Кен Лю

Пустующий трон

Династия Одуванчика. Книга 3

Ken Liu

The Veiled Throne

Copyright © 2021 by Ken Liu

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Посвящается моему деду, чья жизнь была увлекательнее любой истории, которую я способен сочинить

Правила произношения, транслитерации и перевода

Многие имена собственные на языке дара взяты из классического ано. В книгах данного цикла при транслитерации двойные гласные не сдваиваются, а каждая произносится раздельно: например, в слове «Réfiroa» четыре слога – ре-фи-ро-а; а в «Na-aroénna» пять слогов – на-а-ро-эн-на. Звук «и» всегда произносится кратко; «о» – как обычное «о»; буква «ü» с двумя точками наверху аналогична умляуту в немецком языке или в системе транскрипции китайских иероглифов пиньинь.

Другие имена и географические названия имеют различное происхождение и не содержат звуков классического ано: например, «кса» в «Ксана» (Xana) или «ха» в «Хаан» (Haan), но и в этих случаях каждый гласный звук произносится раздельно. Таким образом, в слове «Хаан» тоже два слога.

Среди недостаточно образованных жителей Дара бытует мнение, что классический ано – единый фиксированный язык, не менявшийся веками. Тем не менее оно не соответствует истине. Будучи основным литературным языком, на котором проводилось обучение и составлялись официальные документы, «классический» ано постоянно развивался, подвергаясь влиянию разговорного языка, новых народов, идей и обычаев.

Летописцы и поэты на основе корней классического ано создавали неологизмы, а также новые логограммы для их записи и даже новые грамматические формы, которые изначально считались неправильными, но со временем принимались стилистами вопреки настояниям грамматиков-моралистов.

Наиболее наглядно изменения в классическом ано видны на примере самих логограмм. Однако их можно заметить также и в транслитерации (не будем пока что заострять внимание на том, каким образом изменилась устная речь). Классический ано, на котором записывал свои наблюдения Кон Фиджи, и классический ано, на котором Воку Фирна сочинял свои поэмы, – это два разных языка.

Передача имен собственных и прочих слов из языков льуку и агон является проблемой иного рода. Поскольку в этом романе мы впервые знакомимся с ними через языки народов Дара, они дважды подверглись преобразованию, что неизбежно привело к определенным потерям и искажениям. Точно так же носители английского языка, пытающиеся транслитерировать при помощи латиницы услышанные ими китайские слова, достигают лишь отдаленного сходства с оригинальными звуками.

В языках льуку и агон нет формы множественного числа. Для удобства некоторые слова, такие как «гаринафин», в этой книге склоняются по правилам родного языка читателей. Однако другие, менее распространенные слова и выражения, сохраняют свою изначальную форму.

Слова «дара» и «льуку» могут означать как народ, так и язык, на котором этот народ говорит, а также культуру данного народа и даже конкретного ее представителя. Это позволяет в полной мере отразить то, какую роль играет язык для коренных представителей трех вышеупомянутых культур.

Как и во всех вопросах, связанных с переводом, транслитерацией, ассимиляцией, адаптацией и языковыми заимствованиями, такой подход не является идеальным, но, вероятно, вполне уместен для «перевспоминания» истории, как выражается один из героев этого романа.

Список главных персонажей

Хризантемы и одуванчики

Куни Гару – император Рагин, повелитель Дара; погиб в битве в заливе Затин, но тело его не было найдено.

Мата Цзинду – покойный Гегемон Дара; ему до сих пор поклоняются приверженцы ряда культов на островах Туноа, а солдаты почитают его за образец воинской доблести и чести.

Двор Одуванчика

Джиа Матиза – императрица, регент Дара, умелая травница.

Рисана – иллюзионистка и талантливый музыкант, посмертно получившая право зваться императрицей Дара.

Кадо Гару – старший брат Куни, имеющий формальный титул короля Дасу; отец принца Гимото.

Кого Йелу – премьер-министр Дара, один из старейших чиновников при дворе Одуванчика.

Дзоми Кидосу – секретарь предусмотрительности, блестящая ученица Луана Цзиаджи и известная изобретательница; любовница принцессы Тэры.

Гин Мадзоти – маршал Дара, королева Гэджиры, величайший тактик своего времени; несмотря на свою гибель, принесла Дара победу в битве в заливе Затин; мать Айи Мадзоти.

Тан Каруконо – главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота.

Сото Цзинду – советница и наперсница Джиа, тетя Маты Цзинду.

Ви – глава «плавников дирана», верно служащая императрице Джиа.

Шидо – «плавник дирана».

Госпожа Раги – сирота, воспитанная Джиа; тайный агент императрицы.

Гори Рути – племянник покойного императорского наставника Дзато Рути, муж госпожи Раги; известный ученый-моралист.

Дети Дома Одуванчика

Принц Тиму (детское имя Тото-тика) – император Такэ, правитель Укьу-Тааса; первенец Куни Гару, сын императрицы Джиа; супруг Танванаки.

Принцесса Тэра (детское имя Рата-тика) – дочь Куни Гару и Джиа, официально провозглашенная отцом в качестве наследницы Трона Одуванчика; прежде была известна как императрица Юна, но отреклась от престола в пользу младшего брата Фиро, чтобы выйти замуж за Таквала Арагоза и отправиться в Укьу-Гондэ сражаться с льуку.

Принц Фиро (детское имя Хадо-тика) – император Монадэту, номинальный правитель Дара; сын Куни Гару и покойной императрицы Рисаны.

Принцесса Фара (детское имя Ада-тика) – художница и собирательница фольклора; младшая из детей Куни Гару, дочь королевы-консорта Фины, умершей в родах.

Принцесса Айя – дочь Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи; пожалована титулом имперской принцессы в знак признательности за заслуги матери.

Принц Гимото – сын Кадо Гару, старшего брата Куни.

Ученые Дара

Луан Цзиаджи – главный стратег во время восхождения Куни Гару на престол Одуванчика, возлюбленный Гин Мадзоти; отправился в Укьу-Гондэ и открыл тайну возникновения вре'менных проходов в Стене Бурь; при жизни звался Луан Цзиа.

Дзато Рути – учитель и наставник детей императора, ведущий моралист своего времени.

Кон Фиджи – древний философ ано, основатель школы Морали.

Поти Маджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Кона Фиджи.

Ра Оджи – древний поэт ано, прославившийся своими эпиграммами; основатель школы Потока.

Юшин Пидаджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Ра Оджи.

На Моджи – древний инженер из Ксаны, изучавший полет птиц; основатель школы Модели.

Ги Анджи – более поздний философ эпохи государств Тиро; основатель школы Воспламенизма.

Кита Ту – директор Императорских лабораторий в Гинпене; во время войны с льуку занимался исследованиями огненного дыхания гаринафинов.

Укьу-Тааса

Тенрьо Роатан – пэкьу льуку, узурпировавший титул, убив собственного отца, Толурору. Завоеватель степей, предводитель вторжения в Дара; погиб в битве в заливе Затин.

Вадьу Роатан (по прозвищу Танванаки) – дочь Тенрьо, лучшая наездница гаринафинов и нынешняя пэкьу Укьу-Тааса; жена Тиму.

Тодьу Роатан (детское имя Дьу-тика) – сын Тиму и Танванаки.

Дьана Роатан (детское имя Заза-тика) – дочь Тиму и Танванаки.

Воку Фирна – тан, приближенный к Тиму; поэт.

Кутанрово Ага – влиятельный тан, командующая силами обороны столицы.

Гозтан Рьото – влиятельный тан, соперница Кутанрово.

Саво Рьото – сын Гозтан, также известный под именем дара Кинри Рито.

Надзу Тей – ученая, наставница Саво.

Нода Ми – министр при дворе Танванаки и Тиму; предал Гин Мадзоти во время битвы в заливе Затин.

Вира Пин – министр при дворе Танванаки и Тиму; однажды пытался убедить принца Тиму сдаться льуку и пэкьу Тенрьо.

Офлуро – умелый наездник, знающий все о гаринафинах.

Госпожа Сока – жена Офлуро; одна из редких чужеземцев, которым льуку позволили обучиться езде на гаринафине.

Цветочная банда

Рати Йера – предводительница Цветочной банды; неграмотная изобретательница удивительных механизмов.

Мота Кифи – член Цветочной банды, своей невероятной силой способный соперничать с Матой Цзинду; выживший участник битвы в заливе Затин.

Арона Тарэ – член Цветочной банды; актриса.

Види Тукру – член Цветочной банды; адвокат.

«Великолепная ваза» и «Сокровищница»

Вдова Васу – глава клана Васу, госпожа-хозяйка «Великолепной вазы»; знала Куни Гару еще в бытность его юношей.

Тесон Васу – ее сын, управляющий «Великолепной вазы».

Нэфи Эдзуго – главный повар в «Великолепной вазе».

Мати Фи – его помощница.

Лодан То – старшая подавальщица в «Великолепной вазе»; жена Мати.

Тифан Хуто – младший сын главы клана Хуто, соперников клана Васу, хозяин «Сокровищницы».

Модзо Му – молодая повариха на службе у Тифана Хуто; прапраправнучка Суды Му, легендарного повара эпохи Тиро.

Лолотика Тунэ (Лоло) – старшая куртизанка «Птичника», наиболее знаменитого дома индиго в Гинпене; ведущая кулинарных поединков.

Сэка Ту – племянник Киты Ту, молодой ученый; соведущий Лоло – тики.

Гина Кофи – гинпенская аристократка, известная гурманка, основательница клуба кулинарных критиков.

Прочие дара

Скелет-Хохотун – главарь банды торговцев детьми.

Рэдза Мюи – возмутительница спокойствия.

Кисли Пэро – ученая, работающая в одной из Императорских лабораторий Последнего Укуса.

На борту «Прогоняющей скорбь»

Радзутана Пон – ученый, представитель школы Возделывания.

Сами Фитадапу – ученая, получившая образование в рамках императорской программы «Золотой карп»; специалист по китам.

Миту Росо – адмирал, главнокомандующий экспедицией в Укьу-Гондэ.

Нмэджи Гон – капитан судна.

Типо То – бывший офицер военно-воздушных сил; командор морских пехотинцев на борту «Прогоняющей скорбь».

Торьо – таинственная пассажирка.

Льуку

Толурору Роатан – предводитель льуку, объединивший отдельные их племена.

Кудьу Роатан – вождь льуку; сын Тенрьо, внук Толурору.

Тово Тасарику – тан, пользующийся особым доверием Кудьу.

Наку Китансли – тан-тигр, капитан «Бескрайнего простора».

Тооф – наездник гаринафина.

Радия – наездница гаринафина.

Агоны

Нобо Арагоз – предводитель агонов, объединивший отдельные их племена.

Соулийян Арагоз – младшая дочь Нобо Арагоза; мать Таквала.

Вольу Арагоз – младший сын Нобо Арагоза; вождь агонов.

Таквал Арагоз – пэкьу-тааса агонов; муж Тэры.

Танто Гару Арагоз (детское имя Кунило-тика) – старший сын Тэры и Таквала.

Рокири Гару Арагоз (детское имя Джиан-тика) – младший сын Тэры и Таквала.

Вара Роналек – тан-ветеран, противница отказа от использования гаринафинов в бою.

Годзофин – воин, искусный изготовитель игрушек арукуро токуа.

Налу – сын Годзофина.

Адьулек – старая шаманка, специалист по духовным портретам.

Сатаари – молодая шаманка.

Аратен – тан, пользующийся особым доверием Таквала.

Боги Дара

Киджи – покровитель Ксаны; повелитель воздуха; бог ветра, полета и птиц. Носит белый дорожный плащ. Пави – сокол-минген. В Укьу-Тааса отождествляется с Пэа, божеством, подарившим людям гаринафинов.

Тутутика – покровительница Аму; младшая из богов; богиня земледелия, красоты и пресной воды. Пави – золотой карп. В Укьу-Тааса отождествляется с Алуро, Госпожой Тысячи Потоков.

Кана и Рапа – сестры-близнецы, покровительницы Кокру. Кана – богиня огня, пепла и смерти; Рапа – богиня льда, снега и сна. Пави – два ворона: черный и белый. В Укьу-Тааса отождествляются с Кудьуфин, Солнечным Колодцем, и Нальуфин, Ледяным Столпом, ненавистницей.

Руфидзо – покровитель Фасы; божественный целитель. Пави – голубь. В Укьу-Тааса отождествляется с Торьояной, длинношерстным быком, приглядывающим за коровами и овцами.

Тацзу – покровитель Гана; непредсказуемый и непостоянный, любитель хаоса и риска; бог морских течений, цунами, ураганов и затонувших сокровищ. Пави – акула. В Укьу-Тааса отождествляется (наряду с Луто) с Пэтеном, богом охотников и звероловов.

Луто – покровитель Хаана; бог рыбаков, прорицателей, математиков и ученых. Пави – морская черепаха. Покинул Дара, став смертным и отправившись в путешествие на борту «Прогоняющей скорбь».

Фитовэо – покровитель Римы; бог войны, охоты и кузнечного ремесла. Пави – волк. В Укьу-Тааса отождествляется с богиней Диасой, ясноокой Палицей-Девой.

Часть первая

Семена, посаженные в землю

Глава 1

Ночная пробежка

Татен, ставка пэкьу льуку в Укьу-Гондэ, пятый месяц двенадцатого года после прибытия из далеких земель городов-кораблей с чужаками, служащими некоему Мапидэрэ (или, по летосчислению Дара, пятый месяц первого года правления Четырех Безмятежных Морей, когда Куни Гару провозгласил себя императором Рагином и назначил столицей восстановленный Пан)

Звезды мерцали на небосводе подобно светящимся медузам в темных морских глубинах. Вечный прибой вздыхал вдалеке; почти полная бледная луна озаряла палаточный город, раскинувшийся на побережье, насколько хватало взгляда. Белые шатры напоминали брюха крабов-трупоедов.

Гозтан Рьото вывалилась из большого шатра. На ней была тонкая туника из шкур, в руке болтался шлем в виде черепа. Тяжелая занавесь из шкуры гаринафина, закрывавшая вход в шатер, хлопнула о каркас, заглушив брань и стук костяных булав. Гозтан потеряла равновесие и покачнулась.

– Вотан, держитесь! – Одна из двух стражниц, несших дозор у входа, бросилась на помощь вождю. И, оглянувшись на шатер, спросила: – Может, нам…

– Нет, – оттолкнула ее Гозтан. – Пускай себе дерутся. Мне надоело, что они ведут себя как дети, даже за столом постоянно ругаются. Выпить спокойно не дают. – Она с трудом натянула шлем-череп на бритую голову.

– То есть сегодня никто из них не разделит с вами постель? – осведомилась вторая женщина. – Досадно. Китан специально помылся, – она многозначительно вскинула брови, – и не преминул всем об этом рассказать.

Обе стражницы рассмеялись.

Гозтан бросила на них испепеляющий взгляд из глазниц шлема-черепа.

– Хотела бы я посмотреть, как вы заставите четверых мужей никогда не пререкаться.

В шатре что-то рухнуло, а затем последовал свирепый болезненный рев.

Стражницы переглянулись, но остались на месте. Гозтан с досадой вздохнула. От прохладного воздуха кьоффир выветрился у нее из головы.

– Пойду прогуляюсь, – сказала она после небольшой паузы. – Завтра утром мне предстоит принимать пэкьу, нужно хорошенько обдумать, что ему сказать. Приглядывайте за моими мужьями, но не вмешивайтесь, если только кто-нибудь не соберется проломить череп Китану.

– Да уж, такую красоту портить нельзя, – произнесла одна из стражниц.

Они приподняли занавесь и скользнули внутрь, чтобы воочию понаблюдать за сварой супругов их вождя.

Гозтан праздно шаталась среди татенских шатров. Ее лицо горело от ярости и стыда. Несмотря на яркую луну и свежий ветерок, мало кто из танов и воинов, живших в этой части города, разгуливал снаружи. Вечера было принято проводить у очагов и портретов предков, попивая кьоффир в кругу семьи. То, что тан-тигр Гозтан, вождь Пяти племен Рога, одна, без мужей, расхаживала среди шатров в такой час, наверняка станет пищей для слухов. Даже полностью скрывающий лицо шлем-череп не позволял женщине оставаться неузнанной. Но ей было наплевать.

Гозтан перешла на бег. Ноги задвигались быстрее, дыхание стало более глубоким и ровным. Шлем-череп как бы отрезал ее от внешнего мира, и каждый вдох отзывался в ушах, словно удар приливной волны о берег. Гозтан Рьото исполнилось двадцать девять лет, и сейчас она была в лучшей боевой форме, сильнее и смертоноснее, чем в те годы, когда ей пришлось вести свои главные битвы. Ощущение безграничной силы наполняло члены, а ритмичный топот босых мозолистых ног успокаивал, и постепенно Гозтан вошла в состояние, близкое к трансу. Она представила, как свободно парит в небесах на спине гаринафина. Это было приятнее, чем торчать на земле, продираясь сквозь дебри противоречивых обещаний, в которых с каждым очередным шагом можно было запутаться.

Ее призвание – летать, повергать врагов в бегство огнем из пасти своего гаринафина, упиваясь их паническими воплями, и с наслаждением смотреть, как обращаются в пепел коровы, овцы, палатки, костяные вехи и земляные амбары. Она воин, а не миротворец, вынужденный то и дело успокаивать мужей, когда тем вздумается в очередной раз выяснить, кто из них главный. Равнодушный Офта, вспыльчивый Киойя, хитроумный Финва-Торули и милый, но тщедушный и чрезмерно подозрительный Китан. У племени Офты имелось больше всего скота, племя Киойи владело самыми обширными пастбищами, у племени Финва-Торули всего было мало, зато амбиций хоть отбавляй, а сородичи Китана ничем не хотели с ней делиться, стремясь вернуть времена до объединения Пяти племен Рога, когда Гозтан еще не была вождем.

Каждый из четырех мужей преследовал свои интересы, навязанные старейшинами его племени; каждый из них по-своему добивался внимания супруги и ее ласок; каждый тайно и явно стремился стать отцом ее первенца. Номинально Пять племен Рога были едины, но на деле они напоминали пятерку мурен, пытающихся ужиться в одной тесной пещерке кораллового рифа. Мир, установленный пэкьу, давал множество преимуществ, но шел вразрез с темпераментом Гозтан. Она впервые за последние шесть лет проделала путь почти в тысячу миль до Татена под предлогом того, что намерена просить для Пяти племен Рога позволения возделывать земли у Чаши Алуро. На самом деле ей просто хотелось убраться подальше от старейшин и вождей кланов, каждый из которых требовал от нее решать никчемные споры, пытаясь склонить на свою сторону, и донимал расспросами, почему до сих пор, спустя годы после того, как Гозтан стала вождем Пяти племен и таном-тигром, она все еще не обзавелась наследником.

«Надо было и всех мужей тоже оставить дома».

Тьма вокруг. Пылающие фонари, развевающиеся боевые знамена из хвостов лисиц, волков и тигров – все это отступило в тень, как обрывки снов. Сама того не планируя, Гозтан покинула территорию Татена, палаточного города пэкьу. Впереди, словно бы приглашая ее нырнуть в земное отражение небесной звездной реки, раскинулась бледная прибрежная полоса, мерцающая в серебристых лучах луны. Молодая женщина приказала своему воображаемому гаринафину замедлить ход, и ее ступни утонули в податливом песке.

Куда подевались те веселые деньки после свадьбы, когда ей казалось, что пять сердец могут биться в унисон, что Пять племен Рога наконец-то станут образцом новых льуку, единого народа, больше не страдающего от набегов разбойников-агонов и заморских захватчиков и не раздираемого кровавыми междоусобицами? Гордого народа, чья кровожадность теперь будет направлена против зимних бурь и летних болезней, против голода, наводнений и засухи, против неба, земли и моря. Гозтан провела свадебный обряд одновременно для всех четырех мужей, чтобы показать, что они равны, несмотря на разницу в возрасте. Дабы отметить этот акт единения, она заказала у лучших косторезов новое оружие: превосходную секиру, облик которой был донельзя символичен. Лезвие ее, изготовленное из клыка саблезубого тигра, означало саму Гозтан, а рукоять из четырех ребер годовалого гаринафина, связанных между собой жилами косматого волка, символизировала ее мужей. Гозтан назвала секиру Гаслира-сата, Укус Мира. Зажмурившись, женщина представила, как рукоять ложится в ее ладонь, как плотно сжимаются на ней пальцы. Оружие было идеально сбалансировано и подходило как для того, чтобы располовинить варвара-дара в рукопашной схватке, так и для того, чтобы метким броском срубить голову воздушному ездоку агонов. Ныне Укус Мира, давно уже не вкушавший крови, лежал без дела в шатре Гозтан, завернутый в акулью кожу, пока ревнивые мужья бесновались, спорили, строили друг против друга козни и дрались за право разделить с супругой постель.

«Что мне завтра сказать пэкьу? Правду? Взять и заявить: „Десять лет племя Четырех Кактусов пасло свои стада на обещанной нам земле у берегов Чаши Алуро. Когда мы прибыли туда весной, нас встретили лишь вывороченные коренья да горы помета. Теперь мы не можем предъявить свои притязания силой, а потому старейшины денно и нощно молили меня принять надлежащие меры. Один мой муж считает, что вы должны рассудить нас в обмен на драгоценности Дара. Другой возражает, полагая, что его племени придется пожертвовать больше сокровищ, чем другим. Третий супруг думает, что я должна уподобиться старейшинам и на коленях слезно молить вас о помощи. А четвертый при любой возможности жалуется, что трое остальных замышляют его убить. Мне же самой хочется напиться до беспамятства, потому что из-за их бесконечных склок и криков невозможно здраво размышлять…“ Интересно, что он на это ответит?»

Гозтан мысленно представила, как пэкьу закатывает глаза и отправляет ее восвояси – сочувственным, но решительным взмахом руки. Даже воображаемое унижение заставило тана стиснуть зубы.

– Стой, кто идет? – Громкий мужской голос вырвал ее из размышлений.

Дорогу преградили двое стражников с костяными булавами наперевес.

Гозтан поняла, что настолько удалилась от Татена, что оказалась совсем рядом с бухтой Победы, где стояли на якоре города-корабли Дара. Несмотря на многолетнее запустение, эти громадины по-прежнему завораживали дух, заслоняя собой звезды. Они мерно покачивались на волнах, а их серебристые мачты и рангоуты напоминали отчасти хвойные леса на родине Гозтан, у подножия гор на краю света, а отчасти – выбеленные остовы морских чудовищ, чья плоть давно истлела на солнце.

«Города призраков», – подумала она и вздрогнула от воспоминаний.

На другом конце пляжа, поодаль от воды, расположились загоны для молодых гаринафинов, которых отняли от семей, дабы обучить маневрам, необходимым для ведения воздушного боя. Гладкие тела спящих животных блестели в свете луны. Издали они напоминали коров, только гораздо более крупных.

Впереди вдалеке виднелся большой костер. Вокруг него танцевали какие-то фигуры. Ветер изредка доносил оттуда тихий смех.

– Отвечай! – снова выкрикнул часовой. – Не двигаться!

Когда Гозтан в прошлый раз была в Татене, города-корабли и загоны гаринафинов не охранялись так строго. Больше двадцати лет прошло с тех пор, как пэкьу Тенрьо объединил льуку и покорил агонов, и теперь можно было не опасаться набегов и восстаний рабов.

«Что, интересно, они сторожат?»

Повернувшись вполоборота, Гозтан подставила лицо лунному свету, сняла шлем и сунула его под мышку. Ветер сразу охладил капли пота на лбу.

– Вы что, ослепли? – властно произнесла женщина.

Только высокопоставленным танам позволялось носить шлемы из костей молодых саблезубых тигров. Гозтан не хотелось называть часовым свое имя – она прибыла в Татен, чтобы просить у пэкьу помощи с выпасом скота, однако оказалась не в силах утихомирить собственных мужей и теперь вынуждена была искать спокойствия вдали от своего шатра, а потому ей казалось постыдным объявлять во всеуслышание, кто она такая и откуда.

– Вотан. – Часовые уважительно поклонились, но даже и не подумали пропускать ее.

Гозтан сделала два шага вперед. Стражники не шелохнулись, продолжая преграждать ей путь.

Лицо молодой женщины зарделось. После ночной пробежки ей стало легче, но теперь чувство досады и беспомощности вернулось с удвоенной силой.

– Почему вы не пускаете меня повеселиться? – спросила она.

На самом деле Гозтан мало интересовало веселье у костра – сейчас ей хотелось одиночества, – просто дерзость часовых была не по душе.

– В Татен ежедневно прибывают таны и вожди, великие и не очень, – равнодушно произнес один из стражников. – Многие нам даже не знакомы. По уставу нам не положено пускать незнакомцев на Дорогу-к-городам-кораблям. Если у вас нет пропуска-талисмана пэкьу, будьте добры, вернитесь в Татен. Там безопаснее.

Гозтан вперила в стражников испепеляющий взгляд. Они были совсем молоденькие, почти мальчишки. Наверняка никого еще не убивали, кроме разве что беззащитных рабов. Когда сама она сходилась в схватке с гаринафинами агонов и противостояла клинкам дара, эти ребята наверняка еще на коленях у бабушек сидели.

Гнев вырвался из ее глотки неестественно громким хохотом.

– Интересно, осмелились бы вы говорить так с таном племени Четырех Кактусов, которого постоянно сопровождают десятки воинов? Преградили бы путь тану Шестнадцати племен Костяных Земель, разъезжающему повсюду на запряженной волами повозке? Вы лаете мне в лицо, как невоспитанные щенки, лишь потому, что земли моего племени далеко, а свита у меня небольшая. Говорите, устав не позволяет никого пускать к городам-кораблям? Да, между прочим, именно я захватила в свое время эти корабли!

Часовые заметно взволновались, но не отступили.

– Не важно, кто вы. Мы служим одному лишь пэкьу и поклялись выполнять все приказы того, чья рука держит Лангиабото. Без пропуска-талисмана вы не пройдете.

Гозтан выронила шлем и вскинула кулаки в боевой стойке. Она пожалела, что ушла из шатра так поспешно, не взяв с собой оружия, но в любом случае не собиралась позволять этим юнцам, у которых еще молоко на губах не обсохло, помешать ей пройти туда, куда хотелось.

Стражники сжали руки на булавах и встревоженно переглянулись. Гозтан была выше их обоих, а шрамы на ее руках и лице свидетельствовали о громадном боевом опыте. Но не успели они договориться, как женщина бросилась на стоявшего слева часового, метя кулаком ему в нос.

От удивления он откинул голову и отступил на три шага, неуклюже прочертив булавой линию в песке. Кулак Гозтан совсем чуть-чуть разминулся с целью.

Захватив инициативу, она продолжила натиск и нанесла удар левой рукой, не позволив противнику отразить удар булавой или напасть самому. Стражник снова неуклюже отшатнулся, словно бы вконец растерявшись.

Напарник не пришел ему на помощь, а вместо этого обогнул Гозтан справа. Увлеченная атакой, женщина не заметила, как он оказался у нее за спиной. Она сделала еще шаг вперед и снова ударила правой рукой первого стражника. На сей раз тот не стал отступать, а уперся ногами в песок и сделал выпад булавой в живот тану, очевидно, желая обменяться с ней ударами.

Молодой воин лишь улыбнулся, когда кулак Гозтан просвистел буквально на волосок от его носа. Его отступление вовсе не было следствием растерянности – все шло по заученному плану. Удар Гозтан, несомненно, стал бы для стражника болезненным и мог даже оглушить, но на женщине не было доспехов, а значит, ее без труда можно свалить булавой. Она поняла, что оказалась в клещах: если даже не клюнет на удочку и отскочит назад, то попадет прямо под удар второго стражника, находящегося в слепой зоне. И тогда Гозтан прибегла к отвлекающему маневру: разжала пальцы правой руки, схватила занесенную булаву противника за кончик и толкнула вниз, а сама легко сместилась вправо, уперлась правой ногой, а левой не глядя махнула назад. Ее стопа попала аккурат по запястьям второго стражника, и тот с болезненным воплем выронил оружие. Тот стражник, что был перед Гозтан, потерял равновесие, когда его булава уткнулась в песок. Не успел он прийти в себя, как женщина ребром ладони ударила его по левому локтю, схватила булаву и вырвала ее из рук противника.

Вращая булавой, Гозтан уставилась на обезоруженных часовых. Один потирал ушибленный локоть, а другой – запястья.

– Ну что, можно мне пройти или еще попляшем?

К чести молодых стражников, ни один из них ни капли не испугался. Они снова встали плечом к плечу, преградив Гозтан путь.

– Пройдете только через наши трупы, – парировал один.

Его руки безвольно повисли, одно запястье точно было сломано, да и другое, возможно, тоже. Отвечая, парень морщился от боли. Его напарник взял висевшую на шее раковину-свисток и дунул в нее, издав громкий пронзительный сигнал.

Во тьме раздались ответные сигналы. Свистки звучали все громче, и Гозтан заметила, как с берега к ним приближаются темные фигуры.

Ее боевые инстинкты немного остыли, и Гозтан уже пожалела о том, что вообще все это затеяла. С какой стати ей вдруг понадобилось набрасываться на часовых? Пэкьу Тенрьо не будет любезен к тану, покалечившему его стражников, пусть даже те и оскорбили женщину. Как теперь уговорить разгневанного правителя помочь ее народу? Но отступать было уже поздно. Она подняла булаву и приготовилась, если понадобится, уложить не один десяток противников.

Вдруг за спиной у нее громко захлопали крылья.

– А ну прекратите! – раздался резкий девичий голос.

Гозтан обернулась и увидела, как на песок шумно приземлился молодой гаринафин, длина которого от носа до кончика хвоста составляла около двадцати футов. Он явно был еще не обучен, потому что сделал несколько лишних шагов, преклонил колени и сложил крылья по бокам, обдав Гозтан знакомым мускусным запахом. На спине животного сидела девочка лет десяти. Лунный свет играл в ее светлых кудрях, обрамляющих бледное красивое личико.

– Пэкьу-тааса, – произнес часовой, подавший сигнал тревоги, и приветственно скрестил руки перед собой. – Пэкьу строго распорядился, чтобы к кораблям не пускали никого, кроме тех, кто прошел очищение. Эта незнакомка пыталась…

– Мне известны распоряжения отца, – перебила его девочка.

Она ласково погладила плечи своего ездового зверя, и гаринафин согнул шею, положив голову на песок. Наездница спустилась, использовав голову гаринафина как подножку. Животное громко и быстро дышало, издавая глухие звуки, похожие на те, что получаются, если подуть в большую морскую раковину.

Девочка повернулась к Гозтан и заметила, что та хмуро глядит на ее гаринафина. На лице наездницы промелькнуло беспокойство.

– Назови им свое имя, – велела она тоном, не терпящим возражений.

По обращению стражника Гозтан догадалась, что перед ней была дочь пэкьу Тенрьо. Судя по возрасту – принцесса Вадьу, его любимица. Когда Гозтан в прошлый раз приезжала в Татен, малышка едва научилась ходить. Скрывать свою личность более не было смысла.

– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я тан Пяти племен Рога, верная слуга пэкьу.

– Отмените тревогу, – приказала Вадьу стражникам. – Тан моя гостья.

– Но если она не та, за кого себя…

– Я точно знаю, кто она, – отрезала принцесса.

– Пусть так. Но эта женщина нарушила…

– Скажете, что получили травмы, когда упражнялись с оружием, – промолвила Вадьу, – иначе завтра все узнают, что вы оказались настолько бестолковыми, что вызвали на бой прославленную героиню войн с агонами и та преподала вам урок. Выбор за вами, однако я считаю, что обман легче скрыть, когда свидетелей почти нет.

Сердце Гозтан запылало от гордости. Все снесенные оскорбления были забыты. «Прославленная героиня войн с агонами». Однако, наблюдая за девочкой и ее ездовым зверем, она снова нахмурилась.

Стражники переглянулись и, кажется, пришли к одинаковому решению. Тот, у которого был свисток, подал серию отрывистых сигналов. Спустя несколько мгновений раздались тихие ответные свистки, означавшие, что подкрепление расходится по своим постам.

– Покажите локоть и запястья лекарю, – велела Вадьу. – Вы твердо выполняли распоряжения моего отца, и ваша верность уставу не останется незамеченной.

Приунывшие было стражники благодарно поклонились и отправились восвояси, оставив тана и пэкьу-тааса наедине.

– Ты ведь не должна здесь находиться, – заметила Гозтан, обращаясь к Вадьу.

Девочка удивленно замерла:

– Откуда… откуда ты знаешь?

Гозтан усмехнулась:

– Ты больше моего стремилась поскорее избавиться от этих стражников.

– Ничего подобного, просто не хотела, чтобы они навлекли позор на великую воительницу, которой я восхищаюсь, – возразила Вадьу.

– Вот как? И чем же, интересно, я прославилась в войнах с агонами? Каков мой главный подвиг?

Девочка замялась, после чего робко произнесла:

– Я наслышана о вас.

– У тебя почти получилось меня провести. Весьма находчиво с твоей стороны сыграть на моем тщеславии. Но я не бывала в Татене вот уже шесть лет, и ты никак не могла меня помнить. Почему солгала, что знаешь меня?

Принцесса молча поджала губы.

Гозтан угрожающе шагнула к ней:

– Шлем можно украсть. Вдруг я замаскировавшаяся рабыня, задумавшая недоброе?

Девочка не сдвинулась с места, но Гозтан заметила, что правая рука ее метнулась к костяному кинжалу на поясе. Затем Вадьу демонстративно убрала руку обратно. И ответила:

– Тогда ты не стала бы обезоруживать стражников, а просто убила бы их. Для тебя это проще простого.

Хладнокровие и сообразительность пэкьу-тааса впечатлили Гозтан. Ей стало понятно, почему пэкьу так любит свою малолетнюю дочь. Она сделала еще несколько шагов к Вадьу, и та напряглась всем телом. Но в последний момент Гозтан свернула в сторону, бросила булаву, отнятую у часового, и склонилась рядом с молодым гаринафином. Она ласково приподняла голову животного и положила ее себе на колени. Гаринафин – молодая самка, едва научившаяся летать, – сильно задрожала, из пасти у нее пошла пена.

– Что с Корвой? – встревожилась Вадьу.

– Дай мне всю тольусу, какая у тебя есть, живо.

Перепуганная Вадьу сунула руку в поясной мешочек, взяла пригоршню жгучих ягод и высыпала их в ладони Гозтан. Женщина понемногу скормила все Корве. Вскоре самка гаринафина успокоилась и закрыла глаза. Но даже во сне глаза животного лихорадочно двигались под веками.

– С ней все будет хорошо? – нетерпеливо спросила Вадьу.

– Она уснула, – ответила Гозтан. – От тольусы гаринафины видят сны, ну прямо как мы. Корва перегрелась, а тольуса помогает замедлить сердцебиение, расширяет сосуды и расслабляет мышцы, позволяя отдохнуть.

– Я знала, что ты ей поможешь, – сказала Вадьу. – Когда мы стали терять высоту, я перепугалась и решила приземлиться. Потом увидела, как ты смотришь на Корву, как будто понимая, что с ней не так, и сообразила…

– На таких молодых гаринафинах ездить нельзя! – резко выпалила Гозтан, повысив голос. – Они недостаточно выносливы для продолжительных полетов, и старшие звери нередко несут их во время долгих путешествий. Нужно время, чтобы они научились экономить воздух и управлять своим телом. Ты чуть не угробила бедняжку.

– Я не знала…

– Да я это уже поняла! Ну разве так можно? А эти загоны, в которых вы держите боевых гаринафинов… – Гозтан перевела дух и заставила себя успокоиться. Какой смысл поносить пэкьу перед дочерью, критикуя его методы воспитания крылатых зверей? – Я опытная наездница, возможно лучшая в войске твоего отца, хотя он давненько уже не нуждался в моих услугах. Не могу спокойно смотреть на плохое обращение с этими прекрасными животными.

– Корва не живет в загоне, – возразила Вадьу. – Я пытаюсь поладить с ней по старинке.

Гозтан прищурилась и провела рукой по гладким рогам гаринафина.

– Отметок нет… Ты что, украла ее? Тебе запретили на ней кататься, но ты воспротивилась?

Девочка закусила нижнюю губу и с вызовом вскинула подбородок:

– Корву подарил моему отцу тан Безветренного плоскогорья. Говорят, никто не мог сравниться с ее матерью в скорости…

– И ты решила проверить, унаследовала ли Корва способности матери? – Тон Гозтан чуть смягчился. – Но она пока что не выросла…

– Я знаю, что она еще слишком молода, чтобы развивать предельную скорость! Ты меня вообще слушаешь?! Или считаешь глупым ребенком? – выпалила Вадьу. Она аж глаза вытаращила, сердясь, что ее собеседница оказалась такой непонятливой.

Но Гозтан не повелась на это.

– Ладно, пэкьу-тааса, смотри сама. Поступай как знаешь. Мешать я тебе не буду.

Девочка перевела дух и призналась:

– Я первой положила на Корву глаз и умоляла отца подарить ее мне, но он хочет отдать ее моему брату. «Мне нужен боевой зверь», – сказала я. «Эта малышка слишком норовистая», – ответил он. «Я тоже!» – парировала я. «Кудьу более опытный наездник», – возразил папа. «Подумаешь, научился ездить на быках! Да я на любом, даже неукрощенном, дольше брата продержусь», – заявила я. «Кудьу старше, и ему вскоре понадобится боевой зверь», – отрезал отец, и на этом разговор был окончен. Но это же несправедливо! Мне никогда не дают то, чего я хочу, потому что я младше. Вот я и решила прокатиться на Корве, чтобы скрепить наши узы.

– Выходит, я была права, – рассмеялась Гозтан. – Ты воровка.

– Неправда! Гаринафины никому не принадлежат, пока не подружатся с наездниками.

– Да какая из тебя наездница, если ты даже ухаживать за животным не умеешь?

– Я… – на глазах у Вадьу выступили слезы, – я должна была узнать больше. Только не говори мне, что в моем возрасте ты всегда слушалась старших.

Гозтан вздохнула:

– С этим не поспоришь. – Ее голос еще больше смягчился. – У моей матери, прежнего тана, был огромный гаринафин, который отличался крайне скверным характером. Считалось, что на нем вообще невозможно ездить. Разумеется, мне захотелось попробовать, хотя его седло было настолько велико, что мне пришлось практически сесть на шпагат…

Предаваясь воспоминаниям, Гозтан ласково гладила Корву по голове и с нежностью глядела на подрагивающие веки юной самки гаринафина.

Она не заметила, как Вадьу изменилась в лице, слушая ее рассказ, и не увидела, как девочка медленно подняла с песка булаву. И уж совершенно точно Гозтан не была готова к тому, что пэкьу-тааса замахнется и ударит ее булавой по затылку.

Глава 2

Тайная экспедиция

Укьу-Гондэ, бухта Победы, пятый месяц двенадцатого года после прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Четырех Безмятежных Морей)

Гозтан очнулась.

Перед глазами в воде плавали звезды.

Постепенно женщина поняла, что звезды находились вовсе не в воде, но сверкали в горячем воздухе. Искры трескучего костра светлячками взмывали в темное небо. В нос ударил аромат паленого кизяка и жареного мяса. В нем также чувствовались едкие нотки копченой тольусы, которую было принято есть только на пирах и празднествах.

Затылок болел так сильно, что Гозтан застонала.

До ее слуха внезапно донесся гипнотический напев:

– Меня послушайте, о воины льуку,

Тучны слова мои, как все стада пэкьу.

Пускай я здесь чужак, но много я видал

И красоту небес, как на ладони, брал[1].

Некоторые обороты не оставляли сомнений в том, что язык льуку не являлся для сказителя родным, да и произношение было характерным для чужеземца. Брать красоту, как на ладони? Что за нелепица? Но в рифмах присутствовали некая прелесть и грация, а благодаря причудливым интонациям рассказчика перед глазами отчетливо вставали яркие выразительные образы, которые позволяли слушателям наслаждаться: это было сродни тому, как если бы жареные дикие кабачки приправили изысканным соком тольусы.

Голос и акцент показались Гозтан знакомыми, но она не смогла понять, кто говорит. Женщина попробовала повернуть голову в ту сторону и поняла, что связана по рукам и ногам прочными веревками из жил. Она была пленницей.

– …Вы все наверняка слышали старую басню о пастухе-агоне, который подобрал зимой тщедушного щенка и выкормил его молоком пастушьих собак. Когда щенок вырос, оказалось, что это волк. Однажды пастух застал волка с новорожденным ягненком в зубах. «Почему ты отплатил за мою доброту таким вредноломством?» – спросил пастух. «Не могу ничего поделать, – отвечал волк. – Такова моя природа».

Рассказ прервался смехом и громкими выкриками.

– И поделом ему!

– Тупой агон!

– У агонов даже молоко сук пропитано предательством и, как ты выразился, «вредноломством»!

Перед затуманенным взором Гозтан возникло детское лицо: пэкьу-тааса, чьи волосы в отблесках костра казались золотыми.

– За что? – прохрипела Гозтан.

Она зажмурилась и снова открыла глаза, надеясь, что зрение вернется в полной мере. Затылок отозвался болью. Лишь бы только кости были целы.

– Кто ты на самом деле? – нагнувшись, прошептала Вадьу ей на ухо.

– …В моей стране есть поговорка со схожим смыслом, но дорогими словами. У нас говорят: «Крубен родит крубена, диран родит дирана, а дочь осьминога может разом расколоть восемь устричных раковин».

Снова хохот и крики.

– Еще кьоффира!

– Еще тольусы!

– А я бы и сырого осьминога съел!

– Старик, ты, верно, хотел сказать «другими словами», да язык у тебя с костями!

– Тише вы! Раб лучше вашего языком чешет. Вам всем не мешало бы у него поучиться.

Никто не обращал внимания ни на связанную пленницу у костра, ни на допрашивающую ее девочку.

Гозтан не понимала, почему Вадьу задает ей вопрос, на который уже знает ответ. Несмотря на пульсирующую боль, ее мозг быстро заработал. Девочка почему-то была уверена, что Гозтан не та, за кого себя выдает, и представляет собой угрозу. Гозтан нужно было сменить тактику, пока не выяснятся причины столь странного поведения.

– А ты, видать, сильна. В одиночку меня сюда дотащила.

– Хотела, но ты оказалась для меня тяжеловата. – Девочка смущенно отвела взгляд. – Пришлось позвать на помощь нескольких наро. Мое появление стало для них неожиданностью, но я сказала, что отец якобы послал меня засвидетельствовать их отвагу. Они обрадовались, узнав, что по пути я захватила лазутчицу.

– А если твои помощники расскажут твоему отцу про Корву?

Вадьу усмехнулась:

– Рано утром они все уплывут на поиски северо-западного пути в Дара. С отцом увидятся в лучшем случае через несколько лет, а то и вовсе никогда.

Гозтан вытянула затекшую шею, чтобы посмотреть на море. В свете костра она различала на берегу громадные плоты – целую флотилию. Эти плоты были новым изобретением пэкьу. Их изготавливали, связывая вместе несколько традиционных округлых лодок из обтянутых шкурами костей и прикрепляя их к костяному каркасу с несколькими воздушными пузырями. Благодаря этим новым морским плотам льуку перестали зависеть от искусных кораблестроителей дара. Их грузоподъемность была значительно ниже, чем у городов-кораблей, и не позволяла переправлять через море войска, но для исследовательских экспедиций такие плоты вполне годились.

Гозтан наконец поняла, по какой причине область вокруг бухты нуждалась в охране и почему часовые отказывались ее пропускать. Пэкьу Тенрьо много лет был одержим навязчивой идеей отыскать путь в Дара, на родину городов-кораблей, чтобы захватить эту страну. Но далекие острова казались недостижимыми, а устрашающая Стена Бурь, описанная пленниками-чужеземцами, виделась непреодолимой преградой. Множество экспедиций отправлялись на поиски Дара, но большинство лодок никогда не возвращались, а команда одной из тех, что вернулась, была настолько ошеломлена увиденным в странствиях, что отчаянно уговаривала Тенрьо бросить свою безумную затею. Пэкьу приказал казнить их, дабы они не подрывали боевой дух льуку.

Время от времени могучее океаническое течение приносило к берегам останки неудавшихся экспедиций, и пэкьу заметил, что его начинание, которое постепенно начали считать настоящей авантюрой, пользуется в народе все меньшей поддержкой. Возможно, поэтому нынешнюю экспедицию, в отличие от предыдущих, держали в тайне, чтобы амбициозные таны и строптивые старейшины, чьи дети погибли в прошлых морских походах, не взбунтовались.

Гозтан огляделась, но не увидела юную самку гаринафина.

– Где Корва?

– Еще спит. Отсюда недалеко до загонов, поэтому она в безопасности. Не хочется оставлять ее одну, но сейчас гораздо важнее, чтобы шпионы вроде тебя не помешали отважным наро.

– Найди кого-нибудь из ветеранов, что сражались вместе со мной…

– Ха, этот номер у тебя не пройдет. Напрасно надеешься меня провести. Здесь все молодые: нет никого, кто участвовал в сражениях с варварами-дара и захватывал города-корабли. Ты ведь на это и рассчитывала, да? Прикинулась героиней из малоизвестного племени, которая почти не бывает в Татене, зная, что никто с точностью не опознает в тебе обманщицу.

«Ну разумеется, – подумала Гозтан, – только молодежь настолько глупа, чтобы добровольно отправиться на поиски далеких островов в бескрайнем море. Это столь же безумная затея, как спрыгнуть со спины гаринафина над степью и надеяться, что приземлишься в воду».

– Тогда сходи к Большому шатру…

– Мне не пять лет! Если я позову кого-нибудь из давних соратников отца, они сразу наткнутся на Корву…

– Так проведи их кружным путем, с другой стороны бухты…

– Ну да, чтобы ты успела тем временем сбежать и совершить задуманные злодеяния. Ничего, я выясню, в чем заключаются твои коварные планы.

Гозтан одновременно было и смешно, и так досадно, что хотелось кричать. Когда дети что-нибудь вобьют себе в голову, их невозможно переубедить.

– И что ты собираешься со мной делать?

Вадьу двумя пальцами указала на свои глаза, а затем на Гозтан. Вид у девочки был свирепый.

– И долго ты будешь меня сторожить?

– Пока флотилия не поднимет паруса, а Корва не отдохнет. Тогда… Тогда я возьму Корву и отведу тебя обратно в Татен. Меня не накажут, когда узнают, что я задержала опасную шпионку. Может, отец даже подарит мне Корву. Лучшего и придумать невозможно.

– …Сегодня пэкьу приказал мне рассказать о своем путешествии, чтобы во сне вы увидели путь кита. Я чужак и не могу общаться с вашими богами напрямик, как вы, но, быть может, боги изучат ваши сны и подскажут безопасную дорогу через открытое море. Позвольте же развлечь вас историями – как истинными, так и вероятными. Нет, я не скажу, которые из них какие, но знайте, что все они правдивы…

На этот раз слова рассказчика сопровождались лишь редкими смешками, которые быстро стихли. Публика умолкла. Певучие интонации сказителя зачаровывали толпу; люди гадали, а вдруг одна из историй, подобно яркой падающей звезде, действительно озарит темное море и направит их через неведомые просторы.

Девочке нельзя было отказать в отваге. План она, правда, придумала сумасшедший, однако он вполне мог сработать – если бы Гозтан и в самом деле была шпионкой.

Но стоит Вадьу привести Гозтан утром в Татен, как пэкьу настолько осерчает, что его пэкьу-тааса еще долго не сможет присесть на пятую точку, а о том, чтобы летать на гаринафинах, и говорить нечего. Как же приятно будет посмотреть на удивленное лицо Вадьу…

…Вот только если Вадьу продержит ее в плену всю ночь, то Гозтан пропустит встречу с пэкьу Тенрьо, которая должна состояться с первыми лучами солнца. И уж, конечно, Тенрьо не сочтет причину ее опоздания уважительной. Пэкьу не одобряет танов, не способных самостоятельно решить свои мелкие проблемы без его помощи; тан, которому не удалось сбежать от десятилетней девочки, наверняка заслужит его презрение, а вождь, которому не хватило находчивости, чтобы не выставить на посмешище любимую дочь Тенрьо, а заодно и его самого, несомненно, навлечет на себя гнев правителя. Гозтан могла навсегда попрощаться с надеждами получить для Пяти племен Рога разрешение пасти скот на берегах Чаши Алуро.

– …Путь кита неистовый и бурный, а чудеса, которые можно встретить на нем, несметны, как звезды на небосводе. Однажды, когда мы проходили по теплому течению, начался штиль, наши паруса затрепыхались и повисли. Оставалось только дрейфовать, позволяя океаническому течению нести нас вдаль от Дара, словно семена одуванчика по ветру. По правому борту проплыла стая дельфинов. Мы слышали, как эти дышащие воздухом морские животные переговариваются на своем веселом свистящем языке, и это немного развеяло скуку.

«Акула! Акула!» – вдруг закричал зоркий впередсмотрящий.

Мы помчались к планширу и увидели, что он прав. Одинокая рыбина выделялась среди прыгающих и пляшущих дельфинов, словно крыса среди мышей. Вместо гладкого, похожего на бутылочное горлышко носа у нее была широкая зубастая ухмылка, а вместо пары горизонтальных лопастей, способных изгибаться подобно человеческим ногам, – кривой вертикальный хвост, извивавшийся, как хвостовой плавник. Вместо отверстия на голове, из которого у дельфинов выходил влажный пар, рядом со щеками акулы находились жабры, пропускавшие через себя соленую воду…

Боль и головокружение почти прошли, и Гозтан нашла силы повернуться к Вадьу, не чувствуя при этом тошноту. Нужно было убедить девочку отпустить ее.

– А что, если ты ошибаешься и я действительно та, за кого себя выдаю? Почему ты так уверена, что я шпионка?

– Ну-ка, повтори еще раз свою родословную, – надменно приказала Вадьу.

– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я служу пэкьу в качестве тана…

– Лжешь! – перебила ее Вадьу. – Ты меня почти провела. Почти. Но ты как тот волчонок из басни. Тебе не скрыть свою природу.

Женщина пришла в недоумение.

– Ты ошиба…

– А помнишь, когда Корва уснула, ты сказала, что твоя мать якобы была таном до тебя?

– Да, так оно и есть.

– А теперь в родословной ты называешь не ее, а отца, – ликующе заявила Вадьу. – Либо ты плохо подготовившаяся самозванка, либо узурпаторша. Мой отец не потерпит узурпаторов на месте его верных танов.

– …Мы ожидали, что сейчас начнется кровопролитие, что дельфины всем скопом набросятся на рыбу-убийцу, давнего врага китообразных. Но драки не было, никто не обижал незваную гостью. Громадная серая акула, в два раза крупнее самого большого дельфина, вела себя как член стаи. Она не могла грациозно прыгать, подобно дельфинам, но ныряла и помогала себе мощными движениями хвоста, чтобы выбросить тело из воды, подражая своему неродному семейству. Когда она падала обратно в океан, дельфины радостно свистели и одобрительно пищали: они хвалили акулу, как будто та была их избалованным ребенком…

Гозтан не сдержала смешок. Учитывая, каким образом сам пэкьу Тенрьо пришел к власти, его нетерпимость к узурпаторам выглядела откровенно нелепой. Но она сомневалась, что познания пэкьу-тааса об окружающем мире достаточно велики, чтобы понять причину ее «лжи».

– Прекрати! Что я такого смешного сказала?

– Ты и в самом деле ошибаешься. Сейчас попробую объяснить. Эх, даже и не знаю, с чего начать…

Тут слова застряли у нее в горле, потому что Гозтан наконец-то заметила жестикулирующую фигуру рассказчика у костра и поняла, почему его голос показался ей таким знакомым.

Глава 3

Послание на черепашьем панцире

Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)

Мать Гозтан, Тенлек Рьото, вождь Третьего племени Рога, была одним из первых танов пэкьу Толурору Роатана, присягнувших на верность Тенрьо, когда лишенный привилегий сын убил отца, узурпировав титул пэкьу. В детстве Гозтан с восхищением следила за тем, как Тенрьо объединил разрозненные равнинные племена льуку в этакий божественный молот, навершием которого был он сам, и ударил им по ненавистным агонам, заставив подчиниться древнего врага и угнетателя. Повзрослев, Гозтан вступила в армию в качестве наездницы гаринафинов. Она изучила хладнокровные тактические приемы Тенрьо, копировала его пыл и страсть, убив столько врагов, что на шлеме девушки уже не осталось места для крестообразных отметок, каждая из которых означала поверженного агона.

Третье племя Рога процветало. Пусть самой Гозтан было еще рано иметь детей, она с радостью наблюдала, как матери становятся более дородными и красивыми от мяса и молока захваченных ею шерстистых коров и шишкорогих овец, а дети растут под присмотром рабов-агонов. Ее собственные родители были еще молоды и полны сил, но Гозтан вздохнула с облегчением, когда в племени перестали соблюдать закон, согласно которому слабым старикам приходилось уходить в зимнюю вьюгу, навсегда прощаясь со своими семьями. Да, это означало, что от голода теперь гибли старые агоны, но такова уж жизнь в степи.

– Ты сильнее своих братьев и сестер, – с гордостью говорила Тенлек, глядя на старшую дочь. – Ты совсем как я.

А потом, в тот самый год, когда Гозтан достигла брачного возраста, из-за моря прибыли незнакомцы на чудовищных городах-кораблях.

По указу пэкьу Тенрьо льуку встретили их со сдержанным радушием, но чужаки сразу проявили свою звериную сущность и перебили не один десяток льуку своим удивительным металлическим оружием.

Варвары-дара оказались сильными. Они убивали на расстоянии маленькими копьями, которые выпускали из приспособлений в виде полумесяца, что были точнее пращей и рогаток льуку; они одевались в легкую, как облако, одежду, яркую и гораздо более приятную телу, чем шкуры и кожа, которые носили соотечественники Гозтан. Их города-корабли с гигантскими вертикальными парусами, укрощавшими ветер не хуже крыльев гаринафинов, уверенно держались на высоких волнах, с какими не могли совладать лодки льуку. Кроме того, чужаки были неуязвимы к бушевавшим среди степного народа новым неизвестным болезням.

Их пэкьу, некий адмирал Крита, объявил, что собирается поработить льуку и заковать их всех в кандалы, из которых они не выберутся до седьмого колена. Люди в ужасе и смятении молились Все-Отцу и Пра-Матери, недоумевая, как те допустили, чтобы на их смертных детей опустилась такая тьма.

Вместо того чтобы отправить воинов на гаринафинах на смертный бой с варварами, пэкьу Тенрьо созвал женщин, танов и наро, и потребовал, чтобы те добровольно согласились ублажать мужчин, именовавших себя властителями Дара. Подобная слабость пэкьу заставила вскипеть многих танов, включая и мать Гозтан. Но сама Гозтан, помня, как Тенрьо раз за разом обводил своих врагов вокруг пальца, вызвалась одной из первых, нисколько не сомневаясь, что у пэкьу имеется на сей счет некий хитроумный план.

Накануне того дня, когда воительницам предстояло отправиться на города-корабли, пэкьу устроил для них пир и попросил держать глаза и уши востро, хорошенько изучить обычаи Дара, но самим при этом как можно меньше рассказывать чужакам об укладе жизни льуку.

– Впереди долгая зима, – сказал пэкьу. – Хитрая волчица поджимает хвост и пьет предложенное молоко, притворяясь домашней собакой, пока ее истинная природа прячется глубоко, как костяной кинжал в ножнах.

Гозтан стойко терпела омерзительные ласки и похотливые взгляды варваров, полностью вжившись в роль униженной рабыни, и в конце концов сумела завоевать доверие Датамы, капитана одного из городов-кораблей, которому была подарена. Она приносила ему еду, мыла его, спала с ним. Слово за словом, фразу за фразой девушка освоила его язык; день за днем она изучала его боевые навыки и ход его мыслей; квадрат за квадратом, палуба за палубой она запоминала планировку города-корабля и расположение оружейных и кладовых.

Однажды ранней весной капитан Датама, разжиревший на богатых харчах льуку и обленившийся от безделья, решил прогуляться на свежем воздухе, хотя обычно не сходил с корабля. Он послал за мужчинами льуку, чтобы те несли его и его любовницу из числа местных – которую он прозвал Покорностью, ибо не считал нужным запоминать ее «варварское» имя, – на громадных носилках из китовых ребер, оплетенных водорослями. На носилки были уложены привезенные из Дара шелковые подушки, набитые мягкой шерстью ягнят.

Датама, который не мог похвастаться силой и красотой – хилое нескладное тело, писклявый голос и лицо, похожее на мордочку полевой мыши, – окружил себя всевозможными удобствами: на носилки были погружены два больших кувшина с вином, восемь корзин с продовольствием, охлажденные в море камни для смягчения симптомов геморроя, ведерко душистой цветочной воды, которой Гозтан должна была обрызгивать капитана, когда тот притомится от жары… Воины льуку напрягались и пыхтели, бегом перемещая носилки вверх и вниз по песчаным прибрежным дюнам, в то время как солдаты-дара лениво брели следом в компании прислуги, развлекая друг друга анекдотами, предположительно высмеивающими глупость степного народа, и вслух рассуждая о том, какие же прошлые грехи обрекли льуку на столь жалкое существование. К счастью, воины льуку не понимали языка дара, и оскорбления отскакивали от них, как вода от спины крачки, попавшей в прилив.

А вот Гозтан аж пылала от гнева. Она привыкла считать, что отличается невозмутимым нравом, но ее покрывшееся коростой сердце вновь обливалось кровью, когда она видела, как властители Дара используют ее соотечественников в качестве вьючных животных. Молодой женщине стоило немалых сил кокетливо улыбаться, подливая Датаме выдержанного вина, так, как этот злодей ее учил.

Внезапно один из носильщиков оступился, и носилки накренились, едва не сбросив уродливого капитана. Он избежал постыдного падения, схватившись за руку Гозтан, а вот один из кувшинов постигла печальная участь, и все содержимое его расплескалось на роскошную шелковую мантию Датамы.

Тот в ярости остановил процессию и приказал выпороть всех носильщиков. С каждой кровавой полосой на спине в глазах склонившихся мужчин-льуку разгоралось яростное пламя. Солдаты-дара пристально наблюдали со стороны, обнажив мечи. Они были бы вовсе не прочь устроить резню, если бы кто-нибудь из местных дал им повод. Гозтан отчаянно умоляла любовника проявить к носильщикам милосердие, но капитан влепил ей пощечину. Она с трудом удержалась, чтобы не придушить его на месте.

«Волки хитры, – напомнила она себе сквозь ослепляющую ярость. – Я должна быть хитроумной волчицей».

– Знамение! Знамение! – вдруг завопил кто-то в нескольких шагах от носилок.

Все обернулись.

Кричал долговязый жилистый дара, одетый наполовину в пеньковые обноски, наполовину в грубо сшитые шкуры на манер слуг-варваров. За время долгого морского путешествия одежда многих моряков пришла в негодность, а изготавливать ее по местным образцам они так и не научились (а может, вовсе не хотели учиться). Гозтан этот человек был не знаком. Это значило, что он, скорее всего, был простым матросом, а не личным слугой Датамы. На загорелом лице дара выделялись большие умные глаза, а его руки от кистей до плеч были сплошь покрыты шрамами. Гозтан подумала, что с лохматой бородкой он напоминает ей смирного барана, который только и выжидает удобного случая. Моряк стоял на коленях в песке и держал в руках черепаший панцирь, словно это было самое дорогое в мире сокровище.

– Ога Кидосу, – произнес Датама, – что ты несешь? О каком еще знамении толкуешь?

Солдаты на время прекратили хлестать носильщиков плетками и с интересом следили за развитием событий. Черепаший панцирь был размером с небольшой кокос. Ога обеими руками поднял его над головой.

– Взгляните сами, капитан: это благое предзнаменование!

Датама неуклюже слез с носилок, вразвалочку подошел к Оге и забрал у него панцирь. Панцирь принадлежал молодой черепахе, но та умерла уже так давно, что кости внутри истлели. Помимо естественных спаек между пластинами, и спинную, и брюшную части панциря покрывали какие-то причудливые письмена.

Спина была испещрена неровными фигурами, обведенными белым. В них капитан мгновенно узнал карту островов Дара. А со стороны брюха были изображены пять человеческих фигур. Взрослый мужчина, державший на руках новорожденного младенца, женщина и двое юношей с длинными копьями. От поднятой руки женщины тянулась веревка, привязанная к подвешенной, но не по центру, горизонтальной балке. С короткого края балки свисала рыба, а с длинного – гирька в форме колокольчика. Это были весы, какими в Дара пользовались все, от торговцев рыбой до ювелиров. Судя по прическам и одежде, все пятеро людей принадлежали к народу дара.

Изображения были как бы выдавлены на панцире, а не вырезаны ножом – отсутствовали характерные резкие изгибы и углы. Действительно, когда капитан провел пальцем по отметинам, те оказались гладкими, словно бы рисунок был создан на панцире самой природой.

– Где ты это взял? – спросил Датама.

– О панцирь запнулся недотепа-носильщик. Я заметил и подобрал его. Думал, это камень или раковина, но, как только увидел рисунок, сразу понял, что это знак от Луто, послание, переданное его пави.

Взгляд Датамы метался между панцирем и коленопреклоненной фигурой Оги Кидосу. Рассказ матроса звучал нелепо. Капитан был уверен, что такие отметины не могли появиться естественным образом. Очевидно, Ога, неграмотный крестьянин-рыбак, решил подсунуть ему поддельную «сверхъестественную» диковинку в надежде на награду. Датама уже собрался приказать выпороть его за обман, но вдруг заметил, с каким любопытством и трепетом взирают на панцирь солдаты-дара.

– Адмирал предвидел такие знамения, – прошептал один солдат своему товарищу.

– Я слышал, капитан Тало проводил ритуалы очищения, чтобы обратиться к богам за советом, – прошептал другой.

«Знамения».

Датама был отнюдь не глуп, а потому решил обдумать ситуацию с политической точки зрения. Жестокое отношение адмирала Криты к туземцам было не по душе даже его подчиненным, особенно ученым-моралистам, которых взяли в экспедицию, чтобы убедить бессмертных вернуться в Дара во славу императора Мапидэрэ. Многие ученые критиковали политику Криты, считая ее бесчеловечной и противоречащей учению Единственного Истинного Мудреца. Они при каждом удобном случае осыпали его изящными цитатами на классическом ано, настаивая, что к туземцам следует относиться со снисхождением. Адмирал считал этих наивных мудрецов дураками, чьи головы набиты бессмысленными идеалами вроде «взаимоуважения» и «всеобщего человеколюбия». Они не понимали, что для успеха экспедиции во враждебные земли требовался суровый военный подход.

Моралисты так утомили Криту, что он готов был заживо закопать их в землю, как поступал император Мапидэрэ с их чересчур смелыми на язык коллегами в Дара. Но простые солдаты и матросы высоко почитали этих ученых мужей. Казнь мудрецов стала бы недвусмысленным сигналом о том, что военное командование отказалось от выполнения основной задачи экспедиции – поисков бессмертных и их доставке в Дара, к императору Мапидэрэ. Стоит лишь солдатам понять, что Крита и другие командиры не собираются возвращаться, как они наверняка поднимут бунт. Поэтому военной верхушке оставалось лишь терпеть болтовню ученых, чтобы не подвергнуть сомнению собственный авторитет.

Но малограмотные простолюдины были также весьма суеверны, и хитроумные правители Дара давно использовали сверхъестественные знамения, чтобы укрепить свою власть и ослабить политических конкурентов, принадлежащих к элите общества. Вожаки крестьянских восстаний эпохи Тиро нередко склоняли народ на свою сторону при помощи малопонятных пророчеств оракулов, да и сам Мапидэрэ оправдывал всеобщее разоружение необходимостью переплавить оружие в гигантские статуи богов. Адмирал Крита не раз давал понять, что ему хотелось бы, чтобы его также воспринимали как божественного наместника, посланного сюда богами Дара, дабы править невежественными дикарями.

Отметины на панцире легко можно было истолковать в пользу Криты. Карта Дара на панцире местной черепахи могла символизировать необходимость переделки этих отсталых земель по образу и подобию великой империи. Следуя такому толкованию, изображенный на рисунке взрослый мужчина с ребенком мог означать адмирала Криту – дарующего жизнь, защиту, безопасность и стабильность. Женщина с рыбой и весами – туземная наложница (хотя сам Крита, безусловно, предпочел бы целый гарем), символизирующая землю льуку, которой суждено кормить своего владыку и осыпать его всеми дарами этого благодатного края. Картинку в целом можно было толковать так: Крита не просто сановник дара, а человек, которому судьбой уготовано произвести на свет множество могучих потомков – юношей с оружием в руках – и стать на своей новой родине родоначальником новой расы.

Даже Датама восхитился тем хитроумным замыслом, который был вложен в рисунок.

Да против такого божественного послания любые увещевания мудрецов-моралистов окажутся бессильны. Стоит им утратить авторитет, как они безусловно отыщут рациональное объяснение этому знамению, чтобы вновь укрепить свои позиции. Кому нужен император Мапидэрэ, когда Крита сам может стать императором?!

Если Датама представит панцирь и толкование знамения адмиралу, то его наверняка осыплют почестями и возведут в высший ранг при дворе нового императора.

«Не у одного меня чутье на благоприятные возможности. Эта хитрая крыса Тало тоже постоянно принюхивается, откуда дует ветер. Он наверняка попытается подсунуть Крите свой „божественный знак“. Нужно действовать быстро».

Безусловно, это было рискованно. Завидуя успеху Датамы, другие капитаны наверняка поставят под сомнение подлинность «знамения», но тогда им придется найти объяснение появлению рисунков на панцире. Очевидно, их не могли нарисовать дикари, ведь они ничего не знали о Дара. Капитан Датама сомневался, что им вообще знакомо понятие «география». В самом Дара тоже не было известно способа так гладко выгравировать рисунок на панцире или кости. Кроме того, каким глупцом нужно быть, чтобы поставить под сомнение подлинность предмета, ублаготворившего самого адмирала Криту? Уж лучше отыскать другие знамения и попытаться с их помощью снискать его благосклонность.

Ложь становится правдой, когда достаточно людей находят повод в нее поверить.

«Стоит ли рисковать?»

– Если я правильно помню, наши корабли спасли тебя от верной смерти в шторм незадолго до того, как мы покинули пределы Дара и прошли Стену Бурь, – произнес Датама, глядя на коленопреклоненного Огу. Он хотел проверить этого человека, которого подозревал в подлоге и который был главной неизвестной величиной в его расчетах. – Очевидно, тебе благоволит Луто, покровитель всех потерпевших бедствие на море. Ты наверняка будешь щедро награжден за свою находку.

– Я отыскал этот панцирь лишь потому, что боги благоволят вам, капитан, – ответил Ога Кидосу, уткнувшись лбом в песок. Затем он поднял голову, не обращая внимания на прилипшие ко лбу песчинки. – Если бы не ваше великолепие, боги не заставили бы этого варвара споткнуться. Если бы он не упал, то кто знает, как долго сие божественное чудо оставалось бы скрыто песком? Я лишь свидетель вашей милости и того, как ваша рука обнаружила удивительное знамение. Я в лучшем случае посох кладоискателя: это предмет, безусловно, полезный, но вряд ли ему можно приписать честь совершения находки.

Датама удовлетворенно кивнул. Быть может, этот человек и говорил как жалкий дурак, нахватавшийся высокопарных речей из спектаклей странствующих трупп, но по его ответу было ясно: он понимает, что на кону. Ога Кидосу беспрекословно отдавал капитану Датаме все заслуги в обнаружении панциря – впрочем, это само собой разумеется и вряд ли стоит особого поощрения, – а главное, связывал свою судьбу с капитаном. Публично заявляя о божественной природе резного панциря, он негласно обещал никогда не раскрывать правды, какой бы та ни была, дабы не быть казненным за святотатство и попытку обмануть своих начальников.

– Даже посох кладоискателя можно покрыть позолотой и обернуть шелком в благодарность за ту удачу, что он принес хозяину, – заметил капитан.

Ога промолчал, лишь снова поклонился, уткнувшись лбом в песок. Датама рассмеялся и бросил панцирь Гозтан, сидевшей на носилках.

– Вот свидетельство божественного права властителей Дара повелевать тобой и твоим народом!

Гозтан осмотрела черепаший панцирь. Отметины не были для нее загадкой – льуку давно разукрашивали панцири и кости, делая рисунки при помощи сока одного очень колючего кактуса, от которого щипало язык и кожу. Умельцы льуку покрывали панцири тонким слоем животного жира, смешанного с песком, а затем выцарапывали рисунки с помощью кактусовых или костяных игл. После чего панцири несколько дней вымачивали в соке упомянутого кактуса, чтобы едкая жидкость проникла в обезжиренные участки. Когда панцирь наконец вынимали и счищали жир, на поверхности оставались фигуры, вырезанные мастером, такие гладкие и блестящие, как будто они образовались естественным образом.

Но девушке было неведомо, почему фигуры людей на брюшной пластине были одеты как властители Дара. Странные изображения на спинной пластине также были ей неизвестны. И она уж совершенно точно не понимала, почему Датама счел этот панцирь посланием богов. Он наверняка видел похожие работы местных резчиков. Они покрывали церемониальные кубки из черепов и головные уборы шаманов, которые властители Дара отняли в качестве трофеев, украсив ими каюты капитанов и старших офицеров. В каюте самого Датамы имелся резной череп гаринафина, но он даже не удосужился спросить, что это за зверь такой.

Гозтан задумчиво посмотрела на склонившуюся фигуру Оги Кидосу. Когда ее любовник закончил изучать находку, солдаты-дара собрались вновь приступить к порке носильщиков.

Но Ога опять подал голос:

– Капитан Датама, вашей добродетели не будет границ, если вы простите этих неуклюжих рабов за оплошность. В конце концов, их ведь заставило споткнуться божественное присутствие. Если вы приведете их на корабли и объявите, что эти люди, пусть и неосознанно, помогли исполнить волю богов Дара, то таким образом еще более подкрепите силу доброго знамения.

Датама вскинул руку, и хлысты солдат зависли в воздухе. Мужчины льуку непокорно подняли головы. Гозтан так вцепилась в панцирь, что у нее аж костяшки пальцев побелели. В этот миг она встретилась взглядом с Огой Кидосу, и между ними вдруг промелькнуло взаимопонимание, которое невозможно описать словами. Оба едва заметно кивнули друг другу.

– О, горе Все-Отцу! – воскликнула Гозтан на языке дара, вытаращив глаза на черепаший панцирь. – Как могучи должны быть ваши боги, чтобы дыханием выжечь эти слова-шрамы на спине черепахи!

– Это не слова-шрамы, – самодовольно ответил Датама. – Это называется «письменность». – Ему нравилось чувствовать себя в роли наставника, постоянно критиковать акцент наложницы и указывать ей на ошибки. Ему доставляло удовольствие обучать дикарку цивилизованному языку дара, делать из нее приличную даму. – Впрочем, на этом панцире ничего не написано. Здесь только рисунки. Но ты, наверное, все равно не понимаешь разницы.

– О, какая великая толщь! Чье могучее дыхание заставило расцвести панцирь мертвой черепахи?! – восклицала Гозтан.

– Не толщь, а мощь, – снисходительно поправил Датама. – И дыхание тут ни при чем. Наши боги, несомненно, могущественны настолько, что тебе этого не постичь.

– Да, какая мощь… – Внезапно Гозтан как будто подавилась чужеземным словом.

Задыхаясь, она рухнула на носилки и начала содрогаться, словно в лихорадочном трансе, вызванном употреблением тольусы. Черепаший панцирь вывалился из ее рук.

– Что с тобой? – всполошился Датама. Ему нравилась эта варварша. Симпатичная, податливая, быстро усвоившая, как нужно себя вести, чтобы ублажить его. Капитану не хотелось заново обучать другую женщину. – Тебе плохо, моя маленькая Покорность?

Гозтан подкатилась к краю носилок и согнулась в позе зародыша. Она стремилась как можно дальше отодвинуться от черепашьего панциря, как будто тот жег ее нестерпимым огнем.

– Тоа-тольуса, Тенто! Тенто! – кричала она, словно позабыв язык дара.

Солдаты-дара смотрели на нее с испугом, позабыв о плетках.

От криков Гозтан напряглись и носильщики льуку. Некоторые быстро переглянулись, после чего почти разом забились в неуправляемых конвульсиях, указывая на панцирь и горланя нечто нечленораздельное. Некоторые из них упали головами в песок в направлении носилок.

– Во имя бороды Киджи! – воскликнул Датама. – Помогите же ей! Уберите этот панцирь подальше!

Двое слуг подскочили, чтобы утихомирить Гозтан, принялись утирать ей лицо прохладными платками и что-то успокаивающе шептать на ухо. Ога Кидосу подбежал, забрал черепаший панцирь и опять преклонил колени перед капитаном Датамой, протягивая тому волшебный предмет.

– Льуку неведома письменность, – сказал Ога. – Магия написанного слова внушает трепет даже неграмотным дара вроде меня; только представьте, какой ужас она вызывает в сердцах этих варваров!

– Но на панцире ничего не написано, – возразил Датама. – Хотя они, конечно, этого не знают. Для них все символы дара одинаковы. Их наверняка потрясли изображения людей на творении природы. Только взгляните, как варвары трясутся в религиозном экстазе. Наверное, поэтому и споткнулся носильщик. Сие действительно великое знамение!

Интерпретация Оги не до конца убедила Датаму. Он готов был охотно поверить, что его наложница и рабы-льуку, будучи невежественными дикарями, действительно так испугались божественного знамения, что впали в истерику. Но при этом капитан сильно сомневался, что глупый туземец мог споткнуться от одного только взгляда на торчащий из песка панцирь. К тому же почему они все вдруг забились в припадке лишь после того, как это случилось с Покорностью? Вдруг это тайный сговор?

Капитан отогнал сомнения. Проведя месяцы в обществе Покорности и других льуку, он пришел к выводу, что дикари были хотя и сильны физически, но обделены умом и не способны запланировать ничего, кроме ближайшего приема пищи. Достаточно им было узнать, что перед ними волшебная реликвия, и это повергло их в трепет. Вот и прекрасно. Тем более ценной станет она для адмирала Криты. Главное, что объяснение Оги выглядело складным и убедительным.

– Смойте кровь и обработайте их раны, – приказал Датама, осмотрев выпоротых носильщиков.

Те постепенно перестали трястись, и солдаты, побросав плетки, подошли к ним с полотенцами.

Вскоре капитан добавил:

– Пошлите за свежей одеждой. Пусть переоденутся, когда мы вернемся к кораблям. Смажьте их тела маслом и опрыскайте духами, чтобы запах пота не оскорбил адмирала. Нужно торжественно представить ему божественное знамение.

– Будет внушительнее, если поднести панцирь на носилках, – с поклоном предложил Ога. – Впрочем, в таком случае вашей сиятельной персоне придется возвращаться пешком.

– А что, хорошая мысль!

«Да этот Ога Кидосу – настоящий артист, хоть и бывший рыбак», – не без удовольствия отметил Датама, глядя на немолодого мужчину. Не было лучшего способа обеспечить нужную реакцию адмирала на «послание богов», чем скрупулезно продумать каждую мелочь и представить ему безупречную картину случившегося. Если уж играть, так по-крупному.

Позже – после того как капитан Датама наконец добрался до кораблей, без сил, будто тяжело больной, цепляясь за шею Гозтан; после того как он возбужденно рассказал о своей чудесной находке адмиралу и продемонстрировал ему черепаший панцирь; после того как адмирал Крита объявил, что отныне Датаму следует величать «Первым покорителем Бессмертных берегов, самым благочестивым и верным сановником Дара»; после того как люди Датамы притащили в капитанскую каюту сундуки с золотом и драгоценностями и свертки шелка, изначально предназначавшиеся для бессмертных, а ныне превращенные адмиралом в награды для особо отличившихся подчиненных; после торжественного банкета, где другие вельможи-дара с завистью и сдержанным восхищением проходили мимо Датамы, провозглашая тосты за его удачу; после всех празднеств и кутежа, продлившегося всю ночь до раннего утра; после того как капитаны разъехались по своим судам, а в стельку пьяного Датаму притащили в его каюту, – Гозтан тихонько прокралась по узким и извилистым корабельным коридорам, спустилась, а затем вновь поднялась по крутым, слабо освещенным лестницам и наконец выбралась на верхнюю палубу. На небе еще сияла последняя звезда.

Там она обнаружила согбенную фигуру Оги Кидосу, который чистил и потрошил рыбу.

– Почему? – спросила она на языке дара. Других слов было не нужно.

– Есть у нас в Дара старая поговорка… – начал Ога, осторожно проговаривая каждый слог.

И тут Гозтан как будто молнией ударило. Он говорил на льуку.

Она ни разу не слышала, чтобы Датама, его лейтенанты, придворные, горничные, повара, прачки, слуги или солдаты произнесли хотя бы одно слово на ее языке. Пэкьу Тенрьо приказал льуку, отправившимся служить властителям Дара, учиться самим, но ни в коем случае не учить чужеземцев. Впрочем, никто из мужчин и женщин Дара и не выказывал желания освоить ее родной язык. Зачем уподобляться варварам, если сами варвары охотно учатся говорить как цивилизованные люди?

– «Перед лицом моря все люди… – Ога не смог подобрать нужное слово и был вынужден перейти на дара: – Братья». – Он выжидающе посмотрел на Гозтан.

– Вотан-ру-тааса, – произнесла та искомое слово на языке льуку, осознавая, что нарушает указ пэкьу Тенрьо. Но сейчас ей было все равно.

Ога кивнул и расплылся в улыбке.

– Ну да, «старший и младший», вполне логично. – Он опять перешел на льуку. – Перед лицом моря мы все братья.

Гозтан поняла, каким образом этот человек освоил их язык. Трудно было устоять перед его искренним интересом и не дать ответа. Учение было ему в радость, которая передавалась тому, кто глядел на него. А на душе сразу становилось тепло, как будто сами боги в зимнюю ночь согревали тебя своим дыханием.

– У нас тоже есть поговорка, – сказала Гозтан на своем языке. – «Для косматого волка и льуку, и агоны на вкус одинаковы».

Ей пришлось несколько раз повторить фразу и изобразить клацающие зубы и густую лохматую шерсть волка, прежде чем Ога понял.

Он рассмеялся громким грудным смехом, отчего девушке вдруг вспомнились теплые родники у Чаши Алуро.

– Косматый волк сегодня был очень громкий. Очень страшный. – Он заметил замешательство Гозтан, повернулся и приподнял меховую жилетку на спине, продемонстрировав следы от плетки. – Для волка и крестьянин-дара такой же на вкус. – Ога смог произнести на языке льуку все слова, кроме одного. Это слово Гозтан прежде слышала, но не понимала.

– Крестьянин?!

Ога изобразил копание в земле. Гозтан все равно не могла взять в толк, что он ей показывает. Возможно, в Дара были люди, зарабатывавшие на жизнь тем, что копали землю. Трудно такое представить, но у дара был много странных обычаев.

Гозтан встревожили свежие, хорошо заметные шрамы на теле Оги, такие же, как у носильщиков-льуку. Прежде она видела, как слуг-дара пороли за мелкие проступки, но до сих пор не думала о том, что эти мужчины и женщины, как и она сама, находились в полной власти своих владык. Возможно, быть крестьянином и льуку – одно и то же?

Ога указал на нее, затем на себя. И спросил:

– Вотан-ру-тааса?

Гозтан помотала головой, и он сразу опечалился.

Девушка рассмеялась. Затем указала на себя, обведя руками изгибы своего тела, и произнесла:

– Вотан-са-тааса. – Еще несколько секунд назад она и подумать не могла, что скажет это мужчине-дара.

Ога широко улыбнулся. С востока над степью пролились первые лучи солнца.

– Сестра-и-брат, – сказал он на дара.

Они продолжали общаться на смеси двух языков, пока мир вокруг постепенно выходил из тьмы.

– Почему Датама бьет тебя и приказывает, что надо делать? – поинтересовалась Гозтан.

– Это, пожалуй, самый сложный вопрос, – ответил Ога.

Он объяснил ей социальную иерархию Дара. Начертил в воздухе пирамиду, похожую на Большой шатер. На вершине ее находился могущественный император, сразу под ним – вельможи, генералы и чиновники, выполнявшие все его прихоти. Еще ниже располагались ученые, владеющие волшебством письменности и знаниями мудрецов, купцы, спящие на шелковых простынях и употребляющие пищу при помощи серебряных палочек, а также землевладельцы, чертящие линии на бумаге и считающие деньги. В самом низу находились крестьяне, которые не владели ничем, кроме самих себя, а иногда были лишены даже этой привилегии. Они добывали пищу в земле и воде.

– Одни рождаются властителями Дара, а другие простыми крестьянами, – заключил Ога, указывая на вершину и основание воображаемой пирамиды. – Так уж повелось.

Гозтан поняла не все – значение слишком многих слов ускользнуло от девушки, – но ее поразило, насколько это было похоже на уклад жизни в степи, по крайней мере после победы над агонами. На вершине пэкьу, под ним – таны-гаринафины, таны-тигры и таны-волки, выполняющие все его прихоти. Большинство танов были вождями малых племен, состоявших из нескольких кланов, или вождями больших кочевых племен, возникших в результате объединения территорий и некоторых древних племен. Еще ниже находились нарос-вотаны, владельцы больших стад и множества рабов, и просто нарос, у которых скота и рабов было меньше. Воины из этих сословий служили в армии пэкьу Тенрьо в качестве командиров и наездников гаринафинов. Под ними располагались кулеки, ничем не владевшие и получавшие мясо и молоко за присмотр над наросскими стадами и службу пехотинцами. А в самом низу были рабы-агоны, не владевшие даже собой, ибо их жизнями всецело распоряжались льуку.

Одни рождаются танами, а другие рабами. Таков естественный порядок вещей.

Или нет? Разве пэкьу Тенрьо не перевернул старую пирамиду, сделав правителей-агонов рабами? А теперь вот появились чужаки из Дара, желающие встать над ее народом. Кто знает, что уготовано в будущем?

– Ты изобразил на панцире черепахи свою семью? – спросила Гозтан.

– Да, – ответил Ога с болью и тоской. – Мне хотелось… сделать что-нибудь, чтобы родные знали: я ни на день не перестаю думать о них.

Он рассказал девушке о своей жизни рыбака-земледельца на берегах острова Дасу. Поведал ей о своей жене и двух взрослых сыновьях, о великой буре, во время которой родилась его маленькая дочь. О еще более суровой буре в лице вспыльчивого судьи, по прихоти которого Огу разлучили с семьей и отправили далеко от дома, так что он в конце концов оказался за Стеной Бурь.

– Властители Дара относятся к тебе не лучше, чем к нам! – воскликнула Гозтан.

– Море омывает как берега Укьу, так и берега Дара, – согласился Ога.

– Раньше я думала, что вы все одно стадо, одна стая.

– А я раньше думал, что вы все один косяк, один стручок.

– Какие у тебя сыновья?

Тон, которым Ога рассказывал о сыновьях, напомнил Гозтан ее отца, Дайу. У того с рождения одна нога была короче другой, а потому в воины его не приняли. Но у него был дар толкователя знамений Диасы, ясноокой Палицы-Девы и охотницы, а еще он умел безошибочно выслеживать косматых волков и диких быков по следам и помету. Следуя его указаниям, охотники всегда находили богатую добычу.

Но всякий раз, когда Гозтан ходила с отцом на охоту или отправлялась в набег, он больше времени постился и молился Диасе, чем помогал дочери выслеживать кочевых муфлонов и мшисторогих оленей. Толку от него не было.

– Почему ты не помогаешь мне? – спросила она однажды в отчаянии.

– Когда ты еще была в материнской утробе, – ответил отец, – я поклялся Диасе, что до конца дней стану отдавать ей свою часть охотничьей добычи, если она сохранит тебя здоровой и невредимой. Когда ты родилась, я двадцать раз пересчитал твои пальчики и измерил твои ручки и ножки, пока не убедился, что богиня вняла моей мольбе. Поэтому, дочка, я не ем мясо и костный мозг, которые ты приносишь с охоты, и всякий раз, когда тебе грозит опасность, напоминаю богине о ее обещании.

Тогда Гозтан не нашлась, что ответить. В том возрасте, когда ты уже не маленькая девочка, но еще не женщина, трудно понять, что такое отцовская любовь, и осознать, что все мы смертны. По крайней мере, все это сложно выразить словами. Отвернувшись от отца, чтобы тот не видел ее слез, Гозтан сделала вид, что заметила быстроногого муфлона и погналась за ним.

Наверное, отец и теперь молился за нее.

Чтобы не заплакать и на этот раз, девушка торопливо спросила:

– Кто научил тебя гравировке с помощью сока кактуса?

– Да никто не учил. Это само получилось, ну совсем как с вашим языком: у одного человека кое-что подцепил, у другого. Когда меня посылают на берег за провизией, я наблюдаю, слушаю, иногда улучаю возможность задать вопрос. Но вы не слишком откровенны и дружелюбны со мной.

– Немудрено, учитывая, что твой народ хочет обратить нас в рабство и убивает всех несогласных, – заметила Гозтан.

– Многие из нас просто хотят вернуться домой, – ответил Ога после неловкой паузы.

Она подумала о шрамах на его теле и смягчилась.

– Может, теперь, после того как ты подарил ему чудо, Датама станет лучше к тебе относиться.

Ога снова рассмеялся, раскатисто, тепло и заразительно.

– Датама только наобещал мне три короба ценностей и личную каюту. А на самом деле мне лучше держаться от него подальше и забыть об обещании. Такие, как он, не любят, когда им напоминают об оказанных услугах.

– Почему ваши правители так глупы? Разве они не видели, как дети льуку играют с резными овечьими костями, а юноши и девушки набирают воду в бурдюки с гравировкой на горлышках?

– Мир выглядит по-разному в глазах крестьянина и в глазах сановника.

Гозтан снова непонимающе помотала головой. Опять это странное слово – «крестьянин».

– Глаза Датамы настроены видеть только течения власти; ко всему остальному он слеп, – объяснил Ога. – Он не готов видеть в льуку ни красоты, ни пользы, а поэтому проходит мимо ваших детей с резными игрушками и ваших жилищ с резными костяными столбами, не замечая их. Когда я выгравировал на панцире черепахи карту, применив технику льуку, он узрел лишь то, что хотел. Ваше искусство интересует его не больше, чем коралловые города юрких креветок интересуют купологолового кита, преследующего гигантского кальмара.

– У креветок есть города? – в недоумении спросила Гозтан.

– Давай я расскажу тебе историю.

Глава 4

Сказители

Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)

Давным-давно, когда боги были молоды, а люди еще моложе, Луто и его брат Тацзу, повелители морей, поспорили о мудрости смертных.

– Смертным никогда не достичь нашей мудрости, – заявил Тацзу. – Нам с рождения даровано божественное предвидение Моэно, а смертные рождаются с пустыми головами. Им не стоит и мечтать о том, чтобы познать все, что ведомо нам.

– Но смертным даровано умение расти и развиваться, – возразил Луто. – Да, они рождаются несведущими, но благодаря этому являются идеальным вместилищем для мировых знаний. Они словно пустые страницы, где их слабые чувства понемногу выписывают истину, подобно детям, которые кактусовыми иглами выцарапывают пророчества на костях. Если смертных правильно воспитать, то они могут сравняться в мудрости с богами.

– Зря ты так веришь в силу воспитания, – парировал Тацзу. – Природа смертных уже заложена в них, когда они приходят в этот мир из-за вуали небытия, и не может быть изменена. Они словно пена морская, их понимание мира ограничено родословной и положением в обществе.

Чтобы разрешить спор, оба бога выбрали каждый по одной живой душе и принялись следить за их продвижением по миру смертных. И вот, когда эти души уже готовы были отринуть свои бренные земные оболочки и перейти Реку-по-которой-ничего-не-плавает, чтобы ступить в мир иной, боги попросили их задержаться и ответить на несколько вопросов.

– Что есть океан? – спросил Луто душу, которую он выбрал. Эта душа прожила жизнь в теле купологолового кита.

– Океан – бескрайний простор одиночества, коим повелевают громадные стремительные владыки, каждый из которых одинок, как звезда на небе, – ответил купологоловый кит. – Когда они встречаются, то говорят между собой на языке битвы. Каждый день я нырял глубоко в черноту, преследуя остроклювых кальмаров со множеством щупалец, и должен сказать вот что:

Вы, из племени морского острозубые акулы,

И в волнах лазурных рыбы в разноцветной чешуе,

И закованные в латы вековые черепахи,

И безмолвный наутилус на бездонной глубине,

Слышите, как клюв железный в шкуру жесткую вонзился?

Видите, как зубы-бритвы щупальца тугие рвут?

Очи пламенем сверкают у многорукого отродья,

В шлеме прочном кит отважный с чудищем вступает в бой.

Кольца крепкие удавкой сокрушат ли череп мощный,

Или челюсти сомкнутся, подарив врагу покой?

Господин Луто и господин Тацзу, я видел все, что только можно увидеть в океане. Это соленое царство бесконечной войны и коварства, где в борьбе за превосходство все смертные сходятся друг с другом в танце на грани гибели и забвения.

Боги кивнули, выслушав ответ купологолового кита.

А затем Тацзу задал тот же самый вопрос душе, которую выбрал он. Эта душа прожила жизнь в теле юркой креветки на коралловом рифе у берегов Большого острова.

– Океан – теплое дружелюбное облако живой воды, окружающее радужные террасы моего города, столицы царства ракообразных. Мы строим дома в рифовых пещерах, где стены отделаны драгоценными раковинами, костями и панцирями прежних жильцов. Днем мы гуляем в садах среди разноцветных анемонов, а ночью укладываемся в постель из мягчайших губок. Мы пируем, наслаждаясь пряными водорослями, что растут вдоль широких проспектов нашего пестрого города, и посвящаем свое время созерцанию прекрасного. Однажды меня навещал мой друг краб-отшельник, и на закате я сказала ему: «Белые чаши каури скучают по чаю из водорослей. Прохладен ночной прибой, пропусти по глоточку со мной».

Мы пили водорослевый чай и любовались танцующими медузами, что сияли и мерцали в водных эмпиреях, подобно мифическим фейерверкам, о которых рассказывают авторы фантасмагорических поэм. До самого утра мы обсуждали современную философию и изящные сочинения классических поэтов Талассы. О, что это была за чудесная ночь: впечатлений у меня осталось на всю жизнь.

– Знаком ли тебе океан, который описала юркая креветка? – спросил Луто купологолового кита.

Кит поднял свое старое немощное тело на поверхность и выпустил фонтан брызг. Солнце отразилось в нем, и перед всеми на миг предстал радужный коралловый город.

– Ничуть, – с сомнением и сожалением ответил кит. – Я плавал над бесчисленными коралловыми рифами, но даже не представлял ту красоту, что описала креветка. Теперь мне жаль, что я ни разу не задержался, чтобы посмотреть на рифы поближе.

– А тебе знаком океан, который описал купологоловый кит? – спросил Тацзу юркую креветку.

Старая креветка уже не могла грациозно плясать; морское течение крутило ее и сбивало с ног.

– Нет. Я и подумать не могла, что мир за пределами рифа столь огромен и страшен, что он полон воинствующих титанов, подобных богам первобытного хаоса. Жаль, что мне недоставало храбрости, чтобы отправиться его исследовать.

– Брат, я глубоко ошибался, но и ты тоже, – сказал Луто Тацзу. – Смертным не под силу сравниться с нами в мудрости, но не потому, что им не даровано божественное предвидение. Мир бесконечен, а жизни смертных имеют конец. Воспитание и природа бессильны перед всепожирающим временем. Взгляни, как разочаровались эти души, узнав, сколь мало им на самом деле известно. То, что конечно, никогда не откроет вселенскую истину во всем ее бесконечном многообразии.

– Напротив, брат, я был прав, да и ты тоже, – ответил Тацзу Луто. – Разве ты не видишь восхищения в глазах этих умирающих существ, разве не слышишь благоговения в их слабых голосах, когда они представляют мир, описанный другим?

– Что хорошего узнать об этом в самом конце жизни?

– Пусть каждому смертному в отдельности дано прожить лишь несколько десятков лет, но зато им доступно необъятное хранилище историй, оставленных предшественниками. Несмотря на ограниченность природы каждого из них в отдельности, человечество в целом движется к бесконечности. Природой закладываются некие стремления и вероятные наклонности, но каждой душе под силу прожить жизнь так, как ей самой хочется, проложить новый, неизведанный прежде путь, посмотреть на мир иным взглядом. Через это стремление конечного к бесконечному картины, являющиеся смертному взору, могут сложиться в полотно величайшей истины, с которой не потягаться даже нашему божественному уму.

– Если бы я не знал тебя как облупленного, – хмыкнул Луто, – то решил бы, что ты вдруг смилостивился и стал снисходителен к смертным. Хочешь воспитывать их вместе со мной?

– Я владыка Хаоса, – отозвался Тацзу. – Я не добр, но и не зол. Моя участь – следить за тем, чтобы в жизни смертных всегда было место случайности, и наблюдать, как раскрывается их природа.

Вот почему с тех пор Луто попросил рыб-прилипал прицепляться неподалеку от глаз купологоловых китов и очищать их громадные веки от паразитов и омертвевшей кожи, чтобы маленькие рыбешки могли делиться историями с большими, как братья и сестры, и чтобы величественные владыки морей могли видеть реальность более ясно и внимательно.

Вот почему с тех пор бури, ниспосланные Тацзу, время от времени подхватывают крошечных обитателей коралловых рифов и забрасывают их на далекие берега, полные невиданных чудовищ, чтобы они могли увидеть то, чего никогда бы не увидели дома, послушать истории, которые никогда бы не услышали, и рассказать истории, которые никогда бы не рассказали, получив тем самым пищу для души.

– Ты, наверное, знаешь множество историй о богах и героях Дара, – заметила Гозтан, мысленно представляя ту неведомую жизнь, которую вел ее собеседник, и пытаясь понять его странных божеств.

– О да, и некоторые из них даже правдивы, – с усмешкой ответил Ога. – Но на каждую историю нужно отвечать своей историей. Так будет справедливо. Расскажешь мне что-нибудь?

– Да какая из меня сказительница, – отмахнулась Гозтан.

– Любой человек – сказитель, – возразил ей Ога. – Только так наша жизнь обретает смысл. Беды и невзгоды проверяют нас на прочность удар за ударом, и не всякий удар заслужен. Чтобы найти этому объяснение и сделать нашу жизнь чуточку терпимее, мы вынуждены придумывать истории.

Гозтан никогда прежде не задумывалась об этом.

– Ладно, – согласилась она спустя некоторое время. – Так и быть, я расскажу тебе старинную историю, переходящую из поколения в поколение, от матерей к дочерям, от отцов к сыновьям, от дедов и бабок к внукам, от вотанов к тааса.

Давным-давно, когда еще не было ни льуку, ни агонов, ни богов, ни земли, ни небес, ни моря, мир был мутным бульоном, в котором свет не отделялся от тьмы, а жизнь – от нежизни.

Однажды вселенную выпила громадная шерстистая корова. В ее желудке вселенная свернулась, как сворачивается молоко в сычуге, когда мы готовим сыр.

Когда фрагменты вселенной разделились, родился волк. Волк тихо взвыл посреди бушующего хаоса, не зная, как ему выбраться из этого удушливого плена. Он начал кусаться и царапаться и наконец растерзал коровий живот.

Кусочки вселенной вывалились наружу. Твердые превратились в землю, жидкие стали морем, а душистые пряные пары́ образовали воздух. Волк сделал первый вдох во вселенной и завыл так, что само небо задрожало от сочувствия к нему.

Этим волком был Лилурото, Все-Отец, а коровой была Диаарура, Пра-Матерь. Вот почему всякое рождение сопровождается болью, а каждому вдоху сопутствует убийство.

Все-Отец и Пра-Матерь скитались по новорожденному миру, в котором не было ничего живого. Они совокуплялись и дрались, дрались и совокуплялись – поэтому нет разницы между удовольствием от совокупления и удовольствием от битвы. Их кровь орошала почву, семя падало в море, а от их воя, стонов, вздохов и рыка содрогались небеса. Из тех божественных капель родились растения, рыбы, звери и птицы – и мир наполнился жизнью.

Чтобы оживлять существа, Все-Отец колол их своими шерстинками, и поэтому у всех нас, от человека до полевой мыши, одинаковая природа. Затем Пра-Матерь давала каждой живой твари каплю своего молока, и благодаря этому все мы, от гаринафинов до личинок мух слисли, стремимся жить, а не просто существовать.

Затем у них появились дети – первые боги. Эти боги были бесформенны, но в то же время обладали всеми формами сразу, ведь они одновременно происходили из этого мира и извне его, равно как отражение на спокойной глади Алуро одновременно истинно и неистинно. Первой была рождена Кудьуфин, Солнечный Колодец. Солнце служило ей оком; ее долей было судить и поощрять смертных. Следом родилась Нальуфин, Ледяной Столп, ненавистница. Луна была ее ртом; ей выпало пожинать слабых и утешать тех, кто при смерти. Был еще Кионаро-наро, Многорукий, вечно недовольный бог. Каждая из тысячи его рук обладала собственной волей, как щупальца у свихнувшегося осьминога. Он постоянно сражался сам с собой, и когда одной руке удавалось оторвать другую, на месте той вырастало десять новых. В конце концов Кионаро-наро разорвал себя на тысячи тысяч тысяч кусков, и каждый кусок превратился в звезду на небе. Но некоторые крошечные кусочки растеряли всю силу, унаследованную от Все-Отца и Пра-Матери, и не смогли вознестись на небосвод. Они превратились в людей – потомков растерзанного божества, лишившегося божественности, и оттого среди людей всегда царят вражда и недовольство.

Кроме этих богов, были и другие – различные воплощения тысячеглазой, тысяче-тысячесердной, тысяче-тысяче-тысячерукой Воли, что оживляла молоко вселенной. Они любили, воевали и спаривались друг с другом, а также со Все-Отцом и Пра-Матерью. Каждый день мир перерождался, потому что появлялись на свет новые боги. Пока Все-Отец и Пра-Матерь скитались по миру, любуясь результатом своих трудов, молодые боги мерились силой, играя в море, в воздухе и на суше, подобно тому, как дети степняков устраивают воображаемые баталии в плетеных доспехах и с костями вместо оружия. Одни боги состязались в гляделки, и в результате появились озера и реки. Другие боролись и кувыркались, и разлетавшиеся вокруг грязные брызги превращались в горы и скалистые хребты. Те, кто были терпеливее, разукрашивали фрукты и цветы всевозможными красками, взятыми из рассветных и закатных облаков. Некоторые ловили животных, разрывали их на части и составляли из кусочков новые существа: дикой кошке вставили моржовые клыки, и появился саблезубый тигр; из рыбы с легкими медведя-звездорыла родился кит, а из коровы, которой приделали шею змеи, лапы орла, голову мшисторого оленя и крылья летучей мыши, получился гаринафин.

Тогда Все-Отец и Пра-Матерь созвали богов на совет.

«Люди – ваши вотан-са-тааса», – молвил Все-Отец.

«Но божественный дух покинул их, – добавила Пра-Матерь. – Они торчат на земле, будто камни, упавшие с неба, а их некогда яркий свет тает в безвестности. Мы со Все-Отцом слышим от них только жалобы».

«Вы должны как-то им помочь», – приказал Все-Отец.

И боги принялись строить новый дом для своих обделенных сородичей. Они перекроили ландшафт Укьу, заменили животных и растения, чтобы люди больше не жаловались на свою долю, а возносили богам хвалу. Так началась эра Человека. Боги перепробовали все: они превращали Укьу в пустыню и затопляли водой при помощи тысячи тысяч бурь. Порой они баловали людей, а порой посылали им бедствия и тяжелые испытания, надеясь закалить их характер и сделать таким образом ближе к богам. Даже внешний облик людей пришлось изменить, чтобы приспособить к новому миру. Но все усилия богов были тщетны; четыре первых эры окончились неудачей. Люди все равно продолжали жаловаться. Так пришло время пятой эры Человека. Боги приложили все силы, чтобы создать в Укьу истинно райский уголок. В то время люди стали выглядеть примерно так, как выглядят сейчас; в их мире было не слишком влажно и не слишком сухо, не слишком холодно и не слишком жарко. По земле свободно текли воды, что были слаще кьоффира, а животные добровольно шли к людям на убой. Не было ни смены времен года, ни бурь, ни засухи, ни голода. Боги продумали все и не могли даже представить, что у людей появится повод для недовольства.

Но все оказалось иначе. Вместо того чтобы дорожить божественными дарами, люди принялись их осквернять. Вместо того чтобы благодарно принимать все, что земля отдавала им, они захотели укротить землю и заставить ее давать больше. Вместо того чтобы благодарить богов за щедрость, они принялись драться между собой и провозглашать богами себя. Вместо того чтобы трудиться единым народом, они превозносили разлад и разномыслие и, воюя друг с другом, напрочь позабыли о богах.

Тогда Все-Отец и Пра-Матерь решили, что с них довольно.

«Раз люди не ценят нашу заботу, пусть сами находят себе отраду».

Сказав это, они послали в райский уголок всевозможных чудовищ и уничтожили его. Изгнали людей с их родины, лишили всех пережитков прежнего тщеславия и разбросали по разным концам Укьу. Затем боги решили предоставить людей их собственным желаниям, позволив делать все, что заблагорассудится. Мир вновь погрузился в хаос, почти как в самые первые дни, когда Лилурото прогрыз себе путь наружу из Диааруры.

Все-Отец и Пра-Матерь снова созвали совет. Боги согласились, что нужно установить порядок. Они ввели времена года, приливы и отливы, циклы роста и увядания. Теперь у каждого живого существа – как у быстроногих муфлонов, так и у саблезубых тигров – было свое время и место.

Так на заре шестой эры Укьу стал степью.

Пристыженные люди собирались в маленькие племена, жизнь которых превратилась в бесконечный труд и была насквозь пропитана страхом. Безволосые, слабые, лишенные волчьих зубов и орлиных когтей, они питались падалью и плодами кактусов, прячась по кустам всякий раз, когда в небе грохотал гром. В летний зной они гибли от жажды, а в зимнюю стужу – от голода. У них не было ни инструментов, ни одежды, ни знаний о том, как уцелеть в новом мире. Они были нелюбимыми детьми Все-Отца и Пра-Матери, ущербными богами, которые могли выживать, но не процветать.

И тогда двое друзей, юноша Кикисаво и девушка Афир, решили облегчить страдания своего народа. Кикисаво, у которого на каждой руке было по шесть пальцев, обладал силой десяти медведей, а голос его был подобен громовым раскатам. Афир, у которой было по шесть пальцев на каждой ноге, обладала выносливостью десяти винторогих муфлонов и бегала быстрее молнии. Их дружба была столь крепкой, что они считали себя вотан-са-тааса и называли друг друга «душа моя».

Эти двое поклялись отыскать Все-Отца и Пра-Матерь.

«Будем скитаться по земле, не соединяясь ни с кем брачными узами и не обзаводясь детьми, пока не встретимся лицом к лицу с богами-творцами и не потребуем вернуть нас в рай».

Кикисаво и Афир двинулись на запад и нырнули в море.

«Не видели ли вы Лилурото и Диааруру?» – спрашивали они у каждой рыбешки и у каждого краба.

Громадный кит подплыл к ним и раскрыл зияющую пасть, чтобы проглотить. Но друзья бесстрашно ринулись на кита и завязали ему хвост узлом, чтобы он не мог ударить их лопастями. Они боролись в безвоздушной тьме. Кит был не просто силен, но и хитер, и стоило людям поверить, что победа близка, как он превращался в иное существо и снова давал отпор. Он ускользал из крепких рук Кикисаво, словно скользкий угорь; он не давался Афир, прикидываясь гигантским двустворчатым моллюском и прячась среди кораллов; он делался невидимым, поднимаясь к залитой солнцем поверхности и принимая облик прозрачной медузы. Но Кикисафо и Афир не сдавались; они всякий раз находили кита и заново принимались бороться. Десять дней и ночей сражались они в глубине океана, и волны от их неистовой борьбы захлестывали берег. На десятый день кит вновь принял свой изначальный облик и хотел было утопить Кикисаво, вцепившись челюстями ему в ноги и утащив на дно. Но Кикисаво сунул руки в глотку кита, не давая противнику дышать, а Афир всплывала на поверхность, набирала полные легкие воздуха и возвращалась к Кикисаво, выдыхая ему в рот. Наконец кит сдался.

«Я Пэтен, непревзойденный ловкач и пройдоха, – сказал он. – Но вы хитрее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Мне известны ответы на тысячу загадок и истина, прячущаяся за тысячами тысяч обманов, но на этот вопрос я ответить не могу, – признался Пэтен. – Но я научу вас делать капканы и устраивать засады, чтобы добывать больше еды. Возьмите мои жилы, свяжите из них сети и сделайте рогатки».

Кикисаво и Афир поблагодарили его и продолжили путь.

Они повернули на юг и вошли в бескрайнюю пустыню Луродия Танта, где оазисы были редки, а песчаные бури ежечасно меняли пейзажи. Десять дней и ночей друзья скитались по пустыне, пока не пришли в пышный оазис, охраняемый гигантской волчицей, которая не позволила им подойти и испить воды.

У Кикисаво и Афир не было оружия, но они нисколько не испугались. Юноша запрыгнул на спину волчице и крепко вцепился в шкуру, а девушка заставила волчицу гнаться за ней через весь оазис, по воде и дюнам. Волчица прыгала, брыкалась и клацала зубами, но не могла ни сбросить упорного Кикисаво, ни настигнуть быстроногую Афир. Наконец волчица выбилась из сил и взмолилась о пощаде.

«Если пообещаешь не кусать меня, я отведу тебя в безопасное место, где можно прилечь и отдохнуть», – сказала Афир.

Волчица согласилась.

Девушка отвела ее в рощицу рядом с оазисом и указала на прогалину, где трава была притоптана и можно было свободно лечь. Волчица осторожно побрела туда, не сводя глаз с Афир, подумывая внезапно броситься на нее и застать врасплох.

Но стоило лишь волчице ступить на прогалину и напрячь лапы, как земля подалась, и она упала в яму, заранее выкопанную Афир. Кикисаво тоже прыгнул в яму и обмотал волчице пасть жилами Пэтена. Волчица сдалась и улеглась в яме, поджав хвост. Тогда Кикисаво и Афир развязали ей пасть.

«Я Диаса, неутомимая охотница, – сказала волчица. – Но вы сильнее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Я способна растерзать тысячу муфлонов зараз и сгрызть кости тысячи тысяч буйволов за один присест, но на этот вопрос ответить не могу, – призналась Диаса. – Но я научу вас, как сражаться оружием поверженных врагов, их зубами и когтями, и как защищаться доспехами побежденных врагов, их черепами и головными вежами. Возьмите мою переднюю лапу и мои зубы и сделайте из них боевую палицу и пульки для рогатки».

Кикисаво и Афир поблагодарили ее и продолжили путь.

Друзья двинулись к центру, в самое сердце степей. Там они встретили шерстистого быка, который бил копытом, фыркал и не давал им пройти. Десять дней и ночей Кикисаво и Афир боролись с быком, хватали его за рога и бросали наземь, но бык всегда поднимался и снова кидался на них. Наконец Афир ослепила быка меткими выстрелами из рогатки, а Кикисаво ударил его по носу боевой палицей из волчьей лапы и оглушил. Тогда они связали ему ноги веревкой из жил и повалили зверя на землю.

«Я Торьояна, терпеливый лекарь, – сказал бык. – Но вы упорнее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Я способен пробежать тысячу миль от моря Слез до зеркальной глади Чаши Алуро и тысячу тысяч раз прожевать самую жесткую траву, превратив ее в питательный корм, но на этот вопрос ответить не могу, – признался Торьояна. – Но я научу вас разводить коров и овец, чтобы пить их молоко и есть их плоть. Возьмите этот мешочек, сделанный из моего желудка. Наполните его молоком, и оно превратится в сыр и простоквашу, способные исцелить тысячу тысяч тысяч хворей».

Кикисаво и Афир поблагодарили его и продолжили путь.

Молодые люди повернули на север и подошли к заледенелым равнинам, где молочно-белые звездорылые медведи охотились на морских собак. Громадная медведица остановила обоих и пригрозила, что съест одного из них, потому что сильно проголодалась.

«Сначала поймай», – ответили Кикисаво и Афир.

Они помчались через ледяное море, перескакивая с одной плавучей льдины на другую, и белая медведица погналась за ними. Десять дней и ночей они бежали через безлюдные просторы, где каждый выдох моментально превращался в тонкие ледяные перья, улетающие вдаль на воющем ветру. Друзья спасались от смертельного холода кьоффиром, пока им не удалось запутать медведице лапы веревками из китовых жил и сбросить ее в прорубь. Когда медведица пыталась выбраться на лед, Кикисаво бил ее по голове боевой палицей, а Афир стреляла ей по носу волчьими зубами из рогатки, заставляя прикрываться лапами и снова соскальзывать в смертоносную воду. В конце концов медведица сдалась.

«Я Нальуфин, ненавистница, – сказала медведица. – Но вы безжалостнее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Я способна сто дней проплыть в ледяном море, сохраняя тепло дыхания благодаря крови тысячи морских собак, но на этот вопрос ответить не могу, – призналась Нальуфин. – Но я научу вас, как шить одежду и строить жилища из кожи и шкур животных, а также делать жерди и вехи из их костей. Возьмите мою шкуру и череп: они защитят вас от студеного ветра и вражеских ударов».

Кикисаво и Афир поблагодарили медведицу и продолжили путь.

Они повернули на восток и шли, пока не оказались в туманных землях, которые как будто не полностью вышли из первобытного молока. Друзья заблудились и десять дней и ночей плутали в тумане, не различая восток и запад, верх и низ. Откуда взялся этот туман?

Побеждая бога за богом, Кикисаво и Афир и сами становились сильнее. Теперь люди научились охотиться, ловить рыбу, разводить скот, пить молоко и делать сыр, отводить душу кьоффиром, строить жилища и шить одежду для защиты от стихии, сражаться оружием и изготавливать инструменты. Они стали почти столь же могущественны, как боги. Что делать, если они сравняются с богами? Найдется ли на небосводе место для стольких новых звезд?

«Вы можете вернуть их в рай?» – спросили Все-Отец и Пра-Матерь.

«Слишком поздно, – с сожалением ответили младшие боги. – Во всеобщей суматохе мы полностью его уничтожили».

Все-Отец, Пра-Матерь и их божественные отпрыски решили укрыться далеко на востоке, вдали от людей, и отгородиться от них стеной непроницаемого тумана, созданного гаринафинами.

Видите ли, в те времена гаринафины еще не дышали огнем. Они пили только воду и выпускали туман. Боги создали туманную завесу, привязав всех гаринафинов мира к столбам, выстроенным в ряд, и заставляли выпускать туман, оттаптывая им хвосты.

В тумане не было дня и ночи, дождя и солнечного света, одна только непрерывная серость, застилавшая глаза и заглушавшая любые звуки. Сколько бы Кикисаво ни размахивал боевой палицей, густой туман не расступался; он клубился и вновь заполнял любые промежутки. Сколько бы Афир ни стреляла из рогатки, она не попадала в других существ – ни в людей, ни в богов.

Герои Кикисаво и Афир укутались медвежьей шкурой и допили остатки кьоффира. Они понимали, что обречены, если не найдут выхода отсюда. Вот уже сто дней и сто ночей они сражались с этим туманом, не имеющим света и тени, формы и разума. Это был туман отчаяния, где не кипела жизнь и не шли бесконечные распри. Здесь все чувства притуплялись.

Вдруг луч света рассеял туман и озарил навес из медвежьей шкуры. Вместе с этим лучом перед друзьями приземлилась златоперая орлица, мигом обернувшаяся прекрасной девой с волосами, подобными солнцу, и кожей цвета чистого снега.

«Я Кудьуфин, Солнечный Колодец, – сказала дева. – Я принесла вам подарок».

«Но мы ведь не одолели тебя», – ответили Кикисаво и Афир.

Друзья были мудры и знали, что доверять можно только дарам от поверженных врагов, а к незаслуженным подаркам, особенно от богов, следует относиться с подозрением.

«Это не важно, – возразила Кудьуфин. – Я хочу подарить вам огонь, благодаря которому вы сможете есть несъедобное, уничтожать несокрушимое, согреваться в самую холодную зиму и видеть во мраке ночи. С помощью огня вы сумеете переделать землю, расчистить заросли и посадить на их месте нежную траву, на которой будут жиреть ваши стада и кормиться всякая дичь. С помощью огня вы сможете укреплять свое оружие и раскалывать камни. Огонь позволит людям жить почти как богам».

Несмотря на дурное предчувствие, Кикисаво и Афир соблазнились. Это, конечно, далеко не рай, но все же намного лучше, чем то, что у них было.

«Следуйте за мной, чтобы отнести зерно огня вашему народу», – велела Кудьуфин, и друзья двинулись за ней.

Туман расступался перед богиней, открывая тропу, и заново смыкался за спиной. Людям приходилось неотступно следовать за ней. Вдруг Кудьуфин резко помчалась вперед, и туман сомкнулся за ней, отрезав двух друзей.

«Стой!» – крикнули Кикисаво и Афир, но богиня не вернулась.

Люди побежали вперед, но земля вдруг ушла у них из-под ног. Туман рассеялся, и они полетели вниз, в море огня.

Это боги устроили друзьям западню. Им не удалось одолеть героев с помощью отчаяния, и они заманили их ложной надеждой, которая еще смертоноснее.

Кикисаво и Афир сражались с огненным морем, но огонь не тот враг, которого можно побороть, застрелить, задушить или оглушить палицей. Медвежья шкура мигом вспыхнула, шлем-череп растрескался и развалился, бурдюк для кьоффира лопнул, боевая палица и рогатка истлели, а веревка из жил скукожилась и обуглилась. Огонь жег голые тела друзей и подпаливал им волосы.

Хуже всего было то, что оба не могли ни дышать, ни говорить. Дым заполнял легкие, рот и ноздри, а без дыхания и голоса, как мы знаем из истории о Лилурото внутри Диааруры, жизнь невозможна.

Друзья уже почти потеряли надежду, как вдруг из-за огненной ямы высунулась длинная шея гаринафина.

«Хотите, чтобы я вас освободил?» – спросил он у героев.

«А что ты потребуешь взамен?»

«Чтобы вы освободили меня», – ответил гаринафин.

Тут Кикисаво и Афир увидели, что бедный зверь привязан к берегу огненного озера толстыми жилами.

«Клянемся жизнями наших нерожденных детей, что мы спасем тебя, если ты спасешь нас, и навеки станем твоими друзьями».

Тогда гаринафин открыл пасть и выдохнул столько воды, сколько проливается в самую яростную грозу. Огонь вокруг друзей зашипел и угас.

Кикисаво и Афир выбрались из обугленной ямы и принялись распутывать жилы, связывавшие гаринафина. Поскольку они потеряли все подарки поверженных богов, то рвали жилы ногтями и зубами. При этом наши герои лишались ногтей, их зубы крошились, а кровь лилась из пальцев и десен, но они не сдавались. Обещания нужно выполнять, особенно если ты пообещал кому-то свободу.

Последняя веревка поддалась, когда друзья остались совсем без зубов и ногтей. Гаринафин попросил их взобраться к нему на спину, а потом опустил голову и проглотил тлеющие в яме угли. Когда люди надежно устроились у него на спине, крылатый зверь взлетел.

Боги, изумленные тем, что и эта их затея провалилась, погнались за гаринафином, пытаясь сбить его на землю. Но гаринафин был силен и быстр, а потому отнес Кикисаво и Афир домой. Приземлившись, он кашлянул огнем.

«Дар Кудьуфин!» – восхищенно воскликнули друзья.

«Всегда бери то, что тебе причитается, – изрек гаринафин, – даже если у дающего дурные замыслы».

Так люди узнали все тайны, благодаря которым в степи можно было жить и не тужить.

Но боги не сдавались и опять натравили чудовищ, которые однажды уже изгнали людей из рая. Среди них были акулы, умеющие ходить по земле, косматые волки с двадцатью челюстями, семиголовые гаринафины и саблезубые тигры, своим молчаливым рыком способные зараз оглушить тысячи человек. Старики и дети снова кричали от ужаса, а мужчины и женщины гибли в кровавой бойне.

Кикисаво и Афир были слишком изранены, чтобы сражаться, но гаринафин сказал им: «Вы освободили меня, а я вас. Мы друзья навеки. Однажды мы уже одолели вместе богов, так почему бы не повторить».

Гаринафин взлетел и бесстрашно схлестнулся с монстрами. Он поливал огнем чудовищные орды и терзал когтями тех, кому удавалось уцелеть. И таким свирепым был этот защитник, что десять дней и ночей ни одно страшилище не осмеливалось больше выйти из тумана и ступить на степную землю.

Но в конце концов гаринафин слишком устал, чтобы оставаться в воздухе, и упал с ревом, от которого содрогнулась земля.

Упав, он превратился в высоченную горную гряду. Своим весом он раздавил тысячи тысяч чудовищ, а остальные трусливо убежали в туман. Даже после смерти гаринафин готов был защищать своих друзей.

Так сложилась дружба между людьми и гаринафинами. Они освободили друг друга из рабства и с тех пор стояли плечом к плечу, бросая вызов даже самим богам.

Люди устроили в честь победы Кикисаво и Афир роскошный пир.

«Почему они празднуют? – переговаривались завистливые боги. – Ведь Кикисаво и Афир не нашли дорогу в рай».

«Не нашли, – согласилась Пра-Матерь Диаарура. – Но зато они принесли своему народу самый ценный дар из всех».

«И что же это за дар? – спросили боги. – Умение выращивать скот и ставить ловушки на зверей?»

Диаарура помотала головой.

«Молоко и кьоффир?»

Диаарура помотала головой.

«Оружие и шлемы-черепа?»

Диаарура помотала головой.

«Одежда и кров?»

Диаарура помотала головой.

«Огонь? Дружба гаринафинов?»

Диаарура помотала головой.

«Нет, самый ценный дар – это неукротимый дух воина. Пусть божественное дыхание покинуло людей, но они теперь понимают, что, покуда есть воля к борьбе, им ничего не стоит бояться».

Поэтому, глядя на духовные портреты великих воинов, даже боги скрещивают руки в знак уважения.

– И что, боги все-таки помирились с людьми? – поинтересовался Ога, почувствовав, что Гозтан не собирается продолжать.

– Да, – кивнула девушка. – В конце концов Пэтен убедил богов, что людей не нужно бояться, хотя для этого ему пришлось прибегнуть ко множеству уловок. Но об этом я расскажу в другой раз.

– А что случилось дальше с Кикисаво и Афир?

– Ох, окончание этой истории мне не нравится. Они стали спорить, чья заслуга в обретении огня больше, и их дружбе пришел конец.

Гозтан не сообщила, что у легенды было множество вариантов – у каждого племени свой. Она не стала упоминать, что, по некоторым версиям, Афир предала Кикисаво и утопила его в наполненной водой яме посреди травяного моря. Другие утверждали, что это Кикисаво предал Афир и исподтишка убил ее ударом в затылок. Рассказчица умолчала о том, что клан Роатан, из которого происходил пэкьу Тенрьо, вел свой род от Кикисаво, а клан Арагоз, из которого происходил пэкьу Нобо, – от Афир. Не говорила Гозтан и о том, что кланы неоднократно воевали и будут воевать друг с другом за правдивость своих версий.

Ей нравился этот немолодой дара, но вряд ли он мог понять, почему двое людей, близких как вотан-са-тааса, смогли объединить усилия перед лицом угрозы, но в мирное время оказались не способны разделить плоды своего бунта. Она не думала, что он поймет, почему настолько свободолюбивый народ поработил агонов и держал юных гаринафинов в кандалах, дабы обеспечить таким образом послушание взрослых особей. Она и сама с трудом понимала, чем обусловлены подобные перемены. Легенды ее народа были запутанны и противоречивы, но Гозтан не хотелось нарушать их хрупкую прелесть. Она опасалась, что чужак отыщет в них недостатки, и в результате у него сложится пренебрежительное впечатление о ее соотечественниках.

К собственному удивлению, девушка вдруг осознала, что ее волнует мнение Оги. Почему? Он ведь был дара, врагом!

– Понятно, – произнес Ога, – как же все это грустно. Даже борясь за свободу, люди все равно не могут стать лучше… чем люди.

– Это правда, – с облегчением согласилась Гозтан. Ога не связал ошибки Кикисаво и Афир с особенностями льуку, приписав их извечной человеческой природе. – Тебе стоит послушать, как рассказывает эту легенду шаманка в голосовом танце. У нас столько песен, танцев и историй, что все и не упомнишь. Эта – лишь малая часть.

– У тебя очень даже неплохо получилось.

– Хотелось бы мне уметь рассказывать так, как ты, со стихами и жестикуляцией. Побарабанить по палубе города-корабля, изображая биение китового хвоста, – ответила Гозтан, думая о том, как же сложно донести свои истинные мысли до друзей, родных и особенно до врагов.

– А, ты об актерской игре? – Ога небрежно махнул рукой. – Это ерунда. По-моему, ты была намного убедительнее меня, когда разыгрывался этот спектакль с черепашьим панцирем.

– Я просто следовала твоему примеру, – нервно усмехнулась Гозтан.

– Ты добавила немало ярких штрихов. Особенно удался этот фокус со «словами-шрамами».

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась девушка.

– Ты владеешь дара лучше, чем показываешь Датаме.

Она промолчала.

– Пока мы с тобой говорили, ты не допустила ни одной ошибки, не то что на берегу во время представления. Не сомневаюсь, что тогда ты сделала их намеренно.

– И каковы же, на твой взгляд, были мои намерения?

– Эти ошибки были уловкой, чтобы заставить Датаму увидеть то, что ему хочется видеть. Полагаю, что сейчас ты сочиняешь какую-то историю, очень сложную и длинную, вот только не могу понять, какой конец ты для нее придумала.

Гозтан тут же пожалела, что так долго проговорила с этим человеком. Его открытость обезоруживала, заставляя потерять бдительность и забыть, что он был врагом. Гозтан рисковала всем, ради чего пэкьу и другие женщины приложили столько труда.

Следовало срочно сменить тему.

– Ты слишком высоко меня оцениваешь, – ответила она. – Я тогда просто переволновалась. Быть может, вы оба увидели и услышали то, что хотели увидеть и услышать. В глазах кита и креветки ползущий по дну морской еж выглядит по-разному.

Ога невесело улыбнулся:

– Я надеялся, что мы сможем поговорить как друзья, как вотан-са-тааса, а не как мужчина дара и женщина укьу.

Гозтан подумала о его шрамах и на миг почувствовала укол вины. Да еще эта история про кита и креветку. Неужели и в самом деле невозможно представить жизнь других такой, как она есть, или хотя бы взглянуть на нее под иным углом?

Но тут девушка вспомнила рассказ Оги во всех подробностях. История вдруг отчетливо предстала перед ней, как появляется из рассветной мглы земля после зимней вьюги.

– Ты говорил со мной не как брат, – сказала она, – а как притворщик-искуситель.

– Что? – искренне изумился Ога.

– Эта история о ваших богах, – ответила Гозтан, – она ведь вовсе не из Дара?

В рассказе Оги присутствовало множество мелких деталей, которые, казалось, были вдохновлены ее родиной: гравировка кактусовыми иглами, жилища из костей и шкур, идеалы бесстрашия и воинственность как образ жизни.

Должно быть, Ога решил, что в таком виде история больше понравится слушательнице, а сам он скорее завоюет ее расположение. Никакого высокомерия, как у других варваров. Уважение к ней и ее народу. Чтобы втереться в доверие.

Гозтан стало страшно, когда она поняла, как близок он был к успеху. Это было все равно что увидеть истинное лицо шаманки перед тем, как та нарисовала на нем маску Пэа или Диасы. Сама мысль о том, что этот человек пытался ею манипулировать, была отвратительна. Но сильнее всего девушку обеспокоило то, как уверенно он вписал в свой рассказ подробности быта ее народа. Гозтан почувствовала необъяснимую ярость.

– Существенную часть я действительно услышал в Дара, – осторожно ответил Ога, не сводя с нее глаз. – Но кое-что я заменил, а кое-что добавил.

– Зачем?

Он как будто пришел в замешательство.

– Привычка такая. Я любил смотреть народные оперы и слушать странствующих сказителей, когда те останавливались у нас в деревне. Когда у меня появились дети, они стали просить рассказать им какие-нибудь истории. Я взял все, чего набрался в операх и у сказителей, сложил это с отцовскими рассказами, которые слышал в детстве, с соседскими байками, с историями деревенского учителя и тем, что сам видел в море и в поле, смешал это в огромном котле и бросил туда щепотку приправы моего собственного изобретения.

– То есть ты не рассказываешь историю о богах так, как ты ее услышал? Не пытаешься передать истину?

Ога смутился еще больше:

– Ну… истории ведь бывают разные. В операх в основном развлекательные, не претендующие на истинность. К тому же не все истории мне нравятся, поэтому я улучшаю их. Не станешь ведь рассказывать ребятишкам то, что предназначено для пьяных посиделок в харчевне. – Ога заискивающе улыбнулся. – Истории должны меняться в зависимости от рассказчика и слушателей. Моим сыновьям мои рассказы нравились, но слышала бы ты мою жену. Вот кто в нашей семье главная сказительница.

Гозтан не могла скрыть отвращения. Значит, этот человек рассказывал ей лживые истории. Для него боги и герои не были священны, а легенды о них не являлись вместилищем истины. Она поделилась с ним одной из важнейших непреложных истин всего мира, а он навешал ей лапшу на уши, потчуя собственными выдумками. Ога не считал зазорным переделать легенду о своих богах; ему хватило наглости считать, будто он может улучшить истину или, еще того хуже, сочинить нечто такое, что будет лучше истины. Нет, с жителями Дара у Гозтан было меньше общего, чем с гаринафинами.

– В чем дело? – спросил Ога. – Неужели ваши истории всегда остаются неизменными? Они ведь живые, как и мы, и, разумеется, меняются с каждым пересказом. Все мои истории растут и развиваются, как и я сам.

Гозтан закрыла глаза, подумав об истории ее собственной жизни. О своем детстве, когда агоны поработили всех льуку и часть любой добычи приходилось отдавать ненавистным угнетателям. Она вспомнила, как отец помогал ей рисовать на лопатке муфлона – первого, которого она добыла сама – девушку с булавой, богиню Диасу. Мяса Гозтан тогда не досталось – пришлось отдать дочери тана агонов в знак повиновения. Работа с едким соком кактуса была ей в новинку, и она обожгла руку, оборачивая кость несколькими слоями пропитанного мха. Шрамы на ладони были видны до сих пор.

– Было бы неплохо, если бы ты показала мне какие-нибудь ваши обычаи, – примирительно произнес Ога. – Меня всегда интересовало, как вы разбиваете палатки.

Гозтан подумала о суровых зимах и засушливом лете, когда Пять племен Рога спорили друг с другом за единственное небольшое пастбище у подножия гор Края Света. Она помнила, как в одну зимнюю ночь ее бабушка ушла в бурю, чтобы клану не пришлось кормить лишний рот, а скудные запасы в закромах достались Гозтан и ее родне. Она помнила, как завывал тогда ветер, хлопая шкурой, завешивавшей вход в шатер, и как мать уговаривала ее перестать плакать, чтобы не опозорить любовь и жертву бабушки.

– Среди нас не все согласны с адмиралом Критой и с капитаном Датамой, – сказал Ога. – Некоторые капитаны и большинство бывших крестьян против того, чтобы поступать с вами так.

Гозтан вспомнила о дерзком восстании пэкьу Тенрьо против агонов и о тех недолгих годах радости, что последовали за победой. Подумала о бедствиях, обрушившихся на ее народ с прибытием городов-кораблей, и об ужасах, которые им до сих пор приходилось терпеть от чужаков. Подумала о безрассудстве высокомерных властителей Дара и увещеваниях пэкьу Тенрьо, внушавшего соплеменникам, что нужно терпеть. Она вспомнила, с какой болью и тоской смотрела, как ее товарищи и ближайшие родственники гибнут в бою, но также вспомнила, что Все-Отец и Пра-Матерь создали льуку для войны: против суровой изменчивой природы, против смертоносных чудовищ и коварных богов, против ложных надежд и отчаяния, против поработителей, убийц и насильников, а также тех, кто приправляет ложью священные легенды.

– Если нам не суждено вернуться домой, – продолжал Ога, – мы хотели бы жить с вами в мире и научить льуку всему, чему вам захочется, чтобы улучшить вашу жизнь. Не знаю, существует ли на самом деле рай, но мы можем попытаться вместе его построить.

И тут Гозтан поняла, почему Ога так ее разъярил. Дело было не в том, что он сочинил историю, похожую на миф. Пускай за это его судят боги. То, с какой легкостью этот человек признался в обмане, лишь подтверждало, сколь мало эта история для него значит. Он вплел в свой рассказ все, что знал о льуку: резьбу по панцирю и кости, искусство строить жилища из костей и шкур, великую честь проявить себя в битве.

Это были фрагменты ее привычного уклада жизни, столь же неотделимого от нее, как кровеносные сосуды и жилы. Вместе они складывались в самую священную легенду: легенду о том, кем были льуку.

Но Ога все это украл; тайком, точно так же, как он подглядывал за ее сородичами, чтобы выучить их язык и скопировать искусство гравировки кактусовыми иглами. Он вложил эти фрагменты в свою историю, как будто они были какими-то декорациями, безделушками для развлечения детей. Словно они были трофеями, как все сокровища, которыми властители Дара украсили свои каюты, чтобы придать им «дикарский» вид.

Ога украл их, но совершенно ничего не понял. Даже лопочущий младенец лучше осознаёт, какая это честь – быть потомком Кикисаво, знает цену благородству народа льуку и чтит святость степного уклада жизни. А этот чужак превратил все в какие-то нелепые бессмысленные карикатуры – в «щепотку приправы», как он сам выразился, – и столько о себе возомнил, что самонадеянно решил, будто слушательнице это понравится.

Девушка грозно уставилась на собеседника. Ее лицо покраснело, но дыхание было нарочито ровным. Да, Ога заступился за носильщиков, но сделал это ради собственной выгоды. Он использовал искусство льуку, чтобы выгравировать карту Дара и сочинить историю, принадлежащую ему и его народу, а не Гозтан и ее соплеменникам. Он изъявил желание учить ее, подарить ей и ее сородичам лучшую жизнь, как будто был богом, а не оборванным беглецом, обратившимся против хозяев. Будучи простым крестьянином-дара, Ога все равно считал себя выше Гозтан, дочери тана, могучей воительницы.

В душе он мало чем отличался от Датамы.

А ведь Гозтан почти повелась на его сладкие речи и хитроумие. Почти сочла его другом, братом. Властители Дара были косматыми волками, но и Ога тоже был волком, пусть и трусливо пресмыкался перед Датамой.

Они никогда не станут вотан-са-тааса с этим человеком. Он был дара, а она – льуку. Он был врагом, а между их мирами лежала такая бездна, через которую не перекинуть мост.

– Прощай, – сказала Гозтан и пошла прочь от ошеломленного Оги Кидосу. – Ты мне не ру-вотан.

– Постой! – окликнул он девушку. – Прости… я не думал, что говорю…

Однако Гозтан не остановилась и не обернулась. Она тоже была заброшена бурей вдаль от дома, в общество чужих людей, и не собиралась сдерживать свою природу, пока та не расцветет смертоносными цветами.

Глава 5

Право первенства

Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)

Несколько дней Гозтан переживала, что Ога донесет о своих подозрениях капитану Датаме и сообщит, что она замышляет бунт. Когда стало очевидно, что доноса не последует, девушка понемногу расслабилась. Она винила себя за то, что едва не поставила под угрозу грандиозный план пэкьу, и поклялась впредь более не терять бдительности в общении с хитроумными варварами-дара, будь то крестьяне или вельможи.

С того дня она ни разу не видела Огу. Возможно, в благодарность за находку «знамения» Датама действительно даровал ему высокое звание и теперь Оге не приходилось больше чистить рыбу и бегать за носилками капитана. А может, новый любимчик адмирала Криты счел, что Огу лучше сослать на другой корабль, чтобы лишний раз не вспоминать о том, кому Датама был обязан своим внезапным счастьем.

Иногда Гозтан задумывалась, не ошиблась ли она в Оге. Вспоминала, с какой искренней радостью он учил слова ее языка, с какой грустью рассказывал о семье, как смеялся над сравнением Датамы с косматым волком, как внимателен был, когда они совместными усилиями спасали носильщиков от наказания. А вдруг Ога Кидосу действительно не был таким, как остальные дара? Может, она была с ним слишком сурова, слишком поспешно повесила на него все грехи его народа и опрометчиво подозревала в коварстве? Впрочем, чего стоили намерения одного человека, когда два народа вели между собой ожесточенную борьбу за выживание?

Так или иначе, у Гозтан не было времени на подобные размышления. Начали появляться другие знамения: песчаные замки, якобы созданные волнами и ветрами по образу и подобию дворцов и захватывающих дух башен Пана, Безупречного города; овечья печень, которая под определенным углом напоминала профиль адмирала Криты. Одна служанка обварилась кипятком, и оставшийся на спине большой шрам также имел сходство с сидящим на троне адмиралом, а шрамы помельче можно было принять за преклонивших колени подданных. Адмирал Крита довольно потирал бороду и закатывал один пир за другим. Никто не указывал ему на подозрительные следы вокруг песчаных замков, и никто не обращал внимания на двоих слуг, утверждавших, что накануне «несчастного случая» они слышали, как обварившаяся служанка полдня истошно кричала в запертой комнате.

Некий капитан, изрядно набравшись на пиру, хвастался, что может вырезать из печени портрет любого вельможи дара: «Да я уже… уже… уже это делал!»

Услышав подобное заявление, другие капитаны бросились врассыпную, словно бы его вырвало и они не хотели испачкаться в блевотине. Адмирал Крита бесстрастно прошел мимо, как будто ничего не заметил.

Однако на следующий день появились свидетельства того, что любитель печенки якобы замышлял бунт против адмирала в сговоре со слугами-льуку. Ему безотлагательно вспороли живот, вынули печень и заключили, что по форме она напоминает логограмму «виновный».

Пожалуйста, вот вам еще одно знамение.

Ложь порождает ложь, и в конце концов стало непонятно, кто кого дурит.

И вот настал наконец день, когда пэкьу Тенрьо отдал долгожданный приказ. Все дара были измотаны подготовкой к коронации адмирала Криты в качестве императора Нового Дара. Даже часовые, приставленные следить за слугами-дикарями, напились и громко храпели. Льуку на городах-кораблях без труда захватили оружейные, мостики и офицерские каюты.

Гозтан доставило немалое удовольствие, когда Датама растянулся перед ней после точного удара под колени. Прижимая его шею к полу одной ногой, она легко зарубила охрану собственным мечом капитана.

За одну ночь льуку завладели всеми городами-кораблями. В виляющих хвостами щеночках проявилась волчья природа. Пэкьу Тенрьо забрал у властителей Дара свою долю оружия, книг и приспособлений для мореплавания, а остальные сокровища пленников приказал сложить на поле и разделить между танами, предоставив право первыми выбирать трофеи тем женщинам, которые внесли наибольший вклад в победу над захватчиками.

Пока другие таны дрались за рулоны шелка, сундуки золота и цветные кораллы, Гозтан разыскивала среди сокровищ реликвии льуку, чтобы все изготовленные из китовой кости вехи предков, все начертанные на коровьих желудках духовные портреты, все голосовые картины и даже все игрушки арукуро токуа, украшенные гравировкой, вернулись семьям, у которых их отняли.

Она также взяла «чудесный» черепаховый панцирь, с которого все началось, и уставилась на портрет семьи, изображенный на спинной пластине. Гозтан не знала, где теперь искать дара, который когда-то спас молодых носильщиков-льуку от плетки, однако наряду с этим превратил фрагменты ее быта в декоративные бусины своих историй. Тот человек хотел назвать ее са-тааса, как будто берега бездны между ними можно было соединить простым рукопожатием между девушкой-рабыней и мужчиной из числа поработителей. Ога Кидосу был глупцом, но отнюдь не негодяем. Он был похож на других дара, однако в то же время отличался от них.

Панцирь в руке показался ей удивительно тяжелым. Гозтан решила оставить его себе.

Тогда она уже несколько месяцев была беременна. Ей не удалось заставить Датаму надевать чехол из бараньей кожи. Растущая внутри новая жизнь причиняла молодой женщине несказанные неудобства. Постоянно напоминала об унижениях и надругательствах, которые она терпела от Датамы. Но для Гозтан это была первая возможность стать матерью, принести в мир новый голос.

Ребенок пошевелился в чреве, и Гозтан почувствовала, как он пинается.

Другие воительницы льуку, оказавшись в ее положении, давно бы уже приняли горькое снадобье, позволявшее нежеланному плоду выйти из утробы. В степи от детей, зачатых без согласия, обычно избавлялись, как только беременная женщина освобождалась из плена, и шаманки на случай, если необходимо было сохранить жизнь матери или подготовить племя к войне, владели разнообразными средствами, способными изгнать плод.

Но Гозтан медлила. Почему? Она и сама этого не знала. Ей становилось тошно от одной лишь мысли о Датаме, но она никак не могла заставить себя прервать беременность. Должен ли ребенок отвечать за грехи отца? Ведь этот ребенок также и ее собственные плоть и кровь.

Они словно пустые страницы, где их слабые чувства понемногу выписывают истину, подобно детям, которые кактусовыми иглами выцарапывают пророчества на костях.

Но как-то утром Гозтан проснулась от страшной боли в пояснице. Между ног кровило так, что подстилка из овечьей шкуры, на которой она спала, пропиталась насквозь. Внутри у Гозтан больше ничего не шевелилось.

Женщина поняла, что у нее случился выкидыш, и пошла к шаманкам Третьего племени Рога. Те дали ей снадобье, которое вычистило остатки мертвого плода.

Неужели боги вмешались, заметив ее нерешительность? Неужели таков божий промысел?

Несколько дней Гозтан провела в постели, страдая не только физически, но и морально. Она чувствовала себя опустошенной, однако не очистившейся до конца. (Годы спустя женщина продолжала гадать, не эти ли переживания заставили ее медлить со следующей беременностью. Шрамы на душе невидимы со стороны, но от этого они не менее болезненны и опасны.)

Но в конце концов наступил момент, когда Гозтан почувствовала, что готова вернуться к прежней жизни.

Тенлек Рьото, ее мать и вождь племени, ни разу не навестившая Гозтан, пока она приходила в себя, вдруг появилась перед дочерью, когда та прогуливалась вокруг лагеря. С каменным выражением лица тан объяснила, что старейшины и шаманки единогласно решили: Гозтан не может быть ее наследницей.

– Почему? – хрипло выдавила молодая женщина.

Мать объяснила, что беременность осквернила ее. Поскольку она позволила семени дара войти в себя и не очистилась при первой же возможности, то старейшины не верят, что Гозтан в дальнейшем будет действовать в интересах племени и льуку. Она продемонстрировала слабость духа.

Обвинение это больно ранило Гозтан. Ее собственные сомнения как будто получили огласку. Да, ей действительно хотелось сохранить ребенка. Она почти подружилась с варваром. Она находила некую прелесть и даже мудрость в отдельных сказаниях дара.

Но даже будучи потрясенной до глубины души, Гозтан сохранила ясность мысли. Логика ее матери выглядела нелепо. «Позволила семени дара…»

– Ты думаешь, что я… слаба? Из-за моей беременности?

– Ты слишком много времени провела среди захватчиков.

И тут Гозтан догадалась, какой была истинная причина, которую мать не назвала вслух. Она добровольно отказалась от своей доли золота, шелков, кораллов и прочих безделушек, захваченных на городах-кораблях. Она предпочла бы, чтобы эти чужие вещи, эти варварские реликвии, были сожжены огнем гаринафинов или утоплены на дне морском. Какая от них польза в степи? Гозтан даже не могла понять, зачем пэкьу Тенрьо пожелал сохранить приспособления для мореплавания и книги. Никто из льуку все равно ведь не мог расшифровать восковые логограммы на шелковых свитках, так какой же смысл их оставлять?

– Они содержат магические тайны захватчиков, – ответил пэкьу, когда она спросила его об этом.

– Нам не нужна их магия, – заявила Гозтан.

– На войне мы невольно уподобляемся своим врагам, – возразил Тенрьо.

Гозтан не хотелось в это верить, но его предсказание сбылось. Безделушки с городов-кораблей стали в степи самыми желанными сокровищами, и племена устраивали за них войны. Несмотря на то, что шелк хуже шкур и меха защищал от стихии, пару локтей шелка порой обменивали на пять шерстистых коров. Люди как будто обезумели, гоняясь за этими артефактами дара лишь потому, что они были редкостями.

Гозтан замечала, как ворчат старейшины, обвиняя ее в бедности Третьего племени Рога. Она надеялась заставить их понять, что боролась за нечто более ценное, желая сохранить самобытность своего народа.

– Это ты слаба, а не я, – сказала Гозтан матери, хотя сердце ее сжималось от боли. – Ты не можешь даже сказать мне правду в глаза, придумывая отговорки про беременность.

– Так решили старейшины. – Мать так и не осмелилась посмотреть дочери в глаза.

Тенлек объяснила, что у Гозтан был выбор: отправиться в изгнание в степь, полагаясь лишь на помощь богов, либо остаться в племени, но публично отказаться от права первенства и сменить имя, порвав все связи с кланом Рьото. Отныне ее будут называть просто Гозтан, как кулеков или низкородных наро. У нее не будет своих коров, своих овец, и даже родня перестанет ее признавать.

Девушка остолбенела, не понимая, как после всего, что она вытерпела, родная мать и старейшины племени могли проявить столь чудовищную неблагодарность.

– О своем решении сообщишь до заката, – приказала Тенлек.

Она повернулась и ушла, не удостоив Гозтан даже прощального взгляда.

Вдруг какая-то хромая фигура преградила путь матери Гозтан и опустилась перед нею на колени. Гозтан узнала своего отца, Дайу Рьото.

– Гозтан не виновата, – произнес он. – Она истинная дочь льуку, и все ее поступки были продиктованы любовью к своему племени и народу. Если нужно кого-нибудь наказать, накажи меня. Я знаю, что тебе противна моя слабость. Забери мое имя и прогони меня вместо нее.

– Это я дала тебе имя Рьото, когда ты стал членом моей семьи. Благодаря этому ты возвысился, – холодно парировала Тенлек. – Это имя не принадлежит тебе. И зачем только отец согласился выдать меня за калеку, не способного даже забраться на спину гаринафина? Что толку от умения общаться с богами, когда твои мольбы не помогли нашей дочери остаться незапятнанной варварским семенем?

– Я знаю, что ты хочешь сделать наследником сына твоего младшего мужа, – сказал Дайу. – Но никто не сможет вести наш народ так, как Гозтан. Ты совершаешь страшную ошибку.

– Не тебе учить меня, кто должен быть моим наследником.

Тенлек попыталась обойти супруга, но тот крепко вцепился в ее ноги.

– Я не отпущу тебя до тех пор, пока ты не согласишься принять нашу дочь обратно и вернуть ей право первенства.

Возмущенная таким неповиновением, мать Гозтан начала вырываться. Наконец она освободилась от хватки мужа и пнула его в лицо. Он упал, с тошнотворным звуком ударившись затылком о камень, и остался лежать без движения.

Тенлек молча склонилась у головы Дайу. Прошло немало времени, прежде чем она поднялась и ушла, не оглядываясь.

Гозтан подбежала к телу отца и взвыла.

Ей вдруг вспомнились слова Оги Кидосу: «Глаза Датамы настроены видеть только течения власти; ко всему остальному он слеп…»

Гозтан ушла в степь еще до заката.

Она создала свое собственное племя.

Оказавшись одна в степи, Гозтан могла оставить всякую надежду и присоединиться к танто-льу-наро, бродячим изгнанникам, отринувшим войну, чтобы жить на подачки и молиться слабому, бесполезному богу по имени Торьояна Целительные Руки – одному из воплощений бога врачевания. Она могла упросить другое племя принять ее, стать кулеком без рода и гордости, занимающим положение едва выше рабов-агонов.

Но Гозтан не покорилась судьбе. Благодаря своему воинскому мастерству она постепенно собрала вокруг себя других изгнанников из Пяти племен Рога. Среди них были младшие дети, которых отправили прочь из дома, чтобы старшим достались более жирные куски наследства; наро и кулеки, нарушившие племенные законы или очернившие репутацию могущественных кланов; простые воины, которым пришлись не по душе обязанности, возлагаемые на них старшими по рангу. Под предводительством Гозтан все они занимались разбоем и кражами, совершали налеты на стада и одинокие караваны.

Когда ее войско стало достаточно сильным, Гозтан посетила других танов Пяти племен, чтобы договориться о заключении браков и союзов, тем самым подкрепив свои притязания на звание тана Третьего племени. Она научилась видеть течения власти и ловко манипулировать ими: могла здесь пообещать старейшине лучшее пастбище, а там поддержать сына вождя в праве наследования, предложить услугу в обмен на услугу, устроить заговор, одного умаслить, другого обмануть, третьего заставить силой.

Когда пришло время бросить вызов матери, большинство шаманов получили достаточно тольусы и желудочных оболочек гаринафинов, чтобы поддержать Гозтан нужными пророчествами. Многочисленные стада, отары, золотые слитки и рулоны шелка перешли из рук в руки в обмен на обещание племенных старейшин соблюдать нейтралитет. Гозтан приземлилась в лагере Тенлек во главе целой армии гаринафинов, собранной при помощи четырех ее женихов. Мать была готова добровольно уйти в изгнание, но Гозтан это не устраивало. От Тенлек ей нужно было только одно.

Поэтому, когда шаманы закончили снимать духовный портрет Тенлек, Гозтан пронзила сердце матери костяным кинжалом и приняла ее последний вздох так, как будто они не были кровными родственниками. Она намеренно проделала все на улице, чтобы солнце – Око Кудьуфин – увидело эту позорную смерть, ведь почетной считалась только гибель в битве.

А затем Гозтан отправилась в Татен к пэкьу Тенрьо, чтобы тот подтвердил ее право быть таном.

– Сообщи мне свою родословную, – приказал пэкьу.

– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я хочу служить тебе, будучи таном Пяти племен Рога.

Она не назвала Тенрьо имя матери, тем самым свершив самую сладкую месть.

Пэкьу кивнул – и на этом все, вопрос был решен.

Глава 6

Такова моя природа

Укьу-Гондэ, бухта Победы, пятый месяц двенадцатого года после прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Четырех Безмятежных Морей)

Узнав сказителя у костра, Гозтан не сразу пришла в себя. Опомнившись, она вкратце пересказала Вадьу историю о том, как стала таном Пяти племен Рога.

Гозтан умолчала о многом. Она даже не упомянула о встрече с Огой. Не описала того, какую ярость и печаль чувствовала, когда на ее глазах погиб отец. Не стала заострять внимание на алчности тех, кто стремится к власти, и проводить параллели между своей историей и прошлым пэкьу Тенрьо. Она поведала девочке только о самом главном.

Вадьу ошеломленно вытаращилась на нее.

Гозтан повернулась к Оге.

Раб между тем продолжал свой рассказ:

– …Три новых акулы принялись кружить вокруг стаи, хищно ухмыляясь. Повинуясь мерным свисткам матриарха, дельфины сбились в тесный кружок, бдительно глядя наружу. После первой кровавой схватки обе стороны перешли к напряженному наблюдению.

Если бы хоть один дельфин высунулся из круга, его ждала бы та же печальная участь, как и тех двух, что погибли в острых, словно кинжалы, зубах. Но и акулам нельзя было опрометчиво бросаться на юрких дельфинов; любая такая попытка встретила бы грозный отпор и могла закончиться смертью…

Гозтан заметила, что за прошедшую дюжину лет лицо Оги покрылось новыми морщинами и шрамами. Его клочковатая борода отросла и стала седой. На шее был надет ошейник из бычьих ребер, привязанный длинной веревкой из жил к колышку в двадцати футах поодаль. Свобода Оги была ограничена этим расстоянием.

Льуку были полностью поглощены историей сказителя. Они потягивали кьоффир и в особо захватывающие моменты хлопали в ладоши. Никто не обращал внимания на пэкьу-тааса и ее пленницу.

Вадьу наконец опомнилась:

– Твоя мать утверждала, что ты добровольно приняла семя дара? Но ты же выполняла приказ пэкьу, и благодаря этому льуку одержали победу!

Гозтан шумно выдохнула. Она редко делилась с кем-либо вышеупомянутыми подробностями своей жизни, но оказалось, что это гораздо легче объяснить маленькой девочке, твердо убежденной, что все приказы ее отца были справедливы.

– Мать полагала, что беременность стала следствием моей слабости, унаследованной от отца, которого она презирала. Быть может, таким образом она также выражала неодобрение тому способу, которым пэкьу добился победы над властителями Дара. Считала это ниже своих идеалов.

А ведь Ога Кидосу в свое время говорил Гозтан, что истории должны меняться в зависимости от рассказчика и слушателей. Спустя годы она неохотно признала мудрость этого суждения.

– Ни ты, ни мой отец вовсе не проявили слабости, – горячо возразила Вадьу. – Отец говорит, что лишь истинно сильные способны использовать собственные слабости в качестве оружия.

– Ох… – простонала Гозтан. – Моя голова… – Уж кто-кто, а она не гнушалась этим приемом. – Теперь ты знаешь мою историю. Может, отпустишь меня? – Женщина с мольбой посмотрела на пэкьу-тааса, которая закусила нижнюю губу, обдумывая решение.

– Наверное, вам интересно, что же делала акула, считающая себя дельфином?

Она беспокойно кружила внутри тесного кольца дельфинов, с восхищением поглядывая на своих настоящих сородичей.

«Думаешь, она впервые увидела других акул?» – спросил меня мой друг Пама.

Он был старым морским волком, повидавшим больше моего, хотя дары моря кормили меня всю мою жизнь. Поговаривали, что Пама загарпунил более пятидесяти видов акул, включая ледяных, что живут сотни лет и плавают медленно, как дрейфующие айсберги.

Я покачал головой, не зная ответа…

Тан буквально видела, какая борьба происходит в голове у девочки. Можно ли верить незнакомке? Вадьу гордилась тем, что вычислила в Гозтан шпионку. И что же, теперь придется отказаться от этого достижения? Никому не понравится получить опровержение собственной сообразительности.

– Нет, я все равно не отпущу тебя, – сказала наконец пэкьу-тааса. – Ты складно излагаешь, но доказательств у тебя нет. Дождемся утра. Корва отдохнет и приглядит за тобой, пока я схожу в Татен и проверю, правдива ли твоя история. Если да, то я вернусь и отвезу тебя обратно на Корве…

– На Корве?!

– А как еще? Мы расскажем отцу, что… что… Корва сбежала и заблудилась, а я разыскала ее, чтобы она ненароком не поранила каких-нибудь проказников, которым придет в голову ее оседлать! – Глаза пэкьу-тааса заблестели, настолько она увлеклась фантазиями. – Разумеется, одной моей храбрости оказалось мало; зверь не дался мне, но тут на помощь пришла ты…

– Подожди минутку!..

– Тогда меня не накажут, а тебе отец будет благодарен за мое спасение. Не сомневаюсь, благодарность пэкьу крайне полезна любому тану, даже тану-тигру и героине войны с варварами-дара.

Гозтан присвистнула. Пэкьу-тааса рассуждала быстро и просто. В какой-то миг она даже чуть было не согласилась с нелепым планом Вадьу, но вовремя опомнилась. Она вождь Пяти племен Рога. Как ей потом жить, если единственный способ выкрутиться из передряги – пойти на обман, послушавшись младшую дочь правителя?

– Но это даже близко с правдой не стояло…

– Это весьма близко к правде. Впрочем, мы всегда можем вернуться к моему изначальному плану. Если выяснится, что ты меня обманывала, Корва покусает тебя за предательство.

Гозтан упрямо покачала головой:

– Нет, так не пойдет!

– Ну, как знаешь. Свободы тебе сегодня не видать, – твердо заявила Вадьу.

Женщина тяжело вздохнула. Несмотря на юный возраст, Вадьу была упрямой, как и ее отец. Не было смысла объяснять, что ранним утром у Гозтан назначена встреча с пэкьу. Даже если Вадьу поверит, то лишь утвердится в желании использовать Гозтан, чтобы отвертеться от наказания за кражу Корвы.

Придется выпутываться самой.

Пленница и пэкьу-тааса погрузились каждая в свои мысли, вполуха слушая сказителя у костра. Ога между тем начал подскакивать, натягивая привязь; его пляшущая вытянутая тень падала на лица завороженных слушателей, а голос то повышался, то понижался, будто волны бурного океана.

– Одна акула набросилась на дельфина, слишком далеко высунувшегося из круга, и вода вмиг забурлила; замельтешили плавники, засверкали зубы.

Хитрый демон зубы скалит

И спешит наперекор,

Первой кровью обагряет

Моря синего простор.

Шесть дельфинов среброносых

На врага летят стрелой,

С шумом! С плеском! Поражают

Прямо в брюхо под волной.

На плавник плавник находит,

Хвост по волнам синим бьет,

Тигра волки загоняют

Посреди бурлящих вод.

Действуя слаженно и напористо, шестеро дельфинов перевернули большую акулу на спину, и острозубая рыба по привычке впала в ступор, ее брюшной плавник обмяк. Дельфины отпраздновали победу трескучим свистом и писком.

Тем временем акула-дельфин немигающим взором смотрела на застывшую акулу. Она не праздновала вместе со стаей, но и не спешила на подмогу своей родственнице-рыбе.

Дельфины бросились добивать акулу, однако их зубы не могли тягаться с акульими; они лишь слегка прокусывали обмякший рыбий торс, проливая кровь, но не нанося смертельной раны.

Две оставшиеся акулы без предупреждения прекратили плавать вокруг дельфинов и, словно обезумев, помчались на них, позабыв об осторожности. При помощи множества щелчков и пронзительных свистков дельфин-матриарх скомандовала своим бойцам приготовиться дать решающий отпор. Одна только акула-дельфин не послушалась. Не внимая крикам матриарха, она отчаянно мотала хвостом, как будто собственное тело ее не слушалось, и отплывала все дальше и дальше от стаи, не сводя взгляда с покачивающейся на волнах перевернутой акулы. Струйки крови, сочившейся из ран, напоминали щупальца медузы.

«Это все кровь, – сказал Пама. – Кровь в воде».

Я понял, о чем он говорит. Кровь раненой акулы и мертвых дельфинов растеклась в бурной морской воде, и запах ее одурманил акул. Поэтому две хищницы перестали выжидать и ринулись на дельфинов очертя голову. Они были уже не властны над собой. Такова их природа.

«Вряд ли акула-дельфин когда-либо чувствовала эту кровавую ярость», – заметил Пама.

– Он тоже с вами? – вдруг спросила Гозтан.

– Кто?

– Сказитель-дара. Ты сказала, что все, кто сидят сейчас у костра, утром отправятся в экспедицию к берегам Дара. Значит… он будет проводником?

– Ога-Перевспоминатель? Отец хотел оставить его при себе, но Ога слишком ушлый, чтобы ему доверять.

Гозтан почудились нотки злобы и разочарования в голосе пэкьу-тааса. Похоже, что у Вадьу и раба были непростые отношения.

– Перевспоминатель? – осторожно повторила она.

– Он… странный. Отец взял его, чтобы расшифровывать восковые логограммы, но оказалось, что Ога неграмотен. Потом выяснилось, что Ога знает множество историй, включая такие, что были неизвестны даже властителям Дара.

Гозтан кивнула. Кому, как не ей, было знать, что Ога Кидосу обладает талантом сказителя.

– Он быстрее других рабов-дара освоил наш язык. Нахватался наших историй и научился пересказывать их в манере поэтов Дара. Сам Ога это отрицал, но отец сообразил, что он, должно быть, из тех чудны́х шаманов, которых в Дара зовут историками. Их работа – следить за деяниями великих правителей, складывать о них истории и пересказывать.

– Вроде наших шаманов, что записывают деяния пэкьу голосовыми картинами, или старейшин, которые завязывают узелки на память о важных договорах? – спросила Гозтан.

– Не совсем. Историки Дара не просто запоминают факты, но должны уметь их толковать, – ответила Вадьу.

– Как я понимаю, с помощью богов? – уточнила Гозтан.

– Вовсе нет, – возразила девочка. – Отец пришел к выводу, что историки Дара объясняют все, не обращаясь к богам. Говорю же, они чудны́е.

Гозтан кивнула. Она и сама приметила, что дара не испытывают особого трепета перед богами.

– Отец описывал работу историков как «перевспоминание». Ему это показалось забавным. Он хотел, чтобы Ога всех пэкьу-тааса обучил своему языку, чтобы мы лучше понимали врага.

Мечтательность в голосе Вадьу нельзя было ни с чем спутать. Она уважала старого сказителя.

– Похоже, ему крупно повезло, – заметила Гозтан.

– Еще бы. Огу освободили от тяжелого труда, ему давали вдвое больше еды, чем другим рабам. Но этот бессовестный болван принялся пичкать меня и братьев вымышленными историями о том, что убивать плохо, а путь к процветанию не лежит через завоевания. Якобы так учат мудрецы Дара. Отцу надоело, что Ога подтачивает твердость нашего характера, и он лишил его всех привилегий и прикрепил к экспедиции в качестве проводника.

Гозтан удивилась, услышав, с какой горечью говорила об этом Вадьу.

– Выходит, ты слышала много разных его историй? – поинтересовалась Гозтан, стараясь не выдавать обуревавших ее чувств.

– Конечно, – не без сожаления подтвердила Вадьу. – Они занятные, пусть и с сомнительной моралью.

«Значит, он так и не отказался от идеи „учить“ нас, варваров», – подумала Гозтан.

Она выполняла все, о чем ее просил пэкьу. Безропотно кидалась в атаку в том направлении, куда Тенрьо бросал свой боевой топор Лангиабото; убивала и калечила ради него людей, помогая одолеть сначала агонов, а затем захватчиков из Дара; верила всем его увещеваниям о том, что жизнь обязательно станет лучше – нужно лишь провести еще одно сражение.

Но по прошествии долгих лет их народ по-прежнему оставался сборищем жалких спорщиков; все, у кого имелись амбиции, замышляли недоброе друг против друга и были едины лишь в желании подчинить себе Гозтан, ее наро и кулеков, а также воплотить в жизнь фантазии пэкьу о захвате далеких земель. Да, нынче у степных племен было больше мяса, у них рождалось больше детей, но почему Гозтан почти не испытывала от этого… удовлетворения? Теперь она уже не так возражала против желания Оги «обучить» их.

– Две акулы вдруг разделились, описав широкие дуги вокруг дельфинов, тесно сгрудившихся в пенящемся море.

«Никак хотят напасть с двух сторон, чтобы дельфинам при обороне пришлось разделиться?» – спросил я.

«Невозможно узнать, о чем думают акулы. – Пама покачал головой. – Обуреваемые кровавой яростью, они действуют не осмысленно, а по наитию».

Действительно, акулы обогнули стаю дельфинов, не напав на них. Дельфины в замешательстве поворачивали головы им вслед. Акулы снова сменили курс и теперь двинулись в одном направлении. Я наконец понял, куда именно. Эти живые челюсти, эти плавучие орудия смерти, эти демонические чудовища, коим неведомы ни сострадание, ни прочие естественные для нас чувства, направились к своей раненой товарке. Одна из акул набросилась на оглушенную акулу и вырвала из ее бока кусок мяса размером с человеческий торс. Жертва забилась в конвульсиях, размахивая хвостом, но ее движения выглядели странно, словно бы все происходило во сне.

«Чтобы восполнять силы, им нужно постоянно двигаться и прогонять воду сквозь жабры, – объяснил Пама. – Если акулу быстро не перевернуть в правильное положение, она утонет».

При иных обстоятельствах мысль об утонувшей акуле повеселила бы меня. Но кровавая сцена пробудила в моем сердце сострадание даже к чудовищу. Мне показалось, или бездушные глаза акулы смотрели с болью и мольбой? Затем эти глаза закатились, превратившись в безжизненные белые шары, и я так и не узнал ответа на свой вопрос.

Акула-дельфин больше не могла сдерживаться. Мощно размахивая хвостом, она помчалась к месту кровавой драмы, словно пущенная из лука стрела, словно снаряд катапульты. По стае дельфинов пронеслись изумленные и озабоченные щелчки и свист, но ни один из них не бросился акуле-дельфину наперерез, понимая, что это бесполезно.

Вторая из обезумевших акул налетела на перевернутую товарку с другого бока. Распахнув ужасные челюсти, она ударилась о содрогающееся тело и вонзила зубы в открытое брюхо. Кровь хлынула, как вино из бочки. Напавшая акула резко тряхнула головой и вырвала длинный клок плоти, словно бы раздевая жертву. Рана расширилась, и нутро несчастной раскрылось, подставив свое содержимое беспощадной соленой воде. Вокруг умирающей акулы забурлила алая пена.

Я отвел глаза, не в силах смотреть на эту бойню.

«О боги, – изумленно прошептал Пама, – да она беременна!»

Мой взгляд невольно дернулся обратно, и я увидел то, о чем с тех пор мечтаю забыть. Вместе с кишками и громадной печенью в кровавую воду вывалились два акуленка, каждый размером со взрослого человека. Детеныши, еще частично связанные с матерью, барахтались в ее спутанных внутренностях, ошеломленные своим преждевременным появлением на свет.

Нападающим акулам достались жирные куски, но это не утолило их голод и кровавую ярость. Они обратили внимание на акулят, полные решимости оборвать их жизни прежде, чем те по-настоящему начнутся.

Но тут на сцену вышел новый персонаж.

Высокий спинной плавник акулы-дельфина рассек бурлящую кровавую воду, как нож кровяной пудинг. Неужели она сожрет малышей, пройдя таким образом чудовищный обряд посвящения в настоящую хищницу? Бам! Она ударила левую акулу. От напора та подлетела в воздух. Не успела застигнутая врасплох акула приводниться, как акула-дельфин оглушила другую акулу могучим ударом мощного хвоста. Не давая налетчикам опомниться, акула-дельфин глубоко нырнула и скрылась из виду, не оставив в кровавой воде следа из пузырьков, характерного для тех морских животных, которые, подобно дельфинам, дышат воздухом.

Прочие акулы осторожно рыскали вокруг, на время позабыв о растерзанной акуле-матери и ее еще живых детенышах. Они держались под водой, постепенно погружаясь, изучая темную глубину. Обычное поведение акул – поднырнуть под жертву и внезапно атаковать ее брюхо.

Шли секунды, но акула-дельфин не возвращалась. Две другие акулы перестали кружить и поднялись к поверхности. Возможно, после успешной внезапной атаки акула-дельфин решила, что не сумеет справиться с двумя более крупными и опытными в схватках соплеменницами. А может, она поняла, что пришло время принять свою судьбу охотника-одиночки, и покинула поле кровавой битвы в поисках собственных охотничьих угодий.

Наблюдавшие со стороны дельфины издали несколько отрывистых щелчков и свистков, полных грусти и сожаления.

Две акулы высунули морды из воды. Пришло время завершить начатое. Дельфинья стая насторожилась и приготовилась дать отпор.

И тут вдруг в сорока футах от акул море разверзлось с оглушительным грохотом. Из воды появилась темно-серая тень, подобная гаринафину, взмывающему в небо на рассвете, или громадному крубену, пускающему фонтаны на закате, или алой птице фаэдо, призывающей восходящее солнце. Могучее гладкое тело описало в воздухе грациозную дугу, а в ручейках воды, стекающих со спины, заплясала радуга…

От этого чарующего зрелища у акул отвисли челюсти. Нападения с воздуха они не ожидали. Их враг выглядел как акула, но двигался словно дельфин, хотя ни один дельфин не был настолько сильным и смертоносным.

Этот живой снаряд, увенчанный рядами острейших зубов подобно божественной палице Диасы, обрушился на одну акулу и укусил другую. Ближняя акула от удара ушла под воду, а дальняя скрылась в кровавом фонтане, когда массивные челюсти сомкнулись на ее тулове. Если на земле саблезубый тигр дерет гаринафина-подростка или косматый волк терзает винторогого муфлона, то подобные сцены всегда сопровождаются криками, ревом и воем. Здесь же не было слышно ничего, кроме неустанного рокота волн. Ни один из трех участников этого жуткого представления не мог озвучить свою боль, ужас и ярость, отчего зрелище становилось еще страшнее.

Беспощадная битва между тем продолжалась. Тут из плавника вырвали клок-полумесяц, там из спины выгрызли кусок мяса размером с человека. Алая вода клубилась бешеным вихрем; три безмолвных воина разыгрывали древнейший спектакль – историю, что была старше всех богов Дара, Укьу и Гондэ, ритмическую основу песни жизни и бытия, воплощенную в неутолимой жажде убийства.

Торопливыми трелями матриарх сообщила дельфинам свою волю. Дельфины-наро нарушили защитное построение и поплыли на подмогу своей ру-тааса. Попарно и по трое они врезались в чужих акул, били их хвостами по немигающим глазам, предоставляя своей чешуйчатой подруге возможность нанести смертельный удар.

То ли из-за кровопотери, то ли от нарастающей боли бешеная ярость оставила двух акул-налетчиков, и они решили, что разумнее будет отступить. Обе хищницы сбежали с поля боя, а за ними тянулись кровавые следы. У первой был почти оторван спинной плавник, повиснув, как истерзанный картечью парус. Вторая лишилась одного из грудных плавников и плыла рывками, накренившись вправо. Они напомнили мне собак, поджавших хвосты после проигранной схватки.

Осталась только акула-дельфин. Ее морда была вся в крови; раны от укусов покрывали некогда по-дельфиньи гладкое тело. Она медленно плыла, провожая врагов пристальным взглядом больших невыразительных глаз, как будто подначивая их вернуться. Постепенно кровь рассеялась в лазурной воде, подобно тому, как небеса проясняются после бури. Дельфины взволнованно попискивали вокруг, опасаясь, что их ру-тааса в своей кровавой ярости прошла точку невозврата.

Акула-дельфин резко крутанулась и широко распахнула окровавленную пасть. Дельфины встревоженно засвистели; некоторые высунулись из воды, предупредительно оскалив крошечные зубы.

Но акула-дельфин не обращала на них внимания. Она повернулась к плавающему в гуще кишок телу погибшей акулы-матери.

Я вздохнул. Все-таки акула-дельфин была дикой хищницей.

Но она в очередной раз удивила меня. Не закрывая смертоносных челюстей, подплыла к телу акулы-матери и, словно опытная повитуха, осторожно раскусила спутавшиеся кишки и остатки пленочной оболочки утробы, позволив извивающимся акулятам вывалиться в теплое море.

Получив свободу, детеныши мгновенно направились к телу матери. Их маленькие челюсти хищно щелкали при виде этой горы теплой плоти и остывающих парных внутренностей.

«Неужели они сожрут мать?!» – ужаснулся я.

«Еще не рожденные акулята прямо в утробе едят яйца и друг друга, – ответил мудрый Пама. – Так что сожрать собственную мать для них вполне естественно. И наоборот, новорожденные детеныши должны как можно скорее уплыть подальше от мамаши, чтобы та ненароком не отобедала ими».

«Но это же противоестественно! Зачем боги создали таких чудовищных тварей?!» – воскликнул я.

«У природы множество лиц, – ответил Пама. – Людей боги наделили одними чувствами, а акул – другими. Не стоит мерить других по своей мерке».

Акула-дельфин между тем приблизилась к акулятам и нежно оттолкнула их носом от матери. Затем преградила им путь, не позволяя вернуться к трупу.

«Что она делает?» – спросил я.

«Не знаю, – пожал плечами Пама. – Может, хочет сама все сожрать».

Акула-дельфин еще дальше высунула нос из воды, раскрыла челюсти и как будто сглотнула. В разверстой пасти я отчетливо увидел розовую плоть. Она набирала воздух! Затем она захлопнула пасть, и я услышал самые невероятные звуки, доносившиеся из ее ухмыляющегося рта: громкий хрип, изменяющийся по тону и ритму и напоминающий искаженный свист дельфинов.

У Памы тоже отвисла челюсть, отчего он обрел некоторое сходство с объектом нашего наблюдения.

«Клянусь Близнецами! – прошептал мой товарищ. – Да эта акула бормочет по-дельфиньи! Неужели она воплощение владыки Тацзу?»

Уж не знаю, что сказала акула-дельфин, но дельфины едва не остолбенели. Придя в себя, матриарх ответила серией уверенных свистков. Несколько дельфинов сразу скрылись из виду. Вскоре они вернулись и приблизились к акуле-дельфину, медленно кружившей возле новорожденных детенышей и явно пытавшейся их успокоить. Дельфины подняли морды и срыгнули перед акулятами пережеванную и отчасти переваренную, а отчасти еще целую рыбу.

Дельфин-акула грудным плавником подтолкнула акулят. Те немного помешкали, а затем с аппетитом накинулись на пищу.

Матриарх просвистела еще несколько раз, и акула-дельфин ответила ей своим необычным рыком. Понеслись свистки и щебет, и я пожалел, что не понимаю этого морского языка.

Поднялся ветер, наполнив наши паруса. Могучая сила погнала нас к следующей остановке в нашем великом путешествии. Мы не отходили от планшира, наблюдая за акулой-дельфином, кормящимися акулятами и дельфиньим племенем, пока все они не скрылись за горизонтом.

«Думаешь, у этой акулы была такая же судьба? – спросил я потом Паму. – Дельфины взяли ее сиротой и воспитали как свою?»

«О прошлом можно долго гадать, – ответил Пама, – а вот проверить никак нельзя».

Гозтан вдруг поняла, что все это время Огу никто не перебивал. Все собравшиеся наро и кулеки слушали, затаив дыхание, позабыв о чашах с кьоффиром. Даже они с Вадьу перестали переговариваться, невольно перенесясь в фантастическое царство, созданное рассказчиком.

Сказитель между тем не останавливался. Его речь текла плавно; первоначальные ошибки и оговорки остались в прошлом, как пороги и донные ямы в русле реки у истока.

– «Кто бы мог подумать, что акула способна преодолеть инстинкты и жить по правилам своего нового племени? – воскликнул я и, несмотря на заявление Памы, принялся домысливать. – Видимо, когда она была совсем крохотной, дельфины накормили ее, как этих акулят, и она сочла себя одной из них. При виде смертоносной мощи других акул ее хищническая природа наверняка вступила в борьбу с воспитанием, которое дали ей дельфины».

«Не похоже на то», – возразил Пама.

«Это почему же?»

«Мы беремся рассуждать о привязке к природе и развивающем влиянии воспитания, толком ничего не зная об этом. Что есть акулья природа и дельфинье воспитание? Что есть божественность, а что есть человеческая цивилизация? Тацзу, самый равнодушный из богов, правитель безжалостного моря, когда-то жил на земле в облике девочки и спас деревню от разрушения. Кон Фиджи, благороднейший из людей, призывавший покончить со всяким насилием, однажды взялся за меч, чтобы отбиться от шайки воров. Ошибочно вести суждение от общего к частному».

«Да тебе только мудрецов-моралистов в опере играть! – воскликнул я. Доводы Памы не убедили меня, но я допускал, что он может знать больше моего. – Говорят, ты знаешь дельфиний язык. Что акула-дельфин сказала матриарху?»

«А сам ты как думаешь?» – Пама внимательно посмотрел на меня.

«Даже гадать не берусь. Мне их свод сигналов неведом».

«Но ты же видел, что случилось, – промолвил мой друг. – Можно и без слов доносить мысли, а слова зачастую не столь важны, как поступки».

«Но мне хочется знать, о чем они пересвистывались! – Мне показалось, что Пама намеренно скрывает от меня то, что ему известно. – Старые рыбаки говорят, что у китообразных своя цивилизация, не похожая на нашу. Я всю жизнь рыбачу в северных морях и могу понять, когда дельфины предупреждают друг друга об опасности или когда самец обхаживает самку, но расшифровать точный смысл мне не под силу».

Пама усмехнулся.

«Ты рыбачишь, чтобы прокормиться, но слушать море так и не научился».

«Что это значит?»

«Охотник на омаров не обрадуется, найдя в расставленных ловушках только крабов-скакунов. А вот его маленькую дочь, которая таких прежде не видела, позабавят их быстрые ноги. Жена рыбака будет довольна, если при разделке рыбы-кабана найдет в брюхе золотистую икру, но ее сынишка огорчится, увидев, что так называемый „рыбий жемчуг“ не имеет ничего общего с прекрасными сокровищами. Добыча одна – так почему же все реагируют по-разному?»

«Все дело в ожиданиях», – ответил я, поразмыслив.

«Вот именно, – согласился Пама. – Ты испытываешь надежду и страх еще перед тем, как забросить невод, и то, как ты оцениваешь добычу, зависит от степени твоих ожиданий. Так и с речью: не важно, слышишь ты родной язык или малопонятные звуки; любая фраза, прежде чем ты выделишь из нее смысл, сперва полнится ожиданиями. У нас с тобой разные ожидания, поэтому нам никогда не истолковать хрип акулы-дельфина одинаково».

«Кончай уже говорить загадками, – не выдержал я. – Просто переведи, что она сказала!»

Ога остановился.

Повернулся на месте, осматривая слушателей, улыбнулся и медленно подошел к бурдюкам, повешенным сбоку. Его привязь потащилась за ним по земле. Он снял бурдюк, вынул затычку из рога и наклонил горлышко, чтобы хлебнуть воды. С каждым жадным глотком его массивный кадык гулял вверх-вниз над ошейником. Пил сказитель долго.

Вадьу заерзала; ей, как и всем прочим, не терпелось услышать продолжение истории. Даже связанная Гозтан напряглась и вытянула шею, чтобы не пропустить ни слова.

Ога вынул носик бурдюка изо рта, глубоко, удовлетворенно вздохнул и принялся пить дальше.

Вадьу выругалась. Гозтан улыбнулась.

Воины льуку больше не могли сдерживаться.

– Эй! Попьешь, когда закончишь рассказ!

– Что сказала акула-дельфин?

– Объяснил тебе это Пама или нет?

Наконец Ога напился. Он утер губы тыльной стороной кисти и повесил бурдюк обратно. По дороге к костру сказитель распутал привязь, зацепившуюся за выступающий из земли камень. Еще раз окинув взглядом аудиторию, он продолжил:

– Пама вздохнул и сказал: «Слова акулы-дельфина можно свести к одной-единственной фразе: „Такова моя природа“».

Ога тряхнул руками, как журавль крыльями, и низко поклонился костру. Таким жестом сказители традиционно заканчивали истории.

Позже, когда утихли сердитые выкрики и стук костяных булав, Ога добавил:

– Это действительно конец. Я больше никогда не встречал акулу-дельфина. Проклятье перевспоминателя в том, что у большинства историй нет окончания. Пусть у нашего путешествия на мою родину его тоже не будет.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, – произнес поднявшийся тан-волк. – Звезды проделали половину своего ночного пути, и наш кьоффир почти выпит. Пора нам уже в последний раз уснуть на родной земле и впитать всю ее силу. Пройдет немало времени, прежде чем мы вновь поцелуем ее.

Другие воины согласились, и вскоре все расположились на ночлег, закутавшись в шкуры. Несколько наро подошли справиться, все ли есть у пэкьу-тааса, и девочка уверенно кивнула, отослав их прочь.

Ога тоскливо оглянулся по сторонам. Затем сел на землю и приготовился уснуть прямо на открытом берегу. У него не было ни одеял, ни подстилки из шкур, и никто не собирался его отвязывать.

– Крестьянин, помнишь ли ты старую знакомую? – окликнула его Гозтан.

Ога подскочил от неожиданности и осторожно посмотрел в ее сторону.

– Ты что это задумала? – напряглась Вадьу.

– Этот человек помнит войну с адмиралом Критой, – пояснила Гозтан. – Раз ты не хочешь звать старых соратников отца, то наверняка не будешь против, если я перекинусь парой слов со старым знакомым из Дара?

– Он сказитель, – не сразу ответила Вадьу. – Кто знает, какие из его историй правдивы, а какие нет.

Ога приблизился к ним, насколько позволила натянувшаяся привязь.

– Великий вождь должен уметь отличать правду от лжи, – коварно заявила Гозтан. – Нобо Арагоз, пэкьу агонов, не умел, поэтому твой отец перехитрил и победил его. Неужели ты хочешь подражать не Волчонку Тенрьо, а Нобо-Скотоводу?

Эти слова возымели желаемый эффект.

– Я никому не подражаю, я сама волчонок, – парировала Вадьу. – Хорошо. Зови Огу, послушаем, что он скажет.

«Значит, она мечтает стать пэкьу, даром что не старшая его дочь, – подумала Гозтан. – Из этой ночной встречи можно извлечь существенную выгоду».

– Только пусть все будет честно, – прошептала Вадьу. – Я проверю Огу на правдивость по-своему. Если будешь его подталкивать, ни единому слову не поверю. – Глаза девочки оживленно заблестели. – Открой рот, – приказала она, пряча правую руку за спину.

Гозтан помотала головой.

– Обещаю, что буду молчать, – выпалила она скороговоркой и стиснула зубы. Кто знает, что пэкьу-тааса намеревается использовать вместо кляпа?

Однако девочка уже левой рукой зажала пленнице нос. Гозтан пыталась вырываться, но веревки не позволили ей этого сделать. Через несколько секунд женщина сдалась, и Вадьу сунула ей в рот нечто размером с кулак, после чего замотала Гозтан голову мотком веревки и завязала крепкий узел.

Привязь заставила Огу остановиться в пяти шагах от Вадьу и Гозтан. Он никак не прокомментировал короткий бурный диалог между ними. Когда пэкьу-тааса закончила связывать пленницу, Ога почтительно ей поклонился.

– Ты знаешь эту женщину? – спросила Вадьу. – Хорошенько подумай, прежде чем отвечать.

Ога посмотрел на Гозтан, но та не поняла, какие мысли бродили в его голове: темные невыразительные глаза старика, блестевшие в отсветах гаснущего костра, были непроницаемы.

Не желая сердить Вадьу, Гозтан даже не попыталась подать Оге какой-либо сигнал. Это была ее последняя возможность выпутаться из передряги и вовремя успеть на утреннюю встречу с пэкьу. Кончиком языка женщина ощупала кляп. Тот был гладким и твердым, с небольшой выемкой посередине, и отдавал на вкус пеплом. Вероятно, таранная кость коровы, которую использовали для розжига костра вместо кремня. Ей сразу стало спокойнее. Ничего опасного или унизительного. Скорее всего, пэкьу-тааса схватила первое, что подвернулось под руку.

– Предположим, – мягко произнес Ога, – что я отвечу «нет». Что с ней будет?

– То есть твой ответ изменится в зависимости от того, что ждет ее в том или ином случае? – Вадьу прищурилась.

– Пэкьу-тааса, но вы же сами просили меня сперва хорошенько подумать. Я не могу отвечать опрометчиво, не зная, к чему это приведет.

Пока Ога говорил с Вадьу, Гозтан внимательнее пригляделась к нему. Она заметила, что под ошейником кожа Оги кровоточила, а на кистях и щеках виднелись длинные борозды и шрамы, свидетельствовавшие о том, что он не мог расслабиться, даже когда воины льуку – его хозяева – спали.

Ей вдруг живо вспомнились носильщики, кряхтящие под весом перегруженных прогулочных носилок капитана Датамы.

– Хорошо, – проговорила Вадьу, и уголки ее рта изогнулись в хищной улыбке. – Я объясню, что будет с этой женщиной в зависимости от твоего ответа. Если ты скажешь, что не знаешь ее, это будет означать, что она шпионка, – и я размозжу ей голову вот этой палицей. Если ты скажешь, что знаешь ее, то должен будешь также назвать ее имя, родословную и перечислить подвиги, совершенные ею в войне против твоего народа. Но если твой рассказ хотя бы чуть-чуть разойдется с тем, что я услышала от нее самой, тогда за обман я размозжу голову тебе.

– М-м-м-х-х-х… – Глаза Гозтан едва не вылезли из орбит, когда она попыталась порвать веревки. Кляп сидел надежно и не позволил ей сказать ничего внятного. На спине выступил холодный пот. Пэкьу-тааса была честолюбива, избалована, хитра и, пожалуй, немного безрассудна, но Гозтан не ожидала, что девочка окажется настолько горячей и своенравной, чтобы по ошибке убить одну из отцовских танов, лишь потому, что не узнала ее.

План Гозтан полностью провалился. Теперь вместо того, чтобы подтвердить ее слова, Ога обречет ее на гибель. Даже если он и узнал Гозтан, расстались они не по-доброму. Вдобавок хозяева-льуку плохо к нему относились. С чего бы ему вдруг спасать одну из них? Проще простого отомстить, заявив, что он впервые ее видит. Наутро он все равно уплывет с экспедицией, и, даже если пэкьу узнает, что случилось, Ога благополучно избежит последствий.

Вадьу поставила вопрос так, что у него, считай, просто не оставалось иного выхода.

Гозтан посмотрела в покрытое шрамами спокойное лицо старика, а затем зажмурилась от отчаяния.

– Я знаю эту женщину, – ответил Ога.

Веки Гозтан резко распахнулись.

– Как ее зовут, кто ее предки, какие подвиги она совершила?

– Понятия не имею, как ее зовут, да и про предков ее мне тоже ничего не известно. Когда мы познакомились, эту женщину не называли настоящим именем. Жестокий вельможа дара, против которого мы вместе сражались, дал ей прозвище «Покорность».

– Лжешь! – Вадьу фыркнула. – Твой болтливый язык, должно быть, самая сильная мышца в твоем худосочном теле. Ты не воин.

– Не обязательно сражаться оружием, которое рубит и проламывает кости, – возразил Ога и пересказал девочке историю о том, как они с Гозтан спасли носильщиков от плетки капитана Датамы. – С тех пор мы не встречались, но я знаю, что женщина эта хитроумна, как серебристая снежная лисица, и решительна, как огнедышащий гаринафин, – заключил сказитель. – Она отважна, сурова и верна духу льуку, как и все воины, что одолели властителей Дара. Мне хотелось подружиться с ней и назвать са-тааса, но она ни на миг не забыла, что я ее враг.

Гозтан уставилась на Огу, безуспешно борясь с обуревавшими ее чувствами.

– Почему ты не сказал мне то, что я хотела услышать? – Лицо пэкьу-тааса спряталось в тени, а голос ее дрожал от рвущегося наружу гнева. Она с вызовом посмотрела на Огу. – Эта женщина не считает тебя другом. Да ты даже имени ее не знаешь. Зачем ее спасать?

– Потому что несправедливо, когда невинные страдают от прихотей власть имущих. Потакать этому – удел трусов, – ответил Ога. – Пэкьу-тааса, разве вы забыли истории, что я рассказывал вам, вашим братьям и сестрам? О высоком дереве, укрывшем птенцов от бури, несмотря на то что буря разнесла его в труху? Может, я и не читал книг, написанных мудрецами моего народа, но стараюсь жить по их заповедям.

– И это единственная причина? – разочарованно протянула пэкьу-тааса.

Ога перевел дух:

– Пэкьу-тааса, я не просто хочу ее спасти. Я также не желаю, чтобы вы потеряли расположение отца.

– Что это значит?

– Если вы навредите женщине, которая сослужила великую службу вашему народу, или того хуже, убьете ее, ваш отец этого никогда не простит.

– Какое тебе дело до того, что со мной будет? Это ведь я доложила отцу, что ты рассказываешь истории, от которых наш дух слабеет.

– Пэкьу-тааса, вы поступили так, как считали правильным. Эта верность долгу – искра надежды для вашего народа. Если бы вы только пожелали увидеть верный путь…

– Хватит уже запутывать меня лживыми речами! Тебя не волнует судьба льуку. Так почему тебя волнует моя судьба?

Ога внимательно посмотрел на нее. Когда он вновь заговорил, его голос звучал ласково, но твердо, как у терпеливого учителя:

– В Дара считается, что между учителем и учеником существует священная связь. Я ваш раб, пэкьу-тааса, но в то же время и учитель. Мой долг – предостерегать вас от поступков, которые могут привести к тяжким последствиям, и я не отказываюсь от этого долга лишь потому, что вам не понравились мои уроки.

– То есть ты готов пойти на смерть во имя идеалов своей страны, хотя имеешь возможность отомстить мне, унизить меня и обречь на изгнание? Но почему?

– Такова моя природа.

Вадьу уставилась на Огу, стиснув зубы и сощурив глаза. Секундой спустя она тяжело вздохнула:

– Хорошо. Вижу, что тебе по-прежнему можно доверять.

– То есть… – Ога наклонил голову и оценивающе посмотрел на Вадьу. – Вы проверяли меня, а не ее?

Вадьу кивнула:

– Я поняла, что пленница говорит правду, как только она потребовала позвать тебя.

– И каким же образом?

– Пэкьу должен уметь отличать правду от лжи, – ответила Вадьу. – По сравнению с другими рабами у тебя больше привилегий, но при этом за тобой и строже всего следят. У шпиона просто не было бы возможности сговориться с тобой.

– Вот оно что.

– Я решила проверить, какого цвета твое сердце, и узнать, действительно ли ты веришь в свои истории.

– А если бы я не прошел проверку? – осведомился сказитель.

Вадьу описала палицей дугу, и потревоженный ветер подул в лица Оги и Гозтан. Таков был ответ пэкьу-тааса.

Вадьу повернулась к Гозтан и ослабила веревки, удерживавшие во рту кляп, а затем и те, которыми были связаны руки и ноги женщины. Тан пошевелила затекшей челюстью, потом принялась растирать запястья и лодыжки. Все-таки она успеет на встречу с пэкьу.

– Сними с него ошейник. – Вадьу бросила Гозтан потертый костяной ключ. – Когда будешь готова, возьми Огу с собой в Татен.

– А разве он не отправится вместе с экспедицией?

– Я передумала, – важно ответила Вадьу. – Это я потребовала отослать его, но теперь хочу, чтобы Ога остался. Решение за мной.

Гозтан ожидала, что старик начнет спорить – она прекрасно помнила, как сильно он мечтал вернуться к семье в Дара, – но Ога просто поклонился Вадьу. А когда выпрямился, на лице его было заметно облегчение. В ответ на вопросительный взгляд Гозтан он лишь едва заметно мотнул головой.

Гозтан проглотила уже готовые сорваться с языка слова. На нее вдруг ледяным потоком нахлынуло разочарование.

«Еще одна ложь».

– Попрошу отца назначить тебя моим личным перевспоминателем, – сказала Вадьу. – Ты больше не будешь нас учить. Вместо сказочного прошлого Дара станешь перевспоминать насущное настоящее льуку. Веди историю моего отца, Ога-Перевспоминатель, и смотри, рассказывай ее хорошо. Надо сложить подробности отцовской жизни в могучую легенду, которая поразит жителей Дара, когда мы подчиним их себе. Не допускай новых ошибок, не зарывай в землю свой талант.

С этими словами Вадьу развернулась и пошла прочь.

– Пэкьу-тааса, постой! – окликнула Гозтан удаляющуюся фигурку.

Но девочка даже не замедлила шаг.

– Я же сказала: возвращайтесь, когда будете готовы. Я иду домой к отцу.

– А как же твой план? Ты ведь хотела привести меня к пэкьу и рассказать, будто я спасла тебя от Корвы! – крикнула Гозтан.

– Ога напомнил мне, что отец наверняка раскусит мою ложь и перестанет мне доверять. Если я хочу однажды занять его место, то не могу рисковать. Быть может, признав свою ошибку и слабость, я таким образом лишь укреплю его расположение. Ога, я не настолько безнадежная ученица, как ты считаешь.

Она скрылась во тьме. Гозтан разомкнула костяной ошейник Оги. Старик-дара потер шею.

– Столько лет прошло, а язык у тебя по-прежнему без костей, – заметила Гозтан.

Ога замер. Секунду спустя он повернулся к Гозтан и набрал воздуха, как будто собирался приступить к пространным объяснениям.

Однако женщина не дала ему такой возможности, заявив:

– Пусть мы не можем быть вотан-са-тааса, я устала от постоянной лжи. Думаю, мы оба заслуживаем чего-нибудь более или менее правдивого.

Ога тяжело вздохнул:

– Я сказал пэкьу-тааса чистую правду.

– Но не всю, – возразила Гозтан. – Я знаю, как ты скучаешь по семье. Эта экспедиция была для тебя единственной возможностью вернуться домой. Однако ты нисколько не возражал, когда Вадьу разрушила твои надежды. Ты как будто даже обрадовался, что остаешься. Неужели у экспедиции нет ни единого шанса на успех?

– Невозможно описать всю мощь Стены Бурь тем, кто не видел ее. Я хочу узреть свою семью, будучи живым, а не бесплотным призраком, пересекшим Реку-по-которой-ничего-не-плавает. Не заручившись помощью богов Дара, экспедиция не переживет плавание.

Оглядев мужчин и женщин, мирно спящих вокруг костра и убежденных в собственной неуязвимости, Гозтан едва не сорвалась к Большому шатру, чтобы уговорить Тенрьо пересмотреть свой безумный план. Но ей было легко представить, как отнесется пэкьу к тану, распространяющему пораженческие настроения среди воинов, специально отобранных, чтобы воплотить в жизнь величайшую мечту вождя.

Без нее Пять племен Рога вновь начнут междоусобицы. Наро и кулеки, которые лежали сейчас у костра, все равно отправятся в безнадежное путешествие, а тех, кто откажется, пэкьу казнит и заменит новыми добровольцами. Так или иначе, у Гозтан не получится никого спасти.

– Когда нечем остановить большую волну, остается только взять самых близких и подняться как можно выше, – сказал Ога.

Гозтан горько усмехнулась:

– И как это изречение соотносится с басней про дерево, которую ты только что напомнил своей юной хозяйке? Что ближе твоей природе?

– Баснями сыт не будешь, да и вообще: сколько людей, столько и мнений, – ответил Ога. – Ты вправе оценивать мои поступки через призму своих ожиданий. Я же буду просто благодарить судьбу за то, что позволила мне встретить еще один рассвет.

Гозтан вновь обратила внимание на шрамы на теле Оги и кровь, сочившуюся из ссадин на его шее.

«На войне мы уподобляемся нашим врагам. Какое я имею право требовать от этого человека честности и постоянства в суждениях?» – подумала она.

Однажды Ога Кидосу спас незнакомцев – варваров, по его понятиям, – солгав в лицо своему повелителю. Сегодня он спас саму Гозтан, сказав правду, несмотря на угрозу собственной жизни. Однажды он раскусил ее притворство перед Датамой, но не доложил об увиденном, позволив свершиться плану пэкьу, хотя тот был направлен против его соотечественников. Сегодня он кое о чем умолчал, чтобы спасти свою шкуру, тем самым обрекая экспедицию воинов льуку на гибель в неистовой буре.

Гозтан никак не удавалось распутать замысловатый клубок из восхищения, любопытства и ненависти; ее влекло к этому человеку, и одновременно она чувствовала себя виноватой перед ним. Понять чью-либо природу непросто, тем более когда речь идет о дара вроде Оги Кидосу.

– Только не подумай, что я решил напоследок обмануть пэкьу-тааса, – промолвил он. – Я действительно забочусь о ней как о своей ученице. Эта девочка умна и честолюбива, а главное – способна взглянуть на положение вещей чужими глазами.

– Думаешь, она тебя жалеет? – удивленно спросила Гозтан.

– Ну, жалеет вряд ли. – Ога покачал головой. – Скорее… сочувствует. У нее хорошо получается угождать отцу и другим танам, а для этого необходимо уметь оценивать мир с их точки зрения. Может, когда-нибудь, когда пэкьу Тенрьо отправится на облачном гаринафине за горные вершины на Краю Света, Вадьу займет его место, увидит мудрость в моих историях и освободит меня и других пленников. Может, тогда боги Дара откроют проход в Стене Бурь, чтобы мы смогли спокойно вернуться домой.

– Ты возлагаешь слишком большие надежды на одного человека, – заметила Гозтан.

– Что плохого в надежде, когда все, что тебе остается, это жизнь, подобная смерти и полная безысходности?

«Действительно, что в этом плохого? – мысленно согласилась с ним Гозтан. – Ога не пророк. Откуда ему знать, что экспедиция не переживет путешествия? Пэкьу не верит в судьбу. Даже боги Дара могут уступить силе воинов льуку. Пэкьу прав: если льуку хотят начать все заново, нужно смотреть на вещи шире и не довольствоваться прежними достижениями».

Ее собственная бездеятельность лишь подтверждала это.

Гозтан посмотрела на долговязого Огу, на его бледную кожу, блестящую в свете почти потухшего костра, и ей вдруг отчаянно захотелось овладеть им, изучить изнутри, узнать, кто же этот человек на самом деле.

Женщина вздрогнула. Неужто это знак свыше? Безмолвная подсказка богов? Неужели то же самое чувствовали Кикисаво и Афир, влезая на спину гаринафина и осознавая, что впредь уже ничего не будет так, как прежде?

Оге были неведомы политические хитросплетения, в которых запуталась Гозтан. Он был сам по себе, не обладал никакой властью и не участвовал в битве клановых интересов, грозивших разделить Пять племен Рога. Его кожа была почти такой же бледной, как у льуку, что среди дара встречалось редко. Никто не станет задавать вопросов, если она решит воплотить в жизнь свой замысел.

Но прежде всего Ога Кидосу показался ей красивым. В нем не было той молодецкой силы, как в ее мужьях, но, что уж греха таить, влечение Гозтан к каждому из супругов было напрямую связано с их амбициями и тайными намерениями. А вот Ога привлекал ее просто сам по себе. Ей не хотелось ни с кем им делиться.

Возможно, он станет решением проблемы, мучившей Гозтан долгие годы.

– Идем в мой шатер.

Ога послушно последовал за ней.

Часть вторая

Первые всходы

Глава 7

Погоня за бурей

Сразу за Стеной Бурь, пятый месяц первого года правления Сезона Бурь (через полгода после гибели императора Рагина и пэкьу Тенрьо в битве в заливе Затин)

Десять кораблей Дара мирно покачивались на спокойных волнах в окружении громадных крубенов, словно китята посреди взрослых особей. Мужчины и женщины плясали на палубах, улюлюкали и смеялись, не веря, что без потерь прошли под легендарной Стеной Бурь.

Погодное чудо нависало на юге подобно горной гряде из вихрей, тайфунов и проливных дождей. Дождевая пелена была настолько плотной, что казалась монолитной, а в клубящихся облаках постоянно сверкали молнии размером с копье Фитовэо. Небольшие вихри – каждый из которых сам по себе мог уничтожить отдельный остров, но здесь, среди достающих до небес бурных столпов, казался крошечным, словно кучка камней на фоне горы Киджи, – то и дело отрывались от стены, отправляясь кружить над открытым морем, развеиваясь по мере отдаления от легендарного природного феномена.

От флотилии городов-кораблей льуку не осталось и следа; Стена Бурь поглотила все: так купологоловый кит проглатывает колонию криля. Она словно бы напоминала: все людские творения ничтожны перед силой природы.

Матросы отвязали от хвостов крубенов толстые буксирные канаты. Величественные чешуйчатые киты синхронно выпустили фонтанчики брызг, и флотилию Дара опутали радуги. Доброе предзнаменование. Что-то прогудев людям на прощание (от низкого гула, усиленного водой, задрожал и заскрипел ладно сбитый палубный настил), крубены дружно повернулись к северу. Они шлепали по воде громадными хвостами; их длинные рога покачивались, словно стрелки божественных компасов, пока не скрылись под водой. На юте «Прогоняющей скорбь», флагманского корабля скромной флотилии, стояли два человека.

– Благодарю тебя, Хозяин Морей, – прошептала женщина, которая прежде была известна как императрица Юна, а ныне снова звалась принцессой Тэрой. Она отвесила волнам поклон-джири.

– Жаль, что мы не можем животных этих на службу принимать, – заметил Таквал Арагоз, несостоявшийся пэкьу агонов, жених Тэры. – Они бы оказали нам непревзойденную неоценимую помощь. Да и спокойнее с ними было бы существовать.

Принцесса с трудом сдержала улыбку. За несколько месяцев в Дара Таквал научился бегло говорить на их языке, но напыщенные речи ему пока не давались.

– Если верить поточникам, есть четыре могучие силы, к которым можно воззвать, но которыми нельзя управлять: мощь крубена, благосклонность богов, доверие народа… – Она остановилась.

– А четвертая? – спросил Таквал.

– Сердце возлюбленного, – ответила девушка.

Они улыбнулись друг другу: робко, неуверенно и сдержанно.

Сердце Тэры защемило от воспоминаний о Дзоми Кидосу – умнейшей и прекраснейшей женщине, которая была ее первой любовью. До сих пор, просыпаясь по утрам, Тэра по привычке искала рядом Дзоми. Она копила истории, надеясь однажды пересказать их ей, и испытывала раздражение, когда писчий нож оказывался тупым – Дзоми всегда вовремя затачивала его. Но сейчас принцесса собрала волю в кулак и прогнала из памяти улыбку Дзоми. Нужно было сосредоточиться на настоящем и будущем.

– Корабль! – нарушил неловкую тишину впередсмотрящий на мачте. Он указал на восток, и его голос тут же дрогнул. – Город-корабль.

Впередсмотрящие на других судах подтвердили новость, и ликование на палубах вмиг сменилось испугом. Откуда вдруг взяться кораблю, когда весь флот льуку был перемолот Стеной Бурь?

Тэра и Таквал подбежали к бизань-мачте и вскарабкались по снастям. Уже на полпути они увидели на горизонте громадное судно – с такого расстояния лишь темное пятнышко на границе моря и неба. Его многочисленные мачты топорщились на горизонтальной палубе, словно длинные волоски на спине гусеницы.

– Гаринафин! Гаринафин! – сообщил впередсмотрящий.

И действительно, над далеким кораблем, вычерчивая детские каракули на гладком листе небес, кружила знакомая крылатая фигура. Издалека было сложно понять, направлялся ли гаринафин в их сторону. Хотя куда же еще, как не к ним?

– Видели, как он взлетел? – спросил Таквал двух моряков на грот-мачте. – Под резким… колким… нет, острым углом?

Матросы не удосужились ответить, продолжая переговариваться между собой. Прикрывая глаза ладонями, они оживленно указывали на крылатого зверя.

– Немедленно доложите, под каким углом взлетал гаринафин, – негромко приказала Тэра.

– Ренга… То есть ваше высочество! – Оба впередсмотрящих разом повернулись к ней. – Мы этого не знаем. Когда увидели корабль, гаринафин уже был в воздухе.

Тэра чувствовала, что Таквал весь кипит от обиды и негодования. Кроме невесты, никто из тысячи с лишним участников экспедиции не хотел с ним знаться. Несмотря на то что он был равноправным командующим флотилией наряду с принцессой Тэрой, матросы-дара либо делали вид, что не замечают Таквала, либо презрительно высказывались о нем за его спиной. Разумеется, это ставило под угрозу союз дара и агонов.

– Угол взлета может многое рассказать о состоянии гаринафина, – хмуро шепнул Таквал Тэре. – Это как с коровами: если лепешки жидкие, быстро не побежит.

Девушка ободрительно тронула его за плечо. Она твердо разъяснила капитанам и офицерам, что приказы Таквала следует выполнять, как ее собственные, и по всем вопросам советовалась с женихом. Но после вторжения льуку предрассудки в отношении степняков еще не выветрились, и команда судна не доверяла чужаку, несмотря на то, что агоны и льуку были врагами. Тэра не могла заставить матросов в один миг зауважать Таквала. Ему предстояло самому заслужить их расположение.

– Почему этот корабль не пошел сквозь Стену Бурь вместе с остальной флотилией? – удивилась принцесса, стараясь думать о насущных проблемах.

– Скорее всего, таков был приказ командующего. Тан-гаринафин Пэтан Тава славится осторожностью и предусмотрительностью, – ответил Таквал. – Я услышал о нем по пути сюда. Говорят, что в любой битве он никогда разом не бросает все силы в атаку, а непременно оставляет резерв.

Сердце Тэры забилось так, что аж в груди заныло. Она еще помнила сражение с одиноким гаринафином, пережившим гибель флота льуку в Стене Бурь. Эта схватка едва не стала для нее смертельной. Теперь, без помощи крубенов, новую атаку крылатого зверя вряд ли получится отразить.

– Может, опять погрузиться под воду? – предложил Таквал. – У нас, агонов, принято прятаться, если оказываешься против гаринафина без гаринафина.

– Это не выход, – возразила Тэра. – Погрузившись на глубину, мы сможем лишь дрейфовать по течению. Город-корабль движется на всех парусах и быстро нас настигнет. Да и нельзя же постоянно оставаться под водой. Рано или поздно придется подняться, и мы станем легкой мишенью.

– Тогда оставим два корабля прикрывать отступление, – настаивал Таквал. – Они погибнут, но остальные успеют уйти.

– Это всего лишь первая стычка с льуку, а ты уже предлагаешь пожертвовать половиной флота? – Девушка возмущенно посмотрела на него.

– Так поступают воины агонов, чтобы спасти племя. Я с радостью возглавлю тех, кто отважится остаться. Мы ляжем костьми и образуем стену, о которой в будущем сложат такие легенды, что истории о Стене Бурь померкнут на их фоне. Мы станем жить в песнях. – Таквал сорвал с шеи кожаный шнурок. – Этот амулет из камней, найденных в печеночно-мочевом пузыре гаринафина, позволит моим соотечественникам…

– Стоп-стоп! Что еще за печеночно-мочевой пузырь?.. Ты имеешь в виду небольшой орган рядом с печенью, похожий на кошель? Желчный пузырь?

– Точно, желчный. Камни из желчного пузыря позволят моим соотечественникам понять, что я передал тебе все свои полномочия перед тем, как испустить дух. Не самый безоблачный выход, но, когда ты окажешься в Гондэ…

– А ну прекрати! – возмутилась Тэра. От некоторых идей Таквала ей одновременно хотелось плакать, смеяться и ругаться. Вдобавок его дара, которому он обучался как у вельмож, так у и простолюдинов из флота Мапидэрэ, пестрил совершенно неуместными идиомами. – Что за навязчивые мысли о продолжении жизни в песнях и легендах? Чем тебя этот мир не устраивает? Мы пребываем здесь и сейчас, между Вуалью Воплощения и Рекой-по-которой-ничего-не-плавает. И в наших силах кое-что в этом мире изменить. Каждый участник нашей экспедиции обладает уникальными знаниями и навыками. И вообще, любой человек незаменим. Самопожертвование – не решение всех проблем. Это самый простой выход. Я собираюсь привести в Гондэ все корабли с полным экипажем, включая и тебя.

Таквал был до глубины души изумлен подобной реакцией: командиры агонов привыкли рассуждать иначе.

– Как же ты собираешься… отбиться от гаринафина?

– Это самое интересное, – с решительным видом ответила Тэра. – В нашем распоряжении есть примерно час. Рассказывай все, что знаешь о поведении гаринафинов во время долгих путешествий.

За свою тридцатилетнюю военную карьеру – сперва он служил под началом хитроумного пэкьу Тенрьо, а затем требовательного пэкьу-тааса Кудьу – Тооф летал на дюжине гаринафинов и побывал в сотне сражений. По логике вещей, он должен был хладнокровно встречать любую угрозу.

И тем не менее в ходе этой разведывательной миссии Тооф испытывал такой же страх, как и в самый первый раз, когда его, пятнадцатилетнего мальчишку, отправили в одиночку разбираться с затаившимися саблезубыми тиграми.

Тана, десятилетняя самка гаринафина, на которой летал Тооф, задрожала под седлом, разминая и растягивая затекшие от длительного простоя крылья. Она как будто тоже волновалась. Команда Тоофа, в целях экономии подъемного газа сокращенная на время морского похода до четырех человек, молча держалась за стропы, надетые на Тану. Никто не болтал попусту, не распевал воодушевляющие боевые песни.

Людям было страшно. Можно ли винить их за это? За всю историю степного народа никто еще не летал на гаринафинах в таких условиях.

По левую руку от них нависала Стена Бурь, непроницаемая искрящаяся водная преграда, в которой сверкали молнии. Только что она, словно ненасытное чудовище, проглотила тысячи соратников Тоофа. Внизу раскинулся бескрайний океан, по которому флотилия льуку шла несколько месяцев, не видя земли. Тоофу казалось, что он участвует в какой-то сцене из древнего мифа или же оказался в кошмарных видениях шаманов, щедро подпитанных тольусой. Он словно бы попал в первобытные времена, когда боги льуку еще не приняли человеческий облик, а постоянно преображались вместе с природой, вылепляя мир, как будто тот был сделан из глины.

По мере приближения к целям – десяти маленьким кораблям, сгрудившимся в море подобно стайке дельфинов, – волнение наездника лишь усиливалось. Он приказал гаринафину снизиться. Тяжело сглотнул, увлажнив пересохшее горло, и прикинул курс, которым можно провести Тану над судами Дара и позволить ей своим огненным дыханием подпалить такелаж и поджарить матросов.

По правде говоря, тревога Тоофа отчасти объяснялась тем, что он не был уверен, что кораблями Дара управляют люди. Иначе каким же образом эти крошечные суденышки, болтающиеся на волнах, будто игрушки арукуро токуа, пережили проход сквозь Стену Бурь? Либо их экипажи состоят из призраков и духов, либо им подчиняются некие могущественные, непостижимые для простых смертных силы. Вдруг огонь гаринафина их не возьмет?

Словно бы в ответ на его распалившиеся фантазии, с палуб в воздух поднялись какие-то громадные плоские фигуры и двинулись навстречу Тане и наездникам. Были ли это легендарные воздушные корабли Дара, о которых предупреждал пэкьу Тенрьо? Или какое-то новое оружие, изобретенное варварами, чтобы уничтожить льуку? После всего увиденного ранее ничто уже не казалось Тоофу невозможным.

Тана вдруг застонала, встревоженно растопырила ноздри и резко подалась вправо, в сторону от неизвестных фигур. Вместо того чтобы пролететь над кораблями, она тратила драгоценный подъемный газ, облетая их по широкой дуге. Теперь атаковать было невозможно.

– О-о-о… э-э-э… – Радия, дозорная-пращница, которая сидела слева, занимая самую выгодную позиции для обзора, потеряла дар речи.

– С-с-с… с-с-саб… – Тооф чувствовал себя не лучше.

– Эй, что вы там бормочете? – спросил Воки, правый дозорный-пращник.

Они с Офлиу, расположившимся сзади дозорным-копьеметателем, поднялись по стропам над правым плечом Таны, чтобы лучше разглядеть, что происходит.

– С-с-с… с-с-саб…

– Л-л-л-л… л-лет-тя-я-я…

– А… о…

– Бу… бу…

Тана фыркнула и резво замахала крыльями, чтобы отлететь как можно дальше. Зрелище над кораблями Дара напугало ее еще сильнее, чем наездников: в воздух размашистыми прыжками поднимались десять ярких саблезубых тигров, каждый почти в двадцать пять футов длиной и в дюжину футов высотой.

Саблезубые тигры были одними из немногих степных хищников, которых боялись гаринафины. Эти гигантские рыжие кошки, каждая размером с нескольких шерстистых коров, обладали парой кривых клыков, способных пронзить толстую шкуру крылатого зверя. Самцы саблезубых тигров обычно вели бродячий образ жизни и охотились в одиночку, а самки с тигрятами собирались в большие группы и преследовали жертв сообща. Благодаря острым когтям, длинным клыкам и развитой мускулатуре саблезубые тигры представляли большую угрозу для молодых гаринафинов, которым не хватало выносливости для долгих полетов, да и взрослого тоже вполне могли одолеть, накинувшись всей стаей. В тигриных клыках не содержалось яда, но микробы из зловонной пасти попадали в раны, отчего те гноились. Некоторые тигры были настолько умны, что перво-наперво прокусывали крылья гаринафинов, после чего в течение нескольких дней и ночей гнали добычу по бескрайней степи, пока ослабевшая от заражения жертва не сдавалась. Но самой страшной была способность тигров вводить добычу в ступор молчаливым рыком. Многое повидавшие на своем веку старики рассказывали, как саблезубые тигры порой окружали целые стада диких быков и открывали пасти. Ни звука не доносилось из их огромных глоток, но зазевавшиеся быки вдруг падали наземь, как будто парализованные некоей невидимой силой. Никто толком не понимал, какой магией владели тигры, и охотники, как правило, избегали встречи с ними, не желая лишний раз рисковать.

Таким образом, нападение гигантских летающих саблезубых тигров было, вне всякого сомнения, самым страшным, что только мог представить себе гаринафин.

Экипаж Таны довольно долго глазел на кошмарные создания, чтобы осознать, что они ненастоящие. Стало ясно, что тигры сконструированы из некоего полупрозрачного материала (возможно, шелка: с ним льуку были знакомы благодаря трофеям, добытым у адмирала Криты), который натянули на прочную раму, привязанную к кораблям длинными тонкими веревками. С помощью этих веревок дара заставляли тигров взмывать в воздух, нырять, кружиться и прыгать.

Эти приспособления, очевидно, не были оружием – Тана одним ударом лапы могла разбить их на куски. Действительно, пока самка гаринафина трусливо держалась в отдалении, наездники увидели, как один «тигр», явно собранный наспех, оторвался от каркаса и, словно опавший с дерева лист, опустился на волны.

Но, как бы Тооф ни пришпоривал Тану, та отказывалась приближаться к искусственным саблезубым тиграм. Несколько раз она даже оборачивалась, выгнув длинную жилистую шею, и с укоризной смотрела на наездника, тихо рыча и по-собачьи скаля длинные и острые верхние зубы.

Тооф был обескуражен и не знал, что делать. Подобное непослушание со стороны хорошо обученного и опытного боевого гаринафина было просто неслыханным. Его прежние ездовые животные не вели себя так даже в кровавых битвах, когда воздух наполнялся запахом горелой плоти, а гаринафины падали с небес огненными метеорами.

– Тана, как и мы, устала и растерялась, – сказала Радия. По опыту она как наездница лишь немного уступала Тоофу. – В таком состоянии даже безобидные шелковые тигры могут напугать. Бедняжка совершенно запуталась и вдобавок выбилась из сил.

Тооф посмотрел на Радию и понял, что разведчица права. После года странствий по бескрайнему океану вся команда льуку здорово устала. Люди давно уже не видели ничего, кроме сушеного мяса и затхлой воды. Такой рацион не утолял голода, не придавал сил. Кожа да кости – так можно было теперь охарактеризовать экипаж города-корабля. Даже в этом коротком простом полете у самого Тоофа началась одышка, а Тане приходилось и того хуже. В целях экономии пищи взрослых гаринафинов держали на колючках и сене; нормы потребления у них были не менее строгими, чем у людей. От такой диеты животные были здорово истощены и не могли накапливать газ, необходимый для продолжительных полетов. Из трех взрослых боевых гаринафинов, находившихся на корабле, два вовсе не могли подняться в воздух, а Тана взлетела с палубы настолько неуверенно и под таким неудачным углом, что команда испугалась, как бы им всем не упасть в море. Почти все время путешествия гаринафины сидели в трюме, их лишь несколько раз выводили на палубу для прогулки. Сегодня Тана впервые за год получила возможность расправить крылья. После гибели флотилии льуку, да еще и на незнакомой территории, гаринафин мог даже потерять рассудок. Немудрено, что Тану напугали шелковые тигры.

– Возвращаемся, – решил Тооф. – Иначе Тана не выдержит.

– Наку не понравится такое оправдание.

– Порадуем Наку известием о том, что корабли варваров движутся медленно, а потому в открытом море он легко их настигнет.

Гаринафин описал над флотилией еще один широкий круг и полетел назад, к городу-кораблю. Когда силуэт крылатого зверя скрылся вдали, экипажи кораблей Дара вновь разразились радостными криками. Они благополучно миновали Стену Бурь, а потом еще и прогнали гаринафина: такое событие надо было отпраздновать.

Вечером на борту «Прогоняющей скорбь» закатили настоящий пир. Офицеры со всех кораблей собрались на палубе флагмана, чтобы отведать свежей рыбы, крабов, теплого рисового пива и охлажденного сливового вина. Закололи нескольких баранов, и принц Таквал лично проследил, чтобы их зажарили, как принято у степного народа. Согласно рецепту мясо полагалось готовить без специй, лишь с морской солью (каковой у них имелось в избытке) и каплей сока тольусы (которого у них не было вовсе).

Несколько офицеров держались особняком, по-прежнему не доверяя Таквалу, но большинство охотно подошли к пылающей бронзовой жаровне, над которой жарилась баранина, и приняли угощение от принца агонов. Таквал показал всем, как нужно есть это блюдо: без палочек, голыми руками отрывая сочные куски. Вскоре все с улыбкой смотрели на свои блестящие жирные пальцы.

– Знаш, че тут не хвата? – с набитым ртом пробубнила Типо То, командор морских пехотинцев, плывущих на «Прогоняющей скорбь». Ей хватило такта дожевать сочное мясо, прежде чем продолжить. – Салата из обезьяньих ягод и ледяной дыни. У нас в деревне на острове Волчья Лапа это коронное блюдо.

– Звучит заманчиво, – ответил Таквал. – Но оно не слишком сладкое… или склизкое?

До этой минуты принц и командор морских пехотинцев обменялись от силы парой слов.

– В том-то и фишка. Нужно сочетать одно с другим, твердое и мягкое, самые разные вкусы… чтобы было сладко, но не приторно, а от соли язык не щипало. – Типо То откусила еще один кусок мяса и с аппетитом прожевала его.

– Не сомневаюсь, что нам еще представится возможность соединить кухни агонов и дара, – с улыбкой сказал Таквал. – Мы создадим такие вкусы, которые поразят и людей, и богов.

Ничто так не сближает людей, как совместная трапеза.

Если Таквал и Типо То общались вполне дружески, то рядом с ними беседа шла в более официальной манере.

– Ваше высочество, идея раскрасить сигнальные змеи под саблезубых тигров была невероятно оригинальной, – одобрительно произнесла Сами Фитадапу, участница программы «Золотой карп» и приближенная покойного императора Рагина. По рекомендации Тэры она работала в тайной лаборатории в Хаане, где препарировала гаринафинов, чтобы узнать их секреты. В благодарность за столь высокую оценку ее таланта Сами вызвалась сопровождать принцессу в поездке в Гондэ. – Вы проявили находчивость.

– Это заслуга пэкьу-тааса, – ответила Тэра.

Она пыталась в короткий срок выучить как можно больше агонских слов и пользовалась ими в повседневной речи, подавая пример остальным. Таквал объяснял, что языки, на которых говорили агоны и льуку, были в целом похожи и понятны обоим народам, но в то же время существовали различия, благодаря которым можно было четко отличить одних от других. Эти различия укрепились в первую очередь из-за того, что льуку преимущественно использовали наречие клана Роатан, а агоны, соответственно, – наречие клана Арагоз. Принцесса рассудила, что для успеха их миссии необходимо овладеть как языком союзников, так и языком врагов.

Тэра поклонилась Таквалу и осталась в позе джири. Спустя несколько секунд другие повторили ее уважительный жест. Таквал застыл у жаровни с шампуром и вилкой в руках, неуклюже улыбнулся и утер пот со лба.

Принцесса широко улыбнулась и промолвила:

– Мы не смогли бы прогнать льуку, если бы не познания Таквала в отношении гаринафинов. Он знал об их извечном страхе перед саблезубыми тиграми и о том, чем чревата для крылатых зверей перевозка через океан. Этот гаринафин истратил остатки своего подъемного газа и в ближайшее время не поднимется в воздух.

Сами кивнула и подняла кубок за принца агонов. Отложив шампур, Таквал поднял кубок в ответ и осушил его одним залпом.

– Хотя задумка принадлежала нам с Тэрой, – обратился он к собравшимся, – мы не добились бы успеха, если бы строители змеев не успели так быстро переделать их. Так выпьем же за всех, кто помогал гнуть бамбук, кроить шелк и рисовать тигриные полоски.

Команда дружно подняла кубки, шепча слова благодарности в адрес принца.

– Он говорит так, будто все было степенно и организованно, – шепнула одна женщина-матрос другой. – А между тем на палубе такой бардак творился, я прямо не знала, куда деваться.

– Удивительно, что эти штуки вообще взлетели, – ответила ее подруга. – Надеюсь, впредь мы все будем делать по плану.

– Цыц, болтушки! – Командор Типо То бросила на парочку испепеляющий взгляд.

Таквал слегка покраснел, но продолжил речь как ни в чем не бывало:

– Экипаж гаринафина – грозная и хорошо обученная боевая единица, гораздо опаснее, чем каждый его член по отдельности. Пока мы считаем друг друга братьями и сестрами, в битвах нас ждет успех.

Тэра была довольна. Таквал – молодой и еще не слишком опытный вождь, но у него, безусловно, есть чутье. Она намеренно отметила его вклад в сегодняшнюю победу, и он сразу сообразил, что должен разделить почести с другими. Маленький шаг к тому, чтобы сплотить участников экспедиции из двух разных народов в одну большую семью, в единое племя.

– Однако опасность еще не миновала, – сказала Тэра, разбавляя бочку меда ложкой дегтя. – Когда город-корабль мчится на всех парусах, он быстрее нас. Если будем просто убегать, нас рано или поздно настигнут, и тогда мы уже не сможем отпугнуть гаринафинов тиграми из шелка и бамбука. Наши маленькие суда недостаточно вооружены, чтобы биться с городом-кораблем. Они по-прежнему остаются охотниками, а мы – добычей. Поэтому давайте вместе подумаем, как найти выход из этого положения.

Наку Китансли, тан племени Второго Пальца и капитан «Бескрайнего простора», единственного корабля льуку, пережившего трагическую попытку пройти сквозь Стену Бурь, никак не мог уснуть. Его команда была на грани мятежа.

Поначалу воины радовались, что уцелели, в то время как остальные погибли, считая это знаком богов Укьу и Дара – кто бы ни правил этими водами. Но после известия о том, что единственный способный летать гаринафин был напуган шелковыми саблезубыми тиграми и вынужден вернуться восвояси, боевой дух на корабле упал ниже некуда.

Нужно было как-то поднять его, но никакого надежного способа капитан придумать не мог.

О том, чтобы добавить корма норовистым гаринафинам и опять атаковать, когда животные накопят достаточно газа и вновь преисполнятся уверенности, не могло быть и речи. В степи любая затянувшаяся снежная буря может привести к голоду, и всякий льуку знал, что и человеку, и зверю нужно много времени, чтобы набраться сил после долгого голодания. Да к тому же после года плавания на «Бескрайнем просторе» не осталось достаточно провианта, чтобы прокормить команду на обратном пути в Укьу. Тут уж не до гаринафинов.

В этом-то и заключалась главная проблема Наку. Он ясно понимал, что провианта не хватит, даже если урезать пайки в шестнадцать раз. Экспедицию снарядили из расчета, что в Дара ее встретят обосновавшиеся там соотечественники, воины пэкьу Тенрьо. Бесцельное двухгодичное скитание по морям в их изначальные планы не входило. И теперь на горизонте явственно замаячил призрак каннибализма, а то и чего похуже.

Наку уже пришлось выпороть и выбросить за борт нескольких матросов, пойманных за попыткой украсть из трюма тольусу и сушеное мясо. «Давайте же умрем красиво! Устроим последний пир перед тем, как соединимся с облачными гаринафинами! – призывал главарь злоумышленников. – Потешим себя напоследок, погибнем с полным брюхом, созерцая чудесные видения!»

Последним лучом надежды для тана-тигра оставался флот Дара. Корабли, явившиеся из-за Стены Бурь, могли направляться только в одну сторону: на родину льуку. Если захватить содержимое их битком набитых трюмов, Наку сумеет довести свой корабль до дома. Образно выражаясь, флотилия Дара была отарой откормленных овец, а город-корабль льуку – голодным волком, которому крайне необходимо нагулять жир перед наступлением зимы.

Наку Китансли приказал достать и установить все имеющиеся у них паруса и латы[2]. Лес мачт «Бескрайнего простора» оброс новыми ветвями и листвой, ловившей мельчайшие дуновения ветра. Бесчисленные трюмсели, мунсели, паруса-гребни и паруса-бабочки, даже «осенние коконы» – огромные шарообразные паруса без лат, которые крепились только на леерах и подходили исключительно для плавания в спокойном море при попутном береговом ветре, – выжимали все доступные капли скорости, чтобы помочь городу-кораблю преследовать флотилию противника. Даже старые морские волки, учившиеся управляться с этими рукотворными островами непосредственно у прежних экипажей императора Мапидэрэ, невольно вздрагивали, когда им приходилось устанавливать такую оснастку вблизи от Стены Бурь. Но с каждым днем «Бескрайний простор» приближался к своей добыче.

С каждым восходом солнца город-корабль становился все ближе. Тэра и Таквал оживленно обсуждали план дальнейших действий.

– Нужно драться, – настаивал Таквал.

– И как? – спросила Тэра. – Даже самые большие наши камнеметы не пробьют такую плотную обшивку.

Она была права. Город-корабль настолько превосходил размерами их суда, что сражение с ним напомнило бы штурм укрепленной городской стены с помощью нескольких телег.

Тэра вызвала на «Прогоняющую скорбь» самых опытных капитанов и морских офицеров. Начался военный совет.

– Может, мы найдем еще какое-нибудь применение воздушным змеям? – первым предложил Таквал. После истории с летучими саблезубыми тиграми воздушные змеи не давали ему покоя.

Принц пояснил, что он имеет в виду. На его взгляд, большое количество парусов превращало город-корабль в удобную движущуюся мишень для лучников, если привязать тех к воздушным змеям и вооружить огненными стрелами.

– Если мы сблизимся на дистанцию полета такой стрелы, льуку смогут послать лодки и коракли на абордаж, – заметил адмирал Миту Росо, главнокомандующий вооруженными силами экспедиции и второй по старшинству после принцессы Тэры (теоретически, с принцем Таквалом он тоже был обязан советоваться). – Кроме того, они получат возможность воспользоваться своими камнеметами. Не сомневаюсь, льуку освоили орудия захваченных судов. А благодаря преимуществу в высоте корабля они сумеют стрелять даже с большего расстояния. – Адмирал пренебрежительно посмотрел на Таквала. – Ваше предложение лишь доказывает, как мало вы понимаете…

– Как говорят мудрецы ано, – перебила Тэра, – дорога к нефритовым залежам иногда начинается с простого булыжника. Даже непрактичная на первый взгляд идея может стать основой более надежного плана.

Миту Росо фыркнул, но ничего не ответил.

Вдохновленные примером Таквала, капитаны и офицеры принялись сыпать предложениями. Тэра нарочно воздерживалась от выражения собственного мнения, позволяя присутствующим свободно дискутировать, ведь, как известно, в споре рождается истина. Но, увы, после подробного обсуждения ни один вариант не выглядел приемлемым.

– Позвольте мне процитировать старинную пословицу агонов, – вновь выступил Таквал. – «Попавшись в капкан, волк откусывает себе лапу…»

– Нет, – перебила его Тэра. – Я знаю, что ты хочешь предложить разделить флотилию и отправить половину кораблей, оснащенных воздушными змеями, чтобы остановить или хотя бы задержать город-корабль, пока другая половина уходит. Это не годится. Мне нужен план, при котором спасутся все до единого.

– Мы не можем уплыть от льуку, драться с ними тоже не можем. Какие у нас еще варианты? – возразил Таквал.

– Кто сказал, что мы не можем драться? – ответила Тэра. – Мы не можем драться с ними в открытую; даже если победим, потери будут большие.

– Я кое-что придумала, наблюдая за китами в поверхностном течении, – вмешался в их спор женский голос.

Все разом повернулись к говорившей – это была Сами Фитадапу.

Клан Фитадапу с острова Руи славился своими китобоями. Дядя Сами был капитаном китобойного судна, и в детстве она вдоль и поперек исходила с ним все прибрежные воды, охотясь на купологоловых и гребнистых китов. Наблюдения за этими величественными и разумными существами отвратили Сами от их убийства и подтолкнули к изучению их повадок. В частности, на Дворцовой экзаменации она, в отличие от большинства испытуемых, представила доклад на нестандартную тему, в котором доказывала, что у китообразных распространено акушерство.

Попав в число фироа (сотни лучших выпускников по итогам Великой экзаменации в Пане), она ходатайствовала перед высочайшим престолом о принятии новых правил охоты на китов. Согласно этим правилам, охотники теперь не убивали жертву, а изматывали ее долгой погоней до тех пор, пока беднягу не вытошнит живым янтарем – так называлась мягкая вязкая субстанция, выделяемая железами купологолового кита. Она ценилась очень высоко и использовалась как компонент при изготовлении духов, благовоний и лекарств, а также для иных нужд.

Стена Бурь, эта природная граница, игравшая столь важную роль в судьбе людей, китам была нипочем. Обросшие морскими ракушками киты, водившиеся в этих неизведанных водах, совершенно не отличались от тех, что плавали вокруг островов Дара. Никто не обращал на них внимания – кроме Сами.

Сами Фитадапу понадобилось немало времени, чтобы подробно описать свой план, вдохновленный наблюдениями за китами. Ей пришлось даже наглядно проиллюстрировать его с помощью массивной восковой таблички и тонких кистей, символизирующих корабли.

Капитаны и офицеры аж обомлели, пытаясь переварить столь оригинальную идею.

– Таких маневров доселе никто не проделывал, – заметил Нмэджи Гон, капитан «Прогоняющей скорбь». – Даже и не знаю, выдержит ли корабль.

– Наши корабли уникальны, а потому нельзя с уверенностью сказать, на какие маневры они способны, – парировала Сами. – По правде говоря, я обдумывала несколько планов, и этот самый простой из них. Но, если хотите, я могу озвучить действительно новаторскую идею…

– В другой раз, Сами, – перебила ее Тэра. – Давайте сперва обсудим этот план.

– Обсуждай не обсуждай, у нас в любом случае нет времени, чтобы обучить офицеров и матросов таким новшествам, – заявил адмирал Миту Росо.

– Маршал Гин Мадзоти любила повторять, что для подготовки солдат времени никогда не бывает достаточно. Воевать всегда приходится теми силами, какие у тебя есть, а не теми, что тебе хотелось бы иметь, – возразила Тэра. – Плюс нестандартного подхода в том, что льуку тоже не будут ожидать ничего подобного, несмотря на то что, благодаря пленникам из числа участников экспедиции Криты, они прекрасно изучили тактику дара. Вы ведь не утверждаете, адмирал, что план принципиально неосуществим?

– Честно говоря, он меня одновременно восхищает и пугает, – признался Миту Росо. – Я вижу потенциальные плюсы, но наряду с ними есть также и множество неизвестных.

– В этом-то и прелесть, – заключил Таквал. Они с Тэрой мимолетно улыбнулись друг другу. – Не скрою, чем больше я думаю, тем больше мне нравится эта затея!

– Легко вам говорить, – бросил капитан Нмэджи Гон. Когда-то он командовал одним из механических крубенов, сыгравших важную роль в восхождении Куни Гару, уроженца крошечного острова Дасу. – Не вам же придется заставлять этот корабль делать то, для чего он не предназначен.

– А я согласна с принцем. Во время нашего путешествия, капитан, всем придется делать то, о чем мы прежде и не помышляли, – сказала Типо То, командор морских пехотинцев. Прежде чем вызваться добровольцем в экспедицию принцессы Тэры, она долгое время командовала воздушным кораблем. Поскольку во флотилии таковых не было – обслуживать воздушные суда в длительном походе накладно, да и подъемный газ взять неоткуда, – то ей вместе с другими ветеранами воздушных сил пришлось перевестись в пехоту. – Или «Прогоняющая скорбь» не готова к такому вызову?

– О, корабль-то готов, – сквозь зубы процедил капитан Гон. Он мог бы снести личное оскорбление, но говорить плохо о своем судне никому не позволял. – Просто боюсь, что хилые ласточки вроде вас, привыкшие к просторным роскошным каютам имперских воздушных кораблей, не выдержат качки и будут блевать после ужина, обеда и даже завтрака…

– Если вы называете качкой легкий спуск вашего гнилого корыта на несколько ярдов ниже уровня моря, то позвольте заметить, что полет в десять раз…

– Хватит! – перебила Тэра. – Если хотите продолжать этот глупый спор, можете после выполнения задания сыграть в дзамаки и таким образом выяснить, кто крепче – моряки или воздухоплаватели. А я лишь хочу знать, справитесь ли вы оба с тем, что предлагает Сами.

– Разумеется.

– Да мне это раз плюнуть.

– Я проведу корабль так гладко, что вы подумаете, будто отправились в лодке на озеро Тутутика за лотосами…

– Мои солдаты даже без воздушного корабля врагов в капусту покрошат…

– Хватит уже петушиться и носы задирать! – взмолилась Тэра, потирая виски. – Лучше поищите пробелы в тех частях плана, выполнять которые предстоит не вам. Нужно понять, сработает ли вообще замысел Сами.

Капитан Нмэджи Гон и командор Типо То шаг за шагом изучили план Сами, переставляя восковую дощечку и кисти на полу. Они пытались превзойти друг друга, придумывая все новые варианты неудачного исхода, и хмуро дорабатывали различные идеи, чтобы исключить вероятность неудачи.

К принцессе Тэре приблизился адмирал Миту Росо.

– Я служил императору Рагину в войне с Гегемоном. Участвовал в подавлении восстания герцога Тэки Кимо на Арулуги, сражался с льуку, – шепотом произнес он. – Ваш отец всегда умело использовал конкуренцию среди офицеров, обращая ее на пользу своим планам. Мое сердце радуется, что вы идете по отцовским стопам.

Тэра кивнула в благодарность за комплимент, но ее собственное сердце всколыхнулось от воспоминаний о погибшем отце. «Задача правителя – во всем искать равновесие», – учил дочь Куни Гару. Она надеялась, что сможет уравновесить враждующие фракции, умиротворить завистников, развеять взаимное недоверие, заставить сотрудничать все силы, которые грозили выйти из-под контроля, и объединить их энергию ради будущей победы. Тэра молилась, чтобы отец присматривал за ней и помог найти мудрые решения, которые станут залогом успеха.

Нмэджи и Типо немного успокоились, обдумывая задачи, поставленные перед каждым из них. Они напоминали игроков в кюпу или дзамаки на решающей стадии напряженной партии, когда идет упорная борьба и любой ход может перевернуть игру. Другие офицеры и капитаны следили за этой волнительной дуэлью, наперебой предлагая советы.

– А почему ты сама не прорабатываешь план? – шепнул Таквал на ухо Тэре. – Подчиненные утратят веру в тебя, если будешь избегать ответственности.

– Я не воин и не тактик, – прошептала в ответ Тэра, едва заметно качнув головой. – Верх глупости – брать бразды правления в тот момент, когда не видишь дороги. Отец учил меня различать, когда следует быть решительной, а когда спрашивать совета у других.

Таквал был поражен. Среди агонов и льуку считалось неслыханным, чтобы вождь не разбирался в военном деле – или хотя бы не притворялся, что разбирается. Он вновь засомневался, не ошибся ли, вверив будущее своего народа принцессе Дара, ничуть не стыдившейся признаться, что она не является умелой воительницей.

Но почему он вообще обратился за помощью к дара? Не потому ли, что они не были степным народом? Их обычаи отличались от обычаев агонов и льуку, и именно эти различия сулили перемены. Да и сама по себе Тэра была весьма интересным человеком.

Так или иначе, теперь их судьбы были переплетены, и оставалось лишь ждать и наблюдать.

Нмэджи и Типо закончили свою партию. Отложили в сторону восковую дощечку и кисти и хмуро уставились друг на друга.

Все остальные офицеры затаили дыхание в ожидании вердикта.

– Ну и? – первым не выдержал адмирал Миту Росо. – Кто победил? Кто из вас нашел недостатки в плане?

Нмэджи Гон и Типо То синхронно улыбнулись, схватили друг друга за руки и от души расхохотались.

– Мы оба проиграли, – сказала Типо.

– И оба победили, – добавил Нмэджи.

– Несите пива! – потребовала Типо. – Я хочу выпить с этим ворчливым ублюдком. Может, у него хоть рыбой изо рта вонять перестанет…

– Посмотрим, пьешь ли ты так же хорошо, как планируешь абордаж города-корабля, – парировал Нмэджи. – Откровенно говоря, я в этом сильно сомневаюсь, уж больно ты худосочная…

– Гм… – перебила его Тэра. – Следует ли понимать это таким образом, что вы пришли к выводу, что план сработает? Уверены, что каждый из вас справится? И может в полной мере положиться на другого?

Нмэджи и Типо этот вопрос как будто оскорбил.

– Да я с этим мужиком поплыву хоть в водоворот над дворцом Тацзу…

– А я с этой бабой дворец Маты Цзинду пойду штурмовать…

– Ага, в бумажной лодке. Готова поспорить, он справится… И я тоже.

– Ну-ну, вооружившись шпилькой для волос. Представляю, как ее враги будут молить о пощаде…

– Ваши доводы мне предельно понятны, – с улыбкой ответила Тэра, жестом призывая обоих остановиться.

На всех лицах читались облегчение и радость. На столе появились бутылки, и вскоре рисовое пиво уже текло рекой.

– Только, пожалуйста, не зазнавайтесь и не расслабляйтесь раньше времени, – попросила Тэра. – Даже придумать план непросто, а уж воплотить его в жизнь в десять раз труднее.

Военный совет не расходился, пока звезды не закончили свой ночной путь по небу. На рассвете ялики унесли офицеров и капитанов обратно на их корабли, но никто не лег спать. В ближайшие дни предстояло много работы.

Глава 8

Игра теней

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

Ох, недаром пэкьу Тенрьо предостерегал своих танов: ни в коем случае нельзя недооценивать дара. Да, всем было хорошо известно, что их народу присущи слабость и моральное разложение, однако смекалке этих трусов можно было только позавидовать: они изобретали фантастические механизмы (вроде городов-кораблей) и плели коварные интриги (о чем рассказывали их шаманы-историки).

Испугавшись, что подлые варвары придумают очередную хитроумную стратегию, Наку Китансли приказал впередсмотрящим ни днем ни ночью не сводить глаз с кораблей дара.

Солнце заходило за горизонт перед «Бескрайним простором». В «вороньем гнезде» на фоке – простой площадке, где едва могли примоститься двое матросов, чтобы без помех оглядывать окрестности – Радия пихнула локтем задремавшего напарника.

– Эй, чем это они там заняты?

Спросонья Тооф запнулся и покачнулся, замахав руками, чтобы удержать равновесие в сотнях футов над морем. Он выругался.

Радия усмехнулась.

– Будешь знать, как спать на посту.

Ее не беспокоило, что Тооф может разбиться насмерть. На уровне груди к мачте были прикреплены четыре широких железных кольца, напоминавших лепестки цветов. Как и Радия, Тооф стоял внутри одного из этих колец и был привязан к нему веревкой.

– Стар я уже, чтобы на мачту лазать, – посетовал он.

Как правило, наездников гаринафинов и их команды освобождали от неприятной обязанности карабкаться в шаткое «воронье гнездо» и сидеть там под дождем и ветром, раскачиваясь в нескольких сотнях футов над бурными волнами. Но тан Наку так разгневался после неудачного вылета Таны к флотилии дара, что экипаж лишили всех привилегий.

– Радуйся, что тебя сюда пускают. Будешь спать, скоро придется вместе с рабами-агонами вкалывать.

– Им хотя бы позволено видеть Тану, пока они за ней навоз убирают, – ответил Тооф. – Надеюсь, она жива-здорова.

Наку обвинил экипаж Тоофа в «трусости» Таны и поручил уход за ней и кормежку другим наездникам. Помимо этого, Тоофу и его команде строго-настрого запретили даже приближаться к гаринафинам.

При пэкьу Тенрьо тесная дружба между наездниками и гаринафинами оказалась под запретом; в профессиональной армии и те и другие должны были быть легко заменимы, как детали механизма. Но старые привычки живучи, и Тооф, воспитывавший Тану с младенчества, был очень к ней привязан.

– Не беспокойся о Тане: она сможет за себя постоять. И не принимай обиды близко к сердцу. – Радия вытянула руку, указывая на горизонт. – Смотри! Смотри!

Тооф прищурился. В нескольких милях впереди флот Дара разделился на две параллельные колонны. Город-корабль, впрочем, был настолько высок, что с мачты дозорным льуку все было видно как на ладони. Между фок-мачтами двух замыкающих кораблей растянули прямоугольный кусок белой парусины, в несколько сот длиной и не меньше сотни футов шириной. Громадная завеса раздулась от ветра и скрыла из виду остальные корабли.

– Что это за парус такой странный? – спросил Тооф, удивленно сведя брови. – И зачем он понадобился дара?

– Наверное, чтобы двигаться побыстрее и убежать от нас, – предположила Радия.

– Но он же чересчур громоздкий! Где это видано, чтобы одним парусом соединяли два корабля? – Тооф попробовал вспомнить, слышал ли о чем-нибудь о подобном. – Вряд ли он им поможет. Скорее уж, наоборот.

– Может, опять готовят засаду с разукрашенными тиграми? – продолжила гадать Радия.

Однако ее напарник с сомнением покачал головой.

Варвары-дара наверняка задумали что-то новенькое.

Тооф слез с мачты, чтобы доложить Наку Китансли о необычном поведении врага. Вскоре на такелаж забралось еще несколько воинов; другие высыпали на ют, вглядываясь в горизонт. Даже те, кто спали в каютах, проснулись и присоединились к товарищам.

