Кирилл Шелестов

Торжество самозванки. Марина Цветаева. Характер и судьба

Я виртуоз из виртуозов

В искусстве лжи.

М.Цветаева

Она подгоняла всё под себя, под свой произвол, не проникая глубоко в суть вещей.

Ф. Степун о Цветаевой.

Ем ваш хлеб и поношу!

М.Цветаева

Я, под небом, одна. Отойдите и благодарите.

М. Цветаева

От автора. Эта книга не задумывалась как академическая. Из-за частых переездов мне случалось сверять цитаты по электронным изданиям, чья нумерация не всегда совпадает с книжными. Приношу свои извинения за то, что не все ссылки оформлены надлежащим образом, для содержания это значения не имеет. Источники излагаемых фактов, тем не менее, везде указаны.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. Рождение мифа и сотворение кумира. Царь-девица. Салатом в морду

Повеситься Цветаева грозилась лет с двенадцати и пугала этим окружающих так часто, что ей уже мало кто верил. В 1939 г. она в очередной раз провозгласила свой отказ от жизни в одном из самых патетических своих стихотворений («Отказываюсь жить…»). Его любят цитировать ее биографы, желая придать ему пророческий характер и забывая порой упомянуть, что оно написано в связи с захватами немцами Чехословакии, а не в результате глубоких личных переживаний.

После столь решительного заявления Цветаева, однако, продолжила свою беспокойную жизнь; даже перевернула в ней новую страницу, вернувшись в СССР, хотя о невозможности этого она столь же решительно заявляла восемь лет кряду. Заявляла, кстати, уже подав документы на советский паспорт. Пастернак добродушно писал одному литературному чиновнику, которого просил ей помочь, что ее угрозы свести счеты с жизнью не стоит воспринимать всерьез.

Но Цветаева все-таки повесилась, неожиданно для многих, в первую очередь, для самой себя. Случилось это 31 августа 1941 года, в Елабуге, Богом забытой дыре, куда она в панике бежала из Москвы, опасаясь скорого прихода немцев. Обнаружила ее квартирная хозяйка, вернувшаяся домой с общественных работ, однако вынимать из петли до прихода милиции побоялась, так что Цветаева еще долго висела в темных сенях тесной избы, где они с сыном снимали угол. На ней был большой фартук, в котором она жарила рыбу. Рыба так и осталась на плите в сковородке.

Перед смертью она написала три лихорадочные бессвязные записки. Первая предназначалась шестнадцатилетнему сыну Георгию, которого она называла Муром и с которым накануне в очередной раз поссорилась. «Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик».

Вторая записка – к Н.Асееву, занимавшему важный пост в Союзе советских писателей. Асеев когда-то состоял в свите Маяковского, пользовался его благосклонностью. В своем известном стихотворении Маяковский отзывался о нем так: «(…) Есть у нас Асеев Колька. / Этот может. Хватка у него моя. / Но ведь надо заработать сколько!/ Маленькая, но семья».

«Колька» в момент написания этих строк давно уже распечатал четвертый десяток, так что мог претендовать хотя бы на «Николая», но Маяковский со своим окружением не церемонился, к тому же «Николай» не втискивался в размер. Надо отдать должное Кольке – наставника он не подвел, охулки на руку не положил. При внешней покладистости и обтекаемости, он умел уцепиться крепче собаки Баскервилей. После смерти Маяковского Колька сделал отличную чиновно-литературную карьеру, жил, по советским меркам, роскошно, уже не отказывая ни в чем своей «маленькой, но семье», и целился на сталинскую премию.

Ему нравились ранние поэмы Цветаевой, в чем он не раз признавался Пастернаку, которому они тоже когда-то очень нравились. Благодаря Пастернаку, Цветаева после возвращения в Москву сблизилась с Асеевым; они время от времени встречались. Асеев делал ей пышные и пустые комплименты; Цветаева, падкая на лесть, воспринимала их всерьез и гордилась знакомством с ним. Похоже, она считала его одним из тех великодушных доброжелателей, которые помогали ей во Франции. До старости сохраняя замашки enfant terrible, уверенная, что окружающие обязаны о ней заботиться, она не понимала, вернее, отказывалась понимать, что отношения среди советских писателей совсем иные, чем в русском зарубежье, что бескорыстной помощи они не подразумевают.

Дочь Цветаевой Ариадна впоследствии гневно называла Асеева убийцей своей матери, поскольку тот так ни в чем Цветаевой и не помог. Но посторонние люди вовсе не обязаны нам помогать, да и обмылок не способен убить. Поскользнуться на нем, конечно, можно, но разве он в этом виноват?

К Асееву, его жене и свояченице и обращалась Цветаева. «Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь – просто взять его в сыновья – и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает. А меня – простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте!»

В спешке и горячке иные фразы оборваны, но даже в предсмертной отчаянной мольбе она не сумела удержаться от назидательной интонации, столь ей свойственной («Любите как сына – заслуживает»).

Третье послание не имеет адресата.

«Дорогие товарищи!

Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом – сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей.

Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр. Асеева на конверте.

Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

Эти письма биографы Цветаевой приводят как доказательство ее беззаветной любви к сыну. Какие странные, однако, представления у этих дам – биографов Цветаевой, – о любви и материнстве!

Разве можно счесть ее самоубийство проявлением сильных материнских чувств? Бросить шестнадцатилетнего парнишку, с трудным характером, всего два года назад прибывшего из Франции, одного без денег, без родных, в малознакомой ему стране, охваченной пламенем войны! Это означало обречь его на нищету, голод, унижения и скорую смерть. Все это он испытал сполна и погиб всего три года спустя при неизвестных обстоятельствах. Он был похоронен где-то в общей могиле. Какая мать пожелает подобной участи сыну? Три соль и ми-бемоль – мотив судьбы, – мы его еще не раз услышим.

Цветаева всегда отличалась крайней импульсивностью и непоследовательностью, но в ту роковую минуту она, видимо, была совсем не в себе.

* * *

Зачем, скажем, в преддверии самоубийства жарить рыбу? Ну не странно ли было предполагать, что Мур, возвратившись домой и найдя тело повесившейся матери, преспокойно сядет за обед?

А как можно было просить Асеева и его «маленькую, но семью» усыновить Мура и воспитать его «как родного»? Мура и Эфрон-то не воспитывал «как родного», проявляя полное к нему равнодушие. Что же касается чужого ей трусоватого Асеева, то он долго колебался прежде чем поддержать ее вполне невинную просьбу о переселении из Елабуги в Чистополь, где у нее появлялись шансы найти хоть какую-то работу, чтобы свести концы с концами. И вдруг – такая ответственность за подростка, с которым родная мать уже давно не справлялась! Жена же Асеева и ее сестра Цветаеву и вовсе откровенно не любили за ее надменность, о чем Цветаева прекрасно знала. Приходя к Асееву, она едва удостаивала их приветствием.

Третья записка – представляет собой свод фобий и больных фантазий. К каким «товарищам» обращается в ней Цветаева? Явно не к квартирной хозяйке и ее мужу, значит, к каким-то посторонним? Но откуда в Елабуге возьмутся некие посторонние люди да еще в момент ее смерти? Зачем объяснять им, посторонним людям, что Мур с ней пропадет? Каким образом эти посторонние люди могут помочь ему в учебе?

Почему пароходы «страшные»? Чем они страшные? Цветаева благополучно доплыла с сыном на пароходе от Москвы до Елабуги и потом еще плавала в Чистополь и обратно. И какое значение имел багаж? Кто думает о багаже в такую минуту?

Животным ужасом веет от приписки в духе позднего Гоголя, с просьбой «хорошенько проверить», прежде, чем хоронить. Описывая чужие смерти, Цветаева, старалась изобразить их как можно мучительнее и страшнее, выдумывая леденящие кровь подробности. Неужели, решаясь свести счеты с жизнью, она всерьез опасалась, что некие граждане, едва вынув ее из петли, тут же зароют где-нибудь поблизости, без медицинского освидетельствования?

Цветаева жила вымыслами и иллюзиями, правду жизни она отвергала, но вечно так продолжаться не могло. Запутавшись в своих метаниях, загнав себя в тупик, не умея и не желая отвечать за последствия своих внезапных необдуманных поступков, она, в отчаянии и страхе перед будущим, зажмурилась, сунула голову в петлю и прыгнула.

«Всё в моей жизни: «Tu l’as voulu, Georges Dandin!» («Ты этого хотел, Жорж Дандэн!»), – с вызовом писала она Оболенскому в 1925 году. Но такого конца она себе не хотела, да и кто бы хотел?

* * *

Предсмертное письмо – важный документ; человек, уходя из жизни, подводит итог своего бытия. Маяковский и Есенин, смерти которых Цветаева посвятила целый цикл стихов, обдумывали и сочиняли прощальные послания не один день. Но Цветаева, в чьих дневниках и письмах слова «повешусь» и «удавлюсь» встречаются едва ли не чаще чем «люблю», оказалась совершенно не готова к смерти.

«Я тяжело больна, это уже не я». Возможно, это стало ее первым и невыносимым пробуждением в реальности.

Она и впрямь перестала быть собой. Негодующей, бурлящей, хвастливой, обиженной на весь мир Цветаевой более не существовало. Была затравленная, запуганная седая старуха, в спущенных чулках, несшая бессвязную околесицу, мечтавшая о работе судомойкой в столовой советских писателей.

Кто виноват в ее трагедии? Русский Бог, в которого она не верила? Черт, невестой которого она воображала себя в детстве? Сталин, которому не было до нее дела? Безвольный, как водоросль, Эфрон, верный ей до последнего вздоха своей чахоточной груди?

Она заслужила свою судьбу, – обронил Адамович, ее не любивший. Так думали многие.

* * *

Цветаева с раннего детства воображала себя героиней античной драмы; вся ее поэзия – описание собственных страданий на фоне рыданий хора. Тому, кто намерен стать героем, не стоит ожидать благостной кончины в собственной постели в окружении любящей родни. Герои гибнут, – собственно, это единственный способ стать героем.

Цветаева повесилась, как Антигона, Иокаста или ее собственная Федра, – произнеся напоследок громкие слова о «безумной любви» и выразив невыполнимые пожелания неведомым зрителям. Кстати, только у Цветаевой Федра вешается; у Сенеки она закалывается мечом, у Расина принимает яд. К разочарованию поклонниц Цветаевой, то было не пророчеством, а осознанием. О ком и о чем ни писала бы Цветаева, она всегда писала о себе и всегда восторженно, возвышенно. И хотя в своих стихах и письмах она почти ежедневно «вонзала нож в сердце» «по рукоять», проворачивала его и затем запивала смертельную рану ядом, в глубине души она знала, что ни на нож, ни на яд у нее не хватит духу.

Противостояние судьбы и воли – великая тайна мироздания, на которую религия и философия дают противоречивые ответы. Творцы ли мы собственной судьбы или марионетки в руках чужой, непостижимой власти? Дают ли нам сознание и воля свободу выбора? Не являются ли они, в свою очередь, лишь свойством нашего характера, который мы не в силах изменить? Волен ли волевой человек?

Впрочем, применительно к Цветаевой вопрос о том, могла ли она, жаждавшая подчинить весь мир своим фантазиям, изменить свою собственную жизнь хотя бы в одном дне, одном часе, – второстепенен. Важнее другое: составлял ли ее мощный бурный дар единое целое с ее мятежным взрывным характером? Мог ли он вместиться в человека чуть менее эгоцентричного, недоброго и мстительного; чуть более терпимого и любящего? Получила бы русская поэзия в этом случае великого поэта, которым объявляют Цветаеву ее поклонницы и которым она в действительности никогда не являлась?

* * *

Смерть ее осталась незамеченной и в СССР и в эмиграции, где она успела со всеми рассориться. В мире полыхала война, было не до Цветаевой. Лишь мягкосердечный Пастернак мимоходом огорчился при мысли, что Цветаева, возможно, повесилась на той самой веревке, которую он дал ей в дорогу – перевязать чемодан.

Эту злосчастную веревку будут потом упорно мусолить цветаевские биографы, пытаясь выжать из нее привкус мистики. Сама Цветаева искала мистику во всем, даже в выкипевшем чайнике, а если ее там не обнаруживалось, то Цветаева уверяла всех, что мистика там была, просто выкипела. Но в пастернаковской веревке ничего трансцендентального нет; веревка она и есть веревка; да и повесилась Цветаева не на ней, а на тонком шнуре. (А. Цветаева. Воспоминания. Последнее о Марине).

Хоронили ее 2-го сентября на средства елабужского горисполкома неизвестные люди, без обрядов и церемоний. Все произошло совсем не так, как рисовалось ей в давнем торжественно-грустном видении, когда она в очередной раз кокетничала со смертью:

О, наконец, тебя я удостоюсь,

Благообразия прекрасный пояс!

А издали – завижу ли и Вас? —

Потянется, растерянно крестясь,

Паломничество по дорожке черной

К моей руке, которой не отдерну,

……………………………………………….

Меня окутал с головы до пят

Благообразия прекрасный плат.

……………………………………………..

По улицам оставленной Москвы

Поеду – я, и побредете – вы.

И не один дорогою отстанет,

И первый ком о крышку гроба грянет, —

И наконец-то будет разрешен

Себялюбивый, одинокий сон.

И ничего не надобно отныне

Новопреставленной болярыне Марине.

«Себялюбивый, одинокий сон», – пожалуй, самое точное определение ее жизни. Оно принадлежит ей самой, никому другому ее поклонницы такого бы не простили.

Ниже «болярыни» Цветаева не брала. Еще чаще видела себя Мариной Мнишек, самозваной царицей Всея Руси. Однако, благообразие, которого она была лишена в жизни, не коснулось ее и в смерти. Рук ей не целовали, казенный гроб опустили в безымянную могилу, точное место которой не известно.

Хозяйка дома с мужем на похороны не пошли, они были сердиты на Цветаеву за то, что своим самоубийством она доставила им столько неудобств. Не было на кладбище и Мура, – он боялся покойников.

* * *

Биографам Цветаевой, оплакивающим ее преждевременную кончину, лучше оставить в покое злосчастную изжеванную пастернаковскую веревку и прислушаться к стуку земли о крышку дешевого цветаевского гроба. Вот, они: три соль и ми-бемоль – мотив судьбы.

Он слышался еще двадцать лет назад холодной московской зимой, когда мерзлая земля падала комьями на крышку маленького гробика, тоже дешевого и казенного. Не игрушечного, разукрашенного и раззолоченного, куда Цветаева в ранних своих сентиментальных стихах любовно укладывала красивеньких принаряженных «малюток», выдуманных ею и скончавшихся от неизвестных причин ради ее плаксивых рифм; а грубого, кое-как сколоченного. В гробике лежала Ирина, не вполне нормальная дочь Цветаевой, которую та, не любя и стыдясь ее, отдала в приют. Там девочка и умерла от голода и болезней в страшной грязи, не дожив до трех лет.

Ирину зарыли в безымянной могиле неизвестные люди, как позже зарыли Эфрона, чью фамилию она недолго носила. А еще позже – ее родную мать. Последним закопали в безымянной могиле Мура. Эфрон не был отцом Мура, вероятно, он не был отцом и Ирины. Бесхарактерный и слабый, он был вовлечен в цветаевскую орбиту силой ее мощного притяжения, потом отброшен. Летя вниз метеоритом, он успел многих погубить, прежде чем сам разбился. Три соль и ми-бемоль.

Простите, кажется, я невольно впал в ложную патетику цветаевских биографов. Скорее всего, никакого маленького гробика не было; как не было гробов у Эфрона и Мура. Ф.Степун пишет в своих мемуарах, что в те годы в Москве очереди за гробами были длиннее, чем за хлебом; людей в могилы бросали нагишом. Времена были голодные, суровые, каждая доска шла на растопку печей, на гробы для сирот их не тратили. Китайцы на рынках торговали мясом расстрелянных и только что умерших. (З.Гиппиус). Мертвого ребенка, должно быть, просто закопали, как собаку.

Достоверно мы уже никогда ничего не узнаем. Цветаева на похороны дочери не пошла, – не захотела. Не смогла себя заставить, как написала она знакомым.

* * *

При жизни Цветаеву не считали большим поэтом ни в России, ни в эмиграции. Особенно беспощадны к ней были те, кому она поклонялась.

Блоку она слагала экстатические гимны, сравнивая его с Христом, а он ее не замечал, не откликался на ее кликушеские стихи к нему и дважды проигнорировал ее влюбленно-восторженные письма, переданные в руки. Его равнодушие Цветаева отчасти компенсировала в свойственной ей манере: после его смерти объявила себя его главной любовью – «суженой, но не сбывшейся».

И уверяла окружающих, что если бы Блок женился на ней, а не на Любови Менделеевой, то, несомненно, остался бы жив. Как, кстати, и Пушкин, если бы он женился на Цветаевой, а не на Наталье Гончаровой. И Орфей, если бы он выбрал Цветаеву, а не Эвридику. И, конечно, как Маяковский, который неразумно предпочел ей Лилю Брик.

Маяковский вообще занимал второе после Блока место в ее языческом пантеоне; из-за него она ссорилась с эмиграцией, ради него была готова забыть мужа. Он же высказывался о ней глумливо и пренебрежительно.

Горький, восхищение которым она унаследовала от матери, называл ее крикливой истеричкой, слабо знавшей русский язык. (Письмо к Пастернаку от 19 октября 1927 г.). Ахматова, еще один объект ее обожания, – Цветаева посвятила ей 19 стихотворных славословий да еще целый сборник, – говорила о ней насмешливо.

Брюсов, кумир ее юности, некогда написавший снисходительный отзыв о ее первом сборнике, считал ее последующие стихи лишенными художественной ценности. Мандельштам, с которым ее одно время связывали романтические отношения, называл ее поэзию безвкусной и фальшивой.

Другие выдающиеся современники упоминали о ней мимоходом и чаще всего – нелестно. Г.Иванов находил ее вульгарной, а ее литературные эссе – «галиматьей»; Гиппиус считала ее неумной и взбалмошной, Набоков – нечитаемой и неинтересной. Молодой и дерзкий Яновский и вовсе именовал «дурехой». Их Цветаева не любила, но их отзывы ее все равно бесили.

Правда, над ее «Верстами» и «Поэмой Конца» рыдал молодой Пастернак, потоком славший ей за границу письма, полные дифирамбов и любовных признаний. И ее хвалил поздний Ходасевич, лучший критик своего времени. Но Ходасевич, прежде суровый к Цветаевой, к середине тридцатых годов уже смертельно устал от одиночества, беспросветной нужды и оскорбительной войны с «Жоржиками» – Г.Адамовичем и Г.Ивановым, – которую он проиграл. Цветаева, остро враждовавшая с Адамовичем, сама сделала первый шаг к сближению с Ходасевичем, и он на него ответил. На некоторое время она стала его союзником. Союзников не бранят.

Что касается Пастернака, то он, с его мягкой женственной натурой, вообще часто заливался слезами, в том числе, и над вещами совершенно никчемными. Меры в похвалах он не знал, – черта чрезвычайно приятная, особенно для тех, кого он хвалил. С годами он остыл и к Цветаевой, и к ее творчеству. Их бурный эпистолярный роман, возникший из чернильницы и рифм, за пару лет сошел на нет. Ее поэзия стала казаться ему напыщенной и ненатуральной.

* * *

Два первых сборника Цветаевой были настолько слабы, что даже самые восторженные ее поклонницы вынуждены признать их несовершенство. После появления «Сумерек» Боратынского в русской поэзии возникла традиция обдуманных, концептуальных сборников. Поэты отбирали для них лучшие стихи, композиционно связанные общим замыслом и строем. Таковы были первые книги Гумилева, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, Ходасевича, Г.Иванова и других менее значимых поэтов, обратившие на них внимание критиков и читателей.

Цветаева этой традицией пренебрегла, а, может быть, она ее и не знала, поскольку литературными теориями никогда не интересовалась. Ее сборники были слеплены как попало и включали едва ли не все, написанное Цветаевой с 14 лет. Цветаева издала обе книжки за свой счет, – высокое самомнение и дурной вкус. Тираж ни одной из них не раскупился.

Цветаева продолжала много писать, публиковаться и выступать на поэтических вечерах: постепенно ей все же удалось занять место среди «одаренных московских поэтесс» второго ряда, имена которых сейчас помнят лишь специалисты. Покидая Россию в 1922 году, на пороге своего тридцатилетия, Цветаева все еще числилась в начинающих.

* * *

Эмиграция подарила ей короткий взлет, если не к славе, то к узнаванию. Появление в печати двух ее поэм – «Горы» и «Конца», в середине двадцатых годов, было замечено в литературной среде по обе стороны границы. Ее первый поэтический вечер в Париже в 1926 году собрал множество народу и прошел с большим успехом.

Опрометчиво решив, что ей удалось взобраться на вершину поэтического Олимпа, Цветаева принялась ожесточенно браниться с критиками, задирать собратьев по перу и эпатировать эмигрантскую публику участием в «большевизанских» изданиях своего мужа. Помимо стихов Цветаевой там печатались портреты советских вождей: Сталина, Дзержинского и прочих.

Трудно сказать, сошло бы ей с рук подобное поведение, если бы она продолжила покорение новых поэтических высот. Но она не продолжила; выше поэм «Горы» и «Конца» она уже не поднималась.

Ее сборник «После России», изданный в Париже в 1928 г. всего через два года после ее триумфального вечера, уже был встречен равнодушно. Видя, что русский читатель от нее отворачивается, Цветаева попыталась совершить кульбит, не удававшийся прежде ни одному из русских поэтов: пробиться к читателю французскому. Она потратила много сил, переводя на французский свою поэму «Молодец», и еще столько же – пытаясь издать ее отдельной книгой. Никто за это не взялся.

Она активно посещала мероприятия, в которых участвовали французские писатели, желая очаровать их и добиться их поддержки, но французы Цветаевой не очаровывались: женственного в ней было мало и к живому диалогу, столь ценимому французами, она была неспособна. Ее жанр был напористый сумбурный монолог.

Вечера, на которых она выступала с чтением собственных произведений, проходили без аншлагов, причем продавались, в основном, самые дешевые билеты.

Повторное падение в болото второстепенности, из которого она лишь недавно выбралась, было вдвойне обидно. После одиннадцати лет пребывания за границей Цветаева с болью писала Рудневу, одному из редакторов «Современных записок» (9 декабря 1933 г.): «За эти годы я объелась и опилась горечью. Печатаюсь я с 1910 г. (моя первая книга имеется в Тургеневской библиотеке), а ныне – 1933 г., и меня все еще здесь считают либо начинающим, либо любителем, – каким-то гастролером».

Крайняя обидчивость побуждала Цветаеву видеть злой умысел там, где его не было. Она негодовала на то, что редакторы печатают мало ее стихов да еще самовольно сокращают ее прозу. Но разве повинны были редакторы в том, что в читательских предпочтениях произошел решительный разворот от поэзии к прозе? Что легкие и забавные рассказики Тэффи публика читала с гораздо большей охотой, чем авангардные сложносочиненные поэмы Цветаевой?

Между прочим, те же редакторы, готовые чуть ли не драться за каждый новый газетный фельетон Тэффи, наотрез отказывались публиковать ее стихи, как, впрочем, и романы Гиппиус, – к огромному огорчению обеих прославленных дам. Некогда прославленному Северянину и вовсе платили копейки в виде отступных, лишь бы он не присылал в редакцию своих новых стихов.

Цветаева упорно не желала считаться ни со вкусами публики, ни с проблемами редакторов, старавшихся удержать свои издания на плаву. Редактор, который подстраивается под вкусы публики, – плохой редактор, – заявляла она. Она не заявляла впрямую, что хороший редактор должен подстраиваться под вкусы Цветаевой, но требовала, чтобы ее печатали много и чтобы платили ей тоже много. Платили и печатали! Публика? А что публика? Как выражался купец в «Крейцеровой сонате» Толстого: «Небось, полюбит!».

* * *

В заношенном платье, которое она надевала нарочно, желая подчеркнуть свою нищету, неуживчивая, раздраженная, колючая, косящая в сторону своими близорукими стылыми глазами, Цветаева была одиозной. Тяжкой гирей на ее ногах висел безработный Эфрон с его просоветской пропагандой и неуклюжими попытками завербовать всех знакомых в агенты НКВД.

Но хуже всего было то, что ее все больше сносило в сторону формализма. Игра словами и звуками в сочетании с синтаксической усложненностью превращали иные ее строфы в настоящие головоломки.

Вот, например, начало «Поэмы воздуха»:

Дверь явно затихла,

Как дверь, за которой гость.

Стоявший – так хвоя

У входа, спросите вдов —

Был полон покоя,

Как гость, за которым зов

Хозяина, бденье

Хозяйское. Скажем так:

Был полон терпенья,

Как гость, за которым знак

Хозяйки – всей тьмы знак! —

Та молния поверх слуг!

Живой или призрак —

Как гость, за которым стук

Сплошной, не по средствам

Ничьим – оттого и мрём —

Хозяйкина сердца:

Берёзы под топором.

(Расколотый ящик

Пандорин, ларец забот!)

Без счёту – входящих,

Но кто же без стука – ждёт?

Уверенность в слухе

И в сроке. Припав к стене,

Уверенность в ухе

Ответном. (Твоя – во мне.)

Заведомость входа.

Та сладкая (игры в страх!)

Особого рода

Оттяжка – с ключом в руках.…

Ну и так далее. Цитата получилась длинноватой, но потеряв ее смысл еще в самом начале, я не знал, есть ли он в середине, и где можно остановиться. Если вам удалось разобраться с этим легче, чем мне, то попробуйте на досуге «Красный Бычок». Вот его начало:

Ржавый замок, наглый зевок

Надписи: «нет выдачи».

– Вот тебе бык, вот тебе рог!

Родичи, вслед идучи.

Жидкая липь, липкая жидь

Кладбища (мать:) – «садика».

– Вот тебе бык… Жить бы и жить..

Родичи, вслед глядючи.

Нынче один, завтра другой.

Ком. Тишина громкая.

Глиняный ком, ком горловой.

В правой – платок скомканный.

Небо? – да как – не было! Лишь

Смежных могил прутьица.

То ль от стыда в землю глядишь?

Или же стыд – тупишься?

Поле зрачка – полем тоски

Ставшее.

Вес якоря:

Точно на них – те пятаки,

Коими тот закляли

Взгляд. – Не поднять! – Чувство – понять!

Точно за дверь вытолкан.

Не позабыть старую мать

В глинище – по щиколку.

До – проводив, то есть – сдав – с рук

(Не руки ли?) – Следующий!

– Вот тебе бык, вот тебе луг…

Родичи, вспять едучи….

И так далее, и так далее. В поэме еще тысячи разных слов и сочетаний, связанных между собой лишь прихотью Цветаевой.

* * *

Писала Цветаева невероятно много, причем, в разных жанрах; публиковала все, что выходило из-под ее пера, заслуживая частые упреки в неряшливости, многословии, «расхристанности», поэтической разнузданности, кликушестве, дешевых эффектах, визгливости, бессмыслице, злоупотреблении звукоподражанием. Постоянную взвинченность ее музы критики находили утомительной и ненатуральной.

Как-то ее стихи, анонимно присланные ею на конкурс, были единодушно отвергнуты жюри. «Она по этому поводу очень скандалила», – с усмешкой замечал Адамович.

Главный биограф Цветаевой И.Кудрова с горечью отмечает, что в жизни русского зарубежья «она не заняла никакого места» и что на юбилей П.Милюкова, где присутствовало более ста наиболее значительных фигур эмиграции, Цветаеву не позвали и о ней там не вспомнили.

В обширном потоке эмигрантских мемуаров о ней действительно редко упоминают. О Борисе Поплавском, Владимире Смоленском или даже Юрии Терапиано писали куда чаще.

Общее мнение старшего авторитетного поколения эмиграции по поводу ее поздних произведений выразил Б.Зайцев, человек доброжелательный и к Цветаевой расположенный. Они «приобрели предельно кричащие ритмы, пестроту и манерность в слове. Истеричность и надлом стали невыносимыми». (Б.Зайцев. М.Цветаева в воспоминаниях современников. Ч.1. М.: Аграф, 2002, с.107).

Молодое поколение Цветаеву едва замечало. Цветаева страшно злилась, негодовала, скандалила с критиками и редакторами, склочничала из-за гонораров, хлопала дверью, возвращалась и опять скандалила. Конечно, это мало способствовало ее успеху.

* * *

«Надо мной здесь все люто издеваются, играя на моей гордыне, моей нужде и моем бесправии (защиты – нет)», – жаловалась Цветаева Иваску из Парижа (8 марта 1935 г.).

Это было неправдой, как и множество других утверждений Цветаевой. Возлюбленный Цветаевой, адресат ее пылких писем и стихов А.Бахрах вспоминал: «После ряда таких не вполне уместных высказываний, вызывавших цепную реакцию, Цветаева стала считать, что вокруг нее образовался «заговор молчания», хотя сухой, библиографический перечень газет, журналов и прочих «дурных мест», как она именовала периодическую печать, в которой она принимала участие, занял бы немало места. Что до ее «бесправия», по поводу которого она любила скулить, то ее юридическое положение естественно ничем не отличалось от положения тысяч других эмигрантов, осевших во Франции.» (Бахрах А. В.: По памяти, по записям. Литературные портреты. Марина Цветаева в Париже)

Цветаеву не только не травили, но так, как помогали ей, может быть, не помогали в эмиграции никому.

Чешское правительство десять лет платило ей, живущей во Франции, существенное пособие. Узкий кружок доброхотов в течение долгого времени ежемесячно поддерживал ее деньгами, о чем она благоразумно молчала, сетуя на нужду. Из ее многочисленных ходатайств и прошений о деньгах в различные фонды можно составить отдельный том, и практически все они удовлетворялись.

Редакторы, публично обруганные ею, входили в ее положение, принимали к печати ее произведения, в успехе которых сильно сомневались, и выдавали авансы. Меценаты, которых она поносила последними словами, вздыхая, выделяли средства на ее творческие вечера. Писатели, которым она давала оскорбительные прозвища, протягивали ей руку помощи, когда она терпела очередное поражение в своей вечной вражде с мирозданием.

Так, например, было с Буниным, чья жена принимала самое деятельное участие в устройстве поэтического вечера Цветаевой и в распространении билетов. Бунина Цветаева не любила, обзывала «анекдотистом» и громко возмущалась тем, что Нобелевская премия досталась ему, а не Горькому. Однако когда в одном из эмигрантских изданий случилась заминка с выходом ее очередного опуса, она обратилась именно к нему, через его жену, прося повлиять на несговорчивых редакторов. И Бунин повлиял, вещь была напечатана.

Помогали не только ей, но и ее семье. Эфрон, открыто агитировавший за большевиков, по десять месяцев в году бесплатно лечился в санаториях за счет благотворительных организаций, которые он же бессовестно бранил.

Крутые повороты судьбы еще не отучили российских меценатов от нехарактерной для Европы щедрости, без которой была бы невозможна ослепительная вспышка культуры в начале ХХ века. А великодушие было в крови русской интеллигенции. И к меценатам, и к собратьям по перу Цветаева относилась, как слепень к тем, кого он жалит.

Л.Розенталь, эмигрант из России, ювелир и меценат, пожертвовал на нужды русских ученых миллион франков. Этот широкий жест вызвал возмущение в семье Цветаевой, где планировалось воспользоваться его деньгами в собственных нуждах. Эфрон, пряча досаду под тяжеловесной иронией, пишет знакомым: «Ваш Леонард подарил миллион ученым мира, а у меня такое чувство, что ученые ограбили Марину». (И. Кудрова, Версты, дали…Марина Цветаева: 1922–1939, Москва, «Советская Россия», 1991, с.109).

* * *

Виноградная лоза европейской культуры насильственно привитая Петром Первым к дикому и косматому российскому карагачу, дала поразительные плоды. Всего через полтора столетия появилась неповторимая русская культура, авангардом которой стала наша великая литература.

Русские писатели, уезжая из разрушенной большевиками, оскверненной и залитой кровью России, не представляли собой единства. Они придерживались различных убеждений и находились между собой в сложных, порой, враждебных отношениях. Но их объединяла принадлежность к русской культуре, они ощущали себя ее хранителями и выразителями. «Мы не в изгнании, мы в послании», – эта знаменитая фраза Гиппиус стала девизом эмиграции.

Русская культура в основе своей всегда оставалась христианской, хотя, по верному замечанию Адамовича, не носила узко конфессиональный характер. Ее главной темой была проповедь любви, прощения, милосердия, сострадания. Ее судьба, ее место в европейском искусстве стали в эмиграции предметом размышлений писателей и философов, а также частых дискуссий, которые шли в литературных кружках и общественных объединениях, в русскоязычных журнала и газетах.

В них принимали участие и представители старшего поколения, остро тосковавшие по оставленной родине, и молодые писатели, родившиеся уже в ХХ веке, Россию почти не знавшие, едва ее помнившие. Каждое такое обсуждение, вынесенное на страницы периодической печати, вызывало горячие отклики читателей.

Спорили страстно, самозабвенно. Старшее поколение порой заканчивало взаимными анафемами. «Скажите прямо, господа, с кем вы – со Христом или с Адамовичем?» – взывал однажды к аудитории рассерженный Мережковский. У молодежи и вовсе доходило и до потасовок. Драться за Лермонтова или Бодлера – это все-таки очень по-русски.

* * *

– Ке фер? – вопрошал в рассказе Тэффи русский генерал-эмигрант, выходя на парижскую площадь. – Фер-то ке? (От французского «Que faire?» – Что делать?).

Эта фраза мгновенно сделалась среди эмигрантов крылатой, лишь Бунин морщился от ее пошлости. Юмор, или, вернее, юморок был горьким. На чужбине оказалось несколько сотен тысяч образованных людей: чиновников, военных, адвокатов, журналистов. Статус апатридов (людей без родины), даваемый французским правительством, лишал их права на постоянную работу и социальные пособия.

Единственная возможность обеспечить себе и семье сносное существование заключалась в разрыве с прошлым, с Россией. Следовало раствориться в чуждой среде, сделаться французом (немцем, американцем), принять чужие традиции и обычаи. Старшее поколение было к этому не способно, младшее, в большинстве своем – тоже. Русская колония в Париже жила обособлено и на удивление праведно.

Едкая Берберова, презиравшая все «царское», «старорежимное», тем не менее, свидетельствует: «Преступность была, но она была незначительна. (…) Были случаи убийства (из ревности) – два, убийства с целью получить наследство – одно, кражи со взломом – одна, обыкновенного воровства – девятнадцать, относительно крупного мошенничества – четыре, двоеженства – четыре, и так далее. Все это за тридцать лет среди населения в семьдесят пять – восемьдесят тысяч». (Н.Берберова. Курсив мой. Цит. по: pdf издания Wilhelm Fink Verlag, 1972, c. 387)

И там же (с.384) – о бывших русских офицерах, особенно ею ненавидимых: «Про них известно, что они а) не зачинщики в стачках, б) редко обращаются в заводскую больничную кассу (…), преступность среди них минимальна. Поножовщина исключение. Убийство из ревности одно в десять лет. Фальшивомонетчиков и совратителей малолетних по статистике – не имеется.»

У русских писателей не было читателей в Европе; количество русскоязычных изданий сокращалось год от года. И все же отказ от русской культуры был для них равносилен отречению от собственной души. Они были обречены на вымирание и сознавали это. Беспросветной тоской и горечью дышит поэзия Ходасевича, Г.Иванова и молодых русских поэтов.

(Примечание. Об этом подробнее – в книге одного из лучших специалистов по Серебряному веку В.Крейда, «Георгий Иванов». Несколько страниц посвящает этому и другой замечательный исследователь того же периода – В.Шубинский, в биографии В.Ходасевича).

«(…)У русской литературы одно только будущее: её прошлое», – эти слова Замятина были не пророчеством, а смертельным диагнозом. Особенно трагично складывалась судьба молодого поколения, тех русских литераторов, которые свои первые произведения создали уже за границей. Между благополучием и русской культурой они выбирали культуру, и это без всякого преувеличения можно назвать подвигом. Все их творчество проникнуто, по слову Адамовича, «полным сознанием безнадежности и полной готовностью умереть». Они и умирали.

«Христос сиянием своего погибания озарил мир», – Б.Поплавский, один из талантливейших молодых поэтов русского зарубежья, написал эти слова незадолго до своей трагической гибели. Смертью своей он, однако, мир не озарил; о нем вскоре забыли.

* * *

Практически все русские писатели жили в эмиграции в удручающей нужде. (К слову сказать, в нищете умер и Замятин). Ее понимали как неизбежность, как расплату за «русское». В.Яновский, непочтительный к авторитетам, автор блестящих публицистически-хулиганских мемуаров, с гордостью вспоминал: «В нашей среде царил стиль добровольной бедности (или чего-то близкого к этому). Даже некоторые, имевшие деньги, как бы стыдились своей материальной обеспеченности. В том, что деньги – грех, никто в русском Париже не сомневался».

Старшее поколение, привыкшее к достатку, переносило бедность тяжело, порой роптало, но молодежь, кормившая себя тяжелым физическим трудом, ею даже бравировала, отказывалась обращаться в благотворительные фонды и выражала презрение Сирину (Набокову), который, по мнению многих, искал лишь коммерческого успеха, не ставя перед собой высоких целей.

Цветаева родства с русской культурой не ощущала. «О, я не русская!» – признавалась она. – «Россия – как жернов на моей шее!» (Записная книжка № 5, 1918–1919 гг.).

Позже она не раз повторяла это, например, в письме к Иваску: «Во мне мало русского». (12-го мая 1934 г.) Родиной своей она считала Германию. «Моя страсть, моя родина, колыбель моей души! Крепость духа, которую принято считать тюрьмой для тел! Франция для меня легка, Россия – тяжела. Германия – по мне.» (Неизданное, Записные книжки, т.1, с. 358).

О своей нищете она кричала громче всех и дабы сделать ее более очевидной, даже не покупала себе одежду, а выпрашивала ее у знакомых. Эта тактика приносила свои плоды: ей удавалось сводить концы с концами гораздо лучше многих.

Имея неработающего мужа и неработающую взрослую дочь, она снимала квартиры из нескольких комнат, с собственной ванной. По меркам эмиграции это было роскошью. Тот же Набоков, баловень эмиграции, предмет зависти молодых писателей, жил в Париже в однокомнатной квартире с женой и ребенком и сочинял свои романы, запершись в туалете, – так, во всяком случае, уверял Фондаминский. Но Набокову не сочувствовали, многие обитали в сырых подвалах без удобств.

«И слону, и клопу одинаково больно», – жестко замечал в одном частном письме Куприн. – «Но раздавленный клоп громче воняет».

Однако кто знает, может быть, Цветаевой действительно было больнее, чем остальным? Она, во всяком случае, в это верила.

* * *

Не находя аудитории в эмиграции, Цветаева раздраженно уверяла окружающих, что ее читатель остался на родине. «В России мои стихи имеются в хрестоматиях, как образцы краткой речи» (Письмо к Рудневу от 9 декабря 1933 г.). Это, конечно, было неправдой, она это знала и на родину возвращаться не спешила, понимая, что в Советской России ее живо заставят замолчать.

«Здесь я не нужна, там я невозможна», – признавалась она Тесковой (25 февраля 1931 г.).

* * *

Расправившись со старой Россией, большевики рубили русскую культуру под корень, жгли на костре и заливали угли негашеной известью классовой вражды. Палачами выступали советские писатели. Новая создаваемая ими культура всходила, по выражению Багрицкого, на крови и костях. Она была нетерпима и кровожадна, дышала ненавистью и разрушением.

Гордостью русской литературы были европейски образованные Пушкин, Толстой, Достоевский. Гордостью советской – полуобразованные Маяковский и Горький, не знавшие иностранных языков и писавшие по-русски с грубыми грамматическими ошибками.

Любя человека, русская литература считала недопустимым отношение к его жизни как к средству достижения цели, какой бы великой эта цель ни казалась. Советская литература готова была принести тысячи жизней в жертву идеологическим химерам: революции, партии, товарищу Сталину, превращенному ею же в символ.

Советские писатели жили совсем иначе, чем их собратья за рубежом. Литературные бонзы, успевшие снискать любовь вождя народов, обитали в роскошных квартирах, имели государственные дачи и обслугу, отдыхали от тяжких трудов в Домах творчества. Иные из них коллекционировали антиквариат, другие – драгоценности.

Молодые авторы, еще не получившие призвания, жаждали прорваться в первые ряды; конкуренция была острой и доносы в писательской среде процветали. Советские читатели, в свою очередь, заваливали редакции письмами, но не для того, чтобы выразить свое отношение к Пушкину или Толстому, а требуя «беспощадно стереть с лица земли» очередную «свору бешеных псов», ненавистное «троцкистское отродье».

В Советской России давно уже не существовало литературных диспутов и журнальной полемики, их место заняли партийные «проработки». Бытовал один правильный жанр – социалистический реализм; одно правильное направление, в котором все двигались. Трудовому народу, занятому великими свершениями, не было дела до Цветаевой и ее поэтических экспериментов. Здесь ей негде было публиковать свои мстительные отповеди критикам, бранить собратьев по перу, заявлять о своей гениальности, о своем несогласии со всеми и своем праве на все.

Дурные предчувствия не покидали Цветаеву, и все же она вернулась, – разоблачение Эфрона как советского шпиона не оставляло ей выбора. Жизнь в эмиграции казалась ей тяжелой, но то, что ждало ее на родине, было страшным. Арест мужа и дочери, нищета, скитание по чужим неприютным углам; переводы по подстрочникам национальных поэтов, унизительные просьбы о помощи к литературным чиновникам и их унизительные отказы; нелепые влюбленности в молодых литераторов, не находившие ответа.

Страх, охвативший ее еще в Париже с началом войны, быстро перерастал в патологический ужас, лишавший ее способности к пониманию происходящего. Все закончилось Елабугой и петлей в темных сенях.

* * *

Слава к Цветаевой пришла в СССР в начале шестидесятых годов, причем, не с парадного крыльца, не со стороны ее творчества, а через черный ход слухов и шепотов. Первые же тоненькие ее сборники исчезали, даже не доходя до прилавков книжных магазинов. В 1965-м вышел уже серьезный том в большой серии «Библиотеки поэта» тиражом 40 тысяч экземпляров, что означало официальное признание. Он тоже сразу сделался библиографической редкостью

В 1967-м году февральский номер журнала «Наука и жизнь» с очерком «Мой Пушкин» был напечатан массовым тиражом в четыре миллиона экземпляров. Невероятно. Ну, какое, казалось бы, дело было миллионам советских обывателей, с их повседневными проблемами, до сумбурного многословного бессюжетного рассказа Цветаевой о своем детстве? Если на то пошло, то на подобный тираж не мог претендовать даже сам Пушкин, к которому причудливая вязь цветаевских ассоциаций не имела никакого отношения.

Стремительность, с которой росла популярность Цветаевой, была тем более поразительной, что ее творчество в целом по-прежнему оставалось мало кому известным. По собственному признанию Кудровой, и она, и прочие поклонницы Цветаевой страстно полюбили ее раньше, чем узнали. (И. Кудрова. Версты, дали… Марина Цветаева: 1922–1939, Москва, «Советская Россия», 1991, с. 3–4). То был всполох той самой придуманной любви, которой всю жизнь любила сама Цветаева.

И вновь тут нет мистики. Кролик, выпрыгивающий в нужную минуту из цилиндра фокусника.

* * *

60-е годы прошлого века произвели коренной перелом в западной культуре. Победоносное наступление демократии повлекло за собой решительный пересмотр всех культурных ценностей в сторону их упрощения. Сексуальная революция и движение хиппи, наделавшие так много шума, были лишь периферийными всплесками общего процесса, возвращавшего человека к его естественному, животному началу.

Рождалась новая культура – массовая, шумная, площадная, недорогая, доступная всем. Эстрада побеждала сцену, чтобы, в свою очередь, быть побежденной стадионом. На концертах Элвиса Пресли и «Биттлз» классические музыканты затыкали уши, фанатки падали в обморок от восторга. Настала эпоха поп-идолов.

Ветер с Запада донесся и до СССР сквозь щель едва приподнятого железного занавеса, но в стране, еще не опомнившейся от сталинской диктатуры, где на одного инакомыслящего приходилось пять штатных сотрудников КГБ и еще двадцать стукачей, ему было не разгуляться. Культура в СССР играла важную идеологическую роль, партия не собиралась терять над ней контроль, и культурная трансформация сразу приобрела специфические советские черты.

* * *

Разоблачая культ личности Сталина, Хрущев не ставил перед собой задачу демократизации общества. Так называемая «оттепель» явилась побочным эффектом.

Наследники Сталина, измученные многолетним страхом за свою жизнь, притормозили кровавую машину репрессий, разогнанную диктатором, и советская интеллигенция, бывшая главным объектом гонений и чисток в послевоенные годы, получила, наконец, возможность не только славить вождя народов и проклинать его врагов, но и выражать свои мысли о происходящем. Другое дело, что мыслей о происходящем у советской интеллигенции было не так уж много, – она была отучена мыслить.

Советская интеллигенция являлась таким же продуктом сталинских экспериментов, как Гулаг или Днепрогэс. Формально к ней относились все, имевшие диплом о высшем образовании, которое правительство в послереволюционные годы сделало доступным для широких масс, в первую очередь, для выходцев из трудового народа. Советская интеллигенция была многочисленна и состояла по преимуществу из представителей рабоче-крестьянских слоев, чьи родители порой едва умели читать и писать.

В том, что касается искусства и гуманитарных наук, советская интеллигенция была чрезвычайно невежественна. Она не знала иностранных языков и о шедеврах мировой литературы судила по переводам Маршака, Пастернака и Лозинского. От христианства – великого источника новой европейской цивилизации, она была отсечена атеистической пропагандой, напор которой не ослабевал вплоть до падения СССР. И если при Сталине верующих сажали, то при Брежневе их просто выгоняли с работы. Преподаваемая в вузах западная философия была зверски изувечена топором примитивного марксистского материализма.

При этом советская интеллигенция была убеждена, что живет в лучшей в мире стране, с лучшим в мире образованием и медициной, самой передовой наукой и самым справедливым строем. За границу ее не выпускали, но и те, кто ездили, испытывали, как их учили, гордость за свою социалистическую родину и благодарность к государству, которое, как тогда говорили, «дало все».

«Образованцами» грубо называл Солженицын большую часть советских интеллигентов. Собственно, он и сам, только что издавший в начале шестидесятых своего нашумевшего «Ивана Денисовича», готовившийся получить за него Ленинскую премию, был из «образованцев», – с его категоричностью, неуклюжим тяжеловесным языком и топорным подходом к истории.

«Образованцем» был и другой нобелевский лаурет, ненавидимый Солженицыным любимец Сталина, – Шолохов; да и третий выходец из СССР – Иосиф Бродский, не окончивший, подобно Маяковскому, Горькому и Шолохову, даже средней школы. Все трое были вполне советскими писателями, причем, Солженицын и Бродский, считавшиеся «ярыми антисоветчиками», едва ли не большей степени, чем верный слуга режима Шолохов, – в силу свойственной обоим нетерпимости, мстительности и жажды поучать.

Забавно, что отсутствие образования отнюдь не мешало Бродскому разыгрывать из себя большого знатока в области культуры. Как-то его попросили составить список книг, необходимых для чтения. Он внес в него все наиболее известные произведения без исключения, получилось очень много. Видимо, он долго рылся в энциклопедиях и учебниках, боясь упустить какого-то автора и поставить под сомнение свою ученость. Он был большим поклонником Цветаевой и самомнением ей не уступал.

* * *

Партия по-прежнему бдительно следила за тем, чтобы тлетворное влияние Запада не исказило моральный облик советского человека. Авангард, чуждый советскому образу жизни, был обруган, раздавлен бульдозерами и загнан в подполье. Пастернака, вдруг не в меру осмелевшего, травили и шельмовали всем Союзом советских писателей. Впрочем, не только писатели, но вся советская интеллигенция, чуткая к пожеланиям партии, топтала его с дружным ожесточением, требуя лишить гражданства и выслать из страны. Отказавшись от Нобелевской премии, он сравнительно легко отделался; других, более смелых, сажали в тюрьмы и отправляли в психушки.

Тем не менее, и партия, и интеллигенция сознавали, что сталинская идеология кое в чем себя изжила и нуждается в обновлении. О полной смене ориентиров, об отказе от учения Маркса-Ленина речь, конечно, не шла, но «перегибы и «извращения», допущенные при культе личности, следовало устранить, дабы двигаться дальше к полной победе коммунизма.

Среди «шестидесятников», само название которых, повторявшее термин девятнадцатого века, говорило об отсутствии воображения, было немало детей репрессированных. Они отвергали кровавую диктатуру Сталина, но кровавый диктатор Ленин оставался для них образцом вождя.

* * *

В Политбюро образованных людей не было, да и откуда им там было взяться? Но опрощение культуры приветствовалось партийной верхушкой не столько в силу ее бескультурья, – она следовала ленинскому завету о том, что искусство должно быть доступно народу.

В шестидесятых годах в СССР, как и на Западе, эстрада занимает второе после кино место в культурной жизни. Возникает «Голубой огонек», где зрители прочувствованно жуют под задушевные советские песни, смешат публику эстрадные юмористы, рождается КВН, звучит авторская, она же «бардовская» песня.

Средний советский интеллигент отличался от русского, как огурец от вокализа Рахманинова. Советская культура шестидесятых ничуть не утратила своей воинственности; гуманистические идеалы оставались ей чуждыми. Она не призывала любить и прощать, она звала в бой, на баррикады, к разрушению, к борьбе. («И вновь продолжается бой/ И сердцу тревожно в груди/ И Ленин – такой молодой/ И юный Октябрь впереди!»).

Главной темой в кино и литературе была война. Балет «Спартак» куда больше выражал дух времени, чем «Лебединое озеро».

По-боевому, как лозунги, звучали стихи модных молодых поэтов: Р.Рождественского, А. Вознесенского, Е. Евтушенко. Они собирали полные залы в Политехническом институте и толпы под открытым небом. Все они происходили по побочной линии от эстрадно-площадного Маяковского; характерно, что в большой свет двоих из них выводила Лиля Брик, бессменная законодательница мод советского андеграунда. На Западе их считали выразителями новых веяний, что отнюдь не освобождало их от сочинения бравурных поэм о Ленине и от прямого сотрудничества с КГБ.

Юный Л.Губанов, чьи стихи ходили в шестидесятых годах в самиздате, лидер «Самого Молодого Объединения Гениев», сокращенно – СМОГ, которого многие и впрямь считали гением, призывал в своем манифесте «Художник» (1964):

Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!

Забыв измены, сны, обеты!

И умирать из века в век…

В принципе, такое могла написать и Цветаева, усложнив синтаксис тире и сбросом строк.

* * *

В литературу стали возвращать некоторые имена, правда, постепенно и очень осторожно. В первую очередь печатали тех авторов, которые подверглись незаконным репрессиям при Сталине, но чья верность революции не вызывала сомнений. Однако, Мандельштам, реабилитированный еще в 1956 году, был издан в «Библиотеке поэта» лишь в 1973, – было что-то не советское, «не ленинское», в его «военных астрах» и «барской шубе», пусть и с чужого плеча. (Пылкие поклонницы Цветаевой сумели добиться ее признания почти на десять лет раньше, что говорит об их незаурядной энергии.) Что же касается «белогвардейца» Гумилева, то до него черед дойдет вообще лишь через десятилетия.

Этот короткий экскурс в атмосферу шестидесятых необходим для понимания фона, на котором происходило воскрешение Цветаевой.

* * *

Цветаева идеально отвечала всем требованиям времени.

Во-первых, она действительно была необычайно талантлива.

Во-вторых, в советскую литературу она входила «на новенького», что сразу обеспечивало интерес к ее творчеству.

В-третьих, ее напористые, громогласные стихи с восклицательными знаками едва ли не в каждой строчке, с частым повторением «кровь», «смерть», «удар», «бить», «рубить» и прочих пугающих слов, подразумевали именно эстрадное, а не камерное исполнение.

В-четвертых, она была хоть и «заблудившейся», но все-таки «своей», так сказать, «маяковской». Не яростной «антисоветчицей», как те же В.Ходасевич и Г.Иванов. Ее муж был агентом НКВД, незаслуженно пострадавшим при Сталине; дочь сотрудничала с органами и тоже подверглась незаконным репрессиям. В этой связи показательно, что предисловие к ее изданию в «Библиотеке поэта» писал главный критик страны и по совместительству главный редактор «Библиотеки поэта» Владимир Орлов (он же Шапиро), лауреат сталинской премии и многолетний сексот.

В-пятых, Цветаева открыто декларировала превосходство евреев над другими нациями. Массовый исход евреев из СССР еще не начался; они составляли авангард советской либеральной интеллигенции; юдофильство Цветаевой льстило их самолюбию. Строки «В сем христианнейшем из миров/ Поэты – жиды!» повторялись часто.

В-шестых, в один из периодов своей жизни Цветаева, будучи человеком крайностей, являлась столь же страстной сторонницей белого движения, почти что монархисткой. Поэтизированное «белогвардейство» находило отзыв у русских патриотов, ворчавших на засилье евреев в культуре; умеренная ностальгия по прошлому уже вывела на экраны фильмы, в которых белых офицеров играли любимые советские актеры, представляя их уже не уродами и садистами, как раньше, а благородными людьми, искренне любящими Россию, потерявшими путь в водовороте революции.

Когда-то бывшие белые офицеры поднимали в Константинополе стаканы со спиртом, декламируя строки из «Лебединого стана», в шестидесятых их «под коньячок» повторяли убежденные ленинцы. Отсюда уже рукой подать до «корнета Оболенского» и «поручика Голицына».

Всего этого с лихвой хватало для обретения громкого имени. Но для того, чтобы стать кумиром миллионов требовалось нечто большее.

* * *

Среди советской интеллигенции преобладание женщин всегда было заметным, но в эпоху, о которой идет речь, они составляли больше двух третей, – трагические последствия страшной войны, выкосившей целые поколения мужчин.

Советская интеллигентка, подобно интеллигентке русской, искренне восхищалась декабристками, с той, однако, существенной разницей, что ехать за мужем в Сибирь она не собиралась, а вот отправить его туда, окажись он врагом народа, считала своим долгом. Одним из самых любимых советских фильмов был «Сорок первый» Г.Чухрая, в котором красноармейка Марютка оказывается на острове вдвоем с белым поручиком; между ними вспыхивает страстная любовь, но она убивает его выстрелом в спину при приближении к острову лодки с белыми.

Кстати, фильм был снят по одноименной повести дважды лауреата Сталинской премии Б.Лавренева, который в двадцатых годах опубликовал возмущенную статью по поводу того, что Цветаеву напечатали в Гослитиздате, хотя она относилась к советской власти с белогвардейской враждебностью, часто упоминала о Боге да еще писала это слово с большой буквы! Цветаева, не веря в Бога, действительно долго так поступала, однако вернувшись в СССР, в письме к Берии она уже писала «Бог» со строчной буквы. (Иных поэтов страх легко освобождает от устоявшихся привычек, в том числе, и от приверженности к старой орфографии, о преимуществах которой Цветаева была готова спорить до хрипоты).

Тот же Лавренев явился инициатором первого появившегося в печати коллективного письма, объявлявшего Пастернака предателем родины. Странно, что об этих двух обстоятельствах почему-то умалчивает М.Белкина, автор самой проникновенной биографии Цветаевой «Скрещение судеб», в которой часто и восторженно упоминается Пастернак.

Зато Белкина с нескрываемым восхищением описывает ленинградскую квартиру Лавренева, полную антиквариата, на которой она побывала в качестве журналистки. Вообще описаний дорогих писательских квартир в книге Белкиной едва ли не больше, чем стихов Цветаевой. Видимо, так уж распределялись ее интересы в пору ее знакомства с Цветаевой. А любовь к ней пришла четверть века спустя, когда Цветаеву уже разрешили и она начала входить в моду.

Советская интеллигентка любила, или, во всяком случае, обязана была любить родину, партию и лично товарища Сталина больше, чем свою семью. Многие действительно любили, и пронесли это пламенное чувство через тюрьмы, лагеря и лесоповалы, куда товарищ Сталин их отправлял, дабы немного остудить. После разоблачения «культа личности» образ вождя народов несколько потускнел, но общественное продолжало доминировать над частным в советской культуре.

Типичным воплощением интеллигентки на экране и в книгах была школьная учительница, – строгая, но в душе добрая, справедливая, ответственная, умная. Школьных учительниц и в самом деле было около 80 процентов среди женщин с высшим гуманитарным образованием. Разумеется, не они, полуобразованные выпускницы пединститутов, сформированные сталинским режимом, определяли развитие культуры, но они задавали тон общественного дискурса. Он был категоричный, поучающий, патетический, надрывный и сентиментальный.

Этот тон будто взят у Цветаевой; он звучит у нее везде, включая дневники и любовные письма. В отдельных произведениях слышнее те или другие ноты, но аккорд в целом остается неизменным.

