Стивен Эриксон

История свидетеля

Книга 1

Бог не желает

Этот роман посвящается Ленор Кеннеди – за то, что периодически вытаскивает меня в Интернет, и за дружбу

Copyright © Steven Erikson, 2021

© К. П. Плешков, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Действующие лица

Рэнт – полукровка-теблор, внебрачный сын Карсы Орлонга

Дамиск – охотник и следопыт

Гоур – повелитель черных джеков

Нилгхан – воин черных джеков

Сарлис – мать Рэнта, обычная женщина

Тройка – убийца-ши’гал

Четырнадцатый легион, Вторая рота

Грубьян – капитан, командир роты

Второй взвод

Шрейка – сержант

Подтелега – капрал

Изыск – рядовой

Громоглас – рядовой

Трындец – рядовой

Чашка – рядовой

Третий взвод

Штырь – сержант

Моррут – капрал

Омс – рядовой

Голодранка – рядовая

Бенгер – рядовой

Никакнет – рядовая

Четвертый взвод

Дрючок – сержант

Перекус – капрал

Заводь – рядовая

Фолибор – рядовой

Плед – рядовой

Аникс Фро – рядовая

Теблоры

Делас Фана – дочь Карсы Орлонга

Тонит Агра – дочь Карсы Орлонга

Сатал – дочь Карсы Орлонга

Карак Торд – сын Делюма Торда; воин

Далисса – вдова Байрота Гилда

Пэйк Гилд – дочь Далиссы и Байрота Гилда

Элад Тарос – воевода всех теблоров

Валок – сунид, бывший раб

Байрак – сунид, бывший раб

Галамбар – ратид, освободитель рабов-сунидов

Сивит Гила – ратидка, воин

Торас Ваунт – ратидка, воин

Салан Ардал – вождь сунидов

Кадараст – ратид, воин

Хесталана – ратидка, воин

Багидд – ратид, воин

Сти Эпифаноз – разведчица из клана Яркий Узел

Малазанский гарнизон в поселке Серебряное Озеро

Наст Форн – лейтенант, командир гарнизона

Блага Ролли – сержант

Коняга – капрал

Транд – рядовой

Летунья – рядовая

Ошибка – рядовая

Припрыжка – рядовая

Гунд Желтый – рядовой

Отряд наемников капитана Балка

Андрисон Балк – командир отряда

Ара – лейтенант

Палка – сержант

Сугал – сержант

Ревун – сержант

Струпп – маг

Кранал – маг

Вист – маг

Шлёп – «ночной клинок»

Байрдал – «ночной клинок»

Паунт – «ночной клинок»

Орул – «ночной клинок»

Паллат – «ночной клинок»

Фрай – «ночной клинок»

Ирик – «ночной клинок»

Рэйле – «ночной клинок»

Прочие

Сильгар-младший – мэр Серебряного Озера

Сторп – хозяин таверны «Черный угорь»; ветеран

Зверушка – ласка

Жрикрыс – маг

Блоуланта – швея

Варбо – обозник

Севитт – кулак, командир Четырнадцатого легиона

Лепесток – командир батальона, Четырнадцатый легион

Мертвяга – командир батальона, Четырнадцатый легион

Сеножога – капитан, Четырнадцатый легион

Хрип – сержант, Четырнадцатый легион

Сулбан – сержант, Четырнадцатый легион

Беллам Ном – сержант, Четырнадцатый легион

Пест – морпех

Доброночь – морпех

Олит Фас – морпех

Ведьма-Путаница – племенной дух

Нистилаш – колдун-ганрел

Сука-Война – богиня джеков

Каснок – повелитель белых джеков

Блед – Пес Тени

И что теперь делать? Повелитель Смерти мертв. Отец Войны безмолвно покоится в разбитой гробнице. Свет и Тьма сбежали в Тень, а Тень мечтает о солнечном свете. Дома лежат в забвении. Тщетно кричат глашатаи, каменщики просеивают пыль в онемевших ладонях, возлюбленные одиноко ждут в ночи. Рыдают королевы, спотыкаются короли. Весь мир пришел в движение, и с каждым вздохом и произнесенным словом умирает истина.

Старуха идет по коридору, одну за другой зажигая свечи, но голодный ветер крадет за ее спиной каждый язычок пламени.

Но я вижу простершееся передо мной новое поле битвы, встречающее рассвет тяжким молчанием. Вскоре рассеется тьма, открыв взору два противостоящих войска. Словно крылья, хлопают на ветру знамена, над рядами солдат поднимается пар. Восходящее солнце освещает броню и оружие, которые напоминают рассыпанные сокровища.

А затем среди врагов возникает он: одинокая фигура, словно башня из плоти и непреклонной силы воли. Кости его подобны железу, но на лице лежит печать усталости. Он не поборник кого бы то ни было, но бог для каждого. Он – кровавое благословение воина и сладостный поцелуй любовника, свидетель при каждой смерти и творец детей. Он – золоченый нос корабля истории, яростно вздымающийся среди пены, но при этом свободно чувствует себя в пространстве между могильным курганом и древним менгиром. Он – тяжкая поступь и легкое как перышко касание, холодный взор и мимолетный взгляд. Все капитулируют перед ним, и всё приносится ему в жертву. Ради него рушатся государства, во имя его преклоняют колени боги. Не вините его, если империи пылают, равно как и в тот миг, когда от вас отворачивается возлюбленный. Быть свидетелем – значит начать видеть. Видеть – значит начать понимать. А понять – значит в страхе отпрянуть. Но он не отступает, без оружия и брони противостоя этому будущему, и я знаю, кто он: Нежелающий Бог, Беспомощный Бог, Убийца Всех и Никого.

Враг не двигается с места. Солнце заливает поверхность мира золотыми лучами. Станет ли этот день днем войны? Посмотрим…

Ханаскордия. Видения Последнего Пророка. Третий Карсанский апокриф (Даруджистан, в год Вызова Фералы)

Пролог

Над Лейдеронским плато, Северо-Западный Генабакис, земли теблоров

Подъем занял шесть дней. К середине седьмого они добрались до вершины склона, по которому в последние два дня продвигались вдоль почти отвесной ледяной стены, которая высилась слева. Поверхность стены была изъедена недавним таянием снегов, но на такой высоте зима все еще держала горы мертвой хваткой, а яркие солнечные лучи искрились и переливались, подобно радуге, в порывах сильного холодного ветра.

Вершина склона представляла собой покатый неровный хребет, на котором едва могли устоять четверо теблоров. Ветер отчаянно завывал, взъерошивая мех на составлявших их одежду шкурах и дергая за болтающиеся ремни оружия. Ветер то и дело пытался сбить всех четверых с ног, будто разгневанный их стойкостью. Эти высоты, равно как и сам этот мир, не принадлежали им. Слишком близким было небо, и слишком разреженным был воздух.

Вдова Далисса из племени теблоров плотнее запахнула на плечах волчью шкуру. Склон впереди круто уходил вниз, к массе разбитого льда, песка и снега, которая тянулась вдоль берега, словно защитная стена.

Никто из четверки не готов был пока начать разговор. Прищурившись, вдова Далисса взглянула на север, где предположительно заканчивалось озеро, но повсюду, насколько хватало глаз, все было белым-бело. Над белизной, подобно мутным облакам, парили самые высокие вершины, а вид лишенных снега южных склонов наводил ужас. Вдова Далисса повернулась к стоявшему справа от нее молодому воеводе.

Ее до сих пор удивляло, что рядом с ними ратид, как будто тысячелетия вражды и убийств ничего не значили, по крайней мере не настолько, чтобы помешать этому воеводе оказаться среди уридов в поисках воинов, которые сопроводили бы его к этим местам.

Все менялось.

– Значит, твой народ смог увидеть, – сказала Далисса, пристально взглянув на него.

Элад Тарос оперся на свой двуручный меч, воткнув острие в стекловидный лед, заполнявший трещину в камне у его ног.

– На высокогорных летних стоянках, – кивнул он, – Белые Лики уже больше не белы.

Лишь немногие уриды, слышавшие историю Элада, смогли понять всю значимость этого известия. Жизнь текла медленно, в размеренном ритме сменяющих друг друга времен года. Если прошлая зима выдалась более холодной – что ж, значит, позапрошлая была теплее. Если оттепель вдруг наступала резко и неожиданно, если с северных вершин приносило странные потоки теплого воздуха, если день за днем шел снег, образовывая сугробы, где мог бы с головой утонуть теблор, если сами леса взбирались все выше по горным склонам, в то время как деревья, которые росли ниже, погибали от летней засухи и болезней… что ж, подобно тому, как каждое лето приходилось выбирать новое высокогорное пастбище, так менялся и образ жизни постоянно приспосабливавшихся теблоров.

Уриды бормотали, что этого известия не стоит пугаться. Да, возможно, ратиды – жители тех немногих селений, что остались в отдаленных укрытых местах, прячась от алчных работорговцев с юга, – просто взяли моду постоянно скулить, словно побитые псы, и теперь вздрагивают при виде теней в небе…

Подобные слова могли бы омрачить лик Элада Тароса, но он лишь улыбнулся, оскалив зубы в беззвучном рыке.

– Все «дети»-работорговцы мертвы, – объявил он, испустив медленный долгий вздох. – Или вы не поверили даже этим слухам? Неужели мое имя здесь ничего не значит? Я Элад Тарос, воевода всех сунидов и ратидов, свободных и когда-то бывших рабами. Головы тысяч «детей»-работорговцев отмечают наш победный путь на родину, и каждая насажена на сунидское или ратидское копье. – Он помедлил, и его серые глаза презрительно блеснули. – Если потребуется, я найду нескольких воинов-фалидов для путешествия на север…

И на этом все закончилось. В конце концов, что мог бы сказать Элад Тарос ненавистным фалидам? «Уриды сбежали в свои хижины и не стали меня слушать…»? Даже для тех, кто ничего не понимал, выбора не оставалось, ибо каждым воином повелевала гордость.

Возможно, этот воевода-ратид и был молод, но уж абсолютно точно не глуп.

– Вечные снега сошли, – промолвил Карак Торд. – Что само по себе невозможно. – Взгляд его был полон тревоги, но смотрел он не на далекие горы, а на озеро. – Так что ответ на вопрос, куда они девались, получен. – Карак повернулся к Эладу. – А та затопленная долина? Она всегда была такой?

– Нет, Карак из племени уридов. Когда-то там текла река, чистая и холодная, омывая круглые камни, гальку и песок. В тех местах на отмелях собирали золото. А если переходить реку вброд, она была не глубже чем по пояс.

– Когда это было? – спросил Карак Торд.

– Во времена моего отца.

Послышался фыркающий смешок второй из присутствовавших здесь женщин.

– Может, покопаешься в памяти, воевода, и вспомнишь, в каком столетии он в последний раз бывал в этих краях?

– Мне незачем вспоминать, Тонит из племени уридов, ибо его нет в живых. Пойми, наш род с давних пор владел даром золотоискательства. Мы забирались в самые отдаленные и глубокие уголки гор, где не бывал больше никто из теблоров. Все золото, ходящее среди теблоров, найдено моей семьей. – Он пожал плечами. – Разумеется, я пошел по стопам предков, и мое обучение началось с ранних лет. Потом нагрянули работорговцы, и нас, тех, кому удалось сбежать, изгнали с юга. А когда мы наконец решили, что нам ничто не угрожает… на нас напали разбойники. Именно тогда и убили моего отца.

Вдова Далисса вновь взглянула на воеводу. Во рту у нее внезапно пересохло.

– Этими разбойниками, воевода, были уриды.

– Да, – бесстрастно проговорил он.

Карак Торд уставился на Элада, широко раскрыв глаза:

– Мои сородичи…

– Именно так, – кивнул Элад. – Узнать их имена было нетрудно, – в конце концов, разве уриды не воспевают и поныне Карсу Орлонга, Делюма Торда и Байрота Гилда? – Он пристально взглянул на Далиссу. – И ты, вдова, чье дитя было рождено от семени Байрота, – разве ты теперь не среди новых приверженцев Сломленного Бога?

– Ты слишком много знаешь об уридах, – ответила она, и от слов ее повеяло холодом стального клинка.

Элад пожал плечами, будто тема их разговора перестала его интересовать, и вновь перевел взгляд на замерзшее озеро.

– Похоже, все не так уж и плохо, – сказал он. – Перед нами не озеро, но залив. За горным хребтом Божий Шаг, где когда-то простиралась тундра, теперь лежит море, которое отгораживают от океана высокогорья на западе. – Элад внезапно замолчал, наклонив голову. – Что мне известно об этом континенте? Наверняка больше, чем любому из вас. Вам кажется, будто мы живем в маленьком мирке этих гор и долин, равнин на юге и моря за ними. Мал, однако, вовсе не мир, а знания теблоров о нем.

– Но только не твои собственные? – резко спросила Тонит Агра, пытаясь скрыть страх под маской презрения.

– Бывшие рабы могут много чего рассказать. Все их знания служат просвещению других. И я видел карты. – Элад повернулся кругом. – Море удерживает ледяная стена. Поднимаясь вдоль нее с нашей стороны в последние два дня, мы видели в этой стене трещины, признаки распада. Мы видели когда-то угодивших в ее ловушку древних зверей, чья вонючая шерсть теперь торчит из поверхности утеса. С каждой весной обнажаются все новые погибшие животные, привлекая кондоров, ворон и даже великих воронов. Прошлое дарит падальщикам обильное пиршество. И тем не менее, – добавил он, – в нем можно узреть будущее. Наше будущее.

Вдова Далисса догадывалась, что означают оголившиеся горные вершины. Зима мира умирала. И точно так же Далисса понимала, в чем заключается цель их путешествия – увидеть, куда ушла талая вода. Выяснить, почему она не сошла ниже, туда, где каждое лето на теблоров все так же обрушивалась засуха. Теперь истина была очевидна.

– Когда прорвет эту ледяную дамбу… – начала было Далисса.

Но воевода Элад Тарос не позволил женщине договорить, перебив ее:

– Когда прорвет эту ледяную дамбу, воины уридов, то миру теблоров придет конец.

– Ты говорил про море, – вмешался Карак Торд. – Куда нам от него бежать?

Элад Тарос улыбнулся:

– Я не просто так оказался среди уридов. Я много где побывал, и, прежде чем мое странствие закончится, все теблорские кланы будут со мной.

– С тобой? – протянула Тонит. – И кем же, интересно, мы должны тебя провозгласить? Великим воителем-ратидом, освободителем сунидских и ратидских рабов, убийцей тысячи «детей» юга? Воевода Элад Тарос! О да, теперь он поведет нас на войну с потопом, который не под силу остановить даже богам!

Элад склонил голову набок, как будто впервые увидев Тонит Агру. Они почти не разговаривали с тех пор, как покинули селение уридов.

– Тонит Агра, твой страх проступает под слишком тонкой кожей, и он слышен в каждом произнесенном тобою слове. – Элад поднял руку, когда женщина потянулась к своему мечу из кровавого дерева. – Послушай меня, Тонит Агра. Страх преследует всех нас, и любой воин, который станет это отрицать, – глупец. Но послушай меня. Вот что я тебе скажу: если теблорам суждено ощутить ледяной ветер ужаса, пусть он дует нам в спину.

Элад замолчал.

Вдова Далисса издала какой-то странный звук – она и сама не знала, что он значит, – и медленно покачала головой.

– Считаешь, будто идешь по стопам Сломленного Бога? В его тени? Ратид, чей отец пал от меча Карсы? Или Делюма, или Байрота? И теперь ты собрался выйти из этой тени, чтобы обрести славу, которая столкнет Сломленного Бога в пропасть?

Элад Тарос пожал плечами:

– Да, я ищу славы, вдова Далисса, и если Сломленному Богу суждено сыграть в этом некую роль, то место его – на острие моего меча. Тонит Агра права: мы не можем сражаться с потопом. Придет вода и зальет наши земли. Но это станет лишь рождением истинного потопа. Неужели ты еще не поняла?

– О, я прекрасно все поняла, воитель Элад Тарос, – кивнула Тонит. – Потоп придет в наши пределы. Он наводнит все земли на юге, где обитают «дети»-работорговцы. И уничтожит их всех.

– Нет, – покачал головой Элад. – Это сделаем мы.

Внезапно Карак Торд повернулся к Эладу Таросу и опустился на колени, положив свой меч из кровавого дерева на ладони и держа его параллельно земле.

– Я Карак Торд из племени уридов. Веди меня, воитель.

Улыбнувшись, Элад дотронулся до клинка:

– Быть по сему.

Мгновение спустя примеру Карака последовала Тонит Агра, и, несмотря на их недавнюю стычку, воевода не колеблясь принял ее клятву.

Вдова Далисса отвела взгляд, хотя знала, что ратид уже выжидающе повернулся к ней. Она не хотела и не могла его отвергнуть. Далиссу обдало яростным жаром, сердце отчаянно билось в груди, но она молчала, уставившись в сторону далекого юга.

– Да, – пробормотал Элад Тарос, вдруг шагнув к ней. – Перед водой будет пламя.

– Возможно, это мой муж убил твоего отца.

– Нет. Я собственными глазами видел, как его зарубил Карса. Из всех мужчин-ратидов выжил лишь я один.

– Понимаю.

– В самом деле? – спросил он. – Скажи, где этот Сломленный Бог? Вернулся ли Карса Орлонг к себе на родину? Явился ли он, чтобы собрать своих соплеменников, своих новых последователей? Начал ли он великую войну против «детей» юга? Нет. Ничего подобного. Ответь мне, вдова Далисса, почему ты цепляешься за ложную надежду?

– Байрот Гилд решил встать на его сторону.

– И погиб после того, как Карса оказал Байроту честь, сделав его своим соратником. Уверяю тебя, – сказал Элад, – я никогда не поступлю столь небрежно со своими преданными поборниками.

– И никто не погибнет? – усмехнулась Далисса. – Как, интересно, ты в таком случае представляешь себе войну? Когда мы отправимся на юг, воевода, мы не станем раскрашивать лица в черный, серый и белый цвета?

Он удивленно поднял брови:

– Зачем? Чтобы гнаться за собственной смертью? Вдова Далисса, я намерен привести нас к победе.

– Против юга? – (Остальные внимательно их слушали.) – Ты говоришь, что видел карты. Я тоже их видела, когда к нам вернулась старшая дочь Карсы. Элад Тарос, нам не победить Малазанскую империю.

– Это было бы чересчур, даже учитывая мои непомерные амбиции, – рассмеялся Элад. – Но вот что я тебе скажу: имперские силы в Генабакисе куда слабее, чем тебе может показаться, особенно в землях генабарийцев и натианцев.

– Это ничего не меняет, – покачала головой Далисса. – Чтобы привести наш народ на юг, найти место для жизни за пределами будущего потопа, нам придется убить их всех. Малазанцев, натианцев, генабарийцев, коривийцев.

– Верно, но именно под влиянием малазанцев все эти народы стали единым нашим врагом на полях сражений. Где мы встретим их и сокрушим.

– Мы разбойники, Элад Тарос, а не солдаты. К тому же нас слишком мало.

– Твои сомнения меня не обескураживают, – вздохнул Элад, – и я буду рад услышать твой голос на военном совете. Нас слишком мало? Да. Будем ли мы одни? Нет.

– В смысле?

– Вдова Далисса, ты готова принести клятву? Готова ли ты поднять свой меч из кровавого дерева, дав мне его коснуться? Если нет, то наш разговор закончится прямо здесь и сейчас. В конце концов, – мягко улыбнулся он, – у нас ведь пока еще не военный совет. Я бы предпочел, чтобы ты отдала свой голос за всех тех, кто разделяет твои сомнения, но хранит молчание.

Далисса извлекла из ножен оружие.

– Я согласна, – сказала она. – Но пойми меня, Элад Тарос. Дочери Карсы Орлонга совершили путешествие из наших земель туда, где пребывает их отец, Сломленный Бог. Они проделывали это уже много раз.

– Но он ничего не предпринимает.

– Элад Тарос, – ответила женщина, – пока что Карса лишь набрал в грудь воздуха.

– Тогда я буду ждать, когда услышу его воинственный клич, вдова Далисса.

«Вряд ли дождешься», – подумала она, но промолчала. И, опустившись на одно колено, подняла свой деревянный меч:

– Я вдова Далисса из племени уридов. Веди меня, воитель.

Солнце достигло высшей точки. Со стороны замерзшего залива в окутанном туманом внутреннем море доносились похожие на стоны звуки. Начиналось таяние. Где-то среди зеленых и голубых ледяных столбов, составлявших стену справа от них, журчала вода. Тот же самый звук они ежедневно слышали во время подъема ближе к вечеру, когда становилось теплее всего.

В южных пределах местные кланы наверняка радовались весеннему паводку. «Этим летом засуха закончится, – говорили они. – Разве вы не видите? Беспокоиться не о чем».

Далисса знала, что вскоре подобные мелочи утратят какое-либо значение. Среди них явился воевода, неся с собой обещание возмездия ненавистным «детям» юга. Неся с собой обещание войны.

Когда Элад Тарос наконец коснулся ее меча и произнес приличествующие случаю слова, она выпрямилась и протянула руку:

– Будем считать это нашим первым военным советом.

– Далисса, вряд ли уместно… – начал Карак Торд.

– Это и есть военный совет, – прервала она его, встретившись взглядом с Эладом. – Воевода, мы четверо должны поклясться хранить тайну, чтобы правда раньше времени не вышла наружу.

– О чем ты говоришь? – удивилась Тонит.

Далисса не сводила взгляда с воителя.

– Ты должен пообещать повести все кланы теблоров на войну против «детей» юга. Говорить о возмездии. Об отмщении за все преступления, совершенные против нашего народа работорговцами и охотниками за головами. Рассказывать о новых поселениях, жители которых стремятся вторгнуться на наши территории. Вспоминать наши прошлые победы. Твоя задача – завоевать людей словами о крови и славе.

Между ними шагнула Тонит, которая начала понимать, что к чему.

– А насчет потопа надо пока благоразумно помалкивать, да?

– Многие предпочтут не поверить нашим словам, – ответила Далисса. – Особенно это касается самых отдаленных кланов, которых, возможно, вполне устраивают неменяющиеся времена года, а потому они ничего не знают о тяготах или нужде.

Какое-то время все молчали. Воцарилась тишина, и лишь перемещение ледяных пластов вновь начало обретать голос.

– Я готов поступить так, как ты предлагаешь, – наконец кивнул Элад Тарос. – Это разумно. Но в одиночку мне не завоевать доверие всех кланов.

– Верно. И потому мы трое будем с тобой, воевода. Ратид, сунид и урид. Уже одно это заставит народ нас послушать.

– Если бы мы сумели вдобавок найти еще и фалида, – проворчал Карак Торд, – горы бы вздрогнули от удивления.

Элад Тарос повернулся к нему:

– Карак из клана уридов, среди моих последователей есть фалид. Так что это будет союз ратида, сунида, урида и фалида. – Он снова обратился к вдове Далиссе: – Во имя благоразумия, поклянемся же хранить молчание и надежно беречь тайну – пока все мы четверо не согласимся, что пришло время ее раскрыть.

Элад по очереди взглянул на каждого из троих, и все, даже Тонит Агра, согласно кивнули.

Лишь тогда они начали спуск обратно.

За сверкающими ледяными стенами журчала вода, и от становившихся все более жаркими лучей солнца над камнями поднимался пар.

Книга первая

Костяшки

Когда бежали прочь беспомощные, раненые и дети, говорили, будто позади них поперек узкого ущелья выстроились двенадцать взрослых теблоров, вооруженных тем, что им удалось найти. Взяв каждый по последнему звену разорванной цепи, они вбили сквозь него острые колья глубоко в камень и, прикованные за лодыжки цепями, бросили вызов охваченной яростью армии работорговцев и их приспешников, стремившихся вновь обрести свои живые богатства.

Разумеется, невозможно проверить, случилось это на самом деле или нет. Можно тем не менее точно утверждать, что освобожденным теблорам удалось успешно бежать, что положило конец рабству в провинции Малин малазанского Генабакиса, который, в свою очередь, стал свидетелем падения последнего оплота презренной торговли живым товаром.

У Валард Тюльпан, однако, в ее «Географа’та Мотт» есть любопытное упоминание о названном в честь этого события Теблорском ущелье, где всего три года спустя в самом узком месте тропы были найдены выложенные в ряд человеческие кости, а ниже по склону – другая россыпь костей, намного больше. Как будто, по ее словам, «тысяча человек погибла там, сражаясь всего лишь с единственным строем защитников».

Следует также отметить, что Валард Тюльпан, будучи убежденным мистиком-отрицателем, вряд ли что-либо знала о восстании рабов в Малине или слышала местную легенду о Последнем оплоте Прикованных.

Герлон. История. Том IX Великая библиотека Нового Морна

Глава 1

Зловещее начало часто несет в себе самое смертоносное из предупреждений.

Тэни Бьюл. Речи шута

Гарнизон Слипто, Кульвернская переправа, к востоко-северо-востоку от моста Мали, Генабакис

Над бесцветным миром висело бледное небо. Весна пока не вступила в свои права, и заросли по обеим сторонам мощеной дороги, которая вела к форту и притулившемуся неподалеку селению, по-прежнему представляли собой хаотичную мешанину бурых, тускло-красных и еще более тусклых желтых оттенков. На ветвях наконец набухли почки, а лед в сточных канавах и на полях вокруг сменился серыми лужами и мелкими озерцами воды, в которой отражалось пустое небо.

Однажды кто-то – Омс не помнил, кто именно, – сказал, что мир отражает небо подобно поцарапанной, мятой и покрытой пятнами жести, словно бы насмехаясь над небесным ликом. Вне всякого сомнения, данное наблюдение возникло не на пустом месте. Странно, как порой в памяти может остаться полная бессмыслица, в то время как истины тонут в потоке малозначительных событий.

Любой солдат, отрицавший страсть к опасности, лгал. Омс служил в армии с пятнадцати лет. И сейчас, двадцать один год спустя, он понял, что бежал от этой истины всю свою взрослую жизнь. Вряд ли истина сия была единственной, но все остальные, лишенные смысла, оставались в ее тени. Каждый раз, стоя над чьим-то трупом, который в случае неудачного стечения обстоятельств мог бы быть его собственным, Омс ощущал подобное незримому преследованию извращенное чувство вины. Он понял, что намного легче жить, когда ты способен убить в себе страх, глядя на бескровное лицо мертвеца в ожидании, пока твое дыхание выровняется и сердце успокоится.

А завтра будут новый день, новый страх, новое лицо – и облегчение, струящееся по жилам подобно сладчайшему дурману.

Омс был солдатом и не мог представить себя кем-то другим. Он знал, что умрет на поле боя, показав убийце свое бескровное лицо, и, вероятно, увидит в последний миг невидимого преследователя, своего врага. Ибо все знали, что смерть – единственная истина, от которой не убежать.

Сейчас за спиной у него был северный лес. Лошадь устала, да и его собственные мышцы затекли от долгого пребывания в неподвижном положении, но Омс продолжал не шевелясь сидеть в седле. Еще несколько мгновений не станут смертельными ни для него, ни для лошади, – по крайней мере, он надеялся, что ему хватит времени, чтобы успокоилось сердце и выровнялось дыхание.

Когда дело касалось призрака, поднявшегося над выщербленными булыжниками, невозможно было понять, какое зло у того на уме. Ошибкой стало бы путать колдовство и его пути с незримыми мирами, где мертвые далеко не одиноки. А пантеон богов и Взошедших, заточенных в своих храмах, восстававших и умиравших, подобно цветам, по мере того, как сменялись эпохи, принадлежал к иному миру, отличному от всех невразумительных первобытных сил, обитавших в Диких краях и прочих забытых местах.

Возникшее перед Омсом высокое призрачное существо было почти лишено формы. Очертания его лишь смутно напоминали человеческие, в самом центре фигуры пульсировало темное пятно, на фоне которого мерцали зазубренные искры. Оно было столь же тусклым, как небо, озера и лужи вокруг.

Омс ждал, когда существо что-нибудь скажет, удивляясь, почему его верная лошадь вообще никак не реагирует на появление призрака. По мере того как тянулось время, в мыслях возникали образы былых полей сражений, особенно последнего, и Омс вдруг подумал, уж не упустил ли он, случайно, какой-нибудь детали, например своей собственной гибели. В конце концов, разве мертвецы знают, что они умерли? Остаются ли в их памяти воспоминания о последних, полных ужаса и сожаления судорогах, о жестоком ожоге от вонзившегося в грудь копья? О мучительной ране в животе, о вспоротом горле, о хлещущей из бедра крови?

– Так, значит, я умер?

Лошадь дернула левым ухом, настороженно ожидая продолжения.

Реакция призрачного существа оказалась неожиданной. Оно, клубясь, устремилось к Омсу, и поле зрения солдата полностью заполнила тьма. Со всех сторон его, хлеща по бокам, окружила хаотическая путаница неведомых нитей, а потом по телу вдруг прокатилась волна дрожи, пройдя насквозь.

И призрак исчез.

Растерянно моргая, Омс огляделся вокруг. Ничего, кроме тусклого бесцветного мира, прохладного утра ранней весны, едва слышного журчания воды, слабого дыхания ветра. Взгляд его упал на дорогу, туда, где появился призрак, и сосредоточился на единственном булыжнике, измазанном грязью, но чем-то отличавшемся от остальных.

– Вот же хрень…

Он спешился, слегка пошатнувшись после призрачных объятий, а затем, шагнув вперед, присел на корточки и смахнул с поверхности булыжника грязную воду. Открылось высеченное в камне лицо – круглые пустые глаза, грубый треугольник продолговатого носа, рот с опущенными уголками губ.

– Будь проклят этот Генабакис, – пробормотал Омс. – Будь проклят Кульвернский лес, будьте прокляты все давно исчезнувшие мертвецы, будьте прокляты все забытые духи, боги, призраки и хрен знает кто еще. – Выпрямившись, он снова вскочил на мирно ожидавшую всадника лошадь, но помедлил, вспомнив охватившую его исступленную дрожь. – Но прежде всего – кем бы ты ни был и какую бы гадость ни пытался на меня наслать, имей в виду: фиг я ее приму.

Вдоль северной стороны форта тянулось заброшенное кладбище, странная смесь похожих на ульи могил, погребальных ям и покосившихся помостов, намекавших на давно забытые обычаи таких же давно забытых народов. Когда малазанская Третья армия во времена завоевания построила это укрепление, ров и насыпь врезались в кладбище, где на размеченной строителями ровной площадке проступили всевозможные надгробные знаки. Часть перевернутых камней, кирпичной кладки и помостов использовали, дабы заложить фундамент стены, когда-то деревянной, но теперь сделанной из скрепленного раствором известняка. Выкопанные кости остались лежать в высокой траве вдоль рва и насыпи; часть выбеленных осколков до сих пор виднелась среди спутанных стеблей.

Тогда это была грязная работенка, но нужда – суровая хозяйка. К тому же проклятое кладбище находилось во многих лигах от ближайшего города: лишь от горстки деревушек его отделяло меньше половины дня пути. Впрочем, местных жителей это мало беспокоило, поскольку все они как один настаивали, что кладбище не имеет к ним никакого отношения.

С южной стороны форта располагалось новое кладбище, с маленькими прямоугольными каменными гробницами в генабарийском стиле и единственным насыпным курганом, набитым гниющими костями нескольких сот малазанских солдат, над которым теперь росла небольшая рощица. Кладбище граничило со стеной форта, в которой построили новые ворота, а с остальных сторон его окружало выросшее на месте имперского форпоста селение.

Территория за восточной стеной использовалась как плац, и селиться на ней запрещалось, хотя там позволяли пасти овец, чтобы земля не зарастала травой.

Форт был возведен в сотне шагов от реки Кульверн. За прошедшие десятилетия весенние паводки становились все сильнее, и теперь берег реки находился меньше чем в тридцати шагах от западной стены форта. На этой узкой полоске и разбила свой лагерь Вторая рота Четырнадцатого легиона.

Сержант ушел прочь от шума несущейся воды, как всегда каждое утро, поскольку терпеть не мог этого звука. Двигаясь в сторону от реки и обогнув форт справа, он шагнул на заросшее травой заброшенное кладбище, вспоминая, как увидел его в первый раз.

Их тогда серьезно потрепало в неожиданной стычке с Багровой гвардией, и после печальных известий, полученных с юга, название Чернопсовый лес стало проклятием. Одна из проблем заключалась в том, что сжигатели мостов разделились – две роты послали в поддержку Второй армии на северо-востоке, а остальные ушли в сторону Мотта.

Сержант присел на слегка покосившийся каменный помост, глядя поверх насыпи на прочную каменную стену форта. Он помнил времена, когда там не было ничего, кроме дерева и каменных обломков. Он помнил, как у него болела спина, когда он работал лопатой и махал кайлом, разбивая надгробия, пока команды лесорубов вырубали целиком близлежащую рощу, чтобы возвести первые стены.

В воздухе тогда словно бы ощущалось дыхание дикой местности – а может, здесь, на краю цивилизации, сержанту просто так казалось. Именно в ту пору сжигателей мостов начало швырять в один кошмар за другим. Надежда оставалась жива, но становилась все более хрупкой.

С тех пор все изменилось. На форт опустилось удушающее одеяло мирной жизни, окутав собой торговцев, трактирщиков, ремесленников, пастухов, крестьян и всех остальных. Дерево сменилось камнем, на пустой земле вырос небольшой город. Ничто из этого не казалось – или не выглядело – реальным.

Сержант никак не ожидал вновь вернуться туда, где он дважды втыкал в землю лопату: сперва – чтобы построить форт, а затем – чтобы выкопать братскую могилу и смотреть, как в нее падают окровавленные тела его друзей. Солдатская преданность постепенно умирала от тысяч ран, пока не стало казаться, будто обрести ее вновь нет никакой надежды – люди теперь не доверяли ни императрице, ни командиру, вообще никому и ничему не верили. Сержант видел, как уходят и дезертируют его товарищи, в том числе и прославленные сжигатели мостов, которые настолько глубоко погрузились в себя, что уже не могли смотреть в глаза другим людям. Проклятье, да он и сам был к этому близок.

Много лет спустя, далеко на юго-востоке, под дождем в окрестностях Черного Коралла, верховный кулак Дуджек Однорукий неофициально распустил сжигателей мостов. Сержант помнил, как стоял тогда под потоками ливня, слыша шум воды, льющейся с неба, со смертельно раненного Семени Луны, что висело почти прямо над головой, – звук, который он с тех пор возненавидел.

Ему следовало поступить тогда так же, как и остальным немногим, кто остался в живых, – просто уйти. Но он никогда не смог бы где-то осесть и вести размеренное существование. Даже манящие наслаждения Даруджистана не могли удержать его на одном месте. И он блуждал кругами, думая, что же делать с постоянно преследовавшей его верностью долгу.

Стоило ли удивляться, что он снова оказался в рядах малазанской армии? И разве что-то изменилось? Отряды морпехов оставались прежними, несмотря на постоянно сменяющие друг друга лица, голоса, истории и прочее. Командиры приходили и уходили – одни были лучше, а другие хуже. Годы мирной службы перемежались опасными стычками, и казалось, что этому нет конца. Сержант теперь понимал, что так было, есть и будет, а последний миг Малазанской империи наступит тогда, когда последний из морских пехотинцев падет в каком-нибудь бессмысленном сражении в заднице мира.

Да, внешне ничего не изменилось. Но слишком многое изменилось в душе единственного бывшего сжигателя мостов, который до сих пор еще продолжал служить империи.

Черный Коралл. После того как закончились дожди, смывшие белый соляной налет с плеч его кожаной куртки, и в его сухих глазах исчез образ того, кем он был прежде (хотя он еще не осознал, кем же стал теперь), сержант пришел к могильному кургану, к этому сверкающему, будто все богатства мира, холму, где оставил свой знак из серебра и рубина, свой охваченный пламенем мост.

Странно, насколько сумел изменить его человек, с которым он даже никогда не был лично знаком. Человек, который, как ему говорили, отдал свою жизнь за то, чтобы искупить вину т’лан имассов.

«Ах, Итковиан. Представлял ли ты, к чему вынудит тебя этот твой единственный безумный жест, ужасающее обещание? Сомневаюсь. Вряд ли ты хоть на одно проклятое Худом мгновение задумался о том, какую цену тебе придется заплатить, когда, широко распахнув ясные глаза, просто взял и простил то, чему не было прощения».

Сержант тогда мало что об этом знал. Но, описав круг в ходе своих почти бесцельных блужданий, он в конце концов вернулся в Черный Коралл, чтобы увидеть, во что превратилось то место, где погибли сжигатели мостов. И оказался свидетелем рождения нового бога, новой веры и безнадежной мечты.

«Ты ведь так и не закрыл глаза, да? Родившись на свет, ты лишь криво улыбнулся своей неминуемой смерти, в то время как столь многие из нас шагнули вперед, движимые желанием тебя защитить. О, то был странный порыв преданности – не тебе, но некоей идее, которую ты в себе воплотил».

Никакая жестокость, никакие чувства и переживания, ужасы или страсти – ничто во всех реальных и воображаемых мирах не могло заставить людей отречься от этой единственной, полной любви потребности.

Искупление.

То была преданность, какую не в силах поколебать ни один смертный, насущная потребность, к которой неизбежно возвращаются, когда все прочее стало хрупким и пустым, а долгая жизнь подошла к своему концу.

Все эти годы, будучи солдатом среди солдат, а затем странником среди чужаков, сержант всматривался в бескрайнее море лиц, видя повсюду одно и то же. Нередко спрятанное под маской, но всегда в недостаточной степени. Сплошь и рядом отвергаемое с неприкрытым вызовом или неловкой робостью. Часто притупленное пьянством или дурманом.

«Страстное желание получить искупление. Поищи в любой толпе, и непременно найдешь это. Можешь рисовать его любыми красками – как грусть, ностальгию, меланхолию, воспоминания; все это лишь оттенки, поэтические образы.

И лишь Искупитель, держащий в своих руках искупление, способен ответить нам, удовлетворить сие желание. Стоит лишь его попросить».

Как оказалось, сам сержант был пока к этому не готов, да и в любом случае не представлял, как бы все могло выглядеть. Что будет, когда желание наконец осуществится? Надо ли бояться спасения, считая, что оно лишит тебя последнего, ради чего стоит жить? Не равносильно ли стремление получить искупление желанию умереть? Или же они по своей сути противоположны?

Внимание сержанта привлекло какое-то движение вдали. Он увидел, что это Омс, его «ночной клинок», возвращается верхом с восточной стороны. Стало быть, задача выполнена. И все же, прежде чем протрубят сбор, стоило убедиться в этом, выслушав доклад из первых уст.

Сержант встал, уперев руки в бока и выпрямив спину. Два дня назад недалеко отсюда он выкопал очередную яму, скрывшую в земле знакомые лица.

«Спите спокойно».

Заметив сержанта среди старых гробниц и могил, Омс свернул с дороги и поехал ему навстречу. Честно говоря, мысли его все еще были заняты тем призраком, и ему нелегко было от них отвлечься. Ничего подобного с ним прежде никогда не случалось. Казалось бы, ему следовало испугаться, но он почему-то не испугался. Ему следовало отпрянуть от объятий призрака, но он этого не сделал. И возможно, та каменная голова, вогнанная в землю и ставшая частью имперской мощеной дороги, не имела к призраку никакого отношения.

Омс думал о холодной страсти в глазах солдат, о том, что им приходится переживать, когда они наконец закапывают в землю свой меч. И мысли эти вызывал у него человек, который ждал его на краю кладбища, – тот, кто слишком долго прослужил в армии, но кому некуда больше было идти.

Омс натянул поводья и спешился. Спутав лошади ноги, он направился навстречу сержанту:

– Все оказалось так, как ты и предполагал, Штырь.

– И?..

– Порядок. – Омс пожал плечами. – Честно говоря, мне и делать-то особо ничего не пришлось. Он уже был на последнем издыхании, и лишь ярость удерживала его в мире живых. Собственно, он мог бы попытаться поблагодарить меня за то, что я его убил, но ему мешала кровь во рту.

Поморщившись, Штырь отвел взгляд:

– Утешительная мысль, ничего не скажешь.

– Пожалуй, – небрежно бросил Омс. Помедлив, он снова пожал плечами. – Что ж, отведу лошадь в конюшню. А потом вернусь в шатер и завалюсь спать…

– Не получится, – разочаровал его сержант. – Капитан объявил всеобщий сбор.

– Новый гребаный приказ? Нас ведь и так только что здорово потрепало. Мы все еще зализываем раны, не обращая внимания на свободные места за игровым столом. От роты остались три гребаных взвода, а нас опять хотят куда-то послать?

Штырь пожал плечами.

Какое-то время Омс молча смотрел на него, затем огляделся вокруг.

– Меня от этого места дрожь пробирает. В смысле, одно дело – трупы на поле боя; когда все умирают сразу, работы на полдня. Такова наша роль, так что приходится привыкать. Но кладбища… Поколения мертвецов, которых хоронят многие столетия подряд: одни поверх других, а те поверх третьих и так далее. Ну прямо в тоску вгоняет.

– Что, правда? – спросил Штырь, как-то странно глядя на Омса.

– Это отдает… даже и сам не знаю чем. Тщетностью всего сущего?

– Может, непрерывностью?

Омс содрогнулся:

– Угу… непрерывность бытия мертвецом. – Он поколебался. – Сержант, ты когда-нибудь размышлял о богах?

– Нет. А по-твоему, стоит?

– Ну, я тут думал… правда ли, что они сотворили людей? А если да, то на хрена им это понадобилось? И мало того, нет бы оставить нас в покое и дать жить по-своему, так ведь боги еще и вечно лезут в наши дела. Ну словно бы какая-нибудь клятая старуха-соседка, которая не отходит от тебя ни на шаг во время празднества, а когда ты положил глаз на красотку и вы оба ищете, в каких бы кустах спрятаться… – Увидев скептический взгляд сержанта, Омс быстро потер лицо и глуповато улыбнулся. – Сакув меня побери, ну и устал же я.

– Отведи лошадь в конюшню, Омс, – сказал Штырь. – Может, еще успеешь перекусить.

– Угу, сейчас.

– И ты отлично справился с… возложенной на тебя миссией.

Кивнув, Омс вернулся к своей лошади.

Солнце казалось ярко-белым диском на фоне белесого неба. Еще не наступил полдень. Слышалось журчание талой воды в узкой канаве, тянувшейся параллельно стене. Кукарекавший с самого рассвета петух вдруг издал сдавленный хрип и зловеще замолк.

Рядовая по имени Заводь смотрела, как рослый солдат облачается в кольчугу. Как обычно, железные звенья цеплялись за его длинные грязные волосы, вырывая их с корнем, так что местами поверх вороненого железа виднелись золотистые пряди. Хотя он не издавал при этом ни звука, его рябое лицо покраснело, а в голубых глазах стояли слезы.

Надев кольчугу и опустив и без того покатые плечи, солдат подобрал с земли пояс с мечом. В бронзовых деталях ножен каким-то образом тоже застряли длинные обрывки светлых, с рыжеватым оттенком волос. Затянув пояс на бедрах, он почесал расплющенный кривой нос, тайком смахнув слезу с левого глаза, отряхнул потертые кожаные штаны и повернулся к Заводи.

– Во имя хромого Сакува, Фолибор, мы всего лишь идем в штабной шатер, – проговорила она и показала на другую сторону центрального плаца. – Вон туда. Как обычно.

– Я всегда считал, что надлежащая подготовка – спасение для солдата. – Фолибор прищурился, вглядываясь в даль. – К тому же, Заводь, наибольшую опасность таят в себе те пути, которые кажутся легкими. Мне позвать Пледа? Он в нужнике.

Заводь поморщилась. Плед постоянно выводил ее из себя.

– И давно он там торчит?

– Понятия не имею. И не знаю, сколько он там еще пробудет, – пожал плечами Фолибор.

– Живот скрутило?

– Да нет. Плед сейчас в нужнике в буквальном смысле. – Фолибор помедлил. – Уронил туда амулет, который подарила ему бабушка.

– А, тот самый амулет, надпись на котором гласит: «Убей этого мальчишку, прежде чем он вырастет»? Что это за подарок на память? У Пледа, похоже, не все в порядке с головой.

Фолибор вновь неловко пожал плечами.

– Ладно, не важно, – бросила Заводь. – Идем. Вряд ли капитан будет рад видеть Пледа по уши в дерьме.

Они зашагали в сторону штабного шатра.

– Не обращай внимания на других, – сказал Фолибор. – Что касается меня, то я ценю твой прирожденный ум.

– Мой… что?

– Прирожденный ум.

Заводь насмешливо взглянула на своего спутника. У тяжелых пехотинцев имелись свои странности. Впрочем, стоило ли удивляться? У этих кольчужных кулаков, что имелись в каждом взводе, была только одна задача – нырять головой вперед в любой обрушившийся на них водоворот. Выступать в первых рядах, отражать натиск, а затем наносить ответный удар. Все просто.

– Тебе даже грамотным быть не обязательно, – заметила она.

– Опять ты за свое, Заводь? Слушай, читать научиться легко. А вот ты попробуй написанное в голове прокрутить. Сама подумай – десять человек могут прочесть одни и те же клятые слова, но при этом дать им десять разных объяснений.

– Угу.

– Недаром нам, тяжелым пехотинцам, никогда не отдают письменных приказов.

– Потому что они вас только путают.

– Именно. Мы попадаем в ловушку всевозможных интерпретаций, нюансов, умозаключений и предположений. Возникает куча проблем. Что в конечном счете на самом деле имеет в виду командир, когда он пишет, допустим: «Наступать по всему фронту»? Фронту чего? А что, если я столкнулся с каким-нибудь ростовщиком и теперь на мне висит долг? Тогда правильнее было бы сказать «отступать по всем фронтам», верно? В смысле, если бы я отнес этот приказ на личный счет?

Заводь снова бросила взгляд на его внушительную фигуру с массивной угловатой головой, осмотрела костистые надбровья и копну спутанных длинных волос, приплюснутое лицо, в основном скрытое рыжей бородой, громадный кривой нос, маленькие голубые глазки с мягкими ресницами.

– Полагаешь, так и произошло с Первым взводом? Тяжелые пехотинцы получили приказ, а полколокола спустя все были мертвы?

– Я не говорил, что случилось именно это, – ответил он. – Просто одна из длинного списка возможностей. И ты, вероятно, знаешь это лучше меня.

– Так что, по-твоему, стряслось с Первым взводом, Фолибор?

– Ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать? Кто вообще может это знать?

Заводь нахмурилась:

– Кто-то наверняка знает.

– Это ты так думаешь. Слушай, забудь уже про Первый взвод. Их больше нет. Все погибли. Та еще была заварушка.

– В каком смысле?

– Да что ты ко мне пристала?

Они уже подходили к штабному шатру, когда их перехватил капрал Перекус:

– Как раз вас двоих я и ищу!

Заводь поморщилась, заметив многозначительный взгляд Фолибора и вспомнив его предупреждение насчет легких путей.

Перекус изо всех сил пытался застегнуть пояс, в замешательстве шаря по своему объемистому брюху, как будто не ожидал его там обнаружить.

– Где Плед? – спросил он. – Нам нужен весь взвод. Капитан ждет.

– Плед в сортире, – объяснила Заводь. – Плавает в моче и дерьме в поисках любимого амулета.

– Который он держит у себя в заднице?

– Хорошее предположение, – заметила Заводь.

– И который как-то раз вылетел у него из задницы в струе пламени?

– Лучший огненный пердеж, какой я когда-либо видел, капрал, – торжественно произнес Фолибор и кивнул. – Могу поспорить, ты до сих пор жалеешь, что пропустил такое зрелище.

– Жалею – не то слово, – ответил Перекус. – Ладно, идите вытаскивайте его оттуда. В смысле, оба. И давайте без споров.

– Тогда мы все трое опоздаем, – предупредил капрала Фолибор. – Может, тебе стоит пересмотреть свой приказ, вызванный накопившимся раздражением? Ведь если сейчас не хватает лишь одного солдата, то так не будет хватать сразу троих. А это половина Четвертого взвода, капрал.

– Даже больше половины, – вставила Заводь. – Никто уже много дней не видел Аникс Фро.

Перекус поднял густые брови:

– Аникс все еще в нашем взводе? Я думал, ее перевели.

– Да неужели? – спросила Заводь.

Капрал нахмурился:

– А что, разве нет?

– Вроде приказа не поступало?

– Никакого приказа я не видел. – Перекус развел руками. – Так или иначе, но Аникс Фро перевели от нас!

– Неудивительно, что ее нет, – заметил Фолибор.

– Погоди, Перекус, – вмешалась Заводь. – Ты же наш капрал: как так получилось, что ты не знал ни о каких переводах, приказах и прочем? Наш сержант не из тех, кто никогда ничего не говорит личному составу.

Перекус недоверчиво уставился на нее, его мясистая физиономия побагровела.

– Представь себе, дело обстоит именно так, тупоголовая ведьма! Он и впрямь никогда нам ничего не говорит.

– Во всяком случае, половину уж точно говорит, – заявила Заводь. – Фолибор прав. «Кто здесь представляет Четвертый взвод?» – «Капрал и сержант. Остальные купаются в гребаном нужнике». Не слишком ли дурно это станет попахивать, когда сержанту в ответ на вопрос, где его взвод, ничего не останется, кроме как пожать плечами?

– Знаешь, Заводь, – произнес Перекус, – я с трудом удерживаюсь от смеха.

– Это еще почему?

– У тебя такое невинное выражение на милом личике. Ага, – добавил он, глядя за ее плечо, – а вот и она.

Заводь и Перекус повернулись и увидели Аникс Фро, которая сгорбившись брела в их сторону. Капрал шагнул вперед:

– Аникс! Ко мне, будь ты проклята!

Аникс изо всех сил пыталась идти по прямой, однако не слишком в этом преуспела. Женщина была очень бледной. Правда, она всегда так выглядела, хотя сейчас синяки у нее под глазами были чуть больше обычного. На Аникс Фро лежало проклятие, каковым стало для нее постоянное недомогание.

– Бедняга Аникс, – проговорила Заводь, когда та подошла к ним.

– С чего это я вдруг бедняга? – возразила Аникс. – Что вы все на меня так смотрите?

– Капрал Перекус сказал, что тебя перевели в другой взвод, – объяснил Фолибор.

– Что, правда? Слава богам.

– Нет! – рявкнул Перекус. – Никто тебя никуда не переводил, во имя Худа. Просто ты уже много дней болтаешься неизвестно где.

– Вовсе нет. Лично я знаю, где я была все это время. Что, объявлен общий сбор Зачумленной роты?

– Нам не нравится это прозвище, – заявил Перекус.

– Да неужели? – удивилась Аникс. – А разве мы не сами его придумали? Вот что, капрал…

Их разговор прервал появившийся из штабного шатра сержант Дрючок.

– Все здесь, сержант, – суетливо доложил Перекус. – Не считая Пледа, который срет амулетами в нужнике. В смысле…

– Капрал имеет в виду, – любезно пришла ему на помощь Заводь, – что Плед оказался с головой в дерьме.

– До чего же я тебя люблю, Заводь, – хмыкнул Фолибор. – Всегда найдешь подходящее слово.

– А что я такого сказала? – Она снова повернулась к Дрючку. – Суть в том, сержант, что от отсутствия Пледа собрание ничего не потеряет. Поскольку без своего амулета он и пернуть не в состоянии.

– Вряд ли это впечатлит капитана… – начала Аникс.

Недовольное ворчание сержанта заставило замолчать ее и остальных. Все взгляды устремились на Дрючка, который уставился в почти полностью белое небо. Помедлив, он крепко зажмурил свои карие глаза, сжал пальцами переносицу над громадными ноздрями, развернулся кругом и направился обратно в штабной шатер, едва заметным жестом велев остальным следовать за ним.

Заводь быстро толкнула Перекуса в плечо:

– За ним, идиот. Все хорошо.

В штабном шатре было тесно. Хорошо, что народу немного. Если бы здесь собрались все солдаты Второй роты Четырнадцатого легиона, то было бы вообще не продохнуть. Заводь попыталась представить набившиеся в шатер двенадцать взводов и с трудом подавила улыбку, по привычке прижавшись спиной к парусиновой стене. Вообще-то, прямо скажем, поводов для улыбки не имелось, учитывая жалкое состояние Второй роты: увы, многих знакомых лиц она никогда больше не увидит.

«Да что со мной такое?» – мелькнуло в голове у Заводи.

Все присутствующие были не в духе, чему вряд ли стоило удивляться. В подчинении у капитана остались три жалких взвода, по крайней мере до прибытия новобранцев. Но когда это еще будет? Вполне возможно, что и никогда. Заводи вдруг вспомнились все ее погибшие друзья, о которых она прежде никогда не думала как о мертвых.

Скрестив руки, она посмотрела на капитана, который окинул взглядом выстроившихся в круг морпехов. Еще пара мгновений, и он встанет и начнет говорить – и тогда любой, кто никогда раньше не был с ним знаком, кто знал этого человека только по имени, изумленно уставится на него, не веря собственным ушам.

Имя капитана наверняка было настоящим. Даже давно покойный Кривозуб не смог бы придумать ему такое прозвище – это выглядело бы совсем уж по-идиотски. Заводь смотрела, как капитан бросает взгляд на свою шелковую рубашку цвета лаванды, поправляет манжеты и разглядывает тонкие кожаные перчатки на длинных тонких пальцах.

Ну а потом, плавным движением поднявшись с табурета, он поднес левую ладонь к уху, шевеля пальцами, и его напудренное, белое, как у мертвеца, лицо расплылось в слегка раздвинувшей красные губы улыбке.

– Добро пожаловать, дорогие мои солдаты!

«Да, дамы и господа, это и есть Грубьян, наш любимый капитан».

Голодранка стояла как можно дальше от сержанта Штыря, отгородившись от него Омсом, Бенгером и капралом Моррутом. Она бы втолкнула туда и Никакнет, да вот только Никакнет, будучи левшой, всегда сражалась слева от Голодранки, и ничто не могло избавить ее от этой привычки.

Дело было вовсе не в том, что Голодранке не нравился сержант, или она ему не доверяла, или еще что-нибудь. Проблема заключалась в том, что от него жутко воняло. Вернее, вонял не он сам, а его власяница.

Она слышала, будто Штырь – последний из оставшихся в живых сжигателей мостов, но сомневалась, что он когда-либо оказывался в столь дурном обществе. Подобные слухи постоянно ходили насчет некоторых солдат, отличавшихся довольно странными манерами. Люди нуждались в подобных сплетнях. В них нуждались малазанские войска.

Все эти странные намеки, необычные тайны, истории, что солдаты рассказывали шепотом: якобы они видели одинокую фигуру, которая бродила в окрестностях лагеря глубокой ночью, общаясь с лошадиными духами Смертной роты. С самим Сакувом Аресом, хромым стражем врат Смерти.

Лишь последний оставшийся в живых сжигатель мостов мог пребывать в подобном обществе, – по крайней мере, так утверждалось. Среди давно умерших старых друзей, чьи тела превратились в туман, а лошади покрылись инеем. В компании павших товарищей, все еще забрызганных предсмертной кровью, которые обменивались шутками с сержантом, от чьей власяницы воняло смертью.

Что ж, сама Голодранка никогда не видела, чтобы Штырь болтал с духами в поле за лагерными кострами. А смертью от его власяницы воняло потому, что она была сделана из волос его покойной матери или, может, бабки. Хотя не исключено, что это тоже было выдумкой. Кто станет носить подобное? Несмотря на все свои странности, сумасшедшим Штырь точно не был. С другой стороны – откуда-то ведь взялась эта власяница? И она вполне могла быть сделана из спутанных волос какой-нибудь старухи, черных пополам с седыми.

Но что толку от объяснений, если вонь никак не зависит от того, известен или нет ее источник? Во всяком случае, про сжигателей мостов говорили, будто на лбу у каждого из них имелась татуировка – естественно, в виде пылающего моста, – но высокий лоб Штыря украшали лишь оспины, которые могли взяться откуда угодно. Куда вероятнее, что это были следы какой-нибудь перенесенной в детстве болезни, нежели отметины от морантской взрывчатки, которую к тому же никто не видел вот уже десять с лишним лет.

Сжигатели мостов. Охотники за костями. Вороны Колтейна. В истории Малазанской империи было немало погибших армий. Все они были мертвы, но не забыты. Не в этом ли и заключалась проблема? Мертвецы нуждались в забвении, однако, как любила повторять Никакнет, одно дело помнить, но совсем другое – по какой причине.

Голодранка взглянула на свою подругу, всегда стоявшую в строю слева. Никакнет посмотрела на нее в ответ и пожала плечами.

Вот именно, Никакнет всегда так говорила. Но что это могло значить, во имя всех черных перьев мира?

Капитан Грубьян закончил прихорашиваться и встал.

Изыск и Громоглас из Второго взвода нашли себе общую скамейку, на которой им оказалось тесно, поскольку оба были весьма крупными парнями, но никто не хотел подвинуться. В результате между ними завязалась титаническая борьба, в процессе которой каждый пытался столкнуть другого со скамьи всеми возможными частями тела.

Из их ноздрей со свистом вырывалось громкое дыхание, а скамейка аж трещала от напряжения. Друг на друга противники не смотрели – в этом не было никакого смысла. Даже внешне оба были похожи: крепкие, коренастые, бородатые, с маленькими глазками, приплюснутым носом и будто неспособным улыбаться ртом.

За ними наблюдал Трындец, стоявший почти на расстоянии вытянутой руки от Громогласа, чуть позади от остального взвода сержанта Шрейки. Его перевели сюда из Первой роты, когда распределяли ее остатки. До этого он служил в Семнадцатом легионе, пока не вспыхнул мятеж в Грисе, который удалось подавить ценой жизней половины солдат. Хотя Трындец и сумел тогда выжить, на нем это отразилось не лучшим образом – он превратился в человека, оставлявшего на своем пути смерть и разрушения. Неудивительно, что никто во взводе не встретил его с распростертыми объятиями.

Правда, Трындец вполне достойно проявил себя в стычке с наемниками Балка – хотя бы в этом ему следовало отдать должное. Отваги ему всегда было не занимать. Он даже сумел подставить свой щит под острие копья, метившего в грудь капрала Подтелеги, за что последний был вынужден благодарно кивнуть ему. А может, капрал просто бросил взгляд на собственную грудь, убеждаясь, что та цела.

В любом случае основная работа легла тогда на плечи двоих тяжелых пехотинцев. Изыску и Громогласу, как оказалось, был свойствен дух соперничества, особенно в бою. Собственно, как начал понимать Трындец, соперничество этой парочки дошло до патологических крайностей, превратившись в открытую ненависть. Эти двое никогда не обменивались ни единым словом, даже взглядом, никогда не делились содержимым фляжки. И тем не менее они никогда не отходили друг от друга ни на шаг.

Пожалуй, человека, которому больше повезло в жизни, это могло бы позабавить. С точки же зрения Трындеца, бесконечные сражения между двумя тяжелыми пехотинцами приобрели черты болезненной одержимости. И в данный момент он ждал, когда скамейка взорвется.

– Увы, – сказал Грубьян после теплых приветственных слов, – в каждой местности есть свои бандиты. – Он поднял руки, словно бы пытаясь подавить возражения, которых, насколько могла понять Заводь, ни у кого, похоже, не имелось. – Знаю, дорогие мои, знаю! Кто из бандитов способен бросить в бой, по сути, целую роту хорошо экипированных, исключительно хорошо обученных и впечатляюще дисциплинированных солдат? Кулак в очередной раз заверил меня вчера вечером, что на внушительную мощь войск Балка в докладах разведчиков не было даже намека. – Он помедлил, окинув взглядом окружавшие его лица. – Соответственно, наша рота заплатила немалую цену, нанеся ему поражение.

– Но мы вовсе не победили, – возразила сержант Шрейка из Второго взвода, накручивая на палец прядь длинных черных волос. Ее апатичный взгляд скользнул в сторону Штыря. – Если бы мы не захватили в плен самого Балка и если бы не удивительная лояльность, которую проявили его войска, сложив оружие, как только Штырь приставил командиру нож к горлу… в общем, никого из нас сейчас бы здесь не было.

– Уверяю тебя, Шрейка, – улыбнулся Грубьян, – я как раз собирался воздать хвалу впечатляющему успеху Третьего взвода, захватившего в плен предводителя бандитов.

– Если уж на то пошло, это был ваш план, капитан, – заметил капрал Моррут, стоявший, как обычно, рядом со Штырем. – Штырь всегда поступает как должно.

– Выражаясь точнее, план заключался в том, чтобы отсечь змее голову, – ответил Грубьян, поскольку, несмотря на всю свою показную манерность, он был не из тех, кто начищает до блеска свой рог. («Пожалуй, все же не слишком удачное сравнение», – подумала Заводь.) – Разве не очевидно, что любой из подчиненных Балка смог бы продолжить сражение? Так что гибель командира мало бы что изменила. В результате, – заключил он, вновь поводя левой рукой, – угроза Штыря убить главаря бандитов, так и оставшаяся неосуществленной, привела к наиболее благоприятному для нас исходу. Короче говоря, дорогие мои, нам чертовски повезло.

На этот раз все кивнули, соглашаясь с капитаном.

У Заводи вошло в привычку носить потрепанный платок, драный кусок неотбеленной ткани, когда-то закрывавшей глаза покойника. Вряд ли мертвец в нем нуждался, поскольку в гробнице в любом случае не было света, а даже если щели между могильными плитами что-то и пропускали, то все равно в тряпке этой не было никакого смысла, рассудила Заводь. Умение мыслить логически являлось одним из ее талантов.

Она вспомнила, что вместе с ней в могиле той ведьмы был ее старый приятель Бренох. Проблема с расхищением гробниц заключалась в том, что каждый раз кто-нибудь из конкурентов оказывался там раньше. В некоторых местах разграбление захоронений считалось преступлением и каралось смертью, что Заводь вполне одобряла, поскольку это означало возможность найти хоть одну клятую могилу, в которой еще никто не порылся.

Бренох разбрасывал ногами какой-то мусор в дальнем конце склепа, где сводчатый потолок уходил вниз. Он сказал, что заметил нечто блестящее, и Заводь не стала ему мешать – ее радовало уже то, что она стоит возле открытого саркофага, на известняковом краю которого виднелись следы от лома: какой-то опередивший их подонок-воришка отковырнул грохнувшуюся по другую сторону крышку. Но эта подробность не особо заинтересовала женщину. Заводь лишь напомнила себе, что неплохо бы в следующий раз, когда они полезут в очередную могилу, прихватить с собой пару ломиков. Ее вполне устраивал вид ссохшегося тела ведьмы и покрывавших его красивых тканей.

Большинство расхитителей гробниц – мужчины, а мужчины понятия не имеют об изяществе. Даже если бы ткань была вся в грязи и обрывках высохшей кожи, испещренная пятнами той загадочной жидкости, что вытекает из мертвецов, – мать Заводи называла ее Худовым медом, – она все равно оставалась бы тканью, причем очень красивой.

Так что Заводь забрала с глаз трупа полоску материи, обнаружив под нею две золотые монеты, аккуратно вставленные в глазницы. Она быстро их спрятала, но Бренох что-то заметил, и у него возникли подозрения. В конце концов пришлось рассказать приятелю про монеты, просто чтобы отвязался уже. Бренох сперва разозлился, потом в нем проснулась зависть, а вслед за нею алчность, и в конце концов Заводи пришлось убить напарника: тот все-таки украл эти клятые монеты, хотя и упорно отрицал свою вину. Бедняга Бренох пополнил длинный список ее бывших друзей.

Теперь Заводь носила платок, чтобы скрыть татуировку в виде веревки у себя на шее. Кто-нибудь мог спутать изображение с петлей висельника, что само по себе было смешно: с какой стати, спрашивается, делать такую татуировку, самому напрашиваясь на неприятности? Но золотая веревка толщиной с палец, опоясывавшая шею Заводи без начала и без конца, символизировала ее призвание и готовность убить столько людей, сколько потребуется… Что ж, это было по-своему даже изысканно.

В профессии наемного убийцы имелись свои риски, и Заводь, скорее всего, не взялась бы за подобное ремесло, если бы не та ночь, когда на нее вдруг снизошло откровение. Кто же это был из ее старых друзей? Ах да, Филбин. Он кое-что понимал в магии – точнее, неплохо разбирался в магическом Пути Рашане, сладостном волшебстве теней. Филбин не спеша обучал Заводь кое-каким штучкам, когда ее вдруг как ударило.

«Котильон, мой покровитель, Повелитель Убийц. Его еще называют Узел. Но погодите-ка… Он ведь был только одной половиной целого, да? Они вместе с Престолом Тени создали Малазанскую империю. Клинок и магия, связанные воедино. Веревка и Тень. Хорошо, но почему для этого нужны двое? Убийца-маг! Ну не странно ли, что никому это раньше не приходило в голову?»

Заводь должна была стать первой и самой лучшей. Она продолжала учиться у Филбина всему, чему только могла, пока ей не пришлось… что ж, бедняга Филбин.

Ключом ко всему было сохранение магической тайны. И потому от татуировки, хотя на первый взгляд та и могла показаться идиотской, имелась определенная польза. Подумать только – объявить всем о своей преданности Повелителю Убийц! Кто бы стал так поступать? А Заводь именно так и делала, особенно когда хотела сбить других с толку.

«Допустим, ты знаешь, что некий человек – в данном случае я – наемный убийца и может за тобой охотиться, – рассуждала она. – Прекрасно, ты полностью сосредоточиваешься на том, как ему помешать, оставляя окутанный тенью магический Путь открытым. И прежде чем ты успеваешь что-либо сообразить, я уже тут как тут: появившись из твоей собственной тени, бью без промаха – раз, и готово!»

Сержант Дрючок знал о талантах Заводи и надлежащим образом их использовал. Он никогда не спрашивал, почему она вступила в ряды малазанских морпехов, хотя могла бы выбрать безмятежную жизнь в роскоши какого-нибудь большого имперского города, беря заказы у постоянно враждующих между собой представителей знати. Она вполне могла одеваться в шелка и всячески холить свои длинные иссиня-черные волосы. Заводь была интересной женщиной, или, по крайней мере, нисколько не сомневалась в собственной неотразимости, вот только простые солдаты вряд ли могли оценить ее по достоинству. Оставалось лишь гадать, с какой стати она вдруг поступила на службу в армию. Однако сержант никогда ее ни о чем не расспрашивал.

Среди морпехов и раньше попадались наемные убийцы – Отброс, Бродяга Лурвин, Калам Мехар. Рано или поздно приходилось прибегать к их услугам, а потому неудивительно, что Дрючок давал поручения Заводи.

Она носила платок из скромности, чтобы не пугать своих товарищей. Солдаты знали о татуировке, но отчего-то при взгляде на ее шею всех бросало в дрожь. А может, вовсе и не в татуировке было дело, а в паре пятен от Худова меда на платке, напоминавших глаза. С другой стороны, даже мертвец не смог бы что-то увидеть сквозь золотые монеты, верно?

Заводи всегда было интересно, куда же Бренох спрятал те монеты. Наверное, проглотил. Жаль, что тогда это не пришло ей в голову, – она могла бы вспороть мерзавцу брюхо и достать их.

* * *

– Да уж, веселого мало, – проворчал Перекус, когда они шли обратно в сторону немногочисленных палаток, в которых жили бойцы их взвода.

В казармах было полно места, но никому из выживших, похоже, не хотелось там спать, слушая всю ночь лишь пустые отголоски эха.

– Можно подумать, нам когда-то бывает весело, – парировала Аникс Фро. – Поселок Серебряное Озеро – не там ли случилось восстание теблоров? Я слышала, будто в ту ночь сгорела половина домов, а с тех пор как угасла работорговля, денег там ни у кого больше нет. Какой смысл туда отправляться?

– Приказ составлен весьма замысловато, – заметил Фолибор, и Заводь увидела, как он нахмурился.

– Вовсе нет, – возразила она. – Все предельно ясно: наша задача – усилить тамошний гарнизон на неопределенный срок.

Фолибор, однако, покачал головой:

– В том-то и дело. Насколько неопределенный? Мы вполне можем там состариться: так и будем торчать в этом треклятом поселке, пока не помрем, истратив впустую лучшие годы жизни, и нас похоронят в каком-нибудь мрачном кургане. Между прочим, зимы возле этого ледникового озера весьма холодные – как будто мертвецам и без того не зябко. Мне все это крайне не нравится, к тому же я не уверен, что капитан выразился достаточно точно. Говорят, будто тот гарнизон почти полностью перебили восставшие рабы. Сколько солдат там осталось – семеро? Так что, строго говоря, это они будут усиливать нас, а не мы их.

Дрючок, их сержант, шел в нескольких шагах впереди, но, как обычно, предпочитал помалкивать.

Зато вмешался Перекус:

– Мы идем на север к Серебряному Озеру, Фолибор. Это все, что тебе следует знать.

– Тогда почему Грубьян попросил Штыря остаться? Чтобы о чем-то поговорить с ним наедине? Можно сделать кое-какие выводы.

– Штырь есть Штырь, – произнесла Аникс Фро, как будто это все объясняло.

Фолибор, прищурившись, взглянул на нее, но ничего не сказал.

Вернувшись в расположенный сразу за западной стеной форта лагерь, они обнаружили у костра Пледа, который готовил чай. Аникс сделала вид, будто ее сейчас вырвет, и ретировалась в палатку. Дрючок не стал ничего изображать, просто молча нырнув к себе. Перекус хотел было принести свою жестяную кружку, но, проходя мимо Пледа, похоже, передумал и направился в «Торговую таверну» чуть дальше по дороге, зажимая рукой нос и рот.

Один лишь Фолибор присел на бревно рядом со своим товарищем.

– Ну и воняет от тебя, Плед.

– Это вонь торжества.

– Нашел, значит?

– Ты удивишься, что можно найти, стоя по колено в дерьме и моче с ситом в руках.

– С ситом в руках? – переспросила Заводь, державшаяся поодаль. – И где, интересно, ты его взял?

– Одолжил у Чашки, – ответил Плед.

– А он знает?

– Ему незачем знать. Я уже потихоньку вернул сито обратно.

– Как я понимаю, мыть ты его не стал?

– Да я и сам не умывался. Где бы, интересно, я мог это сделать?

– В форте есть колодец.

– Меня бы туда все равно не пустили. Гарнизонная стража нас не любит.

Чай между тем вскипел. Фолибор достал кружку, и Плед, как воспитанный человек, прежде чем налить себе, наполнил ее до краев. Подобные жесты со стороны Пледа выглядели странно. Заводь не доверяла людям с хорошими манерами. С теми, кто доброжелателен, внимателен к окружающим и готов им помочь, полагала она, явно было что-то не так. Вне всякого клятого сомнения.

– Мы получили новый приказ, – объявил Фолибор, дуя на кружку, и, шумно отхлебнув чая, добавил: – Серебряное Озеро.

– Вот уж точно приятного мало, – заметил Плед.

– Знаю, – кивнул Фолибор. – Я сразу так и сказал, но никто даже не стал меня слушать. А капитан велел Штырю остаться и что-то обсуждает с ним с глазу на глаз.

– Еще того хуже.

– О чем и речь.

Плед надул измазанные в дерьме щеки.

– Серебряное Озеро… Это не там ли Бог с Разбитым Лицом впервые столкнулся с Малазанской империей?

– Что? – удивленно спросила Заводь.

– Я как раз собирался это добавить, – проговорил Фолибор, – но никто меня все равно не слушал.

– Плед, – Заводь рискнула шагнуть ближе, но тут же снова отпрянула, – ты о чем это толкуешь?

– Бог с Разби…

– Ты про Тоблакая, что ли? Но он возродился из пепла восстания Ша’ик. Это Семиградье, Рараку, а не какое-то гребаное Серебряное Озеро.

– До Рараку было Серебряное Озеро, – настаивал Плед. – И это не настоящий Тоблакай, а какой-то теблор. Из тех падших невежественных горных дикарей с севера. Помнишь историю про так называемую Идиотскую атаку? Ну, когда трое теблоров напали на гарнизон? Так вот, это произошло как раз у Серебряного Озера.

– Разве? Я думала, это было в Стопе Вестника.

– Стопы Вестника тогда еще даже не существовало, – объяснил Плед. – Поселенцы не добрались дальше Серебряного Озера. Нет, Идиотская атака случилась у Серебряного Озера, Заводь. И ее возглавлял тот, кто потом стал Богом с Разбитым Лицом.

– Дурные знамения, – пробормотал Фолибор, прихлебывая чай. – Перемены… следствия… нечто кипящее под обманчиво безмятежной гладью.

– И между прочим, один из тех троих считал себя псом.

Заводь ошеломленно уставилась на Пледа:

– В каком смысле?

– Трудно сказать. – Плед пожал плечами.

– Но что-то это точно значит, – заявил Фолибор.

Оба его собеседника кивнули и продолжили пить чай.

Заводь покачала головой:

– Я думала, Идиотская атака была… не знаю, лет сто тому назад… А Стопа Вестника тут явно ни при чем, – добавила она, – поскольку, как ты говоришь, этот поселок возник совсем недавно – ему лет десять, не больше. Не знаю, почему я вдруг связала одно с другим. Хотя, в конце концов, я ведь не специалист по северным поселениям, верно?

– Да уж, – согласился Плед. – Ты в этом мало что понимаешь.

– Ну и ладно, – нахмурилась Заводь. – Тебе-то уж точно без разницы, разбираюсь я в этом или нет. Суть в том, что я никогда не связывала Тоблакая с Идиотской атакой. И вообще ни с чем в Генабакисе. Говоришь, он теблор? И к какому клану он принадлежит: сунидов или ратидов?

– Ни к тому, ни к другому, – ответил Фолибор, снова подставляя кружку, которую Плед послушно наполнил чаем. – Дальше на севере живут и другие кланы, выше в горах. Суниды и ратиды – это те, кого истребили работорговцы, хотя, как оказалось, не всех. Восстание на самом деле стало освобождением сородичей. Могу предположить, что мы направляемся к Серебряному Озеру, поскольку что-то встревожило теблоров. В очередной раз.

– На этот раз их встревожил Бог с Разбитым Лицом, – сказал Плед.

– Да ты что? Разве он здесь?

– Нет, Заводь, его здесь нет. – Плед нахмурился. – По крайней мере, я об этом не слышал. Но опять-таки – кто знает, где бродят боги и чем они занимаются?

– Бог с Разбитым Лицом живет в хижине в окрестностях Даруджистана, – изрек Фолибор.

– Правда? – Заводь уставилась на него. – И какого хрена он там делает?

– Этого никто не знает, – ответил Фолибор, – но Бог с Разбитым Лицом вот уже много лет сидит на одном месте. Рассказывают, якобы он отказывается Взойти. А еще говорят, будто он лупит всех своих поклонников, стоит им лишь появиться. Угадай, к чему это ведет? К появлению новых поклонников, представь себе. Знаю, людей понять нельзя – так было, есть и будет всегда. Чем-то похоже на плохо составленный приказ. Можно велеть кому-то уйти, и человек уходит лишь для того, чтобы назавтра вернуться с другом или даже с несколькими. – Он пожал плечами.

– Но среди теблоров наверняка уже возник культ этого бога, – заметил Плед.

– Что верно, то верно, – пробормотал Фолибор.

Со стороны палатки Аникс Фро послышался громкий шорох, и из-за полога высунулась ее голова.

– Может, заткнетесь уже наконец? Я пытаюсь заснуть.

– Но сейчас середина дня, Аникс! – бросила Заводь. – Да внутри палатки свариться можно!

– Потому я и хотела, чтобы лагерь разбили с восточной стороны форта.

– Но тогда с рассветом ты просыпалась бы вся в поту, как мы тебе и говорили.

– А я вам говорила, что я ранняя пташка!

– Так иди поставь свою палатку с другой стороны форта!

– Как-нибудь без ваших советов обойдусь! – Голова убралась обратно.

Какое-то время все молчали, затем Заводь спросила у Пледа:

– Ну что, найдешь теперь надежное место для своего амулета?

– Хочешь увидеть огненный пердеж?

Капитан Грубьян расхаживал по шатру.

– И все же мне хотелось бы посмотреть, как это у вас получится.

Он остановился, глядя на сержанта Штыря. Странно было видеть перед собой настоящего бывшего сжигателя мостов, но тот выглядел совершенно обычно, не считая разве что вонючей власяницы. Грубьян всегда тайно восхищался извращенными проявлениями моды, но это было уже чересчур.

И тем не менее перед ним сидел сейчас, сгорбившись на табурете, человек-легенда, один из прославленных сжигателей мостов. Пусть и не кто-то из по-настоящему знаменитых героев, но, поскольку никого больше не осталось, то, что он был последним из выживших, уже само по себе повышало престиж Штыря в глазах окружающих. Хотя вполне вероятно, что и по значимости, предположил Грубьян, он тоже был последним. Возможно, именно этим и объяснялась крайняя неразговорчивость сержанта.

– Ну так что, вы попытаетесь?

– Полагаю, верность его под большим вопросом, капитан.

Грубьян ловко развернулся кругом и снова начал ходить туда-сюда.

– Возможно, ты удивишься, друг мой, но как раз это мало меня беспокоит. – Он снова остановился, бросив взгляд на сержанта. – И знаешь почему? – Грубьян слегка приподнял бровь. – Да, любопытство воистину не порок, и я незамедлительно его удовлетворю. Однако не могу не признать, что кое-что меня все же волнует, а именно: как бойцы моей роты примут новость.

– Примут, никуда не денутся, – ответил Штырь.

– Ага! Единогласная поддержка, стало быть? Какое облегчение!

– Они примут новость, капитан. Другое дело, смогут ли они ее пережить.

– Гм… да, вижу разницу. – Грубьян вдруг просиял. – Но что, если ты вразумишь их и успокоишь? Наверняка этого будет более чем достаточно… Ох, похоже, я тебя не убедил.

– Лично я это переживу, – помедлив, произнес Штырь.

Его полностью бесстрастная реплика не слишком успокоила собеседника.

– Ты воистину испытываешь мою веру, сержант.

– Понимаю, капитан.

Грубьян воздел к небу руки:

– Послушай! Мы снова забегаем вперед. Один мост зараз, как говорится. Итак, первый и на данный момент единственный значимый вопрос, который требует ответа прямо здесь и сейчас, мой дорогой сержант Штырь, гласит: сможете ли вы это сделать?

Штырь встал, потирая зад:

– Это будет нелегко.

– Почему?

Сержант пожал плечами:

– При первом знакомстве я приставил ему нож к горлу, капитан.

– Но это было давно, все уже в прошлом!

– А теперь вы хотите, чтобы рота под его командованием присоединилась к нам, чтобы мы слились в единое целое.

– Именно так, и разве это не поэтичное решение?

– Угу, будто глоток душевного яда.

Грубьян побелел:

– Дорогой мой, что за поэзию ты читаешь? Не важно. В нашем плачевном состоянии это остается вполне изящным решением.

– В нашем плачевном состоянии повинны именно они, если вы забыли, капитан.

– Стоит ли вспоминать старое?

Штырь уставился на Грубьяна, будто вновь усомнившись в своем командире:

– Кажется, вы что-то говорили насчет уверенности?

– Воистину. Это у Балка в крови. Мы с ним во многом похожи.

– Неужели?

– Да, мой дорогой. Положение обязывает. Некоторые добродетели остаются неизменными.

Штырь немного помолчал, а затем поинтересовался:

– А в каком он будет звании, капитан?

– Гм… хороший вопрос… Ах да, знаю. Лейтенант Балк. Звучит очаровательно, не правда ли?

– Так точно, капитан.

– Штырь, ты же понимаешь, что переговоры вести должен ты. Уж точно не я.

– Честно говоря, никак не возьму в толк, почему именно я.

– Да потому, что это был твой нож! Это ты вынудил всех разбойников сдаться.

– И что, после этого они должны были проникнуться ко мне теплыми чувствами?

– Ну… если бы ты перерезал Балку глотку…

Штырь продолжал непонимающе таращиться на капитана, пока Грубьян, вздохнув, не понял, что нужно выражаться более доходчиво. Он взглянул в глаза сержанту, и в голосе его послышался легкий холодок:

– Если бы тогда к глотке Балка оказался приставлен мой нож, сержант, то я бы отпилил ему голову.

Глаза Штыря слегка расширились. Последовала долгая пауза.

– Ладно, спрошу его, – буркнул наконец сержант.

Грубьян облегченно улыбнулся:

– Отлично, мой дорогой сержант.

Уже на пороге штабного шатра Штырь остановился и оглянулся:

– Капитан?

– Да?

– Вы когда-нибудь… марали руки подобным образом?

– Сладость небесная! Даже сосчитать не могу, сколько раз.

Штырь молча кивнул и вышел.

«Интересно, – рассеянно подумал Грубьян, – почему подобного рода признания, похоже, застигают людей врасплох? Казалось бы, шкура у солдат должна быть толстая. Любопытно, в чем тут дело».

Пожав плечами, он сел за свой стол, взял зеркало и, негромко напевая себе под нос, начал заново красить губы.

Глава 2

Всегда непременно что-нибудь да случается. Вот почему невзгоды не знают отдыха.

Карса Орлонг

Балк, предводитель разбойников, сгорбился на деревянной скамье в камере, прислонившись спиной к каменной стене. Его камера, как и три остальные, находившиеся по другую сторону от казарм, которые превратили в тюрьму для его отряда, в обычное время предназначались для правонарушителей из числа солдат: пьяниц, дебоширов, случайных убийц. Их, как правило, воспитывали с помощью кулаков, но иногда в ход шли и более суровые меры.

Отослав из коридора гарнизонного охранника, Штырь придвинул табурет, на котором тот до этого сидел, ближе к решетке. Коротко взглянув на сержанта, Балк вновь уставился в пол, где аккуратной кучкой лежали три дохлые крысы, явно со свернутой шеей.

Что-то в увиденной им сцене заставило Штыря нахмуриться.

– Вы ведь не некромант?

Едва заметно блеснули оскаленные зубы.

– Нет, конечно.

Расслабившись, Штырь сел. И объявил:

– Он мертв.

– Кто?

– Самозваный барон Ринагг из Дурнева леса. Похоже, он серьезно болел. Как мне говорили – смертельно. Но мы получили от него все, чего хотели.

– И что же вам от него было нужно, сержант?

– У него имелось кое-что на вас, вполне достаточно, чтобы склонить вас к соучастию.

– К соучастию в чем?

Штырь пожал плечами:

– Как я понимаю, изначально вы были отрядом наемников, но то, что начиналось как обычная служба по контракту, в конце концов превратилось в нечто совершенно иное. В разбой.

Балк снова поднял взгляд. Глаза его по большей части скрывала заполнявшая камеру тень.

– Барон утверждал свои права на власть в этих краях. Мы собирали подати и пошлины, а вовсе не занимались разбоем.

– Угу, я понял, – ответил Штырь. – Но для этого есть государственный аппарат. Имперские чиновники, которые занимаются налогами, передают собранные средства в казну. А Ринагг никакими полномочиями не обладал и все вырученные деньги оставлял у себя.

– Барон был солдатом, – сказал Балк. – Он выступал против малазанского вторжения.

– Серьезно? Ну что ж, он проиграл.

Какое-то время оба молчали. Затем Штырь встал, потер лицо, разогнул спину и слегка поморщился.

– Вы знатного происхождения, – по крайней мере, так полагает мой капитан. Человек чести. Ваши последователи наверняка считают вас таковым.

– Им стоило бы забыть обо мне, – промолвил Балк.

– Если бы я вас убил, скорее всего, так бы и случилось.

– А потом вы бы проиграли.

– Вполне вероятно. Так или иначе, мне интересно, что делали вы с отрядом из четырехсот ветеранов-наемников, блуждая по Дурневу лесу? Малазанская империя не берет на службу наемников. И речь явно шла не о том, чтобы собирать деньги для Ринагга. По крайней мере, вначале.

– Почему бы и нет?

– Потому что он был никем. Даже собирая дань с караванов и лесорубов на востоке, Ринагг не смог бы долго вас содержать. У него должно было иметься на вас что-то достаточно серьезное, чтобы заставить вас бесплатно пополнять его закрома.

Балк отвел взгляд, уставившись в стену. И осведомился, внезапно перейдя на «ты»:

– И многое ли ты знаешь об отрядах наемников, сержант?

– Ну, вообще-то, мне приходилось сталкиваться с наемниками. Много лет назад. Большинство из них мало что связывало друг с другом, и они с трудом держались вместе, даже когда дела шли неплохо. А уж стоило показать им кольчужный кулак, и наемники чаще всего разбегались. Я невысокого мнения о тех, кто воюет за деньги. За редким исключением Малазанская империя легко покупала такие подразделения, а потом их разваливала.

– Однако исключения все-таки были?

Штырь прислонился спиной к стене напротив решетки и скрестил на груди руки.

– Ну да, два или, может, три, – ответил он.

– Дай угадаю. «Элиновы щиты»? «Тюльпаново войско»? «Янтарный камень»?

– Ха, да они все сосунки, – ухмыльнулся Штырь.

– Дурак ты. Небось никогда не имел с ними дела? У «Тюльпанов» восемь полных рот…

– Время тех, кто чего-то стоил, давно прошло, Балк. Не спорю, ваши парни способны расквасить кому-нибудь нос, и им это удалось, но лишь потому, что мы были малочисленны и толком не осведомлены. Мы рассчитывали встретить всего лишь около сотни неудачников.

– Вы собрали все силы, что у вас были.

– Угу, утешайте себя, как же. Да владей мы более полной информацией, ваши солдаты утром обнаружили бы мертвыми всех своих офицеров, включая вас самого и барона.

– То есть вы не стали бы сражаться лицом к лицу? Просто перерезали бы всех под покровом ночи?

– Угу, быстро и милосердно.

– Ты и впрямь ничего не знаешь о наемниках, сержант… Сомневаюсь, что вообще когда-либо с ними сталкивался…

– Ох, Балк, – проговорил Штырь, прислоняясь затылком к стене. – Мне приходилось иметь дело, во-первых, с Багровой гвардией. Во-вторых, с «Серыми мечами». – Он склонил голову набок. – Так, кто там еще? «Моттские разгильдяи»? Если честно, не уверен, стоит ли их считать. Они были скорее племенем, чем отрядом, а мы вторглись…

– Врешь ты все.

– Вряд ли я могу принимать в расчет и тисте анди из Семени Луны, – продолжил Штырь. – Они не наемники, поскольку ни у кого денег не брали. Что касается «Серых мечей»… что ж, к счастью, мы встретились с ними не для того, чтобы сражаться, а чтобы объединить силы. Освобождение Капастана… этот день я никогда не забуду.

Балк поднялся на ноги, придвинувшись ближе к решетке:

– Ты в самом деле рассчитываешь, будто я тебе поверю, сержант? К чему эта игра?

– Лично я не стал бы вам доверять, Балк, – ответил Штырь, глядя на него из-под полуопущенных век. – Но у капитана Грубьяна есть предложение. Ваш прошлый работодатель мертв. Нам нужно усилить гарнизон в поселке Серебряное Озеро, а Вторая рота не полностью укомплектована. Мы предлагаем вам сотрудничество, у нас вы будете числиться лейтенантом.

– То есть вы хотите заключить контракт? А нас не рассеют по всему легиону?

Штырь оттолкнулся от стены и направился к двери. У него не было привычки повторять свои предложения дважды.

– Подумайте, Балк, а потом сообщите о своем решении охраннику.

– Это противоречит его натуре, – заявила Заводь.

– Какой еще натуре? – спросил Трындец, наклоняясь и собирая фишки. – Белая краска уже сходит.

– Это не краска, – пояснил Чашка, – а свинец. Если постоянно его накладывать, руки у тебя посинеют, а потом сгниют и отвалятся. Но тебе будет все равно, поскольку к тому времени ты уже сойдешь с ума. – Он ткнул пальцем в Аникс Фро. – Я уже говорил, Аникс, тебе нужна правильная краска. Толченый известняк, птичий помет и несколько капель льняного масла. А еще лучше – просто позолоти эти клятые штуки.

– Не будешь ли так любезен заткнуть свою дырку и прекратить словесный понос? – спокойно проговорила Аникс. – Дай человеку подумать.

– Бенгер не умеет думать, – заметил Чашка.

Заводь издала стон и потерла глаза.

– В том-то и проблема. Аникс, маленькие резные фишки – это не Колода Драконов, что бы ты ни говорила. А вся суть Гамбита Скрипача – в том, что его разыгрывают в карточной игре с Колодой Драконов.

– И что? – возразила Аникс. – Может, Заводь, у тебя есть такая колода? Ты вообще ее хоть когда-нибудь видела?

– Один раз, – ответила Заводь. – В Г’данисбане. У Трехпалого Херава, перед тем как он дезертировал. Последнее, что он говорил, – будто нашел старый магический Путь пятерней. Бедняга Херав.

– Ха-ха! – фыркнул Чашка.

Заводь хмуро уставилась на него:

– Что такое?

– Парень, у которого только три пальца, отправляется на поиски пятерней! Ха-ха-ха!

Выпрямившись, Бенгер бросил на стол деревянный диск:

– Ставлю против тебя Госпожу.

– Да это же Рота Смерти, – сказал Чашка. – Ты не можешь выиграть, прячась за вратами.

– Насчет выигрыша я подумаю позже, – отозвался Бенгер, беря кружку и делая большой глоток.

Заводь собралась было фыркнуть, но внезапно испытала странное ощущение, как будто у нее что-то застряло в горле. Она быстро глотнула из своей кружки, удивляясь, почему с ней постоянно происходит нечто подобное.

– Сейчас речь идет о том, чтобы просто выжить, да? Недаром я говорила о натуре Бенгера. Припри его к стенке, и он станет искать окно.

– Припри меня к стенке, и я поведу себя точно так же, – произнес Чашка, выкладывая пару фишек. – Икарий скрывает прошлое, что дает мне свободу действий. А Нелюбимая бьет Госпожу.

Нахмурившись, Трындец передвинул вперед одну из фишек:

– Черные Перья сбоку.

– Да вы что, все сговорились? – прошипел Бенгер. – Ну же, Заводь, сделай что-нибудь!

– С какой стати? Разве мы с тобой друзья, Бенгер? Но если ты выложишь Корабас, которую прячешь в этой кучке…

– Эй, торговаться нельзя! – крикнул Чашка.

– Кто это сказал? – спросила Заводь.

– В том-то и проблема игры без правил, – заметила Аникс Фро. – Вариантов множество. В каждой роте, где я бывала, играют по-своему.

– Но наша версия официальная, – возразил Чашка.

– Да нет никакой официальной версии!

Тем временем Бенгер пустил по столу Корабас, которую Заводь тут же накрыла правой ладонью.

– Ну вот, – заключила она, – не так уж и плохо, верно?

– Ты разрушила мою победу, – проворчал Бенгер. – Но и слабейшим я тоже не окажусь.

– Что верно, то верно, – кивнула Заводь. – Я играю Церковью Угря. Дальше – Немигающий Глаз, Повелитель Предзнаменований. Нелюбимая отворачивается, и опускается Саван. Слезы льются в Реку, текущую через врата. Катастрофический потоп накрывает поредевшие ряды Роты Смерти. Вы все в замешательстве пропускаете ход, и является Корабас, она же Убийца Магии. Наступает конец света. Я выигрываю.

– Ты отдал ей победу! – рявкнул Чашка Бенгеру.

– Угу, специально, чтобы ты оказался в наихудшем положении! А теперь гони ту фишку – Дважды Живого. Следующий круг начну я, поскольку, завершив игру, Корабас слетела с пьедестала.

– Не хочу больше играть, – заявил Чашка. – Политика, предательство, удар в спину… И почему я не удивлен?

– Можешь тогда отдать все фишки мне, – сказала Аникс Фро. – Их нужно заново покрасить.

– Смотри не забудь, кому принадлежит Дважды Живой.

– Не забуду, Бенгер. Может быть.

– Попробуй только обмануть меня, Аникс, и я тебя прокляну.

– Вот и отлично. Мне как раз нужно испытать Железную Глотку, а ты подойдешь в качестве мишени не хуже любого другого.

– Подумаешь, угроза, – ухмыльнулся Бенгер. – Изобретение, которое не только не работает, но еще и выглядит по-дурацки.

Аникс смахнула фишки в кожаный мешочек и туго его завязала.

– Запомните все слова Бенгера. Сможем повторить их над его могилой. Вернее, над холмиком с горсткой оставшихся от него ошметков.

– Бедняга Бенгер, – промолвила Заводь.

Чашка отхлебнул эля.

– Кого и впрямь стоило бы проклясть, так это Пледа. Бенгер, если ты проклянешь этот вонючий кусок ожившего дерьма, я в следующей игре буду твоим союзником.

– Мне не нужны союзники, поскольку у меня есть Дважды Живой.

– Может, Чашка и прав, – кивнула Аникс Фро. – Хотя, если проклинать всех подряд, останешься вообще без друзей. К тому же ты вроде как целитель, а не какая-то дырка в жопе, которая только и умеет, что изрыгать проклятия.

– Дырка в жопе, изрыгающая проклятия?

– Тогда это уж, скорее, Плед, – заявил Чашка.

Все, кроме Заводи, рассмеялись. Она так и не поняла, что же остальным показалось столь забавным.

«Торговая таверна» была полна народа, но все же не набита битком, как обычно. Присутствовали все три взвода почти в полном составе. Тяжелые пехотинцы о чем-то спорили, собравшись за одним столом. Сержанта Заводь заметила здесь только одного – ее собственного командира Дрючка, который сидел за маленьким столиком в обществе кружки эля.

Не то чтобы солдаты не любили Дрючка, мрачно подумала Заводь. Просто никто толком его не знал. Вернее, знали, но вместе с тем и не знали. В том смысле, что прошедших лет вполне хватило, дабы заключить: этого человека толком понять невозможно.

Капралы расположились за своим столом. Омс взял себе четвертый стул, но сел поодаль от Моррута, Подтелеги и Перекуса. Вероятно, просто не нашел другого места. Заводи доводилось иметь дело с Омсом. Он был опытным солдатом, одним из последних саперов, но также и «ночным клинком», поскольку для саперов теперь работы было мало, не то что прежде. У них имелось немного взрывчатки, но пользоваться ею было рискованно. Взрывчатка, естественно, была не морантской, а всего лишь ее имперской копией. Омс постоянно жаловался, что каждый четвертый заряд дает осечку. Не в буквальном смысле, конечно, но в среднем. А запалы порой взрывались в руках, что, по его словам, было совсем уж скверно. Заводь не понимала саперов.

Она хорошо помнила последнее сражение, на внешнем фланге у края леса. Питамбра из Седьмого взвода вышел тогда против шестерых врагов с единственной «шрапнелью». Но, как потом объяснял Омс, слой глины оказался слишком толстым, и снаряд отскочил от земли, вместо того чтобы взорваться, а уже в следующее мгновение Питамбра был мертв. А потом кто-то наступил на ту «шрапнель», и ему оторвало обе ноги. Слишком мало, слишком поздно.

Заводь вспомнила, как сама это сказала, показывая на безногого бандита, который умер, так и не встав на колени. Те, кто ее услышал, отчего-то рассмеялись. Мысль об этом заставила женщину еще сильнее нахмуриться. Как вообще кто-то мог веселиться после того, как их роту разбили в пух и прах? Но каждый раз, когда кто-нибудь рассказывал про случившееся тогда, он непременно упоминал того бандита, которого прозвали Слишком-Мало-Слишком-Поздно, и все снова гоготали.

Похоже, малазанские морпехи любили смеяться над тем, над чем смеяться не стоило. Заводь этого понять не могла. Вот ограбить мертвую ведьму – это и в самом деле забавно.

Так или иначе, бедняга Питамбра.

Бенгер и Чашка ушли. Мгновение спустя за ними последовал и Трындец, так что осталась только Аникс Фро.

Заводь взглянула на девушку и заметила:

– Выглядишь больной.

– Угу, – ответила Аникс. – Сколько можно твердить одно и то же? Меня уже тошнит, когда я в очередной раз это от вас слышу. Просто так уж вышло, что у меня фарфоровый цвет лица.

– Какой-какой?

Аникс потерла щеку и похлопала ресницами.

– Кремовый…

– Бесцветный.

– Нежный.

– Мертвенный.

Аникс замолчала.

– Продолжай, – поторопила ее Заводь. – Хочу послушать, как ты опишешь эти мешки у себя под глазами.

– Они мне достались от матери.

– И зачем они тебе?

Девушка нахмурилась:

– Говорю же – достались от матери!

– И с какой стати она их тебе отдала, а главное – зачем ты согласилась их взять? Что она при этом сказала? «Держи, милая доченька, я устала их таскать»? А ты ответила: «Да, мамочка», и теперь у тебя такой вид, будто ты живешь под камнем?

– Это ты так шутишь, да? Что ж, у тебя неплохо получается. Во всяком случае, сумела убедить всех тяжелых пехотинцев.

– В чем убедить?

– Что шкура у тебя потолще, чем у бхедерина, Заводь.

– Мне следовало стать когтем. Тогда мне не пришлось бы терпеть все эти оскорбления. Среди когтей говорят исключительно об убийствах, да и о чем, собственно, еще говорить? Особенно когтям.

– Омс был раньше когтем, – сказала Аникс Фро. – Может, и до сих пор им остался.

– Омс? Не верю. Этот парень никогда не говорит про убийства. – Она взглянула на солдата, который сидел рядом с капралами, но не вместе с ними. Это явно привлекло его внимание, поскольку Омс повернул голову и, встретившись с Заводью глазами, скорчил гримасу. Она ответила ему тем же и вновь посмотрела на Аникс, которая как раз запихивала в рот комок ржаволиста. – Вчера вечером он толковал про нервы.

– Про что?

– Про нервы. Такие штуки, которые у него в теле, типа веревочек. Будто они постоянно дергаются туда-сюда.

Взгляд Аникс подернулся туманом.

– Наверняка прикидывался.

– Омс? Да нет, вряд ли. Этот парень просто не умеет прикидываться. К тому же он теперь весь на нервах.

– Что-то не похоже. Вид у него какой-то полусонный.

– Кстати, Омс спрашивал меня про призраков, духов и богов. Интересовался, любят ли они трахать смертных, и что, если кто-то из них так и сделал?

Аникс сплюнула бурую жижу в пустую кружку на столе, заглянула в нее и отодвинула подальше.

– И что ты ему ответила, Заводь?

– То же, что ответил бы любой другой на моем месте.

– А именно?

– Ну, я сказала: «Нет, Омс. Я с тобой точно не трахаюсь, так что отвали».

– Да уж, с этим не поспоришь, – кивнула Аникс. – Так… кто ты из них?

– Из кого?

– Ну, ты дух, призрак или бог? В смысле, богиня?

– Лично я вообще ни при чем, поскольку с Омсом никаких дел не имела.

– Думаешь, кто-то из них все-таки его трахнул?

– Омса? Да кому он нужен? Нет, Омс просто закидывает удочку. Треплет языком почем зря. – Заводь откинулась на стуле и скрестила на груди руки. – Вот почему никакой он не коготь и никогда им не был.

– Может, ты и права, – не стала спорить Аникс. – В конце концов, в нем нет ничего магического. А ведь большинству когтей, как тебе известно, присуща магия.

– Что, правда?

– Конечно. Они маги-убийцы, Заводь. Если ты не обладаешь такими способностями, то можно даже не мечтать о том, чтобы вступить в их ряды.

Заводь уставилась на Аникс Фро, издав странный звук, о значении которого оставалось только догадываться, а потом выругалась.

– Вот всегда так, Худ побери! Прямо как в гробницах – каждый раз кто-то обходит тебя на повороте и добирается туда первым!

Подошел Чашка, забрал свою кружку, осушил ее, поставил обратно и убрел прочь.

Заводь взглянула на кружку, потом на Аникс, которая встретилась с ней взглядом и тоже посмотрела на кружку, после чего уже обе женщины уставились на нее в упор. Наконец Аникс поднялась со стула, сгребая со стола свой мешочек с деревянными фишками:

– Нужно кое-что подрисовать.

– Опять свинцовой краской?

– Почему бы и нет? У меня целый горшок этого дерьма. Главное, не перестараться.

– Может, именно поэтому у тебя такой болезненный цвет лица, Аникс?

– Не болезненный, а фарфоровый.

Сержант Шрейка окунула кончик косы в вино, ухватила его полными губами и пососала.

– Ты и правда так считаешь? – спросил Трындец.

– Мы бросили костяшки, Трындец, – проговорила она, продолжая жевать косу. – И я проиграла.

– Ну да, скажи еще, что в твоем взводе людей недостает. Можно подумать, раньше никогда такого не бывало.

– Бывало, конечно… Но репутация бежит впереди тебя. И она не из лучших.

– Ну вот, каждый раз одно и то же! – недовольно бросил Трындец, который был слегка навеселе, что лишь усугубляло ситуацию. – Разве я виноват, что на моей стороне Госпожа Удача? С чего вдруг окружающие решили, будто мне везет за их счет, а потому всех, кто рядом со мной, преследует Господин Несчастье? Это нечестно. Несправедливо.

– Ты абсолютно прав, – ответила Шрейка. – Нарушен Закон Справедливости. Предлагаю тебе подать жалобу на вселенную. Лучше всего, конечно, нацарапать ее на глиняном черепке и швырнуть его в колодец. Мне говорили, что так каждый раз срабатывает.

– Почему бы тебе не считать меня чем-то вроде своего амулета?

– Я бы так и сделала, будь в тебе хоть что-то похожее на амулет. Ты слишком заурядный, Трындец. К тому же ты пришел к нам с прозвищем, которое уже где-то успел заслужить.

– Я заслужил его потому, что потерял слишком многих друзей. Потому что в твоей жалкой вселенной нет никаких законов.

Шрейка снова окунула косу в вино и помешала.

– Моя вселенная вовсе не жалкая. Она полна цветов, лужаек и бабочек под ярким солнцем в теплый летний день. Хочешь туда попасть?

– Еще как.

– Ха, даже и не надейся. Ты слишком заурядный и к тому же приносишь несчастье. А теперь нам никуда от тебя не деться, и если ты переживешь нас – клянусь, Трындец, я сломаю Стражу врат другую ногу, чтобы вернуться сюда и преследовать тебя весь остаток твоей жалкой жизни, не посмотрю, что тебя Госпожа Удача в зад поцеловала. И я не одна явлюсь за тобой, но еще и приведу с собой друзей.

Трындец уставился на собеседницу, глядя, как она снова сует конец косы в рот и шумно обсасывает его.

– Надеюсь, ты подавишься своей косой, – сказал он.

– Это смотря кому из нас повезет. А теперь иди отсюда. Можешь и дальше напиваться, только блюй на колени кому-нибудь другому, ладно? А я жду Штыря.

Встав, Трындец пошатнулся, но тут же со всем возможным достоинством повернулся кругом и направился к выходу. Ему в любом случае не нравилась «Торговая таверна», особенно в эту ночь перед отправкой в Серебряное Озеро. Хуже того, он чувствовал: что-то здесь не так. Трындец не смог бы сказать, что именно, но подобное ощущение возникало у него и прежде, обычно накануне катастрофы. С другой стороны, вряд ли стоило кому-то об этом говорить, особенно если учесть, что, после того как его в прошлый раз посетило такое предчувствие, они без труда прикончили около сотни незадачливых разбойников.

Похоже, жизнь его обрела новую траекторию. Трындец, спотыкаясь, спускался по лестнице, делая по одному мучительному шагу зараз.

Оказавшись на улице, Трындец помедлил, чувствуя, как его обдает холодное дыхание ночи. Он решил, что терпеть не может сержанта Шрейку с ее пропитанной вином косой и большими мокрыми губами, подернутыми пленкой безжизненными, похожими на лужицы воды глазами, острым подбородком и широкими скулами, костистой грудью и слегка подвернутой левой ступней, из-за чего походка ее казалась неуверенной, несмотря на пружинистый зад. Особенно Трындец ненавидел Шрейку за ум и сочившийся, подобно змеиному яду, сарказм. Но больше всего его раздражало то, как сержант владела своим палашом. Только представить – разрубить мужика пополам до груди! Он ни за что бы не поверил, если бы не видел собственными глазами.

Это случилось сразу после того, как Трындец спас жизнь капралу Подтелеге, а может, непосредственно перед этим. Не важно. Да, Шрейка была слегка полновата в плечах, но в конце внезапной атаки она прыгнула вперед, зайдя противнику с фланга – тот ее даже не видел, и обе его руки были отчего-то подняты, – и нырнула ему под локоть, нанеся удар. Треснули ребра – хрясь! хрясь! – а потом хлынула кровь, и разбойник рухнул, захлебываясь красной жижей.

Да, Трындец действительно ненавидел Шрейку. Ненавидел настолько, что ему хотелось лишь одного – хорошенько оттрахать ее.

Но заурядным, как она выразилась, мужчинам не везет с подобными женщинами, отчего он ненавидел Шрейку еще больше. Так что следовало признать: его жалкая вселенная лишь в очередной раз показала ему свою унылую физиономию.

Он вдруг пошатнулся, ощутив внезапное озарение.

«Твоя вселенная, Трындец? Да это же твое идеальное отражение! Так есть, и так будет всегда. Будь же мужчиной и осознай эту истину!»

Да пусть черноперая чума пожрет Госпожу со всей ее удачей! В следующий раз, в следующей схватке, в следующем чем угодно, он решительно пойдет напролом, молясь, чтобы Господин Несчастье толкнул его в спину.

«Покончи уже с этим. Покончи раз и навсегда, будь ты проклят!»

А потом Трындец упал на колени, и его стошнило.

– Речь идет о великом благе, – говорил Плед, – и если для этого пришлось приковать к клятой стене нескольких несчастных придурков, это в любом случае лучше, чем если бы весь клятый континент оказался под водой и потонули многие тысячи.

– Легко тебе говорить, – возразила Голодранка. – Это ведь не тебя приковали к Стене Бури.

– Я рассуждал о принципах, Голодранка, поскольку именно к ним нам постоянно приходится обращаться.

– Твои принципы – всего лишь способ придать лоск неприятным подробностям, Плед. Поэтому я и говорю, что Камнедержец поступил правильно.

– Вообще-то, мы доподлинно не знаем, что сделал Камнедержец, – заметил Фолибор.

– Опять завел старую песню, – набросилась на него Голодранка. – Возможно, Фолибор, ты удивишься до глубины души, но твое невежество вовсе тебя не защищает и не оправдывает. Оно лишь подчеркивает твои изъяны, не говоря уже об ужасающем недостатке образования.

Фолибор моргнул.

– А ты, в свою очередь, позволяешь себе нападки личного характера, каковые являются последним прибежищем проигравших.

– Ошибаешься. Мое последнее прибежище – вот этот кулак, который врежется тебе в рожу.

– Ха! – фыркнул Плед. – Как будто физическое насилие – не первое, что выбирают обделенные интеллектом.

Голодранка нацелила на него палец:

– Вот именно! И как поступил Камнедержец на Стене Бури? Он прекратил сражаться! Положив таким образом конец всем убийствам и смертям!

– И мчатся воды ледяные, —

пропела Никакнет, —

Сверкают белых волн серпы,

Один лишь камень недвижим.

Солены гривы их коней,

Что кружат возле башни.

Готов ли сердце ты сожрать

Поверженного Бога?

Сразиться, по ступеням ввысь взойдя,

С несчастной дочерью его?

Взгляни же на клинок гранитный,

Что не поднимется уже…

Тяжелые пехотинцы молчали, у некоторых на глазах выступили слезы.

Фолибор, вздохнув, откинулся на стуле. Хватило нескольких поэтических строк, чтобы не дать волю кулакам.

– Что там дальше? – хрипло спросил Плед.

Никакнет пожала плечами:

– Не помню, если честно.

– Что-то насчет «ослепшего глаза», – подсказал Изыск.

– Это не та песня, – прорычал Громоглас, яростно глядя на Изыска. – Ты имел в виду «Ипшанкскую балладу»…

– Вовсе нет! – рявкнул Изыск. – «Ипшанкская баллада» исполняется в ритме четыре-три-четыре, а барабан нужно понизить на октаву…

– И еще кто-нибудь должен отбивать контрапункт чечеткой!

– Это только в Дал-Хоне! Никого больше не волнует какая-то чечетка, клятый дурень!

Фолибор застиг всех врасплох, стукнув кулаком по столу и расплескав вино и эль.

– Мы обсуждали принципы, составляющие истинную этическую добродетель, друзья мои. Голодранка решила сосредоточиться на судьбе Камнедержца на Стене Бури и на Омовении Слезами, которое затем очистило Коланс. Могу ли я воспользоваться возможностью, приведя в качестве контрпримера так называемый Подвиг без Свидетелей…

– Только не это! – крикнула Голодранка. – Если никто не видел, как погибли охотники за костями, то откуда, Худ побери, мы вообще можем знать, что там произошло? Вся эта история – подделка! Даже хуже того – выдумка!

Плед привстал на стуле, оскалив зубы.

– И что плохого в выдумке?

– Неведомы наши судьбы, —

вдруг снова пропела Никакнет, —

Где кончается магии путь,

И крылья не могут убежища дать…

И опять, пока она продолжала петь, все чудесным образом успокоились. Но Фолибор знал, что ночь будет долгой. Он взглянул на Никакнет, моля всех богов, чтобы в ее памяти нашлось достаточно вдохновляющих стихов.

Когда Шрейка увидела вошедшего в таверну Штыря, она также заметила, что Дрючок встал и направился к ее столу, оказавшись там первым. Женщина ногой отодвинула стул, и сержант, коротко кивнув, тяжело сел на него.

– Вряд ли это кому-то понравится, – проговорил он, бросив взгляд на взявшего еще один стул Штыря.

– Трындец напился, – объявила Шрейка.

– И что с того? – хмуро спросил Дрючок.

– Похоже, старые истории – правда. Теперь у нас есть доказательство. Как только становится всерьез дерьмово, Трындец напивается первым.

– Не вижу в нашей ситуации ничего дерьмового.

– Это пока.

– Что ж, – помолчав, сказал Дрючок, – жаль, что ты не сумела его отвлечь.

– Я тебе говорила, Дрючок, это плохая идея. Слушай, я с трудом себя сдерживала, чтобы не распустить руки. Он такой… милашка.

Штырь и Дрючок переглянулись.

– Да ну вас обоих на хрен. Сама знаешь, что лезть в штаны товарищу по взводу – дурной тон.

Подошел слуга, поставил на стол кувшин дешевого натианского вина и удалился.

– Он забыл про ваши кубки, – заметила Шрейка, придвигая к себе свой, чтобы ни у кого не возникло соблазна. – Но вы можете передавать кувшин друг другу.

– Что, фокус с косой не сработал? – спросил Штырь.

– Ну… Трындец недовольно фыркал, однако не мог отвести от нее взгляда. Иными словами, все получилось наоборот. Полагаю, если бы я начала ковырять в носу… но нет, ничего не поможет. Мы словно два магнита на столе, медленно ползущие друг к другу. А потом… щелк!

– Четырехногий спинозверь, – хмыкнул Дрючок. – Немного от Шрейки, немного от Трындеца.

– А ты называла его уродом? – осведомился Штырь.

– Нет, только заурядным.

– В следующий раз попробуй назвать уродом.

Дрючок шумно выдохнул через нос:

– Сказать можно все, что угодно, однако это ничего не изменит. Ведь на самом деле Трындец вполне симпатичный парень, по крайней мере с твоей точки зрения, Шрейка. Что касается меня, то, если бы мне приходилось каждое утро видеть его физиономию, я бы, вероятно, повесился.

– Это потому, что ты вообще ненавидишь всех вокруг.

– Да ничего подобного, Шрейка, какая там ненависть. Просто люди меня утомляют. – Он моргнул. – За исключением нынешней компании.

Штырь откашлялся.

– Лейтенант Балк поведет свою колонну. По пути к Серебряному Озеру будем разбивать лагеря порознь, но я все равно ожидаю перебранок и, возможно, пары стычек. Придется крепко держать наших солдат в узде. Капитан хочет, чтобы все это поняли. Есть будем все вместе.

Откинувшись на стуле, Шрейка окунула косу в вино, но тут же, нахмурившись, выдернула ее обратно.

– Предвижу эпическую драку за жратву, сопровождающуюся потерями с обеих сторон. Предлагаю начать первыми – пусть Омс начинит несколько караваев хлеба «трещотками». Знаю, их используют, чтобы пугать лошадей, но, если такая штука взорвется во рту, сюрприз будет еще тот.

– Малазанская империя уже не та, что раньше, – вздохнул Дрючок. – Это надо же, берут на службу наемников. Причем, словно в насмешку, не абы каких, а тех, с которыми мы только что сцепились рогами.

– Их предыдущий работодатель мертв, – напомнил Штырь.

– Взгляни на нас, – вдруг сказала Шрейка. – Осталось всего трое сержантов.

– Зато впредь совещания будут короче. – Дрючок поднял руку. – Знаю, нехорошо так говорить. Извини. Нам стоит брать пример с Заводи.

Шрейка удивленно подняла брови:

– Что? С этой колдуньи с ножиком?

– Никто не знает, что она чародейка, – ответил Дрючок.

– Да брось! Все наши в курсе!

– Но сама Заводь об этом не знает.

– В таком случае она идиотка, – заявила Шрейка. – И ты полагаешь, что мы все должны быть такими же идиотами?

– Просто Заводь не воспринимает реальный мир, – объяснил Дрючок, – включая окружающих ее людей. Она живет в своем маленьком мирке, и в каком! Битком набитом ее мертвыми друзьями, а также живыми, которые скоро умрут. А тем временем все остальное для нее вообще не существует! – Он откинулся на стуле. – Лично я ей завидую.

Шрейка опять окунула в вино кончик косы, а потом обсосала его.

Двое сержантов за столом не сводили с женщины взгляда.

Нахмурившись, она выдернула косу изо рта и бросила:

– Все вы одинаковые, мужики гребаные!

Глава 3

В то время северные провинции Малазанской империи находились в подчинении кулака Севитт. О Севитт нам мало что известно, и теперь мы уже вряд ли узнаем что-либо новое. Любопытно, как история может выстраивать перед нами ряд свидетелей, и среди пытающихся что-то сказать лишь у одного из десяти или двадцати не зашит намертво рот. Прошлое часто немо, но те крики, что доносятся до нас в настоящем, кажутся пародией на дурное предзнаменование. Воистину, готов поспорить, что каждый разрушенный монумент – свидетельство чьей-то глупости. Никакая мудрость не выживает, и остается лишь тщеславная карикатура в облике гордыни и идиотизма.

Так о чем это я? Ах да, кулак Севитт…

Кахаграс Пилт. Предисловие к вводной части «Предварительных раздумий о переосмыслении истории». Великая библиотека Нового Морна

Поселок Серебряное Озеро, провинция Малин

Хотя большую часть своей жизни он был охотником, в ту ночь ему ни разу не пришла в голову мысль разбудить остальных жителей поселка. Он был уже немолод и повидал достаточно, чтобы понять, когда пора отложить лук, найти подходящий насест и молча созерцать нечто удивительное.

Каждый зверь отличался своими повадками, и легко было представить, что все ограничивалось лишь инстинктами. Есть, размножаться, растить потомство. Убегать от опасности и защищаться, если тебя загонят в угол. Он видел, как ведут себя животные, охваченные страхом и ужасом, болью и страданиями. Он даже наблюдал, как они бросаются с утесов, разбиваясь насмерть, когда стадо превращается в единого зверя, слепо бегущего от того, что он даже не в состоянии увидеть.

Ему доводилось встречать и других зверей, хищников, неустанно преследовавших добычу, и наблюдать, какой жестокой и безжалостной зачастую бывает нужда.

В жизни имелись свои узоры-закономерности: как простые, малые, так и настолько обширные и причудливые, что их с трудом можно было постичь. Растения, животные, люди – все они вписывались в эти узоры, нравилось им это или нет, признавали они это или нет. Поток времени увлекал всех, и ты либо плыл по течению, либо нет.

И вот сегодня ночью, ближе к рассвету, на поверхности озера возник новый узор, которого охотник никогда прежде не видел. Под щербатым полумесяцем, окутанные серебристым сиянием, на фоне негромкого треска сталкивающихся рогов в неподвижном воздухе, по озеру плыли карибу – тысячи, возможно, даже десятки тысяч.

На северном берегу озера рос арктический лес – среди беспорядочного лабиринта оврагов и ущелий, тянувшегося с востока на запад. Эти провалы в земле, вероятно, возникли задолго до того, как появилось озеро, и вода стекала с берега сквозь трещины в коренной породе, просачиваясь по подземным ходам. Их лабиринт уходил на север, огибая неровный край хребта Божий Шаг, в конце концов вливаясь в болота и дальше в тундру, простиравшуюся на сотню лиг, если не больше.

У оленей были свои повадки, но в их число никогда не входила миграция столь далеко на юг. Охотник точно это знал. Карибу зимовали в лесу, а с приходом весны обычно уходили на север, через рассекавшие трясину древние тропы, и дальше в бескрайнюю тундру.

Охотник никогда не бывал столь далеко в горах, но не раз слышал истории от обитателей леса на северо-востоке, от торговцев мехами, янтарем и диким рисом. Иногда он и сам охотился в лесу на карибу.

Стаду потребовалась большая часть ночи, чтобы переплыть озеро. Случись это лет двадцать назад, он, возможно, помчался бы в селение, собирая всех охотников, и они устроили бы резню, мечтая о грудах мяса и шкур, ведь им представлялся случай заработать целое состояние.

От жажды крови, как он теперь понял, избавиться нелегко, но в конце концов ушла и она. Он устал убивать.

И теперь просто сидел, глядя на зрелище, что разворачивалось в серебристом лунном свете. Тысячи карибу слились в единое стадо, нарушив свой вековой обычай, и понять, отчего сие произошло, было нелегко. Этому могли иметься десятки причин, возможно весьма важных и достойных внимания. Но то, что овладело душой охотника, занимая его мысли, пока ночь медленно шла своим чередом и звери выбирались на берег, а затем отправлялись дальше на юг, через пастбища и обширные пустоши там, где когда-то стоял лес, имело куда более глубокую природу. Люди воспринимали любые звериные повадки как проявление инстинкта, как будто животные являлись рабами своей собственной натуры.

Возможно, во многих отношениях так оно и было. Но в эту ночь охотнику открылась истина: все отнюдь не сводится к одному только набору инстинктов и звери ничем не отличаются от людей, живя своей жизнью в человеческом понимании. У них имеются свои надежды, возможно, даже мечты. И желания – о да, желания у этих оленей есть наверняка.