Солнце к тому времени уже почти скрылось за волнами, и гигантская ширма отражала его последние лучи, легко трепыхаясь между мачтами двух отстающих кораблей дара.

На ширме появились и задвигались громадные тени. На левой стороне ее был виден плоский город: дома с кривыми, угловатыми, изогнутыми крышами и высокими массивными стенами. В верхнем правом углу возникло огромное крылатое существо из острых треугольников и неровных, соединенных вместе кругов – очевидно, то было стилизованное изображение гаринафина. Гаринафин пролетел над городом, выпустив треугольное рыжее пламя. Но город устоял перед его огненными языками.

Затем над городом замерцали тени, похожие на плавающих медуз с невесомыми щупальцами. Они атаковали гаринафина своим огнем, заставив его ретироваться.

Наро и кулеки на борту города-корабля льуку взволнованно перешептывались, гадая, что символизировали эти медузы. Вероятно, легендарные воздушные корабли дара?

На ширме между тем разыгралось поистине эпическое сражение. По мере того, как на темнеющем небосводе проступали первые звезды, ширма становилась все ярче. Этот прямоугольник света над винно-темным морем заворожил всех зрителей. Герои спектакля, созданные из теней простых геометрических фигур – грубых, плоских и почти бесцветных, если не считать редких ярких штрихов, – как будто жили своей собственной жизнью, мало отличающейся от жизни настоящих людей в реальном мире.

Воздух стал свежее; над водой разнеслись звуки музыки – барабанов, рожков, даже колокольчиков, звонивших на разные голоса. Акустическое сопровождение придало спектаклю некую объемность. Рожки гудели, словно раненые гаринафины; колокольчики вызванивали боевой марш; перестук барабанов то ускорялся, то замедлялся в соответствии с действием на ширме, пробуждая чувства и вызывая восхищение у зрителей-льуку.

– Как они это делают? – вырвалось у заинтригованного Тоофа.

Зачарованная игрой теней Радия лишь помотала головой.

Примерно в десяти ярдах за ширмой, между мачтами «Семени одуванчика» и «Плавучего лотоса», протянулись толстые канаты, сплетясь в сложную паутину веревочных мостов и платформ с бамбуковым настилом. На них взобрались команды из самых сильных мужчин и женщин со всех десяти кораблей. В руках каждый держал длинные бамбуковые шесты, к ним были привязаны огромные марионетки – переделанные воздушные змеи, тени которых и двигались на ширме. Чтобы канаты и платформы не провисали, два судна специально сбалансировали, переместив весь тяжелый груз – балласт, бочки с питьевой водой и вяленым мясом, живых овец и коров, мешки риса и муки, переносные печи и очаги – к внешним бортам. Даже якоря подтянули на одну сторону и перекинули через планширы.

На баках обоих кораблей весело плясали огни. Горели конопляные фитили, опущенные в бочки китового жира. Как бы Сами ни любила китов, ничто иное не горело так ярко. Свет отражался на ширму при помощи надраенных бронзовых зеркал, расставленных дугой; для проекции теней для спектакля освещения было более чем достаточно.

А тем временем команда «Прогоняющей скорбь», шедшей впереди двух кораблей-сцен, помчалась в трюм, чтобы приготовиться к осуществлению следующего этапа хитроумного замысла.

Группа старших советников и офицеров собралась на вздернутом юте флагмана; Таквал и Тэра стояли в самом центре, глядя на громадную ширму, скрывающую их от глаз льуку. Отсюда им были прекрасно видны мельчайшие детали организованного хаоса, благодаря которому спектакль теней стал возможен. Тэра кривилась всякий раз, когда кто-то действовал невпопад или сталкивался с соседом-кукловодом. Даже после длительных напряженных репетиций актерам не удалось добиться синхронности. Тэра не винила их. Времени на подготовку было крайне мало, и всем удавалось поспать от силы пару часов за ночь. Чтобы не выдать свои планы, нельзя было репетировать за настоящей ширмой; приходилось пользоваться парусами идущих впереди кораблей (причем только днем, когда можно было скрыться за парусами замыкающих судов). Но, по крайней мере, у актеров получилось порепетировать, в отличие от других участников этого грандиозного замысла.

Тэра понимала, что буквально ходит по лезвию ножа. Слишком многое необходимо было исполнить просто идеально. А как же иначе? В этом-то и заключался нестандартный подход.

– Агоны и льуку никогда не видели ничего подобного, – восхищенно прокомментировал стоявший рядом Таквал. Он улыбался до ушей, словно ребенок, впервые попавший в театр. – Нашим шаманам понравится такое искусство.

– В детстве мы с братьями и сестренкой тайком сбегали из дворца, чтобы послушать сказителей и посмотреть на представления театра теней, – с ностальгией промолвила Тэра. – Теперь нас разбросало по разным уголкам мира, словно семена одуванчика по ветру, и вспоминать о тех временах все слаще.

– Я не смогу восполнить то, чем ты пожертвовала, – ответил Таквал, ободряюще положив руку ей на спину, – но моя семья станет твоей семьей, а мой народ – твоим народом.

Девушка молча кивнула. Тепло руки Таквала успокаивало, но сейчас было не время для утешений.

Наблюдая за громадными пляшущими тенями, она с беспокойством вспомнила о родных: начитанном Тиму, искусном фехтовальщике Фиро и маленькой Фаре, обожавшей романтические истории. На самом деле принцесса сконструировала некоторых марионеток по уникальным рисункам Фары, в которых упор делался на четкие абстрактные фигуры, в большей степени отражавшие не внешний вид объекта, а его дух. Таким образом она почтила сестру. Получится ли у них свидеться вновь? Или оба брата и сестра со временем растают в памяти, превратившись в такие же геометрические абстрактные фигуры?

А как насчет Дзоми – умной, отважной, прекрасной Дзоми? Тэра вспомнила ту волшебную, почти бессонную ночь, что они напоследок провели в номере «Трехногого кувшина». Вместо слов на прощание они при свете свечи показывали друг дружке тени на стене, переплетая свои руки до тех пор, пока стало невозможно понять, где чья.

«Уместится ли в моем сердце больше одной любви? Смогу ли я остаться верна родным и близким?»

Команды актеров на канатах заставили гаринафина спикировать на два воздушных корабля, но те сделали петли, ловко увернувшись, и зашли на гаринафина с флангов, обжигая ему крылья огненными копьями. Разумеется, настоящие воздушные корабли были на такое не способны, но у фантазии есть свои преимущества – законы физики ей не указ.

По замыслу Тэры грандиозный спектакль с музыкой и тенями должен был отвлечь преследователей от истинных намерений флотилии дара, и раз уж она взяла сценарий на себя, то решила повеселиться как следует.

«Политика и война – тоже игра теней, спектакль, в котором у каждого из нас есть своя роль. Никто не знает, что получится в итоге – трагедия или комедия».

Ее размышления прервала короткая барабанная дробь.

– Пожалуй, это моя любимая музыка, – произнес Таквал. – Обычно в Дара исполняют такие мелодии, от которых клонит в сон, как после обильного ужина. Но эта… под нее так и хочется пуститься в пляс!

– Ты уверена, что на городе-корабле ее слышно? – спросила Тэра у Сами. – Надеюсь, все наши труды не напрасны.

– Не волнуйтесь, ваше высочество, – ответила та. – Звук хорошо разносится над водой, особенно в сумерках. Опытным китобоям известно, что кораблям лучше всего обмениваться сигналами на рассвете и на закате. Точно не знаю, как это работает, но очень удачно, что вы выбрали для нападения именно это время.

– На рассвете и на закате? – Тэра задумалась. – Может, все дело в температуре воздуха? Когда солнце заходит, воздух над поверхностью воды охлаждается, но чем выше, тем он теплее. Возможно, звук отражается и как бы отскакивает… – Она умолкла и вновь погрузилась в размышления, что-то тихо бормоча про себя.

– Это как? – не понял Таквал. – По-твоему, звук ведет себя так же, как и камушки, которыми кидаются дети?

– Не важно, – отмахнулась Тэра. – Сейчас недосуг размышлять, как это работает. Я выбрала это время, чтобы тени было лучше видно, но рада, что и для музыки оно тоже подходит. Сами, как хорошо, что ты с нами. Моя мать говорила, что для того, кто много знает о мире, даже травинка может стать оружием. Твои познания о китах превратились в копье хитроумия.

Сами улыбнулась, но не стала намеренно принижать свои познания, как это часто делали ученые в Дара. Она и впрямь приложила много труда, чтобы заработать знания, и гордилась этим. Излишняя скромность казалась ей особенно слащавой разновидностью хвастовства.

– Что ж, близится кульминация, – сказала Тэра. – Пора приступать к осуществлению основной части твоего необычайного замысла.

Она повернулась к офицерам и матросам, собравшимся на корме:

– Просигнальте адмиралу Миту Росо на «Плавучем лотосе», что командование флотилией переходит к нему. Опустить мачты! Задраить люки! Приготовиться к погружению!

– Дерись! Ах ты, жвачный мешок, лысая степная куропатка, мягкотелая улитка-переросток! Ну же, дерись! – размахивая руками и притопывая, кричала Радия далеким, мерцающим на серебристой ширме теням.

Их с Тоофом сменили на посту впередсмотрящих, но они, как и все дозорные, не собирались отправляться спать. Спектакль театра теней был в самом разгаре!

Борьба созданных из геометрических фигур гаринафина и жителей города шла с переменным успехом. Совсем недавно крылатый зверь отправился за помощью к легендарному наезднику, а хитрецы-дара атаковали его с помощью воздушных змеев. Гаринафин пролетал над угловатым ландшафтом из треугольных гор, а также волн и лесов, состоящих, соответственно, из двойных и тройных треугольников. Пейзаж развертывался, словно бесконечный свиток, пока гаринафин стремился улететь от преследующих его воздушных змеев.

Тем временем в реальном мире с кораблей дара поднялось несколько громадных змеев, к которым были привязаны барабанщики, звонари и горнисты. Теперь зрители на городе-корабле могли еще лучше оценить их звуковое сопровождение. Распространившаяся над морем музыка была мрачной и подчеркнуто печальной: гаринафин из театра теней потерял волю к сражению.

Воины льуку принялись кричать и свистеть по примеру Радии. Они не могли дождаться, когда легендарный наездник сядет уже наконец на гаринафина и покажет подлым варварам, где раки зимуют.

Однако Наку Китансли, тан племени Второго Пальца, наблюдал за спектаклем со все нарастающей тревогой.

«Что вытворяют эти варвары? Чепуха какая-то».

Он не сомневался, что это представление – хитрая уловка. Очевидно было, что тени служили для отвлечения внимания. Он приказал дозорным не смыкать глаз и бдительно смотреть по сторонам, а не только на флотилию дара. Но вокруг было лишь бескрайнее море. До Дара множество миль; если варвары и ждали подкрепления, тому предстояло сперва пройти сквозь Стену Бурь.

Наку не знал, что задумали варвары, но понимал, что должен как-то отреагировать.

– Распорядитесь, чтобы все, кроме дозорных, разошлись по каютам, – велел он наро-вотану – женщине-офицеру, которая несла вахту.

– Вотан, не стоит сердить людей, – ответила она. – Воины давно не развлекались, все измотаны до предела…

Наку обдумал это ее заявление. В самом деле, неудачный вылет гаринафина подорвал боевой дух подчиненных и его собственную репутацию. Он так опасался мятежа, что не осмелился сократить пайки, убеждая себя в том, что неминуемо захватит флотилию дара и их запасы провизии.

Так что спектакль, который неожиданно устроили варвары, пришелся кстати. Наку уже давно не видел свою команду такой воодушевленной и полной энергии.

– Общеизвестно, что овцы часто ложатся и блеют о пощаде, когда чувствуют за спиной дыхание волка, – сказала наро-вотан.

«А и правда, что, если дара хотят этим спектаклем вымолить пощаду, осознавая, что вскоре станут нашими пленниками?» – подумал Наку и кивнул сам себе. Дара были очень хитрыми, но в то же время и трусливыми. Наверняка решили, что потешить преследователей – наилучший выход.

– Раз так, давайте устроим настоящий праздник, – объявил Наку.

Тан приказал вынести остатки воды и кьоффира и раздать всей команде. Даже нескольким рабам-агонам, обычно выполнявшим самую тяжелую и неприятную работу, было позволено отнести сосуды с водой и бочки с едой на палубу и подышать свежим воздухом.

Наро и кулеки восторженно закричали:

– Да снизойдет на тана Наку милость богов!

– Слава щедрому дарителю кьоффира!

– Вотан! Вотан! Вотан!

Обрадованный таким приемом Наку приказал принести немного драгоценной тольусы и раздать ее особенно отличившимся наро-вотанам и наро. Обычно тольусу курили только на больших пирах и праздниках, но тан решил использовать все средства для подъема боевого духа.

Кьоффир лился рекой, листья тольусы раскуривались тут и там, и команда города-корабля становилась все более шумной и веселой. Тем временем гаринафин на далекой ширме одержал верх над бестолковыми преследователями и ликующе танцевал, покачивая из стороны в сторону своим гибким телом, состоящим из кругов. Музыканты, привязанные к воздушным змеям, играли все более звонко, напыщенно и бравурно. Музыка идеально соответствовала настроению, в котором пребывали льуку.

Тоофу и Радии кьоффира и тольусы не досталось. Все знали, что они утратили расположение Наку, и наро-вотан, распределявший угощение, обделил обоих.

Тяжело вздохнув, Радия попыталась хотя бы втянуть немного дыма от трубки соседа-наро. Тот пренебрежительно взглянул на нее и отодвинулся. Тооф зачарованно смотрел представление и ничуть не переживал по поводу очередного унижения. Он радостно ухал, глядя на танец гаринафина, которым тот подзывал легендарного наездника.

– Поверить не могу, что так сопереживаю теням, – пробормотал он. – Колдовство какое-то.

– Дело не в этом, – ответила Радия. – Просто ты даже ненастоящих гаринафинов любишь больше, чем людей.

Тооф ухмыльнулся. Другие, отличающиеся честолюбием наездники, скорее всего, восприняли бы слова Радии как оскорбление, но Тооф давно уже нашел свое место в жизни и успокоился. Простой наро, без кланового имени и впечатляющей родословной, он всегда больше беспокоился о здоровье своих животных, чем о славных победах и поверженных противниках. В армии Тенрьо, где гаринафины считались всего лишь расходным материалом вроде стрел, с таким подходом сложно было сделать карьеру. Тооф служил в армии уже не один десяток лет и достиг того возраста, когда жениться поздно, но его до сих пор так и не произвели в наро-вотаны.

– Да если бы меня посадили на того гаринафина… – начал было он, но не договорил и охнул: – Ого, ничего себе…

Тооф внезапно ощутил, как планшир, на который он опирался, содрогнулся, словно бы город-корабль наткнулся на что-то под водой. Мужчина вгляделся в рябь под бушпритом, но ничего не увидел.

– Ты тоже это почувствовала? – спросил он Радию.

– Ты о чем говоришь? – Радия все старалась унюхать еще тольусы и ни на что более не обращала внимания.

– Сам не знаю… похоже, корабль обо что-то ударился. Пойду скажу тану.

– Брось. – Напарница схватила его за руку. – Не время теребить тигру усы. Он нас на дух не переносит!

Тооф задумался.

– Смотри-ка! А вот и легендарный наездник! Чем-то похож на пэкьу Тенрьо!

Тооф прищурился. В самом деле, на ширме появилась угловатая голова, а затем и человеческая фигура целиком. За плечом у наездника была огромная секира, лезвие которой напоминало коготь. Сходство с великим пэкьу определенно имелось. Очевидно, даже варвары-дара уважали вождя льуку. Что, как не его грозная репутация, заставило их изготовить куклу Тенрьо размером почти с гаринафина?

Воины льуку затаили дыхание; их сердца забились в унисон с далекими барабанами. Всем не терпелось увидеть, как легендарный наездник поведет гаринафина к победе над варварами-дара. Тооф напрочь позабыл о странном толчке.

А тем временем «Прогоняющая скорбь», которую было не видно за ширмой, начала погружение.

Тэра c Таквалом находились в капитанской каюте в кормовой части судна. Принцесса волновалась. «Прогоняющая скорбь» была флагманом их флотилии, и сейчас адмирал Миту Росо, капитан Нмэджи Гон и другие офицеры разошлись по каютам, оставив капитанскую принцессе и ее жениху.

Это была самая удобная каюта на судне. Несколько толстых водонепроницаемых иллюминаторов вдоль ригеля превращали ее в прекрасное место для наблюдений, когда корабль погружался под воду.

Чтобы свет случайно не выдал их, все огни внутри были погашены, а потому и снаружи тоже царила темнота. За иллюминаторами стоял чернильный сумрак; лишь изредка мимо проплывали бледные медузы да мерцали огоньки других подводных жителей, освещая это мрачное царство подобно звездам в безликом небе.

Вспышка. Мерцание. Искра. Редкий свет тускло очерчивал лица людей, в напряжении прильнувших к иллюминаторам.

– Жаль, что почти ничего не видно, – прошептала Тэра. – Я чувствую себя беспомощной, когда не могу вести корабль. Даже не вижу, как приближается город-корабль. Может, надо было начать на рассвете, а не на закате?

Дзоми Кидосу перестроила корабли из флотилии Тэры, что позволило им погружаться под воду, как механическим крубенам, но времени установить подводную тягу не было. Суда могли двигаться под водой лишь на буксире. В ином случае они просто плыли по течению, перемещаясь по инерции туда, куда направлял их руль перед погружением.

– Оставь сомнения, – произнес Таквал. Он тоже говорил шепотом, чтобы не услышали офицеры и матросы, собравшиеся полукругом за их спинами. – Я считаю, ты была абсолютно права, решив, что дневные маневры позволят вражеским дозорным заметить «Прогоняющую скорбь». Когда гаринафин начинает пикировать, наездник не должен ему мешать, иначе вся команда может погибнуть. Так что не переживай понапрасну.

– Легко сказать: не переживай, – ответила Тэра. – Мое решение тоже может привести к гибели людей. Эх, если бы только знать, правильно ли я поступаю!

С самого детства она получала уроки управления государством от императора Рагина, а во время войны с льуку помогала Дзоми с исследованиями, но никогда прежде не оказывалась в положении, когда требовалось отправить других людей на смерть.

– А как тут узнаешь? – возразил Таквал. – Я тоже никогда не поднимал боевую палицу пэкьу и не знаю, можно ли к этому привыкнуть. Но я слышал множество историй о великих пэкьу агонов, чья мудрость до сих пор направляет нас. Не позволяй сомнению отразиться на твоем лице. Ноша правителя везде одинакова – в Дара, в Гондэ, под водой.

– Пора! – Адмирал Миту Росо подошел к Тэре и Таквалу.

– Вернись целым и невредимым, – шепнула принцесса жениху, крепко пожала ему руку и отпустила. – Поднимайся к абордажной команде, – произнесла она вслух, стараясь не выражать эмоций.

Таквал настоял на том, что должен участвовать в самой опасной миссии – как, по его мнению, подобало настоящим вождям, – и Тэра не смогла его разубедить.

Полукруг наблюдателей расступился, пропуская Таквала. Тот повернулся, на ощупь нашел выход из капитанской каюты и взобрался по внутренней лестнице в конусообразную рубку, поднимающуюся над ютом. Сейчас, когда мачты сложили, эта рубка была самой высокой частью корабля и единственной, которая частично выступала из воды. На время погружения в ней размещался запасной капитанский мостик.

Внутри дожидались десять самых проворных и крепких моряков, включая командора Типо То. Они лишь едва заметно кивнули принцу агонов, когда тот появился. Их лица слабо освещало бледное пламя разожженной внизу масляной лампы. Здесь не было ни иллюминаторов, ни люков, поэтому можно было светить без опаски.

Они почувствовали, как «Прогоняющая скорбь» замедлила ход. Невидимый под водой корабль уже должен был отстать от остальной флотилии. Матросы мысленно представляли, как город-корабль льуку неотвратимо приближается. Подобно тому, как шахтеры под завалом льнут к вентиляционным стволам, выходящим на поверхность, моряки и Таквал вглядывались в тонкие бамбуковые трубки посередине рубки, прислушиваясь к малейшему стуку и скрежету. Они вслепую двигались навстречу городу-кораблю и могли контролировать лишь глубину своего погружения.

От инженеров в трюме требовалось крайне осторожно регулировать эту глубину, ведь от этого зависел успех операции. Опустишься недостаточно глубоко, и «Прогоняющую скорбь» при столкновении сомнет массивным килем города-корабля. Погрузишься слишком глубоко – и разминешься с целью.

После тихого удара, который в тесном пространстве рубки все равно показался оглушительным, бамбуковые шесты завибрировали, издавая ритмичный хруст.

Эти шесты выполняли роль усиков-антенн, как у омаров или насекомых. Выступая над рубкой, они задели подводную часть города-корабля, позволив команде «Прогоняющей скорбь» понять, что те находятся сейчас прямо под вражеским судном.

– Есть контакт! – крикнула вниз командор Типо То.

– Начать медленный подъем, – приказал капитан Нмэджи Гон с мостика под рубкой.

Его приказ был шепотом передан по цепочке матросов от мостика к трюму, где инженеры поддали воздуха в балластные цистерны, благодаря которым корабль поднимался и опускался. Палуба слегка наклонилась, когда «Прогоняющая скорбь» начала подъем. Маневр был сложным и требовал предельной аккуратности.

При чересчур медленном подъеме судно могло оказаться в кильватере города-корабля, разминувшись с целью, а при слишком быстром – удариться о вражеское судно, получить повреждения и выдать себя. Инженерам удалось всего лишь несколько раз попрактиковаться перед отплытием из Дара, а на открытой воде и вовсе не вышло – нельзя было выдавать бдительным льуку секретные возможности судна. Дабы удостовериться, что команда сможет выполнить маневр в напряженной ситуации, капитан Гон провел ряд учений, в ходе которых матросам и инженерам позволялось прикасаться к рычагам управления, не приводя их в движение. Для лучшего понимания функциональности корабля он соорудил модель «Прогоняющей скорбь», погрузил ее в корыто с водой, попросил ученых через соломинки накачать воздуха в балластные цистерны и продемонстрировал команде, как даже самые незначительные изменения плавучести влияют на положение корабля.

А тем временем в сумраке капитанской каюты Тэра скрывала бурлящие эмоции под маской невозмутимости. Ее судьба всецело зависела от мужчин и женщин, управляющих балластными цистернами. Те продолжали облегчать судно, подавая в цистерны воздух под мерный стук деревянных клапанов, гибкими полыми тросами соединенных с мостиком, откуда капитан Гон раздавал приказы. Чтобы корабль не потерял баланс, нужно было строго следить как за скоростью, с которой подавали воздух, так и за его объемом.

Рубка громко ударилась о дно города-корабля, отчего у всего экипажа клацнули зубы. Несколько непристегнутых матросов полетели на пол. Следом всех едва не оглушили громкие отрывистые удары – это рубка билась о киль.

– Да хранят нас Луто и Тацзу, – прошептал адмирал Росо. – Надеюсь, наверху ничего не заподозрили!

Тэра не ответила. Представление театра теней должно было не просто помешать экипажу льуку заметить, что флотилия Дара уменьшилась на один корабль, но и собрать всех вражеских матросов на верхней палубе, как можно дальше от днища. Они специально рассчитали время так, чтобы «Прогоняющая скорбь» очутилась под городом-кораблем в кульминационный момент спектакля, в надежде, что никто из врагов не почувствует контакта между кораблями.

Тэра сжала кулаки до крови. Как бы тщательно они все ни спланировали, фактор неопределенности сохранялся. А вдруг в трюме остались больные? Что, если капитан льуку догадался о способности кораблей Дара погружаться под воду, ведь это был единственный способ без повреждений миновать Стену Бурь? Ей оставалось только ждать и верить, что небольшой отряд, собравшийся в рубке, выполнит свою задачу как можно быстрее.

«Или… Я могу еще что-нибудь сделать?» – подумала она. И повернулась к Сами:

– Давай еще раз проверим слуховую трубу и бамбуковые шесты.

– Разве вы не хотите посмотреть, как…

– Ожидание и молитвы капитану Гону и командору То не помогут, – решительно ответила Тэра. Любая деятельность успокаивала ее нервы.

Принцесса окинула взглядом собравшихся в каюте. Благодаря слабому свечению планктона за стеклом иллюминаторов она заметила, какой встревоженный вид у всех офицеров.

– Пусть Сами останется со мной, – прошептала Тэра адмиралу Росо, – а остальным нет нужды стоять здесь и понапрасну волноваться.

Адмирал Росо понял и принялся командовать:

– Мне нужна группа на юте под рубкой, чтобы следить за насосами, и еще одна, чтобы устранять возможные повреждения. Остальные пусть сменят инженеров…

«Прогоняющая скорбь» продолжала подъем, пока ее рубка плотно не прижалась к днищу вражеского корабля. Пугающие удары замедлились и в конце концов прекратились. Острые крюки, установленные с двух сторон от наружного люка рубки, глубоко вонзились в трухлявое дерево днища справа от киля. Но они не могли надолго удержать «Прогоняющую скорбь» в неподвижном положении.

Моряки в рубке принялись за дело.

– Крутим! – прошептала командор Типо То. Прикрепившись к городу-кораблю, шуметь было нельзя – любой звук распространялся по корпусу судна.

Четыре пары матросов бросились к четырем ручным колесам, размещенным под потолком по углам рубки, и начали их крутить. Каждое колесо было примерно два фута в диаметре.

Специально для этой операции крышу рубки «Прогоняющей скорбь» переделали. Вместо обычных цилиндрических поручней, за которые держались дозорные во время качки, кузнецы смонтировали над люком короткую трубу наподобие дымовой, со скосом. Скос нужен был для того, чтобы плотно присоединиться к покатому днищу вражеского судна; с этой же целью трубу можно было поворачивать в зависимости от того, с каким бортом будет стыковка. Вокруг трубы намотали канат, из-за чего ее конец стал похож на присоску осьминога. Кроме того, она обладала достаточной гибкостью, чтобы сразу не отсоединиться при сильной качке.

Когда бригады моряков начали крутить колеса, из крыши рубки выдвинулись четыре длинных толстых винта и впились в днище города-корабля. Чем глубже они входили, тем выше поднималась труба, пока наконец плотно не прижалась к днищу. Скрученные канаты образовали нечто вроде водонепроницаемой прокладки.

Закрутив винты до предела, матросы дали немного передохнуть натруженным рукам. Теперь «Прогоняющая скорбь» прицепилась к гигантскому городу-кораблю, как рыба-прилипала к киту – а точнее, как морской желудь: именно они и вдохновили Сами Фитадапу на этот план.

– Готовы? – спросила Типо То.

Моряки и Таквал дружно кивнули и прислонились к стенкам рубки. У одних в руках были клинья и молотки, у других – мягкие пеньковые веревки.

Командор То набрала в грудь воздуха, потянулась и крутанула большое центральное колесо, открывающее верхний люк.

Как только круглый люк открылся, в рубку хлынула вода и потекла вниз, на ют и мостик, так что все промокли до нитки.

– Качаем! – скомандовала Типо То, присев у лестницы и глянув вниз.

Команда капитана Гона уже принялась вычерпывать воду и сбрасывать ее в водоотлив. Матросы во главе с Таквалом боролись с водой, пытаясь заткнуть течь. Но как бы сильно они ни закручивали винты, труба так и не прильнула достаточно плотно к обросшему морскими желудями днищу города-корабля. Так что выход был один: как можно быстрее заделать щель между импровизированной присоской и днищем, прежде чем море сведет на нет все их усилия. Подобное развитие событий тоже было предусмотрено планом, и трубу изготовили так, чтобы в нее единовременно мог поместиться только один человек. Типо То выбрала для этой работы Таквала, как самого высокого и стройного. Он хоть и не был опытным моряком или плотником, но зато мог дотянуться до самого верха. Двое матросов присели и сцепили руки, чтобы поднять принца агонов в трубу.

Холодная морская вода так и хлестала вокруг, и Таквалу на миг показалось, будто он тонет. Но многочасовые тренировки под руководством опытных моряков научили его справляться с паникой. Чтобы надежно заделать щель, он принялся методично прокладывать ее просмоленными веревками. Когда ему требовалось отдышаться, он шевелил коленями, таким образом подавая матросам сигнал опустить его. Если ломался клин или заканчивалась пенька, другие моряки сразу же вручали новые.

Постепенно потоки воды превратились в ручейки, а потом и вовсе исчезли. Таквалу передавали ведерки горячей смолы, чтобы промазать пеньку и сделать прокладку между рубкой «Прогоняющей скорбь» и днищем города-корабля полностью водонепроницаемой.

Наконец принца опустили, и он облегченно перевел дух. Моряки с улыбками хлопали его по плечу и тихо радовались, что все получилось. Хорошие новости разнеслись по всему судну. Пока операция проходила успешнее, чем кто-либо надеялся.

– Теперь дело за малым, – улыбнулся Таквал. – Проникнуть в чрево чудовища.

Взяв в руки большое сверло, он вновь поднялся к новому потолку рубки – трухлявому, покрытому морскими желудями днищу города-корабля. Просоленное дерево невыносимо воняло, и ему пришлось задержать дыхание. Таквал приложил сверло к потолку, и остальные матросы принялись крутить большой лучок.

– Что за подлые фокусы! – закричала Радия. – Все-Отец покарает вас!

Другие воины льуку, собравшиеся на носу города-корабля, одобрительно загудели и застучали палицами и секирами.

В театре теней между тем происходило следующее. Гаринафин, объединив силы с легендарным наездником, вернулся к угловатому городу варваров-дара. Но громадный наездник оказался скорее обузой: с этим необъятных размеров пассажиром бедный гаринафин едва держался в воздухе. Кроме того, варвары-дара неустанно посылали ему воздушные змеи со всевозможными деликатесами: корзинами округлых фруктов, свиньями из двух колец, отарой сферических овец и даже непомерно раздутой коровой. Наездник-обжора проглатывал все, что ему присылали, и теневая кукла вскоре раздулась, как гигантский воздушный мешок.

Аккомпанемент стал легкомысленным и насмешливым; звон колокольчиков напоминал смех, рожки имитировали выход кишечных газов, а вялый перестук барабанов изображал урчание в набитом животе.

Воины льуку в ярости смотрели, как гаринафин на ширме еле-еле плелся под тяжестью бесполезного пассажира. Боевые воздушные змеи – квадраты с длинными развевающимися хвостами – атаковали никчемного наездника и его несчастное животное, словно стая стервятников незадачливого издыхающего быка.

Горнисты на змеях заиграли траурный марш, насмехаясь над жадным, ненасытным Тенрьо.

Злость льуку стала почти осязаемой. Спектакль импровизированного театра теней, начавшийся в духе эпического повествования о героических подвигах одинокого гаринафина, теперь превратился в явный фарс, высмеивающий пэкьу Тенрьо, а заодно и весь народ льуку. Столь грубую клевету невозможно было стерпеть. Зрителей переполняли эмоции, проклятия неслись по всей палубе и такелажу. Некоторые воины швыряли все, что попадет под руку – кубки, тарелки, объедки, мусор, – в направлении далекой светящейся ширмы. Другие молотили палицами и секирами по мачтам и палубе города-корабля, как будто нападение на собственное судно могло подстегнуть вымышленного пэкьу и помочь ему выйти из бедственного положения. Кое-кто взобрался по канатам и пытался сломать реи и латы. Факелы, освещавшие палубу, замерцали, словно бы напуганные внезапной переменой настроения экипажа.

Глядя на этот хаос, Наку Китансли не верил своим глазам. Буйное веселье вкупе с горячительными напитками, дурманящими ягодами и листьями вскружило воинам головы, сделало их уязвимыми, излишне чувствительными к поворотам сюжета. Тан глубоко пожалел о том, что позволил команде смотреть представление, а тем более поощрял это.

Но было уже поздно. Несколько кулеков швырнули за борт бочку с вяленым мясом, заулюлюкали и затопали ногами, как будто совершили великий подвиг, от которого всем станет лучше. Одна наро в пьяном угаре разбила другой нос, после чего завязалась потасовка с участием нескольких десятков человек. Все забыли про спектакль театра теней; в памяти остались лишь приводившее в ярость ощущение унижения и чувство вины за неотмщенную гибель множества товарищей.

– А ну прекратите! – Наку громогласно призывал дерущихся дебоширов к порядку. – Успокойтесь! Мы должны следить за дара!

Но никто не хотел ему подчиняться.

– Эй, тан-тигр, а почему тебя оставили в резерве? – выкрикнул один из дерущихся наро.

Лицо Наку помрачнело. Он и сам не раз задавался этим вопросом. По какой причине тан-гаринафин Пэтан Тава выбрал именно его, чтобы прикрывать тыл? Почему распорядился, чтобы его корабль последним прошел сквозь Стену Бурь? В наказание? От недостатка веры в способности Китансли? Из презрения к племени Второго Пальца? Команда «Бескрайнего простора» всегда чувствовала, что остальные глядят на них свысока, ибо их тан унаследовал свой титул тигра, а не завоевал его в битве. Наку постоянно переживал, что другие таны-гаринафины и таны-тигры не доверяют ему, ведь он не осмелился открыто выразить поддержку ни Танванаки, ни Кудьу – двум потенциальным наследникам пэкьу Тенрьо.

После катастрофы, постигшей остальную флотилию, Наку был благодарен судьбе за то, что не разделил с ними водяную могилу. Но сколько бы он ни убеждал себя, что его спасение было знаком расположения богов, мысль о том, что его оставили позади, пока все прочие корабли рвались к завоеваниям, не давала покоя. Сидеть в лагере, пока все племя воюет, было уделом стариков, калек и малых детей – то есть тех, кто не мог считаться великим воином.

За глаза Наку Китансли называли «овчаркой» – в противоположность волку, которого почитали и идеализировали все таны льуку.

– Ты вечно призываешь соблюдать дисциплину и сохранять спокойствие, а ведь этим за товарищей не отомстить! – выкрикнул другой воин, простой кулек. – Недаром варвары нынче устроили для нас это представление! Они видят, какого цвета у тебя печень, потому и насмехаются над нами!

Слова эти уязвили Наку. Все похвалы, которые команда еще недавно возносила тану, мигом сдуло, как морскую пену капризным изменчивым ветром. Тан Наку понял, что ему бросили вызов – самый серьезный за все время плавания.

– Всех бунтовщиков в трюм! – рявкнул он ближайшим наро-вотанам, большинство из которых принадлежали к племени Второго Пальца, и лишь несколько – к другим племенам: их силой вынудили предоставить воинов для экспедиции. – Посадить под арест на три дня, без пищи и воды!

Наро-вотаны медлили, раздумывая, следует ли выполнять приказ тана, который очевидно потерял уважение команды. Большие племена льуку, вроде племени Второго Пальца, на деле состояли из нескольких меньших племен, а те, в свою очередь, из многочисленных кланов. Так что все наро-вотаны были либо вождями малых племен, либо главами кланов, и среди бунтовщиков у них имелись родственники.

– Думаете, вас пощадят, если начнется настоящий мятеж? – процедил тан Наку. – Или, может, кто-то из вас помышляет занять мое место? Не забывайте: здесь собраны воины из семи разных племен, и они подчиняются мне только потому, что меня лично назначил пэкьу-тааса Кудьу. Не будет меня, и на корабле вновь установят порядки, которые царили в степи до объединения. Племя Второго Пальца окажется в меньшинстве.

Наро-вотаны переглянулись, подняли палицы и повернулись к подстрекателям беспорядков.

Наро и кулеки между тем продолжали буйствовать. Под влиянием кьоффира и тольусы они уже успели поколотить кулаками и палицами все, что только попадалось им на глаза, и теперь готовы были проделать то же самое с наро-вотанами и другими верными тану воинами. Вскоре на палубе разразилось настоящее сражение: люди выли, кричали, стонали под аккомпанемент глухих ударов палиц о тела.

– Ну просто безумие какое-то, – произнесла Радия, спеша убраться подальше от места драки.

Если кто-то из красноглазых бойцов приближался к ней, женщина их отталкивала.

– Говорил же тебе, колдовство! – ответил Тооф.

Вынужденная трезвость уберегла их обоих от всеобщего помешательства.

– Лучше слинять отсюда подобру-поздорову и спрятаться. – Радия увернулась от просвистевшей в воздухе костяной палицы. Палица гулко ударила в грудь зазевавшегося кулека, и тот упал как подкошенный.

Не только Радию и Тоофа посетили такие мысли. Многие наро и кулеки не желали ни принимать участия в стихийном бунте, ни подавлять его, а потому потихоньку направились к люкам, ведущим на нижние палубы, чтобы укрыться там от рукотворной бури. По одному, по двое или по трое они собирались у люков и шли вниз по лестницам к своим каютам и кладовым с провизией.

Не успели Радия и Тооф тоже спуститься и оказаться на безопасном расстоянии от побоища, как из недр корабля раздался приглушенный взрыв, а вскоре послышалось тревожное мычание гаринафинов.

Глава 9

Кит и морской желудь

Посреди океана по пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

Изнурительная работа, казалось, продолжалась целую вечность, но абордажная группа командора То наконец пробила внешний слой обшивки днища, пролезла в отверстие между шпангоутами – им повезло, что труба прикрепилась между шпангоутами, а не к одному из них – и принялась сверлить внутреннюю обшивку, постоянно заменяя затупившиеся сверла новыми. Немалую помощь им также оказывала вонючая смесь, специально приготовленная корабельными алхимиками. Эта смесь быстро разъедала и ослабляла древесину. Склизкая трюмная вода стекала из города-корабля в рубку, и оставшейся внизу команде снова пришлось взяться за ее откачивание. Некоторое время казалось, что этой трюмной воды хватит, чтобы полностью затопить «Прогоняющую скорбь», но адмирал Росо, знаток истории судостроения, убедил всех, что в городах-кораблях трюм делился на отсеки, и вода из одного никак не могла проникнуть в другие. Вскоре поток зловонной липкой жидкости в самом деле остановился, и все вздохнули с облегчением.

Таквал первым пробрался через отверстие в темные недра города-корабля, словно исследователь в неизведанную пещеру. Обширное пространство слабо освещали лучи света, падающего из рубки; они рассеивались во тьме, не успев достигнуть высокого потолка.

Таквал немного постоял на скользком полу, прислушиваясь. Очевидно, льуку не услышали их. Единственным звуком, поприветствовавшим его, был слабый плеск волн о борт корабля.

– Все чисто, – сообщил он в рубку.

– Живее, живее! – скомандовала Типо То.

Сложно было сказать, как долго «Прогоняющая скорбь», которая прилепилась к днищу города-корабля, словно морской желудь, сможет оставаться незамеченной.

Морские пехотинцы, матросы и даже добровольцы из числа гражданских по одному поднимались в узкий проем, таща с собой масляные лампы, которыми осветили огромный, сырой и вонючий трюм. Но они, образно выражаясь, пока еще прогрызли только кожуру яблока. Теперь же им, если продолжить сравнение с гусеницами, предстояло проделать проход к сердцевине и нанести противнику максимальный ущерб.

Тихо, крадучись, моряки рассредоточились по нижним палубам в поисках узких проходов, где проще всего было разделаться с льуку, если те вдруг придут узнать, что здесь происходит. Пока команда города-корабля была увлечена спектаклем, не следовало ожидать всеобщего сопротивления. Но важно было перехватить случайно забредших сюда льуку, чтобы те не забили тревогу.

Тем временем другие участники абордажной группы залезли в соседние отсеки трюма и поднялись на палубы повыше, чтобы просверлить больше отверстий в тех местах, где древесина была изношена. Когда отверстия были готовы, стройные танцоры, акробаты, разведчики, бывшие воздухоплаватели и даже несколько худосочных ученых, изъявивших желание поработать не только головой, но и руками, пробрались между шпангоутами в тесное пространство между внешней и внутренней обшивкой. Их задачей было осмотреть все возле ватерлинии и ниже нее и отыскать наиболее слабые и прогнившие участки.

На этих участках они установили пробивные бомбы – небольшие керамические цилиндры, наполненные порошком для шутих, который при поджоге взрывался ярким цветком. Изначально эти бомбы использовались для подрыва земляных валов и вражеских воздушных кораблей, но при правильной установке они вполне могли стать действенным средством и против деревянного судна тоже. От бомб в глубину трюма протянули длинные фитили, чтобы поджечь их, когда команда будет готова эвакуироваться.

Несколько дней назад один молодой ученый по имени Радзутана Пон, приверженец так называемой школы Возделывания, пожаловался принцессе Тэре на военных, участвовавших в экспедиции:

– Они просто невыносимы!

– Что они натворили? – спросила Тэра.

Возделыватели следовали одной из младших ветвей Ста школ философии. В основном они изучали историю и различные способы земледелия и скотоводства, методы увеличения поголовья скота, выведения новых сортов сельскохозяйственных культур и так далее. Тэра надеялась, что в неизведанных землях их познания окажутся чрезвычайно полезны, а потому включила нескольких возделывателей в состав экспедиции.

– Солдаты, моряки и бывшие воздухоплаватели разгуливают по палубам и коридорам, как у себя дома, отказываясь пропускать ученых. – Радзутана отчаянно жестикулировал, рассказывая о снесенных им оскорблениях.

– Мы готовимся к боевой операции, – спокойно объяснила ему принцесса, – и бойцам нужно в сжатые сроки выполнить множество приказов. Уверена, у них и в мыслях не было вас оскорблять. Просто они слишком торопились по делам.

– Ваше высочество, не нужно оправдывать военных! Неужели, если бы я участвовал в операции, мне тоже было бы позволено расхаживать гоголем по кораблю и злобно зыркать на всех, кто не успел убраться с пути?

– Вы ученый, а не воин. – Тэре оказалось непросто представить себе эту картину.

– А кто сказал, что храбрость присуща лишь мускулистым солдатам? Сам император Рагин, между прочим, был ученым. Более того, можно найти доказательства, что он, как и я, был возделывателем. Он ведь сеял рис прямо в дворцовом саду.

– Ну… – Тэра едва сдержала смех, представив, как отреагировал бы Куни Гару, узнав, что молодой философ считает его образцом для подражания. – При всем уважении к отцу и премудрым возделывателям, общеизвестно, что император Рагин не принадлежал ни к одной из философских школ, да и вообще не слишком примерно учился.

– Это правда, ведь покойный император так и не достиг звания фироа…

– …и даже токо давиджи. По правде говоря, не думаю, что отцу вообще было присуще стремление к учебе…

– Ваше высочество, позвольте мне закончить. Принадлежность императора Рагина к той или иной философской школе, равно как и его научные достижения, к делу не относятся. Суть в том, что слова Кона Фиджи еще в отрочестве вдохновили покойного императора защитить своего друга Рина Коду от падающих стрел. Этот случай известен сказителям во всех чайных домах Дара. Из этого следует, что ученость и храбрость идут рука об руку. Величие воина измеряется числом прочитанных книг.

– Знаете, а отцу понравилось бы с вами общаться, – ответила Тэра, прилагая все усилия, чтобы сохранить серьезный вид. – Он бы оценил… ход ваших мыслей.

Однако возделыватель не ушел, пока не убедил принцессу включить его в состав абордажной группы.

Радзутана Пон вызвался участвовать в абордаже, чтобы продемонстрировать свое мужество, но, как выяснилось, реальность не имела ничего общего с его представлениями. Признаться, он никак не ожидал такого беспорядка и суматохи! Все шло не по графику. Да, ему поручили всего лишь откачивать воду, но он и подумать не мог, что в трюме города-корабля так воняет! Хуже, чем в гальюне, который не чистили неделю. Пробираться по узкой трубе было ужасно; Радзутана понял, что боится тесных пространств. В панике он зацепился пучком волос за какую-то щепку и не смог двигаться дальше. Когда сзади начали нетерпеливо толкать, пришлось прикусить язык, чтобы не закричать от боли, и двинуться вперед, оставив на щепке клок вырванных с корнем волос.

Но это было еще не самое худшее. Подошла его очередь проползать между внешней и внутренней обшивкой, чтобы установить бомбу.

– А если там к-к-к-крысы?! – взвыл бедняга, вглядываясь в узкий темный проем, словно бы ожидая, что оттуда в любой миг на него бросится какое-нибудь чудовище.

Морячка, прежде бывшая танцовщицей, рассмеялась и покачала головой.

– Пон-джи, позвольте мне, – язвительно произнесла она, добавив к его имени «джи», что вроде бы означало «учитель»: так было принято обращаться к великим мудрецам.

Девушка легко и смело скользнула в дыру. Солдаты, которые сверлили отверстия, с усмешками косились на Радзутану. От унижения тот поспешил убраться с глаз долой. Ему стала невыносима компания товарищей. Пряча лицо в рукав, ученый отошел в сторону и шмыгнул в ближайший коридор. Он лез все выше и убегал все дальше, пока не остыл достаточно, чтобы трезво обдумать свои дальнейшие шаги.

«Раз я уже все равно на верхних палубах, осмотрю корабль».

Быть может, ему удастся спасти свою репутацию, отыскав что-нибудь интересное. А может, когда придет время возвращаться, о происшествии уже забудут.

Не выпуская из рук масляную лампу, прикрытую так, что от нее только спереди исходил тонкий луч света, ученый шел по пустынным коридорам громадного судна. Он не боялся наткнуться на варвара-льуку – все они кутили на верхней палубе, наблюдая за представлением, устроенным принцессой Тэрой.

По обе стороны длинного коридора располагались отдельные парадные каюты. Во времена первой экспедиции императора Мапидэрэ здесь размещались ремесленники и умелые мастера. Каюты были небольшими, но оборудованными задвижными дверями и ширмами, которые делили их на общественное и личное пространство. Благодаря такому устройству жильцы могли украшать каюты на свой вкус, превращая их на время долгого и опасного путешествия в своего рода духовные приюты.

Двери и ширмы давным-давно снесли. Льуку набивались в эти каюты по четверо. Полы были усыпаны костями и мусором, стены исцарапаны и проломлены. А некоторые каюты были настолько раскурочены – то ли во время запланированных тренировок с оружием, то ли в приступе белой горячки: небось эти варвары под завязку кьоффиром накачались – что более походили на свалку. Почувствовав шаги Радзутаны, туда-сюда забегали крысы. Луч фонаря выхватил из полумрака каких-то личинок, похожих на ожившие зерна риса.

Для льуку эти каюты не были домом – лишь временным лагерем, который можно было забросить, как только найдутся охотничьи угодья и пастбища получше. Не ждет ли та же судьба и острова Дара?

Радзутана вздрогнул. Предаваться мрачным мыслям ему хотелось не больше, чем гоняться за крысами. Он ничего не мог сделать, чтобы напрямую помочь своим престарелым родителям и новорожденным племянницам, оставшимся за Стеной Бурь под угрозой льуку. Но он готов был внести свой вклад в экспедицию принцессы Тэры и не позволить врагу прислать новое подкрепление.

Повернув за угол, ученый очутился в проходе высотой в добрых три палубы. С противоположного конца его находился широкий ангар, а справа в стене виднелись массивные раздвижные двери. Они не были плотно закрыты, в щель можно было легко заглянуть. Исходя из размера дверей Радзутана предположил, что прежде тут было хранилище осадных и военных машин, которыми экспедиция Мапидэрэ рассчитывала устрашить бессмертных.

«Но что здесь теперь? Какое-нибудь тайное оружие?»

Радзутана с любопытством подкрался к щели. Из-за дверей исходил резкий животный запах, и ученому пришлось прикрыть нос рукавом. Подняв лампу другой рукой, он заглянул внутрь.

Изнутри на него смотрел гаринафин. Глаз размером с обеденную тарелку, без зрачка, блестел в луче масляной лампы злобным солнечным диском, не отсвечивая, а как будто поглощая свет. Удивленное существо фыркнуло широкими, словно водосточные трубы, ноздрями и обдало незваного гостя зловонным дыханием и липкими соплями.

Радзутана отшатнулся и шлепнулся на пол. Каждую клеточку его тела пронизал ужас, притупив все иные чувства. Он уже мысленно представил, как сгорает в огненном дыхании гаринафина. Бедняга инстинктивно пополз назад, но вдруг уперся спиной в нечто твердое и вскрикнул. Пошарил рукой за спиной, однако нащупал только керамический цилиндр за поясом. Он настолько поспешно скрылся с места своего унижения, что забыл отдать солдатам взрывчатку.

Гигантский зверь опустил голову и зарычал, отчего у Радзутаны волосы встали дыбом. Жуткое существо злобно посмотрело на него одним глазом и навалилось на двери. Щель расширилась; дверные панели затрещали, грозя выскочить из пазов.

«Ну все, мне конец…»

Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, перепуганный Радзутана вытащил цилиндр, поджег фитиль и бросил бомбу в раскрытую щель, прямо в морду любопытного гаринафина. Бомба щелкнула того по носу, упала на пол и откатилась зверю под ноги. Радзутана забыл обо всем вокруг, видя перед собой лишь искрящийся фитиль.

Чудище опустило голову, чтобы внимательнее рассмотреть яркий предмет.

Радзутана вскочил и бросился обратно в коридор, откуда пришел. От ужаса он не мог даже кричать. Как только ученый свернул за угол, палуба содрогнулась от громкого взрыва.

Но он не остановился.

Секундой спустя раздался разъяренный болезненный рев, пространство за спиной озарилось, как будто там взошло солнце, и отчетливая дрожащая тень Радзутаны побежала впереди его ног.

– Что это громыхнуло?! – воскликнула Радия.

– Что бы ни было, гаринафины перепугались! – ответил Тооф.

– Слышишь? Еще какой-то шум!

Весь корпус корабля содрогался от ритмичных толчков, как будто некто бил по нему громадным молотом. Воины льуку, собиравшиеся спрятаться внизу от драки, застыли, не понимая, в чем дело.

Удары прекратились.

Теперь до их ушей донеслись новые стоны, крики, протяжный печальный рев.

На «Бескрайнем просторе» было всего три взрослых гаринафина. Среди тревожного рева двух из них Тоофу и Радии слышались также сердитый вой и крики Таны, их прежней боевой подруги.

Тооф схватил факел со стены возле открытого люка и помчался на шум.

– Ты куда? – окликнула его Радия. – Кто знает, что там творится?!

– Тана – мое племя! – воскликнул Тооф в ответ, не сбавляя шаг.

Радия сердито топнула ногой. Но она не могла бросить напарника одного перед лицом опасности, а потому после недолгих раздумий побежала за ним. Другие воины бросились им вслед, недоумевая, что же происходит.

Миновав темный лабиринт коридоров, люков, лестниц и узких сходней – факелы и жир для фонарей расходовали в ограниченном количестве, вследствие чего значительная часть города-корабля вовсе не освещалась, – Тооф довел свою пеструю компанию до широкого прохода, который тянулся к загону Таны. До того, как здесь поселили гаринафинов, это был погрузочно-разгрузочный ангар с огромным люком, соединявшимся с верхней палубой. Когда громадные створки люка открывали, гаринафины могли воспользоваться ими как взлетной полосой.

Тооф распахнул последнюю дверь на своем пути и замер. Радия с остальными едва не налетели на него. Причина остановки стала ясна сразу. В лицо им ударила горячая волна; в загоне напротив полыхал пожар, а раздвижные двери были разбиты. Дым быстро заполнял ангар, преграждая людям путь. У нескольких воинов моментально начался кашель.

– Что, во имя Все-Отца, здесь случилось?! – воскликнула Радия.

Тооф пожал плечами:

– Что-то сильно напугало Тану.

– Хвала Пэа, ее здесь нет, да и других гаринафинов тоже не видать. Но я слышу, как она стонет… наверное, забилась вглубь корабля.

– Мы должны ее разыскать, – твердо сказал Тооф.

– Но как мы пройдем сквозь дым?

– Нужно распахнуть люк, чтобы дым выветрился.

Как правило, люк открывали с верхней палубы при помощи лебедки. Однако в экстренных случаях можно было открыть его изнутри, повернув два ворота, которые приподнимали двери на тонких шестах. Пока спутники Тоофа ждали его у воротов, сам он вскарабкался по высокой лестнице сбоку ангара. Пробиваясь сквозь удушливый дым, он наконец добрался до толстых канатов, которыми были привязаны двери. И, достав из ножен кремневый нож, принялся кромсать канаты.

Воздух в ангаре так нагрелся, что двери распахнулись под давлением, как только Тооф перерезал последний канат. Густой дым заклубился, вытягиваясь наружу, но хлынувший ветер также раздул пламя в загоне, и огонь гулко заплясал, взлетев почти до потолка.

Прищурив глаза от слепящего пламени, Тооф всмотрелся в сумрачное пространство внизу, и у него отвисла челюсть. Он увидел, как в ангар из бокового прохода входит целая группа варваров-дара.

Услышав сверху приглушенный взрыв, командор Типо То сразу поняла, что абордажной команде пора возвращаться. Невозможно было поверить, что льуку ничего не заподозрят.

Она протянула руку Таквалу:

– Пора.

– Мы можем немного подождать? – спросил принц агонов.

– Принцесса твердо распорядилась лишний раз не рисковать, – покачала головой Типо.

Таквал неохотно передал ей тяжелую боевую палицу. В отличие от традиционного костяного оружия степняков, эта палица была из железного дерева, с бронзовым набалдашником и двумя изогнутыми металлическими штырями, похожими на клыки степного тигра. Это был подарок принцессы Тэры по случаю помолвки, призванный также продемонстрировать мастерство литейщиков и кузнецов Дара, которое должно было помочь агонам в войне с льуку.

Ухватив палицу обеими руками, Типо трижды стукнула ею по ближайшему шпангоуту, делая паузу после каждого удара. Выждав несколько секунд, она быстро ударила еще пять раз. Спустя еще немного снова последовали три удара с равномерными паузами.

Затем она вернула палицу Таквалу.

Звук распространился по деревянному остову корабля. Это был привычный способ обмена сигналами между членами экипажа. Особый стук служил кодом, сообщавшим всем, кто оставался между внешней и внутренней обшивкой, а также тем, кто выбрался наверх на разведку и для наблюдения за узкими проходами, что нужно возвращаться.

Танцоры, акробаты, ученые, бывшие воздухоплаватели и разведчики выползли из дыр в корабельной палубе, словно крысы из нор, таща за собой длинные фитили. Они быстро подбежали к точке сбора над рубкой, где соединялись десятки фитилей.

– Молодцы! – крикнула Типо То. – Подожгу, как только все вернутся на «Прогоняющую скорбь».

– Постойте! – воскликнул Таквал. – Думаете, нам хватит бомб, чтобы потопить корабль? На подготовительном этапе планировалось, что у нас будет больше времени.

– Ничего не поделаешь, – ответила женщина. – Даже лучшие планы иной раз рушатся при столкновении с врагом. Остается надеяться, что мы успели сделать достаточно.

– А как долго горят фитили? – спросил принц, не разбиравшийся в методах ведения войны дара.

– Самые длинные – примерно столько, сколько варится яйцо.

– То есть льуку могут успеть потушить их, если спустятся, – уточнил Таквал. – Как и прибывающая вода.

– Мы с капитаном Гоном все предусмотрели, – нетерпеливо пояснила командор. – Включая и то, что некоторые бомбы не взорвутся.

– Но раз их меньше, сработает ли теперь наш план?

Типо То промолчала.

– Даже если бомбы взорвутся, льуку могут успеть заделать течь, если вода будет прибывать слишком медленно, – не унимался Таквал.

Командор заскрежетала зубами:

– Да, теоретически это возможно. Умелые специалисты-дара способны устранить течь, вызванную несколькими бомбами, если вовремя обнаружат ее. Но льуку не специалисты. Они вообще не моряки, да и корабли были построены не ими.

Типо То терпела эти вопросы только из уважения к принцессе Тэре. Вся ее симпатия, которую принцу удалось завоевать за последние несколько дней, постепенно улетучивалась. Этот знатный чужак, похоже, совершенно не понимал, что они оказались в чрезвычайной ситуации, когда медлить нельзя.

– Не стоит недооценивать «варваров», – возразил Таквал. – Я знаю, что вы невысокого мнения о степняках, будь то льуку или агоны. Но воинам пэкьу Тенрьо удалось захватить ваши города-корабли, переплыть весь океан и пройти сквозь Стену Бурь. Так что они отнюдь не дураки.

– И что я теперь должна с этим делать? – вскипела Типо То. – Слышите? – Она указала наверх.

Все умолкли. Откуда-то сверху доносились медленные гулкие шаги, то и дело сопровождавшиеся низким стоном или протяжным клекотом.

– Гаринафин шастает, – пробормотал Таквал. – Почему они его выпустили?

Только что вернувшийся Радзутана стыдливо потупил взор.

– Нужно срочно убираться отсюда, – заявила Типо То. – И молиться, чтобы у нас все получилось.

– Нет! – воскликнул Таквал. – Мы можем сделать больше. Я пойду и порушу все, что смогу, и одолею всех, кто спустится на разведку. Чем дольше мне удастся сдерживать льуку, тем больше бомб взорвется и тем больше воды просочится в дыры. Каждая дополнительная секунда повысит шансы на успех.

– Но это не по плану. Принцесса особо отметила, что никто…

– Я не подчиняюсь принцессе, – с волчьей ухмылкой перебил ее Таквал. – У нее свои методы, а у меня свои. – Он повернулся к морским пехотинцам, остановившимся посреди лестницы, чтобы понаблюдать за спором. – Есть желающие пойти со мной?

Все хором выразили согласие.

– Вы не успеете вернуться на «Прогоняющую скорбь», – предупредила их Типо То. – Не факт, что вообще уйдете с корабля, по крайней мере живыми.

Пехотинцы не подали виду, что услышали ее предостережение. Они уже полезли наверх к Таквалу.

– Я прямо сейчас могу вырубить вас и затащить обратно на корабль. – Типо То сжала руку на мече и гневно посмотрела на Таквала. – Принцессе не нужны такие жертвы. Ваша жизнь – залог ее будущего.

– Принцесса Тэра прекрасно понимает, когда следует спрашивать совета, а когда самой принимать ответственные решения. И я тоже, – парировал Таквал. – Ее хитроумные замыслы, тяжелая работа, которую команда проделала за последние дни, – все это может пойти прахом. Жизнь мужчин и женщин, участвующих в этой экспедиции, как и дальнейшая судьба моего народа, зависят от того, что случится сегодня, прямо сейчас.

Они уставились друг на друга и вскоре, кажется, достигли взаимопонимания.

Таквал повернулся и, не оглядываясь, побежал к проходу на верхнюю палубу, держа в одной руке фонарь, а в другой – боевую палицу.

Типо То шагнула за ним, однако меч не выхватила.

– За вами рецепт того салата из обезьяньих ягод и ледяной дыни! – крикнул Таквал, поднимаясь по ступенькам.

Пехотинцы, вызвавшиеся добровольцами, переглянулись и обратились к Типо:

– Простите, командор.

Типо То махнула рукой.

– Ступайте. Да хранят вас боги Дара… – добавила она спустя секунду, – и боги Гондэ.

Наку Китансли не знал, благодарить или проклинать богов за очередной сюрприз. Его настроение за прошедший день менялось уже столько раз, что он сам ощущал себя кораблем, захваченным Стеной Бурь, которая еще маячила по левому борту. Он то как будто поднимался на гребне волны, то вдруг падал в бездну.

Как только передний люк раскрылся и изнутри повалил густой дым, бунтовщики и верные капитану наро-вотаны и воины прекратили драться и удивленно отскочили. Их словно бы окатил холодный ливень, смыв дурман и заставив позабыть о жажде крови. Все замерли в молчаливом замешательстве, не понимая, почему и зачем только что дрались.

Прекратился даже спектакль теней на гигантской ширме, натянутой между кораблями дара, как будто варвары тоже не знали, как воспринимать дым, поваливший из города-корабля. Громадное судно на глазах превращалось в вулкан, готовый вот-вот извергнуться.

Тана Наку привели в чувство крики и визг беснующихся в трюме гаринафинов.

– Спасите корабль! – закричал он. – Потушите огонь, если вам жизнь дорога!

Команда принялась за дело. Сложно было представить себе на судне нечто более опасное, чем взбесившийся гаринафин. Если не усмирить животное и не погасить огонь, всех ждет гибель.

Воины, еще минуту назад вцеплявшиеся друг другу в горло, теперь совместными усилиями прикручивали шланги к составленным на палубе бочкам, черпали корытами морскую воду и передавали из рук в руки ведра, заливая палубу, прежде чем огонь перекинется на такелаж и паруса.

Сердце Наку трепыхалось от радости, когда он думал о том, что боги решили положить конец бунту, пусть и при помощи новой угрозы. Капитан подбежал к люку и заглянул внутрь. Сквозь дым и воздушную рябь он увидел там группу воинов льуку – и откуда только они взялись? – сражающуюся с незнакомцами в одежде дара.

– Варвары! Шпионы на борту! – истошно завопил Наку, ничуть этого не стесняясь, и замахал руками, как ребенок, впервые в жизни увидевший степную гадюку.

– Вотан! – подскочил к нему один из кулеков. – Вот так ужас! Какое коварство! Да хранит нас благословенный свет Кудьуфин! Какое вероломство! Настоящее колдовство! Да пребудет Нальуфин…

Увидев человека, перепугавшегося пуще него самого, тан пришел в себя.

– В чем дело? Говори!

– Я… мы… – Испуганный кулек кивнул на группу воинов льуку, появившихся у правого борта. Те оживленно переговаривались и дружно куда-то указывали. – Мы поднимали корыто с морской водой, чтобы потушить огонь, и, кажется… кажется, увидели кита…

– Что ты несешь?! – прикрикнул на него Наку. – Какое нам сейчас дело до китов? Спускайся и дерись с этими варварами…

– Об этом я и говорю! – Кулек подскочил, яростно жестикулируя. – На самом деле это был не кит, а корабль дара! Он прилепился к нашему днищу под водой!

«Прогоняющая скорбь» прицепилась к городу-кораблю справа от киля. От качки крюки отсоединились, и матросы города-корабля, перегнувшись через борт, смогли заметить маленькое суденышко дара.

С тех пор как «Бескрайний простор» начал погоню за флотилией Дара, Наку почти не мог сомкнуть глаз, терзаясь кошмарами: он постоянно думал о варварах и их волшебных кораблях, способных обойти Стену Бурь, попросту растворившись в воздухе. Осознание, что его смутные догадки оказались верны, добило тана Китансли.

– Уничтожить корабль-кит! – взревел он. – Убить их всех!

– Но как? – изумленно уставился на него кулек.

– Все равно как! Если придется, срубите мачту и проткните ею корабль дара. Убейте их немедленно!

Раздался оглушительный треск. «Прогоняющая скорбь» задрожала от носа до кормы, словно загарпуненная рыба.

– Что случилось? – Принцесса Тэра с трудом, на ощупь, поднялась с пола капитанской каюты.

– Нас ударили! – закричал капитан Нмэджи Гон. – Что-то ударило по носу сверху!

– Нас обнаружили, – уточнила Сами Фитадапу, указав на поперечные окна.

Действительно, в воде отражалось красноватое сияние – это означало, что льуку наверху зажгли факелы и держали их над бортом города-корабля.

– Каковы повреждения? – осведомилась Тэра.

– Трещина и течь в полубаке, – ответил капитан Нмэджи Гон. – Небольшая, можно заделать. Похоже, льуку сбрасывают на нас все, что подвернется под руку. – Он замолчал, услышав в рубке шаги. – Абордажная группа возвращается. Говорят, в городе-корабле сбежал гаринафин, и нужно как можно скорее отсоединяться.

– Зажгите свет! – приказала Тэра. – Нет смысла сидеть в темноте, раз уж нас все равно заметили.

Корабль содрогнулся от нового мощного удара. Принцесса прижалась к переборке, чтобы не упасть.

– Опять по полубаку, – доложил капитан Нмэджи Гон. – Повезло, что прошло по касательной. Учитывая высоту их корабля, одно удачное попадание может нас потопить.

Тэра с трудом забралась на мостик и тревожно смотрела, как мужчины и женщины по одному спускаются со ступенек из рубки и бегут к носу, чтобы помочь заделывать течь.

– Все вернулись? – спросила принцесса, когда на лестнице никого не осталось. – Где Таквал?

– Не ждите его, ваше высочество, – отозвалась Типо То, свесив голову из рубки. Она спускалась последней. – Он с группой морских пехотинцев отправился на верхние палубы, чтобы задержать льуку, пока взрываются бомбы.

– Я же велела ему не геройствовать! – разъярилась Тэра. – Возвращайтесь и притащите его назад!

– Мы не переживем еще одно попадание, – заметил капитан Нмэджи Гон. – Впередсмотрящие докладывают, что с города-корабля уже спускают шлюпки. Если они возьмут нас на абордаж и откроют люки, нам крышка.

– Я уже подожгла фитили, – добавила командор Типо То. – Если бомбы взорвутся, пока мы еще здесь, тонущий город-корабль нас раздавит.

Тэра зажмурилась, про себя проклиная богов.

Согласно плану, абордажная группа должна была в полном составе вернуться на «Прогоняющую скорбь», после чего корабль под покровом тьмы отплыл бы, прежде чем взорвутся бомбы. Но все пошло кувырком; ничего не получилось так, как было задумано.

А теперь все ждали, что решит принцесса.

– Ваше высочество, – сказал адмирал Росо, – вы должны учесть пожелания принца Таквала и тех, кто отправился вместе с ним. Даже самый лучший в мире план не всегда справляется с непредсказуемым вихрем действительности. Принц решил отдаться на волю ветров, и вы должны поступить так же.

Другие офицеры согласно закивали.

Тэра почувствовала себя брошенной.

«Они советуют мне или указывают? Ставят под сомнение мой авторитет? Таквал, будь ты проклят! Почему ты ослушался? Даже в спокойных водах непросто принять верное решение, а уж посреди бури сомнений и подавно».

– А если я прикажу оставаться здесь, пока Таквал и его воины не будут спасены? – прищурив глаза, спросила Тэра. Ей было непросто унять дрожь в голосе.

Офицеры молча посмотрели на нее, в свете факелов на их лицах заплясали тени.

– Тогда я лично организую и возглавлю новую абордажную группу, – ответил адмирал Росо. – Ренга, хоть вы сейчас и зоветесь принцессой, в моем сердце вы навсегда останетесь императрицей Юной, законной наследницей своего отца.

– Раз так, то «Прогоняющая скорбь» будет удерживаться, пока может, – выпятив грудь, произнес капитан Гон. – Даже если это судно разнесут в щепки, я останусь и буду ногтями и зубами цепляться за город-корабль.

– А я поведу воинов сквозь горящие палубы, чтобы найти принца Таквала, – добавила командор То. – Я буду убивать людей, гаринафинов и даже богов, если те преградят мне путь. Подданные должны быть готовы отдать жизнь за своих повелителей, если те оценивают их по достоинству. Император Рагин назначил меня командовать воздушным кораблем, хотя я родилась в простой крестьянской семье. Погибнув за его дочь, я не отплачу и десятой доли того, что должна ему.

Тэра всмотрелась в их энергичные лица. Неужели решение Таквала все-таки было правильным, а она сердилась лишь потому, что искренне верила в возможность достичь успеха без потерь? Или потому, что он ослушался ее? Нужно было дать всем понять, что она здесь главная, но тот ли метод выбрала Тэра? Ее мать, императрица Джиа, повторяла, что хочет для жителей Дара только лучшего, но при этом полагалась лишь на себя и разносила в пух и прах чужие идеи. А вот ее отец, Куни Гару, напротив, всегда прислушивался к советникам. Чьему примеру последовать – матери или отца?

При любом раскладе кто-нибудь да погибнет.

«Эти люди готовы умереть за меня не потому, что верят в мою правоту, а потому что я дочь своего отца. Нельзя их в этом винить. Я и сама себе не доверяю».

– Отделяемся от города-корабля, – сухо приказала Тэра. – Поднимаемся на поверхность и уходим отсюда.

Капитан Гон принялся отдавать приказы экипажу, а командор То с несколькими пехотинцами вернулась в рубку, чтобы задраить люк и отцепить «Прогоняющую скорбь» от города-корабля.

Спустя несколько минут, длившихся, казалось, целую вечность, «Прогоняющая скорбь» отсоединилась от судна льуку. Город-корабль продолжал идти вперед, и подводный корабль дара опустился глубже, чтобы вынырнуть за его кильватером. После этого можно было всплыть и удалиться, пока бомбы не начали взрываться.

Но тут раздался новый оглушительный удар, громче прежних, и корабль задрожал, словно спущенная стрела. Палуба резко накренилась, нос опустился вниз под острым углом. Все попадали на пол.

– Доложите обстановку! – выкрикнула Тэра, не успев подняться.

– Льуку сбросили на полубак огромный камень, – ответил капитан Гон, оценив ситуацию. – Четверо погибших, шестеро раненых. Полубак затоплен, мы теряем плавучесть.

– Всплываем! – скомандовала Тэра. Даже не будучи опытным мореплавателем, она понимала всю серьезность положения.

Капитан Гон торопливо просигналил матросам с помощью системы деревянных колотушек. Ремонтные бригады помчались на полубак с досками, гвоздями и мешками с песком, надеясь хотя бы немного замедлить течь. Регулировщики балласта выкачали из резервуаров всю оставшуюся воду, чтобы оставить кораблю шанс вырваться из оков смертоносного царства владыки Тацзу.

Палуба накренилась еще сильнее, когда корма, где находились капитанская каюта, мостик и ют, поднялась к поверхности. Все, что было на столах, полках и прочих горизонтальных поверхностях, полетело на пол, вдруг превратившийся в почти отвесную скалу. Все, от простых моряков до принцессы, судорожно хватались за что только могли, чтобы не вылететь из каюты на нос.

Подняв шумный фонтан брызг, «Прогоняющая скорбь» выскочила из воды кормой вперед, словно некий удивительный кит, вдруг решивший вынырнуть хвостом вперед, и улеглась на бурные волны. Вода каскадом хлынула из полубака; матросы сражались со стихией, чтобы заделать неровную пробоину.

Не успела Тэра облегченно выдохнуть и подняться с пола, как корабль вздрогнул от нового громкого удара. Хруст дерева едва не оглушил всех на мостике, и капитан Гон побледнел.

– Мы потеряли мачту, – сообщил он, выслушав доклады о повреждениях. – Льуку дорвались до камнеметов и сломали наш фок. Они убрали паруса, чтобы не оторваться от нас. Мы не сможем установить две оставшиеся мачты под непрерывным огнем камнеметов и пращей. Матросов просто перебьют.

– Значит, мы всплыли, но с места сдвинуться не в силах? – уточнила Тэра.

– Да, и веслами тоже не воспользоваться, – кивнул капитан Гон. – Та же беда. Еще одно прямое попадание из камнемета почти наверняка нас потопит.

Принцесса раздосадованно стукнула кулаком по переборке. Ее колебания стоили им драгоценного времени, позволив льуку нанести решающий удар. А теперь и единственный путь к спасению был отрезан.

– Когда взорвутся бомбы?

Объезжая гаринафинов для пэкьу Тенрьо, Таквал повидал множество кровавых и суматошных сражений, но битва на борту города-корабля была самой необычной из всех. Сквозь дым Таквал набросился на первого встречного льуку, соскользнувшего с лестницы, которая вела в открытый люк погрузочно-разгрузочного ангара. Глаза мужчины покраснели и слезились от густого дыма, и Таквал счел его легкой добычей.

Но противник ловко увернулся, и палица принца ударилась в пол. Один металлический шип застрял в доске. Несмотря на жару, дым и только что проделанный путь в несколько палуб, воин льуку оказался ловок и прекрасно держался на ногах. Таквал догадался, что он, должно быть, наездник гаринафина.

Палица никак не хотела освобождаться. Рабам-агонам в Татене не позволялось носить оружие, и Таквал практиковался втайне, используя вместо палиц собранные в мусорной яме кости. Боевого опыта как такового у него практически не было, а уж с металлическим оружием и подавно.

Льуку достал свое оружие – боевую палицу из коровьей кости и волчьих зубов. Таквал наконец вырвал свою палицу и замахнулся на противника; металл и кость столкнулись. Волчьи зубы в набалдашнике палицы льуку раскрошились, одна из костей треснула.

Сердце подпрыгнуло в груди у Таквала, и он заливисто рассмеялся. Ему, совсем неопытному бойцу, удалось сразу обезоружить наездника гаринафинов.

Металлическое оружие превосходило костяное. Вот чем полезен оказался альянс агонов и дара.

Парировав удар незнакомца, Тооф отскочил. Удар был такой силы, что рука едва не отнялась. С изумлением взглянув на останки своего оружия, он присмотрелся к противнику. Высокий молодой мужчина был облачен в доспехи дара, но свободная прическа, бледная кожа и боевая стойка выдавали в нем степняка.

– Ты что это творишь, парень?! – крикнул ему Тооф. – Ты же льуку!

Этот нежданный возглас всколыхнул чувства Таквала. Для порабощенного агона не могло существовать худшего оскорбления, чем если его вдруг перепутают с ненавистными льуку. Но Таквал почему-то обрадовался… как будто снова вернулся домой, в знакомые края.

Несколько месяцев он прожил среди дара, странного народа, обладавшего тайными знаниями и могучими машинами. Эти люди свысока глядели на степняков, хотя некоторые и пытались скрыть пренебрежение. Таквал не мог поговорить на своем языке ни с кем, кроме принцессы Тэры, когда давал ей уроки, но и та была слишком занята подготовкой к экспедиции, чтобы полноценно выучить язык агонов.

Знакомые слоги степного наречия, пусть и из уст льуку, прозвучали для Таквала, словно прекрасная песня. Он и сам не подозревал, как соскучился по дому. Ему захотелось услышать еще что-нибудь.

– Я Таквал, – произнес он. – Агон.

– Вот оно что? А я Тооф.

Обмениваться приветствиями посреди ожесточенного сражения казалось сумасшествием, и оба мужчины замешкались, раздумывая, следует ли далее сказать что-нибудь вроде «очень приятно» или «рад знакомству».

Первым опомнился Тооф. Он отбросил разбитую палицу, отступил к стене ангара и снял с крюка лопату. Рукоять ее была широкой и прочной на ощупь, и Тооф надеялся, что металлический штык окажется более стойким к ударам палицы Таквала. Изначально лопаты взяли в экспедицию Криты, чтобы продемонстрировать бессмертным познания дара в земледелии, но льуку нашли им более прозаичное применение: убирать за гаринафинами навоз.

Таквал тоже пришел в себя и погнался за Тоофом. Принц был выше и сильнее – его все-таки хорошо кормили в Дара и позволяли как следует отдыхать, в то время как льуку на протяжении долгого плавания питались одним лишь сушеным мясом, – но дрался вполсилы.

– Как же ты снюхался с этими варварами? – спросил Тооф.

– Так я тебе и сказал.

Они кружили туда-сюда и парировали выпады друг друга на фоне пылающего загона. Дым клубился вокруг, пот блестел на коже, волосы тлели от невыносимого жара. Палица ударялась о лопату, как тигриный клык о коготь гаринафина.

– Сколько вас здесь?

– Сотни, – соврал Таквал. – Вашему кораблю конец.

Тооф не знал, что и думать. Трудно было поверить, что их давние враги агоны каким-то образом преодолели океан, чтобы объединить силы с варварами-дара. Однако это представлялось не большей чепухой, чем волшебное перемещение дара на несколько морских миль и их проникновение на борт «Бескрайнего простора».

Противники вновь схлестнулись. Они делали выпады и использовали различные приемы, пытаясь обмануть друг друга, прыгали, уклонялись, пинались, сталкивались, размахивали руками и ногами. Силы были равны, и оба почувствовали, что бой продлится долго.

А вот у пехотинцев Таквала дела, к сожалению, обстояли хуже. Многие из них, будучи прежде воздухоплавателями, обладали небольшими габаритами и ловкостью, однако особой физической силой похвастаться не могли. Напористые воины льуку, хотя и утомленные долгим морским походом, были заведомо сильнее и опытнее в рукопашной, а потому довольно быстро оттеснили их. Тонкие мечи морских пехотинцев с трудом отражали удары тяжелых костяных палиц. Дара сгрудились спина к спине, чтобы держать оборону, но воинов льуку было больше, и сверху прибывали все новые подкрепления.

Одна женщина из числа морских пехотинцев закричала. Двое льуку нашли брешь в ее обороне и ранили в руку, заставив выронить меч. Товарищи не сразу пришли к ней на помощь, и сама она не успела отступить, прежде чем две боевые палицы ударили несчастную в голову с обеих сторон, забрызгав все вокруг ошметками мозгов и костей.

Таквал пал духом. Он привел сюда моряков, но в таком сражении его союзники-дара не могли рассчитывать на победу. Нужно было импровизировать. Он отскочил подальше от лопаты Тоофа.

– Сдаешься? – крикнул Тооф.

– Еще чего! – ответил Таквал. – И не зазнавайся! Невелика заслуга одержать победу при подобном численном превосходстве! Если вы такие храбрые, то спускайтесь вниз, где вас встретят мои братья и сестры!

Он ворвался в кольцо льуку, которые окружили моряков дара, словно волк в собачью стаю, прокладывая кровавый путь своей металлической палицей. А затем повел оставшихся пехотинцев в проход, откуда они чуть ранее пришли.

Радия и другие льуку собрались вокруг Тоофа, негласно избрав его вожаком.

– Что, если это ловушка?

Тооф обдумал ситуацию. Он видел, как сражались морские пехотинцы дара, и не опасался их. Но вдруг агон не шутил, говоря о подкреплении?

Из глубин корабля донеслись сотрясающие палубу стоны и хрип.

Тана заблудилась и была ранена.

– Нужно найти ее, – сказал Тооф.

– В узких проходах мы не сумеем воспользоваться численным преимуществом, – предупредила его напарница.

– Нужно найти ее, – упрямо повторил Тооф.

Он отослал одного кулека доложить о происшествии тану Наку, а половину воинов отправил тушить пожар в загоне. Оставшиеся отправились вместе с Тоофом в темный коридор по следам врагов.

– Будьте осторожны.

Отряд льуку методично, отсек за отсеком, настигал Таквала и его пехотинцев. Дара то и дело оборачивались и давали отпор, но вскоре вновь убегали вглубь корабля.

– Нужно задержать льуку, насколько возможно, – приказал принц морским пехотинцам. – Бомбы еще не скоро взорвутся!

Отступая по лабиринту узких коридоров и тесных кают, Таквал с пехотинцами поджигали все, что успевали, расставляли ловушки, а, оказавшись прижатыми к стенке, отбивались, как дикие волки, которым уже нечего терять.

Оказавшиеся на свободе гаринафины были для них немалым подспорьем. Крики Таны всполошили двух других гаринафинов, и те тоже вырвались из загона, учинив беспорядок и десятикратно увеличив масштаб разрушений. Огромные звери легко проламывали переборки, как будто те были ширмами из шелка и бамбука, разделявшими комнаты в домах дара.

Тооф и Радия пытались успокоить взбесившихся животных свистом и гудками своих костяных горнов, но звуки не достигали слуха далеко разбежавшихся гаринафинов.

– Ничего не выходит, – задыхаясь, произнесла Радия. – Так мы Тану не догоним.

Тооф кивнул. Дара, пытавшиеся взять их на абордаж, вели себя внутри города-корабля так, словно бы оказались в настоящем городе с улицами и переулками. К подобной манере ведения боя льуку были непривычны.

– Она наверняка ранена и не понимает, где находится, – предположила Радия. – Иначе давно бы уже нашла дорогу на верхнюю палубу.

– Вот что, нужно искать Тану, – решил Тооф. – Тут и без нас хватит бойцов, чтобы справиться с варварами.

В результате Тооф и Радия постепенно отделились от группы, преследующей дара, и скрылись в первом же боковом проходе. Оставив других льуку сражаться с варварами, двое наездников быстро отыскали свою питомицу, которой, судя по всему, приходилось несладко.

Но тут коридор вдруг изогнулся, деревянные стены застонали, и Тооф с Радией рухнули на пол. Громкие взрывы сотрясали их до костей, заставив плотно заткнуть уши.

Звук разрывающихся бомб напоминал раскаты грома в Стене Бурь. Он доносился из глубин корабля, из пространства между внутренней и внешней обшивкой, и город-корабль заходил ходуном, как при непрекращающемся землетрясении.

Глава 10

Зов племени

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

Команда «Прогоняющей скорбь» с ликованием наблюдала через иллюминаторы и искажающие свет зеркальные трубки, как на расплывшемся во мраке силуэте города-корабля распустилось множество ярких цветов. Красные, белые, рыжие, фиолетовые – взрывы над ватерлинией сложились в полотно, напоминающее весенний цветочный луг у подножия гор Даму, а ниже ватерлинии походили на ярких медуз и морских анемонов, вальяжно шевелящих прекрасными разноцветными щупальцами.

Цветы и анемоны быстро потухли; на их месте остались лишь рваные дымящиеся дыры, в которые хлынуло безжалостное море.

Льуку побросали пращи и копья и в панике побежали прочь от камнеметов. Подставив разорванные бока холодным волнам, сгорая изнутри от пламени гаринафинов, город-корабль погибал. Тэра забралась на ют, чтобы посмотреть, как великолепное судно погружается в пучину.

– Боги на нашей стороне, – шептали моряки и солдаты, не сводя глаз с трагической сцены.

Принцесса приказала капитану Гону начать ремонт корабля.

– Поставьте мачту. Нам нужно повысить маневренность судна!

– У нас есть весла, – напомнил капитан Гон. – Разумнее будет уйти как можно дальше, пока по нам не стреляют, разве не так?

Тэра помотала головой:

– Не отходим далеко. Нужно спасти морских пехотинцев, которые остались там.

Встав с раскачивающегося пола, абордажная команда радостно заулюлюкала. Звук прибывающей снизу воды был для них словно освежающая музыка водопадов Руфидзо.

– Надо скорее подняться, – поторопил их Таквал. – Еще есть надежда спастись, прежде чем корабль потонет.

Они услышали удаляющиеся шаги преследователей. Те бросили погоню. На уме у всех воинов льуку было сейчас лишь одно: убраться как можно дальше от смертоносной воды.

Пехотинцы полезли по лестнице. Таквал шел последним. Он бросил взгляд в боковой проход и увидел, как с другой стороны два каких-то человека идут вниз.

Он остановился.

Возможно, эти двое просто заплутали в поисках выхода на поверхность, но они также вполне могли спускаться намеренно, чтобы попытаться спасти корабль.

Любопытство в душе Таквала начало борьбу с инстинктом самосохранения. Представлялось почти невозможным, чтобы два человека спасли обреченный город-корабль. С другой стороны, ничуть не легче было поверить, что немногочисленная абордажная группа окажется в силах потопить такую громадину.

В жизни многое зависит от умения пользоваться любыми возможностями, которые тебе представляются. Именно так самому Таквалу удалось выжить в чреве кита и достичь берегов Дара. Кто знает, каких божеств или чудовищ можно призвать, чтобы спасти этот корабль?

– Идите дальше! – крикнул он пехотинцам, уже добравшимся до следующей палубы. – Я хочу кое-что проверить.

– Мы с вами.

– Нет. Вам нужно подняться и найти способ покинуть корабль, – ответил Таквал. – Захватите шлюпку или коракль. Я догоню вас, как только смогу. Это приказ.

Принц сомневался, что пехотинцы послушаются его, как послушались бы Тэру. Он ведь не был дара. Но солдаты удивили его.

– Будет исполнено! Мы вас дождемся! Хорошей охоты! Берегите себя!

Спускаясь вслед за двумя незнакомцами, Таквал впервые почувствовал себя настоящим пэкьу-тааса агонов.

Тан Наку истерично скакал по верхней палубе, требуя, чтобы наро-вотаны немедленно уничтожили волшебный корабль дара. Когда раздались взрывы, его сбило с ног; он ударился головой о твердое дерево и лишился чувств.

– Очнитесь же! Очнитесь!

Он пришел в сознание и увидел перед собой лицо наро-вотана, покрытое запекшейся кровью и сажей.

– Вотан, мы тонем! Забирайтесь в шлюпку!

Наку с трудом сел. Палуба стояла под углом, но он не понимал, действительно ли она накренилась или у него просто кружилась голова.

– В шлюпку?! – В голове Наку стучало, и все звуки казались ему тихими. Он сам не понимал, что кричит. – Какой в этом прок, если с одной стороны у нас Стена Бурь, а с другой – бескрайнее море? Заделайте течь! Заколотите пробоины! Ну, чего стоите?

– Мы не можем попасть в трюм, – с досадой ответил наро-вотан. – Гаринафины почти полностью спалили проходы на нижние палубы, а враги убивают всех, кто осмеливается спуститься там, где еще можно. С ними больше сотни взбунтовавшихся рабов!

Корабль снова покачнулся, и стало ясно, что палуба постепенно приближается к уровню моря. Паруса бесполезно трепыхались, такелаж пришел в беспорядок. «Бескрайний простор» больше не шел по ветру, а бесцельно дрейфовал по течению. Воины высыпали из открытых люков, словно перепуганные крысы, и бежали к спасательным шлюпкам и кораклям. Наро и кулеки снова принялись драться, отвешивая друг другу тумаки, кусаясь и переругиваясь за право попасть в оставшиеся утлые лодчонки из кожи и кости, которые унесли бы их подальше от погружающегося в пучину плавучего острова.

От ужаса и ярости тан Наку засверкал глазами. Но когда он внимательнее осмотрел царящий на палубе хаос, животная паника отступила. Невероятная череда неудач преобразила его. Когда твои худшие кошмары воплощаются в жизнь, бояться уже больше нечего.

Опираясь на верного наро-вотана, он приподнялся, схватил свой сделанный из кости гаринафина горн, по сигналу которого крылатые звери поднимались в воздух, а воины бросались в бой, и изо всех сил дунул.

Протяжный, леденящий кровь гудок заставил всех замереть. Наро и кулеки прекратили мутузить друг друга и ошеломленно уставились на своего полузабытого тана.

– Вотан-ру-тааса, вота-са-тааса, – произнес тан Наку. – Этого мига мы все ждали. Коварные варвары-дара обманом затуманили нам разум, проникли на наш корабль и посеяли раздор в наших рядах. Но они также принесли нам цепи, в которые мы их закуем. «Бескрайний простор», за последние годы ставший нам домом, тонет. Однако по правому борту от нас вражеский корабль. Взгляните, и вы поймете, что он отличается от прочих их кораблей. Он выкрашен в другой цвет, у него более широкий бимс. Это флагман дара: на нем находится вожак этого овечьего стада. Если мы захватим это судно, остальные тоже сдадутся, чтобы сохранить жизни заложников. Только представьте, сколько еды и питья мы добудем в их трюмах! На родине нас встретят как героев! Благодаря этой победе пэкьу-тааса Кудьу не станет так сильно горевать по нашим безвременно ушедшим товарищам. Обману и колдовству не сломить дух льуку! Мы одолели презренных агонов, захватили суда варваров. Пусть наша битва с этим новым кораблем станет войной в миниатюре; мы заберем его в качестве трофея в знак неминуемой победы великого народа льуку. Пэкьу Тенрьо смотрит на нас. Так пусть же он гордится нами!

Речь вышла довольно корявой, но воодушевляющей. Воины на палубе осознали, что тан Наку прав. Чем болтаться по волнам в шлюпках и не предназначенных для плавания по морю кораклях, лучше попытаться захватить судно дара, державшееся прямо позади города-корабля. Со сломанными мачтами и разбитым полубаком оно представлялось легкой добычей, вряд ли экипаж будет способен оказать сопротивление.

В рядах воинов льуку вновь воцарилось некое подобие порядка. Пока они готовили шлюпки и коракли к штурму вражеского судна, несколько бдительных наро заметили нечто любопытное. Вскоре по палубе прокатился взволнованный шепот.

– Мы больше не тонем!

– Город-корабль выживет!

– Диаса с нами! Ясноокая Палица-Дева спасла корабль!

– Мы вновь повели себя как волки, и пэкьу Тенрьо пришел на помощь!

И в самом деле, город-корабль восстановил равновесие.

Несколько отважных льуку смогли проскользнуть мимо убийц-дара и не сгореть в пламени. Они нашли проход в темные недра «Бескрайнего простора» и вернулись доложить, что вода, затопившая нижние палубы, больше не прибывает. Более того, когда верхняя палуба сблизилась с водой, стало легче спускать коракли и шлюпки, на которых предстояло атаковать корабль дара.

Словно шайка кровожадных пиратов, льуку вознесли хвалу богам Укьу и принялись грести к беспомощному судну дара, чтобы захватить ненавистных варваров, которые принесли им столько горя.

– Они перестали тонуть, – заметил адмирал Росо, наблюдавший за городом-кораблем в зеркальную трубку, пока остальная команда ликовала.

– Почему? – насторожилась Тэра. Упустить в последний момент победу, которая уже, считай, была у них в кармане, гораздо хуже, чем сразу потерпеть поражение. – Как им удалось так быстро заделать столько пробоин?

– Не думаю, что причина в этом, – ответил адмирал. – Полагаю, все дело в конструкции городов-кораблей. Судостроители императора Мапидэрэ считались лучшими в Дара, и император не жалел средств на подготовку флотилии, отправившейся на поиски бессмертных. Помните, я рассказывал, что палубы состоят из множества водонепроницаемых отсеков с прочными переборками, благодаря чему одна пробоина не станет роковой?

– Почему же мы этого не учли?

– Учли! Наш план подразумевал, что абордажная команда рассредоточится и установит бомбы по всей длине корабля.

– Но нам не хватило времени, – с сожалением закончила за адмирала командор Типо То.

– Похоже, что большинство взрывов произошли в одном или двух отсеках, – добавил Росо. – Корабль набрал воды, но отсеки, куда вода не проникла, держат его на плаву.

Тэра беспомощно посмотрела на звезды сквозь открытый люк. Получается, что их перехитрили свои же соотечественники, кораблестроители из прошлого. Неужели боги в самом деле благоволили жестоким варварам?

Однако времени горевать не было.

– Они отправили лодки на абордаж, – сообщила командор То. – Ваше высочество, прошу вас, закройтесь в каюте. Мы будем сражаться за каждый уголок этого судна. Не сомневайтесь, все моряки и солдаты выполнят свой долг. Никто не намерен сдаваться.

– Я подготовлю «Прогоняющую скорбь» к затоплению, – добавил капитан Гон. – Враги хотят захватить нас в качестве трофея, но не получат ничего, даже рисового зернышка.

– Попробую найти способ просигналить остальным кораблям, чтобы они продолжали отступление, – проговорил адмирал Росо. – По крайней мере, нам удалось достаточно повредить город-корабль, чтобы он не догнал флотилию.

Тэра закрыла глаза. Неужели это конец? Неужели ей, как и отцу на острове Руи, придется приказать всем прекратить сопротивление, чтобы выжить? Или, может, последовать примеру матери, которая в битве в заливе Затин решила красиво встретить смерть, обставив ее, словно в театре? Как обидно, что они придумали хитрый план, принесли столько жертв, а в результате все обернулось пшиком и теперь им осталось лишь отдать себя в рабство или погибнуть?

«Хватит жить в тени родителей. Их битвы остались в прошлом, а моя собственная идет прямо сейчас», – сказала себе Тэра.

– Капитан Гон, доложите о ходе ремонтных работ, – попросила она.

– Течь в полубаке почти заделали. А вот мачту не починить. Можем посадить гребцов, но они будут уязвимы…

– Я не собираюсь бежать. Погружение возможно?

Удивленный подобным вопросом, капитан Гон немного подумал и ответил:

– Да, но лишь на небольшую глубину и ненадолго. Чтобы не затонуть, придется постоянно откачивать воду.

– Тогда погружайтесь! – скомандовала Тэра. – Оставайтесь на такой глубине, чтобы функционировали дыхательные трубки, но не выпускайте их, пока не останется иного выхода.

– Однако так мы времени не выиграем, – возразил моряк. – Лодки и коракли льуку окружат нас, и деваться будет некуда!

Тэра посмотрела мимо капитана на Сами Фитадапу:

– Есть у меня одна мысль. Попробуем еще кое-что.

– Стоять! – крикнул Таквал в темный проход.

Он потушил факел и прятался в тени, чтобы лучше видеть двоих льуку, которые держали свои факелы высоко над головами. Оба остановились у лестницы, ведущей в трюм корабля.

Принц мог бы просто подкрасться и размозжить им головы боевой палицей. Но в сердце его проснулось желание вновь услышать знакомый степной говор, и Таквал решил, что дарует этим двоим почетную смерть – лицом к лицу с врагом, с оружием в руках.

– Опять ты! – выпалил Тооф, увидев, что навстречу ему из сумрака вышел уже знакомый долговязый агон. Он хотел было поднять лопату, но сделать это одной рукой оказалось непросто.

– Видно, Дева Ветра пожелала, чтобы мы снова встретились, – произнес Таквал. – К несчастью, это наша последняя встреча. Кто-то из нас не уйдет отсюда живым.

– Нас двое, а ты один, – заметила Радия, перекладывая в правую руку костяную палицу:

– Чем больше народу, тем интереснее, – парировал Таквал.

Но Тооф вдруг опустил лопату:

– Зачем нам драться? Ты один, да и мы никому не сказали, что идем сюда.

Он что-то торопливо шепнул Радии, и та, немного помешкав, тоже опустила оружие.

– На что ты намекаешь? – спросил Таквал, подозрительно щурясь.

Из вертикального проема неподалеку раздался протяжный болезненный стон, в котором сквозили одиночество, страх и отчаяние.

– Это Тана, мы растили ее с младенчества, – объяснил Тооф.

– Она сирота, – добавила Радия. – Ее родители погибли в бою, и другие гаринафины отказались принимать малышку. Мы тайком таскали молоко, предназначенное для кьоффира, и кормили ее.

Таквал обомлел. Крупные племена держали небольшие стада гаринафинов – для размножения и в качестве личных ездовых животных танов и старших наро-вотанов. Однако большинство этих зверей принадлежало пэкьу Тенрьо, их выращивали для участия в сражениях. У льуку (и у агонов, когда те еще властвовали над степями) было принято убивать гаринафинов-сирот, которых не принимали новые семьи. Считалось, что сговорчивость боевого гаринафина можно обеспечить, лишь держа в заложниках его родню. Поэтому поступок Тоофа и Радии можно было приравнять к измене.

– Но почему вы так поступили?

– Мне не давало покоя то, что сделали с Кидией, – ответила Радия. Кидия была личным гаринафином пэкьу Тенрьо, сиротой, которая помогла ему в юности сбежать из плена агонов. Позднее Тенрьо убил Кидию, дабы продемонстрировать, что для достижения высшей цели – объединения всех племен льуку – готов пожертвовать даже своими близкими. – Мы спасли Тану, чтобы хоть как-то загладить перед богами грехи пэкьу, – закончила женщина.

– А мне вообще не нравится, что гаринафинов муштруют, – добавил Тооф. – Эти звери способны чувствовать, как мы с тобой. Неправильно относиться к ним словно к неодушевленным арукуро токуа.

Таквал не нашелся с ответом. «Муштру», о которой говорил Тооф, ввел еще пэкьу Нобо Арагоз, достопочтенный дед Таквала. Это он первым начал пренебрегать особой связью между гаринафином и наездником, заменив ее кабальной системой, построенной на угрозах и наказаниях. За непослушание боевых гаринафинов карались их престарелые или юные родственники. Однако благодаря такому подходу агонам удалось одолеть льуку. Ну а пэкьу Тенрьо попросту перенял идеи врагов и развил их. Таквал толком не знал, как ему следует относиться к методам деда: он ведь и сам, находясь в рабстве, несколько лет ухаживал за гаринафинами.

Из шахты снова донесся болезненный стон.

– Тане страшно. Она не может выбраться, – сказала Радия. – Мы должны ей помочь. Кроме нас, у нее никого нет. Может, отложим драку… до тех пор, пока не найдем ее?

Таквал понимал, что должен испытывать к этой парочке ненависть. Но, услышав их историю, почувствовал, что должен напоследок помочь им. Иначе было бы неправильно.

– Идемте, – кивнул он, – пока ваша Тана не провалилась в самую глубь и не утонула.

Судно дара постепенно погружалось под воду, будто раненый кит, не способный удержаться на волнах. Преследователи-льуку в кораблях и шлюпках рассы́пались в проклятиях и быстрее заработали веслами, но дозорные с города-корабля убеждали их, что варвары никуда не денутся.

Корабль дара не скрылся из виду, он завис поблизости от поверхности воды.

Вдалеке флотилия Дара, очевидно, поняла, что их атака провалилась. Освещенная ширма провисла, актеры театра теней исчезли. Вместо того чтобы воспользоваться задержкой города-корабля, суда дара зарифили паруса и шли по течению, не зная, что делать, когда их флагман оказался в беде.

– Смо́трите, да? – довольно пробормотал тан Наку на борту «Бескрайнего простора». – Вот и славно. Строптивого барана нужно резать на глазах у всего стада. Не волнуйтесь; когда мы разделаем этого на мясо, и до вас тоже очередь дойдет.

Разношерстная флотилия маленьких судов собралась вокруг погрузившегося корабля дара, как ялики китобоев. Море озарилось светом факелов и ламп. Большинство льуку жили не на побережье и не обладали соответствующим опытом. Они не знали, что нужно делать, когда добыче некуда деваться – не станешь ведь брать на абордаж погрузившийся под воду корабль?

Одни предлагали закинуть веревки с крюками и сети, чтобы не дать кораблю уйти; другие советовали пробить длинными копьями стеклянные иллюминаторы, чтобы заставить врагов всплыть, избегая затопления.

Споры и болтовня резко прекратились, когда из подводного судна вдруг полилась странная музыка. Одновременно траурная и бравурная, она резонировала в воде, напоминая нечеловеческое пение. Поверх вибрирующих низких нот раздавались мелодичные свистки и трепетные трели, звучал выразительный, скорбный напев на никому не понятном языке.

Тонкие корпуса кораклей и шлюпок завибрировали в единстве с этой неземной музыкой. Само море, казалось, задрожало, когда звук достиг его темных глубин, опустился на многие мили под световым куполом из горящих факелов льуку.

Вдруг тьму пронзил яркий свет из поперечных окон корабля дара. Он унесся далеко в океан, будто луч миниатюрного солнца. Этот луч перемещался из стороны в сторону, задерживаясь то на коракле, то на шлюпке, мерцал и продолжал движение, словно бы устраивал какое-то гипнотическое представление.

– Это еще что такое?

– Опять колдовство?

– Откуда исходит этот звук?

– Какая красота!

– Вы только посмотрите на это сияние! Как будто Око Кудьуфин качается на волнах.

Льуку на «Бескрайнем просторе» и во всей флотилии кораклей не знали, как реагировать, и лишь благоговейно перешептывались. Возвышенная музыка наполняла весь океан, пробуждая неземные чувства. Льуку не понимали, что задумали дара, и беспокоились, но в то же время ощущали себя свидетелями некоего чуда.

Внутри «Прогоняющей скорбь» группа инженеров под руководством принцессы Тэры раздувала мехи, которыми обычно закачивали воздух в балластные цистерны. Теперь они были присоединены к комплекту трубок, по которым сжатый воздух поступал в бамбуковые стебли, заставляя те вибрировать, как мундштуки духовых инструментов, и издавать низкий, гармонически сложный гул. Эти бамбуковые мундштуки соединялись с большим чугунным котлом, в котором прежде готовили пищу для команды. Теперь котел выполнял роль резонатора.

Вокруг котла по параболе были расставлены зеркала и гладкие доски, снятые со стен капитанской каюты. Они перенаправляли басовую партию на нос корабля, откуда звук распространялся в море.

Сами Фитадапу утерла пот со лба, отдышалась и дунула в бронзовую трубу. Шевеля губами и зажимая кнопки, Сами фактически пела вместе с трубой. Мелодия, усиленная другим резонатором, наспех сделанным из умывальника, соединялась с басовой партией и тоже уносилась в океан.

На корме, в капитанской каюте, капитан Гон руководил другой группой матросов. Те с помощью громадной параболической тарелки, склеенной из маленьких личных зеркал членов экипажа, направляли луч света от нескольких составленных вместе масляных ламп. Поворачивая и наклоняя тарелку, они перемещали луч, заставляя его злобным оком глядеть из поперечных окон то на одну, то на другую лодку льуку.

– Ослепите ублюдков, – прошептал капитан Гон. – Светите им прямо в глаза.

Устройство, а также способ извлечения звуков и передачи музыки в море были основаны на познаниях Сами относительно анатомии китов и их пения. Принцесса Тэра, будучи талантливым музыкантом, помогла найти способ подручными средствами воспроизвести то, что китам было даровано природой. Тэра была не новичком в акустической инженерии; во время войны с повстанцами Туноа ее заинтриговал эксперимент с пластинами моафьи, и с тех пор она экспериментировала над собственными звуковыми системами.

Из-за нехватки времени их устройство вышло грубым, собранным наугад. Тэра и Сами пользовались любой свободной минутой, чтобы проработать в мыслях план этого эксперимента. Идея давно занимала их обеих, но девушки и предположить не могли, что обстоятельства заставят их применить ее на практике.

«По правде говоря, я обдумывала несколько планов, и этот самый простой из них. Но, если хотите, я могу озвучить действительно новаторскую идею…»

«В другой раз, Сами, – перебила ее Тэра. – Давайте сперва обсудим этот план».

После военного совета Тэра проявила интерес к новаторской идее Сами, и та буквально захватила воображение принцессы.

С тех пор она размышляла, как воплотить ее в жизнь.

Покойный император Рагин как-то рассказывал дочери о своей беседе с Луаном Цзиаджи, великим мудрецом, который одним из первых поверил в идею Куни Гару о новом Дара. Луан и Куни тогда находились в Пане и готовились штурмовать дворец императора Эриши после смелой и неожиданной атаки с воздуха. Луан предлагал остаться на воздушных кораблях с ротой солдат, на случай, если штурм провалится.

«Ты всегда думаешь о худшем, даже когда успех совсем близок?» – спросил Куни.

«Да, и это вполне разумно».

«Благоразумие не всегда достоинство, – возразил Куни. – В молодости я уделял много времени азартным играм и могу с уверенностью сказать, что Тацзу веселее Луто. Когда делаешь ставку, получаешь гораздо больше удовольствия, если ничего не придерживаешь».

С тех пор Тэра постоянно обдумывала этот урок. В чем тут заключалась мораль? Действительно ли отец не считал благоразумие добродетелью? Он верил, что в определенных обстоятельствах нужно положиться на удачу и надеяться, что вселенная вознаградит за это тебя и тех, кто следует за тобой?

Но Тэра была другим человеком и видела здесь иной смысл. Планы не всегда работают так, как мы хотим, и поэтому важно порой проявлять благоразумие. Однако, когда имеешь дело с капризами богов, лучше не прятаться за ложным ощущением безопасности, а смело бросаться вперед.

Применять новаторские идеи хорошо и полезно, но иногда нужно быть готовым совершить нечто совсем уж безумное.

В начале своей жизни купологоловые киты окружены матерями, тетушками, бабушками, сестрами и братьями. Слушая песни и мифы своей древней цивилизации, которая существовала еще до появления человека, они учатся пению и обычаям открытых морей.

Они плавают в океане стадами по сто особей, погружаются в темные глубины, чтобы ловить гигантских кальмаров со множеством щупалец и вкусных осьминогов. Там, в чернильной мгле, освещенной лишь холодным сиянием подводных существ, коим неведом солнечный свет, киты и их добыча сходятся в противостоянии, которое может посоперничать с легендарной битвой Маты Цзинду и Мокри Дзати. Там зубастые челюсти бьются о кинжалоподобные клювы, медно-голубая кровь головоногих смешивается с ярко-алой жизненной влагой, струящейся по жилам китообразных; там присоски находят места, не обросшие броней из морских желудей, и вырывают у противников куски плоти.

Извечная борьба, облеченная в один затаенный вдох.

Становясь старше, самки продолжают традицию своего племени, в песнях передавая молодым китам знания и верования предков. Самцы, напротив, покидают стадо, чтобы скитаться по морям. Одиночество и воспоминания о доме – вот единственные спутники этих бесприютных охотников. Лишь время от времени, когда их охватывает желание спариваться, они возвращаются к цивилизации и поют серенады самкам.

Киты хорошо знакомы с лодками и кораблями и стараются обходить подальше эти неодушевленные создания. Но в последние годы некоторые суда стали опасны; они убивают матерей и тетушек, оскверняя их тела. С долговязыми обитателями кораблей, этими варварами-полуосьминогами, невозможно договориться. Их копья острее рога крубена, а лебедки сильнее хвоста любого самца, но даже годовалому китенку больше известно о нравственности, чем этим существам.

Поэтому, когда незнакомый, наполовину подводный кораблик по соседству с гигантским кораблем-островом вдруг запел на китовом языке, матриарх ближайшей стаи насторожилась. Песня звучала со странным акцентом, была местами нечленораздельной и некрасивой. Но по ней тем не менее можно было составить грубое представление о разуме этих незнакомых, дышащих воздухом прилипал, почувствовать не только их интеллект, но и эмоции.

На памяти стаи ничего подобного не случалось, и матриарх не знала, как поступить. Киты не вмешиваются в дела кораблей, как странствующие черепахи не вмешиваются в дела креветок, обитающих на коралловых рифах. Однако песня корабля-кита звучала все громче, настойчивее, и в ее трелях матриарх слышала смерть и страдание, ужас и величие. Извечную борьбу. Корабль погибал, но непокорные души на его борту отказывались повиноваться судьбе.

Когда матриарх приблизилась, чтобы лучше разглядеть этот странный корабль-кит, ее древним глазам открылось зрелище, которое убедило мудрую самку вмешаться. С корабля-острова отплыли десятки крошечных лодок, окружив корабль-кит. Тот едва погрузился под воду и был неподвижен, как выброшенный на берег самец.

Матриарху была знакома эта сцена: она знала, что будет дальше. На носы маленьких лодок поднимутся гарпунеры и метнут в корабль-кит свои смертоносные колючки. Так погибло множество членов стаи; их ощипанные и обглоданные останки медленно погрузились в морскую бездну.

Луч света протянулся от корабля-кита к окружившим его лодкам, указывая на опасность. Для матриарха этот луч служил как предупреждением, так и обвинением: «Готова ли ты совершить правое дело?»

В природе китов не вмешиваться в непостижимые их разуму дела. Но сейчас матриарх переживала непривычные глубокие эмоции: она испытывала предчувствие чего-то печального, мучительного, горького.

Нужно было что-нибудь сделать.

«Сестры и дочери, племянницы и внучки, услышьте мою песнь…»

– Киты! Киты! – закричали впередсмотрящие на «Бескрайнем просторе».

В бледном свете луны над океаном поднялись характерные фонтанчики, окатив экипажи кораклей, выстроившихся на периферии кольца.

Киты были обычным явлением в мощном океаническом течении, которое принесло города-корабли льуку в Дара. Большинство матросов «Бескрайнего простора» родились не на побережье, однако и они давно уже привыкли к этим огромным, но ласковым и безобидным существам. Обычно киты не подходили так близко к лодкам льуку, но, вглядываясь в водную гладь, чтобы рассмотреть нежданных гостей, никто из моряков не чувствовал страха.

Океан вздыбился, когда первый кит вынырнул из воды прямо под скоплением лодок. Сломанные доски и разбитые весла взлетели в воздух вместе с истошно вопящими воинами льуку. Громадный кит описал широкую дугу и рухнул на шлюпку, разломив ее пополам.

Второй кит ворвался с противоположного края флотилии, потопив и расколотив несколько кораклей.

Киты выпрыгивали один за другим.

Странная музыка продолжала литься из подводного корабля дара, но теперь ей вторили новые голоса: одни низкие, другие пронзительные, третьи напоминали переливчатый цокот деревянных трещоток в подводной пещере, четвертые звучали как долгие свистки пастухов где-то в горной долине.

Луч света из подводного корабля указывал наверх, словно бы клинком рассекая морскую тьму, останавливаясь то на одном, то на другом скоплении лодок. И туда, куда указывал луч, сразу же врывался кит, круша шлюпки, ломая коракли, калеча людей. Крики перепуганных льуку заполонили все вокруг. Выжившие отчаянно гребли назад, к городу-кораблю.

Таквал, Тооф и Радия очутились по пояс в воде. Факел освещал сломанные переборки и дыры в полу. Самка гаринафина промчалась здесь как ураган, не обращая внимания на то, что коридор был ей явно не по размеру.

Последний стон донесся с этой палубы, но откуда-то издалека. Они пробирались сквозь холодную воду, руками и палицами отталкивая с пути обломки.

– Должен сказать, – произнес Тооф, – что вы с вашими приятелями-дара здорово придумали выпустить гаринафина.

– Эта похвала не по адресу, – криво улыбнулся Таквал. – Ничего такого мы не задумывали, просто хотели разложить бомбы. Для нас это оказалось точно такой же неожиданностью.

– Нет, ты только послушай этого парня, – пробормотала Радия, качая головой, и добавила, подражая интонации Таквала: – «Мы просто хотели незаметно вас всех взорвать». Говоришь как типичный варвар-дара.

– Значит, Тана сорвалась, чтобы предупредить нас, – заключил Тооф.

Таквал рассмеялся:

– Ну ты и фантазер. Придет же такое в голову!

– Ты просто не знаешь Тану, – парировал Тооф.

Палуба под ногами накренилась вперед, и вода подступила к груди.

– Что это за звуки? – насторожилась Радия.

Все остановились и прислушались к разнесшейся по кораблю китовой песне.

– Как будто кто-то воет на луну.

– Скорее уж, в горн дует.

– Скорее, ревет и при этом сопливым носом шмыгает.

Что-то большое и тяжелое плюхнулось в воду в нескольких десятках футов впереди и обдало всех троих тучей брызг. Раздался страшный болезненный рев. Факел Радии погас.

– Тана! – крикнул Тооф, бросаясь вперед с высоко поднятым факелом.

Тана лежала в воде, наполовину погрузив голову. На месте левого глаза кратером зияла ужасная рана, сочащаяся кровью и гноем.

– Бедняжка! – дрожащим голосом воскликнула Радия. – Что с тобой случилось?

Тооф и Радия с большим трудом, крайне медленно проковыляли сквозь воду к гигантскому зверю.

– Дай-ка я осмотрю твое… личико, – сказал Тооф. – Жаль, тольусы нет, чтобы боль унять.

Тана зарычала и подняла голову. Ледяная морская вода водопадом хлынула с ее рогов. Самка гаринафина повернулась и посмотрела на приближающихся людей уцелевшим глазом без зрачка. Она их не узнала.

– Стойте! – крикнул Таквал. – Не подходите к ней!

Но было уже поздно. Обезумевший зверь мотнул головой, клацнул зубами и бросился вперед.

Люди дружно нырнули под воду, и последний факел погас.

Под водой Таквал жестами указал своим спутникам направление, и вся троица поплыла прочь от разъяренного гаринафина.

Сами Фитадапу несколько лет собирала и расшифровывала песни китов. Она продвинулась настолько, что даже составила на слух нотную грамоту, с помощью которой записывала их. Когда принцесса спросила у Сами, какие еще есть альтернативы плану «Морской желудь», та предложила спеть китам, которые постоянно появлялись в зоне видимости флотилии.

– Китобои рассказывают, что стаи купологоловых китов организованно атакуют их суда, – пояснила Сами.

– Думаешь, этому можно верить?

– Ну да, насколько вообще можно верить россказням пьяных матросов в кабаках в перерыве между плаваниями. – Сами развела руками. – В вине и пиве, как известно, кроется не только истина, но и многое другое.

Полагаться на эту идею в качестве основного плана было рискованно – от этого зависела судьба всей флотилии. Но принцесса решила взять ее на вооружение про запас, оставив на самый крайний случай, если вдруг все пойдет прахом и останется лишь молиться Тацзу. В конце концов, по народному календарю дара на дворе был год Кита, а значит, киты должны были приносить удачу!

Пока лодки льуку ретировались обратно к городу-кораблю, оставив за собой обломки, трупы и умирающих, команда «Прогоняющей скорбь» даже не выказала особой радости – настолько люди были ошеломлены тем, что натворили киты. Да и времени ликовать не было. Все матросы бросились устранять усилившуюся течь. От спертого воздуха становилось все труднее дышать.

– Мы больше не мо… – с мрачным видом обратился к принцессе капитан Гон.

– Вижу, – перебила его Тэра. – Поднимаемся!

Засвистели мехи; все свободные матросы принялись закачивать воздух в балластные цистерны. Но корабль не поднимался, а продолжал медленно тонуть. Еще чуть-чуть, и под водой окажутся даже дыхательные трубки, и тогда «Прогоняющая скорбь» навсегда погрузится в водную могилу.

– Ничего не могу поделать, – повесив голову, сообщил капитан Гон. – Судно набрало слишком много воды.

– Это не ваша вина, – ответила Тэра и, повернувшись, грустно улыбнулась Сами. – По крайней мере, мы попытались.

Сами жестом попросила принцессу замолчать. Ее брови задумчиво нахмурились. Вдруг она бросилась к трубе.

– Что ты собралась делать? – окликнула девушку Тэра.

– Я вспомнила кое-что из своего доклада на Дворцовой экзаменации! – на ходу ответила Сами.

Офицеры растерянно переглянулись, но принцесса вдруг вытаращила глаза, сообразив, в чем дело, и рассмеялась.

– Продолжаем дуть в мехи, – приказала она капитану Гону.

По морю снова разнеслась искусственная песня китов, исполненная на трубе и стеблях бамбука.

– Хотите созвать китов для решающей атаки на лодки льуку? – спросил адмирал Росо с воинственной улыбкой. – Вы достойная наследница своих родителей. Мы погибнем, сражаясь.

– Не стоит говорить о смерти, если остается хотя бы слабая надежда на спасение, – помотала головой Тэра.

Песня Сами продолжала звучать, и некоторые киты развернулись в направлении «Прогоняющей скорбь». Команда напряглась, но киты не напали на корабль, а осторожно обступили его и принялись толкать.

Судно перестало тонуть. Последовало несколько новых толчков, и моряки затаили дыхание.

«Прогоняющая скорбь» начала медленно подниматься.

– Таким образом киты помогают раненым или несмышленым детенышам, – объяснила Сами после того, как вынула изо рта мундштук и перевела дух. – «Прогоняющая скорбь» крупновата, но я убедила их, что мы – просто хорошо откормленный китенок.

Недаром Сами представила на Дворцовой экзаменации доклад об акушерстве среди китов. Тот самый, что привлек внимание Тэры во время вторжения льуку, когда принцесса искала талантливых ученых для наблюдений за гаринафинами.

– Опасность еще не миновала, – предупредил их капитан Гон. – Когда льуку вернутся на город-корабль, то наверняка решат потопить нас, раз уж не вышло захватить.

Сами снова поднесла к губам трубу и задула сильнее прежнего.

Сбежавшие воины льуку карабкались по канатным лестницам обратно на город-корабль. Одни поспешили к камнеметам, а другие принялись кидать копья и топоры во всплывающих китов. Тан Наку был настолько ошарашен непредвиденным развитием событий, что не мог ни организовать бойцов, ни произнести новую воодушевляющую речь.

Пока на городе-корабле царили сумятица и хаос, восемь оставшихся пехотинцев-дара пробились на верхнюю палубу. Там они нашли всеми забытый коракль. Спустив его на воду, они могли сбежать с корабля.

– Но он больше не тонет…

– Мы ничего не можем поделать…

– Может, спуститься обратно и разбить…

– А где Таквал?

– Как же быть?..

Обсуждение стоило им драгоценного времени. Оставшиеся без руководства воины льуку наконец заметили у планшира незнакомцев и, словно рой назойливых мух, с леденящими кровь воплями облепили их.

– Садитесь скорее в коракль! – велела одна из пехотинцев товарищам. – А я дождусь Таквала!

– Бежать нельзя! – возразил другой пехотинец. – Если мы не дождемся принца, то как потом будем смотреть в глаза товарищам?

Моряки понимали, что Таквал, скорее всего, погиб, но ни один из них не бросился к кораклю. Поставив лодку как баррикаду, они отбивались из-за нее от настойчивых льуку.

Все пехотинцы были люди неграмотные, и никто не мог поднять боевой дух товарищей цитатой из мудрецов ано. Вместо этого они скандировали: «В моем сердце никогда не было сомнений!» По свидетельствам очевидцев, именно эти слова произнес перед смертью легендарный Мата Цзинду, Гегемон Дара, почитаемый полубогом всеми солдатами.

Кровь заливала их доспехи и лица, орошала доски под ногами.

Тридцать шесть воинов льуку были мертвы, прежде чем пал последний пехотинец-дара.

Матриарх удовлетворенно осматривала море: повсюду перевернутые лодки и тонущие люди, остатки лодок стремительно удаляются.

Она приказала стаду спасти корабль-кит и удерживать его на плаву, как детеныша, еще не научившегося правильно дышать. Но корабль-кит не щебетал с облегчением; вместо этого он запел еще громче, а его обвиняющий луч остановился на гигантском корабле.

Матриарх мешкала. Одно дело потопить несколько лодчонок, а совсем другое – атаковать корабль, который превосходил китов размерами настолько, насколько сами они превосходили рыб-прилипал. Инстинкт подсказывал, что нужно уводить стадо подальше, в надежде никогда больше не увидеть этот плавучий деревянный остров смерти.

Но корабль-кит призывал настойчиво, подгонял и торопил: «Убейте его. Убейте его. Убейте его».

По городу-кораблю сновали крошечные фигурки, налаживая свои смертоносные орудия. Раненому кораблю-киту не спастись, если его бросят.

Матриарх вспомнила о крубенах, громадных чешуйчатых китах, которые правили морями. Была какая-то история о состязании двух великих крубенов. В ней, кажется, говорилось о том, что начатое важно доводить до конца и поверженного противника непременно следует добить.

Она как будто вновь очутилась в непроглядной бездне, окруженная щупальцами беспощадных врагов. Чтобы выпутаться, нужно было решительно рубить. Ее кровь закипела древней яростью, которую матриарх не чувствовала вот уже много лет.

Она исполнила длинную затейливую песню, ветхую эпическую балладу о героизме и отваге, о стремлении защищать свое племя, даже когда племя – это лишь мифическое смутное воспоминание. Песню подхватили ее дочери, внучки и даже недавно родившиеся правнучки.

В далекой тьме воинственные голоса предков услышал одинокий охотник-самец.

Словно брошенный над степью рукой пэкьу Тенрьо топор Лангиабото, самец помчался к кораблю, островом маячившему на горизонте. Размером этот самец был вдвое больше матриарха. Он один раз обогнул корабль, высматривая уязвимое место. Топоры, палицы, обломки балок сыпались на голову кита, но отскакивали от его поросшей морскими желудями кожи, не причиняя вреда. Огромный самец ничего не боялся. Он пережил бесчисленные встречи с китобоями и мог доказать это своими шрамами. Будучи загарпуненным, он не убегал, а мчался прямиком на шлюпки, заставляя китобоев обрубать канаты. От коварных гигантских кальмаров, что порой пытались утащить его в бездну, он спасался, перекусывая их щупальца. Из его тела до сих пор торчали несколько гарпунов – военных трофеев, кожа вокруг которых зажила и стала лишь крепче прежнего.

Матриарх попросила этого кита пойти на войну, сразиться за свое племя. Он с интересом откликнулся на ее призыв. Никогда еще ему не приходило в голову напасть не на шлюпки, а на само китобойное судно. Но почему бы и нет?

Камни сыпались с корабля, вздымая вокруг кита фонтаны воды. Огромный самец с ловкостью избегал их, но атака укрепила его решимость. Он нырнул.

На городе-корабле, кажется, сообразили: что-то не так. На мачтах взметнулись паруса, и судно двинулось вперед, спасаясь бегством.

Этого-то и хотел кит-самец. Он не был уверен, что даже на полной скорости пробьет плотную обшивку судна. Но когда корабль сдвинулся с места, все изменилось.

Самцы китов порой дрались друг с другом, и он по собственному опыту знал, что сила удара возрастает, если оба противника находятся в движении.

Кит обогнал корабль, развернулся и нацелился прямо на нос. Его крепкая круглая голова, наполненная жиром, стремительно рассекала волны.

Таквал, Тооф и Радия бежали прочь от того места, где нашли Тану. Они карабкались, плыли, прыгали, постоянно лишь на несколько шагов опережая громоздкого зверя, крушившего все за их спинами.

Наконец все трое очутились в просторном трюме для скота.

Посреди города-корабля располагалось огромное сводчатое помещение, один из крупнейших отсеков на судне.

Высоко под потолком находились узкие окошки для проветривания. Участники экспедиции, отправленной императором Мапидэрэ, держали здесь свиней и овец – источник свежего мяса для аристократов и чиновников; а потом пэкьу-тааса Кудьу поместил сюда живых коров для своих воинов. Теперь, конечно, ни одной коровы уже не осталось, и напоминали о них лишь соломенные подстилки да запах мочи и навоза.

Трое беглецов пересекли открытое пространство и достигли крепкой дубовой стены, которая также служила переборкой, разделявшей корабль на водонепроницаемые отсеки. Дальше можно было пройти лишь через расположенную почти под самым потолком дверцу, к которой зигзагами вели лестницы и платформы. Дверь эта выходила в соседнее помещение, где хранилось продовольствие. В экстренных случаях ее можно было загерметизировать, чтобы вода не попала из одного отсека в другой.

Люди подбежали к лестнице и полезли вверх. За плотной переборкой они должны были оказаться в безопасности. Тане потребовалось бы много времени, чтобы проникнуть туда. Ей пришлось бы либо карабкаться высоко наверх, либо пробивать крепкую дубовую стену.

Тана вломилась в трюм. Началась гонка на выживание. Успеют ли люди вовремя добраться до двери? Или разбушевавшийся гаринафин настигнет их прежде?

Корабль тряхнуло так, будто сам Фитовэо вонзил в борт копье, подобно тарану. Обшивка загудела, доски согнулись и хрустнули от напора. Под сильным давлением весь трюм как бы сжался.

Бамбуковые лестницы повыскакивали из кронштейнов, крепежные винты разлетелись в стороны. Оглушенные люди рухнули на палубу.

С ног сбило даже гаринафина.

– На риф, что ли, налетели? – прохрипела Радия.

Таквал и Тооф не ответили. Из пробоин в палубе хлынула вода. Город-корабль вновь начал тонуть.

Троица с трудом поднялась и осмотрелась. От удара все лестницы оказались выбиты и теперь валялись на полу, словно палочки после обеда. Платформы, ведущие к двери в соседний отсек, тоже вылетели из кронштейнов. Одни беспомощно повисли на разболтавшихся винтах, другие свалились в кучу у стены.

Тана поднялась, заверещала и шагнула вперед. Ослабшие доски заскрипели под ее весом.

Люди заметили уцелевшую длинную лестницу и попытались установить ее под дверцей.

– Тооф, ты самый легкий из нас. Заберись и сбрось нам веревку, если найдешь, – предложил Таквал. – А мы с Радией подержим тебя. Живее!

С каждым шагом гаринафина пол содрогался, и Таквалу с Радией было непросто удерживать лестницу. Тооф карабкался по шаткой конструкции, изо всех сил цепляясь за перекладины.

Наконец он добрался до вершины. Дверь была от него в пятнадцати футах.

– Не достать! – крикнул он вниз.

– Попробуем приподнять лестницу, – отозвался Таквал.

– Все равно не хватит! – ответил Тооф. – Слишком далеко!

– А если приставить еще одну?..

Корабль снова содрогнулся, и, несмотря на все усилия Таквала и Радии, лестница не устояла. Пальцы Тоофа разжались; он отчаянно попытался ухватиться за перекладины, но потерпел неудачу и рухнул к подножию лестницы, прямо на своих спутников.

Они с трудом поднялись и прижались к стене.

Тана надвигалась на них, гневно сверкая глазом без зрачка. Самка гаринафина тяжело пыхтела.

Ей оставалось сделать последний шаг.

Наку Китансли не верил своим глазам. Злобный кит, беспощадно сверкая глазами, мчался прямиком на его корабль. Тан скомандовал рулевым наро поворачивать, уходить с пути обезумевшего животного. Он приказал воинам не сдаваться и дать отпор, срубить мачту и пронзить ею кита, как копьем. Но никто ему не ответил. Оглядевшись, Наку понял, что на носу судна остался лишь он один. Все наро-вотаны, наро и кулеки бросили его. Сквозь густые клубы дыма, поднявшиеся над палубой, он увидел, как его команда, словно напуганные дети, жмется к корме.

Наку осознал, что обречен. Он мог справиться с невиданными орудиями, волшебными подводными кораблями, бешеными китами и врагами, появлявшимися из воздуха. Но не в его силах что-либо поделать, когда дух воинов сломлен.

Им не суждено вернуться домой.

Китансли безумно расхохотался и метнул топор в громадную голову надвигающегося кита. Топор крутился, поблескивая в свете луны и факелов.

Он отскочил от головы огромного самца, как камушек от скалы.

Кит врезался в корабль подобно тарану из плоти и крови, и во все стороны брызнули фонтаны щепок. Одна острая кривая щепка насквозь пробила шею тана Наку.

Команда «Прогоняющей скорбь» наблюдала, как кит-самец продолжает неутомимо атаковать город-корабль льуку.

После каждого удара кит останавливался в воде, как контуженый, и некоторое время приходил в себя. Но не сдавался. Он отплывал от корабля по широкой дуге, разворачивался и снова бросался на плавучий остров.

По всему периметру города-корабля зияли рваные пробоины. Вода хлынула внутрь. Судно осело и прекратило движение. Спасательные шлюпки и коракли осыпались в море, как пельмени в котелок. Отчаявшиеся льуку попрыгали с горящей палубы, пытаясь добраться до лодок.

– Запустите воздушного змея с фонарем и просигнальте флотилии, – приказала Тэра. – Залатайте корабль, насколько получится. Подойдем на веслах и поищем наших товарищей.

Капитан Гон был уверен, что найти Таквала и пехотинцев живыми не удастся, но подчинился.

Таквал улыбался. Сняв со спины боевую палицу, он шагнул вперед. Для воина-агона – особенно для того, кто должен был стать пэкьу, – нет ничего почетнее, чем погибнуть в бою с врагом.

Радия и Тооф потеряли свое оружие при бегстве.

– Отломайте бамбуковые жерди у лестницы и держите их как копья, – предложил Таквал.

Но наездники-льуку не слушали его, они хлопотали вокруг самки гаринафина.

– Ну что же ты, милая, – ворковала женщина. – Не узнаешь свою Радию? Моя славная девочка. Принюхайся. Чуешь? Мы не причиним тебе вреда.

– Я понимаю, тебе страшно, – добавил Тооф. – Хочется бесноваться и кого-нибудь покусать. Но я же тебе не враг. Пойдем отсюда, малышка. Время еще есть.

Единственный глаз Таны ненадолго прояснился, но затем она фыркнула, и пелена болезненной ярости вновь окутала темную сферу. Гаринафиниха помнила лишь то, что ее ослепил человек, такой же, как эти трое. В голове пульсировала неимоверная боль, какой она не чувствовала за всю свою тяжелую жизнь. Тане было сложно судить, как далеко она находится сейчас от трех фигур, стоявших впереди, и она неуверенно шагнула к ним, вытянув шею, и зарычала. Доски застонали под ее когтями. Тана израсходовала весь свой подъемный газ, выдыхая пламя, и теперь была еще тяжелее обычного.

Радия и Тооф зажмурились и раскинули руки. Они помнили Тану совсем маленькой, такой, что можно было качать ее на руках. Им не хотелось, чтобы бедняжка погибла, чувствуя себя одинокой сиротой.

Работа наездника всегда сопряжена с риском быть убитым собственным гаринафином, но им от этого было не легче.

Город-корабль содрогнулся от нового могучего толчка. Потолок над головами затрещал и обвалился. Сквозь дыру и дым были видны звезды.

Доски под когтистыми лапами Таны проломились, и в пробоину хлынула вода. От постоянных атак кита корабельный каркас ослаб, и шпангоут в трюме не выдержал тяжести зверя. Беспомощно хлопая крыльями, гаринафиниха частично провалилась в зияющую дыру, едва зацепившись когтями за уцелевшие доски. От толчка людей снова бросило на пол. Между ними и Таной преградой встала морская вода.

Тана жалобно скулила. Она вновь почувствовала себя крошкой, только что выбравшейся из яйца и очутившейся в холодном безжалостном мире под звездами. Морская вода прибывала, соленая, как околоплодная жидкость, укутывавшая ее до рождения. Она вновь почувствовала себя ребенком, лишенным матери, которого не принимала ни одна семья. Боль в голове грозила утопить ее быстрее, чем вода.

И тут Тооф запел:

– Далекие звезды холоднее, чем слезы тигра,

И ветра порывы горше, чем печень мертвого волка.

Прижмись ко мне ближе, дитя мое, слушай мой голос.

Племени песня не оставит тебя одинокой.

– Она животное, – со вздохом сказал Таквал. – Звериная природа всегда берет верх.

– Все-Отец и нас тоже создал животными, – возразила Радия, – но Пра-Матерь подарила нам надежду на большее.

Тана вытянула шею, прислушиваясь.

Вода все прибывала в бывший загон, расширяя границу между Таной и тремя людьми. Гаринафина понемногу уносило прочь; Таквал воспользовался моментом, чтобы поставить новую лестницу, и полез по ней.

Тооф запел громче, заглушая шум волн:

– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки.

Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одинокой.

Пелена спала с единственного глаза Таны. В тусклом свете звезд она увидела трех человек по другую сторону водного потока. Принюхалась, и радостный стон вырвался из ее груди. Она заблеяла, как ягненок, ищущий мать.

Еще удар, и новые доски осыпались с корабельного скелета, явив взору больше звезд, пляшущих за дымовой завесой. Волна сбила лестницу; палуба накренилась, и люди оказались в воде.

Тана со стоном выбралась из ямы, неуклюже зашлепала вперед и плюхнулась в море, вытянув шею в направлении своей семьи.

Сам тому не веря, Таквал вслед за Тоофом и Радией вскарабкался на шею гаринафина, и Тана сквозь рушащийся корабль поплыла к звездам.

Наполнившись водой, деревянный остров развалился на части. Почти не поврежденная задняя часть встала вертикально и начала тонуть кормой вниз, создав вокруг себя гигантский водоворот.

Двух других гаринафинов, что были не в силах взлететь, затянуло в воронку. Еще державшиеся на воде льуку старались как можно дальше уплыть от этого бурлящего, пенистого водяного вихря.

Тана широко размахивала хвостом, молотила лапами и хлопала крыльями, продираясь сквозь плотную и бурную стихию, столь не похожую на привычный ей воздух. У нее не осталось запаса подъемного газа, а легкие наполнялись водой. Ее движения становились все более скованными и медлительными. Но она не опускала голову, удерживая наездников над бушующими волнами.

А потом гаринафин издал последний сиплый стон, как бы извиняясь, и прекратил борьбу с беспощадным морем. Тана начала тонуть, и люди соскочили с нее в воду.

– Тана, Тана! Не сдавайся! – кричал Тооф, плавая у ее головы.

Тана посмотрела на Тоофа одиноким глазом, не закрыв его, даже когда полностью скрылась под водой.

– Эй, есть кто живой? – донесся до них тихий окрик. Вопрос этот был задан на языке дара.

«Прогоняющая скорбь» шла по обломкам города-корабля. В лучах восходящего солнца все золотилось. Стадо китов вместе со страдающим от головной боли самцом ушло на новые пастбища. Далеко на юге Стена Бурь по-прежнему надменно демонстрировала свою сверхъестественную мощь. Природу как будто не волновали ни разыгравшееся сражение, ни погибшие в нем люди. Пестрые волны стирали последние следы битвы.

– Зачем мы ищем выживших льуку? – спросил Таквал, которого достали из воды вместе с Тоофом и Радией.

– Мы делаем это потому, что перед лицом моря все люди – вотан-ру-тааса, – холодно ответила Тэра.

Таквал чувствовал, что невеста искренне рада его спасению – он заметил, с каким облегчением она встретила его на борту, дрожащего, не способного ни пошевелить конечностями, ни даже сесть. Он подозревал, что политика сыграла в этом определенную роль – без него Тэра вряд ли заручилась бы доверием агонов из Гондэ и заключила с ними союз. Но ему также показалось, что за то короткое время, что они были вместе, девушка прониклась к нему искренним участием. Она поспешила заботливо обернуть его одеялом и согревала своим телом.

Но, как только стало понятно, что Таквалу ничто не угрожает, к принцессе вновь вернулась прежняя формальная сдержанность. Она покинула его, чтобы проследить за поисками остальных выживших.

Таквал чувствовал, что Тэра винит его в гибели отправившихся вместе с ним морских пехотинцев. Он вздохнул. Не было смысла объяснять, что они остались, чтобы задержать разведчиков-льуку до тех пор, пока не взорвутся бомбы, иначе весь план рухнул бы. Доводы из разряда «что, если…» в любом споре доступны обеим сторонам, а они с принцессой слишком расходились в вопросах о необходимости самопожертвования, да и понятия о милосердии у них тоже были разные.

Тем не менее Таквал не стал предлагать выбросить Тоофа и Радию обратно за борт. Не только потому, что Тэра наверняка бы ответила отказом. Он чувствовал, что просто не может… ненавидеть их так, как бы ему хотелось. Это было весьма непривычное ощущение.

В конце концов Радия, Тооф и Таквал оказались единственными спасенными. Трупы плавали вокруг, золотясь в лучах утреннего солнца, словно хризантемы на лугу.

Когда остальная флотилия подошла к «Прогоняющей скорбь», моряки потратили целый день на то, чтобы отыскать и поднять на борт тела пехотинцев. Всех найденных похоронили по морскому обряду со всеми почестями. Связанные Тооф и Радия сидели на палубе, молча оплакивая своего гаринафина и погибших товарищей.

Таквал уговорил Тэру поднять на борт кое-что из останков города-корабля. Почти все съестные припасы испортились в морской воде, но удалось найти несколько сундуков и мешков с полезными материалами и ценностями льуку, которые могли пригодиться в Гондэ: костями гаринафина, кубками из черепов, бурдюками, палаточными шестами, воздушными пузырями и так далее.

На ремонт «Прогоняющей скорбь» ушло несколько дней. Вместо ширмы между «Семенем одуванчика» и «Плавучим лотосом» наладили бамбуковые леса и с помощью лебедок подняли флагманский корабль из воды, чтобы заделать все пробоины. Матросы работали глубоко в днище и по всему корпусу.

Тэра стояла на юте «Семени одуванчика», когда к ней подошел взволнованный адмирал Росо:

– Ваше высочество, мы обнаружили на борту судна «зайца».

Глава 11

«Заяц»

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

«Пой, память, пой».

Острова россыпью драгоценных камней сверкали в винно-темном море. Их окружала мерцающая вуаль бурь – шелковая маска, прицепленная к ободу короны, чтобы скрыть лицо того, кто ее носит. В масштабах мира империя Дара была лишь крошечным уголком, не более значительным, чем любая звезда на бесконечном небосводе, чем фонтан одинокого кита на просторах океана.

Но на таких высотах течение крови застывает, а от сторонних наблюдений сердце и разум преисполняются одиночеством, и потому нам следует спуститься, приблизиться и прислушаться. Динь-динь, кап-кап: как будто весенний дождь хлещет по бамбуковым листьям.

– Брат мой, что ищешь ты в этом небывалом путешествии?

Старческий смех: жесткий, надтреснутый, мудрый, обладающий текстурой и цветом прибрежных вод у черных пляжей старого Хаана.

– Если бы я знал ответ, о моя юная сестра, последний отпрыск богов, то никуда бы не отправился. Я плыву в неизведанные края.

Два голоса: бурлящая лава и медленно сползающий ледник. Пар шипит, когда огонь встречается со льдом.

– Мы против. Нам было вверено наставлять и защищать Дара и не уходить от ответственности при малейших трудностях.

Дикий хохот, подобный громовым раскатам волн у скал Волчьей Лапы.

– А я за! Пусть Луто обернется человеком! Зрелище, я вам скажу, то еще, но каждый волен поступать, как ему нравится. Хочется старой черепахе пойти по стопам Мапидэрэ и его глупцов и искать бессмертных за Стеной Бурь – пусть ищет. Эти острова, не говоря уже о той богоподобной фигуре, что притащили льуку, для нас двоих маловаты.

И снова прибрежные воды: сотни существ, этакий микрокосм в вечной борьбе, миниатюрный мир в динамическом равновесии, миллион пересекающихся волн, превращающихся в миллиард мыслей, произвольных и самокритичных, полных самосозерцания.

– Одни за, другие против! У нас тут не голосование. Вот что, дорогие братья и сестры, не стоит силой и уговорами подавлять нашу природу. Мне свойственно тянуться к новым знаниям, как подсолнух тянется к небесной золотой сфере. Следуя божественной воле, вложенной в меня нашими родителями, благородным Тасолуо и великодушной Дарамеа, я не отрекаюсь от своих обязанностей хранителя Дара, равно как Тэра не отреклась от своих обязанностей наследницы, отправившись через океан на поиски тех, кто причинил зло ее народу.

Завывание ветра, подобное крикам тысячи соколов-мингенов, затем – нежное журчание горячих источников, подобное блеянию тысячи новорожденных ягнят.

– Не забудешь ли ты нас, обратившись в смертного?

– Не забудешь ли ты за Стеной Бурь пейзажи и звуки Дара?

– Брат, оставишь ли ты нам на память мудрые слова?

– Брат, должны ли мы завершить за тебя неоконченные дела?

– Когда и как ты вернешься?

Вдали загремел прибой, принимая все новые обличья, приобретая новые запахи и вкусы, создавая новую жизнь. Потоп разрушал прибрежную заводь, одновременно перерождая ее, как перерождается старый диран, нырнув в подземный вулкан.

– Братья и сестры, хоть я и бог знаний, мне неведомо будущее. Не ждите от меня ответов. Однако… перед уходом я хочу поведать вам вот что: родители поручили нам охранять Дара и его народ, но мне начинают претить наши методы.

– Что ты хочешь этим сказать, о мудрейший брат?

– Были времена, когда мы прямо вмешивались в дела смертных, разжигая среди них рознь, словно великаны-ратоборцы. Были времена, когда мы наставляли смертных, являя душеспасительные чудеса и предзнаменования. Порой это шло им на пользу, порой – во вред. Но теперь я задумываюсь, верно ли мы истолковали намерения наших родителей.

– Так, ну-ка, ну-ка! И что, по-твоему, нам следует делать, старая черепаха?

– Хороший родитель чувствует нрав своего ребенка и не подавляет его, а, напротив, поощряет. Хороший опекун должен поступать со своим подопечным точно так же. Смертным свойственно непрерывно расширять сферу своих знаний и стремиться подчинить себе судьбу. Возможно, нам следует позволить им это.

– Что? Хочешь сказать, нам нужно оставить их в покое?

– Нет. Но быть может, нам лучше отдалиться и впредь проявлять свою божественную сущность только в тех сферах, за которые каждый из нас отвечает. Не нужно заставлять смертных из-под палки, не стоит давать им нерешаемых задач: толку от этого все равно не будет. Пусть люди научатся взвешивать решения и самостоятельно познавать вселенную. Когда они вырастут духовно, то смогут защитить себя лучше, чем мы.

Возмущенный гул возражений: громы, молнии, бури, извержения вулканов…

Но Луто уже не ответил братьям и сестрам.

Богам Дара не позволено покидать свои владения. Чтобы последовать за принцессой Тэрой сквозь Стену Бурь, Луто потребовалось стать смертным. А уши смертных глухи к голосам божеств.

Звон оружия, скрежет пластинчатых доспехов и стук щитов постепенно слились в металлическую музыку моафий, бронзовых пластин, в которые били молоточками. Музыка отражалась от гор и морской глади, эхом возвращаясь к исполнителю, пока уже не становилось невозможным разделить звук и свет.

– Ступай с нашего благословения, брат. Пусть тебе повезет найти то, что ты ищешь, сам того не зная. Чтобы прозреть, мне пришлось сначала ослепнуть. Быть может, и тебе нужно пройти сквозь забвение, дабы обрести новую мудрость.

Песнь памяти превратилась в какофонию, в которой невозможно было различить ни единого внятного такта. Свет и тени путались в ее мыслях, не складываясь в фигуры или предметы. Она была безмолвным существом, ведомым ощущениями и инстинктами.

Она находилась в сумрачном месте, которое, как ей еще не было известно, называлось корабельным трюмом. Ее ноги бултыхались в чем-то мокром и холодном, что, как ей опять же еще не было известно, называлось морской водой. Она испытывала незнакомые чувства, не зная пока, что одно из них именуется голодом, а другое – жаждой. В ее голове не было ни тени воспоминаний об этих чувствах, ибо в прежней жизни она ничего подобного не ощущала.

У нее над головой открылась дверь. Свет хлынул во тьму, явив глазам углы, грани и плоскости. Раздались шаги. Она не шевелилась. Шаги стихли. Дверь закрылась. Свет погас, и вселенная опять погрузилась во тьму.

Движение. Снова свет и тени. Что-то мельтешило за границей видимости.

К ней подступили какие-то существа с длинными хвостами и красноватыми глазами, но она не почувствовала ни отвращения, ни страха, ибо еще не знала, что они зовутся крысами.

Существа глядели на нее с любопытством; затем повернулись и выронили предметы, которые держали в зубах, прямо на скамеечку, где она сидела. Она подняла эти предметы, сунула их в рот, пожевала. Они были вязкими и солеными. Она проглотила их и почувствовала, как пустота в животе заполняется.

Она попробовала опустить губы в прохладную жидкость у ног, думая, что эта мягкая, податливая субстанция поможет отлепить опухший язык от нёба. Но горькая жидкость сделала только хуже. Ей пришлось научиться слизывать капли с потолка этого темного помещения, поскольку они не обладали той пресловутой тошнотворной горечью.

Существа приносили ей все новые предметы. На этот раз – нечто круглое и мясистое. Она впилась в это зубами и впервые ощутила на языке сладость. Пламя у нее в горле угасло.

Она пробовала понять окружающий мир при помощи чувств, сама не зная почему. Ей смутно вспоминались какие-то разрозненные мысли об оценке и взвешивании, об измерении той холодной ускользающей истины, что мелькала во тьме подобно чешуйчатым существам, время от времени задевавшим ее ноги.

Она изучала поверхности предметов, гладила грубые доски, пока не сдирала в кровь ладони. А потом зачарованно разглядывала раны на коже. Ощущение боли было для нее в новинку. Сперва оно даже понравилось ей, но, чем дольше не проходило, тем менее приятным становилось. Терпеть его бесконечно было невозможно, и она решила в будущем избегать боли.

Ей стало понятно, что внутрь вещей заглянуть невозможно, и она начала группировать предметы по различным признакам: текстуре и массе, теплу и холоду.

Во сне ей являлись черные и белые вороны, акулы и черепахи, голуби и рыбы, птицы, стремительно снующие в небе. Она не знала, как их зовут, и не понимала, почему они ей снятся.

Красноглазые длиннохвостые существа вернулись и принесли ей нечто большое и мягкое. Она попробовала это съесть, но вкус не понравился. Тогда она обернула это вокруг себя. Стало тепло, дрожь унялась. «Какое приятное ощущение!» – подумала она про себя. Надо же, она и не знала, что ей было холодно, пока ей не перестало быть холодно. Знание приходило с переменами.

Она впитывала в себя любые запахи и вкусы: соленый аромат моря, кислоту заплесневевшего хлеба, таинственное благоухание, что проникало в трюм неизвестно откуда. Она задумывалась о том, возможно ли понять суть предмета, не видя и не ощущая его.

Но больше всего ее потрясал слух. Звуки отличались от того, что можно было увидеть или потрогать. Они исходили не только от поверхностей. Звуки шли изнутри предметов, из-под кожи окружающего мира.

Щебет, стоны, жалобные крики. Она не знала, что это зовется музыкой или песней, но чувствовала, что тело ее движется в такт, дыхание и сердцебиение сливаются в едином ритме. Песня не была воспоминанием, но воодушевляла. Ей впервые захотелось спеть самой; она открыла рот и научилась дышать по-новому, управлять гортанью, языком и связками, имитируя услышанную музыку. Она открыла в себе голос.

Стук, удары, громкий треск. Бульканье и плеск воды. Крики. Испуганный лепет. Она пыталась вообразить источники новых звуков, но не могла.

Вода прибывала в трюм. Длиннохвостые существа падали в воду и плыли к стенам, карабкались по скользким доскам. Мир пошатнулся, накренился, и огромная волна смыла со стены всех существ, столкнула ее саму со скамьи и придавила к полу.

Она не боялась, потому что не знала, чего нужно бояться.

Вода заполняла ей рот и ноздри. Она закашлялась. Вода обжигала глотку и легкие. Она поняла, что не может дышать.

Ее охватило чувство, которое, как ей еще не было известно, называлось паникой. Она барахталась, размахивала руками, изо всех сил стремясь вытолкнуть себя из воды. Но податливая холодная субстанция не слушалась; всплыть не получалось. У нее закружилась голова, мысли как будто замедлились. Ее сущность угасала, как свет, время от времени создававший из тьмы вселенную.

Ее рука что-то нащупала. Одно из хвостатых существ. Она крепче сжала пальцы. Эти существа помогали ей, приносили подарки. Наверняка и сейчас они снова придут на помощь? Существо в ее руке яростно извивалось; она почувствовала острую боль, когда крошечные зубки вонзились ей в палец. Открыв рот, чтобы закричать, она проглотила еще больше горькой холодной воды, но не выпустила существо. Ей почему-то казалось, что, лишь удерживая его, она сможет спастись. Она все сжимала и сжимала руку, пока не почувствовала, как хрустнули тонкие нежные косточки. Существо перестало сопротивляться.

Мир снова покачнулся и накренился, но теперь уже в противоположную сторону.

Волна отступила так же стремительно, как и нахлынула.

Она снова очутилась на скамье; вода стекала с нее ручьями. Она кашляла, давилась, задыхалась, цепляясь за скамью всеми клеточками своего тела.

Затем она выпрямилась и разжала пальцы. Посмотрела на существо на ладони. То не шевелилось. Она наклонила ладонь, и существо мягко упало на скамью. Она нагнулась и прижалась щекой к крошечному носику. Дыхания не было. Она подняла существо и бросила его в убывающую воду, надеясь, что оно оживет. Оно ведь до этого плавало!

Но вода унесла существо вместе с мусором. Теперь оно ничем не отличалось от щепок и пробок из корки, от черпака из кокосовой скорлупы. Оно было безжизненно. Она с ужасом осознала, что это значит. Оно умерло. Ему больше не вкусить сладость и горечь, не испытать жажды и голода, не сплясать на грубых досках своими цепкими лапками, не почувствовать сквозь одышку ароматы и вкусы окружающего мира, не погрузиться во вселенную приятных, жутких и таинственных ощущений.

Она достала существо из воды и уставилась на него. Ее переполнила неведомая прежде боль; эта боль зародилась в груди и поднималась все выше, пока не ужалила ее в голову, позади глаз. Перед глазами встала пелена, дыхание участилось и стало неровным. Так она узнала о печали, сожалении и смерти.

Она запела единственную известную ей песню, ту, что позволила ей обнаружить свой голос. Это был скорбный плач, это было воспоминание, это было дерзкое признание жизни. Пока она пела, она дышала. Ей было невдомек, что в прежнем состоянии смерть была вовсе ей не знакома. Но она осознавала, что в этой жизни смерть будет ее постоянным спутником и учителем.

Тэра внимательно осмотрела «зайца».

Девочка лет двенадцати, смуглокожая и длинноногая, с ярко-зелеными глазами, типичными для хаанцев. Она не обращала внимания на Тэру; ее взгляд был прикован к морю, метался от одного корабельного обломка к другому. Всякий раз, когда глаза девочки замечали мертвое тело, она издавала испуганные гортанные всхлипы.

Она жалась к высоченному адмиралу Росо, покровительственно стоявшему сзади, и щурилась от солнца, прикрываясь руками, напоминая Тэре испуганного крысенка.

– Мы нашли ее в трюме. В холодильном отсеке с продовольствием. Повезло, что она так одета, – сказал адмирал Росо, имея в виду плотную пушистую шубу, в которую куталась девочка. – Отсек был заперт снаружи, а коки, очевидно, не заметили ее, когда спускались за провизией.

– Кто-нибудь знает, кто она? – осведомилась принцесса.

– На «Прогоняющей скорбь» – никто. Я приказал нарисовать ее портреты и послал ялики на другие корабли, но сомневаюсь, что она кому-нибудь знакома.

– Сестренка, как тебя зовут? – ласково и добродушно спросила Тэра девочку, которая была примерно ровесницей Фары.

– Мы уже спрашивали, – промолвил адмирал Росо. – Она не разговаривает.

– Глухонемая?

– Нет. Слышит девочка превосходно и даже поет. Заливалась в трюме, как кит. Иначе мы бы ее не нашли. А вот человеческого языка как будто не знает.

– Как это? – удивилась Тэра. – Она что, росла в диком лесу? Дитя богов, как говорят в народе?

– Дитя богов, – вдруг повторила девочка, в точности имитируя Тэру. Она опустила руки и с любопытством уставилась на принцессу.

– Ах ты, малявка! Обманула нас! – взревел адмирал Росо. – Ракушка прилипучая! Хитрушка этакая! Притворилась, что говорить не умеешь? Да как ты…

– Мы уже спрашивали! Притворилась! Малявка! Как тебя зовут? Глухонемая. Как это? – произнесла девочка, поочередно копируя Тэру и Миту Росо. Голос ее был звонким и мелодичным, напоминая журчание ручейка.

Адмирал Росо покраснел, как спелая обезьянья ягода, и готов был уже взорваться, но Тэра жестом предостерегла его, заметив:

– Не думаю, что она над нами издевается.

– Почему вы так решили, ваше высочество? – поинтересовался Росо.

Принцесса повернулась к Таквалу, который стоял рядом и молча наблюдал.

– Можешь произнести какую-нибудь скороговорку на своем языке?

– Что такое «скороговорка»?

– Выражение, которое трудно выговорить, не запнувшись, – объяснила Тэра, – даже если язык агонов для тебя родной.

– Ага… – Таквал ненадолго задумался. – Диа диа диаара кулек, алли алли аллиури рупэ.

Девочка, внимательно наблюдавшая за Таквалом и Тэрой, немного помолчала, а потом сказала:

– Даже если язык агонов для тебя родной. Ага. Диа диа диаара кулек, алли алли аллиури рупэ.

Тэра попыталась повторить.

– Диа диа диа а а… диа-а-ра-ра… тьфу! Произнеси-ка еще раз, только помедленнее.

Таквал принялся оживленно говорить с девочкой на языке агонов. Девочка отвечала, и у них как будто завязался диалог, но Тэра быстро поняла, что маленькая незнакомка лишь повторяет отдельные фразы собеседника. Постепенно воодушевление Таквала сошло на нет, уступив место глубокому замешательству.

– Она неправильно произносит слова? – спросила Тэра.

– Отнюдь. Она говорит так, будто выросла в моем родном племени. Я общался в Гондэ с некоторыми пленниками-дара, которые выучили степной язык, но они всегда говорили с причудливым акцентом, примерно как ты. А эта девочка произносит все так… словно бы родилась в Гондэ.

– Если бы она притворялась и обманывала вас, с Таквалом у нее бы этот номер не прошел, – обратилась Тэра к адмиралу Росо. – В нашей экспедиции никто не владеет в совершенстве языком степей и уж тем более не говорит на нем без акцента. Думаю, девочка в самом деле не знает человеческого языка, но прекрасно умеет подражать звукам.

– Полагаю, нужно заковать ее и отправить под стражу, – отчасти смягчившись, предложил адмирал Росо. – Мы не знаем, кто она такая и что у нее на уме. Вдруг шпионка? Или…

– Я не чувствую исходящей от нее угрозы, – перебила его Тэра, качая головой. – Иногда боги посылают непрошеных гостей, чтобы испытать нас.

Свет. Столько света. Столько пространства. Она не могла поверить, каким ярким и огромным может быть мир, сколько в нем всяких разных цветов и форм. Она была поражена.

Но тут она заметила в воде какие-то продолговатые предметы. Пригляделась. Они были той же формы, как она сама, и стало ясно, что они воспринимают мир так же, как она сама. Вот только они не шевелились. Да и вообще ничем не отличались от сломанных рей, разбитых бочонков, бултыхающихся кувшинов и густой белой пены на гребнях волн. От того длиннохвостого существа, которое плавало в холодной воде в трюме.

Они были мертвы.

Она оплакивала их. Разрушение вызывало у нее отвращение. Смерть – самое страшное, что есть на свете, и нет хуже зла, чем причинить смерть другому.

Вокруг были и другие существа одной с ней формы. Они не были мертвы. Они пели ей, но эти песни отличались от той, что она знала. В этих песнях слышались красота, любовь, тоска, понимание внутреннего устройства вещей, того, что крылось под поверхностью. Эти песни трогали сердце и ласкали его, заставляли легкие, глотку и язык трепетать от сопереживания. Она поняла, что смерть не приблизится к ней, покуда звуки пробуждают в ней эти чувства, а она сама пробуждает своими звуками чувства других.

И больше всего на свете ей захотелось научиться так петь.

Когда ремонтные работы на «Прогоняющей скорбь» были завершены, флотилия покинула водное кладбище и продолжила путь.

Экспедиция дара направилась на запад, а затем на юг, следуя океаническому течению. Все это время девочка училась говорить.

Тооф, Радия и Таквал учили ее языку степняков. Девочке предстояло жить в Укьу и Гондэ, а потому выглядело вполне логичным, что ей пригодится знание тамошних наречий. Тэра также приставила к девочке ученых мужей, которые обучали ее языку дара. В числе наставников был и возделыватель Радзутана Пон, которого остальные невольно зауважали, когда разошлись слухи о его отваге и находчивости: ведь именно он во время абордажа принял решение выпустить на городе-корабле гаринафина.

– Когда девочка научится говорить, – рассуждала Тэра, – то, быть может, расскажет нам, как оказалась здесь и что ей нужно.

Принцессе хотелось узнать, откуда взялась незнакомка, но у нее были дела поважнее. Впрочем, появление девочки позволило решить одну проблему, давно мучившую Тэру. Многие участники экспедиции, будучи людьми весьма образованными и заслуженными, неохотно учили язык степей. Они чересчур дорожили своей репутацией и принимали уважение окружающих как нечто само собой разумеющееся, а потому не желали заниматься столь пустяковыми, по их мнению, делами, опасаясь выставить себя глупыми или неспособными. Они считали, что им ни к чему осваивать язык варваров, прикладывать лишние усилия, чтобы выразить свои мысли. Да и вдобавок им не хотелось показаться беспомощными, как дети.

Даже самой Тэре приходилось бороться с подобными чувствами. Но она понимала, что нет такого мудреца, который во время учебы не попадал бы впросак.

А вот у девочки, ехавшей зайцем на их корабле, таких психологических преград не было, и участники экспедиции, присутствуя на уроках, предназначенных для маленькой незнакомки, учились вместе с ней.

Тэре пришло в голову, что для овладения новыми знаниями требуется забыть многое из того, что ты знал до этого.

Учителя, конечно же, нередко спорили между собой. Таквал и объездчики гаринафинов из числа льуку не могли решить, какому из степных наречий отдать предпочтение. Наставники, назначенные Тэрой, тоже были из разных областей Дара, и каждый настаивал, что именно его говор единственно правильный. Девочка, впрочем, успешно имитировала любые акценты и быстро научилась называть одни и те же предметы на разных наречиях.

Главные споры шли о том, какое имя дать найденышу.

– Нельзя же всю жизнь звать ее «девочкой», – заметил Радзутана. – Как говорил Поти Маджи: «Рэфигэрука кадаэ фа тикрую ко мапидатинэло», то есть: «Надлежащее имя есть первый шаг к познанию».

– Право выбрать для нее имя должно принадлежать людям степей, – заявил Таквал, – ибо состояние девочки стало понятно лишь тогда, когда она заговорила на нашем языке. Давайте назовем ее Рьояной, в честь Торьояны, милосердного бога целителей. Пусть она станет первым вестником целительного ветра, что неминуемо придет в сте́пи.

Тооф и Радия дружно поддержали его. Наро льуку еще на городе-корабле прониклись симпатией к принцу агонов, а Таквал, в свою очередь, настоял, чтобы им разрешили обучать девочку их (по большей части) общему языку. Теперь пленникам было позволено относительно свободно ходить по «Прогоняющей скорбь».

Предложение Таквала было весьма удачным. Принц выбрал не воинственное имя, отсылающее к грядущему противостоянию льуку и агонов, о неизбежности которого можно было судить столь же уверенно, сколь о том, что океаническое течение доставит их к месту назначения. Он решил отметить таким образом период относительного мира и покоя.

– Почему это мы должны называть ее варвар… именем, которого не существует в классическом ано? – возразил Радзутана. – Она родом из Дара. Лучше дадим ей имя в честь Луто, бога мудрости, и будем звать Йемилуто. Пусть она станет предвестником просвещения, которого так долго ждали жители степей.

– С чего это вы взяли, что девочка родом из Дара? – парировал Таквал. Он заметил, что Радзутана едва не допустил в своей речи оскорбление, и разгневался.

– Но… ее ведь нашли на этом корабле, – ответил ученый. – Откуда же еще ей быть?

– Мы тоже находимся на этом корабле, – вставила Радия. – По крайней мере, сейчас. По вашей логике, мы теперь тоже из Дара?

Тооф и Радия презирали Радзутану за то, что он стал виновником гибели Таны, и ни в чем с ним не соглашались.

– Ну не из Укьу или Гондэ же она сюда приплыла! – скептически отозвался возделыватель. – Это выглядит неправдоподобно.

– А чем ваши домыслы лучше? – парировала Радия. – Мы не знаем, откуда девочка, но она говорит на идеальном льуку.

– Торьо.

Все повернулись к девочке, которая указывала на себя.

– Торьо, – повторила она.

– Но у дара нет такого имени! – фыркнул Радзутана. – Я даже не знаю, как записать его логограммами.

– У льуку тоже, – проговорила Радия. – Звучит как-то по-варварски.

– И у агонов нет, – сказал Таквал. – Но, по-моему, звучит… неплохо.

– Что ж, раз мы не знаем ни ее родителей, ни других предков, то единственная, кто может дать имя Торьо, – это сама Торьо, – заметила Тэра. – Поскольку девочка не льуку, не агонянка и не дара, то пусть сама определяется, кто она такая.

«Меня зовут Торьо. Я плыву на корабле „Прогоняющая скорбь“. Я живая».

Она повторяла это про себя; сперва на двух наречиях степного языка, затем на множестве наречий дара и, наконец, на смеси слов и грамматических форм из всех этих языков. Она ощупывала слоги языком, как ощупывала руками поверхности предметов, найденных в трюме: мягкий мех мертвой крысы, обжигающий холод морской воды, острые края необработанного дерева.

В материальном мире у всего были имена; из имен сооружались также и нематериальные конструкции. Умение рассуждать и чувствовать при помощи этих конструкций, переводить в мысли свет и тени, звуки и запахи, вкус и осязание казалось Торьо величайшим волшебством.

Разумеется, как и умение говорить – придавать форму дыханию при помощи губ и языка, артикулировать, собирать звуки в слоги, составлять из предложений словесную песню, исполнять написанную мысленно музыку на живом инструменте своего тела.

Еще чудеснее было умение слушать, без которого невозможно доносить свою музыку до других, заставлять другие тела сочувственно трепетать, позволять другим разумам увидеть, услышать, понюхать, попробовать на ощупь и на вкус то, что видела, слышала, обоняла, трогала и пробовала ты сама.

При помощи речи она узнавала содержимое другого разума, примеряла на себя окружающий мир, сохраняла воспоминания, многократно проговаривая настоящее, и то постепенно становилось прошлым, теряя яркость и живость до тех пор, пока от него не оставались одни лишь слова. Но стоило ей вновь произнести эти слова, как воспоминания оживали.

Волшебство речи было эфемерным: оно исчезало, как только слова были услышаны. Все, что ты произносишь, умирает сразу после рождения. Жить – значит дышать, а быть человеком – значит мыслить. Таким образом, речь, будучи дыханием мысли, была смертна, как и сам говорящий. Речь невозможно удержать на месте, как ни старайся.

За это Торьо любила ее еще сильнее.

Флотилия шла по океаническому течению тем же путем, которым десятилетия назад к берегам Укьу и Гондэ направлялся Луан Цзиа.

Ученые ежедневно изучали положение звезд, проводили измерения и отмечали в дневниках все чудеса, что видели вокруг. Сами забиралась в «воронье гнездо» на мачте, чтобы зарисовать пускающих фонтаны китов. В сети матросов то и дело попадались невиданные доселе рыбы, креветки, медузы, морские звезды, а изредка даже мелкие киты и акулы, которые не водились ни в Дара, ни в Укьу-Гондэ. Художники, гончары, мастера, работающие с керамикой, и резчики искали, куда приложить руки, и в конце концов тоже занялись зарисовками и сооружением анатомических моделей. Радзутана придумывал новым видам вычурные имена, записывая их классическими логограммами. Онэ ги офэго гинпен захугара («развевающийся гинпенский кушак» – медуза с очень длинными щупальцами), крупа ковин («тусклый глаз» – весьма устрашающего вида рыба с непропорционально большими глазами), джиджимору ви туто рэ визэта («скрипучая прялка увядшего бога» – вероятно, неизвестная прежде разновидность водорослей, поставившая ученых в тупик) и так далее.

Большинство моряков, впрочем, предпочитали оценивать эти новые дары моря с гастрономической точки зрения. В этом деле тон задавали капитан Нмэджи Гон и командор Типо То. Они испробовали все доступные способы приготовления этих незнакомых существ и называли их по вкусу: «рыба-вонючка», «щипучее желе», «морской чернослив» и тому подобное.

Как правило, чревоугоднические названия оказывались популярнее, из-за чего Радзутана Пон постоянно страдал и проклинал недостаточную утонченность своих товарищей.

Учеба Торьо шла бойко, и она уже могла легко объясниться с любым членом команды, будь то льуку, дара или агон. Некоторые моряки тоже делали успехи, но никто не мог тягаться с девочкой в овладении языками, и особенно в умении безошибочно воспроизводить любой акцент.

Торьо удивляла моряков рассказами о том, как она выживала в трюме, питалась едой, принесенной крысами, и редкими рыбешками, пойманными в набравшейся туда воде. В историю о том, что шубу ей тоже принесли мохнатые грызуны, верили далеко не все, но никто не упрекал девочку во лжи: все были привычны к рыбацким байкам, в которых не обходилось без преувеличений. Однако Торьо так и не могла вспомнить, как попала на корабль. Не помнила она ни своих родителей, ни откуда была родом – вообще ничего, что происходило с ней до тех пор, пока она не очутилась в трюме. Она как будто появилась из ниоткуда.

– Знаете, что бы я сейчас с удовольствием съел? – произнес как-то Тооф, когда группа доморощенных лингвистов расположилась на баке после очередного урока. Солнце стояло высоко, на небе не было ни облачка, паруса слабо колыхались на прохладном ветру.

– И что же? – спросил капитан Гон, приглядывавший за тем, как моряки устанавливали на баке жаровню, чтобы приготовить новый улов.

– Муфлонью губку, – ответил Тооф.

– О, и я тоже, – согласилась Радия.

Даже Таквал кивнул и облизнул губы.

– А как вы ее готовите? – заинтересовался капитан Гон.

Находясь рядом с Торьо, они общались на смеси разных языков, при этом льуку и агоны старались как можно больше говорить на дара, а наставники-дара – на языке степей.

– Горячей, – ответил Тооф, – прямо в жбане, не извлекая.

– Холодной, – ответила Радия. – Тонко нарезанной, в собственном соку.

– Сушеной, – ответил Таквал. – Лучше соленой, хотя и сладкая тоже ничего.

– Только агону может прийти в голову засушить муфлонью губку. – Тооф усмехнулся.

– Только льуку может прийти в голову сожрать все самому, не поделившись с соплеменниками, не ходившими на охоту, – парировал Таквал.

– Э-э-э… А где вообще берут эту муфлонью губку? – Капитан Гон озвучил вопрос, волновавший всех дара.

Тооф и Радия, еще достаточно плохо владевшие языком дара, порой совершали вопиющие ошибки. Гон не был уверен, что Тооф произнес правильные слова.

Трое любителей муфлоньих губок разом повернулись к капитану.

– Вы что, звериные губки не едите? – удивилась Радия. – Это же самое вкусное!

– Может, и едим, – раздраженно бросил капитан Гон. – Знать бы еще, что вы имеете в виду!

– Самые вкусные губки, будь то муфлоньи, оленьи или коровьи, получаются, если не извлекать губку наружу, а готовить прямо в черепушке, как в котелке, на углях, – ответил Тооф и жадно сглотнул, вспоминая свой любимый деликатес. – Потом нужно немножко ее посолить, плеснуть пару плошек кактусового сока и есть роговой ложкой.

– То есть «губкой» вы именуете… муфлоньи мозги? – Командор То аж побелела.

– Ну да! – подтвердила Радия. – Но за едой их никто мозгами не называет. Это самая питательная часть животного. Тооф совершенно напрасно считает, что губку нужно есть горячей. Надо вынуть ее и тонко нарезать острым каменным ножом. Есть лучше всего сырой, чтобы не перебить вкус приправами. Разве что в кровь можно макнуть. Губка, разумеется, должна быть очень свежей. В идеале ее надо достать, пока у муфлона сердце еще бьется.

– Какое варварство! – воскликнула командор То.

– Что в этом варварского? – не понял Таквал.

– Есть мозги муфлона, пока его сердце еще бьется… – Командора То едва не стошнило от одной лишь мысли об этом.

– Вы что, не забиваете животных на мясо? – удивилась Радия.

– Забиваем, – кривясь от отвращения, ответил капитан Гон, – но нам это не доставляет удовольствия.

– Ученые и добродетельные мужи, особенно возделыватели, даже близко не подходят к кухне, – добавил Радзутана. – Моралист Поти Маджи говорил, что истинной добродетели можно достичь, только держась подальше от тесака и разделочной доски, от кровавой скотобойни и дымящейся сковороды. Лицезрея смерть таким образом, чувствительная душа, стремящаяся к росту и развитию, оказывается запятнана.

– Выходит, ученые и добродетельные мужи должны голодать? – уточнил Таквал.

– Отнюдь! Но пища перед употреблением должна быть приготовлена слугами цивилизованным образом. Рыбу следует выпотрошить и очистить от костей, мясо нарезать на удобные для пережевывания кусочки, а птицу нельзя подавать с головой и лапами.

– Если ты, конечно, можешь себе это позволить, – пробурчала Типо То. – Большинство из нас с удовольствием ест и рыбьи головы, и куриные лапы.

– Я говорю об идеале, к которому нужно стремиться, – изрек Радзутана.

– То есть еду надо подавать так, чтобы она не была похожа на еду, – пренебрежительно заметил Таквал.

– Я такого не говорил…

– Но именно это и вытекает из ваших рассуждений, – перебил его Таквал. В этом споре льуку и агоны объединили усилия против дара. – Звучит так, будто ваши моралисты и приверженцы школы самосовершенствования – лицемеры, закрывающие глаза на то, что живут благодаря убийству животных. По мне, куда более цивилизованно принимать пищу такой, какая она есть: чувствовать горячую кровь, погружая зубы в умирающую плоть, и благодарить слабых за их дар сильным, поглощая все питательные части тела до единой.

– В любом случае, – возразил Радзутана, – есть разница между наслаждением предсмертными судорогами жертвы и стремлением уменьшить ее боль и страдания. Единственный Истинный Мудрец Кон Фиджи говорил: «Если бы человек мог питаться только воздухом и росой, ему следовало бы так и делать». Однако мы, увы, не можем придерживаться подобного рациона, и это величайшая беда смертных. Но люди лучше зверей, коим ведом один лишь закон: зуб за зуб. По крайней мере, мы должны стремиться быть лучше них.

– А я все равно считаю, что нет хуже варварства, чем есть мясо, притворяясь, будто это и не мясо вовсе! – Таквал покраснел и едва не сорвался на крик.

– Прекратите, – грозно произнесла Тэра, которая решила наконец вмешаться.

Ей было не по душе, что безобидная беседа о еде так быстро скатилась к обвинениям в варварстве и взаимному презрению. Стало понятно, что в их дружной, на первый взгляд, команде существовали серьезные трения.

Никому не хотелось прекращать дискуссию, но временное затишье позволило спорщикам услышать тихий плач.

Все повернулись и увидели, как Торьо плачет над жарящейся рыбой.

– Что случилось? – спросила Тэра.

– По-моему, величайшее варварство – это неизбежность смерти, – ответила девочка. – Вы спорите о том, как более цивилизованно убивать и есть, но чем вы отличаетесь от этой рыбы? Ничем. И сильные, и слабые, и цивилизованные, и дикари – все в конце концов станут для кого-нибудь кормом. Зачем же тратить драгоценное время, доказывая свое превосходство над другими? Это все тщета.

– Но мудрецы ано говорят, что есть вещи поважнее жизни… – начал было Радзутана.

– Однако боги сулят смелым и достойным облачных гаринафинов… – начал было Таквал.

– С какой стати мне слушаться мудрецов ано или богов? – воскликнула Торьо. – Дыхание мудрецов давно остановилось, а боги не говорят с нами по душам. Что они знают о телах, разбросанных на воде после битвы? Что они знают о бесконечных чудесах разума, которым со смертью приходит конец? Что они знают о том, каково это – жить?

Дни становились то длиннее, то короче, солнце перемещалось от одного борта к другому, звезды сменялись на небосводе. Флотилия вошла в неведомые, зловещие воды.

Время от времени впередсмотрящие объявляли, что видят на горизонте землю, искристые города и мчащиеся повозки. Однако Тэра и Таквал понимали, что это всего лишь миражи.

Флотилия также прошла над обширными подводными рифами. Яркие лучи солнца играли на разноцветных кораллах, и морякам показалось, будто под водой тоже находится город. «Прогоняющую скорбь» привязали к двум другим кораблям, чтобы увеличить ее скорость, и флагман погрузился под воду, чтобы исследовать это удивительное явление.

Офицеры наблюдали из капитанской рубки, как судно скользит над затонувшими руинами.

– Мы как будто по небу летим, – прошептала командор То.

Все, кому доводилось летать на воздушных кораблях, согласно кивнули.

Внизу виднелись разбитые колонны древних храмов; коралловые колонии отмечали давно затопленные дороги. Развалины зданий стояли, открытые морю, а останки их остроконечных крыш лежали на дне. Крабы шустро бегали во дворах с мозаичными полами, на которых даже спустя тысячелетия после затопления можно было различить изображения.

Моряки видели горы камней, разрушенные стены и портики, сквозь которые по-хозяйски проплывали косяки рыб, мнивших себя наследниками этой утраченной цивилизации. Когда тень корабля, словно тень облака, падала на рухнувшие башни, оттуда выскакивали мурены, словно бы защищая затерянный город от предсказанного в пророчествах вторжения. Медузы плясали на ярусах восьмиугольных театров, как будто бы давали спектакль для призрачных зрителей.

– Говорят, что ано пришли с запада, когда их родина погрузилась под воду, – прошептала Тэра. – Вдруг это руины их загадочного царства?

Ей никто не ответил.

С наступлением вечера «Прогоняющая скорбь» всплыла, и флотилия продолжила путь. Но никто не мог спокойно уснуть той ночью, размышляя об увиденном.

Таквал услышал, как в дверь его каюты кто-то тихонько скребется. Открыв дверь, он с удивлением увидел на пороге Тэру и пригласил ее войти.

– Что тебя беспокоит? – спросил он.

– Не знаю, как объяснить, – нерешительно ответила девушка, – но мне страшно. Я боюсь, что эти руины – дурное предзнаменование.

– Почему?

– Ано были удивительным народом, утонченным и мудрым. Но их терзали внутренние противоречия. В древних сагах говорится, что они не объединились против общей угрозы, когда их земли начали уходить под воду, а принялись воевать за оставшиеся клочки земли. В конце концов у них не осталось иного выбора, кроме как отправиться к новым берегам. Выжившие беглецы нашли новый дом в Дара.

– И какое отношение это имеет… к тебе?

– Ано – мои предки. Мы почитаем их. Но что, если в наследство нам достались не только их цивилизованность и утонченность, но и тяга к саморазрушению?

– Мои предки тоже были удивительными, но и после них остались истории, предостерегающие от внутренних распрей.

Таквал поведал Тэре легенду о Кикисаво и Афир, об их невиданной дружбе, об их победах над богами, о зависти и предательстве Кикисаво и о том, как неохотно Афир решилась пойти на него войной.

– Некоторые шаманы утверждают, – сказал Таквал, – что Кикисаво и Афир были не просто друзьями, но и любовниками. Она не смогла его простить, но и забыть тоже не могла. Побежденный Кикисаво был сослан за море, но Афир продолжала посылать ему пищу на спинах черепах.

– Посылка из дома, – с улыбкой произнесла Тэра.

Таквал не понял, чему она улыбается, и Тэре пришлось объяснить, что у женщин дара было принято посылать мужьям, ушедшим на войну, удобное исподнее и связанные своими руками теплые носки. А родители часто посылали домашнюю еду своим детям, отправившимся на учебу в Гинпен или проходящим экзамены в Пане.

– Я не большой знаток обычаев Дара, – ответил Таквал, – но понимаю, что значит любовь мужа к жене, родителей к ребенку, брата к сестре, людей одного народа друг к другу.

– Но спасет ли нас эта любовь? Выдержит ли Дара вторжение льуку? Получится ли у нас воодушевить твой народ на борьбу за свободу? Или мелкая зависть и личные амбиции перечеркнут все, к чему мы стремимся? Разве не могли подводные руины быть намеком на то, что ожидает нас?

– Вовсе не обязательно уподобляться своим предкам, – ответил Таквал. – Нам следует поступать так, как мы считаем правильным.

– Не уверена, что правильные поступки помогут преодолеть человеческую природу, превратности судьбы и причуды богов. Мне страшно, Таквал. Я боюсь.

– Тогда останься со мной, и давай расскажем друг другу много счастливых историй. Я не шаман и не умею толковать знамения, но вспомни, какими прекрасными были эти руины! Насколько полными жизни! Их новых плавучих и чешуйчатых обитателей не волнуют события прошлого.

– Как мило! – Тэра улыбнулась. – Рыбки действительно выглядели счастливыми.

– Пусть мое дыхание разума утешит твое сердце, и наоборот.

Тэра кивнула и прижалась к нему. Таквал в ответ обнял невесту – уже не так неуклюже, как прежде.

Торьо продолжала стремительно осваивать языки. Когда она стала уверенно изъясняться, то попросила наставников рассказать ей историю трех народов, среди которых оказалась. Она учила легенды дара и мифы льуку, слушала истории о мудрецах ано и героях агонов. При этом девочка не выносила никаких суждений об услышанном, просто впитывала информацию, как губка.

– Почему во всех историях боги теряют силу? – спросила она как-то вечером, вместе с учителями разглядывая незнакомые звезды и пытаясь составить из них созвездия.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Таквал.

– Во всех легендах говорится, что боги создали небо, землю, людей и прочих живых существ. От скуки они могли создать новые звезды из других ненужных богов и новые виды существ из неподвижной материи. Но теперь они живут за горами на краю света и выглядывают оттуда лишь изредка, когда нужно наслать бурю или перевести стадо муфлонов из одной степной области в другую.

Таквал, Радия и Тооф задумались над этим и надолго умолкли.

– А в ваших историях, – Торьо повернулась к Тэре, Радзутане и другим дара, – боги превращали свои слезы и пот в острова, долины – в горы, а пустыни – в озера. Они сражались плечом к плечу с героями ваших саг и одним махом могли убить тысячу врагов. Но теперь они не появляются в вашем мире, не дают вам прямых указаний и общаются лишь посредством оракулов, толкования которых всегда запутанны.

– Я и сама об этом задумывалась, – ответила Тэра. – Уже давно философы бьются над вопросом, почему боги перестали вмешиваться в людские дела.

– А если никаких богов на самом деле нет? – предположила Торьо. – Если их выдумали? Если они лишь метафоры и аллегории, образное воплощение явлений, которым не нашлось разумного объяснения? Что, если древние легенды – это просто сказки?

Услышав подобное заявление, Тооф, Радия, капитан Гон и командор То – наиболее религиозные из собравшихся – прошептали молитвы своим богам и вопросительно посмотрели на остальных. Повисла неловкая тишина.

– На этот вопрос почти невозможно дать ответ, – первым заговорил Радзутана. – Лучше всего здесь подойдет афоризм Кона Фиджи. Он советовал уважать богов, не подпускать их слишком близко.

– И что конкретно Кон Фиджи хотел этим сказать? – осведомился адмирал Росо. – Сколько я ни думал, но так и не понял это его изречение.

– Думаю, он имел в виду, что нам никогда не дано узнать наверняка, метафоричны или истинны боги, – пояснил Радзутана. – Но раз уж боги решили оставаться в тени, лучше уважать их желания и самим искать ответы на интересующие нас вопросы.

– То есть боги обленились? – спросила Торьо. – Создали мир, населили его, а потом он им надоел?

– Я бы не назвал это леностью, – возразил Радзутана. – Родители всячески опекают своих детей, когда те появляются на свет, но отдаляются, когда дети вырастают. Быть может, боги сочли, что более активное вмешательство требовалось, пока человечество было юным, а теперь, когда мы выросли, они предоставили нас самим себе. Нам больше не нужно цепляться за них, как ребенок цепляется за материнский передник.

– Меня не удовлетворяет такой ответ, – заявила Торьо. – В легендах агонов, льуку и дара боги представлены завистливыми, тщеславными, самовлюбленными. Они почти во всем хуже людей. Родители из них никудышные, и я не вижу, почему мы должны считать, что они изменились. Гораздо вероятнее, что богов не существует: они были придуманы людьми по своему образу и подобию, а не наоборот.

Религиозным наставникам снова стало неловко, но они не были умелыми ораторами, а потому осторожничали со словами.

– Подобная позиция также распространена среди философов, – промолвила наконец Тэра. – Например, Худзо Туан, основоположник школы скептиков, утверждал, что вера в богов – источник всех наших бед. Но я лично ощущала присутствие богов, поэтому не могу принять теорию полного отрицания. По-моему, с богами мир интереснее, чем без них.

– Тогда почему боги сейчас далеки и слабы? – не унималась Торьо.

– Я не жрица и не философ, – ответила Тэра, – и не могу сказать, что тщательно это обдумывала. Возможно, боги подобны играющим на берегу ребятишкам, которые лепят из песка чудесные замки и фигуры животных, а потом предпочитают разглядывать их со стороны, а не топтать ногами.

– Интересная мысль, – согласилась Торьо. – То есть в вашем понимании боги – это не родители, а такие же дети, как и люди.

– Нам свойственно любоваться прекрасными творениями рук своих, – отозвалась принцесса. – Думаю, что и богам ведомы такие же чувства.

– Когда я был маленьким, – добавил Таквал, – мы с другими детьми строили миниатюрные палаточные города и панорамы из травы, ила, костей, кожи и жил. Иногда ловили полевок и ящериц и селили их в наши лагеря. Наблюдали, как они бегают и дерутся, и сочиняли целые эпические истории о доблестных завоеваниях. Я понимаю, о чем ты говоришь.

Тэра улыбнулась, представив своего суженого шаловливым богом, который распоряжается собственноручно созданным царством.

– Мы в детстве тоже строили домики из веточек и травы в дворцовом саду. Фара делала крыши из банановых листьев. Фиро и Тиму рвали посаженные нашими матерями цветы и выкладывали ими широкие проспекты, а по обочинам сооружали дворцы из гальки. Мы селили туда муравьев, гусениц и черепашек из садового ручья, и даже птенцов, найденных в траве.

– А я в детстве лепил огромные дворцы из ила и песка, – признался капитан Гон. – Украшал их водорослями и возводил заборы из ракушек. Крестьяне-улитки возделывали мои поля, прокладывая длинные борозды, а помещиками были юркие крабы, постоянно сновавшие туда-сюда, подгоняя работников.

Все начали предаваться воспоминаниям, рассказывая о своих детских подвигах. Оказалось, что даже прилежный Радзутана делал бумажные домики для мышей в доме своего учителя.

– Но разве можно утверждать, что песчаные замки и дворцы из травы и веток так же удивительны, как весь наш мир? – спросила Торьо. – Испытывают ли существа, которых там поселили, то же удовлетворение, что и их создатели?

Все разом умолкли.

– Опять вопрос, над которым я никогда прежде не задумывалась, – призналась Тэра. – Не знаю… Пожалуй, птенцам было довольно страшно, а гусеницы с муравьями постоянно норовили уползти и сбежать.

Остальные согласились с принцессой. Дети не всегда принимают в расчет чувства тех существ, которых используют в своих играх.

– Плохо, что боги не вмешиваются в дела мира, который не устраивает его жителей, – заключила Торьо. – Вы рассказали мне множество историй о борьбе и невзгодах, что царят в этом мире, и я чувствую, что люди в нем несчастны.

– Сложно разрушить то, что сам построил, даже если получилось не идеально, – заметил Таквал.

– Никогда не представляла нас на месте крабов, птиц и мышей, против своей воли вынужденных жить в фантазиях богов, – промолвила Тэра. – Быть может, нам стоит последовать примеру животных из наших детских городков и сбежать, чтобы построить себе жилища, соответствующие нашим собственным идеалам. Вдруг именно поэтому ано покинули свою древнюю родину и отправились к новым берегам, позволив утонуть своему прошлому, которое им не подходило?

– Может быть, не только боги строят такие жилища, – ответила Торьо. – В ваших рассказах говорится о великих правителях, которые подобны колоссам в глазах низкорожденных и простых людей. Возможно, эти великие правители так восхищены творением рук своих, что слышат только те истории, которые нравится рассказывать им самим.

А корабли между тем продолжали свой путь во тьме, неся на бортах столь же много разных жизней, сотканных из дыхания разума, сколько звезд на небе.

Глава 12

Луродия Танта

Где-то в Укьу-Гондэ, в бескрайней пустыне Луродия Танта. Пятый месяц второго года после отбытия принцессы Тэры из Дара (известного в Дара как второй год правления Сезона Бурь)

Мир сузился до клочка рыжей земли под ногами, обрамленного черным контуром капюшона.

Шаг. Другой.

Тэра сбилась со счета. Солнце едва взошло, но они, казалось, шли уже не первый час. От жары невозможно было думать ни о чем ином, кроме как о том, чтобы переставлять ноги.

Она вновь принялась считать. Установила себе правило: после каждой тысячи шагов можно глотнуть воды. Бурдюки у нее за спиной были полны, когда они начали путь, но теперь опустели и сплющились. Тэра опасалась, что, если они вскоре не доберутся до лагеря агонов, придется поменять правило и пить через каждые две тысячи шагов.

Два месяца назад сильное течение и ветра привели флотилию во главе с «Прогоняющей скорбь» к берегам Укьу-Гондэ. Но вместо того, чтобы встать на якорь в море Пэа, где в свое время пристали города-корабли адмирала Криты и куда Луан Цзиаджи пригнал свой плот, флотилия осталась в океане за линией горизонта и медленно направилась на юг. Путешественникам не хотелось привлекать внимание, высаживаясь у богатых рыбных угодий и зеленых пастбищ, возделываемых льуку. Они шли на юг, пока берег не превратился в безжизненную пустошь Луродия Танта, куда льуку выселили большинство агонских племен.

Лошади, которых они привезли с собой, как и следовало того ожидать, умерли несколько дней назад. Тэре не хотелось вести вьючных животных на верную смерть, но Таквал разумно заметил, что у них не получится утащить всю воду на себе. За неимением привычных к пустынному климату гаринафинов или короткошерстных коров пришлось взять лошадей.

– Пока кони живы, нужно успеть преодолеть как можно большее расстояние, а там уж как-нибудь дойдем, – говорил Таквал. – Хотя нас и всего десять человек, иначе никак не получится.

Тэра неохотно согласилась и настояла на том, чтобы отправиться с Таквалом. Раз уж она была вынуждена обречь этих лошадей, проделавших путь в несколько тысяч морских миль, на гибель в чужой пустыне, ей хотелось быть с ними рядом, посмотреть животным в глаза и прочувствовать всю тяжесть решения спасти себя за их счет. Таквал упорно возражал, утверждая, что в его родной стране Тэра обязана подчиняться ему.

– Нельзя рисковать твоей жизнью! Твоя безопасность – залог нашего союза.

– В браке наши жизни равны, – парировала Тэра, намеренно уводя аргументы вдаль от политики.

За год совместной жизни, совместных сражений, трапез, бесед они сблизились и стали делить постель. Тэра по-прежнему не была уверена, сможет ли полюбить его так, как любила Дзоми, но, по крайней мере, у нее не осталось сожалений о принятом решении.

– Но тебя никем не заменить… – Таквал запнулся.

Тэра решила, что он осознал, как глупо звучат его слова, но его странный взгляд невозможно было истолковать. Он отвернулся.

– Тебя тоже некем заменить, – ответила она, хотя это было и так ясно.

– Я должен идти, потому что мой народ мне доверяет. Я приведу гаринафинов для защиты кораблей.

– А я должна идти, потому что твой народ не примет будущую правительницу, если та останется ждать спасения у моря, – резонно возразила Тэра. – Только представь: принцесса Дара сидит на своем роскошном корабле и гоняет пэкьу-тааса агонов туда-сюда, рискуя его жизнью. После адмирала Криты о дара тут и так невесть какого мнения, а теперь станут думать о нас еще хуже.

– Я не знаю, найду ли свое племя. Последний раз я видел мать и отца в оазисе Слиюса-Ки, когда был еще ребенком. Надеюсь, они до сих пор там.

– Мы ни в чем не можем быть уверены, кроме одного! Ты не можешь запретить мне поступить так, как я считаю нужным.

– Ну почему ты такая упрямая? – Таквал раздраженно схватился за голову.

– Просто не хочу быть ханжой, – медленно проговорила Тэра. – Если из-за меня кто-нибудь погибнет, будь то лошади, ты или кто-то еще, я не стану делать вид, что ничего не произошло. Это варварство.

Таквал посмотрел невесте в глаза. В его взгляде промелькнул сложный калейдоскоп эмоций. Затем он преклонил одно колено и сложил руки на другом – этот жест агоны адресовали только близким и уважаемым людям.

– Принцесса Дара, ты столь же дорога мне, как Афир была дорога Кикисаво.

Таквал решил, что для продолжения пути слишком жарко, и они разбили лагерь в тенистом пересохшем овраге. Примерно в трехстах шагах от лагеря виднелись заросли кулачкового кактуса, и Таквал с двумя матросами отправился собрать немного.

– Все хорошо? – спросила Тэра, расстилая на земле покрывало, которое днем защищало от знойного песка, а ночью согревало от холода.

Торьо кивнула, усевшись на покрывале. Она упросила принцессу взять ее с собой в качестве служанки, но вышло так, что Тэра больше ухаживала за девочкой, а не наоборот.

– Не хочу с вами расставаться, – сказала Торьо с ноткой паники, крепко цепляясь за руку молодой женщины.

Тэра с Таквалом были первыми, кто по-доброму отнесся к ней, когда ее достали из трюма «Прогоняющей скорбь», и теперь их связывали узы, по прочности не уступающие кровным.

Капитан Гон заявил, что Торьо не обладает никакими полезными навыками, а командор То заметила, что девочка слишком слаба для такого путешествия, но Таквал и Тэра все равно согласились взять ее с собой. Это противоречило здравому смыслу, однако оба считали загадочную девочку своим талисманом, полагая, что она принесет им счастье.

– Ты пила так, как я тебя учила? – спросила Тэра, обратив внимание на пересохшие губы Торьо.

Та кивнула, затем задумалась и помотала головой.

Тэра сняла с ее спины сплющенный бурдюк, открыла его и поднесла к губам девочки. Из сосуда не пролилось ни капли. Тогда она взяла свой, почти такой же плоский, и выдавила последние капли в рот Торьо. Девочка жадно и благодарно проглотила их.

– Я выпила слишком много вначале, – тихо призналась она. – Потом пришлось пить крохотными глоточками.

– Если тебе трудно считать, то пей одновременно со мной. Запомни: тебе нужно делать большие глотки. От маленьких будет плохо.

Девочка кивнула, и Тэра ласково погладила ее по щеке. Беспомощность Торьо напомнила ей о младшей сестренке Фаре. Тэра не сомневалась, что ее младший брат, Хадо-тика, найдет свой путь в жизни. Но как будет выживать при дворе матери Ада-тика, которая больше всего любит рассказывать истории и рисовать? А ведь был еще и Тото-тика, не видевший разницы между книгами и реальностью…

Таквал с матросами принесли полные мешки листьев кулачкового кактуса. Они спилили иголки и нарезали листья брусками, прежде чем уложить их обратно в мешки. Затем мешки с двух сторон сдавили камнями, чтобы выжать как можно больше сока. В бескрайней пустыне Луродия Танта кактусы были заменой колодцам.

Сок слили в чашу из черепа. Вышло не слишком много; водянистое содержимое мясистых листьев не заполнило чашу до краев. Таквал бросил в жидкость щепотку порошка из кровяного коралла. Шаманы верили, что этот порошок нейтрализует яды, и степные жители пользовались им, чтобы сделать воду, добытую из кактусов, пригодной для питья.

Жидкости дали отстояться, затем еще раз процедили ее и пустили чашу по кругу.

Заметив, как Торьо облизывает губы, Тэра передала чашу процеженного сока девочке.

– Пей медленно, – наказала она, – и оставь вдоволь другим.

Тэре было неприятно пить из черепа тюленя, пойманного в ходе путешествия, но она была вынуждена согласиться с Таквалом, что в степи костяные приборы легче и практичнее незаменимых реликвий дара.

Торьо послушно выпила. Она отказывалась охотиться и рыбачить, плакала, когда забивали животных, но, когда животные уже были мертвы, не противилась их разделке и последующему использованию органов.

Однажды Тэра спросила девочку, не страшно ли ей находиться в окружении большого количества изделий из останков зверей, ведь Торьо жутко боялась смерти. Ответ Торьо удивил ее: «Когда я вижу эти кости, мое воображение сохраняет их живыми».

В Дара забой скота, выделка шкур и искусство погребения считались необходимыми, но нечистыми и сулящими невезение занятиями. Торьо говорила на языке дара не хуже урожденных островитян, но была при этом свободна от тамошних предрассудков. «Везет же тебе, – думала Тэра. – Ты открыта всему». Она согласилась взять Торьо с собой не только из-за ее сходства с Фарой, но также и потому, что девочка одним лишь своим присутствием напоминала: на все мирские явления можно смотреть с разных ракурсов.

Переждав дневную жару, они снялись с лагеря на закате. Вечером идти было легче, чем утром, потому что солнце оказывалось у них за спиной. Даже после наступления темноты песчаные дюны в свете звезд переливались серебром, словно морские волны.

Однако температура воздуха после заката резко падала, и вскоре пришло время вновь сделать привал.

Тэра улеглась в один спальный мешок с Таквалом, но не успела она задремать, как жених ткнул ее под ребра.

– Тсс! – Он поднес палец к губам, когда ее глаза распахнулись, выполз из мешка и жестом поманил Тэру за собой.

Отойдя на сто шагов от лагеря, чтобы их никто не услышал, Таквал остановился.

– Мы идем слишком медленно, – сказал он.

Тэра пала духом. С каждым днем Таквал становился все более мрачным и угрюмым, и она подозревала, что что-то не так, но не спрашивала напрямую, словно бы опасаясь накликать беду.

– Я не учел того, что никто из вас прежде не бывал в пустыне, – продолжил Таквал. – Даже Тоофу не доводилось.

Тэра понимающе кивнула. Тооф родился и вырос в степи, но никогда не жил на пустошах Луродия Танта. Это было уделом побежденных агонов.

Они взяли с собой Тоофа, а Радию оставили на корабле. По официальной версии Таквалу был нужен умелый наездник, чтобы вести гаринафинов, когда он заручится поддержкой своего племени. Это было правдой, но лишь отчасти, ибо существовала и другая причина: Таквал намеренно разделил двух льуку, чтобы каждый из них оставался, по сути, заложником и ничего не натворил, опасаясь навредить товарищу. Хотя парочка уже почти год прожила с ними на правах полноценных членов команды, Таквал по-прежнему не доверял Тоофу и Радии. Тэра не разделяла его мнения. Она достаточно близко познакомилась с обоими во время языковых уроков и прониклась к ним симпатией. Логика Таквала, по мнению принцессы, граничила с манией преследования, которой страдала ее мать, но Тэра все равно была рада, что Тооф отправился с ними.

– Даже если мы движемся медленнее запланированного, нам все равно ведь идти осталось уже недалеко? – спросила Тэра.

– Не уверен. – Таквал покачал головой. – В Луродия Танта ориентироваться не легче, чем в океане. И вода на исходе.

– Запасы воды можно пополнить, – ответила Тэра. – Мы каждое утро собираем росу, да и кактусы наверняка еще попадутся.

– Росой даже один бурдюк не наполнить, – возразил Таквал. – А соком кактуса злоупотреблять нельзя. Мы и так пьем его больше допустимого. Кровяной коралл делает кактус менее ядовитым, но без чистой воды мы наверняка погибнем.

Напуганная отчаянием, прозвучавшим в его голосе, девушка заявила:

– Что бы ты ни предложил, я не соглашусь.

– А что, по-твоему, я собирался предложить? – Таквал посмотрел на нее непроницаемым взглядом.

Тэра глубоко вдохнула:

– Ты собирался предложить нам с Торьо забрать остатки воды и двинуться на восток, оставив вас на произвол судьбы. Раз воды на всех не хватает, ты решил пойти на жертву.

– Почему Торьо? – подозрительно спокойным тоном спросил Таквал.

– Я уже хорошо изучила тебя и не сомневаюсь, что ты намерен пожертвовать собой, – дрожащим голосом пояснила Тэра. – Ты согласился взять Торьо, потому что предвидел подобное развитие событий. Предполагал, что не дойдешь до родного дома. Торьо не умеет искать воду и добывать пищу, она не в силах нести большой груз, но она владеет вашим языком не хуже урожденного агона. Даже я не могу в совершенстве выразить свои мысли на языке агонов, хотя регулярно упражняюсь. Она может быть моим переводчиком.

Таквал тихо усмехнулся.

– Что здесь смешного? – Тэра была готова разрыдаться.

– Я рад, что ты разделяешь мой образ мыслей. В тебе я вижу… отражение своей души.

– Прекрати смеяться. Я уже сказала, что не приму твой план.

– Знаю, – кивнул Таквал. – Поэтому я ничего такого и не предлагаю.

– Неужели?

– Думаешь, за то время, что мы вместе, ты научилась понимать мои мысли, а я твои – нет? Должен быть другой способ выжить.

Тэра не нашлась, что ответить.

– Ты напрасно считаешь меня упрямцем, я готов рассмотреть самые разные варианты, – продолжил Таквал. – Мне просто хотелось, чтобы ты понимала всю тяжесть нашего положения, чтобы мы вместе смогли найти выход.

Поеживаясь от холода, Тэра и Таквал прижались друг к другу. Звезды смотрели на них с бархатного небесного купола. Крепко обнявшись, чтобы согреться, юноша и девушка с разных концов земли шепотом обсуждали все возможные варианты, какие только могли придумать. Два разума работали в едином направлении, стремясь найти приемлемое решение.

Но, увы, они так и не придумали, как выпутаться из передряги.

Наутро, еще до восхода солнца, Таквал снова взял двух матросов и отправился собирать с кактусов утреннюю росу. Хотя влаги в результате хватило лишь на пару глотков каждому, он не собирался жертвовать ни единой каплей.

– Вставай, соня. – Тэра осторожно растолкала свернувшуюся калачиком Торьо. – Нужно успеть побольше пройти, пока жара не вернулась.

Девочка неохотно высунула голову из спального мешка:

– Остаться бы тут навсегда.

– Глупышка, – ответила Тэра. – А пи́сать ты прямо в мешок будешь? Давай, поднимайся.

– Если я не буду выпускать из себя воду, то, может, и пить не придется.

– Это так не работает. Таквал с моряками принесут еще кактусов. Даже если не получится добыть много воды, можно пожевать мякоть, чтобы увлажнить рот.

– А мочу пить нельзя? – спросила Торьо.

– Что за омерзительные мысли! – скривилась принцесса.

– Что в этом такого омерзительного?

Тэра вновь напомнила себе, что у девочки совершенно иные представления о правилах приличия.

– Это…

– Это не просто мерзко, – ответил за Тэру вернувшийся Таквал, – но и бесполезно. На своей моче больше пары дней не протянешь. В ней образуется какой-то яд, поэтому, если пить ее, то заболеешь и умрешь.

– Эх, – разочарованно вздохнула Торьо, но глаза ее тут же вновь загорелись. – А нельзя обезопасить мочу, как кактусовый сок?

– Если и можно, то я не умею, – покачал головой Таквал.

– Когда я сидела в трюме, – сказала Торьо, – то поначалу меня тошнило от морской воды. Но потом я слизнула капли с балок, и все было хорошо. Это ведь одна и та же вода? Просто она почему-то стала безопасной для питья.

Тэра ошарашенно уставилась на Торьо.

– Может, роса – это просто кактусовый сок, очищенный солнцем? – продолжила рассуждать девочка. – Вот бы уметь самим делать росу!

– Ты только что решила нашу проблему! – Тэра обняла Торьо.

Полуденное солнце в пустыне бывает просто убийственным. Обычно к этому часу экспедиция Тэры и Таквала пряталась в овраге или под скалистым отрогом, сохраняя силы и воду до вечера, когда вновь совершала короткий рывок по смертоносной пустыне.

Однако в тот день путники еще с рассвета оставались на месте.

Чтобы ожидание не свело людей с ума, Таквал повел Тоофа и матросов собирать кулачковые кактусы. Имея в распоряжении больше времени, они могли выбирать только самые нежные листья и корни, сок которых был менее ядовит.

В лагере принцесса Тэра и Торьо, укрывшись за каменистым уступом, внимательно разглядывали прозрачный пузырь, выросший посреди пустыни, будто удивительный гриб.

Пузырь этот был бурдюком, с которого содрали верхний кожаный слой, оставив лишь внутреннюю стенку овечьего пузыря. Его подставили прямым лучам солнца, и теперь он прогревался исходящим от песка жаром.

Поодаль, под кучей песка, лежал другой такой же бурдюк. Два бурдюка были соединены трубкой, чтобы испаряющаяся влага из открытого пузыря поступала в закопанный.

Утром, когда Тэра придумала эту систему, закопанный бурдюк был пуст. Другой же, греющийся под солнцем, наполнен. Но не водой.

– Давайте без меня! – возмущался Таквал. – Вы не первые, кому пришло в голову пить мочу. Такие умники находились в каждом лагере, уж поверьте. Решат перейти Луродия Танта без достаточного запаса воды, а потом умирают в муках, наглотавшись мочи.

– На этот раз будет не так, – возражала Тэра. – Поверь мне.

Для начала она уговорила всех, кто еще не справил нужду после сна, помочиться в бурдюк. Затем аккуратно выкопала в песке ямку, чтобы жар солнца отражался от песка в направлении бурдюка со всех сторон, помогая жидкости испаряться. Второй бурдюк, напрямую соединенный с первым, она зарыла под песчаным холмиком. Небольшое возвышение нужно было для того, чтобы очищенный пар из первого бурдюка наверняка поступил во второй, а песчаная насыпь обеспечивала внутри второго сосуда пониженную температуру, вследствие чего пар конденсировался и превращался в воду. Горлышко второго бурдюка было изогнуто таким образом, чтобы носик оставался как можно выше и очищенная вода не потекла обратно в первый.

– В Дара дистилляцию давно применяют для очистки воды от загрязнений, – объяснила Тэра.

Услышав ее объяснения, Тооф предложил натыкать в горку вокруг второго бурдюка трубки из тонких пустых костей с крыльев гаринафина, которые обычно использовали в качестве колышков для палаток. По его замыслу более тонкие трубки должны были смыкаться у основания холмика, а посередине наподобие дымовой трубы следовало вставить более широкую трубку.

Тэра последовала его совету не без сомнений. Когда солнце поднялось выше, трубки начали свистеть, тихо и протяжно. Наклонившись, принцесса почувствовала, как из них выходит теплый воздух. Холмик как будто дышал.

– Что еще за колдовство? – удивилась она.

– Никакого колдовства нет, – ответил Тооф. – Вы ведь хотели, чтобы внутри холма было как можно холоднее? Более тонкие кости на солнце нагреваются быстрее, чем толстая кость посередине, поэтому горячий воздух выталкивается более прохладным и свежим, который поступает по центральной трубе.

– Как ты до этого додумался? – изумилась Тэра. У нее просто в голове не укладывалось, как люди, не имеющие имперского академического образования, представители народа, у которого не было не только лабораторий, но даже письменности, могли придумать подобную систему?

– Я неоднократно видел, как гаринафины складывают такие горки, чтобы держать свои яйца в прохладе, пока самки не будут готовы их высиживать… Разумеется, они не используют для этого кости, а прокапывают небольшие туннели. Говорят, муравейники устроены таким же образом. Да и Большой шатер в Татене оборудован охлаждающими трубками.

Тэра мгновенно прониклась к Тоофу уважением. Какими еще знаниями обладали степняки? Чему у них можно было научиться?

После полудня принцесса объявила, что эксперимент завершен. Они с Торьо бережно выкопали бурдюки, чтобы содержимое ненароком не перемешалось. Запах пропаренной солнцем мочи был почти невыносим.

– Я это пить не буду, – с отвращением проговорил Тооф.

Даже Таквал и Тэра не решались отпить из второго сосуда.

Но Торьо с улыбкой выхватила у Тэры бурдюк и недолго думая сделала глоток.

– На вкус как свежая вода, – объявила девочка, окинув взглядом окружающих ее скептиков. – Вы что, боитесь очищенной мочевой водицы? Интересно, кто смелее – льуку, агоны или дара?

Моряки, Таквал и Тооф переглянулись и едва не подрались за право первым взять у Торьо бурдюк.

Изнуренные солнцем путники приготовились сделать очередной пятнадцатиминутный привал. Таквал решил перебраться через ближайшую дюну и укрыться в ее тени.

Но, едва достигнув вершины, он замер.

– Что случилось? – спросила Тэра.

Поднявшись к нему, она тоже застыла.

Остальные участники экспедиции взобрались следом и тут же принялись улюлюкать, скакать и обниматься. Кто-то плакал, кто-то смеялся. С другой стороны дюны им открылось невероятное зрелище: посреди пустыни как будто раскинулся бархатный зеленый платок, в центре которого сверкало изумрудное озеро. Его берега покрывали пальмы, кактусы, густые зеленые кустарники и островки камышей. Птичьи стайки кружили над озером и весело брызгались в его водах.

Но приятнее всего было увидеть белые шатры, грибами выросшие у озера. Вдали от берега паслись стада длинношерстных и короткошерстных коров. Еще дальше разгуливали несколько гаринафинов, с любопытством вытягивая шеи в сторону неожиданных гостей.

Глава 13

Нерадушный прием

Укьу-Гондэ, оазис Слиюса-Ки, пятый месяц второго года после отбытия принцессы Тэры из Дара (известного в Дара как второй год правления Сезона Бурь)

– Принцесса Дара, приветствую тебя в Слиюса-Ки, первом оазисе агонов, – произнес седовласый мужчина, сидевший во главе соплеменников у костра под открытым небом. – Я Вольу Арагоз, сын Нобо Арагоза, сына Акиги Арагоза – того самого Акиги, которого величают Гордостью Степей. Я пэ-Афир-тектен, слуга своего народа. Сегодня ты, странница, наша гостья. Пусть твое сердце будет так же легко увидеть, как дно этого сосуда.

«Пэ-Афир-тектен» означало «вождь детей Афир». Старый титул, которым пользовались многие легендарные герои, считавшие себя потомками Афир.

Не сводя глаз с Тэры, Вольу поднял наполненный кьоффиром бычий череп и осушил его одним долгим глотком. Затем он наклонил чашу и показал принцессе, что та пуста.

– Кьоффир! Кьоффир! – скандировали десятки вождей и наро-вотанов, рассевшихся вокруг пиршественного костра.

Они также осушили свои чаши и продемонстрировали всем пустое дно.

– Благодарю тебя, вождь Вольу Арагоз, – коротко ответила принцесса Тэра, сидевшая напротив, и опасливо сглотнула.

Формальная речь агонов была непривычна Тэре, и ей приходилось уделять все внимание незнакомым словам и составлению предложений. Она боялась упустить нюансы, неверно истолковать намерения, не соблюсти правила.

«Я принцесса Дара. У меня все получится».

Уняв дрожь в руках, Тэра подняла свою чашу-череп и принялась пить. Но вместо того, чтобы залпом проглотить крепкий спиртной напиток, она сделала лишь небольшой глоток, после чего продемонстрировала чашу Вольу. Звезды и отблески костра замерцали на хмельной жидкости, которой кубок был полон почти до краев.

– Утонченная дева! – воскликнул Вольу, презрительно ухмыльнувшись. – Ничего, не спеши.

Другие агоны посмеивались над неспособностью гостьи пить наравне с ними. Такими темпами Тэре предстояло сделать сотню глотков, чтобы соответствовать пожеланию Вольу. Все ждали, пока она соберется с силами и продолжит пить.

Но принцесса и не подумала вновь поднести чашу к губам.

Ожидание затянулось; толпе агонов стало уже не смешно. Улыбка застыла на губах Вольу. Физиономии вождей сделались как будто каменными. Кое-кто из воинов позволил себе изумленные возгласы. Ревущий костер освещал их обветренные лица и растрепанные волосы, словно заходящее солнце трещины в сухих оврагах Луродия Танта. Наро-вотаны зашептались, вопросительно глядя на молодую принцессу Дара, только что оскорбившую пэ-Афир-тектена.

– Что же ты медлишь? – окликнул Тэру сидевший рядом Таквал. Он говорил на дара, полушепотом. – Пей давай! Обязательно нужно выпить все до конца!

– Меня от кьоффира пучит, – шепнула в ответ девушка. – Большинство дара не переносят кьоффир. Либо им становится плохо, либо они начинают буянить. Мой брат Тиму на этом погорел.

– Сунешь потом два пальца в рот, и дело с концом! А сейчас пей, иначе все решат, что ты намеренно оскорбляешь моего дядю.

– Он хочет показать свою власть надо мной, – шепнула Тэра.

От нее не ускользнуло, что Вольу в своем тосте упомянул лишь ее одну, ни слова не сказав про возможный союз дара и агонов.

– Не выдумывай, это просто напиток.

Тэра почти незаметно помотала головой. Родительские наставления не прошли даром; она прекрасно знала, что императоры и пэкьу не устраивают пиры просто так. Это было своего рода театром, где всякое выступление вертелось вокруг власти. Прописные истины, которые едины в Дара и Укьу-Гондэ.

– Ты в стране Гондэ, – снова прошептал Таквал. – Прошу тебя.

Если бы юноша был знаком с классикой ано, он бы, наверное, процитировал знаменитую сцену кровавого пира Илутана. Во время войн Диаспоры герой Илутан на острове Волчья Лапа съел сердце поверженного врага, чтобы продемонстрировать местным свое уважение к их законам и традициям. Подобное проявление каннибализма широко осуждали жрецы и союзники Илутана, но благодаря этому поступку ему удалось заручиться верностью берсерков Волчьей Лапы.

Моралисты в Дара десятилетиями преподносили эту историю как иллюстрацию беспринципности Илутана – предвестие падения нравов и беспорядка, возникшего в обществе в отсутствие добрых правителей Тиро и их наставников-философов. Но некоторые поточники оспаривали закостенелость классического морализма (особенно его крайней ветви, у истоков которой стоял Поти Маджи, самый известный ученик Кона Фиджи) и утверждали, что эта история доказывает, что любая мораль не безусловна. Для них прагматизм Илутана означал, что даже священные запреты были лишь следствием традиций и привычек, а отнюдь не очевидными принципами.

Будучи дочерью Куни Гару, Тэра, разумеется, не признавала обе упомянутые трактовки и имела собственное мнение по данному вопросу. Она полагала, что Илутана не волновала абстрактная этика: он просто стремился обрести больше власти ради достижения своих грандиозных целей.

– Позволь мне поступить по-своему, – прошептала девушка Таквалу.

Но не успел тот ответить, как его дядя громогласно произнес:

– Принцесса Дара, неужели ты действительно так нежна для грубого напитка степей? Или ты столь высокомерна, что не желаешь делить кьоффир с вождем варваров?

Воцарилась абсолютная тишина. Внимание всех присутствующих было приковано к гостье.

Тэра посмотрела через костер в глаза дяди Таквала, мужчины пятидесяти с небольшим лет. Он был худощав и постоянно сутулился, как будто ожидая невидимого удара. Оазис позволял его племени выживать, но не процветать, и за годы, проведенные на пустошах, этот человек лишился присущей воинам энергичности, которую некогда унаследовал от своего отца, последнего пэкьу агонов. Вольу Арагоз еще не был стар, но лицо вождя настолько покрылось морщинами, что трудно было прочитать его выражение в тусклом свете костра.

Принцесса понимала, что пэкьу не следует недооценивать. Вольу был единственным выжившим сыном правителя агонов, и, несомненно, показная трусость была для него лишь средством выживания.

– Вождь Арагоз, вы ошибочно истолковали мое поведение, – почтительно произнесла Тэра. – Я сделала всего лишь глоток из уважения к нашим народам.

– Объясни. – Вольу с любопытством вздернул брови.

– И ваши, и мои соплеменники почитают богов и верят в предзнаменования, – сказала принцесса. – Сегодня мы торжественно празднуем союз агонов и дара, заключенный с помощью династического брака. Надеюсь, брак и союз окажутся долговечными; ими не должны двигать кратковременные интересы и мимолетная выгода. Я отпила совсем немного, ибо желаю почтить богов и продемонстрировать им, что дружба между нашими народами должна продлиться долго, как кьоффир в моей чаше.

Собравшиеся вожди и воины одобрительно зашептались. Несколько женщин даже скрестили перед собой руки в знак того, что слова Тэры пришлись им по душе.

Таквал с восхищением посмотрел на Тэру, и та улыбнулась в ответ. С тех пор как племена агонов рассеялись по дальним уголкам степи и большинство из них стали рабами льуку, оазис Слиюса-Ки, где поселилось племя Вольу, превратился в своего рода резиденцию пэкьу в изгнании. Здешние вожди исполняли роль великих танов времен империи Гондэ, и их расположение могло серьезно укрепить репутацию Тэры среди народа Таквала.

– Хитро, хитро. – Вольу громко рассмеялся. – Принцесса Дара, в степи мы называем то, что ты сейчас сделала, «продажей слепой коровы в безлунную ночь».

Девушка залилась краской:

– В степи принято оскорблять тех, кто пришел с предложением дружбы? Я надеялась, что наши народы станут вотан-са-тааса, как Кикисаво и Афир в стародавние времена.

– Я вижу, что ты хорошо подготовилась. – Вольу покачал головой. – Но мой племянник договорился о союзе без моего ведома. Ты ведешь себя так, будто мы друзья, хотя мы еще не знакомы. Панибратство – это тоже оскорбление.

– Я вовсе не намеревалась вас оскорбить…

– Каждое твое слово показывает, что ты держишь меня за дурака! Не важно, сколь красивы твои речи и как изящно ты преподносишь лживые доводы. Важна только сила. Союз выгоден лишь в том случае, когда обе стороны становятся сильнее.

«Так я и знала», – подумала Тэра, ничуть не обрадовавшись тому, что догадки ее оказались верными. А вслух произнесла:

– Вы сомневаетесь, что мой народ сделает агонов сильнее? Мы обладаем знаниями, умениями и оружием. Таквал расскажет, насколько сильнее станут ваши воины, вооружившись металлическим оружием…

– Не пытайся водить меня за нос! – прогремел Вольу. – Таквал говорил, что на ваших крошечных кораблях всего тысяча мужчин и женщин и ни одного гаринафина. Адмирал Крита привез на своих городах-кораблях, подобных плавучим островам, в десять раз больше, но пэкьу Тенрьо все равно убил или поработил их всех. Хочешь сказать, ты сильнее Криты? Дара нечего нам предложить!

Тэра на миг зажмурилась, чтобы унять нарастающую тревогу. События развивались наихудшим образом. Вероятность того, что Дара за десять лет сможет вырастить из птенцов армию гаринафинов и противостоять опытным наездникам льуку, которые под предводительством бесстрашной Танванаки вторглись на ее родину, была ничтожно мала. А если льуку пришлют подкрепление на городах-кораблях, когда в Стене Бурь вновь откроется проход, Дара падет. Льуку, правда, не знали, когда именно Стена станет проницаемой, – эту тайну Тэра поведала только Таквалу, и даже другие участники экспедиции дара не были в нее посвящены. Они знали одно: льуку нужно победить как можно скорее. Существовала вероятность того, что льуку сами откроют секрет временных проходов. Циркулировали слухи, будто Кудьу заполучил копии расчетов Луана Цзиаджи, и разгадка кода, при помощи которого Луан зашифровал правду, была лишь делом времени. Даже не разгадав код, Кудьу мог раз в несколько лет отправлять новые экспедиции, как делал Тенрьо до прибытия Луана. Тэра отправилась в Укьу-Гондэ, чтобы подтолкнуть агонов к восстанию и помешать льуку прислать подкрепление, но для этого нужно было убедить агонов, что помощь дара не пустой звук.

– Ах да, принцесса, – продолжил Вольу. – Таквал рассказывал о вашем чудесном оружии и несравненном богатстве. Но оружие и богатство не есть сила. Сила подобна воде: она течет сверху вниз, повинуясь одним и тем же законам как в выжженных пустошах Луродия Танта, так и в туманных лесах на склонах Края Света. Вы с Таквалом умело плетете паутину лжи, но мне-то известно, что Дара сейчас барахтается в грязи, а льуку попирают ее своей пятой.

– Если бы вы только знали, как уязвимы льуку и каким потенциалом обладает Дара… – В голосе Тэры промелькнула мольба. Она предупредила Таквала, что ни в коем случае нельзя выдавать дядюшке, что союз – отчаянная мера со стороны Дара, но Вольу не позволил племяннику провести себя. – Вы же наверняка понимаете…

– Вот что я понимаю, – перебил ее Вольу весьма зловещим тоном. Вожди и наро-вотаны обратились в слух, затаив дыхание. – Дара оказались на грани уничтожения, как стадо овец перед волками. Льуку вот-вот одолеют их, и молодая принцесса цепляется за последнюю возможность спасти свой народ. Я не встречался с Критой и властителями Дара, но истории об их высокомерии и тщеславии известны всем степным шаманам. Ваш народ никогда бы не согласился послать дочь императора через океан в неизведанные земли и выдать ее замуж за одного из тех, кого вы считаете «дикарями», если бы существовал другой выход. Мы нужны тебе, принцесса Дара, а вот нам от тебя нет никакого проку.

Тэра потеряла дар речи. Таквал не делился с дядей подробностями того, как обстоят дела в Дара, но проницательный Вольу рассуждал так, будто лично побывал в Пане.

– Дядя! – не выдержал Таквал. – Ты не понимаешь…

– Молчать! Ты не пэ-Афир-тектен! – прикрикнул на племянника Вольу. – Как ты смеешь ставить жизнь нашего народа под угрозу…

– Тэра поможет нам! Я видел, что она умеет…

– О, не сомневаюсь, что ты много чего видел… или вообразил. Ты привел в дом дикого гаринафина, необъезженного и непокорного. Ничего, я ее приручу.

Вожди и воины громко расхохотались. Лицо Таквала залилось краской. Он едва не вскочил, но Тэра удержала его за руку.

– Сиди! – шепнула она. – Одному тебе со всеми не справиться…

– Ты не поняла, что дядя сейчас сказал, – дрожащим от ярости голосом ответил Таквал. – Если я не вызову…

– Может, я чего-то и не понимаю, но знаю, что ни к чему яйцу биться о камень…

Таквал не получил возможности ответить Тэре, потому что вновь заговорил Вольу:

– Принцесса Дара, я сочувствую вашей беде. Пусть равноправный союз между нашими народами невозможен, я готов предложить другое решение.

– И что это за решение? – спросила Тэра.

– Вы передадите все свои владения под наше управление и станете нашими вассалами. С завтрашнего дня ты будешь не принцессой Дара, а моей верной подданной.

Другими словами, армия агонов не помешает льуку отправить в Дара еще одну захватническую флотилию.

– Я не могу на это пойти, – решительно заявила Тэра.

– У тебя нет выбора. Я настаиваю, чтобы ты навсегда усвоила сегодняшний урок. Допивай свой кьоффир; я с удовольствием посмотрю, как ты растянешься в блевотине у моих ног.

Девушка глубоко вдохнула.

«Что мне делать? Как в моем положении поступили бы родители? Что бы сделала маршал Гин Мадзоти? А Илутан?»

Ответы не приходили к ней. Она плавала в неизвестных водах. Таквал смотрел на невесту с мольбой, призывая ее выпить кьоффир. Тэре была понятна его логика: подчинись, добейся, чтобы Вольу принял тебя, а потом уже ищи возможность обратить ситуацию в свою пользу. А вот если прямо сейчас воспротивишься, то последствия могут быть непредсказуемыми.

Тэра покосилась на Торьо. Та понемножку отхлебывала из своей чаши-черепа. В свете костра на ее лице проскальзывали самые разные эмоции: удовольствие, блаженство, удивление, сомнение. Девочка впервые в жизни пробовала кьоффир и с головой погрузилась в это новое ощущение, не беспокоясь об опьянении, о состоянии тела и политических толкованиях своих действий. Она беззаботно наслаждалась моментом.

«Какими же глупцами нужно быть, чтобы искать мотивы в каждом жесте и движении, каждом принятии пищи и каждом глотке, будто в логограммах, в то время как наши чувства удивительны сами по себе. Какими глупцами нужно быть, чтобы задумываться над каждым шагом, когда способность ходить, дышать, жить и быть свободным – сама по себе чудо. Жизнь под властью Вольу равносильна пребыванию Торьо в темном трюме, без красок, без понимания, без разнообразия. Это вовсе не жизнь, а нечто омерзительное. Всему свое время. Есть время читать, а есть время действовать».

Тэра подняла чашу, полную кьоффира. Бычий череп взметнулся в воздух, озаренный золотисто-алым светом костра. Собравшиеся вожди и воины принялись восхвалять Вольу, и вождь агонов победоносно улыбнулся.

Тэра шевельнула руками.

Вместо того чтобы поднести чашу-череп к губам, она выплеснула ее содержимое себе под ноги и продемонстрировала Вольу пустое дно.

Отовсюду понеслись удивленные и возмущенные крики. Несколько наро-вотанов вскочили и принялись орать нечто нечленораздельное, указывая на принцессу.

Тэра заговорила. Она намеренно не повышала голоса, чтобы собравшиеся были вынуждены замолчать, прислушиваясь к ней.

– Я пью только с героями, а не с трусами, присвоившими себе славу героев. – Несмотря на новые сердитые и гневные возгласы, принцесса говорила по-прежнему негромко. – Я взываю к духам великих пэкьу прошлого: к Того Арагозу, первым объединившему племена агонов и изготовившему Лангиабото; к Акиге Арагозу, первым помыслившему о победе над льуку; к Нобо Арагозу, который осуществил мечту отца и держал в узде сотни сотен гаринафинов. Они отправились на спинах облачных гаринафинов за горы Края Света, где пируют теперь с богами. Я пою этим кьоффиром землю в их честь, чтобы напиток не пропал даром.

Она умолкла, и глаза всех присутствующих устремились на Вольу Арагоза.

– Значит, выпитый со мной кьоффир пропадает даром? – спросил тот угрожающе спокойным тоном.

– Вы именуете себя сыном Нобо Арагоза, сына Акиги Арагоза, Гордости Степей, но даже не отваживаетесь назваться пэкьу, хотя клянетесь, что происходите от Того Арагоза, самого первого пэкьу.

Лицо Вольу дрогнуло; он как будто хотел что-то ответить, но в конце концов промолчал.

– Вы рассуждаете о власти и подчинении, о слабости дара и силе льуку. Вы выступаете от лица всех агонов, но ваш народ сидит в этой пустыне, выживая в страхе перед вашими хозяевами-льуку. Льуку теперь владеют вашими древними угодьями, оскверняют берега озер, где прежде стоял Татен вашего отца, и забирают ваших юношей в рабство…

– Ты смеешь обвинять наш народ в трусости?! – прогремел Вольу. – Знай же, что мы ни на минуту не прекращали борьбу с проклятыми льуку. Но умный волк ждет нужного часа…

– Не примеряйте на себя чужую отвагу, – перебила его Тэра ровным, спокойным голосом. – Таквал рассказывал, что после завоеваний Тенрьо племена агонов неоднократно поднимали восстания. Но вы не возглавили ни одно из них, и всякий раз, когда отважные повстанцы гибли от рук льуку, вы лишь стояли в стороне и не делали ничего…

– Я должен думать о благополучии всего народа. Настоящий вождь выжидает подходящей возможности…

– Да ничего подобного! Настоящий вождь напряженно думает, строит планы и плетет интриги, чтобы собственноручно создать подходящую возможность. Что сделали вы, дабы усилить свой народ и ослабить льуку? Ровным счетом ничего. Я прибыла сюда не потому, что мне подвернулась удачная возможность, а потому что Таквал отважился переплыть бескрайнее море, дабы разыскать меня.

– Этот недоросль мечтает бросить мне вызов, – огрызнулся Вольу, – но у него кишка тонка…

– Да он в десять раз лучший воин, чем вы. – Тэра недобро усмехнулась. – Вы тешите себя мыслью о том, что, стоя на месте, можно продвинуться вперед. О том, что, уговаривая других, более смелых, подождать нужного момента, вы и в самом деле ищете этот момент. Но вы растеряли столько силы и гордости, что даже не отваживаетесь назваться титулом, принадлежащим вам по праву рождения. Вы превратили свой народ в овечье стадо, а себя – в пастушьего пса льуку.

Вожди и воины агонов стыдливо умолкли, даже не пытаясь возражать принцессе.

– Пэ-Афир-тектен, – произнесла одна женщина. – Тэра вовсе не утонченная дева, как мы сперва подумали. Если ее народ столь же тверд в своих убеждениях, как и она, то дара станут для нас достойными союзниками.

– Тэра с почтением говорит о наших предках, – добавил один из мужчин. – Мы опозорим их, если отвергнем ее помощь.

– К ней стоит прислушаться, – сказала другая женщина. – Пусть она запинается, говоря на нашем языке, однако ее дух не заикается и не спотыкается.

Все больше людей выражали свое согласие.

Вольу жестом приказал вождям и наро-вотанам умолкнуть.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, не тревожьтесь. Я лишь хотел проверить, что представляет собой принцесса Дара – овечку или волчицу.

Он вновь наполнил свою чашу-череп из бурдюка, поднял ее, обращаясь к Тэре, и выплеснул кьоффир на землю.

– Хороший союзник не боится говорить друзьям правду в лицо, – произнес Вольу. – Благодарю тебя, принцесса Дара, за то, что напомнила о нашем истинном положении.

Тэра тоже наполнила чашу, уперев локти в колени, чтобы дрожь в руках не выдала ее волнения.

«Риск оправдался!»

Она почтительно вылила кьоффир на землю.

– Благодарю вас, вождь Вольу. Да не будем мы более незнакомцами.

Следуя примеру вождя и чужеземной принцессы, другие воины также выплеснули свой кьоффир на землю.

Вольу снова наполнил чашу и повернулся к племяннику:

– Таквал, спасибо тебе за то, что заручился таким союзником. Я горжусь тобой.

– Я поступил так, как велел мне долг. Давайте же официально…

Вольу взмахнул рукой, перебивая его:

– Молодой наездник порывист: это одновременно хорошо и плохо. Опытный всадник может научить гаринафина такому, чему сам гаринафин и не подумает учиться.

– Рано или поздно старшие уступают дорогу младшим. – Таквал посмотрел в глаза дядюшке. Выражение его лица было непроницаемым.

Вольу прищурился:

– Тебя давно здесь не было. – Он почти небрежно окинул взглядом собравшихся за костром вождей и наро-вотанов, большинство из которых Таквал даже не знал по именам.

– Значит, ты не собираешься отпустить вожжи? – спросил Таквал.

– Нет, – ответил Вольу и вылил кьоффир на землю.

Тэра еще приходила в себя после напряженного противостояния с Вольу, а потому пропустила тот момент, когда события вдруг приняли совершенно иной поворот. Когда она вновь сосредоточилась и собралась с мыслями, воздух уже опять вовсю искрил от напряжения.

Девушке пришлось поднапрячься, чтобы сложить высказывания Таквала и Вольу в цельную картину, растолковать чужие слова и хитрые метафоры. Она как будто вернулась в детство, когда любила подслушивать, как вельможи дара при дворе ее отца общаются посредством иносказаний и намеков. Тэра понимала, что между дядей и племянником идет противоборство, но не могла точно сказать, вызывает ли Таквал Вольу на поединок за право вести за собой агонов. Неужели не понятно, что сейчас для этого не лучшее время?

– Главное, что твой дядя поддерживает наш союз, – шепнула она на дара своему жениху. – Позволь ему одержать верх. Мы достигнем своих целей без междоусобиц.

– Ты… – Таквал вытаращил глаза. – Ты в этом уверена?

Тэра кивнула, подумав про себя: «Разумеется, Вольу нужно держать вожжи в своих руках и управлять народом агонов. Ну и пусть пока управляет. Время, когда мы перехватим у него бразды, скоро придет».

Таквал выждал немного, не сводя с нее глаз, а потом выдохнул. Он наполнил свою чашу-череп и выплеснул кьоффир на землю, не глядя на дядю.

Вольу улыбнулся:

– Пусть начиная с сего момента проливается лишь кровь наших общих врагов.

Он произнес эти слова твердо и решительно, и воины агонов ответили радостными возгласами.

– Можно мне еще кьоффира? – обеспокоенно спросила Торьо. – Зачем вы его выливаете?

Тэра и Таквал переглянулись и взялись за руки. Они победили.

Но когда принцесса отвернулась, в глазах Таквала промелькнула грусть.

Позже, когда пир завершился, молодой человек отослал Тэру в шатер, а сам остался поговорить с Вольу.

– Я должна присутствовать при вашей беседе, – настаивала Тэра.

– Есть семейные дела, которые не обсуждают при посторонних, – возразил Таквал.

– Но я тоже член вашей семьи.

– Пока еще нет, – ответил он.

– Мы уже делили с тобой постель!

– Но мы еще не заключили свадебный союз перед лицом богов и соплеменников. – Таквал смягчился. – Прошу тебя. Позволь мне поговорить с дядей наедине.

Убранство шатра, который выделили Таквалу и Тэре, было роскошным, хотя и непривычным для принцессы дара. Затейливо вырезанные костяные столбы предков (Тэра даже не догадывалась, как можно было добиться столь изящной и ровной резьбы), церемониальные погремушки из черепаховых панцирей (до океана отсюда было много дней пути), блестящие в свете факелов промасленные и начищенные бурдюки с красивыми пробками из мшистых рогов, обернутых мягкой и тонкой золотой фольгой, горшки и миски из шкуры гаринафина и многое другое.

Часть этих предметов наверняка пережила набеги льуку и была привезена из Татена пэкьу Нобо. Теперь они напоминали о прежней славе агонов, в то время как семья Таквала служила духовным проводником былой силы детей Афир.

Торьо с любопытством все осматривала и расспрашивала женщин, приставленных ухаживать за принцессой, об истории этих реликвий. Женщинам нравилось болтать с Торьо; та говорила как урожденная агонянка, но при этом даже простой горшок представлялся ей чудесным артефактом. Энтузиазм девочки был заразителен.

– Идем с нами, сестричка, – позвали они ее. – Увидишь еще много интересного.

И Торьо ушла с ними.

А вот Тэра взволнованно расхаживала туда-сюда в пустом шатре.

Таквал слишком долго не возвращался. Она надеялась, что ему не взбрело в голову все-таки забрать у дяди вожжи власти. Они приложили столько усилий, которые могли пойти насмарку из-за амбиций Таквала. Но только Тэра решила отправиться на поиски жениха, как занавесь у входа отодвинулась и пэкьу-тааса агонов вошел в шатер. Тэра подбежала к нему. Они быстро обнялись, после чего девушка отстранилась.

– Чем вы там занимались?

– Скоро расскажу, – пообещал Таквал. – Сперва ответь мне: как, по-твоему, начало успешное?

– Вполне, – кивнула Тэра.

Она обрадовалась, заметив, что Таквал не выглядел сердитым или угрюмым. Возможно, она зря волновалась. Наверное, молодой человек просто хотел поболтать с дядей, которого давно не видел.

Переполняясь эмоциями, она начала строить планы на будущее:

– Твой дядя, кажется, не против испробовать новые методы борьбы с льуку. Нужно будет обдумать, как нам поднять остальные племена. Нельзя, чтобы он решил, будто мы не считаемся с его мнением…

Таквал схватил невесту за плечи, заставив остановиться.

– На пиру ты говорила про наши общие цели. В чем именно они заключаются?

Вопрос застал Тэру врасплох. Почему Таквал спрашивает об очевидном?

– Уничтожить льуку и тем самым защитить Дара и освободить агонов, разумеется.

– Стоит ли идти на жертвы ради достижения этих целей? – Таквал посмотрел ей в глаза.

«Он не уверен в моей решимости?»

– Я понимаю, что мои методы отличаются от твоих, – медленно произнесла Тэра, – но я не настолько наивна, чтобы полагать, будто хищного волка можно одолеть без вреда для тех, кем мы дорожим. Когда мы атаковали город-корабль льуку, я согласилась с твоим решением, и ты, рискуя жизнями нескольких, спас гораздо больше.

– Я не об этом, – с серьезным видом промолвил Таквал. – Что насчет тебя?

Тэра залилась краской:

– Сомневаешься в моей смелости? Мой отец готов был пожертвовать собой ради спасения жителей Дасу и Руи, а я его дочь. Я готова на все ради освобождения Дара и уже отдала все, что имела, чтобы отправиться с тобой через океан!

Таквал дрогнул, но быстро взял себя в руки и заключил:

– Тогда не теряй свою цель и делай, что должна, несмотря ни на что.

Тут Тэра наконец догадалась: что-то не так.

– О чем ты говоришь?

Но не успел он ответить, как снаружи донесся голос часового:

– Вождь Вольу желает посетить принцессу Дара!

– Посреди ночи? – Тэра задумалась. – Интересно, что ему нужно?

– Дядя хочет поговорить с тобой, – сказал Таквал. – Я должен выйти.

– Почему? – удивилась девушка, недоумевая, что это за странная местная традиция.

– Нет времени объяснять. – Он помотал головой и вышел через задний вход, оставив Тэру встречать вождя агонов.

Вольу вошел в шатер:

– Принцесса, все ли у нас тебе по душе?

– Я несколько дней шла по пустыне и пила собственную мочу, – с улыбкой ответила Тэра. – Даже чистая вода уже кажется роскошью. Благодарю вас за гостеприимство.

– Тэра, твоя искренность подкупает. – Вольу рассмеялся. – Если судить по историям, которые у нас рассказывают про дара, у твоего народа сложилась репутация хитрецов. Что ж, я отвечу прямотой на прямоту. Надеюсь, мы станем надежными союзниками.

– Ну, разумеется. Именно этого нам с Таквалом хочется больше всего.

– Хорошо. – Вольу кивнул с видимым облегчением. – Значит, прямо завтра устроим свадьбу. Годится?

За прошедший год Тэра свыклась с мыслью, что ей придется выйти за Таквала, но все равно была ошеломлена, услышав, что это произойдет совсем скоро. Перед глазами невольно встал образ Дзоми, и Тэре пришлось усилием воли сосредоточиться на настоящем.

– Да… вполне. Но не слишком ли это поспешно?

– Тэра, мы не в Татене. Сама видишь, мы изгнанники. У нас нет рабов, чтобы возвести большой свадебный шатер, и мы не можем забить тысячу коров для пиршества. Да и на подготовку времени тоже нет. Надеюсь, тебя не оскорбит самая простая церемония. Союз нужно заключить как можно скорее, чтобы немедленно приступить к возрождению агонов.

– Безусловно, вы правы, – кивнула Тэра. – Союз превыше всего. Нет, простая церемония не оскорбит меня, если так хочет Таквал.

– Так хочет Таквал, – ответил Вольу. – Чем скорее состоится свадьба, тем лучше. Возвращение моего племянника спровоцировало некоторые… волнения.

– Какого рода волнения?

– Ах… разумеется, он тебе ничего не объяснил. Буду краток: у меня плохие отношения с сестрой.

Тэра понимающе кивнула. Таквал рассказывал, что Вольу стал вождем агонов в изгнании вопреки притязаниям его сестры, Соулийян Арагоз, хотя Нобо, их отец, официально не выбрал наследника. Большинство воинов признали Вольу своим вождем, но, очевидно, у Соулийян остались сторонники, особенно из числа тех, кому не нравился Вольу. И теперь кто-то наверняка сочтет, что возвращение Таквала и его брачный союз с принцессой Дара укрепят позиции его матери. Немудрено, что Вольу беспокоился.

– Вам не следует опасаться нас, – решительно сказала Тэра. Было крайне важно успокоить Вольу и показать, что они хотят помочь вождю, а вовсе не сместить его. Она надеялась, что Таквал именно поэтому и ходил говорить с дядей. – Вы пэкьу агонов. Дара нужен союз с сильным и единым народом. Я не допущу, чтобы кто-либо подрывал ваш авторитет.

– Превосходно. Именно это я и хотел услышать. Боюсь, тебе не придется сегодня отдохнуть. Нужно будет выучить церемониальные ритуалы.

– А много учить? – спросила Тэра.

Вести о внезапной свадьбе привели ее в полное смятение.

– Надо хорошенько затвердить свою роль, а о самой церемонии переживать нечего, – пояснил Вольу. – У нас заведено, что свадьбу планируют не сами новобрачные, а старейшины их кланов. Я пришлю опытных шаманов и знатоков нашей истории, чтобы они показали, что невесте следует делать и говорить согласно традиционному обряду.

– Но, чтобы скрепить союз…

– Свадьба не будет пышной, но я не поскуплюсь на необходимые ритуалы, чтобы их значимость ни у кого не оставила сомнений. Все должны понять, что этот союз чрезвычайно важен для наших семей, наших народов и всех племен.

Его слова отчасти успокоили Тэру, и она кивнула. В конце концов, свадьба эта была вопросом политическим, и неудивительно, что даже у агонов политика сопровождается театральным действом.

Таквал не вернулся сразу после того, как Вольу вышел, и это даже обрадовало Тэру: ей требовалось немного свободного времени, чтобы как следует все обдумать и привести мысли и чувства в порядок.

Глава 14

Обязательства

Укьу-Гондэ, оазис Слиюса-Ки, пятый месяц второго года после отбытия принцессы Тэры из Дара (известного в Дара как второй год правления Сезона Бурь)

Посреди ночи в шатер явились шаманы и старейшины, чтобы показать Тэре все, что нужно делать во время свадьбы. Ей пришлось заучить наизусть традиционные песни и особые танцевальные движения в честь богов и героев народа агонов, а также совместные с женихом обряды, доказывающие искренность обоих.

После прогулки с новыми подружками Торьо вернулась к Тэре и заодно с ней внимала всем наставлениям. Пока они плыли в Укьу-Гондэ, Тэра научила Торьо записывать слова с помощью букв алфавита зиндари, а Таквал показал девочке разные способы запоминания, которыми пользовались жители степей: узелки на память (что было особенно полезно, когда произносишь речь); схемы танцев, нарисованные углем на шкурах; коллекции камней различных размеров, символизировавших те или иные последовательные события. Теперь Торьо пользовалась этими приемами, чтобы составлять заметки и помогать Тэре учиться и запоминать.

Позже, когда старейшины разошлись, Тэра и Торьо собрались спать. Но тут в шатер вдруг вошла женщина лет пятидесяти, одетая, как и все другие агоны. На ней не было каких-либо известных Тэре опознавательных знаков, но ее горделивая и властная осанка невольно привлекала внимание.

– Выйди, – приказала женщина Торьо. Ее тон не был грубым или высокомерным, но стало ясно, что возражений она не потерпит. – Я хочу поговорить с принцессой Дара наедине.

Торьо оглянулась на Тэру, и та кивнула. Девочка поклонилась и вышла из шатра.

– Я Соулийян Арагоз, дочь Нобо Арагоза, сына Акиги Арагоза, прежде известного как Гордость Степей, – тихо представилась гостья, после чего добавила: – Мать Таквала.

У Нобо Арагоза, последнего пэкьу агонов, были десятки детей от разных жен. Когда льуку свергли своих прежних хозяев, пэкьу Тенрьо Роатан собрал всех детей и внуков Нобо и в указанный шаманами день, когда боги особенно благосклонны, поставил их на колени перед Большим шатром агонов. Затем он двинулся вдоль шеренги сыновей и дочерей правителя, воспитавшего его как собственного ребенка, поочередно разбивая им головы боевым топором Лангиабото, чье название означало «Уверенность в себе».

Таны Тенрьо отводили глаза, когда юные пэкьу-тааса, многие из которых были еще столь малы, что даже не могли поднять боевую палицу, в слезах молили о пощаде. Их старшие братья и сестры кричали, чтобы они умолкли.

– Думаете, я жесток? – Пэкьу ненадолго прекратил свою смертоносную прогулку, обратившись к танам. – Нет, я милосерден. Истинной жестокостью было бы оставить их в живых, чтобы они каждый день терзались от стыда за свою трусость.