* * *

Каждая советская интеллигентка, особенно школьная учительница, искала в себе сходство с Татьяной Лариной, тургеневскими девушками или юной Наташей Ростовой. Но находила его с трудом. Не потому только, что она не знала французского языка, и даже не потому, что у нее не имелось старой любящей няни и крепостной дворни, а потому что трудно воображать себя изысканной романтической барышней в толстых розовых рейтузах с начесом.

Об этих легендарных рейтузах, которые женщины за неимением в магазинах другого теплого белья вынуждены были зимой пододевать под юбки, в шестидесятых годах ходила такая история.

«Когда Жерар Филип (есть еще вариант про Ива Монтана) приехал с триумфом в Москву, его повели в ГУМ показывать советские достижения, и там на прилавке он увидел советское нижнее белье (рейтузы с начесом). Французский актер страшно изумился, скупил все белье и тайно вывез в Париж, где устроил выставку советского нижнего белья. Французские утонченные манекенщицы носили по подиуму это белье, а актеры пили шампанское и спрашивали друг друга, а что, они еще и размножаются?

Не только советские женщины, но и современные журналисты и даже исследователи верят в эту городскую легенду беспрекословно.»

Эту цитату я взял почти целиком из статьи одного из лучших исследователей общественной психологии А.Архиповой (объявленной Роскомнадзором «иноагентом»). Причиной появления этого анекдота Архипова считает «советский «страх стыда»: нижнее белье воспринимается как нечто уродливое и потому не предназначенное для взгляда «другого». Особенно, если этот «другой» – герой-любовник и всеобщий кумир, и не понимает трудностей советской жизни».

В повседневной жизни советскую интеллигентку окружала грязь на улицах, битком набитый общественный транспорт, в котором она добиралась до работы, пустые полки магазинов, очереди, грубость продавщиц и мат пьяного гегемона; мизерное жалованье. Дома, в убогой квартире, ее ждала стирка, готовка, мытье полов. Быт был ее мучителем, она была им замордована.

Кто понимал это лучше Цветаевой? Цветаева быт ненавидела. Главную трагедию своей жизни она сознавала как конфликт «между бытом и бытием». Она жаловалась на быт непрестанно, не просто «скулила», а стенала по этому поводу как древнеримский грек. Нет ни одного ее жизнеописания, где ее бытовым страданиям не было бы отведено сочувственных страниц. Одна из самых известных ее биографий, принадлежащая перу В.Швейцер, так и называется: «Быт и бытие Марины Цветаевой».

А главная евангелистка Цветаевой И.Кудрова горько восклицает: «Ни один из поэтов, с которыми Цветаеву обычно сравнивают, – Ахматова, Пастернак, Мандельштам – не знал этой ежедневной пытки, затянувшейся на долгие годы. У них хватало своих испытаний, но не было этой изнурительной ежедневности бытовых забот, дробящих не просто время – душу. (Кудрова. Версты дали, с. 300).

Разумеется, эта «пытка» была ведома почти каждому русскому писателю ХХ века: и Блоку, и Бальмонту, и собиравшему окурки на вокзале, умершему от голода Розанову; и больному нищему Ходасевичу, и голодавшей в двадцатых Ахматовой, и Мандельштаму; и Сологубу, чья жена утопилась в Неве от безысходности, и Бунину, быстро потратившему Нобелевскую премию, и Куприну, и Зайцеву, и многим, многим другим. Просто все они, вместе взятые, проклинали быт меньше, чем Цветаева. Вещи и явления занимают в нашей жизни ровно столько места, сколько мы им отводим.

* * *

Душу советской интеллигентки жгла невысказанная обида на общество, мужа и даже собственных детей, потому что ни общество, ни семья ее не понимали и не ценили так, как она того заслуживала. Она не смела восстать против государства, но бунт зрел в ее оскорбленном сердце. Это настроение шестидесятых годов нашло свое отражение в стихотворении А.Вознесенского «Бьет женщина»:

В чьем ресторане, в чьей стране – не вспомнишь

но в полночь

есть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год,

и женщина разгневанная – бьет!

Быть может, ей не подошла компания,

где взгляды липнут, словно листья в бане?

За что – неважно. Значит, им положено —

пошла по рожам, как белье полощут.

Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая!

Вмажь майонезом лысому в подтяжках.

Бей, женщина! Массируй им мордасы!

За все твои грядущие матрасы,

за то, что ты во всем передовая.

что на земле давно матриархат —

отбить, обуть, быть умной, хохотать —

такая мука – непередаваемо!

Влепи в него салат из солонины.

Мужчины, рыцари, куда ж девались вы?!

Так хочется к кому-то прислониться —

увы…

(…)

Ну, можно ли в жилет пулять мороженым??

А можно ли в капронах ждать в морозы?

Самой восьмого покупать мимозы —

можно?!

(…)

Стихотворение длинное и малохудожественное, не стану приводить его до конца, но и этого отрывка достаточно, чтобы понять картину.

Советская интеллигентка вряд ли могла представить себя дерущейся в ресторане, все-таки она была почти что Татьяна Ларина, несмотря на рейтузы с начесом. Она и рестораны-то посещала не часто, реже, чем Вознесенский, – зарплата ей не позволяла. Но как же ей порой хотелось швырнуть в толстые начальственные физиономии мстительные цветаевские строки! Скажем, такие:

Квиты: вами я объедена,

Мною – живописаны.

Вас положат – на обеденный,

А меня – на письменный.

Оттого что, йотой счастлива,

Яств иных не ведала.

Оттого что слишком часто вы,

Долго вы обедали.

Всяк на выбранном заранее —

Месте своего деяния,

Своего радения:

Вы – с отрыжками, я – с книжками,

С трюфелем, я – с грифелем,

Вы – с оливками, я – с рифмами,

С пикулем, я – с дактилем.

В головах – свечами смертными

Спаржа толстоногая.

Полосатая десертная

Скатерть вам – дорогою!

Табачку пыхнем гаванского

Слева вам – и справа вам.

Полотняная голландская

Скатерть вам – да саваном!

А чтоб скатертью не тратиться —

В яму, место низкое,

Вытряхнут

С крошками, с огрызками.

Каплуном-то вместо голубя

– Порх! душа – при вскрытии.

А меня положат – голую:

Два крыла прикрытием.

В этом наброске Цветаеву захлестывает от ненависти, обиды и гнева. Под ее яростным напором ломаются строфы, рифмы перехлестываются и выпадают, в стих врывается шершавая проза, ругательные сравнения громоздятся, но ей кажется, что их недостаточно. Она не замечает чудовищного неблагозвучия второй строки, звучащей как «мною ж вы описаны»; она не в силах остановиться. По сравнению с этим черновиком отделанный опус Вознесенского кажется вялым и бледным.

Прочитав этот набросок, поэт, возможно, восхитится грубой энергией стиха и в особенности двумя последними строками: пронзительными, бесстыдными, гениальными. Советская интеллигентка, наверное, всплакнет, осознав с болью и счастьем, что наконец-то нашелся тот, кто выразил ее переживания. Но исследователь, я имею в виду, добросовестный исследователь, а не восторженный сочинитель цветаевского жития, задастся вопросом: кто, собственно, является адресатом этой инвективы? Против кого направлен гнев Цветаевой? Кто ее объел? Меценаты, дававшие средства на ее вечера? Доброхоты, из года в год снабжавшие ее деньгами? Редакторы, выписывавшие ей гонорары за произведения им совсем не нравившиеся?

Вероятно, Цветаева в очередной раз поносит богатых, которых она остро ненавидела и которых не раз бралась обличать в стихах и прозе. Ненавидела она их, впрочем, не всегда, а лишь с тех пор, как сама перестала быть богатой. До этого, живя в роскошной квартире с дорогой мебелью и обслугой, посылая кухарку на рынок, чтобы та ежедневно изобретала затейливые обеды для нее, Эфрона и маленькой Али, Цветаева не задумывалась над тем, что она кого-то «объедает». Может быть, такую же, как она, непризнанную поэтессу, замученную бытом. «Голод голодных» ее тогда мало заботил.

И добросовестный исследовать вынужден будет заключить, что те, кто считал Цветаеву человеком высокоодаренным, но малоприятным, имели к тому основания.

* * *

«Я научила женщин говорить», – самонадеянно заявляла Ахматова. Цветаева с тем же успехом могла бы утверждать, что научила советских женщин кричать, рыдать и голосить. Этим и объясняется появление ее образа в иконостасе советской интеллигентки, рядом с ликом Ахматовой и Пастернака (Мандельштама советская интеллигенция канонизировала чуть позже). Образа, надо отметить, раскрашенного и отлакированного, похожего на оригинал не больше, чем парадные портреты Екатерины Второй на старую толстую обрюзгшую плаксивую женщину, с которой их писали.

Цветаева, что называется, «попала в нерв», в женский, больной, воспаленный нерв. Настало ее время, в ней, по ее запоминающемуся выражению, возникла «смертная надоба». В советскую культуру она вошла победной поступью, подобно Царь-девице, героине ее невыносимо длинной и совершенно нечитаемой поэмы. Впрочем, вошла не реальная Цветаева, не повесившаяся в Елабуге, а некая богиня, прекрасная, гордая, смелая. Страдавшая, убитая, но не сломленная, – воскресшая.

«Наперекор всем и всему!» «Одна – из всех – за всех – противу всех!».

Удивительно, что в бесчисленной толпе цветаевских поклонниц, повторяющих ее воинственные речевки, никто не замечает их очевидной несуразности. Если «за всех», то против кого? Если «противу всех» – то за кого?

Культ личности, однако, держится не мифами и сказками, а потребностью толпы верить в те свойства носителя культа, которые роднят его с ней. Мифы – результат этой потребности, а не причина.

Глава вторая. «Апостолка», «евангелистки» и «шизофренички»

Своим воскресением Цветаева во многом обязана дочери Ариадне, по-домашнему, Але, которая и стала главным апостолом матери, точнее, ее «апостолкой», публикатором и комментатором ее произведений, вдохновительницей цветаевских житий и сочинительницей первого патерика, в данном случае, наверное, правильнее будет сказать «материка».

Родилась Ариадна в сентябре 1912 года и ее судьба сложилась не менее драматично, чем судьба ее матери, принимая во внимание, что в отличие от матери, она выбирала ее не сама. Или все-таки сама?

В раннем детстве Аля была прелестным ребенком со светлыми локонами и огромными серьезными серо-голубыми глазами, делавшими ее похожими на маленькую фею. При этом она обладала неподражаемо оригинальным, взрослым умом; Цветаева считала ее вундеркиндом, гением, твердила об этом ей и окружающим, посвящала ей стихи, записывала ее словечки. Словом, возилась с ней, как с любимой куклой.

Современные психологи хорошо знают, какой травме подвергают ребенка родители, в угоду собственному тщеславию избирая ему участь вундеркинда; перегружая детский ум знаниями, которые он еще не способен воспринять. Тогда этот феномен еще не был изучен, но даже если бы Цветаеву кто-то и предостерег, она, с ее своеволием и самоуверенностью, все равно бы не послушала. Она была влюблена в дочь, или, вернее, в свою фантазию о дочери, ибо Цветаева всю жизнь влюблялась лишь в свои выдумки и никогда – в живых людей.

Вот один из самых известных диалогов матери и дочери, записанный Цветаевой и повторенной в каждой биографии:

«Объясняю ей понятие и воплощение:

– Любовь – понятие. Амур – воплощение. Понятие – общее, безграничное, воплощение – острие, вверх! – всё в одной точке. – Понимаешь?»

– «О, Марина, я поняла!»

– «Тогда, скажи мне пример!»

– «Я боюсь, что это будет неверно. Оба слишком воздушны».

– «Ну, ничего, ничего, говори. Если неверно, я скажу».

– «Музыка – понятие, Голос – воплощение».

(Пауза.)

– «И еще: Доблесть – понятие, Подвиг – воплощение. – Марина, как странно! – Подвиг – понятие, Герой – воплощение».

Гениально? Ну, еще бы! Вот только…

Аля воспитывалась в поклонении матери. Ей не дозволялось называть ее «мамой» и обращаться к ней на «ты», – лишь «вы» и «Марина». «Марина, какая Вы гениальная!», «Марина, какая Вы необычная!», «Мариночка, как я восхищаюсь Вами!». «Мариночка, я готова целый год прожить в колонии, чтобы один день быть с Вами!». Эти восторженные восклицания звучали из уст Али беспрерывно, как молитвы.

С ходу набрав такую высоту, кто на ней удержится?

В церемонном «вы» (в письмах – всегда с заглавной буквы) Цветаевой, видимо, чудился налет аристократизма. Приобщиться к аристократии было ее страстной мечтой с тех пор, как она себя помнила. Будучи невоздержанной на язык до грубости, она всю жизнь называла на «вы» мужа, как, впрочем, и всех своих любовников. Зато детям она довольно непоследовательно «тыкала».

Знакомых аристократов у нее в юности не было; некому было ей объяснить, что французские учтивости, вычитанные ею из любимых книг 18 века, никогда не соблюдались в России строго, а к началу ХХ века и вовсе были забыты. Даже в царской семье супруги говорили друг другу «ты», так же поступало большинство знатных особ. На «ты» обращались к родителям и дети аристократии. Аристократизм вообще меньше всего зависит от внешней вычурности, которую любят мещане. «Тыкали» друг другу и в семье родителей Цветаевой и в семье Эфрона, но Цветаевой всегда хотелось чего-то особенного.

«Аля, за что ты меня так любишь?» – спрашивала Цветаева дочь. «Потому, что Вы поэт! Потому, что Вы – великая!».

Все это Цветаева заносила в записные книжки и с гордостью пересказывала знакомым. Ее радовало, что Аля «малейшее внимание» со стороны матери воспринимает с «бесконечной благодарностью». Это ей казалось правильным, заслуженным.

Вот только… Вот только почему подобные декламации напоминают мне звонкое радостное тявканье, с которым симпатичные пудельки в цирке вскакивают на задние лапки по взмаху дрессировщика?

* * *

В честь матери Аля сочиняла стихи, восторженные и вымученные:

Спите, Марина,

Спите, Морская Богиня.

Ваше лицо будет скрыто в небесных морях.

Юноши будут давать Вам обеты в церквах.

Звери со всех сторон мира

Будут реветь под цыганской звездою любви.

Цветаевой подобные дифирамбы нравились, к их сочинительству она Алю поощряла. В том же стиле она сама писала оды Блоку, Ахматовой и собственному мужу и читала их Але. Они и служили девочке образцом поэзии.

Она выдумывала необыкновенные сны о матери, которые будто бы видела. Борис Зайцев позже вспоминал забавную историю о том, как он, желая помочь Цветаевой в голодные послереволюционные годы, взял Ариадну на месяц в деревню – «подкормить, подправить».

«Сидя утром в столовой за кофе с моей матерью, она рассказывала, что во сне видела три пересекающихся солнца, над ними ангелов, они сыпали золотые цветы, а внизу шла Марина в короне с изумрудами.»

Мать отреагировала весьма прозаически:

«– Нет, знаешь, у нас дети таких поэтических снов не видят. Или ты каши слишком много на ночь съела, или просто выдумываешь.

На другой день, за этим же кофе, Аля рассказывала новый сон. Но теперь это был просто Климка, вез навоз в двуколке.

– Вот это другое дело…». (М.Цветаева в воспоминаниях современников. В 2-х тт. Т.1 М.; Аграф, 2002, с.106)

Этой добродушной иронии Ариадна и в старости не могла простить покойному писателю и отзывалась о нем неприязненно. С ее стороны это было несправедливо, не только потому, что Зайцевы много помогали ей и ее матери в ту тяжелую пору, но и потому что Зайцев мог бы рассказать и о других ее привычках, далеко не столь безобидных, которым она тоже научилась у «своей Марины».

«Два порока моего детства: ложь и воровство», – признавалась Ариадна годы спустя Пастернаку. Зайцев об этом промолчал.

Лгать и воровать Ариадну учила мать. Привычка к воровству со временем, видимо, прошла, а вот склонность ко лжи осталась и даже с годами усилилась. В поздних рассказах Ариадны о родителях, да и о себе правды почти уже не было.

* * *

Еще одно воспоминание об Але, – человека, совершенно иного склада, чем Б.Зайцев, – И.Эренбурга, относящееся к 1917 году, после февральской революции.

«Войдя в небольшую квартиру, я растерялся: трудно было представить себе большее запустение. Все жили тогда в тревоге, но внешний быт еще сохранялся; а Марина как будто нарочно разорила свою нору. Все было накидано, покрыто пылью, табачным пеплом. Ко мне подошла маленькая, очень худенькая, бледная девочка и, прижавшись доверчиво, зашептала:

Какие бледные платья!

Какая странная тишь!

И лилий полны объятья,

И ты без мысли глядишь…

Я похолодел от ужаса: дочке Цветаевой – Але – было тогда лет пять, и она декламировала стихи Блока. Все было неестественным, вымышленным: и квартира, и Аля, и разговоры, самой Марины» (И.Эренбург, Из книги «Люди, годы, жизни», в кн.: Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Рождение поэта, с. 125).

* * *

Революцию Цветаева переживала в Москве одна, с двумя дочерьми: Алей и маленькой Ирой; Эфрон воевал в Белой армии. Аля в те тяжелейшие годы была ей преданной помощницей. Она стойко, не жалуясь, переносила холод и голод, таскала дрова для печки, скребла кастрюли и сковородки, стояла с матерью в очередях за скудным пайком, выносила «окаренок».

«Окаренком» Цветаева называла ведро, куда сливались помои и прочие отходы жизнедеятельности (канализация в Москве не работала). Сама Цветаева выносить «окаренок» не любила и по ночам выливала в окно, прямо у дома.

Декабристы, обходившиеся в Сибири без слуг, не выливали нечистоты поблизости от своего жилья, не делал так и Пушкин, который в Михайловском сам отмывал ночной горшок. Но аристократия духа, к которой причисляла себя Цветаева, выше аристократии крови; ей позволено больше. Да и к гигиене Цветаева всегда была совершенно равнодушна.

Уходя из дома, Марина и Аля вместе привязывали к стулу Ирину, младшую нелюбимую дочь Цветаевой. В свои два с небольшим года девочка не могла говорить, только пела. Цветаева считала, что у нее был дефект в развитии, но, возможно, это было следствием недоедания. Так или иначе, но и Марина, и Аля Ирину презирали, и Аля с одобрения матери издевалась над ней.

Вот веселая запись в дневнике Цветаевой: «Аля закрыла Ирину с головой одеялом». Испуганный ребенок бьется, пытается освободиться. Аля:

– «Марина! – Глядите! Беснующаяся пирамида!». (Марина Цветаева. Неизданное. Записные книжки. Т.2. Записная книжка 7. с.11).

Марина и Аля в восторге хохочут. Умора, не правда ли?

* * *

«Аля мне нужна, как страстная любовь – ее ко мне», – писала Цветаева. (Записные книжки, ноябрь 1917).

Она видела в Ариадне не столько дочь, сколько младшую подругу, влюбленную в нее, поклоняющуюся ей и беззаветно ей преданную. Такого самозабвенного преклонения она всегда искала в мужчинах и женщинах и сердилась, если его не встречала. Подобное чувство к себе со стороны случайной подруги, второстепенной юной актрисы Сони Голлидэй, она описывала в повести «Сонечка», над которой смеялся Адамович. Вот цитата из повести, которую он приводит:

«– О, Марина! Я тогда так испугалась! Так потом плакала!.. Когда я Вас увидела, услышала, так сразу, так безумно полюбила, я поняла, что Вас нельзя не полюбить безумно, – я сама Вас так полюбила сразу…

– А он не полюбил.

– Да, и теперь кончено. Я его больше не люблю. Я Вас люблю. А его я презираю – за то, что не любит Вас – на коленях».

Кто здесь кого копирует: Аля Сонечку или Сонечка – Алю? Или Цветаева приписывает Сонечке то, что слышала от Али? Эта поздняя повесть, написанная Цветаевой в 45 лет, подчеркнуто автобиографична. К тому времени Аля успела вырасти и отдалиться от матери. Других столь же восторженных обожателей на ее место так и не нашлось, приходилось их выдумывать.

В рецензии на повесть Адамович замечает: «Будем откровенны: читать Цветаеву всегда неловко и тягостно, несмотря на то, что талант ее всегда и во всем очевиден. Отрывок из «Повести о Сонечке», (…) вовсе не исключителен для нее. В других формах и в других вариантах Цветаева пишет о себе неизменно в таком же тоне, и неизменно все ее воспоминания развертываются в атмосфере «обожания», которое то прямо, то косвенно затрагивает ее самое».

Журнал, начавший было печатать повесть, остановил публикацию, – откровенное самолюбование автора сочли неприличным. Цветаева, как обычно была этим страшно возмущена. Уже позже, в Москве, незадолго до смерти, она читала «Сонечку» в кругу своих новых поклонников. Когда одна слушательница заметила, что так писать о себе нескромно, Цветаева строптиво ответила: «Я имею на это полное право, я этого заслуживаю». (М. Белкина, Скрещение судеб, М., 1992, с. 264).

* * *

Она откровенно посвящала Алю в свои романы, и маленькая девочка, тосковавшая по отцу, которого едва помнила, писала любовникам матери вежливые письма, поздравляя их с праздниками и иными событиями.

Завершу цитату из «Сонечки».

– Сонечка! А вы заметили, как у меня тогда лицо пылало?

– Пылало? Нет. Я еще подумала: какой нежный румянец…

– Значит, внутри пылало, а я боялась – всю сцену – весь театр – всю Москву сожгу. (…).

Это был мой последний румянец в декабре 1918 года. Вся Сонечка – мой последний румянец. (…)

…Я счастлива, что мой последний румянец пришелся на Сонечку».

Адамович прав: это – совсем дурной вкус. И жаль, что «последний румянец» Цветаевой пришелся не на Алю, бесконечно ее любившую, а на случайную в ее жизни актрису, впоследствии ее забывшую.

* * *

После гибели Ирины Цветаева взялась откармливать Алю, или, как она сама выражалась, «пичкать». «Мама все в меня пихала, кормила меня до упаду, так что я и на Запад приехала не вспухшая от голода, а просто толстая», – рассказывала позже Ариадна. (В.Лосская. Марина Цветаева в жизни. М., Современник, 2011, с.72).

Те, кто встречал в ту пору мать и дочь, сохранили такие воспоминания об их отношениях:

«В 1920 г. мы приехали из деревни в Москву. Папа был знаком с Цветаевой. Он очень ей помогал, носил ей дрова, топил печки. Обстановка у них была кошмарная. Цветаева жила тогда одна с девочкой. Она с ней обращалась жестоко. Аля была в ужасном виде. Она ее сажала на стул, связывала сзади руки и пихала в рот пшенную кашу. Аля не могла глотать, держала все во рту, а потом выплевывала все под кровать. И под кроватью были крысы.» (Н.Б. Зайцева-Соллогуб, там же, с.68).

При этом Цветаева непрерывно внушала, точнее, вбивала в голову Али мысль о том, что в гибели маленькой Ирины виновата не она, Цветаева, отдавшая дочерей в детдом, официально отказавшись от них, а затем бросившая там Ирину умирать. А Аля, ради которой Цветаева пожертвовала Ириной. И Аля этому верила.

«А когда мне было уже 12 лет, я поняла, что мама могла тогда накормить, одеть и спасти только одного ребенка, не двоих. И ей пришлось сделать этот ужасный выбор. Конечно, я потом сама себя упрекала в смерти Ирины». (Там же, с.72).

Многолетняя знакомая Цветаевой рассказывала, что и «впоследствии, во Франции, когда мать с дочерью стали ссориться, она часто горько упрекала Алю в смерти девочки». (Там же). Себя Цветаева не упрекала. А за что?

Никто из интеллигентных женщин России, многие из которых находились в гораздо худшем положении, не поступил со своими детьми подобным образом. Но Ариадна не задумывалась над этим. Она была приучена подчиняться и подстраиваться, но не анализировать.

* * *

В 1922 в эмиграции Аля, наконец, встретилась с отцом, о котором хранила лишь смутные детские воспоминания. С ним, слабым, бесхарактерным, ласковым, у нее было гораздо больше общего, чем с резкой деспотичной матерью. Постепенно она все больше привязывалась к нему и, видя, как он порой плачет, проникалась к нему сочувствием.

До 12 лет Цветаева учила дочь сама, – чему считала нужным. Ариадна неплохо хотя и совершенно бессистемно знала литературу, но об истории, музыке, живописи понятия имела слабые, а о точных науках – и вовсе никаких. По настоянию отца (редкий случай, когда он сумел хоть на чем-то настоять), ее в возрасте 12 лет впервые отдали в школу, – это была бесплатная русская гимназия в Праге, которой управляли друзья Эфрона.

Школьное обучение Ариадны продолжалось совсем недолго, лишь одну зиму. Цветаева вновь забеременела и решила, что дочери хватит беспечно наслаждаться плодами просвещения. И Ариадна, вновь превратившись в Золушку, покорно выносила ведра, таскала дрова, мыла посуду.

После рождения сына Цветаева к дочери как-то совсем остыла. Подросшая Аля, утратившая и детскую поэтическую красоту, и детскую восторженность, казалась ей заурядной и неинтересной. Теперь ее целиком занимал маленький Мур, в котором она, как когда-то в Але, видела необычного ребенка. Мура Цветаева баловала и опекала, а на долю дочери доставались лишь выговоры да черновая работа.

В.Яновский, часто встречавшийся с Цветаевой в Париже, вспоминает: «Дочь Аля, милая, запуганная барышня, тогда лет 18, была добра, скромна и по-своему прелестна. То есть – полная противоположность матери. А Марина Ивановна ее держала воистину в черном теле.

Почему так, не ведаю, и без Фрейда здесь не распутаешь клубка. Объективно это было тоже проявлением недомыслия. В особенности, если принять во внимание нежное восхищение, с которым Цветаева прислушивалась ко всякой отрыжке своего сына – грузного, толстого, неприятного вундеркинда лет пятнадцати…

Он вел себя с наглостью заведомого гения, вмешивался в любой разговор старших и высказывался довольно развязно о любых предметах, чувствуя себя авторитетом и в живописи раннего Ренессанса, и в философии Соловьева. Какую бы ахинею он ни нес, все равно мать внимала с любовью и одобрением. Что, вероятно, окончательно губило его.

Аля добросовестно ухаживала за этим лимфатическим увальнем; Цветаева в быту обижала, эксплуатировала дочь, это было заметно и для постороннего наблюдателя.» (В.Яновский. «Поля Елисейские»).

* * *

Лишенная детства, Ариадна осталась и без систематического образования. В бюрократической Франции, куда семья переехала из Чехословакии, это лишало ее всякой надежды на достойную работу. Она, правда, немного рисовала и даже успела закончить два класса начального обучения рисованию, но для заработка этого было явно недостаточно. Да и подлинного таланта к живописи у Ариадны не было.

К 19 годам, по собственному признанию, она хорошо знала лишь греческую мифологию, которой мать ее «накачивала» с раннего детства, да жизнь голливудских актеров, – в ту пору она страстно увлекалась кино. Стихов Аля уже не сочиняла; она мечтала о карьере журналистки, пробовала писать в разные издания; ее небольшие заметки даже изредка печатали. Но жизненного опыта у нее не было, да и кругозор ее, откровенно говоря, был не особенно широк.

Не имея собственных средств к существованию, вынужденная по-прежнему заниматься домашним хозяйством, Ариадна на пороге своего двадцатилетия наконец взбунтовалась и заявила матери, что ей надоело быть у нее бесплатной прислугой, что она начинает самостоятельную жизнь. Цветаева была потрясена такой неблагодарностью. Негодуя, она жаловалась подругам, что пожертвовала для дочери всем, буквально, всем! И что же получила в ответ?! «Безбожно! Бесчеловечно!» «О слезы на глазах! Плач гнева и любви!».

Она влепила Але пощечину, и та ушла из дома. Отец был на стороне Ариадны, и это злило Цветаеву вдвойне. Впрочем, на настоящий бунт Аля была неспособна. Она вскоре вернулась, но отношения матери и дочери уже никогда не были близкими.

* * *

Должность мужа Цветаевой трудно назвать синекурой, однако ничего другого Эфрон не умел. До встречи с Цветаевой его кормили взрослые сестры, затем он целиком перешел на содержание жены. Отличавшийся слабым здоровьем, лишенный любых практических навыков, не приученный к труду, он не сумел найти свое место в дореволюционной России; еще меньше шансов было у него сделать это за границей.

Попробовав себя и в роли редактора, и в качестве оператора, и даже статиста в кино – во всех случаях неудачно – он в конце двадцатых годов сделался тайным агентом НКВД. Завербовал его, похоже, любовник его жены К. Родзевич, хотя Эфрон позже на следствии уверял, что все было наоборот, что это он завербовал Родзевича, а заодно и еще двадцать с чем-то человек. Видимо, это была запоздалая и бессознательная попытка реваншироваться.

Своими прокоммунистическими взглядами, которые до известной степени разделяла и Цветаева, во всяком случае, поначалу, Эфрон заразил и дочь. Ариадна тоже со временем сделалась секретным сотрудником НКВД. Эфрон возглавил «Союз возвращения на родину», созданный при советском представительстве в Париже на деньги НКВД, и издавал газету с выразительным названием «Наш Союз» – рупор советской пропаганды. Ариадна руководила в «Союзе» молодежной организацией, вела агитацию в пользу СССР среди эмигрантской молодежи, а заодно и сообщала чекистам интересующую их информацию о своих знакомых.

* * *

В СССР она вернулась первой из семьи, в 1937 году, пылая любовью к социалистической родине, которую она оставила десятилетней девочкой. Теперь ей было 25 и все что она видела приводило ее в восторг: размах строительства, энтузиазм масс, выставки достижений народного хозяйства, советские фильмы, советские праздники. Ей удалось устроиться в журнал «Revue de Moscou», лживое пропагандистское издание, обращенное к французским читателям, сочувствующим СССР. Ариадна писала в нем восторженные статейки о стране советов на французском языке и еще переводила чужие опусы, столь же правдивые и содержательные.

Здесь она встретила свою первую и единственную любовь, Самуила Гуревича, которого она называла Муля. (Попутно отмечу склонность к сюсюкающим уменьшительным, – дурной вкус, – унаследованную Ариадной от бабки, матери Цветаевой: Муся, Ася, Аля, и вот – Муля). «Муж, который даруется единожды в жизни, да и то не во всякой», – восторгалась Аля. Формально Муля был мужем другой женщины, от которой имел ребенка, но ради Али собирался оставить семью. Они даже уже сняли квартиру.

Счастливая Аля посылала во Францию радостные письма о том, как замечательно живется ей в стране свободного труда и как уверенно она смотрит в будущее. Эти письма ее отец публиковал в своей газете.

В это время он уже возглавлял тайную группу таких же как он шпионов-любителей, выслеживавших людей, которых впоследствии похищали и убивали. Он получал в НКВД регулярную зарплату, гордился своими заслугами перед родиной и тоже уверенно смотрел в будущее. Восхищалась отцом и Ариадна.

Уже пройдя лагеря и ссылку, пожилой женщиной, она нередко с удовольствием рассказывала поклонницам Цветаевой о том, как еще ее дед по отцу, Яков Константинович Эфрон, состоявший в молодости членом «Народной воли», принимал непосредственное участие в казни провокатора, проникшего в ряды организации. Впоследствии, правда, выяснилось, что это очередная выдумка не то Эфрона, не то Цветаевой, и что Яков Эфрон провокатора не казнил; но дело не в этом, а в том, какой способ обычно избирался «народовольцами» для казней.

Приговоренного заманивали в западню, нападали целой толпой и безоружного резали, душили, били камнями по голове, пока он испускал дух. Нередко жертвой оказывался вовсе не доносчик, а человек, разочаровавшийся в революционной идеологии и желавший покинуть организацию, как, например, студент Иванов, зверски убитый нечаевцами.

Было чем гордиться.

Методы, практикуемые группой Эфрона-сына, отличались лишь тем, что заманив в ловушку отступника (не предателя, а бывшего коллегу, отказавшегося выполнять приказы Сталина), нападавшие использовали пистолеты.

Тоже красиво.

* * *

Уверенность Али в будущем была, пожалуй, несколько преждевременной. В 1939-м ее арестовали, опять-таки первой из семьи. Потом была Лубянская тюрьма, допросы и восемь лет лагерей по статье за шпионаж.

Поначалу Аля храбрилась. Свой приговор она считала ошибкой, частным случаем, надеялась на скорое освобождение. Гуревич поддерживал ее в этом убеждении, хлопотал о ней на воле, посылал передачи.

Аля писала ему из тюрьмы, что на стройке она еще сильнее чувствует «волю и ум вождя». (Письмо Ариадны Гуревичу от 1 мая 1941 г. – по книге Белкиной, глава "Алины университеты", стр. 2). Вождь тоже не забывал об Але, то есть, конечно, не о ней конкретно, но о таких, как она, – условия ее лагерной жизни неуклонно ухудшались.

С комсомольским задором Аля первое время перевыполняла норму, не ведая звериной лагерной мудрости, что ударный труд – кратчайший путь в могилу, ибо главное в лагерях – беречь здоровье.

Здоровье на непосильных работах она вскоре потеряла, начались тяжелые болезни, ставшие хроническими. Гуревич, в чьей любви и поддержке она черпала силы, поняв, что такая связь бесперспективна и ставит под угрозу его карьеру, принял решение с ней расстаться. Он, однако, продолжал помогать ей и заботиться о Муре до тех пор, пока его самого не арестовали и не расстреляли.

С большим опозданием Аля узнала о расстреле отца, самоубийстве матери и гибели на фронте брата. Она осталась совсем одна, не зная даже, где могилы самых дорогих ей людей.

* * *

В 1948 году, по окончании срока Але разрешили поселиться в Рязани. Там она устроилась работать в художественное училище на нищенскую зарплату, не позволявшую сводить концы с концами. Ей было всего 35 лет, но молодость у нее уже отняли, надежды на семейную жизнь растоптали; морально и физически она была надломлена. Порой ее охватывали приступы отчаяния, но еще не до конца утратив природный оптимизм, она пыталась найти радость в работе с подростками.

Пастернак, когда-то помогавший ее матери, теперь опекал ее. Благодаря его денежным переводам, она смогла купить свое единственное пальто, – иначе всю зиму пришлось бы бегать в платье и кофте.

Увы, Рязань оказалась лишь короткой передышкой. Всего через год ее вновь арестовали и отправили в Туруханск на вечную ссылку. Там ее ждали морозы за пятьдесят градусов, тяжелая физическая работа по 14–16 часов в день, голод, одиночество, тоска. Она снимала жалкий, продуваемый ветрами угол с клопами, где у нее не было даже матраса. Старуха, владелица дома, сдирала с Ариадны за крышу над головой весь ее нищенский заработок. Если бы не Пастернак, регулярно высылавший ей деньги, может быть, она и не протянула бы до освобождения.

Души слабых людей страдание ломает, обезображивает. Оно сломало и Ариадну, но случилось это позже, как выражаются врачи, отложенной реакцией. В лагерях и ссылке ее душа оставалась прямой, чистой и высокой. Голодная, продрогшая, изнемогающая, она мечтала не о куске хлеба, как герои Шаламова и Солженицына, а о книгах и творчестве.

Она думала о Шекспире и Гете, о стихах матери и Пастернака, которые с раннего детства знала наизусть. В своих несчастьях она никогда никого не винила; ее письма к Пастернаку отличает благородная простота, до которой никогда не поднималась ее мать, всю жизнь захлебывавшаяся в обидах на человечество.

Ариадна по-прежнему верила в величие вождя, который тоже когда-то отбывал ссылку в Туруханске. И все нежнее любила память о своей Марине, которую, как ей казалось, она с годами стала понимать лучше. Она не обладала сильным характером и никогда не решалась взглянуть правде в глаза. Она придумывала мать, как придумывала товарища Сталина, и испытывала благодарность обоим за все, что они для нее сделали.

Она была очень советским человеком и в сказку о Советском Союзе верила свято.

* * *

И все же самую тяжелую правду – правду о себе, Ариадна знала, хотя бежала от нее и пыталась себя обмануть. На допросах в тюрьме, она, испуганная и растерянная, дала показания против отца, подтвердив, что он, как и она сама, являлся французским шпионом. Ее признания, наряду с заявлениями других подследственных, легли в основу его расстрельного приговора.

Много позже, когда протоколы ее допросов всплыли, она оправдывала себя тем, что оговорить отца ее вынудили пытками. Ее рассказы о побоях и пытках были безоговорочно приняты на веру всеми без исключения биографами Цветаевой, ставшими по совместительству и биографами самой Ариадны.

Но Алю не били, этого не понадобилось. Некоторые из ее сокамерниц пережили лагеря и вышли на свободу, они оставили свои воспоминания; ни одна из них не видела следов побоев на Але и не слышала от нее жалоб на истязания. Больше того, одна из девушек, сидевших вместе с Ариадной, уверяла, что Аля как-то пришла с допроса очень довольная и сказала, что наконец она «созналась»!». (М.Белкина. Скрещенье судеб, с.404)

Пытки и побои совершенно не согласуются с общим характером показаний Ариадны, многословных, откровенных, исповедальных, содержащих массу не относящихся к делу житейских подробностей. Их не могли знать следователи, диктовавшие другим жертвам «добровольные признания». Ариадна по собственной инициативе оговорила, кроме отца и других людей, в том числе, и друзей Эфрона, деливших с ним дачу в Болшево, и редактора журнала, в котором работала. Последнего она подозревала во вредительстве на том основании, что в одном из выпусков «Revue de Moscou» была несколько раз допущена опечатка.

К моменту ареста Ариадна уже несколько лет добросовестно «стучала» на знакомых; сначала во Франции, а потом и в Москве. В НКВД у нее имелись кураторы, на которых она ссылалась, давая показания, предлагая вызвать их для подтверждения ее слов. Тех, кто ее допрашивал, она воспринимала, как своих непосредственных начальников. Разве могла она, привыкшая к подчинению, усомниться в их честности и справедливости?

Если бы обожательницы Цветаевой страдали чуть меньшей предвзятостью, они бы без труда поняли то, что случилось с ней в тюрьме на самом деле, ведь все они читали протоколы допросов Ариадны (наиболее полно они приводятся в книге В.Шенталинского «Рабы свободы», глава «Марина, Ариадна, Сергей»). Белкина даже встречалась с ее сокамерницами и записывала их слова.

Те немногие, которые героически прошли через сталинские застенки, никого не оклеветав и не отправив на нары, никогда не осуждали всех тех, кто сломался. Тем меньше прав на это у нас. В сущности, не столь уж значимо: били Ариадну толстым справочником по голове, как она впоследствии утверждала, или только запугивали, – у каждого из нас свой порог страха и мужества. Ясно, что отца она любила и оговорила его против своей воли.

Но понимать характер Ариадны, ставшей главным источников сведений о Цветаевой и ее муже, необходимо для определения степени правдивости, которая закладывалась в фундамент цветаевской апологетики.

* * *

В показаниях Ариадны есть несколько важных психологических деталей, мимо которых прошли все биографы Цветаевой.

Сразу после ареста, получив от следователя бумагу и ручку, перепуганная растерянная Аля пустилась в длинные личные излияния. В частности она поведала, как однажды осталась с отцом вдвоем дома. «Он лежал на постели, ему было плохо. Он попросил Алю сесть рядом на кровать, обнял, погладил по голове и вдруг расплакался.

"Я очень испугалась, – вспоминает в показаниях Ариадна, – и начала плакать тоже… Он сказал: "Я порчу жизнь тебе и маме". Я решила, что он мучается тем, что нам живется трудно материально и что он не может этому помочь, и стала утешать его и говорить, что живется нам совсем не хуже, чем другим, и что материальное положение наше хотя и тяжелое, но не до такой степени, чтоб приходить из-за него в отчаяние.

Тогда папа сказал: "Ты еще маленькая, ты ничего не знаешь и не понимаешь. Не дай тебе Бог испытать когда-нибудь столько горя, как мне". Я ему на это сказала, что горя, конечно, было немало, но что, наверное, потом будет легче и все тяжелое пройдет. Папа сказал мне, что для него жизнь может пойти только хуже и труднее, чем было раньше. Я думала, что весь этот разговор был связан с заболеванием отца, и сказала, что когда он поправится и сможет работать, то все, несомненно, пойдет лучше. Тогда папа опять повторил о том, что я маленькая и ничего не знаю, о том, что он боится, что погубил жизнь своей семьи, и прибавил: "Ты ведь не знаешь и не можешь знать, как мне тяжело, запутался, как муха в паутине, и пути мне нет". (В.Шенталинский «Марина, Ариадна, Сергей»).

Эти откровения, продиктованные страхом и неуместным желанием доказать свою откровенность, принесли много вреда и самой Ариадне, и особенно ее отцу. Следователей не интересовала тема личных переживаний Эфрона, они искали фабулу для дела о шпионаже, и Аля им ее подсказала.

Немного надавив на нее, чекисты заставили ее признать, что Эфрон ощущал себя запутавшимся, ибо был «вынужден работать не только на СССР, что принужден он был к этому силой и что выйти из этого положения он не может», ибо «он находится в крепких руках». (И.Кудрова. Разоблаченная морока.)

Простодушная и недалекая Кудрова полагает, что речь идет о двух редакциях одних и тех же показаний, между тем, совершенно очевидно, что имеются в виду два разных периода в жизни отца и дочери. В первом случае Эфрон дважды подчеркивает, что Аля – «маленькая». Во втором, он настойчиво советует ей возвращаться в СССР и обещает достать для нее советский паспорт, то есть, ей уже больше 18. (Там же).

Эпизод со слезами, описанный Алей в ее добровольной исповеди, когда отец упорно называет ее маленькой, выражая сомнение в ее способности понять сложные вещи, явно относится к самым первым годам ее приезда в Чехию, когда ей было не больше 12 лет. Но в те годы Эфрон еще не испытывал раскаяния за свое белогвардейское прошлое, он им гордился, о чем свидетельствует и Р.Гуль, и многие другие.

Его «полевение», закончившееся вербовкой, происходит уже во второй половине 20-х годов, когда Але исполнилось 15–16, и никто не назвал бы ее, высокую полную девушку «маленькой». Но и тогда Эфрон, подавший заявление на получение советского паспорта, был бодр и исполнен оптимизма, что подтверждается его письмами.

Плакал он в 1923 году, когда узнал об очередном бурном романе жены, с Родзевичем. Об этом он писал М.Волошину в своем надрывном письме в декабре 1923 г.

«Жизнь моя сплошная пытка. Я в тумане. Не знаю на что решиться. Каждый последующий день хуже предыдущего. (…) Непосредственное чувство жизни убивается жалостью и чувством ответственности. Каждый час я меняю свои решения. М. б. это просто слабость моя? Не знаю. (…) Но мое сегодня – сплошное гниение. Я разбит до такой степени, что от всего в жизни отвращаюсь, как тифозный. Какое-то медленное самоубийство.

Что делать? Если ты мог издалека направить меня на верный путь!» И еще: «Если бы ты знал, как это запутанно-тяжко. Чувство свалившейся тяжести не оставляет меня ни на секунду. Все вокруг меня отравлено. Ни одного сильного желания – сплошная боль.». И еще и еще.

В это же время Цветаева уходила из дома и жила у знакомых, так что дочь и отец оставались вдвоем.

Поразительно, что ни Ариадне, ни Кудровой, ни Белкиной, ни Швейцер, ни Саакянц, ни Громовой, да и никому другому из десятков тысяч «исследовательниц» творчества и биографии Цветаевой даже не пришло в голову поискать источник описанных Ариадной терзаний отца не в политике, а в личных проблемах. Что ж, у поклонниц Цветаевой есть много достоинств, но исследовательская культура и здравый смысл в их число не входят.

* * *

После смерти Сталина Ариадна смогла, наконец, вернуться в Москву. Теперь это была одинокая, безнадежно больная женщина с надорванным сердцем и накопившимся ожесточением. Ей еще не было сорока пяти, но она уже выглядела старухой, как когда-то ее мать, возвратившаяся в ту же Москву из Парижа. У нее не было ни профессии, ни образования, ни жилья, а ведь ей предстояло начать жизнь заново. Как? На какие средства?

Единственным ее достоянием был архив матери: рукописи, письма, дневники. И Ариадна со всей энергией отчаяния принялась хлопотать об их издании. С помощью Пастернака, тогда еще не преданного остракизму за «Доктора Живаго», она нашла поддержку у некоторых известных писателей.

Ариадна повсюду убежденно доказывала, что ее гениальная мать всегда была патриоткой своей родины, а ее отъезд из большевистской России был роковой ошибкой, сломавшей ей жизнь. Она поступила так повинуясь зову сердца, отправившись за горячо любимым мужем, впоследствии ставшим «отважным советским разведчиком», «совершившим много подвигов во благо своей родины» (дословно).

Однако и там, в эмиграции, ее мать неустанно обличала буржуазный образ жизни и горячо приветствовала достижения советской литературы. Ее звонкий, неповторимый поэтический голос стал «гласом вопиющего в пустыне эмиграции». Там, вдали от родины, «читатель был глух, как пень ко всему новому» (опять дословно).

Эти перлы: «пустыня эмиграции» и «глухой, как пень читатель», – вполне заслуживали того, чтобы войти в цитатник советского пропагандиста.

Справедливость требует признать, что в эмиграции действительно встречались читатели, «глухие, как пни», например, отец Ариадны, Сергей Эфрон, упорно считавший свою жену величайшим поэтом современности. Или ее любовник Константин Родзевич, интереса к литературе не проявлявший и стихов Цветаевой вовсе не любивший. Или сама Ариадна, увлекавшаяся голливудскими актерами куда больше, чем стихами.

Но ведь были и другие: Бунин, Куприн, Зайцев, Ремизов, Шмелев, Замятин, Алданов, Тэффи, Мережковский, Гиппиус, Ходасевич, Г.Иванов, Бальмонт, Северянин, Адамович, Бердяев, Федотов, Шестов, Степун, Федотов… да разве всех перечислишь?!

Тех из соотечественников, кто добился успеха на Западе, Ариадна неприязненно именовала «трасплантатами», привившимся на чужой почве. Это, видимо, относилось к Набокову, Стравинскому, Рахманинову, Сорокину, Дягилеву, Шагалу, Ю. Анненкову, Кандинскому и подруге ее матери Наталье Гончаровой, у которой сама Ариадна бесплатно училась рисованию.

Ее мать, по словам Ариадны, тоже могла пойти этим путем, но не захотела из гордости. Это было уже чистым враньем; неправда заключалась и в том, что Цветаева могла, и в том, что не хотела. Ариадне было отлично известно, какие усилия много лет прикладывала ее мать, чтобы снискать любовь французских читателей и одобрение французских писателей (иными словами, стать «трансплантатом»). Увы, и те, и другие тоже оказались «глухими, как пни».

* * *

В высоких партийно-литературных инстанциях Ариадне внимали сочувственно. Был создан комитет по изучению творческого наследия Марины Цветаевой, куда вошли авторитетные деятели культуры. Ариадне в нем отводилась важная роль: она подписывала письма и ходатайства, давала свое согласие на различные мероприятия и публикации. Впервые в своей несчастной жизни она испытывала чувство собственной значимости.

Однако дело было не только в удовлетворенном (после стольких лет мытарств!) самолюбии. Авторские права на издание книг матери, статьи, комментарии к книгам, выступления, – все это давало Ариадне очень неплохой доход. Чем еще она могла зарабатывать на жизнь? Не вязаньем же шапочек, как когда-то уверяла Цветаева. В издательствах ей еще подбрасывали и переводы с французского. Понятно, что хороших переводчиков в СССР хватало и без Ариадны, но она все-таки была дочерью Марины Цветаевой, грех не помочь.

Ариадна сумела купить небольшой домик в Тарусе, с которой были связаны детские воспоминания ее матери, и там ее принялись осаждать экзальтированные дамы, жаждавшие поклониться памяти Цветаевой. Поначалу Ариадна сердилась на них, жаловалась друзьям, ругала их «шизофреничками», но постепенно ее отношение к поклонницам матери менялось.

Во-первых, далеко не все они были шизофреничками; среди них встречались выпускницы университетов, искренне желавшие посвятить себя изучению жизни и творчества Цветаевой. Во-вторых, такое обожание превращало ее, больную, отечную, раздражительную и мало кому интересную женщину, в главную жрицу нового культа, в объект почитания и восхищения.

Характер отношений между Ариадной и поклонницами виден из рассказа В. Лосской, автора известной биографии Цветаевой, основанной на неопубликованных воспоминаниях современников. В 1971 году она, жившая во Франции, прилетела в Москву из Парижа, чтобы увидеться с Ариадной и познакомиться с находившимся у нее архивом. Но едва войдя, услышала жесткий упрек: почему она «не пошла от метро по той улице, которую Ариадна ей указала, и из-за этого, проплутав, явилась на 5-10 минут позднее назначенного времени?». И почему она «не разыскала в Париже книгу Сэлинджера, которую должна была ей привезти»? (В.Лосская. Марина Цветаева в жизни. М., 2011, с.10).

Читая это, трудно удержаться от улыбки. В самом деле, почему, отправляясь за тысячи километров к дочери своего идола, хранительнице ее архива, В. Лосская не купила заказанную ею книжку? Почему не приехала к ее дому на четверть часа раньше? И зачем начинать свое повествование с этого не красящего обеих эпизода?

Но то-то и оно, что одна не могла не обидеться и не упрекнуть, а другая – обидевшись, промолчать. Иначе обе поклонялись бы не Цветаевой, а какому-нибудь другому поэту.

* * *

Своих новообретенных слушательниц Ариадна потчевала не только воспоминаниями о матери, но и рассказами о своем детстве и о лагерном прошлом. Некоторые из ее лагерных историй удивительны.

Например, о том, как Ариадна, еще совсем молодой женщиной, оказалась ночью в товарном вагоне, одна, с целой толпой озверелых уголовников, жаждавших добраться до женского тела. От печальной участи ее спасло лишь вмешательство «главного сибирского вора», которому Ариадна когда-то оказала важную услугу. Он, будучи гораздо старше Али и учтиво обращаясь к ней на «вы», отогнал своих товарищей, велел им быть с ней почтительными и вежливыми. Такими они и стали.

В другой раз Ариадна вспоминала набожную кроткую монастырскую послушницу, жившую с ней в одном бараке, ужасно дорожившую самоваром, из которого она прежде пила чай с сестрами-монахинями. Когда озверелые чекисты погнали несчастных затворниц из святой обители в лагеря, пожилая послушница Ариадны привязала самовар под юбку, между ног и в таком виде довезла до мест своего заключения.

Эти анекдоты – еще одна иллюстрация достоверности материала, с которым приходится иметь дело при изучении биографии Цветаевой.

Конечно, интеллигентные дамы, проведшие, в отличие от Ариадны, свою молодость в университетских аудиториях, а не за колючей проволокой бок о бок с уголовниками, могли не знать воровских обычаев и верить, что уголовники ведут себя с женщинами, как рыцари из романов. Положим, никто из них не догадывался об отсутствии в криминальной иерархии такого вычурного звания, как «главный вор»; и не слышал, что существуют лишь воры в законе, которые равны между собой. Допустим, они не имели понятия и о том, что воры никому не говорят «вы», что они «тыкают» даже начальникам лагерей и уж менее всего они расположены к вежливости по отношению к молоденьким девушкам, которые на уголовном жаргоне именуются «шалавами» и считаются существами низшего порядка.

Но должны же они были обладать хоть каким-то представлением о женской физиологии! Каким образом бедная послушница брела многие километры с привязанным между ног самоваром?

Между тем, все эти сказки, почтительно записанные и изданные И.Кудровой, стали такой же неотъемлемой частью цветаевского мифа, как и постоянный голод, который будто бы терпела Цветаева с семьей в Париже; ее фатальное одиночество среди равнодушных людей; ее мужество перед лицом опасности; ее преданная любовь к мужу. К тому же разряду относятся «героические подвиги советского разведчика» Сергея Эфрона, бескорыстное подвижничество отца Цветаевой, Ивана Владимировича, «основателя Музея Изящных Искусств», и благородная самоотверженность ее матери, Марии Мейн.

* * *

Обожательниц Цветаевой привлекали не только рассказы Ариадны, но и огромный архив Цветаевой, оказавшийся в руках дочери. Однако, как раз его Ариадна и не спешила показывать. Ей было хорошо известно, как много там материалов, способных разрушить романтический миф о ее матери. Сочинять этот миф начала еще сама Цветаева, но она делала это вдохновенно и творчески, а Ариадна продолжила безыскусно и не изобретательно, лишь добавляя натужного пафоса.

Лишать мать сияющего нимба или срывать с ее буйной главы терновый венец было отнюдь не в интересах Ариадны, она жила ее памятью – духовно и материально.

Проблема заключалась в том, что вовсе скрыть неприглядные факты от любознательной общественности не представлялось возможным: письма Цветаевой имелись не у одной только Ариадны. Цветаева писала их разным людям, много и часто, не сдерживая эмоций, без смущения рассказывая о том, о чем лучше было бы промолчать. Некоторые из этих писем уже начали появляться в печати, вызывая у Ариадны негодование и протест. Она пыталась запретить эти публикации, обращалась к адвокатам, но они лишь разводили руками.

Уничтожить архив у Ариадны не поднялась рука. Не только из этических соображений, но и потому что опасно было рубить сук, на котором она величественно восседала, подобно постаревшей отяжелевшей русалке над благоговейно внимавшими ей поклонницами. Ариадна избрала другой путь: кое-что из документов, с ее точки зрения, не опасных, она показывала обожательницам и даже позволяла переписывать под своим неусыпным надзором, но основную часть она опечатала на сорок лет.

Сорок лет – огромный срок. Ждать так долго поклонницы не могли. Подобно Цветаевой, они не отличались терпением. Они жаждали поведать миру о великом поэте, страдавшем за все человечество, непонятом и распятом. Тут их интересы полностью совпадали с интересами Ариадны, предпринимавшей все возможное для распространения славы своей матери. И вот, с благословения Ариадны стали одна за другой появляться биографии Цветаевой, восторженно-надрывные, лишенные даже тени критического анализа.

Такому тону суждено было сделаться каноническим во всех работах, посвященных Цветаевой.

* * *

Надо сказать, что вплоть до выхода этих беллетризованных «житий» русская литература еще не знала случаев, когда гениальный поэт был открыт десятилетия спустя после своей смерти. Исключение составляет разве что Василий Травников, которым Ходасевич удачно мистифицировал ученую и не очень публику. Пример И.Анненского сюда не подходит: Анненский начал писать поздно и лучших своих стихов при жизни не публиковал. Цветаева, в отличие от него, была в этом отношении чрезвычайно напориста и успела изрядно надоесть и редакторам, и читателям.

Идея о том, что никто из замечательных поэтов, писателей и критиков, современников Цветаевой, ничего не понял в ее творчестве, а толпа полуобразованных советских интеллигенток вдруг поняла, может показаться анекдотической. Какие потаенные смыслы сумели они открыть в стихах Цветаевой? Что найти такого, чего не было прежде? Ведь все новоявленные «евангелистки» являлись специалистками, так сказать, монохромными, очень узкого профиля; кроме Цветаевой мало кого читали, к творчеству других поэтов обращались лишь в том случае, если их судьба пересекалась с ломанной жизненной линией Цветаевой.

Но в том и заключается великое преимущество невежества перед образованностью, что оно не ведает сомнений. Адептки рассуждали просто: современники Цветаеву не ценили, потому что они ее не понимали. А адептки ценят, значит, понимают. Этой методологии их учили в советских вузах: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

* * *

Суждения цветаевских «евангелисток» о литературе порой уморительны. Скажем, В.Швейцер, повествуя о платоническом романе юной Цветаевой с В. Нилендером, переводчиком древнегреческих авторов, от которого Цветаева слышала знаменитое высказывание Гераклита о невозможности дважды войти в одну реку, глубокомысленно заключает: философия Гераклита вообще оказала сильное воздействие на мировоззрение Цветаевой.

Видимо, на лекциях по марксистско-ленинской философии ей не сочли нужным сообщить, что учение Гераклита Эфесского дошло до нас в разрозненных фрагментах, которые нельзя сложить в целостную философскую систему. В силу этого оно вряд ли могло оказать «сильное воздействие» на кого бы то ни было, тем более, на Цветаеву, на которую вообще никто и никогда не мог оказать сильного воздействия. Да и философией она не интересовалась, разве что изредка философами, но это уже другая история.

И.Кудрова, искренне ненавидящая всех критиков Цветаевой, горестно вздыхает: «Увы, не переведутся на свете адамовичи!». (И.Кудрова. «Версты, дали…»). Увы, адамовичи в русской критике давно перевелись, остались одни кудровы.

А.Саакянц, одна из самых авторитетных цветаевских биографов, имеющая к тому же ученую степень, смелее прочих пускается в рассуждения о стихах своего кумира. «Вот, например, одно из самых виртуозных стихотворений. Переливчатость ритма, порою неожиданная рифмовка выражают едва уловимую, насмешливо-сожалительную интонацию. (…) Не стихотворение – настоящая музыкальная пьеса».

День угасший

Нам порознь нынче гас.

Этот жестокий час –

Для Вас же.

Время – совье

Пусть птенчика прячет мать.

Рано Вам начинать

С любовью.