«Я не хочу утонуть».

«Я не хочу, чтобы мой теленок утонул или чтобы его утащили волки».

«Я не желаю, чтобы стрела остановила мое сердце. Или пронзила мои легкие, заставив кашлять кровью, слабеть, шататься, падать на колени».

Когда небо начало светлеть, последние карибу покинули озеро, скрывшись в тумане на юге. Он смотрел им вслед, чувствуя влагу на щеках.

Его товарищи-охотники наверняка придут в ярость. Многие отправятся следом за стадом, и звери падут от их стрел. Но тот миг, когда они были наиболее слабыми и уязвимыми, миновал.

Лишь тогда он спустился с каменного уступа, забрал связку подстреленных зайцев и направился к дороге. То был его последний день охоты. Отныне и во веки веков.

Таверна «Трехлапый пес» стояла в конце длинного ряда других строений, ближе всего к озеру, на перекрестке прибрежной дороги и главной улицы поселка, выходя на нее фасадом. Под нависающим балконом, над самой дверью заведения, красовался массивный конский череп, почти вдвое больше обычного, по крайней мере по южным понятиям.

Внутри таверны, над каменным очагом напротив стойки, висел закопченный череп серого медведя без нижней челюсти. В округлые камни очага был вделан череп теблора, верхнюю часть которого испещряли многочисленные вмятины и трещины.

Каждый раз, глядя на север через озеро или на окутанные дымкой горы на северо-западе, Рэнт представлял себе мир, где он был таким же маленьким, как и все прочие, незаметным для зверей и воинов. Будучи еще ребенком, Рэнт восторгался тремя черепами в «Трехлапом псе», но восторг этот, как и многие чудеса его воображения, растаял без следа, когда он вдруг принялся резко расти и друзья-ровесники перестали с ним играть, начав его сторониться.

Вскоре ему пришлось постичь и другие истины. Все в городке знали о безумии, поразившем его мать. Все считали ее сумасшедшей, хотя большую (на тот момент) часть жизни Рэнта она была единственным его проводником в странном мире взрослых, так что сам он полагал ее вполне нормальной. Рэнт пришел к выводу, что у взрослых есть скрытые лица: одно они показывали днем, на улице и в прочих общественных местах, а другое – ночью, в уединении собственного дома.

Рэнт даже верил – причем достаточно долго, – что и красные зубы его матери тоже вполне нормальны, пока не понял, что это не так, а чуть позже, пребывая в замешательстве от снизошедшего на него откровения, услышал слова: «Улыбка шлюхи кровавого масла». Ими пополнился его перечень сведений, которые пока мало что значили, но в будущем вполне могли оказаться важными.

Насколько Рэнт помнил, уже в девять лет он был на голову выше самого высокого взрослого в поселке Серебряное Озеро, а его старые друзья, трусливо сбившись в банду, швырялись в него камнями с другой стороны улицы. Два года спустя взрослые были Рэнту по грудь, а камни, которые кидали в него старые друзья, стали крупнее. Вскоре жители поселка начали называть парнишку «полукровкой-теблором», выплескивая на него весь яд, накопившийся после восстания рабов.

Разумеется, Рэнт видел рабов-теблоров и понимал, что череп в очаге тоже принадлежал представителю этого народа. Но в течение очень долгого времени он никак не связывал теблоров с собственной жизнью, своим чрезмерным ростом, незаурядной шириной плеч или со своей необузданной силой.

Восстание, вспыхнувшее в Серебряном Озере, было коротким, но жестоким. Дикари-теблоры, не скованные кандалами и цепями, пришли освободить сородичей. Они убили всех, кто пытался им противостоять. Все произошло за одну ночь. Из единственного окна своей комнаты, выходившего на Прибрежную улицу, Рэнт видел лишь далеко справа мертвенный отблеск пламени горящих бараков, в которых жили рабы, да бегущие по грязной улице внизу бесформенные фигуры. Мальчик чувствовал, как его пробирает дрожь от иногда доносившихся издали воплей.

С тех пор к страху окружающих добавилась ненависть, и Рэнт, который оплакивал потерю друзей и никак не мог взять в толк, почему все от него отвернулись, вдруг понял, что оказался еще более одиноким, чем ему представлялось.

Он не мог найти утешения у матери. До Рэнта постепенно доходило, что на маму полагаться не стоит, что ее яростный лихорадочный взгляд, когда-то казавшийся ему полным любви, на самом деле может означать что угодно. Это был взгляд безумца. А ее улыбка была вовсе не проявлением нежности, а «улыбкой шлюхи кровавого масла», преисполненной алчного голода.

Рэнт лежал не шевелясь в своей спальне на чердаке, отодвинув кровать как можно дальше от стены, свернувшись на сыром соломенном тюфяке и ощущая запахи, которых никогда не чувствовал прежде.

А мать носилась внизу туда-сюда, издавая перемежающиеся всхлипами смешки и время от времени ударяя себя кулаками по лицу, отчего оно покрывалось синяками и распухало до такой степени, что местами лопалась кожа.

Разумеется, Рэнт, который лежал наверху, уставившись в маленькое грязное окошко, сквозь которое виднелись тусклые очертания озера и размытая бесцветная полоска далеких гор, не мог видеть маминого лица. Однако он прекрасно знал, как оно сейчас выглядит.

В конце концов, точно так же мать хихикала, всхлипывала и лупила себя, когда оседлала сына, двигая бедрами, а он смотрел на нее, не понимая, что происходит, даже когда у него между ног начало странно покалывать, а та штука, через которую он писал, вдруг стала твердой и длинной, оказавшись внутри ее.

Взгляд, полный безумия. Улыбка кровавого масла. Внезапный приступ ужаса. Осыпаемое ударами кулаков лицо, кровь из ссадин, ноздрей и глаз. И пока Рэнт отчасти пребывал внутри матери, будто пронзая ее копьем, он вспомнил одно из прозвищ, которые ему дали односельчане. Ублюдок Кровавого Масла.

Кровавое Масло… Он понятия не имел, что это такое. Может, их родовое имя? «Ублюдок» означало, что у него нет отца. По крайней мере, слово «отец» он знал, слышал от своих друзей, хотя сам никогда его не употреблял. Матери были у всех ребятишек, а вот отцы…

Некоторые из тех, кого называли «отцами», погибли во время восстания.

Рэнта охватило смятение, и виной тому было не только безумие матери и то, что она впервые в жизни проделала с ним самим. Рэнт и прежде видел ее с мужчинами, поскольку такова была ее работа. Мужчины платили ей, и на это они вдвоем жили. Рэнт решил, что теперь сам должен чем-то ей отплатить. И дело было не только в тайне Кровавого Масла. Если как-то похоже звали его отца – отца, которого у него не было, – то имя это явно было не единственным, поскольку однажды пьянчуга Менгер, хозяин «Трехлапого пса», пытался дать ему пинка в переулке за таверной, где Рэнт обычно прятался, играя с местными одичавшими собаками. А когда пинок не достиг цели, лицо Менгера исказилось от ярости, и он осыпал парня проклятиями: «А ну, проваливай отсюда, вшивая падаль! Думаешь, ты единственный ублюдок, которого оставил после себя вшивый Сломленный Бог? Мерзкий полукровка, ублюдок Карсы Орлонга! Нет, ты не один такой, вернее, был не один – да вот только с остальными мы уже много лет как разделались! Прирезали всех, едва лишь у них стали проявляться вшивые теблорские черты, и точно так же стоило поступить с тобой! Ублюдок Кровавого Масла!»

И именно это больше всего тревожило Рэнта. Карса Орлонг. То же самое имя нараспев произносила мать, сидя на нем верхом с улыбкой кровавого масла, пока Рэнт отчаянно пытался придумать, как заплатить ей за эту работу, поскольку иначе им нечего будет есть.

А есть ему хотелось всегда.

После того как мама закончила и, продолжая всхлипывать, неуклюже спустилась с чердака, Рэнт перекатился на бок, подтянув колени, и стал ждать, когда взойдет солнце.

И теперь, в его рассветных лучах, он смотрел в крошечное окошко – через темное озеро, на размытую черную линию леса, на зазубренные склоны далеких гор.

– Рэнт!

Он вздрогнул, услышав ее хриплый зов.

– У меня ничего нет, – сказал он, внезапно почувствовав, как к глазам подступают слезы.

– Рэнт! Послушай меня! Ты слышишь? Тебе нужно уходить.

– Куда уходить?

– Убираться отсюда. Бежать прочь. Покинуть поселок и никогда больше не возвращаться! Я не могу. Не хочу. Некуда. Это неписаный закон! Я не хотела. Никогда не хотела… – Она что-то невнятно забормотала. – Слушай! Найди теблоров, тех, которые сбежали, – они про тебя знают. Они защищали тебя, но теперь их больше нет, понимаешь? Здесь тебя убьют, и очень скоро! Это не моя вина. Мне платили за страсть, понимаешь? Они вошли во вкус, просто вошли во вкус, и всё возвращались и возвращались, но ты, ты… нет. Уходи. Я не могу! Не хочу! – Мама начала бить себя кулаками по лицу.

– Не надо, – невольно вздрогнув, произнес Рэнт. – Не надо, прошу тебя.

Кулаки замерли. Голос ее изменился, внезапно став бесстрастным.

– Уходи. Сегодня. Прямо сейчас. Если не уйдешь – я убью себя.

– Я заплачу! Вот увидишь!

Мама вдруг закричала, и лестница, на которой она стояла, резко скрипнула. Рэнт еще сильнее сжался в комок:

– Я заплачу, обещаю.

– Всем всегда мало, Рэнт. Если останешься, то же самое случится и с тобой. А я не хочу. Не хочу. Что ж, лежи дальше. Знай, что я люблю тебя всем сердцем. И именно потому я сейчас перережу себе горло.

Возможно, Рэнт тогда зарыдал, хотя звучало это совсем по-другому, так что наверняка он бы сказать не смог, но внезапно тело его пришло в движение: он метнулся мимо матери, увлекая за собой одеяло, и соскользнул с края чердака. Ростом он превосходил высоту лестницы, по которой она только что взобралась.

– Не надо! – крикнул Рэнт, бросаясь к двери и не осмеливаясь обернуться. – Не надо!

Потом он побежал по главной улице, прямо к полоске каменистого пляжа – и там увидел каких-то выходящих из воды зверей, похожих на крошечных лошадей, но с рогами. Их было множество. Они метнулись прочь, когда Рэнт нырнул в самую гущу животных, вдыхая запах мокрых шкур, видя пар от их дыхания в холодном утреннем воздухе, ощущая исходящее от их спин тепло.

Оступившись, Рэнт поскользнулся в грязи, упав им под копыта.

Мир потонул в море слез. Мать перерезала себе горло. Потому что любила его. Потому что он не смог заплатить.

Стук копыт затих, и Рэнт поднял взгляд. Звери уходили. Перекатившись на бок в каменистом иле в сторону от берега, он взглянул на неспокойное озеро.

Когда найдут ее тело, мужчины возьмут луки и копья и отправятся его искать.

Он продолжал смотреть вперед, на далекую черную линию леса на другом берегу. Там жили гигантские звери. И теблоры.

Поднявшись на ноги, Рэнт обнаружил, что все еще сжимает в руках одеяло, из которого давно вырос. Скомкав его в левой руке, он шагнул с берега в ледяную воду.

И поплыл.

На близлежащих фермах все еще лаяли собаки, когда последняя сотня карибу покинула вытоптанные поля, продолжая свой путь на юг к остаткам леса, что еще сохранились возле поселка. Глядя на этих оленей, охотник подумал о том, какая судьба их ждет. Он опасался, что вскоре, как только разойдутся слухи, начнется резня.

В его силки попали пять зайцев, в том числе самка с нерожденными детенышами, о чем он искренне сожалел. Зима нынче выдалась суровой, и мяса на зверьках было немного. Территория Диких земель постоянно уменьшалась. Одно селение за другим пускали корни, все больше появлялось вокруг людей с топорами и горящих кустов, и становилось ясно, что в охотниках вскоре отпадет нужда.

Будь он на пару десятков лет моложе, он бы возмутился, готовясь в гневе бежать прочь от наступающей цивилизации. Мир казался весьма обширным, но его порой преследовала мысль, что рано или поздно настанет день, когда исчезнут последние дикие места и старые охотники вроде него будут сидеть в тавернах, накачиваясь элем и рыдая от ностальгии, или бессмысленно блуждать по вонючим переулкам, став очередными жертвами прогресса.

Но все эти мысли возникали лишь мельком. Единственным, что действительно имело значение, была его собственная повседневная жизнь. Остальное охотника не интересовало. Он был не из тех, кто способен довести себя до белого каления, пытаясь дотянуться слишком далеко вперед, подобно костлявой руке из могилы, или назад, в жалкой попытке вернуть все, как было раньше.

И все же, когда звери уходят, на их место должно прийти нечто ужасное.

Дорога, что вела в поселок, была грязной, с вывороченными камнями и со множеством выбоин. Возможно, вскоре появятся рабочие, чтобы привести ее в порядок. Наверняка они станут ругаться и проклинать все на свете, а если день будет жарким и в воздухе повиснет тяжелый запах навоза и травы, мало кто даже заметит, что наступила весна.

Посмотрев налево, он окинул взглядом озеро, замечая в воде у берега туманные облачка ила. То тут, то там на поверхности плавали мертвые туши. Вода была холодной.

Внезапно охотник остановился, прищурившись. Что-то все еще билось в воде. Вглядевшись, он убедился, что видит голую руку, которая поднималась и опускалась. Он поискал взглядом перевернутую лодку, но человек, похоже, был там один.

И он был обречен.

Охотник, однако, не сомневался, что, если он не попытается помочь, призрак утопающего будет потом преследовать его всю оставшуюся жизнь. Равнодушие всегда имело свою цену, и он устал ее платить. Ускоряя шаг, охотник направился через мост над Вонючим ручьем в сторону берега, где лежали вытащенные на сушу рыбацкие ялики. В это время года рыба и угри еще дремали на глубине, и до выхода угрей на отмели и в протоки оставался месяц. В общем, сейчас не сезон для рыбалки. Большинство лодок не двигались с места с прошлой осени.

На берегу в эту раннюю пору никого не было. Охотник, однако, увидел старый ялик Капора, который лежал на песке рядом с новым. Разбитый и протекающий, ялик этот простоял без дела все прошлое лето, но охотник выбрал именно его, решив, что Капор вряд ли станет особо злиться из-за того, что он воспользовался лодкой, которую все равно оставили гнить.

Добравшись до ялика, он бросил связку зайцев на землю и перевернул лодку. Швырнув в нее добычу, он начал толкать ее к воде. Незадачливый пловец все еще был там, хотя руки его двигались уже медленнее.

Несколько мгновений спустя, столкнув ялик на воду, охотник забрался внутрь. Мачту он поднимать не стал, поскольку ветра все равно не было, и, достав весла, вставил их в уключины в потрепанных гнутых бортах.

Гребля была для него непривычным занятием, и вскоре он вспотел. Взглянув в сторону берега, охотник увидел темные силуэты первых местных жителей, пересекавших Центральную улицу. Потом появился одинокий рыбак, неся ведро к своему ялику. Не Капор – скорее всего, кривоногий Вихун, судя по походке. Увидев на озере охотника, рыбак остановился, но тут же двинулся дальше. Вихуну не хватало воображения, и он редко о чем-то задумывался надолго.

Охотник повернулся, ища взглядом утопающего, но тщетно – руки больше не мелькали над водой. Положив весла, он осторожно встал, широко расставив ноги, и увидел его. Пловец все еще был там… или нет. Он плавал в воде, но не двигался.

«Вероятно, это всего лишь звериная туша. Все впустую».

И туша эта была слишком далеко, чтобы кто-то мог туда доплыть. Но все же… она казалась достаточно большой, да и цвет у нее…

– Вот ведь дерьмо.

Охотник снова сел, взял весла и продолжил грести.

Зрение у него было уже не столь острым, как когда-то. Но он не сомневался, что это человек, вцепившийся в раздутую тушу карибу. Чувствуя, как болят плечи, охотник яростно навалился на старые весла.

Рэнту снилось, будто он стал совсем маленьким. Сперва исчезли ноги, потом руки, а теперь и большая часть тела. Остались только плечи, шея и голова, лежащие на вонючей промокшей шерсти удивительного животного, которое плавало будто свежесрубленное бревно. Но Рэнт чувствовал, как шерсть скользит по щеке, и понимал, что на этом странном островке он пробудет недолго. Скоро исчезнут даже плечи.

Стало ясно, что, если все предыдущие годы он рос, то теперь процесс пошел в обратную сторону, и он все сильнее уменьшался. Будучи столь высоким, Рэнт мог видеть слишком многое в этом мире, пугавшем его и сбивавшем с толку, полном причинявших жестокую боль слов и камней. И теперь он снова терял в росте, возвращаясь к прежнему состоянию, а солнце грело ему щеку, и вода, в которой он плыл, уже не была холодной, и ему казалось вполне разумным, что он снова становится маленьким и никто никогда его больше не увидит.

Но потом его что-то толкнуло. Рэнту не хватало сил, чтобы открыть глаза, но он слышал плеск, кряхтение, скрип дерева. На щеку шлепнулся моток веревки, а затем ему плавным движением повернули голову. Что-то вроде узла коснулось плеча, давя все сильнее. Рэнт почувствовал, как его тянут за плечи, под которыми безвольно болтались какие-то длинные придатки. Щека больше не касалась шерсти, и он застонал, оплакивая потерю.

– Все-таки живой, – услышал Рэнт слабый далекий голос. – Боюсь, парень, когда ты начнешь оттаивать, будет больно. Очень больно. Так что извини.

Рэнт снова ощутил движение, длившееся целую вечность, пока его затылок не оцарапало приставшим к древесине песком. В ноздри ему ударил запах рыбьей чешуи, а солнце перескочило на другую сторону неба, высушив щеку, которую до этого грела шерсть, и все вокруг начало ритмично покачиваться в такт чьему-то хриплому ворчанию.

Перестав уменьшаться, Рэнт снова начал расти, чувствуя, как внутри его пылает подобный солнцу огонь.

– Говорят, будто у вас, полукровок, два сердца. Будь ты одним из тех бедолаг, у кого сердце только одно, ты бы так долго не прожил. Полукровки хиреют, будучи всего нескольких лет от роду, когда их тела становятся чересчур велики для одного сердца. И сегодня второе сердце тебе понадобилось, парень. Чтоб мне провалиться, ты переплыл озеро больше чем наполовину. В такое трудно поверить!

Рэнт сосредоточился на голосе – не потому, что понимал, о чем ему говорят, но потому, что это отвлекало от боли, которую причиняло пылавшее внутри его пламя.

– Пусть солнце поможет тебе оттаять, и тогда станет легче. Можешь разжать левую руку? Зачем тебе это мокрое одеяло? Могу поспорить, сейчас оно похоже на ледяной комок.

Теперь Рэнт чувствовал плескавшуюся вокруг него воду – прохладную, но не ледяную. И ее становилось все больше.

– Боюсь, больше я не могу говорить. Не хватает дыхания. Мы тонем, парень. Нужно добраться до северного берега, или нам конец. Еще один нырок ты не переживешь, да и тут везде сплошная ледяная каша. Вижу целые глыбы льда.

Рэнт поднял одну руку, затем другую. Ему удалось отпустить одеяло, а затем он открыл глаза и сел.

Сидевший на веслах мужчина удивленно взглянул на него:

– Боги милостивые, так быстро оклемался? Да у тебя не два сердца, парень, а наверняка десяток с лишним.

Рэнт узнал одного из охотников, которые обычно выслеживали беглых рабов и сопровождали отряды работорговцев вглубь теблорских земель. Когда-то он был солдатом. Собственно, именно этот человек убил серого медведя, чей череп украшал зал «Трехлапого пса».

– Ты меня выследил, – невнятно проговорил Рэнт, привалившись к корме. – Говорят, ты самый лучший из охотников. Теперь ты доставишь меня назад, и меня убьют.

– Убьют? За что?

– Из-за меня мать перерезала себе горло. Потому что я не смог заплатить ей за работу.

– Тебя вроде бы зовут Рэнт?

Рэнт кивнул.

Охотник навалился на весла, но лодка почти не двигалась с места. Вода уже заполнила ее до половины, захлестывая деревянную банку.

– Похоже, до берега нам не добраться.

Рэнт показал на весла:

– Дай мне.

– Тебе? Зачем?

– Чтобы я не думал о разном.

– О чем разном?

– Об огне. О матери.

Поколебавшись, охотник отпустил весла и, перебравшись на нос, где к медной петле в планшире был привязан деревянный черпак, начал вычерпывать воду.

Забравшись на банку, Рэнт развернулся кругом, взял весла, опустил их в воду и навалился что было сил.

Лодка устремилась вперед. Охотник, ругаясь, упал на колени в ледяную воду, но тут же продолжил черпать, а когда Рэнт снова взмахнул веслами, на него словно бы снизошло вдохновение, и он начал вычерпывать воду без остановки.

Как ни странно, гребля облегчила боль в теле Рэнта. Дыхание его стало глубже, и сейчас огнем пылали лишь погруженные в воду босые ноги. А охотник, похоже, тем временем успешно состязался с течью, выходя победителем.

Только теперь Рэнт заметил опоясывавшую его ребра веревку, ощутив прикосновение двух узлов к лопаткам и большое бронзовое кольцо на груди. Рабские путы. Он уже видел их раньше.

– Эти веревки… – начал он.

– Я всегда держу при себе веревки, – пояснил охотник. – Медные кольца, кожаные ремни. И огниво, которое нам понадобится, когда мы высадимся на северном берегу. И еще у меня есть мясо, хотя теперь оно слегка просолилось от той соли, что накопилась в лодке у Капора.

– Эти путы…

Последовала короткая пауза, затем ответ:

– Угу. Но это уже в прошлом.

– Тебе дадут награду, – произнес Рэнт.

– Ты видел, как твоя мать перерезала себе горло?

– Я сбежал раньше, – ответил Рэнт. – Но она пообещала, что сделает это…

– От слов может похолодеть кровь, однако пролить ее они не могут. Готов поспорить, она так и не привела свою угрозу в исполнение – да, знаю, твоя мамаша сумасшедшая, но не настолько, чтобы полоснуть себя по глотке, зная о проклятии кровавого масла. Ею всего лишь овладело безумие в порыве страсти. Ей хотелось, чтобы ты убрался из Серебряного Озера. Собственно, неплохой повод. И все-таки до чего же чудовищный способ вынудить тебя бежать.

– Мое имя проклято? – спросил Рэнт, не готовый поверить тому, что говорил охотник о его матери. По крайней мере, пока.

– С чего ты взял?!

– Кровавое Масло – это наше родовое имя. Ты сказал, что оно проклято.

Вопрос, похоже, чем-то обидел охотника, поскольку Рэнт так и не дождался никаких объяснений. Деревянный черпак скрежетал о дно, вычерпывая лишь небольшое количество грязной воды. Щиколотки Рэнта, которые тоже уже не были в воде, покалывало, будто от укусов полчищ муравьев. Он продолжал грести, не осмеливаясь спрашивать что-либо еще.

– Помедленнее, Рэнт. Развернись. Видишь ту впадину, возле упавшего дерева? Правь туда.

Они почти достигли берега. Но Рэнту казалось, что всего лишь несколько мгновений назад они были невероятно далеко, в старой лодке, плывущей в никуда. Он с трудом мог поверить в истинность мира. Он вырос лишь для того, чтобы потом начать снова уменьшаться в росте, а затем вырасти опять. Но на этот раз он вырос по-другому, не так, как в первый раз. Мир теперь не был для него слишком мал, за исключением некоторых его отдельных частей.

Нос лодки заскрежетал по острым подводным камням и с хрустом вошел в нависшие над водой густые кусты. Охотник набросил на ветки веревочную петлю, выравнивая лодку.

– Ладно, вылезай, парень. Забери эту связку зайцев и мою сумку. Да, и одеяло тоже. Оно нам еще пригодится.

Когда Рэнт шагнул за борт лодки, там оказалось неглубоко, лишь ему по колено, но вода яростно обжигала. Парень поспешно выбрался на берег. Охотник последовал за ним, держа в одной руке веревку, а в другой лук и колчан. Он собрался было привязать лодку, но передумал.

– Какой смысл? Она все равно потонет. Видишь те новые щели? Это все из-за тебя, Рэнт: могу поспорить, ты весишь больше, чем самый крупный осетр в этом озере. – Охотник забрал веревку, вытащив ее конец из медной петли на носу. – А теперь пошли, парень. Найдем какое-нибудь ровное место и разведем костер. Уверен, мы оба нагуляли аппетит.

– Ты поднимешь над костром дым? – спросил Рэнт. – Чтобы нас увидели и пришли за нами?

Охотник бесстрастно взглянул на него:

– Ничего подобного, парень. Я отведу тебя к теблорам.

Его ответ вновь привел Рэнта в замешательство.

– Зачем?

Охотник пожал плечами:

– Полукровки пребывают взаперти между двумя мирами. Но возможно, мир теблоров отнесется к тебе лучше, чем наш. Стоит попытаться.

– Но зачем?

– Твое родовое имя, Рэнт, вовсе не Кровавое Масло, а Орлонг.

В этом новом мире имелось слишком много истин, в которые он просто не мог поверить.

– Тогда… что такое кровавое масло?

– Это слишком сложно. Может, потом объясню.

– Я забыл, как тебя звать, но это ведь ты убил серого медведя?

– Последнего серого медведя по эту сторону Божьего Шага, – поморщился охотник. – Людям этого не понять. Я убил его из жалости. Меня зовут Дамиск.

Рэнт слышал это имя от рабов.

– Теблоры тебя ненавидят, – заметил он.

– И на это у них есть причины. Я приведу тебя как можно ближе к любому теблорскому селению или лагерю, что нам попадется. Дальше – сам. А я помчусь со всех ног обратно на юг.

Рэнт кивнул. По крайней мере, это имело смысл. Он поднял связку промокших зайцев:

– Я есть хочу, Дамиск.

– Угу. На полное брюхо и день светлее.

– Ты спас мне жизнь.

Дамиск пожал плечами:

– Не стоит говорить о спасении жизни, Рэнт. Лучше сказать, что мне удалось ее продлить. Ладно, зайцы уже выпотрошены, но нужно их ободрать…

– Я умею, – промолвил Рэнт.

– Вот и хорошо. Тогда займись этим, а я разведу костер.

У Рэнта все еще оставался при себе нож, единственный подарок, который он когда-либо получал: от малазанского солдата из проходившего через Серебряное Озеро отряда, когда ему было лет пять или шесть. Он достал нож. Клинок был холоден как лед.

– Дамиск, ты видел тех рогатых лошадей в озере?

– Угу, видел.

– Что это было?

– Думаю, мы это выясним. А может, и нет. Так или иначе, пусть им сопутствует Госпожа Удача.

Он повел Рэнта вверх по склону, в лес, собирая на ходу ветки, сучья и мох с деревьев. Солнце, как оказалось, грело на северном берегу не хуже, чем на южном. Мир велик, напомнил себе Рэнт. Но одновременно и мал.

Глава 4

По прибытии в Натилог Тридцать первый легион едва ли насчитывал две трети личного состава, ибо путешествие через осаждаемый бурями (вообще-то, нехарактерными для этого времени года) океан оказалось настоящей катастрофой. Но, как будто измученным солдатам этого было мало, распространились слухи о том, что среди них есть больные пустынной чумой. Сие вынудило начальника порта поместить флотилию на карантин в заливе, под охраной нагруженных взрывчаткой кораблей. Задержка с высадкой стала лишь первой ошибкой в череде многих, последовавших за ней. Почему я придаю этому особое значение? Да вы только представьте, в каком настроении тогда пребывали солдаты.

Брас из Бесполезной Болванки. Истории о том о сем. Великая библиотека Нового Морна

В прошлом Дамиска имелось мало поводов для гордости, и мир по большей части ему не нравился – по крайней мере, когда речь шла о мире людей. Слишком много среди них было дураков. Им не хватало умения ясно мыслить, чтобы спасти собственную жизнь. Но что хуже всего, они не знали о собственной глупости. Каждой неудаче находилось оправдание, в любой потере непременно винили кого-то другого. У глупцов всегда имелся повод для злости, однако эти люди не могли понять, что злятся из-за того, что постоянно недовольны, а недовольны они были, поскольку испытывали разочарование, причиной которого была их собственная дурость.

Но глупцов можно было оправдать за то, что они делали и говорили. В конце концов, такова уж их природа, чего еще от них ожидать. А вот для умных оправданий не находилось. Хотя и таковые тоже проявляли порой удивительную тупость, даже если демонстрировали ум в остальном. По опыту Дамиска, многие часто бывали умны в отношении окружающих, но глупы, когда дело касалось непосредственно их самих.

Существовала ли вообще в мировой истории хоть одна цивилизация, где честность не была бы редкостью? Если точнее – честность, работавшая в обе стороны: применительно и к себе, и к другим.

Так или иначе, Дамиск пытался в первую очередь понять себя самого. Он был не особо умен, но и отнюдь не глуп. И когда он в очередной раз приходил к выводу, что не слишком любит людей, то всегда включал в их число и себя тоже.

– Речь идет не о добре и зле, парень, – сказал он Рэнту, сидевшему вместе с ним у небольшого костра, который уже превратился в почти не дававшие дыма угли. – Да, кстати, мне следовало еще раньше предупредить тебя: охотник немало времени проводит в одиночестве. Собственно, даже слишком много времени. Так что, когда охотник находит себе компанию, он тут же становится болтливым. Ты не против послушать мои разглагольствования?

Рослый полукровка покачал головой. Подбородок его был все еще измазан жиром от съеденного мяса. Парень был босиком, но подошвы его ног успели огрубеть. Он снял свою кожаную рубаху, чтобы стряхнуть с нее воду, но потом снова ее надел, чтобы она не пересохла и не стала хрупкой. Эта рубаха была одеждой раба, вероятно единственной, которая подходила по размерам Рэнту. Дамиск помог ему снять путы и убрал их назад в сумку, с глаз подальше. Охотник пока еще не решил, глуп Рэнт или умен, особенно если учесть свойственную теблорам медлительность – не физическую, но умственную.

– Добро и зло, Рэнт. О них постоянно говорят и пишут мудрецы. Об этом толкуют жрецы в храмах. Ученые и чиновники. Причем люди говорят о добре и зле так, будто кто-то уже все за них решил, может некий бог, или боги, или даже сама вселенная. Но таковых нет, а если и есть, то они молчат. И потому смертные – все эти мудрецы, жрецы, ученые – встают в полный рост и сурово заявляют, что именно им доверено решать подобные вопросы. И эти свои заявления они подтверждают привычным образом. Священные тексты, имперские законы, городская стража, солдаты – как всегда, за сладкими разговорами таится нависший в тени меч.

Дамиск замолчал. Трудно было понять, доходит ли смысл его слов до Рэнта и вообще слушает ли тот его. Глупцы могли изображать сосредоточенное внимание, но то была лишь маска тоньше бумаги, и за ней терялось в тумане нечто малозначительное.

– Суть в том, что твоя мать вовсе не злая, – продолжил Дамиск. – И ты тоже. Позволь рассказать тебе, что открыло мне пребывание на воле, в Диких землях, вдали от цивилизации, опутанной паутиной лжи. – Он раскрыл ладони, ловя последние отблески дневного света. – Нет добра и зла, нет правильного и неправильного. Настоящая мера, которой нас оценивают, намного проще, Рэнт. Представь себе жизнь, не важно, насколько короткую или долгую. Из чего она состоит? Из решений, поступков, обещаний, верований, тайн, страхов и многого другого – собственно, всего, что только можно себе вообразить. Именно из этого и складывается наша жизнь. Хочешь рассматривать ее с точки зрения добра и зла, правильного и неправильного? В Диких землях это не принято, поскольку вышеупомянутые понятия на самом деле относятся к людям, оценивающим других людей, и проблема заключается в том, что истину не найти, если взгляд твой пристрастен. А он пристрастен у всех, как бы мы ни отказывались это признавать. – Дамиск взглянул на свои ладони. – Душа, как бы это лучше выразиться, Рэнт… собирает пометки. Вроде тех, что можно найти в бухгалтерской книге торговца. Некоторые выжжены на поверхности. Некоторые оставлены поцелуем. Забудь о добре и зле, о правильном и неправильном. Рассуждай с точки зрения страдания и благословения. – Дамиск помедлил, глядя на скуластое лицо полукровки. – Это единственное, что имеет значение. Представь себе жизнь, как я уже говорил, и оглянись назад. На все решения, поступки, обещания. Что из этого несет страдания, а что благословение? – Он поднял руки и тут же их уронил. – Каждая смертная душа проживает тысячу жизней, даже больше, но это вовсе не значит, что у каждой из них есть тысяча бухгалтерских книг. Нет, книга лишь одна, та же самая. Душа приносит ее с собой каждый раз, когда оказывается в чьем-то теле, и это тело проживает свою жизнь, добавляя в книгу новые пометки. Страдания. Благословения. И от этого не убежать, этого не скрыть, тут нет места обману. То, что я называю Дикими землями, – лишь дикая природа, сама вселенная, которая ничего не упускает и которую вокруг пальца не обведешь. И душа расплачивается за каждый твой выбор, за каждое решение и обещание, в том числе и такое, которое ты не выполнил.

– А как именно душа расплачивается? – спросил Рэнт.

– Все вложенное тобою возвращается назад. Проживи жизнь, причиняя другим боль и страдания, – и в следующей жизни то же случится с тобой самим. От этого не убежать. Весы, измеряющие справедливость, не взялись из ниоткуда. Это лишь кривое отражение. – Дамиск ткнул себя в грудь. – Они тут. Справедливости в Диких землях не существует. Я всю жизнь искал ее там, но так и не нашел. Нет, справедливость обитает в каждой душе. Так что когда ты обманываешь кого-то и думаешь, что это сошло тебе с рук, то ошибаешься. Когда ты заставляешь кого-то страдать, не только прямо, но и косвенно, из-за собственного безразличия, то в книге, что у тебя внутри, появляется новая запись. Чаша весов опускается, и эти страдания непременно вернутся к тебе, вынудив твою душу познать ту боль, которую ты причинил другим. – Охотник пристально посмотрел на Рэнта и пожал плечами. – Твою мать изнасиловал Карса Орлонг, охваченный проклятием кровавого масла, и в результате родился ты. Оставленное кровавым маслом пятно наполовину свело ее с ума, и бедняжка так и не излечилась, но тем не менее мать сумела вырастить тебя, оберегая так долго, как только могла. Рэнт, она страдала, но не по твоей вине. Собственно, именно ты стал для нее благословением. И именно потому она прогнала тебя прочь – чтобы ее сыну ничто не угрожало.

Если произнесенное слово способно отпечататься на лице слушателя подобно ожогу, то именно это и случилось, когда охотник упомянул про благословение. Дамиск увидел, как расширились глаза Рэнта, как внезапное потрясение все глубже вонзало в его сердце свое жало, пока боль не сменилась теплом, будто в объятиях женщины. Перед ним был мальчишка, который не знал, что его кто-то любит, тем более собственная мать. Дамиск до этого беспокоился, что Рэнт не поспевает за ходом его мыслей, но теперь стало ясно, что он ошибался. Парень еще не успел повзрослеть, отчего казался медлительным неуклюжим дурачком, но на самом деле таковым не был.

Жизнь, лишенная любви, пробуждается медленно. Часто – вообще никогда не пробуждается.

– Дамиск?

– Что?

– Моя мать работала, обслуживая наших односельчан. В своей комнате. И они ей платили. Но потом она поработала со мной, в ту последнюю ночь. И я не смог ей заплатить. – Рэнт помедлил. – Вряд ли я для нее благословение.

Охотник уставился на собеседника.

– И после того, как это случилось, – спросил он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, – она прогнала тебя из дома?

Рэнт кивнул.

– И пригрозила, что перережет себе горло, если ты останешься?

Парень снова кивнул.

Дамиску хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться. Он глубоко, прерывисто вздохнул, потом еще раз.

– Это все лихорадка кровавого масла. В том, что мама с тобой сделала, было повинно кровавое масло. Но потом, прогнав сына прочь, она повела себя как настоящая мать, которая тебя вырастила и любила. Два разных человека в одном теле, Рэнт.

– Мне никогда не нравилась та, которая с кровавым маслом. Она меня пугала.

– Она совершила с тобой в ту ночь нечто ужасное, Рэнт. Нечто такое, чего никогда не сделает ни один пребывающий в здравом уме родитель – или родительница. У большинства тех, кто поступает так со своими детьми, нет оправдания в виде кровавого масла. И пометки, выжженные в их книгах, обещают суровое возмездие. Лично я не испытываю жалости к таким людям. – Дамиск изо всех сил пытался сдержать дрожь в руках. – Проклятие кровавого масла – настоящее безумие. Твоя мать наверняка много лет боролась с этим желанием, но, когда ты перестал походить на ребенка, проиграла сражение. А потом, когда лихорадка прошла, чувство вины пожрало ее целиком. – Он помедлил, не желая говорить вслух то, о чем думал, но что Рэнту следовало понять. – Если она в самом деле лишила себя жизни, то ее вынудило к этому чувство вины, позора, ужаса и страха. А вовсе не ты. – Охотник пристально посмотрел на парнишку.

– Она била себя по лицу, – сказал Рэнт. – Так сильно, что я едва мог ее узнать.

– Возможно, в последнем приступе отчаяния мать не хотела, чтобы ты видел ее лицо, когда тебя начнут мучить воспоминания о той ночи. Смирись с этим, если можешь. То была не она, не твоя мама, но кто-то другой. Кто-то, кто совершил эту мерзость.

– То есть этот другой человек не благословил меня?

– Нет, Рэнт, он тебя проклял.

– Но моя настоящая мать любила меня и благословила.

– Да, как умела. Если можешь, прости свою мать, но никогда не прощай ту женщину, что под влиянием кровавого масла тебя изнасиловала.

Рэнт утер глаза.

– Я не знаю, как это сделать, Дамиск.

– Пожалуй, я тоже не знаю, – признался охотник.

– Дамиск?

– Да?

– Думаю, ты для того меня спас, чтобы все это рассказать. Но не ради меня самого, поскольку во мне нет ничего особенного. Мне кажется, ты это сделал, чтобы оставить пометку в своей душе, хорошую пометку. Потому что…

– Потому что в ней слишком много плохих? – Охотник потер руки и, кряхтя, с трудом поднялся на ноги. – Брось эти кости в огонь, ладно? Ночью будет ветрено. Нужно перебраться поглубже в лес.

Пока парень собирался, Дамиск взял лук и колчан, заставляя себя вернуться мыслями в настоящее.

«Пусть остальное подождет. И так уже слишком много для нас обоих. Что может один человек против безумия целого мира? Тем более что Рэнт еще, в сущности, ребенок.

Я говорил ему о справедливости, а он потом рассказал такое… Карса Орлонг, тебе за многое придется ответить. Когда твой отпрыск всерьез разгневается, когда он в полной мере осознает предательство – не женщины, которая ничего не могла поделать, но мужчины, который проклял ее кровавым маслом. Твое предательство, Карса…»

Дамиск потер лицо и еще раз глубоко вздохнул, оглядываясь вокруг. Прошедшие здесь карибу уничтожили все под ногами, полностью сожрав внизу ветки, отчего лес теперь выглядел иначе. Никаких видимых звериных троп не осталось, а эти места были ему незнакомы.

Иными словами, идти придется медленно. Дамиск продолжал стоять лицом к ожидавшему их крутому склону, пока Рэнт не закончил свои дела и не подошел к нему, и лишь тогда повернулся к полукровке.

– В следующей жизни моя душа восстанет из гниющих костей в самой унылой и черной долине, да там и останется. – Он поскреб в бороде. – Одна благословенная пометка? Что ж, неплохо для начала.

Найденный ими относительно целый каменный гребень находился в глубине суши. Озера видно не было, хотя Дамиск знал, что они идут параллельно его берегу, двигаясь на запад. Но даже эта каменная возвышенность была усеяна трещинами, неровностями и карстовыми воронками, в большинстве которых остались лишь черный ил да клочья вытоптанного бесчисленными копытами мха. Надеяться найти стоячую воду они могли, лишь миновав пересеченную карибу местность. Дамиск рассчитывал добраться туда прежде, чем станет слишком темно.

Только немногие сосны и черные ели были здесь достаточно высокими и толстыми, а их корни извивались по камням, будто веревки или щупальца, в поисках трещин и покатостей, и по мере того, как сгущался сумрак, идти становилось все опаснее. Прохладный воздух сменился холодным, но уже не по-зимнему жгучим – явный признак того, что в мир пришла весна.

Время надежд, новых амбиций, воодушевления и решимости. Время, когда вновь возвращаются былые заблуждения, наполняя свежий ночной воздух навязчивыми обещаниями. Дамиск все больше мрачнел. Он слишком много раз видел наступление весны, частенько ощущая пустоту под видом возрождения и скрывающуюся внутри гниль.

На протяжении всей своей жизни охотника он видел, как исчезает дичь в пределах становящегося все шире круга с поселком Серебряное Озеро в центре. Слишком многие люди, обманутые ежегодным переходом одного сезона в другой, верили, будто мир неизменен и вечен. С точки зрения Дамиска, подобная утешительная ложь являлась одной из худших разновидностей глупости.

Но изменения не были непредсказуемыми – собственно, даже наоборот. Когда глаза у тебя открыты и мысли работают в полную силу, многое из происходящего не только предсказуемо, но и неизбежно.

Он хотел было объяснить все это Рэнту, шедшему рядом с ним великану-ребенку, изложить свою теорию об устройстве мира, о том, что его самое могущественное постоянство заключается отнюдь не в законах природы, не в потребности есть, спать и размножаться, не в том, что города и государства сперва возникают, а затем рушатся, не в сезонах и традициях, не в тех границах, которые чертят на земле звери и люди.

«Нет, парень, самое могущественное постоянство – глупость. Ничто другое рядом с нею и близко не стояло. Глупость убивает всех зверей, опустошает небо от птиц, отравляет реки, сжигает леса, развязывает войны, питает ложь, раз за разом заполняет мир изобретениями, которые лишь идиот может счесть полезными. Глупость, парень, побеждает любого бога, сокрушает любую мечту, обрушивает любую империю. Ибо в конечном счете дураков намного больше, чем умных. Будь это не так, мы бы не страдали снова и снова, поколение за поколением и во веки веков».

Но парень был слишком юн для столь мрачных уроков, которые был готов преподать ему окружающий мир. Бедняге и так уже хватило ужасов в жизни. К тому же рассказывать об этом кому-то не имело смысла. Глупость не нуждалась в союзниках среди умных, поскольку ничто не могло бросить ей вызов.

Тени стали длиннее, на гребень гор опускалась тьма, но Дамиск с Рэнтом наконец-то ушли подальше от оставленной стадом оленей просеки. Впереди виднелась мешанина поваленных черных елей, а дальше – широкая впадина в каменном основании, заполненная талой водой.

– Это нам вполне подойдет, – заключил Дамиск, глядя на отвесные стены из корней поваленных деревьев.

Рэнт с озабоченным видом присел на корточки. Парень пока не был готов что-либо сказать, так что охотник решил его не торопить. Он подошел ближе к стене из земли, корней и камней, среди которых, несмотря на сгущающиеся сумерки, можно было разглядеть бледные отблески.

Кости в этих местах не сохранялись надолго – почва была слишком кислой, а в лесу хватало падальщиков, как мелких, так и крупных. Обычно здесь почти ничего не оставалось, кроме рогов и редких обломков челюсти, удерживаемых вместе твердыми зубами, которые Дамиск порой находил среди камней или мха, выбеленных солнцем. Жизнь черных елей составляла не более тридцати-сорока лет, и стены из корней были не особо велики.

И потому охотнику показалось странным, что ковер из корней был утыкан чем-то похожим на клыки – волчьи, росомашьи или медвежьи. Вытащив один, Дамиск прищурился, вглядываясь в полумрак, затем извлек второй.

– Вот дерьмо, – пробормотал он, после чего положил оба клыка обратно и повернулся к Рэнту. – Извини, парень, но тут расположиться не выйдет. Нужно уходить.

Юный теблор-полукровка поднял взгляд, в замешательстве хмуря лоб.

– Вряд ли они зашли столь далеко на юг, – сказал Дамиск, быстро снимая с плеча лук.

Достав стрелу, рассчитанную на крупную дичь, с длинным крестообразным железным наконечником, он наложил ее на тетиву.

Рэнт вынул из ножен свой нож.

Вокруг опустилась ночь.

– А теперь тихо, – прошептал охотник, – и за мной.

Они двинулись на запад вдоль гребня, а затем Дамиск повел своего рослого подопечного вниз по смотревшему в сторону озера склону, держась так, чтобы их обоих не было видно со стороны суши. Им пришлось замедлить шаг, осторожно ступая среди груд острых камней и стволов поваленных деревьев, порой оскальзываясь на мертвых, затянутых паутиной сучьях.

У Дамиска пересохло во рту. У него возникла мысль спуститься ниже к каменистому берегу озера, но даже там добраться до воды можно было лишь по неровным отвесным утесам, которые тянулись на запад вдоль всего озера, до самого его уходившего на юг края. Он обругал себя за то, что не наполнил фляжку из пруда талой воды, и его на мгновение охватила паника.

Они добрались до нависавшего уступа, и Дамиск увлек Рэнта под его ненадежное укрытие. Оба присели. Удерживая стрелу на тетиве указательным пальцем, Дамиск другой рукой подозвал парня к себе.

– Семдхи, – негромко произнес он. – Охотники с севера, про которых говорят, будто они живут на окруженном льдом острове. Вероятно, они идут по следу стада, но тут явно таится нечто большее. Клыки, которые я нашел, скорее всего, положили там сегодня. А это значит, что нас заметили.

– Что за клыки? – шепотом спросил Рэнт.

– Ну те, среди корней. Клыки морских львов, крупнее медвежьих. Семдхи охотятся на них, когда нет карибу. Эти клыки – знак, заявляющий об их правах на территорию.

Рэнт, лицо которого едва виднелось в темноте, непонимающе смотрел на своего спутника.

– Леса к северу от озера – охотничьи угодья коривийцев, вот только коривийцев намного меньше, чем семдхов. И если семдхи здесь, значит они уже прошли сквозь коривийцев.

– Прошли сквозь?

– Убили их, Рэнт. Всех до единого.

– Неужели всех?

– Никто не видел коривийцев, бежавших в селения. Это я точно знаю. Будь у них такая возможность, коривийцы бы непременно ею воспользовались, поскольку мы с ними торгуем и, в общем-то, вполне ладим. А вот семдхи… совсем другое дело. Никто с ними не ладит. Я говорил, что они охотятся на морских львов и карибу, и это действительно правда. Но все это не имеет отношения к их обряду превращения в воинов. Для этого каждый из них должен в одиночку отправиться на север, как можно дальше. И не возвращаться, пока не принесет голову белого джека.

– Что за белый джек?

– Мир велик, Рэнт, но он вовсе не пуст. Если я скажу тебе, что белые и даже серые медведи бегут прочь от белых джеков – тебе этого будет достаточно?

– Однако эти семдхи на них охотятся?

– Угу.

– А как? – Рэнт показал на лук Дамиска. – Вот с этим?

– Возможно. Отравленные стрелы? Самый безопасный вариант – убивают издали и к тому же быстро. Яд можно получить из некоторых лишайников. Если честно, не могу представить никакого другого способа, не считая силков и ловушек. В конце концов, никто не говорил, что белые джеки чересчур умны. – Помедлив, Дамиск пожал плечами. – Если, конечно, все это не выдумки. В конце концов, лично я никогда не видел белого джека. Зато я видел воина-семдха, и это меня всерьез тревожит.

– Но если они заметили нас, то почему тоже не убили?

– Могу предположить, что мы оба живы благодаря тебе, Рэнт. Или, точнее, твоей теблорской крови.

– Семдхи знают про теблоров?

– Угу. Часть жира, что входит в состав кровавого масла, дают именно они. – Дамиск снова пожал плечами. – Не то тюленьего, не то китового – точно не скажу. Семдхи обменивают его у теблоров на твердую древесину горных деревьев. Если мы встретим кого-то из них, то, скорее всего, увидим у них оружие, похожее на теблорское, только поменьше.

– Я видел теблорский деревянный меч, – сказал Рэнт.

– Угу, высохший, за стойкой в «Трехлапом псе», – кивнул Дамиск. – Меч, о котором надлежащим образом заботятся, в руках теблора может разрубить солдатскую кольчугу. Или сокрушить малазанский щит, не говоря уже о шлеме. – Он почесал подбородок. – Хотя сомневаюсь, что семдхи на такое способны. Но так или иначе, вряд ли моего оружия будет достаточно, чтобы сражаться.

– Я подумал… – начал было Рэнт и тут же замолчал.

– Что ты подумал? – спросил Дамиск. – Выкладывай.

– В общем… если семдхи видели нас, когда на мне были рабские путы…

Дамиск почувствовал, как от его лица отливает кровь. Он еще больше сгорбился; стрела наклонилась, выпав из зарубки на луке.

– Чтоб тебя, парень, да ты далеко не дурак, как я погляжу.

– Но мы сняли путы, – добавил Рэнт. – Это они тоже могли видеть.

– Если семдхи знают меня как охотника на рабов, это вряд ли имеет значение.

– Я тебя защищу, Дамиск. Я им все объясню.

Охотник снова наложил стрелу на лук.

– Сомневаюсь, что семдхи остановятся поболтать, Рэнт, но ценю твою заботу.

– Что мы будем делать?

– У меня есть мысль оставить тебя здесь. Временно, – поспешно добавил Дамиск. Парень и без того слишком долго был одинок. – Я умею двигаться быстро и бесшумно, а потому стану для семдхов нелегкой добычей. Они могут возвратиться и найти тебя, но даже в этом случае тебе ничто не угрожает. Просто скажи им, что хочешь к своему народу.

– Ты только что говорил, что вернешься.

– Если смогу – вернусь. Обещаю. Жди меня всю ночь, ну, может, до завтрашнего полудня. Если я к тому времени не появлюсь – значит меня нет в живых. Иди вдоль берега на запад. Когда доберешься до дальнего края озера, держись ближайшей горы справа и следуй вдоль склона. Он довольно крутой, но приведет тебя к перевалу. Ищи старые ступени, Рэнт, высеченные в скале, и кости, множество костей. А еще водопад.

– А что потом?

– Продолжай подниматься наверх. Рано или поздно тебя заметит кто-то из племени теблоров – фалиды или келлиды. – Охотник бросил парню две оставшиеся заячьи тушки, которые они уже поджарили ранее.

– Ты считаешь, что погибнешь, – заявил Рэнт.

– Увидимся завтра еще до полудня, – сказал Дамиск. – Устройся тут на ночлег и постарайся поспать.

Он направился обратно вверх по склону.

– Дамиск?

Охотник остановился и оглянулся.

– Мой отец и в самом деле бог?

– Тогда он им не был, – поколебавшись, ответил Дамиск. – Просто воин, разбойник. Кто он теперь, я не знаю. Не стоит слепо верить историям, Рэнт, пока сам не столкнешься лицом к лицу с истинным положением вещей. Мало ли что рассказывают.

Рэнт уставился в землю.

– Значит, простой разбойник…

– Парень, он был воином, каких я никогда не видел. Каких не видел никто из нас в Серебряном Озере. Угу, мы заковали его в цепи – на какое-то время. Но говорят, что он до сих пор живет где-то далеко на юге. Свободный и непокоренный. И возможно, этого достаточно, чтобы стать богом. Не знаю.

– Мне бы хотелось…

– Возможно, оно того не стоит, – прервал его Дамиск – наверное, слишком резко, но так было нужно, по крайней мере сейчас. – Ты стал плодом насилия, а насилие – проявление жестокости. А уж то, что сделал с твоей матерью Карса… что ж, это еще хуже, поскольку виной тому было кровавое масло. Карса поднес его к своим губам в отчаянии и ярости – ведь их набег провалился. Его друзья к тому времени погибли или были при смерти. То, что он сделал с твоей мамой, не было проявлением власти, или превосходства, или какой-либо иной жалкой потребности. Карса Орлонг повел себя как бешеный зверь, бездумный, бесчувственный, беспощадный. Именно с этим он и оставил бедную женщину. А потом на свет появился ты. Не пытайся отыскать Карсу, Рэнт, в том нет нужды. Просто найди теблоров. Живи среди них, и пусть все так и остается.

Рэнт, возможно, пожал плечами в ответ – было слишком темно, чтобы разглядеть, но стало понятно, что он не собирается отвечать охотнику, по крайней мере давать ему пустые обещания.

Дамиск начал подниматься по склону. Он сделал все, что мог.

Может, кровавое масло было лишь оправданием. Ведь всему и всегда находится оправдание, верно? Охотник покачал головой. На самом деле он никого не мог одурачить – ни самого себя, ни, похоже, этого юнца-полукровку.

В конце концов, в дикой природе полно насилия: достаточно вспомнить, что вытворяют клятые селезни с несчастными утками каждую клятую весну. В природе вообще происходит немало такого, что могло бы показаться крайним извращением, на грани безумия. Другое дело, что дикие твари совершают это бездумно, не осознавая, что делают. У людей же такого оправдания нет.

Не считая кровавого масла. Не считая того, что Карса Орлонг, раненный и загнанный, выбивал пинками двери, вламываясь в комнаты. Если бы в тот момент ему попалась гребаная корова, он изнасиловал бы ее. Но вместо этого ему подвернулась мать Рэнта.

Дамиск не знал точно, но любое порожденное подобной лихорадкой дитя могло носить кровавое масло глубоко в своем теле – и тогда достаточно лишь искры… Так считали многие селяне, со страхом глядевшие на Рэнта, и потому они рано или поздно убили бы парня. И кто знает, возможно, они были бы правы.

Но кровавое масло действовало на теблоров не так, как на обитателей низин. Если первые, пережив лихорадку, прорывались сквозь безумие и вновь становились прежними, то вторые попросту лишались разума. А Рэнт был полукровкой. Так что среди теблоров ему, возможно, ничто не угрожало. А вот среди обычных людей – вряд ли.

Луна спряталась за облака, повиснув низко над горизонтом. На лес опустилась тишина. Дамиск снова вскарабкался на гребень, все так же пригнувшись. Он замер, затаив дыхание и глядя по сторонам. Ничего. И все же волосы встали дыбом у него на затылке.

«Угу, они там».

Рэнт никогда не бывал в лесу. Всю свою жизнь он провел в Серебряном Озере. Дома, переулки, пляж, куда вытаскивали лодки и где дрались за рыбьи потроха чайки, главная улица и старые ворота, которые так и не починили после восстания. Казармы гарнизона и дом торгового агента, который на памяти Рэнта дважды горел. В первый раз его удалось восстановить, однако во второй от здания остались лишь обугленные руины, где Рэнт прятался от мальчишек, кидавшихся в него камнями. Единственными дикими существами, которых он встречал, были одичавшие поселковые собаки. Всех прочих зверей он видел лишь мертвыми, когда их приносили охотники. Ну и еще, естественно, черепа в «Трехлапом псе».

Думая о лесе, Рэнт представлял его кишащим жуткими тварями, дикарями и разбойниками-теблорами. Ему никогда не приходило в голову, что в лесу по большей части пусто и в основном тихо, а по ночам там царит непроглядная тьма.

Дамиск, однако, сказал, что в лесу прячутся охотники, которые убили всех коривийцев. Он помнил представителей этого странного тихого народца, облаченных в меха и кожи, украдкой подходивших к окраине поселка, чтобы обменять свой товар весной и перед началом зимних снегопадов. Теперь, стало быть, коривийцы больше не придут. Рэнт пытался представить их всех мертвыми, лежащими на усеянной сосновыми иглами земле. Убитых детей, включая младенцев, обреченных на смерть от голода или в лапах волков и медведей. Лужи крови и засыпанные пеплом очаги.

В подобной резне не было никакого героизма или славы. Для нее не имелось никаких причин. И еще одно тревожило его – если эти семдхи готовы были бездумно убивать всех оказавшихся у них на пути, то, значит, и поселку Серебряное Озеро тоже могла грозить опасность. Его матери, всем детям и остальным жителям.

А ведь в местном гарнизоне-то почти не осталось солдат.

Рэнт обнаружил, что все еще сжимает в руке нож. При виде тускло блеснувшего лезвия он подумал о малазанских войсках, когда-то бывавших в поселке. Последний раз это случилось почти два года тому назад. Одних их появление радовало, другие ругались себе под нос, поскольку эти солдаты служили Малазанской империи, которая вторглась в Генабакис, завоевав Семиградье и покорив Вольные города.

Если семдхи нападут на Серебряное Озеро, кто станет его защищать?

Он мог вернуться. Предупредить односельчан.

Рэнт выбрался из впадины под уступом. Он видел отблески воды озера среди веток и сучьев. Спустившись к берегу, он мог добраться до лодки, пересечь озеро на веслах и стать героем – а кто станет убивать героя?

Но возможно, семдхи не собираются идти дальше. В конце концов, у них нет лодок, а как без этого переплыть озеро? Что, если он предупредит всех в поселке, а семдхи так и не явятся? Тогда его точно убьют.

Рэнт не знал, что ему делать.

– Санк фрис ане орол.

Голос был женский, и он доносился прямо сверху, оттуда, где совсем ничего не было видно.

С отчаянно бьющимся сердцем Рэнт присел еще ниже и замер, чувствуя, как рукоятка ножа в его ладони вдруг стала скользкой.

– Тре’ланг ане теблор.

Какая-то женщина. Ну и с кем, интересно, она разговаривает?

– Я предупредила тебя, что нужно держаться подальше от озера, – произнес все тот же голос.

Послышался легкий шорох, и прямо перед Рэнтом легко спрыгнула на землю незнакомка.

Парень пригнулся, выставив перед собой нож.

Он не мог понять, сколько женщине лет, но лицо ее было бледным, будто свет луны. Она была одета в меха, но помятые и слипшиеся от чего-то черного. А еще из нее торчали какие-то палки – нет, не палки. Стрелы. Рэнт сумел разглядеть по меньшей мере полдюжины, причем две из них глубоко вонзились в грудь. Длинные спутанные волосы падали незнакомке на плечи.

– Полукровка, – сказала она. – Сломленный сын Сломленного Бога. Когда-то у меня была мысль украсть тебя. Чтобы спасти от уготованной тебе судьбы. Но похоже, ты спасся сам.

– Как ты до сих пор еще жива? – удивился Рэнт, разглядывая стрелы.

– Думаешь, кто-то способен такое пережить? Не будь глупцом. Я мертвая.

– Совсем мертвая?

– Да, но… мне нет покоя. То был не лучший способ уйти из жизни. Они расправились со мной первой, зная, что я для них опаснее всего. Я упала наземь еще до того, как первый из них шагнул в лагерь, и, будучи мертвой, я уже не могла помешать тому, что за этим последовало.

– Ты коривийка?

– Вы именуете нас так, хотя на самом деле нас лишь немногое связывает с коривийцами. Вы, низинники, никогда не спрашивали, но мы называли себя иначе. – Женщина пожала плечами, и Рэнт услышал шорох от оперения стрел в ее спине. – Теперь это уже не важно, поскольку нас больше нет.

– Семдхи…

– Они не знают, что делать с озером. Шестеро из них выслеживают твоего друга, но остальные на берегу. Их бросатели костей молчат, скрывая свой страх.

– Почему они боятся озера? – спросил Рэнт.

– Здесь не всегда было озеро, – ответила незнакомка, подходя ближе и присаживаясь на корточки. Теперь он мог различить ее лицо. При жизни она была красива, но сейчас от ее красоты ничего не осталось, а тусклые, ввалившиеся глаза напоминали камни. – Низинники называют его Серебряным озером. Мы называем его Тартен’игниал. Долина тартенских камней. До того как пришла вода, здесь было священное место, где вдоль долины рядами стояли огромные камни, а в центре высилась груда черепов – тартено и имассов. Говорят, будто черепа имассов даже сейчас живы и смотрят на затопленный мир ила и мертвых деревьев.

Рэнт взглянул мимо нее на блестящую водную гладь:

– Я переплыл озеро наполовину.

– И они наверняка за тобой наблюдали. Даже ждали, когда ты утонешь, чтобы лечь перед ними, как и многие другие. Испытали ли они разочарование? Кто знает.

– Но все это сейчас под водой, – заметил Рэнт. – Мы ловим в озере рыбу, ставим сети и закидываем удочки.

– И сети пропадают, верно? Те стоячие камни теперь опутаны старыми веревками и леской. Сомневаешься? Я была там и ходила среди них. У мертвых есть свои преимущества.

После некоторого раздумья Рэнт решил, что слова незнакомки его не убедили.

– Семдхи не причинят тебе вреда, – сказала та. – Но они убьют твоего друга.

– Он спас мне жизнь. Если я объясню семдхам…

– Большинство из них не понимают натианского языка, на котором ты говоришь. Можешь забыть о своем друге, ты его больше не увидишь.

– Чего ты от меня хочешь?

– Льды на севере создали яггуты. Омтоз Феллак – их древний магический Путь Льда. Но Трон Льда давно лишился своей власти. Говорят, будто вернулся Повелитель Льда и великая война с имассами закончилась. – Она закашлялась, выплюнув нечто цвета озерной воды. – Как я могу с этим спорить, когда врата Смерти теперь стережет Птица-Вор? Но если Трон и занят снова, тот, кто сидит на нем, ничего не сделал. И теперь магия угасает. Передай своим сородичам-теблорам, что лед на севере весь растаял и близится потоп. Скажи им, что нужно бежать.

– Не понимаю.

– Но ты запомнишь мои слова?

Поколебавшись, Рэнт кивнул.

– Ты видел стадо оленей?

– Да.

– Они бежали от воды. А теперь и семдхи тоже бегут от воды. За ними придут другие. Волки, медведи, джеки.

– С какой стати теблорам мне верить?

– Ты сын Сломленного Бога.

– А почему они должны в это поверить?

– Они поймут.

Рэнт взглянул на женщину:

– Я сделаю, как ты говоришь, но только если ты спасешь Дамиска.

– Ха, никак щенок решил поторговаться? Да еще с мертвой ведьмой?

– Спаси его.

– Возможно, уже слишком поздно. К тому же я недолго пробуду в таком состоянии. Я уже чувствую, как меня влечет забвение. Совсем скоро я покину это тело, и моя власть в этом мире станет намного меньше. Мертвые могут преследовать живых, лишь когда они преисполнены ненависти. Я – нет. Может, семдхи и прогневали меня своей беспричинной резней, но поскольку я понимаю причину их паники, то не могу их ненавидеть.

– Спаси Дамиска.

Мертвая ведьма нахмурилась, скорчив гримасу, и Рэнт понял, что теперь будет видеть ее в кошмарных снах.

– Вот и делай после этого добрые дела. Ну хорошо. Я попробую. А ты оставайся на ночь здесь, в своей пещерке. Потом направляйся на запад, в…

– Знаю. Я должен найти теблоров. Дамиск мне говорил.

Выразительно посмотрев на него, женщина отвернулась и пробормотала:

– Кто слушает мертвецов?

Если вопрос сей и предназначался Рэнту, она не стала ждать, когда парень сообразит, что ответить.

Он снова остался один, и на него опять опустилась ночная тишина. Забравшись подальше в углубление, он прислонился спиной к шершавому камню. Легко сказать: иди на запад, огибая озеро как можно дальше. Каково это – взбираться в горы по узким тропинкам? Искать ступени из костей и вырубленного камня? Закрыв глаза, Рэнт попытался представить себе все эти странные места, где ему предстояло оказаться много дней спустя.

Однако почувствовал лишь нахлынувшее на него одиночество.

Ему недоставало матери. Ему недоставало Дамиска. И мертвой ведьмы тоже. На мгновение ему даже захотелось вновь оказаться в поселке, уворачиваясь от камней, которые в него швыряли.

Каково это – чувствовать себя в безопасности? Рэнт не знал и сомневался, что когда-либо узнает.

Массивный сланцевый выступ косо торчал из каменного основания, служа единственным напоминанием о тех временах, когда эти места выглядели совсем иначе. Дамиск лежал на усеянном птичьим пометом каменном уступе, расположенном примерно на двух третях высоты утеса. Почти на расстоянии вытянутой руки над ним, снизу выступающей сланцевой полки, виднелся ряд ласточкиных гнезд – как он подозревал, все еще пустых столь ранней весной. Во всяком случае, оттуда не было слышно пронзительных тревожных криков сидящих на яйцах птиц, чему охотник был только рад. Лук он держал горизонтально над краем уступа, вложив стрелу в выемку.

У подножия утеса пробирались среди кустов и поваленных деревьев пять фигур, замотанных в кожу и полосы меха; на голове у них были срезанные с коривийцев скальпы. Наверняка семдхи. Одна из них, женщина, была вооружена коротким, загнутым назад луком из оленьих рогов, а в колчане у нее лежали длинные стрелы. Она пока еще не наложила стрелу на тетиву из кишок, но Дамиск знал, что наконечник ее – длиной, скорее всего, с его предплечье – сделан из зазубренной, отполированной до блеска кости, а древко сразу за ним, вероятно, смазано ядом.

Остальные четверо держали в руках копья, а на бедре у каждого висел в ножнах каменный атлатль.

Дамиск провел пальцами по тетиве своего лука, медленно оттягивая ее назад. Женщина с луком была крупнее мужчин, широкоплечая и коренастая. Она держалась позади соплеменников, останавливаясь через каждые несколько шагов и оглядывая окрестности, но вверх пока не смотрела.

Дамиск подождал, когда она снова остановится, а затем выстрелил.

Стрела вонзилась между плечом и шеей, войдя под углом в туловище. Когда женщина рухнула наземь, коривийский скальп соскользнул с ее головы, открыв выбритую макушку с пятнами засохшей крови.

Убрав лук, Дамиск отполз дальше в тень под уступом. Он слышал, как внизу внезапно поднялась суматоха, но до него не доносились ничьи голоса. Все собрались вокруг упавшей соплеменницы. Поняв, под каким углом вошла стрела, семдхи наверняка повернутся к утесу, окидывая его взглядом до самого верха, – но ничего не увидят.

Сланцевый выступ можно было обойти кругом, найдя выходящие на гребень тропинки. Двое пойдут направо, двое налево. И сойдутся вместе прямо над Дамиском.

Тридцать сердцебиений спустя он подполз ближе к краю и посмотрел вниз. Тело женщины перевернули на спину. Лук и колчан исчезли. Остальных четверых семдхов нигде видно не было. Дамиск снова взглянул на труп. На лбу женщины чернело пятно – он не мог различить подробностей, но знал, что покойной вогнали по рукоятку между глаз ее собственный нож, чтобы забрать в драгоценный железный клинок ее душу. А затем этот же самый нож воткнули в ствол дерева где-то неподалеку. Дух женщины теперь принадлежал этому месту, которое, в свою очередь, отныне принадлежало семдхам.

Дамиск сполз с уступа и начал спускаться. Светила луна, ставшая для охотника как даром, так и проклятием. Без нее он никогда не сумел бы убить женщину из лука, равно как и увидеть приближающихся к подножию утеса семдхов. Но враги Дамиска видели не хуже его самого, а может, и лучше. Единственное его преимущество заключалось в том, что они были обитателями тундры, а не леса. Как и любой охотник, они умели замирать без движения, медленно и глубоко дыша. Но когда они передвигались среди растительности, их было хорошо слышно.

В отличие от Дамиска.

Добравшись до подножия, он присел, проверяя свое снаряжение, дабы убедиться, что оно крепко привязано и вряд ли зацепится за сучья и ветки, а затем подошел к трупу. Как он и ожидал, стрелу сломали, а железный наконечник вырезали из тела и забрали с собой.

На широком плоском лице мертвой женщины, несмотря на рассекавший ее лоб черный разрез, застыло умиротворенное выражение. Дамиск направился в сторону деревьев.

Он почти сразу нашел вонзенный в дерево нож. Рукоятка из рога и позвонка, дешевый клинок из выменянного у торговцев железа, который легко сломался.

«Блуждай же теперь бесцельно, и пусть тебя долго преследуют духи коривийцев. Лишь дураки верят, что возмездие не переживает смерть, и, надеюсь, тебя оно настигнет».

Дамиск снова углубился в заросли деревьев, направляясь на запад. Он сомневался, что нагонит двоих идущих впереди охотников, а потому не стал даже пытаться. Вместо этого он снова свернул к берегу: вряд ли семдхам придет в голову искать его там.

Через сорок шагов охотник наткнулся на уходящую вглубь суши звериную тропу, где лежал труп еще одного семдха со сломанной шеей. Из его груди, рта, глаз и ушей торчал десяток семдхийских стрел.

«Значит, кто-то из коривийцев все-таки остался жив. И решил отомстить».

Потрясенный увиденным, Дамиск перешагнул через тело и пошел дальше.

Добру и злу не было места в мире за пределами мыслей смертного. Даже благословение и страдание, которые наверняка существовали, могли стать довольно-таки скользкими и расплывчатыми понятиями. Считать ли благословением быструю смерть? Может ли спасение чьей-то жизни обречь выжившего на годы страданий?

Он не знал. Во всем есть оборотная сторона, если хорошенько подумать.

Дамиску хотелось надеяться, что у Рэнта все будет хорошо: он не только благополучно доберется до конечного пункта путешествия, но и судьба его среди теблоров сложится удачно. Полукровки, как правило, оскальзывались в крови между двумя мирами. И зачастую ни один из миров не принимал их надолго.

Рэнт был сыном Карсы Орлонга, и это могло стать для него как спасением, так и смертным приговором.

«Ну и которая участь из двух более милосердна?»

Охотники снова вышли на след Дамиска намного быстрее, чем он ожидал. На этот раз они даже не пытались как можно меньше шуметь – ими двигала злоба. Семдхи нашли сломанный нож, и началась новая битва проклятий. Если они схватят Дамиска, смерть его будет долгой и мучительной.

Он помчался, словно олень, сквозь черный лес.

Глава 5

Говорят, будто Орбис – прелестный прибрежный городок.

Бархок. Идиллия под волнами. Великая библиотека Нового Морна

Так я теперь сержант? – фыркнул Сугал.

Прищурив раскосые глаза, он наблюдал, как Балк отъезжает от головы малазанской колонны, направляясь легким галопом назад. Сугал повернулся в седле, оглядывая своих выстроившихся в колонну бойцов, и прокомментировал: – Ну и глупо. Могли бы сейчас обрушиться на них и усеять эту клятую дорогу головами малазанцев. То была бы сладкая месть, расплата за то, как они поступили с капитаном.

– Он теперь лейтенант, а не капитан, – поправил его Ревун. – Балка понизили в звании.

– Что ж, пусть называют его как хотят. Нам-то какая разница? Мы – отряд Балка. Не помню, чтобы я когда-нибудь стоял в очереди к малазанскому вербовочному пункту, а ты?

– Балк заключил новый контракт, – сказала Палка, вытирая руки о кожаные штаны и прыгая обратно в седло. – Остальное – не наше дело, Сугал. Ты слишком много думаешь о том, что абсолютно тебя не касается. Как будто кого-то трахает твое мнение. Как будто всем не насрать, что ты думаешь.

Сделав большой глоток из фляжки, она утерла рот и, морщась, поскребла спутанную копну грязных светло-рыжих волос. Сугал яростно уставился на нее.

– Я-то думал, ты уже поссала в ту канаву, – бросил он. – А вместо этого продолжаешь нас всех поливать.

– Не всех, – ответила она, ерзая в седле и надувая щеки, отчего лицо ее сделалось похожим на луну. – Только тебя, Сугал. Потому что ты не умеешь думать. Собственно, у тебя только одно хорошо получается – крушить черепа. Я постоянно тебе твержу: нам всем было бы лучше, если бы ты перестал думать и, что еще важнее, трепать языком.

– Вы закончили препираться? – буркнул Ревун. – Капитан уже здесь.

Трое новоявленных сержантов замолчали, увидев подъезжающего к ним командира.

– Мы решили, – объявил он, – что не станем посылать охотников за клятыми карибу. Грубьян говорит, чтобы их не трогали.

– Ну и зря, – пробормотал Сугал.

– Разведчики подстрелили пару дюжин, – добавил Балк, пожав плечами и проводя рукой по каштановым волосам – за чем, как заметил Сугал, наблюдала из-под полуприкрытых век Палка. – У нас не было времени заготовить мясо, хотя половину туш все-таки сунули в мешки с солью.

Махнув в сторону ожидавшего его отряда, Балк развернул лошадь, и все двинулись дальше.

«Есть в Балке нечто особенное, – подумал Сугал, отводя взгляд от капитана и Палки. – Ему даже приказы постоянно отдавать не требуется – все и так на него смотрят. Стоило ему слегка махнуть рукой, и вся колонна тронулась с места. Видимо, талант какой-то или, правильнее сказать, дар».

Сугал надеялся, что когда-нибудь и сам станет таким же. Все будут на него смотреть, даже Палка. Он бы с радостью поставил эту наглую бабу на место. И Ревуна тоже: этот молчун постоянно ее поддерживал.

Сигал, Палка и Ревун были вместе уже почти семь лет. Удивительно, как они еще до сих пор друг друга не поубивали. С другой стороны, у них имелось и нечто общее – все трое испытывали некое тайное наслаждение при виде того, как угасает жизнь в глазах очередного глупца. Кого именно? Да не важно, любой дурак подойдет. И желательно, чтобы их было побольше.

Два с лишним года они были вместе с Балком – но вряд ли это могло продлиться долго. Балк предпочитал забирать деньги у живых торговцев, а не грабить их трупы. Он говорил, что это более разумно и в конечном счете себя оправдывает. Но какое, спрашивается, Сугалу дело до того, что будет в конечном счете? Балк держал их троих в узде, только и всего. Даже Палка на него злилась, из-за чего в последнее время стала больше пить. Сугалу Палка и трезвая-то не особенно нравилась, а уж когда она была пьяна, то вообще караул.

Но хуже всего было то, что эта клятая баба вбила себе в голову, будто она среди них троих главная и за всех отвечает. Предводительница выискалась, чтоб ей провалиться. Но Сугал всегда был старше ее по званию, даже когда они, тогда еще служившие в городской страже Тюльпана, только-только познакомились. Именно благодаря ему они получили возможность прилично зарабатывать, по крайней мере, до тех пор, пока не явился коготь, истребив подчистую всех ростовщиков, и тогда всем троим пришлось бежать, спасая свои шкуры.

Нет, подумал Сугал, малазанцы ему не по душе. Никто из них. С малазанцами можно поступать лишь одним образом – хватать их и не спеша резать, с хохотом слушая, как эти мерзавцы умоляют пощадить их жалкую, никому не нужную жизнь. Они с Ревуном и Палкой проделывали это не раз, но с тех пор, как все трое перешли в подчинение Балка, излюбленной забаве пришел конец.

– Наши мечники недовольны, капитан, – сказал Сугал, пока их лошади медленно тащились вдоль топкого края поля. – Вся эта история с малазанцами…

Балк бросил на него взгляд, слегка приподняв бровь, но промолчал.

Поерзав в седле, Сугал, прищурившись, взглянул через поле налево, на далекую линию леса, где в тени среди деревьев перемещались серые силуэты сотен карибу: они походили на обычных оленей, но, в отличие от них, были более приземистыми и не держали голову высоко поднятой. Палка говорила, будто карибу созданы для ветреных зим, но ни хрена она не знала.

– Кто и впрямь недоволен, так это сам Сугал, – заявила Палка. – Брать деньги, как вы говорили, – самое то, чертовски верное дело. Чего теперь злиться? Мы им уже здорово вломили, так что теперь с нами они теперь будут тише воды ниже травы. Никто не жалуется, кроме Сугала, капитан.

Сугал хмуро посмотрел на нее:

– С какой стати ты говоришь за меня, Палка?

– Ну, если уж ты вдруг решил выступить от имени всех, Сугал, то кому-то, кто обладает мозгами, надо было вмешаться.

– Уймитесь уже, – бросил Ревун. – Мечникам незачем видеть, как собачатся между собой сержанты. Подумайте обо всех, кто сейчас на вас смотрит.

– У меня есть идея, – вдруг произнес капитан Балк. – Вы трое, вернитесь к своим взводам. И вот что, Ревун, пришли ко мне лейтенанта Ару.

И что толку было пытаться заигрывать с капитаном? Сугал яростно уставился на Палку, но она даже не обратила на него внимания. Возможно, подумал Сугал, когда-нибудь он медленно прирежет и ее тоже. Если, конечно, сама Палка не доберется до него первой. Хотя это вряд ли. Все-таки он превосходит ее во многих отношениях. Достаточно взглянуть, как эта баба полупьяно качается в седле.

Возвращаясь назад, все трое молчали. Ревун направил свою лошадь к Аре, дабы сообщить лейтенанту, что Балк желает ее видеть. Сугал заметил полный черной ненависти взгляд, который Палка бросила на проезжавшую мимо женщину. Что ж, ее вполне можно понять. Ара пробыла с Балком дольше всех остальных. Уже одно это делало ее помехой. Собственно, даже врагом.

Сугал был уверен, что однажды сам возглавит отряд. Когда малазанцы поймали Балка в западню в лесу, именно Ара приказала всем сложить оружие. Именно из-за нее они вляпались в это дерьмо. Будь командиром Сугал, он позволил бы малазанцам перерезать Балку глотку, а потом напустил бы на них своих разъяренных мечников, которые прикончили бы всех малазанцев до единого, вероятно оставив напоследок того сержанта во власянице. Для долгой ночи медленной резни.

Но ничего из этого не случилось. Так что Аре за многое предстояло поплатиться.

Сугал поравнялся с Палкой.

– Оставь меня в покое, – бросила она. – Мне нужно вести за собой взвод.

– Как и нам всем. – Сугал наклонился к ней и тихо добавил: – Когда придет очередь Ары, она вся целиком твоя, Палка.

– Весьма великодушно с твоей стороны, – усмехнулась Палка, – надеюсь, когда придет время, ты не передумаешь и не возьмешь свои слова обратно.

– Ни за что.

– Вот и ладно, – кивнула она. – А теперь проваливай.

Когда Палка отъехала, Сугал взглянул на Ревуна:

– Слышал?

Ревун пожал плечами под курткой из кабаньей шкуры:

– Ага. И что?

– Зря я это ей пообещал. Но теперь уже пути назад нет. Палку лишний раз злить не стоит.

Поравнявшись с Балком, лейтенант Ара набросила поводья на седельный рог и уселась поудобнее.

– Скоро нам придется убить их, капитан.

Балк вздохнул:

– Мало знать, кто они, Ара. Чтобы все свершилось по справедливости, нужно поймать злоумышленников с поличным.

– То есть подождать, когда кто-нибудь станет жертвой? Твою мать, капитан, не слишком ли это жестоко?

– Зависит от жертвы, – ответил Балк. – Помню, я слышал, как ты призывала с дюжину весьма мерзких духов, чтобы они разделались со Штырем. Станешь ли ты рыдать, если трое наших сержантов потрудятся над ним полночи?

– Рыдать? Нет, не стану. Но мне будет его жаль, и в том-то проблема, капитан. Не хочу, чтобы моя ненависть к Штырю затуманилась чувством жалости. В любом случае нам стоит подумать не только об очевидных жертвах. Эти трое с той же легкостью воткнут нож в тебя или в меня, и ты сам это прекрасно знаешь.

Балк улыбнулся:

– Сугал мечтает сменить меня во главе отряда. Но ему для этого не хватает мозгов. Палка хочет того же, и у нее ума достаточно. И ее поддерживает Ревун.

– Палка не промах, когда она не пьяная.

– Сомневаюсь, что пьяная она менее проворна, – ответил Балк. – Собственно, скорее даже наоборот.

– Тогда давай просто убьем их, – предложила Ара. – При таком раскладе выигрывает тот, кто наносит удар первым.

– Я так и сделаю, – пообещал Балк. – Когда это будет тактически целесообразно.

Ара замолчала. Их колонна продолжала двигаться вдоль фланга малазанского отряда с его объемистым обозом, большая часть которого предназначалась для пополнения запасов гарнизона в Серебряном Озере. Она слышала, что в том гарнизоне осталось всего семеро солдат, и ее удивляло, зачем им такое количество снаряжения. Наряду с этим возникал и другой вопрос: где разместиться на постой по прибытии? Один лишь отряд Балка, вероятно, вдвое превосходил численностью население поселка.

– Капитан, тебе приходилось бывать в Серебряном Озере?

– Да, один раз, – кивнул Балк. – В юности, когда я сопровождал отца, доставлявшего лошадей из нашего имения. Про малазанцев одно можно сказать наверняка: они честно платят за то, что им требуется.

Ара вздрогнула и отвела взгляд.

– Боюсь, это слабое утешение, – заметила она.

– Знаю. – Казалось, будто Балк этим и ограничится, но он продолжил: – Ара, мой отец поддерживал войско Серого Пса. Проиграв сражение, оно рассеялось по ветру, и малазанцы наказали представителей знати, которые собирали, а затем снабжали это войско. Нас лишили всех прав, и, если бы не торговля лошадьми, мы бы лишились своих земель. Такова моя история. От нее не убежишь.

«Нет никакой надежды на свободу, когда прошлое – тюрьма, которую тебе не покинуть, Андрисон Балк».

Но говорить об этом Аре не имело смысла. Имение уцелело, хотя сохранить его и удалось с большим трудом. Отец Андрисона, скорее всего, прожил бы дольше, если бы избежал превратностей малазанского правосудия. А семья Ары не лишилась бы своей земли, их помолвка осталась бы в силе, и со временем она вышла бы замуж за того, кто сейчас ехал с ней рядом.

– Я решил стать безземельным, – сказал Балк. – И впредь жить так, чтобы больше ничем не быть им обязанным. А ты, Ара, решила меня сопровождать. Но ничто тебя здесь не держит.

Ну вот, опять все сначала. Андрисон по-прежнему пытался пинком распахнуть дверь, хотя оба знали, какую цену ему придется заплатить, если Ара все-таки выйдет через эту дверь и покинет его. Она подозревала, что он отчасти хотел получить новую рану, добавить еще один шрам к уже имеющимся.

– И все же, – продолжил Балк, – когда я заключил контракт, ты не возражала.

Ответить ей было нечего: они уже не раз об этом говорили, но без всякого толку. Ара решила сменить тему:

– Сугала нужно…

– У нас есть время, – перебил ее Балк. – Нынешнее назначение позволит нам зализать раны, пополнить припасы. Малазанская империя на пределе сил, она истощена и погрязла в самодовольстве. Когда тебя некому остановить, то в конце концов начинаешь верить в собственное бессмертие, считая, что одна лишь твоя необъятность гарантирует тебе выживание. Но это обман. Никакая империя не велика настолько, чтобы она не могла пасть. И она падет, – усмехнулся он. – И кстати, все вполне может начаться здесь, в Генабакисе.

Ара почувствовала, как в душе у нее закипает гнев.

«До чего же вы все, мужики, гребаные умники».

– Я потеряла больше, чем ты, капитан. Похоже, ты об этом забываешь, стоя на вершине своей одинокой горы.

– Тогда почему бы тебе не быть рядом со мной?

«Быть рядом? А где я, по-твоему, нахожусь? Это надо же такое сказануть!»

Ара взяла поводья и развернула кругом лошадь, которая при этом удивленно вздрогнула.

– Поеду лучше взгляну, как дела у солдат.

Заводи нравились походы. Конечно, когда ты нагружен снаряжением, оружием и прочим, веселого мало, но если следом катятся повозки с припасами, то даже кожаный мешок за спиной кажется легким. Нет нужды тащить еду, лопаты, кирки, веревки и канаты, шатры и шесты для них, колья, молотки, топорики, кухонную утварь, дополнительную воду, запасные сапоги и прочее. Собственно, когда приятно пригревает солнце, легкий ветерок отгоняет мошек и лишь изредка приходится перешагивать кучу конского дерьма – удивительно, сколько может навалить за день всего дюжина лошадей, – вполне можно радоваться жизни. Само собой, истинного наслаждения можно достичь, только перерезав заодно по пути несколько глоток.

Заводь не считала себя особо кровожадной. Ей просто нравилась ее работа, ну просто очень нравилась. Единственное, что в данный момент беспокоило эту женщину, – история с укравшими ее идею имперскими когтями. Ну разве так можно? Хотя, если честно, сладостный союз магии и убийств выглядел вполне очевидным. И какая, собственно, разница, была ли она первой? Не все ли равно, кто додумался до этого раньше других?

«Да нет, вообще-то, разница есть, чтоб вам всем пусто было».

– Всего лишь прогулка по лесу, – сказал вдруг шедший рядом с ней капрал Перекус. – А я просто дохляк.

Заводь взглянула на него. Перекус тяжело дышал и был весь в поту, аж борода блестела.

– Что у тебя в мешке, капрал? А то я смотрю, ты прямо-таки помираешь.

– Спасибо за предложение, но со мной все хорошо.

– За какое еще предложение? – нахмурилась Заводь. – О чем ты говоришь? Разве я что-то тебе предлагала?

Перекус исподлобья посмотрел на нее:

– Это я историю рассказываю.

– Угу, все ту же историю, ту же клятую историю, всегда одну.

– Просто ты не даешь мне ее закончить! Я каждый раз начинаю, а потом…

– Вот именно, – прервала она его. – И это сводит меня с ума.

– Так дай мне рассказать ее полностью!

– Зачем? Твоя история уже мне наскучила, а ведь ты ее только начал.

– Это отличная история, Заводь, – вмешался шедший в шаге позади Фолибор. – Тебе в самом деле стоит ее послушать. И тогда капралу никогда больше не придется снова ее рассказывать.

– Что, правда? Но ведь ты, Фолибор, собираешься снова ее слушать. И ты только что соврал. Не так ли? Признайся.

– Ты права, – вздохнул он. – Я слышал ее несколько сот раз.

– Вы оба жалкие говнюки! – огрызнулся Перекус. – Это случилось, когда я был еще мальчишкой, в тот день, когда…

– Лучше бы тот день стал для тебя последним, – заявила Заводь. – Бедняга Перекус, безвременно погибший от ножа! Только представьте, кем бы он мог стать! Если бы он только держал язык за зубами и не бормотал постоянно свою гребаную историю, ему никогда бы не перерезали глотку.

Фолибор и Плед фыркнули, будто лошади, пытающиеся пить через ноздри. Заводь бросила взгляд через плечо, убеждаясь, что на ее мешок ничего не попало, и снова повернулась к Перекусу:

– Вбей себе это в башку, капрал. Я терпеть не могу всякие истории. Они меня не интересуют. Любая история – о чьей-то глупости. А я и без того каждый день имею дело с дураками.

– Но, Заводь, – возразил Плед, – ценность историй о человеческой глупости состоит в том, что ты учишься на чужих ошибках, причем совершенно бесплатно.

– Да ничего подобного, – возразила она. – Я плачу за это собственной скукой.

– Ну и ладно! – огрызнулся Перекус. – Не хочешь слушать, и не надо. Скажи, Заводь, о чем ты хочешь поговорить?

Она кивнула в сторону отряда, который шел параллельно с ними:

– О них. Я им не доверяю.

– В самом деле? – удивился Перекус. – С чего бы это вдруг? В смысле, пару недель назад мы всего лишь пытались убить друг друга. И тогда полегла только половина наших друзей. Погибли целые взводы. А наш взвод прикрывал спину Штырю от всех тех гребаных стрел, пока он гонялся за Балком.

– Не в том дело, – сказала Заводь. – Почему они не идут по дороге? Почему они радостно маршируют по грязным полям? Ох, что-то тут неладно.

Перекус повернулся к ней:

– И поэтому ты им не доверяешь?

– Разве я не ясно выразилась? Почему бы им просто не следовать за обозом? Дорога – лучше не бывает. Ее построили малазанские военные моряки, первые их легионы, стоявшие к северу от Беттриса. Гребаные сжигатели мостов. Вот какая это дорога.

– Может, в этом-то и дело? – предположил Фолибор.

– Вы все идиоты, – послышалось у них за спиной, где в одиночестве шла Аникс Фро: по-другому просто не получалось, поскольку она никогда не ходила ровно и любой пытавшийся идти рядом солдат постоянно на нее наталкивался. С этой женщиной явно что-то было не так.

– Спасибо, Аникс, – поблагодарил Плед, – за то, что внесла ценный вклад в нашу дискуссию.

– Дурацкая дискуссия. Если бы кому-нибудь из вас пришло в голову взглянуть в мою новую подзорную трубу, вы бы увидели дикарей, которые тайком наблюдают за нами вон из того леса.

– Каких еще дикарей? – спросил Перекус, вглядываясь в далекую линию деревьев. – Никакие это не дикари. Это карибу.

– Плевать я хотела на глупых карибу, капрал. Посмотри хорошенько: половина из них вовсе не олени, а дикари в шкурах карибу и с рогами на голове.

– Весьма изобретательно, – заметил Фолибор. – Полагаю, они держатся парами, чтобы мы видели у них по четыре ноги.

– Вполне возможно, – кивнула Аникс Фро, вновь поднимая массивную трубу. – Но меня вся эта маскировка с толку не собьет. Потому что я могу разглядеть гребаные волосы у них в носу.

– Зачем тебе разглядывать волосы у них в носу? – поинтересовалась Заводь. – Что в них такого важного?

– Тут дело тонкое, Заводь, – вмешался Плед, – ведь именно так можно отличить одно лесное племя от другого. Западные ганрелы, например, заплетают волосы в носу в косы, слепленные соплями. А восточные ганрелы… в общем, они завивают их снаружи ноздрей.

– Ты все выдумываешь, – заявила Заводь.

– Конечно выдумывает, – кивнул Фолибор. – На самом деле все обстоит наоборот.

– Давайте вернемся к тем затаившимся в лесу дикарям, – предложил Перекус. – Я пока что ни одного не вижу. Только карибу.

– Тогда иди сюда, капрал, и посмотри сам.

Лицо Перекуса пошло пятнами, как с ним обычно бывало, когда он злился. Развернувшись кругом, он протолкался между Фолибором и Пледом. Мешок за его спиной слегка лязгнул, и сквозь него проступили какие-то странные острые утолщения, заставив обоих тяжелых пехотинцев быстро попятиться.

– Что там у тебя, капрал? – спросил Плед.

– Сколько раз повторять – не ваше дело! – Перекус подошел к Аникс Фро и за руку потянул ее на обочину. – А ну-ка, дай мне эту штуку.

Остальной взвод последовал за ним, так что теперь в образовавшемся пустом пространстве шагал только сержант Дрючок. Заводь сомневалась, что он вообще что-либо заметит, и оказалась права.

Несколько мгновений спустя должна была прибыть первая повозка из обоза, закрыв прореху в строю.

Перекус наконец увидел, что к ним с Аникс присоединились остальные.

– Чего вам надо, дурни? Мы так потеряем свое место в колонне. Давай, Фолибор, возвращайся назад и держи нам место.

– Хочу узнать насчет затаившихся дикарей, капрал. Думаю, это может быть важно. В весьма зловещем смысле.

– Не просто в зловещем, – торжественно добавил Плед. – Но, я бы даже сказал, в роковом.

– Ага, в зловещем и роковом, – кивнул Фолибор.

Перекус повернулся к Заводи и несколько мгновений смотрел на нее, будто собираясь что-то приказать, но передумал. Взяв у Аникс Фро железную с серебром подзорную трубу, он положил ее на плечо женщины и уставился в окуляр.

– И почему я об этом не подумала? – нахмурилась Аникс.

– Потому что никто вместе с тобой не ходит, – пояснила Заводь. – Соответственно, и трубу ни на чье плечо не положишь.

Фолибор и Плед снова фыркнули. Но Заводь не обращала на них внимания. А вот Аникс непонятно почему бросила на нее яростный взгляд. Заводь пожала плечами:

– Слушай, это легко исправить. Тебе нужен шест примерно такой же высоты, с зарубкой наверху, который выдержал бы вес подзорной трубы. К тому же, учитывая, что все твои дурацкие изобретения тяжелые, громоздкие и в основном бесполезные, впредь этот шест может много для чего пригодиться.

– Или, – протянула Аникс Фро, – вместо шеста я просто могу воспользоваться чьим-нибудь плечом.

– Что ты видишь, капрал? – заинтересовался Фолибор.

– Затаившихся в лесу дикарей.

– В самом деле?

– Я же говорила, – бросила Аникс Фро.

Заводь посерьезнела, снова взглянула на далекую линию деревьев и посоветовала:

– Проверь их волосы в носу.

– А может, – добавил Перекус, – это весьма хитрые карибу.

– Так кто это? – спросил Плед. – Затаившиеся дикари или хитрые карибу?

– Возможно, и те и другие.

Увидев, как двое тяжелых пехотинцев многозначительно переглянулись, Заводь не выдержала.

– Дайте мне, я тоже хочу посмотреть, – заявила она.

Аникс Фро согнулась под тяжестью подзорной трубы, которая внезапно покосилась, ткнув окуляром в глаз Перекусу. Тот, вскрикнув, отшатнулся, но Аникс сумела подхватить трубу, прежде чем он ее выронил.

– Нет уж, Заводь, обойдешься. Поищи другое плечо. Или, еще лучше, другую подзорную трубу.

– Мне это ни к чему, – ответила она, сбрасывая мешок с плеч. И, поставив его на землю, начала в нем копаться. – На случай, если вы вдруг забыли, – меня ведь учили еще и разведке. – Заводь достала маленькую подзорную трубу из латуни и черного дерева. – В ней пять линз. Я нашла ее возле кургана Брайтго в окрестностях Натилога.

– Неужели возле кургана? – уточнил Плед.

– Ладно, внутри. Настоящая древность, но с помощью этой штуки я могу даже пересчитать волосы в носу.

Аникс Фро взяла свою трубу как дубинку и шагнула к Заводи, но Фолибор мягко оттащил ее назад и разоружил.

Заводь с легким щелчком раздвинула трубу и посмотрела в нее.

– Ну? – осведомился Перекус.

– Вижу лист. Огромный. Под ним могло бы спрятаться целое войско.

– Нужно, чтобы Омс пошел и посмотрел, что там, – решил капрал. – В чьем он взводе?

– Взводов всего три, – сказал Фолибор. – Ты не знал?

– Но в котором из трех? – спросил Перекус.

– Ну… помимо нашего, есть еще два.

– Удивительно, что, будучи подобными идиотами, вы до сих пор еще живы! – фыркнула Аникс Фро. – Омс во взводе Штыря, капрал. В Третьем. А мы все входим в состав Четырнадцатого легиона, хотя большая его часть сейчас дислоцирована в Беттрисе или еще где-то. Нашего капитана зовут…

– Ладно, заткни уже пасть, – велел Перекус. – Давай-ка двигай туда, Аникс, и расскажи Штырю про дикарей-карибу, которые за нами шпионят.

– Может, все же не стоит действовать через голову нашего сержанта, капрал? – медленно проговорила Аникс. – Как думаешь?

– Ладно. И ему тоже заодно скажи. Давай иди. Они могут в любой момент на нас накинуться.

– А если бы мы напали первыми, у нас, возможно, появилось бы на чем ехать верхом, – заметил Плед.

– Что за чушь? – Перекус закатил глаза. – На карибу нельзя ехать верхом. Они слишком низенькие.

– На дикарях-шпионах ехать тоже нельзя, – добавил Фолибор. – По крайней мере, верхом.

Аникс Фро не торопилась уходить.

– А если Штырь не захочет посылать на разведку Омса?

– Что? – нахмурился Перекус. – И кого же он в таком случае пошлет?

– Заводь.

Заводь опустила трубу.

– Это не моя работа. Но Омса Штырь в любом случае никуда не отправит, поскольку средь бела дня через голое поле незаметно не перебраться.

Внезапно Аникс Фро зловеще улыбнулась:

– Совершенно верно. Однако ведьма-убийца, способная ускользать в тень, уж точно сумеет это сделать.

– Нет, – отрезала Заводь. – Штырь вообще никого не пошлет, потому что это глупо. И что это за разговоры насчет магии? Я тут при чем? Я всего лишь наемная убийца… Что вы все на меня так смотрите?

Перекус ткнул пальцем в Аникс:

– Давай уже ступай.

– Ладно. Но пусть сперва Фолибор вернет мою трубу.

– Это целое искусство, – говорил Бенгер. – Но ты это и так лучше всех должен знать, Омс. Каждый чародей использует ловкость рук, даже если не выбирает магический Путь Мокру. Все сводится к тому, чтобы спрятаться, затаиться. Чтобы никто тебя не унюхал, ведь если не удастся скрыть, кто ты есть на самом деле, то тебе конец.

– Бенгер, – вздохнул Омс, – конец рано или поздно наступает для любого.

– Верно. Но можно помереть через пятьдесят лет, а можно и завтра. Выбирай.

– И выбора тоже ни у кого нет.

Бенгер был далхонцем. Некоторые знатоки магических искусств верили (хотя, скорее всего, это была неправда), будто Мокра родилась в джунглях Дал-Хона. Старый император, вероятно, начинал как колдун Мокры, прежде чем наткнулся на то, на что наткнулся. По крайней мере, так предполагало большинство чародеев. И он был далхонцем. А может, и нет, кто его разберет. Омс покачал головой. Одна лишь мысль о Келланведе повергала в туманную дымку замешательства, как будто любое связанное с ним воспоминание пробуждало некое тайное заклинание, охватывавшее весь мир. Что казалось смехотворным.

– Я пытаюсь помочь тебе, Омс.

– Прости, Бенгер. Я забыл, о чем мы говорили.

– В том-то и вопрос. Как вообще можно пересечь открытую местность, чтобы никто тебя не заметил? При условии, что в лесу прячутся несколько сот дикарей с размалеванными лицами и каждый пристально смотрит в нашу сторону?

Омс поскреб щетину на подбородке.

– Надо послать Заводь.

– В принципе я согласен. Но ведь Штырь отправил на разведку нас?

Они шли в десятке шагов позади своего сержанта, а перед ними покачивались мощные задницы двух тяжелых пехотинок, Голодранки и Никакнет.

– Что ж, – протянул Омс, – тут есть о чем поразмыслить.

– Думать здесь совершенно не о чем, – ответил Бенгер. – Все знают, что ты коготь, Омс. Вокруг тебя так и клубится темный магический Путь. Удивляюсь, что я раньше этого не замечал.

– Я не коготь, – возразил Омс. – И никогда им не был. А даже если бы вдруг и был, то, да будет тебе известно, далеко не все когти – маги. Уж не знаю, что там тебе такое насчет меня померещилось, но я в любом случае ни при чем.

– Ладно, может, и так, но вот только магия тебя очень любит.

– Слушай, – произнес Омс, – зачем все усложнять? Давай просто оседлаем пару лошадей, поедем туда и спросим у тех дикарей, что, во имя Ворона, они тут делают?

– Терпеть не могу лошадей, и, что еще важнее, лошади терпеть не могут меня.

– Само собой, они ведь очень умные твари.

– Ты правда так думаешь? – Бенгер снял шлем и поскреб несколько прядей спутанных светлых волос на бурой, будто бетель, голове. – Помнишь ту атаку артанской кавалерии в окрестностях Г’данисбана? Пять сотен лошадей мчались тогда прямо на наши пики.

– И что?

Бенгер снова надел шлем.

– В том-то и вопрос.

Омс закатил глаза. Это была одна из любимых фраз Бенгера. Легче всего было ему подыграть, а потому Омс, как от него и ожидалось, спросил:

– В чем именно?

– Кто глупее: лошади или всадники? Я бы сказал, что примерно в равной степени. Четверть колокола спустя все они были мертвы или умирали.

– Ну и к чему ты все это говоришь, Бенгер? Мы же не собираемся атаковать местных древотрахов?

– Да к тому, что я не намерен полагаться на зверя с диким взглядом и репой вместо мозгов.

– Могу поспорить, что насчет тебя они думают точно так же, – буркнул Омс.

– К тому же в нынешних обстоятельствах надо экономить силы. В любом случае спасибо, что помог мне отвлечься. Похоже, они весьма уверены в себе.

– Что? Ты уже там?

– Да. – Бенгер внезапно исчез.

Выругавшись, Омс втиснулся между Никакнет и Голодранкой – что было нелегко – и, стараясь не обращать внимания на их нелестные намеки, сумел пролезть дальше.

– Бенгер прибыл на место, – сообщил он, добравшись до Штыря и Моррута, – а потом что-то пошло не так.

– В каком смысле? – спросил Моррут.

– Не знаю, но иллюзия вдруг исчезла. Возможно, он увидел нечто такое, что отвлекло его, рассеяло внимание. Или наткнулся там на колдуна или ведьму, которые его почуяли и прихлопнули.

– Капрал, – велел Штырь, – оседлай нам четырех лошадей. Поедем туда.

– Чтобы спасти Бенгера, четырех не хватит – если его нужно спасать, – заметил Омс, когда Моррут поспешил прочь.

– На самом деле даже трех будет достаточно, – уточнил сержант. – Четвертая лошадь запасная, для Бенгера.

– Думаешь, с ним все в порядке?

Штырь пожал плечами:

– Скорее всего, хотя со стороны и может казаться иначе.

– Мы могли бы собрать по пути отряд из людей Балка, – неуверенно предложил Омс.

– Лишние трения нам ни к чему, – сказал сержант. – Оставайся здесь и жди Моррута. Я поставлю в известность капитана.

Омс посмотрел вслед Штырю, который трусцой побежал туда, где ехали капитан Грубьян с сержантом Шрейкой, чья лодыжка начинала болеть сильнее каждый раз, когда упоминалось слово «поход». Собственно, вряд ли стоило ее в этом винить. В Кульверне у них вполне хватало лошадей, но засуха длилась уже третий год подряд, и после двух неурожаев в Серебряном Озере недоставало фуража. Никому не хотелось морить лошадей голодом, а это означало, что идти придется пешком. Шрейка точно так же терпеть не могла пешие походы, как Бенгер – езду верхом.

«Что ж, нет в мире абсолютно счастливых людей. У любого непременно найдется повод для жалоб».

Но слова Бенгера про темный магический Путь всерьез беспокоили Омса.

– А я как раз и искала чародея.

Обернувшись, он увидел Аникс Фро с ее неизменной подзорной трубой.

– Я не чародей.

– И почему, интересно, все маги отрицают, что они маги?

– Я не такой, как Заводь, Аникс.

– Гм… значит, твой загадочный вид – это лишь игра? Безвкусное позерство?

– Позерство? В каком смысле?

– Ну, позерство – это когда встаешь в позу.

– То есть ты толкуешь об осанке? Или о помпезном притворстве?

– Хватит уже мне зубы заговаривать, этот номер у тебя не пройдет. За нами шпионят вон из-за тех деревьев. – Она подняла громадную подзорную трубу. – От этого им не спрятаться.

– От Штыря им тоже не спрятаться, – сказал Омс. – Он видит все невооруженным глазом.

– Да ну? Врешь.

– Зачем мне врать? В любом случае, – добавил Омс, – Бенгер с помощью магии отправился туда на разведку. Но потом иллюзия, будто он идет рядом со мной и разговаривает, вдруг пропала. Так что мы тоже сейчас туда поедем.

– Все так же незаметно, да? Ну-ну. Что в этом толку? Бенгера наверняка уже нет в живых. У дикарей ведь есть свой колдун.

– Откуда ты знаешь?

– Я его видела, – торжествующе улыбнулась Аникс. – А Штырь, само собой, не видел, и теперь Бенгера больше нет. Как говорится, очередной сбой связи, медленно разрушающий малазанское войско: по одному глупому магу зараз.

– Есть множество взаимосвязанных факторов, – послышался позади них голос Голодранки, – способствующих упадку Малазанской империи, и, хотя растущая зависимость войска от магии представляет собой заметную и весьма тревожную тенденцию, смею предположить, что главный источник упадка – Аникс Фро и ее дурацкие изобретения.

Аникс ответила ей довольно грубым жестом; правда, этому отчасти помешала труба, которую она держала в руках.

– Не надейся, вам, тяжелым пехотинцам, меня не одурачить.

– Чушь, наше позерство вполне успешно, – парировала Голодранка.

– Смотрите-ка, она еще иронизирует. – Аникс вновь повернулась к Омсу. – Могу поспорить, Штырь не видел того, что заметила Заводь.

– А что именно она заметила?

– Листья. Но, помимо этого, она считает, будто идет обмен некими сигналами.

– Обмен сигналами? Между кем и кем?

– Между дикарями и Балком.

– Что вызывает странную тревогу, – пробормотала Голодранка, и Никакнет согласно хмыкнула.

Вернулся Штырь, а мгновение спустя появился и Моррут, ведя четырех оседланных лошадей.

– Я располагаю новыми сведениями, сержант, – сообщил Омс, вскакивая в седло. – Могу изложить по пути.

– Что за сигналы? – спросил капрал Перекус у Заводи.

Она пожала плечами, складывая подзорную трубу:

– Руками жестикулируют.

– В смысле, машут?

– Совершенно верно, капрал. Просто приветственно машут. Вот так… – она изобразила жест, – только совсем по-другому.

– Никакое это не приветствие, Заводь, – фыркнул Фолибор. – Сама прекрасно знаешь.

– Ага, и эти гребаные дикари тоже нас вовсе не приветствуют.

Перекус повернулся к ней:

– Но ты ведь только что говорила…

– Это был сарказм, капрал, – вмешался Плед. – Разве не ясно?

– Откуда мне знать, Плед? Вот так все и летит в тартарары.

– Чтоб тебя чесотка поразила, Перекус, – вздохнула Заводь. – Ты ничем не лучше Аникс Фро.

Она замолчала, увидев, как впереди из колонны выезжают сержант Штырь, Омс и Моррут, ведя в поводу одинокую лошадь.

– Недобрый знак, – заметил Фолибор.

– Бенгер, – пробормотала Заводь. – Похоже, дикари его схватили. И убили. Бедняга Бенгер.

С ними поравнялся сержант Дрючок, чье изрытое оспинами и шрамами лицо аж потемнело от ярости.

Он наставил на Заводь узловатый палец:

– Давай-ка, чародейка, лети туда стрелой.

– Я не…

– Хватит уже дурью маяться, – заявил Дрючок. – Это приказ.

– Мне нужно уйти за повозку, – сказала Заводь. – Там я упаду в траву, сольюсь с ней, пользуясь исключительно своим умением скрываться, и поползу через поле. Ты ни хрена не понимаешь в магии.

– Просто дуй туда и в случае чего помоги им.

– Я могу убить того колдуна?

– Не знаю. А ты можешь?

Для Заводи это прозвучало как очередной приказ. Улыбнувшись, она сунула свой мешок в руки Фолибору:

– Смотри не потеряй.

– С какой стати мне терять мешок, в котором я собираюсь порыться?

– Иными словами, – заключила она, – уважение к моей частной жизни не сможет устоять перед твоим мерзким фетишизмом?

– Заводь… – прорычал Перекус.

– Иду! – Слегка приотстав, женщина обошла с другой стороны первую из запряженных быками повозок.

Погонщик уставился на нее. Она хмуро глянула на него в ответ:

– Тут не на что смотреть, засранец.

Мир Тени всегда был неприятным магическим Путем, полным странных изгибов, часть которых можно было преодолеть, в то время как другие, казалось, кишели жуткими мстительными демонами, лишь иногда внимавшими голосу разума. Еще больше тревожило то, что, открыв врата на этот магический Путь, можно было оказаться вовсе не там, где хотелось. Заводь слышала истории о чародеях, шагнувших на поля демонических сражений или даже прямо в пасть кого-то из Гончих Тени.

– Все еще пялишься?

Погонщик жевал какую-то дрянь, окрашивавшую его губы в пурпурный цвет. Он чем-то походил на мальчишку, которого Заводь как-то нашла безнадежно запутавшимся в зарослях ежевики, где бедняга орал во всю глотку, продолжая набивать ягодами рот. Вот только погонщик был уже стар: лет сорок, может даже больше.

– Мне нужно спрятаться, – проговорила Заводь.

– Ну так прячься, – хрипло протянул он, сплевывая в сторону струю пурпурно-черной жижи.

– Что это ты жуешь?

– Кто сказал, будто я что-то жую?

– Просто не смотри на меня.

– Ты обозвала меня засранцем без всякой на то причины.

– Ты сам делаешь все, чтобы эта причина у меня появилась.

– Ты меня оскорбляешь.

– Заводь! – послышался из-за повозки рев Перекуса.

Она вытащила нож:

– Если не перестанешь пялиться, я тебя убью.

– Так бы сразу и говорила! – Погонщик уставился в облака, продолжая перетирать заросшей челюстью то, чего он якобы не жевал.

Еще немного посмотрев на него, просто для надежности, Заводь едва заметным жестом открыла магический Путь Тени, единственным признаком чего стала лишь некая странная муть, появившаяся в воздухе и на земле перед ней.

«Что ж, пока все идет хорошо».

Убрав нож в ножны, она быстро скользнула в проход.

Небо над головой внезапно потемнело и потускнело, став серо-стальным с желтоватым оттенком. Дорога и поле, колонны солдат и все прочее исчезли, хотя, прищурившись, Заводь могла разглядеть несколько призрачных очертаний и горстку ярких пятен магов и целителей, всегда остававшихся видимыми с магического Пути, по крайней мере для нее. Ее слегка удивило исходившее от шедшего рядом быка слабое свечение, но некоторые животные умели чуять магию при помощи слуха, обоняния или просто по наитию. До ушей Заводи словно бы издалека донеслось мычание. Проходя перед быком, она коснулась его уха, и тот снова замычал.

Заводь могла различить линию деревьев по другую сторону от Балка и его войска, но все вокруг казалось лишь грубым наброском на фоне окружающего пейзажа в виде волн черного песка, местами усеянного острыми камнями и более крупными округлыми валунами. Полосы более светлого песка странными лентами пересекали наискось близлежащий холм, на вершине которого стоял, наблюдая за Заводью, какой-то четвероногий зверь. Насколько он велик, понять было трудно, поскольку расстояния на этом магическом Пути выглядели обманчиво.

Когда Заводь направилась в сторону деревьев, зверь не последовал за ней, и она решила не обращать внимания на его пристальный обжигающий взгляд.

Меньше чем за дюжину быстрых шагов Заводь миновала Балка и его колонну, а потом вдруг линия деревьев возникла прямо перед ней, призрачно возвышаясь над грудой валунов, показавшейся ей любопытной, – но об этом можно было подумать и позже.

За спиной у нее послышался слабый стук копыт, и, повернувшись, она увидела подъехавших Штыря, Моррута и Омса.

Заводь вздрогнула. От Омса исходило тусклое свечение, выглядевшее болезненно-опасным, и женщина попыталась вспомнить, видела ли она уже его раньше. Омс был сапером, мастерски владевшим ножом. Был ли он когтем, как говорили? Трудно сказать. Некоторые солдаты невесть почему болтают всякую чушь, будто у них мозги набекрень. Хотя нет дыма без огня…

А вот взглянув на Штыря, Заводь была потрясена куда больше – хотя чего-то подобного она ожидала, поскольку видела это каждый раз, глядя на него из магического Пути.

«Есть в нем… нечто безумное. Да, вот именно. Но вот что, во имя Ареса?»

Вокруг сержанта вились нити какой-то странной энергии, слишком беспорядочные для того, чтобы быть связной сетью, как будто их дергали в разные стороны невидимые течения. Целая треть их тянулась вниз, опутывая едва видимый силуэт лошади Штыря и словно бы удерживая ее под всадником, причем дух животного дрожал, будто от страха.

А что же Моррут? Ну, тот внешне ничем не отличался от мертвого слизняка.

Заводь отошла в сторону, пропуская всех троих, и вздрогнула в третий раз, поскольку за Омсом, паря в воздухе позади него, следовало некое существо, крупное и тяжелое: она ощутила намек на огненную гриву, руки с когтями длиной с кинжал и очертания фигуры, похожей на женскую.

– Кто ты и что тебе нужно от Омса?

Однако существо, похоже, ее не слышало. Заводь что-то проворчала себе под нос, глядя, как оно скользит мимо, держась поодаль от Штыря, будто испытывая страх перед развевающимися нитями, готовыми поймать любого, кто окажется слишком близко.

Был ли Штырь магом? Если да, то на ее памяти он никак этого не проявлял. И если его власяница в самом деле была заколдована, то и это тоже он тщательно скрывал. Нет, Штырь – это просто Штырь. Хотя, допустим, он же мог быть проклят? Мог. Но если так, то почему Бенгер, который не только владел таинством Мокры, но и был знатоком Дэнула, не снял с него проклятие? Надо было уже давным-давно это сделать.

Они остановили лошадей. Заводь слышала голос Штыря будто сквозь стену или даже через две.

– Оставайся здесь с лошадьми, Моррут. Похоже, наши гости сбежали, но нам нужно найти Бенгера.

– Если они и сбежали, то недалеко, – сказал Омс. – И я чую запах крови и потрохов.

– Может, они разделывали карибу, – предположил Моррут.

– Ты и правда так думаешь, капрал?

– Нет. Просто пытаюсь быть оптимистом. Хотя попытка вышла и слабая.

Штырь и Омс спешились. Заводь увидела, как нити оторвались от лошади сержанта, освободив наконец дрожащую душу животного.

– Веди нас, Омс, – велел Штырь.

Они вступили под почти лишенные листьев кроны деревьев. Омс держал в руках арбалет. Заводь следовала за ними, отставая на дюжину шагов. Колдун дикарей был где-то рядом, но хорошо маскировался, вероятно окутав себя призрачным сплетением ветвей остатков древнего леса, когда-то покрывавшего большую часть севера этого континента. Достаточно было иметь глаза, чтобы увидеть на всех возделанных землях в этих краях призраки деревьев, и здешняя роща, состоявшая из осин, вязов и ольхи, похоже, была чем-то встревожена. Заводь подозревала, что тысячи прошедших через рощу карибу и несколько сот все еще остававшихся там оленей принесли с собой нечто первобытное, возмутившее изначальное спокойствие.

Главная проблема для Заводи, однако, заключалась в том, как перебраться через груду валунов в том мире, где она сейчас путешествовала. Покрытые мхом камни были скользкими и черными, будто глазницы Вдовы. Взобравшись на них сбоку, Заводь шепотом выругалась. Ей довелось разграбить немало курганов, и она сразу же поняла, что эта груда камней – клятый могильник.

«Могильник в мире Тени. – Остановившись, Заводь облизала губы. – Как часто такое случалось? Да, пожалуй, вообще никогда».

Могильник даже не выглядел слишком старым. Любую наваленную груду камней за короткое время поглотили бы торф и почва. Трава, потом кусты, затем деревца. Да через каких-нибудь три столетия никто бы даже и не догадался о его существовании. Но даже мху, через который Заводь сейчас продиралась, вряд ли было больше нескольких лет.

«Разграблен? Вряд ли! Это мир Тени, где полно демонов, оживших мертвецов и Гончих!»

Продолжив подъем, Заводь быстро добралась до вершины. Меньше чем в двадцати шагах впереди на небольшой поляне стояли Штырь и Омс, а вокруг них, будто взявший след пес, кружил призрак с огненной гривой. У ног сержанта лежало то, что осталось от Бенгера, – утыканный стрелами труп, оскальпированный и выпотрошенный, с перерезанным горлом и вырванными глазами.

«Бедняга Бенгер. Что ж, похоже, мне тут больше нечего делать. А эти двое живы и все так же хорошо, ну просто прекрасно выглядят, особенно если учесть, что вокруг, будто шлюха, которая отирается возле казарм, бродит гигантская когтистая ведьма. А вот колдуна нигде нет – ничего поблизости не светится. Наверняка сбежал с окровавленным скальпом на поясе, катая во рту, будто речные камешки, парочку глазных яблок, – да уж, день у него сегодня удался. Бедняга Бенгер, вот же не повезло».

Тем временем кто-то навалил прямо у нее на пути этот громадный могильник. Вряд ли это могло быть случайностью. Вселенная так не работает.

«Ну прямо как в эпической поэме про всех этих Взошедших, богов и прочих. Схождение сил в одной точке. Прямо здесь и сейчас. Я… и этот могильник».

Заводь проползла вдоль каменного хребта к более высокому его краю, где, как и ожидалось, нашла массивную продолговатую каменную перемычку, нависавшую над дверной плитой. Спрыгнув прямо перед ней, женщина помедлила. Преграда выглядела тяжелой, а кирки у нее не было.

Что ж, это временные трудности. Заводь быстро огляделась. Штырь и Омс стояли к ней спиной, ведьма внезапно исчезла – и скатертью дорога. Отлично. Заводь покинула магический Путь, сделала два быстрых шага вперед, а затем, совершив торопливый жест, прыгнула обратно в Тень.

И оказалась в темноте. Ее окружал заплесневелый запах смерти, но не настолько древний, каким он казался бы, если бы гробница не была новой.

«Я внутри!»

– Привет, господин мертвец, – пробормотала Заводь. – Я пришла за товаром.

Вперед уходил низкий проход, вынудивший ее пригнуться. Сухой земляной пол опускался с каждым шагом все глубже. Женщина поняла, что добралась до края туннеля, когда обе ее расставленные в стороны руки, которыми она ощупывала каменные стены, внезапно ощутили пустоту.

Заводь остановилась. Присев, она прошептала несколько слов и подождала, пока изогнутые стены гробницы окрасятся слабым сиянием.

В центре стояли погребальные носилки на четырех ножках, грубо отесанные и скрепленные кожаными ремнями вместо железных гвоздей. С их боков свисали амулеты из перьев и крысиных хвостов. На носилках ногами к входу в туннель лежал рослый худощавый мертвец, завернутый в мешок из оленьей шкуры. Лицо покойного закрывала лакированная деревянная маска с вырезанными на ней чертами, которые были искажены гримасой; по бокам от нее свисали длинные седые волосы. В маске отсутствовали отверстия для глаз – широко раскрытые глаза были нарисованы прямо на ней.

– Смотри-ка, – прошептала Заводь. – Свинцовая краска.

Сбоку от головы на трехногой подставке покоилась маленькая, окованная железом шкатулка. Крышка ее была запечатана лентой из воска, к которой прилипли мотыльки и прочие мертвые насекомые. По другую сторону лежал шлем с посеребренными щечными пластинами, наполовину смятый.

– Эх, приятель, надо было вовремя пригнуться, – пробормотала Заводь.