Когда племена агонов, разбросанные по дальним уголкам степей, свыклись с участью покоренных, пошли слухи, что не все отпрыски Первой Семьи погибли. Двоим детям Нобо, сыну Вольу и дочери Соулийян, сохранили жизнь, потому что их матери были рабынями-льуку и пэкьу агонов не дал им своего имени. Пока племенные вожди боролись за власть – в изгнании стычки за право владеть крупным оазисом или обширными зарослями воскового кустарника были ожесточеннее, чем битвы за рабов, скот и пашни в ту пору, когда агоны еще хозяйничали в степи, – многие стали считать этих детей ценным товаром. Вождь, которому удалось бы «взять под опеку» единственных наследников последнего пэкьу агонов, в глазах простого люда становился хранителем памяти народа и законным правителем рухнувшей империи.

Из-за этих детей агоны совершали смертоносные набеги друг на друга. Честолюбивые вожди таскали их за собой с одного конца континента на другой, формально называя наследниками Нобо Арагоза, но фактически используя ради собственной выгоды и славы.

Узнав, что двое отпрысков правителя агонов выжили, таны пэкьу Тенрьо призвали своего правителя разыскать их и убить. Но пэкьу Тенрьо отказался, объяснив, что для льуку так будет лучше. Игра в «Захвати пэкьу-тааса» еще больше разобщала агонов, мешая племенам объединиться. Пока льуку знали, где находятся Вольу и Соулийян, можно было позволить агонам биться друг с другом за эти бесполезные декоративные фигуры.

Таким образом, Вольу и Соулийян выросли в атмосфере интриг и насилия.

– Мой брат уже оказал тебе прием от имени Гондэ и Слиюса-Ки, но я решила зайти и поприветствовать тебя от лица клана Арагоз, – произнесла Соулийян без особой радости.

– Таквал много о вас рассказывал, – поклонилась ей Тэра.

Гостья ничего не ответила, с непроницаемым видом глядя на принцессу Дара.

– Вы – символ духа народа агонов, – добавила Тэра, немного обескураженная столь холодным отношением будущей свекрови.

– Вот как? – Лицо Соулийян дрогнуло.

– Разумеется. Таквал рассказывал, как вы, пользуясь своим влиянием и статусом, через несколько лет после победы льуку остановили кровавые междоусобицы, что велись из-за вас с братом.

– Значит, Таквал это так представил? – пробормотала Соулийян и горько улыбнулась. – Интересно, правда ли он в это верит, или же делает вид, что все обстоит лучше, чем есть на самом деле. Может, он просто приукрасил историю своей семьи, чтобы произвести на тебя впечатление. Должно быть, нелегко узнать, что никакой ты не принц, а всего лишь сын женщины, так и не научившейся ездить на гаринафине.

– Сила человека заключается не только в его умении убивать, – ответила Тэра. – Я вижу, что ваш брат боится вас, а это о многом говорит.

– Пожалуй, ты не так глупа, как я думала. – Соулийян с прищуром посмотрела на Тэру.

Девушка вмиг покраснела от гнева, но заставила себя успокоиться ради Таквала.

– Я надеюсь стать достойной супругой будущего пэкьу агонов, а мой народ желает стать для вас ценным союзником.

– Я пришла к тебе в ночь накануне свадьбы, а ты толкуешь о власти и политических союзах. Принцесса Дара, неужели это все, о чем ты сейчас думаешь?

– Что вы имеете в виду? – смутилась Тэра. – Ведь политический союз и есть главная цель нашего брака.

– Ну что за черствость, – проговорила Соулийян. – Таквал мне все уши прожужжал о том, какая ты умная, способная, отзывчивая, решительная. Он словно бы описывал человеческое воплощение богини Алуро: женщину, прекрасную, как тысяча закатов, и мудрую, как сама Афир. Он рассказывал о тебе без умолку и, кажется, даже не поинтересовался, как мое здоровье.

«Ох, как неловко получилось. Я вела себя с ней не как с матерью Таквала, а как с народным вождем, – сообразила Тэра. – Теперь она думает, что теряет сына, а не приобретает дочь».

– Простите. Мне непривычно говорить о сердечных делах, – неуклюже оправдалась принцесса, – особенно на языке, которым я еще не всецело овладела.

Соулийян рассмеялась:

– Недостаточное владение языком – удобная отговорка. На пиру, во время словесной дуэли с моим братом, ты подбирала слова без труда.

Тэра не видела свою будущую свекровь на пиру. Должно быть, та держалась в тени и наблюдала со стороны. Но упреки ей надоели.

– Вы, как и ваш брат, встречаете нового члена семьи оскорблениями. Это какая-то неизвестная мне традиция агонов? Надеюсь, мне самой не придется ей следовать.

– Я хочу, чтобы ты говорила от сердца, а не наводила миражи, которые не более существенны, чем отражения в капле воды посреди травяного моря. Мой сын едва не погиб, чтобы привезти тебя сюда. Я хочу лишь одного – услышать правду о твоих чувствах к нему.

– Хорошо, – согласилась Тэра. Ей не нравилось, когда ее принуждали открывать чувства. Это противоречило интуиции, приобретенной ею при дворе Одуванчика. – Я никогда не интересовалась любовными историями и поэтому не склонна выражать свои чувства привычными для многих штампами. Меня больше привлекают слова и поступки, затрагивающие мироустройство в целом, течение власти, меняющее судьбы миллионов.

Тэра с легкостью излагала свои мысли. Девушку совершенно не беспокоило то, что она говорит с акцентом или не знает все необходимые слова.

– Я действительно не люблю рассуждать о сердечных делах, но это не значит, что я бесчувственна. Признаюсь вам честно: я согласилась выйти за Таквала, зная лишь, что он отважно переплыл океан, чтобы попасть в Дара в поисках способа освободить свой народ. Мое сердце принадлежало другому человеку, и я мечтала об иной жизни, а не о той, что обещал мне Таквал. – Тэра перестала видеть лицо Соулийян. Она больше не выступала перед невидимой аудиторией, а как будто бы обращалась к самой себе. – Но времена меняются, люди меняются и растут. Я прожила с Таквалом уже больше года, мы вместе заглядывали в глаза смерти и отчаянию. Плечом к плечу мы встречали огненное дыхание гаринафина и погружались в морскую пучину с крубенами; мы преодолели бескрайний океан и безводные пустоши Луродия Танта; мы расходились во мнениях и спорили, но затем вместе придумывали способы спасти как можно больше людей. Незаметно для меня мое сердце выросло, и в нем появилось место для Таквала, равно как и в сердце Таквала появилось место для меня. Мы пока еще не являемся отражениями душ друг друга, но во всех мыслях каждого из нас уже зримо присутствует тень другого. Многие женатые пары не в силах достичь этого, как бы ни старались…

– Тогда почему вместо Таквала ты выходишь за моего брата?

На миг Тэре показалось, что земля ушла у нее из-под ног, и девушка едва не упала.

– Что?

– Пользуясь принципом старшинства, Вольу отобрал у Таквала право заключить с тобой династический брак. Ради твоего родного Дара Таквал не стал вызывать дядю на поединок и согласился отправиться в изгнание. Чтобы успокоить Вольу, он станет танто-льу-наро и навсегда отречется от бранных дел.

– Что?.. Как?.. Когда?.. Почему?.. – Вопросы один за другим возникали в голове Тэры, и она не знала, с чего начать.

Это было со стороны Таквала предательством, ибо таким образом он не только перечеркнул все, через что они вместе прошли и чего достигли, но и разбил ее сердце.

Вглядевшись в лицо собеседницы, Соулийян убедилась в ее искренности и тяжело вздохнула.

– Вижу, что ты действительно ничего не знала.

– Не знала. Клянусь! – Тэра одновременно была удивлена и разгневана.

Теперь понятно, почему Вольу и Таквал так странно себя вели. Все эти разговоры об объездке гаринафинов, вопросы о жертвах, необходимых ради великой цели, и прочая чепуха о том, что некоторые вещи принято обсуждать только в кругу семьи.

– Где Таквал? – Девушка едва не схватила Соулийян за плечи и не закричала ей в лицо. – Пусть немедленно вернется и объяснится со мной!

В ярости она вскочила и двинулась к выходу из шатра.

– Остановись! Ты не найдешь его в поселении, – сказала Соулийян. – Таквал уже отправился в изгнание. Просил меня не встречаться с тобой до свадьбы, но я его мать и не обязана слушаться.

– А я не какой-то там талисман, которым они с дядей могут перебрасываться! – возмущенно закричала Тэра. – Я его невеста, и свадьба состоится – или не состоится – только с моего согласия!

– Ты совсем не такая, как я ожидала. – Соулийян впервые за все время искренне улыбнулась.

– Объясните, чего этим добивается Таквал. – Девушка стиснула зубы.

– Долго рассказывать, – ответила Соулийян.

Тэра выглянула из шатра и позвала Торьо. Шепнула девочке, чтобы та собрала остальных и готовилась покинуть лагерь агонов. Затем вернулась к Соулийян.

– Давайте покороче. Я ухожу отсюда.

– У нас с Вольу было трудное детство, – начала Соулийян. – Наши матери были рабынями-льуку, и в Гондэ мы считались порчеными. Нас не причисляли к династии Арагоз. Но после поражения агонов мы вдруг стали символами освободительной борьбы, этаким церемониальным оружием или талисманами, владея которыми честолюбивые вожди могли забрать у соседей лучшие пастбища.

Тэра кивнула. Именно так ей и рассказывал Таквал.

– Вы с братом не зоветесь пэкьу, но выполняете эту роль. Тенрьо не возражал, чтобы племена агонов сражались за вас, как за живые короны… то есть шлемы из гаринафина.

– Когда мы стали старше, власть, которую приписывали нам как последним потомкам Нобо Арагоза, вдруг стала реальной. Мы выполняли церемониальные обряды по наказу вождей, которые надзирали за нами на тот момент – танцевали, чтобы охотники приносили больше добычи, испрашивали благословения для коров и овец, молились о плодовитости женщин и силе мужского семени, – не забывая втайне заручаться поддержкой старейшин и военачальников. Я склоняла на нашу сторону воинов, верных имени Арагоз, и передавала из уст в уста легенды агонов, а Вольу тем временем стравливал между собой различные группировки, пока нам не удалось обрести достаточную поддержку. С помощью верных воинов мы с братом сумели бежать и основать собственное племя. Теперь другие вожди уже не пытались повелевать нами, как раньше, но стали добиваться нашей благосклонности.

– И что же, Тенрьо просто так позволил вам возрождать былую мощь? – спросила Тэра.

– Ага, ты сразу зришь в корень, – одобрительно кивнула ее собеседница. – Когда мы с Вольу обрели независимость и превратились из фигурок на доске в игроков, то сразу поняли, что от внимания льуку не скрыться. Не позволят же они детям убитого волка набираться сил и стремиться к мести? Я решила укрыться подальше от Татена; взять с собой верных военачальников и наро, чтобы начать новую жизнь вдали от земель льуку, заставив клан Роатан думать, что в силу удаленности и бедности мы не представляем для них угрозы.

– То есть вы отказались от возможности добиться справедливости для своего народа? – уточнила Тэра.

– Что есть справедливость? – Соулийян вздохнула. – Мой отец убивал людей тысячами, чтобы льуку не смели и носа высунуть из-под крыльев его гаринафина, а Тенрьо убил в десять раз больше, дабы сделать наоборот. Моя мать была льуку, но когда льуку победили племя, в котором она жила, то убили ее за то, что она родила ребенка от агона. У меня не было ни умения, ни желания возвращать отцовскую славу, лишив ради этого жизни еще в десять раз больше людей. Мне просто хотелось жить в мире, обладая относительной свободой. Я бы всех склонила стать танто-льу-наро, если бы это помогло нам переживать лютые зимы.

Тэра умолкла. Миролюбивая пэкьу агонов, безусловно, была неподходящим союзником для Дара, но спорить с Соулийян в данный момент не имело смысла.

– В голове у моего брата, впрочем, были совсем другие идеи, – продолжила Соулийян. – Он верил, что нам нигде не спрятаться от огненного дыхания гаринафинов льуку. «На месте Тенрьо, – говорил он, – я бы ни за что не оставил нас в покое».

Тэра кивнула, мысленно соглашаясь с Вольу. Но следующе заявление Соулийян мигом разрушило проснувшееся было в ее душе чувство солидарности с дядей Таквала.

– Согласно рассуждениям Вольу, клан Арагоз мог выжить, только предложив себя в услужение льуку.

Тэра зажмурилась и тихо выругалась. Знакомая история.

– Мы поселились здесь, в Слиюса-Ки. Вольу воодушевлял вождей и наро-вотанов речами о том, как важно строить долговременные планы, выжидая, пока мы не наберемся достаточно сил, чтобы сбросить ненавистное ярмо льуку. Но втайне он вынашивал совершенно иные замыслы. Льуку собирали большую дань с разрозненных племен агонов: коров, овец, детей, гаринафинов, дичь, сушеное мясо – словом, забирали себе все, что заблагорассудится. Время от времени, особенно в суровые зимы и периоды засухи, отдельные племена оказывались на грани вымирания от голода. Для танов льуку, поставленных надзирать за территориями агонов, унижение подопечных было обычным делом. От отчаяния эти племена поднимали восстания, и их вожди обращались к нам за благословением. Но они приходили к нам не только для того, чтобы умаслить шаманов. Они проверяли, готовы ли мы поддержать восстание. Вольу сочувственно кивал, а иногда даже клялся уговорить другие племена поднять мятежные знамена.

Кровь застыла у Тэры в жилах, и она невольно вздрогнула, а Соулийян тем временем продолжала свой рассказ:

– Но стоило бунтовщикам поблагодарить клан Арагоз за поддержку и уйти, как Вольу тут же принимался распускать о них слухи, заставляя народ сомневаться в твердости их характера, и сочинял пророчества, согласно которым восстание якобы было обречено на поражение. Всем, кто приходил к нему лично за благословением на участие в мятежах, он давал двусмысленные ответы и нарочно порождал в их сердцах сомнения. Хуже того, он втайне отправлял гонцов в Татен и докладывал Тенрьо обо всем, что узнал от повстанцев. Таким образом, мятежные племена оказывались без союзников и сразу попадали в окружение войск льуку, волшебным образом появлявшихся из ниоткуда. Вольу скорбел по павшим и рыдал, когда все племена собирались на очередном празднике в честь Афир, клялся отомстить за погибших братьев и сестер, повторяя при этом, что время еще не пришло. Затем он просил танов собрать для Татена особо большую дань и отправлял ее Тенрьо, оставляя десятую часть для Слиюса-Ки. Брат объяснял, что благодаря этой дани защищает невинных от подозрений и выигрывает время, чтобы спланировать заговор против льуку.

Тем не менее агоны почитали его все сильнее. За мудрость, проницательность, крепкую связь с богами. Ближайшие племена объединялись с нашим, приводя свои стада, а отдаленные клялись нам в верности.

Не знаю, сколько раз мне хотелось рассказать людям правду о Вольу. О том, как он нажил богатство и власть, сея раздоры среди агонов, все шире раскидывая свой шатер лжи, – сухо прошептала Соулийян, прикрыв глаза. – Но я понимала, что такое откровение приведет к гибели всех, кто мне дорог, и всех, кто доверяет мне. Либо их убьет сам Вольу, либо это сделают льуку. Поэтому я была вынуждена держать язык за зубами, быть молчаливой сообщницей в омерзительных замыслах брата. Эту тайну не знает даже Таквал. Но если ты намереваешься стать союзницей моего брата, то должна знать, что он за человек.

В предрассветной мгле небольшая группа мужчин и женщин приблизилась к загону для гаринафинов, установленному на берегу небольшого озера посреди лагеря агонов.

– Стой, кто идет? – окликнул один из часовых, поднимая костяной топор.

Приближающиеся люди прятали лица за шлемами-черепами и капюшонами из шкур. Женитьба на принцессе Дара должна была еще более возвысить вождя Вольу в глазах племен агонов. Свадьба была назначена на полдень, и он приказал усилить меры безопасности на случай, если кому-то вдруг придет в голову нарушить церемонию.

– Это я, – ответила женщина, возглавлявшая группу, и откинула капюшон.

– Вождь Соулийян! – удивился часовой. – Что вы здесь делаете?

– Мне нужен один гаринафин, – ответила сестра Вольу.

Стражник подозрительно перевел взгляд на ее спутников. Сама она, как известно, наездницей не была.

– Зачем?

– Неуклюжие дара среди ночи распугали моих овец, – сказала девочка, стоявшая рядом с Соулийян. – Вождь хочет помочь их вернуть.

Часовой присмотрелся к девочке. Несмотря на жару, она с головы до ног была укутана шкурами, а лицо ее пряталось под шлемом из черепа саблезубого тигра – символом высокого статуса. Судя по выговору, девочка принадлежала к Первому Семейству, а значит, она была близкой родственницей Арагозов – возможно, даже одной из непризнанных дочерей вождя Вольу.

Стражник собрался было выяснить ее имя и родословную, но тут она нетерпеливо воскликнула:

– Этих овец готовили для свадебного пира! Вождь Вольу лично их отбирал. Живее!

Часовой решил, что не хочет навлечь на себя гнев вождя.

– Берите вон ту маленькую самку в углу загона. Она быстрее всех. Ты хорошая наездница?

– Мой брат лучше всех! – Девочка указала на соседнюю фигуру в капюшоне.

У молодого мужчины было гибкое тело и надменный вид наездника, что было заметно даже под шлемом из бычьего черепа. Последние сомнения стражника развеялись.

– Езжайте с благословения Пэа.

Стремительный гаринафин, направляемый легкой рукой Тоофа, быстро нагнал одиноко бредущую в дюнах фигуру. Таквал ничего не взял с собой. Очевидно, ожидал, что это путешествие будет для него последним. Тооф посадил гаринафина перед юношей, заставив того изрядно удивиться. Тэра соскочила на землю, как только отстегнули ее страховочный пояс, а Соулийян с остальными, напротив, покрепче затянули свои.

– Больше так не делай! – воскликнула принцесса Тэра. – И как только тебе вообще нечто подобное в голову взбрело?

– У нашего народа есть обычай: вождь или глава клана имеет право отбить у подданного влиятельную и перспективную невесту, – ответил Таквал. – Я мог либо согласиться с этим, либо вызвать дядю на поединок.

– Так и вызвал бы! Или хотя бы внятно объяснил мне, что к чему!

Таквал тоскливо и растерянно посмотрел на Тэру:

– Но ты же сама сказала, чтобы я позволил ему победить. Что ради союза не стоит проливать кровь…

– Я думала, речь идет не об этом…

– Ты говорила, что спасение Дара для тебя превыше всего! Моего дядю поддерживают все вожди агонов, а мне нечего предложить тебе. Ты и так уже принесла большие жертвы, отправившись по моей просьбе в Гондэ… – Таквал прослезился.

– Вот дурак! Сущий болван! – принялась возмущаться Тэра, но гнев ее быстро развеяла нахлынувшая нежность. – Я знаю, слова от сердца у меня плохо идут, но как ты мог подумать, что я вот так запросто откажусь от всего, что нам с тобой удалось построить, и выскочу замуж непонятно за кого лишь потому, что у него армия больше?

– Но ты ведь и за меня тоже согласилась выйти только ради политического союза…

– Хватит уже решать за меня. Мы с тобой равноправные партнеры, ясно? Да, я согласилась на этот брак по политическим мотивам, но с тех пор я прониклась к тебе немалым уважением, и для тебя появилось место в моем сердце. Вместе мы сильнее, и любые жертвы, если до них дойдет, тоже должны приносить вместе.

– Я сомневался в твоих чувствах… – Лицо Таквала медленно озарилось от радости.

– Мог бы прямо спросить…

– А ты была бы откровенна, если бы не рисковала меня потерять?

Тэра не нашлась с ответом. Действительно, она ведь и сама толком не понимала своих чувств, пока не осознала, что может лишиться Таквала навсегда.

– Вот к чему ведут недомолвки. Ладно, с этим потом разберетесь. – Соулийян приблизилась к ним. – Сейчас нужно решить, что делать с моим братом.

– Вернемся, и я открыто вызову Вольу на поединок, – решительно заявил Таквал.

– Нет, – воспротивилась Тэра. – Тогда один из вас неминуемо погибнет, а я не хочу, чтобы моя семейная жизнь или союз агонов и дара начинались с того, что сестра поднимет оружие против брата, а племянник – против дяди.

– Но другого выхода нет, – настаивал Таквал. – Эта традиция, которая передается из поколения в поколение.

– Мне уже надоело это оправдание кровопролития и убийства, – ответила Тэра. – До Акиги Арагоза племена были разрозненны и не сражались друг за друга. До Тенрьо Роатана агоны не были рабами льуку. До прибытия городов-кораблей народ степей не помышлял о морских завоеваниях. Даже легендам, которые рассказывают веками, свойственно меняться, а уж изменить эту традицию большого труда не составит.

Поскольку Тооф летел низко над землей, а восходящее солнце было у него за спиной, удалось сохранить появление гаринафина незамеченным, а к тому моменту, когда часовые его обнаружили, поднимать тревогу было уже поздно. Тооф посадил крылатого зверя прямо напротив большого шатра Вольу, и небольшая группа, ведомая Таквалом и Тэрой, прорвалась к вождю, который в преддверии свадьбы расслабился, витал в облаках и не успел оказать сопротивления.

Соулийян перекрыла вход в шатер, уверяя последователей Вольу, что все в порядке: дескать, решается семейный вопрос, и присутствие чужаков при этом нежелательно. Бескровное, стремительное восстание завершилось прежде, чем большинство жителей лагеря проснулись.

Пока Соулийян отбивалась от растущей толпы взволнованных старейшин и шаманов, требующих сообщить им, что происходит, Таквал и Тэра решали судьбу свергнутого Вольу.

– Лучше его убить, – предлагал Таквал. Услышав от матери все подробности предательской политики дяди, он буквально кипел от ярости. – Только так мы умиротворим духи храбрых агонских воинов, которые восставали и гибли по его вине. Когда народ узнает о его преступлениях, другие вожди поддержат нас.

– Нет. Все, что угодно, кроме убийства, – возразила Тэра. – Омрачить смертью наш брак и союз наших народов – дурное предзнаменование.

– Не всегда можно избежать кровопролития… – начал было Таквал.

– Дело не только в этом, – перебила принцесса. Она посмотрела на Вольу, связанного в углу крепкими веревками из жил. Тот злобно глядел на племянника и его невесту. – Если мы убьем или изгоним его, вести об этом быстро долетят до Татена. Кудьу Роатан встревожится, если узнает, что его верного пса больше нет.

– Конфликт так или иначе неизбежен.

– Несомненно, но твой дядя прав в том, что время для войны пока еще не настало. Племена агонов слишком слабы и разрозненны. Нужно набраться сил, а уж потом нападать на льуку. И Вольу сможет нам в этом помочь, если останется на своем месте.

После долгих обсуждений они составили план. Будет объявлено, что Вольу передумал и отказался от намерений жениться на Тэре, потому что союз с Дара слишком рискован. Он оставался во главе Слиюса-Ки, а Тэре и Таквалу позволял уйти и взять с собой тех воинов, что верили в успех союза. Ушедшие собирались основать новый лагерь, еще дальше от глаз танов льуку и их воздушных патрулей.

– Куда мы отправимся? – спросила Тэра.

– Очень далеко, – ответил Таквал. – На восток, дойдем до самого Края Света. Боюсь только, условия в тех горах более суровые, чем здесь.

– Ничего, вместе мы справимся, – заверила его Тэра. – Я теперь даже мочу пить не боюсь, а что может быть хуже?

– С чего вы взяли, что я сохраню вашу тайну? – осведомился Вольу, как только у него изо рта вынули кляп.

– Сохраните, если хотите жить, – отозвалась Тэра. – Очевидно, жизнь – и, возможно, власть, – единственное, что вы боитесь потерять. Если доложите о нас льуку, то вина ляжет на вас. Кудьу не сможет больше доверять вам, узнав, что ваша собственная сестра и племянник взбунтовались, а вы оказались настолько беспомощны, что не смогли их остановить. Того и гляди решит, что вы тоже в сговоре с мятежниками.

Вольу продолжал злобно смотреть на нее, но ничего не сказал.

– Даже если Кудьу не станет вас винить, – продолжала Тэра, – то свой собственный народ точно не простит. Не забывайте, Соулийян уважают не меньше вас. Если мы уйдем с ее благословения, а потом нас сцапают льуку, никто не поверит вашим сказкам о том, что боги, дескать, были к нам неблагосклонны.

Ухмылка на лице Вольу померкла.

– Поэтому вам выгоднее хранить нашу тайну, – заключила девушка.

– Подготовка к восстанию не сможет долго оставаться тайной! – возразил Вольу. – Рано или поздно льуку обо всем узнают.

– Но к тому времени мы будем готовы с ними сразиться, – ответила Тэра. – Взгляните на это вот с какой стороны: чем дольше вы храните наш секрет, тем сильнее мы станем и тем выше шансы восстания на успех. Когда мы победим, вы тоже станете героем и получите больше власти, чем имеете сейчас, выполняя роль пастушьего пса льуку. Я знаю, что воин из вас никудышный, но вы наверняка мечтаете стать для агонов истинным пэкьу и слышать свое имя в песнях и легендах, рискуя при этом как можно меньшим.

Метод кнута и пряника сработал. Вольу поглазел на нее еще немного, после чего сдержанно кивнул.

Воины, пожелавшие отправиться с Таквалом и Тэрой в долгое путешествие к заливу, где стояли корабли Дара, собрались на берегу. Вольу вышел к ним и выплеснул на землю кьоффир, пожелав счастливого пути.

Уходившие не брали с собой длинношерстных коров и овец – в пустыне большинство животных не выжило бы.

Поэтому соплеменники легче переживали их уход. Сторонники Таквала приобрели в обмен на свои стада и отары у оставшихся наро и наро-вотанов оружие, сушеное мясо, сыр и короткошерстных коров. В результате и те, кто оставались, и те, кто уходили, считали, что выиграли от сделки: одни получили богатство, а другие – надежду.

– Мне бы и в голову не пришло поставить своему дяде такие условия, – заметил Таквал. – Да и мне самому никто из агонов тоже не предложил бы подобную сделку.

– Если мы хотим добиться цели, нам обоим предстоит учиться мыслить по-новому, – ответила Тэра.

– Понимаю. Я до сих пор не свыкся с мыслью, что мы не убили этого мерзавца. Но ты была права. Так действительно безопаснее. Он полезнее для нас живым. Льуку привыкли полагаться на него, как на сторожевого пса. Если Вольу вдруг не начнет лаять, льуку сразу заподозрят, что готовится восстание.

– С такими, как твой дядя, проще торговаться, – сказала Тэра, – потому что эти люди думают только о себе. – Она крепко взяла Таквала за руку. – Мы же думаем о большем. В этом наша слабость и наша сила.

Вереница воинов двинулась в путь на запад. Таквал, Тэра, Соулийян и их ближайшие соратники водрузились на двух гаринафинов – подарок от внезапно расщедрившегося Вольу, которому не терпелось поскорее выставить родных из Слиюса-Ки, – и полетели вперед, к кораблям Дара.

Решение затопить суда далось нелегко, но в конце концов все согласились, что иного выхода нет. Строительство лагеря на востоке не позволило бы полноценно ухаживать за кораблями; просто бросить их тоже было нельзя – льуку могли заметить. С судов вынесли все необходимое, разобрали часть конструкций, которые можно было использовать впоследствии. Моряки молча попрощались с «Прогоняющей скорбь» и прочими, и адмирал Миту Росо, не сдерживая слез, приказал Нмэджи Гону и другим капитанам поджечь корабли. А Тэра так и вовсе рыдала. Вплоть до того момента она в глубине души еще надеялась на скорое возвращение в Дара. Но сожжение кораблей напомнило ей о данных обещаниях. Она обязана выполнить здесь все, что наметила.

– Вспоминаешь семью? – спросил Таквал, обнимая невесту за плечи.

– Да… – Она прижалась к нему. – И не только.

– Хочешь отправить им… посылку?

Девушка в недоумении уставилась на него.

Таквал напомнил ей о том, что она сама недавно ему рассказывала.

Взошла полная луна.

Основной караван агонов наконец прибыл. Ящики, сундуки и свертки с кораблей дара погрузили на короткошерстных коров. Воины, моряки, ученые и наро уснули прямо на берегу. Поутру им предстояло отправиться в дальний путь на восток, к горам Края Света, и разжечь там пламя восстания против льуку. По дороге они рассчитывали совершить остановки в других оазисах, где жили агоны, и заручиться новыми сторонниками.

Таквал и Тэра стояли у линии прибоя, наблюдая, как десятки черепах, больших и маленьких, неуклюже ползли по песку к набегающим волнам. Несколько дней назад их изловили рыболовы-дара, и теперь животные были рады сбежать из плена.

– Как думаешь, они проплывут сквозь Стену Бурь? – спросила Тэра.

– Не знаю, – ответил Таквал. – Шаманы не рассказывают, узнала ли когда-нибудь Афир о судьбе черепах, которых она отправила к Кикисаво. Но мне хочется верить, что любовь защищает от бурь.

Черепахи скрылись под водой, но сразу же поднялись обратно, чтобы подышать. Лунный свет заиграл на причудливых отметинах на их панцирях. Отметины эти не были похожи на те, которые встречаются у черепах в Дара и у тех, что живут у берегов Укьу-Гондэ. Тэра тщательно составила послания, а Таквал научил ее гравировать панцири с помощью кактусового сока. Черепахи очень понравились Торьо и Сами, и обе они помогали успокаивать животных во время их недолгого пленения.

Тэра и Таквал надеялись, что ветровое течение унесет вернувшихся в море черепах назад в Дара, где их поймают рыбаки и, быть может, покажут послания адресатам. Тэра составила сообщения так, чтобы они не вызвали подозрений у льуку, если черепахи вдруг попадут им в руки. На островах был лишь один человек, способный безошибочно расшифровать код.

– Я знаю, что ты до сих пор любишь Дзоми, – сказал Таквал и после паузы добавил: – Прости.

– Сердце – не застойный пруд, не водяной пузырь посреди моря травы, – ответила ему Тэра. – Твоя мать теперь моя мать, твой народ – мой народ. Я никогда не разлюблю Дзоми, но это вовсе не значит, что я не люблю тебя.

– Тэра, ты мое дыхание, зеркало моей души.

Тэра потянулась и шепнула что-то ему на ухо. Удивленный Таквал положил руку ей на живот. Она улыбнулась и поцеловала его.

Черепахи скрылись в волнах, и лишь вечное море привычно сияло в ярком свете луны.

Часть третья

Побеги, политые дождем

Глава 15

Затемненная комната

Пан, шестой месяц восьмого года правления Сезона Бурь (известного в Укьу-Тааса как восьмой год правления Дерзновенной Свободы, а в Укьу-Гондэ как восьмой год после отбытия принцессы Тэры из Дара)

Для простых работяг и слуг, спешащих по своим делам, Императорский дворец был просто массивным комплексом высоких башен и строгих зданий с покатыми крышами из золотой черепицы, спрятанным за толстой и могучей стеной, не уступавшей городскому валу.

Но за башнями и залами, за Стеной Спокойствия, за струящимся ручьем, отделявшим официальные дворцовые помещения от личных покоев императорской семьи, находился сад – тайный мир в мире, скрытый островок нетронутой природы посреди шумной оживленной столицы.

Когда-то император Рагин засеял здесь небольшое рисовое поле, чтобы не забывать о своем крестьянском происхождении. Императрица Рисана – тогда еще консорт Рисана – водила детей по извилистому живому лабиринту, полному фантастических диковинок, сотворенных с помощью иллюзий, а императрица Джиа ухаживала за травами, высаженными у домика – точной копии аптечной лавки в Кокру, где она замышляла ниспровержение вельмож Дара, помогавших ее мужу подчинить себе империю.

Рисовое поле давным-давно засыпали, лабиринт сровняли с землей. На их месте появились новые грядки для лекарственных трав, теплицы, террариумы и клетки с экзотическими животными и насекомыми, обладавшими целебными свойствами.

Дворцовый сад, как и двор Одуванчика, был полностью отдан на откуп императрице Джиа. Однако в одном уголке была заметна чужая рука. Там раскинулось разноцветное море голубых орхидей и маргариток, лазурных гортензий, кобальтовых лотосов и лиловых пионов – плодов многолетней селекции цветоводов Дара. Посреди этого цветочного водоема возвышались валуны, привезенные из каменоломен и со дна озер по всей империи. Эти валуны были схематичными копиями Островов.

На валунах установили миниатюрные макеты географических объектов Дара. Горные гряды по пояс высотой, по припорошенным солью вершинам которых прыгали белки-скалолазы. Грозные скалы, искусственно состаренные при помощи щеток и украшенные плющом и вьюнком, где гнездились воробьи, в данном масштабе напоминавшие гаринафинов. Щитовые вулканы размером с горшечные крышки, слепленные из обожженного теста дворцовыми кондитерами. Крошечные фарфоровые копии Пана, Гинпена, Мюнинга и Сарузы, искусно окрашенные и выполненные во всех подробностях, так что внутри макета Пана можно было найти еще один Дворцовый сад размером с горошину.

Кому же пришло в голову создать эту по-детски игрушечную и утонченную, но одновременно кропотливо сработанную и по-взрослому продуманную копию Дара?

На рассвете роса повисла на кончиках травы, а восходящее солнце отбрасывало длинные тени, в которых влажные цветочные лепестки сверкали еще ярче, на короткое время приобретая золотистый отблеск. Посередине самого крупного камня, имевшего форму Большого острова, располагался прудик – уменьшенная копия озера Тутутика. В этом пруду водились разноцветные карпы, длиной и изяществом плавников способные тягаться с легендарными диранами. Самый крупный золотой карп неторопливо, торжественно описывал круги, словно подражая памятным прогулкам императора Мапидэрэ.

У пруда приземлились два крупных ворона, черный и белый. Птицы поглядели в воду, где рябь разбила отражение восходящего солнца на тысячу осколков. Золотой карп подплыл к ним и начал пускать у поверхности пузыри. Вороны закаркали в ответ, и со стороны могло показаться, будто они общаются с рыбой.

– Сестрица, что творится с твоей подопечной? Она целыми днями рисует и поет, вышивает, сочиняет логографические загадки, бренчит на цитре, играет на флейте, ходит по театрам и посвящает стихи любимым актерам…

– …занимается каллиграфией и трудится в этом нелепом саду, заглядывает в новые кабаки, торгуется, покупая безделушки на рынке, хлещет пиво на гулянках, сплетничает о мальчишках и читает романтические сказки…

– Рапа и Кана, все это – непременные атрибуты жизни богатой девушки.

– Но, Тутутика, она ведь не просто богатая девушка! Как насчет обучения военному делу? Политике? Ее талантам требуется огранка, чтобы она могла служить Дара. Гин Мадзоти в ее возрасте уже подняла восстание против Мапидэрэ…

– …а Дзоми Кидосу отличилась на Великой экзаменации…

– По-вашему, каждый непременно должен заниматься политикой и войной? Разве жизнь рифовой креветки менее прекрасна, чем у величественного крубена? Моя подопечная ищет в жизни красоту; почему же это не может быть ее призванием?

– Красота, красота, красота! Ты другие слова знаешь? Грядет война! По условиям мирного договора с льуку Дара осталось платить дань всего два года!

– Сестры, красота – моя вотчина. Тем более у вас есть свой подопечный, и уж он-то ни о чем, кроме войны и политики, не думает. А я согласна с Киджи: нельзя считать, что война – единственный выход, и стремиться к исполнению выдуманного пророчества. Сколько ни каркайте, меня вам все равно не переубедить. Я буду наставлять девушку так, как мне угодно, а вы делайте что хотите с ее братом.

– Сестрица, ты допускаешь большую ошибку. Искусство не поможет избежать войны, а красота не устоит перед дождем из копий.

Посреди цветущего моря, в окружении миниатюрных островов, стояла необычная хижина. Ее цилиндрическая форма напоминала ножку гигантского гриба, но наверху вместо шляпки-зонтика высилась тонкая труба, согнутая посередине, как рука в локте. Если залезть в горизонтальную часть трубы, как это любили делать садовые белки, можно было увидеть на сгибе огромное зеркало, направленное таким образом, чтобы отражать свет внутрь хижины.

Труба была смотровой, сооруженной по тому же принципу, что и зеркальные трубки в механических крубенах. Однако возле нее не сидел наблюдатель; свет, отраженный зеркалом, перенаправлялся в крошечное отверстие у основания трубы, где было установлено отполированное выпуклое стекло. С помощью этой линзы свет попадал в темное сумрачное помещение.

Изнутри цилиндрическая стена хижины была аккуратно обита плотной тканью, чтобы не выпускать свет наружу, а посередине на полу стоял круглый стол, накрытый белоснежным листом бумаги. Конус света расходился от отверстия в потолке, освещая бумагу, будто полная луна в безоблачную ночь. Сквозь свет лениво проплывали пылинки.

Потолочная линза проецировала на бумагу наружный пейзаж: острова, горы, вулканы, гавани и города, окутанные ярким живописным сиянием золотого рассвета, с резкими очертаниями и контрастными тенями. Многомерный мир здесь превращался в плоское изображение, но в перспективе грани и линии придавали ему объем с точностью, неподвластной даже величайшим художникам Дара, ибо это было творением богов – картиной из чистого света, какую не могли скопировать ни глаз, ни кисть смертного.

Но это еще вовсе не значит, что смертные не пытались это сделать.

Рядом с бумажным экраном стояла на коленях девушка восемнадцати лет, светлокожая и белокурая, как аристократка из горных регионов Фасы. Сосредоточенно сведя брови, она макала в краску кисть из волчьей шерсти, пытаясь штрих за штрихом, мазок за мазком скопировать работу богов.

Художница так увлеклась, что внезапно раздавшийся громкий стук в дверь заставил ее вскрикнуть и выронить кисть. Девушка огорченно посмотрела на испорченную картину.

– Я же ясно распорядилась: не беспокоить меня! – крикнула она.

Ответа не последовало.

– Ну ладно, – пробормотала художница себе под нос. – Не вышло, значит не вышло. Все равно веселее рисовать самой, чем копировать божественные творения.

Она поднялась и открыла дверь в цилиндрическую хижину.

Снаружи, игриво улыбаясь, стоял ясноглазый молодой мужчина.

Ему было чуть за двадцать. Широкоплечий, смуглый, с прямыми черными волосами, он куда больше напоминал своего отца, выходца из Кокру, чем мать, уроженку Арулуги. На нем были командирские доспехи – но не боевые, а церемониальные, для ношения во дворце, изготовленные из шелка и хлопчатобумажной ткани.

– Хадо-тика! – радостно завопила девушка, заключая его в объятия. – Почему ты не написал, что приезжаешь?!

Это действительно был Фиро Гару, сын Куни Гару и Рисаны, ныне известный как император Монадэту. Но этим титулом он пользовался редко, ведь в Дара регентствовала императрица Джиа, его мачеха. Девушка же была его младшей сестрой, принцессой Фарой, дочерью Куни Гару и королевы-консорта Фины.

– Я, вообще-то, не собирался в Пан, – ответил Фиро. – Буквально в последнюю минуту решил. Дело в том… впрочем, тебе вряд ли будет интересно об этом слушать. Ада-тика, чем ты занимаешься в этой мрачной хижине? Текэ и Комэ сказали, ты тут с ночи заперлась.

– Я смотрю, ничто в этом дворце не ускользает от «плавников дирана», – чуть надувшись, сказала Фара, но тут же вновь просияла. – Впрочем, это пустяки. Тут нет никакой тайны. Эта затемненная комната – старое изобретение моделистов для обучения художников основам пропорции и перспективы. Давай покажу. – Она потащила брата в хижину, захлопнула дверь и продемонстрировала, как с помощью поворота трубы можно проецировать на экран различные ракурсы окружения.

Затем они вышли наружу.

– У тебя есть чертежи этой комнаты? – спросил восхищенный Фиро.

– В императорской библиотеке наверняка есть. Мне помогала Айя… Постой, неужели ты решил заняться живописью? – Фара знала, что Фиро увлекался всякими механизмами, сценографией и уличными фокусами, но к искусству рвения он никогда не проявлял. – Хвала Тутутике! До моего брата наконец-то дошло, что в жизни есть место не только езде на огнедышащих чудовищах!

– Да нет же! Просто я подумал, что такое устройство можно поместить на борт погружаемого механического крубена, что позволит картографам точнее зарисовывать береговые линии перед подводным нападением…

Фара закатила глаза:

– Ты, кроме войны, хоть о чем-нибудь думаешь?

– Ладно. Давай лучше поговорим… о тебе. Ты, значит, хочешь научиться рисовать предельно живые картины? Мне казалось, в твоем духе нечто более абстрактное и менее предметное. Помнишь, как в мой прошлый приезд ты прочла мне настоящую лекцию о гениальной госпоже Мире и ее портретах Гегемона, почти неотличимых от оригинала? Как там оно было: «В конце прогулки – туча грозовая, а после боя – радуга луны…»

– «И мы с тобой, кого не понимают, друг друга знать для песни не должны», – закончила Фара.

На миг оба умолкли. Строки эти, несколько веков назад сочиненные Ро Тасой из Римы, описывали встречу поэта, отправленного королем в ссылку за неуместный совет, с музыкантом, игравшим на кокосовой лютне. Фара считала, что эти стихи прекрасно характеризуют силу абстрактных гобеленов госпожи Миры, а вот Фиро казалось, что они куда больше подходят для описания искусства его матери, императрицы Рисаны, бывшей великой мастерицей по части иллюзий.

– Если кто и может научить слепого к красоте болвана вроде меня, объяснив ему, в чем смысл искусства, то это ты, – нарушил Фиро воцарившуюся вдруг угрюмую атмосферу. – Оставайся верна своему стилю, сестренка.

Фара с раннего детства была окружена каллиграфическими свитками Люго Крупо, вышивкой госпожи Миры, старинными вязаными головными уборами с острова Дасу, адюанскими идолами и масками, гигантскими логограммами, приписываемыми мечу великого поточника Юшина Пидаджи, древними ритуальными чашами из бронзы, датируемыми ранним периодом королевств Тиро, и прочими редкими предметами искусства из императорской коллекции. Поэтому в своем хорошем вкусе она не сомневалась.

– Ну… я и так ему верна. Точнее, была верна. Это все Гимото виноват. На прошлой неделе во дворце устроили чаепитие для молодых аристократов. Гости упросили меня показать им несколько моих работ, и я согласилась… Всем понравилось; один лишь Гимото сказал, что в них нет изюминки. «Да я такое в три года рисовал! – ляпнул он. – Это тыква или попка младенца?» Мне было так стыдно…

– Да пошел этот Гимото подальше, – хмуро выругался Фиро. – Дурак он. Возомнил себя экспертом по тыквам, потому что сам на тыкву похож. Башка гладкая, а внутри пусто.

Принц Гимото, старший сын короля Кадо Гару, старшего брата Куни Гару, в Пане был известной личностью. Его частенько видели захаживающим с подарками в дома министров, да еще вдобавок он чрезмерно тратился на редкие травы и лекарства для долголетия императрицы Джиа, утверждая, что якобы любит ее не меньше собственной матери и хочет быть ей как сын. По столице циркулировали слухи, что императрица Джиа намеревается лишить Фиро престола и сделать императором Гимото.

– Дурак, конечно, – согласилась Фара. – Но стоило ему это сказать, как все молодые господа и дамы за столом поспешили с ним согласиться…

– Они поступили так потому, что считают Гимото важной птицей. Если бы он оленя конем назвал, остальные бы принялись наперебой нахваливать его ровные округлые копыта и жесткую, как рог, гриву.

Хотя критические замечания Гимото до сих пор уязвляли Фару, она рассмеялась. Хадо-тика всегда умел развеселить сестру.

– Ему удалось задеть меня за живое. Я поняла, что должна уделить чуть больше внимания технике. Для этого и попросила Айю помочь соорудить эту комнату.

– Разве Айе не нужно изучать классику военного дела, чтобы достичь повышения по службе? Почему она позволяет себе прохлаждаться, занимаясь всякой ерундой?

Фара показала брату язык.

– Это она перед тобой и Дзоми изображает усердную ученицу, а со мной расслабляется. Она мне такую красивую подушку сшила! Сейчас покажу.

Фара нырнула вглубь помещения и принесла подушку. Продемонстрировала узоры, вышитые Айей Мадзоти светлячковым шелком, чтобы их было видно даже в полной темноте.

– Вообще-то, Айя хотела сделать лампу, работающую от шелкокрапинной силы, но «плавники дирана» сказали, что это слишком опасно, – пояснила девушка.

Фара также продемонстрировала брату хитрые вентиляционные отверстия, пропускавшие воздух, но не свет, и обмотанные шелком веревки для управления светотрубой, благодаря чему она не натирала на руках мозолей.

– Слишком много удобств для простой художественной студии, – заметил Фиро.

– По части изобретения удобств Айе нет равных. Когда мы были маленькими, она даже для ручных мышек удивительную мебель мастерила…

– Лучше бы посвятила больше времени военному делу, – перебил сестру Фиро. – На поле боя с удобствами будет туго…

– Это вы с Дзоми хотите вылепить из нее генерала. А кто сказал, что Айя сама этого хочет?

– А как же иначе? – изумился Фиро. – Она ведь дочь тетушки Гин!

Фара тяжело вздохнула:

– Ладно, забудь. Ты так редко бываешь дома, ни к чему тратить время на споры.

– Давай вернемся к живописи. Будь уверена, твои картины гораздо лучше мазни братца Гимото. У него не получится так передать дух изображаемого предмета, пусть он хоть восемьдесят лет подряд без устали учится…

– Довольно, довольно! – остановила его Фара. – Ты в живописи смыслишь не больше, чем я в военном искусстве. Небось считаешь, что я всякими глупостями занимаюсь.

– Главное, чтобы ты была счастлива.

Фара погрустнела, но тут же отогнала улыбкой гнетущие мысли.

– У меня все хорошо. А вот ты… гм… наверняка прибыл на заседание Тайного совета? Я не отвлекаю тебя от важных дел?

– Нет ничего важнее семьи, – ответил Фиро.

Фара посмотрела на старшего брата, не сдержав слез. С тех пор как Тиму отправился в заложники к льуку, а Тэра уплыла за Стену Бурь, двое оставшихся детей Куни Гару сблизились сильнее прежнего.

Она крепко обняла Фиро и, уткнувшись носом в его плечо, спросила:

– Хочешь сходить в усыпальницу отца? Ты же не смог приехать на Праздник ухода за гробницами.

– Нет, я туда не пойду. – Фиро неловко обнял сестру в ответ.

Фара напряглась и отстранилась.

– Почему? – Она посмотрела в глаза брату. – Разве ты не скучаешь по папе? Он был бы рад послушать твои рассказы даже с другого берега Реки-по-которой-ничего-не-плавает.

– Вспоминаю о нем каждый день, – ответил Фиро. – Но я поклялся не показываться отцу на глаза до тех пор, пока не отомщу за него, пока не освобожу от ярма льуку народ Руи и Дасу. Не выполнив клятвы, я не могу к нему прийти. Солдаты перестанут мне доверять, если я отправлюсь плакаться на могилу отца, не принеся ему вестей о победе.

– Опять сплошная политика! Разве обязательно ставить долг императора выше естественных сыновних чувств?

Но Фиро был непреклонен.

– Дорогая принцесса, такова цена, которую приходится платить всем, кто рожден в Доме Одуванчика.

– Лучше бы мы родились где-нибудь в другом месте, – буркнула Фара.

Фиро только вздохнул в ответ.

– До заседания Тайного совета еще есть время, – произнес он мягко. – Может, сходим к усыпальницам наших матерей?

Фара утерла слезы и кивнула. Брат и сестра направились вглубь Дворцового сада.

Джиа и сама не заметила, как оказалась у дома за границей Сарузы, куда Фин Цзинду поселил ее, пока Куни воевал. Территорию окружала низкая каменная стена с плетеной оградой; вьюнок тянулся по жердям, заползал в отверстия, превращая плетень в живописное розово-сиреневое полотно. За распахнутыми воротами виднелся аккуратный огородик, разделенный на грядки для лекарственных трав и зелени, которая употреблялась в пищу, овощей и декоративных цветов. Вдоль каменной тропинки, ведущей к дому, цвели желтые одуванчики.

Краски были ярче, чем Джиа помнила, а цветочный аромат ностальгически щекотал ноздри. Ей почудился голос Ото Крина, призывающего солдат начать ремонт, а за боковой калиткой в большом саду возникла фигура домоправительницы Сото, играющей с маленьким Тото-тикой. Новорожденная Рата-тика, наверное, спала в доме.

Джиа ненадолго задумалась о событиях последних двадцати с хвостиком лет, вспомнила, как некогда попала сюда, будучи пленницей Маты Цзинду, Гегемона, пока ее муж Куни оставался далеко на Дасу и не мог освободить жену и детей.

Она открыла калитку и вошла.

У дома росла раскидистая софора, ветви которой были тяжелы от сладких белых цветов – в детстве Джиа просто обожала ими лакомиться. Высоко на суку сидели две девочки лет пяти или шести и бамбуковыми жердями снимали самые нежные цветки с кончиков тонких веток.

– Осторожнее! – крикнула она малышкам.

– Не волнуйтесь, госпожа, – ответила девочка постарше, – мы с Шидо обвязались веревкой. Я крепко держусь за ствол и поймаю ее, если она упадет.

– Мы приготовим для вас сладкий цветочный супчик, – добавила младшая. – Ви говорит, такой очень любила ее мать.

К горлу Джиа подступил комок. Эти девочки были сиротами; их отцов забрали в солдаты, а матери погибли в непрекращающихся войнах, раздиравших Дара. Сперва повстанцы воевали с ненавистной империей Ксаны, затем раздоры начались между новыми государствами Тиро, созданными Гегемоном. Мата Цзинду был могучим воином, но правитель из него вышел никудышный.

Джиа приютила девочек, чтобы те не попали в лапы торговцев людьми, продававших детей в дома индиго или куда похуже. Как у многих бедняков в Дара, у них не было фамилий, и звались они простыми именами, без прикрас классического ано. Формально Ви и Шидо были ее служанками, но на деле Джиа ухаживала за ними больше, чем они за своей хозяйкой. Девочки пытались хоть как-то порадовать госпожу, и после беспросветной нищеты суп из цветов софоры – обычное крестьянское блюдо – казался им самым изысканным лакомством.

– Уверена, будет вкусно, – ответила Джиа. – Я попрошу Сото приготовить пасту из лотоса, сделаем паровые булочки. Вы ведь таких еще не пробовали?

– Ой, у меня уже слюнки текут! – ответила Шидо.

Она взобралась чуть выше и протянула бамбуковую жердь, чтобы сбить цветы с самого кончика ветки. Маленькие ножки соскользнули, и девочка с испуганным криком полетела вниз.

Джиа кинулась к ней, протягивая руки. «Веревка», которой обвязались Ви и Шидо, оказалась всего-навсего бечевкой для обмотки свертков. Когда Шидо упала, она почти сразу оборвалась, почти не замедлив падение. Девочка рухнула на руки Джиа, и они вдвоем повалились наземь.

– Шидо! – Джиа вскочила, не обращая внимания на ушибленную спину. – Ты цела?

Малышка едва сдерживала слезы. Ссадина на левой коленке сочилась кровью. Джиа быстро осмотрела ее. Левая нога Шидо выгнулась под неестественным углом.

– Не шевелись, – приказала хозяйка. – Похоже, лодыжка сломана. Я сейчас вправлю.

Ошарашенная Ви сползла вниз по стволу.

– Не сломана. – Шидо попыталась сесть. – Не может такого быть. Со мной все хорошо.

Но от резкого движения она сразу же разревелась и вновь растянулась на земле.

– Точно сломана, – удостоверилась Джиа. – Лежи смирно!

– Не сломана! – испуганным, пронзительным голосом возражала Шидо.

– Умоляю, госпожа, умоляю! – Ви упала на колени и отбила поклон у ног Джиа. – Шидо ни в чем не виновата. Это все я. Выгоните меня вместо нее.

Джиа не понимала, что за ерунду лопочет девочка.

– Что ты мелешь? Никто никого выгонять не собирается. Это всего лишь перелом, я его вылечу.

Шидо опять поднялась на колени и тоже поклонилась Джиа в ноги.

– Благодарю вас, госпожа. Благодарю вас! Я стану трудиться в десять раз усерднее. Можете поить меня водой с перцем и кормить горелым рисом за неосторожность.

– Нет, лучше накажите меня! – не унималась Ви. – Я ровня моей недостойной матери, которая обожглась и сломала руку на кухне барона Молу. Выпорите меня, я даже не пикну!

Джиа наконец поняла, в чем дело, и едва не взвыла. Жестокость в этих постоянно переходивших из рук в руки землях царила не только на полях сражений. Мата Цзинду отменил суровые законы Ксаны, но ничем их не заменил. Повсюду расплодились бандиты и торговцы детьми. На воинскую службу людей уводили силой, армии мародерствовали в деревнях, отчего изголодавшиеся крестьяне бежали в города, за горстку риса нанимаясь на службу к богачам. Аристократы Сарузы относились к таким слугам как к мебели. Увечную служанку было проще выбросить на улицу, чем отвести к лекарю. Вероятно, так и погибла мать Ви.

– Я не стану вас наказывать. Вы не сделали ничего плохого.

Она положила ногу Шидо себе на колени и зафиксировала.

– Госпожа, почему вы плачете?

– Потому что знаю, как тебе больно, Шидо-тика.

– Но поранилась-то я, а не вы.

– Когда больно ребенку, в сердце матери тоже открывается невидимая рана.

– Госпожа, мне уже не больно. Правда.

Джиа залилась горючими слезами. Вылечить сломанную лодыжку Шидо не составляло большого труда, но как исцелить израненные души девочек?

– Госпожа, а лечение дорого обойдется?

– Нет, что ты. Перелом лодыжки – невеликая беда. Сама не заметишь, как поправишься.

– А почему вы плачете, хотя Шидо говорит, что ей уже не больно? – допытывалась Ви.

– Я плачу из-за убогости мира. – Джиа крепко обняла малышек. – Вы для него слишком хороши.

Девочки смутились и умолкли.

– Один сказитель говорил, что нам нужен хороший король, – заметила Ви.

– Придет хороший король и все исправит! – морщась от боли, согласилась с ней Шидо.

– Хороший король, – пробормотала Джиа. – Только и всего?

Шидо и Ви замерли. Висячие цветы и изогнутые ветви софоры перестали раскачиваться. В доме стихла болтовня слуг, в саду перестал лепетать мальчуган. Мир застыл, умолк; стены, ограды, деревья и цветы начали таять в воздухе, теряя краски, становясь бесплотными.

Все исчезло. Джиа осталась одна в серой мгле, как в первом акте одного из представлений Рисаны, которая была великая мастерица на фокусы.

– Народ всегда надеется на хорошего короля.

Джиа резко обернулась.

Говорил ее муж, Куни Гару, но выглядел он иначе, чем в годы ее пленения Гегемоном. Он выглядел на несколько десятков лет старше, совсем как накануне гибели. Куни умер за свой народ, как подобает императору Дара.

– Люди и впрямь говорят, что хороший король – предел их мечтаний, – произнесла Джиа. – Но этого недостаточно. Даже самые лучшие правители рано или поздно умирают.

Она подумала, не спросить ли мужа о Рисане: уютно ли той в царстве призраков, простила ли она Джиа? Но разве те, кто пересекали Реку-по-которой-ничего-не-плавает, не теряли все воспоминания о земной жизни? Гневается ли на нее Куни за всех тех юношей, с кем она делила ложе после его смерти? Вряд ли супруг запретил бы ей искать утешения в их объятиях холодными одинокими ночами. Слишком великодушен он был. Кроме того, эти юноши были важными сценическими элементами в задуманной постановке, а Куни как никто другой понимал всю значимость политического театра. Возможно, его даже забавляли ее юные живые игрушки…

Тут Джиа сообразила, что перед ней не настоящий Куни, а лишь фрагмент ее воображения. Но вновь увидеть мужа все равно было приятно. Она тосковала по его теплым рукам, по уверенной, несмотря на брюшко, осанке, по лукавой ухмылке, с которой он спорил с философами-моралистами. Он обещал ей невзгоды, одиночество, долгую тоску. Обещал сделать ее жизнь интереснее и даже после смерти держал обещание.

– Ты ищешь большего, чем Милость Королей, – сказал Куни. – Ты хочешь, чтобы в Дара воцарился мир, в котором станет не важно, кто именно король или император.

– Народ Дара этого заслуживает, – кивнула Джиа.

– Милость Королей – инструмент, который непросто освоить, но кто-то должен им владеть.

– Нет, – Джиа помотала головой, – Милость Королей слишком опасно оставлять в руках одного человека. Должен быть способ обеспечить длительный мир, предотвратить разруху, которая царила во времена тиранов, таких как Мапидэрэ или Гегемон. Я должна навсегда убрать в ножны Отвагу Дикарей, Амбиции Дворян и Милость Королей, не оставив при этом слабых на произвол сильных.

– Всегда найдутся волки, жаждущие крови, – заметил Куни. – Думаешь, овцы выживут без доброго пастыря?

Джиа улыбнулась. Вспоминая о жизни с Куни, она больше всего тосковала по их извечным спорам и советам, которые супруги постоянно давали друг другу.

– Дурной пастырь, наточивший нож, может оказаться в сто раз хуже волков.

– Ты ищешь совершенства. Но между совершенством и злом подчас нет разницы.

– Совершенство недостижимо. Но зло рождается именно оттого, что мы запрещаем себе стремиться к лучшему.

– Ты рассуждаешь о возвышенных идеалах, – сказал Куни, – но даже во имя мира проливается кровь и множатся груды костей.

– В свое время ты без раздумий переплывал кровавые реки и перемахивал через костяные стены.

– С годами приобретаешь опыт, и взгляды меняются, – возразил он. – Я… много о чем жалею. Разве тебя тоже иной раз не одолевают сомнения?

– Ты с радостью отринул любые сомнения, свалив на меня всю грязную работу. Кто, по-твоему, разобрался с твоими самовлюбленными генералами? – жестко ответила Джиа.

Куни вздохнул. Не в каждом споре рождается истина.

– Ты что-то замышляешь, – произнес он спустя некоторое время.

У Джиа сжалось сердце. О чем он догадывался?

– Ты остаешься регентом, отказываясь передать престол Фиро, – продолжил Куни. – Утверждаешь, что он не готов, что всем островам Дара нужен мир, который можешь обеспечить только ты. Уверена, что на самом деле тобой не движут более низменные стремления?

– Что ты имеешь в виду?

– Случись война, жизнь Тиму окажется в опасности. Но он отпрыск Дома Одуванчика, а это накладывает определенные обязательства. Как говорится, зубы на доску.

Джиа расслабилась. Очевидно, даже во сне ей удавалось сохранить тайну. Не уронить маску перед призраком любимого человека.

– Разве плохо, когда желания матери совпадают с потребностями народа? – спросила она.

– А если не совпадают?

– Ну, тогда… Зубы на доску, как ты сказал.

Куни вздрогнул. Отношения императора со старшим сыном были непростыми, и Джиа понимала, какие чувства испытывает ее муж: вину, сожаление и беспомощность от неспособности изменить прошлое.

– Нужно было давным-давно сделать Тэру наследницей… может, тогда бы Тиму не пришлось ехать на Руи…

– Нам до последнего кажется, что наши дети не готовы, – ответила Джиа. – Тэра ведь тоже поступала вопреки твоим желаниям, разве не так?

– Так. Мы вырастили детей, которым хочется интересной жизни.

– Это правда.

Они переглянулись, утешаясь безмолвной гордостью, которую видели в глазах друг друга. Сердце Джиа сжалось от глубокой тоски. Ей захотелось остановить время, чтобы это мгновение тянулось вечно. Чтобы они навсегда остались за пределами дворца, за границами Безупречного города, подальше от тайных замыслов и заговоров, которые плели она и другие вокруг нее, вдали от самой реальности.

Но Куни начал таять. Время не способны остановить ни боги, ни смертные, ни даже призраки.

– Будь поласковее с Хадо-тикой, – поспешно попросил Куни. – Он похож на меня…

– Пожалуй, даже слишком.

– Ему хочется того же, что и тебе. – Прозрачная фигура Куни улыбнулась. – Счастья для всего народа Дара. Просто он считает, что может добиться этого другими методами.

– Знаю, – хрипло выговорила Джиа.

Еще не полностью отпустив навязчивый сон, Джиа очнулась в постели рядом с двумя молодыми мужчинами. Те застенчиво, умильно улыбались, и ей стало немного стыдно за то, что она успела забыть их имена.

– Ступайте за Ви и позавтракайте, – сказала она, поцеловав обоих.

Ви, «первый плавник дирана», уже дежурила у постели Джиа. Она спокойно, стоя абсолютно неподвижно, дождалась, пока мужчины оденутся, и увела их.

В спальню проскользнула Шидо, «второй плавник дирана». Ее шаги звучали тише шелеста софоры, но были выверенными и смертоносными, как тысячекратно закаленный стальной меч за спиной.

– Госпожа, вас хочет как можно скорее видеть домоправительница Сото.

Джиа вопросительно вздернула брови. Ей было уже пятьдесят четыре, но даже в постели, без макияжа, она выглядела горделиво и величественно. Утрату былой красоты компенсировали уверенность в себе и непоколебимость суждений.

Шидо наклонилась и зашептала хозяйке на ухо, несмотря на то, что в комнате, кроме них, никого не было.

Джиа закрыла глаза и на минуту задумалась:

– Он сразу отправился к ней?

Шидо помотала головой:

– Сначала он навестил принцессу Фару, а затем посетил святилище Ясного Кокона. Госпожа Сото узнала о его прибытии, когда застала Фару и придворного повара за составлением меню к сегодняшнему ужину.

Джиа кивнула:

– Передай госпоже Сото, что я занята и увижусь с ней за ужином.

Пришел черед Шидо посмотреть вопросительно.

– Я и так знаю, что скажет Сото, – горько улыбнулась Джиа. – Это может подождать.

Шидо отвесила госпоже поклон джири и скрылась так же тихо, как и вошла.

«Ах, моя старая подруга Сото, – подумала Джиа. – Ты по-прежнему считаешь, что мы с Фиро можем встретиться на полпути. Но как найти компромисс между желанием навсегда убрать меч в ножны и желанием искромсать им тысячи людей? Мне бы твою веру…»

Ей одновременно приходилось следить за множеством замыслов внутри замыслов.

Джиа бросила взгляд на подушки и заметила, что один из ее любовников забыл нефритовую заколку. Она подняла ее. Вспомнила, что этих мужчин привел Гимото, под предлогом того, что они были учеными-кашима, обнаружившими в архивах древних правителей Тиро сведения о добродетельных королевах-регентах, исполнявших волю народа. На свидание они нарядились в облегающие мантии, подчеркивающие фигуру, и надушились дорогими духами из лучших алых домов. Оба были столь молоды, что их суммарный возраст не достигал возраста Джиа.

«Достопочтенная и священнейшая тетушка-императрица, – стоя на коленях, обратился к ней Гимото, всем видом выражая торжественность и благоговейный трепет, – твой смиренный отрок желает тебе доброго здравия и вечного правления. Пусть энергия этих молодых людей, моих друзей, поспособствует этому».

Джиа усмехнулась, представив, как перекосило бы Тете, мать Гимото, если бы та узнала, что ее сын демонстрирует преданность с помощью таких вот «подарков».

Сильным решительным ударом она разбила нефритовую заколку о кровать и небрежно отшвырнула обломки.

Эти мужчины были весьма энергичны в постели и достаточно понравились Джиа, но видеться с ними снова не входило в ее планы. Юные любовники были нужны ей не столько для того, чтобы развеяться, сколько для отвлечения внимания окружающих. Когда-то она посоветовала Куни взять вторую жену, чтобы скрыть от Гегемона свои политические амбиции, и эти молодые люди служили той же цели. Никто даже и не станет подозревать, что правитель, проводящий все время в любовных утехах, на деле следует долговременному плану. Беспорядочные связи соответствовали расхожему образу, который сложился у многих людей в отношении власть имущих, и, укрывшись за пеленой ложных ожиданий, Джиа могла незаметно строить козни.

Однако у этих «отвлекающих факторов» были и свои интересы. Очевидно, Гимото надеялся, что молодые любовники добьются расположения императрицы и станут передавать ему все, что она прошепчет во сне. Это представляло опасность, а потому Джиа следовало соблюдать предельную осторожность.

Утренний сон крайне обеспокоил ее. Такие сны были следствием ее мягкости и сомнений – а этого Джиа позволить себе не могла. Возможно, что на нее также подействовали испарения, выделявшиеся в ходе экспериментов. Джиа решила в будущем пользоваться более надежной маской.

Выходки Гимото были в основном безвредными, но Джиа предпочла бы, чтобы парень поднаторел в политике. Полное отсутствие такта и глупые попытки в открытую, при помощи подарков, снискать расположение министров Тайного совета заставляли ее снисходительно качать головой. Разумеется, этих подарков никто не принимал. Министры хорошо помнили заветы хитрого старого лиса Кого Йелу. Однако те, кто были рангом пониже и не входили в Совет, устраивали пиры в честь принца, и слухи о том, что Джиа собирается назначить нового императора, распространялись в народе.

Это было ей на руку.

Она надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы Фиро наконец-то сделал правильный выбор. Ради народа Дара ему следовало отступиться.

Перед глазами невольно встал образ ее родного сына Тиму, единокровного брата Фиро. Джиа почти машинально потянулась к нему, но тут же остановилась.

– Береги себя, Тото-тика, – прошептала она.

Затем решительно отвернулась, мысленно захлопнув двери, за которыми скрывались ненужные заботы, и позвала фрейлин.

– Мне нужно одеться ко двору.

Глава 16

В храме Пэа-Киджи

В это же время на берегу озера Аризузо, на горе Киджи на острове Руи

Служители храма Пэа-Киджи основательно готовились к монаршему визиту. Пэкьу Вадьу, известная также под именем Танванаки, Покровительница Дара, собиралась прибыть в компании своего супруга, императора Такэ, чтобы принести жертву богу и помолиться о даровании осеннего урожая и обильного приплода коров.

Верховная шаманка освободила свои просторные покои, чтобы в них навели чистоту и порядок – там должно было временно разместиться семейство пэкьу, – и перебралась в комнату настоятеля. Настоятель, в свою очередь, выселил старших жрецов из дома, где проводились медитации. Чтобы танам и телохранителям пэкьу было удобно спать, им предоставили кельи младших шаманов, которые переместились в здание, где жили монахи и монахини, из-за чего тем, независимо от ранга, пришлось потесниться, набиваясь по шестнадцать человек в комнаты, предназначенные для восьмерых.

«Так уж устроен мир», – сетовал настоятель. Несмотря на служение богам, ему приходилось потакать и преходящей власти.

Он бросил грязную тряпку в корыто, прополоскал ее, отжал и опять полез по лестнице к лицу Пэа-Киджи.

– Хватит уже считать ворон! – Верховная шаманка, скрестив руки, стояла у подножия статуи и подгоняла местных монахов и монахинь, которые занимались уборкой в зале, предназначенном для жертвоприношений. – Во время визита пэкьу глаза Пэа-Киджи должны блестеть.

– Само собой. Само собой. – Настоятель остановился на полпути и изобразил подобие поклона. От этого он едва не потерял равновесие и, схватившись за лестницу, невольно сжал тряпку. Несколько капель упали прямо на лицо верховной шаманки.

– Совсем одурели?! – Она отскочила в сторону и выругалась. – Что за разгильдяйство? Какой пример вы подаете местным дикарям?! За ужином получите лишь половину порции!

– Ваша милость очень любезны, – ответил настоятель. И прежде чем вновь поклониться, предусмотрительно сунул тряпку за пояс.

– Работайте, – небрежно махнула рукой шаманка.

Настоятель добрался до плеча гигантской статуи. Одна только голова Пэа-Киджи была выше его роста. Он осторожно шагнул на губу божества, подобно ящерице цепляясь за нос, и принялся протирать глаза статуи. Те настолько покрылись липкой сажей от огненных жертвоприношений, так любимых танами льуку, что белая тряпка вмиг стала угольно-черной. Настоятель твердо решил не смотреть вниз, дабы ноги его не подкосились от страха при виде далекого пола.

– Живее! Живее! – подгоняла верховная шаманка. – Как за бараньей похлебкой в трапезной стоять да на красивых вдовушек глазеть, так вы первый в очереди!

Настоятель заработал быстрее. Даже богам приходилось мириться с переменами, что уж говорить о священнослужителях. Из-за правого плеча Пэа-Киджи теперь выглядывал громадный гаринафин с открытой пастью, как будто готовой в любой мир извергнуть пламя, а на левом сидел маленький сокол-минген весьма испуганного вида. Поверх традиционного платья дара к статуе приспособили плотную накидку из шерсти длинношерстной коровы, и настоятелю совершенно не улыбалось выбивать пыль из этого шатрообразного атрибута одежды, давно уже не стиранного и провонявшего стухшими благовониями. Поверх лысой головы божества нацепили громоздкий шлем из черепа взрослого гаринафина, и от одного взгляда на устрашающие верхние клыки, длинные, как мечи, настоятеля пробирала дрожь.

Завоеватели-льуку придерживались мнения, что местные боги являли собой «неверные трактовки» откровений Все-Отца и божеств Укьу. Покойный пэкьу Тенрьо не притеснял жрецов и всех, кто верил в Киджи, считая, что они помогают унять волнения в обществе. Его дочь Танванаки продолжала политику отца. Местным жителям дозволялось поклоняться Киджи и другим богам Дара сколько вздумается, но Танванаки тем не менее внедрила в ритуалы некоторые изменения, дабы отметить превосходство верований льуку. Во главе каждого храма поставили шаманов, чтобы приглядывать за жрецами и на корню задавить бунтарские настроения, ежели те возникнут. Опасаясь потерять храмовые реликвии и книги, настоятель был вынужден смириться с переменами, но то и дело размышлял, верно ли он поступил.

– Думаю, сегодня вообще обойдемся без обеда! – крикнула верховная шаманка. – Сами виноваты. Когда закончите здесь, нужно будет проветрить духовные портреты покойных наездников.

У спокойного озера Аризузо, расположенного в огромной кальдере, остановился караван. Подъем на вулкан вымотал лошадей, тянувших повозки, и возницы были вынуждены сделать привал перед последним рывком к храму Пэа-Киджи, уже маячившему вдали. Воины льуку патрулировали лагерь, а слуги и возницы из местных поспешили к воде, чтобы напиться самим и напоить лошадей.

Из небольшой повозки выпрыгнули двое детей, шести и семи лет, и помчались к озеру поплескаться.

– А где же соколы-мингены? – спросил старший, осматривая озеро из-под козырька ладони. Это был стройный светловолосый мальчик, чуть более смуглый, чем стражники льуку. В его манере держаться чувствовалось нетерпение, как будто ему постоянно было скучно и он не мог дождаться, когда случится что-нибудь новое. – Воку рассказывал, что они здесь водятся. – Мальчуган твердо и уверенно говорил на льуку и только название птицы произнес на дара с сильным акцентом.

Он сердито пнул воду, словно бы наказывая озеро за обман.

– Соколы живут не здесь, а на озере Дако, – ответила его младшая сестра. В отличие от брата, все ее движения и жесты были размеренными и как бы продуманными наперед. Она произносила слова с аристократическим выговором дара, которым восхитились бы в Пане, но не слишком уместном в Укьу-Тааса. – Мы его уже проехали, Дьу-тика.

– Не зови меня так, – недовольно ответил мальчик.

– Нам положено разговаривать на языке дара, – возразила девочка с легкой укоризной. – Отец сказал, что на жертвоприношение соберется много крестьян, и нельзя, чтобы они чувствовали себя неловко.

– Плевать мне, что говорит отец, – бросил мальчик.

– Мама тоже будет разговаривать на дара, – сказала девочка.

– Ладно. – Ее брат перешел на дара. – Но этим землекопам неплохо бы выучить льуку.

Тут из самой большой повозки вылезли двое мужчин и направились к детям.

– Дьу-тика, Заза-тика! – крикнул первый из них, молодой, высокий и стройный. – Не заходите глубоко! Тут водятся хищные зубастые рыбы!

Второй, пожилой тан льуку – облаченный, впрочем, в одежду местного чиновника, – рассмеялся.

– Ренга, пусть пэкьу-тааса повеселятся. В храме шаманы и жрецы им спуску не дадут.

Его спутник скорчил недовольную гримасу, но ничего не ответил. Прибавив шагу, оба подошли к детям.

Молодым мужчиной был Тиму, сын Куни Гару и Джиа Матизы, ныне известный как император Такэ. В озере плескались его дети, рожденные в браке с Танванаки: сын Тодьу Роатан и дочь Дьана Роатан.

– Воку Фирна, пойдем загарпуним большую рыбину? – потирая руки и по-щенячьи умоляюще глядя на пожилого мужчину, спросил Тодьу.

Тан усмехнулся:

– Если хочешь здесь порыбачить, пусть тебе составит компанию кто-нибудь из местных. Мое племя жило далеко от моря, и меня укачивает в лодке даже спустя столько лет, проведенных в Дара.

Он говорил на диалекте островов Руи и Дасу, но с акцентом, присущим льуку.

– Ну вот, – разочарованно вздохнул Тодьу. – А я думал, между рыбалкой и охотой нет разницы. Ведь бог Пэтен, научивший людей охотиться, был китом, да? А ты прекрасный охотник.

– Вотан, кое-что общее между рыбалкой и охотой действительно есть, – ответил Воку Фирна. – Мы, льуку, охотимся, чтобы не приходилось полагаться только на домашний скот, а местные ловят рыбу, чтобы не есть голый рис и сорго. Но искусство охоты родилось из нужды, и научиться ему можно только на собственном опыте. Если в Укьу я ходил на муфлонов и туров, это еще вовсе не означает, что я знаю, как ловить рыбу в Укьу-Тааса.

– Дьу-тика, вспомни, чему я тебя учил, – сказал Тиму. – Что ответил мудрец Кон Фиджи, когда король Аму попросил его построить летучую башню над озером Тойемотика?

Все посмотрели на юного пэкьу-тааса. Мальчик молчал. Вместо ответа он зашел глубже в воду, уставившись себе под ноги, как будто высматривал крабов или ракушки.

– Чего молчишь, Дьу-тика? – окликнул его отец с ноткой нетерпения в голосе. – Мы проходили это всего пять дней назад. Ты должен был выучить эту главу «Деяний властителя» Поти Маджи.

Тодьу избегал отцовского взгляда. Он поднял со дна камень и бросил его далеко в озеро.

Тиму был заметно раздражен. Но он не успел отругать сына, поскольку на помощь мальчику пришла младшая сестра.

– Кон Фиджи искал архитектора по всему Мюнингу, пока не нашел такого, о ком все хорошо отзывались, – ответила Дьана. – Он представил этого архитектора королю. «Как же так, Кон Фиджи?! – воскликнул король. – О твоей мудрости слагают легенды! Почему ты сам не спроектируешь башню?» Однако Кон Фиджи ответил: «Я могу составить свод законов, благодаря которому в государстве воцарится гармония, но мне не под силу сконструировать башню, которая выдержит дожди и бури. Я не настолько глуп, чтобы не положиться в таком деле на опыт специалистов. Знать самого себя – вот залог мудрости».

– Молодец, – с улыбкой похвалил дочь Тиму. – А можешь написать «Познай себя» логограммами классического ано?

Дьана вышла на берег и сложила из ила две кучки. Затем палочкой аккуратно придала им форму логограмм: гитрэ юту.

– Вот умница! – воскликнул Воку Фирна. – Пэкьу-тааса, ты пишешь не по годам изящно, не хуже своего отца.

Покраснев от смущения, малышка ответила ему поклоном-джири.

– Не перехвалите меня. Я умею писать всего несколько сотен логограмм и имею лишь общее представление о деяниях Кикисаво и Афир. Мало что знаю об окружающем мире, и уже тем более не знаю себя.

– Ха, да я в твоем возрасте не мог даже…

– Вот это улитка! – воскликнул Тодьу и с брызгами зашлепал к берегу.

У него на ладони лежала ракушка размером с кулак.

Мальчик подошел к Воку Фирне, небрежно растоптав правой ногой написанные Дьаной логограммы.

– Правда, похоже на шлем-череп? Ох и вкуснющая, наверное, эта улитка!

Он сунул раковину под нос Воку. На вид она ничем не отличалась от сотен других, усеивавших прибрежные камни. Заметив, что ее логограммы уничтожены, Дьана скривилась, готовая расплакаться, а Тиму вскипел от злости на сына.

– И правда, могучая улитка, – произнес Воку, чтобы разрядить напряжение.

– Думаешь, она лютая? – спросил Тодьу. – А зубы у нее есть?

Не обращая внимания на расстроенную сестру, он потыкал моллюска палочкой, которой только что писала Дьана.

Девочка бросилась к отцу; тот подхватил ее на руки, крепко прижав к груди. Дьана обвила руками шею Тиму и уткнулась в нее носом.

– Нашел у кого спросить; можно подумать, я разбираюсь в улитках, – ответил Воку. – Но помнится, было дело, когда саранча в соседние области нагрянула: тогда люди здесь одной рыбой да улитками из Аризузо питались.

– Тан-тигр Воку, вот уж не знал, что вы изучаете местную историю, – заметил Тиму, стараясь избегать грозных взглядов на сына.

– Раз местные их едят, значит не такие уж эти улитки и лютые. – Тодьу бросил ракушку на песок.

– В историки я не мечу, – сказал Воку, – но министру обрядов полезно знать местные традиции. Меня весьма удивило, что в соседнем регионе в ходу множество народных логограмм, у которых корнем служат слова «сеть» и «крючок», хотя до моря отсюда далеко. Да, народная логограмма – это сборная логограмма, составленная на основе логограмм классического ано, не признанная чиновниками и мудрецами…

– Я знаю, что такое народные логограммы, – с улыбкой перебил его Тиму. – Ими пользуются неграмотные простолюдины, чтобы донести друг до друга простые мысли или призвать удачу: многие верят, что логограммы обладают волшебной силой.

– Не осмелюсь спорить с вами, ренга. Просто я привык, что другим министрам все приходится разъяснять.

– Вот бы и другие министры интересовались жизнью народа Дара так же, как вы, – мечтательно произнес Тиму.

Взрослый разговор утомил Тодьу. Заметив, что на него перестали обращать внимание, мальчик угрюмо побрел обратно в воду.

– Исконная культура Дара крайне занимательна, – произнес Воку. – Я понемногу тренируюсь писать стихи на классическом ано.

– Вот как? – Тиму изумленно вскинул брови. – Поделитесь при случае… Так что вы там говорили о народных логограммах?

– Ах да. Я с большим интересом изучаю их. Мне думается, с их помощью можно разработать письменный язык льуку – сами знаете, зиндарийский алфавит таны учить не хотят, отчасти потому, что местные ставят буквы ниже логограмм. Так вот, я поспрашивал у здешних ученых, почему горные жители пользуются таким количеством логограмм, связанных с рыбной ловлей, но большинство мудрецов воспринимают народные логограммы скептически и вовсе не проявляют к ним интереса. В конце концов я был вынужден обратиться к деревенским старостам, от которых я и узнал, что в былые времена из-за страшного голода крестьянам пришлось заняться рыбалкой в Аризузо, несмотря на крутой подъем к этому озеру. Мне удалось подтвердить подлинность их рассказов благодаря записям монахов этого храма.

– Простому народу для выживания приходится преодолевать многие невзгоды, – заметил Тиму. – Наро и кулеки льуку знают об этом не понаслышке.

– Их знания помогают нам. Если в будущем опять случится неурожай, озеро Аризузо может вновь прокормить многих крестьян.

Тиму был впечатлен. Как он ни старался сблизить два народа, мало кого из льуку заботило благосостояние местных простолюдинов.

Не успел он похвалить Воку, как Тодьу снова пришлепал на берег.

– Мама летит! – крикнул он, указывая в небо на востоке.

Оттуда к ним летел гаринафин. На лице Тиму отразились смешанные эмоции, но в конце концов он собрался с духом, чтобы встретить жену. Как только Танванаки сошла с Корвы, своего старенького, но еще крепкого гаринафина, Тодьу помчался к ней.

– Мама, мама! – торопливо закричал он на языке льуку. – Смотри, сколько улиток я перебил! Сначала я бил камнем тех, что вылезли из воды…

Танванаки посмотрела на сына с теплотой, но не стала ни обнимать его, ни брать на руки.

– Улитку убить любому по плечу, – ответила она на льуку.

– Знаю! Но их панцири ломаются почти как черепа!

– Немного похоже. Испугался небось, когда из них вязкая жижа потекла?

– Нет! Я даже съел одну, чтобы доказать свою храбрость. Потом я решил убивать тех, что плавают в воде. Это гораздо сложнее! Они коварные!

– Коварные? Это почему же?

– Ну, они двигаются… не двигаясь.

– А, то есть тебе кажется, что они в другом месте, когда глядишь на них сквозь воду?

– Точно! Но я приловчился и ни разу не промазал. Когда ты возьмешь меня на охоту? Я уже готов…

– А это еще что? – перебила Танванаки, заметив кровь на ладони сына.

– Так, пустяки. Порезался разбитым панцирем.

На самом деле рана была достаточно глубокой. Танванаки свистом подозвала телохранителя и приказала перевязать ее.

– Больно?

– Ничуть, – ответил Тодьу, хотя и поморщился, когда на ладонь накладывали повязку.

– Хорошо, – одобрительно проговорила Танванаки. – Воин льуку не должен бояться вида крови и избегать боли. Пэкьу-тааса не пристало вести себя как танто-льу-наро.

Тиму наблюдал за их беседой с расстояния в несколько десятков шагов, испытывая одновременно отвращение и смущение. Он стремился быть хорошим отцом и не подражать Куни, который на первое место всегда ставил государственные дела и был не слишком внимательным родителем. Тиму старался проводить с Дьу-тика как можно больше времени, не желая оставлять его на попечение нянь и слуг. Но сейчас сын казался Тиму совершенно чужим, будто в нем не было ни капли его собственной крови.

– Папуль, пусти меня, – шепнула Дьана. – Хочу с мамой поздороваться.

– Конечно. – Тиму опустил дочь на песок.

Девочка подбежала к матери и брату. Танванаки улыбнулась ей.

– Почему ты не поехала с нами? – спросила Дьана на языке дара.

– Пришлось разобраться с несколькими повстанцами, – также на дара ответила ей Танванаки.

Переход на другой язык, казалось, напомнил женщине о чем-то неприятном, и она вдруг приобрела усталый, изнуренный вид.

– С плохими людьми? – уточнила Дьана.

– Конечно, с плохими, – отозвался Тодьу на льуку. – Восстания только плохие люди поднимают. Ты их всех перебила?

Танванаки заметила, как глядит на нее Тиму, и лишь вздохнула.

– Воку, – подозвала она тана, – отведи детей в храм и убедись, что им там будет уютно. Я потом подойду.

Это было произнесено тоном, не терпящим возражений. Даже Тодьу не стал возмущаться.

– Слушаюсь, вотан.

Воку Фирна повел ребятишек к повозке. Он оглянулся на Тиму, в ответ тот лишь помотал головой. Возницы пристегнули лошадей, телохранители расселись по коням, и вскоре караван продолжил путь к храму. Теперь на берегу были только Танванаки и Тиму.

Не издав ни рева, ни стона, Корва отправилась пощипать кустики поодаль от берега. Даже животное, казалось, понимало, что лучше оставить супругов одних.

Над озером пролетел дикий гусь, тревожно курлыкая в тишине.

Тиму подошел к жене и преклонил одно колено, сложив руки на другом. Танванаки ответила на его приветствие кивком. Он поднялся.

– Ты проигнорировала вопрос Дьу-тики, – начал Тиму, не в силах скрыть обвинительный тон.

Когда-то, на заре их совместной жизни, он мог поговорить с супругой о музыке и поэзии, о красоте земли и моря, что открывается со спины гаринафина, и о множестве способов сделать мир прекраснее с помощью любви. Было время, когда Тиму верил, что они оба искренне мечтают о гармонии между льуку и местными жителями. Ему нравилось прикасаться к жене, нравилось чувствовать ее прикосновения, несмотря на то, что их близость началась с жестокости и обмана. Те дни давно минули, но он по-прежнему любил Танванаки необъяснимой болезненной любовью.

– А ты хочешь знать ответ? – угрюмо спросила Танванаки.

Когда-то она могла разговаривать с Тиму нежно, приветливо и терпеливо. Было время, когда ее очаровывали и соблазняли его наивные и глупые идеалы. Любовь Танванаки к мужу была простой – когда сосет под ложечкой, а щеки заливаются краской; с каплей сожаления из-за того, как именно все началось. Когда у них появились дети, чувства окрепли. Но теперь казалось, что супруги только и делают, что спорят и ссорятся.

– Так сколько повстанцев ты убила? – не отступал Тиму.

– Сто шестьдесят пять. – Танванаки снова тяжело вздохнула.

У него подкосились ноги, и он едва не рухнул на песок.

– Целую деревню? – выдавил Тиму.

Жена кивнула.

– За исключением двух токо давиджи, которые доложили гарнизону о готовящемся бунте, – добавила она после небольшой паузы. – Тебе наверняка будет приятно знать, что я наградила их…

– А где же дети мятежников? – Тиму как будто не услышал последнюю фразу. – Нужно пристроить их в хорошие семьи…

– Чтобы они тоже выросли бунтовщиками? – холодно перебила его Танванаки. – Я их всех казнила. Объяснила же: за исключением двух токо давиджи, которые с нами сотрудничали, выживших нет.

– Но ты же обещала! Ты сама сказала…

– Я сказала, что буду проявлять милосердие, когда это возможно! – вспылила Танванаки. – Только представь, четверо крестьян убили спящего наро и сбежали в горы, а никто в деревне не захотел их выдать. У меня не оставалось выбора – этот наро был двоюродным братом Кутанрово Аги. Я и так поступила предельно мягко. Кутанрово требовала казнить жителей всех деревень в радиусе тридцати миль.

Тиму зажмурился:

– Но северный берег острова Руи давно живет мирно. Мне казалось, мы делаем успехи. Такие зверства заставят многих вспомнить годы завоевания и подстегнут новых повстанцев. Вот только засуха начнется…

– Местные жили мирно исключительно потому, что помнили, чем грозит им убийство льуку, – возразила Танванаки. – Пожалуй, лишнее напоминание никому не повредит.

– Но что такого сделал наро, что его убили?

– А с чего ты вообще взял, будто он что-то натворил?

В ответ Тиму лишь молча уставился на жену. Вскоре Танванаки сдалась:

– Он изнасиловал двух женщин, а когда одна из них расцарапала ему лицо, убил ее. Четверо убийц были родственниками погибшей, во главе с ее бабушкой.

– О боги! Ты должна была покарать наро…

– И покарала бы, если бы бунтовщики его не убили! Но раз местные не знают, сколь сурово им придется поплатиться за убийство льуку, ни о каком мире не может быть и речи…

– А как же наша мечта о мирном сосуществовании льуку и дара? Как же наши планы по прекращению насилия?..

– Беда в том, что я слишком к тебе прислушивалась. – Танванаки принялась возбужденно расхаживать туда-сюда. – Я освободила почти все деревни, сделав их жителей вассалами, а не рабами льуку. Приняла твое предложение набрать чиновников из числа местных. Позволила тебе составить большинство законов Укьу-Тааса и в значительной мере сохранить порядки, бытовавшие здесь до нашего прихода. Мы оскверняли своих богов, чтобы потакать вашим. Я даже заставила всех льуку выучить язык дара. Но что я получаю в ответ? Они по-прежнему бегут с островов Руи и Дасу на плотах и передают наши секреты твоей матери. Убивают моих наро и прячут убийц!

– Ты делаешь недостаточно! Мы не договаривались делить население на касты и раздавать привилегии в зависимости от количества крови льуку, которая течет в жилах того или иного человека. Слышала, что таны говорят о дара-рааки и тогатенах? Знаешь, как они называют наших детей?

«Тогатен» буквально означало «недомерок». Так льуку именовали детей, родившихся в результате изнасилований, совершенных солдатами во время завоевания Дара. Танванаки дрогнула, но не отказалась от своих слов.

– Главенство льуку не может быть оспорено. Мой отец приплыл сюда, пообещав нашему народу лучшую жизнь, и я не предам его идеалы. Или ты думаешь, что я могу уподобиться вашим деспотам и запросто отнять у своих танов и наро привилегии, положенные им по праву завоевания? Стоит мне уравнять льуку с местными, как начнется восстание.

– Местные тоже твой народ! Я тоже твой народ!

Танванаки не успела ответить, потому что с горы послышался цокот копыт. Повернувшись, они увидели одинокого всадника в одеянии местного чиновника. Всадник направил коня к ним. Через несколько минут он выскочил из седла и поприветствовал Танванаки земным поклоном.

Это был Нода Ми, предавший Гин Мадзоти во время битвы в заливе Затин, самый высокопоставленный чиновник при дворе в Крифи.

– Ступай в храм, – безапелляционным тоном велела Танванаки мужу.

Деморализованный Тиму одиноко побрел к храму, напоминая улетающего на зимовку гуся.

– И это все, кого они захватили? Шестеро философов-моралистов и судья? Тацзу их побери!

Танванаки выместила гнев на улитках, гревшихся на солнышке на прибрежных камнях, пинками запулив их далеко в воду. Повернувшись, она увидела, что Нода Ми дрожит как осиновый лист, уткнувшись лицом в ил.

– Д-достопочтеннейшая и добродетельная пэкьу, п-пираты т-также д-доставили несколько сотен л-луков и к-копий… – проговорил он, заикаясь и клацая зубами.

– Мне не нужно оружие! Мне нужны люди, способные раскрыть секрет шелкокрапинной силы!

– Они сделали все, что могли! Им б-было известно, что вам нужны ученые люди, но в открытом море н-непросто сыскать токо давиджи и к-кашима…

– Да нет же! Нет! Сколько можно повторять? Мне не нужны книжные черви, наизусть знающие классику ано – для этого у меня есть муж. Я ищу умелых инженеров, способных конструировать механизмы. Мне необходимы учебники, модели, секреты изготовления, а главное – люди, чьи знания можно применить на практике!

– Вотан, позвольте мне сделать еще одну попытку! Умоляю, дайте мне последний шанс! – Нода Ми ударил лбом в ил, словно цыпленок, клюющий рис, и обрызгал грязью сапоги правительницы.

Его нелепое поведение удивительным образом успокоило Танванаки. Она перевела дух и обдумала ситуацию. Нет, она гневалась не только из-за некомпетентности Ноды Ми. Пожалуй, она слишком жестко обошлась с Тиму. Тот всегда был мягкотелым, но его советы часто оказывались полезными. Поначалу, в первые дни завоевания, мятежи вспыхивали один за другим, и большинство умелых ремесленников, изобретателей и ученых, посчитав, что под игом «варваров» жизни им все равно не будет, вступали в ряды повстанцев и либо гибли, либо сбегали из Укьу-Тааса. Когда Танванаки вняла доводам Тиму и стала вести в отношении дара более мягкую политику, бунты постепенно улеглись. За исключением отъявленных преступников, всех местных жителей освободили из рабства, а административные должности были возвращены чиновникам-дара, присягнувшим на верность льуку. Эти же чиновники взимали подати. Многие из местных даже вступили в армию, усилив военную мощь Укьу-Тааса.

Тиму был удобной символической фигурой для усмирения коренного населения, но он не понимал, что уступки имеют действие, лишь будучи подкрепленными силой. Последний бунт был единичным событием, но его следовало подавить со всей строгостью, дабы местные чересчур не осмелели. Слова мудрецов ано, которых Тиму почитал больше богов, были хороши для усыпления воинственных инстинктов дара, но для достижения долговременной стабильности в Укьу-Тааса массовые казни были надежнее.

Танванаки также следовало держать в уме вероятность войны с остальным Дара. Корабли с данью продолжали регулярно приходить с Большого острова, привозя обещанные товары, но Танванаки не доверяла Джиа и остальным дара-рааки. Они, несомненно, что-то замышляли, а срок действия договора о ненападении заканчивался через два года. Несмотря на то что пэкьу презирала образ жизни дара – лицемерие ученых, высокомерие чиновников, пренебрежительное отношение к женщинам, осквернение земли пахотой, – следовало признать, что они обладают мощным оружием. Не проходило ни дня, чтобы она не вспоминала битву в заливе Затин. Дабы завоевать Дара целиком и обеспечить себе светлое будущее, льуку было необходимо узнать секреты механизмов дара. В Укьу-Тааса ученых и инженеров было крайне мало, и Танванаки придумала похищать с центральных островов специалистов и заставлять их работать на нее. Многие таны, особенно наиболее консервативно настроенные, не желали полагаться на местных, видя в этом предательство традиций льуку. Но пэкьу знала, что порой от перемен никуда не деться, и, только осваивая новые способы охоты и войны, можно было добиться в новых землях процветания.

– Возможно, нам следует изменить подход, – произнесла Танванаки достаточно спокойно, даже доброжелательно. – Не ваша вина, что пираты, с которыми мы связались, слишком глупы.

Нода Ми поднял голову и с надеждой устремил на пэкьу измазанное илом лицо.

– Вместо того чтобы просить пиратов ловить непонятно кого, попробуем сделать их посредниками. – В такие моменты Танванаки доставляло удовольствие говорить на дара. Этот язык как будто был специально создан для интриг и коварных замыслов. – Дара-рааки – алчные безбожники…

– Вне всякого сомнения, о мудрейшая и всевидящая пэкьу!

Глаза Ноды Ми засверкали. Ему явно нравилось строить козни против своего же народа. Но, заметив, с каким отвращением посмотрела на него Танванаки, он умолк.

– С помощью пиратов установите контакты с охотниками до наживы на центральных островах, – продолжала Танванаки. – Предложите им искать ученых мужчин и женщин и продавать тех пиратам. Пусть сосредоточатся на Димуши и Диму, крупных городах, где исчезновению нескольких инженеров не придадут большого значения. Главное, чтобы не вышло наружу, кто за всем этим стоит, кто покупатель – иначе это даст узурпаторше Джиа повод для нападения.

Нода Ми снова ударил лбом в ил:

– Какой хитроумный план! Пэкьу, в анналах истории Дара вам не найдется равных. Сущее благословение, что у Островов появилась столь мудрая и дальновидная защитница. Хвала всем богам льуку…

Танванаки направилась к Корве, чтобы не слышать окончание этой льстивой тошнотворной речи.

Надраенная до блеска статуя бога одиноко сидела в жертвенном зале храма Пэа-Киджи. Монахи и монахини, шаманы и жрецы, члены монаршей семьи, телохранители и слуги уже отошли ко сну. На алтаре компанию богу составляли лишь свечи из китового жира, которые горят очень долго.

На вершине горы-вулкана непреклонно завывал ветер. Резкий порыв его распахнул двери зала, предназначенного для жертвоприношений, впустив внутрь вихрь палых листьев. Свечи замерцали.

– Ого, брат мой, да ты весь сияешь! По-прежнему доволен своим выбором? Понравился тебе кровавый пир, устроенный с утра Танванаки?

– Тацзу, твоя непочтительность меня коробит. Ты же прекрасно знаешь, что я не этого хотел.

Раздался скрежещущий смех, как будто акульи зубы раскусили льдину.

– Прости. Я не старая черепаха. Не могу философствовать с серьезным видом, как какой-нибудь захудалый мудрец из числа смертных. Если не умеешь смеяться над смертью, будучи богом, лучше самому стать смертным.

– Луто так и сделал. Ему хватило смелости.

– Скорее уж глупости. Ну что, работает план твоего мальчугана?

Последовала долгая пауза. Пламя свечей на несколько секунд замерло, а затем всколыхнулось в унисон, как деревья на ветру.

– Тиму многих спас.

– Этим он себя по вечерам успокаивает? И ты заодно, отъедая бока на жертвоприношениях льуку?

– Ну, положим, ты от пламенных жертв тоже не отказываешься. Да и пираты твои совсем распоясались.

– Мои пираты? Прости, братец, но ты, верно, забыл, что нам не положено вмешиваться в дела смертных. Моя работа – посылать бури. Если пираты умело находят тихие гавани, я ничего не могу с этим поделать.

– Тогда прекрати донимать меня смертями, к которым я не имею отношения!

– Если вас с Тиму терзают сомнения и совесть, то только потому, что вы недовольны уступками, на которые сами же и пошли. Я никого не осуждаю, просто констатирую очевидное. Не нужно меня винить.

– Тацзу, ты можешь сколько угодно прикидываться безнравственным слепнем, но я заметил, сколько хлипких плотов с беженцами успешно добираются до других островов. Не отнекивайся, тебя тоже волнует судьба жителей Дара.

Последовала еще одна долгая пауза. Вихрь листвы замедлил вращение, словно бы призадумавшись. А затем снова ускорился.

– Они стремятся к свободе, а свобода – моя вотчина. Направляя беженцев, я не нарушаю наш договор.

– Повтори это еще несколько раз, авось и сам поверишь.

– Ладно, допустим, я немножечко за них переживаю. Меня бесит то, что льуку сотворили с моим безупречным обликом, смешав его со своими байками о неуклюжем ките-пройдохе. Да ты сам на себя посмотри! Неужели действительно хочешь, чтобы тебя превратили в этакую мешанину мифов, сделали символом порабощения и убийства?

Пламя свечей вновь застыло. Затем раздался протяжный то ли вздох, то ли вой, и все свечи разом потухли. Вихрь прекратился, рассыпавшись грудой листьев.

В жертвенном зале воцарилась тьма.

Глава 17

Лунные пряники

Тем временем в тайном лагере агонов в долине Кири, у подножия гор Края Света

Погода в степях переменчива. Плоский ландшафт не препятствует ветрам: подобно неудержимым стадам длинношерстных коров, по равнине то и дело проносятся песчаные бури; грозы шумят, словно только вставшие на крыло годовалые гаринафины; могучие вихри мчатся с одного конца континента на другой, гонясь за облаками, будто юные боги за падающими звездами.

На юго-восточной окраине Укьу-Гондэ северо-западные ветра, напитавшись влагой над искристыми волнами моря Слез, с размаху ударялись о Рог. Этот кряж был отрогом Края Света. Воздушные потоки поднимались над горами, охлаждаясь, и накопленная влага изливалась на землю частыми дождями. Поэтому, в отличие от основной части степей, у подножия Рога царил мягкий теплый климат, а благодаря дождям в туманных лощинах журчали ручьи, раскинулись зеленые леса и болота.

По легендам агонов, гаринафин, подружившийся с Кикисаво и Афир, превратился в горную гряду на восточной окраине известного мира и лежал мордой к югу, к бескрайней пустыне Луродия Танта. Льуку тоже верили в это, но считали, что морда крылатого зверя обращена к дальнему северу, к ледяной тундре, куда гаринафинам лучше не соваться. Поэтому они называли эти горы Хвостом.

Влажные теплые долины Укьу-Гондэ напоминали дара о доме, а вот для льуку и агонов они были землей богов, скрытой облаками от взора Кудьуфин. Здесь длинношерстным коровам было тяжело раздобыть столь любимые ими восковые колючки; их копыта вязли в мягкой болотистой почве, заставляя животных жалобно мычать.

Идеальное место для тайного лагеря повстанцев.

– Мама, в меня уже больше не лезет, – пожаловался шестилетний Танто Арагоз, старший пэкьу-тааса агонов, положив надкушенный лунный пряник на побитое фарфоровое блюдце, стоявшее на костяном подносе посреди мехового ковра.

Несмотря на нежный возраст, мальчик уже сообразил, что, когда хочешь увильнуть от нелюбимой домашней работы или отказаться от еды, к матери лучше обращаться на ее родном языке дара.

– Не понимаю я тебя, Кунило-тика, – с досадой ответила Тэра, называя первенца его детским именем. – Они же не простые, а с пастой из лотоса. Самые вкусные!

Она посмотрела на гору пряников посреди обеденного ковра – никто, кроме нее самой, не осилил больше одного – и испытала знакомое каждому родителю чувство разочарования. Надкушенный Танто пряник выглядывал из-за изогнутого края подноса кривым полумесяцем – вот тебе и Праздник середины осени, которого Тэра так ждала.

– Когда я была маленькой, лунные пряники с пастой из лотоса сразу сметали со стола – такая вкуснятина! – попробовала она снова соблазнить сыновей. – Мы с вашими дядями и тетей даже дрались из-за них.

– Гадость эта твоя паста из лотоса, – ответил на языке агонов четырехлетний Рокири Арагоз, младший братишка Танто.

– Прикуси язык, Джиан-тика, а не то будешь наказан, – пригрозила ему Тэра. – Я так старалась, готовила вам эти пряники. Пока все не съедите, из-за стола не выйдете.

Она действительно очень старалась, как и все дара, осевшие в долине Кири. За время пути в Укьу-Гондэ «Прогоняющей скорбь» приходилось погружаться под воду чаще, чем было предусмотрено конструкцией, и несколько отсеков трюма затопило. Запасы семян, включая большинство коробочек лотоса, сильно пострадали. Прошел не один год, прежде чем специалистам-садоводам удалось вырастить достаточно лотосов, и теперь, впервые после прибытия в Укьу-Гондэ, Тэра решительно настроилась провести праздник по всем правилам.

– Почему мы вообще отмечаем «середину осени», если сейчас лето? – спросил Рокири.

– Потому что Праздник середины осени – это прежде всего праздник урожая, а здесь мы собираем… вот что, не морочьте мне голову. Кушайте лучше пряники.

– Не хочу я их есть, – надулся Танто. – Это силос какой-то.

– Кто тебя научил так говорить? – Тэра перешла на язык агонов, прищурилась и покосилась на мужа, который маячил у входа в шатер, стараясь не отсвечивать.

– Это не я! – Таквал поспешно вскинул перед собой руки, приняв оскорбленный вид, словно бы на него возвели напраслину. – Многим наро и кулекам не по душе оседлый образ жизни, им не нравится копаться в земле, чтобы добывать пропитание. Их дети повторяют за родителями, вот Кунило-тика с Джианом-тикой и нахватались.

Сейчас, спустя шесть лет после прибытия Таквала и Тэры в Укьу-Гондэ, тайное поселение в долине Кири насчитывало уже две тысячи жителей. Дара и агонов здесь было примерно поровну. Таквал формально принял титул пэкьу и подтвердил притязания клана Арагоз на владычество над всеми племенами агонов, хотя далеко не все знали об этих притязаниях. Для льуку номинальным вождем разрозненных племен по-прежнему оставался Вольу. Время от времени Таквал посылал гонцов в Слиюса-Ки и вербовал новых повстанцев. До сих пор Вольу выполнял данные им обещания.

– Что значит «копаться в земле»? – повысила голос Тэра. – Сколько раз мне повторять этим твердолобым танам, что возделывать землю гораздо практичнее, чем пасти стада…

– …когда речь идет о том, чтобы тайно прокормить большое количество человек, – закончил за нее Таквал. – Милая, мы уже вызубрили это наизусть. Ты можешь привести в пример всех детей, которые родились после нашего прибытия в долину Кири, можешь перечислить, скольких засух и бурь мы избежали с тех пор, как оставили скотоводство. Я на твоей стороне, но пойми, остальным тяжело. Это не по-нашему…

– В том-то и проблема, – вздохнула Тэра. – На все у вас одна отговорка: «Это не по-нашему». А на деле агоны мне просто не доверяют. Меня не считают равной тебе и с подозрением относятся ко всем моим предложениям. Я все четко расписываю, растолковываю порядок действий, уговариваю, взываю к здравому смыслу. Как еще мне заставить их понять, что я стараюсь сделать как лучше?..

– Может, агоны начнут больше доверять тебе, если ты перестанешь разговаривать с ними как с несмышлеными варварами, – вырвалось у Таквала. Но он тут же пожалел об этом и смягчил тон. – Послушай, душа моя, я вовсе не хочу сказать, что…

– Я прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать, – перебила его Тэра ледяным, как снежные шапки на вершинах кряжа Рог, голосом. – Я прикладываю все усилия, чтобы не уязвить твоих нежных соотечественников. Мои кузнецы щедро делятся с ними знаниями о выплавке меди и железа и ковке оружия, не принижая при этом качество традиционных костяных изделий. Я ни разу не попросила поставить моих офицеров над твоими танами и воинами, чтобы обучать их владению новым оружием и уходу за ним. Не пожаловалась, что моим ученым и ремесленникам приходится работать в полях, пока здоровые наро и кулеки прохлаждаются, не желая марать руки земледелием. Мне даже пришлось отказаться от обучения танов записи слов языка агонов буквами зиндари, потому что многие из них считают это колдовством. Но если мы хотим одолеть льуку, нужно осваивать новое. Я не виновата, что практика показывает превосходство одних методов над другими…

– Что ты несешь?! – не сдержался Таквал. – «Твои соотечественники»! «Мои соотечественники»! Как, интересно, ты надеешься вести за собой агонов, если не считаешь себя одной из нас? – Он поднялся, откинул занавес и вышел из шатра.

Тэра с трудом уняла приступ ярости и подавила желание догнать мужа и высказать ему все, что о нем думает.

Она повернулась к сыновьям и широко улыбнулась им.

Танто и Рокири уставились на мать испуганными глазенками.

Тэра вздохнула. Праздник середины осени был посвящен урожаю и плодородию земли, любви между родителями и детьми, между бабушками, дедушками и внуками, мужьями и женами, братьями и сестрами, между членами клана. Как и все дара, в последние годы она была слишком занята строительством поселения в долине Кири, чтобы полноценно отмечать его. И сейчас Тэре совершенно не хотелось, чтобы у их сыновей из-за упрямства остались неприятные впечатления об этом празднике.

– Кунило-тика, Джиан-тика, – произнесла она как можно ласковее, – будьте паиньками и скушайте лунные пряники.

Мальчики сунули угощение в рот и дружно сморщились от непривычного вкуса липкой лотосовой пасты.

– Ну что вы гримасничаете, будто я вас отравой кормлю, – снова вскипела Тэра. – Это же очень вкусно!

– Костный мозг саблезубого тигра – вот это вкусно, – буркнул Танто, перейдя на агонский, потому что в языке дара не было слов, обозначающих «саблезубого тигра». – Не то что эта липкая жвачка.

– Налу только тебя мозгом угостил, – пробормотал Рокири, – а ты хитрый, мне ничего не оставил.

– Я старше, – ответил Танто. – Поэтому мне положено…

– Кунило-тика, тебе, как старшему, следует уступать младшему брату. Помнишь, что говорил Кон Фиджи о законе трех братьев? – Тэра остановилась, уловив непонимающие взгляды сыновей. Разумеется, они слыхом не слыхивали про притчи моралистов – все время носились с детьми агонов и учились Луто знает чему.

«В жизни не могла подумать, что однажды начну рассуждать как мастер Дзато Рути. Любят же боги играть с нами шутки».

Она решила сменить тему беседы, а заодно и язык.

– Значит, Налу угощал вас тигриным мозгом? Свежим или вяленым?

– Свежим! – воскликнул Танто, и глаза его заблестели от приятных воспоминаний.

Тэра нахмурилась – и не только потому, что на дух не переносила это так называемое лакомство. Добыча тигриного костного мозга означала, что кто-то из агонов отправился на охоту за пределы долины Кири, а это противоречило ее приказам. Придется сказать Таквалу, чтобы…

– Ой! – удивленно воскликнул Танто и выплюнул маленький изжеванный листик. – А это еще что?

– Так положено, – пояснила мать. – Внутрь каждого лунного пряника кладется кусочек бумаги со счастливым пожеланием. Но у нас бумаги мало, поэтому я положила туда листок лопаточного дерева. – На самом деле вышеупомянутая традиция была распространена не во всем Дара, но Тэра решила не вдаваться в нюансы празднования в Кокру и Ксане. «Не все сразу, надо понемногу приобщать детей к корням», – напомнила она себе. – Прочти, что там написано.

Танто послушно развернул листок и вгляделся в крошечные зиндарийские символы, начертанные матерью. Затем с запинками прочел:

Мир захмелел, лишь я один здесь трезвый.

Весь мир уснул, а я один не сплю.

Стены четыре окружают сердце,

И псы пообок лают на луну.

Тэра терпеливо дождалась, пока сын дочитает. Несколько раз ему потребовалась помощь с незнакомыми словами. Поскольку Тэра была слишком занята управлением тайным поселением, чтобы лично учить детей, в роли наставников поочередно выступали ученые-дара, по крупицам передавая маленьким пэкьу-тааса мудрость родной земли.

К настоящему моменту почти все участники экспедиции Тэры свободно говорили на языке агонов, а вот агоны не спешили осваивать дара. Чтобы не создавалось ощущение, будто два разных народа делят одну землю, Тэра распорядилась сделать агонский официальным языком долины Кири. Но в ее шатре всем полагалось говорить на дара – что, впрочем, далеко не всегда выполнялось.

Пока Кунило-тика справлялся со стихотворением, Тэра молча похвалила себя за то, что воспользовалась идеей Дзоми и, вопреки традиции вколачивать в детей основы логограмм ано, первым делом научила малышей алфавиту зиндари, чтобы те могли хотя бы писать и читать на языке дара. Танто читал не настолько бегло, как хотелось бы Тэре, но она все равно была рада, что ее старший сын не был совсем безграмотным, как дети здешних танов, у которых чтение вызывало отвращение и страх.

– Не понимаю, – сказал Танто. – Что это я только что прочитал?

– Логографическую загадку! – азартно воскликнула Тэра.

В детстве они с братьями и сестрой обожали сочинять и разгадывать загадки, основанные на логограммах ано. Ей не терпелось наконец-то заняться этим со своими детьми.

– А, логограммы, – протянул мальчик, проявив еще меньше энтузиазма, чем при поедании лотосовой пасты.

Учителя совсем недавно начали обучать его логограммам, и он испугался, что мама сейчас захочет проверить его познания.

– Попробуешь угадать? – терпеливо спросила Тэра. – Перечитай стихотворение еще раз и посмотри, какие логограммы могут составить правильный ответ.

– Ну… может, это логограмма моего имени на дара?

– Нет! Детское имя тебе дали в честь деда. Я думала, это будет легко. Сама я эту загадку в пять лет разгадала… Смотри, каждая строчка загадки – это своего рода схема… Впрочем, ты, наверное, не знаешь, что такое схема… Это вроде подсказки по сборке одной из тех костяных штуковин, с которыми вы с Налу постоянно возитесь.

Тэра подняла с костяного подноса фарфоровую тарелку с пряниками. Вытерла поднос дочиста, так, что он стал похож на табличку для письма, которыми сама она пользовалась в детстве, бросила на него немного лотосовой пасты и принялась лепить из нее.

– Две первые строчки загадки указывают, что основной темой является бодрствование. Вот логограмма «открытый глаз». Следующая строчка подсказывает, что открытый глаз нужно поместить над корнем «сердце», чтобы получилась малая логограмма гитрэ, то есть «прозрение», а затем все вместе следует окружить корнем «мир» – вот этим квадратом.

Сыновья пристально следили за тем, как лотосовая паста в ловких пальцах матери превращается в символы.

– У нас уже есть господствующий – то есть главный – корень, – Тэра стала говорить медленнее, чтобы мальчикам было проще следить за ее объяснениями, – поэтому квадрат в данном случае служит обстоятельством причины и означает ограничение. Наконец, мы добавляем сбоку – на это указывает «пообок» – малую логограмму сэнтагэ, что означает «лунное затмение» и записывается как «собака-кусающая-луну». Вы должны помнить, что малые логограммы, которые записывают сбоку от основных, служат фонетическим модификатором: то есть дают нам подсказку, как следует произносить слова. Пока понятно?

Мальчики дружно закивали.

– Тогда скажите, что у нас теперь получилось? – поинтересовалась Тэра.

В ответ – тишина.

– Ну же. Я знаю, что вы все поняли. Учитель Радзутана Пон вам объяснял. Это одна из наиболее часто встречающихся логограмм в трактатах Кона Фиджи.

Снова тишина.

– Может, это логограмма «мирное время»? – спросила Тэра.

Дети внимательно уставились на мать. Танто осторожно наклонил голову, так, что невозможно было понять, подтверждение это или отрицание. Пока его подбородок неуверенно опускался, Тэра почувствовала, что невольно хмурится. Заметив это, мальчик резко замотал головой.

Рокири поспешил повторить за братом.

Тэра тяжело вздохнула. Она мечтала, чтобы сыновья выросли великими учеными, но не тешила себя напрасными иллюзиями.

– Тогда что же это?

Две пары детских глаз отчаянно искали подсказку в ее взгляде.

– Слово, произошедшее от контролируемого прозрения, по звучанию похожее на «сэнтагэ»… – Тэра потянулась руками к логограмме из лотосовой пасты, которая растекалась, как и ее надежды. – Может быть, это «мутагэ», слово из классического ано, означающее «благосклонность-милосердие» или «доверие-сострадание»?

– Я как раз хотел это сказать! – воскликнул Танто.

– И я! – добавил Рокири.

– Правда? – спросила Тэра. – Меня не проведешь. Учитель Радзутана Пон показывал вам эту логограмму всего две недели назад, но готова поспорить, вы ее уже забыли. Нужно быть внимательнее, если хотите стать лучше, чем…

– Мама, смотри! Как будто собака укусила луну! – Рокири указал на пряник, отложенный Танто, по-щенячьи уставился на мать и запыхтел.

Рокири давно уяснил, что милое и невинное поведение может спасти от многих неприятностей, и Тэра не могла перед этим устоять. Забыв про урок, мальчишки принялись кататься по полу, бороться, рычать и весело лаять.

– Я… съем луну… Гав!

– Лучше… съесть луну… чем лотосовую пасту… Тяв!

Тэра снова вздохнула. Она не могла всерьез злиться на сыновей. Как им усвоить смысл Праздника середины осени, когда родители их друзей презирают земледелие? Как полюбить лотосовую пасту, если они никогда прежде ее не пробовали, а все их приятели считают лучшим лакомством жареный костный мозг? Как оценить красоту и тонкость старинной загадки, в которой скрыты отсылки к поэме Лурусена и древнему поверью ано, что мир – это квадрат, накрытый куполом? Как уловить связь с легендой дара о том, что лунное затмение происходит по вине голодной собаки, убегающей от богов среди звезд? Как проникнуть в суть мудрости философов-моралистов, если ты растешь в стране варваров, коим неведома культура дара?

Цивилизация Дара напоминала гобелен, сотканный из тысячи литературных, живописных, музыкальных, философских, религиозных и фольклорных традиций, и все дети в империи росли подобно креветкам на коралловом рифе, без каких-либо усилий впитывая окружающие образы и звуки. Здесь, в этой бедной, истощенной стране, Тэре приходилось показывать сыновьям каждую ниточку в отдельности, и если они не понимали, что значит быть наследниками многообразной красоты Дара, то винить в этом Тэра могла только себя.

– Ладно. Вы не виноваты, что не знаете. Но вам все равно нужно усерднее учиться. Хватит уже играть. Вставайте.

Мальчики неохотно прекратили возню.

– Сейчас покажу подробнее, как работает эта загадка. Кунило-тика, принеси свой набор логограмм.

Танто пришел в замешательство.

– Последний раз с ним Рокири играл, – оживившись, ответил он спустя некоторое время.

Под нетерпеливым материнским взором Джиан-тика принялся рыться в корзине с игрушками, стоявшей у циновки. Наконец он торжественно выудил кожаный мешочек и принес его к обеденному ковру.

Тэра развязала веревочку и высыпала содержимое мешочка на ковер. Все сразу заметили, что в наборе недостает многих символов.

Для обучения детей основам письменности ано в Дара использовали специальные фигурки в виде корней, обстоятельственных и фонетических модификаторов и глифов-окончаний. Складывая из этих фигурок простенькие и средней сложности логограммы, дети постигали, как устроена система письменности ано, и усваивали ее принципы. Поти Маджи, знаменитый моралист и теоретик образования, считал, что играть с фигурками особенно полезно, потому что они предоставляют конкретный, осязаемый доступ к мудрости древних ано. Так, например, используя корень «крыша», чтобы сложить логограмму «дом», и вставляя корень «сердце» в вежливую форму слова «ты», ребенок в ритуальной форме воспроизводит отношения, на которых строится общество Дара.

Даже взрослые ученые нередко держали при себе такие игровые наборы, чтобы расслабиться после работы или учебы. В богатых семьях у детей были фигурки из дорогих материалов вроде нефрита или коралла, у достаточно обеспеченных – из фарфора или сандалового дерева. Для своих детей Тэра изготовила фигурки из обожженной глины, потратив на это редкий выходной день. Увидев, что от набора осталась лишь горстка символов, она почувствовала себя так, будто ее ударили по лицу.

– Где остальные фигуры? – осведомилась она таким тоном, что детям сразу стало понятно: с матерью шутки плохи.

Танто и Рокири переглянулись, но ни один из них не решался ответить.

– Говорите правду, – велела Тэра. – Мама не будет сердиться.

Мальчики были еще слишком малы, чтобы понимать подвох, таящийся за такими обещаниями.

– Некоторые фигуры разбились, когда Джиан-тика складывал из них высоченную башню, – ответил Танто.

– А другие? – переведя дух, уточнила Тэра.

– Кунило-тика отдал их Налу, – выдал брата Рокири.

– Налу попросил их, чтобы научиться писать? – спросила женщина с надеждой в сердце.

Если у кого-то из детей агонов проснулся интерес к письму, она готова была вернуться к плану по созданию для них школы.

– Э… вообще-то, нет, – признался старший сын. – Мы брали у него арукуро токуа, чтобы поиграть, а в обмен отдали фигурки.

– Вы обменяли логограммы на какие-то кости?!

– Ты же обещала, что не будешь сердиться! – Танто съежился от крика матери. – Это были кости саблезубого тигра!

– Я сделала эти фигурки, чтобы научить вас читать! А вы обменяли их на какой-то мусор…

– Меня не интересуют логограммы! – выпалил Танто. – Ненавижу читать! Не хочу читать!

Сердце Тэры было разбито. Она не верила своим ушам.

– Как вы можете такое говорить? Когда мама жила в Дара, ее лучшая подруга Дзоми так стремилась выучить логограммы ано, что отказывалась от пищи, лишь бы лишний раз сходить на урок! Вы хоть представляете, как вам повезло…

– Здесь. Не. Дара, – с вызовом бросил заплаканный Танто.

– Мама сердится! – взвыл Рокири, обеими руками вцепившись в ногу Тэры. – Мамочка, не злись!

Ошеломленная Тэра присела на ковер и залилась горючими слезами от гнева и разочарования.

– Принцесса, спасибо за лунные пряники, – поблагодарила Торьо. – Лотосовая паста очень вкусная. Солдаты и ученые-дара много про нее рассказывали, но я впервые попробовала.

Эта девушка без роду и племени всегда была охоча до новых вкусов и ощущений, с неизменным удовольствием пробуя блюда как агонов, так и дара. Сама она ни разу не брала в руки мясницкий нож, поскольку от вида крови ей становилось дурно, но от жареного мяса не отказывалась.

– Рада, что хоть кому-то понравилось, – сказала Тэра. – Муж и дети эти пряники терпеть не могут.

Они бок о бок косили рис. Перед первым сбором урожая – климат в долине Кири позволял собирать его дважды в год – воду отвели с полей, и острый илисто-смолистый аромат навевал мысли о битком набитых амбарах.

– Может, отдохнем немного? – предложила Торьо, выпрямляясь и утирая пот со лба пучком сухого мха, подвешенным на шее с помощью шнурка из жил. – Сама пряников поешь.

Тэра повернулась к краю поля, где мужчины и женщины расселись кружком, попивая кьоффир и делясь друг с другом историями. Один из танов, Аратен, изображал какое-то сражение. Каждый год Тэра и Таквал приказывали агонам помогать со сбором урожая, но мало кто ступал на поля. Большинство предпочитали «охранять». Аратен был наиболее отъявленным лентяем, утверждавшим, что возня в грязи лишает воинов боевого духа.

– Хорошо, – удрученно согласилась Тэра. – Давай отдохнем.

Они подошли к краю поля и забрались на крытый помост. Здесь обычно обедали в посевной сезон и наблюдали за посевами, отгоняя птиц и прочих вредителей. Отсюда было хорошо видно, что на рисовых полях работали только уроженцы Дара.

– Не понимаю, – произнесла Тэра, сделав паузу, чтобы откусить от пряника и прожевать сочную сладкую массу. – Это же единственный способ накопить силы, чтобы бросить вызов льуку, а они ведут себя так, будто я прошу их броситься в раскаленную лаву. Безусловно, земледелие – тяжелый труд…

– У агонов считается, что порабощение земли противоестественно. Им это занятие не просто не по душе. Они его презирают. К тому же полагают, что поедание растений и зерен – удел танто-льу-наро…

– Предрассудки! Ради победы нужно преодолевать себя…

– Ты хочешь, чтобы агоны стали как дара, – перебила Торьо, – но они другие.

– Ага, зато живот набить не дураки.

Тэра посмотрела за поля, на кладбище у окраины поселения. За прошедшие годы умерло много мужчин и женщин дара. Одни скончались от неизвестных у них дома болезней, другие погибли в когтях хищников и под копытами коров. Кто-то был раздавлен напуганными гаринафинами, кто-то отравился травами или грибами. Кто-то обгорел при взрыве плавильной печи, кого-то зашибло падающими бревнами, на кого-то обрушились строительные леса. Участники экспедиции Тэры понемногу воссоздавали в этой долине фрагменты родины, передавали свою мудрость и знания союзникам. Надгробиями были отмечены могилы храбрецов, отдавших жизнь ради мечты о свободе другого народа. Им уже не суждено увидеть родную землю; их духи не притронутся к логограммам ано, не насладятся благовониями и напитками, поднесенными потомками во время Праздника ухода за гробницами. Найдут ли они путь к Реке-по-которой-ничего-не-плавает, встретятся ли со своими предками?

Тэра прослезилась. Одна из могил принадлежала адмиралу Миту Росо, который погиб, защищая детей агонов от пробравшейся в долину стаи волков. Умирая, он шепнул ей: «Вы копия своего отца, и для меня было великой честью служить вам обоим. Хуголу фа гира ки. Ренга, если получится, отвезите мой прах в Дара».

Но была ли она столь же умелым вождем, как отец? Тэра старалась давать агонам все, что в ее силах, однако не все жертвы оценивались по достоинству. От закаленного металлического оружия агоны не отказывались, но даже и не думали учиться выплавке железа и кузнечному делу. Они жаловались на то, что слишком много земли выделено под распашку, а размер стад каждого племени строго ограничен. Они выживали благодаря пище, выращенной Тэрой и ее соратниками, а сами при этом не желали марать руки и ноги в грязи. Даже собственные дети Тэры не понимали, почему мама грустит всякий раз, когда бьется привезенная из Дара тарелка или рвется старое платье.

– Агоны говорят, что от риса и пшеницы у них животы пухнут, как у коров. – Беззаботный голос Торьо оторвал Тэру от размышлений.

– Что?

– Зерно для них все равно что силос.

– Чушь полнейшая.

– Ой ли? – Торьо развела руками. – Я могу понять, почему агоны так думают. Они тоскуют по свободе, по тем временам, когда могли спокойно кочевать по степям со своими коровами и охотиться на диких птиц и зверей у моря Слез. Скучают по зимним праздникам, когда можно было поставить на стол десять разных видов дичи…

– Земледелие позволяет наиболее эффективно использовать нашу ограниченную землю, а охота опасна, потому что охотникам приходится покидать долину…

– Твоя логика понятна, – ответила Торьо, – но сердцу не прикажешь. Здесь, например, непросто выращивать лотосы, но ты все равно велела Радзутане и остальным попробовать.

– Это другое! Я просто хочу, чтобы мои дети не забывали о своих корнях, а агонам нравится все примитивное и отсталое. Это приведет нас к гибели!

Торьо бросила на собеседницу странный взгляд:

– Многие поколения степного народа выживали в этих суровых краях. Судя по твоим рассказам, напав на Дара, они косили противника, словно рис серпом. Примитивные люди на такое не способны.

Разумеется, Тэра понимала, что степь не слишком годится для земледелия. Агоны и льуку приспособились к окружающей среде, как кулачковые кактусы, восковые колючки и острая кровяная осока. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

– Агоны недальновидны, словно дети. Я всего лишь прошу их о временных жертвах ради будущей победы.

– Но в том-то и дело, – заметила Торьо. – Они беспокоятся о будущем, о своих детях.

– Что ты имеешь в виду?

– Они переживают, что их дети вырастут трусами и слабаками, не способными сойтись один на один с саблезубым тигром или помчаться в бурю на гаринафине, если вместо благословленной богами дичи будут много лет подряд питаться листьями и семенами, выкопанными из порабощенной земли. Они боятся, что их дети не вырастут агонами.

– А кем еще они могут вырасти? – изумилась Тэра. – Это ведь их земля. Их родина.

– Но что значит быть агоном? – спросила Торьо. – Дело не только в происхождении, ведь степные племена испокон веков принимали чужаков и брали в заложники детей. Дело не в земле, ведь степняки не привязаны к одному месту и не проводят границ. Дело в языке и поступках, знаниях и быте – а все это детям нужно осваивать. Им нужно играть.

Тэра задумчиво пожевала пряник. Не будучи привязанной ни к Дара, ни к Укьу-Гондэ, Торьо порой говорила такие вещи, которые не мог бы сказать ни дара, ни агон. Она просто любила жизнь и уважала право каждого жить так, как хочется.

– Ты мудра не по годам, – сказала Тэра.

Торьо с улыбкой наклонила голову:

– Непохоже на похвалу. – Она откусила еще пряника, млея от вкуса лотосовой пасты.

– Это похвала, – возразила принцесса. – Ты видишь все глазами ребенка, и поэтому к тебе следует прислушиваться.

– В детских играх не меньше истины и мудрости, чем в песнях шаманов или изречениях мудрецов ано.

Тэра кивнула, проглотив сладкую пасту, и вспомнила свое детство.

Глава 18

Занавешенный трон

Пан, шестой месяц восьмого года правления Сезона Бурь (известного в Укьу-Тааса как восьмой год правления Дерзновенной Свободы и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

Большой зал для приемов пустовал.

Среди стен и колонн, украшенных искусными резными изображениями Ста цветов (наибольшее внимание привлекали блестящие золотые одуванчики), царила тишина. Потолок, расписанный сценами божественных и героических деяний, а также резвящимися среди волн крубенами и диранами, нависал над пустотой. Императрица Джиа, регент Дара, редко – не чаще раза в месяц – созывала придворных на совет. Ее утомляли официальные ритуалы и церемонии, а с тех пор, как император Монадэту покинул Пан, не было нужды проводить их для проформы.

У северной стены располагался помост в восемь футов высотой, предназначенный для Трона Одуванчика. Однако в период регентства здесь восседала Джиа. Сам же трон, спинку которого украшал, как нетрудно догадаться, громадный золотой одуванчик, был снят с помоста и поставлен напротив государственных советников, губернаторов, аристократов и генералов, в две колонны выстраивавшихся по правую и левую стороны длинного зала во время заседаний.

Когда Фиро еще посещал заседания Совета, императрица Джиа усаживала мальчика на трон, но не снимала шелковый занавес, которым царственный престол был укрыт наподобие того, как укрывают москитными сетками свои кровати богатые купцы с Волчьей Лапы.

– Зачем это? – спрашивал Фиро.

– Чтобы слушать и учиться, – отвечала Джиа. – Если министры и генералы увидят, как ты реагируешь на дебаты, то начнут подводить свои аргументы, чтобы польстить тебе, в то время как им следует убеждать друг друга и меня.

Каждый год в свой день рождения Фиро подавал прошение снять регентство и поднять с трона занавес. Но Джиа всякий раз отвечала: «Твой отец повелел, чтобы я оставалась регентом до тех пор, пока наследник не будет готов принять бразды правления. Ты еще не готов».

В свой двадцатый день рождения Фиро попросил о другом. Он затребовал переставить сиденья в Большом зале для приемов, чтобы правитель, как во времена императора Рагина, сидел лицом к северу – в направлении Неосвобожденного Дара (как теперь называли острова Дасу и Руи) и завоевателей льуку, – а не к югу, как повелось при императрице Джиа.

– Следует помнить, что наша цель – спасение народов Дасу и Руи, страдающих и гибнущих под пятой льуку, – сказал Фиро. – Нельзя забывать, что мой отец, так и не увидевший Дара свободным, должен быть отмщен.

Но императрица Джиа ответила ему отказом.

– Мудрый правитель не должен стремиться к войне, – заявила она и в прямом смысле слова повернулась спиной к Неосвобожденному Дара.

На следующий день Фиро в сопровождении почетной стражи покинул Пан. Он отправился в Тиро-Козо, уединенную деревушку в горах Висоти, где из яиц, привезенных Таквалом Арагозом, выращивали молодых гаринафинов. Фиро поклялся оставаться там, пока не наступит день, когда он по всем правилам воссядет на престол.

С тех пор Трон Одуванчика так и стоял под занавесом в Большом зале для приемов.

Но сейчас Фиро отправился не в этот зал, а в помещение, где проходили заседания Тайного совета, – небольшую комнату в уединенном уголке административного дворцового корпуса. Именно там разрабатывались и принимались законы, по которым жил Дара.

Когда Фиро вошел, все уже расселись кружком в позе геюпа вокруг императрицы Джиа. В Тайный совет входили старшие государственные чиновники: премьер-министр Кого Йелу, секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота Тан Каруконо, глава адвокатской коллегии Доман Готу, глава интендантской службы Ми Рофа, а также верховный казначей, министры повозок и лодок, правосудия, ритуалов, сельского хозяйства, бракосочетаний и так далее – всего около двадцати человек.

Доман и Ми – младшие члены Совета – подвинулись, чтобы дать место Фиро.

– Ренга, – расчувствовавшись, с дрожью в голосе обратился к нему Тан Каруконо, – мы рады вновь видеть вас в Пане.

За прошедшие годы его волосы побелели, как снег. Глаза старика блестели в лучах солнца, пробивающихся через окно.

Доман и Ми смущенно переглянулись. Большинство членов Совета привыкли величать так императрицу Джиа; только Дзоми Кидосу, Кого Йелу и Тан Каруконо этого не делали. Услышав обращение «ренга» из уст Каруконо, они вдруг вспомнили, что так положено называть исключительно императора.

– Вы просто вылитый отец, – продолжил Тан. – Такие же осанка и манеры… разве что вы покрепче будете. Он был бы счастлив увидеть вас…

– Не сомневаюсь, что у императора не меньше дел, чем у советников, – перебила его императрица Джиа. – Давайте оставим сантименты на потом.

Фиро тепло улыбнулся Тану. Он всегда испытывал привязанность к старому вояке. Тан и Кого были последними из старой свиты Куни, но изощренный в политических делах Кого славился скрытностью, и Фиро куда больше подкупали армейская прямота и сердечность Тана. В детстве он частенько навещал Тана, чтобы послушать рассказы о приключениях молодого Куни в Дзуди. Сознательно или нет, юный император отчасти перенес сыновнюю любовь к погибшему отцу на старого генерала.

Но, как верно заметила императрица, сейчас было не подходящее время для проявления чувств. Успокоившись, Фиро кивнул Кого и Дзоми, а затем сдержанно поклонился Джиа.

– Государыня-тетушка, простите, что сразу не зашел справиться о вашем здоровье. Я только утром прилетел на воздушном корабле.

– Время для чаепития у нас еще будет, – ответила Джиа. – Надеюсь, ты хотя бы посетил усыпальницу матери?

– Конечно.

– Хорошо. – Джиа выпрямилась. – Ты сообщил, что хочешь выступить перед Советом с новым прошением. Мы слушаем.

– Мое предложение касается гаринафинов из Тиро-Козо. Но сперва позвольте рассказать о корабле…

То, что Дара получил от принца Таквала гаринафинов, было государственной тайной, известной лишь избранным. Тренировочная база Тиро-Козо располагалась в долине глубоко в горах Висоти, куда можно было добраться только по воздуху. Будущие наездники и обслуживающий персонал жили там круглый год, а территорию охраняли настолько тщательно, что даже залетных птиц беспощадно отстреливали.

Обручение Таквала с принцессой Тэрой и их отплытие на «Прогоняющей скорбь», разумеется, получило широкую огласку. Но когда Стена Бурь расступилась, а затем почти сразу же снова сомкнулась, уничтожив резервную флотилию льуку, Тэру вместе со всеми, кто плыл на ее судах, тоже признали погибшими. С города-корабля льуку, посланного Танванаки навстречу подкреплению, заметили, как корабли Дара ушли под воду после нападения одинокого гаринафина.

Широкая общественность не знала, что «Прогоняющая скорбь» и другие суда ее класса могли перемещаться под водой, и императрица Джиа приняла решение не разубеждать подданных империи, в том числе и жителей Неосвобожденного Дара, в гибели принцессы. Танванаки и другие захватчики могли счесть угрозой для себя союз дара и агонов и использовать его как предлог для нарушения договора о ненападении. Но если корабли погибли, то и опасности никакой, стало быть, нет.

Поэтому Тэре были устроены церемониальные похороны и посмертно пожалован титул великой принцессы. Часть ее придворных регалий была захоронена в пустой гробнице императорского кладбища, по соседству с пустым склепом императора Рагина, чье тело также не было найдено.

Дзоми, Фиро и те немногие, кто знал правду, не сомневались, что у Тэры в Укьу-Гондэ все получится. Их вера укрепилась еще сильнее, когда через океан ветровым течением принесло черепах, на панцирях которых были выгравированы особые послания. Оставалось придумать, как одолеть льуку на островах Руи и Дасу.

– …купец с Волчьей Лапы подобрал беженцев на островах, именуемых Яйцами Шелкопряда, – продолжал Фиро. – Согласно имперским законам, этих беженцев доставили в Боаму, ближайший крупный порт.

Время от времени отчаявшиеся жители Руи и Дасу бежали от жестоких льуку на плотах или краденых рыбацких лодках. Льуку бдительно патрулировали береговую зону обоих островов, и пойманных беглецов, как правило, ждала казнь или что похуже. Но берега были длинными и извилистыми, и переловить всех не удавалось.

Многие смельчаки – пожалуй, даже большинство – погибали, когда их утлые суденышки переворачивались в бурных волнах. Но некоторым удавалось достичь берегов Арулуги или Большого острова. Спасенных перевозили в крупные портовые города, чтобы допросить. Дзоми Кидосу, секретарь предусмотрительности, опасалась, что в числе беженцев могут оказаться шпионы льуку, ведь многие местные жители сотрудничали с захватчиками – кто из страха, а кто ради наживы. Поэтому беженцев изолировали, помещали в специальные лагеря и подвергали тщательной проверке.

Беглецы служили неиссякаемым источником информации о закрытом королевстве Укьу-Тааса – так льуку называли Неосвобожденный Дара, – но Дзоми, плохо знакомая с бюрократической логикой, вскоре поняла, что ее меры предосторожности принесли неожиданные плоды: временные лагеря для беженцев превратились в постоянные следственные изоляторы. Никому не хотелось рисковать, выпуская на свободу возможного шпиона, а потому секретари и судьи, желая подстраховаться, считали подозрительными абсолютно всех. В результате беженцы проводили в лагерях годы, не зная, какая судьба их ждет дальше.

Однако в последнее время приток сбежавших с островов Руи и Дасу существенно снизился. При дворе могли только гадать, что это значило.

– При допросе этой группы беженцев, – продолжил свой рассказ Фиро, – судья выяснил, что их возглавлял некий льуку Офлуро, женившийся на женщине-дара по имени Сока. Он не скрывал свою личность и попросил у нас убежища.

Слушатели разом насторожились, а кое-кто даже затаил дыхание. Среди беженцев крайне редко попадались льуку. Танванаки предпочитала подсылать шпионов из числа дара, потому что те лучше маскировались и ими было легче пожертвовать. Когда агенты льуку прикидывались местными, то разоблачить чужаков не составляло особого труда: их частенько выдавали акцент, неправильное употребление отдельных слов и выражений, недостаточное знание традиций Дара.

Джиа посмотрела на Дзоми Кидосу.

Та склонилась в джири:

– Ваше императорское величество, я готова подтвердить слова императора. Мне было доложено об этом еще две недели назад, и по итогам того совещания я составила подробный доклад.

Джиа прищурилась. Фиро наверняка узнал об этом беглом льуку от Дзоми, а та намеренно решила не привлекать внимание императрицы, похоронив доклад среди множества других малозначительных документов.

– Почему же этот льуку просит убежища? – спросила она у Фиро.

– Я много говорил с Офлуро, – ответил тот. – Он воин высокого ранга, у них таких называют «наро-вотан». Во время вторжения на территорию Неосвобожденного Дара он полюбил знатную местную женщину, госпожу Соку Тирон, дочь барона Назы. Офлуро мог взять ее в наложницы или сделать рабыней, однако женился на Соке по всем правилам льуку. Другие воины откровенно насмехались над ним, из-за чего Офлуро утратил доверие Танванаки и лишился расположения ее танов. Разгневанный таким отношением, он пристрастился к кьоффиру и тольусе и совершил множество проступков.

– То есть это человек, не способный обуздать свои страсти, – пробормотала Джиа. – Пьяница.

Фиро притворился, что не расслышал, и продолжал:

– Репутация Офлуро неуклонно ухудшалась, и месяц назад он узнал, что некий соперник задумал обвинить его в помощи повстанцам с северного берега Руи. Офлуро решил, что в Укьу-Тааса ему больше взять нечего, заручился поддержкой группы местных крестьян, которые также хотели покинуть Неосвобожденный Дара, и захватил рыбацкую лодку. Зная график патрулей, он с женой и крестьянами успешно избежал задержания и добрался сюда.

– И за этот подвиг я должна сделать его бароном или наместником? – с ехидной ухмылкой осведомилась Джиа.

– Вовсе нет, – ответил Фиро. – Офлуро не требует ни чинов, ни богатства.

– Тогда чего же он хочет?

– Защиты, а также сохранения части привилегий его жены, дочери барона. Они хотят приобрести небольшую ферму в Фасе и обзавестись хозяйством.

– С такого даже торг стыдно начинать. – Брови Джиа взметнулись вверх. – Хотелось бы знать, что этот человек предлагает взамен.

– Ничего. Он даже не ставит себе в заслугу спасение беженцев.

– Значит, он лжет, – заявила Джиа. – Если даже его рассказ правдив, в чем я сомневаюсь, он должен владеть сведениями об армии льуку и в обмен на них требовать для себя более выгодные условия.

Фиро немного помолчал, а затем осторожно посмотрел на собеседницу:

– Государыня-тетушка, следует ли мне понимать, что вы хотите пересмотреть договор о ненападении с льуку?

– Ни в коем случае. – Джиа ответила ему холодным взглядом. – Но я хочу знать, чего ты добиваешься.

Именно на этом и основывалось противостояние Джиа и Фиро: он настаивал на необходимости неожиданного нападения на льуку, чтобы освободить Дасу и Руи, в то время как она утверждала, что нужно соблюдать договор о ненападении. По мнению Джиа, Дара еще не набрал силу и вторжение в Укьу-Тааса было обречено на провал. Поэтому Фиро посвящал все свое время тренировкам с гаринафинами и изучению слабостей льуку, дожидаясь, пока срок мирного соглашения истечет. Джиа, впрочем, намекала, что не прочь, чтобы мир длился бесконечно.

– У Офлуро есть такие сведения, – кивнул Фиро, – но он не выставляет их на торг. Он дал понять, что не предаст свой народ, сообщив нам о слабостях льуку.

Регент рассмеялась:

– Да этот Офлуро самый наглый проситель убежища на моей памяти! Если он не шпион, то дурак. Пытать бы его, пока не выложит все, что знает, да вот беда: пытки мы запретили… Так или иначе, есть и другие способы…

– Офлуро угрожает совершить самоубийство, если мы будем силой принуждать его к сотрудничеству, – сказал Фиро. – И я ему верю.

– А я нет, – отрезала Джиа. – Возможно, следует проверить наши догадки. Взвесить рыбу, как любит говорить секретарь Кидосу. – Она покосилась на Дзоми.

Та никак не отреагировала.

– Не стоит этого делать, – возразил Фиро. – Офлуро может помочь нам иначе, не предавая свою честь.

– «Не предавая свою честь?» – Лицо Джиа стало воплощением скептицизма. – Но он же льуку.

– Разве не честь является залогом выполнения договора о ненападении с льуку? – Фиро нисколько не смутился. – Сперва я был против соглашения, но затем принял вашу точку зрения. Льуку выполняют условия.

– Это другое! Я настаиваю на мире, поскольку сие наиболее мудро. Льуку не нападают на нас лишь потому, что их власть до сих пор шатка. Честь – пустой звук; только сила, грубая сила определяет, что ты можешь и должен делать.

Не смотря Джиа в глаза, Фиро окинул взглядом советников.

– Офлуро не терпит подлости, – убедительно заявил он. – Когда я попытался выудить у него информацию о военной готовности льуку в Неосвобожденном Дара, он отпрянул к стене и прижал к своему горлу кинжал. Я и подумать не мог, что он вооружен.

– Преступная халатность досмотрщиков, – заметила Джиа. – Скажи, кто из них пустил тебя в комнату с вооруженным…

– Какая разница?! – воскликнул юный император, и щеки его зарделись. Он перевел дух, чтобы успокоиться. – Государыня-тетушка, неужели вы не понимаете? Офлуро мог напасть на меня в любой момент, но не напал. Он поклялся покончить с собой, если я стану допытываться, и попросил лишь о достойном обращении с госпожой Сокой и их не рожденным пока ребенком. Ему хотелось только одного: чтобы ребенок мог жить, как обычные дети дара.

– Нам известно, что дети, рожденные в смешанных парах – льуку называют их тогатенами, – сталкиваются с плохим отношением, даже будучи признаны льуку, – услужливо добавила Дзоми.

– Офлуро – человек чести, и он бежал из Неосвобожденного Дара, потому что боялся плохого отношения к своим детям, – продолжал Фиро. – Он не предал свой народ, несмотря на все унижения; он не напал на меня, хотя и застал врасплох. Это человек, достойный доверия.

– Или же очень умелый манипулятор, – вставила Джиа. – Какой от него толк, если он ничего не хочет рассказывать?

– Офлуро не говорил, что не расскажет ничего. Да, он отказался делиться секретной информацией, но его можно уговорить помочь нам тренировать гаринафинов. Как я уже отмечал в своих докладах, обучение наездников продвигается крайне медленно в силу отсутствия опыта работы с этими животными. Офлуро – умелый наездник, он даже свою жену обучил управлять гаринафином, за что его также презирали другие льуку. Эти двое могут объяснить нам различные нюансы.

– Ренга, но с чего бы ему вдруг помогать нам таким образом? – спросил Тан Каруконо. – Разве это не пойдет во вред льуку?

– Не знаю. Но интуиция подсказывает мне, что этому человеку можно верить, – признался Фиро. – Я давно изучаю повадки льуку, общаюсь с беженцами и примерно представляю, каков их кодекс чести.

– Наверное, и волки тоже задирают овец согласно кодексу чести, – с издевкой бросила Джиа.

Фиро вновь проигнорировал ее.

– Вспомните, как Гегемон сражался с Мокри из Гана. Он не стал нападать на Мокри, когда тот споткнулся. «Великий человек, – сказал Мата Цзинду, – не заслуживает, чтобы жизнь его прервалась по воле случая. Пусть мир несправедлив, но мы должны стремиться его исправить». Если мы поступим с Офлуро по справедливости и признаемся, что у нас есть гаринафины, но мы не умеем на них ездить, он сочтет, что помочь нам – все равно что позволить Мокри поднять меч. Это не даст нам преимущества в борьбе против его народа, а лишь уравняет шансы.

– Ох, Хадо-тика, – с отчаянием произнесла Джиа. – Самое время сейчас цитировать романтические легенды, чтобы оправдать юношеское наитие. Ладно, раз уж мы этим занялись, вот тебе цитата из Поти Маджи: «Фарагирари ко ри и фиху гикаю миро фа фарагирари ко ингинто и фэсгирэ фиху гигадэн». Он льуку, а мы дара. Природу не изменишь.

Эту фразу почти всегда цитировали на классическом ано, не переводя. «У кого в жилах не течет наша кровь, у того не может быть и нашей души». Изысканность классического языка по сравнению с современным делала ее чуть менее язвительной.

– Мудрецы также говорят, что все люди четырех морей – братья. По мне, честь – это идеал, к которому стремятся все души, будь то льуку или дара. Когда-то Тэка Кимо сражался против моего отца, но отец доверился ему, и Тэка привел четвертую часть Дара под флаги Дасу. Гин Мадзоти однажды сражалась за Гегемона, но, когда отец вверил ей свою армию, она обеспечила ему победу над Матой. Если я поступлю с Офлуро по чести и совести, он не предаст нас. Поэтому я предлагаю выпустить этого человека из лагеря беженцев, предоставить ему убежище и доверить подготовку гаринафинов в Тиро-Козо.

– О, столь интересный план понравился бы императору Рагину! – воскликнул Тан Каруконо. – Я считаю, что предложение юного императора стоит рассмотреть.

Доман и Ми, младшие члены Совета, заметили, что речь Фиро неприятна императрице. Ничто так не выводило Джиа из себя, как упоминание о подвигах Тэки и Гин, упрямых воителей, которые угрожали стабильности и спокойствию Дара. Несмотря на несомненные заслуги Гин Мадзоти в битве в заливе Затин, ее до сих пор официально считали изменницей, искупавшей на войне с льуку свои грехи. Молодые советники переглянулись и решили, что пришло время вступить в дискуссию.

– Как глава адвокатской коллегии, – начал Доман, – я считаю своим долгом выступать против непроверенных планов. Стоит нам даровать Офлуро убежище и свободу в знак доверия правителя, как его уже нельзя будет наказать или казнить без ущерба для репутации престола Одуванчика. Если мы сообщим ему о существовании у нас гаринафинов, а он вдруг окажется шпионом, это станет непоправимой ошибкой.

– Я также считаю своим долгом тщательно рассматривать поспешные и необдуманные решения, – поддержала Домана Ми. – Даже если этот Офлуро и не шпион, где гарантии, что его верность льуку не пересилит и он не навредит нашим гаринафинам? – Она, словно бы извиняясь, склонилась перед Фиро в джири. – Ренга, ваше смелое предложение похвально, но я настаиваю, чтобы вы тщательно пересмотрели его и хорошенько обдумали.

Другие министры также поочередно высказали свои соображения. Большинство раскритиковали затею Фиро; некоторые даже выступили с инициативой одурманить Офлуро, чтобы выведать как можно больше секретов, не прибегая к пыткам. Один только Тан открыто поддержал юного императора.

Фиро окинул холодным взглядом сторонников Джиа и презрительно улыбнулся уголками губ. Члены Совета избегали смотреть ему в глаза.

Не высказались лишь Кого и Дзоми.

Джиа выжидающе посмотрела на них.

Премьер-министр поклонился.

– И императрица, и император предоставили много убедительных аргументов, – произнес он ровным голосом, лишенным всяких эмоций. – Мои мудрые коллеги также рассмотрели вопрос со всех возможных точек зрения. И вряд ли я в своей старческой немощи сумею добавить к этому что-либо полезное.

Дзоми с трудом сохранила серьезный вид. Увертливый Кого Йелу всегда вел себя подобным образом: нарочито скромно и предельно осторожно, так, что его невозможно было поймать на слове. Джиа гневно уставилась на премьер-министра, нетерпеливо постукивая пальцем по чашке.

– Тем не менее, – продолжил Кого, – пропустив сквозь себя столько интересных и аргументированных мнений, мой увядающий разум зацепился за одну занятную деталь в словах упомянутого Офлуро… Думаю, нам следует издать официальный указ о том, что дети беженцев приравниваются в правах и обязанностях к прочим подданным престола Одуванчика. Что делать с родителями – другой вопрос; я понимаю, что речь идет о возможной угрозе безопасности. Но что касается детей… простите, если я уделяю излишнее внимание мелочам, однако дети из Неосвобожденного Дара поступают к нам вот уже несколько лет, и нельзя, чтобы их будущее оставалось неопределенным.

Это, казалось бы, не слишком логичное замечание Кого озадачило присутствующих. Премьер-министр был известен тем, что прятал свои истинные мысли в витиеватых словесных лабиринтах, дабы оставить себе пространство для маневра.

Дзоми задумалась над предложением Кого Йелу. Многие беженцы прибывали с детьми, рожденными после надругательств льуку, и существовали сомнения, примут ли жители центральных островов этих полукровок как полноценных дара.

Мысли о невинных ребятишках-беженцах, растущих в многолюдных лагерях-поселениях и лишенных полноценного детства, пробудили в душе Дзоми чувство вины. Она настолько сосредоточилась на вопросах государственной безопасности, что не учла того, каким образом ее чрезмерная подозрительность скажется на благополучии невольных жертв – детей.

– Я одобряю предложение премьер-министра, – заявила секретарь предусмотрительности. – Варварским убеждениям и понятиям, таким как «тогатен – нечистая кровь», – в нашей империи не место. Эти дети – дара, независимо от обстоятельств их зачатия.

Другие министры также поспешили высказать свое одобрение.

– Разумеется, я с вами согласна, Кого, – сказала Джиа. – Пусть министр бракосочетаний составит официальный документ, который мы позднее огласим. Но никакой срочности нет. Почему вы сейчас вдруг обратили внимание на эту проблему?

– Премного извиняюсь, – поклонился премьер-министр. – Старческое слабоумие заставляет зацикливаться на мелочах. Благодарю вас от лица всех детей…

– Что вы можете сказать о предложении императора даровать убежище Офлуро? Вы за или против? – перебила Джиа.

– Ваше императорское величество, позвольте отвлечься на еще одну мелочь, – ответил Кого и обратился к министру бракосочетаний. – Мафа, напомните мне права подданных престола Одуванчика, сформулированные императором Рагином?

Мафа Йе удивленно вытаращилась на премьер-министра.

– Э-э-э… Но вы же сами записали их под диктовку императора Рагина в первый год правления Четырех Безмятежных Морей…

– Увы, память порой подводит меня, – усмехнулся Кого Йелу. – Уж будьте так любезны…

Сглотнув, Мафа начала перечислять:

– Во-первых, запрещаются бесплатные принудительные работы; любой труд на благо государства должен быть оплачен. Во-вторых, нельзя карать подданных за возражения чиновникам, если только в словах их не будет усмотрена государственная измена. В-третьих, нельзя никого заставлять платить налоги, не имея соответствующего документа, заверенного по всем правилам местным судьей. В-четвертых, запрещается ограничивать подданным свободу перемещения и поселения на территории Дара, за исключением лиц, каковые обвиняются в преступлениях…

– Вот оно! – радостно воскликнул Кого. – Свобода перемещения была крайне важна для императора Рагина, ведь он хотел, чтобы его подданные считали себя гражданами Дара, а не Ксаны, Кокру, Фасы и так далее.

– Верно. Это также идет на пользу торговле, стимулирует коммерцию, распространение товаров и технологий, – согласилась Мафа. – Я читала ваши комментарии к этому пункту…

Указ о правах подданных действительно был детищем Кого Йелу. Однако пункт о свободе перемещения добавил лично Куни Гару. У него перед глазами был положительный пример интеграции бывших земель Тиро во времена Мапидэрэ, и он хотел, чтобы под его управлением этот процесс продолжился. Он считал, что народ должен иметь право выражать свою волю ногами, и распорядился строго наказывать аристократов-землевладельцев и честолюбивых губернаторов за попытки привязать жителей к своей земле.

Джиа нахмурилась. Ей наконец стало ясно, к чему клонит премьер-министр. Но она уже согласилась с его предложением о детях, а слова правителя были законом. Никак нельзя было взять их назад, не пошатнув при этом собственный авторитет.

– Раз дети беженцев теперь получат полную свободу перемещения по Дара, – все тем же ровным тоном произнес Кого, – если только они не обвиняются в преступлениях, то будет противозаконно удерживать их в лагерях. Так ведь?

Дзоми и Фиро переглянулись. Увидев, что юный император в замешательстве, Дзоми едва заметно улыбнулась.

К текущему моменту представлялось почти немыслимым, что кто-то из беженцев, проведших в лагерях несколько лет, окажется шпионом. Но, помимо чрезмерно подозрительных надзирателей, существовали и другие препятствия к их освобождению и включению в местное общество. Многие беженцы родились еще в старой Ксане, и на центральных островах, сильно пострадавших в годы завоевания Ксаной, в их отношении до сих пор бытовали предрассудки. Выйдя из лагерей, беженцы неизбежно стали бы конкурировать с местными за рабочие места, чего крайне опасались старейшины и чиновники. Поэтому лагеря оставались своего рода горячими клецками, в которые никто не решался запустить зубы.

– Безусловно, – ответила Мафа Йе. – Я начну работу по их освобождению из лагерей. Однако… премьер-министр, они ведь несовершеннолетние…

– Да, я вас понимаю. – Кого Йелу нахмурился так, будто решал сложную задачу. – Разделять детей и родителей в высшей степени несправедливо, это не соответствует принципам морализма. Более того, отпускать детей, оставляя их родителей под стражей, противоречит духу волеизъявления императрицы. Вы согласны?

– Ну… да… Но…

– Если вы считаете, что единственным решением в такой ситуации будет отпустить родителей, чтобы те смогли заботиться о детях, мне придется согласиться, – сказал Кого. – В конце концов, родителям уже много лет не позволялось покинуть лагеря, несмотря на отсутствие против них каких-либо обвинений. Полагаю, чтобы облегчить делопроизводство и не допустить ошибочной трактовки высочайшего указа, нам следует предоставить родителям и детям равный статус.

– Но родители… – Мафа Йе растерянно посмотрела на Дзоми, однако та уже всецело настроилась на одну волну с Кого.

– Прежде я выступала за то, чтобы изолировать беженцев для выявления шпионов и получения сведений о льуку. Но спустя столько лет у нас не осталось к ним вопросов, и удерживать их далее не имеет смысла. Я считаю, что предложение премьер-министра весьма разумно и соответствует духу указа императрицы.

– Благодарю вас, секретарь Кидосу, – промолвил Кого.

Дзоми признательно кивнула. Порой патовую ситуацию можно было разрешить неожиданным действием. Теперь, когда было установлено общее правило, согласно которому после допроса с пристрастием к беженцам следовало относиться как к полноценным подданным престола Одуванчика, судьи и чиновники больше не могли бесконечно держать их в лагерях. Кого удалось исправить ошибку Дзоми, совершенную несколько лет назад.

Он добился этого, заставив императрицу признать статус детей, не осознавая последствий этого признания. Кого был мастером таких юридических маневров, и Дзоми предстояло многому у него научиться.

Джиа молчала, хотя внутри у нее все так и кипело.

– Вернемся к предложению императора, – размеренно проговорил Кого. – Тут мне действительно нечего сказать. Давайте задержим этого Офлуро и отложим решение о предоставлении ему убежища, пока не придем к единому решению. В конце концов…

– То есть до тех пор, пока у него не родится ребенок, – не сдержавшись, перебила Джиа. – Хватит уже молоть языком. При таком раскладе, согласно нашему новому закону, ребенка нельзя будет оставить в лагере, а следовательно, и его родителей тоже. А потому вопрос об убежище становится неактуален.

– Ваше императорское величество всегда видит на двадцать шагов дальше своего недостойного слуги… – Премьер-министр поклонился.

– Кого, – снова прервала его Джиа, – от тебя не убудет, если ты хотя бы раз выразишься прямо.

Он молчал, не поднимая головы.

Почувствовав, что императрица и Кого Йелу достигли взаимопонимания, министры Тайного совета принялись наперебой превозносить новый закон.

– Именно такое великодушие и милосердие восхваляли мудрецы ано!

– Я всегда говорил, что нужно быть снисходительнее к тем льуку, которые обратились от тьмы к свету…

– Ах, если бы Дзато Рути был жив! Он бы безусловно оценил сие проявление воистину моралистского сострадания. «Следуйте заветам Кона Фиджи, – говорил он. – В ответ на вражеские стрелы посылайте любовь». Императрица наглядно…

Дзоми не участвовала в этом политическом спектакле и не прислушивалась к хору голосов. Она лишь кивала, восхищаясь про себя хитроумием Кого. Предоставление убежища вражескому воину было исключительным политическим решением. Обсуждение вопроса, поднятого Фиро, превратилось в поединок воли между ним и Джиа – двумя правителями. Но Кого удалось найти выход, предложив четкую процедуру, в результате которой любые беженцы из Укьу-Тааса после тщательной проверки могли стать полноценными подданными престола Одуванчика. Хотя дело беглеца Офлуро стояло особняком, Кого смог подвести его под общую категорию, привязать к вопросу о правах несовершеннолетних детей дара, которых теперь полагалось защищать по личному распоряжению императрицы. Таким образом он снизил градус напряжения, позволив Джиа сохранить контроль над ситуацией (или видимость такового), удовлетворив при этом пожелания юного императора.

Дзоми посмотрела на Фиро. Политические уловки, очевидно, утомили его. Она тихо вздохнула: император и в самом деле не был еще готов принять бразды правления.

Джиа жестом призвала министров к тишине.

– Дзоми, поскольку лагеря создавались по твоей инициативе, ты должна принять участие в составлении указа. Пусть новые правила распространяются также и на бездетных беженцев. Неразумно лишать их свободы только из-за отсутствия детей. Но убедись, что процесс проверки будет непогрешим.

– Как пожелаете, ваше императорское величество, – поклонилась Дзоми.

– Допросите Офлуро и его жену по отдельности, чтобы подтвердить догадки императора, – продолжила Джиа. – Также допросите других беженцев и сопоставьте их показания. Если не найдете ничего подозрительного, выпустите их из лагеря в Боаме и предоставьте полные гражданские права. Если к тому времени Фиро удастся убедить их заняться подготовкой гаринафинов, пусть будет так. Армия гаринафинов вверена императору; следовательно, он несет ответственность и за наемных сотрудников.

Все поклонились. Фиро с благодарностью посмотрел на Дзоми. Та взглядом намекнула, что благодарность следует адресовать Кого, но юноша с презрением отвернулся.

Заседание Тайного совета подходило к концу. Когда все встали и потянулись к выходу, Джиа попросила Дзоми остаться.

Они дождались, пока комната опустеет.

– Хочу, чтобы ты обратила особое внимание на один момент, когда будешь допрашивать беженцев, – сказала Джиа. – За последние несколько лет число беженцев из Неосвобожденного Дара резко сократилось. Выясни почему.

– Я этим уже занимаюсь, – ответила секретарь предусмотрительности. – Вероятно, льуку теперь лучше отлавливают беглецов.

– Если судить по Офлуро, то это не так. Ему удалось избежать поимки, хотя он путешествовал с целой компанией не обученных морскому делу крестьян.

Дзоми кивнула.

– Значит, все меньше людей стремятся к бегству.

– То есть власть льуку над населением Руи и Дасу уже почти не оспаривается.

Обе женщины ненадолго умолкли. Если льуку удалось укрепить свои позиции в завоеванных землях, то худшего развития событий нельзя было себе и представить. В прежние годы беженцы постоянно приносили вести о подавленных восстаниях и жестоких расправах, что свидетельствовало о неустойчивости режима. Но если Танванаки удалось наладить отношения с представителями местной элиты и взять под контроль население двух островов, то в ближайшем будущем Дара грозила серьезная опасность.

– Найти бы способ узнать, что творится в Крифи! – Дзоми сжала кулаки. – От беженцев многого не добьешься; их в Большой шатер льуку не пускают. Даже этот Офлуро, если согласится с нами сотрудничать, особо ничего не расскажет. Он ведь был не в фаворе при дворе…

– Возможно, пришло время для более активных действий…

Разговор продолжался еще некоторое время, и Дзоми несколько раз пришлось идти наперекор требованиям императрицы. В результате они придумали план – тайный, как и большинство дел, которыми занималась секретарь предусмотрительности.

Дзоми уже собралась уходить, когда Джиа окликнула ее:

– Я знаю, что Тэра просила тебя помогать Фиро. – (Дзоми остановилась, не оборачиваясь.) – Но, занимая пост государственного чиновника, ты также поклялась служить престолу Одуванчика. Сейчас трон пустует, а нашего юного императора обуревает жажда мести и славы. Он не может вынести груз, доставшийся ему в наследство от Тэры. Фиро предстоит еще многому научиться. Печать Дара в моих руках. Не забывай об этом.

Плечи Дзоми невольно напряглись. Ей стоило труда сохранить невозмутимость.

– Я помню о жителях Дасу и Руи, – добавила Джиа с ноткой усталости, но тут же продолжила более твердо: – Однако стремление Фиро к войне ничего нам не даст. Война – не игра в дзамаки или кюпу. Прежде всего Дара нужен мир.

Дзоми нерешительно, не сразу, кивнула.

– И последнее. В будущем сопровождай свои доклады краткими сводками наиболее важных событий. На одну страницу, не более.

Императрица отпила чая.

Дзоми вышла.

«Честь и доверие.

Подобно несчастному Дзато Рути, Фиро и моралисты путают честь с мягкосердечностью, а доверие с наивностью. Ему достанет смелости начать войну, но он не понимает, к чему это приведет, и не найдет решимости довести ее до конца. Поэтому лучше, если войны не будет.

Вот почему я никому не могу сообщить правду и вынуждена действовать в одиночку. Если бы другие знали, что у меня на уме, то приложили бы все усилия, дабы мне помешать. Но тот, кто владеет Милостью Королей, не должен быть мягок и поддаваться сомнениям, как не поддался им Куни на северном берегу реки Лиру и как не поддалась я сама, стоя на вершине башни Любования Луной».

Фиро нашел Фару в ее темной комнате.

– Уже уезжаешь? А я надеялась, что ты хотя бы на несколько дней задержишься. Мы с Айей хотели сводить тебя в недавно открывшийся ресторан кухни Дасу. А еще я собиралась показать тебе свою новую пьесу – там много шуток, как ты любишь.

Фиро усмехнулся:

– Постараюсь вернуться к Новому году. Я добился того, ради чего приехал. В Тиро-Козо много дел.

– Даже не поужинаешь со мной и тетушкой Джиа? Я уже попросила поваров приготовить особый ужин.

– Ужинать с ней – сущая пытка. – Молодой человек помрачнел. – Я уж лучше наемся супа из грязи с червяками, который ты в детстве готовила.

– Ты не должен избегать Джиа! Хотя бы делай вид, что уважаешь ее. Или ты не слышал про Гимото?

– С каких это пор тебя заботит политика? – Фиро вздернул бровь.

– По-твоему, я все еще маленькая девочка, которой положено сидеть дома, пока вы втроем ищете приключений? – Фара залилась краской. – Может, я целыми днями только и делаю, что пою, рисую да играю на цитре, но я выросла во дворце. Я тоже дочь Дома Одуванчика.

Фиро посмотрел на младшую сестренку с теплотой и новоявленным уважением. И промолвил:

– Насчет Гимото можешь не волноваться. Я знаю, что делаю.

– Ничего ты не знаешь! – Фара оглянулась, чтобы убедиться, что их не подслушивают. – В прошлом месяце один адвокат из коллегии представил доклад, где описывалось, почему регент может выбрать другого наследника взамен того, которому обязался помогать. Там было полно всяких правдоподобных цитат из Кона Фиджи и Поти Маджи. Даже Люго Крупо приплели, этого безбожника-узурпатора. Тоже мне, образец нравственности!

– Учитель Дзато Рути наверняка в гробу перевернулся, глядя на то, как издеваются над его любимыми мудрецами.

– Не вижу ничего смешного! Автор доклада наверняка прощупывал почву. И знаешь, что любопытно? Никто не обличил его в ошибочной логике и не обратил внимание на то, что нельзя злоупотреблять властью. Никто и слова не сказал, даже дядя Кого.

– Может, умные люди просто не сочли нужным реагировать на такие глупости.

– Не прикидывайся дурачком. Никто не ответил ему, потому что тебе как будто бы все равно. Тебя не видят в Пане, и государыня-тетушка руководит всем, не советуясь с тобой…

– Да ей дела нет до моих советов…

– И поэтому ты решил сдаться? Раз уж приехал во дворец, так играй роль верного сына, учись управлять, понемногу заручайся поддержкой придворных, и тогда она не осмелится заменить тебя на Гимото. Разве не видишь? Враги сочиняют о тебе небылицы, выставляют этаким разнузданным, неумелым принцем. Но ты можешь ответить им правдивым рассказом о себе.

– Да пусть болтают что хотят. Всякие там байки меня нисколько не волнуют.

– И совершенно напрасно! Они играют огромную роль! Отец и государыня-тетушка говорили, что быть императором – все равно что выступать на сцене. В хороших спектаклях важен сюжет. Исторические персонажи и события уходят в прошлое, но увлекательные рассказы о них еще долго трогают сердца людей. Ты наследник по праву, и нет истории лучше, чем история о возвращении доброго правителя. Братец, хватит уже сталкиваться лбами с тетушкой. Пора тебе обратить ситуацию в свою пользу и заручиться поддержкой народа.

Фиро перевел дух, сделал шаг назад и поклонился Фаре:

– Ада-тика, прости, что недооценивал тебя. Порой старшему брату сложно принять, что его младшая сестренка выросла. Твои советы разумны, но я не могу им последовать: этот путь не для меня.

– Ты должен…

– Нет! Нельзя обращать внимание на слухи, распускаемые министрами и болтливыми адвокатами, пока жители Дасу и Руи порабощены льуку! Пока Тэра за Стеной Бурь в одиночку решает вопрос существования нашего народа. Пока околдованный варваршей Тиму служит марионеткой в Крифи. Пока убийцы нашего отца наслаждаются всеми удобствами и отращивают бока на наших харчах. Император Дара должен бороться за свой народ…

– И как, интересно, ты будешь бороться, если перестанешь быть императором? В первую очередь тебе стоит побеспокоиться об этом.

– Нет, милая, все обстоит как раз наоборот. Отец завоевал империю мечом, и только мечом можно удержать ее и спасти народ Дара. Государыня-тетушка не понимает, что война необходима. Джиа лишена бойцовского духа, поэтому она презирает мужчин и женщин, которые не говорят, а делают. Пусть себе занимается бюрократией, всякими там налогами и обхаживает замшелых мудрецов и трусливых принцев. Пока за мной стоит армия, я император.

– Не говори так. – Фара потрясла головой. – Не надо.

– Джиа не знает, что такое честь, доверие и верность. Но это – основа военной силы, непобедимой армии. Именно так учила меня тетушка Гин, и я никогда не поверю, что она изменница. Наша мачеха может сколько угодно строить козни, но в конце концов она ничего не сумеет поделать против армии со мной во главе. Ничего!

– Прекрати! Слышать этого не желаю! – Девушка демонстративно заткнула уши.

Внезапно из-за каменной композиции, символизировавшей Алуруги, донеслось тихое покашливание.

Брат и сестра прекратили спор. Из-за валунов появилась старая седая женщина и приблизилась к хижине.

– Тетушка Сото! – воскликнул Фиро. Сото была няней всех детей Куни и, даже когда они выросли, осталась во дворце в качестве подруги и наперсницы Джиа. Не зная, сколько она успела услышать, Фиро покраснел. – Про… простите, что не навестил вас. Я торопился… тороплюсь…

– Дети всегда непоседливы, – с улыбкой ответила Сото. – Я услышала, что ты приехал в Пан, и поняла, что это ненадолго. Хорошо, что узнала от «плавников дирана», что ты собирался в сад.

Фиро понял намек: предупреждение, что ему следует следить за своими словами, ведь глаза императрицы были повсюду. Поддавшись порыву, он подошел к няне и крепко, как в детстве, обнял ее.

Сото ласково погладила его – тоже совсем как в детстве, когда он огорчался после драки с Тиму или разбивал коленку, упражняясь с мечом. Но теперь ее воспитанник так вырос, что она дотянулась только до его плеча.

– Хадо-тика, ты уже не ребенок, но… ради твоей покойной матери, выслушай меня.

Фиро отошел и с серьезным видом кивнул.

– Я много лет знала твоих отца и мать, да и с Джиа тоже давным-давно знакома, – сказала Сото. – Переживания и превратности жизни неизбежно влияют на каждого из нас, и, пока Куни вел свои войны, Джиа сильно изменилась.

– Стало быть, она попросила тебя уговорить меня, чтобы я согласился на роль послушной марионетки? – почти презрительно воскликнул Фиро. – Но у нас с тетушкой не просто личные разногласия: на кону судьба Дара.

Сото тяжело вздохнула:

– Пожалуй, мне следовало ожидать, что вы оба будете на меня сердиться. Сперва Джиа даже не захотела меня видеть, зная, что я стану тебя защищать. А теперь ты кричишь на меня, как на проштрафившуюся горничную.

– Тетушка Сото, прости! – Фиро упал перед ней на колени. – Мне… не стоило вести себя столь неуважительно. Я слушаю.

Пожилая женщина кивнула:

– Ты и Джиа… Видишь ли, я хотела объяснить, почему она не поддерживает твое стремление развязать войну. Пока твоя мачеха была в плену у Гегемона, она прекрасно усвоила, что́ война несет простому люду. Она видела ее глазами человека, не имеющего силы ответить на притеснения и самостоятельно управлять своей судьбой. Джиа не труслива, но ты должен взглянуть на вещи ее глазами и понять, почему она так не доверяет армиям и генералам, при любом случае объявляющим войну.

Фиро открыл было рот, чтобы возразить, но Сото жестом попросила его помолчать.

– Ты высоко ценишь моего племянника Мату Цзинду, ты высоко ценишь Гин Мадзоти. Они оба сражались за высокие идеалы. Но убийство – ужасная вещь, и с каждым поверженным врагом погибает частичка тебя самого. В исторических хрониках те, кто убил тысячи, сотни тысяч, миллионы людей, часто зовутся «великими», но зачастую они являются лишь пустыми оболочками, ходячими мертвецами, на которых мы переносим наше представление о героизме и благородстве. Я прекрасно помню, что сделала с моим племянником одержимость местью и геройством, и не верю, что твоя мать хотела бы, чтобы то же самое случилось с тобой.

Фиро не спорил, но отвел глаза, строптиво уставившись себе под ноги. Когда стало ясно, что Сото закончила, он сдержанно поклонился.

– Госпожа Сото, благодарю вас за наставления.

Затем он повернулся к Фаре:

– До встречи, Ада-тика.

И юный император направился к Стене Спокойствия, однако вид у него при этом был отнюдь не безмятежный.

– Думаете, он вас послушается? – спросила Фара.

Пожилая женщина лишь молча вздохнула.

Глава 19

Шпионы

Крифи, столица Укьу-Тааса, восьмой месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известного в Дара как восьмой год правления Сезона Бурь)

Из всех столиц древних королевств Тиро Крифи всегда считалась самой захудалой. Тут не царила оживленность ганской Тоадзы, куда стекались торговцы со всего света. Мостовые и черепичные крыши не дышали историей, как в Сарузе, столице Кокру. Здешние постройки не могли тягаться с внушительными наскальными башнями Боамы, выступавшими из знаменитого тумана Фасы, словно мачты кораблей из облаков. Улицам было далеко до удивительных, окутанных ароматом сандала пемзовых мостовых На-Тиона, вдоль которых красовались святилища легендарных оружейников и героев Римы. Местные учебные заведения и рядом не стояли со старинными академиями и современными лабораториями высокоразвитого Гинпена в Хаане, а самые красивые здания меркли на фоне невесомых шпилей и навесных мостов Мюнинга, столицы Аму, не менее грациозных, чем танцоры, скачущие по парящим островам озера Тойемотика.

Только одно здесь было примечательно: великое множество птиц.

Вокруг города было полно болот, торфяников и различных водоемов, наполненных как пресной, так и солоноватой водой, где гнездились журавли и дикие гуси. На севере, в лесах у подножия холмов, уже много лет служивших королевским заказником, куда не допускались простолюдины, водились хохлатые фазаны и прочая дичь, а также разнообразные певчие птицы. Даже в самом городе, в архитектуре которого преобладали длинные изогнутые карнизы, селилось не меньше ласточек и голубей, чем на морских птичьих базарах.

Киджи, покровитель старой Ксаны, считался также повелителем диких птиц, и подданным королевства строго-настрого запрещалось убивать их. В расположенном на северо-западе острова дворце сменялись короли, губернаторы и пэкьу, но запрет сей сохранялся при любой власти, и в окрестностях Крифи пернатое племя не знало невзгод. Даже посреди дворцового комплекса, в самой Мингенской башне, возведенной из грубо отесанных камней и напоминающей неприступную скалу, жило несколько семейств хищных птиц.

Один очень старый, даже дряхлый сокол спикировал к рыбной лавке на Западном рынке в центре города. С громким клекотом он подхватил с ледника небольшую макрель и взмыл в небо. Жена лавочника прикрикнула на вора и погрозила ему кулаком, но больше ничего поделать не могла.

– Пусть это приношение владыке Киджи дарует вам удачу, – пожелал ей удивленный прохожий.

– Чем глазеть попусту, вы бы лучше купили чего. – Женщина грозно посмотрела на него. – Вот это бы точно стало для меня удачей.

Резко взмахивая крыльями, сокол набрал высоту, с легкостью унося некрупную рыбешку. Конечно, макрель из лавки не могла сравниться вкусом и свежестью с только что пойманной, но престарелая птица предпочитала обходиться такой пищей, чем нырять в холодное море, рискуя сломать крыло или лапу. Поймав ветер, сокол заскользил к югу, разглядывая лабиринт узких мощеных улочек, лавирующих между тесно стоящими жилыми домами, среди которых было немало доходных. Кое-где на месте прежних каменных зданий раскинулись белые шатры. Сокол помнил, как в годы его молодости, семь-восемь лет назад, они выросли здесь словно грибы после дождя. В этих шатрах жили новые люди, одевавшиеся не так, как исконные жители Крифи. Сокол не знал, в чем заключалась разница между ними, лишь понимал, что от гостей следует держаться подальше: некоторые из них стреляли по его сородичам из пращей – невиданное для местных птиц дело.

Он пролетел над юго-западной городской стеной и описал широкую дугу над морем. А вот и еще одно новшество, построенное чужаками: внизу раскинулся длинный наплавной мост, который тянулся от берега в бухту и оканчивался широкой квадратной платформой с четырьмя плавучими причалами. Внутри платформы имелся проем, где пересекались еще причалы, из-за чего вся она напоминала миниатюрный надводный город. В тот день в одной из сторон квадрата открылся проем, куда прошла флотилия из пяти кораблей и пришвартовалась внутри. На причалах выстроились длинные вереницы людей, из рук в руки передававших мешки и ящики, которые затем отвозили по мосту на берег. Все это напоминало муравьев, несущих еду в муравейник.

Сокол повернул на север, к дворцу и Мингенской башне, чтобы там попировать макрелью и вздремнуть, не заботясь о делах людей, которые делили с ним город.

На плавучем причале у пришвартованного корабля, наблюдая за разгрузкой, стояли мужчина и женщина.

Нода Ми, старший стремянной пэкьу, верный пес льуку, герцог Затина, заместитель министра по делам местных жителей, разглядывал флотилию, прибывшую с Большого острова, и размышлял, правильно ли он поступил восемь лет назад, когда предал маршала Гин Мадзоти и спас Танванаки, присоединившись таким образом к льуку, захватившим острова Руи и Дасу. Да, теперь у него было много денег и женщин, но этого ли он хотел от жизни?

– Достопочтенный министр, – обратилась к нему с поклоном-джири госпожа Раги, посланница из свободного Дара, – надеюсь, у вас нет претензий к качеству товаров?

После битвы в заливе Затин ситуация стала патовой, и Танванаки с императрицей Джиа, решив прекратить вооруженное противостояние, заключили соглашение, согласно которому первая обязывалась не нападать на свободный Дара в течение десяти лет, а вторая должна была за это присылать льуку дань в виде продовольствия и прочих товаров. Четырежды в год с Большого острова приходили корабли, привозившие зерно, мясо, шелк и другие ткани. В последние годы Танванаки запрашивала также деревянную лакированную посуду, керамику, столовые приборы и прочие изделия. Опасаясь нападения льуку, императрица выполняла все ее пожелания. Однако, чтобы не слишком терзаться муками совести – тут Нода не сдержал презрительной ухмылки, – Джиа называла отправку кораблей с данью «торговыми миссиями», а льуку и рады были подыгрывать ей, посылая в ответ по нескольку ящиков коровьих шкур, рогов, жил и прочих материалов животного происхождения в обмен на немыслимое количество серебра и золота.

– С товарами полный порядок, – ответил Нода. – Народ Укьу-Тааса доволен подарками. Пожалуйста, передайте императрице Джиа и императору Монадэту наилучшие пожелания от императора Такэ и пэкьу Вадьу.

– Обязательно передам, достопочтенный герцог.

Нода вспыхнул, уловив, как ему показалось, насмешку в том, как госпожа Раги произнесла слово «достопочтенный», но решил не демонстрировать свой гнев. Он втайне порадовался, что посланница не стала перечислять его прочие звания, иначе ему долго пришлось бы с вынужденной улыбкой терпеть унижение, ведь, помимо него, за разгрузкой наблюдали двое танов-льуку, перед которыми нельзя было демонстрировать неудовольствие титулами «верный пес» и «уборщик гаринафиньего навоза». Даже по прошествии восьми лет он не мог понять, действительно ли Танванаки считала такие титулы почетными или же дала их в насмешку над его изменчивой верноподданностью.

– Императрице также хотелось бы знать, как поживают ее внуки, – продолжила госпожа Раги.

– Пэкьу-тааса сильны телом и духом, – дал Нода формальный, заученный ответ.

– Императрица в очередной раз приглашает юных принца и принцессу навестить своих родных, – добавила она.

Нода выругался про себя. Госпожа Раги была новым человеком, назначенным из-за болезни прежнего посланника, и, очевидно, твердо намеревалась перечислить все обычные требования и просьбы Джиа. Прежние чиновники после череды отказов понимали, что эти бессмысленные дипломатические выкрутасы можно опустить, и сразу переходили к делу. А эту женщину еще предстояло выдрессировать.

– Пэкьу сообщает, что пэкьу-тааса очень заняты учебой и не могут сейчас предпринять столь долгое путешествие, – проговорил Нода, а про себя подумал: «Не хватает еще, чтобы пэкьу позволила этой хитрюге Джиа наложить лапы на своих детей, символы справедливого правления льуку в Дара. Юные принц и принцесса могли бы без проблем „навестить“ бабушку, другой вопрос, вернулись ли бы они назад?» – У достопочтенной посланницы наверняка много дел… – прозрачно намекнул он.

– Императрица подобрала для юных принца и принцессы самых заслуженных ученых. – Раги не поняла намека и продолжала гнуть свою линию. – Безусловно, поездка могла бы благоприятно сказаться на их образовании и знаниях…

Обмен репликами продолжался довольно долго. Таны льуку нетерпеливо переминались с ноги на ногу и покашливали рядом с Нодой. Тот все сильнее напрягался и наконец не выдержал:

– Госпожа Раги, уже поздно.

– Ах! – Она взглянула на солнце, как будто потеряла счет времени. – Прошу прощения. Я лишь хотела удостовериться, что послание императрицы донесено в целости. Позвольте удалиться: завтра мне предстоит долгий путь назад. До скорой встре…

– Постойте! – перебил Нода. Неужели никто не объяснил ей, как все устроено? – Извините за подобную формальность, но я должен осмотреть ваши корабли на наличие контрабанды.

– О, разумеется, – ответила госпожа Раги. – Желаете прямо сейчас подняться на борт? Может быть, позволите угостить вас ужином, раз уж я вас так задержала? Мы сможем подробнее обсудить просьбы императрицы. – Она выжидающе посмотрела на танов за спиной Ноды. – Приглашение также распространяется и на достопочтенных господ…

Таны резко помотали головами. Слушать бессмысленную пикировку двух дипломатов еще час стало бы для них сущей пыткой.

Госпожа Раги посторонилась и жестом пригласила Ноду подняться по трапу. Когда таны льуку отвернулись, женщина подмигнула министру.

Нода сразу успокоился и подумал: «Она все правильно понимает».

Под пристальным наблюдением льуку и сторожей из числа местных рабочие таскали на склад ящики. Некоторые из них были столь тяжелыми, что для переноски требовалась целая команда. Чтобы равноценно распределить груз между носильщиками, эти ящики подвешивали на длинные шесты, которые клали на плечи.

Как только Нода Ми и госпожа Раги взошли на корабль дара, один из танов льуку взглянул на вереницу рабочих и низко, пронзительно свистнул.

Какой-то грузчик из последней группы застыл. Он шепнул что-то своим товарищам и выскользнул из-под шеста. Остальные продолжили нести ящик, будто не заметив потери. Когда его товарищи удалились, оставшийся в одиночестве рабочий поднялся на край плавучего причала, расставил ноги и развязал шнурок штанов.

Надсмотрщики-льуку рассмеялись, указывая на него. Местные тоже развеселились.

Грузчик покраснел и неловко, заискивающе улыбнулся надсмотрщикам. Затем развернулся, спустил штаны и присел, свесив зад над водой.

Надсмотрщики расхохотались пуще прежнего.

Смех привлек внимание часовых с кораблей дара. Они собрались у бортов, чтобы поглазеть на униженного грузчика. Кое-кто тоже посмеивался. Другие молчали, гневаясь на льуку, из-за которых их соотечественнику-дара приходилось выставлять себя на посмешище. Неужели они не позволяют рабочим даже спокойно справить нужду?

Пока всеобщее внимание было приковано к сцене, разыгравшейся посреди причала, на дальнем конце наплавного моста, напротив пришвартованных кораблей, какой-то человек бесшумно нырнул в воду. Почти не подняв брызг, он тихо и быстро поплыл к кораблям дара.

– Все эти хождения вокруг да около были совершенно ни к чему, – сказал Нода Ми, наполняя два кубка сливовым вином из фляжки. – Эти таны в курсе дела.

– Я впервые в оккупированном Дара, поэтому решила быть осторожнее, – ответила госпожа Раги.

Они сидели на широкой скамье за низким столом, на который выставили тарелочки с деликатесами, приготовленными по высоким стандартам панского дворца: обжаренными побегами бамбука в рыбном соусе, свиными пельменями с кунжутной пастой, супом из семян лотоса с восемью сушеными фруктами, символизирующими богов Дара, и так далее. Посланница Дома Одуванчика путешествовала, ни в чем себе не отказывая.

Нода Ми осушил кубок и громко рыгнул.

– Ох и забористое. В Укьу-Тааса такого доброго вина не сыскать. Если вкус и нюх меня не подводят, урожай винограда был собран еще при императоре Мапидэрэ?

– Достопочтенный герцог, да вы истинный знаток. Так оно и есть: четырнадцатый год правления Единых Сияющих Небес.

Нода Ми и госпожа Раги сидели расслабившись, в позе геюпа, как старые друзья. Разглядывая миловидное лицо и пышные формы сотрапезницы, обольстительно подчеркнутые облегающим платьем, Нода испытал желание пересесть в такридо, чтобы показать свою заинтересованность, но передумал. Делу время, потехе час.

– Итак, что касается «контрабанды»… – начал он.

– Вы найдете помеченные ящики в глубине трюма и сможете «конфисковать» их, – ответила госпожа Раги.

– Превосходно. Просто замечательно! Мои коллеги-льуку подготовят письмо, выражающее «озабоченность» пэкьу и «формальный протест», к тому времени, как я сойду на берег.

Дипломаты улыбнулись друг другу и чокнулись кубками.

Местные чиновники, поступившие на службу пэкьу, давно сообразили, что с кораблями, привозившими дань, можно было легко переправлять также и предметы роскоши из свободного Дара, по которым они так скучали: тонкие шелковые платья и камзолы по последней панской моде, прославленные мюнингские чаи, фарфор из старейших печей Тоадзы, тысячекратно закаленные стальные кинжалы и мечи из На-Тиона, тексты популярных песен и эротические картинки из домов индиго в Димуши, записи выступлений знаменитых сказителей из Боамы и Диму, оригинальные игрушки и механизмы из Гинпена и так далее.

С одобрения Танванаки Тиму продолжал настаивать на объединении двух элит – местных дара и завоевателей, и льуку постепенно переняли вкусы высокопоставленных крифийских чиновников. Культура Дара стала так популярна среди знатных льуку, начиная с танов-гаринафинов и заканчивая зажиточными наро, что спрос на предметы роскоши многократно возрос, хотя и существовал официальный запрет на ввоз. Фактически льуку и дара по-прежнему находились в состоянии войны, и танам льуку пришлось заняться контрабандой. Коррумпированные чиновники во флоте императрицы Джиа с радостью подхватили идею обмена запрещенных товаров на серебро и золото.

Чтобы сохранить видимость соблюдения правил, контрабанду якобы конфисковывали, а на провинившихся накладывали взыскания. Таны льуку благоразумно не участвовали в сделках, предпочитая использовать в качестве посредников местных чиновников вроде Ноды Ми. А Нода был рад услужить. Он получал от этого не только финансовую выгоду, но и возможность пообщаться с посланцами, безупречно говорящими на его родном языке. Нода скучал по Большому острову, хотя и понимал, что в Дара ему больше никогда не окажут теплый прием.

Госпожа Раги вновь наполнила кубок собеседника и начала рассказывать, какие товары тот найдет в контрабандных ящиках. Глаза Ноды заблестели, когда он представил, сколько сможет выручить на черном рынке после того, как расплатится с партнерами. Он не опасался быть пойманным, ведь пэкьу почти наверняка знала о его аферах, однако не пресекала их, чтобы не гневить старших танов и их сообщников.

В мирное время куда удобнее обстряпывать дела.

Снаружи каюты, прямо под иллюминатором, зависла какая-то неподвижная фигура. Она прицепилась к кораблю, словно дятел к стволу дерева или морской желудь к подводной скале. Благодаря черной облегающей одежде неизвестный сливался с потемневшим от времени деревянным корпусом судна.

Плыть под водой, пока все отвлеклись на справляющего нужду грузчика, было трудно, а взобраться на палубу незамеченным – еще труднее. Но лазутчик не жаловался. По сравнению с тем, к чему он привык, это было ерундовое дело, раз плюнуть. Да и не подобает шпиону ставить под сомнение приказы вотана.

Он был низкорожденным кулеком с побережья Укьу-Гондэ. Еще в детстве зарекомендовал себя превосходным пловцом и скалолазом; у берега не осталось ни одной скользкой, покрытой устрицами и гнездами серых гагар скалы, на которую бы не взобрался ловкий парнишка. Ему хотелось однажды стать великим воином и заслужить статус наро.

Но гаринафины почему-то пугались его и всякий раз, когда он появлялся рядом, непременно шипели и рычали. Льуку, не способный найти общий язык с гаринафинами, – это все равно что мертвец. В племени решили, что мальчик приносит неудачу, и изгнали беднягу, когда тому исполнилось двенадцать. Не желая присоединяться к танто-льу-наро, он жил сам по себе, скитаясь по побережью и питаясь только рыбой и моллюсками.

Однажды мальчик набрел на грот, где стояли громадные, словно острова, суда. Он никогда прежде не видел ничего подобного, но сразу догадался, что это города-корабли прибывших из-за океана чужеземцев, которые ныне служили безмолвными памятниками славе пэкьу Тенрьо.

Повинуясь необъяснимому порыву, он бросился в холодное море и поплыл к городам-кораблям. Он не знал, чего искать; лишь хотел доказать, что способен на нечто, неподвластное другим. Размер судов не позволял с точностью определить расстояние до них, и, достигнув ближайшего, несчастный едва не лишился чувств от усталости.

Плыть обратно было невозможно. Чтобы выжить, оставалось залезть на корабль. И парнишка забрался туда, не пользуясь ни веревочными лестницами, ни канатами – их попросту не было. Сначала он цеплялся руками и ногами за морские желуди, затем, когда те закончились, за малейшие углубления в досках, за тончайшие швы в обшивке. Корпус оказался круче любой скалы. Несколько раз бедняга едва не упал, удерживаясь, казалось, лишь усилием воли. Ногти его ломались, а кровь сочилась из пальцев рук и ног, заставляя стонать и кричать от боли.

Когда он наконец взобрался на палубу, то растянулся на досках, лишившись чувств. Утром его обнаружила одинокая наездница, отрабатывавшая маневры на своем гаринафине. Это была Танванаки, любимая дочь пэкьу Тенрьо. Когда принцесса приземлилась на палубу города-корабля, Корва, ее гаринафин, зашипела и попятилась, приготовившись убить незваного гостя струей пламени. Но Танванаки остановила ее. Незнакомец пробудил в ней любопытство.

От отчаяния парнишка едва не бросился в море, хотел спрыгнуть с борта, но Танванаки приказала ему не двигаться.

– Неужели ты добрался сюда вплавь? – изумленно спросила она. – Но вода же ледяная! А потом ты вскарабкался на борт без помощи костяных когтей, тигриных клыков и канатов?

Он продемонстрировал принцессе окровавленные пальцы.

– Среди льуку нет подобных тебе, – задумчиво произнесла наследница пэкьу.

– Я приношу неудачу, – прохрипел бедолага, полагая, что понял, о чем та думает. – Не могу ездить на гаринафинах. Мне нет места в Укьу-Гондэ. Позволь мне умереть.

– Ну и глупости ты говоришь, – возразила Танванаки. – Я вообще верю не в удачу, а в то, что каждому воздается по заслугам. Даже тан племени Кита-Задиры утонула бы в такой ледяной воде, не проплыв и половины пути от берега. Даже самый ловкий наездник моего отца не взобрался бы по отвесному корпусу этого корабля. Ты совершил то, чего не совершал прежде ни один льуку, и это достойно похвалы, а не порицания.

Слезы хлынули у парнишки из глаз. С того момента он был готов выполнять все, чего ни потребует Танванаки.

Она посылала его на крайне опасные задания: добывать птичьи яйца из гнезд на неприступных скалах, нырять за случайно оброненной в море заколкой, подглядывать за танами, подозреваемыми в неверности. Позднее, когда Танванаки поплыла вместе с пэкьу Тенрьо завоевывать Дара, он отправился с ней. Иногда принцесса просила этого человека передать сообщения на другие корабли, не пользуясь шлюпкой. Плыть наперерез ветровому течению и карабкаться по крутым палубам городов-кораблей не отваживался ни один льуку, кроме него, и юноша гордился, что Танванаки, лучшая наездница, доверяла ему, хотя он не дружил с гаринафинами.

В Укьу-Тааса его способности стали еще полезнее. Дара в куда большей степени, нежели льуку, полагались на море и строили много кораблей. Он шпионил за плотниками, возводившими плавучие причалы, следил за тем, что происходило на судах дара, привозивших дань. Он был глазами Танванаки и выполнял такие приказы, какие не мог выполнить никто другой.

Вот и сейчас лазутчик вцепился руками и ногами в мягкое дерево под иллюминатором. Теперь на кончиках пальцев были специально изготовленные металлические когти – одно из лучших приспособлений, что ему выдали в Дара.

Шпион вздрогнул, когда ветер подул на его мокрое одеяние. С трудом подавил приступ кашля. Ничего, все это ерунда, мелкие неудобства. Он нашел свое место в жизни, и никто не в силах его оттуда вытеснить.

И молодой человек прижался ухом к иллюминатору.

– Если вы соблаговолите задержаться до завтрашнего вечера, – сказал Нода Ми, – то я навещу вас с утра. Вы видели борьбу льуку? Впечатляющее зрелище. Приведу пару кулеков; устроят для вас показательный поединок.

– Некоторым действительно нравится смотреть на возню двух голых тел, но я предпочитаю сама в ней участвовать, – с игривой улыбкой бросила госпожа Раги.

– О! – Нода Ми навострил уши. Ему определенно нравилась новая посланница. – И как же именно вы любите развлекаться?

– Я сторонница учения поточников, которые исповедуют любовь к природе, – ответила Раги, и взгляд ее стал мечтательным. – Плотники рассказывали об источниках в холмах Роро к северу от Крифи. По слухам, вода там все равно что в райских купальнях Тутутики, а редкие краснохвостые дятлы выполняют такие воздушные пируэты, каких не увидишь нигде на Островах.

– Мне жаль сообщать об этом, но вас жестоко обманули. – Нода Ми усмехнулся. – Я бывал там. Ничего особенного. Вода в источниках холодная, на дне острые камни. А дятлы пугливы: их днем с огнем не сыщешь.

Плавучие причалы были построены по приказу Танванаки, чтобы экипажи прибывающих с данью кораблей не вступали в контакт с населением Крифи. Деревянные сооружения круглый год обслуживали присланные из свободного Дара плотники, работа которых оплачивалась двором Одуванчика. Льуку не позволяли плотникам сходить на берег. Лишенные возможности уплыть куда-либо и вынужденные во всем полагаться на льуку, они месяцами жили в тесных лачугах на воде и от скуки едва не сходили с ума. Нода легко мог поверить, что от такого принудительного заключения любые недоступные достопримечательности казались им в разы притягательнее. Несомненно, эти плотники навешали госпоже Раги лапшу на уши.

– Но что может быть лучше, чем искупаться с утра в уединенном водоеме? – Госпожа Раги улыбнулась Ноде. – Я прекрасно плаваю, и мне очень нравятся пугливые, но красивые птички. С удовольствием прогулялась бы туда в компании влиятельного герцога… Вы можете это устроить?

У Ноды Ми участился пульс, когда он представил себе, как госпожа Раги разоблачается и ее прекрасное тело разрезает спокойные воды источника, подобно грациозному дирану…

– Боюсь, что нет. – Усилием воли он вернулся к реальности. – Пэкьу строго-настрого запретила пускать дара-рааки за пределы плавучего города-пристани.

Госпожу Раги покоробило пренебрежительное выражение «дара-рааки»: так льуку называли ее соотечественников, которые им не подчинялись. Буквально «рааки» означало «нечистый», «грязный», «мерзкий».

– Э-э-э… – Нода Ми сразу же пожалел, что ляпнул это. Он так привык говорить как льуку, что жаргонные словечки нисколько не оскорбляли его. – Забудьте про источники. Если не любите борьбу, могу устроить представление наездников на гаринафинах…

– Жаль, что вам это не по зубам, – с легкой издевкой протянула женщина. – А я-то думала, что герцог обладает здесь достаточным влиянием. Но вы, оказывается, не могущественнее прочих местных.

– Не в этом дело. – Нода Ми покраснел. – Никому не позволено приводить дара-ра… то есть гостей из Дара… на берег без разрешения пэкьу или императора. Даже тану-гаринафину Гозтан Рьото или тану-тигру Воку Фирне. Так было заведено с самого начала.

– Говорят, пес, которого кормят объедками со стола, порой начинает считать себя человеком, – язвительно проговорила госпожа Раги. – Но он остается псом, и на ночь его по-прежнему пинками выгоняют на улицу, а дверь в дом запирают.

– Да как вы смеете! – Нода Ми стукнул кубком по столу. – Какая дерзость! Да что вы себе позволяете…

Госпожа Раги продолжала сидеть совершенно спокойно.

– Я еще не закончила, – произнесла она с невозмутимым видом. – Оставим собак, вернемся к… птицам. Как я уже говорила, пугливые, но красивые птички – моя слабость. Краснохвостые дятлы ведь не на любом дереве селятся, да?

– Что? – Столь неуместный, на первый взгляд, комментарий сбил Ноду Ми с толку.

– Говорят, эти редкие дятлы предпочитают деревья, которые издают особый звук, когда их долбят. Птица стучит по стволу и проверяет, зазвенит ли он. В деревьях, которые издают слишком глухие звуки, недостаточно личинок для пропитания, а слишком звонкие, наоборот, источены настолько, что либо уже мертвы, либо умирают. Дятлы без всякого стеснения перелетают с дерева на дерево, прежде чем сделать окончательный выбор. В конце концов, они поступают так, как для них лучше.

– Ваши познания в птицах весьма глубоки, – отозвался Нода Ми. Получив передышку, он начал ухватывать суть игры, что затеяла госпожа Раги. На некоторые темы нельзя говорить открыто; нужно пользоваться метафорами, чтобы затем иметь возможность в случае чего все отрицать. – Но, несомненно, покинув дерево, дятел уже не рассчитывает вернуться обратно? Он бы не улетел, если бы дерево не умирало.

– Деревья весьма живучи, – ответила госпожа Раги. – Порой они восстанавливаются и становятся крепче прежнего… настолько, что способны потеснить соседние в борьбе за место под солнцем.

«То есть дара накопили силы после битвы в заливе Затин и теперь достаточно уверены в себе, чтобы подумывать о вторжении в Укьу-Тааса, – сделал вывод Нода Ми. – В Пане хотят, чтобы я им помог».

От осознания того, в какую рискованную беседу он ввязался, сердце Ноды забилось быстрее. Насколько он помнил, госпожа Раги была одной из сирот, взятых после войны на воспитание Джиа, пока та была заложницей Гегемона в Сарузе. Позднее она стала фрейлиной императрицы. Разумеется, для вербовки шпиона Джиа отправила человека, которому полностью доверяла.

Нода не впервые уже переосмысливал свое предательство: правильно ли он поступил, переметнувшись к льуку? Ему не хотелось это признавать, но насмешки госпожи Раги задели его за живое. Сколько бы он ни старался проявить себя в Укьу-Тааса, однако для льуку неизменно оставался чужаком. На него всегда глядели с подозрением. Возможно, пришла пора задуматься о будущем и тщательно рассмотреть все варианты.

– Но если дятел вдруг решит вернуться, хватит ли для него личинок в здоровом дереве?

– Датралу гакрука са крунпэн ки фитэюкадипу ки лодю ингро са нэфикаю. – Госпожа Раги улыбнулась. – Даже здесь, под носом у вашей пэкьу и моей императрицы, нам удается проводить нелегальные сделки. Возвращаясь к нашему вопросу: не бывает настолько здоровых деревьев, чтобы в них ни нашлось ни единой личинки для достойного дятла.

– Не исключено, что в Укьу-Тааса деревья богаче личинками, чем на центральных островах.

– Умная птица проверит несколько деревьев, прежде чем поселиться на одном из них. А особо умный дятел продолжит искать новые деревья даже после гнездовья, чтобы разнообразить корм, и обязательно переберется в другое место, если вдруг найдет лучшее дерево, – госпожа Раги пристально посмотрела на Ноду, – или если нынешнее начнет умирать.

– Предсказывать час гибели деревьев – дело неблагодарное, – заметил Нода Ми. «Нельзя слишком уж проявлять интерес, – подумал он. – Хорошо иметь под рукой несколько вариантов, но сдержанность лишь добавит мне ценности». – Вы ведь сами говорили: деревья весьма живучи… особенно когда их защищает пугливый и красивый дятел.

– Разумеется, дятлу виднее, умирает его дерево или нет, – согласилась госпожа Раги. – Но можно ли считать достаточно здоровым дерево, которому требуются постоянный уход и подкормка?

Нода Ми задумался. С каждым годом количество «подарков», которые двор Одуванчика присылал на острова Руи и Дасу, увеличивалось, и пэкьу считала это признанием силы льуку. Но что, если все обстоит наоборот? Вдруг регулярная прикормка и терпимость пэкьу к торговле из-под полы означали слабость?

Он помнил, с какой яростью Танванаки требовала у него привозить из Дара умелых инженеров, не гнушаясь даже похищениями. Может быть, на самом деле пэкьу боится сильнее, чем кажется. Нода решил при первой же возможности внимательнее изучить налоговые поступления и книги учета урожая. Раньше он считал такую информацию абсолютно ненужной, но теперь пришел к выводу, что должен постучать по своему стволу и проверить, насколько тот звонок.

– Благодарю вас за столь поучительную лекцию по орнитологии, – сказал он. – Передайте вашему птицеводу, что дятел непременно проверит, как звучат другие деревья.

– Может быть, прямо сейчас? – предложила госпожа Раги. – У меня тут припасен еще один ящик, доверху наполненный винами из погребов фамильного замка Цзинду в Туноа. Некоторые датируются еще временами маршала Дадзу Цзинду, деда Гегемона.

– О, какой щедрый подарок для дятла, – улыбнулся Нода.

– Кто сказал, что это подарок? Дятлу придется потрудиться, чтобы добыть личинку.

– Каким образом? – Улыбка его погасла.

– Немножко подолбить стволы в знак дружбы.

Нода Ми закрыл глаза и оценил ситуацию. Он бы действительно предпочел оставить себе пути отступления, на случай, если Укьу-Тааса слабее, а Дара сильнее, чем он думал. Если падет власть льуку, придется отвечать перед людьми, которых он предал.

Но он не был готов прямо сейчас рисковать жизнью и ради ящика сливового вина, пусть и старого, соглашаться шпионить в пользу Дома Одуванчика. Ему нужно было сообщить госпоже Раги что-нибудь полезное, но не слишком много, и уж точно не информацию, способную повредить его личным интересам.

– Мне донесли, что прибрежные деревни на Большом острове и на Арулуги подвергаются нападениям пиратов, – промолвил Нода. – Вам бы разобраться с этим.

– Нам известно, что некоторые пираты сбывают награбленное льуку, – ответила госпожа Раги. – Долбите сильнее.

– Сбывают награбленное? Возможно, это не все, что у них на уме, – добавил герцог. – В больших городах вроде Диму и Димуши могут найтись и другие приманки. Думаю, я сказал более чем достаточно.

– Может быть. – Собеседница холодно посмотрела на него. – Мне бы хотелось, чтобы в знак дружбы вы также передали императору Такэ послание от императрицы Джиа.

– По-вашему, у меня совсем нет мозгов?! – Глаза Ноды полезли из орбит. – Я не стану рисковать жизнью ради секретного послания врага.

– Оно не секретное, – возразила госпожа Раги. – Императрица давно не видела единственного сына и скучает по нему. Ей хотелось бы поговорить с ним напрямую, а не через посредника или дипломатическую почту. Вы ведь понимаете?

– Что за послание? – не теряя бдительности, осведомился герцог.

– Императрица сообщает следующее: «Тото-тика, не забывай, что я люблю тебя. Хорошенько питайся и отдыхай. Что же касается твоих обязанностей – зубы на доску, сердце к небесам».

Нода обдумал текст. На первый взгляд, он выглядел безобидно: типичное пожелание матери своему ребенку. Но моралистское изречение в конце, обычно цитируемое несколько в ином в контексте (ему сразу вспомнилась старая история про министра эпохи государств Тиро), звучало немного странно.

– Я доложу об этом пэкьу, – предупредил Нода.

– Не стану вам препятствовать, – ответила госпожа Раги. – Пэкьу тоже мать, она поймет, что материнскую любовь к сыну нельзя скрывать.

Герцог кивнул:

– Я передам сообщение, но не более того. Дятел пока еще осматривается. Он ни на что не подписывался.

– Добавлю ваш особый ящичек к основному грузу в трюме, – с улыбкой сказала госпожа Раги.

Они продолжили выпивать, закусывать и болтать о всякой чепухе.

Госпожа Раги рассказала о двух гинпенских кашима, повздоривших из-за девчонки из дома индиго. Сначала они соревновались, сочиняя в ее честь стихи, а затем подрались на мечах. Потом посланница поведала о мертвой белой змее, которую жрицы Рапы и Каны нашли посреди площади в Сарузе и сочли добрым предзнаменованием. О знаменитом панском актере, который после спектакля покинул театр в компании богатого купца, а наутро встретился прохожим в театральном костюме и босиком. Вид у него при этом был весьма смущенный.

Нода Ми смеялся над этими байками. Чтобы произвести впечатление, он рассказывал о своей жизни при дворе Крифи, о множестве танов льуку, старающихся «просветить» его, и о местных чиновниках, искавших его покровительства. Он охотно говорил о сделках, которые совершал по всему Укьу-Тааса, но не сообщил ничего важного о военных и политических делах. Госпожа Раги не давила на собеседника, только задавала глупые вопросы, которые забавляли его.

Они опустошили три кувшина с вином, прежде чем Нода Ми насытился.

Когда герцог удалился, неуклюже пошатываясь, госпожа Раги не вышла из-за стола и прогнала слуг, которые пришли, чтобы прибраться после трапезы.

– Оставьте меня одну, – устало сказала она.

Мерзкий Нода высосал из нее все силы. Этот гнусный предатель мнил себя утонченным и образованным чиновником, хотя начинал малограмотным солдатом в армии Гегемона и возвысился лишь благодаря постоянному вероломству и хитроумным козням. Его притворная изысканность, воспитанность и эрудиция – неприкрытая попытка компенсировать глубочайшую неуверенность в себе – напомнили госпоже Раги о преступлениях, совершенных этим человеком, лишний раз подчеркнув все его отталкивающие черты и низменность характера.

На протяжении всей беседы ей приходилось сдерживаться, ибо она испытывала горячее желание ударить этого типа, избить его до полусмерти. Теперь Раги больше всего хотелось вымыться – она чувствовала себя так, будто вывалялась в грязи, – но на это не было времени. Она добилась почти всего, что планировала, но одна важная задача до сих пор оставалась нерешенной. За ужином подходящий момент так и не наступил.

Стемнело. Масляные лампы освещали каюту, где повисла полная тишина, если не считать тихого плеска волн о борт. Сквозь иллюминатор доносились отдаленные крики соколов и чаек. Госпожа Раги зажмурилась и навострила уши. Ей почудился приглушенный кашель снаружи.

Она открыла глаза и глотнула вина.

Послышались шаги. В каюту вошел мужчина и сел напротив Раги. Это был ее супруг Гори Рути, племянник покойного императорского наставника Дзато Рути, сам известный ученый-моралист. Он считался восходящей звездой среди «предусмотрительных», служивших под началом секретаря Дзоми Кидосу.

– Все слышал? – спросила Раги.

– Да, и весьма отчетливо, – ответил Гори. – Слуховая трубка между каютами работает прекрасно. Только что восстановил разговор целиком на основе пометок.

– И что ты думаешь?

– Сомневаюсь, что секретарь предусмотрительности станет доверять этому человеку.

Госпожа Раги встала и принялась мерить шагами каюту.

– Я тоже не стала бы доверять Ноде Ми, – сказала она. – Однако он может оказаться нам полезным. Есть много способов заставить дерево сгнить.

– Он не выдал нам ничего полезного. Секретарь предусмотрительности и так в курсе, что льуку снюхались с пиратами.

– Кое-что новое мы все же узнали. Что, по-твоему, этот тип хотел сказать неясными отсылками к Диму и Димуши?

Супруги некоторое время поломали над этим голову, но, так и не придя к единому мнению, решили, что эту загадку лучше оставить Дзоми Кидосу.

– Ноду Ми стоит как следует взять в оборот, – проговорил Гори.

– Согласна. Жаль, что не получается побыстрее.

Госпожа Раги остановилась у иллюминатора. Сделала глубокий вдох. До сей поры она играла роль, уготованную ей секретарем предусмотрительности Дзоми Кидосу и императрицей Джиа, но теперь предстояло сделать следующий шаг и выполнить тайные указания регента. Раги не входила в число «плавников дирана», девушек-сирот, оставшихся при Джиа вместо того, чтобы начать самостоятельную жизнь, но считала их родными сестрами, даже ближе. Как и «плавники дирана», эта женщина беспрекословно верила Джиа. Раги было непонятно, зачем императрица обратилась с такой просьбой, но она собиралась выполнить ее.

Она выглянула из иллюминатора:

– Сложно понять, что происходит в Укьу-Тааса. Льуку превратили захваченные острова в военный лагерь. Даже рыбаки выходят в море в сопровождении солдат.

– Захватчики боятся. Десятилетний договор о ненападении истекает через два года. За восемь лет мы стали сильнее.

– Льуку тоже не сидят сложа руки, – заметила госпожа Раги. Она говорила ровно, не слишком громко, но предельно разборчиво. – Наверное, сам видел, как послушны трудовые отряды? А некоторые надзиратели, между прочим, родом отсюда. Льуку уже пустили здесь корни. Когда война возобновится, часть местных дара встанет на их сторону.

– Поэтому секретарь предусмотрительности и торопится завербовать шпионов в Укьу-Тааса. Нам нужно получить больше сведений, а времени в обрез.

– Ты не думал, что во всем этом прослеживается воля богов? – поинтересовалась Раги, глядя не на мужа, а в иллюминатор.

– Что ты имеешь в виду?

– Мир с льуку должен продлиться десять лет. Но срок соглашения истечет за считаные месяцы до того, как вновь расступится Стена Бурь. Льуку могут прислать новую флотилию. Такое ощущение, что боги решили сыграть с нами злую шутку.

– Откуда нам знать, придет ли новая флотилия? – без особой уверенности возразил Гори.

– Нельзя этого исключать. Течение уже наверняка принесло обломки кораблей их второй экспедиции обратно в Укьу, да и шифр Луана Цзиаджи они тоже должны были разгадать. И не забывай про послания на панцирях черепах.

– Все равно: по расчетам Дзоми Кидосу, Стена Бурь расступится в пятый месяц одиннадцатого года текущего правления, а действие договора о ненападении закончится в первом месяце того же года, – сказал Гори. – То есть у нас будет четырехмесячное «окно», и нужно приложить все силы, чтобы за это время разобраться с льуку.

– Ты вообще ничего не боишься? – удивилась госпожа Раги. – Мы только и делаем, что планируем, плетем интриги и прорабатываем стратегии, но никогда не знаешь, как все в итоге обернется. Боги любят сводить на нет планы и усилия людей.

Гори встал и, подойдя к жене, крепко обнял ее за талию.

– В древних сагах ано человека называли «вечно голодным, жадным до слов животным», но я бы применил иную метафору: «животное, охочее до будущего». Мы должны планировать наперед, несмотря на переменчивую погоду.

Убедившись, что каюта опустела и слуги убрали посуду, шпион, затаившийся за иллюминатором, сполз по борту и нырнул в воду. По пути к берегу его сердце бешено колотилось, и не только от физических усилий. Пэкьу поступила мудро, приставив соглядатая к своему цепному псу. Лазутчику не только удалось узнать о коварном замысле дара обратить пса против хозяйки; он также выведал тайну, которая могла изменить в Укьу-Тааса буквально все.

«Стена Бурь расступится менее чем через три года. Придет новая флотилия льуку».

Глава 20

Живые мощи

Тайный лагерь агонов в долине Кири у подножия гор Края Света, девятый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ

Когда Тэра объявила, что хочет сложить с себя некоторые обязанности по управлению поселением, чтобы проводить больше времени с детьми, ни Таквал, ни сами дети не знали, чего ожидать.

По правде говоря, Танто и Рокири отчасти полагали, что для них ничего не изменится. Насколько они помнили, их мать неизменно изъявляла желание принимать участие во всех делах поселения. Мальчики думали, что она ненавидит безделье даже сильнее, чем сырую муфлонью губку и кьоффир.

Но за лето Тэра действительно переложила многие свои заботы на других. Она больше не требовала от Нмэджи Гона и Типо То ежедневных отчетов об обучении воинов-агонов владению оружием дара; прекратила донимать Радзутану Пона вопросами насчет выведения новых сортов растений Дара, приспособленных к климату и почве долины Кири, и одомашнивания диких ягод и корнеплодов, собираемых старейшинами агонов. Она перестала регулярно проверять, как обстоят дела у Тоофа и Радии, официально принятых в местный клан, и как продвигается обучение других наездников и гаринафинов. Тэра назначила Сами Фитадапу ответственной за переговоры с шаманами о введении письменного языка агонов и образования для детей на манер Дара; она даже пропустила ряд встреч с Таквалом и танами, в ходе которых обсуждались планы нападения на Татен пэкьу Кудьу.

– Ты ведь всегда повторяла, что любое дело нужно делать самому, если хочешь, чтобы все вышло как надо, – напомнил ей Таквал, одновременно довольный и озадаченный таким поведением супруги. – Неужели ты вдруг поверила в мои способности?

Тэра усмехнулась в ответ на эту беззлобную подначку.

– Подозреваю, ты не единственный, кто возмущен тем, как я вела дела…

– «Возмущен» – чересчур резкое слово… – начал было муж, но Тэра сделала протестующий жест и перебила его:

– Несмотря на то что между нашими народами заключен равноправный союз, я вела себя так, будто умнее всех. Я забыла уроки отца: внимать толковым советам и не мешать талантливым людям высоко взлетать. Кроме того, постоянная работа нагоняет скуку, а это плохой друг для правителя. Можно иногда и поиграть.

– Ты хочешь… поиграть? – Таквал с удивлением уставился на жену.

– А для чего еще нужны дети?

Когда второй сезон уборки урожая подошел к концу, Тэра наконец-то смогла найти в своем напряженном графике свободное время.

Утром она объяснила сыновьям, что собирается провести с ними целый день. Танто и Рокири это не слишком обрадовало.

– Мама, мы что, будем логограммами заниматься? – спросил Рокири, в памяти которого была еще свежа неудача с лунными пряниками.

Танто молча и хмуро стоял рядом с младшим братом.

– Нет, сегодня я вас ничему учить не буду, – с улыбкой ответила Тэра. – Лучше покажите маме, как играть с арукуро токуа.

Не веря своим ушам, мальчики переглянулись.

– Ты же не заставишь нас складывать из костей логограммы? – с подозрением уточнил Рокири.

– Никаких логограмм, обещаю. Давайте позавтракаем и пойдем играть.

– Может, бабушку позовем? – покосившись на брата, предложил Танто.

– Точно! Давай позовем!

Тэра вздохнула про себя. Ее сыновья никак не могли поверить, что мама просто хочет провести с ними весь день, не заставляя вспоминать цитаты мудрецов ано или зубрить логограммы. Таквал был занят, поэтому для «защиты» дети решили призвать бабушку. Соулийян всегда баловала их.

«Мне еще многому предстоит научиться», – подумала Тэра.

Соулийян и Тэра стояли на невысоком холме у входа в долину, вдали от полей и шатров. Северо-западный ветер доносил с предгорий ароматы степных цветов, дым лесных пожаров, вызванных ударами молний, и пыль, поднятую стадами кочующих муфлонов и овцебыков.

Пока двое мальчиков склонились над землей, готовя какой-то сюрприз, Соулийян и Тэра отошли поболтать.

– Интересно, что Вольу скажет на этот раз, – произнесла Соулийян.

К ним направлялась делегация из Слиюса-Ки, и Таквал с воинами собрался встретить посланцев за пределами долины. К вечеру они все должны были вернуться.

– От него почти не дождешься важных вестей, – сказала Тэра. – Наверное, опять будет еду клянчить.

За прошедшие годы Вольу взял за привычку просить у жителей долины Кири на зиму сушеное мясо, ягоды, орехи и прочие привычные агонам продукты. Широта души Таквала и Тэры позволяла ему укреплять репутацию щедрого дарителя кьоффира и увеличивать свое племя, в то время как обитателям Кири оставалось полагаться на урожаи, собранные на полях и огородах. Эта проблема была весьма болезненной.

Соулийян вздохнула, прекрасно зная алчную натуру своего брата, и попыталась сменить тему:

– Таквал говорит, что обучение воинов проходит успешно?

– Лучше, чем раньше, – согласилась Тэра. – Но он до сих пор не определился с планами.

Она хотела, чтобы ее голос прозвучал невозмутимо, но скрыть тревогу не смогла.

На первых порах дара и агоны из совместного поселения сильно расходились во взглядах на военную стратегию. Фракция дара, во главе которой изначально стоял адмирал Миту Росо (ныне покойный), предлагала сосредоточиться на производстве металлического оружия и обучить местных воинов методам ведения войны дара. Они считали, что нужно атаковать Татен как можно скорее, чтобы застать противника врасплох, и уничтожить города-корабли льуку. Гаринафинов предлагалось использовать для быстрой переброски войск и прикрытия с воздуха. Военачальники-дара считали такой подход разумным, ведь основной целью союза, с их точки зрения, было помешать льуку отправить в Дара очередную флотилию.

Однако фракция агонов под предводительством тана-ветерана Вары Роналек, с незапамятных времен служившей клану Арагоз, настаивала, что нужно заготовить впрок побольше пищи, чтобы освободить воинов-агонов от необходимости заниматься скотоводством и собирательством. Это также позволило бы воспитать и обучить больше гаринафинов. Металл, по их мнению, нужен был лишь для того, чтобы укрепить традиционное костяное оружие, благодаря чему воины отточили бы свое мастерство степного ведения боя. Они предлагали напасть не только на Татен, где располагалась ставка пэкьу Кудьу, но и на племена главных танов-гаринафинов льуку. Основной атакующей силой должны были стать наездники на гаринафинах, а дара выступали бы в качестве поддержки. Вара и другие таны считали такой подход более логичным, ведь, с их точки зрения, основной целью союза была полная победа над льуку и восстановление власти агонов.

Агоны полагали, что план адмирала Миту Росо позволит Кудьу и военачальникам льуку нанести ответный удар, а дара, в свою очередь, были уверены, что на реализацию задумки Вары Роналек уйдет слишком много времени и Кудьу успеет отправить в Дара новые войска. Таквал и Тэра пытались найти компромисс, но так и не преуспели, а потому до сей поры силы были брошены на выполнение обоих планов.

Со временем Тэра осознала, что план адмирала Миту Росо невыполним. Не обладая полноценной промышленной базой и достаточным количеством умелых кузнецов, крохотная группа специалистов, прибывших вместе с принцессой, попросту не могла экипировать оружием дара большую армию, и уж тем более обучить агонов владению им. После гибели Миту Росо Тэра и Таквал решили принять концепцию Вары Роналек и собрать традиционную армию агонов, пользуясь методами обучения дара как вспомогательными.

Но Тэре это решение не давало покоя. Таквал, Вара, Нмэджи и Типо никак не могли условиться, каким образом одновременно ударить по нескольким позициям льуку. Гаринафинов для этого у них не хватало. На разведение крылатых зверей и обучение экипажей требовалось немало времени. И пусть с каждым годом их поселение становилось все сильнее, дату долгожданного столкновения с льуку постоянно откладывали.

Никто, кроме Таквала, не знал, что Тэра постоянно ведет мысленный отсчет.

Стена Бурь должна была расступиться еще не скоро, через три года. Но путь из Укьу-Гондэ до Дара занимал целый год, поэтому льуку должны были отправить подкрепление не позднее, чем через двадцать месяцев. До сих пор ничто не намекало, что льуку вообще готовят подкрепление. Неизвестно, знали ли они о грядущем открытии прохода в Стене Бурь. Но Тэра все равно беспокоилась: ведь чем дольше они ждут, тем выше вероятность того, что ее опасения станут явью.

Так или иначе, уничтожить города-корабли следовало как можно скорее.

– Вы с моим сыном непременно что-нибудь придумаете, – с уверенностью сказала Соулийян и ободряюще взяла Тэру за руку. – Дочка, у тебя сердце настоящей агонянки.

Тэра молча кивнула. Хотелось бы ей разделять уверенность свекрови.

– Бабушка, мама, идите сюда! – позвали мальчики.

Дети гордо расступились, демонстрируя Соулийян и Тэре свое творение, но не разошлись слишком далеко, чтобы их работу не разнесло ветром.

Тэра с любопытством опустилась на четвереньки, желая лучше рассмотреть сооружение.

Раньше она считала, что арукуро токуа, изготавливаемые из костей, ракушек, жил и прочего мусора, были местной версией детских кубиков. Но сооружение Танто и Рокири не имело ничего общего с домиками для кукол или сказочными городами, которые сама Тэра строила в детстве.

Собранная на земле скелетообразная конструкция размером с курицу не была похожа ни на одно известное ей создание. Торс и грудная клетка были птичьи, но вместо крыльев красовался длинный вертикальный парус, вроде тех, что были на кораблях дара. Однако этот «парус» стоял не перпендикулярно, а параллельно позвоночнику удивительного существа. Он был сделан из рыбьих хребтов (частично оставленные наверху кости служили латами) и переливающихся крыльев нескольких сотен мух слисли (они выполняли роль парусины). Торс держался на шести ногах, собранных из маленьких костей песчаных ящериц и фаланг какого-то животного, но вместо стоп или копыт ноги оканчивались шести-семиугольными «колесами». Позади болтался хвост из обломка оленьего рога, облепленного рыбьими плавниками. Похожий на цветок с толстым стеблем, хвост этот помогал фигуре удерживать равновесие. Наконец, спереди у неведомого существа на гибкой шее, сделанной из обмотанного жилами бараньего рога, висел крошечный череп эмбриона гаринафина, умершего в утробе матери.

Творение сыновей напомнило Тэре фантастических тварей, которых она в детстве видела при дворе. Один моралист пана мэджи устроил на Дворцовой экзаменации настоящее представление: раскритиковал политику ее отца, показав пьесу с участием чудовищ, сложенных из несовместимых частей; там фигурировали крубен-волк, сокол-карп, олень-червяк, а также черепаха-слон. Но, в отличие от тех невероятных созданий, которых намеренно сделали нелепыми и неуклюжими, это было грациозно и даже красиво. Собранное из частей десятков самых разных животных, оно выглядело гармонично и изящно. Таких зверей, разумеется, в природе никогда не существовало и существовать не могло, а жаль.

– Красота какая! – произнесла Тэра с материнской гордостью и искренним восхищением. Она поднялась и отошла на шаг, чтобы полюбоваться костистым животным. В травяном гнезде оно смотрелось естественно, как самка гаринафина на яйцах. – Эх, видела бы это ваша тетя Фара, – с тоской в сердце добавила она. – Ей всегда нравились такие искусные работы.

– Это еще не все, – довольно заявил Танто.

Он отступил назад и жестом велел брату сделать то же самое.

Маленький скелет, более не прикрытый их телами, принялся дрожать и греметь на сильном ветру.

Испугавшись, что хрупкая конструкция развалится, Тэра попыталась заслонить ее от ветра, но Соулийян помешала невестке. Молодая женщина с недоумением посмотрела на пожилую, но та лишь улыбнулась в ответ.

Тэра оглянулась на крошечного костяного зверя и ахнула от удивления и восторга.

Существо двигалось.

Его движение плохо поддавалось описанию; наполовину оно напоминало развалистую походку большой ящерицы или гаринафина, наполовину – покачивание повозки с кривыми колесами, которую давно уже пора отремонтировать. Перемещаясь вперед, удивительное создание переваливало через камушки и кровяную осоку с естественной плавностью, больше присущей живым существам, нежели искусственно созданным механизмам. Голова его то и дело покачивалась на шее, а крошечная пасть открывалась и закрывалась, как будто пытаясь напугать невидимых крошечных человечков.

Тэра снова опустилась на колени, чтобы рассмотреть конструкцию поближе.

Под воздействием ветра похожее на веер крыло-парус на спине скелета волнообразно колебалось. Перепонки из мушиных крыльев сжимались и распрямлялись. При помощи коленчатых костей в грудной клетке и зигзагообразных соединений, сделанных из отдельных фаланг, их движение становилось возвратно-поступательным. Костяные шатуны соединялись с зубами ящерицы, приклеенными к шести «колесам», заменявшим существу ноги. Но, в отличие от традиционных жестких колес, эти ноги-колеса не вращались вокруг оси. Движимые вперед-назад костяными поршнями, угловатые ободья прогибались, превращаясь в подобие когтистой лапы, приподнимались с земли, перемещались вперед и вновь опускались. Все шесть ног двигались слаженно, так, что в любой момент на земле оставались три ноги, расположенные по разным сторонам тела, благодаря чему конструкция твердо держала равновесие. В то же время три оставшиеся ноги вытягивались вперед для следующего шага.

Живой скелет в самом прямом смысле слова шагал на удивительных механических ногах-колесах.

Другие зубы и роговые шишки, соединенные с передаточным механизмом внутри грудной клетки, тянули жилы, прикрепленные к передней и задней частям конструкции, заставляя существо размахивать хвостом и размыкать челюсти.

– Неужели вы сами все это придумали? – восхитилась Тэра.

– Ну, сперва Налу показал, как это работает, – скромно ответил Танто. – Он лучше всех собирает арукуро токуа. Кое-что я у других вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса подсмотрел и переделал по-своему.

– Я тоже помогал, – вставил Рокири. – Кунило-тика складывал кости, а я завязывал узлы, потому что у меня пальцы меньше.

– Другие дети тоже собирают такие сложные живые кости? – спросила Тэра.

– Даже еще сложнее, – признался Танто. – Кикуа делает плавающих арукуро токуа! А у Налу они прыгают и кувыркаются.

Тэра говорила на своем родном языке, а Танто и Рокири отвечали на агонском. Впервые за долгое время она не заставляла детей говорить только на дара. Диалог на двух языках казался вполне естественным.

Заметив искренний интерес матери, мальчики с радостью подробно объяснили ей, как собирают арукуро токуа. Рассказали, что клей делается из красной охры, смешанной со смолой восковых колючек, что жилы нужно смазывать маслом, чтобы те не теряли гибкость, что прочные гибкие суставы можно получить, обмотав кости шерстяной нитью, а многоугольные ноги-колеса изготавливают из фаланг одной лапы, дабы воспользоваться различной длиной костей, что зубы ящериц нужно полировать и сверлить в них дырочки, чтобы соединить с ногой-колесом…

– А где вы взяли вот эти косточки? – заинтересовалась Тэра, указав на зигзагообразные соединения в грудной клетке и мелкие сегменты колесных ободьев.

– Это кусочки пальцев рук и ног павших воинов, – ответил Танто.

– Что?! – Она не поверила своим ушам.

– Отец Налу и другие охотники иногда находят в степи останки агонов и льуку, погибших на войне…

– Вы нарушили покой мертвых? Осквернили… – Тэра остановилась, увидев в глазах сыновей страх и обиду.

Она знала, что степняки не хоронят мертвых. Тела воинов оставляли на полях сражений, чтобы они вернулись в землю при помощи падальщиков и хищников – этот процесс называли пэдиато савага, – а ветер засвидетельствовал храбрость покойных и разнес вести об их славе по всему свету. Тела убитых рабов и пленников, впрочем, складывали в устрашающие курганы и оставляли гнить, дабы сломить дух побежденных. Что же касается погребальных обрядов, то вождей и воинов, умерших естественной смертью, хоронили по следующему обычаю: тела заворачивали в коровью шкуру и подвешивали повыше, дабы Око Кудьуфин заглянуло в лицо покойному и утешило его. Считалось, что, пока тело терзали птицы и стихия, душа поднималась ввысь на крыльях облачного гаринафина.

Как и почти все аристократы Дара, Тэра воздавала хвалу богам, но не была истово верующей и следовала моралистским канонам, согласно которым мертвых следовало чтить. Умом она понимала, что у каждого народа свои традиции, но не могла равнодушно воспринимать обычаи степняков.

– Я обменял их на несколько… логографических фигурок, – признался Танто.

– Иногда охотники приносят из степи кости мертвых, – сказала Соулийян. – Ребятишкам позволяют с ними играть в надежде, что во время игры сила великих воинов прошлого будет питать и наставлять детей. Это наш способ почитания мертвых.

Тэра кивнула, с трудом подавив отвращение.

«Я больше не в Дара», – вновь напомнила она себе.

Уровень инженерной мысли в игрушечной конструкции сыновей поразил Тэру. Она не сомневалась, что Дзоми, будь она здесь, три дня и три ночи разбирала бы игрушку, чтобы понять принцип работы. В арукуро токуа получали новую жизнь природные материалы: кости, жилы, рога, крылья насекомых, зубы, волосы, шерсть – и это напоминало механизмы Дара, изготовленные с использованием островных материалов: бамбука, шелка, металла, дерева, бумаги, стекла. Но в этой конструкции был особый местный колорит. Моралистский разум Тэры одновременно отвергал то, как дети агонов создают нечто живое из мертвых останков, и восхищался этим.

– Мама, посмотри. – Рокири указал на одно зигзагообразное сочленение в грудной клетке удивительного существа. – Ты заметила, что это не кость?

Тэра, которая еще не пришла в себя после демонстрации столь сложного механизма, основанного на детской игрушке – и почему таны и воины агонов не строили ничего подобного? – посмотрела, куда указывал младший сынишка.

– Это же…

– Да, – подтвердил Рокири. – Кунило-тика не нашел кость подходящего размера и формы, и потому использовал логографические фигурки, означающие «руку» и «ногу».

Приглядевшись, Тэра увидела, что логографические фигурки аккуратно выкрасили под цвет костей, но их форму ни с чем нельзя спутать – это определенно были логограммы ано.

– Налу посмеивался над нами, но Кунило-тика ответил, что благодаря этим фигуркам у нас получились особенные звери, – пояснил Рокири. – Сразу видно, что они наши.

– Ох, сынок, – только и смогла сказать Тэра.

Танто отвернулся, чтобы мать не увидела его слез.

Тэра крепко обняла Танто. Мальчик напрягся было, но вскоре успокоился и обнял маму в ответ.

На этот раз Вольу решил лично приехать в долину Кири. За семь лет, прошедших со дня основания тайного лагеря, это был его первый визит.

Вместо торжественного приема Таквал попросил Вару Роналек, свою доверенную помощницу, развлечь сопровождающих Вольу наро в длинном шатре, служившем залом собраний. Для дяди же они с Тэрой намеревались устроить частный ужин.

Вара вопросительно вздернула бровь.

– Как бы Афир встретила Кикисаво, вернись он из изгнания? – осведомился Таквал.

Женщина понимающе кивнула. Отношения дяди и племянника были натянутыми; Таквал претендовал на титул пэкьу агонов, хотя в степи все знали, что Вольу – пэ-Афир-тектен. Публичный прием грозил обернуться неловкой ситуацией.

Таквал сидел за низким столом напротив Вольу, а Тэра и Соулийян – по бокам от них. Шатер из шкур гаринафина был разбит по традиционному обычаю агонов, но внутреннее убранство его было почти целиком в стиле дара: деревянные столы, фарфоровые умывальники, шелковые гобелены, восковые дощечки для письма и так далее. Утварь давно уже поизносилась, но Тэра не желала ничего выбрасывать.

– Ну и ну. – Вольу залюбовался бронзовым ножичком у себя в руке. – На широкую ногу живете. – Он отрезал кусок жареной говядины, приправленной лишь солью и соком тольусы, и жадно зачавкал. – Даже пэкьу Кудьу вряд ли имеет больше десятка металлических ножей.

Таквал с Тэрой переглянулись и натянуто улыбнулись. Бо́льшую часть привезенных с экспедицией металлических изделий давно уже переплавили на укрепления для костяных палиц и лезвия топоров. Крошечный ножичек на деле был письменным ножом Тэры, который она сохранила на память о подарившем его мастере Дзато Рути.

– Братец, твои воины говорят, что ты и сам как сыр в масле катаешься, – заметила Соулийян. – Взял еще двух жен, восемнадцатилетних красавиц. Сколько их теперь у тебя? Восемь? Десять?

– Клан Арагоз должен расширяться и расти, чтобы сбылась мечта наших предков. Груз ответственности тяжело давит на мои плечи, но даже в преклонном возрасте я не собираюсь его скидывать, – ответил Вольу, морщась так, будто говорил об изнурительной домашней работе.

– Глядя на твое пузо, легко представить, как усердно ты трудишься, – заметила Соулийян.

Тэра едва сдержала смешок. Вольу сделал вид, что ничего не услышал. Со времени их прошлой встречи он действительно обрюзг. Покончив с говядиной, гость взял лунный пряник. Скептически оглядев его, откусил.

– Что здесь? – Вольу некоторое время медленно жевал, а потом вдруг расплылся в довольной улыбке. – Муфлонья губка?.. Ягоды тигроглазки и орехи кивучника? И что-то еще…

– Наверное, ледяная дыня, – подсказала Тэра. – Она родом из Дара.

– Подумать не мог, что муфлонью губку можно так приправить! – воскликнул Вольу. – И завернуть в… кожуру какого-то растения?

– Это тесто, – ответила Тэра, оставив слово из языка дара без объяснений. – Рада, что вам нравится.

– Это просто божественно.

– Дядя, Тэра сама испекла эти лунные пряники.

– Невеликий труд, – отмахнулась она. – Рецепт придумали командор Типо То и Торьо. Если кого и следует похвалить, то их.

Типо То скучала по традиционным блюдам Волчьей Лапы и годами пыталась найти замену травам и фруктам Дара. Несмотря на то что результаты ее кулинарных экспериментов не всегда были удобоваримы, ее муж Нмэджи Гон охотно участвовал в них в качестве дегустатора. Учась у поваров-агонов и пробуя все новые растения, Типо То в совершенстве овладела местной кухней.

Поначалу она не смешивала кухни, следуя принципу, что надлежит сохранять кулинарные традиции двух стран. Но Торьо, придерживавшаяся более широких взглядов, донимала ее просьбами соединить островные и степные вкусы.

– Разве тебе самой не любопытно, каким выйдет блюдо, которое доселе не пробовал ни один смертный? – спрашивала она. – В мире столько всего интересного. Зачем же лишать себя удовольствия, намеренно отказываясь объединять прекрасное с прекрасным?

Типо и сама понимала, что волей-неволей постоянно отклоняется от родительских рецептов. Не имея доступа ко многим ингредиентам, обычным для Дара, она использовала местные – например, жареных кактусовых жуков вместо маринованных гусениц или пикантную цедру тольусы вместо обезьяньих ягод. А поскольку двойной сбор урожая несколько обесценил Праздник середины осени, она и лунные пряники теперь пекла все лето. Так почему бы не последовать совету Торьо и не перейти к чему-то большему?

Не справившись с любопытством, Типо принялась экспериментировать. Она выяснила, что пюре из терпких ягод тигроглазки с ледяной дыней, смешанное со слегка обжаренным фаршем из муфлоньей губки, можно использовать в качестве нестандартной, но крайне вкусной начинки для лунных пряников. Рецепт быстро разошелся по другим семьям дара. Тэра обрадовалась, когда эти новые лунные пряники понравились ее сыновьям куда больше классических; мальчики даже дрались из-за запеченных логограмм ано, которые она прятала внутри. Узнавший логограмму получал ее и мог использовать для арукуро токуа.

Вольу так и пожирал Тэру глазами, отчего ей стало не по себе.

– Повезло тебе, Таквал, – произнес он с пьяными нотками в голосе. – Ешь железными приборами из фарфоровой посуды, спишь на шелковых простынях… Жена ублажает тебя… необычными блюдами. А мы ведь с ней едва не…

– Хватит, – одернула брата Соулийян. – Не позорься.

Откровенно похотливый взгляд Вольу заставил Тэру покраснеть и неловко отодвинуться подальше. Она собралась было сделать резкое замечание, но Таквал взял ее за руку. Посмотрев на мужа, Тэра заметила, как он едва заметно качает головой. Что ж, политический союз важнее личных чувств, ради него пришлось проглотить возмущение.

– Пожалуй, хватит на сегодня кьоффира, – промолвила она холодно, но предельно вежливо. – А теперь, дядюшка, скажите, зачем пожаловали?

Не сводя с нее глаз, Вольу выждал секунду, а затем, словно бы очнувшись от дремы, принял равнодушный вид.

– Зима близко, милая племянница. И я, как пэ-Афир-тектен, должен позаботиться о благополучии моего народа.

«Начинается», – подумала Тэра. А вслух проговорила:

– Если вам что-нибудь нужно, мы, разумеется, поможем в меру сил. Но много мяса не дадим, иначе сами останемся с одним зерном. Чтобы не выдать себя, мы редко охотимся. Но риса и сорго у нас вдоволь; можем научить, как готовить из них тесто – то, что вы приняли за запеченную кожуру…

Вольу ожесточенно помотал головой.

– Нет-нет! Дорогая племянница, так не годится. Не прикидывайтесь слабыми. Я видел силу ваших воинов.

По прибытии в долину Кири Таквал провел дядюшку по поселению и все ему показал. Особенное впечатление на Вольу произвели объездчики гаринафинов и воины, вооруженные усиленным дара оружием: палицами с металлическими ободьями и гвоздями, топорами со стальными лезвиями и рогатками с натяжными механизмами и спусковыми крючками, снятыми с арбалетов дара… Он также был восхищен оружием, которое придумали и решили испытать мастера дара: кожаными воздушными змеями, раскрашенными под саблезубых тигров, чтобы пугать гаринафинов; железными колючками, которые предполагалось кидать гаринафинам в пасть, чтобы не позволить им дышать огнем; и катапультами, которые крепились к рогам гаринафинов, чтобы метать зажигательные бомбы прямо в глотку ездовым животным врага…

Вольу задавал Таквалу много вопросов о численности войска и количестве гаринафинов, одобрительно посвистывая; он даже лично проверил новую боевую палицу, расколов ею неукрепленный костяной шлем.

– Мы сильны, – заключил Таквал, – но, прежде чем бросить вызов льуку, должны стать еще сильнее.

– Пожалуй, тут я могу помочь, – ответил Вольу. – Дай мне половину своих воинов. Позволь взять на себя половину ноши, которую сейчас несешь в одиночку, и мы вдвое быстрее достигнем цели.

Соулийян, Таквал и Тэра быстро переглянулись. Предложение было неожиданным.

– Тебя не беспокоит, что Кудьу может узнать о твоих мятежных намерениях? – спросила Соулийян.

– Беспокоило прежде, пока я не увидел, как силен стал Таквал, – пояснил Вольу. – Пора нападать.

Тэра с Таквалом посмотрели друг на друга и согласно кивнули. Вольу приехал лично, чтобы своими глазами оценить подготовку племянника к войне. Увиденное, похоже, произвело на него сильное впечатление, и Вольу захотелось урвать свою долю славы в успешном восстании.