Отрок чахлый,

Вы жимолостью в лесах,

Облаком в небесах –

Вы пахли!

(А.Саакянц. Марина Цветаева. Жизнь и творчество, с.228)

Столкновение двух ударных слогов в начале строчки, обычное для Цветаевой, некоторые критики (например, ее сестра Ася) находили оригинальным и сильным; другие, более сведущие в поэзии, спотыкались о него и ворчали. Но бессмысленной тавтологии «угасший» – «гас» в любом случае допускать не следовало. Лучше обойтись и без «сожалительной» интонации, если, конечно, вы пишете по-русски. Как, впрочем, и «переливчатых шедевров».

Эту неуклюжую «переливчатость» Саакянц заимствовала у Ходасевича, который хвалил «романскую переливчатость» Бальмонта, любимого им в юности. Бальмонта он упоминал в рецензии на сборник Цветаевой «После России», – иначе Саакянц вряд ли бы эту «переливчатость» обнаружила и довольствовалась бы более подходящим определением. Спору нет, Ходасевич был талантливым поэтом и блестящим критиком, но промахиваться случалось и ему.

Хромающий ритм этого небрежного чернового наброска еще можно объяснить верлибром. Верлибром, между нами, вообще можно объяснить многое, даже «сожалительную переливчатость», но топорность строк «Вы жимолостью в лесах, – Вы пахли!» никаким верлибром уже не оправдаешь. Кстати, раз уж речь зашла об обонянии, то как пахнет облако в небесах? Так же, как небо в облаках или иначе?

И каким же ухом надо обладать, чтобы в плоской грубости, обращенной к несостоявшемуся возлюбленному («птенчик, отрок чахлый»), услышать «едва уловимую насмешку»?

М. Белкина меньше других рассуждает о литературе и стихов Цветаевой едва касается. Больше трети своей книги она посвящает себе: собственным впечатлениям от предметов, никак с Цветаевой не связанных, да хвастливым рассказам о своих визитах в роли журналистки к советским знаменитостям.

* * *

И все же следует отдать должное «евангелисткам»-первопроходкам: М.Белкиной, В.Швейцер, неутомимой И.Кудровой, А.Саакянц, В.Лосской, – они проделали огромную работу. Ими были изучены груды документов, относившихся к жизни Цветаевой, опрошены сотни людей, ее встречавших, собран ценный материал, без которого работа над биографией Цветаевой была бы невозможна.

В сущности, их сочинения вполне могли бы претендовать на серьезное к себе отношение, если бы не обилие непроверенных фактов, незнание русской литературы и мировой культуры в целом; предвзятость и крайняя нетерпимость ко всем, кто не разделяет их восхищения Цветаевой. К названным недостаткам следует добавить и мелодраматический пафос, делающий эти книги похожими одна на другую и оставляющий в читателе смутное впечатление, что ему в руки попало не то многократно переписанное школьное сочинение, не то кипа плаксивых писем старой девы к дефлорировавшему ее заезжему студенту.

Не имеет смысла повторять уничижительные определения, которыми эти увлеченные дамы награждают писателей, критически высказывавшихся о произведениях Цветаевой, как не стоит терять времени на опровержение их безапелляционных суждений. Что ожидать от «исследовательниц», для которых наставницей и образцом учености явилась Ариадна, не закончившая даже одного класса гимназии, до конца своих дней остававшаяся убежденной советской пропагандисткой? Их исследовательская культура вполне иллюстрируется сообщением И.Кудровой в предисловии к ее капитальному труду: ссылаться на источники она не станет, но просит поверить ей на слово, поскольку все сообщаемые ею сведения проверены ею лично.

Жаль, что это заявление не попалось на глаза Д.Хармсу, к тому времени уже почившему, – наверное, он взял бы его эпиграфом к своим знаменитым литературным анекдотам о русских писателях, тем более что некоторые истории, рассказанные Кудровой, превосходят их неправдоподобием, правда, существенно уступая в остроумии.

* * *

Вряд ли эти «жития» заинтересовали бы русского образованного или советского необразованного читателя первой половины ХХ века. Но они были адресованы советским интеллигенткам последней трети столетия, чей культурный уровень не превосходил уровень авторов. Именно такая манера повествования: патетическая, лишенная достоверности и объективности, и находила горячий отклик в их сердцах. На таком языке разговаривала с ними советская пропаганда и советская литература; они привыкли к нему, другого не знали.

Цветаева стала новым женским пророком, альтернативой Ахматовой. Градус ее обожания стремительно повышался: из выдающейся поэтессы она мгновенно стала замечательным поэтом, потом гениальным поэтом, затем великим поэтом.

Ее пылкие почитательницы уже готовились повесить ее икону в храме советской литературы между ликами Пастернака, Ахматовой и Мандельштама, но тут, как чертик из коробочки, выскочила Ася.

Глава третья. Мелкий бес. Мухи в варенье. «Ересиарх» Ася против «матриарха» Али

Анастасия, по-семейному – Ася, была родной сестрой Марины, по-семейному – Муси; двумя годами ее моложе. Они росли вместе, и впоследствии Ася утверждала, что они с Мусей были близки, как «братья Гонкуры», «сиамские близнецы» и «две половинки одного целого». Прошу прощения за набор тривиальностей, я лишь повторяю Анастасию, которая ни умом, ни оригинальностью не блистала, хотя самомнением не уступала старшей сестре. Действительно, довольно много ранних стихов Цветаевой обращено к сестре, либо содержит упоминания о ней.

У Ариадны по поводу сходства тетки с матерью было свое мнение. «В ней очень много маминого, – писала она Пастернаку из Туруханской ссылки. – Но искривленного и изуродованного до неузнаваемости, они схожи и несхожи, как здешняя корабельная сосна и карликовое японское деревцо.»

Внешне сестры и впрямь различались. Крепкая, толстая Марина была угрюма, резка, надменна и груба. Хрупкая здоровьем Анастасия была плаксой, писклей и ябедой. Анастасия звала Марину «мамонтихой», а та ее в ответ – «паршивкой». Милые нежные девочки из семьи профессора изящных искусств.

Обе были своевольны, эгоистичны и дерзки с окружающими до наглости. Несмотря на родство душ, а, может быть, в силу его, они часто ссорились и дрались вплоть до 16 лет; Марина при этом била сестру кулаками и кусалась, а Анастасия царапалась, визжала и убегала к матери.

Все эти обстоятельства были хорошо известны Ариадне, но она не спешила предавать их гласности, они не вписывались в светлый образ страдающей героини.

Тон задавала Марина, которую последовательно выгоняли за поведение из пансионов и гимназий; Анастасия старалась не отставать от сестры в сумасбродных выходках. Со временем, дабы избежать соперничества, между ними было решено, что Марина станет великим поэтом, а Анастасия – великим философом, но тут я забегаю вперед.

В 15 лет Анастасия познакомилась на катке с красивым юношей и стала с ним встречаться. Любознательностью она не отличалась и за полгода знакомства сумела выяснить лишь то, что молодого человека зовут Борис Сергеевич Трухачев и что ему 27 лет. Чуть позже, когда между ними начались близкие отношения, она узнала, что он всего на два года ее старше и что его выгнали из гимназии за дерзкое поведение. Но на ее высокую оценку собственной проницательности это никак не повлияло.

В 16 лет она забеременела от Трухачева, причем инициатива сближения исходила от нее. Не то чтобы она была сильно влюблена в него или ее неудержимо влекло к мужчинам. Просто ее мать к этому времени умерла, оставив сестрам приличный капитал, а слабохарактерный отец, увлеченный своим музеем, предоставил им полную свободу. Анастасия не знала, чем себя занять, а тут у Марины приключился бурный роман с Эфроном, и Анастасия, как обычно, последовала ее примеру.

Из тайного медового месяца, проведенного с Борисом в Финляндии, Анастасия запомнила не минуты их страсти, а то, как Борис читал ей вслух роман Достоевского «Идиот». Прежде Ася не читала Достоевского, потому что не любила этого писателя, а не любила, потому что не читала. В том, что два юных, бездумных существа испытали экстатический восторг при чтении «Идиота», есть нечто символическое, не находите?

Подобно сестре, Анастасия была лишена настоящей чувственности, и эта физическая холодность обеих резко контрастировала с их эмоциональной порывистостью, доходившей в поэзии Цветаевой до экзальтации.

* * *

Жениться на Асе Борис поначалу не собирался, во время беременности они не раз ссорились, и в перерывах между ссорами Анастасия дважды «безумно» влюблялась с первого взгляда в других мужчин. Одним из них был переводчик Нилендер, прежде безуспешно сватавшийся к ее сестре; другим – случайный попутчик в поезде, не то итальянец, не то еврей.

Продолжения эти мгновенные романы не имели, хотя и Анастасия, и ее избранники, по ее словам, сознавали, что пережили страсть всей их жизни. И сердце Анастасии каждый раз «пронзала тоска», о которой она помнила последующие пятьдесят с лишним лет. (Я не шучу, лишь повторяю ее экскламации).

В очередной раз тоска пронзила ее сердце, когда она, уже после рождения сына, встретила старшего брата Бориса, и они влюбились друг в друга с первого взгляда, и обоим стало ясно, что это страсть… Впрочем, вы, должно быть, уже сами догадались, так что я не стану продолжать, тем более, что подобные истории в жизни Анастасии будут повторяться с завидной регулярностью.

Здесь уместно напомнить, что Муся тоже пылко влюблялась в старшего брата своего мужа, которому посвятила целый цикл стихов. Это был первый из ее романов, заставивший Эфрона страдать и плакать. Могла ли Ася не повторить опыта сестры? По крайней мере, в своих мемуарах, написанных пятьдесят лет спустя?

Незадолго до появления ребенка на свет Ася и Борис все-таки успели обвенчаться, так что старик Цветаев ничего не заподозрил. Он мало вникал в то, что не касалось его увлечения, и, будучи отцом трех дочерей и одного сына, вполне допускал, что дети рождаются и через четыре месяца после свадьбы.

* * *

По примеру Муси гимназию Ася бросила, правда, та успела закончить семь классов, тогда как Ася – только пять. Великим философом она стала случайно. Собственно, в ее жизни все и всегда происходило случайно: от беременности до ареста; ничему обдуманному и запланированному там просто не было места.

Когда ей исполнилось 19, кто-то подарил ей Ницше, и она, вдохновившись его трудами, быстро дописала еще две книги «Заратустры». По ее мнению, получилось не хуже, чем у автора, даже лучше. Продолжая философскую стезю, она самозабвенно вела дневник, который издала в 1915 году, в возрасте 20 лет, под скромным названием «Королевские размышления».

В книге Анастасия яростно доказывала отсутствие Бога, что ей казалось и умным, и оригинальным. Свои «Королевские размышления» она, опять-таки по примеру сестры, издала за собственные средства, – среди издателей не нашлось желающих печатать эту кладезь мудрости.

«Издам – и прогремит мое имя, как гремело имя Башкирцевой, только крепче и горше!», – уверенно заявляла Анастасия. (И.Кудрова, Путь комет. Молодая Цветаева, с. 138). «Я – та женщина, которую ждало много поколений мужчин. Я создана, чтобы быть прекрасной, чтобы всех губить и самой погибнуть… Я – та, о которой мечтают все женщины и все мужчины». Ну, и так далее.

Увы, мир проявил полное равнодушие к откровениям Анастасии, и год спустя она предприняла еще одну попытку прославиться: выпустила книгу «Дым, дым и дым…», тоже философскую. С этим новым сочинением она ездила к В. Розанову, находившемуся в зените своей славы, и тот, уже пожилой, обремененный семейством, будто бы сказал, что Анастасия – «весна его жизни». Книгу он, впрочем, так и не прочел и правильно сделал.

Тоску, пронзившую ее сердце при расставании с Розановым, Анастасия помнила последующие пятьдесят с лишним лет.

* * *

Подражая сестре, Анастасия писала стихи, но в основном налегала на прозу. Успеха ее графоманские опусы не имели, и в Союз писателей в 1921 году ее приняли, скорее, из сострадания, чтобы обеспечить хотя бы скудным писательским пайком, – у нее на руках был маленький сын, память о Борисе Трухачеве. Любопытно, что рекомендацию ей давал Бердяев, видимо, как философ – философу.

Кстати, Муся, в отличие от Аси, так и не стала членом союза, ни тогда, ни двадцать лет спустя, вернувшись в Москву. В двадцатых она не вступала в союз, должно быть, из духа противоречия, а в сороковых ее уже и не звали. В эпоху торжествующего соцреализма она ни своей поэзией, ни моральным обликом не дотягивала до высокого звания советского писателя.

В первый раз Анастасию арестовали в 1933 году, но после хлопот Горького, которому она рабски льстила в своих письмах и к которому ездила на поклонение в Италию, ее вскоре освободили. Перед вторым арестом она успела повидаться с племянницей, – Ариадна только прибыла в СССР, окрыленная надеждами. Анастасия уже жила в неизбывном страхе, шарахаясь от собственной тени, так что встреча двух будущих «апостолок» прошла в атмосфере тайны.

Второй арест произошел в 1937 году, и на сей раз бедной Анастасии уже пришлось надолго отправиться в лагеря по поразительному обвинению в принадлежности к Ордену Розенкрейцеров. В СССР было немало писателей-фантастов и сочинителей шпионских романов, но идея об Ордене Розенкрейцеров, тайно орудующем в сталинской России, могла прийти в голову только чекистам. И надо же чтобы они записали в этот зловещий орден не кого-нибудь, а легкомысленную болтливую Асю!

Уже гораздо позже Ася с негодованием рассказывала, что ее огромное литературное наследие: романы, новеллы и еще что-то, – было уничтожено сталинскими палачами. Но если это правда, то, пожалуй, это единственный гуманный поступок с их стороны. В утешение Анастасии можно предположить, что в аду их терзают круглосуточным чтением ее сочинений.

* * *

После отбытия десятилетнего лагерного срока и трехлетней передышки Асю отправили в пожизненную сибирскую ссылку, из которой она, как и Ариадна, вернулась лишь в 1956 году, тоже инвалидом и совершенно без средств к существованию. Каторжные работы в лагерях не засчитывались в качестве трудового стажа, и на полагавшуюся ей пенсию она могла купить разве что буханку хлеба.

Поначалу отношения между племянницей и теткой не были омрачены соперничеством за апостольское первенство, и Аля трогательно хлопотала за Асю. Она просила Эренбурга помочь тетке с получением регулярной пенсии от Литфонда, и тот, несмотря на природную низость и приобретенное с годами чванство, не отказал; пенсию Анастасии выделили.

Однако, по мере возвышения Муси в глазах и умах советских читательниц, их отношения начали стремительно ухудшаться. В центре зарождавшегося культа оказалась Аля, и Ася испытывала к ней жгучую ревность, которую иллюстрирует анекдотический случай, рассказанный ею самой.

В 1961 Ася с четырнадцатилетней внучкой приехала летом в Тарусу, где обитала Аля. Узнав о ее визите и не желая с ней встречаться, племянница поспешила отбыть подальше, в Латвию на отдых; к тому времени она была уже состоятельна и могла свободно разъезжать куда хотела.

И надо же, чтобы именно в это время в Тарусу нагрянул очередной «шизофреник» – пустоголовый студентик, восторженный поклонник Цветаевой. Он только что прочитал ее рассказ «Кирилловны» и жаждал исполнить содержащееся там пожелание: поставить на одном из тарусских холмов камень из тарусской каменоломни с надписью: «Тут хотела бы лежать Марина Цветаева».

Намерение, надо сказать, было столь же глупым, сколь и бестактным по отношению к обитателям Тарусы, тем более что пристроить этот камень студентик желал не где-нибудь в отдалении, а прямо на тарусском кладбище, рядом с могилой художника Борисова-Мусатова. Его ничуть не смущало, что вокруг уже находились чьи-то могилы, и водрузить такой монумент без ущерба для них не представлялось возможным.

Неугомонная Анастасия загорелась этой нелепой затеей и предложила место получше: прямо на участке племянницы, в углу. Видимо, чтобы толпы одержимых поэзией Цветаевой паломниц могли вторгаться в садик Ариадны и, топча ее огороды, поклоняться священному камню. Сделать это было тем легче, что Ариадна отсутствовала. Но упрямый студентик не желал в углу. Ни сама Цветаева, ни один из ее обожателей не разместил бы свой дар в углу: только на самом видном месте!

Студентик сторговал в местной каменоломне четырехметровую гранитную глыбу, почти тонну весом, заказал на ней надпись «М.Цветаева» и с помощью наемных рабочих самовольно водрузил этот величественный монумент перед входом на кладбище. Камень встал наискосок, загораживая вход, но это обстоятельство студентика особенно радовало: не заметить его было просто невозможно.

Возмущенные жители Тарусы известили Ариадну срочной телеграммой. Аля тут же написала городским властям гневное письмо от имени возглавляемого ею же комитета по созданию культа личности Муси с требованием немедленно убрать дурацкий никому не нужный камень. И выдающийся памятник культуры убрали, – к великой досаде Аси.

Ася позже пыталась подбить какого-то другого студентика проделать тот же трюк, но тот, будучи чуть умнее или чуть трусливей, прямиком отправился к Але, та погрозила ему внушительным кулаком и милицией, и дело не выгорело.

* * *

В целом годы мытарств ничуть не уменьшили ни природного оптимизма Аси, ни свойственного ей детского самодовольства.

Вот ее позднее стихотворение:

Мне восемьдесят лет, ещё легка походка,

Ещё упруг мой шаг по ступеня́м.

Но что-то уж во мне внимает кротко

Предчувствиям и предсказаньям, снам.

Мне восемьдесят лет? Сие́ понять легко ли,

Когда ещё взбегаешь по холму,

И никогда ещё сердечной сильной боли,

Ни головной, – но сердцу моему…

Уж ве́домо предвестие томленья…

Ну, и так далее. Это стихотворение она очень любила.

Простодушную радость старушки оттого, что и в восемьдесят лет ее голова так же пуста, как и в шестнадцать, трудно разделить, но нельзя ей не умилиться. Десять лет спустя Ася, с безмятежностью великого философа, исправила в первой строчке «Мне 80 лет» на «Мне 90 лет» и продолжала декламировать свой шедевр приезжавшим к ней журналисткам голосом покойной старшей сестры. Они радовались за Асю и снимали про нее фильмы.

* * *

В шестидесятых годах, видя, как стремительно растет посмертная слава сестры, Анастасия взволновалась. Она поняла, что племянница ее обошла, что лавры и материальные блага достаются Але и ее фавориткам, а она, Ася, которая могла поведать о Мусе гораздо больше интересного, чем все они вместе взятые, незаслуженно остается на обочине. Ей уже стукнуло семьдесят, следовало торопиться.

Не теряя времени, она разразилась потоком воспоминаний, которые частично были опубликованы в «Новом мире» в 1966 и еще – отдельным изданием – в 1971 году. Вообще-то за мемуары Анастасия бралась еще в начале 30 годов, но тогда она не собиралась рассказывать про Мусю; та находилась в эмиграции, в СССР ее не признавали, да и Горький ее не любил, а ведь именно он являлся покровителем Анастасии. Он и должен был стать главным героем ее рассказов. Но теперь главным героем стала Муся, разумеется, после самой Аси.

По стилю мемуары Анастасии ничем не отличались от героического эпоса Али и восторженной риторики «евангелисток».

Для сравнения возьмем отрывок, в котором Аля описывает семью своего отца, которую она, к слову, знала лишь понаслышке:

«При всех повседневных трудностях, при всех неутешных горестях (…) семья Эфронов являла собой удивительно гармоническое содружество старших и младших; в ней не было места принуждению, окрику, наказанию; каждый, пусть самый крохотный ее член, рос и развивался свободно, подчиняясь одной лишь дисциплине – совести и любви, наипросторнейшей для личности, и вместе с тем наистрожайшей, ибо – добровольной.

Каждый в этой семье был наделен редчайшим даром – любить другого (других) так, как это нужно было другому (другим), а не самому себе; отсюда присущие и родителям, и детям самоотверженность без жертвоприношения, щедрость без оглядки, такт без равнодушия, отсюда способность к самоотдаче, вернее – к саморастворению в общем деле, в выполнении общего долга.» (А.Эфрон. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери)

Даже семью Ульяновых в советских книжках описывали не столь выспренно и скучно.

А вот пример из воспоминаний Аси:

«…Первое выступление Муси! Когда я увидела ее на эстраде, с распущенными по плечам русыми волосами, собранными надо лбом, под бант, в платье в мелкую зеленую, черную и белую клеточку, со спокойным, как будто ленивым достоинством сидевшую, как взрослая, за роялем и, не обращая внимания на зал, глядевшую на клавиши; когда я услыхала ее игру и всеобщую похвалу ей – сердце раскрылось такой нежностью к старшей подруге игр, так часто кончавшихся дракой, – что я иначе не могу назвать мое чувство в тот вечер, как состоянием влюбленности.

Я никого, кроме нее, не видела. Я не сводила с нее глаз». (А.Цветаева. Воспоминания. Часть первая)

Хочется запить холодной водой, чтобы не было так приторно.

Однако между писаниями тетки и племянницы есть одна существенная разница. Ася мимоходом упоминает о частых драках между ней и сестрой, и читатель невольно настораживается. Драки? Какие драки? Разве великая страдалица «за всех» дралась с младшей сестрой? По какому поводу?

Подобных мух, по недосмотру Аси залетевших в сваренный ею сироп, страх как много. Из ее многословного повествования получалось, что не столько Муся страдала от непонимания окружающими, сколько окружающие страдали от ее грубости и агрессии.

Вот лишь один эпизод. В период бурного увлечения Муси Наполеоном она оклеила портретами кумира всю свою комнату, а один вставила в икону Спасителя в домашнем киоте.

Отец, случайно войдя к ней, это увидел. Добродушный и рассеянный, он обычно не вмешивался в жизнь своевольных дочерей, однако на сей раз не выдержал. Все-таки он был поповичем, и, хотя на религию смотрел широко, так сказать, либерально, подобное кощунство его возмутило. Он потребовал убрать портрет из оклада, но семнадцатилетняя Марина схватила тяжелый подсвечник, готовая ударить им отца. Пораженный и испуганный, Иван Владимирович отступил.

О портрете Наполеона в окладе Спасителя Цветаева рассказала сама, но про готовность прибить отца подсвечником, разумеется, промолчала. Не распространялись об этом и «евангелистки», но Ася выбалтывала все, о чем они хранили гробовое молчание.

Когда-то Марину выгнали из немецкого пансионата за то, что на уроках рукоделья она тайком изготовила фигурку ангела с рожками и хвостиком. Анастасия, щедро поливая елеем голову сестры (которую та, к слову, в юности брила наголо целых десять раз, прежде, чем ее волосы начали виться), с редкой непосредственностью проделала то же самое с ней самой.

* * *

Разрушительную для мифа силу мемуаров Анастасии Ариадна оценила сразу. Даже невинные, на первый взгляд, рассуждения Аси о «близнецовости» сестер, об их душевной близости, их злых выходках и вольном, безмятежном детстве подрывали фундамент, на котором Аля воздвигла монумент матери – тему ее экзистенциального одиночества, высокого благородства и трагической непонятости окружающими.

«Асей сейчас владеет желание опровергнуть суть воспоминаний сестры,» – раздраженно внушала Аля своим послушницам. – «Она сама хочет быть Марине равнозначной – вечный плагиат, как в их детстве. А Марина в самоутверждении не нуждалась. Ася же цепляется старческой хваткой за личность, разбазаренную не Мариной, а жизнью…» (В. Лосская. Марина Цветаева в жизни. М., 2001, с.27).

Но каким бы искривленным карликовым растением ни казалась Ася Але, а воспоминания ее шли нарасхват. Она тоже стала выступать с рассказами о Мусе, и публика внимала ей с живым интересом. Аля поняла, что нахальная тетка вот-вот перехватит инициативу. Допустить это было никак нельзя, на кону стояло слишком многое.

Первый залп произвела лично Ариадна. Она тоже выпустила мемуары, под названием «Марина Цветаева. Воспоминания дочери». Начисто игнорируя существование тетки, будто той не было вовсе, не опускаясь до полемики с ней, Ариадна добросовестно, как трактор, укатывала колею, намеченую еще ее матерью: одинокая, непонятая, страдающая. Жанна д’Арк русской поэзии. Святая Агнесса, не давшая себя изнасиловать в публичном доме эмиграции.

* * *

Аля ненавидела Асю не только за излишнюю болтливость и тщеславную суету. У нее были и глубоко личные причины для обиды.

За хлопоты о пенсии Ася отплатила племяннице чисто цветаевской неблагодарностью. В финальной части своих мемуаров, самой пошлой и фальшивой, она обвинила Алю в том, что та отказалась ехать с ней в Елабугу, искать могилу матери. Досталось не только Але, но и черствому Муру, к тому времени давно погибшему.

«Как жаль, что у твоей матери были такие необыкновенные дети, – с ханжеским пафосом сокрушалась Ася в письме к Але: – Сын не был на похоронах, дочь никогда не поедет на могилу. Лучше было бы ей иметь обыкновенных детей, которые бы принесли ей на кладбище полевых цветов»! Эх, окажись я в ту роковую минуту рядом с Мариной, уж я смогла бы удержать сестру от гибели!

Можно представить, с каким зубовным скрежетом читала это Ариадна, чей характер, по замечанию В.Лосской, сделался к тому времени вполне мизантропическим.

* * *

Ограничиваться одним предупредительным залпом Аля не собиралась, – à la guerre comme à la guerre (на войне как на войне). По ее команде на тетку набросилась Кудрова, которая в семидесятых еще только проходила инициацию в алином кружке, где царила своего рода конкуренция за благосклонность старой капризной «апостолки».

В четвертом номере «Звезды» за 1976 г. Кудрова выпустила статью «Листья и корни», в которой доказывала, что никакого сходства между Мариной и Анастасией не было, равно как не имелось никакой правды в мемуарах последней. Правда содержится в автобиографической прозе ее великой сестры, ну и, разумеется, в воспоминаниях ее выдающейся дочери. Марина росла «отверженным» ребенком, буквально «задыхалась от одиночества». «Мать Марины, видимо, за всю жизнь не сказала ей и нескольких ласковых слов». О, как она страдала… ну, и так далее.

«Звезда» в ту пору считалась солидным изданием; вряд ли она бы стала публиковать малоизвестную поклонницу, прежде сумевшую тиснуть единственную пустую и сентиментальную статейку о Цветаевой в каком-то малотиражном провинциальном журнале, если бы не последовала прямая просьба Ариадны. К Кудровой присоединила свой голос Швейцер, раздались и другие негодующие восклицания обожательниц, оскорбленных за своего идола.

Можно только представить с какой яростью реагировала бы на эти нападки Цветаева, окажись она на месте Аси. Но Ася всегда уступала старшей сестре в драках; она не умела кусаться и бить кулаком, лишь пищала и царапалась. Она пробовала проделать то же самое и на сей раз, но ее слабый старческий голос утонул в гаме, поднятом обожательницами. Перекричать их было невозможно, слушать ее они не хотели, убеждению не поддавались.

Ася была анафематствована и предана остракизму.

Ее мемуары, тем не менее, стали благодатным материалом для всех «евангелисток» и «жен-мироносиц», в том числе и для Кудровой и Швейцер. Они черпали из них факты и интерпретировали их в духе «генеральной линии». Ася и здесь проиграла.

Глава четвертая. Секта. «Кирилловны»

Ничто так не способствует торжеству избранного курса, как истребление оппонента, что убедительно доказал еще товарищ Сталин, в любви к которому прошла юность «евангелисток». Ася, правда, осталась живой и по-прежнему суетной, даже не раскаялась в своих «заблуждениях», но ее поражение было очевидно. Настоящим влиянием в писательских и издательских кругах пользовалась не она, а Аля, и архивы были у Али, так что ни у кого не оставалось сомнений в том, чью сторону избирать.

Победоносное распространение культа Цветаевой пошло гигантскими шагами. Советская эстрада уже гремела ее девизом: «Все или ничего!». (Примечание. Несомненно, совпадением является то, что охранник певички, исполнявшей шлягер с этим вульгарным припевом, застрелил другого певца, заспорившего с ней о том, кому выступать первым. Но то, что певичке, яростно выкрикивавшей эту фразу, легче было отдать команду о применении оружия, чем уступить очередь, к разряду совпадений не отнесешь.) Число ее поклонниц шло на десятки тысяч, на блоковские «тьмы», советские интеллигентки знали наизусть не меньше десятка строк из ее стихов, что порой составляло треть их культурного багажа, приобретенного вне школьной программы. Возникли международные семинары, посвященные ее творчеству, «цветаевские чтения», научные конференции, начали издаваться альбомы и проводиться тематические фотовыставки. Престарелые актрисы, оставшись без ролей на сцене, принялись гастролировать по городам и весям, надрывно декламируя ее стихи.

Градус восторга стремительно повышался. Из великого поэта она превратилась в Великого Поэта (оба слова с прописной буквы, – именно так именуют ее на посвященных ей сайтах), в Гениального Пророка. Казалось, это была уже точка кипения, ведь подобного титула не удостаивался никто из русских поэтов, включая Пушкина. Но нет. А.Саакянц в одном из фильмов, посвященных Цветаевой, в экстатическом порыве провозгласила своего кумира «совершеннейшим Созданием Божиим». Право, не знаю, обижаться ли за Создателя или пожалеть А.Саакянц с ее представлениями о совершенстве?

Когда известный специалист по творчеству Мандельштама Омри Ронен (большинство ведущих специалистов по творчеству русских писателей почему-то – иностранцы) назвал Цветаеву «замечательным поэтом, но порочной женщиной, со склонностью к мифомании и романтическому лицедейству» («Литературное обозрение», 1991. N 1, с.13), негодующие обожательницы бились в журнальной истерике. От печальной участи Орфея, растерзанного вакханками, американского профессора спасла лишь отдаленность границ.

Критические работы есть об Иисусе Христе, пророке Магомете и Будде, но о Цветаевой их не существует. Среди тысячи книг и сотни тысяч статей о ней нет ни одной не захлебывающейся от восторга. Фанатичная вера в ее величие, слепое поклонение ей, крайняя нетерпимость к любой критике в ее адрес, – все это делает ее адепток похожими на религиозных сектанток.

Обожательницы младшего поколения не без гордости именуют себя «маринистками», но, поскольку данное определение лишено и смысла, и значения, я от него в своей книге воздержусь. У Цветаевой есть эссе «Хлыстовки», в котором она с большой симпатией изображает сектанток, которых встречала в детстве в Тарусе. Они привечали ее, любили, и маленькой Марине хотелось, чтобы они забрали ее из родной семьи и удочерили. Жители Тарусы почему-то называли их всех «Кирилловнами».

«Кирилловнами» я и буду обобщенно именовать страстных исповедниц цветаевского культа.

* * *

Весь 2022 год, юбилейный для Цветаевой, знаменовался ее чествованиями и величаниями: помимо торжественных мероприятий и лекций, спектаклей и постановок, переиздавались ее сочинения на дорогой бумаге в твердых переплетах, переписка с разными лицами, воспоминания о ней, выходили глянцевые фотоальбомы. Литературное пространство беспрерывно оглашалось восторженным кудахтаньем «кирилловен».

«В богатстве словаря у Цветаевой нет соперников среди русских лириков…». («Кирилловны» не читают ни других поэтов, ни посвященных им лингвистических исследований, иначе они бы знали, что хотя язык Цветаевой действительно чрезвычайно разнообразен, среди русских поэтов она не вошла бы и в десятку по количеству употребленных слов). «Самый богатый ритмами поэт…» (В любом учебнике по стихосложению можно прочесть, что больше других экспериментировал с размерами Брюсов. Из этого легко заключить, что богатство размеров отнюдь не является показателем таланта). «Философская глубина поэм…» (Ну надо же! Сразу видно знатоков подлинной философии!), «нежные вспышки ярких цветов»; «шум и блеск свободной стихии», «богатейшая игра созвучий», «россыпи драгоценных камней», «великий праздник русского языка…» (Если не считать футуристов, то мало кто насиловал русский язык с такой гуннской свирепостью, как Цветаева. Она сама с удовлетворением признавала, что «разрывала слова»).

«Гениальный поэтический интеллект…» (как-то слабовато; обидно за Цветаеву, «Гениальный Гений» – лучше). «Персональная имперсональность…» (Даже не знаю, что это такое, может быть, кому-то уже не наливать?). «Способность к воскресению и дыхание древнегреческой поэзии…» (Дамы, я вас умоляю! Можно подумать, кто-то из вас в состоянии отличить Алкея от Алкивиада! Греческий язык не знала даже Цветаева; легенды и мифы Древней Греции она читала в изложении на немецком).

* * *

Хотя некоторые из «кирилловен» имеют кандидатские и даже докторские степени, незнание ими литературы удивительно.

Вот лишь два показательных примера. Очерк, посвященный А.Белому, Цветаева назвала «Пленный дух». Ни в одном собрании сочинений Цветаевой, ни на одном из ее сайтов не найти комментария по поводу происхождения этого яркого выражения. Одна из «кирилловен» (к слову, кажется, кандидатша наук), в статье утверждает, что данное определение является творческой находкой Цветаевой.

«С точки зрения М. Цветаевой, тело для поэта – темница его души. Приходя на землю из небесной отчизны, поэт приносит с собой память о волшебных звуках, небесной свободе и в своем творчестве пытается передать отголоски своего дорожденного состояния. Земная жизнь поэта – борьба быта и бытия, материи и духа, страстно желающего освободиться от телесных уз.»

Похоже, «кирилловны» даже во сне вслед за Цветаевой ведут борьбу с бытом за свое бытие. Но если отрешиться от всей этой напыщенной чепухи и немного напрячь память, то легко обнаружится, что свою «творческую находку» Цветаева нашла у Данте, которого мать читала в детстве ей и сестре. В их доме было превосходное издание «Божественной комедии» с рисунками Гюстава Доре.

«Spirito incarcerato» называет Данте самоубийцу Пьера делла Винья в «Божественной комедии» («Ад», песнь 13, строка 87). Выражение «пленный дух» Цветаева употребляет и в письме к А.Штейгеру, называя так и его, и себя. Слово «дух» она повторяет по-немецки; возможно, она сама не помнила, откуда заимствовала понравившееся ей сочетание. Поэту это вполне простительно, а исследователю – нет, если, конечно, это исследователь, а не кудахчущая «кирилловна».

(Примечание. В переводе Лозинского: «А ты, о дух, в темницу заточенный». Если бы «кирилловны», столь уверенно судящие о греческих отзвуках в поэзии Цветаевой, читали Данте хотя бы в переводе, они и в этом случае могли бы набрести на созвучие. Вот для сравнения свободный перифраз прозой: «Тогда он (Вергилий) продолжал: «О, пленный дух!.. Прошу тебя, расскажи, как душу заключают в дерево, и сможет ли она высвободиться из этих уз?»)

* * *

Другой пример и вовсе ставит под сомнение знание «кирилловнами» хрестоматии по русской литературе XVIII века.

В стихах, обращенных к Мандельштаму, часто цитируемых «кирилловнами», есть такие строки:

Я знаю, наш дар – неравен,

Мой голос впервые – тих.

Что Вам, молодой Державин,

Мой невоспитанный стих!

На страшный полет крещу Вас:

Лети, молодой орел!

Почему Цветаева сравнивает вычурно-тонкого Мандельштама с тяжеловесно-грубоватым Державиным? И почему называет его орлом, если, согласно ее собственным воспоминаниям, он больше походил на черепаху?

Ни слова об этом не найти в комментариях к собранию сочинений Цветаевой, над которым долго трудился большой научный коллектив, ничего не пишется об этом и в тысячах статей, посвященных данному стихотворению.

Между тем, любому человеку, знакомому с русской литературой хотя бы в пределах вузовской программы, ответ очевиден. В июне 1915 г. появляется стихотворение Мандельштама:

О свободе небывалой

Сладко думать у свечи…

(…)

Нам ли, брошенным в пространстве,

Обреченным умереть,

О прекрасном постоянстве

И о верности жалеть!

Это стихотворение произвело впечатление на современников. Ненавидимый «кирилловнами» Г.Иванов по памяти приводит его много лет спустя в своем эссе о Мандельштаме. Конечно же, его помнила Цветаева в начале 1916 года, спустя лишь несколько месяцев после его публикации.

В нем содержится явная реминисценция программного державинского стихотворения «Храповицкому»:

Но с тобой не соглашуся

Я лишь в том, что я орел.

А по твоему коль станет,

Ты мне путы развяжи;

Где свободно гром мой грянет,

Ты мне небо покажи;

Где я в поприще пущуся

И препон бы не имел?

…………………………………….

Страха связанным цепями

И рожденным под жезлом,

Можно ль орлими крылами

К солнцу нам парить умом?

А хотя б и возлетали, —

Чувствуем ярмо свое.

Чуть измените в четвертой строфе первую строчку: «Страха связанных цепями» на – «Нам ли, связанным цепями»…. И вы получите почти дословное совпадение.

Сходством формы Мандельштам (сознательно или безотчетно) подчеркивал разницу в понимании свободы. Державин, обязанный своим возвышением Екатерине, уже не должен был подносить ей оды на четвереньках в зубах, как это делал Тредиаковский, но, оставаясь придворным поэтом, сочинял их во множестве, и не только императрице, но и членам царской фамилии, знатным вельможам, фаворитам и временщикам. Свободным он не был никогда, и если воспарял, то грузно, усильно, с пыхтением.

Мандельштам же, живший совсем в другую эпоху, учившийся в Сорбонне и Германии, ощущал свободу как нечто, дарованное человеку по праву рождения. Для него она была не высшей ценностью, а неотъемлемым условием жизни и творчества. До самой революции он вольно порхал, подобно птичке Божией, пока его не посадили в клетку и не задушили.

Державин был в большой моде у поэтов Серебряного века. Они часто поминали его в статьях и эссе, а Ходасевич посвятил ему целую монографию. Цветаева хорошо знала и любила Державина. Вернувшись в Москву из Парижа, будучи крайне стесненной в деньгах, она, тем не менее, выменяла собрание его сочинений на одно из туземных своих ожерелий, которым дорожила.

Не хочу сказать, что среди «кирилловен» нет женщин образованных, приобщенных к культуре. Теоретически я обязан допустить такую возможность. Но статьи и книги о Цветаевой пишут, видимо, все-таки, не они.

Глава пятая. Иванушка-не дурачок и заскорузлый Святогор

Красота способна перевернуть мир, – уверял Достоевский. Вероятно, он имел в виду не русский мир, а какой-то другой. Для русского мира красота никогда не имела большого значения – чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд вокруг: на лица, архитектуру и пейзаж, вернее, то, что мы от него оставили. Что касается русской культуры, то перевернули ее поповичи.

Пропахшие лампадным маслом и щами с капустой, они шумной драчливой бурсацкой ватагой вступили на общественное поприще в конце сороковых – начале пятидесятых годов девятнадцатого века, когда смолкли гармонические звуки аристократической пушкинской арфы и раздалось демократичное треньканье некрасовской трехструнной лиры. Они вышли из недр сословия, занимавшего промежуточное положение между дворянством и крестьянством, презираемого и теми и другими, веками приученного попрошайничать и желавшего поучать.

Они верили в просвещение и служение народу, как их отцы в Бога Всемогущего. Их религией была общественная польза; в ее храм они пытались загнать и русскую литературу, но она им не поддалась, хотя гражданское звучание сделалось в ней отчетливым. В целом их заслуги перед русской культурой неоспоримы. Они чрезвычайно много сделали для распространения образования и преодоления сословных предрассудков; русская наука обязана им созвездием славных имен.

Они играли важную, если не сказать, определяющую, роль в русской общественной жизни вплоть до 1917 года, пока большевики, вскормленные их же идеями, придя к власти, не вырубили их породу под корень.

Иван Владимирович Цветаев был потомственным поповичем. Он родился в 1847 году, уже после захвата собратьями идейной власти в культуре; его молодость пришлась на годы реформаторского правления Александра II. Предок Ивана Владимировича был бесфамильным пономарем во Владимирском уезде (чувствительный удар для самолюбия его дочери, так мечтавшей приобщиться к аристократии), а вот отец уже звался Цветаев и служил в церкви при погосте в селе Талицы. Кладбищенские церкви считаются у священников более хлебными, но о достатке в семье говорить не приходилось.

В отличие от своих избалованных младших дочерей – Марины и Анастасии, выплевывавших в детстве черную икру на пол, а французские пирожные выбрасывавших в форточку; питавших неодолимое отвращение к физическому труду, Иван Цветаев знал и тяжелую крестьянскую работу, и нужду и голод. Его мать умерла, не прожив и тридцати пяти лет, отец один воспитывал четверых сыновей. Всем четверым он сумел дать хорошее образование.

Иван Цветаев, как и трое его братьев, учился сначала шесть лет в духовном училище, затем еще шесть лет в семинарии, что свидетельствует о его усердии, терпении, отсутствии воображения и оригинальности ума. Старший брат, Петр, продолжил отцовскую стезю – пошел в священники, но остальные по окончании семинарии предпочли науку.

Иван поступил было в Медико-хирургическую академию, – профессия врача сулила верный заработок, но быстро понял, что это не для него, и, сославшись не нездоровье, перешел в Петербургский университет на историко-филологический факультет.

Его дочери, критически относившиеся к наследию царского режима, никогда не упоминали о том, что их отец, подобно многим бедным студентам, учился в университете бесплатно, на «казенный кошт». Сохранились «покорнейшие прошения» Ивана Цветаева о «вспоможении», которые, благодаря отзывчивости декана его факультета, неизменно удовлетворялись. Вместе с другими нуждавшимися студентами он регулярно получал финансовую помощь, позволявшую ему учиться и кормиться.

В конце 60-х годов в Петербургском университете числилось менее тысячи студентов, а на всех четырех курсах историко-филологического факультета, лишь около 40 человек, так что даже полвека спустя после написания «Евгения Онегина» блеснуть образованьем в России все еще было немудрено. Вместе с Иваном Цветаевым учились сыновья декана; Цветаев, как и другие студенты, бывал в их семье.

Об этом он, уже будучи профессором изящных искусств, впоследствии вспоминал так: «Увидал изящные формы жизни высококультурной среды». (Каган Ю.М. И.В.Цветаев. Жизнь. Деятельность. Личность. М., «Наука», 1987, с. 18). Косолапые пируэты на льду русского языка были вообще характерны для его медвежьего стиля.

Студентом Иван Владимирович был прилежным, усидчивым; философия, правда, давалась ему тяжеловато, зато латынь он любил еще с семинарии и по окончании университета защитил магистерскую диссертацию, посвященную «Германике» Тацита. В диссертации, написанной на тусклой ученической латыни, он проводил подробнейший сравнительный анализ доступных ему рукописей, пытаясь отделить оригинал от позднейших наслоений. За эту работу, дотошную, кропотливую, лишенную всякой живости и научной ценности, тысячи раз проделанную до него учеными разных стран, он был удостоен золотой медали.

Примерного студента руководство университета направило в Италию, на стажировку за казенный счет. Там Иван Владимирович со свойственным ему усердием изучал древние италийские наречия. Об этом периоде он впоследствии сочинил книгу – «Путешествие по Италии». Над ней он работал целых 13 лет, и она разошлась по Москве в количестве 1 (одного) экземпляра, вероятно, им же купленного и кому-то подаренного. Из этого можно сделать осторожный научный вывод, что литературными дарованиями он несколько уступал своей знаменитой дочери.

Впоследствии ему случалось публиковать в специальных изданиях рецензии на переводы Тацита, и он сердито выговаривал переводчикам за вольный парафраз, по его мнению, искажавший смысл оригинала. Его негодование кажется преувеличенным, если вспомнить, что Цветаева, вернувшись в Россию, ради заработка переводила в большом количестве национальных поэтов с подстрочника, совершенно не зная их родного языка. Впрочем, так же поступали многие русские поэты и переводчики, не говоря уже о советских. Набоков за границей отзывался о результатах подобной деятельности без цветаевского возмущения, но с большим сарказмом.

* * *

Много позже Иван Владимирович написал и докторскую диссертацию – капитальный труд по расшифровке одного из мертвых и малоизученных италийских языков, – оскского. Оскский язык даже в Италии был известен небольшому числу специалистов, так что восхищенные русским упорством итальянцы дали впоследствии Ивану Владимировичу звание почетного члена Болонского университета, что, несомненно, прибавило ему важности в глазах московских купчих, которых он осаждал просьбами о пожертвованиях на «изящные искусства».

В научных кругах к Ивану Владимировичу относились без пиетета, но в целом с симпатией. Звезд с неба он не хватал, но был отличным знатоком древнегреческой и, особенно, латинской грамматики, внешне скромен, не склонен к интригам и доброжелателен, хотя и не лишен хитрости. Добродушные люди редко бывают умными, еще реже – глубокими и почти никогда – принципиальными; зато они терпимы, что в коллективе ценится.

Те, кому довелось заниматься наукой, хорошо знают такой тип ученого. Избирая малозначительные темы, избегая острых дискуссий, он неспешно продвигается от статьи к статье, от кандидатской – к докторской и, не совершая выдающихся открытий, порой доходит до самых высоких степеней.

В советское время бытовал анекдот про одного академика, Сталинского лауреата, посвятившего всю жизнь изучению дождевого червя. Коллеги с иронией интересовались у него, не надоело ли ему долгие годы заниматься такой ерундой, на что тот невозмутимо отвечал в том смысле, что «вита», как известно, «бревис», а дождевой червь – страх, какой длинный…

* * *

В.Розанов, студентом слушавший лекции Ивана Владимировича, в некрологе ему вспоминал: «Мало речистый, с тягучим медленным словом, к тому же не всегда внятным, сильно сутуловатый, неповоротливый, Иван Владимирович Цветаев (…) казалось, олицетворял собою русскую пассивность, русскую медленность, русскую неподвижность. Он вечно «тащился» и никогда не «шел». "Этот мешок можно унести или перевезти, но он сам никуда не пойдет и никуда не уедет. Так думалось, глядя на его одутловатое с небольшой русой бородкой лицо, на всю фигуру его «мешочком», – и всю эту беспримерную тусклость, серость и неясность.» (В. Розанов. Памяти Ив. Влад. Цветаева).

Цветаева в автобиографических эссе рисует несколько иной образ отца: неутомимого подвижника науки и культуры, бескорыстного и скромного аскета, далекого от мирской суеты, посвятившего всю жизнь служению высокой идеи, – созданию Музея Изящных Искусств (ныне музей им. Пушкина).

«Кирилловны» следом за ней наперебой рассказывают о его увлеченности работой, профессорской рассеянности и детском простодушии. В доказательство его наивности они повторяют анекдот о том, как бесхитростный Иван Владимирович Цветаев дал совет самому Николаю II: строить больше библиотек и музеев, дабы студенты интересовались изящными искусствами, а не забастовками и беспорядками.

В их восторженные головы никогда не придет простой вопрос: каким образом этот наивный мямля, заштатный профессор латыни из Москвы, сумел протолкаться к царю? Почему император, отказывавший в аудиенции министрам, послам, депутатам Государственной думы, вдруг решил потратить драгоценное время на Ивана Цветаева и даже выслушать его советы, лишенные всякой практической ценности, чтобы не сказать, неумные?

К этому вопросу можно добавить и другой: как этот «тусклый» толстенький, ничем не примечательный преподаватель ухитрился в зрелом возрасте дважды очень выгодно жениться на богатых молодых наследницах, ни одна из которых его не любила?

Однако главная загадка заключается в другом: с помощью какого колдовства простодушный и бескорыстный «мешок» собрал колоссальные деньги под сомнительный проект, цель которого он не умел даже точно определить?

И, наконец: почему, будучи уволенным из Румянцевского музея (ныне библиотека им. Ленина) с директорского поста за халатность, едва избежав уголовного преследования, бездарно потеряв миллионы рублей, доверенные ему благотворителями, он все-таки сделался почетным директором Музея Изящных искусств? Да еще и получил чин тайного советника (что в табели о рангах соответствует званию генерал-лейтенанта)!

За полями перечня этих впечатляющих достижений оставим то, что на старости лет, уже перевалив за шестьдесят, наш аскет науки едва не женился в третий раз. И – можете смеяться сколько угодно – вновь на очень богатой женщине. Причем она сама предложила ему руку и кошелек!

Нет, дорогие дамы, тут не Миколка, как хладнокровно возражал Порфирий Петрович отчаянно пытавшемуся обмануть его Раскольникову. Не витающий в облаках беспомощный бормотун, не забытый в углу серый мешок, – тут какой-то совсем другой тип, к которому стоит присмотреться внимательнее.

* * *

В очерке «Отец и его музей» Цветаева повествует, как однажды Иван Владимирович привез контрабандой из-за границы газонокосилку, не заплатив таможенной пошлины.

Сумма пошлины при этом была смехотворной, но и ее Ивану Владимировичу было жалко. Ибо газонокосилку он вез не себе, а музею и купил ее на собственные средства.

Какое бескорыстие! Выписывая мрамор из Италии, копии скульптур из Германии, дорогие строительные материалы со всего мира, нанимая лучших рабочих и архитекторов, тратя и теряя миллионы чужих денег, Иван Владимирович почему-то не включил в этот бесконечный и постоянно пополнявшийся перечень расходов несчастную газонокосилку, совсем недорогую, красная цена которой была пара сотен франков. Именно ее он вдруг почему-то решил приобрести за свой счет, чего ни прежде, ни после не делал. Да еще и доставить ее в Россию он захотел самостоятельно, а не вместе с общим грузом. Видимо, ни в чем, по его мнению, так не нуждался строящийся музей, как в газонокосилке!

При этом большой двор возле дома, в котором проживало его семейство, густо зарастал травой. Но профессора, далекого от мирской суеты, надо полагать, это ничуть не волновало. Он жаждал обеспечить современной газонокосилкой музейных дворников, которые и пользоваться-то ею не умели.

Так вот эту, столь необходимую музею вещь он сунул в чемодан, а когда таможенник спросил, что в чемодане, Иван Владимирович, не моргнув глазом, соврал, что в его багаже нет ничего, кроме книг. Мол, он – всего лишь безобидный профессор, специалист по древнегреческому языку, не от мира сего, ничем, кроме грамматики не интересуется. Может даже научить таможенника древнегреческому, прямо сейчас. Это очень просто. И так ловко задурил тому голову, что таможенник поверил.

Трудно представить, чтобы кто-то из коллег Ивана Владимировича: профессор Соловьев, профессор Милюков, профессор Мельгунов, профессор Ключевский, профессор Любарский, – словом, любой из нескольких десятков известных в России и мире профессоров, рискнул бы своей репутацией и общественным положением ради пошлины в двадцать франков. (По Цветаевой – и вовсе ради десяти!).

Ведь попади Иван Владимирович в скандал, напиши об этом газеты, и его замечательной карьере разом пришел бы конец! Рискнуть всем из-за десятки?! Это уж совсем невероятно.

Цветаева часто выдавала свои выдумки за правду, но все же, не думаю, чтобы эта история была от начала до конца плодом ее фантазии. Скорее всего, Иван Владимирович действительно провез газонокосилку контрабандой, только не для музея, а для собственных нужд. И подобные трюки он, видимо, проделывал неоднократно. Я говорю уже не о контрабанде, а об умении хитрить и обманывать.

Нет, дамы, не Миколка. Достаточно внимательно вглядеться в фотографии Ивана Владимировича, чтобы заметить в его круглом простодушном лице лукавые черты его тезки – Иванушки-дурачка, любимого героя русских сказок. Юродствуя и прикидываясь простофилей, Иванушка-дурачок мастерски обводит вокруг пальца умных и хитрых противников, одолевает врагов, крадет сокровища и женится на царевне. Не забывая при этом прибирать к рукам еще и полцарства.

Своей неискоренимой привычкой ко лжи и воровству этот персонаж вызывал презрительную гримасу у некоторых русских писателей-аристократов. Но Цветаева, не раз пускавшая в ход и то и другое, относилась к нему иначе.

«Только благодаря таким хитростям и попадают в Царство Небесное», – назидательно заключает она. («Отец и его музей»).

Незавидное, однако, это место, – цветаевское Царство Небесное, если попасть туда можно лишь хитростью да обманом.

* * *

В сорокалетнем возрасте Цветаева утверждала, что с годами сделалась копией своей матери. Она и впрямь много унаследовала от матери: экзальтацию, склонность к мелодраматическим декламациям, нетерпимость, категоричность, исступленную любовь к евреям и истерический надрыв, без которого та не могла ни сесть к роялю, ни сделать дочерям выговор за вечные драки и украденные из буфета конфеты.

И все же основой своего характера она была обязана отцу. Сохранилась фотография 1906 года, на которой Иван Владимирович Цветаев запечатлен рядом с четырнадцатилетней Мариной. Мы видим две полные, приземистые сутуловатые фигуры, круглые лица с отчетливым вторым подбородком, напряженный, неулыбчивый взгляд из-под круглых очков. Сходство несомненное и очень сильное.

Цветаева говорила, что взяла от отца упорство, волю, способность следовать своему увлечению. Все перечисленные качества звучат весьма комплиментарно, в первую очередь, по отношению к самой себе. Иван Владимирович действительно был энтузиастом и, как многие энтузиасты, редким эгоистом. Он мало интересовался жизнью своих дочерей, даже после того как их мать, его вторая жена, умерла, и девочки, вступившие в сложный возраст, начали прогуливать уроки и вести себя неподобающе. А они в свою очередь вспоминали о нем лишь тогда, когда им нужны были деньги.

Отцовские черты в Цветаевой усиливались кратно; она была не просто эгоистом, а крайним эгоцентриком, до мозга костей убежденным, что ее внутренний мир гораздо шире, ярче, интереснее и глубже мира ее окружающего. Об этом она много писала и говорила. Но имелись в характерах отца и дочери и иные качества, общие обоим, о которых Цветаева знала, но предпочитала молчать.

* * *

История с газонокосилкой заставляет вспомнить другой эпизод: рассказ Цветаевой о допросе во французской полиции в 1937 году, куда ее вызвали после бегства Эфрона в СССР. Полиция желала выяснить причастность Эфрона к убийствам, организованным агентами НКВД на территории Франции и Швейцарии. По мнению следователей, Цветаева, много лет проживавшая в одной квартире с мужем, не могла не знать о его деятельности.

Но Цветаева во время допроса привела дознавателей в замешательство. Она упорно и высокопарно «твердила о честности мужа, о столкновении долга с любовью и цитировала наизусть не то Корнеля, не то Расина (…). Сперва чиновники думали, что она хитрит и притворяется, но когда она принялась читать им французские переводы Пушкина и своих собственных стихотворений, они усомнились в ее психических способностях и явившимся на помощь матерым специалистам по эмигрантским делам рекомендовали ее: «Эта полоумная русская» (cette folle Russe)».

Так рассказывает об этом М. Слоним со слов самой Цветаевой. (М.Слоним. О Марине Цветаевой).

Марка Слонима, многолетнего друга Цветаевой, масона, редактора левой газеты «Воля России», посредственного литератора и агента НКВД, молодые русские писатели-эмигранты поколения Яновского и Поплавского считали глупым и самодовольным. «Кирилловны» именуют его «проницательным критиком», поскольку о Цветаевой он впоследствии вспоминал с восхищением, даже после того, как узнал, что она за его спиной высказывалась о нем нелестно.

Что ж, кастрюлю при желании тоже можно назвать «проницательной», если проделать в ней дырку. Впрочем, раз в жизни он действительно проявил проницательность, отказавшись от близких отношений с Цветаевой, хотя она, с присущим ей напором, вела на него атаку. Она долго не могла ему этого простить. Не столько потому, что он ей сильно нравился, сколько оттого, что она вообще никому ничего не прощала, тем более – отказов.

Живя во Франции и ежедневно наблюдая галантность французов, которые и в крематорий-то пропустят даму вперед себя, Слоним бездумно поверил, что немолодую испуганную женщину следователи в ее присутствии назвали «cette folle Russe». (Ибо если они ее так характеризовали заглазно, то откуда об этом узнала Цветаева?). Но французские следователи даже Слонима не назвали бы в лицо неумным, хотя основания для подобного поступка, надо признать, имелись.

Протоколы допроса Цветаевой сохранились и опубликованы. Они со всей очевидностью свидетельствуют, что весь эпизод был ею выдуман от начала и до конца. На самом деле, допрос ее длился чуть больше часа, был сухим, формальным и вежливым. К Цветаевой не придирались и отпустили с миром на все четыре стороны.

Но ей очень хотелось перехитрить полицейских, обмануть их, причем обмануть артистически. Вероятно, прямо из полиции она отправилась на встречу с агентами НКВД, с которыми после бегства мужа находилась в постоянном контакте, брала у них деньги и докладывала о своих встречах. Приведенный выше рассказ она, возможно, сочинила прямо по дороге.

В целом, судить о проницательности «кирилловен», к числу которых я отношу и Слонима, можно хотя бы по тому упорству, с которым они отстаивают неведение Цветаевой относительно шпионской активности ее мужа. В самом деле, откуда Цветаевой было знать то, о чем открыто говорила вся эмиграция? Ведь она не замечала советских пропагандистских брошюр и газет, которыми была завалена квартира, не слышала восторженных отзывов мужа и дочери об СССР, не знала, что они работают в «Союзе возвращения», финансируемом Советским полпредством, не вела с ними споров, не жаловалась в письмах на просоветские убеждения Эфрона и не провожала Алю в Москву.