Под носилками оставалось пространство высотой с табурет. Опустившись на колени, Заводь наклонилась и заглянула в темноту.

Вдоль носилок лежал меч в ножнах – полуторный, с гардой из гнутого железа и рукояткой из чего-то похожего на янтарь.

Заводь подтащила меч ближе, чтобы рассмотреть получше. Немного поработав ножом, она отковырнула камень от рукоятки и быстро спрятала его в мешочек на поясе. Из любопытства на треть извлекла меч из ножен, восхищаясь узором на клинке. Но от такого оружия ей самой не было никакой пользы, да к тому же меч выглядел чересчур большим, чтобы заинтересовать кого-нибудь из сослуживцев, а потому Заводь затолкала его обратно под носилки. Вряд ли меч был особо ценным, хотя, имейся у нее такая возможность, она забрала бы оружие с собой, чтобы потом продать – может, в Серебряном Озере.

Стоя на коленях, Заводь снова пригляделась к завернутому трупу, затем разрезала шкуру вдоль и развернула ее. В складках окутывавшего тело шерстяного плаща блеснуло золото. Брошь. Срезав украшение с ткани, Заводь добавила его к янтарной рукоятке. Нашлось и ожерелье, сделанное из сотен крошечных клыков. Крысиных? Точно она определить не могла, не в силах припомнить, когда в последний раз разглядывала зубы крысы. Вот Плед мог бы сказать наверняка – он знал все на свете. Покрутив ожерелье, женщина отыскала застежку и добавила его к своей добыче.

После чего подняла ближайшую к ней руку трупа. Раздался треск.

– Ого, неплохой наплечник, – пробормотала Заводь, отстегивая доспех. Левая рука мертвеца заканчивалась чуть выше локтя. – Эх, приятель… надо было вовремя увернуться. – Но похоже, рана была старой. Этот воин явно не входил в число любимцев Госпожи Удачи. Заводь даже нашла след от меча, который, вероятно, и убил его – вместе с проломленной головой и свинцовой краской, – чуть левее грудины, горизонтальный разрез от клинка, скользнувшего между ребер и пронзившего сердце. – Да уж, надо было вовремя отскочить.

Обычная история – люди умирали, поскольку никогда не слушали ничьих советов. Будь Заводь рядом с этим бедолагой, он, вероятно, остался бы жив. Тупо таращился в стену и пускал слюни из-за краски, но был бы жив.

Ладно. Браслетов нет – весьма жаль. Перстней тоже, но, поскольку покойник был воином, вряд ли стоило этому удивляться. Всем известно, как это больно, когда в разгар поединка на ножах вдруг защемит кольцо.

Заводь еще раз взглянула на маску. Довольно-таки интересная – неплохо раскрашенная, но без инкрустации. Какой-нибудь богач мог бы купить ее, даже не задумываясь о том, какие мерзкие духи таятся внутри. Повесить на стену и забыть, пока весь его род не придет в упадок и не вымрет. Скорее всего, покупатель немало бы заплатил за эту маску. Идиотов полно.

Заводь сняла маску с трупа. Иссохшее лицо под ней не принадлежало представителю человеческой расы.

«Тисте. Следовало догадаться». Заводь нахмурилась.

Обтягивавшая острые скулы кожа была серой – неудивительно, учитывая, что воин был мертв. И действительно, правый висок его был проломлен, а разорванная кожа покрыта черными пятнами застарелой крови.

«Вот видишь, приятель? Нужно было вовремя пригнуться, увернуться, отскочить. Да я могла бы целое состояние заработать на подобных советах».

Она сунула маску под рубаху, ощутив холодное прикосновение к левой груди.

Наконец-то пришло время для той симпатичной шкатулки.

Острие ножа с легкостью рассекло воск. Слегка скрипнув, откинулась крышка.

Золотые монеты. Лежат столбиками, каждая приклеена к соседним все тем же воском. Заводь насчитала двенадцать столбиков, по двенадцать монет в каждом. Получалось… немало.

– Вот что я скажу тебе напоследок, приятель, – обратилась она к трупу. – Поскольку ты мертв, эти монеты все равно тебе не нужны. А вот я жива, так что мне они вполне могут пригодиться. В мир мертвых тебе их все равно с собой не забрать. Зато я могу забрать их куда захочу. А ты просто сидел на них, словно курица на яйцах, и все без толку, потому что теперь ты покойник.

Заводь достала мешочек побольше, из мягкой кожи. В лучшие времена в нем хранились сладости, какие ей удавалось найти на ближайшем рынке. Но после Кульвернской переправы мешочек был пуст. А вот теперь снова пригодился.

Столбики монет, для извлечения которых пришлось приложить определенные усилия, быстро заполнили дно мешочка. Завязав тесемки, Заводь взвесила его в руке. Он оказался чертовски тяжелым. Монеты были большие, больше, чем даруджийские «советы» или старые унтанские соверены. И толстые. Судя по весу, каждая из чистого золота.

– Я теперь богата. Причем свое богатство я добыла честно – тяжким трудом и без чьей-либо помощи, а не унаследовала, как некоторые. Похожа я на изнеженную наследницу? Толстую, расплывшуюся, надушенную и высокомерную? Нет, это точно не про меня. Так что это мой заслуженный заработок, и никто не вправе…

Льняной платок у нее на шее слегка натянулся. Заводь нырнула в сторону, едва успев увернуться от кинжала, резанувшего наискосок между лопаток. Лезвие даже не коснулось кожи – падая на колени, она повалилась на нижнюю часть трупа, короткие деревянные ножки носилок треснули, по крайней мере две из них, и мертвец скатился на женщину, весьма удачно оказавшись между нею и татуированным дикарем, который прыгнул к Заводи, замахиваясь клинком.

Кинжал пронзил мертвую грудь.

– Мимо! – Высвободившись, Заводь нанесла удар своим ножом, почувствовав, как острие зацепило подбородок нападавшего; голова его отдернулась назад. – Колдун! Вот ведь хитрая сволочь, он, оказывается, тут прятался!

Противник снова попробовал напасть, и она пнула его в лицо, отбросив на полуразвалившийся помост.

Пока чародей пытался подняться на ноги, Заводь швырнула мешочек с монетами ему в висок. Послышался хруст, на каменную стену брызнула кровь, и колдун отшатнулся, приземлившись на задницу.

Заводь прыгнула на него, повалив на спину и ударив ножом. Лезвие вонзилось чуть выше левой ключицы.

В ответ он нанес удар сбоку. Острие кинжала скользнуло вдоль левой лопатки.

– Ой! Больно, мать твою!

В ближнем бою от мешочка с монетами не было никакой пользы, и Заводь, бросив его, воткнула большой палец в правый глаз колдуна. Глаз лопнул, будто виноградина.

Колдун попытался ударить ее коленом между ног, но она блокировала удар правым бедром.

– Не сработает – я ведь не мужик! Ха! – (Он попробовал еще раз и угодил ей в промежность.) – Ой-ой! Все равно больно! Даже очень! – Корчась от мучительной боли, Заводь откатилась в сторону, вслепую размахивая ножом. Клинок что-то рассек, и на руку женщины хлынула кровь. – Ага, попала! – Ее левое бедро пронзила острая боль. – Ой! Твою мать!

Лягнув противника правой ногой, Заводь вогнала ему пятку глубоко в живот. Чародей шумно выдохнул. Она пнула его еще, на этот раз в челюсть, вывихнув ее.

Заводь бросилась на врага, дважды ударив его ножом в грудь. В рот ей воткнулся соленый большой палец, и она откусила его, а затем начала жевать. Несколько мгновений спустя женщина поняла, что колдун под ней не шевелится. Выплюнув измочаленный палец, она села.

И тут обутая в мокасин нога врезалась ей в висок, повалив на бок и оглушив.

– Тебе пора бы уже сдохнуть, сволочь, – пробормотала Заводь, поняв, что выронила нож. – Почему ты еще жив? – Шаря в поисках ножа, она услышала, как колдун поднимается на ноги и, шатаясь, уходит по коридору. – Сбежать решил? Невероятно! Нет уж, не выйдет! – Пальцы нашарили нож, но не с того конца. – Ой! Проклятье! – Другой рукой она схватила мешочек с монетами. Каждый раз, когда женщина ступала на левую ногу, ее бедро пронзала мучительная боль. – Эй, ты, вернись, урод неубиваемый!

Она нырнула в коридор. Колдун уже почти добрался до входа, и закрывавшая его массивная плита была отодвинута в сторону.

«Кто ее сдвинул и когда?»

Заводь увидела, как силуэт чародея заслонил падавший снаружи бледный свет, который затем исчез.

Послышались какие-то странные звуки. Чувствуя, как кружится голова и сводит шею, она начала карабкаться вверх по склону, пока наконец не вывалилась из отверстия могильника.

Меньше чем в пяти шагах от нее стоял Пес Тени; из пасти у него торчала нижняя часть колдуна – верхняя, вероятно, уже была внутри. Заводь поняла, что за звуки она слышала: хруст человеческих костей. Огромный зверь слегка наклонил голову, глядя на женщину светящимися глазами.

– Ну и видок у тебя! – рассмеялась она. – Что, обожрался? Теперь не… – (Пес дернул головой, и обе татуированные ноги мягко скользнули в его глотку, будто лишенные костей.) – Ого…

Заводь открыла в магическом Пути неровный, испускающий энергию разрыв и нырнула в него буквально за мгновение до того, как Пес Тени устремился следом.

Она почувствовала, как ее внезапно дернули за край кожаного плаща, а затем покатилась по устланной перегноем земле под облачным, но теплым небом.

Услышав шорох покидающего ножны меча, она подняла обе руки:

– Сдаюсь!

– Заводь! – Омс присел рядом с ней, положив арбалет. – Ты кошмарно выглядишь!

– Меня били ножом, – рявкнула она в ответ, – пинали в голову, чуть не сломали шею, а вместо мягкого места у меня теперь сплошной синяк! Как, по-твоему, я должна выглядеть? Только посмотри на меня! Я вся в крови!

– Синяк вместо мягкого места? – переспросил Омс.

С другой стороны появился Штырь с коротким мечом в руке.

– Это не только твоя кровь, – сказал он.

– Гребаный колдун прятался в клятом могильнике. В мире Тени! Ничего себе храбрец!

– Где он сейчас? – осведомился Омс.

– Мертв. И должна вам сказать, это было нелегко. – Она осторожно села. – Ох, у меня на спине открытая рана, и взгляните только на дыру в ноге!

Омс все еще сидел на корточках, чуть позади нее.

– У тебя низ плаща оторван, Заводь. Что там случилось? Большая дыра прямо на…

– Появился Пес Тени. Едва меня не сожрал.

Штырь не сводил с нее взгляда.

– Мир Тени, могильник, колдун, а теперь еще и Пес Тени. Я ничего не пропустил?

Она придвинула поближе к себе кожаный мешочек с монетами, подозрительно щурясь.

– Не-а. Это все, сержант.

– И все без толку, мать твою, – пробормотал Омс, выпрямляясь и подбирая арбалет.

– Почему? – нахмурилась Заводь. – Я ведь убила этого клятого колдуна, так? Ладно, может, для бедняги Бенгера и было уже слишком поздно, что в самом деле досадно – кто теперь меня исцелит? Но в любом случае тот колдун не замышлял ничего хорошего, скорее всего, он собирался убить вас обоих. – Она утерла лицо, измазав ладонь кровью и ошметками кожи с трупа. – К тому же этот колдун страдал какой-то кожной заразой.

– Омс? – вопросительно проговорил Штырь, убирая меч в ножны.

– Не знаю точно, сержант. Где-то рядом. – Омс повернулся в сторону поляны и повысил голос. – Эй, Бенгер! Колдун мертв, можешь выходить!

На вершине близлежащего дерева затрещали ветки, а затем с нее проворно спустился Бенгер.

Заводь взглянула туда, где до этого в большой луже крови лежал другой Бенгер, и увидела, как тот бледнеет и исчезает.

– Так я и знала, – объявила она. – Утыканный стрелами, оскальпированный, выпотрошенный, с перерезанным горлом и вырванными глазами. Ты кем себя возомнил, тисте, что ли? – Она махнула Бенгеру рукой. – Эй, целитель! Быстрей сюда, я умираю!

Балк и ехавшая рядом с ним лейтенант Ара молча смотрели, как из-за деревьев появляется небольшая группа малазанцев – четверо верхом и один пешком. Женщина, ехавшая на последней лошади, похоже, была вся в крови.

– Торговля тут ни при чем, вовсе не это заставило меня передумать, – вдруг сказал Балк. – Любое племя с радостью отдаст связку шкур или что-то вроде того за железный котелок, нож или топорик. Полезные вещи. Намного прочнее и действеннее того, что было у дикарей раньше. Вполне разумно, но входит в привычку, а вместе с ней появляются и вещи куда менее приятные.

Ара промолчала. Судя по тому, что Балк ощущал потребность оправдывать свои решения, у него до сих пор еще оставались определенные сомнения. Малазанцы явно враждовали с ганрелами – естественно, без всякой к тому нужды, хотя, учитывая все обстоятельства, удивляться вряд ли стоило. Никто из них не пришел сюда, чтобы торговать, и здесь были имперские земли. В отношении непокоренного лесного народа имелись свои правила. К тому же маги из числа морпехов наверняка пронюхали, что происходит нечто необычное.

– Но именно в селениях, что располагались глубже в Диких землях, – помедлив, продолжил Балк, – я обнаружил первого натианского беженца, низкорожденного крестьянина, жившего в тяготах и нищете, пленника системы, державшей его под гнетом, который затем неизбежно унаследовали бы его дети. Он сбежал от всего этого. Беднягу повергла в ужас мысль, что я пришел, дабы вернуть его назад в цивилизацию. Но я не собирался этого делать. Мне было просто любопытно, и я выслушал его историю. А когда он рассказал мне, что в глубине Диких земель есть и другие такие же деревни, где люди живут без денег и деления на сословия, без необходимости тяжко трудиться и страдать от убогого быта, – что ж, признаться, это меня не просто удивило.

Ехавший вдали Штырь развернул лошадь и легким галопом направился к ним.

– Для меня это стало откровением, – заключил Балк.

Ара, прищурившись, взглянула на Штыря. Она по-прежнему желала смерти этому человеку, ибо все так же ненавидела его за то, к чему сержант ее вынудил.

– Он наверняка хочет знать, что за хрень тут творится, капитан.

– Ничего особенного здесь не творится.

– Это пока.

Они молча смотрели, как Штырь натягивает поводья, поравнявшись с Балком.

– Лейтенант Балк!

– Да, сержант?

– Некий колдун пробуждал духов этих земель.

Балк пожал плечами:

– Порой местные этим занимаются. Так проще выслеживать дичь.

– Если бы они преследовали дичь, лейтенант, им не потребовалась бы никакая магия. В этих лесах и двадцати шагов не пройти, не наткнувшись на карибу. Ганрелы забрались далеко вглубь нашей территории, но, как я понимаю, вы не раз имели с ними дело в Дурневом лесу.

– В торговый сезон – конечно.

Штырь коротко кивнул, похоже прекрасно чувствуя себя в седле. И сказал:

– Получено множество донесений со всего северного пограничья. Дикари пришли в движение. Собирают силы. Местами происходят стычки. И торговля тут совершенно ни при чем.

– Значит, в этом и состоит наша задача в Серебряном Озере, сержант? Изгнать дикарей с имперских земель? – В голосе Балка прозвучали негодующе-презрительные нотки. – Будем насаживать их головы на колья? Или просто снимать скальпы?

– Это не в обычае малазанцев, лейтенант, – спокойно ответил Штырь. Щурясь в лучах наконец проглянувшего сквозь тонкие облака послеполуденного солнца, он пристально смотрел на что-то впереди. – Мы здесь для того, чтобы защищать поселенцев, поддерживать в порядке имперские дороги и патрулировать границы.

– Когда вы въезжали в тот лес, сержант, вас было трое конных, а четвертую лошадь вели в поводу. Потом из леса появились один пеший и четверо всадников. В том числе раненая женщина.

– Колдун, общающийся с духами земли, может с их помощью отслеживать передвижения вражеских войск.

– Разве мы сейчас с кем-то воюем, сержант?

– Думаю, кое-кто воюет, – парировал Штырь и, пожав плечами, взял поводья. – Не важно. Тот колдун мертв. Не совсем то, чего бы нам хотелось, но он оказался не склонен к разговорам.

И, пришпорив лошадь, сержант ускакал.

– Нистилаш мертв? – после долгой паузы прошептала Ара. – Не верю.

Балк смотрел на идущих по дороге морпехов, к которым присоединились всадники.

– Их меньше двадцати, – пробормотал он, – и все же среди них есть некто крайне опасный.

– Но как же Нистилаш, капитан? Ганрелы после такого никогда уже не оправятся. – Она показала на малазанцев. – Проклятье, эти сволочи только что вырвали их сердце.

– Да, его смерть ослабила ганрелов, – кивнул Балк, – но и разозлила их не меньше.

– Штырь тебе не доверяет, капитан.

Балк сплюнул в сторону.

– Взаимно.

– Сугал, Палка и Ревун вполне могут устроить Штырю ночь ножей, – подумав, сказала Ара. – С моего благословения.

Глава 6

Нынешняя эпоха уникальна лишь потому, что ты в ней живешь. Когда ты умрешь, эта эпоха перестанет тебя волновать. И ты сам это прекрасно знаешь. Именно потому тебя не интересует то, что будет после твоей смерти. Да и с чего бы вдруг беспокоиться?

Из этого вполне разумно следует, что каждое поколение по праву проклинает то, которое ему предшествовало, а именно – твое. И яростное отступление с боем, которое ты именуешь консерватизмом, – жестокая, преисполненная ненависти война против перемен – обречено на поражение, поскольку никакая эпоха не длится вечно. Одна сменяет другую, и сие неопровержимый факт.

Так что – просто шагни в сторону. Твои дни сочтены. Не опускайся до детских капризов, ибо это лишь насмешка над мудростью. Эпоха, как и положено, умрет вместе с тобой, и ты лишь обнажаешь ее лицо – лицо хнычущего ребенка, не способного удержать то, что перестало существовать.

Синтреас. Когда закончился мятеж. Великая библиотека Нового Морна

Рэнт заблудился. Он уже третий день шагал по каменному лабиринту уходивших в разные стороны расселин и трещин, перебираясь через заваленные упавшими деревьями и в основном погруженные во тьму ущелья, над которыми нависали неровные высокие гребни. Два дня назад он потерял из виду озеро. Жаркое солнце делало мох под ногами хрупким, а в воздухе кишели насекомые.

Наконец Рэнт добрался до места, где по плоской каменной равнине были разбросаны большие валуны, и присел на один из них в тени сосны со странно искривленным стволом. Найдя среди лишайников горсть дождевиков, он стал есть грибы один за другим. Походило на рассыпчатый сыр, правда довольно безвкусный.

На плечи Рэнта легло бремя многих истин. С непривычки ему трудно было выживать самостоятельно. Причем выживание отнюдь не сводилось к одним лишь поискам еды, воды или какой-нибудь пещеры для ночлега. Тут уж как повезет, подобно тому как вовремя подвернувшиеся остров или песчаная отмель могут спасти усталого пловца. Нет, главное сражение за жизнь велось в промежутках между этими краткими передышками, с каждым вздохом, в постоянной изматывающей борьбе с невидимыми течениями.

Рэнт не знал, что делать. Постепенно его внутренний голос начал звучать словно плач испуганного малыша, заключенного в темнице немногих доступных ему мыслей. Мысли эти приходили раз за разом, но толку от них было мало.

Солнце садилось, удлинялись тени. Рэнт чесался от укусов насекомых, вытирая кровь с пальцев о бедра. Талые лужи почти исчезли, и теперь ему приходилось выдирать мох из трещин в камне, чтобы найти воду. Горный хребет, что тянулся среди ущелий, сменился высокогорной равниной, поросшей качающимися на ветру островками леса. Вдали – как Рэнт предполагал, на западе – виднелись горные вершины, но они высились также и на севере. Казалось, будто он может дойти пешком до любой из них, шагая по этой обширной каменной равнине.

У Рэнта создалось впечатление, будто валуны образуют некий узор, словно бы кто-то расставил их по местам, но каждый раз, когда они начинали выстраиваться в линию, та заканчивалась грудой расколотых камней или раскатившихся в стороны валунов. Этот мир выглядел разбитым вдребезги – возможно, преднамеренно.

Дамиск так вновь и не появился, оставив после себя странное чувство. Старый охотник пришел в мир Рэнта, заполнив неким образом пустоту, а теперь вот его не стало. Тогда он был жив, но теперь, скорее всего, уже мертв, и Рэнт не сомневался, что, если бы вдруг явился призрак Дамиска, он бы разрыдался от радости. Что угодно, лишь бы не одиночество.

Несмотря на съеденные грибы, живот все равно подводило. Рэнт знал, что сегодня уже больше еды не найдет, и не видел никакого подходящего укрытия от ночной прохлады. Внутренний голос подсказывал, что вариантов у него осталось немного, но самым легким было попросту сдаться: прилечь в какой-нибудь каменной ложбине, а когда наконец придет смерть – что ж, он не станет с ней сражаться.

Тени удлинялись, окрашивая волнообразную каменную поверхность похожими на черные шрамы полосами, тянувшимися от валунов и деревьев, которые будто пытались вонзить в камень собственные ветви. Вокруг простерся узор из трещин и бездонных ям.

Безопаснее всего было вообще не двигаться с места. Соскользнув с валуна, Рэнт свернулся в клубок у его подножия. Сколь бы маленьким он ни пытался сделаться, единственное имевшееся одеяло не могло его укрыть. Ступни и лодыжки уже распухли и покраснели от комариных укусов, и парнишка осторожно прикрыл их, хотя грубая ткань лишь усилила зуд, а затем стал ждать наступления ночи.

Если Дамиск говорил правду, мать Рэнта осталась жива. Он был этому рад, зная, что без него и его постоянных жалоб на голод мама наконец-то сможет успокоиться. И еще сэкономить денег на починку протекающей крыши. Он мысленно представил, как уходят последние мужчины и мать спокойно засыпает, не слыша доносящегося с чердака скрипа кровати, в которой прежде беспокойно ворочался во сне сын. Он увидел ее лицо, на котором разгладились морщины, с которого исчезли все синяки и отвалились струпья. До чего же она красивая.

А по Центральной улице между тем слонялись его старые друзья, держа в руках камни, которые им теперь не в кого было швырять. Пьянчуга Менгер выставлял ведра с объедками для собак в переулке позади таверны. Капор, Арко и Вихун сидели внутри за столом, расположенным ближе всего к очагу, поскольку они были уже старые, а старикам всегда холодно, и говорили о том же, о чем и каждую ночь: о рыбной ловле, сетях и лодках, которые следовало заново покрасить.

Та же затянутая облаками луна взошла над поселком по другую сторону озера. Те же звезды вспыхивали в темнеющем небе. Ничто не казалось Рэнту далеким, и вместе с тем многое стало теперь для него недосягаемым. У него осталась лишь свобода мыслить, и мысли Рэнта кружили в ночи, уносясь вдаль, ибо, когда темнело, чужак в его голове замолкал, сдавшись окружающему миру.

Он слышал летучих мышей, приглушенный щебет нахохлившихся птиц, а высоко наверху тянулся звездный путь, принадлежавший духам. Нынешняя ночь выдалась безветренной, и его окутал рой кусачих насекомых.

Отец его не был богом, да и не мог им быть. Боги умели перешагивать горы, переходить вброд самые глубокие озера и рвать деревья, будто цветы. Они были столь высоки ростом, что никто из суетившихся далеко внизу людишек ничего для них не значил.

Большинство жителей Серебряного Озера были натианцами, которых много лет назад оттеснило туда малазанское вторжение. Они ушли так далеко, как только могли, а потом их поглотила империя. Но на фоне всего этого началась работорговля, и сперва рабами становились обитатели северных лесов, ничем не отличавшиеся от жителей поселка. Потом, однако, работорговцы нашли теблоров, слишком малочисленных, чтобы с ними сражаться. Рэнт не понимал, как можно считать себя вправе владеть другими людьми, но, так или иначе, теблоры были сильнее прочих и жили дольше, чем любые лесные дикари, что делало их более ценным товаром.

Поселок Серебряное Озеро разбогател. Все жили в хороших домах, в относительной роскоши, по крайней мере, никто не голодал. Но малазанцы выступали против рабства, ибо в Малазанской империи это считалось противозаконным. Началось сражение между деньгами и законом, и спустя какое-то время последний в конце концов победил.

Дамиск объяснял все это Рэнту, пока они шли. Казалось, будто в черепе у охотника накопилось слишком много слов и ему требовалось непременно все их выложить. Он говорил, что история – это собрание истин, иногда скрытых или искаженных, вплоть до неправды, но если как следует в них покопаться, то обман всегда можно обнаружить. Однако большинство людей не желали заморачиваться, особенно если удобная ложь приносила им богатство и счастье.

История жила в воспоминаниях; вот только воспоминания были у каждого свои собственные, и все помнили события по-разному. Так что история становилась также непрекращающимся спором истин.

«Есть еще кое-что, Рэнт. История – вовсе не прошлое. Прошлое миновало, оставшись позади, и к нему больше нет возврата. Нет, история – это то, что мы несем в себе здесь и сейчас. Это история наших воспоминаний о нашей собственной жизни, о жизни каждого, кто ушел до нас. И чем дальше назад, тем меньше воспоминаний, так что мы заполняем пробелы плодами собственного воображения о том, как могло бы быть. Возможно, ты думаешь, что твоего воображения вполне для этого хватит. Но на самом деле это не так. Чем ограниченнее жизненный опыт, тем слабее воображение.

„Но как же дети? – спросишь ты. – Разве они не опровергают только что сказанное?“

И да и нет. Воображение – самая сильная черта детишек, и потому их мир столь чудесен, пока не погибнет, словно бы раздавленный сапогом. Рано или поздно ребенок учится оставлять воображаемый мир позади, переставая подпитывать его фантазиями. И тогда мир этот увядает».

Рэнт тогда согласно кивнул.

«Да, – подумал он, – так оно и есть: я чувствую, что и впрямь увял внутри».

Слишком много камней осыпали его тело, слишком многие посылали ему вслед проклятия из-за того, кем он был. Ребенок наполовину слеп к происходящему вокруг, но, вырастая, наконец-то начинает видеть все по-настоящему.

«Твой отец – Карса Орлонг, воин-теблор. Возможно, теперь он бог. Именно здесь начинается история твоей жизни, Рэнт. Настоящая история. Это чудо, что тебя не убили еще давным-давно. Но почему так произошло? Ты никогда не задумывался?»

Нет, Рэнт об этом не задумывался. На самом деле он даже не знал, что его хотели лишить жизни, вплоть до самого последнего времени. Все-таки неприязнь – отнюдь не то же самое, что желание убить, правда же?

«Причиной тому страх, – сказал тогда Дамиск, – ты же отродье бога. Что, если Карса Орлонг вдруг узнает о судьбе своего сына? Что, если Карса Орлонг вернется в Серебряное Озеро? Разумно ли гневить бога?»

Да уж, разумным это точно не выглядело.

«Но твоя мать знала, что этому верить нельзя. Она понимала, что тебе грозит опасность. Знала, как ненависть порой заставляет терять разум и совершать немыслимое. Еще одна причина, чтобы отправить тебя из поселка прочь. Твоя мама сделала все, чтобы ты остался жив, и если это не проявление любви – то что тогда такое любовь?»

Но теперь Рэнту хотелось умереть. Уйти в историю, чтобы все о нем забыли. Примерно так бог одним мановением руки стирает совершенные им когда-то дурные поступки. Вроде зачатия Рэнта…

Внезапно услышав какой-то звук, он открыл глаза.

Перед ним в призрачном свете луны стояли трое – две женщины и мужчина. На их руках и ногах виднелись татуировки в виде спиралей, в которых, казалось, отражалось серебристое лунное сияние. Шею незнакомцев украшали ожерелья из зубов, в их желтых волосах, длинных и спутанных, торчали птичьи кости, а с пояса свисали скальпы.

Мужчина держал сделанный из рога лук, отполированный до такой степени, что поверхность его походила на янтарь. Он был широкоплеч и кривоног, а лицо его скрывала маска из кусочков костей. Женщина слева держала в правой руке копье, положив древко на плечо, – молодая, слегка полноватая, с круглым, испещренным черными оспинами лицом. Другая женщина, старуха, была без оружия. Ну до того худющая – кожа и кости, – что казалось, будто она вот-вот умрет. Под бледными, почти бесцветными волосами виднелся массивный лоб; глубоко посаженные глаза блестели холодно, будто далекие звезды.

Рэнт медленно сел.

– Семдхи, – проговорил он.

Старуха нахмурилась:

– Сэ имас хеди.

Он непонимающе уставился на нее.

Молодая женщина произнесла на чужеземном языке несколько слов, в которых Рэнт почувствовал презрение. И все же он настолько восхитился их мелодичной красотой, что улыбнулся в ответ.

Мужчина издал нечто похожее на смешок и добавил еще несколько столь же мелодичных слов.

Круглолицая женщина надула щеки, но промолчала.

– Сэ имас хеди, – повторила старуха, на этот раз медленнее. – Народ холодных морей, дитя тоблакаев.

Вспомнив слова Дамиска, он ответил:

– Я Рэнт, сын Карсы Орлонга, и я приветствую вас.

Все трое замолчали, будто оценивая его заявление. Затем снова заговорила старуха:

– Только я одна понимаю натианский язык. Но имя твоего отца известно всем нам. Мы слышали о тебе, порожденном богом ребенке из Серебряного Озера. Мы не думали, что тебя оставят в живых.

– Я сбежал, – объяснил он, пожав плечами.

– Ты слаб.

Рэнт кивнул:

– Я не ощущаю себя сыном бога.

Молодая женщина снова заговорила, резко и пренебрежительно. Мужчина в маске шагнул в сторону и начал ходить кругами, доставая из колчана длинную стрелу с зазубренным наконечником. Закончив говорить, девушка опустила копье и сняла с пояса пращу.

– Меня хотят убить? – спросил Рэнт.

– Нет, – ответила старуха. – Но есть опасность. – Подойдя ближе, она села напротив него и начала доставать из кожаного мешка сушеное мясо и обугленные полосы чего-то похожего на жир, а затем протянула ему мех с водой. – В те времена, когда мир еще не рухнул, здесь был остров во льдах. Не пей слишком много, иначе желудок взбунтуется. Теперь поешь, жуй не спеша… да, вот так. Остров. Порожденный богом, созданный из собственной шкуры мира, как убежище – или тюрьма. Иногда приют становится самой прочной из клеток для тех, у кого нет особого интереса испытать крепость ее прутьев… – Старуха помедлила. – Здесь обитали джеки, которые считали, что тут крушение мира им не грозит.

– Не знаю, кто такие джеки, – сказал Рэнт, – но я здесь вообще никого не видел.

– После крушения мира лед умирал и возрождался много раз. В те времена, когда не было льда, мы наткнулись на них, поняли, что это джеки, и стали на них охотиться.

– Они вроде стадных животных?

Старуха улыбнулась, показав большие квадратные зубы, потемневшие и стертые.

– Нет, отпрыск бога, они охотники, как и мы, пожиратели мяса. Наши воины должны испытать себя в схватке с джеками.

– Зачем?

Вопрос, похоже, привел ее в замешательство.

– Джеки – враги.

– Но почему?

– Так было всегда, – с явным раздражением бросила она.

– И вы их всех перебили? – спросил Рэнт.

Старуха сжала морщинистые губы, глаза ее холодно блеснули.

Вернулся мужчина в маске. Он присел на корточки, положив лук на колени так, что стрела как бы случайно оказалась нацелена на Рэнта.

– Т’эт син верал. Наллит.

Теперь Рэнт заметил, что маска сделана не из кости, а из кусочков черепашьего панциря.

– Ихм фал э’рат, – ответила старуха, кивнув в сторону Рэнта. – Сэ г’нат тоблакай.

Лицо в маске на мгновение уставилось на него, и Рэнт увидел в ее прорезях бледные немигающие глаза. Затем воин поднялся, повернувшись к молодой женщине, которая сидела на валуне неподалеку, прислонив к камню копье. Он что-то сказал, но, не услышав ответа, пожал плечами и снова ушел.

Старуха издала кудахчущий смешок, показавшийся Рэнту не слишком дружелюбным.

– Ты ищешь сородичей, отпрыск бога.

– Да, теблоров.

– Думаешь, ты им нужен?

– Не знаю. Не представляю, каково это – быть нужным кому-то.

– Вряд ли у тебя что-нибудь получится, – усомнилась старуха. – Тот, с кем ты путешествовал, – где он?

Рэнт покачал головой.

– Мы охотимся и за ним тоже. Этот человек убил слишком многих из нас. Мы найдем его и убьем. Ты рад этому? Нет? А напрасно. Он оставляет за собой кровавый след. – Забрав мех с водой вместе с остатками мяса и жира, старуха медленно поднялась на ноги. – Ты умрешь на этом древнем острове. Твой отец бросил тебя на произвол судьбы, и мы не видим нужды о тебе заботиться. Какие-то ручьи текут недолго, какие-то умирают сами по себе. Но от тебя еще может быть польза.

Они ушли, даже не оглянувшись.

Рэнт снова прислонился спиной к валуну. Да, ему предложили еду и воду, но не дружбу. Однако, похоже, его единственный друг, Дамиск, все еще был жив, возможно сбежав на тот же самый каменный остров. Рэнт решил, что постарается его найти. Мало ли что думает эта старая карга. Сам Рэнт не сомневался, что выживет, если рядом с ним будет Дамиск.

Издали послышалось нечто похожее на вопль. Встав, юноша посмотрел в ту сторону, куда ушли семдхи. В слабом свете луны ничего не удавалось разглядеть. Что там мелькнуло во мраке – какие-то темные пятна?

Внезапно Рэнт увидел две бегущие к нему фигуры. Одна из них хромала, потом споткнулась, и мгновение спустя над ней возникла черная тень, подмяв под себя. Снова донесся полный дикого ужаса вопль, но уже ближе – кричала продолжавшая бежать молодая женщина.

Ее копье исчезло, а искаженное в жуткой гримасе лицо было забрызгано кровью.

Рэнт смотрел, как женщина приближается. Некий инстинкт подсказал ему, что пора достать свой малазанский нож.

Вот к женщине слева прыгнул какой-то вытянутый черный силуэт высотой ей по плечо.

Издав предупреждающий крик, Рэнт метнулся вперед.

Но опоздал. Тварь ударила женщину сбоку, подбросив ее в воздух, словно куклу. Тело несчастной ударилось о камни, и в то же мгновение челюсти сомкнулись на бедре, мотая ее из стороны в сторону на фоне жуткого хруста костей.

Рэнт понял, что бежит к ним. В голове было пусто, но ему казалось, будто он мчится сквозь заполонивший ночь кошмар, оставаясь при этом странно невредимым и не испытывая паники или страха.

Краем глаза заметив какое-то движение, он развернулся в ту сторону.

Волк врезался в него рычащей темной массой клыков и шерсти. Рэнт пошатнулся от удара, и большой палец его левой руки каким-то образом оказался в пасти зверя, оттягивая от горла голову и челюсти, пока острые зубы не сомкнулись на пальце, дробя кость.

Руку словно обожгло пламенем от боли. Рэнт зарычал в ответ, вонзая другой рукой нож зверю в грудь – три, четыре, пять раз подряд, чувствуя, как костяшки пальцев ударяются о промокшую от крови шкуру.

Волк повалился на бок.

Едва лишь Рэнт успел выпрямиться, как еще один зверь прыгнул на него сзади, смыкая челюсти на затылке.

Удар заставил юношу упасть на четвереньки, а затем тяжесть зверя придавила его к земле.

Извернувшись, Рэнт сумел поднять нож над головой. Острие нашло глазницу и со всей силой воткнулось в нее. Челюсти судорожно сжали шею и обмякли. Столкнув с себя труп, Рэнт поднялся и заковылял туда, где волк до сих пор терзал молодую женщину.

На него накинулись еще два волка, с боков и чуть сзади, как будто идеально все рассчитав и спланировав атаку. Мощные челюсти сомкнулись на его плечах, раздирая плоть и пытаясь повалить жертву на землю.

Но вместо этого Рэнт выпрямился, подняв обе руки. На мгновение оба волка повисли в воздухе, и молодой человек, каким-то образом сумев ухватить одного левой рукой за заднюю лапу, вывернул ее, пока та не хрустнула. Волк выпустил его, взвыв от боли. Не обращая внимания на второго хищника, Рэнт развернулся кругом, схватил зверя за морду, придавив коленом его спину, и потянул голову вверх и назад, с мясистым хрустом ломая шею. Он понял, что плачет, но понятия не имел почему. Высвободив левую руку, Рэнт сжал ее в кулак, оставив снаружи изуродованный большой палец, и с силой вогнал его в брюхо второго волка.

Из-под хвоста зверя что-то брызнуло, и волк словно скорчился вокруг кулака, судорожно дергаясь и отпустив руку.

Рэнт вонзил нож ему в макушку, достав острием до камня. Зазвенела сталь, и рука онемела от удара. Нож выпал.

Снова повернувшись к волку, напавшему на молодую женщину, он увидел, что тот смотрит на него. Бока хищника были мокры от крови, а сбоку из грудной клетки торчал нож с роговой рукояткой. Женщина неподвижно лежала на земле в нескольких шагах от них.

Рэнт уставился в янтарные глаза зверя.

Волк медленно опустился на камни и мгновение спустя повалился на бок, высунув язык и тяжело дыша.

Не сводя с него взгляда, Рэнт подошел к молодой женщине. Все ее тело было истерзано в клочья, но лицо осталось нетронутым. Глаза были закрыты, и, даже мертвая, она казалась странно спокойной.

Рэнт знал, что не слишком ей нравился. Протянув руку, он мягко отвел с ее лба прядь пропитанных кровью волос.

Послышался стон, затем влажный кашель. Повернувшись, Рэнт увидел, что волк уже больше не волк. Он превратился в огромного, с бочкообразной грудью мужчину, который медленно сел, могучей рукой вытаскивая нож из собственной плоти. Глаза его, по-прежнему янтарные и звериные, уставились на Рэнта, и среди окровавленной бороды блеснули белые зубы.

– Значит, ты служил приманкой. Вот же глупцы.

Мужчина говорил по-натиански, но с акцентом, которого Рэнт никогда раньше не слышал.

– Приманкой?

– Ну да. Они собирались разбежаться в разные стороны, оставив тебя посредине. Думали, мы сочтем тебя легкой добычей. А потом напали бы на нас, пока мы бы тебя доедали.

Рэнт покачал головой:

– Эти люди были добры ко мне.

– Я слышал, о чем говорили эти трое, – сказал мужчина, сплевывая сгусток крови. – Ты ведь не понимаешь их языка? Языка имассов? Зато мы его понимаем, а когда оборачиваемся в волков, то слух наш обостряется до предела. – Он кивнул в сторону молодой женщины. – Собственно, это была ее идея.

Рэнт снова взглянул на красивое круглое лицо. Черные оспины, как он теперь понял, были своего рода татуировками, после которых остались шрамы.

– Такое впечатление, будто мы напали на тоблакая, – продолжил мужчина. – Не могу представить, какую еще клятую тварь в целом мире тяжелее прикончить.

– Но ведь так оно и есть, – заметил Рэнт. – Вы напали на меня.

– Что только подтверждает мою правоту.

Рэнт выпрямился. Он весь был в крови, у него кружилась голова.

– Кажется, я сейчас умру, – промолвил он.

– Сомневаюсь.

– А ты? Ты умрешь?

– Пятеро из моей шестерки мертвы, и четверо из них пали от твоей руки, тоблакай. А мне ты пробил легкое. – Незнакомец нахмурил тяжелые брови. – Нет, все не так страшно. Но пройдет какое-то время, прежде чем я выздоровею. Если только, – прищурившись, добавил он, – ты не решишь прикончить меня прямо здесь и сейчас.

– Не люблю убивать, – ответил Рэнт. – К тому же я устал и хочу спать. Но если я засну, тогда ты можешь меня убить.

– Не бойся, не убью. Я слишком увлекся. Если бы ты оставил мне эту имасску, мы бы сейчас сидели у костра, пили травяной отвар и рассказывали друг другу небылицы.

– Небылицы?

– Ты слишком юн, а потому твои истории другими быть просто не могут. Что касается моих собственных… что ж, тоже не поручусь, что все в них правда. И когда же ты решил, тоблакай, что тебе не нравится убивать?

– Пожалуй, только что, – немного подумав, ответил Рэнт. – Никогда раньше не убивал.

Мужчина немного помолчал, затем хмыкнул:

– Я Гоур, повелитель черных джеков. Держу путь к тоблакаям, у меня есть к ним одно предложение. А ты кто будешь?

– Я Рэнт. – Немного поколебавшись, он добавил: – Незаконнорожденный сын Карсы Орлонга. Я иду к теблорам – которые, полагаю, и есть твои тоблакаи, поскольку ты назвал меня самого точно так же.

– Тоже с предложением?

– Нет. Скорее, ищу общества себе подобных.

– Давай не будем убивать друг друга, Рэнт. Лучше поспать, это намного приятнее.

Рэнт опустился на землю несколько тяжелее, чем рассчитывал.

– Вижу, ты еще совсем мальчишка, – словно бы издалека донесся до него голос Гоура. – Горе врагам, когда ты повзрослеешь.

Возможно, он рассмеялся, но к тому времени вокруг Рэнта уже сомкнулась тьма, унося его в небытие.

Когда-то Дамиск был солдатом, и это ему не особо нравилось. Потом он был следопытом у работорговцев, что тоже дурно пахло. Еще какое-то время он служил проводником для дюжины с небольшим сектантов, поклонявшихся телу под камнем, и в итоге едва не погиб. В конце концов Дамиск понял, что нужно иметь определенный склад личности, чтобы с радостью выполнять чужие приказы. Впрочем, такие люди не были редкостью, – собственно, они составляли большинство.

Ну и разумеется, находились те, кому нравилось отдавать приказы; эти, как правило, были опасными идиотами. Они зачастую руководствовались сомнительными соображениями, в основном тщеславием и жаждой власти, и ценили себя лишь тогда, когда им удавалось поставить ногу на чей-то затылок. Собственно, Дамиск не мог припомнить вождя, которого ему бы не хотелось убить или, по крайней мере, стереть в порошок.

Вне всякого сомнения, ему просто не везло. Где-то существовали и хорошие вожди, видевшие свою цель в служении народу, а порой даже воспринимавшие ответственность, которую налагала на них власть, как тяжкое бремя. За кем-нибудь из таких Дамиск вполне мог бы пойти – нет, не сейчас, а лет десять или двадцать тому назад. Теперь он, пожалуй, был уже слишком стар, и его терпение изрядно поизносилось.

Дамиск был одиноким охотником, и одиночество стало его последним прибежищем, возможностью по-доброму взглянуть на мир, вместо того чтобы проклинать его каждое мгновение. Но все имеет свою цену.

Вот уже два дня и три ночи семдхи гнали Дамиска на север, за волнообразные каменные равнины, все еще носившие на себе шрамы ото льдов, до самого края болот. Пока что охотник убил с полдюжины воинов, и дважды ему казалось, что он оторвался от преследователей, но всякий раз оказывалось, что по его следу уже шла новая команда загонщиков.

Чуть левее от него высились первые вершины горной гряды, тянувшейся на запад до самого океана, но даже до них были дни пути. Впереди лежал тот же болотистый лабиринт, который Дамиск огибал полтора дня, – заполненные черной водой карстовые воронки, рощицы деревьев высотой по колено вдоль похожих на ленты гребней, топкие заросли болотной травы. Высокие островки ила в окружении камышей, а посреди каждого холмика – старый окаменевший пень. В воздухе роились комары и кусачие мошки, среди которых носились кормившиеся на лету ласточки.

Позади на юге остались валуны, впадины и складки в камне, дававшие Дамиску некоторое укрытие, но последние тысячу с чем-то шагов он двигался по открытой местности, каменистой равнине, плавно уходившей под уклон к краю болот.

И на этой равнине появились пятеро его преследователей.

Забравшись в болото, он оказался бы по пояс в ледяном иле, не успев сделать и четырех шагов. Семдхи могли спокойно нашпиговать его стрелами, будто загнанного в трясину лося.

У Дамиска осталось в колчане семь стрел, все с легкими наконечниками, для охоты на летающую дичь. Большая часть его тяжелых стрел теперь торчала из оставшихся позади трупов: преследователи не отставали, не давая ему забрать хотя бы одну. Наложив стрелу на тетиву, он медленно двинулся на запад, огибая край болота.

Быстро идти Дамиск не мог. Он выбился из сил, движимый лишь упрямой решимостью и нежеланием облегчать охотникам задачу. К тому же за болотами находилось нечто интересное: признаться, загадка сия давно уже не давала ему покоя. Северный горизонт плыл и мерцал, отбрасывая местами ослепительные искры, но искр этих было намного меньше, чем если бы там лежал чистый лед. Весь горизонт на севере должен был походить на сплошную линию пламени, окрашенного солнечными лучами. Однако этого не наблюдалось.

Пока преследователи расходились в разные стороны, подбираясь все ближе, Дамиск то и дело бросал взгляд на далекий север. Он мог поклясться, что золотистые искры движутся.

Внезапно его внимание привлекло нечто прямо впереди – невысокая груда наклонных каменных плит, возвышавшаяся над широкой впадиной, будто некий разбитый монумент. Сооружение, до которого еще оставалось две или три сотни шагов, казалось размером с цитадель, каждая продолговатая каменная плита была длиной в три с лишним человеческих роста. Они уходили к небу, в беспорядке привалившись друг к другу, будто некий яростный удар из глубины взорвал саму каменную поверхность. Конструкция не выглядела естественной, но и на преднамеренно кем-то построенную тоже не походила. Кто же это соорудил? Не важно. Вполне приемлемое место для обороны, особенно если он успеет залезть внутрь и использовать наклонные плиты как укрытие.

Семдхи явно тоже это сообразили и ускорили шаг. У двоих были луки, остальные трое держали наготове копья. Им даже не требовалось добираться до каменной груды. Если не терять бдительности, сказал себе Дамиск, то на расстоянии в семьдесят шагов можно увернуться от стрел, а на расстоянии в сорок шагов – от копий. Но на сорока шагах к копьям присоединятся стрелы, которые наверняка его поразят. Чувствуя, как глаза заливает пот, он побежал вперед на негнущихся ногах, пытаясь оценить расстояние.

И понял, что не успеет.

Взяв на изготовку лук, Дамиск дождался мгновения, когда никто из семдхов не смотрел в его сторону, и выпустил стрелу высоко по дуге.

Когда стрела вонзилась в землю меньше чем в двух шагах от шедшей впереди женщины, все преследователи вдруг разбежались в разные стороны, и Дамиск услышал их тревожные крики. У стрел для охоты на птиц имелось лишь легкое оперение, рассчитанное на то, чтобы они не застряли в зарослях, и потому эти стрелы трудно было увидеть, особенно на фоне голубого неба. Увы, он все же промахнулся, вряд ли хоть как-то расстроив планы врагов.

Он приготовил еще одну стрелу, но, похоже, повторять попытку не стоило, поскольку семдхи теперь были настороже.

К удивлению Дамиска, преследователи вдруг замедлили шаг и теперь что-то кричали ему, размахивая оружием. Он не знал их языка, и вряд ли они могли понять его самого. Шедшая впереди женщина достала нож и начала водить им поперек шеи, как бы намекая на то, что перережет охотнику глотку.

Дамиск перевел взгляд с семдхов на каменную груду, до которой оставалось не более тридцати шагов. Теперь она странным образом еще больше походила на разрушенную цитадель, хотя кирпичной кладки видно не было. Зато он разглядел новую подробность – с наклонных камней свешивалось множество шкур с почерневшими пятнами крови. Он увидел целые полчища мух, круживших вокруг непонятного сооружения. Между двумя массивными накренившимися плитами виднелось нечто вроде входа в пещеру.

А ведь это не звериные шкуры, а кожа, содранная с семдхов. Дамиск ясно различал человеческие очертания: руки и ноги, включая ладони и подошвы – даже пальцы. С боков пещеры свисали скальпы с бледными бесцветными волосами, покачиваясь от легкого ветерка, исходившего из ее отверстия, а на потрескавшемся валуне вокруг странного сооружения валялись среди каменных обломков тысячи расколотых костей.

Дамиск вновь оглянулся на семдхов. Теперь он понял, в чем смысл жестов той женщины. Она обещала ему быструю милосердную смерть, как подобало достойному врагу. Все пятеро преследователей остановились в полусотне шагов, но никто не направлял на него оружие.

Среди нарастающей вони гниющей плоти Дамиск различил запах волка.

Джеки.

– Вот так влип, – пробормотал он. – Мне в любом случае не спастись.

И все же в глубине души ему хотелось бросить вызов этим клятым семдхам. Ишь, решили проявить милосердие, предлагают ему быструю смерть. А потом кто-нибудь из них наверняка подвесит к поясу его скальп. Одна лишь мысль об этом вызывала у старого охотника омерзение.

«Не дождутся, пусть уж лучше этот трофей достанется джекам. Пускай моя шкура украсит их валуны».

Дамиск сделал в сторону семдхов непристойный жест, а затем повернулся и направился к каменной груде.

Жужжание мух у входа в пещеру почти оглушило Дамиска. Ведущая внутрь тропинка исчезала в непроницаемой тьме, камень был стерт бесчисленным множеством ног… или лап. Он помедлил, пытаясь понять, сколько потребовалось столетий, чтобы проложить в камне столь гладкие, отполированные по краям выбоины. Издали казалось, будто плиты – часть самого скального основания, разбитого и вздыбившегося, но на деле это было вовсе не так. Плиты были не из местного кварцита – черного с молочно-белыми прожилками, но гладкие и тускло-зеленые: возможно, из сплошного серпентина или даже нефрита.

Охотник мрачно рассмеялся, осознав, что перед ним невообразимое богатство.

В ответ на его смех из глубины пещеры послышалось приглушенное ворчание.

– Угу, – громко проговорил Дамиск. – К тебе пришел новый гость. Еще один дурень, с которого можно содрать скальп и шкуру, а остальное сожрать, но вряд ли я придусь тебе по вкусу, джек. Я Дамиск из Серебряного Озера, и я слишком жилист и стар.

Донесшийся до него голос принадлежал женщине:

– Так ты не очередной юный имасс, ищущий славы?

– Я уже достаточно прославился тем, что до сих пор жив, – ответил он.

– Дамиск из Серебряного Озера, твою тень преследуют сломленные души теблоров. И бесчисленных животных. Я вижу также и других, твоих сородичей. Все они погибли от твоей руки.

Вздрогнув, Дамиск облизал пересохшие губы.

– Неправда, ни один теблор не умер от моей руки.

Последовала пауза.

– Они так не считают.

– Они… были рабами. Я просто делал свою работу.

Послышался вздох, слишком тяжелый для человеческого.

– Отговорка хоть куда. Ты не убивал их, а всего лишь надел на них оковы – и полагаешь, что руки твои остаются чистыми. Даже незапятнанными.

– Вряд ли ты принадлежишь к джекам, – произнес Дамиск.

– Да ну? И кто же я тогда, по-твоему?

– Ты из племени теблоров.

– Ох, Дамиск из Серебряного Озера, когда же, интересно, ты поймешь, насколько тебе недостает воображения? Может, это произойдет как раз сегодня?

Он нахмурился:

– В таком случае рискну предположить, что меня оскорбляет сама пещера.

– Это значительно более остроумное заявление, чем может показаться тебе самому, – язвительно заметила незнакомка. – Для нас обоих вряд ли постижимо то, что прошло перед каменным взглядом этой Обители Азатов. Думаю, даже бог съежился бы в страхе от подобных воспоминаний.

– Дом Азатов? Но их находят в городах, сложенные из кирпича и отесанного камня. Эта груда обломков – не дом Азатов.

– Хочешь вовлечь меня в спор? Что ж, почему бы и нет? Давненько мне уже не доводилось спорить… Нет, Дамиск из Серебряного Озера, это не дом, а Обитель, одна из тех, что возникли еще до первых поселений. Она принадлежит джекам, что вполне им подходит, поскольку джеки до сих пор не научились строить дома. Или селения. – В ее сухом тоне прозвучала насмешка.

Дамиск оглянулся. Семдхи, все пятеро, теперь сидели полукругом на корточках – похоже, делили между собой еду. Если он каким-то образом избежит смерти в этой пещере, они будут его ждать. Интересно, как долго?

– Мне нужно сесть, – промолвил Дамиск.

– Твоя отвага меня впечатляет. Внутри есть несколько валунов, не слишком ровных, но твое желание они вполне удовлетворят.

– Если я войду в эту твою Обитель, – спросил охотник, – мне будет позволено выйти обратно?

– Все зависит от того, сколько ты решишь здесь погостить, – ответила женщина.

– А если я скажу, что надолго оставаться не намерен?

– Тогда, если только ты не умудришься оскорбить меня до глубины души… А впрочем, не важно. Пусть не говорят, что в старости я стала слишком обидчивой. Да, ты сможешь покинуть мое сладостное общество, когда пожелаешь. И отдаться на милость тех охотников-семдхов, что поджидают тебя у моих границ.

– А может, я хочу испытать их терпение?

– Против моего? Имей в виду: рискованно оставаться здесь слишком долго.

– Почему? Я могу угодить тебе в брюхо?

– Не слишком ли много вопросов? Ты начинаешь утомлять меня. Вот что, Дамиск из Серебряного Озера: либо садись на тот клятый камень, либо нет. Входи в пещеру или оставайся там, где ты есть. Или же забирайся на самую высокую вершину этой Обители и сиди там.

Дамиск наклонил голову:

– А зачем мне забираться на самую высокую вершину?

Последовала долгая пауза.

– Ну… чтобы мухи не досаждали.

– Последний вопрос, – сказал Дамиск. – Прошу меня простить, но хотелось бы знать: когда я найду валун и сяду на него, то увижу тебя?

– Я пока еще не решила.

– Может, хотя бы скажешь, как тебя зовут?

– У меня джекское имя, и его, увы, трудно произнести на твоем языке. Но у меня есть несколько титулов, собранных тут и там. Я предпочитаю зваться Сукой-Войной. Пожалуй, это подходит мне больше всего.

Она рассмеялась, и от смеха ее Дамиска пробрало холодом до мозга костей. Но женщина считала его отважным, и приходилось соответствовать. Вернув стрелу в колчан, охотник поспешно снял с лука тетиву и начал спускаться по скользкому каменному склону во мрак.

Валуны располагались неровным полукругом, в каждом было грубо вырублено подобие повернутого внутрь пещеры сиденья. В десяти шагах дальше, почти полностью погруженный во тьму, стоял широкий пьедестал с продолговатыми каменными плитами по бокам, которые наклонялись внутрь, вероятно сходясь высоко наверху. Сооружение напоминало трон, но не рассчитанный на двуногих, поскольку у пьедестала не было спинки, а откуда-то из-за него шел постоянный поток холодного воздуха.

У подножия пьедестала лежала белая волчица, с любопытством наблюдавшая изумрудно-зелеными глазами за тем, как Дамиск присаживается на ближайшее каменное сиденье.

«Сука-Война. Теперь понятно».

– Но каким образом слова исходят из твоей пасти?

– В том нет нужды, – последовал ясный и отчетливый ответ, как будто говорила сама пещера. – Мои слова преодолевают преграды твоего разума, подавляя любое сопротивление, и по моей воле расцветают в твоем черепе.

– А я еще удивлялся, как хорошо ты владеешь натианским языком, – буркнул он.

– Твоя способность удивляться упирается в низкий потолок, Дамиск из Серебряного Озера, – ответила она. – Как насчет этого древнего храма? Этого давно забытого Звериного трона? Как насчет бесчисленных поколений тех, кто когда-то преклонял здесь колени, почитая сию священную Обитель? А также льда, который некогда осаждал этот храм, поглотив под собой даже горы, но не сумел победить груду покосившихся камней? Тебя не удивляет даже то, что я много лет пребываю здесь в одиночестве, которое нарушают лишь идиоты-имассы, движимые ненавистью столь древней, что сами забывают о породившем ее преступлении? И вот еще вопрос: а кто совершил это преступление? Уверяю тебя, не джеки – я точно знаю, поскольку была здесь, когда это случилось.

– Я всего лишь высказался насчет того, как хорошо мы понимаем друг друга, – возразил Дамиск. – Но твои соображения на сей счет, Сука-Война, не столь здравы, как могло бы показаться. Удивляться чему-то – вовсе не то же самое, что испытывать удивление.

– Педантизм не есть достоинство, – возразила его собеседница. – Скорее уж следствие недостатка ума, жалкого стремления к навязчивой точности. Мой ответ на твое удивление – просто игра, поэтическое отступление. Но нет, тебе хочется сидеть на камне и говорить по-натиански вещи столь заумные, что аж дух захватывает.

Дамиск замолчал, почувствовав себя слишком уставшим.

– Эй, неужели я оскорбила тебя в лучших чувствах?

В прохладном воздухе пещеры остро пахло шерстью и гниющим мясом. Дамиск слышал вой дувшего из какого-то углубления за троном ветра, похожий на голоса тысяч плакальщиков.

Ну что ж, от его руки и впрямь погибали люди. В конце концов, он был солдатом. Он поставлял живой товар работорговцам. А теперь за ним охотились семдхи, которых Сука-Война почему-то назвала имассами, – а что, если они в самом деле имассы? Хорошо хоть не ходячие мертвецы. В мире вполне можно заблудиться – по мнению Дамиска, тот был достаточно велик для этого. Блуждать, пока тебя не найдут – а вот потом начинаются неприятности.

Неужели именно джеки оттесняли семдхов на юг? Он снова подумал про загадочный северный горизонт.

– Ага, я сообразил, почему ты советовала мне не оставаться тут слишком долго, – сказал охотник. – И предлагала забраться на самое высокое место этого храма, и это вовсе не из-за мух.

– Я просто кое на что намекнула, – пробормотала Сука-Война.

– Тающая вечная мерзлота. Новые болота. Грядет наводнение.

– Не только, Дамиск из Серебряного Озера. Близится время, когда мне придется уйти отсюда.

– И куда же ты отправишься?

– Может, джеки не умеют строить дома и не привыкли жить в селениях, но они отнюдь не глупцы.

– И они не рыбы, – добавил он. – Поведешь их в безопасное место?

Лежавшая перед ним на пьедестале волчица издала лающий смех, а затем плавно встала и подняла голову.

Дамиск попятился. Она была размером с лошадь.

– Безопасное? – переспросила она. – Вспомни мой титул, глупец.

– Война? Против Малазанской империи? Ну и кто тут глупец?

Волчица потянулась.

– Оставайся здесь на ночь, Дамиск из Серебряного Озера. Отдохни.

– А что с теми семдхами, которые ждут снаружи?

– Это не моя забота. Кто знает, может, увидев меня, они решат, что ты мертв. Полагаю, они больше не станут тебя преследовать. Не возвращайся на юг и даже не думай идти назад к Серебряному Озеру. Между ним и тобой десятки тысяч семдхов, как ты их называешь.

– Неужели десятки тысяч?

– Имассы плодятся как мухи, после того как рухнули ледяные стены, – проворчала волчица. – Так что – не ходи на юг или на восток. И естественно, на север тоже.

– Я и так уже направлялся на запад.

– На западе тебя ожидает смерть, Дамиск.

– В таком случае ты не предлагаешь мне никакого выбора.

– Я не обязана тебе что-то предлагать, – ответила Сука-Война, проходя мимо него.

– А что находится за троном? – вдруг заинтересовался Дамиск.

Она остановилась, повернув массивную голову и посмотрев ему в глаза:

– Ты готов пойти тропами Обителей? Вряд ли это разумно.

– Тебе известны эти тропы?

– Да, но я уже достаточно давно там не бывала.

– Почему?

– В последний раз мне едва удалось уйти живой.

Сука-Война подошла к входу в пещеру, на мгновение закрыв собой красноватый свет заходящего солнца, а затем исчезла. Хлынувший внутрь поток света имел оттенок крови. Дамиск подумал о своих жертвах, о мертвецах, следовавших за ним, куда бы он ни шел.

Помедлив, он встал и отправился обследовать пещеру, надеясь найти нишу или впадину, защищавшую от холодного ветра. Для человека, окруженного толпой призраков, он чувствовал себя очень одиноким.

Вокруг словно бы кружился вихрь. Рэнт не находился в его центре, но видел и чувствовал, как воздушный поток несется мимо него – туда, где стояло дерево с кривым стволом. Вот почему его ствол был так искривлен: оно росло внутри бесконечной энергетической спирали.

Поток нежно ласкал кожу на руках и плече. Рэнт понял, что он обнажен и лежит на боку, причем на его теле нет никаких ран, что было странно, учитывая недавнюю схватку с волками. Вернее, с мужчиной, который считал себя шестью волками. Возможно, на самом деле так оно и было и этот странный тип не просто вожак стаи – хотя попробуй тут разберись. Так или иначе, вчера они сражались, а потом разговаривали, пока не решили впредь больше не враждовать.

Ветер, будто мягкой ладонью, коснулся лба Рэнта, и он ощутил легкое покалывание на коже, а потом послышался женский голос:

– Закрой глаза и иди со мной.

Незнакомка взяла его за руку, и они двинулись по плоской каменной равнине, все впадины в которой теперь заполнились мельчайшим песком. Рэнт не открывал глаз, хотя порой спотыкался. Он не помнил, как встал, как взял женщину за руку – или это она его взяла?

– Упасть без чувств перед входом в древние врата опасно, – заговорила незнакомка. – Течение в воронке увлекает смертную душу, но не плоть. Твоя душа освободилась и вскоре куда-нибудь переместится. Это дерево не подходит, поскольку оно уже занято. Собственно говоря, если бы ты порылся под его корнями, то нашел бы тайник с каменными наконечниками копий и каменными ножами, некогда принадлежавшими заклинателям костей. Таким образом все души остаются связанными друг с другом из поколения в поколение. Древние имассы создали здесь капище, отметив священное место валунами.

– Кто ты? – спросил Рэнт; рука женщины была такой мягкой, такой теплой.

– Точно не знаю. Возможно, забыла. Столько времени прошло…

– Ты душа без тела?

– Да. Верно.

– Ты пребываешь в плену этих… врат?

– Да, теперь, когда ты сказал, я поняла: пожалуй, так оно и есть.

– И давно ты в плену?

– Давно. Ты напомнил мне, что за вратами время течет. Но здесь, между мирами, оно стоит на месте.

Рэнт задумался. Они продолжали идти дальше, и его обдувал поток энергии, иногда теплый, иногда холодный. Он еще крепче зажмурился, отчего-то решив, что если вдруг откроет глаза, то все рассыплется и даже та женщина, которая ведет его за руку, исчезнет.

– А где же тогда эти имассы? Заклинатели костей?

– Пришли джеки и все разрушили. Заклинатели костей теперь в плену кривого дерева, которое перестало стареть и никогда не умрет. – Она помедлила. – Кажется, я их знала. Эти души заклинателей костей. Они пели. Прекрасными голосами.

– Но если джеки все разрушили, то почему врата остались?

– Врата существовали задолго до того, как здесь появились имассы. Они просто нашли их и завладели ими. Энергии все равно. Она течет независимо от любых притязаний.

– Эти врата… ведут на магический Путь?

– Нет, но думаю, что врата магических Путей устроены так же. И магические Пути, и Обители зависят от неких древних, давно забытых обрядов, совершенных над этими вихрями между мирами.

– Тогда почему ты не ушла через врата? – поинтересовался Рэнт.

– Я же говорила тебе: здесь находится все нынешнее и сущее. – Женщина остановила его. – Теперь медленно преклони колени… Да, вот так. Я возьму тебя за другую руку и буду осторожно направлять, чтобы ты не поранился.

Он почувствовал, как незнакомка взяла его за правую руку, скользнув по ней пальцами, и потянула вперед и вниз.

Мгновение спустя кончики его пальцев чего-то коснулись, и женщина провела его рукой по какому-то предмету под ними, чтобы он мог лучше почувствовать.

Рэнт судорожно вздохнул:

– Да это же мой нож. Мой малазанский нож.

– Осторожнее с лезвием, – предупредила она. – Возьми его за рукоятку. Чувствуешь, как прочно нож воткнут в камень? Это сделал ты. И вытащишь его тоже ты. Собственно, если прислушаешься к потокам энергии, то услышишь их вечное эхо. – Его спутница вздохнула. – Только представь – вогнать нож в сплошной камень! Для этого требуется сила, сопоставимая с силой самого железа.

– Но какое отношение имеет мой нож к… – Рэнт не договорил, пораженный внезапной догадкой. – Это я пленил тебя здесь? С помощью своего ножа? Но как… И когда…

– Тогда, теперь, однажды. Ты не можешь этого почувствовать или увидеть, но железо сплелось глубоко внутри клинка. Сомневаюсь, что это оружие когда-либо сломается. Как и то кривое дерево, оно удерживает внутри себя это вневременное место, эту вечную энергию.

– А ты обитаешь внутри ножа? Твоя душа?

– Думаю, да.

Рэнт крепко схватился за нож:

– Тогда я сломаю его и освобожу тебя.

– Не сможешь. Но если ты вытащишь клинок, то, когда уйдешь с ним отсюда, я последую за тобой. Не лучше ли такая судьба? Настолько ли я кровожадна, что буду наслаждаться каждой нанесенной тобой раной? Каждой жизнью, которую ты отберешь при помощи этого оружия?

– Я не хочу наносить раны и отбирать жизни, – сказал Рэнт. – Твоя жажда может стать чересчур велика.

– А может, и нет. У меня почти не осталось воспоминаний. О том, кем я была и какой была. Мои надежды, страхи, любовь – все исчезло.

– Тогда, – предположил Рэнт, – у тебя наверняка найдется место для новых.

– Однако нож удерживает мою душу. Я попробую мир на вкус посредством его острия. Я познаю холод, жар и игру света. Я умоюсь в крови.

– Возможно, я мог бы найти какого-нибудь мага, который сумеет тебя освободить.

– Ты готов вверить меня в руки чужака?

Рэнт нахмурился. Он лишь пытался помочь, но каждый ответ женщины заставлял его задуматься. Молодой человек не знал, что делать и что сказать. Он мог оставить вогнанный глубоко в камень нож кому-нибудь другому, и будь что будет, но ведь клинок сей принадлежал ему. Он вспомнил тот день, то мгновение, и оно вспыхнуло в его памяти, будто яркое солнце.

«Что ты делаешь?»

Он уворачивался от камней, которые в него бросали.

«Играю с друзьями».

«Это ты называешь игрой?»

Он кивнул. Из-за рассеченной верхней губы говорить было больно. На груди и на спине виднелись ссадины.

«А ну-ка, посмотри! – Малазанский солдат достал из ножен огромный нож. – Видишь, как играет на клинке водяной знак, будто волны в пруду? Арэнская сталь. Это боевой клинок, оружие. Понимаешь? Он не для того, чтобы строгать палки, резать овощи или разделывать тушу. И не надо швырять его в стволы деревьев. – (Нож вернулся в ножны.) – Бери, мальчуган, теперь он твой».

Нож оказался тяжелым, на потертых деревянных ножнах виднелось лишь несколько пятнышек позолоты и красной краски, заполнявших резной змееподобный узор. Гладкую рукоятку покрывали вмятины и царапины, а гарда была короткой и толстой.

«Но зачем он мне?»

«Пригодится, когда устанешь играть».

Малазанский солдат. Морпех. Обветренное лицо, все в морщинах и белых шрамах; миндалевидные, черные как смоль глаза. Он ушел прочь, оставив Рэнта с ножом.

Кто-то из дружков Рэнта бросился следом за солдатом, выпрашивая себе такой же нож или даже меч. Рука в перчатке отшвырнула мальчишку, разбив ему в кровь лицо. Малазанец повернулся к ошеломленным приятелям Рэнта и заявил: «Этот клинок останется у него. Если я вдруг найду нож у кого-то из вас, когда снова тут окажусь, то сдеру с каждого из вас шкуру, а потом выпущу потроха тем, кто вас породил. Худов дух, да я просто сожгу эту выгребную яму, именуемую селением!»

Приятели Рэнта даже не пытались украсть у него нож. Но после того случая камни стали крупнее. И прошли годы, прежде чем Рэнт решил, что устал играть. Собственно, решил он это только сейчас.

«Я устал играть».

Слова обожгли его разум. Он выпрямился, чувствуя, как его бьет дрожь.

– Это мне знакомо, – сказала женщина рядом с ним.

– Но что… что такое я чувствую?

– Гнев.

Злость. Рэнт вспомнил сражение с волками. Тогда он был полностью спокоен и почти ничего не ощущал. Но теперь злость пожирала его, стремясь вырваться наружу.

Рэнт упал на колени, отпустив руку своей спутницы и сжав кулаки.

– Мне… это… не нравится.

– Неужели ты никогда раньше так себя не чувствовал?

– Нет! И не хочу!

– Гнев – демон, что таится внутри каждого из нас. Когда он торжествует, все рушится. Когда ему дают волю, мир охватывает безумие.

Рэнт зарыдал.

– Они не были мне друзьями! – воскликнул он. – Никогда не были! Они… они делали мне больно!

Женщина коснулась его щеки, и пламя гнева угасло. Череп словно бы заполнила холодная тишина. Дрожь прошла, тоска рассыпалась в прах. Ошеломленно сморгнув слезы, Рэнт обнаружил, что смотрит в бесформенную пустоту. Он быстро повернул голову, но даже с широко открытыми глазами не смог увидеть никаких признаков женщины. Все, что от нее осталось, – это лишь прикосновение мягких холодных пальцев.

– Я забрала твой гнев, – пояснила она. – Упрятала его глубоко в лезвие. Сковала демона. Теперь тебе осталось лишь всех простить.

Рэнт вздрогнул при этой мысли, а затем жестко и с горечью заявил:

– Я буду защищаться.

– Всегда, – ответила женщина. – Всегда.

В ее голосе прозвучало нечто такое, что Рэнт вновь испытал желание разрыдаться. Однако вместо этого он присел, крепко схватившись за обтянутую кожей рукоятку, и выдернул нож из камня.

– Хорошо, – сказала женщина. – Теперь снова закрой глаза. Мысленно представь, будто я стою перед тобой. Я добавлю то, чего не хватает… Да, вот так. Ага.

– Ты красивая.

– Да, я схитрила.

– Как моя мать.

– Нет, не как она. Я здесь не для того, чтобы стать тебе матерью. И в любовники ты мне тоже не годишься, ибо слишком юн. Считай меня своей сестрой. Сможешь?

Рэнт задумался. Он знал мальчишек, у которых были сестры – старшие, младшие, у одного даже сестра-близняшка.

– Хорошо, ты будешь моей старшей сестрой, – решил он. – Как тебя зовут?

– Не могу вспомнить. Выбери мне новое имя.

– Тройка.

– Тройка?

Рэнт твердо кивнул.

– Ладно, стало быть, я Тройка. Можешь меня мысленно представить? Хорошо. Похоже, я добавила что-то от себя, возможно нечто такое, чем когда-то и впрямь обладала. Однако не вижу в том никакой ценности. Так что, милый, подними нож и отрежь мне крылья.

Рэнт видел эти самые крылья – кожистые, словно у летучей мыши, поднимавшиеся позади женщины в складках тьмы, – но ему казалось, будто они вполне на месте. Он снова сосредоточился на сердцевидном лице Тройки и чуть выше выступающих скул разглядел намек на чешую. На него смотрели вертикальные зрачки в окружении лавандового цвета радужки – он никогда прежде не видел подобных глаз.

– Не хочу я отрезать крылья, – ответил он.

– У меня есть подозрение, – промолвила Тройка, – что мои соплеменники больше не обитают в этом мире. Их время прошло. Народ, к которому я принадлежала когда-то, скользнул в тень, а тень умерла во тьме, куда уходят все утраченные воспоминания. Если я сумею удержать в памяти то, кем была, то, возможно, мне удастся пробудить в себе нечто большее.

– Но это же хорошо. Разве нет?

– Трудно сказать. Может оказаться, что и плохо.

– Я не стану отрезать тебе крылья, Тройка.

– Что ж, ладно. Поскольку я нахожусь в плену твоего ножа, от них все равно нет никакой пользы, а лишь одно неудобство, с которым я научилась жить.

Он вдруг вздрогнул:

– Ах да, я забыл представиться. Меня зовут Рэнт.

– Тартено, теломены, тоблакаи, – улыбнулась она. – Помнится, именно этими именами называли твоих сородичей. Собирать души – один из обычаев вашего народа. И похоже, ты уже начал это делать.

Рэнт огляделся.

– Верни меня назад, пожалуйста. Я оставил там кое-кого раненого.

Ему не хотелось думать о собирании душ. Никогда.

Тройка протянула руку, и Рэнт ее взял.

– Закрой глаза, – велела она. – И мы пройдем назад по спирали.

Чуть позже ее пальцы растворились в его руке. Остановившись, Рэнт открыл глаза и обнаружил, что стоит возле кривого дерева. Была середина утра, удивительно теплого. Неподалеку лиса и трое ее детенышей объедали тело молодой женщины-имасски.

Он увидел, что Гоур сидит спиной к валуну, наблюдая за зверями. На землю сели две вороны и стали осторожно прыгать в сторону лисьего семейства и их мрачной добычи.

Рэнт поискал глазами свою новую подругу, но от нее не осталось и следа. Однако в руке он держал нож – в самом ли деле внутри его находилась ее душа? Или ему все это приснилось?

– Неплохой трюк. Как ты это проделал?

Рэнт, нахмурившись, посмотрел на Гоура:

– Что?

Тот слабо махнул покрытой запекшейся кровью рукой:

– Пропадаешь на два дня, а потом возвращаешься полностью исцеленным.

– Там воронка.

– Да, знаю. Там опасно. Большинство из тех, кто туда попал, не возвращаются обратно, а иногда возвращаются лишь по кусочкам. Воронки… Мы, джеки, обычно из осторожности их избегаем – такова уж наша природа. Собственно, наш обучающий ритуал как раз и начинается с того, что ты бежишь прочь, вопя от ужаса.

Рэнт подошел к огромному волосатому мужчине. Видно было, что тот страдает. Раны на теле Гоура затянулись не полностью и все еще сочились кровью. Губы его потрескались и покрылись коростой.

– У меня нет воды, – сказал Рэнт, – но, может, я сумею найти немного.

– Я уже достаточно выздоровел. Если я в ближайшее время не оторву от земли задницу, то никогда уже этого не сделаю. К тому же при виде пирующего зверья мне лишь еще больше хочется есть. Кстати, парень, не верь тому, что ты, возможно, слышал о джеках, – не в нашем обычае питаться мясом имассов. Ну разве что иного выхода нет.

Гоур начал подниматься, ворча и ругаясь.

– Тут есть поблизости другие джеки? – спросил Рэнт.

– Надеюсь, что нет. Собственно, если я не встречу своих сородичей в течение ближайшего года, то буду считать, что меня благословили все духи неба, камня и моря. Быть повелителем – значит быть готовым принять вызов любого соперника, а сейчас меня может избить до бесчувствия даже малыш-семдх с погремушкой.

Рэнт убрал клинок в ножны.

– Помочь тебе идти?

– Похоже, способность детей оскорблять старших не знает края. Должен ли я терпеть подобный позор? Что, если кто-то нас увидит? Нет, парень, ты предлагаешь невозможное. Я пойду сам – или умру.

Он сумел сделать три шага, прежде чем рухнул без чувств.

Забросив Гоура на плечо и повернувшись туда, где, как он полагал, был запад, Рэнт двинулся в путь.

Книга вторая

Звездное колесо

Сделай так, чтобы смерть моя стала шепотом. Твоя же пусть станет воплем.

Рыбак Кельтат

Глава 7

Все перемешалось. Новые течения струились теперь по магическим Путям, и казалось, будто местами, словно бы из-под содранной кожи, начал вдруг проступать их магический костяк.

Из далекого Летерийского королевства пришла история о древнем Взошедшем, который всего за несколько дней и ночей воздвиг совершенно новую структуру из Путей и Аспектов, порожденных его воспаленным сознанием.

Хотя многие предпочитают не верить подобным слухам, неверие само по себе никак не объясняет ставшие очевидными перемены. И потому я вынужден заключить, что, в отсутствие иной альтернативы, история сия, вероятнее всего, истинна.

Кем был тот Взошедший – вопрос, требующий более подробного изучения. И остается лишь надеяться, что кто-нибудь займется этим вплотную, ибо мне самому недосуг.

Размышления лентяя Барка. Великая библиотека Нового Морна

Имперская дорога, что вела из Кульверна к поселку Серебряное Озеро, шла почти параллельно реке Кульверн, прежде чем свернуть на северо-восток к Серебряному озеру через древнюю пойменную равнину, где когда-то рос лес, но теперь простирались сельскохозяйственные угодья. Мощеная дорога на насыпи пересекала полосы черных илистых полей, разгороженных низкими каменными стенами, и лишь немногие оставшиеся деревья давали укрытие крестьянским домам и давно заброшенным хижинам каменотесов.

Не слишком вдохновляющий пейзаж, решил Штырь: этакая смесь грязно-бурых и серых пятен. Крестьяне на своих маленьких наделах сами тащили плуги и вручную засеивали борозды, причем сколько бы местного камня ни пошло на обустройство дороги и пограничных стен, еще больше его оказывалось каждой весной на окрестных полях. Камни собирали и складывали в груды, отчего местность напоминала кладбище.

День близился к концу, когда колонна солдат подошла к Серебряному Озеру – скопищу черепичных крыш в клубах дыма над земляным валом, с трех сторон защищавшим поселок с суши. С северной стороны дороги, за пределами вала, частично закрывая вид на Новые ворота и мост прямо перед ними, стояло несколько зданий поновее. Ни одно из этих зданий не выглядело достроенным до конца, а груды строганых досок рядом с ними посерели и сгнили. Конец работорговли опустошил поселковую казну.

Когда солдаты подошли ближе, ветерок с озера принес вонь с пастбища и скотобойни, располагавшихся с левой стороны. Даже в сгущающемся мраке Штырь мог различить ряды растянутых в поле шкур карибу, над которыми кружили вороны.

– Сегодня вечером на ужин у нас будет тушеная оленина, – произнес скакавший рядом со Штырем Омс. – И завтра вечером тоже, и…

– Езжай лучше вперед, Омс, – перебил его Штырь. – Выясни, ждет ли нас официальный эскорт.

– …и всю последующую неделю тоже. Будет исполнено, сержант. А если не ждет, тогда что?

– Тогда займи мне стол в «Черном угре», это сразу за воротами.

– Приходилось бывать тут раньше, сержант?

– Нет.

Мгновение спустя Омс пустил лошадь галопом, промчавшись мимо ехавшего впереди капитана Грубьяна и слегка застигнув того врасплох. Грубьян натянул поводья и дождался, когда Штырь поравняется с ним.

– Мой дорогой сержант…

– Да, капитан?

– Мне думается, что отряду лейтенанта Балка следует разбить лагерь к югу от поселка, сразу за укреплениями. Как полагаешь?

– На общественном пастбище? Угу, вполне сойдет.

– Я вижу над валом сторожевую башню.

Штырь кивнул.

– Мы ведь поняли друг друга?

Штырь снова кивнул.

Впереди, на каменном мосту перед Новыми воротами, Омс встретил троих местных: двоих мужчин и женщину. Спешившись, он встал рядом со своей лошадью, развернувшись лицом к приближающейся колонне.

Когда Штырь и Грубьян подъехали поближе, сержант пристально посмотрел на Омса, но по выражению его лица ничего понять не смог. Затем он перевел взгляд на местных, один из которых шагнул вперед:

– Рад вас видеть, капитан. Я лейтенант Наст Форн, командир здешнего гарнизона. Кроме того, я временно выполняю обязанности имперского управляющего данным регионом. – Он поколебался, затем продолжил: – Меня назначили на эту должность после того, как последняя управляющая погибла во время восстания. Надо полагать, с вами прибыл кто-то ей на замену?

Грубьян спешился, мгновение спустя его примеру последовал Штырь. Колонна остановилась на дороге позади них.

– Увы, нет, лейтенант, – ответил капитан. – Похоже, вам придется и далее нести бремя дополнительной ответственности, сколь бы тягостным оно, вне всякого сомнения, ни было.

Насту Форну на вид было лет тридцать с небольшим. На его кожаном нагруднике сверкали отполированные до блеска бронзовые полосы. К правой руке был пристегнут наплечник, а серебряную головку эфеса короткого меча, что покоился в ножнах на левом бедре, украшал солидных размеров рубин. Судя по фамилии, он принадлежал к унтанской аристократии, и Штырю стало интересно, какие превратности судьбы забросили явно высокородного офицера в это захолустье.

Услышав ответ Грубьяна, лейтенант в замешательстве уставился на него:

– Наверняка тут какая-то ошибка, капитан. Мой последний рапорт был адресован лично кулаку Севитт. К нему прилагался подробный перечень: я по пунктам расписал, какая помощь нам требуется, и перечислил материальные потери, после которых весь регион пришел в полное…

Тут вперед шагнул второй мужчина, перебив Форна:

– Прошу прощения, господа. Позвольте мне высказаться на сей счет, дабы разговор наш был более предметным.

– Не возражаю, – улыбнулся Грубьян. – А вы…

– Сильгар-младший, мэр Серебряного Озера и местный торговый представитель, в каковом качестве я и составил от имени общины петицию о возмещении Малазанской империей убытков, понесенных в ходе восстания и вследствие оного. Должен отметить, что наше терпение на исходе. – Он махнул рукой. – Как вы и сами можете заключить, глядя на недостроенные жилища, мимо которых только что проезжали, все усилия по восстановлению Серебряного Озера и расширению нашей общины зашли в тупик. Полнейшая неспособность малазанского гарнизона защитить поселок и его жителей стала причиной нашего нынешнего бедственного положения, а потому мы вправе рассчитывать на компенсацию со стороны имперских властей – это будет лишь справедливо.

Грубьян остался по-прежнему любезным.

– Что ж, уважаемый господин мэр, весьма аргументированное и тщательно продуманное заявление! Предлагаю обсудить данный вопрос с глазу на глаз чуть позже, поскольку при мне действительно имеются документы, содержащие подробный ответ имперских властей на вашу петицию. А сейчас следует решить более насущные проблемы. – Он лучезарно улыбнулся мэру. – Будьте так любезны, разместите на постой в Серебряном Озере моих людей. Наш отряд наемников пока разобьет лагерь за южной насыпью. Кроме того, нас сопровождает весьма внушительный обоз. Нужно провести его кратчайшим путем на территорию гарнизона. – Грубьян перевел взгляд на лейтенанта. – Лейтенант Наст Форн, мне хотелось бы услышать доклад о расположении ваших сил. Может, прогуляемся? – Он передал поводья своей лошади Штырю. – Сержант Штырь, займешься вместе с мэром расквартированием личного состава.

Штырь бросил взгляд на третьего участника – вернее, участницу – встречавшей их делегации местных и заметил:

– Наверняка квартиры уже готовы и ждут нас.

Женщина в слегка потрепанном мундире морпеха встретилась с ним взглядом и улыбнулась:

– Так точно: все вымыто до блеска и вообще полный порядок!

Грубьян повернулся к ней, удивленно подняв брови. Она молодцевато отдала честь:

– Позвольте представиться, капитан: сержант Блага Ролли.

– Боги милостивые! В самом деле? Но во имя хромого Ареса, что вы тут делаете?

– Скрываюсь, капитан. Похоже, не особо получается.

Грубьян снова развернулся к Насту Форну:

– Вы знали, что среди вас настоящий герой, лейтенант?

– Так точно, знал. Мало того, осмелюсь заметить, капитан, что я очень высоко ценю сержанта Ролли, поскольку без нее не выжил бы ни один солдат в гарнизоне. Как, полагаю, и большинство жителей поселка.

– Ах вот как? Ну что же, я не удивлен. И желаю услышать больше. Идемте!

И, взяв Форна под руку, Грубьян направился в сторону поселка.

Сильгар-младший уставился на них, раскрыв рот. Наконец опомнившись, он повернулся к Штырю:

– Да, насчет тех квартир! Для того чтобы разместить ваших людей, мы выделили три лучших жилых дома в поселке… Пришлось, так сказать, пойти на огромные жертвы…

– Там кто-то жил? – спросил Штырь.

– Ну… не совсем.

– Виноват, не понял. Так в этих домах жили люди или нет?

– Прежние жильцы погибли во время восстания, – ответил Сильгар, – а поскольку не осталось никого, кто мог бы унаследовать имущество, права владения перешли общине. Сие было признано вполне правомерным и законным…

– Вами признано? – невинно поинтересовался стоявший в стороне Омс.

– Как мэр…

– Ясно. Значит, вами. – Омс шагнул вперед, забирая поводья лошадей Штыря и Грубьяна. – Я вижу вон там таверну, сержант, с отличной коновязью. Разрешите заняться лошадьми?..

– Действуй! – кивнул Штырь.

– Как я уже говорил… – начал Сильгар-младший.

– Изложите в письменном виде, – отозвался Штырь, шагнув к Благе Ролли и крепко ее обняв. – Клятая баба, – прошептал он, уткнувшись в ее густые черные волосы, – тебе стоило сбежать подальше.

Заводь тяжело опустилась на стул и потянулась к стоявшей перед ней кружке эля.

– Ну что, жизнь налаживается, – сказала она. – Все хорошо, не считая раны на пальце. И знаете, что заявил Бенгер? «Ты порезалась собственным ножиком, вот и жди теперь, пока заживет». Можете в такое поверить?

Фолибор чокнулся с ней кружкой.

– Ты всегда режешься своими ножами, Заводь. Слишком уж они острые.

– Естественно, острые, идиот. Я же наемная убийца. Так или иначе, к делу это не относится. Проблема в Бенгере.

– Что ты прицепилась к Бенгеру? Он ведь тебя исцелил.

– Кроме пальца!

Аникс Фро сидела напротив них. Рядом с ней уже спал, навалившись на стол, Плед.

– И все-таки мне кажется, ты врешь. Пес Тени сожрал колдуна? Смешно.

– Ты же видела след от укуса на моем плаще, – возразила Заводь. – Кто его оставил? Ну не крот же, в самом деле? Это был Пес Тени, который едва меня не сцапал. Ты бы видела, как он разделался с тем старым чародеем. Хрусть, хрясь, ам! И так быстро! – Она сделала большой глоток эля, одобрительно подняв брови, и вздохнула. – Бедняга колдун.

– И ты ограбила могильник. – Аникс Фро аж скривилась от отвращения. – В твоей сумке звенят монеты мертвеца. Ты у нас одна такая, Заводь.

– Говорю же: я выследила колдуна как раз до этого могильника. Просто так уж совпало, что заодно я нашла добычу. Чистое стечение обстоятельств.

Фолибор поперхнулся элем и закашлялся.

– Кому рассказать – не поверят, – уже другим тоном проговорила Аникс Фро. – Блага Ролли. Здесь, в этой гребаной дыре.

Заводь пожала плечами:

– Где-то ведь она должна быть, так почему бы не здесь? И естественно, у Штыря с ней были шашни. Почему? Потому что это Штырь – вот почему.

– Сжигатель мостов, – произнес Фолибор, наконец придя в себя.

– Ох, – простонала Аникс Фро, – только не надо песен! Никаких сжигателей мостов больше не осталось. Все погибли. Их иссохшие тела парят в Семени Луны. Они мертвы. Не подумайте, я вовсе не оспариваю заслуги Штыря. Он много чего повидал и многое совершил. Он из тех сержантов, кто так и не получил повышения, – в армии их полно.

– Тоже неплохо, – кивнул Фолибор. – Опора войска, стальной хребет.

– Угу и все такое. Но сжигатель мостов? Забудьте.

– Бенгера нужно поставить на место, – заявила Заводь, разглядывая длинный красный порез на пальце. – Целителю полагается исцелять. Если он этого не делает, какой от него толк?

– Он владеет не только Дэнулом, – заметил Фолибор, – но и Мокрой.

– Неужели вы не понимаете, что от наемного убийцы, у которого болит палец, толку мало?

– Не надо было грабить могильники, – заявила Аникс.

– Просто так уж вышло, – оправдывалась Заводь. – Схождение многих сил. Я, тот колдун, Пес Тени, и не забывайте еще про мертвого тисте эдур. С ожерельем из крысиных зубов. – Она достала ожерелье из-под рубашки, демонстрируя его всем. – Может, оно заколдованное.

– Скорее уж проклятое, – возразила Аникс. – Это не Пес Тени пытался отгрызть тебе задницу, а гигантский неупокоенный крот, искавший свои зубы.

Заводь яростно уставилась на нее:

– Не моя вина, что с тобой никогда не происходит ничего интересного, Аникс. – Она взглянула туда, где сидели сержанты. Они о чем-то разговаривали с хозяином «Черного угря» Сторпом, старым и седым мужчиной, на котором прямо-таки было написано «ветеран», особенно на лице и шее, где остались следы от морантской кислоты, вероятно из «горелки». – Вот интересно: Штырь подсказал солдатам, где можно выпить, хотя то заведение под названием «Трехлапый пес» куда ближе к нашему новому дому. Но при этом он говорит, что якобы никогда раньше тут не бывал. И как прикажете это понимать?

Дверь открылась, и вошла Блага Ролли, а за ней трое солдат местного гарнизона: две женщины и мужчина. Солдаты заняли стол, который был уже зарезервирован заранее, судя по воткнутому в его центр ножу, а Ролли подошла к тому, где сидели сержанты, – как, собственно, и подобало ей по статусу.

Удивленно глядя на пришедших вместе с Благой Ролли солдат, Заводь толкнула в бок Фолибора:

– Это те, кто пережил восстание. Ну до чего жалкое зрелище. Даже не тяжелая пехота. Те две женщины, похоже, сестры, а мужик выглядит будто рыба, которую выбросило на берег три дня назад.

– Не преувеличивай, Заводь, – возразил Фолибор. – Вроде как он еще шевелит жабрами.

– И то правда. Может, зашвырнуть его обратно?

– Слушайте, вы двое, – заявила Аникс Фро, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть на вошедших. – Это как-никак малазанские солдаты. И мечом орудовать они явно умеют, иначе не остались бы живы, верно?

– Вовсе не обязательно, – заметила Заводь. – Может, они умеют быстрее всех бегать.

– Вряд ли бы Блага Ролли им это позволила, – огрызнулась Аникс. – Могу поспорить, они сейчас тоже таращатся на вас и говорят какую-нибудь чушь вроде: «Гляньте-ка на ту хмурую корову с порезанным пальцем; на что, интересно, она может сгодиться? А тому тяжеловесу явно требуется больше времени, чтобы одеться, чем какой-нибудь клятой принцессе на первое свидание». Суть в том, что мы тут новички, а потому нам в любом случае лучше проставиться и купить им всем по кружке эля. Так что выкладывай свои монеты, полученные от тисте, Заводь.

– Не пори чушь. Не для того я их добывала, чтобы тратить. Фолибор, у тебя вроде были какие-то деньги?

– У меня? Нет, я на мели.

– Ну тогда у Пледа.

Все посмотрели на Пледа, до сих пор еще державшего в руке кружку, в которой осталось около трети эля. Плед никогда не мог полностью осушить кружку – эль валил его с ног. Вино, однако, он переносил неплохо, вот только спьяну ударялся в слезы. Нет, решила Заводь, пусть уж лучше спит.

– Давай, Аникс, глянь, что у него в кошельке.

– Хочешь, чтобы я полезла в чужой кошелек? С ума сошла?

– Там монеты, – сказала Заводь.

– Откуда ты знаешь? Откуда тебе известно, что у него в кошельке?

– А что еще там может быть? Вот заодно и выясним, права я или нет.

– Лично я не собираюсь ничего выяснять, – заявила Аникс Фро, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди.

Заводь вздохнула:

– Давай, Фолибор, грабь своего дружка. Потом рассчитаешься.

– Чем, интересно?

– Ну, это уже не моя проблема.

Ворча, Фолибор встал и обошел вокруг стола. Взяв свисавший с пояса Пледа кожаный кошелек, он открыл его, полез внутрь и извлек три серебряные джакаты.

Заводь многозначительно взглянула на Аникс Фро:

– Ну что, съела?

– Скользкие они какие-то, – поморщился Фолибор. – И грязные.

Аникс Фро торжествующе оскалилась:

– Я же говорила: не надо брать чужое.

– В буквальном смысле.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – скривилась Аникс.

– Эй, что ты делаешь? – спросила Заводь у Фолибора, когда тот снова потянулся к кошельку.

– Кладу монеты обратно.

– И кто тогда будет платить за выпивку?

– Все равно уже поздно, – ответил Фолибор. – Я только что видел, как Трындец купил тем трем солдатам по кружке.

– Ну вот, Второй взвод нас опередил! Чтоб тебя, Аникс, это все ты виновата.

– Я в любом случае не нуждаюсь в новых друзьях, – заявила она. – Опять знакомиться, запоминать имена – да зачем мне это надо? А ты, Заводь, только языком трепать умеешь, а сама платить ни за что не хочешь.

– Но теперь мы не сможем подружиться с героической Благой Ролли, потому что если мы не подружимся с ее солдатами, то и она не станет с нами дружить.

Взгляд Аникс привел Заводь в легкое замешательство.

– Что за детский лепет? Сколько тебе вообще лет? Ладно, не важно. – Аникс наклонилась вперед. – Вот что я тебе скажу по поводу героев, дорогая моя Заводь. Настоящие герои стояли до последнего, и теперь все они мертвы. Подумай об этом хорошенько, и вряд ли тебе захочется околачиваться поблизости от Благи Ролли.

Фолибор откашлялся.

– Но, Аникс, это ведь ты первая предложила купить им по кружке.

– Ну да, просто из вежливости.

– Тебе не хочется подружиться с Благой Ролли? – ошеломленно спросила Заводь.

Аникс Фро стиснула кулаки так, что аж костяшки побелели.

– Не испытываю ни малейшего желания, – проговорила она сквозь зубы.

Заводь успокоилась:

– Тогда, получается, все к лучшему? Трындец дурак, а мы ни гроша не потратили! Ха-ха-ха! Теперь всю ночь можем спокойно обсуждать, как нам поступить с изменником Бенгером!

Трындец хмуро смотрел на сидевшего напротив солдата. Того звали Транд, и от него здорово воняло. Одежда его была грязной, черная кожаная жилетка с заклепками выглядела так, будто ее обгадила птица. Длинные волосы свисали жирными космами.

– Чем тебе не нравится мое имя? – спросил Трындец, все так же хмуро глядя на настороженную физиономию Транда. – Я его заслужил.

– Может, в том-то и суть, – вмешалась старшая из двух сестер, женщина по имени Летунья, проводя пальцем по широкому шраму на правой щеке: вверх-вниз, вверх-вниз. – Представляю, чего стоит заслужить подобное имечко. Рядом с тобой погибали целые легионы, а тебе хоть бы что. Ты, часом, не состоишь в услужении у Увечного Бога? Или, может, душу ему продал, а?

– И это я получаю в благодарность за то, что купил вам всем по кружке?

– О, мы ценим твою щедрость. – улыбнулась Ошибка, младшая сестра. – Честно. Эль у Сторпа самый лучший, но не дешевый. Кстати, мы тут немало задолжали. У вас в обозе есть интендант? Хорошо бы узнать. На те деньги, что мы должны этому заведению, можно купить целую клятую крепость на холме, с яблоневым садом и рвом, который так и кишит рыбой. Сторп нас пока еще терпит, но ему ведь тоже нужно на что-то жить. Знаешь, что он раньше служил в Третьем легионе? Да-да, в том самом. Сражался вместе со сжигателями мостов, во вспомогательной команде у саперов – могу поспорить, ты даже не в курсе, что у саперов были свои вспомогательные войска, чтобы делать подкопы под стенами и прочее. Так вот, Сторп едва не погиб в туннеле под Натилогом, во время Завоевания. А вам, стало быть, достался Штырь? Удивительно. Блага Ролли постоянно о нем говорит, о его отношении к животным. Да, кстати, насчет животных…

– Прошу прощения, – прервал ее Трындец, который уже успел сто раз пожалеть о своей щедрости, – что там насчет Штыря?

Ошибка яростно уставилась на него, оскорбленно поджав губы, так что они превратились в тонкую ниточку.

– Ну вот, допрыгался, – пробормотала Летунья. – Перебивать говорящего – дурная манера, и Ошибка терпеть этого не может. Прямо тебе скажу, Трындец: лучше тебе не попадать вместе с моей сестренкой в переплет. Да она тебя в лапах волков бросит и лишь улыбнется, когда те вцепятся тебе в глотку.

Ошибка и впрямь наградила Трындеца таким убийственным взглядом, что по спине у него пробежал холодок.

– Прошу прощения, – снова сказал он, на этот раз более прочувствованно. – Ты просто что-то говорила насчет Штыря и… э-э-э… животных. Я вовсе не хотел тебя перебивать, но побоялся, что ты сменишь тему.

– То есть тебя всерьез интересует только одно? – покачала головой Летунья. – Из всего, что тебе говорила Ошибка? Все остальное ты пропустил мимо ушей?

– Ага, в том числе и насчет уплаты долга, – добавил Транд, наклоняясь вперед.

– Я всего лишь гребаный морпех, – огрызнулся Трындец. – И не имею ни малейшего понятия о ваших гребаных долгах.

– Ну вот, теперь этот тип еще и ругается! – возмутилась Летунья. – И это человек, по чьей вине погибали его собственные товарищи, ибо он умудрился перетянуть всю удачу на себя: сидит здесь с красной рожей и злится из-за того, что оскорбил мою сестренку. Похоже, добром это не кончится.

– Согласен, не очень хорошо получилось. – Трындец глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. – Может, начнем все сначала?

– Предлагаешь выпить еще по кружке за твой счет? – холодно улыбнулась Летунья. – Весьма любезно с твоей стороны, но нет. Наши добрые чувства не купишь – вот так-то. Так что, пожалуй, будет лучше, если ты просто вернешься к своим друзьям и объяснишь им, как смертельно ты нас обидел.

Трындец медленно встал:

– Вашему другу Транду не мешало бы помыться, но, похоже, вы просто не замечаете вони, а это кое о чем говорит.

Летунья взглянула на сестру, подняв брови:

– Кажется, он только что нас оскорбил. – Она посмотрела на Трындеца. – Сомневаюсь, что тебе захочется бросить нам вызов, поскольку ты вряд ли можешь полагаться на помощь своего взвода. Сильно сомневаюсь, что товарищи тебя любят, учитывая твое имя и прочее. К тому же, – добавила она, бросив взгляд в сторону, – только что прибыли капрал Коняга, Гунд Желтый и наша сестрица Припрыжка. Возможно, Коняга будет не прочь подраться, поскольку вы морпехи и все такое. – Снова улыбнувшись, она продолжила водить пальцем по шраму на щеке.

– Теперь понятно, – произнес Трындец. – Хотя сомневаюсь, что Сторпу понравится подобная заварушка в его заведении. В любом случае ты просто блефуешь, Летунья: поскольку Штырь и другие наши сержанты сидят вместе с Благой Ролли, то дело, скорее всего, ограничится банальной перебранкой. Но если вам всем так уж хочется устраивать разборки – пожалуйста.

Помедлив, она отвела взгляд:

– Мы просто слегка развлекались. Трындец.

– И только? А если…

Внезапно по бокам от Трындеца возникли две рослые фигуры, и на плечо его легла чья-то тяжелая рука. Вздрогнув, он поднял глаза и увидел перед собой помятую физиономию Изыска. По другую сторону стоял Громоглас.

– Боги милостивые… – выдохнул Трындец.

– Что, приятно беседуем с солдатами гарнизона? – широко улыбнулся Изыск, показав немногие оставшиеся зубы.

– Воистину приятная беседа, – добавил Громоглас, расчесывая бороду похожими на сосиски пальцами.

Трындец попытался вспомнить, когда эти двое в последний раз вообще что-либо говорили, но не смог. Собственно, он никогда раньше даже не слышал их голосов.

– Думаю, у нас все прекрасно, Изыск, – сумел выдавить он.

– О да, у нас и впрямь все прекрасно, – подтвердил тот.

– Ну просто лучше некуда, – добавил Громоглас, кладя тяжелую руку на другое плечо невольно застонавшего Трындеца.

Как он и ожидал, оба здоровяка начали налегать на него с боков.

Летунья с нарастающим замешательством наблюдала за происходящим.

– Может, вернемся за наш стол? – прохрипел Трындец.

– Уверен, что так будет лучше? – в унисон осведомились Изыск и Громоглас.

«Боги, у них даже голоса одинаковые».

– Ага, абсолютно уверен.

– Даже не представишь нас? – опять хором спросили они.

– Знакомьтесь: Громоглас и Изыск. А это Летунья, Транд и Ошибка. Всё, церемония знакомства окончена.

Двое тяжеловесов развернули Трындеца кругом, так что его ноги едва касались пола, и повели обратно к столу, за которым сидели солдаты их взвода. Со стороны вся троица напоминала обнявшихся танцоров.

– Что вы творите? – прошептал Трындец.

– Может, ты и ходячая дурная примета, Трындец, – сказал Изыск, – но ты – наша дурная примета.

– Руки прочь от наших – вот он о чем толкует, – пояснил Громоглас. – Гребаные солдаты.

– Гм… у меня аж тепло внутри стало, – пробормотал Трындец. – Но это, наверное, потому, что вы оба меня сдавили.

Добравшись до стола, здоровяки отпустили Трындеца, и тот, сделав шаг на подгибающихся ногах, рухнул на стул.

– Я так и знал, что посылать тебя было ошибкой, – произнес Чашка. – Но наш идиот-капрал решил, что…

– Эй, Чашка, следи за языком, – прорычал Подтелега. – Еще раз назовешь меня идиотом, и я доложу куда следует.

– Прекрасно, сформулирую иначе. Наш гений-капрал всего лишь принял идиотское решение, но такое случается даже с лучшими из нас.

– С трудом отличаю одну формулировку от другой, – буркнул Подтелега.

– Я думал, что выразился достаточно ясно, капрал.

– Ага, вот только вся ясность потонула в сарказме, – заметил Подтелега, – наводя туман на искренность. – Его кулак взмыл в воздух, врезавшись в левое ухо Чашки. – Вот так-то будет лучше.

– Ой, больно!

– Не забывай, что перед тобой старший по званию.

– Ой, больно, капрал.

Разобравшись с Чашкой, Подтелега переключился на Трындеца:

– А теперь я готов выслушать твой доклад. Ну, что скажешь?

Пожав плечами, Трындец потянулся к кружке.

– Долбаные придурки.

– Вот как надо докладывать. Коротко и по существу. Молодец, солдат. Ну что, еще по кружке? Вроде бы твоя очередь платить, Чашка?

– Никак нет… Ой!

Капрал Коняга оперся обеими руками о стол, наклонившись к сестрам:

– И что значит вся эта хрень? Еще немного, и завязалась бы драка.

Летунья подняла на него взгляд, изображая невинность:

– Морпех просто повел себя грубо, капрал.

– Тебе так хочется, чтобы нам всем надрали задницу, солдат?

– Вряд ли бы до этого дошло, – ответила Ошибка.

– Особенно когда появились те двое тяжелых пехотинцев, – вставил Транд. – Кстати, у того бедняги, что застрял между ними, еще немного – и затрещали бы кости. Странно.

– Что это у тебя на жилете? Птичье дерьмо?

– Гребаные чайки, капрал. Ополчились на меня, словно ящеры вивал локви.

– Сам виноват, Транд. Выглядишь как сраное птичье гнездо…

Вздрогнув, Транд отвел взгляд.

Коняга вздохнул и выпрямился.

– Хватит строить из себя идиотов. Это приказ. Теперь они здесь, и скажите им за это спасибо, учитывая, что в последнее время местные лесные племена совсем распоясались. К тому же у меня есть и хорошая новость. Нам выдали жалованье.

Троица за столом оживилась.

– Но все ваши деньги пошли прямиком в кассу Сторпа.

Головы солдат снова уныло поникли.

– Знаешь, а она ведь могла и убить тебя за то, что ты не исцелил ей палец, – сказал Омс.

Бенгер поднял кустистые брови:

– Кто, Заводь? Да у нее всего лишь крошечный порез. И вообще, я ее нисколько не боюсь.

Омс откинулся на стуле, глядя на Бенгера.

– Смешно тебя слушать. Совсем не боишься?

– Ну, если только самую капельку. Согласен, Заводь внушает ужас, особенно когда смотрит на тебя в упор. Знаком тебе такой взгляд? Холодный, смертоносный, пустой, непоколебимый – будто глядишь в глаза гребаному крокодилу.

– Ну так исцели Заводь, да и дело с концом.

Бенгер наклонился вперед, обхватив стоявшую перед ним кружку:

– Сколько уже можно, чтоб ее! Да она половину ран сама себе наносит! Я однажды видел, как Заводь уронила нож себе на ногу и тот прошел сквозь сапог, застряв в подошве. Знаешь, как опасны колотые раны? Только представь – ну разве может наемный убийца быть настолько неуклюжим! Удивительно, что она вообще до сих пор жива!

Они сидели за столом вместе с Никакнет, Голодранкой и капралом Моррутом, которые спорили насчет выделенного взводу жилья. Никакнет и Голодранка поссорились, и каждая хотела себе отдельную комнату, но таковых не хватало. Моррут только что объявил, что не намерен больше готовить еду для всего взвода, так как никто не ценит его усилия на поприще кулинарии, а поскольку Штырь получил в свое распоряжение хозяйскую спальню, выглядело вполне логичным выделить капралу вторую по величине комнату, на том же этаже. Но внизу, помимо кухни и забитой вонючим снаряжением гостиной, имелась только одна спальня, так что остальному взводу, увы, приходилось тесниться в одном-единственном помещении.

Омса все это не особо волновало. Он в любом случае не рассчитывал долго пробыть в этом доме бывшего работорговца.

Бенгер беззвучно рассмеялся, подрагивая плечами и расплывшись в улыбке, в глазах его вспыхнули веселые огоньки.

– Что смешного? – спросил Омс.

– Внизу есть вторая спальня, – негромко, чтобы не слышали другие, ответил Бенгер. – Эти придурки просто не могут найти дверь! Вот я эту комнату и займу. – Он снова захихикал.

– Думаешь, остальные не заинтересуются, куда ты все время пропадаешь?

– Ой, да больно это кому-то надо. В любом случае я вывернусь, ты же меня знаешь. Так или иначе, советую разложить свой спальный мешок между Никакнет и Голодранкой. Они помирятся, можешь не сомневаться. Вероятно, этой же ночью. Кто знает, может, окажешься посреди самого веселья.

– Вот Бенгер и явил нам свою темную сторону. Ох ты… – добавил Омс, когда за спиной его собеседника возникла чья-то фигура.

Над левым ухом солдата нависло остро наточенное лезвие ножа.

– Сейчас отрежу! – пригрозила Заводь.

Все за столом замолчали. Бенгер перестал смеяться, широко раскрыв глаза.

– Почему ты выбрала именно это ухо? – заинтересовался Моррут. – Другое не менее уродливо.

– До второго я тоже доберусь, если Бенгер откажется исцелить мне палец.

Голодранка грустно покачала головой:

– Зря ты так, Заводь. Не стоит угрожать целителю.

– Это не угроза. Я просто объясняю ему, что именно собираюсь сделать. Не дергайся, Бенгер. Я мигом управлюсь.

– Ладно! Хватит! Не надо! Так и быть, исцелю я твой клятый палец!

Заводь обошла его кругом, выставив палец:

– Только глянь – он уже весь покраснел и распух. А это что, гной? Я действительно вижу гной, Бенгер?

Целитель схватил ее за руку, закрыл глаза и что-то пробормотал себе под нос. Порез стал тоньше, побледнел, а затем и вовсе исчез.

– Ну вот! Теперь ты счастлива?

Заводь убрала нож.

– Не совсем. Очень уж мне хотелось отрезать тебе ухо.

Заводь вернулась к своему столу. Моррут, вздохнув, продолжил рассказывать Никакнет и Голодранке о распределении спальных мест и необходимости установить дежурство на кухне.

Омс наклонился ближе к Бенгеру:

– А я тебя предупреждал.

– Да она чокнутая! – прошипел Бенгер, утирая пот со лба. – Собиралась отрезать мне ухо! Я последний оставшийся целитель – неужели Заводь думала, будто это сойдет ей с рук?

– Тебе просто следовало вылечить ей тот палец с самого начала, ну, когда ты исцелял все остальные раны, – заметил Омс.

– Да ведь я так и сделал! – прошептал Бенгер.

Омс нахмурился:

– Но ты… стало быть, Заводь… Ох, мать твою, вот это поворот.

– Я каждый раз ее исцеляю! – Бенгер снова рассмеялся, дергая плечами. Лицо его покраснело, рот широко раскрылся, а из глаз потекли слезы.

– Гребаные фокусники. – Омс встал. – Ладно, служба зовет. Ох, Бенгер, попомни мои слова: однажды тебя кто-нибудь прикончит – в смысле, не враги, а свои, кто-то из нас.

– Ну-ну, попробуйте!

Глава 8

Не требуется особого ума, чтобы поверить, будто мир столь прост, как кажется.

Безумец Ривет в день своей казни

В «Черном угре» было шумно, слегка душно от множества посетителей и определенно чересчур тесно. Омс остановился на довольно кривой мощеной улице, уходившей к центру поселка, и вдохнул прохладный ночной воздух. Прямо напротив таверны, вдоль другой стороны улицы, тянулся узкий ров, а за ним виднелся склон южной насыпи, густо покрытый засохшей прошлогодней травой, в которой только теперь начинали пробиваться новые ростки.

Плотнее запахнув короткий плащ, Омс перепрыгнул через ров и быстро спустился по крутому склону, отметив, что перед ним классическое малазанское сооружение. За насыпью склон был столь же крут, а ров намного шире. Учитывая, сколь немногочислен местный гарнизон, защитные валы вокруг поселка вряд ли можно использовать для обороны. Но враги, вздумавшие штурмовать их, покатятся кувырком по крутому склону с внутренней стороны вала, ломая в узком рву руки и ноги. Естественно, для этого неприятель сперва должен прорваться в поселок, но защитники еще до этого успеют выстроиться вдоль вала, осыпая стрелами приближающиеся отряды, а затем, если противник начнет отстреливаться, отступить за насыпь, выпуская над нею новые стрелы, пока вооруженные арбалетами солдаты будут ждать появления над валом первых атакующих.

«Если убить и ранить побольше врагов, то остальные дважды подумают, стоит ли приближаться. Драка за каждую улицу – настоящий кошмар, а мы, малазанцы, весьма опытны в таких боях. Стоит ли опасаться лесных дикарей? Вряд ли».

Вскарабкавшись на насыпь и все так же пригнувшись, Омс быстро двинулся в сторону расположенной слева от него деревянной сторожевой башни, ветхой и накренившейся.

В поле за внешним рвом расположился отряд Балка, похоже уже отошедший ко сну. Там горело лишь несколько костров и еще меньше фонарей в расставленных ровными рядами шатрах.

Балк хорошо умел поддерживать дисциплину, особенно для человека, никогда не служившего в регулярной армии. Его подчиненные были крепкими солдатами, у которых имелось хорошее снаряжение, включая вполне приличные доспехи, стоившие немалых денег. Большинство отрядов наемников в конце концов распадались, поскольку поддержание их в боевой готовности обходилось дорого. Выживали в первую очередь те, кто понимал: война – деловое предприятие и вести ее нужно соответствующими методами.

Самые лучшие, естественно, умели выигрывать сражения, в идеале с минимальными потерями. Победы способствовали поддержанию репутации, а репутация значила для наемников все.

Добравшись до зияющего дверного проема у подножия лестницы, Омс немного помедлил.

«Проклятье, ну и развалина».

Он чувствовал запах горелой древесины, а часть каркаса явно пережила пожар. Не слишком ли ослабла конструкция? Трудно сказать. Протиснувшись в проем, Омс начал подниматься по неровным ступеням.

Послышались скрип и шорох: мыши и крысы разбегались в разные стороны. Во влажном воздухе густо висели пыль и застарелый дым. От стен пахло опилками и гнилью.

На лестнице было пять площадок, но лишь на верхней имелись окна. Весь ее центр занимал ржавый железный треножник. На нем была установлена старая потрепанная сигнальная система из зеркал, шарниров и шестеренок, забитых нанесенными ветром семенами и пылью. Над каждым из окон теснились ласточкины гнезда, горы птичьего помета усеивали подоконники. В самом помещении тоже было несколько гнезд, в углах под потолочными балками, так что на полу под ногами хрустела грязь.

Омс подошел к окну, глядя на лагерь Балка.

Он присел на корточки, упершись руками в колени. К востоку от лагеря, шагах примерно в пятидесяти, начиналась неровная, будто из нее выгрызали куски, линия молодых деревьев – осин, вязов, ольхи и берез. Тут и там виднелись сложенные для просушки штабеля дров.

Если наемники и вели какие-то дела с местными лесными племенами, то не желали об этом распространяться. Мысль, что от самого Кульверна их преследовал некий могущественный колдун, внушала Омсу тревогу. После того как Заводь прикончила этого глупца, следовало опасаться кровной мести; мало того, вполне могла начаться и полномасштабная война.

Неспокойные границы никак не желали успокаиваться. Даже после того, как прекратилась работорговля (а с тех пор прошло уже немало времени), казалось, будто здесь в любой момент может вспыхнуть нечто вроде лесного пожара. Штырь и даже Грубьян явно что-то знали. Омс чувствовал исходившую от них смутную тревогу.

У него перехватило дыхание, когда внезапно что-то сдавило его сзади, заключив в невидимые объятия. Нечто похожее на ленты – или пальцы – сомкнулось у него на запястьях, надежно и крепко, однако не причиняя боли.

– Так, – пробормотал он, – и что дальше?

«Спи», – произнес женский голос в его голове.

Палка постучала лезвием ножа по шесту шатра, и мгновение спустя изнутри послышалось негромкое приглашение войти. Пригнувшись, она скользнула внутрь, за ней последовал Сугал.

Балк сидел на трехногом складном стуле, сделанном из кожи. Он снял доспехи, и теперь его прежде завязанные в хвост длинные волосы свободно свисали на плечи. Фитиль фонаря был прикручен, и свет едва мерцал.

– Наверняка малазанцы поставили наблюдателя, – сказал Балк. – На той старой сторожевой башне.

– Думаете, они знают? – спросила Палка.

– Нет. Просто боятся с нашей стороны подвоха, что, в общем-то, вполне естественно. Мне нужен боец, который виртуозно владеет ножом. Кого посоветуете?

– А когда именно он вам нужен? – поинтересовался Сугал.

– Сегодня. Прямо сейчас. Люди Грубьяна только что встретились со здешним гарнизоном. Там не морпехи, а обычные солдаты. Они еще пока друг друга всерьез не оценили. Мертвый морпех на сторожевой башне может быть делом чьих угодно рук. Вряд ли после этого можно рассчитывать на сотрудничество.

– Натравить морпехов на местных, – кивнула Палка. – Мне нравится.

– Так кого порекомендуете?

– Я и сама вполне могу, – вызвалась она.

Балк покачал головой:

– Нет, Палка, вы трое – ты, Сугал и Ревун – исключаетесь. Подберите мне кого-нибудь, кто сможет незаметно пробраться на ту башню и у кого достаточно опыта, чтобы не напортачить.

Палка взглянула на Сугала. Тот пожал плечами.

– Думаю, Шлёп подойдет, – сказала она. – Он наполовину коривиец.

Балк нахмурился:

– Один из лучших моих разведчиков. Он умеет работать ножом?

– Еще как, – ответил Сугал. – В нем есть какая-то лесная магия. К тому же Шлёпу нравится темнота, и у него зрение как у кота.

– Ладно. Пошлем его.

Шлёп неподвижно лежал в высокой траве, почти у самого подножия сторожевой башни. Он мог позволить себе улыбаться, поскольку его темно-бурые от бетеля зубы никак не выделялись в темноте.

Под болью этой земли таился гнев, даже ярость. Шлёп ощущал ее на вкус в прохладном ночном воздухе. Здесь в течение многих веков умирали и страдали, подпитывая все вокруг клубящимися потоками ненависти, зловещими водоворотами заключенной в ловушку силы. Земля как будто бродила, пузырясь жаром.

Ему потребовалось немало времени, чтобы добраться до подножия башни, ползя медленно, будто тень. Луну закрывали тучи, и Шлёп почти не сомневался, что его никто не замечает. Капитан приказал заново разжечь главный костер и послал целый взвод поддерживать огонь. Любой, кто попытается наблюдать за лагерем, ничего толком рассмотреть не сможет. Капитан был умен.

Шлёпу предстояло убить очередного малазанца, вплести еще один узелок в свои волосы. Семь – хорошее число, магическое. Духи будут рады его удаче. Шесть уже имевшихся в волосах Шлёпа узелков внушали ему тревогу. Шесть – плохое число. Шесть островов на белой реке смерти, шесть искушений, с которыми должна совладать душа по пути в Страну Ветвистых Рогов. Ведьма-Путаница шестью сосками кормит своих детей-демонов. В общем, Шлёпу шестерка не нравилась.

Сверху из гнезд доносился негромкий щебет: ласточки явно не были рады его обществу. Шлёпу казалось, будто он почти слышит дыхание того глупца, которого ему предстояло убить. Он пополз вперед, пробираясь мимо фасада башни, смотревшего в сторону лагеря Балка. Свернув в высокой грязной траве за угол, а потом еще за один, к зияющему дверному проему, Шлёп медленно поднялся на корточки.

Деревянный пол и лестница были покрыты слоем птичьего помета, который наверняка станет хрустеть под ногами. Да и сама лестница будет скрипеть и стонать под тяжестью поднимающегося по ней человека. Шлёп понял, что идти придется крайне медленно и осторожно.

Он достал длинный нож с узким лезвием.

Стараясь ступать как можно легче, Шлёп добрался до лестницы, на что ему потребовалось сорок сердцебиений. Он склонился над первой деревянной перекладиной, нащупывая пальцами гвозди с квадратными головками. Там, где они по-прежнему глубоко вогнаны в старое дерево, оно не станет скрипеть под тяжестью его веса.