– Дядя, сейчас не время разделять армию, – возразил Таквал. Он не мог прямо отказать Вольу, потому что по-прежнему нуждался в нем как в шпионе. – Наездники и пехотинцы еще не овладели новым оружием, а мастера-дара и советники не до конца проработали план нападения. Более того, нам нужны еще воины. Нельзя высовываться, пока не наберем достаточно, чтобы разом напасть на пэкьу Кудьу и всех его танов.

Вольу посмотрел на племянника, и выражение его лица стало напряженным, как будто он обдумывал сложный вопрос.

– А если я знаю способ избавиться разом от всех танов льуку, имея в распоряжении столько воинов, сколько у тебя уже есть? – спросил он наконец.

– Мы хотим его знать, – хором ответили Таквал и Тэра, даже не пытаясь скрыть радостное возбуждение.

– С того дня, когда Кудьу официально провозгласили пэкьу, прошло пять лет…

После того как пэкьу Тенрьо и Танванаки отплыли из Укьу-Гондэ, Кудьу еще несколько лет носил титул пэкьу-тааса, хотя фактически являлся верховным владыкой степей. В конце концов он решил, что ждать возвращения отца и сестры больше не следует, и провозгласил себя пэкьу льуку. В честь пятой годовщины своего правления Кудьу созвал всех танов-гаринафинов, танов-тигров и танов-волков в долину у Чаши Алуро, чтобы почтить богов в День зимнего солнцестояния. Затем таны должны были проследовать в Татен, чтобы совершить новые жертвоприношения и поднести дары и дань, собранную с подчиненных племен агонов. Будучи номинальным вождем покоренных агонов, Вольу прибыл в долину Кири, чтобы собрать дань для Кудьу.

– Но теперь, когда я увидел, чего вы тут добились, – с восхищением сказал он, – планы меняются. – Я много говорил о необходимости выждать время. Подходящее время настало.

Пульс Тэры участился. Она поняла, на что намекает Вольу. Все таны льуку придут на праздник к Чаше Алуро без войск, лишь с небольшой свитой. Это значит, что все вожаки льуку окажутся в одно время в одном месте, а охранять их будут лишь воины Кудьу.

– С Чаши Алуро началось восхождение Тенрьо, – продолжил Вольу. – Будет в высшей степени символично, если там же падет его сын.

– Нет! – возразила Тэра. – Мы должны атаковать Татен!

Вольу в недоумении посмотрел на нее и возразил:

– Но в Татене придется сразиться с целой армией гаринафинов. У Чаши Алуро будет гораздо меньше воинов. К тому же Чаша Алуро находится ближе к Кири. Вы успеете подготовиться к Дню зимнего солнцестояния. Зачем ждать?

Таквал кивнул, соглашаясь с дядей.

– Вы рассуждаете здраво… – Тэра постаралась успокоиться. – Но подумайте о нападении на Татен: здесь больше преимуществ, чем недостатков. Прибывшие в долину Чаши Алуро таны постараются произвести впечатление на Кудьу, а потому будут настороже. Но после праздника они расслабятся и по возвращении в Татен потеряют бдительность. Начнут выяснять отношения и спорить, чьи дары богаче и кто больше заслуживает расположения Кудьу. Политические склоки сделают их еще более уязвимыми; тем паче на территории Кудьу все таны почувствуют себя в безопасности. Поэтому надежнее ударить по Татену, чем по Чаше Алуро. Кроме того, в таком случае у нас будет чуть больше времени на подготовку, а это никогда не лишнее.

Вольу кивнул, с неохотой признавая логику Тэры.

Тэра с облегчением вздохнула. Ее доводы были разумны, но не всецело правдивы. Она предпочла Татен в первую очередь потому, что там стояли города-корабли. Можно было одним ударом уничтожить вожаков льуку и захватить суда, разом решив главные задачи обоих участников союза агонов и дара. При нападении на долину Чаши Алуро города-корабли останутся целы, и Тэру беспокоило, что ими могут воспользоваться остатки льуку или даже честолюбивые агоны, что привело бы к новым неприятностям. Да, нападать на Татен было опаснее, чем на Чашу Алуро, но она верила, что цель оправдывает средства.

Кусочки мозаики в ее голове сложились в единое целое. Отдельные интересы и стремления агонов и дара объединились в живой, дышащий, рабочий костяной организм. Возбужденный вид Таквала говорил о том, что он тоже согласен с планом жены.

– Это неправильно, – вмешалась вдруг Соулийян.

– Почему? – удивилась Тэра.

– Нападать на льуку, когда они возносят хвалу богам… – Взгляд Соулийян устремился в бесконечность. – Боюсь, мы навлечем на себя божественный гнев. Кроме того, наша армия еще не готова.

Тэра, уважавшая богов Укьу-Гондэ, но не испытывавшая перед ними благоговейного трепета, нахмурилась. Одно дело не знать о возможности добиться победы одним сокрушительным ударом, и совсем другое – видеть эту возможность перед глазами. Услышав предложение Вольу, сложно было не уцепиться за него.

– Не сомневаюсь, что боги одобрят нашу смелость и хитроумие. Таков закон степей…

– Давно ли ты заделалась шаманкой? – Соулийян перебила невестку непривычно холодным тоном. – С каких это пор можешь говорить от лица наших богов?

Тэра опешила, но ей на помощь пришел Таквал:

– Мама, Тэра не хотела никого оскорбить. Быть может, она не говорит от лица наших богов, но шаманы всегда учили, что боги не любят водить людей за ручку, как малых детей. Афир и Кикисаво проявляли решительность в ответственные моменты, и боги вознаграждали их за это.

– Возомнил себя равным Афир и Кикисаво?

– Нет, – покачал головой Таквал. – Но Афир и Кикисаво тоже не были уверены в успехе, отправляясь в дикие земли.

– Мы находились под защитой богов… – начала Соулийян, но ее голос сразу затих.

Тэре показалось, что она поняла причину сомнений свекрови. Пожилая женщина не любила войну. Однажды она обмолвилась Тэре, что хотела бы найти уединение вдали от льуку, вдали от порочного круга мести, и жить в мире и покое. Долина Кири, возможно, казалась Соулийян таким спокойным местом, и ей не хотелось его терять.

– Мама, – Тэра постаралась говорить ласково, но твердо, – мы не можем прятаться вечно. Вы и сами это понимаете. Я никогда не скрывала нашу конечную цель.

Соулийян перевела взгляд с Тэры на Таквала и обратно.

– Мое сердце терзают сомнения, – со вздохом произнесла она, – но я не пэкьу и не принцесса Дара.

– Ты просто за сына переживаешь, – отмахнулся Вольу. – Все матери такие. Но Таквал и его жена понимают, что умный волк не мешкает перед прыжком, когда пастух подставляет глотку. – Он повернулся к племяннику. – Дай мне половину своего войска, и вместе с моими воинами мы вернем славу твоего деда.

Тэра понимала, что Вольу предлагает это не от внезапного прилива смелости и не из гордости. Он не сомневался в успехе восстания и хотел заполучить изрядную долю добычи. Если племянник поддастся на уговоры, Вольу наверняка придумает способ впоследствии бросить ему вызов в надежде самому стать пэкьу. Она уже готова была ненавязчиво предупредить Таквала, но тот сам медленно помотал головой.

– Почему? – требовательно спросил Вольу. – Только не говори, что мать заразила тебя страхом. Когда еще представится такая возможность?

– Дядя, вы не так меня поняли. Мы воспользуемся возможностью для нападения, но я не дам вам половину войска. Пэкьу Кудьу, несомненно, захочет, чтобы вы присутствовали на празднике в качестве представителя покоренных агонов.

Тэра мигом сообразила, что муж прав. Если Вольу не явится на пир, Кудьу наверняка заподозрит неладное, и тогда восстание окажется под угрозой.

– Поэтому вам нужно будет прийти на пир как ни в чем не бывало, – закончил Таквал.

– А когда окажешься в Татене, передашь нам сведения о защите города, – добавила Соулийян.

– Дядя, ваш вклад в нашу победу будет неоценим, – сказала Тэра. – Так вы поможете куда больше, чем встав во главе половины войска Таквала.

Супруги быстро переглянулись, и Тэра улыбнулась про себя. Она была счастлива, что муж думает примерно так же, как она. Таквал перестал быть несдержанным воином, убежденным, что любые проблемы можно решить самопожертвованием. Научился предвидеть, планировать и не доверять тем, кто не заслуживал доверия.

– Вы просите меня пойти на большой риск, – хрипло заметил Вольу, сурово глядя на племянника и его жену.

– Если вы не желаете рисковать, то как мы вам доверимся? – не менее жестко парировала Тэра. – В этом случае вы ни на что не можете претендовать. Когда льуку будут повержены, вам ничего не достанется.

– Да разве же я не рискую?! Я храню вашу тайну! Я укрываю…

– Мы приложим все силы, чтобы вызволить вас перед нападением, – заявил Таквал.

– Ваш вклад не будет забыт, – смягчилась Тэра. Прежде всего Вольу заботила личная выгода, и после кнута нужно было предложить ему пряник. – Мы с Таквалом окажем вам всяческие почести и станем советоваться с вами по каждому вопросу.

– Когда льуку будут повержены, твой дядя должен стать пэкьу-вотаном, – сказала Соулийян и посмотрела на сына.

Секунду помешкав, Таквал кивнул.

Титулом пэкьу-вотана наделялся предшественник действующего пэкьу. Обычно в степи пэкьу не покидали свой пост до самой смерти, поэтому живых пэкьу-вотанов история почти не помнила. Обдумав предложение свекрови, Тэра признала, что оно дельное. С одной стороны, такая награда потешит тщеславие Вольу, формально сделав его старшим по отношению к Таквалу. С другой, Вольу не будет обладать реальной властью и не сможет помыкать воинами, присягнувшими на верность Таквалу.

Фактически он станет символом, живыми мощами, реликвией былых времен, когда агоны жили под пятой льуку.

Очевидно, Вольу понял, что на самом деле ему предлагают.

– Я принес вам сведения, без которых победа невозможна! – настаивал он. – Бесспорно, я заслуживаю большего.

– Братец, ты уже упустил уйму шансов достичь большего, – осадила его Соулийян. – Таквал и Тэра строили этот лагерь, терпеливо планируя восстание в ожидании подходящей возможности. А ты врываешься в последний миг и хочешь отнять у моего сына то, что принадлежит ему по праву.

– Мне показалось, что моя идея пришлась тебе не по душе, – огрызнулся Вольу, – а теперь ты хочешь, чтобы вся слава досталась твоему сыну?

– Я по-прежнему не одобряю этот план, – ответила Соулийян. – Но уверена, что боги оценят набожность Таквала выше, чем твою.

– Дядя, давайте сотрудничать, – вмешался Таквал, прежде чем Вольу успел ответить. – Давайте будем единой семьей и вместе воплотим мечту, теплящуюся в сердцах всех агонов. Что, если не это, станет для нас лучшей наградой?

Вольу окинул взглядом всех троих и вздохнул:

– Как же я жалею, что не ушел с тобой, когда ты объявился в Слиюса-Ки… – Его глаза устремились вдаль; он наверняка воображал себя пэкьу агонов, а Тэру и Таквала – своими верными танами. Но этим его мечтам не суждено было сбыться.

Тэра невольно почувствовала жалость к старику. Он был жадным и самовлюбленным и жертвовал другими, более храбрыми соплеменниками, чтобы избежать гнева хозяев-льуку. Но ему также удалось сохранить большинство агонов в живых в самые тяжелые годы правления Тенрьо, и он, несомненно, помог ей и Таквалу.

– Клянусь перед всеми богами Дара и Гондэ, – сказала Тэра, – что не буду поминать старое и стану почитать вас как пэкьу-вотана, если вы отправитесь в Татен и поможете нам победить. Я вижу, что дух Афир еще не угас в вашем теле. Однажды вы уже упустили возможность искупить прошлые ошибки. Так не упустите же эту.

Таквал налил кьоффира в две чаши-черепа и придвинул одну к Вольу.

– Пусть с этого дня проливается только кровь наших врагов, – произнес он и выпил кьоффир одним долгим глотком, после чего показал пустой череп дяде.

Вольу долго сидел, глядя на племянника. На лице его отражались смешанные чувства: сомнение, страх, злость, тоска. В конце концов победила решимость.

– Рано или поздно старшие вынуждены давать дорогу молодым. – Он тоже выпил кьоффир и продемонстрировал пустой череп сперва Тэре, затем Таквалу и, наконец, Соулийян.

Вчетвером они остались пировать и до самого рассвета обсуждали свои замыслы по свержению льуку.

Глава 21

Расчеты

Холмы Роро к северу от Крифи, девятый месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известного в Дара как восьмой год правления Сезона Бурь и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

– Ты уверен? – спросила Танванаки на языке дара. Она говорила совершенно спокойно, даже бесстрастно.

Тем не менее мужчина дара простерся перед нею ниц, уткнувшись лбом в пол, и дрожал как осиновый лист. Впервые за много месяцев ему позволили одеться – не столько ради его удобства, а потому, что Танванаки не хотелось видеть перекрестные шрамы на спине и груди пленника, напоминавшие, чего стоило вбить в него хоть какое-то послушание.

– Вотан, я все неоднократно перепроверил, – ответил дара.

– Покажи, – приказала Танванаки.

Мужчина не без труда подполз и положил к ее ногам свиток, а затем вернулся на прежнее место. Он стоял на четвереньках не только из страха: последняя попытка к бегству закончилась тем, что пэкьу приказала подрезать ему на ногах сухожилия, превратив таким образом в хромого калеку.

Танванаки подняла свиток, развернула его и, столбец за столбцом, внимательно изучила текст. Математик из нее был так себе, но знаний хватало, чтобы понять расчеты, тем более что она сама занималась ими все годы, проведенные в Укьу-Тааса.

– Значит, Стена Бурь расступится через два с половиной года? – уточнила она.

Мужчина приподнял голову, чтобы кивнуть, но недостаточно высоко, чтобы посмотреть Танванаки в глаза. Затем снова уткнулся лбом в пол.

«Интересно, он боится, что я снова покалечу его, или не хочет, чтобы я заметила ненависть в его глазах?» – подумала пэкьу, но решила, что это не важно.

– Хорошо, – сказала она. – Это мне уже известно, но я рада, что ты верен мне. – (Дара заметно расслабился.) – Но почему ты не выяснил этого раньше?

Мужчина вновь задрожал. Танванаки с отвращением отвернулась. Подумать только: когда-то этот человек был кашима, в своих статьях надменно советовавшим самим властителям Дома Одуванчика, как лучше вести государственные дела, будто считал себя великим, но непризнанным мудрецом! Своим нынешним бедственным положением – не лучше помойного пса – он был обязан Танванаки, но той все равно невыносимо было видеть столь низко павшего ученого. Почтение к науке, еще в детстве внушенное ей Огой Кидосу и Луаном Цзиа, оставалось идеалом, до сих пор не покинувшим ее остывшего сердца.

– Вотан, прости своего раба! Познания Луана Цзиа многократно превосходят мои. – Он предусмотрительно не назвал Луана «учителем» и не добавил к его имени суффикс «джи», как обычно делали на центральных островах. – Этот… этот… этот глупый дара-рааки не заметил обмана, пока вы не предположили, что существует тайный код. Этот глупец пытался…

В шатре вдруг запахло мочой.

– Заткнись! – проревела Танванаки, взбешенная его жалкими оправданиями.

Конечно, она понимала, что расшифровать тайный код проще, когда знаешь о его существовании. Старые расчеты Луана Цзиа долгие годы считались намеренно вводящими в заблуждение. Никто даже не предполагал, что вычисления на самом деле зашифрованы.

Пэкьу подошла к выходу из шатра и подозвала стражу:

– Уведите его. Вымойте и дайте вдоволь еды и воды.

«Этот мозг нужно сохранить».

Битва в заливе Затин ясно дала Танванаки понять, что знания и умения народа дара станут главным препятствием к завоеваниям этих земель льуку. Чтобы покорить Дара, нужно было достичь хотя бы того же уровня развития техники. Однако, несмотря на то что льуку нехотя учились и перенимали инженерные навыки дара еще со времен первой встречи Тенрьо с флотилией Мапидэрэ, результатов это не давало. Познания этого народа в механике были своего рода языком с крылатыми выражениями и своими грамматикой, синтаксисом, морфологией и фонетикой. Корни этого особого языка уходили глубоко в народную культуру и историю, и чужаки ничего не могли перенять, не прикладывая серьезных продолжительных усилий по адаптации, переводу, копированию, заимствованию и, в конце концов, внедрению новых идей. Как и в процессе обучения чужому языку, здесь требовались фундаментальные перемены в мышлении, в образе жизни, в повествовании, которое народ складывал о себе. Тенрьо и его таны противились таким переменам. Умельцы льуку не могли превратиться в гениальных изобретателей, просто обслуживая города-корабли, равно как воины льуку, взяв в руки лук и стрелы, не становились вмиг меткими лучниками.

У Танванаки не было ни времени, ни возможности пестовать и развивать инженерию льуку до уровня механиков дара – слишком неустойчиво было положение Укьу-Тааса. Пришлось применить другую тактику: не выращивать умы, а похищать их. Тюремный лагерь в холмах Роро был тайным местом, где содержались захваченные на центральных островах Дара талантливые ученые, которых принуждали к сотрудничеству с льуку. Но большого толку из этого не выходило: нанятые Нодой пираты в основном привозили бесполезных философов. С этим математиком-кашима ей повезло.

Когда стражники увели перепуганного ученого-дара, Танванаки принялась расхаживать по шатру, пытаясь распутать клубок мыслей.

Теперь загадочные письмена на спинах черепах, выловленных несколько лет назад, обретали смысл. До сих пор Танванаки не доверяла информации, добытой безымянным шпионом, но теперь получила независимое подтверждение. Должно быть, ее брат расшифровал код Луана Цзиа быстрее нее и послал черепах, чтобы сообщить, когда следует ждать подкрепления.

Танванаки планировала далеко вперед; ей хотелось найти способ мирно сосуществовать с местными после истечения срока договора о ненападении, но становилось очевидно, что планы требовалось пересмотреть. Как отреагируют Кутанрово и другие военачальники старой закалки, узнав, что скоро приплывут новые города-корабли? Как ей убедить их, что приспособленческая политика Тиму по отношению к местным должна продолжаться? Нет, новость о том, что Стена Бурь вскоре расступится, следовало держать в тайне.

Масштабы предательства Луана Цзиа не удивляли ее. Для Танванаки никогда не составляло труда примерить на себя чужую шкуру. Независимо от того, хорошо или плохо с ними обходились, некоторые дара всегда ставили интересы своего народа выше интересов льуку. Таков был ее первый учитель Ога Кидосу, да и второй, Луан Цзиа, тоже. Она их не винила. Напротив, восхищалась стойкостью и смекалкой обоих. Неизвестно еще, смогла бы ли она сама проявить такую же силу характера, очутившись в их положении.

«Хватит. Нельзя превращать уважение в слабость. Они враги. Они не льуку».

От усталости у Танванаки заболела голова. Ее отцу приходилось проще. Чтобы физически подчинить народ Дара, требовались хитрость и отвага. А вот как покорить их сердца?.. Танванаки уже не один год билась над этой загадкой, но так и не нашла ответа.

В шатер бесшумно зашел безымянный шпион, чей доклад привел ее в эту уединенную тюрьму в холмах к северу от Крифи.

– Твои сведения подтвердились, – сказала Танванаки, с облегчением перейдя на льуку. Хвалить шпиона не было нужды. – Хорошо, что ты остался на корабле, когда ушел Нода Ми.

– Прикажете устранить его? – спросил он.

– Нет. – Танванаки помотала головой. – Я давно поняла, что Ноде доверять нельзя. Но от него все равно есть польза. Пусть Джиа и прочие дара-рааки считают, что им удалось завербовать агента.

Шпион молча кивнул.

Танванаки не надо было объяснять ему причины своего решения. Этот человек был для нее надежным инструментом, а инструменты не нуждаются в объяснениях.

– Свяжись с пиратами и вели им прочесать область вокруг Гинпена.

– С теми же, с которыми работает Нода?

– Нет, – после недолгих раздумий ответила Танванаки. – Пираты Ноды пусть и дальше действуют по его указке.

«Даже заблуждения могут оказаться полезными».

– Донеси до пиратов, что мне нужны следующие люди: инженеры, механики, кузнецы, ремесленники, способные конструировать механизмы. Не исключено, что сами пираты понятия не имеют, где искать таких специалистов, но наверняка могут найти знающих посредников.

Безымянный шпион кивнул и так же тихо выскользнул из шатра.

Тем временем в Пане

В зале Тайного совета Дзоми Кидосу и императрица Джиа изучали доклады госпожи Раги и Гори Рути.

– На что следует обратить особое внимание? – спросила Джиа.

Дзоми подумала, прежде чем ответить.

– Танванаки весьма успешно усмирила местное население. Судя по рассказам Ноды Ми, льуку воспитывают местных аристократов, делясь с ними плодами завоеваний. Поразительно, как много Раги удалось выведать.

– Раги умеет заставить собеседника разоткровенничаться, не задавая слишком очевидных вопросов, – кивнула Джиа.

– Кажется, что богачи и знать на островах Руи и Дасу довольны льуку, а вот к беднякам захватчики относятся сурово. Возможно, простолюдинов уже не истребляют, но вместо этого по сути порабощают, заставляя работать на зажиточных местных, которые сотрудничают с захватчиками.

– Иначе никак, – сказала Джиа. – Армия льуку мала, и они вынуждены вербовать местную знать, чтобы контролировать остальное население. Допуская коррупцию в разумных пределах и даруя привилегии глупцам вроде Ноды Ми, Танванаки не только заручается поддержкой, но и вбивает клин между аристократией и крестьянами.

Женщины не упомянули вслух, что некоторые законы, в первую очередь те, что давали дополнительные привилегии местным чиновникам и ученым, почти наверняка были предложены Тиму. Наивно веря, что льуку изменятся под влиянием философии моралистов, император-марионетка невольно помогал захватчикам укрепить власть в Неосвобожденном Дара.

– Тем не менее налицо скрытое недовольство, – продолжила Дзоми. – Несмотря на все подачки, местная элита вынуждена прислуживать льуку. Ноде, очевидно, хочется большего.

– Таким, как Нода, всегда мало, – заметила Джиа. – Но это вряд ли станет обузой для Танванаки. Люди вроде Ноды зависимы от льуку; они будут сражаться против нас, понимая, что крестьяне их ненавидят и непременно казнят за измену, если льуку проиграют.

– Тогда как мы можем доверять словам Ноды, включая его завуалированный намек относительно Диму и Димуши?

– Еще как можем, – ответила императрица. – Нет причин сомневаться в его искренности.

– Почему? – недоуменно спросила Дзоми.

– Нода – воплощение идеалов школы Воспламенизма. Им движут исключительно личные интересы, – промолвила Джиа и холодно усмехнулась одними лишь уголками губ. – Поэтому его очень просто понять. Что, по-твоему, является причиной пиратских набегов?

Дзоми задумалась:

– За последний год набеги эти участились, и, как я отметила в последнем рапорте, теперь пассажиров наших судов все чаще похищают, не требуя выкупа… Вероятно, пираты перешли от простого грабежа и контрабанды к продаже похищенных льуку.

– Зачем Танванаки все эти люди?

– Это… неясно. У жертв похищений нет почти ничего общего, разве что всем им не повезло оказаться в неудачное время на корабле, подвергшемся нападению корсаров. Однако выжившие упоминают, что пиратов интересовало, умеют ли пассажиры читать… – Дзоми прищурилась. – То есть льуку пытаются таким образом раздобыть информацию?

Джиа кивнула:

– Я уверена, что Танванаки похищает людей, обладающих определенными знаниями.

– Омерзительно, – процедила Дзоми. – Это же повод к войне!

– Она будет отрицать свое участие, свалив все на пиратов, – заметила Джиа.

– Даже если ей удалось захватить умелых рабочих, те, безусловно, последуют примеру Луана Цзиаджи и не станут сотрудничать с льуку!

– Я бы не была столь уверена, – покачала головой Джиа. – Как отмечают воспламенисты, существует множество способов добиться послушания, будь то награды или угрозы. Ученые, оставшиеся на островах Руи и Дасу, тому доказательство.

Дзоми умолкла, понимая, что императрица права. Даже ее учитель, великий Луан Цзиаджи, был вынужден провести захватчиков в Дара. Однако он сделал это не ради спасения собственной шкуры, а чтобы спасти от пыток других, и сполна отомстил врагам даже после своей смерти.

– Причины захвата людей объясняют, почему Нода Ми решился выдать нам эти сведения, – продолжила Джиа. – Он мерит всех по себе, по своей завистливой, мнительной, мелочной душонке. Такие понятия, как «доверие» и «преданность», для него пустой звук. Этот мерзавец переживает, что кто-то из захваченных согласится сотрудничать с Танванаки и возвысится. Таким образом, его собственное положение окажется под угрозой, ведь сведения этих людей окажутся более ценными, нежели те, что может предоставить сам Нода. Он дал нам подсказку в надежде, что мы помешаем планам его хозяйки.

Дзоми изумленно покачала головой. Она нередко чувствовала, что не подходит на роль секретаря предусмотрительности, поскольку не может представить себя в шкуре злодеев вроде Ноды Ми. Это привело ее к новому вопросу.

– Что-то все равно не сходится… Льуку важнее всего знать наши военные планы. Но если за этим они и охотятся, то почему нападают на торговцев, а не на военные корабли и базы?

– Не стоит недооценивать противника, – мягко пожурила Дзоми императрица. – Во-первых, пиратам ни за что не захватить военно-морскую базу. Во-вторых, с чего ты взяла, что Танванаки интересуется тем, что связано с армией? Секретарю предусмотрительности следует быть дальновиднее.

– Хорошо, – согласилась Дзоми. Закрыв глаза, она сосредоточилась на том, что ей известно. – Если льуку не интересует текущее состояние дел в нашей армии, значит они строят долговременные планы… Какие сведения могут помочь им в долгосрочной перспективе?.. – Она распахнула глаза. – Должно быть, это сведения о механике, в первую очередь об оружии и военных машинах. Установив власть на островах Руи и Дасу, они намереваются повысить свою боеспособность, чтобы лишить нас технического превосходства, которое и стало причиной их поражения в прошлой войне.

Джиа согласно кивнула:

– В ходе завоевания острова Руи и Дасу лишились лучших умов; умелых инженеров и механиков там сейчас раз, два – и обчелся. Обладая более обширными сведениями по инженерии, льуку смогут отыскать слабину в нашей обороне и создать инструменты противодействия. Подобно тому, как мы изучаем боевых гаринафинов, они изучают наши методы ведения войны. Боюсь, Танванаки метит еще дальше. Похищение инженеров – лишь первый шаг; следующей их целью будет разработка собственных изобретений.

Дзоми вздрогнула, подумав о том, насколько страшнее станут льуку, заручившись поддержкой порабощенного населения и вооружив своих воинов копьями, заряженными шелкокрапинной силой, механическими крубенами, взрывным порошком и прочими изобретениями дара. Танванаки действительно достойный противник.

– Я распоряжусь усилить патрулирование пролива Аму и попрошу изобретателей и ремесленников из Димуши и Диму воздержаться от морских путешествий. Также усилю охрану исследовательских лабораторий и академий, на случай, если шпионы льуку уже среди нас.

– Дзоми, не забывай, что нашим главным богатством были, есть и будут люди. Их защита превыше всего. Если льуку сумеют заполучить подробные сведения об инженерии дара, пострадают не только похищенные мужчины и женщины, но и многие другие погибнут в ходе грядущего вторжения. Я знаю, что вы с Фиро хотите, чтобы мы более жестко вели себя с льуку; ваш звездный час настал. Не допустите, чтобы они похитили хотя бы одного ученого.

Дзоми с серьезным видом кивнула:

– Вот бы найти способ помешать Танванаки… подорвать власть льуку…

– Мы можем играть лишь теми фигурами, что уже находятся на доске, – бесстрастно ответила Джиа. – Ступай.

В Дворцовом саду, за глухим забором, среди клумб и парников, притаилась хижина, похожая на старую аптеку в Кокру. Было общеизвестно, что посторонним вход туда воспрещен. Много лет назад Рин Кода, друг детства императора Рагина и первый секретарь предусмотрительности, иногда тайком таскал оттуда растения, провоцирующие красочные сны и веселые миражи. Но с тех пор охрану усилили, и теперь за забор не пускали ни придворных, ни слуг, ни горничных, ни фрейлин. Участок сей денно и нощно патрулировали «плавники дирана», охраняя его ото всех, кроме императрицы Джиа.

Это было убежище, где она могла остаться наедине со своими мыслями.

Прикрыв нос и рот плотной маской, Джиа копалась в ящичках с лекарствами, среди каменных ступок и нефритовых пестиков, медных весов, серебряных ножей и молоточков, игл для забора крови, бронзовых конфорок, пучков травы, мисок с порошками и прочих атрибутов опытного травника.

Она остановилась у небольшого бурлящего котелка, стоявшего на конфорке на верстаке. От варева шел густой едкий пар, пахло гарью. Шелковый полог над верстаком не позволял пару распространиться; циркуляцию воздуха обеспечивали мехи, работающие от мельницы, установленной на крыше. С их помощью вредные испарения выводились по трубам наружу.

Императрица время от времени помешивала варево, не вдыхая пар. Нужно было выпарить из жидкости летучие соединения, ответственные за неприятный запах (и вкус), но при этом сохранить все полезные вещества.

Тайные эксперименты Джиа требовали немалой осмотрительности.

Поодаль от котелка стояла маленькая клетка с белым кроликом. В клетке было вдоволь свежей травы и воды, но кролик к ним даже не притрагивался. Он напряженно принюхивался и не сводил глаз с кипящего котелка, скребя лапами прутья клетки, как будто хотел прыгнуть в котел и свариться в пахучей жиже.

Джиа равнодушно взглянула на кролика, сделала несколько пометок на листке бумаги и продолжила мешать варево.

Давным-давно, когда она еще девочкой училась у лучших травников Фасы, наставники глубоко вбили в нее важность древних канонов травничества: абсолютно все может быть и лекарством, и ядом; то, что снимает боль, при неверном использовании может причинить великую боль пустоты; травник должен лечить, а не вредить.

Интересно, как бы отреагировали ее учителя, узнав, чем она сейчас занимается? Джиа представила, как оправдывается перед ними. Какие бы она нашла аргументы в свою защиту?

«Люди сами этого хотят, поэтому я не причиняю вреда».

«Я лишь потакаю давно укоренившимся в сердце желаниям».

«Обращать зло на борьбу со злом – это не зло».

«Я не воин, поэтому мой клинок – стебель травы».

Императрица могла придумать не меньше оправданий и разумных объяснений своим поступкам, чем кашима, пойманные за жульничеством на Великой экзаменации. Но она отдавала себе отчет в том, что ломает устои, заложенные ее мудрыми учителями и их предшественниками.

Внезапно раздался пронзительный, испуганный визг, похожий на детский. Джиа вздрогнула и выронила ложку. Обернулась и посмотрела на клетку, откуда шел звук.

Прутья были в крови. Кролик прогрыз свои передние лапы до костей и кусал окровавленным ртом прутья, как будто не чувствуя боли. При этом он не сводил взгляд с котелка. Трава и вода в клетке оставались нетронутыми, но вода приобрела темно-алый оттенок. Пронзительные писк и стоны продолжились.

Дрожащими пальцами Джиа сделала на бумаге еще несколько пометок. Она решительно отвернулась от кролика и продолжила размешивать варево. Шарики на дне выцвели и теперь напоминали не кораллы, а жемчужины.

Ни в одном древнем томе, ни в одной устной легенде Дара не упоминались эти ягоды. Она кропотливо вырастила их сама в парниках у хижины, сделав все возможное, чтобы ускорить рост на суровой вулканической почве. Императрица годами изучала свойства ягод, испытывала их действие на животных… и не только. Благодаря ее познаниям в селекции каждый новый урожай оказывался эффективнее предыдущего. Джиа сравнивала себя с цветоводом, стремящимся вывести легендарную черную песчаную розу или роскошный трехцветный пион. Нынешние ягоды отличались от исходного варианта не меньше, чем ручной мопс от дикого волка.

Чтобы отвлечься от жутких воплей кролика, императрица вспомнила разговор с Дзоми. Секретарь предусмотрительности рассуждала о противодействии планам Танванаки, о том, как можно ослабить правление льуку на островах Руи и Дасу… но понимала ли она, в силу своей молодости, что для этого потребуется? Предвидела ли, сколько прольется крови и сколько железа будет сломано? Насколько результат ужаснет всех, как ужасала сейчас саму Джиа густая алая жидкость на прутьях клетки? Разумеется, Дзоми Кидосу этого не предвидела. Вот почему императрицей была именно Джиа – та, кто сперва взвесит две кучки камней и оценит, можно ли пожертвовать одной ради другой, и лишь потом вынесет решение. Не зря Джиа никому не рассказала о том, какую важнейшую информацию по ее просьбе выдала в Руи госпожа Раги, и о том, какое послание все та же госпожа Раги передала Тиму.

Ее сердце защемило от мыслей о сыне, и императрица зажмурилась, перестав размешивать варево. Она сжалась, как будто ее ударили.

«О Тото-тика, прости меня, но другого выхода нет! – Предательская мысль проскочила в голове, но Джиа отогнала ее, как муху. – Сожаление для меня – непозволительная роскошь. Зубы на доску. Печать Дара в моих руках, и мне нести эту ношу».

Родители не любят признавать, что среди детей у них есть любимчики, но любовь Джиа к Тиму действительно отличалась от ее любви к Тэре. Тиму был старшим сыном, но всегда сильнее зависел от матери, цеплялся за нее. Тэра с детства была упрямой и непоколебимо самоуверенной, а Тиму неизменно хотелось, чтобы его похвалили – учителя, отец и, в первую очередь, мать. Рата-тика напоминала Джиа саму себя в молодости, и она почти безропотно отпустила дочь в плавание к далеким берегам, не сомневаясь, что та справится и добьется успеха. А вот Тото-тика, напротив, казался ей вечным ребенком, нуждающимся в защите, и все нежные чувства Джиа были обращены на него.

Джиа представила, как ее сердце покрывается льдом. Вдохнула поглубже. Раз. Другой. Третий.

Выпрямившись, она поняла, что вопли прекратились, и силой заставила себя посмотреть на клетку. Белый кролик лежал бездыханный в луже собственной крови. Он отгрыз себе обе передние лапы и переломал челюсти о прутья.

Управляя своим телом, как марионеткой, Джиа заставила руки и ноги двигаться, а глаза – наблюдать.

Она уменьшила огонь под конфоркой и отложила длинную ложку. Достала из клетки кролика и препарировала его: вскрыла кожу и разрезала мышцы, извлекла и взвесила органы, отмечая их цвет, запах, степень дегенерации и повреждений. Пометки она делала при помощи особого шифра – букв алфавита зиндари, видоизмененных и переставленных местами так, чтобы несвязные записи были понятны лишь ей одной. Даже рисунки она систематически искажала, чтобы никто без предварительных объяснений не понял, что на них изображено.

Затем Джиа начала прибираться в хижине. Останки кролика вместе с окровавленными тряпками и мхом уложила в специальный керамический котел; раздула мехи и поддала такого жара, чтобы даже кости превратились в пепел. Дважды вымыла клетку, затем тщательно вытерла ее. Задвинула ящики шкафов, разложила инструменты по местам, расставила пестики так, чтобы все указывали в одном направлении, сложила тетради ровными стопками. Все на верстаке лежало под нужным углом. Джиа прибиралась с патологической одержимостью. Нельзя было оставить ни единого следа, по которому можно было бы выяснить ее намерения.

Внезапно она застыла. Втянула голову в плечи, как будто готова была вот-вот выплеснуть отвращение и боль, комом подступившие к горлу. Перед глазами так и стояла мордочка мертвого кролика, не исчезая, куда бы Джиа ни взглянула. Его ужас, отчаяние и страдание не могли не вызывать сочувствия.

Джиа сорвала с лица маску, схватила чистую щетку для пыли, сунула ручку в зубы и крепко укусила ее, чтобы не закричать. Даже «плавникам дирана», патрулирующим снаружи, нельзя было позволить увидеть ее в таком состоянии. Она – императрица Дара, и спектакль должен продолжаться. В конце концов Джиа сумела взять себя в руки и продолжила тщательную уборку, пока от эксперимента не осталось и следа, пока в хижине не стало кристально чисто, пока кролик окончательно не растворился в прошлом, как будто никогда и не существовал.

Тогда она снова надела маску, вернулась к котлу, опять зажгла огонь и принялась мешать. По лицу текли слезы, пропитывая маску. Джиа убеждала себя, что это от пара.

Тюремщик отпер дверь камеры. Развернувшись, робко поклонился императрице и двум ее спутницам.

– Что-нибудь еще… госпожа? – шепотом спросил он, в последний момент проглотив слово «ренга». В таких делах императрица предпочитала сохранять анонимность.

– Нет, – ответила Джиа. – Оставьте мне ключи и не возвращайтесь. Я верну их, когда закончу.

Тюремщик снова поклонился и обеими руками протянул связку ключей. Одна из девушек забрала их.

Надзиратель вышел, заперев за собой дверь другими ключами. Едва только скрывшись за углом, он сразу прибавил шагу, чтобы поскорее убраться подальше от камеры, императрицы и ее спутниц.

В той камере, которую он только что открыл, содержался один из самых отъявленных мерзавцев во всем Дара, главарь банды торговцев детьми по прозвищу Скелет-Хохотун. Прежде чем злодея поймали, он успел похитить больше сотни детей, а также убил и покалечил десятки людей. Его казнь была назначена на осень, а до тех пор он содержался в отдельной камере столичной тюрьмы – самой надежной в Дара. Сюда заключали смертников со всех островов, пока их дела повторно рассматривались министром правосудия.

Оставляя Скелета-Хохотуна наедине с Джиа, тюремщик ни капли не беспокоился о ее безопасности. «Плавники дирана», смертоносные телохранительницы императрицы, прославлялись рассказчиками во всех чайных домах страны. По правде говоря, надзирателю было скорее жаль преступника. Императрица уже посещала других заключенных, и все встречи проходили по одному сценарию.

Он был достаточно осмотрителен, чтобы не расспрашивать узников, удостоившихся «благосклонности» Джиа, о том, что происходило в ходе ее визитов, но догадаться самому не составляло труда. Императрица всегда выбирала здоровых, энергичных мужчин в расцвете сил. Вдобавок о ее ненасытности в любовных утехах слагали легенды, и принц Гимото, очевидно, постоянно подыскивал для тетушки новых фаворитов.

Через руки тюремщика регулярно проходили любовные письма, которые отправляли заключенным молодые женщины из Пана и других городов, и он пришел к выводу, что некоторым такие мужчины кажутся особенно притягательными.

В отличие от придворных критиканов-моралистов, регулярно бомбардировавших императрицу прошениями «соответствовать репутации и высокому статусу монарха и соблюдать приличествующие августейшей особе моральные устои», надзиратель никого не осуждал. Он был реалистом. Сильные мира сего всегда испытывали непомерную тягу к плотским утехам. Поговаривали, что любимым развлечением госпожи Даты, матери императора Мапидэрэ, было устраивать среди наиболее крепких солдат состязания по подъему тяжестей их восставшими органами. Даже император Рагин, по слухам, после завоевания Пана проводил время в гаремах Мапидэрэ и Эриши.

Если Джиа нравилось посещать заключенных, то сам тюремщик должен был открыть ей двери и уйти без лишних вопросов, как подобает верному слуге престола Одуванчика. Иногда он даже добавлял к своим докладам министру правосудия отвлеченные комментарии о телосложении или привлекательных чертах внешности новых узников, рассчитывая, что доклады эти дойдут до императрицы. Но дальше этого никогда не заходил, и тайные визиты оставались тайными.

Умение хранить секреты было важным признаком благонадежности и благоприятно сказывалось на перспективах продвинуться по службе.

Скелет-Хохотун, которого прежде еще ни разу не осчастливили подобными визитами, подозрительно смотрел сквозь прутья клетки на женщину, что решила его навестить. Та была уже немолода – как минимум лет пятидесяти, насколько он мог судить, – но невероятно красива и имела властный вид. По ее изысканной одежде и дорогим украшениям, впрочем, невозможно было понять, кто она такая. Но преступник кое-что знал о причудах богачей и попробовал угадать.

Скорее всего, она была женой какого-нибудь высокопоставленного чиновника; вероятно, истового последователя Руфидзо, бога исцеления и милосердия. Пришла помолиться вместе с ним, ошибочно полагая, что сможет тронуть его каменное сердце и заставить раскаяться в грехах. Высокомерие этой дамочки было столь высоко, что она считала, будто может «исправить» плохого мальчика, обратить заблудшего к Белому Голубю и помочь ему обрести спокойствие и утешение перед смертью.

На лице преступника медленно появилась ухмылка, давшая ему прозвище.

Джиа заметила, как заключенный напрягся, просчитывая расстояние между ними. Дверь камеры была открыта, и их ничто не разделяло. Очевидно, он считал Ви и Шидо простыми служанками, на которых не стоит обращать внимания. Еще секунда, и он бросится на посетительницу, чтобы взять ее в заложницы или добавить последнюю жертву к своему длинному списку.

Джиа устало кивнула.

Скелет-Хохотун сорвался с места. Он выпрыгнул из клетки, как волк из засады, готовый вцепиться женщине в горло.

Из-за спины императрицы быстрее молнии возникли два смутных пятна. Когда они обрели четкость, стало понятно, что Шидо стоит за согнувшимся в три погибели Скелетом-Хохотуном, заломив ему руки за спину и зажав кисти между лопаток. Ви стояла между госпожой и недотепой-преступником, вдавливая его глаза пальцами. Как и другие «плавники дирана», обе девушки много лет обучались среди монахов-воинов Фитовэо, воинственных танцоров Кокру и других мастеров боевых искусств, возжелавших прославиться благодаря связи с двором Одуванчика.

Сейчас Скелету-Хохотуну было не до смеха. Он визжал, как поросенок, которого ведут на заклание. Ему вывихнули плечи, и он ничего не видел из-за острых когтей, норовивших вот-вот вырвать ему глаза. Хуже всего, он даже не видел, кто на него напал.

– Пощадите! Пощадите! – вопил преступник. – О боги! Во имя Руфидзо, я помолюсь, кому захотите! Я рук не чувствую…

Ви убрала пальцы с его глаз и дважды шлепнула мужчину по лицу.

– Заткнись, – процедила она. – Кому нужны твои молитвы?

Лицо Скелета-Хохотуна онемело, а рот его наполнился кровью. Перед глазами плясали искры, и он по-прежнему ничего не видел. Закашлявшись, он сплюнул кровь. Вместо крика из груди вырвался сдавленный стон. Шидо по-прежнему крепко держала его.

– Я принесла тебе немного еды, – сказала Джиа тихо и спокойно, словно бы предлагая нищему домашнюю пищу. – Если будешь сидеть тихо и все съешь, тебя отпустят. Если нет – упьешься собственной кровью.

Скелет-Хохотун со всхлипом кивнул, признавая поражение.

Когда Шидо отпустила его руки и дернула за них, чтобы вправить суставы, всхлип превратился в дикий вопль. Узник рухнул на пол, затем присел, разминая плечи, раскачиваясь из стороны в сторону и сыпля проклятиями.

Ви принесла корзинку и разложила перед ним содержимое: блюдо из мелко нарезанной жареной говядины, седло барашка и миску какого-то перебродившего спиртного напитка. Все было приготовлено по рецептам льуку, которые Джиа узнала у беженцев с островов Руи и Дасу. Объяснять, почему так, не было нужды. Для замысла Джиа это не имело значения.

Скелет-Хохотун нерешительно посмотрел на угощение.

– Ешь! – приказала Шидо, пнув его в правый бок.

Преступник, известный тем, что жестоко пытал своих жертв перед убийством, снова повалился на пол, задыхаясь и заливаясь слезами.

– Сестра, не отбей ему почки, – предупредила Ви, выставив руку.

Шидо неохотно убрала ногу.

– Жуй давай, – произнесла она. – Ты и представить не можешь, как тебе повезло по сравнению с другими гостями моей госпожи.

Это были не пустые угрозы. На ранней стадии экспериментов, пока Джиа не определилась с сортом ягод и не вычислила нужную дозировку, Шидо и Ви приходилось использовать более суровые методы, чтобы дать заключенным снадобье. Они душили преступников до потери сознания, а затем вводили им густую пасту через иглу в вены; натягивали на головы узников кожаные мешки, внутрь которых накачивали дым; насильно кормили их, засовывая бамбуковые ложки прямо в глотку.

Но теперь Джиа достаточно приноровилась, чтобы пользоваться более простыми и практичными методами.

Скелет-Хохотун с трудом сел и снова осмотрел еду. Он не сомневался, что все блюда отравлены. Но что поделать? Жить ему в любом случае оставалось меньше месяца; какая разница, умрет он сейчас или чуть позже? Он решительно схватил кусок говядины и принялся жевать. Говядина оказалась идеально приготовленной, на удивление сочной и вкусной, чуть солоноватой, что лишь разожгло аппетит. Проглотив ее, преступник набросился на баранину, сдирая с кости сочное мясо. Еще вкуснее. Он взял чашу и жадно отхлебнул неизвестного напитка – хмельного, кисло-сладкого, щедро сдобренного незнакомыми специями.

– Госпожа, да вы непревзойденная повариха, – сказал он Джиа. – После такого и умереть не жалко. Я и мечтать не мог о столь роскошной последней трапезе.

Женщина холодно посмотрела на него.

Она знала, что у тюремного надзирателя сложилось превратное впечатление о причинах ее визитов, но не собиралась никого разубеждать. Напротив, императрица поощряла его бурную фантазию. Ложные слухи на сей счет, как и те, что ходили вокруг Гимото, были ей на руку. Они не только сбивали со следа шпионов льуку, но и мешали моралистам совать нос в ее дела. Моралисты беспокоились из-за беспорядочных половых связей регента, но если бы они узнали, что она замышляла на самом деле…

«Хватит об этом».

Джиа подозвала Ви, та разложила перед собой бумагу и кисти и принялась делать заметки кодированными буквами алфавита зиндари.

С каждым укусом и глотком улыбка на лице заключенного становилась все шире. Когда миска опустела, Шидо вновь наполнила ее из кувшина. Теперь преступник ухмылялся от уха до уха; ему стало так хорошо, что захотелось подняться и заплясать вприсядку, не отрываясь от трапезы.

– Теперь ясно, почему его так прозвали, – прошептала Шидо.

Ви усмехнулась в ответ.

– Везунчик. Не всякому дано попробовать несравненную стряпню госпожи.

Тем не менее они приблизились к Джиа, на случай, если этот тип задумал неладное.

«Зря я так сурова с моралистами, – подумала Джиа. – Одержимость праведностью продиктована самой их природой; они верят в идеальный мир, где правят взаимное уважение и доверие. Дзато Рути даже на войне пошел бы на любые уступки противнику, оправдывая это тем, что тот, на чьей стороне правда, непременно победит. Но реальный мир не таков; в нем порой приходится пожертвовать одним, чтобы спасти многих. Меня осудят за то, что я делаю и намерена сделать; провозгласят, что я лишена Милости Королей. И будут правы. Но пусть уж лучше меня судят за это, а не за то, что я, следуя высоким идеалам, привела весь народ к гибели. У каждого своя природа. Тиму ничего не сможет поделать с застенчивостью и педантичной преданностью мудрецам ано; льуку никогда не перестанут почитать силу. Я сыграю на этом, чтобы добиться своего. Не стану противоборствовать, уберу в ножны Милость Королей и буду наслаждаться безоговорочной победой на долгие годы».

От сладких грез ее оторвало пение заключенного. Он распевал в таком радостном экстазе, что даже Шидо и Ви улыбнулись. Пленник принялся танцевать по камере, забыв о присутствии женщин; словно одержимый, он то плюхался на койку, то вскакивал с нее.

Джиа внимательно следила за ним и делала пометки.

Снаружи началась гроза, какие сплошь и рядом бывают осенью.

Вспышка молнии осветила силуэт волка, приготовившегося к прыжку.

– Вот же заливается! Он что, налакался священного нектара богов?

Раздались раскаты грома, похожие на клекот воронов.

– Можно подумать, будто он переспал с Тутутикой…

– …или украл ключ от подводного дворца Тацзу.

– Рапа, Кана, что на уме у Джиа?

– Откуда нам знать? Из всех смертных…

– …ее сложнее всех понять. Даже Рисана не знала, что творится у нее на сердце.

– Джиа вырастила ягоды на вулканическом пепле и поливала их талой водой. Огонь и вода – это ваши стихии. Вы должны понимать, что она делает.

– Ты говоришь о природе, но у людей много искусств…

– …а искусство, братец Фитофэо, недоступно пониманию богов, за исключением разве что Луто.

– Я скучаю по нему.

Когда заключенный с довольной улыбкой уснул, Джиа и «плавники дирана» ушли.

Тюремщик со вздохом взглянул на узника. Пение, улюлюканье и исступленные крики были слышны даже в его кабинете в конце коридора. Выражение лица Скелета-Хохотуна могло означать лишь одно: этот человек испытал удовольствия, недоступные простым смертным.

С этого всегда начиналось. Но так продолжалось лишь первые несколько посещений.

– Радуйся, пока можешь, – шепнул он спящему. После чего проверил, надежно ли заперта дверь, и ушел.

Глава 22

Игра в дзамаки

Руи, девятый месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известного в Дара как восьмой год правления Сезона Бурь и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

Стоял теплый осенний день; волны ласкали пустой пляж у деревни Киго-Йезу. Рыбацкие лодки и ялики еще не вернулись с моря. Чайки и крачки кружили над берегом, выискивая среди водорослей быстроногих крабов. С другой стороны дюн, повторявших форму волн, в полях трудились крестьяне. Легкий бриз смешивал слабый запах песчаных роз с соленым ароматом моря.

Если не обращать внимания на гаринафина, высматривающего на горизонте пиратов и шпионов дара-рааки, прибрежный пейзаж не менялся, наверное, столетиями.

У подножия дюны примостилась хижина – четыре бамбуковые жерди с крышей из сплетенных пальмовых листьев. В ее тени притаились двое: пожилая женщина и молоденький парнишка, оба в одеяниях ученых Дара. Они стояли друг напротив друга в формальной позе мипа рари, опустив колени на жесткие, как кабанья щетина, травяные циновки, и не сводили глаз с низкого пенька, служившего им столом.

– Мастер, а почему красных фигур больше, чем черных? – спросил юноша. В его голосе звучал легкий акцент Дасу, расположенного на северо-западе острова, жителей которого на Руи считали дремучими и невоспитанными.

Молодому человеку было лет восемнадцать или около того; бледная кожа, большие пытливые глаза; густые темно-каштановые волосы небрежно завязаны в пучок. Он был облачен в простую мантию из конопляного полотна, окрашенную в традиционный зеленый цвет, и соломенные сандалии с деревянными подметками. Подобное одеяние носили бедные студенты по всему Дара – и в Укьу-Тааса, и на центральных островах. Лишь заколка из зуба гаринафина выдавала в нем льуку.

– Кинри-тика, какой генерал станет жаловаться, что у него слишком много солдат? – насмешливо ответила пожилая женщина по имени Надзу Тей. – Дзамаки – военная игра.

Ее мантия, также лишенная роскоши, была сшита из грубого шелка, а седые волосы уложены в двойной пучок токо давиджи (так именовались ученые, прошедшие первую ступень имперских экзаменов в ту пору, когда остров Руи еще находился под властью Пана).

Надзу раскраснелась от физических усилий и сытной еды. По ее мозолистым рукам было видно, что она привыкла к тяжелому физическому труду. Необычное явление, ведь при императоре Такэ ученые в Укьу-Тааса – особенно те, кто признал правление льуку законным, – катались как сыр в масле.

На столе между ними были выгравированы линии – одиннадцать вертикальных и двенадцать горизонтальных. На пересечениях линий стояли фигуры, каждая около трех дюймов высотой: десять черных, вырезанных из раковин и обожженных костей, на стороне женщины и двадцать красных, вырезанных из коралла, на стороне юноши.

Ответ Надзу Тей не удовлетворил Кинри.

– Разве в играх, требующих мастерства, у игроков не должно быть равное количество фигур?

– У нас слишком большая разница в мастерстве. Если бы мы играли равным количеством фигур, партия оказалась бы быстрой и скучной, – ответила Надзу. – Мудрецы ано говорили: «Офитакру ки ингрокату доко и икапифики орукруа ингро фа, гин ко финонэ фа кридагэн» – «Относясь к заведомо различному как к одинаковому, не добьешься истинного равенства».

– Но…

– Не спеши. У тебя еще все впереди, – успокоила его Надзу. – Не пройдет и месяца, как мы начнем играть с равным количеством фигур.

Кинри неохотно кивнул, решив, что ради обучения готов принять предложенную фору. Он взял чайник из морской раковины и наполнил чашку Надзу; наставница трижды постучала по столу указательным и средним пальцами в знак благодарности.

– Как называется эта фигура? – спросил юноша, поднимая коралловую фигурку в виде воина с мечом. На груди у него красовался большой одуванчик. Возле ног лежала обезглавленная змея, служившая не только дополнением к образу персонажа, но и устойчивым основанием фигурки.

– Это король, иногда его также именуют генералом. Главная задача в дзамаки – захватить вражеского короля. В этом наборе красный король вырезан по подобию императора Рагина, в юности известного под именем Куни Гару.

– А, это отсылка к легенде, в которой он победил белого змея, прежде чем стать императором, – вспомнил Кинри.

– Точно. Тогда Куни Гару был простым разбойником, и мало кто, включая его самого, догадывался, какие свершения предстоят ему в будущем.

– Но люди должны были предвидеть, что из него выйдет кровожадный тиран. Разбойник – это преступник, вроде тех повстанцев, которых карала моя мать. Они заботятся только о себе, презирают закон и порядок и плюют на невинных людей.

– Все несколько сложнее… – Надзу замолчала и отпила чая, разом проглотив и жидкость, и слова.

Кинри уже привык к этому. Его наставница частенько останавливалась на полуслове. Выждав немного и убедившись, что продолжения не последует, юноша спокойно произнес:

– Может быть, позднее вы расскажете мне об этой стороне его жизни?

– Может быть, – с ноткой грусти ответила Надзу, ничего не обещая ученику, после чего вновь сосредоточилась на игре.

Кинри немного полюбовался фигуркой красного короля, представив себе основателя династии Одуванчика разбойником, грабителем, мародером и убийцей. В начале года он присутствовал на публичной казни повстанцев и слышал, как приговоренные называют пэкьу Вадьу и его придворных бандитами, отнявшими остров Руи у коренных жителей. Обвинения из уст разбойников, разумеется, были чепухой: как можно приравнивать законное завоевание во время войны к обычному бандитизму? Как оказалось, их собственный император, почтенный основатель Дома Одуванчика, и сам был настоящим разбойником, что лишний раз доказывало: трусливые повстанцы, не способные оценить великодушие льуку, пытались исказить историю на свой лад.

История была одним из любимых предметов Кинри. На языке льуку она называлась «перевспоминанием» и сильно отличалась от шаманских легенд и танцевальных повествований его народа. Деяния исторических фигур показывали и толковали не в контексте мифа; историки Дара объясняли события, сплетая факты в единый рассказ, где основными действующими лицами были мужчины и женщины, а не боги. Больше всего Кинри любил военную историю, а вот история философии и искусства – конек Надзу Тей – несколько его утомляла.

Так или иначе, юноше нравилось, что игра проникнута военной историей Дара. Кинри попросил наставницу научить его игре в дзамаки лишь потому, что хотел отвлечься от скучных трактатов моралистов и воспламенистов. Кое-кто из местных солдат сражался в дзамаки втихаря от офицеров льуку, и это пробудило в юноше любопытство. В придачу оказалось, что за игрой можно разговорить мастера Тей на тему недавней истории, о которой она рассказывала весьма неохотно.

Кинри аккуратно поставил красного короля на положенное место у края доски.

– А ваш король, наверное, вырезан по образу Гегемона, Маты Цзинду? – Он указал на фигурку со стороны Надзу.

Могучий воин из обожженной китовой кости носил на доспехах герб Хризантемы. В руках у него были миниатюрные копии Кровавой Пасти и На-ароэнны, легендарных дубины и меча, оборвавших несчетное количество жизней. У ног воина лежала гора черепов и отсеченных голов, выполнявших ту же функцию, что и змей у ног красного короля.

Надзу кивнула. И пояснила:

– Делая очередной ход, королям позволено перемещаться на один шаг – по горизонтали, по вертикали и даже по диагонали, но им нельзя покидать свои замки: вот эти участки размерами три на четыре клетки, отмеченные двойной линией с обеих сторон доски. Королям также запрещено встречаться лицом к лицу друг с другом. Если они окажутся на одной линии, то последний, кто подвинул короля или убрал фигуру, перекрывавшую обзор, объявляется проигравшим. Это так называемое «Правило разорванного договора». Говорят, оно отсылает к предательству Гегемона императором Рагином по окончании войны Хризантемы и Одуванчика.

– Я помню эту историю! – воскликнул Кинри. – Клянусь бородой Пэа-Киджи, этот Куни Гару был тем еще подлецом. Он и пэкьу Тенрьо на перевале Надза обманул, перебив кучу мирных жителей ради собственного спасения. Придворные учителя и историки говорят, что пэкьу-вотан три дня потом бушевал из-за преступлений Куни Гару и поклялся отомстить за его жертв и принести в Дара свободу. Как такой проходимец вообще заполучил печать Дара?

Вместо ответа Надзу подняла чайник и наполнила чашку юноши.

Но Кинри был слишком взволнован, чтобы успокоиться, не получив ответа.

– Значит, в этой игре все построено на войне Хризантемы и Одуванчика?

Надзу по-прежнему держалась напряженно. Указательный палец женщины застыл над тремя горизонтальными рядами посередине доски, где не было фигур, лишь несколько волнистых линий и вырезанные логограммы ано, означающие «пролив» или «реку».

– Что это за область между двумя половинами доски? – спросил Кинри отчасти наставницу, отчасти самого себя. – Здесь нет обычной сетки; значит тут, наверное, могут проходить только особые фигуры… Может быть, это река Лиру, некогда разделявшая владения императора Дара и Гегемона? Хотя нет… – Он задумался. – Скорее, это залив Гаинг, отделяющий Дасу, первую вотчину Куни Гару, от остального Дара, который на тот момент был верен Гегемону.

Надзу кивнула, заметно обрадовавшись смене темы.

– Ты хорошо изучил официальные исторические документы. Догадки весьма любопытные, но твоя логика страдает от изначально ложного вывода: эта игра вовсе не про войну Хризантемы и Одуванчика.

– Да ну? А почему тогда короли выглядят как Куни Гару и Мата Цзинду?

– Некоторые солдаты считают, что дзамаки – изобретение маршала Гин Мадзоти, лучшей военачальницы императора Рагина. Якобы она создала эту имитацию боевых действий, чтобы обучать офицеров тактическому мышлению. Но это все досужие домыслы, не подтвержденные историческими фактами. – Надзу сделала долгий глоток, приготовившись к продолжительной лекции. – На самом деле дзамаки – старинная игра со множеством вариантов, ставшая особенно популярной после войны Хризантемы и Одуванчика. К слову, не забудь, что все, чему я тебя учу, должно оставаться между нами. Этот набор отличается от тех, которые продаются в Крифи. Будь осмотрителен…

– Разумеется, – нетерпеливо перебил Кинри. – Я всегда осторожен. Никогда не повторяю никому то, что вы мне рассказываете, если это отличается от версии, принятой при дворе. Попрошу кого-нибудь из солдат в Крифи обучить меня игре, как будто я новичок.

Надзу довольно улыбнулась и продолжила:

– Однажды я видела набор дзамаки, найденный в гробнице шестисотлетней давности. Короли там были похожи на правителей Ксаны и Аму эпохи государств Тиро. Игроки постоянно приспосабливают игру к новым методам военного дела, с учетом многовековой истории неурядиц и смуты… – Она резко оборвала объяснения, словно бы пожалев о выбранном курсе. – Гм… например, вместо воздушных кораблей в древних дзамаки были фигурки колесниц, давно забытых боевых единиц…

– О, мастер! Пожалуйста, покажите мне, как выглядели колесницы! Как на них сражались?

Упоминание о воздушных кораблях и колесницах еще сильнее разожгло любопытство Кинри. Если что-то и привлекало его сильнее военной истории, то, несомненно, это были технологии Дара.

Еще в детстве, когда они жили в Укьу, мальчика завораживали города-корабли и диковинки, оставшиеся после адмирала Криты. Позднее, уже в Укьу-Тааса, он полюбил лазать по захваченным воздушным кораблям, разглядывать музыкальные инструменты, письменные принадлежности, столовые приборы и прочие приспособления дара из коллекции матери, пытаясь разобраться, как они устроены и как работают.

Надзу Тей с грустной улыбкой покачала головой:

– Боюсь, я не знакома с устройством боевых колесниц и не знаю, как они использовались. Меня никогда не привлекали механизмы… другое дело – логограммы.

Молодой человек разочарованно поник. Конечно, он знал, что его наставница не инженер, но порой она все равно, рассказывая о классике ано, знакомила его с интересными вещами: с описанием процесса сборки боевого воздушного змея, составленным мудрецом, или с докладом историка о строительстве знаменитого храма. У Надзу Тей было мало книг, она не могла показать Кинри точные схемы или сообщить подробные характеристики столь занимавших юношу чудес техники. К сожалению, в Укьу-Тааса почти не было и умелых инженеров, способных обучить его премудростям механических устройств, созданных дара.

Но глаза Кинри тут же вновь загорелись. Он ухватился за другую реплику наставницы.

– Вы сказали, что древние дзамаки достали из гробницы?! – воскликнул он. – Разве с точки зрения дара это не святотатство?

Надзу вздохнула про себя. Кинри был мастер задавать неудобные вопросы.

– Почитание предков – основа учения мудрецов ано, – признала она, – но не все в Дара следуют ему. Уж точно не гробокопатели. Предметы старины можно дорого продать, а жажда наживы порой толкает людей на возмутительные поступки.

– Они не боятся нарушать покой усопших?

По правде говоря, Кинри не считал расхищение гробниц чем-то аморальным. Он представить не мог, чтобы духи мертвых спали спокойно в тесных темных коробках, закопанных в землю. Если уж на то пошло, гробокопатели выпускали духов на волю, на свежий воздух. За это стоило благодарить, а не проклинать.

– У гробокопателей на любое суеверие найдется оправдание.

– Расскажите!

– Дай-ка подумать… – Надзу замолчала, не зная, как лучше объяснить своему ученику очевидные противоречия в культуре дара: там столько всяких нюансов. – Ты наверняка помнишь, что Поти Маджи, ученик Кона Фиджи, считал, что обычай хоронить покойников восходит к глубокой древности, ибо даже в примитивном обществе это считалось способом почтить душу умершего…

– Вот именно что в примитивном, – сказал Кинри. – По-моему, закапывать тела – это настоящее варварство вроде… земледелия.

Его ужасала традиция дара хоронить мертвых в земле вместо пэдиато савага – практики льуку оставлять тела стихии и падальщикам.

– Об этом мы сегодня спорить не будем, – ответила Надзу. – Вернемся к Поти Маджи. Он изучал погребальные обряды жителей Дара эпохи ано и предшествующих эпох, рассматривая их через призму принципов морализма. Одно из его знаменитых изречений гласит: «Хуголу фа гира ки». Можешь перевести?

– «Покой обретается внизу».

– Точно, – подтвердила Надзу. – Это дословный перевод. Но понятен ли тебе смысл этого выражения?

– По-моему, какая-то чепуха. – Кинри помотал головой. – Обрывок фразы.

– Запиши его, – предложила Надзу.

Кинри послушно убрал фигурки для дзамаки и начал лепить логограммы ано из размягченного воска, который именно с этой целью держал на песке снаружи хижины. Каллиграф из него был так себе, а вот логограммы у юноши получались неплохо – они напоминали ему арукуро токуа, любимую детскую забаву. Вскоре на столе – в пустой области между двумя половинами игровой доски – была выложена фраза из четырех логограмм.

– Замечаешь что-нибудь особенное? – спросила Надзу.

– Гм… Да, все логограммы имеют корень «земля».

– Молодец! Можешь указать его положение в каждой логограмме?

– Он везде… наверху.

– Теперь представь, что это логографическая загадка, и…

– Под землей! Ага, стало быть, выражение целиком означает «Только под землей можно обрести покой»!

Надзу одобрительно кивнула:

– Поти Маджи любил логографические загадки, поэтому многие его изречения нужно расшифровывать либо на слух, либо на глаз.

– А при чем тут расхитители гробниц?

– Некоторые гробокопатели верят, что могут защититься от гнева потревоженных мертвецов, надевая шапки с логограммой «земля».

– Да? И почему же?

– Они думают, что в таких шапках мертвые примут их за «живые логограммы». Духи, знакомые с изречением Поти Маджи, решат, что гробокопатели несут им мир и покой, и не станут их трогать.

– Это… даже слов нет…

– Более того, проникая в гробницу, грабители иногда оставляют записки на сложном псевдоофициальном языке: они уверяют, что якобы только «берут во временное пользование» захороненные реликвии, и подписываются ложным именем. На своем жаргоне вместо «раскопать могилу» они говорят «взять взаймы».

Кинри задумчиво покачал головой.

– Выкрутасы, каламбуры – да здесь духовностью даже и не пахнет, – произнес он с показным осуждением, хотя на деле счел описанные уловки весьма хитроумными. Гробокопатели, очевидно, относились к богам, призракам и духам как к сущностям, которыми можно манипулировать, заставляя их плясать под свою дудку. Это могло привести к удивительным последствиям. Но Кинри по-прежнему сомневался. – Неужели расхитители могил всерьез полагают, будто проведут богов и мертвых такими фокусами?

– Этот вопрос сложнее, чем кажется на первый взгляд, – ответила Надзу Тей. – Многие простолюдины, особенно неграмотные, считают, что в логограммах кроется магия. Таких людей легко убедить, что повторение заученных ритуалов есть гарантия правоты и справедливости.

– Никогда не перестану удивляться, какие же лицемеры эти дара-рааки… Простите, мастер! – Кинри остановился, увидев, как скривилась Надзу, услышав это пренебрежительное наименование своих соотечественников. Юноша сложил руки и поклонился наставнице. – Просто некоторые таны так говорят, вот и я… Извините, мне стыдно, что я необдуманно за ними повторяю.

– Не сомневаюсь, что у тебя не было злого умысла. – Женщина взяла себя в руки. – Я и рада бы не обращать на это внимания, но слова имеют большую силу, особенно для тех, кто стремится к знаниям.

– Вот чего я никак не могу понять: в Дара чтят слова мудрецов ано, но при этом то и дело творят варварства, противоречащие заветам мудрецов. Почему так происходит?

– Ох, Кинри-тика, это, наверное, величайшая тайна человеческой натуры. – Надзу грустно улыбнулась. – Следование заветам мудрецов и богов требует сильной веры. Но во все времена среди любых народов найдется крайне мало людей, которые жили бы исключительно верой или, напротив, полностью ее отрицали. Большинство балансирует на грани между верой и неверием, склоняясь в ту или иную сторону, когда им это удобно.

Чем дольше говорила наставница, тем менее уверенно звучал ее голос, как будто она сама сомневалась в своих умозаключениях.

– Среди танов бытует мнение, будто бы проблемы Дара начались из-за логограмм ано, – сказал Кинри. – Говорят, что письменность якобы убивает истину. Когда что-то записывается, логограммы занимают место понятий, которые они воплощают. Но логограммы – лишь тени понятий. Живой голос откликается человеку и приспосабливается к нему, а неодушевленные логограммы остаются немы. Они не способны ответить на обвинения или извиниться. Письменность порождает лицемерие, потому что хитрецы находят способ оправдать любое варварство, ссылаясь на труды мудрецов.

– Интересная мысль. – Надзу задумалась. – Я понимаю, почему льуку, которые не были знакомы с письменностью до встречи с флотилией Мапидэрэ, с подозрением относятся к логограммам. Но разве вы не передаете свою мудрость из поколения в поколение?

– Передаем, – кивнул Кинри. – Но мы не вычитываем мудрые изречения из книг. Сказители льуку не зазубривают длинные речи слово в слово, хотя молодежь, далекая от шаманства, нередко так считает. Запоминаются только общие идеи, а все остальное – плод импровизации рассказчика. Мы пересказываем, вопрошаем, находим новые смыслы… и благодаря этому развиваем старые истины и не позволяем им уйти в небытие. Слова, произнесенные вслух, недолговечны, ими невозможно выразить абсолютную истину. Поэтому мы не делаем мертвые логограммы предметом поклонения и не обманываем своих идолов бессмысленными ритуалами.

Надзу долго не могла найтись с ответом. Затем просто поклонилась Кинри.

Смущенный юноша поклонился ей в ответ:

– Простите, мастер, если мои слова вас задели.

– Ничуть, – ответила Надзу. – Я не со всем согласна, но тут есть пища для размышлений. Учитель не должен прекращать учиться, особенно у своих учеников. Ты напомнил мне, что мудрость, кроющаяся в логограммах, важнее самих логограмм, особенно во времена, когда этой мудростью пренебрегают и взращивают ложь. Боги неспроста свели нас вместе, но я еще не истолковала их намерения.

Когда она подняла голову, глаза ее были влажными.

Около пяти лет назад тан Гозтан Рьото, правая рука Танванаки, и ее тринадцатилетний сын Саво Рьото охотились в холмах неподалеку от Киго-Йезу.

В Укьу не разводили лошадей, но многие таны, наро-вотаны и наро льуку научились ездить на этих «миниатюрных наземных гаринафинах»: лишние навыки в бою не помешают, да и контролировать коренных жителей так легче. Впрочем, Саво верховая езда, будь то на лошадях или гаринафинах, не давалась. В погоне за листохвостым оленем они с матерью потеряли друг друга. Пока Саво ездил туда-сюда в поисках Гозтан, с каждой минутой все сильнее отчаиваясь, его конь споткнулся и сбросил ездока наземь. Бедняга сломал ногу.

Проходившая мимо Надзу Тей отнесла мальчика к себе домой и вправила ему кость. Когда Гозтан наконец разыскала их и узнала, что Надзу Тей – известная ученая, ведущая жизнь отшельницы, то призадумалась.

Убедившись, что Саво поправится, Гозтан попросила Надзу взять его в ученики.

– Но у меня уже есть назначенный придворный учитель, – возмутился мальчик.

Надзу тоже не хотела менять свой образ жизни по прихоти тана.

– Вотан, мне не нравится быть на виду. Найдите своему сыну более достойного наставника.

– Я не собираюсь увозить вас в Крифи или навязывать придворный распорядок, – ответила Гозтан. – Мне просто хочется, чтобы мальчик узнал о культуре и традициях Дара от человека… не связанного придворными правилами.

– Но подобное обучение запрещено, – заметила Надзу Тей.

– Я сохраню все в тайне.

– Зачем вам это? – Надзу посмотрела на Гозтан в упор.

Та спокойно выдержала ее взгляд.

– Ему предстоит расти в Дара. Хочу, чтобы Саво чувствовал себя здесь как дома, а не в гостях.

– В гостях? – Пожилая женщина аж побагровела от возмущения и пылко заговорила: – Вот уж не думала, что льуку считают себя гостями дара. Видно, в степи другие понятия о гостеприимстве.

Пришел черед Гозтан залиться краской. Она некоторое время помолчала, чтобы не вскипеть, а затем перевела дух и ответила:

– Я не одобряю того, как поступают с вашим народом. Но если мы не научимся понимать друг друга, то страшные ошибки прошлого обречены на повторение.

Услышав подобное заявление из уст кого-нибудь другого, Саво решил бы, что этот человек предатель. Но у его матери наверняка были причины так говорить.

Надзу Тей между тем молча буравила собеседницу взглядом.

– Я знаю, народ Дара верит в предзнаменования, – не отставала Гозтан. – Думаю, вы неспроста проходили мимо, когда Саво упал с лошади. Благодаря падению ученик встретил своего учителя.

В отличие от других танов, называвших коренных жителей пренебрежительно, Гозтан всегда использовала словосочетание «народ Дара». Надзу Тей посмотрела на мальчика. Тот с большим интересом разглядывал шелковые свитки на полках. Надзу перевела глаза на мать Саво, затем отвернулась и со вздохом кивнула:

– Хорошо, я согласна.

– Насколько мне известно, в Дара полагается, чтобы родители выразили учителю признательность… – произнесла Гозтан.

– Мне не нужна плата, – перебила ее Надзу. – Просто храните наш договор в тайне.

– Конечно, – подтвердила тан. – Но я все равно должна оставить вам что-нибудь в знак серьезности моих намерений… и чтобы скрепить договор между учителем и учеником.

Гозтан попросила Саво передать ей свое охотничье копье. Отломав наконечник, она вручила его Надзу.

– Я сделала это копье своими руками. Сегодня я отдаю вам его наконечник в надежде, что вы научите моего сына тому, чему не могу научить его я сама: не убивать, а писать.

Надзу осмотрела наконечник копья. Он был костяным, украшенным абстрактной волнистой резьбой. Аккуратные извилистые бороздки казались естественными, а не искусственными. Надзу вынула из волос заколку и вставила вместо нее наконечник.

– Благодарю вас, – сказала она.

Затем юного Саво попросили преклонить перед Надзу колени и трижды коснуться лбом пола, как это принято в Дара.

– На подарок следует отвечать подарком, – промолвила Надзу. – Всем, кто изучает классику, положено иметь официальное классическое имя, если им не дали такового по достижении разумного возраста. Как вам имя… Кинри?

– Что оно означает? – спросил мальчик.

– «Знак свыше».

Новое имя сразу полюбилось Саво. «Может, это тоже знак свыше?» – подумал он. Пусть ему сегодня не удалось добыть оленя, но появилось предчувствие, что он добыл нечто более важное.

Позднее, после многих занятий, Надзу стала звать его Кинри-тика, что понравилось мальчику еще сильнее.

Кинри не знал, почему сейчас наставница вдруг прослезилась, но из уважения он деликатно выждал некоторое время, прежде чем вновь обратиться к ней:

– Мастер, может быть, вернемся к игре?

– Конечно, – ответила Надзу, утерла глаза и улыбнулась. – Мне не терпится сыграть, нужно лишь закончить с правилами. С королем мы разобрались. О какой фигуре тебе хочется узнать дальше?

Юноша указал на несколько гладких яйцеобразных фигур на тонких ножках, благодаря которым они не скатывались с доски.

– Это воздушные корабли? Но почему у меня их четыре, а у вас только один?

– Верно, – ответила Надзу. – Корабли перемещаются по горизонтали или по вертикали на любое количество шагов за один ход. Они также могут перелетать через любые фигуры на своем пути, будь то дружественные или вражеские, за исключением других воздушных кораблей. Это одни из сильнейших фигур в игре.

– А какая фигура в дзамаки самая сильная? – нетерпеливо спросил Кинри. – Или здесь, как в кюпе, таких заведомо нет?

– Непростой вопрос. Кюпа – стратегическая игра, что ведется от лица придворного советника, для которого все солдаты на фронте равны. Дзамаки, напротив, основана на военной тактике полевых генералов, и разница между фигурами здесь важна. Но боевые умения отдельных воинов не всегда соразмерны их пользе в сражении – многое зависит от их расположения, поддержки, связи и других факторов. Сила фигур в дзамаки не определяется дальностью их передвижения. Например, пешка-ученый начинает игру, умея двигаться только на один шаг вперед. Но, дойдя до замка противника, она превращается в пана мэджи и обретает способность передвигаться как король. Получив повышение, ученый становится для короля опаснее, чем далекий воздушный корабль, сравниваясь с удачно расположенным убийцей…

– Мастер, это азы тактики, которые мне хорошо известны, – со смехом перебил наставницу Кинри. – Я все-таки сын тана-военачальника. Теперь мне понятно, что фигуры в дзамаки играют роль, схожую с компонентами логограмм ано. Но в то время как логограммы подчиняются статичной структуре общих признаков и отсылок, армия в дзамаки является подвижным механизмом, чьи сила и потенциал меняются с каждым ходом.

– Прекрасное наблюдение. – Надзу посмотрела на ученика с восхищением. – Мне такое в голову не приходило. Вот видишь, я же говорила, что вскоре мы станем играть, имея одинаковое количество фигур.

Кинри покраснел, услышав комплимент.

– Мастер, позвольте перефразировать вопрос, – откашлявшись, поспешно произнес он, чтобы скрыть смущение. – У какой фигуры больше всего вариантов передвижения?

– У консорта, супруги короля, – ответила Надзу, указывая на две черные и две красные фигуры, изображающие женщин. – Иногда эти фигуры также называют «спутницами» или «легкомысленными пристрастиями». В этом наборе красные консорты изготовлены по образу и подобию императрицы Джиа и госпожи Рисаны, а черные изображают принцессу Кикоми и госпожу Миру. Супруги короля могут передвигаться по горизонтали, вертикали или диагонали на любое количество шагов за один ход.

– Ну и ну! – воскликнул юноша.

– Что именно тебя удивляет?

– Почему супруги подвижнее и способнее всех остальных фигур? – осведомился Кинри. – Ведь в Дара женщины не сражаются и не правят… по крайней мере, так было до Гин Мадзоти.

– Все зависит от того, к каким историческим источникам обратиться… – начала было Надзу, но осеклась.

Кинри терпеливо ждал. Он знал: если наставница остановилась на полуслове, значит хочет сменить тему.

Было похоже, что пожилая женщина мысленно дискутирует сама с собой. Ее губы едва заметно шевелились, бормоча что-то слишком тихо, чтобы ученик это услышал. Единственным словом, которое ему удалось разобрать, было «знак».

Вдруг Надзу расслабилась, очевидно приняв решение. И промолвила:

– Придворные историки – что в Крифи, что в Пане – не всегда сообщают все подробности.

Сердце Кинри забилось быстрее. Он почувствовал, что наставница собирается поведать ему нечто интересное и необычное.

– Как тебе известно, в войнах Диаспоры участвовало много принцесс и воительниц. Одни сражались на стороне героя Илутана, другие против него, – с непривычным азартом принялась рассказывать Надзу. – На заре эпохи Тиро некоторыми государствами правили королевы – не вместо мужей или сыновей, а по собственному праву. Среди придворных и советников также было много прославленных представительниц прекрасного пола.

– Я думал, это прекратилось, когда Кон Фиджи объявил, что женщин, ради их же блага, нельзя допускать к политике и войне.

– На такой версии настаивают моралисты; пэкьу также поддерживает ее, чтобы показать, будто в Дара женщин всегда притесняли, и тем самым оправдать вторжение льуку.

Кинри стало ясно, что сейчас происходит нечто действительно уникальное. Мастер Надзу Тей избегала говорить о вторжении льуку и никогда не критиковала Танванаки. Юноше невольно захотелось оспорить циничное высказывание наставницы, но он придержал язык, решив сперва выслушать ее.

– Но если ты внимательно изучишь моралистскую классику, то обнаружишь, что почти все изречения об исключении женщин, приписываемые Кону Фиджи, на деле взяты из сочинений Поти Маджи, в частности из его «Деяний властителя». За свою жизнь Кон Фиджи имел тысячи учеников, семьдесят два из которых стали советниками королей. Почти треть их составляли женщины.

– Да ну? – изумился Кинри. – Ничего себе. Я думал, Кон Фиджи вообще не обучал женщин.

– Такова официальная позиция моралистов, поддерживаемая в Крифи. – Надзу грустно улыбнулась. – Но это неправда.

– Гм… Надо же, а в «Деяниях властителя» нет ни слова об ученицах Кона Фиджи.

– Поти Маджи – наиболее известный и честолюбивый ученик Единственного Истинного Мудреца. Вместе со своими последователями он заложил основы так называемого канона моралистской классики. Но в этот канон не вошли отдельные документы и даже целые книги, ныне именуемые отреченными. В них можно найти более подробные и всесторонние суждения Кона Фиджи о женщинах. Например, из отреченных книг, обнаруженных в гробницах могущественных королев раннего Тиро, можно узнать, что некоторые из любимых учеников Кона Фиджи, в «Деяниях властителя» выведенные как мужчины, в действительности были женщинами.

Кинри опешил. Известие о том, что на самом деле история Дара отличалась от той, что была ему известна, ошеломило его. Это было весьма тревожно. Чего еще он не знал? Какая ложь содержалась в книгах, по которым учили его придворные учителя?

– Откуда вы узнали про эти отреченные книги?

– Меня, как и тебя, увлекает история. Прежде чем приехать на Руи, я занималась поиском, сбором и сохранением текстов, пострадавших от губительной политики Мапидэрэ. В ходе работы я узнала о более раннем – и, пожалуй, еще более губительном – уничтожении текстов, проведенном первыми моралистами. Единственным способом восстановить утраченное стала покупка свитков, раскопанных гробокопателями. Иногда, чтобы сохранить прошлое, приходится взять у него взаймы. Дабы подобающим образом чтить усопших, порой необходимо нарушить их покой. Таково противоречие бытия.

Кинри кивнул. Это объясняло, откуда у наставницы столько познаний о деятельности гробокопателей.

– Я бы хотел прочесть какие-нибудь отреченные книги.

– Я пожертвовала все свитки Императорской библиотеке Пана в знак признательности императору Рагину за программу «Золотой карп», благодаря которой получила образование. – Во взгляде Надзу промелькнула тоска. – Но я уже читала тебе отрывки из них, просто не говорила, что это неканонические тексты.

– Я и не знал.

– Мне не хватило смелости признаться тебе, – безмятежно улыбнулась Надзу Тей. – В будущем постараюсь быть решительнее. Итак, хватит отвлекаться. Давай я вкратце расскажу тебе остальные правила игры в дзамаки.

Она объяснила, как передвигаются другие фигуры: корабль, механический крубен, советник, убийца, генерал, конь, воздушный змей и церемониймейстер. Затем рассказала об ограничениях на передвижение и преимуществах, которые давали особые области игрового поля: острова, горы, реки и проливы. Показала, как захватывать фигуры и повышать их ранг, разобрала особые возникающие в ходе игры ситуации – безвыходное положение и многократный повтор ходов…

А затем они приступили к игре. Надзу выиграла первые две партии, но Кинри удалось победить в третьей. На радостях юноша попросил в следующий раз сократить свою фору на один воздушный корабль.

– Ты схватываешь все быстрее, чем я ожидала, – заметила Надзу и добавила, подначивая ученика: – А еще ты сегодня внимательнее, чем обычно.

– Дзамаки куда интереснее, чем изучение нарочито запутанных логограмм ано в «Записках о морали» Ги Анджи, – признался Кинри, поглаживая гладкую коралловую фигуру воздушного корабля. – Мастер, вы говорили, что правила этой игры постоянно подстраивают под новые достижения военного дела? Я уже предвосхищаю грядущие изменения… во-первых, можно добавить гаринафинов, чтобы точнее отражать тактику льуку.

Несмотря на только что данное обещание впредь быть с учеником более откровенной, Надзу колебалась. В конце концов она решила ответить только на первую часть комментария Кинри.

– Я понимаю твое отношение к логограммам. Когда я сама начинала учиться, учитель целый месяц растолковывал мне «Письмо из тысячи логограмм с корнем „цветок“», представляешь?

– Сущая пытка, – посочувствовал ей Кинри. – Если не ошибаюсь, в той жуткой книге было шестнадцать разных логограмм со значением «выращивать» в том или ином смысле.

– Восемнадцать. Но даже малоизвестные логограммы в историческом контексте могут быть интересны. Такое количество логограмм, относящихся к выращиванию, отражает продвинутые способы земледелия, известные древним ано. К слову, у двух логограмм есть корень «конопля»…

– Мастер, умоляю! Мне интересна история, но слушать про земледелие…

– Хорошо-хорошо. Остановлюсь на логограммах. Несмотря на пренебрежение ваших танов и твое собственное нетерпение, запомни, что их полезно знать назубок. Хотя я еще в детстве выучила все буквы алфавита зиндари и несколько распространенных логограмм, однако логограммами ано всерьез занялась только после сорока, когда император Рагин разрешил женщинам сдавать имперские экзамены. Честно говоря, тогда это и мне тоже казалось пыткой; я думала, что лучше бы пошла учиться игре на цитре. Но стоит набраться знаний, как перед тобой откроется вся мудрость древних текстов и ты начнешь получать от логографических загадок ни с чем не сравнимое удовольствие. Да и над каллиграфией тебе тоже стоит поработать…

– Боюсь, каллиграфа из меня не выйдет, – понуро ответил Кинри. – Терпения не хватает. Да и неинтересно мне возиться с восковыми табличками. – Не успела Надзу возразить, как он продолжил: – К логограммам я нормально отношусь; они как хитрые механизмы… только не делают ничего. Я бы лучше с настоящими механизмами поработал, например с удивительными изобретениями На Моджи, вроде его «божественного глаза», способного запечатлевать природу…

Протяжный, скорбный звук костяной трубы заглушил тихий шелест прибоя. В Укьу-Тааса не было звука, который внушал бы больший страх. В трубы из костей гаринафинов дули, созывая воинов льуку на битву.

Надзу и Кинри разом переменились в лице. В глазах юноши отразилось сперва недоумение, а затем взволнованное любопытство. Первоначальный испуг его наставницы вскоре сменился твердым, решительным выражением.

Оба молча встали, вышли из хижины и взобрались на дюну, защищавшую их от ветра и солнца. Сверху хорошо было видно деревню, примостившуюся у подножия дюны с другой стороны.

Киго-Йезу заняли около пятидесяти солдат – рекрутов из числа коренных дара – под началом нескольких офицеров льуку. Они согнали всех жителей, от младенцев до глубоких стариков, на площадь у деревенского колодца. Сбоку живым холмом высился сложивший крылья на спине гаринафин. Крестьяне с ужасом таращились на смертоносного зверя.

– Что происходит? – воскликнул Кинри. – Пираты нападают?

Надзу пропустила его слова мимо ушей, с серьезным видом наблюдая за происходящим.

– Ты что-нибудь говорил стражникам и учителю о своих планах на сегодня?

– То же, что и обычно: иду охотиться и рыбачить.

– Ты сказал, куда именно?

– Да. Всем известно, что в Киго-Йезу лучшая рыбалка.

Надзу с тяжелым сердцем обдумала положение. Появление множества солдат с гаринафином не могло быть случайным.

– Вспомни хорошенько! – Она посмотрела на Кинри. – Ты точно никому не говорил, что учишься игре в дзамаки у местной жительницы?

– Нет… хотя… я почти проговорился пэкьу-тааса, Дьу-тике.

– Что ты ему сказал? – Надзу с трудом сохраняла спокойствие.

– Ему наскучили игры придворных, и вчера я пообещал, что научу его солдатской игре с лошадками, фехтовальщиками и крубенами…

– Прямо так и сказал?

Кинри пытался вспомнить.

– Ну да, наверное… – растерянно промолвил он. – Точно не помню. Но дзамаки ведь не запрещена! Я знаю нескольких офицеров, научившихся игре у местных рекрутов. От вас мне хотелось узнать историю игры, а о правилах я собирался спросить у солдат, прежде чем объяснять их пэкьу-тааса.

Надзу зажмурилась. Мускулы на ее лице дергались от гнева и огорчения. Несколько недель назад Кинри застал ее за решением задач дзамаки и с тех пор донимал просьбами научить его этой игре. При всей своей осторожности он не мог знать, что солдаты в Крифи играли без крубенов, потому что льуку запретили любые упоминания о могучих чешуйчатых китах. Существа эти появлялись на флагах повстанцев, ибо многие считали их союзниками Дома Одуванчика.

Открыв глаза, пожилая женщина, спотыкаясь и скользя, помчалась вниз по крутому склону.

– Мастер, постойте! – закричал вслед наставнице Кинри.

Когда Надзу не откликнулась, он бросился за ней вдогонку.

Глава 23

Урок правды

Руи, девятый месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известный в Дара как восьмой год правления Сезона Бурь и восьмой год после отплытия принцессы Дара в Укьу-Гондэ)

Когда они достигли деревни, всех крестьян уже поставили на колени, связав им руки за головой. Льуку, заправлявшая всем, расхаживала перед крестьянами, пока солдаты под командованием двух младших офицеров обыскивали хижины, потрошили шкафы, переворачивали сундуки, колотили тарелки и миски, делали дыры в глинобитных стенах в поисках тайников. Двое солдат остановили Надзу Тей у края площади.

– Прекратите! Немедленно прекратите! – закричала Надзу, вырываясь и задыхаясь. – Что вы себе позволяете?

Кинри (или Саво, как его знали льуку) отстал и, действуя по наитию, спрятался в кустах. Из того, что, помимо занятий с придворным учителем в Крифи, он любил изучать местную культуру, не делали большого секрета, но среди детей танов такое не поощрялось, поэтому юноша решил, что высовываться ни к чему.

Командир льуку подошла к Надзу, подозрительно щуря глаза.

– Чего орешь, старушенция? Не видишь, у нас тут расследование.

Пожилая женщина наклонила голову, демонстрируя двойной пучок волос.

– Меня зовут Надзу Тей; я заслужила ранг токо давиджи на имперском экзамене в шестой год правления Четырех Безмятежных Морей. По распоряжению императора Такэ ученые имеют право выступать от имени крестьян. Соблаговолите назвать мне свое имя и сообщить, в каких преступлениях обвиняются жители этой деревни.

За последние годы император, с одобрения и при поддержке Танванаки, издал серию указов, направленных на гармонизацию отношений между местными жителями и завоевателями-льуку. Особенно популярными были законы, устанавливающие особый статус ученых. Благодаря им у льуку появилось много сторонников среди образованных дара.

Впрочем, на деле авторитет императора почти никак не ограничивал аристократов и офицеров льуку.

Офицер смерила Надзу пренебрежительным взглядом, но кивком головы приказала солдатам отпустить пожилую женщину.

– Я Кутанрово Ага, дочь Ворифира Аги, сына Киофа Аги. Тан Стаи Нальуфин на службе пэкьу. Волей императора Такэ я командую силами обороны столицы. Нам поступила информация, что в этой деревне занимаются темными делами.

– Какими именно темными делами?

Кутанрово открыла рот, чтобы ответить…

Как и везде, придворные пэкьу Вадьу делились на противоборствующие партии и фракции.

Одна такая фракция, во главе с таном Гозтан Рьото, выступала за мирное сосуществование с коренным населением и пользовалась поддержкой императора Такэ. Многие из ее членов, такие, например, как тан Воку Фирна, прониклись культурой дара и полюбили местную кухню; они верили, что рано или поздно жители захваченных территорий встанут на сторону льуку. Другая фракция, состоявшая по большей части из танов низкого ранга и не имевшая выраженного лидера, требовала более жесткого отношения к местным. Они утверждали, что дара нельзя доверять, а любые уступки лишь приведут к новым восстаниям. К этой фракции, обделенной милостями пэкьу, принадлежала и Кутанрово Ага.

Кутанрово винила в своих политических неудачах слюнтяя Тиму, супруга пэкьу. Она искренне не понимала, почему Танванаки потакала чувствам своего мужа-варвара. Да, он был отцом ее детей, но, обзаведясь наследниками и закрепив тем самым свое право владения завоеванными территориями, пэкьу вовсе не обязана была держать возле себя этого осеменителя. Но марионеточный император каким-то образом сохранял влияние на супругу и порой вел себя как кукловод. Кутанрово находила этому лишь одно объяснение: наверное, он был чрезвычайно хорош в постели.

Годами она пыталась доказать, что мягкое отношение к местным выйдет завоевателям боком. Вызывалась подавлять все восстания в надежде обнаружить доказательства масштабного заговора против льуку. Но доказательств не находилось, а коренное население с годами становилось все более покладистым – Кутанрово, разумеется, считала, что это уловка, – и тогда она принялась провоцировать людей, буквально подталкивая их к мятежу. Например, в начале лета она науськала своего двоюродного брата, несдержанного и несведущего в политических играх наро, подбив того натворить чего-нибудь в деревне, где его поставили комендантом. Кутанрово рассчитывала, что крестьяне ответят силой, что докажет их неблагонадежность.

План сработал, да так, как она не могла и мечтать. Крестьяне не просто взбунтовались, а учинили над ее братом расправу, дав Кутанрово повод спалить дотла все северное побережье острова Руи и перебить множество народа. «Чем больше, тем лучше. Ибо хороший дикарь – это мертвый дикарь» – именно так считала Кутанрово.

Но Танванаки отказала ей, не позволив устроить карательную операцию. Она разобралась с мятежниками сама, объяснив это тем, что ввиду грядущих жертвоприношений Пэа-Киджи длительное противостояние недопустимо. По мнению Кутанрово, эти жертвоприношения были нелепой показухой, потаканием дикарским суевериям.

Пэкьу быстро разрешила конфликт, покарав лишь ту деревню, где случилось убийство. А поскольку найти и задержать бунтовщиков льуку помогли двое местных ученых, это позволило представить произошедшее как достижение политики взаимодействия. Кутанрово бесилась, видя, чем обернулся ее план.

Но в последнее время пэкьу изменилась. С прошлого месяца, после отплытия корабля, привезшего дань от дара-рааки, Танванаки постоянно была чем-то занята. Когда при дворе случались конфликты, она уже не поддерживала безоговорочно сторонников мирного сосуществования.

«Вот он, мой шанс, – думала Кутанрово. – Неужели император Такэ лишился расположения жены? Или тан Гозтан чем-то провинилась перед пэкьу? Может, Танванаки наконец-то осознала дальновидность истинных воинов вроде меня, не забывших, что значит быть льуку?»

Следуя наитию, она отправилась в холмы Роро, где Танванаки устроила тайный лагерь для дара, похищенных с центральных островов. Пэкьу утверждала, что лагерь этот необходим для сбора важной информации о дара-рааки, но Кутанрово подозревала, что в этом поганом месте Танванаки совращают лживые языки коварных ученых, превращая пэкьу в подобие ее мягкотелого мужа.

Объявив, что прибыла туда по распоряжению Танванаки, Кутанрово допросила пленников, не скупясь на пытки. У большинства не нашлось важной информации, но один болван выболтал секрет, от которого у нее аж кровь в жилах застыла. Менее чем через три года Стена Бурь должна была расступиться, открыв проход для подкреплений с родины льуку.

Танванаки скрыла это от всех.

Кутанрово сразу поняла, что тайна, получив огласку, полностью изменит соотношение сил при дворе. Главный довод сторонников мирного сосуществования – дескать, льуку не победят без поддержки местных – потеряет актуальность. Получив новых воинов и гаринафинов с родины, льуку без труда завоюют остальной Дара. Мечта о владычестве льуку над всем миром станет явью.

Но тайну следовало раскрывать с осторожностью. Требовалось заставить Танванаки принять позицию сторонников жесткого курса, отречься от мужа и прогнать Гозтан Рьото, которая только понапрасну морочила ей голову своими советами.

Кутанрово прощупывала почву и наблюдала, пока не дождалась подходящего момента.

Она встретила пэкьу-тааса Тодьу, любимого сына Танванаки и Тиму, когда тот требовал у дворцового стражника разыскать его друга Саво Рьото.

– Вотан, – оправдывался стражник, – я уже спросил учителя тана-тааса. Тот сказал, что тан-тааса охотится и ловит рыбу в окрестностях Киго-Йезу.

– Он обещал научиться игре про солдат и крубенов! Он должен быть в казарме с кем-то из ваших! Приведите его, или я маме пожалуюсь!

Кутанрово решила вмешаться. Утешив рыдающего ребенка, убежденного, что друг играет в интересную игру без него, она допросила стражников насчет занятий Саво Рьото. Эти сведения дали ей пищу для размышлений. Если Саво хотел научиться игре в дзамаки, то мог, не покидая дворец, попросить об этом любого из местных солдат или даже офицеров льуку. Вовсе ни к чему было искать игроков в дзамаки в каком-то захолустье. Даже если там и жил некий мастер игры, зачем обманывать стражника?

Кроме того, пэкьу-тааса назвал дзамаки «игрой про солдат и крубенов». Это расхожее название уже давно не осмеливались произносить при дворе, и услышать его мальчик мог только от Саво. Почему Саво упомянул крубенов, один из символов повстанцев? И зачем регулярно наведывался в Киго-Йезу, хотя не слыл умелым охотником?

«Парень явно что-то скрывает».

Саво Рьото был сыном тана Гозтан Рьото, и любые порочащие его сведения могли серьезно подорвать авторитет сторонников мирного сосуществования и подтолкнуть к серьезным реформам Танванаки, которая в свете известий о Стене Бурь вполне могла пересмотреть свое отношение к противникам компромиссов.

Поэтому Кутанрово быстро созвала отряд и отправилась в Киго-Йезу.

– Какими именно темными делами? – повторила свой вопрос Надзу Тей.

Кутанрово застыла с разинутым ртом, потому что не имела ни малейшего понятия, как ответить. Она привела сюда солдат, чтобы застукать тана-тааса Саво Рьото за каким-нибудь компрометирующим занятием: ухаживанием за местной женщиной, поклонением идолам местного тайного культа, укрыванием сокровищ, чье место в казне пэкьу, устройством нелегального турнира по дзамаки, участники которого наряжены властителями дара, как, по слухам, наряжались в личных покоях дети кое-кого из сторонников мирного сосуществования.

Кутанрово действовала по наитию, не сомневаясь, что наверняка что-нибудь да обнаружит.

Однако пока ее ожидания не оправдались. Солдаты не нашли следов тана-тааса в окрестных лесах и на берегу залива, поэтому она приказала обыскать деревню – вдруг получится выкурить парня из хижины, как зверя из норы во время охоты?

– Контрабандой, – выпалила Кутанрово первое, что пришло ей в голову. – Нам доложили, что здесь занимаются контрабандой.

– Какой еще контрабандой? Уверяю вас, в Киго-Йезу вообще нет никакого оружия. Десятники сразу узнали бы, если бы у кого-нибудь вдруг оказался нож длиннее кухонного. Запретных книг здесь тоже нет. Почти все крестьяне неграмотны.

– С чего мне верить тебе на слово, когда я могу проверить? – Кутанрово махнула рукой в сторону солдат, обыскивающих хижины.

– Вы не можете рушить жилища людей, не имея никаких доказательств.

– Есть у меня доказательства, – заявила Кутанрово. Ей всегда было тяжело говорить на дара. Одной из ошибок Танванаки стало распоряжение о том, что с местными учеными и солдатами нужно общаться на их языке. Кутанрово всегда ощущала скованность; у нее не получалось говорить так властно и безапелляционно, как хотелось. – Я чувствую, что здесь нарушают закон.

– Император и пэкьу давно объявили, что предчувствия и необоснованные подозрения – недостаточный повод нарушать распорядок жизни законопослушных граждан!

Повелительный тон старухи раздражал Кутанрово. Было время, когда варвары трепетали перед воинами льуку, но теперь все изменилось. Она с устрашающим видом двинулась на Надзу Тей – и заметила у той в волосах заколку в форме наконечника копья. У Кутанрово сразу участился пульс. Она мгновенно узнала узор, выжженный на кости кислотой: символ Пяти племен Рога.

«Значит, тан-тааса был здесь! Мы его не застали, но можно выяснить, чем он занимался».

– Это не простое предчувствие, – поправилась Кутанрово, спешно соображая, чем старуха и сын Гозтан могли заниматься вместе. – Мне донесли, что здешняя нелегальная деятельность… угрожает безопасности Укьу-Тааса.

– Да неужели? – Надзу рассмеялась. – Что вы рассчитываете здесь найти? Карты? Ландшафтные модели? Тренировочные чучела для повстанцев? Ничего такого у нас нет. Тут живут простые люди. Они не уходят рыбачить дольше чем на сутки. Большинство даже в Крифи не бывали. Чужаков в этой деревне не видели уже несколько месяцев. Думать, что кто-то из нас замышляет восстание, – вздор.

– Даже стоячая вода гниет, – парировала Кутанрово. – Раз ты так уверена в невиновности крестьян, то почему трясешься из-за обыска? Боишься, что мы найдем что-нибудь… или кого-нибудь, кто не должен здесь находиться?

Затаившийся в кустах Саво Рьото напрягся.

«Неужели они ищут меня? Но почему, интересно, я не должен здесь находиться? Я ведь постоянно хожу сюда, якобы на охоту».

Он уже готов был выйти и объяснить, что все это – недоразумение, но заметил, как Надзу сложила руки за спиной: то был знак «остановись», который наставница использовала всякий раз, когда он чересчур увлекался во время спора о значении того или иного классического изречения.

Теперь у Надзу не оставалось сомнений, что тан льуку явилась сюда из-за Кинри. Она не понимала почему, но чувствовала, что юноше лучше не высовываться ради них обоих.

– Даже если нам нечего скрывать, обыск все равно неправомочен, – сказала она, усилием воли сохраняя спокойствие. – Император и пэкьу обещали жителям Руи и Дасу, что к ним будут относиться как к верным подданным, а не как к рабам или шпионам. Вы не можете рассчитывать завоевать их расположение, если…

Надзу перебил взволнованный крик одного из солдат, вынесшего из хижины какой-то шелковый мешочек. Солдат подбежал к Кутанрово и поднес ей его на деревянном блюде. Тан развязала мешочек, высыпав на блюдо содержимое – набор фигурок из белого нефрита и красного янтаря.

Кутанрово окинула взглядом крестьян. Большинство тупо смотрели на нее; лишь деревенский староста До Киго, слепой на один глаз сухощавый мужчина сорока с лишним лет, стоял на коленях, глядя в землю. Рядом застыли трое его детей и жена с младенцем на руках. Кутанрово остановила взгляд на старосте Киго и заметила, как дрожат рукава его рубахи.

«Что прячут в этой деревне?»

– Чей это дом? – спросила Кутанрово.

– Мой, – ответила Надзу.

Тан удивленно перевела взгляд на пожилую женщину. Хижина, где были найдены фигурки, ничем не отличалась от жилищ других крестьян. По опыту Кутанрово, ученые обычно жили в домах получше, выпячивая свое превосходство над простолюдинами.

«Токо давиджи, которая не живет в Крифи и не является придворным ученым… прячется в деревушке, среди простых рыбаков и крестьян…»

Кутанрово внимательнее рассмотрела фигурки на блюде и с сожалением отметила, что ничего похожего на крубенов среди них нет. Но ломать голову не перестала.

– В Крифи за подобный набор дадут не меньше двадцати золотых монет. Почему ты живешь в жалкой лачуге, имея такое богатство?

– Не знала, что скромность – это преступление. Этот набор я получила от своего покровителя, давно покойного. Храню его как память, ничего более.

– Что это за игра?

– Дзамаки.

– Что-то не похоже. – Кутанрово принялась перебирать фигуры, не сомневаясь, что близка к разгадке. – Это что, длинношерстный бык? А это крестьяне в широкополых шляпах? А это?.. Рыбацкая лодка, что ли?

Она посмотрела на солдат:

– Вы когда-нибудь видели такие наборы?

Все дружно помотали головами.

– Мои покровители были с Большого острова. На островах много вариантов этой игры; неудивительно, что здесь неизвестны такие фигуры.

– Дзамаки – военная игра. С ее помощью можно воспроизводить битвы.

Надзу усмехнулась:

– Это игра, основанная на абстрактных военных понятиях. Верно, солдаты любят в нее играть, но и люди, никогда не бывавшие на войне, тоже. Купцы говорят, что она отражает соревновательный дух торговли, а ученые считают, что с помощью дзамаки можно моделировать противоборство политических фракций. Это просто игра. Посмотрите на фигуры. Видите хоть что-нибудь, похожее на запрещенные механизмы или лозунги?

Кутанрово задумалась, не желая признавать поражение.

– Все равно подозрительно, что ты хранишь такой ценный набор для военной игры в захолустной деревне.

– Если следовать подобной логике, то министры-дара в Крифи, играющие в кюпу, тоже тайные бунтовщики, а дети за игрой в разбойников и солдат готовятся к свержению пэкьу. Если владение набором дзамаки нелегально, вам придется арестовать половину своих солдат.

– Не дерзи мне, Надзу Тей.

Солдаты между тем закончили обыск. Хотя они все разгромили, однако не обнаружили ничего даже отдаленно подозрительного. Сконфуженная отсутствием улик Кутанрово выстроила солдат.

– Пойдешь с нами в Крифи, – рявкнула она, обращаясь к Надзу Тей. – Нужно будет ответить на кое-какие вопросы.

– Хорошо. – Женщина равнодушно развела руками. – Давненько я не была в столице. Хоть друзей повидаю.

– Ты точно ничего не скрываешь? Может, в этой деревне все-таки хранят контрабанду?

– Нет! – Надзу уверенно помотала головой.

Кутанрово оглянулась на старосту. В то время как другие крестьяне заметно успокоились, услышав, что солдаты собираются уходить, староста Киго был по-прежнему напряжен. Когда Надзу в очередной раз отвергла обвинения тана, он вздрогнул.

Кутанрово задумчиво и нарочито медленно двинулась к мужчине. Она помнила, что Танванаки под влиянием Тиму взяла ученых под особую защиту, поэтому пытать старуху, не имея никаких доказательств, опасно. А вот староста был простым крестьянином. В ходе завоевания Руи она сотни таких перебила.

Заметив приближение тана, бедняга задрожал еще сильнее.

– Токо давиджи говорит правду? – спросила Кутанрово, нависнув над преклонившим колени мужчиной.

– Да! Да! – ответил тот.

– Уверен?

Староста смиренно отвесил земной поклон.

– Да! – Он затрясся как осиновый лист. – Все в Киго-Йезу верны пэкьу! Среди нас нет шпионов! Нет повстанцев! Мы ничего не прячем в хижинах!

Надзу тревожно сжала кулаки, но ничем помочь уже не могла.

– Ага, то есть вы ничего не прячете в хижинах? – произнесла Кутанрово. – Интересный подбор слов, чтобы заявить о своей невиновности. До Киго, я верю, что ты стремишься поступать по совести. Честно. Но боюсь, тебе нужно напомнить, как должен себя вести истинно верный подданный пэкьу.

Она попыталась выхватить ребенка – грудного младенца всего нескольких месяцев от роду – из рук жены старосты. Женщина закричала и принялась упираться, но не осмелилась подняться с колен.

– Нара, не сопротивляйся! – в отчаянии крикнул староста Киго. – Славный офицер не навредит нашей дочери!

Кутанрово взяла младенца, подняла его повыше и равнодушно пнула женщину ногой в горло. Крики Нары резко оборвались; задыхаясь, она рухнула наземь. Дети в слезах бросились матери на помощь. Староста Киго принялся бить челом, повторяя:

– Пощадите мою дочь! Пощадите!

Младенец заходился плачем в руках тана льуку.

– Принесите ведро воды, – приказала Кутанрово. Солдаты, урожденные дара, мешкали. – Живо! – рявкнула их командир.

Один солдат послушался и вскоре принес ведро колодезной воды.

– Пытки запрещены по распоряжению императора, – с трудом сохраняя спокойствие, напомнила Надзу.

– Это правило распространяется лишь на местных дознавателей, – возразила Кутанрово, – а военным оно не указ.

– Но сейчас не военное время! Я подам петицию в магистрат и лично императору!

Кутанрово не удостоила ее ответом. Выхватив ведро у солдата, она поставила его на землю напротив старосты и его жены. Перевернула ребенка вниз головой, держа за ноги, и начала медленно опускать головку в воду.

– О боги! Смилуйтесь! Смилуйтесь! – закричал староста Киго, подползая к тану и закрывая ведро своим телом.

– Даю тебе последний шанс рассказать правду. – Кутанрово пинком оттолкнула его. – Где остальная контрабанда?

Саво Рьото не мог больше это терпеть.

– Довольно! – Он вышел из-за кустов. – Гос… – Парень вовремя прикусил язык. Надзу Тей не была придворным наставником, поэтому не могла официально его обучать. Прекрасно зная о том, что взаимоотношения между учителем и учеником в Дара имеют особый символический характер, Танванаки под страхом смертной казни запретила незаконное обучение. При посторонних Саво следовало относиться к Надзу Тей как к обычному информатору. – Тан Кутанрово, Надзу Тей права. Сейчас не военное время, и вы не можете обращаться с этими людьми как с врагами или рабами.

Несколько солдат подскочили к юноше, но тот продемонстрировал свою заколку из кости гаринафина.

– Я Саво Рьото, сын Гозтан Рьото, дочери Дайу Рьото, тан-тааса Пяти племен Рога на службе пэкьу.

Солдаты отступили. Гозтан Рьото входила в число наиболее влиятельных танов в Крифи, а потому хватать ее сына было опасно для дальнейшей карьеры.

Даже Кутанрово Ага не знала, как поступить.

«Так ты все время был здесь!»

Она постаралась не выражать радости от поимки искомой добычи и просто кивнула юноше, не выпуская из рук брыкающегося, словно кролик в западне, младенца.

– Вотан, простите, что не могу поприветствовать вас как положено. Руки заняты, сами видите.

– Ничего, – ответил Саво. – Надзу Тей… мой доверенный информатор и друг. Репутация этой женщины безупречна, а в верности ее нет сомнений. Я, в некотором роде, эксперт по дзамаки и могу подтвердить, что найденные вами фигуры предназначаются исключительно для игры, ничего более.

Саво не понимал, почему Кутанрово так себя ведет, но ее поведение вызывало у него отвращение. Оно шло вразрез с распоряжениями пэкьу о дружелюбном обращении с коренными жителями, покуда те проявляют покорность. Льуку культивировали репутацию воинственного, но справедливого народа, прибывшего освободить Дара от тирании Куни Гару и узурпаторши Джиа, а эта неотесанная тан ставила политику пьэку под сомнение, раздувая бурю в стакане воды. Нужно было как можно скорее разрешить неприятную ситуацию. Он оглянулся на Надзу, ожидая, что наставница с благодарностью воспримет его вмешательство, но лицо той оставалось напряженным и непроницаемым.

Кутанрово осмотрела самоуверенного юношу: одиночный пучок волос, мантия ученого, гладкие руки, которые наверняка чаще держали костяные ножи для письма, нежели тяжелые топоры или палицы. Ни единого шрама на лице, ни следа воинского инстинкта во взгляде. Короче говоря, выглядел он избалованным ребенком богатого местного варвара, а вовсе не отпрыском гордого тана льуку.

«Этот тан-тааса, сопливый мальчишка, не понимающий, что значит бороться за выживание своего народа, не знающий цену своей спокойной, уютной жизни, не испытавший голода и холода, не видевший, как его родных и близких убивают кровожадные варвары, защищает коварную местную женщину».

Пока крестьяне навзрыд рыдали и молили о пощаде, Кутанрово отстраненно думала, не выпуская из рук младенца. Она заметила, как Саво косится на Надзу Тей.

«Между ними существует какая-то связь, все не так просто».

– Отпустите ребенка, – потребовал Саво. – Староста Киго не изменник, а применять пытки на основе одних лишь подозрений запрещено. Так повелел император. Именем своей матери, приказываю вам вернуть девочку родителям и прекратить это недоразумение.

Пальцы Кутанрово лишь крепче сжались на лодыжках младенца. Внутри у нее бурлил, грозя извержением, вулкан гнева и ярости. Глаза заволокло алой пеленой.

Клан Кутанрово не имел особых заслуг. Племя Стаи Нальуфин происходило с севера Укьу, где пастбища были малы и не рождалось много сильных воинов. В детстве она стала свидетелем того, как агоны разорили амбары с запасами еды на зиму. Бабушка Кутанрово умерла у нее на руках, заморив себя голодом ради внучки – младшего ребенка в семье.

А потом явился Тенрьо. Хитрый, как Пэтен, смелый, как Диаса, добрый к союзникам, словно Торьояна-целитель, беспощадный к врагам, как Нальуфин-ненавистница. В нем переродились Афир и Кикисаво; он был надеждой льуку, освободителем ее народа.

Кутанрово вступила в его армию, как только научилась влезать на гаринафина, и исполняла любые его приказы. День, когда они убили Нобо Арагоза, последнего пэкьу ненавистных агонов, стал счастливейшим в ее жизни.

Но затем пришли варвары под командованием адмирала Криты, и начались битвы умов и стратегий. Кутанрово сыграла важнейшую роль в планах Тенрьо, возглавив тайную группу наездников, которые отправились на гаринафинах далеко на восток к горам Края Света, чтобы собрать там древесину для кораблей Криты. Они сбросили бревна в море, и Тенрьо обставил все так, будто боги подали знак командиру варваров, и благодаря этому завоевал доверие Криты. Старейшины противились столь неслыханному обману, шаманы выражали смутные сомнения. Но Кутанрово беспрекословно повиновалась Тенрьо, с удовольствием взявшись за непривычное и трудное задание – срубить и доставить пэкьу деревья. Ее первого ребенка, мальчика, убило бревном, скатившимся со спины гаринафина. Она лично отправила его на пэдиато савага, подвесив крошечные останки среди ветвей высокого дерева.

(Кутанрово считала, что ей повезло. Тенрьо не выбрал ее в числе танов, отправленных соблазнять омерзительных Властителей Дара. Некоторые из них так и не оправились после этого испытания – взять хотя бы Гозтан Рьото! Кутанрово была уверена, что после пребывания среди людей Криты эта слабачка прониклась мирными настроениями. Ее дух льуку был сломлен.)

Кутанрово не сердилась на пэкьу Тенрьо за то, что тот требовал от нее жертв. Она любила его так, как орел любит жар Ока Кудьуфин, как мотылек любит свет Уст Нальуфин. Она верила в него, в его ви́дение светлого будущего льуку, равно как верила в голосовые картины и танцевальные сказания шаманов.

Но Тенрьо требовал все новых жертв.

Кутанрово покинула уютные просторы родных степей, где привольно паслись стада овец и коров, муфлонов и овцебыков, где все подчинялось силам природы и богам, где можно было лететь несколько дней и не встретить ни единого людского поселения, и ради блага своего народа отправилась в эту чужую страну, где все казалось угнетенным, обузданным, загнанным, где сама земля была разлинована квадратами полей, а море расчерчено линиями торговых путей. Она безропотно следовала за боевым топором пэкьу Тенрьо, пересекла бурный океан, потеряла двух мужей на острове Руи и стала свидетельницей гибели своей дочери в тот ужасный день в заливе Затин, когда гаринафин за гаринафином падали в морскую пучину, пораженные смертоносными копьями варваров, движимыми шелкокрапинной силой. С тех пор она верой и правдой служила пэкьу Вадьу, всеми средствами помогая упрочить власть льуку над неблагонадежными и своенравными коренными жителями.

Нельзя отрицать: за смелость и самопожертвование Кутанрово и ее племя были щедро вознаграждены. Но она не забыла цену побед, не забыла умерших от голода стариков и старух, не забыла матерей, убивавших зачатых от агонов детей. Она помнила погибших друзей и родных, помнила убитых ею самой наро и кулеков агонов и варваров дара-рааки. Все эти годы она держалась благодаря несгибаемому духу льуку и вере в безоговорочную победу, как бы далека та ни была.

А теперь этот мелкий аристократишка, этот жалкий сопляк, волчонок, добровольно выдравший себе клыки и завернувшийся в овечью шкуру, вздумал командовать ею от имени местного императора, марионетки, игрушки, с которой великая Танванаки забавлялась в постели. Кутанрово лучше других понимала природу опасности, угрожающей льуку. Коренное население в сто с лишним раз превосходило численностью завоевателей, и никто из местных не забыл кровавые расправы, которые льуку были вынуждены совершать, дабы установить на этих островах свою власть. Стоит льуку утратить свою волчью природу, как овечки, прикидывающиеся невинными, при первой же возможности затопчут повелителей до смерти.

Тан-тааса ел добытое ею мясо, но не ведал благодарности, он ничего не знал об осмотрительности и о духе льуку. Кутанрово намеревалась поступить, как считала необходимым, даже если придется покалечить этого болвана.

Она не могла спокойно смотреть, как ради удобства низменных дара-рааки, жестокого и коварного народа, который следует истребить или поработить, Танванаки и Гозтан отрекаются от наследия пэкьу-вотана и ни во что не ставят жертвы множества льуку, погибших за светлое будущее своих детей. Ей было больно видеть, как Саво Рьото, ребенок, ради которого они с другими танами принесли столько жертв, якшается с дара-рааки и мнит себя одним из них. Но Кутанрово умерила гнев, не выдала своих чувств ни жестом, ни взглядом. Она решила быть хитроумной и дальновидной, как пэкьу Тенрьо. Тан-тааса смотрел на токо давиджи Надзу Тей с почтением и явно надеялся на ее одобрение. А если учесть, что волосы Надзу заколоты наконечником копья, украшенным племенными узорами Саво…

– Вотан, – произнесла Кутанрово спокойно, не выпуская брыкающегося младенца, – я ни в коем случае не ставлю под сомнение слова вашей подруги и ваше уважаемое мнение. Но пэкьу-вотан, да будет он вечно прославлен на пиру Все-Отца в Великом шатре за горами Края Света, всегда требовал от меня предельной бдительности. Могу я узнать, какие сведения предоставляет вам токо давиджи?

Саво наморщил лоб, не понимая, к чему клонит Кутанрово. Придворные учителя, в качестве отличительного знака носившие заколки из костей гаринафина, были обязаны предоставлять планы уроков на рассмотрение особой комиссии, чтобы не возникало подозрений, будто они развращают своих учеников-льуку запретными темами. На деле это требование было лишь простой формальностью, и цензоры почти никогда не отклоняли заявки, особенно если к тем прилагалась щедрая взятка. Тем не менее, поскольку Надзу не являлась его официальным наставником, ей было позволено информировать его обо всем на свете.

– Она сообщает мне все, что я хочу знать, – ответил Саво, – честно и без утайки. – Юноша намеренно говорил высокомерным тоном, чтобы показать, что не берет у Надзу нелегальные уроки, а их встречи проходят исключительно по его воле. Своим вопросом Кутанрово намекала на необычность его занятий, но ничего противозаконного он не совершал. – Я полностью доверяю этой женщине и считаю ее близким другом, – добавил он, сделав акцент на слове «доверяю».

– Ага, теперь мне все ясно. – Кутанрово заговорщицки подмигнула ему и ухмыльнулась уголками рта. – Вотан, я и подумать не могла, что вам по душе глубоко прожаренное мясо! Могу порекомендовать пару домов индиго в Крифи, там есть взрослые женщины на любой вкус, и вам не придется так далеко…

– Да как вы смеете! – залившись краской, осадил ее Саво. Действительно, некоторые таны и наро-вотаны заводили себе «информаторов» в сельской местности, чтобы охладить ревность своих жен, но Саво считал такое поведение отвратительным и достойным презрения. Подобного оскорбления своей наставницы он вынести не мог. – Надзу Тей – уважаемая ученая, и я высоко ценю ее мудрость. Благодаря таким, как она, мы смогли окопаться на этих островах.

– Вотан, простите! – воскликнула Кутанрово, изображая искреннее раскаяние. – Я не хотела никого оскорбить! А что касается удержания этих островов… Верно ли я понимаю, что эта дара-рааки обучает вас тонкостям земледелия? Если позволите простой и необразованной наезднице высказать свое мнение, то воинам не пристало копаться в земле…

– Во имя палицы Диасы-Фитовэо, это всего лишь образное выражение! Разумеется, меня не интересует земледелие и копание в земле. Будьте добры также воздержаться от пренебрежительных эпитетов в ее…

– Остановись! – воскликнула Надзу. – Она нарочно тебя подначивает…

Но смущенный и разгневанный Саво уже не мог остановиться.

– Эта женщина учит меня классике ано и каллиграфии, ясно? На занятиях у моего придворного учителя можно со скуки помереть, а уроки мастера Тей всегда интересны. Еще она учит меня местной культуре, к которой вам следовало бы относиться с уважением. Наша власть всегда будет шаткой, если мы продолжим плевать на все достижения и ценности коренных жителей Дара. – Саво вконец разошелся. Ему было приятно поставить на место эту черствую, непочтительную, подозрительную грубиянку, зацикленную на прошлом. – Нам нужно слушаться пэкьу и пользоваться местными изобретениями. К слову, я как раз узнал историю дзамаки… – Он осекся.

Лицо Надзу Тей преисполнилось отчаяния, в противоположность торжествующей и одновременно сочувственной ухмылке Кутанрово.

– Прошу прощения, вотан, – голос Кутанрово звучал заботливо и внимательно, как будто она обращалась к маленькому ребенку, – но позвольте кое-что уточнить: вы только что назвали эту женщину «мастером»? Она ведь не была официально назначена вашей наставницей. Вы подчиняетесь ей, как бесхребетные дети варваров подчиняются своим грязным учителям?

В Дара слово «мастер» широко употреблялось для вежливого обращения, но в Укьу-Тааса его использование сошло на нет – льуку опасались слишком близких отношений между учителями и учениками.

– Я оговорился, – произнес Саво, пытаясь спасти ситуацию. – Порой я использую это слово в качестве шутки, но Надзу Тей полностью подчиняется мне…

– Нелегальные учителя – одна из главных опасностей, о которых предупреждала пэкьу. – Кутанрово напустила на себя строгий и решительный вид. – Солдаты! Задержите преступницу, развратившую разум тана-тааса льуку, и позаботьтесь, чтобы тан-тааса более не подвергался влиянию этой коварной ведьмы!

– Кинри, что же ты наделал…

Не успела Надзу закончить фразу, как двое солдат подскочили к ней, повалили наземь и принялись вязать руки за спиной канатом из жил. Саво поспешил было ей на помощь, но другие солдаты удержали его.

– Вотан, пожалуйста, – шепнул один, – не навлекайте на нас новых бед.

– Кутанрово, у вас нет права так поступать! – кричал Саво. – Моя мать лично доложит об этом пэкьу!

Тан холодно посмотрела на него:

– Простите, вотан, но вы мне не указ. Я лично принесу извинения тану Гозтан. Не сомневаюсь, она поймет, что я действовала из лучших побуждений и для вашей же защиты. Я услышала, как эта ведьма назвала вас варварским именем, что, как известно, строго запрещено.

Саво хотел было возразить, но Кутанрово приказала солдатам связать его и заткнуть рот.

– Тан-тааса, вам заморочили голову. Лучше не говорите ничего, чтобы потом не пришлось пожалеть. – Кутанрово повернулась к коленопреклоненным крестьянам. Ее блеф сработал лучше, чем можно было представить. Неспособность тана-тааса держать язык за зубами сильно ударит по его матери и изменит расстановку сил при дворе. – Высокопоставленный тан-тааса льуку, попавший под влияние нелегального местного учителя, – это чрезвычайное происшествие, требующее немедленного введения военного положения. Таким образом, действие всех указов, рассчитанных на условия мирного времени, в Киго-Йезу приостанавливается.

Она крепче сжала лодыжки младенца и макнула девочку головой в воду. Потрясенные крестьяне несколько секунд не могли вымолвить ни слова; лишь потом староста Киго и Нара взвыли по-звериному. Кутанрово выдернула малышку из воды. Ребенок закашлялся, отплевываясь, и завопил сильнее прежнего. Но спокойный голос тана все равно звучал громче.

– Последний раз спрашиваю: есть в деревне еще контрабанда? В следующий раз я уже не вытащу эту визгливую свинку из воды.

Староста Киго пришел в себя и подполз к тану, обняв ее за ноги.

– Смилуйтесь! Смилуйтесь! Я все расскажу… все! Мы верные подданные императора и пэкьу!

– Так выкладывай. – Кутанрово опустила брыкающегося младенца.

– Я видел, как токо давиджи что-то закопала вон под тем деревом, – он указал на раскидистую, похожую на огромный зонтик софору на западном краю деревни, – когда поселилась здесь пять лет назад. Уж не знаю, что именно. Токо давиджи не относится к клану Киго. Ее дела нас не касаются. Больше я ничего не знаю, клянусь!

Кутанрово покосилась на солдат, и те бросились раскапывать землю у дерева.

– Почему вы не уведомили начальника местного гарнизона, когда заметили подозрительную деятельность? – спросила тан.

Староста не ответил; лишь вновь принялся бить челом, распростершись перед Кутанрово.

– Вы защищали токо давиджи, потому что она могла выступать от вашего лица перед властями, – сделала вывод Кутанрово. – А я всегда говорила, что этот указ Тиму до добра не доведет. Почему вы не признались сразу, когда я спросила?

Староста продолжал молчать, все сильнее ударяя лбом о землю, и в конце концов разбил его. Из раны потекла кровь, окрашивая траву у ног Кутанрово.

– Думали, я не осмелюсь утопить вашего поросенка? – прошептала Кутанрово. – Думали, токо давиджи действительно сумеет вас защитить? После нескольких мирных лет вы решили, что снова можете хозяйничать здесь? Но вы всего лишь варварские свиньи, которым положено рыться в грязи. – Она поставила ногу на шею старосты, вдавив его лицом в окровавленную землю. – По законам вашего императора вы больше не рабы, но для меня единственным законом является слово льуку. Ясно вам?

– Угу, – согласно прокряхтел староста с набитым землей ртом.

– Умный поросеночек, – похвалила его Кутанрово. – Как себя чувствуешь, выдав чужую тайну? Будто камень с души свалился, да? Приятно принять свою рабскую натуру?

Бедняга, не в силах поднять голову, попытался кивнуть и промычал что-то нечленораздельное.

Солдаты из числа местных и остальные крестьяне отвернулись, чтобы не смотреть на этот позор.

Несмотря на кляп во рту, Саво продолжал возмущенно мычать и хрипеть.

– Хватит! – крикнула Надзу Тей. – Кутанрово, остановитесь! – Она была связана по рукам и ногам, но смогла приподняться с земли. Ее зрачки как будто пылали огнем.

Один солдат прибежал, неся выкопанную у дерева шкатулку.

– По-прежнему считаешь, что можешь мне приказывать? – с усмешкой бросила Кутанрово. – Давай-ка взглянем, что ты там прятала посреди ночи.

Она открыла шкатулку и высыпала на землю ее содержимое: фигурки из нефрита и янтаря, похожие на те, что были в мешочке, найденном в хижине Надзу Тей, а также сложенный отрез шелка.

Кутанрово подняла ногу с шеи старосты Киго и пинком оттолкнула его в сторону. Не выпуская ребенка, уже почти переставшего брыкаться, она наклонилась, чтобы рассмотреть новые фигурки.

– Что тут у нас?.. Гаринафины, города-корабли… А это, наверное, ваши колдовские крубены, о которых толкуют дара-рааки? Так, а это, видимо, Крифи и модели наших шатров… – Она развернула шелк. Это оказалась карта Руи и Дасу с отмеченными на ней лагерями льуку. – Все еще настаиваешь, что это просто набор для дзамаки? – поднявшись, спросила тан у Надзу Тей.

– Если вы присмотритесь к карте, то поймете, что она давно устарела. Ее начертили, когда льуку еще только пришли сюда и бойцы сопротивления верили в победу. Фигурки использовали для моделирования контрнаступления, но сейчас они вам не угрожают. Как я уже говорила, моих покровителей давно нет в живых.

– Кем были эти покровители?

Надзу Тей не ответила.

– Новые секреты, да? Похоже, сегодня мне придется научить вас всех говорить правду, – произнесла Кутанрово. – Попробуем-ка разобраться. Фигурки сделаны из ценных материалов, значит твои покровители были весьма богаты. Может быть, это аристократы времен тирана Куни Гару? Тепло?

Надзу Тей по-прежнему молчала.

– Достопочтенный командир, прошу вас, – промямлил староста Киго, отплевываясь от земли, – моя дочь… она… умоляю вас! – Бедняга не сводил глаз с крошечного человечка, повисшего в руке Кутанрово подобно сетке с ракушками.

Кутанрово встряхнула девочку, и та всхлипнула, прежде чем снова затихнуть.

– Цыц! – сказала Кутанрово. – Я тут допрос веду. – Она повернулась к Надзу Тей. – Полагаю, они сдались пэкьу-вотану и втерлись к нему в доверие; благодаря этому им удалось раздобыть нефрит и янтарь. – Тан начала расхаживать туда-сюда, размышляя. – Я уже где-то видела похожие фигурки… Ваши покровители, вероятно, заказали их у мастера, чтобы подарить пэкьу-вотану, якобы в честь победы льуку. Но на самом деле они оставили часть фигурок себе, чтобы, как это называется? Ага, смоделировать победу дара-рааки над льуку. Им казалось крайне хитроумным использовать для этого фигурки, которые, на первый взгляд, прославляют льуку. Верно?

– Мастер Тей, умоляю, – взмолился староста Киго. – Расскажите достопочтенному командиру все, что она хочет знать. Моя дочь! Моя бедная девочка! Простите, что выдал вашу тайну, мастер Тей, но я не мог позволить малышке погибнуть!

Надзу Тей с жалостью посмотрела на старосту Киго.

– До Киго, я вас не виню, – со вздохом произнесла она. – Я старая женщина, которой хочется лишь сохранить теплые воспоминания, и моя смерть пролетит незаметно для мира, как перышко на ветру. Но разве вы не понимаете, что обрекли на гибель всю деревню?

– Главная беда рабов дара в том, что они мнят себя слишком умными, – проговорила Кутанрово. – Но что толку овце от ума, если волк уже кусает за шею? – Она подбросила младенца в воздух, будто игрушку, и поймала под истошные крики семейства Киго. – О, Надзу Тей, я знаю, что ты хочешь сказать. Что по указу вашего императора даже подозреваемых в измене запрещено пытать. Но разве я что-то говорила о пытках? Нет, я хочу пригласить тебя на пир как дорогого гостя. Я нарежу этого ребенка на тоненькие кусочки, замариную их в остром рыбном соусе, какой готовят на Дасу, и зажарю на медленном огне, после чего с удовольствием накормлю ими тебя. Говорят, мясо поросят удивительно сочное.

Надзу Тей открыла рот и выплюнула целый фонтан крови – так сильно бедная женщина прикусила себе язык.

– Да вырвет Киджи твои глаза, и пусть тысяча стервятников терзают твое тело! – в бешенстве крикнула она Кутанрово. – Ты не человек, а демон!

– О, так мы вдобавок и к ложным богам взываем? Еще один пункт обвинения, – ответила Кутанрово. – Хватит уже облегчать мне задачу. Неужели непонятно, что для тебя все потеряно – не об этом ли ты сама говорила До Киго? Зачем продлевать мучения? Прекрасно знаешь, что рано или поздно я из тебя все вытяну.

Надзу Тей напряглась, как будто хотела порвать путы, но вдруг замерла, рухнула на землю и свернулась клубочком.

– Я думала, указы императора имеют силу, но ты не внемлешь голосу разума. Я все расскажу, только отпусти ребенка.

– Торговаться со мной вздумала? – резко ответила Кутанрово, но опустила девочку на землю.

Младенец закашлялся и тихо заплакал.

Староста Киго и Нара поползли к дочери, но остановились, заметив резкий взгляд тана.

– Говори, старуха, – приказала Кутанрово Надзу Тей.

– Когда-то я была учителем в доме губернатора Ра Олу и госпожи Лон.

– Это многое объясняет, – кивнула Кутанрово. – Ты служила этим дара-рааки, которые лизали сапоги пэкьу-вотану, прежде чем предать его. Их пример развратил тебя.

– Губернатор Ра Олу и госпожа Лон наняли меня на почетную должность, когда к женщинам-ученым еще относились с пренебрежением и редко брали их в учителя для своих детей. Я переехала с ними на Дасу с Большого острова. Когда пэкьу-вотан казнил обоих, я взяла эти фигурки и переселилась в Киго-Йезу, чтобы жить отшельницей. Это правда, что мои покровители никогда не прекращали сопротивление, но сама я не замышляю восстания. Мы с крестьянами из этой деревни просто хотим жить в мире и покое. Фигурки и карта – лишь память; они для вас не опасны.

– Ты ошибаешься, считая, что опасность представляют только вооруженные восстания, – возразила Кутанрово. – Память, знаешь ли, может быть куда опаснее. Вы должны покориться нам и телом, и духом. Прославление памяти изменников равносильно бунту.

– Нельзя стереть правду из людских сердец, – ответила Надзу Тей. – Тираны могут править землей, морями и воздухом, но человеческое сердце всегда свободно.

Саво внимательно слушал наставницу, лежа на земле неподалеку.

– Цитата из трудов какого-нибудь моралиста? – предположила Кутанрово. – На самом деле это не так. Ваши сердца вполне возможно покорить и связать нашей правдой, единственной правдой, имеющей значение. Просто нужно раз за разом преподавать вам уроки.

Кутанрово приподнялась, небрежно подхватила младенца и, прежде чем кто-либо успел среагировать, подошла к колодцу и бросила туда девочку. Окончание недолгой детской жизни было отмечено слабым плеском.

– Но почему? – Староста Киго вскочил и бросился на тана. – За что? Вы…

Солдат ударил его по голове рукоятью меча, и мужчина упал наземь. Другие крестьяне были слишком потрясены, чтобы возмущаться.

Саво закричал сквозь кляп и попытался вырваться из пут. Надзу Тей отвернулась. В глубине души она знала, что командир льуку не проявит жалости, но все равно не оставляла смутной надежды. От этого сейчас было только тяжелее.

– Обнаружение в Киго-Йезу контрабандного имущества военно-стратегического назначения и задержание беглянки, связанной с погибшими главарями повстанцев, семьей мятежников Олу, – большой успех в противодействии диверсантам дара-рааки, – объявила Кутанрово сбитым с толку солдатам. – Поскольку жители деревни знали об изменнических планах Надзу Тей и покрывали ее, все они объявляются виновными в предательском сговоре. Все жители старше четырнадцати лет приговариваются к смерти через дар Кудьуфин; все, кто младше, будут обращены в рабство, а мальчики также еще и кастрированы. Деревня будет подвергнута сожжению, а поля конфискованы под пастбища.

Солдаты из местных настороженно переглядывались. Младшие офицеры льуку с подозрением отнеслись к их неповиновению.

– В чем дело? – крикнула Кутанрово и отвесила пощечины двум ближайшим солдатам. – О своих родных забыли? Хотите, чтобы их постигла та же участь?

Дабы обеспечить верность местных солдат, их семьи поселили в особых бараках у крепостей льуку и, по сути, держали в заложниках. Так поступили по предложению Ноды Ми и Виры Пина, двух высокопоставленных министров из числа коренных жителей.

На лицах солдат боролись отчаяние, ненависть, страх и гнев.

Нара, лишившаяся чувств, когда ее дочь бросили в колодец, вдруг вскочила и, пошатываясь, двинулась к Кутанрово. Один из младших офицеров льуку попытался ее остановить, но женщина оттолкнула его с силой десяти мужчин. Растопырив пальцы, словно волчьи когти, она с воплем бросилась на тана. Из ее глотки не вырывалось ничего членораздельного, лишь неразборчивый крик обезумевшей матери, обуреваемой жаждой мести.

Резким движением руки Кутанрово выхватила из-за спины костяную палицу и ударила женщину по макушке. Во все стороны брызнули кровь и мозги, и обмякшее тело Нары рухнуло наземь.

Саво едва не лишился чувств. Когда льуку вторглись в Дара, ему было всего девять лет. Мальчика держали то на городе-корабле, то в лагере матери, даже близко не позволяя ему смотреть на сражения. Он никогда не видел подобной жестокости, даже на публичных казнях в Крифи.

Кутанрово слизнула ошметок мозгов из уголка рта, разжевала и проглотила.

– Я могу давать такие уроки целый день! – раскатисто рассмеялась она. – Кто еще хочет поступить ко мне в ученики?

Солдаты неохотно начали разделять крестьян, разлучая родителей с детьми, братьев с сестрами. Их лица превратились в безразличные каменные маски. Солдаты привязывали детей к длинной цепи, на которой их предстояло отвести в столицу. Там мальчиков должны были изувечить, прежде чем отправить на каторгу. Взрослых жителей деревни затащили в хижины, где либо привязали к столбам, служившим опорой крыше, либо прибили кольями к земляному полу. Староста Киго очнулся и безутешно рыдал над телом жены, пока его тоже не уволокли в хижину. Кругом стоял жалобный вой, но большинство крестьян были настолько истощены от ужаса и страданий, что перестали сопротивляться. Тех, кто находил силы отбиваться, быстро усмиряли.

Одна из приговоренных женщин что-то жалобно бормотала солдатам. Те остановились подумать и оглянулись на Кутанрово, не зная, как поступить в свете новых обстоятельств.

– Пусть благодарит всех своих ложных богов за то, что благословили ее семенем льуку, – сказала тан. – Разыщите ее тогатена; мы заберем их обоих в Крифи, будут кому-нибудь прислугой.

Закончив отделять приговоренных к смерти от тех, кому предстояло стать рабами, солдаты оттащили цепь с привязанными к ней пленниками. Кутанрово повернулась к гаринафину, который до сей поры мирно лежал в сторонке, и дважды рубанула рукой воздух.

Гаринафин поднялся и, напоминая чудовищного петуха, заковылял на когтистых лапах по направлению к хижинам. Чуть подавшись назад, зверь раскрыл могучие челюсти, щелкнул ими и снова раскрыл. Из пасти хлынуло лавоподобное пламя, мгновенно испепелив хижины вместе с запертыми внутри обитателями.

По легенде льуку, огонь людям принес гаринафин богини солнца Кудьуфин, известной под прозвищем Солнечный Колодец. Огонь был фрагментом всевидящего солнца. Погибнуть в огне без сопротивления, будучи связанным, считалось унизительным. Такая казнь предназначалась для пленников, не снискавших в битве уважения победителей.

Саво наблюдал за расправой, заливаясь слезами. Кляп во рту пропитался вкусом крови и пепла. Все это было ничуть не похоже на героические военные истории, пересказываемые в шаманских танцах и анналах придворных перевспоминателей. Саво истово молился за погибших; услышанное и увиденное не укладывалось у него в голове.

«О боги, о боги».

Вдоволь насладившись уничтожением Киго-Йезу, Кутанрово отдала солдатам новые приказы:

– Отправьте группу арестовать рыбаков, когда те вернутся с моря. Накажите их так же, как остальных. Разошлите гонцов по окрестным деревням, чтобы сообщить о произошедшем здесь и напомнить, что их долг – докладывать о потенциальных изменниках. Идемте.

Она решительно двинулась прочь от горящей деревни. Гаринафин продолжал жечь все, что еще уцелело. Несколько солдат повели на цепи пленников, а еще несколько подхватили Саво и Надзу Тей.

На пепелище слетелись птицы-падальщики. Ужасные события, случившиеся здесь, не были трагедией для природы, поскольку на останках могла зародиться новая жизнь.

Два крупных ворона, один черный, а другой белый, держались особняком и сердито каркали.

– Братец, сколько еще ты будешь бездействовать? Разве ты не обещал нашим родителям заботиться об этих островах?

– Братец, неужели тебе по нраву такие жертвоприношения твоих новых почитателей? Разве ты не обещал нам защищать народ Дара?

По деревне с надрывным воем, беспорядочно меняя направление, пронесся ветер, но он не смог развеять запах горелой плоти и обугленных костей.

– Я не хотел, чтобы так случилось. Не хотел! Вы прекрасно знаете, что смертные поступают так, как им заблагорассудится, а потом приписывают свои грехи богам.

– Какая разница, чего ты хотел…

– …когда сделанного не воротишь?

– Дайте мне еще немного времени. Тиму все исправит.

Глава 24

Пленники

Крифи, десятый месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известного в Дара как восьмой год правления Сезона Бурь и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

Саво низко надвинул шлем из бычьего черепа, чтобы спрятать лицо. Ученическую мантию он сменил на простое одеяние из шкур, которое обычно носили наро. Таны и другие наро не обращали на него внимания, а местные держались на почтительном расстоянии, стремясь поскорее убраться с дороги. Этого он и добивался. Нельзя было, чтобы его узнали.

Ему было положено сидеть под домашним арестом под присмотром матери, и Гозтан строго-настрого запретила сыну ввязываться в неприятности, но Саво не выдержал заточения. Ему хотелось навестить наставницу, заключенную в большом каменном здании, которое все называли просто Загон. Там содержались изменники и повстанцы, приговоренные к публичной казни.

Идя по улице Гармонии, главной магистрали Крифи, Саво задумчиво разглядывал сквозь глазницы шлема знакомые виды столицы Укьу-Тааса. Какой-то наро шутил с местным хозяином лапшичной лавки; чуть дальше токо давиджи высаживала из роскошной повозки группу разодетых в шелка детей, как льуку, так и дара. Саво прошел мимо уличного фокусника, собравшего вокруг большую толпу. Какой-то аристократ-льуку взгромоздился на скамью, чтобы лучше видеть представление, а наложницы-дара обмахивали его опахалами и подносили рисовое пиво и чай. На другой стороне улицы юноша заметил магазин древностей, где таны и министры из числа коренного населения вместе разглядывали каллиграфические свитки. Гармония действительно царила повсюду: льуку и дара жили в мире.

Это должно было бы обрадовать Саво, но произвело обратный эффект. Он не забыл, чему стал свидетелем несколько недель назад в Киго-Йезу. Может, случившееся тогда являлось чудовищным исключением из общего правила, а правление льуку в Укьу-Тааса действительно было мягким? Или же все вокруг было просто ширмой, за которой крылась пустота, как внутри шлема-черепа?

Вспоминая многочисленные двусмысленные намеки Надзу Тей, услышанные за прошедшие годы, Саво ускорил шаг. Нужно было найти истину.

– Дьу-тика, нехорошо говорить так про своего друга, – сказал Тиму.

– Он предатель и слабак, – с вызовом повторил мальчик, решительно топнув ногой по арукуро токуа из птичьих костей, похожей на гусеницу.

Хрупкие косточки сломались и рассыпались по каменному полу. Пэкьу-тааса получил эту игрушку в подарок от Саво Рьото и очень ценил, не позволяя никому даже прикасаться к ней.

– Ему вменяют в вину всего лишь занятия с нелегальным учителем, – ответил Тиму. – Это противозаконно, но тяга к знаниям не является признаком морального разложения. Ты бы лучше заступился за него перед матерью…

– Не буду я заступаться за предателей! – отрезал Тодьу, пиная и разбрасывая сломанные кости.

Не успел его отец привести новый аргумент, как мальчик выбежал из маленькой хижины, где у Тиму был рабочий кабинет.

Тиму вздохнул и растерянно присел. Машинально принялся поднимать с пола кости, надеясь, что отношения с сыном, в отличие от арукуро токуа, еще можно починить.

– Пап, давай я помогу, – предложила Дьана.

Она забегала по комнате, подбирая косточки. Отцу и дочери понадобилось много времени, чтобы собрать все и завернуть в шелковый платок.

– Спасибо, Заза-тика. – Тиму улыбнулся девочке и ласково погладил ее по спине. Но глаза его оставались грустными.

– Дьу-тика постоянно боится, что его сочтут слабаком, – сказала Дьана. – Лучше бы он меньше боялся.

Тиму посмотрел на нее. Хотел было ответить, но не нашел подходящих слов. И лишь произнес:

– Давай сохраним эти кости. Вдруг однажды Дьу-тика пожалеет о содеянном и захочет взять их обратно.

Тиму наклонился, чтобы завязать узелок, но при взгляде на белые обломки кое-что вспомнил.

– Зубы на доску, – едва слышно проговорил он, остановившись.

– Пап, что ты сказал? – спросила Дьана.

– Просто вспомнил одну старую историю, – ответил Тиму.

– Расскажи!

Он снова улыбнулся. Тодьу не интересовали классические истории ано, а вот Дьана обожала их не меньше, чем танцевальные повествования шаманов.

Сотни лет назад, во времена королей Тиро, Фаса напала на Риму и захватила клочок территории на границе Кольцевого леса.

Рима, разумеется, не оставила этого без ответа. Три года подряд две армии поочередно вытесняли друг дружку со спорной территории, но ни одна так и не смогла удержать ее. Мужчины гибли тысячами, и на полях обеих стран трудились осиротевшие вдовы. В конце концов министры в На-Тионе и Боаме потребовали у правителей прекратить войну ради народа. Короли согласились уладить спор весьма необычным образом: сыграв партию в кюпу.

Каждому королю позволили пригласить на игру по советнику. Правителю Фасы помогал Тема Фино, обладавший репутацией лучшего игрока своего времени; он был человеком напористым и изобрел особый стиль игры, впоследствии распространившийся по всем Островам. Король Римы позвал на помощь Ро Тасу, известного моралиста, автора «Трактата об обязанностях советника».

На тот момент спорная территория была занята Фасой, поэтому королю Римы, который вроде как считался гостем, предоставили право первого хода. Он играл белыми костяными фишками, а король Фасы – черными, сделанными из оникса (тогда на Островах еще не установилось правило первого хода черных).

К середине партии у Фасы было явное преимущество. Король Римы уже готов был признать поражение, но Ро Таса отозвал его в сторонку, чтобы посоветоваться.

– Незачем играть до конца, когда партия уже проиграна, – настаивал король. – Если я продолжу оттягивать неизбежное, то народ решит, что я не умею проигрывать и лишен Милости Королей.

– Господин, ваше положение отнюдь не безнадежно, – возразил Ро Таса. – Сыграйте так-то и так-то…

Выслушав советы Ро, король закрыл глаза и задумался.

– Первый раз слышу о такой необычной тактике, – промолвил он наконец. – Это действительно может застать противника врасплох, но в случае неудачи меня засмеют по всему Дара. Скажут: да он играл в точности как новичок, не читавший правила кюпы.

– Фаса никогда не прекратит агрессию против нашего народа, если не встретит препятствий. Долг советника – повсюду искать луч надежды, пусть даже самый слабый.

– А удел правителя – принимать на себя хулу за неудачную помощь советника, – ответил король. – Хорошо, я сыграю, как ты советуешь.

Он вернулся за стол и сделал несколько неожиданных ходов. Король Фасы и Тема Фино морщили лоб, перешептывались и долго раздумывали над ответными действиями.

Увы, план Ро Тасы не сработал. Неожиданные ходы были таковыми по одной простой причине: они противоречили основополагающим принципам расстановки фишек и лишь подставили Риму под удар. Вскоре ситуация действительно стала безнадежной. У обоих игроков осталось по нескольку фишек. Перспективы короля Римы были печальными: либо сдаться, либо сделать последние ходы и проиграть самым позорным образом. Сидевшие с другой стороны доски король Фасы и Тема Фино уже улыбались в предвкушении своего триумфа и позора соперника.

Но Ро Таса вновь не позволил правителю Римы признать поражение.

– Один раз я уже послушался тебя, – со вздохом произнес король. – Почему ты не позволяешь мне проиграть с достоинством?

– «Фатую онотаюпа фа гэюинг гира ингро и рараэ, гипзаю гира ингро и ракин ки микан гидало», – процитировал Ро Таса. – «Плохой советник приписывает себе успехи и перекладывает на других вину за неудачи». Господин, если вы не считаете меня плохим советником, то позвольте исправить ошибку.

Король не представлял, что Ро может придумать в такой ситуации, ведь в нефритовой и ониксовой чашах осталось всего по три камня. Но он уважал Ро Тасу за твердость характера, поэтому кивнул и согласился продолжить игру.

Три хода спустя король Римы выложил на доску последнюю белую фишку. Преимущество по-прежнему оставалось на стороне черных, а у белых закончились ходы.

Король Фасы усмехнулся и выставил последнюю черную фишку. Он уже хотел было встать из-за доски и с издевкой поблагодарить короля Римы за прекрасную игру, но не успел даже сменить позу мипа рари. Случилось такое, чего он и представить себе не мог.

Ро Таса взял тяжелую пустую чашу из нефрита, где лежали фишки Римы, и выбил себе передний зуб. Не издав ни звука, он утер кровь с десны рукавом и бросил зуб в чашу. Тот звякнул, и звук разлетелся по залу, словно звон моафьи.

– Ох, Ро! – воскликнул король Римы, скривившись так, будто это ему выбили зуб.

– Что это за выходки? – возмутился король Фасы.

– Чаша не пуста, – безмятежно ответил Ро Таса. Он пытался сглатывать кровь, но та все равно стекала из уголка рта. – Игра продолжается.

Король Римы дрожащими пальцами взял зуб Ро Тасы и выложил его на доску.

Расстановка фишек все равно говорила о подавляющем превосходстве черных.

Ро Таса безмолвно поднял пустую ониксовую чашу, стоявшую перед Фасой, выбил себе второй зуб, а затем третий и четвертый и бросил их в нефритовую чашу Римы.

Король Фасы и Тема Фино переглянулись. Затем посмотрели на пустую ониксовую чашу, на окровавленные рукава Ро Тасы, на его решительное лицо и плотно сжатые губы и, наконец, на зубы, поблескивавшие на доске и в нефритовой чаше.

– Я сдаюсь, – сказал король Фасы.

– Похоже, Ро Таса был очень смелым, – промолвила Дьана.

– Это точно.

– Сам себе зубы выбил! – Девочка сочувственно зажала рот ладошкой. – Даже представить не могу.

Тиму кивнул:

– Он навсегда остался с этим увечьем, и говорят, будто поэтому его так и не выбрали премьер-министром Римы. Но я подозреваю, что его отважный поступок испугал коллег и заставил их завидовать: ведь никто больше не пошел бы на такие жертвы ради своих убеждений.

– Но такая победа не выглядит честной, – заметила Дьана. – Разве в правилах позволено использовать зубы?

– Быстро соображаешь, Заза-тика, – усмехнулся Тиму. – Вижу, что ты не согласна с тем, как моралисты официально трактуют эту историю. Для них это пример того, какой силой обладает стойкий и нравственный человек, верный своим идеалам.

– Не знаю насчет идеалов… но, по-моему, король Фасы сдался, потому что ему стало жалко Ро Тасу, – ответила Дьана.

– Такой вывод тоже допустим. Как и у многих других старых историй, у победы Ро Тасы множество трактовок. Военные стратеги считают ее примером запугивания противника; благодаря схожей тактике хуже оснащенная и малочисленная армия может посеять сомнения и тревогу среди превосходящих ее врагов. Поточники утверждают, что эта история говорит нам о бессмысленности борьбы и лицемерии правителей, добивающихся победы любой ценой. Скептики, ничего не принимающие на веру, доказывают, что Ро Таса повел себя как уличный задира, нагло нарушив правила и воспользовавшись благовоспитанностью оппонента.

– А ты? Ты что думаешь, папа?

– Ну, я-то моралист. Для меня Ро Таса – герой.

– Он еще как-нибудь помогал народу Римы? – поинтересовалась Дьана, прекрасно зная, какие качества ее отец ценит в героях.

– Победа Ро Тасы в игре, продемонстрировавшая Фасе стойкость и решительность народа Римы, привела к прекращению нападений на Риму до конца его дней. Благодаря этому удалось сохранить тысячи жизней. Ро Таса также сочинял законы, но из-за отсутствия поддержки при дворе лишь немногие из них были приняты.

– Жаль, что король не доверял ему даже после такого подвига, – огорчилась Дьана.

– Ро понимал, что идет на риск, – сказал Тиму. – Он любил Риму и ее народ, но король, которому он служил, был недостаточно мудрым и смелым, чтобы полностью принять его точку зрения. Тем не менее имя Ро Тасы ярко сияет в летописях Дара и уже много лет служит примером для министров и чиновников.

– Им всем приходится… выбивать себе зубы?

– Нет, что ты, Заза-тика, – рассмеялся Тиму. – Не в прямом смысле.

– Тогда каким же образом современные министры учатся у него?

– Об этом даже моралисты спорят. Мой учитель Дзато Рути…

– Тот, в честь которого мне дали детское имя?

– …Один из тех, в честь кого его тебе дали. Так вот, мастер Рути считал, что Ро является образцом преданности министра своему правителю. Сам я думаю несколько иначе. По-моему, Ро хотел показать, что советник должен быть готов пострадать за свои советы, если те окажутся неверными.

– Ага, то есть он согласился терпеть боль, потому что его первый совет не помог?

– Верно. Думаю, готовность понести наказание – единственное средство от самонадеянных реформаторов и философов, которые навязывают людям возвышенные, но несостоятельные идеи, не опасаясь последствий. Нужно отметить, что несколько веков спустя король Римы Джидзу цитировал Ро Тасу в упрек своим министрам, которые перед угрозой нападения Ксаны хотели спасти свои шкуры в ущерб простому народу.

Хотя Дьана была послушной и усердной ученицей, даже для нее такой объем исторических фактов оказался явным перебором. Она не сдержала зевоту. Тиму ободряюще погладил девочку по голове и отправил играть.

После того как сын и дочь ушли, Тиму еще долго сидел в каменной комнате, размышляя о древней истории и недавнем прошлом. Он вспоминал о том, как в последние годы терпеливо поощрял в Укьу-Тааса особое отношение к ученым, считая, что таким образом сможет укрепить взаимопонимание между льуку и коренными жителями. Он также думал о резне в Киго-Йезу, о делах, возбужденных против Саво Рьото и Надзу Тей, о Ро Тасе и доске для кюпы. Но особенно ему не давало покоя послание, несколько месяцев назад доставленное от матери.

Неужели он слишком увлекся советами Танванаки, не будучи готов принять самые суровые последствия? Неужели по своей воле стал заложником обстоятельств? Неужто сошел с пути справедливости, с пути мутагэ?

Старая ученая сидела прикованной в камере; для пущего унижения ей распустили волосы. На Надзу Тей была та же мантия, что и в день, когда Кутанрово провозгласила ее изменницей. Теперь одежда порвалась, испачкалась, набилась блохами и соломой от подстилки. Тем не менее женщина выглядела умиротворенно в позе геюпа. Закрытые глаза Надзу Тей как бы говорили, что мирские дела ее больше не заботят.

– Мастер, – прошептал Саво сквозь решетку. – Мастер.

Надзу резко открыла глаза и улыбнулась так тепло, как будто солнце вдруг озарило своим светом промозглую камеру. Не обратив внимания на поднос с горячей едой, протянутый Саво, она просто смотрела на него.

– Рада видеть тебя, Кинри-тика.

Юноша поставил поднос и коснулся лбом пола.

– Мастер, я подвел вас. Я добивался встречи с императором и пэкьу, но мать держит меня под домашним арестом. С помощью верных слуг мне удалось выбраться и подкупить тюремщика… – Слезы стыда и гнева хлынули у него из глаз, мешая договорить.

– Неправда, – возразила Надзу Тей. – На самом деле это я подвела тебя.

– Но… – Саво с удивлением посмотрел на наставницу, – я невольно привел к вам солдат и раскрыл наши отношения…

– У любого события тысячи причин. Если бы я не сохранила фигуры на память о моих благодетелях, если бы не поселилась в Киго-Йезу, если бы ты не увидел мой набор дзамаки… Любое из этих «если» нарушило бы причинно-следственную связь, но мы не должны руководствоваться этим, чтобы обвинять кого-либо и возлагать на него ответственность. Сердце Кутанрово исполнено ненависти, и гибель крестьян – следствие исключительно ее действий. – Надзу Тей на миг задумалась, а затем решительно продолжила: – И прибытия льуку в Дара.

Саво оторопел. Его наставница никогда прежде не высказывалась против льуку столь прямолинейно.

– Мастер! Не позволяйте гневу овладеть вами. Подайте прошение пэкьу и императору, распишитесь в своей верности, осудите изменника Ра Олу и поклянитесь очистить сердце от ложных…

– Нет, – перебила его Надзу. – На такое я не пойду. – Она сделала небольшую паузу и продолжила, уже более мягко: – Я искренне считаю, что подвела тебя. Я твоя наставница, и мне положено учить тебя истине. Слишком долго я и другие ученые искусно обходили ложь, вместо того чтобы пробиваться через нее. Страх сковал мой язык, и поэтому я сбила тебя с пути.

– Но вы научили меня многим запретным вещам: рассказывали об истории и культуре Дара, о философах и королях, о чудесах инженерии…

– Но я ни разу не опровергла ложь, которой тебя учат при дворе, – сказала Надзу. – Я презирала придворных историков и учителей за то, что их талант служит мясникам льуку, но при этом не осознавала, что сама ничуть не лучше них, коли ради собственной безопасности держу язык за зубами. – Она заметила, как Саво изменился в лице, услышав про «мясников льуку», и с горечью продолжила: – Страшные преступления на перевале Надза совершил вовсе не император Рагин, а пэкьу Тенрьо. А император Такэ не просил Тенрьо вторгаться на Большой остров, чтобы помочь ему отнять Трон Одуванчика у собственной матери. Резня в Киго-Йезу – не исключение. Льуку – не освободители Дара…

– Но вы же рассказывали о деспотическом правлении старых королей Тиро и Мапидэрэ, а Куни Гару на самом деле был разбойником…

Надзу жестом остановила юношу:

– Правители Дара не были совершенны, и даже в наиболее искусно сотканной лжи есть нить правды. Но от этого ложь не становится правдой. У меня не хватит времени, чтобы открыть тебе истину…

– Так подайте прошение, как я предлагаю, и продолжайте учить меня!

Надзу помотала головой:

– Хватит уже с меня лжи, будь то по умыслу или по незнанию. Да и вряд ли я смогу научить тебя истине. Только опыт станет для тебя настоящим учителем.

– Но… – Саво не нашелся, что ответить. Обвинение Надзу в адрес льуку по-прежнему терзало его.

Как будто прочитав его мысли, Надзу обратилась к юноше более ласково:

– Кинри-тика, что бы ни случилось, помни: я презираю все то зло, которое уже натворили и еще натворят льуку. Но это не значит, что я ненавижу всех льуку до единого. Есть разница между коллективной и индивидуальной ответственностью, и, несмотря на то, что они зачастую переплетаются, умение видеть эту разницу – одно из важнейших в жизни. Даже мудрецы ано не смогли научить всех замечать ее. Я горжусь тем, что учила тебя и сама у тебя училась. Кинри-тика, ты блестящий ученик, и я желаю лишь одного: чтобы ты придерживался главнейшего принципа моралистов – «Поступай по справедливости даже себе во вред».

Саво посмотрел на наставницу и вдруг почувствовал, что больше никогда ее не увидит. Ему захотелось запомнить ее лицо, попросить что-нибудь на память, но он отогнал эти мысли. Его мать спасет старую женщину; она ведь всегда решала любые, даже самые сложные проблемы. Поэтому он сосредоточился на последнем наставлении Надзу Тей.

– Но как я пойму, что справедливо, а что нет?

– Этому тебя никто не научит, – ответила Надзу. – Ни боги, ни учителя, ни родители, ни друзья или возлюбленные. Просто открой свое сердце и слушай.

Тем временем неподалеку от Тиро-Козо, тайного лагеря, созданного императором Монадэту для обучения гаринафинов

Лошади остановились у подножия крутых скал. Фиро, ехавший во главе, подозвал Офлуро и госпожу Соку. Сопровождающие их солдаты остались сзади.

Фиро указал кнутом на укрытые туманом неприступные горы:

– За этими горами мой дом, где я провел больше времени, чем в Пане.

Неподалеку дожидался маленький воздушный корабль, а за ним маячила крепость, полная солдат.

Госпожа Сока дотронулась до своего раздувшегося живота и нахмурилась. Офлуро обеспокоенно посмотрел на нее, но жена лишь отмахнулась.

– Ренга, сколько времени мы должны будем оставаться с вами? Нам с мужем не терпится начать новую жизнь в Дара. Мне бы хотелось отправиться в Фасу до рождения ребенка, до весны, чтобы подыскать подходящую ферму для покупки.

– Мы останемся с императором столько, сколько он позволит, – рассмеялся Офлуро. – Моя голова до сих пор гудит после допросов в лагере беженцев. Нам обоим не помешает хорошенько отдохнуть перед дальней дорогой.

Фиро мешкал. Он еще не открыл своим спутникам, что у Дара есть гаринафины. Он привез Офлуро и его жену сюда из Боамы посуху, а не на воздушном корабле, чтобы получить чуть больше времени на раздумья.

Юный император сомневался, что искусству объезжать гаринафинов следует учиться, держа учителей в заложниках. Ему казалось неправильным идти к мечте, используя обман и принуждение.

Как бы поступила его мать?

Он припомнил историю, однажды рассказанную Рисаной.

Во время войны Хризантемы и Одуванчика Гин Мадзоти провозгласила себя королевой Фасы и Римы, объявив тем самым, как казалось, о своей готовности идти против Куни Гару.

Когда Куни с советниками размышляли, как поступить, к ним подошла Рисана и поинтересовалась: «Вам было бы проще решить, что делать, если бы Гин была мужчиной?»

«Да, пожалуй. Когда имеешь дело с честолюбивыми мужчинами, лучше позволить им зайти как можно дальше, покуда их поступки тебе на руку. Не поймешь, как далеко взлетит воздушный змей, пока не размотаешь всю нитку. Доверие – лучший союзник, чем зависть».

«Но разве что-нибудь меняется оттого, что Гин – женщина? Она всегда требовала лишь одного: позволить ей играть по одним правилам с вами».

– Сперва я должен кое-что вам сообщить, – сказал Фиро.

Улыбки резко сползли с лиц госпожи Соки и Офлуро. Серьезный вид собеседника насторожил их.

– Эти горы скрывают большую тайну, – продолжил юный император, – которую я смогу открыть, только когда мы окажемся по ту сторону. Но если вы ее узнаете, то уже не сможете покинуть это место.

– Значит, мы пленники, – произнесла госпожа Сока. – Помнится, вы говорили, что мы вправе свободно перемещаться по Дара.

– Я не обманывал вас, – ответил Фиро. – Но здесь военный лагерь, где действуют свои правила. Чтобы тайна оставалась тайной, лишь немногим позволено покидать его. Подавляющее большинство служащих уже не первый год живут тут вместе со своими семьями и уйдут лишь… после победы над льуку.

– Я же говорил, что не выдам секретной информации об Укьу-Тааса, – напомнил Офлуро.

– Помню, – кивнул Фиро. – Но я решил, что вы можете помочь нам иначе.

– Ну уж нет, я решительно отказываюсь, – заявил Офлуро. – Я рисковал своей жизнью не для того, чтобы мы все стали заложниками.

Император выругался про себя. Как бы ему хотелось унаследовать легендарное обаяние отца. Тот запросто мог уговорить шайку заключенных уйти с ним в разбойники и убедить целый город провозгласить его своим герцогом. Фиро хотелось бы также унаследовать умение матери видеть глубоко в сердцах мужчин и женщин, но все, что у него было, – это мечта, и он не знал, как ее достичь.

– Все те, кто живут в этом лагере, пришли сюда, потому что верили в меня и мою прозорливость, – сказал Фиро. – Эти люди мечтают увидеть Острова свободными, победить врагов в честном бою. – Он посмотрел на госпожу Соку. – Они хотят, чтобы дети дара свободно гуляли по этим землям, чтобы никого не звали тогатеном и не относились к полукровкам иначе, чем к аноджити.

– А что насчет льуку? Есть в вашем будущем место для таких, как я? – резко спросил Офлуро.

– Не знаю, – честно признался Фиро. – Одни мечтают утопить всех льуку в море, другие верят, что поверженные льуку смогут стать частью народа Дара. Думаю, все будет зависеть от того, чего захотят сами льуку. Вы ведь сделали свой выбор.

– Плохо вы продаете свое будущее, – почти весело произнес Офлуро.

– Что с нами будет, если мы откажемся? – спросила госпожа Сока.

– Письмо, которое вам дала секретарь предусмотрительности Кидосу, позволяет без помех перемещаться по Дара, – ответил Фиро. – Можете ехать в Фасу, как и собирались. Но Офлуро – льуку, поэтому не ждите, что все будут относиться к вам по-доброму. Магистрат защитит от насилия, но простые люди могут найти другие, вполне легальные способы испортить вам жизнь. С этим сталкиваются все беженцы.

– Все равно лучше, чем быть вашим заложником в этой долине, – заявила госпожа Сока.

– Вы просили, чтобы к вам и вашим детям относились так же, как к любому жителю Дара, – переведя дух, продолжил Фиро. – Я предлагаю вам тот же выбор, что и всем солдатам, которых приглашаю в эту долину. Если вы войдете сюда, то уже не сможете выйти, но здесь к вам будут относиться как к друзьям. Я не стану заставлять вас поступать против веления сердца, и, если вы пожелаете жить в долине, но не на территории лагеря, а на собственной ферме, у вас будет на это право. Вы также можете уйти прямо сейчас и попытать счастья в большом мире, и мы никогда больше не увидимся.

– Тогда мы уходим, – без размышлений ответил Офлуро.

Госпожа Сока кивнула.

Фиро понурил голову. Столько усилий – и все насмарку. Ему далеко до отца и матери. Юный император попытался скрыть разочарование, но не смог.

Вдруг он сообразил, что может приказать солдатам силой отвести семейную пару в Тиро-Козо, и едва не поддался искушению.

«Пусть мир несправедлив, мы все равно должны стараться сделать его справедливым».

– Хорошо, – тихо произнес он. – Я поручу капитану сопровождения выдать вам средства на дорогу до Фасы. Я был рад знакомству с вами и жалею, что нам приходится расставаться.

С этими словами Фиро отвернулся и поскорее пришпорил коня в направлении воздушного корабля, чтобы никто не увидел его слез.

Тем временем в Пане

Тюремный надзиратель осмотрел тело Скелета-Хохотуна. Узник в порванной одежде лежал на полу камеры лицом вниз. Кругом были видны следы борьбы, вокруг головы растекалась лужица крови.

Визиты императрицы всегда проходили по одному сценарию. Каждый выбранный ею заключенный поначалу пребывал в экстазе, как будто испытал непостижимые удовольствия, и ждал следующего визита Джиа с непристойным нетерпением. Но после нескольких встреч настроение узников неизменно ухудшалось, они словно бы страдали от неутолимого голода.

Императрица давно уже не навещала Скелета-Хохотуна. В результате тот буквально спятил, стал отказываться от пищи и воды, принялся кусать и царапать себя, биться головой о стены, невнятно что-то бормотать и требовать, чтобы стражники снова привели к нему «ту богиню».

Его одержимость заставляла вздрагивать даже видавшего всякий разврат надзирателя.

В прошлом брошенные императрицей узники рано или поздно приходили в себя, хотя в их взглядах навсегда оставался тот ненасытный голод. Скелет-Хохотун стал первым, кто в прямом смысле слова чахнул по Джиа и в конце концов зачах.

Тюремщик разложил переносной письменный столик и принялся составлять отчет. Приказ императрицы каждый вечер делать заметки о состоянии ее любимых узников оставался в силе. Утром надзиратель должен был тайно передать отчет с «плавниками дирана», после чего те заберут тело из камеры до прихода тюремных врачей.

Ценность надзирателя состояла в умении хранить тайны. И он никогда об этом не забывал.

Глава 25

Суд

Крифи, десятый месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известный в Даре как восьмой год правления Сезона Бурь и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

Танванаки, вседержительница Укьу-Тааса, новой земли обетованной народа льуку, сидела на троне из костей гаринафина в позе мипа рари. Трон был установлен на подмостках в северной части Большого зала. Глашатаи вот-вот должны были объявить о начале судебного заседания.

Меховая накидка Танванаки, сшитая из десяти шкур белых волков, поблескивала в косых лучах света, пробивавшихся сквозь высокие окна в грубо отесанном камне. Все внимание присутствующих было направлено на правительницу. Десять волчьих челюстей, сложенных пирамидой и связанных вместе, возлежали короной на ее голове, придавая пэкьу устрашающий и хищный вид.

Танванаки оглядела Большой зал и задумалась, выдержит ли эта сложная конструкция, на сооружение которой ушло много времени, грядущую бурю.

По левую руку от нее, на небольшом, поставленном ниже троне сидел ее супруг, император Такэ. Тиму нарядился в официальное ярко-красное платье, расшитое узорами в виде крубенов и одуванчиков. Даже сидя в формальной позе мипа рари, он держал свое стройное тело удивительно ровно. Его лицо скрывали жемчужные и коралловые нити, свисающие с короны, и лишь их мерное тихое позвякивание выдавало волнение Тиму. Глядя на мужа, Танванаки испытывала одновременно любовь и жалость.

По обе стороны длинного Большого зала, построенного еще во времена королей Ксаны, до завоевания ими остальных Семи государств, выстроились чиновники и военачальники. Слева, на восточной стороне, стояли важные государственные служащие. Все министры были льуку, в основном – высокопоставленными танами, чьи физические силы уже пошли на убыль. Заместителями министров служили, как правило, местные ученые, отличившиеся еще на старых имперских экзаменах, либо на новых, отчет которым положило правление Дерзновенной Свободы. Именно заместители вели повседневные дела министерств и ведомств, разрабатывали законы и выпускали уставы, назначали мировых судей, секретарей, писарей и прочих служащих, благодаря которым функционировала империя. Тем временем министры-льуку, не заинтересованные в работе государственного аппарата или недостаточно грамотные, чтобы полноценно в ней участвовать, проводили время за охотой, борьбой и прочими утехами.

Большинство министров сочетали в своих нарядах местные мотивы и мотивы льуку: к шелковой мантии зачастую прилагался меховой шарф или кожаный ремень, из-под меховых плащей выглядывали длинные тканые кафтаны, а поверх кожаных безрукавок и юбок нередко надевали шелковые накидки.

Заместители, напротив, одевались единообразно, в мантии, украшенные значками – отличительными символами их министерств. У заместителя министра пастбищ это были руно и коровьи рога, у заместителя министра правосудия – боевая палица льуку, скрещенная с деревянным посохом дара, у заместителя министра рыболовства – морской лещ и сети, у заместителя верховного казначея – морские раковины и миска риса, и так далее.

Подобное устройство государственного аппарата было в основном заслугой Тиму. В неспокойные времена после битвы в заливе Затин, пока Танванаки в поисках поддержки обхаживала старых отцовских танов и подавляла восстания, чтобы удержать власть, Тиму составил свод указов о создании нового правительства, чтобы обеспечить общественный порядок и поступление в казну налогов. Танванаки выцарапала знак гаринафина – трапецию с тремя волнистыми линиями – поверх его печати, не изменив ни единой логограммы. Ее порадовало, что благодаря энтузиазму мужа дела на покоренных территориях могли решаться без ее непосредственного участия.

Справа, на западной стороне, стояли военачальники. Таны льуку занимали место ближе к трону. Большинство из них нарядились в традиционные одеяния льуку: кожаные безрукавки, короткие кожаные юбки, меховые плащи, костяные доспехи и церемониальные шлемы-черепа. Почти у всех за спинами были боевые палицы или топоры – Танванаки отвергла предложение Тиму запретить оружие на собраниях, как это было принято у местных. Возглавляла эту группу, занимая наиболее престижное место, тан-гаринафин Гозтан Рьото. На ней было полное боевое облачение наездника: штаны из телячьей кожи, костяные шпоры, кожаная портупея поверх безрукавки, юбка из овечьей кожи, рогатка и палица, а также шлем из черепа молодого гаринафина, покрывающий бритую голову. В тот день она была главным действующим лицом на суде, и многие с интересом поглядывали в ее сторону, но Гозтан хранила абсолютное спокойствие, ничем не выдавая своих эмоций.

Вдали от трона в этом же ряду стояли генералы и высокопоставленные чиновники из числа местных. Это была разношерстная компания: одни, как Нода Ми, предали Дом Одуванчика и перешли на сторону захватчиков, чтобы воплотить собственные амбиции; другие, уроженцы Руи и Дасу, сдались льуку во избежание смерти; третьи, наемники и бывшие пираты, польстились на золото и серебро пэкьу. Между ними не существовало доверия, и им редко поручали руководить военными операциями.

Придворный протокол, включающий в себя определенное расположение министров и военачальников, их формальные наряды и ритуальные речи, был составлен группой местных ученых, присягнувших на верность льуку после завоевания. Хотя многие ученые Руи и Дасу, верные моралистским принципам, погибли, защищая народ Дара и Трон Одуванчика, Тенрьо и Танванаки нашли достаточно токо давиджи (и даже нескольких кашима), которые обнаружили в классике ано фрагменты, оправдывающие службу завоевателям. Возглавлял эту группу Вира Пин, прежде выступавший от имени пэкьу-вотана перед принцем Тиму, убеждая того сдаться – впрочем, безуспешно. Теперь Вира стал заместителем министра правосудия Укьу-Тааса.

Глашатай выступил вперед, поднял длинную трубу из кости крубена и дул в нее целую минуту, пока не покраснел, как рак. Мощный звук разносился среди древних каменных стен, напоминая собравшимся раскат грома перед жестокой бурей.

«Пусть приходит, – подумала Танванаки. – Гаринафину-молнии буря нипочем».

– Говорите, если вам есть что сказать! – рявкнула она в установившейся после трубного гласа тишине.

Это противоречило сложному придворному протоколу, составленному Вирой Пином на основе панского протокола и щедро приправленному всякими штучками льуку на радость новым хозяевам.

Несоблюдение формальностей было для Танванаки обычным делом, но один пункт она всегда выполняла: говорила на дара, официальном придворном языке. Это не было простой подачкой местным чиновникам. Многие считали удобным использовать этот язык, полный готовых терминов и выражений для обсуждения налогов, повинностей, вопросов сельского хозяйства и церемоний, необходимых коренным жителям.

Несмотря на приглашение пэкьу, чиновники и воины, как льуку, так и дара, как будто вросли в пол. Все понимали, что сегодняшний процесс затеян ради одной-единственной цели. Столица уже месяц бурлила от слухов о придворных фракциях, замышляющих получить выгоду из неожиданного скандала с участием сына тана Гозтан.

Вира Пин, заместитель министра правосудия, шепнул что-то на ухо своему начальнику. Министр, старый тан льуку, у которого всякая бюрократия уже в печенках сидела, кивнул, разрешая Вире выступить. Чиновник заискивающе поклонился тану, вышел на середину Большого зала, повернулся к тронам и распростерся на полу, коснувшись лбом каменного пола.

Танванаки нахмурилась. Такое нарочитое раболепие всегда казалось ей неискренним, чуть ли не издевкой.

– Достопочтенная и прозорливая пэкьу, милосердная и прекрасная правительница, храбрейшая и…

Полный титул Танванаки, также придуманный Вирой Пином, при дворе не использовал никто, кроме него самого. Обычно Танванаки прерывала его и призывала поскорее переходить к делу, но на этот раз она была лишь рада задержке. Несмотря на проявленную с самого начала решительность, ей хотелось оставить больше времени на раздумья.

– …владыка Руи и Дасу, защитница Дара. – Выговорив полный титул пэкьу, Вира перевел дух и, как будто опомнившись, обратился к императору Такэ, номинальному правителю государства. – Ренга, – произнес он и снова повернулся к Танванаки. – Ваш истинно верный слуга должен доложить следующее: Саво Рьото, сын Гозтан Рьото, дочери Дайу Рьото, тана-тааса Пяти племен Рога на службе у пэкьу, обвиняется в государственной измене.

Все в Большом зале навострили уши. Вопреки ожиданиям, Вира Пин, хотя сам был из местных, выступал на стороне поборников жесткого курса по отношению к коренному населению. Никто не знал, чем обусловлена подобная его позиция. Возможно, в этом крылся холодный политический расчет? Так или иначе, при дворе этот человек зачастую служил рупором танов старой закалки.

То, что он избрал главным обвиняемым тана-таасу, а не женщину-ученого, означало, что старые таны решили играть по-крупному. Вместо беспомощной местной жительницы, всего лишь пешки в этой партии дзамаки, они пошли в лоб на лидера фракции мирного сосуществования, тана Гозтан Рьото.

Борьба предстояла нешуточная, и зрелище обещало быть увлекательным.

– Кто выдвигает обвинение? – спросила Танванаки.

– Я. – Из ряда военачальников льуку выступила Кутанрово Ага и повернулась к тронам.

Она рассказала, что в результате облавы в Киго-Йезу там, среди имущества некоей Надзу Тей, которая вопреки запрету обучала Саво Рьото, обнаружили военно-стратегические приспособления, прежде принадлежавшие изменникам Ра Олу и госпоже Лон. В ходе своего выступления Кутанрово представила материальные доказательства, предъявив публике так называемые фигуры для дзамаки, каллиграфические свитки с логограммами, не входящими в одобренные списки, которые нашли в покоях тана-тааса, и, наконец, заколку из кости гаринафина с традиционным узором Пяти племен Рога, конфискованную у Надзу Тей.

Закончив демонстрировать улики, Кутанрово надменно окинула взором чиновников и военачальников.

Внутри у Танванаки все кипело. Дело обстояло хуже, чем уверяли ее Гозтан и Тиму. Как Рьото могла допустить такую неосторожность?

Пэкьу твердо намеревалась спасти сына Гозтан. В конце концов, мать Саво сыграла решающую роль в восхождении Танванаки на престол. Во время провального нападения на Большой остров Гозтан оставалась на Руи, приглядывая за Тиму и держа оборону. Она не участвовала в обернувшейся настоящей катастрофой битве в заливе Затин и сохранила все свое войско. Поскольку Тенрьо погиб в бою, не оставив духовного портрета, притязания Танванаки на титул пэкьу могли быть оспорены. По возвращении в Руи с остатками армии некоторые честолюбивые таны тут же предприняли попытку воспользоваться ее слабостью, но Гозтан поклялась принцессе в верности и подавила бунт в зародыше. В последующие годы Гозтан Рьото была верной союзницей Танванаки, помогая сдерживать агрессию старых танов, настаивавших на недопустимости уступок коренному населению. Но доказательства в руках Кутанрово выглядели неопровержимыми.

– Кто хочет выступить в защиту обвиняемого? – осведомилась Танванаки.

Никто в Большом зале не шелохнулся; все глаза устремились на Гозтан.

Однако тан оставалась так же спокойна, как и прежде, лишь немного опустила взгляд, словно бы происходящее совершенно ее не касалось.

Что ж, прекрасно. Пэкьу набрала в легкие побольше воздуха и приготовилась произнести речь. Надо перенаправить обвинения на ученую и…

Однако Танванаки не успела ничего сказать.

– Я хочу выступить! – раздалось вдруг.

Все взгляды переметнулись к источнику звука – за вуалью рядом с пэкьу.

Таны и чиновники изумленно переглянулись.

Император почти никогда не высказывался в суде. Обычно он был нем как статуя. Поскольку местные ученые оправдывали службу льуку тем, что на деле служили истинному наследнику Трона Одуванчика, все указы и распоряжения, изданные в Крифи, несли его печать. Но все прекрасно понимали, что это лишь ширма, тонкая, как и вуаль, скрывавшая лицо Тиму. Он молчал, потому что за него говорила Танванаки.

И сейчас все собравшиеся в зале подумали об одном: «Император лично вмешался! Значит ли это, что пэкьу на его стороне?»

Однако больше всех удивилась сама Танванаки. Беседуя с женой с глазу на глаз, Тиму высказывался в защиту Саво Рьото и Надзу Тей. После долгих споров она убедила его, что спасти обоих не получится. Крах Гозтан станет концом всей фракции мирного сосуществования. Поэтому было решено повесить всю вину на Надзу Тей. В политике, как и в игре дзамаки, порой требовалось пожертвовать пешкой, чтобы спасти ценную фигуру.

Гозтан пришла к тому же решению, и они с Танванаки договорились, что от имени обвиняемого никто выступать не станет. Кутанрово, несомненно, хотела, сделать процесс предельно противоречивым, чтобы ослабить своих противников. Лучшим способом помешать ее намерениям было ответить на обвинения молчанием и позволить Танванаки сместить центр внимания на Надзу Тей, нелегально обучавшую Саво. До сих пор она считала, что Тиму согласен с таким планом.

– Говорите, – бесстрастно произнесла она, не выдавая эмоций.

– Поступок тана-тааса действительно противоречил закону, – произнес Тиму из-под вуали, – но не думаю, что это главная тема для сегодняшнего обсуждения.

– Да ну? И что же важнее преступной измены, совершенной будущим таном, по собственной воле преклонившим колени перед сообщницей бунтовщиков? – Кутанрово с притворным удивлением вскинула брови.

Как и всегда, она не использовала слово «ренга» – принятое в Дара почтительное обращение к императору.

– Прегрешение Саво – если только это вообще можно считать прегрешением – не идет ни в какое сравнение со зверствами, которые ваши воины учинили в Киго-Йезу.

Танванаки покосилась на Тиму и вздохнула про себя.

«Так вот почему ты решил вмешаться. Не смог стерпеть гибели сородичей. Разве не догадываешься, что Кутанрово только этого и надо? Теперь у нее появится возможность в открытую изложить позицию своих сторонников, и я не уверена, что смогу обуздать танов, если те чересчур распалятся».

Она хотела было остановить мужа, прежде чем он навредит еще сильнее, но заметила, как дрожат нити на его вуали, раскрывая всю глубину его чувств.

«Может быть, Тиму пойдет на пользу увидеть, какой поддержкой пользуются сторонники жесткого курса. Тогда он поймет, какие сложные вопросы мне приходится решать», – подумала Танванаки и промолчала.

– Я поступила с предателями и бунтовщиками так, как они того заслуживают. – Несмотря на уверенный тон, Кутанрово бросила настороженный взгляд на пэкьу. Она полагала, что неожиданное вмешательство императора произошло при негласной поддержке Танванаки, хотя и не понимала, чем это ей выгодно. А потому решила не переходить в оборону. – Коллективные наказания в отношении деревень, где обнаружены повстанцы, применялись еще при пэкьу-вотане, в ходе освобождения Укьу-Тааса.

– Времена меняются. Правила, основанные лишь на исторических прецедентах, тоже должны меняться. – Тиму раздвинул жемчужные и коралловые нити и посмотрел Кутанрово в глаза. Его щеки зарделись, а глаза пылали, как два костра. – В первые дни завоевания, когда повстанцы атаковали отдельные группы воинов льуку, массовые казни могли быть оправданы, дабы не позволить Укьу-Тааса скатиться к абсолютному беззаконию. Но беспричинных нападений на льуку не случалось уже много лет…

– Это неправда. – Кутанрово потрясла головой и сделала несколько шагов к тронам, размахивая руками. – Мой двоюродный брат, храбрый и надежный наро, этим летом был подло убит трусливыми бунтовщиками…

– Я сказал – беспричинных! – воскликнул император.

Столь резкая реакция обычно робкого Тиму стала полной неожиданностью для чиновников и военачальников, как льуку, так и дара. Многие поразевали рты от изумления. Даже Кутанрово испуганно отшатнулась.

Тиму перевел дух и продолжил уже спокойнее:

– Так или иначе, никто в Киго-Йезу не нападал на воинов льуку. Наказание должно быть соразмерно преступлению.

– Жители этой деревни строили планы масштабного бунта, – возразила пришедшая в себя Кутанрово. – Возглавляла заговор коварная Надзу Тей. Ваш собственный указ предписывает карать за измену смертью.

– Вы приравниваете к измене хранение нескольких старых фигурок в память о людях, проявивших к женщине добрые чувства? Благодаря мудрой политике пэкьу, – Тиму указал на Танванаки, – коренное население теперь живет в гармонии с льуку. Люди вернулись к прежней обыденной жизни, безропотно платят дань и исполняют повинности. Ученые занимаются научной работой, а восстановленная система имперских экзаменов позволяет любому проявить себя на службе пэкьу. Убийство простых крестьян из-за безобидной женщины-ученого, тоскующей по прошлому, противоречит стремлениям пэкьу.

Все местные чиновники, а также – к удивлению Танванаки – изрядная доля танов льуку согласно закивали. Танванаки решила не перебивать супруга, пусть тот и вел себя непредсказуемо. Возможно, старые таны пользуются не такой уж большой поддержкой.

– Вы преуменьшаете тяжесть преступления Саво Рьото и Надзу Тей, – возразила Кутанрово.

Ей хотелось отхлестать по щекам танов, кивнувших в ответ на слова императора.

«Вы что, забыли, в каком мы положении? Нас окружают варвары, которые день и ночь мечтают о нашей гибели! Центральные острова могут в любой момент направить сюда войска – не верить же мирным обещаниям дара-рааки? Мы крайне далеко отошли от пути наших предков, а вы тут стоите и киваете, как будто так и надо».

Кутанрово поняла, что нужно напомнить всем о тяжести преступления.

– Тан-тааса брал у изменницы незаконные уроки, а потворствовала этому его собственная мать!

– С каких это пор тяга к знаниям – преступление? – спросил Тиму.

«Неужели пэкьу собирается отменить указ о запрете несанкционированного обучения? Это повлечет судьбоносные перемены в политике».

– В обход придворных учителей? Вас не беспокоит, что беззащитные дети льуку нахватаются лжи от коварных бунтовщиков? – Кутанрово буквально брызгала слюной, крича на Тиму. – Нет ничего опаснее для впечатлительного детского разума, чем несанкционированное обучение. Пэкьу, в юности имевшая дело с пронырливым учителем дара-рааки, знает это по себе. – Кутанрово посмотрела на Танванаки, надеясь понять, почему та позволяет своему супругу нести такой вздор.

Но пэкьу даже и бровью не повела.

Танванаки была застигнута врасплох. Тиму зашел слишком далеко, и ей следовало его остановить. Но она не понимала, откуда у мужа взялась вдруг такая смелость – он как будто накурился травы, пробуждающей удаль. Словно бы в дурном сне, она беспомощно смотрела, как Тиму наобум движется вперед.

– Можно ли приравнивать изучение каллиграфии, культуры Дара и изречений мудрецов ано к нападению? – спросил он. – Многие таны, наро и даже кулеки увлекаются местным искусством – пройдитесь по улицам Крифи и посмотрите сами. Уроки каллиграфии и рисования, чтение литературной классики в сокращении пользуются такой популярностью, что доходы так называемых информаторов десятикратно превышают те, что были у них при… старом режиме. Некоторые из собравшихся в этом зале потратили целые состояния, чтобы украсить свои дома предметами древности местного производства. Многие льуку уже читают и пишут логограммы, благодаря чему в сегодняшнем Крифи больше образованных людей, чем было до завоевания…

Голос Тиму сорвался, и ему пришлось взять небольшую паузу. Разговор о прежних временах заставил вспомнить об отце. Тот так и не понял, почему его старший сын готов был сдаться льуку, чтобы защитить жителей Руи и Дасу. «Отец, – хотелось закричать Тиму, – теперь ты видишь? Я поступил правильно!»

Но Тиму и сам понимал, что этого недостаточно. «Зубы на доску», – подумал он. Пришла пора стать тем добрым правителем, которого заслуживали люди, и говорить правду.

– Если местная культура настолько прочно вошла в жизнь льуку, – отдышавшись, продолжил он, – то стоит ли бояться, что местные учителя научат своих учеников чему-либо дурному?

Наставление детей, как льуку, так и дара, в Укьу-Тааса было весьма болезненной темой.

Когда Танванаки еще только начала полагаться на местных чиновников, пожиная первые плоды завоевания, многие таны выражали ей свои сомнения. Пэкьу Тенрьо изначально планировал истребить бо́льшую часть коренного населения и преобразовать их поля в пастбища. Танванаки изменила желаниям отца, позволив местным жить более или менее прежней жизнью, только под колпаком льуку. Как она сама объясняла, ее целью было обрести их поддержку на случай нападения пока еще не завоеванного Дара.

Особый статус ученых, из числа которых набирали большинство чиновников, играл на руку как преданному науке Тиму, так и Танванаки с ее политическими устремлениями. Пэкьу проявила проницательность, поделившись с учеными частью военной добычи, тем самым заручившись их лояльностью; правда, таким образом они лишились доверия крестьянства.

Но Танванаки также ясно понимала, каким почетом в Дара были окружены ученые. Чтобы предотвратить перевспоминание неприятных фактов из истории завоевания льуку и умилостивить танов, озабоченных влиянием местной культуры на будущие поколения, пришлось запретить традиционные взаимоотношения учеников и учителей. С тех пор только тщательно отобранным придворным наставникам позволялось брать учеников; при этом от них требовалось четко следовать программе обучения, составленной Вирой Пином. В этой программе история дара, льуку и Укьу-Тааса перевспоминалась с особой тщательностью.

Тиму собирался изменить это половинчатое решение.

– Вы прекрасно понимаете, что дело вовсе не в каллиграфии или рисовании. – Кутанрово пристально посмотрела на императора.

– Тогда, быть может, сейчас самое время пересмотреть, в чем же на самом деле заключается проблема, – парировал Тиму. – Проблема в правде. Мы до смерти боимся правды. Все здесь – вы, я, пэкьу, владыки Укьу-Тааса – все в этом виновны.

Он остановился. В Большом зале воцарилась гробовая тишина.

Несмотря на растущее ощущение неизбежной катастрофы, Танванаки по-прежнему не вмешивалась. Ей хотелось показать политическим противникам, что единственный способ победить дара – это учиться у них. Быть может, внезапная решительность Тиму откроет к этому путь.

– О какой правде вы говорите? – одновременно опасливо и презрительно спросила Кутанрово.

– Вы боитесь, что ваши дети, однажды полюбив эту землю и ее народ, устыдятся, узнав правду о зверских преступлениях, которые вы совершили ради завоевания и готовы совершить ради удержания власти…

– Да как вы смеете! Как вы…

– Именно поэтому вы так боитесь позволить своим детям учиться у местных наставников! – перекричал ее Тиму. – А вы, – он указал на чиновников-дара, – боитесь того, что подумают ваши дети, узнав, что вы учили их лжи, что ваша безмятежная сытая жизнь была куплена ценой гибели множества людей на перевале Надза, в Киго-Йезу, в тысячах других деревень и селений. Наше правление зовется Дерзновенной Свободой, но это обман! Его следовало бы назвать правлением Трусливых Рабов, ибо именно так вы живете!

Чиновники не осмеливались взглянуть ему в глаза.

– Я и сам боялся правды. Я пытался защищать людей, во имя всеобщего блага закрывал глаза на ужасные вещи, при этом будучи защищен от последствий той политики, которую сам же и разрешил. По нелепой прихоти я позволял порочить добрые имена моих отца и матери. Каким же глупцом я был! Люди в Киго-Йезу погибли с верой в то, что я способен их защитить, а я даже не могу устроить им достойные похороны. Теперь их призраки бродят среди развалин, не в силах пересечь Реку-по-которой-ничего-не-плавает. – Император всхлипнул, и плечи его дрогнули. – Довольно. Если указ о запрете несанкционированного обучения не будет отменен, то меня следует приговорить к смерти как главного преступника, ведь своих детей я обучаю точно так же…

Тут Танванаки вышла из ступора. Тиму все испортил. Теперь их позицию невозможно было отстоять. Пришла пора его остановить.

– Тиму, ты перенапрягся, – сказала она, – и сам не знаешь, что говоришь. – Она подозвала несколько стражников-наро. – Отведите императора в покои и уложите его в постель…

Но муж, прежде всегда подчинявшийся всем ее требованиям, теперь посмотрел на Танванаки с дерзким неповиновением.

– Правду невозможно стереть. Мы должны не подавлять изучение правды, а поощрять это. Я знаю, чего ты боишься, душа моя. Того, что льуку никогда не победят и ты не воплотишь мечту своего отца. Это правда. Как победить, когда коренное население в разы превосходит льуку? Когда ты считаешь эту землю не своим домом, о котором нужно заботиться, а чужим, который можно без конца разорять? Когда под управлением моей матери центральные острова становятся все сильнее…

– Замолчи! – воскликнула Танванаки.

Наро уже поднимались на помост.

– Твой единственный путь – принять дара, открыть нашим детям правду и помочь обоим народам найти способ жить в мире и согласии, как равным. Другого пути нет. Ты одна, и без подкрепления…

Наро взобрались на помост и попытались скрутить императора, но тот сопротивлялся с невиданной силой, которой, казалось бы, неоткуда было взяться в его изящном теле. Его лицо побагровело, корона сползла набок. В конце концов наро удалось повалить Тиму; он ударился лицом о каменный пол и потерял способность говорить. Пока его вязали, он лишь сплевывал кровь и выбитые зубы. Затем ему в рот сунули кляп.

По Большому залу пронесся изумленный и смущенный шепот. Танванаки жестом приказала наро унести обездвиженного Тиму и задумалась о том, что же ей предпринять дальше. По крайней мере, нелепая выходка императора отвлекла придворных от дела Саво Рьото и Надзу Тей. Может быть, закончить сегодняшнее заседание и перенести рассмотрение дела на следующее…

Раскатистый смех Кутанрово заставил всех замолчать.

Ощущение неизбежной катастрофы, которое гнездилось в сердце Танванаки, усилилось.

Кутанрово была невероятно довольна. Гневные выпады императора оказались как нельзя кстати, и, судя по реакции пэкьу, она не поддерживала странное поведение своего супруга.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, – Кутанрово перешла на льуку, обращаясь к собравшимся военачальникам и чиновникам, – нам действительно стоит поговорить о правде, как призывал император. Давайте сделаем это на языке, свободном от лжи.

Все взгляды устремились на нее.

– Хватит. – Танванаки пришлось взять паузу, чтобы переключиться на льуку – привычка общаться в Большом зале на дара успела укорениться. – Кутанрово, мы и так уже сегодня достаточно наговорили.

Она пожалела, что отправила наро с Тиму. Надо было связать не его, а Кутанрово.

– Император много рассуждал о нашем страхе перед коренными жителями, о невозможности нашей победы над Дара, об отсутствии подкреплений, – нарочито тихо произнесла Кутанрово. Язык льуку, редко звучавший в Большом зале, придавал ее словам больший вес. – Но это все ложь.

Танванаки зажмурилась. Кошмар становился явью. Она пыталась найти способ постепенно раскрыть правду о расшифрованном коде Луана Цзиа, а теперь об этом объявят перед всеми танами, чтобы намеренно выставить ее обманщицей.

– Позвольте мне рассказать правду, которую от вас скрывали. Новая флотилия из Укьу пройдет сквозь Стену Бурь…

– Замолчи! – выкрикнула Танванаки, понимая, что это бесполезно.

– …менее чем через три года!

В Большом зале началась суматоха.

– Вотан, пусть она говорит!

– Это правда?

– Почему нам не сообщили?

– Сколько кораблей приплывет?

– Увидим ли мы пэкьу-тааса Кудьу?

Кутанрово жестом приказала танам замолчать и с ухмылкой посмотрела на пэкьу.

Танванаки поняла, что не сумеет обуздать придворных.

– Да, тан Кутанрово говорит правду, – устало кивнула она. – Стена Бурь расступится. Я просто ждала… – ее голос поник, – благоприятного момента, чтобы объявить об этом.

Кутанрово принялась расхаживать по Большому залу, размахивая руками.

– Этот момент настал! – восклицала она на льуку. – Ждать ни к чему! Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, правда состоит в том, что не нам, а местным следует бояться! Слишком долго мы жили в страхе, потакая варварам и их обычаям. Мы расслабились. Но пэкьу-тааса Кудьу приведет новое войско, чтобы закончить начатое пэкьу-вотаном. В свете этих новостей всем нам стоит пересмотреть свои действия. Во-первых, вспомним слова императора об образовании детей. Наши дети все больше времени тратят на изучение местного искусства, чем на тренировку боевых умений. Некоторые таны-тааса знают наизусть сотни поэм ано, но вздрагивают от одной лишь мысли о поездке на гаринафине. Да и взрослые не лучше. Есть воины, которые полностью перешли на местную пищу и одежду, забыв о своем долге перед пэкьу и необходимости быть всегда готовыми к войне. Как, по-вашему, мы будем выглядеть в глазах наших вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса, прибывших с родины? Сможете ли вы не отвести глаза, когда они увидят, что вы стали похожи на дара?

Она намеренно задержала взгляд на танах, частично одетых на местный манер, и те стыдливо отвернулись.

Танванаки понимала, что это главные аргументы Кутанрово. Пока никто всерьез не ждал подкреплений с родины, мирное сосуществование с коренным населением казалось разумным и даже неизбежным. Но с прибытием новых танов из Укьу соотношение сил должно было измениться, и многих это обеспокоило. Мнение друзей всегда заботит сильнее, чем мнение врагов.

Тан Воку Фирна, более прочих проникшийся местной культурой, хотел было выступить, но Гозтан Рьото перехватила его взгляд и отрицательно помотала головой.

Кутанрово между тем говорила со все бо́льшим пылом. Ей наконец-то представилась возможность высказаться и устыдить трусливых продажных танов.

– Многие воины набрали из числа местных женщин любовниц и относятся к ним как к женам, строят им дома и позволяют учить своих тогатенов…

Тут Танванаки стала мрачнее тучи; было общеизвестно, что не она, а Тиму проводил больше времени с пэкьу-тааса Тодьу и Дьаной, и ей было неприятно слышать унизительное обращение в адрес своих детей. Но Кутанрово этого как будто не заметила.

– Вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса, откройте глаза и уши и перестаньте тешить себя иллюзиями! – Голос Кутанрово дрогнул, а в глазах ее появились слезы. – Сколько из вас по-прежнему живет в шатрах? Сколько из вас по-прежнему разговаривает с детьми на льуку? Позор вам за то, что теперь нам куда привычнее язык рабов. Подумайте, чего вы достигли, выступая за мирное сосуществование? Вы слышали, что говорил местный уроженец-император, супруг нашей пэкьу? Его душа полна ненависти, он молится за нашу погибель! Мы завоеватели, но ведем себя как завоеванные. Наш истинный дух отравлен презренными плодами этой земли. Мы волки, но зачем-то переоделись овцами. Мы воины льуку, которые едят плоть и пьют кровь поверженных врагов. Мы не дара-рааки, перебивающиеся тем, что выросло в почве, удобренной мочой и дерьмом! Теперь вам понятно, почему Гозтан с сыном совершили опасное и ужасное преступление? Те, кто выступает за мир, служат коварным замыслам здешнего императора, который превозносит достижения своей матери, принижая нашу отвагу! Для местных учитель равен родителю – «родитель ума», так они говорят. По их правилам, ученик должен почитать учителя не меньше, чем мать и отца. Что будет, если наши дети станут относиться к рабам так же, как к собственным родителям? Позор! Что подумают наши сородичи, когда прибудут из-за Стены Бурь и увидят, как наши дети пресмыкаются перед варварами и зовут их «господами»?

У Гозтан не осталось иного выбора, кроме как высказаться.

Она вспоминала день, когда Ога Кидосу рассказал ей об учителях и учении. С тех пор все беды в ее жизни как будто случались именно от этого.

«Боги действительно любят пошутить над нами».

Гозтан выступила вперед и заговорила на льуку:

– Кутанрово, моя са-тааса, обучаться у местных разрешил еще пэкьу-вотан. Он поощрял стремление учиться у народа Дара, не заставляя чужаков говорить на нашем языке…

– Как удобно ты перевспоминаешь прошлое! – воскликнула Кутанрово. – Искажаешь истину с поистине местным мастерством. Пэкьу Тенрьо запретил рабам учить наш язык, чтобы иметь над ними преимущество, а учиться у местных требовал лишь для того, чтобы легче было их покорить. Мы их покорили. Теперь мы здесь хозяева, а они могут либо перенять наш образ жизни, либо сдохнуть!

– Сейчас мы в чужой земле, где наш образ жизни не подходит, – парировала Гозтан. – Эти острова не похожи на степи Укьу. Одним скотоводством такое население не прокормить, если только не перебить большинство коренных жителей. Но кто тогда станет сражаться за нас по истечении десятилетнего договора о ненападении, когда Джиа и Фиро приведут сюда свои армии?

– К тому времени придут подкрепления!

– Даже если пэкьу-тааса Кудьу пришлет все имеющиеся города-корабли, сколько это тысяч воинов? Ничего не будет по-прежнему: мы должны приспособиться.

– Пораженческие настроения – вот главная проблема приспособленцев, – возразила Кутанрово. – Не забывай, что мы захватили целых два острова Дара и отбились от их армады, имея всего лишь несколько тысяч воинов. Даже их юная императрица, которую этот подлец Куни Гару избрал своей наследницей, погибла в Стене Бурь, когда отправилась перехватить наш резервный флот…

– Без уважения к врагу невозможно победить. Народ Дара никогда прежде не сражался против гаринафинов, но им удалось призвать молнии и остановить наше продвижение в заливе Затин…

– Да пусть у них будет хоть в тысячу раз больше воинов и в сотни сотен раз больше хитроумных орудий! Залог победы – не эти мелочи, а огонь в сердцах воюющих. Дух льуку – единственное, что имеет значение, а ты, са-вотан, его утратила.

Пока таны спорили, Танванаки пыталась обуздать свои мысли.

«А вдруг Кутанрово права? Может, я действительно утратила тот внутренний огонь, позволивший одолеть силы Мапидэрэ, пересечь бурный океан, захватить эти острова и потрясти престол Дара?»

– Ради будущего нашего народа я принесла не меньше жертв, чем любой из нас. – Гозтан впервые потеряла самообладание. – Я посвятила всю жизнь службе пэкьу, а прежде – пэкьу-вотану. Война отняла у меня всех пятерых мужей. Никто не смеет присваивать себе дух льуку…

– Так веди себя подобающим образом! Пусть твой сын возьмет в руки палицу и топор, а не возится с восковыми табличками, кистями и красками…

Танванаки по-прежнему колебалась.

«Идеи сторонников жесткого курса вновь спровоцируют на этих землях кровопролитную вражду. Если я пойду этим путем, то потеряю Тиму навсегда. Но что подумают мой брат и его таны, когда увидят, что мы живем неотличимо от ненавистных врагов? Как мне не растерять уважение и остаться пэкьу, если Кудьу бросит мне вызов?»

– Смерть дара-рааки! – неистовствовала Кутанрово. – Мы обязаны искоренить эту грязь, прежде чем придут подкрепления. Мы должны говорить на языке льуку, одеваться как льуку, есть как льуку, вести себя как льуку. Смерть дара-рааки! Мы сделаем эту землю точной копией Укьу и позаботимся, чтобы даже тогатены стали как можно ближе к настоящим льуку. Смерть дара-рааки! Мы очистим эту землю от ложных богов и верований. Единственная истина заключается в том, что льуку выше всех и должны править всеми!

Воку Фирна присоединился к Гозтан Рьото, призывая проявить благоразумие, но их голоса потонули в громком хоре танов, вторящих Кутанрово:

– Смерть дара-рааки! Смерть дара-рааки!

К хору присоединились все старые таны и даже несколько бывших сторонников мирного сосуществования. Многие похватали боевые палицы и топоры и принялись стучать по полу. Шум стоял оглушительный. Атмосфера в Большом зале теперь напоминала ту, что царила на военных советах в степях Укьу.

Вира Пин и Нода Ми вместе с другими местными чиновниками и генералами притаились в уголке, дрожа, будто новорожденные ягнята, от страха перед сорвавшимися с цепи волками, чьи сердца преисполнились ненависти и ярости.

«Даже если победа в конце концов достанется ценой применения местных военных машин, первым делом нужно будет заручиться лояльностью противников компромисса. Иного выбора нет».

Танванаки вскинула руку, но ее призывов еще долго никто не слышал. Наконец крики прекратились.

– Я приняла решение, – объявила пэкьу.

Гозтан посмотрела на нее с отчаянием, а Кутанрово аж зарделась от возбуждения.

– Тан Кутанрово заслуживает похвалы за бдительность и расторопность в выявлении изменников. За это ей присуждается звание тана-гаринафина. Также, в свете грядущего прибытия наших братьев и сестер из Укьу, на ее плечи возлагается задача по поиску предателей и восстановлению древних ценностей…

– Вотан, одумайтесь! – Гозтан попыталась остановить неизбежное.

– Молчать! – крикнула Танванаки. – Ученая-изменница Надзу Тей и вероломный тан-тааса Саво Рьото приговариваются к смерти через дар Кудьуфин. Их казнь состоится во время Праздника зимы.

– Вотан! – Гозтан попробовала разжалобить пэкьу. – Я понимаю, что моему сыну нет прощения. Но прошу вас принять во внимание мои заслуги и пощадить его.

– Извини, старая подруга. – Танванаки печально покачала головой. – Твой сын был обречен в тот самый день, когда ты отвела его к местной учительнице. Ты также понесешь ответственность за эту роковую ошибку. Половина твоего стада будет передана тану Кутанрово в уплату за ее труды.

Она ждала, что Гозтан продолжит умолять и бороться за спасение сына и что ее даже придется силой вывести из зала. Но после недолгого молчания Гозтан продемонстрировала свою покорность Танванаки, скрестив руки над головой.

– Как вам угодно, вотан. Простите, что мой сын не смог послужить вам верой и правдой в Укьу-Тааса.

Она вернулась на место во главе колонны военачальников и более не произнесла ни слова.

Танванаки тяжело вздохнула. Последние слова Гозтан зацепили ее. В них как будто крылся некий тайный смысл, но времени размышлять об этом не было.

– Отведите Саво Рьото в наскальную тюрьму на окраине Крифи. Пусть пение волн утешит его смятенный разум. Суд окончен.

Кутанрово осталась стоять посреди Большого зала, наслаждаясь одобрительными возгласами и поздравлениями. Политический передел Укьу-Тааса завершился.

Глава 26

Праздник зимы

Тайный лагерь агонов в долине Кири у подножия гор Края Света, двенадцатый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ

Даже зимой в долине Кири, укрытой от лютых степных ветров, стояла довольно мягкая погода. Зимнее время агоны проводили в своих шатрах за песнями и рассказами, а дара наверстывали обучение, прерванное в сезон жатвы. В долине не было места большим стадам, поэтому кьоффир, простокваша, сыр и молоко оставались относительной роскошью, зато сорго, рис, пшеница и овощи запасались в избытке. «Довольно мягкий климат» не означал вечную весну. За день до праздника долину накрыла первая снежная буря, засыпав загоны для скота, пустые и вспаханные под пар поля, хижины и шатры высокими пушистыми сугробами. В сумрачных жилищах горели свечи из овечьего жира и лампы, из-за чего шатры агонов напоминали медуз, примостившихся у белых коралловых рифов, а затянутые тонкой полупрозрачной кожей окна хижин дара мерцали, как глаза полусонных глубоководных существ.

Но жителям долины Кири было не до сна. Наступил день традиционного Праздника зимы, знаменовавшего успешную подготовку племени к голодному сезону. В этом году его собирались отметить с особым размахом. При удачном стечении обстоятельств нынешняя зима должна была стать последней, проведенной в укрытии. Все таны, наро, солдаты и ученые были заняты подготовкой к грядущему походу на Татен.

На открытой площадке посреди селения расчистили снег и разожгли огромный костер – на дровах, а не на кизяке и костях животных, как было традиционно принято. Вокруг него семейства агонов и дара разложили шкуры и подушки для сидения. Праздник был в самом разгаре.

Почти над всеми шкурами вился дымок от курящейся тольусы; наро и кулеки дымили костяными трубками, как будто подражая своим огнедышащим гаринафинам. Довольные наро-вотаны и таны, в свою очередь, держали разжеванные ягоды тольусы под языком, предпочитая медленно наслаждаться галлюциногенным эффектом. От ягод он был сильнее, но листьев хватало на большее число празднующих. Шаманы совсем недавно разрешили принимать людям тольусу – ранее эти ценные ягоды использовали только для воспроизведения потомства у гаринафинов и в религиозных ритуалах. Но на этом большом празднике, на всеобщем пиру перед походом на ненавистных льуку, требовалось как-то потешить народ.

Тэра и Таквал сидели во главе большого овального ковра из шкуры гаринафина. Перед ними выстроились десятки костяных тарелок из гаринафиньих лопаток, на каждой из которых дымилось жареное мясо. В небольших мисках из оленьих черепов находились приправы – подливка из тольусы, каменная соль, копченая мясная и рыбная стружка, смеси толченых трав из долины и соусы на манер дара: из маринованного кактуса, соленых и квашеных овощей и ягод с толчеными орехами. Помимо традиционных блюд агонов, здесь были представлены также и блюда дара из местных ингредиентов: рисовые шарики с сочной начинкой из костного мозга и мяса, приготовленного тремя разными способами, лепешки с жареным окороком и тушеными дикими овощами, маринованные яйца куропаток в пахучей красной соли, холодные пельмени с подливкой из кьоффира, супы из змеи и саблезубого тигра в мисках из гаринафиньих черепов…

Один за другим подходили воины-агоны, садились напротив и приветствовали пэкьу и принцессу, провозглашая тосты.

Некоторые из них – такие, например, как тан Аратен, – до сих пор не признавший авторитет Тэры, нарочито смотрели только на Таквала, игнорируя его жену. Таквал хотел было пристыдить Аратена, но Тэра успокоила его, положив руку на спину мужа.

– Не гневайся, не порти праздник, – сказала она, когда Аратен ушел. – Оставь ярость для льуку.

– Ох, все бы были столь великодушны, как ты.

Тэре не дали ответить новые гости.

– Вотан, – подняв чашу кьоффира, обратился к Таквалу Годзофин, отец Налу, друга пэкьу-тааса. – Желаю, чтобы вы и принцесса и впредь согревали сердца агонов, как этот теплый праздник посреди зимы.

Таквал поднял в ответ свою чашу и выпил первым в знак признательности. Годзофин не был таном, но в долине его уважали: он сражался рядом с дедом Таквала, когда тот дал свой последний бой. Упав с гаринафина, Годзофин крепко ударился тогда головой и лишился чувств – впоследствии льуку приняли его за мертвого, и лишь это уберегло его от верной гибели. После этого случая заговорили, что с ним пребывает благословение богов. В первые месяцы после основания поселения в долине Кири поддержка Годзофина оказалась бесценной для молодого пэкьу.

По примеру мужа, Тэра подняла в честь заслуженного ветерана фарфоровый кубок с теплым рисовым пивом.

– Годзофин, праздник удался на славу. Какое изобилие! Я еще и половины видов мяса не успела попробовать.

Годзофин рассмеялся и залпом осушил свою чашу-череп. Отказ Тэры от кьоффира не обижал его. Агоны давно уже поняли, что желудок Тэры, как и у большинства приезжих из Дара, не переваривал кьоффир и гаринафинье молоко. За это над дара частенько беззлобно подшучивали, но не более того.

– Какое из десяти видов мяса больше всего пришлось вам по вкусу, принцесса?

– Вот это. – Тэра указала на зажаренное существо, смутно напоминающее птицу. Его приготовили на огне из пасти гаринафина – для дара это был невероятный спектакль.

– А, это солончаковый краснокрыл. Чтобы добыть его, охотникам пришлось сходить к самому морю Слез.

– Так далеко? – Тэра нахмурилась. – Гораздо дальше, чем мы условились…

– Не переживай, – успокоил жену Таквал, – солончаки у моря Слез необитаемы, и зимой охотники туда обычно не суются. Наших никто не мог там заметить.

Она решила не возражать. В ходе подготовки к походу на Татен агоны убедили Таквала и Тэру снять запрет на охоту за пределами долины. Начиная с осени группы воинов ежедневно совершали вылазки как за добычей («Без мяса у воинов не будет сил бороться с этими ублюдками льуку!»), так и на тренировки. Тэра подозревала, что некоторые из них пользовались возможностью, чтобы нападать на небольшие племена льуку и одинокие караваны. Пресечь эти вылазки было невозможно, и оставалось лишь надеяться, что льуку не узнают об их планах из-за чьей-нибудь неосторожности.

Тэру утешала мысль, что охотникам удавалось избегать встреч со старшими танами Кудьу. Когда план похода на Татен был утвержден, Вольу отправился в гости к Кудьу и его старшим танам, чтобы продемонстрировать им покорность агонов. Добывая под этим предлогом секретные сведения о замыслах и передвижениях льуку перед общим сбором у Чаши Алуро, он отправлял их в Кири, благодаря чему охотничьи группы планировали свои маршруты.

В данный момент Вольу должен был находиться в долине Чаши Алуро, усыпляя бдительность празднующих льуку накануне путешествия в Татен. Поверив в возможность победы и почуяв хорошую наживу, дядя Таквала принялся усердно трудиться на благо восстания, превратившись в ценного союзника.

– Охота очень важна для танов и воинов, – сказал Годзофин. – Многие дети до сих пор ни разу не были на празднике, где представлены десять видов мяса. – Он очертил рукой пространство позади себя. – Принцесса, они благодарны вам.

Тэра улыбнулась, довольная, что смогла порадовать всех. Она взяла небольшую ножку краснокрыла, обмакнула ее в соус из тольусы – слегка, потому что голова уже немножко кружилась – и с удовольствием откусила сочное мясо, которое просто таяло во рту.

Тэра взглянула на соседний ковер, где резвились дети. Сыновья и дочери танов и высокопоставленных советников дара поглощали мягкие деликатесы, подходящие для более слабых зубов и менее изощренных вкусов ребятишек: маслянистый костный мозг, поданный в мышиных черепах, жареные муфлоньи почки на костяных вертелах, кишки краснокрылов, смотанные на манер лапши (и смягченные маринадом из кактуса), глазированные ягоды, фруктовое повидло и так далее. Кунило-тика и Джиан-тика веселились вместе со всеми, словно дети в Дара на Новый год. Торьо тоже сидела с ними, хотя уже и не считалась ребенком.

Тэра посмотрела на Вару Роналек с семьей, устроившихся по другую сторону ковра. Вара была старейшим таном в долине, но до сих пор, как и в молодости, каждый день совершала вылеты на гаринафине. Она приняла в свой клан Тоофа и Радию, и ни один тан из уважения к ее возрасту и заслугам не позволил себе оспорить столь необычное решение. Теперь двое льуку сидели рядом, выпивая и непринужденно болтая с Варой и ее детьми. Они с улыбками кивнули, заметив взгляд Тэры.

– Как настроение? – шепотом спросил Таквал.

Застигнутая вопросом врасплох, она не сразу собралась с мыслями.

– Не знаю. Наверное, стоит радоваться. У нас никогда не было такого праздника. Но… мне почему-то кажется, что это все не взаправду. Волнуюсь не меньше, чем они. – Тэра указала на гаринафинов, рассевшихся за коврами вокруг костра.

Для животных тоже приготовили праздничное угощение: сено из длинной осоки с берегов Чаши Алуро (поздней осенью Вольу прислал целый обоз, полученный в награду за верность от одного из танов-тигров льуку), ощипанные от иголок плоды кактуса и нежные кисловатые лианы, собранные на крутых скалах долины. Некоторые гаринафины, проникнувшись настроением людей и непривычной обстановкой, весь вечер тихонько подвывали и рыли когтями землю.

Потерпев сокрушительное поражение от Тенрьо, разрозненные племена агонов вновь стали обучать гаринафинов по старой методике, когда между животным и наездником устанавливались особые, близкие отношения. Такой шаг был отчасти вынужденным, ведь у разрозненных племен не осталось достаточно гаринафинов, чтобы наездников можно было менять, как при пэкьу Нобо Арагозе, чей подход затем переняли льуку.

Таквал несколько развил эту идею, постановив, что взрослых гаринафинов запрещено разлучать с молодыми, а при обучении следует отдавать предпочтение поощрению, а не наказанию. Многие советы давали ему Тооф и Радия; именно доброта пэкьу по отношению к гаринафинам сыграла решающую роль в согласии этой парочки связать свою судьбу с агонами.

– Волнение – это нормально, – постарался успокоить жену Таквал. – Но иногда нужно по достоинству оценить свои заслуги. Взгляни вокруг: воины вооружены и накормлены; у нас на столе как растительная, так и мясная пища; у детей, которые могли погибнуть в летнюю засуху или зимнюю стужу, пухлые щечки и сильные ручки. Наши народы пляшут и смеются у одного костра.

– Думаешь, этого достаточно? Многие агоны по-прежнему отказываются учиться читать, писать и заниматься земледелием. Многие дара не смогут даже влезть на гаринафина, чтобы отправиться с тобой на войну. Боюсь, что даже наши дети…

– Душа моя, всегда найдется тысяча недостатков, которые хочется исправить. Но без тебя мы не ушли бы от погони за Стеной Бурь. Без тебя мы с дядей не объединились бы ради общей цели, а один из нас – либо он, либо я – был бы сейчас мертв. Без тебя не было бы этого лагеря в долине Кири, дома наших детей, где агоны и дара учатся быть едины. Не преуменьшай свою добродетель и силу, милая: все это твоя заслуга. Благодаря тебе наш союз жив.

Тэра молча заплакала. Интересно, видел ли этот праздник дух ее погибшего отца с другого берега Реки-по-которой-ничего-не-плавает? Могли ли представить ее мать и братья, несущие груз забот о народе Дара, что их избавление уже совсем близко? Она взглянула на луну и подумала: а вдруг Дзоми в этот миг тоже смотрит на небесное светило и вспоминает ее?

Тэра крепко обняла мужа, а он приподнял ее голову, чтобы поцеловать. Позади разносились радостные голоса агонов и дара.

Следом за танами агонов поприветствовать Таквала и его жену подошла соотечественница Тэры.

– Сами, знай меру, – промолвила Тэра, глядя на то, как Таквал и молодая ученая, получившая образование в рамках программы «Золотой карп», наперегонки пили из чаш кьоффир. Сами Фитадапу была в числе тех немногих дара, кому гаринафинье молоко не вредило.

Она первой перевернула чашу-череп, показывая, что та пуста, и Таквал поперхнулся, удивленный тем, что потерпел поражение.

– Показушница, – с улыбкой произнесла Тэра. – У тебя было преимущество, он ведь уже со всеми танами успел выпить.

– Пэкьу, – Сами подмигнула Таквалу, – в таком случае я должна благодарить вас за то, что вы позволили мне победить.

– Я и в мыслях не держал поддаваться. – Таквал помотал головой. – У тебя душа агона.

– Мне говорят, что я и на гаринафине как влитая сижу, – довольно ответила Сами. – Наверное, я просто нравлюсь крупным животным, что китам, что гаринафинам.

– Кстати, о традициях агонов, – сказала Тэра. – Как продвигается изучение арукуро токуа?

– Так себе, – ответила Сами. – Пэкьу был прав, когда говорил, что по этой методике изготавливают только игрушки.

С тех пор как сыновья показали ей удивительные игрушки, Тэра не переставала думать о костяных чудищах. Она донимала расспросами Таквала и старейшин агонов, но те не смогли удовлетворить ее любопытство. Поэтому она попросила Сами выяснить все, что возможно, об этом чуде инженерии.

– То есть никто никогда не делал большие фигуры? – с удивлением спросила Тэра.

Сами помотала головой:

– Арукуро токуа широко распространены среди степных племен, как льуку, так и агонов. Мне показали множество удивительных игрушечных зверей, способных передвигаться благодаря ветру или смещению собственного центра тяжести. Некоторые настолько хитро устроены, что могут потягаться с часовыми механизмами дара. По схожему принципу созданы некоторые предметы, используемые в религиозных таинствах, но их мне не показали.

Тэра и ее советники-дара не возражали против поклонения богам агонов, но шаманы все равно не позволяли им присутствовать при таинственных ритуалах, объясняя это тем, что только дети Афир способны говорить с богами и духами своих предков. Из-за этого в поселении сохранялось некоторое напряжение, но Тэра не давила на шаманов, подозревая, что те видят в советниках дара, обладающих неведомыми знаниями, угрозу своему авторитету.

– Так или иначе, вряд ли эти ритуальные предметы нам чем-то помогут, – заключила принцесса. – Мне нужно нечто большее.

– Ничего такого я не видела, – отозвалась Сами. – Никто не помнит, чтобы на манер арукуро токуа делали большие механизмы.

– Не понимаю, – изумилась Тэра, – почему такую сложную технологию применяют исключительно для создания игрушек?

– Да зачем нам большие арукуро токуа? – спросил Таквал, которому изрядно надоела эта дискуссия.

– Вы могли бы строить… механических вьючных животных! – предположила Тэра. – Главное – соблюсти масштаб.

– Эти костяные животные будут более медленными, чем живые быки или гаринафины, и смогут поднять меньше груза, – возразил муж. – Да и двигаться они смогут только от ветра, а не по желанию погонщика.

Несколько генералов и ученых дара заметили, что Сами обсуждает с пэкьу и принцессой нечто занимательное, и расселись вокруг, чтобы послушать.

– А как насчет боевых машин? – продолжала Тэра.

– Опять же, им будет не одолеть гаринафина или отряд хорошо вооруженных пехотинцев, – ответил Таквал.

Тэра недоумевала. Она считала, что столь удивительное открытие местных умельцев позволит придумать новые способы борьбы с льуку, но, похоже, ее идея зашла в тупик.

– Не могу сказать, что меня это удивляет, – вставил Радзутана, ученый-возделыватель. Он подцепил кусок жареной куропатки, громко прожевал ее и причмокнул губами, а затем оглушительно рыгнул. – Послушайте, мне нужен рецепт соуса к этой куропатке!

– Видели бы вас сейчас те, с кем вы вместе учились, – рассмеялась Тэра. – Разве Кон Фиджи не говорил, что благородному мужу не пристало показывать зубы во время трапезы?

– Это похвала повару! – выкрутился Радзутана. – Кон Фиджи также говорил, что понятие хороших манер меняется в зависимости от того, обедаешь ли ты с вельможами королевского двора в Кокру или с крестьянами в деревенской чайной. Здесь, в степи, приличествует поступать как агоны.

«Он, видно, понимает это изречение буквально», – иронично подумала Тэра. Ученый, некогда утверждавший, что образованному добродетельному мужу неприлично засорять мысли думами о кухонной утвари, превратился в настоящего энтузиаста кулинарии. Он изобрел множество блюд, объединивших в себе ингредиенты и способы готовки дара и агонов. На вопросы о своем новом увлечении Радзутана с негодованием отвечал, что нет никакой непоследовательности в том, что возделыватель развивает свои вкусовые рецепторы, наращивает аппетит и выводит новые рецепты.

– Не осмелюсь обсуждать с вами учение мудрецов ано. У вас язык хорошо подвешен, и вы все равно меня переспорите, – ответила Тэра. – Но мы отклонились от темы. Вам и правда не кажется странным, что искусство создания механических костяных зверей используется только для изготовления игрушек?

– Еще древние ано знали секрет взрывчатого порошка, но в Дара его не применяли ни для строительства, ни для военного дела, – по-учительски кивая головой, принялся рассказывать Радзутана. – Его использовали исключительно в религиозных ритуалах… ну, еще из него делали шутихи для праздников. Лишь после войн Диаспоры взрывчатый порошок задействовали при раскопках и боевых действиях.

– Почему же раньше его для этого не использовали? – спросил Таквал.

Последствия применения взрывчатого порошка в бою с городом-кораблем произвели на него огромное впечатление, и ему хотелось наладить производство этого вещества. Предложение советников дара собирать в пещерах долины Кири гуано для изготовления селитры было одним из немногих, которые таны агонов встретили на ура.

– Наверное, потому, что тогда методы ведения войны были другими, – предположила командор Типо То, находившаяся на большом сроке беременности. Ее муж Нмэджи Гон стоял за ней, держа за руки двух детей.

Тэра предложила Типо место на своем ковре, но та со смехом отказалась:

– Если я прилягу, то потом не встану. Лучше уж постою.

– Но почему взрывчатый порошок не подходил для старых методов ведения войны? – не унимался Таквал.

– Во время войн Диаспоры сражения ограничивались небольшими стычками в открытом поле и дуэлями между сильнейшими героями, владевшими редким и дорогим бронзовым оружием, – пояснила Типо. – Лишь много позже, когда население Дара возросло, а оружие стали изготавливать из железа, государства Тиро начали собирать большие армии для осады городских стен. Тогда в использовании взрывчатого порошка появился смысл.

– Акуле ни к чему летать на воздушном змее, – Нмэджи Гон погладил бороду, будто заправский мудрец, – а воробью не оценить премудрости подводного колокола. Радзутана, какой-нибудь древний ано наверняка говорил что-то в этом роде?

Радзутана усмехнулся:

– Боюсь, я недостаточно учен, чтобы знать о подобном высказывании мудрецов ано.

– Эй, поосторожнее! – Типо пихнула мужа в плечо. – Думал, я не замечу насмешку моряка над воздухоплавателем? С чего это вдруг ты акула, а я воробей? Как по мне, так сокол-минген и прыщавая жаба – куда более подходящее сравнение!

Гон притворно скривился и потер плечо:

– Однако я весьма удачливая жаба, раз сумела поймать такую птичку, как ты.

Тэра задумалась. Научные традиции Дара настолько укоренились в ней, что казалось очевидным: принципы конструирования арукуро токуа могут быть использованы для создания самодвижущихся машин. Но степные народы не строили городов и не стяжали богатств. Какой прок здесь от хрупких костяных зверей в натуральную величину, когда кругом полно живых?

– Видимо, затею с арукуро токуа и впрямь придется отбросить, – сказала она Сами. – Прости, что напрасно отправила тебя на охоту.

– Не нужно извинений, – ответила Сами. – Изучать костяных чудищ было весело. Они совсем не похожи на настоящих зверей, но многие устроены так, что могут соперничать с созданиями богов. Я думаю написать о них трактат.

– Если напишешь, – криво улыбнулась Тэра, – то очень скоро не найдется никого, кто сможет его прочитать. Даже мои дети не хотят учить логограммы, а про агонов я вообще молчу. Грамотность – залог будущего, но никто мне не верит.

– Не теряйте надежду, принцесса, – сказала Сами. – Мне стоило большого труда убедить родителей, что девочкам тоже нужно учиться грамоте. Не сомневаюсь… – Однако договорить ей не дали.

– Принцесса Дара, ты притворяешься, будто знаешь будущее?

Все обернулись. Говорила старая женщина, скрюченная, как полумесяц. Ее тонкие белые волосы напоминали всклокоченные пучки оленьей травы, растущей на окраине Луродия Танта. Старуха приблизилась, опираясь на посох из кости гаринафина, который был выше нее самой. Казалось, резкий порыв ветра мог унести ее: такая она была хрупкая. Но в строгих глазах горел холодный гневный огонь. Группа перед Таквалом и Тэрой беззвучно расступилась, пропуская ее. Пэкьу и его жена почтительно встали.

– Голос Пра-Матери! – воскликнул Таквал, поклонился, наполнил чашу-череп кьоффиром и с уважением протянул женщине. – Прошу вас, выпейте со мной.

Старуха эта была не кто иная, как Адьулек, старшая среди всех шаманов, божественных танцоров и духописцев, поселившихся в долине Кири. Она считалась голосом Диааруры, Пра-Матери.

Адьулек передала посох своей молодой ученице и помощнице, Сатаари, и обеими руками приняла чашу от Таквала. Пэкьу наполнил другую чашу и выпил из нее. Старуха следила за ним без всяких эмоций и, когда он закончил, поднесла к губам свою. Она пила с отрешенным наслаждением; ее морщинистая шея колыхалась с каждым глотком, как у черепахи, и чаша опустела даже быстрее, чем у Таквала. Адьулек продемонстрировала всем пустое дно.

Лишь когда Таквал смиренно принял у нее пустую чашу, старуха повернулась к принцессе, глядя на нее холодными, как свет Нальуфин, глазами.

– Я никогда не утверждала, что знаю будущее, – скованно произнесла Тэра. Адьулек никогда не пыталась скрывать свое неодобрение и даже презрение по отношению к принцессе Дара, а та, в свою очередь, давно оставила надежды понравиться шаманке. – Но я знаю, что агонам стоит кое-чему научиться, дабы будущее не застало вас врасплох. Вы не понимаете, что такое письменность, и поэтому…

– Ты слишком многое предполагаешь, принцесса Дара, – перебила ее Адьулек. – Считаешь меня невежественной варваршей, не осознающей ценности вашего так называемого подарка. Но мы пишем сцены великих охот и побед, мы вырезаем линии и круги, отмечая рождение и смерть наших стад, мы завязываем узелки на память об обетах предков. Мы знаем, как освежить память доступными способами. – Она забрала посох у Сатаари и показала Тэре витые полоски кожи, свисающие с набалдашника. На всех были завязаны узелки разных форм и расцветок.

– Письменность даст вам больше. Ваши традиционные методы позволяют вспоминать прошлое, но не более, чем хранит ваша память. – Тэра указала на одну из кожаных полосок на посохе Адьулек и спросила у Таквала: – Что означает этот узел?

Таквал состроил такую мину, что стало понятно: он предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

– Я… не знаю. Наверное, какое-то соглашение.

– Большой красный узелок – это пэкьу Акига Арагоз, – объяснила Адьулек. – А вот этот большой черный – тан Таал Тори, бывший вождем моего племени во времена, когда агоны еще не встали под единое знамя. Три узелка между ними означают три условия, на которых мое племя согласилось присоединиться к пэкьу Акиге и стать частью…

– Понятно, понятно, – нетерпеливо перебила ее Тэра. – Но разве вы не видите, что смысл этих узелков хранится непосредственно в вашей памяти? Вам они помогают вспоминать, но любой другой не поймет, что они означают. А при помощи письменности даже чужак, ничего не знающий о перевспоминании агонов, сразу поймет, каковы были эти три условия. Стоит лишь прочесть…

– А зачем чужакам знать о соглашениях, которые имеют значение только для меня и моего народа?

Тэра была вне себя. В подобных спорах она участвовала уже неоднократно.

– А что будет, когда вы умрете?

– Пока я жива, я передаю воспоминания Сатаари и детям моего племени, а они передадут их своим потомкам. Память узелков будет жить, покуда живы потомки племени Полукруглого Холма.

– Голос Диааруры, всем известно, как обширна ваша память, – поспешил успокоить старуху Таквал. – Вы уже пробовали…

– Это ненадежно, – заявила Тэра, не обращая внимания на попытки мужа разрядить неловкую ситуацию. Непоколебимость Адьулек лишь распалила собственное упрямство принцессы. Она решила высказать то, что из уважения к шаманам прежде никогда не предавала огласке. – Мои писцы записывают все ваши сказания и воспроизводят фрагменты ваших представлений при помощи букв зиндари.

Адьулек непонимающе уставилась на нее.

Тэра перевела дух. В преддверии нападения на льуку она вдруг осознала, что больше не хочет идти на уступки шаманам. Так или иначе, все ее замыслы получат логическое завершение. Теперь можно было и открыть правду.

– Письмо – точное и истинное воспроизведение ваших слов. Впрочем, это не важно. Суть в том, что, расшифровывая записи, я поняла, что ваши истории никогда не звучат одинаково! Вы опускаете и добавляете подробности, меняете некоторые действия, даже перекраиваете родословные. Вам кажется, что память совершенна, в то время как…

– Думаешь, мы этого не знаем?

Тэра была потрясена. Не такой реакции она ожидала, собираясь выставить шаманов шарлатанами.

– Все живое меняется, – сказала Адьулек. – Я не рисую на черепаховых панцирях те же сцены, что моя мать, а она не рисовала то же самое, что ее мать. В танце я не повторяю движения шамана, который учил меня. Голоса предков сопровождают нас повсюду, и в свое время наши голоса добавляются к их хору. Подобно степным цветам, сменяющим друг друга из сезона в сезон, наши истории меняются от рассказчика к рассказчику. Только те, кто слишком юн, упрям или заносчив, чтобы понимать священные таинства, могут думать иначе.

– Но как вы можете утверждать, что ваши истории правдивы, если они всякий раз меняются? – Тэра чувствовала, что ходит по зыбучему песку, но отступать было некуда. – Как можете быть уверены в своем прошлом? Как можете перевспоминать его, если толком не помните даже рассказов своих матерей?

– Мудрость наших предков не мертва, как ваша, – парировала Адьулек. – Вы ищете способ убить живой голос, закрепив его на месте шрамами слов, но не понимаете, что ваши символы улавливают не истину, а лишь ее труп. Когда мужчина или женщина говорят, то всем своим телом демонстрируют бесконечную битву, подкрепляющую их разум. Они создают мыследыхание!

Торьо, присоединившаяся к сборищу вокруг Таквала и Тэры, молча кивнула.

– В речи важны ритм, интонации, выразительность, тон, эмоции, колебания, оттенки. Она живая, – продолжала Адьулек. – Разве могут ваши слова-шрамы передать все это? Над вашими головами пролетает настоящий гаринафин, а вы довольствуетесь изучением его следов и помета!

– Это простейший мистицизм, не несущий…

– Ваши слова-шрамы мертвы, как и ваш образ жизни. Вы довольствуетесь набитыми животами, не видя, что свободный полет над степью есть жизнь, а выкапывание корешков в одном и том и том же месте – смерть и для копателя, и для земли!

– Вот из-за этих-то предрассудков вы и…

– Довольно! – отрезала Адьулек. – От тебя слишком много шума. Придержи язык и сядь. Скоро начнется танец сказителей.

Тэра посмотрела на Таквала, но тот помотал головой, указывая, что ей и в самом деле лучше сесть.

– Прошу тебя, душа моя. Не нужно наполнять сердца сомнениями и гневом в праздничный вечер.

Тэра со вздохом села, признав поражение, и проводила Адьулек взглядом.

Над поселением раздалась громкая заунывная мелодия, похожая на боевой рев гаринафина. Звук издавали трубы Пэа, иногда называемые «трубами бури». Этот традиционный степной инструмент изготавливали из мочевого пузыря гаринафина (размером с небольшой шатер), соединяя его с несколькими полыми костями, каждая из которых длиной в несколько раз превосходила человеческий рост. Перед игрой кулеки могли потратить не один день, надувая пузырь, как воздушный шар. Затем исполнитель дул в маленькую трубку из рога юного гаринафина, так называемый распределитель, размером с флейту. В распределителе не было отверстий, как во флейте; вместо этого музыкант регулировал высоту звука, проталкивая трубку глубже в пузырь или вытаскивая ее наружу. В то же время кулеки давили на пузырь с двух сторон, пуская воздух в широкие трубчатые кости, называемые «полчищем». Тонкий звук распределителя каким-то образом усиливался трубами полчища и становился оглушительным, в результате чего музыка, как и крик гаринафина, была слышна на несколько миль вокруг.

Сами было положено сидеть с Радзутаной и его друзьями, но она решила составить компанию Тэре.

– Занятная штуковина, – начала она. – Я тут глянула в эти трубки…

– У меня от них голова болит, – ответила принцесса.

Увлечение Сами китами и их песнями неизбежно привело и к увлечению музыкой, но Тэре совершенно не хотелось сейчас слушать лекции. Она до сих пор сердилась из-за спора с Адьулек: вообще-то, Таквал мог бы и поддержать жену.

– Значит, хорошо, что эти инструменты требуют такой длительной подготовки и редко используются, – пошутила Сами.

Под оглушительный гул все жители поселения, отправившиеся пообщаться с друзьями и родными, вернулись на отведенные им места. Даже дети на ковре справа от Тэры расселись ровными рядами. Все умолкли. Тэра поняла, что праздник перешел в новую фазу.

Прихотью их этот мир создается и рушится снова.

И самая крепкая кость под ударом ломается вскоре,

Конец неизбежный приходит каждой эпохе героев.

Диару диару гозна-гоздиу,

Ал-вате татате диупэрута,

Текпэтен са-алу фир слириодиу.

В костер подбросили еще старых костей, и он разгорелся сильнее прежнего. У огня завораживающе распевала Сатаари, а Адьулек плясала вокруг барабанов, ритмично ударяя по ним посохом. Время от времени она замахивалась посохом на зрителей, а те в ответ подхватывали припев.

В движениях шаманки вовсе не чувствовался ее преклонный возраст. Она танцевала, подпрыгивая с грацией молодой муфлонихи или саблезубой тигрицы.

Тэру больше всего привлекали барабаны. Это не были независимые друг от друга укороченные цилиндры, как в Дара. Барабаны Адьулек, сделанные из костей гаринафина, соединялись под разнообразными углами с центральной стойкой в несколько раз выше шаманки. Стойка с каркасом из тонких костей, обтянутых кожей, была шире ствола старейшего дерева в долине. Вся конструкция чем-то напоминала кактус с многочисленными ответвлениями.

Тэра прекрасно представляла, каких сил требовала от кочевого народа перевозка такого инструмента даже в разобранном виде. Барабаны наверняка считались важной реликвией.

– Почему я раньше их не видела? – шепнула она Таквалу.

– Голосовые картины рисуют только на больших праздниках, перед битвой или важной охотой, – объяснил Таквал. – До сих пор мы ничего такого не проводили…

– Тихо! – шикнула на них подсевшая рядом Соулийян. – Потом поболтаете. Нужно воздать хвалу богам, как положено.

То ли от волнения за судьбу грядущего похода, то ли от осознания того, что мирная жизнь в уединенной долине подходит к концу, Соулийян в последнее время была чрезвычайно раздражительна. Тэра закрыла рот и постаралась сосредоточиться.

Каждая полая костяная трубка была обтянута тонкой овечьей или коровьей кожей. Все барабаны были разной формы, толщины и длины, и звук, извлекаемый при помощи посоха Адьулек, тоже различался. Танцуя вокруг приспособления, Адьулек выбивала ритмичную музыку, служившую отличным аккомпанементом для истории Сатаари. Когда молодая шаманка говорила о богах, барабаны издавали низкий громкий рокот. Когда она описывала деяния людей, звук барабанов напоминал быстрый стук дождя. Когда герои радовались, раздавались стремительные триоли; когда настроение их менялось – те же триоли звучали иначе.

– В Пятую эпоху человечества на земле было вдоволь молока и мяса. Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, такое изобилие вам и не снилось, нет, даже не снилось. Куда ни кинь взгляд, повсюду бушевала зелень, как на весенних берегах Чаши Алуро. До рек со свежей чистой водой было рукой подать. Луга пестрели цветами всех оттенков радуги, с красотой которых не могут тягаться даже перья в уборе величайших пэкьу нашей жалкой Шестой эпохи. Всевозможные сочные плоды сами лезли из земли в руки. Овцы и телята падали на мягкую траву с небес, уже связанные для убоя. Рыбы выпрыгивали из рек и озер на травянистые берега, так и напрашиваясь в костер…

Зрители – и агоны, и дара – были зачарованы описанием эпохи невероятного благоденствия. Хотя большинство дара не верили в чужеземных богов, идиллическая концепция прекрасного и сытого мира была им близка и понятна.