Портреты Дзержинского и Сталина она помещала в издаваемых ею с мужем журналах лишь потому, что те были красивыми мужчинами. Просьбу о советском паспорте задолго до разоблачения Эфрона она подала, поскольку ей давно хотелось съездить в Москву и полюбоваться на Кремль. А деньги от чекистов брала в счет ее будущих гонораров в СССР.

* * *

После возвращения из командировки в Италию Иван Владимирович был зачислен доцентом Киевского университета, но тут открылась вакансия преподавателя латыни в Московском университете, его пригласили туда и он, не раздумывая, согласился. Никакого сравнения с Москвой Киев не выдерживал.

Москва Ивану Владимировичу полюбилась. Корней он здесь не имел, но в ее исконно русский православный интерьер с золотыми куполами церквей, изобильными шумными рынками и грязными кривыми улочками его круглая, простодушно-плутовская физиономия вписывалась гораздо естественнее, чем в строгий, державный европейский Петербург. Ивану Владимировичу исполнилось 33 года, – возраст честолюбивых замыслов, которые окружающие не умели в нем распознать за невыразительной внешностью, наметившимся брюшком и скучным разговором.

Преуспеть в большом городе мечтают все честолюбивые провинциалы. Иные грезят карьерой, другие жаждут совершить выдающееся научное открытие, третьи надеются создать шедевр искусства. Но Иван Владимирович знал свои возможности и на великое не дерзал. В полном соответствии со своей натурой, он выбрал путь практичный и безопасный. Свои дела он намеревался устроить с помощью выгодной женитьбы. Так и поступают обычно иванушки-дурачки в сказках; в отличие от своих умных старших братьев, они женятся не на ком придется, а исключительно на царевнах.

Царевну звали Варвара Дмитриевна Иловайская. Она была младше Ивана Владимировича одиннадцатью годами, красива, артистична, с веселым обаятельным характером и большим приданым. Жила она в Италии, в Милане, где училась оперному пению и мечтала выступать на сцене «Ла Скала». История умалчивает о том, где именно заприметил ее мешковатый Иван Владимирович. Возможно, он полюбил ее заочно, подобно Калафу из «Принцессы Турандот»: увидел где-то ее портрет, навел справки об ее отце и его состоянии и понял, что это именно то, что ему нужно.

У Варвары Дмитриевны при множестве ее достоинств имелся, однако, один существенный недостаток: Ивана Владимировича она совсем не любила. Замуж за него она не хотела, и его попытку при встрече перевести увлекательный разговор о неправильных латинских глаголах, как бы ненароком, в матримониальное русло, решительно пресекла. Она была влюблена в другого, как поговаривали, в итальянца, оперного певца, к тому же, женатого.

Человека благородного, великодушного и гордого перспектива женитьбы на девушке, влюбленной в другого, несомненно, смутила бы. Но ни одним из этих качеств Иван Владимирович, по счастью для себя, не обладал.

Не оставляя своих ухаживаний, он, однако, основные усилия направил в иное русло: на то, чтобы понравиться ее отцу, знаменитому историку Иловайскому.

* * *

Дмитрий Иванович Иловайский являлся замечательной фигурой своего времени, на которой следует остановиться подробнее, хотя бы ввиду той исключительной роли, которую он сыграл в творчестве Цветаевой. Будучи старше Ивана Владимировича на десять лет, он тоже был самого скромного происхождения, правда, не из поповичей, а из бедных мещан. Как и Цветаев, он «на казенный кошт» закончил историко-филологический факультет Московского университета, и тоже с отличием.

Выдающимся умом он не обладал, но был талантлив, упорен, правилен до праведности; консервативен, тверд и прямолинеен. В его суждениях и повадках было что-то военное, раз и навсегда усвоенное и уже незыблемое. Дружить с такими людьми трудно, спорить невозможно.

Он был исключительно красив древнерусской княжеской красотой. Вот как описывает его внешность ненавидевшая его Цветаева: «Это был красавец-старик. Хорошего роста, широкоплечий, в девяносто лет прямей ствола, прямоносый, с косым пробором и кудрями Тургенева и его же прекрасным лбом, из-под которого (смотрели) ледяные большие проницательные глаза». («Дом у Старого Пимена»).

Цветаева, страдая сильной близорукостью, упорно не носила очки, иначе она разглядела бы, что чудесные кудри Иловайского являлись париком. Возможно, в посвященном ему очерке «Дом у Старого Пимена» это послужило бы ей достаточным поводом для насмешек и избавило от необходимости изображать его страшным Кащеем Бессмертным и придумывать ему чудовищные пороки, которыми он не обладал.

Своей любовью к истории Иловайский еще во время учебы в университете обратил на себя внимания С. Соловьева; а своим нескрываемым православным монархизмом – графа А.С.Уварова. Отец последнего получил графский титул, служа министром просвещения у Николая I. Он печально прославился своей враждой с Пушкиным и формулой государственного триединства: «Православие-самодержавие-народность», ставшей впоследствии догмой российской имперской идеологии. Для Иловайского эта триада была столь же свята, как символ веры.

Магистерская диссертация Иловайского, тему которой ему предложил Соловьев, была удостоена Уваровской премии. Позже Уваров-младший, имевший влияние при дворе, покровительствовал молодому историку.

Иловайскому предлагали кафедру в Киевском университете (куда Ивана Владимировича брали лишь доцентом), но он, к всеобщему удивлению, отказался, – поступок и впрямь весьма необычный для начинающего ученого. Иван Владимирович, скажем, никогда ни от чего не отказывался, брал, что давали, а чего не давали, просил. Отец сызмальства внушил ему церковную мудрость, что «каждый дар есть благо».

Но Иловайский, человек целеустремленный и убежденный, не искавший легких путей, целиком посвятил себя научным изысканиям и через тридцать лет выпустил пятитомную «Историю России», имевшую большой успех у широкого читателя. Слог его был прост, энергичен и выразителен, – косноязычием Цветаева он не страдал.

Однако подлинную славу принесли ему гимназические учебники. Написанные живо, лаконично и образно, они отражали официальную версию российской истории и были рекомендованы Министерством просвещения для учебных заведений. По ним несколько десятилетий подряд вплоть до 1917 года учились все гимназисты Российской империи, включая дочерей императора и сестер Цветаевых.

Учебники Иловайского переиздавались около 150 раз; историк, по завистливым подсчетам коллег, получил за них более полумиллиона рублей.

В Москве Иловайский был почти такой же достопримечательностью, как царь-пушка; двор и великие князья относились к нему с уважением, московские патриоты его почитали. Он являлся председателем Славянского общества имени Ивана Аксакова и несколько раз избирался гласным (депутатом) Московской городской думы.

Когда министр просвещение подал на имя государя прошение о присвоении Иловайскому, никогда не занимавшему никакой официальной должности, чина действительного статского советника (равного в табели о рангах генеральскому), «за заслуги в деле образования», Александр III наложил резолюцию: «С большим удовольствием».

* * *

Взгляды Иловайского на русскую историю и русское общество для того просвещенного времени были несколько заскорузлыми, чтобы не сказать, одиозными. Убежденный русский националист, он упрямо не признавал норманнского происхождения древнерусских князей и доказывал, что гунны были по крови славянами. Как, к слову сказать, и быстроногий Ахиллес из гомеровского эпоса, – иначе нипочем не совершить бы ему столько подвигов в Троянской войне.

Никакие варяги нами отродясь не правили, и мы их не призывали, – зачем они нам нужны? Наоборот, это они нас призывали, а мы не пошли, потому что были заняты «примучиванием» других племен, для их, конечно же, пользы. (Это выразительное древнерусское словцо – «примучивать» – очень любил его учитель Соловьев; оно характерно для наших экспансионистских устремлений). Имена наших первых славных князей – Игорь и Олег – вовсе не скандинавские, а самые что ни на есть наши, славянские, можно сказать, русские. Это является веским доказательством того, что вся норманнская теория – чушь. А выдумали ее немцы, которых заслуженно бил наш великий Ломоносов.

И кстати, прав был покойный А.С. Хомяков, относя упоминание в «Слове о полку Игореве» о «земле Трояне» к временам римского императора Трояна, потому что мы уже тогда имели свою великую самобытную культуру. Ибо произошли мы сами от себя и несем в себе свет другим народам. Мы, русские, с нами Бог!

Подобно Достоевскому, Иловайский поляков и евреев недолюбливал, полагая, что именно они, ненавистники России, и сеяли смуту в рядах русской молодежи, заражая ее революционными идеями. Первых он, правда, избегал называть «полячишками», как это делал Достоевский, а вот евреев «жидами» именовал часто. От этого слова мать Цветаевой бледнела, а Цветаева впадала в ярость. «Там где говорят: еврей, подразумевают: жид – мне собрату Генриха Гейне – не место, – писала она Иваску 4 апреля 1933 г. – Больше скажу: то место меня – я на него еще и не встану – само не вместит: то место меня чует как пороховой склад – спичку!».

В последней трети XIX века слово «жид» еще не приобрело того оскорбительного значения, которое получило позже, но звучало достаточно пренебрежительно. Тем не менее, оно было в ходу, его частенько употреблял Чехов, чуждый всякого антисемитизма, едва не женившийся на еврейке, и даже Пастернак в письмах к первой жене, как он, еврейке.

По мнению Иловайского, поляков и евреев следовало ассимилировать и обращать в православие, пусть не насильственно, но настойчиво.

* * *

Научные теории Иловайского высмеивал Ключевский; Платонов называл его «тщеславным дилетантом». Резче всех высказывался о нем знаток древнерусской старины Иван Забелин (к слову, тоже из поповичей): «Мыльный пузырь, взмыленный рекламой приятелей… ловкий компилятор, никогда не работавший по первоисточникам». (Каган, с.44, 45).

Либеральная пресса, находившаяся в руках евреев, Иловайского ненавидела. «Биржевые ведомости», ругали его «дурным пономарем», «юродствующим скоморохом» и «отупевшим от ничегонеделанья панславистом». Что было не вполне справедливо, ибо если Иловайский и являлся «пономарем, скоморохом и отупевшим панславистом», то чрезвычайно деятельным.

Достоевский, возмущенный травлей Иловайского «прогрессивной общественностью», вступался за него в «Дневнике писателя». (Статья «Не бойкие, а злые перья», за 1877 г.). Но самого Иловайского издевки и брань оппонентов трогали мало. В своих убеждениях он оставался неколебим, как скала. На собственные деньги он издавал газету «Кремль», которая даже для правительства оказывалась подчас слишком правой. Пару раз ее приостанавливали, потом, впрочем, вновь разрешали.

Цветаева уверяла, что Иловайский был единственным издателем «Кремля», единственным автором и единственным читателем. Сильно преувеличивая, в этом случае, она все же была ближе к правде, чем обычно, хотя во время русско-японской войны, в разгар патриотических настроений тираж газеты поднимался.

Глубоко религиозный, Иловайский являл в быту образец редкого аскетизма: был умерен в еде, как афонский монах, много работал, избегал роскоши и изнеженности, даже зимой спал с открытой форточкой, передвигался преимущественно пешком. Человеком он был довольно закрытым; светские знакомства поддерживал, но близких друзей не имел. Подобраться к этому одинокому Святогору было задачей совсем не простой.

* * *

Ивану Владимировичу помог случай. В тот самый 1877-й год, когда он перебрался в Москву, Иловайского постигло горе: от туберкулеза умерла его жена. Чуть раньше та же болезнь, лечить которую в XIX веке еще не научились, унесла двух его малолетних детей. В живых осталась только дочь, Варвара, названная в честь матери.

Утрату Иловайский перенес мужественно, не показывая своего горя окружающим. Он продолжал много работать, деля свое время между научными изысканиями и общественной деятельностью, но все же он был потрясен. Подобно простым смертным, он нуждался в сочувствии и утешении. Ивану Владимировичу представился шанс, и он его не упустил. Здесь впервые в полной мере раскрылся его выдающийся талант – входить в доверие к людям. Этот дар сослужил ему незаменимую службу, когда он увлекся идеей создания музея и принялся за поиск спонсоров.

Уже в скором времени Иловайский считал Ивана Владимировича своим единомышленником и сподвижником. Не стану утверждать, что Иван Владимирович в его обществе тоже истово крестился на церковные купола, горячо рассуждал о грядущем величии России и повторял, что без православия и самодержавия она пропадет, и евреи ее погубят. Но что-то в этом роде ему, без сомнения, приходилось проделывать, дабы завоевать доверие столь настороженно относившегося к окружающим человека.

Это любопытный эпизод его биографии, ибо если убеждения у Ивана Владимировича и имелись, то вряд ли бы он сумел их ясно выразить. Потомственный попович, проучившийся целых двенадцать лет в духовных заведениях, он не был особенно религиозен. Пока православие оставалось непременным условием государственной карьеры, он посещал по воскресеньям университетскую церковь, однако жену, как и дочерей, когда они подросли, к этому не принуждал. После царского манифеста 1905 года, дававшего свободу вероисповедания, он к религии остыл и умер без причастия.

Ярым монархистом он тоже не являлся; царскую фамилию он чтил в основном за то, что она помогла ему исполнить заветную мечту и воздвигнуть Музей. Судя по его дневнику, его взгляды на политику были, скорее, либеральными, как и у подавляющего большинства московской профессуры. Цветаева имела все основания заверять Берию в том, что лояльность к любой власти была отличительной чертой ее семьи.

Национальный вопрос Ивана Владимировича не волновал вовсе. Деньги он брал у всех: и у русских, и у евреев, и у татар. Тут ему, по русской поговорке, был что ни поп, то батька. Иное дело, что русскую патриотическую карту он умел разыграть с той же ловкостью, с которой впоследствии его дочь разыгрывала еврейскую, обиженную.

* * *

И все же, достаточно ли было одного только демонстративного славянофильства и православно-монархического рвения, чтобы Иловайский принял решение отдать свою дочь за нелюбимого ею человека? Понятно, что его возмущало ее увлечение женатым иностранцем, но для того чтобы положить конец этому злосчастному роману, достаточно было просто вызвать ее в Россию и дать ей возможность подыскать в Москве подходящую партию, благо, поклонников у нее хватало. И главное – почему Варвара Дмитриевна, дотоле Цветаева отвергавшая, вдруг согласилась стать его женой?

Может быть, итальянский роман зашел слишком далеко, и у нее были основания опасаться, что у человека менее покладистого, чем Иван Владимирович, в браке могут возникнуть известные претензии? Ни подтвердить, ни опровергнуть это нескромное предположение невозможно, но, похоже, что, несмотря на чувства, питаемые к молодой жене Иваном Владимировичем, их семейные отношения сложились не сразу. Понадобилось целых три года, прежде чем появился на свет их первенец – дочь Валерия, и еще семь, чтобы родился сын Андрей.

Во втором браке все развивалось быстрее и проще: Марина родилась через год после свадьбы, Анастасия – через три. И это притом, что супружество было без любви; обоими двигал чистый расчет.

* * *

В приданое младший друг и единомышленник получил большой дом в центре Москвы, в Трехпрудном переулке, который горячо любили две его младшие дочери от второго брака: Марина и Анастасия. Они описывали его в стихах и прозе, восторженно и бессвязно, так что невозможно понять ни его размеров, ни расположения комнат. Сухой отчет, сделанный их старшей единокровной сестрой Валерией, дает о нем лучшее представление.

«В доме одиннадцать комнат, за домом зеленый двор в тополях, флигель в семь комнат, каретный сарай, два погреба, сарай со стойлами, отдельная – через двор – кухня и просторная при ней комната, раньше называвшаяся „прачечной". На дворе… под деревьями был крытый колодец с деревянным насосом. От ворот, через весь двор к дому и кухне шли дощатые мостки». (В. Цветаева. Записки. pdf, с.5).

Флигель во дворе сдавали какой-то семье, державшей корову и кур, что приносило небольшой, но постоянный доход, плюс натуральный продукт.

Глава шестая. Еще не царевич, но уже не Иванушка

Теперь Ивану Владимировичу не нужно было ютиться по чужим съемным углам. Он сделался солидным домовладельцем, обладателем просторного кабинета «с большим, тяжелым письменным столом, большим диваном и книжными полками по стенам». Располагался он рядом с «лучшими комнатами: (…) высокой белой залой с пятью большими окнами; рядом с ней, вся в темно-красном большая гостиная». (В.Цветаева. Записки, с.4). Мебель тоже досталась ему от тестя, вместе с домом. Несмотря на скромное жалованье, Иван Владимирович вошел теперь в круг «состоятельной московской интеллигенции» (В.Цветаева. Записки, с.11).

К этому дому, расположенному в самом центре Москвы, неподалеку от Тверской и Страстного бульвара, Иван Владимирович сильно привязался. В нем он прожил десять счастливых лет с первой женой. Сюда же он привел и вторую, с которой тоже жил неплохо, – лучше, чем она с ним.

Снять для новой семьи другое жилье он даже не помышлял: это означало входить в дополнительные траты, а Иван Владимирович был редкостно скуп. Правда, с появлением второй супруги мебель в доме обновилась, но заслуги Ивана Владимировича в этом не было, ее купил новый тесть в качестве свадебного подарка.

Позже, когда Иван Владимирович сделался директором Румянцевской библиотеки, ему была предложена служебная квартира, но он от нее отказался.

Цветаева в своих воспоминаниях об отце пыталась превратить этот поступок в доказательство его благородства и бескорыстия.

«Года за два до открытия музея отцу предложили переехать на казенную директорскую квартиру, только что отстроенную. «Подумайте, Иван Владимирович, – соблазняла наша старая экономка Олимпиевна, – просторная, покойная, все комнаты в ряд, кухня тут же – и через двор носить не нужно, электричество – и ламп наливать не нужно, и ванна – и в баню ходить не нужно – всё под рукой… А этот – сдать…» – «Сдать, сдать! – с неожиданным раздражением отозвался отец. – Я всю жизнь провел на высокой ноте! – И, уже самому себе, отъединенно: – В этом доме родились все мои дети… Сам тополя сажал… – И совсем уже тихо, почти неслышно, а для экономки и вовсе непонятно: – Я на это дело положил четырнадцать лет жизни… Зачем мне электричество?! А квартиру отдать семейным служащим, как раз четыре квартирки выйдут, отличные… Две комнаты и по кухонке…» – Так и было сделано.» (М.Цветаева. Лавровый венок).

Увы, нет, нет и нет: и бескорыстным Иван Владимирович не был, и на высокой ноте не жил, и дом сдавать не мог, не имел права. Анастасия, проявлявшая в зрелые годы больше трезвости, чем ее сестра, уточняла: «Дом, обожаемый именно нами – Мусей и мной (Лера и Андрюша относились к нему прозаически), был не наш. Мы росли в чужом доме. Наследниками его были Лера и Андрюша». (А.Цветаева. Воспоминания, с. 104).

Более того. К моменту получения Иваном Владимировичем служебной квартиры дети от первого брака уже достигли совершеннолетия и могли распоряжаться домом по своему усмотрению. И по закону, и по совести Валерия и Андрей имели полное право попросить родителя вместе с его новым семейством, в котором оба чувствовали себя чужими и нелюбимыми, перебраться в служебную квартиру. Благодаря небольшому материнскому наследству и поддержке Иловайского, финансово они ни от отца, ни от мачехи не зависели, но лишние деньги от сдачи дома им бы не помешали.

Но идея с арендой, так занимавшая Цветаеву, им даже не пришла в голову. Иван Владимирович, его склонная к истерии, всем недовольная вторая жена, а также две их дочери, не испытывавшие родственных чувств к сводной сестре и брату, продолжали хозяйничать в доме. А законные наследники вынуждены были покинуть родное гнездо: Валерия раньше, Андрей – позже.

* * *

В том самом году, когда Иван Владимирович женился на Варваре Дмитриевне, Иловайский и сам вступил во второй брак, – еще одно проявление их единомыслия. Его жена была красивой девушкой из скромной семьи, двадцатью годами его моложе. Чета Иловайских сделалась самой близкой родней для семьи Цветаевых. (В. Цветаева. Записки, с.9).

Журфиксы (приемы) у Иловайских устраивались по воскресеньям, и Цветаевы были на них обязательными гостями. Варвара Дмитриевна тоже завела журфиксы по пятницам, ей нравились большие шумные компании. Иван Владимирович видел в них пустую трату денег, но жене не прекословил.

Хотя мужа она не любила, но супружеской верности не нарушала и делала все от нее зависящее, чтобы Иван Владимирович чувствовал себя рядом с ней счастливым. Таким он себя и чувствовал.

Будучи по своей натуре женщиной живой и веселой, она и хозяйство вела легко, не обременяя мужа бытовыми проблемами: сама разбиралась с горничными и гувернантками, принимала гостей, устраивала музыкальные вечера, сама пела и музицировала. Вместе они часто выезжали в театры. Иван Владимирович, лишенный музыкального слуха, был равнодушен и к опере, и к драме, но отвертеться не пытался.

Профессором он был старательным, благонамеренным и трусоватым; от политики держался подальше и в острых дискуссиях участия не принимал. Когда в 1894 году в Московском университете вспыхнули студенческие волнения и к активным участникам беспорядков были применены суровые меры, вплоть до арестов и высылки из столицы, 42 именитых московских профессора написали петицию к московскому генерал-губернатору, великому князю Сергею Александровичу, прося остановить репрессии. Иван Владимирович свою подпись благоразумно не поставил, хотя коллеги его и уговаривали.

Но в своем дневнике, втайне, он позволял себе высказываться и на политические темы. В частности, он резко критиковал своего коллегу, знаменитого профессора Н. Н. Бугаева:

«Много лет красящий себе и голову, и бороду, молодящийся до смешного, этот отличный математик и человек с философским мышлением, несет в обществе такие речи по вопросам житейской практики, что становится стыдно за профессорское звание, которое он носит. Жалкий провинциальный полицмейстер, выслужившийся из нижних канцелярских чинов, не говорит таких бесцеремонно реакционных речей, какие несет докторальным тоном этот стыда не знающий профессор». (Каган, с. 66).

Напомню, что крашеный бесстыдный пресмыкающийся Бугаев был отцом известного символиста Андрея Белого, кумира юной Цветаевой, героя ее очерка «Пленный дух». Белый, по верному замечанию Ахматовой, оказал огромное влияние на Цветаеву, – и на ее звукоподражательную поэзию, и на ее бессвязную прозу.

Вдохновенный пророк столичных литературных салонов, часто шокировавший аудиторию революционными лозунгами, Белый сам презирал отца за конформизм и карикатурно изобразил его в «Петербурге». Однако путь свой он закончил таким же низкопоклонством перед режимом, только не царским, а большевистcким.

* * *

Жизнерадостная Варвара Дмитриевна не любила латинскую грамматику; она любила искусство. Иван Владимирович, будучи по характеру подкаблучником, под ее влиянием тоже быстро остыл к сухим лингвистическим штудиям. Он начал понемногу проникаться любовью к прекрасному, – в той мере, в которой это было ему доступно. По поводу столь важной перемены в мироощущении он выражался со свойственной ему топорностью: «перешел от древней литературы к античной вещи».

Тут ему вновь повезло: в 1889 году весьма кстати умер профессор, возглавлявший в Московском университете кафедру истории и теории искусств. Иван Владимирович, уже защитивший докторскую диссертацию, немедленно пожелал занять его место и подал соответствующее прошение в ректорат. Тема его диссертации – одно из древних наречий латинского языка – к искусствам никакого отношения не имела, но других претендентов не было, и ему не отказали.

В искусстве Иван Владимирович разбирался, мягко говоря, совсем неважно. Художественная литература ему вообще-то нравилась, но времени на чтение ее у него не оставалось. Из музыкальных произведений он знал «Боже, царя храни» да один мотивчик из «Аиды», любимый когда-то Варварой Дмитриевной. И то и другое он пел на редкость фальшиво, о чем пишут обе его младшие дочери.

О его вкусах в живописи красноречиво свидетельствует выбор картин. В столовой на самом видном месте висела большая репродукция «Явления Христа народу» Иванова. Это полотно, которое религиозный художник создавал в течение долгих лет, и которое в русских православно-интеллигентских кругах почитается наряду с иконами, наверное, заменяло Ивану Владимировичу голландский натюрморт с окороком и битой птицей. Должно быть, он любовался им, отрезая себе за обедом Великим постом большой ломоть ветчины. Посты в доме не соблюдались, а ветчину Иван Владимирович очень уважал. Свое пристрастие к ней он передал Марине, которая с раннего детства воровала ее из материнского буфета и объедалась без всякой меры.

В зале красовалась другая картина: «Убийство Цезаря на Капитолии». «Татары в белых балахонах, в каменном доме без окон, между белых столбов убивающие главного татарина», – как остроумно характеризовала эту картину Цветаева. («Мой Пушкин»). Чьей кисти принадлежал оригинал, Цветаева не знала и никогда не интересовалась. Вместе с любовью к ветчине она унаследовала от отца безразличие к живописи.

Должно быть, автором являлся Жан-Леон Жером, – второстепенный французский художник-академист. В доме было много и других работ, по-своему замечательных, но Цветаева запомнила лишь еще одну, о которой скажем ниже.

Впрочем, возможно, упомянутые картины выбирал не Иван Владимирович, а какая-нибудь из его жен, а то и вовсе его покойная теща, мать Варвары Дмитриевны, с которой Иловайский жил в доме, прежде чем уступить его зятю. Однако мы точно знаем, какие именно произведения искусства заказывал Иван Владимирович лично. Их два: это портреты его жен, причем оба посмертные.

Портрет Варвары Дмитриевны появился вскоре после ее смерти. Трудно сказать, был ли это со стороны Ивана Владимировича душевный порыв, искреннее желание увековечить память покойной супруги или же он заказал его в угоду ее отцу, с которым продолжал поддерживать почтительные отношения. Но его вторую жену этот портрет доводил до сухих рыданий, так что она потребовала убрать его с глаз подальше. И Иван Владимирович подчинился.

Когда скончалась и она, Иван Владимирович заказал и ее потрет, – так сказать, в пандан. На сей раз он пожелал, чтобы художник запечатлел покойную жену в гробу. Эту картину он тоже повесил на видном месте. Анастасия вспоминает:

«Увеличенный, в такой же раме, каким был гроб, – светлый металл и белые костяные украшения, – он висел над турецким серым диваном в папином кабинете, и мы боялись его – до конца нашей жизни в доме – до наших замужеств. Мама на нем была крайне худа, в профиль, нос казался слишком длинным, и отсутствие взгляда, закрытые веки, отсутствие знакомых темных прядей волос высоко над лбом, замененных церковным венчиком, белизной у лица и цветами, – делало лицо совершенно чужим – страшным. Портрет был – не мама. (…) Он испортил нам все наше отрочество и юность в любимом доме.» (А.Цветаева. Воспоминания, сс.337–338)

* * *

В чем Иван Владимирович действительно знал толк, так это в античной архитектуре, вернее, в ее деталях, – дальше этого его воображение не шло. Он мог долго и с удовольствием объяснять студентам разницу между ионической и дорической антикапителью; но вопрос, кого он предпочитает: Мирона или Праксителя, – заставил бы его надолго задуматься.

Его взгляды на искусство мало чем отличались от той примитивной семинаристской белиберды, которую излагал Чернышевский в своей магистерской диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности». Самостоятельного и самоценного значения за искусством Иван Владимирович не признавал. По его мнению, искусство было важно, в первую очередь, как подсобный материал, иллюстрация к мировой истории: оно показывает, как жили люди в различные эпохи в разных странах.

С этой точки зрения, художественное различие между Давидом Микеланджело и медным тазом из дома Лоренцо Медичи, вероятно, имеется, но для науки, изучаемой Иваном Владимировичем, оно не важно; оба предмета равнозначны. Ибо один дает представление о быте эпохи кватроченто, а другой об ее эстетике.

* * *

То, что Музей Изящных Искусств был основан человеком, ничего в этих искусствах не смыслящим, следует отнести к числу великих русских парадоксов. Так или иначе, но своим полным равнодушием к искусству Цветаева обязана отцу. По собственному признанию, ни живопись, ни архитектура, ни скульптура ее совершенно не волновали.

А ведь ее мать, старшая сестра и дочь немного рисовали; в юности Цветаева бредила Марией Башкирцевой, рано умершей художницей; в России она имела бурный роман с художником Вышеславцевым; во Франции дружила с художницей Натальей Гончаровой и даже написала о ней эссе. Писать о художнице, совершенно не интересуясь ее творчеством, могла только Цветаева.

Обладая хорошим музыкальным слухом, она не любила и музыку. По настоянию матери она несколько лет училась играть на рояле, но ноты занимали ее лишь как материал для фонетической эквилибристики.

«… До – ре (Дорэ), а ре – ми – Реми, мальчик Реми из «Sans Famille», счастливый мальчик, которого злой муж кормилицы (estopié , с точно спиленной ногой: pied) калека Père Barberin сразу превращает в несчастного, сначала не дав блинам стать блинами, а на другой день продав самого Реми бродячему музыканту Виталису, ему и его трем собакам: Капи, Зербино и Дольче, единственной его обезьяне – Жоли Кер, ужасной пьянице, потом умирающей у Реми за пазухой от чахотки. Это ре-ми. Взятые же отдельно: до – явно белое, пустое, до всего, ре – голубое, ми – желтое (может быть – midi?), фа – коричневое (может быть, фаевое выходное платье матери, а ре – голубое – река?) – и так далее, и все эти «далее» – есть, я только не хочу загромождать читателя, у которого свои цвета и свои на них резоны». («Мать и музыка»).

Я не стал переводить с французского игру слов и снабжать отрывок комментариями, дабы, по неуклюжему выражению Цветаевой, «не загромождать читателя» и не мешать ему насладиться этим мелодическим этюдом. Из всех возможных композиторов в автобиографической прозе она упоминает, кажется, лишь Ганона – автора технических упражнений.

В Праге, одной из музыкальных столиц Европы, она за три года не посетила ни одного концерта, о чем безмятежно писала Тесковой. За четырнадцать лет своего пребывания в Париже она, похоже, ни разу не заглянула в Лувр или в Музей Д,Орсе; не бывала ни в опере, ни в театрах.

Даже Ленин, относившийся к художественной культуре с бесчувствием неандертальца, живя в Париже, пару раз послушал оперетту и побывал в музее. Правда, то был музей парижских коммунаров, но все же какой-никакой очаг культуры. Цветаева бегала только в кино.

Набоков презрительно упоминал о том, что Ленин рыдал на «Травиате», – для него это было невообразимой пошлостью. Цветаева заливалась слезами на голливудских мелодрамах.

* * *

Представление об отношении Цветаевой к искусству дает коротенькая новелла «Шарлоттенбург». В ней она рассказывает, как однажды отец возил их с сестрой в Шарлоттенбург, где располагалась мастерская по изготовлению гипсовых слепков с подлинников античной скульптуры и архитектуры.

Иван Владимирович в ту пору уже был целиком погружен в хлопоты по созданию музея, активно отбирал для него экспонаты и часто ездил в Германию. Мастерская была одной из крупнейших в Европе, имела заслуженную репутацию, о чем Цветаева не знала, поскольку ни до архитектуры, ни до отцовского музея, ни до него самого ей в ту пору не было никакого дела.

Рассказик начинается с обычного для Цветаевой перевирания дат и уменьшения собственного возраста: «Мне скоро шестнадцать. Асе – четырнадцать. Три года тому назад умерла наша мать». Если их мать умерла три года назад, значит, Цветаевой вот-вот исполнится 17, а Асе – 15.

Далее следует тоже обычное для нее описание нечеловеческих страданий, которые Цветаева переносит со свойственным ей одной нечеловеческим мужеством. «Водопады, потоки, обвалы солнца. Устрашающая девическая мода тех лет: длинные юбки, длинные рукава, тиски обшлагов и пройм, капканы воротников. Не платья – тюрьмы! Черные чулки, черные башмаки. Ноги черные!

– Папа, долго еще!

Шагаем уже добрых полчаса, а час ходьбы с отцом стоит целого дня с иным скороходом».

Вы, наверное, уже решили, что Шарлоттенбург находится в пустыне Сахара и бедные девушки пробираются туда в своих платьях-тюрьмах по песчаным барханам?

«Дворе́ц Шарло́ттенбург (нем. Schloss Charlottenburg) – дворец-музей, крупнейший и самый значительный дворцовый комплекс бранденбургских курфюрстов, прусских королей и германских императоров в Берлине. Один из наиболее изысканных примеров архитектуры барокко в Германии. Его купол считается одним из символов немецкой столицы. Весь дворцово-парковый ансамбль является историко-культурным памятником, находящимся под защитой государства. (…) Дворец находится среди 100 самых красивых замков и крепостей мира. Входит в десятку наиболее популярных музеев Берлина по числу посетителей». («Википедия»).

То есть две интеллигентные юные москвички из профессорской семьи солнечным утром прогуливаются в сопровождении папаши по одному из красивейших в мире дворцово-парковых комплексов. Причем впервые в жизни. Их впечатления? Какая мука! Какие испытания!

Но ведь и какой стоицизм!

«Но не может же так длиться вечно! Надо что-то придумать. И – придумываю. Все это – только сон. Я сплю. Потому что такой жары – до седьмого пота, такого раскаленного света, словом, такого ужаса просто не может быть. И поскольку любому, даже самому долгому сновидению срок – три минуты, не более, значит, я не успела устать. Даже во сне».

Цветаева не замечает открывающихся перед ней красот, привлекающих миллионы туристов со всего мира. Получасовую прогулку она воспринимает сплошным кошмаром. Рассказик написан в 1936 году, то есть этот кошмар она помнит двадцать с лишним лет!

Даже не знаю, с чем сравнить выпавшие на ее долю мучения. С экспедицией Амундсена к Южному полюсу? Со знаменитым эпизодом из «Жития протопопа Аввакума», когда его, с женой и едва живыми детьми, измученных и оголодавших, солдаты гонят пешком по бескрайним заснеженным степям, из ссылку – в ссылку. Обессиленная протопопица падает в снег и не может встать. Спотыкаясь через нее, падает и полуживой солдат-конвоир; оба беспомощно барахтаются в снегу. Железный Аввакум помогает обоим подняться.

Истерзанная жена спрашивает его с затаенной болью: «Долго ли муки сея, протопоп, будет?». И он отвечает твердо: «Марковна, до самыя смерти!». Она же, вздохня, отвещала: «Добро, Петрович, ино еще побредем».

Как вы уже догадались, вопрос о том, долго ли еще мучиться, в цветаевской новелле задает вечнохнычущая Ася. Цветаева страдает молча, как Аввакум.

* * *

Но вот Великая Страдалица и сопровождающие ее лица (отец и сестра) добрались до мастерской.

«– Вы у меня молодцы, шли – не ныли, – говорит отец, вытирая лоб, – в награду дарю каждой по слепку, пока мы тут побеседуем с господином директором».

Рыхлый и полный Иван Владимирович слегка взмок, – ему следовало бы воздержаться от пива за завтраком. Но пиво они очень любили все трое: и профессор изящных искусств, и обе его одухотворенные дочери. Великий русский поэт и великий русский философ, будучи еще подростками, порой напивались пивом в Германии под завязку.

В возрасте 13 и 11 лет они любили в свободный от уроков день, «гуляя по благоустроенным сосновым дорогам Шварцвальда, зайти в придорожную пивнушку и пить наперебой, кто счетом больше проглотит кружек пива, и идти на дорогу с палкой в руках, изображая подвыпивших буржуа.» (В.Цветаева. Из «Записок». Цит. по: Марина Цветаева в воспоминания современников: Рождение поэта. – М., Аграф, 2002, с.17).

* * *

Напомню, кстати, что Иван Владимирович отличался выдающейся скупостью. Ему было легче обмануть таможенника, чем заплатить 10 франков. Чтобы не тратиться на новое пальто пятнадцатилетней Асе, посещавшей каток, где собиралась вся московская молодежь, он отдал ей свое старое, облезлое. Легко представить, как выглядела в нем худенькая хрупкая Ася!

Другим примером его удивительной скаредности может служить история со скрипкой, которую его старшая дочь Валерия умоляла купить ей в детстве. Музыкально одаренная, Валерия давно мечтала о скрипке. И вот, на новогодней благотворительной ярмарке, устроенной после детского маскарада, она видит предмет своих тайных вожделений: большую детскую скрипку.

Девочке пять лет. «Ах, как я ее хочу… А у отца ни денег, ни кошелька, не помнит даже, куда засунул. Скрипке не бывать…». Слезы, мольбы. «От палатки насилу отвели, трудно расстаться. И что же: вечером, уже приехав домой, видим у отца кошелек-то тут как тут, в одном из карманов…». (В.Цветаева. Из «Записок», с. 14–15).

Сколько стоила не новая детская скрипка на благотворительной ярмарке? Рубль? Чуть больше? Времена были не новорусские, а старомосковские; целью подобных рождественских базаров являлась помощь нуждающимся, а не нажива. Волонтеры работали даром, подержанные вещи люди туда отдавали бесплатно; цены ставили символические, ведь выбирали-то маленькие дети.

Отказать в таком подарке единственной пятилетней дочери (других детей у Ивана Владимировича в ту пору еще не было) да еще на новогоднем празднике, куда ее привезли нарядную, радостную, в специально сшитом костюме… Тут нужно особое сердце, цветаевское. Что ж, по крайней мере, он не привязывал голодного больного ребенка к стулу, не заматывал его сверху всяким рваньем, чтобы тот не мешал ему своими жалобными стонами весело болтать с гостями.

На смертном одре Иван Владимирович вздыхал: «Семья мне не удалась, но служба государству, Родине, мне удалась». (В.Цветаева, с. 11). Нечто в этом духе могла бы сказать о себе и Цветаева. Собственно, «кирилловны» именно так о ней и выражаются: Великий Русский Поэт, посвятивший себя без остатка….

В России вообще принято оправдывать любые свои поступки, и хорошие, и дурные, беззаветным служением родине. Иосиф Бродский, считавший Цветаеву своим предшественником, даже эмигрировав в Штаты, писал с цветаевским пафосом и ее «амбажеманом»:

Всё, что творил я, творил не ради я

славы в эпоху кино и радио,

но ради речи родной, словесности…

Ну, и так далее.

Любопытно, а есть ли в нашей многомиллионной стране хоть один человек, который что-то делает, (например, спит с собственной или пусть чужой женой), потому что ему так хочется, а не во славу Отечества?

А был ли?

* * *

Обещание приобрести каждой дочке по слепку, несомненно, являлось для Ивана Владимировича неслыханным проявлением щедрости. Следует предположить, что либо он намеревался делать подарки дочерям из средств благотворителей, выделенных для приобретения экспонатов; либо стоимость слепков была совсем невелика. Второе не исключает первого, к тому же это – не предположение, а утверждение.

В отличие от копии, над которой работает признанный мастер, слепок изготавливается ремесленником и стоит гораздо дешевле. Пометьте, пожалуйста, для себя эту информацию, она вскоре будет полезна.

* * *

Оставшись одни, девочки принимаются за поиски подходящих слепков. Они бродят среди статуй, как в лесу. Ася, с присущей философам бездумной поспешностью, хватает головы двух мальчиков, одного из которых Цветаева называет «греческим ангелом».

На самом деле, судя по описанию, это был Давид Донателло, один из самых известных и скандальных шедевров эпохи Возрождения. В мастерской Шарлоттенбурга его голову воспроизводили часто. Сестры Цветаевы, выросшие в семье знатока скульптуры, не имели об этом понятия. «Кирилловны», конечно, тоже, – судя по тому, что никаких уточнений на этот счет ни в одном из их комментариев к рассказу не содержится.

В отличие от сестры, Великая Страдалица не берет что попало. Что ей Донателло? «Потому, что хочу чего-то очень своего, не выбранного, а полюбленного с первого взгляда, предначертанного. Что не менее трудно, чем найти жениха.»

О, эти вечные поиски Цветаевой «жениха», «полюбленного с первого взгляда»! «О, где Вы, где Вы, нежный граф?». До старости, до седых волос и морщин на пожелтевшем лице с прокуренной кожей. Как часто ей казалось, что она его нашла. «Наконец-то встретила / Надобного мне». Как часто она сообщала об этом окружающим! Увы.

«Ах, если бы здесь была голова Бонапарта! (…) Я давно бы схватила ее, притиснула бы к груди – но он родился куда позже Греции и Рима! Ну а Цезаря мне не нужно; Марка Аврелия тоже».

Любимее и «предначертаннее» Бонапарта для Цветаевой в ту пору не было никого. Возможно, отвергнутым Цезарю и Марку Аврелию было обидно, но они промолчали – из римской гордости.

«И – вот она! Вот – отброшенная к плечу голова, скрученные мукой брови, не рот, а – крик. Живое лицо меж всех этих бездушных красот!

Кто она? – Не знаю. Знаю одно – моя».

Это копия головы знаменитой раненой «Амазонки Скьярра» (по-итальянски, «sciarra» – воинственная, затевающая драку). Скульптура была когда-то выполнена из бронзы, ее авторство приписывается выдающемуся скульптору Поликлету Старшему. Амазонка Скьярра является одной из достопримечательностей берлинского Старого музея. Для мастерской она являлась своего рода marque de maîtrise, – фирменным знаком, относительно чего Цветаева, понятно, пребывает в неведении.

Но нам сейчас важнее другое: Цветаевой нравится смотреть на чужие страдания, на боль, на «крик», на «скрученные мукой брови». Об этой своей страсти она будет писать часто. Лицо, искаженное болью, она поставит в своей комнате, чтобы любоваться им ежедневно. На радостях Цветаева присовокупляет к погибающей амазонке «некую благонравную и туповатую девицу».

Девица впоследствии оказывается знаменитой гетерой Аспасией, подругой Перикла. (Цветаева называет ее «Аспазией», поскольку правила русского языка на нее не распространяются, она сама их устанавливает.).

* * *

Цветаева часто писала о своей любви к Древней Греции. По-видимому, она, как обычно, имела в виду какую-то свою, почти целиком выдуманную ею страну (а, может быть, и не страну вовсе), имевшую к Древней Греции не большее отношение, чем «ее» Пушкин к великому русскому поэту.

Сделав свой выбор, девушки не спеша прогуливаются.

«– Конфетку хочешь?

– Давай!

В моих, уже слипшихся, пальцах капелькой крови – кислый русский леденец, носящий французское – времен их эмиграции? – название “монпансье”. Переглядываемся и – одним и тем же молниеносным движением вталкиваем: Ася – зеленую, я – красную конфету в разверстые пасти: Льва – (Ася), Героя – (я).»

Девушек, оставляющих надписи в общественных местах и портящих памятники искусства, именуют по-разному. Цветаевой нравилось слово «хамки». Пусть будут «хамки».

* * *

Появляется отец и директор мастерской. Сестры показывают им свои трофеи. Директор, сделав необходимые пояснения относительно слепков (чья голова и чья работа), хвалит:

«Прекрасный, прекрасный выбор! Разрешите мне, уважаемый профессор, преподнести эти слепки вашим дочкам!»

Видимо, директор-немец совсем расчувствовался при виде добродушного русского профессора с юными дочерьми, если, забыв про свойственную немцам бережливость, совершает столь широкий жест.

Отец:

«– Поблагодарите же господина директора за чудесный подарок!».

Без отцовского напоминания сестрам никогда не пришло бы голову кого-то за что-то поблагодарить. Коротко: «Благодарим». И далее – злорадное:

«Но истинную нашу благодарность господин директор обнаружит несколько погодя – в разинутых пастях Героя и Льва.

Довольные, покидаем заколдованное царство.»

Поразительно, что щедрость директора вызывает в Цветаевой лишь одно желание: ответить безобразием, пакостью, актом мелкого вандализма. Еще более поразительно, что тридцать лет спустя об этом с глубоким удовлетворением вспоминает немолодая женщина, считающая себя большим русским поэтом.

Завершается эта экскурсия в мир прекрасного совсем уж по-русски.

«– А теперь пойдем выпьем пива, – говорит отец.»

Ни профессор изящных искусств, ни его дочки в один из самых известных в Европе дворцов-музеев так и не заглянули. Вместо этого они прямиком отправились в пивную.

Особую пикантность этой истории придает то, что Цветаева поведала ее на французском языке, предназначая для французского читателя. Видимо, она была уверена, что он оценит и ее юмор, и степень ее свободы. На русский этот рассказ много позже перевела верная Ариадна, которой он нравился.

Но эстетическое отношение к искусству французского читателя, надо полагать, отличалось от цветаевского. Если выразиться коротко и ясно: он остался «глухим, как пень».

* * *

Цветаева порой бывала очень чутким, тонким читателем. Случалось с ней это не особенно часто, главным образом, когда она испытывала жгучую потребность с кем-нибудь поквитаться. Тогда природная мстительность обостряла ее восприимчивость, позволяла ей читать между строк, заглядывать в самые потаенные уголки чужой души. Примером такой жалящей ядовитой проницательности может служить ее яростная статья «Мой ответ Осипу Мандельштаму», которой мы коснемся ниже, когда речь пойдет о своеобразной истории их взаимоотношений.

То, что автобиографическая проза опасна заключенной в ней саморазоблачительной правдой, неподконтрольной автору и разрушающей создаваемый им миф, Цветаева понимала. В упомянутой статье она писала:

«Проза поэта. Поэт, наконец, заговорил на нашем языке, на котором говорим или можем говорить мы все. Поэт в прозе – царь, наконец снявший пурпур, соблаговоливший (или вынужденный) предстать среди нас – человеком. Чем же была твоя царственность? Тот лоскут пурпура, вольно или невольно оброненный тобою? Или есть у тебя – где-нибудь на плече или на сердце – царственный тайный знак?

Ужас и любопытство, страсть к познанию и страх его, вот что каждого любящего толкает к прозе поэта.

Вот ты передо мной голый, вне чар, Орфей без лиры, вот я, перед тобой, равный, – брат тебе и судья. Ты был царем, но кораблекрушение или прихоть загнали тебя голого на голый остров, где только две руки. Твой пурпур остался в море.

Два вопроса: сумеешь ли ты и без пурпура быть царем (и без стиха быть поэтом)?

Сумеешь ли ты им – царем или поэтом – не быть?

Есть ли поэт (царственность) – неотъемлемость, есть ли поэт в тебе – суть?

Поклонюсь ли тебе – голому?»

Я не стал сокращать эту по-цветаевски многословную цитату, – уж очень она выразительна.

Но на себя она это предостережение не распространяла. Во-первых, потому что, подобно Руссо, считала себя «лучшим из людей», а во-вторых, потому что слишком часто испытывала потребность свести давние счеты с кем-то из уже умерших и (или) похвастаться своей щедростью, благородством, совестливостью. Собственно, о наличие у нее перечисленных качеств нам и известно преимущественно благодаря ее автобиографической прозе.

Глава седьмая. Стеклянный мост через Москва-реку, однополый столп православного монархизма и прочие русские чудеса

Проект всей жизни Ивана Владимировича – Музей Изящных Искусств – был, в сущности, большим русским недоразумением, чем-то вроде стеклянного моста через реку, о котором мечтал гоголевский Манилов. Только этот мост взяли да и построили.

«Мечта о русском музее скульптуры была, могу смело сказать, с отцом сорожденная», – писала Цветаева («Музей Александра III»). – «Год рождения моего отца – 1846 г.». Ожидать от Цветаевой правды или точности было бы напрасно: и «мечта» была «сорожденная» не с Иваном Владимировичем, да и родился он годом позже, в 1847 – м.

Иван Владимирович, в отличие от дочери, имел некоторое представление об истории развития искусства в России и неизменно подчеркивал, что идея создания Музея принадлежала Зинаиде Волконской, которой он посвятил длинный и скучный доклад, который не прочтешь даже в электричке.

Княгиня Зинаида Волконская (1789–1862) оставила заметный след в русской культуре первой трети XIX века. Красивая черноглазая брюнетка, с высокой полной грудью и замечательным низким голосом, одаренная литературно и музыкально, она происходила из старинного рода князей Белосельских-Белозерских. Ее отец был русским посланником при второстепенных европейских дворах и на досуге пробовал себя в литературе (писал он, разумеется, на французском языке).

Княгиня родилась в Дрездене и получила прекрасное домашнее образование. Рано потеряв мать, а в двадцать лет и отца, она была выдана замуж за князя Н.Волконского, брата декабриста С.Волконского и тоже человека незаурядного. Его император Александр в 1808 году после чудовищного поражения под Аустерлицем посылал с письмом к Наполеону договариваться о мире.

Об этой поездке сохранилось множество исторических анекдотов, один из которых, наиболее характерный, заключается в том, что Наполеон, милостиво приняв князя, передал ему на прощанье через своего гофмаршала футляр со словами: «На память от его величества». Подарок был вручен уже на лестнице; Волконский открыл футляр, увидел перстень с небольшим бриллиантом, усмехнулся и, протянув его сопровождавшему его французскому жандарму, сказав: «Возьми на память от русского офицера».

Дерзкая выходка задела Наполеона, он жаловался на Волконского Александру, но тот лишь слегка пожурил своего флигель-адъютанта. Русские владыки не наказывают своих посланников за спесь, проявленную в отношении глав других государств, – в конце концов, она льстит их тщеславию.

Во время заграничных походов 1813 г. княгиня Волконская вместе с мужем входила в близкий круг Александра I и сопровождала императора в передвижениях по Европе. Она блистала в Лондоне и Париже, где поставила на частной сцене модную оперу Россини «Итальянка в Алжире», в которой исполнила главную партию (в этом и заключался смысл постановки). То, что партия была написана для сопрано, тогда как у княгини был контральто, не смутило ни Волконскую, ни ее гостей. Опера, разумеется, имела успех среди приглашенных княгиней зрителей (для того их и приглашали).

На Венском конгрессе она была одной из звезд и конфиденток русского императора, с которым до самой его кончины состояла в интимной переписке, что, к слову сказать, отнюдь не подразумевало наличие между ними интимных отношений. Не потому что княгиня обладала особой моральной стойкостью, а оттого что Александр I геройство в постели проявлял еще реже, чем на полях сражений. Он любил очаровывать женщин, но дальше прелиминарий дело заходило редко; иногда в последнюю минуту он постыдно ускользал и запирался на ночь в своих апартаментах, опасаясь подвергнуться насилию со стороны распаленной поклонницы.

Что касается княгини, то у нее случались романы; чувствительна она была к обаянию творческих натур: поэтов, художников и, особенно, итальянцев, которые, начиная с XVIII века, с готовностью брались не только за улучшение нашей архитектуры, живописи и музыки, но и попутно – за обогащения крови русской знати.

Обладая натурой впечатлительной и увлекающейся, княгиня в своих художественных пристрастиях последовательностью не отличалась. В тридцать лет она написала на французском «Quatres nouvelles» (четыре новеллы), в которых осуждала нравы светского общества и восхваляла простые обычаи дикарей Америки и Африки. Если принять во внимание, что в светском обществе она провела всю свою жизнь и настойчиво стремилась играть в нем первую роль, тогда как о быте африканских дикарей понятие имела самое смутное, то подобное предпочтение может показаться странным. Современный психоаналитик, наверное, усмотрел бы в этом фантазии неудовлетворенной женщины на фоне уходящей молодости. На самом деле это была всего лишь дань модным идеям Руссо.

В двадцатом году вместе с мужем и семейством она перебралась в Рим, где ее салон стал местом встреч известных русских и итальянских художников: от Кипренского и Брюллова до Кановы. Она сочинила оперу про Жанну д'Арк, в которой, конечно же, спела главную партию. О достоинствах оперы судить трудно, ввиду их отсутствия, но контральто у княгини по общему признанию было изумительным.

Там же она вдруг увлеклась изучением русской старины и сочинила «Tableau slave du V-me siècle» («Картины славянской жизни V века»), где «намеки и догадки Карамзина княгиня иногда удачно дополняла своей фантазией». Это деликатное замечание принадлежит автору статьи о ней в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона и подразумевает, что выдумки княгини чаще оказывались и неудачными, и неуместными.

Данная работа претендовала на научность и достоверность, но в обществе к ней отнеслись с иронией, решив, что уж лучше бы она продолжала писать о нравах дикарей Африки. Задетая княгиня перебралась в Москву, уже тогда фрондировавшую перед императорским Петербургом своей исконной «русскостью». Здесь она была радостно встречена местным обществом, обрела множество единомышленников и была торжественно принята в «Общество любителей истории и древностей российских». После этого важного события Волконская, наконец, приступила к изучению русского языка, который доселе знала неважно.

Поселилась она на Тверской, в доме, который уже позже, подвергнувшись перестройке, станет известен как магазин купцов Елисеевых, и ее литературно-художественная гостиная сделалась средоточием культурной жизни Москвы. Там ставились оперы, проводились музыкальные и поэтические вечера. Ее гостями были П.Чаадаев, Е.Боратынский, князь П.Вяземский и А.Мицкевич У нее бывали молодые «любомудры», которых позже стали называть «славянофилами»: князь В.Одоевский, Д.Веневитинов, И.Киреевский, А.Хомяков.

Был у нее и Пушкин, возвращенный Николаем из ссылки, но восторга, который приписывают ему иные его биографы и особенно биографы княгини, при ее посещении он не пережил. Волконскую, приближавшуюся к сорока годам, он нашел уже утратившей былую привлекательность. Она исполнила ему проникновенным контральто романс на его стихи «Погасло дневное светило»: он сделал вид, что тронут, но отделался вежливым салонным мадригалом: «Среди рассеянной Москвы,/ При толках виста и бостона…».

Княгиня высокопарным письмом звала его назад, уверяя, что «творец Бориса Годунова принадлежит городу царей», но Пушкин не вернулся. Москву – «город царей» – он не любил, да и женщины ему нравились помоложе.

Зато юный Веневитинов, годившейся княгине в сыновья, был страстно влюблен в нее и посвятил ей лучшие свои стихи. Хорошо известна романтическая история о том, что Волконская подарила ему бронзовый перстень, найденный ею на раскопках Помпеи, и он поклялся, что наденет его только при венчании или смерти. Когда он умирал от случайной простуды, не дожив и до двадцати двух лет, Хомяков, близкий к нему, видя, что конец близок, надел перстень ему на палец. Веневитинов, на мгновенье придя в себя, спросил: «Разве меня венчают?».

В самом начале 30-х годов княгиня вновь перебралась в Рим, где купила роскошную виллу, отчасти перестроила ее, наполнила произведениями искусства и разбила возле нее прекрасный парк. В ее римском салоне бывал Гоголь и художник А.Иванов, на чью картину крестился Иван Владимирович прежде чем опрокинуть рюмку ликера после ужина. Именно оттуда, из Рима Волконская и обратилась в Московский университет со своим проектом Эстетического музея, для которого «русские скульпторы изготовили бы копии античных статуй».

Подобная экстравагантная затея могла возникнуть разве что у очень богатой русской княгини, проживающей на собственной вилле в Италии. В Москве 30-х годов XIX века водопровод отсутствовал. Центр города, где покосившиеся деревянные лачуги соседствовали с каменными дворцами, утопал в грязи и нечистотах. Мощеных улиц почти не было; на рынках и возле них воняло так, что святые в окрестных церквах просили их вынести; клопы даже в лучших гостиницах ели постояльцев поедом.

Возможно, княгиня, мечтая в Риме об Эстетическом музее при университете, экспонаты для которого еще только предстояло создать, не знала, что в Московском университете обучалось едва ли шестьсот студентов, – было ради кого хлопотать.

В общем, университетское начальство вежливо ответило княгине, что проект ее замечателен, но ввиду недостатка средств придется с ним повременить. Денег, отпускаемых казной, университету действительно едва хватило бы на приобретение одной копии, даже совсем без конечностей и срамных мест.

Княгиня утешилась тем, что на своей вилле создала «аллею воспоминаний», уставив ее обломками античных памятников и статуй, превращенных в мемориальные стелы, на каждой из которых была высечена посвятительная надпись тому или иному выдающемуся человеку. М. Погодин чрезвычайно умилялся этим «садиком воспоминаний», как он его называл, в котором «есть древний обломок, посвященный Карамзину, другой – Пушкину».

Между прочим, стелу Пушкину княгиня установила, едва только услышав о его гибели, так что можно считать это первым в мире памятником поэту.

Впоследствии Волконская приняла католицизм, и последние годы своей жизни посвятила служению католической церкви и благотворительной деятельности. Она похоронена в Риме, где благодарные итальянцы назвали ее именем улицу.

* * *

Идея княгини о создании Музея продолжала, однако, витать в стенах Московского университета. Ее попытался воплотить в жизнь С. Шевырев, известный критик и славянофил, одно время служивший домашним учителем у сына Волконской, впоследствии ставший профессором Московского университета. За нее брались и другие известные профессора, но все их усилия оставались безрезультатными, пока на эту идею не набрел Иван Владимирович Цветаев.

Произошло это почти случайно. В Московском университете был кабинет Изящных искусств, – довольно тесное помещение, в котором находилось полтора десятка слепков с античных скульптур, лишенных художественной ценности; коллекция монет, какие-то греческие вазы да несколько иллюстрированных изданий. Все это демонстрировалось студентам во время лекций в качестве учебных пособий.