Переставляя ноги, будто цапля в камышах, он без единого скрипа или треска поднялся на первую площадку. Стали видны следы сапог, оставленные солдатом наверху.

Вокруг простиралась безмолвно страдающая земля. И лишь равнодушный ветер шумел среди высоких деревьев. Столь же бессмысленным был и шелест листьев, не ведавших, сколь коротка будет их жизнь, а те, что уже опали и сгнили, лишь изредка издавали влажные всхлипы. Там, где таились духи, в болотной трясине и пещерах, в весенних лужах и ручьях, лишь гневно мерцали их немигающие глаза. Единственный голос, которым обладала земля, принадлежал ее обитателям.

В эту ночь Шлёп собирался сказать свое слово с помощью ножа. Сперва шепнет наточенное стальное лезвие, полоснув по горлу, а затем последует потрясенный вздох, переходящий в бульканье.

На верхней площадке он медленно поднял голову над последней ступенькой и увидел спящую фигуру: часовой прикорнул возле выходящего на юг окна.

До чего же малазанцы ленивые и бестолковые. И ради этого морпеха такая масса предосторожностей? Да стоило ли опасаться дурака, который даже не в состоянии бороться со сном?

Выпрямившись, Шлёп быстро взбежал по последним трем ступенькам лестницы и шагнул к спящему солдату.

Режущая боль пронзила с боков шею, виски мучительно сдавило. Его вздернули вверх в потоках крови и с силой швырнули в сторону. В последних проблесках меркнущего сознания Шлёп увидел на расстоянии вытянутой руки собственное безголовое тело, оседающее на пол. Помещение накренилось перед глазами, а потом пол вздыбился, встретившись с его лбом, и он покатился кувырком, пока не наступила тьма, гася последнюю мысль:

«Шесть – нехорошее число».

Омса вырвал из сна крепкий пинок в бок. Он с трудом поднялся на ноги, ругаясь и вытаскивая нож.

Напротив него, изумленно моргая, стояла Аникс Фро, которая пришла сменить товарища на посту.

– Я уж думала, ты помер. Но ты, оказывается, просто спал. Спал! Не могу поверить! А если бы они подослали еще одного убийцу после того, как первый не вернулся? Тебе такое в голову не приходило? Ах ты, тупой, жалкий…

– Заткнись! – прошипел Омс.

Было уже поздно, и тьма, казалось, сгущалась все сильнее, но он ощущал вонь крови и испражнений. Омс увидел в руке у Аникс короткий меч, блестящее лезвие которого походило на струйку дыма. На полу рядом с треножником лежало обмякшее тело.

– И что же ты сотворил с этим несчастным? Только взгляни на шею – ему будто голову оторвало!

Когда глаза Омса приспособились к темноте, он смог разглядеть упомянутую голову: кожа на шее болталась лохмотьями, из-под нее свисали сухожилия. Он внимательнее всмотрелся в лицо:

– Это их разведчик-коривиец.

– Ага. Шлёп, – кивнула Аникс. – Тот самый, за которым велела присматривать Заводь. Эй, что с тобой?

Омс поколебался. В груди и кишках нарастала паника. Сердце отчаянно колотилось о ребра.

– Похоже, меня заколдовали. Кто-то меня вырубил. – Шагнув вперед, он толкнул голову носком сапога, слегка перекатив ее набок. – Думаю, вот эта самая сволочь.

– Что, наслал на тебя чары? До или после того, как ты оторвал ему башку?

– Естественно, до. Но видимо, я сперва сопротивлялся, так что сумел к нему подобраться и…

– Оторвать ему башку. Своими тощими ручонками. Понятно.

– А что тебя удивляет? Шлёп здорово меня разозлил.

– И чем же? Тем, что сумел добраться до самого верха лестницы так, что ты ничего не слышал? Хватит уже выдумывать, Омс. Ты заснул. На посту. В старые времена за это полагалась смертная казнь, а Штырь, что ни говори, из старой гвардии. И не надо вешать мне лапшу на уши.

Убрав нож в ножны, Омс присел, закрыв лицо руками.

– Все было совсем не так, – сказал он.

– Я не слышу, когда ты говоришь сквозь пальцы, Омс.

Опустив руки, он яростно уставился на Аникс Фро:

– Что-то прицепилось ко мне. Большое и мерзкое. Возникло из-под земли прямо передо мной под самым Кульверном и с тех пор меня преследует. Сегодня оно опять явилось и вырубило меня.

– Я правильно поняла? – уточнила Аникс. – Тебя сопровождает некий дух? Усыпляет тебя, а потом убивает любого, кто пытается к тебе подкрасться?

– Ну да, вроде того.

– Но меня же он не тронул.

– Ну… наверное, просто повода не было. Ты же не собиралась перерезать мне горло.

– Проклятье! Если бы я знала, что ты спишь, а не мертв, я бы так и сделала. Просто чтобы преподать тебе урок.

– Тогда по полу сейчас катались бы две головы.

– Уверен?

– Нет, конечно, – огрызнулся Омс. – Я вообще ни в чем не уверен.

– И как этот твой дух выглядит? Рогатый, трехглазый, с двумя клыкастыми пастями, одна из которых на лбу? С крыльями, как у летучей мыши? Со змеей вместо хвоста?

– Что? Нет. Ты когда-нибудь встречала подобное страшилище?

Уже светало, и Омс мог различить, как скривилось после его вопроса круглое лицо Аникс.

– Нет, конечно. Не будь идиотом. Такое разве что в кошмарном сне можно увидеть. Или с пьяных глаз.

– Этот дух вроде человеческой бабы, только очень здоровой, наподобие Голодранки, даже еще здоровее. И с длинными когтями.

– Разве у Голодранки есть когти?

Вздохнув, Омс выпрямился:

– Тебе пора заступать в караул. А я пойду найду Штыря и доложу ему обо всем.

– Ага, могу представить, как ты доложишь. Давай сперва отрепетируем, просто на всякий случай. Представь, будто я Штырь.

– Не получится. Он гораздо симпатичнее.

– Просто сделай вид.

Омс отвел взгляд, уставившись на удивленно застывшее мертвое лицо Шлёпа. Вспомнил те нежные объятия… И голос – Омс был бы не против снова его услышать. И тем не менее вся эта странная история не сулила ничего хорошего.

– Ладно, – кивнул он. – Итак, докладываю. Меня пытался убить разведчик-коривиец из отряда Балка, но моя хранительница-дух… Когтистая Великанша, оторвала ему башку. Ах да, Когтистая Великанша сперва меня вырубила, так что, возможно, придется на время освободить меня от ночных караулов.

– Вырубила, говоришь? Тогда у тебя на голове должна была вскочить шишка. Ну и где она? Покажи.

– Нет никакой шишки. Я просто заснул.

– Заснул на посту?

– Все случилось неожиданно. Она обняла меня, шепнула: «Спи» – и все, я отрубился. Моментально.

– Новая подробность! Значит, Когтистая Великанша умеет говорить?

– Похоже на то.

– Так скажи ей, чтобы она от тебя отстала.

– На самом деле мы с ней не разговариваем. Я слышал от нее только одно слово. За все время.

– И сколько раз такое уже бывало раньше, солдат?

– Ни разу! Но не могу обещать, что подобное не случится снова.

– В том-то и проблема, – ответила Аникс Фро. – Придется тебя убить, Омс.

– Штырь такого не скажет.

– Возможно, и нет: испугается, что явится Когтистая Великанша и оторвет ему башку. Тебе повезло, Омс. Хотелось бы и мне иметь такую хранительницу – впрочем, если только она не похожа на Голодранку. В любом случае спроси у Штыря, что он собирается делать с несчастным Шлёпом. А то, знаешь ли, что-то у меня нет желания проводить утро в его обществе. Заодно отвлечешь внимание сержанта от того, что ты заснул на посту. Потом можешь меня поблагодарить – если Штырь тебя не убьет. Хотя, скорее всего, убьет, так что лучше поблагодари прямо сейчас.

– Спасибо, – пробормотал Омс, спускаясь по лестнице.

– Что-то прозвучало не слишком искренне! – крикнула ему вслед Аникс Фро.

– Убирайся из моего шатра, – проворчала Палка. – Чего приперся в такую рань? Едва светает. Проваливай, Сугал.

Она снова легла и накрыла лицо шкурами.

– У тебя проблема, – объявил стоявший у входа Сугал.

– Сейчас у тебя самого возникнет огромная проблема.

– Шлёп так до сих пор и не вернулся.

Палка тут же села:

– Плохо дело.

– Он явно провалил задание, – бросил Сугал. – Балк хочет немедленно тебя видеть. Ох и лоханулась же ты, Палка. Вот я, например, ни за что бы не предложил Шлёпа. Я собирался порекомендовать Байрдала. Но ты настаивала: «Только Шлёп!» – и теперь тебе придется держать ответ перед капитаном.

Палка начала одеваться.

– А почему же ты молчал, Сугал? Если ты считал, что лучше послать Байрдала, но при этом ничего не сказал мне и Балку, то лоханулся как раз ты, а не я.

Сугал нахмурился:

– Я уже хотел открыть рот и все такое, но ты не дала мне сказать.

– Не было такого.

– А я говорю – было.

– Все равно ты мог бы возразить.

– В любом случае Балк сейчас хочет видеть тебя, а не меня.

Бросив на Сугала мрачный взгляд, Палка протолкнулась мимо него. Утро выдалось прохладным, и вдобавок она не выспалась, но сменявшие друг друга тревожные мысли быстро привели женщину в чувство, и Палка направилась к штабному шатру капитана.

Дело было вовсе не в том, кого именно послали к малазанцам – Шлёпа, Байрдала или кого-то еще. Проблема заключалась в другом: убийца теперь либо мертв, либо арестован малазанцами. Последнее, возможно, было не так уж и плохо, поскольку Шлёп не станет ничего говорить, а малазанцы не имели привычки тратить время на пытки. Если ты отвечал, то оставался жив. Если же нет – умирал.

Казалось маловероятным, что малазанцы просто вернут незадачливого убийцу обратно. Нет, лучше уж будем надеяться, что Шлёп погиб – либо ночью в той башне, либо утром, от руки Штыря или Грубьяна.

В таком случае все становилось гораздо проще. Да, возникала проблема, но отнюдь не неразрешимая. В конце концов, Шлёп был известен своей ненавистью к малазанцам, и раньше у него уже срывало крышу на этой почве.

К тому же можно спросить у Грубьяна: «А зачем вы вообще поставили часового на той башне? Решили следить за нами? Я думала, после заключения официального контракта мы теперь ваши союзники, разве нет? Кто знает, вдруг Шлёп просто заметил на башне какое-то движение и пошел выяснить, что там стряслось. Возможно, всего лишь имело место трагическое недоразумение, из-за которого погиб один из наших бойцов».

Пожалуй, слегка улыбнувшись, решила Палка, не так уж все и страшно.

Здание, где размещался имперский управляющий, было одним из немногих каменных сооружений в Серебряном Озере: двухэтажное, с мезонином и черепичной крышей, достаточно внушительное и удобно расположенное неподалеку от кладбища. Капитан Грубьян сидел в кабинете на втором этаже, глядя на вышеупомянутое кладбище, простиравшееся позади приземистого деревянного домишки с плоской крышей, на которой пристроился какой-то толстый старик, поедая сырого голубя, чьи перья уносил утренний ветер.

Мэр Сильгар-младший все еще что-то говорил, но капитан его уже больше не слушал. Отчего-то сегодня ночью он плохо спал, несмотря на то что занял вполне комфортабельное жилище. Его тревожил доклад о погибшем колдуне, а кроме того, он только что заметил в окно, как один из солдат Штыря отвел сержанта в сторонку. Грубьян видел, как они стояли неподалеку от деревянного домика: Омс что-то рассказывал, а Штырь внимательно слушал. И это тоже внушало капитану беспокойство.

Лейтенант Наст Форн сидел за своим столом, прихлебывая из глиняной чашки сидр; скорее всего, градусов в таком напитке было совсем мало. Лейтенант тоже выглядел уставшим, хотя в том, как он крутил в пальцах имперскую печать, ощущалась смутная тревога.

Сильгар-младший повысил голос:

– Мне еще раз повторить, капитан?

– Мм?

– Я говорил про компенсации, капитан. С тех пор как я отправил петицию, прошли годы! В списке подробно перечислены все наши материальные потери, а также упущенные за это время выгоды, ибо наша община лишилась источников дохода. Вы, кажется, упоминали, что привезли официальные документы от кулака из Таниса?

– Это действительно так, господин мэр, – ответил Грубьян. – В моем распоряжении имеется официальный ответ, однако я уполномочен действовать по своему усмотрению.

Сильгар моргнул:

– По вашему усмотрению?

– Именно так, но, признаюсь, я слегка колеблюсь, как лучше поступить. – Он взглянул в окно. – В конце концов, сегодня выдалось прекрасное утро. Такое чувство, будто еще немного – и наступит лето. Осмелюсь предположить, что во второй половине дня может стать по-настоящему жарко – если, конечно, небо останется ясным. Как вы думаете, не соберутся ли после обеда тучи? Погода переменчива и все такое, а вам наверняка хорошо известны особенности местного климата. – Капитан улыбнулся.

– Уважаемый, – сказал Сильгар, – прошу прощения, но у меня создалось впечатление, будто вы не вполне серьезно относитесь к данному делу.

– Да ну что вы, господин мэр, ничего подобного. Но прошу вас, разрешите мне сперва выразить сочувствие присутствующему здесь лейтенанту Насту Форну. Все-таки он принял на себя основной удар вашего недовольства, не так ли?

– Да, поскольку Форн исполняет обязанности имперского управляющего…

– Именно так, хотя вряд ли сей молодой человек просил взваливать на него это бремя. – Грубьян хлопнул себя ладонями по ляжкам и встал. – Что ж, ладно. Итак, дорогой мой мэр, учитывая природу восстания и вызвавшую его гнусную практику рабовладения, кулак уполномочил меня заявить следующее. – Шагнув вперед, он обеими руками схватил Сильгара за расшитые парчой лацканы, одним движением поднял его дородную фигуру со стула и, подтащив поближе к себе, произнес: – Срать я хотел на тебя и все твои компенсации.

С этими словами он отшвырнул мэра к ближайшей стене. Затылок Сильгара с хрустом врезался в штукатурку, оставив розовую вмятину, от которой потекли вниз струйки крови, и мэр соскользнул на пол.

Грубьян взглянул на свои ногти:

– Проклятье, неужели сломал? Нет, всего лишь царапина. Слава богам. – Капитан повернулся к Насту Форну, который сидел, уставившись на него с открытым ртом. – Лейтенант, полагаю, внизу господина мэра ожидают слуги. Боюсь, ему требуется помощь, чтобы покинуть помещение. Вы удовлетворены тем, что совещание наконец закончилось? Лично я – вполне. Полагаю также, что вам предстоит раздать личному составу накопившееся жалованье, так что впереди у вас насыщенный день. Увидимся в казармах в пять? Отлично.

С этими словами Грубьян забрал свои перчатки из мягкой кожи и вышел.

Отчаянно потея под ярким солнцем, Омс напряженно смотрел на сержанта Штыря, на лице которого на протяжении всего его долгого и полного отчаяния доклада не отразилось ни малейших эмоций. Мало того, сержант даже не задал ни единого вопроса, требуя тех или иных разъяснений.

Из каменного здания появился капитан Грубьян, направляясь к ним.

«Ну вот, только этого еще не хватало!»

– Дорогой мой сержант Штырь, ты явно пребываешь в смятении, и сие чрезвычайно меня тревожит.

Омс, прищурившись, взглянул на капитана.

«О чем это он толкует?»

Штырь повернулся к Грубьяну:

– Вы как раз вовремя, капитан. Омс, видите ли стоял в дозоре на Южной башне, и его навестил «ночной клинок», которого подослал Балк. Убийца мертв.

– Отличная работа!

– У него оторвана голова, – добавил Штырь.

Подняв брови, Грубьян с новым интересом уставился на Омса.

– Это сделал не Омс, капитан. Если помните, Бенгер говорил о некоем внушающем страх духе, который повсюду следует за Омсом. Так вот, именно он и вмешался прошлой ночью. Пока Омс спал.

– Он спал на посту?

– По повелению духа, капитан, – уточнил Штырь.

– О боги! – Грубьян не сводил взгляда с Омса. – И часто с тобой такое бывает, солдат?

– Никак нет, капитан, первый раз.

Штырь откашлялся.

– Видите ли, капитан, у нас возникла проблема: что делать с телом?

– Отправьте его Балку. Без комментариев.

– Есть!

– Мне нужно ненадолго отойти, дабы отполировать ноготь. Продолжайте.

Посмотрев вслед капитану, Омс повернулся к сержанту:

– Вряд ли Балк обрадуется, увидев Шлёпа с оторванной головой. У него наверняка возникнут вопросы.

– Как и у всех нас, – проворчал Штырь.

– Полагаю, теперь меня не будут ставить ночью в караул?

– Что? Нет, просто дадут тебе напарника.

– И кого же?

– Бенгера.

Омс вздохнул:

– Не знал, что он пронюхал про мою… подружку.

– Твоя призрачная подружка не отличается изысканными манерами, – усмехнулся Штырь.

– А Бенгер не может ее прогнать? – осведомился Омс, тут же усомнившись в том, что ему и в самом деле этого хочется.

Штырь пожал плечами:

– Понятия не имею. Я его об этом не просил. Эта женщина-дух – загадка, которую не следует оставлять без внимания. Она пробудилась не просто так и тебя тоже выбрала не случайно. Посмотрим, что будет дальше.

– Вряд ли мне стоит жаловаться, – сказал Омс. – Она спасла мне жизнь. С другой стороны, если бы она меня не вырубила, я бы услышал, как Шлёп поднимается по лестнице. И мог бы взять его живьем.

– Ну и зачем он нам нужен живой? – нахмурился Штырь. – Свободен, Омс. Иди поспи. В смысле, по-настоящему.

– Есть, сержант.

Омс направился к дому, где размещался его взвод.

«Я вовсе не устал. Собственно, я уже много лет не чувствовал себя настолько отдохнувшим. Когтистая Великанша, давай попробуем в следующий раз поговорить подольше, чтобы ты объяснила мне, какого хрена тебе надо».

Омс ощутил где-то внутри странное чувство, сладостное и вместе с тем внушающее тревогу.

Он решил спуститься к озеру.

«Ты оторвала ему башку. В самом ли деле Шлёп это заслужил? И еще мне нужно придумать тебе имя получше. Когтистая Великанша? Нет, явно не хватает утонченности. Хотя Аникс Фро наверняка бы понравилось. Как насчет… Розы?»

Глава 9

Убежища создавались ради некоего эксперимента, представляющего не меньший интерес, чем сама предрасположенность яггутов к экспериментам над низшими существами. Изолировать популяцию за высокими ледяными стенами, но поддерживать в их островном убежище изобилие ресурсов и приемлемую погоду – и посмотреть, что будет.

Разум обладает безграничной способностью сплетать правила поведения в замысловатый кошмар тщательно сработанного безумия. Невежество подобно семени, и, укореняясь под маской добродетели, оно превращается в сорняк, который душит разум, лишая его остатков здравомыслия.

Можешь сколько угодно презирать навязчивое любопытство моего народа, наше расчетливое равнодушие к трагедиям и страданиям, но знай: своим хладнокровным отношением мы лишь подражаем богам.

Подумай об этом, когда в следующий раз опустишься на колени пред алтарем и на тебя падет тень нечеловеческого взгляда твоего божества. Его разум – не твой разум. Его желания – не твои желания. Его радости – не твои радости. Преклони же колени, стоя на ладони своего божества, но помни: оно может просто сжать кулак. Назовем это предрасположенностью к любопытству.

Не раз за всю мою долгую жизнь я пробуждался посреди ночи от тихого шепота бессмертного: «Ох ты!» Еще одна жизнь закончилась, превратившись в красное пятно между пальцами. «Ну и ладно».

Блажь Готоса

Дамиск лежал в тени у входа в пещеру. Неподалеку разбили лагерь двенадцать семдхов, а издали приближались новые. Он не сомневался, что они видели, как ушла Сука-Война, но с тех пор уже миновало два дня. Вряд ли они до сих пор считали его живым. Дело было явно в чем-то другом.

Дамиску хотелось есть. В пещере не было ничего, что он мог бы счесть съедобным. Возле одной из стен текла из трещины вода, образуя лужицу в каменном углублении и уходя в другую трещину, более глубокую. Лишь это позволяло ему не умереть. Холодное дыхание пещеры пронизывало беднягу насквозь, и даже здесь, у входа, он дрожал не переставая.

Из лагеря вышли трое семдхов, судя по всему без оружия, – заклинатели костей, как подозревал Дамиск. Они разделились, расположившись на расстоянии около тридцати шагов друг от друга по дуге напротив Обители Азатов. Скорее всего, хотя Дамиск не мог видеть этого с того места, где он лежал, у них были также и другие лагеря, как и другие заклинатели костей, и они теперь окружали Обитель со всех сторон.

Явно готовился некий ритуал. Старый охотник подозревал, что если бы Сука-Война оставалась в пещере, то ничего бы подобного не происходило и семдхи бы попросту сбежали. Как и большинство обитателей севера, они владели сверхъестественной способностью общаться на огромном расстоянии, как будто им был доступен во всех подробностях язык земли и неба. Возможно, то был некий особый талант заклинателей костей – однако Дамиску доводилось слышать, что даже охотники-семдхи могут мысленно договориться встретиться в одной точке, двигаясь к ней с разных сторон.

Видимо, сейчас для проведения ритуала представилась подходящая возможность, и Дамиск почти не сомневался, что речь идет об атаке на Обитель Азатов. Бесстрашной и безумной.

Трое заклинателей костей разожгли у своих ног костры, подбрасывая туда клочья травы, лишайника и сухого мха.

Из глубины пещеры на Дамиска повеяло холодом, что заставило его судорожно вздохнуть.

«А ведь Обитель намерена защищаться. Гребаное колено Хромого, что я тут делаю?»

Эти заклинатели костей запросто могут обрушить на него все сооружение. Но куда ему деваться? Если Дамиск попытается сбежать, охотники в лагерях заметят его, и на этот раз ему уже не спастись от их стрел.

Заклинатели костей что-то пели хриплыми, еле слышными голосами. Достав каменные ножи, они резали собственные предплечья и бедра; струйки крови взмывали в воздух, будто обрывки паутины, все выше и выше. Издали донесся раскат грома.

Ветер, дувший из пещеры, взвыл, ледяные щупальца окутали Дамиска, пытаясь оторвать его от земли. Ругаясь, он перекатился в сторону и наткнулся на груду острых камней, за которые ухватился, развернувшись кругом.

Гром теперь сотрясал воздух со всех сторон, постепенно приближаясь. Наклонные плиты стонали и раскачивались. Вой ветра оглушал.

«Сумеют ли они достичь своей цели? И что тогда будет? Разве Азаты – не своего рода тюрьма? Какая хрень может оттуда вырваться?»

Словно бы в ответ на его опасения, из устья пещеры вылетел вихрь мелких камней и ледяных осколков; часть их угодила в Дамиска, оставляя кровавые пятна. Он плотнее прижался к неровным валунам.

Послышалось сопение, затем сиплый кашель.

В самую высокую плиту ударила молния, раздался взрыв, как будто сработала морантская «ругань». Посыпались каменные обломки, плита слегка накренилась.

А потом вход в пещеру заполнило нечто огромное. Дамиск изумленно поднял глаза.

Тот серый медведь, которого он убил много лет назад, был ростом с двоих взрослых мужчин. Этот же оказался вдвое крупнее, величиной с экипаж. С его бесцветной, наполовину сгнившей шкуры падала смешанная со льдом земля. Мимо Дамиска проплыла низко опущенная голова, слишком широкая, чтобы пройти через обычную дверь. Глазницы были пусты, пыль сыпалась из сухой разинутой пасти, вырываясь из ноздрей с каждым хриплым скрежещущим вздохом.

Сотрясая своей поступью землю, огромный зверь выбрался из пещеры и двинулся вверх по склону.

Дамиск услышал сквозь гром и вой ветра чей-то далекий крик.

Медведь взревел и устремился вперед, словно лавина.

Поднявшись на ноги, охотник увидел, как зверь настиг первого несчастного заклинателя костей. То, что взлетело к небу из его пасти, уже ничем не походило на человека. Семдхи бежали из лагеря со всех ног, но с тем же успехом они могли ползти. Гигантский медведь расправлялся с ними с поразительной, внушающей ужас быстротой, столь расчетливо и решительно, что становилось ясно: никого из семдхов он оставлять в живых не собирается.

Дамиск, спотыкаясь, попятился обратно в пещеру. Мысль о том, чтобы положиться на удачу и попытаться скрыться от зверя в бескрайней тундре, вызвала у него слабость в коленях. Ветер внутри утих, даже холод уже не так чувствовался. По каменным стенам, будто пот, струилась стекавшая с потолка вода. Все еще наполовину оцепеневший от ужаса, Дамиск обогнул трон и двинулся дальше вглубь пещеры, куда не заходил раньше. Вниз вел узкий кривой проход, ширины которого явно не хватило бы для гигантского медведя. Так откуда же тот взялся?

Дамиск спускался все глубже, становилось все холоднее. А потом он оказался в кромешной тьме, и ему пришлось выставить перед собой руки, замедлив шаг.

«Я мог бы спрятаться прямо тут. Вот только если зверь вернется, расположившись по другую сторону трона, – как тогда мимо него пробраться?

А если бы я позволил мальчишке утонуть в озере? Сейчас сидел бы в „Трехлапом псе“ и напивался вдрызг, мечтая о быстрой милосердной смерти. От чувства вины никуда не деться… если в тебе еще осталась хоть капля порядочности.

Нет, Дамиск, тебе не о чем сожалеть. Ты дал парню шанс. И этого вполне достаточно».

Он продолжал идти, осторожно переставляя ноги и вытянув перед собой руки. Глаза ничего не видели, а уши ничего не слышали, даже звука льющейся воды.

«А вдруг именно так и чувствует себя мертвец? Когда душа, потерянная и слепая, плывет сквозь забвение? Что, если за пределами жизни ничего больше нет? Ни карающей руки, ни весов, на которых взвешивают наши деяния? Неужели не существует никакой Книги судеб и никакой справедливости?»

Эта мысль повергла Дамиска в ужас. На своем веку он видел слишком много жестоких поступков и слишком часто сталкивался с предательством.

«Уж лучше бы по ту сторону смерти нас поджидал какой-нибудь ублюдок. Сакув Арес, устреми свой холодный безжизненный взгляд на каждую прибывающую душу. Не обращай внимания на лесть, на стремление вызвать жалость к себе, на крики, будто мы не ведали, что творили, ибо были глупцами. Неправда, мы ими не были. Никогда».

Внезапно руки Дамиска наткнулись на нечто такое, что обожгло ему ладони. Он отшатнулся, судорожно вздохнув, а затем выругался.

«Да это же лед. Отвесная стена льда».

Он двинулся вперед, ведя быстро немеющими кончиками пальцев по скользкой поверхности, пока его правая рука не провалилась в пустоту. Лед в этом месте был расколот.

Дамиск шагнул в пролом. Там воняло медведем.

«Он что, тут замерз? Сохранился во льду?»

Охотник повернулся, рассчитывая увидеть слабый свет, исходивший из далекого входа в пещеру, но там была лишь тьма. Слишком много изгибов и поворотов? Возможно. Он направился назад по своим следам.

Через дюжину шагов, вытянув руки и ожидая в любой момент ощутить прикосновение холодного камня, Дамиск остановился.

«Я заблудился. Иду обратно не тем путем, по которому двигался прежде. Я в Обители Зверей, на самом древнем из всех магических Путей. И что теперь?»

Ощутив сбоку дуновение теплого воздуха, он медленно повернулся. Пахло влажной землей с привкусом соли.

А еще этот странный шум в ушах: может, конечно, это его собственная кровь пульсирует, а может, и нет… Дамиск пошел вперед, в сторону теплого дыхания. Земля начала уходить вверх, а потом впереди появился слабый свет, медленно очерчивая контуры пещеры. Дамиск продолжал подниматься по склону.

Пещера сузилась, низко нависший потолок вынудил его пригнуться. Внезапно он остановился. Свет с этой стороны прохода был тусклым, но на стенах можно было различить какие-то странные темные пятна. Приглядевшись, охотник понял, что это отпечатки рук, широких и короткопалых. Какого цвета краска – то ли черная, то ли красная, – понять было невозможно. Но каждая ладонь прижималась к краю отверстия, будто удерживая его или пытаясь расширить проход.

Дальше в рассеянном свете виднелся крутой подъем, узкий и извилистый. Белый песок под ногами усеивали ветки и сухие листья. На стенах по обеим сторонам пещеры были высечены изображения самых разных зверей, форму которым придавали естественные складки камня. Многие животные были знакомы охотнику, но куда больше оказалось тех, кого он не знал.

Дамиск ускорил шаг, поднимаясь по проходу. Шум в ушах стал громче, явно доносясь откуда-то сверху.

За следующим поворотом в глаза ему ударил яркий свет. Он увидел ровную, покрытую белым песком поверхность, а дальше, у входа в пещеру, небольшое кольцо камней вокруг черного пятна. Сияло ярко-голубое небо, и внутрь врывался удивительно теплый воздух.

Вскарабкавшись к устью пещеры, он выбрался на узкий каменный уступ. Внизу, на расстоянии в четыре-пять человеческих ростов, тянулась узкая кайма пляжа. Дамиск сидел на середине утеса. Перед ним простиралось лазурное море, волны с шапками белой пены накатывали на берег. Вдали, почти напротив него, виднелась на горизонте едва заметная полоска суши.

– Ничего себе! – ахнул он. – Вот это да!

Трудно было понять, становятся ли горы ближе. Казалось, будто покрытая лишайником волнистая каменная поверхность тянется вплоть до самого подножия далекой гряды. По крайней мере, теперь временами попадались впадины с нагретой солнцем стоячей водой.

Была середина дня. Рэнт осторожно, стараясь не ударить все еще бесчувственного джека головой о камни, опустил Гоура на землю и взглянул на его обожженное солнцем лицо. Рэнт тащил Гоура вот уже третий день подряд, но тот за все это время так и не очнулся. Он дышал ровно, хотя и неглубоко, а из его ран уже не сочилась кровь.

Рэнт распрямил затекшие плечи и ноющую спину. Только ли из-за усталости ему казалось, будто ноша становится все тяжелее? Вздохнув, он направился к ближайшему пруду.

Вода кишела комариными личинками, и Рэнт воспользовался горстью мха, чтобы отфильтровать ее, а затем наполнил выбеленную солнцем верхнюю часть черепа, которую нашел пару дней назад. Он поднес сосуд к губам Гоура, и тот, как всегда, закашлялся. Рэнт не мог понять, попадает ли вообще вода ему в рот. Даже судорожный кашель не мог пробудить джека от забытья.

Дамиск, помнится, говорил, что много времени проводит в одиночестве, а потому, когда кто-нибудь оказывается рядом, слова начинают изливаться из него непрерывным потоком, будто сбрасывая груз накопившихся мыслей. Теперь Рэнт вполне его понимал. Поначалу он пробовал общаться с духом, обитавшим в его ноже, но тот, похоже, утратил способность отвечать, полностью слившись с железным лезвием. Потом Рэнт пытался говорить с Гоуром, но тоже без толку.

Рэнта переполняли слова и мысли, которым некуда было деться. Так вот, стало быть, что такое одиночество. Поскольку он полностью лишен слушателей и зрителей, никто не в состоянии увидеть красоту его внутреннего мира и никто не может услышать крики о помощи.

Рэнт сел на землю рядом с неподвижным телом Гоура, глядя на пустой череп, из которого только что пил. Тот походил на человеческий. Когда Рэнт впервые на него наткнулся, он заметил рядом покрытые лишайником обломки челюсти и лицевых костей, но никаких признаков остального скелета. Края черепа обгрызли мыши.

Возможно, когда-нибудь и его череп будет точно так же лежать среди мха, а в нескольких шагах – череп Гоура. Все прочее растащат падальщики, и останется лишь тайна, которую хранят любые кости. В мире так много неизвестного, и столь многое останется неизвестным навсегда.

Когда Рэнт жил в Серебряном Озере, поселок казался ему большим. Он знал несколько ближайших переулков и улиц, но никогда не заходил далеко. Не бывал он и внутри зданий, по крайней мере в большинстве из них. Но теперь даже мысли о Серебряном Озере как будто мельчали с каждым днем. Рэнт знал, что вряд ли снова когда-нибудь увидит место, где родился.

«А если вдруг увижу? Через много лет, когда вернусь и пройду через Кульвернские ворота? И кто посмеет первым бросить в меня камень?»

В голове Рэнта промелькнули воспоминания об убитых волках, ломающихся костях, вогнанном в череп ноже, и он содрогнулся от ужаса. Теперь он запросто мог бы ответить своим обидчикам, ломая им кости и разбивая головы. От одной лишь мысли об этом Рэнта обдало холодом. Он в замешательстве поднялся и вновь направился к черному пруду.

Положив в костяную чашу еще один комок изумрудно-зеленого мха, Рэнт опустил руки в воду и наполнил череп. Осторожно вынув мох, он взглянул на воду, в которой извивалось лишь несколько личинок. Он уже поднес было череп к губам, но вдруг замер.

К нему приближался какой-то мужчина.

С левого плеча незнакомца свисал тяжелый окорок какого-то массивного животного. Мяса почти не было видно под черным слоем кишащих над ним мух. В правой руке мужчина держал странное оружие из длинной челюстной кости, с внешнего края которой поблескивали вделанные в нее осколки обсидиана. Сжимавшую узкий конец кости руку скрывали куски шкуры. За спиной висело копье с длинным наконечником из тусклого красноватого камня.

– Разбуди его, – хрипло прорычал незнакомец по-натиански, подходя ближе. – Я вызову его на поединок.

– Не получится, – ответил Рэнт. – Он ранен.

Среди черной бороды блеснули белые зубы.

– Ладно, так даже проще. – Странный мужчина бросил окорок, подняв тучу жужжащих мух, и достал из ножен на поясе каменный нож. – Просто перережу ему горло. Кровь великого повелителя Гоура, тирана черных джеков, прольется наземь, будто моча.

Рэнт встал между незнакомцем и Гоуром:

– Он под моей защитой. Уходи.

– Это дела джеков, – прищурившись, сказал незнакомец. – И теблоров они никак не касаются. Гоур испугался моего вызова и покинул логово. Я последовал за ним. Теперь я буду повелителем черных джеков. – Он перевел взгляд на бесчувственного соперника. – Гоур потерял свою стаю. Лишь достойный противник мог настолько его ослабить. Я нашел мертвых имассов, но вряд ли это все объясняет.

– Это был я, – пояснил Рэнт. – Я убил остальных из его… стаи. И едва не прикончил его самого. Я сожалею о том, что совершил, и поклялся защищать Гоура, пока он не придет в себя.

Незнакомец фыркнул и отвел взгляд:

– Ох уж эти теблоры с их клятвами.

– Не вынуждай меня убивать тебя, – произнес Рэнт, доставая свой малазанский нож.

Джек нахмурился:

– Чем, этой вот мелочью? – Он присел рядом с окороком, отрезая большой кусок. – Давай договоримся, парень. Я дам тебе еды, чтобы ты мог набить брюхо. Разведу костер, мы поедим, а потом побеседуем о жизни. Сумеешь сравниться со мной в бесстрашии и мастерстве? Сомневаюсь, ибо ты еще щенок. В конце концов тебе придется признать поражение, и тогда ничего больше не останется, как свернуться под своим жалким одеяльцем и заснуть. А утром ты уже будешь приветствовать нового повелителя черных джеков.

– Не бывать такому, – заявил Рэнт. – Я защитник Гоура.

– Если бы он мог тебя слышать, то, скорее всего, умер бы со стыда. Повелитель Гоур нуждается в защитнике в лице подростка-теблора? Мальчишки с ножом? – Незнакомец отложил в сторону кусок мяса и начал собирать небольшие камни для костра. – Но твое бахвальство меня заинтриговало. Оборотившись в шестерых волков, Гоур становится непревзойденным мастером охоты, засады и убийства. Если бы он выбрал тебя своей добычей, то мигом прикончил бы, а если бы ты даже вдруг и сумел выжить, в самом деле убив пятерых из шести, то был бы весь изранен. Так что нетрудно догадаться, что ты врешь. – Джек оскалился. – Думаю, вот как все было: Гоур сразился с сотней имассов, а может, и больше. Вряд ли я решился бы ввязаться в подобную битву, разве что в самом крайнем случае. Он убил всех до единого, а потом рухнул без чувств, слишком истерзанный, чтобы держаться на ногах. Потом его обнаружил ты, – вернее, ты нашел большого, истекающего кровью волка. По тебе видно, парень, что ты умираешь от голода, а потому, будучи по натуре своей трусом, ты решил тащить зверя с собой, пока он не сдохнет, а потом съесть его.

– Это неправда, – заявил Рэнт.

Джек продолжал скалиться, не сводя с парнишки тяжелого взгляда.

– Вероятно, Гоур все же пришел в себя, хотя бы на пару мгновений, иначе он не смог бы вновь принять облик двуногого. Внезапно ты обнаружил, что тащишь не дохлого волка, а человека: умирающего, но еще не мертвого. Сможешь ли ты есть человечину? Этот вопрос неотступно преследует тебя, и потому ты решил дождаться, когда Гоур умрет. Тогда ответить будет проще.

– Ну и почему в таком случае я не позволил тебе перерезать ему горло? – спросил Рэнт.

– Хороший вопрос, – кивнул джек. – Но и на него у меня есть ответ. Ты надеешься обмануть меня разговорами о чести, клятвах и долге, чтобы я не убил тебя вслед за Гоуром. Ты хочешь убедить меня, что ты ценный товарищ, которого я мог бы взять к себе, когда мы вернемся в логово. Моя власть, как нового повелителя, какое-то время будет неустойчивой, и ты поклянешься стать моим телохранителем, в продолжение той клятвы, которую уже дал.

– То есть?

– Клятвы защищать повелителя черных джеков. А повелителем черных джеков стану я.

Рэнт покачал головой, глядя, как его собеседник достает огниво и начинает высекать искры над маленькой горкой лишайника в костре. Наклонившись, джек подул на первые появившиеся струйки дыма. Вспыхнуло пламя.

– Я поклялся защищать Гоура, а не повелителя черных джеков, – возразил Рэнт.

– На новом берегу, – проговорил незнакомец, роясь в тяжелом мешке из шкур, до этого висевшем у него за спиной, – лежит вынесенное водой дерево. Оно тяжелое как камень, но оно горит. Медленно, правда, однако дает достаточно жара, чтобы расплавить красный и даже черный металл. Что же касается мяса бхедерина… о, сегодняшний пир запомнится тебе надолго. – Он достал несколько поленьев, древесина была серой. – Видишь, насколько я щедр? Джеки редко жарят мясо, но я знаю теблоров и их изысканные обычаи. Я делаю это для тебя.

– Я не позволю тебе убить Гоура.

Незнакомец пожал плечами:

– Оставим пока это. Вижу, парень, ты изголодался. Я решил поделиться с тобой добычей. Давай поедим! – Достав из мешка зазубренный костяной вертел, джек насадил на него кусок мяса. Подбросив в огонь поленьев, он начал подкладывать вокруг костра камни, сооружая подставку для очага. – Я назову тебе свое имя – еще одна честь, которой ты вряд ли заслуживаешь. Я Нилгхан, единственный из черных джеков, кто преодолел великие льды, совершив путешествие в южные земли. Десять лет я провел среди людей. Я видел высокие стены Сини, величайшего логова в мире, где плодятся, будто лемминги, человеческие стаи. Я выучил язык, на котором мы с тобой говорим, и я знаю, что ты – человек-полукровка… но определил это не по тому, как ты выглядишь, а по твоему запаху.

Он положил мясо на огонь, и оно тут же зашипело.

– Я Рэнт из Серебряного Озера. Мой отец – Карса Орлонг.

– А ты весьма смел, щенок, – проворчал Нилгхан. – Восхищаюсь твоим дерзким враньем. Я был разведчиком логова Синь, в восточных болотах, когда услышал о нападении на Серебряное Озеро. Трое воинов-теблоров, лишь один из них выжил. Его пленили, избили и превратили в жалкого раба. А потом его отправили на корабле – это такая большая долбленка – в логово Семиградье. Этого теблора звали Карса Орлонг. Но полагаю, его давно уже нет в живых. Или, что еще хуже, он пресмыкается в рабстве в каком-нибудь селении за западными водами, где пьет конскую мочу и трахает овец – странных мелких животных с глазами будто у ящериц.

– Карса Орлонг жив, и он сейчас в Даруджистане.

– Это логово мне известно, но в мире нет логова больше, чем Синь. Оно вчетверо, а может, даже впятеро крупнее, чем Серебряное Озеро, – хочешь верь, хочешь нет.

Нилгхан перевернул мясо. От аппетитного запаха кружилась голова. Рэнт с трудом мог отвести взгляд от жаркого.

– К чему блуждать по здешним землям, Рэнт из Серебряного Озера? Имассы последовали за стадами. Мы, джеки, последовали за теми и за другими. Ледяной стены больше нет. На юге начнется резня. Как повелитель черных джеков, я буду избегать любых клятв. Вместо этого мы станем выслеживать всех, кто решит сопротивляться, будем отлавливать слабых, кормясь их телами, жиреть и богатеть, упиваясь сладкой кровью.

– Я путешествую: направляюсь к теблорам, что живут в горах.

Нилгхан снова фыркнул:

– Тогда лучше поспеши.

– Со мной был друг. Охотник по имени Дамиск.

Джек резко поднял взгляд, уставившись на собеседника:

– Дамиск? Это тот, который странствовал среди имассов, когда они впервые разбили лагерь на берегу? Тот самый, что пытался с ними торговать и едва сумел сбежать, оставив позади пару десятков трупов? Дамиск? Не стану говорить, что Нилгхан щедр на похвалы, но Дамиска убить нелегко.

Рэнт наклонил голову:

– Это похвала?

– Среди джеков нет похвалы выше, чем сказать, что кого-то убить нелегко. А теперь возьми свой смешной ножик и отрежь себе мяса. И ешь, пока живот не заболит.

– Мой нож не для того, чтобы резать мясо, – заявил Рэнт.

– Да у тебя просто талант говорить намеками, – заметил Нилгхан, отпиливая кусок жаркого своим каменным ножом. – Может, рано или поздно мне все-таки придется тебя убить. А потом я заберу твой смешной ножик себе.

Он протянул парню мясо, и тот взял его – обуглившееся снаружи и сырое внутри. По подбородку и рукам Рэнта потек сок.

– А кто такие бхедерины? – спросил он, проглотив первый кусок.

– Огромные быки. До того как пришел лед, мы знали только один вид бхедеринов. Но я видел бхедеринов, которых на юге пасут и едят рхиви, – маленьких, с короткими рогами. Такого можно с легкостью убить. А этот, – джек показал ножом на лежащий позади него окорок, – настоящий. Вдвое крупнее южных, с длинными рогами, которые смотрят в стороны, вот так. – Он развел руки. – Чтобы завалить такого зверя, стаям приходится охотиться вместе.

– Но ты же один.

– Этого бхедерина я нашел уже мертвым, только что убитым. Судя по ранам, можно предположить, будто бы его задрал серый медведь, но слишком большой, просто гигантский. Вряд ли такие существуют. К тому же тот, кто убил бхедерина, почему-то не стал есть добычу, даже ее не пометил. Признаюсь, я здорово нервничал, когда отрезал себе долю. Серый медведь, способный своими лапами сокрушить все ребра с одного бока? Невероятно. – Нилгхан пожал плечами. – Но, если честно, больше никаких догадок мне в голову не приходит.

– Очень вкусно, – заметил Рэнт.

– Ха, еще бы! Я научился готовить у людей на юге.

Глава 10

Привычка менять свое мнение порождает бесконечное множество миров и водоворотов возможностей, где женщины бродят в тенях воображения, а мужчины стоят на коленях вокруг глиняных чаш, наполненных прахом.

Куда побредешь ты среди всех тех посеянных судеб, по мере того как раскрывается истина и каждый казавшийся прежде незначимым путь вдруг становится плотью земли и кровью времен? В сердце твоем таится след любой из возможностей, и каждый твой шаг несет в себе, казалось бы, давно уже позабытые деяния. Таково бремя, что возложила на тебя твоя вселенная, в которой обитает бесчисленное множество иных вселенных.

Апокриф «Дух затишья перед бурей», из «Вороньей книги» монахов Г’данисбана

Спустившись с уступа возле края пещеры, Дамиск шел по песчаному берегу. Там валялось множество выброшенного из воды дерева, возможно, даже больше, чем следовало ожидать. Он окинул взглядом груды вынесенной прибоем высохшей, выбеленной солнцем древесины, ища следы обработки, отметины тесла или топора. Ничего. Единственная любопытная подробность заключалась в том, что большая часть деревьев была выворочена с корнями, как часто случалось после наводнений.

День выдался жарким, и казалось, будто за небольшой дугой пляжа дно залива внезапно уходит в глубину. Во время шторма на залив обрушивались волны, брызги от которых, возможно, долетали до самой пещеры. Вряд ли это взморье могло послужить убежищем.

Сняв мокасины, Дамиск зашел на мелководье. Теплая вода омывала его разбитые ноги. Дойдя до самого края обрыва, он повернулся, глядя на утес. Над входом в пещеру нависала каменная полка, а над нею, на высоте примерно в три человеческих роста, виднелось что-то похожее на поросшую осокой вершину. Взобраться туда было нелегко: резко скошенные слои горной породы в очередной раз подтверждали, что и залив, и утес высечены волнами.

Дамиск подозревал, что существует лишь единственный способ вернуться домой – через пещеру или, вернее, через скрывающийся в ее глубинах древний магический Путь. Но больно уж это рискованно. К тому же Дамиск проголодался, и мысль о том, чтобы снова нырнуть в холодную тьму на пустой желудок, не слишком его привлекала. Нужно сперва раздобыть еду.

Вернувшись на берег, он сел на бревно, дожидаясь, когда ноги обсохнут и можно будет надеть мокасины. Вскоре, привязав к спине лук и закрепив в колчане несколько оставшихся стрел, Дамиск начал взбираться наверх.

Это оказалось нелегко. Сил у него осталось меньше, чем он полагал, и найти надежную опору для ног было непросто, хотя в одном месте ему удалось передохнуть, упершись коленями в узкую каменную полку и прижавшись к горячему сухому камню. Птичьи гнезда, которые он нашел на стене утеса, давно разнес в клочья ветер. Ни птенцов, ни яиц, увы. Собственно, Дамиск вообще не видел поблизости каких-либо птиц. Наконец охотник добрался до густых зарослей осоки среди каменного крошева и песка и с некоторой опаской схватился за стебли, не зная, выдержат ли они его вес. Но корни оказались достаточно прочными, и ему удалось выкарабкаться на относительно ровную поверхность.

Лежа на спине, Дамиск краем глаза заметил справа от себя нечто странное. Взглянув в ту сторону, он увидел примерно в половине лиги вглубь суши четыре парящих горы из черного камня. Они висели столь близко к земле, что, находись Дамиск непосредственно под одной из них, выстрелом из лука вполне мог бы достать ее похожее на гнилой зуб основание.

«Семя Луны, – пришло ему на ум. – Но разве такая гора не была только одна? И разве ее не разрушили много лет тому назад?»

Вокруг черных гор, держась поблизости от них, кружили птицы. Дамиск прищурился.

«Великие вороны? Терпеть не могу великих воронов».

Дамиск вспомнил малазанские вторжения, вспомнил тисте анди, сражавшихся с натиском империи, – сверхъестественных, чуждых, с пустым взглядом; за ними еще неотступно следовали большие черные птицы-падальщики. А потом он вспомнил поля сражений, над которыми заполоняли небо эти самые ненасытные вороны, движимые жаждой поживы.

«Ох, не нравится мне этот мир».

Чувствуя, как у него перехватило дыхание, Дамиск поднялся на ноги, быстро взяв лук на изготовку и наложив на тетиву стрелу. Вдаль от берега уходила поросшая густой травой волнообразная равнина. За четырьмя Семенами Луны, каждое из которых смахивало на зазубренный черный клык на фоне голубого неба, равнина переходила в холмы, а дальше начинался лес.

Дамиск не увидел на равнине никаких признаков дичи, что показалось ему странным. Чтобы добраться до леса, требовалось пройти прямо под Семенами Луны. Вздохнув, он двинулся в путь.

Старик шел медленно. Сил ни на что больше не оставалось, но он продолжал всматриваться в окружающий ландшафт, то и дело поглядывая на четыре гигантских парящих горы. Наверняка великие вороны увидели его, поскольку на равнине не было больше ничего живого, однако они продолжали все так же лениво кружить вокруг висящих в воздухе странных сооружений.

Дамиск вспомнил историю про охотника, который отправился в северную тундру в поисках зайцев-беляков. Он ушел ранней весной, еще до того, как заячья шкура меняла свой цвет на летний, серо-бурый. Но потом вдруг резко сменилась погода, пришла поздняя метель, и на многие недели наступили жгучие морозы. Когда охотник вернулся, его с трудом можно было узнать. Он покинул поселок здоровым и молодым, в расцвете сил, но, когда, сгорбившись, приковылял обратно, от него остались лишь кожа, кости и сухожилия. Пока бедняга блуждал в заснеженных пустошах, его изголодавшееся тело пожрало само себя.

Дамиск подозревал, что и его тоже ждет нечто подобное. Он чувствовал, что похудел, одежда свободно болталась на нем. С тех пор как он покинул берег Серебряного озера, пришлось уже дважды проделывать новые дырки в ремне.

Отправляясь в путешествие, человек обычно берет с собой запас еды на две-три недели – столько можно унести на спине. В крайнем случае всегда можно поохотиться или порыбачить, однако особо рассчитывать на это не приходится. В неподходящее время года трудно найти дичь, а рыба может уйти с мелководья туда, где глубже и холоднее. Точно так же могут исчезнуть и перелетные птицы.

Дамиск отправился в путь без должной подготовки и теперь голодал. Ел он лишь тогда, когда удавалось кого-нибудь подстрелить. Теперь старик ругал себя: к походу в Дикие земли требовалось тщательно подготовиться. А он, можно сказать, действовал наобум, начиная с того момента, когда обнаружил Рэнта на северном берегу Серебряного озера. Как будто не знал, сколько народу погибло в Диких землях в результате собственной беспечности.

«Только полюбуйтесь на этого опытного охотника, который понаделал столько ошибок, что и не сосчитать».

Дамиск вышел из неестественно холодной тени обратно под жаркие лучи вечернего солнца. До вершин холмов было еще далеко, но перед ним уже появились первые деревья, росшие в оврагах. Он двинулся вдоль края ближайшего оврага. Теперь стало видно, что это северный лес, с густыми зарослями кизила, вяза и ольхи, над которыми местами возвышались осины с узловатыми стволами и бледно-зелеными кронами. Здесь не было сплошного лесного полога, и путь через этот подлесок мог обернуться кошмаром.

Заметив у края оврага кусты ежевики, с которых гроздьями свисали ягоды, Дамиск вознес благодарственную молитву, не обращаясь конкретно ни к кому из богов, и прибавил шагу. Ягоды оказались сладкими, порой настолько спелыми, что лопались, когда он пытался их сорвать. Ни единая птица не участвовала в этом пиршестве – лишь великие вороны кружили в небе. В лесу стояла такая тишина, что Дамиска невольно пробрала дрожь.

Нет, ему воистину не нравился этот мир.

Какое-то время он ел ягоды, зная, что ему придется расплатиться за свою жадность расстройством желудка, но лучше уж так, чем умереть от голода. К нему почти сразу вернулись силы. Вытерев измазанные соком ладони о бедра, он снова взялся за лук.

Обычно в подобных зарослях в дневное время прятались олени. Выбрав приличных размеров ущелье, Дамиск осторожно направился туда, медленно спускаясь в гущу кустарника. Оставалось лишь надеяться, что ему удастся вспугнуть оленя, хотя часто они не двигались с места, пока на них буквально не наткнешься.

Уже смеркалось, когда охотник наконец выбрался из зарослей, не найдя никаких признаков оленей – ни примятой земли, ни помета, ни даже следов. Весь исцарапанный и в паутине, он поднялся к вершине холма, где преобладали осины; наряду с тополями здесь также изредка попадались березы. Перемещаться между стволами было легче, хотя и ненамного.

Найдя старую яму, Дамиск присел в ней, положив лук на колени. Все тело болело, и еще его мучила тревога. Мир без животных? Возможно ли вообще такое? Тут не было, похоже, даже насекомых.

Он взглянул туда, откуда пришел. В ночном небе, будто черные слезы, по-прежнему висели Семена Луны. И никаких признаков жизни – кроме великих воронов, ближе к заходу солнца слетавшихся на свои насесты.

На равнине что-то двигалось. Дамиск выпрямился, затем медленно встал.

«Что это за… твари?»

Их были сотни, быстро бежавших на задних лапах. Многие, похоже, тащили какие-то мешки или… зверей. Убитых, разделанных зверей.

«Гребаные сволочи. Это вы тут всех животных перебили и сожрали».

Раньше Дамиску нравилось считать, что охотники в большинстве своем – люди разумные. Он полагал, что они понимают необходимость бережного отношения к дичи, чтобы впредь ее было вдоволь: нельзя ведь жить только сегодняшним днем, надо подумать и о будущем. Однако Дамиск давно уже избавился от подобных наивных взглядов. Жадные охотники каждый раз забирали все, что только могла предложить им природа. Если они были в состоянии убить больше одного зверя – что ж, именно так они и поступали.

«Да и сам я тоже, чего уж греха таить, ничем не отличался от остальных. Не мог взглянуть дальше своего гребаного носа. Не мог? Нет, Дамиск, не обманывай себя. Ты просто не хотел. Потому что подобные мысли – вообще какие-либо мысли – останавливают руку охотника. Если, конечно, тот еще в своем уме и не превратился в кровожадную, упивающуюся собственной жестокостью тварь, одержимую желанием поставить ногу на окровавленное горло зверя».

Он сплюнул на землю, глядя, как стая местных охотников приближается к Семенам Луны.

«Я знаю, кто это. Хотя никогда их прежде не видел и даже не думал, что они существуют на самом деле. В тех летучих крепостях – не тисте анди. Ох, лучше бы там были они.

Проклятые к’чейн че’малли. Гребаные ящеры. Ну почему, скажите на милость, древние расы не могут просто… убраться прочь?»

Как только охотники оказались во мраке под Семенами Луны, началась суматоха. Из каменных крепостей опустились пустые платформы, а затем снова поднялись наверх, но уже нагруженные тушами животных.

Дамиск опять сплюнул.

«Эти Семена Луны вскоре двинутся дальше, на поиски новых земель, чтобы обескровить их, не оставив после себя ничего живого».

Внезапный порыв воздуха заставил его пригнуться, а затем поднять взгляд.

Это были вовсе не великие вороны. Над ним, взмахивая кожистыми крыльями, парила рептилия. Она пристально смотрела на человека, наклонив голову с клыкастой пастью.

Дамиск увидел, как из тени под ближайшим Семенем Луны появилась небольшая группа к’чейн че’маллей, вооруженных мечами и длинными копьями. Они направлялись прямо к холму, где он стоял.

«Этого и следовало ожидать. В конце концов, они ведь забирают все, что только можно».

Охваченный внезапной яростью, Дамиск вложил стрелу в лук и, прежде чем успел сообразить, что делает, выстрелил вверх. Стрела исчезла в листве.

«Проклятье, потратил впустую! И о чем я только думал…»

Над головой тяжело затрещали ветви. Дамиск отскочил в сторону, и в то же мгновение сверху рухнула летающая рептилия, с глухим ударом приземлившись среди сломанных сучьев и разлетевшихся листьев. Слышно было, как хрустнули ее кости.

Дамиск непонимающе уставился на крылатую тварь, из левого глаза которой торчала его собственная стрела.

А потом к нему вернулась прежняя холодная ярость, на этот раз смешанная с радостью.

По спине Дамиска пробежал холодок, когда он сообразил: «У этой земли есть свои духи. Боги. Наверняка. И кто-то из них сейчас явно меня использует».

А внизу между тем приближались охотники к’чейн че’малли.

Глухо рыча, Дамиск углубился в лес, вскоре оказавшись в самой чаще. Он слышал над головой встревоженные крики других крылатых ящеров. Бесшумно передвигаться среди густых зарослей было невозможно, но ему удавалось свести к минимуму любые звуки, пригибаясь и проскальзывая между ветвей. Где-то позади него раздавался тяжелый треск – охотники к’чейн че’малли были уже в лесу.

«Бог или не бог вмешался, но добром это не кончится».

Дамиск уже снова начал уставать.

«Похоже, конец близок. Конец всей этой борьбе, моему глупому упрямству. Неужели все впустую? Напоследок я совершил достойный поступок – спас того паренька-полукровку. Но подумать только, какой поток крови это вызвало. Если бы я только знал…»

Впереди послышались глухие удары, по земле тяжело захлопали кожистые крылья. Дамиск увидел поляну, на которую рухнули два крылатых ящера. Высоко над головой яростно вопили другие. Добравшись до края поляны, он смог различить в сгущающемся мраке их очертания – и стало ясно, что никто из этих тварей не осмеливается приземлиться.

В центре поляны сидела на корточках какая-то огромная фигура. Сперва Дамиск решил, что это высеченная из серого камня статуя, чьи грубые черты разгладили дождь и ветер. От удлиненного туловища отходили три пары рук, самая верхняя сжимала каменный лук, накладывая очередную стрелу на сверкающую, будто алмаз, тетиву. Остальные руки держали другое каменное оружие. Вокруг пьедестала, на котором присело странное существо, в траве, словно серые булыжники, валялись отрубленные головы, смутно напоминающие человеческие.

Лицо существа было грубым и угловатым, с глубоко посаженными глазами и выступающими скулами, но с по-человечески изящной линией подбородка. Длинные волосы, такие же серые, как и кожа, свисали неопрятной гривой. В чертах лица не было ничего демонического, но тело выглядело просто чудовищно.

Дамиск увидел, как натянулся лук; туловище существа выгнулось дугой, и стрела с шипением взмыла вверх.

В темноте раздался пронзительный крик, за которым последовал треск ветвей, ломающихся под тяжестью громадного тела.

Разбрасывая ветви и листья, к Дамиску сзади приближались охотники. Земля дрожала под их поступью.

– Ну вот, опять, – пробормотал Дамиск, лихорадочно прикидывая, как поступить, однако все варианты представлялись ему одинаково сомнительными.

Ругаясь себе под нос, он выбрался на поляну, накладывая на тетиву новую стрелу. У него возникло странное ощущение, как будто внизу, под ногами, под тонким слоем почвы и травы лежит сплошной камень.

Уродливое существо увидело его и развернуло к нему лук. На тетиве, мерцая, возникла очередная стрела.

Дамиск отчаянно замахал руками, показывая назад:

– Не трать эту хрень на меня!

Тяжело дыша, он развернулся в сторону леса, взяв на изготовку свой лук.

Появился первый к’чейн че’малль, к предплечьям которого были привязаны огромные клинки. Двигаясь параллельно земле на двух массивных задних лапах и вытянув хвост, он устремился вперед, широко раскрыв пасть.

В его грудь глубоко вонзилась каменная стрела. К’чейн че’малль пьяно пошатнулся, раздирая когтями дерн в попытке удержать равновесие, а затем повалился наземь.

В то же мгновение за спиной Дамиска послышались удары железа о камень. Развернувшись кругом, он увидел, что двое других к’чейн че’маллей с обеих сторон атакуют восседающее на пьедестале огромное существо, чьи размеры были вполне сопоставимы с их собственными.

Он увидел, как взметнулась каменная дубинка, метя в голову одного из охотников, который попытался отразить удар железным клинком. Посыпались искры, и меч разлетелся на куски. Дубинка врезалась в череп позади глазницы, дробя кость. Из глаза струей хлынула кровь. Удар был настолько силен, что едва не оторвал к’чейн че’маллю голову.

С другой стороны, парируя удары, плясали клинки, мерцая во тьме, будто лунный свет в горном ручье.

Только теперь Дамиск заметил на щиколотках серого существа оковы, от которых уходили вделанные в пьедестал цепи.

– Не слишком честная игра, – прошептал он, натягивая лук и посылая стрелу в к’чейн че’малля.

Стрела то ли отскочила от шкуры, то ли скользнула по ней, но этого хватило, чтобы на мгновение отвлечь охотника. Брызнула кровь. Ящер с почти отрубленной у плеча лапой попятился назад, а мгновение спустя в горло ему вонзилось острие клинка. Затем снизу ударило короткое широкое лезвие, выпустив твари потроха. Ящер рухнул наземь, свернувшись в куче вывалившихся внутренностей.

Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком падающих на листья капель крови.

Дамиск опустился на колени, пытаясь перевести дыхание и успокоить отчаянно бьющееся сердце. Если где-то рядом и были другие охотники-рептилии, они оставались в лесу, недосягаемые для серого существа. Трое, вышедшие на поляну, были мертвы, а неподалеку лежали трупы по крайней мере двух их крылатых сородичей.

Подняв взгляд, Дамиск обнаружил, что закованное в цепи существо внимательно смотрит на него, держа все свое оружие наготове и нацелив стрелу прямо на него. Он вздрогнул:

– Слушай, а это не ты, часом, решил использовать меня тогда, на краю леса?

Ответа не последовало. Затем лук медленно разогнулся, стрела опустилась.

– Ясно, – заключил Дамиск. – Это был ты. И это был я.

Только ли от лунного света все на поляне вдруг стало серым и безжизненным? Смотрел ли Дамиск на живое существо или же на некую загадочным образом ожившую статую?

Он вздохнул и пояснил:

– Я не из этого мира. Я пришел сюда через Обитель Зверей. Я был голоден и хотел поохотиться, но к’чейн че’малли совсем ничего не оставили. А теперь я просто хочу найти путь назад, в ту клятую пещеру.

Существо молча уставилось на него.

«Вот здорово. Немой бог».

– Над равниной парят целых четыре Семени Луны. – Поколебавшись, Дамиск добавил: – Может, ты и способен уничтожить любого, кто приходит на эту поляну или летает над ней, но, если честно, проку от этого мало. К’чейн че’малли убивают здесь все живое.

Бог поднял ногу, загремев цепью.

– Я видел, – кивнул Дамиск. – Рискну предположить, что это сделали твои почитатели. Чтобы жестко ограничить пределы твоего гнева – и твоей досягаемости. – Он пожал плечами. – Именно так поступаем мы, смертные, при первой же возможности. Меня всегда поражало, насколько наивны боги: по крайней мере, в легендах и мифах, и… гм… здесь. Так или иначе, опять-таки могу предположить, что все твои поклонники мертвы. Прах и заплесневелые кости. Осыпающиеся руины и скорбные призраки. Это их головы окружают тебя. Иными словами, заковать тебя в цепи стало роковой ошибкой. Для них. – Дамиск сел и вытянул ноги. – Вряд ли ты полон сочувствия.

Цепь загремела снова.

Дамиск, прищурившись, взглянул на бога:

– Думаешь, я смогу разбить эти цепи? А если да, то что?

Бог устремил взгляд к небу.

– Хочешь бросить вызов к’чейн че’маллям? Семенам Луны? Ты настолько крут? Ладно, попробую.

Устало поднявшись, Дамиск подошел к пьедесталу. Бог наблюдал за ним. С дубинки и нескольких клинков все еще стекала кровь.

Дамиск вскарабкался на пьедестал. Один удар – и ему конец, но он уже перестал бояться. Протянув руку, он поднял цепь. Тяжелые каменные звенья легли в ладонь. Не было видно никаких швов, даже в тех местах, где крепились кольца оков. Дамиск осторожно потянул.

Звенья лопнули, будто хрупкое стекло.

– Ага! Так тебе нужен был смертный?

Быстро разорвав вторую цепь, он поспешно отступил назад, едва не свалившись с пьедестала, когда бог выпрямился над ним во весь свой огромный рост.

Дамиск посмотрел в его бесстрастные каменные глаза.

Бог моргнул, и Дамиска окутала тьма.

Когда он очнулся, в лицо ему светило яркое солнце, слышался негромкий щебет порхающих в зарослях птиц. Застонав, Дамиск сел.

Серый великан исчез. На каменном пьедестале среди разорванных цепей лежал сверток из шкур, по грязной поверхности которого ползали мухи.

Дамиск медленно встал, превозмогая боль в суставах. Он немного помедлил, борясь с головокружением, а затем подошел к пьедесталу. Развернув шкуры, он обнаружил внутри куски свежего, с прожилками жира, мяса, грубо порубленного и почти обескровленного. При виде него рот Дамиска наполнился слюной.

Достав нож, он отрезал небольшой ломтик. Мясо было жестким, но восхитительным на вкус. Он отрезал еще, зная, что, если съест слишком много, может здорово себе навредить – даже сейчас его беспокоили легкие спазмы в желудке. Он рискнул съесть третий кусочек, на этот раз прожевывая тщательнее, чтобы распробовать вкус.

Дамиск сел на пьедестал. Грело солнце, в воздухе роились насекомые. Взглянув на юг, он увидел лишь пустое небо.

«Значит, к’чейн че’маллям хватило ума сбежать. Конечно, кому охота иметь дело с разъяренным богом?»

Какое-то время спустя, решив, что уже съеденное улеглось в желудке, он снова завернул мясо, забросил сверток на плечо и, забрав лук и колчан, двинулся в путь – назад в пещеру и, хотелось бы надеяться, обратно домой.

До того как Дамиск увидел тонущего в озере мальчишку, он считал, что дни его сочтены, все деяния остались позади, а его приключения – не более чем рассказы для готовых слушать глупцов. Жизнь, воплощенная в небылицах, – разве не такова любая история? Не лукавил ли он каждый раз, когда заявлял, будто бы ускользнуть из тени Худа ему помогло умение, а не чистое везение, опыт, а не случайный поворот судьбы?

Сидя в дымной таверне и уткнувшись в кружку в ожидании, когда закончится очередная бессмысленная ночь, человек много чего выкладывает. Почти все, да вот только честных признаний от него не дождешься. Они остаются той последней пядью, за которую стоит сражаться до последнего вздоха. Не так ли завершается в мире смертных время, отведенное любому выжившему? Неумолимый распад уносит все прочь, пока не остается один лишь обман… Дамиск думал, что заслужил нечто подобное, так же как утопающий заслужил свой берег, на котором лежит, тяжело дыша, на фоне рева прибоя и криков чаек. К концу жизни Дамиск оставил позади все ожидания, амбиции и надежды. Сидя в тени на крыльце таверны, он наблюдал за великими драмами нескольких сот обитателей Серебряного Озера, глядя, как они ходят под солнцем, дождем или снегом, смутные фигуры, за которыми тянутся их истории.

И для мужчин, и для женщин наступал рано или поздно возраст, когда окружающий мир, казалось, начинал распадаться, утрачивать цвет, лишаться значимости. Жизнь переставала быть желанной, и ее лишь терпели, в лучшем случае с нею мирились. Достигнув определенного рубежа, человек понимал, что свет в его глазах тускнеет – стоит погаснуть первой искорке, и с этого мгновения тень наползает все ближе.

Дамиск вздохнул. Вместо всего этого он теперь таскает свою потрепанную шкуру и старые кости по неведомым мирам.

«Что ж, лучше уж так, чем быть скованным богом, беспомощным против насилия над его миром. Я сделал все, что мог…»

Выбравшись из зарослей, Дамиск вновь, шатаясь, вышел на равнину и тут же остановился, растерянно моргая и пытаясь понять, что перед ним.

Оказывается, те четыре Семени Луны никуда не сбежали. Равнину усеивали их разбросанные повсюду обломки. Вокруг, будто выброшенный штормом на берег мусор, высились горы мертвых к’чейн че’маллей – переломанные конечности, зияющие раны. И повсюду там, где не валялись разбитые обломки черного камня, он видел пронзенные стрелами трупы крылатых ящеров, застывших в смертельных корчах.

В кровавой жиже, шагах примерно в двадцати от того места, где стоял Дамиск, пьяно пошатываясь, бродили несколько воронов.

«Боги милостивые, заберите меня отсюда».

Затуманенным взором Рэнт наблюдал за тем, как просыпается Нилгхан. Ворчание, вздох, короткий кашель – и воин-джек медленно сел, ожесточенно почесывая черную бороду. Мгновение спустя он яростно уставился на Рэнта:

– Ты должен был спать после того, как набил брюхо.

Парнишка покачал головой.

– Но вместо этого заснул я. Ты мог перерезать мне горло. Лично я бы на твоем месте так и сделал. Ну и как, интересно, ты теперь дотянешь до конца дня? Я вижу, как ты обессилел. Стоит тебе споткнуться, и я прыгну. Нет, не затем, чтобы убить тебя – разве что если ты вдруг сам меня к этому вынудишь, – но чтобы убить его. – Джек кивнул в сторону неподвижного Гоура. – Только взгляни на повелителя черных джеков. Считай, он уже труп.

Рэнт встал. Нилгхан попятился.

– Теблоры слишком рослые, – пробормотал он, беря свое странное оружие из кости и обсидиана. И пояснил: – Моя десница обручена с ним, ибо связана обещанием смерти. – Он повозился с ремнями, затягивая их левой рукой. – Похоже, нам все-таки придется драться. Обещаю, парень, я убью тебя быстро. Больно почти не будет.

– Я не стану с тобой драться, – сказал Рэнт.

– Ты прав, что боишься.

– Я не боюсь. Мне просто грустно.

Нилгхан помедлил, с прищуром глядя на Рэнта налитыми кровью глазами.

– Во льдах живут белые медведи, родичи великих пещерных медведей. Кресимла Арот – небесная белая медведица. Ее язык сияет ночью всеми цветами плоти, крови и жизни. И все создания, что обитают на земле, кормились из ее сосков. Но вот только дарит она им не пищу, а грусть. – Пожав плечами, он поднялся на ноги. – Грусть свойственна всему живому. Ты думаешь, что одинок в своих чувствах? А я тебе скажу, что ты ничем не отличаешься от остальных. Жить – значит грустить, а грустить – значит осознавать… что каждый твой вздох порожден потоком плоти, крови и жизни. – Джек шире расставил ноги, глядя прямо на Рэнта. – А теперь…

И тут Рэнт прыгнул вперед, врезав кулаком в лицо Нилгхану. Глаза воина закатились, и он с разбитым носом рухнул навзничь.

Судя по пенящимся пузырям, исходившим из красных остатков носа, он все еще дышал. Решив, что сделал вполне достаточно, Рэнт присел рядом с бесчувственным противником. Отстегнув оружие, он связал ремнями запястья Нилгхана, затем отволок его туда, где лежал Гоур, и оставил там. Привязав к поясу остатки окорока бхедерина и оружие из челюстной кости, он закинул за спину копье и повернулся к двоим джекам.

Взвалить каждого из них на плечи было нелегко, но в конце концов ему это удалось. Удерживая обоих руками и тяжело дыша, Рэнт двинулся в путь.

Дамиск сидел на корточках перед входом в пещеру. Внизу за его спиной грохотал прибой. На лице и руках оседал соленый туман. Казалось, освободив бога, он спустил с привязи целую стаю разъяренных штормов. После путешествия по скользкому обрыву старика все еще била дрожь, отчасти от усталости, отчасти от страха. А впереди его ждала неведомая судьба.

Обитель Зверей явно вела во множество миров. Возможно, теперь Дамиску никогда не удастся найти дорогу домой и он обречен блуждать по чужим измерениям до конца своих дней. Но даже это казалось ему лучше, чем оставаться там, где он сейчас был. Проявление милосердия к богу никоим образом не гарантировало благосклонность последнего. Собственно, от одной лишь мысли, что бог может обратить на него хоть какое-то внимание, Дамиску становилось не по себе.

Вздохнув, он выпрямился и начал спускаться в пещеру. Тепло быстро ушло, а после нескольких поворотов исчез и отраженный свет, вновь вынуждая охотника медленно двигаться на ощупь.

«Меня уже тошнит от пещер».

Вытянутые руки коснулись ледяной стены. Дамиск остановился, закрыв глаза.

«Ну вот опять. Ладно. Буду двигаться вдоль стены, пока…»

Провал. Он поколебался, ощутив желание прошептать молитву, но вот только какому богу?

«Да ну их всех на хрен».

Дамиск шагнул вперед. Холод обжигал, забирая воздух из легких, в глазах щипало, однако он пробирался все дальше. Каменный пол скользил под мокасинами, но пока оставался ровным.

Внезапно что-то коснулось его левой щеки, чуть ниже глаза. Дамиск вздрогнул и замер. Больше ничего не почувствовав, он слегка повернулся и вытянул руку. Пальцы легли на нечто мягкое и податливое. Ведя рукой, он судорожно вздохнул. Под ней было чье-то лицо.

Дамиск отступил назад, одной рукой доставая нож.

После долгой паузы, слыша лишь собственное дыхание и стук своего сердца, он снова шагнул вперед и провел пальцами левой руки по лицу.

Замерзшее. Безжизненное. Он дотронулся до открытых глаз, ресниц, рассыпавшихся от его касания.

«Боги, что за судьба».

Дамиск двинулся дальше – три, четыре шага. На пятом обледеневший пол ушел вниз. Потеряв равновесие, он упал и заскользил, набирая скорость. Вытянутые руки не находили опоры.

Он ударился бедром обо что-то твердое, и его развернуло кругом. В отчаянии Дамиск вонзил острие ножа в лед. Движение замедлилось, железо прочерчивало во льду глубокую борозду. Потом лезвие сломалось, и охотник полетел вниз.

На него внезапно обрушились сперва яркий свет, а затем каменистая земля. Он услышал треск ломающегося лука, один конец которого разодрал кожаную куртку и подкладку под ней. Другой конец хлестнул его по лицу. Ругаясь, Дамиск покатился по твердым камням и наконец остановился.

Он медленно сел, морщась от боли.

Позади него возвышались похожие на клыки каменные столбы. Похоже, он провалился из Обители сквозь сплошной камень. Не веря своим глазам, охотник огляделся.

Падальщики нашли изуродованные тела семдхов, куски которых валялись поблизости на земле.

Заметив вдали какое-то движение, охотник поднялся на ноги. Прищурившись, он вгляделся в странное существо, которое, спотыкаясь, шло в его сторону.

Наконец медленно двигавшаяся фигура поравнялась с Дамиском и остановилась.

– Сколько я ни рылся в памяти, Рэнт, – сказал старик, – но так и не сумел вспомнить, чтобы давал тебе совет подбирать по пути воинов-джеков.

Покрасневшие глаза устало моргнули.

– Дамиск… – произнес в ответ хриплый голос. – Ты ужасно выглядишь.

Глава 11

В этот день, как и в прочие дни,

Я бреду бороздою, что плуг твой оставил.

Почва взрыта, и корни бессильны.

Вряд ли слабость свою я признаю,

Коль скажу, что душа истощилась

Вслед за стадами, что в прах обратились.

Ты спокойно в грядущее смотришь,

Я же корчусь в безжалостных муках,

Зная, какие мечты ты лелеешь:

Чтоб раскололась земля под ногами,

Чтобы жизни на ней не осталось.

Вряд ли ты видишь, как мир погибает

Под бесстрастным бесчувственным взглядом.

Тяжки железные плуга клыки,

И бездумен его несгибаемый путь.

Не о чем мне и тебе говорить,

Даже общий язык не поможет

Нам взаимно друг друга понять.

Я не стыжусь на руках своих крови,

Ты же всегда остаешься в тени,

Где тишина тебя ждет, словно старого друга.

И тот клык, что вонзается в землю,

Тяжкое бремя несет на себе:

Всех тех живых, что тобою убиты.

Подними же повыше бледную руку

С раскрытой ладонью, будто святилище

Хлеба насущного, что так невинно,

И забудь обо мне, уходящем навеки

Вслед за стадами в молчание

Праха…

Эрит Ривийский. Смерть равнин

В обозе торговцев-рхиви, который прибыл по Внутренней дороге, обогнув лагерь Балка, прежде чем подтянуться к Новым воротам, было шесть повозок. Заводь разглядывала их со своего поста. Быки выглядели жалко: старые, с прогнувшимися спинами и глазами еще более тусклыми, чем ненастное небо; шкуры цвета охры ободраны до кожи в тех местах, где ярмо натерло шею.

– Ну что, кто пойдет на этот раз: я или ты? – спросила с другой стороны дороги Аникс Фро. – Как видишь, я тут вполне удобно устроилась, а это кое-что да значит.

Заводь взглянула на нее. Аникс прислонилась к одному из опорных столбов ворот на своей стороне дороги: то была откопанная невесть где потертая мраморная колонна. Другим опорным столбом, возвышавшимся рядом с Заводью, служил ствол какого-то дерева, кажется дуба. Он был весь утыкан железными гвоздями, причем на некоторых из них все еще болтались выцветшие на солнце клочья ткани. К такой конструкции при всем желании не прислонишься.

– Это нечестно, Аникс.

– Почему нечестно? – возразила та. – У тебя есть табурет.

– Сидеть удобнее, чем стоять, прислонившись к столбу, – ответила Заводь. – Так что мое отдохновение побивает твое, и ты вполне можешь потолковать с рхиви. Выяснить, чем они торгуют, и все такое прочее.

– Отдохновение? Ха! Да ты хоть знаешь, что это значит?

Заводь фыркнула, вытягивая ноги:

– Это значит, что я остаюсь сидеть. Давай уже иди. Я в прошлый раз ходила.

– В прошлый раз были две старухи с тележкой сморщенных яблок. Вряд ли это считается.

– Очень даже считается. Поторопись, торговцы уже почти тут.

Вздохнув, Аникс оттолкнулась от колонны.

– Дай мне хотя бы одно из тех яблок, Заводь. Поделись с напарницей.

– Еще чего, это мне подарили.

– Это был не подарок, а взятка.

– Нет, подарок за то, что я сладко им улыбнулась.

– Их так напугали глаза на твоем платке, что бедняги аж обмочились от страха, – пояснила Аникс. Шагнув вперед, она подняла руку, останавливая головную повозку. – Стоять!

Плосколицый старик-рхиви, шагавший рядом с быками, щелкнул хлыстом перед носом ближайшего животного и заговорил на генабарийском с мелодичным акцентом, присущим обитателям равнин:

– Мы торгуем здесь уже четыре года, солдат. Обычно становимся на Купчем поле. И никогда не возникало никаких проблем. – Он бросил взгляд на Заводь. – Нас даже подати платить не заставляют. Мы продаем очень нужные вещи.

– Да неужели? – Аникс шагнула ближе. – И какие, например?

– Лекарства, пряности. Перья, благовония, украшения. Изделия из меди и янтаря, кое-какие шкуры, грузила, веретена.

– Это все?

– Корзины, сандалии, костяные иглы, желтый терновник, огненный шалфей, крысиные хвосты, хорьков, ласок, змеиную кожу, тетивы для луков, древки для стрел.

– А что насчет остальных трех повозок?

Вздохнув, Заводь встала, отряхивая штаны.

– Хватит уже измываться над человеком. Не придирайся, Аникс.

Та хмуро взглянула на напарницу:

– Да это все в один вещмешок поместится, Заводь. – Она снова повернулась к торговцу. – Ну?

Старик поскреб безволосый подбородок.

– Опасный получился бы вещмешок, – пробормотал он.

– В смысле?

– Хорьки и ласки живые, солдат. Отлично годятся для ловли мышей в амбарах и закутах.

– Хорошо хоть змеиные кожи не живые, – сказала Заводь, подходя к Аникс. Она показала на повозку в хвосте обоза. – Что-то не похоже, что там везут товары на продажу.

Рхиви пожал плечами:

– Это святилище жреца. Мы не спрашиваем, какой путь сей человек избрал, ибо он волен странствовать под небесами куда пожелает.

– Святилище жреца? – переспросила Заводь. – И какого же культа?

Рхиви промолчал.

– Ладно, – объявила Аникс, – можете встать на Купчем поле, но сперва давай-ка взглянем на ласок, про которых вы говорили.

– Аникс… – начала было Заводь.

– Заткнись, Заводь. Я видела, как вспыхнули твои глаза, когда ты услышала про крысиные хвосты.

– Только из-за того ожерелья из зубов, которое я добыла. Крысиные зубы и крысиные хвосты – понимаешь?

– Лично я понимаю лишь одно, – ответила Аникс. – Ты совсем чокнулась.

– Оставайся на посту и пропусти торговые повозки, – велела Заводь. – А я допрошу того жреца.

– Зачем?

– Мне кажется, что он врет.

– Кто? Жрец? Да ты его даже еще не видела!

– Не жрец, а вот он! – Заводь показала на торговца-рхиви. – Я спросила его, что у них там за жрец такой, но он не ответил. Это можно считать ложью.

– С каких это пор молчание считается ложью? – фыркнула Аникс. – Да ты точно чокнулась, подруга.

Не обращая внимания на Аникс, Заводь в последний раз бросила яростный взгляд на рхиви и направилась к последней повозке. Та напомнила ей экипаж Тригалльской торговой гильдии: элегантный, из лакированного черного дерева и с резными украшениями. Повозку тащил одинокий бык, огромный и выглядевший намного лучше остальных.

– Недобр бдящей ведьмы взор, – послышался вдруг за спиной Заводи голос торговца-рхиви.

Она развернулась кругом:

– Ну и как сие понимать?

– Это предупреждение. – Рхиви снова пожал плечами.

– Что-то не похоже, – заметила Заводь. – Скорее напоминает некое странное заклятие. Или же просто какой-то дурак-рхиви решил провозгласить нечто, с его точки зрения, глубокомысленное и многозначительное, хотя на самом деле это просто чушь.

Рхиви не сводил взгляда с ее платка.

– Что ж, мы, рхиви, и впрямь сочиняем дурацкие поговорки, которые шепчем на ухо доверчивым чужестранцам, но это не тот случай. Ты одержима духом, или, возможно, призрак наложил на тебя проклятие. Лучше бы тебе сжечь эту тряпку.

– Но тогда все увидят веревку у меня на шее.

Рхиви слегка побледнел и попятился.

А довольная Заводь двинулась дальше, к последней повозке. Там на высоких козлах сидела безногая старуха, с обмотанными вокруг одной узловатой руки поводьями. Она курила трубку, от которой поднимался дым, имевший тот же цвет, что и ее кожа и волосы. И глаза.

– Боги, женщина, почему тебя еще не похоронили? А где жрец? Наверняка там, внутри, смотрит в глазок, да? Эй, ты, открой засов, я хочу войти!

Под козлами, там, где должны были находиться ноги старухи, отодвинулась маленькая заслонка, и появилось темное, покрытое татуировками лицо.

– Советую тебе не рисковать лишний раз, солдат. Предупреждаю по-хорошему: я умею насылать проклятия одним лишь щелчком пальцев. Могущественные магические Пути только и ждут, когда я к ним обращусь. Внутри этого экипажа парит дюжина Врат. К тому же здесь нежеланны ведьмовские глаза.

– Ну и дурацкое же место ты выбрал для окна, жрец, – заметила Заводь. – У тебя что, безногая старуха вместо шляпы?

– Мне так теплее. А теперь оставь нас!

– Фу, мерзость какая! Где только ты ее откопал! Но мне любопытно другое: никак я слышу малазанский акцент?

– Заводь! – Аникс подбежала к подруге и сунула ей нечто маленькое, черное и рычащее. – Смотри, что я купила! Это ласка!

Зверек, шипя, оскалил острые белые зубы. Заводь испуганно попятилась:

– Почему ты не взяла хорька? Его, по крайней мере, хотя бы можно погладить. А эта тварь при первой же возможности человеку нос откусит.

– Тебе, может, и откусит, – отозвалась Аникс, поглаживая голову ласки. – А мне – нет, мы с нею уже подружились. Нашли общий язык.

– Что ж, у вас обеих и впрямь одинаково безумный взгляд. Прекрасно. Рада за тебя. А теперь убери эту зверюгу, пока она нас всех не обоссала.

– И как отлично она тут помещается! – продолжила Аникс Фро. – Нет, ну ты только посмотри!

– Смотрю и вижу, что у тебя между грудей теперь торчит черная мохнатая голова с зубами, – буркнула Заводь.

– Так тепло!

– Да у тебя и впрямь не все дома, Аникс Фро. Что за глупость ты придумала?

– Просто мне было скучно!

Первые три повозки прогрохотали через ворота в поселок. Старуха, восседавшая на козлах экипажа жреца, злобно смотрела на Заводь.

– Ладно, хватит уже дурью маяться, – сказала та, обращаясь к Аникс. – Иди бери табурет и не жалуйся потом, если эта тварь напрудит тебе на живот. Лично я бы так и поступила, если бы меня туда запихнули.

– А ты что собираешься делать?

Заводь постучала кулаком сбоку по экипажу:

– Препровожу этого жреца в штаб, поскольку капитан вряд ли будет рад появлению в поселке колдуна с острова Малаз, пердящего магическими Путями и заклятиями.

Лицо в окошке исчезло, заслонка захлопнулась.

– Капитан может его убить, – задумчиво проговорила Аникс.

– Надеюсь, он так и сделает, – кивнула Заводь и взглянула на старуху на козлах. – Давай, ведьма, следуй за мной, и смотри без фокусов.

Капитан Грубьян постукивал по передним зубам длинным, выкрашенным в голубой цвет ногтем.

– Стало быть, они замечены на севере Дурнева леса. А на юге?

Омс посмотрел на Штыря, затем снова на капитана:

– На юге пока нет, капитан.

– И ты уверен насчет тундровых племен?

– Капитан, в лесах полно самых разных дикарей. Я лишь предположил, что некоторые из них с севера. В тюленьих шкурах и вообще. Крепкие такие, коренастые, уродливые. – Омс пожал плечами. – Похоже, местные лесные банды у них в подчинении. Но есть еще так называемый Яркий Узел.

Грубьян перестал стучать по зубам.

– Яркий Узел? Клан воительниц, состоящий из одних женщин? Ты уверен?

– Ну… из одних женщин он состоять не может, – ответил Омс. – Скорее всего, они как-то связаны со старым отрядом «Моттских разгильдяев». По крайней мере, мне так кажется. – Он снова взглянул на Штыря, но сержант промолчал и вообще никак не отреагировал, даже не кивнул или не покачал головой. – Суть в том, капитан, что я однажды видел доспехи Яркого Узла, к востоку от Моттского леса. Они были все в грязи после того, как их вытащили из болота, и в них еще оставалась рука с плечом. Сапер, который их нашел, думал, что это шкура аллигатора. Так оно и было, просто из нее сделали доспех. Так вот, я видел точно такие же у женщин-воительниц в здешних лесах. Они носят на поясе что-то вроде сабель, а также множество метательных ножей. Вполне соответствует описанию, которое я слышал… кое-где.

Помедлив, Грубьян встал и вышел из-за стола, уставившись сквозь заляпанное окно на улицу внизу.

– Воистину свирепое сборище. Сержант Штырь?

– Никакого движения из лагеря Балка не замечено, капитан. Но они наверняка знают, что происходит в лесу.

– Новые заставы не появились?

– Насколько мы можем видеть – нет.

– Значит… они не боятся. Гм… это, милые, может угрожать моему сну, а вы знаете, как я ценю хороший отдых. Ведь командир иной раз склонен устроить кровавую баню потому лишь, что пребывает в дурном настроении. И разве я не упоминал об уродливых темных мешках, которые появляются у меня под глазами от недосыпа? Нет, дорогие мои, так не пойдет. Это вообще никуда не годится. – Он развернулся кругом. – Сержант, мы сумеем удержаться?

– В нынешнем-то количестве? Никаких шансов, капитан. Отступить с боем? Может быть.

– И тогда, – вздохнул Грубьян, – встанет вопрос о местных жителях. Скажем честно: я не Колтейн, а вы не виканцы.

Штырь хмыкнул. Правда, Омс не был точно уверен, что это усмешка, – вполне возможно, сержант просто поперхнулся.

– Омс, – осведомился Грубьян, – а тебя никто не заметил, пока ты был в разведке?

– Видели ли меня дикари? Вне всякого сомнения, капитан. У них есть шаманы. Маги. Танцующие-с-духами. Жирные щенки Ведьмы-Путаницы.

– Какие еще щенки?

– Последователи Ведьмы-Путаницы, капитан. Так они сами себя именуют.

– Ясно, а то я удивился, почему ты их вдруг обозвал щенками, да еще и жирными. И раз уж ты заявляешь, Омс, что дикари тебя заметили, не будет слишком неделикатным с моей стороны задать вопрос: почему тебя не убили?

– Во-первых, думаю, дикари сами хотели, чтобы я знал, что они меня видели, капитан.

– А во-вторых?

– Ну, есть и еще одна причина. Моя… гм… подружка из мира Тени.

– Та, что отрывает головы?

Вздрогнув, Омс некоторое время колебался, но затем кивнул:

– Так точно, капитан. Дикари буквально расступались перед нами. Уж не знаю, из страха или из уважения.

– Страх, уважение – есть ли разница? Не важно. Сержант Штырь, тебя ждет снаружи подчиненная, одна из тех, кого ты поставил дежурить у ворот. А рядом с нею довольно странный экипаж, причем на козлах, будто на насесте, восседает жуткого вида старуха. Иди-ка разберись!

– Есть! – Штырь встал.

– Что касается тебя, мой дорогой Омс, – сказал Грубьян, – хочу, чтобы ты сделал кое-что в поселке.

– Да, капитан!

– Проведи перепись местных жителей. Выясни, скольких в случае отступления придется нести либо везти в фургоне или повозке. Сколько здесь маленьких детей. И все такое прочее. Да, и не вздумай просто спрашивать у мэра. Он потребует выплатить компенсацию, выставит нам счет на десять тысяч человек, даже если семь тысяч из них окажутся на кладбище. Так что возьми с собой нескольких солдат и осторожно расспросите народ. Ясно?

– Так точно, капитан.

– Ты отлично поработал, Омс. Передай от меня воздушный поцелуй своей подружке из мира Тени, ладно?

Улыбнувшись Штырю, Заводь хмуро взглянула на Омса, который тащился в нескольких шагах позади сержанта.

– В чем дело? – спросил Штырь, останавливаясь перед женщиной.

Поскольку Омс только что скорчил Заводи рожу и ей пришлось ответить тем же, она не сразу переключила свое внимание на командира.

– Сержант, в этом экипаже едет какой-то жрец. Думаю, он шпион, который притащился в хвосте толпы торговцев-рхиви. Хитро придумано, но этот номер у них не прошел.

– Понятно. – Штырь покосился на экипаж. – Жрец, говоришь? А там, часом, не двое… некромантов?

– Ну… кто же их разберет, сержант? Может, там и целый десяток некромантов спрятался.

– Так почему бы тебе не пробудить свой магический Путь и не выяснить?

– Если бы я владела магией, я бы так и сделала.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Наконец Штырь решительно шагнул мимо Заводи и постучал в дверь экипажа. Послышался приглушенный лязг и скрежет замков и засовов, а затем дверь слегка приоткрылась.

Заводь достала кинжал:

– Могу пойти первой, сержант, устранив любую угрозу. Вряд ли это займет много времени. Но предупреждаю: в таком случае я заявлю свои права на то, что обнаружится внутри. На все, что мне понравится. Или стоит кучу денег.

– То есть вообще на все? Нет уж, Заводь, я и сам справлюсь.

– Стало быть, я свободна?

– Думаю, Омсу сейчас не помешала бы кое-какая помощь. Спроси у него, он объяснит.

– Но я же несу караул у ворот.

– Разве? Насколько я могу судить, ты сейчас находишься совсем в другом месте.

– Это временно, сержант. Как раз собиралась вернуться на пост. В самом деле, не могу же я бросить на произвол судьбы Аникс Фро? Вместе с ее лаской?

– С ее… чем?

– Не с чем, а с кем. Аникс завела себе питомца. Ласку, которую, вероятно, придется убить. Вам не кажется, сержант, что мне лучше вернуться? В смысле, после того, как я удостоверюсь, что никто не перережет вам глотку внутри экипажа?

– Да брось, Заводь. Зачем вдруг какому-то жрецу перерезать мне глотку?

Она пожала плечами:

– Кто знает, что у жрецов на уме?

– Ладно, – вздохнул Штырь. – Поскольку мысль о том, чтобы помочь Омсу, явно внушает тебе отвращение, возвращайся на свой пост. А обо мне не беспокойся.

Увидев на лице Штыря едва заметную улыбку, Заводь нахмурилась, но лишь на мгновение. Все сержанты, по ее мнению, были идиотами.

– Слушаюсь, сержант, спасибо, сержант. Вы абсолютно правы, пусть Омс выкручивается сам. Иного он не заслужил.

И, улыбнувшись Штырю, Заводь ушла.

Повернувшись, сержант открыл дверь экипажа и забрался внутрь.

– Я так и думал, что найду тебя здесь, – сказал Омс, садясь напротив Бенгера. «Трехлапый пес» был любимой таверной Бенгера, поскольку в ней часто бывали местные. Омс огляделся, различив сгорбившиеся во мраке над столиками фигуры. «Все шестеро в сборе». – В смысле, если ты на самом деле тут.

– Конечно я тут, – хмуро ответил Бенгер. – Где же еще я могу… ладно, ты прав. В действительности я лежу в своей потайной комнате и забавляюсь сам с собой.

– Если так, то придется мне пойти туда и сломать стены.

– Уверен, что тебе и в самом деле этого хочется? Только представь, в каком виде ты бы меня там обнаружил. Ладно, я просто шучу.

– Интересные у тебя шуточки.

– В смысле?

– Ну, насчет того, что ты забавляешься сам с собой.

Бенгер еще больше нахмурился и вздохнул:

– Да, Омс, я действительно здесь. Честное слово. Хватит уже быть таким подозрительным.

– Вероятно, это самая большая глупость, которую я когда-либо от тебя слышал.

– Ладно, ты меня нашел. Чего надо?

Омс молча смотрел, как к ним, шаркая ногами, подходит слуга, ставит на стол кружку эля, слизывает пену с грязной руки и, все так же шаркая, возвращается к стойке.

– Считай хорошим знаком, – заметил Бенгер, – что он, по сути, сам пьет собственное пойло.

– Что, правда? – Омс сделал глоток, поморщился, нахмурился и пожал плечами. – Могло быть и хуже, но это точно не «Малазанская тьма».

– Идиот, – фыркнул Бенгер. – Да ты никогда в жизни не пробовал «Малазанскую тьму». И знаешь, откуда мне это известно? Если бы ты попробовал, то был бы уже мертв.

– В самом деле? И почему же?

Бенгер наклонился вперед:

– «Малазанская тьма» – это, видишь ли, такая шутка. Понятная лишь своим.

– Серьезно? И откуда же эта шутка взялась?

– Из Мертвого дома, полагаю. Это напиток Теневой Луны. Метафора, понимаешь? Старые солдаты, только что побывавшие в самом худшем дерьме, какое можно вообразить, говорят: «Это еще не „Малазанская тьма“». Соображаешь? – Бенгер, ухмыльнувшись, откинулся на стуле. – Но в том-то и дело, Омс: поскольку мне приходится объяснять, теряется вся соль. Так что если кто-нибудь спросит у меня, кто испортил ту старую присказку, то я честно отвечу, что ты.

– И почему только любые разговоры с тобой оборачиваются сплошным разочарованием?

– Ну… есть одна проблема.

Омс на мгновение закрыл глаза и вздохнул:

– Так… И что за проблема?

Бенгер глотнул эля.

– Видишь тот череп над очагом? И другие черепа, вделанные вокруг него в камни? Видишь ту шкуру трехлапой собаки, что висит между кухней и главным залом? Это, дорогой мой, история. Которая творилась прямо здесь. Теблорские лошади и псы. И собственно, теблорские черепа.

– Карса Орлонг?

– Угу, Бог с Разбитым Лицом. У меня мороз по коже оттого лишь, что я тут сижу.

– Однако ты не уходишь.

– Ну да. В смысле, мне нравится, когда мороз по коже.

Омс потер лицо.

– До чего же странные эти гребаные маги.

Он откинулся на стуле, размышляя.

«Проблема, как выразился бы Бенгер, заключается в том, что рыжеволосая великанша-дух, которая меня преследует, не желает ничего объяснять. Остальное я могу пережить, даже ее ночные объятия. Ладно, особенно ее ночные объятия. Воистину дрожь любви. Ледяная, жгучая, в которой можно утонуть».

Две ночи назад призрачная подружка даже отодвинула одну руку Омса, чтобы лучше вокруг него обвиться. Но при этом ни слова, ни шепота, ни теплого дыхания в ухо. И это сводило с ума.

Тут Бенгер издал какой-то странный сдавленный смешок, заставив Омса поднять взгляд.

– Что такое?

– Твои мысли вгоняют даму в краску.

– Что? Она здесь? Ты ее видишь?

– Могу поспорить, она купается в твоей похоти. До чего же яркое сияние. Хотите, на время предоставлю вам двоим свою тайную комнату?

– В том нет нужды. – Омс отхлебнул эля.

– Секс бывает разный, Омс.

– В смысле?

– В смысле, некоторым потусторонним созданиям достаточно лишь коснуться твоего бьющегося сердца, чтобы визжать от восторга. Или пить из чаши твоей жизненной силы.

– По-твоему, она некий паразит?

– Вполне возможно, что так оно и есть. Но тебе зачем-то хочется придать этому слезливую сентиментальность. Есть летучие мыши, которые кусают за ноги коров, а потом слизывают их кровь. А еще угри, которые плывут в струе твоей мочи и поселяются в твоем члене. Или иглочерви, которые заползают человеку в ухо, съедают барабанную перепонку, делают кокон из серы, а потом превращаются в больших желто-черных жуков, живущих в носовых пазухах.

– Иглочерви? Никогда не слышал.

– Они обитают на Фаларских островах. Ясно, почему большинство фаларцев чокнутые. Суть в том, что эта призрачная дамочка что-то от тебя имеет, когда тебя ласкает. А что получаешь ты в обмен на ее внимание? Могу поспорить, почти ничего.

Возразить что-либо было трудно. А потому Омс решил сменить тему:

– Грубьян хочет провести перепись местного населения. Выяснить, кто может идти сам, а кто не может.

Бенгер прищурился:

– Идти? Или бежать?

– Ну… можно начать с ходьбы, а насчет бега подумать позже.

– Ты ведь понимаешь, что это означает? – понизив голос, спросил Бенгер. – А между прочим, это ты всю кашу заварил.

– И в чем, интересно, я виноват?

– В том, что шарился по лесам.

– В противном случае, Бенгер, мы бы не знали, насколько все плохо.

– Вот именно. И сохраняли бы душевное спокойствие.

– Скорее уж пребывали бы в фатальном неведении.

Бенгер пожал плечами:

– Ну, это смотря как сформулировать.

Дверь таверны, скрипнув, открылась. Омс быстро оглянулся через плечо, а затем снова повернулся к Бенгеру:

– Кто еще может нам в этом помочь?

– Тяжелые пехотинцы, – каким-то странным тоном ответил Бенгер. – Голодранка. Никакнет, Изыск, может, еще Фолибор. Для каждой белки припасен свой орешек.

– Что, прости?

Бенгер моргнул:

– А? Я сказал, что соберу народ.

– Ты сказал вовсе не это. – Помедлив, Омс снова обернулся. Женщина, которая только что вошла в таверну, теперь сидела одна за столом в полудюжине шагов от них. Что-то в ней казалось странным. Он опять повернулся к Бенгеру. – У тебя такой вид, будто ты призрака увидел…

Глаза Бенгера блеснули.

– Что, волосы на затылке дыбом встали?

– Ага, но никак не пойму, в чем дело.

– Кровавое масло.

Омс вздрогнул и наклонился вперед.

– Стало быть, это она и есть? Я слышал про эту шлюху, – прошептал он. – Надо же, проклятое масло чувствуется даже на таком расстоянии.

Бенгер поднял брови:

– Хочешь попробовать?

– Нет, не хочу. Так можно и привыкнуть.

– Угу, наверняка она без работы не сидит.

– Бедная женщина, – пробормотал Омс. – Было бы неплохо как-нибудь ей помочь.

– Ну, вообще-то, есть способы, – произнес Бенгер. – Если, конечно, она сама захочет.

– Почему бы и нет? А какие способы?

– Высший Дэнул. Самый высший.

– Ты, что ли, этим займешься?

– Возможно. – Бенгер пожал плечами. – Почему бы и не попытаться. Но могут возникнуть трудности. В смысле, с местными.

– Ага, понятно. Что ж, наверное, стоит поговорить с капитаном. В конце концов, мы ведь солдаты Малазанской империи. Если мы здесь не затем, чтобы делать добро, то какой вообще в этом смысл?

– Омс, – улыбнулся Бенгер, – ты воистину уникальный экземпляр. Неудивительно, что тебя вышвырнули из «Когтя».

– Я никогда не был когтем. Не знаю, почему все верят в эту чушь. Ну так как, спросишь эту женщину, нужна ли ей помощь?

– Нет. Подожду, пока капитан не даст добро.

– Он возражать не станет.

– Знаю.

– Допивай уже эль, – сказал Омс, – и займемся делом.

Фолибор подошел к местному жителю, шагавшему по дощатому настилу вдоль восточной стороны улицы:

– Эй, погоди! Ты у нас будешь номер Пятьдесят седьмой. Запомнил?

Мужчина уставился на него.

– Ничего у тебя не выйдет, – заявил за спиной Фолибора Плед.

Фолибор хмуро повернулся к нему:

– Зря ты за мной увязался. Омс и Бенгер, когда выбирали себе помощников, позвали меня, а не тебя. Изыска, а не Громогласа. Замечаешь закономерность, Плед?

Местный тем временем попытался сбежать, но Фолибор схватил его за руку и повторил:

– Ты у нас будешь номер Пятьдесят седьмой.

– Слушай, – предложил Плед, – а давай я швырну мужика наземь и хорошенько прижму, а ты вырежешь цифры у него на лбу? Так будет проще.

– Я нож сломал. Прошлой ночью.

– Что ты им делал?

– Не важно, – ответил Фолибор. – Суть в том, что у меня теперь есть лишь меч.

– Так и меч вполне сгодится. Просто вырежешь цифры побольше, только и всего.

– Не надо ничего вырезать! Пятьдесят семь – я и так запомнил! – заорал бедняга.

– Вот видишь, Плед? – Фолибор отпустил его. – Пойдем поищем следующего.

Мужик бросился бежать, оскальзываясь на грязной улице, а затем метнулся в переулок. Фолибор и Плед смотрели ему вслед, пока он не скрылся из вида.

– Теперь он точно не забудет, – заверил товарища Плед. – Но как так получается, что я всегда играю роль кровожадного злодея? Почему бы нам не поменяться?

– На этот счет есть ряд возражений, Плед. Позволь мне перечислить их по пунктам. – (Они двинулись дальше по улице, высматривая очередного несчастного жителя Серебряного Озера.) – Во-первых, ты, в отличие от меня, официально не участвуешь в проведении переписи. Уже одно это ставит тебя в подчиненное положение, поскольку ты здесь исключительно по моей милости. Во-вторых, это был мой план, а не твой, так что мне решать, что кому говорить. В-третьих, я выгляжу явно симпатичнее, чем ты. Любой скажет, что… – Не закончив фразы, он ткнул пальцем в сторону женщины, которая поспешно переходила улицу, избегая встречи с солдатами. – Эй, ты!

– Девятнадцатая! – крикнула женщина.

– Гм… – пробормотал Фолибор, – то-то она показалась мне знакомой.

– Вовсе нет. Мы никогда ее раньше не видели. Что-то тут не так, Фолибор.

– И в-пятых, именно мне поручено вести счет. А ты, можно сказать, в резерве, хотя толку от тебя на самом деле мало.

– А вот и неправда! Могу доказать, что от меня есть прок, Фолибор. Перечисляя аргументы, ты пропустил «в-четвертых».

– Не пропустил, Плед. В-четвертых, ты и в самом деле кровожаден. Я решил, что мы можем принять сей факт как данность.

– Я кровожаден? Насчет меча это была твоя идея!

– Просто я нож сломал. Прошлой ночью.

– Что ты им делал?

– Не важно, – ответил Фолибор. – Суть в том, что у меня теперь есть лишь меч.

Плед нахмурился:

– Ты это уже говорил. Причем в точности теми же словами. Ты повторяешься, приятель.

– Это ты первый начал.

– Потому что надеялся и даже ожидал, что исход будет другим.

– Мало того что ты кровожадный, так еще и дурак. Воистину, Плед, порой я прихожу в отчаяние.

Свернув за угол, они наткнулись на Изыска и Громогласа, вцепившихся друг другу в горло.

– Эй! – рявкнул Фолибор. – Вы что это творите?

Двое тяжелых пехотинцев отпустили друг друга и оглянулись.

– Омс и Бенгер выбрали в помощники меня, а не тебя, – заявил Изыск. – Так что вали отсюда, Громоглас.

– Да я в одиночку насчитал четырнадцать человек! – огрызнулся Громоглас.

– А я шестнадцать! – парировал Изыск. – А потом вдруг наткнулся на какую-то одноногую бабу, которая, оказывается, одновременно Четырнадцатая и Восьмая!

– На одноногую бабу? – нахмурился Плед. – Такую с короткими волосами, косоглазую? – Он посмотрел на Фолибора. – Но она же Двадцать третья.

– Друзья мои, – сказал Фолибор, – полагаю, мы обнаружили в схеме Пледа существенный изъян.

– Какой еще изъян? Я очень ловко все придумал!

– Фолибор прав, – заметил Изыск. – Ну разве могут эти люди запомнить все свои номера?

Экипаж был изнутри обит бархатом, скамьи завалены подушками, свисавшие с крючьев фонарики отбрасывали желтоватые отблески на резные панели. На других крючьях в задней части повозки висела тяжелая, расшитая парчой портьера, закрывавшая спальное место. На плечи жреца, сидевшего напротив Штыря, было накинуто одеяло из тонких коричневых шкурок какого-то зверька.

– Заводь считает, будто ты шпион.

– Было дело, но те дни давно миновали.

Они говорили на малазанском. Жрец наполнил два кубка темной густой жидкостью из богато украшенного графина.

– Что это? – спросил Штырь. – Патока?

– Келик… только не делай такую физиономию. Это, так сказать, почти полностью кастрированный вариант. Его даже больше не добывают из сочащихся кровью трупов. Не забывай, в сердце этого гнусного пойла таился бог. Теперь его уже нет. – Жрец подал кубок Штырю. – Все еще слегка отдает горечью, но по-своему приятный вкус.

– Спасибо, но я, пожалуй, откажусь.

– Я так и думал. Дурные воспоминания, да?

– Что я хорошо помню, Жрикрыс, так это как задал тебе Худом клятую трепку. Вероятно, мне стоило прикончить тебя на месте. В конце концов, именно таково наказание за дезертирство.

– Насколько мне помнится, ты тогда не был солдатом империи. Мне повезло.

Штырь откинулся на скамье.

– А ведь Кривозуб поначалу дал тебе имя Жрец Крыс, это уж мы потом переделали в Жрикрыс. Уж не знаю, почему наш сержант так тебя окрестил, но теперь ты, похоже, и впрямь вжился в роль.

– Ага, я стал жрецом. И число моих последователей растет. Только представь, Штырь: твой старый друг на пути к тому, чтобы стать богом.

– Я полагал, что это сплошное надувательство. Но похоже, у тебя неплохо получается. Что случилось после того, как ты покинул Черный Коралл?

Вздохнув, Жрикрыс глотнул келика, а затем снова вздохнул:

– Темные дни, темные ночи. Я обратился к своей душе и понял, что она жаждет. Все, что ты мне говорил, – правда, и ты вправе был так поступить. И в каком-то смысле именно ты толкнул меня на тот путь, где я нахожусь сейчас.

– Ты всего лишь был кретином, и я тебе на это указал. Не преувеличивай.

– Трудно поверить, – задумчиво проговорил Жрикрыс, глядя на черную жидкость в кубке у себя в руках, – но иные кретины сами скажут, что они кретины, и в глазах их будет блестеть… что? Гордость? Вызов? Безмолвный вопль отчаявшегося глупца?

– Обычно все сразу.

Жрикрыс кивнул:

– До чего же трогательно это бессмысленное признание, воистину трогательно. Гордость пуста, вызов тоньше скорлупки. А вопль оглушает.

– Ты всегда был искусен в словах, – заметил Штырь, – когда считал нужным ими пользоваться.

Жрикрыс взял кубок в одну руку и пошевелил пальцами другой.

– Видишь пятна? Это не от келика, а от чернил. Я пишу свою собственную священную книгу.

– Что-то не припоминаю, чтобы ты был склонен к поклонению.

– Еще как был, Штырь. Я почитал самое худшее, что есть в людях. Я нашел оправдание всему, чем я был и что делал. Я склонялся перед истиной невзгод и страданий, ища выгоды лишь для себя.

– А потом все изменилось.

Жрикрыс едва заметно улыбнулся – нет, не Штырю, но, возможно, собственным приправленным жалостью воспоминаниям о чем-то далеком и давнем.

– Верховная жрица культа Искупителя – помнишь ее? Как она извивалась в танце смерти и разрушения, отравленная келиком? – (Штырь кивнул.) – Только представь, как прекрасная вещь превращается в нечто подобное.

– С какой стати ты вдруг называешь ее вещью? Уж эта женщина всяко была не хуже тебя, Жрикрыс.

– Я не имел в виду ее лицо или тело. Я не имел в виду ее саму, Штырь. Я говорю про танец, экстаз поклонения. Когда ты падаешь в объятия своего бога. Я видел сие и устыдился.

Штырь прищурился:

– И каким же именно богом ты надеешься стать?

– А есть разница? Знаешь, почему Кривозуб назвал меня Жрецом Крыс? Я подружился с крысой в казарме, только и всего. Ее стукнули по голове, и она бы не выжила, если бы я не кормил ее и не защищал. Бедняжка не могла как следует стоять на задних лапах и все время как будто кланялась мне, когда я ее кормил.

– И как, интересно, Кривозуб мог все это видеть? Он ведь никогда к нам не заходил.

– Ага, не заходил. И что еще более странно, он дал мне это имя еще до того, как все случилось.

– То есть, если бы он не окрестил тебя так, ты никогда бы не подружился с той крысой-калекой? Ты это хочешь сказать?

– Нет. Я имел в виду, что Кривозуб обладал способностью заглядывать в наши души. Знал, кто мы такие, прежде нас самих.

Немного подумав, Штырь пожал плечами:

– Возможно.

– Потом эта магия стала засасывать меня все глубже. Я очаровывал крыс, использовал их. Я мог вселиться в любую, видеть ее глазами, слышать то, что слышала она.

– Очень удобно для шпионажа. Но ты завербовался в сжигатели мостов.

– Неправда, я вовсе не завербовался туда, как и ты сам. Все это как бы само выросло вокруг нас, и ты прекрасно это знаешь. Так или иначе, я нашел применение своим способностям. Крысы – лучшие друзья сапера, по сути почти их клятые сородичи.

Штырь хмыкнул.

– Я отправился на запад, – продолжил Жрикрыс. – После Черного Коралла. Как и все остальные, я преисполнился благословением Искупителя. И пожалел, что дезертировал, что не увидел в нем бога, когда он был просто человеком.

– Итковианом. Если бы ты остался, то, скорее всего, погиб бы в туннелях под Крепью, задолго до того, как наши пути с Итковианом вообще пересеклись.

Темные глаза Жрикрыса внезапно вспыхнули.

– Неправда. Дело совсем в другом. Знаешь, что меня преследовало? Что меня сломило? Подумай, Штырь! Как поступают крысы перед тем, как все обрушится?

– Бегут прочь.

– Да они бы помчались вон из туннелей в то самое мгновение, когда Тайскренн шагнул на поле боя! Не понимаешь? Я мог спасти сжигателей мостов. Я мог спасти их всех!

Штырь откинулся на скамье и медленно зажмурился, вспоминая… и тут же отбрасывая воспоминания. Снова открыв глаза, он посмотрел на собеседника:

– Не стоит об этом думать, Жрикрыс. К тому же если бы сжигатели мостов не погибли в туннелях под Крепью, то наверняка произошла бы какая-нибудь другая катастрофа. Императрица хотела, чтобы нас не стало. Или Тайскренн так хотел, если это имеет какое-то значение. Мы уже были мертвы и прекрасно это знали – именно потому ты дезертировал. Стал первой крысой, сбежавшей с нашего корабля.

Жрикрыс молча опустил голову.

– Вряд ли твое решение Взойти сработает, – тихо произнес Штырь. – Ты не сможешь стать богом по своей воле.

Жрикрыс поднял взгляд, и лицо его обрело задумчивое выражение.

– В смысле, ты не… О боги, Штырь, когда ты в последний раз пользовался своим магическим Путем?

– Много лет назад. И ничего хорошего из этого не вышло. А что?

– То есть ты не знаешь… ты вообще ничего не знаешь!

– О чем ты толкуешь?

– Пантеон разнесло в клочья – ну да, насчет этого ты в курсе. Но потом возникли новые магические Пути. Безумные, воистину свихнувшиеся. Старые боги пали, и появились новые. В Колодах Драконов есть такие Дома, которых ты никогда раньше не видел, – не один-два, а целые десятки! – Он опрокинул в рот остатки келика и потянулся ко второму кубку. – Не говоря уже о рантах, – добавил он, утирая рот.

– О чем?

Глаза Жрикрыса блеснули. Поднявшись со скамьи, он отодвинул маленькую панель в стене экипажа позади себя и достал шкатулку из лакированного дерева. Снова сев, он встряхнул шкатулку.

Штырь услышал, как внутри что-то зазвенело.

– Монеты?

– Ну да. Вернее, нет. Никто в здравом уме не сочтет ранты деньгами. – Жрикрыс хрипло рассмеялся. – Просто новые магические Пути… в общем, некоторые из тех, кто умеет гадать по Колоде Драконов, пытались проникнуть туда, но у них ничего не вышло. Эти Пути используют для гадания ранты. – Он поставил шкатулку на колени и осторожно поднял крышку. – Я попробовал гадать, однако ничего не изменилось. Больше я этим не занимаюсь. – Глаза его горели словно в лихорадке. – Довольно-таки… необузданное гадание. Хуже того, при этом растягивается время.

– В каком смысле растягивается? Ладно, не объясняй. – Штырь покачал головой. – Не важно. Если честно, мне это абсолютно неинтересно.

Жрикрыс достал несколько монет: в полумраке блеснули серебро, золото, железо и медь.

– Металл важен: собственно, от него зависит Аспект. Поэтому у некоторых рантов с лицевой стороны один металл, а с обратной – другой. – Он поморщился. – Вот почему монеты эти не слишком годятся в качестве денег. Ага, вижу золотую с обеих сторон.

Жрикрыс извлек монету из шкатулки и бросил Штырю.

Тот поймал ее одной рукой и поднес поближе к глазам.

– Полновесная золотая. – (На поверхности монеты было изображено колесо, вот только вместо спиц у него были крошечные бугорки.) – Белое золото.

– Да. Звездное Колесо. А что с другой стороны?

Штырь перевернул монету и удивленно поднял брови:

– Золото с красноватым оттенком. Изображен меч. С одним лезвием.

– Это Ярость, – сказал Жрикрыс. – Клинок самого Икари.

– Какого еще Икари? Икария, что ли? Ага… вот откуда название «ранты».

– Говорят, будто именно он создал те новые магические Пути, – естественно, они не все новые, но даже знакомые исказились до неузнаваемости. Свет и Тьма, Жизнь и Смерть – теперь они ведут не туда, куда должно, – пояснил Жрикрыс.

Штырь бросил ему монету обратно.

– Удивительно, что их не переплавили. Одна эта монета весит как десять даруджийских «советов».

– Даже еще больше, почти как дюжина даруджийских «советов», но всем ведомо проклятие, каковое последует, если расплавить монеты, или разрезать их, или расплющить молотком, плюнуть на них или поставить на кон в игре. Хочешь проклясть мертвеца – вложи ему в рот Забвение или Неудачу рисунком вверх. Согласен, жестоко. И все же некоторые торгаши продают проклятые ранты именно с этой целью. Непотребство, конечно. Лично я бы никогда так не поступил, да и сам не стал бы у них ничего покупать.

Штырь пожал плечами:

– Времена меняются. Меняется мир. Но перемены здесь могут отличаться от перемен где-то еще. Вряд ли…

– Думаешь, я все эти десять гребаных лет блуждаю по равнине Рхиви? – перебил его Жрикрыс. – Штырь, я отправился в Семиградье. Я всего пару лет как вернулся оттуда. Там широко распространен культ Ворона – они поклоняются не кому иному, как Колтейну! Да этим культом охвачен весь континент! Есть и другие объекты поклонения: Икари (с рантами и без), Дважды Живой, Сакув Арес…

– Я знаю, кто такой Сакув Арес, Жрикрыс.

– А его Рыцари Смерти? Это гребаные сжигатели мостов.

– Значит, ты упустил свой шанс.

– Вовсе нет, Штырь. В том-то и дело. Разве ты не чувствуешь, как нас омывает этот поток? Нас, все еще живых сжигателей мостов? Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

– Ты дезертировал, Жрикрыс.

– Не важно.

Теперь уже Штырь отвел взгляд. На него нахлынули воспоминания, которые он пытался загнать вглубь, и их было уже не остановить. Семя Луны, разбитое и умирающее, проливающее океан слез на изрытую равнину. Погребенные в нем мертвые сжигатели мостов, нежданное благословение и странная, умиротворяющая, будто целебный бальзам, прохлада, облегчающая горе, ужасающую утрату.

И он увидел глазами других – Мураша, Хватки, Мутной, всех, кто остался жив, – как этот поток течет и через них тоже.

«И пролился черный дождь. А потом каждый из нас отдал Искупителю что имел, и из наших хрупких памятных знаков сложили его курган. Мы шли среди живых, горстка уцелевших, будто призраки. Лишь затем, чтобы нас всех развеяло по ветру».

Он снова повернулся к Жрикрысу:

– Ты тоже это почувствовал?

– Ага, когда страдал от похмелья и лихорадки в переулке в Мотте. Внезапно что-то прохладное коснулось моего лба. Что-то проникло в меня. Да, я почувствовал, и мне показалось, будто это горькая насмешка некоего бога. – Он наклонил голову. – А ты? Ты знал, что это значит?