Слушая завораживающую историю Сатаари и Адьулек, Тэра обратила внимание на двух молодых шаманок, плотно укутанных шкурами и носивших на головах черепа мшисторогих оленей. Стоя на круглом помосте рядом с барабанами, шаманки эти горстями зачерпывали что-то из кожаных мешочков и сыпали на опорную стойку барабанов.

– Что они делают? – шепотом спросила Тэра у мужа.

– Тсс! – Таквал указал на мать.

Весьма недовольная, Тэра отодвинулась от него и откинулась на ковре. Таквал бросил на нее извиняющийся взгляд, после чего продолжил смотреть представление.

– …Фирватек, сын Кукуарте, дочери Киоку, тана Страны-между-озером-и-рекой, был недоволен. Ему хотелось морского воробья и трехдольной дыни Аранетри, дочери Ро, дочери Нагоза, тана Реки-с-шестью-островами; он мечтал о плоде копытника и шести женах Диафира, сына Липэ, сына Ро, наро тана кочевников Рогатых холмов; он жаждал обжигающих листьев и ягод букашника Кикитана, сына Ра, сына Лектана, тана Краснобелобережной реки…

Несмотря на все усилия, Тэра никак не могла сосредоточиться. Рассказ Сатаари и Адьулек слился в непрерывный перечень имен, родословных, мест и мифических объектов, о которых она не имела ни малейшего понятия. История рассказывалась на архаичном языке, не похожем на тот, что она учила, полном непонятных фраз, где даже знакомые слова произносились иначе. Как бы она ни вникала в культуру агонов, всегда открывалось что-то новое. Все было взаимосвязано, и Тэра не понимала, как человек может запомнить все истории, запутанные родословные и многочисленные отсылки к тем или иным событиям.

Она оглянулась на других зрителей. Все, казалось, с головой погрузились в повествование, и даже дара из вежливости слушали внимательно (хотя кое-кто едва сдерживал зевоту). Сами, очевидно, скучала не меньше самой Тэры. Женщины переглянулись и с пониманием улыбнулись друг дружке. Затем Сами указала пальцем в сторону.

Тэра посмотрела туда. Гаринафины, сидевшие за семейным кольцом, вытягивали шеи, чтобы посмотреть человеческий спектакль. Иногда они опускали головы, чтобы подцепить еще очищенных кактусов – то было их излюбленное лакомство. Сами указывала конкретно на молодого самца, Риву, принадлежавшего семейству агонов, в котором она училась верховой езде. Гаринафин сидел на задних лапах, аккуратно сложив крылья за спиной и свернув кольцами змеиную шею, и безразлично дремал. Как будто почувствовав взгляды Тэры и Сами, он приоткрыл глаза и посмотрел на них, вопросительно наклонив рога.

У Тэры участился пульс. Она вновь оглянулась на Сами за подтверждением своей догадки.

Сами кивнула. В глазах ее заплясали озорные искорки.

– …отверг образ жизни предков, которому людей эпохи изобилия учили боги. Фирватек ударил кулаками по земле, требуя, чтобы та круглый год рождала плоды копытника и трехдольные дыни; он отхлестал реки кнутом из бычьих хвостов, требуя, чтобы те текли куда ему вздумается; он забрал себе всю пищу, прогнав птиц и свободных зверей. Ему было мало просто брать от земли все, что необходимо; он захотел поработить ее…

Тэра и Сами тихонько поднялись и отошли от кольца ковров и подушек. Таквал и Соулийян не заметили их исчезновения. Беглянки на цыпочках прокрались к Риве. Тэра едва сдерживала смех. Так весело ей было, когда они с братьями сбегали из дворца и вместо занятий с мастером Дзато Рути отправлялись на прогулку.

Рива заметил приближение женщин. Подойдя к гаринафину, Сами посмотрела ему в глаза и кивнула. Рива распрямил шею и опустил голову на землю. Женщины вскарабкались на нее, держась за рога. Тогда Рива поднял голову и приблизил ее к плечу.

Наездники, склонные покрасоваться, любили, когда гаринафины поднимали их на головах как можно выше, чтобы потом съехать по длинной шее прямо в седло. Но большинство предпочитали, чтобы крылатый зверь подносил их к седлу так, как это делал Рива. Не слишком впечатляюще, зато быстро и надежно, особенно в боевых условиях.

Но Сами не стала спускаться на спину животного. Она велела Тэре обвить правый рог ногами и держаться как можно крепче, а затем продемонстрировала, что нужно сделать. Сами нежно погладила Риву над левым глазом.

Удивленный таким положением наездника, Рива тихо, вопросительно зарычал. Сами снова погладила его, теперь уже над глазом. Гаринафин расслабился и как будто пожал плечами, после чего выпрямил длинную мускулистую шею и поднял принцессу и ученую высоко над землей.

Тэра крепко вцепилась в ответвления рогов. Она была в восторге.

Таквал не раз пытался научить жену езде на гаринафине, но на занятия никогда не находилось достаточно времени. По крайней мере, на голове гаринафина она точно не ездила. Пусть они и не летели, однако сила мускулов и сухожилий животного ощущалась даже так.

Рива вытянул шею над сидящим внизу семейством, так что голова его оказалась внутри кольца ковров, выше уровня самого высокого барабана.

– Лучший вид в округе! – воскликнула Сами.

Тэра усмехнулась.

– Вот молодец какой. – Сами ласково погладила голову Ривы.

– Думаешь, он тебя понимает? – спросила Тэра.

– Радия и Тооф говорят, что гаринафины понимают больше, чем мы можем себе представить, – ответила Сами. – Уж не знаю, насколько это правда.

– Значит, впредь постараюсь говорить с ними поласковее, – сказала Тэра. Она всегда немного побаивалась гаринафинов, но теперь задумалась о том, что можно попробовать с ними подружиться. По примеру Сами она нерешительно погладила Риву по голове. – Умница.

– Смотрите, принцесса! – Сами указала вниз.

Крепко держась за рог, Тэра выглянула, как матрос из «вороньего гнезда» на корабле.

С высоты было ясно видно, что происходит вокруг барабанов. Верхняя часть опорной стойки раскрылась широким раструбом, и две младшие шаманки растягивали на ней кусок свежей, почти прозрачной гаринафиньей кожи. Закончив, они рассыпали по ней горсти разноцветной пыли.

– Это краска? – поинтересовалась Тэра.

Сами кивнула.

– Красная и коричневая охра, черная из обожженных костей или угля, белая из ракушек, синяя… не знаю, из чего…

Адьулек ударила посохом по барабану.

У Сами и Тэры захватило дух.

Разноцветная пыль на коже гаринафина как будто ожила и заплясала.

– …реки пересохли, трава увяла, земля перестала плодоносить, почва растрескалась, став похожей на панцирь черепахи…

Адьулек вновь и вновь ударяла в барабаны, выбивая скорбную мелодию.

Цветная пыль клубилась и перемешивалась, собиралась витками и лентами, кружа над прозрачной поверхностью.

– …чудовища пришли с гор и набросились на людей. Кровь текла рекой: гибли мужчины, женщины и дети…

Синие вихри были поглощены коричнево-охряными; алые круги раскрывались, словно зияющие пасти чудовищ; белые брызги разлетались с каждым ударом посоха, осыпаясь бледными курганами в память об ужасах, приведших к гибели людей в Пятую эпоху.

– …Мироздание обратилось вспять, Пустота поглотила Красоту. Дыхание превратилось в воющую бурю, пустившую по всей земле песчаные вихри; Молоко обратилось в Слезы, оставив после себя белые соляные отмели; Стук Сердца гремел в небесах, но не приносил утешения…

Молодые шаманки подсыпали на верхний барабан еще краски, подпитывая движущееся, текучее полотно, на котором возникали и преобразовывались узоры, означавшие все и ничего.

Тэра и сама не заметила, как ей стало интересно. Ритмичные движения танцоров, сменяющие друг друга яркие цвета, благоуханный дым и аппетитные ароматы еды, гипнотизирующий стук барабанов, ощущение неразрывной связи между зрителями и исполнителями – все накладывалось друг на друга, и от этого захватывало дух. Она перестала прислушиваться к словам, с головой погрузившись в познание. История больше не казалась ей перечислением подвигов и отношений неизвестных людей древности, а превратилась в живой спектакль, где актерами были все, включая и саму Тэру.

– Узоры складываются от вибрации барабанов. – Сами нарушила грезы принцессы.

Тэра присмотрелась к верхушке конструкции и увидела, что Сами права. Пустая опорная стойка служила резонатором для всей установки, и, когда Адьулек била по разным барабанам, натянутая на ней кожа вздрагивала и вибрировала, заставляя цветную пыль беспорядочно виться и складываться в абстрактные картины.

– …Так – кровью, голодом и жаждой – окончилась Пятая эпоха человечества. Людей изгнали из края изобилия, и боги превратили мир в степь.

Сатаари закончила свой рассказ и замерла.

Адьулек крутанулась на месте и в последний раз ударила в самый большой барабан. Затем воткнула посох в землю и схватилась за него, обернувшись вокруг, и остановилась, словно уставший от полета ястреб. Задыхаясь, она оперлась на посох, вновь превратившись из воплощения Пра-Матери в простую старую женщину. Яркая пыль прекратила плясать и осела узором из прекрасных и блеклых полос, линий, завитков, кругов, звезд.

Первая молодая шаманка взяла еще один кусок тонкой гаринафиньей кожи, а вторая принялась водить по нему кистью, смоченной какой-то вязкой прозрачной жидкостью. Когда вся кожа покрылась неизвестным составом, женщины осторожно уложили ее поверх цветного узора и раскатали узкой скалкой по «холсту».

Наконец они аккуратно сняли кожу. Цветной узор остался на ней; шаманки высоко подняли кожу, демонстрируя всем зрителям у костра. Все радостно зашумели и затянули новую песню.

– Так вот как делают голосовые картины, – догадалась Сами. – Это в прямом смысле картина, написанная звуком.

Тэра кивнула. Она была так ошеломлена, что не находила слов. Ей доводилось видеть голосовые картины в шатрах танов; Соулийян также показала невестке несколько, сделанных еще во времена деда Таквала. Но никто не объяснял, как именно их рисуют.

Хотя рассказ Сатаари был совершенно непонятен Тэре, танец Адьулек, игра на барабанах и картина оставили в ее душе неизгладимый след.

«Речь – живой организм. Как воспроизвести его словами-шрамами?»

Она начала смутно понимать суть возражений старой шаманки. История, рассказанная Сатаари и Адьулек, не предназначалась для записи. Это были не просто слова – танец, напряжение, пламя костра, жир десяти видов мяса, аромат дымящихся костей, взаимодействие шамана со зрителями, чувство общности и семейственности, дружбы и духовной близости тоже были частью повествования.

Могли ли буквы зиндари, столь плохо подходящие языку агонов, что бедному Радзутане пришлось изобретать для записи незнакомых звуков новые, не используемые в Дара диграфы и триграфы, воспроизвести красоту этого представления? Даже придумав алфавит с нуля и подогнав его под звуки степного языка, можно ли было надеяться, что на письме сохранятся особенности тона и тембра, отразятся вспотевшее лицо и мимолетные гримасы рассказчицы, чувство свободы в ее танце, разнообразие ударов, тычков, шлепков, щелчков, скребков, постукиваний и поглаживаний по барабанам, все эти многочисленные завихрения, движения, эмоции текучих разноцветных порошков, с помощью которых создавалась голосовая картина, – короче говоря, всеобъемлющее ощущение жизни в конкретный момент времени?

Абстрактная голосовая картина как будто сама противилась своему превращению в язык. Она лучше слов отражала происходящее нынешним вечером. Теперь Тэра понимала это. Картину, как и узелки на посохе Адьулек, мог истолковать только человек, помнящий все обстоятельства ее создания. Но в этом заключалась вовсе не слабость, а сила.

Тэре следовало бы догадаться прежде. Разве она сама в детстве не обожала представления сказителей в чайных домах? Разве не сбегала с уроков, чтобы посмотреть на уличных фокусников и артистов народной оперы? Не видела, как Рисана танцует в платье с невероятно длинными рукавами под аккомпанемент кокосовой лютни Куни и его песен о родных краях? Ей следовало бы помнить, что пьеса – это не только сценарий, а речь – не только слова.

Она столько лет была читателем, что забыла, что культуру невозможно отразить одним лишь письмом, что мудрость нельзя заключить в книги, что жить – значит дышать, танцевать, охотиться, забывать.

Тэра хотела было обратиться к Сами, чтобы та попросила гаринафина опустить их обратно на землю. Ей хотелось немедленно извиниться перед Адьулек, объяснить, что теперь ей стало ясно: при переходе от устной традиции к письменной, от движения к неподвижности, от охоты, пастьбы, верховой езды и полетов к оседлому сельскому хозяйству кое-что непременно будет утрачено. Тэра по-прежнему верила, что такой переход необходим, но теперь собиралась провести его ценой как можно меньших потерь.

Она опустила голову. Две молодые шаманки растянули поверх резонатора новый кусок кожи и насыпали на него цветной пыли. Адьулек отдышалась и была готова к новому танцу. Сатаари приготовилась запевать, а зрители приступили к третьей порции блюд.

Взгляд Тэры зацепился за цветную пыль. Она присмотрелась к холсту и поняла, что красочные крупинки приплясывают. Медленно, ритмично, осторожно.

Но барабаны молчали. Адьулек по-прежнему опиралась на посох.

«Почему кожа на барабане вибрирует?»

Не успела она задаться этим вопросом, как по телу ее прошла дрожь. Рива протяжно зарычал, также вздрагивая всем телом. Тэра повернулась к Сами; та пыталась успокоить гаринафина, крепко прижимаясь к его правому рогу.

Все гаринафины вокруг всполошились и заревели.

Люди вокруг костра вскакивали на ноги. Со всех ковров доносились недоуменные голоса.

Ночное небо у выхода из долины расчертили яркие огненные полосы.

«Что это? Падающие звезды? Небо разверзлось?»

Таквал бросился на середину площади, к костру:

– По гаринафинам! На нас напали!

Глава 27

Изгнанники

Тем временем в Крифи

Сквозь прутья решетки Саво Рьото смотрел на кривой прямоугольник лунного света на полу сырой камеры. Вечный рокот моря снаружи заглушал звуки мира людей, и молодой человек попытался дышать в такт ему, примиряясь с судьбой.

Холодная пещера была открыта всем ветрам. Даже зимой здесь не разжигали огонь, и Саво все сильнее кутался в тряпки, служившие ему постелью. Его дыхание облачками застывало в воздухе.

За месяцы заключения он неоднократно представлял себе ужасную гибель в пламени гаринафина, и теперь она больше не пугала его.

«Хотя бы согреюсь», – думал юноша, зловеще улыбаясь.

Он грустил лишь из-за матери, которой суждено было остаться одной, и из-за наставницы Надзу Тей. Завтра, в день Праздника зимы, той предстояло разделить его участь. В этой жизни Саво уже не сможет отплатить им за все, что они для него сделали. Не узнает истину, на которую намекала Надзу Тей, не примирит между собой две страны Укьу-Тааса – ту, что была известна ему, и ту, которая, согласно намекам наставницы, скрывалась между строк выхолощенных перевоспоминаний. Ему предстояло отправиться на Край Света и перейти горы, в надежде, что в духовном мире удастся сполна воздать двум главным женщинам в его жизни за их любовь.

Ржавая дверь камеры со скрипом открылась. Саво обернулся, ожидая увидеть тюремщика. Единственным способом попасть в камеру, устроенную прямо в скале, было спуститься на лебедке с вершины. Но для последней трапезы было, кажется, еще рановато?

Однако гость появился не сверху. Темная фигура вскарабкалась снизу и встала на краю пещеры. Незнакомец был высоким, худощавым, с наголо бритой головой, которую отсвет факелов снизу и сзади окружал неким подобием нимба. Неужели к нему явился сам Торьояна-Целитель, бог милосердия?

Незнакомец повернулся, наклонился над краем пещеры и опустил вниз руку. А когда выпрямился, в руке у него был факел. Он приблизился к Саво.

– Идем. Нельзя терять ни минуты.

Голос принадлежал его матери.

Как во сне, Саво послушно последовал за ней, не в силах задавать вопросы. Он увидел вбитый в скалу клин со скобой и привязанной к ней веревкой. Гозтан надела сыну на грудь портупею наподобие тех, что носили наездники гаринафинов, прикрепила его к веревке и начала спускать в темноту, к беснующимся волнам внизу.

Саво не чувствовал себя беспомощным; напротив, он не сомневался, что оказался в надежных руках. Он вновь ощутил себя четырехлетним малышом, вспомнив, как мать готовила его к первому полету на гаринафине. В ту пору они еще жили в Укьу – в доме, который он помнил лишь смутно, – и все пятеро его отцов наблюдали за ним, подбадривая и делясь противоречащими друг другу советами, а старый раб Ога подтягивал портупею, чтобы Саво как можно надежнее держался на груди у Гозтан.

«Молодец, – сказал ему Ога на языке дара. – Держи глаза и душу нараспашку».

«Это совсем не страшно!» – Мама наклонилась и чмокнула Саво в макушку. Затем выпрямилась, и он почувствовал, как земля ушла из-под ног. Гозтан поднялась на голову гаринафина, и крылатый зверь поднес их к своему плечу. Только тогда Саво поверил, что вот-вот взлетит в небеса.

Сейчас он был ближе к морю. На волнах раскачивался крошечный ялик, не больше рыбацких лодок, на которых местные ходили за ценным марлином.

Чьи-то грубые руки схватили юношу и усадили его в ялик. Саво покачнулся, не сразу найдя точку опоры на шаткой палубе.

Позже, когда мать присоединилась к нему, она объяснила, что это пираты. Корсары, отъявленные морские разбойники, чьим домом были бескрайние соленые просторы, в последние годы держались подальше от Руи и Дасу, опасаясь огнедышащих гаринафинов, патрулировавших небо над берегами островов. Но некоторые предприимчивые капитаны додумались заключать союзы с танами льуку. Они грабили торговые корабли дара и продавали добычу танам, которым не хватало богатств, привозимых в качестве официальной дани. Танванаки не препятствовала таким соглашениям, а иногда даже нанимала пиратские команды для выполнения задач, недопустимых для самих льуку.

Вот и Гозтан, чтобы вызволить Саво, обратилась к пиратам. Эти морские разбойники, привычные к набегам на прибрежные деревушки и ловко лазавшие по утесам в поисках укромных местечек для своих сокровищ, знали все хитрости подъема и спуска по отвесным скалам.

Теперь они должны были увезти юношу подальше от Руи и Дасу. По сравнению с гибелью в пламени гаринафина пиратская кочевая жизнь была куда приятнее.

– Свидимся, когда приедешь поторговать, – сказала Гозтан. – Может, ты даже центральные острова посмотришь, как всегда мечтал. Увидишь чудесные машины, о которых столько слышал.

Новость о том, что теперь ему придется жить вдали от дома, повергла Саво в смятение. Он невольно подумал о самых близких людях.

– А мастера Надзу Тей ты не можешь спасти?

Гозтан помотала головой:

– Я и так еле-еле уговорила пиратов дать тебе место на корабле, на это ушли все деньги. Если Диаса пожелает, будем видеться пару раз в год. Молодой парень вроде тебя пригодится пиратам, а от старой ученой им нет абсолютно никакого проку. Я сделала все, что в моих силах, чтобы спасти тебя.

Печаль словно бы ударила Саво обухом по голове. Он задрожал на холодном ветру.

Гозтан набросила ему на плечи плотную накидку, как в детстве.

Тут только юноша осознал, на какой риск пошла ради него мать.

– А с тобой что будет? – спросил он. – Если поутру меня не найдут, то сразу заподозрят тебя.

– Пэкьу и так все знает, – ответила Гозтан. – Я ведь выразила сожаление, что ты не сможешь послужить ей в Укьу-Тааса. Но это не значит, что ты не послужишь ей, да и всем нам, в другом месте.

– Не понимаю, – смутился Саво. – Что я должен…

– Хватит вопросов, – перебила Гозтан. – Все узнаешь, когда придет время. Вот, возьми. – Она что-то протянула ему.

Ощупав предмет пальцами, молодой человек понял, что это черепаховый панцирь с отметинами, но разобрать их, не глядя, не смог.

– Что это? – осведомился он.

– Карта, – пояснила мать. Затем, спустя секунду, добавила: – Она поможет тебе добраться домой, к родным.

С этими словами Гозтан нырнула в ледяную воду и поплыла прочь, не дав сыну даже ничего сказать на прощание.

– Молодец, – кивнула Танванаки и, чуть подумав, добавила: – Больше не нужно за ней следить.

Безымянный шпион ждал новых указаний. Танванаки приказала ему наблюдать за каждым шагом Гозтан, но не вмешиваться в ее дела. Пэкьу не объяснила почему, а шпион не задавал лишних вопросов. Он верил в Танванаки, как в богиню, а с богов какой спрос?

Молодая женщина мерила шагами землю, расхаживая туда-сюда: отчасти в раздумьях, отчасти для того, чтобы согреться. Поскольку Кутанрово развернула кампанию по возвращению к родным корням, пэкьу и все таны перебрались из дворца и особняков в традиционные шатры. Шатры защищали от холодных зимних ветров куда хуже, чем каменные стены, а кострище чадило гораздо сильнее, чем очаг. Но никто не жаловался, дабы окружающие не подумали, будто он или она не прикладывает должных усилий по восстановлению первозданного образа жизни льуку.

«Что вытворяет Гозтан? – кипела в душе Танванаки. Старая подруга поставила ее в неловкое положение. – Когда обнаружат, что Саво пропал, Кутанрово потребует голову Гозтан. И я окажусь бессильна ее защитить».

Девизом Танванаки всегда было: «Доверяй, но проверяй». Даже за самыми влиятельными танами – в особенности за ними – следовало внимательно следить. Безымянный шпион был ее глазами и ушами, держа пэкьу в курсе всех дел.

Танванаки еще могла отправить гаринафинов за пиратским кораблем. Вряд ли тот ушел далеко. Она уже собралась было позвать наездников, но вдруг призадумалась. Загадочные слова Гозтан по-прежнему не давали ей покоя. «Что она имела в виду, намекая, что в изгнании Саво послужит мне и всему Укьу-Тааса?» Мальчишка был с норовом и чересчур симпатизировал местным. Танванаки относила это на счет Оги Кидосу, своего собственного старого учителя, с которым Саво в детстве проводил много времени. «Увидишь чудесные машины, о которых столько слышал». Танванаки остановилась. Ее сердце бешено колотилось. Саво Рьото был одним из немногих, кто без акцента говорил на дара и по возрасту уже мог выполнять важные поручения. Прежние попытки заслать на центральные острова шпионов провалились, потому что никто из лазутчиков не смог сойти за местного. Прекрасное владение языком и знание обычаев дара – заслуга Надзу Тей – вкупе с увлечением Саво механизмами делали его идеальным шпионом.

«Неужели именно это и замышляла Гозтан?»

Гозтан говорила с сыном так витиевато, что трудно было понять, что у нее на уме. Ничего удивительного: тан-гаринафин не могла раскрыть истинных намерений перед пиратами, опасаясь, что те за большие деньги продадут Саво императрице Джиа. Она дала сыну лишь пространные намеки, чтобы тот понял, что должен делать.

Танванаки тихо усмехнулась: «Старая лиса! Да ты спасла меня!»

Даже спустя два месяца непрерывных полуночных рейдов в Крифи, судебных препирательств, публичных казней и арестов по всему Укьу-Тааса Кутанрово и не думала прекращать чистки. Тан-тигр отменила почти все распоряжения сторонников мирного сосуществования, лишила местных ученых любых привилегий, взяла под строгий надзор все местные храмы и с каждым днем отыскивала в Укьу-Тааса все новых изменников. Ее отряды вдоль и поперек прочесывали деревни, мешая крестьянам собирать урожай. Запасы продовольствия в амбарах этой зимой истощались быстрее обычного. Тиму отдали на поруки Танванаки и поместили его под домашний арест, не позволяя покидать даже собственный шатер.

Последней жертвой Кутанрово стал тайный лагерь в холмах Роро. Она привела туда группу воинов льуку, каждый из которых стремился доказать, что именно он сильнее других привержен традициям. Они напали на лагерь и перебили всех тамошних ученых в знак демонстрации «духа льуку». Когда Танванаки узнала, было уже поздно.

Напряженная политическая обстановка, господство старых танов, предвкушающих прибытие подкрепления, – все это не позволяло ей встретиться с Гозтан. Такую встречу могли расценить как поддержку сторонников мирного сосуществования, что еще сильнее подорвало бы авторитет пэкьу.

«Вот почему Гозтан не смогла предупредить меня, – сообразила Танванаки. – Теперь мне приходится разгребать за ней. Многое будет зависеть от того, как я с этим справлюсь».

Она подозвала безымянного шпиона, дожидавшегося в темноте.

– Найди мужской труп – какой-нибудь казненный из числа местных сгодится – и подложи его в камеру Саво Рьото. Сделай это как можно быстрее.

Шпион кивнул и скрылся во тьме.

Позже, уже почти на рассвете, Танванаки намеревалась вызвать гаринафина – возможно, даже полететь на нем сама в пещеру – и спалить там дотла камеру со всем содержимым. Кутанрово она скажет, что Саво был убит при попытке побега. Только Гозтан поймет, что пэкьу разгадала и одобрила ее план.

Как многое можно сказать без слов и показать без знаков.

«Ох, Гозтан, Гозтан! Куда подевались честные и открытые разговоры, вроде тех, что мы вели при первом знакомстве, когда ты прямо назвала меня избалованной девчонкой, не умеющей ухаживать за гаринафинами?»

Танванаки почувствовала грусть. Эта чужая земля заставляла всех хитрить.

«Если Саво узнает, как устроены машины дара, то станет бесценным осведомителем. Но мне не стоит отзывать пиратов и прекращать похищения умелых инженеров и механиков с центральных островов. Пусть старые таны бушуют, как зимняя вьюга; рано или поздно даже мой брат признает, что если мы надеемся победить местных и осесть на этих островах, то должны узнать все их секреты».

Она молча помолилась Пэа-Киджи, чтобы пиратский корабль в целости и сохранности добрался до цели, и стала ждать утра.

Тем временем в Пане

Яркая луна. Безоблачное небо.

Земля была далеко внизу, и на миг Джиа показалось, что она вот-вот упадет с башни Любования Луной и разобьется насмерть. Она покачнулась, размахивая руками, и с трудом отшатнулась от края балкона. Сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди. Она прислонилась к деревянной стене и издала испуганный стон.

В ответ раздался резкий смех.

Джиа повернула голову налево. Дымный вихрь превратился в фигуру женщины в платье с длинными рукавами. Густые волосы скрывали лицо, не позволяя разглядеть его черты. Но этот смех нельзя было ни с чем спутать, хотя Джиа и не слышала его вот уже много лет.

– Сестра, – прохрипела она, принимая позу мипа рари.

Других слов у нее не нашлось. Да и что можно сказать призраку?

Дымовая Рисана подошла и тоже села в мипа рари, как будто они собирались по старой памяти устроить дружеское чаепитие.

– Здесь ты убила меня, – произнесла Рисана.

Джиа не ответила.

– Ты убеждаешь себя, что сделала это ради Хадо-тики, – продолжила Рисана, – но Трон Одуванчика по-прежнему пустует под занавесом.

– Фиро пока еще не готов, – возразила Джиа.

– Как, интересно, он будет готов, если ты держишь печать Дара столь же крепко, как некогда Гегемон держал печати государств Тиро, не желая ни с кем делиться властью?

– Дело не в этом! – Джиа перевела дух, чтобы успокоиться. Нельзя было терять хладнокровие перед призраком. – Фиро думает только о войне с Неосвобожденным Дара, а это приведет к неисчислимым смертям и страданиям…

– А разве твои действия ведут к чему-то иному? Люди гибнут там сотнями, тысячами, а вскоре станут гибнуть десятками тысяч.

– Из двух зол я выбрала меньшее. – Джиа зажмурилась. – Пока Фиро не осознает, что война – плохой исход для народа, я не передам ему печать Дара.

Рисана не ответила. Женщины сидели под яркой луной; туманная фигура Рисаны светилась в серебряных лучах подобно глубоководной медузе.

Вдруг Рисана встала и принялась петь и танцевать. Вне физического тела ее движения были еще грациознее и невесомее, чем помнила Джиа.

Незримо премудрый монарх управляет,

Как матерь свою, он народ почитает.

Джиа вздрогнула. Фигура с неясными смутными очертаниями проплыла перед ее вдруг увлажнившимися глазами.

– Мне жаль Тото-тику, – Рисана прервала танец, – ибо родная мать использует его как камушек для кюпы или фигуру для дзамаки.

– Я лишь напомнила ему о том, что он и так знал, – ответила Джиа, но возражение ее прозвучало неубедительно, и она сама это понимала. Ей никогда не приходилось ни перед кем оправдываться, но Рисана – другое дело. Возможно, из нее вышла бы лучшая императрица.

Рисана насторожилась. Джиа не видела ее лица, но поза говорила о том, что собеседница смотрит на нее с любопытством и жалостью.

– У меня всегда хорошо получалось читать сердца людей, – проговорила Рисана. – Лишь твое я прочесть не могу. Не знаю, говоришь ли ты правду или настолько закормила себя ложью, что эта ложь стала для тебя истиной.

– Я люблю Тиму больше жизни, – ответила Джиа. – Но ради народа Дара я не откажусь от задуманного. Зубы на доску.

Поразмыслив, Рисана кивнула.

– Что ж, тебе жить с этим решением. – Ее туманная фигура начала таять в воздухе.

Раздались крики, стоны и вой. Джиа в страхе покрутила головой. Повсюду вокруг заклубился дым, собираясь в человеческие фигуры. Рин Кода, Тэка Кимо, Скелет-Хохотун, другие заключенные, на которых она ставила опыты, безымянные воображаемые мужчины и женщины из Неосвобожденного Дара…

Все они были мертвы из-за нее. Пали жертвами ее интриг.

Они приближались к ней с бесформенными лицами, разевая кровавые рты, сквозь которые дул леденящий душу ветер. Джиа попыталась убежать, но призраки окружили ее, не пропуская в башню.

Джиа закрыла лицо ладонями и свернулась клубочком на земле, съежившись, насколько возможно. Ледяное дыхание призраков обдавало ее голые плечи, ледяные кровавые капли окропляли руки. Она закричала…

Дзоми шла за первым и вторым «плавниками дирана» по извилистым открытым галереям дворцового сада к покоям Джиа. Обычно министры не посещали императрицу в столь поздний час, после отхода ко сну. Но о последних новостях, которые привезли только что вернувшиеся с острова Руи корабли, следовало доложить как можно скорее.

Идя быстрым шагом, Дзоми посмотрела на яркую луну.

«Смотришь ли и ты на эту луну, любимая? Как бы мне хотелось, чтобы луна стала зеркалом и позволила через океан увидеть твое лицо, а тебе – мое…»

Она отогнала эти мысли. Ее тоска по Тэре была столь сильна, что причиняла вполне ощутимую физически, лишающую сил боль, и единственным лекарством было с головой погрузиться в работу. Но Дзоми все равно бередила эту рану, словно язвочку во рту, которую нельзя просто взять и перестать лизать.

Женщины вошли в личные покои императрицы и свернули в длинный коридор, ведущий к ее спальне.

И тут внезапно раздался леденящий кровь вопль.

Шидо и Ви сорвались, будто стрелы с тетивы. Дзоми побежала за ними, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Ничего страшного, просто кошмар приснился, – оправдывалась Джиа.

Такой ответ не удовлетворил Ви и Шидо. Они переглянулись.

– Госпожа… – начала Ви.

– Все хорошо, – перебила ее императрица тоном, не терпящим возражений. – Оставьте нас.

«Плавники дирана» нерешительно поклонились и исчезли в тенях.

– Садись. – Джиа пригласила Дзоми за маленький чайный столик.

Та подчинилась и села в позе геюпа.

Джиа сохраняла властный вид даже в ночной рубашке, с растрепанными волосами и без макияжа. От обезумевшей, дрожащей и бешено вращающей глазами пожилой женщины, которую Дзоми на миг увидела, вбежав в спальню вслед за «плавниками дирана», не осталось и следа, как будто она была порождением дымовых иллюзий консорта Рисаны. Дзоми даже засомневалась, видела ли все это на самом деле.

– Раз уж ты пришла в столь поздний час, новости должны быть действительно важными, – нетерпеливо произнесла Джиа, также садясь в позе геюпа. – Докладывай.

Дзоми достала донесение госпожи Раги и выложила его на стол.

Императрица развернула свиток и начала читать столбцы логограмм. Спальню освещали лишь две свечи, и она проводила по логограммам пальцами, помогая зрению при помощи осязания. Дзоми показалось, что пальцы ее дрожат, но уверенности в этом не было. Секретарь предусмотрительности поднялась, чтобы зажечь масляные лампы.

Когда она вернулась, Джиа уже закончила чтение и сказала:

– Я хочу услышать твое мнение.

– Мое внимание привлекли несколько моментов, – начала Дзоми. – Во-первых, признание Ноды Ми в том, что за последние три месяца было вырезано больше деревень, чем за последние три года. Во-вторых, сообщения плотников из плавучего дока о публичной казни большого количества ученых. Это значит, что в отношении ученых уже не работают прежние поблажки.

– Я тоже это заметила, – кивнула императрица. – Раги пишет, что на сей раз Нода Ми делился с нею информацией охотнее, чем прежде, и очевидно, что он сильно боится льуку. Что это за Надзу Тей, о которой он говорит?

– Боюсь, об этой женщине почти ничего не известно. – Дзоми покачала головой. – Я спросила у Кого, и ему удалось выяснить, что в сводках имперских экзаменов она упоминается как токо давиджи, однажды пожертвовавшая Императорской библиотеке Пана несколько предположительно запрещенных манускриптов.

– Она участвовала в программе «Золотой карп»?

– Да, но особых успехов не продемонстрировала. Надзу Тей не дошла до финальной части экзаменов. Наверное, поэтому уехала на Руи во время правления Четырех Безмятежных Морей. Думала найти спрос на свои ограниченные таланты в краях, где население менее образованно.

Джиа немного поразмыслила. Представила, как эту женщину сжигают пламенем гаринафина, и с трудом подавила дрожь. Когда знаешь имя человека, он становится для тебя более реальным. Императрица поняла, что Надзу Тей теперь будет приходить к ней вместе с другими призраками.

– Не нужно строить домыслы о ее ученых заслугах или отсутствии таковых, – пожурила она Дзоми, которая была склонна преувеличивать значение экзаменов. – Пусть в Зале мутагэ установят памятную табличку в честь Надзу Тей и внесут ее имя в списки мучеников.

– У нас нет доказательств ее верности Дому Одуванчика, – возразила Дзоми. – Эта женщина могла сотрудничать с льуку, но в какой-то момент перестать быть для них полезной.

– Даже соглашатели иногда спасают жизни, – ответила Джиа. – Не спорь со мной.

– Слушаюсь, ваше величество. – Дзоми удивилась тому, с каким пылом императрица отстаивала Надзу Тей. Ненадолго задумавшись, она продолжила: – Все это не так интересно, как последний пункт доклада госпожи Раги. Танванаки требует повысить дань к весне. Ранее мы ежегодно увеличивали объем на одну десятую, но теперь она требует поставлять в двойном количестве все, кроме золота. А также запрашивает коров.

– Чем ты это объяснишь?

– Чистки и казни могут быть следствием временной борьбы за власть при дворе, – предположила секретарь предусмотрительности. – Но такое повышение объема дани не похоже на простую проверку нашей силы воли. Скорее всего, в Неосвобожденном Дара возникли серьезные неурядицы, и Танванаки ожидает проблем с продовольствием.

Джиа кивнула:

– Разумеется, мы примем ее требования. Нельзя, чтобы народ Руи и Дасу умирал с голоду.

– Безусловно, – процедила Дзоми сквозь зубы. Она сжала кулаки, как будто готовясь к удару. Затем добавила сдержанным, рассудочным тоном: – Похоже, наши мольбы были услышаны. Мы надеялись на политический кризис в Неосвобожденном Дара, и боги его устроили.

– Немедленно поставь Кого в известность. Пусть планирует увеличение поставок.

Они еще некоторое время обсуждали этот вопрос, а затем Дзоми пожелала императрице спокойной ночи.

– Хотелось бы знать, что именно послужило причиной перемен в Крифи, – сказала она перед уходом. – Видно, баланс политических сил резко изменился. Надеюсь, с принцем Тиму все хорошо.

Джиа ничего не ответила. Но когда секретарь предусмотрительности уже была в дверях, произнесла:

– Грядет Великая экзаменация. Я собираюсь поставить тебя во главе комиссии вместо Кого.

– Почему? – Дзоми остановилась.

– Ты всегда хотела реформировать экзаменационный процесс, и я решила дать тебе такую возможность.

– Удивлена, что вы об этом помните.

– Следить за льуку чрезвычайно важно, однако при этом нельзя забывать о творчестве и науках. По долгу службы ты обязана уделять внимание разработке новых машин и поиску талантливых ученых. Не позволяй мыслям о возможной войне вытеснить заботы о нуждах мирного времени. На войне первое правило: не становись похожим на своего врага.

– Понимаю, – поклонилась секретарь предусмотрительности.

Пока «плавники дирана» провожали ее из дворца, Дзоми мысленно составила письмо Фиро. До истечения договора о ненападении с льуку оставалось всего двадцать четыре месяца, а до открытия прохода в Стене Бурь – двадцать восемь. Император наверняка сочтет нестабильность в Неосвобожденном Дара хорошим поводом собрать внушительную армию для атаки.

«Императрица, безусловно, права, однако и император тоже».

Она вновь подняла глаза на луну и ускорила шаг.

После ухода Дзоми Джиа еще долго не могла уснуть.

Как ни страшно было это признавать, она боялась закрыть глаза.

Призраки обязательно вернутся.

Дзоми сказала, что нестабильная обстановка при дворе льуку в Крифи – подарок богов. Джиа не знала, как боги отреагируют, узнав, что смертные приписывают им это. Да, расшатать власть льуку и предотвратить распространение их кастовой системы на весь Дара было необходимо, но любой государственный переворот, даже направленный против жестокой власти, стоит человеческих жертв. Понять это дано лишь тому, кто знает цену ответственности, тому, чьи руки умыты кровью невинных.

Борясь со сном, Джиа достала свои заметки об опытах и перечитала их. Испытания показали, что новый сорт цветов, выведенный за последние несколько месяцев, подходит для выполнения ее задач. Вскоре «плавникам дирана» будет поручено найти место для выращивания растения в промышленных масштабах.

Куни использовал рисовое поле и сад в качестве наглядного пособия, дабы дети осваивали таким образом науку управления государством, но в метафорическом смысле возделыванием земли занималась Джиа: именно она удобряла слабые побеги мира, выпалывала сорняки войны, создавая систему управления, при которой было не важно, в чьих руках находится печать Дара.

Стремление к совершенству было основой ее искусства. Хорошие травники держали собственные сады и выводили новые виды растений, пробуждая в них качества, изначально уже заложенные природой. При помощи избирательного опыления и вдумчивого прививания можно было делать цветы еще более прекрасными, ароматы – еще более чарующими, а плоды – более питательными.

На умение пробуждать природу – в прямом и переносном смысле – Джиа полагалась всегда. Именно так она подтолкнула подозрительного Тэку Кимо к восстанию, гордую Гин Мадзоти – к превышению полномочий, а мнительного Рина Коду – к предательству друзей. Благодаря этому умению она выяснила истинные намерения льуку, выдав им сведения о грядущем открытии прохода в Стене Бурь, и спровоцировала Тиму собственноручно поставить крест на наивном проекте мирного сосуществования, воззвав к его идеалам. Джиа не всегда знала, как именно воплощались ее замыслы, но с самого начала понимала, что должна культивировать стремления, таящиеся в сердцах честолюбивых мужчин и женщин.

– Еще чуть-чуть, – прошептала она, и сама не зная, к кому обращается: к богам, Фиро, Тиму или призракам, не дающим ей спокойно спать.

Нельзя позволить Фиро напасть на Неосвобожденный Дара. Тамошние люди и без того изрядно намучались, а от войны пострадают в десятки раз сильнее. Тэра наверняка разберется с льуку на их родине, но здесь задача по спасению народа Дара ценой наименьших страданий лежала на плечах Джиа.

– Еще чуть-чуть, – вновь прошептала она. Это было все, что она могла произнести вслух.

Джиа могла признаться в своих деяниях лишь призракам: Рину, Тэке, Рисане, Скелету-Хохотуну, а теперь еще и Надзу Тей. Ее прошлые и будущие поступки противоречили всем принципам морализма, всем идеалам чести и справедливости, всем догматам богов Дара и материнским инстинктам. Она станет изгоем для своего народа, но так будет правильно.

Содрогнувшись, императрица громко всхлипнула, а потом горько зарыдала.

О, как же ей хотелось спать!

Глава 28

Беженцы

Тайный лагерь агонов в долине Кири у подножия гор Края Света, двенадцатый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ

Долина Кири пылала.

Оцепенев, Тэра смотрела, как вдали пикирующие гаринафины поливают огнем амбары, коптильни, склады, хижины и шатры. Все припасы, накопленные за год – точнее, за несколько лет, – за считаные часы обратились в пепел.

Они с Торьо и детьми, сидевшими во время нападения рядом на ковре, в ужасе бежали прочь. Агоны-наездники вскочили на гаринафинов, чтобы попытаться дать отпор вторжению с воздуха, а агоны-воины и солдаты-дара схватили оружие, дабы отразить не менее жестокую наземную атаку. Все вокруг погрузилось в хаос и суматоху. Ездоки не могли найти своих напарников, солдаты потеряли из виду командиров. Мужья разделились с женами, а дети – с родителями. Повсюду раздавались вой, вопли и крики о помощи, звучали приказы, которые никто не мог исполнить.

Сильнейшие воины Таквала и личная стража командора Типо То привели в убежище на краю долины группу растерянных и ошалевших беглецов.

Пока дети прятались в пещере, Тэра отважно оставалась снаружи, не обращая внимания на призывы спрятаться.

Звезды скрылись за огненными полосами, вся долина озарилась сиянием тысяч факелов, когда две армии схлестнулись во мраке. Хрустели кости, лилась кровь, сыпались на землю внутренности. Вдали эхом разносились предсмертные крики и стоны умирающих.

Беспомощно стоя у пещеры, Тэра смотрела, как все, созданное ею за последние семь лет, гибнет в огне. Снег завихрился от взмахов мощных крыльев; два раненых гаринафина снизились, ломая деревья на пригорке, и гулко приземлились на уступе рядом с пещерой. Оба животных еле дышали от усталости.

Первым из них управлял Таквал. Его волосы наполовину сгорели, на лице красовался уродливый ожог. За наброшенную на гаринафина сетку цеплялось несколько обгоревших и окровавленных мужчин и женщин. Кое-кто еще шевелился и стонал, другие уже не подавали признаков жизни.

Вторым крылатым зверем управляла Вара Роналек при помощи Тоофа и Радии – льуку, которых агоны приняли к себе. С сетки этого гаринафина, ведомого и защищаемого первым, спустились Адьулек, Сатаари, Годзофин, Типо То, Радзутана, Сами и еще несколько высокопоставленных агонов и дара.

– Почему вас так мало? – осведомилась Тэра.

– Многие отказались улетать без детей, – ответила пребывавшая в ступоре Сами. – Но всех ребятишек нам было не увезти… поэтому они остались умирать.

Тэра с болью закрыла глаза. Большое количество детей в долине Кири было одним из главнейших ее достижений, символом плодотворного союза агонов и дара. Она едва могла представить, перед каким страшным выбором оказались родители: дети не могли сражаться и стали бы лишней обузой для гаринафинов, поставив под угрозу жизни всего экипажа – но как заставить себя улететь без них?

– Я так понимаю, что надежды нет? – хриплым шепотом спросила она у мужа.

Таквал неуверенно кивнул:

– Их слишком много. – Он не мог сдержать слез, борясь с подступившим к горлу комом.

– А где твоя мать?

– Ей… надоело убегать. Она руководит сопротивлением. Организует отвлекающий маневр. Сказала… чтобы я спасался во что бы то ни стало. Что доверяет меня тебе.

Слезы хлынули по щекам Тэры. Их было не остановить. Соулийян, желавшая лишь одного – укрыться от войны, от льуку и жить мирной жизнью, решила больше не прятаться. У Тэры были сложные отношения со свекровью, но она искренне любила ее и считала родным человеком.

«Осина и хотела бы стоять смирно, да ветер не дает».

Внизу в долине можно было различить уцелевших гаринафинов, собравшихся в воздухе тесной кучкой. Льуку наседали. На земле они уже полностью заняли поселение; лишь в паре уголков долины Кири агоны и дара еще сопротивлялись. Льуку значительно превосходили обороняющихся числом и умением, да к тому же на их стороне было преимущество внезапности. Исход битвы не оставлял сомнений.

– Как это произошло? – задавалась вопросом Тэра, в глубине души надеясь, что все это лишь дурной сон.

– Все из-за нашей неосторожности. – В глазах Таквала отразились сожаление, укор и чувство вины. – Слишком много охотились… кого-то наверняка заметили. – Спустя миг он простонал: – Вольу…

Сперва Тэра истолковала это как обвинение.

– Что Вольу? Думаешь, он предал нас?

Но ужас и боль во взгляде мужа подсказали, что она ошиблась.

– …и Слиюса-Ки, – закончил Таквал, отворачиваясь.

Догадка и одновременно чувство стыда ударили в сердце Тэры, как два молота. Передавая сведения в долину Кири, Вольу рисковал собой и всеми, кто положился на него. Ожидалось, что в эти дни льуку расположатся в долине Чаши Алуро, но подтверждение от дяди Таквала не пришло. Внезапное нападение могло означать лишь одно: Вольу раскрыли. Он почти наверняка был казнен, а оазис агонов горел, как и долина Кири.

Они и в самом деле потеряли все.

Хотя Таквал не обвинял жену, груз вины придавил ее плечи, не позволяя свободно дышать. Это ведь она настаивала на нападении, хотя Соулийян была против того, чтобы атаковать льуку, пока те приносят жертвы богам. Тэра буквально заставила Вольу шпионить на них, необдуманно подставив под удар и его самого, и всех, кто жил в Слиюса-Ки. Да вдобавок еще и охотники, готовясь к нападению, постоянно покидали их лагерь.

Но, что было хуже всего, Тэра чувствовала, что к беде привела ее собственная настойчивость, с которой она стремилась отложить атаку до тех пор, пока льуку не соберутся в Татене. Ею двигало желание в первую очередь уничтожить города-корабли. Излишнее выжидание означало, что Вольу требовалось дольше скрывать свою деятельность; охотники тоже расслабились после нескольких успешных вылазок. Вместо того чтобы хранить бдительность, все жители долины Кири готовились к Празднику зимы и предавались чревоугодию. А промедление прежде всего давало льуку больше времени, чтобы раскрыть заговор и принять меры. Если бы они атаковали льуку в долине Чаши Алуро, всего этого можно было избежать.

«Вот к чему привели заносчивость, высокомерие и чрезмерная самоуверенность, – отчитывала себя Тэра. – Гибель стольких людей на моей совести. Я считала себя всезнающей, настаивала, чтобы все было по-моему, и в результате теперь мы потеряли все».

– Вотан, – задыхаясь, проговорила Типо То. – Когда мы нанесем ответный удар?

Она прислонилась к большому валуну, поддерживая руками изрядно выступающий живот.

– Контратаки не будет, – ответил Таквал, сочувственно глядя на нее.

– Как это не будет? Но ведь Нмэджи остался там! И наши сын и дочь тоже! – воскликнула Типо. – Вы сказали, что мы за ними вернемся!

– Я обманул, – невозмутимо признался Таквал. – Капитан Гон попросил меня солгать, иначе вы не согласились бы улететь с нами.

– Мы должны вернуться! Нмэджи их не удержать…

– Он уже мертв, – перебил ее Таквал. – Как и ваши дети.

По перемещению факелов в долине было ясно, что наспех выстроенная линия обороны агонов была сметена.

– Неправда! Они живы! Они ждут нас! – Типо оттолкнулась от валуна и, пошатываясь, закричала: – Вы не можете бросить моего мужа и детей!

– Одумайтесь, иначе мы все погибнем! – парировал Таквал. – Моя мать тоже там!

Типо уставилась на него. Она изо всех сил старалась сдерживаться, и ее лицо содрогалось от усилий.

– Ваш муж и моя мать остались, чтобы дать нам и нашим детям, рожденным и будущим, надежду на спасение. Ради ребенка, которого вы носите под сердцем, и всех этих… сирот, – он указал на пещеру, откуда выглядывало около дюжины пар испуганных глаз, – не допустите, чтобы их жертва оказалась напрасной.

Типо опустилась на землю и зарыдала.

– Что… что нам делать дальше? – спросила Тэра слабым беспомощным голосом, презирая себя за это.

– Нужно рассредоточиться и укрыться в горах до рассвета.

– Но все, что мы построили, останется здесь.

– Бегство – единственный выход, – твердо заявил Таквал. – Помнишь, что говорила моя мать? Мы обязаны убежать, иначе никогда уже не сможем отомстить.

– И как мы будем жить в горах? – недоумевала Радия. – Зима в самом разгаре, а у нас нет провизии.

– А кто сказал, что мы возьмем тебя с собой? – бросила Типо, уставившись на двух льуку с нескрываемой яростью. – Ваши сородичи жгут и убивают там, внизу. Возвращайтесь к ним!

Радию аж перекосило от боли и гнева, но она не успела ответить, поскольку вмешался Тооф.

– Не надо, – шепнул он ей.

– Тооф и Радия – члены моего клана, – твердым, не терпящим возражений тоном заявила старая Вара Роналек. – Посмотри на их раны. Тооф закрыл меня от копья, вот почему он хромает. Я готова доверить им свою жизнь.

– Нет времени пререкаться, – нетерпеливо произнес Таквал. – Радия и Тооф жили с нами много лет и ни разу не дали повода усомниться в себе.

Типо То промолчала, однако ее взгляд не смягчился.

– В горах будет тяжело, но на равнине оставаться нельзя, – ответил Таквал Радии. – Там негде укрыться от патрульных на гаринафинах. Это будет равносильно самоубийству.

– Переберемся через горы Края Света? – предположила Тэра.

– Это невозможно. – Таквал помотал головой. – Они такие высокие, что даже гаринафин их не перелетит. Уйдем как можно глубже и попытаемся отыскать укромную долину.

– Проще сказать, чем сделать, – пробормотала Радия. – Чтобы не попасться на глаза врагам, даже гаринафинам придется ковылять пешком.

Таквал кивнул:

– Лететь можем по ночам. Но днем придется оставаться на земле под прикрытием деревьев.

Тооф с тревогой посмотрел на детей в пещере:

– С нами слишком много ребятишек… Может, оставить их…

– Нет! – резко перебила Тэра. – И речи быть не может. Я не брошу своих детей.

Она знала, что в тяжелые времена в степи выше всего ценили жизнь воинов. Старики добровольно уходили умирать, если истощались запасы еды, а детей бросали в случае нападения превосходящих сил врагов. В племени, сохранившем своих воинов, могли родиться новые дети, но в случае гибели здоровых мужчин и женщин в расцвете сил уже некому будет по прошествии времени отомстить за павших.

Однако Тэре претила такая логика. Больше двадцати лет назад, во время войны Хризантемы и Одуванчика, Куни Гару оставил Тэру и Тиму, которым тогда было примерно столько же лет, сколько сейчас Кунило и Рокири, в осажденной крепости, а сам сбежал. В конечном счете это решение позволило Куни одержать победу, но в его отношениях с Тиму произошел непоправимый разрыв. Тэра не собиралась повторять отцовских ошибок.

– Даже не думайте об этом, – согласился с ней Таквал, и жена бросила на него благодарный взгляд.

– Можно придумать, как спасти ребятишек, чтобы при этом они не стали нам обузой, – настаивал Тооф. – Например…

– Нет, – решительно оборвал его Таквал. – Если льуку нашли долину Кири, то и детей они в любом укрытии отыщут. Мы возьмем их с собой и будем надеяться на лучшее.

– Родители ребятишек сегодня погибли, сражаясь с льуку, – добавила Тэра. – Мы не предадим их, бросив детей.

Она умолчала о том, что спасенные мальчики и девочки – лишь крошечная часть всех детей поселения. Но спасение даже нескольких выживших имело для Тэры символическое значение: пока они рядом и в безопасности, чувство вины не может полностью ее одолеть.

Радия с Тоофом переглянулись и вздохнули, но не стали больше возражать.

– Пора уходить, – решил Таквал, оглянувшись на пылающую долину и еще кружащих над ней вражеских гаринафинов. – Льуку увлеклись уничтожением лагеря и не ищут беглецов.

Тэра мешкала. Ее пугала мысль о том, чтобы вновь становиться беженцами, бросив все, что было построено с нуля.

– Тэра, хватит уже жертв, – сказал ей Таквал. – Если немедленно не двинемся в путь, наши друзья погибнут ни за что. Пока мы живы, время и возможность отомстить найдутся.

Тэра тупо кивнула. Придется смириться с тем, что выбранный ею путь привел в никуда. Теперь выбора не было.

Пока все готовились к бегству, она задумалась, узнали ли их враги о том, что существует безопасный путь в Дара. Если узнали, то останется ли еще время, чтобы уничтожить города-корабли льуку до отплытия? Путешествие до Дара занимало год, и новая флотилия должна была уйти из Укьу-Гондэ за полных двенадцать месяцев до того, как в Стене Бурь откроется проход. На то, чтобы предотвратить такое развитие событий, у Тэры оставалось лишь семнадцать месяцев.

Тем временем на окраине Тиро-Козо, тайной тренировочной базы гаринафинов императора Монадэту

Как только гонец из гарнизона закончил докладывать, Фиро вскочил в воздушный корабль и помчался к крепости, расположенной за горами. Там он обнаружил двух задержанных, которых окружали бдительные часовые.

– Ренга, – с улыбкой обратился к Фиро Офлуро, когда тот сошел с корабля и пешком приблизился к ним, – ну и лютые же у вас караульные. Ни на секунду не спускали с нас глаз. Присел посрать, а эти двое на меня так уставились, что не вышло кишки расслабить. – Его дыхание застывало на холодном зимнем воздухе, совсем как у гаринафинов.

– Они просто выполняют все мои предписания, – рассмеялся Фиро.

Он окинул взглядом супружескую пару. За прошедшие два месяца в уголках их глаз прибавилось морщинок, но в целом выглядели оба неплохо. Даже под плотной шубой было заметно, что госпожа Сока должна вот-вот разрешиться от бремени.

– Надеюсь, ухабистая дорога не сильно утомила вас и не навредила ребенку! – воскликнул Фиро и повернулся, чтобы приказать стражникам принести подушки для сидения и переносную печь.

Но госпожа Сока лишь рассмеялась, погладив живот.

– Мы с ребенком не неженки. По-моему, малышу нравится ездить со мной. А вот когда я сижу спокойно, сразу пинается – скучно ему.

Фиро озабоченно заметил, что семейная пара почти не привезла с собой багажа, несмотря на то, что ехали они из самой Фасы.

– В дороге что-то случилось? – поинтересовался он.

– Ничего страшного, – ответила госпожа Сока. – Благодаря вашим документам нам никто не препятствовал. Мы купили ферму и приготовились к зиме. Соседи попались разные – одни добрые, другие не очень. Да и чиновники тоже были всякие. Кто помогал, а кто и нет.

Она отвечала беззаботно, но Фиро все равно почувствовал, что дела обстояли куда сложнее. Офлуро как-никак был льуку. Разумеется, чиновники и простолюдины не жаловали его, несмотря на все документы.

– Местные травили вас? Я напишу губернатору…

– Не стоит, ренга, – ответил Офлуро.

– Магистраты относились к нам непредвзято, но ненависть везде дорогу найдет. – Госпожа Сока взяла мужа за руку. – На это можно ответить лишь любовью.

– Ты получила свободу передвижения, однако остальные вольны ненавидеть тебя, и никто не в силах им сие запретить, – добавил Офлуро. – Мы знали, на что идем, ренга, а потому не жалуемся. И вообще, мы приехали сюда по иной причине.

– Ясно, – кивнул Фиро. – И по какой же?

– Хотим здесь жить.

Император не поверил своим ушам.

– Что?.. Но почему?.. С какой стати вы вдруг изменили решение?

– Всю дорогу до Фасы мы боялись, что вы пошлете за нами убийц, – признался Офлуро. – Спали в верхней одежде, держали лошадей взнузданными. Ехали окольными тропами, чтобы сбить со следа ваших ищеек…

– Но я никого за вами не посылал! Я же дал слово, что предоставлю вам свободу и не буду мешать.

– Теперь-то мы знаем, что так оно и есть. Но не сразу смогли в этом убедиться.

– Почему вы вообще решили, что я стану вас преследовать? – недоумевал Фиро.

– В Укьу и в Укьу-Тааса говорят, что дара всегда лгут.

На это у императора не нашлось ответа.

– Когда мы поняли, что никаких преследователей нет, – продолжил Офлуро, – то решили обосноваться в Фасе, но…

– Ему не сиделось на месте, – перебила мужа госпожа Сока. – Все причитал, что мы допустили ошибку.

– Какую ошибку? – Фиро с недоумением посмотрел на наро-вотана льуку.

– В степи бытует поговорка: «Не только ездок выбирает себе гаринафина, но и гаринафин выбирает ездока». Раз уж вы были готовы довериться мне, то я, как принято у нас, льуку, должен был довериться вам. Ошибкой было усомниться в вас. Я решил приехать сюда, чтобы исправить ее.

– Фермер из него никудышный. – Госпожа Сока любовно тронула мужа за руку. – Торговаться не умеет, разгребать навоз брезгует… по крайней мере, коровий.

У Фиро вдруг потеплело на душе, а к горлу подступил комок. Зимняя стужа уже не казалась ему такой лютой.

– Офлуро, госпожа Сока, я польщен, – ответил он и закашлялся. – Надеюсь, я стану достойным наездником и оправдаю ваш выбор.

– Кто сказал, что вы наездник? – Офлуро помотал головой. – Смотрю, вы совсем не поняли мое сравнение. Это я наездник, а вы – гаринафин. – Он хулигански ухмыльнулся. – Разве не для этого вы меня уговаривали?

– О чем речь?.. – Кровь отхлынула от лица Фиро.

– Не сложно было вас раскусить, – сказал Офлуро. – Я ведь поклялся, что не выдам военные тайны Укьу-Тааса, но вы все равно не отставали. Я не ученый и не шаман, но даже мне ясно, что вам от меня нужно. Если не военные секреты, то другие знания… – Он поднял руки, сцепил большие пальцы и помахал остальными, как крыльями. – Ума не приложу, где вы достали гаринафинов, но, очевидно, хотите, чтобы мы с Сокой научили вас на них летать.

– Вы… знали? – Фиро никак не мог прийти в себя от неожиданности. – Но все равно…

– Думали, я помчусь к Танванаки и потребую в обмен на эту информацию сделать меня таном-волком? – спросил Офлуро. – Что вы, ренга. Вы человек доверчивый и прямолинейный. Я и сам такой, поэтому вы мне нравитесь. Если кто-нибудь заглянет нам в глотку, то увидит задницу, потому что у нас с вами кишки недостаточно извилистые, чтобы держать внутри всякие дерьмовые интрижки…

Госпожа Сока разразилась громким смехом, а Фиро покраснел, стараясь не подать вида, что ему и самому смешно.

– По правде говоря, подозреваю, что у вас душа льуку.

Тут император не сдержался.

– Вот уж комплимент так комплимент, – расхохотался он.

– Привыкайте, ренга. Если будете прилежно трудиться, сделаю из вас толкового наездника. Но предупреждаю: ухаживать за гаринафинами и ездить на них я вас научу, однако ни о каких подлых фокусах даже и речи не заводите. И о слабостях Укьу-Тааса – тоже.

– Договорились.

Где-то в заснеженных горах вдруг завыли волки. Их вой на многие мили разлетелся по округе.

– Даже волк, родич льуку, одобряет мое решение, – заметил Офлуро.

– Волк также пави Фитовэо, нашего бога войны, – возразил Фиро. – Это добрый знак.

– Ладно, хватит уже болтовни, – сказал льуку. – Ну что, поехали?

– Муж с ума сходит от скуки, – посмеиваясь, произнесла госпожа Сока. – Прямо как наш ребенок – только дай покататься.

– А ты сама как будто не такая? – бросил Офлуро. – Жизнь слишком коротка, чтобы штаны на земле просиживать. В небесах куда лучше. Кстати, ренга, раз уж мы целых два месяца знали вашу тайну и не выдали ее, скитаясь по всему Дара, может, сделаете исключение и позволите нам с Сокой изредка выезжать из лагеря? Иногда страсть как хочется в город выбраться.

– Посмотрим, – с улыбкой ответил Фиро. Подумав, он добавил: – Мой отец был бы рад с вами познакомиться. Его всегда привлекали интересные и талантливые люди.

И с этими словами юный император двинулся к воздушному кораблю, который должен был доставить их в Тиро-Козо. Офлуро и госпожа Сока последовали за ним.

Тем временем к северу от Большого острова

– Тацзу, зачем ты суешь нос в дела, которые тебя не касаются? Почему неотступно и с такой ненавистью преследуешь беглеца?

– Ненависть тут ни при чем. В моей природе забавы ради обрушивать на море шторма и перебрасывать корабли с волны на волну.

– Тогда не обижайся, когда я явлю тебе свою природу.

– Руфидзо, это тебя Киджи подначил? Он же простофиля и вертопрах! Только не говори, что наш братец попросил тебя вступиться лишь потому, что Танванаки о нем вспомнила. На островах Руи и Дасу нас теперь презирают, называют ложными богами!

– Вот я и докажу им обратное.

Небо было ясным и спокойным.

Не прошло и минуты, как луна и звезды скрылись за тучами, хлынул дождь, насквозь промочив паруса и превратив палубу в скользкий каток.

Пираты забегали по палубе, пытаясь зарифить потяжелевшие паруса. Саво – зеленый моряк (как в переносном, так и в самом прямом смысле) – старался им не мешать.

Он схватился за мачту, чтобы не упасть в воду. Прижимаясь к дереву, юноша как будто услышал два громких голоса: на ветру и в волнах. Голоса эти спорили. Один напоминал биение крыльев тысячи соколов-мингенов, а другой звучал, словно скрежет зубов тысячи акул. Каким же крошечным показался ему в тот миг корабль, сколь ничтожной – человеческая жизнь. Как беспомощны мы перед лицом великой бури, будь она естественной или рукотворной.

Огромная волна, похожая на язык чудовища конца Пятой эпохи, приготовилась облизнуть корабль, и Саво понял, что все пропало.

Часть четвертая

Рощи, обласканные солнцем

Глава 29

Великая экзаменация

Пан, третий месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать шесть месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

Среди угловатых стен и крутых крыш ученого квартала цилиндрический Экзаменационный зал выделялся, как гриб на поленнице.

А в этот день сходство стало еще более явным: бунтующие ученые посрывали с петель двери и оконные ставни, ободрали деревянные доски со стен общежитий и ближайших лавок и выстроили вокруг зала высокие баррикады.

На баррикадах, взявшись за руки, плечом к плечу стояли сотни кашима, самых многообещающих студентов со всего свободного Дара, и никого не пропускали в Экзаменационный зал. Глядя на выстроившихся напротив солдат, студенты под руководством Рэдзы Мюи, ученой из Туноа, дочери солдата и крестьянки, скандировали:

– Пугает ли нас тюрьма?

– Нет!

– Готовы ли мы сдаться?

– Никогда!

– Что нам нужно?

– Настоящий экзамен!

…

Обычно в это время уже публиковали оценки за сочинения и вывешивали список фироа, чтобы пана мэджи – лучшие из лучших – могли начать подготовку к Дворцовой экзаменации. Однако на этот раз Великая экзаменация проходила необычно. В начале года, когда кашима собрались в Пане, глава экзаменационной комиссии Дзоми Кидосу объявила, что испытуемым будет запрещено писать на классическом ано, а также смешивать логограммы с буквами алфавита зиндари, как нередко делали в официальных документах. Вместо этого сочинения предлагалось писать разговорным языком, используя исключительно зиндари. Кроме того, темы для сочинений теперь брались не только из классики ано; позволялось также развивать и свободные темы, руководствуясь личным опытом.

(Прежние требования заставляли экзаменуемых творчески подходить к описанию волнующих их проблем. Например, Сами Фитадапу в свое время была вынуждена начать сочинение с подборки цитат Поти Маджи и Юшина Пидаджи о роли китов в жизни ано и сложном испытании ро́дами – как будто эти мужчины что-то знали о родах! – и лишь ближе к середине подвела повествование к доказательствам практики акушерства среди китов. Но даже тогда ей пришлось подкреплять результаты собственных исследований мало применимыми к данной теме цитатами из классиков.)

– Больше никакого пресмыкательства перед сомнительным авторитетом классиков, никакого навязывания устаревших логограмм и архаических литературных форм классического ано, – объявила Дзоми. – Да начнется эра свободного мышления, где речь соответствует письму!

Ошалевшие кашима потребовали у двора разъяснений.

«Разъяснять здесь нечего, – гласил ответ, написанный буквами зиндари, выглядевшими на шелковом свитке с официальной печатью секретаря предусмотрительности столь же нелепо, как высеченные в нефрите учетные книги торговца рыбой. – Участники экзаменации, использовавшие хоть одну логограмму, будут отстранены от испытаний».

Кашима потребовали аудиенции у секретаря предусмотрительности, однако результат встречи просто поверг их в шок.

– Я уже много лет просила школы и академии Дара уделять особое внимание письму буквами зиндари, – сказала Дзоми Кидосу. – В чем проблема?

– Это полезно только для учащихся, не стремящихся к высоким целям. Для тех, кому письмо нужно, чтобы вести учет и сочинять послания деловым партнерам, слугам и арендаторам, – возмущались представители кашима. – Разговорный язык не учит ничему важному.

– Значит, теперь в почете будут учащиеся, внимательно относящиеся к переменам вокруг, – парировала она. – С ростом торговли и туризма все больше жителей Дара пишут, используя разговорный язык.

Осознав, что секретарь предусмотрительности рассуждает на полном серьезе, донельзя раздосадованные и рассерженные кашима покинули ее кабинет. Дзоми решила, что инцидент исчерпан. Однако в день Великой экзаменации многочисленная группа соискателей заблокировала вход в Экзаменационный зал, не пропуская никого, включая и саму Дзоми, прибывшую для проведения испытаний. Когда коменданты попытались разогнать протестующих силой, начался настоящий бунт. К тому времени, когда о происходящем доложили в городской гарнизон, кашима успели приковать себя к стенам Экзаменационного зала и объявить голодовку.

Опасаясь кровопролития, премьер-министр Кого Йелу прибыл к Экзаменационному залу, дабы убедиться, что солдаты не применят силу против ученых, многие из которых были еще неопытными юнцами. С наступлением вечера Дзоми Кидосу была вынуждена объявить, что Великая экзаменация переносится на следующий день.

Наутро число протестующих только увеличилось: к ним присоединились преподаватели и исследователи из Императорской академии, а также лаборанты, прежде принимавшие участие в Великой экзаменации. Они сочли своим долгом выступить против низведения учебного процесса до недопустимого, с их точки зрения, уровня. Сочувствующие жители Пана приносили протестующим пищу и воду – почувствовав, что сопротивление секретарю предусмотрительности может увенчаться успехом, про голодовку забыли по истечении первого же дня сопротивления. Торговцы разбили неподалеку лавки, чтобы обслуживать любопытных зевак.

Дзоми отказывалась идти на попятную. На следующий день она вновь попыталась приступить к Великой экзаменации.

Однако протестующие, как и прежде, отправили ее восвояси несолоно хлебавши.

Противостояние затянулось на три с лишним недели. Петиции из адвокатской коллегии, осуждающие поведение Дзоми Кидосу, стопками копились на столе императрицы Джиа; сказители уже сочиняли о героических протестующих драматические пьесы, полные невероятных деталей и удивительных подробностей; губернаторы и аристократы со всей страны присылали в столицу гонцов, заступаясь за своих кашима, а чиновники и министры с нетерпением ждали следующего судебного заседания, чтобы указать императрице на вопиющее превышение полномочий секретарем предусмотрительности.

Но никакой ответной реакции из дворца не последовало, Джиа упорно хранила молчание.

Фиро в гневе выскочил из зала Тайного совета, не попрощавшись ни с кем, кроме Тана Каруконо и Дзоми Кидосу.

«Болваны! Бесхребетные трусы! Помойные крысы, не видящие ничего, кроме грязи под собственным носом!»

Он вышел напрямик через Западные ворота дворца к взлетно-посадочной площадке, не обращая внимания на фрейлин и придворных, которых распугал его мрачный вид. Фиро устал от пустых разговоров. Он хотел поскорее вернуться в Тиро-Козо и заняться действительно важными делами.

«Ох, мамочка, если бы ты только была императрицей Дара! Ты служила отцу опорой во всех его военных кампаниях, ты заступалась за людей, стонущих под ярмом кровожадных тиранов. Уж ты бы точно не повернулась спиной к жителям Неосвобожденного Дара. Если бы не твоя нелепая гибель, ты стала бы регентом, а я сейчас был бы истинным императором. У народа Руи и Дасу появилась бы надежда».

– Хадо-тика!

Он сбавил шаг. Кричала его младшая сестренка Фара. Она стояла у извилистой тропинки, что вела в дворцовый сад, с корзинкой на плече. Чуть позади Фиро заметил госпожу Сото.

– Ада-тика, – смягчив выражение лица, ответил он. Затем сдержанно кивнул старой воспитательнице. – Тетушка Сото. Зачем пожаловали?

– Тебя повидать, зачем же еще? – ответила Фара. – Мы с Айей попросили поваров приготовить твои любимые рисовые шарики с лотосовой пастой и финиками. Мы с тетушкой Сото собираемся позавтракать на траве возле озера Тутутика. Пойдешь с нами? Мы раздобыли три новых сорта цветочного чая с Аму, вот заодно и попробуем. Я, между прочим, составила несколько новых логографических загадок – ты наверняка поломаешь над ними голову. Заодно посмотришь, что Айя придумала с моим воздушным кораблем…

– Прости, сестрица, не могу. Дела не ждут. – Увидев, как разом сникла Фара, он вздохнул. – Спасибо за рисовые шарики. Возьму с собой в дорогу.

Девушка заскрежетала зубами:

– Ладно, скажу напрямик: дело не только в этом. У нас тут беда с Великой экзаменацией приключилась. Я втайне пригласила вожаков протестующих ученых. Если ты выслушаешь их и поможешь уладить разногласия с Дзоми, то значительно поднимешься в глазах имеющих степень ученых. Заручившись их поддержкой, тебе нечего будет опасаться Гимото, как бы он ни ублажал государыню-тетушку.

– Послушай сестру, – поддержала Фару госпожа Сото. – Гаринафины до вечера никуда не улетят.

– Народ Руи и Дасу страдает! Как я могу спокойно пить чай, жевать сладости и болтать с книжными червями об их ничего не значащей карьере? – Фиро слишком поздно понял, что его слова звучат как упрек. – Я вовсе не хочу сказать… То есть я понимаю, что вы хотите как лучше, но… словом, я не могу.

– Значит, встреча с Тайным советом не дала плодов? – спросила госпожа Сото.

Юный император в ответ лишь молча вздохнул.

Он приехал в Пан, чтобы доложить о достигнутых успехах и выдвинуть новые требования. Офлуро и госпожа Сока работают лучше всяческих ожиданий. Под их руководством сильное гаринафинье войско удастся создать уже через год. Фиро хотел, чтобы императрица – в свете недавних сообщений о беспорядках на Руи и Дасу – распорядилась немедленно собирать флотилию для освобождения захваченных льуку островов. Такую возможность нельзя было упустить.

Но весь Совет, за исключением Тана и Дзоми, выступил против его предложения. Одни утверждали, что деньги нужнее школам и морским торговцам, другие не хотели провоцировать льуку, третьи цитировали антивоенные высказывания Кона Фиджи, четвертые настаивали, что нестабильность в Крифи – выдумка самих льуку, которые для отвода глаз распускают подобные слухи. Несноснее всех оказался Кого Йелу: он одну за другой приводил причины, почему расходовать средства на армию неблагоразумно. Императрица почти все время молчала, но в итоге приняла сторону большинства. На атакующую флотилию не выделили ни монеты.

– Не думай, что Джиа забыла о жителях Руи и Дасу, – сказала Сото. – Просто ты требуешь слишком многого.

– Слишком многого? – Кровь прилила к лицу Фиро. – Во время правления Четырех Безмятежных Морей, когда Дара не процветал, как сейчас, мы смогли выставить большую флотилию воздушных кораблей с шелкодвижимыми копьями и стрелами и остановить льуку в заливе Затин. А сейчас, по прошествии восьми мирных, сытых лет, у нас вдруг недостаточно денег, чтобы это повторить?

– Твоя тетушка дальновидна. Она понимает, какими последствиями грозит переориентировка государства на войну. Восемь лет назад на кону стояло существование всего Дара, а потому не оставалось иного выбора, кроме как бросить все средства и ресурсы на оборону залива Затин. Но вспомни, как быстро после заключения мирного договора императрица отправила на пенсию ветеранов, как она приказала разобрать дорогостоящие суда и орудия, чтобы перенаправить их составные части на нужды мирного производства, как отстранила от власти генералов и адмиралов…

– До сих пор не пойму, зачем Джиа все это сделала. Такое чувство, что она испытывает сильную неприязнь к военным.

– Так оно и есть, – подтвердила Сото. – Я уже говорила тебе: ей через многое пришлось пройти рядом с твоим отцом. Но важнее всего то, что Джиа видит, как одержимость войной может погубить страну. Государства Тиро под властью Гегемона держали многочисленные армии даже в мирное время, и в годы войны Хризантемы и Одуванчика военные управляли всей политической жизнью. Ни одному генералу или адмиралу не хотелось терять власть, и поэтому они ежегодно запрашивали все больше морских и воздушных кораблей, больше солдат, больше лошадей. Торговцы и производители, наживавшиеся на военных заказах, подкупали чиновников и требовали, чтобы двор увеличивал объем закупок; любому честолюбивому человеку было ясно, что для завоевания статуса в обществе нужно выбирать военную карьеру. В конце концов армия стала когтями, в которых испустило дух само государство…

– Это она так говорит, – перебил Фиро. – А мне кажется, на самом деле все гораздо проще. Государыня-тетушка слишком дорожит печатью Дара и видит во мне угрозу.

Фара ахнула и оглянулась, опасаясь, что столь резкое высказывание брата могли подслушать.

– Ты заблуждаешься, – горячо возразила Сото. – Забыл, что случилось с Мэташи, некогда самым могучим государством Тиро? Его разорвали на части три непомерно честолюбивых генерала, постоянно увеличивавшие свои войска. Когда у армии не остается внешних врагов, она неизбежно обращается против своего народа. Джиа хочет тебя защитить…

– Вы рассуждаете о смутных опасностях, которых еще нет и в помине, и о гипотетических рисках отдаленного времени, – ответил Фиро, нисколько не беспокоясь, что его могут подслушать. Разочарование Тайным советом вырвалось на поверхность. – Наращивание военной мощи – необходимость. Через два года Стена Бурь расступится, и оттуда ринутся набравшие силу льуку. Если просто сидеть и ждать, то нам нечего будет им противопоставить. Готовиться к удару нужно уже сейчас.

– Джиа уверена, что у Тэры все получится. Никаких подкреплений льуку не получат, – уверенно заявила Сото.

Юный император хрипло, скептически рассмеялся:

– Я не меньше других верю в сестру, но глупо полагаться только на нее, там, за океаном. Это все равно что надеяться, что боги в последний момент явятся нам на помощь, поскольку мы добры и набожны. Боги помогают лишь тем, кто сам помогает себе. Неужели государыня-тетушка всерьез верит, что льуку просто возьмут и уплывут домой, если мы ничего не будем делать?

– Я не знаю, что думает Джиа, – призналась Сото. – Она не привыкла делиться своими мыслями. Но если ты доверишься тетушке и дашь ей чуть больше времени…

– У жителей Руи и Дасу нет больше времени!

Фиро поклонился бывшей няне и быстро обнял Фару, шепнув ей на ухо:

– Береги себя, сестренка. Я знаю, что ты желаешь мне добра, но не стоит навязывать другим историю, которую они не считают правильной.

С этими словами он ушел, не оглядываясь.

Фара молча проводила брата взглядом. Затем сердито топнула ногой, утирая слезы разочарования.

– Твое дело – дать совет, – со вздохом промолвила Сото. – А уж Фиро самому решать, принять или его отвергнуть.

– Забудьте, – хлюпая носом, отозвалась Фара. – Хватит с меня политики, которая мне уже поперек горла стоит! Ну и семейка!

Ни та ни другая не заметили двух крупных воронов, черного и белого, которые взлетели в воздух, сорвавшись с верхнего сука дерева.

Вороны опустились рядом со скальным прудом неподалеку от «темной комнаты» Фары. Из пруда на поверхность поднялся золотой карп.

– Если бы только Джиа сотрудничала с Фиро…

– …а не пререкалась с ним, будто они смертельные враги!

– Сестрицы, нельзя заставить двух смертных, чьи идеалы противоположны, шагать рука об руку в одном направлении.

– С каких это пор ты заделалась знатоком человеческого мышления?

– Может, просветишь нас, что замышляет Джиа?

– Постойте, постойте! Кана и Рапа, не обижайтесь. Я просто отмечаю, что мы можем лишь подсказывать смертным, а они, будь то взрослые или дети, сами решат, куда им двигаться.

– Тутутика, если бы только твоя подопечная сумела наладить отношения брата с императрицей…

– …то мы бы значительно приблизились к цели.

– Сестрицы, вы все лишь о себе да о своих желаниях волнуетесь. А как насчет моих желаний? Ведь мы все хотим разного. Фитовэо хочет, чтобы Фиро повел в поход большую армию, независимо от того, какими окажутся последствия. Вы желаете, чтобы дара непременно одержали верх над льуку, будь то силой или хитростью. Киджи стремится защитить как народ Руи и Дасу, так и льуку, но не знает, как это сделать. Руфидзо вовсю спасает беженцев. Я хочу, чтобы все дружили и не трогали мою любимую принцессу. А Тацзу…

– …Никто не знает, чего хочет этот мутный недорыб.

– Верно. Но раз уж мы не можем договориться даже между собой, глупо надеяться, что у нас получится направлять смертных.

– Про Луто забыли. Он единственный из нас всегда точно знал, что делать.

Миновав маленький изогнутый мост Правил, Дзоми Кидосу вошла в частное крыло дворца, где императорская семья отдыхала от публичного внимания. На ее официальном придворном платье было вышито изображение весов, на которых лежала рыба, – этот символ Дзоми сделала официальной эмблемой своего министерства. Ранней весной в таком наряде было прохладно.

Ей не хотелось идти сюда, оказавшись в весьма затруднительном и щекотливом положении. Однако ее профессиональная репутация была под угрозой. Дзоми нуждалась в авторитете и четких указаниях, а это могла предоставить только императрица.

Она никогда не обращалась к Джиа, используя уважительный титул «ренга», но за годы совместной работы привыкла одновременно бояться императрицу и восхищаться этой женщиной. В разное время Джиа была для нее матерью, учителем, противником, подругой, а иногда – никем из вышеперечисленных. Дзоми никак не могла разгадать императрицу. Чем больше она узнавала о Джиа, тем меньше знала ее.

Однако сейчас Дзоми крайне в ней нуждалась.

Она осмотрела Дворцовый сад. Задержала взгляд на теплице, установленной на месте грядки таро, возле которой император Рагин когда-то разговаривал с ее учителем Луаном Цзиаджи. Разнообразные травы росли теперь на месте живого лабиринта, где в былые времена гулял Дзато Рути, дискутируя о морализме со своим любимым учеником Тиму. Кустики обезьяньих ягод были посажены там, где Тэра – ее ненаглядная Тэра – остановила Дзоми, чтобы поболтать, когда та спешила на памятную встречу с императрицей, на которой решалась судьба Гин Мадзоти.

«Все меняется. Земля принадлежит живым, а не мертвым, – подумала Дзоми Кидосу. – А как насчет тех, кто жив, но находится далеко от нас?»

Разглядывая цветы, Дзоми как наяву увидела стройную фигурку девочки, которая выскочила из сада подобно грациозному дирану, остановила ее и принялась что-то лепетать, краснея до кончиков ушей. Она как будто вновь услышала нежный смех той девушки, что однажды сидела рядом на скале, держа ее за руку и глядя на умытый дождем мир. Словно бы опять почувствовала тепло ее дыхания на своих губах и биение ее сердца в такт своему.

«Ах, Тэра, где же ты сейчас? Жива ли ты?»

Воспоминания внезапно прервал мужской смех. Дзоми нахмурилась.

Из-за теплицы выскочили двое юношей, едва ли старше двадцати лет от роду, и со смехом спрятались за большими цветочными горшками. Их привлекательные лица показались Дзоми знакомыми, но вот имен она вспомнить не могла – императрица так часто меняла свои живые игрушки, что запоминать их не было никакого смысла.

– Кого первого поймаю, тот сегодня будет спать на полу! – воскликнул игривый голос – тот же самый голос, что одним словом мог решить судьбы миллионов человек.

Дзоми выпрямилась в полный рост и отвесила поклон-джири в направлении источника звука. Придорожные кусты расступились, и перед нею появилась Джиа Матиза Гару, регент Дара.

На императрице была шелковая красно-золотая мантия традиционного кроя, которая вполне подошла бы ученому из ее родной Фасы, если бы не цветовая гамма и вышитый узор из одуванчиков под воротником и на длинных ниспадающих рукавах – символ императорской семьи. На ногах у нее были деревянные сандалии с кожаными ремешками, крайне удобные для хождения по земле и грязи. В последнее время Джиа предпочитала носить мужские мантии, наряжаясь в женские платья лишь по официальным поводам, и в Пане у нее нашлось много подражательниц. Теперь в столице можно было встретить и знатных дам, и купчих в привлекающих взгляд мантиях мужского фасона.

Джиа неспроста считалась законодательницей мод. Сейчас, когда ей было уже за пятьдесят, ее красоту сравнивали с красными осенними кленами и золотыми деревьями гинкго, более яркими и величественными, чем свежая весенняя зелень и легкомысленная пышность лета. Хотя огненно-рыжие волосы императрицы уже тронуло тусклое серебро, ее взгляд стал еще более острым и проницательным, пробирая до дрожи всех, кто отваживался посмотреть ей в глаза.

Джиа огляделась в поисках своих юных любовников. А когда вместо них заметила Дзоми, то кивнула, улыбнулась и жестом попросила ее подойти.

– Рэрэ, Момо, игра окончена. Ступайте на кухню и скажите, чтобы принесли чаю в Подлунную беседку.

Дзоми поклонилась ниже, чтобы спрятать невольную улыбку. Очевидно, даже саму императрицу не интересовали имена любовников; она звала их кличками, больше подходящими домашним котам.

От мужчин, считающих, что своими постельными умениями они могут завоевать расположение самой могущественной женщины в мире, возвыситься таким образом и обеспечить свои семьи, не было отбоя. Императрица заваливала их дорогими подарками и всячески баловала, но в супруги не брала и до государственных дел не допускала. Ее невоздержанность раздражала старых моралистов, но Дзоми считала это забавным. Ее учитель, Луан Цзиаджи, не во всем следовал традиционным правилам приличия, и Дзоми подозревала, что Джиа вела распутный образ жизни не столько ради плотского удовольствия, сколько ради того, чтобы показать всем свою силу и власть.

Секретарь предусмотрительности собралась с духом, выпрямилась и подошла к императрице. Неторопливым шагом они прошли через сад к святилищу Ясного Кокона, одному из высочайших строений на территории дворца. Рядом на берегу озерца, питаемого ручьем, через который Дзоми только что перешла, стояла беседка.

Джиа то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть какой-нибудь листик или понюхать цветок, делая пометки на восковой табличке, засунутой за пояс. Дзоми шла в нескольких шагах позади, распутывая клубок мыслей. Ей нужно было посоветоваться с императрицей по нескольким вопросам. Почти все заседание Тайного совета прошло за обсуждением требований Фиро, ни на что иное не осталось времени. Впрочем, это было даже к лучшему: Дзоми предпочитала решать свои дела с глазу на глаз, не отвлекаясь на бюрократические уловки и позерство.

Ну что ж, начнем с самого простого вопроса.

– В прошлом месяце с островов Руи и Дасу пришло тридцать пять плотов с беженцами. Это в два с лишним раза больше, чем в позапрошлом.

– Что они рассказывают об обстановке в неосвобожденных землях? – спросила императрица, остановившись у изгороди, поросшей лозой. Она достала садовые ножницы и принялась подстригать разросшиеся побеги.

Дзоми вздохнула. Джиа никогда не интересовалась самочувствием беженцев, только информацией, которой те могли поделиться. Хотя императрица всегда рассуждала о благополучии «народа Дара», судьбы отдельных жителей страны ее как будто не волновали. Ну не странно ли?

– Многие рассказывают, что там творятся сущие зверства. – Дзоми постаралась не выдавать эмоций. Сколько бы раз она ни перечитывала подобные доклады, они всегда становились для нее потрясением, опустошали и пугали ее. – За малейшие провинности истребляют целые деревни, а наибольшим гонениям подвергаются ученые. Людей сжигают огнем гаринафинов… – Голос Дзоми сорвался. В памяти всплыли последние минуты ее матери, Аки Кидосу, и это не позволило молодой женщине договорить.

Джиа промолчала.

Секретарь предусмотрительности дождалась, пока гнев, горечь и ненависть улягутся, как разбушевавшийся прилив, и сглотнула подступивший к горлу комок. После чего продолжила:

– Подробности изложены в моем докладе. Достоверных новостей о принце Тиму нет; беженцы прибыли из мелких деревень и ничего не знают о придворных делах.

Она заметила, как руки Джиа дрогнули, однако ее собеседница тут же успокоилась.

– Скажи, а дознаватели беседовали с новоприбывшими до того, как те встретились с ранее поселившимися здесь беженцами? – спросила Джиа.

– Я… – неожиданный вопрос смутил Дзоми, – точно не знаю. Насколько мне известно, в отдельных случаях наши служащие позволяют беженцам воссоединиться с родственниками, и лишь потом допрашивают их. А те, кто прибыли сюда раньше, нередко сами участвуют в спасательных операциях.

Императрица резко прекратила стричь изгородь, убрала ножницы и пошла прочь, недовольно шелестя рукавами. Дзоми ненадолго остолбенела, а затем поспешила следом.

Джиа довольно долго шла быстрым шагом, а потом остановилась, чтобы отдышаться.

– Дзоми, – произнесла она спокойным тоном, – ты секретарь предусмотрительности. Твоя работа – собирать информацию, вести внутреннюю и внешнюю разведку. Нам практически неоткуда получать сведения, кроме как от экипажей кораблей, которые возят дань, и от этих беженцев. Как ты можешь быть такой беспечной?

– Боюсь, что не понимаю суть ваших претензий.

– Каждый новый плот с беженцами – бесценный источник информации о льуку. Крайне важно, чтобы эта информация поступала к нам без инородных примесей. Если новые беженцы успеют пообщаться со старыми, то смогут понять, какие истории нужно рассказывать, чтобы разжалобить чиновников. Это приведет к преувеличению масштабов злодеяний льуку и повторению уже известных нам сведений.

– Представить не могу, что беженцы станут лгать… – Дзоми покраснела и невольно повысила голос.

– Я не обвиняю их в злонамеренной лжи. Но я читала сотни докладов, многие из которых удивительно похожи, вплоть до подробностей особо жестоких казней и слов, произнесенных командирами льуку. Желание добиться наивысшего сострадания заложено в человеческой природе, поэтому люди подстраивают свои рассказы под ожидания аудитории. Позволяя беженцам встречаться с теми, кто может их, так сказать, натаскать, ты непредумышленно предоставляешь им возможность подчеркнуть и приукрасить те факты, которые, по их мнению, мы хотим услышать, и опустить подробности, которых мы не знаем.

Хотя столь прагматичная позиция Джиа была Дзоми не по душе, императрица рассуждала вполне здраво.

– Приношу извинения за беспечность. Обещаю внести правки в протокол приема беженцев и впредь не допускать безнадзорных встреч между оседлыми переселенцами и новоприбывшими, находящимися под наблюдением.

– Дзоми, проницательности тебе не занимать, – сказала Джиа. – Чего тебе не хватает, так это… желания признавать замысловатость человеческого сердца. Ты хочешь, чтобы все в мире четко делилось на черное и белое, доброе и злое, лживое и правдивое. Но работа с людьми гораздо сложнее, чем работа с механизмами.

Дзоми была не согласна с этим утверждением, однако не видела смысла оспаривать замечание.

– Резкий рост репрессий может означать, что в Неосвобожденном Дара окончательно отошли от политики мирного сосуществования, но мы пока не знаем почему.

Императрица невнятно фыркнула, словно бы этот вопрос совершенно не интересовал ее. Взгляд Джиа был усталым; она едва подавила зевок. Дзоми слышала, что в последнее время Джиа не спалось по ночам и она порой дремала днем в саду в окружении молодых любовников. Придворные врачи осторожно намекали, что императрице следует ограничить плотские утехи, но Дзоми сомневалась, что причина плохого сна кроется именно в этом.

– Госпожа Раги сообщает, что в ходе весенней миссии Нода Ми вновь намекнул, что льуку покрывают пиратов, похищающих талантливых ученых у берегов Диму и Димуши, – продолжила Дзоми. – Я считаю, что нельзя больше ограничиваться лишь наблюдением и усилением охраны; пора переходить к активным действиям.

– Что у тебя на уме?

Женщины дошли до Подлунной беседки, где слуги уже расставили чайные приборы и разложили сладости. Джиа жестом пригласила гостью сесть напротив. Императрица сложила ноги в позе геюпа; секретарь предусмотрительности сделала то же самое.

Дзоми глубоко вдохнула. Следующий вопрос был гораздо сложнее.

– Лучшая защита – это нападение. Я хочу отправить корабли прочесать море к югу от полуострова Каро и зачистить его от пиратов. После того как мы урезали бюджет военного флота, пираты осмелели настолько, что уже бросают якорь у берегов Экофи.

– Ты обсуждала это с Таном? – спросила Джиа. – У него давно руки чешутся разделаться с пиратами.

– Да. Адмирал считает, что может выделить достаточно морских и воздушных кораблей.

– А кто будет руководить облавой?

– Он хотел бы возглавить экспедицию сам, а в качестве наблюдателя пригласить… императора.

Дзоми воспользовалась молчанием собеседницы, чтобы налить им обеим чаю. Опасаясь, что военачальники станут слишком независимыми, Джиа создала систему военных наблюдателей. К командирам дивизий, флотилий и эскадр были приставлены назначенные ею наблюдатели, обладающие равными с ними полномочиями. Эти люди выбирались из числа гражданских чиновников и подчинялись лично императрице. Их первостепенной задачей было держать честолюбивых командиров в узде. Они также выступали в роли стратегических советников, следили за обучением и снабжением солдат и проверяли на достоверность рапорты о боевых достижениях. Теперь любые военные походы и операции командир обязан был согласовывать с наблюдателем.

Джиа твердо вознамерилась не допустить повторения восстания Тэки Кимо или генеральских бунтов эпохи государств Тиро.

Учитывая, как активно Тан Каруконо поддерживал призыв Фиро к вторжению на утраченные северные острова, он наверняка рассчитывал, что в этом направленном против пиратов походе юный император наберется боевого опыта и заручится поддержкой флота.

– Не годится, – предсказуемо ответила императрица. – Дом Одуванчика выставит себя на посмешище, если отправит усмирять горстку корсаров первого адмирала флота и самого императора. Это попросту нелепо.

– Я тоже так считаю, – согласилась Дзоми. Политические игры по-прежнему были сложны для нее, но за годы службы императрице она кое-чему научилась. – У меня есть другая кандидатура.

– И какая же?

– Айя Мадзоти, имперская принцесса.

Джиа глотнула чая, взяла костяной нож и рассеянно разрезала пополам печенье с начинкой из зеленой фасоли. Взяв одну половинку, она придвинула тарелку к Дзоми и вопросительно вздернула бровь.

– Айе всего восемнадцать, но она с детства изучает военное дело, – торопливо заговорила секретарь предусмотрительности. – После гибели маршала Мадзоти она поставила себе целью стать не менее успешным военачальником, чем ее покойная мать. Она прекрасно ездит верхом и стреляет. Учителя также отмечают ее успехи в фехтовании. Айя дополнила трактат маршала о войне и знает его наизусть…

– Мне прекрасно известны ее успехи в изучении военного дела – в немалой степени благодаря твоим постоянным разглагольствованиям, – но реального боевого опыта у Айи нет…

– Поэтому крайне важно дать ей возможность получить этот опыт. Если подумать, это просто идеальная ситуация…

– Хватит. Остановись.

Дзоми не без труда проглотила остаток приготовленной речи.

– Какова твоя истинная цель? – Императрица вперила в собеседницу ледяной взгляд. – Ты уверена, что рекомендуешь эту девушку за ее личные достоинства? Или тобой движет привязанность к ее покойным родителям?

«А разве ваша подозрительность в отношении Айи не продиктована предвзятостью по отношению к ее отцу и матери?»

Секретарь предусмотрительности стиснула зубы и не позволила язвительному замечанию вырваться наружу. По правде говоря, Дзоми понимала, что императрица отчасти права. Луан Цзиаджи был ее учителем, а Гин Мадзоти – заступницей и покровительницей. Дзоми считала их вторыми родителями, и вполне естественно, что эта привязанность распространялась и на их дочь. Кроме того, она терзалась чувством вины за то, что сама сыграла значительную роль в посрамлении репутации Гин, а потому всячески стремилась предоставить Айе возможность проявить себя. Когда после смерти матери девочку удочерила императорская семья, Дзоми уделяла много внимания ее образованию, а принцесса в ответ с головой погрузилась в изучение военной стратегии и тактики.

– Родословная Айи говорит лишь в пользу ее таланта, а не наоборот, – упорствовала Дзоми. – Девушка унаследовала отцовский ум и материнские способности, так сказать инстинкт победителя…

Дзоми остановилась. Если уж говорить начистоту, эта похвала была явным преувеличением. Айя усердно училась, но выдающимися успехами похвастаться не могла. Самой Дзоми с легкостью давались любые науки, и ее часто раздражало, что принцессе подчас требуется разжевывать новый материал. Бывало, что девочка уходила с уроков в слезах.

Официально трактат Гин Мадзоти о войне дописала Айя, но на деле основную работу сделала Дзоми. Порой ей казалось, что юная принцесса куда сильнее интересуется украшением пирожных с Фарой и чертежами удобных диванов, чем военной тактикой и историей. Эти предметы она изучала из чувства долга, не получая никакого удовольствия. Но Дзоми утешала себя мыслью, что все придет со временем.

– Айя Мадзоти – прирожденный тактик, – сказала она императрице.

– А еще она унаследовала отцовскую горячность и материнское высокомерие, – парировала Джиа. – Чем чаще ты говоришь Айе, что она станет великим генералом, тем сильнее проявляются ее недостатки.

– Я не согласна, ваше величество. Но даже если и так, то эти недостатки можно исправить с опытом, которого Айя не получит, если будет все время сидеть в столице…

– Мы можем спорить так целый день и ничего не решить.

Дзоми уставилась на императрицу. Затем вдруг поднялась, отошла от стола, опустилась на колени в позе мипа рари и отвесила земной поклон.

– Это еще что? – изумилась Джиа.

– Я больше не буду спорить, – смиренно промолвила секретарь предусмотрительности. – Ваше императорское величество, я никогда ни о чем вас не просила. Пожалуйста, не откажите мне в этой просьбе.

Джиа долго сидела молча, но Дзоми не поднимала головы.

– Ладно, – со вздохом сдалась императрица. – Пусть Айя Мадзоти возглавит экспедицию против пиратов. Надеюсь, это послужит ей в той мере, в которой ты рассчитываешь.

Дзоми села. Ее глаза светились благодарностью. Затем она вновь поклонилась.

– Прекрати, – велела Джиа. – Кого предлагаешь поставить наблюдателем?

Секретарь предусмотрительности выпрямилась и на коленях подползла к столу, где снова села в позу геюпа. После чего спросила:

– Как насчет Гори Рути?

– Мужа Раги?

Дзоми кивнула:

– Он человек внимательный и здравомыслящий, способный судить непредвзято, хотя и немного тщеславный. У Гори Рути есть опыт общения с льуку, поэтому ему по силам помочь Айе.

Она надеялась, что императрица не станет возражать против супруга госпожи Раги, ведь Джиа всецело доверяла своей фрейлине.

– Годится. Сообщи Тану о моем решении и отправь Айю на морскую базу в Гинпен. Пусть начинают приготовления. Строго-настрого запрети ей кому-либо рассказывать о предстоящей экспедиции. Не нужно облегчать работу шпионам.

Дзоми кивнула.

«Сейчас императору нужнее всего умелые молодые командиры, разделяющие его взгляды, – подумала Дзоми. – Если благодаря новому опыту Айя станет той, кем должна, то у Фиро все равно что появится еще одна рука. Только тогда мой родной остров будет освобожден; только тогда мой народ окажется в безопасности».

– На этом все? – Императрица подавила очередной зевок и глотнула чая.

Секретарь предусмотрительности стиснула зубы. Очевидно, Джиа не собиралась облегчать ей задачу.

– Есть еще одно дело… вопрос о Великой экзаменации.

– А, ты принесла мне список пана мэджи?

– Увы… нет. Как вам известно, проведение экзамена невозможно из-за протестов.

– Невозможно? Я была уверена, что у тебя все под контролем, раз за целый месяц не было сделано никаких уступок.

Этот завуалированный упрек заставил Дзоми покраснеть.

– Мне непонятны ожесточенность и настойчивость протестующих, а также их… несговорчивость.

– Не сдерживай себя. – Императрица усмехнулась. – Излей душу, пожалуйся вдоволь. Я вижу, ты считаешь, что к тебе относятся несправедливо.

– Это правда, – призналась Дзоми. – Меня особенно тревожит, что наиболее рьяные из протестующих кашима родом из беднейших районов Дара, где уровень образования в классическом ано и близко не сравнится с частными школами Хаана или Волчьей Лапы. Возглавляет протесты Рэдза Мюи: она, как и я, крестьянская дочь! Да ведь этим студентам переход на разговорный язык только на руку!

– Так ли это? – усомнилась Джиа. – Не уверена… Логографическое письмо и ограничение цитирования классиков ано уравнивает шансы экзаменуемых. Все, богатые и бедные, должны изучать одни и те же книги. Переход на разговорный язык и позволение писать сочинения на вольные темы, основываясь на личном опыте, дает преимущество состоятельным и привилегированным, ведь жизнь их детей куда богаче: они могут позволить себе путешествовать по далеким городам, любоваться предметами искусства, наслаждаться музыкой, вращаться в светских кругах и так далее.

– Но… – Дзоми опешила. – Я не думала… Я пыталась…

– Порой наши намерения приводят к совершенно противоположным результатам. У учащихся из низших сословий могут быть и другие причины возражать против твоих реформ. В отличие от студентов из Хаана или с Волчьей Лапы, для которых высокий ранг на Великой экзаменации – лишь оценка их давно доказанных талантов, эти студенты могут опасаться, что если они попадут в число фироа, то сие спишут на переход на разговорный язык, тем самым принизив их заслуги и лишив радости настоящей победы.

– Но это же нелепо и недальновидно, – возмутилась Дзоми. – А если они действительно так считают, то еще и эгоистично. Переход на разговорный язык и алфавит зиндари задуман не только для личного блага экзаменуемых; он пойдет на пользу всем бедным жителям Дара, которым недоступно…

– Не надо…

Но Дзоми уже разошлась и не могла прервать свою пылкую речь.

– Вы сами поддержали мое намерение поощрять использование букв зиндари, и я думала, что спустя столько лет хотя бы некоторые академики станут со мной солидарны. Использование алфавита зиндари ведет к повышению грамотности детей и взрослых, а запись правительственных документов разговорным языком позволила сотням тысяч граждан самостоятельно составлять договоры и соглашения, не опасаясь нечистых на руку магистратов и сборщиков податей. Но в школах почему-то продолжают трястись над логограммами…

– Не всякий вопрос имеет логический ответ, – изрекла Джиа. – Ты уже много лет проповедуешь переход на разговорный язык в письме. С твоей статистикой и фактами никто не спорит. Но ты не принимаешь в расчет доводы сердца.

– Что вы… имеете в виду?

– Дзоми, скажи, где хранятся данные последней переписи населения Гэджиры?

– Ну… где-то в архивах Имперского казначейства. Точно не знаю.

– А «Гитрэ юту»?

Дзоми не поняла, почему императрица вдруг вспомнила о старой книге Луана Цзиаджи, где тот, словно в блокноте, записывал наблюдения над льуку и первоначальные расчеты о том, как ведет себя Стена Бурь. Вопрос показался ей совершенно нелогичным.

– У меня дома, лежит на письменном столе возле кровати.

– Любопытно, что в одном случае ты назвала лишь здание, а в другом – точное расположение… Скажи, если вулканы Кана и Рапа вдруг начнут одновременно извергаться и Пан окажется под угрозой уничтожения, а у тебя будет время спасти только одну книгу: ты побежишь в Имперское казначейство за данными о переписи или домой за «Гитрэ юту»?

– За «Гитрэ юту», разумеется.

– А почему? Наблюдения Луана давно устарели и не несут практической пользы, а данные переписи будут полезны при восстановлении столицы. Чем ты можешь обосновать свое решение? Представь мне неопровержимые доказательства и факты. Проанализируй этот выбор.

Дзоми промолчала.

– Несколько лет назад Танванаки потребовала в качестве дани все наши личные украшения, – продолжила императрица. – Мне пришлось расстаться с несколькими бесценными нефритовыми подвесками, и я до сих пор не могу выйти в свет при полном параде, как того требует протокол. Если бы ты могла вернуть одно украшение, утраченное в тот день, то какое бы выбрала?

– Ожерелье из ягод, подаренное мне учителем, – с некоторой неохотой ответила Дзоми.

– В ходе битвы в заливе Затин мы потеряли много оружия и боевых машин. Стоимость одних только копий с алмазным напылением равняется сумме налогов, собираемых с крупного города за год. Если бы ты могла вернуть что-нибудь из утраченного оружия, то что бы предпочла?

– На-ароэнну, Конец Сомнений, клинок маршала.

– А если я попрошу сменить эмблему твоего министерства на надпись буквами зиндари, чтобы всем было проще прочитать, ты ведь с радостью на это согласишься?

Дзоми снова промолчала.

– Все твои ответы продиктованы не логикой, а чувствами. Ты отдаешь предпочтение сентиментальной ценности, а не практической. Так почему ты попрекаешь кашима, которые ведут себя точно так же?

– Но ведь это вовсе не то же самое! Нельзя сравнивать личные чувства и…

– Не вижу разницы. Логограммы ано – это наша история. Они связывают нас с прошлым, с подвигами героя Илутана во время войн Диаспоры, с рассказами великих мудрецов, живших еще до эпохи Тиро. Тогда как буквы зиндари были изобретены, чтобы облегчить ведение записей купцам и упростить измерения ремесленникам, чтобы позволить государственным писарям делать сокращенные пометки, которые потом можно будет переписать логограммами. Эти буквы всегда несли исключительно практическую функцию; они лишены красоты и очарования логограмм.

– Я не оспариваю красоту логограмм, но эта красота имеет свою цену. Да, логограммы позволяют сочинять хитрые зрительные образы, геометрические стихи, загадки, столь обожаемые учеными. Они позволяют придумывать бесконечные игры, которыми от скуки маются богатые и образованные. Но все это меркнет по сравнению с удобствами для простолюдинов…

– Ты продолжаешь выступать от имени бедняков, хотя бедные кашима уже отвергли твои идеи, – перебила Джиа. – Когда ты последний раз брала в руки косу или тяпку? Когда последний раз выбирала из моря невод с угрями или сигами? Когда тебе последний раз приходилось просить токо давиджи составить письмо? Как давно ты уже живешь в Пане? Сколько лет считаешься одной из наиболее влиятельных персон на Островах?

Слова императрицы звучали как пощечины. Дзоми всегда гордилась тем, что выросла в бедной семье, как будто незнатное происхождение морально возвышало ее над остальными. Но теперь императрица упрекала ее в том, что она потеряла связь с реальностью, оторвалась от корней.

– Мне прекрасно известно, каково быть бедной! Хоть сто лет здесь проживу, а не забуду вкус маринованных гусениц. Эти студенты сами не знают, что для них хорошо, а я знаю!

Императрица тяжело вздохнула.

– Никто не обвиняет тебя в недостаточных знаниях или в оторванности от корней. Порой мне кажется, что ты чересчур умна, чтобы понимать вещи, очевидные другим.

– Не понимаю, что вы хотите сказать.

– Слушай свое сердце, Дзоми, и не кромсай на клочки все мои слова своим острым умом. В детстве ты не играла с фигурками в виде логограмм, а твоим учителем был великий мудрец, презиравший общепринятые нормы, и поэтому твоя любовь к логограммам идет от ума, а не от сердца. Но вернись назад, во времена, когда ты еще не знала логограмм, и попробуй взглянуть на них глазами твоих противников.

Дзоми вспомнила, каким было ее детство до встречи с Луаном Цзиаджи, до получения официального имени. Тогда ее, крестьянскую девочку, звали просто Мими. По большим праздникам ее мать ходила к святилищу Киджи за узелком на счастье – крошечной восковой логограммой, обвязанной традиционными для Дасу узлами. Затем монахи и монахини развязывали узлы и расшифровывали значение логограммы, объясняя, что ждет их семью в ближайшее время. Маленькая Мими с восторгом смотрела и слушала объяснения, думая, что восковые логограммы обладают огромной волшебной силой.

– Ты рассуждаешь так, будто логограммы служат исключительно богатым и могущественным, – сказала Джиа, – но они символически связывают всех нас, богатых и бедных, с общей историей нашего народа. Даже беднейшие крестьяне предпочитают, чтобы на надгробных камнях предков имена были записаны логограммами, а не буквами зиндари. Нищие ученые с гордостью пересказывают истории о древних мудрецах, читавших в темноте при помощи пальцев, потому что у них не было средств на свечи и лампадное масло. Безграмотные деревенские жители со всех Островов покупают свитки, которые не могут прочесть, и вешают их на видных местах у себя дома, а также вырезают на дверях народные логограммы, чтобы отгонять напасти. Купцы, целыми днями имеющие дело с буквами зиндари в приходно-расходных книгах и перечнях товаров, после ужина все равно берутся за книгу, записанную логограммами, ведя таким образом непрямой диалог с мудрецами ано и погружаясь в иной мир, где отнюдь не все подчинено практической пользе. Рассуждая о будущем, ты забываешь о прошлом и о любви к родному дому, к истокам, благодаря которым мы стали теми, кто есть. Этой любви не нужен повод. Письмо буквами зиндари просто замораживает звук, делает речь видимой, в то время как логограммы ано оживляют нашу историю, позволяют помнить, что мы – дара. Логограммы – не просто взаимозаменяемые детали, а уникальные изобретения, чей облик развивался с течением времени согласно потребностям народа. Мапидэрэ одним махом запретил в Шести государствах вариативные логограммы, но люди, живущие на территории старого Тиро, до сих пор пользуются ими, ибо эти логограммы сообщают им то, чего не могут стандартные. Когда учишься каллиграфии, то узнаешь, что любой из известных каллиграфических стилей связан с тем или иным мудрецом прошлого: строгие угловатые черты печатного шрифта приписывают Аруано Законодателю; величавые витиеватые элементы духовного письма считают изобретением Единственного Истинного Мудреца Кона Фиджи; плавные, почти незаметные на ощупь элементы и игривые завитки волнистого шрифта относят к творениям поточника и возмутителя спокойствия Ра Оджи; наконец, сложно сбалансированные композиции смысловых корней и модуляций огненного шрифта являются плодом трудов Люго Крупо, незаменимого премьер-министра Мапидэрэ, представлявшего школу Воспламенизма. Таким образом, сперва копируя резьбу и манеру лепки великих мастеров, а затем разрабатывая свой собственный стиль, ты как бы заново проходишь те шаги, что они предприняли для познания мира.

Вспомнив, как в детстве училась у Луана Цзиаджи, Дзоми разволновалась. Ее глаза увлажнились. Дни, проведенные в обществе учителя, были одними из счастливейших в ее жизни.

– Дзоми, Дара переживает сейчас нелегкие времена. Льуку угрожают нашему существованию. Они презирают логограммы; мало того, они презирают письменность вообще. Беженцы из Неосвобожденного Дара рассказывают об убийствах ученых и о том, что могилы наших предков распахиваются под пастбища для скота льуку. Они рассказывают о сожжении книг и уничтожении памятных табличек. Льуку меняют облик наших богов и стирают нашу историю. Что удивительного в том, что люди теперь еще бережнее относятся к прошлому, к своим корням? Раньше у народа Дара не было нужды в самоопределении, но теперь повсюду слышится псевдоклассический неологизм «аноджити». Для людей логограммы ано символизируют связь с прошлым, с тем путем, что прошел наш народ. Ты думаешь, будто отмена логограмм поможет беднякам, но бедняки куда сильнее привязаны к ним, чем богачи. Реакция протестующих это подтверждает. Мои предыдущие слова прозвучали в духе воспламенистов. Но правда заключается в том, что на экзамене не важно, как писать. Хоть буквами зиндари, хоть логограммами. У богатых студентов всегда будет преимущество, поскольку их не заботит результат. Бедным студентам приходилось работать усерднее, чтобы выучить логограммы, и поэтому они так не хотят от них отказываться. Мы с большей любовью относимся к тому, что стоило нам большего труда, все равно как родители, любящие своих непутевых детей. Логограммы – это тернистый путь, которым прошли эти студенты. Они символизируют надежды и ожидания родителей, многим пожертвовавших ради образования детей, и светлое будущее, куда эти дети хотят привести свои семьи. Можешь считать это высокопарной глупостью, но они ведомы тем же импульсом, который не позволяет тебе забыть о Луане Цзиаджи, Гин Мадзоти, твоих родителях и моей дочери. Важнейшие решения принимаются не под напором логики, не путем взвешивания рыбы, не по итогам тщательного сопоставления всех плюсов и минусов, а по наитию, по велению любви, которой не нужны доказательства, оправдания или объяснения.

Дзоми не выдержала и разрыдалась.

«Я столько времени выступала от лица бедняков Дара, как будто они какая-то организация, что потеряла связь с простыми женщинами вроде Рэдзы Мюи или моей матери, с крестьянской девочкой по имени Мими. Это необъяснимо».

– Я знаю, что ты хочешь продвигать письмо зиндари из-за его простоты, благодаря которой можно достичь всеобщей грамотности, но навязывание изменений сверху, без учета мнения народа, редко дает положительный результат, – продолжила императрица. – Порой такие реформы даже опасны и вредоносны. Те, кого перемены затрагивают сильнее всего, как правило, лучше других знают, какие изменения им нужны. Понаблюдай за людьми. Разве ты не видела листовки, где слова записаны логограммами, но с использованием разговорной грамматики? Не читала произведения поэтов, пишущих классическим размером, но при этом изобретающих новые псевдоклассические логограммы для обозначения понятий, неизвестных в прошлом? Не замечала, что с каждым днем все больше вывесок содержат как логограммы, так и буквы зиндари? Позволь же этому процессу развиваться естественным путем. Заложи достойный фундамент, и грядущие поколения закончат твою работу, но на своих условиях.

Дзоми не сразу взяла себя в руки.

– Теперь я вижу, что ошибалась. Моему стыду нет предела.

– Кто из нас не совершает ошибок? – Императрица вздохнула. – Я тоже достаточно ошибалась в жизни. Разве не я уговорила Гин вновь взять в руки оружие ради Дома Одуванчика? Разве не я отменила указ, запрещающий платные юридические услуги? Мы не всеведущие боги из жреческих легенд, поэтому ошибки неизбежны.

– И что мне теперь делать?

– Сама сообразишь, – ответила Джиа. – Чутье подсказывает тебе проводить решительные реформы, одним махом устранять любую несправедливость. Само по себе это неплохо. Но когда осознаешь, что твоя ошибка влияет на судьбы многих людей, приходится нести за это ответственность.

На следующий день секретарь предусмотрительности поразила всех новым заявлением. Теперь на Великой экзаменации позволялось писать как разговорным языком с помощью букв зиндари, так и логограммами классического ано – более того, оба варианта допускалось смешивать. Судьям строго-настрого запрещалось при оценке отдавать предпочтение тем или иным вариантам.

Хотя заявление сие было сделано в форме официального указа, оно, очевидно, означало полную капитуляцию перед протестующими, и кашима соответствующим образом отпраздновали победу. Рэдзу Мюи пронесли по улицам Пана на плечах товарищей, и празднество затянулось до утра. Наутро сонные похмельные студенты выстроились перед Экзаменационным залом.

Однако вместо Дзоми Кидосу поприветствовать их вышел премьер-министр Кого Йелу. Дзоми выпустила второе заявление, в котором порицала себя за халатность, приведшую к отсрочке Великой экзаменации, а также уничтожению собственности ученого квартала Пана. Она взяла на себя ответственность за протесты и обязалась уплатить большой штраф. Также она обратилась к императрице с просьбой урезать себе жалованье, что было выполнено. Наконец, она добровольно лишилась всех привилегий, полагающихся главному экзаменатору, и запретила себе участвовать в дальнейших экзаменационных процедурах.

Жители Пана, включая ученых, еще несколько дней назад осыпавших секретаря предусмотрительности проклятиями, теперь сочувствовали ей. Сказители в чайных домах пересказывали щедро приукрашенные истории о ее проступке и последующем самонаказании, выставляя Дзоми образцовым министром-моралистом (не забывая процитировать крылатое выражение «зубы на доску»). Наиболее уважаемые ученые требовали у двора смягчить наказание. Юридическая коллегия составила новые предложения по использованию букв зиндари в повседневной жизни.

Но сама Дзоми была вполне удовлетворена наказанием. После провальной идеи с Великой экзаменацией она попросила Джиа на время отпустить ее из Пана, позволив продолжить научные изыскания в Императорских лабораториях Гинпена.

– Я слишком долго находилась при дворе. Мне не по нутру манипуляции общественным мнением и закулисные интриги. Я не собираюсь уходить с поста секретаря предусмотрительности, но хочу работать в более спокойных местах. Разрешите мне посетить имперские лаборатории на других островах, вернуться к моим любимым машинам и коллегам-инженерам. Позвольте опять почувствовать радость новых открытий, как чувствовала ее Мими.

Императрица не возражала.

– Джиа, не забывай о своем обещании.

– Не забуду, подруга. Я состарилась, но из ума пока еще не выжила.

– Тогда почему ты постоянно переходишь дорогу Фиро? Почему не пытаешься с ним договориться?

– Словами не растолкуешь то, чему можно научиться только путем проб и ошибок. Фиро слишком легко все дается. Пусть учится на собственном опыте, как Дзоми Кидосу.

– Ты строишь какие-то сложные козни, плетешь интриги внутри интриг. Я больше не понимаю, что ты думаешь на самом деле. А может, и никогда этого не понимала.

– Сото, дай мне еще немного времени. Совсем чуть-чуть.

Глава 30

Яма

Остров Руи, гора Киджи, побережье озера Аризузо; третий месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать шесть месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

Прошло три дня с тех пор, как убрали статую Киджи. Целых три дня понадобилось команде местных плотников под присмотром льуку, чтобы изрубить деревянного идола на достаточно мелкие куски и сбросить их в гигантскую яму, специально вырытую на берегу озера.

Группы запуганных жрецов, монахов и монахинь в изодранных одеждах выносили из храма сундуки с книгами и тоже кидали их в яму. То и дело кто-нибудь из них колебался и останавливался; тогда надзиратель угрожающе надвигался на нарушителя, и бедняга поспешно продолжал работу.

Помимо откровений, оставленных многими поколениями жрецов и настоятелей, в этих книгах также содержались результаты многовековых наблюдений за маршрутами и пищевыми предпочтениями соколов-мингенов (считалось, что они помогали прорицателям, а также послужили инженеру Кино Йе, который, изучая их, открыл тайну подъемного газа), за уровнем воды в двух озерах на горе Киджи, за различными видами рыб, моллюсков, птиц, насекомых и цветов, обитающих и произрастающих в окрестностях. Среди текстов были размышления о смене времен года, стихи эпохи войн Диаспоры, редкие каллиграфические копии классики ано, выполненные великими писцами, и даже письма членов королевской семьи эпохи государств Тиро. Храм был хранилищем культуры Ксаны, как ранее назывались острова Руи и Дасу.

С берега вдруг взлетел сокол-минген, направляясь к яме, куда вереница священнослужителей подобно муравьям стаскивала книги. Птица принялась с громким криком кружить над ямой.

Все застыли, наблюдая за происходящим, и даже надзиратели-льуку разинули рты. Соколы, коренные обитатели берегов озера Дако, редко долетали до Аризузо.

Громадная птица спикировала вниз, промчавшись над головами людей, и полетела обратно к озеру, обдав зевак мощным ветром.

Жрецы и монахи дружно упали на колени и принялись молиться, ведь сокол был пави владыки Киджи, покровителя Ксаны.

– Спаси нас, владыка Киджи! – вдруг возопил настоятель, которого также отправили таскать сундуки. – Спаси нас!

Один за другим к нему присоединились другие жрецы и монахи. Мольбы о помощи слились в единый жалобный вой, с каждой секундой все нараставший.

Кое-кто из наро и кулеков льуку был настолько потрясен при виде гигантской птицы и внезапного неповиновения местных, что не знал, как быть дальше. Некоторые и сами попадали ниц.

Взмахивая могучими крыльями, сокол неторопливо развернулся над озером и снова спикировал на толпу.

Кутанрово подбежала к краю ямы, сняла костяную палицу и обеими руками подняла ее высоко над головой, не мигая уставившись в глаза приближающейся птице.

– Вотан, пригнитесь!

– Вотан, это опасно!

– Пернатая тварь не знает, кто вы!

Кутанрово пропустила мимо ушей перепуганные крики воинов льуку и стоны местных. Она не видела ничего, кроме надвигающегося на нее сокола. Птица выпустила когти и распахнула острый, как громадный клинок, клюв.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! Как называется топор нашего пэкьу-вотана? – вопросила отважная женщина.

– Лангиабото, – в замешательстве отозвалось несколько голосов.

Сокол был уже совсем близко, заслонив крыльями половину неба перед глазами Кутанрово. Однако та не дрогнула.

– Разве мы забыли, кто мы есть? Наша сила в нас самих! – воскликнула тан. – Смерть дара-рааки! Мы не боимся их ложных богов!

– Смерть дара-рааки! – с нарастающей уверенностью принялись скандировать другие голоса.

Кутанрово уже чуяла зловонный рыбный запах, исходивший из пасти сокола. Огромные паруса крыльев полностью заслонили солнце. Кутанрово вперила взгляд в холодные, бесчувственные глаза гигантской птицы и крепче сжала палицу.

– Смерть дара-рааки! Мы превратим Укьу-Тааса в обитель блаженства!

Наро и кулеки помчались к молящимся жрецам и монахам, живо размахивая булавами и топорами. Раздались тошнотворные звуки ударов. Мольбы сменились криками, которые один за другим резко обрывались.

Что-то промелькнуло в глазах сокола. Отчаяние? Жалость? Ужас?

Как только Кутанрово с бессмысленным вызовом замахнулась палицей на гигантскую птицу, та ловко уклонилась в сторону. Могучий поток ветра сбил женщину с ног. Громко вереща, минген развернулся и улетел прочь, скрывшись на противоположном берегу.

Кутанрово поднялась, отряхнулась и рассмеялась.

– Смерть дара-рааки! – кровожадно скандировали воины льуку.

Кутанрово подошла к молча стоявшему на коленях настоятелю, которого била дрожь.

Заметив приближение тана, тот в порыве самоуничижения принялся отбивать земные поклоны.

– Ваш бог вас не спасет, – объявила Кутанрово, взмахнула палицей и проломила настоятелю череп.

– Прошу, не заставляй меня, – умолял Тиму.

– Так надо, – шепнула Танванаки, преграждая мужу путь к отступлению.

Они стояли перед ямой. Та выглядела ужаснее, чем в кошмарном сне. Дно устилали обломки статуи Киджи. Поверх них лежали свитки и книги, в которых содержалась религиозная и культурная мудрость тысячелетия. Помимо храмового книгохранилища, были разорены также дворцовая библиотека и частные собрания аристократов. А на книги и свитки были сброшены обезглавленные тела священнослужителей, включая настоятеля. Все это залили горючим маслом, которое, смешавшись с кровью, мозгами и кишками, издавало тошнотворный запах.

С другой стороны ямы сидели рядами, преклонив головы, оставшиеся служители храма Киджи. Позади них, также на коленях, выстроились несколько ученых, кого карателям Кутанрово удалось изловить по деревням. От продолжительного крика они потеряли голос да и вообще утратили желание бороться. Большинство напоминали сейчас деревянных кукол. За их спинами Кутанрово призывала собравшихся воинов льуку как можно громче скандировать победные лозунги.

– Умоляю, – Тиму повернулся к жене, – я не могу.

Танванаки лишь протянула ему зажженный факел.

Тиму помотал головой. Ему хотелось отступить, но позади зияла яма.

– Если ты не сможешь, – сказала Танванаки, – тогда Кутанрово казнит всех, кто остался по ту сторону. Она доказала, что все они изменники. Надо соблюдать уговор – это все, чего мне удалось добиться.

– Неужели ты веришь, что эти люди и впрямь изменники? Да Вира Пин и Нода Ми просто-напросто сдали их, чтобы спасти свои шкуры!

– Не важно, во что я верю, – устало, с надрывом ответила Танванаки. – Слышишь клич? Воины подчиняются только Кутанрово, я не смогу их остановить.

– Куда подевалось твое сострадание? Твое умение видеть чужими глазами, чувствовать чужим сердцем?

На миг Тиму заметил, как холодная решимость в глазах Танванаки угасла, как в них промелькнула искра надежды, которую он когда-то разглядел в ее душе. Ее губы дрогнули. Но искра тут же померкла, и лицо супруги вновь превратилось в беспощадную маску.

– Я дочь своего отца, – проговорила она. – Мне нельзя показывать слабость и позволять чувствам разрушить мечты моего народа. Тебе тоже нельзя. Если хочешь спасти остатки своего народа, делай, как я прошу.

– Но ты просишь меня назвать владыку Киджи ложным богом, а Кона Фиджи объявить лжецом. Разве я могу так поступить? Владыка Киджи с незапамятных времен покровительствовал этим землям, а Единственный Истинный Мудрец считается учителем учителей. Ты просишь меня совершить святотатство над собственной душой. – В его глазах промелькнул странный блеск. – Я и так слишком многое тебе позволил. Ты утверждала, что безумие Кутанрово сойдет на нет, но оно, напротив, лишь все растет и растет. Сначала Вира Пин и Нода Ми выдали шестерых учителей, тайно обучавших учеников. После пыток эти шестеро назвали шестьдесят сообщников. Эти шестьдесят под пытками выдали шестьсот изменников из числа храмовых служителей и придворных наставников. Теперь ты требуешь, чтобы я подтвердил и заверил эту ложь. Я не могу. Не могу, и все тут.

Правая рука Тиму потянулась к поясу, нащупав рукоять писчего ножа. Против меча или палицы тонкий клинок бессилен, но, вонзив его в шейную артерию, можно было запросто покончить с собой.

Пальцы Танванаки быстрее молнии сомкнулись на запястье Тиму, не позволяя ему пошевелить кистью. Пэкьу притянула супруга к себе.

– Тиму, послушай, – шепнула она ему на ухо. – Если ты думаешь, что твоя смерть положит конец насилию, то это не так. Знаешь, что будет после твоей смерти? Кутанрово продолжит находить новых изменников среди чиновников, министров, писарей и священников, пока весь государственный аппарат Укьу-Тааса не рухнет. Некому станет восстанавливать оросительную систему, некому будет распределять провизию по деревням, пострадавшим от мора и засухи, некому будет даже заступиться за местных, если на тех захочет выместить злобу какой-нибудь наро или кулек. Начнутся восстания, новые массовые убийства, по сравнению с которыми то злодейство, что ты сейчас видишь перед собой, покажется милостью.

Тиму пытался вырваться, но не смог.

– Кутанрово наплевать, если так случится. Она будет только рада, если прольется больше крови. Но ни я, ни Гозтан, ни Воку, ни даже Вира Пин с Нодой Ми – никто из нас не хочет такого будущего. И только ты можешь предотвратить катастрофу.

– Каким же образом? – Тиму продолжал вырываться.

– Прямо сейчас местные жители напуганы, растеряны и разгневаны. Прямо сейчас чиновники ошарашены, они колеблются, не зная, выживут ли. Но мы с Вирой Пином и Нодой Ми придумали, как удовлетворить запросы Кутанрово, избежав новых смертей. Нужно сдать ей душу Дара. Если ты публично осудишь Киджи и Кона Фиджи, то крестьяне поверят, что наши боги сильнее ваших, а чиновники перестанут чувствовать вину за предательство идеалов морализма. Они смогут убедить себя, что поступают так, как велит император, что попросту следуют его приказам. Народ Укьу-Тааса будет спасен.

– Ты просишь меня стать символом, дать оправдание позорным соглашениям и повод обелить преступления против морали.

– Я прошу тебя поступить правильно.

Тиму прекратил сопротивляться. Его лицо застыло, превратившись в маску боли.

– О боги! О боги! – повторял он. – Отец, мама, учитель Рути, что же мне делать?

Танванаки приобняла его:

– Ты справишься. Я знаю, ты сильный.

Император Такэ с каменным лицом подошел к краю ямы. Зачитал составленную Вирой Пином прокламацию, в которой признавал ошибкой свой моральный бунт против льуку и обличал ложные слухи, в которых освободители Укьу-Тааса выставлялись злыми и подлыми. Он объявил, что отныне язык льуку остается единственным разрешенным на островах Руи и Дасу, что боги Дара ложны, а Кон Фиджи – презренный обманщик. Затем он швырнул в яму зажженный факел и наблюдал, как пламя пожирает все ее содержимое.

На другом краю ямы воины льуку оглушительно заулюлюкали. Кутанрово широко улыбнулась. Танванаки подошла к ней, обнимая напуганных и смущенных Тодьу и Дьану. Ученые, монахи и монахини безмолвно наблюдали за происходящим, время от времени вздрагивая.

Три дня и три ночи над Укьу-Тааса бушевала буря, подобной которой по жестокости не бывало на памяти живущих. Дождь лил стеной, ураган неистовствовал, дома рушились, целые деревни гибли под селевыми потоками, деревья были вырваны с корнем, а приливные волны затопляли прибрежные городки. Даже великая буря, случившаяся в правление Единых Сияющих Небес, когда в море к северу от Руи утонул один из сыновей Мапидэрэ, не могла с нею сравниться.

Но на утро четвертого дня непогода прекратилась. Согласно сообщениям чиновников обоих островов, при своевременном принятии мер грядущий урожай можно было спасти. Благодаря поставкам зерна с центральных островов народу Укьу-Тааса не грозила гибель от голода.

Кутанрово своевременно объявила, что буря была знаком богов Укьу; те якобы одобряли очищение Укьу-Тааса от скверны дара-рааки. Подобно великому урагану, уносящему все старое, чтобы дать место новому, льуку собирались на корню выжечь любые напоминания о мирном сосуществовании, построив на этих землях свой райский уголок. Кутанрово закатила пир для всех льуку, направо и налево раздавая тольусу.

– Это только начало, – приговаривала она. – Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, это только начало.

Когда ослабленное бурей старое дерево у храма Пэа наконец надломилось и рухнуло, воздух прорезало громкое карканье.

– Ну и что тут у нас происходит? Киджи? Где твоя месть? Где твой гнев? Где решительное воплощение в жизнь всех твоих планов?

В ответ ветер донес лишь отдаленный крик соколов-мингенов.

Глава 31

Бегство

Тайный лагерь агонов в долине Кири у подножия гор Края Света, двенадцатый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (семнадцать месяцев до отправки новой флотилии льуку к берегам Дара)

– Нужно посадить всех на гаринафинов и убраться как можно дальше, пока не рассвело, – сказал Таквал.

Льуку зачищали оставшиеся в долине уголки сопротивления, и можно было не сомневаться, что вскоре они начнут прочесывать окрестные горы в поисках выживших.

Поскольку у них в распоряжении на шестьдесят с лишним человек имелось всего лишь два гаринафина, пришлось задуматься о распределении нагрузки.

– Будет безопаснее сделать экипаж одного гаринафина чисто боевым, а другого снарядить для эвакуации, – предложил Таквал. – Если нас засекут, первый удержит противника, пока второй спасается бегством.

Тэра понимала, к чему подводит муж. Но не успела она возразить, как вмешался Тооф.

– Хороший план, – одобрил он. – Алкир сильнее, быстрее и опытнее. На него сядут воины. А Ратопэ будет избегать боя.

Алкир был личным гаринафином Таквала, самцом в самом расцвете сил. Его с детства готовили для Таквала; Тооф и Радия помогли пэкьу обучить животное хитрым боевым маневрам. Ратопэ была молодой самкой, принадлежащей клану Вары Роналек. Чаще других на ней ездил Тооф.

– Ратопэ поведу я, – продолжил он. – Возьму всех детей, чтобы воинам хватило места на Алкире рядом с пэкьу. Мы с Радией лучше прочих умеем делать узлы. Привяжем ребятишек к сетке так, что никто не выпадет даже при самых отчаянных маневрах.

– Я не собираюсь расставаться с Танто и Рокири, – не выдержала Тэра. – И с Таквалом тоже.

– Если принцесса полетит на Ратопэ, то и я со своими воинами – тоже, – произнесла Типо То. Ее голос дрожал от скорби по мужу и детям, но настрой был боевым. – Мы с мужем принесли клятву Дому Одуванчика, и, если с Тэрой что-нибудь случится, я не смогу посмотреть Нмэджи в глаза, когда встречусь с ним на том свете.

– Как раз тебе лучше лететь с детьми. – Радия не удержалась и припомнила обидчице недавнее оскорбление. – В бою от тебя все равно толку не будет, надежнее привязать.

– Уж тебя-то я одной левой уложу, даже если воды уже отойдут. – Типо с вызовом посмотрела на Радию.

Таквал не обращал внимания на их пререкания. Развернув к себе Тэру, он взмолился:

– Душа моя! Знаю, мы оба хотим всех спасти. Но ради детей придется пойти на жертвы. Я пэкьу, а потому должен управлять боевым гаринафином и быть готов к смерти. Детям не место на Алкире. Но если ты и все дара отправятся с ребятишками на Ратопэ, та вряд ли выдержит. У нас и так слишком много людей для двух гаринафинов… Если перегрузить Ратопэ, она быстро устанет и не сможет сбежать в минуту опасности.

Тэра мешкала. Она имела привычку всегда поступать по-своему, но ведь ее решения как раз и привели к нынешней трагедии. Возможно, ей следовало быть менее высокомерной и самоуверенной, не строить из себя всезнайку. Но она не могла остаться с Таквалом и принять расставание с Танто и Рокири. Ужасы прошедшего вечера заставляли ее липнуть к сыновьям, не отпускать их от себя ни на шаг.

А еще ее беспокоило то, как переглядывались бывшие льуку.

Словом, Тэра не поддалась на уговоры и мольбы Таквала.

– Давайте я поведу Ратопэ и повезу детей, – вдруг промолвила Вара Роналек, глядя на Тэру. – Не волнуйтесь, принцесса: я хоть и стара, но рука у меня твердая. Ратопэ еще юная, однако сильная и бесстрашная. Дети будут в безопасности.

Радия и Тооф снова переглянулись, но возражать не стали.

Предложение Вары успокоило Тэру. Учитывая, что Радия и Тооф обязаны Роналек принятием в клан, старая женщина была единственной, кому Тэра готова была доверить Танто и Рокири при условии, что дезертиры льуку тоже отправятся с ними. Она неохотно кивнула.

Таким образом, план был составлен. Вара поведет Ратопэ, а Радия и Тооф будут следить за местностью и управлять катапультой. Все дети – около сорока человек, – а также несколько взрослых, от которых не было прока в бою, вроде Сатаари и Радзутаны, будут надежно привязаны к надетой на гаринафина сетке.

Алкира поведет Таквал. Тэра и воины агонов и дара составят его команду. Чтобы не перегрузить Ратопэ, все оружие и боеприпасы, которые удалось захватить из долины, включая мешок взрывчатого порошка и несколько ценных инструментов дара, также решено было поместить на Алкира.

Сами Фитадапу – единственной дара, кто уверенно чувствовал себя на гаринафине, – выдали пращу и назначили ее дозорной команды Таквала. Радия и Тооф еще раз нехотя позвали Типо То на Ратопэ, но та, разумеется, отказалась. Адьулек, хотя и не была воином, настояла, что ее место на Алкире, рядом с пэкьу. Торьо не желала расставаться с Тэрой; став свидетельницей стольких смертей за один вечер, девушка до сих пор пребывала в ступоре. Таквал согласился взять ее с собой.

Агоны-воины и Сами надели страховочные портупеи, а остальные пристегнулись к сетке. Тэра взглянула на луну – лик Нальуфин, бесстрастно взирающий на разыгравшуюся в долине бойню, – и молча помолилась богам Укьу-Гондэ.

«Прошу вас, оберегайте всех, кого я люблю. Я никак не могу поверить, что тысячи людей уже погибли. Я зазналась и не усвоила важнейший урок этой земли: малейшая неосторожность может оказаться роковой. Я была слишком алчной. Рисковала без нужды. Заставляла людей играть собственной жизнью и жизнями своих близких. Хотела одним решительным ударом лишить льуку возможности вовремя отправить города-корабли сквозь Стену Бурь. Жажда легкой и быстрой победы заставила меня забыть об осторожности и осмотрительности, о необходимости советоваться с другими. Вина целиком лежит на мне, так покарайте же меня, а других оставьте в покое».

Приготовления завершились. Напоследок грустно оглядев полыхающие в долине пожарища, Таквал свистнул, и Алкир поднялся в воздух. Спустя несколько секунд следом взлетела и Ратопэ. Под завязку нагруженные гаринафины летели медленно и неуклюже, тяжело дыша.

Таквал повел Алкира на северо-восток вдоль Рога. Тэра сидела рядом с ним, обнимая за талию. По мере подъема холодный ветер принялся щипать ее лицо, не прикрытое плотным мехом, защищавшим тело. Тэра подалась вперед и уткнулась лицом в спину Таквала. Тело мужа согревало не только ее щеки, и она тихо заплакала.

Ветер усиливался, подгоняя их в спину. Они бесшумно летели в ночи и вскоре оставили долину далеко позади. Казалось бы, с каждым взмахом гаринафиньих крыльев, отдаляющим их от опасности, Тэре должно было становиться легче, но почему-то ей, напротив, делалось все больше не по себе.

Что-то было не так.

Тэра оглянулась на Ратопэ, дабы при свете луны убедиться, что с ее сыновьями все хорошо. И в ужасе воскликнула:

– Таквал!

На Ратопэ завязалась драка. В тусклом свете луны сложно было разобрать, кто с кем дрался, но вскоре Тэра поняла, что Радия и Тооф отстегнулись от портупей и боролись с Варой. Радия обхватила наездницу из-за спины, удерживая руки и оттягивая назад. Тооф что-то кричал Варе и пытался перебраться через борющихся женщин в седло. Дети и остальные взрослые, накрепко привязанные к сетке, могли лишь беспомощно наблюдать за происходящим.

Молодой гаринафин и без того устал от чрезмерной нагрузки. Оставшись без управления, Ратопэ отвлеклась на драку и потеряла курс, с каждой секундой отставая от Алкира.

– Развернись! Развернись! – кричала Тэра мужу.

Таквал оглянулся и чуть сжал коленями основание шеи Алкира. Пэкьу побледнел как смерть. Алкир успел набрать скорость и с лишним грузом разворачивался крайне медленно. Тэра наблюдала, как Тооф и Радия вытаскивают Роналек из седла. Не успел Тооф вскочить в седло, как прижал к шее Ратопэ костяную дудку и принялся успокаивать животное. Молодая самка резко развернулась в направлении долины Кири и полетела быстрее. Перспектива возвращения в родной дом и желание получить долгожданный отдых придали ей новых сил. Тем временем Вара продолжала бороться с Радией. Без портупей женщины дрались на спине летящего гаринафина, как матросы на палубе корабля в бурю. Спустя несколько болезненно растянувшихся секунд Варе удалось столкнуть Радию, и та упала, в последний момент уцепившись пальцами за сетку, свисавшую с плеч гаринафина.

Комок подступил к горлу Тэры, но она была не в силах что-либо сделать; лишь молилась, чтобы Алкир летел быстрее. Вдали вновь показалась пылающая долина. Тэре отчаянно хотелось, чтобы Вара вернула себе управление, прежде чем предатели льуку заметят их. Пока Радия отчаянно пыталась спастись, Вара набросилась на Тоофа. Тот как будто не ожидал угрозы, но в последний момент успел пригнуться, распластавшись на шее гаринафина. Роналек проскочила мимо и скатилась с плеча Ратопэ.

Таквал и Тэра испуганно вскрикнули. Тооф резко протянул руку и схватил Вару за фуфайку. Удерживая тана одной рукой, он что-то прокричал ей. Вара в ответ помотала головой.

– Скорее! Скорее! – подгоняла Тэра мужа.

Таквал хлестал Алкира ладонью по шее, и тот понемногу настигал молодую самку. Теперь Ратопэ была впереди всего на три корпуса, и благодаря бледному сиянию луны Тэра отчетливо видела, что происходило у нее на спине, впереди и внизу.

Тооф снова что-то спросил у Вары, но та опять помотала головой. Затем, оттолкнувшись ногами от скользкой шкуры гаринафина, старая женщина развернулась и огрела льуку кулаком.

Тот разжал пальцы.

С криком, мгновенно потерявшимся в вое ветра, Роналек полетела навстречу гибели, поджидавшей ее в сотнях футов внизу.

Тэра в ужасе разинула рот. Но не успела она принять смерть Вары, как Ратопэ перемахнула через последнюю гряду, отделявшую их от долины Кири. Алкир не отставал. Внизу уже виднелись горящие останки поселения, над которыми кружили гаринафины льуку.

Взмахивая крыльями, Ратопэ начала пикировать, держа курс прямиком на воздушных наездников льуку.

Таквал прижал к шее Алкира свою костяную дудочку и что-то крикнул в нее. Тэра крепче вцепилась в мужа, приготовившись к погоне за вероломными льуку, похитившими ее детей.

Но долина перед глазами Тэры вдруг покачнулась, дернулась и поплыла в сторону.

– Что ты делаешь? – закричала она в ухо Таквалу. – Почему мы разворачиваемся?

Таквал обернулся и посмотрел ей в глаза. В его слезах отражались звезды.

– Поздно, душа моя. Нельзя, чтобы нас заметили.

Он отвернулся и уставился вперед. Гаринафин резко взмахивал крыльями, вздыхая подобно кузнечным мехам. Резким рывком он перемахнул через горы, оставив за спиной долину, где они жили последние семь лет.

Тэра колотила Таквала по спине, требуя вернуться.

– Кунило-тика! Джиан-тика! – заливаясь слезами, яростно и надрывно вопила она.

Таквал терпел побои молча, как риф терпит яростные удары прибоя. Алкир твердо держал курс. Остальной экипаж молча наблюдал за трагической сценой, не находя слов утешения. Некоторые, вроде Годзофина, чьи дети также остались на Ратопэ, тихо плакали и стискивали зубы от отчаяния.

Когда тумаки прекратились, Таквал одной рукой потянулся к жене и крепко сжал ее ладонь. Тэра не вырывалась. Она чувствовала, как их скорбь смешивается. Лишь спустя долгое время ее пальцы сжались на пальцах мужа.

В полной тишине гаринафин скользил навстречу восходящему солнцу, унося их от тлеющей, залитой кровью, долины, где еще совсем недавно царила надежда.

На восходе солнца Кудьу Роатан, сын Тенрьо Роатана, сына Толурору Роатана, пэкьу льуку и Глас Божий, с удовольствием окинул взором пепелище лагеря агонов в долине Кири и связанных коленопреклоненных пленников.

Он уже многого достиг, но победа обещала стать еще слаще.

Его отцу Тенрьо было непросто управлять разношерстной коалицией племен, собранных под одним знаменем. Каждому вождю хотелось стать таном-гаринафином, каждый кулек мечтал быть наро. Племена враждовали по любому поводу, от права захватить то или иное пастбище до распределения захваченных рабов. Все желали лишь одного: чтобы пэкьу отметил их вклад в победу над ненавистными агонами и вознаградил за подвиги в войне против захватчиков из Дара.

«Ребенок рабыни принадлежит не его отцу, а племени, которое владеет его матерью!»

«Она убила моего любимого раба-дара! Требую компенсацию в шесть голов скота!»

«Их стада пожрали всю траву на полях племени Журчащих Ручьев!»

«Почему оба моих соседа – таны-волки, а я просто тан? Я же спас мать второго мужа пятой дочери вашего любимого племянника!»

Иногда Кудьу подумывал, что отец отправился в безумный завоевательный поход через бескрайний океан, чтобы вырваться из тоскливой монотонной жизни пэкьу. Старик находил отраду в войнах и подготовке к ним, а вот последствия – все, что случалось после того, как трупы павших воинов были обглоданы стервятниками и волками, – его мало интересовали. Даже в Укьу Тенрьо постоянно жаловался на головную боль и посылал маленьких Кудьу и Вадьу принимать вереницы просителей в Большом шатре.

А потом Тенрьо отправился завоевывать Дара и взял с собой не сына, а дочь.

Кудьу выпала роль смотрителя; ему пришлось в одиночку решать споры враждующих вождей и готовить корабли на подмогу Тенрьо. Вся военная слава доставалась отцу и сестре, а ему самому – лишь черная работа в тылу.

Несправедливо.

Разве его хитрость уступала хитрости Танванаки (о, как же он ненавидел это ее прозвище! Почему ему не дали столь же яркого и выразительного имени, как его сестрице-выпендрежнице?), когда они вдвоем обманули Луана Цзиа, вынудив того открыть им путь в Дара? Разве он чем-то опозорил клан Роатан? Разве его целеустремленность не равнялась отцовской?

Нет. Он был во всех отношениях достойным наследником!

Но в один прекрасный день отец ясно дал понять, кого из детей любит больше.

И только когда города-корабли скрылись за горизонтом, Кудьу стал видеть вещи в ином свете.

Глупо было тосковать по родительской любви, которой не было. Мудрый волк не вкладывает все силы в поимку одной-единственной овцы. Он держит в уме все стадо.

Кудьу осознал, что отплытие Тенрьо в далекие края стало для него большой удачей. Если бы тот остался в Укьу, то правил бы еще много лет и, выбирая наследника из множества пэкьу-тааса, вряд ли отдал бы первенство уже перешагнувшему пик физических сил Кудьу. Но в отсутствие отца все изменилось. Тенрьо забрал с собой наиболее влиятельных и верных танов, не лишив сына никаких полномочий и оставив ему при этом лучшие пастбища и лучших рабов. Но главное – он забрал с собой Танванаки, основную и самую опасную соперницу Кудьу. Образовавшуюся пустоту власти нужно было заполнить.

Разумеется, отец заявлял, что уплывает лишь на время. Тенрьо оставался пэкьу, и ожидалось, что он либо вернется с триумфом, либо позовет всех льуку за собой, чтобы поселиться в раю. Но путь в Дара был опасен – уже несколько экспедиций погибло в океане, и шансы Тенрьо на успех были ничтожны. Его возвращения можно было не ждать.

А если он даже и вернется, то с чего вдруг Кудьу уступать ему место?

В конце концов, и сам Тенрьо не был любимым сыном своего отца. Он захватил власть благодаря тому, что сумел метко бросить свой топор Лангиабото в Толурору, деда Кудьу.

Власть зиждилась вовсе не на сыновьем почитании, а на крови и костях.

«Вот видишь, отец? – усмехнулся Кудьу про себя. – Я весь в тебя. Зря ты меня не любил».

Он с усердием принялся за дело. Его братья и сестры вдруг начали погибать при загадочных обстоятельствах, а отцовские жены отправились в родные племена («Чтобы спокойно оплакать гибель детей», – утверждал Кудьу). Он набрал свиту верных последователей – друзей детства, спутников и спутниц по охоте, опытных воинов, которые не задавали лишних вопросов и просто кивали, когда Кудьу просил «разобраться» со своими родичами, – и сделал их танами-гаринафинами. Приметил честолюбивых наро-вотанов из малых племен и назначил их танами-тиграми и танами-волками вперед тех, кто пользовался расположением его сестры или отца. Раздал щедрые подарки шаманам, рассказывавшим древние истории на угодный молодому вождю лад. Передал лучшие пастбища и рабов племенам, чьи старейшины лучше других чувствовали, куда дуют политические ветра, и понимали, что по степи вот-вот пронесется новая буря.

Согласно плану, основанному на расчетах Луана Цзиа, спустя год после отплытия отца Кудьу подготовил вспомогательную флотилию. Это сопровождалось великой шумихой и высокопарными речами; множество рабов было принесено в жертву. Команды кораблей целенаправленно набирались из племен, наиболее лояльных Тенрьо, капитанами назначались таны и наро-вотаны, которых Кудьу никак не мог склонить на свою сторону, а для выполнения черной работы отправлялись наиболее строптивые рабы-агоны. Кудьу не заботило, что в море они могут взбунтоваться. Он даже придумал погрузить на корабли меньше взрослых гаринафинов и больше яиц, чтобы оставить дополнительное место для неугодных людей.

«Пусть старик мечтает о бесконечной войне. Я стану величайшим пэкьу в истории степей. Разобью агонов так, что они даже помышлять о восстании не посмеют. Объединю племена под своим началом, чтобы они считали себя только льуку и больше никем. Мое имя будет прославляться в историях и песнях наравне с Кикисаво и Афир».

Весной четвертого года после отбытия пэкьу Тенрьо на поиски Дара судьбу степных жителей навсегда изменили два события.

Первым была находка на побережье Укьу останков судов, предположительно городов-кораблей. Решив, что обломки рангоута и палубы принадлежат кораблям, отправившимся в экспедицию в Дара, многие оплакивали гибель друзей и любимого пэкьу Тенрьо. Другие, впрочем, предостерегали их: не стоит недооценивать хитроумного Тенрьо, не раз обводившего вокруг пальца не только могущественных смертных противников, но даже завистливых богов.

Кто-то мог подумать, что известия о гибели отца обрадовали Кудьу, однако на самом деле находка корабельных останков привела его в сильное беспокойство.

Всегда дотошный Кудьу приказал привезти все обломки в Татен и лично занялся их изучением. Он еще в детстве овладел языком дара и много знал об их культуре, а потому с легкостью прочитал логограммы ано, которые большинству льуку казались простыми украшениями.

В результате Кудьу выяснил, что все поддающиеся опознанию обломки принадлежат второй экспедиции, а не первой, с которой уплыл Тенрьо.

Означало ли отсутствие обломков кораблей первой экспедиции, что Тенрьо, вопреки всем ожиданиям, покорил Дара? Следовало ли из этого, что во второй раз Стена Бурь сомкнулась, несмотря на предсказания Луана Цзиа, и перекрыла путь в Дара и обратно?

Чтобы подтвердить или опровергнуть эти догадки, нужны были еще улики из-за моря. Судьба Тенрьо, любимого пэкьу народа льуку, оставалась неизвестной, а Кудьу лишь по-прежнему временно исполнял обязанности всеобщего вождя.

Пока он решал, как быть дальше, случилось второе событие – настоящее чудо.

В море Пэа, почти замкнутый водоем между Верхним и Нижним полуостровами на западном побережье, заплыл настоящий айсберг. Он появился у берега, где десятки лет назад бросили якоря города-корабли адмирала Криты и где Тенрьо поставил Татен, кочующую палаточную столицу пэкьу льуку.

Каждый год по весне Пастбище Нальуфин (так назывался архипелаг на крайнем севере) как бы перерождалось. Ледяная корка, покрывавшая северный океан зимой, трескалась и отступала, освобождая из своего плена острова. Живущие там редкие племена («ледяные блохи»), а также изрядная доля переселенных агонов выходили в океан на охоту за морскими коровами и тюленями – животными, обладавшими питательным мясом и плотными водонепроницаемыми шкурами.

Еще дальше к северу, там, где лед лежал круглый год, образовывались айсберги. Плавучие ледяные горы могли тягаться размером с островами Пастбища Нальуфин. Айсберги в основном уплывали на запад, и больше их не видели, но изредка, не чаще раза в десятилетие, благодаря удачному слиянию морских течений, айсберги заносило вдоль берега на юг, в море Пэа.

Это привыкли считать курьезом, шалостью богов, не более того. Но для Кудьу появление очередного айсберга открыло новые возможности.

В засушливой степи волей-неволей приходится задумываться о доступности пресной воды. Именно по этой причине пэкьу Толурору, дед Кудьу, избрал для своего Татена берег Чаши Алуро – озера, бывшего крупнейшим источником пресной воды во всем Укьу-Гондэ. Но, даже несмотря на это, Толурору каждый сезон передвигал Татен с одного берега на другой, чтобы не истощить пастбища и не загрязнить воду.

Победив незваных гостей из Дара, Тенрьо переместил свой Татен на побережье моря Пэа, где стояли города-корабли. Эти плавучие острова стали важнейшим символом его могущества. С тех пор Татен перестал кочевать.

И все бы хорошо, да вот только у нового места имелся один изъян: рядом не было пресной воды. Кое-кто из шаманов возражал против такого выбора; размещение тут столицы означало отказ от благосклонности богов. Однако Тенрьо оставался верен себе и не обращал внимания на эти утверждения. Отцеубийство боги тоже не поощряли, но разве были бы возможны все победы Тенрьо, не лиши он жизни Толурору?

Боги общались с людьми лишь посредством шаманов, и Тенрьо заметил, что чем больше власти сосредоточивалось в его руках, тем сильнее льстили ему рассказываемые шаманами истории.

Тенрьо придумал систему, благодаря которой группы рабов-агонов и дара таскали воду в Татен из рек и ручьев. Позднее, когда почти все дара умерли от переутомления или побоев, эту работу стали выполнять их дети-тогатены. Но даже тогда невозможно было держать рядом с Татеном большие стада длинношерстных коров и овец, и столица существовала исключительно на подати со всего Укьу-Гондэ.

Система Тенрьо работала, но не отличалась стабильностью. Хотя большинство шаманов уже не возмущались, молва о том, что местоположение Татена «противоестественно», все усиливалась. Поговаривали, что льуку становились похожи на порочных оседлых дара, не следовавших воле богов и не кочевавших со своими стадами по всей земле.

Столь редкое событие, как появление айсберга, подсказало Кудьу, как выйти из тени отцовского наследия.

Пока воины льуку, сбившись небольшими группами, наблюдали за плавучим чудом, а некоторые сорвиголовы вышли в море на кораклях, чтобы взобраться на ледяную гору и подурачиться на ее склонах, Кудьу созвал в свой шатер наиболее верных шаманов и танов-гаринафинов. Никого больше внутрь не пускали, и когда усталые советники наконец покинули собрание, то никому не рассказали о том, что же на нем обсуждали.

Ночью флотилия тяжело груженных кораклей отправилась к айсбергу. Вернулись они уже налегке. Несколько проснувшихся среди ночи наро и кулеков, заметив возвращающиеся лодки, решили, что это праздная молодежь отправилась покататься.

Через несколько дней поползли слухи, что Кудьу Роатана еще с весны мучает один и тот же навязчивый сон. Во сне пэкьу-тааса видел своего отца Тенрьо Роатана на спине черного гаринафина, мчащегося в сердце яростного морского шторма. Дозорной, копейщицей и стрелком ему служили три богини, образовывавшие злато-бело-синий треугольник: Кудьуфин – Солнечный Колодец, Нальуфин – Ледяной Столп, и Алуро – Госпожа Тысячи Потоков. Прежде чем исчезнуть в грозовых облаках, Тенрьо оборачивался и кричал сыну: «Дар!»

Смысл сновидения оставался неясен Кудьу, и он всерьез обеспокоился судьбой отца. Бедняга так волновался, что почти перестал есть и пить.

Слухи распространялись все дальше, обрастая новыми подробностями, и народ все сильнее проникался сочувствием к пэкьу-тааса. И тогда три могущественные шаманки – голоса богинь Кудьуфин, Нальуфин и Алуро из сна Кудьу – заявили, что пэкьу неверно истолковал божественное послание.

Они объяснили, что пэкьу погиб. Прибитые к берегу останки кораблекрушения служили тому доказательством, но отказ Кудьу принимать правду, пусть и достойный верного любящего сына, никак не помогал народу льуку.

– Кудьу, пришло время взять на себя ответственность, как и полагается пэкьу льуку, – обращались к нему шаманки, – и должным образом почтить богов. Они прислали тебе подарок – намек на то, что ты должен предпринять. Но ты был слишком озабочен выполнением сыновнего долга и чересчур переживал, чтобы заметить это. Вот почему дух отца лично явился к тебе.

Айсберг приплыл с Пастбища Нальуфин на крайнем севере и золотыми лучами Ока Кудьуфин будет превращен в свежую живительную воду Алуро. Послание трех богинь невозможно было истолковать яснее.

– Как вы смеете кощунствовать, разглагольствуя об участи моего отца?! – возмущался разгневанный Кудьу. – Думаете, я вас боюсь, раз вы говорите от имени богов?

Он приказал посадить трех шаманок в коракль, отвезти их к айсбергу и высадить на ледяной глыбе.

– Если вы действительно оглашаете волю богов, то они сохранят вам жизнь, – объявил Кудьу. – Но если вы лжете, то умрете позорной смертью перед Оком Кудьуфин, презираемые всем племенем и отвергнутые родней. Лед будет отражать взор Кудьуфин, даже если вы станете отворачиваться.

Таны и воины провожали взглядом отплывающий коракль с шаманками. Они шептали друг другу о том, как предан отцу молодой пэкьу-тааса и как это не похоже на отношение Тенрьо к своему отцу. Кудьу был славным преемником не только отца, но и деда.

Шаманки оставались на айсберге полных тридцать дней. Когда Кудьу отправил коракли, дабы узнать, какова их участь, люди немало изумились, обнаружив всех трех живыми. Более того, они выглядели бодрыми и здоровыми, как в тот день, когда их здесь бросили.

(К тому времени уже никто не вспоминал о тяжело груженных кораклях тана Тово Тасарику, которые посреди ночи плавали к айсбергу, чтобы припрятать там ящики с едой и теплую одежду для грядущей мистификации.)

– Простите меня, боги! – Кудьу распластался на льду. – Обещаю впредь слушать вас смиренно и внимательно!

– Пэкьу Тенрьо мертв! – воскликнул Тово Тасарику. – Да здравствует пэкьу Кудьу Роатан!

Шаманки вторили Тово, и вскоре к ним присоединились остальные таны и шаманы. Татен ходил ходуном от неистовых криков тысяч воинов, провозглашавших свою любовь к новому пэкьу и верность ему.

Вот так, неохотно, со слезами на глазах, Кудьу смирился с гибелью отца и признал айсберг даром богинь. Несмотря на то что с Тенрьо не сняли духовный портрет, никто не бросил вызов Кудьу за право называться новым пэкьу.

Кудьу смог облегченно выдохнуть. Но его путь к превосходству над отцом еще только начался.

– Молодец, – сказал Кудьу за завтраком, отгоняя от глаз въедливый дым.

Он жевал с наслаждением, не обращая внимания на стоящий вокруг стойкий аромат горелой человеческой плоти.

Пока воины льуку расхаживали по полю боя, смазывая раны товарищей пастой из корней травы когон и раздавая тольусу, чтобы утолить боль, шаманы совершали ритуалы над погибшими, молитвами провожая их души в путь к облачным гаринафинам.

Кудьу с удовольствием, но одновременно и с некоторой скукой созерцал результаты своего труда.

– Будешь? – протянул он кусок вяленого мяса стоящему перед ним на коленях мужчине.

– Благодарю, о всемогущий пэкьу, – ответил тот. – Для меня великая честь разделить с вами трапезу сразу после уничтожения неверных бунтовщиков. – Он поднял голову и протянул руку за мясом.

Это был Вольу Арагоз.

Глава 32

Спектакль

Гинпен, четвертый месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать пять месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

Кухня «Великолепной вазы», общепризнанного лучшего ресторана Гинпена, представляла собой длинное одноэтажное помещение, отделенное от самого заведения во избежание пожара. У здания кухни был свой двор площадью в четыре стандартных придомовых участка, где размещались коптильни, печи для выпечки хлеба, открытые жаровни и прочие приспособления для готовки. Обслуживать шестьдесят четыре столика на трех этажах было делом непростым.

– Кинри! Иди сюда! – высунувшись из задней двери, выкрикнула Мати, помощница повара.

Юноша, к которому она обращалась, складывал дрова у стены. Опустив вязанку, он утер потное лицо и шею наброшенным на плечо полотенцем и поспешил на зов.

– Ты только посмотри! – Мати достала из корзины связку лука-шалота. Вместо того чтобы стоять прямо и гордо, как кисти писаря в чаше, стебли его пожухли и сдулись, напоминая морскую капусту. – И как я раньше не заметила? Такое гостям подавать нельзя. Будь добр, сгоняй на рынок за свежим. Вот тебе четыре медяка.

В этом месяце в ресторане гостила сама госпожа-хозяйка, владелица сети заведений под общим именем «Великолепной вазы». Все трудились в поте лица, чтобы произвести на нее впечатление.

– Сию минуту принесу. Одна нога здесь, другая там, – ответил Кинри и помчался к выходу.

– Постой! – окликнула его Мати. – Возьми заодно полосатых обезьяньих ягод, сделаем похлебку. Сейчас самый сезон. – Она протянула парню еще две медные монеты.

– Но у нас в меню нет этого блюда, – удивился Кинри.

– Не для гостей, – с улыбкой ответила Мати. – Ты еще месяц назад говорил, что не пробовал холодного супа из обезьяньих ягод. Приготовлю тебе котелок.

Выходя из кухни, Кинри аж прослезился.

Потерпев кораблекрушение, Саво Рьото несколько дней плыл на обломке рангоута, питаясь изредка попадающейся рыбой. Юноша не понимал, как выжил, ведь от ледяной воды тело должно было онеметь, а сам он оказаться в смертельных объятиях ненавистницы Нальуфин (или во дворце Тацзу, как сказали бы местные жители). Но почему-то по его конечностям разливалось тепло, не позволяя утонуть.

Так или иначе, когда рыбаки выловили Саво в заливе Затин, он был полуживой и бредил.

Заметив на одежде молодого моряка декоративные узелки, его спасители решили, что он с севера, из старой Ксаны. Одиночки редко пускались в столь опасное плавание, но такие случаи были известны. Согласно императорскому указу беженцев полагалось размещать во временном поселении, пока в ходе допросов нельзя будет подтвердить, что они не являются шпионами льуку.

Но когда рыбаки несли юношу в лагерь для беженцев под Гинпеном, навстречу им попался врач. Это был долговязый молодой мужчина в зеленой накидке; внешность его моментально внушала доверие.

Лекарь осторожно положил замерзшего юношу на песок и раскрыл плотное одеяло, в которое завернули бедолагу.

– Долгий же путь ты проделал, – прошептал он, глядя Саво в глаза.

Саво кивнул, не зная, что ответить. У него клацали зубы, но не только от холода. Его до смерти пугала перспектива попасть в лагерь беженцев. Он наслушался всяких ужасов о жестоких пытках, которым палачи дара-рааки подвергали пленных льуку на центральных островах, и интуитивно боялся попасть в руки к чиновникам Дара. Но как избежать этого, молодой человек не знал.

Целитель прислонил ухо к груди Саво, послушал его дыхание и сердцебиение. Затем наклонился над ним, прикрыв от посторонних, и сунул руку под кафтан юноши, дотронувшись до его груди, где бешено колотилось сердце.

– Перед лицом моря все люди братья, – прошептал врач и вытащил руку из-под кафтана, продемонстрировав всем шелковый сверток. Развернув его, он достал крошечные восковые логограммы, начертанные безупречным канцелярским почерком. И объявил: – Ага, этого парня зовут Кинри Рито. Вот его официальный паспорт, выданный в Фасе. Он гарантирует свободу передвижения по всему Дара.

Рыбаки сочувственно вздохнули. Что за насмешка судьбы – проделать такой тяжелый путь из оккупированного Дара, получить разрешение начать здесь новую жизнь лишь для того, чтобы вновь быть выброшенным кем-то в море.

– Тебе есть куда пойти? – спросил лекарь.

Саво изумленно помотал головой. Откуда у него вдруг взялся этот документ? И откуда врач знал имя, данное ему учительницей Надзу Тей и известное лишь ей одной?

– Добро пожаловать в Гинпен, Кинри, – с улыбкой произнес целитель. – Твое имя приносит удачу. Надеюсь, ты найдешь свой путь.

Лекарь снова укрыл его одеялом и объявил, что потерпевший кораблекрушение полностью здоров. Саво почувствовал, как по членам его разливается знакомое тепло, точно такое же, как и в прошлый раз, когда он цеплялся за доску в море. Однако последствия обезвоживания, голода и воздействия стихии прошли еще не скоро.

– Знайте, что господин Руфидзо, целитель больных и проводник заблудших, воздаст вам за ваше добро, – сказал врач рыбакам.

Он поднялся и, не оглядываясь, пошел прочь вдоль берега, оставив юношу на попечение спасителей.

Рыбацкая лодка, выудившая Саво из воды, принадлежала клану Васу, хозяевам «Великолепной вазы». Госпожа-хозяйка Васу – хотя за глаза многие до сих пор называли ее вдовой Васу – была искушенной деловой женщиной, за тридцать с хвостиком лет прошедшая путь от одной-единственной таверны в захудалом городке Дзуди до настоящей империи ресторанов, игровых домов и гостиниц, охватившей все Острова. Дополнительную изюминку ей придавали слухи о том, что она была подругой и сторонницей будущего императора Рагина еще в молодости, когда никто и помыслить не мог о его восхождении к власти. Вдова не подтверждала эти слухи, лишь загадочно улыбалась и предлагала любопытствующим хорошенько расслабиться и заказать еще вина.

Посреди зимы, когда спасли Саво, дела в «Великолепной вазе» шли особенно хорошо. Во втором и третьем месяце нового года в Пане проводилась Великая экзаменация, и студенты со всего Дара собирались в Гинпене, чтобы посетить уроки знаменитых пана мэджи и повысить таким образом свои шансы на успех. Занятия непременно сопровождались застольями и чайными церемониями с декламацией стихов.

Заправлял рестораном Тесон Васу, один из сыновей вдовы Васу. Он сжалился над потерпевшим кораблекрушение юношей, которого привели к нему рыбаки, и разрешил тому остаться в «Великолепной вазе». Поправившись, Кинри рассказал, что он сирота с острова Дасу, сбежавший на Большой остров. Наличие официального паспорта позволило Тесону нанять «Кинри» помощником официанта, уборщиком посуды и мальчиком на побегушках в одном лице, вознаградив его комнатой для проживания и небольшим жалованьем.

Юноша никому не рассказывал правду о своем происхождении. Лишь по ночам, когда все ложились спать, он гладил черепаховый панцирь, который всегда носил за пазухой, и плакал, вспоминая мать. Саво переживал за нее. Все пятеро его отцов погибли на поле боя еще молодыми, но даже при жизни не уделяли ему должного внимания – вероятно, потому что Гозтан так и не выдала, от кого из них зачала сына. Мать была ему единственным настоящим родителем, самым близким на свете человеком.

На черепаховом панцире была выгравирована карта Дара с особой отметиной на берегу острова Дасу (возможно, означавшей место, где и поймали черепаху, которой некогда принадлежал этот панцирь). Гравировка была выполнена традиционным методом льуку, но вместо кактусового сока – кактусы в Дара не росли – использовались едкие выделения скорпиона. Юноша знал, что карта – послание матери, напоминающее о том, что, где бы он ни был в Дара, Укьу-Тааса остается его домом.

На брюшной пластине были изображены пять человек: мужчина, женщина, двое юношей и грудной младенец, завернутый в пеленку с изображением котенка. Все они были одеты не в шкуры, как льуку, а в традиционную одежду Дара – откровенный намек на приверженность Гозтан политике мирного сосуществования. Саво полагал, что взрослый мужчина – его отец, личность которого мать так и не подтвердила. Двое молодых парней – наро, личные телохранители семьи. Ребенком, очевидно, был он сам. А сильной и уверенной женщиной – его мать, Гозтан Рьото. В руке она держала боевой цеп, с рукояти которого свисала рыба. Гозтан любила водить сына на охоту и рыбалку; у нее прекрасно получалось глушить рыбу на мелководье ударами палицы и выуживать ее из воды голыми руками.

Он погладил лицо женщины. На глазах выступили слезы, в сердце рождались вопросы, на которых не было ответа.

«Что мама имела в виду, говоря, что я послужу Укьу-Тааса за его пределами»?

Кинри – теперь он был известен под этим именем – спешил по улицам Гинпена. Хотя он прожил в городе уже четыре месяца, все вокруг до сих пор казалось ему незнакомым и удивительным. Юноша на ходу разглядывал прохожих. Большинство населения столицы составляли хаанцы, но было и много выходцев из других уголков Дара. Люди приезжали сюда, чтобы учиться наукам и ремеслам. Кинри подозревал, что громадный город, многократно превосходивший Крифи площадью и численностью населения, никогда не перестанет его удивлять.

Он свернул на широкий центральный проспект, который вел к главному городскому рынку, расположенному сразу за Великим храмом Луто. Перед храмом раскинулась большая площадь, где выступали уличные артисты и торговали всякими диковинками. У Кинри было важное задание, но он все равно не удержался, чтобы не поглазеть на чудеса.

Двое акробатов жонглировали пивными фляжками, балансируя на бамбуковых шестах, высоко поднятых третьим их товарищем. Своими жестами они обыгрывали логограмму ано «смех».

Женщина в традиционном хаанском платье-коконе заставляла детей пищать от восторга, раздавая им маленькие банки Огэ, слабо заряженные шелкокрапинной силой, и предлагала потрогать генератор, отчего волосы на головах становились дыбом.

Сбоку от женщины какой-то старик обещал десять золотых любому, кто сможет быстрее него сосчитать на счетах сумму десяти случайных чисел; с другого бока парочка продавцов предлагала сладкую выпечку в форме логограмм, составляющих имена покупателей. В высокопарном Хаане даже уличные развлечения имели научный подтекст.

«У меня есть время посмотреть какое-нибудь представление», – подумал Кинри, задержавшись у особенно широкого кружка зрителей. Пришлось встать на цыпочки, чтобы посмотреть, что происходит внутри. Посреди круга сидела в кресле какая-то пожилая женщина.

– Что она делает? – спросил Кинри соседа.

– Учит животных возить тележки по лабиринтам.

Любопытство царапало его кошачьими коготками. Кинри протиснулся сквозь толпу, не обращая внимания на возмущенные оклики, и вклинился в первый ряд зрителей.

Сбоку лежала груда кирпичей. Пятеро или шестеро детей усердно складывали из них лабиринт, давая друг другу указания и постоянно споря.

Женщина с морщинистым лицом, чьи седые волосы блестели на солнце, добродушно улыбалась. Ее ноги были не видны под тонким покрывалом. Заметив сходство с покойной наставницей Надзу Тей, Кинри сразу проникся к незнакомке симпатией. Он обратил внимание, что вместо ножек у ее кресла были два больших колеса сзади и два маленьких спереди. Пара длинных рычагов по обе стороны, соединенных механической передачей с задними колесами, позволяли сидящему в кресле перемещаться. Между задними колесами располагалась широкая коробка, вероятно для хранения вещей.

– Постройте лабиринт посложнее, – попросила женщина детей. – Старая Рати Йера любит непростые задачки. Итак, достопочтенные дамы и господа, хочет ли кто-нибудь из вас запустить в лабиринт своего питомца?

Дама в блестящем платье-коконе, очевидно из богатой семьи, что-то шепнула служанке. Та звонко рассмеялась и выступила вперед, держа в руках клетку. Внутри с ветки на ветку, весело щебеча и пуская трели, скакал зеленый чижик.

– Это любимый певун нашей молодой госпожи, – пояснила служанка. – Зузу очень умен, но вряд ли он сможет таскать тележку.

– О, любого можно запрячь в тележку, – с усмешкой ответила Рати Йера. – Главное – хорошенько объяснить, что да как. Поставьте Зузу вон там. – Пожилая женщина указала на высокий и широкий стол в нескольких шагах от себя. – Нужно познакомить его с транспортным средством.

Поочередно двигая рычагами, Рати Йера подкатила к столу и устроилась поудобнее. Длинная скатерть почти полностью скрывала ее от зрителей. Служанка поставила клетку на стол рядом с маленькой игрушечной тележкой.

Кинри вытянул шею, чтобы получше рассмотреть тележку. Она была треугольной, с двумя большими колесами позади и одним маленьким впереди. Длиной в два фута и шириной в один, тележка эта напоминала уменьшенную копию тачек, в которых возили тяжелые мешки риса или муки. Днище было сделано из дерева толщиной с ладонь, а единственным приметным атрибутом была бамбуковая жердь, торчащая из задней части, примерно в три фута высотой и с запястье толщиной. Учитывая относительно небольшой размер тележки, длинная жердь казалась неуклюжей и несбалансированной, как мачта океанского корабля, приделанная к речной плоскодонке.

Рати Йера наклонилась и заговорила с чижиком:

– Зузу, знакомься: это дух тележки. Он будет слушать твои трели и поворачивать налево или направо. Уверена, твое пение придется ему по вкусу. К слову, это напоминает мне историю про Дэа Су из старого Аму, которого за красоту прозвали маркизом Чижом! Дэа разъезжал по улицам Димуши как раз в таком экипаже, направляя лошадей своим медоточивым голосом. Знатные дамы и их служанки едва не лишались чувств, завидев его прекрасный лик. Они присвистывали, ахали и осыпали экипаж цветами и фруктами, надеясь привлечь внимание Дэа. Каждый день у него набиралось столько фруктов, что не нужно было на рынке покупать…

Пока восторженная толпа вместе с чижиком внимала рассказу пожилой женщины, Кинри обратил внимание, что Рати Йера не вынимает рук из-под накрытого скатертью стола и украдкой поглядывает на растущий лабиринт.

Наконец дети закончили строительство. Старуха нагнулась и что-то неслышно шепнула чижику. Зрителям не терпелось увидеть представление.

– Бабуля, не тяните! Запрягайте птичку!

– Вы ведь не водите нас за нос? А то меня уже дома муж заждался…

– Просто скажите ему, что встретили маркиза Чижа и не удержались, чтобы не посмотреть…

– Тсс! Дайте послушать, что она бормочет!

Рати Йера продолжала что-то шептать чижику, не обращая внимания на возгласы и упреки. Затем откатилась от стола и сказала служанке:

– Будьте любезны, поставьте клетку на тележку, привяжите ее бечевкой к шесту и отнесите тележку ко входу в лабиринт.

Служанка выполнила указания пожилой женщины. Толпа приутихла.

– А теперь потяните вон за тот рычаг – это тормоз – и посмотрим, как Зузу усвоил уроки вождения.

Служанка дернула рычажок, блокировавший задние колеса тележки.

Зрители затаили дыхание. Чижик прыгал в клетке, весело щебеча.

Тележка тронулась с места и медленно, но ровно покатилась в лабиринт.

У первого же перекрестка она остановилась. Птичка уселась на ветке и молча поглядывала то в одну, то в другую сторону.

– Зузу, давай! – переживая за питомца, закричала женщина в мерцающем платье-коконе.

Птичка подпрыгнула и пропела несколько трелей, после чего левое колесо тележки закрутилось назад, а правое – вперед, и миниатюрное транспортное средство повернуло налево.

Зеваки скандировали и хлопали все громче, пока тележка, как будто и в самом деле управляемая чижиком, ехала по лабиринту. В горшок рядом с креслом Рати Йеры сыпались медные и даже серебряные монеты; пожилая женщина с улыбкой благодарила зрителей.

Кинри пожалел, что у него не было денег для старушки. Не дожидаясь окончания представления, он выбрался из толпы, чтобы вернуться к выполнению своего поручения.

Но образ тележки, едущей по лабиринту, не давал ему покоя. Кинри был уверен, что птичка тут ни при чем. Но в чем же заключался фокус Рати Йеры?

В миле от города, возле небольшой тенистой рощицы, раскинувшейся у широкого тракта, ведущего в Гинпен, остановился караван конных повозок. На первый взгляд этот караван был ничем не примечателен, но внимательный человек отметил бы, что возницы, слуги и служанки, собравшиеся вокруг повозок, выглядят несколько необычно. Все они были молоды, крепки телом и настороженно осматривали дорогу. Никто не шутил, никто не играл в карты. Держались они не как торговцы, а скорее как солдаты.

Внутри самой большой повозки спорили две девушки лет двадцати.

– Твой брат и государыня-тетушка просили приглядывать за тобой, – сказала одна из них, миловидная, стройная, со смуглой кожей и зелеными глазами, выдававшими хаанское происхождение. Говорила она, впрочем, с акцентом Кокру – этот выговор при дворе Одуванчика считался самым престижным, ведь Куни Гару был выходцем из этого древнего государства Тиро. Девушка покрутила на пальце защитное кольцо для стрельбы из лука, намекавшее на одну из причин ее прекрасной физической формы. Ее тело было крепким и гибким, как ствол зимней сливы. – Даже не думай отвязаться от «предусмотрительных». Да Гори Рути с меня голову снимет, если я тебя отпущу.

– Айя, в окружении такой толпы я даже толком отдохнуть не смогу, – возразила другая девушка.

Светлокожая и белокурая, она могла похвастаться необычной для этих мест красотой. Благодаря бледно-желтому шелковому платью – простому, но ладно скроенному и прекрасно сшитому, так что швы были почти не видны – и макияжу – золотой пудре и легкой губной помаде, – в ней сочетались благородство хризантемы и бойкость одуванчика. Общий эффект подчеркивал цветной писчий воск, скопившийся под ногтями, придавая девушке облик, который воспевали так называемые вообразители – приверженцы поэтической школы древнего Аму, ставившие красоту созидания выше внешнего вида.

– Если хочешь спокойно развлечься, могу отправить с тобой замаскированных телохранителей.

– Не выйдет. Да их хоть извозчиками наряди, хоть торговцами – все равно сразу видно по осанке и суровому взгляду. Ко мне никто мало-мальски интересный даже подойти не осмелится.

– Хочешь сказать, ни один недотепа не станет увиваться вокруг тебя, как шмель вокруг цветущей розы. – Айя Мадзоти закатила глаза. – Вот поэтому-то меня с тобой и отправили. Или тебе мало скандалов? Придворные ученые снова завалят императрицу претензиями.

– Ну и пусть, – беззаботно бросила Фара. – Можно подумать, императрице есть дело до этих напыщенных моралистов. Да и они тоже хороши: нашли кому выражать негодование по поводу женской нескромности. К слову, гхм, чтобы ты знала: я сюда вовсе даже не за мальчиками приехала, а за народными сказками и легендами. У кого что болит, тот о том и…

– Ладно, ладно. – Айя вздохнула. – Тебя все равно не переспоришь. Уже выбрала, где остановиться?

– У старого друга семьи, – ответила Фара. – Напишу, когда устроюсь.

– Не забывай, что я здесь по официальному делу. Шпионы льуку и пираты сами себя не изловят, да и корабли тоже надо строить. У меня и без того забот хватает, не хватало еще за тебя трястись…

– Обещаю, не придется, – уверила ее Фара, умоляюще сложив перед собой ладони. – Сестренка, милая, ну пожа-а-алуйста?

– Так и знала, что не стоило брать тебя с собой. – Айя грозно посмотрела на нее.

– Ну почему ты всегда такая серьезная? – спросила Фара, едва заметно приподняв уголки рта в хитрой улыбке. – Брата и Дзоми здесь нет. Как только я разведаю все злачные места, приглашу тебя составить компанию. Ты же любишь приключения, не отнекивайся! Напомнить тебе про тех двух парней из театра?..

– Хватит! – Айя залилась краской. – Сдаюсь. Можешь гулять, где угодно, только не забывай предупреждать меня. Может, оно и к лучшему, если ты не будешь постоянно крутиться под ногами.

– Я знала, что ты проявишь благоразумие. Спасибо! – Фара крепко обняла Айю, прежде чем выйти из экипажа. – Коня мне! – с беззаботной радостью крикнула она конюхам.

Айя потерла виски и снова тяжело вздохнула.

Купив лук-шалот и обезьяньи ягоды, Кинри неторопливо побрел по направлению к «Великолепной вазе». Ему хотелось снова увидеть ту пожилую женщину с удивительной тележкой.

Из всех городов Дара, где Кинри мог оказаться, Гинпен, пожалуй, лучше других соответствовал его темпераменту. Это был город, полный механических чудес и удивительных машин: по берегам высились водяные колеса, в храмах стояли хитроумные устройства, работающие на шелкокрапинной силе, в небе летали воздушные парусные корабли, в мастерских трудились искусные ремесленники, а на рынках все прилавки были завалены крутящимися, гудящими, тикающими, жужжащими, щелкающими и скрипящими игрушками и приборами. Кинри находил некое умиротворение, возясь с этими устройствами, – они напоминали ему об арукуро токуа из детства.

Управляемая животными загадочная повозка не шла у юноши из головы, и ему хотелось еще раз посмотреть представление и разгадать его тайну. Но пожилой женщины в кресле на колесиках нигде не было видно.

Разочарованный Кинри встал в длинную очередь к одной из лавок, надеясь, что кто-нибудь укажет ему, куда подевалась женщина. По потрепанной одежде клиентов он догадался, что большинство из них занимаются тяжелым наемным трудом. На вывеске лавки вместо логограммы красовалось изображения языка, лижущего воск. Юноша прежде не видел такого знака и мог лишь гадать, чем здесь торгуют.

Кинри внимательно разглядывал хозяина лавки. Это был мужчина лет сорока, с длинными черными волосами, завязанными в двойной пучок токо давиджи. Прическа плохо сочеталась с длинными подкрученными усами, какие обычно можно было встретить у лукавых, но плохо образованных торговцев. Вместо простых и изящных одежд приглушенных цветов, что были в ходу у местных ученых, на этом человеке был ярко-голубой суконный кафтан с заплатками всех цветов, форм и размеров, делавший его похожим на ходячую карту Дара.

– Чем он торгует? – спросил заинтригованный юноша стоявшего впереди мужчину.

– Ничем таким, что можно положить в рот или надеть, – ответил тот. – Видишь вывеску? Он «остроязычник», частный платный адвокат.

Кинри доводилось читать о частных адвокатах. В классических произведениях моралистов их всегда выставляли злодеями.

– Разве это не запрещено?

– Братишка, ты из какой дыры вылез? – удивленно посмотрел на него сосед по очереди. – Императрица Джиа еще несколько лет назад все разрешила. Премьер-министр Кого Йелу лично объявлял.

Кинри попытался вспомнить, что еще ему известно о платных адвокатах.

– Разве они не обирают клиентов до нитки за ложные показания?

– Только не этот. Види Тукру представляет интересы бедноты, защищает простых людей от жадных сборщиков податей, произвола стражников и зарвавшихся землевладельцев. Поэтому на его вывеске нет ни логограмм, ни букв. Он знает, что большинство из нас не умеют читать.

– И многим он помог?

– Еще как! Например, мне в прошлом году. Землевладелец хотел, чтобы я солгал сборщикам налогов, которые спрашивали о размере арендной платы. Я отказался. В отместку землевладелец решил повысить плату. Я места себе не находил. Но Види убедил остальных арендаторов поддержать меня и бросить работу в разгар посевного сезон. Через три дня хозяин пошел на уступки. Теперь мы его не боимся!

– Чем же бедные крестьяне расплачиваются за его услуги?

– А чем могут. Если совсем нечем, Види просит об ответной услуге. Он вырезает клочок из своего кафтана и обменивает на клочок из твоего – никаких договоров подписывать не надо.

Кинри хотел было расспросить еще, но его отвлекли громкие аплодисменты по соседству с лавкой остроязычника. Там начиналось какое-то представление.

Мужчина лет тридцати нарядился в жилет из овечьей шерсти, не прикрывающий его мускулистые руки и грудь. На голове у него был надет олений череп. Он жонглировал большим каменным валиком размером со столбик, к которым в порту швартовались корабли, с легкостью, с какой повар обращается со скалкой. Зрители изумленно ахали, глядя на эту демонстрацию силы.

Напротив него стояла женщина в облачении генерала Дара – ниспадающем плаще и сияющих доспехах (которые, на первый взгляд, были бумажными). Ее гладко выбритая голова напомнила Саво о матери, и сердце юноши тревожно сжалось. Лицо женщины было обветренным, покрытым шрамами; в руках она держала огромный, почти в свой рост, меч. Указав на мужчину, она продекламировала:

– Привольно четыре раскинулись моря,

Они безмятежны на долгие годы.

Гусь летит через пруд,

Крик за ним на ветру остается.

Идет человек через мир,

За собой оставляя лишь имя[3].

Мужчина ответил ей какой-то тарабарщиной, высоко подбросил каменный валик, поймал его и занес над головой, как палицу или топор.

Кинри вдруг словно бы ударили под дых. Он догадался, что это карикатура на пэкьу Тенрьо, величайшего вождя льуку и завоевателя Дара. Женщина напротив – очевидно, маршал Гин Мадзоти – вовсе его не боялась.

– Тенрьо, – разлетелся над площадью ее звонкий голос, – боги Дара наложили на меня три защиты: я не погибну, пока вижу над головой небо; я не погибну, пока вижу под ногами землю; я не погибну от железного клинка. Вой, угрожай – я тебя не боюсь. Пока бьется мое сердце, ты не поработишь аноджити, и все твои жестокие замыслы потерпят крах. Давай выясним, кто будет править этими островами.

Актер, исполнявший роль Тенрьо, бросился на нее, держа каменный валик как таран. Актриса, изображавшая Гин, легко отскочила и закрутилась на месте, закрыв лицо боевым плащом. Когда она остановилась и вновь открыла лицо, вид у нее стал совсем иным. Лицо покрылось морщинами, под нижней губой красовалась жидкая бороденка, а на лысине вдруг отросла копна прямых черных волос. Доспех превратился в кожаный (точнее, бумажный, но окрашенный под кожу). Вместо огромного меча в одной руке появился короткий клинок, а в другой – зубастая палица.

Кинри удивленно протер глаза. Если бы он сам всего этого не увидел, то не поверил бы, что перед ним та же самая актриса.

– Познакомься с Зубом и Простотой! – воскликнула она голосом взрослого мужчины и скрестила оружие. – Я, Дафиро Миро, буду защищать маршала. Ты не уйдешь с корабля живым!

Зрители изумленно заахали и захлопали.

Тенрьо с ревом бросился на нового противника. Женщина опять отскочила с его пути и закрутилась, набросив на лицо плащ. Когда она остановилась, облик ее вновь изменился. На этот раз она превратилась в прекрасную придворную даму в боевом облачении, с неудобными длинными рукавами, при танце касавшимися земли.

– Я, Рисана, любого собью с толку и посею сомнения…

Перевоплощениям не было конца. Всякий раз, когда Тенрьо бросался на очередного врага, женщина уклонялась и перевоплощалась в другого персонажа. Зрители все громче и громче аплодировали этой удивительной демонстрации актерского мастерства.

– Руфидзо, ты придумал эти дурацкие правила, чтобы защитить Гин? И откуда только в тебе вдруг взялась подобная театральность?

– Клянусь, Тацзу, ничего такого я не делал.

– Смертных хлебом не корми, дай только сочинить про нас что-нибудь. Пусть себе несет что хочет, нам-то какая печаль?

– Интересно, Киджи, чего это ты так торопишься сложить с себя ответственность? Совесть заела? Так тебе не впервой обходить правила, чтобы спасти смертного… Ставлю все свои зубы, что это наш вертопрах защитные чары наложил! Кто хочет держать со мной пари?

– Никакие «правила» я не обходил.

– Кончай уже зубами сверкать, рыбина. Из-за твоих выкрутасов никто с тобой биться об заклад не будет.

– Ну до чего же вы все скучные. За какие грехи Дара достались такие унылые божества? Ладно… главное, что мы все вернулись в старое обличье. Наряды льуку мне уже порядком надоели. Постой, Рапа, чего это ты раскисла и призадумалась? Что у тебя на уме?

– Э-э-э…

– Да ты никак в этого громилу втрескалась, да? Ну и вкусы у тебя…

– Тацзу, никто ни в кого не втрескался. Я просто подумала, что…

– Что?

– Когда Джиа навещала Гин в тюрьме, та была всерьез напугана.

– Дай-ка угадаю: в тюремной камере Гин Мадзоти не видела ни неба, ни земли, а Джиа пришла к ней безоружной… Намекаешь, что Киджи и впрямь наложил защитные чары…

– Сколько можно повторять: ничего я не накладывал!

– Ладно. Хочешь сказать, что все эти правила, придуманные смертными, действительно работают?

– Даже богам неведомы все загадки судьбы. Тсс. Прислушайтесь.

Незаметно для завороженных зрителей Фара остановила лошадь с краю толпы, заинтересовавшись представлением. Ей всегда нравилось гулять без свиты, тайно развлекаясь вместе с простолюдинами. Но в Безупречном городе ее лицо было слишком известно, и такие прогулки удавались нечасто. В Гинпене же принцесса планировала повеселиться на полную катушку.

Тенрьо сбавил темп. Несмотря на невероятную силу, ему было не совладать с противниками, то появляющимися, то исчезающими, будто призраки. Он начал тяжело дышать, со лба ручьем лился пот.

Вдруг пэкьу остановился, опустив на землю каменный валик, обратил лицо к небу и что-то нечленораздельно пробормотал. Затем указал на небеса, на землю, на свой каменный валик и расхохотался.

Женщина крутанулась еще раз и вернула себе облик маршала Мадзоти.

На лице ее впервые отразился страх.

– Тенрьо, ты прав, – проговорила она дрожащим голосом. – Дым от пожарищ заволок небо, палуба этого корабля и море – не земля, а твоя палица сделана не из железа.

Зрители затихли.

Страх на лице женщины сменился решимостью, а затем спокойствием.

– Но даже если боги больше не охраняют меня, я не боюсь.

Скоро ль забудут героев? Чем им за верность воздастся?

Гром небосвод сотрясает, но сердце от страха не дрогнет.

Волосы наши белеют, но в венах, как прежде, багрянец.

Она ринулась на Тенрьо, высоко вскинув свой громадный меч. Тенрьо бросился ей навстречу, выставив вперед каменный валик. Зрители ахнули, когда тот едва не ударил женщину в грудь, но Гин в последний миг подпрыгнула, сделала в воздухе кувырок и приземлилась на кончик валика.

Тенрьо размахивал и тряс валиком, но Гин твердо стояла на кончике, словно грациозная цапля на одной ноге.

Зрители разразились неистовыми аплодисментами, воздавая должное удивительной силе и ловкости актеров.

Женщина снова подпрыгнула, целя мечом в грудь противнику, как пикирующий сокол-минген метит клювом в жертву.

Меч вонзился в цель. Зрители ахнули. Мужчина отшатнулся, отступил на несколько шагов, выронил каменный валик и упал на спину. Женщина приземлилась рядом и наклонилась над поверженным пэкьу.

Неподвижный льуку вдруг дернулся – это была уловка! Он вырвал меч у себя из груди и пронзил им сердце маршала. Женщина покачнулась, но не упала. Обеими руками схватившись за клинок, она медленно вытащила его из груди и, не выпуская, навалилась на льуку.

– Меч железный! – выкрикнул кто-то из зрителей. – Маршал не может погибнуть!

Толпа принялась бурно поддерживать Мадзоти, призывая ее одолеть пэкьу.

Противники боролись за обладание мечом, не желая уступать. Но пэкьу держал меч за рукоять, в то время как маршалу приходилось держаться за лезвие. Стало очевидно, что долго так продолжаться не может. Алая жидкость потекла по пальцам Гин, и многие зрители поморщились, даже понимая, что это бутафория.

– Так нечестно! – воскликнул кто-то.

– Отдай ей меч и сражайся по правилам! – крикнул другой.

– Позор! Позор! – понеслось по толпе.

Тенрьо огрызнулся на зрителей. Невероятно, но, несмотря на очевидное преимущество пэкьу, Гин шаг за шагом оттесняла его к воображаемому борту. Позади валялся брошенный каменный валик. Еще шаг, и Тенрьо запнулся о него и упал на палубу, распластавшись и выпустив меч.

Под радостные крики толпы Гин развернула меч, сжала рукоять окровавленными ладонями и двинулась на упавшего Тенрьо. Тот с мольбой воззрился на нее.

– Прикончи его! Прикончи его! – скандировали зрители.

Но Гин остановилась. Оглянулась на толпу.

– Император Рагин превыше всего ставил милосердие. После победы над Гегемоном он простил всех его сторонников. Тенрьо сдался! – Она бросила меч.

Тенрьо поднялся на колени и склонился перед ней, издавая какие-то нечленораздельные звуки, но определенно выражая таким образом благодарность.

Толпа стихла; хотя кое-кто и возмущался, большинство явно поддерживало решение маршала.

Гин снова завертелась на месте, и ее боевой плащ засиял, как облака на закате. Когда она остановилась, ее окружали миниатюрные модели островов Дара. Модели из шелка и бумаги слегка раскачивались на слабом ветру. Они были покрыты зелеными лугами и крошечными городами; краски были настолько живыми и яркими, что буквально слышалось пение деревенских петухов и шум оживленных городов. Гин стояла посреди островов, словно богиня.

– Аноджити, мы одолели врагов. Пора похоронить и оплакать мертвых, но нельзя забывать, за что они погибли. Нельзя, чтобы нами повелевали отчаяние и подозрительность…

Обращаясь к зрителям, актриса постепенно поворачивалась, пока не оказалась спиной к Тенрьо.

– Мы всегда должны стремиться к светлому будущему. Мы восстановим…

Льуку с хищной улыбкой бросился вперед и пнул каменный валик, полетевший к островам Дара с силой штормовой волны.

Зрители удивленно и разгневанно закричали. Гин обернулась и увидела, что происходит. Словно стремительный крубен, она прыгнула наперерез валику.

Маршал Мадзоти упала, и валик, будучи гораздо толще женщины, прокатился по ее телу, замедлился и остановился.

Раздавленная Гин лежала неподвижно.

Но острова за ее спиной остались целы и невредимы.

По толпе зрителей пролетел дружный вздох. Кое-кто даже всплакнул. Тенрьо расхохотался, осыпаемый всеобщими проклятиями. Он указал на затянутое воображаемым дымом небо; затем себе под ноги, на море, затопившее землю; и, наконец, на каменную громаду, раздавившую Гин, – не железную и не стальную. Он провоцировал зрителей оскорбительными жестами. Даже боги Дара не спасли Гин Мадзоти. Выходит, боги Дара недостаточно могущественны!

Перешагнув через каменный валик и неподвижное тело маршала, он двинулся к Островам, словно колосс, собираясь стереть их в порошок и показать народу Дара, кто теперь их повелитель. Он намеревался уничтожить всю красоту и вообще все живое.

Гин собрала последние силы и воздела руку к небу. Разжав кулак, она выпустила в небеса крошечную ракету. Зрители завороженно смотрели вверх.

Ракета достигла высшей точки полета и помчалась обратно к земле, к ничего не подозревающему Тенрьо, и взорвалась у него над головой, окутав искрящейся вуалью.

Тенрьо рухнул, содрогаясь в конвульсиях, словно пораженный молнией. Он изрыгал что-то нечленораздельное, брыкался и махал руками, будто отбиваясь от призраков, пока не затих.

Теперь маршал и пэкьу оба лежали бездыханные.

Но острова Дара были спасены.

Толпа разразилась громовыми аплодисментами. Все больше и больше людей утирали слезы.

Пока аплодисменты и восторженные крики продолжались, а актеры кланялись зрителям, Кинри не знал, что и думать. Часть слов лицедеев пролетала мимо его ушей.

– Мы странствующие артисты Мота Кифи и Арона Тарэ… дамы и господа, что позволили нам продемонстрировать деяния героев и злодеев… многие ветераны войны влачат жалкое существование…

Кинри впервые увидел эту историю с точки зрения местных, и сейчас его одолевали смешанные чувства: удивление, отвращение, гнев, ненависть и толика сомнений.

Для него самого Тенрьо всегда был воплощением добродетели: бесстрашный, хитроумный, твердо намеренный избавить Дара от власти злобных Рагина и Джиа. Он со своими воинами вдоволь настрадался от рук гнусных генералов Дара, прежде чем завоевать поддержку богов и местных жителей. Да, в Укьу-Тааса до сих пор время от времени объявлялись изменники и повстанцы – как правило, то были запутавшиеся коренные жители, которые не ценили свободу, принесенную льуку, и образ жизни, отвязанный от копания в земле, – но со временем все должны были принять истину.

Однако в этой пьесе Тенрьо был злодеем, этакой невразумительной, нескладной силой разрушения и хаоса. Гин Мадзоти, напротив, выглядела идеальной героиней, воплощением народной борьбы с поработителями. Вопиющая предвзятость такого представления возмущала и злила Кинри.

Ему снова вспомнились загадочные речи мастера Надзу Тей об истине. Он был уверен, что его наставница ошибается, что ей просто-напросто задурили голову бунтовщики и предатели. Случившееся в Киго-Йезу было ужасно, но это лишь исключение, преступление, которое совершила лично Кутанрово Ага, не разделяющая убеждений Тенрьо и Танванаки. На деле льуку добрее, благороднее и свободнее жителей Дара.

Однако, пожив некоторое время в Дара, юноша заметил, что его народ имеет мало общего с трусливыми и самовлюбленными дара-рааки, о которых рассказывали в Укьу-Тааса. Управляющий «Великолепной вазы» без раздумий взял его на работу – так степное племя могло принять в свои ряды бродячего кулека. Он подружился с Мати и Лодан, и они оказались столь же верными и заботливыми, как Воку Фирна и учительница Надзу Тей. Как теперь он мог быть уверен, что в прежних историях не содержится другой лжи?

Но не успел юноша обдумать все вопросы, как в толпе раздался тревожный крик.

– Тацзу, ну и зачем ты это сделал?

– Тацзу, ты что, спятил?

– Минуточку! С чего вы взяли, что это я? Я же все время стоял рядом с вами и спорил по поводу пьесы!

– Братья и сестры, это сделал я. Я ведь повелеваю птицами.

– Киджи?!

– Но зачем?

– Руфидзо, ты прислал к берегам Дара дикое семя. Тутутика, ты выдернула из панской теплицы благородный цветок. Пожалуй, пришло время окрасить их жизнь новыми красками. Тацзу назвал нас скучными? Пусть убедится, что это не так.

Чижик Зузу в недоумении поглядывал на дверцу своей клетки. Защелка была открыта, но никто не кормил его и не менял перинку. Он рассеянно клюнул дверцу, и та распахнулась.

Его сердечко заколотилось от волнения. Прежде он не делал ничего подобного.

Спустя миг чижик оказался снаружи, накручивая круги над толпой. Удивленные визги, понесшиеся ему вслед, напоминали трели двух невиданных птиц. Зузу и подумать не мог, что хозяйка с горничной способны на столь изощренное вокальное исполнение.

Он мчался по ветру, наслаждаясь свободой полета. Впервые в жизни Зузу покинул клетку, и радость опьяняла его; он весело пел, желая поделиться этой радостью со всеми. Слишком поздно он обнаружил, что мчится прямиком к морде гигантской твари с растопыренными ноздрями. Зузу отчаянно забил крыльями, чтобы избежать столкновения, но не сумел, ударившись прямо в мокрый мягкий нос неведомого существа. Два глаза, огромных, как блюдца, на которых Зузу подавали пищу и воду, скосились на него. Миг спустя огромное чудище удивленно фыркнуло и подскочило в воздух.

«Неужели оно тоже взлетит? Но где его крылья?» – подумал Зузу с любопытством и восторгом, переполнившими его крошечный птичий мозг.

Фара все еще находилась под впечатлением от любительского спектакля. Официальные документы, повествующие о жизни Гин Мадзоти, были сухими, стерильными и неполными, как набросок картины, многократно стертый и перерисованный, чтобы приобрести хотя бы отдаленное сходство с натурой.

Но этот спектакль!

Хотя сюжет весьма вольно обходился с фактами, язык был груб, а драматургия недостаточно изысканна, исполнение получилось весьма сильным, а искренняя актерская игра едва не заставила принцессу прослезиться.

«Почему придворный театр не ставит пьес о подвигах маршала? Почему в столице я ни разу не видела народной оперы о войне с льуку?»

Задумавшись, Фара не успела среагировать, когда ее верный скакун вдруг возомнил себя попавшей в шторм баркой. Лошадь принялась скакать, брыкаться и неистово ржать, из-за чего все вокруг Фары слилось в смутное пятно. Девушка отчаянно пыталась удержаться в седле и изо всех сил вцепилась в поводья.

Ничего больше она поделать не могла.

Кинри увидел, как поднялись высоко в воздух подкованные копыта, как ошарашенная девушка упирается, чтобы не выпасть из седла, как люди, толкаясь, разбегаются в стороны от взбесившейся лошади.

Он не терял времени даром. Действовал наобум, зная, что медлить нельзя.

В несколько широких шагов юноша оказался рядом с лошадью и ухватил ее под уздцы. Но потерявший голову скакун был слишком силен, и Кинри подбросило в воздух. Лошадь снова заржала, пуская пену изо рта. Взгляд Кинри встретился с глазами наездницы. В ушах его застучал собственный пульс, обзор сузился до горлышка туннеля. Несмотря на отчаянное положение, в глазах девушки не было безнадежности, лишь мрачная решимость во что бы то ни стало выжить.

Она была прекраснейшей из всех, кого он когда-либо встречал.

Кинри не выпускал поводья, пытаясь успокоить буйное животное. Ему едва удалось увернуться от копыта. Следующий удар мог оказаться смертельным, но Кинри сильнее печалила не сама опасность смерти, а то, что он погибнет, даже не узнав имени прекрасной незнакомки.

Вдруг все успокоилось. Его ноги опустились на землю. Голова наездницы очутилась почти вровень с его собственной.

Он посмотрел вниз и понял, что лошадь встала на колени. Животное по-прежнему тяжело дышало и пускало пену, но теперь его как будто прижимал к земле некий невидимый груз, не позволяя шелохнуться, несмотря на отчаянное напряжение мускулов. Кинри заметил напротив актера, игравшего роль Тенрьо. Тот держал руку на шее лошади. Мускулы его напрягались и подрагивали, а во взгляде читалось замешательство – удивление вперемешку с любопытством и восхищением.

«Это не постановка, – подумал Кинри. – Этот мужик действительно сильнее понесшей лошади».

Девушка отдышалась и мелодичным голосом, тоном одновременно властным и добрым, произнесла:

– Благодарю вас, милостивые господа.

Словно в тумане Кинри увидел, как она спустилась из седла и принялась гладить морду лошади, пока та не успокоилась. Увидел, как она забрала у него поводья.

– Не будете ли вы столь любезны сопроводить меня к «Великолепной вазе», где я смогу вознаградить вас за смелость?

На Храмовой площади Гинпена перешептывались четверо.

– Ты уверен?

– Ага, сходство просто немыслимое. А если еще и немного подшлифовать, будет просто идеально.

– Ты и правда думаешь, что лучшей возможности не представится?

– Может, это знак, что мы должны с ним встретиться. Разве тебе не любопытно посмотреть, что таится в этих скалах? А то жизнь проживешь, да так и не узнаешь.

– А как мы его уговорим?

– Начнем с того, что поближе с ним познакомимся.

Глава 33

Сокровища

Тем временем в Крифи

Гозтан пришла в шатер Воку Фирны.

Его слуга, старый дара, потупив взгляд, объяснял на ломаном льуку, что хозяина нет дома. Стоя перед таном-гаринафином, он нервничал, заикался, забывал чужие слова и дрожал как осиновый лист.

– Куда он пошел? – как можно спокойнее спросила Гозтан на дара.

Но старик не успокоился, а лишь еще сильнее перепугался. Он безмолвно рухнул на колени и принялся отбивать земные поклоны перед Гозтан. Та тяжело вздохнула. Должно быть, бедняга решил, что она пытается его спровоцировать. «Очистительные отряды» Кутанрово, состоящие из наро, кулеков и рьяных местных солдат, желающих доказать свою верность льуку, были известны тем, что обращались к задержанным на ныне запрещенном языке дара и убивали несчастных на месте, если те отвечали им на нем же.

Гозтан тоже опустилась на колени.

– Тан Кутанрово – безмозглая дура, – прошептала она все так же на дара. – Можете не отвечать. Просто нарисуйте карту, чтобы я поняла, где искать Воку.

Упомянув про карту, Гозтан невольно подумала о сыне. Она надеялась, что Саво неплохо живется с пиратами. Когда ее мальчику вынесли смертный приговор, бедная мать в отчаянии молилась богам Укьу-Тааса, и идея спасти его и отослать явилась к ней внезапно. Гозтан и сама толком не понимала, зачем отдала ему черепаховый панцирь – разве что подсознательно чувствовала, что автор резьбы защитит мальчика в своих родных краях.

Женщина прогнала эти мысли. Саво был сам по себе, а ей следовало сосредоточиться на насущных делах.

Старик еще несколько раз отбил поклоны, а затем пальцем начертил на песке карту. Гозтан едва успела рассмотреть нарисованное, прежде чем ее отвлекли громкие детские голоса.

Быстрым движением Гозтан стерла карту и обернулась. По улице шла группа ребятишек лет восьми-девяти. У всех были чересчур большие костяные палицы и топоры, и дети поменьше едва поспевали за старшими и более сильными. Впереди вышагивали два наро, ведя на цепи с трудом плетущихся арестантов. Большинство пленников на вид были крестьянами, лишь двое напоминали ученых – вероятно, бывших придворных.

Ребятишки скандировали на ходу:

– Наши руки и сердца крепнут от крови врагов!

Наши души упиваются их плачем!

Смерть дара-рааки!

Пленники вяло шаркали стертыми в кровь босыми ногами; в их остекленевших глазах невозможно было прочесть даже отчаяния. Зато дети выговаривали каждый слог с рвением и пылом, и глаза их сверкали безумным огнем.

Гозтан оторопела, увидев среди них Тодьу Роатана, старшего сына Танванаки.

– Куда вы их ведете? – спросила она у наро.

Наро удивились, увидев ее, и остановились отдать честь.

– На охоту, вотан. Тан Кутанрово считает, что детям необходимы тренировки перед грядущей войной.

Присмотревшись, Гозтан узнала среди детей многих отпрысков высокопоставленных танов. Кое-кто был ей незнаком, но по внешнему сходству было нетрудно догадаться, что это, должно быть, прежде не признанные плоды связи танов льуку с местными рабынями или любовницами. Одной из целей Кутанрово было сделать из тогатенов настоящих льуку, и для этого полукровок забирали на воспитание в Крифи.

В степи ребятишек с самого раннего возраста обучали охотиться, и Гозтан предположила, что эта группа входит в «образовательную программу» Кутанрово.

– На зайцев или на гусей? – уточнила Гозтан. – Сейчас самый сезон, но на них нужно с пращой ходить.

– Нет, что вы, – рассмеялась одна из наро. – Добыча у нас с собой. – Она указала на скованных арестантов.

Кровь застыла в жилах у Гозтан.

– Что-что?

– Тан Кутанрово считает, что с детьми чересчур сюсюкают, – ответил другой наро. – Без полноценного опыта из них вырастут танто-льу-наро. Как выйдем из города, выпустим этих дара-рааки, и пусть ребятишки на них охотятся.

– Вы заставляете детей убивать безоружных пленников? – Гозтан не верила своим ушам.

– Может быть, потом пленникам начнут выдавать оружие, – ответила наро. – Но на первой охоте детьми рисковать нельзя. У этих пленников перебиты ноги, так что они не убегут. Тому, кто первым проломит добыче череп, тан Кутанрово пообещала несколько порций бараньей губки.

Гозтан вскипела от гнева и отвращения. Задумка Кутанрово извращала традиции льуку. В степи юные льуку обучались военному искусству, защищая племя от настоящих врагов, а не убивая замученных голодом пленников.

Она схватила цепь, сковывавшую арестантов:

– Так не годится. Я забираю этих пленников.

Наро переглянулись, а затем обратились к Гозтан:

– Вотан, мы будем вынуждены сообщить об этом тану Кутанрово.

– Как изволите, – ответила Гозтан и повернулась к детям. – Если хотите научиться драться, приходите ко мне в любое время. Я вам покажу. А убийство беззащитных ничему вас не научит. Не таков путь льуку.

Карта старого слуги привела ее в прежний особняк Воку Фирны, откуда тому пришлось выселиться по приказу Кутанрово.

Таща за собой арестантов – Гозтан понятия не имела, что теперь с ними делать, – она приблизилась к охранникам-наро. Эти наро много лет воевали под началом Воку Фирны и знали о дружбе между своим вотаном и Гозтан. Приветственно кивнув, они впустили ее в дом.

Женщина некоторое время подождала в прихожей, но Воку так и не вышел ей навстречу. Из дома доносился какой-то мерный стук. Гозтан с любопытством пошла на шум, не оставляя пленников, и очутилась у входа в подвал.

В подвале она увидела Воку с лопатой в окружении нескольких наро и кулеков. Они рыли яму.

Воку насторожился было, поскольку никого не ждал в гости, но быстро успокоился, узнав Гозтан.

– Хочу обсудить с тобой уничтожение посевных полей по приказу Кутанрово, – сказала она. Ей было непривычно видеть тана льуку с крестьянским орудием труда в руках. – Чем это ты занят? Никак колодец роешь?

– Сокровища закапываю, – с горькой усмешкой ответил Воку.

– С каких пор в тебе вдруг проснулся вкус к золоту и драгоценностям? – удивилась Гозтан.

– Другие сокровища. – Воку указал на ящики и сундуки, составленные вдоль стены.

В неровном свете факелов женщина увидела внутри ящиков шелковые свитки, бумажные кодексы, фигурки дзамаки, бронзовые ритуальные чаши, картины, статуэтки местных богов и тому подобное.

– Спас все это добро из домов местных чиновников, объявленных изменниками, – объяснил Воку.

Гозтан порылась в ящиках, достала свиток с восковой печатью с изображением сокола-мингена и вопросительно вскинула бровь.

– Ну ладно, – признался Воку. – Не только из чиновничьих домов. Кое-что, кажется, из храма Киджи… то есть Пэа.

– Ничего, Кутанрово нас не видит, – промолвила Гозтан. – Но это же все запрещено! Если она узнает…

– Ничего не поделаешь, – ответил Воку. – Этот свиток – единственный образец каллиграфии госпожи Даты, матери императора Мапидэрэ. А рядом с твоей рукой – записная книжка Кино Йе, изобретателя воздушного корабля. Это уникальные сокровища.

– Для здешних жителей они, может, и бесценны, но тебе-то от них какой прок? – Гозтан старалась не раздражаться. – Ты ведь понимаешь, что противостояние с Кутанрово нам сейчас ни к чему. Вся власть сосредоточена в ее руках, и нам остается лишь ждать, пока она откусит больше, чем сможет прожевать. Что, если она прижмет тебя за эти проделки, как пыталась очернить меня в истории с Саво? Зачем ты…

Воку схватил женщину за руку и указал на дрожащих арестантов:

– А сама ты, значит, не вмешиваешься в ее дела, да?

Гозтан тяжело вздохнула:

– Каюсь, не удержалась. Не могу видеть, как беззащитные гибнут ни за что ни про что и как Кутанрово морочит головы детям, извращая наши традиции льуку…

– Стало быть, ты разделяешь мои чувства, – заключил Воку. – Я хоть и не местный, но понимаю, что эти свитки и книги не менее священны, чем наши голосовые картины и духовные портреты. Потрогай их. Слышишь тихие голоса предков дара? Чувствуешь дрожь их дыхания? Сожжение и осквернение этих сокровищ – не меньшее зло, чем убийство беззащитных людей.

Гозтан вспомнила, что в юности, будучи пленницей капитана Датамы, неистовствовала, видя, как дара издеваются над голосовыми портретами льуку. Она приложила немалые усилия, чтобы потом вернуть эти портреты владельцам. Проведя рукой по свиткам и книгам, она как будто в самом деле услышала шепот давно ушедших людей.

– Идею зарыть сокровища я позаимствовал у пиратов, – продолжал между тем Воку. – Никто и не подумает здесь их искать. Если повезет, когда-нибудь дети наших детей, истинные дара, обнаружат все и возрадуются.

Гозтан кивнула. Взяв лопату, женщина прыгнула в яму, чтобы помочь Воку и его соратникам.

– Что-то мне подсказывает, что ты копаешь здесь еще и потому, что не хочешь находиться снаружи, – заметила она, утирая пот со лба.

– Там повсюду царит уныние, куда ни глянь, – подтвердил Воку. – Порой хочется запереться здесь и жевать тольусу, пока не забуду обо всех безумствах Кутанрово.

Тольуса была важна для военных и ритуальных целей, поэтому ее повседневное использование в Укьу-Тааса было запрещено. Впрочем, некоторые таны все равно втайне злоупотребляли ею.

– Не поддавайся, – сказала Гозтан. – Тебе нужно сохранять трезвую голову.

– Иногда я думаю, что, кроме нас с тобой, трезвых уже никого не осталось.

На этом они закончили разговор и с энтузиазмом принялись копать.

Танванаки порвала только что написанное письмо, в котором были изложены требования Джиа.

«Нет. Увеличивать количество дани – безумие. Это все равно что прокричать во всеуслышание о собственной слабости».

Но что еще она могла сделать? После ураганов начались мор и болезни, полегло много скота. Кутанрово завербовала чуть ли не всех наро и кулеков в карательные отряды, так что за животными было некому ухаживать, и в результате погибли даже те, которых можно было спасти. А теперь Кутанрово устраивала на полях военные игры, топча посевы и обрекая на гибель целые деревни. Если не попросить у Джиа больше продовольствия, то осенью начнется голод.

Танванаки призадумалась: а не убить ли Кутанрово? Безымянный шпион, несомненно, мог перерезать ей горло во сне. Но мысль о том, чтобы обратиться против льуку, против тана, пожертвовавшего всеми благами жизни ради светлого будущего своего народа, показалась пэкьу омерзительной. К тому же их противостояние не сводилось к борьбе за власть; Кутанрово, пусть ее методы и были порочны, стремилась к тому же, что и Танванаки, что и Тенрьо, – она хотела, чтобы все льуку обрели лучшую долю.

«Как бы поступил отец, будь он жив? Как бы поступил брат, будь он здесь?»

В старинных историях, которые рассказывали шаманы, Афир и Кикисаво всегда твердо знали, что надо делать. Но самой Танванаки было далеко до древних героев. И ей хотелось, чтобы кто-нибудь наставил ее, направил на путь истинный.

Пэкьу неохотно взяла писчий нож и разогрела воск, чтобы переписать письмо к Джиа, требуя вновь повысить размер дани.

Глава 34

Цветочная банда

Гинпен, четвертый месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать пять месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

– Карпа на пару, порцию пельменей «четыре мяса», пюре из таро с семенами лотоса и кувшин теплого рисового пива…

– …Ждем вас снова, достопочтенные господа и дамы! И не забывайте про наше особое предложение…

– …Соус дня – бобовая паста с кедровыми орешками и колотым льдом с каплей меда…

– …Приносим извинения, но яйца дикого гуся закончились. Могу порекомендовать…

В обеденный час в «Великолепной вазе» не было отбоя от посетителей. Даже Кинри пришлось подрабатывать подавальщиком, хотя обычно из-за сильного акцента дасу его обязанности сводились к уборке помещения и помощи на кухне.

Пока юноша бегал вверх-вниз по лестнице, приветствовал гостей и отбивал поклоны, складывал стопками пустые тарелки, таскал миски и подносы, полные ароматной и вкусной, но легкой еды, которой славилась «Великолепная ваза», с душной, затянутой паром кухни в прохладные проветриваемые кабинки на третьем этаже (где купцы обсуждали торговлю, богатые завсегдатаи угощали своих пассий, а студенты пытались произвести впечатление на знаменитых учителей), к столикам и циновкам на четыре и восемь персон на втором (здесь собирались семьи и группы друзей) и большим круглым столам и скамейкам на первом (тут обедали те, кто спешил или же не мог позволить себе место на более дорогих верхних этажах), из головы у него не выходили мысли о наезднице на испуганной лошади.

Мускулистому актеру нужно было помочь напарнице собрать реквизит, поэтому Кинри в одиночку проводил красавицу до «Великолепной вазы». По прибытии та сразу заявила, что хочет встретиться с хозяйкой.

– Госпожа-хозяйка редко принимает гостей, – извиняющимся тоном ответил Кинри.

– Тогда можете передать ей послание? – спросила девушка. – Скажите, что приехала… дочь старого друга.

– И кто же этот старый друг?

Девушка ненадолго задумалась, а потом с улыбкой ответила:

– Фин Крукедори.

Пока Кинри доставлял госпоже Васу сообщение, она вместе с лошадью дожидалась под раскидистым зонтичным деревом.

Во всем ресторане никто, даже хозяйский сын и управляющий Тесон Васу, никогда не видел, чтобы хозяйка бегала с такой скоростью. Не прошло и нескольких минут, как она слетела по ступенькам к дереву, словно вельбот в погоне за купологоловым китом, обогнав даже двух расторопных подавальщиц. Кинри с другими работниками с изумлением наблюдали за этой сценой.

Вдова Васу поклонилась в джири так низко, что едва не рухнула лицом в землю.

– Неужели это вы?! Фамильное сходство налицо… Впрочем, вы, конечно, посимпатичнее будете. Прин…

– Бабушка Васу, пожалуйста, зовите меня просто Одуванчиком, – перебила ее девушка, придержав старую женщину за плечи.

– Как можно… почему, ваше вы…

– Нет-нет! – воскликнула Одуванчик. – Я настаиваю. Пожалуйста, относитесь ко мне как к своей внучке.

– Да как же…

Одуванчик почти прижалась к хозяйке и что-то шепнула ей на ухо. Вдова Васу вытаращила глаза и сочувственно зацокала языком, поглаживая руки девушки:

– Бедняжка…

– Да, чуть не забыла, – сказала Одуванчик. – Вроде бы мой отец не расплатился по счетам в «Великолепной вазе» в Дзуди. Я хочу вернуть семейный долг. – Она достала тяжелый кошелек и сунула его в руки вдове Васу.

– Ох… – Та сперва опешила, а затем рассмеялась. – Хоть вы и его родная дочь, но вы нравитесь мне куда больше.

Вдова Васу еще несколько раз попыталась поклониться девушке, пока Одуванчик не пригрозила в ответ встать перед нею на колени у всех на виду. Лишь тогда старая женщина неохотно выпрямилась. Она приказала слугам освободить лучшую комнату в хозяйском крыле для «несравненной госпожи Одуванчик» и дала распоряжение поварам обеспечить гостью особым шестиразовым питанием.

– Ох, бабушка, к чему такие хлопоты? Мне вполне хватит и небольшой гостевой комнаты…

– Вздор! Взгляните, даже стены моего скромного заведения засияли при вашем появлении!

Когда Одуванчик рассказала вдове Васу о случившемся на Храмовой площади, хозяйка горячо отблагодарила Кинри за смелость и за то, что юноша не посрамил репутацию «Великолепной вазы». В награду он получил премию в размере двух месячных зарплат; слуги отправились вручить такую же сумму актеру и пригласить того вместе с труппой отобедать в их ресторане.

Все подавальщики и подавальщицы поздравляли Кинри, одобрительно хлопая парня по плечу. Кинри заливался краской, бормоча, что на его месте любой поступил бы так же.

Никто не знал, кем была Одуванчик, хотя догадки ходили разные. Дочь высокопоставленного чиновника? Наследница давних покровителей госпожи Васу, о которых история умалчивает? Девушка назвала имя Фина Крукедори, некогда известного потомственного ювелира из Дзуди, но род Крукедори уже давно пришел в упадок, а Одуванчик, казалось, ни в чем себе не отказывала.

Кинри толком не знал историю клана Васу, а потому не мог предложить свою версию. Ему просто нравилось смотреть на бесстрашное лицо девушки и слушать ее успокаивающий голос.

– Эй, подавальщик! – Чей-то грозный окрик пробудил его от грез.

К нему обращался мужчина лет тридцати, занявший место за столиком у окна на втором этаже. Его дорогая мантия из волнистого шелка, ярко-голубая с золотой окантовкой, выглядела излишне крикливо на фоне аккуратных бамбуковых стен «Великолепной вазы». С потного полного лица остро смотрели узкие глазки, а над верхней губой завивались жидкие, похожие на мохнатую гусеницу, усики.

Весь его вид говорил о высокомерии, о привычке помыкать окружающими. Он поманил юношу пальцем.

– Что желаете, достопочтенный господин? – подбежал к гостю Кинри.

– У вас не рыбный суп, а помои! – прогремел Усы-Гусеница. – Нюхни-ка этот шалот – воняет, как трава на выгоне! – Другие посетители оглянулись на него, и мужчина, польщенный вниманием, еще повысил голос. – Соевый творог и того хуже! Кубики рассыпаются, не успеешь палочками дотронуться! А бульон?! Ваша хозяйка что, ноги в нем мыла?

Бедный юноша стоял, опешив и сконфузившись от таких претензий. Многократно извинившись, он забрал суп и пообещал принести новый.

На кухне Кинри объяснил ситуацию Мати, помощнице повара:

– Простите, пожалуйста. Я был уверен, что купил свежий шалот.

Мати попробовала суп и скривилась. Осмотрела миску, с каждой секундой прищуриваясь все сильнее.

– Ты не виноват. Это не наш шалот.

– Но как вы поняли?

Мати достала кусочек лука, положила его на ладонь и показала Кинри.

– Видишь продольные разрезы? А я всегда режу по диагонали, чтобы вкус лучше раскрывался. Творожные кубики тоже слишком большие, у нас на кухне такие никто не делает. Что-то здесь нечисто.

Мати передала Кинри новую миску супа и попросила предупредить старшую подавальщицу, Лодан, чтобы та следила за Усами-Гусеницей.

Не успел Кинри отнести клиенту замену, как услышал новый разъяренный вопль.

– Что это?! – Лицо мужчины побагровело, а на лбу у него набухли вены. Усы, казалось, вот-вот свалятся с губы. Он высоко поднял палочки, в которых извивался розовый червяк. – У вас вдобавок еще и рыба червивая?! Повара такие же неряхи, как и подавальщики? И это называют лучшим рестораном в Гинпене? Да вашу «Великолепную вазу» пора переименовать в «Великолепный ночной горшок»!

Люди за соседними столиками притихли, уставившись на сердитого посетителя. Многие стали кривиться и с подозрением ковыряться в своих тарелках. Кое-кто попросил счет.

– Похоже, этот тип хочет поесть на дармовщинку, – сквозь зубы процедила Лодан, наблюдавшая за происходившим из уголка у лестницы. – Как бы нам выкрутиться…

Кинри больше не мог этого терпеть. «Великолепная ваза» стала его племенем, и это племя сейчас находилось под угрозой. Он решительно, так что Лодан даже не успела его остановить, подошел к Усам-Гусенице и воскликнул:

– Это не с нашей кухни!

– Да ты никак меня во лжи обвиняешь?! – проорал мужчина.

Кинри посмотрел на широкие ниспадающие рукава гостя, и его осенило.

– Будьте добры, встряхните-ка рукавами. По-моему, у вас там кое-что спрятано.

– Я смотрю, вдова Васу не только нанимает неотесанных болванов из старой Ксаны, но еще и учит их оскорблять посетителей! – Мужчина повернулся к другим посетителям и демонстративно потряс рукавами. Оттуда ничего не выпало. – Смотрите! Смотрите все! На грязной кухне и работники нечистые на руку! Обвиняют достойных клиентов во лжи и подлоге! Сколько мы должны это терпеть?

Лодан подошла к Кинри и осторожно оттащила от стола пышущего от гнева юношу. На ее лице растянулась заискивающая улыбка.

– Господин! Достопочтенный господин! Приношу искренние извинения за недоразумение, – громко, но спокойно и уверенно проговорила она и поклонилась гостю. А когда их лица едва не соприкоснулись, прошептала: – Не все храмы способны вместить богов. Но монахи готовы на все, чтобы торжественно проводить гостя.

– Двадцать золотых, – коварно сверкнув глазами, прошептал в ответ Усы-Гусеница.

– Это грабеж!

– Хотите, чтобы я и дальше кричал на весь ресторан? Если название «Ночной горшок» приживется, вы потеряете больше двадцати золотых, обещаю.

– Хорошо. – Лодан стиснула зубы. – Позвольте мне обсудить это с управляющим.

Она выпрямилась и собралась уходить, но посетитель остановил ее:

– И пусть на кухне приготовят десять лучших ваших блюд и принесут их мне поочередно. Раз я такой ценный клиент, то могу здесь и отужинать.

Через несколько столиков от них за скандалом задумчиво следил силач, который вместе с Кинри спас девушку по имени Одуванчик. Достав несколько монет, он оставил их на столе и ушел.

По второму этажу «Великолепной вазы» гулял свежий весенний ветерок. Затишье между обедом и ужином обычно позволяло работникам немного расслабиться. Но на этот раз некоторые посетители задержались.

– Ага! – ликующе воскликнула женщина, передвигая на игровой доске повозку в последний ряд. – Победа!

Ее противник, мужчина лет сорока с подкрученными усиками и прямыми черными волосами, стянутыми повязкой, разглядывал доску с вниманием полевого генерала, отчаянно ищущего спасения для попавшей в окружение армии. Наконец он вздохнул и повалил на бок своего командующего.

– Я просто отвлекся.

– Пусть так, если вас это утешит, – ответила женщина. На вид ей не было еще и тридцати, но в темно-каштановых волосах уже блестели седые пряди. На бледном веснушчатом лице выделялись карие глаза, живые и ясные. – Зря вы в середине игры вспомнили «Похоронную песнь» Лурусена.

– Но это мой коронный прием!

– Да ну? – Она закатила глаза. – Вы серьезно? В дзамаки нужно играть, нацелившись на победу, а выпендриваться и дурачиться можно на танцах. Во имя гадальных костей Луто, вы же и так отставали на две пешки. Жертвовать священником можно, лишь имея преимущество, а у вас его и близко не было.

– Признаю, вы сильный игрок, – сказал мужчина. – Но я усвоил вашу манеру игры. Еще партию? Удвоим ставки?

Женщина помотала головой:

– Вы и так уже две партии проиграли и должны мне восемь золотых. Платите.

Не сводя тоскливого взгляда с доски для дзамаки, мужчина достал из-за пазухи кошелек и принялся отсчитывать монеты.

– Не хватает. – Он вздохнул и поднял глаза.

– Сколько?

– У меня всего два сребреника и пятнадцать медяков.

– Зачем же вы соглашаетесь играть, не имея денег?!

Мужчине стало стыдно.

– Я… ну… в общем, я играю с пяти лет. Обожаю эту игру и… крайне редко проигрываю…

– Надеюсь, теперь вы будете здраво оценивать свои способности. Как говорил ваш любимый Лурусен: «Поднявшись на одну вершину гор Висоти, ты сразу увидишь другую. Одерживая победу за победой, ты лишь подсказываешь противникам, как тебя одолеть».

– Я бы с удовольствием взял у вас несколько уроков…

– Нет, и еще раз нет! Сперва расплатитесь по долгам. Я зарабатываю игрой себе на жизнь, а сегодня потратила все обеденное время на вас, хотя могла бы играть с платежеспособными оппонентами.

Тихая игра в дзамаки вдруг привела к ожесточенному спору. Другие посетители с интересом наблюдали за парочкой.

– Прошу вас, не устраивайте скандал. – Мужчина залился краской. – Подождите, пока я схожу домой за деньгами.

– А, так вы еще и свой счет хотите на меня повесить? Совсем за дуру держите?

– Обещаю, я вернусь, не успеете вы и глазом моргнуть. В залог оставлю свой игровой набор.

Женщина критически осмотрела доску и фигуры.

– Доска побита, фигуры тоже не из золота или серебра.

– Ух! Да вы внимательнее посмотрите! – Он попросил ее наклониться поближе.

И шепотом, чтобы никто из соседей не услышал, принялся описывать особенности одной фигурки за другой. Женщина увлеченно слушала.

Любопытные посетители, поняв, что драки не будет, вернулись к своим блюдам и застольным беседам. Только Усы-Гусеница, последние два часа наслаждавшийся бесконечным бесплатным обедом-ужином, задумчиво осматривал шепчущуюся парочку.

– Короче говоря, – мужчина повысил голос, – этот набор дзамаки имеет лично для меня огромную ценность. Я получил его от отца, а тот – от своего отца. Я никогда с ним не расстаюсь, так что можете быть уверены: я непременно вернусь.

Собеседница по-прежнему глядела на него с подозрением, но согласно кивнула. Поклонившись и пробурчав слова благодарности, незадачливый игрок помчался к лестнице, оглянулся и сбежал вниз.

Женщина глотнула из чашки, поковырялась палочками в остатках еды и принялась расставлять фигурки на каменной доске. Она задумчиво передвигала их туда-сюда, почесывая подбородок – очевидно, прорабатывала различные стратегии. Тем не менее волнение ее не проходило, и дама то и дело поглядывала то в окно, то в сторону лестницы.

Усы-Гусеница продолжал пировать в одиночестве, молча посматривая на женщину. Кинри принес ему следующее блюдо – паровых скальных крабов с острым дасуским соусом. Скальные крабы водились только на далеких западных островах близ острова Полумесяца и после отлова жили совсем недолго. Рестораны, желающие подавать их свежими, специально договаривались с грузовыми кораблями и платили за доставку большие деньги. В «Великолепной вазе» блюдо из крабов было одним из самых дорогих, и Кинри злился из-за того, что приходится бесплатно кормить им подлого обманщика.

Развернувшись, он заметил женщину, задумчиво сидевшую за доской дзамаки. Она показалась ему смутно знакомой, но и только. Он ушел обратно на кухню, недоумевая, где мог встречать ее прежде.

Посетительница встала и выглянула в окно, тревожно теребя пальцами пояс.

– Смылся с концами, – бросил Усы-Гусеница.

Она резко повернулась и гневно прищурила глаза:

– Не ваше дело.

– У меня по сравнению с вами большой жизненный опыт, милая, – самоуверенно сказал мужчина, хотя выглядел он от силы лет на пять старше женщины. – Скольких я встречал негодяев, пользующихся доверием прелестных девушек вроде вас, – не перечесть.

– Повторяю, это не ваше дело. – Ей явно не понравилось столь покровительственное обращение. – Не приставайте ко мне, если только не хотите сыграть в дзамаки на деньги.

– Ладно, ладно. – Он извиняющимся жестом вскинул перед собой руки, демонстрируя ладони. – Я ведь просто пытаюсь помочь. Не слышу, чтобы в вашем кошельке что-нибудь звенело. Думаю, вам нечем будет заплатить подавальщику за обед.

Женщина покраснела и сердито посмотрела на него, но промолчала.

– Ай-ай-ай. Будет печально, если такую красавицу заберут в тюрьму за неуплату по счету. Очень, очень печально.

– Если мой партнер не вернется в ближайшее время, я расплачусь набором для дзамаки. – Она покраснела еще сильнее.

– Как знаете. – Ее собеседник развел руками. – Наверняка сработает. – Он вернулся к своей еде.

Женщина заскрежетала зубами, очевидно не желая общаться с этим скользким типом. Но все-таки промолвила:

– Если хотите мне что-то сказать, то не ходите вокруг да около.

– Что он говорил вам про этот набор?

– Что он старинный и ценный.

– Это все общие слова. А в чем конкретно заключается его ценность?

– Вам-то какое дело?

– Госпожа, вам следует лучше разбираться в том, кому можно доверять, а кому нельзя. У меня достаточно знакомых антикваров, и я могу подтвердить или опровергнуть слова вашего партнера по дзамаки. Неужели вам самой не интересно?

Женщина закусила нижнюю губу и задумалась. Секунду спустя она села за стол и жестом пригласила мужчину присоединиться. Усы-Гусеница без раздумий подхватил свою миску и палочки и сел напротив.

– Он сказал, что этот набор был изготовлен в Риме во времена короля Крукидзу, – прошептала женщина. – Ему почти сотня лет, поэтому фигуры немного необычные. Видите печать под командиром? – Она показала на фигурку красного цвета. – Это личная метка любимой наложницы короля Крукидзу, госпожи Пэтэ. А теперь взгляните на пешку-ученого. Когда-то она была сломана пополам и склеена. Из шва виднеется немного клея. Если лизнуть, почувствуете горечь, и язык немного онемеет. Это особое свойство клея для дерева, которым в те времена пользовались в Риме…

Усы-Гусеница внимательно слушал и кивал, одновременно ощупывая фигуры и запоминая облик каждой из них.

– Могу посоветоваться со своими друзьями, – сказал он. – Вы позволите мне забрать этого командира и пешку? – Заметив, как подозрительно посмотрела на него женщина, он быстро отказался от этой идеи. – Впрочем, не нужно. Я просто зарисую печать. Как знать, вдруг этот тип не обманывал и ваше доверие окажется вознаграждено? – Он поманил Кинри. – Приноси все мои блюда к этому столику, но даже не вздумай брать с этой дамы плату. Ее обед тоже зачти в счет моей компенсации.

Кинри хотел было возразить, но прикусил язык, увидев, как Лодан на другом конце зала качает головой. Он неохотно кивнул.

Женщина, пораженная такой щедростью, благодарно улыбнулась Усам-Гусенице.

Она продолжила передвигать фигуры на доске, мыча под нос какой-то веселый мотив. Кинри принес следующее блюдо – тарелку маринованных в меду и уксусе побегов бамбука – и решил предупредить посетительницу:

– Достопочтенная госпожа, этот мужчина в голубой мантии – жулик. Он обманом получил у нас бесплатный обед и ужин.

– Знаю, – улыбнулась дама.

И снова Кинри показалось, что он уже встречал ее прежде, но вот где? Смущенный подобным ответом, он ушел.

Тифан Хуто мчался по улице, не обращая внимания на пятна пота, расползающиеся под мышками дорогой шелковой мантии. Ему нужно было успеть в «Великолепную вазу» до возвращения недотепы с подкрученными усами.

Семейство Хуто было одним из крупнейших купеческих кланов Волчьей Лапы, но Тифан, будучи младшим сыном главы дома, всю жизнь находился в тени старших братьев и сестер. Несмотря на чутье и деловую хватку, его не подпускали к руководству и игнорировали любые предложения, относящиеся к сделкам. Еще в подростковом возрасте Тифан предлагал семье по низкой цене выкупить землю, дарованную ветеранам войны Хризантемы и Одуванчика, сперва обанкротив владельцев с помощью тайно выпущенных в землю личинок сельскохозяйственных вредителей. Старшая сестра отклонила эту идею, назвав ее безнравственной.

Ему поручали лишь простейшие задания, снабдив предварительно подробными инструкциями: провести ревизию товаров на портовых складах, съездить с капитанами в качестве «семейного представителя» (имея при этом не больше полномочий, чем у груза), помочь с бумагами старшим братьям и сестрам (или даже жене среднего брата, которая до замужества была простой учетчицей!). Его как будто держали за ребенка, которому не доверишь важных дел. Ну почему никто не видел его таланта? Не ценил его оригинальных и нестандартных идей? Ведь Тифан мог вознести клан Хуто до небывалых высот!

Спустя годы постоянных уговоров и честного труда ему наконец-то выделили личный торговый корабль. Но боги лишили его и этого лучика надежды. Когда Тифан впервые отправился в море полноправным хозяином, взяв на борт груз курительных трав из Тоадзы, чтобы продать их в Димуши, то на подходе к островам, именуемым Яйцами Шелкопряда, увидел стаю акул. Решив, что это знак плыть как можно быстрее – словно бы спасаясь от акулы, как говорилось в саге о герое Илутане, – он приказал команде пройти острова за ночь. Капитан протестовал, утверждая, что только безумцы осмелятся плыть ночью через коварные проливы, но Тифан не послушал опытного морехода, объяснив свое решение тем, что за ночь можно оторваться от конкурентов и продать товар по самой выгодной цене.

И чем в результате все обернулось? Наутро они вышли прямо к пиратской эскадре. Пираты взяли корабль на абордаж, захватили весь груз, а самого Тифана сделали заложником, чтобы потребовать выкуп. Тифан понимал, что родные несправедливо свалят все на него, хотя на деле вина лежала на них – могли бы дать не один корабль, а целую флотилию, которая оказалась бы пиратам не по зубам! В таком случае новой возможности не жди. Поэтому он решил пойти на величайший в своей жизни риск – предложил пиратам смелую идею, какую мог родить только его изощренный ум.

«Я владею ценной информацией. Впредь буду сообщать вам о маршрутах всех конкурентов и партнеров моей семьи, а при определенных условиях – даже про маршруты судов моих братьев и сестер. Вы сумеете выбирать самые ценные грузы и наиболее безопасные цели.

Также я могу найти для вас покупателей на захваченный товар. Знаю многих клиентов, кому неохота тратиться на таможенные пошлины и кто не станет задавать лишних вопросов.

В обмен на эту услугу вам придется всего лишь уплачивать мне процент от дохода и не трогать мой корабль – а впоследствии флотилию. Правда же, это намного лучше, чем просто один раз получить выкуп?»

Главари пиратов ошалели от такого предложения и решили обсудить его с глазу на глаз. Когда они вернулись, то сказали Тифану, что готовы заключить с ним сделку, но при одном дополнительном условии. Время от времени он должен будет поставлять им особые товары – свинец, селитру, кузнечные инструменты, учебники по конструированию машин и механизмов, а иногда даже умелых и образованных людей: сведущих в математике токо давиджи, кузнецов и оружейников, изготовителей фейерверков, механиков и инженеров – предпочтительно таких, у кого есть собственные изобретения.

«Хотите, чтобы я участвовал в торговле людьми? Что с ними будет?»

Такое предложение пришлось не по душе даже Тифану Хуто, не слишком озабоченному нормами морали и считавшему, что в торговле, как и на войне, все средства хороши. Похищение людей приравнивалось к их порабощению, а по законам Дара работорговля каралась смертью.

Пиратские главари презрительно уставились на него.

«Люди – такой же товар. Мы собирались потребовать у твоих родных выкуп за тебя. Чем это отличается от того, о чем мы тебя просим? Кем тебе приходятся эти незнакомцы? К чему волноваться об их судьбе?»

Но Тифан Хуто заподозрил, что за этими аргументами стоит нечто большее, чем простая казуистика. Кому могут понадобиться материалы для изготовления оружия и навыки, позволяющие применять это оружие? Чьим интересам, кроме своих собственных, могли служить пираты? Почему некоторые из них одевались в шкуры длинношерстных коров и носили костяное оружие?

Ответ был очевиден даже не слишком патриотичному и не интересующемуся политикой торговцу. Государственная измена грозила казнью не только ему одному; это могло привести к разорению всего клана Хуто.

Пираты лишь посмеивались над его нерешительностью.

«Услышав твое предложение, мы подумали, что тебе действительно хватит гибкости и отваги, чтобы достичь невероятного успеха. Но кажется, ты просто трус, жалкий человечек, лишенный и целеустремленности, и характера победителя».

Представив, какое унижение ждет его в случае позорного возвращения на Волчью Лапу, Тифан раскраснелся от стыда. Ему не хотелось уподобляться своим глупым старшим родственникам, сторонящимся рискованных сделок. Стиснув зубы, он кивнул: раз, другой.

А затем в состоянии, близком к умопомрачению, он наблюдал, как главари морских разбойников зарезали петуха и слили кровь в несколько чаш. Тифан поднял одну чашу, принес клятву пиратского братства и одним глотком выпил соленую жидкость. Теперь их договор был скреплен самими богами.

С того знаменательного дня Тифан Хуто процветал. Его кораблям всюду сопутствовал успех, в то время как родственники регулярно становились жертвами пиратских набегов. Со временем слово Тифана обрело вес в клане. Купцы уважают успех – благодаря этому они выживают.

«Как много я добился за столь короткий срок!» – думал сейчас Тифан Хуто, петляя по улицам Гинпена. Он стал увереннее в себе и нацелился на «Великолепную вазу» – впрочем, то была долгосрочная цель; сперва его ждала другая добыча. Он возвращался от одного из своих приятелей-антикваров, выяснив весьма интересные факты о наборе дзамаки из ресторана.

Все, о чем мужчина с закрученными усами рассказал своей партнерше, было правдой, но о самом важном он не поведал. По печати и клею можно было установить лишь время, когда этот набор оказался в коллекции госпожи Пэтэ. Резьба и отдельные элементы фигур свидетельствовали, что набор был куда старше короля Крукидзу. Необычные воздушные корабли на деле были колесницами-коконами, лишившимися колес; причудливые кони – боевыми слонами; у пешек-ученых на головах отсутствовали пучки…

По правде говоря, набор сей почти наверняка попал к госпоже Пэтэ от гробокопателей, разоривших древнюю римскую гробницу возрастом в несколько столетий. За такое сокровище коллекционеры-знатоки могли выложить несколько тысяч золотом.