Вообще-то слепков в университете было больше, около 60, но места для них не находилось и хранились они в заколоченных деревянных ящиках, в подвалах, чуланах и даже уборных. (Каган, с. 77). Возглавив кафедру Истории искусств, Иван Владимирович сделался заодно и хранителем этого кабинета. К гипсовым слепкам он питал настоящую слабость, держать их в подвалах и, особенно, в уборных ему представлялось неправильным. Хотя студенты университета и отличались большей благовоспитанностью, чем его дочери, но случиться могло всякое.

Вот тут-то и вспомнил Иван Владимирович о проекте княгини Волконской. Проект его увлек. Он задумался о создании музея, позволяющего не только свободно расположить коллекцию слепков, но и разместить небольшую тематическую библиотеку, дабы студенты могли сочетать теоретическое изучение искусств с практическими занятиями.

Название, данное княгиней музею, ему не понравилось, и он изменил «Эстетический музей» на «Музей слепков», в чем наглядно видна разница между эстетическими воззрениями представителей дворянской культуры и практичной культуры поповичей. Однако «Музей слепков» звучало как-то уж совсем заунывно, и Иван Владимирович, возможно, по совету жены, превратил «слепки» в «памятники античного искусства», – так выходило гораздо благозвучней. Получился «Музей памятников античного искусства при кафедре университета».

Необходимость устройства подобного музей Иван Владимирович формулировал следующим образом: «Большое количество образцов, думается нам, уже само по себе должно приучить глаз изучающего к отличению метоп от скульптур фриза, к точному разграничению горельефа от барельефа и горельефа от статуи фронтона» (Каган, с. 77). Иван Владимирович искренне полагал, что человек, не умеющий точно разграничить горельеф от барельефа, не может считаться в полной мере образованным гражданином и не способен принести обществу большой пользы.

Ректор Московского университета, известный историк М.Любавский ничего не имел против устройства музея, при одном условии: деньги Ивану Владимировичу предстояло найти на стороне.

* * *

Иван Владимирович взялся за дело рьяно. Он воззвал к благотворителям, и некоторые откликнулись. Иные жертвовали по 500 рублей, а кое-кто и по целой тысяче. На два десятка новых слепков этого, пожалуй, еще хватило бы, но вряд ли на собранные деньги можно было воздвигнуть хотя бы одну мраморную колонну для музея.

Первые неудачи отнюдь не обескуражили Ивана Владимировича. Того, кто 12 лет провел в духовных учебных заведениях, где и бьют, и наказывают, не так-то легко отвратить от намеченного замысла. «Не дают, идите к соседу», – любил он повторять, приписывая эти слова профессору Богданову, основателю Политехнического музея. (Примечание. Ю.Каган, биограф Цветаева, ошибочно называет А.П.Богданова – «Богдановичем». Профессор Богданович действительно имелся в российской науке, но с Иваном Владимировичем знакомства не водил и к созданию Политехнического музея отношения не имел.).

Трудно сказать, где именно подхватил Иван Владимирович эту расхожую присказку попрошаек: то ли действительно от профессора Богданова, то ли от собственного родителя. Профессор Богданов, выдающийся зоолог, создатель российской научной школы антропологии, основатель Московского зоопарка, пользовался в научных кругах несравненно большим авторитетом, чем Иван Цветаев. Его начинание со строительством Политехнического музея единодушно поддержала Московская городская дума, а царское правительство выделило для этой цели большие средства.

Но и он был подвержен хроническому недугу всех энтузиастов: начиная грандиозное предприятие, они не думают о том, кто, а, главное, на какие средства будет его продолжать. Между тем, развитие проекта требует порой больших затрат, чем запуск.

Так, в Московском зоопарке – детище Богданова – звери вскоре начали умирать от голода, поскольку средств на их содержание выделялось недостаточно. А. Чехов, пристраивая туда двух своих мангустов, когда-то весьма его забавлявших, но потом надоевших, в сущности, заведомо обрекал их на гибель.

* * *

Тщательно обдумав свои действия, Иван Владимирович пришел к заключению, что единственным способом воплотить в России проект является одобрение сверху. И чем выше уровень поддержки, тем сильнее шансы на успех. А вот в этом неоценимую помощь ему мог оказать не кто иной, как Иловайский.

За шестьдесят лет, прошедшие со времени возникновения в романтической голове княгини Волконской музейного замысла, вектор государственной идеологии сместился от имперского патриотизма к патриотизму национальному, даже националистическому. Николай I Москвы не любил и образцом для себя считал Петра I, с которым и сравнивали его придворные льстецы. Николай II почитал Москву как старинную русскую столицу и пример для подражания видел не в Петре, а в его отце, Алексее Михайловиче Тишайшем, в чью честь он назвал своего единственного сына.

При Николае I на славянофилов смотрели подозрительно; их издания закрывались, их самих подвергали гонениям. При Николае II национал-патриотами при дворе были все поголовно: от его немки-жены, говорившей по-русски с сильным акцентом, до его пуделя Гусара, не говорившего по-русски вовсе.

Иловайский в Москве являлся одним из столпов русского национализма; а другим, еще более мощным – великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор.

Сергей Александрович доводился родным братом покойному императору Александру III и дядей царствующему императору Николаю II. Подобно им обоим, он был консерватором и убежденным противником реформ, начатых в России его отцом, Александром II. Иловайского он знал и уважал, их многое роднило: религиозность, монархические убеждения и вера в высокое предназначение русского народа. Но было, однако, и кое-что, их разделявшее…

* * *

Русский патриотизм – перефразируя Боратынского – есть некий абсолют, толковать который невозможно.

Дело в том, что подобно некоторым выдающимся деятелям патриотического русского направления, бдительно стоявшим на страже наших национальных традиций, духовных и семейных ценностей, Сергей Александрович был адептом однополой любви. По утверждению ряда исследователей, именно Сергей Александрович находился на вершине «гомосексуальной пирамиды», имевшей огромное влияние на общественно-патриотическую жизнь России.

Разумеется, его наклонности ни в коей мере не умаляют его высоких нравственных достоинств, как не уменьшают величия Ивана Грозного, которого вот-вот канонизируют, его гомосексуальные отношения с отцом и сыном Басмановыми и убийство им митрополита Филиппа. Как интимная связь министра просвещения графа Уварова с князем Дондуковым-Корсаковым не бросает тени на их заслуги в деле формирования основ православного мировоззрения.

Многочисленные любовные похождения с молодыми кадетами знаменитого патриота, князя Мещерского, влиятельнейшего политика, издававшего на правительственные деньги официозную газету «Гражданин», вовсе не мешают ему покоиться с миром в Александро-Невской Лавре подле своего последнего любовника. Кстати, этот князь Мещерский, установивший, по донесениям полиции, у себя в гостиной огромный бильярд, чтобы удобнее было оценивать размеры и формы ягодиц приводимых им к себе молодых людей, считал себя подлинным защитником морали и нравственности и резко нападал на Льва Толстого за то, что тот своими произведениями развращает нашу молодежь.

* * *

Иловайский ввел зятя в кабинет Сергея Александровича, и Иван Владимирович сбивчиво, но горячо поведал, что нет ничего важнее для славы России, чем Музей античных скульптур имени покойного императора Александра III. И воздвигать его нужно непременно в Москве, при кафедре Ивана Владимировича, ибо где же такому музею и быть, как не в Москве и не при кафедре?

Сергей Александрович очень любил Москву, много делал для ее украшения и удобства: он, наконец, проложил водопровод, в котором она давно и остро нуждалась, неустанно возводил новые здания, строил больницы, открывал богадельни и учебные заведения.

Идея Цветаева о создании Музея Изящных скульптур, поддержанная Иловайским, ему понравилась. Античных статуй в Москве действительно было маловато, меньше, чем выгребных ям. Однако масштаб проекта был на взгляд великого князя мелковат. Из-за небольшого музея при кафедре не стоило и огород городить, тем более что к студентам Сергей Александрович относился с недоверием из-за частых беспорядков, ими устраиваемых.

Проекту, изложенному Цветаевым, по мнению Сергея Александровича, следовало придать размах, сделать его общероссийским, достойным Москвы, вверенной его, Сергея Александровича, попечению. Музей в Москве должен был стать соперником Эрмитажу, а в чем-то, может быть, и превзойти его. И великий князь написал царственному племяннику, прося о помощи.

Слабовольный Николай II в начале своего правления чувствовал себя совсем неуверенно и к советам дядьев прислушивался, чем они, надо сказать, пользовались не всегда во благо отечеству. Особенно уважителен он был к суровому Сергею Александровичу, женатому на Елизавете Федоровне, – родной сестре императрицы Александры Федоровны. Именно Елизавета Федоровна – по-домашнему, Элла – уговорила колебавшуюся Алекс принять православие, что было обязательным условием брака с Николаем. Обе были набожны до экзальтации и очень близки между собой. Они разошлись гораздо позже, из-за появления при дворе Распутина, которого Алекс считала святым, а Элла – проходимцем.

Забегая вперед, скажем, что интуиция в отношении студентов Сергея Александровича не обманула. Через 15 лет после того как он дал свое согласие на строительство музея, он был убит прямо на территории Кремля бомбой, брошенной недоучившимся студентом Иваном Каляевым, эсером, входившим в боевую группу, возглавляемую Азефом. Как видно, увеличение количества музеев в России, вопреки заверениям Ивана Владимировича, вовсе не привело к ослаблению террора.

Следует добавить, что из названных четырех царственных особ только трое: Николай II, Александра Федоровна и Елизавета Федоровна были впоследствии причислены к лику святых великомучеников. Трагически погибшего Сергея Александровича церковь венца не сподобила, все за тот же гомосексуализм, хотя предложения о его канонизации от православной общественности неоднократно поступали.

* * *

Одну из версий о рождении Музея Цветаева начинает расписным лубком: "Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в это же время отходила одна московская старушка. И, слушая колокола, сказала: "Хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти почившего государя". Состояние было небольшое: всего только двадцать тысяч. С этих-то двадцати старушкиных тысяч и начался музей". Вот в точности, слово в слово, постоянно, с детства мною слышанный рассказ моего отца, Ивана Владимировича Цветаева, о происхождении Музея изящных искусств имени императора Александра III.»

«…Мечта о музее началась (…) еще в глухих Талицах, Шуйского уезда, где он за лучиной изучал латынь и греческий. "Вот бы глазами взглянуть!" Позже же, узрев: "Вот бы другие (такие же, как он, босоногие и "лучинные") могли глазами взглянуть!" (М.Цветаева. Музей Александра III).

Эта хохлома, в которой сплетены и малиновые московские колокола, и умирающий царь, и просветленная старушка, и бескорыстный голодный Иван Владимирович, сидящий подобно пушкинской деве пред угасающей лучиной, способна умилить «кирилловен», но к действительности отношения не имеет.

Истории создании Музея Цветаева не знала. Жизнью своего отца она интересовалась еще меньше, чем античной скульптурой, даты его рождения и смерти путала, на его могиле не бывала. Настойчивость, с которой она возвращается во Франции к теме Музея, имеет свои сугубо практические причины.

Как уже было сказано, в начале тридцатых годов ее положение в эмиграции сделалось критическим. Слухи о шпионской деятельности Эфрона становились все настойчивее, природная неуживчивость Цветаевой с возрастом усиливалась, желающих помогать ей оставалось все меньше.

Она одолевала малознакомых людей настойчивыми просьбами о «пособии», причем, желательно, стабильном, ежемесячном, чтобы она «могла планировать свой бюджет». Те в ответ недоуменно пожимали плечами: в деньгах нуждались все русские писатели, но никто с подобными требованиями не обращался.

Цветаевой было необходимо обосновать свое право на поддержку. Собственных заслуг у нее имелось немного, – скандалы не в счет. Вот тут-то и возник, подобно призраку отца Принца Датского, всеми забытый Иван Владимирович. Стараниями Цветаевой он был извлечен из могилы и превращен в героя российской культуры, самоотверженного бескорыстного подвижника. Чья гениальная дочь, между прочим, погибала в неравном сражении: одна – за всех – противу всех.

Глава восьмая. Российские амуры имени Нечаева-Мальцова

…Желая угодить Сергею Александровичу, Николай I не только одобрил проект музея, но еще и выделил на него 200 тысяч рублей. (Цветаева указывает 300 тысяч, но цифра, как обычно, взята ею наобум). Что означает в России высочайшее одобрение, понимает каждый россиянин. Того, кто еще вчера «был никем», оно разом делает «всем».

Будучи человеком скромным, Иван Владимирович, конечно, не кричал, подобно герою забытой ныне комедии: «Мамаша, держите меня, я теперь с этой бумагой всю Россию заарестую!», но к благотворителям уже не протискивался бочком, а входил с достоинством, как автор проекта, в котором принимал участие сам император.

Он, в частности, явился на Первый съезд русских художников, проходивший в Москве в 1894 году, и выступил с зажигательной (как ему казалось) речью. Напирая на русский патриотизм, он призвал всех присутствующих жертвовать на свой Музей античного искусства. Впечатление на присутствующих он произвел, но не совсем то, на которое рассчитывал.

Подавляющее большинство талантливейших русских художников: Поленов, Васнецов, Врубель, Левитан, Коровин, Серов, Нестеров и другие, – жило впроголодь, перебивалось с хлеба на воду. Они кормились тем, что перепадало от меценатов. Им самим жертвовать было нечего.

Первый съезд был созван по случаю дарования Москве братьями Третьяковыми картинной галереи, что стало важнейшим событием в культурной и общественной жизни России. Его целью было объединение российских художников в профессиональный союз, разработка Устава, определение сроков и мест проведения выставок, иными словами, создание цеховых правил, от которых в дальнейшем будет зависеть их судьба.

Со стороны Ивана Владимировича, жившего в полном достатке, успевшего к тому времени овдоветь и тут же вновь жениться на большом приданом, сманивать благотворителей означало вырывать у бедных артистов кусок хлеба изо рта. Выглядело это, пожалуй, довольно бессовестно. Но точно так же поступала впоследствии и его дочь.

В. Яновский в своих мемуарах рассказывает, как однажды он, князь Ширинский-Шихматов с женой и Цветаева «в морозный зимний бесснежный денек, отправились на стареньком рено князя в Шату на поклон» к некоему Крымову, богатому графоману, в надежде выпросить у него денег на поддержку нового журнала, в котором все трое принимали деятельное участие.

«Кажется, было воскресенье, но хорошо помню на редкость лютую стужу. С трудом и даже чинясь в дороге, мы добрались часу во втором к цели. Крымов, его «молодая» жена и ее отец нас встретили, радуясь гостям. (…).

Вскоре позвали обедать. (…) За третьим или четвертым бокалом шампанского Цветаева неожиданно достала чуть ли не из-за пазухи рукопись (своей поэмы «Молодец» – К.Ш.) и начала уговаривать хозяина издать ее сказку в стихах с иллюстрациями, возможно, Гончаровой. Мы с Ширинским обомлели – от страха и возмущения. Вместо единого фронта «утверждений» получалось индивидуальное, шкурное соперничество.

К счастью, Крымов сразу ответил, что знает эту сказку и не любит ее…

Увы, делового разговора не получалось. Решительно, помогла Крымову все та же Цветаева: ее вдруг развезло от нескольких стаканов шампанского, да так, что пришлось поспешно отступать в уборную.

Цветаеву после этого эпизода у Крымова я обругал при свидетелях. Настроение у всех нас в течение целой недели было подавленное. Ширинский так описал общее состояние: "Точно мы все вместе выкупались в одной грязной ванне…" (В.Яновский. Поля Елисейские)

* * *

Но Иван Владимирович был половчее дочери, он знал рыбные места и, закидывая удочку, не напивался. Со съезда он отбыл не с пустыми руками. В своих толстеньких, но цепких пальцах он уносил добычу, и еще какую! Прямо из-под носа бедных художников он увел богатейшего русского предпринимателя – Нечаева-Мальцова.

В ряду выдающихся отечественных меценатов, без коих невозможно представить существование русской культуры, Ю.С. Нечаев-Мальцов занимает одно из первых мест, хотя имя его менее известно, чем имена тех же Третьяковых или Рябушинских, Саввы Мамонтова или Саввы Морозова.

Цветаева саркастически изображает его сумасбродным купчиной-обжорой: «Для нас Нечаев-Мальцев был почти что обиходом. "Телеграмма от Нечаева-Мальцева". "Завтракать с Нечаевым-Мальцевым". "Ехать к Нечаеву-Мальцеву в Петербург" (…)

– Что мне делать с Нечаевым-Мальцевым? – жаловался отец матери после каждого из таких завтраков, – опять всякие пулярды и устрицы… Да я устриц в рот не беру, не говоря уже о всяких шабли. Ну, зачем мне, сыну сельского священника – устрицы? А заставляет, злодей, заставляет! "Нет уж, голубчик вы мой, соблаговолите!" Он, может быть, думает, что я – стесняюсь, что ли? Да какое стесняюсь, когда сердце разрывается от жалости: ведь на эту сторублевку – что можно для музея сделать! Из-за каждой дверной задвижки торгуется, – что, да зачем – а на чрево свое, на этих негодных устриц ста рублей не жалеет. Выкинутые деньги! Что бы мне – на музей! И завтра с ним завтракать, и послезавтра, так на целые пять сотен и назавтракаем. Хоть бы мне мою долю на руки выдал! Ведь самое обидное, что я сам музей объедаю…». («Музей Александра III»).

Разумеется, и этот грубый цветаевский лубок – не больше, чем плод ее фантазии. Денег Ивану Владимировичу Нечаев-Мальцов давал миллионами и счета за ним не проверял. Он не только не торговался из-за каких-то дверных задвижек, но не прекратил финансирование даже после того, как по вине Ивана Владимировича в пожаре погибли ценные экспонаты, после чего другие жертвователи от него отвернулись.

Зато хорошо пообедать, или, как выражались в Москве, «покушать», Иван Владимирович очень уважал, особенно за чужой счет. И ущерб музею он причинял отнюдь не на завтраках с главным спонсором (о чем речь пойдет ниже).

Но вот то, что при виде каждой сторублевки, потраченной не на его проект, сердце Ивана Владимировича разрывалось от жалости – скорее всего, правда. Во всяком случае, Цветаева позже злилась, если деньги доброхотов доставались не ей, а кому-то другому.

* * *

Вторую фамилию Нечаева—Мальцова Цветаева писала через «е»; так же следом за ней поступают и «кирилловны». На самом деле, она пишется через «о», и разница в одну букву, подобно ударению в фамилии «Иванов», указывает на различие гораздо более важное – в происхождении. Скажем, известный поэт-символист, хозяин знаменитой Башни, непоследовательный наставник молодых дарований Вячеслав («Великолепный») ИванОв (ударение на последнем слоге), был сыном простого землемера. А другой известный поэт-акмеист, автор блестящих, правда, значительно беллетризованных мемуаров Георгий ИвАнов (ударение на втором слоге), происходил из потомственных дворян.

«Кирилловны» этой разницы, похоже, не понимают (см. например, лекции Д.Быкова (признан иноагентом), в которых он фамилию Вячеслава ИванОва упорно произносит как «ИвАнов», или Н.Громовой, именующей ИвАнова, ИванОвым.). Но Вячеслава ИванОва они дружно уважают. Не потому что знакомы с его путаными трудами, а потому что Цветаева посвятила ему цикл стихов «Ученик», в котором изъявляла полную готовность покорно следовать за ним. Только, само собой, не туда, куда шел он, а куда тянуло ее.

А Георгия ИвАнова «кирилловны», напротив, коллективно ненавидят, и тоже не оттого, что им совсем не нравятся его стихи, – в стихах они мало понимают. Просто в своем очерке о Мандельштаме он мимоходом упомянул стихотворение, посвященное, по его мнению, некоей брюнетке, в которую Мандельштам был влюблен, в то время как оно на самом деле адресовалось Цветаевой. Для читателя и для стихотворения в этом большой разницы нет, но Цветаева, и без того проведшая много лет во Франции в тени славы Г.Иванова, взвилась.

Она тут же написала гневную отповедь – «Историю одного посвящения», очередное длинное, хвастливое бессюжетное эссе, к которому мы вернемся, когда речь дойдет до ее отношений с Мандельштамом. Печатать его никто не пожелал, ввиду его откровенной слабости, но раздраженная Цветаева читала его со сцены – с большим вызовом. Она почти все делала с вызовом, даже обручальное кольцо почему-то носила с вызовом и восклицательным знаком («Я с вызовом ношу его кольцо!»), словно оно было краденым. Не довольствуясь своими выступлениями, она, с присущей ей грубостью, за глаза ругала Иванова «брехуном».

Отец Ю.С.Нечаева-Мальцова, был сенатором и обер-прокурором Синода, то есть принадлежал к высшей придворной знати, о родстве с которой так страстно мечтала в юности Цветаева. Прекрасно образованный историк-дилетант и археолог-любитель, он являлся частым гостем салона княгини Волконской. В том же кругу вращался и его молодой шурин, родной брат его жены, Иван Мальцов, сыгравший огромную роль в жизни племянника и вошедший в русскую историю, хотя совсем бесславно, не геройски.

Иван Мальцов по окончанию Московского благородного университетского пансиона служил в Московской Коллегии Иностранных дел одновременно с другими «архивными юношами»: С.Соболевским, П. Киреевским, князем В. Одоевским, Веневитиновым и Шевыревым. Это и был московский круг ранних славянофилов, тогда еще – «любомудров»

Обладая литературными способностями, или, как выражались в XIX веке, хорошим слогом, Иван Мальцов кое-что сочинял для их журнала «Московский вестник», переводил с немецкого Шиллера и с английского Вальтера Скотта. Соболевский рекомендовал его Грибоедову, уезжавшему в Персию с важной миссией, и Грибоедов, приняв в соображение хорошее происхождение, богатство и связи молодого Мальцова, назначил его первым секретарем русского посольства. Это было большой ошибкой.

Во время нападения разъяренных фанатичных толп на русскую миссию в Тегеране сотрудники посольства и даже слуги под предводительством Грибоедова с оружием в руках мужественно приняли неравный бой и погибли все до единого. Мальцов спасся. Участия в обороне посольства он не принимал, а заблаговременно трусливо сбежал. Ю. Тынянов в своем известном романе «Смерть Вазир-Мухтара», посвященном последним годам жизни Грибоедова, описал, как Мальцов, дав взятку переводчику, спрятался в доме одного из ханов под ковром.

Взятку Мальцов действительно дал и, по собственному признанию, огромную – целых 200 червонцев – но что касается ковра, то это, скорее всего, художественный вымысел; возможно, он прятался в сундуке. Так или иначе, Ивану Мальцову в то время было 22 года, он очень хотел жить, – в глазах двора это служило ему извинением.

Позже, желая оправдаться, персидское правительство оговаривало русских послов, уверяя, что все они, включая Грибоедова, демонстративно нарушали этикет шахского двора и вели себя вызывающе. Мальцов, все еще остававшийся в Персии и опасавшийся за свою жизнь, в присутствии шаха подтвердил эту клевету.

За эти свои «подвиги» он был награжден орденом св. Владимира 2-ой степени «во внимание к примерному усердию и благоразумию, оказанным во время возмущения в Тегеране». Вице-канцлер Российской империи, граф Нессельроде, человек трусливый и низкий во всех отношениях (он был исключительно маленького роста, в отличие от своей дородной, огромной жены), не любил Грибоедова, как, впрочем, и Пушкина. Он демонстративно назначил Мальцова генеральным консулом в Тавризе и через год к его ордену св. Владимира добавил еще и орден св. Анны 2-й степени.

* * *

Русское общество, однако, отнеслось к «примерному усердию и благоразумию» Мальцова иначе, чем правительство, и тот, выйдя в отставку через два года после разгрома русской миссии и гибели своих коллег, минуя обе столицы, поспешил удалиться в свои имения. Там они с братом поделили унаследованный ими огромный семейный бизнес, включавший несколько заводов и фабрик, разбросанных по всей стране. Ивану Мальцову досталось стекольное производство.

Изворотливость и низость, умение продать и купить (в том числе и неосторожно доверившегося начальника) не красят дворянина, но «торгашу – к барышу». Иван Мальцов оказался замечательным предпринимателем. Он полностью реорганизовал производство стекла в России, оснастив свой завод в городе Гусь Владимирской губернии новейшими технологиями.

Он начал выпускать изделия из трехслойного стекла под золото и серебро, хрустальные изделия с алмазной гранью, а позже наладил производство гранатового малинового стекла. Его продукция завоевывала золотые медали на различных выставках, «мальцовские кальяны», оплетенные серебром, пользовались большой популярность в Закавказье и Средней Азии, особенно хорошо они шли в Персии, где у него сохранились деловые связи. Он был пожалован чином камергера и действительного статского советника (генерал в армии).

Он так и не женился и до конца своих дней оставался человеком замкнутым, раздражительным, сумасбродным и подозрительным. Родственников он постоянно упрекал в том, что им от него нужны только деньги. (Мнение, надо сказать, не лишенное оснований). Но совесть, видимо, временами тревожила и его, – вопреки природной скупости он довольно много тратил на благотворительность.

За неимением собственных детей, весь свой многомиллионный бизнес он завещал племяннику, Ю. Нечаеву, который помогал ему в делах и сумел заслужить его расположение. Племянник, по словам Мальцова, был умен, скромен и на редкость трудолюбив.

В благодарность дяде, его облагодетельствовавшему, Нечаев к своей родовой фамилии добавил и его фамилию, став Нечаевым-Мальцовым.

* * *

Прежде чем начать карьеру промышленника под руководством дяди, Нечаев-Мальцов закончил с серебряной медалью 1-ю московскую гимназию, а затем юридический факультет Московского университета и некоторое время подвизался на дипломатическом поприще.

Доставшийся ему в наследство бизнес Нечаев-Мальцов успешно продолжил и укрепил. Что же касается благотворительности, то ее он вывел на новый уровень. Перечисление его начинаний по этой части займет множество страниц: он попечительствовал больницам, домам призрения, возводил церкви и очень заботился об образовании детей из бедных семей.

Он основал во Владимире Техническое училище имени своего дяди Ивана Мальцова, которое стало одним из лучших в Европе по техническому оснащению. Эта затея обошлась ему в три миллиона рублей. Храмы по его заказу строил Леонтий Бенуа, а расписывал их Виктор Васнецов. Художники вообще были его слабостью; он много лет помогал им, входя в различные комитеты при Академии художеств и будучи ее почетным членом.

То, что он решил оставить их, людей живых, ярких, интересных, ради занудного мешковатого Ивана Владимировича, кажется очень странным. Но лишь на первый взгляд.

* * *

Прежде всего, Нечаев-Мальцов был тщеславен. Художникам помогали и другие, и хотя Нечаев-Мальцов являлся крупным жертвователем, тем не менее, в первый ряд меценатов он не попадал, а ему этого хотелось.

Нам, привыкшим к алчности и павлиньему бесстыдству современных российских олигархов, тратящих огромные деньги на свои заграничные дворцы и яхты, даже трудно вообразить, как щедро жертвовали в пользу нуждающихся в начале ХХ века русские купцы и промышленники, как много они сделали для расцвета русской культуры. Без них был бы совершенно невозможен Серебряный век, с его обилием дарований во всех сферах искусства.

Проект Ивана Владимировича давал Нечаеву-Мальцову возможность выдвинуться на первый план. К тому же он был поддержан на самом верху, что для Нечаева-Мальцова было немаловажно, – все-таки он оставался деловым человеком. Регулярно заседать в одном комитете с великим князем, правителем Москвы, имея возможность обсуждать с ним важные дела, было полезно.

Во-вторых, как и большинство очень богатых людей, он не отличался хорошим вкусом и своими причудами нередко заслуживал насмешки художников. Вот как вспоминает о нем П.Гнедич, известный в прошлом драматург и театральный деятель, сам закончивший Академию художеств и написавший прекрасную книгу по истории искусств.

«Особняк его был устроен довольно безвкусно, и те художественные «сокровища», которые он с гордостью показывал гостям, были сомнительного достоинства.

Лучшей вещью был плафон Семирадского в потолке залы – «Аполлон». Огромный концертный рояль имел исподнюю сторону крышки, всю расписанную Липгартом, Константином Маковским, Клевером и К®. В одном из простенков Айвазовский написал колокольню Ивана Великого при лунном свете.

– Правда, как это оригинально? – спросил хозяин П.П. Чистякова.

П. П., подвыпивший за завтраком, долго с изумлением смотрел на колокольню, потом перекрестился три раза и сказал:

– Господи помилуй!

На камине стояла у Нечаева группа амуров, сделанная по его заказу в 1870 году молодым скульптором за 50 рублей.

– И знаете, кто это был молодой скульптор? – торжественно спрашивал он. – Антокольский! Да, Антокольский! И он самодовольно жевал своими челюстями.

– Правда, на него нисколько не похоже? – спрашивал он.

– Я бы какой хотите ставил заклад, что это не Антокольский, – подтверждал М.П. Боткин.

– Потому и не похоже на Антокольского, – говорил мне тихо Чижов, – что лепил эту группу я. Мне Антокольский дал 25 рублей, – сам он не умел лепить амуров.

– Скажите же это Нечаеву, откройте секрет, – советовал я.

– С какой стати! Пусть думает, что это Антокольский!

Во всей обстановке дома лучшая была оранжерея, где находились тысячелетние папоротники и какая-то пальма, которая упрямо толкалась, подрастая, в стеклянный потолок и его два раза приходилось поднимать, что стоило по словам Ю. С. около двадцати тысяч. В теплице были проложены усыпанные песком дорожки, и посередине бил высокий фонтан, так направлявший в сторону свои брызги, что по дорожкам расползались целые лужи и потому его никогда не пускали. Нечаев много раз накупал канареек и райских птиц жить среди деревьев, – но они вскоре погибали, – вероятно, тепличный воздух был им вреден. Маленький рабочий кабинет, помещавшийся во втором этаже дома, выходил венецианским окном в этот "зимний сад".

– И когда в январе 25 градусов мороза, – с наслаждением говорил хозяин, – я работаю с окном, отворенным в тропический сад, и вдыхаю аромат распустившихся цветов. Солнце пронизывает насквозь лучами листву. Очаровательно.

Один его родственник советовал ему устроить двойное освещение: солнечное и лунное, чтобы освещать по мере надобности сад. А Чистяков ехидно советовал напустить сюда мартышек и индюшек, за которыми хозяин иногда мог бы охотиться, стреляя из монтекристо.

После его смерти дом долго стоял пустым. Потом в зале открылась какая-то швальня. После революционного периода сад был упразднен, и там, кажется, помещался павильон для снятия кинематографических лент.»

Кстати, Нечаев-Мальцов, как и его дядя, умер холостяком. Возможно, оба принадлежали к тому же православно-монархическому крылу, что и граф Уваров, князь Мещерский и великий князь Сергей Александрович.

Так или иначе, но Иван Владимирович вкусом не обладал вовсе, и насмешек с его стороны можно было не опасаться.

* * *

Однако была и еще одна причина, возможно, более важная, хотя и не очевидная. Иван Владимирович был выдающимся мастером того, что ныне именуется «фандрайзингом». Сам он называл это умение просто – «выуживание денег».

Скажем честно: отдавать свои кровные на общественные нужды не спешит никто. Вне зависимости от того, каким трудом средства были нажиты: честным непосильным, или посильным нечестным, – они дороги их обладателю. В наше время сбору денег учат несколько лет в лучших западных университетах. Русские поповичи постигали эту премудрость с колыбели. В науке деликатного доения богачей и сурового выжимания тощего бедняцкого вымени их наставляли отцы, которых, в свою очередь, тоже наставляли отцы. И так – из поколения в поколение.

Иван Владимирович был талантливейшим самородком, гением попрошайничества. Двадцать пять лет он отдал неустанному хождению с протянутой рукой. Невозможно уже установить точных сумм, собранных им с состоятельных людей не только на Музей Изящный Искусств, но и на Румянцевскую библиотеку и на другие проекты. Если считать вместе с ценными коллекциями, полученными от государства в результате его слезных ходатайств, сидения в высоких приемных, скорбных вздохов и целований ручек купчихам, то в переводе на современные деньги все это потянет на миллиарды долларов.

Нет, дамы, не Миколка. И не мешок. А если и мешок, то доверху набитый купюрами.

* * *

«Выуживать» деньги для Ивана Владимировича было как дышать. Он занимался этим с утра до вечера – выпрашивал, вымаливал, выманивал – так что, по его собственному признанию, у него не оставалось времени ни на подготовку к лекциям, ни на научные занятия, ни на семью.

Нечаева-Мальцова Иван Владимирович, по словам его дочери, «обрабатывал, как те итальянцы – мрамор».

«С течением времени принципом моего отца с Нечаевым-Мальцевым стало – ставить его перед готовым фактом, то есть счетом. Расчет был верный: счет – надо платить, предложение – нужно отказывать. Счет для делового человека – судьба. Счет – рок. Просьба – полная свобода воли и даже простор своеволию. Все расстояние от: "Нельзя же не" до: "Раз можно не". Это мой отец, самый непрактичный из неделовых людей, учел. Так Нечаев-Мальцев кормил моего отца трюфелями, а отец Нечаева-Мальцева – счетами.» («Музей Александра III»).

Определения «неделовой и непрактичный», данные Цветаевой отцу, пожалуй, оставлю без комментариев.

«Обрабатывал» Иван Владимирович не только податливого Нечаева-Мальцова. Редкую сноровку он проявлял в общении с прижимистыми, но богобоязненными московскими купчихами. К ним у него был свой подход.

«Сидит он у какой-нибудь москворецкой купчихи, потягивает чаек и улещает: – «Таким-то образом, матушка, всем и радость, и польза будет. А что племянник? Племянник все равно промотает». Старушка: – «Неужели?» – «Как бог свят – промотает. Пропьет или в карты пропустит». Старушка, упавшим голосом: – «Пропустит». Отец: – «А покойник их, небось, по полтиннику собирал. Племянник пусть сам наработает. Я ведь тоже в детстве босиком бегал…» (Цветаева. «Лавровый венок»).

Одна из таких купчих, «потомственная почетная гражданка Варвара Андреевна Алексеева перед смертью через своих душеприказчиков подарила на «храм науки и искусства», как на богоугодное заведение, целых 150 тысяч. Она же пожелала, чтобы музей носил имя Александра III.» (Каган, с. 96). Видимо, ее имела в виду Цветаева, когда писала об умиравшей старушке и ее 20 тысячах.

* * *

Можно ли назвать совестливым человека, которых выуживает деньги на свои затеи у богатых доверчивых старушек, при этом беззастенчиво возводит напраслину на их родственников, которых он в глаза не видел? А того, кто во всеуслышание хвастается тем, что его светлой памяти родитель обманом выманил миллионы?

В наши дни Ивану Владимировичу, несомненно, пришлось бы отвечать в суде по целому ряду статей: от клеветы до мошенничества. Дело в том, что с точки зрения православной церкви, античный музей со статуями обнаженных мужчин и женщин – дело не только не богоугодное, но богопротивное. Московский митрополит согласился его освятить лишь после того, как его заверили, что «срамные места» статуй будут прикрыты.

Но Ивану Владимировичу повезло, как везет только иванушкам в сказках. В годы его активности судебная система в России еще только складывалась; ничто ему не угрожало, и он с простодушным цинизмом хвалился в письмах, что он лично обошел все богатые московские дома и «ловко научился целовать ручки барыням».

Иной подход, чем к купчихам, был у «непрактичного» Ивана Владимировича к богатым предпринимателям. На них он устраивал засады, настигал в укромных местах, приезжал в имения и караулил часами. Дабы всегда быть готовым к будто бы случайной встрече, он брал с собой хороший костюм и переодевался в общественной уборной на вокзале. (Каган, с. 96).

К этому времени первоначальное мнение коллег об Иване Владимировиче как о добродушном несколько занудном профессоре, ничем не интересующемся кроме своей науки, претерпело серьезные изменения.

Ректор Московского университета, известный историк М. Любавский, который своим единственным глазом видел куда острее, чем «кирилловны» тысячами своих заплаканных очей, отзывался о И. В. Цветаеве как о прирожденном министре финансов: «Они (жертвователи – К.Ш.) его благодарили за то, что он деньги от них получал, – это никакому графу Витте никогда не удастся». (Каган, с.103).

А историк-медиевист А.Савин писал о нем «… необычайно искусный в вытягивании денег на свой музей из московских толстосумов; житейский ум немалый…» (Каган, с. 166).

Другие и вовсе считали его своекорыстным интриганом, упрекали в заискивании перед сильными мира сего, в «чиновном честолюбии», «искании себе материальных выгод» и т. д. (Каган, с. 102). Ивана Владимировича, судя по записям в его дневнике, это задевало. Вероятно, он считал, что он – не такой, что в нем живет поэзия.

Архитектора, советовавшегося с ним о деталях, Иван Владимирович наставлял: «Надо, чтобы каждая колонна кричала: «Денег дай, денег дай! И успеха ожидай!». (Швейцер. «Предыстория»).

Как видим, Иван Владимирович, действительно был не вовсе лишен поэтических талантов.

* * *

Для успеха в денежных просьбах «нужны наивность, цинизм, бесстыдство, – писала Цветаева Тесковой 24 сентября 1926 года. – Нужно поверить в то, что ты – (…) – ценность, поверить в целый ряд несообразностей и внушить их другим. Или же: прикинуться дурачком, убогеньким, нищеньким: «По-о-дайте, Христа ради!».

Цветаева знала, что говорила. В ту пору она была еще в начале своего длинного пути просителя, тем не менее, за ее спиной уже был удачный опыт «выуживания» средств в двух странах: России, которую она покинула с чужими деньгами и на чужие деньги; и в Чехословакии, где она сразу по прибытии выбила пособие, предназначенное известным русским литераторам, к числу которых она не принадлежала.

* * *

Русская перспектива есть категория, относящаяся не столько к живописи, сколько к национальному миросозерцанию. Она представляет собой точку схождения взглядов очень разных людей, скажем, эстетствующей княгини, сочиняющей книги о русской истории на французском языке; аристократа-промышленника с замашками нувориша и зубрилы-семинариста, ставшего профессором изящных искусств, – на важнейшие предметы и явления русской жизни. Такие, как, к примеру, музей.

Музей в Европе представляет собой место, где посетителям демонстрируются предметы, обладающие художественной или культурной ценностью. В России Музей – это, в первую очередь, впечатляющее здание, расположенное на видном месте. Экспонаты для нас имеют второстепенное значение, такое же, как еда в дорогом ресторане, где мы прежде всего смотрим на интерьер и обслуживание.

И в Москве, и в Петербурге до сих пор полно таких музеев, замечательных своим внешним видом, но не содержанием. Например, музей гигиены на Итальянской, куда регулярно приводят толпы школьников, показывают им устрашающий ржавый шприц 1959 года выпуска и объясняют необходимость мыть руки перед едой и пользоваться презервативами, чтобы не подхватить вредоносных бактерий. Есть еще музей радио, тоже в центре, где, согласно проспекту «экспонируется тишина».

Добравшись, наконец, до неограниченного финансирования, Иван Владимирович жаждал возвести не просто красивое здание, а настоящий дворец, великолепный античный храм из цветного мрамора и обязательно с колоннами. Чтобы при одном взгляде на него у московского обывателя перехватывало дух. И чтобы красовался он не где-нибудь, а в самом центре Москвы.

Был создан внушительный комитет по строительству Музея, куда вошли авторитетные представители науки и культуры: профессора Московского и Петербургского университетов, художники, архитекторы, историки и меценаты. Председателем комитета стал великий князь Сергей Александрович, – это добавляло значимости всему предприятию. Почетное место в нем отводилось Нечаеву-Мальцову. Не был, разумеется, забыт и Иловайский.

Кстати, членами комитета являлись и промышленники братья Арманд, невестка одного из которых прославилась впоследствии как революционерка и любовница Ленина. Ленин продал на Запад немало художественных ценностей – у него была своя перспектива, – но Музей Изящных Искусств он практически не тронул. Брать там было, по большому счету, нечего, не колонны же выкапывать.

Конкурс на лучший проект выиграл архитектор Р.Клейн, еще молодой, но уже модный и востребованный. Ему случалось и прежде строить для Нечаева-Мальцова, и он пользовался его покровительством.

Самым сложным оказался вопрос с землей, которая в Москве уже и тогда была на вес золота. Единственным незастроенным местом в центре оставался пустырь «бывшего Колымажного двора, где когда-то находились конюшни, сараи для царских экипажей, потом плац для верховой езды, а затем пересыльная тюрьма – предшественница Бутырской». (Каган, с. 96).

За этот пустырь, неподалеку от Храма Христа-Спасителя, шла ожесточенная борьба. Городские власти планировали построить здесь промышленное училище с химическими и мыловаренными лабораториями. Отдавать драгоценное место Ивану Владимировичу князь В.М.Голицын, московский городской голова, не хотел. 21 мая 1898 г. он писал в своем дневнике: «…был в управе, где у меня были… проф. Цветаев с архитектором Клейном по поводу все того же проклятого музея – мне надо быть твердым…» (Каган, с. 96).

Но Иван Владимирович выкатил тяжелую артиллерию в лице своих могущественных покровителей, и князь Голицын сдался. Об открытии Музея я расскажу позже, сейчас лишь завершу краткую историю его создания.

В своем дневнике Иван Владимирович записал: «Пришел великий, давно жданный день вступления на «Колымажный Двор» в роли хозяев этого чудного места. Что скрывать? Когда в 10-м часу утра я шел из университета по Моховой и Волхонке к этому месту, то словно подгоняла меня какая-то посторонняя сила … Степенность и спокойствие были тут напускные…» (Каган, с. 96).

* * *

Но как же, все-таки, быть с экспонатами? Неужели грандиозный дворец из лучшего итальянского мрамора, построенный в центре Москвы руками известных итальянских специалистов, обошедшийся в шесть миллионов рублей, возводился лишь для того, чтобы разместить в нем несколько сотен гипсовых слепков, цена которым такова, что бережливый немец готов подарить целых четыре подобных экземпляра дочкам заезжего профессора?

А вот здесь русская перспектива обрывается. Дальше никто не заглядывал. Главное место в ней отводится дворцу, то, что внутри, – изображается на другой картине и другими художниками.

Что касается наполнения Музея, важно замечает Валерия Цветаева, повторяя слова своего отца, то это – задача будущих поколений. (В.Цветаева. Записки, с. 107).

* * *

Надо отдать должное будущим поколениям: с поставленной задачей они справились. Правда, до середины 1920-х годов живопись в Музее не была представлена вовсе, но потом заботу о нем взял на себя вождь народов.

К этому времени славянофильский вектор, начатый молодыми «любомудрами», которым плохое знание русской истории заменяла вера в великое предназначение России, ушел куда-то совсем в сторону. На его острие непостижимым образом оказался не кто иной, как товарищ Сталин. Грузинское происхождение и скверное знание русского языка не мешало ему быть русским национал-патриотом и даже, по определению Ленина, русским национал-шовинистом.

По указанию Сталина был сформирован художественный отдел за счет перераспределения музейных фондов страны. В 1924-м в состав музея вошли коллекции из бывших собраний Генриха Брокара, Сергея Щукина, Ивана Шувалова, Юсуповых, экспонаты Государственного музейного фонда и музеев Ленинграда. С 1924 по 1930 год Музею были переданы собрания европейской живописи из Музея иконописи и живописи Ильи Остроухова, Исторического музея, Третьяковской галереи. Часть работ взяли из Эрмитажа, – Эрмитажу, по мнению товарища Сталина, и так хватало.

Окончательно художественная экспозиция Музея сложилось в 1948 году после передачи туда работ нового западного искусства, созданного на основе коллекций Ивана Морозова и Сергея Щукина.

Имя А.С. Пушкина Музей Александра III получил по той же русской логике, по которой мы повсюду ставим памятники Пушкину, хотя «Му-му», как известно, написал Тургенев.

* * *

Эпилогом к этой удивительной зарисовке из русской жизни может послужить поздняя выходка Анастасии Цветаевой. В течение долгих лет прожитых при Советской России Анастасия боялась хоть словом, хоть жестом проявить свою нелояльность. Даже в лагерях она изо всех сил старалась доказать свою преданность.

Но вернувшись на свободу, обласканная властями, Анастасия, дотоле рабски молчавшая, вдруг осмелела. Она написала письмо в правительство и дерзко потребовала от него восстановить первоначальный замысел Музея, – сделать его таким, каким задумал его ее отец.

В действительности это означало изъятие из Музея всех живописных коллекций и других, наиболее ценных экспонатов. Но о содержании Анастасия, по примеру отца, не думала. Ей на старости лет вдруг тоже очень захотелось быть причастной к великому семейному начинанию.

Глава девятая. Убитый горем пожилой молодожен и фальшивая графиня

Красивая, веселая, жизнерадостная Варвара Дмитриевна Иловайская, вдохнувшая в мужа любовь к изящным искусствам, вернее, к тому, что он считал изящными искусствами, умерла очень рано, всего 32 лет от роду от туберкулеза. Случилось это 10 мая 1890 года, вскоре после родов. Сиротами остались восьмилетняя Валерия и новорожденный Андрей, которому не исполнилось еще и месяца.

Не стало «первой любви, вечной любви, вечной тоски моего отца», надрывно повествует Цветаева, и чуткие к ее интонации «кирилловны» тут же принимаются рыдать и стенать на все лады…

«С незажившей раной в сердце…» (Швейцер). «Иван Владимирович продолжал тосковать и любить…». (Саакянц). «Продолжал любить…» (Кудрова). Вариации на тему безутешного вдовства Ивана Владимировича содержатся в любой цветаевской биографии.

Однако для безутешного вдовца Иван Владимирович вел себя довольно оригинально. Он не бродил целыми днями по дому с потухшим взором, предаваясь скорби; не сидел на свежей могиле безвременно почившей супруги, отирая слезы; и не ласкал своих малолетних чад, отыскивая в их внешности следы сходства с горячо любимой женой. Вместо этого, он где-то пропадал с утра и до вечера, бросив грудного Андрея на попечение кормилицы, а Валерию предоставив самой себе.

«Жизнь в доме у нас шла самотеком», – вспоминает Валерия. (В.Цветаева. Записки, с.25). В ответ на настойчивые расспросы девочки о том, где мама, Иван Владимирович вместо того, чтобы подготовить ее к тяжелому известию и тем смягчить ей боль утраты, трусливо отговорился тем, что «мама уехала, она за границей, но приедет». (В.Цветаева, с.19). В подкрепление этой лжи он велел дочери почаще писать письма уехавшей матери.

И та старательно сочиняла письма. Он едва ли не ежедневно спрашивал Валерию, написала ли она очередное письмо, и забирал у нее «листки, исписанные большими каракулями» (Там же, с. 20). Занятому лишь собой, ему было невдомек, что не получать ответы на свои послания девочке больно.

Попутно выяснилось, что осенью Валерии предстояло поступать в гимназию, а она, выучившаяся свободно болтать по-английски с помощью своей гувернантки-англичанки, едва умела читать по-русски. Иван Владимирович был искренне изумлен. Он как-то совсем забыл про гимназию, а про неграмотность дочери и вовсе не имел понятия. Он полагал, что этим занимается Варвара Дмитриевна, а она своевременно не позаботилась; болела, рожала, а после и вовсе умерла. Готовить к поступлению Валерию взялась родственница.

Вдобавок ко всему, маленький Андрей отличался хрупким здоровьем и часто болел. Оказавшись перед лицом житейских проблем, заниматься которыми он не привык, Иван Владимирович взял да и опять женился. Сделал это он даже не дожидаясь окончания траура, с неприличной поспешностью. Так, кстати, часто поступают убитые горем вдовцы.

Его новую жену звали Мария Александровна Мейн, была она некрасива и необаятельна; настолько некрасива и необаятельна, что Иван Владимирович не сказал с ней и двух слов. Позже он признавался своей старшей дочери Валерии, что был поражен, обнаружив, чуть ли не после женитьбы, что ей всего 21 год. Он-то думал, что она гораздо старше, лет этак тридцати. (В.Цветаева. Записки, с.33).

Лгал ли Иван Владимирович и на этот раз или действительно старался не смотреть на невесту, дабы избежать невыгодного для нее сравнения с усопшей красавицей женой, можно только гадать.

* * *

Цветаевой, видимо приходило в голову, что скоропалительная женитьба не вполне соответствует образу снедаемого тоской супруга, и что хорошо бы подыскать этому подходящее объяснение. Раздумывать долго она не привыкла и довольствовалась самым расхожим оправданием: Иван Владимирович так поступил ради детей, желая найти им любящую мать. Это было подхвачено многоголосым эхом ее обожательниц.

Но, в отличие от «кирилловен», Цветаева действительно много читала. И знала, что ни в одной из прочитанных ею книг, включая сказки, которые она любила и сочиняла сама под видом автобиографической прозы, нельзя отыскать любящую добрую мачеху. Мачехи, как правило, бывают либо злыми, либо очень злыми. Именно такой мачехой и оказалась Мария Александровна, – очень злой для Валерии и недоброй – для Андрея.

Однако мачехи бывают богатыми, и это обстоятельство в глазах иных безутешных вдовцов оказывается более привлекательным, чем красота, доброта и забота о детях. Относительно богатства своей матери Цветаева предпочитала не распространяться, равно как и о том, что новый тесть Ивана Владимировича, Александр Данилович Мейн обладал большими неофициальными связями в деловых кругах и готов был энергично помогать зятю в его хлопотах по Музею.

О том, какими интересами руководствовался он сам, выдавая свою единственную дочь-наследницу за сорокачетырехлетнего неказистого толстенького вдовца с двумя детьми, мы скажем позже.

Что касается уже упоминавшегося портрета Варвары Дмитриевны, который Иван Владимирович повесил на видном месте, то, возможно, побуждало его к этому не одна только боль утраты, а вполне прагматическое желание сохранить дружбу и поддержку Иловайского. Во всяком случае, как только вторая жена приказала портрет убрать, Иван Владимирович подчинился без всяких возражений. И слез он по этому поводу не лил.

* * *

Способность Ивана Владимировича к глубоким переживаниям вызывала серьезные сомнения не только у его знакомых, но и у его дочерей. Анастасия, со свойственной ей жалостью к себе, писала в 18 лет: «Моя душа полна страданий», а «в душе отца, пережившего смерть двух жен, чисто и ясно, как в куске хрусталя».

Что касается его чуткости и любви к семейным, то вот одна характерная иллюстрация. Всю жизнь он дарил своим женам и трем дочерям отрезы одной и той же материи вишневого цвета – на платья. Цвет никому из них не нравился, но отец, по саркастическому замечанию Анастасии, даже не замечал, «что вишня цвела в сундуках». (А.Цветаева. Воспоминания, pdf, с.368)

В процесс воспитания и образования детей он предпочитал не вмешиваться. Сначала этим занималась первая жена, потом вторая, затем все дети были предоставлены сами себе. Лишь раз он сделал исключение, попытавшись лично подготовить сына Андрея к экзаменам по латыни, но ничего хорошего из этого не получилось. Едва сев с ним за уроки, он «вскоре выскакивал на лестницу, громко крича: «Скотина!» «Дубина!». (А.Цветаева. Воспоминания, с.382).

Иван Владимирович не всегда отличался голубиной кротостью, которая так умиляет «кирилловен».

Все это делает понятным истоки цветаевского эгоцентризма. Однако между отцом и дочерью имелось существенное различие: Иван Владимирович был эгоистом бессознательным, так сказать, органичным и в целом довольно добродушным. Цветаева – эгоистом сознательным, убежденным и недобрым. Колбасина-Чернова, хорошо ее знавшая, приютившая ее с семьей в Париже, вспоминала:

«Когда приехала из пансиона ее дочь, десятилетняя Аля, Марина заставляла ее по утрам убирать комнату, подготовлять обед, а потом, через два года, нянчить новорожденного брата, из-за чего Аля не могла поступить в школу и систематически учиться. (…) Марина говорила: «Или я – моя жизнь, то есть мое творчество, или она – еще не проявившая себя, еще в будущем. А я уже есмь и стихами жертвовать не могу».

Мне она говорила: «Пока не научитесь все устранять, через все препятствия шагать напором, хотя бы и во вред другим – пока не научитесь абсолютному эгоизму в отстаивании своего права на писание – большой работы не дадите». (О. Колбасина-Чернова. Марина Цветаева. Цит. по: Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Годы эмиграции. – М., 2002, с.73).

Одна из особенностей цветаевской индивидуальности заключалась в том, что она не считала нужным скрывать некоторые дурные черты своего характера, порой она даже с вызовом выставляла их напоказ, считая, что имеет право быть такой, какой ей хочется.

* * *

«Мария Мейн была дочерью богатого и известного в Москве человека» (В. Швейцер). Это – утверждение встречается в каждой из цветаевских биографий, при этом ни одна из «кирилловен» не сообщает, кому, кроме них, был известен отец Марии Мейн и чем? С кем он дружил, с кем служил, с кем состоял в переписке? Кем были его родители? Каким образом он разбогател? И, наконец, по какой причине «кирилловны» держат эту информацию в тайне?

Фигура дедушки Цветаевой так плотно окутана завесой выдумок его внучек, апостолок, евангелисток и плакальщиц, что разглядеть живые черты почти невозможно. Мы, конечно, попытаемся это сделать, но чуть позже; начнем все-таки с бабушки. Не то чтобы в ее отношении существовала большая определенность, просто в нашем повествовании она, в отличие от дедушки, не играет существенной роли, и на ее личности можно не останавливаться подробно.

Свою бабушку по матери Цветаева видела лишь на портрете, но страшно ею гордилась. Она не уставала повторять, что та была польской графиней и принадлежала к аристократическому роду Ледуховских. Этой своей аристократической бабушке Цветаева посвятила стихотворение, любимое всеми «кирилловнами»:

Продолговатый и твердый овал,

Черного платья раструбы…

Юная бабушка, кто целовал

Ваши надменные губы?

И дальше в том же роде: про дворцы, замки, вальсы Шопена и завитые локоны, – антураж знакомый и до боли напоминающий северянинскую «королеву», которая, съев пару ананасов и наскоро хлопнув шампанского, играла все того же Шопена в башне замка у моря.

Позднее графского титула Цветаевой показалось недостаточно, и она произвела бабушку в княгини. Княгиней именует цветаевскую бабушку и А.Саакянц, пребывающая в вечных переживаниях по поводу недостатка восхищения в адрес ее кумира.

В письме к А.Тесковой (26 января 1934 г.) Цветаева рассказывает сентиментальную и трагическую историю, вернее, несколько сентиментальных и трагических историй о своих предках по женской линии:

«Гений нашего рода: женского: моей матери рода – был гений ранней смерти и несчастной любви (разве такая есть?) – нет, не то: брака с не-тем. Моя мать с 13 л<ет> любит одного – верховые поездки аллеями ночного парка, дедово имение «Ясенки», где я никогда не была и мимо которого проезжала, уезжая из России – совместная музыка, страсть к стихам. …Мой отец (44 года – 22 года) женится, чтобы дать детям мать. Любит – ту. Моя мать умирает 35 лет от туберкулеза.

Ее мать, Мария Лукинична Бернацкая, моя бабушка, выходит замуж за ее отца (моего деда, того, кто не разрешил) любя другого и умирает 24 лет, оставляя полугодовалую дочь – мою мать. (Фамилия моего деда – Meyn, Александр Данилович, – была и сербская кровь. Из остзейских обрусевших немцев.)

Мать моей польской бабушки – графиня Мария Ледоховская умирает 24 л<ет>, оставив семь детей (вышла замуж 16-ти). Не сомневаюсь, что любила другого.

Я – четвертая в роду и в ряду, и несмотря на то, что вышла замуж по любви и уже пережила их всех – тот гений рода – на мне.

Я в этом женском роду – последняя. …Все те Марии, из которых я единственная – Марина.»

Цветаева обожала, такие слова, как «рок» или «гений рода». «Судьба» в ее понимании звучало не столь зловеще.

Почти все изложенное – обычные для Цветаевой драматические преувеличения и выдумки. Прабабушка Цветаевой, как установила Н.Громова, умерла не в 24 года, а в 33, что, конечно, тоже рано, но, по крайней мере, это избавляло ее от тяжелой необходимости рожать каждый год с 16 лет до самой смерти. Впрочем, указанное Цветаевой количество детей тоже вряд ли соответствует действительности.

Мать Цветаевой умерла в 38 лет от туберкулеза, очень распространенного в ту пору. Сама она покончила с собой без малого в пятьдесят, не страдая никакими хроническими недугами, хотя невероятно много курила, и образ ее жизни трудно назвать здоровым. Ее дочь, проведшая долгие годы в лагерях, дожила до 62 лет, а сестра, несмотря на отбытые ею огромные тюремные сроки, дотянула аж до 98. Так что, если над женщинами в ее роду и тяготел какой-то рок, то, видимо, он по ошибке отправился в какое-то другое семейство и орудовал там.

С графским титулом тоже не все вышло гладко. Н.Громова пишет: «Сегодня мы знаем, что прабабушка Марины, Марианна Ледоховская, была дочерью участника восстания Костюшко». На самом деле, «мы» этого не знаем, возможно, это знает Н.Громова, но, как принято у «кирилловен», своих источников она не разглашает.