– Нет. Вряд ли кто-то из нас знал. Мы тогда… ничего не чувствовали. Сломленные и превратившиеся в развалины.

– А теперь?

– Иногда мне кажется… будто за мной наблюдают. – Штырь резко тряхнул головой. – Просто такое ощущение.

– Это не просто ощущение, Штырь. Ну давай же подумай! Хромой солдат у врат Смерти – это Скворец. И они все там вместе с ним. Наши погибшие друзья. Они все тоже с ним. Они получили благословение в Семени Луны.

– И кто же, интересно, благословил их в Семени Луны? – спросил Штырь. – Уж точно не Искупитель. И не Каладан Бруд.

– Дважды Живой, – ответил Жрикрыс. – Гребаный Ганос Паран, Управитель Колоды.

– С чего ты взял?

Жрикрыс пожал плечами:

– На самом деле я точно не знаю. Мне просто так кажется, Штырь. Кто еще мог тогда благословить погибших сжигателей мостов? Только Паран.

– Но тебя ведь там даже не было.

– Не важно. Я говорил со многими, кто там был.

Слова жреца не убедили Штыря, хотя он и не мог точно сказать почему.

– Это вполне могла быть, например, Корлат, отдавшая свое сердце Скворцу. Или даже сам Аномандер Рейк.

Жрикрыс, однако, покачал головой:

– Тогда имелся бы привкус Куральда Галейна. А это было чистое благословение, вызванное горем и жалостью. Почему ты мне не веришь?

– Капитан Ганос Паран стал Управителем Колоды, это верно. И теперь он Взошел. Теперь он Дважды Живой, Повелитель Гадания, Хранитель Колоды. Такие боги, как он, не дают благословений. Он освящает. Магические Карты, Дома и все такое прочее.

Жрикрыс прищурился:

– Значит, Штырь, ты просто делаешь вид, будто все это тебе не слишком интересно? А на самом деле это не так.

– Я просто думаю, что сжигатели мостов начали свой путь к Восхождению намного раньше. Еще в Семиградье. Вот почему императрице и нужно было нас уничтожить. Ласин видела, какие сложности возникли у Келланведа с Логросовыми т’лан имассами. И она не хотела, чтобы это повторилось.

Улыбнувшись, Жрикрыс откинулся на скамье.

– В таком случае, Штырь, Ласин поступила глупо. Гибель сжигателей мостов лишь быстрее подтолкнула их к Восхождению. Т’лан имассы, говоришь? Любопытное сравнение. Только представь: через тысячу лет какой-нибудь дурак-некромант призовет Рыцарей Смерти и явится некое войско неупокоенных. Железные мечи вместо кремневых – но остальное? Вероятно, они мало чем будут отличаться от т’лан имассов. Некоторые идеи столь смертоносны, что их просто невозможно утаить.

Его слова потрясли Штыря.

«Так, значит, именно к этому нас ведут, тех немногих сжигателей мостов, кто до сих пор еще жив? Скворец, тебе и правда нужно собственное войско неупокоенных? Ты и в самом деле этому рад?»

Он хмуро взглянул на Жрикрыса:

– Что ты тут вообще делаешь?

– В лесу есть крысы.

– Мы в курсе…

– Нет, я про настоящих крыс, которые водятся в тундре. Здоровые такие твари с густой шерстью, запросто могут обглодать труп до костей за дюжину сердцебиений. Я, видишь ли, бывал на равнине Рхиви и обладаю способностью… в общем, я могу чувствовать крыс. Знаю, это выглядит странно, но так уж получилось. В любом случае эти тундровые крысы – семдхи, кстати, называют их вел’ай – появились с севера. Они уже добрались до равнины Рхиви. Они бегут, Штырь.

– От чего?

Жрикрыс пожал плечами:

– Явно от чего-то плохого. Именно поэтому я здесь. Видишь, как получилось? Первый из дезертиров первым же и вернулся, чтобы первым сказать тебе: «Беги, Штырь. Во имя Сакува Ареса, вали отсюда на хрен!»

Глава 12

Если ты подойдешь

К темному костру моему,

Сразу предупреждаю:

Жар его неприятен.

Я задержусь лишь на миг

На ступенях,

Переводя дыхание

И с каждым вздохом

Поднимаясь все выше и выше.

Терпенье мое на исходе,

И я отвергаю

Все эти игры

Бесчестья разума,

Что ты сплетаешь,

Мерзкие признания,

Слившиеся в легионе

Страхов твоих,

И клинки хладной ненависти

Что вонзаешь ты в спину мою.

Симарон. Споры глупца

Малазанские солдаты – за исключением тех, кто патрулировал территорию или стоял на посту у ворот или на башне, – заполонили таверну «Трехлапый пес». Местные, естественно, при виде их разбежались, выкрикивая всевозможные номера.

Фолибор откашлялся и начал:

– Я собрал вас для того, чтобы…

– Может, заткнешься, Фолибор? – огрызнулся Омс. – Слушайте все. Задача провести перепись была не такая уж и сложная. Ну и как, во имя Рыдающего Дитяти, вам удалось все запороть?

Фолибор выпятил губы и с важным видом вопросил:

– Кого заслушаем первым?

Омс закрыл лицо руками и пробормотал:

– Боги милостивые…

– Предлагаю по старшинству, – сказал Плед. – Вот только мы четверо завербовались в тяжелую пехоту одновременно. Что касается Бенгера – кто его знает? Зато Омс тут уже наверняка давно. Дольше любого из нас, учитывая его прошлое как когтя.

– Я никогда не был когтем!

Все кивнули, и Плед продолжил:

– Так что, думаю, остаются Бенгер или Омс, но поскольку именно Омс потребовал объяснений, то он отпадает. Если только Омс сам себе не захочет ответить, в каковом случае, полагаю, всем остальным следует отправиться в «Черный угорь», а он пусть тут один разбирается.

– Значит, остается Бенгер, – заключил Фолибор. – Методом исключения.

– И по старшинству, – добавил Изыск.

– Да, Изыск, и по старшинству.

Омс ударил ладонями по столу, заставив всех вздрогнуть.

– Предполагалось действовать скрытно. Тихо, не привлекая особого внимания. Надо было провести обычную перепись населения и попутно выяснить кое-какие значимые подробности, вроде того, кто прикован к постели, калека или слепой и сколько детей не могут идти сами.

– Значимые подробности! – Громоглас поднял брови. – Вот в этом-то и сложность.

– Верно, – согласился Фолибор. – Ибо данное слово можно толковать по-разному.

Омс снова хлопнул ладонями по столу.

– И что мы имеем в результате? Теперь мэр Серебряного Озера в панике гоняется за мной, – прорычал он, – поскольку распространились слухи, будто всех местных жителей собираются эвакуировать. Вернее, даже депортировать под страхом меча. Отправить на рудники…

– Куда? – удивился Изыск. – Не знал, что тут есть рудники.

– Да нет тут никаких рудников!

Дверь открылась, и вошли Заводь, Аникс Фро и Трындец. По грязному полу заскрежетали стулья. Трое новоприбывших сели, лязгнув доспехами.

Улыбнувшись Омсу, Аникс набила рот ржаволистом. Чем дольше женщина жевала, тем бледнее становилось ее лицо.

Омс зачарованно уставился на нее. Наконец Трындец откашлялся и начал:

– Всего в Серебряном Озере две тысячи двести восемнадцать жителей.

– Но я насчитал только двадцать девять, – сказал Фолибор.

– Верно, – вмешался Изыск, – причем твой Двадцать девятый был моим Семнадцатым, Двенадцатым у Громогласа и…

– Тихо, пожалуйста! – умоляющим тоном проговорил Омс, поворачиваясь к Трындецу. – И как ты сумел всех посчитать?

– Просто спросил у гробовщика. Он ведет список, да такой, что лучше не придумаешь.

– В смысле?

– Могу сообщить тебе точные цифры, Омс. Двести девятнадцать детей в возрасте до восьми лет. Еще триста пятьдесят семь в возрасте от восьми до шестнадцати…

– Да в этом поселке все, похоже, только и трахают друг друга как одержимые! – воскликнула Заводь.

Омс в третий раз стукнул по столу. После чего осведомился:

– И откуда гробовщику все это известно?

– Это же очевидно, – заметила Голодранка. – Он занимается финансовым планированием. Прикидывает, когда и сколько гробов сможет продать. Надо ведь закупить материал заранее.

Воцарилась долгая пауза, а затем Трындец промолвил:

– Нет, дело не только в этом. Гробовщик еще и местный целитель.

Аникс сплюнула на пол бурую струйку.

– Представляю, как это вдохновляет его пациентов.

– Давайте вернемся к тому, что местные постоянно трахают друг друга как одержимые, – заявила Заводь. – Я ведь права? Это же целая куча малышей!

Трындец поднял руку:

– Верно, детишек в поселке действительно хватает. Но знаете почему? После первого набега погибли многие местные. А потом, после восстания, жертв было еще больше. Предыдущий мэр начал платить женщинам за каждого младенца, а нынешний продолжил эту практику.

Аникс фыркнула:

– Чтобы обрюхатить баб, есть способы и получше.

Заводь попыталась стукнуть Аникс, но промахнулась.

– Интересно, он лично раздавал им деньги? – Она огляделась. – Надо бы проверить этих детишек, Трындец. Вдруг они все похожи на мэра?

– Если мэр платит женщинам за рождение детей, – объяснил Трындец, – то это еще вовсе не значит, что все они беременеют от него.

– И сколько он им платит, Трындец? – заинтересовалась Аникс и тоже огляделась. – Если много, то и я не прочь…

– Ты же не местная, идиотка! – бросила Заводь. – С какой стати мэру Серебряного Озера платить тебе за беременность? А если он даже вдруг решит сделать для тебя исключение, то все остальные, кто тебя знает, скинутся и заплатят еще больше, чтобы только ты не залетела. Почему? Да потому, что нам хватает и одной жвачной коровы в твоем лице, вот почему! – Она повернулась к Омсу. – Я слышала, что мы в любом случае собираемся казнить всех местных, да? Лично я обеими руками за – с кого начнем?

– Мы никого не собираемся казнить! – заорал Омс.

Заводь моргнула:

– Ладно, давайте хотя бы одного кого-нибудь казним. Предлагаю Аникс Фро, прежде чем мэр ее обрюхатит.

Аникс фыркнула:

– С какой стати мне от него беременеть? Я не местная, к тому же вы все готовы сделать меня богатой. Ну разве что этот мэр очень симпатичный.

Фолибор наклонился вперед:

– Аникс верно говорит, Заводь. В смысле, насчет того, что она не местная. Но вот разбогатеть не получится. В любом случае стоит ей только забеременеть, и ее мигом вышвырнут из морпехов, и хоть это и печально, но на самом деле совсем не так уж печально. К тому же мэр – урод. Так или иначе, гробовщика советую прикончить последним.

– Разумно, – кивнула Заводь. – Не все, но отчасти. Ты определенно становишься умнее, Фолибор.

– Нет! – Омс был готов разрыдаться. – Все это полная чушь.

– Значит, я не буду беременеть, – заявила Аникс Фро. – Не желаю рожать ребенка от мэра-урода, сколько бы он мне за это ни заплатил. Так что пусть даже не надеется!

– Ну просто здорово! – простонал Трындец. – Теперь нам, помимо всего прочего, придется еще иметь дело с мэром, у которого разбито сердце.

Заводь сочувственно кивнула:

– Бедняга мэр.

Омс встал:

– Трындец, идем со мной. Надо доложить капитану.

Трындец покачал головой:

– Незачем к нему ходить. Я уже обо всем доложил.

– То есть я могу жить спокойно? Спасибо тебе, Трындец.

– Всегда пожалуйста, Омс.

– Да благословят тебя боги, Трындец, и не обращай внимания на то, что говорят про тебя товарищи по взводу.

– Погоди… а что они говорят?

Обогнув стол, Омс сочувственно положил ладонь на плечо Трындеца и вышел за дверь.

Какое-то время все молчали. Наконец Изыск вздохнул:

– Что ж, славно повеселились. – Он выпрямился и огляделся вокруг. – А куда девался слуга за стойкой?

– Сбежал, – пояснил Плед. – Примерно тогда, когда Заводь сообщила новость, что мы собираемся казнить всех местных.

– Так что… пьем бесплатно?

– Нет, Заводь, так нельзя.

Она яростно уставилась на Фолибора:

– Это еще почему?

– Потому что у нас потом вычтут из жалованья – вот почему. Как только все разъяснится и народ снова вздохнет с облегчением, вернется хозяин, и если он обнаружит, что все его бочонки пусты, то доложит капитану и выставит счет, и тогда нам несдобровать.

Заводь хмуро взглянула на него:

– Хочешь сказать, мы не станем убивать всех местных? Вот облом. Когда еще удалось бы так развлечься!

* * *

Ошибка сидела вместе со своими сестрами за столом в «Черном угре». Все три женщины не сводили взгляда с одинокого морпеха, который устроился достаточно далеко, чтобы не слышать их беседу. А они как раз обсуждали его самого и его товарищей, чье присутствие действовало им на нервы.

Припрыжка, самая младшая из сестер, наливала в кальян дешевое вино вместо воды. Глаза девушки остекленели, но для нее это было вполне обычным делом, к тому же глаза у нее и без того были тускло-зелеными, будто пыльные листья.

– Мы не можем им доверять, – заявила она голосом, хриплым после двух трубок ржаволиста. – Теперь все не так, как раньше.

Ошибка закатила глаза:

– Тебе едва исполнилось семнадцать, Припрыжка. Откуда тебе знать, как было раньше?

– Когда Блага Ролли напивается, она начинает со мной болтать.

– Все потому, что у тебя вид невинной ромашки, – сказала Летунья. – Хотя на самом деле ты хуже нас всех.

– Это к делу не относится, – бросила Припрыжка. – Раньше в легионе или даже в армии была лишь горстка магов. Высших магов. Жутких аж до усрачки. Ну да, во взводах всегда были и другие колдуны, но куда ниже рангом. Так, умели кое-что по мелочам. Теперь все изменилось. Высших магов больше нет – император сообразил, что им доверять нельзя. И тогда он взял и напихал среди морпехов целую кучу низших магов, хотя среди них попадаются и ребята посерьезней. Повсюду, куда ни плюнь, эта гребаная магия.

– Это все из-за того, что закончилась морантская взрывчатка, – вставила Ошибка. – Да, мы теперь делаем свою собственную, но она не столь надежна. Так что, если морпехи хотят и дальше играть роль грубого кулака, прошибающего вражескую оборону, им приходится как-то компенсировать отсутствие морантской взрывчатки. Маги вместо саперов, ясно?

– Ха, она мне еще и объясняет! – Припрыжка выпустила новое облачко тошнотворно-сладковатого дыма и, прищурившись, взглянула на одинокого морпеха. – Он точно чародей.

– Что-то не похоже, – буркнула Летунья.

– Само собой, – ответила Припрыжка. – В том-то и суть. Могу предположить, что теперь половина морпехов – маги того или иного рода.

– Да ну? Неужели ты сама до этого додумалась?

Припрыжка хмуро посмотрела на Ошибку:

– Ладно, это Блага Ролли так предполагает. Если сомневаешься, поговори с ней.

В таверну вошли еще трое. Ошибка осторожно взяла кружку и сделала глоток. Припрыжка выпустила еще несколько облачков дыма. Летунья, сгорбившись над столом, потянулась к кувшину.

– Отряд Балка, – негромко проговорила она. – Вот уж не ожидала их тут увидеть.

– Ну, – пробормотала Припрыжка, – рано или поздно это должно было случиться. Даже наемникам иногда надо выпить.

– Ха-ха, – бесстрастно произнесла Ошибка. – Сторп говорил, что они покупают у него бочонки и относят к себе в лагерь. Нет, эти трое явно приперлись не просто так, небось решили забросить удочки.

– Я тут слышала кое-что любопытное, – объявила Припрыжка, на мгновение отрываясь от мундштука.

– Небось опять Блага Ролли с пьяных глаз сболтнула?

Младшая сестра пожала плечами:

– Не все ли равно? Их лазутчика убил стоявший на посту морпех. Дело вроде как замяли: дескать, произошло ужасное недоразумение, досадно, что так случилось, и все такое прочее. Суть в том, что убит он был воистину зверски. Настолько, что аж глаза на лоб лезут.

Это уже было интересно. Ошибка пристально взглянула на сестру:

– Продолжай. В каком смысле – глаза на лоб лезут?

– В таком, что тело его теперь в одном мешке, а голова в другом.

Над столом повисла тишина.

– Вот так-то, – усмехнулась Припрыжка. – Отсюда мораль: будь осторожнее, когда подходишь сзади к морпеху и хлопаешь его по плечу. У него мигом срабатывает рефлекс – мечом по шее, и твоя голова катится по земле, а морпех говорит: «Ой!» – Она подняла два пальца. – Два мешка.

– А кто был тот морпех? – поинтересовалась Летунья.

– Какая разница?

Все три сестры замолчали, увидев, что наемники с кружками эля в руках направляются к соседнему столу.

Двое мужчин и женщина, которая уже, похоже, успела принять на грудь. Что-то в облике всех троих здорово напугало Ошибку, у нее аж волосы на затылке зашевелились.

– Вы ведь солдаты местного гарнизона, верно? – спросила женщина. – Рада познакомиться. Да вы, похоже, сестры? У меня тоже была сестренка, но она в пятилетнем возрасте утонула в пруду. Это разбило сердце нашей матери.

– Ужасно, – сказала Ошибка. – Соболезную тебе и твоей матери.

– Я была всего на год старше, – продолжила женщина. – Пыталась дотянуться до сестренки, когда она свалилась с берега, но не вышло. Я умела плавать, но обрыв был высокий, и я побоялась прыгать. А когда спустилась, было уже слишком поздно.

– Могу поспорить, этот случай разбил и твое сердце тоже, – бесстрастно проговорила Припрыжка.

Женщина пожала плечами:

– Может быть. Но маленькие девочки долго не переживают, они быстро оправляются от горя. Будем знакомы: я сержант Палка. А это Сугал и Ревун. Мы командуем ротами в легионе Балка.

– В легионе?!

– Ну да, по численности – примерно так и есть, – пояснил мужчина по имени Сугал.

– По численности? И по-твоему, этого достаточно, чтобы считаться легионом? – проворчала Припрыжка.

В ответ Сугал невесело улыбнулся:

– Прежде чем империя разродилась контрактом, мы драли в хвост и в гриву гребаных морпехов – прошу прощения за свой язык, но думаю, что вы, и сами будучи солдатами, меня поймете. Ну не странно ли, что вчера ты резал кому-то глотку, а сегодня шагаешь рядом с ними в одном строю?

– Деньги есть деньги, – заметила Палка, осушая кружку. – Такова жизнь профессионала.

– Я слышала, будто бы кто-то из морпехов передал прошлой ночью привет вашему лазутчику? – растягивая слова, спросила Припрыжка.

Выражение лиц троих сержантов осталось прежним, и одного этого хватило, чтобы Ошибку обдало холодом.

Палка развернулась к стоявшему за стойкой Сторпу.

– Еще эля, хозяин! – велела она. И вновь повернулась к сестрам. – Эти морпехи вам не друзья, – проговорила она. – А вот мы вполне могли бы ими стать. Так что ставлю по кружке каждой из вас, и, надеюсь, мы подружимся.

– Ну и каково это было – столкнуть с берега в пруд младшую сестренку, а потом смотреть, как она тонет? – спросила Припрыжка. – Что ты при этом чувствовала?

Ошибка быстро выхватила нож, но здоровяк Ревун оказался проворнее. Стол от его пинка заскрежетал по полу в их сторону, и в тусклом свете блеснули два длинных лезвия. Ревун шагнул вперед.

Стол опрокинулся на сестер, но они уже достали ножи; плохо только, что за спиной у них была стена.

«Твою мать!» Длинные клинки явно не предназначались для драк в таверне. «Да он нас сейчас выпотрошит, будто гребаную рыбу на причале!»

Палка отошла назад, на губах ее играла улыбка. Сугал, готовый вступить в бой следом за Ревуном, держал в руке короткий топорик.

И тут вдруг кто-то спокойно встал между ними.

Тот самый одинокий морпех.

– Хватит, – проговорил он.

Ревун поднял оба клинка, оскалив зубы и сверкая глазами.

– Нет, даже не пробуй, – предупредил его морпех.

– Думаешь, успеешь вытащить свой дурацкий короткий меч, прежде чем я вспорю тебе брюхо? – улыбнувшись еще шире, осведомился Ревун.

– Ни малейшего шанса, – ответил морпех. – Но если ты оглянешься на стойку, то увидишь, что Сторп целится из арбалета тебе в затылок. Можешь попробовать пригнуться, но вряд ли это поможет. Тем более что к тому времени я уже успею разделаться с твоими дружками, и нет, короткий меч мне для этого не понадобится.

Ревун, похоже, не собирался отступать, готовый в любое мгновение атаковать противника.

– Да брось ты, Ревун, – вдруг сказала Палка. – Та обкуренная киска оскорбила меня, а вовсе не тебя, и я уже успокоилась. Убери клинки, дружище, и поставь стол на место, чтобы мы могли сесть и…

– Нет уж, – прервал ее морпех. – Валите отсюда на хрен. Приказ капитана Грубьяна: никаких наемников в поселке. Сторп присылает вам эль и вино, да и провизию вам тоже доставляют прямо в лагерь.

– Ладно, – улыбнулась Палка. – Могу я узнать твое имя, морпех? Просто на всякий случай, если вдруг встретимся в следующий раз. Я Палка.

– Вот видишь? – улыбнулся малазанец. – Не так уж сложно демонстрировать хорошие манеры. Будем знакомы: я Чашка, Второй взвод. Когда встретимся в следующий раз, не забудь поздороваться.

– Обязательно, – ответила Палка и махнула своим спутникам. – Пошли, ребята.

– Сперва расплатитесь, – добавил Чашка. – Не огорчайте Сторпа.

– Угу, – ответила Палка. – Будет сделано.

Со все еще отчаянно колотящимся сердцем Ошибка убрала нож обратно в ножны и села. Мгновение спустя сестры последовали ее примеру.

Чашка вернул второй стол на место. Посмотрев вслед уходящим наемникам, он придвинул стул, сел напротив Ошибки и улыбнулся:

– Две из вас слишком уж навязчиво себя вели с моим товарищем по взводу в первую ночь.

– Приносим свои извинения, – ответила Ошибка. – Перебрали маленько.

– Бывает, – кивнул Чашка. – Просто хочу разъяснить, что к чему, если вы не против.

Летунья сделала рукой жест, приглашая его к разговору.

– Вы рядовые малазанской армии. Да, не самая восхитительная должность. Но это не важно, и в особенности не важно для нас, морпехов. Пока мы здесь, мы относимся к вам со всей душой… и с теплом, – Чашка ткнул пальцем под жилет, – какое только есть в наших сердцах. – А затем показал большим пальцем на дверь. – А по этим троим тюрьма плачет. Очень плохие люди.

– Я это заметила, – кивнула Ошибка; во рту у нее пересохло.

Чашка перевел палец на Припрыжку:

– Пусть даже ты каким-то образом и разнюхала правду насчет той утонувшей малышки, вовсе ни к чему было говорить об этом вслух. Да ты и сама это понимаешь, но все равно не удержалась. А в результате едва не погубила себя и сестер. Глупо. Теперь Палка рано или поздно до тебя доберется. Потому что ты увидела за ее показным обаянием то, что, как ей кажется, она может ото всех скрыть. – Чашка поднялся на ноги и заключил: – Мы будем следить, как бы чего не вышло. Но будь осторожна.

– Я сама могу о себе позаботиться, – возразила Припрыжка.

– Ой, девочка, да ведь Палка сразу тебя не тронет. Сначала она убьет твоих сестриц, чтобы заставить тебя страдать. И твоих друзей тоже.

Припрыжка, побледнев, привстала с места:

– Прекрасно, пусть только попробует. Сперва я порублю ее на куски…

После того как Ошибка и Летунья усадили девушку на стул, Чашка снова улыбнулся:

– Терпение, солдат. Не время накалять обстановку. Пока что.

Он вернулся за стол, где до этого сидел в одиночестве. Вскоре к нему присоединился Сторп.

Припрыжка вновь зажгла кальян трясущимися руками.

– Если бы не Чашка, они бы нас убили, – повернувшись к ней, сказала Ошибка. – И ты это прекрасно знаешь.

– Ненавижу говорить такое, – вздохнула Летунья, – но сейчас здорово было бы залезть под жилет к тому морпеху, прямо под его несомненно вонючую подмышку.

– Согласна, – кивнула Ошибка.

* * *

Штырь вошел в кабинет капитана Грубьяна. Тот, положив на стол наручи, чистил их, доводя кожу до блеска и пытаясь оттереть пятно цвета красной охры. Его длинные пальцы, казалось, были измазаны кровью.

– Дорогой мой Штырь, рад видеть тебя живым. Садись, пожалуйста. Выпей вина. Не самое лучшее, но все же вино.

Штырь медленно сел, но покачал головой, отказываясь от угощения.

Грубьян поднял взгляд:

– Ну?

– Все примерно как и ожидалось, капитан.

– И?..

– Он советует нам бежать, капитан.

Вздохнув, Грубьян откинулся в кресле, хмуро глядя на свои красные пальцы.

– Вполне здравый совет, вне всякого сомнения. Увы, не такова участь солдата. Он ведь явился сюда лично к тебе?

– Полагаю, да, – ответил Штырь, слегка пожав плечами.

– Несколько рискованно для дезертира. По уставу ты ведь обязан был убить его на месте.

Штырь отвел взгляд.

– Иногда, капитан, милосердие – более страшное наказание, нежели убийство.

– И тем не менее следовало преподать урок другим.

– Только мы с вами, капитан, знаем, кем когда-то был Жрикрыс. Теперь он Жрец Крыс. Самопровозглашенный Взошедший на пути к божественности. Если что меня и тревожит, так это то, как его прошлое влияет на настоящее. Трудно в точности понять, какого рода богом он в конце концов окажется.

– Гм… возможно, тебе все же следовало его убить, проявив милосердие по отношению ко всем остальным.

– Он явился с добрыми намерениями, капитан. И я вынужден был отнестись к этому с уважением.

Вздохнув, Грубьян стер очередной комок запятнанного красным жира.

– Раз уж ты все столь изысканно излагаешь, мне ничего не остается, как уважить заключенный между вами договор. Соответственно, я не перережу этому типу горло. – Он пошевелил блестящими пальцами. – Думаю, можно отпустить его с миром.

Штырь кивнул:

– Спасибо, капитан.

– При условии, естественно, – продолжил Грубьян, – что ты сумеешь удовлетворительно объяснить мне истинную причину его появления здесь, помимо простого предупреждения. И если уж на то пошло – неужели Жрикрыс считает нас слепыми глупцами? Одним словом, давай-ка выкладывай все начистоту, дорогой мой сержант. Про что еще надо упомянуть?

«А этого человека вокруг пальца не обведешь. Во всяком случае, не таким образом».

– Про Восхождение сжигателей мостов, капитан.

– Мертвый легион Сакува Ареса? Так… И что с ним?

– Похоже, туда входят не только мертвецы. Мне кажется, именно это и подтолкнуло Жрикрыса к тому, кем он теперь стал. – Штырь поколебался. – Лишь немногие из сжигателей мостов остались по эту сторону врат Смерти, но, похоже, никто из нас не избежал того… что случилось после Черного Коралла.

Грубьян кивнул, закрыв глаза и все так же положив ладони на наручи.

– Твое признание и то, что из него следует, нисколько меня не удивляет, дорогой мой. Что-нибудь еще?

– Он бросил мне рант.

Внезапно глаза Грубьяна вспыхнули.

– А меня уверяли, что ты ничего о них не знаешь.

«Уверяли? Интересно кто и каким образом?»

– Я не знал. И сейчас не знаю. Жрикрыс объяснял, но я все равно толком ничего не понимаю.

– И тем не менее ты сообщил мне об этой подробности. Почему?

Штырь пожал плечами:

– Интуиция, капитан. Какое-то шестое чувство подсказало мне, что не стоит это скрывать.

– Да, пожалуй, так оно и есть. – Грубьян улыбнулся, но улыбка его была холодной. – А позволь поинтересоваться: какой именно рант? Можешь не отвечать, если не хочешь, поскольку это личное.

– Звездное Колесо.

– Ничего не путаешь? Когда ты впервые взял в руку монету, она была обращена к тебе именно той стороной, где нарисовано Звездное Колесо? Не стороной с изображением Ярости? Уверен?

– Так точно, капитан, уверен. Тележное колесо, состоящее из точек.

– Это не точки, друг мой, а каменные глыбы. Звездное Колесо лежит на земле, навеки обращенное к небу.

– Ага, – кивнул сержант. – Я видел несколько таких. Кое-где.

– Никогда не забирался внутрь?

Штырь нахмурился:

– Я же не идиот, капитан.

– Нет, конечно. Прошу прощения. Все эти новые магические Пути чреваты опасностью и зачастую неверно понимаемы в своей основе. Признаюсь, у меня возникло искушение нанести визит твоему другу-жрецу.

– Чтобы он вам погадал? Он попросит за это золота. И немало.

– Как обычно. – Грубьян отложил наручи в сторону. – Вот теперь идеально. Пора браться за нагрудник. Похоже, мне будет чем заняться этим долгим вечером. – Он бросил на Штыря лукавый взгляд. – Самое время, чтобы уйти, да? Я тебя более не задерживаю.

Лейтенант Ара вошла в штабной шатер Балка, ведя за собой трех командиров рот. По ее жесту они остановились в нескольких шагах от входа. Палка слегка пошатывалась в облаке хмельных испарений.

Балк, сидевший на походном табурете, некоторое время молча смотрел на троицу.

– Лейтенант Ара доложила о ваших похождениях, передав мне все то, что вы ей рассказали, – наконец произнес он. – Что, впрочем, было несложно, поскольку сообщили вы ей крайне мало. Сугал, ты, похоже, самый трезвый, так что попрошу тебя подробно изложить, что именно произошло в «Черном угре».

– Есть, капитан, – ответил Сугал. – У нас была мысль посеять кое-какой раздор, может, привлечь местных солдат на нашу сторону. Или хотя бы слегка их расшевелить.

– Ты имеешь в виду солдат гарнизона?

Сугал кивнул.

– Всех семерых? Ну да, конечно, – язвительно заметил Балк. – Это уж точно бы хорошенько всех встряхнуло.

Сугал неловко переступил с ноги на ногу.

– Мы, правда, были готовы и к тому, что дело примет другой оборот, но решили, что так тоже неплохо. Трое мертвых солдат. В ответ на одного нашего убитого.

– Признаюсь, я в некотором замешательстве. – Балк взглянул на лейтенанта. – Ты помнишь, Ара, чтобы я высказывал пожелание каким-либо образом отомстить за смерть нашего «ночного клинка»?

– Никак нет, капитан.

– Гм… собственно, я, кажется припоминаю, что, напротив, говорил насчет необходимости проявить терпение.

– Вы вполне конкретно высказались по этому поводу, капитан, – заметила Ара.

Палка внезапно фыркнула:

– Да этих гребаных морпехов осталась всего лишь жалкая горстка, потому что мы покрошили их на куски. Их больше не стоит бояться…

– Дура, идиотка пьяная. – В голосе Балка прозвучали стальные нотки. Он встал. – Может, вернемся в тот день? К нашей стычке с той неполной ротой малазанских морпехов?

– Да мы тогда две трети их положили! – воинственно прохрипела Палка.

Балк шагнул к ней:

– Верно, положили. И вряд ли стоит этому удивляться, поскольку нас была целая тысяча. А потом, после того как они вынудили Ару сложить оружие, вы считали, сколько полегло наших? Сомневаюсь. Вам троим, командующим ротами в моем легионе, насрать на смерть подчиненных. Что ж, позвольте мне проинформировать вас об общем числе потерь во время нашего столкновения с полусотней морпехов.

– Мы ловко с ними разделались, капитан, – прошипела Палка, яростно глядя на Ару.

– Триста девятнадцать погибших, – сказал Балк. – Семьдесят три раненых, из которых лишь десять способны снова сражаться. Вы трое были так заняты гребаной погоней за их флангами по кустам, что даже не видели, как эти морпехи кладут целые взводы, один за другим. Причем заметьте: это лишь в обороне, поскольку они удерживали нас, пока три их взвода каким-то образом нас обошли, прикончили мою охрану и приставили нож мне к горлу. – Он шагнул к Палке, ткнув пальцем ей в грудь и заставив отступить. – В обороне, понимаешь? Не в контратаке, до которой тоже наверняка бы дошло, если бы не имевшийся у них приказ взять меня живым. – Балк вернулся к своему табурету, дрожа от ярости. – Итак, – продолжил он уже спокойнее, – вы обнаружили в таверне трех местных солдат. Почему они все еще живы?

Сугал откашлялся.

– Нам помешал морпех. Мы могли его убить, капитан, но вспомнили про ваш приказ не связываться с морпехами.

– И еще тот клятый трактирщик за стойкой, – добавила Палка. – Нацелил на нас арбалет.

– В смысле, Сторп? – Балк снова повернулся к ним; все трое кивнули. – Ветеран Второй или Третьей малазанской армии?

– Гребаный старый хрен, – бросила Палка. – В следующий раз Сугал ему просто рожу расквасит…

– Второго раза не будет, – отрезал Балк. – Отныне вам троим, как и всем остальным в лагере, запрещено его покидать. Неподчинение грозит не просто лишением звания. Вас казнят. Я ясно выразился?

Ара увидела, как губы Палки изогнулись в ухмылке, но в глазах всех троих сержантов вспыхнул страх. Сперва неохотно кивнул Сугал, затем Ревун, и, наконец, Палка.

– А теперь вон из моего шатра, – приказал Балк.

Все трое мгновенно исчезли.

– Еще немного, и дело могло принять скверный оборот, – заметила Ара, когда полог шатра перестал дрожать. – Эти трое готовы сорваться с поводка.

– Уже недолго осталось, – проворчал Балк, снова садясь на табурет. – По крайней мере, так меня заверяют.

– Надеюсь, ты прав, – сказала Ара.

– Интересно… – пробормотал Балк.

– Что тебе интересно?

– Кто был тот одинокий морпех, который их осадил? Пусть даже Сторп и достал арбалет?

– Скорее всего, – предположила Ара, – кто-то из тех, кого мы знаем. Может, Заводь. Или Омс. Или Бенгер.

– Если придет время обрезать поводки, Ара, мы натравим их прямо на этих троих. Ясно?

Та кивнула:

– Будем надеяться, они сами перебьют друг друга.

– Это было бы идеально, – произнес Балк. – Пока же, – он посмотрел ей в глаза, – будь осторожна, Ара. Палка, Ревун и Сугал и раньше тебя не слишком любили. А теперь, когда ты приволокла их после этой заварушки ко мне, возненавидят пуще прежнего.

– Знаю.

– Ты советовала убить их еще несколько недель назад, – заметил Балк. – Я отверг тогда это предложение, да и сейчас тоже против. Но чем дольше я выжидаю, тем большая опасность тебе грозит. Мне это не нравится, Ара. И я хочу, чтобы ты это поняла. Просто пока эти трое мне нужны.

– А я, Балк? Я тебе не нужна?

– Разумеется, нужна. И гораздо больше, чем они. Сегодня я уже почти решил выпустить всей компании кишки и покончить с этим раз и навсегда. Единственное, что меня удержало, – мысль использовать их против троих самых опасных морпехов из всех, кого мы знаем. Если не выйдет – не стану жалеть о потере. Если нам повезет – по крайней мере, они нанесут врагу ущерб.

– Возможно, достаточно просто отвлечь их, – заметила лейтенант.

– Ничего. Теперь уже совсем скоро, – пробормотал Балк.

– Хочешь побыть один? – спросила Ара.

– Не этой ночью.

Она начала снимать плащ.

Штырь нашел Омса и Бенгера в углу за столом в «Трехлапом псе». Оба замолчали, когда он сел напротив.

– Ты здорово справился с проведением переписи, – похвалил Штырь Омса.

– Но я…

– Трындец рассказал мне, что это ты отправил его к гробовщику. Умно. – Немного помедлив, сержант пожал плечами. – Я совершил ошибку, пытаясь привлечь тяжелых пехотинцев к делу, в котором следует шевелить мозгами. Хотя не сомневаюсь, что они изрядно повеселились.

– Тебе стоило бы их послушать, сержант, – фыркнул Бенгер. – Прямо-таки гребаная опера.

– В общем, ты молодец, Омс, – заключил сержант.

– Но я не…

– Тебе пора в седло, Омс, – снова перебил его Штырь.

Тот моргнул:

– Слушаюсь, сержант. – Он нахмурился. – Ты сказал «в седло»? Значит, не снова в лес?

Бенгер стукнул Омса кулаком в плечо:

– Вытряхни паутину из башки, идиот. – Прищурившись, он взглянул на Штыря. – Придется действовать скрытно, да? Мне нужно подумать.

– Думай быстрее, – велел Штырь. – Мне нужно, чтобы Омс отправился сегодня же вечером.

– Спрятать человека на лошади будет непросто, – задумчиво проговорил Бенгер. – Так, чтобы никто ничего не увидел и не услышал, может, даже не почуял. До самого лагеря Балка и дальше. А если они вдруг выставят усиленные заставы, то речь идет о почти двух тысячах шагов, не меньше.

– Ну, не настолько уж от меня воняет, – хмуро буркнул Омс.

– А если твоя лошадь пернет? Сержант, я умею приукрашивать реальность, но подумываю об отвлекающем маневре. Чтобы все залегли и не высовывались.

– Опять? Только не это, Бенгер! – простонал Омс.

Чуть помедлив, Штырь кивнул:

– Что ж, ладно. Возьми в помощь Подтелегу. Омс, собери свое снаряжение, и встретимся в конюшне.

Омс яростно уставился на Бенгера:

– Сколько плащей мне понадобится на этот раз?

Зубы Бенгера блеснули в улыбке, а плечи его затряслись от приглушенного смеха.

– Пойдем будить Подтелегу. Сам знаешь, каков он спросонья.

– Ты это специально, – хрипло прошептал Омс. – Вижу по твоим глазам, Бенгер. Ты сам можешь создать любые чары и знаешь об этом.

– Лучше подстраховаться, чем потом раскаиваться, – внезапно посерьезнев, ответил маг.

Штырь встал первым, а за ним поднялись и оба солдата.

Поскольку хозяин таверны так пока и не вернулся, Омс и Бенгер оставили монеты на стойке.

Капрал Подтелега сидел за столом в главной комнате реквизированного здания, покусывая длинный ус. Он был молчалив и неподвижен, не считая ритмичного движения желваков и какого-то странного причмокивания.

Бенгер сел напротив, постукивая пальцами по столу.

Капрал пошевелился:

– У меня сейчас черепушка взорвется.

– Что вызываешь?

– Я еще даже не начал работать. Магический Путь вовсю мне сопротивляется.

– Почему?

Подтелега пожал плечами:

– Иногда такое бывает, особенно с Синь-Железом. У меня есть на сей счет теория.

– Чудесно. Изложи, пока Омс ждет снаружи. Я с удовольствием послушаю.

– В твоем тоне, Бенгер, мне чудится насмешка. Не боишься, что я стукну тебя по башке?

– Не получится. Я не в твоем взводе.

Подтелега наклонился вперед, продолжая жевать ус, и постучал по виску:

– Там молния, Бенгер. Так работает наше тело.

– Серьезно?

– Ага. Ну или я, по крайней мере, так предполагаю. Я наблюдал эксперименты с магнитами и медной проволокой. И видел, как заставляют дергаться отрезанные лягушачьи лапки.

– Проклятье! И кому только в голову пришло проводить подобные гребаные опыты? Ладно, не важно. Просто пробей нам дорогу, и двинемся.

– Суть в том, – продолжил Подтелега, – что можно по неосторожности перегрузить голову и Синь-Железо откроется слишком быстро, слишком мощно. Раз ты меня разбудил, значит я спал, а коли я спал, то, значит, устал. А если я устал, то, стало быть, не могу удержать стены, хранящие мой здравый рассудок…

– Твои стены уже много лет как рухнули. Давай уже поскорее управься с этой хренью, ладно? Нам нужна тьма. Она нужна Омсу. Она нужна мне!

– Что ж, прекрасно! Но мне потом потребуется исцеление.

Бенгер закатил глаза.

– Обещай мне, Бенгер, что поможешь!

– Ладно! Так и быть, исцелю твою несчастную пустую башку!

Снаружи послышался глухой раскат грома.

– Это за лигу или еще дальше, – проворчал Бенгер. – Тащи его сюда, Подтелега! Пусть грохочет прямо над нами!

Капрал покачал головой:

– И Омс в такую погоду поедет верхом? Неужели ты настолько его возненавидел?

– Он промокнет насквозь и не сможет слезть с седла по крайней мере полночи, – ухмыльнулся Бенгер. – Подхватит какую-нибудь дрянь, а потом еще долго не найдет приличного целителя. Просто красота!

– И у тебя еще хватает совести называть сумасшедшим меня? – Подтелега снова укоризненно покачал головой.

Когда над поселком Серебряное Озеро разразилась гроза, Омс зычно выругался. Молнии сверкали и трещали, будто ломающиеся кости некоего бога-великана. Гром грохотал где-то внутри почти сплошной пелены дождя. Улица мгновенно превратилась в грязевой поток. Сражаясь с запаниковавшей лошадью, Омс развернул ее кругом и вонзил пятки в бока. На короткое пугающее мгновение лошадь под ним заскользила, но затем нашла опору.

«Подтелега тут явно ни при чем, а вот Бенгер за это поплатится».

Он яростно взглянул на разбушевавшуюся стихию и понял, что часть ее – всего лишь иллюзия, поскольку Бенгер был тем еще ублюдком. Капли дождя обстреливали лицо, будто дротики. Пригнув голову, он услышал в ушах рев бьющих по шлему потоков дождя.

«Ах ты, говнюк!»

Омс едва мог различить ворота, через которые проехал, направляясь на юг. Слева тускло блестела мощеная дорога. Костров в лагере Балка не было видно, – вероятно, их погасил потоп.

Мгновение спустя Омс ощутил сзади и сверху тяжелые объятия, рев утих, и он задрожал в экстазе.

«Ох, елки. Будь благословенна, дорогая моя госпожа».

Однако вскоре на смену восторгу пришла смутная тревога. Объятия были слишком крепкими.

Молнии погасли, хотя гром продолжал греметь, будто под ударами могучих кулаков сотрясались горы на севере за озером. И это явно уже был не один только Подтелега.

«Боги милостивые, до чего же мы жуткая банда».

Книга третья

Корни камня

Сегодня мы станем спицами колеса.

Элад Тарос, воевода теблоров

Глава 13

Один из прóклятых Кровавых Столбов был найден в окрестностях пылающего селения сунидов. Как и используемое дикарями деревянное оружие, он был пропитан кровавым маслом, которое придавало ему странный блеск и делало его практически неуничтожимым. На нем были вырезаны имена детей, принесенных в жертву демоническим богам теблоров. И как будто одного этого ужаса было мало, женщины селения пели песню, в которую вплеталось имя каждого ребенка, отданного Ликам-на-Скале. Причем они пели с радостью, со слезами счастья на глазах.

Если и можно найти в этом хоть какое-то утешение, то здесь есть лишь один плюс: никто из этих детей так и не успел повзрослеть. Никто из них не стал воином, а потому избежал рабства и смерти во время нашего завоевания. Но лучше бы кровь несчастных была на наших руках. По крайней мере, тогда их смерть была бы чистой.

Гору Плетеный Хвост. Ненавижу всех богов

Делас Фана из клана уридов сидела в высокой траве на вершине насыпи, положив ладонь на горячую холку Скульпа и чувствуя, как мускулистые плечи тяжело дышавшего на жаре пса ходят вверх-вниз. Подъем давался девушке нелегко: поскольку идти приходилось днем, а не ночью, она ощущала тяжесть в ногах, а глаза постоянно слезились. Слева от Делас, над высохшей тушей горной козы, умершей еще прошлой зимой, склонились два других теблорских пса, Мук и Кром. Кости хрустели у них на зубах, над горным хребтом разносилась заплесневелая вонь прогнивших хрящей. На крутом склоне ниже танцевали среди высокогорных цветов бабочки.

«Ну вот, я почти дома».

Воздух был чистым и свежим, несмотря на необычную жару, и пах камнями и водой. Когда Делас говорила в Даруджистане про запахи, присущие различным камням, или про мириады оттенков аромата воды, многие относились к ее словам со скептицизмом и даже недоверием. А ведь это была правда. Стоячая вода тошнотворно воняла. Родниковая имела металлический привкус. Дождь обладал запахом, который можно было описать лишь как «небесный».

Делас помнила, что вода в озере Азур на окраине Даруджистана дурно пахла, но, если отплыть дальше, ее аромат был странно холодным, даже ледяным. Запах каменного храма отличался от запаха каменных жилых зданий. От булыжников под ногами исходила отвратительная жирная вонь людей и животных, но на мостах, которые пересекали извивавшиеся через нижнюю часть города пересохшие речушки, известняк пах морским дном. Естественно, девушка никогда не ходила по темному дну моря, но в горах имелись прожилки похожего камня, в основном состоявшего из обломков раковин. Когда вода омывала обнажившийся известняк, поднимался благоухающий туман, и именно его запах Делас ощущала на мостах Даруджистана. Понять этого она никак не могла.

Скульп внезапно поднял массивную голову, и Делас Фана почувствовала, как напряглись мышцы у нее под ладонью. Она взглянула на долину внизу, но большую ее часть все еще скрывала тень. Какое-то движение? Возможно.

– Никак нас преследуют? – негромко прошептала она.

Делас Фана уже не раз совершала подобное путешествие, и, как правило, ее всегда сопровождала сестра. Странствуя по землям юга, они были осторожны, но не особо боялись низинников. Обитавшие там «дети» не представляли опасности, и лишь однажды им встретилась группа людей – предположительно, бандитов, – искавших оружие теблоров, чтобы продать его любителям раритетов: как Делас позднее узнала, теблорские клинки считались среди знатоков настоящими произведениями искусства и стоили весьма дорого.

Тогда они с сестрой не оставили в живых никого, а из захваченных лошадей только одна оказалась достаточно молодой, чтобы сгодиться в пищу. Обыскав изувеченные тела бандитов, они нашли лишь горстку мелких монет, какими пользовались южане, так что единственной наградой для обеих стали набитые животы.

Путешествие в одиночку, однако, оказалось более рискованным. Делас пришлось убить немало алчных низинников, особенно в более отдаленных краях, и в конце концов она стала передвигаться ночью, избегая поселков и деревень, городов и фортов. Но теперь она, хвала богам, добралась до территории, на которую никто не претендовал. Когда-то бывшие родиной сунидов, здешние горы превратились в дикую местность, где лишь разбросанные тут и там руины свидетельствовали о тех, кто уже покинул этот мир.

Последняя новость, которую Делас Фана слышала: якобы выжившие суниды, бывшие рабы и немногие еще остававшиеся свободными, теперь жили среди ратидов.

Вздохнув, она забрала копье и поднялась на ноги. Слева от нее блестела в лучах солнца западная оконечность Серебряного озера, но самого поселка не было видно – он располагался ближе к обширной юго-восточной стороне водоема, давшего ему название. Теперь, когда девушка стояла, она уже больше не нуждалась в остром чутье Скульпа, чтобы заранее увидеть на склоне небольшую группу, медленно выходящую из тени.

Целое утро Делас поднималась по склону, так что теперь чужаки казались ей лишь мелкими пятнышками где-то далеко внизу. Чтобы различить подробности, требовалось подождать. Но один из незнакомцев явно был выше остальных.

«Теблор? Возможно».

Мук и Кром, от дыхания которых резко несло падалью, тоже присоединились к Делас. Три теблорских пса ждали ее в долине внизу, совершив в поисках хозяйки немалый путь из ближайшего селения уридов. Как им это удалось, оставалось тайной. Подобными сверхъестественными способностями обладали все потомки Грызла, в отличие от других собак их племени. Делас полагала, что это еще одно наследие ее Взошедшего отца, Карсы Орлонга.

При мысли об отце она нахмурилась. Ее раздражал этот упрямый ворчливый старик. Он был богом. Разве теперь, когда не стало Ликов-на-Скале, теблоры не нуждались в новом боге? Что делать, когда бог не желает?

Недовольно фыркнув, Делас Фана покачала головой. Было бы неплохо, если бы те незнакомцы внизу оказались бандитами. Ей хотелось кого-нибудь убить – как всегда после размышлений об отце. Одно лишь возникшее в ее воображении татуированное лицо Карсы Орлонга, непроницаемая стена его взгляда, намек на улыбку на тонких губах вызывали желание выхватить кровавый меч и одну за другой сносить головы, разбрызгивая фонтанами кровь.

Горстка знакомых в Даруджистане, которых она могла бы счесть друзьями, все низинники, лишь грубо посмеялись бы над злостью Делас Фаны и желаниями, которые ее обуревали. Они просто кивнули бы и сказали: «Угу, ты воистину настоящая теблорка. Резня и хаос – это ваш универсальный ответ на что угодно!»

Подобные обвинения обижали девушку. Разве теблоры не вели бы себя мирно, если бы их не трогали? Если не считать межплеменных войн, набегов, междоусобиц и прочего, они хотели лишь одного – отгородиться от остального мира, чтобы их оставили в покое. Южане умирали слишком легко, чтобы это приносило хоть какое-то удовлетворение, по крайней мере, когда речь шла о поединке. Они доставляли неприятности теблорам только потому, что их было слишком много. И еще из-за присущей сунидам слабости.

Естественно, изоляция имела свою цену. Делас взглянула на Скульпа.

– Когда-то много лет назад, – промолвила она, – на улицах Даруджистана появились псы тебе под стать, друг мой.

Зверь поднял взгляд, уставившись на нее песочного цвета глазами.

– Забудь о «детях» юга. Там, где они обитают, есть и другие существа, которым можно бросить достойный вызов: Гончие Света и Гончие Тени. Кроме них, есть еще и элейнты. И даже среди «детей» попадаются грозные воины-Взошедшие. И да, боги тоже. Множество богов. Ты хотел бы перегрызть глотку богу, ощутить в своей пасти ее вкус, а, Скульп? – Глаза пса на мгновение блеснули ярче – или, может, ей просто так показалось, – а поскольку желание битвы лишь сильнее подхлестывало воображение Делас, она не испытывала чувства вины, наслаждаясь подобной мыслью. – Скоро я возьму тебя и твоих братьев с собой в южные земли. Мы отправимся в сам Даруджистан. Будем каждую ночь выходить на улицы города на охоту. На колдунов и демонов, на Гончих и драконов – славное развлечение ждет нас в Городе Голубых Огней, друзья мои!

«Интересно, а как поведет себя в этом случае отец? Станет ли он возражать? Оторвет ли наконец от сиденья свою дряблую задницу, чтобы уже хоть что-нибудь сделать? – Делас Фана фыркнула. – Вряд ли».

Незнакомцы внизу подошли поближе. Один из них действительно был теблором. Остальные трое походили на «детей» юга. Двое волосатых о чем-то спорили, и их гортанные голоса доносились до того места, где стояла девушка.

Все три теблорских пса вдруг дружно зарычали, шерсть у них на загривке встала дыбом.

Делас Фана принюхалась:

– Джеки. – Она положила ладонь на широкий лоб Скульпа. – Не враги, а друзья, хотя от них и воняет волком. – Она помедлила. – Но среди джеков хватает дураков. Возможно, один из этих двоих внизу не от большого ума бросит тебе вызов. Не нападай первым, но будь осторожен. Мне говорили, что некоторые теблоры-суниды служат разведчиками у южан. Может, и джеки тоже? Давай подождем и выясним. – Делас Фана посмотрела вниз. – Мук, Кром, спрячьтесь по бокам от меня, чтобы никто вас не видел.

Оба пса, пригнувшись, скрылись в высокой траве: Мук слева, а Кром справа.

– Наконец-то они нас увидели, Скульп. Теблор поднял голову. Ага… он совсем юный, даже не вооружен. Что за странная компания?

Пока что незнакомцы были еще слишком далеко, чтобы с ними заговорить. По крайней мере, двое джеков перестали пререкаться, хотя бы на какое-то время.

Пристроив копье на левое плечо, Делас Фана ждала, положив правую ладонь на голову сидевшего рядом с ней Скульпа.

– Кем бы эта женщина ни была, – сказал Дамиск, – она точно не из сунидов.

– По-твоему, это важно, Следопыт? – буркнул Гоур. – Думаешь, твое имя неизвестно среди других теблорских племен?

Нилгхан кивнул, соглашаясь с Гоуром, что бывало редко.

– Слабый и хилый повелитель черных джеков прав. Лучше тебе покинуть нас, Следопыт. Спасай свою шкуру. Беги прочь, будто заяц.

Они поднимались по крутому южному склону к высокому гребню. Хотя трава тут была густой и сочной, под нею местами попадалась предательская каменная осыпь.

– Сперва прослежу, чтобы теблоры приняли к себе парнишку, – ответил Дамиск. – По крайней мере, я это ему обещал и слово свое сдержу.

– Спасибо, Дамиск, – поблагодарил его Рэнт. – Если незнакомка окажется не слишком любезной, я сумею тебя защитить.

Гоур выругался себе под нос.

– Ох, Рэнт, похоже, из-за тебя у нас возникнет немало сложностей. Но если возникнет нужда, я тоже заслоню тебя от опасности, Дамиск. Не потому, что ты мне нравишься, но потому, что моя жизнь в руках Рэнта. – Он ухмыльнулся, глядя на Нилгхана. – Ты хоть это понимаешь своей тупой черепушкой, бара’ид?

– Как я понимаю, хромой седомордый так называемый повелитель, лишь благодаря Рэнту ты все еще дышишь. Благодаря ему и Дамиску, если говорить точнее. Так что я буду только рад, когда Следопыт сбежит. Рэнт, впредь я не дам тебе шанса стукнуть меня по башке костяной челюстью – ибо в прошлый раз ты наверняка поступил именно так. Но я постараюсь тебя только ранить, хотя ты заслуживаешь смерти за то, что подстерег меня, вооружившись той китовой костью. Потому что, – уже мягче добавил Нилгхан, – ты пока еще щенок, а щенкам следует прощать их ошибки.

– Я тебя только кулаком ударил, – снова объяснил Рэнт.

– А вот щенка, который врет, простить будет сложнее.

Дамиск молча покачал головой. Он удивлялся, как двое джеков до сих пор еще не убили друг друга, и подозревал, что лишь слабость Гоура мешает ему разделаться с соперником. Нилгхан изо всех сил пытался убедить себя, что Рэнт каким-то образом обманул его, воспользовавшись неким невидимым оружием и застав воина врасплох. Однако усилия его, прямо скажем, выглядели довольно жалко, поскольку все видели на широком лице Нилгхана его разбитый нос, расплющенный ударом кулака и свороченный набок. Нос этот, правда, был уже не столь красным и распухшим, как прежде, но начинал кровоточить, стоило лишь его обладателю слишком яростно зарычать, – именно так, кстати, и произошло сейчас.

– У нее полосатое копье, похоже уридское, – обратился Дамиск к Рэнту. – Тебе повезло, парень: это твой клан.

– Не мой, – поправил его Рэнт, – а моего отца.

– С чего вы оба вообще взяли, будто уриды благосклонно отнесутся к отродью Карсы Орлонга? – вмешался Гоур. – Он ведь их бросил и теперь жиреет в городе у южан. Вокруг него построят храм, омывая его китовым жиром и лаская ему яйца.

Не в силах сдержаться, Дамиск фыркнул от смеха:

– Неужто именно так поступают поклонники со своим богом, повелитель Гоур?

– Южане – да, – ответил Гоур.

Нилгхан закончил вытирать нос.

– Ха! Да что знает повелитель о южанах? Лишь я и, возможно, Следопыт бывали в тех землях. Я видел там огромные логова, где куры живут в составленных штабелями клетках, а люди покупают глиняные маски, которые никто не осмеливается носить. Я видел храмовых жрецов: они едят мух и сооружают из черных перьев крылья, которые привязывают к рукам, – но могут ли они летать? Естественно, нет. И все же раз в году один из них разбивается насмерть, спрыгнув с высокой башни. Потом его искалеченный труп тащат на площадь, где прибивают гвоздями к деревянному кресту и оставляют на поживу воронам. Но я ни разу не видел, чтобы южане кому-то ласкали яйца!

– У уридов не останется иного выбора, кроме как признать тебя своим сородичем, – сказал Дамиск Рэнту, пока двое джеков продолжали пререкаться. – Как только я это увижу, я действительно тебя покину.

Рэнт кивнул.

– Не хочу, чтобы ты пострадал, Дамиск. Ты мой первый и лучший друг. Если Гоур обязан мне спасением жизни, то сам я обязан тем же тебе. Но мне будет тебя не хватать.

– Ты отлично справлялся и тогда, когда меня не было рядом, Рэнт. Думаю, ты вполне мог бы совершить это путешествие в одиночку от начала и до конца. Ты себя недооцениваешь, парень. – И, придвинувшись чуть ближе, Дамиск негромко добавил: – Ты можешь доверять Гоуру. Он останется верен своей клятве.

– Нилгхан все еще хочет меня убить, – прошептал Рэнт.

– Жаль, что твой кулак сломал ему только нос, надо бы заодно и шею. Но опять-таки Гоур этого не допустит.

– Однако Нилгхан хочет убить Гоура еще сильнее, чем меня.

– А Гоур отказывается принять вызов. Джеки – странный народ. Рэнт, я не знаю, что у них позволено, а что нет, когда дело доходит до оспаривания главенства. Но что-то явно мешает Нилгхану, и причина вовсе не в нас с тобой и не в слабости Гоура.

– О чем это вы там шепчетесь? – послышался позади голос Нилгхана. – Хотите убить меня во сне? Отравить воду в моей фляжке? Предупреждаю вас обоих: у меня заготовлено проклятие, которое я изреку вместе с последним вздохом. Вы тысячекратно поплатитесь за мою смерть!

– Пока что, – возразил Гоур, – мы платим Рэнту за то, что он не убил тебя тысячу раз.

– О повелитель черных джеков, твой разум никчемнее кроличьего помета. Понятия не имею, как ты вообще стал вождем нашего народа. Подумать только: повелитель, который сроду не покидал земли своего племени, никогда не видел чудес и опасностей внешнего мира!

– Теперь я их покинул, – ответил Гоур.

– Тебе недостает не только ума, но и мудрости. Лишь по случайности ледяные стены пали именно во время твоего правления. До этого оно меня вполне устраивало. Ничего не менялось: семдхи охотились на нас, мы охотились на них. Времена года сменяли друг друга. Стоит ли удивляться, что я сбежал во внешний мир?

– По мне, лучше бы ты там и оставался.

– Я не мог, и знаешь почему? Я увидел собственными глазами, насколько на самом деле мал наш мир – мир джеков. Да уже в пяти днях пути на юг почти никто не знает о нас! Как будто нас вообще не существует, и ты, повелитель неизвестно чего, лишь бесцельно ходишь кругами, разбрасывая за собой кроличий помет! Джеки должны были услышать правду.

– Они ее услышали, – кивнул Гоур. – Да и как иначе, если ты не в состоянии заткнуться?

– Но ты ничего не сделал!

– Разве?

– Да! Ты просто сбежал от собственного народа! Вот почему я решил выследить тебя и убить, а потом вернуться к нашему народу как новый повелитель черных джеков.

– Вернуться туда, где тебе по десять раз на дню будут бросать вызов, Нилгхан, поскольку народ устал тебя слушать. Словесная лавина погребает под собой всю мудрость, чего ты до сих пор так и не понял. Твоя болтовня говорит о том, насколько заразили тебя южные земли.

– Я, по крайней мере, видел их, дурак! Кур в клетках! Штабеля волчьих шкур до потолка! Алчность южан безгранична: она не исчезнет даже тогда, когда в мире не останется ничего живого. А когда этот день наступит – что ж, они перебьют и сожрут друг друга.

– Помолчи, Нилгхан.

Что-то в голосе повелителя черных джеков заставило наконец обернуться Дамиска, а вслед за ним и Рэнта.

Гоур остановился и поднял руку:

– Послушай меня, Нилгхан.

– С какой стати?

– Ты слишком многого не понимаешь. Ты ждешь от меня ответа? Что ж, изволь.

– Ну-ка, ну-ка! – Ухмыльнувшись, Нилгхан скрестил на груди мускулистые руки.

– Да, я ушел, – сказал Гоур, – ибо внял тем истинам, которым ты был свидетелем в южных землях. В твоих словах гораздо больше правды, чем понял даже ты сам. Я отправился на поиски Суки-Войны.

Дамиск увидел, как расширились глаза Нилгхана.

– Я ощущал ее запах, – продолжил Гоур. – Я узнал его: этот запах ни с чем не спутаешь, не важно, сколько поколений мы провели в ледяном плену и как давно мы не видели Суку-Войну собственными глазами. Я искал ее, но не нашел.

– Чего и следовало ожидать.

Гоур пожал плечами.

– Эти земли кишели семдхами-имассами. Казалось, будто все они хотели меня убить.

– Естественно, – кивнул Нилгхан. – Все хотят тебя убить. Такой уж ты есть.

– А потом я совершил ошибку.

– И опять я не удивлен.

– Сцепившись с мальчишкой-теблором. – Гоур взглянул на Рэнта. – После того как я впал в целительный сон, Рэнт тащил меня на себе. Он пронес меня мимо логова Суки-Войны. Но это не важно, поскольку ее там все равно не было.

– Она там была, – вмешался в беседу джеков Дамиск. – Но ушла.

Гоур вздрогнул и нахмурился:

– Ты встретил Суку-Войну и остался жив? Сомневаюсь, Следопыт.

Дамиск пожал плечами:

– Думай что хочешь. Больше я ничего не скажу.

Помедлив, Гоур вновь мрачно посмотрел на Нилгхана, глубоко вздохнул и продолжил:

– Не важно. Я снова чувствую ее запах. Мы даже сейчас идем по ее следу.

– С какой целью? – спросил Нилгхан.

– Нашей ледяной тюрьмы больше нет. Мы свободны. Именно об этом воют наши воины днем и ночью – или ты совсем оглох?

– Они вправе выть!

– Возможно. Но подумай немного, Нилгхан. Взгляни на нашу ледяную тюрьму под другим углом. Не как на тюрьму, но как на убежище.

Нилгхан нахмурил лоб, и из ноздрей у него снова потекла густая кровь, окрашивая красным усы и бороду. Он открыл было рот, но тут же вновь закрыл его.

– Да, воин, – кивнул Гоур. – Наконец-то ты понял.

– Они найдут нас.

– Да, если мы ничего не станем делать. Если останемся там, где мы сейчас, – но мы с тобой оба знаем, что у нас в любом случае нет выбора. Я познал многие истины, Нилгхан.

– Если ты прав, повелитель, то почему не собрал все кланы джеков? Почему не взял Черный Клинок? Ты уже сейчас должен был вести нас в земли южан! Чтобы убить их, прежде чем они убьют нас!

– Нас поведет Сука-Война.

– Она всего лишь миф, – прорычал Нилгхан. – Нет никакого ее запаха. Хотя теперь даже Дамиск зачем-то поддерживает твою ложь!

– Без Суки-Войны нам не обойтись, – возразил Гоур. – Но даже ее будет недостаточно, верно? Ты ведь путешествовал в южные земли и знаешь об этом, да, Нилгхан?

– Конечно знаю! – огрызнулся тот. – Я мечтаю вовсе не о победе, дурак, а лишь о резне, после которой джеков тысячу лет не забудут!

Гоур оскалился, и от этого зрелища Дамиска пробрало холодом.

– И где же мы теперь оказались, Нилгхан? – вопросил повелитель черных джеков. – Ты и я?

– Слишком далеко на западе!

– Слишком далеко? Или почти на месте?

– То есть?

– Сука-Война явно поняла, в чем дело. Она ищет тех, на чьи поиски я отправился. Союзников.

Наступила тишина. Подъем возобновился, и Дамиск подобрался поближе к Рэнту.

– Вот что, парень, – пробормотал он, – я предпочел бы уйти прямо сейчас. Теперь я понял, что происходит. Нужно предупредить мой народ.

Нахмурившись, Рэнт взглянул вверх. Ему наконец удалось различить черты стоявшей на склоне теблорской женщины. Гигантский пес рядом с ней наверняка тоже был теблорской породы: Рэнту вспомнилась громадная шкура, которую он видел в таверне в Серебряном Озере. Ни женщина, ни зверь за все это время не сдвинулись с места, и даже теперь оба застыли не шевелясь, лишь смотрели и ждали. Внезапно Рэнт ощутил легкий приступ страха.

– Дамиск, еще десять шагов не повредят твоим намерениям?

На морщинистом лице охотника отразилась нерешительность, но затем он кивнул:

– Хорошо. Еще десять шагов вверх по склону, чтобы можно было перекинуться с незнакомкой парой слов.

– Если она возьмет на изготовку копье, – отозвался Рэнт, – беги обратно вниз. Я встану между нею и тобою и постараюсь продержаться подольше.

– Друг мой, если эта женщина поднимет копье, лучше ничего не предпринимай. Она попытается отвлечь тебя, а на меня тем временем набросится ее боевой пес – а этого зверя тебе точно не остановить. Так что можешь считать, что в таком случае я труп, Рэнт.

– Я буду тебя защищать, и Гоур тоже. Он сам так сказал!

Дамиск вздохнул:

– Еще десять шагов вверх по склону, парень. Ну что, идем?

Делас Фана подождала еще несколько мгновений, давая чужакам подойти ближе, а затем вытянула руку.

– Достаточно, – произнесла она на натианском языке. – Кто среди вас главный? Кто будет говорить за всех? Это земли сунидов. Земли теблоров.

– Я Нилгхан… – начал было первый джек.

– Да, это верно, он самый и есть, – перебил его второй. – Но Нилгхан говорит только за себя. Тогда как я, в отличие от него, говорю от имени всех черных джеков, ибо я Гоур, обладатель Черного Клинка и повелитель стай. Назови себя, уридка.

Делас Фана вздохнула:

– Далеко же ты забрался, повелитель Гоур. Похоже, обширные ледяные преграды больше не в силах удержать тебя и твой народ там, где вам самое место. Торговцы-семдхи, что бывают у нас, часто о вас говорят, и их рассказы не радуют.

– Семдхи! – прорычал джек по имени Нилгхан, разбрызгивая кровь из ноздрей. Выругавшись, он сплюнул, потом еще раз. – Железный молот взмыл в ночи, застав меня врасплох во сне! Берегись измены в своих рядах, уридка. Даже повелитель Гоур стоит на тончайшем льду, широко расставив ноги. Он говорит о Суке-Войне.

– Ничего не знаю ни о какой суке-войне, – пожала плечами Делас Фана, переводя взгляд на юношу, у которого не было ничего, кроме ножа на поясе. – Эй, ты, теблор-полукровка! Ты раб-сунид? Предатель-лазутчик?

– Я Рэнт из Серебряного Озера, – ответил юноша. – Я родился там, но никогда не был рабом. И к лазутчикам ни малейшего отношения не имею.

У Делас имелись к нему и другие вопросы. Даже издали она видела страх в глазах парня. Может, что-то мешало ему говорить прямо?

Наконец она посмотрела на южанина:

– Не знаю, что с тобой делать. Ты слишком стар, дабы совершать подобные глупости, так что, скорее всего, устал от жизни и с радостью встретишь свой конец. Ибо живым ты отсюда не уйдешь.

Рэнт шагнул между нею и южанином:

– Не смей его трогать. Он спас мне жизнь и привел меня сюда. Он привел меня к моему народу.

– Твои желания ничего не значат, – ответила Делас Фана. – Собственно, как и мои. Этот старик мертв с того мгновения, как ступил на этот склон.

Рэнт оглянулся:

– Беги, Дамиск. Я…

– Дамиск?! – воскликнула Делас, и пес рядом с нею внезапно поднялся на лапы. – Мне знакомо это имя! – Она запрокинула голову и закричала: – Это Дамиск!

Эхо подхватило ее слова, и, как будто в ответ на них, появились другие огромные псы, возникнув из густой травы по бокам и позади странников. Всего их было восемь, а мгновение спустя показались пятеро воинов-теблоров. Четверо пеших быстро спустились вниз по склону, расположившись по сторонам. А пятая, женщина, ехавшая верхом на лошади, слева от которой трусили еще две собаки, приблизилась к Делас Фане.

– У нас гости, сестра, – сказала та.

– Они за тобой следили? – спросила всадница.

– Возможно.

– Ну и очень глупо с их стороны.

Тут снизу заговорил повелитель черных джеков:

– Плохо же вы встречаете посланника. Если хотите драться – я с радостью разомнусь. – Достав из-под кожаной куртки обсидиановый нож, он схватился другой рукой за лезвие. – Стоит вам напасть, как я сломаю его, прежде чем оборотиться, и тогда все джеки будут знать, что мы воюем с теблорами.

– Если ты и в самом деле посланник, повелитель Гоур, – ответила ему Делас, – то никто тебя не тронет. Я Делас Фана из клана уридов, а это, – она показала на женщину верхом на лошади, – моя сестра, Тонит Агра. – Поколебавшись, она добавила: – Я пришла из южных земель, из-за озера Азур, так что мне ничего не известно о последних событиях. Однако скажу тебе вот что: теблоры готовы к любой войне, так что если желаешь – пожалуйста, и тогда все джеки пожалеют о твоем решении. Но если ты действительно посланник – убери клинок.

Гоур явно колебался.

Второй воин-джек издал хриплый смешок:

– Воистину дилемма! Мой повелитель хотел бы видеть теблоров своими союзниками. Но он связан клятвой защищать Следопыта, то есть Дамиска. Почему? Потому что таково желание полукровки. Что для тебя важнее, о повелитель черных джеков Гоур? Ты предпочтешь видеть теблоров союзниками или затеешь с ними войну, которая никому не нужна?

Слегка повернувшись, Рэнт взглянул на воина:

– Нилгхан, если ты не хочешь помочь нам защитить Дамиска, то лучше уходи. А если ты решишь напасть на Гоура, застав его врасплох, мне придется тебя убить.

Делас Фана взглянула на сестру, удивленно подняв брови:

– А он смельчак, не так ли?

– Просто парень заблуждается: не понимает, с кем имеет дело, – прохрипела в ответ Тонит.

Делас Фана снова повернулась к чужакам:

– Твой воин говорит правду, повелитель Гоур? Ты и впрямь связан клятвой?

– Да, – уныло подтвердил Гоур.

– И что важнее для джека – клятва или желание заключить союз между нашими народами?

– Я еще не решил.

Заметив краем глаза какое-то движение, Делас Фана обернулась и увидела, как следопыт Дамиск медленно поднимает обе руки.

– Я помогу Гоуру принять решение, – объявил он. – Рэнт, ты ни в чем не виноват. Я освобождаю вас обоих от клятвы. У теблоров есть повод ненавидеть меня и желать моей смерти. – Он помедлил. – А у меня есть повод им сдаться.

Рэнт развернулся кругом:

– Нет! Ты не можешь!

– Могу, Рэнт. Повелитель Гоур, убери свой клинок. Выступи в роли посланника, как и намеревался.

– Следопыт Дамиск, – заговорила Тонит Агра, – смерть твоя будет медленной и мучительной. Я, конечно, могла бы быстро тебя прикончить, но, увы, мне несвойственно милосердие. Тебя отдадут нашему воеводе, который теперь называет своими сородичами как сунидов, так и ратидов. Тебя это устраивает?

– Устраивает, – кивнул Дамиск.

Теблор-полукровка крепко обнял вздрогнувшего Дамиска и развернулся к Делас и Тонит:

– Нет! Не трогайте его!

Делас Фана уловила в словах сестры скрытую усмешку, когда та осведомилась:

– Готов ли ты в таком случае бросить вызов воеводе? Выступить со своим… ножом против его меча из кровавого дерева?

– Готов!

– Да будет так! – Тонит пожала плечами и посмотрела на сестру. – Делас, когда из лагеря выбежала вся родня Грызла, я поняла, в чем дело, и последовала за собаками.

– Долгий же путь тебе выпал, сестра, – заметила Делас Фана.

– Не такой уж и долгий, как ты думаешь, – улыбнулась Тонит.

Рэнт чувствовал, как его, несмотря на быструю ходьбу, пробирает холод. Юношу грыз изнутри страх – страх за своего друга Дамиска. Ледяные пальцы то и дело сжимали рукоять ножа.

Теблорские псы были крупнее любых собак, которых он когда-либо видел. Даже волки Гоура не могли сравниться с этими огромными зверями. Псы окружили их группу; временами кто-нибудь из них, вздыбив шерсть на загривке и оскалив клыки, приближался к Гоуру или Нилгхану, и тогда лишь резкая команда всадницы могла отогнать зверя прочь.

Всего воинов-теблоров оказалось шестеро: четыре женщины, все ниже Рэнта, и двое мужчин, примерно того же роста, что и он: один худой, почти истощенный, с затравленным выражением лица и старыми шрамами от оков на запястьях; другой, немногим старше самого Рэнта, хотя и несколько стройнее, презрительно ухмылялся полукровке всякий раз, когда тот бросал взгляд в его сторону.

Рэнт вовсе не так представлял себе первую встречу с сородичами, полагая, что его все-таки примут более дружелюбно. Пусть даже без объятий и радушных приветствий, хотя и это тоже было бы неплохо, но он надеялся, что теблоры, по крайней мере, сочтут его своим. Однако вместо этого бедняга натыкался лишь на презрительные или откровенно враждебные взгляды, мало отличавшиеся от тех, которые он хорошо знал по Серебряному Озеру.

Ощущение, что ничего вокруг не изменилось, угрожало перерасти в отчаяние. Похоже, Дамиск напрасно рисковал жизнью, чтобы доставить Рэнта к теблорам, а сам он тщетно надеялся обрести на их землях родной дом. Возможно, в том не было ничего удивительного: в конце концов, в Серебряном Озере тоже далеко не все обитатели поселка ладили друг с другом, хотя все они и были людьми. Глупо было считать, что Рэнт сможет стать членом семьи, ибо семьи – удел других.

А теперь ему предстояло убить воеводу, чтобы спасти жизнь Дамиска. После чего теблоры наверняка возненавидят его.

Ну и наплевать. Они с Дамиском уйдут отсюда, и Рэнт навсегда оставит мечту жить в каком-либо обществе. Найдут где-нибудь уединенную долину и построят там дом, а когда пройдут годы и Дамиск окончательно постареет, Рэнт станет заботиться о нем, как заботится любящий сын о дряхлеющем отце.

Рука юноши, лежавшая на рукоятке ножа, ощущала тепло, почти жар – в отличие от другой руки. Рэнт решил, что душа клинка где-то рядом, и мысленно заговорил с нею:

«Скоро ты вкусишь крови. Мне придется убить одного человека, чтобы спасти другого. Похоже, без этого теперь никак не обойтись. В этом мире все постоянно сражаются – не как в Серебряном Озере, где большинство жителей старались ладить между собой, даже если не любили друг друга. Да, там тоже однажды дошло до сражения – когда восстали рабы. Но я мало что из этого видел. В основном я жил мирно. Не считая того, что в меня бросали камни.

Лес пугал меня, как и тундра. Думаю, мне было страшно с тех самых пор, как я попытался переплыть озеро. Но это не тот страх, что заставляет пса поджимать хвост, вовсе нет. Нечто более глубокое.

Вряд ли здесь принято заботиться друг о друге. Тут важно лишь то, кто сильнее или умнее. Кто приказывает, а кто подчиняется. Именно это с самого начала пытался объяснить мне Дамиск, с той жизненной мудростью, которую отец передает сыну и которой никогда не учил меня мой настоящий отец.

Я нашел Дамиска. И еще я нашел Гоура. Но теперь эти теблоры хотят убить Дамиска, а Гоуру приходится говорить от имени своего народа. А вот Нилгхан… никак его не пойму. Думаю, он чересчур многословен. Но Нилгхан все равно мне нравится, хотя я ему и не доверяю.

Так чего же я боюсь? Кажется, теперь я догадался, поскольку страх этот был со мной с самого начала.

Одиночество – вот что меня пугает».

Рукоятка ножа почти обжигала ладонь. Рэнт попытался понять, что это значит. Возможно, душа клинка говорила ему, что, пока она с ним, он на самом деле не одинок. Конечно же, иначе и быть не могло. Чего стоит оружие без руки, которая его держит?

Но она не могла пройтись с ним рядом, не могла составить Рэнту компанию, которой он так желал. Странно было думать, что душа странной женщины, заключенная в лезвии ножа, куда лучше чувствует себя в этом мире, нежели он сам.

«Одного только я не понимаю, – сказал юноша ножу. – Если я всего лишь полукровка-теблор, то почему я больше их всех?»

Дамиск шел рядом с Рэнтом, лихорадочно размышляя. Все получилось совсем не так, как он планировал изначально. Увы, ни малейшего шанса ускользнуть подобно призраку, оставив мальчишку его сородичам. Хуже того, теперь он стал пленником. Никто не сможет предупредить его народ, сообщить, что племена севера идут на юг, что грядет война.

Но даже эти мысли затмевал растущий страх за судьбу Рэнта. Ведь во многих отношениях этот верзила еще оставался совсем ребенком. Воевода теблоров наверняка убьет его. Даже будь Рэнт опытным бойцом – каковым он не являлся, – ни один нож не способен победить меч. Тут уж без шансов. Разве что метнуть его… но оружие, которое сжимал в руке Рэнт, невозможно было метнуть сколько-нибудь точно. Баланс никуда не годился – Дамиску хватило одного взгляда, чтобы это понять. К тому же парень сунул нож за кожаную полосу, служившую ему поясом, с правой стороны, но теперь держал рукоятку так, будто собирался колоть ножом лед, карабкаясь на склон.

Хуже того, Рэнт был явно напуган. Да бедняга оцепенеет от страха, представ перед воеводой. Мысленно вообразив эту сцену, Дамиск вновь ощутил, как сердце его буквально разрывается от боли, тоски и презрения к самому себе.

«А что, если сбежать прямо сейчас? Броситься между псами?»

Одна лишь простая команда – и звери повалят его, прижмут к земле. Но не загрызут.

У него был с собой охотничий нож. Никого из их группы не разоружили. Типично теблорское высокомерие.

«Так, может, лишить себя жизни? Покончить с этим безумием? И спасти Рэнта?»

Едва лишь у Дамиска промелькнула эта мысль, как он принял решение. Конечно, для парня это станет потрясением, своего рода предательством, ранящим душу.

«Да, – сказал себе Дамиск, – следует честно признать: под конец мне не хватило веры в юного друга. Я намерен бросить Рэнта на произвол судьбы среди презирающих его сородичей. Полукровка обречен стать вечным изгоем, которого нигде не примут.

Но это всяко лучше, чем умереть без всякого смысла, поскольку после того, как теблоры убьют Рэнта, они прикончат меня. Впустую потраченная жизнь…

В любом случае мне уже оставалось недолго, и тем не менее…

Эй, Дамиск, никак теперь в тебе заговорил трус? Ты не хочешь убивать себя, ибо понимаешь, что чистой твоя смерть не будет. И прекрасно знаешь, сколько ран она причинит.

И все же это лучший вариант. Хотя Рэнт, естественно, никогда этого не поймет».

Старый охотник медленно вздохнул, украдкой проведя правой рукой по животу. Вряд ли он успеет перерезать себе горло, но вполне достаточно и просто воткнуть нож под ребра. Быстрый удар, поворот – а потом упасть ничком, вгоняя лезвие как можно глубже.

«Пусть злятся. Может, успею еще перед смертью сказать Рэнту, чтобы он продолжал жить, что бы ни случилось. Попросить у него прощения. Объяснить парню, что он ни в чем не виноват».

Дамиск подвинул руку чуть дальше, коснувшись рукоятки. И тут вдруг…

Тяжелый удар обрушился на Дамиска сзади, сбив охотника с ног. У него перехватило дыхание, но он все же сумел развернуться и выхватить нож.

На запястье сомкнулись клыки. Хрустнули кости.

Дамиск закричал.

Удар сапогом в висок заставил его замолчать.

Охваченный ужасом, Рэнт с размаху ударил молодого воина, пнувшего Дамиска, – да так, что тот отлетел назад, – а затем, ухватив пса за толстую шкуру на загривке, другой вцепился в морду зверя, продолжавшего терзать запястье старика.

Резким рывком разодрав пасть пса и почти оторвав его морду от черепа, юноша поднял зверя в воздух и с размаху ударил о землю. Брызнула кровь, затрещали кости. Отшвырнув одной рукой изуродованное до неузнаваемости тело, Рэнт выхватил свой нож и ринулся навстречу еще одному теблорскому псу.

Нож вдруг сам по себе повернулся в его руке, а потом некая сила, будто две сомкнувшиеся на его запястье ладони, резко дернула Рэнта вперед.

Нож вонзился в грудь второго пса.

Раздался глухой удар, и зверь как будто взорвался. Ребра вывернулись наружу сквозь мышцы и шкуру, лопнули желудок и легкие, разбрызгивая во все стороны жижу и кровь.

Рэнт в ужасе уставился на пса, но нож еще далеко не закончил свое дело. Юноша услышал и почувствовал тяжелое хлопанье крыльев; по обе его стороны возникли две тени, будто сев на плечи, и Рэнт ощутил, как его поднимают в воздух. Некая сила потянула за руку с ножом, бросив его на корточки перед первым воином, который уже поднялся на ноги и приближался к пленнику, держа обеими руками копье.

Лезвие ножа мелькнуло в воздухе, расщепив древко.

Словно в тумане, Рэнт обнаружил, что стоит рядом с воином, глядя ему в глаза. Нож уже сделал свое дело, и на правую руку Рэнта струей хлестала кровь. Во взгляде противника застыло тупое изумление, а затем глаза его остекленели, голова откинулась назад, и тело рухнуло наземь, соскользнув с клинка.

Всхлипывая, Рэнт отступил на шаг, потом еще на один, оказавшись над неподвижно лежавшим на земле Дамиском.

Внезапно рядом с ним возникли звери – но это были не теблорские псы. Дюжина волков, огрызаясь и рыча, окружила Рэнта и Дамиска, развернувшись мордами к теблорам и их собакам.

– Стоять! – крикнула Тонит Агра, пытаясь обуздать запаниковавшую лошадь.

Теблорские псы, уже собиравшиеся атаковать волков, внезапно отступили.

Второй теблорский воин-мужчина подошел к телу своего товарища и оттащил его в сторону.

– Он мертв, Тонит! Галамбар мертв! Его выпотрошили, будто лося!

– Всем стоять! – завопила Тонит, глядя на Рэнта широко раскрытыми от ужаса глазами. – Теперь ты убьешь всех нас, демон?

– Дамиск будет жить! Я обещал защитить его!

– Полукровка, – дрожащим голосом заговорила сестра Тонит, – твой друг собирался перерезать себе горло. Мы знали, что такое может случиться. Вы связаны клятвой верности: похоже, вы все, даже тот, кого зовут Нилгхан. Видел, как они тебя защищают? Но Дамиск выбрал способ бегства, достойный труса. Испугавшись страданий, которые мы ему посулили…

– Я же сказал, что буду сражаться с вашим воеводой…

Делас Фана нахмурилась, и тон ее стал жестче:

– Насчет колдовства мы не договаривались. Следовало предупредить о том, что в жилах твоих течет демоническая кровь, а не скрывать это.

– Да нет во мне никакой демонической крови, – возразил Рэнт. – Я всего лишь незаконнорожденный сын Карсы Орлонга и обычной женщины с юга. Если во мне и таится демон, то имя ему – кровавое масло.

В наступившей тишине вдруг что-то неуловимо изменилось. Делас Фана, прищурившись, смотрела, как отворачиваются псы из стаи сородичей Грызла, внезапно утратив интерес к полукровке и его союзникам-д’иверсам: видимо, собаки сочли, что угрозы больше нет. Тонит Агра спешилась и направилась туда, где Валок, второй их воин, присел рядом с телом Галамбара – сунид оплакивал погибшего ратида. Остальные две женщины, обе ратидки, по-прежнему держали наготове копья, устремив полные ненависти взгляды на Рэнта.

Делас давно уже не бывала дома, и за время ее отсутствия в жизни теблоров явно произошли значительные перемены. Но сестра ничего не рассказывала ей об этом. В обществе чужаков они почти не разговаривали, и у Делас накапливалось все больше вопросов. Что вообще происходит? Уриды, ратиды и суниды мирно путешествуют вместе. Псы двух племен не вцепляются друг другу в глотки. Да вдобавок еще сестра называет Элада Тароса воеводой.

Тонит Агра явно намеревалась выложить ей все сразу, когда они доберутся до ждавшего их впереди лагеря, расположенного, скорее всего, там, где гребень рассекали два более высоких горных перевала. Сестра всегда любила играть в подобные игры, копя тайны, привычно терзая Делас бессмысленными отговорками и надменно демонстрируя собственное превосходство.

Ну что же, ей пришлось за это заплатить. Делас Фана стояла достаточно близко, чтобы заслонить Галамбара, резануть наискось по запястью Рэнта, не дав его ножу выпустить воину кишки. Она вполне могла спасти жизнь ратиду, обезоружив полукровку.

Но с какой стати ей было это делать? Делас не считала себя обязанной кому-либо из ратидов. Даже сейчас она лишь с легким замешательством наблюдала, как Тонит и Валок готовят тело к погребению.

– Наши псы странно себя ведут, – бросив на нее взгляд, заметила Тонит. – Не спускай с них глаз, сестра.

– Что лишь доказывает правдивость слов этого парня, – ответила Делас Фана. – Они узнали запах отца.

Поморщившись, Тонит взглянула на полукровку, который по-прежнему охранял неподвижное тело Дамиска.

– Потом разберемся. Сперва нам нужно похоронить сородича.

– Сородича?!

Валок развернулся к Делас и пояснил:

– Галамбар разрубил мои оковы! Благодаря ему я стал свободным!

– Я не оспариваю твое горе, сунид. Да и с чего бы? К тому же вы всегда были среди нас самыми слабыми. Если бы южане не обратили вас в рабство, то, возможно, это сделали бы уриды. Разве сейчас все обстоит не так, сестра? Разве уриды не поставили на колени как ратидов, так и сунидов?

Тонит взглянула на сестру.

– Воевода… – ровным голосом начала она.

– Элад Тарос, – с презрительной усмешкой прервала ее Делас. – Предлагаешь ратиду возглавить вас, Тонит Агра? Может, ты приняла его подношение и стала его женой, женщиной ратидов?

– Воевода Элад Тарос теперь возглавляет всех нас, сестра. Все племена теблоров. Даже ланидов и фалидов. Я же сама по-прежнему остаюсь уридкой. Элад Тарос мне не муж. Он мой воевода.

– Наш отец – единственный воевода, в котором нуждаются теблоры.

– Тогда почему он не рядом с тобой, Делас?

– Сейчас не время говорить об этом.

– Да, ты права. Сейчас не время.

Делас Фана посмотрела на полукровку. Джеки вновь оборотились, приняв облик двуногих. Оба выглядели достаточно жалко.

Вздохнув, Делас сказала сестре:

– Похорони его. Я буду на страже.

– Что же ты не устерегла Галамбара? – насмешливо спросила одна из женщин-ратидок.

– Она не из тех, на кого можно положиться, Сивит Гила, – добавила другая.

– Вот именно, – улыбнулась Делас Фана. – Это вы правильно подметили.

Тонит и Валок запихнули вывалившиеся кишки обратно в живот Галамбара и уложили на землю его скрюченное тело, закрыв руками лицо, на котором навеки застыло удивленное выражение. Затем к покойному подтащили двух мертвых псов, обоих из племени ратидов, и пристроили одного из них возле головы Галамбара, а другого у него в ногах. После чего Валок отправился на поиски камней для надгробия, отказавшись от помощи Тонит.

Помедлив, одна из женщин-ратидок положила копье и присоединилась к Валоку. Они начали укладывать камни кольцом вокруг, в то время как Тонит продолжала трудиться над трупом Галамбара, снимая с одежды украшения, а также нож, ножны и пояс. Расщепленные остатки копья легли возле рук погибшего, длинным железным наконечником на север.

Потом Тонит Агра подошла к своей лошади и, сняв седло, начала ее чистить.

К основанию кольца добавили новые камни, а затем его внутренность начали заполнять камнями поменьше. Их брали неподалеку: примерно в ста шагах, там, где ледник вытолкнул на гребень обломки горной породы. Вторая женщина-ратидка вскоре присоединилась к своей подруге, помогая ей и Валоку. Но несмотря на это, было ясно, что они вряд ли успеют управиться до захода солнца.

Дамиск между тем все еще оставался без сознания. Рэнт сидел рядом, положив ладонь на его едва заметно вздымающуюся и опадающую грудь. Взгляд покрасневших глаз юноши был устремлен на тянувшиеся вдоль гребня тени. Гоур перевязал разодранное запястье Дамиска, накрыл охотника плащом из шкур и подложил ему под голову одеяло, после чего отошел чуть подальше и присел на корточки, глядя, как теблоры сооружают надгробие.

Нилгхан какое-то время расхаживал туда и обратно, что-то бормоча себе под нос, пока наконец не присел рядом с Гоуром, упрекнув того:

– Ты подвел нас. Подвел черных джеков. Предпочел полукровку своему народу. Твоему правлению пришел конец. Теперь я стану повелителем.

– Если я подвел свой народ, – мрачно проворчал Гоур, – то и ты тоже.

Плечи Нилгхана опустились.

– Меня околдовали. Иначе и быть не могло. В мое тело проникла на черных крыльях яростная злоба, заполонив мою печень, мои сердца, все мои легкие. Нечто чуждое застигло меня врасплох. Но это больше не повторится.

– Нечто чуждое? Что ж, не стану спорить – сие воистину чуждо твоей душе…

– О чем ты говоришь? – прорычал Нилгхан.

– О том, что ты называешь чуждым, Нилгхан. Колдовство тут ни при чем, это преданность – понятие, которое для тебя непостижимо.

– Я что же, по-твоему, должен быть предан демону-полукровке, который пытался сломать мне шею?

– Говорю же, тебе этого не понять.

Нилгхан вновь издал рычание и замолк.

Гоур взглянул на Рэнта.

– Возможно, Следопыт никогда не очнется, – сказал он. – Будь к этому готов.

Рэнт покачал головой:

– Он просто спит, повелитель.

– Сон его может оказаться вечным.

– Я сумею защитить Дамиска.

Гоур оскалился:

– Это мы уже видели, мой юный друг. Твой нож одержим духом.

– Знаю.

Подняв брови, Гоур встретился взглядом с Нилгханом. Тот нахмурился.

– И что, этот нож всегда был таким, Рэнт? – спросил Гоур.

– Нет, повелитель. Его подарили мне в детстве, когда я жил в Серебряном Озере. Это малазанский нож.

– Это арэнская сталь, – вмешался Нилгхан. – Очень редкая и чрезвычайно дорогая. Я видел такие клинки в великих логовах южан. Когда Рэнт умрет, я заберу его себе.

Не обращая внимания на Нилгхана, Гоур, почесывая бороду, задумчиво разглядывал полукровку.

– С его помощью ты убил одного из волков, в которых я оборотился.

– Да, проткнув череп, – кивнул Рэнт. – Но лезвие вонзилось глубоко в камень под ним.

Нилгхан фыркнул:

– Даже арэнская сталь не в состоянии…

– Но именно так и было, – возразил Гоур. – Я сам видел. Звук того удара все еще отдается эхом в моей голове.

– Тогда нож еще не был одержим духом, – пояснил Рэнт. – Она пришла позже.

– Она?!

– Ну да, моя подруга, которая теперь обитает в ноже.

– Крылатая?

– В первом своем облике – да.

– Скажи, Рэнт, когда ты впервые увидел ее, она была… двуногой или четвероногой?

Юноша нахмурился:

– Она стояла на двух ногах, повелитель Гоур. Выше меня ростом, но очень худая. Глаза как у змеи, а крылья как у летучей мыши. Я почувствовал… – Он нахмурил лоб.

– Что ты почувствовал, Рэнт?

– Она… вела одинокую жизнь. На ее руках была кровь. – Юноша нахмурился еще сильнее. – Я почти слышу… эхо истины. – Он посмотрел на Гоура. – Кровь матрон.

– Кровь матрон? – переспросил Нилгхан. – Она убивала матерей? А что толку делать это, если у них уже есть дети? Я видел, как плодятся южане! Нужно убивать женщин до того, как они станут матерями, иначе в том нет никакого смысла!

– Может, помолчишь? – Гоур раздраженно махнул рукой. – Рэнт говорит не об элейнте, несмотря на крылья. Он толкует о ши’галах, каждый из которых защищал свою матрону от других.

– Ха! Это все выдумки, братец!

Рэнт изумленно поднял голову:

– Братец? Так вы, стало быть, братья?

Нилгхан недовольно кивнул:

– Угу. А разве это не очевидно?

– Жаль, что я не придушил тебя еще младенцем в колыбели, – вздохнул Гоур.

– Ты уже тогда меня боялся, – фыркнул Нилгхан.

– Тебя? Да ничего подобного. Я боялся мамаши.

Его брат вздрогнул:

– Мамаша… О да, ее воистину стоило бояться.

Гоур снова повернулся к Рэнту:

– Так, стало быть, убийца, крылатая, со змеиными глазами. Убивающая матерей. Дух, которым одержим твой нож, – к’чейн че’малль, убийца-ши’гал.

– У нее не осталось воспоминаний о… чем-либо подобном, – сказал Рэнт. – И мне незнакомы имена, которые ты назвал. Моя подруга обитала в другом месте, поверх того мира, который мы видим. Но мой нож пригвоздил ее к земле, к камню, пленив ее в этом мире. Из моего ножа ей теперь никуда не деться.

– Теблоры не позволят тебе воспользоваться ее помощью, – заметил Нилгхан. – Этот нож отберут, а вместо него дадут копье или меч, и воевода прикончит тебя, после чего убьет Дамиска, если тот сам не умрет к тому времени. Потом я вызову на поединок брата, убью его и стану повелителем черных джеков. И заключу союз с теблорами. – Внезапно хрипло рассмеявшись, он хлопнул себя по бедру. – А потом будет славная резня!

Рэнт бросил на него мрачный взгляд и бесстрастно промолвил:

– Если таковы твои планы, Нилгхан, то мне придется убить тебя еще до поединка с воеводой, и против тебя я воспользуюсь своим ножом.

Глаза на зверской физиономии джека расширились.

– Это нечестно!

– А убить ослабевшего брата – честно?

– Это всего лишь слова, Рэнт, – фыркнул Гоур. – Обычное дело. В нашем логове не бывало ни одного дня, когда бы я не слышал, как Нилгхан оспаривает мое право на власть. Но он боится того, чего желает, и в этом смысле мой братец умнее, чем сам думает.

Нилгхан внезапно встал – и вместе с ним, глухо рыча, поднялись на ноги оставшиеся собаки. Яростно сверкнув глазами, Нилгхан упер руки в бока:

– Ну и ну! Воин-джек хочет отлить в траву, а эти зверюги уже тут как тут! Ха! Смотрите же, как я бросаю им вызов!

Он зашагал прочь. Теблорские псы попятились, глядя, как джек проходит мимо. Несколько мгновений спустя они вновь улеглись в высокой траве.

Стемнело, но стук и скрежет камня о камень продолжался: теблоры сооружали надгробие. Гоур с трудом мог различить двух сестер, стоявших возле лошади, на которой приехала одна и которую хотела забрать себе вторая. Молодые женщины о чем-то приглушенно говорили. Оборотившись в стаю волков, Гоур смог бы подслушать их беседу, однако в том облике, в котором он пребывал сейчас, это было невозможно.

Он ожидал, что погибнет, защищая Рэнта и Дамиска. Силы его были на исходе, решимость ослабла, и теперь повелитель черных джеков сидел на корточках, обессиленный и убитый горем. Если Дамиск выживет, то лишится правой руки ниже локтя – придется ее отрезать, прежде чем начнется заражение крови. Дамиск получил жестокий удар в висок – когда Гоур приподнял его голову, чтобы уложить ее на свернутое одеяло, он буквально услышал и почувствовал хруст поврежденных позвонков, однако, насколько он мог судить, ничто не указывало на перелом шеи. Он хорошо знал, что, приподнимая голову Дамиска, может еще сильнее навредить старику, – и даже готов был пойти на это, дабы избавить того от мучительной агонии.

Дневное тепло быстро таяло в высокогорном воздухе. Над головой, будто лагерные костры огромного войска, вспыхивали звезды.

«Убийца-ши’гал. Старые легенды, древние титулы и имена – неужели ничто не исчезает просто так? Странно думать, что этот мальчишка, полукровка-теблор, смог бы прикончить элейнта. Ножом. Ведь рассказывают, будто ши’галы запросто расправлялись с драконами.

Но воевода теблоров быстро умертвит Рэнта, разрубив ту кровавую нить, что связывает душу с плотью. И скорее всего, заберет себе в качестве трофея самое смертоносное оружие».

– Рэнт?

– Да, повелитель?

– Скажи, ведома ли преданность той душе, что обитает в клинке? Ей важно, кто ее хозяин?

– Не знаю. Мы разговаривали. Она мне понравилась.

Гоур поморщился. И после недолгих колебаний произнес:

– Если ты погибнешь, тот, кто убьет тебя, возьмет нож себе.

– Если я умру, мне уже будет все равно, у кого окажется нож.

– А если бы ты мог выбирать, то кому бы его оставил?

– Тогда я предпочел бы Дамиска. Но моя смерть будет означать и его смерть тоже. Так что – забирай его ты, Гоур. – Рэнт пристально посмотрел на повелителя черных джеков, и голос его вдруг стал более грубым, зазвучав почти как у взрослого мужчины: – Ты ведь этого желаешь, повелитель? Мне отдать нож в твои руки? Именно об этом ты хочешь меня попросить?

– Это не для меня, – ответил Гоур. – Для Суки-Войны.

Побледневший Рэнт отвел взгляд:

– Я не знаю, кто такая эта Сука-Война.

– Она была рождена Тоггом и Фандереей, великими небесными волками моего народа, Рэнт. Возможно, мать всех джеков. Первая из д’иверсов или же из первого их выводка. Начала всего сущего быстро теряются во времени. Подробности изглаживаются за века многократно пересказываемых историй. Теперь даже среди мне подобных мало кто вообще верит в Суку-Войну. Но ветер доносит ее запах, и он поет в моей крови.

– А зачем ты хочешь отдать ей мой нож?

– Чтобы он не попал в руки теблоров, – пояснил Гоур.

– Но они же будут твоими союзниками, Гоур.

– Завтра мы найдем их лагерь, Рэнт. Там мешанина запахов.

Парень снова взглянул на него:

– В смысле?

Вздохнув, Гоур уставился в землю, видя лишь черноту. Он продолжал молча вглядываться в нее, пока во тьме не промелькнули первые проблески пламени. Нисколько не удивленный, он кивнул:

– Семдхи. Похоже, у теблоров уже есть союзники.

Помолчав примерно десяток сердцебиений, Рэнт спросил:

– И Сука-Война тоже там?

– Нет. Но она где-то рядом. Думаю, Рэнт, она просто ждет моего появления. Моего и Черного Клинка.

– И ей потребуется этот нож – против семдхов?

– Против заклинателей костей. Боюсь, что да.

– Если воевода теблоров – настоящий вождь, Гоур, он настоит на том, чтобы джеки и семдхи стали друзьями. Союзниками.

– Если этот воевода на такое способен, – проворчал Гоур, – то он способен на что угодно.

Вернулся Нилгхан и сообщил:

– Они закончили возводить клятую груду камней. И теперь, не поверишь, братец, ложатся спать. Не будет ни костров, ни еды. Эти теблоры, – заключил он, – настоящие варвары.

Глава 14

Я видел прежде это мастерство,

Замысловатую бороздку узкого

Резца.

Рисунок, от которого несет

Безмолвной и невыразимой

Горечью.

Истертый перечень столь жалких

И мелочных обид

С налетом злобы.

Все тоньше след резца,

Как будто мало на колени встать

Среди дерьма,

Сорвать лохмотьев ветхие остатки,

Упасть лицом вперед

И, в рот слюны набрав,

Возвышенным страстям с размаху

В их морды плюнуть.

Я видел прежде это мастерство

Предательства себя.

Ормулоган. Я видел прежде это мастерство

Двое воинов-ратидов стояли по бокам от Валока лицом к надгробию и гортанно пели «Девять Шатров Смерти» – древнюю песню на языке даже не теблоров, а тартено-тоблакаев, слова которой уходили столь глубоко в прошлое, что терялись все нити.

Далас Фана знала больше прочих соплеменников. Ей было ведомо множество различных историй; каких только небылиц и истин, собранных в древних томах и обычно написанных рукой человека (хотя по крайней мере в одном случае автором был яггут), она не читала. Насколько было известно, тоблакаи, далекие предки теблоров, жили в дописьменную эпоху, и их истории передавались из уст в уста в виде стихов, песен и ритмичных гортанных напевов – ученые, впрочем, считали, будто горловое пение тоблакаи позаимствовали у имассов.

В Даруджистане Далас Фана усердно училась, утоляя жажду знаний, которую не разделяла ее сестра. Она выяснила, что подобные ей живут во многих уголках мира, под разными именами: тартено, фенны, тоблакаи, теломены, телакаи, аракианы. Но лишь немногие из этих изолированных племен знали о своих далеких сородичах. Их разбросало по всему миру, словно бы произошел некий мощный взрыв, который зашвырнул выживших в самые отдаленные края, словно жалких беженцев.

Теперь, похоже, единственным, что имелось у теблоров общего с далекими неведомыми племенами, был извечный ряд каменных ликов рождения и смерти. Вопли боли и крики горя отдавались эхом на протяжении многих поколений, превращаясь из осмысленных слов в пустые звуки.

Храмы и библиотеки Даруджистана стали единственным плюсом, своего рода компенсацией за те годы, что девушка провела на чужбине, пытаясь расшевелить отца. И еще дружба, завязавшаяся у нее с Самар Дэв; Делас так и не поняла, была эта женщина любовницей Карсы Орлонга или нет.

Слыша сейчас плывущие в ночном воздухе голоса, Делас Фана смотрела, как ее сестра стреноживает лошадь и отходит в сторону, чтобы разложить постель. Вскоре Делас подошла к Тонит, а затем появились Скульп, Мук и Кром, которые улеглись рядом, словно бы предлагая защитить хозяек от ночной прохлады, согреть их теплом своих тел.

Тонит Агра подняла руку:

– Слушай! «Душа Галамбара входит в Первый шатер затем лишь, чтобы найти внутри еще один…»

– Это неверный перевод, сестра, – перебила ее Делас Фана. – Нет никаких Девяти Шатров Смерти. Есть Девять Кож Смерти. Все они должны сгнить одна за другой, пока душа наконец полностью не освободится от мирской сущности. У тартено существовал обычай сдирать с врагов кожу, а затем выделывать ее, приковывая таким образом душу к царству живых. Их воины носили ремни из этой кожи, вынуждая убитых следовать за ними даже после смерти. Вот почему говорят, что боевой клич сотни тартено исходит из тысячи глоток.

Глаза Тонит Агры холодно сверкнули, будто звезды над головой.

– И таков твой дар, Делас? Разрушать наши традиции… ради чего?

– Гм… ну, допустим, во имя истины?

– И в чем же смысл этой твоей истины?

Делас Фана опустилась на землю, скрестив ноги, и плотнее запахнула на плечах кожаный плащ.

– Теблоры вообразили, будто они одни такие на свете, и искренне верили в это на протяжении многих поколений. Неудивительно: нас окружали «дети», чьи странные обычаи разительно отличались от наших. Когда к нам явились Лики-на-Скале, эти коварные обманщики, мы отвергли ради них свои древнейшие верования. Что было ошибкой.

Тонит Агра негромко фыркнула:

– А теперь ты, во имя своей сомнительной истины, желаешь того же: лишить нас всех традиций и верований, которые пережили лживых узурпаторов…

– Да ничего подобного, сестра. Истина, которую ты почему-то считаешь сомнительной, вовсе не моя. Она наша. Теблоры никогда не были одни. Мы даже не единственные в своем роде. Разве не важно понять, что у нас много общего с теми, кого мы никогда даже не встречали?

– Что за бессмыслица!

Делас Фана перевела взгляд на ратидов и сунидов, которые теперь ходили кругами вокруг надгробия, бормоча в такт шагам какие-то невнятные слова.

– Если к нам придет воин-теломен, мы воспримем его как врага. Если фенн встретит тартено, они станут сражаться. Так же, как уриды сражаются с фалидами или ратидами…

– Теперь уже нет, – возразила Тонит. – Тебя слишком долго не было дома. Наш мир изменился. Мы наконец объединились.

– Это меня удивляет, сестра. Нашего отца знают не как теблора. Его называют тоблакаем.

– Это я и без тебя знаю, – огрызнулась Тонит Агра.

– С точки зрения «детей», мы все одинаковые. Но мы желаем непременно отличаться друг от друга, цепляясь за названия отдельных племен, как будто эти различия важны. Однако на самом деле все не так. Уж не знаю, понимает ли это ли ваш новый воевода.

– Хочешь, чтобы мир изменился за один день? Элад Тарос делает что может.

Немного помолчав, Делас Фана вздохнула и пожала плечами, хотя ее сестра вряд ли это заметила.

– Я беззаветно предана лишь своему собственному племени, – промолвила Делас, – но при этом мне хочется быть верной всем тартено, теломенам и тоблакаям. Феннам из Квон-Тали. Аракианам из Геностела. Хотя я и вижу тут противоречие.

– Да ну? Глядя на тебя, так не скажешь.

– Просто все намного сложнее, сестра. Мое первое сердце хранит одну истину, а второе – другую. Даже родство не гарантирует преданности. Мы с тобой родились среди уридов, взяв себе их имя, поскольку были… военными трофеями. Стоит ли удивляться, что внутри мы столь противоречивы?

– Только не я, – заявила Тонит Агра. – Во мне больше нет никаких противоречий.

– Воистину, – пробормотала Делас Фана. – И потому ты готова отдать жизнь своего единокровного брата в руки воеводы ратидов?

Делас Фана услышала, как у Тонит перехватило дыхание, а затем та гневно зашипела. Судя по всему, ее отвлеченные рассуждения вслух и последовавший за ними поток признаний невольно подвели сестру к краю пропасти, на котором обе они теперь стояли. И пока Тонит Агра молча сражалась сама с собой, Делас Фана неумолимо продолжила:

– Посмотри только, как Рэнт похож лицом на нашего отца! Я проклинаю себя за то, что сразу же не догадалась. А высокий рост, мощное телосложение, широкие плечи… похоже, он ничего не унаследовал от матери…

– Неправда, – язвительно бросила Тонит Агра. – У парня ее глаза. Это не глаза Карсы Орлонга. В них вообще ничего от него нет. Их взгляд слишком мягок, слишком слаб, слишком…

– Уязвим?

Тонит яростно рассекла ладонью воздух:

– Щенячья слабость. Несвойственная его возрасту.

– Не забывай, что Рэнта воспитывала мать. Южанка, охваченная безумием кровавого масла. Подумай об этом, сестра, если осмелишься взглянуть в лицо ужаса.

– Хочешь перетянуть мои сердца на сторону этого парня?

– С тех пор как брат назвал нам свое имя, – сказала Делас Фана, – я не перестаю думать о том, как он родился и как рос, о его несчастной матери.

– Южане слабы. Вероятно, она насиловала сыночка каждую ночь, еще даже до того, как у него начало стоять между ног. А когда у мальчишки ничего не получалось, избивала его, пока наконец не добилась своего. Уж не стал ли он отцом собственных братиков и сестричек? И волнует ли вообще подобное южан?

– Да уж, – тихо проговорила Делас Фана, – похоже, ты тоже не переставая об этом думаешь.

Тонит Агра внезапно вздрогнула, а затем сдавленно прохрипела:

– Да я бы взвыла перед Колесом Ночи, кабы могла. Но я отдала мальчишку Эладу Таросу. Что мне еще оставалось? Он сохранил бы жизнь старику-следопыту, в то время как тот тысячекратно заслуживает смерти. Что нам делать?

Делас Фана потерла лицо, онемевшее от холода.

– В нем есть еще кое-что от отца, Тонит Агра. Взгляни на его спутников. Мы прекрасно знаем, что заслужить подобную преданность – грозный дар.

– И что?

– Обладает ли Элад Тарос таким же даром?

– В каком-то смысле – да. Есть одна тайна, сестра, которую ты скоро узнаешь. Истина, которая изменит твой мир за один день.

– Не важно, – бросила Делас Фана. – Мы ничем не отличаемся от тех джеков. Перед нами стоит судьбоносный выбор. Ты готова жить, обагрив руки кровью своего брата?

– При чем тут я? Его кровь будет на руках Элада Тароса!

Не обращая внимания на столь жалкую попытку защититься, Делас Фана продолжила:

– И вот еще что. Ты заявляешь, что предана вашему новому воеводе. Сумеешь ли ты сохранить сию преданность после того, как Элад Тарос убьет почти беспомощного щенка, который к тому же одной крови с тобой?

– Сестра… а что это было за крылатое видение?

– Понятия не имею, – призналась Делас Фана. – Как я уже говорила, этот незаконнорожденный сын бога перенял от отца талант находить союзников. Скажи мне: теперь все уриды следуют за вашим воеводой?

– Да, все. Даже вдова Далисса.

– Это… впечатляет.

– Элад Тарос не сможет долго пребывать в тени Карсы Орлонга, – прохрипела Тонит Агра.

– Вот как? Что ж, он может провозгласить себя хоть самим солнцем на веки вечные, поскольку наш отец по-прежнему ничего не предпринимает. Но если это изменится…

– Ты не понимаешь, сестра. Не важно, что наш отец ничего не делает. Не важно, что он остается в Даруджистане. Скоро Элад Тарос сам явится к нему. Как и все мы.

Делас Фана потрясенно уставилась на сестру:

– Но это же безумие!

– Безумию мира, сестра, безразличны наши чувства. Помнишь, я говорила про некую тайну? Мы вторгнемся в южные земли и предадим их огню. И мы не остановимся, пока не окажемся у стен Даруджистана. – Тонит Агра сплюнула на землю. – Наш отец подвел свой народ. Элад Тарос уже отобрал у него власть.

– Элад Тарос – не бог.

– Как и Карса Орлонг! Да разве он может быть богом, если ничего не делает? Если отказывается от своего титула и всех обязанностей, которые тот на него налагает?

– Он поклялся вернуться к теблорам…

– И нарушил эту клятву.

Делас Фана замолчала. А ведь Тонит была права: сестра лишь озвучила давно терзавшие ее саму сомнения, под натиском которых рушились убеждения.

– Возможно, эта новость подвигнет нашего отца к действию, – наконец проговорила она.

– Не покидай нас снова, сестра. Отец узнает об этом иным путем.

– Я вовсе не собираюсь его предупреждать, – ответила Делас Фана. – И как я могу уехать, если здесь сын Карсы Орлонга, который даже не ведает, что мы его сестры.

– А если бы он знал правду, то что бы изменилось?

– Ты ведешь Рэнта на поединок с Эладом Таросом, на верную смерть. Если он узнает, что ты его единокровная сестра… что ж, подозреваю, за всю свою короткую жизнь он не раз сталкивался с предательством, так что подобное вряд ли удивит парня. Считай, что это облегчит твою совесть.

– Только мою? Сомневаюсь.

– И совершенно напрасно, – отрезала Делас Фана. – Ибо я первой брошу вызов Эладу Таросу. Ради того, чтобы защитить жизнь Рэнта. Вернее, даже не защитить – чтобы принести ему свои извинения.

– Ты не можешь извиняться за то, о чем даже не ведала…

– Но теперь-то ведаю. Лучше уж запоздалые извинения, Тонит Агра, чем вообще никаких. Это намного лучше, чем предательство.

– Не будь ты моей сестрой, Делас Фана, я бы убила тебя за подобное оскорбление моей чести.

– За оскорбление? Но я всего лишь сказала правду, Тонит Агра. Ты добровольно отдала единокровного брата Эладу Таросу. Да, тогда ты не знала, что он твой сородич. Но теперь ты все знаешь и тем не менее не отказываешься от обещания, данного в тумане неведения. Таков, сестра, твой выбор.

– Элад Тарос убьет тебя.

– А потом он убьет твоего единокровного брата. Двое твоих родных падут жертвой Элада Тароса. И как ты на это ответишь?

– У меня все это просто в голове не укладывается!

Делас Фана подобрала постель.

– Скульп, ко мне, – приказала она. Зверь поднялся. Делас повернулась к сестре и заключила: – В общем, решай сама.

И с этими словами девушка отправилась искать подходящее место для ночлега. Верный пес последовал за ней.

Рэнт проснулся, лежа на боку и скорчившись от холода, однако что-то согревало ему спину. Моргая, он медленно сел и обнаружил рядом вздрагивающего во сне пса. Рэнт посмотрел на неподвижно лежащего под шкурами Дамиска, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы убедиться, что грудь охотника все так же медленно вздымается и опускается в такт дыханию.

– Да что с тобой такое, парень? – спросил Гоур, сидевший на корточках в нескольких шагах от него.

Рэнт не сразу понял вопрос.

– Со мной все в порядке, повелитель.

– Я не о том говорю. Ты прикончил двух псов, но этот делится с тобой теплом? Нет, Рэнт, в тебе воистину что-то есть. Недаром твой отец – бог. Это кое-что да значит.

– Возможно, пес просто пришел ко мне погреться.

– А разве ты сам не замерз?

– Замерз.

Рэнт потер глаза и медленно поднялся на ноги. Воины-теблоры готовились идти дальше. Он увидел направлявшуюся в их сторону молодую женщину по имени Делас Фана, которая не сводила с него взгляда. Рэнт сжал пальцы на рукоятке ножа. Заметив этот его жест, Делас покачала головой:

– С моей стороны тебе ничто не угрожает, сын Карсы Орлонга.

Рэнт опустил руку:

– Да, я предназначен воеводе.

– Возможно. – Остановившись в нескольких шагах, она взглянула на Гоура. – И каков будет твой ответ на эту затянувшуюся комедию, повелитель черных джеков Гоур?

– Я размышлял над этим. Дамиск освободил Рэнта от клятвы защищать его. Но Рэнт не собирается менять свое решение. Он упрям, почти столь же упрям, как любой джек.

– Ты откажешься от своей роли посланника? Возможно, ее готов взять на себя твой соплеменник?

Гоур мрачно поморщился:

– Нилгхан так и поступил бы, если бы мог. Увы, похоже, клятва связала нас всех. Нилгхан – мой родной брат; видно, боги дали мне его в наказание. Он может бушевать сколько угодно, но нет большей верности, чем между теми, кто рожден одной матерью. – Помедлив, Гоур добавил: – К тому же впереди семдхи – в том лагере, куда мы теперь направляемся. Смертные враги джеков. Это затмевает все.

– Понятно. – Делас Фана пристально посмотрела на повелителя черных джеков, а затем снова повернулась к Рэнту. – Они придут тебе на помощь, сын Карсы Орлонга.

– Я этого не хочу.

– Мне говорили, что Элад Тарос – могучий воин, но дело не только в этом. Он единственный выживший в лагере ратидов, на который напал и который уничтожил твой отец. Ненависть к тебе пожирает его душу, словно белое пламя.

– От этого мне никоим образом не будет легче его убить, – проговорил Рэнт. – Я никого не желаю убивать.

– Без своего заколдованного ножа ты и не сможешь никого убить, Рэнт.

Гоур хрипло рассмеялся:

– Вашего воеводу ждет сюрприз. Не смотри на меня так. Я дрался с парнишкой без всякого ножа, и он едва меня не прикончил.

– Он умеет держать меч? Копье?

– Если ваш воевода не против рукопашной схватки, теблорка, то я поставил бы на Рэнта.

Тонит Агра тем временем подошла к сестре и слушала их разговор. Вид у нее был усталый, словно бы она всю ночь не спала. Делас Фана повернулась к ней, подняв брови:

– Воевода готов отказаться от оружия, сестра?

– Нет, конечно, – ответила Тонит Агра каким-то странным тоном. – Он поцелует лезвие своего меча, оставив кровь на губах.

– Тогда это вообще не поединок, – прорычал Гоур. – Ваш воевода просто-напросто убьет Рэнта.

– Возможно, ему и не представится такого шанса, – сказала Делас Фана.

– Будь я полностью здоров, – проворчал повелитель черных джеков, – я запросто бы его прикончил. Что касается Нилгхана… что ж, он может оказаться более опасным соперником, особенно если я успею ранить воеводу. Что я и намерен сделать.

Вокруг них начали собираться другие теблоры вместе с уцелевшими собаками – не считая того пса, который спал рядом с Рэнтом, а теперь сидел рядом с полукровкой.

– Воеводе предстоит воистину нелегкое испытание. – На скулах Делас Фаны проступили красные пятна. – Похоже, даже Шкир готов вступиться за Рэнта.

Парнишка взглянул на пса:

– Его так зовут? Хорошее имя.

– Третий щенок Грызла, любимого пса твоего отца. Брат Скульпа, Мука и Крома. – Делас махнула рукой в сторону сидевших ближе всего к ней собак. – Они узнали тебя, Рэнт. И думаю, будут за тебя драться. – Девушка улыбнулась. – Ты предстанешь перед воеводой Эладом Таросом во главе маленького войска, можно даже сказать своего собственного племени.

Рэнт удивленно перевел взгляд с Гоура на Нилгхана, а затем поочередно посмотрел на каждого из названных Делас Фаной теблорских псов.

– Но у меня нет племени, – озадаченно пробормотал он.

Делас, до этого пристально смотревшая на сестру, пожала плечами и шагнула вперед, доставая свой меч из кровавого дерева.

Гоур и Нилгхан зарычали.

Положив деревянный клинок поперек ладоней, Делас Фана встретилась взглядом с Рэнтом, а затем поцеловала меч и медленно опустилась на колени.

– Я Делас Фана, дочь Карсы Орлонга. Рожденная насилием. Рэнт, ты мой единокровный брат. Мы родня. Если воевода Элад Тарос откажется сразиться с тобой без оружия, тогда я первой брошу ему вызов. – Она не сводила взгляда с полукровки, стоя перед ним на коленях. – Отныне и вовеки у тебя есть семья.