Женщина, хотя и была умелым игроком в дзамаки, явно не могла оценить истинную стоимость раритета, попавшего к ней в руки. Даже нынешний владелец набора либо не знал ему цену, либо намеренно скрывал ее. Так или иначе, Тифану следовало поторопиться – нестись сломя голову, словно бы спасаясь от акулы, – чтобы не упустить уникальную возможность.

Задыхаясь, Тифан Хуто поднялся на второй этаж «Великолепной вазы» с не менее кислой миной, чем у встретившего его Кинри.

К этому часу на втором этаже ресторана уже не осталось никого, кроме женщины-игрока в дзамаки, а также Кинри и Лодан.

– Плохие новости? – спросила женщина.

– Боюсь, да, – стараясь не выдать радость от того, что хозяин уникального набора до сих пор не вернулся, ответил Тифан. – Вас обманули. Я подробно описал все своему другу и показал ему зарисовки. Он сказал, что печать фальшивая, а в технике склейки нет ничего необычного. Вероятно, весь набор специально сделали для обмана доверчивых игроков.

– Так это подделка! – возмутилась она.

– Мне жаль, что я вынужден сообщать вам это. – Тифан утер потный лоб рукавом.

– Да как он посмел! – Женщина смахнула все фигурки на пол. – Каков негодяй!

Тифан дрогнул, но не рискнул вмешаться. Нужно было продолжать спектакль; оставалось лишь надеяться, что фигурки не пострадают.

Женщина отвернулась, как будто от злости была не в силах больше смотреть на фигурки, и вдруг подмигнула Лодан и Кинри, стоявшим напротив. Кинри совсем смутился, а вот Лодан неожиданно ухмыльнулась.

Женщина оглянулась на пол и занесла ногу, чтобы растоптать фигурки.

– Ах! – вырвалось у Тифана. – Ну зачем же вы так?! Что толку злиться на мошенника? – Он подскочил, как будто желая поддержать женщину, но при этом аккуратно отвел ее подальше от фигурок.

– И что мне теперь делать?! – вопила она, топая ногами. – Весь день потратила и ничего не заработала. Теперь еще и за обед вам должна. Худший день в моей жизни!

– Ничего вы мне не должны! – поспешил заверить ее Тифан. – Возможность оказать любезность даме – уже достаточная награда. Кроме того, пусть этот игровой набор и не представляет ценности, он теперь ваш…

– Бесполезная подделка! – Бедняжка залилась слезами. – Не понимаю, как у мужчин только хватает совести…

– Согласен, есть, увы, немало подлецов, которые только и ждут, как бы воспользоваться трудолюбивыми, прекрасными женщинами, пытающимися добиться независимости в этом несправедливом мире, – успокаивающе проговорил Тифан.

Он приобнял женщину и ласково погладил ее по спине. Она не отстранилась, а, напротив, прильнула к нему, словно бы ища в его объятиях утешения.

Ее слезы были Тифану на руку. На беззащитности можно неплохо нажиться.

– Будьте сильной, милая. Улыбнитесь. Любые невзгоды легче преодолеть с улыбкой и благодарностью богам.

– Обожаю мужчин, которые просят меня улыбнуться. – Женщина покраснела и смущенно посмотрела на Тифана. – Это прозвучало не слишком смело? – Улыбаясь сквозь слезы, она напоминала покрытый росой цветок сафлора.

Неожиданная перемена в ее настроении смутила Тифана; что-то здесь было не так. Но нажива манила его, заставляя продолжить игру.

– Нет, что вы! Я и мечтать не мог о комплименте от столь образованной и элегантной дамы! Но вернемся к набору… хотя это лишь подделка, мой друг подумал, что можно использовать его, чтобы обучать учеников распознавать подлинные ценности, поэтому…

– Ах! И об этом речи быть не может! – воскликнула женщина. – Я знаю, что вы задумали!

У Тифана екнуло сердце. Он не понимал, чем выдал себя.

– А что… что я задумал?

– Вы по-прежнему хотите развеселить меня, глупенький! – Женщина каким-то образом выскользнула из его объятий, хотя ее тон оставался благодарным и доверчивым. – Мне приятно, что вы делаете вид, будто я не полная дура, а эта гнусная подделка хоть чего-то да стоит. Но я не могу позволить вам забрать сей знак моего позора. Сохраню этот набор, дабы не забывать, что за доверие порой приходится платить… – она невинно заморгала, – а также помнить о вашей доброте и истинно мужской добродетели.

Тифан уже проклинал себя за то, что слишком убедительно изобразил галантного кавалера.

– Ну что вы. Моему другу действительно очень хотелось бы…

Женщина с робкой надеждой посмотрела на него:

– Сколько, по вашей оценке, стоит этот набор дзамаки?

– Э-э-э… мой друг – весьма уважаемый антиквар, он не станет перепродавать набор. Поэтому… скажем, пять серебряных монет?

– Замечательно! – воскликнула она, хлопнув в ладоши. – У меня в жизни есть одно правило: никогда не брать и не давать в долг. Стоило один раз ему не последовать, и видите, как меня облапошил этот мошенник? Пять серебряных покроют и мой обед, и обед этого негодяя. Отдам набор подавальщикам и уйду отсюда с чистой совестью!

– Постойте! Не надо…

Но было поздно. Посетительница уже позвала Лодан и Кинри.

– Этот господин уверяет, что мой набор дзамаки стоит пять серебряных. Могу ли я оставить его вам в уплату долга?

– Конечно, госпожа, – кивнула Лодан.

Пока Тифан стоял, разинув рот от того, сколь непредвиденный оборот приняли события, женщина подбежала к нему, отвесила поклон джири и помчалась к лестнице, как перелетная гусыня в теплые края. Поравнявшись с Лодан, она поклонилась и ей, а старшая подавальщица поклонилась в ответ. Кинри тоже отвесил гостье поклон. Женщина улыбнулась ему, и он заметил, как она незаметно передала что-то Лодан, а та спрятала это в рукаве.

Миг спустя посетительница покинула ресторан.

Тифан закрыл наконец рот и повернулся к Лодан.

– Думаю, деньги будут вам полезнее, чем какой-то дурацкий игровой набор. Готов дать три серебряных.

Лодан стояла к нему спиной и как будто что-то рассматривала.

– Я думала, он стоит пять, – обернувшись, хмуро ответила она.

– Мы с вами деловые люди; разумеется, вы понимаете, что мне нужно получить прибыль. Но так и быть; за ваше сегодняшнее обслуживание я великодушно поступлюсь прибылью и заплачу вам пять серебряных.

– Думаю, нам не стоит пока расставаться с этим набором. – Лодан помотала головой. – А вдруг владелец вернется? У «Великолепной вазы» репутация респектабельного заведения. Что будет, если пойдут слухи, будто у нас тут обстряпывают темные делишки?

– К слову, о темных делишках, – мрачно произнес Тифан. – Что, если я по всему Гинпену раструблю о том, как неудачно у вас отобедал?

– О, господин Хуто, мы будем рады услышать ваш публичный отзыв.

Тифан опешил:

– Но откуда… я ведь не представился…

– Кто не знает печать клана Хуто? – Лодан достала из рукава маленькую шкатулку.

На крышке были отчетливо вырезаны логограммы, составляющие имя Хуто.

Подавальщица открыла шкатулку. Кинри наклонил голову и увидел, что она полна червей, кусочков гнилого лука, волос, дохлых мух…

– Вот, значит, где вы хранили мусор, который подбрасывали в нашу еду! – воскликнул он.

Глаза Тифана стали размером с пивные кружки.

– Не желаете прогуляться к магистрату? – спросила Лодан уже отнюдь не беззаботным тоном.

Тифан проклинал себя за небрежность. Либо он обронил шкатулку, когда торопился к антиквару, либо ее украл кто-то из подавальщиков. Но, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут.

– Ума не приложу, где вы взяли мою шкатулку с… э-э-э… народными лекарствами, – натянув на лицо улыбку, процедил он сквозь зубы. – Сегодняшний день – одно сплошное недоразумение. Давайте забудем наши взаимные претензии. Я заплачу вам за набор дзамаки один золотой.

– Всего лишь один? Но, господин Хуто, вы же деловой человек. Разумеется, вы понимаете, что нам нужно получить прибыль?

Весьма довольный собой Тифан Хуто вернулся в личные покои в своем собственном ресторане «Сокровищница», который должен был вскоре открыться. Пусть не всем его планам суждено было воплотиться, пусть и не вышло разрушить репутацию «Великолепной вазы», но он по крайней мере приобрел за жалких пятьдесят золотых редкую диковинку, стоившую тысячи.

Посвистывая, Хуто широко распахнул дверь, вошел в покои и вразвалочку направился к лестнице. Внезапно его остановил какой-то шум, доносившийся из обеденной комнаты. Миг спустя оттуда с визгом выскочил щенок, преследуемый парой разгневанных слуг, и помчался прямо на Тифана.

– Осторожно! Осторожно!

Он попытался отскочить, но не успел. Щенок запрыгнул на него, и, отбиваясь, Тифан выронил из рук мешочек, с громким треском ударившийся о каменный пол.

Не обращая внимания на низко кланявшихся слуг, он опустился на пол, развязал мешочек и заглянул внутрь, надеясь, что бесценные древние фигурки не разбились.

Маска ужаса застыла на его лице, когда дрожащие пальцы нащупали одну из фигурок – точнее, две половины фигурки. Это была та самая, склеенная сто лет назад, пешка. Тифану оставалось лишь молиться, чтобы ее можно было незаметно склеить вновь.

Но вместо старого шероховатого дерева на местах разлома виднелась свежая гладкая древесина. Даже дилетанту было ясно, что фигурка новая, что это дешевая и неаккуратная подделка.

Перепуганные слуги разбежались в разные стороны, когда солидный мужчина в запачканной голубой мантии принялся вопить, словно обиженный ребенок.

– Благодарю вас, дамы и господа, – проговорила помощница повара Мати. – Не знаю, как бы мы обошлись без вашей помощи.

После случая с Тифаном Хуто прошло несколько дней. Мати и Лодан устроили в своей комнате в «Великолепной вазе» небольшой званый ужин в честь героев, защитивших репутацию заведения. Был послеобеденный час, до наплыва посетителей оставалось еще изрядно времени. Мати приготовила свои любимые блюда, многих из которых даже не было в меню ресторана.

– Вы не только спасли ресторан от скандала, – подняла чашу с рисовым пивом Лодан, – но и нас с Мати от выволочки. Хозяйка бы всыпала нам по первое число.

– Слышали бы вы, как наша хозяйка ругается, – усмехнулась Мати. – Матросы в гавани ей бы позавидовали.

– Да, будь у госпожи Васу мягкий характер, она не построила бы ресторанную империю, – согласилась Лодан.

Кинри тоже поднял чашу. Речи ему не давались, но благодарность юноши была искренней и глубокой.

Четверо незнакомцев, сорвавших коварные замыслы Тифана Хуто, скромно улыбнулись и присоединились к тосту.

Все выпили. Пиво оказалось вкусным, гораздо менее крепким, чем кьоффир. Кинри осушил чашу одним махом. Внутри у него потеплело, но недостаточно, чтобы унять тоскующее сердце. Глядя на смеющихся и любовно воркующих друг с дружкой Лодан и Мати, он лишь сильнее ощущал себя изгоем. Среди льуку такие браки – здесь их называли «браки Рапы» в честь богини-покровительницы – были под запретом, но любые проявления нежности все равно напоминали юноше о доме. Он подумал о матери. Все ли у нее хорошо?

– Попробуй суп из обезьяньих ягод, – предложила Лодан, выдернув Кинри из раздумий. Она наполнила его миску холодной сладкой жижей. – Мати специально для тебя приготовила.

Кинри кивнул и благодарно улыбнулся. Лодан и Мати заботились о юноше с тех пор, как его приняли в «Великолепную вазу», и уже стали для него почти родными.

– Расскажите, пожалуйста, еще раз, как вы все это провернули? – попросила Мати. – Мне с кухни посмотреть не удалось. Мота, ты ведь первым сообразил, что Тифан задумал неладное?

– Ну… да, – ответил Мота Кифи, актер, вместе с Кинри спасший Одуванчика, когда ее лошадь понесла. Он и впрямь обратил внимание на выкрутасы Тифана, когда обедал по приглашению вдовы Васу.

Мота был человеком немногословным, и рассказывать подробности ему было неловко.

– Когда господин Мота понял, что на уме у этого мерзавца, – пришла на помощь Лодан, – то решил ему помешать. Но поскольку нельзя огульно обвинить клиента в нечестности, господин Мота пришел к выводу, что мошенника лучше одолеть его же оружием.

Мота покраснел от смущения и улыбнулся, очевидно подтверждая слова Лодан.

– Моим друзьям нравятся такие фокусы, – добавил он.

– Вы великолепно сыграли. – Кинри с восхищением посмотрел на Арону Тарэ, актрису, в мгновение ока способную менять облик и образ (он до сих пор точно не знал, как она выглядит на самом деле), и частного адвоката Види Тукру. Эти двое изобразили игроков в дзамаки и привлекли внимание Тифана Хуто.

– Жадных людей проще всего облапошить, – заметила Арона и, усмехнувшись, обратилась к Лодан: – Готова поспорить, он бы и пятьсот золотых отдал.

– Лодан сжалилась над бедолагой, – сказал Види. – Арона, рядом с тобой даже сборщики налогов выглядят невинными барашками.

– Для меня в этом деле главное не выгода, а проверка собственных возможностей! – заявила Арона. – И давайте не будем забывать про Рати. – Она приобняла сидевшую в кресле на колесиках старую женщину, чьи фокусы с чижиком и волшебной тележкой так поразили Кинри. Юноша собирался при первой возможности выведать, как же на самом деле работала тележка. – Это ведь она изготовила «антикварный» набор дзамаки.

– Дело нехитрое, – скромно ответила Рати. – За такую грубую работу и похвалу-то принимать стыдно, но сделать лучше я в столь короткий срок не могла. Видели бы вы нас с Годзоги Садэ в молодости; наши подделки даже самых опытных антикваров Дара могли обмануть. Годзоги впоследствии перешла на работу к придворному ученому Атаро Йе, а я осталась управлять бандой. Потом говорили, что Атаро был так поражен нашей работой, что и сам захотел в воры пойти! Эх, теперь моя Годзоги за Рекой-по-которой-ничего-не-плавает, да и мне скоро за ней пора отправляться. Время никого не щадит.

Заметив, что все приуныли, Лодан и Мати предложили еще выпить и перекусить. В мыслях у Кинри царил настоящий разброд. Юноша не знал, как относиться к новым друзьям: частному адвокату, женщине, искусно изготовляющей подделки, и двум актерам, порочащим пэкьу Тенрьо. Все они полностью соответствовали описанию коварных дара, о которых его предупреждали таны в Укьу-Тааса. Разве они не отражали лицемерие и моральное разложение Дара? Но в то же время эти люди помогли ему и его покровителям обмануть обманщика. Плохо ли они поступали?

Кинри хотелось бы, чтобы наставница Надзу Тей была сейчас рядом и объяснила ему все, что он не понимал в Дара. Но это, увы, было невозможно. Он вновь прислушался к застольному разговору.

– Рати изобретательна и приспосабливается к любым условиям, как бамбук, – говорил Види Тукру, платный адвокат. – Мота силен и крепок, как вековая сосна. Арона многолика, как разноцветный сафлор, а я стремлюсь к безупречности простой орхидеи – не иначе сами боги свели нас вместе, связали клятвой и послали в странствия по островам.

– Значит, вы скитаетесь по миру и не имеете своего жилья? Никаких великих стремлений? – осведомилась Лодан и с нежностью посмотрела на Мати. – Как насчет семьи?

– Кое-кого из нас родные выгнали из дома, – ответил Види, – а другие потеряли возлюбленных на войне или во время мора. Но друг в друге мы нашли зеркала души, верных спутников, с которыми любая буря нипочем. Семьи бывают самые разные, как цветы, и те, которые мы выбираем, нередко надежнее и теплее тех, что достаются нам по рождению. Мы зовем себя Цветочной бандой – хотя правильнее, наверное, было бы именоваться не Цветочной, а Цветущей, ибо у сосны, например, нет цветков, но есть период цветения – и стремимся жить по совести и постоянно самосовершенствоваться.

– Самосовершенствоваться? – переспросила Мати. – То есть вы люди ученые?

– Я выше токо давиджи не забрался, – признался Види, – но знания ведь можно получать не только из древних книг и лекций. Рати, например, увлекается поэзией рычагов и шестеренок…

– Дорогой Види, – перебил его низкий грудной голос Рати, – ты не перед магистратом показания даешь. Не нужно приукрашивать мои достижения: я просто кустарь-самоучка.

– Ничего я не приукрашиваю, – возразил Види. – Мота хочет стать живым воплощением смертоносных клинков и булав Фитовэо…

Мота покраснел и отрицательно помотал головой.

– Арона изучает тысячи ликов человеческого сердца…

– Но не в историях и философских трактатах, – пояснила Арона. – Меня интересуют только так называемые «пошлые пьесы для домохозяек». Если кто-то из зрителей посмеется или уронит слезу – мне радость. Чиновники и большие умы принижают народный театр: мол, и глупый он, и слащавый. Ха! Да много они понимают, эти индюки надутые!

Все за столом расхохотались.

– А я изучаю тонкости практичного и «грязного» делопроизводства, – продолжил Види, когда смех улегся. – Взятки стражникам, мелкий текст в договорах, лазейки в имперских законах, тезисы, от которых любой кашима узлом завяжется… А знания свои я использую на благо простого народа. Те знания, которые на Великой экзаменации проверяют, нас не интересуют. Наши амбиции обусловлены простой любознательностью.

Кинри был поражен. Члены Цветочной банды были не похожи на других знакомых ему людей. В этих их странствиях по миру в поисках знаний, которых не сыщешь в логограммах, во взаимовыручке и помощи нуждающимся, в самоопределении заключалась настоящая свобода. Он и подумать не мог, что в Дара, где народ был привязан к земле и копался в грязи, чтобы добыть пропитание, жили такие свободные люди. Они почти напоминали ему кочевников-льуку.

Его размышления прервал шум снаружи. А затем в комнату Лодан и Мати с перекошенным лицом ворвалась одна из судомоек.

– Госпожа-хозяйка собирает всех в зале! – в панике протараторила она. – Тифан Хуто вызвал нас на состязание за звание лучшего ресторана в Гинпене!

Глава 35

Знай своего врага

Гинпен, четвертый месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать пять месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

– Тифан Хуто специально создает шумиху, чтобы унизить нас, – объявила вдова Васу. – «Сокровищница», его новый ресторан, еще даже не открыт, но он ведет себя так, будто уже обошел нас. Как бы не так! Пусть выкусит.

Вдове Васу было уже за семьдесят; спину скрючило, как у креветки, из-за чего ходила она медленно и размеренно. Вот и сейчас старая женщина одной рукой жестикулировала, а другой опиралась на трость. Но взгляд ее оставался проницательным, как и тридцать лет назад, когда она свысока смотрела на разбойника Куни Гару, а голос звучал ровно и уверенно:

– Испытаний будет три.

Все в зале затаили дыхание, глядя на госпожу-хозяйку, в сопровождении двух служанок стоявшую на возвышении посередине. Семейство Васу (Тесон, сын госпожи-хозяйки, двое племянников, четыре племянницы, их супруги и дети) выстроились в первом ряду. За ними стояли помощник управляющего, распорядитель, главный счетовод, старшая подавальщица, организатор мероприятий и прочие старшие служащие. Остальные подавальщики, повара и подсобные работники вроде Кинри располагались в последнем ряду. Цветочную банду на собрание не пригласили – все-таки они были гостями.

– Судить будут уважаемые граждане Гинпена, – продолжила вдова Васу, – ученые, чиновники, представители алых домов и домов индиго, театралы, купцы, прорицатели и монахи из Великого храма Луто.

По залу пронесся азартный шепот. Никому прежде не доводилось участвовать в подобных состязаниях.

– Все должны трудиться не покладая рук. Стоит ли говорить, что в случае поражения мы станем посмешищем для всего города? Никому не захочется устраивать прием или угощать дорогих гостей во втором ресторане Гинпена. С тем же успехом можно будет закрыть наше заведение и убраться назад в Дзуди.

Собравшиеся посерьезнели. Все поняли, что на кону стоит их работа и само существование заведения.

Вытянув вперед дрожащую правую руку, вдова Васу принялась загибать пальцы.

– Предложенные Хуто правила просты. Первое испытание – состязание поваров. В лучшем ресторане должна быть лучшая еда, это очевидно. На подготовку неделя.

Все обернулись на главного повара, старика Нэфи Эдзуго. Он работал на хозяйку дольше всех, еще со времен первой в Гинпене «Великолепной вазы» – лапшичной и пельменной на Храмовой площади, открытой несколько десятилетий назад. Ему в первую очередь предстояло нести груз ответственности за это испытание.

Нэфи тяжело дышал и крепко сжимал кулаки, отчего его белая борода подрагивала. Плечи старика были опущены, шея напряжена, а глаза, не мигая, смотрели строго вперед.

– Ну и дела, – шепнула Лодан Мати. – Он похож на оглушенного громом зайца, не способного даже нырнуть в ближайшую нору.

Кинри отметил, как напряглись все вокруг, и про себя поклялся сделать все для победы. Потеря работы его не пугала, но он переживал за своих новых друзей. Как именно юноша мог им помочь, было неясно; ведь он выполнял лишь черную работу, Мати время от времени баловала его особыми блюдами, но сам Кинри в высокой кухне ничего не понимал. Соревнование поваров казалось ему одновременно увлекательной и нелепой затеей, не идущей ни в какое сравнение с легендарными состязаниями в силе и отваге, о которых он знал из перевспоминаний льуку и истории Дара.

– Проигравший в первом испытании получит право выбрать тему следующего, – объявила вдова Васу. – А проигравший во втором, если понадобится, выберет формат третьего, в котором и определится окончательный победитель. Итак, все готовы показать судьям, на что способна «Великолепная ваза»?

В зале раздались нестройные «Да, госпожа-хозяйка» и «Так точно, госпожа».

– Я хоть и стара, но слух еще не потеряла. – Вдова Васу покачала головой. – Что за жалкий лепет?

Кто-то стыдливо хихикнул.

– Когда-то я подавала свои пельмени на торжествах в честь коронации императора Рагина, и императрица Джиа попросила добавки. Думаете, после такого меня напугают какие-то гинпенские шишки? Спрашиваю еще раз: вы готовы показать всем, что «Великолепная ваза» – лучший ресторан в Гинпене, а может, и во всем Дара?

На этот раз в ответ раздалось громкое «Готовы!» и «Надерем им зад!». Даже крыша, кажется, содрогнулась.

Главный повар произнес эти слова вместе со всеми, но Кинри заметил, что он сделал это тихо.

– Нэфи Эдзуго сам ведь уже давненько ничего не готовил, – шепнула Мати Лодан. – Вот уже три сезона подряд все меню на мне. Но, как говорится, старый конь борозды не испортит. Я многому у него научилась. Не терпится увидеть, что он придумает.

Вдова Васу окинула собравшихся взглядом и остановилась на Нэфи Эдзуго.

– Кстати, Тифан Хуто нанял главным поваром «Сокровищницы» Модзо Му.

Нэфи закатил глаза и зашевелил губами, как рыба, которой не хватало воздуха. Из глотки его вырвался сдавленный стон. Все вокруг испуганно вскрикнули, когда он наклонился назад и рухнул на пол как подкошенный.

Спешно позвали четырех лучших врачей. Один с задумчивым видом щупал пальцами пульс лишившегося чувств повара, другой слушал его сердце и легкие при помощи бамбуковой трубки с раструбом, третий тыкал Нэфи Эдзуго иголками, а четвертый при помощи банок Огэ пускал разряды в ладони и ступни.

Последний метод оживил главного повара. Тот забормотал нечто нечленораздельное и огрызался на всех, кто к нему приближался. Затем он принялся носиться по залу, стукаясь о стены и приговаривая:

– Невозможно! Нам конец!

– У моего достопочтенного коллеги рука Руфидзо! – воскликнул врач, щупавший пульс.

– Невероятное восстановление! – выпалил лекарь с бамбуковой трубкой.

– Где вы раздобыли эти сосуды? – спросил иглоукалыватель, с печалью глядя на свои устаревшие инструменты.

(Кинри задался тем же вопросом. Он почти ничего не знал об устройствах, работающих на шелкокрапинной силе, и очень хотел выяснить больше.)

– Ну откачали вы Нэфи, а толку-то, – посетовала Лодан. – К нему теперь подойти страшно. От вас требовалось привести беднягу в чувство, а не с ума свести. Ему ведь думать надо, как состязание выиграть!

Четыре светила медицинской науки посовещались и решили сходить на рынок к травнику. Вернулись они с целым пакетом трав, из которых сварили горькую микстуру. Пока Мати держала буйного повара под мышки, врачи наставляли Лодан, как при помощи воронки залить средство в рот пациенту.

Вскоре главный повар заснул глубоким сном.

– Гм… – произнес врач с банками Огэ. – Поговорим об оплате?

– В результате вашего так называемого лечения мы вернулись к тому, с чего начали, а вы за это еще и денег хотите?! – возмутилась вдова Васу.

– Достопочтенная госпожа-хозяйка, – промолвил врач, применявший банки Огэ, – неужели посетители «Великолепной вазы», употребив одно из ваших блюд, больше никогда не испытывают голода? Разве они не возвращаются, выражаясь вашими словами, к тому, с чего начали? Выходит, и вам тоже не нужно платить за еду?

– С таким хорошо подвешенным языком вам бы в адвокаты пойти, – пробурчала вдова Васу. – Хотя бы диагноз установи́те!

Врачи снова посовещались.

– Расстройство сознания на фоне испуга, – высказали они свое коллективное экспертное мнение. – Возможно, следствие переутомления.

Получив от вдовы Васу причитающуюся плату, четверо коллег-соперников заверили, что повар обязательно придет в себя, но в ближайшие недели ему понадобится полный покой. Никакой работы!

– Это я и сама вижу! – возмущалась вдова Васу. – Чего удивляться, что народ к врачам не ходит? Тыкают тебя чем попало в свое удовольствие, а потом еще и плату требуют. Да хранят нас Близнецы!

Так или иначе, участвовать в соревновании теперь выпало Мати как наиболее опытной из всех помощников повара. Изрядно перепугавшись, она взяла отгул и вместе с другими поварами отправилась помолиться за удачу в храм Луто. Вдова Васу выдала ей денег на благовония, а сама заперлась в комнате, чтобы прийти в себя после столь неудачного дня. Оставшийся персонал расселся за пустыми столиками, перешептываясь и беспокойно поглядывая друг на друга. «Великолепная ваза» напоминала город в осаде.

Кинри, не получивший никаких распоряжений и изрядно удивленный тем, что его коллеги внезапно пали духом, решил не томиться понапрасну в гнетущей обстановке и отправился немного прогуляться. На улице его дожидалась Цветочная банда.

– Из-за чего весь сыр-бор? – спросила Рати Йера, старая изобретательница волшебной тележки. – Все так носятся, словно голову потеряли. Мы дожидались Мати и Лодан, чтобы поблагодарить их за любезный прием, а они пролетели мимо и даже не остановились.

Кинри торопливо объяснил суть дела.

– Стало быть, у Хуто теперь главным поваром Модзо Му? – уточнила Рати.

Кинри кивнул.

– Ого!

– Да уж!

– Ничего себе!

– Ну и ну…

Кинри был в замешательстве. Может, хотя бы эти четверо смогут объяснить ему, что же так напугало Нэфи и Мати?

– Да кто такой этот Модзо Му?

Кинри действительно собирался задать этот вопрос, но подивился, с чего вдруг его голос стал таким нежным и сладкозвучным. К тому же… он был уверен, что ничего не произносил вслух.

Все пятеро обернулись на голос и увидели таинственную девушку, которую Кинри и Мота Кифи спасли на Храмовой площади. Теперь вместо роскошного платья, что было на ней в день прибытия, она нарядилась попроще: в простой льняной сарафан, подпоясанный кушаком, без единого украшения, если не считать живых одуванчиков в волосах.

Помня, с каким уважением вдова Васу относилась к девушке, Кинри тут же ей поклонился.

– Госпожа… гм… – Кинри казалось странным называть ее Одуванчиком, ведь это совершенно не похоже на настоящее имя.

– Я же сказала: зовите меня просто Одуванчик. Никакой «госпожи»! – с легким раздражением сказала девушка. – Что за народ в Гинпене? В чайном доме мне тоже все кланялись и улыбались, называли «достопочтенной госпожой», хотя я одета как горничная! Ну как тут повеселишься и посплетничаешь?

Актриса Арона не смогла сдержать смех.

– Что смешного? – спросила ее Одуванчик, подозрительно сощурив глаза.

– Из вас горничная, как из меня императрица Дара, – ответила Арона.

– Что? – возмутилась Одуванчик. – Я, между прочим, это платье у своей кухарки купила. А деревенские девушки постоянно носят в волосах цветы. Я даже вот это намалевала! – Она указала на пятна сажи на щеках. – И получился самый что ни на есть достоверный образ!

Арона расхохоталась, а следом за ней и вся Цветочная банда.

Не смеялся один только Кинри. Ему не хотелось обижать Одуванчика. Он тоже чувствовал, что горничная из нее вышла так себе, но толком не понимал почему.

– Вы плохая актриса, – пояснила Арона, взяв себя в руки. – Я… ох, клянусь панцирем Луто, столь неудачной маскировки я давно не видала.

Неожиданно для всех Одуванчик не разозлилась.

– Сестра, прошу, научите меня, как лучше маскироваться! – взмолилась она, протянув руки к Ароне.

Некоторое время назад в Пане принц Гимото совсем зарвался, в открытую намекая на то, что императрица Джиа вот-вот объявит Фиро неспособным править и назначит его, Гимото, законным наследником Трона Одуванчика. На одном из чайных вечеров он отчитал Фару за заигрывания с молодыми адвокатами из коллегии и походы с Айей на непристойные, с его точки зрения, пьесы в театр.

– Негоже имперской принцессе так себя вести, – проговорил он строгим тоном судебного обвинителя. – Тебе бы поразмышлять над высказываниями мудрецов и своей ролью в обществе. Какой пример ты подаешь юным дамам столицы? Могу порекомендовать следующие труды Кона Фиджи…

– Ты что это о себе возомнил? – возмутилась Фара. – Ты мне не отец…

– Когда отца нет, его роль берет на себя старший брат. – Гимото возвышенно процитировал высказывание моралистов. – А если и брат пренебрегает своим долгом по воспитанию сестры, равно как он пренебрегает обязанностями будущего правителя, то остаюсь только я.

В этот миг Фаре хотелось выцарапать ему глаза. Но она понимала, что публичное проявление гнева будет равнозначно признанию его победы. С тех пор как младшая принцесса поклялась не вмешиваться в политику, она занималась исключительно театром и живописью и жила в свое удовольствие. Ни к чему портить себе жизнь из-за таких, как Гимото.

Поэтому она кротко поклонилась, прекратив спор, но затем попросила служанку собрать в туалете дохлых мух и высыпала их Гимото в чайник, пока тот не видел. Весь вечер она любезно ему улыбалась, притворяясь, что внимает каждому слову кузена, пока он поглощал напиток с причудливым вкусом.

Фара решила впредь держаться от Гимото подальше. Но как сказали бы адюане: «Осина и рада бы стоять смирно, да ветер не дает».

Обрадовавшись тому, как покорно вела себя двоюродная сестренка, Гимото написал императрице письмо с перечислением всех грехов Фары, «порочащих репутацию императорской семьи», и предложил стать ее наставником.

Джиа проигнорировала петицию, но избежать скандала все равно не удалось. За спиной у Фары циркулировали самые разные слухи. А когда юная принцесса пожаловалась Фиро и Дзоми, оба вместо утешения отчитали ее за то, что она «сбивает с толку Айю».

Все указывали ей, чего не нужно делать. Фаре казалось, что во всем мире она осталась одна-одинешенька.

Поддерживала ее только госпожа Сото.

– Твой отец понял бы тебя. Он и сам терпеть не мог таких, как Гимото, – говорила она. – Может, тебе на время покинуть дворец?

Джиа позволила Фаре уехать из Пана, но при условии, что за ней будет присматривать кто-нибудь, кому можно доверять. Фара умоляла Айю, только что получившую первое военное назначение, отвезти ее в Гинпен, и клятвенно обещала вести себя прилично.

Девушка надеялась, что вдали от ненавистного Гимото сможет почувствовать себя свободнее, на время позабыв о том, что она дочь Дома Одуванчика, которая вынуждена следить за каждым своим шагом. Фара рассчитывала пережить увлекательные приключения и заняться такими делами, какими ей заниматься прежде не доводилось.

Гимото пользовался ее статусом принцессы как розгой, поэтому Фаре-Одуванчику больше всего нравилось, когда ее воспринимали словно обычного человека. Арона ей сразу полюбилась.

– Клянусь, я буду во всем вас слушаться! – уверяла она. – Скажите, что я делаю не так?

Актриса попыталась напустить на себя серьезный вид.

– Во-первых, платье слишком чистое. – Женщина начала загибать пальцы. – Для вас оно, может, и простое, но в таких ходят на службу в храм, а не в чайный дом. Во-вторых, вы понатыкали одуванчиков в волосы так, как аристократки носят шпильки, аккуратно, будто они у вас из нефрита или драгоценных каменьев. С такой сложной прической на кухне не работают. В-третьих, сажей вы намазались как румянами, соблюдая баланс цвета и теней…

– Так вышло… – пробормотала Одуванчик.

– Очевидно, что вы из знатной семьи. Мне вовсе не нужно знать, из какой – раз вы храните свою личность в тайне, значит так надо. Мы живем в бурном океане, зовущемся обществом, где у всех есть свои секреты, а чужие тайны следует уважать.

– То есть, если я поменяю прическу и испачкаю платье, все будет хорошо?

– Нет-нет-нет! – Арона помотала головой. – Платье и макияж – наименее важные элементы маскировки. Сильнее всего выдают манеры и речь. Взять хотя бы ваш выговор. Я знала девиц, которые не один год учились красноречию, но все равно выражались менее изящно, чем вы.

Одуванчик смущенно покраснела:

– Я… могу попробовать говорить, как служанки моей тети… моей матери. Например: «Госпожа, чего изволите?» Так лучше?

– Лучше, но так в Северной Фасе выражаются, – ответила Арона. – А вы, если не ошибаюсь, из Пана.

– Э-э-э… это долгая история.

Кинри казалось, что произношение девушки во многом сходно с произношением вдовы Васу. Удивляться этому не стоило, ведь возвышенный говор двора Одуванчика был основан на наречии Центрального Кокру, где выросли Куни Гару и вдова Васу. Но Кинри, не будучи местным, не мог понять, что в говоре Одуванчика отражались все перемены, которые упомянутое наречие почти за двадцать лет претерпело в Пане. Речь вдовы Васу никто бы не назвал изящной.

– А по-моему, вы говорите очень красиво, – вырвалось у Кинри. Ему не нравилось, когда Одуванчик смущалась, и хотелось ее утешить. Он и сам почему-то покраснел не меньше нее. – Ваш голос звенит, как… как… солнце в паутине поутру, знаете, с каплями росы… или… или… как кривые зеркала старого Хаана… в которых отражается свет тысячи огней…

Девушка покраснела еще сильнее.

– Сравниваешь меня с огнедышащей паутиной? – возмутилась она. – Ну спасибо!

– Нет, что вы! Я имел в виду…

– Да уж, парень, поэта или героя-любовника из тебя не выйдет, – ухмыльнулась Арона. Она похлопала Кинри по плечу и вновь обратилась к Одуванчику. – Покажите-ка, как вы входили в тот чайный дом.

Одуванчик отдышалась и успокоилась. Не понимая толком, чего от нее хотят, она притворилась, что переступает порог людного чайного дома. Подошла к воображаемому столу, села в позе мипа рари.

– Подайте мне свежих чищеных семян лотоса всех вкусов и чайник лучшего цветочного чая, без османтуса. А еще меда с кокосовой стружкой, если есть, – обратилась она к воображаемому подавальщику, подражая просторечному говору Ароны.

Арона тяжело вздохнула:

– У вас такая походка, словно бы вы ожидаете, что вам все уступят дорогу. А тон такой, будто вы привыкли, что вам все подчиняются. Про заказ я вообще молчу – откуда взять свежие семена лотоса в это время года? Разумеется, все сразу поняли, что вы прикинувшаяся простолюдинкой аристократка в поисках забав.

– Ох… – Алый тон на лице Одуванчика становился все гуще. – Подумать не могла, что маскировка – такое сложное дело.

– Вы полагали, что вполне достаточно переодеться и накраситься, но это не так. Маскируясь, вы как бы перевоплощаетесь в другого персонажа, и у этого персонажа должна быть своя история.

– Истории – это по мне. – Глаза девушки загорелись. – Обожаю истории.

Арона кивнула:

– Когда мы с Мотой ставим пьесу, то прорабатываем истории всех персонажей. Чего они хотят? Как попали туда, где происходит действие? Почему они так говорят? Где они научились своим трюкам?

– Звучит сложно. – Одуванчик закусила нижнюю губу. – Нужно много запоминать.

– Актерство – сложная работа, – подтвердила Арона. – Но память в ней не главное. Думаете, мы с Мотой все фразы помним наизусть? Нет. На каждом спектакле собирается разная аудитория, и в зависимости от реакции зрителей нам приходится импровизировать. Когда ты маскируешься, тоже нужно приспосабливаться к поведению окружающих. Мы не пишем пьесы строгими логограммами или мертвыми буквами; точно так же и вы не должны говорить заученными фразами.

Кинри этот разговор показался весьма увлекательным. Арона рассуждала о народных спектаклях, как шаманы на его родине рассуждали о повествовательных танцах.

– Госпожа Тарэ, спасибо за объяснения, – поблагодарила Одуванчик. – Не могли бы вы… обучить меня?

– Можно просто Арона, – улыбнулась актриса. – Что касается обучения… боюсь, вы для меня птица слишком высокого полета. Но я буду рада кое-что вам подсказать. Все мы с чего-то начинали. Если подойти к обучению серьезно и с охотой, то все достижимо.

– Благодарю вас, – обрадовалась Одуванчик. Тут она вспомнила, с чего вообще начался весь этот разговор. – Однако… я все-таки хочу узнать об этом Модзо Му. Что это за чудище такое? Почему все так его боятся?

– Модзо Му – прапрапраправнук Суды Му, величайшего повара островов Дара, – ответил адвокат Види Тукру.

Давным-давно, когда Семь государств Тиро строили козни друг против друга и сражались за землю, воздух и воду, их короли не ограничивались войной с помощью оружия, но также боролись за превосходство в искусстве и культуре.

Щедрыми подарками и обещаниями творческой свободы правители Тиро заманивали на службу ученых, ремесленников, художников, поэтов, изобретателей, мистиков и философов всех мастей. В последние годы существования Тиро, до завоевания Ксаной, на Островах случился настоящий творческий бум.

Широко известны исторические свидетельства о достижениях великих философов, таких как Ги Анджи и его ученики Тан Феюджи и Люго Крупо, которые странствовали по Островам, предлагая свои услуги тем королям, кто готов был переделать миропорядок согласно их видению. В ту же эпоху жили великий фехтовальщик Мэдо, обучавший Дадзу Цзинду, деда Гегемона; искусный кузнец Сума Джи, выковавший На-ароэнну; и Кино Йе, ученый-чиновник из Ксаны, пошедший на святотатство, чтобы раскрыть секрет полета соколов-мингенов, что привело к изобретению воздушных кораблей.

Короли Тиро состязались в музыке, архитектуре, живописи, каллиграфии. Удивительные, огромные по площади дворцы, в расписанных невиданными доселе фресками стенах которых всегда звучала душещипательная музыка, считались прямым отражением могущества и добродетели правителей.

Ксана, менее богатая и более отдаленная от других государств Тиро, не могла тягаться с ними в традиционном искусстве. Поэтому короли Ксаны решили отличиться в искусстве кулинарном.

Когда король Реон (будущий император Мапидэрэ) был еще ребенком, двор Крифи стал местом паломничества всех, кто желал исследовать неизвестные прежде вкусы. Искусные повара на службе Ксаны первыми систематизировали древние рецепты с изглоданных червями свитков и оценили пользу тех или иных блюд. Они также были первыми, кто изловчился использовать в пищу гигантских глубоководных крабов размером с человека (оказалось, что после удаления ядовитых жабр тех вполне можно как жарить, так и готовить на пару) и крошечные светящиеся трюфели, произрастающие глубоко под землей и безопасные для употребления только после того, как их горькая шкурка будет переварена свиньями. Эти кулинары-исследователи посылали экспедиции к отдаленным островам за пределами Дасу и девственным необитаемым долинам острова Полумесяца в поисках экзотических животных, растений, грибов, насекомых, рыб, специй и даже минералов, способных раскрыть новые оттенки вкуса. Философы-моралисты при дворах других королей Тиро – отчасти в шутку, отчасти с искренним восхищением – говаривали: «Ксана ко и фа рэтуту ро юло и копоюрэ фин мон оги нэ лотерэ и рате, кинсэн юсаю ко ки мон оги нэ лотерэ и ратедагира» («Короли Ксаны едят все, что имеет четыре ноги, кроме столов, и всех, у кого две ноги, кроме людей»).

Величайшим поваром при дворе Ксаны считался Суда Му, уроженец Хаана. Му тридцать лет странствовал по Островам, изучая кухню каждого региона Дара, прежде чем поступить на придворную службу. В его арсенале имелись кулинарные методы всех государств Тиро. Он прославился не только изобретением новых оригинальных блюд, отличавшихся весьма смелым исполнением, но и тем, что поистине возвел кулинарию в ранг искусства.

– Сосредоточиваться на одном лишь вкусе – удел кухарок, – говорил он. – Великие повара – единственные мастера, способные завладеть всеми пятью человеческими чувствами.

Принципы великого Суды Му выразились в его коронном блюде: лепешках из подгоревшего риса, подававшихся с разнообразными похлебками. Подгоревший рис соскабливали со стенок и дна горшка после варки при высокой температуре; он представлял собой рельефную хрустящую массу с легким привкусом дыма. Вкус раскрывался сильнее в сочетании с соусами. Когда остывшие рисовые лепешки поливали разноцветными соусами, рис разламывался, хрустел и лопался. Этот звук был сущей музыкой, в сочетании с ароматами превращавшей трапезу в настоящую усладу для едока.

Высокая кухня Дара с незапамятных времен следовала заветам моралиста Йерусадо Мааджи, согласно которым считалось бестактным указывать, из чего приготовлено то или иное блюдо. Ученый добродетельный муж поглощал кулинарные шедевры, не утруждая себя мыслями о сырых ингредиентах, крови, жире, ножах и тяжелом труде кухонной прислуги. Блюдам обязательно давали поэтичные и многозначительные имена. В частности, подгоревший рис Суды Му официально назывался «Дара в грозу».

Гости Ксаны, кому посчастливилось отведать при дворе это легендарное блюдо, сочиняли в его честь хвалебные письма и слагали оды. Вот, например, что написал в своей книге заметок Ги Анджи, побывавший там в юности:

«В Большом зале перед каждым из нас водрузили темно-синие нефритовые тарелки, символизирующие бескрайнее море. На тарелках возлежали лепешки из подгорелого риса, вырезанные в форме островов Дара. Приставленный ко мне слуга сидел на коленях с подносом разнообразных похлебок. Когда я указывал палочками на один из рисовых островов, он поливал лепешку соусом, символизирующим данный регион: богатой фруктами Фасе соответствовала баранья подливка с сушеными обезьяньими ягодами; ослепительному Гану – суп из акульих плавников с семью прочими видами рыбы и моллюсков; славящемуся своими замками Кокру – сытная овощная похлебка с побегами бамбука, нарезанными в виде наконечников копий; чарующей Аму – благоухающая смесь с плодами лотоса, из которых вычистили семена и заполнили отверстия ягодами и кусочками дыни; высокопарному Хаану – соус на черепашьем яйце с кусочками кокоса, напоминающими по виду гадальные кости авгуров; лесистой Риме – грибной паштет с кедровыми орешками и дикими кореньями, нарезанными наподобие легендарных римских клинков; набожной Ксане – куриный фарш в бульоне с лепестками полевых цветов, напоминающими птичьи крылья.

С каждой ложкой соуса рисовые лепешки издавали своеобразный, весьма громкий звук, напоминающий то дробный стук дождя по соломенной крыше, то шум прибоя о скалы, то шорох зерна в молотилке, то бряцанье гадальных костей в затянутом дымом благовоний храме, то похрустывание углей в ярком пламени кузнечного горна, то детскую болтовню на оживленном речном рынке среди плоскодонок, то хлопанье пузырьков в чистых водах озера Дако…

Пропитываясь соусами, рисовые острова хрустели, трескались и разламывались, переживая катастрофические перемены, возбуждавшие в нас не только голод, но и громадное любопытство…

Это было полотно более живописное, чем работы древних портретистов ослепленного богатством Димуши; симфония более мелодичная, чем безвкусное бряцанье странствующих народных оркестров; ткань более приятная на ощупь, чем мягкие шелка, грубые пеньковые платья и пушистые шерстяные покрывала Боамы; ароматическая смесь более пьянящая, нежели прославленные аптекарские снадобья Сарузы. Одним словом, то был парад вкусов, каждый следующий из которых оказывался поразительнее предыдущего. Воистину, это пиршество было достойно самих богов.

Позднее, удалившись в свои гостевые покои, я осознал, что блюдо сие как нельзя более соответствовало двору Ксаны. Один за другим исчезая в жадной глотке ксанского короля, острова символизировали безграничные амбиции Крифи. Любому, кто сомневается в опасности возвышения Ксаны, нужно лишь приехать сюда и отобедать…»

– Послушайте, всякий рассказ нужно вовремя закончить, – перебила Види Одуванчик. – С фабулой все хорошо, символизм тоже понятен, но, если растягивать повествование, слушатели со скуки умрут.

– Благодарю за отзыв, – усмехнулся он. – Видно, госпожа Одуванчик – большой знаток историй?

– Я увлекаюсь народными сказаниями и легендами, – обтекаемо ответила девушка. – Скажите, откуда вам столько всего известно об истории кулинарии? Неужели хотите открыть свой ресторан?

Рати с Ароной рассмеялись.

– У Види исключительно потребительский интерес к еде, – иронично, но беззлобно пояснила Арона. – Он даже яичницу не может пожарить так, чтобы не подгорела, зато, утирая слюнки, наизусть перескажет сотню рецептов яичных блюд из поваренных книг старого Кокру.

– У каждого свой талант, – ничуть не смутился Види. – Пусть сам я и не умею творить, зато обладаю тонким вкусом и способен оценить настоящее искусство.

– Это правда: своими рассказами вы способны разжечь аппетит. – Одуванчик облизнула губы и сглотнула.

– Мой язык умеет болтать не хуже, чем пробовать пищу на вкус, – промолвил Види. – Покуда простая орхидея источает лишь тысячу сладких запахов, я могу словами описать десять тысяч ароматов, отчего у вас слюнки потекут…

– Хорошо! Я все поняла. А где можно попробовать это знаменитое блюдо «Дара в грозу»?

– Увы, когда король Дэзан начал войну, Суда Му уничтожил все свои книги рецептов, покинул Ксану вместе с семьей и поселился в одинокой хижине в горах Даму. «Дара в грозу» осталась лишь в истории.

– Никто больше не знает, как готовить это блюдо? – удивился Кинри. Ему стало грустно оттого, что столь прекрасное творение было навсегда утрачено.

– Кое-кто, может, и знает, – загадочно произнес Види. – Когда Суда Му ушел на покой, многие повара ездили к нему в горы, умоляя поделиться тайнами рецептов. Чтобы его оставили в покое, Суда объявил, что не возьмет в ученики никого, кроме родственников, и строго-настрого запретил своим потомкам разглашать секреты.

– Обожаю такие истории! – Одуванчик весело хлопнула в ладоши. – Секретные рецепты! Отшельники! Клятвы, связанные кровными узами! Как в народной опере.

– Это весьма драматичная история, – кивнул Види. – В горах Даму сейчас стоит святилище духа Суды Му, и известные повара и рестораторы совершают к нему паломничества, чтобы получить благословение мастера. Потомки Суды Му продолжают вести уединенную жизнь, и до сих пор ни одному королю или аристократу, как бы они ни старались, не удалось пригласить кого-либо из них к себе на службу. Со временем люди перестали и пытаться.

– Но теперь Хуто каким-то образом убедил потомка Суды поступить к нему на работу. – Кинри начал понимать, в чем дело. – Значит, поэтому мастер Эдзуго так перепугался.

Четверка из Цветочной банды кивнула.

– Не могу его винить, – произнес Види. – Представьте, каково это – соревноваться с потомком легендарного создателя «Дара в грозу», знающим все секреты предка?! Это все равно что простому солдату выйти на дуэль с учеником самого Гегемона.

– А кто сказал, что кулинарное мастерство передается вместе с фамилией? – Одуванчик призадумалась. – Я знаю… людей с похожей историей. Это тяжелая ноша.

– Как говорится: «Крубен родит крубена, диран родит дирана, а дочь осьминога может разом расколоть восемь устричных раковин», – ответил Види. – Вряд ли потомкам Суды Му было чем заняться в горах, кроме приготовления блюд по фамильным рецептам. Полагаю, все они весьма умелые кулинары. Хотя этого Модзо Му никто даже в глаза не видел, ходят слухи, будто во всем семействе он самый одаренный со времен Суды. Даже если он и не ровня предку, то приготовить близкие копии легендарных блюд наверняка сумеет.

– Сомнительные выводы, – возразила Одуванчик. – Таланты далеко не всегда передаются по наследству. Не стоит бояться чьей-то репутации, не проверив ее на деле.

– А, так вы убежденная сторонница того, что «рыбу следует взвешивать», – ответил Види. – Значит, мы с вами поладим.

Одуванчик рассмеялась. Она часто слышала это выражение от Дзоми, и ей было приятно, что его знают также и незнакомые люди.

– Но как нам взвесить эту рыбу? – спросила она. – «Сокровищница» еще не открыта, поэтому оценить готовку Модзо Му не удастся.

Никого не покоробило, что Одуванчик сказала «нам». И Цветочная банда, и Кинри уже считали девушку своей.

– Интересный вопрос, – озадачился Види. – Рыба ведь по-разному ловится…

– Не знаю, о чем вы сейчас толкуете, – признался Кинри, которого изрядно утомили разговоры про рыбу, – но я не намерен просто сидеть и смотреть, как мои друзья и благодетели из «Великолепной вазы» трясутся из-за каких-то сказок. Проберусь в «Сокровищницу» и разведаю, что они собираются готовить на состязании.

Остальные переглянулись.

– Э-э-э… и как ты собираешься это провернуть? – осторожно поинтересовался адвокат.

– Пока еще не придумал. – Кинри почесал голову. – Решил, что просто подойду к ресторану, а дальше соображу.

– Ты всегда такой порывистый? – спросила Арона. – Неужели не понимаешь, что Хуто наверняка учли вероятность шпионажа со стороны «Великолепной вазы»? На всех Островах мало кто богаче них; у этого семейства достаточно наемников, чтобы охранять секреты.

– Ничего, как-нибудь справлюсь. Когда я лошадь под уздцы хватал, тоже заранее не думал.

Мота ухмыльнулся. Види, Арона и Рати расхохотались.

– Парень, а ты мне нравишься, – сказала Рати и постучала пальцами по ручке кресла. – Думаю, мы тебе подсобим.

– Правда? Тогда вы во второй раз спасете «Великолепную вазу»! Не знаю, как вас и благодарить.

– Погоди благодарить. Сначала нужно победить. Тем более кто в здравом уме упустит возможность узнать тайные рецепты величайшего повара в истории? Жажду знаний ни на что не променяешь.

– Эй, не забывайте про меня! – воскликнула Одуванчик. В свое время старшие братья и сестра постоянно бросали малышку во дворце, отправляясь повеселиться, и ее это особенно обижало.

– Гм, вряд ли госпожа-хозяйка одобрит… – начал было Кинри.

Ему казалось плохой идеей брать на такое дело девушку из влиятельной семьи, которую уважала даже вдова Васу. Кроме того, ему не хотелось подвергать ее опасности. С другой стороны, что опасного может быть в походе в ресторан?..

– Не спорь со мной, – категорично перебила его Одуванчик, вновь перейдя на аристократический говор. – Теперь ни одно ваше приключение без меня не обойдется.

Гинпен гудел от слухов о соревновании между кланами Хуто и Васу за право именовать свой ресторан лучшим в городе. На кону стояли честь семейств и, разумеется, их доходы.

Чем больше прибыли получал Тифан Хуто от торговли, тем сильнее ему хотелось расширить сферу своей деятельности, закрепиться в качестве молодого главы клана, а также замаскировать незаконную связь с пиратами.

Он решил открыть в Гинпене ресторан. В столице науки процветающие заведения такого рода не просто приносили владельцам много денег, но и служили местом, где собиралась самая настоящая элита. В хороших ресторанах чиновники и ученые принимали друзей, потенциальных политических союзников и деловых партнеров. Тифан не сомневался, что, подслушивая застольные беседы, можно было заполучить важную информацию, ценную как для него, так и для его подельников-пиратов.

Изначальный план был его таков: накануне открытия «Сокровищницы» опорочить репутацию «Великолепной вазы», искусственно освободив для своего заведения место на вершине ресторанной иерархии. К несчастью для Тифана, Цветочная банда сорвала этот замысел.

Однако Тифан не слишком переживал. Избирательно пересказав события в «Великолепной вазе», он убедил старейшин клана Хуто, что провинциальные выскочки из Дзуди не только нанесли ему личное оскорбление, но и бросили вызов одному из старейших на Островах купеческих семейств. Ответ мог быть только один: полностью уничтожить вдову Васу, погубив ее детище.

С Модзо Му на посту главного повара победа «Сокровищницы», считай, была гарантирована.

Тифан Хуто усмехался про себя, дивясь собственной наглости. «Сокровищница», еще пахнущая опилками и свежей краской, была полна рабочих и слуг, готовящих ресторан к торжественному открытию. Тифан горделивой походкой вышел на улицу, намереваясь хорошенько поразвлечься в лучшем гинпенском доме индиго.

Он уже предвкушал, как вдова Васу и ее высокомерные слуги будут молить о пощаде!

– Так вот, значит, какой у нас соперник, – произнес Кинри.

«Сокровищница» представляла собой пятиэтажную башню с покатыми крышами и широкими открытыми балконами. Фризы четырех первых этажей были резными, символизируя четыре стихии. Первый этаж – царство огня, полное неистовых демонов и зубастых жар-птиц, а также слепых кротов и червей, грызущих золотые и серебряные жилы. Второй этаж – царство воды, где рыбы, киты, крабы и креветки сражались среди кораллов за сундуки, доверху набитые сокровищами. Третий этаж – царство земли с безмятежными бамбуковыми рощами и цветущими орхидеями, в котором обитали разноцветные певчие птицы и умильные пушистые зверушки. Четвертый этаж – царство воздуха, где носились дикие гуси и соколы-мингены, предвещая гостям удачу и доброе здравие.

Резные фризы на верхнем, пятом этаже, изображали бессмертных, обедающих в удивительных облачных и лунных дворцах. Этот этаж был зарезервирован для особо важных клиентов; там они могли устраивать банкеты и развлекать гостей музыкой, танцами, загадками и шарадами в отдельных кабинетах. На каждом углу загнутой вверх крыши возвышалось по статуе древних мудрецов ано: Кон Фиджи наставлял слушателей с открытой повозки, Ра Оджи восседал на своем буйволе, Поти Маджи сочинял книгу с писчим ножом и восковой табличкой в руках, Аруано Законодатель чертил клинком карту.

Большие группы прохожих то и дело останавливались полюбоваться зданием.

– Похоже, эти жилы действительно из чистого золота и серебра!

– А в цветках орхидей, кажется, жемчужины!

– Во имя Тацзу! Это ведь настоящие кораллы!

И все в том же духе.

– М-да, эти Хуто знают толк в роскоши, – заметила Рати Йера, приподнявшись в своем кресле на колесиках. – Я от одного только взгляда на все это как будто богатею.

– Можно понять тех, кто предпочтет пировать здесь, а не в «Великолепной вазе», – добавил Види.

Кинри немного расстроился при виде подобного изобилия.

– А как по мне, слишком крикливо, – наморщила нос Одуванчик.

Кинри благодарно улыбнулся ей, но девушка смотрела совсем в другую сторону. Юноша упрекнул себя в том, что отвлекается от главной задачи.

«Что это со мной творится?»

– Давайте поищем способ попасть внутрь, – предложил он. – Ресторан еще не открыт, поэтому притвориться посетителями не выйдет.

В самом деле, двери и окна были закрыты наглухо, и даже заглянуть внутрь оказалось невозможно.

– Похоже, вон там выгружают продукты. – Арона указала пальцем в проулок за башней.

Позади башни находился обнесенный стеной двор, где располагались конюшни, кухня и жилые комнаты работников. В проход в стене постоянно проезжали влекомые быками повозки, доверху груженные провизией.

– Охрана тут серьезная, – заметил Види.

Все повозки были накрыты широкими брезентовыми чехлами, полностью скрывавшими их содержимое. Привратники требовали у возниц документы и осматривали груз, прежде чем пропустить его.

– Значит, внутрь не попасть? – спросил Кинри.

Все оказалось сложнее, чем он ожидал.

– Нет таких крепостей и хранилищ, куда не смогла бы проникнуть Цветочная банда, – похвастался Види.

– Особенно когда дело касается вкусной еды, – заметила Одуванчик. – Вы за минуту трижды сглотнули слюнки. Может, прогрызете стену, как термит?

Види скорчил обиженную гримасу. Арона хихикнула.

– Любопытно, как им удалось так быстро отстроить это здание? – В Кинри вновь пробудился интерес к строительным машинам дара.

– Когда денег куры не клюют, многие проблемы перестают быть таковыми, – ответила Рати. – Надеюсь, они не экономили. Что толку в резьбе и позолоте, если перекрытия прогниют?

– Постойте! – воскликнул Кинри. – Я придумал!

Цветочная банда и Одуванчик собрались вокруг него, и Кинри объяснил свою идею.

– Вы только поглядите, – сказала Одуванчик. – С виду такой милый и благородный юноша, а, оказывается, какой коварный…

Впрочем, произнесла она это не критически, а скорее с восхищением.

– Когда имеешь дело с Тифаном Хуто, – с ухмылкой проговорила Арона, – хитрить только справедливо. Он шпионил за «Великолепной вазой», поэтому и мы тоже вправе понаблюдать за «Сокровищницей».

– Должно получиться, – кивнула Види. – Но нам понадобится время на подготовку и… кое-какие средства.

– Куплю вам все, что пожелаете, – заверила всю компанию Одуванчик. – Повеселимся на славу!

Привратники «Сокровищницы» с любопытством разглядывали роскошный паланкин, остановившийся рядом с вереницей грузовых повозок.

Шедший рядом с паланкином токо давиджи отдернул штору и почтительно поклонился, после чего слуги – мужчина и женщина – вынесли из паланкина придворную чиновницу и усадили ее в кресло на колесиках.

– Пиры, пиры! С тех пор, как я приехала в Гинпен, одни сплошные пиры! – бурчала чиновница, почтенного вида дама лет семидесяти с хвостиком. – По крайней мере, молодой Кита знает, что делает…

Навострившие уши стражники переглянулись. Не иначе, старушка имеет в виду самого Киту Ту, возглавляющего Императорскую лабораторию Гинпена? Судя по тону дамы, Кита Ту существенно уступал ей рангом. Если так, то она, должно быть, весьма важная птица.

Девушка, сопровождавшая паланкин – судя по дорогому шелковому платью и писчему ножу с нефритовой рукоятью, и сама высокопоставленная чиновница, – подошла к стражникам; токо давиджи следовал в паре шагов позади, смиренно опустив голову. Не обращая внимания на очередь из повозок, эта парочка вклинилась перед возницей, уже собравшимся предъявить привратникам документы.

– Вы все подготовили для проверки? – спросила молодая чиновница. Заметив ее четкое аристократическое произношение, стражники резонно предположили, что она либо родом из Пана, либо провела при дворе достаточно времени, чтобы в совершенстве освоить престижный выговор. Властные манеры девушки позволяли одинаково поверить в любой из вариантов. – Мы прибыли с целью инспекции!

– Какой еще инспекции? – растерялся один из привратников.

У него недоставало опыта общения с чиновницами и государственными служащими прекрасного пола. В высокопарном Хаане, где превыше всего почиталось образование, долго сопротивлялись распоряжению императора Рагина о допуске женщин на государственную службу.

Несмотря на то что хаанские девушки традиционно учились читать классику ано и писать сочинения логограммами, целью этого обучения было подготовить их к замужеству и дальнейшей поддержке супругов в деловой карьере. О том, чтобы девушка сама по себе занималась законотворчеством или торговлей, никто не мог и помышлять.

Это не означало, что в Хаане не было женщин-магистратов или прочих чиновниц. Однако их присылали из других областей. Императрица Джиа оставалась верна традиции, начало которой положил еще Мапидэрэ: соискателей, получивших определенный ранг и заслуживших должность в результате успешной сдачи имперских экзаменов, распределяли по всему Дара независимо от места их рождения. Это не только служило борьбе с коррупцией и пресекало попытки местных элит сопротивляться центральной власти, но и пробуждало в образованных людях чувство принадлежности к единой, всеимперской элите. Магистратов и прочих чиновников регулярно переводили с одного конца страны на другой, не позволяя им формировать политические партии и сближаться с местной аристократией. Императрица Джиа и премьер-министр Кого Йелу часто говорили, что идеальная бюрократия – это та, где эффективное управление зависит от роли человека в системе, а не от конкретного человека, выполняющего эту роль.

– Вне всякого сомнения, магистрат Дзуда сообщил, что окружной интендант Сути прибудет к вам с инспекцией? – нетерпеливо уточнила молодая чиновница. Привратники тупо смотрели на нее, и она смерила их испепеляющим взглядом. – Хотя бы договор согласия у вас есть? Нет? Ничего нет? Вы что, совсем не подготовились? Чем же вы занимались всю неделю? Где Тифан Хуто? Ох и попляшет же он у меня…

Стражники чувствовали себя цыплятами, в которых озорники кидались камнями. Эта женщина, безусловно, привыкла, чтобы ей подчинялись. Если бы сейчас земля перед ними разверзлась достаточно широко, то они попрыгали бы в пропасть, лишь бы убраться с ее глаз долой.

Токо давиджи – очевидно, бюрократ рангом ниже – робко приблизился к начальнице.

– Помощник окружного интенданта Оду Вэнчек, не позволяйте нелепым ошибкам этих болванов возмущать ваше мудрейшее спокойствие. Позвольте, я переговорю с этими нижайшими лакеями?

Молодая чиновница фыркнула, резко взмахнула длинными рукавами и вернулась к старшей по рангу, дожидавшейся в своем кресле на колесиках. Женщины принялись перешептываться, то и дело качая головами и пренебрежительно поглядывая в сторону «Сокровищницы».

Токо давиджи заискивающе улыбнулся привратникам:

– Господа, все мы просто выполняем свою работу. Я понимаю, что вы не виноваты. Зовите меня Диви. Мы с вами, знаете ли, в одной лодке. Магистрат Дзуда выбрал меня из нескольких младших секретарей и приставил к окружному интенданту. – Он напустил на себя страдальческий вид, утер от пота лоб и прошептал: – Признаюсь честно, работенка та еще.

Стражники мигом прониклись симпатией к этому Диви. В отличие от помощницы интенданта, очевидно слишком высокородной и великосветской, чтобы понимать заботы простого люда, Диви знал, каково гнуть спину на хозяев, отрабатывая ежемесячное жалованье. На вид ему было уже за сорок, но он до сих пор оставался младшим секретарем без возможности повышения и тихо жил день за днем, стараясь не мутить воду, – такой вывод сделали стражники.

– Видно, обе они – настоящие тигрицы, – сочувственно сказал один из привратников, кивая в сторону окружного интенданта и ее помощницы.

– В точку, – кивнул Диви. – Только недавно приехали из Пана, а уже гоняют магистрата Дзуду в хвост и в гриву, будто императрицы какие. Им поручено проверить местные увеселительные заведения на предмет соблюдения правил пожарной безопасности, хранения продуктов, санитарно-гигиенических норм и так далее.

Вновь посмотрев на старую чиновницу в кресле на колесиках, стражники обратили внимание на вышитых на ее мантии рыб и чешую. Теперь им все стало ясно. Она была из министерства предусмотрительности.

Одним из новшеств, введенных императрицей Джиа в период регентства, была система окружных интендантов. Как правило, их назначали из числа младших адвокатов коллегии и рассылали по Островам, чтобы проверить, как местные чиновники соблюдают высочайшие указы.

Дзоми Кидосу, сама в прошлом адвокат, убедила императрицу, что бюрократов нельзя оставлять без присмотра. Основной обязанностью юристов было придираться в суде к предложенным законопроектам, таким образом выявляя в них потенциальные лазейки. Дзоми казалось вполне естественным, что эту работу следует продолжать и после принятия законов. Шансы адвокатов на повышение зависели от количества нарушений, выявленных ими в работе местных чиновников, и поэтому подчинялись они напрямую престолу, не вовлекаясь в запутанные схемы влияния губернаторов, магистратов и прочих. Чем больше бюрократов удавалось привлечь к ответственности, тем выше было вознаграждение.

Конечно, Джиа понимала, что предложение Дзоми отчасти направлено против Кого Йелу. Будучи главой имперского бюрократического аппарата, премьер-министр обладал огромной властью, и его отказ поддерживать стремление Фиро к войне раздражал как самого юного императора, так и Дзоми. Однако регент поощряла здоровую конкуренцию и взаимные подозрения среди своих ведущих советников, покуда соперничество позволяло лучше управлять государством. В конце концов, одной из любимых цитат Джиа была следующая, приписываемая воспламенисту Люго Крупо: «Сэтолу фа, мокру ко сэтолу са аго руюрэ крутэ и рукрудаэту ингро ки тиэфи и доратало рофи ки нафэ гипифи ки катунэсмоа», или, говоря простыми словами: «Слуга будет честен лишь тогда, когда другому слуге выгодно поймать его на лжи». Этот принцип подтолкнул императрицу к возрождению института частных платных адвокатов, что позволило простолюдинам бороться с чиновничьей коррупцией и злоупотреблением властью.

Но неопытные адвокаты низкого ранга не всегда могли противостоять продуманным за много лет уловкам бюрократов и выявлять все случаи коррупции. Поэтому Дзоми предложила императрице также время от времени назначать особых окружных интендантов из числа сотрудников министерства предусмотрительности. Эти профессиональные сыщики обладали куда большим арсеналом навыков и высоким авторитетом, чтобы наказывать отбившихся от рук чиновников. Одно упоминание о них заставляло бледнеть многих магистратов.

– На прошлой неделе магистрат Дзуда отправил вашему хозяину письмо с предупреждением об инспекции, – сказал Диви.

– Клянусь всеми жемчугами владыки Тацзу, мы ничего об этом не слышали, – ответил один из стражников. – Господин Хуто выдал нам список лиц и товаров, разрешенных к пропуску, и строго-настрого запретил пропускать кого бы то ни было еще.

– Позовите господина Хуто.

– К сожалению, его нет на месте.

– Очень жаль. – Диви снова утер пот со лба и постарался, чтобы его голос не дрожал. – Видимо, возникла какая-то путаница. Но раз окружной интендант уже здесь, то инспекцию придется провести. – Он еще понизил голос. – Иначе нашим начальникам не сносить головы.

Услышав эти новости, стражники в очередной раз присмотрелись к делегации. Слуги окружного интенданта Сути, очевидно, были наемными. Помимо окружного интенданта Сути, ее высокомерной помощницы Оду Вэнчек и трусливого Диви в составе делегации был еще мускулистый молодой мужчина, который до сих пор молчал. Должно быть, телохранитель Сути, а может, дознаватель из министерства предусмотрительности, которому позволено было прибегать к пыткам (по слухам, ужасным «предусмотрительным» это до сих пор разрешалось), если кто-нибудь мешал работе интенданта.

Хотя Диви прямо не говорил об этом, однако, слушая его, привратники поняли, что магистрат Дзуда находится в рискованном положении и от их хозяина, Тифана Хуто, требуется поддержать его и убедить столичных инспекторов, что в «Сокровищнице» – крупнейшем проекте частного строительства, одобренном магистратом, – нет никаких нарушений.

Про себя стражники проклинали Тифана, который именно в этот день решил куда-то уехать.

– Господин Хуто наверняка все поймет, – шепнул один другому.

– Мы ведь поступим так в его интересах, – кивнул его товарищ.

Отогнав погонщиков быков, стражники низко поклонились и пригласили окружного интенданта Сути со свитой войти и чувствовать себя как дома.

– По-моему, я хорошо сыграла роль, – задрала нос Одуванчик. – Видели, как эти привратники смутились от моих слов? И Оду Вэнчек я тоже сама придумала.

Один привратник отправился передать остальным слугам, что в «Сокровищнице» пройдет внезапная инспекция. Пока «окружной интендант Сути» со своей делегацией дожидалась во дворе управляющего, слуги в панике носились вокруг.

– Ничего, с натяжкой сгодится, учитывая, что вы, по сути, себя саму играли, – дружелюбно подтрунила над девушкой Арона.

– Не преуменьшай ее заслуги, – сказала Рати Йера. – У меня вот, например, не получается так изощренно изъясняться; нам повезло, что она почти в одиночку со всем справилась.

– Примете меня официально в Цветочную банду? – Одуванчик аж просияла от радости.

– На каких основаниях? – осведомилась Арона.

– Привет! Я Одуванчик! У всех вас оригинальные растительные прозвища, и я тоже впишусь как влитая!

– Ну, не знаю, – с сомнением ответила Арона. – Дело вовсе не в прозвищах. Мы поклялись быть вместе потому, что у нас одни идеалы.

Некоторое время назад она, не вдаваясь в подробности, объяснила Одуванчику, почему их банда зовется Цветочной.

– Вообще-то, я весьма проницательна, – заявила Одуванчик, – и могу угадать, что у вас за идеалы.

– Ну-ка, ну-ка, – вклинился в разговор Види.

– Госпожа Йера зовется Бамбуком, потому что бамбук податлив и используется во множестве машин, – с серьезным видом принялась рассуждать Одуванчик.

– Неплохо, – усмехнулась Рати Йера.

– Вы – Сафлор, – Одуванчик повернулась к Ароне, – потому что… гм… потому что сафлоровое масло полезно для кожи, а из сушеных цветков этого растения делают румяна и помаду…

– И вовсе не поэтому, а потому что я умело маскируюсь и…

Но Одуванчика было уже не остановить.

– Этот молчаливый парень – Сосна, потому что он силен и… и всегда держит идеальную осанку, как солдат…

Мота Кифи только улыбнулся.

– А я? – с ухмылкой спросил Види.

– А вы… Вы – Орхидея, потому что… с цветков орхидеи свисает такой лепесток-язычок, а вы мастер работать языком: что за трапезой, что во время разговора.

– Мне это даже и в голову никогда не приходило, – рассмеялся Види, – однако подобная трактовка мне нравится.

– А я – лучик света, как и цветок, в честь которого называюсь, – заявила Одуванчик. – Видите? Так что я вам подхожу.

– Упаси нас госпожа Кана, – парировала Арона. – Вы невыносимы. Вам не быть нашей духовной сестрой, но я не могу вас прогнать. Действительно, вы как сорняк, в честь которого называетесь: от вас просто так не избавиться.

– Значит, я теперь внештатный член Цветочной банды? – уточнила Одуванчик.

Рати, Мота и Види со смехом кивнули, а спустя секунду к ним присоединилась и Арона.

– А как же я? – спросил Кинри.

– Ты тоже внештатный, – ответила Рати. – Мы ведь здесь тебе помогаем.

– А растение мне нужно выбрать?

Все почему-то посмотрели на Одуванчика.

– Даже и не знаю, что ему подойдет! – Девушка, очевидно, еще дулась на Кинри из-за «огнедышащей паутины». Затем ее глаза засияли. – Раз ты такой стеснительный и неуклюжий, будешь… Тасэ-Теки.

Арона расхохоталась; даже Види и Мота заулыбались.

– Одуванчик, это, вообще-то, немного обидно, – пожурила девушку Рати Йера.

Тасэ-теки, в простонародье «травяными гусеницами», на самом деле назывались гусеницы, пораженные грибком. Эти насекомые живут под землей, и после заражения мицелий распространяется по всему их телу, в конце концов убивая и превращаясь в твердый склероций. По весне узловатые гифы прорастают из мертвой гусеницы, вылезая на поверхность земли наподобие побегов растений. Их используют в медицине, но вид у этих «цветов» малоприятный.

– Внешность – не главное! – воскликнула Одуванчик. – Травяные гусеницы, может, неприглядные и горькие, но зато они благотворно воздействуют на больных. Наш Тасэ-Теки не красавец и красноречием тоже не блещет, но ведь именно его замысел собрал нас всех вместе.

Кинри покраснел: отчасти от стыда, отчасти от гордости. Он не понимал, ерничает Одуванчик или же всерьез хвалит его. А может, и то и другое?

– Нам повезло, что Тифан Хуто в отъезде, – пробормотал юноша.

– Нет. – Види решил сменить тему, чтобы Кинри поменьше смущался. – Удача тут ни при чем. Был бы он здесь, я бы уболтал его позвать нас на чай. Меня хлебом не корми, дай только порассуждать о правилах и нормах.

Идейными вдохновителями Кинри были инспекторы магистрата Дзуды, ежемесячно посещавшие «Великолепную вазу», чтобы проверить, достаточно ли в ресторане баков с водой и ведер с песком на случай пожара, свободны ли от помех лестницы и коридоры. Премьер-министр Кого Йелу, заботясь о безопасности посетителей и желая предотвратить разрушительные городские пожары, установил целый свод правил для публичных заведений – ресторанов, гостиниц, домов индиго, игровых салонов и так далее. Впрочем, многие владельцы ворчали, что постоянные проверки лишь предлог для того, чтобы нанимать лишних инспекторов и осуществлять более жесткий контроль за налогами. Види ухватился за идею Кинри и развил ее в хитрую схему.

– Прийти сюда под видом делегации окружного интенданта выгоднее, чем проникнуть тайно, – заявил ушлый адвокат. – Мы сможем заглянуть куда захотим, и никто нам не помешает.

– Все равно это опасно, – заметил Кинри. – Тифан же видел и нас с вами, и Арону…

– В зеркало посмотрись. Да тебя мать родная не узнает. Арона в деле маскировки собаку съела.

Кинри взглянул на остальных – Цветочную банду в расширенном, так сказать, составе – и был вынужден признать, что Види прав: никто из них не похож на себя.

Наконец из ресторана появился управляющий по имени Гифи, поприветствовал их и принес глубочайшие извинения за то, что вынудил высоких гостей ждать. На каждом слове он кланялся. Какая честь принять в их скромном заведении окружного интенданта! Управление глубоко сожалеет о недоразумении с привратниками! «Сокровищница» будет готова к открытию на следующей неделе, сразу после состязания с «Великолепной вазой».

– Да? – При упоминании о соревновании Одуванчик насторожилась. – Я уже где-то об этом слышала. «Великолепная ваза» много лет слывет лучшим рестораном Гинпена. Неужели вы надеетесь победить ее?

– Достопочтенные окружной интендант и ее помощница, не хочу хвастаться, но наш хозяин тщательно подготовился. Вдова Васу лишь в последние годы достигла успеха, а история успеха и богатства клана Хуто тянется уже многие поколения. Исход соревнования, подобно легендарному мечу Гегемона, не оставляет никаких сомнений. Состязание – это лишь дополнительный способ привлечь внимание к торжественному открытию нашего заведения. Если ваши сиятельства будут в городе на следующей неделе, мы с радостью пригласим вас судить испытания!

«Окружной интендант Сути» и «помощница окружного интенданта Оду Вэнчек» буркнули в ответ нечто неопределенное, и Мота покатил кресло на колесиках в ресторан.

Гифи услужливо рассказывал проверяющим обо всех уникальных особенностях их заведения. Так как первый этаж был тематически оформлен под царство огня, почти все столики были оборудованы жаровнями, на которых можно готовить мясо и овощи, а также варить суп. Жареное мясо и супы-ассорти в горшочках всегда пользовались спросом в Риме и Фасе, а приток беженцев из Неосвобожденного Дара только придал им популярности. Рассказы о пиршествах льуку, где главным блюдом всегда было жареное мясо, пробуждали любопытство местных жителей.

Горячие супы в горшочках и мясные тарелки стоили сравнительно недорого и были доступны семьям среднего достатка, желавшим время от времени отобедать в престижном заведении.

Столы из железного дерева и бамбуковые циновки выглядели бы симпатично и вполне подходили для трапез, если бы все вокруг не было выкрашено золотой краской. Вкупе с люстрами, инкрустированными бутафорскими изумрудами и рубинами, убранство ресторана выглядело безвкусно и крикливо.

– У меня бы голова заболела, – прошептала Арона. – Мы как будто в гнездо сороки попали.

– Похоже, архитектор слишком буквально истолковал название ресторана, – заметила Одуванчик.

Кинри в недоумении покачал головой. Кое-кто из танов льуку украшал свои жилища в подобной манере, но Надзу Тей рассказывала, что такая показная роскошь не считается свидетельством тонкого вкуса – впрочем, для Тифана Хуто это было в самый раз.

– Почти все инструменты привезены из настоящих римских кузниц. – Гифи указал на молотки, щипцы, клещи и прочие кузнечные инструменты, развешенные на стенах для украшения.

Вследствие появления новых технологий в классическом кузнечном деле почти отпала нужда, и Тифану Хуто удалось приобрести инструменты почти за бесценок. Они бы добавили убранству очарования, если бы, в свою очередь, также не были позолочены.

– Сколько мешков с песком для борьбы с пожаром имеется у вас на каждом этаже? – начальственным, официальным тоном спросила Одуванчик.

– Гм, сейчас скажу… здесь, на первом этаже, четыре.

– Что? – Девушка вздернула брови (подражая принцу Гимото, чьим образом она вдохновлялась, придумывая «Оду Вэнчек»). – Забыли, что случилось во время Гинпенского сражения? Не следуете заветам Кона Фиджи, который говорил, что, готовясь к будущему, нельзя забывать о прошлом?

В ходе той давней битвы льуку атаковали столицу Хаана при помощи гаринафинов, и, хотя большинство горожан успели покинуть Гинпен или укрыться в катакомбах, из-за неудачной планировки и недостаточных противопожарных мер половина города выгорела. С тех пор местные чиновники уделяли особое внимание пожарной безопасности.

– Согласно имперскому техническому регламенту должен быть один мешок на двадцать посадочных мест, – добавил Види. – А учитывая, что у вас здесь будут готовить на открытом огне, требуется еще больше. Нельзя пренебрегать пожарной безопасностью.

– Если вы рассчитываете стать ведущим рестораном Гинпена, – Одуванчик озабоченно нахмурилась, – то должны служить примером для подражания. Другие заведения этого ученого города должны видеть в вас образец. Следуйте правилам до последнего семантического корня и модулятора!

– Разумеется, разумеется! Сейчас же прикажу все исправить, – пообещал Гифи.

– Пройдемте наверх, – велела Одуванчик. – Посмотрим, какие еще правила безопасности вы нарушаете. Пока что дела обстоят скверно, понимаете? Просто скверно!

Гифи несколько раз поклонился и провел делегацию к лестнице.

– Гм… – Он оглянулся на кресло Рати. – Достопочтенный окружной интендант…

– Неужели у вас нет лифта? – удивилась Рати.

Секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, которая еще в детстве получила травму ноги и была вынуждена постоянно носить особое приспособление, убедила императрицу издать распоряжение о том, что все общественные заведения должны обеспечивать малоподвижных клиентов необходимыми удобствами. В отличие от более радикальных предложений Дзоми, эти меры поддержало большинство ученых-моралистов. Они соответствовали принципу уважения к старикам, которым для передвижения нередко требовались кресла на колесиках или иная помощь, и к лишившимся конечностей ветеранам войн последних десятилетий.

– Если ваша светлость не возражает, можем воспользоваться кухонным подъемником…

– Вы всерьез предлагаете гостям ездить между этажами, будто тарелки с едой?! – возмутилась Одуванчик. – Вот, значит, как вы следуете правилам? Я обязательно доложу об этом магистрату Дзуде…

– О проницательная и сострадательная помощница окружного интенданта Оду Вэнчек, – вмешался Види, – я уверен, что господин управляющий Гифи предложил такой выход лишь потому, что строительство ресторана еще не окончено. Сооружение лифта наверняка запланировано!

– К-конечно! – Гифи утер пот со лба. – Господин Диви абсолютно прав. У нас будет самый удобный лифт для достопочтенных посетителей, которым неугодно подниматься по лестнице.

Гифи сносил удары с честью, но было видно, что его страшит перспектива объяснять начальнику, что открытие ресторана придется отложить ради установки лифтов.

– Выходит, я не зря пригласила помощников, – заметила Рати Йера.

Она жестом подозвала Моту Кифи, который нагнулся, легко подхватил ее и понес на второй этаж. Кинри с Ароной сложили кресло и потащили его следом.

– Идемте! – скомандовала Одуванчик Гифи. – Не зевайте! Мы не можем прохлаждаться тут до вечера!

Сглотнув, Гифи покорно засеменил по ступенькам, искренне надеясь, что к концу дня его не уволят.

Когда инспекция ресторана завершилась, у Гифи в руках оказался целый свиток с перечнем изменений, которые требуется внести, прежде чем «Сокровищнице» позволят открыться. Его сердце в ужасе трепетало от одной лишь мысли о том, как он представит эти требования Тифану Хуто. Но испытания на этом не закончились.

– Теперь мы должны осмотреть кухню и кладовые, – объявил Види Тукру. – Безопасность продуктов крайне важна.

– Но сейчас на кухне идут… гм… некоторые хозяйственные процессы, связанные с грядущим состязанием…

– И что? – перебила Одуванчик. – Думаете, окружной интендант раструбит о ваших профессиональных тайнах? Да вы оскорбляете правительственного служащего!

– Ни в коем случае! – взвыл Гифи. – Просто… наш повар очень занят проработкой меню для соревнования и не сможет сопровождать вас при осмотре, а, кроме него, никто не сумеет в полной мере рассказать о мерах предосторожности, которые приняты в отношении продовольствия. Наш повар – истинный художник от кулинарии; никому не позволяет нарушать привычный распорядок.

– Не важно, – отмахнулась Одуванчик. – Мы не собираемся вникать в тонкости кулинарии; нам нужно лишь проверить, все ли соответствует государственным нормам. Мы воспитанные ученые дамы, нас не манят жир и кровь.

Гифи облегченно вздохнул. Тифан Хуто не уставал повторять, что тайны Модзо Му нужно держать подальше от чужих глаз. Вход на кухню был заказан даже большинству подавальщиков. По крайней мере, Гифи мог теперь убедить начальника, что правительственных инспекторов не интересовали поварские хитрости.

Осмотр продолжился на кухне.

В длинном здании, отделенном от ресторана, группы поварят активно трудились у печей и за островком посередине: они резали, чистили, снимали кожуру, выколупывали сердцевины, мяли, строгали, мешали, кипятили, жарили, парили, запекали, пробовали, нюхали, спорили… Ножи стучали о доски, ложки лязгали по кастрюлям, мясо и овощи шкворчали в масле, помощники старшего повара командовали младшими. Эта какофония оглушала.

Несмотря на то что помещение прекрасно проветривалось благодаря высоким окнам и вентиляторам, которые крутили бегающие в колесах собаки, внутри было душно и пахло дымком с привкусом тысяч приправ и ароматов.

– Великолепно, – вырвалось у Види.

Его кадык ходил вверх-вниз, когда он глотал слюнки, а пальцы правой руки зашевелились, как будто в поисках палочек для еды.

Посреди кухни на возвышении расхаживала девчонка лет двенадцати, выкрикивая в бамбуковый рупор команды для групп поваров, распределенных по всей кухне. Во всеобщем шуме она напоминала генерала на поле битвы или бригадира одной из крупных мануфактур в Диму или Димуши.

– Ха! – воскликнула Одуванчик. – Вот же раскомандовалась! Какая милая девочка. Это дочь хозяина?

– Э… нет-нет! Наш хозяин холост, он пока еще не нашел подходящую партию, – ответил Гифи.

– Тогда кто же она такая?

– Ну, просто… помощница. В Фасе считается, что девочка на кухне приносит удачу и… в общем, помогает следить за порядком.

Одуванчик, чья мать была родом из Фасы, никогда не слышала о такой примете, но решила не давить на управляющего.

– А где старший повар? – спросила она.

Проверяющие огляделись. Всем не терпелось увидеть пресловутого Модзо Му, потомка легендарного Суды Му.

– Старший-то? Временно отсутствует.

Разочарованию инспекторов не было предела.

– Так занят составлением меню? – осведомилась Одуванчик. – Мы бы хотели задать ему пару вопросов относительно гигиены рабочего места.

– Ну, гм, можно и так сказать…

Не успел он договорить, как девочка заметила незнакомцев, спрыгнула с платформы и подбежала к ним.

– Это еще кто? – набросилась она на Гифи. – Вам же говорили: не беспокоить кухонный персонал, пока мы готовимся к соревнованию.

Управляющий тяжело вздохнул, наклонился и что-то шепнул ей на ухо.

Кинри и остальные с интересом осматривали девочку. У нее были гладкая черная кожа урожденной хаанки, симпатичное личико и густые кудрявые волосы. Большие зеленые глаза подозрительно глядели на незваных гостей.

– У нас нет времени отвечать на вопросы, – неохотно сказала она, когда Гифи все ей объяснил. – Пусть смотрят, но не мешают нам. – Она повернулась и двинулась обратно к платформе.

– А можно нам попробовать что-нибудь из всей этой удивительной еды? – спросил Види.

– Нет, – отрезала девочка безапелляционным тоном, даже не сбавив шаг.

– Кто она такая? – повторила вопрос Одуванчик, залившись краской от подобной грубости.

– Ваша милость, не сердитесь на обслугу, – извинился Гифи. – Это простая деревенская девчонка, она не привыкла к обществу воспитанных людей.

– Наверняка родственница Модзо Му, – шепнула Одуванчик Кинри.

Тот кивнул.

– Попробуем выведать у нее, что задумал Модзо Му? Ребенка должно быть проще разговорить.

Рати заметила, как шныряет по кухне взгляд Види и как бедняга от голода аж слюнки пускает. Для него было пыткой находиться вблизи от превосходной еды и не иметь возможности ее отведать. Трудно предугадать, что он выкинет, если останется здесь подольше.

– Может быть, я осмотрю кладовые и погреба? – предложила Рати. – Диви, пойдешь со мной. Оду Вэнчек, а вы продолжайте инспекцию кухни.

Многократно извинившись, Гифи проводил Рати Йеру и Види Тукру. Мота Кифи толкал кресло на колесиках. Види оглядывался на каждом шагу, молча прощаясь с кулинарными чудесами, которых злая судьба лишила его.

На кухне остались только Одуванчик, Кинри и Арона.

– Давайте хотя бы сделаем вид, что все осматриваем, – сказала Арона.

Все трое принялись с серьезным видом расхаживать по кухне, стараясь не мешать поварам и прислуге.

– Жаль, Види ушел, – прошептала Арона. – Он бы по запаху и ингредиентам определил много интересного. Впрочем, в кладовой и погребе он наверняка разнюхает еще больше.

– Вы говорите так, будто, кроме него, ни у кого глаз и носа нет, – сердито ответила Одуванчик. – Мы и сами можем многое понять. Кто сказал, что я не специалист в кулинарии?

– Неужели вы в этом разбираетесь? – изумленно посмотрела на нее Арона. – Тогда скажите, что нарезает вон тот мужчина?

Одуванчик присмотрелась к зеленым стеблям и закусила губу:

– Похоже на… лук-порей? Хотя нет. Скорее… шалот?

Принцесса Фара всегда считала себя гурманом. Она перепробовала все блюда в самых дорогих ресторанах Пана, не говоря уже о дворцовой кухне. Кроме того, она лично составляла меню для званых ужинов, которые закатывала во дворце. Но ее познания в кулинарии были сугубо потребительскими; сама она никогда не бывала на кухне и не видела сырых ингредиентов, прежде чем те преображались в процессе кулинарного творчества.

– Правда? Это, по-вашему, шалот? Надеюсь, вы никогда не станете готовить мне суп. А вон там что за фрукт? – Арона указала в другом направлении.

– Почти уверена, что это… зимняя дыня. Хотя, кажется, зимние дыни крупнее. Может… какой-нибудь мягкокожий кокос?

Арона прикрыла рот рукой, содрогаясь от беззвучного смеха. Из глаз у нее брызнули слезы.

– Ладно, намек понят, – удрученно буркнула Одуванчик. – Я лучше обращаюсь с писчим ножом, чем с кухонным. Довольны? Я никогда не любила кулинарные книги, да и им… моя тетушка в любом случае не подпускала меня к кухне. Поэтому я не знаю, как продукты выглядят в сыром виде. Зато могу сказать, что вкусно, а что нет.

– Не сомневаюсь, что такая девушка, как вы, искушена в высокой кухне, – ответила Арона. – А мне хватит и куриной ножки с дешевым пивом. Но не знать разницы между шалотом и луком-резанцем или путать зимнюю дыню с губчатой тыквой… – Она потрясенно покачала головой.

– Ну знаете вы несколько простых ингредиентов, и что с того? – зарделась Одуванчик. – Давайте теперь я вас проверю?

– Давайте, – согласилась Арона. – Повар из меня так себе, но я хотя бы знаю, как что выглядит.

Одуванчик осмотрелась на кухне в поисках чего-нибудь этакого, что собьет Арону с толку. Вдруг ее глаза загорелись.

– Что за рыбу там чистят? – Она указала на женщину у деревянного корыта, счищавшую чешую с плоскоголовой костистой рыбины с тонким хвостом и длинными плавниками. – И что это за фрукты? – Она ткнула в корзину на буфете у поварихи за спиной.

Сосредоточенно нахмурив брови, Арона приблизилась к женщине, делая вид, будто оценивает чистоту на кухне.

На лице Одуванчика заиграла улыбка. Она остановила выбор на этой рыбине, потому что других таких вокруг не было и повариха чистила ее с особой тщательностью. Фрукты же лежали в дорогой фарфоровой вазе вместо обычной деревянной. Это могло указывать на редкость и ценность ингредиентов, и Одуванчик понадеялась, что актриса их не узнает.

Но Арона подошла к ней с торжествующим видом.

– Должна признать, задачку вы мне задали сложную. Рыба – лунная форель, которая обитает только в озере Тойемотика на острове Арулуги. А «фрукт» на самом деле гладкокожий таро; их разводят на архипелаге Тан-Адю.

– Откуда мне знать, что вы все это не выдумали?

– Спросите у поваров. – Женщина усмехнулась. – Я узнала их лишь потому, что мы все острова объехали. Люблю погулять по рынкам и посмотреть, что едят люди в разных краях. Пища отражает душу местного населения; это помогает нам изображать уроженцев тех мест в спектаклях.

– Вы бывали на островах Арулуги и Тан-Адю?

Арона кивнула:

– Мы хотим узнать все, чему могут научить нас Острова. Дымовое искусство Арулуги идеально подходит для сцены, а адюанцы при пении используют одновременно губы и горло, издавая по нескольку нот зараз.

Одуванчику стало завидно.

– А я редко выезжаю из Пана… – Вдруг она прищурилась. – Постойте. Форель и таро… это ведь не местные ингредиенты.

– Как вы догадались, госпожа Одуванчик? Вижу, вы не просто специалист по съедобной флоре и фауне, а еще и знатный географ…

– Может, хоть на минуту прекратите ехидничать? – Девушка притопнула ногой. – Это важно.

– Что важно? Разумеется, в распоряжении Модзо Му имеются ингредиенты со всего Дара. Кухня его великого предка Суды Му отличалась смешением множества национальных кухонь…

– Не в этом дело! Оба эти ингредиента крайне скоропортящиеся.

– Откуда вы знаете? Вы ведь никогда прежде их не видели.

– Я читаю книги! У поэтессы Накипо из Аму есть стихотворение, в котором она сравнивает непостоянных любовников с глазами лунной форели: «Затуманятся за час». А Луан Цзиаджи писал о том, как быстро скукоживаются гладкие таро, когда их вытаскивают из земли. Вы можете оценить свежесть обоих ингредиентов?

Арона присмотрелась. У рыбины были чистые яркие глаза, а на таро еще блестела влажная земля.

– Рыба еще утром плавала, – сказала она. – А таро выкопаны… не больше двух дней назад.

– Учитывая, как далеко отсюда до Арулуги и Тан-Адю, их могли доставить только по воздуху, – сделала вывод Одуванчик. – Даже моя семья… то есть, я слышала, что даже богатейшие рестораны Пана не могут позволить себе перевозить ингредиенты воздушными кораблями.

Единственный источник подъемного газа на Руи находился под контролем льуку, и Дара пришлось перейти на газ, выделяемый при ферментации удобрений. Он был легко воспламеним и обладал более низкой подъемной силой, поэтому воздушные путешествия и перевозки существенно подорожали и перестали быть доступны даже многим зажиточным и аристократическим семьям. В «Великолепную вазу» доставляли по воздуху некоторые продукты, но крайне мало.

– Теперь понимаю, – кивнула Арона. – Но не вижу ничего удивительного. Клан Хуто сказочно богат, и наверняка они готовы потратиться ради победы.

– Дело не в этом, – возразила Одуванчик. – Помните, как вы недавно говорили мне о значимости историй? Вот и в состязании, как и в пьесе, как и в маскировке, важнее всего история.

– История?! Но какая тут может быть история?

– Деньги можно тратить разными способами, и от выбора многое зависит. Этот ресторан рассказывает историю всем своим видом: вездесущей золотой краской, кричащими самоцветами на фризах, отсутствием удобств для малоподвижных граждан, высокомерием персонала, свободно упражняющегося с ингредиентами, которые не раздобыть даже герцогам. Здесь нет места изяществу. Пока не знаю, что это означает, но знание истории врага – один из ключей к победе над ним.

У Ароны вдруг пробудилось уважение к Одуванчику.

– Я не смотрела на это под таким углом. Вы, очевидно, правы. Уже превосходите свою не-совсем-наставницу.

Они рассмеялись и вдруг поняли, что Кинри уже давно помалкивает. Оглянувшись, они увидели, что юноша стоит поодаль и что-то бормочет про себя.

– Чем занят? – поинтересовалась Одуванчик, легонько пихнув его локтем под ребра.

– Ай! Вы чего это пихаетесь?

– Мы с Ароной пытаемся выяснить историю этого места, – ответила Одуванчик. – А ты почему прохлаждаешься? Это ведь твоя затея.

– Пока вы спорили, я слушал девочку.

– И что она говорила? – с любопытством спросила Одуванчик.

– Весьма неожиданные вещи, – ответил Кинри. – Она цитировала себе под нос классику ано.

– Что? – Одуванчик ошеломленно уставилась на собеседника. – Ты знаешь классику ано?

– Ну… кое-где кое-что читал. Так или иначе, это не важно. Девочка командует поварами – ну, как обычно: нарежьте это, почистите то, не кладите рыбу, пока масляные пузыри не станут размером с ноготь мизинца и так далее; я в этом мало что смыслю. Но время от времени она вдруг останавливается и принимается бормотать, как будто о чем-то себе напоминает. Вот сейчас, например, произнесла:

Тысяча крепких чешуек расколоты взмахом меча.

Тысяча кораблей по глади лазурной мчат.

Тысяча ярких жемчужин слепо взирает вперед,

Сокровищница потайная перед их взором падет.

– Я где-то слышал эти строки, но не помню, где именно.

– Я их прекрасно знаю, – заметила Одуванчик. – Это стихотворение Пары про героя Сэрака, чьи корабли-пушинки сражались с Илутаном во время войн Диаспоры. Не очень его люблю, как и всю военно-политическую поэзию…

– Эти стихи как-то относятся к блюдам…

– Но каким образом? – встряла Арона.

– Думаю… – Кинри замешкался. – Это что-то вроде логографических загадок.

Одуванчик крепко задумалась.

– Я, конечно, не разбираюсь в кулинарии, но зачем девчонка читает это на кухне? – продолжил рассуждать Кинри. – Суда Му ведь держал свои рецепты в тайне? Вдруг он закодировал их при помощи стихов?

Обдумав его догадку, Одуванчик и Арона согласно кивнули.

– Вам что-нибудь известно про этого Пару? – спросил Кинри.

– Он был придворным поэтом в Боаме, – ответила Одуванчик. – Считается мастером восторженных од, но, по-моему, злоупотребляет украшательством. У него было три известных ученика…

– Нет, его поэзия меня не интересует, – нетерпеливо перебил Кинри. – Говорите, он служил при дворе Боамы? Когда? До завоевания Ксаной или во время него?

– Задолго до этого. Но у меня неважно с датами и войнами… Так, сейчас прикину: он учился у поэта Устрицы, который также умел рисовать и написал «Портрет трех дам», известный тем, что четко передает выражения лиц всего лишь в нескольких штрихах. Паре бы такую сдержанность…

Кинри пытался сохранять терпение.

– Эти три дамы чем-то важны? Они участвовали в войне?

– Сомневаюсь. Но они были женами прославленных генералов Тиро…

– Постойте-ка, женами генералов? Неужели это были госпожи Фаса, Рима и Хаан?

– Да, они самые. – Одуванчик радостно оживилась. – Ты видел эту картину?

Кинри помотал головой.

– Если это правда, то Пара служил в Боаме незадолго до разделения древнего государства Мэташи на Фасу, Риму и Хаан. До разделения двор Боамы считался богатейшим и наиболее могущественным в Дара. Мэташи много воевало с другими государствами Тиро и едва не захватило весь Большой остров, но помешал внутренний раскол.

Арона и Одуванчик ошалело таращились на него.

– Что вы так смотрите? – принялся оправдываться Кинри. – Я люблю историю.

– Похоже, у тебя самого найдется немало интересных загадок, – задумчиво посмотрела на него Одуванчик.

На миг ей почудилось, будто она уже когда-то встречалась с ним; юноша вдруг показался ей знакомым и близким. Одуванчик признала, что высказывание про «огнедышащую паутину» задело ее лишь потому, что его произнес именно Кинри.

«Простой мойщик посуды не может так разбираться в истории Тиро и знать классику ано. Что, если трава тасэ-теки действительно подходит ему, потому что за нескладной фигурой – которая, впрочем, в определенном свете выглядит не столь уж и непривлекательно – кроются немалые таланты».

Кинри постарался избежать лишних расспросов, сосредоточившись на насущных проблемах.

– Выходит, у двора Боамы было много общего с двором Крифи во времена, когда Суда Му там готовил.

– Любопытная теория, – согласилась Одуванчик. – Этот ресторан крайне экстравагантен, и вполне логично, что они вдохновлялись весьма экстравагантным поэтом, составляя кодовые фразы.

– Но как их расшифровать? – спросила Арона.

– Давайте для начала попробуем их запомнить, – предложил Кинри. – Никто из нас не кулинар, чтобы с ходу постичь тонкости здешней кухни, а вот стихи-загадки мы можем разобрать, как я разбираю всякие безделушки с рынка.

– Попробовать стоит, – поддержала его Одуванчик.

Трое «инспекторов» продолжили осмотр кухни, притворяясь, будто ищут противопожарные приспособления и эвакуационные выходы, проверяют чистоту поверхностей и одежды персонала. Но на самом деле они прислушивались к стихам, цитируемым девочкой всякий раз, когда она останавливалась.

Вдруг к ним подбежал крайне обеспокоенный Гифи. На его круглом раскрасневшемся лице сверкали огромные капли пота, делая управляющего похожим на покрытое росой яблоко.

– Ох… кажется, у нас беда. Окружной интендант Сути пропала!

Гифи проводил чиновницу и ее помощников на продовольственный склад. Это было приземистое здание среднего размера, где содержались продукты с длительным сроком хранения – мешки риса и бобов, колбасы, связки листьев лотоса и бочки рисового пива. Но надземная часть была лишь макушкой айсберга: под землей располагался погреб-ледник в несколько раз больше склада.

Сперва окружной интендант позволяла Гифи вести инспекторов по просторному холодному погребу. Управляющий особо отмечал связки соломы, уложенные между громадными ледяными блоками, дренажную систему для отвода талой воды в полу, а также различные температурные отсеки для мяса, овощей, фруктов, молочных продуктов и так далее. Старая чиновница уклончиво кивала, заметно заскучав от его болтовни.

«Ну и пусть скучает, – думал Гифи. – Если ей скучно, значит все в порядке».

– А что это за ширмы? – поинтересовалась вдруг Рати. – Стоят как-то криво. – Она указала на несколько шелковых ширм на бамбуковых каркасах у стены. Обычно такие ширмы ставили, чтобы оградить большие компании от других посетителей, если они были не в состоянии снять отдельную кабинку.

Гифи про себя отругал нерадивых слуг, плохо прикрывших то, чего окружному интенданту лучше было не показывать. Перед встречей комиссии он поспешно отправил сюда работников, но не успел проверить, как они справились.

– Просто ширмы, – ответил Гифи. – Храним их здесь, пока ресторан не открыт.

– В леднике? – с подозрением спросила Рати и подозвала Моту.

Тот отодвинул ширмы, за которыми уходил во тьму весьма протяженный туннель. Рати уставилась на Гифи холодным пронизывающим взглядом.

– Э-э-э… А! – Управляющий хлопнул себя ладонью по лбу. – Как я мог забыть?! Господин Хуто планирует оборудовать там укрепленное хранилище для денег и ценностей. Он не уверен в надежности банков и опасается воров и грабителей, а также… пиратов. Пока там ничего нет.

– Можно взглянуть? – Рати вытянула шею, всматриваясь в темноту.

– Не уверен, что нам следует…

– Чепуха! Что плохого случится, если правительственный чиновник заглянет в хранилище? Может быть, я дам вашему хозяину пару советов по безопасности.

– Но это личная…

– Личная что? Вы только что сказали, будто там ничего нет.

– Ну да, но…

– Я настаиваю! Рытье туннелей под Гинпеном опасно; есть риск ослабления фундаментов соседних зданий. Мы обязаны это проверить.

Гифи не понимал, почему скучающая старушенция вдруг так преобразилась. Окружной интендант вела себя, словно ребенок, которого родители не пускают в закрытую комнату.

Не успел он ответить, как Види сорвал со стены горящий факел и двинулся в туннель, а здоровяк Мота покатил следом кресло окружного интенданта.

– Стойте! – окликнул их Гифи.

Но трое чиновников даже не оглянулись, и он был вынужден тоже схватить факел и помчаться за ними.

Хотя тусклый свет проникал в погреб-ледник через узкие окна под самым потолком, в туннеле царила кромешная мгла, осветить которую можно было лишь факелами. Группа Рати быстро дошла до развилки: один путь вел налево, другой направо. Четверка как будто исследовала легендарные пещеры гор Шинанэ или мавзолей императора Мапидэрэ.

– Куда дальше? – спросила Рати.

– Гм… налево, – слабым голосом ответил Гифи.

– Гм… значит, направо, – сверкая глазами, заявила Рати.

Управляющий последовал за ней, смирившись с тем, что катастрофы не избежать.

Спустя еще несколько поворотов они очутились в другом хранилище, сухом и прохладном. Там увидели стеллажи с деревянными ящиками. Мота вскрыл один, не спрашивая разрешения Гифи. В ящике оказался мягкий мох, под которым пряталась то ли статуэтка, то ли кукла.

Рати потянулась и достала «куклу». На ощупь та была мягкой и сухой; поднеся ее к носу, женщина почуяла легкий аромат пряностей. Кукла была не из дерева и не из камня, а из какого-то пористого морщинистого материала. Из головы и конечностей тянулись то ли щупальца, то ли корешки.

– Уберите факелы, – приказала Рати, с трудом сдерживая взволнованную дрожь в голосе.

Гифи и Види послушались. Статуэтка засияла в темноте, источая изнутри холодный аквамариновый свет, свойственный морским медузам.

– Это же гриб-гомункул! – воскликнул младший секретарь Диви. – Но какого размера! Он просто идеален!

Грибы-гомункулы широко ценились в народной медицине и считались деликатесом во многих кухнях Дара. Вырастая, светящиеся грибы становились похожи на человеческие фигуры, и, чем сильнее было сходство, тем дороже они стоили. За гриб с идеальными пропорциями можно было выручить сотни золотых.

«Окружной интендант Сути» переглянулась с помощниками, после чего все трое уставились на Гифи.

– Господин Хуто не поскупился на лучшие ингредиенты, – промямлил тот, очевидно, сам не веря своим оправданиям. – Он прятал эти грибы, чтобы… чтобы… сделать всем сюрприз…

– Проблема не в расходах, а в том, что оптом эти грибы можно приобрести только нелегально, – ответила Рати.

Основным источником грибов был подводный туннель между Руи и Дасу, где их целенаправленно выращивали в качестве пищи для людей и лошадей, проходивших подземным маршрутом. Однако после завоевания островов льуку высококачественные грибы-гомункулы почти исчезли из продажи. Целый склад этих грибов означал одно: у хозяина была связь с контрабандистами или пиратами.

– Я все объясню! – воскликнул Гифи, подбегая с факелом к ящикам. – Видите? Видите? Их привезли с Волчьей Лапы; даже таможенная отметка есть. Поставщик, вероятно, нашел нового производителя, которого держит в тайне. Наш хозяин всегда все делает по закону…

Он обернулся и понял, что остался в хранилище один.

– Окружной интендант! – позвал Гифи, выбегая в темный туннель. – Куда вы подевались? Пожалуйста, вернитесь!

Но ответом ему были лишь тьма и тишина.

– Хотите сказать, что вы потеряли в своем погребе высокопоставленного придворного чиновника? – возмутилась Одуванчик.

– По… похоже на то, – в ужасе ответил управляющий. – Там много туннелей. Даже я все не знаю. Чистая правда! Только господину Хуто известно, куда все они ведут…

– У вас под землей целый лабиринт? Зачем же вы его соорудили? Что за темные делишки вы там обстряпываете? – С каждым вопросом Одуванчик надвигалась на управляющего, пока Гифи не оказался в прямом смысле слова прижат к стенке. Его пальцы беспомощно скребли по кирпичам, но пути к отступлению не было.

Кинри и сам перепугался. Он надеялся, что с пожилой женщиной и ее спутниками все хорошо, но теперь, даже если беды не случилось, придется известить о пропаже магистрата, рискуя раскрыть себя и свести на нет шансы «Великолепной вазы» на победу в кулинарном состязании.

– Немедленно пошлите в лабиринт всех слуг! – крикнул он.

Нужно было как можно скорее разыскать группу Рати и убираться из «Сокровищницы».

Повара прекратили работу и уставились на него. Девочка на платформе заметно рассердилась.

– Что за шум? – раздался вдруг старческий, но сильный голос.

Обернувшись, все увидели, как Мота катит на кухню кресло с Рати Йерой. Следом за ними появился и Види.

– Не мог быстрее вернуться? – Арона накинулась на Моту. – Окружному интенданту вредно находиться под землей!

Мота прибавил ходу, пока не поравнялся с остальными. Арона незаметно пожала ему руку, прикрывшись рукавом, а он пожал ей руку в ответ, после чего они быстро, тепло улыбнулись друг другу.

– Слава богам, окружной интендант, вы целы! – с облегчением выпалил Гифи.

– Там было душно, и я решила поскорее выбраться на поверхность, – ответила Рати. – Должна сказать, вы произвели на меня впечатление весьма неблагонадежного человека.

– Как же вы выбрались? Я повсюду вас искал…

– Мы остановились передохнуть в одной из кладовых, и тут вы промчались мимо нас, словно муха с оторванной головой, – ответила Рати Йера. – Покинув погреб-ледник, мы некоторое время подождали вас, но вы так и не появились. Поэтому мы отправились еще немного осмотреться в ресторане.

– То есть… вы пробыли в туннелях совсем недолго?

– Почти сразу же вышли. Могу вас порадовать: за исключением мелких нарушений, в заведении почти все в порядке.

Гифи поразился, что она не упомянула о подозрительных грибах и других сюрпризах, и мысленно обругал себя за то, что запаниковал, когда инспекторы вдруг исчезли.

Очевидно, окружной интендант смогла выбраться без особых проблем и по пути не обнаружила ничего страшнее грибов-гомункулов. Гифи накрыло волной облегчения. Слава Руфидзо и Луто, которые оказывают покровительство господину Тифану Хуто!

– Не соизволит ли достопочтенная окружной интендант с коллегами остаться на ужин? – залебезил Гифи, обращаясь к Рати. – Мы еще не открыты, но не сомневаюсь, что в ближайшем высококлассном заведении…

– Думаю, инспекция окончена. – Рати посмотрела на Кинри, Одуванчика и Арону. – Согласны?

– Нужно знать, когда заканчивать историю, – прошептал Кинри.

Одуванчик заметила это и одобрительно посмотрела на него.

Все дружно кивнули.

– У окружного интенданта много дел, – заявила Одуванчик. – Нужно спешить в другое место. Позаботьтесь о том, чтобы все отмеченные проблемы были улажены!

На этом инспекция покинула территорию «Сокровищницы» так же быстро, как и появилась, оставив смущенного Гифи радоваться тому, что бо́льшая часть секретов господина Хуто ускользнула от глаз чиновников.

На обратном пути в «Великолепную вазу» члены банды делились друг с другом наблюдениями о том, что им удалось обнаружить в «Сокровищнице».

– Этот Тифан Хуто – не простой купец, – заключила Рати Йера. – Под землей там не погреб, а целый лабиринт туннелей и тайных комнат, где хранятся удивительные товары, к которым у него не должно быть доступа. Помимо товаров из Неосвобожденного Дара, мы нашли непонятные учетные книги, в которых разберется только тот, кто знает, что в них искать: все записи зашифрованы.

– Были еще комнаты, как будто предназначенные для содержания людей, а не товаров, – добавил Види.

– Вроде тюремных камер? – уточнила Одуванчик.

Мота, Види и Рати угрюмо кивнули.

– За камерами мы обнаружили еще какое-то помещение с запертой дверью. Принюхавшись, я решил, что это туалет, хотя запах не совсем похож.

– Фу, да вы, оказывается, и по туалетам тоже специалист? – наморщила нос Одуванчик.

– Как бы лучше объяснить… запах был иной. Так или иначе, несколько странно держать людей в погребе для продуктов и иметь вонючий туалет, куда никто не ходит.

Все напряженно обдумали, на какие зловещие тайны может намекать наличие частной подземной тюрьмы.

– Изначально мы ввязались в это дело, потому что оно казалось нам веселой затеей, – сказала Рати. – Но теперь… когда Цветочная банда унюхала зло, она не позволит ему свершиться.

– Нужно выяснить, чем промышляет Хуто, – заметил Види. – Не похоже, что это имеет отношение к предстоящему соревнованию.

– Будем решать задачи по мере их поступления, – кивнула Рати. – Я рассудила, что лучше не давать понять, что мы видели слишком много, и не провоцировать Хуто на отчаянные меры.

– Но как вы оттуда выбрались? – поинтересовался Кинри. – Мне показалось, что в этом лабиринте почти невозможно ориентироваться без карты или проводника.

Рати засмеялась и похлопала по подлокотникам кресла.

– Не все секреты Цветочной банды подлежат огласке. А что до лабиринта… Ха! Детские игрушки.

Любопытство Кинри разгорелось еще сильнее, но он решил приберечь вопросы до другого раза. Однако ему мигом вспомнилась волшебная тележка Рати Йеры, способная преодолеть любой лабиринт.

Он сообщил обо всем, что им удалось узнать на кухне.

Види особенно обрадовался записанным стихам:

– Придется немного покорпеть, но мы непременно разгадаем эти загадки.

– А я уверена, что мы поймем, что за историю они сообщают, – добавила Одуванчик. – Зная эту историю, сможем в ответ придумать свою.

Банда вернулась в «Великолепную вазу», чтобы встретиться с Мати и обдумать стратегию грядущего состязания.

Глава 36

Два тана

Долина Кири у подножия гор Края Света, двенадцатый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ (семнадцать месяцев до отправки новой флотилии льуку к берегам Дара)

Вольу Арагоз, пэ-Афир-тектен, возвращался домой на спине огромной белой самки гаринафина.

Шкура ее была безупречно гладкой, как солончаки на берегах моря Слез. Размах крыльев втрое превосходил крупнейшего гаринафина, которого ныне было позволено держать агонам. Голос ее был чист, словно первая летняя гроза, и громок, как самые широкие трубы Пэа.

Казалось бы, Вольу должен был гордиться собой и радоваться. Предав племянника, он получил все, о чем мог мечтать, и теперь возвращался в Слиюса-Ки триумфатором.

Да вот только он не ехал на гаринафине верхом. Пэ-Афир-тектен, как уже было сказано выше, находился на спине крылатого зверя – и путешествовал в костяной клетке. Вокруг разместились четверо наро с копьями, готовые мгновенно пронзить его, едва лишь он выразит недовольство своим положением. Поэтому Вольу сидел тихо, с каменным лицом. Закрыв глаза, он думал о том, что дал маху, и пытался понять, что же сделал не так.

Он вспоминал, как все было. Направляясь с зимним караваном в долину Чаши Алуро, чтобы отдать пэкьу дань, Вольу весь кипел и постоянно что-то бормотал про себя.

Если бы только Таквал и Тэра согласились разделить с ним славу, позволить пэ-Афир-тектену хотя бы раз выступить в роли героя! Но нет, они захотели присвоить всю славу себе, а ему поручили самое опасное: шпионить за пэкьу Кудьу. Предположим, он выполнит свою задачу. Что дальше? Его сделают пэкьу-вотаном – красивый, но бесполезный жест, ибо все агоны будут считать своими освободителями Таквала и Тэру, а над Вольу станут потешаться, как над жалким танто-льу-наро.

Потому что это не он приведет их народ к победе.

Нет, нет, нет! Вольу слишком умен для такого. Он должен найти способ, при котором, как и всегда, останется в выигрыше. Очевидным решением казалось сдать Таквала и Тэру льуку, как он уже сдавал прежде других бунтовщиков. Но сейчас все было не так просто. Пэ-Афир-тектен годами помогал Таквалу и Тэре прятаться, всячески поддерживал их, делился важными сведениями. Он даже рассказал им, что льуку соберутся у Чаши Алуро и в Татене, поскольку думал тогда, что восстание будет ему на руку, и продолжал информировать племянника и его жену о передвижениях льуку, чтобы оставаться у парочки на хорошем счету…

И как теперь объяснить Кудьу свою роль в заговоре, чем оправдать внезапную перемену позиции? Пэкьу не простит его! Много лет назад Тэра вовлекла Вольу в свои замыслы, почувствовав, что дядя мужа колеблется, и, чем больше времени проходило, тем сильнее восстание затягивало его.

Однако он не мог позволить Таквалу и Тэре добиться успеха. Раз нельзя победить по своим правилам, нужно сделать так, чтобы проиграли они. Вольу вспомнил последнюю встречу в долине Кири и явное неуважение, которые молодые проявили к нему. Тэра даже возмутилась, когда он похвалил ее. Какая дерзость!

Минуточку!

Вольу вспомнил еще кое-что. Когда он предложил атаковать льуку в долине Чаши Алуро, Тэра тут же принялась возражать. Тогда он поверил в ее объяснение и согласился, что нападение на Татен – лучший выбор. Но теперь ее горячность казалась подозрительной.

Он призадумался. Почему именно Татен? Почему?

Тайная встреча с пэкьу Кудьу прошла ровно так, как он и рассчитывал.

Вольу начал заготовленную речь: против великих льуку замышляется массовое восстание, возглавляемое племянником-предателем и его женой-варваршей дара.

Кудьу прищурил глаза, но промолчал.

Вольу облизнул губы и продолжил рассказ. Вспомнил о вероломном Луане Цзиа, чьи ложные пророчества привели к гибели флотилии льуку (на этих словах дыхание Кудьу участилось), упомянул про то, что варвары прислали в Укьу-Гондэ свою принцессу в сопровождении Таквала Неверного, дабы уничтожить доблестных льуку и защитить Дара от несравненной Танванаки. (Услышав сие, Кудьу отставил чашу с кьоффиром и навострил уши.) Далее Вольу поведал, как лично пытался убедить заговорщиков отказаться от бесплодных замыслов, которые, несомненно, десятикратно усугубили бы несчастья агонов, и как те угрожали вождю и даже пытали его (тут он разделся и показал Кудьу шрамы на спине и плечах, предусмотрительно сделанные женами и шаманками с помощью едкого кактусового сока); как он, несмотря ни на что, всячески противоборствовал им, отказывал в продовольствии и воинах, потчевал мятежников ложной информацией, просил как можно больше пищи, мехов, сухожилий и костей, чтобы затянуть их приготовления…

– Старик, почему же ты столько ждал, прежде чем известить меня? – угрожающе прорычал Кудьу.

К этому вопросу Вольу подготовился заранее. Он перевел дух и пояснил:

– Потому что хотел выведать их главную страшную тайну, о пэкьу Кудьу, Гордость Степей. – Вольу мысленно похвалил себя за то, что даже не покраснел, назвав этого молокососа титулом своего деда Акиги Арагоза.

Он объяснил, что подозревал, будто Тэра и Таквал что-то от него утаивают. Тэра со своими людьми прибыла в Укьу-Гондэ на кораблях, способных погружаться под воду, которые потом уничтожила. Но коварная варварша, безусловно, оставила какую-то лазейку, дабы потом вернуться обратно в свое логово. У нее наверняка имелся некий хитроумный план, и поэтому Вольу Арагоз, верный пес льуку, стойко сносил оскорбления и терпел неописуемые муки: он хотел выудить ценнейшие сведения у коварной принцессы и своего племянника-недотепы, которым эта ведьма-змея вертела как хотела.

Вольу молча сносил пытки; сдерживая в душе кипящую ярость, слушал, как поносят отважных и справедливых льуку. Он состязался с этой ушлой увертливой женщиной в хитроумии и смекалке, борясь с собственной честностью и доверчивостью, лишь бы только втереться к ней в доверие. Скармливал Тэре ложные, выдуманные, бесполезные сведения, дабы успокоить бунтовщиков и заставить племянника и его супругу поверить, что он разделяет их бредовые фантазии. Медленно, шаг за шагом, фрагмент за фрагментом, он сопоставлял улики, пока не…

Тут Кудьу не выдержал и швырнул в него чашей для кьоффира. Чаша просвистела мимо, но Вольу почувствовал исходивший от нее поток воздуха.

– Старик, не тяни! Переходи уже к сути!

– Тэра намеревается в самое ближайшее время захватить города-корабли, стоящие у Татена, – выпалил Вольу. – Полагаю, она хочет хладнокровно расправиться с вами и вашими танами в миг священного празднества, когда вы будете возжигать благовония и возносить хвалу богам. Затем, чтобы избежать божественной кары за столь возмутительное святотатство, она воспользуется сражением льуку и агонов за первенство в степи и завладеет кораблями. Я уверен, что Стена Бурь скоро расступится – поэтому Тэра так стремится в решающий момент оказаться в Татене!

Кудьу задумался.

– Я с величайшим трудом добыл эти сведения ради моего народа и великих льуку. – Вольу разливался соловьем. – Не могу спокойно смотреть, как Таквал и Тэра вновь ведут соплеменников на бессмысленную войну. Покарайте моего племянника-предателя и его злокозненную жену, дабы в Укьу-Гондэ навсегда воцарился мир.

– Благодарю тебя, Вольу Арагоз, – сказал Кудьу. – Твоя верность будет щедро вознаграждена.

Вольу в последний раз взглянул на дымящиеся руины поселения в долине Кири. Гаринафин все сильнее хлопал крыльями, набирая высоту, и вскоре уже перелетел через горы.

Вроде бы все прошло по плану, разве нет? Вольу передал Кудьу сведения об оборонительных сооружениях в долине Кири, о численности воинов и гаринафинов, о новом оружии повстанцев-агонов и их союзников дара. Он даже лично привел войско Кудьу к входу в долину. Наблюдал, как в сумерках началась внезапная атака льуку, окончившаяся сожжением всей долины. Радовался вместе с другими танами, а наутро откушал вяленого мяса с самим Кудьу.

И тогда пэ-Афир-тектен очень, очень осторожно напомнил Кудьу об обещанной награде. Разумеется, он не мог и надеяться получить металлическое оружие или сокровища варваров. Вольу рассчитывал завладеть рабами-дара – возможно, даже Тэрой – и частью наиболее послушных воинов Таквала, что многократно укрепило бы его репутацию в народе. Подходящие оправдания он уже сочинил: Тэра якобы предала всех самым подлым образом, а Таквалу не хватило проницательности, чтобы это понять; в результате льуку жестоко покарали их, и лишь героическое заступничество Вольу спасло сдавшихся воинов-агонов от гнева Кудьу. Вольу собирался привести этих воинов и рабов-дара в Слиюса-Ки и рассказать своим людям о необходимости быть терпеливыми, а не действовать сломя голову, как неудачники-повстанцы.

Но в ответ Кудьу заковал его в цепи, посадил в клетку и сказал, что в Слиюса-Ки Вольу Арагоз отправится под стражей.

– Тебя передадут старейшинам твоего поселения, – небрежно бросил Кудьу. – Не сомневаюсь, они воздадут тебе по справедливости, узнав, что ты виновен в гибели тысяч агонов.

Глаза Вольу едва не вылезли из орбит.

– Но… как же так? Я ваш верный пес! Я…

– У меня достаточно псов, – ответил Кудьу. – Знаешь, чего я не терплю? Когда свинья вдруг втемяшивает себе в голову, что может использовать меня ради собственной выгоды.

– Нет! Не-е-ет! Умоляю, выслушайте меня. Я могу помочь…

Но Кудьу уже отвернулся и вышел, потеряв к Вольу всякий интерес.

Кудьу хмуро осматривал поле кровавой битвы, усыпанное трупами и сломанным оружием.

Обитатели долины оказали яростное сопротивление. Застигнутые врасплох, уступающие противнику числом, агоны и их союзники дара бились как звери. Даже тяжело раненные и покалеченные отказывались сдаваться, вынуждая прикончить себя.

В конце концов последних защитников оттеснили в одинокий деревянный дом в стиле дара, откуда те отстреливались из луков и пращей. Кудьу окружил здание гаринафинами и потребовал сдаться, угрожая сжечь всех дотла. Главари повстанцев – агонянка Соулийян Арагоз и варвар Нмэджи Гон – в ответ попросили Кудьу подойти поближе, чтобы вступить в переговоры.

Опасаясь подвоха, тот отдал одному кулеку свой шлем из черепа гаринафина и отправил его вместо себя.

Как только псевдо-Кудьу с сопровождающими приблизился к входу, дом взлетел на воздух от мощного взрыва. Во все стороны посыпались конечности, головы и кровавые ошметки тел; перепуганные гаринафины сорвались с места; воины в радиусе сотни шагов получили тяжелые увечья: потеряли глаза, руки, а кое-кого даже убило насмерть. У самого Кудьу до сих пор звенело в ушах.

«Казалось бы, победа. Но почему она не приносит мне радости?»

В степи военные свершения ценились превыше всего. Вот уже несколько лет будучи пэкьу, Кудьу так и не смог снискать уважение, которым пользовались его отец и сестра, а все потому, что на его счету не было громких побед и завоеваний. Он даже отчасти обрадовался, когда Вольу рассказал о готовящемся восстании, – это была первая существенная угроза на его веку, достойная остаться в песнях и историях.

«Достойная ли?»

Мерило любой победы – добыча. Захваченные рабы, коровы и овцы.

В долине паслись крошечные, жалкие стада скота. В то же время запасы оружия и реликвий дара были существенными. Благодаря этому можно укрепить армию и свою репутацию. Но этого недостаточно.

Льуку удалось захватить множество пленников, как дара, так и агонов. Но большинство из них были ранены, стары или слишком юны и не обучены воинскому искусству. Такими рабами не похвастаешься. А сломить дух настоящих бойцов не удалось – все они предпочли смерть.

«Почти все».

Один из главарей повстанцев, тан по имени Аратен, почти сразу после начала сражения понял, что победы им не видать. Он быстро сдался льуку и провел их воинов в подземелья и тайные укрытия, куда, как степные крысы в норы, забились гражданские. Хвала богам, что нашелся предатель! Без него льуку наверняка пропустили бы часть укрытий и лишились изрядной доли рабов. В благодарность Кудьу дал слово не порабощать Аратена и выживших членов его семьи, приняв их в один из кланов льуку.

«Победа сия, увы, неполноценна. Я добыл тело саблезубого тигра, но без головы».

Кудьу находился в дурном расположении духа из-за того, что не поймал Таквала-самозванца и Тэру, принцессу Дара. Тово Тасарику со своими наро внимательно осматривали каждый труп, но Кудьу, честно говоря, не надеялся, что вожаков мятежников найдут среди погибших. По последним сведениям, по меньшей мере паре гаринафинов удалось скрыться.

Подавить восстание было необходимо, но недостаточно. Нужно захватить Таквала и Тэру и узнать их тайны. Только тогда имя Кудьу останется в истории и песнях.

С тех пор как Вольу открыл ему, что Стена Бурь способна расступаться, Кудьу плохо спал по ночам.

«Смогу ли я? Осмелюсь ли отправиться через море вслед за отцом и сестрой?»

Вольу подтвердил догадку, к которой Кудьу уже и сам пришел, изучив прибитые к берегу обломки. Тенрьо удалось захватить часть Дара, Танванаки теперь правила там, отправившаяся на подмогу флотилия погибла, а дара добрались до Укьу.

Если в будущем Стена Бурь вновь расступится, это означает, что сквозь нее смогут пройти не только корабли, направляющиеся в Дара, но и наоборот. Что, если Танванаки, покорив Дара, решит вернуться в Укьу и отнять у брата заслуженный титул?

Нет, нет, нет. Этого нельзя допустить. Если Кудьу и поплывет в Дара, то не для «поддержки» Танванаки. Он отправится туда, дабы воплотить божественное пророчество.

«Пэкьу Тенрьо мертв! Да здравствует пэкьу Кудьу Роатан!»

Он делился своими надеждами и опасениями только с Тово Тасарику. Утром несколько пленников-дара под пытками подтвердили, что рассказ Вольу о том, как все обстоит сейчас в Дара, правдив. Но даже перед лицом смерти пленники не сообщили ничего конкретного о проходе в Стене Бурь.

На миг Кудьу подумал, что Вольу обвел его вокруг пальца. Мог ли этот жалкий трус ради своей выгоды сочинить убедительную историю?

Кудьу презирал таких, как Вольу. Тот был слишком умен и считал остальных дураками, вследствие чего им было просто манипулировать. Неужели этот раб верил, что Кудьу купится на его бредни? Кудьу прекрасно понимал, на что рассчитывал старик. Вольу вовсе не был верен льуку. С чего бы вдруг? Это не в его природе.

Вольу морально и материально поддерживал восстание и обрадовался бы, если бы Кудьу погиб, а льуку потерпели поражение – при условии, что сам он сумеет захапать наиболее жирный кусок добычи. Но, не получив лакомого кусочка, он предпочтет обоссать всю тушу целиком.

И этому человеку хватило наглости потребовать награды, жадно сверкая глазами-бусинами? Да то, что Кудьу сохранил ему жизнь, – уже само по себе награда. Пусть теперь агоны разбираются с тем, кто лишил их последнего шанса изменить расстановку сил. Сам Кудьу не собирался марать руки кровью столь жалкого существа.

В принципе, нельзя было исключать, что Вольу придумал историю про Стену Бурь, дабы отвести от себя кару за участие в неудавшемся восстании. Если окажется, что так оно и есть, то Кудьу не забудет про Слиюса-Ки и перебьет там всех мужчин, женщин, детей и животных, вымещая ярость! Но… с другой стороны, рассказ Вольу был таким четким, складным, правдоподобным. Возможно, Таквал и Тэра и впрямь хранили секрет даже от своих близких соратников.

В таком случае развеять сомнения можно лишь одним-единственным способом: поймать Таквала и Тэру. Кудьу должен – просто обязан – до них добраться.

Он уже готов был отдать приказ выступать из долины на поиски беглецов, когда к нему подбежал наро, от радости едва не потеряв на ходу шлем.

– Вотан! Мы поймали кучку беглецов!

Кудьу был разочарован.

Новые пленники, выстроившиеся на коленях у подножия холма, были доставлены парой перебежчиков. Не принадлежащие ни к какому клану наро Тооф и Радия, которых агоны заставили себе служить, смогли отбить гаринафина у беглецов. Их пленники – почти все исключительно дети – вели себя удивительно дерзко. Сперва они вообще отказывались вставать на колени. Чтобы заставить их слушаться, пришлось стукнуть по ногам молодую шаманку.

Тэры и Таквала среди них не было.

«Но кто-нибудь наверняка может оказаться полезен».

В числе пленников был варвар, смотревший на Кудьу с любопытством. Судя по виду и найденным у него предметам, он был одним из тех «ученых», одержимых словами-шрамами. А кто же остальные? Молодая агонская шаманка, отказавшаяся преклонять колени и гневно сверлившая пэкьу взглядом, бормоча проклятия, и несколько десятков детей, как агонов, так и варваров, а также парочка тогатенов.

– Вы сослужили льуку хорошую службу, – объявил Кудьу двум воинам-перебежчикам.

– Что вы, вотан. Мы благодарны вам за спасение, – ответил Тооф.

– Нам стыдно, что мы раньше не нашли сил бороться с пленителями, – добавила Радия.

– Чего только они с нами не делали… – Слова застряли в глотке Тоофа.

– Ничего, дружище. – Радия похлопала его по спине. – Теперь пэкьу не даст нас в обиду.

– Обманщики! Грязные обманщики! – выкрикнул один мальчик, пытаясь встать с коленей. Он готов был испепелить Тоофа и Радию взглядом. – Вас приняла семья Вары Роналек, и мы все вам доверяли!

Мальчик помладше – судя по виду, его брат – вторил старшему:

– Обманщики! Обманщики!

Другие дети, вдохновленные их примером, тоже закричали.

– Отпрыски агонов и варваров лгут с рождения, – неуклюже оправдывался Тооф. – Эта Вара Роналек взяла нас в рабство и избивала каждый день.

– Эти двое мальчишек весьма строптивы, – усмехнулся Кудьу. – Знаете, кто они? Судя по одежде, то ли варвары, то ли тогатены.

– Я не заметил, кто кричал, – ответил Тооф, прикрыв глаза ладонью и уставившись на детей. – Мои глаза… варвары заставляли нас с Радией работать в коптильне, вот зрение и испортилось.

– Но голоса-то вам знакомы? – спросил Кудьу. – Может, это дети Нмэджи Гона, презренного дара, лишившего меня множества воинов? Или… – Его глаза вдруг загорелись. – Вольу упоминал, что у Тэры и Таквала двое сыновей. Есть ли они среди этих бунтарских отпрысков?

– Э-э-э… не уверен, – произнес Тооф. – В поселении было очень много детей, а нас с Радией… нас с Радией…

– Нас держали в кандалах, – ответила за него женщина, – и не подпускали к детям. Бунтовщики опасались нас. Не доверяли нам, даже когда мы присягнули на верность агонам.

– Таквал и Тэра очень… ну… заботились… – Тооф заикался то ли от волнения, то ли от страха.

– Всем было известно, что эти двое буквально тряслись над своими ребятишками, – сказала Радия. – Если они сами сбежали, то детей уж точно не бросили.

– Радия! Тооф! Что глаза отводите? – снова закричал старший мальчик. – Лживые… – стражник льуку угрожающе навис над ребенком, подняв палицу, но мальчик не испугался, – подлецы! Родителям стоило бросить вас…

Молодая шаманка зажала ему рот и заставила снова опуститься на колени. Мальчик вырывался, и женщине пришлось убрать руку и влепить ему пощечину.

– Вам с братом следует знать, когда лучше молчать! – громко и сердито воскликнула шаманка. – Сколько раз мы с отцом учили вас, что в некоторых ситуациях разумнее признать поражение!

– Правильно, – кивнул варвар-ученый. – Тариа, Рива, слушайте мать и не болтайте чепуху. У нас и без этого проблем хоть отбавляй.

Пощечина охладила пыл старшего мальчика. Они с братом молча надулись, заливаясь слезами. Другие дети непонимающе глядели на них, молодую женщину и ученого.

– Афир знала, что бессмысленно смотреть в Око Кудьуфин, – заявила шаманка. – Следуйте ее примеру и отвернитесь.

Шаманка и ученый сели ровнее и устремили глаза в землю. Напуганные и сбитые с толку ребятишки вняли голосу взрослого разума и также уселись, потупив взгляды.

– Вотан, нам пришлось сделать вид, что мы на их стороне… – начал Тооф.

– Не оправдывайся! – Кудьу остановил его взмахом руки. – Даже мой отец однажды притворился, что признал власть агонов, чтобы выиграть время. В вашем поступке нет ничего постыдного. Вы были пленниками бунтовщиков, и мнимая покорность дала вам возможность спастись. Кроме того, вы привезли этих заблудших телят – жаль только, что отпрысков Тэры и Таквала среди них нет. Тем не менее я не забуду ваш подвиг.

– Вотан, ваши мудрость и милосердие не знают границ, – хором ответили Радия и Тооф, опустившись на колени и поклонившись.

– А что нам делать с детьми? – как бы невзначай поинтересовался Кудьу.

Радия и Тооф переглянулись.

– Сейчас эти щенки не опасны, – тихо произнес Тооф, – но когда они вырастут…

– Говори, – подстегнул его Кудьу.

Тооф покраснел и, казалось, не мог найти нужные слова.

– Было бы правильно принести этих юных повстанцев в жертву богам, – сказала за него Радия, – чтобы души наших братьев и сестер, лишившихся жизни из-за вероломства Луана Цзиа, обрели покой.

– Но какое отношение грехи Луана Цзиа имеют к этим детям? – осведомился Кудьу.

Радия посмотрела на коленопреклоненных ребятишек. Затем с преисполненным ненависти лицом повернулась к пэкьу:

– Все варвары дара одинаковы. Грехи одного идут в зачет остальным. Так учил пэкьу-вотан.

Кудьу долго размышлял о судьбе пленников. Тооф и Радия все это время оставались на коленях, не осмеливаясь произнести ни слова.

То, с каким рвением освобожденные льуку желали малышам смерти, показалось Кудьу подозрительным.

Узнав, что сыновей Тэры и Таквала среди пленников нет, он потерял к детям интерес и решил провести их по крупным поселениям агонов, прежде чем публично казнить для устрашения. Но Радия и Тооф как будто хотели, чтобы ребятишек казнили немедленно.

«Вдруг детям все-таки известно кое-что об этих двоих? Может, в плену они совершили нечто неприглядное? Предали льуку, чтобы выслужиться перед агонами и дара, или… переняли варварские обычаи?»

Пэкьу был мнителен от рождения. Больше всего на свете он не любил, когда его использовали. Чем сильнее от него добивались чего-либо, тем вероятнее было, что для этого имелись некие тайные мотивы. Поэтому он решил вообще не убивать детей.

– Нет. – Кудьу тряхнул головой, словно бы пробудившись ото сна. – Это неправильно. Вы ослеплены жаждой мести. Вероятно, родители кого-то из них сбежали вместе с Тэрой и Таквалом. Раз вы не узнаете детей, покажем их другим пленникам. Вдруг кто-нибудь подскажет, чьи они отпрыски? Пока ребятишки живы, есть возможность заставить их отцов и матерей покориться. Так мы подчиняем гаринафинов, отнимая у них потомство. Эти ягнята будут полезнее живыми, нежели мертвыми.

– Да славится мудрость пэкьу, – хором отозвались Тооф и Радия.

– Вотан, – окликнул правителя Тово Тасарику, самый близкий тан-гаринафин Кудьу. – Нужно отправляться в погоню за беглыми бунтовщиками, пока их след еще не остыл.

Тово вырос вместе с Кудьу, они не раз вместе ходили на саблезубого тигра, и единственным, что радовало этого молодого тана сильнее, была охота на двуногую дичь.

– Конечно, – кивнул пэкьу. «Хватит уже тратить время впустую». – Снарядите гаринафинов. Отправляемся сразу после обеда.

– А дети?

– Что дети?

– Аратен уже уехал. Боюсь, если оставить их вместе с воинами, те не устоят перед… соблазном.

Кудьу понял, к чему клонит Тово. Нападение на долину Кири, пусть и оказалось успешным, обошлось им дорого, особенно заключительный маневр Нмэджи Гона. Если оставшиеся зачищать долину наро и кулеки захотят отыграться на детях, то к возвращению Кудьу и Тово никого из пленников уже может не остаться в живых. Из этих же опасений пэкьу сразу по окончании битвы отправил в Татен других пленных под присмотром сдавшегося тана Аратена.

Кудьу задумчиво посмотрел на Тоофа и Радию.

– Это ваши пленники. Возможно, ваши будущие рабы. Что предлагаете с ними делать?

– Э-э-э… – Тооф почесал затылок и подбородок. На лбу у него от напряжения выступил пот.

Кудьу едва не рассмеялся. Наро выглядел так, будто в жирной губке внутри его головы не хватало складок, чтобы решить задачу, поставленную перед ним правителем. Тооф начинал ему нравиться. Тупые, но верные люди лучше всего.

– Может быть, вы могли бы отправить с ними в Татен кого-то из верных танов, – поразмыслив, предложил Тооф.

– Готов быть добровольцем? – спросил Кудьу, улыбаясь уголками рта.

Тооф в замешательстве уставился на него. А вот Радия – очевидно, более сообразительная – мгновенно поклонилась Кудьу:

– Благодарю вас, великий пэкьу.

– Но мы же не таны… – пробормотал Тооф.

Радия разгневанно повернулась к нему:

– Заткнись, придурок! – Она влепила товарищу оплеуху. – Лучше поблагодари пэкьу!

– Ай! – вскрикнул Тооф. Затем на него снизошло понимание. – Ой! Ого! – Он поклонился вслед за Радией. – Чтобы бездомный наро вроде меня стал таном… Ох, не знаю, как вас и благодарить… у меня нет слов… просто нет слов…

– С этого дня мы с Тоофом будем самыми верными вашими псами, – объявила Радия. – Если бросите сигнальное копье в камень, мы разгрызем этот камень зубами. Если швырнете его в наших собственных детей, разорвем их на куски. Если укажете пальцем на врага, будь то человек, зверь или бог, мы нападем со всей…

– Довольно, довольно! – Кудьу отмахнулся от новоиспеченных танов. – Вижу, вы слишком много времени провели с рабами дара; даже лебезите в точности как они. Не заставляйте меня пожалеть о своем решении.

– Никогда. Никогда! – Радия с Тоофом потрясли головами так, словно это были погремушки.

– Значит, решено. Вы же не принадлежите ни к одному клану? Пожалуй, попрошу Тово принять вас к себе… Вечером шаманы пометят вас символическими шрамами, и вы поведете пленников в Татен.

– Но… – Тооф и Радия с мольбой посмотрели на пэкьу. – Но… Вы же только что произвели нас в таны! Не лучше ли нам отправиться на передовую и налететь на ваших врагов, как первая зимняя вьюга?

Всем было ясно, что сопровождение пленных в то время, как война еще не окончена, является позорным уделом слабых и увечных.

– Никаких возражений. Вы ведь, кажется, утверждали, что выполните любой мой приказ? – строго произнес Кудьу.

В душе он был доволен реакцией этих двоих. Пэкьу по-прежнему не доверял перебежчикам и хотел держать обоих подальше. Но их желание выслужиться было похвально. Оставляя Тоофа и Радию с пленниками, он надеялся, что дети рано или поздно выболтают секрет этой парочки – даже если окажется, что самым страшным их прегрешением было оскорбление пэкьу-вотана Тенрьо или вступление в клан агонов. Ему нравилось узнавать чужие тайны: так людьми гораздо легче управлять. Кудьу собирался приказать другим воинам приглядывать за новыми танами.

– Ваше слово для нас закон, вотан, – заверила пэкьу Радия, и они с Тоофом вновь покорно поклонились.

Танто, Рокири и другие дети смотрели на новых танов льуку с ярой ненавистью и откровенно обрадовались, когда Радия и Тооф покинули их до конца дня.

Целых пять дней пара гаринафинов с пассажирами продвигалась на северо-запад вдоль Кровавой реки, одной из двух, что впадали в море Слез. В том направлении находились края, где пэкьу Тенрьо провел детство среди агонов, а ныне располагалась важная военная база Кудьу, откуда войска контролировали окружающие племена.

– Еще по одной, вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса?

Тооф поднял маленькую кожаную пиалу. Сделанные из овечьей кожи и четырех овечьих ребер, такие пиалы в походе заменяли чаши-черепа – излюбленные сосуды для потребления кьоффира.

Восьмерка других стражников-льуку, приставленная охранять пленных, отказалась. Предыдущими вечерами Тооф и Радия быстро отходили ко сну, утверждая, что еще не оправились от ожогов, оставшихся на спинах после обряда произведения их в таны. Остальные стражники так толком и не познакомились с новыми танами.

– Хватит… Я и так уже… перебрала, – заплетающимся языком произнесла одна стражница. Этой наро было уже за шестьдесят; она давно перевалила пик своих физических возможностей.

– Мы несколько лет не пробовали настоящего кьоффира льуку! – воскликнула Радия. – Не стесняйтесь: нам с Тоофом стыдно пить вдвоем. – Она взяла бурдюк и прошла по кругу, наполняя всем пиалы.

– Чего тревожитесь? – поинтересовался Тооф. – Думаете, наткнемся на повстанцев? Хотите отличиться в бою?

Пожилая наро фыркнула. Как и другие, она происходила из ближайшего к долине Кири племени, и пэкьу Кудьу в последний момент призвал ее на штурм тайного лагеря бунтовщиков. Теперь, когда битва закончилась, а пэкьу улетел в погоню за беглецами, ей поручили неблагодарную работу. Пэкьу, очевидно, был о ней невысокого мнения, и старая женщина этого стыдилась.

– Если драки не предвидится, то какой смысл напрягаться? – сказала Радия. – Я специально набрала в дорогу побольше кьоффира. Вот бы заодно и забористой тольусы покурить…

– Ну… ладно, давайте еще пиалу, – сдалась старая наро, решив, что тан права.

Не в ее возрасте заниматься самобичеванием. Лучше утопить печали в кьоффире. Она протянула пиалу.

Другие, не менее раскисшие стражники, последовали ее примеру.

– За здоровье нашего пэкьу! – провозгласил Тооф. – Пусть мы все станем танами-гаринафинами!

Воины грустно усмехнулись, услышав столь нелепый тост. Они осушили пиалы, надеясь, что хотя бы во сне им будет сопутствовать удача.

Тооф и Радия пили так жадно, что кьоффир стекал по шее. Вероятно, больше жидкости оказалось на их одежде, чем в желудках.

Чуть поодаль, за кольцом часовых, лежали связанные пленники, а еще дальше спали гаринафины: самка и самец. Первая была уже настолько стара, что не могла извергать огонь – потеряла клык, которым гаринафины выбивают искры для воспламенения. Второму же зверю, напротив, еще слишком юному, пока не хватало сил целый день проводить в воздухе. Ему требовался регулярный отдых. Этим двум животным, как и их спутникам-людям, не доверили участвовать в славной охоте на беглецов.

Танто тихо ругался, глядя на пьющих у костра льуку.

– Вот доберусь до них и сделаю из черепушки Тоофа ночной горшок…

– Тихо, – шепнула Сатаари. – Чем меньше болтаешь, тем лучше.

– Чего это ты такая спокойная? – возмутился мальчик. – Даже не злишься на них. Они ведь нас предали.

– Ну разозлюсь я, и чем это нам поможет? – Сатаари была так крепко связана, что смогла пошевелить лишь пальцами ног. – Лучше закрой глаза и отдыхай. Впереди еще долгий путь.

Танто вздохнул и зажмурился, думая о родителях. Мальчик уснул, молясь богам об их спасении.

Тооф и Радия опустились перед ним на колени. Еще чуть-чуть, и сладкая месть свершится.

Танто занес боевую палицу над дрожащими предателями, отождествляя себя с героями древних легенд. Он собирался стать таким же, как они, одолеть всех врагов на своем пути и утешить духов погибших в долине Кири друзей и родных…

И тут кто-то пнул его под ребра.

– Ай! – воскликнул Танто и проснулся.

– Живее! – прошептал его брат. – Мы отправляемся!

– Что? Куда?

Но времени на ответы не было. Весь лагерь тихо бурлил. Пьяные стражники льуку мертвым сном спали у костра. Дети мчались к гаринафинам, где их по одному пристегивали Радзутана и Сатаари.

А еще им помогали двое взрослых… Тооф и Радия.

Танто с рыком бросился к Тоофу. Мужчина смотрел в другую сторону и не успел отреагировать, когда мальчик сильно пнул его ногой под зад. Тооф со стоном повалился на промерзлую землю, больно ударившись лицом.

Малыш хотел продолжить нападение, но Сатаари крепко схватила его сзади.

– Прекрати! Тихо! Он помогает нам бежать.

– Что?

«Неужели я еще сплю?»

– Потом объясню! – прошептала шаманка.

Сатаари усадила Танто на меньшего гаринафина, а Радия пристегнула его к сетке.

– Не брыкайся, а то гаринафина напугаешь, – сказала женщина-льуку.

Мальчик растерянно наблюдал, как Тооф вскочил и помчался к голове взволновавшегося, готового уже закричать животного. Нападение Танто на Тоофа насторожило гаринафина, заставило зверя подумать, что что-то не так. Стоит ему зареветь, как стражники наверняка проснутся.

Все затаили дыхание.

Тооф погладил гаринафина по носу, ласково что-то приговаривая, и животное успокоилось.

Через несколько минут все дети оказались пристегнуты. Сатаари уселась в седло старой самки, а Радзутана забрался на юного гаринафина.

– Понятия не имею, что делать, – признался побледневший Радзутана.

– Из меня тоже не ахти какая наездница, – ответила Сатаари. – Но убиться не должна… наверное. Надеюсь, ваш зверь просто будет следовать за моим.

Тооф и Радия остались на земле.

Танто молча наблюдал за ними. Сейчас они почему-то показались ему совсем другими людьми, куда более непростыми. Он задумался, сможет ли когда-нибудь узнать, что на самом деле у них на душе.

– Уверены, что хотите остаться? – спросила Сатаари.

Тооф и Радия кивнули.

– Если мы тоже исчезнем, покарают наши семьи на севере, – ответила Радия. – А так у нас будет шанс оправдаться.

– Но у вас почти нет провизии, – заметила шаманка. – Давайте хоть немного вяленого мяса вам оставлю.

– Не надо, – отказался Тооф. – Будем охотиться на чернобрюхих зайцев; если придется, выкопаем из-под снега полевок. А у вас на солончаках каждая крошка будет на счету.

Сатаари согласно кивнула. Простого «спасибо» не хватило бы, чтобы выразить благодарность двум танам льуку, поэтому она не сказала вообще ничего. Стукнув коленями по спине старого гаринафина, женщина скомандовала животному взлетать.

– Эта самка недостаточно выспалась, – напоследок предупредил Тооф. – Не гони ее слишком сильно. Постарайтесь приземлиться до восхода солнца.

– По-моему, за животных ты переживаешь сильнее, чем за людей, – поддразнила Сатаари Тоофа.

Тот усмехнулся и отошел к Радии.

Гаринафины поднялись в воздух. Сатаари осторожно направляла пятками своего зверя, пока самка не взяла курс строго на восток. Другой гаринафин, совсем еще подросток, просто следовал за ней, не получая указаний от своего наездника. Все силы Радзутаны уходили на то, чтобы удержаться в седле.

Убаюканные мыслями о свободе и ритмичным покачиванием гаринафина, Танто и другие дети быстро уснули.

Тооф и Радия провожали глазами гаринафинов, пока те не исчезли в ночном небе. Затем они переглянулись.

– Не знаю, правильно ли мы поступили, – произнес Тооф. – Таквал и Тэра, наверное, нас теперь ненавидят.

– Иначе было никак, – ответила Радия. – С детьми им было бы не скрыться от Кудьу. Жаль только, что не удалось еще их разгрузить. Но мы хотя бы отвлекли преследователей на полдня. Тут каждая секунда на счету.

– Меня до сих пор аж передергивает, когда вспоминаю, как Кудьу спросил, что делать с ребятишками. Мы рисковали их жизнями.

– Кудьу всегда вел себя как вздорный годовалый гаринафин. Если скажешь ему идти на восток, он непременно пойдет на запад. Ответ был очевиден. – Радия старалась держаться спокойно, но голос ее все равно дрожал.

– Если бы он вдруг согласился, то пришлось бы погибнуть, защищая детей.

– Они наше племя, – кивнула Радия. – Слава богам, до этого не дошло.

– Но не все наши замыслы окончились удачно, – заметил Тооф. – Вара Роналек… – Его голос поник.

– Нам некогда было объяснять Варе свой план. – Радия приобняла его за плечи, желая утешить. – Ты же пытался ее спасти. Искренне пытался.

Оба надолго замолчали. Слышны были лишь громкий храп спящих стражников и завывания степного ветра. Возможно, кто-то всхлипывал во сне, но разобрать было нельзя.

– Думаешь, она летит сейчас на облачном гаринафине за Край Света? – спросил Тооф, берясь за палицу.

– Надеюсь, – ответила Радия, поднимая свою. – Кто знает, что происходит на том свете? Теперь нам нести имя Роналек, чтобы оно не было забыто. Мне тебя первой ударить или наоборот?

– Давай лучше я первый, – вздохнул Тооф. – У тебя рука тяжелая; мало ли, вдруг так врежешь мне, что я уже ответить не смогу.

– Вот же нытик. Ладно, бей.

– Не забудь, Радзутана и Сатаари не воины. Нельзя бить слишком сильно.

– Ха! Они сильнее, чем ты думаешь. Тем более все должно выглядеть убедительно.

И под ночным небом, усыпанным хороводами звезд, два тана льуку принялись охаживать друг друга костяными палицами, кряхтя от боли и время от времени выплевывая выбитые зубы, пока оба наконец не рухнули на землю, где прежде спали гаринафины. Они надеялись, что их окровавленные лица и многочисленные синяки произведут должное впечатление.

Глава 37

Первый кулинарный поединок Часть I

Гинпен, пятый месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать четыре месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

– Милые гости, скорей мне внемлите,

И уши, и очи ко мне обратите,

Ради оваций еду отложите —

На битву великую вы посмотрите!

В бой на войну повара-генералы

Кухонных слуг проводят ораву,

Предстанут пред вами они наконец,

Но падет под клинками один лишь тунец!

Расхаживая по недавно возведенной сцене и выразительно жестикулируя в такт музыке, Лолотика Тунэ, старшая куртизанка «Птичника», самого элитарного дома индиго в Гинпене, пыталась завести толпу зрителей. Стоял погожий весенний день, и тысячи горожан собрались посмотреть невиданное доселе событие – кулинарный поединок двух ресторанов.

Красавицы из «Птичника» не принадлежали дому индиго, а заключали с его владельцем договоры, согласно которым могли выбирать себе клиентов, устанавливать твердый размер вознаграждения и получать чаевые. Традиционные дома индиго еще по-прежнему существовали, но их дни уже были почти сочтены: премьер-министр Кого Йелу истово боролся с кабалой и фактическим рабством во всех сферах деятельности, напирая на то, что это противоречит принципам морализма. Наиболее популярные девушки «Птичника» зарабатывали достаточно, чтобы войти в долю с хозяевами, получать проценты от общей прибыли и участвовать в управлении заведением.

Лолотика – то был псевдоним, а для друзей просто Лоло – пользовалась репутацией красивейшей женщины Гинпена и талантливой поэтессы, прекрасно исполняющей как комические народные песни, так и трагические классические поэмы. По правде говоря, добрая половина зрителей пришла не ради состязания между «Великолепной вазой» и «Сокровищницей», а ради нее самой. Решение Тифана Хуто пригласить девушку на роль ведущей оказалось поистине гениальным, подогрев дополнительный интерес.

Пока толпа веселилась и аплодировала, на сцене появился второй ведущий – Сэка Ту, племянник Киты Ту, директора Императорских лабораторий Гинпена. Он представил судей, рассевшихся за длинным низким столом у него за спиной. В состав жюри входили священнослужители, ученые, аристократы, богатые торговцы, поэты, художники и ведущие кулинарные критики столицы, чьи опусы пользовались большой популярностью. Одним словом, самые сливки гинпенского общества. Судей выбирали Лоло и Сэка, принимая во внимание предложения зрителей.

По разные стороны сцены, метая друг в друга испепеляющие взгляды, восседали на циновках вдова Васу и Тифан Хуто. Члены жюри один за другим поднимались и кланялись возбужденным зрителям.

Ко всеобщему сожалению, магистрат Дзуда не принял приглашение войти в судейскую комиссию, но вдова Васу и Тифан Хуто не могли его за это винить: участие главы города поневоле заставило бы публику заподозрить, что правительство так или иначе влияет на исход частного соревнования. А учитывая настойчиво циркулировавшие слухи о том, что у вдовы Васу в прошлом якобы имелись связи с императорской семьей, Тифан даже обрадовался, что среди судей не оказалось чиновников.

– Начнем с того, что объясним нашим дорогим зрителям правила, – объявил Сэка.

– Во-первых, напомним, что у нас тут кулинарный поединок и гвоздем программы станет еда, – мелодичным голосом добавила Лоло. – Сэка, конечно, красавец, но прошу вас, уважаемые судьи, не позволяйте ему отвлекать внимание на себя. – Она подмигнула жюри.

Зрители засмеялись и заулюлюкали, а несколько судей-мужчин, не способных отвести взгляд от красотки в полупрозрачном облегающем платье-коконе, покраснели и смущенно усмехнулись, после чего уселись в позе мипа рари и с серьезным видом уставились на пустой стол, как будто собирались писать сочинение на Великой экзаменации.

– Каждый участник состязания предложит судьям полноценный обед: закуски, мясное и овощное блюдо, напитки и сладкое, – продолжила Лоло. – Единственное ограничение: все должно быть приготовлено из имеющихся ингредиентов штатными сотрудниками ресторанов-участников. Не бегаем в другие заведения, чтобы выдать их еду за свою!

– Во-вторых, судей, разумеется, заботит исключительно конечный результат, – добавил Сэка, – но нам-то не хочется просто глазеть, как они едят, правда? – Все согласно зашумели. – Поэтому готовить будут прямо тут, на Храмовой площади. Оба ресторана привезли специальное оборудование и продемонстрируют свое мастерство прямо у нас на глазах!

Он указал на две сцены поменьше, расположенные по разные стороны от большой. Зрители разразились неистовыми криками и аплодисментами.

За последние несколько дней персонал «Великолепной вазы» и «Сокровищницы» приготовил печи, жаровни, столы и разделочные доски. К сцене подогнали несколько повозок с ингредиентами и всеми необходимыми поварам инструментами.

– Давайте познакомимся с участниками нашего соревнования, – с ослепительной улыбкой на гладком безупречном лице цвета черных песков берега Луто произнесла Лоло.

Она подошла к западному краю сцены, приняла эффектную позу, и над всей широкой площадью разнеслось:

– От «Сокровищницы», которая и затеяла это состязание, бросив вызов «Великолепной вазе», выступает кудесник коврижек, пана мэджи пирогов, мастер маринадов, виртуоз варений, заклинатель закусок, повелитель посуды, продуктовый профессионал, чайный чародей, специалист по специям – ладно, признаю, последнее звучит как «масло масляное»… – Ведущая перевела дух, прежде чем продолжить: – Этот опытный повар из туманных долин гор Даму, унаследовавший кулинарное мастерство и тайные рецепты семи поколений, готовил пельмени, еще будучи в пеленках. Представляете, на какие чудеса вкуса способен сей широкий потомственный ум? Вам крупно повезло, ведь эта семья годами отказывалась от заманчивых приглашений богатейших домов Дара, правителей Тиро, великих герцогов, набожных жрецов и изобретательных министров, добродетельных ученых и беспринципных бандитов, предпочитая культивировать свое искусство в уединении. Сегодня вы своими глазами увидите выдающегося потомка легендарного кулинара, некогда хлопнувшего по руке молодого императора Мапидэрэ, когда тот пытался стащить с противня печенье, которое было еще не готово, – да-да, это чистая правда, я лично слышала эту историю от одного набравшегося клиента. Поприветствуем живую легенду, крубена кулинарии, дирана деликатесов! Итак, встречайте: МО-О-О-ДЗО МУ-У-У-У-У!

Под оглушительные возгласы и громовые аплодисменты из крытого фургона у западной сцены выбралась девочка. Она поднялась по ступенькам, заняла отведенное ей место и спокойно окинула взглядом аудиторию. А затем хлопнула в ладоши, созывая на сцену команду помощников, и принялась распределять их по секциям.

Зрители вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть легенду кулинарии.

– Да она совсем еще ребенок!

– Сколько ей: одиннадцать? Двенадцать?

– И это повар? Да что она может знать о высокой кухне?

– Не судите по одежке. Вот Лурусен, например, написал свою первую поэму в семь лет. Возраст таланту не помеха.

Пока зрители недоумевали, спорили между собой и восхищались юной Модзо Му, Кинри и Одуванчик наблюдали за происходящим из вагончика у восточной сцены. Они изумленно переглянулись. Одуванчик и Цветочная банда были приглашены вдовой Васу в качестве почетных гостей. Изначально их вагончик предназначался для управляющего, Тесона Васу, но тот изъявил желание остаться в «Великолепной вазе», чтобы ухаживать за старшим поваром Нэфи Эдзуго. Впрочем, слуги шептались о том, что на самом деле Тесон просто боялся лично присутствовать на соревновании.

– Так и знала, что с этой девчонкой что-то нечисто! – воскликнула Одуванчик. – У меня на такие вещи нюх.

– По-моему, это я заметил, что неплохо бы запомнить ее стихи, – парировал Кинри. – А ты в это время была слишком увлечена спором с Ароной.

– Задавака! – Одуванчик показала ему язык.

Почти всю прошедшую неделю они провели вместе, продумывая планы и обмениваясь историями, и успели перейти на «ты» и сдружиться.

Ну надо же: «опытным поваром» Модзо Му оказалась та самая девочка, которую «проверяющие» встретили на кухне «Сокровищницы» в ходе разведывательной операции.

– И чего ее все так боятся? – недоумевал Кинри. – Такая мелюзга не может готовить лучше нашей Мати.

– Она сильнее, чем кажется, – ответила Одуванчик. – Посмотри, как девочка руководит помощниками. Они параллельно работают над различными ингредиентами одного блюда, но соединяет компоненты сама Модзо.

Кинри присмотрелся и кивнул:

– Да, вижу. И что?

– Никто из ее помощников не знает полного рецепта. Помнишь, как девочка бормотала про себя зашифрованные рецепты, а помощникам выдавала только отдельные указания? Таким образом она хранит тайны Суды Му. Весьма умно.

– Хитро, – согласился Кинри.

Действо на сцене приостановилось. Лоло и Сэка тоже настолько удивились юному возрасту наследницы великого кулинара, что даже забыли про сценарий.

А Тифан Хуто тем временем улыбался до ушей. Его секретное оружие произвело запланированный эффект. Скепсис и любопытство непременно заставят людей обратить внимание на его ресторан.

Наконец ведущим удалось успокоить толпу, и Сэка направился к восточному краю сцены, откуда принялся звучно декламировать, словно на конкурсе ораторского искусства в одной из знаменитых хаанских академий. Он и в самом деле лишь недавно поступил на исследовательскую работу в Императорские лаборатории Гинпена, и такая манера была для него естественной.

– Старшего повара действующего чемпиона в последний момент подвело здоровье, поэтому от «Великолепной вазы» выступит запасная участница. Однако не стоит ее недооценивать. Слава – это еще далеко не все. Наша героиня с пяти лет готовила на семью из двенадцати человек, когда ее мать слегла от болезни, а старшие братья и сестры были вынуждены работать в полях. Она не училась по древним фолиантам знаменитых поваров, а осваивала традиционную кухню Кокру тернистым путем: в кабаках, где столовались неотесанные мужланы. На протяжении двадцати с лишним лет она верой и правдой служит клану Васу. Поприветствуем же Мати Фи!

Раздались сдержанные аплодисменты: люди хлопали скорее из вежливости. Хотя Сэка постарался выжать как можно больше из недостаточно обширной биографии Мати, ее послужной список был невелик, а ведущему недоставало драматизма Лоло. Как говорится, без щедрой приправы вкусного блюда не выйдет.

Мати поднялась на восточную сцену. Было заметно, что она сильно волнуется. Зрители не могли не отменить резкий контраст между помощницей повара, вдруг получившей свою минуту славы, и уверенной девочкой-гением. Кое-кто невольно призадумался, действительно ли первенство «Великолепной вазы» заслуженно, или же всему причиной лишь репутация вдовы Васу. Да, эта женщина когда-то обслуживала пир в честь коронации императора Рагина, но вкусовые предпочтения Куни Гару – бывшего разбойника и не слишком утонченного человека – вряд ли можно было считать эталоном.

Казалось, «Сокровищница» победила еще до старта первого поединка.

– Готовы? – спросила Лоло, посмотрев сначала на западную сцену, а затем на восточную.

Модзо и Мати кивнули.

– Итак, начинаем!

На большую ширму позади судей – зачем, интересно, там вообще понадобилась ширма? – сели голубь и два ворона, черный и белый. Неподалеку кружил большой пес, подозрительно похожий на волка.

Увлеченные соревнованием зрители не замечали птиц. А пес, несмотря на внушительный размер, вел себя тихо и дружелюбно, спокойно позволяя детям гладить себя. Видя, что опасаться нечего, родители ребятишек продолжали наблюдать за обеими сценами.

– Руфидзо, для чего ты позвал нас сюда?..

– …как будто у нас других важных дел нет?

– Разве вам не интересно, чем закончится состязание?

– Вот еще, не хватало интересоваться всякими глупостями! Кому какое дело до поваров, когда скоро разразится война, где на кону будут стоять миллионы человеческих жизней?

– Сестры и брат, проявите терпение. Даже во время сурового тайфуна креветки в укромных лагунах продолжают плясать и обхаживать свои пары. Даже когда тысячи цветов гибнут в метель, тасэ-теки под землей мечтают о лете. К чему думать тяжелые думы и трястись над жизнями миллионов, отказываясь от теплой легкомысленной весны, от целительных вод дурачества, от бальзама радости на усталые души и сердца?

– …Что. За. Бред. Ты. Несешь?

– Эх. Ладно, скажу иначе. Помните, как Куни с компанией играли в «Зеркало дурака», сравнивая себя и друг друга с различными растениями и животными?

– Намекаешь, что эти механики… эти члены так называемой Цветочной банды…

– …способны повлиять на судьбу Дара в большей степени, чем Джиа?

– Хочешь сказать, эти повара опаснее для льуку, нежели Фиро? Ты что-то от нас скрываешь?

– Неужели ты…

– Терпение! Мне известно не больше, чем вам. Но я бог, а значит, мне позволено верить в предзнаменования.

Модзо Му металась по западной сцене. Прыгала туда-сюда, словно голодный дятел в поисках дерева поудобнее, отдавала команды помощникам, проверяла ингредиенты, пробовала соусы, а затем вновь возвращалась в центр. Полдюжины работников приносили ей тарелки с частично приготовленными ингредиентами, и девочка критически оценивала их работу, иногда недовольно отсылая переделать. По уровню дисциплины кухня напоминала военный лагерь, где каждый твердо знал свои обязанности.

Наконец, удовлетворившись приготовлениями, Модзо Му взобралась на табурет перед столом, взяла наточенный до блеска стальной нож и с удивительным проворством принялась резать, кромсать, рубить, скоблить, прокалывать, чистить и шинковать. Ее движения были столь легкими и уверенными, что напомнили зрителям о кокруских танцорах с саблями.

Лоло и Сэка расхаживали по главному подиуму, поглядывая то на одну боковую сцену, то на другую. К ним присоединилась одна из судей, госпожа Гина Кофи, полная аристократка средних лет, известная гурманка. В ее клубе кулинарных критиков состояли представительницы старейших домов Гинпена; они обменивались мнениями на чайно-поэтических вечерах и в личных беседах. Считалось, что вердикт клуба Гины мог решить судьбу любого нового ресторана в городе.

– Госпожа Кофи, прокомментируйте, пожалуйста, что происходит на кухне «Сокровищницы»? – попросила Лоло, поднеся к губам Гины громкоговоритель из бамбука и шелка, чтобы зрители могли услышать ее тихий голос на фоне шума, доносившегося с обеих кухонь.

– Гм, должна признаться, что я в некотором замешательстве. – Поначалу Гине Кофи было неловко говорить в трубу, но она быстро привыкла. Зрители внимали каждому ее слову. – Я должна отметить филигранную работу с ножом, но пока не могу понять, что за блюдо готовит Модзо. Как вы знаете, черные перепела – большая редкость; их ценят не только за нежное мясо, но и за лечебные свойства костей.

– Удивительно, что «Сокровищнице» удалось раздобыть несколько десятков этих птиц!

– Безусловно. По-моему, даже в самые роскошные рестораны поставляют не более пяти штук зараз. Когда мой муж, барон Кофи, был еще жив, в «Прыгающем крубене» всегда оставляли для него перепелочку.

– Похоже, бо́льшая часть птицы отправляется в отходы! – воскликнула Лоло.

Модзо брала по одному перепелов размером с кулак и ловко делала надрезы. Зрители увидели, как девочка вынимает из них что-то и кладет в фарфоровую миску, а остальную тушку выбрасывает в мусорное ведро.

– Это меня и смущает, – сказала Гина. – Обычно у черных перепелов используют мясо или кости. Где это видано, чтобы… постойте! – Она остановилась на краю сцены, наклонилась и присмотрелась, прикрыв глаза рукой от солнца. – Да это же все сплошь самцы! Повар извлекает их семенные железы!

Услышав это, Сэка и многие мужчины из числа зрителей скривились. Кое-кто из женщин рассмеялся.

Семенные железы петухов часто подавали в кабаках Кокру и Фасы, но в традиционной хаанской кухне они не использовались.

– Весьма… необычный выбор, – промямлил Сэка.

– Зато какой интригующий! – воскликнула Гина. – Там в углу можно увидеть помощника, извлекающего икру из глубоководных нефритовых крабов. А чуть дальше разрезают слоевища водорослей, известных как хвосты дирана, в поисках семенных коробочек. Вы наверняка знаете, что семена можно найти лишь в одном растении из тысячи. Это блюдо выйдет баснословно дорогим!

– Понятно. Думаю, мы увидели достаточно. Давайте взглянем, что творится на другой кухне? – предложила Лоло.

Они с Сэкой проводили госпожу Кофи к восточному краю сцены, хотя той явно не хотелось покидать западный. Дама то и дело оглядывалась.

В отличие от кухни «Сокровищницы», здесь не кипела бурная деятельность. Мати обходилась всего лишь двумя помощниками. Они все втроем теснились в углу спинами к зрителям, как будто опасались, что кто-нибудь увидит, что они готовят.

– Только послушайте, как шкворчит масло! Только посмотрите на это тончайшее тесто! – воскликнула Лоло, всячески стараясь заставить госпожу Кофи переключить внимание на «Великолепную вазу».

Лоло симпатизировала вдове Васу. Когда она была еще безвестной девушкой, находившейся в кабале у другого дома индиго, то обычно водила клиентов в «Великолепную вазу», потому что там персонал по распоряжению хозяйки приглядывал за посетительницами и не позволял пьяным гостям распускать руки. Вдова Васу также давала ей взаймы деньги на уроки танцев и красноречия. «Мы, деловые девочки, должны поддерживать друг дружку», – говорила она.

Естественно, Лоло хотелось, чтобы «Великолепная ваза» удержала титул первого ресторана Гинпена. Кроме того, нельзя чересчур перехваливать одну сторону, иначе действо перестанет быть захватывающим.

Однако госпожа Кофи не знала правил, коим следовали массовые зрелища. Она лишь мельком взглянула на Мати.

– Похоже, команда «Великолепной вазы» готовит пельмени… и жарит их… в масле. – Ее голос затих.

– Гм, не могли бы вы сказать еще несколько слов, чтобы наши дорогие зрители лучше уяснили суть? – попросила Лоло. – Может быть, прокомментируете технику приготовления этого вкуснейшего блюда? Работу команды?

– Ну, насчет «вкуснейшего блюда» говорить пока рано, – ответила госпожа Кофи. – На вид пельмени как пельмени; свинина, лук-шалот для аромата, стократно вымешанное тесто. По-моему, их даже в меню «Вазы» нет.

– То есть… это тоже весьма оригинальный выбор, согласны? – встрял в беседу Сэка.

– Честно признаться, сомневаюсь, что такая простая крестьянская еда…

– Ага, по-моему, в «Сокровищнице» уже готовят что-то новенькое! – перебила ее Лоло, и они с Сэкой аккуратно повели критика на противоположную сторону.

Мати до кончиков ушей залилась краской. Она слышала каждое слово.

Неделей ранее, когда Кинри, Одуванчик и Цветочная банда сообщили о своих находках в «Сокровищнице» Мати, та была потрясена.

Пока все шестеро наперебой рассказывали ей о своих приключениях, Мати слышала лишь названия экзотических ингредиентов, которых сама никогда даже в глаза не видала, кулинарных техник, которыми она никогда не пользовалась, и классических стихов, которые никогда не учила…

– Тихо! – Молодая женщина вскинула руки. – Хватит. Это мой поединок, а не ваш.

Ей всегда казалось, что в Гинпене люди чересчур кичатся своими знаниями. Поэты наградили местных жителей эпитетом «высокопарные». В некотором смысле столица старого Хаана напоминала новый пышный ресторан Тифана: снаружи позолота, а внутри холодный погреб. Мати опасалась, что она тут лишняя.

– Но мы можем тебе помочь, – настаивала Одуванчик. – Там будут готовить весьма изощренные блюда. Нужно, чтобы кто-нибудь расшифровал стихи и уразумел их историю.

Мати не понимала, о чем толкует Одуванчик. Она знала, что самые щедрые клиенты закатывали вечеринки в «Великолепной вазе» не столько ради еды и напитков, сколько ради девочек из «Птичника», которых приглашали с собой. Знала, что роскошный ресторан, который она помогала создать, не имел ничего общего с ее старой таверной в Дзуди. Но какое отношение к кулинарии имели стихи и история?

– Примите нашу помощь, – вторил Одуванчику Види Тукру. – Любое блюдо Модзо Му наверняка впечатлит судей. А потому и вам тоже нужно повысить уровень.

Мати возмутилась. Никому не нравится, когда на него смотрят свысока. Да, она не умела читать логограммы, не знала наизусть классических стихов, не обладала таким же красноречием, как Одуванчик и Види. Но даже в самом высокопарном ресторане главное – еда. А в кулинарии она, в отличие от поэзии и истории, знала толк.

– Мои безыскусные руки три года удерживали «Великолепную вазу» на вершине, – сказала она, пытаясь скрыть обиду, однако это у нее получилось плохо. – Думаю, еще на несколько лет моего уровня хватит.

Остальные переглянулись.

– Мы не это имели в виду, – виновато произнесла Одуванчик.

– Мати, – попытался убедить ее Кинри, – я правда думаю…

Но Мати отмахнулась от них:

– Я готова к состязанию. Сама как-нибудь разберусь с Модзо Му.

Из десяти коронных блюд старшего повара Нэфи Эдзуго Мати умела готовить одиннадцать – нет, вы не ослышались; дело в том, что она самовольно вносила в меню изменения. Чтобы проделать путь от судомойки до помощницы старшего повара в лучшем ресторане Гинпена, нужно знать некоторые фокусы.

В ряде этих кушаний, благодаря которым «Великолепная ваза» и заслужила свою репутацию, использовались редкие ингредиенты, не закупавшиеся в огромных количествах. По правде говоря, как и многие старые рестораны, «Великолепная ваза» с течением лет вошла в период небольшого застоя, и клиенты все реже заказывали эти коронные блюда.

Мати сразу же послала Кинри и других подсобных работников на рынок за продуктами. Ей хотелось немедленно попрактиковаться.

Работники вернулись с пустыми корзинами. В продаже не оказалось ничего нужного.

Проклиная невезение, Мати разослала их по всему Хаану, отправила в маленькие города и на фермы, надеясь, что Близнецы окажутся к ней благосклонны. Даже проведя в Хаане много лет, она все равно больше полагалась на Рапу и Кану, покровительниц старого Кокру, чем на местного бога Луто. Но торговцы и фермеры все как один утверждали, что еще несколько дней назад какие-то люди из Гинпена, явившись с целыми мешками золота, скупили все продукты и специи, которые требовались Мати, заплатив за них во много раз больше рыночной стоимости.

Было понятно, что это постарался Тифан Хуто. Он не просто набил закрома «Сокровищницы» редкими ингредиентами, но и лишил «Великолепную вазу» продуктов для ее коронных блюд. Ради этого он, вероятно, и приходил обедать в «Вазу» в тот судьбоносный день. Изучал, что может выставить противник.

Мати молилась Близнецам, богиням своей родины, а также Луто, покровителю этой земли; она молилась Руфидзо, всегда приходившему на помощь нуждающимся, и даже Фитовэо, богу войны – почему бы и нет? Она знала, что к нему обращаются кашима перед Великой экзаменацией. Война есть война, и не важно, ведется она с помощью щита и меча или половника и сковородки.

Но сколько бы Мати ни молилась, найти нужные ингредиенты не получалось.

Снова пришел Кинри, объясняя, что у них с друзьями есть мысли насчет того, как ей помочь. На этот раз Мати решила не упрямиться и выслушать, но поскольку никто, кроме нее, не был поваром, то предложения высказывались совершенно фантастические – с использованием машин и прочих хитрых устройств. Типично для тех, кто ничего не смыслит в кулинарии.

Нельзя было паниковать, равно как и полагаться на искренних, но неопытных друзей. Мати с детства уяснила одну вещь: если дела не клеятся, возвращайся к тому, с чего начала.

В Кокру она всегда следовала старинной привычке откладывать на черный день миску риса. Другие женщины посмеивались над ее старомодностью, но эти запасы нередко позволяли прокормить семью, если новый урожай задерживался. Поступив на работу к вдове Васу, когда «Великолепная ваза» была еще простой таверной в Дзуди, Мати обнаружила, что из-за постоянной смены старших поваров и погони за модой в меню насчитывалось добрых триста позиций. Мати отказалась от новомодных блюд и вернулась к простым жирным пельменям и дешевой водке из сорго. Традиционной кухне нет равных, ведь она проверена временем. Делай то, что умеешь, усердно трудись, никого не слушай – и тебе непременно воздастся.

Поэтому теперь Мати упрямо раскатывала и нарезала тесто на конкурсной сцене, смешивала начинку из жирной свинины с соленой креветочной пастой (поскольку людям, что бы они ни говорили, нравится жирное и соленое) и лепила пельмени так, как учила ее мама (никаких хитроумных узелков, защипнуть пальцами – и все). Затем она обжаривала их на сковороде так, как показывал отец (аккуратно кладем в кипящее масло под небольшим углом от себя, чтобы не забрызгаться, но и слишком далеко тоже не отстраняемся).

К окружающим она не прислушивалась.

– Похоже, «Великолепная ваза» уже готова представить судьям закуску! – воскликнула Лоло.

Мати поднялась на главную сцену. За ней следовала Лодан, держа тарелку, покрытую банановыми листьями. Последним шел Кинри с узкогорлым сосудом. Мати попросила их обслужить судей, потому что сама хотя и храбрилась, но все-таки слишком волновалась и хотела, чтобы в случае чего близкие люди, как она сама выразилась, «унесли меня со сцены, если я вдруг хлопнусь в обморок».

– Пахнет аппетитно! – сообщила Лоло.

Хотя она много лет питалась в лучших ресторанах в компании весьма утонченных клиентов, сытная кабацкая еда до сих пор была ей особенно по душе. Вкус молодости не забывается.

– Жду не дождусь, когда вновь попробую этот соус из перца и кокоса, – добавил Сэка. – Должен признаться, давненько уже я его не вкушал.

Госпожа Кофи лишь молча сморщила нос.

Лодан подняла банановые листья, продемонстрировав ровные ряды идеально зажаренных золотистых пельменей, щедро набитых сытной начинкой.

Мати и Лодан двинулись вдоль длинного стола. Мати палочками длиной с локоть брала пельмени и клала их на тарелки перед каждым из двенадцати судей. Затем наливала по ложке острого перечно-кокосового соуса. Следом Кинри наливал судьям по пиале крепкой сорговой водки из домашнего перегонного куба Мати. Как и пельмени, этот забористый крестьянский напиток уже много лет не подавали в «Великолепной вазе».

Одним из судей был десятилетний мальчик, который, разумеется, отказался от водки в пользу чая. Когда Мати и Лодан закончили обслуживать остальных судей, он окликнул их:

– Можно добавки?

– Конечно, – отозвалась Мати.

Мальчика звали Пимиэ, он был гениальным игроком в кюпу. От его просьбы на душе у Мати полегчало. Дети зачастую оказывались самыми честными критиками.

Последние пельмени ушли ведущим, Лоло и Сэке.

– Спасибо, повар, – поблагодарила Лоло.

Толпа зачарованно следила за ней. Она держала пельмень палочками и макала его в соус не менее изящно, чем каллиграфы обращаются с кистью.

Наполовину прикрыв лицо длинным свободным рукавом, ведущая вонзила в пельмень свои жемчужные зубки.

– Мм, – произнесла она, опустив рукав и жмурясь от удовольствия. Ее сложная прическа под названием «Мюнингский шпиль» покачнулась, как тонкая шея журавля. – Весь день бы их ела.

Ее лицо сияло от удовлетворения, даже сама поза как будто источала радость.

Многие в толпе мечтательно вздохнули. Немудрено, что за право отобедать в компании этой красотки богачи не жалели денег: тут кто угодно раскошелится.

Затем Лоло отпила сорговой водки. От одного лишь глотка ее бросило в жар, а глаза едва не вылезли из орбит. Закашлявшись, она снова прикрылась рукавом; из глаз брызнули слезы.

– Вот это горлодер, – прокомментировал Сэка, вежливо отказавшись от напитка, когда Кинри ему предложил.

Лоло понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Говорят, сорговую водку особенно жаловал Гегемон, – проговорила она чуть хрипло. – Теперь понимаю, почему ее называют напитком героев.

Мати благодарно улыбнулась девушке за изящную попытку придать особый колорит ее простому блюду. Видя, как судьи поочередно кусают пельмени, жуют и довольно кивают, она все больше обретала уверенность.

– Я давно не пробовала такой бедняцкой еды, но должна признать, что покорена ее крестьянским очарованием, – заявила госпожа Кофи. – Простые повседневные ингредиенты в этом блюде обрели новую жизнь. Начинка сытная, имеет богатый вкусовой профиль, приправлена просто, но смело; тесто мягкое, липкое и сформировано с примитивной искренностью. Пельмени идеально прожарены, а острый перечно-кокосовый соус прекрасно дополняет вкус. Сорговая водка, крепкая и жгучая, словно бунтует против вкусового режима пельменей. Это совершенно неожиданное, но весьма органичное сочетание.

– Госпожа Кофи, ваша речь не менее аппетитна, чем само блюдо, – заметила Лоло.

– Полагаю, именно поэтому «Великолепная ваза» и решила представить судьям это блюдо, – сказал Сэка. – Это дань уважения скромному происхождению императора Рагина и борьбе с тиранией, которую он вел вместе со своим другом Гегемоном.

Ассоциация Сэки была несколько притянута за уши, но зрители все равно понимающе заахали и заохали. Мати буквально просияла от счастья.

Остальные судьи, в свою очередь, тоже похвалили блюдо.

Последним высказался юный Пимиэ:

– Почти так же вкусно, как у мамы.

Все рассмеялись, а пуще остальных – Мати. Из всех хвалебных слов эти особенно ей запомнились.

Пока Мати угощала судей закуской, Модзо Му продолжала готовить на кухне «Сокровищницы». С центрального помоста она руководила помощниками в восьми кухонных секциях одновременно. Стремительно перепрыгивая от печи к жаровне, от сковороды к раковине, от разделочной доски к ступке, она крутилась, словно маленький вихрь: размешивала, разливала, взбивала, прокалывала, мяла, пробовала на вкус, переворачивала ингредиенты, так что зрители порой не понимали, один это человек или целый отряд.

Наконец, как только Мати с поклоном удалилась со сцены под аплодисменты судей, Модзо Му протерла последнюю тарелку и кивнула ведущим, показывая, что готова.

– Давайте посмотрим на чудесное блюдо, приготовленное наследницей Суды Му… – начал Сэка, но Модзо внезапно прервала его, запев не по возрасту взрослым голосом:

– Не дает мне покоя твой голос,

Как нарыв, что никак не проходит.

Твой смех – как в сердце заноза,

И никак ее не достать.

О, беспощадная Рапа

Тебя сотворила прекрасной,

Жестокосердная Кана

От тебя защиты не даст.

Молчи, дорогая, ведь в жизни

Ты одна у меня уязвимость.

Обманут слова, но не руки,

В музыку ноты сплетая.

Волной на меня нахлынет

Океан, озаренный луной.

За Модзо следовала целая вереница помощников с аккуратно оформленными тарелками. Не переставая петь, девочка забралась на главную сцену, прошла мимо опешивших Сэки и Лоло и, дойдя до середины, торжественно повернулась к зрителям и объявила:

– Представляю вашему вниманию блюдо по рецепту моего прапрапрадеда Суды Му, которое не вкушал никто со времен древних королей Ксаны: оно называется «Музыка рук».

– Потрясающе, – прошептала Одуванчик со своего насеста в крытом фургоне.

– Чем восхищаешься? – немного сердито бросил Кинри. – Ты ведь даже не видела, что у нее там.

– Ты что, прослушал стихи и название блюда? – спросила девушка. – «Музыка рук» – это же поэма Сузарэ, великой вообразительницы.

– Ага, пропустил я этих вообразителей, – признался Кинри. – У них сплошь какие-то сопливые стишки про любовь.

– Типичный парень, – буркнула Одуванчик. – И в учебе разгильдяй.

– Кто бы говорил. Ты вот про деление Мэташи ничего толком не помнишь…

– Ну и ладно! У нас просто разные интересы. – Одуванчику нравилось спорить с Кинри. Прежде никто, кроме Айи, не разговаривал с ней на равных. Она продолжила тоном поднаторевшего в учении специалиста: – Если изучать только войны и политику, многое упустишь. Сузарэ была ученицей Накипо; она написала несколько поэтических циклов, посвященных таинственной придворной даме из Ксаны, в которую была влюблена. Эта дама известна лишь по прозвищу Джито Белые Рукава. До нас дошли только фрагменты поэм, но исследователи сходятся во мнении, что Сузарэ вывела на новый уровень присущие творчеству Накипо сложные образные загадки с логограммами ано. Одна из немногих образованных женщин далекого Крифи, она также была виртуозным музыкантом и изобрела нотную систему…

– Хватит, – взмолился Кинри. – Какое отношение все это имеет к кулинарии? Если только ты вдруг не расшифровала код соперников, вся эта любовная лирика нам сейчас ни к чему.

– Ты говоришь прямо как моя сестра, – критически бросила Одуванчик и вздохнула. – Но она хоть и не любила любовные истории, зато сама пережила такую, что не описать стихами… Сузарэ ей бы наверняка понравилась…

– У нас тут, вообще-то, кулинарный конкурс!

– Ладно! В высокой кухне считается, что блюдо должно пробуждать все пять чувств. А лучшие блюда взывают также и к шестому чувству, часто называемому «наслаждением разума». Это значит, что еде следует стимулировать не только тело, но и ум, благодаря литературным и художественным отсылкам, дополняющим физические ощущения.

– То есть эта «Музыка рук» пробудила в тебе наслаждение разума? Звучит нелепо. Надеюсь, что судьи на это не купятся.

– Невежа!

– Выпендрежница!

Они продолжали спорить, пока на сцене шла презентация блюда.

– Настоящее произведение искусства! – воскликнул Сэка.

Лоло не могла с ним не согласиться. Презентация блюда Модзо так поразила ее, что она даже забыла обменяться мнениями со вторым ведущим и описать кушанье зрителям.

К счастью, от необходимости говорить ее избавило новое изобретение. Вот уже много лет хаанские естествоиспытатели, особенно моделисты, изучали манипуляции со светом при помощи зеркал. Даже великий Луан Цзиаджи занимался исследованиями в этой области. Одно из последних изобретений состояло из набора линз и зеркал, устанавливаемых вокруг лежащего на столе предмета таким образом, что многократно увеличенное изображение предмета проецировалось на ширму. Его уже широко использовали в лекционных залах Гинпена, чтобы даже учащиеся, сидевшие на задних рядах, наглядно видели, что демонстрирует лектор.

Такие же проекторы-увеличители были расставлены на главной сцене и в кухонных кулинарных секциях. Пока помощники Модзо обслуживали судей, дополнительную тарелку водрузили на небольшой белый пьедестал – так называемую «сцену для образцов». При помощи нескольких зеркал на тарелку был направлен сильный поток света, как на актеров в театре, и гигантское изображение тарелки тут же появилось на белой ширме позади судей (той самой, где, не привлекая к себе внимания, сидели голубь и во́роны).

Толпа притихла в восхищении.

По краю тарелки выстроились восемь съедобных скульптур, каждая – абстрактное воплощение одного из божеств Дара. Середину тарелки занимала хитрая мозаика из клейкого риса и водорослей, изображающая ровные фермерские поля, пруды, леса и луга с высоты птичьего полета. Это блюдо создавалось по тому же принципу, что и «Дара в грозу», но отличалось еще большей утонченностью. Если «Дара в грозу» было амбициозным, но отчасти робким порывом несдержанности, то «Музыка рук» источала уверенное спокойствие и стойкую гармонию.

Пока зрители и судьи, разинув рты, таращились на тарелки, Сэка и Лоло расспрашивали Модзо, дабы получить у повара комментарии. Наконец они вернулись к проектору-увеличителю и принялись объяснять собравшимся суть.

– «Музыка рук» восславляет бессмертную любовь, описанную в поэме Сузарэ, – сказал Сэка. – Музыка здесь основная тема, а боги – музыканты. Эту закуску из риса и морской капусты требуется вкушать под аккомпанемент божественного оркестра из восьми секций.

– Вы можете видеть на тарелке, – продолжила Лоло, – восемь добавок, символизирующих восемь групп музыкальных инструментов и их богов-покровителей. На севере у нас шелковая группа струнных, которую представляет Тацзу, правитель соленых волн, а также звуковых волн, создаваемых струнами. – Она указала на легкую полупрозрачную конфету из витого сахара. Тонкие карамельные нити скручивались в блестящий на солнце вихрь.

– Когда вы кусаете, струны вибрируют, соприкасаясь с языком и нёбом, исполняя музыку сладостного наслаждения, – добавил Сэка.

– Здесь использован не простой тростниковый сахар, – пояснила Лоло. – Это ледяной сахар, благодаря чему музыка звучит поистине божественно.

Толпа восхищенно ахнула. Белый сахар сам по себе был дорогим деликатесом; его изготавливали из сахарного тростника и обжигали добела на костяных углях. Для получения ледяного сахара требовались угли от храмовых жертвенных животных.

– На северо-востоке бамбуковые инструменты отдают дань Киджи, богу воздуха и повелителю дыхательных трубок, – промолвил Сэка. – Трубки сделаны из полых побегов бамбука, замаринованных в яблочном уксусе, и имеют форму знаменитых мингенских флейт, изобретенных На Моджи. Установленные на воздушных змеях, эти флейты исполняют музыку божественных ветров.

– Эти миниатюрные флейты изготовлены просто филигранно, – добавила Лоло, – но вы еще сильнее удивитесь, когда узнаете, что бамбук был собран на самой горе Киджи. Суда Му восхвалял бамбук горы Киджи за невиданную нигде более воздухопроводимость.

Зрители растерянно зашептались. Каким образом «Сокровищница» добыла ингредиенты из Неосвобожденного Дара?

Тифан Хуто был доволен, как кот, обожравшийся лунной форели. Побеги бамбука произвели должное впечатление. «Сокровищница» была не просто богата; ее хозяин мог достать ингредиенты, недоступные более никому. Ресторан Тифана Хуто предлагал клиентам невиданные и неповторимые кулинарные впечатления.

Сэка и Лоло продолжили описание в той же манере, рассказывая о каждой из уникальных добавок. Деревянные инструменты олицетворяли ножки светящихся грибов-гомункулов, сложенные в виде пластин ксилофона; каменные инструменты символизировали семенные железы черных перепелов, вычищенные в форме чаши-эхо и наполненные икрой морского огурца; глиняным инструментам соответствовали вылепленные в виде окарин кусочки целебной съедобной глины с предгорий Рапа, особенно полезной для беременных; растительные инструменты были представлены уже упомянутыми редкими коробочками водорослей и кокосовой стружкой; инструменты из кожи и шкур – пятьюдесятью видами шкварок из кабана с острова Полумесяца; а металлические – тяжелой золотистой икрой глубоководного нефритового краба.

Зрители и судьи с восторгом таращились на Модзо Му. Теперь уже больше никто не воспринимал ее как простого ребенка.

– Почему грибы олицетворяют деревянные инструменты? Что у них общего? – возмущался Кинри.

– Древние ано верили, что грибы растут на мертвой древесине и пропитываются ее духом, – объяснила Одуванчик.

– А крабовая икра? Где же в ней металл?

– Крабовая икра золотого цвета, а золото – металл, – ответила девушка. – Кроме того, логограмма «золотая икра» пишется с семантическим корнем «металл»…

– Все равно я считаю, что это притянуто за уши. Если твои ингредиенты должны подражать музыкальным инструментам, то надо…

– Это образное представление! У тебя, видать, совсем плохо с воображением, раз ты все только в прямом смысле слова понимаешь!

– Ты вообще за кого болеешь?!

– Просто я, в отличие от тебя, разбираюсь в высокой кухне!

Молодые люди сердито таращились друг на друга глазами-блюдцами, пока не расхохотались.

– Ладно, признаю: это блюдо выглядит потрясающе, – произнес наконец Кинри.

– А я признаю, что интерпретация «камней» несколько… гм… – Одуванчик покраснела, но вдруг приобрела серьезный вид. – Однако главная проблема этой закуски состоит в том, что она слишком обезличена. Любовь Сузарэ к Джито Белые Рукава была томительной, пропитанной тоской, и не имела ничего общего с громкой политической пропагандой Мапидэрэ.

– Думаю, что и со вкусом тоже возникнут проблемы, – покачал головой Кинри. – Не знаю, чем они приправили глину, но вряд ли ее вкус будет богаче, чем у наших золотистых пельменей в свежем перечно-кокосовом соусе.

– Кажется, жюри так не считает.

– «Музыка рук» в первую очередь впечатляет и изумляет редкостью ингредиентов и поварской техникой. Но в кулинарном состязании главным все-таки должен оставаться вкус. Как вы там с Види говорили? Ах да: «Чтобы взвесить рыбу, нужно сперва ее попробовать».

Судьи на главной сцене неловко переглядывались, не решаясь разрушить палочками удивительные произведения искусства на тарелках.

В итоге первым отважился маленький Пимиэ. Он разломил пухлый сахарный завиток и, не кладя отломившиеся струны на липкий рис, отправил в рот. Миг спустя ребенок улыбнулся до ушей.

– Кто сказал, что дети не умеют готовить? – крикнул он Модзо Му, подняв большой палец.

Модзо улыбнулась в ответ.

Посмеиваясь, остальные судьи тоже приступили к еде. Вскоре над длинным столом понеслись похвалы.

– Грибы-гомункулы идеально приправлены! Придутся по вкусу самому владыке Луто!

– Никогда не ел таких вкусных побегов бамбука! Маринад раскрывает вкус гор так же изящно, как Лурусен обслуживал правителей Кокру!

– Клянусь Близнецами, эта глина бесподобна…

– Погодите, это вы еще кабаньих шкварок не пробовали. Текстура великолепная: все равно что лизнуть переплет древней книги ано…

– Семенные коробочки хвостов дирана просто невероятны. От одного укуса перед глазами встает залитое лунным светом море, по берегу которого бродили госпожа Сузарэ и Джито Белые Рукава…

– Кто-нибудь пробовал исполнить музыку на сахарных струнах? Наклонитесь поближе, ударьте по ним палочкой и прислушайтесь. Только не бейте слишком сильно. Слышите?

– О да, слышу! А попробуйте постучать струнами по зубам! Бесподобная музыка отзовется прямо в ваших костях…

– А еще… а еще… Постучите струнами по разным зубам! Слышите, ноты отличаются! Уму непостижимо! Это блюдо весьма изобретательно передает чувственную красоту поэмы Сузарэ! Только взгляните, как уложен рис, – разве это не похоже на прекрасные изящные руки?

Лоло и Сэка стояли, разинув рты. Комментарии были излишни; судьи выполняли всю работу за них.

– Никак члены жюри устроили между собой состязание на самую нелепую и пафосную похвалу, – с отвращением прошептал Кинри.

Одуванчик решила промолчать. Видя, как сникли вдова Васу и Мати, она просто не могла ответить что-нибудь в духе «А ведь я же говорила!». Пока зрители пускали слюнки, глядя на прекрасное блюдо на экране, а судьи наперебой высказывали свое восхищение, Мати в самом прямом смысле слова пожухла у себя на кухне, как будто пытаясь скрыться прочь с глаз людских.

– Поверить не могу. Чтобы сахарные струны исполняли музыку, когда ими стучишь по зубам? Да быть такого не может, – бормотал Кинри.

– Твоя беда в том, что ты думаешь, будто взвешивать рыбу и пробовать ее – одно и то же, – ответила Одуванчик.

– Что ты имеешь в виду?

– Чтобы взвесить рыбу, нужны всего лишь надежные весы, но для вкуса справедливой меры нет. Чувствами управляют эмоции. Если ты кого-то любишь, то этот человек кажется тебе красивым; когда слышишь знакомую с детства песенку, тебе становится приятно; если запах или вкус напоминают о родном доме, то они трогают за душу.

– Но не может ведь комок глины и в самом деле быть вкусным…

– Почему? Как-то раз я разыграла отцовских друзей. Они пришли на званый ужин к импе… к нам домой, и отец собирался подать им особое пиво из росистого риса, выращенного на берегах водопадов Руфидзо в Фасе. Я украла кувшин – в первую очередь потому, что мой брат тоже хотел попробовать, – перелила дорогое угощение в другой сосуд, а вместо него налила обычного рисового пива из комнаты слуг. Слышал бы ты, как гости нахваливали это пиво: «Какое светлое!»; «Как согревает!»; «Что за вкус, недаром напиток сей ценится на вес золота!».

– Может, друзья твоего отца просто в пиве не разбираются.

– Вообще-то, многие из них считались знатоками и ценителями.

– То есть они лгали, чтобы польстить хозяину дома?

– Вовсе нет. Думаю, они действительно чувствовали разницу. Как я сказала, вкус и вес – разные вещи. Тут дело в ощущении, в памяти, в ассоциациях, которые пробуждают чувства. Еще до того, как ты попробуешь что-либо языком, твой разум уже приправляется ожиданиями.

– Значит, с судьями сейчас происходит именно это?

– Да. Если не знать, чем символично название блюда Модзо Му, и есть его с завязанными глазами, «Музыка рук» вряд ли покажется вкуснее пельменей Мати. Но высокая кухня опирается на иные принципы. В этом блюде все устроено так, чтобы услаждать разум. Еще до первой пробы твой разум зачарован красотой подачи и кропотливым трудом, вложенным в подготовку ингредиентов; он отзывается на романтическую историю госпожи Сузарэ и ее возлюбленной, видя в этом блюде многослойную изысканность, культуру и историю.

– Но это же все… мнимые удовольствия. Ненастоящие.

– Как это ненастоящие? Несмотря на то что у меня дома готовят любые мыслимые блюда, я никогда не пробовала ничего вкуснее свежих семян лотоса с озера Тутутика, потому что в детстве меня возила туда старшая сестра, и теперь я всякий раз вспоминаю о ней, когда ем лотос. Кинри, услада разума идет от любви – к сестре, родителям, друзьям, родине, литературе, самой красоте. В ту поездку я встретила на озере Тутутика одну замечательную женщину, которая меня этому научила. Благодаря любви мы способны пробовать рыбу, а не только взвешивать ее. Поэтому, чтобы усладить разум, лучше всего рассказать историю о любви. В этом суть любого великого искусства, включая кулинарию.

Когда Лоло и Сэка вышли к зрителям, чтобы огласить результат поединка закусок, в исходе мало кто сомневался.

– Финальный счет… одиннадцать-один в пользу «Сокровищницы»!

Вдова Васу встретила вердикт с каменным лицом, поджав губы. А Тифан Хуто вовсю ликовал: кажется, если бы владелец «Сокровищницы» улыбнулся еще чуть шире, у него отвалилась бы верхняя половина головы.

Мати благодарно посмотрела на юного Пимиэ, отдавшего единственный голос за «Великолепную вазу», и мальчик с воодушевляющей улыбкой кивнул ей в ответ.

Зрители аплодировали решению судей. Модзо Му гордо, как победивший в сражении генерал, вернулась на кухню. Мати, напротив, тихо спустилась со сцены, пряча лицо от зрителей. Многие решили, что бедняжка, стыдясь результата, решила побыть одна, чтобы собраться с силами, и жалели ее.

Лодан обняла Мати, и они о чем-то зашептались. Затем Лодан хлопнула ее по спине. Мати вскарабкалась в первый крытый фургон, где прятались Кинри и Одуванчик. Они неловко умолкли, не зная, как утешить повариху.

К их удивлению, Мати вовсе не выглядела побежденной. Казалось, с ее плеч упал тяжкий груз.

– Если будем и дальше делать по-моему, нас разнесут в пух и прах. Давайте теперь попробуем по-вашему, – заявила она.

– Уверена? – спросил Кинри, не желая уязвить гордость собеседницы.

Мати решительно кивнула:

– Порой нужно придерживаться того, что хорошо знаешь, а порой – отринуть все и начать заново. Если при помощи моего метода победу не завоевать, придется научиться чему-то новому.

Глава 38

Покорность

Тем временем в Крифи

Танванаки смотрела на коленопреклоненного Ноду Ми.

– Ты уверен?

– Абсолютно. – Нода Ми коснулся лбом земли. – Через два месяца, еще до нового урожая, на Дасу закончатся запасы продовольствия. Деревни снабжались за счет запасов из Дайе.

– Можешь идти, – сказала пэкьу.

– Благодарю, вотан. – Министр не сразу поднял голову, прежде чем встать.

Не разгибаясь, он отошел от Танванаки, пока не оказался у выхода из Большого шатра. И только тогда он развернулся и скрылся снаружи.

Этнические чистки фактически парализовали местный чиновничий аппарат. К настоящему моменту министры Укьу-Тааса, набранные из числа коренных жителей, превратились по сути в глашатаев, лишь объявляющих о новых невзгодах, обрушившихся на их землю, но не способных ничего с этим поделать.

Танванаки повернулась к оставшимся в шатре танам: Кутанрово Аге, которая сидела с равнодушным видом, Гозтан Рьото, по лицу которой вообще ничего нельзя было понять, и Воку Фирне, выглядевшему весьма озабоченно.

– Если немедленно урезать пайки, – произнес Воку Фирна, – то до урожая вполне можем и протянуть.

– Если урежем, местные сразу поймут, что еды не хватает, – возразила Гозтан. – Когда выбор стоит между голодной смертью и восстанием, люди обязательно предпочтут восстание. Никакие угрозы и карательные меры их не остановят.

– Зачем вы сожгли зернохранилища в Дайе? – спросила Танванаки у Кутанрово.

Неделю назад карательные отряды Кутанрово вошли в Дайе, крупнейший город Дасу, где уничтожили храмы, святилища и старый дворец, некогда приютивший Куни Гару. Чтобы поддержать разрушительный дух, Кутанрово выдала солдатам-льуку тольусу (для местных тольуса была под запретом). В последнее время она злоупотребляла этим, оправдываясь, что очищение от скверны дара – это праздник и солдатам нужно быть ближе к богам.

Но Дайе давно уже нельзя было назвать процветающим городом, и на разгром храмов и скромного дворца не ушло много времени. Один разочарованный наро, накачавшись тольусой, предложил отправиться на городские кладбища и продолжить бесчинства там.

Услышав это, солдаты из числа местных воспротивились. Одно дело жечь и крушить дворцы и храмы: простой люд не испытывал большой любви к разодетым в шелка вельможам и слащавым жрецам. Кроме того, эти грехи, если что, можно было замолить, чем и занимались по ночам солдаты дара, втайне сохранившие миниатюрные фигурки богов. Но осквернение могил простых граждан, нарушение покоя мертвых, поругание тел предков – это для местных последователей Кутанрово было уже чересчур.

Именно поэтому она и приказала им переломать надгробия, раскопать тела своих родных и побросать кости в выгребные ямы. Когда подчиненные отказались, тан выборочно казнила нескольких, чтобы принудить остальных повиноваться. Это привело к бунту, который был жестоко подавлен. В результате оставшиеся мятежники отступили к зернохранилищам, угрожая уничтожить запасы продовольствия, если Кутанрово не сдастся. Она в ответ лишь посмеялась и сама сожгла склады, а с ними – и остатки повстанцев.

– Чтобы другим неповадно было, – ответила Кутанрово.

– Неповадно что именно? – не отступала Танванаки.

– Думать, будто у них есть выбор. Все должны знать, что покорность перед льуку – высшая мера добродетели, – страстно, без всякого почтения к правительнице, заявила Кутанрово, словно бы выступала перед большой аудиторией.

Теперь, куда бы ни отправилась Кутанрово, ее повсюду встречали как живое воплощение самого пэкьу Тенрьо. Наро и кулеки возносили хвалу за то, что благодаря ей льуку вновь почувствовали себя сильными, а местные, желая продемонстрировать лояльность, наперебой выражали свою любовь к этой страшной богине в обличье смертной. В честь Кутанрово возводили святилища, называли детей, а врагов обвиняли в том, что они оскверняют саму ауру тана.

– Они должны покориться, несмотря ни на что – ни на слова-шрамы, ни на свой язык, ни на предков или богов! – продолжила Кутанрово.

Гозтан аж передернуло. Она как будто перенеслась на десятки лет назад, в тот день, который всячески старалась забыть.

Гозтан преклонила колени возле постели, убранной на манер дара, опустив глаза, чтобы не видеть лица жестокого мужчины, возомнившего, будто бы он владеет ею. Этот человек сидел на краю кровати, и в поле зрения Гозтан попадали лишь его стопы.

Они стояли на низкой подставке, завернутые в духовный портрет.

Как же ей хотелось раздавить эти стопы, переломать все пальцы, заставить их обладателя, осквернившего самый священный предмет в доме каждого льуку – изображение последних вздохов предка, – выть от боли и молить о пощаде.

Но она не могла этого сделать. Была вынуждена стоять на коленях и терпеть ласки этого негодяя. От каждого прикосновения по коже бегали мурашки, но нельзя было выражать своего отвращения. Ни в коем случае нельзя.

Мужчина гладил ее по голове, как собаку. Дара закашлялся, и Гозтан напряглась, с ужасом ожидая, что же он сейчас произнесет на своем невыносимо грубом языке – языке, который ей нужно было выучить, если она хотела однажды одолеть пленителя.

– Я буду звать тебя Покорностью, – произнес капитан Датама. – Тебе нравится? Скажи мне.

– Это не путь льуку, – прохрипела Гозтан.

Танванаки, Воку и Кутанрово повернулись к ней.

– Это неправильно, – добавила она уже ровным голосом. – Из местных не сделать льуку. Этот план обречен.

– Кто сказал, что я собираюсь сделать из них льуку? – презрительно бросила Кутанрово. – Как, интересно, они станут льуку, если в них нет ни капли нашей крови?

– Тогда чего же ты хочешь?

– Я же объяснила: покорности. Как только они всецело подчинятся нам, то станут арукуро токуа, живыми мощами, движимыми лишь ветром нашей воли.

Гозтан зажмурилась. Картина, нарисованная Кутанрово, была отвратительна. Только морально уродливый человек мог сравнить подавление духа рабов путем осквернения их святынь с детской игрой и тайным искусством шаманов.

– Если мы не раздобудем еду, – заметил Воку Фирна, – то скоро у нас будет целый остров живых мощей.

– Так попросите еще у этой трусливой курицы Джиа, – отмахнулась Кутанрово.

– Два месяца назад мы уже просили, – сказала Танванаки. – И, сделав это еще раз, продемонстрируем свою слабость. И что, если она откажет?

– Не откажет, – уверенно заявила Кутанрово. – Разве овцы отказываются от дойки или стрижки? Дара-рааки трусливы по своей природе.

– Даже если ты права, для чего тебе покорные рабы? – спросил Воку Фирна. – Урожая уже не будет, потому что твои солдаты и охотники вытоптали поля, а молодых крестьян, которые должны были трудиться на уборке, ты затащила в свои карательные отряды. На обоих островах почти не осталось целых храмов и святилищ, крушить больше нечего…

– Я бы не была столь уверена, – перебила его Кутанрово. – Если поискать, можно много всего обнаружить. Могилы предков, обычаи и устои, семейные узы… Можно без конца находить новые вещи для уничтожения, и чем больше они уничтожат, тем бездушнее и покорнее станут.

– Но должна же быть какая-то цель, – с надрывом произнес Воку Фирна. – Боги направили нас сюда не только для того, чтобы все порушить!

– Разумеется, – ответила Кутанрово. – Очистившись, дара смогут вступить в нашу армию. Им не стать льуку, но это еще не означает, что они не могут сражаться за нас.

– Собираешься атаковать центральные острова с войском истощенных, сломленных крестьян? – опешила Танванаки. – Да ты никак спятила?!

Нельзя было не признать, что Кутанрово не просто тронулась умом. Танванаки в очередной раз задумалась, не безопаснее ли просто убить тана. Неистовство, в которое та вгоняла наро и кулеков, выходило из-под контроля и угрожало всем льуку в Укьу-Тааса.

– Вотан, по-моему, у вас и помимо войны хватает поводов для беспокойства. – Кутанрово посмотрела на нее в упор.

Танванаки не отвела глаза. Воку Фирна и Гозтан переглянулись.

На лицах всех четверых отразился полный спектр эмоций: надменная самоуверенность, абсолютное замешательство, проблески понимания, неожиданная догадка, презрительное отвращение.

– Понятно. – Пэкьу помрачнела и сдалась. – Понятно.

Через два года сквозь проход в Стене Бурь должны были подойти подкрепления льуку, возможно во главе с самим Кудьу, братом Танванаки. Трудно было представить, что Кудьу спокойно признает власть сестры. Противостояние за право наследования неизбежно, и тут позиции Танванаки могли серьезно укрепиться за счет местных «арукуро токуа», подчиняющихся исключительно Кутанрово. Безумная или нет, Кутанрово прекрасно понимала, куда дует ветер власти.

Когда осознание этого пришло к Воку Фирне и Гозтан, они впали в отчаяние.

С тяжелым сердцем Гозтан вспомнила слова пэкьу Тенрьо: «На войне мы уподобляемся нашим врагам, хотим мы того или нет».

Глава 39

Первый кулинарный поединокЧасть II

Гинпен, пятый месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать четыре месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Хотя Мати отказалась от их помощи, участники Цветочной банды всю неделю не теряли времени даром.

После шпионской вылазки в «Сокровищницу» Одуванчик «забавы ради» попросила их придумать какие-нибудь интересные блюда.

– Дома меня и близко к кухне не подпускают, – сокрушалась девушка.

– Ох, для себя мы простую еду не готовим, – ответила Рати. – Сомневаюсь, что такие продукты на любой кухне в Дара имеются.

– Мы вообще не ищем легких путей, – добавил Види.

– Если бы мы все делали по правилам, то не скитались бы по Островам ни физически, ни духовно, – заключила Арона.

– Так даже веселее, – сказала Одуванчик. – Ну же, покажите мне что-нибудь этакое!

Члены Цветочной банды пригласили их с Кинри в дом, который арендовали, и поделились своими кулинарными методами. Все они вызвали у Одуванчика бурный восторг, и девушка буквально засыпала банду вопросами. В приготовлении блюд использовались удивительные изобретения Рати Йеры, вызвавшие острый интерес Кинри… Впрочем, он признался себе, что пришел в первую очередь потому, что хотел побыть в компании Одуванчика.

Вдова Васу на всю неделю закрыла ресторан, чтобы дать Мати возможность как следует подготовиться. Благодаря этому Кинри и Одуванчик могли каждый день заглядывать в гости к Цветочной банде. У них возникало столько вопросов, что демонстрацию приходилось постоянно прерывать, и она растянулась на несколько дней. Пока Кинри с восхищением изучал невиданные кухонные приспособления, девушка задумчиво чиркала ножом по восковой табличке, оставляя пометки и рисунки.

По прошествии нескольких дней Кинри продолжал постигать основы инженерии Дара на примере механизмов Цветочной банды, а вот Одуванчик взялась за стихи, подслушанные в «Сокровищнице». С помощью Види – главного специалиста по кулинарии и поэзии – она пыталась разгадать шифр. Вдвоем они часами разбирали поэмы, подыскивали замены словам, придумывали анаграммы, подставляли новые семантические корни, изучали историю и этимологию слов, пробовали зрительно и на слух обыграть образы, пытались составлять слова из первых и последних букв строк, анализировали структуру поэм, вдумчиво вычитывали и расчленяли каждое стихотворение… но, к сожалению, так почти ничего и не добились. Одуванчик даже нарядилась ученой и посетила библиотеки нескольких ведущих гинпенских академий, но всякий раз девушка приходила обратно хмурой и в ответ на расспросы о находках лишь качала головой.

Когда изучение стихов зашло в тупик, все вернулись к кулинарии.

Рати с большим энтузиазмом демонстрировала молодым людям свои изобретения. Ей нравилось учить, хотя никогда прежде она этим не занималась. Иногда шальное замечание Кинри или вдумчивый вопрос Одуванчика заставляли мозг пожилой дамы работать в десятке новых направлений, придумывать новые способы, совершенствовать изобретения и экспериментировать. Но изредка, пока Одуванчик и Кинри не видели, она грустно вздыхала, понимая, что ей никогда не позволят официально брать учеников.

Мати, однако, была не в восторге оттого, что Кинри и Одуванчик вдруг решили совать нос в кулинарные дела. Она очень переживала в преддверии состязания и быстро срывалась, когда эта парочка дилетантов беспокоила ее. Поэтому Одуванчик и Кинри решили наблюдать за кухней с расстояния. Одуванчик также подробно расспрашивала Лодан и вдову Васу, но, к удивлению Кинри, почти не интересовалась кулинарными делами, задавая в основном вопросы о биографии Мати и истории «Великолепной вазы». Наконец девушка попросила Кинри сопроводить ее на прогулке по достопримечательностям Гинпена. Кинри охотно согласился – ему самому давно хотелось внимательно изучить город, а возможности не было. Одуванчик нарядилась богатой аристократкой – это было куда проще, чем изображать горничную, – а Кинри прикинулся ее слугой. Вместе они обошли множество чайных домов, как респектабельных, так и захудалых. Одуванчик сиживала в них часами, слушая сказителей и наблюдая за учеными, купцами, аристократами и рабочими. В душу юноши закралось опасение, что эти прогулки никак не относятся к соревнованию, но Одуванчик уверила его, что все это – часть плана.

Одуванчик и Кинри не только изучали кулинарию и осматривали Гинпен. Они также обменивались историями из собственной жизни. Одуванчик пересказывала забавные случаи из детства. По ее словам, она жила в поместье в окружении любящих родственников и строгих учителей, но Кинри не покидало ощущение, будто его спутница чего-то недоговаривает. То и дело в ее речи проскальзывали грустные нотки, взгляд порой становился отсутствующим, а брови хмурились.

В свою очередь, Кинри потчевал спутницу несколько видоизмененными историями о собственном детстве. Он не мог выдать свое происхождение, поэтому старался придерживаться образа беженца из Неосвобожденного Дара. Он вспоминал, как изучал классику ано с Надзу Тей, школьной учительницей из его родной деревни, как спорил с ней и разгадывал логографические загадки, как вместе с другими слугами готовился к пирам льуку, разделывал и украшал туши животных на манер льуку, как отпрыгивал от огненного дыхания гаринафинов, благодаря которому говядина получалась особенно вкусной. Он рассказал девушке, как наблюдал за взлетом крылатых зверей на рассвете, как следил за их маневрами в сумрачном небе. Кинри сравнил гаринафинов с небесными китами, резвящимися в огненном облачном море.

Он даже коснулся давних полузабытых воспоминаний о временах, когда был еще совсем ребенком. Поведал о старом Оге, верном рабе своей матери – однако в версии для Одуванчика этот человек превратился в друга семьи, – который рассказывал ему о Мапидэрэ и Дадзу Цзинду и готовил традиционные блюда Дасу в гаринафиньих желудках. Кинри любил Огу; тот заботился о нем, когда мать воевала, а отцы были слишком увлечены спорами между собой, чтобы уделять внимание ребенку. Когда юноша вспомнил об этом, к горлу его подкатил ком.

– Этот Ога был из знатной семьи? – заинтересовалась Одуванчик. – Как его родовое имя?

– Не знаю, – к своему стыду, признался Кинри.

Рабов и пленников в Укьу никогда не называли полными именами. Для Кинри он всегда был просто «дядя Ога». На миг юноша испугался, что Одуванчик раскусит его обман и поймет, что Ога вовсе не был другом их семьи.

Однако, на его счастье, девушка не стала выпытывать детали.

Кинри хотелось рассказать ей о своей матери, о приключениях Кикисаво и Афир, о том, что льуку вовсе не такие, какими их считают дара. Но он понимал: Одуванчику с детства внушали, что льуку – чудовища, как в той пьесе, что играли Арона и Мота. Он никогда не сможет ей открыться.

Порой Кинри задумывался, чувствует ли Одуванчик, что он утаивает от нее некоторые подробности и не находит сил рассказать правду. Быть может, именно поэтому она тоже не все о себе открывала. Он не знал, как успокоить девушку, как убедить Одуванчика, что ему можно доверять, ибо не мог убедить себя в том, что и сам может довериться ей без опаски.

Впрочем, ему было вполне достаточно просто быть с нею рядом, изучать новаторские кухонные приспособления, наблюдать за полной радостей и горестей жизнью гинпенцев и работать ради общей цели.

В конце концов Кинри так вдохновился изобретениями Цветочной банды, что пошел к Мати. Та никак не могла раздобыть ингредиенты для изысканных блюд из меню старшего повара Нэфи Эдзуго, и Кинри решил, что сейчас самое время убедить ее принять помощь банды.

Но все изобретения Рати и остальных казались Мати набором игрушек, почти не имеющих практического применения.

Кинри был расстроен.

– Вкусная еда подобна хорошей истории, – подбодрила его Одуванчик. – Быстро ее не приготовить.

Несмотря на бурные протесты Тифана Хуто, Лоло и Сэка позволили «Великолепной вазе» взять небольшую отсрочку перед поединком основных блюд. Пока Модзо с командой отдыхали на своей кухне, с любопытством поглядывая на противоположную сцену, команда «Великолепной вазы» полностью разобрала кухню, заменив стандартное оборудование какими-то ящиками и непонятными приспособлениями, выгруженными из крытых фургонов. Один Мота работал за четверых, перетаскивая по два громадных сундука зараз, как будто они были детскими кубиками. Зрители встречали его восхищенными возгласами.

Ранее, когда Мати объявила о смене тактики, вдова Васу весьма удивилась. Ей было невдомек, что у поварихи существовал запасной план. Услышав, что в составлении этого плана участвовали Цветочная банда и Одуванчик, старая женщина недоверчиво покачала головой. Но, увидев отчаянный взгляд Мати, со вздохом похлопала повариху по плечу.

– Даже если свинья уже издохла, лучше делать вид, что она жива. Владыка Руфидзо славится чудесами.

Вдова Васу знала множество кокруских пословиц, которые при тщательном обдумывании не имели смысла. Мати решила, что хозяйка так подбадривает ее.

Цветочная банда в полном составе поднялась на сцену и осмотрела наполовину собранное оборудование.

– Уверены, что получится? – Кинри опасливо отвел в сторону Моту Кифи.

В отличие от остальных, Мота был немногословен, и именно поэтому Кинри больше всего доверял его мнению.

– Один великий генерал как-то сказал, что армия никогда не будет готова настолько, насколько хочется, – развел руками Кифи. – Но воевать-то все равно надо.

– Увы, пора начинать, – как бы извиняясь, обратилась к Мати Лоло. – Тифан Хуто уже несколько раз жаловался, и судьи могут снять с вас баллы за задержку.

Мати окинула взглядом беспорядочно расставленные приборы, которыми не умела пользоваться, но все равно решительно кивнула.

«Буду вести себя так, как будто свинья еще жива».

– Приступим к приготовлению основных блюд! – объявил Сэка.

Изрядно уставшие от ожидания зрители вновь устремили взгляды на сцены-кухни.

Как и прежде, Модзо методично расхаживала вокруг кухонных секций, тщательно все проверяя и раздавая команды, чтобы каждый помощник знал, чем занимается другой.

Кроме того, как заметили особо внимательные зрители, когда помощники заканчивали подготовку тех или иных ингредиентов, Модзо обязательно подходила к ним и как бы невзначай прикрывала от проектора своим телом.

– Что она делает? – прошептала какая-то женщина в толпе.

– Наверное, добавляет секретный семейный соус, – ответила ее подруга.

– Какой еще секретный соус?

– Ты же не думала, что Модзо Му возьмет и раскроет все тайны своего предка? Говорят, Суда Му придумал целую кучу чудесных соусов. Один способен простую воду превратить в куриный суп, а другой возвращает старым засохшим овощам свежесть молодых побегов!

– О, как же хочется воочию увидеть это волшебство!

…

Тем временем на кухне «Великолепной вазы» творилось совершенно иное действо. Люди постоянно сталкивались друг с другом, слуги спотыкались об удивительные механизмы, странно одетые повара – одна из них, почтенная старушка, даже ездила в кресле на колесиках! – спорили о том, что и как готовить.

Зрители пришли в замешательство. Казалось, дела «Великолепной вазы» совсем плохи. Неужели они проиграют «Сокровищнице» с разгромным счетом?

– Организуй всех! – обратился Кинри к Мати.

– Так я даже не знаю, что вы хотите приготовить!

Пот градом лился со лба и по спине юноши. Члены Цветочной банды не рассчитывали, что Мати рискнет положиться на их помощь, поэтому не продумали заранее, какие блюда и в каком порядке готовить. Кинри чувствовал себя в тупике, не зная, что делать.

– Нам нужна хорошая история, – шепнула Одуванчик.

Кинри посмотрел на нее взглядом утопающего, заметившего соломинку, и схватил девушку за плечи:

– Ты что-то придумала?

– Да, много чего. Я еще со дня нашей вылазки в «Сокровищницу» все тщательно обдумывала. Но сейчас объяснять некогда. Просто слушайте и делайте, как я скажу. – Она обвела взглядом Цветочную банду.

Все дружно кивнули.

– Хорошо, – сказала Одуванчик. – Хорошие новости: будем работать над тем, что Мати уже подготовила. Первым делом… – Она понизила голос и прошептала название блюда, чтобы никто посторонний не подслушал.

Члены Цветочной банды, Мати, Лодан и Кинри тупо уставились на нее.

– Одуванчик, – беспомощно прошептала в ответ Мати, – боюсь, вы переоцениваете мои познания в высокой кухне. Я про такое даже никогда и не слыхала…

– О чем это она? – спросил Кинри, обращаясь к главному гурману Цветочной банды. Если кто и знал такое блюдо, то он. – Види, вы в курсе?

Види помотал головой. Но он единственный смотрел на Одуванчика не с замешательством, а с любопытством.

– Вовсе не обязательно разгадывать шифры, чтобы ими пользоваться, – произнес юрист.

Девушка с улыбкой кивнула.

– Может, перестанешь ухмыляться и расскажешь, в чем подвох? – не сдержался Кинри.

– Это ты подал мне идею. – Одуванчик продолжала загадочно и самоуверенно улыбаться, отчего у Кинри сильнее забилось сердце. – Ты просто не осознаешь силу своих знаний.

– Да в чем… – Юноша покраснел.

Одуванчик взмахом руки остановила его:

– Всему свое время. Рати, Арона, ставьте солнечные жаровни…

– Ну, она опять в своем репертуаре, – буркнула Арона Тарэ. – Ишь, раскомандовалась.

Но обе женщины выполнили указания.

Солнечные жаровни были изобретены Рати Йерой, когда банда решила разыграть одного богатого землевладельца, вводившего арендаторов в заблуждение и обманным путем заставлявшего их работать на себя за сущие гроши. Обобрав богача до нитки и раздав деньги крестьянам-арендаторам, банда скрылась в горах от местных солдат, которых вызвал землевладелец для поимки «хладнокровных разбойников». Банда не жгла костров, чтобы не привлекать внимания, и Рати пришлось придумать устройство для приготовления еды на солнечной энергии, без дров.

Цветочная банда вынесла на сцену решетку в форме зонтика, изготовленную из гибкого бамбука. На решетку приладили блестящие стеклянные зеркала. Кинри уже видел это устройство и хотел было помочь, но Одуванчик остановила его.

– Мне нужно руководить работой, – пояснила девушка, – но в то же время надо заболтать судей и зрителей, чтобы выиграть время. Я не могу одновременно находиться в двух местах, поэтому ты будешь моим гонцом. Надеюсь, справишься?

– Запросто, – ответил Кинри. Он хотел помочь друзьям, а как именно – не столь важно.

Одуванчик принялась шептать юноше указания; тот кивал, молча запоминая. Затем взбежал на главную сцену и повторил услышанное ведущим.

Лоло и Сэка переглянулись и улыбнулись друг другу. Зрелище обещало стать незабываемым.

Ведущие откашлялись, и Лоло первой взяла слово:

– Дорогой Сэка, кажется, сегодня нас ждет нечто потрясающее! Расскажи нашим дорогим судьям и зрителям, что происходит на кухне «Великолепной вазы»!

– Как пожелаешь. Первое основное блюдо «Великолепной вазы» называется «Разбитый оракул». Оно вдохновлено эпизодом из истории нашей славной провинции…

И он поведал слушателям следующую историю:

– Много лет назад, когда завоевательные армии ксанского короля Реона топтали весь Дара, вселяя ужас в сердца правителей Тиро, высокопарный Хаан не был исключением. Однажды большая флотилия морских и воздушных кораблей прибыла в залив Затин, принеся в Гинпен ультиматум от Ксаны: сдавайтесь или будете уничтожены.

Простой люд в панике заполонил улицы; купцы припрятывали товары, дабы потом втридорога продать их, а король и министры отправились в Великий храм Луто попросить у бога совета. Верховный авгур достал из святая святых старинный черепаховый панцирь размером с банкетный стол, настолько пропитанный мудростью времен, что он уже почернел, как прибрежные пески. Когда король и министры после многодневного поста, отрешенно шепча молитвы, преклонили колени перед изваянием Луто в пропитанном благовониями зале, верховный авгур поднял свой железный пророческий посох, раскалил его в горниле, пока кончик не стал ярко-желтым, и прижал к древнему панцирю.

Панцирь не просто раскололся. От прикосновения посоха он развалился на мелкие кусочки. Крошечные фрагменты, не больше детской ладошки, рассыпались по полу. Едкий запах горелой кости заполнил зал, выдернув короля и министров из транса.

«Придется сдаться! – воскликнул один перепуганный министр. – Владыка Луто сказал свое слово. Мы рассыплемся перед мощью Ксаны, как гнилой панцирь. Только глупец, оказавшись в такой ситуации, станет сопротивляться!»

Король медлил с решением. Шпионы докладывали ему о незнакомцах, говоривших с ксанским акцентом, среди ночи проникавших в покои этого сановника. Но его слова звучали здраво.

Хаан не был ровней Кокру или Фасе. Его народ всегда предпочитал писчий нож убийственному клинку.

Монарх посмотрел на рассыпавшиеся обугленные куски панциря. Значит ли это, что бог и впрямь просит их сдаться?

Сын верховного авгура, мальчик по имени Луан Цзиа, прятался за статуей Луто. Дождавшись удобного момента, он выскочил из своего укрытия и указал: «Обломки лежат в форме волнореза!»

Действительно, они рассыпались двумя длинными, симметрично изогнутыми полосами, напоминая остатки изъеденного эрозией кораллового атолла. Невидимые глазу повреждения панциря были, очевидно, весьма равномерными, раз панцирь развалился таким образом.

Министры и король решили не обращать внимания на детский лепет Луана. И без того страшное предсказание становилось еще ужаснее, если связать его с разбитыми стенами, затонувшими атоллами, руинами, не способными сдержать могучий прилив.

«Капитуляция нас не спасет, – заметил один из генералов. – Герцог Такю сдался, но его город все равно вырезали. Какой-то ребенок осмелился поднять голову, когда Реон проезжал по улицам, и Реон заявил, что тем самым все жители выказали ему неуважение. Таким тиранам неведомо милосердие».

Завязался спор:

«Не сомневаюсь: если мы сразу сдадимся и предоставим армии Ксаны свободный проход к Риме, нас не только пощадят, но мы, возможно, даже останемся в выгоде…»

«Предать других ради собственной наживы? Боги не позволят совершить подобное святотатство…»

«Но это единственный путь к спасению! Волны истории обернулись против независимых государств Тиро. Ксана…»

«Волнами истории повелевают те, кто бросает вызов океану. Мудрецы ано говорили…»

«Довольно! – воскликнул король. – Послушаем, что скажет верховный авгур».

Верховный авгур, чей взгляд был прикован к рассыпавшимся по полу, словно острова в океане, обломкам панциря, поднял голову.

«Устами младенца глаголет истина. Послание владыки Луто очевидно: кривые стены спасут Хаан».

«Что за бред ты несешь…» – начал было министр, выступавший за немедленную капитуляцию.

«Продолжай, верховный авгур Цзиа, – нетерпеливо перебил его король. – Какую надежду дает нам владыка Луто? Неужели он хочет сказать, что флотилия Ксаны погибнет на скрытых подводных рифах залива Затин? Или мы должны спрятаться за изогнутыми стенами Гинпена, как черепаха в панцире?»

«Сложно дать точное толкование, – ответил верховный авгур. – Прошу вас дать мне три дня на размышления и предоставить ресурсы всех королевских мастерских. Я буду медитировать в уединении, чтобы понять намеки бога Мудрости».

– Вот и пригодились твои познания в войнах и героях, – шепнула Кинри Одуванчик. – Хотя огнедышащую паутину я тебе все равно не прощу. Сэка и Лоло здорово заинтриговали зрителей.

– Я же сказал, что совсем даже не то имел в виду! – с легким раздражением воскликнул Кинри. – Но к чему вся эта история? Я ведь до сих пор не знаю, что именно мы готовим.

– Терпение! – Девушка рассмеялась. – Просто не мешай нам и помогай, когда попросят.

– Мы с Мотой и сами справимся, – вставила Арона. – Над этой частью представления мы уже поработали.

– Быстро вы, – заметила Одуванчик.

– Нам приходится постоянно импровизировать, – ответила Арона, улыбнулась Моте и нежно тронула его за руку.

Тот улыбнулся в ответ, но, как обычно, ничего не сказал.

– Мы с Види тоже сами справимся, – заверила Рати.

Мати и Лодан пристроились с краю, изучая собранную кухонную утварь. Помощь Кинри им также была не нужна.

– Почему у всех, кроме меня, есть дело? – занервничал юноша.

– Возможно, кое-кто бережет тебя и не хочет загонять до смерти. – Арона фыркнула и многозначительно покосилась на Одуванчика.

– Мне пора. – Девушка покраснела. – Все наши блюда нужно готовить сразу в двух местах: на кухне и на главной сцене. Пока Мати с прочими занимаются пищей, я пойду разогрею аудиторию.

Не успел Кинри задать ей очередной вопрос, как Одуванчик ускользнула на главную сцену, привлекая всеобщее внимание своим струящимся шелковым платьем, напоминающим яркие крылья бабочки.

Кинри оглянулся и с разочарованием отметил, что решетка с зеркалами уже превратилась в параболическую мозаику с высокой отражающей способностью. Ему хотелось самому сложить зеркала. Из центрального углубления в каркасе торчал металлический стержень с плоским кольцом на конце. Кинри уже видел, как работает это устройство, но не знал, действительно ли оно улучшает вкус еды.

Рати осторожно повернула агрегат, подставив солнцу параболическую поверхность. Тем временем Арона и Мота покинули сцену.

Види заметил, что Кинри выглядит растерянным.

– Пойду предупрежу Мати, чтобы готовилась к выходу, – сказал он юноше. – Поможешь принести яйца? Нужны все, какие найдешь в фургоне.

Кинри помчался к фургону и нашел в углу набитые соломой ящики. Хотя «Сокровищница» и скупила на рынке все экзотические ингредиенты, продукты попроще были по-прежнему доступны.

Разворошив солому, Кинри собрал яйца: гусиные, утиные, куриные, перепелиные, а также фазанов и голубей. Затем осторожно отнес корзину на сцену-кухню.

Одуванчик поднялась на главную сцену и представилась помощницей повара, которой поручено рассказать о незнакомых зрителям кулинарных приспособлениях «Великолепной вазы».

Лоло и Сэка, до того развлекавшие толпу историей о разбитом оракуле, поприветствовали новую ведущую. Одуванчик была девушкой бойкой, красивой и совершенно не стеснялась выступать перед публикой.

– Дамы и господа, достопочтенные судьи. – Одуванчик уверенно говорила в рупор. Она привыкла выступать перед гостями на дворцовых пирах и не боялась раскрыть себя, зная, что здесь не присутствует никто из высокопоставленных чиновников. – Надеюсь, вы помните, что приготовление и поглощение пищи не просто поддерживает наше существование. Еда – это своего рода язык. Разжевывая для нас жесткое мясо и овощи и скармливая их нам по ложечке, когда мы сами еще не имеем зубов и не умеем говорить, родители таким образом общаются с нами. Мы, в свою очередь, выражаем родителям любовь, готовя их любимые блюда и оставляя на алтаре предков, когда их уже нет рядом. Готовя и принимая пищу, мы воздаем дань прошлому и с надеждой заглядываем в будущее. Проделав путь от Дзуди до Гинпена, от маленькой таверны до знаменитого зала гостеприимства, удовлетворяя вкусы простых тружеников и высоких вельмож, госпожа-хозяйка Васу и повар Мати Фи никогда не боялись экспериментировать, сохраняя при этом славные традиции. Сегодня вы своими глазами увидите новаторско-традиционные кулинарные решения. Но раз уж мы соревнуемся за звание лучшего ресторана Гинпена, логично будет приготовить блюда, отдающие дань истории этого города. Позвольте мне поведать вам, что же было дальше с королем и авгуром…

И девушка принялась вдохновенно рассказывать:

– Когда через три дня верховный авгур вышел из Великого храма Луто, в руках у него были чертежи новой машины.

«Вот кривые стены, о которых говорилось в пророчестве, – сказал он королю. – Помните, как сложились осколки панциря относительно друг друга? Словно бы пара раскинутых для объятия рук: одна – отражение другой. В этом и заключалась подсказка владыки Луто!»

Бамбуковые решетки, сконструированные авгуром, напоминали мачты морских кораблей, на которых были установлены латы, но не паруса. Эти мачты расположили по всему побережью Хаана. К каждой авгур приставил рабочих, которые должны были поворачивать мачты, согласно приказам, полученным из столицы.

«Но как эти мачты нас защитят? – удивлялся король. – Латы прямые, парусов нет!»

«Доверьтесь мне, ваше величество», – промолвил верховный авгур.

Вместо того чтобы натягивать на латы паруса, он попросил каждую семью Хаана пожертвовать по зеркалу. Кто-то принес большие бронзовые зеркала для гардероба, а кто-то – маленькие дорожные дамские зеркальца; кабаки и дома индиго отдавали новые зеркала, а храмы и лекционные залы – старинные. Все эти зеркала прикрепили к мачтам, отчего они стали похожи на гигантские паутины, сверкающие от капель росы…

На сцене-кухне Види между тем уговаривал переволновавшуюся Мати, а Лодан успокаивала ее.

– Ты же повар, – говорил Види, – это твоя работа. А мы все, прямо скажем, так себе кулинары. От моего омлета вас, пожалуй, вспучит.

– Да я никогда еще на солнце не готовила! – возражала Мати.

– И что? Одуванчик ведь сказала: будете готовить знакомые блюда. Это самая обычная жаровня, только вместо открытого огня…

– Постойте, – перебила Лодан, заботливо обнимая жену за плечи. – Я правильно понимаю: вы хотите, чтобы Мати сделала омлет? На кону стоит судьба нашего ресторана, мы уже с разгромным счетом продули первый раунд, а вы предлагаете ей приготовить омлет?! Да любой повар в самой замшелой забегаловке его с завязанными глазами соорудит!

– Тсс! – шикнул на нее Види. – Не надо кричать! Разумеется, это будет не простой омлет! Мати, возвращение к основам – отличная идея, но кое-что нужно будет сделать иначе…

Мати поставила черную плоскую сковороду на кольцо, подвешенное над зеркальной поверхностью, и сбрызнула ее маслом – точнее, особым раствором, приготовленным Ароной.

Зрители и судьи разделились. Одни внимательно наблюдали за кухней «Великолепной вазы», на которой после воодушевляющей беседы с помощниками вновь появилась Мати, а другие – за главной сценой, где Одуванчик продолжала рассказывать завораживающую историю:

– Когда первый воздушный корабль Ксаны появился на горизонте, верховный авгур отдал приказ. Группы солдат, ученых и даже крестьян дружно повернули зеркальные паруса, чтобы лучи солнечного света отразились на корабле. Силы многих были отданы ради одного дела – так когда-то строились и изогнутые городские стены.

На кухне солнечные лучи отражались от зеркал точно в дно черной сковородки. Види Тукру и Рати Йера играли на кокосовой лютне и бамбуковой флейте на манер оркестра небольшой фольклорной труппы. Види заодно постукивал палкой по ящику, чтобы выдерживать ритм, и сопровождал все горловым пением: голос его был потусторонним и вкрадчивым, одновременно напоминающим о шуме залитых солнцем морских волн, кряхтении гребцов воздушного корабля, ниспосланной разгневанными богами буре и стойкости защитников города.

От пения Види одна девушка в толпе просто остолбенела. Светловолосая, голубоглазая, с бронзовой, покрытой синими татуировками кожей, она приехала в Гинпен с архипелага Тан-Адю, чтобы изучать искусства Дара. При звуках родного горлового пения, которого она не слышала уже несколько лет, бедняжка прослезилась.

Когда масло в сковородке зашипело, как будто из ниоткуда вдруг повалил дым, затянув всю сцену. Этот странный дым держался внизу, скрывая ноги Мати, но оставляя видимыми верхнюю половину ее тела и солнечную жаровню. Казалось, будто повариха парит в облаках. Бывалые путешественники среди зрителей распознали дымовое искусство Арулуги, почти неизвестное в Гинпене.

Внезапно рядом с жаровней из дыма выскочила стройная фигурка. Миг спустя другой человек, более высокий и широкоплечий, облаченный в сценические доспехи, появился с противоположной стороны.

Зрители ахнули и разразились аплодисментами. Персонажи были одеты в традиционные костюмы верховного авгура Хаана (эту роль исполняла Арона Тарэ) и ксанского генерала (его изображал Мота Кифи).

Актеры напряженно уставились друг на друга, готовые ринуться в битву. Мати стояла между ними, всячески стараясь не отвлекаться на представление и вездесущий дым. Она кивнула Кинри, дожидавшемуся в сторонке с корзинкой яиц.

Зрители и судьи были зачарованы. Никогда еще они не видели, чтобы кухня трансформировалась в театр. Сэка и Лоло умолкли, превратившись в сторонних наблюдателей. Тифан Хуто и вдова Васу вскочили со своих мест, чтобы лучше разглядеть происходящее. Даже Модзо Му не удержалась, чтобы время от времени не поглядывать на кухню «Великолепной вазы», призывая при этом своих помощников не отвлекаться.

А Одуванчик между тем рассказывала:

– Изобретение верховного авгура строилось на невиданном доселе принципе: оружием становилась сила солнца. Солнечная жаровня на нашей кухне – также необычное приспособление, отдающее дань этому эпизоду местной истории. Подобно верховному авгуру Цзиа, призвавшему небесный огонь на помощь Хаану, мы призываем сейчас этот огонь, чтобы устроить роскошный пир для утонченных гурманов!

Но вернемся на десятилетия назад, во времена, когда жители Хаана в едином порыве боролись с тираном Мапидэрэ. Воздушный корабль летел стремительно, и нужно было своевременно поворачивать зеркальные паруса, чтобы не выпускать его из фокуса. Хватит ли времени солнцу выполнить свою работу?

По сигналу Мати Кинри приступил к выполнению своего задания. Не выпуская корзинку, он нырнул в дым и подполз к ногам Моты Кифи. Тот наклонился, взял большое гусиное яйцо и поднял его над головой.