Громова не указывает ни чина, ни звания этого «участника восстания Костюшко», ни даже его полного имени. Между тем, Ледуховских в Польше имелось достаточно, и не все они принадлежали к шляхте, как, скажем, не все Чернышовы и Романовы в России являлись аристократами. При изучении дворянской линии Ледоховских обнаруживается, что прабабушка Марианна в нее не вписывается ни именем, ни датами жизни. С учетом недостаточности наших сведений, исключать такую возможность, конечно, не следует, но с уверенностью утверждать этого нельзя. Полагаться же на слова Цветаевой или «кирилловен» было бы весьма неосторожно.

В графское достоинство был возведен лишь один из представителей рода Ледоховских, причем, довольно поздно – в 1800 году. Его дочерью прабабушка Цветаевой не являлась.

* * *

В Польше – каждый граф, – язвительно замечал барон Вигель. И впрямь, по легкости, с которой подделывались в конце XVII – начале XIX века в Польше дворянские дипломы, страна могла соперничать только с Грузией, где несколько князей после громкого скандала в начале XIX века были осуждены за изготовление на продажу фальшивых княжеских грамот.

В конце XVIII столетия многие пронырливые жители Малороссии, только что присоединенной к России Екатериной, широко пользовались возможностью добыть недорого дворянские бумаги в Польше. Среди них, как известно, был и отец Гоголя, привезший из Речи Посполитой документы, подтверждающие его шляхетское происхождение, чем обеспечил своему знаменитому сыну сословные дворянские привилегии.

Бабушка Цветаевой, наверное тоже могла бы немного поиздержаться и обзавестись необходимыми бумагами, но она этого почему-то не сделала. Вероятно, не догадывалась, какую «надобу» в титуле будет испытывать ее тщеславная внучка.

* * *

Желание приобщиться к высшей аристократии в ряду слабостей Цветаевой представляется едва ли самой безобидной, даже милой. Подобным недугом страдали многие литераторы и в России, и в Европе. Своим «шестисотлетним боярством» гордился и Пушкин, что забавляло некоторых его титулованных друзей, а придворным давало почву для шуток по поводу его «негритянского аристократизма».

Даже Ленин, последовательный борец с сословными привилегиями, во всех документах твердо указывал: «потомственный дворянин», что со стороны вождя пролетариата было несколько смешно, учитывая, что дворянский титул выслужил его отец, чувашин по национальности, поднявшийся с самого низа.

В стихах своего первого, дореволюционного периода Цветаева часто описывает, как в нее страстно влюбляются знатные вельможи или генералы 1812 года, чуть ли не всей картинной галереей Зимнего дворца; лорд Байрон, и еще кто-то, важный, красивый и толстый, – простите, донельзя аристократичный.

Тоска в молодости ее посещала только «царская» или, на худой конец, «боярская», но уж никак не разночинная. Об этой ее причуде – изображать из себя мещанку во дворянстве, – знали многие, включая Анастасию. Одна из подруг ее юности вспоминала: «Марина почему-то восхищалась титулами, она и в князя Сергея Волконского из-за этого влюбилась.(…) Когда я забеременела, а мой муж был князем, она меня спрашивала: «Что чувствует человек, у которого в животе князь?». (В.Лосская, с.44).

Отсутствие голубой крови не давала Цветаевой покоя. Она пыталась восполнить ее недостаток своей высокой духовностью.

«Я – полнейшая демократичность тела (его требований) при полнейшем аристократизме души». (Запись от 21 марта 1919). Что ж, и скромно и достойно, а в отношении «демократичности тела» еще и справедливо. Привычка к гигиене у нее отсутствовала.

«Аристократ при всей своей безупречности может быть лишен личных черт, герой – всегда: я.»

Цветаева возвращается к этой теме вновь и вновь, – как человек трогающий языком больной зуб. В приведенной выше записи она явно имеет в виду себя, поэтому вместо того, чтобы написать «герой – всегда личность», ставит «герой – всегда я». Получается довольно комично.

«В аристократизме повинны предки, в героизме – собственная душа.

Аристократизм, это воздействие тела на душу: тонкость рук делает их нежными.»

Еще одна забавная обмолвка. У Цветаевой руки были грубыми, мужскими, а в своих стихах она неизменно изображала их тонкими, даже тоненькими. Например: «И опустились и повисли/ Две тоненьких моих руки».

«Героизм – воздействие души на тело: душа грубые руки делает нежными.»

Опять руки. Сколько досады они, должно быть, у нее вызывали!

«Аристократизм: тело, делающееся духом. Героизм: дух, делающийся телом.» (Записная книжка № 6, 1919 г.)

Все это – совершенно бесспорные истины, выраженные по-цветаевски экспрессивно. Дело лишь в том, что превосходство героизма над аристократизмом еще не делает Цветаеву героиней. И если аристократ духа (Цветаева) выше аристократа по крови (скажем, Волконского), то зачем же перед ним заискивать, придумывать бабушку-графиню, да еще и кичиться ею перед А.Тесковой, у которой такой бабушки не имелось и которая, несмотря на это, преданно многие годы помогала Цветаевой?

Не довольствуясь собственной бабушкой, Цветаева постоянно подчеркивала, что и ее свекровь принадлежит к старой русской аристократии. Елизавета Дурново, мать Эфрона, действительно была дворянкой по происхождению, однако ее семья относилась к захудалой, незнатной ветви известного рода.

* * *

Остается добавить, что у каждой десятой «кирилловны» в роду обязательно обнаруживаются «графья и князья». В. Лосская пошла дальше прочих и объявила, что по материнской происходит от одного из незаконнорожденных отпрысков Александра I, хотя наличие у императора других незаконных детей, кроме рано умершей Софьи Нарышкиной, историки считают вольным допущением.

Видимо, оскорбившись за кумира, другая «кирилловна» сообщила, что существуют документы, позволяющие считать Цветаеву по польской линии потомком Бонапарта. Самих документов она, правда, не привела, но они тут и не нужны. «Не может ученик быть выше учителя».

Глава десятая. Граф Монте-Кристо или обычный взяточник?

Кровных уз для Цветаевой не существовало. О старшей сестре Валерии она вспоминала с острой ненавистью; о брате Андрее – с неприязнью; об Асе – с презрением; о матери – с нескрываемой обидой; об отце – с насмешкой. К дядьям по отцовской линии и их семьям она проявляла полнейшее равнодушие. Восторги по поводу надменной бабушки – не в счет, Цветаева, никогда свою бабку не видела и восхищалась ею больше за придуманный самой же Цветаевой титул.

Дедушка Мейн – единственный родственник, вызывавший у нее уважение. Я бы сказал, искреннее уважение, но применительно к Цветаевой слово «искренность» следует употреблять с большой осторожностью. Не то чтобы она постоянно притворялась, просто в силу природной экзальтации она часто преувеличивала свои чувства, а то и вовсе их придумывала. Насколько искренним был, например, один из ее экстатических гимнов Блоку, в котором она провозгласила его умершим?

Думали – человек!

И умереть заставили.

Умер теперь, навек.

– Плачьте о мертвом ангеле!

Он на закате дня

Пел красоту вечернюю.

Три восковых огня

Треплются, лицемерные.

Шли от него лучи —

Жаркие струны по снегу!

Три восковых свечи —

Солнцу-то! Светоносному!

О, поглядите, как

Веки ввалились темные!

О, поглядите, как

Крылья его поломаны!

Черный читает чтец,

Крестятся руки праздные…

– Мертвый лежит певец

И воскресенье празднует.

Появись эта неуместная похоронная заплачка анонимно в каком-нибудь издании, и ее от начала до конца можно было бы счесть не очень удачной пародией. Здесь все нелепо: дурные рифмы («праздные – празднует» «человек- навек»; «по снегу-Светоносному»), категоричность приказа: «Плачьте о мертвом ангеле!»; несуразность образов («три восковых огня / Треплются лицемерные» или «Крестятся руки праздные»); трескучая патетика почти в каждой строчке и, наконец, карикатурная картинка в последней строфе: «Мертвый лежит певец и Воскресенье празднует», подчеркнутая плясовым ритмом.

Но самое несуразное заключается в том, что приведенный опус создан в 1916 году, когда Блок вовсе не лежал мертвый в гробу с ввалившимися веками, празднуя при этом свое воскресение. Он пребывал в полном расцвете сил, оставался кумиром читающей публики, никто из которой не желал его кончины, за исключением, разве что, Цветаевой, возжаждавшей обвинить окружающих в поломке блоковских крыльев, повлекшей его безвременную гибель.

А между тем, этот тон – взвинченный, надрывный, прокурорский, – и является характерным для лучших произведений Цветаевой, именно он приводит в восхищение «кирилловен», твердящих об ее искренности. В нем написана «Поэма конца», «О слезы на глазах!», «Рас-стояние: версты, мили» и одно из лучших ее стихотворений – «Вчера еще в глаза глядел», где Цветаева горько упрекает в измене Мандельштама, которого за четыре года до этого насмешками прогнала от себя.

* * *

Дедушка Мейн, по словам Цветаевой, был добрым, щедрым, дарил им с Асей подарки и попутно одаривал бананами других детей, встреченных на пути. Позже мы убедимся, что дедушка Мейн ни добрым, ни щедрым не был, так что вполне может статься, что никаких бананов он с собой не носил, а если и носил, то сам же и съедал.

Но дело, разумеется, не в бананах, а в том, что Цветаева ни словом не упоминает о том, где аист отыскал столь щедрого и доброго дедушку Мейна, прежде чем принести его, вместе с бананами? им с Асей. А ведь Цветаева испытывала повышенный интерес к родословной матери и долгое время пыталась найти хоть что-нибудь, на чем можно было бы основать свои аристократические притязания. После всех приложенных ею усилий подобная сдержанность выглядит чрезвычайно странно.

Завесу над тайной дедушкиного происхождения берется приоткрыть Ася, но, право, лучше бы она этого не делала. Согласно Асе, дедушка Мейн сначала соткался из зыбкого петербургского тумана, затем каким-то образом перенесся в Москву и материализовался там.

«Окончив кадетский корпус, дедушка вышел на улицы Петербурга, не имея никого на свете, кроме сводной сестры Марии. Он поехал к ней. Она была замужем за богачом (двадцать семь домов, но игрок). В богатом особняке лакей доложил о нем барыне; та ехала в гости. Она велела провести его в одну из гостиных и заставила долго ждать. Вышла к нему на минуту разодетая красавица, надушенной ручкой потрепала брата по щеке, не спросила его ни о чем, дала золотой и извинилась, что спешит в гости. Оскорбленный юноша вышел из ее палат, бросив золотой швейцару, за ним хлопнули тяжелые двери, – и он вычеркнул из сердца сестру. До дня, когда узнал о ее разорении. Тогда он стал ежемесячно посылать ей деньги, заработанные трудом.» (А. Цветаева. Воспоминания, с.47).

Эта тривиальная выдумка в духе сентиментальных рождественских сказок для детей бедноты не вызывает доверия даже у «кирилловен», которые в своих работах о ней не упоминают. В самом деле, в кадетские корпуса при Николае I принимали только дворян, к числу которых дедушка Мейн не принадлежал. Эпизод с золотым, отданным швейцару, столько раз повторялся в бульварной литературе и исторических анекдотах (сравните его хотя бы с историей о перстне, подаренном Наполеоном князю Волконскому), что его стыдно и повторять. А упоминание мужа сестры, богача и игрока, владельца двадцати семи домов, вызывает смутную ассоциацию с другим персонажем, обладателем сорока тысяч курьеров.

Но Анастасия, начисто лишенная самоиронии, как, к слову, и ее сестра, не смущаясь, пришила к своей выдумке еще и облезлый хвост. Будто бы уже после смерти родителей, став вполне состоятельной замужней женщиной, она отыскала эту самую сестру, глубокую старуху, обитавшую в Петербурге, в полной нищете и окруженную ненавидевшим ее потомством. Старуха к этому времени уже стала безобразной, выжила из ума, забыла хорошие манеры и начала изъясняться, как нетрезвая кухарка.

Ася, расчувствовавшись, щедро дала ей несколько рублей, кажется, целых двадцать, и все семейство старухи благодарно целовало Анастасии руки и ноги, а отзывчивое сердце Аси, как обычно, пронзала тоска.

* * *

Не стану пересказывать весь вздор, который посвящают анонимные «кирилловны» на сомнительных сайтах дедушке Мейну, наделяя его высокими чинами и званиями. Окажись это хоть на одну сотую правдой, Цветаева не преминула бы этим похвастаться. Несколько убедительнее звучит сообщение о том, что дедушка Мейн служил в молодости гувернером в одном из кадетских корпусов, но и эти сведения нуждаются в проверке.

Достоверно об Александре Даниловиче Мейне нам известно чрезвычайно мало. Чем он занимался в молодости, установить невозможно, да и позже род его деятельности не вполне ясен. Остается предположить, что раздаривание бананов детям занимало основную часть его времени.

Существуют, однако, два документа, проливающие некоторый свет на его характер и занятия и заслуживающие внимания. Первый – это письмо Льва Толстого к жене (от 14 ноября 1866): «Дома к обеду пришел Томашевский и Майн. Майн, как всегда, умен, толков, льстив и неприятен». (Л.Н.Толстой Собр. соч. в 22 тт. Т.18).

Если это упоминание действительно относится к дедушке Цветаевой, то можно предположить, что тот какое-то время был знаком с Львом Толстым, но не сумел оставить о себе приятного впечатления. Некоторые исследователи допускают, что Мейн познакомился с писателем через его жену, Софью Берс, вернее, через ее отца, но вопрос, где и при каких обстоятельствах он сблизился с доктором Берсом, – остается без ответа.

Другой документ более любопытен. Это неоднократно цитируемые воспоминания о Мейне московского градоначальника, князя В.М. Голицына:

«Это был делец в полном смысле слова, умный, остроумный, сдержанный, но из-за этих своих свойств не всегда приходился он по вкусу публике. Пробыл он во главе канцелярии три или четыре года и удалился на должность директора одного частного банка вследствие какой-то таинственной истории. В то время гонения на евреев были в моде, и в Петербурге почему-то думали, что в Москве им благоволит князь Долгоруков под влиянием Мейна, и говорили, что удаление этого последнего было потребовано оттуда, но насколько это справедливо, утверждать я не могу».

Запись, надо отметить, чрезвычайно двусмысленная, нуждающаяся в пояснении.

* * *

Прежде всего, бросается в глаза обтекаемость формулировок в приведенной характеристике. Князь Голицын был человеком образованным, умным, деловым, что для аристократа – большая редкость, и прирожденным дипломатом. Он сделал блестящую карьеру, чрезвычайно выгодно женился на наследнице богатого армянского рода, оставившей интересные мемуары о великосветской жизни конца XIX века, был вице-губернатором Москвы, затем губернатором и, наконец, 101 голосом против 4 был избран городским головой старой столицы.

Наряду со своими предшественниками Б.Н.Чичериным и Н.А.Алексеевым он вошел в историю Москвы как автор грандиозных реформ, давших городу первые электростанции, трамвай, централизованную канализацию, телефон. Учрежденные им муниципальные предприятия даже приносили прибыль, чего, кажется, не случалось ни до него, ни после, а возглавляемая им Московская городская дума сделалась заметной политической силой в стране.

Князь умел найти общий язык со всеми представителями московского общества, к каким бы политическим кругам они не принадлежали. О нем можно было сказать словами старого дипломатического анекдота, что его «да» означало «может быть»; его «может быть» означало «нет». А «нет» он не говорил даже грабителям.

Еврейская тема в России была щекотливой. Вплоть до царского манифеста 1905 года евреи официально не пользовались полными гражданскими правами. Для них существовала черта оседлости, квоты на прием в высшие учебные заведения и запрет на некоторые профессии. Состоятельные евреи эти препоны легко обходили, например, получением звания купца первой гильдии, почетным гражданством или другими способами. Небогатым евреям сделать это было гораздо сложнее, приходилось менять вероисповедание.

В периоды затишья под влиянием либеральной общественности антиеврейские законы смягчались, но за каждой волной революционного террора, в котором евреи принимали активное участие, следовало ужесточение. Тот же Левитан, например, дважды высылался из Москвы как «лицо иудейского происхождения», несмотря на заступничество многих выдающихся деятелей культуры. А известному датскому критику Георгу Брандесу, пожелавшему в конце XIX века посетить Россию, полиция предписала в 24 часа покинуть Петербург, ибо являясь евреем, он не имел сопровождающего лица.

В Москве проживало большое количество евреев; среди них были банкиры, издатели, адвокаты, журналисты, художники, музыканты, актеры, коммерсанты, ученые, писатели. Князь Голицын, как и вся прогрессивная общественность России, настаивал на необходимости полного равноправия евреев с коренным населением. Некоторые юристы-евреи, скажем, У. Каган, отец Лили Брик, проживая в Москве, специализировались на защите прав евреев. И что характерно, ни у кого из них, действовавших открыто и легально, в этой связи проблем не возникало.

А у дедушки Мейна почему-то вышла неприятность, в результате которой он вынужден был уйти с высокой должности. Что же это была за «таинственная история»?

Нет сомнений, что помощь начальника канцелярии московского генерал- губернатора в обходе разного рода бюрократических запретов была для евреев чрезвычайно ценной. Настолько ли, чтобы вчерашний нищий кадетик и бедный гувернер сумел за три-четыре года сколотить приличное состояние?

Иначе откуда у него взялся большой дом в центре Москве с дорогой мебелью, целый штат обслуги, лакей, повар и собственный выезд? Его «ежевечерние заказы повару меню на завтра были образцом барства, тяжелого, придирчивого, гнетущего…» (В.Цветаева. Записки, с. 27).

Взяточничество в среде российской бюрократии – правило, а не исключение. Чиновники у нас брали всегда, без разбору и милосердия; их ненасытная алчность многократно описана в русской, советской и постсоветской литературе и публицистике, она высмеяна в анекдотах. В наши дни московские чиновники богатеют в считанные месяцы, если не недели.

При царском режиме в России за взятки сажали исключительно редко, и сор из высоких изб не выносили. Однако если слухи о мздоимстве какого-то чиновника становились слишком настойчивыми и доходили до начальства, то виновного порой без шума спроваживали в отставку. Вероятно, именно это и случилось с А.Мейном, хотя, нельзя исключать, что евреев он любил совершенно бескорыстно, а деньги нашел на Неглинной, за углом, в старом чемодане. Их обронил ехавший мимо на пролетке лихач-ванька, тайный член итальянской мафии.

* * *

Вынужденно покинув канцелярию, А.Д.Мейн нашел достойное и доходное пристанище все у тех же евреев, которые его услуг не забыли. Голицын называет его директором частного банка, о том же осторожно упоминает и Валерия Цветаева, оговаривая, что знает это с чужих слов. (В. Цветаева. Записки, с. 29).

Видимо, это был Московский земельный банк, располагавшийся на Тверском бульваре и принадлежавший Лазарю Полякову, исключительно богатому дельцу, с замашками афериста, впоследствии разорившемуся.

Мейн был прекрасно осведомлен о делах состоятельных москвичей. Цветаев, называя его «лучшим и умнейшим советником», рассказывал: «…Хорошо знавший Москву, он давал мне много полезных указаний и советов… Исполнение их после приносило много больших выгод Музею… В доме Александра Даниловича в Неопалимовском переулке на Плющихе не раз в семейном кругу составляли планы дальнейшей стратегии» (Каган, с. 98).

Руководствуясь советами второго тестя, Иван Владимирович попытался ввести в Комитет по устройству Музея и Лазаря Полякова, сделавшего большие пожертвования, но встретил резкий отпор со стороны председателя, великого князя Сергея Александровича. Сергей Александрович считал для себя недопустимым заседать вместе с торгашом-банкиром, к тому же, евреем. Однако благодаря ловкости Мейна и настойчивости Ивана Владимировича инцидент удалось замять, и Полякова в комитет все-таки приняли.

Впоследствии А.Д.Мейн завещал музею собственную коллекцию слепков античной скульптуры, «числом свыше 120». (Каган, с. 51–52). Видимо, особой ценности они собой не представляли, поскольку в описях отдельно не упоминаются.

Глава одиннадцатая. Нервная невеста двух полуженихов

Марию Александровну Мейн принес, по-видимому, все тот же аист, который когда-то принес и ее отца. Это был особенный аист, имевший эксклюзивный контракт с семейством Мейн и поставлявший в него только взрослое потомство. Самого Александра Даниловича он подхватил, когда тот уже приближался к пятидесяти годам; а после обеспечил его дочерью – некрасивой, нескладной высокой женщиной, выглядевшей много старше своих двадцати лет.

В результате, детство и юность цветаевской матери – столь же таинственны и загадочны, как и биография ее отца. Скажем, Иван Владимирович был всего лишь бедным поповичем, но о его прошлом сохранилось множество подробностей, включая самые мелкие, незначительные, зато «дочь известного и богатого человека» выросла будто на другой планете.

«Кирилловен», с их хронической неспособностью к анализу, это ничуть не смущает; они довольствуются повторением вымученных восторгов, рассыпанных Мусей и Асей уже в зрелом возрасте в адрес их покойной матери.

«Упоение музыкой, громадный талант… способность к языкам», (это, конечно, Муся) – «блестящая память, великолепный слог, стихи на русском и немецком языках, занятие живописью. Гордость, часто принимаемая за сухость, стыдливость, сдержанность, неласковость (внешняя), безумие к музыке, тоска.»

Действительно, тоска. Зачем было так глупо придумывать стихи «на русском и немецком», если сама же Цветаева с неизжитой за долгие годы обидой повествует в своих очерках, как мать грубо распекала ее тягу к сочинительству стихов и отнимала у нее бумагу, чтобы она их не писала?

А в чем заключался «громадный талант» Марии Александровны? В способности к языкам? Она знала немецкий и французский, возможно, немного читала на итальянском и английском. Это, конечно, очень хорошо, но для нашего времени, когда подавляющее большинство населения и русский-то не знают, а мысли и чувства выражают с помощью нескольких матерных слов. Но в конце XIX века это было явлением вполне обычным, тем более, что языки Мария Александровна учила не сама, а с помощью преподавателей в течение долгих лет.

Конечно, вместо этих натужных дифирамбов лучше было бы сказать о матери что-нибудь теплое, да только где ее взять, теплоту, если ее нет? Но, по крайней мере, можно было из уважения к ее «великолепному слогу» перечесть написанное и вычеркнуть повторное упоминание о музыке.

* * *

Несмотря на обилие связей и деловых знакомств, А.Д. Мейн в приличном московском обществе, однако, принят не был. Будучи вдовцом, он, при всем своем богатстве, незаурядной энергии и обуревавшей его жажде общественной деятельности, жил весьма замкнуто, никуда не выезжал и приемов не устраивал.

Вот как вспоминает о нем Валерия:

«А.Д.Мейн – «папаша», как звала его Мария Александровна, был к тому времени, когда вошел он в какой-то мере в нашу жизнь уже стариком: больной, диабетик (всегда с сахарином при себе), с сигарой и ящиком сигар под рукою, в черной шелковой шапочке на голове, в особенной обуви (ежедневно другой паре, соблюдая их очередь), крупного роста, бледный, худой человек.» (В.Цветаева, Записки, с.27).

Описание сухое и невыразительное, содержащее, однако, одну важную деталь, о которой я скажу ниже, предоставив пока читателю отыскать ее самостоятельно.

Своей единственной дочери он дал домашнее образование, нанимая ей бонн и гувернанток. Помимо них в его доме проживала еще толстая, глупая, но добродушная экономка, выписанная им из Швейцарии и плохо говорившая по-русски. По-видимому, она была его любовницей; ибо, дождавшись, когда дочери исполнится 20 лет, он на ней женился. Партия – довольно необычная для умного, состоятельного и образованного человека. Выезжать в свет с такой женой можно было разве что с целью дать повод для злых насмешек.

Впрочем, эта недалекая женщина обладала рядом достоинств. Она была аккуратна, домовита и всю жизнь обожала Мейна, трепетала перед ним и считала очень важным человеком, генералом. После его смерти она в память о нем трогательно носила на носу его большие круглые очки, сквозь которые ничего не видела.

Звали ее Сусанна Давыдовна, она называла себя «тетей», это трудное русской слово в ее устах звучало, как «Тьо», так ее впоследствии и звали сестры Цветаевы. Своих детей у нее не было, дочь Мейна она любила, как родную, но матери ей заменить не могла. Чтобы девочка не чувствовала себя одинокой, ей взяли в компаньонки одногодку, некую Тоню, девочку из бедной семьи, «миловидную, добрую, но ограниченную». (В.Цветаева, с.26).

Такая практика изредка встречалась в XIX веке, правда, скорее, в первой половине; в наши дни девочке, наверное, просто купили бы собаку. Тоню воспитывали и даже одевали так же, как и Марию. «Аккуратно, туго стянутые косы укладывались в раз и навсегда установленном порядке, не считаясь с особенностями лица, что, конечно, очень портило их». (В.Цветаева, с. 26).

Других подруг, кроме Тони у нее не было. Она ни с кем не встречалась, никому не писала, и никто не писал ей. Никаких упоминаний о ней нигде не существует, если не считать воспоминаний о ней дочерей, записок ее падчерицы Валерии, да скучного доклада, вымученного Иваном Владимировичем в ее память и прочитанного им на заседании комитета по организации Музея.

* * *

Порой Мария Александровна говорила с дочерьми о своем детстве. Вот как передает это Анастасия:

«Мамины рассказы! О чем? О чем только не!!

«О старом короле Лире, изгнанном дочерьми, которым он отдал корону и царство, о его ночи под грозой в поле… О молодом Людовике Баварском (…) Фигура Сократа. Его философия. Слова: «Я знаю, что я ничего не знаю». Суд. Чаша яда. Мужественная, горькая смерть. О том, как доложили Людовику XVI, что на улицах Парижа – толпы, что идут в Версаль, кричат: «Долой короля!», что войска переходят на сторону народа… Следующие слова запечатлелись в мозгу ужасом и восторгом.

– Mais, mais… c’est une revolte cela! (Но, но… Это же бунт!..) – сказал король Франции.

– Non,Sire, – отвечал приближенный, медленно и торжественно, – c’est la Revo-lu-ti-on! (Нет, Сир… это Рево-лю-ция!)

Со страстной любовью к отцу своему мама рассказывала о путешествиях с ним за границей, о поездке по Рейну, реке легенд, текущей меж гористых берегов, о старых замках на утесах, о местах, где пела Лорелея. Мы уже знали о ней знаменитую немецкую песнь Гейне. И родным становился зеленый пенистый Рейн.

Муся уже читала мамины детские книги…»

(А.Цветаева, с. 23)

Я нарочно не стал обрезать цитату, чтобы читатель мог почувствовать интонацию, – она здесь важна.

В рассказах Марии Александровны о детских путешествиях совсем нет живых непосредственных впечатлений: допустим, серого ослика на лужайке; длинной узкой витой лестницы с веревочным ограждением, по которой нужно было долго карабкаться на полуразвалившуюся башню старинного замка; букетика садовых цветов, который хозяин гостиницы ставил на стол к завтраку; пожилой любознательной немки-попутчицы в купе поезда; горячего хлеба за столом; случайно услышанной на улице шутки… Ничего!

Трудно поверить, что впечатлительная девочка, впервые побывав за границей, не сохранила в памяти ни одного яркого эпизода. Ее описания звучат так, будто они взяты из книжек; тех, которые уже «начала читать Муся», или других. Характерно, что перечисление будто бы увиденного матерью Анастасия бессознательно помещает в один ряд с книжными реминисценциями (Сократ, короли и пр.), никак не отделяя одно от другого.

* * *

От Анастасии же мы узнаем, что у их деда Александра Даниловича Мейна была усадьба «Ясенки» под Сходней, где Мария Александровна училась ездить на лошади. Мусе, с ее амбициями, усадьбы, разумеется, мало, – Марии Мейн, дочери княгини, полагается целое поместье. И она превращает в своих письмах к Тесковой усадьбу в имение. Тысячи «кирилловен» повторяют сказку об «имении», и, конечно же, никто из них не дал себе труд проверить, соответствует ли она действительности.

Согласно документам, не соответствует. Во второй половине XIX века Сходня была дорогим дачным поселком. «Дачи строились различные: от больших, шикарных и оригинальных по архитектуре и более скромных. Принадлежность дач обозначалась по фамилиям их владельцев». (Уваров О.П. Дачи и сады старой Сходни – связь времён).

Имена владельцев сохранились в архивах и реестрах; все они – люди известные и состоятельные. А.Д.Мейна среди них не значится, как нет и усадьбы «Ясенки». Правда, некоторые из местных краеведов не исключают возможности кратковременной аренды Мейном дачи в Сходнях, но единственным основанием для подобного допущения являются слова сестер Цветаевых.

Выйдя замуж, Мария Александровна, будто бы так любившая верховую езду, никогда не изъявляла желания сесть на лошадь, хотя таких возможностей у нее было предостаточно и в Москве, и в Тарусе, и за границей.

Ни с кем из родственников Мария Александровна никогда не виделась, как будто у нее их не было. Цветаева уже за границей сумела отыскать какую-то родню по материнской линии, но почему этого не пыталась сделать сама Мария Александровна?

* * *

В какие игры она играла? Были ли у нее куклы? По каким из московских улиц она любила гулять? Как в их доме встречали праздники? Какие лакомства она предпочитала?

Проводя много времени с дочерьми, рассказывая им о книжных персонажах, Мария Александровна, однако, утаила все, что касается ее собственных предков, ее детских увлечений и пристрастий. Либо подобная скрытность является намеренной, либо это свидетельство серьезной деформации психики.

Со слов дочерей мы знаем, что от Марии Александровны осталось несколько тетрадей дневников, в которых часть страниц была вырвана ее мужем, дабы скрыть от девочек роман их матери с гувернером. Эти дневники сестры Цветаевы потеряли. Наперебой взахлеб восхищаясь матерью, они не потрудились сберечь на память о ней ни одной из ее вещей.

Об их истинном отношении к ней говорит то, что доставшиеся им в наследство от нее бриллиантовые сережки они со скандалом разделили и в тот же день снесли в скупку – каждая свою. На вырученные деньги Муся купила сломанную шарманку.

* * *

Одна тетрадь, однако, каким-то чудом уцелела, и фрагменты из нее были опубликованы А.Саакянц. Но ничего нового о ней они не сообщают, а своей напыщенной тривиальностью они напоминают ее же рассказы о путешествии за границу. Вот, например:

«Счастье…что такое счастье? Просто слово… Под счастьем люди подразумевают исполнение желаний – неужели это невозможно? А где это счастье? Кто им пользуется? Но все говорят о каком-то счастье, жаждут его, ждут, стремятся к нему… К чему? К чему-то, что нигде не существует, никогда не существовало и не могло существовать… Прожив жизнь, ты в конце оглянешься назад – и что? Где то счастье, за которое ты страдал и боролся всю жизнь? Итог жизни решает вопрос: конец – это могила. Стоило ли жить?…». И так далее.

Что ж, в одном Цветаева права: слог – действительно «великолепный». Шатобриан.

Другая запись:

«… Виновата во всем одна я, с моей глупой, неосмысленной жаждой все знать, все понять. Понять я все равно ничего не понимаю, мечусь как угорелая от отречения к наслаждению, от наслаждения к отрицанию, от отрицания – да уже оттуда некуда…Я хуже, несравненно хуже самой глупой деревенской бабы, нет – я даже глупее ее, потому что она умеет то, что всякий ребенок умеет: молиться Богу, а я уже и этого не умею…».

Подобные признания обнаруживают характер крайне неуравновешенный, склонный к истерии, которая и проявится в полной мере позже, в семейной жизни.

Валерия Цветаева, не любившая мачеху, уверяла, что неврастения Марии Александровны была наследственной, и что родная сестра Александра Даниловича (по-видимому, та самая тетка, которой Анастасия с тоской в сердце подала на булку), являлась сумасшедшей.

* * *

Значительная часть дневников Марии Александровны, как уверяют ее дочери, была посвящена ее роману с женатым человеком. Сестры стараются раскрасить эту историю в романтические тона. Анастасия сравнивает возлюбленного матери то с Лаврецким из «Дворянского гнезда», то с Андреем Болконским. Цветаева, ни в чем не знавшая меры, идет еще дальше:

«Двенадцати лет она встретила юношу… ему было двадцать лет. Они вместе катались верхом в лунные ночи. Шестнадцати лет она поняла, и он понял, что они любят друг друга. (Четыре года – для того, чтобы понять, что любят друг друга, – не многовато ли? – К.Ш.). Но он был женат. (Прямо с двадцати лет? – К.Ш.) Развод дедушка считал грехом… Мама слишком любила дедушку… Сережа Э. уехал куда-то далеко. (Лучше выглядело бы, если бы он героически погиб на войне, шепча: «Мария, Мария!..» – К.Ш.) Шесть лет мама жила тоской о нем…»

Потом она, надо думать, встретила Ивана Владимировича, и ей стало еще тоскливее.

Две тоски. И четыре неправды. Дедушку Мейна обе внучки называют суровым и даже деспотичным. Каким же образом юная девушка, живущая под строгим надзором отца, не покидавшая дома, каталась по ночам с женатым человеком? И куда смотрела его жена?

Но на этом странности не заканчиваются. Анастасия пишет, что возлюбленный Марии Александровны будто бы просил у своей жены развод, но она ему не дала. И обе сестры утверждают, что конец роману положил суровый отец, не одобрявший столь греховной связи.

Однако из опубликованных фрагментов дневника Марии Мейн следует, что ее отец об ее романе ничего не знал, что она сама рассказала ему о нем, причем, когда все уже было кончено, и он не отнесся к ее увлечению серьезно.

«Папаша и тетя, а особенно папаша, не понимают меня: они все еще воображают, что я ребенок…Папаша, например, вполне уверен в том, что любовь моя была просто вспышка неопытного сердца… что теперь я давно уже все забыла…».

Но и это не все. Из дневника явствует, что молодой человек вовсе не был женат. В разгар их отношений с Марией Александровной он будто бы вдруг письмом известил ее, что у него была связь с другой женщиной и теперь он как порядочный человек должен на той жениться.

Конечно, можно допустить, что дневник, обильно и бездумно цитируемый «кирилловнами», всего лишь позднейшая подделка, но кто автор этой подделки и в чем его цель? У «кирилловен» на такую работу никогда не хватило бы способностей, а у сестер Цветаевых – терпения.

* * *

Да и существовал ли этот «Сережа Э.»? Уж очень похожи его инициалы на фамилию и имя мужа Цветаевой, притом, что фамилии, начинающиеся на «Э», – совсем не часты. Совпадения, конечно, бывают, но выглядят они почти всегда подозрительно.

Не является ли несбывшийся жених такой же книжной выдумкой Марии Александровны, как и прогулка по «пенистому Рейну», с видом на Лорелею, сидевшую где-то на пригорке и расчесывавшую целыми днями свои вечно спутанные волосы? Или его и впрямь придумали неугомонные сестры?

Валерия, хорошо знавшая и мачеху, и Сусанну Давыдовну (Тьо), и компаньонку Тоню, и кое-кого из тех, кто встречался с Мейнами до замужества Марии Александровны, уверенно пишет:

«Жизнь в доме Мейн была очень замкнутой. Молодежи никакой не бывало, девушки до позднего замужества о романе знали лишь по книгам». (В.Цветаева, с.26).

* * *

Несмотря на замкнутость, или, как выражается Цветаева, внешнюю сухость, Мария Александровна была девушкой весьма пылкой. Из рассказов младших дочерей ясно, что до замужества она успела пережить не одну любовь, а целых две. Обе – безнадежные и незабываемые. Другим объектом ее воздыханий был король Людвиг Баварский, утопившийся в озере. Рассказ об этой несчастной страсти существует в двух редакциях, Анастасии и Марины. Предоставляю читателю решить самостоятельно, которая из двух приторнее:

«Он (Людвиг Баварский – К.Ш.) утонул в озере (или бросился в него). Мама с дедушкой плыли по этому озеру на лодке. Мама, сняв с пальца кольцо, опустила с ним руку в воду! разжала руку – и оно, замедленное водой в падении, ушло, затонув, в глубину… Это мы понимали!» (Ася)

«Марина Ивановна любила рассказывать, что ее мать, проезжая мимо Штарембергского озера в Баварии, где утонул при невыясненных до сих пор обстоятельствах Людвиг II, бросила в «волны озера» свое кольцо и, таким образом, обручилась с духом короля.

– Так что кольцо моей матери, – говорила Марина Ивановна, – и до сих пор лежит на дне Штарембергского озера… И выходит, что и я как-то прихожусь сродни этому королю!..». (В. Булгаков. Из неопубликованных записок «Как прожита жизнь». Цит. по: Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции. – М., 2002, с.149).

То, что Цветаева находилось в родстве со многими королевскими династиями, понятно и без подобных веских доказательств. Но не кажется ли читателю, что истории про «Сережу Э.» и Людвига Баварского чем-то похожи?

Для сравнения приведу третью.

«Прощай, мой ненаглядный друг!» – крикнула она и бросилась с обрыва в бушующие волны». («Ермак и Зюлейка», любимый простонародьем лубочный роман, продаваемый на ярмарках по копейке за штуку).

* * *

Дабы читатель мог в полной мере оценить глубину этой любовной трагедии, перед которой меркнут все известные повести о несчастной любви, включая «Ромео и Джульетту», историю Абеляра и Элоизы и рассказ Франчески да Римини, приведу характеристику Людвига Баварского, данную ему В.Шубинским в его превосходной книге о Гумилеве «Зодчий».

«Баварский король Людвиг II, когда-то, в молодости, умный и энергичный политик, сторонник объединения Германии, умело выторговавший своему королевству известную автономию, экзальтированный поклонник и щедрый меценат Вагнера, ведет себя все более эксцентрично. Замки в причудливом псевдосредневековом стиле, катание на лодке в костюме Лоэнгрина по искусственному озеру с подсиненной купоросом водой королю бы простили. Но сумасшествие Людвига развивается. Еще в юности он возненавидел женщин, застав свою невесту в объятиях слуги. С годами мизантропия распространяется и на мужчин.

Людвиг принимает министров, сидя за ширмой, – он не хочет видеть человеческих лиц; он приказывает выколоть глаза не угодившим ему особам или заживо содрать с них кожу – правда, не проверяет, исполнены ли эти приказания, а их, естественно, никто исполнять не думает; он всерьез собирается «продать» Баварию и купить вместо нее необитаемый остров.

11 июня 1886 года Людвига признают безумным и учиняют над ним регентство. На следующий день во время вечерней прогулки со своим психиатром король убивает его, а затем сам топится в озере. Ему был без малого сорок один год.»

Мария Александровна вполне могла и не знать таких подробностей. Возможно, их не знала и ее дочь. Они, разумеется, мелькали там и здесь, в прессе и мемуарах, но Цветаева никогда не давала себе труд выяснить что либо о характере или личности тех, в кого она влюблялась. Ей не раз впоследствии приходилось зажигаться страстью к мужчинам гомосексуальной ориентации, что говорит о полном отсутствии у нее женской интуиции.

Но то, что мать и дочь обручились с безумным королем с садистическими наклонностями, – чрезвычайно показательно. Обеим случалось поражать окружающих своими причудами и совершать неоправданно жестокие поступки.

* * *

По словам дочерей, Мария Александровна верила в Бога, но как-то по-своему. Церковь она не посещала, религиозных обрядов не соблюдала, в Италии сочувственно наблюдала за тем, как молодые анархисты, проживавшие в одном с ней пансионате, объясняли ее маленьким дочерям, что «бога выдумали богатые, чтобы обманывать бедных». Умерла она без причастия, не позвав священника.

Она читала дочерям множество книг, но никогда – Евангелие или Закон Божий.

В какого же бога она верила?

* * *

И еще одна странность. Мария Александровна испытывала жгучую, неукротимую любовь к евреям, подлинную страсть.

В русском образованном обществе конца XIX – начала XX века многие относились к евреям с симпатией или сочувствием; немало было и тех, кто вообще не делал различия между национальностями, но в страсти Марии Александровны было что-то необычное, болезненное. Ибо ни еврейскую историю, ни еврейскую культуру Мария Александровна не знала и даже не пыталась постичь, хотя среди части русских интеллигентов она была тогда в моде; ею, например, увлекался В.Розанов. Ни на иврите, ни на идиш Мария Александровна не говорила.

«Страстная любовь к евреям, гордая, вызывающая, беспрекословная (…), – писала о матери Цветаева. – Помню, с особенной гордостью – чуть ли не хвастливо – впрочем, в это немножко играя – утверждала, что в ее жилах непременно есть капелька еврейской крови, иначе бы их так не любила!» (Записная книжка № 7, 10–11 ноября 1919).

Цветаева вообще много говорила о «необъяснимом тяготении» матери к евреям, «преклонении перед еврейским гением», об ее «юдоприверженности». Она уверяла, что мать и в России и за границей была «окружена евреями».

Откуда столько страсти, категоричности, вызова? Такое чувство может возникнуть лишь у того, кто, живя среди чужих, вынужден скрывать свою истинную сущность и кто всей душой сочувствует своим собратьям-изгоям.

Глава двенадцатая. Незамеченная ермолка

Рискну поделиться одной догадкой, которая, впрочем, лежит на поверхности.

Предположим, дедушка Цветаевой, Александр Данилович Мейн, был не остзейским немцем с сербской кровью, а чистокровным евреем, принявшим православие. Подобное предположение сразу объяснит все загадки и примирит противоречия его биографии.

Становятся понятными скудость сведений о его корнях и родственниках, его замкнутый образ жизни, отсутствие светских связей; особые отношения, существовавшие у Мейна с евреями, и то, почему среди его знакомых совсем не было немцев. Это объясняет его женитьбу на глупой экономке, не подозревавшей о его настоящей национальности, и ту закрытость, в которой он воспитывал дочь. Кстати, Поляков, сам управлявший своим банком и придирчиво контролировавший всю его работу, неевреев на службу к себе не принимал. Даже швейцары у него были евреями.

Александр Данилович не пытался совсем скрывать свою национальность, да это было бы и невозможно, но он не спешил и афишировать ее. Сменив вероисповедание, он, видимо, не желал выдавать дочь замуж за еврея, тем более что к моменту ее замужества ограничения в отношении евреев еще существовали; отменены они были позже, царским манифестом 1905 года.

Конечно, пожилой, лысый, одутловатый и небогатый вдовец с двумя детьми на руках представлялся не самой заманчивой партией для богатой наследницы. Но брак с ним давал ей, по крайней мере, надежный статус. Жена профессора изящных искусств, директора Румянцевской библиотеки, – звучит гораздо лучше, чем, например… Кстати, чем – кто? Собственно говоря, других предложений у Марии Александровны и не было.

Между прочим, этот весьма значимый в глазах московской общественности пост Иван Владимирович получил как раз накануне своей женитьбы на Марии Александровне. Ему вновь повезло: смертельно заболел прежний директор, М.А.Веневитинов, племянник поэта, некогда влюбленного в княгиню Волконскую.

На его место имелись претенденты с именем и связями, в их числе, художник П. В. Жуковский – сын поэта В. А. Жуковского. Но Иван Владимирович, опытный интриган, не сидел, сложа руки. Не теряя времени, он обратился за помощью к Нечаеву-Мальцову. Вот как он описывал ситуацию в библиотеке:

«Между чинами полное уныние, так как незнание им (П.В.Жуковским – К.Ш.) жизни и служебной практики всем хорошо известно. Министерство жаловалось на частые и продолжительные отъезды в деревню и за границу М. А. Веневитинова… но Веневитинов и ученый, и прекрасный библиограф и библиофил, и человек русского образования. Павел же Васильевич – милейший мечтатель немецкой закваски и русской жизни не ведает».

(Письмо И. В. Цветаева Ю. С. Нечаеву-Мальцеву // ГМИИ. Ф. 6. Кн. 13. С. 4–5; 10. Цит. по: Каган, с.55).

И в другом письме, чуть позже: «Работа директорская по этому учреждению мне близко известна, так как я нес ее 4 года при болезненном и престарелом В. А. Дашкове…» (от 11 мая 1900 г. Там же)

Нечаев-Мальцов ему внял, нажал на нужные рычаги, и директором Румянцевского музея назначили Ивана Владимировича. С учетом того, что по прошествии девяти лет он был снят с этой должности с позором и едва не отдан под суд, возможно, Жуковский все же был бы лучшим выбором, даже при недостаточном знании им русской жизни.

* * *

Иван Владимирович не питал иллюзий в отношении происхождения своей второй жены, но национальных предрассудков своего первого тестя он не разделял. После смерти Варвары Дмитриевны необходимость притворяться если не исчезла вовсе, то значительно ослабла.

Кстати, женщина, на которой Иван Владимирович едва не женился в третий раз, уже в совсем преклонном возрасте, была богатой еврейкой, которой хотелось получить общественный статус. Об этом она говорила открыто и взамен готова была раскошелиться. К женитьбе на ней Ивана Владимировича настойчиво склоняли обе его дочери. Идея выдать отца за энергичную даму с большими средствами обеим чрезвычайно импонировала.

Долго уговаривать его не пришлось. Иван Владимирович, безутешный супруг двух умерших жен, бескорыстный подвижник и любящий отец четырех чад, вздыхая для виду, принял предложение. Дело уже шло к свадьбе, но тут вмешались возмущенные родственники, которые сочли подобный союз неприличным. И Иван Владимирович, скрепя сердце, взял свое согласие назад.

* * *

Мария Александровна, несомненно, знала правду о своем происхождении, и необходимость скрываться ее оскорбляла. Возможно, в этом причина ее бесконечных обид и надрывов; ее постоянного обращения к еврейской теме.

Например, дело Дрейфуса она так близко принимала к сердцу, так много говорила о нем, что для Анастасии оно стало одним из самых ярких воспоминаний детства. Это дело, получившее большой международный резонанс главным образом из-за еврейской национальности обвиняемого в измене офицера, начато было в октябре 1894 года, через месяц, после того, как Анастасия появилась на свет, а кассационный суд помиловал Дрейфуса в 1899 году, когда ей едва исполнилось 5. Тем не менее, Анастасия помнила его всю жизнь, и с него начала свои воспоминания, вынеся его даже в заголовок второй главы как исключительно важное.

«Мама с детства приучила нас любить и уважать евреев, рассказывала о неправде против них, о преследованиях и погромах», – резюмирует она. (А.Цветаева, с.229)

Я не склонен придавать внешности решающее значение при определении национальности, но вот как описывает Цветаева свою мать: «Высокая худая сильная, темные волнистые волосы, прекрасный мужественный лоб, карие – средней величины – необычайно ясные – немножко жуткие – глаза – длинный с горбинкою нос – грустный, несколько брезгливый рот, стройный овал лица, легко загорающийся нежный румянец: мужественность очертания и женственность раскраски – как у меня! – Покатые плечи, длинная свободная шея, – отсутствие «фигуры» – юношественность». (Записная книжка № 7, 10–11 ноября 1919 г.)

Анастасия не столь щедра на детали, но и она отмечает горбатый нос, черные волосы, темные глаза и покатые плечи, как и у деда. Не самый распространенный тип наружности среди представителей арийской расы. В другом месте, повествуя, как мать показывала им фотографию своей бабушки по отцу, Анастасия говорит об «иноземности», которую она ощутила во внешности пожилой смуглой женщины (А.Цветаева, с.53).

* * *

Но вот подробность, которую я считаю важной.

«В весенний день моих четырех с половиной, Мусиных шести с половиной лет мы провожали больного дедушку на Брестский вокзал. Он ехал за границу лечить рак желудка. Из окна вагона дедушка сказал: «Ну, подавайте мне мелюзгу…» Нас ввели в вагон. Поочередно он поднял нас на руки, поцеловал. Его желтые щеки были худы. Высокий рост, узкое лицо, в черном. На голове с сединой черная шелковая дорожная шапочка необычного вида.» (А.Цветаева, с. 65).

Об этой же необычной черной шелковой шапочке упоминает и Валерия, во фрагменте, который я цитировал выше (читатель, несомненно, обратил на нее внимание). Видимо, А.Д. Мейн надевал ее достаточно часто.

Называлась такая шапочка «кипа» или «ермолка», остзейские немцы, даже с сербской кровью ее не носили, ибо она считались традиционным еврейским мужским головным убором. Зато ее носили многие евреи в обеих столицах, в том числе и крещеные. В частности в ней, согласно воспоминаниям П.П.Гнедича, приходил на заседания театрально-литературного комитета поэт и переводчик, театральный деятель П.И.Вейнберг, еврей по национальности, чьи родители приняли православие, получив тем самым полные гражданские права.

Может показаться невероятным что ни одна из десятков тысяч «кирилловен» не заметила этой необычной шелковой черной шапочки. Но в противном случае они не были бы «кирилловнами».

* * *

О национальности Мейна знал и Иловайский. Люди вроде него вообще обладают обостренным чутьем на «иноверцев», особенно, евреев, а здесь случай был очевидный. Косвенным подтверждением служит то, что в программном эссе Цветаевой – «Дом у Старого Пимена», именно отношение к евреям становится гранью острого противостояния «юдоненавистника» Иловайского и матери Цветаевой, страстной адептки «еврейского гения».

Валерия, мачеху хотя и не любила, никаких высказываний по данному поводу себе не позволяла. Прямодушная, ограниченная, бесхитростная – иловайской породы, – она в своих записках, изображая кого-то из иностранцев, обязательно говорит о его национальности. Скажем, вспоминая Сусанну Давыдовну, она поясняет, что та – швейцарка, а ее собственная прабабка, поселившаяся в доме Цветаевых, – румынка, и так далее.

Имя Мейна встречается в ее мемуарах часто, но относительно его национальности Валерия хранит выразительно молчание. Описывая порядки в его закрытом для посторонних доме, она подчеркивает их необычность, чуждость тому образу жизни, который был принят в кругу состоятельной московской интеллигенции. А ведь в этот круг входило и немало немцев, с детьми которых Валерия водила знакомство и дружбу.

Воспитание, данное Мейном дочери, Валерия считает ненормальным, искривленным, и применительно к домашнему распорядку Мейнов нигде не употребляет прилагательного «немецкий». И, надо признать, оно действительно «не прилагается» ни к воспитанию, ни к распорядку.

По поводу нового брака своего отца Валерия замечает: «Получить в зятья человека уважаемого, с видным общественным положением (…), – было, казалось, А.Д.Мейну желательным». (В.Цветаева. Записки, с. 69).

В этих словах явственно слышна нотка превосходства. Понятна ревность дочери и отсутствие у нее добрых чувств к мачехе, причинившей ей столько боли. Однако женитьба на молодой богатой женщине, дочери директора банка и «известного человека» – отнюдь не мезальянс. Это можно было бы счесть удачей для пожилого вдовца с двумя детьми, не имейся тут отягчающего обстоятельства, суть которого, по мнению Валерии, мы понимаем.

* * *

Трудно сказать, когда и каким образом узнали о своих еврейских корнях Марина и Анастасия; открыла ли им это мать или они со временем догадались сами. Мать Ленина, например, тщательно оберегала от детей тайну своего происхождения; то, что их дедушка Бланк – не немец, а еврей, они выяснили уже став взрослыми, да и то случайно. Ленин, как известно, даже обрадовался этому обстоятельству, – считая себя русским, он еврейский ум ставил значительно выше русского.

Однако, окружая себя евреями, он о своей еврейской крови никогда не упоминал, даже в интимных письмах к родным. По политическому расчету ему было выгоднее оставаться исконно русским, «своим», а «калмыцкая» внешность давала ему дополнительное преимущество в глазах простого народа.

Упорно молчали о «еврействе» и сестры Цветаевы. Анастасия, со свойственным ей легкомыслием, видимо, не придавала этому особого значения, Марина же, напротив, воспринимала это серьезно. Голос еврейской крови был силен в обеих: евреем был второй, гражданский муж Анастасии; что касается Марины, то не только ее муж, но и большинство ее возлюбленных и друзей были евреями.

* * *

Позиция Цветаевой по «еврейскому вопросу» однозначна и категорична: «Juden über alles». Она неустанно, с избыточной яростью защищает евреев от всех врагов, порой воображаемых, и декларирует их превосходство над остальным человечеством. Но тут имеется нюанс: если горячим апологетом евреев выступает человек с еврейской кровью, то его называют сионистом и относятся к нему не лучше, чем к русскому (немецкому, польскому) националисту. А если бескорыстным защитником евреев становится нееврей – то это уже проявление благородства, которое не может не вызывать уважения.

Цветаева это превосходно понимала. С одной стороны, она тщательно избегала малейшего подозрения в наличии у нее хоть капли еврейской крови. Она много писала о своей польской гордыне, о своей бабушке-графине и духовном родстве с Мариной Мнишек. Она признавалась в любви к Германии – своей настоящей родине, и ссылалась на свое «германское воспитание». Она приписывала своей матери дух протестантизма, пуританского христианства и даже аристократические манеры.

Порой ее совсем заносило, и она принималась доказывать, и Эфрон-то – никакой не еврей, а самый настоящий русский аристократ. Вот ее письмо Сувчинскому и Карсавину (от 9-го марта 1927 г.):

«Многоуважаемые Петр Петрович и Лев Платонович,

Только что прочла Ответ Вишняку, подписанный вами обоими, и тут же, под ударом, не дождавшись Сережиного возвращения, пишу вам.

«Среди ближайших сотрудников в редакции Верст есть евреи…» Тут кончается ваше письмо и начинается мое. Когда редактора—счетом три и имена их: Сувчинский, Святополк-Мирский и Эфрон, ссылка на редакторов-евреев естественно относится к последнему. Итак:

Сергей Яковлевич Эфрон

– довожу до вашего сведения—

Сергей Яковлевич Эфрон родился в Москве, в собственном доме Дурново. Гагаринский пер<еулок> (приход Власия).

Отец—Яков Константинович Эфрон, православный, в молодости народоволец.

Мать—Елисавета Петровна Дурново.

Дед—Петр Аполлонович Дурново, в молодости гвардейский офицер, изображенный с Государем Николаем I, Наследником Цесаревичем и еще двумя офицерами (один из них—Ланской) на именной гравюре, целой и поныне. В старости—церковный староста церкви Власия.

Мой муж—его единственный внук.

Детство: русская няня, дворянский дом, обрядность.

Отрочество: московская гимназия, русская среда.

Юность: женитьба на мне, университет, военная служба, Октябрь, Добровольчество.

Ныне—евразийство.

Если сына русской матери и православных родителей, рожденного в православии, звать евреем— 1) то чего же стоят и русская мать и православие?—

2) то как же мы назовем сына еврейских родителей, рожденного в еврействе—тоже евреем?

Ходасевич, говорящий об одном из редакторов, носящем фамилию Эфрон, был… точнее.

Делая С<ергея> Яковлевича) евреем, вы оба должны сделать Сувчинского – поляком, Ходасевича—поляком, Блока—немцем (Магдебург), Бальмонта—шотландцем, и т. д.

Вы последовали здесь букве, буквам, слагающим фамилию Эфрон – и последовали чисто-полемически, т. е. НЕЧИСТО—ибо смеюсь при мысли, что вы всерьез—хотя бы на одну минуту—могли счесть Сергея) Я(ковлевича) за еврея.

Вы—полемические побуждения в сторону—оказались щепетильнее московской полиции, на обязанности которой лежала проверка русского происхождения всякого юноши, поступавшего в военное училище, – и таковое происхождение—иначе и быть не могло—за С<ергеем> Яковлевичем), – признавшей.

Делая С(ергея) Я(ковлевича) евреем вы 1) вычеркиваете мать 2) вычеркиваете рожденность в православии 3) язык, культуру, среду 4) самосознание человека и 5) ВСЕГО ЧЕЛОВЕКА.

Кровь, пролившаяся за Россию, в данном случае была русская кровь и пролита была за свое.

Делая С<ергея> Я(ковлевича) евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне—частично, внутренно же – совсем непричастен, во всяком случае—куда меньше, чем я!

Наднациональное ни при чем, с какой-то точки зрения Heine и Пастернак не евреи, но не с какой-то, а с самой национальной точки зрения и чувствования—вы неправы и не вправе.

Говорите в своих статьях о помесях, о прикровях, и т. д., ссылаться на еврейство «одного из редакторов» я воспрещаю.

Марина Цветаева

P. S. Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но—что делать—не пришлось.» (М. Цветаева. Собр. соч., Т.7, с. 185).

Не вижу никакого смысла развенчивать выдумки, которые громоздит Цветаева, здесь важно лишь ее отношение к теме.

С другой стороны, она чрезвычайно умело завоевывала симпатии евреев и своими заявлениями, и своими стихами. Вот, скажем, часто цитируемое литераторами еврейской национальности место в «Поэме конца»:

Жизнь – это место, где жить нельзя:

Ев – рейский квартал…

Так не достойнее ль во сто крат

Стать Вечным Жидом?

Ибо для каждого, кто не гад,

Ев – рейский погром – Жизнь.

Только выкрестами жива! Иудами вер!

И дальше:

Гетто избранничеств!

Вал и ров. По – щады не жди!