Грязно выругавшись, Тонит Агра достала свой деревянный клинок, поцеловала его блестящий край и тоже преклонила колени.

– Я Тонит Агра, дочь Карсы Орлонга. Рожденная насилием. Если Делас Фана падет от руки Элада Тароса, я брошу ему вызов вслед за ней. Знай также, что у тебя есть и третья единокровная сестра. Она ждет нас в лагере впереди. Мы твоя родня, Рэнт. Есть ли у тебя другие братья и сестры? По матери?

Рэнт молча покачал головой. Он понял, что душа его рыдает, но не знал почему.

– Кровавое масло не влекло мать к тебе?

– Только однажды, – послышался сбоку хрип. Дамиск приподнялся на здоровом локте, глаза его походили на красные пятна в темных пустых глазницах. – Это произошло лишь однажды. А потом она прогнала сына.

– Смелая женщина, – прохрипела Тонит Агра. – И видать, обладающая немалой силой воли.

Рэнт изумленно уставился на нее.

«Моя мать была смелой? Волевой?»

– Признай их, Рэнт. – Дамиск попытался говорить громче. – Признай своих единокровных сестер как родных. Как членов своей семьи.

Поколебавшись, парень покачал головой:

– Не могу. Если это означает, что они должны умереть, защищая нас, Дамиск… Нет, я не могу.

– Да ты такой же упрямый, как джек! – рыкнул Гоур, заставив всех вздрогнуть. Он выпрямился, яростно глядя на Рэнта. – Клятый щенок, делай, что тебе говорят! Думаешь, мне хочется сегодня умереть? Или Нилгхану? Если между нами и этим гребаным воеводой встанут три воина-теблора, вернее, три теблорки, то в благоприятном исходе можно не сомневаться!

– Нет, – повторил Рэнт. – Этого не будет. Никто не встанет на мою защиту. Никто не умрет ради меня! Даже псы.

– Тогда умрет Дамиск, и смерть его будет мучительной, – заявил Гоур.

Полукровка покачал головой:

– Я одержу победу над воеводой. Но не стану его убивать, если смогу. Только так, и не иначе.

Внезапно Тонит Агра рассмеялась и встала, убирая клинок в ножны.

– Он точно сын Карсы Орлонга, вне всякого сомнения!

– Но он не знает наших обычаев, – добавила Делас Фана, все еще стоя на коленях перед Рэнтом. – Послушай меня, единокровный брат. Отказавшись от наших клинков, ты тем самым откажешься от нас. Решение, которое ты примешь сейчас, впоследствии уже не удастся изменить. Ну что, родня ты нам или нет?

– Я никому не позволю за меня сражаться.

Дамиск, пошатываясь, поднялся на ноги, с его искалеченной руки текла кровь.

– Они будут сражаться не за тебя, Рэнт, а за меня. Неужели ты готов отнять у меня шанс выжить?

Рэнт нахмурился:

– Я никому не позволю убить тебя, Дамиск.

– Но именно к этому и приведет твоя гордыня, парень.

– Полагаешь, что я не сумею победить воеводу?

– Ты не продумал все до конца, – устало промолвил охотник. – Даже если теблоры меня сейчас и пощадят, то уже не отпустят. Никогда.

– Мы оба уйдем, – настаивал Рэнт. – Теперь мы сможем. – Он посмотрел на Делас Фану. – Они не станут нам мешать.

– Еще как станут, – возразил Гоур. – Южане не должны узнать того, о чем наверняка попытается сообщить им Дамиск. Если, конечно, он вообще сумеет добраться до дому, в чем я начинаю сомневаться. Следопыт уже при смерти.

– Я даже подумываю о том, чтобы самому добить его, – заявил Нилгхан. – И не смотри на меня так, щенок. С моей стороны это станет проявлением милосердия.

– Я не стану возражать. – Дамиск склонил голову. – Только сделай это побыстрее, Нилгхан.

Тут двое воинов-ратидов, вместе со своими псами, встали между Дамиском и джеком.

– Учти, Рэнт, – прорычал Нилгхан, – теблоры не отпустят Следопыта, ни сейчас, ни потом, что бы ты ни делал.

– Вставай, сестра, – вздохнула Тонит Агра. – Этот ублюдок нас отверг.

– Нет! – воскликнул Рэнт, вновь повернувшись к ним. – Никого я не отвергал! Просто я не понимаю, что все это значит! Кто такие единокровные сестры? Разве тут есть и другие такие же женщины, как моя мать? Проклятые кровавым маслом нашего отца? И… что такое насилие?

– Чтоб тебя… – прохрипел Гоур и издал нечто вроде всхлипа. – Вот так поворот…

Когда Делас Фана услышала бесхитростное признание Рэнта, который явно был озадачен происходящим, девушке показалось, будто ее изо всей силы ударили под дых, лишив дара речи.

«Какие же мы глупые: считали его почти мужчиной, но он все еще ребенок. И ничего не понимает».

– Рэнт, прошу тебя, дотронься до клинка моего меча.

– Ты станешь сражаться с воеводой вместо меня?

Она покачала головой:

– Никакого поединка между тобой и Эладом Таросом не будет.

– Именно так, – кивнула Тонит Агра. Лицо ее исказила странная гримаса, к глазам подступили слезы. – Элад Тарос имеет понятие о чести. Клянусь.

– Ничего не понимаю, – в еще большем замешательстве проговорил Рэнт. – Дамиск…

– Ты не можешь за него сражаться, – пояснила Делас Фана, – Ни один теблор не позволит такого. Рэнт, умоляю, дотронься до клинка!

Он протянул руку и коснулся ее меча. Тонит Агра шагнула вперед, снова достав свое оружие и держа его между ними.

– Мы с тобой родственники, Рэнт. Единокровные братья и сестры – это те, у кого один отец, но разные матери. У теблоров есть обычай: они могут возлечь с женами и взрослыми дочерьми любого убитого ими воина. Порой после этого рождается ребенок. Поскольку женщины не могут отказать и вынуждены согласиться под страхом смерти, это называется насилием…

– Вернее, у южан это считается насилием, – перебила ее Делас Фана, наконец вставая с колен. – А у теблоров – неотъемлемым правом воина. Так уж принято среди нашего народа.

Рэнт коснулся клинка Тонит Агры.

– Варвары, – прорычал Нилгхан.

Рэнт шагнул к старому охотнику:

– Дамиск, что же теперь будет? Почему мне нельзя за тебя сражаться? Я ведь обещал…

Снова сев, Дамиск махнул здоровой рукой.

– Рэнт, помнишь того малазанца, который подарил тебе нож? Как ты рассказывал мне, что другие дети пытались его у тебя отобрать, а тот солдат как следует врезал одному из сорванцов?

– Да, но…

– А что, если бы тот морпех выхватил меч и зарубил мальчишку?

– Он не стал бы этого делать…

– Почему?

– Потому что… – Рэнт нахмурился. – Потому что ни один солдат не убьет ребенка.

– Никакой уважающий себя взрослый не поступил бы так, а для теблоров честь значит все. Рэнт, по понятиям твоего народа ты еще не стал мужчиной. Воевода не может драться с тобой по той же самой причине, по которой морпех не смог зарубить мальчика.

Рэнт снова взглянул в глаза Делас Фане:

– Это правда? Меня воспринимают как ребенка? Но почему?

– Потому что ты и есть ребенок.

– Мне уже почти пятнадцать!

– У тебя еще не было Ночи Крови, Рэнт. До этого в глазах всех теблоров ты остаешься ребенком. Более того… – она повернулась к ратидским воинам, все еще стоявшим между Нилгханом и Дамиском, – каждый взрослый теблор обязан тебя защищать, какое бы племя ни считало тебя своим. Я правильно говорю? Сивит Гила? Торас Ваунт? Валок? – Мужчина-сунид и обе женщины-ратидки кивнули. Тонит снова повернулась к Рэнту. – Нет более торжественной клятвы для взрослого теблора, чем защищать дитя.

– Но вы называете «детьми» нас, низинников, – прохрипел Дамиск.

– Потому что вы мелкие, – бросила Тонит Агра. – Потому что детям безразличны все, кроме них самих. Потому что каждый из вас живет так, будто добро и зло его совершенно не касаются. Потому что вы не знаете удержу, вас пожирает алчность – да вы бы весь мир запихали себе в рот, подвернись такая возможность. Вы – те, кем стал бы ребенок-теблор, если бы никогда не повзрослел.

– Но во мне нет ничего такого, – возразил Рэнт. – Почему же я еще дитя, Тонит Агра?

Она слабо улыбнулась и кивнула:

– Это правда, Рэнт, ты уж точно не такой. – Тонит немного поколебалась, прежде чем продолжить. – Похоже, ты быстро познал все добродетели и обязанности взрослого. Вряд ли благодаря матери, сколь бы сильна ни была эта женщина. Нет, полагаю… – она посмотрела на Гоура и Нилгхана, а потом на Дамиска, – тебя направили на верный путь твои друзья.

– Но тогда, если я не веду себя как дитя…

– Таков закон, – прервала его Делас Фана. – До Ночи Крови ты считаешься ребенком.

– Дамиск, – вновь спросил Рэнт, – что же нам делать?

– Тебе теперь ничто не грозит, – ответил следопыт. – А вот со мной у теблоров особые счеты.

– Они убьют тебя!

– Я прожил долгую жизнь, парень. И не всегда вел себя достойно, не стану отрицать. В каком-то смысле, – добавил он с кривой усмешкой, – подобный конец закономерен. Некоторые убеждают себя, что их грехи остались позади, в прошлом, как будто тут существует срок давности и, если прожить достаточно долго, возмездия можно избежать. Как бы не так! – Дамиск покачал головой. – Оно все равно настигнет тебя, рано или поздно.

Делас Фана повернулась к воинам-ратидкам:

– Сивит Гила?

Одна из женщин, та, что была выше ростом, вопросительно взглянула на нее.

– Перевяжи рану Дамиску, иначе он истечет кровью, прежде чем мы доберемся до лагеря.

Рэнт посмотрел на нее, и его лицо помрачнело.

– Я не теблор, не член вашего племени! Это ваш закон, а не мой!

– Но ты теперь среди нас, – пояснила Делас Фана. – А потому дальше все будет как у теблоров. Тебе придется соблюдать наши законы. Наши обычаи.

По щекам Рэнта потекли слезы, а кулаки сжались так, что аж костяшки пальцев побелели.

Он повернулся к Дамиску:

– Получается, что это я убил тебя.

– Нет, – ответил старик. – Пойми, Рэнт, ты здесь совершенно ни при чем. Это я выслеживал сбежавших рабов. Я водил отряды охотников. И кстати, это была моя идея – перебить всю дичь в землях сунидов, ослабив их и вынудив голодать. Так что наказание, которое ждет меня за эти преступления, вполне справедливо.

Отчаяние во взгляде Рэнта сменилось ужасом.

– Но… почему ты это делал, Дамиск?

Тот пожал плечами.

– Твоя сестра правильно сказала: ребенок пожрал бы весь мир, если бы мог. Мы поступаем так по очень простой причине. И причина эта – деньги. Деньги, на которые можно купить еду, одежду, жилье. Каждый из нас стремится удовлетворить эти потребности, Рэнт. И что бы мы ни делали ради денег, мы непременно находим тому оправдание, ибо каждый имеет право на жизнь, не так ли?

Рэнт утер слезы на щеках. Делас видела, насколько сломили его слова Дамиска, как будто лишившие их дружбу достоинства. Но она понимала старика. Она понимала, что он делает. Вот только слушать его было нелегко.

Тонит Агра махнула рукой сестре, привлекая ее внимание. Вздохнув, Делас Фана отошла вместе с ней на десяток шагов, встав лицом к крутому спуску, на котором еще виднелись в высокой траве следы тех, кто взбирался по нему накануне.

– Что это за история насчет истребления всей дичи в землях сунидов? – спросила Тонит Агра. – Такого просто не может быть.

– Вероятно, старик лжет, – ответила Делас Фана. – Громоздит преступления одно на другое, чтобы поскорее разорвать связь с Рэнтом.

– Однако все остальное, что он говорил, – правда.

– Знаю. Но может, старик посчитал, что этого недостаточно. В любом случае в мужестве ему не откажешь.

– В храбрости Дамиска Следопыта мы никогда и не сомневались, – проворчала Тонит Агра.

– Возможно, – предположила Делас Фана, – удастся убедить вашего воеводу даровать Дамиску смерть, достойную отважного мужчины.

– Он получит шанс проявить отвагу, – промолвила Тонит Агра.

Делас нахмурилась:

– Зачем это нужно Эладу Таросу?

– Затем, сестра, чтобы напомнить всем нам, что среди южан есть смелые воины. Что врагов не стоит недооценивать.

– Слишком поздно, – фыркнула Делас Фана. – Вы уже их недооценили, если верите, будто мы дойдем до самого Даруджистана.

– Ты не видела, какое собралось войско. Теперь среди нас племена теблоров, про которые мы слышали лишь в легендах и которые считали затерянными во времени: ватины, менарки, триз-роки. Все из Складчатых земель. А еще на нашей стороне тысячи семдхов, включая знаменитый клан Яркий Узел. А вскоре, возможно, к ним присоединятся и джеки.

Делас Фана ошеломленно покачала головой:

– Но как Элад Тарос этого добился? Складчатые земли далеко, и им не угрожают малазанцы или генабарийцы. Семдхи и джеки обитают на ледяных просторах. Опять-таки им не угрожают никакие враги с юга. Я не понимаю, Тонит.

– Скоро поймешь, – пообещала ей сестра. – А сейчас нам нужно идти на запад, до самого конца гребня.

Делас Фана тяжело вздохнула:

– Придется идти, раз уж ты украла мою лошадь.

– Одолжила, сестра. Лошадь нуждалась во всаднике, чтобы за долгое время не отвыкнуть от седока. Но если хочешь, можешь ехать на ней сама.

– Да ладно, это я уж так. Все хорошо, – сказала Делас Фана. Развернувшись кругом, она взглянула на странную компанию и пробормотала: – Несчастный наш брат.

– Неправда, – жестко проговорила Тонит Агра. – У него теперь есть старшие сестры. Защитницы. Только представь, какое лицо будет у Сатал, когда она об этом узнает – когда впервые увидит своего нового родственника. Мы позаботимся о Рэнте, Делас Фана. Мы станем для него заслоном из мечей.

Улыбнувшись, Делас Фана медленно кивнула:

– Да, мы защитим его, все три сестры.

Глава 15

Военное искусство не знает покоя. Возможно, сказителям было бы проще, будь оно застывшим в недвижности. Возможно, создателям гобеленов, фресок и полотен удобнее помещать на сцены сражений далекого прошлого современную фалангу солдат со всем разнообразием нынешнего оружия, в кольчугах и шлемах с забралами, среди сыплющихся с неба стрел и огромных осадных машин, сокрушающих стены. Но правда такова, что способы убивать определяют прогресс, причем не только нашей цивилизации, но и всех цивилизаций вообще. Они становятся все более смертоносными по мере того, как эволюционируют.

В последние годы правления императора Маллика Рэла малазанская армия сохранила лишь внешние атрибуты, подвергшись полному преобразованию по сравнению с Ранним и Средним периодами завоеваний. Хотя многие из тех, кто застал то время, утверждают, что в целом в регулярных войсках наблюдался упадок дисциплины, а уровень подготовки личного состава, равно как и его боеспособность, значительно снизились, никто не станет оспаривать, что легион морпехов, напротив, приобретал все больший вес…

Реслинг. История настоящего. Предисловие к главе «Последний день Севера». Великая библиотека Нового Морна

Все постоянно пялились на мои сиськи, так что теперь они и сами таращатся в ответ, – промолвила Аникс Фро.

Она сидела на стуле, положив грязные сапоги на край койки Фолибора, однако при этом ничем не рисковала, ибо сам Фолибор в данный момент нес караул.

Заводь потянула платок у себя на шее, который в последнее время начал давить, будто медленно сжимающаяся петля, как бы она ни пыталась его ослабить.

– Все это здорово, Аникс, но вот только глаза, что глядят из твоих сисек, похожи на обезумевшие пуговки.

Нахмурившись. Аникс Фро погладила по голове ласку, выглядывавшую из-под ее шерстяной рубахи. Она уже собралась что-то сказать, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась и в ней появилась грязная задница капрала Перекуса, тащившего через порог огромный мешок.

– Опять комнату перепутал! – хором крикнули Аникс и Заводь.

Перекус обернулся, все так же сгорбившись и продолжая пятиться.

– Все в порядке, – ответил он. – Просто оставлю это здесь, для сохранности.

Заводь села на койке. Мешок, набитый какими-то шишковатыми предметами, гремел и позвякивал.

– Надеюсь, это не твой обычный тюк бесполезного дерьма?

– Пополняю коллекцию, – прокряхтел Перекус, подтаскивая мешок к изножью койки Фолибора. – К тому же это вовсе не ваша комната, а Фолибора и Пледа.

– В нашей комнате воняет, – пояснила Заводь. – Эта ласка срет и ссыт по всем углам, метит территорию. Аникс вконец ее распустила.

– Неправда, я приучаю ласку к порядку, – возразила Аникс Фро. – Даже завела для этого лоток с песком.

Заводь взглянула в глаза-бусинки.

– Если ты учишь эту тварь безобразничать, то у тебя просто отлично получается. А то я уж думала, что этот шелудивый моток шерсти вообще не поддается дрессировке. И кстати, когда ты собираешься дать ей имя?

– Уже дала. Ее зовут… – Аникс Фро нахмурилась, – Зверушка.

Перекус завязал мешок, сделав целых три узла.

– И чтоб никто внутрь не лазил, – предупредил он. – Это личное.

– Да брось ты, – хмыкнула Заводь. – Мы уже заглядывали в твой предыдущий мешок. Похоже, в этом примерно то же самое. Кстати, все тогда решили, что у тебя проблема и ты нуждаешься в помощи.

Выпрямившись, Перекус яростно уставился на нее. Лицо его побагровело.

– Ну и люди, никакого понятия о приличиях! Вы что, не знаете, что нельзя трогать чужое имущество? Тем более старшего по званию! Да вы все просто ничтожества, чтоб вас!

– Я тут ни при чем, – заявила Аникс Фро. – Да и вряд ли можно помочь фетишисту. Всех остальных это уже порядком достало. Но только не меня.

Перекус перевел на нее взгляд, однако не произнес ни слова, лишь побагровел еще больше, слегка выпучив глаза.

Аникс Фро многозначительно посмотрела на Заводь:

– Видела, куда он взглянул первым делом?

– Это… это негигиенично, – с трудом выговорил Перекус.

Заводь кивнула:

– Знаю. Бедная Зверушка. Удивительно, что она до сих пор еще не сдохла.

На площадке послышался топот сапог, и мгновение спустя появился Фолибор, а следом за ним Плед. Оба в замешательстве застыли на пороге.

– Вы ошиблись комнатой, – во внезапном порыве вдохновения заявила Заводь. – Ваша напротив. Не знаю, чем вы там занимаетесь, но воняет страшно. Даже мимо двери невозможно пройти, не затаив дыхания.

– Ой, – сказал Фолибор. – Извините. В любом случае, Заводь, вам с Аникс пора на дежурство. – Он кивнул Перекусу. – Здравия желаю, капрал. – Посмотрев на Аникс Фро, он снова кивнул. – Привет, Зверушка. – После чего бросил Пледу: – Идем, это не та комната.

– Но почему тут мои вещи?

Фолибор остановился на пороге:

– Считай, что я ничего не говорил, но… Думаю, Аникс Фро к тебе неровно дышит, а поскольку знает, что надеяться не на что, просто крадет твое барахло.

Плед поскреб голову и пожал плечами. Оба вышли, закрыв за собой дверь.

Перекус взглянул на Заводь.

– Довольно-таки подло с твоей стороны, – заметил он.

– Не пройдет и колокола, как они поймут, что их надули, – объяснила Заводь, вставая с койки. – И ворвутся сюда в оскорбленных чувствах. Однако мы к тому времени уже будем на дежурстве. Идем, Аникс?

– Но на улице дождь.

– Для этого есть плащ.

– Зверушке не нравится, когда я надеваю плащ: ей из-под него ничего не видно.

– И что? Это ведь не Зверушка должна нести караул, а мы с тобой. Зверушка – ласка, которая постоянно злится, поскольку ей хватает ума осознать собственную тупость. Предлагаю оставить ее в комнате Фолибора и Пледа.

Аникс просияла:

– Отличная мысль.

Они вышли в коридор. Аникс полезла за пазуху и извлекла оттуда почти бесчувственную ласку.

– Не трогай! – бросила она, когда Заводь протянула руку, чтобы почесать ей мордочку. – Зверушка тебя ненавидит. Зверушка откусит тебе палец.

Она постучала в дверь напротив. Открыл Фолибор, нижняя часть лица которого была обмотана тряпкой.

– Вам чего?

Слегка наклонившись, Аникс позволила Зверушке спрыгнуть на пол, и та метнулась в тень под койкой, на которой сидел Плед.

– Просто на время, – улыбнулась Аникс с набитым ржаволистом ртом. – Вроде как в последний раз.

– Ладно, – не стал спорить Фолибор. – Что ж, – облегченно добавил он, – тогда понятно, откуда тут взялись лоток и говно с песком.

– И пусть Плед бросит мне мой плащ, что висит на колышке рядом с койкой.

– Ага, – рассудительно кивнул Фолибор, – я подозревал, что тут все не просто так. Вам двоим стоило бы как-то с этим разобраться.

– Мы бы так и сделали, – заверила его Аникс Фро, – если бы не ненавидели друг дружку.

В коридор вышел капрал Перекус:

– Давайте уже идите. Бенгер ждет вас на улице.

– Бенгер? – переспросила Заводь. – А ему-то чего от нас надо?

– Откуда мне знать? – Перекус сдвинул кустистые черные брови. – Это же Бенгер.

Заводь потянула за руку Аникс, чья голова скрылась под плащом, в который она пыталась влезть.

– Пошли, Фро.

– Но я ничего не вижу! – приглушенно пожаловалась та.

– Идем уже! – Заводь потащила напарницу по коридору. – Я тебе скажу, когда доберемся до лестницы.

– Ага, – изрек, увидев их, Бенгер. – Женщины!

– В некотором роде, – ответила Заводь, искоса глянув на Аникс Фро.

Чародей оттолкнулся от стены, возле которой стоял, пытаясь защититься если не от ветра, то от дождя, и натянул на голову капюшон плаща.

– Для нашего дела важно, что у вас есть сиськи и прочее, – пояснил он. Сойдя с деревянного помоста и хлюпая в грязи по щиколотку, Бенгер повернулся к Заводи и Аникс Фро, которые не сдвинулись с места, и уставился на них. – Ваша задача – следовать за мной.

– Потому что у нас есть сиськи и прочее? – спросила Аникс Фро. – Вряд ли, Бенгер.

– Уверен, что хочешь, чтобы мы шли за тобой? – поинтересовалась Заводь. – В смысле, вдруг я поскользнусь с ножом в руках или еще что? «Бедняга Бенгер, – скажут все, – вот же не повезло мужику».

Пристально взглянув на обеих, Бенгер всплеснул руками:

– Что за ерунду вы городите? Я, между прочим, выполняю приказ самого капитана. Но все дело в том, что воспользоваться помощью Пледа и Фолибора в данном случае никак нельзя. Мне нужны женщины.

– Сиськи и прочее? – уточнила Аникс.

– Вот именно. И поскольку у вас все это есть, то следуйте за мной. У нас нынче миссия милосердия.

Обе женщины продолжали стоять неподвижно.

Бенгер нахмурился:

– Да что за хрень происходит, мать вашу?

– Ну, – ответила Заводь, – говорить ты умеешь, и мы все это знаем, верно? Так что ничего удивительного, что ты сумел убедить нашего отзывчивого капитана, объяснив, что тебе нужна женщина…

– Даже две, – добавила Аникс Фро.

– Да, вот именно… в смысле, почти две. И можно не сомневаться, что речь идет о выдающемся акте милосердия…

– С нашей стороны, – вставила Аникс Фро. – Может, нас даже упомянут в донесениях и вынесут нам благодарность.

Заводь кивнула:

– Суть в том, Бенгер, что я скорее позволю обезглавить себя пятилетнему ребенку с тупым топором, чем стану с тобой трахаться.

– Слепому пятилетнему ребенку, – уточнила Аникс Фро, вызывающе скрестив на груди руки – чего никто не видел из-за плаща.

Несколько мгновений Бенгер молчал, а затем сдавленно рассмеялся:

– Вы обе меня с ума сведете. Спать с кем-то из вас? Лучше уж найти того слепого пятилетку с топором, и пусть начнет с меня первого. – Он снова махнул рукой. – Хватит уже нести чушь. Речь идет о задании для морпехов, а не об удовлетворении извращенных сексуальных фантазий ночной ведьмы-убийцы и неспособной нормально стоять девчонки-солдата, от которой несет мочой хорька. А теперь – шагом марш!

Он снова двинулся вперед, и на этот раз Аникс и Заводь последовали за ним, о чем свидетельствовало тяжелое хлюпанье сапог по грязи. Оглянувшись, Бенгер покачал головой. Хоть женщины это и отрицают, они одержимы сексом не меньше любого мужчины. Или, может, таковы были лишь эти две – хотя нет, сержант Шрейка еще хуже: постоянно облизывает свои шелковистые волосы, да и вообще.

«А уж походочка у нее… Закачаешься!»

Миновав переулок, все трое оказались на главной улице поселка и перешли на другую сторону.

– Никак ведешь нас в таверну «Трехлапый пес»? – прошипела за спиной Бенгера Заводь. – Я же тебе объяснила: мы не…

– Погоди! – перебила ее Аникс Фро. – Что, если он сперва поставит нам выпивку?

– Ни в какую клятую таверну мы не идем! – бросил Бенгер.

Они направились в сторону озера. У последнего дома перед лодочной пристанью Бенгер остановился и повернулся к солдатам:

– Все, пришли.

– Никуда мы не пришли! – оглядываясь, возразила Аникс Фро.

– Помолчи, – велела Заводь. – Бенгер, ты что, совсем спятил? Знаешь, кто здесь живет? Да ведь эта женщина одержима проклятием кровавого масла!

Развернувшись, Аникс Фро уставилась на узкий полуразвалившийся дом:

– Так это она и есть? Ты что, уже распробовал ее, Бенгер? Тогда плохи твои дела. Теперь тебе уже ничто не поможет. Разве что смертельный яд.

– Высший Дэнул, – сказал Бенгер, хмуро глядя на женщин. – Слушайте. Проблема вот в чем: какого хрена мы делаем в Серебряном Озере? Мы малазанские морпехи, и именно сюда нас послали, так какова наша задача? Расхаживать по поселку, звеня доспехами и пугая местных жителей? Выпить весь их эль и вино? Забирать чужие дома и мозолить всем глаза? Само собой, без этого тоже не обойтись. Но ведь у нас есть и определенная миссия. Мы помогаем людям, когда можем.

– И ты считаешь, что в силах помочь? – осведомилась Заводь.

– Возможно. Я намерен попытаться.

– Прекрасно. Но для чего тогда тебе понадобились мы? – спросила Аникс Фро. – Я не занимаюсь подобной магией, и Заводь тоже. Мы не… в общем, сиськи и прочее.

– Но вы обе не местные, и у вас ведь нет причин злиться на эту женщину? Или есть?

Аникс Фро пожала плечами:

– Бедняжка, нелегко ей приходится.

– Заводь?

Та, прищурившись, взглянула на Бенгера:

– Ты и в самом деле хочешь попытаться?

– Угу, хочу.

– Что ж, если у тебя выйдет – может, я с тобой и потрахаюсь. Может быть.

Бенгер быстро заморгал:

– Мм? Но… в смысле… ага, понятно. Потому что я не такое дерьмо, как ты думаешь.

– Я до сих пор не забыла, что ты не исцелил меня, когда я случайно порезалась, – ответила Заводь. – Просто хочу сказать: сделаешь это, Бенгер, и станешь в моих глазах хорошим человеком. На какое-то время.

Аникс Фро, недоверчиво смотревшая на Заводь, нахмурилась:

– Так ты пообещала ему потрахаться… в метафорическом смысле?

– Вот именно, – кивнула Заводь.

Бенгер с силой потер лицо.

– Есть и еще один момент: эта женщина не станет бояться тех, кого не знает. А вы обе с нею не знакомы. Пока.

Кто-то шел по улице в их сторону – местный мужик, лицо которого скрывал промокший шерстяной капюшон. Едва не столкнувшись с Заводью, он вздрогнул, выругался и шагнул в сторону, пытаясь ее обойти, но та вновь встала перед ним.

– Не сегодня, – бросила она. – Ступай домой к жене, пока я тебе потроха не выпустила.

Местный житель быстро попятился, а затем остановился и повернулся, доставая из-под плаща маленький мешочек.

– Еда, – пояснил он. – Для Сарлис.

Бенгер кивнул. Аникс Фро подошла и взяла мешочек.

Сарлис мало что помнила о своем детстве и еще меньше о юности. Все прошлое жестоко отняли у нее за один день, и теперь в мыслях женщины плавали в красных пятнах кровавого масла лишь какие-то похожие на лохмотья смутные образы. Стоя на тощих коленках на каменистом берегу озера, она отодвигала камни, обнажая мелкий песок под ними, похожий на крошечные стеклянные бусины ошеломляюще разнообразных оттенков, и плакала, глядя на их сверкающую магию.

Порой, когда Сарлис охватывала лихорадка, она вновь видела те горсти сверкающего песка, и его освещенные солнцем краски причиняли ее глазам боль. Боль была ужасной, но она не могла отвести взгляд; боль заползала под кожу, подобно огню, распространяясь по лицу и шее, по груди, плечам, рукам и ладоням.

Солнечный свет и краски будто яд в ее жилах.

Однажды, когда озеро подернулось льдом, превратившись в разглаженную северными ветрами ослепительно-белую равнину, она увидела там мужчину и женщину. Своих родителей? Возможно. Воздух был холоден, но свеж, и одежда хорошо защищала от укусов мороза. Вырывающийся изо рта пар от дыхания, смех, радостные крики – и хруст ломающегося наста, на который она упала.

Ее тело превратилось в раскаленный котел, окутанный алым паром. В этом котле обитала красная змея. Сарлис видела, как та разворачивает свои кольца и поднимает голову, проламывая лед озера, а вокруг растекается не вода, но кровь.

Хранить воспоминания о девочке, которой она когда-то была, не имело смысла. Все они пали под тяжестью того, кем она стала, но все же продолжали жить, не связанные ни с чем. Сарлис даже начала верить, что в этом есть определенный смысл. Любая невинная сцена, возникавшая в ее мыслях, становилась жертвой порока, и ей было предначертано судьбой видеть это снова и снова.

Змея шевелилась. Женщина сидела на чердаке, в комнате, где раньше жил ее сын, глядя в запятнанное окно. Она предпочитала дождливые дни. Вода пожирала расстояния, придавая всему серо-голубой оттенок. На грязной улице почти не было людей. Дым из труб стлался над землей, вместо того чтобы подниматься к небу. Когда на берег надвигалась тяжелая пелена дождя, внешний мир словно бы переставал существовать.

Ближе к заходу солнца должен был прийти первый мужчина, принеся еду и несколько монет. Они все приносили еду, поскольку самой Сарлис, учитывая, что ее ненавидела большая часть жителей поселка, особенно женщины, выйти из дому было непросто.

Отрывочными были лишь воспоминания о жизни до кровавого масла. То, что происходило после, с жестокой ясностью отпечаталось в ее мозгу. Кровавое масло вцеплялось в нервы, обостряло все чувства, и казалось, будто страданиям ее души нет предела. Каждый срывавшийся с губ крик боли и экстаза отдавался эхом в голове, от каждой конвульсии продолжала содрогаться плоть. Нескончаемое эхо и волны жара. Сарлис считала, что такова ее судьба, прошлое в будущем, нескончаемая последовательность, которая прервется лишь тогда, когда наступит старость и никто ее больше не захочет, ни мужчина, ни женщина.

Но теперь все стало иначе. Сквозь многочисленные воспоминания прорезалось одно-единственное, казавшееся неподвластным красному пятну. Оно было подобно холодному острому клинку, и Сарлис почти любовно льнула к нему, испытывая некое новое, неожиданное и сладостное чувство.

Она могла победить кровавое масло. Плюнуть змее в морду. Именно об этом говорило ей воспоминание. О свободе.

Сарлис поняла, что улыбается: такое теперь бывало с ней все чаще по мере того, как проходили дни и ночи с тех пор, как…

Ее пробрала дрожь. Прекрасному воспоминанию предшествовали другие, кошмарные. Ее порочность не знала предела, становясь все глубже, глубже и глубже. Но и этого она могла избежать. Сейчас стало возможно все.

Все еще улыбаясь, Сарлис слегка прочертила линию по собственному горлу.

Там, где она недавно провела железным лезвием ножа.

Стук в дверь внизу показался ей странным. Она знала, как стучит большинство ее клиентов. Спустившись с чердака, женщина налила чая в глиняную кружку и села за кухонный стол, исцарапанный за многие годы ногтями в приступах безумия. Нож ждал ее, заново заточенный, на расстоянии вытянутой руки.

Стук раздался снова, и это уже само по себе было необычно. Ее посетители, как правило, входили сразу же, не дожидаясь ответа. Сарлис поколебалась, думая, стоит ли встать и подойти к двери, но лишь крикнула:

– Войдите!

А змея внутри все шевелилась и шевелилась. Сарлис чувствовала прикосновение ее раздвоенного языка, разжигавшее жар и страсть.

Дверь открылась, и вошли трое в капюшонах. Солдаты. Ей давно было интересно, когда же к ней явится первый солдат. Но сразу трое? Тот, который шел впереди, отряхнулся и откинул капюшон.

Что-то заставило Сарлис вздрогнуть.

Позади мужчины откинули капюшоны две женщины. Та, что была выше ростом, кивнула и сказала:

– Не пугайся! Так бывает с большинством женщин, впервые увидевших Бенгера.

– Со мной до сих пор так, – заявила другая, с круглым и бледным, странно чувственным лицом. – Просто я научилась это скрывать. Ну, знаешь, при виде его так и хочется кашлянуть, рыгнуть или вроде того.

– Не слушай их, – бросил мужчина. – Они тут просто в качестве примера женщин, которые тебя не боятся и не испытывают ненависти. Чтобы ты спокойнее себя чувствовала.

Змея внутри извивалась, как будто от боли или злости.

– Хочешь, чтобы они смотрели? – уточнила Сарлис.

– Они могут делать что хотят, – в некотором замешательстве ответил мужчина. – Говорить ты будешь со мной.

– Говорить?!

Высокая женщина фыркнула и, громко топая, подошла к котелку с заваренными травами:

– Это что, чай? Пахнет приятно. Можно мне выпить? Видишь ли, какое дело: Бенгер иногда бывает туповат.

– Не иногда, а чаще всего, – поправила ее вторая женщина. – Налей мне тоже, Заводь, если только не решила возвести свою грубость на новый уровень. – Она начала снимать плащ. – Тут жарко. В самом деле жарко?

– Я Бенгер, – промолвил мужчина, обращаясь к Сарлис. Его плащ отличался от остальных: спереди были пряжки, которые он начал расстегивать. – Мы морпехи, Четырнадцатый легион малазанской армии. Та женщина, что наливает чай, – Заводь. А вторая, которая реагирует на твое кровавое масло, – Аникс Фро. – На его рябом лбу выступил пот. – И боги милостивые, она в этом не одинока. – Он шлепнул себя по щекам и встряхнулся, будто мокрый пес, а затем хлопнул в ладоши и подвинул единственный свободный стул, поставив его напротив Сарлис, после чего сел и тяжело вздохнул. – Сосредоточиться будет нелегко.

– Что вам нужно? – спросила Сарлис поочередно разглядывая всех троих странных посетителей.

Наконец она в упор уставилась на Бенгера, сочтя того главным.

Заводь стояла с двумя глиняными кружками в руках.

– Ну и здоровый же стул, на котором ты сидишь, Бенгер, – хмуро заметила она. – Хотя и довольно-таки низкий. На него медведя можно усадить.

– Это стул моего сына, – пояснила Сарлис.

На мгновение наступила тишина. Обе гостьи обменялись мало что значившими для Сарлис взглядами, а затем Бенгер откашлялся. И произнес:

– В том-то и проблема. По крайней мере одна из них. Твой сын здесь?

Чувствуя, как ее охватывает волна боли, ужаса и раскаяния, Сарлис отвела взгляд:

– Нет, мой сын ушел. Я отослала его прочь.

– Он все еще в поселке?

Она покачала головой.

– Сколько ему сейчас лет?

Сарлис не нравились глаза Бенгера. Взгляд их был чересчур острым, но без той алчности кровавого масла, которое она видела у других приходивших к ней. Внезапно она обнаружила, что Заводь внимательно ее разглядывает: гостья слегка приподняла бровь, а потом подмигнула хозяйке. Сарлис снова посмотрела в сторону.

– Мне, вообще-то, надо работать…

– Не сегодня, – мягко проговорила Заводь.

– Ах да. – Аникс Фро нагнулась и, пошарив под лежавшим на полу плащом, извлекла из-под него мешок. – Это еда. Не бойся, мы не оставим тебя голодной. Но сегодня ты будешь иметь дело с нами.

Кивнув, Сарлис встала и начала задирать рубашку.

– Нет! – рявкнул Бенгер. – Прекрати немедленно! Извини, что кричу. Аникс вовсе не это имела в виду. Слушай, хочу задать тебе несколько вопросов, если ты не против. Для начала. А дальше… что ж, это мы решим потом. Так сколько лет твоему сыну?

– Не знаю, – помедлив, ответила Сарлис. Она снова села, бросив взгляд на нож на столе. Теперь она знала, что у нее есть выход, и это придавало ей сил. Не важно, что эти солдаты впустую тратили ее время. – Я слишком долго была беременна.

– Сколько? – уточнил Бенгер. – Год? Больше?

Она пожала плечами:

– Может, два.

Заводь прошипела какое-то незнакомое Сарлис ругательство.

– И ребенок потом рос медленно, да? – гнул свое Бенгер.

– Многие годы. Он путал своих друзей, когда одни его перерастали и появлялись другие: думал, что это те же самые ребята. Но мальчик ошибался. Да и друзьями его они не были.

– Ты считала сына глупым, – кивнул Бенгер. – Даже недоразвитым. Но тут сказалась его тоблакайская кровь. Представители этого народа растут медленно, у них на это уходят годы. А что насчет его отца? Ты знаешь, как его зовут?

– Карса Орлонг. Он живет в Даруджистане, в городе на берегу озера Азур далеко на севере. Говорят, будто он теперь бог.

Бенгер постучал пальцами по столу. Сарлис смотрела, как он разглядывает испещрявшие деревянную крышку глубокие перекрещивающиеся борозды. Вероятно, он заметил запекшуюся вокруг ее ногтей кровь. Что-то промелькнуло на его лице.

– Кровавое масло. – Бенгер посмотрел ей в глаза, и на этот раз она не отвела взгляд. – Кто-нибудь хоть раз пытался объяснить тебе, что это такое?

– Да что тут объяснять? – Сарлис с трудом подавила истерический смех. – Лихорадка. Болезнь. Безумие. Да, безумие.

Взгляд Бенгера стал жестче.

– За все эти годы никому не хватило милосердия, чтобы хоть что-то тебе рассказать?

– Тут нечего рассказывать. – Внезапно ощутив нечто похожее на злость, она добавила: – Я смотрю изнутри. А ты нет.

– Она права, – заметила Заводь, подавая кружку Аникс Фро, и потянула свой платок, как будто тот натирал ей шею.

– Сам знаю! – огрызнулся Бенгер на женщину-солдата. Помедлив, он глубоко вздохнул и заговорил уже спокойнее: – Мне сказали, что тебя зовут Сарлис. Да? Хорошо. Так вот, Сарлис. Кровавое масло – это своего рода неспокойный прилив. Но он не просто движется в одну лишь сторону. Поверь мне, есть люди, которые специально изучали этот вопрос. Прилив сменяется отливом. Даже сейчас – и это важно – кровавое масло течет между тобой и Карсой Орлонгом. Между тобой и твоим сыном, между твоим сыном и его отцом. – Бенгер махнул рукой. – Не важно, сколько лиг разделяет вас троих. Прилив и отлив, прилив и отлив.

Сарлис уставилась на Бенгера, а затем покачала головой:

– Мой сын, он… не такой, как я. У него нет лихорадки. Нет… потребностей. А его отец… я не думаю о его отце. Никогда.

– Тоблакаи…

– Теблоры, – поправила его Аникс Фро. – Здешние племена называются теблорами, Бенгер.

– Прекрасно. Теблоры не становятся жертвой проклятия кровавого масла. В отличие от людей, для них оно не постоянно. И быстро расходуется.

«Расходуется, да. В меня».

– Но сущность его остается как давняя составляющая крови теблоров. Кровавое масло содержит элементы отатарала, что делает представителей данного народа устойчивыми к магии, однако устойчивость эта разнится. Некоторые теблоры в большей степени неуязвимы к колдовству, чем другие. Карса Орлонг… практически неуязвим. Но проблема, Сарлис, состоит в самих приливах и отливах. Видишь ли, то, что возвращается к тебе от Карсы Орлонга вместе с этим незримым потоком, теперь исходит от бога.

– Пустые вдовьи ночи, – пробормотала Заводь. – Плохо дело. Ну что, Бенгер, сдаешься? Тут, похоже, даже Высший Дэнул бессилен.

– Мой сын не такой, как я, – настойчиво заявила Сарлис, с трудом понимая большую часть того, что ей говорили.

– Да, и он никогда не будет таким, – произнес Бенгер. – Скорее всего. Кровь его отца сильна, однако, полагаю… она должна стать еще сильнее.

– Еще сильнее?

Глаза Бенгера вновь вспыхнули, но он кивнул:

– Ну да, просто для того, чтобы с ним ничего не случилось.

– И как мой мальчик может стать сильнее? – спросила Сарлис.

– А вот это действительно проблема. – Бенгер положил ладони на стол и откинулся назад. – Но кажется, я нашел способ решить две проблемы сразу.

– Скажи мне, – Сарлис почувствовала, что все ее тело напряглось, – как можно сделать Рэнта сильнее?

– Думаю, я могу обратить то приливное течение, Сарлис, которое идет к тебе от Карсы Орлонга. Направить его в твоего сына. Надеюсь, мне удастся полностью отвести его от тебя. И тогда, полагаю, твое проклятие кровавого масла закончится.

Внезапно Сарлис показалось, что она почти лишилась слуха. Женщина видела, как шевелятся губы Бенгера, но до нее не доносилось ни звука. Что-то раскаленное, будто песок под очагом, заполнило ее голову. Она смутно слышала барабанный бой у себя в груди, стук крепко сжатого в кулаке кровавого масла сердца, звучавший все громче и громче – но как будто издалека.

Бенгер махнул рукой перед лицом Сарлис, однако она не обратила на это никакого внимания. Даже не так – она просто-напросто утратила способность реагировать на что бы то ни было.

«Смотреть изнутри».

Появилась Заводь. Согнав Бенгера со стула, она села напротив Сарлис, сунула ей кружку с чаем и подняла обе ее руки к губам, заставляя пить. Заводь что-то говорила, но Сарлис слышала лишь бессвязное бормотание. Затем Заводь забрала чашку, поставила ее на стол и, встав, зашла за спину Сарлис, что-то шепча ей на ухо.

Сперва до Сарлис доносилось лишь дыхание, теплое и влажное. Потом послышалось нечто вроде рычания, и на мгновение перед нею возникло видение, чье-то чужое воспоминание. Тонкая ткань на безжизненных глазах, внезапно оживших. Взгляд перемещался, пока не оказалось, что это она сама смотрит сквозь вуаль.

«Да от этой сучки никакой пользы, один лишь вред! Когда-нибудь я ее придушу, веревкой или голыми руками, клянусь! Слушай, ты, несчастное измученное создание! Прими предложение Бенгера. Позволь ему отвести от тебя поток. Но учти: как только поток прервется, как только ты окажешься на суше, поток между тобой и твоим сыном тоже исчезнет. Выбора нет».

У Сарлис вырвался протяжный стон, исходивший, казалось, из самых глубин ее души.

«Хватит уже вопить! Слушай! Хочешь, чтобы Рэнту ничто не угрожало? Хочешь, чтобы он освободился от проклятия? Тогда тебе придется оборвать с ним связь, навсегда. Сделать это ради сына. Тебе придется на это пойти – такова цена, которую ты должна заплатить. Ну что, ты согласна? Отве…»

– …Дэнул, Сарлис. Вот что мы используем. Бенгер лучше объяснит, чем я. На самом деле не стоит думать, будто я играю тут какую-то роль. Если бы ты хоть что-нибудь обо мне знала… Но послушай меня. Мы спасаем людей. Именно это и значит быть малазанским морпехом. Потому Бенгер и здесь. – Голос принадлежал Заводи, жарко шептавшей ей в ухо.

Судорожно всхлипнув, Сарлис кивнула.

Мозолистая рука Бенгера коротко сжала ее плечо, а затем снова появилась Заводь. Взяв кружку, она протянула ее Сарлис.

Та взяла ее и посмотрела в глаза магу:

– Проклятие?

Вздохнув, Бенгер поднял обе руки:

– Точно не знаю. Но как только ты останешься одна, как только я остановлю поток, исходящий от Карсы Орлонга, я смогу внимательнее приглядеться к тому кровавому маслу, что внутри тебя. Не стану ничего обещать, но да, у меня есть надежда, что я сумею тебя исцелить. В общем, я обрисовал проблему и изложил свой план. Что скажешь?

Ответом ему были лишь слезы.

Штырь спустился к озеру и остановился на пляже, западнее пристани. Дождь лил сплошной стеной, полностью скрывая противоположный берег. В воздухе чувствовалось тепло: весна уступала место лету. Капли стекали с капюшона форменного плаща. Магия Подтелеги не спешила рассеиваться, или, возможно, для этого времени года подобная погода была обычной.

Шум льющихся в спокойные воды озера потоков дождя действовал умиротворяюще, помогая Штырю привести мысли в порядок. Его преследовали воспоминания о Черном Коралле, о лагере паломников и детях, которых спасли они со Жрикрысом. Разговор их был жестким, но в конце концов Жрикрыс вспомнил о солдатской присяге.

Штырь никак не мог забыть, какой страх отразился в глазах жреца тогда, в экипаже за штабом, когда он прошипел ему свое последнее предупреждение.

Услышав хруст сапог по прибрежной гальке, сержант повернулся и увидел Благу Ролли, которая тяжелой походкой направлялась в его сторону. Остановившись рядом, женщина тоже взглянула на озеро.

– Я думала, тут никого нет, – помедлив, сказала она. – Мне хотелось покоя и умиротворения. Кто бы знал, до чего же меня достало рабство и все с ним связанное. Имперский закон запрещает владеть рабами, но капитану, бывшему командиру гарнизона, платили, чтобы он ничего не замечал.

– И где теперь этот капитан? – спросил Штырь.

– По большей части в озере. Один из бежавших рабов его выследил и, видимо, воткнул нож под подбородок. Мы нашли тело в сгоревшей хижине, собрали все обугленные кости, какие могли, и выбросили в озеро.

– Даже не похоронили нормально?

На Благе Ролли не было плаща. Волосы ее промокли, а по лицу стекала вода.

– Я предъявила ему официальное обвинение в коррупции. Его лишили звания, пусть даже и посмертно. – Она немного помолчала. – Этот тип не заслужил того, чтобы лежать рядом с нашими павшими солдатами.

– «Малазанское правосудие не останавливается на краю могилы», – кивнул Штырь.

– Похоже на цитату.

– Так и есть. Пятый указ Маллика Рэла. Вот что позволило посмертно обвинить вашего капитана.

– Неудивительно, что все прошло столь гладко, – усмехнулась Блага. – Я просто решила: раз уж он не может защититься…

– Новый императорский свод законов весьма обширен, – проговорил Штырь. – Маллик Рэл, может, и сволочь, но ему вполне хватает усердия… или ума. Так что лично я совершенно не против служить этому человеку.

Блага Ролли вздохнула:

– Восемь лет мира, не считая нескольких мелких стычек тут и там. Ты прав, друг мой.

Штырь слегка скривился:

– Мелких стычек? Блага, вряд ли можно так назвать то, с чем вам пришлось столкнуться в Ягг-одане.

– Пожалуй, – кивнула она. – В любом случае это было глупо.

– Никогда не зли яггутов, – назидательно произнес Штырь. – Особенно теперь, когда не стало т’лан имассов.

Блага Ролли шумно выдохнула, разбрызгивая воду:

– Штырь, семдхи к северу отсюда – имассы. Настоящие имассы, из плоти и крови. Хотя у них почти нет кремневого оружия, только из кости и рога. Мерзкое уродство.

– Семдхи или их оружие?

– И то и другое.

– Сомневаюсь, что эти имассы из плоти и крови имеют отношение к любым войнам с яггутами, – заметил Штырь.

– Согласна. Когда, по-твоему, должен вернуться Омс?

– Точно не знаю. Надеюсь, что скоро.

– Хорошо бы, – кивнула она.

Какое-то время оба молчали, затем Блага Ролли заговорила снова:

– Этот ваш капитан, Грубьян, – он… – Она покачала головой.

– Угу, – согласился Штырь. – Именно.

– А вся эта затея с легионами морпехов, – продолжила женщина, – от кого она исходит: от императора или от кого-то из его приспешников?

– От императора, – ответил сержант.

Блага развернулась к нему. Увидев близко ее лицо, покрасневшие круглые щеки, глубоко посаженные карие глаза, Штырь вдруг почувствовал, как в груди у него что-то дрогнуло.

– То, о чем говорят… Эти слухи – правда? – спросила она.

Штырь пожал плечами:

– Вероятно.

Сержант не был готов что-либо добавить, поскольку ругал себя на чем свет стоит. Слишком уж он стар для подобного рода мыслей и чувств. Блага смотрела ему в глаза, и Штырь понял, что будет нелегко выдержать ее взгляд.

– Значит, Грубьян тебя не беспокоит?

– Нисколько.

Коротко кивнув, она вновь повернулась в сторону озера.

– Хорошо.

– Он тебя видел?

– Нет. Хотя порой я об этом жалею.

– Ты все проделала милосердно быстро, Блага Ролли. Вряд ли тебе стоит об этом сожалеть.

– Знаю. Я воистину радовалась, когда поджигала тот сарай.

Штырь уставился на озеро и серую пелену дождя.

– Есть малазанское правосудие, и есть правосудие, которое вершат малазанцы.

Он бросил взгляд на Благу Ролли, пухлые губы которой внезапно растянулись в улыбке.

– Как теперь хорошо известно одной основательно побитой яггутке из Ягг-одана.

– Если только захочешь снова встать в строй, Блага…

Она повернулась к нему, все так же улыбаясь, отчего дрожь в его груди сменилась чем-то другим, и пожала плечами:

– Мы уже сейчас стоим плечом к плечу, Штырь. И это вполне меня устраивает.

Он вздрогнул, когда она взяла его под руку и потянула за собой.

– Пойдем выпьем чего-нибудь горячего у меня в комнате. Наверняка угли уже раскалились.

– Что ж, – пробормотал Штырь, – мои старые кости будут только рады теплу.

– Угу, вместе пожалуемся на возраст… потом.

Шум дождя, барабанившего по неподвижной воде, преследовал их до самой пристани.

Заводь и Аникс Фро вышли из дома и встали под козырьком крыши, прячась от дождя. Бенгер готовился к предстоящему ритуалу, а женщина за кухонным столом все еще плакала. На улице не было ни души.

Бенгер одолжил Заводи свою трубку и мешочек ржаволиста, поскольку тот, которым пользовалась Аникс Фро, плохо горел, что было даже к лучшему, поскольку она запихивала его в рот, а потому запросто могла обжечь себе губы и язык.

«С другой стороны, Аникс Фро с огнем во рту – это было бы захватывающее зрелище», – хмыкнула про себя Заводь.

Происходившее в доме, однако, пробудило в ней добрые чувства, даже по отношению к Аникс, так что она отогнала возникший у нее мысленный образ, решив отложить его на потом, и принялась набивать трубку. Закончив, Заводь протянула ее напарнице, которая что-то раздраженно буркнула и постучала пальцем сбоку по чаше трубки. В воздухе поплыло облачко дыма.

– Мерзкая привычка, – заявила Аникс Фро, подчеркивая свои слова плевком в соседнюю лужу.

– Сказала госпожа Бурые Зубы, – ответила Заводь, яростно затягиваясь трубкой.

– Прекрасная, между прочим, маскировка для ночной работы, – объяснила Аникс. – А белоснежная улыбка выдает тебя с головой.

– Я улыбаюсь, только когда кого-нибудь прикончу, – возразила Заводь. – Самое то, когда стоишь над трупом, глядя, как из него хлещет кровь, будто келик.

– Что ты все-таки ей прошептала?

– В смысле?

– Ну, там, в доме. Ты что-то шепнула Сарлис. Когда она уже готова была сдаться. И это ее успокоило. Не знала, что тебе присуще сострадание, Заводь. Думала, что внутри тебя один лишь сплошной кошмар, от которого кровь в жилах стынет.

– Кошмар? У меня не бывает кошмаров.

Аникс Фро поморщилась:

– Я не это имела в виду.

– Слушай, меня тошнит.

– Это потому, что ты не привыкла к ржаволисту. Удивительно, что ты еще не блюешь и не выкашливаешь легкие.

Заводь снова затянулась трубкой Бенгера.

– Я блюю только по особым случаям. А не кашляю, потому что давно уже научилась курить. Мне было шесть лет, когда меня научила сестра.

– Шесть лет? Неужели никто не объяснил ей, что тебя рановато к этому приобщать? Ничего себе сестричка!

Заводь нахмурилась:

– Ну… ей самой тогда было пять. Я никогда не рассказывала тебе про свою сестру? Или про братьев? А про наше имение и дурацкие платья, в которые слуги запихивали меня и сестру, чтобы мы могли стоять и скучать во время банкетов? По крайней мере, пока не напивались и не падали без чувств под диваном в коридоре? – Заводь еще больше нахмурилась, увидев, что собеседница таращится на нее, разинув рот, из которого грозил вывалиться темно-бурый комок ржаволиста. – Что с тобой?

– Э… ничего. – Аникс Фро закрыла рот и снова взглянула на улицу. – И что с ней стало?

– С кем?

– С твоей сестрой! Ну и не только с ней. Что стало с твоими братьями и родителями? С вашим имением? С теми гребаными банкетами? С платьями?

– Эй, ты чего вдруг так завелась?

– Какого хрена ты тут вообще делаешь?

Заводь огляделась:

– Где? В Серебряном Озере? Мы выполняем…

– Боги милостивые! С какого перепугу ты вообще подалась в морпехи?

– Естественно, чтобы сбежать от всего этого. Это настоящий яд, Аникс Фро, можешь мне поверить. Богатство превращает разум людей в дерьмо. И душу тоже. Они наводят лоск снаружи, чтобы скрыть гниль внутри. Нет уж, это не для меня.

– Ну да, конечно, – бросила Аникс Фро, – лучше уж стать наемной убийцей! Как еще ублажить собственную душу!

– Вот именно, – подтвердила Заводь, выпустив еще облачко дыма. – Так про что ты меня спрашивала?

– Что ты шептала Сарлис?

– Само собой, я рассказала ей про малазанских солдат. Про нашу миссию. Как говорил Бенгер, мы здесь не только для того, чтобы убивать, калечить и разрушать. Нужно думать и о серьезных вещах, а не только о развлечениях.

– Продолжай, – кивнула Аникс Фро. Одна ее щека раздулась настолько, что на ней проступило белое пятно, а другая по-прежнему оставалась нежно-розовой. Она не сводила с Заводи странно пронизывающего взгляда.

– Разве не очевидно? Мы не стоим над всеми остальными, верно? Бенгер это не раз объяснял. Ты вообще хоть изредка слушаешь, что говорят?

– Я это слышала, но от Бенгера, а не от тебя.

– Даже наши офицеры не считают себя выше прочих, – продолжила Заводь. – Ибо на самом деле мы служим всем гражданам империи. Любой солдат, который об этом забывает, недостоин своего звания. Именно потому я и стала морпехом.

– Да ну? – растерянно моргнула Аникс Фро.

– Солдаты и богачи – это же два полюса. Мой отец и все прочие богатеи изначально воспринимают солдат как своих слуг. Если бы ты выросла в той среде, что и я, ты бы это знала. Проблема в том, что богачи считают, будто солдаты служат только им, и никому другому. Уж точно не беднякам. А почему они так считают? Да потому, что богачи! Такой вот замкнутый круг. Хуже всего становится, когда и сами солдаты тоже в это верят и в результате служат только богачам, так что получается полная хрень. Вот почему я подалась в морпехи, где всем насрать, насколько ты богат. Так уж вышло, что таково наше кредо.

– Скорее уж нам просто вообще на все насрать, и точка, – фыркнула Аникс Фро.

– Неправда, не на все! Именно поэтому Бенгер и делает сейчас то, что делает. В основном я убеждала Сарлис, что нам в самом деле не все равно.

– Ты меня удивляешь, Заводь.

– Проклятье, у меня трубка погасла.

– Тогда давай ее сюда. Возьми мою. У меня ржаволист получше, чем это провонявшее конской мочой сено Бенгера.

– Спасибо, но давай вернемся в дом. Бенгер говорил, что хочет, чтобы мы были поблизости, если вдруг случится что-то дурное. Но сперва мне нужно проблеваться.

Магия Высшего Дэнула была довольно странной разновидностью чародейства, таившей в себе немало загадок. То ли это был магический Путь, способный заразить любой другой Путь, то ли вообще нечто иное, ближе к первозданному Хаосу. Это работало посредством вмешательства во все остальное. В конце концов, некоторые болезни зависели от жестокой и смертельной видимости порядка – к примеру, рак и прочие опухоли. Другие же недуги содержали в себе избыток хаоса: так было при ранениях, переломах костей и внутренних кровотечениях. Иногда Высший Дэнул мог восстановить порядок. Случалось, что целителю удавалось вновь вырастить полностью отсутствующую конечность или новый глаз, используя хаотичную энергию Высшего Дэнула для создания чего-то из ничего. Бывало также, что Высший Дэнул нарушал законы природы, бросая вызов самой энтропии.

Обычно чародеи, практиковавшие Высший Дэнул, хорошо знали лишь одно или несколько его проявлений, что приводило к своего рода специализации. Бенгер подозревал, что избранный им магический Путь Мокры близко связан с Высшим Дэнулом, хотя связь эта могла и не выглядеть очевидной. Но если она существовала, то на фундаментальном уровне, опять-таки крепко завязанном на изначальный хаос. В конце концов, иллюзии ведь тоже способны сотворить нечто из ничего.

Собственно, подобный подход позволял Бенгеру скользить туда и обратно между Дэнулом, Мокрой и ее младшим братом Меанасом. Бенгер не сомневался, что разум играет в целительстве свою роль, как, впрочем, и в самой реальности.

Было ли это трюком иллюзиониста – создать в разуме Сарлис мысленный образ широкой кроваво-красной реки? Так, чтобы тот выглядел полностью реальным, насыщенным звуками и красками, с мощным течением, неумолимо увлекающим за собой прибрежный тростник? А когда Бенгер столкнул женщину в эту реку, чтобы воды безжалостно утащили ее прочь от берега, туда, где вдали от обоих берегов, уносясь все дальше и дальше, целеустремленно течет речная линия жизни, – было ли это со стороны мага всего лишь простой хитростью?

А затем вступила в дело сила его воли – в быстро несущиеся воды с плеском обрушились массивные камни. Сколько их требовалось, чтобы изменить течение столь широкой реки? Гора, расколотая на мелкие обломки. Содрогающиеся в судорогах песок и гравий, прочная глина, скрепляющая слой за слоем разбитого камня. Все выше и выше. Илистая пена; сбитый с толку поток; начавшаяся война между камнем и водой, между законами течения и открытым вызовом неприступной преграды.

Что ж, такие соперничающие силы достаточно просто представить себе и понять. И все же Бенгера удивило, насколько легко возникла в его воображении подобная сцена, яростная, будто предупреждающий крик.

Не важно – вместе с нею потекла и сила, густо пронизанная Высшим Дэнулом. С этим он вполне мог работать.

Сарлис тонула. Нет – уже утонула. Она видела, как ее безвольное тело извивается и кувыркается среди глубинных течений, как ее тащит по дну, как ее руки и ноги вздымают облака ила, которые улетают прочь, будто оборванные крылья, исчезая во мраке.

Сарлис раздувалась от переполнявшего ее кровавого масла, и, хотя плоть ее была мертва, проклятие продолжало жечь подобно огню. Глаза превратились в незрячие пустые дыры, но она могла взглянуть ими на них же извне. Казалось, будто возникло множество версий ее самой, внезапно заполнивших речной поток, тело за телом. Они ударялись о вдруг появившиеся каменные стены, а потом плыли дальше, изломанные и разорванные на куски. Весь поток словно бы распадался на части, обрушиваясь на камень и кружась в яростных водоворотах. Что-то происходило.

«Интересно, – подумала она, – куда подевался солдат-маг и где теперь мой дом: тесная кухня, кровать с продавленным грязным матрасом? Как окружающий мир мог вдруг исчезнуть без остатка?»

Глубинные течения продолжали терзать множество ее тел. Мимо, кувыркаясь, проплывали руки и ноги; из огромных ран, будто подхваченные илистым потоком змеи, вываливались внутренности. Сарлис видела мелькавшие кости, тонкие струйки крови и клочья темных волос.

А потом у нее внезапно осталось лишь одно-единственное тело, которое прокатилось по илистому дну и остановилось, уткнувшись в каменную стену. Она вошла в него и тут же вышла обратно, взглянув на него его же глазами. Течения пытались создать для нее яму, могилу, в которую она могла бы погрузиться, но хотя та становилась все глубже и шире, Сарлис почувствовала, что всплывает, увлекаемая наверх некоей силой, тащившей ее по зазубренным камням.

Темнота начала рассеиваться, окружавшие ее клубы ила стали светлее. Все та же сила толкала Сарлис к поверхности реки.

Чьи-то руки подхватили ее.

А потом вытащили из воды, грубо волоча по мокрым камням, врезавшимся в кожу. Смаргивая воду с глаз, женщина уставилась на пылающее жаром красное солнце.

Почувствовав теплое прикосновение к плечу, она повернула голову и увидела Бенгера, который сидел рядом, промокший насквозь, тяжело дыша и сплевывая речную воду.

– Что… где мы? – спросила Сарлис.

Он провел руками по лицу, вытирая воду.

– Все сводится к тому, чтобы найти нечто такое, чем бы ты могла воспользоваться, и при этом имеющее смысл для нас обоих.

Она пристально взглянула на мага. Вид у него был измученный.

– Зачем ты это делаешь?

– Ты не заслужила такого.

– Я все еще чувствую кровавое масло.

Бенгер ткнул большим пальцем в небо:

– Да, вон оно. То солнце, окруженное медным кольцом и источающее жар. Возможно, ты считаешь, что кровавое масло течет во всем твоем теле, – и, полагаю, в некотором смысле это правда. Но есть и ядро, окруженное кольцом убивающего магию отатарала. То, что проникает в твое тело, – языки его пламени. Щупальца жара, который обжигает твои нервы, наполняя тебя желанием и отчаянной жаждой.

Сарлис села. На ней была та же одежда, что и тогда, на кухне. Абсолютно сухая.

«Все это происки Бенгера. Ничего из этого не настоящее. И все же…»

Яростный жар солнца обрушивался на нее подобно увесистому кулаку.

Они находились на насыпной дороге или на каменном мосту шириной примерно в три повозки. Сбоку от них текла река, стремительный поток бурой пены, который накатывался на один из берегов, терзая склоны холмов и подмывая утесы, как будто стремился проложить себе новое русло. Другой берег, далеко внизу, превратился в уходившую в туманную даль илистую долину, испещренную красноватыми лужицами, которые быстро высыхали на такой жаре.

Сарлис взглянула на солнце:

– И как нам туда добраться?

– Не тебе. Мне.

– Но… как?

– Я все еще пытаюсь придумать.

– Это невозможно. Ладно, ты хотя бы попытался. В отличие от других. И я тебе благодарна.

Он ослепительно улыбнулся:

– Я малазанский морпех. Невозможно, говоришь? Хрена с два! – Застонав, Бенгер поднялся на ноги. – Пока что мне потребовалось два ранта, чтобы создать все это, – сказал он. – Камень и Вода. – (Она увидела в его руке серебряную монету.) – Теперь нужен Воздух, чтобы сотворить мост.

Он подбросил монету вверх. Та несколько раз блеснула, а затем исчезла.

– Могло бы обойтись намного дороже, если бы я все заранее не подготовил. – Бенгер достал откуда-то еще одну монету и, прищурившись, поднес ее к лицу. – Ты наверняка задаешься вопросом: какую роль играет это странное солнце, что сияет у нас над головой? Что ж, я объясню: все дело в спутанном времени. Эта огненная штуковина в небе существует в то мгновение, когда на тебя набросился Карса, в тот самый миг, когда кровавое масло вошло в твое тело. Если бы ты отправилась к ней, Сарлис, то вновь бы пережила то изнасилование от начала до конца. В каком-то смысле ты и впрямь постоянно заново его переживаешь, но вот только не как пострадавшая сторона, а наоборот. Мужчины и женщины, что бывают у тебя каждую ночь, – твои жертвы, даже если сами они это так не воспринимают. Правда, насилуешь не ты, а кровавое масло.

– Я не… это все лихорадка виновата.

– Угу, можно и так назвать. Спутанное время – ничем не хуже. – Он показал ей монету. – Звездное Колесо. Она нужна мне, чтобы продолжить, понимаешь?

– Нет.

Бенгер пожал плечами. На этот раз, когда он подбросил монету в воздух, та взмыла вверх с такой скоростью, что врезалась в небо с грохотом, который отдался эхом, будто раскат грома.

– Теперь становится сложнее. Количество рантов ограниченно. Да, в них полно чистой энергии, но не более того.

Маг упер руки в бока и замолчал.

Сарлис снова посмотрела на солнце – огромное, яростное, смертоносное. Она представила, как этот одиночка, этот малазанский морпех, каким-то образом достигает его, нырнув в пламя, – и увидела, как бедняга сгорает дотла.

Голос Бенгера заставил ее вздрогнуть, словно бы тот крикнул ей в самое ухо.

– Думаю, – произнес он, – что мне нужен дракон.

– …дракон.

– Что он сказал? – переспросила Аникс Фро.

Заводь нахмурилась:

– Ты же слышала.

– Допустим. И все-таки еще раз спрашиваю: что он сказал?

В кухне стояла невыносимая жара, что было не вполне понятно, поскольку в древней жаровне, которую Сарлис использовала для готовки, осталось лишь несколько тлеющих углей на слое золы. Заводь сняла плащ и теперь развязывала ремни кольчуги.

– Хватит уже болтать и попробуй включить мозги. Ясно, что это будет не настоящий дракон, а какая-нибудь хрень, порождение Мокры.

– Я поняла! – бросила Аникс Фро, проверяя свое оружие и доспехи. – Но это же безумие, Заводь. Бенгер, может, и неплохой чародей, но чтобы создать иллюзию целого дракона? Для этого надо быть высшим магом!

– В Малазанской империи больше нет высших магов.

– Знаю! – Аникс Фро надела шлем и застегнула ремешок под круглым подбородком. – Именно это я и имела в виду!

Заводь помедлила, глядя на подругу.

– Я тоже, – ответила она.

Аникс Фро широко раскрыла глаза, доставая короткий меч.

– Ну и куда ты решила меня потащить?

– Просто подготовься, – промолвила Заводь. – Мы пока не знаем, в какую сторону прыгать. Пока Бенгер не решит, какого именно из них выбрать.

– В смысле? Кого он должен выбрать?

– Дракона, естественно!

– Гм… погоди. О скольких драконах известно Бенгеру?

Заводь сбросила кольчугу на пол.

– Откуда мне знать? – Она наклонилась к Сарлис, но глаза женщины по-прежнему оставались закрытыми, лишь дыхание ее слегка участилось. Выпрямившись, Заводь проверила все свои ножи. – Просто следуй за мной и прикрывай с фланга.

– Знаю-знаю, хватит уже меня поучать. Погоди… Бенгер ведь не выберет… ну, знаешь, этого… неупокоенного? Я слышала, что когда беспокоишь таких, то случается всякая хрень.

– Нет, коне… – Заводь нахмурилась, яростно уставившись на погруженного в сон Бенгера, который сидел с крайне глупым выражением на уродливом лице, двигая глазами под закрытыми веками. – Надеюсь, что нет, чтоб его.

Однажды он видел гобелен – в Натилоге или, может, в Генабарисе, – изображавший сцену решающей битвы, поскольку ткачи, похоже, были одержимы подобными сюжетами. Вероятно, дело происходило где-то в окрестностях Мотта, во время малазанского завоевания. Фоном служил видимый с высоты лес, из которого выходили две сражающиеся армии. На равнине у леса фаланги малазанцев наседали на длинный оборонительный строй противника глубиной в шесть рядов, окружавший небольшую возвышенность, на вершине которой развевались на ветру знамена.

Вернее, знамена развевались каждое в свою сторону, поскольку над полем боя парили два дракона, красный и черный: первый с золотой каймой, а второй – с серебряной. А над всем этим, будто огромный кусок черного дерьма, висело Семя Луны.

Бенгер мало что понимал в драконах. Он никогда их не видел и не знал никого, кто бы видел, – за исключением разве что Штыря, если, конечно, сержант и в самом деле был сжигателем мостов. Говорили, будто красный дракон – тот самый, что изображен на гобелене, – обитал в Черном Коралле, но Бенгер никогда не бывал столь далеко на востоке. Вероятно, речь шла о каменном изваянии на вершине какой-нибудь башни, ярко раскрашенном в красный и золотистый цвета, некоем свидетельстве того, что красный дракон и впрямь когда-то существовал и его логово (или как там это правильно называется?) находилось возле Черного Коралла. Рассказчики всегда были склонны преувеличивать.

Сейчас Бенгер вспомнил об этом гобелене, пытаясь решить, которого именно из двух драконов сотворить. В принципе, конечно, подойдет любой. Просто об изображенном на гобелене черном драконе он, по крайней мере, хоть что-то слышал. Похоже, именно его видели в Черном Коралле. С другой стороны, кто их разберет. Что, если это был другой, красный, о котором Бенгеру вообще ничего не известно?

А черный… что ж, об этом драконе ходило достаточно историй. Жутких историй, хотя чему тут удивляться? В том-то и состояла проблема: подобного рода истории все до единой были жуткими.

Не то чтобы Бенгер не верил в драконов. Это выглядело бы по-идиотски. Естественно, драконы существовали! Их видели уважаемые люди! Даже сражались с ними – как правило, безуспешно. Драконы существовали точно так же, как дхэнраби, бхедерины и собаки, ягггуты и неупокоенные к’чейн че’малли.

Бенгер нахмурился.

«Что ж, собственными глазами я видел… собак. Боги милостивые! И только-то? Одних лишь собак? А вдруг насчет драконов это все выдумки? И этот гребаный гобелен – лишь плод чьей-то фантазии? Все, что там изображено, включая и само Семя Луны, которого, вероятно, никогда не существовало! Просто большая черная туча, похожая на крепость, или еще что-нибудь!

Дхэнраби? Бхедерины? Неупокоенные к’чейн че’малли? Ха! Да все это сплошное вранье!»

Застонав, Бенгер обмяк и упал на колени. Внезапно подняв взгляд, он яростно оглядел все вокруг, а затем объявил:

– Плохо дело.

– Что не так?

Чародей со стоном впился ногтями себе в лицо:

– Проклятие Мокры. Оно может накатить неожиданно. Иллюзия, магия… иллюзии! Вот в чем проблема, очень серьезная проблема. Ты создаешь ложь за ложью, и что при этом происходит с твоей головой? Что происходит, когда ты понимаешь, что, возможно, все на свете – обман? Абсолютно все! Реальность? Что это? Ха! Да ничто! Подделка! – Он уставился на Заводь. – Не понимаешь? Мы все существуем внутри иллюзии! Все мы – сплошная ложь, бредни космического масштаба, творение некоего свихнувшегося колдуна, запершегося в чулане!

Заводь бесстрастно смотрела на него.

Бенгер наклонился к ней и прошептал:

– Ты вообще существуешь?

– Да, к сожалению, – ответила она.

Сжав кулаки, Бенгер воздел их к небу:

– Все – ложь!

И тут ему в висок врезались чьи-то очень твердые костяшки пальцев. Чертыхнувшись, он упал на бок, хватаясь за голову, и обнаружил, что смотрит на Заводь. Мгновение спустя рядом появилась Аникс Фро. Обе женщины не сводили с него взгляда.

– Ну вот, – заметила Аникс Фро, – только этого еще не хватало!

– Бедняга Бенгер, – вздохнула Заводь. – Его настигло проклятие Мокры.

– Экзистенциальный кризис, – кивнула Аникс Фро. – Когда бежишь по полю конского дерьма, рано или поздно обязательно в него вляпаешься.

Заводь повернулась к ней:

– Что это вообще значит? – Она рывком поставила Бенгера на ноги. – Эй, очнись. Мы здесь. Ты что-то говорил про дракона. Хочу лишь заметить, что, пожалуй, стоит обдумать иные варианты: вполне можно обойтись без драконов и сотворить нечто иное. Скажем, гигантскую лестницу. Если я правильно понимаю, тебе ведь нужно добраться до той красной штуки в небе. Так ведь, Бенгер? Тебе не приходило в голову сочинить иллюзию попроще? В смысле, что плохого в обычной лестнице?

Бенгер вытаращился на Заводь, а затем, нахмурившись, оттолкнул ее руку.

– Ты ничего не понимаешь! Эти штуки создают себя сами! – Он ткнул в небо. – Она внутри оболочки из отатарала! Естественно, мне пришлось убрать ее подальше!

– Хорошо, Бенгер, делай как знаешь. Просто продолжай, – сказала Аникс Фро. – Мы тут на случай, если что-то пойдет не так. Но имей в виду: если вдруг у этого «что-то» будут морда дракона, зубы дракона и когти дракона, то нас всех мигом растерзают в клочья. Всего лишь небольшая накладка, которая может иметь место, когда связываешься с чем-то безнадежно тебя превосходящим, да?

Бенгер снова показал вверх:

– Мне нужно создать дракона!

– Ну так начинай! – бросила Заводь. – Только не…

Внезапно весь мир потемнел, сверху хлынул холодный воздух. Послышался крик Сарлис – а может, Аникс Фро. Бенгер молчал, уставившись вверх. Он не видел ничего, кроме нависшей над ними черноты, столь глубокой и сплошной, что сквозь нее не могло пробиться сияние красного шара в небе. Тьма заполняла собой все вокруг.

– Что это за хрень ты сотворил? – спросила Заводь. – Худшего изображения дракона я не видела!

– Вижу крылья! – крикнула Аникс Фро.

– Нет, не видишь, – возразила Заводь. – Это по-другому называется.

– А я говорю – вижу крылья!

– Если честно…

– Она права, – вмешался Бенгер. – Он и впрямь там. Дракон.

– Так убери лишнее! Это же твоя иллюзия, в конце концов!

– Не могу. – Маг потер лицо, жалея, что борода у него недостаточно длинная, чтобы за нее потянуть, и недостаточно густая, чтобы расчесать ее пальцами. – Я и сам не ожидал такого. Этой черной… тучи.

– Это не туча, – отозвалась Аникс Фро, – а чистая энергия. Это изначальная…

– Тьма, – закончила Заводь. – Вот именно: это изначальная Тьма! Бенгер, ты идиот! Это надо же было так вляпаться! Ты же сотворил иллюзию Аномандера Драгнипурейка! Совсем спятил?

Бенгер уставился на нее диким взглядом.

– Так было на гобелене, – прошептал он.

– Но тот дракон мертв! – крикнула Аникс Фро. – Аномандер мертв! Создавать иллюзии мертвецов… никогда больше так не делай! Ни за что и ни при каком раскладе, ибо с тех пор, как Худ отказался от звания Повелителя Смерти и его место занял Сакув Арес, – он лишь охраняет врата! Никакого трона, никаких правил! Бенгер! Духи терпеть не могут, когда ты создаешь их в телесном обличье! – Она вскинула руки и развернулась к Заводи. – Теперь нам крышка. Приятно было всех вас знать… нет, это не слишком подходящее слово. Скажем так – терпеть…

– Опять ты несешь какую-то чушь, – заметила Заводь, все еще щурясь на черную тучу. – И все равно я не вижу никаких крыльев.

Бенгер в очередной раз застонал:

– Так или иначе, Аномандер Драгнипурейк направляется сюда! Может, он не станет злиться? В смысле, его же призвали ради благого дела. Если я просто объясню…

Теперь Заводь уже видела крылья, и не только их, а еще и массивную морду, голову на длинной шее, светящиеся голубые глаза с серебристыми прожилками.

– Голубые глаза, – прошептала она. – Ну и мерзость.

Ее голову заполнил тихий мужской голос:

«Нелегко оставаться в памяти всех, кто когда-то меня знал, всех, кто когда-либо меня видел. Я обитаю во Тьме, лишенный формы. Никакое иное существование для меня невозможно. Если ты намерен удерживать меня здесь, иллюзионист, будь краток. Они идут».

Заводь повернулась к Аникс Фро:

– Ты слышала?

Та, бледная как луна, кивнула.

Крякнув, Заводь повернулась к Бенгеру:

– А ты? Пожалуйста, делай, как он велит, и даже не пытайся спрашивать, кто идет, потому что мне не хочется этого знать. Давай уже поскорее покончим с этим.

Маг уставился на нее:

– И о чем я только думал? Я думал о красном драконе. Клянусь!

– Бенгер!

Внезапно Бенгер рухнул на каменистую землю и застыл неподвижной кучей.

Аникс Фро шагнула к нему, посмотрела и сплюнула бурую струю в ревущую рядом реку.

– Он что, вырубился, Заводь? Наш высший маг попросту вырубился?

Заводь, вся дрожа, присела напротив Сарлис, которая сидела, разведя колени, будто неуклюжая девочка-подросток.

– Чего Бенгер хотел от дракона? Он что-нибудь говорил?

– Т-ты что, не м-можешь привести его в чувство?

Заводь взглянула на Аникс Фро:

– Если и дальше будешь толкать его сапогом, он скатится в воду и утонет.

– Именно этого я и добиваюсь, – ответила та.

– Хватит уже ерундой заниматься. Лучше попробуй его разбудить.

– Мм? И как, скажи на милость?

– Самое надежное – загнать острие ножа под ноготь.

– Для этого мой нож слишком большой. Но я могу просто отрезать ему палец.

– Знаю, Аникс Фро. Именно потому я это и предложила. Давай начинай!

Заводь снова повернулась к Сарлис, стараясь не думать, насколько хватит терпения гигантской твари, что парила сейчас над ними.

– Прошу тебя, вспомни, что говорил Бенгер!

– Что-то насчет отат… отар…

– Отатарала? Ну да, правильно. В кровавом масле есть отатарал. Он заглушает магию. – Заводь нахмурилась. – Однако он не столь действен против магии древних. – Она выпрямилась, взглянула на дракона и пояснила ему: – Эта женщина проклята лихорадкой кровавого масла, которую мы пытаемся изгнать из ее тела. Мы пытаемся ее вылечить. Да, и еще мне интересно – кто идет?

«Те, кого я убил, вечно преследуют меня. Когда я лишен формы, то меня найти невозможно. А сейчас они идут сюда».

– Те, кого ты лишил жизни? Вряд ли их так уж много, верно? Хотя погоди… ты имеешь в виду тех, кого ты убил своим жутким мечом?

«В числе прочих».

– Эй, Заводь…

– Что такое, Аникс Фро? – прошипела Заводь. – Не видишь, что я разговариваю с драконом?

– Вон там… Посмотри!

Заводь увидела, что ее сослуживица, все еще стоявшая на коленях над Бенгером, показывает на высохшее речное русло. Что-то катилось вдоль него прямо к ним со стороны туманного горизонта – черное, клубящееся, ощетинившееся красновато поблескивавшим в лучах солнца оружием. Армия шириной со все речное русло. То ли множество войск, то ли одно большое. Или же множество больших… во имя Аресова хрена, какая разница!

Облизнув губы, Заводь снова повернулась к дракону:

– Если мы не сумеем разбудить Бенгера, ты тут застрянешь?

«Да. Мои преследователи – духи и тени, но их множество».

– Аникс!

– Я раскровянила ему весь большой палец, и ничего!

– Тогда режь большой палец на другой руке! А потом и все остальные пальцы!

Она снова повернулась к дракону:

– Повелитель Тьмы – это ведь твой титул? Не важно, я буду так к тебе обращаться, потому что мне совсем не хочется звать тебя по имени. Слушай, ты можешь… ну, в общем, уничтожить ту большую красную штуку в небе?

«С какой целью?»

– Чтобы спасти жизнь.

Дракон парил над ними, медленно помахивая крыльями, вокруг которых клубилась черная туча. Взгляд его, казалось, был устремлен на одну лишь Заводь, пронизывая женщину до самой глубины души. Она почувствовала, как у нее слабеют колени. От тоски? От усталости?

«Иных причин не требуется».

Загрохотали крылья, и черная туча с драконом внутри начала подниматься. Заводь смотрела, как та возносится все выше и выше.

– Эй, Заводь!

– Ну, что еще?

– Бенгер настолько вырубился, что похож на труп! Я уже все его пальцы перебрала!

– Тогда лезь ему между ног, Аникс, и начинай делать сама знаешь что.

– Что? Боги милостивые! Да ты с ума сошла!

Заводь поглядела в их сторону.

– Гм… – пробормотала она. – Не думала, что ты и на это способна.

– Не помогает!

– Да неужели? Ну и ну, Аникс Фро, оказывается, ты напрочь лишена стыда!

Сарлис удивленно смотрела на странных женщин. Бенгер был целителем. Он рассказал ей о своем желании исцелить ее. Взгляд у него был добрым, но Сарлис не сразу поняла, что именно видит в его глазах. Просто отвыкла, ибо давненько уже не встречала ничего подобного.

Что она вообще обычно видела? Отвращение. Презрение. Алчность. Похоть. Лишь эти чувства сражались на обращенных к ней лицах. Хотя Сарлис была способна уразуметь большую часть того, что говорил ей Бенгер, выражение его лица, эти добрые глаза сбивали с толку, даже пугали.

И все же она понимала Бенгера. Она понимала, зачем он здесь, почему он сделал то, что сделал, даже если в последний момент и потерпел неудачу. Но вот обеих женщин, участвовавших в этой странной сцене, Сарлис понять никак не могла.

Аникс Фро, на круглом лице которой боролись страх и злость, прыгала на теле лежащего Бенгера, и Сарлис слышала, как трещат кости.

– Очнись! Да очнись же, будь ты проклят!

Заводь тем временем переводила взгляд с черной тучи, которая поднялась в небо, поглотив пылающее красное солнце, на тысячи жутких тварей, волной катившихся к ним со стороны старого речного русла, и обратно. Но дыхание женщины оставалось при этом размеренным и спокойным, и ничто не искажало черты ее лица. Казалось, будто ее покинули любые чувства, даже порожденные инстинктом самосохранения.

– Оставь его, Аникс Фро. Если раньше Бенгер был без чувств, то теперь он труп. Бедняга Бенгер мертв.

– Нашла кого жалеть! Это мы бедняги! – заорала Аникс Фро. В последний раз пнув тело Бенгера, она метнулась к Заводи, уставившись на клубящееся войско. – Нам их не остановить! И почему они все еще идут сюда? Аномандер ведь уже высоко в небе! – И Аникс закричала, показывая наверх: – Смотрите, идиоты! Он там, наверху! Вы же не нас хотите растерзать на части, а его!

– Что ж, до него им явно не добраться, – заметила Заводь. – Соответственно, они намерены выплеснуть свою злость на нас.

– Но это нечестно!

Заводь потянула за свой грязный льняной платок:

– Клянусь, эта штука хочет меня придушить.

Аникс Фро уставилась на подругу, вытаращив глаза, но голос ее звучал странно спокойно:

– Тогда сними эту хрень. Действуем следующим образом. Я беру на себя правый фланг – исходя из предположения, что они сумеют взобраться на эту стену, а я не сомневаюсь, что сумеют. А ты возьмешь на себя левый. Будем стоять здесь и крошить тварей. А там уж как повезет. Если дракон успеет пожрать солнце и проклятие Сарлис закончится, то быстренько хватаем ее и на всех парах мчимся прочь из этого безумного кошмара Мокры.

Заводь облизала губы, качнула бедрами и рассудительно кивнула:

– Ладно. В смысле, я бы предпочла оборонять правый фланг, но уступлю его тебе. Буду на гребаном левом, чего терпеть не могу, но ладно уж, так и быть. Если это для тебя столь важно.

– Прекрати! Сейчас не время проявлять пассивную агрессию!

– Дракон расстроится, увидев, что Бенгер мертв, – задумчиво проговорила Заводь, начиная развязывать узел платка. – Мало радости застрять тут вместе со всеми бывшими жертвами, которые его преследуют… Будь я на его месте, я бы, вероятно, превратила нас в кипящую жижу, не позволив сбежать. Прикинь, что будет, если за нами погонится сам клятый Повелитель Тьмы.

– А мы тут при чем? Это не наша вина, а Бенгера!

– Верно подмечено, – кивнула Заводь. – Можешь это ему объяснить. С плавящимися губами и застенчивым выражением на растекающемся в жижу лице.

* * *

Жуткое войско внезапно оказалось пугающе близко, авангард тварей устремился в атаку на подножие каменной стены. Сарлис уставилась на них. Сотни разнообразных форм, и из них в первой волне нападавших было лишь несколько человеческих существ. Демоны? Она не знала, как выглядят демоны. Одни твари были большие, неуклюжие, просто чудовищные. Другие бежали на трех ногах, головы их смахивали на лошадиные, но с единственным большим глазом во лбу. Третьи ползли по грязи, будто крабы. Через стену перекатывался исходивший от них звериный рев.

К удивлению Сарлис, она совершенно не боялась, вообще не испытывала никаких чувств. Мир словно бы отдалился, подобно ускользающему сновидению. Взглянув в небо, она увидела, как судорожно сжимается черная туча. Красного солнца нигде не было видно, даже его отраженный свет быстро умирал.

И пламя в ее теле тоже, моргнув напоследок, погасло.

Первые монстры между тем добрались до стены, накатываясь на нее, будто волна.

Взглянув вниз, Заводь наконец стащила с шеи платок.

– Аникс! Видишь вон того здоровенного с гигантским мечом в руках? Он твой.

– С чего бы вдруг? Он с твоей стороны! Почему я?

– Мне он не нравится, – ответила Заводь.

– Да ну тебя на хрен!

Мгновение спустя призрак исчез в огненном взрыве.

– Видишь, Аникс? Все не так уж сложно.

– Да пошла ты! Погоди… это что, яггут? Это гребаный яггут!

– Уж он-то точно с твоей стороны, – ответила Заводь.

Она попыталась заткнуть платок за пояс с ножами, но внезапный порыв ветра вырвал его из руки.

– Проклятье! – Заводь потянулась к платку, хватая его пальцами, и обнаружила, что потеряла равновесие. – Вот же хрень. Я падаю.

Нырок в гущу духов и призраков – не самый лучший маневр, поняла она, на лету выхватывая оба ножа. И все же для кошмарного войска оказалось полной неожиданностью, когда Заводь приземлилась среди потока воняющих мертвечиной тел. Нанося во все стороны удары ножами, она, извиваясь, пробиралась сквозь плотную массу.

Послышался отдаленный грохот – неужели Аникс Фро? Хотя для нее это, пожалуй, было чересчур громко. Грохот раздался снова, на этот раз заметно ближе, и масса тел вокруг Заводи содрогнулась, будто единый зверь.

– Ой! Вот же хрень! – Клинок скользнул вдоль ее правого бока, одно за другим обжигая болью ребра. Извернувшись, Заводь ткнула обоими ножами в чье-то мускулистое плечо, затем распорола конечность вдоль кости. – Когда захочешь в следующий раз помахать приятелю, у тебя полруки отвалится! Ха-ха!

Внезапно она наткнулась на возникшее под ней чье-то огромное колено, а затем соскользнула в бурлящий ил речного русла.

– Ух ты, ну и вонь!

Грохот на этот раз раздался прямо над нею, оглушив и отдавшись под черепом, будто тысяча колоколов. Чудовищный воздушный кулак вдавил Заводь в грязь, не давая ей пошевелиться.

Она не могла дышать. Мир вокруг потемнел. Рот забился илом, а ил был полон… она нахмурилась… чешуи?

«Рыбья чешуя! Ну конечно же!»

Заводь отчаянно пыталась выбраться из грязи. Она била ногами, пока не почувствовала, что пинает пустоту, колола и резала ножами, пока не высвободила руки. Сплевывая ил и рыбью чешую, Заводь уперлась локтями и попробовала сесть. Сперва это ей не удалось: локти глубоко погрузились в ил. Казалось, будто кто-то крепко ухватил ее за ягодицы – ощущение было не из приятных, особенно учитывая чмокающие звуки, которыми все сопровождалось. Во второй раз ил поддался с полным сожаления вздохом, и ей удалось перекатиться на бок, встать на четвереньки, а потом подняться на ноги. Пошатываясь, она стояла посреди обширного пустого круга из истерзанных тел.

– Только поглядите! Я просто восхитительна…

Рядом с ней возникла какая-то странная призрачная фигура. Заводь отскочила в сторону, развернувшись кругом и выставив перед собой оба ножа.

Однако пришелец вовсе не пытался напасть на нее.

Заводь заметила свой платок, обмотанный вокруг головы странного создания – пара похожих на глаза старых пятен располагалась в точности там, где у этого существа могли бы быть глаза. Во все стороны торчали растрепанные сгнившие волосы, видимая часть лица сморщилась и ввалилась, от тела под драным погребальным одеянием остались лишь узловатые кости.

– А ну-ка, верни мой платок!

Голова со скрипом повернулась, нарисованные на ткани глаза взглянули на Заводь.

– Ах ты, безнадежно тупая корова, только и умеешь, что грабить могилы и бить ножом в спину! Ты и в самом деле настолько глупа? Я та самая ведьма, что обвилась вокруг твоей шеи!

Заводь дотронулась до собственного горла – чисто инстинктивно, поскольку она смотрела на платок, – и нахмурилась:

– Тогда почему ты не там?

Призрачное войско между тем накатывалось на их истерзанные тела. Еще несколько мгновений, и оно сомкнулось бы, поглотив обеих женщин.

– Во имя Сломленных Обителей, – вздохнула мертвая ведьма, – ты меня удивляешь. – Она показала на стену позади. – Иди, я сама справлюсь.

– Я хочу вернуть свой платок!

– Тогда приходи и забери его, когда я закончу! Вряд ли Обитель Эррастаса в ближайшее время куда-то денется.

Заводь изумленно моргнула:

– Неужели ты настолько старая?

– Ну вот, теперь она меня еще и оскорбляет! – Ведьма снова показала на стену. – Ступай уже!

Масса призраков и духов наконец перевалила через своих растерзанных сородичей и покатилась к ним, будто волна.

Зарычав, ведьма развела руки в стороны. На клубящуюся толпу обрушился удар грома. Изломанные тела, кувыркаясь, взлетели в воздух, оставив после себя огромное пространство дымящегося ила и несколько торчащих тут и там нижних конечностей.

Заводь ошеломленно уставилась на эту картину.

– Ладно, – сказала она. – Я, пожалуй, и впрямь пойду.

Чудовища взбирались на стену со всех сторон, и лишь Аникс Фро стояла между ними и Сарлис. Аникс ругалась не переставая, рубя коротким мечом череп того, кого она назвала яггутом. Тот был охвачен огнем, однако это не мешало его попыткам перебраться через стену. Но внимание Аникс постоянно отвлекали другие осаждающие стену твари, для каждой из которых требовался быстрый жест, превращавший ее в огненный шар. Слышался треск ломающихся костей, от тел отваливались черные хлопья, плясавшие в жарком мареве.

Сарлис не представляла, что такое вообще возможно. Как могла одна-единственная женщина творить такое? И почему Сарлис было совсем не страшно? Она чувствовала себя полностью… опустошенной, словно бездумно паря внутри себя самой, и лишь смотрела, как Аникс Фро испепеляет одно чудовище за другим, в промежутках превращая безволосый череп яггута в подобие разбитого горшка.

– Твою мать, твою мать, твою мать! Сдохни уже!

Наконец яггут отцепился от стены и свалился вниз. Развернувшись, Аникс Фро сожгла десяток устремившихся к ней тварей, а затем повернулась в другую сторону и замерла. Ее измазанное копотью лицо разгладилось, став почти детским, хмурое выражение исчезло.

– Что это Заводь там натворила? На ее стороне никого больше нет!

Шатаясь, Аникс подошла ближе. Сарлис показала вниз, на речное русло, где грудами лежали тысячи истерзанных тел. Весь фронт бесчисленного войска с той стороны как будто выкосило.

– Там всех уничтожает какая-то женщина с повязкой на глазах.

Аникс Фро сплюнула очередную бурую струю – такими плевками она перемежала ругательства с тех пор, как началось сражение.

– Где Заводь? Я ее не вижу.

Сарлис пожала плечами:

– С тех пор как она свалилась, я тоже ее не видела. Не знаю.

– Наверняка сбежала через свой магический Путь, чтоб ее! Не могу поверить! Бросила меня!

– Но кто та женщина с завязанными глазами?

Аникс Фро немного пожевала ржаволист, глядя на далекую фигуру, неумолимо шагавшую вглубь войска под медленные, но яростные раскаты грома среди разлетающихся во все стороны крошечных тел, и в недоумении пожала плечами:

– Заводь уродлива, как кабанья задница, а эта не такая уж и уродливая. – На стену с другой стороны накатывала очередная волна призрачных тварей. Вздохнув, Аникс Фро крепче сжала в одной руке меч и сделала жест другой. Нападавших охватило пламя, перескакивая с головы на голову. – Слушайте, меня это уже начинает утомлять, чтоб вас.

Сарлис посмотрела на небо и судорожно вздохнула:

– Они пропали!

– Что? – Аникс Фро тоже подняла взгляд. – Он сумел! Но как… боги милостивые! – Она убрала меч в ножны и схватила Сарлис за руку. – Все кончено. Пора уходить.

– Но твоя подружка Заводь…

– Она мне не подружка! Скорее всего, Заводь уже сидит на твоей гребаной кухне и подъедает припасы!

– А вот и не угадала!

Повернувшись, они увидели взбирающуюся на стену Заводь. Из десятков неглубоких ран текла кровь, тонкая кожаная рубаха почти превратилась в лохмотья. И еще женщина была с ног до головы перемазана илом.

– Спасибо, что оставила всю работу мне! – завопила Аникс Фро.

– Просто уходите отсюда поскорее, – ответила Заводь, опускаясь на колено и переводя дух.

– А ты?

Выпрямившись, она показала на далекую фигуру с повязкой на глазах:

– На ней мой платок, и я хочу его вернуть!

Сарлис увидела, как Аникс Фро с каменным лицом воззрилась на Заводь.

– Что ж… – проговорила она. – Желаю приятно развлечься.

Заводь смотрела, как обе женщины исчезают. На стене появились новые жуткие твари, устремляясь к ней. Она яростно уставилась на них.

– Эй, тупые безмозглые идиоты, – разве вы видите здесь Аномандера Драгнипурейка? Не видите? Он пропал!

Все монстры замерли как один, а затем раздались протяжные, полные муки рыдания десятков, потом сотен и, наконец, тысяч глоток.

– Сообразили, придурки гребаные? Вот именно! У него снова нет тела, нет никакой формы! Воистину, какой смысл его преследовать? – Похоже, Заводь сказала что-то не то, поскольку все твари снова устремились вперед, размахивая оружием. – Что ж, вполне типичная картина. Даже неупокоенные не в силах вынести правду. – Развернувшись кругом, она прыгнула через стену, открывая в падении свой магический Путь, на пустоши Эмурланна. – Я иду за своим платком!

Моргнув, Сарлис обнаружила, что сидит у себя дома, на своем стуле за столом. Она вздрогнула, увидев появившуюся Аникс Фро, которая сняла пояс с мечом и швырнула его на пол.

Бенгер сидел напротив, попыхивая трубкой.

Вытащив нож, Аникс Фро начала наступать на мага:

– Ах ты, лживый кусок дерьма…

Он выставил руку, не давая ей договорить.

– Ты что, решила, будто я знаю, как договариваться с Аномандером Драгнипурейком? Да я едва не обосрался!

– И решил нас бросить?

– Только подумай, Аникс! Кто никогда не боится чего бы то ни было? Кто просто действует, несмотря ни на что? Чья невинная физиономия способна поколебать самого мерзкого бога?

Наградив его яростным взглядом, Аникс Фро прошипела ругательство, убрала нож и утерла копоть вокруг глаз.

– Да уж, Заводь понятия не имеет, что такое страх.

– Вот именно, – кивнул Бенгер. – Кстати, где она?

– Вероятно, ее больше нет. Растерзана в клочья, потому что она… она… – Аникс Фро покачала головой. – Не знаю, где она… была.

Бенгер издал странный фыркающий смешок:

– Ха! Она в первую очередь – Заводь, и этого вполне достаточно, верно?

Кивнув, Аникс Фро внезапно села на пол:

– Неужели все кончилось? Похоже на то. Кончилось, да?

Бенгер отложил трубку. Встретившись взглядом с Сарлис, он наклонился и взял ее руку в свои.

– Вода чиста? – спросил он.

Услышав столь необычный вопрос, Сарлис сперва нахмурилась, но тут же поняла, что ничего странного в нем нет.

– Чиста, солдат, – ответила она. – Абсолютно чиста.

«Боги милостивые, я не… я была раньше другая, а теперь нет, и все, что я совершила…»

Из глаз ее хлынули слезы, рыдания как будто поднимались откуда-то глубоко изнутри, раздирая горло.

Бенгер сидел, мягко поглаживая ее руку. Аникс Фро пошла разжечь очаг, чтобы приготовить чай.

– Никакой ведьме от меня не сбежать, – пробормотала Заводь.

Она стояла на улице, вытряхивая засохшие комки грязи из остатков одежды. Нужно было вернуться в дом Сарлис, чтобы взять свое снаряжение, поскольку в том, что Аникс и Бенгеру не придет в голову его забрать, можно было не сомневаться.

Было уже поздно, вернее, рано: вот-вот забрезжит рассвет. Поселок Серебряное Озеро был тих, словно невскрытая могила, грабить которую в ближайшее время у нее не было никакого желания.

Заводь подняла руку, проверяя, на месте ли платок: он снова был там, обмотанный вокруг шеи. Вздохнув, она направилась к дому Сарлис.

Вопрос заключался в том, что теперь собирается делать Сарлис. Проклятие кровавого масла ушло и никогда больше не вернется. Однако жители Серебряного Озера могут этого не понять, или это может им не понравиться.

«Похоже, придется ей теперь присоединиться к нам, пойти с обозом».

Нет, естественно, не в том смысле. Рота нуждалась в поварах, конюхах, стряпухах, и как там называют тех, кто стирает белье?

«Может, конечно, оказаться, что Сарлис не захочет никогда больше нас видеть».

Дурные воспоминания. Уродливая рожа Бенгера. Еще более уродливая – Аникс Фро. Ну и вдобавок Сарлис могла возненавидеть Заводь за то, что она прыгнула со стены, будто трусиха. Словно бы ей было все равно, останется Сарлис жить или умрет.

И виной всему был платок.

Подойдя к двери, Заводь с удивлением увидела за ней тонкую полоску тусклого света. Пожав плечами, она постучала, готовая к тому, что хозяйка дома начнет сейчас кричать и ругаться.

Несколько мгновений спустя дверь открылась. И действительно, Сарлис закричала и…

Внезапно Заводь оказалась в крепких объятиях, ее щеки осыпали влажные поцелуи, а худые руки не хотели ее отпускать.

Заводь не шевелилась, позволяя Сарлис делать с собой все, что угодно. Воистину, она совершенно не понимала людей.

Глава 16

В смерть ведут одни лишь врата,

Но бесчисленные – из смерти.

В жизнь ведут одни лишь врата,

Но бесчисленные – из жизни.

В жизни есть лишь единственный путь —

Как на вход в нее, так и на выход.

Каждый шаг твой – бесчисленный выбор,

Но он с каждым шагом все меньше.

Утром семь птиц пролетали по небу

Как единая цельная стая,

Но у каждой из них в оперенье имелись

Хоть мельчайшие, все же отличья,

Нет нигде одинаковых двух.

Рыбак Кельтат. В эпоху простоты

Рэнт спал глубоким беспробудным сном, пока что-то словно бы не ударило его сзади, подобно яростному разряду молнии, в основание черепа, но удар этот его не разбудил. Вместо этого он обнаружил, что лежит на земле, закутанный в шкуры, на самом краю обширного лагеря теблоров и их союзников, и все это – угасающие костры, движущиеся или стоящие в ночи фигуры – во всех подробностях совпадает с тем миром, который он оставил, когда его объял сон. Сновидение – если оно в самом деле было таковым – отличалось лишь в одном: Рэнт пытался пошевелиться, отползти от того, что его ударило, но руки и ноги словно бы налились свинцом.

Даже вырвавшийся из горла крик походил на гортанный стон. Слова путались и звучали бессвязно, как у пьяного.

Невозможно было понять, как долго он пытался ползти, подтягиваясь на руках. Его тело было не тем, которое он знал, но таким, которое помнил из прошлого. Рэнт был маленьким ребенком и полз к своей матери, хотя не мог ее видеть. Но страх, который он ощущал, казался приглушенным и далеким.

По прошествии вечности – или мгновения – он проснулся, обнаружив, что лежит неподвижно среди шкур, даже не сдвинувшись с места. Окружавшая его тьма, казалось, полна была безумных проблесков чего-то похожего на свет. Его пробрала дрожь, когда он вновь вспомнил свой сон и связанные с ним необычные ощущения.

Рэнт перевернулся на спину, глядя на странные ночные отблески вокруг. Он вспомнил прошлый вечер, когда они прибыли туда, где разбило лагерь Великое войско Элада Тароса. Множество воинов-теблоров, собравшихся вокруг них. Тягостное чувство тоски, гнева и замешательства, ожидание неизбежного насилия. Толпа семдхов, которые с воинственными криками окружили Гоура и Нилгхана, размахивая оружием. Лесные дикари, сновавшие у всех под ногами, словно дворняжки. Могучий рев в ответ на известие о судьбоносном пленении следопыта Дамиска.

Рэнт ощущал себя маленьким и незначительным. Казалось, будто он снова тонет в озере, но ни одна рука не протягивается к нему, чтобы спасти. Его ошеломляло бесчисленное множество воинов, всех этих людей и собак, шатров и юрт, запахов и звуков.

Рэнт ничего не понял, когда к нему обратился воевода Элад Тарос. Тот говорил на языке теблоров, а из всех его сородичей лишь Делас Фана и Тонит Агра общались на понятном Рэнту наречии. Однако на этом собрании им обеим не позволялось говорить, даже переводить, поскольку именно в обязанности воеводы входило приветствовать всех новоприбывших.

Голос Элада Тароса звучал вызывающе и насмешливо. Многое из сказанного им вызвало смех собравшейся вокруг толпы, смятение Тонит Агры и мрачную ярость Делас Фаны. Рэнт сообразил, что его пытаются унизить, – такое не раз бывало с ним раньше, в Серебряном Озере. Ему не требовалось понимать смысл слов – хватало одного тона. Он также понял, что Элад Тарос лицедействует. Рэнт неоднократно услышал имя «Карса Орлонг», произнесенное пренебрежительным тоном и сопровождавшееся презрительными жестами.

Воевода не слишком уважительно поздоровался с Делас Фаной, завершив свое приветствие неким требованием, в ответ на которое та с усмешкой отвернулась. Элад Тарос не стал гневаться на подобное оскорбление, лишь улыбнулся и пожал плечами. В дальнейшем он делал вид, будто Делас Фаны не существует.

Третья сестра, о которой говорили Делас Фана и Тонит Агра, по имени Сатал, совершенно не походила на них обеих – очень бледная, рыжеволосая и ростом почти с Рэнта. Все три девушки коротко обнялись и о чем-то негромко, но оживленно поговорили. Когда Сатал наконец повернулась к Рэнту, он обнаружил, что смотрит в самые голубые и холодные глаза из всех, какие когда-либо видел, – они напоминали лед Серебряного озера. Сатал шагнула было к Рэнту, но Тонит Агра остановила ее, положив ладонь на руку.

Увидев этот жест, Рэнт с сожалением вздохнул. Ему бы сейчас не помешало чье-либо общество, он чувствовал себя таким одиноким. Даже Гоура и Нилгхана держали поодаль. Повсюду были воины с копьями, наконечники которых отсвечивали красновато-золотым в лучах угасающего солнца. В адрес джеков слышались угрозы, в основном со стороны семдхов, отвечавших на их рычание и ругательства своеобразными плясками, изображавшими убийство зверей или что-то вроде того. Но каждый раз, когда Гоур и Нилгхан пытались приблизиться к Рэнту, их оттесняли назад, и Рэнт видел, что терпение повелителя черных джеков на пределе.

Все могло закончиться не лучшим образом, но тут приволокли Дамиска…

Лежа сейчас среди шкур под бледнеющим небом, Рэнт чувствовал, как к глазам подступают слезы. Ему следовало драться за своего друга. Убить Элада Тароса, отомстив за все его презрительные слова. Это не только совершенно не походило на приветствие сородича, но по большому счету ничем не отличалось от враждебного отношения, с которым Рэнт постоянно сталкивался в Серебряном Озере, от всей той неприязни, что он познал, взрослея среди людей. Он устал от этого, устал быть предметом для насмешек.

Стоило ли ему винить во всем своего отца? Это казалось слишком просто. Глядя на Элада Тароса, Рэнт подумал, как бы повел себя на его месте Карса Орлонг. Что бы он ответил воеводе? Пробился бы туда, где держали Дамиска, вытащил бы нож или меч и встал над ним, бросая вызов каждому, кто только попытается причинить вред старику?

Дамиск был от него в двадцати шагах, позади десятка воинов-теблоров. Отвернувшись от продолжавшего осыпать его оскорблениями Элада Тароса, Рэнт достал нож и направился к своему другу.

Двое воинов, преградивших было ему путь, тут же попятились, когда Рэнта вдруг окружили псы, низко опустив головы и оскалив зубы. Не издавая ни звука, зверюги двинулись вперед.

Рэнт ошеломленно последовал за ними. Он насчитал десять теблорских собак, которые его защищали, включая трех, которые, как он уже знал, были потомками Грызла, любимого пса Карсы Орлонга. Элад Тарос что-то крикнул за спиной Рэнта, потом еще раз.

Воины, державшие Дамиска, поспешно отступили, таща с собой пленника, и еще больше теблоров встали на пути Рэнта.

Мгновение спустя рядом с ним появилась Делас Фана:

– Не надо, братец. Прошу тебя.

Рэнт показал на толпу юных теблоров:

– У них в руках камни. Они собирались швыряться ими в Дамиска. – Он поднял нож. – Не люблю камни.

Делас Фана повернулась к Тонит Агре:

– Ты обещала, что смерть Дамиска будет чистой, сестра. Скажи воеводе, пока не пролилась кровь.

– Хорошо, – ответила Тонит.

И, подойдя к Эладу Таросу, она о чем-то с ним заговорила. Тот, похоже, разозлился. Он еще многое хотел сказать, покрасоваться, но теперь его не слушали.

– Мне не нравится воевода, – заявил Рэнт Делас Фане. – Он что, не знает языка южан?

– Знает, конечно, – бросила Делас Фана. – Этот язык знают все, за исключением лишь нескольких наиболее отдаленных племен. Элад Тарос поступил так намеренно, чтобы тебе нечего было сказать в ответ. Он насмехается над твоим невежеством и отказывается признать тебя сородичем.

Рэнт пожал плечами:

– Я тоже отказываюсь признать его сородичем. Мало радости иметь такого брата или дядю. И я не хотел бы, чтобы он был моим воеводой.

– Над ним висит имя Карсы Орлонга, – негромко пояснила Делас Фана. – Сатал говорила мне, что Элад Тарос вел войну против веры в Сломленного Бога – против твоего отца и его возвышения. Он намерен отобрать у него божественность и присвоить ее себе.

– Позволь мне сразиться с ним, Делас Фана. Скажи всем, что я уже взрослый. Что я прошел через Ночь Крови, или как оно там у вас называется. Позволь мне убить воеводу.

– Может, при помощи своего ножа ты и смог бы его одолеть, Рэнт, но воины-ратиды, которые были с нами, уже объявили, что твой нож одержим демоном. Они также объявили, что ты все еще ребенок.

Рэнт больше не видел Дамиска – его уволокли дальше в лагерь.

– У меня нет родичей среди теблоров, – объявил он.

– Есть, Рэнт. Мы твои сестры.

– У Сатал холодный взгляд.

– Тебя сбивает с толку цвет ее глаз.

– Где она?

– Пошла за вдовой Далиссой – еще одной возможной союзницей. Те, кто поклоняется Сломленному Богу, теперь смотрят на тебя, Рэнт. Никого из них не порадовали слова воеводы. Очень прошу тебя, убери нож. Иначе твои друзья-джеки станут сражаться и погибнут от копий семдхов. И эти псы тоже погибнут. Как и твои сестры.

Рэнт убрал нож.

– Не знаю, что делать.

– Поступай так, как твой отец.

– То есть?

– Тяни время.

Вернулась Тонит Агра.

– Все решено, – промолвила она. – Эладу Таросу это не нравится, но смерть Дамиска будет чистой. – Она поколебалась. – Настолько чистой, насколько возможно.

– Как ты сумела его убедить? – спросила Делас Фана.

– Как мы и договаривались, сестра. В отваге южан никто не сомневается.

Мгновение спустя Элад Тарос уже снова стоял напротив Рэнта, но на этот раз почти на расстоянии вытянутой руки от него.

– Ты должен выучить язык теблоров, щенок.

Рэнт встретился с воеводой взглядом:

– Ты намерен вторгнуться на юг?

– Да. И это…

– Тогда мне незачем учить ваш язык, – сказал Рэнт.

Элад Тарос повернулся к Тонит Агре:

– Этот парень теперь твоя родня. Смотри, чтобы вел себя как следует. Что касается тебя, Делас Фана, – все эти воины поклялись мне в верности. Через несколько дней мы выступаем в поход, и все, кто пойдет со мной, должны присягнуть мне. Решай. Преподнеси мне свой меч или же брось мне вызов.

– Я уже принесла клятву, – ответила Делас Фана.

Элад Тарос нахмурился:

– Ты рискуешь стать изгнанницей, Делас Фана.

– А ты рискуешь стать посмешищем, Элад Тарос, если боишься единственного не связанного клятвой воина в своем войске.

Воевода молча ушел прочь.

Что-то прошипев себе под нос, Тонит Агра повернулась к сестре:

– Ты преклонила колени перед отцом? Он принял твой клинок?

Делас Фана пожала плечами:

– Не люблю, когда мне выдвигают ультиматумы, сестра. Этот Элад Тарос нисколько меня не впечатляет. Сегодня я впервые увидела нового воеводу и сразу поняла, насколько он мелочный.

– Тебе еще многое предстоит узнать, – возразила Тонит Агра.

– Здешнее войско, похоже, весьма велико, но мы обе знаем, что ждет нас на юге.

– Это лишь одно из войск Элада Тароса, Делас. Пойми: планируется не вторжение, а переселение.

Делас Фана повернулась к сестре:

– Но зачем это нужно?

Тонит Агра взяла ее за руку:

– Я объясню. Но не здесь. Идем найдем Сатал и вдову Далиссу.

Делас Фана несколько секунд колебалась.

– Поищи место для ночлега, – велела она Рэнту. – Если можешь – устройся вместе с джеками. Только не слишком далеко, чтобы мы могли тебя найти.

Они оставили его наедине с псами. На лагерь начала опускаться тьма, воины постепенно расходились. Увидев Гоура и Нилгхана, Рэнт подошел к ним.

– Мой рот уже наполнился слюной, – сказал Нилгхан. – Я чувствовал, как в моей груди бьются целых семь сердец. Я был готов умереть и преисполнился счастья, увидев, как ты достал нож, щенок. Смерть и кровь. Напыщенный воевода, осевший наземь с головой меж колен. Да один лишь вид его удивленной рожи помог бы мне с радостью уйти в мир мертвых. А потом, – его лицо исказила гримаса разочарования, – ты спрятал нож обратно в ножны.

– Мне велели потерпеть, – ответил Рэнт, отбрасывая ногой несколько камней и садясь. – Но мне это не нравится. Они убьют Дамиска, а я ничего не сделаю. Похоже, терпение сродни жестокости.

Гоур разглядывал десять псов, устроившихся вокруг них.

– Эти звери не похожи на других теблорских собак, – заметил он. – Они безразличны к волчьему запаху. Грозные союзники, Рэнт. Карса Орлонг подарил тебе жизнь, но, похоже, его дары на этом не закончились.

– Теперь даже семдхи нас избегают, – пробормотал Нилгхан, хмуро расхаживая вокруг. – Где прячется Сука-Война, брат? – После третьего круга он сел и устроился поудобнее. – Все семдхи здесь, в этом лагере. Они повсюду гадят. Еще немного, и начнутся всякие хвори. Видел туши карибу? Еды хватает, но нам хоть что-нибудь предложили? Как бы не так! Этот воевода даже не счел нужным поприветствовать повелителя черных джеков. Мы оскорблены во всех отношениях, и нас морят голодом.

– Скоро, – прорычал Гоур, – ты станешь не менее болтливым, чем семдхи в этом лагере. Помолчи, братец. Мне нужно подумать.

– Тогда я буду говорить не с тобой, а с Рэнтом, поскольку лишь он один ценит мою мудрость. Сядь, щенок. Этой ночью ничего больше не случится. Твои сестры занимаются тем же, чем и все сестры, – шепчутся и сплетничают в своей стае. Будут приняты решения, и все правила, которые мужчины считали нерушимыми, теперь изменились, хотя об этом еще никто не знает. Ночью женщины меняют мир. Так было всегда. – Он поскреб под своими шкурами. – В великих логовах юга, в определенный день – забыл, в какой именно, – женщины собираются на улицах, чтобы восславить богиню, называемую Нелюбимой. Она покровительница вдов, или простых женщин, или что-то вроде того. Точно не знаю, не разбираюсь в этих их тонкостях. На центральной площади проходит ритуал: сотни, даже тысячи женщин становятся в большой круг, в который вступает верховная жрица в простых малазанских доспехах и с обоюдоострым мечом. Приближается ее враг: сплошная броня, шлем с забралом из железной чешуи или, может, монет. Он тоже держит меч в правой руке. Толпа распевает нечто жуткое для моих ушей столь громко, что у меня от этого болит голова, и все громче по мере того, как враг приближается к верховной жрице. – Нилгхан прищурился, глядя во мраке на Рэнта. – Эй, щенок, ты там не заснул?

– Нет, – ответил Рэнт.

– Тем хуже, – пробормотал Гоур.

– Но между ними поднимается другая рука, левая, – вот что разделяет их, – продолжил Нилгхан. – И тогда верховная жрица наносит удар! Ее меч рассекает врага! Толпа ревет, а потом все вдруг начинают рыдать, и тело утаскивают прочь, оставляя кровавую полосу…

– Она в самом деле убивает врага?

– Нет. Это все подделка. Сплошное разочарование. Что за вера без настоящей крови? Но преступление на этом не заканчивается. В ту ночь все женщины должны возлечь друг с другом, а не с мужчинами. Мужей игнорируют. Любовников отвергают. Даже отважные воины морозного Севера, выдающиеся во всех отношениях, оказываются брошенными, и их нужды остаются неудовлетворенными. Южане, щенок, – очень странные люди.

– Но что…

Нилгхан поднял грязный палец:

– Я еще не закончил.

– Духи мха и костей! – простонал Гоур.

– У тебя теперь есть сестры, а потому предупреждаю тебя. Сестры – не матери, не бабушки и не дочери. Возможно даже, они сами д’иверсы, сверхъестественная стая демонов, которые лишь предпочитают выглядеть как ты. Сестры станут решать за тебя. И они станут решать, что с тобой делать. Они нарисуют карту твоего будущего не потому, что ожидают, что ты станешь ей следовать, но дабы насладиться разочарованием, когда этого не случится.

– У тебя самого-то есть сестры, Нилгхан?

– Нет, и каждую ночь я благодарю за это Нежеланную с юга.

– Я думал, она Нелюбимая.

Джек махнул волосатой рукой:

– Нежеланная, Нелюбимая, Недружелюбная… какая разница.

– Лягу-ка я, пожалуй, спать, – сказал Рэнт.

Небо на востоке окрасилось лучами восходящего солнца. Рэнт сел. Десять псов, спавших вокруг него, Гоура и Нилгхана, подняли голову. Двое джеков храпели в унисон под грудой шкур.

Сновидение встревожило Рэнта. Жестокий удар в затылок не был болезненным, однако изумил парня донельзя. Его явно нанес не кулак или какой-либо твердый предмет. Неужели ему это лишь привиделось? И как этот удар смог разбудить его, но так, что сновидение продолжалось?

Рэнт полз, пытаясь найти мать, но никак не мог до нее добраться. Слабый ребенок, едва способный пошевелить конечностями, – он не помнил, чтобы когда-либо был таким. Его всегда окружала сила. Камни отскакивали от его спины, и он лишь смеялся под их ударами, хотя в глубине души ему хотелось свернуться в клубок и спрятаться.

Но что толку было от его силы здесь?

Между тем лагерь просыпался. Над кострами и очагами поднимался свежий дым. Где-то лаяла собака. Рэнт увидел идущую к нему Делас Фану и поднялся, кутаясь в шкуры. Воздух был еще холоден, но ясное небо обещало теплый день.

– Хорошо спал, брат? – приветствовала его Делас.

– Нет, – ответил он. – Что сделают с Дамиском?

Девушка отвела взгляд:

– Уже сделали.

– Он умер?