«Оркестр» заиграл новую мелодию, и Мота аккуратно заставил яйцо «пролететь» сквозь дым. В глазах зрителей оно превратилось в обтекаемой формы могучий ксанский корабль, неуклонно, угрожающе летящий к побережью Хаана.

– Верховный авгур подбодрил людей воодушевляющим кличем. «Еще немного! – воскликнул он. – Пусть лучи солнца сольются воедино, как сливаются наша любовь к родине и вера друг в друга!»

Арона подняла пару серебряных колотушек для яиц и вытанцовывала вокруг солнечной жаровни, пытаясь ударить летящее яйцо-корабль. Музыканты добавили напряжения, постоянно то ускоряя, то замедляя темп, то нагнетая, то смягчая звук и пение…

Зрители затаили дыхание. Сработает ли смелое изобретение авгура? Прожарится ли яйцо? Вот это спектакль! Всем уже стало понятно, что блюдо выйдет такое, какого никто и никогда еще не пробовал.

– Люди устали. Их невольно одолевали сомнения. Они тянули и толкали, стараясь не сводить ни глаз, ни лучей с приближающегося воздушного корабля. Но корабль упрямо двигался вперед, отказываясь останавливаться перед выгнутыми зеркалами из пророчества.

Бамбуковая флейта Рати зазвучала громче прежнего; Види выбил палкой настоящую барабанную дробь, а его горловое пение превратилось в отчаянную мольбу сотен тысяч голосов, просящих об одном и том же.

Мота остановился, держа яйцо прямо над сковородкой. Арона закрутилась вихрем; ее серебряные колотушки засверкали на ярком солнце, в движении будто бы сливаясь в кольцо.

Вдруг Види перестал петь, а Рати – играть. К коленям Види были привязаны маленькие гонги, и он резко стукнул ими друг о друга. В этот же момент колотушки Ароны ударили по гусиному яйцу.

Резкий звук гонгов оглушил зрителей. Содержимое яйца вылилось на сковородку. Мати стремительно принялась готовить; Арона и Мота скрылись в дыму.

– Воздушный корабль вдруг охватило пламя, и он медленно опустился в морскую пучину!

Зрители разразились громкими возгласами и аплодисментами.

– Вдове Васу стоит продавать билеты на свою кухню, если там каждый день такое творится!

– Вот уж никогда бы не подумал, что можно готовить на солнце! Только представьте вкус!

– Какой прекрасный способ почтить память великого авгура. В «Великолепной вазе» знают, что собой представляет Хаан.

Все новые и новые яйца, олицетворяющие имперские воздушные и морские корабли, разбивались и проливались в кипящее масло. Мати наконец прониклась духом представления и ловко орудовала лопаткой, трясла сковородкой и даже подбросила ее содержимое в воздух, крутанувшись на месте и поймав омлет в последний миг, за что толпа вознаградила ее одобрительным ревом и аплодисментами.

На главной сцене Одуванчик продолжала свое увлекательное повествование:

– Благодаря мудрости верховного авгура, разбитый оракул Хаана также разбил в пух и прах легенду о неуязвимости Ксаны, напомнив людям, что из собранного воедино света каждого из них может родиться неудержимая сила. Конечно, верховный авгур Цзиа был не единственным, на ком держалась оборона Хаана. Поскольку в то время большинство мужчин служили в армии и на флоте, то строили зеркальные паруса и управляли ими с помощью канатов в основном женщины, дети и старики. Многие из них работали в многочисленных шелковых мастерских Хаана. С момента основания Хаана шелк играл большую роль в его жизни. Всем известны удивительные платья-коконы и уникальные изобретения, появившиеся на свет в академиях и лабораториях Гинпена. Но нельзя забывать, что шелк – продукт женского труда. Безвестные женщины, причем многие из них бедны и неграмотны, дарят нам удивительную красоту, пользоваться которой сами не могут себе позволить. Помните песню прядильщиц?

И она процитировала:

Ах, дочурка, повидать мне довелось богатый Пан,

И в шелка одетых многих знатных дам.

Им ведь разве дело есть, что шелк тот – саван?

И что сделавшие шелк в обносках ходят сами?

Коконы бери, трепли и кипяти,

А потом пряди, колесо крути!

Крути же колесо, сестра, скорей крути![4]

– Празднуя триумф выгнутых зеркал Хаана, воздадим должное подвигу женщин, которые, подобно собираемым ими личинкам шелкопрядов, жертвуют молодостью и здоровьем ради красоты, – провозгласила Одуванчик. – Они, как и подавальщицы, девушки из домов индиго, горничные, рыбачки, крестьянки, плетут нити любви, из которых создается полотно нашего прекрасного города, прочная паутина, достойная того, чтобы ее защищали от тирании!

Мати почтительно открыла банку с маринованными гусеницами и добавила их в омлет. В толпе многие прослезились, видя, как незамысловатая крестьянская еда превращается в символ несломленного духа хаанцев – непременно возвышенного, будь ты ученым или неграмотным землепашцем.

Утирая пот со лба, Модзо Му представила судьям несколько основных блюд. Поверхностного взгляда на пару из них было достаточно, чтобы понять общую концепцию.

«Прялка Тутутики» представляла собой поданный в горшочке паровой соевый творог с живыми вьюнами и редких видов угрями, поймать которых очень непросто. При нагреве сосуда рыбы в поисках укрытия от огня закапывались в творог и заживо сваривались там. Затем творог нарезали тонкими ломтиками, благодаря чему кусочки рыбы внутри образовывали причудливые узоры. Тут уж кому что подскажет фантазия: одним эти узоры напоминали закатные облака, другим – фигуры уходящих на покой бессмертных в рассветном небе, третьим – экстравагантные платья придворных дам, а четвертым – подводные рифы с морскими звездами и спящими рыбами.

Основой блюда «Владыка морей» служил хвост омара, вырезанный в форме крубена. Вокруг были выложены разнообразные рыбы и моллюски, нарезанные и украшенные так, чтобы походить на одеяния гражданских и военных чиновников: длинные хвостовые плавники лунной форели олицетворяли рукава платья министра ритуалов; раковины звездносветных устриц вызывали ассоциации с церемониальными маршальскими доспехами; выдержанные морские огурцы с ферментированными «бородами» соответствовали мудрым придворным учителям, и так далее. «Чиновники» как бы подносили крубену множество экзотических деликатесов, среди которых чего только не было: грибы-гомункулы и каменные ушки; жемчуга из рыбьих глаз; столетние корневища лотоса, скукожившиеся так, что напоминали кораллы; букетики диких цветов, собранных на необитаемых скалах далеких островов; жареный рис, приправленный всеми шестьюдесятью специями, перечисленными в древнем трактате о медицине, известном как «Тайны Руфидзо», и много всего еще.

Каждое блюдо было кропотливо приготовлено из дорогих ингредиентов и идеально приправлено. Перед подачей Модзо Му пробовала все сама, не пропуская то, что не соответствовало ее стандартам. Несмотря на юный возраст, девочка руководила кухней с армейской выучкой. Каждый помощник четко знал, что делать, а вся утварь находилась на своих местах.

Мати же, напротив, вовсю импровизировала. Рати и Види до последнего растолковывали персоналу «Великолепной вазы», как пользоваться теми или иными приспособлениями; Одуванчик тянула время, потчуя аудиторию историями о неизвестных способах готовки; Мота и Арона развлекали зрителей и жюри театральными сценками, буквально на лету меняя костюмы и маски; Лодан и Кинри разносили еду судьям, стараясь непринужденно болтать, чтобы скрыть волнение. Бедная Мати отчаянно пыталась не растеряться во всем этом хаосе.

Помимо «Разбитого оракула», в меню «Великолепной вазы» вошли и другие кушанья, привязанные к истории и народу Хаана. Первым была «Великая экзаменация» – традиционная похлебка из говядины с овощами.

Мати с удовольствием приготовила это наваристое блюдо, простое, но богатое на вкусовые оттенки. Оно не входило в список коронных деликатесов старшего повара Нэфи Эдзуго, но пользовалось спросом среди посетителей «Вазы», особенно небогатых студентов. Считалось, что такая похлебка стимулирует работу мозга во время изнурительной подготовки к экзаменам. Мати знала, что многие из соискателей тоскуют по домашней еде, и часто просила подавальщиц узнать, откуда они родом, чтобы приправить суп знакомыми им специями. Единственной проблемой этого блюда был долгий срок приготовления, иначе мясо не успевало достаточно размякнуть, а специи – сообщить ему свой аромат. Мати была уверена, что в условиях соревнования не успеет его приготовить.

Однако Одуванчик заверила ее, что риска нет. Она передала Мати особый чугунный котелок, изобретенный Цветочной бандой. Вид у котелка был грозный. Тяжелый, неуклюжий, он постоянно требовал большого огня. Когда Мати положила в него все ингредиенты, Рати и Мота накрыли котелок толстой полусферической крышкой и накрепко прикрутили ее к ободу. Из крышки торчала узкая коническая труба, затыкаемая железными грузилами.

– Всем известно, какое давление испытывают студенты, готовясь к Великой экзаменации, – произнесла Одуванчик в рупор.

Судьи и большинство зрителей в ответ закивали и согласно забормотали. Чувство предэкзаменационного волнения было прекрасно знакомо студентам по всему Дара. От результатов Великой экзаменации в прямом смысле слова зависели их дальнейшая карьера и благосостояние их семей.

Но наверное, нигде это волнение не ощущалось так остро, как в Гинпене. Хаан всегда считался самым образованным регионом Дара, и ученые здесь боролись не только за себя, но и за репутацию своей родины. Каждый год из Хаана выходило больше фироа, чем откуда бы то ни было (даже Дзоми Кидосу, уроженка острова Дасу, сдавала экзамен от Хаана как ученица гинпенца Луана Цзиаджи), и это лишь усиливало давление на студентов. В Гинпене традиционно было больше кашима, чем в других областях Дара, но при этом и больше всего критиков экзаменационной системы, желающих снизить степень ответственности молодых студентов. Эти критики напирали на то, что в чрезмерном увлечении классикой ано нет никакой практической пользы и выпускники становятся, так сказать, умными дураками, никак не развивающими цивилизацию.

– Постоянное давление подталкивает многих ученых к бутылке или дурманящим травам, – продолжала Одуванчик. – Также оно заставляет родителей идти на многие жертвы ради образования детей, благодаря чему Хаан – самая образованная провинция Дара.

Зрители аж зарделись от гордости.

– А знаете ли вы, что под давлением происходит с водой? – спросила девушка.

– Под давлением воду можно нагреть выше температуры кипения, – ответил Сэка, изучавший эффекты парового давления в лаборатории, когда работал над улучшением тяги механических крубенов.

– Точно, – кивнула Одуванчик. – Температура внутри нашего герметичного котелка…

Ее перебил пронзительный свист; из трубы на крышке массивного черного котла повалил пар, выталкивая грузила. Мати при помощи Моты и Види длинной вилкой протолкнула еще несколько грузил в трубу, чтобы та оставалась замкнута.

– Давление в котелке можно регулировать при помощи грузил, блокирующих выпускной клапан. Благодаря повышенной температуре даже жесткое мясо и волокнистые овощи быстро становятся мягкими. Продукты в котелке готовятся быстрее и сохраняют больше вкуса, все равно как хаанские ученые благодаря конкурентной среде и постоянному давлению извне быстрее взрослеют и оттачивают свой ум.

Зрители и судьи активно закивали, одобряя столь высокую оценку своей культуры.

Рати тоже выглядела довольной. Она изобрела герметичный котелок в первую очередь для того, чтобы облегчить задачу своим постаревшим зубам, и никогда не думала, что он заинтересует других и уж тем более будет использован для олицетворения образовательной культуры Гинпена.

Кинри, помогавший толкать кресло пожилой дамы, был изумлен. Рати объясняла им с Одуванчиком принцип работы котелка, и устройство сие поразило воображение юноши. Но он ни за что бы не придумал таких ассоциаций, как его подруга. Чем больше он узнавал девушку, тем сильнее ею восхищался.

А Одуванчик между тем продолжала презентацию, сменив тон с ностальгического на профессиональный, лекторский:

– …Любому повару известно, что различные способы приготовления пищи – отваривание, обжаривание, припускание, запекание, приготовление на пару и так далее – отличаются способом нагрева ингредиентов. Продукты помещают в нагретую воду, масло, воздух, пар, под солнечные лучи, непосредственно в открытое пламя. Но, помимо древних кулинарных методов, унаследованных нами от предков, безусловно, существуют и иные. Подобно ученым из гинпенских лабораторий, продвигающим разнообразные новшества в промышленности, гинпенские повара также должны занимать главенствующие позиции во всем, что касается изобретений и передовых технологий. Вы уже видели, как сила солнца, некогда защитившая Хаан, может быть использована для услады вкуса. Но мы хотим наряду с этим показать новые искусные способы приготовления знакомых уже блюд, раскрыть новые вкусы, олицетворяющие уникальность Хаана.

Следом «Великолепная ваза» представила еще одни пельмени, отличающиеся от всех, что прежде доводилось видеть судьям. Начинку не завернули в тесто, как принято; тесто было приготовлено отдельными полосками, почти как лапша. Поверх слоя этой «толстой лапши» выложили шарики из свинины, зажаренные до хрустящей корочки, а сверху налили соуса из красного перца и кокоса.

Одуванчику пришлось долго убеждать Мати, столь гордящуюся своими пельменями, приготовить их таким образом. Пельменный суп был самым дешевым блюдом в меню «Великолепной вазы», и заказывали его в основном на первом этаже. Он не приносил ресторану особого дохода, но это не означало, что Мати готовила его спустя рукава. Она всегда старалась класть побольше начинки, чтобы не обидеть самых бедных клиентов. («Если приготовить по-моему, можно еще больше начинки положить и не волноваться, что не влезет» – такими словами Одуванчик убедила повариху попробовать непривычный кулинарный метод.)

– Это блюдо, оно называется «Наизнанку», представляет собой деконструкцию традиционных пельменей, – объясняла Одуванчик на главной сцене. Мота и Арона в нарядах имперских лаборантов задумчиво сидели напротив тарелок, увеличенное изображение которых демонстрировалось проектором. – Равно как мы изучаем природу вещей, разбирая целое на отдельные части – например, препарируем гаринафина, чтобы узнать его секреты, – так и это кушанье из лапши и фрикаделек в красном соусе позволяет с новой стороны взглянуть на наши любимые пельмени.

Финальным блюдом «Великолепной вазы» стало «Алхимическое чудище» – свежий карп, приправленный имбирем и луком-шалотом. Карп всегда был в меню «Вазы» и пользовался успехом у клиентов любого достатка. Хотя в прибрежном Гинпене предпочитали морскую рыбу, карп являл собой исключение. Среди студентов, мечтавших отличиться на Великой экзаменации, он считался символом удачи: по легенде карпы, которым удавалось подняться вверх по водопадам Руфидзо, превращались в диранов. Мати не была сведуща в науках, однако научилась выжигать на рыбе логограмму «мудрость», чтобы порадовать ученых клиентов.

На этот раз ей не пришлось ни жарить карпа, ни готовить его на пару́. Неделю назад Одуванчик подкинула Цветочной банде идею нового способа готовки, и те успели ее проработать. Сперва приправленную рыбу завязывали в мешочек из коровьего мочевого пузыря, откуда выкачивали воздух. Затем пузырь помещали на водяную баню, температура которой отслеживалась при помощи ртутной шкалы в стеклянной трубке и поддерживалась неизменной.

– Температурный контроль широко применяется при алхимических операциях в лабораториях, – сообщила Одуванчик, – а приготовление пищи в замкнутом водонепроницаемом мешке вдохновлено кухней льуку.

Услышав это, зрители насторожились; кое-кто принялся удивленно перешептываться.

Но девушка как будто не обратила внимания на такую реакцию.

– На неосвобожденных северных островах захватчики поработили множество наших сограждан. Но несправедливо считать их безропотными жертвами. Даже в тяжелейших условиях эти люди цепляются за надежду и находят способы выразить свою любовь и крепость духа. Многие ученые с островов Руи и Дасу продолжают сочинять стихи и рисовать даже в этих тягостных обстоятельствах, создавая истинные шедевры, а великие повара севера адаптируют кулинарные методы завоевателей, изобретая таким образом новые способы выразить дух Дара.

Зрители умолкли, полностью обратившись в слух. Беженцы из Неосвобожденного Дара обычно вызывали жалость (а иногда раздражение и отвращение), но мало кто задумывался об их смелости, о тех усилиях, что им приходилось прикладывать, дабы в нечеловеческих условиях оставаться людьми.

– Я недавно узнала, что жители Неосвобожденного Дара готовят традиционные блюда нашего народа в сосудах из тугих желудков и кишок гаринафинов, зверей, устойчивых к огню. Нам потроха гаринафинов не добыть, но принцип можно применить и к другим, доступным материалам. В конце концов, народ Хаана всегда стремился изучать и улучшать, искать вдохновение везде, где только возможно, переделывать и экспериментировать, пока не родится нечто новое.

Рати с улыбкой кивнула. Хотя Одуванчик говорила о «народе Хаана», старая женщина понимала, что девушка в первую очередь имеет в виду ее. Рати с большим удовольствием помогла доработать метод «готовки в пузыре», ведь для учителя приятнее всего узнать нечто новое от ученика.

– Готовя пищу в зашитом коровьем или овечьем пузыре, помещенном на водяную баню строго определенной температуры, можно раскрыть новые, неизвестные прежде оттенки вкуса. Ингредиенты готовятся в собственном соку, не высыхая и не растворяясь в воде. Уровень нагрева мы регулируем с лабораторной точностью. В то время как традиционная кулинария во всем полагается на опыт и удачу повара, благодаря этому алхимическому методу, соединяющему современные изобретения с древней кулинарной техникой, даже орудия наших врагов способны творить красоту.

Кинри потрясенно застыл. На глазах у юноши выступили слезы. Он и не думал, что его рассказы произведут такое впечатление на Одуванчика. Девушка запомнила несущественные подробности о его жизни в Укьу и Укьу-Тааса и связала их в нечто столь же теплое и прекрасное, как она сама.

– Госпожа Кофи, как вам эти блюда? – спросила Лоло.

Кое-кто из судей жевал медленно, зажмурив глаза от удовольствия. Другие, включая госпожу Кофи, забыли о хороших манерах и орудовали палочками так, будто бились насмерть со съедобным врагом – пронзая, хватая, рассекая, подцепляя кусочки пищи и жадно отправляя их в рот.

– Мм… гм. – Проглотив еду, госпожа Кофи вспомнила, что находится перед тысячной аудиторией, покраснела и элегантно утерла рот салфеткой. – Блюда «Великолепной вазы» поистине божественны…

– Может быть, начнем с «Сокровищницы»? – предложил Сэка, опасаясь, что Тифан Хуто начнет жаловаться на явную предвзятость Лоло.

– А? Ну да. Блюда «Сокровищницы» приготовлены профессионально и идеально приправлены. И выглядят… весьма… – госпожа Кофи не сразу нашла нужное слово, – …экстравагантно, – вяло закончила она.

Сэка хотел было добиться от нее более развернутого комментария, но женщина, сверкая глазами, немедленно продолжила:

– В то же время блюда «Великолепной вазы» поднимают кулинарное искусство на новую высоту. Взять хотя бы «Разбитого оракула». Божественное тепло солнца как будто наделило яйца одновременно ярким и мрачным вкусом, пугающим и успокаивающим, словно кушанье это готовили не люди, а боги. Я также никогда не пробовала столь нежных говядины и бамбуковых побегов, как в «Великой экзаменации». Ингредиенты просто тают во рту, но текстура при этом сложная и многослойная. «Наизнанку» позволяет по-новому оценить ингредиенты пельменей. Хотелось бы в будущем увидеть в меню «Вазы» больше этих «деконструированных» блюд. Но лучше всего «Алхимическое чудище». Нигде больше не встретишь столь равномерно приготовленную и тщательно приправленную рыбу. Этот карп как будто… вовсе даже и не карп, а диран, поднявшийся из глубин царства Тацзу, нежно сдобренный специями из лесов Руфидзо и обласканный теплом гор Каны.

Помня о весьма прохладной реакции госпожи Кофи на «крестьянскую» закуску «Великолепной вазы», Лоло задала дополнительный вопрос:

– Но разве «Сокровищница» не использовала более впечатляющие ингредиенты, лучше подходящие определению «высокой кухни»?

– Ингредиенты – это еще далеко не все, – сурово отрезала эксперт. – Мастерство повара способно придать аристократизм крестьянским продуктам, так же как образование возносит простой обывательский ум на незыблемые высоты. Неужели вы прослушали поучительную лекцию помощницы повара… как там ее, Одуванчик? – Знатная дама не сразу вспомнила достаточно простое имя молодой поварихи. – Да в этом же весь Гинпен! Итак, подведем итоги. Оценивая работу повара Мати Фи и ее команды, скажу следующее: мы были одарены пищей, позаимствованной со стола богов.

Для «Алхимического чудища» «Великолепная ваза» заказала целую корзину карпов. Теперь на дне соломенной корзины скрючился только один. Его чешуя блестела золотом в косых лучах послеполуденного солнца.

Адюанская девушка на Храмовой площади щурилась, надеясь, что команда «Вазы» снова порадует ее горловым пением. На шее у нее было ожерелье из акульих зубов, поблескивавшее, когда она приподнималась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть сцену.

– А, сестрица! Рад тебя видеть.

– И тебе привет, Тацзу.

– Кого-нибудь еще ждать? Посмотрим… Наш соколик-переросток Киджи не явится: пригорюнился из-за того, что льуку его больше не любят. Старый черепашонок Луто уплыл развлекаться с девами агонов. Остаются воронятки Кана и Рапа, которые даже со своей ручной смертной Джиа разобраться не могут, что уж говорить о других делах. Руфидзо, мой миролюбивый пернатый братишка, постоянно порывается всех спасать, да вот только никому в итоге не поможет. Кто еще у нас остается? Кровожадный Фитовэо, волчок в собачьей шкуре… Тутутику ее любимая принцесса только что в коровьем пузыре сварила… И лишь я, Тацзу, самый красивый, умный, поразительный бог из всех, остаюсь трезв, когда весь мир захмелел…

– Голову бы тебе открутить. И никакие обещания нашим родителям меня не остановят…

– Фитовэо, не поддавайся на провокации. Ему же только в радость с тобой пререкаться. Кругом хаос, а ему весело. Просто не обращай внимания.

– Ладно, ладно, ладно. Буду паинькой. Как вам этот кулинарный поединок?

– Нам бы на пиру…

– …такие блюда.

– Сестрицы, вы же понимаете, что эта девчонка преувеличивает. С чего вдруг этому солнечному омлету быть лучше того, что приготовили на обычном очаге? Огонь есть огонь.

– Даже если и преувеличивает, истории, которыми она все приправляет, уж точно лучше, чем та застойная морская вода, которой ты из лености пользуешься вместо нормальной соли.

– Смотри, вот обижусь и такое тебе приготовлю на следующей пирушке, что мало не покажется!

– Ой, да больно нужны мне твои угощения.

– Хватит уже цапаться. Смотрите! Наша младшая сестренка давно так не улыбалась.

– Моя Фара побеждает, еще бы мне не улыбаться!

– Ты что-то сделала с этой рыбой? Мы ведь дали зарок не вмешиваться.

– Я не… хочу отвечать. К тому же Фара и зрителей приготовила не хуже, чем повара – еду.

– Лишний повод посетовать, что твоя подопечная тратит свои таланты попусту…

– …лучше бы занималась войной и политикой. Серьезными вещами!

– Пусть живет как хочет и, следуя своей натуре, сама себя воспитывает. Даже среди богов это мало кому позволено.

– Я нечасто соглашаюсь с сестренкой, но вынужден признать: глядя на это состязание, даже я немного завидую смертным – но только свободным дара, не тем, что в Укьу-Тааса. Джиа поистине великая правительница, раз народ Дара может жить таким образом, свободно развивая свои врожденные качества.

– …

– Тацзу, если тебя не знать, можно подумать, что ты поумнел.

– В поединке закусок наши судьи отдали победу «Сокровищнице», – произнес Сэка.

– Но «Великолепная ваза» нанесла ответный удар в состязании основных блюд! – объявила Лоло.

Одного лишь взгляда на сцену «Сокровищницы» было достаточно, чтобы понять: Модзо Му подавлена. Тифан Хуто с гневным видом поднялся на кухню, наклонился к девочке и что-то шепнул ей. На глазах Модзо Му выступили слезы, готовые вот-вот пролиться.

Даже команде «Великолепной вазы» стало ее жаль.

Но времени на сочувствие не было. Соревнование продолжалось.

– Все решат десерты, – прошептал Кинри.

Модзо Му и ее помощники сражались доблестно, с воодушевлением. «Тиро, Тиро» представлял собой открытый фруктовый пирог с шестнадцатью видами ягод и дынь со всего Дара, облаченный в золотистое пышное тесто, а сверху покрытый редким медом дутня. Эта разновидность пчел обитала в скальных пещерах гор Висоти. Отдельные рабочие пчелы свешивались с потолков пещеры, а другие поили их нектаром, пока животы не надувались, превращаясь в громадные прозрачные мешочки, полные меда. Отважные крестьяне окуривали пчел дымом и собирали эти мешочки как виноград. Работа была опасная: ежегодно кто-нибудь погибал – либо от множественных укусов разъяренных пчел, либо в результате падения со скал.

«Любит – не любит» был вариацией на тему традиционного тысячеслойного пирога, в котором чередовались слои липкого риса, сладкой пасты из лотоса, бобов, молотых фиников, медовых розовых лепестков, кокосовой стружки и тому подобного. Название отсылало к давней истории о ксанской принцессе, которой запрещали видеться с возлюбленным, из-за чего та передавала ему записки, вкладывая их между слоями пирогов, приготовленных для королевских пиров. Вариант Модзо Му был посыпан хлопьями настоящего золота и блестел на солнце.

В ответ Мати и Цветочная банда представили два десерта, вновь приготовленные из простых и доступных ингредиентов.

Первый, «Пир госпожи Рапы», состоял из сливочных шариков с фруктовым пюре. Шарики эти делали следующим образом: две медные полукруглые миски скреплялись винтами, после чего помещались в ванны с колотым льдом и быстро вращались там. Для понижения температуры лед посыпали солью. В итоге сливки внутри медных сфер превращались в мягкую леденистую субстанцию, буквально тающую на языке. Судьи были в восхищении. Маленький Пимиэ так быстро слопал свою порцию, что Мати в шутку назвала его фокусником. Мальчик попросил добавки, затем еще и еще… пока не свалился под стол, страдая от боли в животе.

– А я собиралась сделать простой фруктовый лед, – восхищенно произнесла Мати.

– Знаю, – с улыбкой ответила Одуванчик. – Неделю за вами следила. Это все равно ваша задумка, просто улучшенная.

Финальный десерт, «Пир госпожи Каны», едва не привел к преждевременному окончанию состязания.

Мати начала с того, что промазала небольшие глубокие блюдца заварным кремом с красными бобами – всем привычной сладостью – и посыпала сверху сахаром.

– Гм, да такое у любого лавочника попробовать можно, – заметила госпожа Кофи, щурясь на сцену-кухню.

– Кажется, вы разочарованы? – спросила Лоло. – Но мы уже знаем, что «Великолепная ваза» сегодня полагается на простые ингредиенты.

– После основных блюд я надеялась увидеть нечто сногсшибательное, – призналась госпожа Кофи. – Мои ожидания возросли пропорционально качеству предыдущих блюд.

– О, со «сногсшибательным» вы попали в точку, – с улыбкой прокомментировала Одуванчик. – Советую держаться покрепче.

Рати и Види приказали команде убрать со сцены-кухни все лишнее оборудование, после чего водрузили блюдца на металлическую решетку. Благодаря проектору-увеличителю зрители видели заварной крем крупным планом. Мота осторожно достал большой мешок, соединенный с длинным шлангом с металлической насадкой.

Кое-кто в толпе, знакомый с боевыми орудиями маршала Гин Мадзоти, оживленно зашептался.

– Что в мешке? – спросила госпожа Кофи.

– Сброженный газ, – ответила Одуванчик. – То же самое вещество, которое используется в воздушных кораблях, – пояснила она. – Хотите взглянуть поближе? Обещаю, вы будете поражены.

Госпожа Кофи азартно кивнула. Одуванчик проводила ее, Сэку и Лоло на сцену-кухню.

Пока Мота держал шланг, Арона принесла факел и установила его перед насадкой. Актеры улыбнулись друг другу. Рати подъехала к мешку и медленно открыла клапан.

– Постойте, – спохватилась госпожа Кофи. – Разве сброженный газ не сильно горюч?

– В этом-то и состоит задумка, – ответила Одуванчик. – Это блюдо вновь воспевает изобретательность сотрудников хаанских Императорских лабораторий. Когда-то похожее устройство, доведенное до совершенства здесь, в Гинпене, применяла маршал Мадзоти, чтобы имитировать огонь гаринафинов при атаке Руи кораблями-призраками…

С протяжным «вжу-у-у-ух» из насадки вырвался длинный язык пламени. Шипя и раздуваясь, яркое, как солнце, пламя появилось также и на экране проектора-увеличителя.

Зрители ахнули от изумления и восторга. Госпожа Кофи с воплем схватилась за Сэку, пытаясь прикрыться ведущим от огненного языка.

Мота невозмутимо приблизился к решетке с блюдцами и направил на них пламя. От высокой температуры сахар мгновенно растаял, превратившись в коричневый карамельный панцирь. Глядя на это, Кинри размышлял, можно ли найти применение такой технологии в Укьу-Тааса. Допустим, использовать настоящих гаринафинов? Он не сомневался, что обожженный карамельный десерт пришелся бы по вкусу его матери.

«Как было бы хорошо, – думал юноша, – если бы гаринафины не несли смерть, а дарили всем сладкое удовольствие».

– Кто-нибудь хочет попробовать? – спросила Одуванчик.

Вызвалась Лоло. Мота показал ей, как держать огнемет, и выпустил шланг. Лоло со смехом обожгла кремовые десерты.

– Как весело! Госпожа Кофи! Сэка! Попробуйте!

Госпожа Кофи решительно помотала головой, не отпуская рукав Сэки. А вот другие судьи охотно поднялись на сцену-кухню, чтобы испытать новую забаву. Даже у юного Пимиэ мигом отпустило живот, и мальчик в свой черед подержал огнемет.

Хотя госпожа Кофи отказалась играть с огненным дыханием, ей первой предоставили право попробовать конечный продукт. Проломив ложкой хрустящую корочку, подцепив и отправив в рот мягкий теплый крем, она испытала такое необычное чувство, что потом прожужжала об этом все уши своим друзьям.

Зрители ждали, затаив дыхание.

На главной сцене судьи готовились огласить вердикт. Кто-то перешептывался, кто-то задумчиво глядел в свои записи. Пимиэ вообще отсутствовал на своем месте – задержался на кухне «Великолепной вазы», любуясь удивительным огнедышащим аппаратом, с помощью которого творились кулинарные чудеса.

Крытые фургоны у сцены-кухни свели вместе, и теперь весь караван напоминал большой шатер. Внутри команда «Великолепной вазы» собралась вокруг вдовы Васу.

– Никаких слов благодарности не хватит, чтобы оценить все, что ты сделала, – сказала она Мати. – Ты смогла собраться с силами и спасти репутацию моего ресторана.

Затем она обратилась к членам Цветочной банды, Одуванчику и Кинри, поклонившись каждому по очереди.

– Мати не справилась бы без вашей помощи. Я перед всеми вами в неоплатном долгу.

Они поклонились ей в ответ.

– Госпожа-хозяйка, мы рады, что наши знания послужили истинно гинпенскому заведению, – промолвила Рати Йера.

– Нельзя было допустить, чтобы титул лучшего ресторана в Гинпене достался этому лживому проходимцу Тифану Хуто, – добавила Арона.

– Бабуля, было очень весело! – воскликнула Одуванчик.

Вдова Васу с улыбкой вздохнула, взяла палочками побег бамбука из «Музыки рук» и пожевала его. В знак вежливости каждый из участников состязания преподнес свои блюда капитанам команды соперника.

– По правде говоря, это восхитительно, – задумчиво произнесла госпожа Васу. – Вкус сложный и многослойный. А как нарезаны побеги! Хотя здесь использовано всего три-четыре ингредиента, кажется, будто у тебя во рту раскрывается добрая сотня вкусовых оттенков. Настоящая симфония вкуса. Модзо – достойная наследница своего легендарного предка.

Мати и Лодан тоже взяли по кусочку и вытаращили глаза.

– Потрясающе, – нехотя признала Мати. – На вычурное название и дорогие ингредиенты не свалишь. Мне такую вкуснотищу никогда не приготовить.

– Мастерство соперника не должно влиять на твою самооценку, – заметила Лодан. – Думаю, мы не хуже.

Види молча наслаждался блюдом. Наконец-то, после стольких мучений и усилий, ему довелось отведать наследие Суды Му.

– Да, это был восхитительный спектакль, – проговорила вдова Васу без особой уверенности в победе. – Что думаете? – Она обратилась к Одуванчику крайне почтительно, как будто ценила мнение девушки выше всех остальных.

– В любых состязаниях, где результат определяют судьи, важнее всего история, – ответила Одуванчик.

– Она говорит как заправский адвокат! – хлопнув в ладоши, воскликнул Види.

– Боюсь, в адвокаты я точно не подамся, – с улыбкой сказала Одуванчик.

– А зря. – Види печально покачал головой.

– Почему же история так важна? – спросил Кинри. – Ты увлекала судей историями, услаждала их разум, «прожаривала» зрителей – но в чем подвох?

– Разумеется, подвох есть, – кивнула девушка. – История – это не просто слова. Ее составными частями являются и ингредиенты, и способ приготовления блюда, и его подача. Нужно также принимать в расчет и публику. Но прежде всего хорошая история должна быть рассказана от души.

– Пожалуй, тебе стоит в академиях лекции читать, – подначила ее Арона. – Смотрю, тебе это нравится.

Одуванчик смущенно покраснела.

– Продолжай, – попросила Рати Йера. – Не обращай внимания на Арону. Она любит поболтать сама с собой.

Одуванчик перевела дух и собралась с мыслями.

– Модзо Му чрезвычайно искусна, и, думаю, мы все должны признать, что она куда более умелый повар. – Она повернулась к Мати. – Без обид.

– Полностью с тобой согласна, – кивнула та.

По правде говоря, Мати считала, что не заслужила победу. Она старалась, как могла, но театральность и незнакомые приспособления смущали ее и заставляли менять подход. Например, Одуванчик, не будучи поваром, выдумала эффектный способ приготовления «Разбитого оракула», не понимая, что яйца для омлета сперва требуется как следует взбить, и Мати не успела придумать, как это сделать. Она уж точно готовила омлеты и повкуснее.

Но даже если бы ей удалось сделать все в точности, как она умела, филигранная техника Модзо Му все равно была в десять раз искуснее.

Мати попробовала «Прялку Тутутики», наслаждаясь радугой вкусов.

– Я бы сходила в ее ресторан. Даже не верится, что Модзо Му еще ребенок! Представить не могу, какой она станет лет через десять-двадцать.

– Это правда, но давайте на минутку забудем о дорогих ингредиентах и техническом совершенстве, – промолвила Одуванчик, – и сосредоточимся на истории блюд. Модзо рассказывала не свою историю, а ту, что ей передали через поколения. К сегодняшнему случаю эта история не подходила.

Види энергично закивал, а вот остальные уставились на девушку в замешательстве.

– История, которую рассказывала Модзо Му в своих блюдах, – продолжила Одуванчик, – была впервые поведана еще ее предком Судой Му. И прежде чем придумать ответную историю, мне требовалось понять Суду Му.

– Поэтому ты и заперлась в библиотеке? – Глаза Кинри засияли, осененные догадкой.

– Стихи, которые мы заучивали наизусть, отчасти проливали свет на рецепты, – кивнула Одуванчик, – но человеку, близко не знакомому с этими блюдами, не под силу полностью расшифровать их смысл.

– Что ты хочешь сказать?

– Возьмем для примера строчки, которые ты впервые услышал в «Сокровищнице»:

«Тысяча крепких чешуек расколоты взмахом меча.

Тысяча кораблей по глади лазурной мчат.

Тысяча ярких жемчужин слепо взирает вперед,

Сокровищница потайная перед их взором падет».

Только сегодня, увидев блюда Модзо Му, я поняла, какую роль играют эти стихотворения. Это часть рецепта «Владыки морей». В первой строке говорится о крубене, лишившемся своей брони. – Одуванчик указала на еще почти целый хвост омара, лежавший посреди блюда. – То есть подразумевается неочищенный хвост омара, разделанный так, чтобы походить на крубена. В третьей строке речь идет о несметных сокровищах-жемчугах. – Она кивнула на горку беловатых сфер с краю блюда. – То есть о кучке рыбьих глаз.

– Ага, теперь вижу, – усмехнулся Види. – Эту загадку не разгадать, не зная рецепта. Она обретает смысл, лишь будучи приправленной тайными познаниями повара.

– И все они такие. Первая же догадка Кинри была близка к истине: стихотворения – действительно зашифрованные рецепты. Но этот шифр – шпаргалка для тех, кто уже знает ответ. Однако, когда стало ясно, что шифр не разгадать, я поняла, что у стихов не одно применение: благодаря им можно понять образ мышления Суды Му.

Кинри вспомнил шаманские узелки и повествовательные танцы своего народа. Голосовые картины, остававшиеся после танцев, не мог расшифровать тот, кто не знал связанной с ними истории, но в то же время они отражали сам танец, диалог между шаманкой и слушателями, в результате которого рождалась картина.

– Как отмечал Кинри, – продолжила Одуванчик, – прежде меня не слишком интересовала история в отрыве от искусства. Но любое повествование основывается на истории, поэтому я прошлась по библиотекам, чтобы изучить эпоху Суды Му. Тогда из-за постоянной вражды между государствами Тиро была нарушена торговля. Суда мог добывать необходимые ингредиенты только при покровительстве могущественного короля и поэтому поступил на службу к правителю Ксаны. Ксана хотела завоевать весь Дара, и Суде в своих блюдах пришлось потакать амбициям ксанских владык. Вспомните названия: «Тиро, Тиро», «Владыка морей», «Прялка Тутутики». Они либо прямо говорят о стремлении к власти, либо содержат отсылки к божественному вмешательству, которым Ксана оправдывала свои растущие амбиции. В каждом блюде непременно присутствуют власть, слава, судьбоносные пророчества.

– А где же… любовь? – спросил Кинри.

– Даже в блюдах, вдохновленных классическими любовными поэмами, основная тема уступает место отвлеченным тезисам. Царство смертных отходит на второй план перед величием империи, получившей благословение богов. Кушанье под названием «Музыка рук» должно быть чувственным и нежным, должно воспевать одну из величайших любовных историй всех времен. Но блюдо Суды буквально, а не фигурально трактует тему музыки и отождествляет божественную музыку с раболепной хвалой правителю, исходящей из всех уголков Дара. Такое отождествление, явно притянутое за уши – вроде бы восхваляющее любовь, но претящее самой идее любви, – мы видим во всех образцах ксанского придворного искусства того времени.

– А я думал, ты совсем равнодушна к войне и политике, – произнес Кинри.

Одуванчик немного грустно рассмеялась:

– Как бы мне ни хотелось, чтобы повсюду правила любовь, невозможно понять любовь и вдохновленное ею искусство, не видя уродства войны и политических интриг. Война – это извращенная любовь.

– Война – извращенная любовь?! Ты и правда так думаешь?

– Ну да, – кивнула Одуванчик. – Война начинается с ненависти, но ненависть всегда рождается из эгоистичной любви: не всеобъемлющей, а ограниченной. Любовь к родным традициям может превратиться в ненависть к чужакам, любовь к своей стране – в высокомерие по отношению к другим государствам; любовь к единомышленникам – в желание подавить инакомыслящих.

– Так почему же Суда Му пошел служить ксанским тиранам?

– Также из-за любви. Суда был великим творцом, и ему требовались определенные ресурсы, чтобы создавать уникальные творения. Он позволил этой нужде подточить свою любовь к красоте и искусству. Быть может, он считал, что могущество королей Ксаны послужит его цели, но в итоге его искусство было присвоено покровителями. Суда сожалел об этом и потому удалился в горы, скрыв свои рецепты от посторонних. Эти причуды, вкупе с неприкрытым желанием быть на виду у абстрактной толпы, привлекали правителей вроде короля Дэзана и императора Мапидэрэ и до сих пор привлекают всяких Тифанов Хуто. Вкушая эти блюда, ты чувствуешь власть, амбиции, роскошь, силу. Но не любовь. Не душу повара.

– Зато у нас этого вдоволь, – заметила Мати. – Уж я-то все с любовью готовлю.

Лодан взяла ее за руку, и женщины тепло посмотрели друг другу в глаза. Арона украдкой улыбнулась Моте, а тот улыбнулся ей в ответ.

– Именно так, – торжественно произнесла Одуванчик. – Когда я поняла, что за историю рассказывают блюда Модзо Му, то понаблюдала за Мати и работниками «Великолепной вазы». Наблюдения натолкнули меня на идеальную ответную историю. Множеству следует противопоставить единое, на абстрактное отвечать конкретным, а на войну – любовью. Блюда Мати просты и непритязательны, но полны любви, с какой женщина готовит детям, а мужчина ухаживает за престарелыми родителями; любви, с которой супружеская пара вкушает свой первый совместный ужин в новой хижине, а ребенок просыпается засветло, чтобы состряпать еду на всю семью перед долгим рабочим днем. Кушанья Мати были простыми, но по-домашнему уютными и наполненными любовью.

– Возвращение к основам, – прошептала Мати.

Одуванчик кивнула:

– Вы вместе с другими работниками рассказывали историю любви всякий раз, когда готовили студентам блюда, напоминающие им о доме, когда клали лишний пельмень в миску голодного труженика, когда радовали детей колотым льдом с фруктовым соком, когда тратили свободное время, чтобы накормить беженца с далеких берегов. Нынешняя история «Великолепной вазы» – это история Мати, Лодан и всех остальных, выложенная на тарелке. Нам оставалось лишь приукрасить блюда повествовательным представлением, чтобы судьи увидели в простоте новые оттенки.

– Не прибедняйтесь, – тепло пожурила девушку вдова Васу. – Не стоит преуменьшать свои заслуги, милая!

– Не буду. Кроме того, нам пришлось связать вашу историю со зрителями, дать понять, что ваша личная история также отражает историю всего народа. Мы вписали блюда Мати в притчу о прошлом Хаана, когда отец и сын Цзиа повели народ против ксанских завоевателей; в рассказ о настоящем Хаана, где ученые всех мастей тянутся в Гинпен за знаниями и продвижением по службе; и о его будущем, в котором бесконечное стремление к познанию мира приводит нас к выводу, что учиться можно даже у врагов. Но все это было привязано к основам, к любви, кроющейся в каждом сердце. Одна замечательная женщина когда-то объяснила мне, что в любви нет ничего абстрактного: все весьма конкретно и банально. «В жизни есть четыре великих удовольствия, – говорила она. – Сидеть у уютного огня зимой, когда за окном падает снег. Взбираться на высокое место после весеннего дождя, чтобы полюбоваться возрожденным миром. Поедать крабов, запивая их свежезаваренным чаем, в часы отлива. И погрузить ноги в покрытое лотосами озеро в разгар лета… Каждое из перечисленных мною удовольствий станет полнее, если разделить его с другом». То же самое относится и к любви, заставляющей наши сердца биться в гармонии. Любовь – редчайший ингредиент, лучшая приправа для праздника жизни, и не важно, готовишь ты утиные яйца или глубоководного нефритового краба. Мати стряпает не только для пропитания, но и потому, что через кулинарию выражает свою любовь. Отец и сын Цзиа сражались не потому, что ненавидели Ксану, а потому, что любили народ Хаана со всеми его низменными пороками и банальными добродетелями. Лучшие ученые тратят столько времени на изучение классики и забывают о еде не потому, что хотят пробиться к власти, став чиновниками, а потому, что любят запах горячего воска, разрезаемого писчим ножом, и получают удовольствие от обсуждения с друзьями старинной мудрости. Народные умельцы и странствующие мастера изобретают не ради наживы, а потому что любят свободу творения: даже несовершенные, глупые и бесполезные вещи радуют их, ибо сделаны своими руками.

Тут все участники Цветочной банды согласно закивали, и глаза их увлажнились.

– Иной скажет, что вы просто польстили гинпенцам, – заметил Види.

– Скептики наверняка так и сочтут, – признала Одуванчик. – Но «Великолепная ваза» – неотъемлемый элемент гинпенской структуры, и ваша история тесно переплетена с историей города. Наши любимые истории, как правило, не о нас самих, а о тех, кем мы можем стать. Поэтому я закончила рассказ с надеждой, что орудия войны способны превратиться в нечто легкое и приятное. Можно заявить, что это истории о нашей любви к себе – и, возможно, судьи именно на это и отреагировали – но что здесь плохого? Мы всегда считаем себя лучше, чем мы есть, но это не значит, что не нужно пытаться стать ближе к царству богов. В этом весь смысл историй, высокой кухни и искусства в целом.

– Языком чешете не хуже отца, – вздохнула вдова Васу. – Да что там, пожалуй, ваши истории поинтереснее будут.

– Спасибо, бабуля, – тихо рассмеялась Одуванчик. – Я не так хорошо знала папу, поэтому всегда приятно пообщаться с теми, кто помнил его… обычным человеком. Хотелось бы как можно больше узнать о его юности.

– Непременно расскажу все, что…

– Госпожа-хозяйка Васу, можно мне с вами поговорить? – перебил ее робкий детский голос снаружи крытого фургона.

– Наверное, Сэка и Лоло готовы объявить победителя! – решила Арона.

Вдова Васу кивнула Лодан. Та приоткрыла брезентовый полог и удивленно воскликнула:

– Ой!

Секундой спустя в фургон забралась Модзо Му, по-прежнему в кухонном фартуке. Было видно, что она едва сдерживается и готова вот-вот утратить самообладание. Девочка прошла в центр и опустилась на колени перед вдовой Васу, поклонившись в пол.

– Это еще что за выкрутасы? – удивленно спросила вдова Васу. – Пожалуйста, сядь ровно. Умоляю!

Модзо Му не шелохнулась.

– Госпожа, – сказала она дрожащим от сдавленных всхлипов голосом, – прошу, спасите мою семью.

Постоянно сбиваясь, переводя дух и утирая слезы, Модзо Му поведала им свою историю.

Много лет клан Му жил в уединении в горах Даму, отрезанный от всего мира. Суда Му оставил наследникам четкие указания: его искусство должно стать достоянием богов, а не человечества. У каждого из его потомков был выбор: остаться постигать тайны предка или покинуть уединенный приют ни с чем, лишившись даже фамилии. Выбор сей делался раз и навсегда. Те, кто хотели изучать рецепты Суды Му, клялись никогда не покидать горы.

Время от времени в приют приходили мужчины и женщины, ища спасения от мирских забот. Семейство Му давало им пищу и кров, но не пускало в святая святых, где подобно священным храмовым рукописям хранились и изучались рецепты великого предка. Порой гости оставались прислуживать хозяевам, выполняли их поручения, а кое-кто даже вступил в брак с членами семьи Му. Но даже в таком случае их не подпускали к рецептам.

С ранних лет Модзо проявила невиданный талант к кулинарии. Будучи всего лишь нескольких месяцев от роду, она уже норовила уползти от няни на кухню. Еще не научившись говорить, малышка лепила превосходные пельмени. Еще не научившись ходить, она делала из теста лапшу. В пять лет приготовила «Луну над озером Дако», технически сложное блюдо, за которое опасались браться даже опытные повара. Более того, поскольку Модзо в силу возраста еще не умела читать большинство логограмм, она справилась, глядя только на картинки в поваренной книге и наблюдая за старшим братом-подростком, которому кушанье так и не покорилось.

К десяти годам она освоила все рецепты из «Кулинарного атласа Дара», фундаментального труда Суды Му, а их там было восемьдесят один. В «Атласе» были собраны лучшие изобретения мастера за его блестящую карьеру; многие блюда были настолько сложны, что никто из представителей нынешнего поколения даже не помнил, каковы они на вкус. Старейшины сочли, что Модзо – ответ на их молитвы, потомок Суды в седьмом поколении, способный вознести славу семейства Му на новые высоты.

Прослышав о юном кулинарном гении, богатые и власть имущие несли на гору редкие сокровища, жемчуга и сундуки золота, надеясь сманить девочку к себе на службу – пусть даже для того, чтобы приготовить всего лишь один ужин. Однако гонцам всякий раз вежливо, но твердо давали от ворот поворот.

«Жажда славы и наживы не должна запятнать высокое искусство», – наставлял Суда Му на смертном одре, и эти слова его были высечены на стене зала предков.

Но как-то ночью, пока вся семья спала, приют окружили вооруженные люди с факелами. Забарабанив в ворота, они разбудили всех. Когда им открыли, они ворвались внутрь, будто стая волков, и всех связали.

Бандиты были одеты в рваные тряпки и звериные шкуры и вооружены чем попало – некоторые даже костяным оружием, – а потому матриарх Му приняла их за простых мародеров, орудующих в поисках наживы. Она разрешила им забрать все, что они пожелают. Но разбойники рассмеялись ей в лицо и потребовали выдать тайные рецепты Суды Му.

Матриарх, прабабка Модзо Му, отказалась. Тогда ее убили на глазах у всей семьи.

Отец Модзо Му предложил показать бандитам книги, но по пути ему удалось сбежать. Он скрылся в тайном погребе, забаррикадировал двери и поджег древние свитки. Когда разбойники вломились в погреб, все книги рецептов сгорели дотла, да и сам мужчина был едва жив от ожогов.

– Теперь вам нечего взять, – проговорил отец Модзо.

– Не думайте, что так просто от нас отделаетесь, – заявил главарь, громила с мерзкой ухмылкой. – Мертвые книги уничтожены, но остаются живые.

Маленькую Модзо притащили к главарю и поставили условие: либо она соглашается готовить для хозяина головорезов, либо всю ее семью казнят у нее на глазах, каждый час по одному человеку.

Выбора не было, и Модзо согласилась пойти с бандитами.

Оказалось, что те работали на Тифана Хуто. Часть разбойников осталась сторожить родственников Модзо, другие повезли девочку в Гинпен, где приказали готовиться к кулинарному поединку. В случае поражения ее близких обещали лишить жизни.

– Умоляю, – всхлипывала Модзо Му, – спасите мою семью!

Никто не мог отвести взгляда от девочки. Такой внезапный поворот застиг всех врасплох.

– Госпожа-хозяйка, у нас нет причин ей верить, – первой высказалась Лодан. – Вдруг это уловка, чтобы вынудить нас признать поражение? С Тифана станется.

– Я признаю, что сегодня вы меня победили. – Заплаканная Модзо посмотрела на вдову Васу. – Мне, проигравшей, не нужно ваше сочувствие. Если бы не моя семья… Мне нечего предложить вам взамен, но обещаю, что буду молиться госпоже Кане, чтобы та сократила мою жизнь и отдала лишние годы вам. Я расскажу вам обо всех тайных приправах, что известны моей семье, включая эссенцию овощной юности и кристаллизованный экстракт водорослей…

Вдова Васу вздохнула, сделала несколько шаркающих шагов и взяла девочку под руки:

– А ну-ка, поднимайся, внучка.

– Не поднимусь, пока вы не согласитесь помочь моей семье.

– Я призна́ю поражение, – ответила вдова Васу. – И ничего мне от тебя взамен не надо.

Кинри и Одуванчик переглянулись.

– Госпожа-хозяйка, – сказал Кинри, – если мы уступим этот раунд, то все остальное соревнование проведем в позиции догоняющих. Даже если девочка говорит правду, нельзя поддаваться на шантаж.

– Почему бы просто не доложить магистрату? – спросила Одуванчик. – Пусть городовые освободят ее родных.

– Нельзя! – воскликнула Модзо. – Разбойники увезли их на кораблях. Тифан сказал, их будут держать на Яйцах Шелкопряда. Если расскажете магистрату, то Тифан сразу пошлет на острова весточку с почтовым голубем. Пока городовые туда доберутся, всю мою семью перебьют, а бандиты улизнут!

– Не волнуйся! – Вдова Васу ласково погладила девочку по руке. – Мы не станем подвергать твою семью опасности. – Она повернулась к своей команде. – Понимаю, все вы считаете, что сдаваться нельзя. Но как по мне, наша победа не совсем справедлива. Мати, ты должна признать, что еда Модзо вкуснее твоей. Без рассказов Одуванчика и представления героев из Цветочной банды мы бы не выиграли.

Мати кивнула и разрыдалась. Лодан обняла ее.

– Кроме того, в правилах сказано, что участие в состязании может принимать только штатный персонал «Великолепной вазы».

– А ведь и правда! – ахнула Одуванчик.

Присутствующие пали духом. Вдова Васу была права. В пылу борьбы все напрочь забыли об этом пункте правил.

– Еще не поздно официально нанять нас на работу! – воскликнул Види.

– Поздно. – Пожилая дама помотала головой. – Тифан будет напирать на то, что состав участников был закреплен на момент объявления соревнования…

– С этим можно поспорить…

– Хоть вы и адвокат, мы не в суде. – Хозяйка ресторана жестом призвала Види замолчать. – Мне изначально было нелегко принять вашу помощь, но я убеждала себя, что свинья еще жива. Теперь мне понятно: такая победа несправедлива.

– Впору ли говорить о справедливости, когда Тифан пользуется такими грязными уловками? – возмутился Кинри. – Берет семью Модзо в заложники, скупает все продукты…

– Нельзя опускаться до его уровня, – спокойно ответила вдова Васу. – В молодости я, пожалуй, не была столь щепетильна, но боги все видят, и истинную победу не завоевать ложью и хитростью. Одуванчик, ваши истории хороши. Я действительно создала «Великолепную вазу» из любви к доброй еде и славной компании, но в любви нет места обману.

Одуванчик поклонилась:

– Бабуля, вы преподали мне урок великодушия. Совершенно верно, в любви нет места обману.

В этот момент Кинри и Одуванчик почему-то посмотрели друг на друга и тут же отвели глаза, будто молнией пораженные.

Все прочие грустно повесили головы. Остановиться буквально в шаге от победы тяжелее, чем проиграть по всем статьям.

– Ты храбрая девочка, – вдова Васу обняла Модзо, – и правильно поступила. Пойду к судьям.

Му снова упала на колени и отвесила земной поклон:

– Госпожа, я навеки перед вами в долгу.

– Если хочешь, можешь звать меня просто бабулей, – ответила вдова Васу. – Это мне следует благодарить тебя за то, что показала нам всем, какие чудеса можно творить с едой. Модзо, ты настоящий мастер своего дела. Надеюсь, в будущем ты не просто продолжишь копировать творения предка, а придумаешь и свои собственные, новые блюда. Твой талант заслуживает отдельной истории.

Когда Лоло и Сэка объявили, что хозяйка «Великолепной вазы» добровольно признала поражение, и зрители и судьи были ошеломлены. Сцены-кухни еще не были разобраны, а по Гинпену уже понеслись невероятные, противоречащие один другому слухи о причинах такого поступка. Одни утверждали, что «Вазу» якобы уличили в жульничестве, другие говорили, будто видели, как повариха «Вазы» разрыдалась, попробовав удивительные блюда юного дарования из «Сокровищницы».

Тифан в своем фургоне раздавал мешочки монет местным гулякам.

– Благодарю вас, достопочтенные господа и дамы. Продолжайте распускать слухи.

Вернувшись в «Великолепную вазу», вдова Васу как будто разом состарилась. Спина ее согнулась сильнее, а походка потеряла легкость.

– Чтобы исправить ошибку, официально принимаю вас на работу в «Великолепную вазу», – сказала она Одуванчику и Цветочной банде. – Если, конечно, вы желаете помочь нам в следующем состязании.

Все согласно кивнули.

– А что предстоит делать? – спросила Одуванчик.

– Раз уж мы проиграли в первом раунде, нам выбирать, – ответила вдова Васу. – Я предложила посостязаться в обслуживании клиентов.

– Когда именно? – уточнила Лодан.

– Через несколько недель. Кажется, в «Сокровищнице» вынуждены делать перепланировку, чтобы соответствовать строительному кодексу. Но сколько бы денег у них ни было, с нашим обслуживанием им не тягаться. Даже когда «Ваза» была еще простым кабаком, все гости чувствовали себя там как дома и уходили сытыми и довольными.

– Сестрица, это ты была той дамой, что открыла Фаре тонкости любви?

– Руфидзо, я лишь заронила зерно, а она вырастила из него прекрасный цветок. Мало того: я тогда метила не в малышку, а в ее сестру Тэру.

– Ох уж эти смертные. Всегда найдут способ удивить.

– Порой я думаю, что для нас, богов, нет ничего приятнее, чем узнать нечто новое от наших избранников-смертных.

Глава 40

Письма

Димуши, шестой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать три месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Ее Высокодержавному Императорскому Величеству

Согласно моему последнему приказу, принцесса Айя провела еще одну операцию против пиратов пролива Аму. Подробный доклад о результатах поступит позже, но, следуя Вашему распоряжению выделять из длительных отчетов наиболее интересное, представляю Вам один эпизод, наилучшим образом отражающий ход операции.

Не обнаружив пиратов за первую проведенную в море неделю, на следующее утро после полнолуния впередсмотрящие заметили торговое судно, отражающее атаку двух кораблей под флагом Сломанного Зуба – символа так называемого пиратского короля Додзи Мэмэна по прозванию Одноглазая Акула.

Мы с принцессой Айей посовещались и приняли решение немедленно свистать всех наверх и вступить в бой с пиратами. Таким образом, наша флотилия из четырех ладей и двух воздушных барков взяла курс на терпящего бедствие торговца. Корсары прервали атаку и развернулись к нам. Я рекомендовал принцессе Айе отправить гребцов на весла и идти на таран с последующим абордажем, если пираты переживут удар. Мой совет исходил из основ морского боя: мы обладали численным преимуществом, погода была на нашей стороне, а укрепленная конструкция ладьи позволяет выполнять таран.

Однако принцесса Айя не согласилась со мной.

– Пираты атакуют нас, вместо того чтобы спасаться бегством, а значит, что-то задумали, – заявила она. – Нужно приготовиться к обороне.

Я объяснил, что пираты отчаянные головорезы и всегда атакуют, желая устрашить даже значительно превосходящие силы врага.

– Не настолько, – возразила принцесса Айя. – «Только безрассудный генерал свысока глядит на противника; благоразумный же считает его равным себе, а блестящий уважает противника как своего учителя». Знаете, кто это сказал?

Я был вынужден признать, что нет.

– Моя мать, в семнадцатой главе второй книги «Искусство войны», озаглавленной «Образ мышления генерала». Хотите сказать, что вы лучший стратег, чем Гин Мадзоти?

Я объяснил, что ни в коем случае не считаю себя равным великому маршалу. Однако мне показалось, что из вышеприведенной цитаты отнюдь не следует, что мы всегда должны вести себя как черепахи. Наша задача, в конце концов, не просто избежать потерь, а искоренить пиратство и найти доказательства связи морских разбойников с льуку.

– Разве вы выиграли больше сражений, чем моя мать?

Мне пришлось признать, что я, в сущности, не выиграл ни одного сражения, хотя служил в качестве наблюдателя во время нескольких операций, направленных против пиратов и бандитов, а следовательно, обладаю достаточным опытом.

– Я пожалуюсь на вас за вмешательство в планирование военной операции, подвергшее опасности жизни матросов и солдат, – пригрозила принцесса Айя.

Тем временем пиратские корабли подходили все ближе.

Хотя большинство капитанов выразили согласие со мной, пришлось последовать решению принцессы Айи. Однако вместо стандартного защитного строя (ладьи в ряд и воздушные барки по флангам) она приказала соединить тяжелые ладьи канатами и построить их квадратом вокруг барков.

Я воспротивился этой невиданной формации, не дававшей нам никаких преимуществ при серьезной потере мобильности.

– Вы что, не знаете о построении «ящиком», благодаря которому были достигнуты все наши успехи во время битвы в заливе Затин? Рекомендую прочесть трактат моей матери, в частности четвертую книгу, главы с первой по восьмую. Я тщательно изучила это построение, и восьмая глава теперь снабжается моим подробным комментарием.

Я указал, что построение «ящиком» было использовано маршалом в ответ на атаки гаринафинов и в текущем морском сражении нецелесообразно применять тактику, направленную против воздушного врага.

Но услышал в ответ очередную цитату:

– «Недостаточно гибкий генерал использует кавалерию против кавалерии, пехоту против пехоты, осадные орудия против осадных орудий; гибкий же генерал видит связь между всеми родами войск и знает, что порой пехота может применять тактику кавалерии, кавалерия иногда занимает города, а осадные орудия способны в открытом поле смести пехоту». Знаете, кто это сказал?

Я предположил, что маршал Мадзоти.

– Именно! Вы обладаете недостаточно гибким разумом, вследствие чего воспринимаете морские и воздушные сражения как нечто совершенно разное. Гори Рути, вы напоминаете своего дядю, который, полагаясь на нелепые умозаключения Кона Фиджи, при подавляющем численном превосходстве трижды проиграл сражения моей матери. Итак, вы позволите мне командовать или продолжите тявкать, как упрямый щенок?

Мне хотелось заметить, что нелепы вовсе не высказывания мудрецов, а превратные толкования слов наших учителей. Однако, учитывая близость пиратских кораблей, я вновь был вынужден уступить.

Наша плавучая крепость определенно сбила пиратов с толку. Они мешкали, не зная, как к нам подступиться. Осторожно кружили вокруг квадрата, пока наши лучники внимательно следили за ними из-за укрепленных бортов.

– Видите, как прекрасно сработал мой план? Впредь не будете спорить с дочерью самой…

В этот момент пиратский капитан с повязкой на глазу забрался в «воронье гнездо» своего флагмана и представился Одноглазой Акулой. Он осыпал нас непередаваемыми оскорблениями и осмеял наше построение, чем немало разозлил принцессу Айю. Однако для наших стрел наглец был, увы, недостижим.

Тогда принцесса Айя приказала собрать и подготовить катапульты. Лучникам пришлось покинуть позиции, чтобы помочь наладчикам. Пока большая часть экипажа была занята, Одноглазая Акула приказал своим кораблям приблизиться и запустил в ближайшую ладью бочками с горящей смолой, после чего отступил. Пока лучники возвращались на позиции, чтобы отразить атаку, пламя перекинулось на такелаж, и лишь совместными усилиями всей команды мы смогли не допустить гибели судна.

Тем временем корабли Одноглазой Акулы снова направились к потерявшему ход торговому судну.

Принцесса Айя приказала отправляться в погоню за подлыми разбойниками, и это было первое ее решение, с которым я полностью согласился. Но, поскольку наши ладьи были связаны вместе, а воздушные барки зажаты между ними, пришлось потратить значительное время, чтобы освободить все корабли. К тому моменту, когда флотилия, за исключением опаленной ладьи, достигла торговца, пираты уже скрылись с заложниками и товаром, бросив опустошенное и разбитое судно.

Нам оставалось лишь обыскать его в поисках выживших. Из соображений безопасности (ибо Одноглазая Акула слывет жестоким и коварным капитаном) я предложил отправить одну поисковую шлюпку, но принцесса Айя пожелала, чтобы все здоровые матросы немедленно отправились на корабль и как можно скорее завершили поиски.

– Пираты испугались нашей мощи и ушли далеко. «Нет ничего хуже трусости под видом осмотрительности».

Выслушав еще ряд цитат из трудов маршала Мадзоти, я вновь проиграл в споре.

К сожалению, в такой толпе все мешали друг другу, и в результате поиски только затянулись. На осмотр корабля ушло больше времени, чем мы рассчитывали, и примерно через полчаса в трюме ниже ватерлинии раздался взрыв – очевидно, сработала ловушка, оставленная Додзи. Пришлось срочно эвакуировать матросов с тонущего торгового судна, и несколько человек в суматохе получили травмы.

Таким образом, в результате стычки с пиратами одну ладью пришлось отправить на ремонт в Димуши, а двадцать матросов и солдат получили ранения, хотя ни одно из них, к счастью, не стало фатальным.

Всем пиратам удалось улизнуть.

В целом результаты принцессы Айи я оцениваю как… неудовлетворительные. Она поступает опрометчиво в ситуациях, когда следует сохранять хладнокровие, и робеет, когда требуется проявить решительность. Отказывается от общепринятой тактики в пользу неэффективных экспериментов. Игнорирует советы и обладает завышенной самооценкой. Наизусть знает все сочинения своей матери, но явно не понимает, как применять заветы маршала на практике. Говоря коротко, я охотно позволил бы ей публично играть роль генерала, но подумал бы дважды, а то и трижды, прежде чем вновь поручить ей непосредственное командование.

Ваш верный слуга,

Гори Рути

P. S. Мне только что донесли, что Одноглазая Акула требует за заложников выкуп. Как я уже упоминал в прошлом письме, нам не удалось найти доказательств связи пиратов пролива Аму с льуку. До сих пор они захватывают заложников исключительно ради выкупа. Предлагаю уплатить выкуп, чтобы гарантировать безопасное возвращение команды торгового судна. Выйдет дешевле и надежнее, чем опять посылать за пиратами принцессу Айю.

Тем временем в Гинпене

Дорогая Айя!

Жаль слышать, что этот зануда Гори Рути доставляет тебе столько проблем. Не сомневаюсь, в своих рапортах он станет лить елей в уши государыни-тетушки, представляя твои мелкие неудачи в наихудшем свете. Моралистов ведь хлебом не корми, дай только покритиковать других и похвалить себя. Раз он такой умный и находчивый, то почему не нашел достаточно убедительных аргументов в свою пользу? Гм?

Выше нос, сестренка! У какого генерала не случалось поражений? Даже твоя прославленная мать наверняка не все битвы выиграла. Представляю, какая на тебе сейчас лежит ответственность, и знаю, что ты стараешься изо всех сил. Хотелось бы тебе помочь, но я в военных делах ничего не смыслю. Просто помни, что я в тебя верю.

Теперь о хорошем. Не волнуйся, я держу свое слово и не ввязываюсь в неприятности. Бабуля Васу прекрасно обо мне заботится; я хорошо и вкусно питаюсь, поэтому при нашей следующей встрече ты меня не узнаешь, буду круглой, как воздушный корабль. Целыми днями рисую в компании безобидных садовых жителей – сосен, орхидей, сафлора, бамбука и даже… нескольких тасэ-теки. Не сомневаюсь, государыня-тетушка будет рада услышать, что я также заинтересовалась домашней кулинарией, беру уроки гостеприимства и выращиваю травы. Если станешь писать ей обо мне, будь добра, упомяни об этом.

(Уже представляю, как ты с недоверием и подозрением щуришь глаза! Клянусь, это чистая правда. Видишь, какие ровные у меня логограммы?)

Так или иначе, надеюсь, что твоя борьба с пиратами скоро закончится и ты вернешься домой. Кстати, ты не думала о том, чтобы делать удобную ресторанную мебель? У тебя наверняка отлично получится. Когда вернусь в Пан, обязательно это обсудим. Порадуем бабулю Васу.

И еще: когда будешь возвращаться, заглянешь на Яйца Шелкопряда? Я тут узнала (не спрашивай откуда, все равно не скажу, но информация проверенная), что на этих островах, на частной верфи клана Хуто, засела группа пиратов, захвативших заложников. Пожалуйста, постарайся вызволить заложников целыми и невредимыми. Обрати внимание на красный воск в последнем предложении. ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО.

Твоя сестра Фара

Тем временем в Тиро-Козо, тайном лагере императора Монадэту

Дорогая Дзоми!

Не сомневаюсь, что Офлуро и госпожа Сока были посланы нам богами. С их помощью я за полгода достиг большего прогресса с гаринафинами, чем за все предыдущие годы. И впервые поверил, что у нас получится собрать гаринафинье войско, способное бросить вызов льуку. Когда мы встретимся с ними на поле брани, у нас будут свои наездники. Теперь мы уже не станем беспомощно наблюдать, как смертоносные звери жгут наши города, нам не придется оплакивать героев, павших из-за того, что наши воздушные корабли не способны тягаться с крылатыми крубенами в скорости и огневой мощи. Только представь, чего добилась бы тетушка Гин, будь в ее распоряжении все, что есть сейчас у меня! Мир несправедлив, но мы совершили значительный шаг к тому, чтобы сделать его более справедливым.

Теперь о главном. Как ты понимаешь, одними гаринафинами войну не выиграть. Нужны деньги. Оружие, техника, солдаты, наездники, снабженцы, транспорт, морская и наземная поддержка и тысячи прочих важных вещей.

На основании данных разведки, проведенной в ходе последней торговой миссии, и сведений, полученных от новых беженцев, льуку стало известно о том, что Стена Бурь расступится. Они готовятся принять вторую волну подкрепления, после чего начнут вторжение на центральные острова. Но Тайный совет и императрица ведут себя как дети, верящие, будто стоит закрыть глаза, и все вокруг исчезнет. Мои запросы о дополнительном финансировании и укреплении Дара перед грядущим вторжением постоянно отклоняются. Государыня-тетушка не устает повторять, что наша мобилизация спровоцирует льуку, а этого следует избегать. Кроме того, она утверждает, что нельзя повышать налоги, так как крестьянам и без того тяжело, а имеющиеся излишки средств следует тратить на образование, сооружение дорог, орошение полей, гражданское строительство и так далее. Я понимаю важность этих проектов, но зачем нужны дороги и гавани, если мы не сможем защитить их от льуку?

Убежден, что государыня-тетушка слишком увлеклась идеей мира. Люди стали беспечнее и забывчивее; они теряют трезвость древних добродетелей в пьяном ступоре жадности и тщеславия. Говорят, якобы в крупных городах купцы выставляют напоказ свое богатство самым гнусным образом: одни жгут в каминах свечи вместо дров, другие пользуются шелковыми платками вместо туалетной бумаги. Частные академии похваляются стоимостью обучения, рестораны соревнуются, у кого самое дорогое и роскошное меню. Неужели это тот Дара, за который погибли отец и маршал?

Я хочу не только защитить центральные острова, но вернуть Руи и Дасу. Я хочу, чтобы наши соотечественники снова обрели цель, а не просто гнались за богатством и тешили свое тщеславие. Рассказы беженцев из Неосвобожденного Дара ужасают меня. Я не могу бросить эти территории, не могу позволить льуку продолжать зверства.

Государыня-тетушка права: я действительно провоцирую войну. Но разве долг правителя заключается не в том, чтобы защищать свой народ и сражаться за него? Отдалившись от двора, я не в силах изыскать нужные ресурсы. Не могла бы ты найти другой источник средств? Сие жизненно важно.

Кроме того, я хочу, чтобы ты подобрала для меня талантливых мужчин и женщин. Не военачальников – этих я сам обучу. На войне нужны не только солдаты. Тетушка Гин одержала свои победы благодаря копьям и арбалетным болтам на шелкокрапинной силе, изобретенным вами с Тэрой и другими инженерами. Но это вооружение не установишь на гаринафинов; кроме того, оно слишком дорого, и без доступа к казне мы не сможем производить его в большом количестве. Хочу, чтобы ты помогла собрать команду умелых инженеров, способную повторить чудо в заливе Затин и создать новое оружие для новой войны.

Понимаю, что частное финансирование армии при отказе императрицы предоставить государственную поддержку сродни измене. Но разве мутагэ заключается лишь в повиновении тому, в чьих руках печать Дара? Разве можно считать изменой стремление любыми средствами спасти народ, когда все Острова оказались под угрозой уничтожения? Верю, что моя старшая сестра, истинный правитель Дара, твердо ответила бы «нет» на оба вопроса. Надеюсь, ты тоже так считаешь.

Навеки твой друг,

Фиро

Тем временем в Пане

Джиа сразу перешла к делу:

– Как урожай?

– Так себе, – ответила Ви. Они с Шидо только что вернулись с горы Рапа. – Сестры говорят, что цветы не уродились, и нам досталось лишь неполных пять корзин.

Джиа вздохнула. Выведенное ею растение цвело зимой, и до наступления тепла удалось собрать только один урожай. Высадив новую партию у ледяного пика горы Рапа, императрица рассчитывала, что это даст результат, сравнимый с полноценной зимой, но растение, вероятно, почувствовало разницу в долготе дня и забастовало.

– Попрошу сестер в следующий раз бросить семена в землю еще выше, в более холодной области, – сказала Ви. – Простите, что не…

– Это не ваша вина, – перебила ее Джиа. – Не нужно просить других «плавников дирана» карабкаться выше, ничего хорошего из этого все равно не выйдет, только суставы потом лечить замучаетесь. Знаете что… пускай они лучше возвращаются сюда. Хватит уже им мерзнуть. Приготовлю суп из грибов-гомункулов для подъема сил.

– Спасибо, госпожа, – в унисон поблагодарили Ви и Шидо.

Императрица лишь махнула рукой:

– Ничего, придумаю, как выращивать эти цветы весной и осенью. Вы свободны.

Ви и Шидо поклонились и скрылись в сумраке.

Вместо сна – и нежеланных встреч с призраками – Джиа осталась допоздна размышлять о том, как вырастить зимнее растение в теплое время года.

«Все живое познаёт мир при помощи органов чувств, и эти органы можно обмануть. Наверняка есть способ заставить цветы почувствовать, что на дворе зима… Помнится, мой учитель упоминал, что зимние сливы могут зацвести летом… нужны ледники, зонтики, эссенция гнилых листьев…»

Джиа расхаживала по комнате, бормоча про себя. Иногда присаживалась, делала в записной книжке зарисовки и кодовые пометки, чтобы наутро поискать больше информации в библиотеке. Было бы проще обсудить идеи с напарником – диалог стимулирует мышление. Но такую тайну никому доверить нельзя, придется решать задачу самостоятельно.

Наконец, удовлетворенная выводами, императрица остановилась, убрала записные книжки и уселась за кипу официальных докладов и прошений.

Решение большинства вопросов она поручала Тайному совету: не только потому, что хотела сосредоточиться на действительно важных делах, но и потому, что Совету следовало привыкнуть к самостоятельной работе. Вскоре в этом могла появиться необходимость.

Увидев прошение принца Гимото, Джиа сорвала печать. Развернула письмо, но даже не стала читать его; просто капнула внизу красного воска и нацарапала резолюцию: «ОТКАЗАТЬ». Затем отложила бумагу в сторону.

Фиро также направил регенту Дара прошение. Его Джиа изучила внимательно, перечитала дважды. На этот раз юный император не требовал денег для армии, а просил построить храм в честь Гин Мадзоти, чтобы увековечить ее героические подвиги. Также он предлагал установить пенсию и дополнительные льготы для ветеранов войны против льуку, учредить государственный праздник в память о погибших и пострадавших за родину и опубликовать сборник страшных рассказов беженцев из Неосвобожденного Дара.

«Ты хочешь изменить настроение людей. Выдернуть их из мирного сна и заставить думать о зверствах войны. Надеешься таким образом спровоцировать меня. Но ты плохо все обдумал. Не понимаешь, к каким последствиям сие приведет: как в ближней, так и в дальней перспективе».

Джиа капнула внизу красного воска и также нацарапала: «ОТКАЗАТЬ».

Наконец она дошла до письма от Гори Рути. Как большинство моралистов, писал он занудно и тягуче. Джиа дочитала до конца, постоянно заставляя себя сосредоточиться.

В письме нашлось два интересных сообщения. Первое относилось к Айе Мадзоти. Как и подозревала императрица, принцесса была далека от того, чтобы называться военным гением, но вследствие этого отнюдь не становилась бесполезной. Хотя рассказ Гори Рути был весьма однобок, Джиа видела истину между строк. Да, Айя была не уверена в себе и испытывала дополнительное давление в силу своего происхождения, но она заботилась о судьбе вверенных ей людей. Несмотря на многочисленные ошибки, под ее командованием никто не погиб. Прежде всего девушка думала не о славе и захвате пиратов, а о спасении выживших с разбитого корабля. Гори Рути, безусловно, не счел нужным уведомить императрицу о мерах предосторожности, которые Айя приняла, дабы взрывчатая ловушка никого не убила. В целом Джиа была удовлетворена действиями девушки.

Второе сообщение касалось отсутствия доказательств похищений образованных людей у берегов Диму и Димуши. Это стоило обдумать. Нельзя недооценивать Танванаки. Джиа должна была понять, в чем же тут дело… не только потому, что нельзя позволять льуку похищать людей и знания Дара, но еще и потому, что верная догадка могла также стать ответом на другой мучивший ее вопрос.

Императрица в раздумьях просидела за столом до самого рассвета.

Глава 41

Проклятие

Гинпен, шестой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать три месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Шестнадцатилетняя Пэнози зевнула и раскрыла двери «Великолепной вазы» ровно в тот миг, когда солнце показалось над стенами Гинпена. Хотя Пэнози по-прежнему была крепкой и здоровой крестьянской девушкой, привычной к тяжелому труду, ей уже стало труднее вставать по утрам, чем всего несколько месяцев тому назад, когда она оставила родителей и по приглашению двоюродной сестры поехала работать в город. В городе было столько всего веселого, и накануне Пэнози с подружками снова задержались допоздна, набивая животы уличной едой и напитками. Но прежде они сходили поглазеть на пышное здание «Сокровищницы».

Девушка вспомнила об этом с улыбкой. Рабочие устанавливали в ресторане какие-то хитрые светильники – как говорили, шелкокрапинные лампы, – очень дорогие и хрупкие. Хозяин «Сокровищницы» Тифан Хуто постоянно покрикивал на рабочих, призывая их быть осторожнее. Сквозь открытые окна Пэнози с подружками увидели забавного тучного мужчину, постоянно подпрыгивавшего, как напуганный петух. Он раскраснелся и так пронзительно визжал, что все соседские собаки отзывались дружным лаем.

Девушка вздохнула, надеясь, что госпожа-хозяйка Васу найдет управу на этого мерзавца и его ресторан-дворец, который, надо признать, производил сильное впечатление.

Ранним летним утром воздух был приятно свеж и прохладен; чистые столы и скамьи сияли в рассветных солнечных лучах. Пора приниматься за работу.

– Дамы и господа, добро пожаловать в «Великолепную вазу», – прищурившись от солнца, с поклоном произнесла Пэнози.

Завтраки не приносили «Вазе» много денег, ведь богатые завсегдатаи обычно не устраивали по утрам ни деловых встреч, ни приемов. Утренние клиенты были преимущественно бедными студентами, желающими как следует подкрепиться перед началом долгого учебного дня, и неженатыми рабочими из соседних кварталов. Эти рабочие ютились в тесных общежитиях с одной кухней на всех, и завтраки там всегда проходили в суматохе. Чтобы получить кухню в свое распоряжение, нужно было встать раньше всех, а потом выдерживать нетерпеливые взгляды припозднившихся соседей. Те, кто не хотел лишний раз трепать себе нервы, зачастую выходили из дома голодными.

Хозяйка «Великолепной вазы» не уставала повторять, что все ее рестораны обслуживают посетителей любого достатка. Бедные мужчины и женщины вызывали у нее сочувствие, поскольку напоминали о собственном прошлом («Одинокие грузчики и прачки как никто нуждаются в доброй душе, что с улыбкой подаст им теплую миску соевого молока»), но вдова Васу также старалась держаться в выгодном свете перед соседями. Кто знает, когда ресторану понадобится помощь этих рабочих и бедных студентов, чтобы потушить пожар или поддержать прошение к магистрату о расширении стоянки для экипажей и гостевой конюшни?

Поэтому, хотя большинство утренних клиентов «Великолепной вазы» никогда не нашли бы денег, чтобы заплатить за обед или ужин, они с удовольствием заглядывали сюда на завтрак, чтобы получить ту самую миску сладкого соевого молока и пару горячих калачей, прежде чем отправляться на работу или учебу. Мати всегда сдабривала соевое молоко щепоткой кокруских специй для запаха, а калачи радовали посетителей румяной корочкой, весело хрустящей на зубах. Лодан следила, чтобы подавальщики и подавальщицы относились к этим утренним клиентам, у которых в карманах ветер гуляет, точно так же, как и к тем, кто вечером щедро расплачивается за ужин золотыми монетами.

Пэнози распрямилась и поняла, что перед рестораном никого нет. Удивившись и смутившись, она вышла на улицу и осмотрелась. Под большим зонтичным деревом неподалеку от входа в «Великолепную вазу» собралась группа рабочих и студентов. Все взволнованно перешептывались, указывая наверх:

– Дурной знак…

– Никогда прежде такого не видел… только на этом дереве…

– Говорят, это проклятие. Я сперва даже не поверил…

Пэнози осторожно подошла поближе и присмотрелась, прикрыв ладонью глаза. Дерево и впрямь выглядело непривычно. Какая-то дымка заволокла обычно четкие контуры веток и листьев…

«А что это за нитки, похожие на шнурки под ободом настоящего зонтика? О, какой красивый зонтик мы с Тасаной позавчера видели на Храмовой площади! Его несла такая элегантная дама. Ну-ка, посмотрю поближе. Шелковистые, плотные… Вот уж не думала, что зонтичные деревья так цветут… Интересно, а это что за тяжелые шишки с них свисают? Ветерок подул. Так приятно… Стоп, а почему вдруг шишки зашевелились сами по себе? Ой, а одна, кажется, на меня упала…»

Пэнози истошно завопила. Свалившееся ей на шею существо было мохнатым, длиной с палец. Девушка попыталась резко смахнуть его, но оно упало ей на руку. От соприкосновения кожу защипало и обожгло.

На шелковых нитях с зонтичного дерева свисали сотни, тысячи, десятки тысяч личинок. Все дерево как будто превратилось в тонкий прозрачный кокон.

К тому моменту, когда гусениц сожгли факелами, а наемные рабочие обрубили большинство укутанных шелком ветвей, обеденное время давно уже миновало. Рабочими руководил Мота Кифи, бесстрашно кромсая топором толстые сучья. Не будь у них наглядного примера, остальные вряд ли отважились бы даже приблизиться к зловещим коконам.

По ветвям по-прежнему ползали гусеницы, но избавиться от них, не срубив дерево под корень, было непросто.

Лодан заплатила рабочим, многие из которых теперь мучились болезненной сыпью после падения гусениц на кожу, и отпустила их. У «Великолепной вазы» собралась целая толпа зевак, желающих поглазеть на жуткое зрелище, а вот поесть почти никто не заходил.

– Третий день подряд какая-то бесовщина творится, – сетовала вдова Васу, сидя у себя в комнате, пока юная служанка массировала ее напряженные плечи.

– Может, простое совпадение? – не слишком уверенно предположила Мати.

Лодан взяла ее за руку. Пока управляющий Тесон Васу разбирался с зеваками и успокаивал встревожившихся работников (старший повар Нэфи Эдзуго по-прежнему соблюдал постельный режим), вдова Васу совещалась с Мати и Лодан – двумя своими генералами в текущей войне. Подобно тому как Мати отстаивала честь заведения в кулинарном поединке, Лодан предстояло исполнить ту же роль в состязании по обслуживанию гостей.

– Не похоже, – покачала головой пожилая женщина. – Позавчера у самых ворот сразу у двух торговцев овощами тележные оси сломались, вчера во время ужина вдруг набежали бродячие собаки, облаяли посетителей и обгадили весь двор. А сегодня эти гусеницы испортили и бедное старое дерево, и завтрак. Нет, все эти беды неспроста.

– Госпожа-хозяйка, вы думаете, это Тифан Хуто подстроил? – осведомилась Лодан.

– Кто же еще?! – ответила вдова Васу. – Вот только никак не докажешь. Этот тип скользкий, но осмотрительный.

– Чего, интересно, он этим добивается? – спросила Мати. – Ну потревожит он наших клиентов, и что дальше? Победы это ему не принесет.

Перестройка «Сокровищницы» подходила к концу, и второй раунд соревнования назначили на следующую неделю. Чтобы оценивать только обслуживание, а не еду, Лолотика Тунэ и Сэка Ту предложили правило, согласно которому оба ресторана обязаны были подавать одинаковые блюда. Новые судьи, чья личность держалась в тайне, разделятся пополам и под видом простых посетителей будут наблюдать за действиями персонала, чтобы определить, кто лучше заботится о клиентах и, следовательно, более достоин звания лучшего ресторана Гинпена.

– Попрошу Кинри и Цветочную банду последить за Тифаном и при необходимости предотвратить его происки, – сказала Мати.

Она не сомневалась в победе. Обслуживающий персонал «Великолепной вазы» любил и уважал Лодан не меньше, чем повара любили ее и старшего повара Нэфи Эдзуго. В их заведении почти отсутствовала текучка кадров – за работу здесь цеплялись. Тесон Васу не только хорошо платил, но и выдавал щедрые премии на Новый год и Праздник середины осени, а вдова Васу даже одалживала бывшим сотрудникам деньги на открытие собственных заведений или обучение. «Великолепная ваза» была все равно что семьей, причем весьма сплоченной.

Лодан уделяла много времени обучению персонала, и даже в самые хлопотные часы каждый знал, что делать. Тесон также твердо следовал заветам матери, гарантируя каждому посетителю, независимо от суммы заказа, гостеприимство и высочайшие стандарты обслуживания. Для соревнования подавальщикам пришлось выучить новое меню, но с учетом того, как часто Нэфи и Мати меняли блюда в течение года, а также доступности сезонных ингредиентов – оба считали, что свежайшие продукты можно добыть только у местных поставщиков – проблемы это не составило.

В «Сокровищнице», напротив, все работники были новичками, недостаточно знакомыми между собой, чтобы подружиться и проникнуться взаимным доверием. Тифан Хуто также слыл нетерпеливым управляющим, любящим вмешиваться даже в те дела, в которых ничего не смыслил.

Предварительное, пробное открытие «Сокровищницы» пару недель назад обернулось катастрофой. В ресторан набились желающие отведать удивительные блюда, представленные на первом раунде соревнования и затмившие «Великолепную вазу», но кухня Модзо не успевала за заказами, а подавальщики, большинство из которых наняли за минимальную зарплату, не успели выучить сложное меню и постоянно путались. Разъяренный Тифан уволил начальника смены и разразился гневной речью прямо посреди зала, так что ужин окончился с позором.

– Если все это дело рук Тифана, – осторожно произнесла Лодан, – то желаемого он добился.

– Об этом-то я и тревожусь, – вздохнула вдова Васу.

– О чем вы говорите? – не поняла Мати.

– Пошли слухи, что «Великолепная ваза» проклята, поэтому нас и преследуют собаки и прочие напасти, – ответила Лодан. – Работники волнуются и просят пригласить монахов из храма Луто, чтобы изгнать нечистую силу.

Мати удивилась. Она не верила в проклятия и злых духов. Для городского жителя такая позиция была обычной. Почитатели классики ано, как правило, следовали заповедям Кона Фиджи: ученый должен уважать богов и духов, но не ждать от них объяснения всех явлений. Как говорил Единственный Истинный Мудрец: «Окара са пиху юги и адинагакаю фи ки крудисади и анэ ко каса-га ки радотрэ лунагаю» («Свободой воли обладает тот, кто держит богов на расстоянии»). А Поти Маджи высказался менее дипломатично: «Изучение морализма в тысячу раз полезнее воскурения благовоний и мистической чепухи».

Мати не была ученой, но все равно отвергала суеверия. Ее родители были бедными кокрускими крестьянами, потерявшими все нажитое из-за засухи, высоких налогов и постоянных войн. Регулярные молитвы не приносили заметного результата, и Мати пришла к выводу, что богам, в сущности, все равно, выживут простые люди или нет. Слишком самонадеянно было предполагать, что боги захотят тратить свое время, чтобы проклясть или благословить случайного простолюдина. Если им и было дело до смертных, то разве что до власть имущих.

Поразмыслив, Мати поняла, что большинство работников «Великолепной вазы» происходят из бедных, но набожных семей, особенно расположенных к суевериям. Они не обладали ни богатством, ни образованием ученых, а также не испытали больших потерь. Их успокаивала сама мысль о том, что молитвы богам могут повлиять на повседневную жизнь, сделать ее более спокойной и предсказуемой.

– Я схожу в храм Луто, – предложила Мати. – Может, обряд воодушевит остальных и поможет им сосредоточиться на состязании.

– Нет! – Госпожа-хозяйка отчаянно помотала головой. – Чего нельзя делать, так именно этого.

– Почему? – хором спросили Лодан и Мати.

Вдова Васу не успела ответить, потому что в этот момент в комнату вбежала Пэнози.

– Монахи пришли!

Кинри и Одуванчик, разинув рты, смотрели на удивительное действо.

Восемь монахинь в строгих черных балахонах пели и танцевали напротив «Великолепной вазы», размахивая ритуальной утварью, наделенной силой Луто. За ними группа послушников играла на деревянных инструментах, посвященных Луто: погремушках, ритмических палочках, ксилофонах и поющих бочонках, наполненных водой до различного уровня. Еще дальше огромная группа помощников держала бамбуковые шесты с курильницами, окутывая улицу густым ароматным дымом.

Зеваки перешептывались:

– Вот это да! Сколько заклинателей!

– Аж восемь монахинь! Вдове Васу это наверняка недешево обошлось!

– Видишь, сколько у той женщины черепашьих заплаток? Наверняка одна из старейшин храма.

– А почему храм прислал монахинь, а не монахов?

– Забыл, что хозяйка «Великолепной вазы» вдова? Монахам не положено входить в ее личные покои, если вдруг возникнет такая необходимость.

Монахини пели все громче скрипучими и немного зловещими голосами, не слишком заботясь о гармонии. Кое-кто из зрителей вздрогнул и принялся сложа руки возносить молитвы:

– Го эфи отэ кри-э-га-му-а!

– Патемэ по гэ та па-пи-дза-ю!

– Понимаешь, что они поют? – шепотом спросил Кинри. – Вроде что-то о бурных морях? А еще кого-то восхваляют, а кого-то просят уйти.

– Понятия не имею, – пожала плечами Одуванчик. – По-моему, это даже не классический ано. Но по храмовым ритуалам я не специалист.

Двигаясь сквозь дым, монахини протанцевали к зонтичному дереву, лишившемуся многих ветвей и теперь напоминавшему скорее вилку для еды, чем зонтик.

Четыре монахини притащили за лапы некое приспособление в виде черепахи. «Черепаха» была изготовлена из какого-то темного дерева и весьма напоминала настоящую, но при этом всем видом своим выражала возвышенную мудрость. Пока монахини несли ее сквозь дым – делая по три шага вперед и по два назад, – казалось, будто черепаха плывет в бурных волнах.

– Одной моей тетушке это бы определенно понравилось, – прошептала Одуванчик. – Она была мастерицей иллюзий, настоящие представления с дымом и паром устраивала.

Кинри хотел было расспросить подробнее, но тут монахини достигли зонтичного дерева. Пока четыре из них раскачивали черепаху, еще одна поднырнула под нее, вставила в брюшную пластину посох в виде змеи и принялась быстро его крутить.

Глаза черепахи засияли потусторонним голубым огнем. Зрители оживились еще сильнее.

– Это и правда волшебство? – прошептал Кинри.

– Может быть, – ответила Одуванчик. – Но… давай дальше посмотрим.

Три оставшиеся монахини танцевали у головы черепахи, размахивая ритуальными то ли хлыстами, то ли короткими цепами. Ускоряя темп пения, они прицепили «хлысты» к голове черепахи так, что свисающие тонкие плети попали ей в рот. Продолжая держаться за длинные рукояти, монахини закрутили их, распевая все быстрее. Теперь их пение напоминало боевые кличи. Вращая рукояти, они вглядывались в дым в поисках злых духов.

Вдруг одна монахиня с громким криком вскочила на дерево. Левой рукой пошарила за пазухой и что-то высыпала на ствол. Затем приложила к этому месту рукоять «хлыста», по-прежнему соединенную с гигантской черепахой. Что-то ослепительно взорвалось. Сквозь густой пахучий дым казалось, будто начал извергаться небольшой вулкан. Зрители ахнули; маленькие дети заплакали, и матери тут же принялись их утешать:

– Малыш, не пугайся. Их святейшества изгонят всех злых духов!

– Они призывают силу владыки Луто!

Оркестр деревянных инструментов грянул громче; окуриватели подняли новые курильницы с благовониями, монахини плясали с черепахой вокруг зонтичного дерева под аккомпанемент новых взрывов.

Одуванчик нахмурилась.

– Не впечатляет? – спросил Кинри.

– Пытаюсь понять, как они все это проделывают, – ответила девушка. – Дзо… э-э-э, одна моя подруга считает, что все на свете постижимо.

– Даже тайны богов?

– Тайны богов – в первую очередь, – упрямо проговорила Одуванчик.

– Да тут и понимать нечего, – раздался голос сзади.

Обернувшись, они увидели Рати Йеру в кресле на колесиках, а за ней – Моту Кифи.

– Все проще простого, – самоуверенно заявила старая женщина. – Эта черепаха – генератор шелкокрапинной силы. Если вскрыть ее, то найдешь внутри вращающийся стеклянный диск и обернутый шелком валик. Вместо глаз наверняка ртутные лампы. А взрывы происходят потому, что они осыпают оставшихся гусениц взрывчатым порошком, после чего касаются порошка заряженными шелкокрапинной силой стержнями.

– Откуда вы знаете? – с сомнением спросила Одуванчик.

– Так мы с этими монахинями, можно сказать, коллеги, – ответила Рати. – Храмовая магия не отличается от уличной. Я бы на их месте делала все точно так же.

– Нельзя сравнивать фокусы с религиозными ритуалами! – возмутился Кинри.

– Каждому свое, – пожала плечами Рати. – Я просто рассказываю то, что знаю.

– Но вы намекаете, что это… плутовство.

– Ничуть. – Она покачала головой. – Помнишь, что Одуванчик говорила об усладе разума? За благовониями, деревянной черепахой и прочими трюками в ритуале кроется более глубокий смысл. Он-то и важен.

Кинри хотел попросить уточнить, что его собеседница имела в виду, но помешала вдова Васу, выскочившая из ресторана в сопровождении Лодан и Мати.

Хозяйка «Великолепной вазы» направилась прямиком к оркестру и жестом приказала замолчать. Неземная музыка оборвалась, и монашки прекратили танец.

– Ваше святейшество, – обратилась вдова Васу к старой монахине, стоявшей рядом с музыкантами, очевидно, старшей из всех. Присмотревшись, она узнала в ней одну из судей первого раунда кулинарного состязания. – Благодарю за приход. Но позвольте узнать, кто пригласил вас? Мы не заказывали обряд изгнания духов.

– Вот и я о том же подумала, – шепнула Одуванчик Кинри.

– Как ты догадалась, что госпожа-хозяйка не заказывала обряд? – прошептал в ответ Кинри.

– Она слишком умна, чтобы допустить такую ошибку, – ответила девушка.

– Что значит «ошибку»?

– Обратившись в храм, она признала бы, что проклятие существует.

Не успела монахиня ответить вдове Васу, как позади появился тучный потный мужчина с картинной улыбочкой.

– Это я их пригласил, – сказал Тифан Хуто.

– А ученицы старой черепахи быстро овладевают новыми приспособлениями. Неужели чувствуют, что их бог ушел?

– Мы подменяем его как можем, но давать ответы в стиле Луто у нас не получается. У него всегда была особая манера посылать пророчества.

– Ну и ладно. Главное, зрелище хоть куда.

Вдова Васу грозно уставилась на Тифана Хуто.

– Госпожа-хозяйка Васу. – Он едва заметно поклонился, сложив ладони перед собой. – Я не мог остаться в стороне, услышав о злых духах, обрушившихся на мою достопочтенную коллегу. Мы, рестораторы, должны помогать друг другу!

– Тронута вашей заботой, – ответила пожилая дама тоном, не менее холодным, чем миски на празднике Рапы несколько недель назад.

– Хотя сейчас мы соревнуемся, победа не доставила бы мне радости, если бы вы выбыли из состязания из-за проклятия. Я как раз находился в храме и молился за успех, когда моя помощница попросила помочь вам.

– Ваша помощница?

– Ну да. А вот и она! – Тифан указал на ведомую быками повозку, подъезжающую по улице.

Повозка остановилась напротив «Великолепной вазы», и оттуда выскочила Модзо Му.

– Бабуля Васу! Все хорошо? Я молилась владыке Луто в Великом храме и услышала, что в «Великолепной вазе» творится неладное, но никто из ресторана не обращался в храм. – Она понизила голос и прошептала старухе на ухо: – Двое подручных Тифана говорили, что посетители избегают «Вазы», поскольку… там творится нечто странное. Они предполагали, что из-за этого у вас может не быть денег на изгнание духов.

Вдова Васу внимательно посмотрела в глаза девочке:

– Ты их подслушала? Эти двое следили за тобой в храме?

– Не думала об этом… но, вообще-то, да, – удивленно признала Модзо. – Это я попросила Тифана оплатить ритуал ради честной игры.

– А он и не сильно возражал.

– Поначалу еще как возражал!

– Да неужели?

– Тогда я указала на статую владыки Луто и сказала, что при таких обстоятельствах боги сочтут нашу победу несправедливой, поскольку она будет одержана с нарушением правил.

– Что ты имеешь в виду?

– В правилах говорится, что к соревнованию допускаются только те, кто состоит в штате ресторанов. Если нам помогут победить злые духи, то получится, что либо они уже были на службе у Хуто – а связь с такими существами не пойдет на пользу его репутации, – либо он нанял их в последний момент. В любом случае, если Тифан не поможет избавиться от них, на его доброе имя падет тень.

– Хитро, – усмехнулась вдова Васу.

– Поэтому Тифан согласился оплатить ритуал. Может, не такой уж он и негодяй.

Пожилая женщина тяжело вздохнула:

– Внучка, ты росла вдали от мира подлецов и заговорщиков, и, хотя знаешь все о том, как приправить курицу или почистить рыбу, о тьме человеческих душ тебе почти ничего не известно… Впрочем, сейчас не время говорить об этом.

Модзо Му заметно расстроилась, увидев, что вдова Васу не слишком рада ее искренней помощи.

– Я приготовила кое-что перекусить для вас и монахинь. Совсем чуть-чуть, но отец… – она сбилась и перевела дух, сглотнув подступивший к горлу комок, – отец всегда говорил, что эти закуски успокаивают.

Модзо вынесла из повозки большой поднос паровых булочек. Они были превосходно слеплены – очевидно, девочка потратила на это много времени.

– Спасибо, внучка, – смягчилась хозяйка «Великолепной вазы».

– У тех, что с красной точкой, начинка из грибов-гомункулов, – шепнула Модзо. – Полезно для пожилых. – Она озорно улыбнулась вдове Васу. – Раз уж Тифан предоставил мне доступ к столь дорогим продуктам, я решила, что пущу их на доброе дело.

Вдова Васу улыбнулась в ответ и погладила девочку по руке.

– Передайте на кухню, чтобы приготовили обед на всех, – приказала хозяйка Мати и Лодан.

Подошедший Тесон отвел мать в сторону:

– Разве не лучше поскорее отправить их восвояси? Публичное изгнание духов только укрепит всеобщее мнение, что «Великолепная ваза» проклята.

– Знаю! – прошептала в ответ вдова Васу. – Но, если мы прогоним монахинь, разразится скандал. Нам это не поможет. Тифан использует их в своих целях, но нам нельзя предстать нерадивыми хозяевами.

Тесон хотел было возразить, но его мать уже отвернулась и обратилась к Тифану:

– Устроим уличный пир в благодарность их святейшествам… и щедрому господину Хуто.

– Не стоит благодарности. – Тифан Хуто все улыбался в своей безрадостной манере. – Я тут соус захватил. Давайте вместе отпразднуем снятие с «Великолепной вазы» проклятия и покажем всем, что, даже будучи соперниками, можно оставаться друзьями.

Вдову Васу аж перекосило от этих его слов, но она промолчала.

«Праздничный» пир длился недолго. Хотя еда совместными усилиями «Великолепной вазы» и «Сокровищницы» вышла изумительная, все портило напряжение, существовавшее между вдовой Васу и Тифаном Хуто. Тифан покинул застолье после нескольких выпитых кубков, сославшись на другие дела, и Модзо пришлось отправиться вместе с ним.

Пока монахини обедали, Рати Йера и Мота Кифи попросили у них разрешения осмотреть волшебную черепаху, однако получили категорический отказ. Поэтому Рати с Мотой ограничились тем, что несколько раз обошли вокруг черепахи, перешептываясь под хмурыми взглядами послушников и монастырских помощников. Кинри, большой любитель техники, вызвался помочь катить кресло Рати. Хотя уличная фокусница и сама прекрасно справлялась благодаря хитроумной системе передач и рычагов, дружескую помощь она никогда не отвергала. Кинри внимательно слушал, как Рати и Мота обсуждают устройство черепахи.

– Шелкокрапинная сила, конечно, удивительна, – сказала женщина. – Жаль, что храмы не делятся с окружающим миром своими технологиями.

– Эта сила небезопасна, – заметил Мота. – Я видел, как ее используют в оружии.

– Все полезные вещи таковы, – ответила Рати и после небольшой паузы добавила: – Можешь представить, какие эксперименты ставят в Императорской лаборатории в Последнем Укусе?

Мота промолчал, что лишь сильнее разожгло интерес Кинри. Но Рати не стала развивать тему и больше не упомянула о таинственной лаборатории.

Когда Кинри вернулся к столу, все паровые булочки уже смели. Пришлось довольствоваться салатными листьями с соусом – впрочем, весьма вкусными.

А вот Види и Арона заявили, что не голодны.

– Мы сходим осмотреть места, связанные с неприятностями, которые случались в «Великолепной вазе», – сказал Види вдове Васу.

– Меня с собой возьмите! – воскликнула Одуванчик. – Никогда еще ничего не расследовала, а это, кажется, так весело!

– Съешьте сперва пару булочек, а потом идите, – кивнула вдова Васу. – Модзо готовила.

Одуванчик схватила паровую булочку и помчалась за Види и Ароной.

– Стойте! – окликнула ее хозяйка «Вазы». – Это надо есть с соусом!

– Да ну, еще заляпаюсь! – ответила Одуванчик, на бегу засовывая булочку в рот. – Мм, вкуснотища!

Пожилая женщина ласково улыбнулась, качая головой.

В поисках улик трое сыщиков отправились на перекресток – туда, где сломались телеги торговцев овощами, где наследили бродячие собаки и стоял почти голый ствол зонтичного дерева.

– И часто вы таким занимаетесь? – осведомилась Одуванчик.

– Чем? Расследованием происшествий? – уточнил Види. Он собрал с дерева нескольких дохлых гусениц, завернул их в тряпицу и убрал в карман. – Я же адвокат. Иногда приходится изучать весьма запутанные дела. Магистраты, даже добропорядочные, обычно торопятся со всем разобраться и допускают ошибки.

– Види скромничает, – сказала Арона. – Вот был как-то случай, когда он отыскал детей, похищенных разбойником по прозвищу Скелет-Хохотун…

Набравшись новых сил после сытного обеда и обильного питья, монахини с помощью своей волшебной черепахи сожгли оставшихся на дереве гусениц, затащили черепаху прямо в ресторан и сплясали с ней на всех трех этажах. Они покинули «Великолепную вазу» лишь перед самым ужином.

– Не иначе то было самое дорогое изгнание духов в истории Гинпена, – пробормотала вдова Васу.

– Главное, что не мы его оплачивали, – заметила Мати.

– И работники будут уверены, что проклятие снято, – добавила Лодан. – Модзо добрая девочка, она здорово нам помогла.

Вдова Васу покачала головой. Она не была столь уверена.

– Все равно не нравится мне все это. Держите ухо востро, а глаза широко открытыми.

Не прошло и часа с начала ужина, как случились первые неприятности. Пэнози поднималась на второй этаж с миской пельменей для клиента, как вдруг почувствовала резкую боль в животе. Она покачнулась и пролила бульон на себя.

– Что с тобой? – спросила сверху Лодан.

– Не знаю, – ответила моментально вспотевшая Пэнози. – Мне нужно… в туалет.

Лодан подменила девушку, пока та бегала в уборную, находившуюся в отдельном здании.

Пэнози вернулась, ощущая слабость. Ноги подкашивались, ее тошнило, пока наконец не вырвало. В этот момент еще несколько подавальщиков и подавальщиц выбежали из ресторана в направлении уборной.

На кухне дела шли не лучше. Несколько поваров вынужденно прекратили работу из-за спазмов в животе. После посещения уборной ни один не мог даже подняться обратно наверх.

А заказы между тем копились; посетители нетерпеливо ждали возвращения обслуги. Лодан зашла к Мати на кухню.

– Придется закрывать кухню, – тяжело дыша и потея, сказала Лодан. – Почти все подавальщики не могут работать, да мне и самой худо.

– Ума не приложу, что случилось. – Мати грела живот мешочком с водой. – Никогда такого не было. Повезло, что хотя бы с клиентами все хорошо.

Вдова Васу согласилась прекратить обслуживание. Ресторан фактически не работал уже три дня, и это сильно ударило по бюджету, но выбора не оставалось.

Самой вдове тоже стало плохо. Лодан и Мати из последних сил извинялись перед посетителями, раздавая им талоны на бесплатные ужины. Некоторые гости заметили вереницу поваров и подавальщиков возле уборной и побледнели. Вскоре поползли слухи, что в ресторане что-то не так с качеством еды.

Когда последние клиенты наконец покинули заведение, снаружи вдруг раздались громкие вопли.

Лодан и Мати выскочили на улицу и увидели бегущих по дороге крыс. Крысы неслись так, будто спасались то ли от пожара, то ли с тонущего корабля. Они мчались, не разбирая дороги, истошно вереща и кидаясь на любые встречные предметы. Задержавшиеся посетители от страха сбились в кучку.

Лодан и Мати хотели как-то помочь, но сил у обеих едва хватало, чтобы удержаться на ногах. В конце концов разбираться с грызунами с помощью огнемета пришлось Рати, Моте, Ароне и Види, которых неизвестный недуг почему-то не поразил. Кинри и Одуванчик, также пребывавшие в добром здравии, ловили проезжающие мимо повозки, чтобы отправить перепуганных клиентов по домам.

К утру весь Гинпен услышал о том, что «Великолепная ваза» находится под влиянием действительно могущественного проклятия.

Два дня спустя

Лодан выдала Пэнози расчет.

– Тебе далеко ехать, – сказала она. – Возьми в дорогу, а то проголодаешься. – Она указала на стол с оладьями и кренделями.

Как и другие повара, горничные, посыльные, подавальщики и подавальщицы, покинувшие «Великолепную вазу» за последние два дня, девушка поблагодарила Лодан, но еду не приняла.

– Извините, – пробормотала Пэнози, отводя глаза. Подойдя к дверям, она обернулась. – Мне и правда очень жаль. Но мама пишет, что отец сильно болен…

– Не переживай, – ответила Лодан. – Я все понимаю.

Девушка стыдливо закусила нижнюю губу и вышла. Села в повозку, запряженную быками, и вскоре уехала.

Лодан вздохнула и вернулась в комнату вдовы Васу.

– Сколько персонала осталось? – спросила вдова.

– Две подавальщицы.

– Смелые девушки.

– Говорят, у них нет родных и они считают «Великолепную вазу» своим домом. Проклятие их не тревожит.

Вдова со вздохом кивнула и обратилась к Мати:

– А у тебя как?

– Один повар, один уборщик посуды и одна судомойка, – ответила Мати.

– Мунапо, Кинри и Рутэ?

– Ага.

– Тоже сироты, – вспомнила вдова Васу. – Значит, уехали все, у кого есть за что держаться.

– Трусы, – сердито буркнул Тесон. – Мы столько для них сделали, а они нас бросили…

– Не вини их, – возразила мать. – У страха глаза велики. Как остаться, если даже старшие монахини из Великого храма не в силах прогнать злых духов?

– Но мы же точно знаем, что это Тифан что-то подмешал в привезенную еду! – разгорячился Тесон. – Нужно пойти к магистрату…

– А какие у нас доказательства? – перебила его вдова Васу. – Приехавшие с ним люди, да и сам Тифан, вечером тоже почувствовали себя плохо. Что мы можем представить магистрату, кроме голословных обвинений?

Тесон не нашелся с ответом.

Мати и Лодан тоже нечего было сказать; в работе судов и адвокатов они не разбирались. Но обе женщины не сомневались, что все заболели из-за еды, привезенной Тифаном и Модзо. Было грустно и страшно думать, что девочка могла учинить такое после того, как «Великолепная ваза» добровольно проиграла первый поединок ряди спасения ее семьи.

– На замену тоже никого не нанять, – вздохнул Тесон. – После случившегося все слишком боятся работать у нас.

– Да это и не помогло бы. – Вдова Васу покачала головой. – По правилам состязания участвовать в каждом раунде могут только те, кто на момент объявления раунда состоял в штате заведения.

– Ха, как будто Тифан следует правилам! – Тесон фыркнул.

– С нынешним персоналом полноценное обслуживание нам не провести. – Его мать хмуро сдвинула брови. – А что у «Сокровищницы»?

– Те, кто приезжали с Тифаном, тоже заболели, но к утру поправились, как и наши. Кое-кто уволился, не желая больше связываться с «Вазой», так или иначе. Тифан нанял монахов, чтобы провести очищающий ритуал.

– Если ритуал не сработал на нас, то с чего бы ему вдруг сработать на них? – удивилась Лодан.

– Говорят, Тифану в храме было пророчество: «Сокровищница счастливица, а ваза зараза». После этого большинство его работников решили остаться, – пояснил Тесон.

– Интересно, какое пожертвование этот негодяй пообещал ради такого пророчества? – со вздохом произнесла вдова Васу и закрыла глаза. Спустя некоторое время она заключила: – Придется нам признать поражение.

– Ни за что! – воскликнула Лодан. – Да если надо будет, я в одиночку всех обслужу!

– Это двести-то посетителей? Неужели ты научилась даже не раздваиваться, а разделяться на двадцать человек?

На это Лодан возразить было нечего. Мати сочувственно обняла ее.

– Нужно будет уладить денежные вопросы и закрыть счета, – сказала вдова Васу.

– Мама… – насторожился Тесон. – Ты же не собираешься…

– Невозможно содержать ресторан, где никто не хочет работать, – ответила она.

– Прости. – Тесон понурил голову. – Надо было отправить Тифана и его людей восвояси, учитывая, как «кстати» они появились…

– Ты не виноват. – Вдова Васу покачала головой. – Это я пригласила их остаться. Может, это знак свыше. В Гинпене нам сопутствовал успех, но ничто не длится вечно.

– Мы всегда вели себя честно и уважительно по отношению к клиентам. – Тесон выглядел опустошенным. – За что нам все это?

– Я знаю, что ты пролил немало пота и слез, обустраивая «Великолепную вазу» в Гинпене. – Мать ласково тронула сына за плечо. – Но побеждает не всегда сильнейший. Почему бы тебе не вернуться в Дзуди и не прикинуть, как лучше вложить деньги после продажи этого ресторана? А я пока останусь здесь, поищу покупателя и улажу прочие дела.

Лодан и Мати слишком огорчились, чтобы возражать, и просто жались друг к дружке.

Кинри и Одуванчик отправились к Цветочной банде.

– Удалось узнать, как они это провернули? – спросил Кинри.

Види помотал головой:

– Я тайно встретился с Модзо, и она совершенно подавлена. Клянется, что приготовила булочки сама и попробовала их, прежде чем подать. Если бы кто-то подмешал отраву в еду у них на кухне, девочка заболела бы раньше всех.

– Как выяснилось, одна повариха взяла несколько булочек своим детям, – добавила Арона. – Но, когда узнала про отравление, к ним никто даже не притронулся. Мы скормили эти булочки бродячим собакам и крысам – и ничего.

– Но с едой точно что-то было не так! – От отчаяния Кинри ударил кулаком по стене.

– Согласен, – кивнул Види. – Мы ничего не ели, и с нами все в порядке. Но понятия не имею, как Тифан это подстроил.

– Подождите, – спохватилась Одуванчик. – Дело обстоит не совсем так. Я ведь тоже ела, но не отравилась.

– И я ел, – добавил Кинри. – Наверное, просто не попалось испорченных булочек.

– Вот как? – насторожился Види. – Ну-ка, расскажите, что и с чем вы ели.

После долгих расспросов он зацепился за два обстоятельства: Одуванчик второпях съела только булочку без соуса, а Кинри присоединился к пиршеству позже других, и ему достались лишь салатные листья с соусом.

– Вот и разгадка! – воскликнула Одуванчик. – Тифан что-то подмешал и в булочки, и в соус. Но отравились только те, кто ел это вместе. Поэтому Модзо ничего не почувствовала, когда пробовала булочки без соуса.

– Возможно. – Види призадумался. – Но откуда такой вывод?

– Моя… тетя – опытная травница, – ответила Одуванчик. – Она как-то рассказывала, что отравители действуют именно таким способом. У правителей Тиро были дегустаторы, однако, разделив яд на две части, сами по себе безопасные, можно подмешать одну в закуску, а другую, например, в десерт. На долгих пирах разные блюда обычно пробовали разные дегустаторы, и это позволяло яду оставаться незамеченным до тех пор, пока не становилось слишком поздно.

– Наверное, именно так Тифан и сделал, – кивнул Види. – Убивать нас он не хотел, только усилить эффект от «проклятия».

– А как объяснить другие странные события? – спросила Одуванчик. – Вы что-нибудь выяснили о гусеницах, бродячих собаках и крысах?

Адвокат помотал головой:

– Бродячих собак по всему городу можно наловить. Гусеницы здесь не водятся, но никто не знает, откуда их привезли. Крысы, очевидно, местные – в округе ни в одном амбаре ни одной не нашлось, но я не понимаю, что их так напугало. Был какой-то подозрительный запах… Пока уцепиться не за что, но я еще не все ниточки проверил.

Кинри сел и удрученно произнес:

– Теперь разбираться уже ни к чему. Все повара и подавальщики уволились. Как говорит госпожа-хозяйка, это конец.

– Если вам нужны подавальщицы, я могу поработать, – предложила Одуванчик.

Рати помотала головой:

– Даже если мы все поможем, на целый ресторан рук не хватит – это при условии, что посетители и судьи вообще придут, помня о проклятии и слухах об испорченной еде. Да и что мы знаем о качественном обслуживании? Любая профессия – отдельный вид искусства.

Кинри закрыл глаза.

«Подавальщиков не хватает, нанять и обучить новых мы не успеваем. Вот бы найти способ справиться ограниченным количеством людей… Что там вдова Васу говорила о том, чтобы разделиться на двадцать человек?..»

– Был бы здесь Луто…

– …он бы что-нибудь придумал!

– Сестрицы, вас же, кажется, не слишком интересовали эти мелкие дрязги поваров и подавальщиц?

– Особенность смертных такова…

– …что они всё способны превратить в душещипательный спектакль.

– Как ураган начинается со взмаха крыльев бабочки, так и незначительные конфликты вдали от центра сосредоточения силы могут иметь весьма серьезные последствия.

На следующий вечер Одуванчик вернулась в «Великолепную вазу» и обнаружила Кинри у дверей. Юноша тупо смотрел вдаль.

– Ты что тут сидишь? – спросила она.

Кинри подскочил от неожиданности.

– Думаю… как превратить Лодан в двадцать человек.

– Это было бы неплохо, – рассмеялась Одуванчик. – Если придумаешь, встанешь в один ряд с На Моджи.

– Я знаю, что это невозможно. – Кинри покраснел. – Но… Ладно, лучше скажи, куда ты ходила?

Одуванчик вновь переоделась судомойкой, но на этот раз образ выглядел более убедительно. Уроки Ароны не прошли даром.

– Мота и Арона водили меня в лагерь беженцев, чтобы передать им еду от бабули Васу, – ответила девушка.

Лишившись почти всего персонала, «Великолепная ваза» не могла обслуживать полноценные обеды или ужины. Чем держать продукты в погребах, пока не испортятся, лучше было раздать их нуждающимся беженцам. Вдова Васу получила разрешение магистрата Дзуды; Моти и Арона вызвались доставить еду и позвали с собой Кинри, но тот отказался. Кто-нибудь из земляков мог узнать и выдать его.

Значит, Одуванчик ездила вместо него.

– И как обстоят дела у беженцев? – осторожно спросил Кинри.

– Неплохо, – ответила она. – Когда мы выгрузили продовольствие, я немного побыла с ребятишками. Рассказывала им всякое, учила детским песенкам. Их родители надеются, что допросы скоро прекратятся и им позволят покинуть лагерь и поселиться в Дара.

Говорила девушка легко и беззаботно, и Кинри чувствовал, что она старается ради него. Он ведь тоже представлялся беженцем из Укьу-Тааса. Но лицо Одуванчика оставалось грустным.

– Что-то не так? – спросил он. – Что тебя тревожит?

Одуванчик хотела было ответить, что все в порядке, но передумала и со вздохом призналась:

– Я пообщалась со взрослыми беженцами и узнала, что творится у них на родине. Это просто ужасно. Поверить не могу, что самые обычные люди, наши современники, а не злодеи из старинных саг, способны на такие преступления. Теперь мне будут сниться кошмары.

Кинри промолчал. Его и самого до сих пор навещали кошмары о событиях в Киго-Йезу.

– Не понимаю, почему льуку такие жестокие. Неужели они и правда хотя истребить всех, кто не принадлежит к их народу? – Одуванчик задрожала от ужаса и негодования. – Мой брат… не устает повторять, что хочет пойти воевать с льуку, и мне кажется, что теперь я хотя бы немного начинаю его понимать.

Кинри пытался сохранять самообладание. Слова девушки разили его, словно молнии.

«Что она скажет, когда узнает, кто я на самом деле?»

– Может, не все льуку такие, – пролепетал он. – Я… знал некоторых кулеков и наро… и даже танов, которые… не хотели убивать…

Он запнулся, не представляя, как оправдать свой народ. Если все беженцы как один повторяли рассказы о зверствах, то стоило призадуматься: выходит, что не только Кутанрово была чудовищем. Кинри не знал, как сопоставить увиденное в Киго-Йезу с изложенными перевспоминателями историями о сострадании и отваге Тенрьо; не знал, как смириться с тем, что увиденное было правдой, что рассказы беженцев были правдой, что намеки учительницы Надзу Тей были правдой. Все это заставляло его усомниться в мечте императора Такэ о гармоничном сосуществовании льуку и местного населения, в искренности настойчивых требований матери узнать как можно больше о культуре Дара, в общепринятом оправдании завоеваний льуку якобы совершаемых ради освобождения коренных жителей от тирании.

Становилось все сложнее поверить в то, чему его учили придворные учителя в Крифи. Разница между Укьу-Тааса и центральным Дара была слишком велика. Поведение дара, живущих под властью императрицы Джиа, со всеми присущими им достоинствами и недостатками, а также чувства, которые испытывали знакомые ему люди – Лодан и Мати, госпожа-хозяйка Васу, члены Цветочной банды, Одуванчик и даже Тифан Хуто, – сообщали юноше одну непреложную истину: это общество не было рабским, не гнуло спину под ярмом тирана.

Он любил Укьу-Тааса, свою родину, но Дара был свободен по-настоящему.

«Не это ли имела в виду наставница Надзу Тей, говоря о том, что опыт – лучший учитель?»

Кинри отогнал эту мысль. Нет, подобное просто не могло быть правдой. Ну никак не могло.

Наверняка он ошибается. Просто чего-то не замечает или не понимает.

Молодой человек придерживался мнения, что Кутанрово и ее сторонники были чудовищными исключениями из правила, не олицетворяли истинный дух льуку. Иначе просто и быть не могло.

Одуванчик как-то странно посмотрела на него.

– Может, ты и прав, – сказала она. – Я ведь не жила в Неосвобожденном Дара и не знаю, каково там. – Выдержав паузу, девушка добавила: – А еще меня насторожили слова Моты и Ароны. Когда мы возвращались, они сказали, что беженцам не дают спокойно жить даже после того, как их выпускают из лагеря. Им не доверяют, считают либо трусами за то, что покорились льуку, либо проклятыми, неполноценными дара. Они не могут найти нормальную работу и заниматься ремеслами. Многие отправляются на остров Полумесяца, распахивают там дикие земли, а другие идут в разбойники или пираты, из-за чего беженцам доверяют еще меньше. Кто-то ищет убежища в храмах и святилищах высоко в горах, рассчитывая на сочувствие монахов и монахинь. Даже получив свободу передвижения, эти люди все равно чувствуют себя здесь чужими.

Кинри кивнул, не зная, чем утешить подругу, ведь в его собственной душе царило смятение.

– Арона и Мота не скупятся на похвалы для бабули Васу и дяди Тесона за то, что они приняли тебя без вопросов, – добавила Одуванчик.

– Мне повезло, – ответил Кинри. – Представить не могу, что бы я делал, если бы они не помогли.

– Вот бы превратить их в двадцать человек каждого! – Одуванчик улыбнулась так, что у юноши екнуло сердце. Но ее лицо озарилось совсем ненадолго. – Однако… похоже, «Великолепной вазы» скоро не станет.

Кинри обдумал последнюю фразу Одуванчика. Он никак не мог повлиять на противостояние льуку и местных жителей, и размышления о том, как все-таки пройти следующий раунд состязания, отвлекали от переживаний о собственной беспомощности.

– Ты больше меня читаешь, – произнес он. – Может, помнишь какие-нибудь истории о… приспособлениях, способных вести себя как люди?

Идея эта была дикой, безумной, но ничего лучшего ему в голову не пришло.

Одуванчик задумалась:

– Я получила, скажем так, весьма неравномерное образование, потому что мой первый учитель мне не нравился… впрочем, это уже совсем другая история. Я действительно прочитала кучу книг про любовь и приключения, где фигурировали фантастические устройства… Дай-ка подумать… Вот, например, про На Моджи писали, что он якобы сконструировал для короля Ксаны целый ансамбль механических людей, виртуозно игравших на моафье.

Многие считали На Моджи – основателя школы Модели – величайшим инженером в истории Дара.

– А ты не помнишь, в книге говорилось, как были устроены эти механические люди? – взволнованно спросил Кинри.

Одуванчик помотала головой:

– На Моджи не оставил подробных описаний большинства своих чудесных творений, да и те, что оставил, были затем почти полностью утрачены. Автором книги, которую я читала, был один придворный, лично видевший этих механических людей. Но он описал их только в общих чертах, без подробностей. Его больше занимала реакция короля и то, что обсуждалось за столом во время концерта. Этого сановника намного сильнее волновали войны и политика, а изобретение На Моджи было для него всего лишь развлечением.

– Досадно.

Тем не менее Одуванчик все-таки кое-что пересказала Кинри: по словам придворного, ансамбль деревянных музыкантов сидел на платформе перед моафьей, по одному человеку за каждой бронзовой пластиной. Внутри платформы прятался механизм, который заводили помощники. Они крутили рычаг, и деревянные люди оживали, слаженно ударяя молоточками по своим пластинам, когда требовалось сыграть ту или иную ноту.

– А музыканты исполняли одну мелодию или разные?

Этого Одуванчик точно не помнила.

– Кажется, одну и ту же несколько раз подряд. Когда королю надоело, На Моджи попросил устроить небольшой перерыв, чтобы перенастроить механизм. За это время успели заново заварить чай, и затем музыканты заиграли новую мелодию.

– А как На Моджи их настраивал? Разбирал по частям?

– Об этом ничего не написано. – Одуванчик помотала головой. – Но думаю, что вряд ли. Если бы пришлось все разбирать, король бы совсем заскучал. Это представление было сродни магии, а волшебник своих тайн не раскрывает.

Кинри сделал вывод, что механический оркестр можно было за довольно короткий срок «обучить» новым мелодиям. Но вот как это делалось, он не знал.

– Интересно, а у императора Рагина было что-нибудь подобное?

– Нет, – ответила девушка и поспешно добавила, будто спохватившись: – Впрочем, откуда мне знать? – Она широко улыбнулась. – Хотя императору Рагину такое развлечение наверняка бы понравилось.

Проходившая мимо Арона Тарэ остановилась, услышав разговор, и тихо подкралась к двери. Пригнувшись, она спряталась за столиками и прислушалась.

– Почему? – спросил Кинри. – Рагин любил музыку?

Одуванчик кивнула:

– Император Рагин играл на кокосовой лютне и пел. Он не был искусным исполнителем, но не стеснялся развлекать друзей и родных. Слушать его было весело. – Она усмехнулась. – Не сомневаюсь, он был бы не прочь посмотреть на механических музыкантов и даже посоревноваться с ними.

– Подумать не мог, что император-разбойник был таким… дружелюбным, – проговорил Кинри.

Он не ожидал услышать о такой стороне личности мясника, учредившего резню на перевале Надза. Тиран вдруг перестал казаться ему воплощением зла, превратившись в живого человека.

– Император Рагин любил почудачить, – сказала Одуванчик. – Даже его императорское имя в некотором роде шутка.

– Как это? – Кинри всегда считал, что имя Рагин было отсылкой к классическому ано, маскирующей низкое происхождение и неприглядное прошлое Куни Гару.

– Большинство ученых полагают, что имя «Рагин» взято из «Трактата о нравственности» Кона Фиджи, где разбойник спорит с Единственным Истинным Мудрецом, но на деле моралисты лишь тешат этим свое самолюбие. У мое… гм, у Куни Гару и в мыслях не было потакать моралистам. Действительно, большинство императорских имен несут весьма серьезные значения. Например, имя Мапидэрэ дословно означает «Первый, кто дерзнул».

Кинри кивнул. Об этом ему рассказывала наставница Надзу Тей.

– «Рагин» же – простое звукоподражание, в классическом ано означающее «звонить» или «барабанить». Вопреки утверждениям моралистов, император вовсе не имел в виду «колокол нравственности», в который Кон Фиджи «звонил перед лицом бессердечного грабителя». На самом деле, когда император был еще юным и праздным гулякой и затемно возвращался домой, жена его брата возмущенно стучала ложкой по пустому котелку, показывая, что для него не осталось риса. Император решил увековечить эти эпизоды, чтобы показать, что не забывает музыку своих корней.

Кинри был поражен.

– А есть и другие шутливые императорские имена?

– Нет. Только Рагину такое могло сойти с рук, – ответила Одуванчик. – Но музыкальная тема продолжается в именах его детей. Так подобает потомкам, чтущим память родителей. Хотя все их имена – полноценные отсылки к классическому ано, у них есть и вторые, личные значения. Например, имя императрицы Юны, также известной как принцесса Тэра, отсылает к переливам струн цитры. Она верила, что исполненные сострадания звуки душевных струн идеально аккомпанируют как любовным отношениям, так и отношениям между правителем и подданным.

Взглянув на Кинри, девушка покраснела, но быстро взяла себя в руки и продолжила:

– Имя нынешнего императора Монадэту отсылает к бою военных барабанов, сопровождающему армию на войну.

– А Такэ? – заинтересовался Кинри.

Одуванчик настороженно посмотрела на него. В Дара императорское имя Тиму почти никогда не упоминали, потому что не считали его законным императором.

– Э-э-э… не знаю. Возможно, он назвал себя в честь тихого стука дождевых капель, увязав это со своим формальным именем, означающим «Добрый Правитель», а также демонстрируя, с одной стороны, покорность отцу – чье имя также является звукоподражанием, – а с другой, вызов, ведь звук дождя прямо противоположен громкому лязгу пустого котелка.

– Не знал, что в имена так много всего вложено, – с восхищением произнес Кинри. – У тебя, наверное, был весьма образованный учитель.

Пришел черед Одуванчика смутиться.

– Ну… да это все знают… здесь. Ты не знал только потому, что вырос на Руи.

– Меня не учили музыке, – сгоряча бросил Кинри, – но я всегда мечтал научиться. Покажешь, как играть на цитре?

В Дара цитра была наиболее распространенным инструментом, и почти все ученые должны были ею овладеть. Впрочем, Кинри в первую очередь манили не струны.

Одуванчик посмотрела на него и, слегка покраснев, улыбнулась уголками рта:

– Конечно, Тасэ-Теки. Буду рада.

Арона, прятавшаяся позади, призадумалась.

Весь остаток вечера из головы Кинри не выходил образ механического оркестра. Деревянные люди, обученные музыке, казались ему ключом к какой-то загадке, но этот ключ пока никуда не подходил.

Мысли юноши путались. Счастливые дни, проведенные в компании Одуванчика и Цветочной банды, сменились видениями пустой «Великолепной вазы», навсегда закрытой и лишившейся всех работников. Механические люди, бьющие молоточками по бронзовым брускам, уступили место Кутанрово, опускающей боевую палицу на голову отчаявшейся матери, чьего ребенка только что замучили и утопили в колодце. Логограммы наставницы Надзу Тей превратились в скользких рыб, которых Кинри изо всех сил пытался водрузить на весы, однако они в последний момент всякий раз выскальзывали из рук. Воспоминания о коренных жителях и льуку на улицах Крифи оборачивались сценами кровавых битв, причем сам Кинри кричал, отчаянно взывал, молил всех остановиться.

Сколько правды было в том, чему его учили в детстве о льуку и дара? Сколько правды было в том, что рассказывала ему наставница Надзу Тей? Сколько правды было в том, что он сам видел и слышал в Дара?

Вряд ли я смогу научить тебя истине. Только опыт станет для тебя настоящим учителем.

Кинри увидел Одуванчика, озабоченную судьбой беженцев. Увидел, как она с гневом и яростью поворачивается к нему.

Мой брат… не устает повторять, что хочет пойти воевать с льуку, и мне кажется, что теперь я хотя бы немного начинаю его понимать.

Юноша закрыл лицо руками, сдерживая крик.

«Как мне постичь истину, когда я сам обманщик?»

Ему явилось лицо матери, утешающей его в холодную зиму на раскачивающейся палубе пиратского корабля.

Я ведь выразила сожаление, что ты не сможешь послужить Танванаки в Укьу-Тааса. Но это не значит, что ты не послужишь ей, да и всем нам, в другом месте.

Он постучал себя по голове кулаками.

«Как я должен послужить своему народу? Я не могу даже помочь своим благодетелям спасти ресторан, да и вообще не знаю, как быть».

Обучение, знания, механические люди, живые беженцы, истина, ложь, состязание между «Великолепной вазой» и «Сокровищницей», противостояние льуку и дара… Все это было связано между собой и в то же время разъединено.

Кинри чувствовал себя так, будто блуждал по лабиринту. Куда бы он ни поворачивал, неизменно натыкался на стену.

Может, ты даже центральные острова посмотришь, как всегда мечтал. Увидишь чудесные машины, о которых столько слышал.

Эти слова были лучом света во тьме, соломинкой надежды, за которую он цеплялся. Подтянувшись на ней, Кинри увидел… умную тележку Рати Йеры, ярко сияющую посреди клубка сомнений.

Глава 42

Второй кулинарный поединок

Гинпен, шестой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать три месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

– Сегодня команде «Сокровищницы» предстоит попотеть! – объявила Лолотика Тунэ огромной толпе, собравшейся перед рестораном.

Толпа была еще больше, чем несколько недель назад на кулинарном поединке. Магистрат Дзуда прислал городовых следить за порядком, а по обе стороны от входа выставили заграждения, сдерживающие зрителей, как волнорезы морской прилив. Между заграждениями петляла длинная очередь клиентов, крайне довольных тем, что им удалось забронировать столики в такой важный день.

– Посмотрим, получилось ли у Тифана Хуто обучить свою неопытную команду высоким стандартам обслуживания. Пускай они ведут в соревновании со счетом один-ноль, но впечатляющие блюда еще не гарантируют эффективное обслуживание. Думаю, при такой загрузке они еще не работали. Зрители, вы готовы?

Зрители и потенциальные клиенты радостно зашумели в ответ Лоло, вещающей с бамбуковой башни сбоку от пятиэтажной «Сокровищницы». Башню высотой с ресторан соорудили специально для соревнования. Поднимаясь и спускаясь, Лоло могла заглядывать на все этажи ресторана и комментировать происходящее. У подножия башни ждал экипаж, готовый в любой момент отвезти ее на кухню позади здания, чтобы ведущая могла понаблюдать за работой поваров и рассказать о ней зрителям.

– Я не слышу вас! – крикнула Лоло в рупор и приложила руку к уху. – Вы готовы?!

Сегодня на ней было ярко-желтое шелковое платье-кокон. Это был традиционный цвет старого Хаана. В свете последних лучей заката, сотен факелов и масляных ламп «Сокровищница» напоминала старый дворец во время Праздника фонарей, а платье Лоло с каждым шагом и жестом завораживающе переливалось, как будто девушка была облачена в жидкое золото.

Толпа отозвалась громким улюлюканьем, от которого бамбуковая башня задрожала. Городовым пришлось оттеснять зрителей от заграждений, не пропуская их на дорожку. Впрочем, делали они это с улыбкой. Праздничное настроение передалось даже служителям правопорядка.

Облик «Сокровищницы» и без того был экстравагантным и помпезным, а ко дню состязания ее еще приукрасили. Яркие лампы и факелы позволяли хорошо рассмотреть богатое внутреннее убранство. Подушки для сидения, набитые мягким гусиным пухом и обтянутые золотым шелком, сверкали, словно миниатюрные троны. Поговаривали, что Тифан собирался установить в заведении новейшие шелкокрапинные факелы, но они работали ненадежно, и от плана пришлось отказаться. Впрочем, и простые факелы с масляными лампами прекрасно справлялись со своей функцией.

Лоло удовлетворенно кивнула.

– Так начнем же ужин в «Сокровищнице», претендующей на звание лучшего ресторана Гинпена!

Ведущая обеспокоенно нахмурила брови. Сегодня ей досталась более простая работа, чем напарнику. По правде говоря, Лоло сама попросилась провести вечер в «Сокровищнице», потому что не хотела видеть неминуемое унижение «Великолепной вазы».

С высоты бамбуковой башни она устремила взгляд над крышами и извилистыми улочками Гинпена, над тусклыми лампами многолюдных домов и яркими фонарями роскошных особняков, над вечно оживленной Храмовой площадью и опустевшими мастерскими, гадая, что творится сейчас у других участников состязания.

Точно такая же бамбуковая башня была сооружена и около «Великолепной вазы», но зрителей здесь было гораздо меньше. Слухи о проклятии отвратили большинство зевак, а у тех, что собрались, настроение было скорее тревожным, чем праздничным. В основном все они жили по соседству с рестораном и пришли, чтобы поддержать добрых Тесона и вдову Васу. Для них «Великолепная ваза» была, можно сказать, родным заведением.

Чуть раньше возле «Вазы» появилась группа хулиганов с флажками, на которых были нарисованы мохнатые гусеницы, со связками крыс и с ведерками собачьего дерьма.

– Обманщики! Отравители! Грязнули! – кричали эти юные разгильдяи и тунеядцы собравшимся, очевидно пытаясь их запугать.

Местная группа поддержки не могла оставить это без ответа, и в результате дело дошло до потасовки.

Городовые принялись разнимать враждующих, а их капитан подошел к вдове Васу с предложением отложить ужин, пока порядок не будет восстановлен.

– Нет. Ни в коем случае, – заявила хозяйка заведения. – Я попробую их утихомирить.

Опираясь на трость, эта миниатюрная пожилая женщина вышла к хулиганам и, не повышая голоса, принялась их увещевать, да так успешно, что буквально через несколько минут те ударились в слезы.

– Я опозорил свою мать, – всхлипывал один юный дебошир.

– Бабуля, а ведь моя бабушка то же самое говорила, – промямлил другой. – Я исправлюсь.

– Пожалуйста, только не говорите моему учителю, что я сюда приходил! – молил третий.

Вдова Васу похлопала их по плечам и пригласила на миску супа. Юноши разрыдались еще сильнее. Свернув флаги, они поспешили убраться подальше, пряча лица за длинными рукавами.

– Ничего себе! – прошептала Одуванчик, когда госпожа-хозяйка вернулась, закрыв за собой двери ресторана.

– Тифан все никак не уймется… Не знает, что у меня к таким ребятам есть особый подход, – сказала вдова. – Помню, в Дзуди твой отец как-то… ха-ха-ха…

Посетители вновь выстроились в очередь, но настроение у них упало. Сторонники вдовы Васу пытались объяснить, насколько хороша «Великолепная ваза», но убедить клиентов им не удавалось.

На башне Сэка пытался завести толпу:

– Дамы и господа, если вы только что к нам присоединились, то добро пожаловать на невиданное состязание за звание лучшего ресторана Гинпена!

Сегодня на ведущем была темно-синяя мантия из водяного шелка, не уступающая пышностью платью Лоло, однако сдержанные цвета и консервативный крой как бы подчеркивали недостаток веры в «Великолепную вазу».

Несмотря на весьма жидкие аплодисменты, Сэка продолжал кричать в рупор:

– Проверяющими в обоих ресторанах выступают представители знатных домов, известные ученые, купцы, отличившиеся на службе городу и народу, просвещенные монахи и монахини, прочие видные деятели, а также счастливые победители специальной лотереи.

Довольно вялая реакция посетителей говорила о том, что большинство из них вовсе не считают, что им повезло. Кроме того, «Великолепная ваза» выглядела заброшенной и уж точно не готовой биться за свое существование. Передние двери заведения были заперты, окна закрыты ставнями, на верхних этажах не горели факелы. Только за затянутыми бумагой окнами первого этажа изредка мелькал свет. Казалось, внутри пусто.

Зрители настороженно перешептывались:

– Говорят, у них уже пару дней не хватает рук, чтобы проводить даже обеды!

– Двоюродный брат рассказывал, что Тесон Васу испугался и уехал, оставив мать терпеть унижения.

– Не подходите к этому дереву! Его наверняка еще не покинули злые духи!

Сэка пытался перекричать взволнованную толпу:

– Клиенты были распределены по ресторанам путем жеребьевки. В их числе будут также наши достопочтенные судьи, чья личность пока остается в тайне. Им предстоит оценить обслуживание в заведениях по следующим параметрам: скорость, точность, организованность и гостеприимство. Чтобы мнение было непредвзятым, оба ресторана готовят блюда по единому меню: закуска, основное блюдо, суп и десерт.

Ведущий не упомянул, что жеребьевка была необходима, потому что большинство участников, особенно суеверных, просто-напросто боялись ужинать в «Великолепной вазе». Поэтому для успокоения таких клиентов магистрат Дзуда помимо городовых пригласил к «Вазе» еще и монахов с монахинями.

«Жаль, что „Великолепную вазу“ ждет такой печальный конец», – думал Сэка.

Он с теплотой вспоминал, как, будучи студентом, ел здесь говяжью похлебку с овощами, а позже приходил на конкурсы логографических загадок, устраиваемые старшими научными сотрудниками и администраторами Императорской лаборатории. Но судьба ресторана, увы, была не в его руках.

Ведущий вздохнул, поднял рупор и прокричал:

– Начинаем ужин!

Решетчатые двери «Сокровищницы» отворились, и гостям пришлось прикрыть глаза от яркого света, как будто внутри ресторана хранился кусочек самого солнца.

От зеркал, кристаллов, масляных ламп и свечей в заведении было светло как днем. В зале рядами выстроились подавальщики и подавальщицы в золотой униформе. Когда посетители появились в дверях, они принялись ритмично хлопать в ладоши и петь:

– Гости дорогие, «Сокровищница» ждет.

Лучше ресторана никто здесь не найдет.

Вас обслужат хоть куда,

Отдыхайте, господа.

Если нужно, подавальщик вам и пищу разжует!

Лоло с трудом сдержала смешок. Она слышала, что Тифан Хуто сочинил «боевую песню», которую сотрудники обязаны были исполнять каждое утро перед открытием. Торговец, которому хватило двух лет занятий с учителем, чтобы заявить, будто он знает все, что требуется для ведения семейных дел, очевидно весьма гордился своим литературным талантом и не нуждался в услугах редактора.

После нескольких секунд гробовой тишины опешившие посетители начали втягиваться в зал, где их приветствовали двое красивых юношей с прическами токо давиджи. Юноши отдельно кланялись каждому гостю, сверяясь со списком, и цитировали строки из классической поэзии ано с пожеланиями доброго здравия и благополучия. Затем назначенные подавальщики и подавальщицы провожали гостей к их столам.

Лоло спустилась с башни и позвала Гину Кофи – свою сегодняшнюю соведущую и помощницу. Госпожа Кофи находилась в зале, чтобы вблизи понаблюдать за первым этапом обслуживания.

– Пока работа «Сокровищницы» безупречна, – объявила она, приблизившись к Лоло. – Я опасалась, что посетители в таком количестве будут толпиться в дверях, но ресторан, очевидно, решил эту проблему.

Действительно, двое токо давиджи весьма ловко распределяли по этажам гостей, и те не мешали друг другу и подавальщикам, разносящим напитки и меню. Кроме того, посетителей поважнее отводили на верхние этажи и в отдельные кабинеты, а тех, что попроще, рассаживали ближе к лестницам. Похоже, в ресторане заранее подготовили план посадки согласно внешнему виду клиентов. Словом, в «Сокровищнице» предусмотрели все.

– А почему привратниками у Тифана Хуто служат два студента, прошедшие первый этап имперских экзаменов? – задумалась Лоло.

– Это действительно необычно, – согласилась госпожа Кофи. – Но приятно, когда тебя встречают столь воспитанные и образованные сотрудники. Особенно тот, что слева. Такой симпатичный и стройный… а какие длинные у него пальцы!..

– Нет, нет! – перебила Лоло, прежде чем госпожа Кофи совсем оконфузилась. – Я не об этом. Они выделяются, но дело не только в них. Тут слишком много подавальщиков. Неужели все они постоянно работают в «Сокровищнице»?

– Может, Тифану Хуто нужна большая команда. Одна пара рук – хорошо, а две – лучше. По-моему, у него отличные сотрудники. Посмотрите на подавальщиков и подавальщиц. Они все красивы и соблазнительны, как блюда Модзо…

– В том-то и дело! Вплоть до сегодняшнего вечера никто даже не заикался о численности и красоте персонала «Сокровищницы», хотя ресторан открылся в пробном режиме еще несколько недель назад. В правилах четко сказано, что нельзя нанимать дополнительных работников; участвовать могут лишь те, кто на момент объявления нового раунда уже находился в штате соревнующихся ресторанов.

– А… понимаю, – произнесла госпожа Кофи. – Попробую разыскать Тифана Хуто и получить у него комментарии на сей счет.

Хотя работники «Сокровищницы», очевидно, не привыкли к командной работе в сложных условиях, их количество отчасти снимало груз ответственности с каждого в отдельности. Гостей рассадили почти без суматохи и разнесли им напитки и меню.

Гина Кофи вернулась:

– Похоже, Тифан привез сотрудников из заведений клана Хуто по всему Дара. Например, эти токо давиджи работают во «Дворце Тацзу», одном из новейших игорных домов Димуши. У них большой опыт работы со знаменитостями и крупными игроками.

– Но почему они здесь? – спросила Лоло.

– Э-э-э… Тифан сказал, поскольку упомянутые заведения содержатся на деньги клана Хуто, то все их сотрудники по умолчанию находятся у него на службе.

– Но они ведь не работают в «Сокровищнице»!

– В правилах написано, что работники должны состоять на службе у одного из участников соревнования. Тифан утверждает, что под участниками соревнования подразумеваются клан Васу и клан Хуто. Я, конечно, не юрист, но думаю…

«Ну, разумеется, этот Тифан Хуто везде отыщет лазейку!»

Кипя от негодования, Лоло поднялась на самый верх бамбуковой башни. Разве на Тифана найдешь управу? Наверняка он сумеет убедить жюри, как сейчас госпожу Кофи, и ему все сойдет с рук.

Отдышавшись, ведущая натянула на лицо улыбку и вновь повернулась к зрителям. Смошенничал Тифан или нет, представление должно продолжаться.

Двери «Великолепной вазы» бесшумно распахнулись. Гости и зрители вытянули шеи, не зная, чего ожидать.

Из ресторана вышли Лодан, Одуванчик и Кинри, поклонились ожидающим клиентам и выстроились сбоку от входа.

Позади зиял темный дверной проем, за которым стояла тишина.

Посетители ждали, не осмеливаясь сделать первый шаг.

Этим вечером помощником Сэки выступал юный Пимиэ, гениальный игрок в кюпу. Он пробежал от наблюдательной башни к Лодан и робко спросил:

– Гм… вы дожидаетесь других сотрудников?

– Нет, – ответила Лодан. – Все уже за работой. Свистать всех наверх, как говорится.

Гости в недоумении глядели на тройку подавальщиков. Неужели они всерьез рассчитывали обслужить почти двести клиентов?

– Заходите, пожалуйста! – пригласила Одуванчик. – Добро пожаловать на ужин, какого вы отродясь не пробовали!

Посетители переглянулись, развели руками и шагнули в темный ресторан.

Внутри вдруг вспыхнули огни, и все помещение озарилось ярким голубоватым сиянием вращающихся стеклянных сфер, установленных на каждом столике. Их свет ничуть не напоминал факелы и масляные лампы. Он был одновременно холоднее и ярче. Восхищенные возгласы зрителей заставили Сэку спуститься. Они с Пимиэ внимательно осмотрели ближайшие ко входу сферы.

Оказалось, что на деле эти сферы представляли собой стеклянные чаши, уложенные кверху дном на миски с ртутью. В ртуть были погружены тонкие бамбуковые трубки с шерстяными ободками на концах. Сквозь трубки проходили стержни, оканчивающиеся янтарными дисками. Эти стержни быстро вращались, янтарь терся о шерсть, генерируя яркий свет, заполнявший стеклянный сосуд.

Заглянув под сферу, Сэка и Пимиэ увидели, что весь прибор – стеклянная миска, ртутная ванна, бамбуковая трубка и стержень – был прикреплен к бамбуковой клетке, внутри которой в колесе бегало какое-то существо. Колесо соединялось со стержнем при помощи ремешков и шестеренок.

– Что это такое? – поинтересовался Пимиэ.

– Цикада-танцор, – пояснила Одуванчик. – Эти насекомые обожают бегать. Если кто помнит, Митаху Пиати, известный римский историк раннего Тиро, написал милую поэму в прозе о том, как в детстве наблюдал за тысячами цикад, выбравшихся из-под земли и помчавшихся вокруг Кольцевого леса…

– Нет-нет! Я не об этом, – перебил Пимиэ. – Что я, цикад не видел? Они у нас везде водятся. Если скормить им немножко подпорченного лука-шалота, будут бегать быстрее… но это к делу не относится! Что это за светящаяся штуковина?

– А, я и сама толком не знаю, – ответила девушка. – Рати Йера называет их шелкокрапинными свечами. Их не нужно специально зажигать, тереть, заправлять и так далее. Они могут гореть всю ночь без посторонней помощи. Если вы заметили, у нас небольшая нехватка рабочих рук, поэтому такие светильники – настоящее спасение.

– Я правильно сделал, что решил сегодня прийти сюда. – В ярком свете лицо Пимиэ расплылось в широкой улыбке. – Хочу такую штуку себе домой!

– Попроси у Рати, – посоветовала Одуванчик. – Она говорит, что вдохновлялась приспособлениями монахинь из Великого храма Луто.

– Я видел разные лампы, работающие на шелкокрапинной силе, но эти наиболее компактны и эффективны, – с восхищением проговорил Сэка. – В перевернутой над ртутью миске частично создается безвоздушное пространство, да? А при возникновении разряда в результате трения янтаря о шерсть пары ртути…

– Не спрашивайте меня, я в этом не разбираюсь, – улыбаясь до ушей, перебила его Одуванчик.

– Все свечи работают при помощи цикад? – с мальчишеским любопытством осведомился Пимиэ, приглядываясь к другим клеткам.

– Нет, не все. Сначала мы использовали мышей и белок, но не смогли найти достаточно…

– Бедные белочки… – Мальчик испуганно вытаращил глаза.

– Не волнуйся, если животные устанут, они всегда могут остановиться. Там есть механизм, благодаря которому стержень продолжит вращение, пока мыши и белки отдыхают. В любом случае с цикадами проще. – Одуванчик не добавила, что цикады нравились ей еще и потому, что была некая высшая справедливость в том, что в ответ на подброшенных гусениц, из-за которых «Великолепная ваза» оказалась в затруднительном положении, их команда также прибегла к помощи насекомых.

– Поверить не могу, что Рати Йера до такого додумалась, – сказал Сэка. – Я бы взял ее на службу в Императорскую лабораторию.

– О, ей вряд ли придется по душе каждый день наряжаться в униформу и постоянно отчитываться перед начальством. К тому же Рати говорила, что подсмотрела идею мотора в «Сокровищнице» – там собаки крутят вентиляторы. Присваивать чужие заслуги не в ее правилах.

К этому моменту гости уже заполнили первый этаж, с интересом разглядывая яркие свечи. Устройства эти стали увлекательной темой для обсуждения, и посетители, которые прежде нервничали и держались настороженно, заметно развеселились и теперь оживленно общались между собой. Некоторые из зрителей, почувствовав перемену настроения, помчались за друзьями.

– Выбирайте любые столики, – объявила Лодан. – Сегодня все они одинаково хороши. Подавальщики вскоре обслужат вас.

Пока Лодан усаживала гостей, а Одуванчик подкармливала заленившихся цикад луком-шалотом, чтобы те поярче разожгли свои свечи, Кинри раскладывал по столам меню.

– Неужели будете в одиночку все заказы принимать? – интересовались некоторые посетители. Несмотря на впечатляющее освещение, они сомневались, что столь малочисленный персонал «Великолепной вазы» сумеет обслужить двести человек.

– Нет, что вы. – Кинри загадочно улыбнулся. – Подавальщики вот-вот появятся. Кстати, кажется, я их уже слышу.

– Похоже, на пути закусок «Сокровищницы» встали какие-то препятствия, – объявила Лоло в рупор.

Несмотря на огромное число подавальщиков – а может, как раз из-за этого, – закуски задерживались.

Вина лежала не на кухне. Команда поваров и их помощников без особого труда готовила два вида представленных в меню закусок: «Дары моря» (горячую похлебку из морепродуктов с обжаренной хрустящей лапшой в виде рыбацкой сети) и «Гостинцы земли» (искусно нарезанные фрукты и орехи с восемью соусами).

А вот подавальщики постоянно путали заказы и неуклюже разносили широкие подносы с похлебкой и изящными фруктовыми скульптурами. Бегая по узким лестницам от зала до кухни и обратно, они то и дело сталкивались, роняли тарелки и миски, из-за чего приходилось тратить время на уборку, а это еще сильнее задерживало обслуживание.

Тифан Хуто раскраснелся, как жгучий перец. Встав у кухонных дверей, он всячески поносил персонал.

– Двух блюд не можете запомнить! – кричал он на растерянных подавальщиц. – Неужели это так сложно? Заказали пять похлебок и три фруктовых тарелки, а вы несете три похлебки и пять тарелок! Целый стол теперь ждет, пока блюда поменяют, потому что никто не может начать есть, пока старшим не принесут похлебку, а старшие не едят, поскольку у молодых нет фруктов. Ну, чего зеваете? Несите, пока не остыло, иначе опять придется переделывать!

– Мы, вообще-то, не подавальщицы, – обиженно парировала одна из девушек. – Я крупье во «Дворце Тацзу», а она флейтистка в театре «Зеркало дурака». Мы в жизни заказов не принимали и подносов не таскали. Начальство послало, вот мы и здесь.

– И народу тут слишком много, – добавила ее подруга. – На кухню не пробиться.

– Еще и вы на дороге встали, – сказала первая. – У вас весьма широкая… гм… душа.

– Криком делу не поможешь, – заметила вторая. – Теперь я забыла, что заказывали за шестнадцатым столиком.

– Вы еще и издеваетесь?! – вскипел Тифан Хуто, обливаясь потом. Он был ниже, чем статные подавальщицы, и ему приходилось всякий раз подскакивать, чтобы говорить им в лицо. – Это же проще пареной репы! Слушайте и запоминайте…

Лоло, тихо подкравшись сзади, внимательно выслушала импровизированную лекцию Тифана об основах обслуживания клиентов. Поблагодарив про себя Дофино, духа-защитника девушек-индиго, она так же крадучись вернулась к башне и обратилась к зрителям:

– Дамы и господа, нам только что удалось получить сведения о весьма оригинальной системе запоминания заказов в «Сокровищнице». Позвольте процитировать неподражаемого Тифана Хуто: «Чтобы лучше запомнить заказ, свяжите его с внешностью гостя. Если он лыс и заказывает похлебку, представьте его голым рифом, выглядывающим из моря. А если фрукты, то валуном, торчащим из лесного мха. Если некрасивая женщина выбрала похлебку, вообразите ее морской коровой, а если овощное рагу – домашней молочной. Например, заказ столика, от которого вы только что отошли, можно запомнить так:

Голый риф, конек, му-му, корова морская;

Мох, валун, подливка, говяжья отбивная.

В общем, проще простого!»

Зрители разразились кто заливистым смехом, кто сердитым фырканьем. Пара дерзких ребятишек осмелилась подбежать к ресторану и повторить стишок гостям, сидящим на первом этаже. Побагровевшие от таких сравнений талантливого ресторатора-поэта посетители повскакивали с мест и покинули заведение.

Лоло с трудом сдержала ликующую улыбку. Ей не казалось, что она нечестным путем влияет на ход соревнования. Раз Тифан Хуто всерьез так думает о своих гостях, нет ничего дурного в том, чтобы рассказать об этом общественности.

Однако ужин продолжался. Подавальщики-новички понемногу привыкали к незнакомой работе, и постепенно заказы стали выполняться почти без заминок. Однако большинство разносчиков не упускали возможности заметить гостям, что они не пользовались методикой Тифана Хуто. Сам Тифан спрятался в подсобке, слишком рассердившись и устыдившись, чтобы показываться людям на глаза.

Звук был такой, как будто сотни деревянных бусин одновременно упали в храмовую миску для пожертвований, как будто по улице прошел караван миниатюрных конных повозок, как будто стая дятлов принялась долбить стены «Великолепной вазы» в поисках личинок.

На глазах у изумленных гостей из служебного входа на первом этаже выехали десятки маленьких треугольных тележек, заполонив весь ресторан. Одни покатились прямо к столам, другие выстроились у лифта, чтобы Кинри и Одуванчик отправили их на верхние этажи. На переднем крае каждой тележки сидело какое-нибудь животное: кошка, щенок, ручная крыса, попугай, мартышка или кто-то не менее умильный. На всех были шапочки в виде перевернутой вазы.

Лодан встала посреди зала и громко объявила, чтобы слышали в каждом углу:

– Дорогие гости! Как вы знаете, сегодня у нас мало сотрудников, поэтому пришлось положиться на помощников. Когда возницы подкатят к вашим столам тележки, вы увидите восковые таблички и писчие ножи. С их помощью вы сможете записать свои заказы. Сделав это, пожалуйста, положите таблички обратно в тележку, и наши животные отвезут их на кухню поварам.

С этими словами тележки покатились к остолбеневшим посетителям. Мартышки, кошки, щенки и прочие звери оглядывались, кланялись, подпрыгивали, мяукали, облизывали лапы, к полному восторгу детей и недоумению взрослых.

– Только погляди! Эта мартышка тебе подражает!

– До чего милая киса! А какая шапочка!

– Этот скворец спросил, как у меня дела! Какой любезный разносчик!

– Славная мышка! Трудишься, малышка? Тебе семечками платят?

Пимиэ бегал от стола к столу: официально для того, чтобы собрать впечатления от невиданного способа обслуживания, но на деле – просто чтобы погладить умильных возниц. Большинство животных выглядели вполне довольными своей необычной работой, и лишь один зеленый чижик лениво сидел в клетке, франтовато наклонив головку. На своих коллег птица смотрела с праздно-высокомерным видом.

– Ведет себя как начальник, – рассмеялся Пимиэ. – И лапы вытянул, будто в позе такридо!

– О, Зузу у нас водитель-ветеран, – подмигнула Одуванчик. – В прошлый раз вождение тележки стало для него тяжелым потрясением, и Рати даже пришлось наложить на крылья шины. Но теперь он поправился, и хозяйка любезно одолжила его нам на один вечер.

Пимиэ с подозрением посмотрел на девушку, не понимая, насколько правдив ее рассказ. Но тут его отвлекла перевернувшаяся на спину черепаха, которой никак не удавалось вернуться в исходное положение.

Сэка таращился на происходящее так, что глаза у него едва не вылезли из орбит.

– Чудеса какие-то, – пробормотал он себе под нос, а затем обратился к Кинри и Одуванчику: – Как вы это устроили?

– Госпожа Йера – весьма талантливая дрессировщица, – загадочно улыбаясь, ответил Кинри. – Видели бы вы ее представления на Храмовой площади!

– Ох, не лукавьте! – воскликнул ведущий.

– В мире много чудес, – высокопарно произнесла Одуванчик. – Быть может, владыка Луто решил сегодня прийти нам на помощь.

Четырьмя днями ранее

Кинри ворвался в дом, который снимала Цветочная банда. Все, включая Одуванчика, были на месте. Хмурые взгляды и разбросанные по столу рисунки говорили о том, что друзья по-прежнему безуспешно пытаются изобрести способ спасти «Великолепную вазу».

– Кажется, я придумал. – Кинри обратился к Рати. – Выслушайте и скажите, получится ли.

Все внимательно посмотрели на него.

– Нам не хватит рук, чтобы обслужить гостей за ужином, – начал Кинри, – если только один не будет работать за десятерых, а то и за двадцать человек.

– С этим не поспоришь, – произнесла Одуванчик.

– Вот что я предлагаю. Нужно наделать еще самоходных тележек вроде той, что вы катаете по лабиринту, и использовать их вместо подавальщиков.

– Самоходные тележки? – медленно, с непроницаемым выражением лица переспросила Рати Йера. – Ничего не знаю ни о каких самоходных тележках.

– Я был на вашем представлении на Храмовой площади, но никак не мог понять, каким образом животные управляют тележкой, – сказал Кинри. – Но когда увидел, как вы выехали из лабиринта в «Сокровищнице», то догадался, что это как-то связано. У тележки и вашего кресла должен быть похожий механизм. Это тележку, а вовсе не животных, можно обучить езде по лабиринтам.

Все члены Цветочной банды молчали.

– В чем дело? – спросил Кинри. – Это такой большой секрет? Вы же показали мне, как работают другие ваши устройства. А этот чем отличается?

– Рати никому не рассказывает, как устроена тележка-лабиринтоходка, – пояснил Види Тукру, не уточняя подробностей. – У всех фокусников свои секреты, и они не делятся ими даже с друзьями, которые для них ближе братьев и сестер.

– Тележка-лабиринтоходка – мое самое… необычное изобретение. Чтобы узнать ее секреты, человек должен соблюсти формальности и официально стать моим учеником, – ответила Рати Йера, глядя на Кинри одновременно с надеждой и сомнением.

– Я готов, – без раздумий заявил юноша.

Он восхищался техническим мастерством Рати Йеры с того самого дня, когда встретил ее. Если для спасения дела его покровителей требовалось стать учеником гениального инженера, Кинри считал себя только в выигрыше. Тем более что у него была и другая причина учиться у Рати, но открыть ее он не мог.

– Так нечестно! – воскликнула Одуванчик. – Его вы, значит, готовы взять, а меня нет?

– У Рати никогда не было учеников. – Арона строго посмотрела на девушку. – Это серьезное дело.

– Простите, – прошептала Одуванчик.

– Ты действительно хочешь этого? – спросила Рати дрогнувшим голосом. – Быть моим учеником значит согласиться передать мое наследие будущим поколениям и чтить меня как мать. Ты уверен в этом?

– У меня была наставница, – ответил Кинри. – Я понимаю, сколь велика ответственность. Для меня будет огромной честью звать вас учителем.

Он преклонил колени, приготовившись отбить ритуальные поклоны, чтобы скрепить связь между учеником и учителем.

– Подожди, – остановила его Рати Йера. Переведя дух, она успокоилась и обвела взглядом остальных. – Пожалуйста, оставьте нас с Кинри наедине. Я должна сообщить ему кое-что, что он должен знать.

Давным-давно, когда Мапидэрэ еще не был императором, а титул «гегемон» не извлекли из замшелых исторических книг, в Аму, на восточном побережье Арулуги, в семье бедных рыбаков родилась девочка.

Ксана тогда еще не приступила к завоеваниям, но эпоха Тиро уже клонилась к закату и армии всевозможных правителей жестоко бились за честь и славу. Пока короли Аму и Кокру сражались за власть над проливом Аму, бедняки Арулуги, подобно соломинкам в крыше хижины, первыми намокали в грозу и первыми ломались от зимних заморозков. Владыки считали их расходным материалом, не нуждающимся в защите.

Долговременная морская блокада лишила простых людей привычного источника пропитания. Из деревни в Мюнинг отправили послов, и те, вернувшись, сообщили ответ короля: средств нет.

– Пойдем искать счастья в других краях? – раздумывали сельчане. – Может, в Мюнинге?

– Нет! – Вернувшиеся посланцы объяснили, что король требует от них оставаться на месте. Дескать, нельзя тратить на беженцев ресурсы столицы и других благородных городов Прекрасного острова.

Вслед за голодом пришла чума, дав королю еще более веский повод не позволять сельским жителям перебираться в города. Солдаты перекрыли дороги и отстреливали всех, кто выходил из деревни; корабли патрулировали берег, пуская ко дну рыбацкие лодки и плоты. Люди заболевали один за другим. Семья девочки, о которой идет речь, тоже не была исключением. В бреду и лихорадке мать и отец слегли в постель, да так и не встали. Удивительно, но малышка, едва вылезшая из пеленок, оказалась неуязвима для тяжелого недуга, однако без родительской опеки сироту ждала неминуемая гибель от голода.

Проходившие мимо рабочие растащили из чумной деревни все ценное, похоронили умерших, а девочку забрали с собой.

Их пустили в закрытую деревню, потому что они были райе, потомками военнопленных. Эти люди не считались рабами, но им было запрещено заниматься земледелием, выращивать шелкопрядов, учиться грамоте и осваивать профессии, доступные обычным гражданам. Несчастным оставалось только побираться или браться за грязную работу: дубить шкуры, убирать экскременты, копать могилы и хоронить трупы, особенно те, к которым никто не решался прикасаться – например, казненных преступников или жертв чумы.

Группа райе, забравшая девочку-сироту, не знала, как ее зовут. Все, кому было известно ее детское имя, умерли. Поэтому малышку назвали Рати Йера. Имя означало сорняк, растущий на могилах и питающийся соками разлагающихся тел. А фамилия – слово «райе», в котором переставили слоги – выражала надежду, что череда неудач в жизни девочки прервется.

Не имея доступа к уважаемым профессиям, многие райе, не желающие жить в бедности, занимались делами, о которых мало кто помышлял. Например, грабили могилы. Богачи Дара собирали старинные вещи, чтобы продемонстрировать таким образом свой хороший вкус и высокую культуру, но безжалостное время имеет привычку разрушать сокровища прошлого. Для пополнения коллекций существовал очевидный источник: могилы древних аристократов и аристократок, забитые вещами, которые должны были помочь им на пути по Реке-по-которой-ничего-не-плавает. Но мало кто отваживался запустить руки в этот источник. Тревожить покой древних, возможно твоих собственных предков, души которых еще обитали рядом с могилами, было страшно. Кроме того, чтобы отвадить грабителей, многие склепы были запечатаны могущественными проклятиями монахов и монахинь.

Но когда ты и без того живешь на социальном дне раздираемого войной мира, проклятия тебя уже не беспокоят. Наиболее смелые райе становились как трава рати, забирая имущество у мертвых, чтобы потешить алчность живых. Рискуя здоровьем и жизнью, они забирались в древние склепы, превозмогали болезни и яды, обходили смертельные ловушки, обеспечивающие покой усопших, и почти за бесценок сбывали найденные реликвии перекупщикам, которые, в свою очередь, перепродавали их коллекционерам в сто и даже в тысячу крат дороже. Чтобы спокойно спать по ночам, коллекционеры убеждали себя, что полученные предметы попали к ним от испытывающих материальные трудности потомков старинных семейств.

Расхищение гробниц было опасной профессией, требующей обширных познаний в географии и инженерии. Подземные ходы в гробницах знатных господ и дам представляли собой запутанные лабиринты и были полны ловушек и прочих опасностей. На всеобщем фоне выделялся мавзолей императора Мапидэрэ, при строительстве которого погибло несчетное количество наемных рабочих и тех, кого отправили туда в принудительном порядке.

Взрослея, Рати Йера осваивала искусство вскрытия гробниц у своих спасителей. Будучи девушкой умной и ловкой, она вскоре научилась мастерить хитроумные приспособления и механизмы, позволившие ей стать самой искусной гробокопательницей.

Завоевание островов Ксаной и последующее восстание, случившееся в эпоху императора Эриши, изменили общество Дара. Архивы были уничтожены, воцарилась неразбериха, и многие жители взяли себе новые имена. Старинные аристократические семейства ушли в небытие, а преступники за одну ночь становились герцогами и маркизами. Рати Йера сначала примкнула к повстанцам, а затем стала воровкой и присоединилась к банде искусной фальшивомонетчицы Годзоги Садэ. Рати и Годзоги были близки, словно сестры, и прославились как пара воровок, которых не могли поймать ни городовые, ни магистраты. Их работа стала своего рода образцом, к которому стремились все грабители. Казалось, нет такой сокровищницы, куда они не могли бы проникнуть, нет таких стражников, которых они не могли бы обвести вокруг пальца, нет такой крепости, куда они не могли бы войти, а потом выйти из нее обратно с той же легкостью, с какой таскали со столов оставленные без присмотра кошельки. Говорили, что две эти женщины даже умеют летать, словно соколы-мингены, а туннели роют не хуже звездоухих кротов. Рассказывали также, что им якобы помогают фантастические машины владыки Луто.

После смерти Годзоги Рати ушла из воровского мира. На старости лет ее все сильнее привлекали не золото и побрякушки, а знания, умения и мастерство, благодаря которому она создавала свои чудесные устройства. Случайная встреча с Види Тукру, Мотой Кифи и Ароной Тарэ, которые разделяли ее жажду к знаниям, пусть и в разных сферах деятельности, изменила жизнь немолодой женщины. Эти трое стали для Рати новой семьей, вместе с которой она странствовала по Островам.

Но ни Годзоги, ни члены Цветочной банды не знали, что Рати когда-то была райе. Хотя император Рагин отменил все кастовые ограничения, существовавшие во времена Тиро, к бывшим райе все равно относились с пренебрежением.

Подобно тому, как тонкий порез от писчего ножа на нежной коже побега с годами превращается в длинный глубокий шрам на коре выросшего дерева, так и унижения детства не уходят благодаря единственному императорскому указу.

Рати боялась, что те, кого она любит, отвернутся от нее, узнав, каким образом она приобрела свое мастерство. Хотя она открыто рассказывала о своих механизмах и технических приемах и без утайки демонстрировала принципы работы устройств всем желающим, тайну тележки-лабиринтоходки Рати тщательно скрывала, считая это темным пятном своей биографии.

Но когда она задумывалась о том, что секрет создания этих тележек – вероятно, главного ее изобретения – может умереть вместе с нею, то испытывала тревогу. У Рати никогда не было детей, и время от времени ей хотелось взять ученика, чтобы передать тому свое наследие. Но официальному ученику, как и ребенку, предстояло наряду с этим унаследовать также и постыдные факты. Рати не желала метить своего ученика клеймом райе, шедшим в придачу к знаниям об устройстве тележки-лабиринтоходки – точнее, самоходки.

– Я была гробокопательницей. – Рати Йера запнулась, не отваживаясь взглянуть на Кинри, чтобы не увидеть, как восхищенный взгляд юноши сменяется отвращением или неодобрением.

Она ждала, что он примется неловко ерзать, придумает какое-нибудь оправдание и выскочит за дверь.

Однако этого не случилось.

Рати подняла взгляд. Кинри по-прежнему смотрел на нее с восхищением и уважением, но теперь к этому примешивалось еще и любопытство.

Удивленная и обнадеженная, женщина продолжила:

– В занятии гробокопателя главное – скрытность. Вскрытие гробницы во многом похоже на ограбление дома. Мы работали маленькими группами и всегда старались как можно меньше тревожить захоронения. Нельзя было привлекать внимания как конкурентов, так и стражей закона. Поэтому лучше всего было сделать подкоп – как в банковское хранилище. Сначала выкапывали шахту, а затем туда посылали разведчика. Многие гробницы представляют собой опасные лабиринты, и в извилистых коридорах легко заблудиться. Нет такого гробокопателя, который ни разу не находил бы на пути трупов своих коллег, не выбравшихся из усыпальницы. Некоторые пользовались мотком шерсти, привязывая нить у входа, но, разматывая и скручивая нить, невозможно запомнить, какие коридоры ты посещал. Задача ведь заключается не в том, чтобы просто проникнуть внутрь и выбраться, надо составить подробную карту всех ходов. Наиболее богатые гробницы слишком велики, чтобы держать их схему в памяти. Рисовать карту по пути не получится, потому что разведчику почти все время приходится продвигаться на ощупь, в полной темноте.

– А нельзя составить более… осязаемую карту? – спросил Кинри.

– Верно мыслишь, – довольно кивнула Рати. – Особенно находчивые придумали оставлять пометки при помощи веревок. Каждый коридор прокладывали веревкой, а на развилках делали узелки. Один тип узелков означал поворот налево, другой – направо; третий означал, что разведчик развернулся назад и возвращался по собственным следам. Узелки ведь можно ощупывать даже в темноте. Таким образом, держась за веревку, можно было получить полную картину исследованных туннелей.

– Действительно, почти как карта, – согласился Кинри. – Но на ней нельзя отметить расстояние и местоположение тех или иных объектов, только смену направления.

– Быстро схватываешь, – снова кивнула Рати. – Мои наставники научили меня делать веревочные карты. Я пошла дальше и придумала самоходную тележку, но это изобретение родилось благодаря нарушению моральных запретов. Зная, что мое искусство происходит от одной из самых презренных профессий в мире, ты все еще хочешь стать моим учеником?

– Конечно, – ответил Кинри. – Мне не важно, откуда взялись ваши знания. Духи мертвых более не томятся в этих могилах, и я не знаю, почему вас следует осуждать больше, чем коллекционеров, получавших выгоду от вашего ремесла.

Им вдруг овладело сильное волнение. Узловое письмо гробокопателей напомнило юноше об узелках памяти шаманов льуку.

«Должно быть, это знак, что я на верном пути, – подумал Кинри, однако в сердце его закралось опасение. – Вот бы Рати Йера ужаснулась, узнав, что выдает свои тайны варвару-льуку».

Рати рассмеялась, покачала головой и снова рассмеялась.

– У тебя такой… необычный образ мышления. Быть может, боги уже связали наши судьбы. Хорошо, отныне ты мой ученик.

– Мастер Йера! – Кинри опустился на колени и трижды коснулся лбом пола.

Рати была так счастлива, что не переставала улыбаться.

– Давай начнем с углубленного изучения картографии. В молодости, благодаря невысокому росту и гибкости, я была идеальным разведчиком и лучшим картографом в банде. Но однажды каменная ловушка раздавила мне ноги, и с тех пор я не могу ходить. Почти все решили, что моя карьера гробокопательницы завершена, но я придумала способ пробираться по туннелям в кресле на колесиках. Давай покажу. Нужно разобрать мое кресло.

Кинри пересадил Рати на циновку. Затем, под ее руководством, снял с расположенного под креслом ящика заднюю крышку. Внутри оказалась катушка с веревкой, исчезающей в скоплении шестеренок и рычагов.

– Веревка протянута между двумя катушками, – объяснила женщина. – Та катушка, которую ты видишь, приводится в движение задними колесами кресла, сматывая веревку с противоположной катушки, спрятанной за шестеренками.

Кинри кивнул. Пока что все было понятно.

– Видишь пару нестандартных шестеренок с заточенными зубцами по бокам от нити? – спросила Рати. – Они тоже приводятся в движение задними колесами, но независимо. Когда кресло катится, веревка постепенно перематывается с одной катушки на другую. Однако каждую четверть оборота колеса соответствующая заточенная шестеренка оставляет на веревке насечку. Это кресло – более удобная версия устройства, что я использовала для проникновения в гробницы. То представляло собой просто ящик на колесиках. Я садилась на него сверху, пристегнув ноги, и катилась по узким проходам, отталкиваясь руками. Обратно выезжала по веревке.

Хитрый механизм впечатлил Кинри, но оставалось непонятным, как благодаря ему составлялись карты.

– Лучше всего показать наглядно, – сказала Рати. – Построй на полу лабиринт. Можешь взять подушки для сидения и сна.

Кинри послушно соорудил на полу простой лабиринт.

– Теперь провези по нему мое кресло. Когда закончишь, подними маленький рычажок с зеленой ручкой, чтобы отключить маршрутный механизм, и прикати кресло обратно ко мне.

Кинри сделал, как было велено. Рати пошарила в ящике под креслом, что-то переключила и достала моток веревки.

– Пока ты катил кресло по лабиринту, механизм при помощи насечек отмерял количество оборотов задних колес. Когда колеса вращаются синхронно – то есть когда кресло движется строго по прямой, – насечки с обеих сторон совпадают. Но на поворотах одно колесо вращается быстрее другого, поэтому насечки на веревке уже идут вразнобой. Просто ощупав пальцами веревку, можно понять, каким образом ехало кресло. Попробуй.

Кинри закрыл глаза и выполнил инструкции Рати. Осторожно пощупал слабые насечки на веревке. В нескольких местах насечки с одной стороны шли чаще, чем с другой – значит это колесо совершило больше оборотов. Кинри удалось мысленно подсчитать, куда и сколько раз поворачивало кресло, и представить, как его наставница таким же образом ориентируется в темных туннелях гробниц.

– Так вот, значит, почему вы не заблудились в погребах «Сокровищницы»! – выпалил он.

Счастливая Рати кивнула.

– Но… как эта система относится к самоходным тележкам?

– Терпение, юноша. Я раскрыла лишь часть загадки. Перейдем ко второй части.

Рати Йера попросила Кинри принести маленькую тележку из сундука, который стоял в углу. Тележка эта была более грубой версией той, что Рати использовала в представлениях с животными, с треугольным корпусом и высокой бамбуковой мачтой. Положив тележку на колени, женщина открыла крышку механизма.

Каждое из ведущих задних колес сидело на отдельной оси, поворачивавшейся независимо от другой. Вокруг осей были намотаны тонкие шнуры, связанные вместе у основания мачты. Удерживаемые специальным ремнем, они уходили в паз сбоку мачты и скрывались в ее верхней части.

– Шнуры привязаны к грузу, лежащему на песке – хотя иногда я использую рис, – заполняющем мачту. Песок постепенно высыпается через отверстие у основания, как в песочных часах, – объяснила Рати. – Попробуй сам и увидишь.

Кинри поставил тележку на пол, и наставница показала ему, как вынуть затычку у основания мачты. Молодой человек заглянул внутрь. Песок медленно сыпался, и груз опускался, подтягивая шнуры. Раскручиваясь, те приводили в движение оси, и тележка медленно ехала вперед.

– Когда механизма не видно, можно подумать, что тележка едет сама по себе, – произнес Кинри. Устройство было одновременно хитроумным и простым. – А как заставить тележку повернуть или развернуться?

– Для этого и нужны отдельные оси, – ответила Рати, довольно улыбаясь. Она была очень рада впервые объяснить другому человеку принцип действия своего изобретения.

Наставница попросила Кинри вновь наполнить мачту песком, а сама принялась наматывать шнуры на оси. Однако теперь, обернув шнур несколько раз против часовой стрелки, она указала юноше на ряд дырочек, просверленных в левой оси. Рати вставила в одну дырочку тоненький клинышек, обернула вокруг него шнур и далее дважды обмотала шнур вокруг оси в противоположном направлении, то есть по часовой стрелке. Затем вставила клинышек в следующее отверстие, обернула вокруг него шнур и снова пошла против часовой стрелки, теперь уже до самого конца. А вот правую ось она обмотала целиком в одном направлении.

На этот раз, когда Кинри отпустил тележку, та проехала немного и остановилась. Левый шнур размотался до последнего клинышка и сейчас, будучи накручен в обратном направлении, заставлял колесо вращаться назад. Правое же колесо продолжало вращаться вперед, вследствие чего тележка начала поворачивать налево, оставаясь при этом на месте. Когда шнур размотался до следующего клинышка, левое колесо вновь закрутилось вперед; тележка проехала немного в новом направлении и опять остановилась.

– Движется как живая! – воскликнул Кинри. – Обучается на ходу!

– Теперь самое важное. Если у тебя уже есть карта гробницы или лабиринта, – Рати указала на веревочную карту, составленную креслом, – сможешь ли ты заставить тележку повторить проделанный тобой маршрут?

Кинри ощупал веревку-карту и посмотрел на разобранную тележку-самоходку. Напряг мозги.

– Карта-веревка и шнуры на осях олицетворяют одну и ту же информацию… – осторожно рассуждал юноша.

Рати внимательно слушала его:

– Так, продолжай.

– Это как два описания одной дороги на разных языках: устаревшем и современном. Одно говорит об уже проделанном пути, а другое – о том, что еще предстоит. На веревке маршрут отмечен засечками, для шнуров важно количество и направление оборотов вокруг оси. Нужно перевести с одного языка на другой… – Чем дольше он говорил, тем яснее представлял себе, что надо сделать, и тем увереннее становился. – Нужно считать карту-веревку и соотнести засечки с оборотами шнуров. Клинышки позволяют менять направление обмотки и движения колес. Число оборотов определяет дальность движения тележки!

– Соображаешь! – Рати хлопнула в ладоши. – Можно еще оставлять пустые петли и вовсе не обматывать шнуры вокруг осей, чтобы колеса некоторое время были неподвижны. А регулируя скорость падения песка в мачте, можно заставлять тележку ехать быстрее или медленнее. Пользуясь этими простейшими методами, можно задать набор операций, например: двигаться вперед до полного оборота колес, вернуться назад, повернуть направо, поездить взад-вперед и так далее. Весь маршрут, записанный на веревочной карте, можно перевести в последовательность действий и научить тележку ее выполнять.

Рати снова закрутила шнуры и воткнула клинышки в оси. Объяснила Кинри, что веревочную карту с ее кресла нужно расшифровывать с конца, потому что тележка сперва будет выполнять последнее действие, заданное при помощи шнуров.

Кинри поставил тележку на пол у входа в лабиринт, сооруженный из подушек, и вынул затычку у основания мачты. То, как устройство, будто разумное, преодолело лабиринт, привело его в восторг.

– Когда я занималась гробокопательством, то после составления веревочной карты выбирала наиболее прямые маршруты к сокровищницам и настраивала сразу несколько тележек. Они без труда проезжали туда и обратно. Мои товарищи дожидались их у сокровищниц, хватали тележки, включали тормоза, загружали добычу и отправляли тележки назад. У выхода из гробницы добычу выгружали, я заново настраивала тележки и посылала их обратно через определенные интервалы, чтобы они не столкнулись в тесных коридорах. Я называла тележки механическими быками, ведь они такие же послушные и неутомимые, как обученные животные. С их помощью моя банда опустошала гробницы быстрее конкурентов.

Кинри наконец понял, как Рати Йера проделывала свои фокусы на Храмовой площади.

– Для представлений я использую более сложные тележки, – пояснила женщина. – Например, вместо груза и песка задействую пружинный спусковой механизм. Но принцип тот же. Я осматриваю лабиринт и задаю инструкции осям, пряча руки под салфеткой.

– Это с какой же скоростью нужно наматывать шнуры и вставлять клинышки?! – изумился юноша.

– Скорость приходит с опытом. А милые мышки и птички, с которыми я разговариваю, отвлекают зрителей от прочих манипуляций.

Узнав секрет, Кинри не испытал разочарования. То, как тележки ездили по лабиринтам, было одним из самых удивительных зрелищ в его жизни, немногим уступавшим первому полету молодого гаринафина. Некоторые чудеса становятся лишь еще удивительнее, когда понимаешь их природу.

– Думаю, это позволит решить проблему с нехваткой подавальщиков, – сказал Кинри. – Нужно только несколько больших тележек.

Он уже представлял целую армию механических быков, выполняющих инструкции Лодан…

– Я работаю быстро, но не настолько, – разбила его фантазии Рати. – Как только шнуры разматываются, тележка «забывает», что нужно делать, и после каждого заезда ее нужно обучать вновь. Я не смогу наматывать шнуры с такой скоростью, чтобы посылать тележки то к одному столу, то к другому.

– А если сделать по тележке на каждый стол и задать инструкции заранее?

Обдумав это предложение, Рати отрицательно помотала головой:

– Во-первых, даже если вся Цветочная банда будет работать без отдыха, сделать столько тележек мы все равно не успеем. А если даже и успеем, то в «Великолепной вазе» они все не поместятся. Будут постоянно сталкиваться друг с другом. Тележек должно быть немного, и их нужно обучить быстро обслуживать несколько столов зараз. Не вижу способа это сделать.

Кинри внимательно посмотрел на тележку-лабиринтоходку.

«У этой задачи должно быть решение. Непременно должно быть».

Задача собрать несколько увеличенных тележек оказалась наиболее простой.

Год назад в результате обрушения моста погиб возница воловьей упряжки. Группу плотников-строителей обвинили тогда в убийстве по неосторожности. Защищая их в суде, красноречивый Види Тукру представил доказательства, что мост рухнул не из-за ошибки проектирования, а в результате диверсии конкурента, проигравшего конкурс на строительство. Пока шло разбирательство, плотники потратили почти все свои деньги и не смогли расплатиться с адвокатом. Но они дали ему заплатки, пообещав любую помощь в будущем. Когда Види объяснил, что требовалось, плотники созвали своих друзей, учеников и даже старших мастеров и принялись за работу. Вдохновившись уловками Модзо Му, Рати раздала чертежи отдельных компонентов тележки разным плотницким группам, не открывая, как все эти компоненты должны совмещаться между собой.

– Думаете, успеем? – с тревогой спросил Види.

– Без мастера Дины будет непросто, но мы справимся, – уверенно кивнул старший плотник Лутума.

– А что случилось с мастером Диной? – осведомился адвокат.

Дина был учителем Лутумы и, вероятно, самым изобретательным плотником в городе. Говорили, что десять лет назад он руководил проектированием преображающихся воздушных кораблей маршала Мадзоти.

– Три дня назад ушел в порт на работу, да так и не вернулся. Магистрат Дзуда распорядился развесить его портреты у городских ворот и отправил на поиски городовых, но боюсь, слишком поздно. – Лутума помрачнел. – В этом месяце уже трое мастеров-ремесленников пропали.

– Неужели трое?!

Лутума кивнул:

– В начале месяца – мастер Го. Пошел вечером в кабак, посидеть с друзьями, и исчез. Через неделю – архитектор Раа. Поехал в храм Фитовэо на встречу с клиентом и тоже не вернулся. Признаться, мы все немного боимся. Жена теперь отпускает меня на встречи только в сопровождении четверых помощников, не меньше.

Види призадумался. Он оставил Арону с плотниками, а сам пошел посовещаться с Мотой.

– Вы куда? – поинтересовалась Арона.

– Прогуляемся по городу, – ответил Види. – В порт заглянем, а может… до храма Фитовэо дойдем.

– С каких это пор ты вдруг в Фитовэо уверовал? – с подозрением спросила Арона.

Прихожанами гинпенского храма Фитовэо были в основном не солдаты, а студенты, готовящиеся к имперскому экзамену, но Види не собирался принимать в нем участие и потому в храм никогда не хаживал.

– В состязании любая помощь будет нелишней, – обтекаемо ответил он.

Пока Лутума с помощниками трудились над тележками, Рати отправилась на Храмовую площадь к дрессировщикам животных и частым посетителям ее собственных представлений. Большинство согласились одолжить ей своих питомцев на вечер состязания. Так у тележек появились «водители» для отвлечения внимания.

Ну а Кинри тем временем ломал голову, как же настроить так много тележек за короткое время.

Полночи провертевшись в кровати в размышлениях о шнурах и клинышках, молодой человек наконец уснул. Во сне он вернулся в детство, к матери в Укьу. Ему снился повествовательный танец, посвященный Кикисаво и Афир. Пока шаманка-танцовщица кружилась и била посохом по кактусовым барабанам, шаман-рассказчик тряс длинным кожаным шнурком с узелками, ракушками и костями всевозможных размеров. Все это были пометки о важных событиях, и, как только рассказчик заканчивал импровизировать один эпизод, то сразу же переходил к следующему…

Затем юноша переместился на песчаный берег Укьу-Тааса. На песке лежали трубы Пэа с надутым гаринафиньим пузырем. Рядом с трубами стояла Гозтан. Она поманила сына пальцем.

С бешено колотящимся сердцем и комком в горле Кинри побежал к матери. У него было столько вопросов к ней, но он смог лишь произнести дрожащим голосом: «Мама!»

– Хорошо выглядишь, сынок, – улыбнулась Гозтан.

– Дома и впрямь все так ужасно, как рассказывают беженцы? – набравшись смелости, после недолгих раздумий спросил Кинри.

– Думаю, ты и сам знаешь ответ. – Улыбка сошла с лица Гозтан.

Сердце юноши екнуло. Он даже не представлял, насколько хотел, чтобы мать развеяла его опасения.

– Я… не знаю, что делать, – сказал он. – Не понимаю, как отсюда можно помочь Укьу-Тааса.

– Но у тебя же есть идеи, – возразила мать. – Чего, по-твоему, хотим от тебя мы с пэкьу?

– Чтобы… я изучил искусства Дара. Пэкьу считает, что я смогу узнать тайны боевых орудий и помочь Укьу-Тааса отбить вторжение дара.

– А ты этого хочешь?

– Нет! – Он и сам удивился своей горячности. – Но я сделаю это, если ты хочешь.

– Не могу сказать, как будет правильно, – ответила Гозтан. – Меня ведь на самом деле там нет. Ты говоришь со мной во сне, и я не в силах сообщить тебе ничего такого, чего ты и сам не знаешь.

Разочарование ударило его, будто боевая палица. Кинри пошатнулся, но устоял.

– Скажи, чего хочешь ты сам, – попросила Гозтан, когда он опомнился.

– Я хочу… быть с Одуванчиком.

Гозтан рассмеялась:

– А кроме этого? Я знаю, что ты переживаешь за нее и друзей. Чего еще тебе хочется?

Кинри решил рассказать матери обо всем, о чем прежде не решался упоминать вслух.

– В Дара гораздо больше мирных изобретений, чем военных. Я хочу изучить их и помочь Укьу-Тааса. Мирные искусства помогут найти гармонию с коренными жителями.

– Каким образом?

– Не знаю. – Юноша огорченно помотал головой. – Но нельзя следовать идеям Кутанрово. Твои гораздо лучше. Это то, чего хотел пэкьу-вотан. – Он не стал упоминать, что сомневается в последних словах.

– Поэтому ты и пошел учиться к Рати Йере?

– Да.

– Мы все поступаем так, как велит наша природа, – кивнула Гозтан. – Но иногда вся жизнь уходит на то, чтобы эту природу понять.

Кинри хотел, чтобы мать объяснила ему, что имеет в виду, но она вскинула руку.

– Времени у нас в обрез. Идем, я покажу тебе, как играть на трубах Пэа.

– Зачем?

– В Дара много красот, – сказала Гозтан, – но не забывай, что льуку превыше всего ценят голос. Жизнь рождается из дыхания, голоса и слуха. Чтобы хорошо играть на трубах Пэа, нужно научиться слушать свое сердце и петь звучащую в нем песню. Трубы усиливают твое внутреннее дыхание, равно как этот сон усиливает твои глубинные сомнения.

Гозтан показала сыну, как пользоваться мундштуком, как при помощи него получается горловое пение. В реальной жизни Кинри не раз видел, как по праздникам играют на трубах Пэа, но сам никогда не пробовал. Однако во сне он без особого труда научился, как будто играл всю жизнь, а мундштук был частью его самого. Наверное, помог недавний урок игры на цитре, что ему дала Одуванчик. Музыка есть музыка.

Кинри набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. Он пел о своих сомнениях насчет истины, о тоске по дому и родному очагу, о волнении, что испытывал всякий раз, когда видел Одуванчика или слышал ее голос, о тревоге за Лодан, Мати, вдову Васу и «Великолепную вазу», о восторге, с которым изучал каждую деталь изобретений Рати.

Пока он дул в мундштук, мать стояла рядом и давила на накачанный пузырь. Из труб вырывалась мощная, торжественная музыка. Она ощущалась не столько ушами, сколько костями, и все тело Кинри вибрировало в такт, как будто его несли на крыльях гаринафины.

К восторженной радости примешивались тоска и грусть, когда он видел, с каким удовольствием мать слушает его игру.

Посмотрев вниз, юноша заметил, как кожа на мундштуке натягивается и дрожит, когда он тянет трубу. Мундштук, изготовленный из рога, был шишковатым, с более тонкими сегментами между шишками. Пузырь то надувался, то сжимался вокруг трубы, напоминая об узловатой веревке в руках шамана-рассказчика, равно как и о веревке, протянутой между заостренными шестернями в кресле Рати…

Вечер того дня, когда состоялся второй кулинарный поединок

Кинри прибежал на кухню посмотреть, как обстоят дела. Тележки выстроились у заставленного тарелками стола, словно быки на водопой. Подъезжая к столу, каждая тележка останавливалась. Мати приветствовала котиков, собачек, мартышек, птичек и мышек, кормила их, после чего рассматривала сложенные в тележку восковые таблички. На каждой из них рукой Одуванчика были вырезаны стилизованные изображения двух закусок, и гости просто отмечали желаемое. Мати клала тарелки на тележку и отправляла ее к Рати, дожидавшейся на следующей станции.

Рати тоже осматривала таблички, чтобы узнать, какой стол сделал заказ, и снимала со стены длинную толстую веревку, помеченную соответствующим номером.

Номера совпадали с номерами столов. Рати протягивала веревку в отверстие сбоку тележки и закручивала ее с помощью рычага, пока конец веревки не появлялся с противоположной стороны.

Веревки были шишковатыми, с узелками всевозможных размеров и множеством неравномерных насечек. Каждая веревка представляла собой карту маршрута, который тележка должна была проделать к столу и обратно. Разные узелки означали повороты в различных направлениях, а насечки отмечали число оборотов колеса.

Протянутые сквозь тележку веревки приводили в движение пару шестеренок, поджимаемых пружинами. Веревка с насечками как бы заменяла зубчатую рейку, обычно используемую в передаточных механизмах. Благодаря веревке шестеренки наматывали шнуры на независимые оси. Цепляя шестеренку, узлы смещали ее с изначальной позиции, благодаря чему срабатывали специальные хвататели, вставляющие клинышки в оси и меняющие направление намотки шнуров.

Другими словами, передаточный механизм считывал карту с веревки, когда та проходила сквозь тележку, и записывал маршрут, наматывая шнуры на оси.

– Похоже, все работает, как и задумано, – с облегчением произнес Кинри и помчался помогать наставнице: надо было пополнить запасы песка для тележки со старомодным гиревым механизмом.

– Я столько лет делала эти тележки, но даже не думала обучать их самостоятельно считывать карты, – со смехом сказала Рати. – Ты уже значительно улучшил мое изобретение.

Несколькими днями ранее, когда Кинри пришел к старой женщине с предложением, она поначалу отнеслась к нему весьма скептически. Кинри не мог толком объяснить, каким образом на него снизошло озарение – это выдало бы его с головой. Но во сне он вдруг увидел ключ к успеху: узелки на память, что завязывали шаманы льуку, напомнили о веревке-карте, а трубы Пэа помогли представить механизм, которым можно было бы управлять, проводя сквозь него узелки и насечки…

Юноше пришлось соорудить несколько пробных моделей, чтобы убедить наставницу. Когда было доказано, что замысел работает, они научили плотников Види копировать нужный механизм, а сами принялись вязать веревки-карты для каждого стола.

Когда Рати заканчивала инструктировать тележку, то отправляла ее обратно в ресторан с блюдами для нужного стола. Тележка доезжала прямо до стола и утыкалась в него, после чего останавливалась. От удара отверстие для песка временно закрывалось. Когда гости забирали тарелки и подтверждали получение заказа (по желанию они также могли покормить «водителя»), то отмечали это все на тех же восковых табличках, складывая их в приемник. Под весом табличек срабатывал переключатель, вновь открывая выход песку, и тележка укатывалась обратно на кухню, где ее заново инструктировали и отправляли к другому столу.

Время от времени тележки застревали в щелях и сталкивались. Кинри, Лодан и Одуванчик внимательно следили за ними и быстро разрешали эти недоразумения.

Сэка расхаживал по «Великолепной вазе», интересуясь впечатлениями гостей. Некоторые выражали недовольство тем, что нужно самим отмечать заказы и забирать тарелки, а кое-кому не слишком понравилась одна невоспитанная мартышка, передразнивавшая посетителей. Но большинство клиентов были в восторге от чудесного и столь необычного обслуживания. Животные помогали людям расслабиться, и слухи о предполагаемом проклятии, обрушившемся на заведение вдовы Васу, быстро забылись.

Сэка поднялся на свою башню. Набравшись впечатлений, он не скупился на поэтические эпитеты в адрес оригинального обслуживания в «Великолепной вазе».

Все больше и больше зрителей, слушая комментарии ведущего, любуясь невиданными светильниками и механическими быками, звали своих друзей присоединиться к ним. Толпа посетителей росла и росла, и вскоре аудитория Сэки и Пимиэ стала не меньше, чем в «Сокровищнице».

Токо давиджи в панике сообщили Тифану Хуто, что еще на самом первом этапе, на стадии закусок, ужин в «Сокровищнице» грозил пойти прахом.

На этот раз вина лежала не на персонале. Подавальщики – бывшие крупье, танцовщицы, музыканты, гардеробщики, счетоводы, складские работники – осваивали новую профессию по ходу вечера (невзирая на постоянное вмешательство Тифана). Они научились делать пометки, объединялись, чтобы разносить тяжелые подносы, и первоначальный хаос постепенно улегся.

Проблема возникла на кухне.

Поскольку во втором раунде еда не являлась предметом оценок, гости были ограничены в выборе четырьмя блюдами, каждое из которых спокойно мог приготовить и повар средней руки. Но Модзо была перфекционисткой, и меню показалось ей слишком примитивным. Всю неделю перед состязанием она ходила к Тифану и предлагала улучшить блюда, настойчиво требуя, чтобы он добился разрешения у судей.

– Я творец! – заявляла Модзо, по-детски топая ножкой. – И не могу работать в таких условиях. Объясните жюри, что нельзя подавать простые каменные ушки, когда есть грибы-гомункулы! И почему мы должны кормить судей вареньем из обезьяньих ягод, если можем подать «Пир госпожи Рапы»?

– Дорогая Модзо, – пытался урезонить ее Тифан, – оба ресторана должны готовить одинаковые блюда. Где вдова Васу возьмет грибы-гомункулы? А где ты сама раздобудешь приспособление для приготовления этой их ледяной сливочной смеси?

– Не важно! – Девочка вконец вышла из себя, схватила тарелку и разбила ее об пол, заставив собеседника подпрыгнуть. – Дайте им гомункулов! У вас все равно излишки. И купите у них приспособления для «Пира госпожи Рапы»!

Тифан даже в шутку не готов был задуматься о том, чтобы хоть чем-либо поделиться со вдовой Васу.

– Пожалуйста, не горячись. В этом раунде еда не имеет значения. Просто готовь по меню.

– «Просто готовь по меню»?! – Модзо разбила еще одну тарелку. – У меня голова идет кругом. Подумать только: мне, потомку Суды Му, говорят, чтобы я работала как какой-то армейский кашевар! Мне… трудно дышать. Врача! Немедленно позовите мне лекаря! А лучше двух или трех!

Тифан уже хотел было вновь прибегнуть к угрозам против семьи Модзо, чтобы заставить девочку повиноваться, но передумал. Зачем тратить время на убеждение упрямой поварихи, когда еда в этом раунде не важна? Благодаря паровым булочкам он уже получил от Модзо все, что хотел… Поэтому хозяин «Сокровищницы» заявил, что в грядущем раунде она вообще не будет готовить.

На лице девочки промелькнула улыбка – так стремительно, что Хуто даже засомневался, действительно ли видел ее. Но когда Модзо продолжила демонстративно бить посуду и топать ногами («Истинный творец не унизится до заурядной работы… Я – Лурусен, в одиночку идущий против толпы невеж…»), у Тифана закралось подозрение, что вся эта истерика не более чем спектакль.

Так или иначе, в день состязания «Сокровищница» обходилась без старшего повара. Тифан не думал, что из-за этого возникнут трудности, ведь для приготовления блюд, заявленных в меню, по его мнению, не требовалось особых навыков. Однако, оставшись без руководства Модзо, другие повара отказались признавать главенство одного над другими и работать в команде. В отсутствие Му каждый считал себя Гегемоном и правителем кухни, что привело к войне, достойной могучих правителей Тиро. То и дело возникали перепалки; повара ругались из-за помощников, столов, кастрюль, сковородок и даже по поводу приоритетного доступа к собакам, вертевшим колеса для вентиляторов.

Пока подавальщики изо всех сил старались ублажить нетерпеливых клиентов чаем, на кухне не приготовили ни единой закуски. Кое-кто из посетителей уже выражал недовольство и грозился уйти в «Великолепную вазу».

Чем дольше токо давиджи объясняли, тем сильнее багровел Тифан Хуто. Он ворчал и пыхтел, готовясь разразиться гневной тирадой в адрес кухонных работников, но токо давиджи остановили его.

– Господин Хуто! – предостерег один. – Осторожнее! Вдруг Лолотика подглядывает?

Вспомнив недавнее унижение, Тифан протрезвел. Да, самооценка у него была завышенная, но не настолько, чтобы не признавать своих ошибок. Стиснув зубы, он прошептал что-то токо давиджи.

Те переглянулись, пожали плечами и отправились на кухню передать указания хозяина.

Постепенно подача блюд началась. Но гости возмущались все сильнее.

– Эй, тот столик заказывал после нас! Почему им раньше еду принесли?

– Подавальщик! Подавальщик! Сюда… Эй! Куда несете нашу еду?!

– Где Тифан? Позовите его! Я хочу знать, почему сразу шесть подавальщиков прошли мимо с моей едой, как будто меня тут нет!

Госпожа Кофи, соведущая вечера, остановила одного подавальщика.

– Почему гостей обслуживают не по порядку? Я могу подтвердить, что вон тот столик у лестницы сделал заказ раньше.

– Мне приказали сначала обслужить стол у окна, – ответил подавальщик. – Я простой работник. Делаю, как велит господин Хуто.

Госпожа Кофи вернулась, чтобы рассказать об услышанном Лоло. Та поднялась на башню и присмотрелась к каждому этажу. Все оказалось так, как она и подозревала: обслуживались только столы на верхних этажах и у окон. Прищурившись, девушка узнала кое-кого из гостей, занимавших места рядом с окнами. С нарастающим возмущением ведущая поняла, что происходит. Тифан приказал токо давиджи отдать приоритет обслуживания людям из определенного списка. Хотя личности судей текущего раунда должны были оставаться в секрете, Тифан, вероятно, подкупил кого-то из помощников Лоло или Сэки, чтобы добыть эту информацию.

Столь вопиющее нарушение правил честной игры едва не заставило ведущую задохнуться от негодования. Она хотела было объявить о нарушении во всеуслышание, но после секундного размышления остановилась. У нее не было доказательств, одни лишь подозрения. Попытавшись призвать Тифана к ответу, она спровоцировала бы ответные обвинения в работе на вдову Васу, что бросило бы тень на репутацию как «Великолепной вазы», так и «Птичника».

Пришлось проглотить досаду и притвориться, что все в порядке. Представление должно было продолжаться.

Прячась за занавеской, Тифан наблюдал за Лоло: за ее удивлением, гневом и последующим смирением. Он довольно усмехнулся и прошептал:

– В торговле как на войне. «Знай своего врага», как сказала бы маршал Мадзоти.

Тифан полагал, что обладает глубокими познаниями в самых разных сферах, включая военную, и обожал сыпать военными терминами и цитатами в ситуациях, которые приравнивал к боевым, – например, когда отчитывал помощников, строил козни против конкурентов и считал деньги.

Он действительно сумел раздобыть список судей, дав взятку одному из слуг Сэки – прискорбно, что даже ученый-исследователь, сотрудник Императорской лаборатории вроде Сэки Ту, не мог платить слугам достаточно, чтобы те не поддавались соблазну заработать больше. Впрочем, это лишь свидетельствовало о том, что лучше быть находчивым дельцом, чем книжным червем.

Получив список, Тифан составил план рассадки гостей, согласно которому места, откуда открывался красивый вид и где было не так душно, достались судьям. Он рассчитывал, что это даст «Сокровищнице» пусть небольшое, но преимущество. Само по себе манипулирование местами не должно было сильно бросаться в глаза. Но теперь, оказавшись в отчаянном положении, Тифан принял решение обслужить членов жюри первыми. Почему бы и нет – ведь в предыдущем раунде «Великолепная ваза» раздала им свои миниатюрные огнеметы. Тифан считал, что, проявив особое отношение к судьям, лишь восстановит справедливость.

Он был готов к тому, что другие гости станут жаловаться. Токо давиджи между тем передали подавальщикам и подавальщицам новые распоряжения хозяина.

– Господин Хуто просит… гм… – Один токо давиджи даже запнулся, стесняясь того, что должен сказать. – Давайте я лучше процитирую: «Посмеивайтесь, трогайте клиентов за руки, предложите помассировать плечи, наклоняйтесь над столами – короче говоря, всячески отвлекайте гостей от еды».

– То есть он хочет, чтобы мы флиртовали с посетителями, – заключил один подавальщик, симпатичный докер, и с отвращением поджал губы. – Я на такое не пойду. У меня жена и двое детей!

– Послушайте, я в целом не против развлечения голодных клиентов, – сказала подавальщица, бывшая крупье, – но если бы я хотела устроиться в дом индиго, то запросила бы куда больше денег. К слову, из домов индиго Тифан никого подработать не пригласил – видно, денег пожалел.

– Как вам не стыдно! – пожурила токо давиджи другая подавальщица, в обычной жизни работавшая портнихой в одном из магазинов клана Хуто. – Это же полная глупость! Люди пришли сюда вместе со своими семьями. Если я сделаю, как просит Тифан, то от еды гости, конечно, отвлекутся, но не так, как ему бы хотелось.

– Мы просто повторяем распоряжения хозяина, – оправдывался второй токо давиджи. – Лично мне это тоже не нравится. Но к нам предъявляют точно такие же требования.

– Пускай и думать забудет, – решительно заявила девушка-крупье. – Хочет флирта – пусть сам выйдет и разденется перед посетителями. У большинства из них это сразу весь аппетит отобьет, и с едой возиться не нужно будет.

– Господин Хуто грозится уволить всех, кто откажется отвлекать гостей, – предупредил токо давиджи.

– Ну и пусть увольняет. Я все равно не подавальщица.

– С вашей основной работы! А еще он говорит, что обратится к магистратам в ваших родных городах и пришьет вам обвинения в воровстве.

Такие угрозы мигом сбили с молодой женщины спесь.

– Ладно. Мы постараемся отвлечь клиентов, – сдалась она, бросив презрительный взгляд в направлении спрятавшегося Тифана Хуто. – Но по-своему.

Подавальщики и подавальщицы разошлись к оставшимся без еды столам. Одни предлагали гостям сыграть в «Воробьиную черепицу», другие делились новостями моды из Безупречного города. Третьи рассказывали об удивительных товарах, приходящих в порт Димуши.

– Я не умею ни во что играть и не знаю ничего интересного, – сокрушался один подавальщик, симпатичный юноша, который из-за своей скромности с трудом общался даже с коллегами.

– Спроси, чем занимаются твои клиенты и чем они гордятся, – посоветовала ему крупье. – Вырази сочувствие, если станут жаловаться на работу. Люди больше всего на свете любят поговорить о себе.

По «Сокровищнице» понеслись болтовня и смех. Тифан Хуто, выглядывая из коридора, довольно кивнул.

– Похоже, дружелюбному персоналу «Сокровищницы» удалось расположить к себе гостей, – объявила Лоло с высоты своей башни. – Как писал древний поэт: «Беседа – лучшая приправа».

– Так и знал, что это сработает, – бормотал себе под нос Тифан. – Порой сам себе удивляюсь. Как ловко я руковожу войском! Сколь решительно действую перед лицом опасности! Как пользуюсь знаниями стратегизирования и тактистетики! Я живой пример современного управленца-виртуоза…

В этот момент его прервали гонцы, которых он посылал для наблюдения за «Великолепной вазой». Когда Тифану на ухо нашептали о том, что происходит в стане соперника, он переменился в лице.

– Значит, у вдовы Васу были заготовлены свои фокусы, – прошептал Хуто, выйдя во двор. – Ничего, она у меня еще попляшет.

Сэка и Пимиэ отправились за новыми впечатлениями на кухню «Великолепной вазы».

Двум сторонним наблюдателям казалось, что Рати Йера просто заводит тележки при помощи какого-то тягового механизма. Сэку, безусловно, крайне интересовало устройство этих самоходных тележек, но в ответ на все его расспросы пожилая дама лишь улыбалась и указывала на животных-водителей.

– Извините, – сказала она наконец. – У меня тут целый мохнато-пернатый зоопарк. Вам лучше обратить внимание на поваров.

В самом деле, у поваров творились дела поинтереснее. В распоряжении Мати остались только уборщик посуды Мунапо и судомойка Рутэ, но кухня работала так, будто там трудилось двадцать человек.

Дело в том, что на кухне оборудовали двадцать идентичных рабочих станций: разделочная доска, жаровня, печь, миски для смешивания, доски для раскатывания теста. Вся посуда была прибита гвоздями или прикреплена зажимами. Под потолком крест-накрест провели балки с рычагами, лебедками, шестеренками и деревянными «руками», к которым крепились разнообразные приборы – ножи, венчики, крышки, лопатки и так далее. Лутума и его команда и тут постарались на славу.

Мати стояла за главной станцией и направляла нож в механической руке – словно мать, обучающая ребенка готовить, – нарезая зимнюю дыню на равномерные кусочки. Движение ножа передавалось по механической руке к балке и при помощи передаточного механизма сообщалось девятнадцати другим ножам, нарезавшим еще девятнадцать зимних дынь (специально отобранных по размеру), лежавших на девятнадцати разделочных досках.

Мати была вроде кукловода для двадцати синхронно работающих марионеток. Когда она резала, резали двадцать ножей зараз. Когда она снимала крышку, двадцать кастрюль одновременно выпускали пар. А когда размешивала, то двадцать ложек дружно вращались в котелках. Уборщик и судомойка бегали туда-сюда, выполняя более сложную работу, которую не могли повторить машины: выкладывали ингредиенты, перебирали побеги лука-шалота, убирали отходы, непременно образовывавшиеся, если Мати начинала действовать слишком быстро и механические руки не поспевали за ней.

– Чудеса, да и только! – воскликнул Пимиэ.

– Здесь использованы давно известные технологии, – пояснила Рати Йера, обращаясь преимущественно к Сэке. – Вы наверняка видели подобное в академии. У вас были занятия по архитектуре, где требовалось увеличить маленький рисунок? Полагаю, вы пользовались «копировальной машиной», изобретение которой приписывают На Моджи. Она построена на принципе механической связи между кистью, которой вы обводили линии на существующем рисунке, и чернильным пером, воспроизводящим рисунок в большем формате.

– Да, я помню такую машину, – кивнул Сэка. – Но у вас тут масштаб посерьезнее… Просто невероятно.

– При должной практике нет ничего невероятного, – ответила Рати Йера. – Такими же приемами пользуются уличные артисты в Боаме, когда танцор исполняет танец с вуалью, а десять механических кукол синхронно повторяют за ним движения.

– Это лишь на словах все выглядит легко, – проворчала Мати, не отвлекаясь от готовки. – Я всю голову сломала, придумывая, как упростить рецепты, чтобы свести приготовление к череде простых действий, которые эти бестолковые механические прибамбасы смогут повторить. Но с таким количеством работников другого выхода просто не было.

– Но я же говорила, – с гордостью заявила Рати. – Все, что можешь сделать ты, могут научиться делать мои машины. Нужно было лишь разложить твои действия на базовые компоненты.

Таких потрясающих ужинов в «Великолепной вазе» еще не давали. Тележки ездили от стола к столу, словно фантастические экипажи, управляемые разумными сказочными животными. Шелкокрапинные свечи окутывали все ярким холодным светом, создавая романтическую обстановку. Одуванчик и Кинри обслуживали гостей тогда, когда этого не могли сделать тележки. Вдова Васу расхаживала между посетителями, расспрашивая их о самочувствии и развлекая анекдотами.

Судьи заранее обдумывали, какими комплиментами наградят «Великолепную вазу», рассказывая об этом удивительном ужине своим коллегам из другого ресторана.

– Справляешься? – спросил Кинри, проходя мимо Одуванчика.

– Более чем. Дома никогда так не веселилась! Жаль, Види, Мота и Арона пропускают всё самое интересное.

– Надеюсь, их подозрения не оправдаются.

– А я надеюсь, что им удастся сделать то, что запланировано.

Экипаж громыхал по центру Гинпена в направлении «Великолепной вазы», выбирая самые узкие улочки и темные переулки. В экипаже сердито ворчал Тифан Хуто, иногда высовывая голову из окна и приказывая кучеру гнать быстрее.

Вдруг кучер – роль которого выполнял управляющий Гифи – резко дернул поводья. Лошади заржали, и Тифан едва не скатился с сиденья.

– Что случилось? – прохрипел он.

– Дорога перекрыта, – ответил Гифи.

Тифан высунулся из окна и увидел, что середина улицы действительно перегорожена. Рядом с барьером стоял высокий широкоплечий военный.

– Э-э-э, капитан, в чем дело? – осторожно спросил Гифи.

– Обычная проверка, – ответил тот. – Магистрат расследует исчезновения жителей Гинпена. Будьте так добры, выйдите из кареты.

– Мы спешим, – сказал Гифи. – Можно ли как-то… – Он слез с козел, нашарил за пазухой кошелек и приблизился к военному. – Постойте… Я вас знаю!

Мота выругался про себя. Чтобы сэкономить время, Арона загримировала его и Види так же, как в прошлый раз, когда они ходили на разведку в «Сокровищницу». Они никак не рассчитывали встретиться с Гифи, долгое время пробывшим в компании «окружного интенданта Сути» и ее команды.

– А, это вы! – Из-за барьера вышел Види.

– Господин Диви! – удивленно воскликнул Гифи. – А вы-то почему одеты как солдат? Неужели магистрат Дзуда и секретарей тоже отправил помогать инспекторам?

– Ну… – Види неловко усмехнулся.

– Окружной интендант Сути предприняла расследование, поскольку военных подозревают в коррупции, – ответила также наряженная в форму Арона, выходя из-за барьера. – Поэтому мы внедрились в гарнизон и выполняем ту же работу, что и солдаты.

– Точно, – энергично закивал Види. Затем он подошел к Гифи и подмигнул ему. – Чем только не приходится заниматься, пока начальство дрыхнет да чаевничает, а?

Гифи заметил, как переглядываются трое солдат. Но открытая улыбка Диви успокоила его. Он решил, что эти трое чинуш, скорее всего, выставили ложный пост, чтобы набрать взяток у проезжающих торговцев. Несмотря на то что императрица Джиа хорошо оплачивала работу имперского бюрократического аппарата, а система окружных интендантов не позволяла коррупции процветать, никто не мешал чиновникам пониже рангом, вроде секретаря Диви, а также горничной и телохранителя интенданта Сути, ради наживы злоупотреблять служебным положением.

Если доложить об этом магистрату Дзуде, они не отвертятся.

Но сейчас Тифан Хуто спешил и не хотел лишних проволочек. Гифи пошел к хозяину и объяснил ситуацию.

– Говоришь, они на окружного интенданта работают?

– Я хорошо знаю этого секретаря Диви, – кивнул Гифи.

– Заплати этим клоунам и езжай.

Управляющий вернулся и украдкой протянул Види кошелек. К его удивлению, тот отказался от взятки.

– Мы должны осмотреть карету. Не то чтобы мы не доверяли господину Хуто, но приказ есть приказ.

Гифи хотел поспорить, но Тифан сам вылез из кареты:

– Пожалуйста, пусть смотрят.

Види забрался внутрь и огляделся. Поморщился от сильной вони. Запах определенно шел от нескольких закрытых ведер, поставленных сзади.

– Что там у вас такое? – спросил он.

– Всякая… гадость, – ответил Тифан, заглянув в карету. – У меня дома ребенок болеет; хотел отвезти его блевотину и какашки подальше от города, чтобы воду не заразить.

– Поступок сознательного гражданина, – похвалил Види и полез к ведрам.

– Стойте! – окликнул Тифан Хуто. – Не открывайте!

Он полез в карету следом за Види.

Однако тот уже снял крышку с ближайшего ведра.

От удушающей вони беднягу едва не вырвало, но Види сразу узнал запах. Прежде он учуял его уже трижды: в погребе «Сокровищницы», в подворотне у «Великолепной вазы» на следующий день после того, как все заболели, и в храме Фитовэо, где монахи хранили нескольких пави своего бога-покровителя.

Это была волчья моча.

– Нашел! – крикнул он. – Теперь у нас есть улики!

Но и Тифан Хуто тоже не терял времени даром. Оттолкнув Види, он схватил ведро и черпак и выскочил из экипажа. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, он несколько раз плеснул вонючей жидкостью на двух других солдат. А когда Види вылез наружу, Тифан и его тоже окатил зловонным дождем.

Арона завопила. Види закашлялся, Мота разразился ругательствами. Застигнутая врасплох троица насквозь промокла от нечистот. Чтобы не наглотаться отравы, они принялись вытирать рукавами рты и носы.

Грим стерся.

– Как я и думал, – ледяным тоном процедил Тифан Хуто. – Кто вы такие на самом деле? По крайней мере одного из вас я видел с вдовой Васу.

Диалог Гифи и Види пробудил в Тифане подозрения. Рассказ о том, что их якобы приставили к гарнизону для службы на блокпосту, звучал нелепо. Если бы магистрат Дзуда действительно расставил блокпосты, встревожившись пропажей нескольких ремесленников, Тифан уж точно услышал бы об этом. Да и переглядывались эти трое как-то странно. Поэтому он все время держался настороже.

– Да, мы работаем на вдову Васу. – Види понял, что притворяться больше нет смысла. – Теперь мы знаем все о ваших гнусных замыслах против «Великолепной вазы». Судьи вынудят вас сняться с соревнования, а магистрат Дзуда, безусловно, будет рад услышать о том, как вы подвергли опасности здоровье граждан.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, – парировал Тифан.

– Вы воспользовались мочой хищников, чтобы напугать крыс возле «Великолепной вазы», – сказал Види. – На сегодняшнем ужине в «Вазе» животные работают по двум причинам. Во-первых, они милые и радуют гостей. А во-вторых, служат приманкой. Мы решили, что, узнав о нашем успехе, вы попытаетесь что-нибудь подстроить. Из всех ваших уловок напугать животных волчьей мочой – самая простая. Вот мы и застукали вас с поличным.

– Вы ничего не докажете, – возразил Тифан. – Ведро мочи? Может, я с ее помощью из «Сокровищницы» паразитов выгоняю.

– Это не единственные доказательства, – ответил Види. – Группа райе, чистящая ваши уборные, подтвердит перед магистратом Дзудой, что в тот день, когда бродячие псы беспокоили гостей «Великолепной вазы», им пришлось вывозить с вашей территории множество ведер собачьего помета. Вы отловили бродячих псов и держали их у себя.

Тифан вздрогнул, но промолчал.

– Врачи с Кокосовой улицы тоже подтвердят, что вечером того дня, когда зонтичное дерево у «Великолепной вазы» покрылось гусеницами, им пришлось лечить нескольких работников «Сокровищницы» от специфических ожогов – таких же, что получили рабочие, нанятые нами, дабы избавиться от гусениц.

Хуто продолжал стоять с невозмутимым видом.

– Все это убедит магистрата, что «Сокровищницу» нужно обыскать. Кто знает, что у вас найдут?

На лице Тифана отражался весь спектр эмоций: изумление, стыд, страх. Но в конце концов на нем заиграла ехидная ухмылка.

– Вижу, вы проделали большую работу, чтобы сцапать меня. Но все это – лишь косвенные улики, а дух соперничества сам по себе не преступление. Соревнуясь, люди получают травмы; бывает, что заведения закрываются. Почему бы вдруг магистрату обращать на это особое внимание?

– Да потому, что это соревнование ведется нечестно, – ответил Види. – Указы премьер-министра Кого Йелу предельно ясны: хотя соперничество между заведениями поощряется, прибегать к обману, мошенничеству и ставить под угрозу здоровье граждан – противозаконно. Думаю, вы проведете немало приятных минут, объясняя свои поступки магистрату Дзуде.

– Вы пересмотрели народных спектаклей о частных адвокатах и забыли одну важную вещь: никто не поверит слову преступника против слова добропорядочного господина.

– Мы не преступники, – растерянно ответила Арона.

– Пока еще нет, но станете ими, когда я доложу магистрату Дзуде о том, что вы притворялись имперскими чиновниками и солдатами гарнизона.

Арона, Види и Мота в отчаянии переглянулись. Тифан попал в точку. В глазах официальных служащих их проступок действительно будет выглядеть серьезнее, чем они думали.

– Простите, – прошептала Арона Види и Моте. – Я дала маху с маскировкой.

Мота лишь молча вздохнул.

– Очевидно, в данных обстоятельствах наилучшим выходом для всех нас будет разойтись по домам, – сказал Види Тифану. – Вы сегодня не станете тревожить «Вазу», а мы не пойдем к магистрату.

– Заметано, – усмехнулся Хуто. – Но я уверен, что «Сокровищница» победит, несмотря даже на весь ваш цирк.

Когда экипаж Тифана укатил, Арона удостоверилась, что Мота не услышит, и шепнула Види:

– Может, пора применить секретное оружие? Ее.

– Рано, – помотал головой адвокат. – Ее, мы, пожалуй, прибережем для следующего раза. Не забывай, к чему мы в конечном итоге стремимся.

Вечер продолжался, и повара «Сокровищницы» наконец достигли временного перемирия в своем сражении за территорию и главенство. Но блюда все равно готовились медленнее ожидаемого. Усилия подавальщиков по развлечению гостей понемногу сходили на нет, ведь играть в «Воробьиную черепицу» и слушать анекдоты весело лишь тогда, когда у тебя не сводит от голода живот.

В ресторане появились слуги некоторых знатных семейств и стали втайне что-то нашептывать своим господам. Вскоре посетители начали подниматься и требовать счет.

– Куда это вы так торопитесь? – спрашивал Гифи, привычно заискивающая улыбка которого стала еще более елейной.

Он старался держаться подальше от гостей. Даже переодевшись с головы до ног, управляющий никак не мог отделаться от ощущения, что все равно воняет волчьей мочой.

– Гм… говорят, в «Великолепной вазе» творятся настоящие чудеса. Хочу посмотреть, пока они не закрылись.

Тифан скрежетал зубами. Он по-прежнему верил в победу, потому что успел обслужить судей по списку, добытому у слуги Сэки, и даже распорядился выдать каждому из них по дополнительной порции, пусть это и лишило еды других гостей.

Когда вечер плавно перешел в ночь, толпы у обоих ресторанов выросли десятикратно. Экипажи носились туда-сюда, от одного заведения к другому: зрителям хотелось полюбоваться и на красавцев-подавальщиков роскошной «Сокровищницы», и на удивительные механические чудеса «Великолепной вазы», позволяющие той управляться с гостями даже при малом количестве персонала.

Когда ужин в «Сокровищнице» завершился, госпожа Кофи и Лоло раздали посетителям небольшие коробочки с разноцветными камушками. В «Великолепной вазе» Сэка и Пимиэ попросили Лодан развезти камушки с помощью волшебных тележек. Гости обрадовались еще одной возможности увидеть парад милых зверушек-водителей.

– Когда будете уходить, обратите внимание на Лоло. Она будет ждать вас у выхода со стеклянной банкой, – объявила госпожа Кофи. – Если считаете, что сегодняшнее обслуживание было великолепным, бросьте в банку красный камушек. Белый – если вам у нас совсем ничего не понравилось. Синий – если все было на среднем уровне. Голоса уже ушедших гостей приравниваются к белым камушкам.

Понаблюдав немного, как посетители бросают камушки в банку ведущей, Тифан Хуто не выдержал.

– Как вы с Сэкой будете определять победителя? – прошептал он, подойдя к Лоло.

– Мы встретимся, отсортируем камни по цвету и пересчитаем их, – с улыбкой ответила Лоло. – А вы как думали, господин Хуто?

– Судейские камни как-нибудь помечены? Вам ведь нужно отличать весомые голоса от остальных.

– Все голоса равноценны, господин Хуто. – Лоло улыбнулась еще шире. – Ума не приложу, с чего вы вдруг взяли, что мы будем учитывать только отдельные голоса? Замысел этого раунда состоит в том, что все гости являются судьями.

– Но… но… слуга Сэки передал мне список… – проговорился Тифан и тут же покраснел, осознав, что его, вероятно, обманули.

– Список? Такой листок, на верху которого написано «Судьи»? – (Хуто тупо уставился на Лоло.) – Это список людей, кого мы с Сэкой хотим пригласить в наш новый обеденный клуб, который будет называться «Судьи».

– В… обеденный клуб?

– Ну да! Хотите вступить? Раз соревнование пользуется успехом, мы подумываем сделать его регулярным. Разумеется, нужно будет уплатить членский взнос…

Тифан развернулся и поспешно ушел, не дослушав речь Лоло и не обращая внимания на ее смех. Он не мог стерпеть, что на деловом поприще его обставила какая-то девчонка из дома индиго.

Победа «Великолепной вазы» во втором раунде была сокрушительной. Ее банка выглядела наполненной обезьяньими ягодами, а банка «Сокровищницы» – набитой семенами лотоса. Тифан Хуто даже слег от унижения. Поправившись спустя несколько дней, он предложил тему третьего, финального раунда соревнования. Это было то, без чего никак не мог обойтись лучший ресторан Гинпена, – развлечения.

Глава 43

Море Слез

Укьу-Гондэ, солончаки к югу от моря Слез, двенадцатый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры из Дара (за семнадцать месяцев до нового вторжения льуку в Дара)

Двое гаринафинов летели всю ночь напролет. К тому времени, когда взошло солнце, земля под ними – пустоши к югу от моря Слез – была совершенно белой, словно бы покрытой снегом. Говорили, что огромное соленое озеро когда-то было гораздо больше, но теперь уменьшилось, и на месте ушедшей воды остался солончак, где почти ничего не росло.

Сатаари и Радзутана направили гаринафинов к невысокому холму – хотя правильнее будет сказать, что крылатый зверь Радзутаны сам повез туда наездника. Оказавшись с подветренной стороны холма, двое взрослых отвязали детей от сетки.

Они завели гаринафинов под широкий уступ, чтобы их не заметили с воздуха. Затем отправили ребятишек набрать на корм гаринафинам пушистого перекати-поля – единственного растения, что выживало на соленой почве.

В степи гаринафины обычно питались любыми кустарниками и кактусами, сжигая колючки своим огненным дыханием. Но здесь можно было найти лишь сухое и соленое перекати-поле, почти лишенное питательных свойств. На такой диете животным долго не протянуть, но беглецы ничего не могли с этим поделать.

Танто трудился вместе со всеми, несмотря на царившие в его душе гнев и смятение. Он подошел к Радзутане:

– Можно спросить?

– Конечно, – после недолгой паузы кивнул ученый.

– Тооф и Радия отпустили нас бескорыстно?

– Да.

– Почему тогда они так долго тянули?

– Им нужно было найти способ увести нас от основных сил Кудьу, перед тем как организовать побег. – Радзутана задумался. – Повысить наши шансы уйти как можно дальше, прежде чем льуку устроят погоню.

– Я не об этом! Почему… почему они вдруг передумали?

– Они не передумали. Таков был их изначальный план. – Ученый тяжело вздохнул. – Эти двое очень сильно рискуют. Если их раскроют, то наверняка казнят.

– Но… почему тогда Тооф и Радия сначала выдали нас Кудьу?

– Чтобы спасти ваших родителей, – смягчив тон, ответил Радзутана, глядя мальчику в глаза.

– Что?!

– Посмотри хорошенько. – Радзутана сделал круговое движение рукой. – Мы с Сатаари, прямо скажем, никудышные бойцы, а все остальные – дети. Если бы мы полетели с вашими родителями и воинами, то стали бы для них обузой и лишними голодными ртами.

Танто хотел было возразить, но понял, что его собеседник прав.

– Ваша мать, принцесса Тэра, обладает многими достоинствами. – Радзутана сделал паузу и снова вздохнул. – Но, в отличие от вашего деда, она не решается быть беспощадной, когда необходимо. Она ни за что бы не бросила ни одного из нас, даже если бы знала, что это обречет всех на гибель. Тооф и Радия были вынуждены увезти нас от нее.

– Но они же убили Вару! – Танто отчаянно искал аргументы, чтобы оправдать свою ненависть к двум льуку.

– Это была случайность. Я находился рядом на Ратопэ и слышал, как Тооф просил Вару не сопротивляться. «У нас есть план!» – кричал он. Но Роналек не унималась, и они просто не успели объяснить.

– Тооф и Радия посоветовали Кудьу принести нас в жертву богам!

– Это был вынужденный блеф. Они хотели сохранить вам жизнь, не выдавая, кто вы такие. Вольу, дядя вашего отца, часто повторял, что Кудьу чрезвычайно подозрителен. Он не доверился бы двум бывшим пленникам, долго прожившим среди дара и агонов. Если бы Тооф и Радия умоляли его оставить вас в живых, он заподозрил бы неладное и, скорее всего, сразу приказал бы вас казнить. Предложив избавиться от вас, Тооф и Радия заставили пэкьу подумать, что живыми вы будете для него полезнее, по крайней мере до тех пор, пока он не выяснит, кто вы такие.

– Они могли бы заранее нас предупредить!

– Если бы вы знали об этом плане заблаговременно, то не смогли бы убедительно сыграть перед пэкьу ненависть к Тоофу и Радии. Нет, они поступили абсолютно правильно. Только так можно было гарантировать, что вы хорошо исполните свою роль и заставите Кудьу сомневаться.

Танто пристыженно умолк. Он считал себя отважным, как отец, и умным, как мать. Для него стало ударом осознать, что на самом деле он был обузой, простым ребенком, которого пришлось бросить и обманывать ради всеобщего блага… Бедный мальчуган не находил слов, дабы описать свои чувства.

– Чтобы помочь родителям, вы должны оставаться живыми, – ласково сказал Радзутана.

Танто кивнул, но про себя поклялся приложить все силы, чтобы преодолеть судьбу. Он был пэкьу-тааса народа агонов и не собирался упускать возможности проявить себя.

В море Слез впадали две крупные реки. Первая, которая называлась Кровавая, брала начало в холмах к северу от Луродия Танта и текла на северо-запад, к южному берегу большого соленого озера. Свое название река получила благодаря красноватой воде, которая перед питьем должна была отстояться, да и вообще ее требовалось отфильтровать. Вероятно, цвет воде придавали расположенные в холмах торфяники.

Вторая река, Призрачная, вытекала из-под горной гряды, известной как Крыло (а среди агонов – как Нога), и впадала в озеро с востока. Она была очень мелкой и постоянно меняла курс. В отдельные годы, когда талой воды с ледников поступало недостаточно, эта река даже могла полностью обмелеть.

Из-за столь непредсказуемой природы почти никто не пользовался ею в качестве источника воды, но свое зловещее имя река приобрела вовсе не по этой причине.

Группа беглецов постепенно продвигалась на северо-восток от Кровавой реки. Они летели по ночам, а днем спали, прикрывая гаринафинов всем, что попадалось под руку.

Чем дальше они углублялись в солончаки, тем менее вероятной становилась погоня, но в то же время все труднее было находить пищу и воду. Промозглый холод зимних ветров только усугублял положение. Все то время, что наездники бодрствовали, их пробирала дрожь.

Соленый ландшафт был таким белым, что порой казалось, будто они мухи, кружащие над гигантским блюдцем молока или над громадным кактусовым барабаном для повествовательных танцев, на который еще не просыпали разноцветную пыль. Единообразный пейзаж был прекрасен в своей строгости, однако наряду с этим пробуждал тревогу у ездоков и животных. Сложно оценить, насколько ты продвинулся, когда вокруг абсолютно ничего не меняется.

Запасы воды и провизии были на исходе.

Сатаари позволила своему гаринафину выбирать направление, надеясь, что животные инстинктивно найдут источник питьевой воды.

К вечеру пятого дня после бегства на горизонте среди бесконечной белой земли появилось кое-что новое: крошечные точки, чуть более крупные квадраты, треугольники, напоминающие акульи зубы, и концентрические круги с завитками, уходящими далеко к горизонту.

Все эти геометрические фигуры – охряно-красные, землисто-коричневые, угольно-черные и глинисто-серые – состояли из камней, аккуратно разложенных посреди пустоши. Вместе они образовывали гигантские изображения: птиц, рыб, зверей, людей и еще какие-то удивительные фигуры, о которых не слышала даже Сатаари, с детства запоминавшая историю своего народа.

Однако эти фигуры можно было распознать только с воздуха. Трудно было даже представить себе, какого труда и усердного планирования стоило их создание. Это не могло быть работой одного-единственного племени. Даже если бы все делали по приказу пэкьу льуку, понадобилось бы несколько поколений, чтобы полностью завершить изображения.

От восхищения наездники потеряли дар речи. Даже гаринафины, казалось, были потрясены. Они нерешительно кружили в воздухе у границ гигантских фигур, не желая пролетать над ними.

Сатаари тяжело вздохнула и приказала животным снижаться.

– Что это? – спросил Радзутана, разглядывая горку красных камней вдвое выше себя и шире, чем самый большой шатер в долине Кири. В общей картине эта кучка служила глазом птицы – не самой крупной по сравнению с остальными.

Сатаари как будто не услышала его вопрос.

– Гаринафины дальше не полетят. Здесь мы почти наверняка будем в безопасности. Погони не видно. Давай отпустим животных. Если не придется делиться с ними водой, продержимся дольше.

Они проводили взглядом двух разгруженных гаринафинов, полетевших на юг. Беглецам было не суждено узнать, выберутся ли крылатые звери из солончаков, прежде чем упадут на землю от жажды.

Сатаари указала на север, и вся группа двинулась среди удивительных каменных сооружений, словно муравьи по гигантскому полотну.

– Куда мы идем? – поинтересовался Налу, сын Годзофина и близкий друг Танто.

Но Сатаари не ответила – лишь продолжила путь.

Курганы возникли вдалеке, словно вылезшие из нор гигантские степные полевки.

Чем дальше шли беглецы, тем выше казались курганы, пока не превратились наконец в небольшие горы, заслонив собой горизонт. Даже посреди зимы было очевидно: что-то в этих краях не так. Хотя солончаки были негостеприимны к большинству живых существ, среди возвышенностей виднелись голые прутья кустарников, а землю устилал ковер из сухой травы и мертвых листьев.

– Мы можем укрыться в этих холмах! – воскликнул Радзутана. – Там и озеро есть!

После многодневного пути по солончакам они наконец-то достигли берега внутреннего моря, лежащего к западу от гор. Одна мысль об укрытии от беспощадного холодного ветра и постели из мягкого сухого сена заставила детей ускорить шаг.

Но Сатаари вдруг замерла, уставилась на курганы и упала на колени.

Раздутана и ребятишки удивленно посмотрели на нее. Насколько они помнили, прежде в глазах шаманки еще никогда не было страха.

Сатаари зажмурилась и начала молиться, ритмично раскачиваясь взад-вперед. Дети не понимали, что она делает, но остановились и тоже опустились на колени рядом с ней.

Молодая шаманка достала из кожаного мешочка костяшки и рассыпала их по земле. Внимательно осмотрела, бормоча что-то про себя. Затем встала, вынула из ножен костяной кинжал и решительно полоснула себя по левой ладони. Мгновенно выступила кровь, оросив яркими алыми каплями белую соленую почву. Танто испуганно вскрикнул и хотел броситься на помощь, но женщина предупредительно выставила руку вперед и молча помотала головой, взглядом намекая, что пэкьу-тааса следует сидеть смирно.

Сатаари принялась петь и танцевать вокруг группы. Поочередно проходя мимо склонившихся детей, она касалась окровавленной ладонью их лиц, оставляя кровавые полосы.

Когда она проделала это трижды, на лице каждого было по три полосы – на лбу, носу и подбородке. Кое-кто из ребятишек догадался, где они находятся, и тихо заплакал. Опустив головы, они начали молиться. Радзутана, Танто и Рокири смущенно и весьма испуганно переглядывались.

Закончив обход, Сатаари снова преклонила колени в молитве. Прижала разрезанную ладонь к соленой земле и поморщилась от жжения. Постепенно белая почва вокруг ладони стала темно-алой. Наконец молодая шаманка открыла глаза и посмотрела на Радзутану и двух пэкьу-тааса.

– Где мы? – тихо спросил ученый.

– В Татен-рио-алвово, – ответила Сатаари. – В Городе Призраков. Пра-Матерь требует, чтобы мы перезимовали в этом запретном месте. И только от нас зависит, сколько человек выживут.

Глава 44

Третий кулинарный поединок

Гинпен, седьмой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать два месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Мота падал.

Над головой у него пылал обитый шелком корпус имперского корабля «Дух Киджи». Пламя колыхалось на ветру, заслоняя полнеба, словно алый парус, словно закатные облака, словно боевой плащ Гегемона, когда тот дал свой последний бой на промозглом берегу напротив Туноа – родины, куда ему было не суждено вернуться.

Мота падал все быстрее. В ушах свистел ветер.

«Как нечто столь прекрасное может погибнуть?» – думал Мота.

У него щемило сердце, но не потому, что его жизнь вот-вот должна была оборваться, а потому, что до победы было еще очень далеко.

Между ним и пылающим судном промелькнула тень: длинная змеиная шея и хвост, два больших треугольных крыла, напоминающие крылья ската, зависшего над кроваво-красным коралловым рифом, в роли которого выступал обреченный «Дух Киджи». Затем показалась другая тень. И еще одна.

«Гаринафины, – вспомнил Мота. – Гаринафины сожгли корабль и погубили капитана Атаму».

Ему и другим членам воздушных экипажей было поручено остановить гаринафинов на подступах к Дара, но сделать это, увы, не удалось.

Тело юноши перевернулось, приняв вертикальное положение, и перед глазами возникло море. Чуть ниже к воде летели другие люди, они беспомощно размахивали руками и ногами, не в силах замедлить падение.

В голове зазвучали голоса товарищей:

Привольно четыре раскинулись моря,

Они безмятежны на долгие годы.

Гусь летит через пруд,

Крик за ним на ветру остается.

Идет человек через мир,

За собой оставляя лишь имя.

«Как вы думаете, капитан, станут ли жители Дара вспоминать нас в будущем, как Гегемона?»

«Вряд ли. Большинство погибших солдат быстро забывают. Но мы сражаемся не ради того, чтобы оставить память о себе. Мы бьемся за правое дело».

Гаринафины кружили в воздухе, кромсая когтями падающих мужчин и женщин, насаживая их на грозные рога. Крики обрывались внезапно.

Мота весь кипел от гнева. Он тоже размахивал руками и брыкался, как будто пытаясь плыть в недостаточно плотной воздушной стихии, но притяжение земли было сильнее.

Они не заслуживали такой участи. Они должны были погибнуть, твердо стоя ногами на палубе, лицом к лицу с врагами, с оружием в руках. Как Гегемон. Как герои древности.

Море приближалось. Мота закрыл глаза. Его смерть не будет героической: слишком много осталось сожалений.

Вдруг нечто массивное ударило юношу в грудь, прервав падение. Внутренние органы как будто перемешались, вжались в ребра и спину. Ему едва не оторвало голову и ноги. Руки прижались к бокам, словно прикованные. Пульсирующая боль волнами прокатилась по телу.

Придя в чувство, молодой человек увидел перед собой злобные глаза гаринафина. Громадное чудище медленно поворачивалось в воздухе, заслоняя свет. Когти сжались на теле Моты так, что он не мог вздохнуть. Очевидно, несколько ребер было сломано.

Гаринафин поднес его ближе к глазам, словно кот, играющий с мышью.

Мота брыкался и извивался, пока не сумел освободить руку, и тут же потянулся к короткому мечу за поясом. Он едва не отключился от резкой боли в ребрах, но наконец все-таки вытащил оружие и рубанул по лапе, сжимавшей его грудь. Толку от этого не было: Мота чувствовал себя муравьем, напоследок ужалившим человека, который держал его пальцами. Но ему было все равно.

В ответ когти сжались сильнее, их кончики впились в спину, разрубив мышцы и сухожилия, словно мясницкие ножи. Моте хотелось кричать, но в легких не осталось воздуха. Меч выпал из его руки. Глаза уставились в одну точку, сознание готово было вот-вот померкнуть.

Глаза чудовища приблизились, но Мота не отвернулся. Он уже не мог отбиваться, пинаться, кричать, плеваться, возмущаться или сопротивляться каким-либо иным способом – только оставаться в сознании, чтобы до конца смотреть в эти злобные глаза.

«Не отступать, – кричал он про себя, – и не сдаваться!»

Мота резко проснулся, задыхаясь и обливаясь холодным потом. Арона обняла возлюбленного. Он был слишком крупным и тяжелым, чтобы положить его голову себе на колени, поэтому она просто прильнула к Моте, прижавшись к щеке и ласково опустив прохладные ладони ему на виски. Женщина молчала. Он тоже. Это был старый кошмар, и Арона хорошо знала, что он не любит о нем говорить.