В сём христианнейшем из миров

Поэты – жиды!

Евреи, в свою очередь, составляли большую часть доброхотов, помогавших ей в эмиграции. Их финансовая поддержка позволяла ей долгие годы держаться на плаву.

* * *

Живя во Франции, Цветаева разыскала свою дальнюю родственницу по матери, юную Наталью Гайдукевич. Между ними завязалась переписка, которая, впрочем, скоро угасла. Цветаева звала ее к себе, во Францию, обещала показать Париж и попутно давала крайне нелицеприятные характеристики своим родственникам по отцу.

Так, рассказывая о том, что Валерия однажды пришла на ее выступление в 1921 году (эпизод, скорее всего, придуманный), Цветаева выразительно прибавляет: «Но ведь что-то, вопреки ненависти к моей матери и мне: нам, нашей расе – ее пригнало». (17 марта 1934 года).

В данном контексте это звучит невольной обмолвкой. К какой расе принадлежала Валерия, единокровная сестра Цветаевой? А какой расы была Цветаева с матерью?

Валерия испытывала к Цветаевой искреннюю привязанность и в детстве заботилась о ней. Цветаева поначалу отвечала ей тем же, но, повзрослев, вдруг возненавидела. И хотя они перестали видеться, эта ненависть с годами только крепла. Возможно, в основе этой странной, необъяснимой ненависти лежала другая – к ее деду, историку Иловайскому, которого Цветаева считала ярым антисемитом?

Свои чувства к Иловайскому она открыто выплеснула в «Доме у Старого Пимена»; Валерия же не скрывала своей любви к деду, с которым у нее было несомненное внешнее сходство. Столь же беспричинно Цветаева ненавидела и вторую жену Иловайского, которая, как и Валерия, не сделала ей ничего плохого.

Той же решительной расовой чертой она отсекает от себя и брата Андрея. Он «был не менее странен, м. б. даже еще более, – совсем таинственен, но нас с Асей, по-своему, по волчьи, скрытно, робко, под покровом шутки и насмешки – любил. И умирать пришел – к нам». (Там же.)

Что Андрей пришел умирать «к ним» – разумеется, очередная фантазия Цветаевой. Умер Андрей в 1933 году, когда Цветаевой уже 11 лет не было в России. Что касается Аси, то он помогал ей деньгами и продуктами, она регулярно ходила к нему подкармливаться. Но в данном случае, как и выше, важны не факты, а восприятие Цветаевой родства и чуждости.

Добавлю, что внук Натальи Геевской, польский поэт, переводчик и драматург Владислав Завистовский, который и отыскал переписку Цветаевой с Гайдукевич (в замужестве – Геевской), своих еврейский корней никогда не скрывал, что, впрочем, не доказывает наличие их у его бабки.

Глава тринадцатая. Бестактная пианистка

В дом Ивана Владимировича молодая жена вместе с приданым принесла свои обиды и надрывы. Истерическим складом характера, перепадами настроения, своеволием, резкостью, упреками, которыми она осыпала ближних, скандалами и частыми слезами, она, судя по описаниям всех трех сестер, напоминала героинь Достоевского. Хотя Достоевского она не любила, – то ли оттого, что узнавать себя в зеркале часто бывает неприятно, то ли за его антисемитизм.

Она обожала немецких романтиков, особенно Гейне. Говоря о Гейне, Цветаева всегда подчеркивала, что он был евреем, вероятно, это обеспечивало ему в их с матерью глазах неоспоримое преимущество над другими поэтами. Любила и мелодраматическую французскую чепуху, вроде романов Мало для подростков: «В семье», «Без семьи»; и его же трилогию «Жертвы любви» – для сентиментальных девиц. В русской литературе она предпочитала бытописательство с уклоном в народничество: Чирикова, Телешова, Короленко, Сысоеву. Но выше всех она ценила Горького.

Подобный выбор указывает на отсутствие в характере веселости и чувства юмора, на склонность к слезам и сильно развитую жалость к себе. «Горечь маминой несбывшейся жизни обрушилась на нас, дочерей», – писала Цветаева. Однако в первую очередь эта горечь обрушилась на падчерицу.

* * *

Повышенной чувствительностью Иван Владимирович не отличался, ему и в голову не пришло подумать о том, каково будет молодой впечатлительной женщине в доме, где он прожил десять лет с другой. Как мы знаем, единственная произведенная им перемена заключалась в том, что на видном месте он повесил портрет покойной жены. Этот портрет доводил Марию Александровну до злых рыданий; она даже жаловалась на него отцу.

Все три сестры Цветаевы уверены, что Мария Александровна ревновала мужа к покойной жене, и все три ошибаются. Ревновать? – записывала она в дневнике. – «К чему? К бедным костям на кладбище?…» (А.Цветаева. Воспоминания, с.52). Сам Иван Владимирович не вызывал в ней нежных чувств; его дети от первого брака были ей неприятны. Необходимость жить в чужом доме, где все было устроено другой женщиной и повсюду ощущалось ее присутствие, ее оскорбляло. Хотелось поскорее все сломать и изменить.

Она решительно занялась перестройкой. Обои повсюду были содраны и переклеены; прежняя мебель вынесена в сарай, ее место заняла другая: новая и дорогая, подаренная Марии Александровне ее «папашей», как она называла отца. Ненавистный портрет Иван Владимирович по ее требованию забрал к себе на службу, в Румянцевскую библиотеку.

Самого Ивана Владимировича, виновника незаслуженных страданий Марии Александровны, лишили просторного и удобного кабинета. «От него остался только большой письменный стол, вынесенный в общую гостиную, не к месту, так простоял он несколько лет. Здесь отец и занимался». (В. Цветаева. Записки, с.70).

Протеста со стороны Ивана Владимировича это не вызвало, поскольку за все теперь платила молодая жена, вернее, ее «папаша». В отличие от своей дочери, Иван Владимирович умел смиряться с неизбежностью.

Ванну, располагавшуюся в коридоре, Мария Александровна приказала убрать; членам семейства отныне предписывалось ходить раз в неделю в Палашевские бани. Из этого можно заключить, что в доме Мейнов ванны не было, – никто по своей воле не откажется от привычных бытовых удобств. Собственная ванна в Москве в то время была диковинкой; вероятно, домашние ванны Варвара Дмитриевна видела в Италии и по возвращении решила устроить у себя.

Однако самое нелепое новшество состояло в переносе кухни на чердак. «В старых хозяйствах, – поясняет Валерия, – кухни строились во дворе, отдельно от дома. При кухнях полагалось помещения для прислуги и комната, называвшаяся «прачечная». Делалось это во избежание многолюдства, шума и кухонных запахов в доме. (…)

Теперь, чтобы попасть на кухню, то есть, на чердак, «надо было подняться по лестнице в мезонин, и еще несколько ступенек по небольшой лестнице перед чердачной дверью, пройти которую можно было только пригнувшись, чтобы не ударяться головой о притолоку и низкий свод. Этими ходами надо было со двора носить на кухню дрова, ведрами таскать воду, уносить отбросы.» (Там же, с.70).

Не сказать, чтобы удобно, зато виден характер и забота об окружающих.

* * *

Маленькую падчерицу Мария Александровна невзлюбила с первого взгляда. Обращалась она с ней резко и властно, с плохо скрываемым раздражением. За все время совместной жизни она, богатая женщина, не сделала Валерии ни одного подарка; ни разу не приласкала ее и не проявила к ней симпатии. Тон ее с ребенком был суровым и непререкаемым. Словом, вела себя Мария Александровна, как классическая злая мачеха в тех слезливых романах, которые с чувством читала собственным дочерям.

Восьмилетняя Валерия, часто оставаясь одна в доме, развлекала себя как умела: то кружась в гостиной по паркету, представляя, что она на катке с подругами; то взбираясь на стул и «срывая» воображаемые яблоки и груши с больших филодендронов, стоявших в зале в белых кадках. Все эти невинные забавы были ей запрещены как «вредные». (Там же, с. 34).

Валерия старалась подружиться с мачехой, угодить ей; она собирала для нее букеты цветов; под руководством гувернантки рисовала для нее картинки, что-то вырезывала и клеила. Но ее усилия лишь вызывали у Марии Александровны досаду. За невинные шалости Валерию строго наказывали, разлучали с подругами, запрещали гулять.

Когда девочку отдали в гимназию, Мария Александровна зачем-то попыталась заставить ее носить безобразные дешевые «козловые» башмаки, – то ли из соображений экономии, то ли просто желая в очередной раз показать свою власть и унизить падчерицу. Но тут уж Валерия восстала и добилась права ходить в туфлях, как все остальные гимназистки.

* * *

Лучшие из вещей, оставшихся от покойной Варвары Дмитриевны, Мария Александровна отобрала в качестве будущего приданого Валерии, велела уложить в сундук и отправить на хранение. «Все остальные вещи моей мамы, какие не положены в сундук: менее дорогое белье, шали, одежда, веера, обувь, пояса, косынки, все мелочи – все должно быть сожжено». (Там же, с. 36).

Аутодафе по требованию Марии Александровны производилось публично, на глазах у Ивана Владимировича и восьмилетней девочки. Иван Владимирович и на сей раз не возроптал.

Если бы подобная жестокость была совершена по отношению к Цветаевой, она, наверное, написала бы о своих страданиях поэму, а то и не одну. Валерия ограничилась скупым рассказом о том, как спасала из огня вещи матери и прятала их потом на чердаке.

Однако не следует забывать, что и степень ранимости у сестер была разной. Цветаевой в океане ее выдуманных обид было, наверное, куда больнее, чем Валерии в потоке реальных. Валерия дожила до 83-х лет и умерла своей смертью. А Цветаева повесилась.

* * *

Мария Александровна не оставляла Валерию в покое и воспитывала неприязнь к ней и в своих дочерях. Цветаева рассказывает о том, как мать обучала ее игре на фортепьяно: «Педаль мне, кстати, была строго воспрещена». И далее приводит упрек матери: «От земли не видать, а уже педаль! Чем ты хочешь быть: музыкантом или (проглатывая «Леру»)… барышней, которая кроме педали да закаченных глаз…». (М. Цветаева. «Мать и музыка»)

Другой эпизод, тоже записанный Цветаевой. Вся семья, включая Ивана Владимировича, обедает за столом. «Разговор идет о Лериной подруге Раечке Оболенской.

– Терпеть не могу этой курсистки! – говорит мама. – Ни женственности, ни такта…

Лера молчит и смотрит в тарелку.» (М.Цветаева, «То, что было»).

О том, сколько женственности и такта было в самой Марии Александровне, можно судить хотя бы по ее манере вести застольную беседу, которая особенно ярко проявляется в следующей сцене.

«Круглый стол. Семейный круг. На синем сервизном блюде воскресные пирожки от Бартельса. По одному на каждого.

– Дети! Берите же! – Хочу безэ и беру эклэр. Смущенная яснозрящим взглядом матери, опускаю глаза и совсем проваливаю их, при:

Ты лети мой конь ретивый

Чрез моря и чрез луга,

И, потряхивая гривой,

Отнеси меня туда!

– Куда – туда? – Смеются: мать (торжествующе: не выйдет из меня поэта!), отец (добродушно), репетитор брата, студент-уралец (го-го-го!), смеется на два года старший брат (вслед за репетитором) и на два года младшая сестра (вслед за матерью); не смеется только старшая сестра, семнадцатилетняя институтка Валерия – в пику мачехе (моей матери).» (М.Цветаева. «История одного посвящения»)

Даже сделав скидку на свойственное Цветаевой пятикратное преувеличение, нельзя не поразиться атмосфере деликатности и взаимной любви, которая царила в семействе. Мать, укравшая у маленькой дочери заветный листок со стихами, чтобы выставить ее на всеобщее осмеяние; добродушно похохатывающий над унижением дочери родитель, к слову – профессор изящных искусств; тупой репетитор… Про брата и сестру и говорить не хочется.

* * *

Этот фрагмент, выписанный по-цветаевски карикатурно, очень любят «кирилловны», – он дает им возможность в очередной раз всплакнуть над детским одиночеством своего кумира. При этом они, как всегда, не замечают важных деталей.

Валерия молчала совсем не «в пику мачехе», а потому что единственная в семье сочувствовала Цветаевой. Она сама много страдала от жестоких и бестактных выходок Марии Александровны и не раз пыталась оградить от них маленьких сестер, о чем рассказывает Анастасия. Но Цветаева, которой сострадание было чуждо, подобный мотив даже не могла себе представить.

Что касается десертов, то, судя по тому, что Цветаева в детстве больше напоминает маленького бегемота, чем несчастную недокормленную Дюймовочку, неумеренность она проявляла именно в отношении эклеров, тогда, как ей предписывалось брать за столом легкое «безе». А вот стишок про коня для шестилетней девочки совсем недурен, если, конечно, Цветаева действительно сочинила его в этом возрасте. Она вполне могла придумать его и позже и выдать за свое раннее творчество.

* * *

Любопытно сравнить оценки, которые дают в зрелые годы Муся и Ася той линии воспитания, которую Мария Александровна избрала в отношении беззащитной падчерицы.

«Она плохо рассчитала свои силы по отношению к старшей из этих детей и не справилась ни с замкнутым нравом той, ни с горячим нравом своим, оставив в падчерице своей навсегда недобрую память».

«Моя мать не могла её любить, и самое поразительное, что она ее не ненавидела. Но в моей матери жил дух протестантской, германской – справедливости, думаю, что она себе ненавидеть падчерицу – запретила: именно потому что – падчерица. Если бы Валерия была ее дочерью – она бы ее ненавидела.»

Как уже догадался читатель, первая цитата принадлежит Асе, более мягкой и сдержанной (А.Цветаева Воспоминания, с.50). Вторая – Мусе, категоричной и не привыкшей стесняться в выражениях. (Письмо к Н. Геевской от 17 марта, 1934 г).

«Поразительно, что не возненавидела»?! За что же ненавидеть восьмилетнюю девочку? Что она сделала дурного? Но, пожалуй, самым необычным в этом пассаже является допущение: «Если бы Валерия была ее дочерью – она бы ее ненавидела». Звучит жутковато. Между тем эту «ненависть к дочери», стоит запомнить, она дает один из ключей к цветаевской тайне.

* * *

К пасынку Мария Александровна относилась лучше, – во всяком случае, так утверждают Марина и Анастасия. Обе рассказывают, что Мария Александровна мечтала о сыне, даже заранее придумала ему имя – Александр – в честь отца, разумеется, не мужа. Красивый мальчик будто бы будил в ней нечто похожее на материнское чувство.

«Мама Андрюшу любила – любовалась им и старалась не быть к нему строже, чем к нам. Особенно она нежна была к нему в первые его годы, когда еще не было нас.» (А.Цветаева, с.73).

Две важные оговорки, разрушающие суть утверждения: «старалась не быть к нему строже, чем к нам» и «нежна (…) в первые его годы, когда еще не было нас».

Цветаева, как обычно, резче и откровеннее: «Бедный Андрюша, затертый между двумя браками». (М.Цветаева, «Мать и музыка»). Ясно, что родным сыном Марии Александровне он не стал.

Каждый вечер дочери прибегали в комнату к Марии Александровне, она читала им вслух, рассказывала сказки, что-то объясняла. Андрея она к себе не звала. Уча дочерей игре на рояле, она не сочла нужным заниматься этим с пасынком, даже не наняла ему учителя музыки, что было принято в домах состоятельной интеллигенции. Впоследствии он выучился играть сам – на скрипке и гитаре. Какая насмешка над тщетными усилиями Марии Александровны приобщить дочерей к музыке!

Между прочим, Цветаева в своих очерках упорно называет Андрея «сводным». На самом деле, он был ей единокровным братом; сводными именуются дети супругов от предыдущих браков, у которых разные отцы и разные матери.

Русский язык Цветаев знала хорошо, писала на нем стихи и прозу, – должно быть, мы имеем дело с примером бессознательного отталкивания.

* * *

Но прислушаемся к голосу с «другой стороны»: «Брату моему Андрею шел уже третий год. По недосмотру ли, по болезни ли, но он все еще мочил свои штанишки. Как-то к концу обеда, когда раздавали сладкое, вдруг, вместо любимого пирожного, перед Андреем появилась тарелка с аккуратно на ней сложенными мокрыми штанишками. Поняв все, закатился он тяжелым плачем обиды и бессильного отчаяния». (В.Цветаева, с. 48–49).

Иван Владимирович, по обыкновению, тоже сидел за столом, с благодушной улыбкой наблюдая за воспитательным процессом.

* * *

Можно ли быть хорошим пианистом, не обладая человеческим тактом и деликатностью? Этот, общий вопрос влечет за собой другой, более для нас важный: какими сведениями мы располагаем, чтобы составить впечатление о качестве игры Марии Александровны? О ее совместной жизни с Иваном Владимировичем? О раннем детстве Цветаевой?

Специалисты часто спорят о достоверности тех или иных источников, но с какой степенью условности можно применять это понятие к мемуарам? Любые воспоминания окрашены субъективностью. Одни лгут намеренно, другие, сами того не замечая, третьи просто преувеличивают, четвертые, как выражаются юристы, добросовестно заблуждаются. И даже, установив, что тот или ной источник – надежнее остальных, мы не можем полагаться на него полностью.

Скажем, о детстве Цветаевой нам рассказывают четыре разных женщины: сама Цветаева, Анастасия, Валерия и Ариадна. Ариадну, по большому счету, можно не принимать во внимание: во-первых, она пристрастна и никогда этого не скрывала; во-вторых, все ее сведения о детстве Цветаевой почерпнуты из рассказов матери.

Цветаева – источник наименее правдивый, вернее, совершенно не правдивый, большинство ее утверждений не соответствуют истине. Анастасия часто проговаривается, но и ее постоянно приходится проверять; Валерия – свидетель достаточно добросовестный. И вот в оценке игры Марии Александровны сестры расходятся: младшие утверждают, что их мать играла превосходно; старшая ограничивается сдержанным определением «свободно». Кому верить?

Валерия настаивает: «Художественного уклона в ней не было». И добавляет выразительную деталь относительно обстановки, в которой выросла Мария Александровна. В доме Мейна «был новейший фонограф, был рояль, были картины, но не видно было пристрастия к какому-либо виду искусства. Зато часы были предметом чуть ли не культа: во всех комнатах, всех размеров, всякого предназначения, на стенах, на столе, стоячие, висячие часы во время боя надолго наполняли комнаты таким звоном, гулом, что совсем не слышно было голоса собеседника.» (В.Цветаева, с.26).

Надо признаться, эти мещанские часы звучат убедительным похоронным звоном художественным способностям Марии Александровны.

Цветаева, в свою очередь, иллюстрирует высокое искусство матери тремя эпизодами.

«В разгар ее первого туберкулезного приступа», Мария Александровна едет с дочерьми в Италию, на морской курорт. Прибыв поздно ночью, мать с утра «совсем больная, всю дорогу лежавшая, сразу встала – и села» к роялю. «Через несколько минут – стук в дверь. На пороге черный сладкий брюнет в котелке. «Позвольте представиться: д-р Манжини. А вы, если не ошибаюсь, – синьора такая-то, моя будущая пациентка? (…) Я проходил мимо и слышал вашу игру. И должен предупредить, что если вы будете так продолжать, вы не только сама сгорите, но весь наш Pension Russe – сожжете». И, с неизъяснимой усладой, уже по-итальянски: «Geniale… Geniale…» Играть он ей, конечно, надолго запретил.»

В другой раз – «уже на возвратном пути в Россию» какой-то незнакомый мальчик лет четырнадцати, внимая игре Марии Александровны, очарованный, «свалился ей под ноги вместе со стулом».

И, наконец, привезенная домой умирать, она «встала и, отклонив поддержку, сама прошла мимо замерших нас (…) до рояля, неузнаваемая и огромная после нескольких месяцев горизонтали. (…). Она села. Все стояли. И вот из-под отвычных уже рук – но мне еще не хочется называть вещи, это еще моя тайна с нею…». (М. Цветаева. «Мать и музыка»).

Все три эпизода при ближайшем рассмотрении оказываются характерными для Цветаевой аляповатыми подделками.

Никакого рояля в пансионе не было, об этом свидетельствует Анастасия. От нее же мы узнаем, что Мария Александровна взяла его напрокат через месяц после приезда и играла на нем с полного одобрения доктора Манжини, который и сам порой заходил послушать их с Валерией пение, а заодно и выпить русского чаю. Страстную игру он ей не воспрещал, если он вообще в ней разбирался. Все-таки он был доктор, а не пианист.

На обратном пути в Россию больная Мария Александровна публичных концертов не давала. Да и где она могла бы это сделать? На вокзале? В ресторане? Так что остается неясным, откуда взялся «рухнувший от восторга мальчик». Неясно и то, почему, дожив до четырнадцати лет, он ни разу не слышал хорошей игры? Или же он падал каждый раз при звуках музыки? Может быть, это был род падучей болезни? Любопытно, если на концертах мальчика сажали не на приставной стул, а в театральное кресло, куда он падал? Кому под ноги?

Третий эпизод, хотя и менее анекдотичен, столь же невероятен, как и предыдущий; Цветаева и сама могла бы это заметить, – для этого нужно было всего лишь его перечитать, что, впрочем, противоречило ее правилам. Из ее слов следует, что Мария Александровна играла для всех присутствующих в комнате, но исключительная атмосфера почему-то возникла лишь между ней и нелюбимой дочерью, равнодушной к музыке. А что делала в это время «любимица матери» Ася?

Анастасия изображает сцену проще и естественнее: мать вошла в дом, окинула взглядом сад с распустившимися деревьями, вдохнула запах сирени, села к роялю и «взглядом попросила, позвала вместе спеть Леру». (А.Цветаева, с. 574–575).

Так гораздо правдоподобнее. Человек, давно не игравший на рояле, да еще больной, вряд ли станет сходу исполнить сложную пьесу. А вот пели дуэтом мать и падчерица часто и с неизменным воодушевлением, вопреки частым утверждениям Цветаевой, что Валерия не могла взять верной ноты. Даже их взаимная неприязнь в эти минуты затихала.

* * *

Многочисленные детали, щедро разбросанные в рассказах обеих младших сестер, доказывают, что играла Мария Александровна действительно очень хорошо и учила игре своих девочек вполне профессионально. Едва уложив их, она садилась к роялю и подолгу исполняла Бетховена, Моцарта, Гайдна, Шумана, Шопена, Грига. «Под их звуки мы уходили в сон», – добавляет Анастасия. (А.Цветаева. Воспоминания, с.12). Это простодушное признание выдает невосприимчивость сестер к музыке, – вообще-то заснуть под громкие аккорды Бетховена или Шумана – совсем не просто.

Мария Александровна играла с бывшей компаньонкой Тоней в четыре руки, она часто ездила на концерты, даваемые известными пианистами; она сделала все, чтобы приобщить дочерей к музыке, несмотря на их упорное сопротивление. «Мать залила нас музыкой», – одной этой яркой фразой Цветаева убеждает сильнее, чем всеми своими придуманными примерами.

И в довершение – сцена из мемуаров Анастасии. Умирающая мать заставляет дочерей каждое утро упражняться на рояле. «Звукам Марусиной игры мама радовалась. Когда же я изнывала над гаммами, Ганоном и маленькими этюдами – из маминой комнаты через две открытые двери часто доносилось среди кашля: «Правая врет! Левая врет!». (А. Цветаева, с. 578).

* * *

Итак, приходится сделать неутешительный вывод: наш самый ненадежный источник, трижды солгав, тем не менее, сказал правду. А свидетель, на которого мы уже готовы были положиться, подвел.

Обида на мачеху делает Валерию необъективной. Художественные способности у Марии Александровны, несомненно, были. В статье «Листья и корни» Анастасия возмущается тем, что Марина ни словом не обмолвилась об увлечение матерью живописью, хотя ту невозможно представить без мольберта. Пусть Анастасия преувеличивает страсть Марии Александровны к живописи, но в комнатах дома действительно висели пейзажи, выполненные Марией Александровной, пусть не оригинальные, а всего лишь «перерисованные» с чужих работ.

В ее художнической карьере есть один симпатичный эпизод. Валерия вспоминает, что художник В. Поленов, друг их семьи и сосед по Тарусе, имел обыкновение в день именин жены собирать в своем имении множество гостей и устраивать веселые праздники. Однажды он предложил всем принять участие «в предполагавшейся к вечеру иллюминации». Гости с энтузиазмом взялись клеить бумажные фонари. «Всюду лежал картон, груды разноцветной папиросной бумаги, коробки всех размеров, банки с клеем, кисти. За самый удачный фонарь обещан был этюд работы В. Д. Поленова». (В. Цветаева, с.96)

Кто победил в конкурсе и получил этюд, Валерия не сообщает. Однако, ответ мы найдем у Анастасии: «Мамин фонарь получил первый приз».

Следовательно, в доме Цветаевых висели не только репродукции и любительские акварели Марии Александровны, но и оригинальный этюд Поленова, возможно, не единственный, – он часто дарил друзьям и знакомым свои работы. Но в памяти сестер это не отложилось.

* * *

Ученые на Западе еще полвека назад разработали целый ряд научных критериев, позволяющих судить о достоверности того или иного источника и с большой вероятностью отделять правду от вымысла. В России эти методы практикуют лишь весьма немногие исследователи; «кирилловен» среди них нет.

Краткий экскурс в методологию анализа завершу небольшим психологическим этюдом. Последние слова, сказанные Марией Александровной перед смертью, Цветаева передает так:

«Мне жалко только музыки и солнца» (М. Цветаева. Записная книжка № 7, 1919–1920).

Из этого вытекает, что умирающая мать не жалеет ни о дочерях-подростках, которых она оставляет сиротами, ни о муже, который был к ней по-своему чрезвычайно привязан, ни об экономке-швейцарке, ее растившей и обожавшей. Это жестоко, эгоистично и патетично.

Характеризует это, однако, больше саму Цветаеву, чем ее мать. Вот как звучит эта фраза в редакции Анастасии:

«Мне жаль музыки и солнца!» И как не раз уже: «Все увидят, какие вы будете, а я – не увижу…» (А. Цветаева, с. 584)

И – финальная сцена:

«Она позвала нас обеих прощаться. Мы пришли. Мамин взгляд встретил нас у самой двери. Кто-то сказал: «Подойдите…» Мы подошли. Сначала Марусе, потом мне мама положила руку на голову. Папа, стоя в ногах кровати, плакал навзрыд. Его лицо было смято. Обернувшись к нему, мама попыталась его успокоить. Затем нам: «Живите по правде, дети! – сказала она. – По правде живите…». (А. Цветаева, с.585)

Объяснять разницу, полагаю, нет необходимости.

Глава четырнадцатая. Измены по взаимному уважению. На трамвае – в Рим. «Жадность – есть щедрость»

Обе сестры в голос уверяли, что союз их родителей, пусть и заключенный без любви, основывался на прочном фундаменте взаимного уважения. Строй в доме отца Цветаева часто называла высоким.

На самом деле мужа Мария Александровна не любила и не уважала. Он страдал целым букетом болезней – от сердечной недостаточности до сахарного диабета, не говоря уже о проблемах с желудком, – но о его диете она не заботилась. На столе даже в постные дни стояла ветчина, пироги, копчености, балык и другие тяжелые блюда; обед неизменно завершался десертами. Привычно экономя на извозчиках, Иван Владимирович часто ходил пешком; отец Марии Александровны подарил ему шубу, которая, однако, была слишком тяжела для прогулок. Врачи считали подобную нагрузку вредной для Ивана Владимировича, но другой верхней одежды жена ему не покупала.

Ее не волновало, как он выглядит на людях, и он годами носил неприлично старый, многократно переделанный костюм. Ее тон с ним был резким и властным, а отчитывая детей, она со слезами в голосе патетически восклицала: «И это мои дочери!». Как будто Иван Владимирович был непричастен к их появлению на свет, или его социальный статус был ниже, чем ее.

Варвара Дмитриевна по мере сил помогала мужу продвигаться по служебной лестнице. Она устраивала журфиксы, на которые приглашались коллеги и нужные люди. Мария Александровна не только перенесла кабинет мужа в проходную комнату, но и разом прекратила все приемы, предоставив ему самостоятельно находить общий язык с сотрудниками и покровителями. По счастью, он это умел.

* * *

Верности старому и нелюбимому супругу Мария Александровна не хранила. Женщиной она была некрасивой и нервной, на внимание посторонних мужчин ей рассчитывать не приходилось; оставалось довольствоваться домашней прислугой. У Андрея было два репетитора; по словам Валерии, любовные интрижки были у Марии Александровны с обоими. Анастасия упоминает только о романе матери с последним, но не следует забывать, что когда в доме жил первый, она была слишком мала. К тому же сама была по уши в него влюблена, – в свои неполные четыре года. Этот первый гувернер был заикающийся недотепа, неспособный даже внятно пересказать «Сказку о рыбаке и рыбке». У него на коленях однажды застала Валерия молодую мачеху.

Вторым учителем Мария Александровна увлеклась гораздо сильнее. Она ездила с ним в театры и на концерты по бесплатным билетам, присланным Ивану Владимировичу как директору Румянцевской библиотеки. Страницы, посвященные описанию их романа, и вырвал из дневника жены после ее смерти оскорбленный супруг.

Впрочем, об измене он узнал гораздо раньше, еще при жизни жены, и горько жаловался Валерии. Но не на коварство Марии Александровны, а на бесстыдство гувернера, который поначалу ухаживал за Валерией, а потом вдруг взял да переменил объект своих воздыханий. (В.Цветаева. Записки, с.64). Этого нахального репетитора Иван Владимирович все-таки выселил из дома, но не уволил – Мария Александровна не позволила. Устроить же скандал ей самой Иван Владимирович так и не решился.

В романах Марии Александровны есть пикантная деталь: во всех без исключения увлечениях ей аккомпанировали дочери. В первого репетитора она влюбилась вместе с Асей. Во второго – вместе с Мусей, которая в возрасте девяти лет писала ему любовные письма и отправляла через младшую сестру. Он поступил с ней бессердечно: подчеркнул в ее письме грамматические ошибки, да еще учительским красным карандашом. Позже она отомстила ему, выставив бесчувственным тупым чурбаном, гогочущим за обедом над ее детским стишком. Она никогда не прощала тем, кто ее отвергал.

В третьего избранника Марии Александровны, носившего волнующую фамилию Кобылянский, дамы Цветаевы влюбились аж втроем. И едва не сбежали с ним всем своим недружным коллективом от надоевшего Ивана Владимировича. Рассказ об этом необычном приключении еще предстоит.

Сейчас, чтобы покончить с неприятной темой супружеских измен, скажем, что они не помешали Ивану Владимировичу горестно оплакивать безвременную кончину супруги. На очередном заседании попечительского совета Музея он произнес речь о том, какой огромный вклад внесла Мария Александровна в развитие Музея и какой верной помощницей была она ему, Ивану Владимировичу. Речь была скучной и официозной, как все его речи.

* * *

Скупостью Мария Александровна не уступала мужу. Она никогда не тратила лишнего; капитал, унаследованный от отца, хранила в надежном банке под проценты; часто скандалила с экономкой по поводу расходов и следила, чтобы прислуга не съела лишнего. Дней рождений в доме не отмечали, подарки она детям выбирала самые дешевые, а если ее отец, А.Д.Мейн, дарил им что-то дорогое, то вещь после праздника отбиралась и пряталась до следующего торжества, чтобы ее, не дай бог, не сломали и не испортили.

Валерия рассказывает поразительную историю. Ивану Владимировичу исполнилось 50 лет. «День начался по-обычному. Но после утреннего чая отец, чувствуя себя нездоровым, остался дома и сел за свой письменный стол работать.

Часа через два начались звонки: сослуживцы по Университету, музею и другим учреждениям, старые товарищи один за другим подъезжали поздравить юбиляра.

Неожиданно и странно было то, что их ожидало: в семье, видимо день этот не праздновался. все в доме выглядело по-будничному: ни цветов на столе у юбиляра, ни близких, родных не видно. М.Ал. в затрапезном своем, на вате стеганом мужском халате не выходила из дальних комнат и только удивлялась количеству звонков. (Речь, разумеется, не о телефонных звонках, а о звонках в дверь, т. е. визитерах, – К.Ш.).

Больной человек принимал гостей у письменного стола, стоявшего на юру в проходной гостиной (…). В грустном недоумении гости, поздравив, повидавшись, не задерживались…» (В.Цветаева. Записки, с. 70–71).

Простодушная и прямолинейная Валерия искренне полагала, что юбилей отца был скомкан по вине мачехи, не знавшей правил приличия. Она так и не поняла, что причина постыдного провала крылась в непомерной скупости обоих супругов.

В интеллигентской среде конца XIX – начала XX века было принято широко отмечать юбилеи: дни рождения и круглые даты профессиональной деятельности. В честь известных людей организовывались обеды и банкеты с большим количеством приглашенных. Ивана Владимировича в Москве знали многие: он занимал видную должность директора Румянцевской библиотеки, возглавлял комитет по строительству Музея Изящных Искусств. Он был вхож в высокие кабинеты, водил знакомство с выдающимися деятелями культуры, о нем упоминали газеты, – короче, можно было ожидать, что празднование его пятидесятилетия пройдет с размахом.

Иногда, если юбиляр был стеснен в средствах, среди желающих его поздравить устраивалась складчина, но в данном случае об этом не было и речи: Иван Владимирович получал приличный оклад директора, плюс профессорское жалованье. К тому же, все знали, что жена его богата.

Однако Иван Владимирович свой юбилей решил не отмечать, что называется «зажать», и нашел полное понимание своей жены. Никаких объявлений о торжестве, никаких приготовлений к большому празднику сделано не было. Мнимая болезнь показалась обоим супругам вполне благовидным предлогом. Не тут-то было! Поздравить Ивана Владимировича со знаменательной датой считали своим долгом все его подчиненные и большинство коллег.

У бережливого именинника оставался последний шанс сохранить лицо: извинившись перед гостями, сослаться на пресловутую профессорскую забывчивость, отправить прислугу за вином, накрыть на стол, переодеться… Увы. Свои жалкие роли в постыдной интермедии супруги предпочли сыграть до конца.

Хотя действовали они в согласии друг с другом, все же ответственность за этот «скверный анекдот» в духе повестей Достоевского следует возложить на Ивана Владимировича. Марии Александровне в ту пору едва исполнилось 28 лет, она была воспитана вне традиций русской интеллигенции, не знала их, не понимала и не уважала. В отличие от нее, Иван Владимирович имел огромный опыт социального общения. Он десятки, если не сотни раз участвовал в подобных мероприятиях, произносил торжественные речи на юбилеях коллег и начальников, подносил им цветы и адреса.

Но скупость оказалась сильнее.

* * *

В посторонних любое проявление алчности Мария Александровна примечала и осуждала – категорически и ханжески. Она многократно рассказывала дочерям о жадности Мусиной кормилицы-цыганки, которой дедушка Мейн как-то подарил сережки, и та, поняв, «что они не золотые, а позолоченные (…) вырвала их из ушей с мясом и тут же втоптала в паркет». (М.Цветаева, «Мой Пушкин»)

Анастасия тоже пересказывает эту историю, но не столь зверски, «без мяса». При этом никому из троих – ни матери, ни дочерям – не пришло в голову, что жадна не цыганка, растоптавшая дешевое украшение, а богатый дедушка, поскупившийся на подарок.

* * *

Много лет спустя после смерти отца Цветаева предприняла напористую попытку представить его выдающуюся скупость в розовом свете.

Да, признавала она, отец был скуп. Скуп не просто, а «в превосходной степени». (М.Цветаева. «Отец и его музей»).

Но то была не простая жадность, а «скупость сына бедных родителей, стеснявшегося тратить на себя то, чего не могли на себя тратить они. (…) Скупость бывшего нищего студента, чьи нынешние траты как бы наносили ущерб нынешним нищим студентам. (…) Скупость земледельца, знающего, с каким трудом земля родит деньги. (…) Скупость аскета…» (Там же). И так далее, и так далее.

Длинный каскад цветистых метафор Цветаева завершает парадоксальным афоризмом в духе Оруэлла: «Итак, скупость: духовность». (Там же). С этим спорить столь же нелепо, как с утверждением, что «правда – ложь», а «война – это мир».

Ни одно из сравнений не выдерживает критики. Родители Ивана Владимировича в отличие от него, не объедались икрой, ветчиной, пирогами с семгой и сладкими пирожными – до расстройства желудка. О нищих студентах, письмо в защиту которых Иван Владимирович отказался подписывать, он заботился не больше, чем о нищих художниках, чьи деньги он с ловкостью хищной птицы перехватил на лету и потратил на нужды своего «Музея Гипсовых Слепков».

Аскетом он не был ни дня. Да и аскетизм, подразумевая самоограничения, вовсе не отрицает заботы о других. Среди современников Ивана Владимировича было немало замечательных людей, которые познав в раннем детстве нищету и лишения, не утратили душевной щедрости и, сохраняя воздержанность в своем личном быту, неустанно помогали нуждавшимся. Таким был В.Короленко, таким был А.Куинджи, таким был А.Чехов. Многие русские писатели и общественные деятели, в том числе и еврейской национальности, не являясь строгими аскетами, тем не менее, отдавали значительную часть своих заработков на благотворительность, считая ее своим долгом. Иван Владимирович к их числу никак не относился. О ближних он вспоминал лишь когда ему от них что-нибудь требовалось.

Дочь своего отца, Цветаева знала эту черту и за собой. «Я – нелегкий человек, – признавалась она в письме к Вере Эфрон (от 13 сентября 1917 г.). – И мое главное горе – брать что бы то ни было от кого бы то ни было».

Подобное потребительское отношение к людям она почему-то считала своим горем, а не их.

* * *

«Все эти скупости недаром мне ведомы, – признается Цветаева. – Я их унаследовала от отца». (М. Цветаева. «отец и его музей»). В устах человека, привыкшего к беспрерывному самовосхвалению, подобное откровение звучит совсем неожиданно. Казалось бы, чем тут гордиться?

Но Цветаева припасла в рукаве козырного туза. В нужную минуту она, как заправский шулер, бросает его на стол. Вдруг выясняется, что Иван Владимирович, скряга «в превосходной степени», все «раздаривал до последнего вздоха (…). А сколько бедных студентов, бедных ученых, бедных родственников поддерживал он!».

Вот это – сюрприз! Гарпагон оказался Гарун аль Рашидом; Скупой Рыцарь обернулся Моцартом. Картина изменилась коренным образом. Ивану Владимировичу пора менять старый заношенный пиджак, поскольку широкие крылья за спиной уже не помещаются.

«Но заметим себе; щедрость его была расчетлива в мелочах; вручая, например, студенту двести рублей на поездку в Италию, он не забывал уточнить: «А до вокзала отправляйся на трамвае, это в десять раз скорее и в десять раз дешевле, чем на извозчике: там пятак, а тут полтинник!».

Эффектная деталь. Цветаева отлично понимала, что никому в эмиграции и в голову не придет подвергать сомнению ее слова. Но биограф обязан проверять любое утверждение, если, разумеется, он биограф, а не апологет.

Согласно поверстным тарифам конца девятнадцатого – начала двадцатого века, железнодорожный проезд от Москвы до Рима вагоном третьего класса со всеми пересадками обходился в триста с лишним рублей. На двести рублей можно было добраться разве что до Берлина, да и то с трудом.

Но даже если этот бедный, наспех придуманный Цветаевой студент и ухитрился бы попасть в Рим, на что он бы там жил? Как возвращался назад? Самому-то Ивану Владимировичу государство в свое время оплатило долгую заграничную стажировку: и дорогу, и проживание, и питание. И даже оставляло кое-что на карманные расходы. Конечно, студент мог бы попробовать христарадничать на узких улицах Вечного города, но вряд ли он обладал талантами Ивана Владимировича по этой части. Да и подобное занятие не обогатило бы его научными знаниями.

* * *

Имя Ивана Владимировича Цветаева в дневниках и мемуарах конца XIX – начала XX века встречается не часто, но достаточно, чтобы составить о нем впечатление. Упоминали о нем его коллеги, знакомые и те, кому довелось слушать его лекции. Некоторые писали о его карьеризме и ловкости, иные упрекали в корыстолюбии, что сильно задевало Ивана Владимировича, – судя по его собственным дневниковым записям. Но вот относительно его пожертвований в пользу студентов все, как один, хранили гробовое молчание.

Не нашли следов его благотворительности и его биографы, в том числе и Ю.Каган, исследователь педантичный, добросовестный и очень к нему расположенный.

Рассказы Цветаевой о беспримерной щедрости отца не подтверждает ни Валерия, искренне преданная его памяти, ни Анастасия, готовая подпевать старшей сестре каждый раз, как только та начинает слагать родителям хвалебные оды.

Главным документом, опровергающим Цветаеву, является дневник самого Ивана Владимировича, куда он скрупулезно заносил свои траты. Ни копейки он не потратил на благотворительность, даже не думал об этом. Нанимая время от времени для различной работы бедных родственниц, Иван Владимирович платил им так мало, что возмущались даже его дочери. Иные из его родственниц и вовсе работали у него «за харчи».

Не считая вишневых отрезов материи и старого пальто, отданного Анастасии за ненадобностью, единственный большой подарок он сделал дочери Валерии по случаю окончания ею института с золотой медалью. Он торжественно вручил ей… длинное назидательное письмо о пользе учения! Он долго его сочинял.

Вопреки надеждам Цветаевой, из бурлящего котла ее фантазий Иван Владимирович не вынырнул, подобно своему тезке Иванушке-дурачку, красавцем, царевичем и благороднейшим деятелем эпохи. Он так и остался косноязычным, невзрачным серым мешком, прижимистым, но с большой, как выражался Есенин, «ухватистой силою».

Глава пятнадцатая. Комфортно «подыхающие с голоду»

Воспоминания об отце и запоздалая попытка реабилитации его скупости носили со стороны Цветаевой отчасти вынужденный характер. Как уже упоминалось выше, ее положение в эмиграции к середине 1930-х годов значительно ухудшилось, как в силу слухов, ходивших вокруг Эфрона, так и по причине ее собственной неуживчивости. Желающих помогать ей и просто поддерживать дружеские отношения становилось все меньше.

Сохранялся лишь узкий кружок почитателей ее таланта, состоявший из М.Слонима и нескольких образованных обеспеченных женщин, иные из которых, например, Е.Извольская, дочь бывшего министра иностранных дел при Николае II, и сами пробовали свои силы в литературе. В течение многих лет они, сочувствуя Цветаевой, поддерживали ее деньгами. Однако и их великодушию предстояло пройти испытание на прочность.

Практически с момента своего прибытия за границу Цветаева принялась жаловаться окружающим на отчаянную нужду. М. Слоним, много хлопотавший об организации ей финансовой помощи, пребывал в убеждении, что она и ее близкие «медленно подыхают с голоду». (М.Слоним. О Марине Цветаевой. Из воспоминаний).

О том же она писала Иваску в знаменитом письме (от 4 апреля 1933 г.): «Нищеты, в которой я живу, Вы себе представить не можете, у меня же никаких средств к жизни, кроме писания. Муж болен и работать не может. Дочь вязкой шапочек зарабатывает 5 фр<анков> в день, на них вчетвером (у меня сын 8-ми лет, Георгий) и живем, т. е. просто медленно издыхаем с голоду».

Над этой душераздирающей картиной рыдает уже третье поколение «кирилловен». Белкина дополняет ее пронзительной деталью: подруга рассказывала ей, «как шли они однажды с Мариной Ивановной по Вспольному переулку, и та подняла с тротуара кем-то оброненную луковку и сунула ее в карман. А заметив удивленный и вопросительный взгляд (…), сказала:

– Привычка… В Париже бывали дни, когда я варила суп на всю семью из того, что удавалось подобрать на рынке.» (М. Белкина. Скрещение судеб, М., 1992, pdf, с. 56)

До какой же беспросветной нищеты должна была дойти заносчивая Цветаева, не устававшая твердить о своей гордыне, чтобы подбирать объедки на парижских улицах! И как могли русские писатели бросить ее одну – подыхать с голоду?!

В эпизоде, рассказанном Белкиной, есть, впрочем, одно предательское несоответствие. Дело в том, что Цветаева с детства страдала сильной близорукостью. В семнадцать лет она говорила знакомым: «Предупреждаю вас, что я без очков ничего не вижу». (М. Цветаева. «Живое о живом»). Очков, однако, она упорно не носила, и с годами ее зрение ухудшалось. «По ее словам, (…), окружающих ее людей она не очень отличала от мебели и прочих неодушевленных предметов». (Борис Лосский. Что мне вспоминается).

Каким же образом почти слепая Цветаева, не различавшая и вблизи крупных предметов, сумела разглядеть маленькую луковку на тротуаре?

Белкина, посвятившая целые страницы описанию «невидящего взгляда» своего кумира, об этом как-то не подумала. Не подумала она и том, на каком из парижских рынков Цветаева набирала еду на всю свою семью? Один только Мур, раскормленный ею до слоновьих размеров, съедал за завтраком по полдюжине яиц. А обедал и ужинал он котлетами и рыбой. Причем, не один, компанию ему составляла весьма упитанная Ариадна. Эфрон, хотя и отличался худобой, но все равно регулярно питался, да и сама Цветаева жила не одними стихами. Между прочим, она очень любила приглашать к обеду знакомых; у нее часто бывали дочери Колбасиной-Черновой со своими женихами и не только они. Видимо, она не говорила гостям, что блюда, которыми она их угощала, приготовлены из отбросов.

В общем, с луковкой у Белкиной вышла промашка, если, конечно, вся эта сцена не явилась талантливой импровизацией Цветаевой.

* * *

Пора внести ясность в финансовое положение Цветаевой в эмиграции. У «кирилловен» невозможно найти по этому поводу ничего вразумительного, кроме горестных рыданий. Исключение составляет лишь работа В.Лосской, – несомненно, лучшая из цветаевских биографий. Лосская пишет: «Несколько раз я слышала, что существовало нечто вроде «Комитета помощи» Цветаевой, но собрать сведения о нем оказалось трудно ввиду скромности участников этого начинания». (В.Лосская, с.130)

Тем не менее, она сумела встретиться с некоторыми из тех, кто снабжал Цветаеву деньгами, и узнать от них кое-какие цифры. К сожалению, в силу сумбурности, унаследованной всеми «кирилловнами» от своего кумира, Лосская не сделала попытки систематизировать полученные ею сведения: свести суммы дотаций с гонорарами Цветаевой и поступлениями от вечеров; распределить их по годам, сопоставить с семейными расходами; уточнить заработки Эфрона. Весь чешский период она и вовсе обошла молчанием.

Но возлагать за это вину лишь на нее одну было бы несправедливо: Цветаева и Эфрон не только держали свои доходы в строжайшем секрете, но и намеренно вводили окружающих в заблуждение относительно них. Составить полную картину их трат и поступлений уже вряд ли удастся, но получить представление об этом можно.

Итак, по подсчетам всех мемуаристов, живших в Париже во второй половине двадцатых – начале тридцатых годов, от богемного Хемингуэя, чьи слова приводит в своей книге Н.Берберова, до А.Эйснера, добывавшего себе пропитание черновой работой на стройках, минимальная сумма позволявшая семье с двумя детьми сводить концы с концами составляла 2000 франков. «Это при очень скромной жизни – прибавляет Эйснер. – Без театров, без выездов, без платьев, без такси». (Зачем Эйснеру платья – не вполне понятно, но к теме нашей работы это не относится.) Эти цифры В.Лосская подкрепляет собственными выкладками.

Жизнь в Праге, естественно, стоила гораздо дешевле, чем в Париже, а в пражском предместье, где поселилась Цветаева с Алей, и того меньше. По прибытии в Чехословакию, Цветаевой удалось получить стипендию, которую чешское правительство учредило для ограниченного числа известных русских писателей, оказавшихся в изгнании. (Цветаева именовала это пособие «иждивением».)

Кроме нее, стипендия выдавалась Бальмонту, Ремизову, Чирикову, Тэффи и некоторым другим. В их ряду мало кому известная Цветаева смотрелась самозванкой, но за нее настойчиво ходатайствовали влиятельные деятели русской эмиграции, близко к сердцу принявшие ее бедность и беспомощность.

«Иждивение» составляло тысячу крон в месяц, что по тогдашнему курсу равнялось 1 340 франкам. Эфрон в это время учился в университете, открытом чешским правительством с целью дать возможность молодым русским эмигрантам получить полезную профессию. В университете был юридический факультет, но Эфрон, с трудом закончивший гимназию в 21 год, да и то лишь благодаря тому, что Цветаева уговорила директора позволить Эфрону вытащить на экзаменах меченый билет, предпочел философский.

Магистерскую диссертацию он собирался защищать по искусству Византии. Греческий язык он не знал, в искусстве не разбирался, но, вероятно, полагал, что эта профессия поможет ему прокормить семью. Прагматичный Родзевич, его друг и любовник его жены, поступил на юридический. Впрочем, высшее образование не понадобилось и ему; на жизнь он зарабатывал отнюдь не юридическими консультациями, хотя, наверное, мог бы стать недурным специалистом по бракоразводным процессам…

В университете Эфрон тоже получал стипендию, размеры которой разные источники оценивают от 700 до 1000 крон. Минимальная стипендия, выдаваемая русским студентам, составляла 600 крон; профессора получали 2600 крон. При этом всегда учитывалось семейное положение. Эфрон был женат и имел ребенка, так что можно с осторожностью предположить, что он получал 800 крон или 1070 франков.

Но даже если бы он получал минимум, двух «иждивений» – цветаевского и эфроновского – вполне хватало, чтобы покрыть первоочередные нужды их семьи, тем более что Мур появился на свет лишь в 1925 г. К этому следует прибавить небольшие, но регулярные гонорары от «Воли России», где печаталась Цветаева, разовые поступления от литературных вечеров, на которых она читала стихи, и дотации от различных благотворительных фондов. Подраставшая Аля безропотно выполняла обязанности домашней прислуги, что давало существенную экономию бюджета.

* * *

Вот характерное письмо Цветаевой чешского периода одной из дам-меценаток, помогавших ей.

М.С. Цетлиной, Мокропсы, 8-го июня 1923 г. «…Отвечу Вам совершенно непосредственно. В месяц я имею 400 франков на себя и Алю, причем жизнь здесь очень дорога. (Наша хибарка, напр(имер), в лесу, без воды, без ничего – 250 крон + 40 за мытье пола.) Жить на эти деньги, вернее: существовать на эти деньги (на франц(узскую) валюту 400 фр(анков)) можно, но жить на эти деньги, т. е.: более или менее одеваться, обуваться, обходиться – нельзя. Прирабатываю я гроши, бывает месяцами – ничего, иногда 40 крон («Русская мысль», 1 крона строчка). В долги не влезаю, т. е. непрерывно влезаю и вылезаю. Самое обидное, что я на свою работу отлично могла бы жить, неизданных книг у меня множество, но нет издателей, – все они в Германии и платят гроши. – Переписка не оправдывается!». (Т.6, с. 552)

Как видим, Цветаева свое «иждивение» занижает втрое и во столько же раз завышает стоимость своего жилья. Получается, что «хибарка в лесу, без воды, без ничего» обходится ей по цене квартиры в Париже. На порядок уменьшает она свои литературные гонорары, не упоминает и про дотации, получаемые от фондов и благотворителей. А про Эфрона и вовсе молчит, будто его не существует в природе.

Кстати, «хибарка без ничего», снимаемая Цветаевой с дочерью, была лучше дома, в котором жил, например, отец С.Булгаков с семьей, – уже очень известный философ, публиковавший статьи и книги, служивший в пражском Свято-Николаевском соборе и занимавший должность профессора на юридическом факультете Русского научного института. Чуть позже Цветаева переехала из местечка Мокропсы в соседний, более аристократический поселок Вшеноры, где цены на жилье были повыше, но все равно значительно меньше указываемой ею суммы в триста тридцать франков в месяц, плюс больше пятидесяти за мытье полов.

Подобных писем она рассылала десятки; они находили отклик, но ей все равно не хватало.

Из Вшенор она пишет О.Е. Колбасиной-Черновой, (16-го января 1925 г.) об общем знакомом, которого она именует «Монахом»:

«Монах сейчас живет в Беранеке, занимает ответственный пост (обратный большевицкому), тратит огромные деньги, а костюм (и воротник!) все тот же. Ну, что бы ему подарить мне 10 тыс(яч)?! Просто уронить!» (Т. 6, с. 710).

К чужим деньгам она, как и ее муж, относилась без уважения.

* * *

Помимо денег она беспрерывно выпрашивали у знакомых одежду. Приведу некоторые из ее просьб того периода:

Гулю, Мокропсы, 12-го нов(ого) декабря 1922 г.

«Глебу Струве: моя страстная мечта немецкие Bergschuhe, и жена Струве была так мила, что обещала мне их купить, если будут деньги. (Bergschuhe – альпинистские ботинки».) (Т.6, с. 515)

Писателем и журналистом Р. Гулем она в ту пору увлекалась, но не стеснялась писать ему о своих бытовых нуждах, прозрачно намекая, что, если жена Струве все же передумает, то Гулю представится шанс отличиться. Гуль шансом не воспользовался, Цветаева ему не нравилась, он находил ее «андрогинной».

О. Е. Колбасиной-Черновой, в период беременности, 3-го декабря 1924 г.: «С платьями у меня тоже трагично, единственное допустимое – Ваше зеленое (…). В синее я еле влезаю, а вылезти уже почти невозможно, когда-нибудь застряну навеки (как в лифте!) А больше ничего нет. Беда в том, что приходится бывать в Праге, по делам сборника, сидеть с приличными (NB! Завадский) людьми и в таком виде.» (Т.6, с.695)

Говоря о Завадском, Цветаева имеет в виду не актера, в которого была страстно влюблена в Москве и которому она посвятила цикл стихов «Комедьянт», а другого, – С.В.Завадского, известного юриста, профессора юридического факультета в Праге. Он помогал Цветаевой с получением «иждивения». Цветаевой очень хотелось ему понравиться, но покупать платье на свои деньги ей все равно было жалко.

На случай, если у Черновой уже не осталось свободных платьев, Цветаева ее наставляет:

«У Людмилы Ч(ириковой) много платьев, и она (уверена!), если бы знала, с удовольствием дала.»

То есть, самой Цветаевой просить Чирикову уже неудобно, поскольку она не раз обращалась к ней с разными просьбами, и она поручает сделать это Черновой, прибавляя совсем в духе своего отца:

«Но. . нужно обольстить.»

И напоследок:

«Еще беда (все беды зараз!) – бандаж. Корсет уже невозможен, все кости вылезли и весь он лезет куда-то вверх, под шею, а само blicho (живот) на свободе. Какой-то неестественный вид. В этом Вы мне, конечно, помочь не можете, просто лазарюсь – иовлюсь – жалуюсь.»

Заключительную фразу привожу исключительно ради цветаевских неологизмов «лазарюсь – иовлюсь – жалуюсь». Если отбросить в сторону все прочее, они чудесны!

* * *

Тесковой, Вшеноры, уже после родов. 10-го февраля 1925 г. (Т.6, с. 336)

«Большая просьба, м. б. нескромная: не найдется ли у кого-нибудь в Вашем окружении простого стирающегося платья? Я всю зиму жила в одном, шерстяном, уже расползшемся по швам. Хорошего мне не нужно, – все равно нигде не придется бывать – что-нибудь простое. Купить и шить сейчас безнадежно: вчера 100 крон акушерке за три посещения, на днях 120–130 кр(он) угольщице за 10 дней, залог за детские весы (100 кр(он)), а лекарства, а санитария! – о платье нечего и думать. А очень хотелось бы что-нибудь чистое к ребенку. Змея иногда должна менять шкуру.

Если большое – ничего, можно переделать домашними средствами.»

Во многих «просительных» цветаевских письмах, особенно к Тесковой, содержится какая-нибудь рассчитанная психологическая деталь, придающая посланию убедительность и воздействующая на адресата. Здесь это – кроткая непритязательность, в сочетании с упоминанием ребенка. Платье она просит не ради себя, – она готова ходить и в старом, но ради него. Сама она купить его не в состоянии.

* * *

Между прочим, приведенное выше письмо к Цетлиной имеет чрезвычайно интересное продолжение.

«Здесь много литераторов, и все они живут лучше меня: знакомятся, связываются, сплачиваются, подкапываются, – какое милое змеиное гнездо! – вместо детского «nid de fauvettes» – «nid de viperes»* (вместо «птичьего гнездышка» – «гадюшник» – К.Ш.). Есть прямо подозрительные личности. Если бы до них дошло, что я получила от Вас субсидию, они бы (випэры!) сплоченными усилиями вычли из моего «иждивения» ровно столько же, сколько бы я получила. Я даже не пометила 40 кр(он) за прошлый месяц от Струве (анкетный лист), ибо знаю, что получила бы на 40 кр(он) меньше.»

Любопытно, каким образом соседи Цветаевой смогли бы «сплоченными усилиями вычесть» из ее «иждивения», получаемого от чешского правительства, некую сумму? Просто пришли бы толпой с топорами и вилами и отняли бы? Тут еще важно представлять, кем были эти соседи.