– Нет, но скоро умрет. – Она поколебалась. – В этом мало приятного. Лучше держись в стороне, поскольку помочь все равно ничем не сможешь. Предоставь Дамиска его судьбе.

– Я должен его увидеть, – заявил Рэнт. – Поговорить с ним.

– Но Рэнт…

– Он мой друг, и я… должен обменяться с ним последними словами. Или Элад Тарос настолько боится?

– Напротив… – губы Делас Фаны раздвинулись в усмешке, – он будет счастлив, если ты все увидишь и, возможно, будет присутствовать там сам, чтобы насладиться твоими страданиями.

– Не понимаю. Почему воеводу должны радовать чужие страдания?

– Твой отец убил его отца и братьев. Твой отец разрушил его дом и забрал себе в постель его женщин. Это старые раны, но они до сих пор еще кровоточат. – Делас Фана пожала плечами. – Я мало что знаю об Эладе Таросе, но, как мне кажется, он из тех, кто до последнего вздоха станет высасывать из этих ран кровь и гной. Он скажет тебе, что в этом его сила. Но глаза его мертвы и оживают лишь тогда, когда страдают другие. Для Элада Тароса страдания – это то, что связывает нас всех. Он обитает в холоде, Рэнт, и желает, чтобы холод сей объял весь мир.

– Я хочу уйти отсюда.

– Он тебе не позволит, – ответила Делас Фана. – Как и мне, если уж на то пошло. Удалось бы нам ускользнуть? Возможно. Но мне говорили, что сегодня лагерь сворачивается. На севере слышали гром.

– Гром?

Она снова отвела взгляд:

– Предзнаменование. Как утверждает моя сестра – тайна, ставшая поводом для этого… переселения. Теблоры последуют за Эладом Таросом, поскольку у них нет другого выхода. Как и семдхи, племя Яркий Узел и все прочие народы Севера.

– Будет война?

Девушка кивнула.

– Что станет с поселком Серебряное Озеро, где живет моя мать?

– Остается надеяться, – ответила она, – что у южан есть еще время бежать. Не будет ни завоеваний, ни захватов земли, Рэнт. Стоит войскам воеводы прийти в движение, и они уже не остановятся.

– Значит, Элад Тарос убьет и мою мать? – Рэнт положил руку на нож. – Какое мне дело до законов теблоров? Пусть мой нож одержим демоном, но все равно это мой нож.

– Ты готов сразиться со всем этим войском?

– Если они так рвутся в бой, то почему бы и нет?

– Но тогда твои сестры умрут вместе с тобой. Как и джеки. И эти псы. Все умрут вместе с тобой.

Рэнт повернулся к ней:

– Ты заковала меня в цепи, Делас Фана. Ты и остальные – вы все заковали меня в цепи.

– Наконец-то, – бесстрастно ответила она, – ты начинаешь понимать, что такое семья. – Помедлив, Делас потянула его за руку. – Ладно, идем.

– Куда?

– К Дамиску.

Это была не совсем правда, но и не ложь. Суниды ослабли после целенаправленных усилий уничтожить дичь на их территории. Всеобщая резня стала первым камнем в лавине, и все последующее оказалось неизбежно.

В молодости Дамиск не особо задавался вопросами, считая, что воспринимать мир таким, какой он есть, – признак мудрого человека, не подверженного идеалам, мечтам или даже верованиям. Казалось, ничто из творимого людьми не могло вдохновить молодого следопыта с морщинками вокруг глаз, утомленных постоянным созерцанием бескрайних просторов. Обширные северные земли делали человека мелким, но, в свою очередь, придавали немалую значимость решениям, которые тот принимал. Какой путь избрать? Когда повернуть назад? Стрела, вылетевшая из лука Дамиска, раз за разом отбирала чью-то жизнь. Звери падали наземь, свет в их глазах угасал, крик замирал в горле, и судорожное дыхание становилось все медленнее, пока не наступала неподвижность и вокруг не воцарялась тишина.

Деревьям и камням было все равно. Небо никогда не отводило взгляд. Облака не проливали горестные слезы. Но нить жизни обрывалась, и Дамиск доставал нож и веревку, оглядывая ближайшие ветви. Он подвешивал тушу головой вниз и вскрывал зверю горло, чтобы стекла вся кровь. Он проводил ладонями по шкуре, оценивая ее стоимость. Он думал о набитом брюхе, ища в небе первые признаки появления кондоров, стервятников и воронов. Охота выглядела вполне уместно в Диких землях, ибо здесь, на воле, было полным-полно волков и саблезубых котов, медведей и росомах, сов и ястребов, змей в лесной подстилке и зимородков над реками.

Нуждались ли эти края в людях?

Когда-то Дамиск верил, что и у него есть свое место в Диких землях. Что человек ничем не отличается от волка или медведя. И пока эти территории и впрямь оставались дикими, веру его ничто поколебать не могло. Но таковыми они были лишь потому, что люди еще не появились там в достаточном количестве, не начали размахивать топорами, жечь костры и резать нить природы.

Можно было перебить всех зайцев и оленей, оставив хищников голодать. Горы от этого не обрушились. Небо не утратило своего цвета. И реки по-прежнему продолжали течь, хотя стали маслянистыми, мутными и безжизненными.

Дамиск оказался одной из первых стрел, прицельно выпущенных в Дикие земли. Его нисколько не заботило будущее. Люди приходили потому, что они приходили всегда. И спорить тут было совершенно не о чем.

Так прошли его молодые и зрелые годы, когда он был всем доволен, не испытывая ни малейших намеков на тревогу, которая могла бы охватить тело и душу стареющего человека. И вот настало время, когда впереди было уже гораздо меньше путей и троп, нежели тех, что остались позади. И тогда Дамиск просто не мог не оглянуться, устремив назад свой ясный взор.

Небо и горы насмехались над ним. Пустые глаза убитых зверей таращились на охотника, пока он не почувствовал, что ему без конца приходится бежать от их взгляда. Самообман, игра глупцов. Удел тупоумных. Он видел слишком много безжизненных глаз и слишком часто задумывался о том, куда уходит свет жизни.

Слабость мысли и неумение анализировать собственные поступки делали многих не вполне людьми, лишая их драгоценных даров ради неустанного стремления вперед, только вперед. В жизни Дамиска тоже был свой темный период, когда он заявлял, что живет лишь ради настоящего. Он готов был считать себя глупцом, ибо так было легче…

Боль в запястьях превратилась в тупую пульсацию. Он весь дрожал от потери крови и, возможно, лихорадки. Лежа на плоском камне и опираясь на него затылком, старый охотник смотрел в небо, где сияло солнце, предвещая дневную жару. Он слышал, как сворачивают лагерь, как перед самым рассветом ушли все семдхи – шорох движения, шаги по камням, плач младенцев и крики детей постарше. Но теперь появился новый звук, очень далекий, где-то на севере. Гром. Треск в воздухе, будто от ударов молний, за которым следовал грохот, заставлявший содрогаться камень, где лежал Дамиск.

И тем не менее, несмотря на все окружавшие его звуки, он думал о тишине. Когда больше не слышался треск рогов среди ветвей и кустов, когда взору охотника представал лежащий на боку зверь, тяжело дышащий, с сочащейся из ноздрей кровью. Тишина воцарялась после того, как свет исчезал в одно мгновение, покидая пустые безжизненные глаза.

Он вспомнил, как в последние несколько раз стоял над тушей, готовясь освежевать ее и разделать, и замирал как вкопанный, когда тишина вдруг заполняла его голову подобно ревущей крови. И Дамиск понимал, что именно он – творец этой тишины, ее оружие, стрела, прилетевшая в Дикие земли, и позади него ничего уже больше не шевелилось.

Суниды были весьма малочисленны по сравнению с территорией, которую считали своей. Будучи оседлым народом, они охотились только на мигрирующие стада, направлявшиеся с гор в долины, из лесов на высокогорья. В основном суниды обходились домашним скотом: помимо лошадей, держали коз и коров какой-то странной длинношерстной породы, а также свиней. Охота была для них не необходимостью, а развлечением.

Дамиск тоже участвовал в истреблении стад, правда не на землях сунидов, а южнее, так что к концу лета животные не возвращались в высокогорные леса. Но если суниды и ослабли, то дело было вовсе не в охоте, для этого имелись иные причины.

Хотя сам Дамиск вовсе не считал сунидов слабыми. Их просто было слишком мало, когда явились южане.

«Мы несем тишину. На какое-то время. Пока в новые земли не придут топор и огонь, дороги и повозки».

Дуракам хватает ума не оглядываться назад. Умные не могут устоять перед искушением, а потому сильно страдают. Человечество испокон веку делилось на две эти категории, и Дамиск не раз завидовал дуракам и тому упрямому непониманию, которое видел в их глазах, читал на лицах.

«В конечном счете требуется мудрость, чтобы кричать».

В камень вогнали железные штыри, пронзавшие запястья и лодыжки старика. Он был без одежды, и кожу жгло, хотя тело его обдувал прохладный ветерок. Теблоры оставили его одного. На милость Диких земель.

Горы не обрушились. Небо не отвернулось. Не появились тучи, чтобы оплакать его. Единственную компанию на данный момент Дамиску составляли кусачие мухи. Грудь его поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. В ноздрях запеклась кровь, в виске пульсировала боль. Во рту пересохло, губы потрескались. Сломанное запястье, плотно обмотанное кожей, чтобы он не смог сорвать его со штыря, онемело, рука ничего не чувствовала.

Дамиск видел бога в оковах. Он освободил его, чтобы развязать невообразимую резню.

«По крайней мере, в том мире Дикие земли сражались в ответ. Вот если бы тот кровожадный бог появился здесь и сейчас… Ведь тогда первой душой, которую он вырвал бы из тела, наверняка стала бы моя.

Но вместо этого надо мной совершат правосудие теблоры. Пригвожденный к камню там, где не место людям… я… не стану жаловаться».

Внезапно на него упала тень.

– Дамиск…

Моргнув, он попытался сосредоточиться, а затем хрипло вздохнул:

– Рэнт… тебе нечего тут делать.

Полукровка плакал.

– Спокойно, парень. Я уже умираю.

Рот Дамиска наполнился водой, которую лил из бурдюка Рэнт. Закашлявшись, он сумел сглотнуть. Вода продолжала литься, и он отвернул лицо. Бурдюк снова скрылся из виду. Дамиск внезапно улыбнулся:

– Ага, это мысль. Утопи меня и обмани их всех.

– Дамиск, я тебя подвел. Помнишь, я попросил пройти еще несколько шагов? Мне следовало освободить тебя, когда ты этого хотел.

– Это был мой выбор, – ответил Дамиск. – Угу, он оказался не самым удачным. Но таков путь, который я избрал.

– Делас Фана говорит, что семдхи ушли, чтобы напасть на Серебряное Озеро.

Дамиск нахмурился и спросил:

– Только они?

– Думаю, что и другие племена тоже.

– Не теблоры?

– Суниды, чтобы отомстить южанам. Бывшие рабы.

– А остальные?

– Нет. – Рэнт всхлипнул, утирая глаза и щеки.

– Там легион, парень. Малазанские морпехи. Последнее, что я слышал, – где-то к югу от Кульверна.

– Ты не смог их предупредить, Дамиск…

– Полагаю, они сумели пронюхать о неприятностях и без меня. Я просто хочу сказать, Рэнт, что шанс все еще есть. Для теблоров и их союзников дело может закончиться плохо. Это маловероятно, но возможно. Не забывай об этом, парень. Не забывай.

– Это не единственное войско, Дамиск. Есть и другие, к востоку отсюда. Все племена теблоров.

– Значит, впереди кровавые дни. Не лезь в драку. Это не твоя война.

– Я не стану сражаться, Дамиск. Только чтобы защитить Гоура и Нилгхана и… моих сестер. – (Старик молча кивнул. У него уже не было сил говорить.) – Ты долго еще проживешь? Не живи долго.

Дамиск покачал головой.

«Недолго».

– Ты был моим первым другом, – сквозь слезы произнес Рэнт. – И из-за меня ты теперь умрешь. Лучше бы ты дал мне утонуть в озере. И лучше бы мать перерезала горло мне, а не себе.

Дамиск снова покачал головой.

«Она не убила себя».

– Знаю. Я тебе верю. И теперь она умрет вместе со всеми остальными в Серебряном Озере. Мир слишком велик для меня, Дамиск. Я хотел бы вернуться домой. Я хотел бы умереть вместе с матерью.

За спиной Рэнта появилась Делас Фана. Она положила руки брату на плечи, пытаясь оттащить его:

– Все кончено, Рэнт. Сомневаюсь, что Дамиск вообще тебя слышит. Теперь уже недолго осталось. Может, он даже умрет еще прежде, чем мы уйдем отсюда.

Рэнт повернулся к ней:

– Ты называешь это чистой смертью?

– Таков обычай теблоров. Оставить преступника наедине с его виной. Если он и мучается, то мучает сам себя. Он вскоре умрет.

«Угу, – подумал Дамиск, – это и впрямь чистая смерть».

Он закрыл глаза, пытаясь замедлить дыхание. Он понимал Делас Фану. Если даже смерть не столь близка, как она говорила, старик предпочитал сделать вид, будто умирает.

Рыдания Рэнта терзали его сердце. Он решил было взглянуть на него в последний раз – но передумал: да и кто захотел бы увидеть в такой момент лицо несчастного ребенка? Испустив долгий глубокий вздох, Дамиск расслабился.

Рыдания затихли вдали. Лучи солнца вновь обожгли его лицо, осветив мир позади век оранжевым светом.

Прозвучали далекие рога. И накатился волной гулкий топот ног.

«Я не кричал, когда в меня вогнали штыри. Я не сопротивлялся, не ругался. Они не дождались от меня такого подарка.

Вряд ли теблоры ожидали иного. И все же интересно, поняли ли они? Я южанин. Я из тех земель, которые знали больше войн, чем может представить себе Элад Тарос. Может, мы и жалки в мирное время – а кто не жалок? – но война… о, война нам хорошо знакома».

Воевода стал стрелой, летящей на юг.

Но юг не был дикой местностью. Там знали все о тишине, которая приходит с последней каплей крови. И с последним вздохом.

Что-то вывело его из-забытья – возможно, некий звук. Дамиск не чувствовал собственного тела. Он открыл глаза. Близился вечер. Войско давно ушло, и топот ног больше не доносился до его ушей.

Невыносимо хотелось пить. Обтягивавшая мертвую плоть кожа пылала огнем.

Откуда-то сбоку слышались какие-то звуки. Фырканье? Да, это было именно оно. Дамиск повернул голову, пытаясь сосредоточиться.

Перед ним стояла серая медведица, низко опустив голову и медленно переминаясь с лапы на лапу. Их разделяло меньше десяти шагов. С брюха зверя свисали мокрые соски.

Дамиск улыбнулся, разлепив спекшиеся губы, и почувствовал вкус крови.

О да, здесь было полно запахов, которых медведица предпочитала избегать. Ведь запахи эти принадлежали множеству охотников, которые прикончили бы ее не раздумывая. Но теперь все они ушли, оставив лишь одного. И от него пахло кровью.

– Я убил твоего самца, – прошептал Дамиск, хотя знал, что это неправда. – я убил его, забрал его у тебя – помнишь? Он слишком далеко забрел. На другую сторону гор. И я его застрелил.

Огромная зверюга все еще колебалась. В брошенном лагере хватало съедобных отбросов. Это старик не был ей нужен.

– Я убил его! – хрипло выкрикнул Дамиск. – И теперь я здесь, в твоих лапах! Неужели не хочешь отомстить? Струсила, что ли, чтоб тебя?

Фыркнув, медведица приблизилась на несколько шагов и снова остановилась, приподнявшись и нюхая воздух. Мгновение спустя позади нее появился медвежонок, потом еще один. Оба детеныша держались настороже. Наверняка они из зимнего выводка, уже подросли и стали величиной с обычного черного медведя.

Дамиск водил головой из стороны в сторону, пытаясь поймать взгляд медведицы. Он знал, что стоит посмотреть ей в глаза, и все будет кончено.

«Ну же, милая, взгляни мне в глаза!»

Но она продолжала качать головой, раздувая влажные ноздри.

– Эй, посмотри на меня!

Их взгляды встретились.

Невероятно быстрым движением медведица набросилась на человека.

Дамиск не крикнул ни разу, когда ему в руки и ноги вгоняли штыри. Ни разу.

Но теперь он заорал. И вопил очень, очень долго.

Глава 17

Культ Колтейна, Чернокрылого Бога, впервые возник в Семиградье. За полдюжины лет он стал на этом континенте доминирующей религией; однако достаточно быстро начался период раскола, когда возникли многочисленные секты, многие из которых существовали тайно и определенно были гностическими.

Храмы Черного Пера появились в каждом крупном селении. Безымянный холм к югу от Эровгимона, который после гибели Колтейна и его солдат прозвали Могильником, стал местом паломничества. Множились культовые символы, зачастую довольно туманного значения. Естественно, черное перо и крест (часто из серебра или золота) были понятны каждому. Не столь ясен был смысл красно-золотых подвесок и брошей в виде бабочек, а также практика содержать в храмах виканских пастушьих псов.

Что любопытно, поклонники культа Чернокрыла не происходили из военного сословия. Большинство их принадлежало к беднейшим слоям населения Малазанской империи – обездоленные и невежественные, больные и увечные.

Какое-то время – то был воистину мрачный период истории – приверженцы некоторых сект данного культа занимались похищением солдат, принося их в жертву среди отверженных, в беднейших кварталах городов. Как и ожидалось, в ответ последовали кровавые репрессии, официально санкционированные властями.

Эффект, однако, оказался противоположным ожидаемому. Похищения действительно прекратились, но вера стала распространяться подобно лесному пожару, охватив не только Семиградье, но и все имперские территории.

В малазанской армии этот культ презирали.

Фаэльс Эбал из Арэна, что неподалеку от Могильника. Разжигая пожары. Рождение новых религий в Малазанской империи позднего периода

Сарлис проводили в комнату, забитую амуницией. Тощий юноша, вовсю хлюпающий носом, подвел ее к столу. За ним сидела широкоплечая старуха, перед которой были разложены железные пряжки и мотки кожаных ремешков. На подбородке и скулах старухи росли волосы, а плоское лицо намекало на то, что в жилах ее текла кровь рхиви. Темные, глубоко посаженные глаза равнодушно смотрели на Сарлис.

– Я Блоуланта, – скрипучим голосом проговорила она. – Ты новенькая, так что сиди, слушай и смотри.

Сбоку на столе громоздилась груда кожаных доспехов. Блоуланта сунула в нее узловатую руку и вытащила рубаху с длинными рукавами, всю в прорехах, дырах и кровавых пятнах.

Сарлис узнала ее:

– Это же рубаха Заводи.

– Ну да, а чья же еще? Всегда одно и то же, – бесстрастно ответила Блоуланта. Скомкав рубаху, она швырнула ее на пол. – Заводь говорит, что это ее любимая. Вечно требует, чтобы мы ее хорошенько залатали. А какой смысл с такой рваниной возиться? Ни малейшего. Так что мы берем новую, режем и тут же зашиваем, потом мнем и бьем о камни. А после отдаем ей, и она опять счастлива. Эй, Варбо! Неси новую рубаху для Заводи!

Обозник, рывшийся в большом ящике у противоположной стены, поднял взгляд:

– Это не тот ящик, Бло. Это ящик Второго взвода.

– Так найди ящик Заводи!

Варбо выпрямился, почесывая лысину.

– Мы не думали, что в поселке он нам может понадобиться, и убрали его в подвал.

– Дурак ты, Варбо. Не важно, где мы находимся. Заводь всегда найдет повод пролить кровь. Какой идиот этого не знает? Давай уже, разыщи нам подходящую рубаху!

Варбо нахмурился и, громко топая, вышел.

Блоуланта вздохнула:

– Когда-то он был солдатом, но потом ему дали по башке. И теперь Варбо умеет только считать. Для чего мы его и держим. – Она достала другую рубаху. – Чуешь, как от нее воняет? Это Пледа. Пряжка сломалась. Легко починить.

Сарлис сидела, наблюдая за старухой. Не важно, что речь шла о нудной работе. Не важно, что Блоуланта была уродлива и от нее несло как от кобылы. Главное, что здесь, в обществе обозников, Сарлис ничто не угрожало.

Четыре дня назад она думала о том, чтобы полоснуть себя ножом по горлу. Теперь же внутри образовалась пустота, ожидавшая, когда ее заполнят чем-то новым, и от этого Сарлис чувствовала себя помолодевшей.

– Эй, девочка, да у тебя никак глаза на мокром месте?

– Прости. – Сарлис сморгнула слезы.

Блоуланта уставилась на нее, а затем, вздохнув, положила рубаху.

– Это всего лишь пряжка, девочка, а пряжки постоянно ломаются. У Пледа, например, потому, что он толще, чем думает. Хотя, может, дело и не в этом. Может, это все происки Фолибора, который тайком ломает Пледу пряжки, когда тот спит, и Плед думает, что становится толще. Иначе зачем Фолибору нас жалеть и покупать нам кучу пряжек и кувшинов вина? Понимаешь? Солдаты – люди непритязательные, многого не требуют. Но вот капитан Грубьян – совсем другое дело! Я лично все для него чиню. Хотя, к счастью, в основном Грубьян справляется сам. Ему нравится рукодельничать. – Блоуланта поднесла палец к волосатой голове и слегка покрутила у виска. – Кто бы мог подумать, а? Лучший швец во всем легионе предпочитает потрошить людей. Эх, такой талант зря пропадает! Давай тащи сюда тот ящик с пряжками, и я покажу тебе что и как.

Штырь открыл дверь в кабинет капитана в тот самый момент, когда двое помощников мэра выволокли бесчувственное тело своего начальника.

– Мэр как раз уходит, – сказал Грубьян из-за своего стола. – Заходи, сержант. – Он хмуро взглянул на круглое кровавое пятно на потертой крышке. – Похоже, дерево тверже, чем кость. Любопытно! Садись, дружище.

Штырь поднял с пола стул и сел.

– Капитан, на северном берегу озера наблюдается движение. Отряд Балка слегка зашевелился. Западный лес кишит народом, но, похоже, в торговле они не заинтересованы.

Грубьян нашел в мусорной корзине возле стола старую тряпку и теперь вытирал кровь.

– Подобная разновидность упрямства, сержант, приводит меня в недоумение. Другие его проявления я прекрасно понимаю. К примеру, Бенгера, с его решимостью исцелить местную женщину, одержимую нежеланными страстями. Даже эту ненормальную Заводь, с ее неизбывным стремлением устроить погром везде, где она только ни окажется. Причуды природы, если понимаешь, о чем я: в первом случае достойная похвалы, во втором – осуждения. Но упорствовать, оказавшись перед лицом разумных доводов, стоять тут с багровой рожей и вздувшимися венами на висках и шее и упорно талдычить свое… Ну вот скажи: кто на такое способен?

– Только полный идиот, капитан.

Грубьян нацелил на Штыря длинный палец с безупречным маникюром:

– Вот именно, дорогой мой! Исчерпывающий, на редкость лаконичный ответ. Ты отлично поработал, спасибо. Купи последних кляч, которых выдают в этом поселке за лошадей, и пусть рабочие еще раз проверят состояние колес, осей и хомутов. – Капитан швырнул грязную тряпку в мусорную корзину и сел. – Пополни запас мешков с зерном и прочего. Расширь маршрут, по которому совершают обход патрули, особенно на северо-западе, от берега озера до леса, и, естественно, на западе и юге. Приготовь новые тетивы для всех арбалетов, свежее оперение для стрел. Распредели взрывчатку… – Он замолчал и поднял обе руки. – Только послушай мой лепет, дорогой! Я вздумал поучать опытного бойца, который и без меня все прекрасно знает!

Штырь пожал плечами:

– Честно говоря, я забыл, что нужно еще раз проверить повозки. Спасибо, что напомнили. – Он некоторое время поколебался, а затем продолжил: – Позвольте заметить, капитан, срочная эвакуация местного населения представляется мне проблемой. Особенно при нынешнем состоянии мэра.

– В смысле – бесчувственном? Я вовсе не считаю сие помехой. Идеальнее состояния и быть не может.

– Да, пока он не очнется.

– Уверен, мэр еще несколько дней будет плохо соображать. Гм… а сколько вообще времени у нас есть?

– Неделя, если повезет, капитан. Хотя Блага Ролли считает, что меньше. Дня три, может, четыре.

Грубьян потер гладко выбритый подбородок.

– Я подумывал послать солдат гарнизона в качестве сопровождения для гражданских. Максимум полдня на эвакуацию и погрузку, так им и передайте. Уверен, когда местные увидят знакомые лица, это поможет делу.

– Согласен, капитан. Будет исполнено. Блага все организует.

– Нам же, морпехам, остается самое сложное – продержаться какое-то время, дав беженцам возможность уйти подальше. У нас слегка недостает личного состава.

Штырь пристально посмотрел на капитана и кивнул:

– Так точно, капитан. Слегка недостает.

– Итак… Голодранка, Изыск и Плед – для активных действий и отвлекающих маневров. Командовать поставь Подтелегу. Сегодня же ночью.

– Есть, капитан.

– Чашка, Громоглас и Фолибор – на случай прорыва, Бенгер прикрывает. Опять-таки сегодня же ночью.

– Прикажу Морруту присматривать за Бенгером.

– Разумно… Я что, в самом деле поручил Бенгеру что-то серьезное? Боги милостивые! Боюсь, я стал несколько рассеянным.

– Какие-то проблемы, капитан?

– Ничего такого, что нельзя было бы исправить. Спасибо за доклад, сержант Штырь. Свободен.

Штырь встал и вышел из кабинета.

На этот раз Трындеца назначили в патруль вместе с Заводью. Отчего-то в обществе этой женщины ему всегда становилось не по себе, и не только из-за украшавших ее платок сверхъестественных глаз или даже скрывавшейся под ним татуировки в виде веревки. Сегодня на Заводи была старая, не слишком хорошо сидевшая кольчуга, украшенная рядами заклепок. Спереди большая часть их отсутствовала, не считая двух на уровне сосков. Уже одно это могло в достаточной степени обескуражить, да еще вдобавок сосок прикрывала лишь одна из заклепок, а другая располагалась в стороне, отчего при взгляде спереди на Заводь постоянно возникало желание скосить глаза.

Трындец чувствовал себя полностью сбитым с толку. Нет, он вовсе не пялился на проклятые заклепки, но, будучи взрослым мужчиной, которому нравились женщины, он познал утонченное искусство тайком восхищаться чужими грудями, бросая взгляды исподволь, и теперь испытывал странное чувство – смесь стыда и растерянности.

Да еще и сама Заводь подлила масла в огонь.

– Брось смущаться, Трындец. Ты просто нормальный мужик, что здесь такого? В смысле, я тоже частенько поглядывала на бугор у тебя между ног. Как-то раз даже видела тебя голого.

– Что? Когда это?

Поднявшись по склону, они двинулись вдоль земляной насыпи с восточной стороны поселка, за которой простиралось расчищенное пространство шириной в семь десятков шагов, а затем шла неровная линия молодых деревец и пней, за которой начинался более густой и старый лес.

– Ты был тогда один, в своем шатре. С ведром и тряпкой, смывал с себя кровь и прочее. Сразу после того, как мы сцапали Балка.

– Но… как, во имя Икария, ты могла там оказаться?

Заводь пожала плечами:

– Срезала расстояние через магический Путь.

– Срезала расстояние?! Да мы же тогда стояли лагерем.

– Ладно, мне просто захотелось поглядеть на голого мужика. Нас только что основательно потрепали, и я увидела, как ты заползаешь к себе в шатер с ведром и тряпкой.

– Слушай, – сказал Трындец, – выдери ты лучше эти проклятые заклепки.

– Ни за что. Они защищают мои соски.

– Ну извини… Погоди, ничего они не защищают!

– Одна – да.

Он вцепился ногтями в лицо.

– Ага, я врубился. Что ж, тебя можно понять. Но и меня тоже. Все трахают друг друга, потому что впереди нас ждет заварушка. Однако мое сердце отдано другой…

Остановившись, Заводь схватила Трындеца за правую руку и резко дернула:

– Ты не можешь, солдат. Морпехи так не поступают. Это против… всех правил. Шрейка – сержант, и, говорю тебе, Трындец, нам всем противно от того, как она по тебе сохнет.

– Она… что? В самом деле?

– Сосет свою косу, будто хрен, и прочее. Меня аж дрожь пробирает.

– Сосет косу, будто хрен?

– Угу.

– А я тут при чем?

– Разве не очевидно? Она прямо-таки вгрызается в тебя, и мало того, что это противно, так нам всем еще и смотреть приходится!

– Я вовсе не хочу тебя трахать.

– Вот и хорошо. Значит, наше нежелание взаимно. Там, в конце насыпи, есть сарай. Под потолком болтается куча прошлогодней сушеной рыбы, но из груд сетей получится мягкая постель. Однако предупреждаю: не стоит слишком громко стонать и суетиться, иначе нас застукают, как случилось с Подтелегой и женой торговца. Такой скандал разразился! Весь поселок об этом говорит.

Трындец уставился на напарницу, пытаясь понять ее, но в конце концов сдался. Никому еще не удавалось понять Заводь. Женщина в ее голове жила в каком-то странном, очень странном мире, доказательства чему можно было увидеть в лице и глазах Заводи, не говоря уже о вылетавших у нее изо рта словах.

– Вот что, давай просто закроем эту тему, – предложил он. – Никакого сарая, никакого траханья. Двое морпехов-патрульных – и только, ладно?

– Ладно, – не стала спорить Заводь. Она пожала плечами. – И не станем обращать внимания на того волосатого лазутчика среди деревьев, что идет за нами.

– Ну да… мы ведь и не обращаем?

– Именно. Я сказала Дрючку, чтобы он поговорил с ней…

– С кем?

– Со Шрейкой. Как сержант с сержантом. Но если не сработает, я просто-напросто отрежу ей косы. Потому что, говорю тебе, нас всех это уже достало.

– Ты же не хочешь, чтобы Шрейка на тебя разозлилась, Заводь? Я видел…

– Мы все видели. Мне плевать.

– А кто это там впереди? – спросил Трындец.

Некий человек только что взобрался на насыпь у края озера, сражаясь с чем-то громоздким и неуклюжим.

Заводь вздохнула:

– Аникс Фро. Идем, нужно взглянуть.

Они ускорили шаг.

– На что взглянуть? – уточнил Трындец.

– Аникс Фро постоянно изобретает всякие дурацкие штуки. Все потому, что она изначально глупа, а значит, столь же глупы и все ее изобретения. Бедняга Аникс, да благословят ее боги.

– Она знает, что ты считаешь ее дурой, Заводь?

– Нет, думаю, для этого ей просто мозгов не хватает. Не пойми меня превратно, Трындец, Аникс мне как сестра – из тех, кого пытаешься оставить, когда уходишь развлечься с друзьями, но стоит только повернуться, и, пожалуйста, она уже тут как тут! Тогда ты придумываешь новую игру, которая называется «Привяжи сестренку к дереву», и сперва все идет здорово, народ отлично развлекается, но потом, когда все убегают, она остается привязанной к дереву, и забава вдруг заканчивается. По крайней мере, для нее.

– Ты ведь только что придумала всю эту чушь, да?

Заводь взглянула на него:

– Не позволяй Шрейке себя трахать – я только это хотела сказать.

– Я думал, мы говорили про…

– И хватит уже таращиться на мои заклепки, если только ты не передумал насчет сарая.

– Да не хочу я тебя трахать!

Они подошли уже достаточно близко, и Аникс Фро, которая устанавливала какую-то странную треногу, услышала его последние слова. И одобрительно заметила:

– А ты, оказывается, умный мужик, Трындец. Зря я считала тебя дураком. Имей в виду: те, кто трахает Заводь, плохо кончают. Заводь говорит про них «бедняги», что означает «естественно, они трупы, поскольку я их убила».

Присев, она подняла тяжелую, расширяющуюся с одного конца трубу из отполированного железа, длиной с арбалет. Примерно посередине трубы имелся железный колышек, который Аникс вставила в гнездо сверху треноги. Убедившись, что труба легко поворачивается, она кивнула.

– Вам двоим лучше отойти назад. Впрочем, ты, Заводь, если хочешь, можешь остаться, стой перед большой дырой в трубе.

– Так это и есть твоя Железная Глотка? – спросила Заводь, уперев руки в бока.

– А для чего она нужна? – заинтересовался Трындец.

– Аникс говорит, что это все изменит. Ну, знаешь, примерно как когда я сама изобрела мага-убийцу.

– Ничего подобного ты не изобретала, – возразила Аникс Фро.

– Неправда, просто у меня украли идею.

– Тогда, вероятно, это было еще до твоего рождения.

– Ага, и ее, между прочим, до сих пор крадут.

Трындец откашлялся.

– Собственно, Заводь, я не тебе вопрос задал, а Аникс. Так зачем нужна Железная Глотка?

– В нее забит мешочек с кое-какой дрянью, а с этого конца – почти полностью лишенная своих свойств гремучая смесь, так что она не взорвется при контакте с воздухом. Естественно, я сама ее придумала, поскольку, когда тебе в голову приходит гениальная мысль, ты вдруг обнаруживаешь, что вдобавок еще приходится изобретать всякую хрень для того, чтобы твое новое изобретение заработало. Это осложняет дело, замедляя прогресс. Но теперь я готова испытать Железную Глотку.

– Ясно, – кивнул Трындец. – То есть на самом деле это не одно изобретение, а целых два.

– Ну… скорее, даже шесть. Но по большей части это все механика. Принцип, по сути, прост…

– Вы так и собираетесь болтать до вечера или мы все-таки сможем увидеть, как эта штуковина работает… или, скорее, не работает?

– Вообще-то, я собиралась провести испытания без свидетелей, – сказала Аникс Фро. – Ваше дежурство уже закончилось? Почему бы вам не пойти в тот сарай? Обещаю, я не стану в него целиться. Ну, если только вдруг случайно попаду.

– Прикинь, Аникс, Трындец не хочет трахаться. Скоро конец света, а он отказывается. С ним явно что-то не так. Я, кстати, всегда это подозревала, честное слово.

Скрестив на груди руки и сжав губы, Аникс Фро уставилась на них обоих. Перебросив комок ржаволиста во рту за другую щеку, она пожала плечами:

– Ладно. В любом случае – отойдите. – Аникс развернула Железную Глотку широким концом в сторону леса. – Обычным солдатам потребуется естественный источник пламени, поскольку мое изобретение предназначается для регулярной пехоты, а не для морпехов. Мне же достаточно лишь щелкнуть пальцами.

Что она и сделала.

Раздался оглушительный взрыв, и Железная Глотка, из которой вырвался огромный клуб дыма, отлетела назад, увлекая за собой треногу. К счастью, там никого не было. Небо над лесом внезапно заполонили кричащие птицы.

Тряся головой и пытаясь избавиться от звона в ушах, Трындец увидел, как Аникс Фро поворачивается к нему. На опаленном вспышкой лице женщины играла широкая улыбка.

– Получилось! – словно издалека, послышался ее крик.

Она подбежала к Железной Глотке, чтобы взглянуть, в каком состоянии ее изобретение.

Трындец таращился вслед Аникс, все еще не до конца осознавая происшедшее. Кто-то ткнул его пальцем в плечо, потом еще раз и еще. Он раздраженно повернулся и обнаружил там Заводь.

– Ну, что такое?

Но Заводь смотрела не на него, взгляд ее был устремлен на что-то среди деревьев напротив. Взглянув в ту сторону, Трындец увидел языки пламени на земле, а среди ветвей и сучьев – весьма необычную горизонтальную дыру – новую тропу, уводившую вглубь леса. И на этой тропе виднелось нечто странное.

– Это что, пара ног? – спросил Трындец. – Просто так стоят? А где… где все остальное?

– Это наш шпион-лазутчик, – пояснила Заводь. – Увидел больше, чем хотел. Вот же бедняга. – Она повернулась к Аникс Фро. – Ты только что убила дикаря, Аникс, лазутчика, который за нами следил. Я тебе даже больше скажу: возможно, ты только что умудрилась развязать войну.

Услышав подобное заявление, Аникс Фро едва не подавилась комком ржаволиста. Согнувшись, она закашлялась, а затем, выпрямившись, посмотрела на Заводь.

– И теперь, – продолжила та, подходя к опрокинутой Железной Глотке, – остается самый насущный вопрос: сколько времени потребуется, чтобы перезарядить эту штуковину?

– Примерно полдня.

– Представляю, что будет, когда об этом узнает капитан, – не унималась Заводь. – Бедняга Аникс Фро, начавшая войну с двадцатью тысячами дикарей.

Аникс бурым от ржаволиста языком облизала губы.

– Полагаешь, мне все-таки следовало целиться в тот сарай?

Ревун замер и оглянулся. Сугал, нахмурившись, пожал плечами. Их позвали на совет в штабной шатер Балка. Главная дорога в лагере представляла собой мешанину грязи и утоптанной травы. Наемников уже несколько дней донимали мухи, и сейчас целое их облако клубилось вокруг головы Ревуна, устремившего взгляд на север.

– Слышал? – спросил Ревун.

Сугал взглянул в сторону поселка. Вдали, у края леса, медленно расплывался в воздухе черный дымный шар.

– Морантская взрывчатка?

– У малазанцев больше нет морантской взрывчатки.

Ревун кивнул и после некоторого раздумья ответил:

– Они постоянно подрываются по случайности. Может, кто-то из морпехов подорвался. Или даже целый взвод.

– Было бы неплохо, – бросил Сугал, которому не терпелось идти дальше, поскольку жужжащее облако окутало теперь и его тоже.

Мгновение спустя Ревун снова двинулся в сторону штабного шатра.

Ревун уже начинал утомлять Сугала, правда не настолько, как Палка. Хотя большую часть времени эта женщина была пьяна, она пыталась вклиниться между капитаном Балком и лейтенантом Арой – ничего умнее не придумала. Можно было не сомневаться, что у нее ничего не получится. Трудно было представить, что Балк предпочтет Палку Аре, – все-таки командир и его лейтенант были давно знакомы и, если верить слухам, даже чуть-чуть не поженились.

Красивая женщина Ара. Если уж говорить начистоту, то Сугал и сам бы не прочь провести ночь с нею наедине. Все началось бы с обычных постельных утех, когда голые тела партнеров покрываются каплями пота. А затем в ход пошли бы ножи, поскольку крики жертвы звучат намного сладостнее стонов любовницы, особенно когда и те и другие исходят от одного человека. Полный наслаждения взгляд, сменяющийся внезапным ужасом, – о, это могло повергнуть Сугала в экстаз.

Ему давно хотелось проделать нечто подобное с Палкой. Проблема заключалась в том, что эта женщина была чересчур пьяна для того, чтобы ее вообще хоть что-то волновало. Хуже того, у нее могли возникнуть те же мысли, что и у него самого, так что еще большой вопрос, чей нож первым вкусит крови, а Сугал терпеть не мог вида собственной крови. И если уж на то пошло, боль он тоже переносил плохо.

Они добрались до штабного шатра, и Ревун сразу вошел внутрь. Увидев стоявшего на страже Паллата, Сугал замедлил шаг:

– Ничего, солдат, теперь уже совсем скоро.

Паллат улыбнулся в ответ, показав зеленые зубы. Казалось, будто он гниет изнутри, хотя, вооруженный копьем, этот тип был очень опасен.

– Только и жду, когда берег украсят ряды голов, сержант.

Друзья Паллата погибли от рук этой роты морпехов, и в нем не угасала жажда мести.

– Просто держись рядом со мной, – сказал Сугал. – Когда придет время – сможешь славно развлечься, обещаю.

Паллат коротко кивнул.

Сугал шагнул в шатер.

Ара, Палка и Ревун уже сидели там. Балк стоял у задней стены, возле узкого стола, на котором лежали его меч в ножнах и пояс. Проведя пальцем по отполированному дереву ножен, командир повернулся к своим подчиненным:

– Нам казалось, что у этой роты нет никакой взрывчатки. Кому было поручено проверить, какие припасы привезли с собой морпехи: Фраю и Байрдалу?

Сугал бросил взгляд на Ревуна. Тот явно успел сообщить капитану новость. К тому же взрыв был достаточно громким. Сугал понял, что пришел, когда обсуждение уже началось. Его не стали ждать.

– Вряд ли стоит беспокоиться, – отозвалась Палка, растягивая слова. – Говорят, будто эта хрень убивает больше морпехов, чем врагов. К тому же на этот раз нам даже особо напрягаться не придется. Как только лес оживет… – Она улыбнулась собственной мысли, блеснув темными глазами.

– Мы остаемся на месте, – объявил Балк. – Удерживаем южный фланг, стоим стеной, ощетинившись оружием, и ни шагу назад.

– Могли бы и сразу нас предупредить, – буркнул Сугал, поспешно добавив: – Капитан.

Балк вздохнул:

– Разве это не очевидно? Мы уже выступили в поход. Контракт с бароном был лишь временной задержкой, чтобы пополнить резервы отряда. – Он бросил на Сугала снисходительный взгляд. – Ясно тебе? Контракт подписан уже давно, вопрос лишь в сроках исполнения. Ну а контракт с малазанцами выглядел слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться.

Палка и Ревун рассмеялись, как будто знали обо всем с самого начала, хотя Сугал в этом сильно сомневался.

– Так который из контрактов мы сейчас выполняем, капитан?

– Вряд ли ты мне поверишь, – ответил Балк. – Вернемся к взрывчатке. Во время стычки в лесу никто ее не использовал. Отсюда можно сделать вывод, что взрывчатки мало и, как заметила Палка, она крайне ненадежна. Неплохо бы выяснить, что только что произошло и есть ли жертвы, но мы слишком долго делали вид, будто нас ничто не интересует. Ладно, не важно – вряд ли эту взрывчатку применят против нас.

– Тем более что малазанцы считают, будто мы на их стороне, – добавила Палка.

– Что гораздо важнее, – продолжил Балк, – наше бездействие, скорее всего, собьет их с толку. – Он внезапно потряс головой. – Не знаю, с чего вдруг я придаю этому такое значение. Сколько их там – восемнадцать? Горстка солдат местного гарнизона мало что меняет. Главная неизвестная величина – это маги. Мы насчитали четырех. – Он повернулся к Аре. – Правильно?

Та кивнула:

– Бенгер, Заводь, Чашка и Омс, хотя насчет Омса нам точно не известно, к тому же его какое-то время не было видно среди патрульных в поселке. Мы установили, – продолжила Ара, – что он углублялся в лес. Вполне возможно, дикарям надоело, что он постоянно что-то вынюхивает, и они с ним разделались.

– Мы разве не общаемся с местными племенами? – спросил Сугал.

Лейтенант пожала плечами:

– А как? Языковой барьер.

– Мы держим определенную дистанцию, – сказал Балк. – Они знают, что на нас не следует нападать, и это главное, что меня волнует. Подробности происходящего в лесу не требуются. – Он помедлил. – Убийство самого могущественного шамана ганрелов наверняка их ослабило, но, если честно, это не наша проблема.

Сугал наклонился вперед:

– Капитан, мы ведь не оставим морпехов на расправу дикарям? В смысле, не всех? Разве мы не хотим заполучить по крайней мере нескольких из них живыми?

На лице Балка промелькнула гримаса отвращения, однако он быстро взял себя в руки, вновь устремив взгляд на Сугала.

– Уверен, такая возможность будет, сержант. В конце концов, куда еще отступать морпехам, как не в наш лагерь?

– А местные жители? – спросил Ревун.

Балк пожал плечами:

– Вряд ли кто-то из них уцелеет.

– И что будет потом? – осведомился Сугал. – В смысле, когда все решится?

– Двинемся в Кульверн, – ответил Балк. – Если успеем первыми – чего я гарантировать не могу, – ударим по тамошнему гарнизону и, при поддержке десяти тысяч туземцев, раскатаем их без особых хлопот. Затем, вероятно, присоединимся к намного более крупному войску – и, считай, города на юге для нас открыты. За время похода наберем новобранцев.

– Без этого не обойтись, – добавила Ара, – как только нас начнет теснить вся Малазанская империя.

Балк хмуро взглянул на нее, но промолчал.

«Ага, теперь понятно. Балку не удалось убедить свою любовницу».

Палка тем временем аж пускала слюни от нетерпения. Путь на юг представлялся ей рекой крови. Сугал вдруг испугался, что Палке удастся отодвинуть Ару, возможно даже вообще выпихнуть ту из отряда. И уж тогда она найдет способ проскользнуть под меховые шкуры Балка. Что не сулит Сугалу ничего хорошего, поскольку эта мерзкая баба прекрасно знает его собственные амбиции.

«Уж Палка постарается, чтобы меня убили при первой же возможности. И использует для этого Ревуна».

Тишина, воцарившаяся после замечания Ары, затягивалась, становясь все более неуютной.

Наконец ее нарушил Балк:

– Теперь уже недолго осталось. Присмотрите за своими подразделениями. Лагерь опустеет к завтрашнему утру. Мне нужно, чтобы все были наготове.

Сугал взглянул на Палку, которая по-прежнему невозмутимо усмехалась.

Проклятая баба прекрасно знала, что одной ногой уже ступила на пьедестал.

«Ну да, все как и говорил Балк. Теперь уже и впрямь осталось недолго».

Солнце наконец зашло, и ночь обещала быть теплой, почти знойной. Фолибор и остальные тяжелые пехотинцы укрылись в «Черном угре», где Сторп открыл громадные люки винных погребов, чтобы в главном зале стало попрохладнее.

– Качество жизни определенно заставляет призадуматься, – проговорил Фолибор. – Мы обитаем в тюрьме, и кружевные занавески на зарешеченных окнах ничего не меняют.

– В тюрьме, где люди по большей части могут безопасно спать по ночам, – заметил Изыск. В тот самый момент, когда он поднес кружку к губам, Громоглас толкнул его под локоть, и эль пролился. Изыск бросил на товарища яростный взгляд и заключил: – Проблема в сокамерниках.

– Все мы здесь словно белки в клетке, – сказала Голодранка. – Только взгляните на Изыска и Громогласа. Готовы глотку друг другу перегрызть.

– Разве белки на такое способны? – фыркнул Плед.

Голодранка хмуро посмотрела на него:

– А что? Я как-то видела…

– Нет, – заявил Плед, медленно качая головой. – В данном случае имеет место классическая ложная ассоциация, каковой часто страдают убогие мозги. Белки – это грызуны. Они и впрямь грызут, но орехи, а вовсе не глотки.

– Тоже мне, умник нашелся, – хмыкнула Голодранка. – А то я без тебя этого не знала.

Плед откинулся назад, глядя на нее поверх массивного носа:

– Ну тогда я не берусь судить, откуда в твоем мозгу возникло столь странное сравнение.

– Вот и правильно, сперва с тараканами у себя в башке разберись! – огрызнулась Голодранка.

– Дикарям неплохо живется, – заметил Фолибор, пытаясь вернуть дискуссию к ее началу. Не он ли сам ее начал? Фолибор точно не знал. Да и не все ли равно? – Денег у них нет, налоги платить не надо. Они даже не заявляют права на землю, на которой живут. Ну и плюс еще зубы.

– А при чем тут зубы? – удивилась Никакнет.

– В следующий раз, когда мы прикончим пару сотен дикарей, обрати внимание на их зубы. Крепкие как на подбор, ни одного гнилого, и все из-за пищи, которую они едят.

– Лучший способ уничтожить племя дикарей – познакомить их со сластями, – заключил Плед. – Лесные жители к ним пристрастятся, и тогда им придется плохо.

– Да, пристрастятся, потому что сласти вкусные! – заявила Голодранка, пребывавшая сегодня в воинственном настроении. – Разве не жестоко лишать этого бедных дикарей? Если их племя потом и погибнет, то от какой-то присущей им слабости, а вовсе не от гнилых зубов.

– Стало быть, людоедство полезно для зубов, – заключил Изыск.

– Да никакие они не людоеды, Изыск, – вздохнул Фолибор.

– А если бы и были людоедами, то зубы у них сохранились бы ничуть не хуже. Даже лучше.

– Но съесть Аникс Фро они бы не смогли, – заметил Плед.

– Почему?

– Потому что она сладкая.

– Плед прав, – кивнул Фолибор. – Ибо, насколько нам известно, сам он питает к ней сладкие чувства, а Плед уж точно не каннибал, о чем свидетельствует его дерьмо с песком.

Никакнет поперхнулась элем.

– Дерьмо с песком?

– Ну да. Та куча, что он оставил в лотке в комнате, – объяснил Фолибор. – В смысле, после того как научился им пользоваться. Не хочется вспоминать о том, что было раньше.

– Я едва не раздавил той ласке башку, – вставил Плед.

– Своим дерьмом? – спросила Голодранка. – Это какая же должна быть гребаная куча?

– Нет, не дерьмом, – медленно проговорил Плед. – А тем, что между колен.

Все уставились на Пледа, даже Фолибор.

– Предпочитаю не спрашивать о подробностях, – хмыкнула Никакнет.

– Я просто спал в койке, ясно? А Зверушка любит спать со мной, под шкурами и…

– Под своими собственными шкурами?

– Да, Голодранка, у нее тоже есть шкура, но я имел в виду свое одеяло, в которое вшиты несколько шкурок ласки, хотя Зверушка, к счастью, похоже, не распознала в них сородичей…

– То есть Зверушка вполне могла бы спать под шкурками ласки в дополнение к своей собственной?

– Ну да, – согласился Плед. – Верно подмечено. Так о чем это я говорил?

– О том, как ты едва не раздавил голову Зверушки между колен.

– Спасибо, Изыск.

– Я Громоглас.

– Да, конечно. Просто я случайно взглянул на Изыска, и он повторял твои слова, одними губами. Сам знаешь, с ним такое бывает. Странный тип.

– Так что там насчет ласки?

– Полагаю, Зверушка хотела согреться, а когда что-то теплое и пушистое оказывается у меня между ног…

– Хватит! – закричали почти все хором.

Мгновение спустя Никакнет фыркнула:

– Видимо, Зверушка охотилась на мышей. И перепутала.

– Суть в том, – продолжил между тем развивать свою мысль Фолибор, – что жизнь дикаря, вероятно, более гармонична, легка и приятна, чем жизнь обычного цивилизованного гражданина Малазанской империи – или, если уж на то пошло, любого другого цивилизованного государства.

– Трудно определить, – пробормотал Плед. – Слишком уж субъективно, кому что больше нравится.

– Взять хоть их зубы, – снова выдвинул все тот же аргумент Фолибор.

– Лично мне жаловаться не на что, – заявил Громоглас, продемонстрировав всем белозубую улыбку.

– Благодаря соблюдению правил гигиены согласно уставу, – заметил Изыск, и даже эту фразу, обращенную к Громогласу, тот повторил одними губами. После чего оба яростно уставились друг на друга.

– В любом случае, – слегка раздраженно проговорил Фолибор, – что касается неизбежного вторжения дикарей, мне остаются непонятными их мотивы…

– Сласти!

– Людоедство!

– Ласки!

– …и в результате, – продолжил Фолибор, – я склонен заключить, что дикари вторгаются на наши земли не потому, что они чего-то хотят, но потому, что вынуждены это делать. Вспомните, в конце концов, бегущие на юг стада карибу и тех гигантских тундровых крыс. На севере что-то происходит, – многозначительно произнес он.

– Весьма зловещий вывод, – пробормотал Плед, хмуря густые брови.

– Возможно, пророческий, – добавила Голодранка. Достав тряпку, она полезла под рубаху и начала вытирать между грудями.

– Тебе в самом деле нужно делать это при всех? – возмутился Изыск. – Отвратительно!

– Отвратительно – когда потеет под сиськами, – возразила Голодранка. – А поскольку я никогда не видела, как ты моешь у себя между ног, могу лишь сделать вывод, что там у тебя сущий кошмар.

– Природа всегда находит баланс, – нараспев произнес Изыск. – Зачем мешать ей в столь деликатном деле?

– Я видела, как лошади бежали прочь, когда ты искоса бросал на них взгляд, Изыск.

– Уж не те ли самые, что повсюду следуют за тобой?

Дверь в таверну открылась, и Фолибор повернулся к вошедшему:

– Ага, нашему безделью настал конец. До чего же приятный вечер, не правда ли, сержант Дрючок?

Дрючок нахмурился:

– Ты что, пьян?

– Никак нет.

– Не пьян? Значит, просто свихнулся, – заключил Дрючок. – Ночь кишит кусачими мухами, а вам пора ползти в траве. И при этом не ругаться. Все следует проделать тайно. Мне сказали, что Бенгер в случае чего поможет. Итак, – он окинул тяжелых пехотинцев взглядом, – задача поставлена. Поднимайте свои задницы.

Все встали.

– Вы с нами? – спросил Фолибор у сержанта.

– Нет. Идите. Я встречаюсь здесь со Штырем и Шрейкой. Сегодня командуют Перекус, Подтелега и Моррут. Боги, Голодранка, что ты делаешь?

– Занимаюсь гигиеной. Тебе как-нибудь тоже стоит попробовать.

– Идемте, – произнес Фолибор. – Оставим сержанта в покое.

Они вышли. У двери Громоглас наклонился поближе к Голодранке – но не настолько, чтобы остальные не могли его слышать.

– Эй, можно мне взять твою тряпку?

* * *

Дрючок тяжело опустился на стул. Тут же подошел Сторп с двумя кружками эля. Подав одну сержанту, он сел на свободный стул и взглянул на Дрючка.

Тот глотнул из кружки и осведомился:

– Что скажешь, Сторп?

– В мое время тяжелые пехотинцы были идиотами.

– Они и сейчас идиоты.

– Не уверен, – заметил трактирщик. – Они сообразили, что это не обычное вторжение.

– Что-то уж больно долго соображали, – фыркнул Дрючок. – Десять тысяч карибу бегут на юг, и месяц спустя какой-то тяжелый пехотинец вдруг заявляет: «Гм… странно», а другой кивает и спрашивает: «Думаешь, это что-то значит?» Ну а в конце концов заходит разговор о чем-то «зловещем, пророческом, значительном» – какие там еще есть слова, которые означают ту же клятую хрень? – Он уставился на Сторпа. – В общем, самые настоящие идиоты.

– Вам не хватит времени, чтобы вывезти местных жителей.

– Проблема в том, что они слишком упрямы. Слушай, Сторп, может, вмешаешься и сумеешь их убедить, что выхода нет? Либо бежать, либо погибнуть – третьего не дано.

Теперь уже трактирщик пристально посмотрел на сержанта, не сводя с него взгляда, пока тот делал очередной глоток.

– Пока ты служишь в армии, – наконец проговорил Сторп, – тебе этого не понять. Вот когда выйдешь в отставку, тогда другое дело. Видишь ли, человек бросает якорь. Закрепляется на одном месте на всю жизнь.

– Кстати, – заметил Дрючок, – у тебя приличный фургон. В котором ты возишь свои фляги и бочонки.

– Я как раз об этом и толкую, – ответил трактирщик. – Фургон ты не получишь, даже не надейся.

– Еще как получу, – прорычал Дрючок. – А знаешь, почему нам не хватает времени? Одного толчка недостаточно. Даже пинок не помогает. Остается последнее средство – острие меча. – Он наклонился вперед. – Ты и в самом деле хочешь его отведать, Сторп? Понадобится – отведаешь. Результат в любом случае будет тот же, так что к чему понапрасну топать ногами и вопить?

– Когда ты стареешь, – невозмутимо продолжил Сторп, – то просто прекращаешь бежать, перестаешь куда-то стремиться. Находишь себе место и там остаешься.

– Но в Серебряном Озере далеко не все старики.

– Я говорю об образе мыслей. Думаешь, твои вечные скитания – обычное дело? Даже нечто типичное? Нет, Дрючок, армия привлекает людей особого склада. Неужели ты не понимаешь, сержант, что таких меньшинство?

– То есть ты предпочитаешь остаться и умереть, вместо того чтобы уйти и выжить?

– Думаешь, это столь легкий выбор?

Дверь таверны открылась. Вошли Шрейка и Штырь, а следом за ними Чашка.

Что-то проворчав, Сторп поднялся со стула, забрав свою кружку, и направился обратно к стойке.

Когда все сели, Дрючок хмуро взглянул на Чашку:

– Что ты тут делаешь? Я думал, тебя послали на… задание.

– Чашка хочет кое о чем нам сообщить, – сказала Шрейка, выгибая спину, потягиваясь и обеими руками закидывая назад косы.

– А это мысль, – заметил Дрючок. – Давай-ка я тоже сейчас встану и как следует подвигаю бедрами, а то что-то затекли.

– Я всего лишь потянулась, чтоб тебя! – огрызнулась Шрейка. – Сторп, что ты там копаешься?

– Ему нужно пришить себе третью руку, чтобы обслужить такую компанию, – объяснил Дрючок. – На это требуется время.

Появился Сторп с хитроумным изобретением в виде подноса, вмещавшего три кружки. Чашка забрал свою, прежде чем та коснулась стола, и залпом выпил ее содержимое. Поставив опустевшую кружку, он кивнул Сторпу: дескать, надо бы повторить.

– Погоди, – приказал Штырь. – Сперва выслушаем тебя, Чашка. О чем ты хотел доложить?

Солдат хмуро посмотрел вслед уходящему трактирщику.

– Ну, не то чтобы доложить… просто высказать кое-какие соображения.

– Мы тебя точно расцелуем, когда ты закончишь. – Дрючок уже начал терять терпение.

– Рад, что ты не мой сержант, – ответил Чашка.

– Я тоже рад.

Чашка с тоской заглянул в пустую кружку, вздохнул и снова поставил ее на стол.

– Мне нет дела до других. Быть морпехом – работа не хуже любой другой. Так я понимаю. И мало на что обращаю внимание, если только это не нечто важное. Бенгер кое-что совершил, исцелив ту местную женщину. Изменил положение дел. Сместил… фокус внимания.

– Чьего внимания? – уточнил Штырь.

Чашка пожал плечами:

– Не важно чьего, сержант. Внимание – это просто внимание, и почти всегда в нем нет ничего хорошего. Хотя отсутствие внимания еще хуже.

Дрючок поставил локти на стол и потер глаза.

– Боги милостивые, стоит ли удивляться, что наш Чашка до сих пор остается для всех тайной?

– Кровавое масло – странная штука, – заметил солдат. – Одна женщина жила здесь многие годы, зараженная его лихорадкой. Оно умертвляло магию – потому что в кровавом масле есть нечто, сопротивляющееся магии. Вы меня слушаете? Суть в том, что теперь, благодаря Бенгеру, это все закончилось.

– Так что ты хотел нам сообщить? – спросил Штырь.

– То кровавое масло принес некий бог. Вот о каком внимании я толкую. Вот что ушло отсюда, оставив огромную дыру. Однако такие дыры недолго остаются пустыми, заполняясь чем-либо другим. Станет ли теперь легче творить магию? Угу, станет. Соберется ли тут всяческая мерзость? Можете даже не сомневаться.

– Намекаешь, что нам стоит побеспокоиться насчет лесных колдунов и ведьм? – осведомился Штырь.

Чашка кивнул.

– На этот раз, когда они призовут духов земли, ничто не помешает самым большим и злым из них ответить на зов.

– Спасибо, солдат, – кивнул Штырь. – Мы тебя поняли, можешь идти.

Чашка встал, обменявшись странным взглядом с сержантом Шрейкой, и вышел.

– Что, шашни завела? – спросил Дрючок у Шрейки. – Да еще в своем собственном взводе?

– Клянусь, я его не поощряла!

– Потому что мечтаешь прыгнуть в постель к Трындецу, да? Так он тоже из твоего взвода!

– Может, я со всеми хочу потрахаться!

– Ага, но особенно с Трындецом.

– Да, чтоб тебя! – Она схватила конец косы, сунула его в рот и начала жевать.

– Дрючок, – сказал Штырь, – придержи Заводь.

– Ей это не понравится.

– Скажи ей, что, возможно, она будет нужна нам для охоты за колдунами и ведьмами, не говоря уже о духах, которых те призывают.

– Ладно, это ей понравится.

Шрейка фыркнула, продолжая жевать косу:

– Заводи стоит взять с собой Аникс Фро. Я видела ту пару ног, отрезанных по колено.

– Капитан хочет, чтобы солдаты здешнего гарнизона вывели людей из поселка завтра к полудню, – продолжил Штырь, не обращая на нее внимания. – Им в любом случае потребуется помощь.

Дрючок покачал головой:

– Местные, вероятно, взбунтуются.

– Скорее уж попрячутся в погребах. Всем трем взводам придется помогать Благе Ролли. – Поколебавшись, Штырь добавил: – Не знаю, как отреагирует на это отряд Балка. Вот заодно и посмотрим.

– И на всякий случай надо быть готовыми дать им отпор, – заметил Дрючок.

– Это точно.

Шрейка вытащила косу изо рта:

– Не понимаю. Если мы знали, что этому типу нельзя доверять, то зачем вообще с ним связались?

– Чтобы вытащить его из леса, – пояснил Штырь. – Собрать всех в одном месте и на виду.

– Главное, чтобы Омс вернулся вовремя, – вздохнул Дрючок.

– И все-таки это дерьмовый способ вести войну, – пробормотала Шрейка. – В смысле, войну, в которой мы не сражаемся.

– Невозможно сражаться с врагом, который не желает показываться, – возразил Штырь. – Но ничего, это ненадолго. Они здесь, и скоро они двинутся на нас.

– Ты, как всегда, отлично справилась, – сказала Заводь, осматривая свою кожаную рубаху. – Даже пятна от крови убрала. Удивительно.

Блоуланта лишь кивнула и ушла в заднюю часть комнаты.

Сидя за рабочим столом, Сарлис смотрела, как Заводь, не обращая внимания на таращившегося на нее с другого конца помещения Варбо, выбирается из кольчуги и натягивает рубаху. Закончив одеваться, она взяла кольчугу.

– А теперь, Варбо, иди сюда. Хочу кое-что тебе показать. Ты ведь ставишь заклепки? Видишь, тут, спереди, остались только две? Хочу, чтобы ты поменял их местами.

– Могу добавить еще заклепок…

– Нет, не надо. Оставь те же две, просто поменяй местами.

– Но зачем…

– Трындец чересчур разборчив, – объяснила Заводь. Сунув кольчугу в руки Варбо, она повернулась к Сарлис. – Так ты здесь? Завтра эвакуируешься вместе с остальными жителями Серебряного Озера – мы вывозим всех. Садись в закрытую повозку к Блоуланте, и тогда односельчане тебя даже не заметят.

– Спасибо, – ответила Сарлис. Поколебавшись, она добавила: – Странно будет покидать родной дом. Я ведь родилась здесь. И никогда не видела никаких других мест.

– Может, места и другие, но суть та же самая, – пожала плечами Заводь. – Люди пакостят везде, где только ни оказываются. Повсюду та же грязь, та же вонь, то же дерьмо. Иначе бывает, лишь когда встречаешь других – треллей, яггутов и прочих. Тисте анди, яггов, феннов. В общем, тех, кто и не люди вовсе.

– Не люди? Это как же? – изумилась Сарлис.

– Ну… в общем, они не принадлежат к человеческой расе. – Заводь нахмурилась. – Может, поддельные люди. – Она снова пожала плечами. – Короче, они думают не так, как мы, и в их обществе порой бывает очень неуютно. Но не беспокойся, тут таких нет. Вряд ли мы отправимся в Черный Коралл, а драконы покинули Даруджистан много лет назад. Вот погоди, как встретишь моранта! Хотя сомневаюсь. Так или иначе, на юге все обстоит так же, как и здесь. Встретимся в Кульверне.

Сарлис слышала про Кульверн – большой город в четырех или пяти днях пути от Серебряного Озера.

– А вы почему не идете с нами? – спросила она.

– Нам придется отразить атаку целого войска, – ответила Заводь, хмуро глядя на рукав рубахи. – А это, случаем, не новый рукав?

– Нет, старый, – заверила Сарлис, – я сама видела, как Блоуланта его чинила.

– Ловко она убрала следы укусов Пса Тени – или, может, меня кусал колдун? Не вижу ни единой зашитой дырки.

– Блоуланта редкая мастерица, – сказала Сарлис.

Помедлив, Заводь кивнула:

– Угу, лучше всех портных в легионе, не считая капитана Грубьяна.

Все так же слегка хмурясь, Заводь направилась к двери.

Сарлис уставилась ей вслед. У нее на языке вертелся еще один вопрос, но, похоже, шансов задать его не осталось. Заводь вышла, хлопнув дверью.

Сарлис повернулась к Варбо, который уже занялся заклепками на старой кольчуге:

– Варбо, их всего лишь горстка.

Обозник поднял взгляд:

– Что?

– Как могут три взвода противостоять целому войску? Ты слышал, что ответила мне Заводь, когда я спросила, почему они остаются? «Нам придется отразить атаку целого войска».

Обозник помедлил, глядя на нее.

– Ну… скорее всего, Сарлис, Заводь просто хотела таким образом сказать, что все они погибнут. Но будут держаться до последнего, чтобы дать нам уйти. – Варбо поскреб щетину на подбородке и пожал плечами. – Морпехи.

Глава 18

Когда речь заходит о клане Яркий Узел, мнения на сей счет высказываются самые противоречивые. Большинство встреч с означенным племенем носило воинственный характер, так что подробности скудны и, несомненно, окрашены эмоциями – главной из которых является страх.

Некоторым мужчинам свойственно бояться женщин. В конце концов, магия даруется обоим полам, и глупо спорить о ее действенности, когда на кону стоит чья-то жизнь. Зачастую мастерство проявляется лишь тогда, когда уже слишком поздно. Страх поражения, естественно, также распространен среди мужчин, отчего все суждения о гендерных различиях становятся вдвойне ложными и лишь сбивают с толку.

Своеобразие клана Яркий Узел заключается в том, что их каста воинов состоит исключительно из женщин – возможно, вследствие обычая полиандрии, когда большинство домашних дел улаживается хранителями очага, каковыми являются мужчины племени.

Подобное разграничение полов встречается достаточно редко. Согласно их собственному древнему мифу, Яркий Узел явился к нам из иного мира. Так или иначе, жизнь данного племени вполне стабильна. Есть, правда, одна странность, деталь, которая может оказаться весьма существенной. Яркий Узел отрекся от любых разновидностей магии. У них есть целители, использующие ресурсы леса, но в этой роли традиционно выступают представители обоих полов.

Возможно, сие лишь подтверждает то, что они действительно произошли из иного мира?

Сэнгал из Генабариса. По ту сторону границы. Племена и народы, обитающие за пределами Малазанской империи

Бóльшую часть своей жизни Валок был слаб. Ему исполнилось одиннадцать, когда его пленили работорговцы. Последнее, что он видел в стойбище, где родился, – голова его отца на шесте, воткнутом в помойную яму на краю селения. Мать умерла полгода спустя. Ее нашли лежащей ничком в сточной канаве, проходившей через Дом Ожидания в Серебряном Озере, в ночь перед тем, как женщину должны были выставить на торги.

Валок почти ничего не помнил о первых одиннадцати годах своей жизни. Воспоминания являлись по ночам, будто сновидения об ином, невозможном мире. В большинстве из них над его головой не было низкой крыши с почерневшими от дыма балками, к которым прилипли клочья окровавленных волос: это взрослые суниды ударялись о них головой. Там не было вони испражнений и полусотни закованных в цепи сунидов, кашлявших и стонавших во сне.

Невозможный мир выглядел ярким, а небо его – недосягаемым. Воздух там был чист, а вода прозрачна. Неверно было бы утверждать, что Валок ничего этого не знал в годы рабства. Его продали местному крестьянину. А потому Валок ходил по илистым полям под открытым небом. Он смотрел на широкое озеро к северу от фермы, мечтая о том, как сладкая вода заполняет легкие, пока оковы и цепи увлекают его в ночь.

Невозможным мир сновидений делала царившая там свобода.

Когда Галамбара похоронили под камнями и валунами на высокогорной равнине, Валок потерял человека, которому он был обязан как жизнью, так и свободой. Галамбар был среди ратидов Элада Тароса, освободивших последних рабов-сунидов. Галамбар собственноручно разбил оковы Валока, а потом тем же самым мечом зарубил других рабов на ферме. Он сунул в руку Валока железный нож, приглашая его присоединиться к резне, но Валок держался в стороне, лишь наблюдая, как его товарищи-рабы – все южане – гибнут от клинка Галамбара. Жажда крови застилала взгляд Галамбара красным туманом, и для него все «дети» были одинаковы.

Валок в конце концов понял, что ратиды пришли за сунидами и больше никого освобождать не намерены. Если южане хотят порабощать друг друга – то и пусть. Крестьянин и его семья были уже мертвы. Рабам-южанам предстояло умереть с голоду в оковах или сгореть вместе с фермой. Смерть, говорил Галамбар, стала для них милосердием.

Валок еще никогда никого не лишал жизни. Когда этот ублюдок, внебрачный сын Карсы Орлонга, убил Галамбара, Валоку захотелось отомстить, но он мысленно представил себе Рэнта, закованного в цепи, без оружия, пригвожденного к земле. Он увидел собственную тень, скользнувшую на обращенное к небу лицо парня. А потом…

«Что будет потом? – Несмотря на желание мести, он с трудом мог вообразить себе последующую сцену. – А потом появляется моя рука. Я замахиваюсь клинком, и… Рэнт мертв. Галамбар отмщен».

Однако реальность оказалась иной. Валока не только лишили возможности воплотить свои мечты в жизнь, но и представили убийство Галамбара Рэнтом чуть ли не как шалость неразумного ребенка. Все-таки эти уриды очень странные. Когда Валок вспоминал, как сестры поклялись защищать мальчишку, ему становилось тошно.

Теперь до парня в любом случае уже не добраться. Рэнта держали рядом с воеводой, под защитой единокровных сестер и черных джеков. Их войско устремилось на юг, в то время как Валок со своими сородичами-сунидами двинулись вместе с семдхами на восток, вдоль северного края озера. Сунидам в последний раз предстояло оказаться в поселке, где они когда-то стали рабами. Они собирались пройтись по Серебряному Озеру с копьями, клинками и факелами, не оставив ничего, кроме пепла и обугленных костей.

Сунидов возглавляла Салан Ардал, женщина немногим старше Валока. Она пришла из какого-то неизвестного ему стойбища, освобожденная из низинного селения где-то далеко на востоке. Признаться, она слегка пугала его. Валок слышал, будто Салан Ардал перед каждым сражением пользовалась кровавым маслом, а потому находиться с ней рядом не стоило. Шутка ли, кровавое масло. Возможно, именно этим объяснялись ярость и голод, которые он видел во взгляде женщины.

Они прошли вдоль восточного края озера и встали лагерем в густом лесу – последние в огромном войске племен, в число которых входили также белые джеки и Яркий Узел. Каждую ночь случались драки между семдхами и белыми джеками, между Ярким Узлом и практически всеми остальными.

Салан Ардал расположила шесть сотен сунидов неподалеку от главного лагеря. Она только что созвала всех воинов-теблоров, и Валок стоял среди них с копьем в правой руке и окованным медью щитом в левой. Все столпились среди деревьев и пней. Над головой дрожали на ветвях молодые листья, сквозь которые просачивались лучи солнца.

– Выступаем сегодня ночью, – говорила Салан. – Остановимся на краю леса, так чтобы видеть поселок. Когда рассветет, атакуем. Суниды наносят удар по посту стражи на насыпи, на углу оборонительного вала. Семдхи будут на нашем левом фланге. Мне говорили, что защитников там совсем немного. Как только окажемся в Серебряном Озере, все суниды могут мстить вволю. Семдхи и другие племена движутся дальше на юг, к городу под названием Кульверн. Там есть малазанский гарнизон. Необходимо понимать, – продолжила она, окидывая взглядом собравшихся, – что, как бы нам этого ни хотелось, мы не можем подвергать жителей поселка медленным пыткам. Убивайте быстро. Поджигайте здания. Весь скот следует зарезать на месте, а мясо засолить и доставить к обозу с припасами. Мы, суниды, обеспечим этому обозу охрану в пути.

Мысль о пытках даже не приходила в голову Валоку. Он ожидал, что станет свидетелем резни, но не думал, что ему придется в ней участвовать. Но воины в толпе что-то бормотали, некоторые громко ругались.

– Южан хватит на всех, убивайте каждого, – сказала Салан. – Это не набег. Мы покончили с набегами. Будет так, как говорил нам воевода Элад Тарос. Южане повсюду, вплоть до самого Даруджистана, познают вкус теблорских клинков. А теперь отдыхайте. И приведите в порядок оружие.

Валок помедлил, глядя на постепенно расходящуюся толпу, а затем направился к упавшему дереву, в дупле которого оставил свое снаряжение. Оказавшись там, он огляделся. Рядом почти никого не было. Отложив в сторону копье и щит, Валок присел на ствол, прислушиваясь к отдаленным разговорам и треску веток: суниды устраивались на ночь.

Валок думал о свободе. Где-то в глубине души каждого раба имелся особый уголок, где мысли могли течь свободно, ибо их невозможно заковать в цепи. Правда, по большей части мысли эти скорее смахивали на вопли отчаяния. И все же именно там мог найти убежище раб, каким бы мучениям ни подвергалось его тело.

В тот день, когда были разорваны цепи и пали оковы, рухнули и стены, окружавшие это укромное место. Мысли вырвались на волю, заполнив голову Валока. Нахлынувшие чувства буквально ошеломили его, повергнув в замешательство.

Валок вспомнил, как стоял среди развалин фермы рядом с окровавленными телами своих бывших хозяев. Он, свободный человек, просто стоял и смотрел, как Галамбар убивает рабов, по-прежнему закованных в цепи. Тогда Валок понял, что свобода – не то же самое, что отвага. Свободе не были присущи ни честность, ни прямота. Ее воплощал клинок Галамбара, заглушающий крики и рассекающий руки, поднятые в тщетной попытке защититься. Свободу воплощал ясный, незамутненный взгляд Галамбара, когда тот наконец отвернулся от изрубленного трупа последней жертвы.

Валок достал из своего мешка сделанный из кровавого дерева старый меч Галамбара, который тот подарил ему всего через несколько дней после освобождения. Оружием не пользовались много лет – Галамбар получил меч в подарок в тот день, когда стал взрослым. Блестящее покрытие местами стерлось, а местами почернело. То было первое имущество Валока как свободного теблора.

Валок не участвовал в сопротивлении работорговцам, которые предприняли попытку вернуть свою собственность. Ему лишь рассказывали о судьбе, постигшей южан в горном ущелье, где воины сунидов и ратидов устроили славную резню. Так что Валоку еще предстояло постичь холодную свободу кровопролития. Положив клинок на колени, он взглянул на полупрозрачное, отливающее янтарем лезвие.

«Я могу убить этим мечом кого угодно. Могу забрать чужую жизнь. Вспомнить, какие жестокости творили со мной южане. И заставить чужаков поплатиться за каждую из них».

Однако на самом деле все это выглядело довольно сомнительно. Ни одна из этих мыслей не распаляла его душу. Валок знал, что недостоин называться теблором, и вряд ли это могло измениться. Истина сия словно бы врезалась в плоть, рассекая ее до кости. Месть была лишь еще одним набором оков, которые Галамбар носил с гордостью, как подобает лишь тому, кто свободен.

«Я могу никого не убивать. Могу пощадить чужую жизнь. Вспомнить все издевательства, но ничего не сделать в ответ. Могу оставить этот меч умирать от жажды».

На рассвете ему предстояло оказаться среди множества бывших рабов, но Валок знал, что будет чувствовать себя крайне одиноким. И прекрасно понимал, что по команде Салан Ардал ринется вместе со всеми в бой, словно бы прикованный к воинам рядом с ним, и оковы увлекут его вперед, в самую гущу сражения, насквозь пропитанную боевыми кличами и жаждой крови.

Ему хотелось плакать. Перед мысленным взором Валока возникло лицо Рэнта, нечеткое, словно бы он смотрел сквозь воду. Потом оно начало расплываться, и его сменило лицо Карсы Орлонга, которого Валок видел в детстве, много лет назад, в Доме Ожидания. Он даже помнил ту ночь, когда Карса сбежал лишь затем, чтобы быть пойманным снова. Рабы обсуждали это много недель, говоря, что рискованно сажать на цепь дикого зверя.

«Урид, чему тут удивляться. Естественно, он скоро умрет. Смерть будет для него свободой, и он никогда не преклонит колени перед хозяином. Не то что мы. Таково уж проклятие сунидов, сделавшихся слишком цивилизованными. Ибо в цивилизации почти каждый – раб. А рабы тоже станут владеть рабами, которые станут владеть рабами, и так далее».

Но Карса Орлонг не умер. И не преклонил колени, смирившись с судьбой. Он был рабом, который стал богом.

«Что скажешь ты мне, Карса Орлонг, когда я спрошу тебя о свободе?»

Валок непременно задал бы этот вопрос, будь у него такая возможность. И он подозревал, что знает, какой услышит ответ:

«Лишь богам ведомо понятие свободы, Валок. Передо мной все в оковах. Я не бог рабов. И не буду богом рабов. В моей власти увидеть незримые цепи вокруг каждого из вас, несмотря на все ваши заявления о свободе. Вот почему, Валок, я в свою очередь спрашиваю тебя: что требуется, чтобы удостоиться моего взгляда?

Когда ты наконец придешь ко мне, свободный от всех оков, я посмотрю тебе в глаза. Именно поэтому, Валок из племени сунидов, я – бог, который не желает что-либо делать».

Валок вздрогнул, едва не свалившись со ствола. Он понял, что задремал. Меч тяжело лежал на его бедрах. Тот голос, звучавший в голове…

«Странный сон, странные слова, странная… тоска».

Валок чувствовал себя слабым и сбитым с толку. Он чувствовал себя одиноким среди сородичей. Воистину жалкий теблор.

«По команде Салан Ардал я ринусь вместе со всеми в бой, словно бы прикованный к воинам рядом со мной, и оковы увлекут меня вперед, в самую гущу сражения, насквозь пропитанную боевыми кличами и жаждой крови.

Свобода ли это? Клянусь, я уже видел ее раньше, под другим названием».

Лейтенант Ара въехала в поселок вместе с Балком, когда уже начало смеркаться. Было тихо, последних жителей заставили эвакуироваться, и теперь они двигались на юг в перегруженных повозках, в сопровождении семи солдат местного гарнизона.

Ара знала, что Балк с трудом сдерживается. Да вдобавок еще Палка на последнем совещании в штабном шатре подговаривала его послать им вслед отряд, устроить резню на южной дороге. Но Балк лишь покачал головой.

Аре пришлось тогда объяснять Палке, Сугалу и Ревуну:

– Время для этого еще придет. Им ни за что не добраться до Кульверна. К тому же мы здесь не затем, чтобы убивать местных жителей. Мы здесь для того, чтобы помочь избавиться от малазанского военного присутствия.

– А как же солдаты гарнизона?

– Да брось, Палка, они люди маленькие.

– Мне нужна голова Благи Ролли, – заявила Палка.

– Зачем? – поинтересовалась Ара.

В мутном взгляде Палки внезапно мелькнуло замешательство.

– Потому что Блага Ролли знаменитая, – ответила она. – Вот почему.

– Хочешь омыть лицо в ее сладостной славе?

– Хватит, – произнес Балк, вставая и беря перчатки. – Пришла пора поговорить с капитаном Грубьяном. Лейтенант, за мной.

Не обращая внимания на яростный взгляд Палки, Ара поднялась на ноги. В штабном шатре было жарко, и ей хотелось глотнуть холодного воздуха.

– Разумно ли это, капитан? – спросил Сугал. – Вас там могут просто убить.

Балк помедлил, подняв брови.

– Уверяю тебя, сержант, опасности нет, наш загадочный союз остается в силе. Не бойся, Грубьян меня не убьет. Однако он может захотеть поторговаться. – Балк пожал плечами. – Я еще не встречался с ним в формальной обстановке. Только со Штырем. Теперь, однако, пришла пора оценить, на что способен вражеский командир.

Ехавшие рядом Балк и Ара вывели лошадей на дорогу и рысью двинулись к воротам.

– Итак, – сказала Ара, – ты затащил Палку в койку. Полагаю, самый подходящий способ за ней приглядеть.

Балк взглянул на нее:

– Что, в самом деле?

– А разве нет? Она торчит у тебя всю ночь…

– Валяется в кресле, пьяная до бесчувствия, – пояснил Балк. – Неужели ты и правда думаешь, что меня может заинтересовать женщина такого сорта?

Ара отвела взгляд и вздохнула:

– Что ж, тогда ладно.

– Сугал ждет, когда Палка сделает первый шаг. Пока она со мной, он не станет ничего предпринимать.

– Ты рискуешь всем.

– Надеюсь, не тобой.

Ара поджала губы.

– Мог бы меня предупредить.

– Если бы я считал, что ты станешь во мне сомневаться, то непременно бы так и сделал.

Балк определенно обладал неким даром убеждения: хватило нескольких слов, чтобы негодование Ары сменилось чувством стыда. Ей ничего не оставалось, кроме как ругать себя за столь недостойные мысли.

Они подъехали к воротам, ожидая появления кого-нибудь из морпехов, но никто не вышел. На посту никого не было, улица впереди была пуста.

– Странно, – заметил Балк. – Вряд ли они ничего не замечают.

– Трое солдат несут караул с каждой стороны насыпи, – сказала Ара. – Поскольку всех жителей из поселка вывезли, нет смысла охранять ворота, и, возможно, для этого у них просто не хватает людей. Мы могли бы въехать вместе со всем отрядом.

– Могли бы, – проворчал Балк. – И именно это кажется мне подозрительным.

Выехав на главную улицу, они направились к озеру. Свернув на ту улицу, что вела к штабу, они наконец наткнулись на двоих морпехов: те, похоже, о чем-то спорили, стоя посреди дороги. Увидев Балка и Ару, оба замолчали.

А затем один из них улыбнулся:

– Добро пожаловать, лейтенант Балк. Капитан ждет вас у себя в кабинете. Поднимайтесь по лестнице до самого верха. Идите скорее туда.

– Спасибо, – кивнул Балк, проезжая мимо.

Они остановили лошадей напротив здания штаба и спешились. Балк, нахмурившись, оглянулся на двоих морпехов, но те, похоже, возобновили свой спор, на этот раз шепотом, и направились к перекрестку.

– Все чуднее и чуднее, – фыркнула Ара.

– За нами явно тайком следят, – сухо ответил Балк. – И все же, думаю, это блеф – если капитан ждет, что мы будем рады, то он определенно поторопился с выводами.

Они вошли в здание. Узкий коридор вел к крутой лестнице. Помещение слева выглядело заброшенным, повсюду громоздились пустые ящики. Балк замедлил шаг, проходя мимо, но промолчал. Они начали подниматься.

В коридоре верхнего этажа была открыта лишь одна дверь, и из комнаты за нею доносилось негромкое пение. Мелодия была Аре незнакома, но голос показался ей приятным и звучал нежно.

Балк взглянул на свою спутницу, вопросительно подняв брови. Ара пожала плечами. Пожалуй, она не удивилась бы, даже застав капитана со шлюхой на коленях. Хотя вряд ли малазанский офицер, командир морпехов, опустится столь низко.

Они подошли к двери, и Балк, поколебавшись, шагнул внутрь. Ара последовала за ним.

Грубьян в одиночестве сидел за столом. Высокий нежный голос принадлежал ему, а обе руки капитана совершали в воздухе изящные жесты. Пропев последнюю ноту, он слегка напрягся и замолчал. Руки его на мгновение застыли, прежде чем медленно опуститься.

– Лейтенант Балк и… в каком вы звании? Ах да, лейтенант Ара, – мне бы очень не хотелось понижать вас до капрала. Вообще-то, я не против того, чтобы Балк оставался капитаном. Но в этом случае пришлось бы именовать меня самого генералом, поскольку я все-таки командир. А что, это мысль! Я пошутил, господа. Рад вас видеть. – Он махнул рукой. – Хотите выпить?

На столе перед Грубьяном стояли графин и три кубка. Он налил себе и гостям.

– Мне говорили, что это приличное вино, но, с другой стороны, упомянутое суждение исходило от солдата по имени Чашка, так что кто его знает.

Балк медленно снял перчатки и сел. Ара поискала глазами, куда сесть, но единственный стул уже занял Балк, и она встала в шаге позади своего командира, чуть правее от него, выставив бедро и скрестив на груди руки.

– Мы обнаружили в лесу активную деятельность, – сказал Балк. – Подозреваем присутствие там большого количества дикарей. Полагаю, вы осведомлены на сей счет, капитан?

– Осведомленность – понятие весьма неоднозначное, даже двусмысленное, вам не кажется? Лес кишит дикарями? Что ж, так оно и есть. Стоит ли ждать в ближайшее время нападения на поселок? Глупо было бы полагать иначе. Какие еще факты кроются за изящной ширмой? Вы наверняка видели такие элегантные штуки: резная деревянная рама, на которую натянут шелк, и вышивка, настолько замысловатая, что от узоров аж голова идет кругом. Как я тоскую по подобному убранству у себя в кабинете! – Грубьян широко улыбнулся, глотнул вина и поморщился. – Боги милостивые, ну и напиток. Что ж, притупим наши тонкие чувства слепым оптимизмом – уверен, каждый последующий глоток будет мягче, если только нёбо не онемеет.

Балк откашлялся.

– Признаться, капитан, ваши умозаключения сбивают меня с толку. При чем тут изящная ширма?

– Ах, конечно же, речь о том, что осведомленность, как я уже упоминал, понятие двусмысленное. Кому и что в точности известно? Теорий множество. Тени движутся туда-сюда за шелковой вуалью. – Грубьян прищурился, сведя брови. – Все крайне загадочно.

Балк поерзал на стуле.

– Меня слегка удивляет, что мэр Серебряного Озера нисколько не сопротивлялся и охотно согласился на эвакуацию.

– Нисколько не сопротивлялся? Верно подмечено. Трудно сопротивляться, когда пребываешь в коме.

– В коме?

Во взгляде Грубьяна промелькнуло какое-то странное выражение.

– Меня утомили его жалобы. Наверняка и с вами порой бывало то же самое. Люди должны знать свое место. А некоторые, так сказать, ведут себя не по чину. Честно говоря, я с самого начала не был расположен к Сильгару-младшему, учитывая его богатство и общественное положение, которых он добился исключительно за счет работорговли. – Капитан пригладил левую бровь длинными, с безупречным маникюром пальцами. – Весьма недостойное занятие.

– Я, собственно, хотел сказать, – продолжил Балк, – что мне кажется странным охранять пустой поселок. Какой в том прок, учитывая, что людей у нас и так не хватает?

– И снова туман двусмысленности окутывает слово «прок», по крайней мере в данных обстоятельствах. Если бы мы решили сопровождать беженцев, это осложнило бы тактическую ситуацию. У Малазанской империи уже имеется подобного рода опыт, весьма неприятный. Куда лучше возвести позади обоза с местными жителями оборонительный вал, вам не кажется?

– Держать оборону? Это с тремя-то взводами?

Грубьян улыбнулся:

– И с вашими одиннадцатью сотнями.

– Вряд ли подобный риск оправдан, капитан.

Пожав плечами, Грубьян глотнул еще вина, поморщился и произнес:

– Вообще-то, вы заключили с нами контракт, не так ли?

– Да, но там нет пункта относительно того, что мы обязуемся совершить самоубийство.

Капитан поднял брови:

– Я определенно не намерен умирать в ближайшее время! И уверяю вас, не стану рисковать своими морпехами ради бессмысленной, но красивой последней битвы. Рад слышать, что тут наши мнения совпадают. Совершить самоубийство? Ужасающая идея.

– Однако, похоже, вы призываете нас именно к этому.

– В самом деле?

– Как командир, я несу ответственность за своих солдат, а потому требую досконально разъяснить мне ситуацию. Какой тактики вы намерены придерживаться и какая роль отводится нам?

– Уверен, ваша задача станет понятна в ближайшее время, – улыбнулся Грубьян. – Вы даже не притронулись к вину. Я мог бы обидеться, если бы не считал, что трезвость весьма похвальна. Да и вино, прямо скажем, так себе. Чашка заслуживает как минимум выговора за дурной вкус.

Балк явно пытался сдержаться: Ара видела, как напряглись его плечи.

– Желаете, чтобы мы заняли оборонительные сооружения поселка, капитан? Выстроившись вдоль насыпей, мы будем представлять довольно внушительную силу по сравнению с… дикарями.

– Нет, Балк, оставайтесь на месте. Нас наверняка попытаются окружить.

– В таком случае прикажете нам удерживать пути вашего вероятного отхода?

– Прекрасная идея! Значит, договорились. Что-нибудь еще?

– Полагаю, надо решить вопрос с сигнальными флажками.

– Это ненадежно, – покачал головой Грубьян. – Мы, морпехи, предпочитаем более прямо заявлять о своих намерениях.

Балк наклонился вперед.

– Но вас же всего восемнадцать, – прошептал он.

– И каждый хорошо обучен действовать на уровне взвода. – Грубьян откинулся на стуле, нахмурившись, когда тот затрещал. – Я вроде бы просил капрала Моррута его смазать. Похоже, он забыл.

– В лесу целые тысячи дикарей.

– Да, похоже на то.

Молчание затягивалось. Ара видела, что Грубьян не сводит взгляда с ее командира, но с того места, где она стояла, рассмотреть выражение лица самого Балка не представлялось возможным. Хотя нетрудно было предположить, что его одолевают недоверие и все растущее подозрение.

– Что-нибудь еще, господа?

Внезапно Балк встал:

– Никак нет, капитан. Благодарю, что уделили нам время.

– Что ж, в таком случае возвращайтесь в лагерь и подготовьте солдат. Мы предполагаем, что дикари нападут на рассвете.

Кивнув, Балк повернулся и жестом предложил Аре выйти первой.

Они молча покинули здание, и лишь затем Балк негромко выругался.

– Что за бред?

– Не хотела бы я играть с этим человеком в азартные игры, – сказала Ара. – От одного его взгляда у меня мороз по коже.

Балк и Ара оседлали лошадей, вывели их на улицу и двинулись рысью. Пустые молчаливые здания, возвышавшиеся по обеим сторонам дороги, словно бы насмехались над ними.

– Если до этого и впрямь дойдет, – тихо проговорил Балк, – в смысле, если нас в самом деле позовут на помощь, то план действий такой. В ворота не идем – это слишком очевидно. Поднимаемся на южную насыпь, сносим стоящих на ней морпехов – если таковые там вообще будут – и входим в поселок, рубя всех по пути к зданию штаба.

– А что потом?

– А потом я изобью до бесчувствия этого изнеженного придурка и оставлю его на растерзание Палке, Сугалу и Ревуну. Довольно уже игр, мое терпение закончилось.

– Он верно предположил, когда дикари нападут, Балк.

– Для этого не нужно быть гением. В любом случае есть смысл по крайней мере расчистить путь. Хочу встретиться с нашими магами, как только мы доберемся до лагеря.

Ара нахмурилась. В их отряде было трое чародеев, но лишь один из них, с ее точки зрения, был достоин этого звания.

– Струпп не раз нас предупреждал, что в этом поселке и его окрестностях творится странная магия, днем и ночью.

– По большей части Мокра, – пренебрежительно бросил Балк. – Вероятно, этим у них Бенгер занимается. Ничего, у меня уже наготове трое «ночных клинков», чтобы с ним разделаться.

– Лучше пошли вместе с ними хотя бы одного мага. Только не Струппа – он слишком ценный кадр. Кранала или Виста. Вист умеет действовать более скрытно.

Помедлив, Балк кивнул:

– Тогда Виста, решено. Устранив Бенгера, мы сможем увидеть достаточно реальную картину.

– Когда посылаем «ночных клинков»?

– Сегодня ночью. И на хрен этих морпехов.

Они проехали через ворота, и Балк легким галопом поскакал впереди по дороге.

Смеркалось. Заводь вышла из нужника, застегивая пояс, и остановилась в коридоре.

– Там кто-то есть на дне дыры, – сказала она. – Я видела глаза-бусинки.

– Это не Зверушка. – Аникс Фро на всякий случай проверила, на месте ли ее питомица, сунув руку между грудей.

– Может, Плед? – предположил Бенгер.

Заводь переглянулась с Аникс Фро, и обе покачали головой.

– Слишком жутко даже для Пледа, – возразила Заводь. – Это был какой-то зверь, крупнее бурундука. Может, бобер?

– Странное место для строительства плотины, – задумчиво проговорил Бенгер. – Скорее всего, сурок. – Нахмурившись, он посмотрел на Заводь. – Когда ты его видела?

– Только что.

– До или после… ну, ты поняла?

– До.

– То есть ты все-таки справила нужду?

– Ему явно все равно. – Заводь закатила глаза. Достав кинжал, она провела пальцем по лезвию и снова убрала оружие в ножны. – Омс наверняка станет жаловаться – если только его труп уже не гниет в канаве. Дикари сейчас рыщут к югу отсюда, можно не сомневаться. Бедняга Омс.

– Ну и пусть себе рыщут где хотят, – заявил Бенгер. – Омс – это Омс.

– Бенгер прав, – заметила Аникс Фро. – Омс – это Омс. Главный коготь. Собственный «ночной клинок» императора. Так, по крайней мере, утверждают.

– А если это неправда? – спросила Заводь.

– Тогда он труп.

– Ну и поделом ему. Погибнуть от собственной лжи, что за дурацкая смерть. – Заводь повернулась к Бенгеру. – А ты чего тут болтаешься? У меня хватает дел.

– Просто из дружеских чувств, – пожал плечами Бенгер. – Я чувствую, как мы с вами сблизились – даже с тобой, Аникс Фро. А все после того, как вместе помогли Сарлис. Отличная у нас получилась команда, верно?

– Ты нас бросил! – возмутилась Аникс Фро.

Бенгер поморщился:

– Ну, со стороны вполне могло показаться и так.

– Ага, потому что так оно на самом деле и было!

– Не усложняй. Суть в том, что это была работа в команде в лучшем ее виде, отчего на душе у меня тепло и приятно. Я почти готов расцеловать вас обеих прямо сейчас. Только представьте!

– Не хочу я с тобой целоваться, – скривилась Аникс Фро.

Вздохнув, Заводь проверила снаряжение и ремни, после чего выпрямилась:

– Я готова. Лучше бы мне, конечно, быть магом. Но с другой стороны, мне нравится преодолевать трудности.

– Но ты и есть маг, – сказала Аникс Фро.

– Тебе так кажется из-за моего умения маскироваться. Это Бенгер прячется с помощью магии и прочего. А теперь уходите оба.

Аникс Фро бесстрастно взглянула на нее:

– И что ты умеешь, Заводь? Найти щель в углу коридора и пролезть через нее, так чтобы мы, стоя тут, ничего не увидели? И все это без единой капли магии? Да ты воистину считаешь нас всех идиотами.

– Да, считаю, но суть не в этом. Из-за вас я не могу сосредоточиться.

Бенгер похлопал Аникс Фро по плечу. Ласка высунула наружу свою черную головку и недовольно зашипела.

– Гм… идем и оставим Заводь с ее маскировкой.

– Еще один вопрос. – Аникс Фро, прищурившись, взглянула на Бенгера. – Ты в самом деле тут или это иллюзия? В смысле, я должна сегодня ночью прикрывать тебе спину. Так что мне нужно быть уверенной, что я прикрываю твою настоящую спину, а не иллюзию.

Бенгер моргнул:

– Какая, собственно, разница?

– Такая, что я не собираюсь погибать, защищая того, кого на самом деле нет, чтоб тебя!

– Зверушка только что тебе ответила, – проговорил Бенгер. – Она не стала бы шипеть и показывать свои острые зубки при виде иллюзии, верно?

– Если только это тоже не твоя магия!

Бенгер вытаращился на нее.

– Проклятие Мокры, – прошептал он.

– Проваливайте уже оба! – рявкнула Заводь.

Вист держал в руке оловянную монету: с одной стороны на ней была изображена фаланга человеческого пальца, а с другой – череп. Этот рант назывался «Костяшки», но для своей магии Вист предпочитал именно череп. Лейтенант Ара только что послала его на помощь трем «ночным клинкам», которые расположились сейчас напротив мага. Между ними слабо мерцало среди светящихся углей и белого пепла пламя маленького очага. Вист смотрел на элитных убийц, небрежно играя монетой.

Паунт заплетала в косу черные волосы. В жилах ее предков текла кровь рхиви, но она носила украшения из Черного Коралла. Вист подозревал, что большинство их выполняют роль оберегов: при такой профессии без этого не обойтись. На обветренном лице женщины вокруг широкого рта проступали морщины, а подбородок делил пополам глубокий шрам.

Слева от нее сидел на корточках Орул. Сам он заявлял, что якобы родом из города Мотта, но его выдавали замашки лесного дикаря. С другой стороны, в большинстве городов в этих краях имелись гетто для покорившихся цивилизации дикарей, в основном обреченных на нищету и болезни. Орулу повезло этого избежать. Он брил голову и втирал в скальп уголь и пепел. В бороде у него торчали ветки, за пояс был заткнут короткий топорик, а косую перевязь украшали метательные ножи. Губы его посинели от сока бетеля.

Третьим «ночным клинком» была Рэйле. Висту она нравилась, из всей этой троицы Рэйле единственная, по его мнению, действительно могла считаться профессионалом. Круглое лицо этой женщины красиво обрамляли коротко подстриженные каштановые волосы. Взгляд голубых глаз оставался холодным, но бдительным: она ничего не упускала. Два ножа в ножнах у нее под мышками выглядели простыми, но основательно потертыми. Вист не знал, откуда Рэйле родом, а сама она предпочитала об этом не распространяться, да и вообще в основном помалкивала. Он вспомнил, что Балк нанял ее одной из последних, незадолго до стычки с морпехами.

Чародею необходимо было изучить тех, кого ему поручили защищать. И тут важны любые подробности. Привычки, склонности, манера двигаться – все это Висту следовало запомнить. Магия, которую он собирался применить нынешней ночью, требовала внимания к каждой детали, чтобы кого-нибудь из них – или сразу всех – не постигло несчастье.

Когда завершились последние приготовления и наступила тишина, Вист откашлялся, сплюнул на счастье в огонь и сказал:

– Наша цель – маг по имени Бенгер. Лицо как у жабы, лысая макушка. Вероятно, владеет Мокрой, что плохо, поскольку увиденное вами может оказаться ненастоящим. Для этого и нужен я. – Он показал рант. – Любые начинания Бенгера постигнет неудача. Сплошные недействующие заклинания и неработающая магия – вот что его ждет. Теперь что касается…

– Постарайся держаться от меня подальше, – перебил его Орул.

Вист нахмурился. Эти дикари понятия не имеют о хороших манерах.

– Это еще почему?

Орул достал маленькую шкатулку:

– Здесь я открывать ее не стану, ради тебя и остальных. – Помедлив, он негромко продолжил: – Внутри маленький мешочек с отатараловой пылью. Меньше горсти, но этого хватит. Стоило мне недешево… ладно, не стану говорить, во сколько мне это обошлось. Я бы предпочел сегодня ее не использовать, но, возможно, придется. Особенно если наша цель – маг Мокры.

Вист почувствовал, как по спине у него стекает пот.

– Это меняет дело, Орул. Раз уж ты принес отатараловую пыль, то используй ее. – Он кивнул в сторону Паунт и Рэйле. – Они станут прикрывать с флангов. Я возьму на себя тыл. Но ты будешь впереди, Орул, и, когда подойдешь близко, швыряй эту гребаную горсть прямо в Бенгера.

Орул мрачно вздохнул и кивнул.

Виста не слишком радовала подобная перспектива. Отатарал обычно действовал на всех магов без разбора.

– Но тяни до последнего, понял, Орул?

– Мы вообще на тебя не рассчитывали, чародей, – хмуро отозвался тот. – Ты все карты нам спутал. Но раз Балк хочет, чтобы ты был с нами, – что ж, придется подчиниться.

– Мы тут обсуждали – может, втереть немного пыли каждому в кожу? – подала голос Паунт.

Вист покачал головой:

– Не стоит. Эффект может оказаться постоянным, и тогда от всех твоих магических побрякушек не будет никакого толку.

– Это вряд ли, – возразила Паунт. – Они ведь от тисте анди. – И, поколебавшись, добавила: – Я поклоняюсь Чернокрылому Властителю.

– Это мертвый культ, – проворчал Орул.

– Только не в Черном Коралле.

– Не важно, – сказал Вист. – В любом случае я не стал бы рисковать, Паунт. – Он взглянул на Рэйле. – А ты? Есть у тебя зачарованные драгоценности или еще что-нибудь?

Она пристально посмотрела на него. И осведомилась:

– Что, решил отказаться от своего плана?

– Вовсе нет. Я просто отвлекся, когда услышал про вашу идею натереться отатараловой пылью. Не делайте этого. Ее действие уменьшается с расстоянием, она может не подействовать на чародея даже в трех шагах. Да, примененная против вас магия тут же умрет на месте, но вряд ли этого достаточно, тем более против малазанских морпехов. – Вист снова продемонстрировал «ночным клинкам» рант. – Я не стану состязаться с ними в могуществе. Это не в моем стиле, даже будь у меня достаточно сил. Нет, действую иначе: применяю Череп и просто-напросто разрушаю всю магию вокруг. Я становлюсь несчастьем для врага, понятно?

– А как же отатараловая пыль? – спросила Рэйле.

– Она полностью лишает меня сил. Так что да, я занервничал, когда про нее услышал. Но раз у Орула она есть, то можно надеяться на лучший исход, чем я думал. Если честно, я не рассчитывал, что кто-то из вас переживет эту ночь, однако теперь у вас есть все шансы.

Добавить тут было нечего. Вист встал:

– Через три колокола. Будьте готовы. Встречаемся здесь, и нам повезло – ночь сегодня безлунная.

Заводь сидела на насыпи возле сторожевой башни. Ночь выдалась теплая, в ясном небе сияли звезды. Заводь притянула к себе побольше теней, но размазала их вдоль края насыпи так, чтобы они сливались со смутной тенью башни. Для подстраховки она периодически заходила в Эмурланн, отчего тело ее протестовало – на этом магическом Пути было холодно и сыро. Собственно, как и всегда.

Обитатели Фаларских островов жили в таком климате круглый год. Они настолько привыкли к холоду и сырости, что внутри их домов было ничем не лучше, чем снаружи, и стены покрывал обильный слой плесени. Заводь не понимала фаларцев, у которых умение мириться с вечными неудобствами считалось чуть ли не добродетелью. Вот же глупцы, никакая это не добродетель. Всего лишь неспособность как следует наладить быт.

Заводь предпочитала Итко-Кан, где всегда было знойно. Ха, самое подходящее место для знойной женщины вроде нее. В городе Малазе, правда, климат тоже был жарким, но там вечно стояли духота и вонь. А зимние холода длились совсем недолго. В общем, ей не слишком нравился Малаз.

Зато в Арэне, возле Могильника…

На краю лагеря наемников возникло какое-то движение. Прищурившись, Заводь увидела пригнувшуюся одинокую фигуру, потом еще две по бокам, а затем и последнюю, четвертую, которую было сложнее всего рассмотреть, поскольку при взгляде на нее вдруг начинало рябить в глазах, что мешало сосредоточиться. Есть там кто-то на самом деле или нет? Это что, Мокра?

Нет. Это была не Мокра, а отвлекающая магия.

– Ловко придумано, – прошептала Заводь.

Подавшись вперед и обхватив руками колени, она пригляделась повнимательнее.

…Так вот, в Арэне стояла просто жара. Горячая и сухая, с шорохом песка на улицах и в переулках. Ее воспоминания об этом городе сводились к пряностям, мухам и козам на крышах. И еще фанатичным поклонникам Вороньего Бога. Торговцам, продававшим повсюду перья. Она еще пошутила, что это вороньи перья, не иначе. Или это была не шутка, а каламбур? Впрочем, не все ли равно. Хотя нет, разница есть. Если над хорошими шутками люди порой смеялись, то каламбуров никто не любил – в основном ворчали и хмыкали. Некоторые могли даже стукнуть того, кто неудачно скаламбурил. Заводь однажды видела, как кто-то достал нож…

Человек, который двигался впереди, – судя по кривым ногам и размашистой походке, мужчина – приближался к подножию насыпи шагах в тридцати справа от Заводи. Он на мгновение остановился, оглядываясь вокруг. Остальные тоже остановились, держась поодаль.

Затем мужчина, что шел первым, начал, пригнувшись, карабкаться на насыпь. Добравшись до вершины, он припал к земле.

«Сразу видно профессионала», – подумала Заводь.

Быстро скользнув вперед, мужик исчез с другой стороны.

Заводь продолжала наблюдать за остальными тремя фигурами, включая самую последнюю, которую на этот раз было видно лучше. Наверняка маг, слегка задействовавший Мокру. Хотя, пожалуй, нет, Мокра тут ни при чем. Больше похоже на использование ранта, магической монеты. Интересно, какого именно ранта?

Скорее всего, это Корень или Костяшки. Но земля помогала чародею, так что, похоже, все-таки Костяшки. Ага! Теперь Заводь поняла, что он замышлял!

– Ой, как неудачно, – прошептала она. – Этот маг играет Черепом. Ох, бедняга Бенгер!

Теперь вся компания оказалась по другую сторону насыпи, скрывшись из виду. Эти четверо явно направлялись в поселок. Множество темных переулков, пустых улиц, зловещая тишина. Они прекрасно себя чувствовали, – собственно, почему бы и нет? Никаких тебе патрулей, никто не поднимет тревогу.

Естественно, Бенгера нелегко было найти, даже при обычных обстоятельствах. К тому же Серебряное Озеро – это не крошечная деревушка, этакая кучка домов у дороги, а довольно крупный поселок. Бенгер мог быть где угодно. И снаружи, и внутри, затаился в какой-нибудь комнате. Нет, отыскать Бенгера им будет совсем не просто.

Если только он сам не захочет, чтобы его нашли.

Магия Черепа! Умно. Особых усилий здесь не требуется. Бенгер ничего не заподозрит, даже на мгновение. Он произнесет заклинание – но оно не подействует. Он выругается и попробует снова. Потом еще раз и еще. А затем… «Ой, а это что такое торчит у меня из груди, никак нож?» И умрет.

Бедняга Бенгер.

Заводь встала и потянулась, а затем открыла Эмурланн и скользнула на магический Путь. Перед нею раскинулся призрачный, наполовину нереальный лагерь наемников. То тут, то там мерцала магия – ничего необычного, никакой серьезной активности. Сосредоточившись, Заводь поняла, что Эмурланн здесь выглядит как покатая равнина, почти совпадающая с внешним миром.

«Что ж, неплохо».

Она направилась к центру лагеря.

Орул махнул рукой, присев за углом здания. Вист подобрался ближе, протиснувшись мимо Рэйле и Паунт по узкому переулку, и остановился у него за правым плечом.

– Что такое?

– Кажется, я кое-что заметил.

– Где?

– В той открытой двери напротив. Это вроде бы пекарня, да? Значит, в пекарне. Какая-то тень проскользнула.

Вист задумался. Интуиция его не обманывала. Слишком уж все просто, их словно бы приглашают внутрь. Он вновь почувствовал, как на коже проступил холодный пот, на этот раз под мышками.

– Нас заманивают туда. Могу поспорить, кто-то сейчас за нами наблюдает.

Орул шепотом выругался.

– Слушай, ты умеешь чуять магию?

– Иногда. Если она инертна и пассивна, как во всяких зачарованных местах. Но мага, который хочет спрятаться, увидеть нелегко. Думаю, нам нужно изменить план. – Вист отошел назад, увлекая Орула за собой. Оба присели в самой темной части переулка, напротив Паунт и Рэйле. – Похоже, за нами следят, – прошептал чародей. – Но вряд среди них много тех, кто на это способен. Так что предлагаю разделиться.

Орул негромко фыркнул:

– В доме демон. Давайте разделимся.

Вист недоуменно поглядел на него и пожал плечами.

– Суть в том, что один из нас должен добраться до цели. К тому же что касается отатараловой пыли, Орул, это развязывает тебе руки. Ты будешь вдали от меня, и это вполне меня устраивает. Предпримем отвлекающий маневр. Будем вести себя так, чтобы нас заметили.

– Если за нами наблюдают сразу четверо, то мы обречены, – заметила Паунт.

Вист покачал головой:

– Похоже, у них не больше двух «ночных клинков». А это значит, что двое из нас могут действовать свободно. Но даже если их вдруг трое – все равно преимущество на нашей стороне. Один из нас доберется до Бенгера.

Паунт повернулась к Рэйле:

– Похоже, настала последняя ночь в нашей жизни, подруга.

– Так прояви себя, – сказала Рэйле. – Сперва покажись им на глаза. Потом сделай вид, будто испугалась, и уходи, только не слишком быстро. Дай Висту и Орулу то время, которое им нужно. Двинемся в другую сторону, а не туда, куда ожидают враги, и тогда уже они станут нас преследовать, что дает нам шанс устроить засаду.

Слова Рэйле впечатлили Виста. Эта женщина и впрямь отличалась хладнокровием.

– Разумно мыслишь.

– Ну, если ты так считаешь… – недовольно буркнула Паунт.

– Итак, направляемся к входу в переулок позади нас, – решил Вист. – Потом двое идут направо, двое налево. Чуть позже первый заходит в переулок, а второй идет дальше. Держитесь на расстоянии, чтобы один человек не смог увидеть обоих одновременно. Рэйле, ты со мной. Паунт с Орулом; если полетит отатараловая пыль, может, твои защитные чары тисте анди против нее и устоят. Пошли.

Прямо через лагерь наемников тянулись крупные собачьи следы, хотя никто в лагере об этом не знал, поскольку эти псы путешествовали сквозь Тень. Помедлив, Заводь присела возле одной цепочки следов. Похоже, клятые Гончие были теперь повсюду. Все время что-то вынюхивали, постоянно охотились, готовые оторвать несчастной женщине голову.

Заводь подозревала, что если бы кто-нибудь нашел время поближе познакомиться с Псами Тени – поиграть с ними, швырнуть палку-другую, – то с гигантскими Гончими, возможно, удалось бы даже подружиться. Но вместо этого – разлетающиеся потроха, брызги крови и хруст костей. Похоже, несчастные звери просто были слишком одиноки.

Заводь подумала было, не поискать ли ей палку, просто на всякий случай, однако под рукой имелись лишь колья для шатров – достаточно прочные в реальном мире, но в данный момент бесплотные, словно дым. Она решила, что прихватит один, как только скользнет назад в реальность.

…Так вот, каламбур тогда вышел особенно неудачным. Кто вытащил нож? Кто-то из тяжелой пехоты, из Первого взвода. Брук? Да, точно. Брук вскочил со стула, отшвырнув его назад, и перепрыгнул через стол, опрокидывая кружки и размахивая громадным ножом. А незадачливым шутником был не кто иной, как Краспи: Заводь вспомнила, как самодовольное глуповатое выражение, обычно свойственное любителям каламбуров, внезапно сменилось на его лице неприкрытым ужасом.

– Вот так-то, Краспи, – прошептала Заводь, слегка пританцовывая над очередными собачьими следами. – Во всем надо знать меру.

Она вспомнила, как все было. Крики, вопли, суматоха, клятая драка в таверне. Краспи уворачивается от ножа, перекатываясь под столами и натыкаясь на ножки стульев. Рыча и воя, Брук обрушивается на него подобно лавине: мебель разлетается во все стороны, деревянные ножки ломаются; повсюду щепки, брызги эля, разбитые кувшины. Нож один за другим наносит удары, и каждый раз Краспи удается в последний миг уклониться.

Но в конце концов он не успевает увернуться.

– Бедняга Краспи, – прошептала Заводь.

Жаль, что она не помнила сам каламбур, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Похоже, он и в самом деле был крайне неудачным. Хуже некуда. Из тех, от которых с мозгов слезает шкура, если предположить, что у мозгов вообще есть шкура. Хотя почему бы и нет? Так вот, из-за этого злополучного каламбура Брук, весь в крови, тоже замертво рухнул на пол, и обагренный нож выпал из его безжизненной руки.

Ох и ночка тогда выдалась! Неудивительно, что многим совершенно не хотелось о ней вспоминать. Как и о том, что случилось с Первым взводом всего несколько дней спустя. Заводь притворялась, будто не знает правды, что ее даже вообще там не было. Так значительно проще. Как говорил Бенгер, тайна случившегося с Первым взводом была по-своему полезна, исцеляя заблудшие умы, каковых среди морпехов хватало…

«Любопытно, что это за шатер?»

Заводь направилась к нему.

Солдаты вокруг бодрствовали, проверяя снаряжение и готовясь к схватке. Мало кто спал в эту ночь. Почти всем кострам дали погаснуть, создавая впечатление, что все как обычно.

Заводь пробралась к шатру сзади.

Проблема заключалась в том, что большинство шуток ставили ее в тупик. Нет, слова были ей вполне понятны, и она могла даже проследить за сюжетом повествования, если таковой имелся. Но когда окружающие хохотали, Заводь не смеялась. Она в недоумении смотрела на остальных, пытаясь понять, что же в этом смешного, и перебирала в уме каждое слово в поисках забавных моментов. Но тщетно.

Заводь достала нож и выпрямилась. В реальном мире ей пришлось бы распороть стенку шатра. В Эмурланне никакой стенки даже не существовало – если не считать некоего подобия тончайшей паутины, за которым мерцало чье-то тело.

С ее точки зрения, люди сплошь и рядом смеялись без причины. Потому лишь, что это делал кто-то еще. Один начинал, и другие подхватывали. Порой нелегко было понять, кто засмеялся первым. Заводь решила, что когда-нибудь это выяснит, а потом утащит виновника подальше и применит к нему классическую технику допроса, чтобы выведать тайну: «Что конкретно тебя развеселило, а? Просто объясни, и твой кошмар закончится».

Она шагнула сквозь стенку, а затем вышла из Эмурланна.

Стоявший перед ней наемник смотрел вправо, черты его рябого лица искажала хмурая гримаса.

– Кранал, если не ошибаюсь? – спокойно сказала Заводь.

Едва лишь воин развернулся к ней, как она вонзила нож ему под ребра. Кранал открыл рот, но Заводь зажала его рукой в перчатке, заглушая любые звуки. Однако в том не было нужды – бедняга умер, еще не успев коснуться земли, соскользнув с ее клинка со странным хлюпаньем.

Она вытерла нож о его рубаху и снова скользнула в Эмурланн.

Заводь поступила так, как в свое время поступали когти. Хотя кто их знает, – может, именно таким образом они действовали и сейчас тоже. Убирали тех, кто имел значение. Тех, кто создавал проблемы. Тех, кто всегда первым смеялся над любой шуткой. Нет, стоп… похоже, у нее путались мысли. Такое порой бывало, приводя к немалому замешательству. Временному и, к счастью, безвредному.

Омс наверняка выругается, узнав, что все пропустил – если, конечно, он еще жив. Трудно сказать, ведь его не было уже слишком долго. Вдруг та рыжеволосая великанша-демон прикончила его во сне? А что, запросто. Наверняка у демонов это в порядке вещей… Вошла в спальню, раз – и все, нет больше Борто!

Минуточку… А при чем тут Борто? Кто это такой? Знала ли она кого-то по имени Борто? Наверняка знала. Какой-нибудь придурок, загадочным образом умерший во сне. Ага, вспомнила!

Борто жил в комнате в конце коридора, в торце, оттуда еще открывался вид на маленький садик. Ей всегда хотелось заполучить эту комнату себе вместо выходившей в загаженный узкий переулок. Но Борто меняться не собирался. Прямо так и заявил: мол, отстань, женщина!

А потом однажды ночью Борто удавился шнуром от занавески в спальне. До чего же странный поступок! Но Заводи в любом случае не нравились эти занавески, и, переселившись в новую комнату, она сняла их в первый же день. Вид из окна был просто чудесный.

«Бедняга Борто».

Паунт вошла в переулок раньше Орула, который, вероятно, огибал поселок с запада, рассчитывая зайти сзади. Но чтобы ее план сработал, Паунт требовалось подобраться поближе. Она знала, где разместились взводы – в двухэтажном доме с огороженным садом, которым раньше владели работорговцы. Этой ночью, когда на пустых улицах не было даже патрульных, морпехи наверняка собрались вместе, и Бенгер находился среди них. Так что убить его будет непросто.

Слегка помедлив у входа в переулок, Паунт быстро перебежала улицу и нырнула в другой переулок. Следили ли за ней? Весьма сомнительно. Один из ее оберегов тисте анди, в виде броши, был чувствителен к подобным вещам. По крайней мере, так уверяла ведьма, которая продала ей амулет на рынке в Черном Коралле. Паунт дотронулась до покрытой узорами серебряной броши и ощутила холод, но вполне обычный. Если наблюдателей или следопытов было только двое, они наверняка выбрали другие цели, одной из которых в этой части поселка, скорее всего, являлся Орул.

Но у него имелся мешочек с отатаралом, так что вряд ли его будет легко одолеть с помощью магии. Ну а если дело дойдет до драки на ножах – что ж, она поставила бы на Орула. Он был опытным «ночным клинком» и знал самые подлые приемы. Именно коварный стиль боя делал его опасным.

Если честно, Паунт недолюбливала Орула – что, впрочем, не мешало ей относиться к нему с уважением как к профессионалу.

Она бесшумно ступала по переулку, подбираясь все ближе. Замедлив шаг у входа в очередной переулок, который вел на улицу, где прятались морпехи, Паунт достала пару так называемых «конских потрошителей». Это обоюдоострое, с расширявшимся в верхней трети, подобно листу, лезвием, оружие рхиви традиционно применялось в междоусобицах между кланами. С ним можно было, притаившись в высокой траве, устроить засаду против воинов верхом на лошадях. Вспороть снизу коню брюхо, а потом, когда тот опрокинется, прыгнуть на всадника.

Оно вполне годилось и против врага в доспехах, особенно если разрезать им сухожилия под коленом или над пяткой. Свалить противника наземь и прикончить. Сложнее было отражать «конским потрошителем» выпады меча, поскольку его гарда, слишком узкая и короткая, не была на это рассчитана.

Но Паунт обладала достаточным опытом. Настоящему бойцу хватало простого обмена ударами – чем короче лезвие, тем лучше. Если ударов окажется несколько, ее шансы на успех резко упадут, и придется бежать, не ввязываясь в обреченную на проигрыш драку. Но и бегать она умела побыстрее многих.

Прижавшись к стене здания на углу переулка, Паунт осторожно выглянула на улицу.