В тот судьбоносный день в заливе Затин Мота оказался одним из немногих, кто сумел пережить гибель воздушных кораблей. Когда гаринафин наконец отпустил его израненное тело, он потерял сознание и лишь по счастливой случайности держался на плаву при помощи доски, пока спасатели не обнаружили его среди трупов товарищей и разорванных гаринафинов.

Как и другие выжившие в битве в заливе Затин, героем он не стал.

Сперва Мота добровольно отказался от предложения капитана спасательного судна отвезти его к адмиралу Тану Каруконо, сославшись на слабость от ран. На деле парня мучили смешанные чувства: вина, ненависть к себе, стыд. Восхищенные взгляды и почтительное отношение моряков заставляли его отводить глаза и краснеть. Он не был отважнее капитана Атаму. Не приложил больше усилий для победы, чем все прочие. Значит, он выжил лишь потому, что недостаточно выложился в бою? Или потому, что боги сочли его недостойным места рядом с Гегемоном и древними героями?

Так или иначе, почему вообще выживших следует считать героями? Они ведь не внесли весомого вклада в победу над льуку. Согласно свидетельствам моряков, это маршал Мадзоти сошлась в смертельном поединке с пэкьу Тенрьо и одолела его. Она стояла на носу флагманского корабля льуку после победы над их вождем и размахивала флагом Дара, призывая флотилию пойти в решающую атаку на захватчиков.

Отдав все силы, чтобы защитить народ Дара, маршал отправилась за Реку-по-которой-ничего-не-плавает. Но льуку остались на островах Руи и Дасу и по-прежнему рассчитывали продолжить вторжение. Их гаринафины с каждым днем набирались сил, предвкушая, как повторят все то, что однажды уже проделали с Мотой и его погибшими товарищами.

– Цветение одуванчиков в самом разгаре, – сказала Арона. – Видишь, семена везде летают? Они напоминают мне медуз. – Она ласково погладила любимого по спине, не смущаясь его глубоких уродливых шрамов.

По-прежнему лежа, свернувшись в клубок и дрожа, Мота открыл глаза и выглянул в окно. Действительно, по ветру плыли белые пушинки, беззаботные, как играющие дети.

Голос Ароны успокоил его. Она знала, что в такие минуты помочь Моте могли разговоры о настоящем, о повседневной красоте мира, о жизни и дыхании, движении и еде. Он не ответил, лишь приобнял женщину рукой, положил свою широкую сильную ладонь ей на спину.

Битва в заливе Затин не была триумфальной, по крайней мере для Моты. В отличие от своих товарищей, капитана Атаму и маршала Мадзоти, он не был героем. Они ценой собственной жизни остановили продвижение льуку, в то время как его даже гаринафин счел слишком трусливым, чтобы прикончить. Мота постоянно терзался чувством вины и был счастлив выйти в отставку, забрать последнее жалованье и исчезнуть.

Подобно Гегемону, который отказался возвращаться обратно на Туноа, чтобы не опозориться перед лицом стариков, вдов и сирот, доверивших ему своих сыновей, мужей и отцов, Мота не вернулся домой. Он не знал, как будет оправдываться за то, что выжил. Поэтому он отправился скитаться по Островам, развлекая толпу на рынках силовыми трюками.

«Ни для чего иного я не гожусь, – думал он. – Я шут и неудачник, тупой громила».

Но, как известно, осина и хотела бы стоять смирно, да ветер не дает.

Последствия войны потрясли Моту. Был подписан мирный договор. Новая императрица Юна, дочь императора Рагина и избранная им наследница, отправилась к Стене Бурь, навстречу подкреплениям льуку. Стена остановила льуку, но и сама Юна тоже погибла.

Все как будто поспешили забыть о войне, о захваченных врагами островах Руи и Дасу, о гибели императора Рагина, маршала Мадзоти и императрицы Юны. Унизительное мирное соглашение, согласно которому Дара обязывали платить льуку дань четырежды в год, называли торговым договором, благодаря которому удалось сохранить мир, и радостно отмечали его подписание. В память о битве в заливе Затин даже не возвели никаких монументов. Поиски тел и останков погибших в тот ужасный день быстро прекратились. Набор рекрутов в армию, флот и воздушные силы был прекращен. Императрица Джиа ни словом не обмолвилась о том, как собирается освобождать население покоренных островов.

Мужчины и женщины, сражавшиеся и погибшие, чтобы остановить льуку, были стерты из истории. Правда, их имена были записаны на табличках Зала мутагэ, но Императорский театр не давал в честь героев представлений, придворные поэты не писали стихов, восхваляющих их отвагу, а императрица Джиа в день Праздника ухода за гробницами не призывала народ вспомнить об их подвигах.

Регент крайне редко вспоминала даже про маршала Мадзоти, как будто та вообще не совершила ничего героического, а напротив, чем-то запятнала свое имя, а ее гибель была несущественной, как перышко, несомое ветром.

Чиновники, ученые и даже народные сказители следовали примеру Джиа. После кратковременной популярности историй о маршале Мадзоти и ее верных соратниках, которые сражались в заливе Затин, представления почти прекратились. Сказители считали, что своим поведением императрица дала маршалу официальную оценку.

«Гин Мадзоти была государственной изменницей, а той битвой едва лишь искупила свою вину, – шептались люди. – Лучше о ней помалкивать».

– Да и свежий лотос тоже пошел, – продолжала Арона. – Сходим на рынок, и я приготовлю тебе холодный сладкий суп, как ты любишь.

Мота погладил любимую по спине, чтобы не думала, будто он ее не слушает. Мысли о холодном сладком супе из семян лотоса были приятнее, чем горький гнев и обида на престол Одуванчика, который ни в грош не ставил тех, кто сражался за веру и любовь, считал их жертвы обузой, о которой лучше не вспоминать.

Безразличие и забывчивость официальных лиц касались не только мертвых. Когда юный император фактически исчез из Пана, занимаясь одни лишь боги знают чем, регент приложила все силы, чтобы заставить народ забыть о страданиях жителей Руи и Дасу. Беженцы из Неосвобожденного Дара сперва помещались в лагеря, откуда их впоследствии выпускали без огласки, почти не публикуя пугающие сообщения о злодеяниях, творившихся под властью льуку. Императрица Джиа и премьер-министр Кого Йелу уделяли основное внимание торговле, сельскому хозяйству, продвигали на оставшейся территории Дара образование, как будто тугие кошельки и веселые дома индиго с песнями и плясками могли заглушить голоса брошенных в захваченных землях людей.

Морякам, солдатам и воздухоплавателям, участвовавшим в битве в заливе Затин, не назначили специальных пенсий и не воздали никаких почестей. Карьера солдата, воина, сражавшегося за судьбу Дара, считалась недостойной особых отметок. Ветераны возвращались к мирной жизни, имея в кармане лишь свое обычное жалованье и обещание клочка земли где-то на задворках страны. Разочарованные отношением императрицы, многие продавали эту землю, а вырученные деньги пропивали или проигрывали.

Мота мог смириться с виной выжившего, с чувством стыда за то, что не соответствовал своим героям, которые служили для него идеалами. Но, с другой стороны, он не мог принять того, что его товарищи погибли впустую, что имя капитана Атаму забыто, а маршал Мадзоти считается предательницей, не в полной мере искупившей свою вину. Он не мог стерпеть, что льуку укрепились на Руи и Дасу, что им позволено порабощать и убивать его соотечественников, жировать, получая щедрую дань от остального Дара.

Мота осознал, что Джиа была настоящим тираном. Недоверие императрицы к мужчинам и женщинам, с оружием в руках защищавшим родину, произрастало из ее любви к власти.

– Пойдем уже, – произнесла Арона. – Я есть хочу. Тебе, может, и хватит сил пропускать приемы пищи, а я от голода просто зверею. Нам с Види и Рати предстоит многое обдумать и спланировать перед финальным поединком. Мы помним о твоем желании. Может, получится победить и попасть туда.

– Спасибо, Рона, – ответил Мота. Только он звал ее уменьшительным именем, только ей позволял прикасаться к своим шрамам.

Мота благодарно, с любовью обнял молодую женщину. Она держала его в настоящем, давая надежду на будущее. Моте было жаль, что он не может всецело посвятить себя любимой и обеспечить Ароне такую жизнь, как ей хотелось.

«О боги Дара, помогите мне».

Пусть сам Мота и не был героем, но он собирался сделать так, чтобы истинных героев не забывали.

Тогда, быть может, он обретет внутренний покой и станет наконец тем достойным мужчиной, которого заслуживала Арона.

Большие рестораны в Дара часто становились местом официальных приемов и собраний высокопоставленных лиц. В них отмечали победы адмиралов над пиратами, чествовали окружных интендантов, проводили поэтические вечера и состязания по разгадыванию логографических загадок, устраивали философские дебаты, дебютные выступления певцов и артистов. Поэтому от ресторана ожидали не только качественной еды и вежливого обслуживания, но и развлечений на любой вкус.

Кроме того, большинство популярных заведений находились в городском ведении, и люди рассчитывали, что по большим праздникам – например, на Новый год или Праздник фонарей – там будут проводиться особые мероприятия. Предложенное Тифаном Хуто испытание как раз и относилось к этому последнему аспекту ресторанного дела. «Сокровищница» и «Великолепная ваза» должны были устроить для судей представление, достойное лучшего ресторана Гинпена.

– Зачем выдумывать что-то новое? Чем плохо то, что мы обычно устраиваем на Новый год? – рассуждала вдова Васу. – Все любят фейерверки.

– Нельзя постоянно повторяться, – возразила Одуванчик. – Людям хочется чего-нибудь необычного.

– Например?

– Я много чего могу придумать, – ответила девушка. – Но, в отличие от еды и обслуживания, простор для фантазии здесь гораздо больше. Почти безграничный. Трудно будет победить, не узнав сперва планы соперника.

– Это можно устроить.

Все умолкли, когда заговорил Мота, обычно настолько молчаливый, что Одуванчик и Кинри порой вообще забывали о его существовании. Его замечание сбило девушку с толку, и она озадаченно воззрилась на него.

– Все полагаются на свои сильные стороны, – пояснил Мота, – даже когда это не приносит успеха. Льуку так гордились гаринафинами, что не изменили своей тактике, даже узнав, что маршал Мадзоти разрабатывает специальное оружие против гаринафинов.

От этих слов Кинри покраснел, но заставил себя сосредоточиться на насущных проблемах.

– И чем нам это поможет?

– Значит, Тифан Хуто будет полагаться на свои сильные стороны, – вмешалась Одуванчик, – даже если прежде и не добился победы?

Мота кивнул.

– Все равно как человек, ставший заложником своей истории, – задумчиво проговорила Одуванчик. – Даже если эта история тебе не нравится, ты все равно продолжаешь ее пересказывать.

Пришел черед Моты недоумевать.

– И что мы считаем главной силой Тифана Хуто? – спросил Кинри.

Все начали отвечать наперебой:

– Коварство.

– Аморальность.

– Подлость!

– Недобросовестность!

– Нет-нет, – перебила их Одуванчик. – Думаю, Мота имел в виду нечто другое. Мы все невысокого мнения о Тифане, но он-то видит себя в ином свете. Никто не считает себя злодеем.

Мота кивнул. Он поднял руку и изобразил, как будто держит нечто тяжелое.

– Золото? – предположила вдова Васу.

– В точку, – ответила Одуванчик. – Хотя сам Тифан, вероятно, предпочтет иную формулировку: «власть», «доступ к ресурсам», «щедрость» или что-нибудь в этом духе.

– Логично, – согласилась Мати. – В первом раунде он использовал самые дорогие ингредиенты, приготовленные наиболее изысканным способом.

– А во втором потратился на декорации, лампы и созвал работников со всех Островов, – добавила Лодан.

– Его вдохновляют вещи, которые можно купить за большие деньги, – присоединилась к обсуждению вдова Васу. – Поэтому Хуто считает, что окружающим нравится то же самое. А раз в этом раунде позволено нанимать людей со стороны, то он наверняка привлечет исполнителей по своему вкусу.

– Тифан не устает демонстрировать это качество, – сказал Кинри. – Но поскольку мы знаем его историю, то сможем в противовес создать свою.

Они с Одуванчиком улыбнулись друг другу.

Мота снова умолк, обдумывая зацепившие его слова девушки: «Все равно как человек, ставший заложником своей истории».

Кинри застал Одуванчика за рисованием на кухонном дворе.

Вокруг кипела работа. После победы во втором раунде многие сотрудники вернулись, решив, что никакого проклятия на «Великолепной вазе» больше не лежит. Пока повара и их помощники носились вокруг хлебопечек и изогнутых зеркал солнечных жаровен, таскали воду и дрова, ощипывали цыплят, чистили рыбу и заваривали на огне крем, Одуванчик стояла за мольбертом посреди всей этой кутерьмы и сосредоточенно оглядывалась, изредка делая решительные взмахи кистью.

Кинри тихо подошел сзади, не желая ее беспокоить. Ему хотелось лишь быстро взглянуть, что она рисует, прежде чем продолжить работу. Ужин был в самом разгаре, и Лодан и Мати требовались все свободные руки.

Картина оказалась небольшой, фута четыре в диаметре. Одуванчик использовала только черную тушь, и бумага была покрыта неровными пятнами всевозможных размеров вперемешку с тонкими завитками. Время от времени девушка опускала кисть в ведерко у ног, отступала на пару шагов и с расстояния махала кистью на бумагу, обдавая ее мелкими брызгами туши. Девушка работала столь энергично, что и платье, и лицо у нее были в чернильных точках и мазках.

Кинри с отвисшей челюстью смотрел на мольберт. Он видел много картин в стиле Дара, как в Укьу-Тааса, так и на гинпенских рынках, но ничего подобного прежде не встречал. Казалось, на бумаге одновременно отпечатались и причудливые логограммы ветрописной каллиграфии, и следы вроде тех, что остаются на береговом песке при отливе, и тонкие паутинки в каплях утренней росы, и извилистые потоки замерзшей лавы морозной зимой.

Но больше всего эта работа напоминала голосовые картины льуку.

Одуванчик вдруг резко попятилась, замахнувшись кистью для очередного хлесткого броска. Завороженный Кинри не успел отскочить, и покрытая тушью кисть ткнула его прямо в нос.

После неловких взаимных извинений молодые люди переглянулись. Черное пятно на носу и половине лица Кинри рассмешило Одуванчика.

– Будем считать, что ты стал частью картины, – сказала девушка. – Правда, обычно я прошу натурщиков сидеть передо мной, а не подкрадываться сзади.

– Красивая картина! – Он усмехнулся и утер нос.

Одуванчик привыкла к тому, что молодые люди всегда хвалили ее работы (только гадкий Гимото был исключением), и понимала, что в большинстве своем их интересовали вовсе не картины. На чайных церемониях в домах индиго юноши сочиняют стихи об аромате напитка, но при этом не сводят глаз с девушек-подавальщиц. Неискренние похвалы возмущали ее, и было обидно услышать нечто в этом роде от Кинри.

– Ты и правда так думаешь? – лукаво спросила она.

– Ну… да, – запинаясь, подтвердил Кинри.

Взгляд девушки немного испугал его, и он не отважился посмотреть ей в глаза.

– Тогда скажи, – Одуванчик прикусила рукоять кисти и указала на хлебную печь, – где на картине изображена эта печка?

Кинри наморщил лоб:

– Она одновременно и на картине, и вне ее.

– Что?! Это еще как?

Юноша подошел к мольберту:

– Вот это пятно по объему похоже на печь, а этот легкий завиток – на дым. Эти расплывчатые пятнышки символизируют вязкое тесто; эти длинные мазки – энергию пекаря, выбегающего из кухни с горячими буханками; а вот эти – мелкие точки… Глядя на них, я буквально чувствую, как корочка крошится во рту. Но в то же время здесь не нарисована сама печь. Ты изобразила лишь ее дух, но не физическую оболочку. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так рисовал, по крайней мере в Гинпене… – Заметив выражение лица Одуванчика, он остановился. – Прости. Сам не знаю, что несу. Я в искусстве ничего не смыслю.

Одуванчик сморгнула выступившие на глазах слезы:

– Нет, ты ничего дурного не сказал… Просто… до сих пор никто не понимал моих картин, даже мой брат.

– Она… правда очень красивая, – неловко пробормотал Кинри. – Мазки напоминают следы улиток на банановых листьях перед закатом, если понимаешь, о чем я… Яркие дуги поверх жилок, переливающиеся, словно радуги. Глядя на них, понимаешь, каких усилий улитке стоило преодолеть каждый дюйм, и задумываешься о том, что в головах у этих созданий… – Он сглотнул и с тревогой добавил: – Прошу, не злись, что я сравниваю твою картину с улиточной слизью. Просто других слов не нахожу.

– Обижаться тут совершенно не на что, – тихо ответила Одуванчик. – Ты говоришь искренне, а искренность прекрасна и ценна.

«Вот как? – задумался Кинри. – А если я расскажу тебе всю правду о себе, ты тоже сочтешь ее прекрасной?»

– Ты сказал, что не видел, чтобы так рисовали в Гинпене, – заметила девушка. – А где видел?

– Чтобы так рисовали кистью – нигде. – Кинри помотал головой. – Но этот стиль напоминает голосовые картины, которые я видел на родине.

Он рассказал ей о повествовательных танцах, кактусовых барабанах и о том, как шаманы рисуют при помощи голоса и музыки.

– Голосовая картина передает дух истории, а не слова-шрамы. – Молодой человек невольно использовал переводной вариант описательного оборота льуку. Пока он говорил, глаза его подернулись влагой от тоски по дому.

Одуванчик внимательно слушала, пытаясь представить то, что описывал ее собеседник.

– Хотелось бы мне когда-нибудь посмотреть, как создаются эти голосовые картины, – промолвила она, когда Кинри закончил рассказ. – Даже если шаман – льуку, а я – дара, нам найдется что обсудить, когда речь зайдет об искусстве…

Кинри такое казалось невероятным, и его сердце болезненно сжалось.

– И часто слуг пускают посмотреть повествовательные танцы? – спросила Одуванчик.

– Нет, – помотал головой Кинри. – Повествовательные танцы священны… – юноша не сразу вспомнил, что, согласно выдуманной биографии, сам был слугой, – …как правило, – неуклюже закончил он.

К счастью, Одуванчик вроде бы не обратила на это внимания.

– А ты помнишь, что за истории они рисовали в танцах?

Почувствовав облегчение от перемены темы, Кинри пересказал ей историю Афир и Кикисаво. Одуванчик с удовольствием слушала, внимая каждому его слову.

– Жаль, что после стольких испытаний эти двое не смогли остаться друзьями, – заметила она, дослушав до конца. – Совсем как император Рагин и Гегемон. Они столько вместе пережили, но в итоге рассорились.

Для Кинри было странно слышать сравнение великих героев степного народа с двумя жестокими тиранами Дара, но, прожив в Дара достаточно времени, он уже не считал рассказы придворных учителей непреложной истиной.

– Как ты пришла к такой манере рисования? – спросил он Одуванчика.

– Вдохновлялась своей любимой героиней, госпожой Мирой, – ответила девушка.

– Госпожой Мирой? Наложницей Гегемона? – удивился Кинри. Он не знал, что такого героического можно отыскать в биографии любовницы Маты Цзинду.

Одуванчик кивнула:

– Общеизвестно, что эта женщина покончила с собой ради Гегемона, но не все знают, что она была прекрасной художницей. Госпожа Мира вышивала портреты Гегемона геометрическими фигурами и смелыми простыми штрихами. На мой вкус, они лучше всех классических портретов, выполненных придворными живописцами.

Кинри не особенно интересовался историей искусства и ничего не знал об этих портретах. Одуванчик сняла с мольберта свою картину и на свежем листе бумаги набросала примерное подобие геометрических вышивок госпожи Миры.

– Но в чем же заключается ее героизм? – осведомился юноша.

– Когда все пресмыкались перед Гегемоном, она говорила ему правду в глаза. Когда все покинули Мату Цзинду, она продолжала любить его и видела его таким, каким ему хотелось быть, а не таким, каким этого человека предпочитали видеть другие. Кроме Миры, никто его не понимал.

«Когда все пресмыкались… она продолжала любить его».

У Кинри не нашлось слов.

– Моя сестра свысока относилась к Мире. «Посвятила всю жизнь другому человеку, и в результате любовь к мужчине стала ее главным достижением!» Как будто погибнуть во имя любви хуже, чем ради короля или каких-то иных идеалов! Я считаю, что Миру оценивают несправедливо. Не только она была единственной, кто понимал Гегемона. Гегемон также был единственным, кто понимал ее. В то время никто, кроме него, не мог оценить вышивки Миры. Он дорожил ее работами больше, чем золотом и драгоценными каменьями, больше, чем легендарными клинками и печатями правителей Тиро. Она была последней, из-за кого Гегемон проливал слезы, а когда он погиб, при нем нашли только платок, расшитый Мирой. В смелых штрихах и отказе соответствовать общепринятым нормам Гегемон видел ее великий дух. Он ценил то, как она видела мир, как познавала его и делала своим. Для художника работа и мироощущение важнее себя самого. Госпожа Мира видела Гегемона таким, каким ему хотелось быть, а он принимал ее взгляд на мир так, как хотелось ей. Кон Фиджи говорил, что люди должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту. Но я считаю, что слово «талант» неправильно переведено с оригинала классического ано. Более подходящим словом здесь будет «характер»… или «способности», «склонности», «широта души». Гегемон понимал характер Миры и был зеркалом ее души. Поэтому ее смерть стала не менее героической, чем гибель Рато Миро или Мюна Сакри.

Кинри был потрясен. Ему показалось, что речь Одуванчика – не просто урок по истории живописи. Молодые люди обменялись взглядами.

«Сможем ли мы увидеть друг друга такими, какими нам хочется быть? Сможем ли узреть в глазах друг друга отражение собственных душ? Должен ли я…»

– Кинри! Где лед?! – крикнула Мати, высунувшись из дверей кухни.

Извинившись, юноша умчался прочь, но слова и картина Одуванчика не выходили у него из головы.

– Добро пожаловать на финальный, решающий раунд противостояния «Сокровищницы» и «Великолепной вазы»! – восклицал Сэка.

– Предчувствую, что сегодня мы все увидим нечто поразительное, – вторила ему Лоло. – Отступать некуда: последняя схватка, победитель которой получает все! Останется ли корона у «Великолепной вазы»? Или «Сокровищница» потеснит действующего чемпиона? Думаю, после сегодняшнего зрелища даже новогодний праздник покажется блеклым.

Ведущие снова вещали со сцены, установленной на Храмовой площади. Позади за низким длинным столом сидели судьи. Как обычно, их выбрали из числа знатных и влиятельных жителей Гинпена. Среди них были управляющие театрами и домами индиго, драматурги и критики, актеры и актрисы, мастера фейерверков и прочие специалисты по развлечениям и спектаклям.

Вот уже несколько недель все внимание горожан было привлечено к состязанию двух ресторанов. Сказители в чайных домах и на рыночных площадях весьма живописно – и изрядно приукрашивая – повествовали о кулинарных творениях Модзо Му и тележках с животными-водителями из «Великолепной вазы». Слушатели, кому не довелось воочию наблюдать за поединками, сокрушенно вздыхали и клялись себе обязательно посетить хотя бы заключительный раунд.

Тем временем развернулось другое соревнование – за право попасть в жюри последнего раунда. На данный момент в высших кругах Гинпена это считалось величайшей удачей, и многие готовы были ради этого на любую подлость, жертвуя даже дружескими отношениями. В конце концов Лоло и Сэка были вынуждены в прямом смысле слова вытаскивать наугад логограммы из мешочка, чтобы определить состав судейской комиссии.

На площади собралась огромная толпа, в несколько раз больше, чем на первый поединок. Желающих поглядеть на представления двух ресторанов было так много, что уличные торговцы едва поспевали подавать зрителям ледяную воду, холодный суп из кислых слив и даже имитации «Пира госпожи Рапы».

Сэка и Лоло посмотрели на рассевшихся по разные стороны сцены вдову Васу и управляющего Гифи. Тифан Хуто, по его собственным словам, был так занят подготовкой представления, что послал вместо себя верного Гифи.

– Госпожа-хозяйка Васу, господин Гифи, вы готовы? – спросил Сэка.

Оба хмуро кивнули.

– Тогда пусть победит тот, чье представление окажется интереснее! – объявила Лоло.

По праву проигравшего в предыдущем раунде «Сокровищница» могла выбирать, будет она выступать первой или второй. Тифан Хуто, свято веривший в военный принцип «Бить первым», решил опередить вдову Васу.

– Народ Гинпена! – громко объявил Гифи, по торжественному случаю одетый в строгую мантию классического покроя, уже лет пятьдесят как вышедшую из моды. Зрители притихли. – Наш город богат историей, и ваша реакция в первом раунде состязания показала, как много история значит для вас.

– Звучит так, будто они собираются нас копировать, – прошептала Одуванчик Кинри.

Они стояли внизу сцены, напротив зрителей.

Кинри кивнул. Пульс у него участился. Если в «Сокровищнице» действительно взяли пример с Одуванчика и решили связать воедино историю и настоящее, как это сделала «Великолепная ваза» в первом кулинарном поединке, то следовало ожидать серьезную битву.

Гифи перевел дух и крикнул так, чтобы слышали по всей площади:

– Сегодня мы воскресим в памяти одну из величайших сцен в истории этого города и хроник Дара!

Раздались громкие фанфары в сопровождении раскатистых барабанов, и толпа на западном краю Храмовой площади расступилась, словно бы океан, рассекаемый носом города-корабля. Посреди площади освободился широкий проход.

В него вошла пышная процессия. Во главе ее шагали семь слонов с острова Экофи, украшенные попонами под цвет семи древних государств Тиро. Прекрасные юноши и девушки – те же самые, что трудились в «Сокровищнице» во втором раунде состязания, – рассыпали повсюду розовые лепестки и брызгали розовой водой в зрителей, освежая их под лучами палящего солнца.

– Клянусь Близнецами, – прошептала вдова Васу, с помощью Лодан поднимаясь на сцену. – Кажется, я знаю, к чему идет дело. Я видела оригинальный парад в Дзуди, когда была еще молоденькой девушкой.

За слонами маршировала группа мужчин с обнаженными торсами, демонстрируя намазанные маслом загорелые мускулы. Стальные клинки в их руках выписывали фигуры, напоминающие голубые цветы хризантем.

– Кокруские фехтовальщики! – нагнувшись, шепнула Одуванчик Кинри. Чтобы лучше рассмотреть парад, она попросила юношу посадить ее себе на плечи. – Никогда прежде не видела стольких разом.

– Не понимаю, как они так машут мечами и не поранятся, – прошептал в ответ Кинри.

Вслед за фехтовальщиками появилась группа девушек абсолютно одинакового роста, в одинаковых прозрачных шелковых одеждах, открывающих их гибкие тела. Обольстительно кружась, красавицы размахивали длинными рукавами, описывая спирали и дуги, заставляющие вспомнить о туманных облаках среди скалистых гор Боамы.

По толпе пронесся восхищенный шепот.

– Танцовщицы из Фасы!

– Я думал, это искусство уже утрачено. Видел только кукольные имитации…

– В последний раз такое было тут еще при императоре Мапидэрэ…

Группа за группой по площади проходили танцоры, музыканты, жонглеры, дрессировщики, акробаты… Одни демонстрировали свое мастерство на движущихся платформах, декорированных под природные чудеса Дара: фонтан изображал водопады Руфидзо, из раскрашенного теста были вылеплены горы Рапа и Кана, причем на вершине одной из них возвышался ледяной дворец, а другой – огненный замок. Актеры и актрисы, наряженные богами и богинями, пили мед в долине гор Висоти, указывая вдаль и как будто споря о будущем Дара. Ученые на ходулях бродили вокруг, декламируя отрывки из классики ано…

Наконец, в хвосте процессии появился огромный паланкин из бамбука и шелка. На скрещенных бамбуковых жердях его несли пятьдесят мужчин. Паланкин напоминал уменьшенную копию «Сокровищницы»: пять этажей, четыре нижних разукрашены под царства Огня, Воды, Земли и Воздуха. Вместо монарха наверху на шелковой подушке восседал в позе такридо Тифан Хуто, самоуверенно махая рукой зрителям. Вокруг и внизу певцы исполняли знаменитые строки Люго Крупо, премьер-министра грозного императора Мапидэрэ:

– На севере плодородная Фаса, зеленая, как глаза милосердного Руфидзо, Пастбища под ласковыми дождями, скалистые туманные утесы… На западе прекрасное Аму, сокровищница Тутутики, Сияющее изящество филигранных городов, окруженных двумя голубыми озерами[5].

– Он доподлинно скопировал победное шествие императора Мапидэрэ через Гинпен, – прошептала вдова Васу. – Неужели полагает, что это хорошая идея?

Пожилые зрители в основном молчали, со смешанными эмоциями наблюдая за парадом. Кое-кто сердито поносил это представление, считая его насмешкой над героями восстания, сопротивлявшимися тирании Ксаны как до, так и после объединения.

Но их голоса быстро потонули в восторженном гуле молодежи. Представители нового поколения почти поголовно были восхищены парадом. Они радостно голосили, ахали, хлопали в ладоши и оживленно обсуждали явившиеся им невиданные чудеса.

Одуванчик нахмурила лоб.

– Мапидэрэ ведь был деспотом? – спросил Кинри.

По крайней мере эту точку зрения разделяли не только придворные учителя, но и большинство жителей Дара. И сейчас юношу смущало, что многие зрители радуются и улюлюкают, а кто-то даже кричит: «Да здравствует Тифан Хуто!» Похоже было, что все эти люди участвуют в некоем фарсе, пародии.

– Тифан оказался умнее, чем я думала, – тихо ответила Одуванчик и спустилась со спины Кинри. – Я не сомневалась, что этот тип пойдет на все, чтобы поразить зрителей богатством и силой, но никак не рассчитывала, что он додумается вдохнуть новую жизнь в старую историю.

– О чем ты говоришь?

– Прислушайся к пению. Тифан изменил слова.

– Склоните головы, склоните головы, склоните головы

Перед Дара, высшей точкой небес.

Зачем противиться, зачем соперничать с аноджити,

Если силы и воли в обрез?

– Он поменял Ксану на Дара… – пробормотал Кинри. – Но песня все равно восхваляет тирана.

– Император Мапидэрэ всегда был противоречивой фигурой, – вмешался Види, подслушавший их разговор. – Знаете, как возник Дом Одуванчика? Все началось с группы мятежников, выступивших против тирании Ксаны в отношении государств Тиро. Но после успеха восстания мятежники решили не возвращать власть Тиро, как того хотел Гегемон. Император Рагин, по сути, воссоздал империю Ксаны под другим именем, с той лишь разницей, что при нем было меньше жестокости и больше порядка.

– Он поступил так, чтобы избежать дальнейшей вражды между государствами Тиро, а также потому, что верил, что сможет сохранить положительные черты империи Мапидэрэ, избегая при этом отрицательных, – как бы оправдываясь, парировала Одуванчик.

– Конечно, – не стал спорить Види. – Я не утверждаю, что император Рагин был не прав. Просто отмечаю, что Дом Одуванчика не полностью искоренил наследие Мапидэрэ, на чем теперь и решил сыграть Тифан.

– Но как столько народу может радоваться параду, списанному с шествия в честь тирана?

– Людям свойственно романтизировать события прошлого, в которых они сами не принимали участия. Им кажется, что раньше было лучше, чем сейчас, – ответил Види. – Во времена Мапидэрэ Дара был единым и сильным. Что тут говорить, когда этот император мог послать экспедицию на поиски легендарных бессмертных за Стеной Бурь? Теперь же два острова захвачены варварами-льуку, а Джиа сохраняет мир только благодаря регулярной уплате дани…

– А ветераны войн, особенно войны с льуку, забыты, – вставил подошедший Мота.

Кинри внимательно выслушал эти объяснения. Мапидэрэ и те ужасы, что он обрушил на льуку руками адмирала Криты, были ядром героических легенд о пэкьу Тенрьо.

– Верно, – кивнул Види. – Регент Джиа с пренебрежением относится к военным учреждениям и военной мощи. Сравнивая силу Мапидэрэ и слабость нынешней императрицы, народ, безусловно, будет тосковать по былым временам и всему, что с ними связано, – особенно те, кто тогда еще не родился или был малым ребенком. Тифан умело играет на этом, потакая желанию народа видеть сильный Дара.

Как бы в ответ на это его объяснение следом за троном-пагодой Тифана Хуто появилась еще одна платформа. На ней за искусственным забором стояла на коленях группа скованных мужчин, играющих роль военнопленных. На них были меха и шкуры, а вокруг лежали груды топоров, копий и костяных палиц – военные трофеи.

– Великий Дара! – кричали в толпе. – Да здравствуют аноджити! Спасем Дасу и Руи!

Кинри отвел взгляд, не в силах наблюдать за этой насмешкой над поражением его народа. Руки юноши невольно сжались в кулаки. «Тенрьо сражался, чтобы освободить льуку от тирана, и прибыл в Дара, чтобы и вас тоже спасти от тирании!» – хотелось выкрикнуть ему. Однако он не издал ни звука. Внутри у Кинри бушевали гнев и ненависть, однако наряду с этим его одолевали сомнения и опасения быть непонятым.

Но тут он присмотрелся к платформе с «пленными». Его внимание привлекло оружие…

– Да оно же настоящее! – вырвалось у Кинри.

– Про что ты говоришь? – повернулась к нему Одуванчик.

Кинри взял паузу, чтобы собраться с мыслями.

– Костяные палицы и топоры… похоже, они подлинные. Я видел много оружия в… Неосвобожденном Дара и знаю, что у каждого клана льуку оружие выглядит по-разному. Это костяное оружие – не театральный реквизит, оно настоящее.

– Может, все-таки бутафорское, – усомнился Види, – просто качественно изготовленное?

– Зачем Тифану тратить деньги на реалистично выглядящее оружие льуку? – спросила Одуванчик. – Никто, кроме нашего Тасэ-Теки, не заметил бы разницы. К тому же, насколько я могу судить, Тифана не слишком волнует достоверность.

– Согласен… это не в его духе. – Види задумался. – Что, если идея вовсе не его? Может быть, Тифан нанял мастера из беженцев, который также знаком с оружием льуку?

Было заметно, что он и сам не слишком верит в такую версию.

– Нужно этим заняться, – заявила Одуванчик. Затем хмуро продолжила наблюдать за парадом. – История всегда рассказывается через призму настоящего. Теперь, когда Тифан поведал эту историю, жители Гинпена, особенно молодые, захотят…

Конец ее фразы потонул в оглушительных радостных возгласах. Люди заметили, как в небе приближаются боевые воздушные корабли.

В действительности эти корабли принадлежали торговой империи клана Хуто и использовались для перевозки скоропортящихся грузов. Боевой у них была только раскраска. Тем не менее их вид заставил вспомнить о былых временах, когда флот Дара, работавший на чистом подъемном газе из озера Дако, внушал страх всем врагам. Современные же воздушные корабли представляли собой скромные суда, подходящие только для срочной транспортировки грузов и богатых пассажиров, и заправлялись слабым горючим газом, получаемым от переработки навоза, что делало полеты весьма опасным предприятием.

С тех пор как центральные острова утратили доступ к единственному источнику подъемного газа на Руи, старые имперские корабли встали на прикол или же были переоборудованы, чтобы использовать новый навозный газ. Императрица Джиа, очевидно, считала, что военные корабли провоцируют льуку, и вместе с Тайным советом запретила строительство новых и ремонт старых воздушных судов. По слухам, Тана Каруконо вынудили предельно сократить количество учений, и пилотам приходилось отрабатывать маневры на наземных моделях, не имея возможности подняться в воздух.

Вся команда «Великолепной вазы» глазела на разукрашенные корабли. Перекрашивание и декорирование такого количества судов за короткий срок наверняка обошлось недешево, а уж снятие их с торговых путей – тем более. Ради победы старейшины клана Хуто наделили Тифана полной свободой действий.

Перекрашенные торговые суда не могли лететь столь же высоко, далеко и быстро, как старые военные корабли, а из-за множества приспособлений для обеспечения безопасности выглядели неуклюже. Но у людей, много лет не видевших славных имперских судов, даже эти муляжи вызвали восхищение и трепет. Многие утирали слезы и сглатывали подступившие к горлу комки. Кто-то шепотом ругал императрицу Джиа за робость и поминал добрым словом отважного императора Рагина и бесстрашную Гин Мадзоти.

– Испортили нам важную часть представления, – произнесла Рати Йера.

– Да уж, – согласился Види Тукру. – Было ясно, что они устроят нечто помпезное, но вот так давить на эмоции… умно, очень умно.

– На любую историю есть ответ, – сказала Одуванчик. – Просто внесем правки в нашу, чтобы оказаться лучше.

Кинри молча посмотрел на нее, и в глазах молодых людей промелькнуло взаимопонимание.

Юноша вздохнул с облегчением. Одуванчик успокоила его. Какие бы чувства по отношению к Тифану Хуто и зрителям, желавшим разгрома льуку, он сейчас ни испытывал, улыбка Одуванчика всегда согревала его.

– Мы с Кинри перепишем сценарий, – к изумлению Кинри, вдруг заявила девушка. – Рати, сколько времени потребуется на перенастройку машин?

Для публичного представления такого масштаба требовалось перекрыть дорожное движение, и магистрат Дзуда попросил участников соревнования выступить в разные дни, чтобы Гинпен не встал намертво.

Ну а поскольку «Сокровищница» вызвалась выступать первой, то у их соперников была лишняя неделя на подготовку.

В день представления «Великолепной вазы» разгоряченные толпы зрителей вновь хлынули на Храмовую площадь. Одни утверждали, что в программе предусмотрены выступления пятидесяти народных оперных трупп, другие считали, что их ждет грандиозный, невиданный нигде на Островах, фейерверк. Третьи ожидали, что вдова Васу наконец-то воспользуется связями с императорской семьей и пригласит в качестве особого гостя кого-нибудь из Дома Одуванчика. Слухи порождали новые слухи, и ожидания были велики… пока зрители воочию не увидели, что же соорудили в «Вазе».

На Храмовой площади возвышался шатер размером с лекционный зал какой-нибудь из гинпенских академий, цилиндрической формы, с конусом наверху. Вокруг была выстроена бамбуковая ограда, обтянутая шелком, чтобы скрывать от зрителей основание шатра и вход в него.

Шатер был громадным, но невозможно было представить, что за чудеса можно показать на ограниченном пространстве размером со старый театр. Стало очевидно, что сегодня не будет ни фейерверков, ни воздушных кораблей, ни многотысячных парадов. Кое-кто разочарованно вздыхал; многие вспоминали недавний парад «Сокровищницы», и почти все задумывались, не собирается ли «Ваза» сразу признать поражение.

– Зрелище, которое сегодня представит «Великолепная ваза», предназначено для крепких умом и духом! – объявила Лоло. – Госпожа-хозяйка Васу приносит извинения и сообщает, что по соображениям безопасности для просмотра представления вы должны быть не ниже вот такого роста. – Она продемонстрировала жердь с красной отметкой.

– Постойте, – остановил ее один из судей, знаменитый ученый-моралист. – Это значит, что большинству детей вход заказан… Не хотите ли вы сказать, что вдова Васу собирается показать нечто вульгарное, взывающее к низменным чувствам? Сие противоречит заветам Единственного Истинного Мудреца…

– Обещаю, что никакой пошлости не будет, – взяла слово сама вдова Васу. – Просто из-за временны́х ограничений мы не успели устроить так, чтобы представление смогли посмотреть дети и инвалиды-колясочники. Но обещаем, что в ближайшем будущем демонстрация продолжится и станет доступна всем желающим.

Уверенный и загадочный тон хозяйки заведения вновь распалил любопытство зрителей.

Сэка объявил, что на представление могут попасть только пятьдесят человек зараз. Судьям и зрителям пришлось выстроиться в очередь.

Взволнованный Пимиэ прошел в ворота – ему едва хватило роста, чтобы дотянуться до красной отметки на жерди (к счастью, Лоло в этот момент как раз отвлеклась и не заметила, что он приподнялся на цыпочки).

Внутри мальчик увидел рабочих с плотницкими инструментами, ведрами краски, шелкомоторными генераторами и прочими приспособлениями. Казалось, они буквально в последнюю минуту закончили сооружать то, что находилось внутри шатра, и остались на случай непредвиденных поломок.

Пимиэ робко заглянул в шатер, не решаясь войти.

– Страшно? – спросила заметившая это Одуванчик.

– Нет, – нервно сглотнул мальчик.

Предыдущая группа вышла из шатра в растерянности; на расспросы дожидавшихся снаружи люди лишь качали головами и отвечали, что тем следует посмотреть самим.

– Иногда бояться весело, – сказала Одуванчик.

Пимиэ провели в шатер вместе с другими зрителями из его группы. Там их попросили подняться по очень высокой лестнице. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Привыкнув к темноте, мальчик понял, что в шатре установлен бамбуковый каркас, разделенный на отсеки, прикрытые шелковыми занавесами. По всему периметру каркаса тянулся длинный деревянный рельс, поднимаясь и опускаясь, словно змея. По похожим рельсам в шахтах возили вагонетки.

Взобравшись по лестнице, Пимиэ и остальные очутились на платформе с перилами. Они находились очень высоко, почти под самым потолком. Перед ними на рельсе стояла длинная тележка с сиденьями.

Кинри показал гостям, как правильно рассесться и пристегнуться. Затянутый ремень плотно держал Пимиэ в кресле, не позволяя ни встать, ни пошевелиться. Другие гости озабоченно переговаривались.

– Что бы ни случилось, не ослабляйте ремень, – предупредил Кинри. – Я гарантирую вашу безопасность.

Пимиэ хотел было задать вопрос, но Кинри уже отошел от тележки и кивнул стоявшему у длинного рычага рабочему. Тот потянул за рычаг, и тележка двинулась вперед.

Скатываясь по рельсу, она набрала скорость. Гости дружно ахнули. В темноте ощущение ускорения и падения одновременно захватывало и пугало.

Сверху раздался громкий голос. Говорил Кинри, пользуясь системой резонирующих труб – почти таких же, какие имелись на городе-корабле пэкьу Тенрьо, – что позволяло быть услышанным во всем шатре.

– Давным-давно, еще до появления людей, называющих себя людьми, до появления богов, океанов, островов и вулканов, мир представлял собой мутный молочный бульон, где свет был неотделим от тьмы, а жизнь от нежизни.

Ровный уверенный голос немного успокоил людей. Не обращая внимания на треплющий волосы ветер, гости прислушивались, и голос сопровождал их, покуда они все быстрее неслись навстречу неизвестности.

– Однажды длинношерстная корова, старшая из великанов и чудовищ, выпила молоко вселенной. Молоко свернулось и разделилось, и родилось первое живое существо – волк.

Над головами раздался оглушительный вой, во мраке сверкнули молнии, на миг осветив яркими вспышками пространство вокруг тележки.

Пимиэ рассеянно подумал о том, насколько мощный шелкомоторный генератор потребовался, чтобы создать такие разряды, но тут же завопил вместе со всеми, увидев, что тележка на полном ходу несется навстречу препятствию – гладкой голой скале, похожей на лунный лик.

Мальчик зажмурился и съежился, насколько позволял ремень, ожидая, что в грядущий миг его расплющит в лепешку…

…Но они благополучно промчались сквозь скалу, на поверку оказавшуюся лишь шелковым занавесом, и очутились среди клубов белого тумана. Туман был ярко освещен – Пимиэ решил, что солнечный свет направлялся сюда при помощи зеркал, – и в нем можно было смутно различить очертания гор, степей и сияющих озер.

Туман смягчал контуры, и мир выглядел свежесозданным, еще не окрепшим, как прозрачное тельце недавно вылупившейся цикады.

Тележка замедлила ход и загрохотала, проезжая по рельсу сквозь туман. Пейзаж был нарисован так, что казалось, будто пассажиры висят в воздухе. Для большего эффекта их время от времени обрызгивали водой из спрятанных шлангов.

Голос продолжал рассказывать о меняющих облик богах и могучих чудовищах с акульими зубами и волчьими когтями, о людях, ютящихся в степях без огня и пищи.

Тележка ехала дальше, и сцены менялись, иллюстрируя повествование. Вдруг тележку как будто подхватила невидимая рука великана и подняла на высокий склон, к очередной преграде у самого потолка.

Пимиэ схватился за кресло покрепче…

…Мир вокруг окрасился в цвет темного аквамарина, по искусственному морю грациозно поплыли громадные тени, то прячась среди бумажных кораллов, то вновь появляясь над ними.

Голос рассказывал о сражении Кикисаво и Афир с большим китом Пэтеном. Тележка дрожала, раскачивалась, ныряла вниз и вновь поднималась над искусственным океаном, заставляя пассажиров почувствовать напряжение мифической битвы с богом-пройдохой.

Слева разверзлась гигантская пасть, намереваясь проглотить зрителей. Тележка резко повернула, приподнялась и сделала петлю сквозь морскую гладь. Пассажиры осознали, что едут вниз головами, а в креслах их удерживают только центростремительное ускорение и ремни. Пимиэ закричал вместе с соседями и закрыл глаза, когда тележка угрожающе накренилась.

– Десять дней и десять ночей Кикисаво и Афир сражались с великим китом, не уступая ему ни на дюйм. Волны от их борьбы обрушивались на берег, выбрасывая на песок несметное количество морских обитателей, становившихся добычей береговых племен.

Несмотря на ужас, Пимиэ отважился вновь открыть глаза и увидел вокруг невероятное. Сердце подпрыгнуло в груди, и мальчику захотелось, чтобы это путешествие как можно скорее закончилось и в то же время продолжалось вечно…

Перемещаясь между пространствами, Пимиэ с другими пассажирами пережили историю сотворения мира по версии льуку и агонов. Они летали на спине гаринафина, прятались от ливней и вьюг в открытой степи. Продирались через бесконечную знойную пустыню юга и леденящие до костей морозные равнины севера. Стали свидетелями подлого предательства богов и безграничной находчивости и смелости двух друзей-смертных. Они кричали от радости и от страха.

Посетители не просто выслушали рассказ; они прочувствовали его всем своим телом, когда тележка преодолевала кульминационные пики и крутые повороты истории, бросала их в глубины отчаяния, чтобы затем поднять на вершину восторга, позволяла расслабиться в моменты мирного созерцания и тихой беседы, после чего уносила в сюжетные петли, заставляя с нетерпением ожидать развязки. Проезжая в тележке по рельсам, пассажиры как бы сами становились прославленными мифическими героями.

Когда тележка прогромыхала обратно к стартовой площадке, Пимиэ понял, почему первые зрители выходили в таком трепете и замешательстве. Увиденное действительно невозможно было описать словами. Ему сразу же захотелось вновь забраться в тележку и еще раз пережить эту историю. Но в ответ на все его мольбы Одуванчик лишь с улыбкой помотала головой. Нужно было дать и другим гостям возможность посмотреть.

– Какая ты молодец, – сказал Кинри Одуванчику, когда мальчик вышел. – Эти картины… гаринафины… вода… все это так прекрасно.

Одуванчик не спала двое суток, создавая декорации для представления, после чего Рати Йера увеличила их при помощи проектора, а художники-умельцы перерисовали в новом масштабе внутри шатра.

Кинри хотел похвалить девушку за то, как красиво она сумела воспроизвести услышанную от него историю, но к горлу вдруг подкатил ком, и ему удалось промямлить лишь нечто невнятное.

– К хорошей истории легко сделать иллюстрации, – улыбнулась Одуванчик. – Может быть… пришло время поведать друг другу наши истинные истории?

Сердце Кинри бешено забилось. Он не знал, что и ответить.

Одуванчик вложила ему в руку платок:

– Прочти это, когда будешь готов рассказать мне правду. – Она с тревогой посмотрела на юношу. – Возможно, мне даже еще страшнее, чем тебе. Но я вижу тебя таким, каким ты хочешь казаться, и надеюсь, что ты тоже видишь меня такой, какой я хочу казаться.

После долгой паузы Одуванчик повернулась и ушла. Кинри остался стоять, застыв на месте как вкопанный. Он нежно стиснул шелковый платок и почувствовал внутри твердые восковые логограммы. Поднеся платок к носу, он вдохнул аромат свежих одуванчиков с легкой ноткой песчаной розы.

Церемония награждения, вопреки ожиданиям, вышла довольно скучной. Тифан Хуто отказался присутствовать при таком унижении. Лоло и Сэка вручили вдове Васу логографический знак «Первый в Гинпене», написанный лично магистратом Дзудой. Тесон помог матери вскарабкаться на сцену. От избытка эмоций у старой женщины подкашивались ноги. Она позвала Лодан, Мати, Одуванчика, Кинри и всю Цветочную банду, чтобы разделить с ними момент триумфа.

– Без изобретений и умений моих друзей, – начала речь хозяйка заведения, – «Великолепная ваза» не только бы не сумела победить, но и вообще прекратила бы свое существование. Вся семья Васу клянется следовать этому знаку и обещает, что наше заведение навсегда останется гордостью Гинпена.

Справедливости ради стоит отметить, что не всем в городе понравилось финальное представление «Великолепной вазы». Многие отставные солдаты жаловались, что поездка в вагонетке попахивала пропагандой льуку. Как можно продвигать вражеские мифы, когда Дасу и Руи остаются в руках неприятеля? Немало недовольных ученых также грозили ресторану бойкотом.

– Люди свободны говорить все, что им вздумается, – ответила на это вдова Васу. – Я не изменница родины, и этим все сказано.

Тем не менее она приказала пожертвовать месячную выручку монахам-целителям из храма Руфидзо, занимающимся лечением ветеранов и их семей.

Вечером в ресторане состоялось пышное празднование. Все уволившиеся было сотрудники вернулись обратно на работу, и старший повар Нэфи Эдзуго приготовил свои коронные блюда. С поздравлениями к Тесону и вдове Васу пришли члены жюри и сливки гинпенского общества. Даже магистрат Дзуда принял приглашение стать почетным гостем. Поскольку соревнование окончилось, никто теперь не мог обвинить его в покровительстве одному из участников.

Но, как всегда бывает, когда на банкет приглашаются представители власти, магистрату Дзуде пришлось выступить с речью. Этот словоохотливый и начитанный моралист высказался о взаимоукрепляющих связях правительства и частных предприятий. Он говорил без умолку, мечась от одной темы к другой, как бык между кустиками клевера. Добрые дела императрицы Джиа, мудрость премьер-министра Кого Йелу, уроки Единственного Истинного Мудреца Кона Фиджи, особое место «Великолепной вазы» в жизни города, важность изучения истории и экономики, трудности работы магистрата в густонаселенном Гинпене – ничто не осталось без внимания. Поделился Дзуда и забавной историей из собственной жизни, случившейся в его любимом боамском ресторане в те времена, когда он был еще студентом, а затем почетный гость вспомнил, как пару раз посещал «Великолепную вазу»…

Пока магистрат болтал, у других важных гостей на верхнем этаже пиво успело остыть в кружках, а в животах заурчало. Но выбора не было: приходилось сидеть в позе мипа рари, сдерживать зевоту и внимательно слушать. Никому нельзя было взяться за палочки и притронуться к кружкам, пока говорил глава города.

Цветочная банда и Одуванчик предусмотрительно расселись на первом этаже, подальше от магистрата и других важных шишек. Кинри порадовался, что последовал их примеру, несмотря на уговоры вдовы Васу сесть за главный стол. Теперь все друзья за большим круглым столом наслаждались прекрасной едой и теплым рисовым пивом.

– Было довольно рискованно развлекать посетителей историей о льуку, – заметила Рати Йера. – До сих пор не верю, что это сработало.

Изначально банда планировала устроить представление о судьбоносном покушении Луана Цзиаджи, любимого сына Хаана, на императора Мапидэрэ. Этот героический поступок, вдохновивший молодого Куни Гару, должен был стать искрой, от которой разгорелись бы патриотические чувства хаанцев, дав «Великолепной вазе» преимущество в поединке.

Но, увидев, насколько разнятся мнения гинпенцев о Мапидэрэ, Одуванчик и Кинри предложили поменять сюжет на нечто противоположное.

Сперва Цветочная банда – и в первую очередь Мота – рьяно противились подобному предложению. Как история о льуку, заклятых врагах дара, недоумевали они, может понравиться горожанам?

– Льуку наши противники, но мы мало что о них знаем, – сказала на это Одуванчик. – Люди любопытны. Кинри поведал мне эту легенду, и она теперь не выходит у меня из головы. Я чувствую, что она тронет гинпенцев.

– Одного любопытства недостаточно, чтобы преодолеть отвращение к злодеяниям льуку, – возразил Мота. – Почему мы вообще должны брать их историю?

– А почему император Рагин позволил развиваться культу Гегемона? – спросила Одуванчик. – Ведь и ему, и многим жителям Дара претило то, что делал этот человек.

На это у Моты не нашлось ответа, и девушка продолжила:

– Думаю, дело в том, что в своей собственной истории Гегемон был не злодеем, а героем, причем могучим. Любые рассказы о героизме и самопожертвовании во имя идеалов вдохновляют. По той же причине мы любим истории о маршале Гин Мадзоти, хотя ее признали государственной изменницей. Когда Дара оказался на грани пропасти, она пожертвовала ради него своей жизнью.

Мота молчал.

– Парад Тифана Хуто – пародия на то, что в действительности значит быть дара и быть льуку, – рассуждала Одуванчик. – Но, на мой взгляд, самое сильное впечатление производят не пародии, а правдивые истории – хотя бы отчасти. Если ты изображаешь врага в неприглядном свете, то и себя тоже. Так почему бы не рассказать правдивую, вдохновляющую историю о льуку?

– Но это же льуку! – Мота сглотнул подступивший к горлу комок. – Они…

– Я не говорю, что история льуку есть непреложная истина, – спокойно возразила девушка. – Это та история, которую они рассказывают сами о себе, их сюжет о сотворении мира. Равно как понимание мифа о Гегемоне не подразумевает прощения Гегемона, так и понимание мифа о появлении льуку не означает, что мы забыли о беженцах и о тех, кто пострадал на захваченных островах и до сих пор страдает там.

Кинри смотрел на Одуванчика со смешанными чувствами. Он не ожидал, что легенда об Афир и Кикисаво так глубоко тронет ее. Когда девушка поделилась с ним своей идеей, юноша внутренне разрывался: с одной стороны, опасался, смогут ли они правильно рассказать столь важную для него историю, а с другой, надеялся, что Одуванчик окажется достаточно великодушной, чтобы он смог наконец раскрыть ей правду о своем происхождении.

– Мифы о сотворении мира имеют особое значение для любого народа, – между тем продолжила она. – В этих мифах рассказчики всегда герои, а не злодеи. Император Рагин верил, что мы можем одолеть врагов лишь тогда, когда сумеем взглянуть на конфликт их глазами, когда поймем, почему в своих историях они герои и ради чего сражаются. Поэтому ему удалось избежать истребления остатков армии Гегемона в Рана-Киде, отправив к ним женщин с Кокру. Только поняв историю льуку, мы перестанем видеть их в карикатурном свете и тем самым укрепим свое благородство.

Арона ласково погладила Моту по плечу, и тот понемногу успокоился. В конце концов он кивнул Одуванчику.

– Давайте расскажем впечатляющую, неожиданную историю, – предложила та. – Вспомним идеалы Луана Цзиаджи, говорившего, что «миром правит сопереживание». Я верю, что, поведав историю льуку с должным сопереживанием и великодушием, мы сможем вдохновить гинпенцев на новые свершения – не ради могущества, а ради величия духа, широкого, как море, высокого, как небо, и глубокого, как земля. Благодаря этому мы сумеем… понять нашу природу.

С этими словами девушка посмотрела на Кинри, и тот почувствовал, что сообщает ему ее взгляд.

«Я вижу тебя. Я все знаю».

Кинри отвел глаза, порицая себя за излишне бурное воображение.

– По-моему, за время состязания я стала на три года мудрее, – хвасталась сейчас захмелевшая от рисового пива Одуванчик, – хотя не прошло и трех месяцев.

– Блаженны юные, считающие, что это хорошо, – заметила Рати Йера.

– Я так рада, что приехала в «Великолепную вазу», – продолжала девушка. – Побывала и подавальщицей, и рассказчицей, и драматургом, и имперским чиновником… Мастер Лутума даже дал мне немного поработать молотком, а Мати научила готовить омлет, поэтому теперь я и за плотника, и за повара сойду. Скоро не останется ролей, которые я не смогу сыграть. Только представьте, какие меня ждут приключения…

– Тебе надо сперва роль «скромной ученицы» освоить, – рассмеялась Арона. – Если один омлет превращает тебя в повара, то я – имперская принцесса! Я ведь, кстати, разок ее играла.

– Мы действительно стали свидетелями многих чудес. – Кинри бросился на выручку пристыженной девушке. – Повидали все, что есть в Гинпене, если не во всем Дара.

– Вы еще не видели главного чуда, – возразил Види, переглядываясь с другими членами банды.

– Какого? – заинтересовалась Одуванчик.

– А вы точно хотите знать? – спросила Арона, глядя при этом не на девушку, а на Кинри.

Мота молча хлебнул пива, расплескав его дрогнувшей рукой.

– Теперь – еще как, – ответила Одуванчик.

– Да, расскажите, – присоединился к ней Кинри.

Види тоже глотнул пива и окинул стол загадочным взглядом.

– Только предупреждаю: все это не более чем слухи, – произнес он полушепотом.

За Гинпеном, в нескольких минутах езды на карете, есть скала, выступающая над океаном. За сходство с гигантским акульим зубом, впившимся в берег, местные прозвали ее Последний Укус.

Волны тысячелетиями бились о крутую скалу, постепенно выточив в пористом камне просторную пещеру, а над нею – ряд туннелей и пещер поменьше. Местные дети часто плавали сюда на плотах в поисках сокровищ и тайных убежищ, где можно было поиграть в пиратов или застукать любовников, сбежавших от бдительных родителей и компаньонок.

Но десять лет назад, в разгар вторжения льуку, на Последний Укус пришли перемены. Скалу заняли солдаты и перекрыли все подступы к ней, не позволяя приближаться даже рыбацким лодкам. Жившие поблизости семьи рыбаков и крестьян заставили переселиться в другое место. Справедливости ради стоит отметить, что императорская семья щедро компенсировала им расходы, дабы избежать лишней огласки. Кита Ту, директор Императорских лабораторий Гинпена, заявил, что на скале теперь будут проводиться опасные эксперименты и людям лучше не совать туда нос.

Постепенно Последний Укус превратился в полноценное поселение. Местные крестьяне и те, кто отдыхал на соседних пляжах, издали замечали на закрытой для посторонних территории хижины, ветряные мельницы и другие постройки. С рыбацких лодок были видны лестницы и высеченные в скале ступени, ведущие к пещерам, россыпью покрывавшим Последний Укус. Большую пещеру у подножия скалы закрыли воротами, спрятав от любопытных глаз все, что творилось внутри.

По слухам, именно там имперские ученые разработали шелкокрапинные машины, позволившие одержать победу в заливе Затин. Но даже спустя годы после окончания войны территория тщательно охранялась, хотя отдельные хижины на вершине скалы разрушились. Рыбаки и крестьяне до сих пор изредка видели, как к скале прибывают имперские корабли и экипажи. Вероятно, исследования там по-прежнему велись, пусть и не столь активно.

– Вы хотите пробраться в Последний Укус? – опешила Одуванчик. – Но это ведь имперская исследовательская лаборатория, куда имеют доступ только избранные ученые.

– Мы же не грабить ее собираемся, – возразила Арона. – Но там, говорят, есть библиотека с целой кучей нигде не виданных книг.

– Мы просто осмотримся, – добавила Рати Йера. – Там наверняка хранится столько загадок! А какие чудеса можно там увидеть! Шелкокрапинные двигатели, перед которыми померкнут изобретения монахов и монахинь Великого храма Луто.

– Говорят, там хранятся редчайшие книги, – сказал Види. – При Мапидэрэ многие старинные труды были сожжены, но отдельные экземпляры сохранились в Императорской библиотеке Пана, прежде чем и она тоже сгорела. Предположительно, премьер-министр Кого Йелу спас книги, но решил, что им будет безопаснее на новом месте. Возможно, в Последнем Укусе.

– А еще там могут находиться документы о марша… – Мота осекся, когда Арона положила руку ему на плечо. Переведя дух и с трудом успокоившись, он закончил: – …о событиях войны.

Одуванчик посмотрела на него с подозрением, но промолчала.

Сердце Кинри буквально рвалось из груди.

«А вдруг это шанс исполнить желание матери и Танванаки? Найти тайны боевых машин Дара?»

Он и сам толком не знал, какие тайны Дара должен разведать для Укьу-Тааса. Может, вообще никаких. Юноше не хотелось, чтобы армии Дара наводнили Укьу-Тааса и взяли в плен его мать, дабы потом провести парад, который разыграл Тифан Хуто. Но ему также не хотелось, чтобы этот полюбившийся ему город сгорел в пламени войны. Что же делать?

– Все это второстепенно, – сказала Одуванчик. – Вопрос в другом: как вы намереваетесь туда пробраться?

– Это мы уже давно спланировали, – с улыбкой ответила Арона, глядя на Кинри.

Кинри хотел было уточнить, что она имела в виду, но тут к их столу подошел подавальщик.

– Госпожа Рати Йера и господин Види Тукру? – осведомился он. Оба кивнули в ответ. – Для вас срочное сообщение.

Глава 45

Одиночество

Горы Края Света, двенадцатый месяц восьмого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (семнадцать месяцев до отправки новой флотилии льуку к берегам Дара)

Никогда еще Тэре не было так одиноко.

Таквал отправился на разведку, Адьулек молилась, Сами отрабатывала навыки управления гаринафином, Типо То и Годзофин охотились и тренировали других воинов. Даже Торьо, потрясенная случившимся в долине Кири, занялась изучением животных и растений, которых они ежедневно встречали на привалах.

Одна лишь Тэра сидела без дела. Она привыкла отдавать приказы, слушать советы, строить планы и замыслы, но какой теперь во всем этом смысл? Казалось, совершенно никому не нужно, чтобы она этим занималась.

«От меня все равно нет никакой пользы. Я лишь все испортила.

Доверилась Радии и Тоофу, и теперь наши дети в лапах льуку. Таквал, Типо, Годзофин и другие родители ни словом меня не упрекнули, но я-то знаю, что виновата. Знаю.

Я думала, что мой замысел уничтожить города-корабли и свергнуть власть льуку идеален, но теперь нет более ни Слиюса-Ки, ни долины Кири. По моей вине погибли тысячи людей. Оставшиеся в живых пребывают в трауре, а все из-за меня. Из-за меня. Я хотела начать восстание, изменить к лучшему жизнь степняков, спасти Дара, но ничего-то у меня не вышло. Даже детей уберечь не смогла. Я неудачница.

Меня прозвали Прогоняющей Скорбь, но я лишь множу печали дорогих мне людей.

Мне не хватает сил. Вот Годзофин и Типо, они по-прежнему тренируются и устраивают поединки, хотя потеряли супругов, детей и престарелых родителей. Торьо постоянно учится и все исследует. Таквал не теряет надежду и ведет себя как настоящий вождь. А я даже с места не в силах встать без посторонней помощи. Не могу спать, не могу есть, не могу говорить. Делаю, что скажут. Вечером влезаю на гаринафина и даю себя пристегнуть, обнимаю Таквала, как послушная кукла. Утром слезаю с гаринафина, ем, что дадут, и притворяюсь спящей, лишь бы только от меня отстали. Даже молиться не в состоянии. О боги Дара, вы еще здесь? О боги Гондэ, вы меня еще слышите?

Я бы положила всему конец, если бы могла.

Но я знаю, что даже смерть не принесет покоя. Пусть от меня нет толку, другие по-прежнему видят во мне принцессу. Моя смерть лишь причинит новые страдания тем, кого я люблю.

„Надежда не угаснет, пока ты со мной, душа моя“, – говорит Таквал.

„Пока вы с нами, ренга, мы непременно отомстим за мою семью и спасем детей“, – уверяет Типо То.

„Поскольку вы с нами, принцесса, мы выпутаемся из любой передряги“, – вторит ей Сами Фитадапу.

„Раз вы с нами, принцесса, мы одолеем льуку“, – убежден Годзофин.

Они хотят подбодрить меня. Но это бесполезно. Никто не в силах меня утешить.

Интересно, испытывала ли то же самое принцесса Кикоми перед вторжением Киндо Мараны на Арулуги? Так ли чувствовал себя король Джидзу, когда На-Тион окружила армия Танно Намена? Я символ надежды, но моя собственная надежда умерла. Я никому и ничем не могу помочь.

Далеко ли до заката? А до рассвета? Сколько еще дней мы будем бежать?»

Тэра повернулась к стене пещеры, где они остановились на привал, и бесшумно, чтобы никто не слышал, зарыдала. Она плакала так, чтобы ни Кудьуфин, ни Нальуфин не видели ее позора. Она плакала, пока глаза ее не высохли, как Призрачная река зимой.

Снаружи облака сомкнулись над вершинами Края Света, непредсказуемые, как воля степных богов.

Глава 46

Последний Укус

Гинпен, седьмой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать два месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

– Откуда ваш хозяин узнал о нас? – спросила Арона.

Цветочная банда, Кинри и Одуванчик мчались по направлению к гинпенскому порту в карете, запряженной четверкой лошадей.

– Хозяин видел соревнование между «Великолепной вазой» и «Сокровищницей». Его потрясли хитроумные приспособления, которые используют в «Вазе». Когда вдова… то есть госпожа-хозяйка Васу объявила, что за ними стоит Цветочная банда, хозяин сразу понял: вот они, его спасители.

Кинри улыбнулся. Ему нравилось, что достижения и таланты друзей оценивают по достоинству. Поэтому его озадачило, что Рати и Види настороженно глядят в окна, не обращая внимания на то, как Арона болтает с человеком, пригласившим их на эту полночную прогулку. Мота был привычно молчалив и неподвижен, как вековая сосна. Он медитировал с закрытыми глазами, игнорируя все вокруг. А вот Одуванчик с интересом слушала разговор актрисы с кучером, изредка оборачиваясь и улыбаясь Кинри.

– Ваш хозяин непременно хочет решить этот вопрос сегодня? – уточнила Арона.

– О да! Иначе ваш скромный слуга не стал бы беспокоить благородных господ и дам. Хозяин в отчаянии. Призрак объявился десять дней назад и с тех пор каждую ночь возвращается, шумит и передвигает ящики на складе. Иногда там что-то сверкает и появляется странный запах, от которого рабочим становится дурно. А еще призрак оставил хозяину записку: он требует десять тысяч золотых и строго-настрого запрещает ходить к магистрату, иначе близкие хозяина пострадают. Срок выполнения требований истекает завтра.

– Обряд изгнания духов не помог?

– Совершенно не помог. Все просто в ужасе. Сколько мы ни смотрели, сколько ни искали, однако так и не смогли ни изловить призрака, ни закрыть ему ход на склад. Хозяин подозревает, что никакого духа на самом деле нет, а все это подлый замысел кого-то из конкурентов. Он решил, что только находчивая Цветочная банда в силах выяснить, в чем заключается трюк, и поймать виновных.

Рассказ кучера не оставлял у Кинри сомнений в том, что призрака действительно не существует. Наверняка какие-то хитроумные уличные фокусы. На таких делах Цветочная банда собаку съела, и юноша понимал, почему все с такой решимостью отправились на помощь.

– Бедный ваш хозяин, – сочувственно произнесла Арона. – Видно, тяжело ему сейчас. Судя по вашим словам, его конкурент – настоящий злодей, почти такой же бессовестный, как… Тифан Хуто.

Кучер кивнул и усмехнулся, но Кинри почувствовал в этом нечто большее, чем неловкость и волнение. Юноша решил, что после грязных выходок Тифана на недавнем состязании его дурная слава успела распространиться по городу.

Пока Арона болтала с кучером, экипаж приближался к порту. В столь поздний час там было безлюдно, и стук копыт особенно громко разносился среди громадных складов.

– Ах! Надеюсь, лошади не спугнут призрака?! – воскликнула актриса. – Как же они шумят. Кстати, не здесь ли недавно пропал кузнец, мастер Го? Что, если… это его призрак преследует вашего хозяина? Тогда придется поворачивать назад: мастер Го был могучим человеком, а его призрак наверняка еще сильнее…

– Нет, что вы! Это точно не призрак мастера Го. Он ведь еще… – Кучер запнулся и не договорил.

– Вы знаете, где мастер Го? – Арона вытаращила глаза.

– Ох. Я… ну… нет, разумеется, не знаю. Просто плохо считать пропавшего мертвым. Дурной знак, понимаете? – На лбу мужчины проступил пот. – Вот мы и почти на месте! Тпру! Тпру! Что тут случилось?!

Он резко дернул поводья, и карета с грохотом остановилась.

Дорогу им преградила перевернутая телега. Содержимое ее рассыпалось вокруг, но ни коней, ни возницы не было видно.

– Что стряслось? – спросил Кинри. – Неужели прямо в Гинпене орудуют разбойники?

Однако Види и Рати, очевидно, нисколько не удивились. Напротив, заметив преграду, они заметно расслабились. Мота открыл глаза и напрягся, как натянутая тетива.

– Думаете, это тоже призрак натворил? – насмешливо осведомилась Арона.

– А? Ну… дамы и господа, пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Я только схожу взгляну, в чем там дело, и сразу вернусь.

– Какой вы заботливый! – воскликнула Арона. – Может, вы с призраком подружитесь, гм?

Кучер нервно усмехнулся и, не зная, что еще сказать, поклонился и соскочил с козел. Однако, подбежав к перевернутой телеге, он не остановился, а помчался дальше и скрылся за поворотом.

– Эй! – крикнул ему вслед Кинри. – Вы куда?

– А ты разве не понял, что он собирается делать? – удивленно посмотрела на него Арона.

– Вы о чем говорите?

– Это же западня, – ответила Одуванчик. Она ничуть не боялась; напротив, ей было весело.

Как по сигналу, из боковых проулков вышли люди в черном, с платками на лицах, и окружили карету. В свете зажженных факелов блеснули клинки и отполированные рукояти посохов.

– Всего тридцать человек, – покачал головой Види. – Какое разочарование!

– Прямо обидно, – вторила ему Арона. – Я-то ожидала раза в два больше.

– Вы этого ждали? – Кинри изумленно воззрился на Цветочную банду.

Все дружно кивнули.

– Полагаю, вот так и схватили мастера Го и других механиков, – сказал Види.

– Коли хочешь быть полноценным членом банды, будь внимательнее, – ласково пожурила Кинри Рати.

– Выходите из кареты и бросайте оружие, если вам жизнь дорога! – выкрикнул главарь людей в черном.

Кинри сразу двинулся вперед, прикрывая Рати и Одуванчика.

– Мастер Йера, вам непросто передвигаться, поэтому оставайтесь внутри, – обратился он к пожилой женщине. – Одуванчик, Арона, охраняйте ее. Види, сможешь погнать коней и прорваться через оцепление? А мы с Мотой попробуем задержать разбойников.

Одуванчик отчасти была рада его заступничеству, однако при этом и рассержена.

– В героя решил поиграть? До тебя ведь даже не дошло, что тут происходит! Нет уж, это приключение без меня не пройдет!

– Не играю я в г-героя! – заикаясь от волнения, ответил Кинри. – Просто надо ведь сообщить магистрату о том, что здесь происходит. Кому это сделать, как не вам с мастером Йерой?

Не успела Одуванчик возразить, как несколько бойцов в черном подскочили к лошадям и перерезали поводья. Пока одни не позволяли пассажирам вмешаться, наставив на них оружие, другие увели коней.

– Теперь мы застряли, – в отчаянии произнес Кинри. – Мота, если я расчищу проход, сможешь унести отсюда мастера Йеру? Одуванчик, а ты держись к ним поближе и тоже спасайся!

Не дожидаясь ответа, юноша выскочил из кареты и сразу же подхватил лежавшее рядом коромысло. По-волчьи огрызнувшись, он напал на ближайшего бойца в черном.

Кинри с детства учился владению костяной палицей и копьем, упражняясь с матерью и наро. Правда, настоящего боевого опыта у него не было, но по крайней мере он знал, как обращаться с оружием. Коромысло было короче копья и длиннее палицы, а также отличалось от того и другого по весу, но Кинри дрался отчаянно, и под взмахами его неудобного орудия люди в черном были вынуждены отступить на несколько шагов.

Но вскоре они перегруппировались и пошли в контратаку, размахивая смертоносными клинками и длинными посохами так, что юноше было к ним не подступиться. Пришлось отойти.

– Вернись! – кричала позади Одуванчик. – Поранишься!

У Кинри вдруг стало тепло на душе, и он почувствовал в себе силы в одиночку сразиться со всеми фехтовальщиками Дара.

– Укьукьо! – инстинктивно выкрикнул он, будто оказавшись во власти шаманских танцев, и вновь ринулся с коромыслом на врагов, которые скрывали свои лица.

Ближайший злоумышленник встретился с ним взглядом и, похоже, потрясенный тем, что увидел – Кинри надеялся, что вид у него был бесстрашный и кровожадный, как у самого Тенрьо, – отшатнулся. С торжествующим кличем юноша рванулся вперед, рассчитывая наконец пробить брешь в неприятельских рядах. Но оказалось, что противник просто выманивал его. Как только Кинри сделал выпад коромыслом, разбойник бросил меч, схватил коромысло за конец и резко дернул. В результате и без того разогнавшийся юноша потерял равновесие и упал плашмя. Не успел он подняться, как почувствовал спиной множество клинков, проткнувших одежду и кожу до крови.

– Сдавайся! – приказал кто-то.

Кинри охватили стыд, страх и сожаление. Он ведь даже не успел прочесть послание на платке Одуванчика и теперь, вероятно, уже никогда его не прочтет. Но хуже всего было умирать, не сообщив ей, кто он такой на самом деле.

«В любви нет места лжи».

Кинри решил было напоследок заявить, что льуку никогда не сдаются, но, как только он бросил на своих противников дерзкий взгляд, слова застряли у него в горле. Двое мужчин в черном держали боевые костяные палицы.

«Да они же льуку.

Невероятно. Откуда взялись льуку на Большом острове?»

Наблюдая за тем, как его враги покачивают палицами, Кинри приходил во все большее замешательство. Они держали палицы неправильно, потрясали ими как несбалансированными мечами. Никакой наро или кулек не стал бы так небрежно обращаться с оружием. Пока юноша искал ответы на множество кишевших в голове вопросов, яркая вспышка вдруг осветила все вокруг кареты, как будто среди ночи наступил полдень. Разбойники отскочили, щуря и прикрывая глаза. Кто-то вскрикнул от боли и удивления. Ослепительный свет был в тысячу раз ярче факелов.

Кинри почувствовал, что в спину ему больше не упираются мечи. Брыкнувшись, он откатился в сторону. Поскольку сияние исходило из-за спины, его глазам ничего не угрожало. Не поднимаясь с земли, чтобы не привлекать внимания, юноша сквозь пальцы посмотрел, что творилось у кареты.

В небо поднимался искрящийся и шипящий шар, похожий на летящий в обратную сторону метеор. Он действительно был ярким, как солнце, и заметить его наверняка могли даже с расстояния в несколько миль.

– Идиоты! Я же сказал: хватать их сразу! А теперь они на помощь позовут!

Дрожащий от ярости голос раздался позади черного круга разбойников. В ярком сиянии сигнальной ракеты Кинри узнал Тифана Хуто.

– Хватайте их! Живо! – кричал Тифан, для пущей острастки подскакивая на месте.

Но не успели ослепленные бойцы выполнить приказ, как из кареты соколом-мингеном вылетел человек. Он приземлился перед каретой, поднял руку и ребром ладони ударил по оглобле. Оглобля была толще руки Кинри, но переломилась, словно палочка для еды.

У юноши отвисла челюсть. Человек – хотя, вообще-то, Кинри не был уверен, человек это или воплощение Диасы-Фитовэо, – подхватил тяжелую оглоблю и махнул ею наотмашь, разом сбив с ног добрый десяток противников. Раздался болезненный вой. Воин продолжал с легкостью размахивать неудобным импровизированным оружием: так сам Кинри мог бы махать костяной палицей.

Это был Мота Кифи.

Пораженный его невероятной силой, Кинри даже не шелохнулся, когда Мота сделал еще несколько шагов и вновь потряс оглоблей. Юноша еще сильнее вжался в землю, почувствовав кожей поток воздуха, исходивший от громадного оружия. Крики и стоны подсказали, что Мота уложил еще одну группу нападавших.

Кинри осторожно приподнял голову.

Мота стоял перед ним. Одной рукой он держал на весу оглоблю, а другую протягивал ему.

Как во сне, Кинри позволил поднять себя.

– Взять его! Взять его, пока не явились солдаты! – вопил Тифан Хуто.

Несколько пришедших в себя разбойников набросились на Моту со спины.

– Сзади! – крикнул Кинри.

Мота наугад махнул оглоблей за спину. В движении его не было никакого изящества. Оглобля выглядела медленной и неуклюжей, словно падающее дерево. Но от ее мощи было не уклониться. Люди глухо посыпались на землю, жалобно скуля. Их просто-напросто скосило, как траву.

Осознав, что с могучим воином не совладать, Тифан Хуто решил, что храбрость следует демонстрировать с осторожностью.

– Дело дрянь! Сматываемся! – И, не дожидаясь своих приспешников, он помчался к темной подворотне.

– Поздновато спохватился! – крикнул из кареты Види Тукру.

В самом деле, Тифан Хуто тут же вернулся обратно на свет. Из подворотен высыпали солдаты, окружив его и разбойников в черном.

Солдаты поставили Тифана и его сообщников на колени и связали им руки за спиной.

– Герои Цветочной банды, благодарю вас за бескорыстную помощь! – произнес улыбающийся магистрат Дзуда.

Роскошный экипаж магистрата Дзуды громыхал по главной дороге, ведущей из Гинпена к морю. Вскоре городские огни скрылись в ночи. Лишь уханье сов и шорохи невидимых зверей в придорожных кустах сопровождали карету.

Внутри сидела Цветочная банда в полном составе, а также Кинри и Одуванчик. Арона гримировала юношу, закончив менять внешность остальным.

– Помните подземную тюрьму Тифана Хуто? – спросил Види. – Как только я услышал о пропаже механиков и инженеров, то сразу подумал, что это как-то связано.

– Когда Види озвучил свои подозрения, я сказала ему, что пираты похищали умелых мастеров и продавали их в рабство льуку, – промолвила Одуванчик. Арона загримировала ее под простую неприметную девушку, но Кинри она все равно казалась поразительно красивой. – Вот только было это рядом с Диму и Димуши, далеко от Гинпена.

– Где ты такое услышала? – Кинри ужасала сама мысль о том, что пэкьу могла прибегнуть к подобной тактике. – Не верю!

– А чего ты так завелся? – удивился Види. – Льуку на всякое способны.

Юноша промолчал.

– Были и другие свидетельства связи Тифана с пиратами и льуку, – пояснила Арона, как будто не заметив, что возникла неловкая ситуация. – Модзо Му упоминала, что ее семью похитили люди с костяным оружием, а мы видели такое на параде у Тифана. Ты, помню, еще сказал, что оно настоящее, а не бутафорское, которым только ворон пугать.

– Да и товары в погребе «Сокровищницы» тоже можно было раздобыть исключительно у пиратов, торгующих с льуку, – заметила Рати Йера.

– Наши догадки подтвердили райе, занимающиеся в «Сокровищнице» очисткой уборных, – заключил Види. – В прошлом году я помог им выиграть дело против одного аристократа, которому не нравилось иметь под боком их лагерь, и мы обменялись заплатками. Райе рассказали, что слуги в «Сокровищнице» жалуются, что приходится убирать за «гостями» из погреба, а по описанию один из этих «гостей» походил на кузнеца, мастера Го.

Кинри просто ушам своим не верил. Он и не догадывался, что Цветочная банда вела полноценное расследование, при этом помогая «Великолепной вазе» на соревновании. Неужели он так увлекся состязанием, что ничего не заметил, или же его намеренно держали в неведении?

– И вы сразу доложили об этом магистрату?

– Сиди ровно, – одернула его Арона, приступив к рисованию бровей. – Нет, не сразу. Доказательств было маловато, чтобы магистрат Дзуда пошел против столь влиятельной семьи. А не получив сокрушительного удара, Тифан бы просто перевез пленников в другое место, уничтожил доказательства и обвинил нас в том, что мы прикидывались имперскими чиновниками.

– Поэтому вы устроили ему западню! – воскликнула Одуванчик.

Види самодовольно кивнул:

– Ага, попросили госпожу-хозяйку Васу хорошенько прорекламировать нас со сцены, чтобы вдвойне позлить Тифана. Услышав о наших инженерных навыках, он поддался алчности и жажде мести и, вместо того чтобы сдать нас магистрату, решил продать пиратам.

– Прежде чем покинуть «Великолепную вазу», мы попросили магистрата Дзуду известить портовый гарнизон о том, что собираемся помочь им задержать тех, на ком лежит ответственность за недавние похищения, – добавила Рати Йера. – Он отнесся к нам с недоверием, но просьбу выполнил.

– Еще бы не выполнил, – хмыкнула Одуванчик. – Поимка таких преступников – огромное достижение, благодаря чему можно и в губернаторы попасть.

– Ну а дальше все более или менее пошло по плану, – сказал Види. – Разве что ты нас напугал, сломя голову бросившись на похитителей.

Кинри стало стыдно за свое вмешательство, которое ни к чему не привело.

– И в самом деле: тасэ-теки, распускающаяся по весне, – проговорила Одуванчик.

– Это такой… комплимент? – рассмеялась Арона. – Гусеница, превращающаяся в крепкий стебель…

Покрасневшая до ушей девушка предпочла проигнорировать ее замечание.

– Кинри, ты и правда повел себя очень храбро, – промолвила она. – Твое преображение превзошло любые сценические перевоплощения Ароны.

Юноше сразу полегчало.

К этому времени солдаты магистрата Дзуды уже наверняка окружили «Сокровищницу» и перевернули ее вверх дном. Кинри надеялся, что при освобождении пленников никто из похищенных не пострадает.

Карету потряхивало на проселочной дороге, заросшей высокими сорняками: видимо, дорогой этой, несмотря на ее широту и удобное расположение, почти не пользовались.

Мысли Кинри путались, и его одолевали противоречивые чувства.

После поимки Тифана члены Цветочной банды сказали магистрату Дзуде, что им не на чем вернуться в «Великолепную вазу», и тот в благодарность за помощь одолжил свой экипаж.

Однако юноша порядком удивился, когда вместо «Великолепной вазы» Мота повел карету к городским воротам.

– Самое веселье еще только начинается, – пояснила Арона. – Мы едем в Последний Укус. Экипаж магистрата – последнее, что нам было необходимо заполучить.

И она поведала Кинри, в чем состоял их план.

Идея показалась ему нелепой и невероятной; для ее осуществления требовалось, чтобы совпало множество обстоятельств. Но разве другие идеи Цветочной банды не были таковыми?

У Кинри появлялась возможность довести до конца миссию, которую с таким риском возложила на него мать. Так почему он колебался? Уж точно не от страха потерпеть неудачу.

Городские привратники хорошо знали карету магистрата и пропустили ее без проверки документов, хотя они и приехали во внеурочное время. Никто не знал, что Цветочная банда покинула Гинпен.

Мота сбавил ход. Вдали замелькали факелы.

– Застава, – прошептала Арона, напоследок проверяя, хорошо ли загримировала Кинри. – Не переживай. – Она ободряюще пожала ему руку. – Я постаралась на славу.

– Могу подтвердить, – кивнула Одуванчик. – Всегда думала, что внешность у тебя немного… знакомая, но теперь ты – просто вылитая она.

Все члены Цветочной банды покосились на нее. Одуванчик смутилась:

– Ну… я же из Пана… видела ее пару раз.

Сердце Кинри бешено колотилось, а спина вспотела. Дорогое шелковое платье казалось непривычным и тесным. Одно дело – выбраться незамеченными из города, но совсем другое – обмануть отряд часовых, которые состоят на службе в министерстве предусмотрительности.

– Мы уже несколько месяцев вели тут разведку, – пояснила Арона. – Знаем, что в последнее время она часто сюда приезжала, но сейчас ее здесь точно нет. Более подходящего времени просто не придумаешь.

– Но я понятия не имею, как она себя ведет! – возразил Кинри. – Как я смогу изобразить человека, с которым даже никогда не встречался?

Идея сыграть роль одной из знаменитостей Дара казалась ему безумной.

– У тебя есть преимущество, коим не обладают даже самые опытные актеры: умение быть собой.

– Что это значит?

– Хотя я прекрасно освоила грим и маскировку, ничто не перекроет естественного сходства с человеком, которого ты изображаешь. Ведь если заменить грим маской, то не получится задействовать мимику. По правде говоря, именно твоя внешность заставила нас обратить на тебя внимание.

– Что?! – Кинри не сразу переварил столь откровенное заявление. А затем дрожащим голосом спросил: – Вы что, меня использовали?

– Нет! Я… вовсе даже не это имела в виду. – (Кинри не помнил, чтобы Арона так терялась.) – Мне следовало… следовало…

– Остановите карету, – потребовал юноша. – Я не буду пешкой в чужой игре в дзамаки.

Мота остановился и пояснил:

– Это я предложил остальным познакомиться с тобой. В юности я встречал женщину, которую ты изображаешь, и сразу заметил поразительное сходство.

– Ты?!

Из всех участников Цветочной банды прямолинейный и бескорыстный Мота был последним, кого Кинри мог заподозрить в обмане.

– Кинри, мне нужна была твоя помощь, – сказал Мота. – Прости. Стоило сразу говорить с тобою начистоту.

Кинри ждал.

Мота перевел дух и продолжил:

– Я чудом выжил в битве в заливе Затин и никого не уважаю так, как маршала Гин Мадзоти, которая погибла, чтобы не позволить Тенрьо захватить эти острова.

Кинри вспомнил представление Моты и Ароны.

– Но народ Дара стал забывать великого маршала, – объяснял Мота. – Все знают последние слухи о главной девушке «Птичника» или об актере, берущем по триста золотых за присутствие на званом обеде, но на маршала Гин Мадзоти всем плевать. В официальных документах она по-прежнему значится государственной изменницей, и все этим довольны. Никто не задается вопросом, правда ли это.

Каменное лицо Кинри смягчилось, когда он вспомнил о своей покойной наставнице Надзу Тей и историях, услышанных от придворных учителей.

Откровение Ароны принесло ему едва ли не облегчение: теперь появился повод отказаться от участия в вылазке. Но Мота искал правды. Разве не того же искал и сам Кинри? За каждой историей крылась своя правда, и это было важнее тайн боевых машин Дара.

– Мы с Роной ставим этот спектакль, чтобы напомнить людям: они живы лишь благодаря жертве, принесенной маршалом! Не верю, что она была изменницей, и хочу найти тому доказательства. Насколько я знаю, все неудобные для престола Одуванчика документы хранятся в Последнем Укусе. Да, там также кроются и другие чудеса и секреты – а потому это место интересно Рати, Види и Роне, – но в первую очередь они помогают мне, ибо я хочу вернуть доброе имя Гин Мадзоти.

– Ради друга можно и пырнуть кого-нибудь под ребра, – сказал Види.

– То есть, когда вы увидели меня… – Кинри был окончательно сбит с толку.

– Да, мы решили, что это знак свыше, – кивнул Мота. – Из всех представлений на Храмовой площади ты остановился посмотреть именно наше; из всех зрителей только мы с тобой бросились спасать Одуванчика и встретились взглядами. Это не простое совпадение. Не иначе сами боги захотели нашей встречи. Поверь, Кинри, я не собирался тебя использовать. За те месяцы, что мы знакомы, я понял, что ты парень смелый и находчивый, верный друг. Спасибо тебе.

Кинри не знал, что ответить и как назвать те эмоции, что боролись сейчас внутри него. Он вспомнил, что случилось за последние месяцы. Терпеливые наставления мастера Рати Йеры, спокойствие и надежность Моты, добродушное подтрунивание Ароны, сумасшедшие идеи Види и, в первую очередь… Одуванчик.

Все эти люди были его друзьями. Вдали от дома и родного очага он провел счастливейшие дни своей жизни.

Но на другой чаше весов лежали требования матери и пэкьу. Дела в Укьу-Тааса, должно быть, шли совсем худо, раз пэкьу пришлось прибегнуть к похищению инженеров с центральных островов.

«Насколько дома все плохо? Как мне продолжить свою миссию?»

Похищение секретов Дара было равнозначно предательству друзей. Отказ от похищения равнялся предательству родины.

– Неправильно строить дружбу на обмане, – сказал Мота. – Поэтому я больше не стану лгать. Мы планируем не забавное приключение и не увеселительную прогулку. Вторжение в закрытое имперское учреждение и кража документов наверняка грозят смертной казнью. Но я все равно прошу твоей помощи, дружище, потому что вижу в тебе родственную душу.

Кинри закрыл глаза и задумался.

«Что, если наша встреча действительно была знаком свыше? Вдруг ее и в самом деле подстроили боги? Как узнать волю богов?»

Слова Моты глубоко тронули юношу.

«Выяснить правду о прошлом, восстановить доброе имя героев – разве не этого хочу я сам? Возможно, в Последнем Укусе хранятся схемы ужасных боевых орудий, но там же можно найти и правду о пэкьу Тенрьо и Куни Гару. Лишь истина может направлять меня».

Он открыл глаза:

– Я тоже считаю тебя другом. Мы должны узнать правду.

– Маршал Гин Мадзоти… – проговорила Одуванчик. – А я и не знала… – Ее голос обрел уверенность. – Да, давайте выясним правду.

На лицах всех членов Цветочной банды читалось облегчение. Мота снова подхлестнул лошадей.

– Даже если вдруг что-нибудь пойдет не по плану, нам вряд ли стоит опасаться, – шепнула Арона на ухо Кинри, когда они под покровом темноты приблизились к заставе.

– Почему? – спросил он.

Арона едва заметно кивнула на Одуванчика, задумчиво сидевшую напротив, но больше не сказала ни слова.

– Стой, кто идет?! – выкрикнули из темноты.

На заставе служило не меньше десяти имперских солдат. Они не входили в состав регулярной армии, а подчинялись непосредственно «предусмотрительным», ответственным как за разведку, так и за контрразведку. Види передал часовым искусно подделанные Рати документы, и те принялись рассматривать их при свете факелов.

– Почему так долго? – заволновался Кинри.

– Спокойно, – ответила ему Арона, выглядывая из-за занавески.

Изучив документы, двое солдат начали спорить, время от времени косясь на экипаж.

– Что-то не так, господа? – подошел к ним замаскированный под городского чиновника Види.

– Почему уведомления о визите не поступило? – спросил один солдат. – Обычно его присылают заранее с почтовыми голубями.

– Секретарь предусмотрительности встречалась в городе с магистратом Дзудой, – пояснил Види, – и получила там важные сведения о пиратах, действующих под покровительством льуку. Их нужно немедленно проверить в Последнем Укусе. Вот магистрат и одолжил нам карету.

– Но секретарь Кидосу сама ввела правило об обязательном предуведомлении.

Арона нарочито громко уронила на пол свой набор для гримировки.

Солдаты у факелов оглянулись на звук и увидели, как рука с тонкими пальцами отдернула занавеску в карете и легла на раму, демонстрируя рукав дорогого шелкового платья. Женщина смотрела на солдат холодно, сурово и властно.

Немногие знали секретаря Дзоми Кидосу в лицо. Несмотря на значительную власть, она старалась не показываться на публике, но эти солдаты привыкли ее видеть. Они поклонились.

– Ее отъезд из Гинпена должен оставаться тайной, – прошипел Види.

Несмотря на мастерски наложенный Ароной грим, Цветочная банда решила, что надежнее будет, если Кинри покажется неожиданно, заставив часовых подумать, что они мешают тайному, необъявленному визиту. Солдаты обычно боятся оскорбить вышестоящих чинов и в такой ситуации не слишком обращают внимание на мелкие детали.

Но эти люди были хорошо обучены.

– Всегда рады видеть вас, секретарь Кидосу, – произнес один из них с почтением, но без страха. – Однако в документах названы не все ваши спутники.

Кинри нетерпеливо махнул рукой, намекая, что торопится.

– Простите, но, поскольку предуведомления нет, мы обязаны допросить каждого из этих людей, – произнес солдат. – Таковы правила. Если хотите поскорее проехать, можете сами перечислить их имена и звания.

Спутники Кинри застыли. Этого никто не ожидал, и сейчас все глаза устремились на юношу. Сам Кинри едва не лишился чувств. Он не мог заговорить с солдатами, поскольку никогда не учился актерскому мастерству и не умел подражать чужим голосам, тем более женским, и особенно голосу одной из властителей Дара.

Види хотел было вмешаться и попытаться исправить положение, но его опередила Одуванчик, загримированная под чиновницу. Она вышла к солдатам и властно встала перед ними.

– Слава Тутутике… она тут как рыба в воде, – прошептала Арона.

Одуванчик достала что-то из рукава и показала караульным. Те мигом переменились в лице и низко поклонились.

– Секретарь Кидосу следует прямому императорскому приказу, – заявила девушка. – Не смейте задерживать эту группу… специалистов.

Солдаты помчались убирать заграждения.

Одуванчик вернулась в карету.

– Поехали, – сказала она Моте непринужденно-властным тоном.

– Но! Но! – подняв поводья, крикнул Мота лошадям и щелкнул кнутом.

Кинри задернул занавеску и облегченно выдохнул, хотя весь был в холодном поту. Экипаж двинулся дальше.

– Говорила же, что с ней нам никто не помешает, – шепнула Арона Кинри.

Юноша вопросительно посмотрел на актрису, но та приложила палец к губам.

Карета взобралась по пологому склону к вершине скалы, где другие солдаты еще раз проверили документы, и группа вышла.

В сопровождении охранника с факелом они спустились по узким ступеням, вырубленным по всей поверхности скалы. С каждым поворотом рокот прибоя становился все громче, а запах моря – сильнее.

У подножия скалы они сели в небольшую лодку и на веслах добрались до зияющей вдали пещеры. Непрерывный шум накатывающих на камни волн эхом раздавался в замкнутом пространстве.

Одуванчик первой нарушила тишину.

– Какая огромная пещера! – воскликнула она.

Арона попыталась строгим взглядом заставить ее замолчать, но было уже поздно.

– Я новенькая, – сообщила девушка рулевому, рядом с которым сидела. – В этой пещере, наверное, даже военный корабль поместится. Что-нибудь интересное сюда привозили? Пленных пиратов, например?

Солдат сначала опешил, но энтузиазм Одуванчика быстро его обезоружил.

– Как-то привозили трупы гаринафинов, – ответил он. – Никогда не забуду.

– Трупы гаринафинов?!

– Ага. – Солдат бросил осторожный взгляд на Кинри, молча сидевшего на носу, и понизил голос. – А ты не знала? Наверное, совсем недавно у нее работаешь. Они с принцессой Тэрой изучали, каким образом эти звери летают.

– А! Не думала, что их прямо тут препарировали.

Остальные участники группы старались держаться степенно и безразлично, как подобает «специалистам», приглашенным секретарем предусмотрительности. Но у всех невольно участился пульс. Даже мысли о том, что они плыли тем же путем, которым сюда привозили гигантских зверей, как бы приближали их к тем легендарным временам.

Лодка пришвартовалась у небольшого причала, и группа в сопровождении новых солдат с факелами начала подъем вдоль каменной стены пещеры. Мота нес Рати на плечах, а Види тащил ее кресло.

На полпути они достигли платформы.

– Секретарь Кидосу планирует воспользоваться лабораторией или библиотекой? – спросил капитан стражи.

Все переглянулись.

– Моя работа требует посещения лаборатории, – ответила Рати Йера.

Кинри, знавший, что его наставница не умеет читать, а потому библиотека ей без надобности, согласно кивнул. Види поставил на платформу кресло на колесиках, и старая женщина покатила вслед за стражником к проходу в стене.

Остальные двинулись вверх по длинным каменным ступеням.

– Сопровождающий скоро подойдет, – произнес охранник и, отвесив поклон, удалился.

Рати очутилась в маленькой круглой комнате, стены которой были обиты вертикальными досками, как в бочке. Ощущение пребывания в бочке лишь усиливалось оттого, что доски были невысокими, в человеческий рост. Над ними виднелась скальная порода. Задрав голову, Рати поняла, что в комнате нет потолка. Ее кресло на самом деле стояло на дне высокой шахты, выдолбленной в скале. Насколько хватало глаз, через каждые несколько ярдов на стенах располагались светящиеся сферы. Их концентрическое сияние растворялось во тьме. Рати почувствовала себя попавшей в колодец лягушкой из пословицы.

В комнату-бочку вошла женщина лет тридцати в мантии ученого и неуклюже поклонилась Рати. Помня наставления Види вести себя как можно более надменно, чтобы не вызывать лишних вопросов, Рати приняла суровый вид и лишь слабо кивнула в ответ.

Женщина, очевидно, была необщительной и нервно скривилась. Она закрыла дверь, шаркающими шагами обошла кресло и потянула длинный деревянный рычаг напротив. Сверху донесся щелчок, и комната с небольшим рывком поехала вверх.

Рати сначала опешила, но вскоре поняла, что ассоциация с колодцем была не случайной. «Комната», где она находилась, оказалась опущенной на дно люлькой, и, переключив рычаг, сопровождающая привела в действие некий механизм, позволяющий всему помещению подняться. Это напоминало лифт в «Великолепной вазе»: на нем работники переправляли тяжелые грузы и посетителей, которым было трудно двигаться самим.

От этой молчаливой поездки Рати стало не по себе. Ее характер противоречил той роли, которую выбрал для нее Види, и она решила быть собой.

– Я прежде никогда здесь не бывала, – осторожно сказала она. – Это… изобретение секретаря Кидосу?

Молодая ученая заметно расслабилась, когда поняла, что с ней не собираются болтать на отвлеченные темы, а спрашивают о конкретных вещах.

– В молодости секретарю предусмотрительности пришлось некоторое время передвигаться на костылях, – кивнула сотрудница. – Она установила этот лифт, чтобы в лаборатории могли работать все талантливые ученые, включая инвалидов. Да и для перевозки крупных приборов очень удобно.

Рати задумчиво кивнула. Она мало что знала о личной жизни Дзоми Кидосу, но такие подробности невольно вызывали симпатию.

– А какое у него питание? – спросила Рати не столько из интереса, сколько ради продолжения разговора. Она думала, что это стандартный механический лифт. – От ветряной мельницы наверху? Или от маховика с функциями накопления энергии и регулировки скорости? Или… от водяного колеса, пользующегося силой прилива?

– Простые двигатели недостаточно надежны и многофункциональны, чтобы использоваться в этой лаборатории. – Ученая сочла интерес Рати профессиональным и аж просияла от гордости. – Как и большинство устройств здесь, лифт работает на шелкокрапинной силе.

– Да неужели?! – изумилась Рати. Шелкокрапинная сила была сравнительно недавним открытием, а потому не задействовалась среднестатистическими инженерами. Рати считала, что ее применяют лишь в военных машинах, а также в театральных постановках и храмовых магических ритуалах. Отдельные изобретатели-авантюристы, не связанные с имперскими лабораториями, пытались использовать эту силу для освещения, но быстро пришли к выводу, что шелкокрапинные лампы слишком опасны и сложны в обслуживании. Даже ее собственные шелкокрапинные свечи не прижились в «Великолепной вазе», потому что тревожили персонал, да и цикады требовали слишком внимательного ухода. Рати не думала, что шелкокрапинную силу когда-нибудь станут применять для повседневных устройств вроде этого лифта. – И каким же образом?

– Если вам интересно, могу показать двигатель. – Ученая широко, искренне улыбнулась. Она, очевидно, решила, что секретарь предусмотрительности прислала нежданную гостью, чтобы проверить, как соблюдаются правила безопасности, или для внедрения новых процессов, но явный интерес старой женщины к технике расположил сотрудницу к беседе на равных. – Основные современные исследования шелкокрапинной силы проводились как раз в Последнем Укусе. У нас тут есть такие чудеса, которых в остальном Дара еще не видели. Ох, где же моя вежливость… Простите, не представилась, у нас редко бывают гости! Я Кисли Пэро, младший научный сотрудник. Две сессии назад получила звание кашима.

Рати сухо улыбнулась в ответ на эту попытку завязать контакты. У ученых Дара существовала привычка упоминать о своих достижениях на имперских экзаменах, чтобы установить иерархию при общении с незнакомыми коллегами, а также подружиться, вспоминая изнурительный экзаменационный процесс. Рати такие ритуалы были неинтересны, да и похвастаться ей было нечем.

– Меня зовут Рати Йера. Я с радостью взгляну на двигатель.

Кисли немного подождала, но поняла, что гостья не собирается больше ничего о себе рассказывать. Очевидно, сочла отказ Рати признаком того, что она считает себя слишком важной персоной, чтобы мериться званиями с младшим научным сотрудником.

Когда лифт доехал до этажа, где располагалась лаборатория, Кисли поставила длинный деревянный рычаг в нейтральную позицию. Лифт замедлился и остановился.

Кисли открыла дверь.

– Позвольте? – спросила она, указывая на кресло Рати. – Должно быть, ваша дорога сюда была утомительной.

Рати не возражала против помощи.

Кисли выкатила ее кресло в коридор. Исследовательский комплекс представлял собой лабиринт пещер с ветвящимися проходами, освещенный шелкокрапиными сферами. Рати гадала, на что похоже устройство этих сфер – на опасные «фитильные» лампы других изобретателей или же на ее собственные шелкокрапинные свечи.

– У вашего кресла очень интересная конструкция, – заметила Кисли. – Никогда не видела таких переключателей и передач… да и у колес очень плавный ход… А, оно переключает передачи в зависимости от покрытия! Это ваше собственное изобретение? Вы, видно, заслуженный мастер.

Рати не удержалась от довольной улыбки. Ничто не радовало ее так, как похвалы коллег-инженеров.

– Рукодельничаю понемножку, – скромно ответила она.

– Мне бы хотелось изучить его устройство.

– С удовольствием покажу.

Окончательно успокоившись, Кисли стала более разговорчивой.

– Мастер Йера, мне подготовить для вас гостевую лабораторию? – Не выяснив у Рати ее звания, она воспользовалась общим термином для учителей и наставников. – Надеюсь, вы не собираетесь приступать к работе сразу после путешествия… Хотя секретарь Кидосу весьма требовательна к своим сотрудникам! Может быть… вы хотели бы сперва принять ванну?

– Принять ванну? – смутилась Рати Йера.

– После долгой дороги нет ничего лучше горячей ванны, чтобы смыть пыль и восстановить спокойствие разума. Наиболее плодотворные идеи приходят ко мне в ванной или в паровой бочке! У нас в Последнем Укусе самая современная баня, есть даже ванна с постоянным подогревом на шелкокрапинной силе! Все равно что в озерах у водопадов Руфидзо искупаться…

– Понятно, – усмехнулась Рати Йера. Ей понравилась эта увлеченная своим делом молодая женщина. По опыту, от людей, которых так восхищало нечто простое вроде ванны, не стоило ждать подвоха. – Но я не слишком устала. Работа тоже может подождать. Я бы взглянула на двигатель лифта.

– Как вам будет угодно.

После нескольких извилистых поворотов они остановились на платформе, нависающей над просторной пещерой. Заглянув за край, Рати почувствовала головокружение – внизу не было видно ничего, кроме темноты. Раздавался мерный непрерывный гул.

– Вон там лифт, на котором мы приехали. – Кисли указала вдоль стены. – Шахта находится вот за этим разломом в скале; наверху шелкокрапинная мельница, которая подает питание к лифту.

Рати всмотрелась в даль и разглядела вмонтированное в стену гигантское колесо. Оно-то и было источником гула. Над колесом и под ним располагались два массивных цилиндра размером с хороший гинпенский дом.

– У нас в комплексе много банок Огэ, но эти две – самые крупные, – объяснила Кисли. – Их постоянно заряжают шелкокрапинные генераторы, питаемые от наскальных мельниц. Кроме того, секретарь Кидосу установила на утесе несколько игл Фитовэо; они ловят молнии и переводят их в подземные шелкокрапинные резервуары, копирующие гаринафиньи кишки с банками Огэ, которые были установлены на имперских воздушных кораблях во время битвы в заливе Затин. Если ветра нет и мельницы не крутятся, шелкокрапинная сила начинает поступать в систему из резервуаров.

Рати представила силу молнии, разлитую по бутылкам, как вино, и улыбнулась. Изобретательность Дзоми Кидосу и в самом деле не имела границ.

– Шелкокрапинная сила в больших банках Огэ имеет широкое применение. Например, питает шелкокрапинную мельницу, колесо которой вы видите. Колесо соединяется с приводом и комплексом зубчатых передач, которые приводят в действие различные приборы в лаборатории, а также лифт.

Рати издали осмотрела гигантский мотор. У нее по-прежнему было много вопросов, но общий принцип работы стал понятен.

– А поближе можно взглянуть?

– Приближаться к банкам Огэ небезопасно, – ответила Кисли. – Могу показать наглядную модель мельницы.

– Будьте добры! – воскликнула Рати, как ребенок, которому пообещали экскурсию по фабрике фейерверков.

Кисли провезла Рати еще по нескольким коридорам, прежде чем они оказались перед центральной лабораторной пещерой.

– Тут во время войны препарировали гаринафинов, – пояснила Кисли.

Пещера освещалась сквозь отверстия в потолке. Рати пришла к выводу, что днем сюда поступает отраженный зеркалами солнечный свет, а ночью – свет шелкокрапинных ламп.

Научная сотрудница втолкнула гостью в небольшую комнатку сбоку пещеры.

– Мастер Йера, добро пожаловать в мой кабинет! Одну минутку, сейчас достану модель.

Она сняла с полки бамбуковую палочку размером с кисть для рисования, вот только вместо волосков на конце у нее была острая игла. Кисли закрепила палочку на столе с помощью штатива, иглой вверх, а затем достала тонюсенькое, очень хрупкое керамическое блюдце с приклеенными по краям наподобие колесных спиц полосками фольги. Посреди блюдца виднелось небольшое углубление. Кисли осторожно установила блюдце на иглу, и то осталось балансировать на ней.

– Вот так стоит и колесо мельницы, которое вы видели, – объяснила ученая, – только оно гораздо больше и вращается при помощи подшипников.

Рати кивнула, не сводя глаз с модели.

– А вот питание колеса. – Кисли сняла с полки две маленькие керамические банки Огэ, изнутри и снаружи покрытые серебряной фольгой. Из обеих торчали длинные металлические стержни со сферами на концах. Размер банок был таков, что сферы едва доходили до уровня полосок фольги на блюдце. – Давайте зарядим банки Огэ. – Женщина взяла стеклянный стержень и активно натерла его клочком шелка. Почувствовав, что заряда достаточно, коснулась стержнем левой банки Огэ. – Этот заряжаем шелкокрапинной силой Рапы. – Она снова натерла стержень и коснулась металлического штыря внутри правой банки. – А этот – шелкокрапинной силой Каны.

Кисли поставила банки по разные стороны от блюдца, на небольшом удалении от полосок фольги, и блюдце, словно бы от дуновения ветра, закрутилось между банками.

– Как вы наверняка знаете, частицы шелка, несущие шелкокрапинную силу, всегда движутся по направлению от стержня Рапы к стержню Каны, – начала объяснять Кисли, но продолжать не было нужды: гостья понимала принцип.

– Шелкокрапинная мельница работает аналогично водяной мельнице, – сказала Рати. – Вот эти приспособления, – она указала на полоски фольги на блюдце, – копируют лопасти водяного колеса. Частицы шелка несут силу от стержня Рапы на ближайшую лопасть, заряжая ее энергией Рапы и отталкивая от стержня. Когда лопасть из фольги приближается к стержню Каны, то притягивается к нему, потому что полярности шелкокрапинной силы неудержимо влечет друг к дружке. Когда фольга проходит мимо стержня Каны, частицы шелка перескакивают в другую банку Огэ, а фольга заряжается силой Каны и отталкивается обратно к стержню Рапы, после чего цикл начинается заново. Пока обе банки Огэ сохраняют разность зарядов – так же, как в водяном колесе есть подводящие и отводящие лопасти – мельница будет работать.

– Точно! – изумленно воскликнула Кисли. – Секретарь Кидосу говорила, что именно водяное колесо и вдохновило ее на это изобретение. Вы тоже специалист по шелкокрапинной силе?

– Ну, специалист – это слишком громкое слово, – ответила Рати. – Так, любитель. Но чудесно, что шелкокрапинную силу приспособились применять для подъема простых смертных на невиданные высоты. Рада, что мне удалось воочию это увидеть.

Снаружи вдруг поднялся ветер, и волны с удвоенной силой забили в береговую часть Последнего Укуса. В зеве скалы как будто разом заговорили тысячи голосов.

Солдаты потащили лодки в пещеру наверх. Отступив, они закрыли ворота и задраили проходы от наводнения.

Неподалеку от Гинпена остановился караван. Возницы спустились изучить небо, не зная, продолжать ли путь. Похоже, приближалась непредвиденная буря, а до города оставалось еще изрядное расстояние. Посовещавшись с пассажиром самой большой повозки, караванщики решили свернуть на проселочную дорогу в направлении Последнего Укуса.

– Тацзу, ты что это творишь? Зачем ведешь ее сюда?

– Сестрица, разве не в этом состоит основная идея всех наших импровизаций, всей этой кабинетной драмы, временной передышки от ночных стычек между армиями? Лучше, если вихрь хаоса все тайное сделает явным, подобно тому, как я показываю свои сокровища на дне водоворота.

– Рапа, Кана, вы что, на его стороне? Это же безумие!

– Да. Знания мальчика весьма помогут Джиа и Фиро…

– …а знания, которых он ищет, весьма помогут Танванаки и Гозтан. Пора положить всему конец.

– Но мальчик… мешкает… сомневается… Кому он поможет – льуку или дара? Какова его судьба? Что ждет их с Фарой?

– Сестрица, любовь ценна лишь тогда, когда пройдет проверку на прочность. Рыбу нужно взвешивать.

Они достигли библиотеки. Прежде чем распахнуть массивные двойные двери, стражники потушили факелы. «Свита Дзоми Кидосу» переглянулась, перевела дух и прошла внутрь.

Библиотека располагалась в просторной естественной пещере в несколько сот ярдов длиной и в пятьдесят шириной. Вдоль стен разместились четырех – и пятиярусные шкафы с ящиками, полными свитков и кодексов. Из отверстий в потолке лился бледный свет, от которого внутри было ясно, как днем.

– Масляные лампы? – спросила Арона сопровождающего, не понимая, как среди ночи может быть так светло.

Стражник помотал головой, очевидно удивленный неведением спутницы секретаря Кидосу.

– Открытый огонь среди книг – плохая идея. А с ферментированным газом мы вообще с риском для жизни работали. Секретарь Кидосу всегда предпочитала отраженный солнечный свет или герметичные шелкокрапинные лампы.

Кинри с восхищением разглядывал световые колодцы. Он и не думал, что свечи Рати можно улучшить до такой степени, что они станут яркими, как солнце.

– Замечательно, просто замечательно. – Види попытался сгладить промах Ароны. – Секретарь хотела проверить, что все помнят правила.

– Не беспокойте нас, пока секретарь Кидосу занимается исследованиями, – поспешно добавила Арона.

Стражники кивнули и покинули библиотеку, закрыв за собой двери.

– Разделимся, – предложил Види. – Пусть каждый ищет интересующие его документы.

– Я с Мотой, – сказала Одуванчик. – У меня есть небольшой опыт обращения с имперскими картотеками. Да и судьба маршала Мадзоти меня тоже интересует.

Мота благодарно улыбнулся девушке. Он не умел читать и не хотел лишать друзей возможности изучить это хранилище сокровищ в своих интересах.

Кинри медлил. Отправившись в библиотеку вместо лаборатории, он уже отказался от возможности выяснить тайны боевых машин Дара. Долг тана-тааса говорил, что следует посетить отдел, где хранились документы, связанные с военными технологиями, но юноше претила мысль о предательстве друзей. Он любил их, он любил Дара и хотел узнать правду об Укьу-Тааса.

В этих думах он обошел всю библиотеку – в женском платье и обуви шагать приходилось осторожно, чтобы не повредить грим и накладки на лицо, с помощью которых Арона замаскировала его.

Види уже забрался по лестнице в углу на бамбуковую галерею и восхищенно восклицал на каждом шагу.

– Вы только посмотрите! – с восторгом выпалил он. – Премьер-министр Кого Йелу сослужил нам отличную службу, сохранив все это.

Кинри с любопытством поднялся по лестнице и подошел к Види.

– Похоже на кости животных, – в замешательстве произнес он, осмотрев предметы на полках. – А это что? Связки бамбука?

Хотя у мастера Надзу Тей книг почти не было, в Гинпене Кинри повидал множество письменных документов. Книги в Дара обычно писали на шелковых свитках восковыми логограммами и держали свернутыми в защитных тубусах. Другие представляли собой сшитые по корешку листки бумаги, исписанные торопливыми буквами зиндари или плоскими символами, соответствующими тем или иным логограммам.

Но Види сейчас любовался совсем иного рода книгами.

– Книги не всегда писали на шелке или бумаге, – с почтением произнес он. – Говорят, что в дни прибытия ано на острова люди вырезали логограммы на костях животных или глиняных табличках – вот они, перед тобой. Потом логограммы стали выцарапывать на бамбуковых полосках, связывать их вместе и скатывать наподобие свитка – это было еще до того, как шелк получил популярность, а может, и вообще до его появления. Только представь, какого труда стоило писать на кости или бамбуке по сравнению с мягким податливым воском? Поэтому ранние книги ано такие короткие. Каждая логограмма должна сообщать очень многое. Или, как писала поэтесса Накипо, вспоминая о еще более древних предтечах древних философов: «Логограмма – тысяча вдохов и выдохов, целая жизнь уединенного созерцания».

Кинри попытался вообразить, каково это – прикладывать столько усилий, чтобы выписать слова. Он привык складывать восковые блоки в столбики и быстрыми заученными движениями писчего ножа вырезать нужные логограммы. Обычно писчие ножи делали из мягкого дерева или даже из кости, и с ранними материалами для письма они бы не справились.

Льуку презрительно прозвали логограммы ано «словами-шрамами» за их сходство с уродливыми струпьями на телах раненых воинов, и теперь Кинри задумался, не было ли это прозвище еще более точным, чем представляли его сородичи. Логограммы и в самом деле родились из шрамов, оставшихся на душе; они воплощали предельную сосредоточенность и усилия, символизировали битву против причуд капризного времени, против мимолетности жизни.

Он спустился по лестнице и подошел к Ароне. Та выбрала отдел с пожелтевшими от старости шелковыми свитками.

– Что это? – спросил Кинри.

– Сценарии пьес, – ответила Арона.

– Коротковаты для пьес.

Некоторые свитки действительно были такими маленькими, что сворачивались от силы на полдесятка оборотов.

– Раньше не записывали все реплики до единой, – объяснила актриса. – Между прочим, в народных театрах до сих пор так делают. Классическое театральное искусство было приземленным, устным, совсем не похожим на современные пьесы и оперы из модных театров Пана, созданные знаменитыми драматургами и требующими заучивания наизусть. Помнишь, я рассказывала, что мы с Мотой тоже не записываем все реплики? Вот, посмотри.

Арона осторожно развернула один старинный свиток. Между столбцами логограмм были проложены бамбуковые пластины, чтобы хрупкие восковые логограммы не терлись друг о дружку. Кинри всегда думал, что это похоже на паруса больших кораблей Дара, но теперь понял, что, скорее всего, традиция пошла еще от старых книг, написанных на бамбуке.

На развернутом свитке оказалось несколько рядов потрескавшихся восковых логограмм, большинство из которых были архаичными, и Кинри не мог их прочесть. Некоторые повредились и даже отвалились, из-за чего расшифровать текст становилось еще сложнее.

– Это сценарий пьесы «Скорбь королевы», о королеве То-цзу, верной жене героя-путешественника Ксади и матери милостивого короля Дакана.

Кинри знал эту историю в общих чертах. События происходили во время войн Диаспоры. Ксади, король государства Акэ, был хитроумным героем, который вместе со своими воинами не раз оказывался на волосок от гибели в ходе кровавых битв между героями Илутаном и Сэраком. Обеим сторонам помогали боги, постоянно вмешиваясь в конфликт. Ксади десять лет провел вдали от дома, исходил весь Дара вдоль и поперек, всегда будучи на шаг впереди мстительного Тацзу и обиженной Каны. Тем временем его жена, целомудренная То-цзу, мудро и осмотрительно правила королевством, отбиваясь от претендентов на свою руку и трон, предлагая им сложные задания и поединки, пока не вернулся муж. Моралисты часто вспоминали в трактатах и стихах Рассудительную То-цзу, госпожу Десяти Тысяч Оправданий, считая ее олицетворением женственности.

Мастер Надзу Тей, наставница Кинри, предлагала поискать в этой истории скрытый смысл, приняв испытания Ксади и То-цзу за классический сюжет об искателе мудрости, преодолевшем внешние угрозы и внутренние соблазны на пути домой в Акэ – уголок истинно философского просвещения.

– Здесь только шестнадцать столбиков логограмм, – продолжила Арона, – а в пьесе целых четыре действия с антрактом. Как видишь, сцены описаны лишь в общих чертах: «Олога спорит с То-цзу о главной женской добродетели», «То-цзу предлагает ухажерам три испытания: рисом, пивом и солью, и не выбирает победителя», «То-цзу объявляет Ксади погибшим и восходит на трон», «Вторжение Сэрака и Дакана», «Королева поднимает народ на борьбу» и так далее. Подразумевается, что актеры должны декламировать стихи, но в основном они импровизируют, как бы наслаивают на скелет персонажа новые характеристики, с одной стороны пользуясь заученными фразами, а с другой – откликаясь на реакцию публики. Это не идет не в какое сравнение с чудовищными, невозможными для исполнения сочинениями современных драматургов, так называемых «кабинетных драм», написанных, исключительно дабы потешить собственное самолюбие…

– Стоп, стоп! – перебил ее Кинри. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы проверить, верно ли Арона прочла незнакомые древние логограммы, отличные от стандартных мапидэрэ-ксанских, которым его обучала Надзу Тей. – Что значит «То-цзу объявляет Ксади погибшим и восходит на трон»? Такого ведь не было.

– А, ты говоришь об общепринятой версии, – ответила Арона. – Но, как и большинство легенд времен войн Диаспоры, эта существует в разных вариантах. В этом, например, То-цзу становится правительницей после гибели мужа, узурпировав трон у родного сына. Затем она защищает Акэ от вторжения своего сына и наследника Дакана.

– Когда это было написано?

– Я не Види, чтобы на глаз определять даты создания древних манускриптов, – Арона помотала головой, – но полагаю, что несколько сотен лет назад.

– Эта версия не была популярна? Я никогда о ней не слышал.

– Трудно сказать, – промолвила актриса. – Такой сюжетный поворот вряд ли пришелся по нраву моралистам, поэтому сохранилось лишь несколько копий сценария. Но это не означает, что пьесу не любили зрители. Мы с Мотой, например, ставим пьесы, где маршал Гин Мадзоти не предстает изменницей, как в официальных документах, и людям это нравится.

Кинри кивнул. Это напомнило ему о множестве версий подвигов, совершенных богами Укьу.

«Неужели у всех историй есть по нескольку вариантов? Какой же тогда более правдив?»

– Хочешь найти какую-то конкретную пьесу?

– Ага! Я услышала о ней от Лолотики. Девушки из домов индиго с давних пор молятся духу-хранителю Дофино. Но Дофино не выдумка. На самом деле он был учеником Кона Фиджи. Его воспитывали как девочку, но сам он считал себя мужчиной и однажды возглавил восстание проституток, доставив немало неприятностей правителям раннего Тиро. От пьесы о нем остались лишь фрагменты, а я хочу найти полный сценарий.

Решив не мешать Ароне в поисках, Кинри побрел дальше. Он заметил, как в углу напряженно копаются в книгах Мота и Одуванчик. Сделав в их сторону несколько шагов, юноша остановился. Теперь, когда до правды было рукой подать, он вдруг еще сильнее встревожился.

Ему хотелось – нет, было просто необходимо – еще ненадолго отложить момент истины.

Кинри и сам не заметил, как оказался в противоположном углу библиотеки, предельно далеко от отдела исторических документов. Здесь шкафы образовывали своего рода нишу, выполняя функции трех стен, а четвертую оставляя открытой. Ящики стояли свободно и не были плотно набиты книгами.

В этой нише каменный пол устилали теплые овечьи шкуры, лежали тонкая спальная циновка и несколько подушек для сидения, а также стоял небольшой стол. Кинри отметил, что циновка была соткана из растущей на приморских дюнах травы, известной как «кабанья щетина». Грубая материя была ему хорошо знакома. Крестьяне на островах Руи и Дасу и даже мастер Надзу Тей пользовались такой, но в Гинпене Кинри ни разу прежде ее не видел.

У стола были расставлены пюпитры для свитков – бронзовые, костяные, коралловые: либо старинные, либо весьма хорошие современные копии. Письменные принадлежности на столе включали писчий нож с костяной рукоятью, бронзовую жаровню для нагрева воска, несколько брикетов китового воска, ароматизированного маслом орхидеи, десяток кистей из волчьей шерсти в бамбуковом стакане и три нефритовых сосуда для туши. Хотя Кинри не считал себя ценителем изящных письменных принадлежностей, ему было понятно, что это редкие инструменты невероятной красоты.

Ниша, словно безмятежная заводь, успокоила его тревожное сердце. Хорошо было отвлечься на нечто малое, незначительное, не обращать внимания на вопросы, волна за волной накатывающие на основы его бытия.

Среди предметов на столе выделялся чайный набор. В отличие от изящных письменных принадлежностей, фарфоровый чайник и две керамические чашки были грубой работы и предназначались для повседневного использования. На чайнике изображалась сцена в саду с одинаковыми цветами, что, несомненно, облегчало жизнь гончарам, ежедневно вынужденным рисовать сотни таких картинок. У одной бабочки не было дорисовано крыло, как будто мастер слишком торопился, не задумываясь о недочетах.

Кинри перевернул одну чашку. На дне ее обнаружился грубый рисунок трапеции с тремя волнистыми линиями наверху.

Юноша вздрогнул. Примерно так льуку символически изображали гаринафинов на рукоятях оружия или на декоративной вышивке юбок и рубах. Предполагалось, что трапеция – это голова гаринафина, вид сверху, а волнистые линии – его рога и вырывающийся из пасти язык пламени.

«Но как орнамент льуку попал на дно чашки в Дара?»

Схватив чашку, Кинри покинул нишу, снова подошел к Ароне и спросил:

– Знаешь, что это за знак? Что он означает?

Молодая женщина подозрительно взглянула на него и со всех сторон осмотрела чашку, после чего вернула ее обратно.

– Ты что, ни разу в кабаке не был?

Кинри помотал головой. Он держался подальше от питейных заведений, чтобы в хмелю ненароком не ввязаться в драку или не проболтаться о своем происхождении. Он даже отказывал Одуванчику, которая хотела пройтись по кабакам ради сальных историй, каких не рассказывают в чайных домах.

– Тогда все понятно, – кивнула Арона.

– Что именно?

– Это трехногий кувшин. Такие трапециевидные кувшины были в ходу у аристократов с ранних дней Тиро, но теперь ими пользуются только на церемониях. Некоторые кабаки рисуют их на вывесках, чтобы придать себе немного лоска. Но эта чашка настолько плоха, что наверняка она из какого-то захудалого клоповника. – Арона повернула чашку так, что волнистые линии оказались под трапецией. – Видишь? Трехногие кувшины, также называемые куникинами, были распространены больше других. Но есть и с четырьмя, и с пятью, и даже с шестью ножками…

Кинри облегченно выдохнул. Значит, это всего лишь совпадение. Рисунок куникина просто похож на стилизованное изображение гаринафина.

Поблагодарив актрису, он вернулся в нишу и поставил чашку на место. Объяснение Ароны лишь добавило этому месту таинственности. Если чайный набор попал сюда из простой харчевни или кабака, то это плохо вязалось с остальными инструментами.

Ниша была не похожа на простое книгохранилище. Скорее уж, на жилую комнату среди книг. Она отчасти напоминала Кинри келью бедного студента в общежитии, как описывала ее мастер Надзу Тей. Там комнаты разделялись при помощи ширм на десятки крошечных ниш, где жили выходцы из бедных семейств, приехавшие из разных городов на Провинциальные экзаменации в надежде получить ранг кашима.

«Что это за место? Кто им пользуется?»

Явное несоответствие качества посуды и письменных принадлежностей не выходило у Кинри из головы. Хозяин этого места наверняка любил писать и читать и мог позволить себе самые лучшие инструменты, но при этом спал на простой крестьянской постели и пользовался чайным набором из дешевого кабака. Почему? В поисках подсказок юноша вновь осмотрел шкафы-стены.

На почетном месте посреди самого большого шкафа стояли две мемориальные таблички. Такие можно было встретить на домашних алтарях у любого жителя Дара; они замещали души предков и почтенных владык, перед ними выставляли благовония и пищу. Обе таблички были из грубого дерева, украшенного большими восковыми логограммами и окрашенного в черный цвет. В отличие от творений видных монахов, эти были определенно сделаны в домашних условиях, как и подобает объектам почитания для личного пользования.

На первой табличке значилось: «Дорогие родители Ога и Аки». Фамилии не было, а логограммам не хватало некоторых штрихов. Кинри, еще живя на Дасу, познакомился с этой традицией. Писать имена старших членов семьи полностью считалось неподобающим и неуважительным; опуская отдельные штрихи, дети выражали таким образом свою благодарность и привязанность предкам.

Он вспомнил старого раба своей матери и шепотом помолился за душу усопшего. К сожалению, Кинри почти ничего не знал о его прошлом, о том, как этот человек оказался в Укьу и попал в услужение к пэкьу-вотану и матери. Имя Ога было достаточно распространенным, но Кинри подумал, что с помощью этой таблички его молитва все равно может дойти до нужного Оги.

На второй табличке было написано: «Дорогой учитель Луан».

«Неужели великий Луан Цзиаджи? – Сердце Кинри екнуло от волнения, но сразу же успокоилось. Он укорил себя за чрезмерное воображение. – Насколько это вероятно?»

Предметы, обнаружившиеся на других полках, запутали его еще сильнее. Там лежал отрез потертого шелка с неоднократно повторяющейся надписью «Взвешивай рыбу». В правом столбце логограммы имели идеальные пропорции, чувствовалась рука хорошо обученного каллиграфа. Рядом шел перевод буквами зиндари, выписанными аккуратным, но детским почерком. А вот логограммы слева были неуклюжими копиями правых, с кривыми семантическими корнями и модификаторами, а местами вообще представляли собой пятна воска, как будто автору их просто-напросто надоело писать. Выглядело все это так, словно бы учитель выдал этот шелк ученику для тренировки и отработки правописания.

Также на полке лежала связка жердей, напоминающих шину для руки или ноги. Судя по размеру, детскую.

Рядом – толстенный том с грязными помятыми страницами. Логограммы на обложке гласили: «Гитрэ юту».

Банка заспиртованных гусениц.

Портрет красивой молодой женщины в легком розовом платье со струящимися рукавами. Она стояла на подиуме в виде гигантского листа лотоса, напоминая цветок. Ее лицо со слегка лукавой улыбкой напомнило Кинри Одуванчика. Сердце юноши забилось сильнее, глаза засияли.

Но ему тут же стало не по себе. Что, интересно, портрет женщины, похожей на Одуванчика, делает здесь, в тайном исследовательском центре империи Дара?

«Нет, – решил он, – к Одуванчику этот портрет не имеет никакого отношения. Просто она мне слишком нравится, вот я и воображаю ее повсюду, как глупые поэты, якобы видевшие лица возлюбленных в тени софоры и слышавшие их голоса в шуме дождя».

Под портретом восковыми логограммами было выписано стихотворение. Логограммы не были каллиграфически идеальными, но явно вырезаны опытной рукой и аккуратно покрашены.

Как прежде, зеленеет в полях трава тили

И моря волны бьются в синеющей дали.

Вот только нет со мною тебя, любовь моя,

Лишь только в сновиденьях тебя увижу я.

Целую твои губы, касаюсь твоих рук,

Но утро вновь приносит страдания разлук.

Увы, в стране далекой теперь твоя война,

Я даже помолиться не в силах за тебя.

Не забывает ветка, как ласков ветер был,

И помнят еще волны морского танца пыл.

Снуют по морю лодки и новости везут,

И только те, что жду я, никак все не идут.

Вчера мне рынок снился и рыбные ряды,

Никак мне рыбу взвесить там в лавке не могли.

Мы взяли эту рыбу и вскрыли ей нутро,

Из шелка свиток длинный нашли внутри нее.

Я тут же преклонилась смиренно в мипа рари,

И нежно прикоснулась к каждой логограмме:

К вопросам о питании и полноценном сне,

О том, как мне живется на этой стороне,

К рассказам о походах, о тяготах пути,

Что получилось сделать, что удалось найти,

И как случайной ивы изгиб тугих ветвей

Тебя заставил вспомнить о грации моей.

И до последней строчки, где мелко, кое-как,

Из воска – твое имя, один прощальный знак,

Я тут же преклонилась смиренно в мипа рари,

И нежно прикоснулась к каждой логограмме.

Сердце Кинри прониклось тоской этих меланхоличных, но чувственных слов.

Рядом с портретом на полке лежали маленькие черепашьи панцири. Кинри поднял их и обнаружил на грудных пластинах искусственную гравировку.

Взглянув поближе, он вздрогнул, словно пораженный молнией: там тоже был изображен трехногий кувшин-куникин.

Но гравировка была выполнена не ножом или стамеской. Она мягко, как будто естественным образом проникала в кость. Кинри не сомневался, что это техника льуку. Дома он видел достаточно таких картинок, сделанных при помощи крови скорпиона или сока кактуса.

Это означало, что и рисунок означает вовсе не куникин, а гаринафина.

Мысли снова бешено закрутились в голове. Как черепашьи панцири со знаком гаринафина попали к сотруднику тайной имперской лаборатории Дара? Почему здесь находится чайный набор с тем же знаком? Слишком много необъяснимых совпадений, слишком много странностей, чтобы уложить все в голове.

«Это явно что-то значит, но вот что именно?»

– Нашли! – разнесся по библиотеке громкий возглас Моты.

Кинри выскочил из ниши и поспешил в угол, где вели поиски Мота и Одуванчик. Остальные уже собрались там.

– Вот официальный протокол допроса маршала Гин Мадзоти, – сообщил Мота, – а также связанные с этим судебные петиции и протоколы прений в адвокатской коллегии.

Кинри взглянул на сандаловые ящики со свитками, охраняющие содержимое от моли и книжных червей. Свитки были запечатаны сургучом с простой печатью: круглым цветком с густыми тонкими лепестками, похожими на скопление клинков. Мота потянулся пальцем к печати, чтобы сорвать ее.

– Стой! – воскликнула Арона, схватив его за руку и посмотрев в глаза. – Пусть лучше она вскроет. – Актриса указала на Одуванчика.

– Я?! – Девушка побледнела, изумленно уставившись на Арону.

Однако та повернулась к Моте:

– Все, что мы натворили до сего момента… неправильно, но оставляет шанс выпутаться, если нас вдруг поймают. Но если ты сломаешь печать, мы уже точно не отвертимся.

– Я должен, – качнул головой Мота. Он не повышал голоса, но в его словах слышалась тихая сила, как у сосны, не сдающейся перед бурей.

Кинри переводил взгляд с одного своего спутника на другого.

– Ничего не понимаю… – Он понятия не имел, чем таким ужасным грозит срыв печати.

– Это печать Трона Одуванчика, – ответила ему Одуванчик дрожащим голосом. – Ею скрепляют документы, предназначенные только для глаз правителя. Срыв печати приравнивается к нападению на монарха, к государственной измене. – Она повернулась к Ароне. – И не важно, кто ты.

Кинри по-прежнему ничего не понимал. По его мнению, символам здесь придавали чересчур большое значение, как логограммам в могилах, о которых рассказывала мастер Надзу Тей. Не могла же печать быть заколдованной!

– Давайте я сорву, – предложил он.

– Не смей! – Одуванчик испугалась еще сильнее. – Мы с тобой… мы с тобой последние, кто должен ее трогать!

– Ты как будто и впрямь боишься, – заметила Арона.

– Еще бы! – воскликнула девушка. – Я думала, нас ждет увлекательное приключение… но это совсем не то, чего я хотела. Одно дело притвориться чиновником, но совсем другое – изменить родине!

– Полагаешь, мне неизвестна твоя тайна? – хмыкнула актриса. – Почему, думаешь, мы взяли тебя с собой? Только ты можешь сделать это безнаказанно!

Одуванчик вытаращила глаза.

– Ты… – Ее лицо перекосило от надрывной боли. – Ты не понимаешь. Я не… могу…

– Так, что здесь происходит? – требовательно спросил Кинри у Ароны, заслоняя от нее Одуванчика. – Почему ты ей угрожаешь? Я думал, мы друзья.

Види с Ароной переглянулись. Адвокат вздохнул:

– Одуванчик, ты и правда хочешь продолжать этот спектакль? Мы с Ароной давным-давно выяснили, кто ты такая, и взяли тебя с собой исключительно на такой случай, для защиты Моты.

– И больше никто не знает? – спросила девушка.

Види и Арона помотали головами.

– Никому не рассказывайте, – попросила Одуванчик, бросив выразительный взгляд на Кинри, так что нетрудно было догадаться, что она имеет в виду только его одного.

– Тогда сорви печать! – потребовала Арона. – Если не сорвешь – расскажу!

– Что за тайны? Кто ты такая? – Сердце Кинри бешено заколотилось. Он и представить не мог, что у Одуванчика могут быть более страшные тайны, чем у него самого. – Ничто не изменит моих… чувств…

Девушка со слезами покачала головой.

– Это неправильно, – произнес Мота.

Все повернулись к нему.

– Рона, хватит. – Мота сделал паузу и спокойно продолжил: – Я понимаю, почему ты так поступаешь. Но… любовь – не оправдание для того, чтобы использовать других в корыстных целях. Кинри и Одуванчик встретились с нами, ибо на то была воля богов. Я знаю, что ты искренне считаешь их друзьями; это твоя любовь ко мне ослепляет тебя. Неужели не видишь, как эти двое смотрят друг на друга? Как ты можешь помышлять о том, чтобы ради нас принести в жертву другую влюбленную пару?

– Но они же… – Види вздохнул. – Кинри даже не знает, кто она на самом деле.

– А хоть кто-нибудь из нас знает, кто мы такие? – спросил Мота. – До самой смерти мы стремимся познать свою природу, импровизируем по нечитаемому сценарию, выписанному судьбой на наших душах. Кинри знает девушку лучше, чем можно узнать по имени, званию или титулу; они чувствуют души друг друга. Только ей решать, хранить тайну или раскрыть ее.

Немного поразмыслив, Види кивнул и обратился к Одуванчику:

– Прости. После всех наших совместных испытаний… Словом, мне очень стыдно.

Арона закрыла лицо ладонями. Ее плечи вздрагивали, но актриса не издавала ни звука.

– Это моя миссия, и я должен сам заплатить цену, – глядя на нее, ласково произнес Мота. – Ты всегда это знала.

Арона не ответила, но через некоторое время кивнула.

Кинри с Одуванчиком отошли в сторону. Он обнял ее; девушка плакала, уткнувшись ему в плечо. Он не задавал вопросов, а сама она ничего не говорила.

Мота набрал в грудь побольше воздуха и сорвал первую печать. Услышав звук, Одуванчик сдавленно всхлипнула.

– Это всего лишь сургуч, – успокоил ее Мота. – Мутагэ больше, чем просто логограмма: оно проявляется делами. Пусть императрица Джиа владеет печатью Дара, она не сочиняет истории нашей верности и веры. Я не считаю изменой поиски доказательств мутагэ маршала Мадзоти и поиски истины. А ты?

Одуванчик посмотрела ему в глаза и помотала головой.

Мота отвернулся, развернул свиток с множеством плотно выписанных логографических столбцов и с мольбой посмотрел на Види.

Тот подошел, вытянул палец, чтобы не сбиться, и начал читать вслух.

Арона опустила руки, утерла слезы и тоже подошла поближе.

– Рона, если ты не хочешь… – начал Мота.

– Я хочу, – ответила актриса.

Прижавшись к Моте, она ловила каждое слово Види.

– Будешь слушать? – прошептал Кинри Одуванчику.

– Нет. История маршала Мадзоти подождет. Позволь показать тебе… кое-что иное.

Она отвела Кинри к другому шкафу. Там хранились новые свитки, написанные, вероятно, в течение последних десяти лет, а некоторые даже в текущем году.

– Мы говорили об историях беженцев… об историях льуку… – Одуванчик запнулась.

У Кинри защемило сердце.

«О чем она догадывается? Что ей известно?»

Он с деланой беззаботностью окинул взглядом свитки. Пульс юноши еще участился, когда он осознал, что перед ним.

Протоколы допросов беженцев из Укьу-Тааса.

Почувствовав, что его лучше оставить одного, Одуванчик отошла в сторону.

Кинри начал читать.

В самых свежих записях говорилось о новых зверских преступлениях Кутанрово и ее карательных отрядов. Кинри передернуло, когда он вспомнил о том судьбоносном дне в Киго-Йезу. Учеников заставляли доносить на своих учителей; подростков – как льуку, так и местных уроженцев, и тогатенов – вербовали в карательные отряды в Крифи и других городах, обучая убивать ученых и тех, кого обвинили в измене. Уничтожались местные книги и храмы, осквернялись могилы, детей после казни родителей и других родственников забирали в рабство, людей массово убивали, кастрировали, расчленяли, проламывали им головы, делали калеками, систематически насиловали.

Кинри зажмурился. Оттого что Кутанрово предавала идеалы пэкьу Тенрьо, ему становилось физически плохо; в сердце как будто вонзали нож и проворачивали его там. Кинри обратился к более старым записям, надеясь найти доказательства мирной жизни при Танванаки и Тенрьо, еще до того, как Кутанрово и ее безумные соратники извратили идеалы.

Но увы, и ранние показания беженцев почти ничем не отличались: местное население казнили направо и налево без весомых доказательств вины, целые деревни порабощали за проступки одного жителя, за самозащиту от наро и кулеков людей вырезали сотнями, а пэкьу Тенрьо даже официально провозгласил изнасилования разрешенной военной тактикой.

«Это все ложь! Ложь! – кричал Кинри про себя. – Массово казнили только опасных бунтовщиков! Никого не насиловали! Местные женщины сами шли в наложницы льуку! Им хорошо жилось в Крифи!»

Но тут он вспомнил, как мастер Надзу Тей всегда переводила разговор на другие темы, когда речь заходила о современной истории Укьу-Тааса, и как его собственная мать давала лишь весьма пространные ответы на вопросы о казнях пленников на рыночной площади. А что касается историй о соблазнительных местных наложницах… он ведь лично не встречал ни одну! Все эти счастливые жители Крифи… почему они кланялись ему? Из уважения или из страха?

Кинри вспомнил, каким грустным всегда выглядел император Такэ, выступая на Новый год с торжественной речью, в которой благодарил пэкьу Тенрьо за основание государства Укьу-Тааса. И какой мрачной была Танванаки, глядя на мужа во время этих публичных выступлений.

«Что, если… Кутанрово не исключение? Что, если… настоящие обманщики не беженцы, а император Такэ, Танванаки и… даже моя мать?»

Кинри понял, что должен прочесть еще более ранние свидетельства. Ему было страшно, но остановиться юноша уже не мог.

На нижних полках хранились самые старые показания беженцев, еще с тех времен, когда пэкьу Тенрьо одолел тирана Рагина и основал Укьу-Тааса, родину Кинри.

Его взгляд сразу привлекло одно имя: Дзоми Кидосу, особый советник принцессы Тэры.

Кинри и не знал, что женщина, которой он притворялся, тоже была беженкой из Укьу-Тааса. Дрожащими руками он развернул свиток с ее показаниями.

– Я бы хотел задержать тебя в гостях еще на некоторое время! – крикнул Тенрьо. – Но если тебе действительно пора, то придется мне одному наслаждаться представлением!

Один из гаринафинов вышел вперед и присел рядом с толпой гражданских. Взрослые и дети испуганно попятились, но их лодыжки соединяла цепь, и в результате они только беспорядочной кучей попадали друг на друга.

– Император, прошу тебя, сойди с той лестницы, – проговорил ухмыляющийся Тенрьо.

– Не слушай его! – гаркнул Мюн Сакри. – Лезь! Лезь давай!

Но Куни колебался. Он смотрел на толпу плачущих и стенающих мужчин, женщин, детей и стариков, и его руки и ноги словно бы приросли к трапу.

Тенрьо решительно махнул рукой, наездник на спине гаринафина приложил рупор к основанию шеи скакуна и прокричал команду.

Зверь опустил шею к земле и сомкнул пасть.

– Нет! – воскликнул Куни Гару и, разжав руки, полетел с трапа вниз.

Зверь распахнул пасть, из нее вырвался красный огненный язык и накрыл толпу.

На том месте, где еще мгновение назад отчаянно боролись за жизнь сто человек, теперь остались только сто догорающих погребальных костров. Обугленные, но еще шкворчащие тела сохранили позы, какие занимали в последние секунды жизни: женщина, прижимающая к себе младенца; муж, заслоняющий жену; сын и дочь, пытающиеся закрыть собой мать. Все они теперь обратились в черные трупы[6].

Среди жертв была моя мать.

Простите, я больше не могу писать.

«Это ложь! Ложь!» – мысленно кричал Кинри.

История о том, как пэкьу Тенрьо одолел жестокого бандита-императора Куни Гару, в детстве была одной из его любимых, если не самой любимой. Перед превосходящими силами врага несгибаемый пэкьу-вотан ловко избежал западни, расставленной для него вероломным Куни Гару, и смог, в свою очередь, загнать того в окружение. Затем тиран, спеша унести ноги на воздушном корабле, приказал подручным расчистить путь, спалив огнеметами всех мирных жителей на пути. Это заставило Тенрьо поднять усталых наездников на гаринафинах в последний героический бой и заставить «Величие королей» приземлиться, чтобы Куни Гару ответил за преступления перед собственным народом.

«Показания этой Дзоми Кидосу наверняка лживы! Все рассказы беженцев – выдумки! Хитрая пропаганда дара-рааки!»

Но тут Кинри осознал, что не слышал историю Тенрьо ни от матери, ни от Надзу Тей. Ему рассказывали ее только придворные учителя, талдыча слово в слово одно и то же. В детстве он вновь и вновь упрашивал их повторить эту историю, и они не отказывали.

«Что это за история такая, которая не меняется от рассказчика к рассказчику? Даже шаманские повествовательные танцы по-разному излагают одни и те же события. – У Кинри похолодело на душе. – Не меняется только мертвая история – выдумка, которую требуется постоянно повторять, чтобы ложь не раскрылась».

Истории беженцев о Кутанрово казались правдивыми, потому что Кинри мог сопоставить их с тем, что сам видел в Киго-Йезу. Если он верил в эти истории, то почему не верил показаниям о жизни при Тенрьо? Почему отказывается поверить Дзоми Кидосу?

«Укьу-Тааса никогда не была раем. Кутанрово поступает так, как хотел пэкьу Тенрьо. Моя мать, император Такэ и Танванаки лгут».

Кинри выронил свиток и стиснул ладонями голову, не в силах вынести, что пьеса Моты и Ароны оказалась ближе к истине, чем его собственные представления о героическом пэкьу Тенрьо.

Если бы эти документы, эти истории попали к нему прежде, чем он оказался в Гинпене, до того, как пожил среди народа Дара, до того, как проникся их образом мыслей и полюбил их песни, Кинри отмел бы все как вымысел, как вражескую пропаганду. Но сейчас деваться от правды было некуда. За этими словами крылось нечто не менее безапелляционное, чем танцы шаманов, не менее могучее, чем гаринафины: опыт, единственный убедительный учитель.

Юноша отшатнулся от шкафа, не в силах больше сопротивляться ужасам, с которыми ему пришлось столкнуться.

Внезапно свет погас, все вокруг погрузилось во тьму. В такой непроглядной тьме Кинри еще никогда не бывал. Они находились в пещере, а значит, ни лунный, ни звездный свет не мог сюда пробиться.

Раздались крики. Возгласы. Ругательства понеслись по всей библиотеке. В хаосе было невозможно разобрать, кто что кричал. Кинри тоже инстинктивно заорал, добавив свой голос ко всеобщей какофонии. По полу загремели лестницы, полки и неизвестно что еще. Металл заскрежетал по металлу. Кто-то продолжал вопить, кто-кто кряхтел, кто-то отдавал команды.

Спотыкаясь, крадясь, переползая на четвереньках, Кинри добрался до места, где последний раз видел Одуванчика.

Ослепительный свет вспыхнул так же неожиданно, как и померк, заставив Кинри прищуриться. Он приник к полу и дождался, пока глаза перестанут болеть. Слишком много народу разговаривало одновременно, мешая понять, что происходит. Осторожно выглянув из-за шкафа, юноша понял, что библиотеку заняли военные.

Види лежал на полу, связанный по рукам и ногам.

Мота, непобедимый Мота, тихо стоял на коленях у груды рассыпанных книг, его руки были связаны за спиной, а к горлу какой-то солдат приставил меч. Мота не сводил глаз с Ароны, которую также держали под стражей; другой солдат угрожающе смотрел ей в глаза, а по шее актрисы стекала тонкая струйка крови. Охранники громко задавали вопрос за вопросом, но Мота с Ароной стойко молчали.

«Где же Одуванчик?»

Тут Кинри услышал сквозь шум ее голос – ясный, как пение чижа среди кудахтанья куриц. Быстро осмотревшись, он увидел ее у выхода. Двое солдат держали девушку за руки, а третий пытался связать ей ноги. Одуванчик сердито брыкалась и вырывалась.

– Дайте мне грим стереть! – кричала она. – Вы крепко пожалеете, когда увидите, кто я такая!

Ее взгляд был привычно властным и гордым, но охранники оставались непреклонны.

К Одуванчику подошла женщина в официальной мантии высокопоставленного придворного чиновника. Подняв руку, она что-то проговорила, и шум тут же стих. Женщина стояла спиной к Кинри.

– Отпустите ее! – крикнул юноша.

Чиновница повернулась; дюжина солдат разом бросилась к последнему незваному гостю. Кинри схватил длинный и тяжелый футляр для свитков и бесстрашно ринулся прямо на чиновницу.

Военные замешкались, увидев, что незваный гость, хоть и кричал мужским голосом, оказался женщиной. А спустя миг изумленно остановились, разглядев лицо неизвестной дамы. Они переводили взгляд с Кинри на чиновницу, не понимая, что делать.

Кинри между тем занес футляр, как палицу, и угрожающе зарычал.

Суровая чиновница бесстрашно шагнула ему навстречу. Кинри раскрыл рот для очередной угрозы, но слова застряли у него в горле, когда он отчетливо увидел лицо противницы.

Это было то же самое лицо, что смотрело на Кинри из зеркала Ароны, когда та закончила его гримировать.

Глава 47

Семья

Последний Укус, седьмой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (двадцать два месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Приняв позу мипа рари, Фара сидела в библиотечной нише, служившей кабинетом и спальней Дзоми Кидосу. Вид у нее был дерзкий. Она наконец смыла грим, и секретарь предусмотрительности едва не лишилась чувств, когда увидела, кто перед ней.

Дзоми мерила комнату торопливыми шагами.

– Фара, как ты до этого докатилась?

– Просто хотела немного повеселиться.

– Повеселиться?! Это же один из самых защищенных объектов во всем Дара. А ты решила как ни в чем не бывало провести сюда шпионов…

– Они не шпионы! Это простые люди, которым хочется знать правду.

– Какая же ты наивная! Посмотри, как тщательно они все спланировали! Даже моего двойника нашли. Похоже это на праздное любопытство?

– Я ничего не говорила про праздное любопытство. У них есть вполне конкретная цель!

– Ну да. Они знали, кто ты? Угрожали тебе?

– Нет… Да… То есть… тут все не так просто.

Дзоми тяжело вздохнула:

– О, разумеется, непросто, я в этом даже не сомневаюсь. Поверить не могу, что Айя столько времени покрывала тебя…

– Айя вообще ничего не знает! Не впутывай ее в это!

– Когда вернешься в Пан, надолго засядешь во дворце. Может, я даже попрошу императрицу из комнаты тебя не выпускать…

– О Рата-тика! – Из глаз Фары брызнули слезы. – Если бы… если бы ты только видела…

Дзоми снова вздохнула. Даже очевидные попытки манипуляции работали. Юная принцесса весьма напоминала Тэру в том же возрасте.

– Хватит ныть! И сестру свою, пожалуйста, сюда не приплетай. Пойду допрошу твоих так называемых друзей и выясню, чего им надо. Молись, чтобы они не оказались шпионами льуку.

Дзоми уже почти развернулась, но ужас, промелькнувший на лице Фары, заставил ее остановиться.

«Да нет, быть такого не может».

Внутри у нее все похолодело.

– Фара, а ну-ка посмотри мне в глаза.

Девушка подчинилась.

– Ты что-то скрываешь?

Фара помотала головой.

– Государственная измена карается смертью, – медленно проговорила Дзоми, подчеркивая каждое слово. – Даже если ты принцесса. Понимаешь? Это не игрушки.

Девушка отвела взгляд.

– Старуха? Или громила?.. – Дзоми перечисляла пленников одного за другим, следя за реакцией Фары.

Та с заметным раздражением отворачивалась и что-то бормотала себе под нос.

– Похожий на меня парень?

Раздражение Фары никуда не делось. Она как будто рефлекторно сглотнула. Дзоми прищурила глаза.

– Сиди здесь, – велела она. – Разберусь с тобой, когда выбью из него правду.

Секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, которой было поручено защищать Дара от шпионов льуку, холодно смотрела на юношу, удерживаемого на коленях двумя стражниками.

Этот необъяснимо похожий на нее парень наверняка и был ключом к разгадке.

Его сообщники в общих чертах рассказали, чем в последние месяцы занималась «Цветочная банда расширенном составе». Дзоми было очевидно, что это вовсе не члены банды использовали в своих интересах парня, как они считали, а наоборот, он использовал их, чтобы втереться в доверие к Фаре и выведать секреты инженерии Дара. Столь коварный и глубоко спланированный обман заслуживал восхищения, а то, что он не просто соблазнил Фару, но также – судя по реакции девушки – выдал ей свою связь с льуку – свидетельствовало о храбрости, граничащей с безрассудством. Но этот риск себя оправдал.

Его документы предсказуемо оказались подделкой, как и ожидалось от шпиона льуку. Но хуже всего было то, что его знание истории льуку и очевидная симпатия их идеям – подчеркнутая в ходе третьего кулинарного поединка между «Великолепной вазой» и «Сокровищницей» – заставили Дзоми подозревать, что юноша этот не простой аноджити из Неосвобожденного Дара, а хорошо подготовленный агент льуку.

«Почему он так свободно владеет нашим языком? Откуда столько знает о наших традициях и истории? Если у Танванаки много таких шпионов, как мне их изловить?»

Дзоми вновь вспомнила, как испугалась Фара.

«Юная принцесса неопытна, но весьма сообразительна… Интересно, он сам рассказал ей, что является урожденным льуку, или она догадалась? В любом случае Фара проявила редкостное безрассудство!»

Так или иначе, происшествие сие было самым серьезным за все время пребывания Дзоми в должности секретаря предусмотрительности. А выбранная шпионом маскировка казалась ей просто возмутительной; все равно что намеренный плевок в лицо.

Но она не смогла прочесть в лице молодого человека надменного коварства: лишь испуг и смятение.

– Почему вы так выглядите? – пробормотал он.

Дзоми хотелось задать ему тот же вопрос. Даже без грима внешнее сходство между ними невозможно было игнорировать. Одна мысль о том, что боги создали какого-то льуку настолько похожим на нее, раздражала женщину.

– Как тебя зовут? – бесстрастно осведомилась Дзоми.

– Кинри Рито, – ответил пленник.

– Врешь. Откуда ты?

– Беженец с острова Руи.

– Опять врешь. Может, ты действительно из Неосвобожденного Дара, но явно не беженец, – возразила Дзоми. – В лагерях не было зарегистрировано никого с твоим именем, и о твоих якобы родителях тоже никто не слышал. Ты шпион льуку.

Парень вздрогнул, но отрицать не стал.

– Каково твое задание?

– Хотел бы я и сам это знать, – горько усмехнулся он.

– Что это значит?

Юноша закрыл глаза и отвернулся.

Дзоми вздохнула. Жаль, что она не поймала его раньше. При императрице Джиа пытки и коллективные наказания постепенно отменялись и выводились из сферы полномочий министра правосудия и секретаря предусмотрительности. Методы ведения допросов, благодаря которым «предусмотрительные» когда-то приобрели дурную славу по всем Островам, теперь больше не применялись. Если бы кто-нибудь из ее подчиненных задержал этого типа несколько лет назад, все необходимые показания давно были бы уже получены.

«Ничего, – подумала Дзоми. – Пытки ненадежны и не всегда эффективны. Рыбу можно взвесить разными способами».

Она осмотрела предметы, конфискованные у юноши. Вещей при нем оказалось немного: несколько монет в тряпичном кошельке, несколько кусочков отполированной кости – один, очевидно, должен был стать заколкой для волос в форме цветка одуванчика, – шелковый платок со слащавым посланием, написанным рукой Фары, и черепаший панцирь с гравировкой в стиле степных племен.

Панцирь-то и привлек внимание Дзоми. Такие предметы ручной работы льуку были крайне редки в Дара; за ними гонялись коллекционеры и контрабандисты, и сама она не раз находила их среди пиратских грузов. Послания на черепашьих панцирях отправляла Дзоми и ее возлюбленная Тэра из-за Стены Бурь.

Но на панцире, обнаруженном у Кинри, оказалось изображение не трехногого куникина, а карты Дара. Секретарь предусмотрительности растерянно покачала головой.

«Возможно, это указания, куда следует направляться шпиону, когда он прибудет в центральный Дара?»

Она перевернула панцирь и посмотрела на брюшную пластину.

Время как будто остановилось: глазам Дзоми явилось невероятное.

Семейный портрет: отец, мать, двое сыновей и младенец. Их одежда, которую носили рыбаки на острове Дасу, была знакома Дзоми с детства. Фигуры были схематичными, без особых отличительных признаков, за исключением женщины и младенца. Женщина держала в руках весы с рыбой, а младенец был завернут в одеяльце с изображением котенка.

Женщина взвешивала рыбу.

Дзоми снова перевернула панцирь и осмотрела карту. Действительно, на побережье Дасу, на месте ее родной деревни, стояла точка.

Но как такое возможно? На панцире был запечатлен их семейный портрет вскоре после ее рождения. Мама всегда использовала выражение «взвешивать рыбу» как метафору познания мира, а саму Дзоми в детстве звали Мими, потому что малышка причмокивала и сосала молоко в точности как котенок.

– Это же моя семья, – прохрипела она. – Откуда у тебя… – Панцирь выпал у нее из рук, с грохотом ударившись о стол.

– Секретарь Кидосу!

– Что с вами?

– Врача!

Пока помощники суетились вокруг, Дзоми встретилась глазами с юношей, и на лицах у обоих возникло одинаковое потрясенное выражение. Им вдруг открылась невероятная истина.

На обмен историями ушло много времени.

В конце концов Кинри и Дзоми были вынуждены принять правду: они были братом и сестрой, вотан-са-тааса, детьми Оги Кидосу, родившимися по разные стороны океана.

Дзоми было тридцать два, а Кинри – девятнадцать. Всего тринадцать лет разницы, но ощущались они как целая вечность.

– Старый Ога столько лет жил вместе с нами, но никто так и не сказал мне, что он мой отец, – задумчиво, с грустью проговорил Кинри.

– Может, он и сам этого не знал, – ответила Дзоми.

Кинри вспомнил, что мать всегда туманно отвечала на вопросы о его отце. Вспомнил он и о том, какой непостоянной она была в отношении Оги. То ласковой, то нетерпеливой и требовательной. Кинри понимал, почему мама так себя вела – только так можно было усмирить ее враждующих мужей. Дать надежду, что любой из них мог быть отцом Кинри, но при этом навсегда оставить эту надежду иллюзорной.

Гозтан повезло, что Ога был с острова Дасу, где народ более светлокожий, чем в остальном Дара. Благодаря этому Кинри принимали за чистокровного льуку. Кинри также сообразил, почему его мать, разрывавшаяся между идеями пэкьу-вотана, желавшей мирно впустить местных в общество льуку, и реальностью Тенрьо, видевшего для коренных жителей лишь два пути – рабство и смерть, колебалась и хранила личность отца Кинри в секрете даже от него самого и от Оги.

– Каким он был? – спросила Дзоми. – Я ведь совсем не знала отца, мы вновь встретились лишь незадолго до его смерти.

Кинри поделился с Дзоми воспоминаниями об Оге. Поведал ей, как старик рассказывал ему истории о героях Дара и пел песни об утраченной родине, как он тосковал по семье: по сыновьям, ушедшим воевать за Ксану и не вернувшимся обратно, по дочери, родившейся лишь за несколько дней до того, как он надолго покинул родину, по жене, чьи заботы и страдания Ога хотел, но не мог разделить.

– Но почему же отец… – Дзоми не смогла договорить. – И как ты… – Женщина умолкла.

Кинри понимал, что она хочет спросить, но ответа у него не было. Он был слишком мал, чтобы знать, как часто Гозтан и Ога спали вместе, и уж тем более понятия не имел, какой была их связь – основанной на взаимной любви и привязанности или же недобровольной, насильственной. После прочтения показаний беженцев улыбки наложниц из Крифи больше не казались ему такими уж счастливыми. Могла ли вообще существовать любовь между льуку и дара, когда разница в их силе была так велика, а перевоспоминания двух народов столь сложны и запутанны?

Перед глазами невольно встало лицо Одуванчика, но Кинри решительно отогнал это видение.

Он еще не был готов рассказать, как на самом деле попал в Гинпен.

– Я и подумать не мог, что у меня есть сестра, – проговорил Кинри, потому что больше сказать ему было нечего.

Он совершенно не знал эту женщину, но видел в ней свои черты: линию подбородка, наклон лба, сосредоточенный взгляд при обдумывании. Его тянуло к ней – она ведь была ему родней – но в то же время Дзоми его пугала.

– А я и вообразить не могла, что у меня есть еще один брат, – произнесла Дзоми. – Представляю, как ты натерпелся в Неосвобожденном Дара!

Со слезами на глазах они обнялись.

Сколько боли и страданий обрушилось на их семью из-за прихотей Мапидэрэ и чрезмерных амбиций Тенрьо.

– Рада, что ты смог рассказать мне кое-что о жизни отца, – промолвила наконец Дзоми. – Уверена, он сейчас улыбается нам с другого берега Реки-по-которой-ничего-не-плавает.

Юноша кивнул, несмотря на царившее в душе смятение. Дзоми жалела его, но действительно ли он страдал, будучи таном-тааса льуку? Прежде Кинри всегда считал себя потомком завоевателей; теперь ему открылось, что он был тогатеном, что в его жилах также текла кровь дара. Должно ли это изменить его отношение к пережитому?

Он сообразил, что до сих пор не спросил Дзоми об Аки, жене Оги с острова Дасу, а Дзоми не спрашивала его о Гозтан. Хотя они были братом и сестрой, между ними стояла стена, которая, как опасался Кинри, могла оказаться непроницаемой, словно Стена Бурь.

– Что это за место? – осведомился молодой человек, обведя рукой шкафы, ограничивающие нишу.

Он задал этот вопрос не столько потому, что интересовался ответом, но просто не желая, чтобы повисла неловкая тишина. Ему требовалось больше времени, чтобы уложить в голове все многочисленные откровения Последнего Укуса.

– Я прихожу сюда думать, – пояснила Дзоми. Ее взгляд смягчился, перемещаясь от предмета к предмету. – Моя работа в Пане весьма тяжелая и гнетущая. Здесь, в Последнем Укусе, мое убежище. Эти предметы успокаивают, напоминая о людях, которых я люблю и которые любят меня.

– Расскажи о них, – попросил Кинри.

«Любовь» и «Дзоми Кидосу» плохо увязывались у него в голове. В официальных досье придворных историков Крифи эта женщина именовалась опасной колдуньей, чей изощренный ум требовалось одолеть находчивой Танванаки, чтобы защитить райский уголок – Укьу-Тааса. От этого ложного мифа не получалось отвязаться за одну ночь.

– Этот свиток я получила от учителя. – Дзоми погладила шелковый свиток с детскими копиями логограмм. – Он обучал меня литературе и философии, но главный его урок… – она дотронулась до связки палочек рядом со свитком, – заключается в том, что жизненный путь вовсе не предопределен стартовой точкой, куда тебя поместили боги. Я сама выбираю маршрут.

– У меня тоже была наставница в Укьу-Та… на острове Руи.

– Была?

– Пэкьу Вадьу казнила ее… по ложному обвинению в измене.

– По ложному обвинению? – Дзоми как-то странно посмотрела на него.

Кинри не знал, как лучше объяснить ей, что именно произошло. Безусловно, Надзу Тей не была верной сторонницей Танванаки, но она приняла владычество льуку и не оспаривала его до самого конца. Он понял, что пассивность наставницы и ее признание завоеваний льуку принизит ее в глазах сестры.

– Она была настоящей ученой, – промямлил юноша, как будто это все объясняло.

Дзоми ждала. А когда стало ясно, что продолжать Кинри не собирается, она жестко произнесла:

– Танванаки – дочь своего отца. – Как будто это все объясняло.

«Мы не можем в открытую поговорить даже о близких людях», – подумал Кинри, и от такой догадки у него перехватило дух.

– Наставница учила меня видеть красоту культуры Дара, – поспешно произнес он, чтобы скрыть правду, – и читать между строк рассказы танов и придворных историков.

– Хороший учитель формирует наш разум в той же мере, как родители формируют наше тело, – с почтением сказала Дзоми. – Как ее звали?

Кинри ответил.

– Это имя мне знакомо, – кивнула Дзоми. – Оно увековечено в Зале мутагэ. По правде говоря, по послужному списку Надзу Тей нельзя было сделать вывод, что она достойна этого. Потом расскажешь, как доблестно она сопротивлялась льуку, чтобы мы могли по всем правилам почтить ее память на грядущем Празднике ухода за гробницами.

Казалось, нет темы, на которую можно поговорить, не сталкиваясь с невидимыми стенами. Но Кинри решил предпринять еще одну попытку.

– Откуда они? – спросил он, указывая на черепашьи панцири на полке. – Почему на них знак гаринафина? А вот эти откуда? – Юноша указал на чашки на столе. – Почему у них тот же рисунок?

– Это чайный набор из харчевни «Трехногий кувшин». – Лицо Дзоми тронула улыбка, мягкая и тоскливая.

Кинри кивнул. Это совпадало с версией Ароны.

– В этой харчевне я встретила свою любимую, – сказала Дзоми, – и там же мы провели особенную ночь.

– Где она теперь?

– Стала невестой другого. – Лицо Дзоми вуалью накрыла тень меланхолии.

– Печально слышать, – ответил Кинри. Ему хотелось подобрать слова утешения. – Но сердце разбивается и исцеляется вновь, подобно тому, как морской прилив приходит и уходит. – Даже ему самому эта метафора показалась насквозь фальшивой.

– Ты говоришь как престарелая сваха. – Дзоми улыбнулась, несмотря на грусть. – Откуда тебе в твоем возрасте знать о разбитых сердцах?

Кинри покраснел и отвернулся. Женщина вдруг сообразила, что к чему, и пристально уставилась на него.

– В любом случае все не так просто, как ты подумал. – Дзоми перевела дух. – Она бросила меня не оттого, что разлюбила; она отправилась за Стену Бурь во имя великих свершений.

– За Стену Бурь? – опешил Кинри. – То есть она…

– Да, – с гордостью подтвердила Дзоми. – Мой учитель Луан Цзиаджи был первым из дара, кто прошел Стену Бурь с определенной целью, а моя возлюбленная, наследная принцесса Тэра, стала первой женщиной, кто сделал это. – Дзоми оглянулась на портрет, висящий за спиной.

Кинри тоже посмотрел на портрет похожей на Одуванчика молодой дамы, и смутные, пугающие догадки возникли в его голове. Он всячески старался не думать о том, к чему могут привести подобные домыслы, но это было все равно что закрыть глаза перед надвигающимся на тебя девятым валом.

«Нет, это невозможно. Не верю».

– И ты не отправилась с ней? – прохрипел Кинри, пытаясь отвлечься.

– Нет. Я осталась, чтобы воплотить в жизнь другие мечты.

– Эти мечты важнее любимого человека?

Кинри дотронулся до нагрудного кармана, где теперь надежно хранился ранее конфискованный у него платок. Он и помыслить не мог о расставании… если только Одуванчика не смутит, что он наполовину льуку, если только она не… Кинри даже думать о таком не хотел.

Дзоми вздохнула:

– Наверное, поэты назвали бы нашу любовь «трагедией амбиций и тщеславия», ведь в поэзии любовь ставят превыше всего. Но мы с Тэрой понимаем, что в мире существуют и другие достойные идеалы, а разлука еще не означает конец любви.

Кинри задумался, действительно ли Дзоми верила в это или просто таким образом утешала себя. Он знал, что принцесса Тэра погибла, пытаясь преодолеть Стену Бурь: это было общеизвестно.

– Потом я выкупила чайный набор у владельцев, чтобы он напоминал мне о ней, – продолжила Дзоми после небольшой паузы. – Не додумалась попросить что-нибудь на память у самой Тэры.

– Может, ты ничего не попросила, потому что не верила, что она уплывает навсегда, – произнес Кинри, думая о том, что тоже не взял ничего на память у мастера Надзу Тей.

– Может быть, – ответила Дзоми, – но боги оказались милостивы. Она не уплыла навсегда.

– Что?

– Хотя Тэра сейчас по другую сторону Стены Бурь, она не пересекла Реку-по-которой-ничего-не-плавает. – Дзоми указала на черепашьи панцири. – Они приплыли из Укьу и Гондэ, и я знаю, что их прислала Тэра, потому что куникин – наш особый знак.

Новость о том, что принцесса Тэра не погибла, а смогла проникнуть в Укьу, стала для Кинри новым потрясением. Кажется, теперь уже ничто не могло его удивить. Он невольно напрягся, как гусеница тасэ-теки, когда гриб проникает в ее тело, и смутно задумался, попадались ли такие панцири Танванаки и его матери, а если да – догадались ли они об их истинном значении.

– Принцесса весьма находчива, – сказала Дзоми. – Думаю, она сделала гравировки на панцирях десятков, а то и сотен черепах и отправила их по великому ветровому течению, надеясь, что хотя бы несколько проплывут сквозь Стену Бурь. При этом она намеренно оставляла двусмысленные послания, чтобы льуку ни о чем не догадались. Только я знаю, почему на панцирях изображен трехногий кувшин.

Кинри гадал, что подумала бы об этих символах Танванаки. Приняла бы изображение гаринафина за крик о помощи от льуку из Укьу? Или сочла бы их сигналом о прибытии флотилии с подкреплением?

Юношу терзало беспокойство. Дзоми делилась с ним государственными тайнами, информацией, в которой отчаянно нуждались его мать и пэкьу. То, что Дзоми свободно об этом рассказывала, как сестра брату, означало, что она убеждена в его верности, считает Кинри одним из дара. Она верила в силу кровных уз, не сомневалась в его лояльности. Но разделял ли он сам эти чувства?

Что будет с ним, если он не захочет стать дара, подданным Трона Одуванчика? Что сделает секретарь предусмотрительности, если он откажется принять ее сторону?

– Я была бы не прочь и этот тоже добавить в коллекцию. – Дзоми взяла панцирь, на котором Ога выгравировал свою семью и карту Дара. – Если хочешь, эта комната будет и твоим убежищем, полным любви. – В голосе ее слышались нотки тоски по близким, по домашнему очагу и семейному покою.

Кинри тупо смотрел, как Дзоми кладет его панцирь рядом с посланиями принцессы Тэры. Он не знал, что делать. Его на семейном портрете Оги не было, а Дзоми была – значит ли это, что у нее больше прав на панцирь? В то же время этот панцирь был последним подарком матери, и Кинри хотел всегда держать его у сердца, рядом с платком Одуванчика.

– Когда наберешься сил, я отвезу тебя к императрице и императору. Их наверняка обрадуют любые сведения о льуку.

Неужели он и вправду отправится к Джиа и выложит все, что знает о льуку? Неужели предаст пэкьу и родную мать? А как же особая миссия, возложенная на него Гозтан и Танванаки?

– Я бы не хотел пока расставаться с панцирем, – прохрипел юноша.

Дзоми удивленно посмотрела на него, но быстро успокоилась.

– Конечно. Ты только что узнал, что Ога твой отец. Естественно, что тебе хочется подержать его у себя.

Она вернула панцирь, и Кинри принял его без возражений.

– Я хочу побыть один, – сказал он. – Может, немного почитаю.

Дзоми понимающе кивнула.

– Я еще не услышала, как ты спасся из лап своей жестокой матери и коварной Танванаки, но вижу, что это тяжелая, полная потрясений и страданий история. Ничего, время вылечит твое израненное сердце, – произнесла она с гордостью, как будто уже воображала бравое бегство Кинри от льуку. – Помни, что ты уже продемонстрировал завидную храбрость, приплыв сюда. Здесь они до тебя не доберутся…

– А можно мне… – перебил Кинри невыносимый поток сознания собеседницы, – увидеться с Одуванчиком?

– Так вот, значит, как она назвалась? – Дзоми усмехнулась. – Да уж, боги те еще шутники… надо же, свели вас вместе. – Женщина покачала головой и вмиг стала серьезна. – Ты правда не знаешь, кто она такая?

Кинри помотал головой.

«Неизбежного не избежать».

– А твои чувства искренни?

Он кивнул сильнее, чем в ответ на любое другое верное утверждение.

Последняя тень сомнений сошла с лица Дзоми.

– Девушка, за которой ты ухаживаешь, – Фара, дочь покойного императора Рагина, принцесса Дома Одуванчика. Она… отважна и свободолюбива, но доставляет близким немало хлопот. Не сомневаюсь, Фара обрадуется, узнав, что ты на самом деле не льуку. Подозреваю, она сильно из-за этого переживает.

Когда Дзоми ушла, Кинри еще долго сидел в нише, держа в одной руке черепаховый панцирь, а в другой – платок, и не двигался, словно коралловый риф под бесконечными ударами волн неожиданных откровений.

В последующие дни Дзоми с пристрастием допросила остальных участников Цветочной банды. Хотя принцесса Фара готова была поручиться за них головой, Дзоми им не доверяла. Однако, узнав, что эти люди вовсе не были обмануты шпионом льуку, а подружились с ее братом и помогли ему, секретарь предусмотрительности смягчилась.

Выяснив в мельчайших подробностях историю противостояния «Великолепной вазы» и «Сокровищницы», она увидела участников банды в ином свете. Ими двигало любопытство, мало отличающееся от стремления к знаниям, которое испытывала дочь простого рыбака с острова Дасу.

– Секретарь Кидосу, – обратилась к ней Рати Йера, – теперь, когда вам известно, что Тифан Хуто – изменник, связавшийся с пиратами, чтобы похищать для льуку инженеров и талантливых ремесленников, не могли бы вы отправить солдат освободить семью Модзо Му? Боюсь, что…

Дзоми жестом остановила ее:

– Не волнуйтесь. Я только что получила донесение об успешной операции против пиратов. Наши люди устроили облаву в порту Тифана на Яйцах Шелкопряда и освободили множество заложников. Семья вашей подруги наверняка среди них.

– Я верила в Айю! – Фара радостно захлопала в ладоши.

– Так… И много у вас с ней еще секретов? – Дзоми вскинула бровь. – Теперь я точно глаз с тебя не спущу.

Она попросила Фару, Рати Йеру, Види Тукру, Арону Тарэ и Моту Кифи объяснить принципы их изобретений, трюков и представлений, пользуясь моделями для особо сложных элементов.

Фара с радостью поделилась с Дзоми своими достижениями, а всем прочим, пусть они и не были уверены в истинных намерениях секретаря предусмотрительности, пришлось подчиниться. Одна лишь Рати упорно отказывалась раскрыть устройство самоходной тележки, и Дзоми, знакомая с традициями уличных фокусников, не настаивала.

Изучение чудесных устройств доставило ей огромное удовольствие. Дзоми уже так долго была окружена оглушительным шумом постоянно передвигающихся из положения в положение рычагов власти и пронзительным скрежетом шестеренок тайных замыслов, шпионских и контршпионских планов, что почти успела забыть, насколько мила ее сердцу чистая, успокаивающая поэзия инженерии – первый язык, выученный ею у Луана Цзиаджи, любимого учителя.

– Все ваши изобретения весьма искусны, но обучаемые тележки, хотя мне и неведомо их устройство, – отдельный разговор, – сказала Дзоми. – Вы отдаете себе отчет в том, что сделали?

– Мы… выиграли соревнование? – робко предположила Рати Йера.

Она все еще стеснялась свободно говорить в присутствии одной из самых влиятельных чиновниц империи, женщины, которая вдобавок была еще и великим изобретателем, и мысль о том, что простая райе может послужить властям не только тяжелым изнурительным трудом, не укладывалась в голове у пожилой дамы.

– Нет! – усмехнулась Дзоми. – Точнее, вы, безусловно, его выиграли, но я сейчас толкую не об этом. Вы изобрели способ записывать и воспроизводить точную последовательность действий.

Разнообразные идеи так и роились у нее в голове. Обучаемые машины, повторяющие действия специалистов, могли изменить подход к любой работе в Дара.

– На кухне у вас были устройства, копирующие движения повара, – продолжила Дзоми. – В ресторане ваши механизмы следовали изначально заложенному маршруту. А могли бы вы совместить два принципа, чтобы кухонные машины готовили сами, без помощи повара?

– В теории – да. – Рати задумалась. – Но тут нужны предельная точность и серьезные усовершенствования. Придется много экспериментировать и пробовать…

– Я не прошу вас сделать это прямо сейчас, но лишь интересуюсь, возможно ли такое в принципе. – Дзоми возбужденно повысила голос. – Предположим, что мы найдем инженерные решения. Тогда можно будет взять блюдо, прежде требовавшее участия опытного повара, обладающего особыми навыками и чутьем, и составить инструкцию: разложить его приготовление на точную последовательность операций, исполняемых десятком устройств, что позволит стократно увеличить производство.

Рати по-прежнему сомневалась, но ее глаза тоже загорелись от предвкушения стольких возможностей.

– А ведь таким образом можно будет много чего делать. Вышивать сложные узоры, расписывать и покрывать глазурью фарфоровые изделия…

– Ковать железо и сталь, – продолжила Дзоми, – изготавливать кольца и чешую для доспехов, перевозить грузы через пустоши…

«Я хочу, чтобы ты подобрала для меня талантливых мужчин и женщин», – вспомнилась ей просьба младшего брата Тэры.

Секретарь предусмотрительности резко остановилась. Неужели по чистой случайности она нашла тех самых людей, что нужны Фиро?

Письмо Фиро доставило ей немало забот. Дзоми сочувствовала юному императору, поставленному в безвыходное положение, и хотела, чтобы императрица перестала сюсюкать с льуку, но просьбы Фиро граничили с государственной изменой. Дзоми просто не могла их выполнить. Логика Джиа была безупречна: ее система работала, Дара при ней процветал, как никогда прежде. Талантливые специалисты должны были служить трону, а не частной армии, созданной этому трону в противовес, пусть и ради достижения справедливой цели. Поэтому Дзоми отогнала навязчивые мысли. И сказала:

– Мой учитель Луан Цзиаджи сравнивал инженерию с поэзией. Ваши достижения олицетворяют совершенно новую веху механической поэзии. Технология, позволяющая записывать движения мастера и в точности воспроизводить их, сравнима с изобретением письменности для записи мимолетных слов и ничуть не менее важна!

– Никогда не думала, что это нечто… столь грандиозное. – От захватывающих фантазий Дзоми у Рати Йеры голова пошла кругом. – Мы простые люди, испытывающие неодолимую тягу к знаниям.

Обуреваемая идеями, Дзоми поочередно обсудила с каждым членом банды их изобретения: юридические и сыщицкие уловки Види, позволявшие бедным получить защиту от богатых; представления Ароны и Моты, которые одновременно развлекали и просвещали, сродни искусству консорта Рисаны; механические чудеса Рати, шедшие в ногу с творениями академий, но при этом выходящие за рамки привычных технологий.

Помимо разведки и контрразведки, обязанностью секретаря предусмотрительности было выявление талантливых людей и привлечение их на службу Дому Одуванчика и народу Дара. Осознав, что только счастливый случай свел ее с Цветочной бандой, Дзоми испытывала одновременно радость и негодование.

– Вам всем следует работать в Императорской академии или лаборатории либо в государственном суде! – восклицала она. – Почему такие талантливые люди скрываются, будто жемчужины на дне морском?

– Предлагаете нам сдать имперские экзамены? – парировала Арона.

Дзоми подумала, что догадывается, по какой причине актриса не хочет этого. И пояснила:

– Теперь на экзамене больше не требуется знать логограммы. Вы можете писать буквами зиндари…

– Это еще что за домыслы?! – краснея, возмутилась Арона. – Секретарь Кидосу, да будет вам известно, что я прекрасно умею читать и писать, а о древнем театре знаю побольше ваших фироа. Меня просто не волнуют слова мудрецов.

– А я получил ранг токо давиджи, – добавил Види. – Но у меня нет ни малейшего желания продвигаться выше. Скучно писать сочинения, полные воды. Лучше применять писчий нож и острый язык на практике, помогая клиентам.

– Если вам не нравится формат экзаменов, – не унималась Дзоми, – мы можем его изменить. Вносите свои предложения! Хотя мне больше не позволено вмешиваться в экзаменационный процесс, могу передать ваши идеи ответственным за это людям. Вместо сочинений на общие темы можно, например, проверять познания в конкретных науках, таких как математика или механика. Либо же писать о своих увлечениях и реальных проблемах, решенных вами…

– Мне это не поможет, – пробормотала Рати Йера. – Я вообще никак писать не умею.

– Тогда придумаем, как вам продемонстрировать свои практические навыки конструирования…

Види решительно помотал головой:

– Достопочтенная секретарь Кидосу, вы совершенно нас не слышите. Нас не интересуют экзамены, потому что мы не считаем государственную службу величайшей целью жизни.

Арона, Мота и Рати согласно закивали.

– Как вы можете такое говорить?! – воскликнула Дзоми. – Талант дается богами, нельзя растрачивать его в безвестности.

– Вам кажется, что мы впустую проживаем свою жизнь, – сказал Види, – но мы с этим не согласны. Свобода доставляет больше радости, чем слава и богатство.

Дзоми опешила. Она и подумать не могла, что главное стремление всякого ученого – быть признанным и полезным двору – пустой звук для этих диких самобытных талантов.

Она обратилась к Рати, которую хотела заполучить к себе на службу прежде всего, и попробовала другой подход.

– Вы говорите о любви к знаниям. Разве вам не понравилось бы работать в имперской лаборатории – такой, как эта, – где есть доступ к любым материалам и инструментам, иначе недоступным? Где вас будут постоянно вдохновлять беседы с коллегами, в полной мере разделяющими вашу тягу к познанию? Где ваши исследования смогут изменить жизнь миллионов человек?

Рати вспомнила разговор с Кисли Пэро и невероятную энергию, исходящую от громадных банок Огэ в лаборатории. Внутри нее шелохнулось некое прежде незнакомое стремление.

Но затем пожилая женщина погрустнела.

– Скажите… а как, по-вашему, кашима и фироа примут неграмотную райе?

Дзоми молчала. Она прекрасно могла представить, с каким презрением отнесутся к Рати гордые своей эрудицией ученые, считающие народных умельцев недостойными внимания. Неужели все-таки невозможно найти применение талантам абсолютно всех одаренных людей, невзирая на их происхождение, общественный статус и познания в классике ано?

– К тому же за поклон трону придется платить, – продолжила Рати. – Я больше не смогу работать над тем, над чем хочу сама, изучать маршруты вне поля зрения других. Любопытство перестанет быть моим единственным хозяином.

– Не всеми людьми движут амбиции, – сказала Арона. – Мы не желаем быть воздушными змеями, пляшущими в потоках власти, и взмывать высоко лишь по прихоти того, кто держит веревочку. Види говорил о свободе, а свобода лететь куда вздумается, быть принятым таким, какой ты есть, ценнее золота и титулов.

– А кое-кто из нас хочет добиваться перемен, оставаясь в стороне от Двора Одуванчика, потому что всегда будут вещи, которые нельзя изменить, находясь в рамках учреждений, где сконцентрирована власть, – добавил Види. – Поточники, например, призывают следовать примеру ручьев. Не всю воду следует черпать ведрами и выливать на поля или собирать водяным колесом.

– То есть вы решительно против моего предложения? – жестко спросила Дзоми. Она не могла смириться с тем, что потенциал этих одаренных людей останется не реализован. Императрица выработала целую систему, идущую на благо интересам народа Дара. Признанный талант следует поощрять, приручать и направлять в нужное русло. Придется заставить этих строптивцев стать частью системы, посадить их в ведра и на водяные колеса. – Не хотите служить Дому Одуванчика?

Все участники банды дружно помотали головой.

– Ну что ж… Тогда позвольте напомнить, что вы натворили, – низким бесстрастным голосом произнесла Дзоми Кидосу. Именно так, по ее мнению, должен был говорить секретарь предусмотрительности. – Вы неоднократно притворялись имперскими чиновниками, под ложным предлогом проникли в закрытое исследовательское учреждение, сломали печать Трона Одуванчика, тем самым осквернив изображение правителя. Любое из этих преступлений может рассматриваться как государственная измена и караться смертной казнью.

Удивленные столь резкой переменой настроения, все участники Цветочной банды дружно уставились на нее.

– Вы нам… угрожаете? – спросил Види.

– Вам же известно, что мы не шпионы, – промолвила Арона. – Настоящим изменником был Тифан Хуто, а мы помогли его поймать.

– И престолу Одуванчика мы вовсе не угрожаем, – добавила Рати. – Мы проникли сюда из любопытства, из любви к правде и знаниям.

– Я просто перечисляю варианты. – Дзоми вскинула руку. – Либо вы служите Дому Одуванчика, либо идете под суд как государственные изменники. Иного выбора нет.

Види, Арона и Рати возмущенно переглянулись, но никто из них не успел подать голос, ибо вперед выступил прежде хранивший молчание Мота.

– Секретарь Кидосу, почему вы так поступаете? – спросил он. – Льуку похищают талантливых людей, заставляя тех насильно работать на убийц и поработителей. Даже если ваши цели благороднее, разве вы сами не уподобляетесь льуку, угрозами тюрьмы и казни принуждая нас служить трону?

– Я… – Дзоми вытаращила глаза. – Это не так… Да как вы смеете…

– Я прочитал протокол суда над маршалом Гин Мадзоти. Однажды и вас тоже заставили против воли выступить на стороне власти. Чьему примеру вы хотите следовать: императрицы или маршала?

Это заявление, подобно молнии, поразило Дзоми. Она отшатнулась и беззвучно зашевелила губами в тщетных поисках слов в свою защиту.

В конце концов она выбежала из комнаты, так ничего и не сказав.

Фара пришла навестить Кинри.

Дзоми выделила ему для временного жилья пустой кабинет. Кинри позволялось гулять по комплексу, но запрещалось покидать его. Он не был пленником, однако стражники за ним приглядывали.

Фара нашла его в библиотеке за разглядыванием книг. К чтению настроение юноши, очевидно, не располагало.

– У меня хорошие новости, – выпалила она с ходу.

Заговорить о том, о чем хотелось, было трудно, поэтому Фара решила сперва сообщить, что ее подруга Айя Мадзоти спасла семью Модзо Му, всех пиратов изловили, магистрат Дзуда освободил похищенных механиков из подземелий Тифана Хуто, а самого Тифана судят за измену…

– Ты ведь поняла, что я не дара, – перебил ее Кинри.

Фара молча кивнула:

– Ты не смог бы рассказывать свои истории с такой любовью… если бы не был льуку. Арона и Види точно так же догадались, кто я такая: сколько бы я ни скрывала свою личность, мои рассказы выдали меня.

«Неужели о человеке можно судить по его любимым историям?» – задумался Кинри.

– И тебя не беспокоило, что я шпион, который просто втирается к тебе в доверие?

– Ни разу я так не подумала. – Девушка помотала головой. – Ты очень сильно любишь Дара и… своих друзей. Я решила, что ты как тот беглец, что теперь служит у моего брата… хороший льуку.

«Так вот кто я такой? – Кинри зажмурился. – „Хороший льуку“?»

– Но ты боялась открыть мне правду о себе, – заметил он.

– Я не знала, что ты на самом деле чувствуешь, – ответила Фара. – Мне хочется… чтобы ты любил меня как Одуванчика, а не за то, что я принцесса. Пожалуй, это тщеславно, но… предпочитаю, чтобы люди видели меня настоящей.

Он вспомнил, как они обсуждали искусство, госпожу Миру и Гегемона. Казалось, это было целую вечность назад.

– А еще, – осторожно добавила Фара, – я боялась, что если ты окажешься простым воином льуку, то мне не позволят быть с тобой. Скажут, что для принцессы сие просто возмутительно. Это было бы очень тяжело пережить, поэтому я всячески оттягивала момент истины.

«Как и я сам», – подумал Кинри.

– А разве сейчас что-нибудь изменилось? – машинально спросил он.

– Конечно! – воскликнула Фара. – Боги смилостивились, и оказалось, что никакой ты не льуку, а дара, да еще и брат Дзоми!

– Это как-то влияет на твое отношение ко мне? – уточнил Кинри. – Теперь ты видишь меня в ином свете?

– Не понимаю… – Фара запнулась.

Взгляд Кинри опустился на толстую, всю в мутных разводах, книгу, озаглавленную «Гитрэ юту».

«Познай самого себя. В этом главная проблема. Я совершенно себя не знаю».

– Пожалуй, – он сглотнул подступивший к горлу ком, – я хотел бы побыть один.

Фара разразилась криками и слезами, после чего ушла, оставив после себя тишину. Дрожащие пальцы Кинри нащупали до сих пор еще так и не развернутый платок.

Аромат одуванчиков и песчаных роз навевал мысли о беспомощных кораблях в бурном океане и семенах, несомых могучим ветром.

Кинри передал стражникам, что хочет встретиться с Дзоми. По мнению льуку из Укьу-Тааса, из-за лживой натуры дара книгам и документам этого народа, равно как и их хитроумным изобретениям, доверять было нельзя. Теперь Кинри задумался, не было ли это недоверие сродни возмущению обворованного вора. Весь двор Крифи, начиная с Танванаки и его матери и заканчивая придворными историками, очевидно, культивировал идею лжи.

Но он все еще лелеял надежду, что в историях его детства были хотя бы обрывки истины. Шаманы льуку оправдывали свое недоверие к книгам тем, что, в отличие от живых свидетелей, книги нельзя допросить и заставить их отстаивать свое содержание. Но теперь у Кинри появился доступ хотя бы к одному из авторов, прочитанных им прежде перевоспоминаний.

И он решил обсудить с сестрой доклад о сражении на перевале Надза.

– Это правда? – спросил он.

– Нет, – сурово отрезала Дзоми.

Сердце Кинри аж подскочило от волнения.

«Неужели? Значит, тэкьу Тенрьо все-таки оболгали?»

– А какова же тогда истина?

– Ее не выразить словами, – ответила Дзоми. – Мою мать заживо сожгли гаринафины по приказу Тенрьо. Чтобы передать правду, важнее всего были мои чувства, но я не нашла подходящих слов. Однако я была обязана сообщить императрице сухие факты: количество погибших, каким образом они погибли, что говорили на поле боя. Можно ли из всего этого сложить истину?

Кинри промолчал.

«Вряд ли я смогу научить тебя истине. Только опыт станет для тебя настоящим учителем», – вспомнились ему слова покойной наставницы.

– Я читала другие сообщения о чудовищных преступлениях, совершенных льуку в ходе завоевания Руи и Дасу, – сказала Дзоми, – но сама не была тому свидетелем, а потому не включила их в свой доклад. Мне хотелось, чтобы мои показания были лишены субъективной оценки, чтобы к ним невозможно было придраться, чтобы императрица могла судить о ходе войны по фактам, а не по эмоциям.

– Но почему? – недоумевал Кинри. – Ведь для понимания истины важнее всего личный опыт. Зачем же его исключать?

– Потому что личный опыт нельзя… выразить жалкими символами, – пояснила Дзоми. – Слова – очень скользкие и хрупкие, они не выдерживают веса истины. Я могу сказать, что моя Тэра – прекраснейшая женщина на свете, а Аки Кидосу – лучшая в мире мать, но эти слова не позволят тебе прочувствовать мою любовь. Я могу сказать, что Тенрьо – жесточайший завоеватель, а Танванаки – самый беспощадный враг, но эти слова не позволят тебе ощутить мой гнев. Показания свидетелей всегда ставятся под сомнение, поскольку в человеческой природе искать захватывающие истории и разочаровываться, когда они блекнут перед нашими личными переживаниями, которые невозможно преуменьшить. Поэтому показания беженцев, переживших страшные испытания в Неосвобожденном Дара, приходят к императрице в формате сухих цифр, названий сожженных деревень, числа погибших, раненых и пропавших без вести, сводок количества изнасилований, казней и пыток. У этого ничего общего с правдой, ибо правду о жутких деяниях льуку в Дара не выразить словами.

Сердце Кинри болезненно сжалось. Он хотел, чтобы сестра оправдала его любовь к покойному пэкьу-вотану, но оправданий не последовало – лишь еще более серьезные обвинения.

Кинри с одержимостью вернулся к чтению свидетельств о создании Укьу-Тааса: люди сообщали, что таны льуку убивали младенцев на глазах у родителей, пытали и обращали людей в рабство, вырезали безоружных мирных жителей для устрашения других, насиловали несчастных, подавляя их волю к сопротивлению…

Как бы ему ни хотелось усомниться, доказать невиновность льуку, перед глазами всегда вставал образ солдат Кутанрово Аги, истребляющих жителей Киго-Йезу. Отрицать очевидное было глупо. Его беззаботная жизнь и обучение в Укьу-Тааса зиждились на этих зверствах.

Кинри проснулся от кошмара, где Одуванчика, Рати Йеру, Надзу Тей, Лодан, Мати и госпожу-хозяйку Васу жгли огнем гаринафинов, которыми управляли его мать и Кутанрово Ага. Предсмертные крики близких отзывались в голове еще долгое время после того, как юноша в холодном поту вскочил с постели.

Собственное отражение в зеркале заставило отшатнуться: ему не хотелось видеть материнские черты.

Кинри уставился на писчий нож и представил, как взрезает им вены, выпуская вместе с кровью ненависть к самому себе и тяжесть унаследованного греха, умилостивив таким образом неумолимую судьбу.

Он молча оплакал смерть и страдания, давшие начало его родине, оплакал память мифа, который долгое время подпитывал его веру.

Юноша погладил черепаший панцирь, подарок матери. Этот панцирь был миниатюрным отражением смятения, царившего сейчас в душе Кинри. В Укьу-Тааса он толковал значение портрета одним образом; в Дара же ему открылось совершенно иное, истинное значение.

«Карта… Она поможет тебе добраться домой, к родным».

Семья на панцире была не его, а Дзоми. В свете этого открытия требовалось многое переоценить. Был ли панцирь своего рода признанием со стороны матери, этаким бессловесным намеком на правду?

Мама научила его владеть охотничьим копьем и дубинкой, которой глушили рыбу, она перевязывала ему раны и утирала слезы, говорила, что Укьу-Тааса – его дом, отвечала на вопросы о жизни в степи, рассказывала о жестоком правлении адмирала Криты и блестящем восстании пэкьу Тенрьо, пела песни о подвигах Афир и Кикисаво, просила старого Огу научить сына языку дара, умоляла мастера Надзу Тей стать его наставницей…

Но всякий раз, когда Кинри спрашивал мать об основании Укьу-Тааса, в ее взгляде появлялись тоска и боль, которых мальчик не мог понять. Теперь он сообразил, что ей просто не хотелось лгать, и даже то, что она умалчивает о тех или иных фактах, терзало ее изнутри.

Кинри не знал, чем Гозтан занималась в прошлом и какие преступления ей пришлось совершить ради создания Укьу-Тааса. Но даже после того как юноша прочитал все донесения и свидетельские показания, даже после всех тех ужасов, которые Кинри увидел своими глазами, и кошмаров, которые ему приснились, одно оставалось неизменным, непреложным: мать любила его, а он любил ее. Он любил маму, несмотря на все ее прегрешения. И от этого на сердце у Кинри становилось еще теплее и еще больнее.

Когда в гости к нему заявилась Цветочная банда, Кинри едва не сказался больным и не отправил всех восвояси. Как изменится их отношение теперь, когда друзьям стало известно, что в его жилах течет кровь ненавистных льуку?

Но Рати, Види, Арона и Мота вовсе не затронули эту тему.

Сперва он был им благодарен, считая, что независимо от происхождения они по-прежнему видят в нем друга, прежнего Кинри Рито. Но после нескольких непринужденных реплик о том, как ему повезло, юноша понял, что члены Цветочной банды предположили, будто он принял свое наследие дара и отверг мать-льуку с той же радостью и легкостью, с какой человек отказывается от ложных убеждений, единожды узнав истину.

Между ними существовала – и постоянно росла – пропасть жизненного опыта. Кинри задумался, насколько же велика в таком случае пропасть между ним и Одуванчиком… точнее, Фарой, принцессой Дара?

Членам банды, как и Кинри, было позволено свободно перемещаться по Последнему Укусу, но запрещалось покидать его. Рати рассказывала о чудесах, что увидела в лабораториях, и об экспериментальных камерах; Види поведал о многочисленных реформаторских предложениях, которые императрица отвергла за последние годы и навсегда запечатала в архивах Последнего Укуса. Многие из этих предложений сделали бы Дара совершенно иной страной, не похожей на ту, где они жили. Ароне не давали покоя считавшиеся утраченными пьесы и песни времен государств Тиро и правления императора Мапидэрэ, о которых ей было известно лишь по слухам, а Моту по-прежнему занимало расследование судьбы маршала Гин Мадзоти.

– Она вовсе не была изменницей, – радостно сообщил Мота, сияя так радостно, как Кинри не мог и припомнить.

– Откуда ты узнал? – спросил он, чтобы лишний раз не говорить о себе.

– Пойдем покажу.

Печати на свитках оставались сломаны. Дзоми до сих пор так еще и не решила, использовать их или нет в качестве улик на процессе, посвященном государственной измене.

Поэтому Кинри удалось прочесть объемные отчеты о суде над Гин Мадзоти: запись первой беседы между императрицей Джиа и принцессой Фарой (которая тогда была еще ребенком и не имела ни малейшего представления о политических веяниях и волнениях, царивших вокруг); заявления первого министра Кого Йелу, требовавшего доказательств; свидетельства Дзоми Кидосу о том, что Гин Мадзоти планировала восстание; собственные показания маршала, яростно отрицавшей любые обвинения; предсмертную записку секретаря предусмотрительности Рина Коды, признавшегося, что он был соучастником заговора императрицы; признания Дору Солофи и Ноды Ми, подтверждающие версию Рина Коды; отказ Дзоми Кидосу от прежних показаний и обвинений; личное признание императрицы в подкупе свидетелей; и, наконец, записанную собственноручно императором Рагином продолжительную беседу между ним и маршалом, в завершение которой Гин Мадзоти переломила свой клинок, чтобы показать, что не станет искажать правду ради достижения политической стабильности и ни за что не примет ложь Джиа.

Двор Одуванчика и впрямь оказался таким лживым и мерзким местом, как Кинри и учили в Укьу-Тааса. Но подтверждение этого факта не принесло ему радости. По непонятной причине в архиве не было ничего, что объясняло бы, почему, после того как пэкьу Тенрьо взял в плен Куни Гару, Гин Мадзоти вдруг изменила решение и приняла все обвинения в свой адрес, при этом выступив с мечом в защиту Дара. Она сражалась за Джиа – женщину, пытавшуюся ее опорочить, – и даже прославляла ту как достойную императрицу.

– Некоторые истины, – со вздохом проговорил Мота, – навсегда утрачены для истории.

Кинри отложил последний свиток. Его сердце превратилось в руины.

Если правда о зверствах льуку в ходе завоевания заставила юношу пожалеть о том, что он родился льуку, то омерзительная политика Дара заставила его гадать, как он мог видеть красоту и надежду в помпезных словах мудрецов ано.

Увы, ничто не ново под луной; все люди гнилые по своей природе, откуда бы они ни происходили.

– Почему все эти документы спрятаны? – спросил Кинри у Дзоми. – Почему они не доступны каждому, кто желает знать правду?

– Потому что от правды иногда бывает только хуже, – устало ответила та.

– Это как?

– Когда Гегемон топтал Дара копытами своего коня Рефироа, им двигали воспоминания о гибели родных от рук Мапидэрэ. Он воодушевлял солдат, напоминая им, что завоеватели из Ксаны однажды похоронили живьем несколько десятков тысяч сдавшихся солдат Кокру, поэтому его последователи не противились, когда он сам утопил столько же ксанских пленных. Куни Гару, будучи королем Дасу, напротив, прощал солдат и чиновников империи Ксаны, а позднее, став императором Рагином, освободил от налогов прежних соратников Гегемона. Он не стремился к мести и не напоминал народу о жестокости Мапидэрэ, не возводил памятников невинным жертвам амбиций Маты Цзинду. Он хранил правду в этих тайных архивах и даже позволил людям романтизировать эпоху Гегемона. Какой путь, по-твоему, вернее?

Кинри молчал. Ему было понятно, что воззвания к справедливости в отношении маршала Гин Мадзоти расшатают Дом Одуванчика, когда тому в свете угрозы льуку крайне необходима народная поддержка. Но почему и свидетельства о преступлениях льуку также скрываются?

– Порой истина подтверждает обман, – сказала Дзоми.

Кинри был в замешательстве.

– В народе уже ходит достаточно историй о зверствах льуку, – пояснила она. – Публикация свидетельств очевидцев лишь подтвердит слухи и заставит людей верить любым кровавым страшилкам.

Кинри обдумал это. Он ведь и сам верил в страшилки о Куни Гару, услышав, что король-бандит предал Гегемона в Рана-Киде.

– Джиа сочла, что после битвы в заливе Затин людям нужен мир, а не новая война. Донесения о преступлениях льуку лишь усилят воинственные настроения в народе, чего, по ее мнению, следует всячески избегать. Хотя императрица активно не препятствует распространению слухов, официальные доклады по ее распоряжению засекречиваются до тех пор, пока о них нельзя будет говорить спокойно, без кровожадности.

Голос Дзоми звучал устало, и Кинри вдруг стало ее жаль. Сестра напомнила ему дикую гусыню, оставленную партнером охранять и чинить гнездо так надолго, что забыла, как взлететь с водной глади. Лишь тень да крик – вот и все, что от нее сохранилось.

Среди ночи Дзоми не спалось от тревожных дум.

Она переживала за Кинри, который оставался по-прежнему унылым и замкнутым. Ее брат вырос в семье высокопоставленного тана и наверняка мог поделиться важными сведениями. Но Дзоми начала понимать, что, вероятно, поспешила с оценкой его намерений. Ребенок не откажется от любящей матери, даже узнав, что она убийца, насильница и сражается за несправедливую цель. Человек не откажется от годами вбиваемой в него идеологии, требующей верности племени, родине и выдуманным мифам, даже узнав, что на самом деле все обстоит не так, как ему рассказывали.

«Важнейшие решения принимаются не под напором логики, не путем взвешивания рыбы, не по итогам тщательного сопоставления плюсов и минусов, а по наитию, по велению любви, которой не нужны доказательства, оправдания или объяснения».

Дзоми решила, что лучше сперва отвезти Кинри в Пан, показать юношу мудрым советникам и лекарям, которые могли бы помочь ему привыкнуть к тому, что он теперь дара, и лишь потом задавать вопросы.

А вот с Цветочной бандой нужно было что-то решать, причем как можно скорее.

Вопросы Моты сильно потрясли ее. Императрица обвинила Гин Мадзоти в измене, чтобы достичь своих политических целей, и Дзоми, к ее нескончаемому сожалению, помогла в этом Джиа. Маршал, глубоко убежденная, что императрица свернула не на ту дорожку, и впрямь давала приют беглым повстанцам. Гин Мадзоти искренне считала, что следует идеалам мутагэ. Согласно букве закона – но отнюдь не духу – она действительно изменила родине.

Цветочная банда сломала печать Трона Одуванчика, чтобы узнать правду о суде над Гин Мадзоти, также веря, что это соответствует мутагэ. Угрожая упрямцам обвинениями в государственной измене, чтобы заставить подчиниться своим личным желаниям, Дзоми следовала примеру императрицы. Она верила, что преследует великую и справедливую цель. Но можно ли оправдать этим замалчивание правды, действие методами если не льуку, то, по крайней мере, сходными, – чтобы сломить сопротивление?

Она вспомнила, как Тэра перед отъездом из Дара попросила ее помогать младшему брату управлять страной. Сам Фиро просил помочь ему собрать армию, чтобы вызволить народ Неосвобожденного Дара. Императрица Джиа строго напоминала, что Дзоми поклялась служить держателю печати Дара. А Луан Цзиаджи наставлял Дзоми в тот миг, когда казалось, что она на волосок от смерти: «Иногда человек обязан поступать правильно, даже себе во вред. Поступки материализуют идеалы».

Что означает мутагэ? Верность желаниям того, кто владеет печатью Дара, или нечто большее?

Дзоми годами выполняла все требования императрицы, веря, что Джиа хочет народу Дара только добра. Но вдруг та ошибалась? Что, если частная армия Фиро – единственная надежда Дара? Однажды императрица уже допустила промашку, а где один раз, там и другой. Дзоми всегда старалась мириться со сложной бюрократической системой Джиа, следовать правилам, но что, если добиться справедливости можно только тогда, когда обрежешь все ниточки и перестанешь парить, как воздушный змей, а обрушишься вниз, словно механический сокол-минген Луана?

Гин Мадзоти укрывала беглецов, потому что это было мутагэ; она отказалась признаться в измене, потому что это было мутагэ; она приняла приговор, дабы защитить престол, и, несмотря на запятнанную репутацию, взяла в руки оружие, чтобы сражаться за Дара, ибо это было мутагэ.

Может ли Дзоми пойти на меньшие жертвы?

«Пробравшись сквозь чащу, все равно следует полагаться на компас страстного сердца. Изучив все расклады, все равно придется бросить кости и положиться на удачу».

Сомнения перестали терзать Дзоми. Она поняла, что должна сделать.

Прошла неделя. Стояло солнечное утро. Из Последнего Укуса вышел большой караван, увозя Дзоми Кидосу и принцессу Фару обратно в Пан.

Обычно столь долгий путь секретарь предусмотрительности проделывала на воздушном корабле, но на этот раз при ней был весьма любопытный груз, а перед возвращением в Пан требовалось заехать еще в одно тайное место. Наземное путешествие было удобнее, а для обеспечения безопасности из Гинпена вызвали вернувшуюся после борьбы с пиратами Айю Мадзоти.

Фургоны были доверху нагружены образцами, моделями и чертежами изобретений Цветочной банды. В Последнем Укусе остались копии, а эти ехали в Пан, чтобы мудрецы из Императорской академии могли изучить их и понять принципы работы. Секретарь предусмотрительности уже предвкушала результаты.

Но кое-каким планам и моделям не суждено было добраться до Пана. Дзоми собиралась заглянуть в горы Висоти и взять с собой Цветочную банду.

Она наконец-то раскрыла им невероятную тайну: император Монадэту, давно отлученный от занавешенного трона, готовил вторжение в Неосвобожденный Дара.

– Я собираюсь помогать императору всеми доступными средствами, – призналась секретарь предусмотрительности. – И первым делом я привезу ему талантливых людей. Не будет никаких экзаменов, никаких сочинений на свободную тему, никаких титулов и баснословных жалований. Вы не станете частью системы. Могу пообещать лишь много тяжелой работы и опасностей.

– Опасностей? – Арона пришла в замешательство. – Нам же не придется лично сражаться с льуку?

– Если только сами не захотите, – ответила Дзоми, косясь на Моту. Тот выглядел готовым в любой миг схватиться за меч.

– Она имеет в виду, что мы будем считаться изменниками престолу, – пояснил Види. – Это вторжение, насколько я понимаю, не согласовано с императрицей Джиа. – Он осторожно взглянул на Дзоми.

Та не отрицала.

– Все верно. Даже меня могут осудить за то, что я предложила вам такое. Любой из нас может разделить судьбу маршала Мадзоти. Хочу, чтобы вы понимали степень риска.

– А если мы откажемся? – уточнил Види.

– Тогда ступайте на все четыре стороны, – ответила Дзоми. – Я не буду вам угрожать, не стану никого осуждать и наказывать. Вы вправе присоединиться к нам с императором по своей воле – или не делать этого.

Участники банды переглянулись. Все, кроме Моты, заметно колебались.

– Вы видели свежайшие показания беженцев, а некоторые из вас даже встречались с самими беженцами, – сказала Дзоми. – Вы знаете правду о происходящем в Неосвобожденном Дара. Боюсь, императрица считает, что нельзя рисковать спокойствием и процветанием центральных областей, поэтому она не объявит войну даже по истечении срока мирного договора.

– Может ли частная армия тягаться с мощью льуку без поддержки имперской казны? – спросил адвокат.

– Поэтому я и прошу вас о помощи. У юного императора недостаточно средств и рук, и он не в состоянии воссоздать великолепную флотилию, почти десять лет назад вышедшую в залив Затин против льуку. За это время льуку стали сильнее, а армия императора, увы, невелика. У Монадэту есть несколько секретов, которые откроются вам, когда вы с ним встретитесь, но этого недостаточно. Ему нужны новейшие изобретения, благодаря которым можно будет одолеть превосходящие силы врага.

– Как «Великолепная ваза» одолела «Сокровищницу», – пробормотала Рати Йера.

Дзоми кивнула:

– Да, но на горизонте маячит более серьезная угроза. Вы вряд ли знаете – впрочем, это вообще мало кому известно, – что менее чем через два года Стена Бурь расступится, открыв путь для подкрепления льуку.

Все участники банды испуганно ахнули.

– Императрица держит эту информацию в тайне, опасаясь паники среди населения, но при этом все равно не хочет рисковать, развязывая войну, и надеется умилостивить льуку. Однако мы с императором считаем, что подготовка нападения необходима не только для спасения жителей Неосвобожденного Дара, но и для выживания Дара в целом.

– Маршал Мадзоти могла запереться дома и отказаться от клейма изменницы, пока льуку бесчинствовали бы на островах, – подал голос прежде молчавший Мота. – Мы тоже можем остаться в стороне и жить в неведении, пока тьма сгущается над Дара. Но разве это свободная жизнь? Гин Мадзоти вышла из дома, неся бремя предательства, и взяла в руки меч ради Дара. Теперь, зная правду о ее жизни, разве можем мы поступить иначе?

– Если для спасения Дара нужно стать изменником, то, значит, так тому и быть, – заключил Види.

Остальные члены банды согласно кивнули.

Итак, Рати Йере пришлось несколько дней чинить сломанные печати на свитках, пока ее товарищи вывозили из Гинпена пожитки и прощались с друзьями. Они избежали суда за измену – но оказались вовлечены в куда более грандиозные планы.

Пока Дзоми давала последние наставления Ките Ту, директору Императорских лабораторий Гинпена, Цветочная банда осматривала повозки, проверяя, чтобы все их изобретения и ценности были надежно закреплены.

– Мастер Йера, мои помощники отнесут вас в экипаж! – крикнул Кита Ту, увидев, как Рати с трудом катит свое кресло по неровной дороге.

Даже длинные рычаги и зубчатые передачи не освобождали пожилую даму от необходимости прикладывать серьезные усилия. Кресло как будто было тяжелее, чем казалось.

– Не стоит, – отмахнулась Рати Йера. – Мота меня отнесет. Я привыкла к его твердым рукам.

Мота Кифи подошел и легко перенес кресло через канавку, пока остальные члены банды продолжали осматриваться и болтать.

Всем было тревожно и радостно одновременно. Дзоми подобрала каждому роль в соответствии с его или ее навыками, и приключение обещало быть увлекательным.

В хвосте каравана ехали повозки с пленными. Пиратских главарей – пойманных как на море, так и в «Сокровищнице» – погрузили в несколько фургонов-клеток под охраной солдат. Приунывший Тифан Хуто удостоился одиночной клетки. Всех обвиненных в пиратстве, похищении людей, помощи льуку и прочих тяжких преступлениях надлежало привезти в столицу и отдать под суд особого трибунала Тайного совета.

Тифан отчасти даже радовался пребыванию в клетке. Он не знал, как взглянет в глаза разгневанным братьям и старейшинам рода, которым из-за его оплошностей грозила потеря всего состояния. После вынесения приговора почти вся собственность клана Хуто – а конкретно все, к чему приложил руку Тифан, – перейдет в собственность государства.

– Где Кинри? – спросила принцесса Фара.

Они с Айей Мадзоти ожидали отбытия во главе каравана.

– Ну и ну! – воскликнула Айя. – И десяти минут не можешь со мной поговорить, не вспомнив про него.

– Неправда, – краснея, оправдывалась Фара. – Просто я его нынче с самого утра не видела.

– Успокойся. Кинри не ребенок малый, не потеряется. Пойду приведу его, но сразу предупреждаю – рядышком вы не поедете.

– Почему?

– Потому что я твоя компаньонка! Буду всю дорогу до Пана сидеть между вами…

– Сейчас ты у меня получишь…

Но Айя уже со смехом убежала на поиски юноши.

Фара вздохнула. После возвращения с задания Айя выглядела грустной и подавленной, как будто пребывание в море изменило ее, заставив вдруг повзрослеть и усомниться в своих силах. И Фара, в общем-то, понимала лучшую подругу: за три месяца в Гинпене она узнала много нового о жизни простых людей и о себе самой и чувствовала, как будто стала совсем другим человеком. Было приятно провести с Айей несколько минут наедине, вновь подурачиться и побыть беззаботными, как прежде.

Вскоре Айя вернулась. Вид у нее был озадаченный.

– Я нигде его не нашла.

Встревоженная Фара побежала к Дзоми.

Они обнаружили Кинри на вершине утеса. Он сидел, свесив ноги над водами залива Затин.

На миг Дзоми почувствовала себя так, будто вернулась назад во времени, в тот день, когда они с Тэрой сидели на этом самом месте и впервые признались в чувствах друг к дружке. Ей вдруг стало дурно; она пошатнулась. Подняв глаза к солнцу, прошептала: «Я люблю тебя», надеясь, что яркое светило отразит ее послание за Стену Бурь, передаст его на край света, где находилась ее возлюбленная.

«Но сейчас у нас другие важные дела», – напомнила она себе.

Кинри даже не обернулся, услышав шаги двух женщин.

– Кинри, – ласково позвала Фара. – Пора ехать.

Сначала он не ответил. Над головой закричала чайка и нырнула за рыбой в далекое море внизу.

– На самом деле меня зовут Саво Рьото.

Хотя солнце продолжало ярко светить, Фара почувствовала, как на нее упала тень, а сердце обдало ледяным ветром.

– Так тебя назвали при рождении, – спокойно произнесла Дзоми, – но это не имя дара. Для всех, кто любит тебя, ты Кинри Кидосу.

– Я ждал, – пробормотал он, глядя на море. – Надеялся, что боги пошлют знак, что мне делать, но так и не дождался.

– Зачем тебе знак богов? – удивилась Дзоми. – Я здесь, Фара тоже. Мы твоя семья. Разве любви принцессы и самого влиятельного министра на Островах недостаточно?

– Вы не единственные, кто любит меня. Есть еще моя мать, Гозтан Рьото, тан Пяти племен Рога.

Дзоми вздрогнула; ее глаза запылали яростью, но голос сохранял спокойствие.

– Ты родился по принуждению, но грехи твоей матери не переносятся на тебя. Ты невинен, как все дети Дара.

– Как ты можешь судить мою маму, не зная ее? Когда я отправился в изгнание, она подарила мне на память панцирь с отцовской гравировкой. Можно ли после этого сказать, что он был ей безразличен, а она безразлична ему?..

– Они не были равными! – выпалила Дзоми, не в силах больше сдерживать гнев. – Она завоевательница, а он раб! О чем тут можно говорить, кроме несправедливости и мести?

– В Укьу все обстояло наоборот: он был завоевателем, а она рабыней.

– Да как ты смеешь сравнивать… – Дзоми аж тряслась от ярости.

– Никто из нас не знает правды! – парировал юноша. И, переведя дух, добавил: – Ты назвала меня ребенком Дара, но я в той же мере и дитя Укьу. Мой учитель, мастер Надзу Тей, дала мне имя дара, но моя мать дала мне имя льуку. Я не могу просто взять и забыть о том, кто я есть – и дара, и льуку одновременно.

– Что ты такое говоришь? – спросила взволнованная и сбитая с толку Фара.

Он посмотрел на нее, преисполненный грусти:

– Прости. Хотелось бы мне, чтобы и впредь ты оставалась Одуванчиком, а я – Кинри. Однако на самом деле это не так.

– Неправда! Ты Кинри, а я Одуванчик. Ничего не изменилось.

– Все изменилось.

– Что ты намереваешься делать? – вмешалась Дзоми, которой наконец удалось обуздать свои чувства.

– Не знаю. – Юноша покачал головой. – Дзоми, ты как-то упомянула, что в Пане мне нужно будет рассказать все об армии и руководстве льуку, чтобы помочь вам с императрицей бороться с Крифи, а императору Монадэту – подготовить вторжение. Но я не могу этого сделать, равно как не могу вернуться на Руи и выложить им все секреты, которые узнал в Дара, чтобы помочь Танванаки завоевать вас. – Его голос сорвался. – Я не хочу помогать сестре убивать мою мать. Я не хочу помогать матери убивать мою сестру.

– Отказ делать выбор – тоже выбор, – сказала Дзоми. – Ты родился Саво Рьото, но теперь у тебя есть шанс стать Кинри Кидосу. Отказываясь от этой возможности, ты вместо будущего среди любящих тебя людей выбираешь наследие варваров-убийц. Подумай хорошенько, чего ты хочешь на самом деле?

– Чего я хочу на самом деле? – протянул юноша, – О, как бы я хотел не знать того, что знаю, не чувствовать того, что чувствую, не помнить того, что испытал, не быть тем, кто я есть. Но даже боги не в силах исполнить это желание. Преступления моей матери и ее народа были совершены ради Укьу-Тааса, а значит, и ради меня тоже. Моя наставница, мой отец и их народ пережили страшные муки во имя Укьу-Тааса, а значит, и во имя меня самого. Такова правда. Вырезать ее из памяти – все равно что вырезать из груди собственное сердце. Но я никогда не знал своего отца как отца, зато мама всегда рисковала головой ради меня, ради моего будущего. Я не могу отречься от нее. Я Саво Рьото, сын Гозтан Рьото, дочери Дайу Рьото. Я служу Укьу-Тааса, будучи таном-тааса Пяти племен Рога.

Тут Фара не выдержала и с душераздирающим воплем бросилась вниз по склону.

– Ты сделал свой выбор, а теперь я сделаю свой, – монотонно проговорила Дзоми. – Я привезу тебя в Пан не как брата, а как шпиона льуку. Если ты так хочешь быть таном-тааса льуку, то я вынуждена исполнить обязанности секретаря предусмотрительности Дара. Ясно?

Саво Рьото кивнул.

Юноша ехал в темноте.

Вместо клетки Дзоми посадила Кинри в обычный фургон, целиком накрытый брезентом. Возможно, надеялась, что одиночество заставит его передумать.

Вспышка яркого света из-за приподнятой ткани; аромат одуванчиков и песчаных роз; прикосновение теплого тела.

– Мне все равно, льуку ты или дара, уборщик посуды или шпион, – сказала Фара. – Ты всегда будешь моим Кинри, а я – твоим Одуванчиком. Разве этого мало?

«Разумеется, нет, – подумал он. – Этого более чем достаточно». Однако вслух прохрипел:

– Но ведь это неправда. А в любви нет места лжи.

– Забудь о прошлом, забудь об истории. Давай будем как древние поточники, которые жили свободно, радуясь любви, сами по себе и ничем не сдерживаемые.

Юноша зажмурился. Она нарисовала заманчивую картину. Прекрасную фантазию.

– Но мы не персонажи романтической легенды, – возразил Кинри. – Ты любишь своих братьев, сестру, государыню-тетушку, родителей. Я люблю свою мать, сестру, друзей детства, наро, учивших меня бороться и ездить верхом. Но твои брат и сестра хотят утопить народ моей матери – и мой народ тоже – в море, наслаждаясь горестными криками врагов. Мы связаны узами любви и ненависти; эта паутина сверкает в свете истории, украшенная кровавым жемчугом и костями. Как мы сможем видеть друг друга такими, какими того заслуживаем, не признавая правды?

Рука Фары была холодной на ощупь. Она дрожала.

– Значит, все кончено?

Перед глазами у него все поплыло, комок никак не хотел отступать от горла. Кинри пошарил за пазухой и достал ее платок.

– Я так его и не открыл, – сказал он, пытаясь вложить платок в ладонь девушки.

Как будто это могло унять боль Фары, исцелить ее.

– Однажды подаренную любовь вернуть нельзя! – Принцесса отдернула руку.

Последовала новая яркая вспышка, и Фара исчезла. В воздухе остались лишь ее тепло и аромат духов.

Кинри сжал пальцы и почувствовал в руке мягкий платок.

Слезы бесшумно потекли по его щекам.

Последовала третья вспышка, на этот раз продолжавшаяся дольше прежних. В фургон влезли несколько человек. Юноша крепко стиснул платок, в страхе воззрившись на них.

Неужели «предусмотрительные» уже здесь и он так и не доедет до Пана, легендарного Безупречного города?

Вечером Дзоми решила проведать брата. Целый день, проведенный в темноте и одиночестве, наедине со своими мыслями, должен был благотворно повлиять на его упрямство.

Она откинула брезент и, не задергивая его, влезла в фургон.

– Кинри, – позвала секретарь предусмотрительности, – я… – И осеклась, увидев улыбающегося Види Тукру. – Что… почему… как?.. – заикаясь, пробормотала она.

Дзоми сразу вспомнила, как Види, Мота и Арона вдруг заявили, что устали ехать в повозках, и попросили лошадей, чтобы проветриться. Увлеченная делами, она спокойно дала разрешение. Теперь понятно, что произошло. Уехавший был вовсе не Види, а Кинри, и возвращаться он не намеревался.

– Не вини Цветочную банду, – раздался голос позади.

Дзоми резко обернулась: Фара.

Лицо принцессы было все в слезах, но глаза ее смотрели дерзко.

– Это я все устроила.

– Как ты могла его отпустить? Он не хочет быть дара! Разве не понимаешь, насколько опасно…

– Кинри не навредит Дара. Он любит острова. Любит нас.

– Откуда ты знаешь?

– Я умею отличать правдивые истории от ложных.

Дзоми тяжело вздохнула и подавила желание отправить за братом погоню.

«Чего не сделаешь ради любви».

– Все вышло не так, как было задумано. Мы послали мальчишке столько знаков, что и не сосчитать!

– По правде говоря, даже я ваших знаков не понимаю.

– А все потому, что мы невольно поступаем так, как просил Луто, прежде чем уплыть. Мы прекратили полагаться на загадки…

– …Но мы же направляли его! Манипулировали им! Расправляли крылья совпадений и дули в паруса удачи!

– Даже смертный математик уровня Луана Цзиа не поймет наверняка, когда событие переходит из сферы вероятности в область полномочий оракула. Случайность ведь в природе вещей. Теперь будете знать, что от вашего вмешательства ничего не изменится.

– Тацзу, вот уж не думал, что настанет день, когда ты заговоришь как Луто!

– Братец, ты меня не понял. Хотя мы со старой черепахой и сходимся в том, что богам пора отойти в сторонку, мотивы у нас разные. Чем больше смертные познают вселенную – говоря их корявыми словами, «взвешивают рыбу», – тем все меньше они полагаются на божественное провидение и все больше на случай. Мне приятно, что мои владения расширяются за ваш счет.

– Ах ты, самовлюбленная высокомерная рыбина, хладнокровный закоснелый демон хаоса…

– Братья, сестры, хватит! Споры ни к чему нас не приведут. Что дальше? Каков план?

– Кто-то всерьез думал, что любовь решит судьбу Дара? Что из-за каких-то влюбленных юнцов движимые ненавистью группировки сложат оружие и перекуют его на вязальные спицы и пастушьи посохи? Да вам с такими историями только в чайных домах выступать или дешевые пьесы ставить!

– Постой! Замысел-то состоял не в этом. Разве мы не собирались просто передать полезные сведения…

– Разве мы не планировали собрать группу талантливых советников…

– Разве мы не намеревались преподать урок жизненного опыта…

– Разве мы не хотели просто хорошенько подкрепиться?

– Хотите сказать, это я виноват?

– Думаю, нам всем стоит согласиться…

– Стоп-стоп! Разве кто-то умер и назначил тебя судьей всего сущего?

– Неловко это отмечать, но никто из нас не может умереть. В этом вроде бы весь смысл…

– Невероятно. То есть по какому-то недоразумению у каждого из нас были разные планы?

– Теперь понимаете, почему смертные никак не могут понять, чего мы хотим? Мы ведь и сами этого не понимаем! Но я не собираюсь злиться из-за…

– Тацзу, тебе-то уж точно злиться не на что. Тебя только радует, когда мы спорим и обвиняем друг друга…

Столько шума. Столько суматохи. Невозможно понять, кто, что и когда сказал.

В конце концов волны риторики улеглись, извержения аргументов прекратились, бури высокопарных речей стихли.

– Единственное, чего мы, очевидно, достигли, – это добавили ситуации лишнего драматизма, а смертные все равно поступили, как им хочется. А мы-то возомнили себя кукловодами…

– Зачем вообще мы лезем в их дела? Все равно никогда не выходит по-нашему…

– …Но разве можем мы отказаться от спасения этой земли, хозяевами которой в равной степени являемся? Сестрица, мое второе «я», это ведь заложено в нашей природе.

– В этом-то и заключается источник всех наших бед.

– Не все из нас подвержены меланхолии. Эй, сестрица, что приуныла? Твои влюбленные голубки разлетелись кто куда.

– Их расставание меня не радует, но и не огорчает. Мальчик был прав: смертные – не одинокие рифы, не голые скалы посреди бескрайнего океана, а узелки в хитро сплетенной паутине тонких нитей любви, растянутой сквозь время и пространство. Эта паутина одновременно и стесняет, и поддерживает. Если бы Саво и Фара поступили иначе, они пошли бы против своей природы. Жизнь не ограничивается одной, пусть и большой, любовью.

– Весьма необычные умозаключения для богини любви.

– Кто сказал, что учителя не могут учиться у учеников, а боги – у смертных? Равно как смертные на протяжении своей короткой жизни запутываются в любовных противоречиях, несмотря на всю боль, которую им это приносит, мы тоже должны покориться любви к этой земле, пусть наши усилия порой и кажутся тщетными.

– То есть… нам следует и дальше вмешиваться, несмотря на постоянные неудачи?

– Думаю… нам нужно всеми силами помогать нашим подопечным. Но можно попробовать умерить пыл и больше слушать, чем говорить, больше наблюдать, чем подталкивать. Раз уж мы не в состоянии прийти к единому плану, то доверимся стремлениям наших избранников. Все они действуют так, как велит им природа, и нам следует поступать так же. Может, именно это и имел в виду Луто.

Боги Дара поразмыслили над этой загадкой.

Одно можно было сказать наверняка: впредь их встречи станут реже. Они почти оставят попытки найти взаимопонимание, не будут никого сдерживать и ограничивать.

Не только смертные, но и боги научились уважать право человека самому писать сюжет своей собственной жизни.

Словарь

Дара

аноджити – неологизм, составленный из корней классического ано и означающий «народ Дара». Создан в ответ на вторжение льуку

геюпа – неформальная сидячая поза, когда ноги скрещены и находятся под телом, причем стопа каждой располагается под бедром другой

джири – поклон со скрещенными на груди руками, который женщины совершают в знак уважения

дзамаки – настольная военная игра, в которой участники управляют армиями из фигур, таких как король (генерал), консорт (супруга короля), корабль, советник, наемный убийца, конь, воздушный змей и т. д.

диран – летучая рыба, символ женственности и знак удачи. Диран покрыт радужными чешуйками и снабжен острым клювом

кашима – ученый, прошедший второй уровень имперских экзаменов. В переводе с классического ано это слово означает «практикующий». Кашима, будь то мужчина или женщина, разрешается заплетать волосы в тройной пучок-свиток и носить меч. Они также служат чиновниками при магистратах и мэрах

крубен – чешуйчатый кит с бивнем, выступающим из головы; символ императорской власти

куникин – большой кубок на трех ножках

кюпа – игра, в которую играют черными и белыми камешками на решетчатой доске

минген – вид сокола особо крупных размеров, водится на острове Руи

мипа рари – официальная коленопреклоненная поза, когда спину держат прямо, а вес тела распределяется между коленями и носками ног

моафья – музыкальный инструмент древних ано, принадлежащий к семейству металлических инструментов. Состоит из прямоугольных бронзовых пластин разной толщины, подвешенных к раме. Ударяя по ним молоточком, извлекают звуки различной высоты

мутагэ – согласно древним ано, одна из величайших добродетелей. Переводится как «благосклонность-милосердие» или «доверие-сострадание». Отражает стремление к благосостоянию народа в целом, ставится превыше личных интересов, а также забот семьи или клана

огэ – капли пота. По легенде, острова Огэ появились из капель пота, пролитых богом Руфидзо

пави – тотемные животные богов Дара

пана мэджи – ученый, особенно отличившийся во время Великой экзаменации и получивший возможность участвовать в Дворцовой экзаменации, где император лично оценивает качества соискателей и определяет их ранг. На классическом ано это словосочетание означает «находящийся в списке»

райе – потомки военнопленных, низшая социальная каста в эпоху государств Тиро

ренга – почтительное обращение к императору

такридо – чрезвычайно неформальная сидячая поза, когда человек вытягивает перед собой ноги; используется только при общении с близкими или с низшими по статусу

тасэ-теки (буквально «зимний червь, летняя трава») – гибридный организм, состоящий из гриба и заражаемой им разновидности подземной гусеницы. Мицелий пронизывает тело гусеницы, медленно убивая ее, после чего прорастает из земли наподобие травы

– тика – уменьшительно-ласкательный суффикс, применяемый к членам семьи

токо давиджи – ученый, прошедший первую ступень имперских экзаменов. В переводе с классического ано означает «возвышенный». Токо давиджи разрешается носить волосы собранными в двойной пучок-свиток

туноа – виноградная гроздь

фироа – этого ранга удостаиваются кашима, занявшие первые сто мест во время Великой экзаменации. На классическом ано это слово означает «(хорошо) подходящий». В соответствии с имеющимися талантами фироа либо получают должности в имперской администрации, либо направляются для работы при наделенных фьефами аристократах, либо продолжают обучение или занимаются научными исследованиями в Императорской академии

Льуку/агоны

арукуро токуа (буквально «живые кости») – подвижные конструкции из костей, жил, рогов и прочих частей животных

вотан-ру-тааса – «старший и младший», братья

вотан-са-тааса – «старшая и младшая», сестры

гаринафин – летающий огнедышащий зверь, являющийся ядром культуры льуку. Имеет тело величиной примерно с трех слонов, длинный хвост, две когтистые лапы, пару больших кожистых крыльев и тонкую, змееподобную шею, увенчанную рогатой головой, похожей на оленью

кьоффир – алкогольный напиток, приготовляемый из перебродившего молока гаринафинов

пэдиато савага (буквально «путешествие живота») – традиционная для степных народов практика вместо захоронения тела оставлять его стихии и падальщикам

пэкьу – титул верховного вождя льуку или агонов

пэкьу-тааса – титул детей пэкьу; может переводиться как «принц» или «принцесса»

танто-льу-наро – кочевые жители Укьу-Гондэ, не принадлежащие ни к одному из племен, не соблюдающие традиций ни льуку, ни агонов и давшие обет не участвовать в войнах. Дословно «воины, не ведущие войн»

тогатен – буквально «недомерок»; ругательство, используемое в отношении потомков смешанных союзов льуку и дара

тольуса – растение, имеющее галлюциногенные свойства. Его ягоды необходимы для успешного деторождения гаринафинов

Перечень избранных артефактов и ездовых животных

Гаслира-сата (буквально «Укус Мира») – секира Гозтан Рьото, изготовленная из клыка саблезубого тигра и четырех ребер годовалого гаринафина, связанных жилами косматого волка.

«Гитрэ юту» – в переводе с классического ано «Познай себя». По легенде, Луан Цзиаджи получил эту книгу в дар от богов. Она якобы содержит божественные откровения, но позволяет прочесть лишь те, которые ее владелец уже осознал сам. Луан увез «Гитрэ юту» с собой за Стену Бурь, а вернувшись впоследствии на родину, передал своей ученице, Дзоми Кидосу.

Зуб – дубинка с шипами, полученная Дафиро Миро от Хулуэна с островов Тан-Адю.

Кровавая Пасть – дубинка из железного дерева, навершие которой для устрашения врагов утыкано зубами. Парное оружие На-ароэнны, принадлежавшее Мате Цзинду.

Лангиабото – боевой топор из ребра и когтя гаринафина, многие поколения принадлежавший клану Арагоз. На языке степных народов его имя означает «Уверенность в себе». Позднее был захвачен Тенрьо Роатаном и стал символом власти льуку.

На-ароэнна (буквально «Конец Сомнений») – невероятно тяжелый меч, выкованный мастером-кузнецом Сумой Джи для Дадзу Цзинду, маршала Кокру. Состоит из бронзового сердечника, обернутого тысячекратно выкованной сталью, закаленной кровью волка. Впоследствии этим мечом владели Мата Цзинду, Гин Мадзоти и Фиро Гару соответственно.

Простота – бывший меч Мокри Дзати, героя Гана. Когда Мата Цзинду одолел Мокри, то подарил этот меч своему телохранителю Рато Миро.

Рефироа (буквально «Совершенный») – боевой конь Маты Цзинду.

Шип крубена – кинжал из зуба крубена, невидимый для магнитных искателей. Излюбленное оружие наемных убийц. Впервые применен повстанцем из Гана при покушении на Реона, короля Ксаны. Затем принцесса Кикоми при помощи этого кинжала убила Фина Цзинду, а консорт Мира свела счеты с жизнью, заколов им себя.

Примечания

Наша история еще не закончена. О том, как развивались события дальше, читайте в моей следующей книге, которая называется «Говорящие кости».

А пока несколько комментариев к «Пустующему трону».

Есть мнение, что приспособления типа «темная комната», более известное как «камера-обскура», первыми изобрели моисты[7].

Обучаемые устройства Рати Йеры вдохновлены изобретениями Герона Александрийского и ткацкими станками китайской империи Хань. Чтобы узнать больше об этих удивительных механизмах, вы можете прочитать среди прочего две интересные статьи: Ноэл Шарки. «Программируемый робот из 60 года нашей эры» (Sharkey, Noel. «A programmable robot from 60 AD») в журнале New Scientist, выпуск 2611, 2007 г.; Чжао Фэн и др. «Доказательства существования древних ткацких станков: Модели периода империи Хань из гробниц китайского города Чэнду» (Zhao, Feng, et al. «The earliest evidence of pattern looms: Han Dynasty tomb models from Chengdu, China») в журнале Antiquity, № 91.356, 2017 г., с. 360–374.

Интересно, что китайский иероглиф 機, означающий «машина» или «механизм», представляет собой стилизованное изображение ткацкого станка.

Шелкокрапинная мельница Дара работает по тем же принципам, что и электрическое колесо Бенджамина Франклина, изобретенное в 1748 году.

Об устных и письменных традициях различных культур см.: Уолтер Дж. Онг, «Устность и книжность» (Ong, Walter J. Orality and Literacy. Routledge: 2013).

Стихотворение Дзоми, посвященное Тэре, представляет собой частично переработанное стихотворение неизвестного автора династии Хань «Лошади на водопое в гротах под Великой стеной» (飲馬長城窟行).

Поступок Ро Тасы во время легендарной партии в кюпу вдохновлен диалогом из главы «Тань гун» («Сандаловый лук») трактата «Ли цзи» (禮記檀弓上), известного также как «Записки о правилах благопристойности», «Книга ритуалов», «Книга обрядов» «Обрядовая книга» и под иными названиями. Там встречается следующая фраза: «Тот, кто давал другому советы по управлению армией, должен расстаться с жизнью в случае поражения; тот, кто давал советы правителю по управлению страной, должен расстаться с жизнью, если страна оказалась в беде» (謀人之軍師, 敗則死之; 謀人之邦邑, 危則亡之。).

Благодарности

Я безмерно благодарен за помощь в издании этой книги следующим людям: моему блестящему редактору Джо Монти; самому лучшему литературному агенту Расселу Галену; агентам по работе с иностранными издательствами Дэнни Барору и Хезер Барор-Шапиро; агенту по работе со СМИ Анджеле Чен Каплан; ведущим художникам Джону Вейро и Лизе Литвак; Сэму Уэберу, который оформил обложку; Роберту Лазаретти, который создал карту; корректорам Валери Ши и Александру Су; рекламным агентам Лорен Трусковски и Кэйли Уэбб; помощнице по работе с рукописью Мэдисон Пенико; а также Кэролайн Палотте, Кейтлин Сноуден, Кэтрин Баррет и Алексису Алемао из редакционной и выпускающей группы.

Кроме того, хочу поблагодарить всех, тех, кто помогал мне в процессе написания романа: вычитывал черновики, подавал интересные идеи, осуществлял поиск информации и просто поддерживал морально. Это Анатолий Белиловски, Дарио Кириелло, Элодт Коэльо, Элиас Комбарро, Кейт Эллиот, Натан Фэрис, Барбара Хендрик, Кристал Хафф, Эмили Чжин, Эллисон Кинг, Летисия Лара, Анэи Лэй, Фелисия Лоу-Хименес, Джон П. Мёрфи, Ачала Упендран, Алекс Шварцман, Кармен Йлинг Ян, Кристи Янт, Флорина Йезрил, Кэролайн Йоахим и Ханна Чжао.

Особая признательность членам моей семьи, без которых я бы точно не справился. Лиза, Эстер и Миранда, я люблю вас!

Спасибо также и вам, дорогие читатели, за то, что путешествуете со мной по Дара и Укьу-Гондэ. До встречи на страницах «Говорящих костей», последней книги о Династии Одуванчика.

Примечания

1

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, стихотворения переведены Верой Браун.

2

Латы – полосы-пластины из упругого материала, помогающие парусам держать форму.

3

Перевод Александра Яковлева.

4

Перевод Александра Яковлева.

5

Перевод Владимира Гольдича.

6

Здесь и выше курсивом приводится фрагмент из книги «Стена Бурь» в переводе Александра Яковлева.

7

Моисты – последователи древнекитайской философской школы (V–III вв. до н. э.), основанной Мо-цзы. Основной идеей школы было совершенствование общества через знания.

Content

Кен Лю
Пустующий трон
Династия Одуванчика. Книга 3

Правила произношения, транслитерации и перевода

Список главных персонажей

Часть первая Семена, посаженные в землю

Глава 1 Ночная пробежка

Глава 2 Тайная экспедиция

Глава 3 Послание на черепашьем панцире

Глава 4 Сказители

Глава 5 Право первенства

Глава 6 Такова моя природа

Часть вторая Первые всходы

Глава 7 Погоня за бурей

Глава 8 Игра теней

Глава 9 Кит и морской желудь

Глава 10 Зов племени

Глава 11 «Заяц»

Глава 12 Луродия Танта

Глава 13 Нерадушный прием

Глава 14 Обязательства

Часть третья Побеги, политые дождем

Глава 15 Затемненная комната

Глава 16 В храме Пэа-Киджи

Глава 17 Лунные пряники

Глава 18 Занавешенный трон

Глава 19 Шпионы

Глава 20 Живые мощи

Глава 21 Расчеты

Глава 22 Игра в дзамаки

Глава 23 Урок правды

Глава 24 Пленники

Глава 25 Суд

Глава 26 Праздник зимы

Глава 27 Изгнанники

Глава 28 Беженцы

Часть четвертая Рощи, обласканные солнцем

Глава 29 Великая экзаменация

Глава 30 Яма

Глава 31 Бегство

Глава 32 Спектакль

Глава 33 Сокровища

Глава 34 Цветочная банда

Глава 35 Знай своего врага

Глава 36 Два тана

Глава 37 Первый кулинарный поединок Часть I

Глава 38 Покорность

Глава 39 Первый кулинарный поединокЧасть II

Глава 40 Письма

Глава 41 Проклятие

Глава 42 Второй кулинарный поединок

Глава 43 Море Слез

Глава 44 Третий кулинарный поединок

Глава 45 Одиночество

Глава 46 Последний Укус

Глава 47 Семья

Словарь

Перечень избранных артефактов и ездовых животных

Примечания

Благодарности

Примечания