Неподалеку от нее жил писатель Чириков с семейством; бывший лидер эсеров В.Чернов со своей женой О.Колбасиной-Черновой и ее дочерьми от первого брака; отец Сергий Булгаков с семьей; вдова писателя Л.Андреева с детьми; молодой врач и пианист Альтшуллер, бесплатно принимавший у Цветаевой роды. Все эти люди пробивали ей «иждивение», помогали устроиться, ссужали деньгами, зачастую не требуя возврата, отдавали вещи для нее и детей. Женщины ухаживали за ней во время беременности и после родов, перешивали ей одежду, стирали пеленки Муру. Кстати, одной из тех, что дежурили возле нее после появления на свет Мура, была юная Муна Булгакова, будущая жена Родзевича.

В Праге Цветаева и Эфрон регулярно встречались с бывшим секретарем Л.Толстого В.Булгаковым, сердечно привязавшимся к ним обоим; с уже упоминавшимся Завадским и многими другими. Литераторы и общественные деятели устраивали для Цветаевой литературные вечера, чтобы она могла хоть немного заработать.

По единодушному мнению всех мемуаристов, включая Ариадну, русская колония в Праге была исключительно доброжелательной; в ней царил дух товарищества и взаимовыручки. Цветаеву встретили как близкую родственницу; входили во все ее нужды, старались окружить вниманием и любовью.

Вот этих-то людей Цветаева и называла «гадюками».

По счастью для них и, в первую очередь, для нее самой, они так и не узнали ее подлинного к ним отношения. И продолжали заботиться о ней и выручать ее и после ее отъезда из Чехословакии.

* * *

Почему же Цветаевой вечно не хватало денег? Она не транжирила их и не копила, ни к тому, ни к другому она не имела ни привычки, ни расположения. По мнению знавших ее людей, проблема заключалась в ее полной непрактичности. Хозяйство она вела столь же своевольно, как жила и писала: никогда не рассчитывала наперед; не планировала расходов и не соотносила их с доходами. Часто траты ее нельзя назвать разумными. Она могла снять квартиру и, уже заплатив за нее, обнаружить ее непригодность или ненужность.

За три года жизни в Чехословакии, она неоднократно переезжала с места на место, каждый раз ссорясь с квартирохозяевами. Некоторые из ссор заканчивались судебными тяжбами, которые Цветаева проигрывала. В Париже ее переезды стали делом обычным; за 12 лет она поменяла 16 адресов.

«Неорганизованный быт – вот моя единственная трагедия», – писала она в 1926 г. Колбасиной-Черновой. – «Не помогли бы и деньги. Или уж – без счета!». (Т.6, с.780).

Выросшая в достатке, ощутившая в молодости вкус богатства и даже роскоши, она тяжело переносила нужду. Плохо было всем русским писателям: они потеряли родину, близких, дома и имущество, оказались на чужбине без денег и перспектив. Но Цветаева считала, что ей приходится хуже всех. Она была другая, отличная от читателей, писателей, – от всех. Она жила в убеждении, что ее обокрали, что мир ей должен. «Вами я объедена!» – бросала она тем, кто был богаче нее. Простить подобную несправедливость, смириться с нею она не могла.

Даже уже накануне гибели, в 1940 году она писала: «Я не могу вытравить из себя чувства – права». (Т.7, с. 686)

* * *

По условиям получения чешского пособия, Цветаева была обязана проживать в Чехословакии. Однако чешский язык ее раздражал, чехи ей не нравились, и вскоре после рождения Мура она поспешила перебраться в Париж.

Справедливость требует признать, что и большинство других стипендиатов тоже жило не в Чехословакии, а во Франции. На это обстоятельство и ссылалась Цветаева каждый раз, когда возникала угроза прекращения «иждивения». «Получают же пособие Бальмонт и Тэффи, ногой не ступившие на чешскую землю!» – возмущенно писала она В.Булгакову, имевшему связи в чешском правительстве. Вообще-то чужой грех никому не прибавляет святости, и оправдывать свои проступки, кивая на других, – дело последнее, но Цветаева никогда не стесняла этическими рамками свою «безмерную» душу.

Чешское «иждивение» она считала своим законным заработком, пугалась и сердилась, если его задерживали. Вот одно из ее частых писем на ту же тему к С. Н. Андрониковой-Гальперн (от 15-го июля 1926 г):

«Из Чехии пока ни звука. Сегодня, 15-го, день получки. За меня хлопочет целый ряд людей. (Должно быть, тех самых «гадюк» – К.Ш.) Написала и эсерам (выходит, что не люди!)»

Говоря об эсерах, оказавшихся «не людьми» лишь потому, что не проявили должного рвения в хлопотах по ее «иждивению», Цветаева имеет в виду редактора эсеровского издания «Воля России» В.Лебедева и его коллегу М.Слонима. «Воля России» печатала все цветаевские вещи без исключения. Читателей изданию это не прибавляло, но самой Цветаевой давало постоянный доход. По настоянию Слонима, Цветаеву даже включили в состав редколлегии.

Лебедев, по словам Слонима, не только публиковал Цветаеву у себя, но и «помещал ее вещи в каких-нибудь сербских журналах, хлопотал и устраивал вечера, чтобы достать денег». (В.Лосская, с. 127). О себе Слоним с полным основанием говорил: «Я ей был настоящей опорой, человеком и другом, который мог помочь. Я очень старался облегчить ее жизнь.» (В.Лосская, с.93)

«Если бы Вы знали, какие литераторы в Праге получают и будут получать стипендию!» – оскорблено продолжает Цветаева. – «Мне пишут, чехи обиделись, что я прославляла Германию, а не Чехию. Теперь уж никогда не «прославлю» Чехию – из неловкости. Неловко воспевать того, кто тебя содержит. Легче – того, кто тебя обокрал.»

Почему воспевать того, кто обокрал, легче, чем тех, кто помогает, – решить сложно. Возможно, это – всего лишь очередная эпатажная декларация, произнесенная в сердцах. Так или иначе, но тех, кто ей помогал, Цветаева никогда не воспевала, – она их ругала.

* * *

После переезда в Париж дела Эфронов поначалу складывались очень удачно. Благодаря рекомендации Бальмонта и поддержке других авторитетных писателей, Цветаеву начинают печатать в ведущих эмигрантских изданиях: «Последних новостях», издаваемых Милюковым, и «Современных записках». Ее поэтический вечер приносит доход, – достаточный, чтобы провести все лето у моря. Цветаева знакомится с князем Святополком-Мирским, экстравагантным критиком и «большевизанствующим» евразийцем, читавшим курс русской литературы в Лондоне; вместе с ним и П.Сувчинским деятельно принимается за издание журнала «Версты», названного так в честь сборника ее стихов.

Туда же берут и Эфрона, по большей части из уважения к ней. Ему достается высокая должность соредактора, правда, с обязанностями секретарши. Издание исподволь финансируется большевистским правительством, что, казалось, сулило участникам твердый и солидный заработок.

Эфроны, полагая, что нужда осталась позади, а впереди их ждет благополучие и любовь читателей, снимают квартиру в пригороде Парижа, в Бельвю. Цветаева была ею очень довольна. «Устроились мы чудесно, под Парижем, в лесу – и каком! Огромном, старом, на много верст. Живем с одной русской (вшенорской) дамой и ее сыном. Ее нижний этаж, наш – верхний. Чешское иждивение как раз покроет квартиру. При доме садик, в 3 минутах ходьбы – большой пустынный парк с обсерваторией (соседство звезд). Город-сад, городок-садище, с редкими автомобилями…» (письмо А. Тесковой, 12 октября 1926 г.).

В Бельвю Цветаева надолго не задержалась. Полная радужных надежд, она всего через полгода улучшает свои жилищные условия, переезжая на новую квартиру в Медоне, респектабельном пригороде Парижа, и тоже – по соседству с лесом. Квартира состояла из нескольких комнат; у Цветаевой теперь был свой кабинет. Стоила квартира совсем не дешево, но Цветаева, не смущаясь ценой, еще и наняла прислугу для мытья полов.

Для сравнения. Первым русским поэтом в эмиграции примерно до 1930 года считался В.Ходасевич. У Ходасевича выходили и даже раскупались сборники стихов, о чем Цветаева могла только мечтать. Он во множестве писал обзоры и рецензии, и в этом ему по мере сил помогала Н.Берберова, которая печатала и собственные произведения. Они жили в тесной комнате и на двоих с трудом зарабатывали от 1 000 до 1 200 франков в месяц, то есть, меньше одного Цветаевского «иждивения».

При таком доходе, по словам Берберовой, «новая пломба в больном зубе, теплое пальто, два билета на "Весну священную" оставляли провал в домашней арифметике, который ничем нельзя было прикрыть, кроме разве что хождением пешком по городу неделями». (Н.Берберова «Курсив мой»).

Безысходная тоска нашла отражение во многих стихотворениях Ходасевича, но о своей нужде ни он, ни Берберова на каждом углу не кричали и денег у незнакомых людей не выпрашивали.

* * *

Цветаева и в достатке продолжает сетовать на невыносимую бедность. Расширение круга ее знакомств лишь увеличивает поток ее писем с мольбами о финансовой помощи.

Теперь она осаждает не только меценатов, но и различные благотворительные фонды. Дважды в год она обращается в Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции и в Союз русских писателей и журналистов. Свои прошения она составляла в духе своего покойного отца: «Находясь в крайне-затруднительном материальном положении, сердечно прошу…» «Покорнейше прошу не отказать….». Ей не отказывали.

Эфрон тоже, по примеру жены, постоянно шлет просьбы в комитеты помощи бывшим офицерам Добровольческой армии. Помогают и ему.

Именно в эти годы относительного финансового благополучия Эфронов и возникает так называемый «Комитет помощи» Цветаевой, все участники которого убеждены, что она вот-вот умрет с голоду. С.Андроникова-Гальперн, главный спонсор Цветаевой на протяжении долгих лет, в силу природной деликатности говорила на эту тему с В.Лосской чрезвычайно неохотно, но призналась, что ежемесячно давала Цветаевой по пятьсот франков. Общую сумму, получаемую Цветаевой только от этого узкого кружка друзей, она оценивала в тысячу.

Но за пределами пресловутого «Комитета» оставалось немало людей, тоже снабжавших Цветаеву деньгами. О некоторых из них, например, о Р.Ломоносовой и Н.Зайцевой-Соллогуб, В.Лосская упоминает, правда, без указания поступавших от них сумм, о других, скажем, о Святополке-Мирском она почему-то забывает, а ведь он регулярно высылал Цветаевой по 750 франков. О третьих она просто не знает.

Между тем, даже разовые пожертвования бывали весьма приличными. Л.Шестов рассказывает в одном письме 1927 года, что некая С.И. Либер, член Парижского общества «Быстрая помощь», хотела дать денег Цветаевой. «Сама она», – пишет Шестов – «не решилась ей предложить денежную помощь и просила меня передать Марине Ивановне 1000 фр(анков). Я, конечно, взялся и, конечно же, когда я приехал к М(арине) И(вановне), оказалось, что деньги нужны до зарезу. (Должно быть, не хватало на оплату домработницы – К.Ш.) Я думаю, что теперь уже С<офье> И(льиничне) не трудно будет и лично с М(ариной) И (вановной) разговаривать. (Т.7, с.51).

Цветаева по-прежнему выпрашивает и поношенную одежду: «. . Может быть можно было бы достать у г(оспо)жи Юрчиновой какое-нибудь темное платье мне, для вечера. Никуда не хожу, п. ч. нечего надеть, а купить не на что. М. б. у нее, как у богатой женщины, есть лишнее, которого она уже не носит. Мне бы здесь переделали. Если найдете возможным попросить – сделайте это. Меня приглашают в целый ряд мест, а показаться нельзя, п. ч. ни шелкового платья, ни чулок, ни лаковых туфель (здешний – «unifоrmе»). Так и сижу дома, обвиняемая со всех сторон в «гордости». С(ергею) Я (ковлевичу) об этой просьбе не говорите, – пишу ему, что у меня всё есть.

А платье, если достанете, передайте – «посылает такая-то». (А. Тесковой из Парижа. 7-го дек(абря) 1925 г.)

Здесь рассчитанной деталью является забота Цветаевой о чувствах мужа. Это должно было растрогать деликатную Тескову, мало что знавшую об истинных отношениях супругов. На самом деле, вопреки восторгам, рассыпаемым Цветаевой в адрес Эфрона в стихах и письмах, права на равенство она ему никогда не давала. Он находился на ее иждивении и всегда помнил об этом.

Он знал о многих ее романах, и некоторые из них, скажем, с его родным братом, Софьей Парнок или Никодимом Плуцер-Сарной, его больно ранили. Агрессивная Парнок была настолько бестактна, что в стихотворном послании к нему завуалированно упрекала его в мужской несостоятельности. К моменту написания приведенного выше письма к Тесковой любовная история Цветаевой с Родзевичем только-только завершилась рождением Мура. Мелодрама разыгрывалась на глазах всей русской Праги, но Эфрон, как водится, узнал обо всем последним.

Он мучился, плакал, подумывал о самоубийстве, собирался развестись, но Цветаева его не отпустила. Все закончилось тем, что сломленный Эфрон безропотно признал Мура своим, хотя физической близости у него с Цветаевой в ту пору уже не существовало. «Хамила она ему» в тот период «ужасно». (В. Лосская, с.110).

Тескова с Эфроном не встречалась, так что рассказать ему о том, что Цветаева остро нуждается платье, у нее просто не было возможности, о чем Цветаева, разумеется, знала. Письмо подразумевает, что Эфрон понятия не имеет ни о гардеробе жены, ни о финансовом положении семейства. Кстати, а что бы он сделал, если бы вдруг и впрямь выяснилось, что все гораздо хуже, чем он полагал? Неужели устроился бы на работу?

«У Сергея Яковлевича и Марины были очень разные души, но они сливались в благородном романтизме идеализма и собственной нищеты, которую они несли в чистоте», – уверяла Ариадна. (В.Лосская, с.76).

Признаваясь, что ложь являлась пороком ее детства, Ариадна, вероятно, не считала ее таковой в старости.

* * *

Из письма С. Андрониковой-Гальперн; 18-го мая 1931 г.:

«Дорогая Саломея! Можно в спешном порядке попросить Вас об иждивении: шьется— с грехом пополам—платье (из бывшего, далеких дней молодости, к счастью длинного—платья вдовы посла Извольского. Красного (платья, а не посла!) и нужно на днях за него платить.»

Андроникова-Гальперн заплатила, и Цветаева в очередном письме возвращается к этой теме. (Медон, 31-го мая 1931 г.)

«Да! Читала я в красном до полу платье вдовы Извольского и очевидно ждавшем меня в сундуке 50 лет. Говорят—очень красивом. Красном—во всяком случае. По-моему, я цветом была—флаг, а станом—древком от флага.»

Своим нарядом она хвастается и P. Ломоносовой (17-го июня 1931 г.):

«…Моя приятельница Извольская уезжая подарила мне распоротое девическое платье своей матери (…) – платье 50 лет (если не 55) пролежавшее в сундуке—чудного шелка и цвета: чисто-красного. (…) Оказалось, что я в нем «красавица», что цвет выбран (!) необычайно удачно и т. д.»

В двух последних письмах сквозь привычное Цветаевой самодовольство прорисовывается яркий революционный образ: Цветаева на сцене, прямая, как древко с красным флагом. Художественно. Человеческой благодарности, правда, нет.

* * *

Еще одно письмо, все еще из благополучного Медона (Тесковой, от 27-го февраля 1931 г.). Оно проливает дополнительный свет, как на характер Цветаевой, так и на ее щепетильность в финансовых вопросах.

«Вот уже поистине – пришла беда раскрывай ворота! Я попала в самую настоящую беду. . 24-го декабря я получила по чеку деньги, и они ошибкой вместо 6 фунт(ов) выдали мне 10 ф(унтов), т. е. вместо 750 фр(анков) – 1 250, т. е. я им должна 500 фр(анков). Расписка этой операции у них налицо. . А теперь надо отдавать… Главное горе в том, что этот чек был последний, что помогавший нам Св(ятополк) – Мирский (Вёрсты – критик) больше помогать не может (Потому-то я и подумала, что в последний раз прислал больше!). . Словом, умоляю Вас, дорогая Анна Антоновна, каким-нибудь чудом достать мне половину этой суммы – т. е. 250 фр(анков). После вечера (будет весной) отдам. Вечер, какой ни есть, всегда дает 1 1 /2 тыс(ячи) франков.» Обещания вернуть Цветаева обычно прибавляла лишь для приличия. Она никогда никому ничего не возвращала.

Эпизод, рассказанный Цветаевой, на редкость непригляден. Ей полагалось 6 фунтов, именно столько Святополк-Мирский и высылал ей прежде. Эта сумма значилась в чеке, корешок которого всегда оставался у получателя, так что никаких иллюзий на этот счет Цветаева не питала.

Однако в банке ей ошибкой выдали 10 фунтов вместо 6, точнее, по курсу -1250 франков вместо 750, и Цветаева решила этим воспользоваться. То, что за такую ошибку придется расплачиваться незадачливому кассиру, ее не взволновало. Ее поступок, конечно, нельзя назвать в полном смысле кражей, но, как говорят французы, presque…

К ее несчастью, ошибка обнаружилась, банк потребовала возврата лишней суммы. Любой другой человек, скорее, сгорел бы со стыда, чем признался в подобном. Но Цветаева, пойманная за руку и уже потратившая чужие деньги, угрызений совести не испытывает. Единственное, о чем она жалеет, что ее расписка находится у банка, – иначе она нипочем бы денег не вернула.

* * *

Стенания Цветаевой доходили и до Москвы. Пастернак, не видевший ее со времени отъезда в эмиграцию, удрученный ее бедственным положением, просит из России сестру и своих друзей за границей выслать Цветаевой хоть немного денег. Анастасия вспоминает письмо, полученное от сестры в 1928 г. (все из того же Медона). Марина «мыла посуду, обливаясь слезами, и писала стихи». Письмо заключалось трагически: «Иду варить овощи. Мяса мы не видим никогда». (В.Лосская, с. 132).

Пораженная Анастасия, которая в ту пору жила гораздо хуже сестры, зная, как трудно Марине обходиться без мяса, кинулась уговаривать Горького помочь Марине. (Он, правда, не уговорился).

Овощи, вероятно, были гнилыми, подобранными с рынка, куда Цветаева ежедневно ходила вместе с Эфроном и малолетним Муром. Ариадна в это время вязала шапочки.

* * *

Финансовый прилив длился недолго. «Версты» вскоре прекратили свое существование, видимо, в Москве издание сочли неэффективным. Перестала выходить и «Воля России», возможно, подпитывавшаяся из того же источника. Ведущие эмигрантские журналы, поначалу радушно распахнувшие двери перед Цветаевой, переменили свое отношение к ней после ее политических эскапад и неудачных творческих экспериментов. Чешское «иждивение» сократилось вдвое, а потом и вовсе иссякло. Из Медона, где Цветаева провела 5 лет, ей пришлось уехать.

Ее жалобы на жизнь переходят в надрывные стоны. Теперь весь русский Париж знает, что Цветаева погибает, что ее надо спасать. Даже те, кто не любят ее, считают своим долгом ей помочь. Бунин, невысоко ставивший ее стихи, получив Нобелевскую премию, записывает в расходы 1000 франков – для Цветаевой. Она отблагодарила его, громко возмущаясь тем, что премия досталась ему, а не Горькому.

Все убеждены, что семья перебивается с хлеба на воду и существует лишь на средства доброхотов. И тут, как назло, во Франции случается финансовый кризис, ударивший, в том числе, и по тем, кто помогал Цветаевой. Объем пожертвований несколько уменьшился. На затруднения своих благодетелей Цветаева отреагировала характерным для нее образом: «Первые годы в Париже мне помогали частные лица, потом надоело – да еще кризис, т. е. прекрасный предлог прекратить. Но – Бог с ними! Я же их тоже не любила.» (Письмо к Иваску от 4.04.1933 г.).

М. Слоним, часто становившийся объектом ее незаслуженных упреков, в своих воспоминаниях кротко замечал: «В тяжкую минуту она свой гнев на несправедливости и тяготы судьбы обращала чаще всего именно на тех, кто хоть как-то и чем-то пытался облегчить ей жизнь, требуя от них невозможного и не ища истинной причины и истинных виновников своих бед и горестей».

То, что помогать ей прекратили, – неправда. Друзья продолжали ее финансировать, несмотря на свои материальные затруднения. Получаемые от них суммы она держала в строжайшем секрете даже от мужа. А вот то, что своих благодетелей она не любила, – чистая правда. Она органически не была способна к благодарности.

«Господа!» – провозглашала она. – «Все мои друзья в Москве и везде! Вы слишком думаете о своей жизни! У вас нет времени подумать о моей, а стоило бы…».(М.Цветаева. Вольный проезд)

Попрошайничая, она никогда не забывала поучать.

* * *

Вот удивительный образец цветаевских откровений на тему благодарности.

«Я никогда не бываю благодарной людям за поступки – только за сущности! Хлеб, данный мне, может оказаться случайностью, сон, виденный обо мне, всегда сущность.

(Если Цветаевой так важны были «сущности» в виде снов о ней, то почему она столь настойчиво выпрашивала деньги и вещи? Просила бы сны, ей бы о них и рассказывали. – К.Ш.)

==========

Я беру, как я даю: слепо, так же равнодушная к руке дающего, как к своей, получающей.

(Характерная оговорка: чужая рука – дающая; своя – берущая. Но не своя – дающая. Привычки подавать у нее не было. – К.Ш.)

==========

Человек дает мне хлеб. Что первое? Отдарить. Отдарить, чтобы не благодарить. Благодарность: дар себя за благо, то есть: платная любовь.

Я слишком чту людей, чтобы оскорблять их платной любовью.

Оскорбительно для меня, следовательно, и для другого.

(Благодарность оскорбительна. Скупость – духовность. Ложь – это правда. Измены мужу – благородный идеализм. Главное – не перепутать. – К.Ш.)

==========

Меня не купишь. В этом вся суть. (…)

Купить – откупиться. От меня не откупишься.

(Проще говоря: сколько ни дай, все – мало. Найдет и еще потребует. – К.Ш.)

==========

Благодарна я вне-лично, то есть лишь там, где я, помимо доброй воли человека и без его ведома, могу взять сама.

(То-есть, Цветаева бывает благодарной лишь в том случае, если получает право пользоваться достоянием и имуществом другого человека без его согласия и ведома. А если кто-то воспользуется имуществом Цветаевой без ее ведома, отнесется ли она к этому с пониманием? – К.Ш.)

==========

(…) Оттого, что ты мне дал хлеба, я может быть стала добрее, но ты от этого не стал прекрасней.

(Если после бескорыстной помощи Цветаевой никто не стал лучше, а она вряд ли стала добрее, то, может быть, не стоило ей и помогать? – К.Ш.)

==========

Ем ваш хлеб и поношу. – Да.

(Квинтэссенция взаимоотношений Цветаевой с окружающими. – К.Ш.)

Только корысть – благодарна. (…).

(Бескорыстная Цветаева всегда неблагодарна. – К.Ш.).

(…) Так, от простейшей любви за сахар – к любви за ласку (…) – от любви получающей (волей другого!) к любви берущей (даже помимо воли его, без ведома его, против воли его!).

(Как крепко, однако засела в Цветаевой мысль о возможности брать чужое без спроса, без благодарности, да еще помимо воли владельца! Зачем же сетовала на то, что ее саму ограбили? У нее просто взяли помимо ее воли, как она хотела брать у других. – К.Ш.)

==========

Чем меньше мы внешние блага ценим, тем легче мы их даем и берем, тем меньше мы за них благодарны.

(Зачем же берешь, если не ценишь? – К.Ш.)

==========

Радость хлебу – вот лучшая благодарность! Благодарность, кончающаяся с последним глотком в пищевод.

(Физиологический цинизм этого высказывания заметно выбивается из пафоса обычных цветаевских лозунгов. Какой уж тут романтизм! Впрочем, в ряду прочих замечаний оно – не самое бесстыдное. – К.Ш.)

==========

Я, под небом, одна. Отойдите и благодарите.

(Странно, что она не начинала с этого утверждения своих просьб о деньгах. Меценаты, прочтя такое, несомненно, выстроились бы в очередь. – К.Ш.)

==========

Если бы мы давали кому мы хотим, мы были бы последние негодяи. Мы даем тому, кто хочет. (…). Дано и забыто. Взято и забыто. Никакой связи, никакого родства. Дав, отмежевываюсь. Взяв, отмежевываюсь. Взяв, отмежевываюсь.

Без последствий.

(И без комментариев. А что, в самом деле, сказать человеку, который взял, что хотел, и тут же «отмежевался»? – К.Ш.)

=========

Так зачем же мне тебе давать?

(В самом деле, зачем? – К.Ш.)

Чтобы не быть подлецом.

(Теперь ясно, спасибо. – К.Ш.)

==========

Помню гимназисткой – в проходном церковном дворе – нищий. – «Подайте, Христа ради!» – Миную. – «Подайте, Христа ради!» – Продолжаю идти. Он» забегая: – «Не ради Бога – так хошь ради черта!»

(Как видим, сама она не подавала. Она и не обязана.).

==========

Брать – стыд, нет, давать – стыд. У берущего, раз берет, явно нет; у дающего, раз дает, явно есть. (…)

Давать нужно было бы на коленях, как нищие просят.

(А то она еще не возьмет! – К.Ш.)

==========

Я могу любоваться только рукой, отдающей последнее, следовательно: я никогда не могу быть благодарной богатым.

(Не правильнее ли было бы поставить их об этом в известность перед тем, как заваливать прошениями? – К.Ш.)

В очередной раз приношу свои извинения за длинную цитату, но пересказать своими словами этот просто невозможно. Сама Цветаева никому ничего на коленях не давала. Свои подарки любовникам она скрупулезно заносила в записную книжку, чтобы при случае припомнить.

Глава шестнадцатая. Комфортно «подыхающие с голоду». (Продолжение)

Из буржуазного Медона Цветаева перебирается в Кламар, пригород победнее, но тоже чрезвычайно приличный.

И в Кламаре ее квартира состояла из нескольких комнат, но обходилась дешевле на тысячу франков. Эфрон по-прежнему нигде не работал. В сорок лет он все еще продолжал искать себя: надеясь преуспеть в кино, пробовал сниматься в массовках и учился на курсах операторов. Курсы были платными; Цветаева рассчитывалась за них из денег, которые давали ей ее благодетели, о чем они, конечно, не подозревали.

Веря в блестящую операторскую карьеру мужа, Цветаева подарила ему дорогую камеру, купленную все на те же средства. Эфрон часто и подолгу лечился в хороших санаториях, что оплачивалось различными фондами, средства из которых усердно выбивала его жена.

Например, почти весь 1930 год Эфрон провел в санатории Арсин. «Санаторий располагался в здании средневекового замка в городке Сан-Пьер-Фасини недалеко от Шамони (…) в живописнейшей солнечной долине. Кто владел этим замком, неизвестно. В нем обитали 43 человека, среди которых большинство были русские». (Цит. по: Тени замка Арсин. Константин Банников).

Путевку в санаторий оплачивал Красный Крест. По свидетельству Н.А.Боура, проходившего там лечение, плата за пансион была «несколько высокая, 35 франков». Благодаря Красному Кресту, Эфрон такой суммой располагал, но Цветаевой ее было недостаточно, и она пытается получить с окружающих еще. Вот как она излагала эту ситуацию В.Буниной, помогавшей ей организовать очередной поэтической вечер:

«…этот вечер вся моя надежда: у меня очень болен муж (туберкулез легких – три очага + болезнь печени, которая очень осложняет лечение из-за диеты). Красный Крест второй месяц дает по 30 франков в день, а санатория стоит 50 франков, мне нужно 600 франков в месяц доплачивать, кроме того, стипендия со дня на день может кончиться, гарантии никакой, а болезнь – с гарантией – с нею не кончится». (В.Буниной, 10 апреля 1930 г.)

Вера Бунина, чистая душа, сострадала всем писателям, оказавшимся в нужде. Она неустанно обивала пороги богатых парижских особняков в ходатайствах за бедных поэтов, в том числе и за тех, от одного имени которых ее муж начинал ругаться матом и швырять на пол чернильницы. Не подвергая слова Цветаевой ни малейшему сомнению, она обратилась к эмигрантскому сообществу. Необходимые дополнительные средства были собраны. За десять месяцев они составили 6 000 тысяч франков, став увесистым довеском к доходам семьи. Ушли они, понятное дело, совсем не на лечение.

Тем же летом Цветаева вместе с сыном приехала к мужу и в трех верстах от санатория сняла небольшой дом, «почти прилепившийся к горе, в стороне от остальной деревни. В огромном дворе рядом с сараями и сеновалами возвышалась давно отслужившая мельница» (Кудрова, с. 191). Немного позже, сдав экзамены во французской школе рисования, появилась в Савойе и Ариадна. Квартиру в Медоне Цветаева в это время сохраняла за собой.

Курсы рисования, которые посещала Ариадна, тоже, разумеется, были платными. Как и ее отец, она не работала; сидела с Муром, в свободное время бегала в синема и размышляла о том, кем ей стать: журналистом или художником. Первому препятствовало отсутствие образования; второму – недостаток таланта. Подросшего Мура Цветаева отдала в частную платную гимназию. Обычную бесплатную школу она сочла недостаточной.

Каждое лето семья выезжала отдыхать. Ездили то к морю, то в горы; подходящее жилье снималось заранее и не на пару недель, как поступали другие, а весь сезон, не мелочась.

Последняя и самая неказистая из цветаевских квартир во Франции была в Ванве, городке под Парижем. «Три комнаты, коридор, кухня, ванна, отопление», – описывала она. Что ж, не так уж плохо для нищих. Цена – 4 500 франков в год. Ее литературных гонораров не хватило бы и на трехмесячный взнос.

* * *

А.Эйснер в своих мемуарах писал об Эфронах: «Аля, дочь Марины Ивановны, вязала шапочки, Сережа что-то получал, вместе они наскребали, наверно, 2 тысячи на полунищую жизнь». На его слова ссылаются некоторые «кирилловны» как на свидетельство очевидца.

Эйснер принадлежал к молодому поколению поэтов-эмигрантов, родившихся уже в начале ХХ века, практически не знавших и не помнивших России; создавших свои первые произведения уже в изгнании. (Примечание. Об их драматических судьбах рассказал в своей талантливой книге «Незамеченное поколение» В.Варшавский.) Окончив кадетский корпус в Сараево, Эйснер работал на стройках чернорабочим, мыл окна и сочинял стихи. Талантом он не блистал, как, впрочем, и умом; от всех его поэтических опытов осталась лишь одна строчка, но строчка замечательная, достойная того, чтобы остаться:

Человек начинается с горя…

Эйснер познакомился с Эфроном в Париже, и под его влиянием тоже вступил в «Союз возвращения на Родину». Позже на допросах в НКВД Эфрон, кажется, называл его среди тех, кого ему удалось завербовать во Франции. Количеством завербованных им агентов Эфрон явно гордился. Гордиться, между тем, было нечем. Эйснер, поверив ему, вернулся в 1940-м году в СССР и тут же угодил в лагеря, где и провел в общей сложности 16 лет.

Вернувшись в Москву после реабилитации, он написал пару невыразительных книжек, подрабатывал по мелочи консультациями в театрах и киностудиях, изредка выступал с лекциями, повествуя о трудной жизни в загнивающей капиталистической Европе. С началом «моды на Цветаеву», как сердито выражалась Ариадна, раздражаясь от того, что не может этой модой управлять, Эйснер влился в ряды «кирилловен». Свои воспоминания о Цветаевой он сочинял в полном соответствии с генеральной линией.

(Примечание. Полуграмотные «кирилловны» из тех, что суетятся в интернете, приписали его мемуары Бальмонту, и пустили гулять по сети за авторством последнего. «Человек начинается с горя», а «кирилловна» – с горя читателя.).

Эти шапочки даже В.Лосская называет не иначе, как «пресловутыми». Не то, чтобы Ариадна не вязала их вовсе. Она охотно вязала для брата и матери, но утверждать, что ее изделия были источником существования семейства, могла только Цветаева. Сама Ариадна про эти самые вязаные шапочки в своих рассказах о жизни в Париже не упоминает вовсе.

В словах Эйснера заслуживает внимания лишь замечание, брошенное, как бы вскользь, мимоходом, – о том, что «Сережа что-то получал». Что именно получал Сережа? От кого? Об этом Эйснер молчит, и причины его молчания понятны.

* * *

«Кирилловны» утверждают, что Эфрон шпионил по зову сердца, бескорыстно. Возможно, так оно и было поначалу, но по мере ухудшения их отношений с Цветаевой, оставаться на ее иждивении ему становилось все сложнее. Да и слежка за людьми, которой он занимался, требовала расходов. Хозяева с Лубянки положили ему регулярное жалованье. Размеров этого жалованья, Эйснер, разумеется, не знал.

Но они были известны другому человеку, получавшему аналогичную плату из того же источника. Речь идет о Константине Родзевиче, с которым Цветаева пережила свой самый бурный роман. Ему она посвятила две свои лучшие поэмы, его письма она всегда хранила при себе и взяла с собой в Елабугу среди самых дорогих ее сердцу вещей. Он был близким другом Эфрона и, по убеждению всех знавших их историю, отцом Мура. Цветаева регулярно звонила ему, и в Париже они встречались.

Как и Эфрон, Родзевич воевал в Белой Гвардии, но будучи, в отличие от Эфрона человеком циничным, не отягощенным совестью и идеалами, он дважды менял знамена, переходя от белых к красным и обратно. Он тоже шпионил на НКВД, но делал это с большей ловкостью, чем Эфрон и мелкий сексот Эйснер, в результате чего дожил до глубокой старости и умер во Франции. Долгое время он избегал биографов Цветаевой и журналистов, отказываясь отвечать на их вопросы. Но в 1982 году В.Лосской удалось подробно побеседовать с ним. Об отношениях с Цветаевой Родзевич рассказывал уклончиво и противоречиво, но в житейских деталях был тверд и откровенен (насколько откровенен может быть человек его склада).

Он утверждал, что к «концу жизни в Париже они (Эфроны – К.Ш.) не были бедными. Сережа (…) вел заграничную работу для большевиков, которая неплохо оплачивалась». (В.Лосская, с.102). То, что она не нуждалась в деньгах, Родзевич повторял настойчиво, – деньги для него, человека приземленного, вообще были значимой темой. «…Она была обеспечена материально. Она не нуждалась, она не жила в нищете». (В.Лосская, с.195).

* * *

Его слова подтверждаются письмом Цветаевой А. Берг из Парижа 21 января 1938 г. Письмо чрезвычайно длинное и нет смысла приводить его целиком. В нем Цветаева на трех страницах просит заказать ей в Брюсселе дорогое пальто класса luxe; цена ей не важна. В этой обнове она собирается вернуться в Россию (ради конспирации она пишет об отъезде не в Россию, а в Чехословакию.)

Она подробно объясняет, какой фасон и какой материал ее интересует, как переслать пальто ей в Париж, и обещает возместить все расходы. Вот несколько цитат:

«1) Взять нужно лучшее качество, самое лучшее, а оно у них, поскольку я знаю, одного цвета: коричнево-красного. (…).

(…)

3) Размер заказывайте 46, на «une dame forte [6] (это я-то!), так, чтобы Вам было очень просторно, особенно проймы и хорошую широкую спину (NB! у меня действительно на редкость широкая спина, т. е. плечи, и проймы мне нужны широкие: мужские – из-за совершенно прямых плеч. Мне всегда всё тесно под мышками. (…) А если будет широко в талье – мне здесь убавят: важно, чтобы не сузили верха.

4) Такое огромное пальто мне нужно, чтобы положить под него мех, который у меня – есть.

Вы его на себе не мерьте, а только – прикиньте, и если Вам будет широкo, мне будет – хорошо.

5) Какая цена? (Всё равно будет дешевле чем здесь, и деньги у меня будут, п. ч. на днях сдаю рукопись.)

6) Как Вам деньги переправить? Просто в конверте (на риск)? Переводом? (…).

Но не забудьте: pour une dame forte (…).»

Выражение «une dame forte», повторенное несколько раз, здесь означает женщину в теле; Цветаева, по-видимому, заметно раздалась, питаясь отбросами. Утверждение, что «на днях» она «сдает рукопись» – неправда; в то время ее уже не печатали; деньги она получала из других источников.

* * *

Послание любопытно в нескольких отношениях. Прежде всего, из него становится ясно, что Цветаева была отнюдь не столь непритязательна, как демонстрировала своим знакомым, и далеко не столь бедна. В эмиграцию она уезжала с одним чемоданом, возвращалась с добрым десятком, набитыми хорошими новыми вещами и книгами.

Кроме того, это письмо ставит под сомнение ее заверения, что в Советскую Россию она едет, как на казнь, полная самых мрачных предчувствий, лишь из чувства долга по отношению к Эфрону. Разве станет обреченная, отчаявшаяся женщина, еще недавно выпрашивавшая поношенную одежду, с таким воодушевлением обсуждать на трех страницах фасон дорогого пальто?

* * *

Конечно, Эфроны не были богаты, их даже трудно назвать людьми состоятельными, но у большинства именитых русских писателей дела шли гораздо хуже. Бальмонт вместе с женой и больной дочерью обитал в квартире с выбитыми стеклами, которые он завешивал материей. Северянин прозябал на далеком эстонском хуторе своего тестя-крестьянина, изредка перебивался концертами и, отчаявшись заработать на кусок хлеба, просился в СССР. В удручающей нищете жили А.Куприн, Б.Зайцев, И.Шмелев, А. Ремизов. Про молодое поколение русских литераторов и говорить не приходилось, – там все было беспросветно.

* * *

Когда обстоятельства цветаевского голодания вышли наружу, некоторые из жертвователей были шокированы. Кое-кто заколебался: продолжать ли дотации? Цветаева была возмущена до глубины души. Когда-то ее отец бранил за глаза тех, кто ему отказал, именуя их обманщиками. Цветаева выражалась куда резче. Она громко сетовала на непорядочность окружающих, на жадность богатых и всеобщую низость.

Однако, не переставая кипеть, она все же сознавала, что одними эмоциями ситуацию не исправишь. Лишаться «иждивения» она не собиралась; значит, в оправдание своих финансовых претензий ей требовалось что-то срочно придумать.

* * *

Так родился миф об отце, щедро одаривавшем студентов и раздававшим все до копейки, «до последнего вздоха». Эту легенду Цветаева творчески развивала не только в своей прозе, но и в личной переписке. «Мне до зарезу нужны деньги, – писала она Вере Буниной 7 мая 1935 г. – Платить за Мура в школу (2 месяца, итого 160 фр<анков> + неизбежные «fournitures» (накладные расходы – К.Ш.), – B общем 200 фр<анков>).

– Почему он не в коммунальной? – П. ч. («паче чаяния» – часто употребляемое Цветаевой в письмах выражение – К.Ш.) мой отец на свой счет посылал студентов за границу, и за стольких гимназистов платил и, умирая, оставил из своих кровных денег 20.000 руб<лей> на школу в его родном селе Талицах Шуйского уезда – и я вправе учить Мура в хорошей (хотя бы тем, что в классе не 40 человек, а 15!) школе. Т. е. – вправе за него платить из своего кармана, а, когда пуст – просить».

Существует ли в мире человек, который согласится взять на содержание незнакомца с семейством на том основании, что покойный отец этого незнакомца тридцать лет назад дал некоему безымянному студенту от щедрот 200 рублей? (То есть, Иван Владимирович никому, конечно, ничего не давал, но, когда речь идет о подобной сумме, это не столь уж и важно.)

Но у Цветаевой была какая-то своя арифметика для начисления процентов. В письмах к посторонним людям она настаивала на выделении ей постоянного ежемесячного пособия, объясняя, что так ей легче планировать бюджет.

Разумеется, не давал Иван Владимирович и двадцати тысяч на школу в Талицах. Кудровой и прочим «кирилловнам», повторяющим за Цветаевой ее выдумки, не мешало бы ознакомиться с завещанием Ивана Владимировича, или с Ново-Талицкими архивами. На худой конец, можно было бы прочесть воспоминания о нем современников или пролистать одну из его биографий, – благо их всего три, считая статью в сборнике.

Глава семнадцатая. «Задаренная» и неблагодарная Москва

Разоблачение Эфрона, статьи в прессе о его причастности к убийствам и похищениям людей; его поспешное бегство из Франции, подтверждающее самые скверные подозрения, окончательно превращают Цветаеву из одиозной фигуры в парию. Хорошо известен фрагмент из мемуаров Н.Берберовой: «М.И.Цветаеву я видела в последний раз на похоронах (или это была панихида?) кн. С.М.Волконского, 31 октября 1937 года. После службы в церкви на улице Франсуа-Жерар (Волконский был католик восточного обряда) я вышла на улицу. Цветаева стояла на тротуаре одна и смотрела на нас полными слез глазами, постаревшая, почти седая, простоволосая, сложив руки у груди. Это было вскоре после убийства Игнатия Рейсса, в котором был замешан ее муж, С.Я.Эфрон. Она стояла, как зачумленная, никто к ней не подошел. И я, как все, прошла мимо нее.»

Цветаеву перестают печатать, ее избегают. Цветаева забирает Мура, чья голова полна коммунистическими лозунгами из гимназии, и вдвоем с ним перебирается из квартиры в номер дешевого отеля. Ей остается верен лишь узкий кружок ее подруг и почитательниц. Они убеждены, что романтическая, возвышенная Цветаева ничего не знала ни о шпионской деятельности мужа, ни о страшных преступлениях, в которых его обвиняли. Они продолжают помогать ей деньгами, поддерживать ее по мере сил. Разве можно бросить ее, отвергнутую всеми, без средств, в отчаянии и неведении о судьбе мужа и дочери?

Цветаева не ставила их в известность о том, что регулярно получает деньги от сотрудников НКВД – как часть зарплаты ее мужа. Чекисты оплачивали и ее номер в отеле; их распоряжения она отныне исполняла безоговорочно. Советское гражданство Цветаева тайком восстановила еще в 1937 году, до бегства Эфрона, и теперь лишь ждала паспорт и разрешение на въезд в СССР. С мужем и дочерью она состояла в тайной переписке все по тем же каналам НКВД.

* * *

Советская Россия встретила Цветаеву холодным безразличием. Ее сюда не звали и здесь не ждали. Горький, Куприн и А.Толстой вернулись в СССР, как знаменитые писатели; им советское правительство раскрыло свои объятия и кошелек. Цветаева приехала женой мелкого провалившегося агента; в качестве поэта она была на родине без надобности.

И, скандальная в эмиграции, она перед лицом жестокой неумолимой силы как-то сразу съежилась, испугалась и притихла. Ей было предписано жить с мужем на подмосковной даче НКВД в Болшево, в Москве не появляться, ни с кем из бывших знакомых не встречаться.

Вскоре была арестована дочь, а следом и муж. Боясь, что придут и за ней, Цветаева вместе с Муром сбегает в Москву. Впервые в жизни она действительно оказывается в ужасном положении. О многокомнатных парижских квартирах и застольях с гостями, о покупке дорогих вещей уже нет и речи. Она скудно питается, порой ей приходится делить с Муром один обед на двоих. Она скитается по чужим неприютным углам: комнатам в коммуналках с общим туалетом и отчаянно ссорится с соседями за то, кому первому ставить кастрюлю на плиту. Ее единственный заработок – переводы по подстрочнику национальных поэтов; ей платят гроши. Она то и дело обращается за деньгами к Пастернаку, который ее выручает.

И вот тут вновь возникает тема неслыханной отцовской щедрости.

«Мой отец поставил Музей Изящных Искусств – один на всю страну», – негодует она в письмах. «Он основатель и собиратель, его труд – 14-ти лет. А я не имею даже крыши над головой!»

Заявляя, что Музей, некогда начатый ее отцом, «один на всю страну», Цветаева искренне не помнила про Эрмитаж, Третьяковскую галерею и Русский музей, куда она никогда не заходила. Собственно, и в «отцовском» Музее она была лишь раз, при его торжественном открытии, но возмущаться ей это не мешает.

«Не говоря уже о том, что в бывш. Румянцевском музее три наши библиотеки: деда: Александра Даниловича Мейна, матери: Марии Александровны Цветаевой, и отца: Ивана Владимировича Цветаева.»

Даже если бы утверждение Цветаевой вдруг оказалось правдой, это не давало бы ей оснований ни для особой гордости, ни, тем более, для предъявления счета окружающим. Образованные люди до революции часто жертвовали и завещали свои библиотеки, это было чрезвычайно распространенным явлением. Основой Румянцевской библиотеки стала коллекция из 28 тысяч томов, которую граф Румянцев, министр иностранных дел и канцлер, передал государству. Более 6 тысяч томов пожертвовал известный русский писатель князь В.Ф.Одоевский, возглавлявший эту библиотеку в XIX веке.

Подобных примеров можно привести сотни. Вдовы и наследники известных людей часто поступали так из практических соображений: книги занимали много места и требовали ухода. С.А.Толстая после смерти мужа собиралась отдать его огромный архив на хранение в Румянцевскую библиотеку, но Иван Владимирович ей в этом отказал, сославшись на недостаток места. Архив великого писателя был принят другим музеем.

И ни дарителям, ни их наследникам не приходило в голову требовать себе за это жилплощадь. Заявления Цветаевой показывают лишь ее оторванность от традиций русской интеллигенции да разве что неприличную мелочность.

На самом деле, все эти истории о дарениях библиотек – ее очередные выдумки. Никаких распоряжений относительно своих книг Иван Владимирович в завещании не оставил. Вряд ли он пожелал бы подарить их Румянцевскому музею, откуда его уволили за нерадение и служебную халатность, приведшую к порче и пропаже казенного имущества. Ни Анастасия, ни Валерия слов Цветаевой не подтверждают.

Не дарила своей библиотеки Румянцевскому музею и Мария Александровна, тем более что собственной значительной библиотеки у нее и не имелось. Ее отец, А.Д. Мейн, действительно пожертвовал, но не библиотеку, а как уже было сказано, коллекцию слепков. И не «бывш. Румянцевской библиотеке», а все тому же Музею Изящных Искусств. Разница примерно такая же, как между бузиной в огороде и дядькой в Киеве.

И раз уж речь зашла о родительских библиотеках, то уместно поинтересоваться, чьими книгами топила Цветаева печь в годы революции? Одних своих ей вряд ли бы хватило надолго.

* * *

«Мы Москву – задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы предо мной гордиться?». Сказано с обычной для Цветаевой скромностью и правдивостью.

Москву «задаривали» не Цветаевы. Задаривали ее Романовы, Голицыны, Строгановы, Тенишевы, Бахрушины, Хлудовы, Боткины, Мамонтовы, Морозовы, Третьяковы, Щукины, Носовы и тысячи других ее жителей. Ее задаривали цари, купцы, вельможи, мещане, даже крестьяне. Они жертвовали на строительство зданий и храмов, на украшение города, его благоустройство. Цветаевы не жертвовали; они являлись, скорее, специалистами по части получения.

Что касается непосредственно Цветаевой, то она Москву преимущественно «раздаривала», причем, с необыкновенной расточительностью. Например, Мандельштаму:

Из рук моих, нерукотворный град

Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

Дарила она Москву и Ахматовой и еще кому-то. С особой торжественностью она преподносила Москву дочери, сопровождая этот подарок просьбой передарить потом Москву своему первенцу.

Будет твой черед:

Тоже – дочери

Передашь Москву

С нежной горечью.

Вряд ли у Москвы, розданной Цветаевой целиком и по частям, было много оснований быть ей благодарной.

* * *

Показательно то, что свои негодующие упреки Цветаева адресует не товарищу Сталину и не советскому правительству, а В.А.Меркурьевой, беспомощной старухе, страдавшей глухотой и сердечным расстройством, обитавшей в Москве едва ли не в большей нищете, чем сама Цветаева. Когда-то давно, еще до революции Меркурьева пыталась писать стихи, подражая символистам, входила в их объединения и тогда же познакомилась с Цветаевой.

Узнав о возвращении Цветаевой в Москву, Меркурьева отправила ей дружеское письмо, спрашивая, как дела, и получила в ответ поток жалоб на тяготы бытия и несправедливость мира. Меркурьева искренне сочувствовала Цветаевой, но помочь ей не могла. Однако некоторые из претензий Цветаевой ее озадачили.

Годы, минувшие со времени их разлуки, Меркурьева провела не в эмиграции, а в Советской России, где все было грубее, беднее и жестче, чем в Париже. Не обладая деликатностью заграничных цветаевских благодетельниц, она простодушно ответила Цветаевой в том смысле, что заслуги предков, вещь, конечно, хорошая, но сами-то вы что сделали для Москвы? Письмо это не сохранилось, зато остался черновик цветаевских возражений на него, дающий ясное представление о чувствах, захлестнувших Цветаеву.

Этот черновик заслуживает прочтения.

«В одном Вы ошибаетесь – насчет предков…», – запальчиво начинает Цветаева. – «Ответ: отец и мать – не предки. Отец и мать – исток: рукой подать. Даже дед – не предок. Предок-ли прадед? Предки – давно и далеко, предки – череда, приведшая ко мне, …

…Человек, не чувствующий себя отцом и матерью – подозрителен.»

Сквозь свойственный Цветаевой напор ощущается растерянность. В глубине души она сознает, что вся ее вымученная риторика ничуть не подтверждает ее материальные требования. Простой и, в целом, беззлобный вопрос старушки поставил Цветаеву в тупик. Никто никогда не спрашивал ее о том, почему она вечно чего-то требует от незнакомых ей людей; обвиняет их, поучает, поносит? Что она сделала, чтобы заслужить это право?

Она поступала так, не задумываясь, по импульсу, инстинкту. Ее детская убежденность в наличии у нее прав на чужую любовь, повышенное внимание, заботу, чужую собственность, словом, на все, что ей хочется, не встречая отпора, с годами росла в ней и укреплялась.

«Мои предки» – понятие доисторическое, мгла (туман) веков, из к-ой наконец проясняются: дед и бабка, отец и мать, – я.», – продолжает взбивать пену Цветаева, – «Отец и мать – те, без к-ых меня бы не было. Хорош – туман! То, что я, всё) что я – от них, (через них), и то, что они все, что они – я. Без этой обязанности отцу, без гордости им, без ответственности за него, без связанности с ним, человек – СКОТ.»

Уклоняясь в сторону, и не находя опоры в отвлеченностях, Цветаева сбивается на привычную грубость. Гордость за родителей обязывает человека к ответственности? Несомненно. Но каким образом из этого вытекает его право на получение дивидендов с посторонних?

Цветаева предпринимает еще одну попытку: «Я ничем не посрамила линию своего отца. Он 30 лет управлял Музеем, в библиотеке к-го – все мои книги. Преемственность – налицо.».

Опять плохо. Какая преемственность? На право руководства Румянцевским музеем? О каких «всех» своих книгах, находящихся в этом музее, ставшем к тому времени уже Ленинской библиотекой, она пишет? О неудачных сборниках, изданных за свой счет? Они дают Цветаевой право на квартиру? Все ли авторы, чьи книги находятся в Ленинской библиотеке, могут требовать улучшения своих жилищно-бытовых условий, или только Цветаева?

(О том, что Румянцевским музеем Иван Владимирович руководил не тридцать лет, а десять и не сказать, чтобы со славой, – можно даже не упоминать).

Окончательно запутавшись, Цветаева идет влобовую. «Начнем с общего. Человек, раз он родился, имеет право на каждую точку земного шара, ибо он родился не только в стране, городе, селе, но – в мире. Или: ибо родившись в данной стране, городе, селе, он родился – по распространению – в мире.»

Столь же бессмысленно, сколь и патетично.

«Что «я-то сама» дала Москве?». Ну, да, в этом и заключается вопрос.

«Стихи о Москве» – «Москва, какой огромный странноприимный дом…» «У меня в Москве – купола горят»… «Купола – вокруг, облака – вокруг»… «Семь холмов – как семь колоколов»… – много еще! – не помню, и помнить – не мне».

Стихи о Москве писали многие другие русские поэты: Пушкин, Лермонтов, Батюшков, Жуковский, Некрасов, не говоря уже о советских стихотворцах. И никто, кроме Цветаевой, за это претензий Москве не предъявлял.

«Итак, у меня два права на Москву: право Рождения и право избрания.» Право на избрание оспоривать невозможно, особенно если человек сам себя им наградил. «И в глубоком двойном смысле – Я дала Москве то, что я в ней родилась.»

То, что Цветаева дала себе труд родиться в Москве, – большой подарок и для Москвы и для всей России, кто станет с этим спорить? Следует ли считать то обстоятельство, что она сбежала из Москвы сначала в Прагу, а потом в Париж, – огромным даром этим двум столицам? Может быть, стоило бы направить заявления на получение бесплатных квартир и туда?

Почувствовав под собой почву и ободрившись, Цветаева мощно дожимает:

«Итак, тройное право, нет, четверное, нет, пятерное: право уроженца, право русского поэта, право поэта Стихов о Москве, право русского поэта и право вообще поэта…»

Почему не сразу «семерное»? Или уж, чтобы наверняка – «стократное»! Вот только при таком обилии прав, зачем поминать отца?

* * *

Написав так много о правах, Цветаева ни словом не обмолвилась об обязанностях. Она их не сознавала, вернее, признавала лишь обязанности других перед ней.

Возможно, напрасно друзья Цветаевой, оберегая ее самолюбие, даже намеком не поднимали тему взаимообусловленности права и долга? Из года в год помогая ей деньгами, не требуя взамен и простой благодарности, они поступали, как врачи, вкалывающие морфий больному, чтобы облегчить боль, тем самым формируя зависимость, от которой пациент уже не сможет излечиться.

Все, кто занимался благотворительностью, знают об опасности, которую она в себе заключает. В дающем она часто будит гордое ощущение собственного великодушия и обиду на неблагодарность тех, кому он помог. Принимающего почти всегда развращает. Сознание «пятерного права» при полном отсутствии обязательств – верный билет в Елабугу.

* * *

Ариадне, жившей за счет славы матери, в поздние годы тоже хотелось получить проценты с инвестиций, будто бы сделанных предками. Правда, вспоминала она в эти минуты не материнскую родню, а отцовскую.

«Мы как-то встретились с Алей на улице Горького, и, когда проходили мимо Моссовета, она сказала:

– А ведь один из моих дедов Дурново, то ли двоюродный, то ли троюродный, был губернатором города Москвы и, подумать только, занимал весь этот особняк! Ну, а мне бы тут хоть кладовушку какую!..» (М.Белкина. «Скрещенье судеб»).

В отличие от матери, лгавшей сознательно и убежденно, Ариадна всего лишь заблуждалась по неведению. Ее двоюродный дед не был губернатором Москвы и собственных дворцов не имел.

* * *

Зато цветаевская манера дарить не принадлежащую ей собственность вошла в широкий обычай у советских стихотворцев. Возлюбленным, друзьям и родственникам они дарили Москву, Ленинград, Север, Крым и Черное море; другие города и земли. Дарили звезды, луну, солнце, облака, небо. Часто дарили цветы, особенно розы, только не те, которые продаются в магазинах, а те, которые остаются на бумаге, рифмуясь, с морозами, грезами и слезами. Одержимые советской манией грандиозности, («кирилловны» сказали бы «цветаевской безмерностью») дарили и космос, и вселенную, и людское счастье; бессмертие и вечность.

Подобные акты дарения чрезвычайно удобны; они не требуют расходов, не обязывают дарителя, зато наполняют его приятным сознанием своей щедрости.

«Я всю жизнь дарила», – часто повторяла Цветаева. – «А мне, кажется, никто не дарил». (А. Э. Берг, 28-го июня 1936 г., т.7, с.503).

Все, полученное ею от других людей, она считала принадлежащим ей по праву. Пятерному праву.

Конец первой части.

Content

Кирилл Шелестов
Торжество самозванки. Марина Цветаева. Характер и судьба

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. Рождение мифа и сотворение кумира. Царь-девица. Салатом в морду

Глава вторая. «Апостолка», «евангелистки» и «шизофренички»

Глава третья. Мелкий бес. Мухи в варенье. «Ересиарх» Ася против «матриарха» Али

Глава четвертая. Секта. «Кирилловны»

Глава пятая. Иванушка-не дурачок и заскорузлый Святогор

Глава шестая. Еще не царевич, но уже не Иванушка

Глава седьмая. Стеклянный мост через Москва-реку, однополый столп православного монархизма и прочие русские чудеса

Глава восьмая. Российские амуры имени Нечаева-Мальцова

Глава девятая. Убитый горем пожилой молодожен и фальшивая графиня

Глава десятая. Граф Монте-Кристо или обычный взяточник?

Глава одиннадцатая. Нервная невеста двух полуженихов

Глава двенадцатая. Незамеченная ермолка

Глава тринадцатая. Бестактная пианистка

Глава четырнадцатая. Измены по взаимному уважению. На трамвае – в Рим. «Жадность – есть щедрость»

Глава пятнадцатая. Комфортно «подыхающие с голоду»

Глава шестнадцатая. Комфортно «подыхающие с голоду». (Продолжение)

Глава семнадцатая. «Задаренная» и неблагодарная Москва