И тут же вытаращила от изумления глаза.

Перед ней явно был Бенгер, хотя он смотрел куда-то в сторону вдоль улицы. Возле ее цели, шагах в пяти, стоял еще один морпех – женщина в круглом шлеме и чешуйчатой кольчуге, с небольшим щитом в левой руке и коротким мечом в правой. Одна ее щека выпирала так, будто она сунула в рот маленькое яблоко.

Женщина-морпех заговорила – негромко, но не настолько, чтобы Паунт не могла ее слышать:

– Ты в самом деле считаешь, будто этот убийца-маг явится прямо сюда?

– Нет, – ответил Бенгер. – Наверняка он захочет проделать какой-нибудь трюк. Тебе нужно пространство для маневра, Аникс?

– Само собой. Чтобы хватило места перепрыгнуть через твой труп.

Паунт мгновенно приняла решение. Та баба в доспехах вряд ли сможет от нее убежать. А Бенгер был ближе всего.

Паунт стрелой вылетела на улицу. Правда, в последний момент ее одолели сомнения: «Это же Мокра, чтоб ее!» Но сомневаться было уже поздно. Она нанесла два удара: один на высоте шеи, а другой на уровне печени.

Дважды лязгнул металл. Паунт уперлась пятками в уличную грязь, отчаянно пытаясь затормозить, даже отскочить назад, но ее тело вдруг охватил жар чуть ниже грудины, вгрызаясь в позвоночник. Все ощущения исчезли, и мгновение спустя она уже лежала на земле.

Паунт услышала голос морпеха по имени Аникс, и над нею склонилось женское лицо, круглое и пухлое.

– И о чем, интересно, она только думала?

– Проблема не в том, о чем она думала, – ответил Бенгер, подходя ближе. – А в том, что она видела.

– Что ты подстроил, Бенгер?

– Ну… она увидела тебя вместо меня и меня вместо тебя, причем мы оба смотрели в другую сторону.

– В смысле, эта женщина думала, что нападает на тебя, собираясь ударить в спину?

– Боюсь, что да.

Они все так же не сводили взгляда с Паунт, но той были подвластны лишь ее глаза, будто бестелесно плававшие в грязной луже у ног двух морпехов.

– Она жива? – наконец спросил Бенгер.

– У нее рассечен позвоночник. Будь она мертва, тебе пришлось бы объяснять, почему у нее бегают глаза, а поскольку меня и без того слегка тошнит, я могла бы на тебя наблевать.

– Ну так что? – уточнил Бенгер. – Ты собираешься ее убить?

– Полагаю, стоит.

«Нет! – подумала Паунт. – Не надо! Такая прекрасная ночь… звезды…»

Но Аникс подошла ближе и ткнула вниз мечом. Больше она ничего не делала, но когда выдернула меч обратно, тот был обагрен свежей кровью.

Звезды потускнели и погасли.

Орул подождал, пока женщина-морпех по имени Аникс выпрямится после смертельного удара в сердце Паунт, и тогда из его рук вылетели два ножа.

Оба попали в Аникс: один угодил в правое плечо, а другой вонзился глубоко в правое бедро. Вскрикнув, она завертелась на месте и рухнула наземь. Меч выпал из ее руки.

Когда Бенгер обернулся, Орул уже держал в правой руке развязанный мешочек с отатараловой пылью. Он бросил его, закрутив в воздухе. Пыль окутала мастера иллюзий, который попятился, ругаясь и кашляя.

Достав еще один нож, а за ним также и топорик, Орул устремился вперед.

Бенгер каким-то образом успел вытащить из ножен меч. Вместо того чтобы отступать, он бросился прямо на Орула.

Тот, на мгновение застигнутый врасплох, начал принимать оборонительную стойку, держа наготове оба вида оружия.

Топорик плохо годился для защиты, так что Орул воспользовался им для контратаки, рубя по запястью Бенгера, когда морпех сделал выпад мечом. В тот же миг Орул поднял нож, отражая удар.

Лезвие топора разрубило лишь воздух. Нож замер.

Короткий меч Бенгера пронзил левую руку Орула между локтем и плечом, скользнув по кости. Он почувствовал резкий рывок, а затем меч рассек мышцы и сухожилия. Топорик глухо ударился о землю. Развернувшись к Бенгеру, Орул ткнул ему в живот ножом, но тот лишь заскрежетал о кольчугу.

Меч с размаху врезался сбоку в шею Орула и вышел с другой стороны в брызгах крови.

Кровь хлынула в горло Орула, вырвавшись наружу фонтаном красной пены. Он попятился, срываясь с острия меча, но густой жар заполнил легкие, делая тщетными любые попытки вдохнуть. Упав на одно колено, он еще успел увидеть, как мелькнула скользкая от крови сталь, целя прямо ему в лоб.

Голову от удара отбросило назад, и ночь стала темнее темного.

Бенгер присел возле Аникс Фро:

– Прости, милая, до чего же я неуклюжий, чтоб меня!

– Ладно, по крайней мере, Зверушка не пострадала. Давай уже заткнись и исцеляй меня, придурок.

– Не могу. Я надышался отатараловой пыли. Может, теперь вообще никогда не восстановлюсь.

– Тогда тащи меня к Чашке.

Бенгер выпрямился:

– Не хотелось бы тебя двигать. Нога страшно кровоточит. – Маг яростно оглядел улицу. – Я думал, за нами наблюдают. Ага, вон он! – И повысил голос. – Эй, Трындец! Возвращайся немедленно и привели Чашку! – Бенгер снова присел и потрогал лоб Аникс Фро. – Помощь уже идет, милая.

Женщина застонала и перебросила комок во рту на другую сторону.

– Метко же он кинул.

– Вижу.

– Что было потом?

– Я его убил.

Аникс Фро вздохнула.

– Все время забываю, – сказала она.

– Про что?

– Про всю эту магическую хрень, Мокра то, Мокра сё. Но у тебя был лишь простой старый меч. Да ты просто сущий кошмар, Бенгер.

Маг пожал плечами:

– Порой неплохо обладать самыми разносторонними навыками.

Послышался топот бегущих сапог. Бенгер быстро выпрямился:

– Не подходи ближе, Чашка, тут отатараловая пыль, вернее, теперь уже грязь. Я тоже весь в ней перемазался. Мне нужно помыться, и побыстрее.

– Впервые за долгое время надумал вымыться, – пробормотала Аникс Фро.

Тут подошел Трындец и потащил ее за левую руку из красноватой лужи. Зверушка высунула голову посмотреть, что происходит, а потом нырнула обратно.

– Осторожно! – бросил Бенгер. – Чашка, у нее нож в бедре.

– Вижу, – ответил Чашка. – Стой тут, Трындец. Дай мне над ней поработать.

Снова послышался топот сапог, и Бенгер, повернувшись, увидел Фолибора и Пледа. Оба хмурились.

– Какие-то проблемы? – спросил Бенгер.

– Нет, в том-то и дело, – ответил Фолибор.

– Что уже само по себе проблема, – мрачно кивнул Плед.

– Интересная мысль, – задумчиво проговорил Фолибор, скребя в бороде. – Отсутствие проблем оказывается в итоге проблемой, но не той, о которой, возможно, думает, Бенгер, а ее противоположностью. Двойственность восприятия, Плед, таится в сердце всех несчастий и страданий человечества.

– Просто зло берет, когда слушаешь, как вы двое выпендриваетесь, – огрызнулся Бенгер. – В чем дело, мать вашу? Можете изложить простым языком?

– Мы нашли тело, – тяжело вздохнув, сказал Фолибор. – Думаем, что это маг.

– И он мертвее мертвого, – добавил Плед.

– Именно так, – подтвердил Фолибор. – Горло перерезано, весь истек кровью…

– И не только кровью, – добавил Плед.

– Верно, – согласился Фолибор. – Белым и липким тоже. И там еще была какая-то монета. Странно, да, Плед?

– Ага, – кивнул тот. – Причем странно на самый удивительный и несообразный, превосходящий любые ожидания манер.

– Что за монета? – осведомился Бенгер, прежде чем Фолибор успел открыть рот, чтобы добавить к словам Пледа очередную порцию несусветной чуши.

– Лежала у него на лбу, – ответил Фолибор. – Но это не совсем монета.

– Верно, Фолибор, – хмуро проговорил Плед. – Не монета. Не совсем.

– Рант.

– Костяшки. Черепом вверх. Ха! Соображаешь? – Плед хлопнул Фолибора по спине, улыбнулся Бенгеру и пожал плечами. – Она просто лежала там.

– Как будто кто-то ее туда положил, – уточнил Фолибор.

– Аккуратно.

– Обдуманно.

Плед кивнул:

– И преднамеренно. – Он посмотрел на Чашку. – Аникс Фро что, убили? – Его устремленный на Бенгера взгляд заставил того слегка вздрогнуть. – Из-за тебя погиб твой товарищ по взводу, Бенгер?

– Нет, я тут ни при чем. Двойная засада. Наша приманка сработала в первый раз, но не во второй. Чашка…

– Что?

– Она будет жить?

– Не знаю. Давай спросим ее саму. Эй, Аникс Фро, ты будешь жить?

– Хватит уже дышать мне чесноком в лицо, Чашка, чтоб тебя.

Посмотрев на Бенгера и двоих тяжелых пехотинцев, Чашка заключил:

– Я бы сказал, что это вполне вероятно.

– Залатай ее как следует, – облегченно проговорил Бенгер. – Возможно, на рассвете предстоит схватка. Что касается меня, то я пошел мыться.

– Думаешь, за тобой больше не охотятся? – спросил Трындец, вычищая грязь между пальцев.

– Ну да. Тот маг был их козырной картой. Похоже, кто-то славно его разделал.

– Заводь? – предположил Трындец.

– Нет, – хором отозвались Аникс, Фолибор и Плед.

А Фолибор добавил:

– Это не в ее стиле, Трындец.

– Тогда где же Заводь и почему она не помогает тебя охранять, Бенгер?

Маг пожал плечами:

– Наверное, где-то в другом месте. Давайте-ка уберемся с этой грязной улицы, ладно?

Большой шатер неподалеку от штабного светился изнутри, причем, как решила Заводь, весьма необычным образом. Она нахмурилась, разглядывая его с расстояния в несколько шагов, почти рядом с солдатом, стоявшим на страже возле задернутого полога. Шатры, естественно, обычно вообще не светились, если только внутри не было фонаря. Но свет фонарей желтый, а не призрачно мерцающий голубой, как здесь.

Заводь еще больше нахмурилась. Что, интересно, она сейчас видела? Некое магическое охранное заклятие? Ничего подобного ей никогда раньше не встречалось. Она двинулась вперед. В некоторых местах сквозь другие магические Пути просачивались следы древних святилищ, где приносились кровавые жертвы, а сама пропитанная болью и страданиями земля была опалена нечеловеческим взглядом некоего духа или бога.

Струпп выбрал хорошее место для своего шатра. Рядом таился хаос, бурля под самой поверхностью – какой бы магический Путь ни использовать.

Заводь решила, что убить его будет непросто. Струпп явно страдал паранойей, непрестанно думая о всевозможных лазутчиках, охотниках и убийцах, пытавшихся до него добраться. Он нашел клочок земли, черный от древней крови, где каждый магический Путь прогнил насквозь. Как вообще можно спать в таком месте?

Вновь переместившись в Эмурланн, она разочарованно вздохнула. Поросшая низким кустарником черная равнина сменялась в этом месте выложенным грязными гранитными плитами кругом, в центре которого располагался низкий, облицованный камнем колодец. Именно из него и исходило загадочное голубое мерцание. Заводь поняла, что самое сложное – не свалиться в этот колодец, а это означало, что ей придется наполовину оставаться в Эмурланне, даже передвигаясь внутри шатра в реальном мире.

Ох уж эти параноики: их нелегко выследить и убить. Лучше бы Струпп просто расслабился, как большинство магов, будучи уверенным в себе и ничего не подозревая. Заводь не сомневалась, что таких беспечных чародеев много и они почти повсюду – прямо-таки выстроились в очередь и только и ждут, чтобы их убили.

Однако Заводи почему-то постоянно доставались трудные случаи, – не иначе, на ней лежало какое-то проклятие.

Пожав плечами, она достала кинжал и шагнула сквозь стенку шатра.

Внутри оказалось еще хуже. В шатре не было пола – лишь мертвая трава и утоптанная земля, под которой почти скрылась часть каменного круга. На камнях стояла койка, абсолютно пустая. Струпп сидел у задней стены, скрестив ноги, лицом к огромной, похожей на миску жаровне, от которой поднимался ароматный дым. Глаза его были закрыты.

Он странствовал, возможно пребывая сейчас где-то в лесу, в обществе колдунов и ведьм. Неплохой способ для тайного общения, координирования действий и прочего. Струпп был связным между отрядом наемников и дикарями.

Жаровня стояла там, где в Эмурланне находился колодец: они были почти равны по размеру. Спина Струппа касалась стены шатра в этом мире, но на магическом Пути Тени не было ничего, кроме нескольких гранитных плит.

Переместившись в Эмурланн, Заводь шагнула вперед, намереваясь расположиться позади Струппа, а затем прикончить его быстрым ударом ножа, отделив душу от тела. Вряд ли ему это понравится. Ведь тогда пребывание в обществе колдунов и ведьм внезапно обернется сущим кошмаром. Его душу выхватят из воздуха, заточив в камне, лезвии ножа или еще каком-нибудь полезном предмете. Ох и разозлится же чародей, и кто станет его в этом винить? Бедняга Струпп.

Заводь услышала, как где-то вдали завыла Гончая Тени. Вот же нечестивые твари! Не нашли себе лучшего занятия, чем охотиться на незваных гостей? Как будто весь мир Тени – их задний двор! И похоже, Псам был знаком ее запах, поскольку они неизменно появлялись каждый раз, когда Заводь пребывала на этом магическом Пути. Да уж, чем дальше, тем хуже. Ох, до чего же ей все это надоело!

Заводь снова вышла из шатра и, повернувшись к нему, увидела спину Струппа, выпирающую сквозь парусиновую стенку.

Гранитные плиты под ее ногами предательски скользили, к тому же, казалось, они шли под уклон, в сторону каменной стены колодца высотой по колено. Слегка присев, Заводь подобралась ближе. Она словно бы скользила по льду! Нужно выбираться с этого магического Пути, пока она не свалилась прямо в клятый колодец!

Переместившись из Эмурланна обратно в реальный мир, Заводь обнаружила, что смотрит в стену шатра. В прохладном ночном воздухе ярко сияли над головой звезды. Любой, кто взглянет в эту сторону, тут же ее увидит. Нельзя терять времени понапрасну.

Она ударила ножом в выпирающую спину и услышала удивленный стон.

Парусина вспыхнула, ослепив Заводь, которая попыталась нырнуть обратно в Эмурланн, но чья-то рука ухватила ее за запястье и резко дернула. Она заскользила по граниту в облаках дыма и пепла, обнаружив, что сцепилась со Струппом. Проклятье, она затащила его в Эмурланн!

– Эй, тебе нечего тут делать! – крикнула она, выхватывая второй нож и нанося удар, однако Струпп извернулся, и лезвие застряло в его грубой шерстяной рубахе, разрезав кожу, но не повредив ребра.

А затем ее скользящие по камням ноги ударились о край низкой стены колодца.

– Нет, только не это! – Заводь рывком выдернула их обоих в реальный мир. Они приземлились на жаровню. Затрещали тлеющие угли, во все стороны полетели искры. Завоняло горящей тканью, а потом все тело пронзила жгучая боль. – Ой! Ой! Ой! Ой!

Проклятье, ничего не остается, кроме как вернуться назад в Эмурланн! Твердые камни врезались в ее левое плечо, она ударилась коленом, чувствуя, как оседает прямо в дыру колодца, чему лишь способствовал немалый вес Струппа.

– Не туда, идиот!

Заводь резанула лезвием ножа по его правому предплечью. Рыча, Струпп отпустил ее запястье, высвободив второй нож. Она ударила еще раз, вонзив клинок в бок мага. Он обхватил женщину рукой за пояс, пытаясь опутать ногами. Даже умирая, он стремился утянуть ее за собой в колодец.

– Прекрати, идиот! – Заводь снова ткнула ножом, пытаясь отцепиться от противника и не позволить тому утащить ее вниз. Чародей крепче обхватил ее ногами, и она воткнула в одну из них нож. – Отстань от меня! Ты умираешь, Струпп. Какой смысл на меня злиться?

Он вцепился Заводи в волосы, что ей совсем не понравилось.

– Ну уж нет! – прошипела она, рубя ножом по пальцам, а затем вогнала локоть в его потное, с раскрытым ртом лицо.

Нос издал приятный хруст. Извернувшись, Заводь воткнула нож во вторую ногу – первая уже безвольно свисала, красная от хлеставшей из нее крови.

Завыл Пес Тени – он подбирался все ближе и ближе!

В реальном мире в шатре появились призрачные фигуры с мечами в руках. Повсюду валялись тлеющие угли, в воздухе висели клубы дыма. Слышались крики и панические вопли.

Вернее, не так: панические вопли издавала сама Заводь. Этот придурок, похоже, был полон решимости забрать ее с собой! До чего же мстительный тип попался. У Заводи подобное просто в голове не укладывалось.

– Ну и люди! – заорала она. – Что ты ко мне прицепился, во имя Икария?

Заводь ударила еще раз, наугад. Струпп вздрогнул, испустил хриплый вздох, обдав жаром ее щеку, и соскользнул.

Внезапно лишившись его веса, она потеряла равновесие на краю колодца.

– Вот же хрень!

И Заводь начала падать.

Чья-то большая рука ухватила ее за ворот, остановив падение, и вытащила из колодца на каменные плиты. Она лежала, тяжело дыша и глядя в иссохшее безжизненное лицо в окружении грязных прядей седых волос. Призрак внушал неприкрытый ужас.

– Я уже встречала тебя раньше, – проговорила Заводь. – Ты бродишь среди нас, как будто что-то ищешь. Хотя прежде я видела тебя только издалека, что меня вполне устраивало. И я знаю твое имя. А вот интересно…

– Что тебе интересно?

– Ты нашел, что хотел?

Тощая фигура в лохмотьях и свисающих клочьях кольчуги отпустила Заводь, медленно выпрямилась и прохрипела:

– Пока еще нет.

– А что ты ищешь?

– Ответ.

Заводь закатила глаза:

– И на какой же вопрос?

– В чем смысл нашего существования.

Она села, убирая ножи в ножны.

– Что ж, желаю удачи. Да, кстати, я Заводь.

– Если и Заводь, то не слишком тихая.

– Не знала, что в твоем обычае спасать людям жизнь, Идущий-по-Граням.

– Я вовсе не имею такой привычки, – ответил Идущий-по-Граням, со скрипом поворачивая голову и глядя куда-то вдаль. – Но тебе незачем было падать в тот колодец.

– Почему? – спросила Заводь, поднимаясь на ноги и отряхивая одежду. – В смысле, я, конечно, не возражаю, но все-таки любопытно.

– Там внизу кое-что есть.

– И что же там такое?

Идущий-по-Граням снова повернулся к женщине. Лицо его почти ничего не выражало, что, впрочем, неудивительно, поскольку он был мертв, вероятно, уже тысячу лет, а может, и больше. Но в глубине его глазниц сиял слабый свет.

– Нечто, – нараспев произнес он, – весьма ужасающее.

Заводь уставилась на него.

– А теперь, – продолжил Идущий-по-Граням, – Блед хочет растерзать тебя на части. – Он указал длинным узловатым пальцем.

И действительно, к ней мчался Пес Тени.

– Вот же хрень.

Отойдя в сторонку, Заводь выдернула из шатра шест и швырнула его в сторону.

– Что ты делаешь? – заинтересовался Идущий-по-Граням.

– Не работает, чтоб его!

Заводь вновь открыла проход в реальный мир, что вряд ли было разумно, но выбора у нее, похоже, не оставалось. За мгновение до того, как огромный пес с шерстью цвета смерти настиг женщину, широко раскрыв пасть, она прыгнула.

Прямо в шатер, полный солдат.

К счастью, их всех отвлекла просунувшаяся в созданный ею портал огромная черная башка Пса Тени. Голова зверя повернулась, сомкнув челюсти на туловище стоявшего поблизости солдата, который успел лишь вскрикнуть. Хрустнули кости, брызнула кровь, и монстр рванулся вперед.

– Твою мать!

Заводь покатилась по земле среди множества движущихся ног, выхватив ножи и рубя сухожилия, пока не наткнулась на стенку шатра. Она подлезла под нее, выбираясь наружу.

Тем временем Блед развлекался на славу под всеобщие испуганные вопли.

Заводь скользнула обратно в Эмурланн.

– Тебя тут нет! – крикнула она, вскочив на ноги и бросаясь бежать по поросшей кустарником равнине.

Что-то возникло в воздухе у нее за спиной.

– В следующий раз, – выдохнула Заводь, – я принесу палку побольше.

Оглянувшись, она увидела, как Блед останавливается, заметив ее, и устремляется вперед.

Она метнулась назад, в реальный мир.

И оказалась на краю леса, прямо перед стоящими там тремя фигурами.

– Колдуны и ведьмы!

В следующее мгновение они уже окружили Заводь, которая принялась размахивать ножами во все стороны, нанося удары.

Пальцы с острыми ногтями ухватили женщину за платок на шее, рванув назад. Жилистые ноги обвились вокруг бедер: ведьма своим весом увлекла ее наземь. Заводь замахнулась ножом назад над головой, почувствовав, как рукоятка с хрустом врезалась в лоб. Пальцы судорожно дернулись и выпустили душивший ее платок.

– Ах ты, рвань косоглазая! Едва меня не прикончила!

Заводь скатилась с лежавшего под ней тела. Предыдущий удар ножом достался одному из колдунов, который все еще корчился на земле. Третий чародей уже со всех ног бежал в лес.

Прыгнув на корчащегося колдуна, Заводь быстро добила его ножом в горло, а затем бросила взгляд на ведьму, но та не представляла опасности: рукоятка проделала во лбу старухи глубокую дыру, и теперь глаза ее невидяще таращились в небо.

Заводь бежала со всех ног, то ныряя в Эмурланн, то возвращаясь обратно в реальный мир. Вой у нее за спиной то замолкал, то слышался снова. Среди деревьев справа маячили чьи-то фигуры, но никто не рисковал выйти. Мимо просвистела стрела. Наконец она добралась до насыпи и вскарабкалась по склону. Последний прыжок в Эмурланн, а затем снова назад.

В ров, по другую сторону которого возвышались здания.

Всё!

До рассвета оставался еще примерно колокол, когда Заводь вошла в таверну «Черный угорь». Сторп взглянул на нее из-за стойки покрасневшими от бессонницы глазами, кивнул и налил кружку эля.

Оглядевшись, Заводь увидела здесь лишь еще одну посетительницу, сидевшую у задней стены. Забрав кружку, она посмотрела на трактирщика и заметила:

– Знаешь, тебе в самом деле стоило уйти вместе с остальными.

Сторп окинул ее взглядом и пробурчал:

– Что, хотела поближе к костру подобраться?

– И даже видела облако в виде коровьей головы.

– Что-то многовато крови для веселой беседы, – заметил Сторп.

Они пристально посмотрели друг на друга, после чего трактирщик подвел ее к другой посетительнице заведения.

Заводь села напротив и вздохнула.

– Огромный минус отрядов наемников заключается в том, – сказала она, – что они принимают всех подряд. – Заводь наклонила голову. – Ты ведь не сражалась?

– Нет. Меня, как новобранца, оставили охранять лагерь с припасами. Я первой увидела Омса, который ехал сообщить, что Балк в плену.

– Он тебя видел?

– Если и видел, то не подал виду, – ответила Рэйле. Помедлив, она пожала плечами. – Вероятно. Но Омс – это Омс, он всегда был скрытен.

– Будь он когтем, он бы так себя не вел, верно?

– Именно.

– Как прошла ночь? – спросила Заводь, с удовольствием глотнув превосходного эля.

– Особо похвастаться нечем. Только Вист. А у тебя?

– Кранал и Струпп.

Рэйле подняла брови:

– Струпп был весьма хитер. Трудно пришлось?

Заводь покачала головой, вновь наслаждаясь элем. Шумно сглотнув, она утерла губы.

– Да нет, все случилось довольно быстро. – Помедлив, она посмотрела на свою кожаную кольчугу. – Только взгляни на все эти следы от огня!

– Если честно, под слоем крови их почти не видно, – промолвила Рэйле. – Хотя тут, вообще-то, темновато. Твоя кровь там тоже есть?

Заводь широко улыбнулась:

– Нет! По крайней мере, не думаю. Ну что, нравится?

– Я вроде слышала вой? Очень громкий и очень грозный.

– Могу поспорить, и разочарованный тоже.

– Рано или поздно, Заводь, кто-нибудь из Гончих обязательно до тебя доберется.

Заводь вздохнула:

– И все же мне кажется, что Псы Тени просто очень одиноки. Но у меня есть план. Когда Идущий-по-Граням в следующий раз вытащит меня из колодца, посоветуюсь с ним.

Рэйле пристально посмотрела на сотрапезницу, и той от ее взгляда стало слегка не по себе. Наконец Рэйле встала, забрала свою кружку и протянула руку за кружкой Заводи, после чего направилась к Сторпу за очередной порцией эля.

Заводь огляделась вокруг.

– Милая нынче выдалась ночка, – буркнула она.

Впервые на памяти Ары она видела Балка всерьез напуганным. Они стояли среди остатков шатра Струппа. Камни со всех сторон были скользкими от крови. Койка превратилась в щепки, повсюду валялись окровавленные клочья одежды. Солдаты унесли последние изуродованные тела, и теперь остались лишь Ара с Балком. Струппа так и не нашли, и Ара почти не сомневалась, что они его больше не увидят.

Маг исчез. Так же, как и четверо отправленных в поселок профессиональных убийц.

Побледневший Балк смотрел на опрокинутую жаровню и рассыпанные погасшие угли. Один из солдат только что доложил, что нашли истыканный ножом труп Кранала. За одну ночь отряд лишился всех магов и элитных «ночных клинков».

Забрали ли они с собой Бенгера или кого-то еще? Узнать сие было невозможно, во всяком случае пока. Ара подозревала, что, когда такая возможность наконец появится, ответ на этот вопрос их разочарует.

– Боги милостивые, – пробормотал Балк, глядя на нее широко раскрытыми глазами. – С кем, во имя Ворона, мы имеем дело?

– Всего лишь со смертными мужчинами и женщинами, – ответила Ара. – Весьма умелыми, но тем не менее смертными. И вскоре мы увидим тому подтверждение, Балк.

Он промолчал, ища в ее взгляде поддержки, но Ара не могла предложить ему в утешение ничего, помимо напускной жизнерадостной уверенности.

Однако они слишком хорошо знали друг друга, и Балк видел растущий в ее глазах страх. В общем-то, неудивительно, поскольку сама Ара видела в его глазах в точности то же самое.

Еще колокол, и солнце взойдет над горизонтом, осветив верхушки леса на востоке.

«Ночь на исходе. Наступил день, которого мы с нетерпением ждали все эти недели.

А теперь ясно, что торопиться было некуда… Лучше бы мы прождали еще год. Нет, даже десять лет. Проклятье, как насчет сотни?»

Балк провел рукой по лицу и повернулся к входу в шатер.

– Пора облачиться в доспехи, просто на всякий случай, – замогильным голосом проговорил он и шагнул мимо Ары навстречу рассвету.

Валок очнулся от полудремы, полной бессвязных сновидений. Моргая, он уставился в лицо стоявшего над ним Байрака. Воин широко улыбался.

– Пришла пора для резни, – объявил он. – Салан Ардал собирает всех. Смотри, Валок, солнце уже почти взошло.

Кивнув Байраку, который шагнул к следующему спящему суниду, Валок поднялся на ноги. Несколько мгновений он стоял не шевелясь, прислушиваясь к первому щебету птиц среди листвы. Мочевой пузырь его был полон, хотелось есть и пить. Разложенное вокруг оружие казалось незнакомым и пугающим.

Валок глубоко вздохнул, потом еще раз, но это мало чем помогло. Он снова стал рабом.

Похоже, лишь смерть могла положить всему конец. С этой мыслью Валок отошел отлить. Возможно, когда он вернется к своему оружию, оно заговорит, будто в нем заключены тысячи духов, обещая ему славу под пение птиц.

Валок подозревал, что птицы будут петь весь день, прославляя присущую лишь им одним невинность.

Как же он завидовал беспечным пташкам, которые вольны были лететь куда угодно!

Глава 19

Знал я точно, что это случится

В ликовании яркого утра.

Ничего не осталось от ночи,

Даже вспыхнули капли росы

В ослепительном солнца сиянье.

В утро такое рождается жизнь,

Первый свой крик к небесам вознося.

Но стою я по-прежнему одиноко,

В черной земле утопая ступнями,

И не вырваться мне из нее.

Прошлое ноги и руки скрутило,

Словно в кору моей кожи вгрызаясь,

И всевозможных миров завихренья

Сгустками перед глазами плывут,

Будто иллюзии воспоминаний,

Тех, что лишь притворяются явью.

Станут питать меня корни рассветов

Прошлых, во многом друг другу подобных,

И отстраненности чувство вздымает,

Словно корону, мой разум бессмертный

Над расколотым лбом человека.

И плыву я, свободный, теряясь

В неизвестности, что нависает

Будто облик любимый, который

Я не в силах узнать.

Рыбак Кельтат. Иллюзия одиночества

Элад Тарос недоволен тобой.

– Вот и хорошо, – ответила Делас Фана. – Одно дело – оценивать вождя тогда, когда все идет согласно его воле. Но стоит лишь ему увидеть, как планы рушатся, и тут же раскрывается его истинная натура.

Тонит Агра что-то прошипела себе под нос и отвернулась.

Выпрямившись, Делас Фана поискала взглядом Рэнта и двоих джеков, вновь затерявшихся среди толпы. Шатры сворачивали, дым тысяч костров плыл, словно опускающиеся с гор тучи, скрывая дальние окраины лагеря. Накануне забили животных, и в утреннем воздухе висел тяжелый запах потрохов и крови.

Перед ними открывались южные земли, за темной массой хвойных деревьев простирались последние склоны и глубокие долины. Где-то за краем этого леса находилось злополучное селение под названием Мутра: там стоял небольшой гарнизон малазанской регулярной армии. К концу дня их сметут, поселок предадут огню, а головы селян и солдат украсят копья теблоров, когда воевода поведет своих бойцов дальше на юг.

Затем теблорам предстояло разделиться. Треть от их общего числа свернет на восток, чтобы уничтожить Стопу Вестника, после чего двинется вдоль реки Кульверн к одноименному городу, чтобы соединиться там с сунидами и семдхами.

Элад Тарос должен был повести остальное свое войско к Нинсано-Рву, большому, окруженному стеной городу, в котором находится единственный мост через реку Мали. Делас Фана пыталась понять, каким образом воевода намерен организовать осаду, учитывая, что времени оставалось совсем немного. Но им требовался мост, чтобы перебраться на западный берег реки Мали, вдоль которого они намеревались идти до самого города Синь.

Разделение войска разделяло и сестер. Причиной опять-таки стал Рэнт. Хотя ему запретили сопровождать сунидов и семдхов, он был полон решимости найти свою мать. Все разумные доводы ни к чему не приводили – это было настолько похоже на его отца, что могло бы даже позабавить Делас Фану, если бы не проблемы, которые он доставлял им с Тонит.

Тонит Агра считала себя частью штаба воеводы, хотя ничего подобного у Элада Тароса формально не имелось. Он придерживался племенных обычаев, что, по сути, означало беспорядок и хаос. Воеводы кланов постоянно были рядом, добиваясь его внимания. Но Тонит входила в число тех немногих, кто сопровождал его в путешествии на север, к источнику надвигающегося наводнения. И полагала, что это ставило ее, вдову Далиссу и Карака Торда выше всех остальных.

Однако Делас Фана поклялась оставаться рядом с Рэнтом.

– Думаю, Элад Тарос только обрадуется, если мы от него уйдем, – сказала она сестре. – У него есть ты и прочие уриды, чтобы согревать его холодными ночами.

Тонит вздохнула:

– Воевода тут совершенно ни при чем. Мы снова вместе, сестра, после стольких лет разлуки. Сатал считает тебя почти чужой, а вдова Далисса рада твоему возвращению. А теперь, из-за этого мальчишки, ты вновь вынуждаешь нас расстаться.

Делас Фана пожала плечами. И в этот момент, словно бы услышав, что о них говорят, появились Сатал и вдова Далисса. Последнюю сопровождала ее дочь, Пэйк Гилд.

– Я не преклоню колени перед Эладом Таросом. И не предложу ему свой меч, – решительно заявила Делас Фана.

– Но ты не объяснила почему, – заметила Тонит Агра.

– Удивительно, что тебе требуются объяснения, сестра. – Она встретилась взглядом со вдовой Далиссой, когда та вместе со своими спутницами подошла ближе. – Сломленный Бог связал нас всех. Нити наших жизней переплелись. Обычаи теблоров невозможно отвергнуть. Что ты об этом думаешь, вдова Далисса?

Женщина поправила плащ из волчьей шкуры.

– Ты единственная среди нас, Делас Фана, стояла на коленях перед своим отцом, – по крайней мере, ты так говорила. – Она слегка улыбнулась, дернув плечом. – Вполне понимаю твое разочарование. Сатал сумела провести в его обществе лишь полдня. Ты и Тонит Агра… что ж, вы были там, когда Повелитель Смерти ходил по улицам Даруджистана. Вы обе связаны с Карсой Орлонгом так, как никто из нас даже и вообразить себе не может. – Она подняла руку, не давая Делас возразить. – Я не отвергаю его божественности. И отнюдь не желаю, чтобы Элад Тарос вознесся на столь сверхъестественную высоту. Однако я обязана следовать за своим воеводой, и это не обсуждается. Нами движет необходимость – так какой смысл сражаться с приливом?

– Никакого, – признала Делас Фана, которую нисколько не смутил ответ собеседницы. – Не подумай, я вовсе не против того, что воевода обратил отчаяние в жажду мести. Южане никогда не были к нам добры и давно заслуживают надлежащего ответа. Одним словом, – заключила она, – действия Элада Тароса были безошибочными – никакая иная истина не смогла бы настолько объединить все племена севера: как теблоров, так и других. Против этого я не возражаю. Скорее, меня оскорбило представление, которое он разыграл в день нашей встречи, использовав Рэнта, дабы очернить его отца и нашего бога.

– Будь я там, – после долгой паузы проговорила вдова Далисса, – я бы разделила твою обиду. Похоже, Рэнт представляет в глазах Элада Тароса большую угрозу, нежели я ожидала.

– Он странствует не в одиночку, – пояснила Тонит Агра. – Мы видели, как был убит Галамбар. Все дело в малазанском ноже и обитающем в нем демоне. Соответственно, Рэнт явился не как ребенок – хотя он на самом деле ребенок, – но как потенциальный враг, к тому же весьма опасный. – Поколебавшись, она добавила: – Меня это тоже не радует, хотя я вполне понимаю, что им движет.

Делас Фана покачала головой:

– Если Рэнт и стал врагом Элада Тароса, то лишь потому, что тот сам его к этому вынудил. Ну подумай хорошенько, Тонит. Если я на стороне своего единокровного брата, то как я могу преклонить колени перед Эладом Таросом? Мало того что воевода диктует мне свою волю, так теперь он же еще мною и недоволен? Говори о нашем отце что хочешь, но, когда мы наконец с ним встретимся, не заявляй, будто не понимала возможных последствий.

Послышались крики вождей кланов. Все выстраивались в походные порядки. В сторону авангарда гнали тысячу теблорских лошадей. Здесь, высоко на склоне последних гор, было жарко, а в низинах, что ожидали воинов впереди, – еще жарче.

Вдова Далисса нахмурилась:

– Делас Фана, я беспокоюсь меньше, чем ты. Не забывай, я знала Карсу Орлонга, когда тот был еще совсем юным. Он часто не думал о последствиях. Уязвленная гордость стоила ему дружбы и преданности тех, кто за ним следовал. В результате за его спиной остались лежать трупы двух ближайших друзей. – Она пожала плечами. – Элад Тарос еще молод и не обрел шрамов мудрости. Понимание приходит вместе со страданиями. Боюсь, что вскоре наш воевода познает это на собственном опыте. – Шагнув вперед, она положила руку на плечо Тонит Агры. – Пусть Делас Фана сопровождает Рэнта и защищает его.

– Она вообще склонна к странствиям, – бесстрастно промолвила Сатал, глядя на Делас Фану. – Сколько я ее помню, она всегда была неугомонной.

– Не стану отрицать, – ответила Делас Фана, взглядом выражая всю свою любовь к сестре. – Цивилизация оставила на мне клеймо вечной неудовлетворенности, как, полагаю, и на Карсе Орлонге. Но на этот раз меня гонят прочь вовсе не разочарование или нетерпение. Отныне мое будущее связано клятвой. Рэнт не должен странствовать один.

– Что ж, – задумчиво проговорила Далисса, – окружение твоего младшего брата растет. Двоих внушительных джеков уже недостаточно, как и псов из выводка Грызла. Теперь рядом с Рэнтом будет шагать лучший уридский воин после Карака Торда.

Внезапно Пэйк Гилд, до этого стоявшая молча, шагнула вперед:

– Я тоже пойду с тобой, Делас Фана.

Ее мать удивленно повернулась, собираясь что-то сказать, но тут же сжала губы и кивнула.

Делас Фана взглянула на Пэйк Гилд, которая была на год ее старше. Далисса уже носила ее, когда Карса, Байрот и Делюм отправились к Серебряному озеру. Естественно, Делас знала эту девушку, хотя и не слишком хорошо. Пэйк всегда была спокойна и осторожна, но про нее говорили, что она может укротить и оседлать любую лошадь.

– Что ж, милости просим. Рада видеть тебя среди нас, Пэйк Гилд, – промолвила Делас. – Возможно, ты подружишься с Рэнтом.

«Станешь подругой, не связанной с ним кровными узами» – вот что она имела в виду.

Пэйк Гилд нахмурилась, как будто подобная мысль даже не приходила ей в голову, а затем ответила:

– На самом деле, Делас Фана, я считала, что принесу пользу в ином отношении. Я ведь теперь хозяйка лошадей той породы, которую вывел отец Карсы.

* * *

Сегодня Нилгхан пребывал в мрачном настроении, как, впрочем, и постоянно в последнее время. С чего бы вдруг нынешнему дню стать исключением? Окружавшие Рэнта псы постепенно привыкли к двум воинам-джекам. Правда, кто-нибудь из собак то и дело подходил к Нилгхану или Гоуру, принюхивался, а затем уходил прочь. Однако шерсть уже не стояла дыбом у них на загривке. Других теблорских псов – а их были тысячи – потомки Грызла не подпускали. Рэнт спрашивал Делас Фану о судьбе их прославленного предка, но Грызло пропал много лет назад – вероятно, ушел умирать в одиночестве в лесу.

После смерти Дамиска Рэнт спал плохо. Он часто пробуждался со слезами на глазах, чувствуя глубоко в груди боль от невидимой кровоточащей раны. Иногда, проснувшись посреди ночи, Рэнт обнаруживал у себя в руке нож, лезвие которого было настолько холодным, что вокруг него клубился пар, а рука немела. Сев, он видел стоявшую за кругом собак одинокую фигуру, закутанную в шкуру пещерного медведя. Призрак наблюдал за ним, а заметив, что парень проснулся, поворачивался и уходил прочь.

Похоже, их с Эладом Таросом противостояние еще не закончилось. Как ни странно, эта мысль радовала Рэнта, поскольку сам он тоже хотел свести счеты с воеводой. Делас Фана толковала о терпении, качестве, которое было ему незнакомо. Но он научился сдерживаться, даже когда его бросало от ярости то в жар, то в холод, убеждая себя, что страдания в конечном счете окупятся с лихвой.

Честно ли было винить Элада Тароса в смерти Дамиска? Рэнт знал ответ на этот вопрос. Вина лежала лишь на нем самом, и ни на ком больше. Но именно по приказу воеводы руки и ноги охотника за рабами пригвоздили к камням. И еще назвали это чистой смертью, как будто подобная казнь не причиняла мучений, словно бы она была почетной. Рэнт не мог этого понять.

«Следопыта сковали, – сказал ему тогда Гоур, – так же, как работорговцы сковывали своих жертв. Возмездием за его преступления стало лишение свободы. Только представь, щенок, каково это – быть скованным по рукам и ногам. Разве эти четыре конечности не принадлежат тебе? Они – твои орудия свободы, а иногда и орудия твоей воли. Но лишь до тех пор, пока на них не сомкнется железо, и тогда все изменится. Что происходит при этом с душой?»

Сидевший рядом Нилгхан фыркнул и заявил:

«Да я бы оторвал себе руки и ноги, окажись в оковах. Я – Нилгхан из племени черных джеков, и именно моим голосом воет о свободе стая».

Гоур поморщился, но кивнул:

«По ночам, Рэнт, нам, джекам, снится, как мы все бежим и бежим».

«Когда в детстве мы спали рядом, – ворча, добавил Нилгхан, – мой несносный братишка пинал меня во сне. Постоянно будил. Я видел, как он скалится в неслышном рыке. И мечтал сомкнуть челюсти на его горле, пока мой рот не наполнится теплой и соленой кровью. Ха!»

Они молча завтракали, сидя вокруг угасающего костра. Нилгхан лишь еще больше нахмурился, глядя, как готовятся к походу ганрелы и другие племена дикарей, выстраиваясь в колонну перед началом долгого спуска в долину.

Псы прошлой ночью наелись до отвала козьего мяса, и теперь у них, похоже, болели раздувшиеся животы. Рэнт видел, как они почесываются, грызя зубами шкуру.

– Сука-Война, – проворчал Нилгхан, заставив вздрогнуть Рэнта и Гоура, который бросил на брата яростный взгляд. – Она вроде одиночника среди д’иверсов. Зверь-одиночка среди стай хищников. Ее видели на хребте, где заканчивается граница клана. Одинокую. Обреченную.

– Я много дней чуял ее, – ответил Гоур. – А потом, как-то утром… она исчезла.

– Как скажешь, ничей повелитель. Наши стаи бродят потерянные, разбросанные и неразумные. Мы должны к ним вернуться.

– Я мысленно прошептал призыв ко всем черным джекам, брат. Прошептал, и они зарычали в ответ. Наши родные земли пришли в движение. Я чувствую это. К нам непременно присоединятся. Нам ответят.

– В таком случае твой дар безмолвного воя оглушил меня, поскольку я спал в двух шагах от тебя, но ничего не слышал.

– Идиот! Тебе что, нужен зов, Нилгхан? Ты и так уже здесь, к моему бескрайнему сожалению.

– Но если ты говоришь правду, то почему тогда Сука-Война сбежала от нас? Или, может, она – всего лишь плод твоего воображения?

– Дамиск с ней встречался и видел, как Сука-Война покидала свое логово.

– Ну, положим, он много чего говорил. И что, разве все это было правдой? Да ничего подобного.

Рэнт нахмурился:

– Дамиск никогда не лгал.

– А как насчет его историй про посещение иного мира и освобождение закованного бога? Про небесные крепости и к’чейн че’маллей? Про резню, при виде которой барды лишились бы дара речи? Одинокие люди становятся центром вселенной – во всяком случае, их собственной. Именно это и сводит большинство из них с ума. Был ли Дамиск сумасшедшим? Из вежливости промолчу на сей счет.

– Что-то сегодня ты особенно мрачен, – заметил Гоур. – К чему дразнить щенка? Возможно, пора напомнить тебе твое место, Нилгхан.

– Ты еще не выздоровел, братец? – оскалился тот в ответ. – Я собираюсь забрать у тебя власть, ибо она по праву принадлежит мне.

Гоур медленно выпрямился:

– Хочешь бросить мне вызов? Что ж, прекрасно. Я, вообще-то, полностью здоров. Будем драться как есть или стаями, оборотившись?

Глаза Нилгхана вспыхнули и тут же погасли. Он отвел взгляд, внезапно прищурившись.

– Сюда идут теблорские женщины, – пробормотал он. – Видишь решимость в их глазах? Мерзкие тайны любой разговор превратят в проклятие.

Повернувшись, Рэнт увидел, что к ним направляются Делас Фана и еще какая-то молодая женщина, которую он не знал. Он встал им навстречу.

– Сегодня, – объявила Делас Фана, подойдя поближе, – мы поедем верхом.

– Не получится, – проворчал Нилгхан. – Ни одна лошадь не потерпит джека у себя на спине. Ведь именно в загривок вгрызается волк-вожак, в то время как остальные хватают коня за поджилки и брюхо. Ухватить, разорвать, завалить, а потом сожрать. – Он облизнулся, будто вспоминая некое былое пиршество, а затем, словно в замешательстве, тряхнул лохматой головой. – В общем, лошади нас ненавидят.

– Неудивительно, – сухо ответила Делас Фана и повернулась к Рэнту. – Решено, брат. Я буду сопровождать тебя на восток вместе с Пэйк Гилд, дочерью вдовы Далиссы и Байрота Гилда.

Рэнт посмотрел на Пэйк Гилд, и от ее необъяснимо спокойного взгляда ему вдруг стало не по себе.

– Я никогда не ездил верхом, – сказал он. – Может, лучше пойду пешком, как Гоур и Нилгхан?

Пэйк Гилд лишь улыбнулась в ответ.

– Тебе важно научиться, – ответила Делас Фана.

– Зачем?

Она поколебалась:

– Может случиться, что нам придется путешествовать… быстро.

– А как же Гоур и Нилгхан? – спросил Рэнт. – Они мои друзья, и я больше не желаю бросать друзей.

– Мы оборотимся, – заявил Гоур. – Может, мы и уступим в скорости теблорской лошади, но зато сумеем бежать дольше любого зверя.

Рэнт никогда не видел, как оборачиваются джеки. Он с новым любопытством взглянул на них:

– Это больно?

– Что больно, Рэнт?

– Оборачиваться. У вас при этом разрывается тело? Вы распадаетесь на шесть частей? Вас ведь будет полдюжины, да? Как это происходит?

– Мы отдаемся зверям внутри нас, – фыркнув, ответил Нилгхан.

– А потом?

Он пожал плечами:

– А потом оборачиваемся.

– Внутри каждого из нас даже сейчас бьются шесть сердец, – пояснил Гоур. – Возможно, лишь одно из них можно увидеть или почувствовать, приложив руку к груди. Но мы сами тем не менее чувствуем и все остальные. Лишь силой воли мы остаемся связанными в одном облике. Оборотиться, как сказал Нилгхан, – значит отдаться зверям внутри нас.

– И тогда у вас будет шесть разумов, да? – восхитился Рэнт. – Как вы можете жить с шестью голосами в голове? Кто из них командует? Наверное, возникают споры?

Похоже, как Делас Фану, так и Пэйк Гилд порядком забавляли его вопросы. Это не понравилось Рэнту.

«Теблоры, – решил он про себя, – чрезмерно гордый народ. Интересно, что могло бы поставить этих гордецов на колени?»

Гоур тоже улыбнулся, но теплее, чем обе девушки.

– Стаей повелевает мой единственный разум, Рэнт. Но при необходимости я могу перемещаться от зверя к зверю. Когда, – усмехнулся он, – кто-нибудь вгонит нож в череп одного волка, лучше найти другого, и побыстрее.

– То есть ты чувствовал, каково это – умирать?

Гоур прищурился:

– Твой ум воистину остер. Отвечу тебе, не вдаваясь в подробности: да, мы, джеки, хорошо знакомы со смертью.

– В таком случае прости, что я тогда…

Повелитель черных джеков пожал плечами:

– Ты убил, чтобы самому остаться в живых. Учитывая обстоятельства, Рэнт, нет никакой нужды извиняться.

Улыбки Делас Фаны и Пэйк Гилд мигом погасли. Обе с каким-то странным выражением лица уставились на Рэнта.

– Этот ребенок сражался с твоей стаей, повелитель Гоур? – спросила Пэйк.

– Я недооценил «ребенка», Пэйк Гилд, и это стало для меня хорошим уроком, – проворчал Гоур. – И не только для меня одного. А еще и, например, для воина-ратида Галамбара, который уже не может высказаться на сей счет, поскольку мертв. – Он немного помолчал, но затем добавил: – Наша схватка, естественно, случилась еще до того, как демон положил глаз на его малазанский нож.

– А когда вы оборотитесь, – не унимался Рэнт, – то что мы увидим?

– Сперва почуете, – ответил Нилгхан, отряхиваясь, будто выбравшийся из реки медведь. – Потом все расплывется в темное пятно, похожее на клубы дыма, и посреди него возникнут шесть пар глаз. Если ты враг, то это последнее, что ты увидишь.

– Я приведу лошадей, – сказала Пэйк Гилд. – Делас Фана, ты заберешь своего коня у Тонит Агры?

– Нет, – отозвалась Делас Фана. – Найди мне новую лошадь, лучше кобылу.

– Хорошо, поскольку у меня тоже кобыла, – кивнула Пэйк. – А мальчику тогда отдадим мерина.

И с этими словами она ушла.

Рэнт снова посмотрел на Гоура:

– Ты обернешься прямо сейчас?

– Мы…

– Погоди, – осадил его Нилгхан. – Делас Фана, как поведут себя эти псы?

– Не знаю, Нилгхан. Но похоже, пришло время выяснить. Лучше уж здесь, чем на поле боя.

– Хорошая мысль, – мрачно буркнул Нилгхан, с тревогой глядя на окруживших их теблорских псов. – Брат, позволь мне оборотиться первым. Пусть ты и несправедливо носишь свой титул, но все же лучше не рисковать: не к лицу повелителю черных джеков быть разорванным в клочья уродливыми собаками. Когда ты падешь, это случится исключительно от моей руки.

– Чего стоит повелитель, который не возглавляет тех, кому он служит? – прорычал в ответ Гоур. – Нет, Нилгхан, хотя я и ценю твою своеобразную заботу, однако вынужден отказаться.

И он начал оборачиваться.

В носу у Рэнта защипало от пряного запаха, а на глазах выступили слезы. Гоура, казалось, окутала непроницаемая тьма. Затем она рассеялась, подобно клубам черного дыма, и, как и обещал Нилгхан, среди дыма сверкнули шесть пар янтарных глаз.

Мгновение спустя перед Рэнтом уже стояли, опустив голову, полдюжины могучих волков.

Псы-сородичи Грызла внезапно замерли, устремив взгляды на шестерых массивных зверей.

Волки не могли сравниться размером с собаками, поскольку те были ростом с лохматых пони, иногда привозивших в Серебряное Озеро повозки торговцев. Но Рэнт подозревал, что стая джеков вполне могла бы справиться с одним таким псом, даже с двумя.

– Повелитель черных джеков воистину грозен, – сказала Делас Фана. – Не хотела бы я иметь дело с подобной стаей. Лучше встань между ними, Рэнт, чтобы псы не так беспокоились.

Парень шагнул вперед. Он подумал было найти волка-вожака, возможно увидев в его глазах что-то от Гоура, но не обнаружил даже намека.

Нилгхан явно понял, чего ищет Рэнт, поскольку издал фыркающий смешок:

– Тактическое преимущество, да? Кто из них вожак? Никто не узнает этого, пока не станет слишком поздно. Что ж, похоже, моего брата все же не разорвут на куски, хотя лишь благодаря твоим питомцам, Рэнт: взгляни, если осмелишься, на других псов племени, что за пределами круга.

Рэнт посмотрел туда, и по спине у него пробежал холодок. Вокруг них кружили сотни теблорских собак, вздыбив шерсть на загривке и не сводя взгляда со стаи волков, в которых превратился Гоур. Воины выкрикивали команды, призывая псов вернуться назад в идущую колонну, но многие подчинялись весьма неохотно.

К Рэнту подошла Делас Фана. Вид у нее был мрачный.

– Пусть лучше воевода увидит это сейчас, чтобы первая же атака его войска не превратилась в хаос. Элад Тарос поступит разумно, если поставит джеков на одном фланге, а теблорских псов – на противоположном. Если, конечно, джеки вообще решат за ним пойти.

Затем оборотился Нилгхан, и Рэнт снова встал между ним и псами, отчего, похоже, собаки наконец-то успокоились, хотя никто из них не посмел приблизиться к кому-либо из волков.

Вернулась Пэйк Гилд, ведя трех оседланных теблорских лошадей, на каждой из которых была лишь одна узда. Рэнт сомневался, что кто-либо из южан способен справиться с подобными зверюгами. Ну и седла: громоздкие, в ширину больше, чем в длину. Обе кобылы были вороные, а мерин черный в серых и белых яблоках.

– Говорят, – сказала Делас Фана, – что теблорский конь – не порождение природы. Когда-то давно к нашим предкам пришел ягг-полукровка. Яггутские кони – хищники, и их излюбленная добыча – обычные лошади. Яггуты владеют могущественной магией, покорной лишь воле ее обладателя. В качестве дара теблорам этот полукровка соединил двух животных, хищника и жертву, в одно целое. Так родился теблорский конь. Я видела в домах кланов древние кости, которые хранят как реликвии. Похоже, прежде лошади были меньше, чем сейчас.

– Верно, – кивнула Пэйк Гилд. – Мы ведь разводим их не просто так. Тут требуется все хорошенько продумать. Слишком большой размер – и под тяжестью мышц могут сломаться кости. Слишком много яггутской крови – что часто бывает у жеребцов – и животное станет слишком злобным даже для боевого коня. Отец Карсы Орлонга был мастером по разведению лошадей. – Она шагнула вперед, ведя мерина, и подала Рэнту повод. – Познакомься, твоего коня зовут Чантак. Сейчас он нервничает из-за близости волков – но не боится их, ты заметил? Чантак воспринимает стаи джеков как соперников.

– Так он питается мясом?

– Он питается тем же, чем и медведи. Мясом, растениями, ягодами, термитами и муравьями… – Она помедлила. – И дерьмо у него тоже как у медведя. Черное и едкое. Обрати внимание на удлиненную челюсть. Теблорский конь запросто может прокусить бедро низиннику. В бою они могут схватить южанина за ногу и зашвырнуть его за десять с лишним шагов. Крепкий удар копытом способен прикончить даже теблора.

– Тогда, пожалуй, это мне стоит бояться, – пробормотал Рэнт.

– Нет, ты должен ему приказывать. Чантак терпелив. Еще будет время научиться.

– Будем надеяться, – промолвила Делас Фана, стоявшая рядом с лошадью, которую привела ей Пэйк.

Запрыгнув на кобылу, девушка устроилась в седле, держа повод в одной руке.

– Ее зовут Эйнал, – пояснила Пэйк Делас Фане. – У нее было три жеребенка. Хорошая, заботливая мать. А сейчас, Рэнт, вставь ногу вот сюда, в стремя, – нет, другую. Схватись за рог седла и подтянись на спину Чантака. Видишь, как просто? Теперь расслабься, не натягивай повод. Чантак пойдет следом за Делас Фаной. Я поеду за тобой и буду рассказывать обо всем, что тебе нужно знать. Не возражаешь?

– Нет, – ответил Рэнт. – Но я никогда прежде ничему не учился.

– Просто делай, как я велю. Если бы ты родился среди теблоров, то учился бы, наблюдая за другими. Это самый лучший способ. Мои наставления мало чем помогут, пока ты не начнешь примерять сказанное на себя, так что пока только слушай и запоминай. Если возникнут вопросы – задавай и внимательно выслушивай мои ответы.

– Ты немногим старше меня, Пэйк Гилд, но говоришь со мной будто с ребенком.

– Это лишь потому, что тебе многому нужно научиться. Я вовсе не собиралась тебя обидеть.

Рэнт повернулся к Делас Фане:

– Что это за особенная ночь, про которую ты говорила? Ночь, когда я стану мужчиной? Когда это будет?

– Скоро, Рэнт. – Делас Фана переглянулась с Пэйк Гилд. – Но пока что давай присоединимся к остальным. Похоже, мы будем ехать самыми последними, даже позади стариков и калек. По крайней мере, так джеков не станут беспокоить никакие собаки.

Рэнт не заметил со стороны сестры ни единого жеста, но ее лошадь тронулась с места. Мгновение спустя следом за ней двинулся и Чантак.

– Яггутские лошади бегают стаями, – объясняла Пэйк Гилд; теперь Рэнт слышал лишь ее голос, поскольку она ехала последней. – Тогда как обычные лошади – табунами. И те и другие общаются друг с другом незаметным для нас образом. Обычными лошадьми движет страх, а яггутскими – охотничий инстинкт. Теблорских лошадей объединяет и то и другое, что делает их боевыми, поскольку боевой конь должен знать как страх, так и азарт охоты. Возможно, ты считаешь, что ему следует быть бесстрашным, но такое животное быстро погибнет и погубит наездника. Страх же внушает ему осторожность и заставляет защищать себя и хозяина. Думаешь, воин должен учиться только атаковать? – продолжила Пэйк. – Нет, и обороняться тоже. Когда всадник скачет на лошади в бой, оба они действуют слаженно. Иногда роли меняются: воин обороняется, чтобы защитить коня, а конь атакует, чтобы поразить врага. Со временем вы станете в бою единым целым, общаясь друг с другом легкими движениями мышц и переносом веса тела, и, если взгляд Чантака будет устремлен в одну сторону, твой будет устремлен в противоположную. Когда ты сделаешь выпад, конь не даст тебе упасть. Когда конь помчится вперед, ты крепче прижмешься к его спине. Говорят, Карса Орлонг был лучшим наездником среди своего поколения… Если, конечно, – добавила она с легкой усмешкой, – верить его отцу.

Делас Фана слегка повернулась в седле.

– Теперь Карса Орлонг ездит верхом на чистокровном яггутском коне, Пэйк Гилд.

– Когда-то он ездил на жеребце по имени Буран, который был гордостью его отца.

– Что ж, для своего нового коня он выбрал то же самое имя, – заметила Делас Фана.

– В Серебряном Озере есть череп теблорского коня, – вмешался в их беседу Рэнт. – Возможно, он принадлежал первому Бурану.

Его слова заставили обеих девушек замолчать.

Они начали спускаться в низину. Рэнт видел, как унеслась прочь стая Гоура, будто взяв след. Стая Нилгхана, однако, не последовала за своими собратьями, хотя Рэнт чувствовал внезапное напряжение, охватившее лохматых волков, которые продолжали бежать рядом со всадниками. Сородичи Грызла, похоже, не обращали на волков внимания. Справа от Рэнта трусил Скульп, столь близко, что почти касался его мокасина в стремени.

Некоторые жители Серебряного Озера держали собак, однако те обычно шарахались от Рэнта. Правда, он почти подружился с двумя дикими собаками, обитавшими на задворках «Трехлапого пса», но те тоже осторожничали, даже когда мальчик предлагал им еду.

Рэнт пришел тогда к выводу, что животные его не любят. Он вспомнил, как разозлился один мальчишка, когда его питомец сбежал, трусливо поджав хвост, – притом, что пес был крупный и парень постоянно гордо расхаживал под его охраной. А тут собака вдруг испуганно метнулась за дом и скрылась из виду.

«От тебя воняет проклятьем кровавого масла, Рэнт. Злом и гнилью. Вот погоди, я соберу побольше собак и натравлю их на тебя. Десяток или даже больше! Пусть разорвут тебя в клочья! Хотя вряд ли они сожрут тебя, поскольку ты ядовитый».

И парень убежал вместе со своими дружками, со своей стаей, хотя, похоже, теперь, когда рядом с ним не вышагивал здоровенный пес, положение его пошатнулось. Впрочем, угрозу свою натравить на полукровку других собак он так и не выполнил, и Рэнт через некоторое время успокоился. После этого Рэнт видел своего обидчика лишь однажды, и ему запомнились щетина на подбородке и лоб, расплющенный сбоку ударом конского копыта, отчего бедняга теперь постоянно бессмысленно улыбался и пускал слюни. Другие мальчишки смеялись над убогим, называя того Собачьи Мозги, и швырялись в него камнями. Рэнт живо помнил, как однажды пытался убедить их перестать измываться над несчастным, и они в самом деле перестали. В тот же день камни полетели в самого Рэнта.

«Я ядовитый. На мне лежит проклятье кровавого масла. Даже собаки бегут от меня прочь».

Рэнт сомневался, что теблорским псам можно доверять. Мало того, он даже сомневался, что сможет когда-нибудь довериться Чантаку.

Но он доверял волкам, в которых обернулись джеки, хотя видел в данный момент лишь стаю Нилгхана.

– Ты слишком напряжен, Рэнт. Расслабься. Выкинь из головы невеселые мысли. Подумай о чем-нибудь более приятном.

Пэйк Гилд ему нравилась, но для нее он был лишь ребенком.

– Ну же, постарайся, – велела она.

Ее белые волосы, длинные и густые, плыли по ветру, будто дым от горящей листвы. Но кожа ее была черной, как оникс, и изумрудные глаза на таком фоне смотрелись еще удивительнее. Она устроила себе нечто вроде гнезда на склоне массивного расколотого валуна и лениво вытянулась на его краю, раскинув ноги и бесстыдно демонстрируя свою наготу.

Оборотившись, Гоур встал, глядя на нее и пытаясь понять, в чем смысл столь обольстительной позы.

– Приветствую, Сука-Война, – поклонившись, сказал он.

– Они думают, будто меня давно нет?

– Да. Даже мой брат так считает. Где мои кланы?

– Близко, но должна сказать тебе, повелитель Гоур: это не наша война. Сумеешь ли ты устоять перед ее соблазном? Перед резней и убийствами, вкусом крови на языке?

Он наклонил голову:

– Когда ты преследовала меня во снах, все казалось смутным. Я мало что мог понять из твоих желаний.

Нахмурившись, Сука-Война пожала плечами:

– Не хватает практики. Да к тому же ты, повелитель Гоур, пребываешь в вечном тумане. Что тебя так привлекает в том полукровке-тоблакае?

Гоур отвел взгляд:

– Его невинность. Будто когтистая лапа, сжимающая мое сердце.

– Ах, – вздохнула она, – невинность и впрямь способна на такое. И тем не менее Рэнт пребывает в объятиях убийцы-ши’гала, а в крови его пылает огонь бога. Так что, если даже сам он и невинен, те, кто с ним, определенно нет.

– Я должен его бояться, Сука-Война?

Глаза ее расширились.

– Нет, глупец. Ты должен за ним следовать. – Она улыбнулась, и Гоур увидел ее волчьи клыки. – Только представь – следовать за невинностью! Нам с тобой, со всеми нашими шрамами и жестоким опытом! Ши’гал, подумать только! Убийца, на чьих руках кровь драконов, не говоря уже о множестве убитых матрон к’чейн че’маллей. Да и самому этому невинному дитяти, скажем честно, насилие не чуждо.

– Кто он такой? Зачем нужно за ним следовать?

– Ты меня спрашиваешь? Ты и твой брат не раз были готовы умереть за Рэнта. А теперь к вам присоединились также и его единокровные сестры. Но скажи мне, Гоур: согласятся ли с этим твои черные джеки? Насколько сильна твоя власть над кланами? Ты ведь долгое время отсутствовал.

– Они полностью мои, – прорычал Гоур.

– Хорошо, – кивнула Сука-Война. – Белые джеки далеко. Видит ли меня в снах их повелитель Каснок? Этого я не знаю, но намерена выяснить. Если белые джеки для меня потеряны… надеюсь, однажды они вновь познают радость моих объятий.

Но Гоура мало волновали белые джеки. Его занимало другое.

– Дамиск мертв.

– Знаю. Я проникла в его разум, видела всю его жизнь. Хорошо, что он умер. И в свою очередь… – Сука-Война снова улыбнулась, – он умер хорошо.

– Это первая рана для Рэнта: я вижу, как невинность угасает в его глазах, и готов ругать небеса на чем свет стоит за эту утрату.

– Если хочешь, чтобы парень остался слеп к тому, что происходит в мире, сразу говорю: не выйдет. Жить – значит терять веру, с которой ты родился, получая тысячи шрамов, которые с каждым годом кровоточат все больше. Невинные видят мир совсем не так, как мы с тобой. Чтобы это понять, нужно вновь встретиться лицом к лицу с собственной потерей, взглянуть в глаза печальному отражению и ощутить все ту же чудовищную боль в груди.

Гоур поморщился:

– Если ты редко навещаешь сны смертных, Сука-Война, то ничего не потеряла. Тебе все равно не понять, что значит страдать от стольких истин. Если мы должны следовать за Рэнтом, ты хотя бы знаешь, какая судьба нас ждет?

– Я знаю лишь одно, повелитель Гоур, – ответила она. – Когда придет время действовать, нужно будет действовать быстро. Постарайся, чтобы Рэнт это понял.

– И кто станет решать, когда это время придет?

Она встала, соблазнительно потягиваясь.

Гоур подавил желание, которое, как он знал, Сука-Война намеренно пыталась в нем пробудить. Богини запросто могут свести с ума.

– Ты узнаешь это, Гоур. А теперь мне хотелось бы кое о чем вспомнить.

– О чем же?

– О радостях общения, – ответила Сука-Война, глядя на него своими удивительными глазами с поволокой.

Издав утробный рык, повелитель черных джеков набросился на нее.

Им потребовался весь день, чтобы добраться до подножия долины, и ближе к вечеру многочисленные кланы и племена разбрелись по лесам в поисках места для лагеря. К тому времени, когда хвост колонны углубился в долину, над лесом уже стоял дым, будто от пожара.

Делас Фана повела свою небольшую группу вдоль высоко расположенной террасы на месте давно высохшего речного русла, – по крайней мере, так предположила Пэйк. Здесь хвойные деревья сменились березами и осинами, а под слоем листвы хрустел гравий. Из лагеря открывался вид на остальное раскинувшееся внизу войско, ниже полога из сосен и елей. К тому времени, когда Делас развела небольшой костер и приготовила еду, дым уже окутал всю долину.

Чуть раньше вернулся Гоур, который умудрился невесть где так исцарапать щеки и шею, будто продирался головой сквозь терновые заросли. Рэнт не видел, когда именно он успел вновь принять облик двуногого, что еще предстояло сделать Нилгхану. Однако стая младшего брата явно заметила, в каком состоянии старший, и внезапно насторожилась, словно бы опасаясь приблизиться к нему.

У Рэнта болели ягодицы и бедра. От него пахло конским потом. Вряд ли он когда-нибудь станет опытным наездником, подобно Делас Фане. Собственно, Рэнт вообще сомневался, что сможет стать настоящим теблором, но это отчего-то не слишком волновало юношу. Сама мысль о том, будто ему где-то или среди кого-то может в принципе найтись место, уже казалась Рэнту странной. Возможно, в Серебряном Озере было не так уж и плохо. Там Рэнт бродил в одиночестве, наблюдая за жизнью других и ощущая себя призраком, и все было хорошо до тех пор, пока он вдруг не становился слишком заметным, попавшись на глаза какому-нибудь злому человеку.

Быстрые ноги помогали ему избежать большинства брошенных камней. Но даже те, которые попадали в цель, не причиняли особого вреда: в основном Рэнт отделывался мелкими ссадинами и синяками. Если бы не тот случай с матерью, он мог бы остаться там навсегда. Вряд ли жизнь его была бы счастливой, но, с другой стороны, счастье мимолетно и способно исчезнуть в один миг. Ну и какой смысл по нему тосковать?

Если хорошенько подумать, Рэнту встречалось не так уж много счастливых людей – ни в прошлой жизни, ни в нынешней. Разве что дети, но они потом взрослели, их лица становились серьезными, а взгляд – холодным и вызывающим. Похоже, по достижении определенного возраста с ними что-то происходило: свершалось некое ночное таинство, совсем как у теблоров. Когда отрезают счастье и вместо него вшивают в душу некую новую истину о мире.

– Этой ночью прозвучат слова.

Моргнув, Рэнт в замешательстве поднял взгляд. Напротив него на корточках сидел Гоур, его толстые губы лоснились от жира. Рядом с ним обгладывал с кости красные клочья мяса Нилгхан, который все-таки вновь принял облик двуногого; его руки и лицо блестели от крови. Делас Фана, пристроившись на седле, которое она использовала вместо сиденья, держала щербатую кружку с дымящимся чаем. Поодаль чистила и кормила лошадей Пэйк Гилд. И наконец, лагерь окружали кольцом сородичи Грызла.

Рэнт хмуро взглянул на Гоура:

– Ты о чем?

Гоур, однако, был занят разговором с Делас Фаной.

– Кланы черных джеков находятся к востоку отсюда, на берегах большого озера. Полагаю, недалеко от Стопы Вестника, поселения южан. По крайней мере, в данный момент.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Думаю, ему шепнули это на ушко посреди любовных утех, – проворчал Нилгхан.

– Просто знаю, – ответил Гоур, не обращая внимания на брата. – Когда войско разделится?

– Завтра, – сказала Делас Фана. – Части теблорских кланов, похоже, не терпится. Они намерены отправиться в путь впереди колонны и, если врагов в селениях немного, готовы напасть. Воины жаждут пролить первую кровь в этой войне.

Гоур помрачнел:

– Это уже случилось. Серебряное Озеро атаковали.

– Опять-таки твоя осведомленность удивляет меня, повелитель черных джеков.

– Сука-Война, – бросил Нилгхан. – Она вернулась – если вообще уходила. – Он яростно посмотрел на брата. – Какой смысл обманывать?

– Я бы хранил молчание, если бы не ее аппетиты, – проговорил Гоур. – Она давно имеет дело с тоблакаями – вернее, с теблорами. Как и с семдхами. Если божество желает выжить, ему следует научиться осторожности. Я сделал то, чего она пожелала.

– И что известно насчет Серебряного Озера? – поинтересовалась Делас Фана.

Гоур пожал плечами:

– Там было сражение. Поселок сожгли дотла.

Смысл этих простых слов не сразу дошел до Рэнта. Он вдруг обнаружил, что крепко обхватил руками колени.

– Я хотела бы знать больше, – настаивала Делас Фана. – Ты сказал «сражение», а не «резня».

– Да, но я ведь могу и ошибаться.

– И кто победил?

– Никто, – покачал головой Гоур. – В этой войне не будет победителей. Я намерен держать своих черных джеков подальше от нее. Нам нужно отправляться на юг, и побыстрее. И лучше всего избегать встреч как с друзьями, так и с врагами.

Нилгхан внезапно вскочил на ноги:

– Держаться в стороне? Эту богиню неправильно назвали!

– Эта богиня повидала больше сражений, чем осколков костей в твоем дерьме, братец. Она стояла посреди поля боя, с покрасневшей от крови белой шкурой, и видела цену победы, задыхаясь от ее горькой лжи. Она проклинала пляшущих на трупах и оплакивала отчаяние в глазах каждого выжившего. Она знает, что такое война, брат. И даже слишком хорошо знает.

– Чего же она от нас хочет? Чтобы мы прятались в тени до самого Мотта?

Гоур поднял лохматую голову:

– Мотта? Если именно туда нас ведут, то мой ответ: да, Нилгхан, мы будем скрываться, если придется, до самых стен Мотта. Речь идет не о победе, а о выживании. Если я смогу повести за собой наши кланы, не оставив позади ни единого трупа, то одержу победу.

– Я бросаю вызов твоей власти!

– В самом деле, Нилгхан? Будешь ли ты так же смел, когда Сука-Война проникнет в твои сновидения, в твой разум и станет шептать о вечном кошмаре? – Он начал вставать. – Если ты этого желаешь – что ж…

Рэнт вдруг понял, что его рука легла на мощное плечо Гоура, заставив того снова сесть.

– Я желаю того же, что и ты, повелитель Гоур, – сказал он. – Чтобы больше не умирали друзья, не умирали родные. Нилгхан, разве черные джеки для тебя не семья? Не твои сородичи? Кем из них в таком случае ты готов пожертвовать в этой войне, развязанной Эладом Таросом?

У Нилгхана аж челюсть отвисла.

– Это речи не ребенка, – хрипло прошептал он.

– Дамиск мертв, и моя мать тоже. А ведь я мог спасти их обоих.

– Ага, ребенок вернулся.

Подобное заявление разозлило Рэнта, но вскипевшая было ярость быстро угасла, оставив после себя лишь ледяное спокойствие, от которого, казалось, замер весь мир, застыли нервы и замедлилось дыхание. Рука его легла на рукоятку ножа.

– Прекрати! – бросила Делас Фана.

– Не лезь не в свое дело, – ответил Нилгхан, не сводя глаз с Гоура. – Власть…

– У того, у кого и должна быть, – закончила фразу Делас Фана. – Ты глупец, Нилгхан. Все эти долины, все южные земли, вскоре уничтожит наводнение. Мы, теблоры, бежим от неминуемой катастрофы, которая погубит наш мир. Может, ты считаешь, будто ваша богиня войны этого не знает? Сука-Война приказывает повелителю Гоуру спасти черных джеков, и именно это он пытается сделать. Если ты будешь на стороне брата, Нилгхан, то его шансы на успех резко вырастут. Если же станешь с ним драться – все черные джеки погибнут. Так что подумай, как взглянет на тебя твоя богиня, когда встретишься с ней после смерти.

– Я воин!

Рэнт вздохнул:

– Сядь, Нилгхан. Можешь бросить вызов своему брату у стен Мотта, где бы тот ни находился. Прошу вас, хватит уже пререкаться. Я в любом случае отправлюсь в Серебряное Озеро, где похороню мать, если, конечно, от нее не остался лишь пепел. Но это мое путешествие. Если близится потоп – я веду вас не туда. Я больше не боюсь странствовать в одиночку и лишь порадуюсь, зная, что все вы далеко на юге, где вам ничто не угрожает. – Рэнт увидел Пэйк Гилд, стоящую в полумраке, куда не доходил свет костра. Юноша не знал, как долго она там стоит и что именно слышала. – К тому же, – добавил он, – я никогда не бываю одинок.

– Спасибо, что беспокоишься о нас, – проворчал Гоур, – но черные джеки пойдут с тобой, Рэнт. Я все сказал.

– Но зачем джекам, – спросил юноша, – идти со мной, если ваша богиня хочет, чтобы вы остались в живых?

– Потому что, с точки зрения Суки-Войны, так у нас будет больше шансов выжить.

Окончательно сбитый с толку подобным объяснением, Рэнт попытался найти подходящие слова, но не смог.

– Что за чушь! – прошипел Нилгхан, опускаясь на землю, будто силы оставили его.

– Очень странно, – пробормотала Делас Фана, подбрасывая веток в костер.

– Что именно? – поинтересовался Нилгхан.

– Интуиция подсказывает мне то же самое. Я уже начинаю верить, что не мы здесь для того, чтобы защищать Рэнта, а наоборот: ему предначертано защитить нас.

– Рэнт, идем со мной, – послышался из темноты голос Пэйк Гилд. – Я слышала твои слова и видела, что открылось в твоем взгляде.

Рэнт хмуро посмотрел на Делас Фану.

– Это ритуальная формулировка, брат, – пояснила та. – Ты заслужил свою ночь. Женщины решают и женщины выбирают, поскольку именно женщины знают.

Пэйк Гилд вытянула правую руку вперед:

– Я слышала твои слова и видела, что открылось в твоем взгляде. Но если ты вдруг предпочитаешь мужчину, то я тебе его найду.

– Мужчину? – переспросил Рэнт. – Для чего?

– Все очень просто, щенок, – проворчал Гоур. – Если тебе придется кого-то поцеловать, то кого ты выберешь – мужчину или женщину?

Поцеловать? Помедлив, Рэнт пожал плечами:

– Не знаю. Не понимаю, о чем вы все говорите. Я никогда никого не целовал, и меня тоже не целовали. Не знаю, зачем люди вообще это делают.

Гоур внезапно встал и, подойдя к Пэйк Гилд, что-то прошептал ей столь тихо, что Рэнт ничего не смог услышать.

Он увидел, как на лице девушки появилось потрясенное выражение, а затем глаза ее наполнились болью.

– В таком случае, – заключила она, – это станет понятно позже, но разобраться будет сложнее. Рэнт, встань, пожалуйста, и возьми меня за руку. Так или иначе, на рассвете ты станешь мужчиной.

Нилгхан как-то странно хмыкнул.

– Эх, если бы только у Суки-Войны была сестра… – вздохнул он. – Но делай, как она велит, щенок. Как я уже говорил, женщины знают все.

Пэйк повела Рэнта прочь от остальных, далеко вверх по еще одному древнему прибрежному гребню. Даже псы не последовали за ними. Оставшись один в обществе Пэйк Гилд, Рэнт никак не мог найти подходящие слова. Сердца отчего-то тяжело стучали в груди, а во рту пересохло. Казалось, будто от девушки исходит некий необъяснимо экзотический аромат, сбивавший его с толку и повергавший в смущение.

Внезапно слова нашлись, но лишь как новый повод для беспокойства.

– Говорят, будто ритуалы теблоров кровавы и жестоки. Новорожденных младенцев приносят в жертву каменным богам. Собак режут, с лошадей сдирают шкуру. Песнопения, прочие странные вещи, духи восстают из земли. Мне пустят кровь?

– Когда ты впервые на меня посмотрел, – промолвила Пэйк, ведя его к небольшой поляне, – мне показалось, будто я увидела в твоих глазах желание. Я ошибалась?

– Ты мне понравилась, – честно ответил он, преодолевая смущение и радуясь, что в темноте девушка не видит его пылающего лица.

– Ты с тех пор не передумал? – В ее голосе послышались веселые нотки.

– Ты меня дразнишь.

– О, это наше главное оружие. Кожа у мужчин настолько тонкая, что мы постоянно пробуем, легко ли она кровоточит.

– Нехорошо.

Найдя упавшее дерево, Пэйк Гилд подтащила ствол поближе.

– Сядь со мной.

Только теперь Рэнт увидел, что она принесла с собой свою постель – рядом лежали свернутые шкуры.

– Ты замышляла все это еще до того… до того, как услышала мои слова.

– Сегодня днем, когда я, уставившись в твою спину, давала тебе советы насчет лошадей, я вдруг поняла, каково может быть мое предназначение здесь, с тобой. Ну… разумеется, это не единственная моя миссия, поскольку нельзя сказать, будто я существую лишь ради того, чтобы удовлетворять нужды мужчин. Скорее уж я вольна привлечь мужчину или оттолкнуть его, по своему выбору. И я вольна оказывать любые услуги, которые мне приятны. Нет, Рэнт, мы обойдемся без кровопролития.

Он огляделся, отчего-то стараясь не смотреть на шкуры.

– И что теперь будет? Думаю, ты ошиблась. Я ни к чему не готов. Вы все называли меня ребенком, которого никто не воспринимает всерьез. Мне это не нравилось – но, возможно, потому лишь, что сие правда. Я действительно ребенок и сейчас чувствую, будто должен лишиться чего-то такого, о чем прежде не знал, а потому не ценил. – Он взглянул на нее. – Чего мне предстоит лишиться, Пэйк Гилд?

– Меня предупреждали, – вздохнув, вполголоса проговорила она. – При иных обстоятельствах, Рэнт, я ответила бы, что тебе предстоит лишиться невинности. Но Дамиск сказал Гоуру, а теперь Гоур сказал мне. – Девушка замолчала.

Нахмурившись. Рэнт силился понять, о чем речь, но в голову ничего не приходило.

– Это касается твоей матери, – наконец почти прошептала Пэйк Гилд.

– Я думал, она перерезала себе горло, – ответил Рэнт. – Но Дамиск говорил, что нет. Это правда?

– Все дело в том, из-за чего она угрожала покончить с собой.

– Из-за того, что я не мог заплатить ей, как прочие. Когда мама… – Рэнт замолчал. «Когда она сделала со мной то же, что и со всеми остальными».

– Плата тут ни при чем, Рэнт. То было проклятие кровавого масла, лихорадка, которая отбирает жизнь южанки, вынуждая ее заниматься тем, чем занималась твоя мать. Но до той ночи для нее это была лишь просто работа. Она могла кормить себя и тебя, содержать дом, где вы жили. Работая, твоя мама могла заботиться о сыне. Но потом лихорадка одержала над ней верх, и она совершила над тобой то, чего не должно было случиться.

Рэнту казалось, что он сейчас разрыдается, сам не зная почему. Он лишь понимал, что Пэйк Гилд явно к чему-то его подводит, и ощущал внутри боль, словно бы девушка засовывала пальцы в невидимую рану.

– Мое тело – какая-то его часть – изменилось, – пояснил Рэнт. – Я им не владел. Мама царапала себе лицо, колотила себя кулаками. Я не знал, что происходит. И не знал, что сделать, чтобы стало лучше.

– Ты ничего не мог поделать.

– Я был сбит с толку.

– Тебя охватил ужас, – возразила Пэйк.

Рэнт задумался. Ему постоянно говорили, насколько медленно он соображает, насколько он неуклюж и глуп по сравнению со всеми остальными мальчишками. Однако Рэнт не помнил, чтобы хоть раз испытывал ужас, по крайней мере в том смысле, в каком он понимал это слово, но, с другой стороны, возможно, он ошибался.

– Ужас – это когда тебе страшно. А мне вряд ли когда-либо бывало страшно.

– Это не совсем одно и то же, Рэнт. Ужас обитает в глубинах неведомого, куда глубже, чем обычный страх. Он рвется наружу неслышным воплем, как будто из-под тебя выдернули опору, разрушили весь твой привычный мир. В ту ночь, Рэнт, мать лишила тебя этого мира. В ту ночь все изменилось.

Рэнт кивнул. Теперь он понимал.

– Я убежал к озеру.

– Закончилась одна жизнь, и началась другая. Как Дамиск нашел тебя?

– Я пытался плыть к северному берегу. Было холодно. Кажется, я тонул. Мое тело отказалось повиноваться. Я лишился сил. Дамиск приплыл на лодке и вытащил меня. Потом мы развели костер.

– Ты стал для него искуплением грехов, – пояснила Пэйк. – Во всяком случае, попыткой искупления. Если бы он спас тысячу Рэнтов… нет, даже этого бы все равно не хватило.

– Дамиск был хорошим человеком.

– Для тебя. Ладно, не важно. Просто таковы уж люди – теплые с одной стороны и холодные как лед с другой.

– Я почувствовал лед, когда взглянул на Элада Тароса, – сказал Рэнт.

– Именно так, – пробормотала она.

– Но мне не нравится это чувство.

Девушка повернулась, пристально глядя на него в свете луны. Где-то далеко на севере прогремел гром, но небо в той стороне оставалось темным, без вспышек молний.

– Этой ночью ты должен уяснить разницу, отделить одно от другого, – вновь заговорила Пэйк. – Будет нелегко, но я постараюсь сделать все, что в моих силах. Предательство – не только то, что совершила с тобой мать, но и то, как реагировало твое тело. Ты чувствовал, что не владеешь им. Я научу тебя им владеть и находить удовольствие в подобных ощущениях. Что еще важнее, я научу тебя, как даровать удовольствие, самому получая его, как доверять свое тело другому. В этом состоит величайший дар взросления.

– Я не хочу больше говорить о матери, – заявил Рэнт. – Скорее всего, ее нет в живых.

– Если так, – ответила Пэйк, – то пойми: она испустила свой последний вздох с облегчением. А если бы твоя мать знала, к чему вынудит ее проклятие кровавого масла, она покончила бы с собой еще до того, как это случилось.

От пристального взгляда девушки по коже у Рэнта побежали мурашки.

– Ты хочешь сделать со мной то же самое, что и моя мать в ту ночь?

– Да, таково изначально было мое намерение. Но признаюсь тебе, Рэнт: я боюсь. Не того, что ты сделаешь мне больно, – напротив, твоя доброта раз за разом ранит мою душу. Кстати, это явно передалось тебе не от отца. – Она судорожно вздохнула. – Нет, меня пугает, что у меня может ничего не получиться, что после того, как твое тело пробудится от моего касания, ты вновь испытаешь тот же кошмар, что и в первый раз.

– Ты тоже проклята кровавым маслом, Пэйк Гилд?

– Нет, мы, теблоры, быстро избавляемся от его последствий. Пила ли я кровавое масло? Да, один раз. Неудивительно, что твой отец перестал владеть собой. Достаточно поцеловать только что смазанный маслом клинок, как сердца начинают биться быстрее, а огонь яростно жечь… там, внизу. Если честно, именно этого я и боюсь. В конце концов, страсть – тоже своего рода лихорадка, которой я легко могу поддаться, показавшись тебе похожей на твою мать.

– Ты станешь царапать себе лицо и бить по нему кулаками? Пожалуйста, не делай этого, Пэйк Гилд. Я уже решил, что останусь ребенком. Навсегда.

Пэйк поморщилась:

– Помнишь, когда к нам приковылял Гоур, на его лице была целая карта из следов женских ногтей? Нет, Рэнт, я не стану себя ранить. Но мои чувства могут меня распалить, и это может показаться насилием – настолько велико наслаждение.

Рэнту больше не хотелось сидеть здесь, рядом с этой женщиной. Гораздо лучше, рассудил он, вернуться к своим друзьям и единокровной сестре в лагерь внизу.

– Ты доверишься мне этой ночью, Рэнт?

– Я хочу вернуться назад.

– Вижу, подобная ночь окажется для тебя непростой, и не важно, случится она сейчас или через десять лет. Но женщина в твоем будущем, Рэнт, ничего не будет знать о том, что произошло с тобой в Серебряном Озере. Я думаю о ней, кем бы она ни была, и это лишь придает мне еще больше решимости. Мы должны это сделать. Ради нее и ради тебя, когда ты будешь с ней.

Рэнт никак не мог взять в толк, о какой женщине идет речь. Внезапно ему пришло в голову, что она может оказаться совсем не такой, как та, что сидела сейчас с ним рядом. Он уже знал четырех, нет, даже пять теблорских женщин. И все они были разные. Он никого из них не понимал.

Но Пэйк Гилд пыталась объясниться, рассказать ему о разных вещах, ничего при этом не утаивая. Он пристально взглянул на нее, широко раскрыв глаза.

– Ты мне доверяешь, – проговорил он.

Девушка удивленно рассмеялась в ответ:

– Во имя Разбитого Лица, Рэнт! Тебе невозможно не доверять! Пожалуй, как раз этим ты во многом похож на своего отца. Немногословный мужчина подобен глубокому колодцу, в который любая женщина не колеблясь бросит все, что у нее есть. По иронии судьбы, – усмехнувшись, добавила Пэйк Гилд, – часто она начинает ненавидеть его невозмутимое молчание после нескольких десятков лет совместной жизни, спрашивая: «Когда ты вернешь хоть что-то назад?» – Пэйк пренебрежительно махнула рукой. – Не важно, я отвлеклась. Да, я тебе доверяю.

– Тогда признаюсь тебе, что я тоже боюсь. Мне хочется сбежать от всего этого. Жаль, что я не могу снова оказаться в озере, чувствуя, как немеет тело и темнеет в глазах.

– Тогда ты был на грани смерти. Что ж, – она взяла его за руку, – позволь мне вернуть тебя к яркому свету жизни.

– Мне… страшно.

Покачав головой, девушка улыбнулась и подняла Рэнта на ноги.

– Не бойся. Сегодня ночью мы начнем вновь собирать воедино наш расколотый мир.

* * *

Селение под названием Мутра опустело. Все его жители сбежали, причем недавно. Остановив лошадь на краю леса, вдова Далисса смотрела вниз, на деревушку. Слева от нее сидела верхом на лошади Тонит Агра, а справа Сатал.

Элад Тарос сопровождал отряд разведчиков, который сейчас пробирался по заваленной мусором главной улице Мутры. Далеко на юге, за разбросанными рощицами деревьев, висело низкое облако пыли, тянувшееся на лигу с лишним, будто возведенная против теблоров стена.

– Неудивительно, что нас заметили, – сказала Тонит Агра.

Далисса пожала плечами:

– Это воевода так думает. Дым, который жители селения видели над лесом, точно так же мог быть от лесного пожара, но, похоже, они все правильно поняли. Внезапное бегство планировалось заранее, и весьма тщательно.

– Нас ждет целое войско, – подала голос Сатал. – То облако пыли… Элад Тарос получит свое сражение.

Их силы разделились накануне: Делас Фана и Пэйк Гилд направились вместе с ратидами и частью лесных племен на восток, намереваясь еще до конца дня атаковать Стопу Вестника. На востоке действительно виднелся дым от горящего селения. Далисса подозревала, что и его жители тоже покинули.

Быстрые воды реки Кульверн, чье течение было бурным, разбивались в облаках брызг и тумана о каменную стену Мутры. Дальше, где земля выравнивалась, поток разливался, образуя нечто вроде продолговатого озера с двумя маленькими, лишенными растительности островами посередине. На том островке, что побольше, зажгли сигнальный костер, вероятно на рассвете, поскольку он почти догорел.

– Малазанцы уже какое-то время знали о нас, – заключила Далисса. – Плохо дело.

– Не важно, малазанцы это или нет, – бросила Тонит Агра, – но они южане, а все южане – дети против нас, теблоров.

Далисса поморщилась:

– Мне никогда не нравилось, что южан так называют.

– И тем не менее это правда. Их ряды атакуют почти восемь тысяч конных теблоров. Против этого южанам не устоять.

– Не забывай, – добавила Сатал, – что воевода намерен попросту прорвать их оборону и двинуться дальше на юг. Нельзя терять времени. Что-то обрушилось на севере: мы все слышали на рассвете грохот. Потоп надвигается даже сейчас, сестра.

Тонит Агра пожала плечами:

– Ему предстоит пересечь горы, затопить долины, многие из которых ведут лишь к высоким утесам и отвесным каменным стенам. Может пройти еще немало дней, прежде чем наводнение доберется до этих равнин, и кто знает, возможно, к тому времени ярость его угаснет.

– Значит, у нас есть время для сражения, – кивнула Сатал. – Как только мы прорвемся, ничто уже не будет стоять между нами и городом Синь.

Далисса молчала, вспоминая, как рассталась вчера в полдень с дочерью. Пэйк Гилд и Рэнт стояли рядом, готовясь сесть на лошадей и двинуться следом за кланом ратидов, и когда Далисса подъехала к ним, то почувствовала: что-то изменилось. Мгновение спустя она все поняла.

Вряд ли это должно было ее удивить. В конце концов, физически Рэнт уже не был ребенком. Ему надлежало лишь совершить теблорский ритуал перехода. И ее дочь взяла все в свои руки.

И тем не менее взгляд Рэнта оставался настороженным, хотя то, как близко он стоял от Пэйк, явно говорило о другой близости. Далисса подозревала, что ночь оказалась для обоих весьма непростой.

– Дочь моя… – начала она, останавливая лошадь.

Неподалеку собрались Делас Фана, оборотившиеся джеки и сородичи Грызла. Делас развернула лошадь и вела ее в их сторону.

– Да, мама?

Заметила ли она насмешливый, словно бы в ожидании упрека, вызов в глазах Пэйк, или это ей почудилось?

– Хорошо, – продолжила Далисса, – что мужчина рядом с тобой не стал доставать нож из ножен. И что Элада Тароса нет поблизости. Ты все удачно рассчитала.

Помедлив, Пэйк кивнула.

– Да, сложностей не возникнет, – заверила она.

К ним подошла Делас Фана:

– Вдова Далисса, где мои сестры?

– Решили сопровождать воеводу, чтобы увести его подальше. Они опасались, что у него возникнет желание в последний раз поговорить с сыном Карсы Орлонга. Теперь я понимаю: они предвидели, что ребенок может перестать быть ребенком.

– Именно так, – кивнула Делас Фана. – Передай им обеим, пожалуйста, мои наилучшие пожелания. И мой совет: «Всегда скачите в бой вместе, берегите друг друга, и пусть ваши глаза и мысли всегда остаются ясными».

Далисса склонила голову перед Делас Фаной:

– Непременно передам. Спасибо тебе. Пока ясно лишь одно: нашему старому миру пришел конец. Насчет будущего ничего не понятно. Но разве того же нельзя сказать о каждом из путей, которые нас ожидают?

– Некоторые пути просто кричат об опасности, вдова Далисса. Но в наших висках стучит кровь, и мы ничего не слышим. Красный туман ослепляет нас. Барабаны наших сердец обещают славу, и наши жизни пылают страстью, затмевая разум.

– Воевода сказал свое слово, – холодно проговорила Далисса, – и каждый из нас, держа в руке клинок, ответил: «Веди нас!» Таков путь Элада Тароса, и для нас тоже не может быть иного пути.

– Точно так же поклялся в свое время и Байрот Гилд, – ответила Делас Фана. – И теперь его кости гниют в мусорной куче в Серебряном Озере.

Вдова Далисса почувствовала, как сжались ее пальцы на роге седла и на поводе.

– Таков испокон веку был обычай теблоров, Делас Фана, и таким он останется навсегда. Ты изрекаешь истину, чтобы ранить меня? Если так, то, возможно, вскоре мы вновь поговорим об этом, обнажив клинки.

– Не ранить, вдова Далисса, но предупредить.

– Если бы мой муж и Делюм Торд не отправились вместе с Карсой Орлонгом, он никогда бы не одержал верх в лагере ратидов. И вы никогда бы не родились.

– Никто не отрицает пройденных нами путей, – ответила Делас Фана. – И единственная ценность подобных воспоминаний состоит в том, чтобы выучить урок, который мы не выучили в первый раз. Если я когда-либо и решу вернуться в прошлое, то сойдусь в поединке не с тобой, а с Эладом Таросом.

Вздохнув, Далисса снова повернулась было к дочери, но, помедлив, обратилась к Рэнту:

– Ты теперь воин-теблор. И должен быть готов отдать жизнь, защищая своих сородичей. Теперь твои сородичи – все теблоры. Береги мою дочь ценой своей жизни, Рэнт Орлонг.

– Я не теблор, – возразил юноша. – Я сын своей матери, чья кровь была проклята. Имя Орлонг мне не принадлежит.

– Каждый воин-теблор носит два имени, – пояснила Далисса.

– Тогда зовите меня Рэнт Проклятая Кровь.

От столь жуткого имени Далиссу пробрало холодом до костей. Оно словно бы отдавалось эхом в мрачное будущее, подобно раскатам далекого грома.

У нее сдавило грудь, а во рту внезапно пересохло.

– Значит, ты отвергаешь нас?

– Я готов отдать жизнь, защищая любого рядом со мной, – объявил Рэнт Проклятая Кровь. – Но это никак не связано с теблорской кровью, что течет в моих жилах. Вы мои друзья, и этого достаточно.

– Пожалуй, ты и впрямь не теблор, – решила вдова Далисса. – Она повернулась к дочери. – Подумай об этом как следует, милая моя Пэйк. Воин рядом с тобой отказывается от верности теблорам. По сути, он одиночка. Его племя – волки и псы, и ножом на его бедре повелевает демон.

– Когда-то я назвала Элада Тароса своим воеводой, – сказала Пэйк Гилд. – Но теперь я ломаю клинок. Он больше не ведет меня. Все кончено.

– А как насчет того, что связывает нас с тобой? – спросила Далисса.

– Тут все остается по-прежнему.

– И до каких пор?

– Навсегда, мама.

На этом их разговор завершился. Потрясенная до глубины души, Далисса натянула повод и, развернув лошадь, пустила ее легким галопом, не оглядываясь назад.

* * *

И вот теперь, всего день спустя, вдова Далисса вглядывалась в полосу пыли далеко на горизонте.

– Одного я не могу понять, – промолвила она. – Мы знаем, что силы малазанцев невелики. Всего два легиона, разделенные на разбросанные повсюду отряды, удерживают весь Северный Генабакис. Мы также знаем, что местные новобранцы из числа натианцев и генабарийцев бестолковы и плохо снаряжены. Так что мне интересно: кто нам теперь противостоит?

– Возможно, – задумчиво проговорила Сатал, – они считают, что нас слишком мало. В конце концов, мы, теблоры, никогда не превосходили их числом.

– В любом случае, – заключила Далисса, – похоже, малазанцы решили с нами встретиться. Соответственно, они полагают, что смогут остановить нас вон там. – Она показала рукой. – Не более чем в лиге к югу от Мутры. – Далисса взглянула на Тонит Агру. – Неужели они настолько высокомерны? Или фатально заблуждаются?

– Вполне может быть, – ответила Тонит Агра. – Прежде малазанцы вели войны лишь с себе подобными – «дети» против «детей» – и обычно одерживали верх. Но мы станем пожаром впереди потопа. Они уже мертвы, только еще об этом не знают.

На ближней стороне поселка поднимались флаги.

– Воевода объявил всеобщий сбор, – сказала Сатал.

Женщины натянули поводья и начали спускаться по склону.

Проведя свое войско через поселок Мутра на пахотные земли за ним и оставив слева реку Кульверн, Элад Тарос выехал навстречу собравшимся воинам. В центре стояли пять теблорских племен. Ганрелы и Яркий Узел расположились ближе всех к высокому берегу реки. На противоположной стороне толпились племена дикарей вместе с прибывшими в последний момент силами восточных семдхов – более двух тысяч воинов с оружием из кости, кремня, дерева и рога.

Элад Тарос достал из ножен меч. Только что миновал полдень, в безоблачном небе ярко сияло солнце, воздух был горяч и сух. Лучи солнца мертвенно-бледно отражались в покрытом маслом деревянном клинке воеводы. Плечи и спину Элада Тароса покрывала безголовая медвежья шкура: когтистые задние лапы свисали на бедра, а передние скрещивались на груди, скрепленные железной брошью. Длинные черные волосы воеводы, заплетенные в косу и плотно прижатые к черепу, готовы были укрыться под шлемом из кости и черепашьего панциря, сейчас подвешенным к рогу седла. Руки блестели, словно от масла, а кожаные налокотники и наколенники потемнели от пота.

Далисса вынуждена была признать, что Элад Тарос прекрасно выглядит. Его молодость была подобна закаленной стали, остро заточенной и еще не успевшей затупиться. Подбородок чисто выбрит, черты лица словно вытесаны из камня. Сильные руки сжимали меч и повод коня. Взгляд воеводы, когда он рысью подъехал к Далиссе, был ясен и суров.

– Малазанцы решили выступить против нас! – крикнул он. – О чем вскоре пожалеют! Мы – катящаяся впереди волна, и, когда воды наконец поглотят эту землю, берега будут усеяны трупами южан!

В ответ теблоры обнажили оружие, но не издали ни единого вопля, поскольку это было не в их обычае. На флангах многие племена не понимали теблорского языка, но при виде восьми тысяч извлеченных из ножен деревянных мечей все они дружно разразились боевыми кличами, а их шаманы выбежали вперед, заходясь в диком танце и разбрызгивая кровь из ритуальных ран на руках и плечах.

– Но послушайте же меня внимательно! – прорычал Элад Тарос. – Убивайте только тех, кто встанет на вашем пути! Ничто не должно нас остановить или замедлить! Надо вогнать копье в ряды врагов, а затем хлынуть через них, будто вода, прорвавшая плотину! Крепче держите в узде свою жажду крови! Оставьте их на поживу потопу!

Вдове Далиссе вдруг пришло в голову, что воевода мог выбрать и другой вариант: просто объехать окопавшихся малазанцев кругом. Но с другой стороны, верхом передвигались лишь теблоры и клан Яркий Узел. Все остальные племена шли пешком, вместе со стариками, калеками, беременными женщинами и маленькими детьми, неся остатки своих припасов, и о том, чтобы обогнать врага, не могло быть и речи.

Хотя до малазанского войска было еще слишком далеко, чтобы увидеть его во всех подробностях, Далисса не сомневалась, что некоторые из неприятельских отрядов едут верхом.

Нет, врага следовало разбить, но, как и говорил воевода, сделать это быстро.

Привстав в стременах, она посмотрела на север.

Над горами нависли необычные серые рваные тучи, сплошной пеленой окутав вершины. Чуть раньше всевозможные птицы заполонили небо, местами почти полностью закрыв его. Птиц были сотни тысяч, возможно миллионы. Она подумала о том, как, интересно, истолкуют подобное предзнаменование малазанцы. Потом последовало нечто еще более странное: с холмов выскакивали олени, некоторые пробегали среди идущих племен, вызывая удивленные возгласы, а иногда бесплодные попытки догнать их. Незасеянные поля вокруг кишели живностью, казалось лихорадочно бежавшей прочь.

Оставалось ли у них еще время? Далисса точно не знала, но сердца ее забились быстрее, и вовсе не от предвкушения битвы. Снова опустившись в седло, женщина заметила на западе стадо лосей, мчавшихся по тропе среди распаханных полей.

– Мы не можем ждать рассвета! Нужно атаковать сегодня, и к концу дня поле боя окажется во многих лигах позади нас! Готовьте оружие!

Войско пришло в движение. Элад Тарос развернул лошадь, знаком подзывая вождей своих кланов. Далисса пришпорила коня, нагоняя уже подъехавших к воеводе Тонит Агру и Карака Торда. С юга к ним бежала разведчица-дикарка из племени Яркий Узел – частично облаченная в малазанские доспехи и с потрепанным малазанским арбалетом за спиной. Навстречу ей ехали соплеменницы, верхом на лохматых пони, с поднятыми копьями, щедро увешанные украшениями из перьев и татуированных лоскутов человеческой кожи. Разведчица вскочила на лошадь, которую к ней подвели, и мгновение спустя вместе со своими сородичами поравнялась с Эладом Таросом.

Воевода обратился к ней на натианском языке:

– Расскажи мне, Сти Эпифаноз, обо всем, что ты видела в расположении врага.

– Вот что я видела, воевода. Там один неполный легион солдат регулярной армии, разделенный на два крыла позади траншеи и берега реки. Центр удерживают пол-легиона морпехов, выстроившихся клином перед укреплениями. Прямо за ними – три когорты натианских добровольцев и местного ополчения. – Сти Эпифаноз скорчила гримасу, отчего татуировки в виде стеблей травы на ее лице как будто зашевелились. – Но это не тот легион.

Элад Тарос взглянул на Тонит Агру.

– Это что-то для тебя значит? – спросил он на теблорском.

– Я лишь мимолетно общалась с малазанским войском, – пожав плечами, ответила Тонит Агра. – Твоя разведчица наверняка знает больше, чем я.

– Но она не теблорка, – возразил Элад Тарос. – Хуже того, она когда-то служила во вражеской разведке. Возможно, она говорит нам лишь то, что мы желаем услышать.

– Если эта женщина и в самом деле когда-то там служила, – заговорила вдова Далисса, – то глаза ее видят истину. Расспроси разведчицу как следует, а затем оценивай ее слова.

Элад Тарос повернулся к Сти Эпифаноз:

– Расскажи обо всем, что считаешь важным.

– Легионы постоянно сменяются, воевода. По всей Малазанской империи. Это не дает бойцам осесть на одном месте, жениться, завести детей, пустить корни. Судя по флагам, которые я видела, этот полулегион – настоящие морпехи. Они тут уже два года. Это Четырнадцатый легион, Второй и Четвертый батальоны. Я служила в их вспомогательных силах, но сейчас не вижу никого из вспомогательных: вероятно, они где-то в другом месте. – Приблизив руку к лицу, разведчица сделала охранительный жест, а затем продолжила: – Другие флаги говорят о том, что это Тридцать первый легион регулярной армии. Не знаю, откуда они, но два года назад их тут не было, и среди них нет натианцев или генабарийцев. Может, эти подробности важны, а может, и нет. Оставим это пока, воевода, лучше послушай, какую любопытную деталь я успела заметить.

– И что же показалось тебе любопытным, разведчица?

– То, что морпехи выстроились клином, воевода, причем по эту сторону окопов.

– То есть они решили стоять до последнего? Поклялись не отступать?

На ее лице промелькнуло разочарование. Разведчица обратилась к соплеменницам, сказав что-то на своем языке. Некоторые выругались. Другие сплюнули. Затем она снова повернулась к Эладу Таросу:

– Их не связывают никакие клятвы, воевода. Малазанцы вовсе не намерены противостоять нашей атаке. Они намерены атаковать сами.

– В таком случае они глупцы, – рассмеялся Элад Тарос.

– Среди малазанских морпехов нет глупцов, – мрачно возразила Сти Эпифаноз. – Я недолго служила среди них, но до меня доходили слухи…

– Которые ничего не значат, разведчица, – оборвал ее воевода.

Она плотно сжала губы, но тут же заговорила снова:

– Малазанцы вели разведку среди нас точно так же, как мы среди них, воевода.

– Что? Ты видела их разведчиков?

– Видела. Собственно, мы прошли совсем рядом друг от друга. Я обругала их, а они обругали меня. Я показала им свое копье. Они показали мне свои голые задницы. – Помедлив, женщина пожала плечами. – Полагаю, победа осталась за малазанцами, поскольку жопы у них были волосатые и уродливые.

– Хорошо, Сти Эпифаноз. На этом все. Возвращайся на свой фланг.

– Так точно! – по привычке ответила она и тут же, выругавшись себе под нос, поправилась: – Хорошо.

Вдова Далисса посмотрела вслед отряду, что ехал в сторону фланга возле реки.

– Мы, теблоры, атакуем этих морпехов, – сказал Элад Тарос. – Наши фланги вступят в бой и сокрушат малазанцев. Разве не ясно, – вдруг добавил он, – что клан Яркий Узел просто-напросто боится морпехов? Я не знаю, что говорила разведчица своим соплеменницам, но я почувствовал в их ответах недовольство и страх.

Далисса встретилась взглядом с Тонит Агрой, и обе поняли все без слов.

«Нет, воевода, малазанцы тут ни при чем: эти женщины были недовольны тобой, ибо ты даже не заметил странного расположения морпехов, и именно это породило страх. Но не перед морпехами, увы».

– Предусмотрены ли сигналы на случай, если придется быстро менять план атаки? – достаточно резко осведомилась Тонит Агра.

– Сигналы?

– Ну да. Если нам вдруг придется сосредоточиться на другой цели. Флаги? Знамена? Рога или барабаны?

– Это врагам придется менять планы, помимо их желания, Тонит Агра, а не теблорам.

– Как скажешь, – бесстрастно ответила она.

Развернув лошадь, Тонит Агра в последний раз взглянула на Далиссу, а затем двинулась к Сатал, ехавшей почти во главе уридских кланов.

Вдова Далисса вздохнула.

«Я найду вас и стану оберегать обеих. Возможно, если потребуется, мы сумеем повести за собой и всех уридов».

Она напомнила себе, что следует при первой же возможности поговорить с глазу на глаз с Караком Тордом. Разумеется, ее тревоги могли не иметь под собой никаких оснований, но им предстояла вовсе не та битва, к каким привыкли теблоры. Это был не набег, в немалой степени основанный на факторе неожиданности. Равно как и не охота за убегающими разбойниками, когда во время неустанной погони приходилось полагаться на выносливость. И наконец, это не было простой чередой поединков, когда воины скрещивают мечи друг с другом.

Нет, их ждало сражение в стиле малазанцев. А уж сражаться, во имя всех богов, малазанцы умели прекрасно.

Внезапно из облака пыли впереди появилось вражеское войско, по центру его шли клином морпехи. Далисса понятия не имела, чем отличаются морпехи от обычных солдат. Она предполагала, что первые – некая ударная сила или же просто лучше всего обученные малазанские воины.

Клин уже разворачивался, становясь довольно плоским и переходя в наступление.

Далисса начала отступать назад к уридам, когда ее внимание привлекла некая любопытная деталь.

«А ведь щиты по-прежнему остаются у них за спиной. И они даже не достали оружие».

Прямо над головой, хрипло крича, взмыла новая волна уносящихся прочь птиц. Небо потемнело от множества воронов и ворон, устремившихся в сторону малазанцев.

Воздух над войском воеводы содрогнулся от воплей и боевых кличей. Оружие ударило о щиты. Ведьмы и колдуны, крича, пускали себе кровь, призывая на помощь духов. Земля тряслась под ногами.

Враг никак не реагировал на это и ничего не предпринимал в ответ – лишь расплющенный клин подтягивался все ближе, шаг за шагом. И никто пока не развернул щит, не достал из ножен меч.

День вдруг перестал казаться жарким.

Атакующие теблоры бежали все быстрее. Замешательство вдовы Далиисы росло. Казалось, будто малазанские морпехи укрепляют свои фланги, оставив в центре лишь несколько шеренг.

Она ехала слева от Сатал и справа от Тонит Агры. Карак Торд, которому не терпелось сразиться с врагом, умчался вперед. Далеко слева выдвинулся на передовую – подобно острию копья, нацеленному в утончившийся центр, – Элад Тарос с отрядом своих отборных воинов.

Далисса снова посмотрела на морпехов. Они так и не взяли на изготовку щиты, не достали оружие. Казалось, будто внимание всего войска сосредоточено на атаковавших с обоих флангов дикарях, как конных, так и пеших. И те и другие уже отставали от теблоров.

Вдова Далисса обнажила свой меч из кровавого дерева. Два войска, теблоров и малазанских морпехов, разделяло около полутысячи шагов. Топот конских копыт отдавался во всем теле женщины. Дыхание ее участилось, а сердца отчаянно колотились.

И вдруг среди авангарда всадников слева от нее что-то начало с грохотом взрываться. Далисса успела заметить взмывающие к небу тучи земли и камней, ошметки лошади и воина. Острие копья, которое собрал воевода, исчезло среди разрывов.

«Что…»

Прямо впереди взлетели в небо, посреди столба из земли и дыма, Карак Торд и его лошадь. Обоих разнесло взрывом в клочья. Конь Далиссы споткнулся, из груди его хлынула кровь из десятков ран. Раздался еще один взрыв, ближе, и вдову подбросило в воздух. Ее окутало облако пыли, она ощутила яростный жар и боль от ран в боку. Тяжело рухнув наземь, женщина покатилась по камням, пока не налетела на безногую лошадиную тушу. Шагах в десяти бился на земле ее собственный конь, две ноги которого были наполовину оторваны.

Словно в тумане Далисса увидела лежащую в нескольких шагах от нее Сатал, без правой ноги и правой руки. Последние капли крови еще впитывались в грязь. Голубые глаза безжизненно таращились в небо.

Взрывы продолжались, заполоняя собой весь мир. Оглушенная и ошеломленная, Далисса попыталась подняться, но левая нога ей не повиновалась. Взглянув вниз, женщина не узнала собственную ногу – все бедро превратилось в клочья мяса, из которых торчали осколки кости. Потрясенная, она снова села.

Почти все вокруг скрывала пыль. Похоже, атака захлебнулась. Лошади разбегались в разные стороны, многие без всадников и в крови. Далисса видела лежащих на земле воинов, причем почти никто из них уже не шевелился. Другие ковыляли мимо, израненные и изувеченные.

Где-то вдали, на фоне ставших более редкими взрывов, слышался нарастающий рев, перемежавшийся ритмичными ударами, будто двое дровосеков рубили дерево. А над всем этим – накатывающийся волнами пронзительный вой и едва слышные крики.

«Колдовство?»

Изуродованная нога онемела. Далисса сидела, с трудом опираясь на одну руку за спиной. Когда самые плотные облака пыли проплыли мимо, она смогла увидеть дальний правый фланг дикарей, превратившийся в линию огня, крови и смерти. Морпехи неумолимо, шаг за шагом, надвигались на них, и из передних рядов противника беспорядочной, но почти сплошной волной лилась магия.

«Они знали, что мы, теблоры, просто стряхнем с себя магию: как воины, так и лошади. Знали, но им было все равно. Но… что же такое по нам ударило, если не магия?»

Она видела со всех сторон в земле воронки, из которых поднимался дым.

«Взрывчатка. Заложенная в землю, посеянная, будто смертоносные семена. Что это за война?»

Далисса только теперь заметила, что в руке у нее нет меча, и она вообще нигде его не видела. Будь он при ней, вдова сейчас таращилась бы на клинок, пораженная его ветхостью.

«Что это за война?..»

Вопрос вгрызался в ее охваченный ужасом и негодованием разум. Выругавшись про себя, Далисса тряхнула головой. Да какая, собственно, разница? Элад Тарос завел их в смертельную ловушку. Разведчица из клана Яркий Узел была обеспокоена, встревожена, у нее имелось множество подозрений, но воевода всем этим пренебрег. Здесь и сейчас, на этом поле, Далисса стала свидетельницей смерти теблоров.

Рев становился все громче, земля под ней начала дрожать. Она поискала глазами Тонит Агру, но не смогла найти никаких следов ее самой или ее лошади. Со стороны малазанцев доносился неистовый звук рогов.

«И все же вряд ли у них имелось столько взрывчатки, чтобы, закопав ее в землю, убить нас всех. Большая часть взорвалась, уничтожив первые ряды атакующих. Сколько погибло – тысяча? Две тысячи? Но большинство наших воинов…» Далисса оглянулась назад, туда, откуда они пришли.

И непонимающе вытаращила глаза.

Северное небо наполовину исчезло. Из далеких долин поднимались тускло-белые столбы. Перевалы скрылись в… бурных потоках воды, прямо у нее на глазах стремительно затопляющих вершины. Далисса знала, что это случится, но все равно не могла поверить, что на них может катиться столь огромное количество воды.

«Боги милостивые. Мы все погибли. Теблоры, дикари, малазанцы, натианцы – всем нам конец».

Она увидела, как яростная волна поглощает селение Мутра, ударяя в здания с такой силой, что они разлетались в щепки, которые уносила накатывающаяся стена воды. Потоп устремился через равнину.

– Далисса!

Крик заставил женщину обернуться. В тридцати шагах от нее стояла Тонит Агра, вся в пыли и темных пятнах смешанной с кровью грязи. Казалось, будто одна сторона ее лица содрана до кости, и Далисса не понимала, как она вообще способна говорить.

Издав один-единственный возглас, Тонит Агра неподвижно замерла на самом краю воронки, из которой, судя по всему, выбралась, тупо глядя на Далиссу.

«Она в шоке. Ничего не понимает. Хотя, может, оно и к лучшему?»

Появился еще один воин, который, споткнувшись на бегу, рухнул наземь. За ним – десятки других, многие верхом, мчавшиеся галопом на юг. Первый воин попытался подняться, но тут же пал, растоптанный конскими копытами.

Слышались голоса, но это были не теблоры.

Далисса снова повернулась.

Повсюду были малазанские морпехи, бегущие прямо на теблоров. Она видела, как они машут безоружными руками, слышала их рев. Двое устремились прямо к внезапно появившейся толпе пеших теблоров – детей, стариков, воинов.

Воины сомкнулись вокруг морпехов, зарубив обоих.

Затем появился десяток конных воительниц из клана Яркий Узел, которые что-то кричали теблорским воинам. Далисса увидела среди них Сти Эпифаноз.

– Они возведут магическую защиту! – кричала та. – Не убивайте малазанцев! Заходите позади них – в середину! Двигайтесь в сторону центра!

Далисса снова взглянула на Тонит Агру, к которой бежал морпех:

– Можешь идти? Тогда быстрее – двигайся прямо на юг! Мы возводим стену магии! Давай соберись…

Раздался грохот. Морпех и Тонит Агра скрылись в облаке земли, камней и пламени. Удар швырнул Далиссу наземь, лицо обожгло осколками гравия. Оглушенная, она попыталась моргнуть, но один глаз вообще не видел. Потрогав лицо рукой, вдова нащупала лишь окровавленную глазницу.

Каким-то образом ей удалось опереться на колено и снова выпрямиться. Там, где до этого были Тонит Агра и малазанец, образовалась громадная воронка, из которой все еще поднимались дым и пар.

Морпехи вбежали в смертельную зону, хотя знали, чем им это грозит. Непонятно.

Кто-то схватил Далиссу за левое плечо. Обернувшись, она увидела рыжебородого морпеха, чье раскрасневшееся лицо блестело от пота.

– Ты меня понимаешь?

Далисса кивнула.

– Тогда созывай своих, всех, кого сможешь, – пусть собираются позади меня. Бежать времени нет: мы рассеялись по всей Аресовой дороге. – Малазанец махнул в сторону ковыляющих фигур. – Видишь вон тех? Зови их сюда, и побыстрее!

Далисса посмотрела туда, куда он показывал.

– Уриды! – крикнула она. – Ко мне, быстрее! Убери меч, Кетарст! Этот морпех – маг! Он намерен попытаться… – Замолчав, она повернулась к малазанцу. – У тебя ничего не получится: мы противостоим твоей магии, солдат. Если подойдешь слишком близко, она может вообще не сработать!

– Я в курсе! – прорычал он и, сплюнув, выругался на незнакомом языке. – Держитесь по крайней мере в пяти шагах, только и всего. Выбора нет – либо попытаться, либо сдаться и умереть.

– Какое тебе до нас дело? – Далиссе хотелось – нет, это было ей сейчас просто необходимо – понять его мотивы.

Моргнув, чародей шагнул мимо нее.

– Пять шагов. И держитесь поближе друг к другу.

– Я не…

– Я подобен луку, женщина. И в моей тетиве – единственная ваша надежда на спасение. Хотя учти: я ни хрена не могу гарантировать.

Он отошел на пять шагов и встал к ней спиной, расставив ноги пошире и подняв обе руки.

Вокруг Далиссы сбились в кучу около дюжины теблоров. Все молчали.

– Вот оно! – крикнул малазанец.

Мгновение спустя весь мир обратился в хаос. Далисса увидела, как морпеха окутала вспышка магии, как в него ударила вода, заставив отступить на полшага. Вокруг чародея поднялось облако пара, поглотив его, и с обеих сторон, среди дымящихся брызг, промчались клубящиеся водяные стены, столь близко, что Далисса могла бы до них дотронуться. За ее спиной раздался крик – поток подхватил воина с края тесно сбившейся группы, сперва оторвав тому руку, а затем унеся остальное.

Вода затопила колеблющийся шипящий магический клин, который создавал чародей. Свет над головой исчез, воздух внезапно похолодел, изо рта при дыхании шел пар.

Далисса увидела катившиеся с обеих сторон громадные валуны, увлекаемые потоком. Мимо пронеслась внушающая ужас череда тел, но это длилось лишь мгновение – а потом снова показались камни, гравий, вывороченные с камнями деревья, туши животных и глыбы льда.

Мир утратил цвет, становясь тускло-серым. Углубились тени.

А что же наш чародей?

Это казалось невероятным. Далисса не могла представить, какие усилия требовались, чтобы противостоять потопу. Она видела, как малазанец наклоняется далеко вперед, выставив обе руки и наклонив голову.

Несущиеся водяные стены словно бы содрогнулись.

За спиной Далиссы съежились двое детей, широко раскрыв глаза.

– Твою мать!

Услышав ругательство, вдова вновь взглянула на морпеха. С него свалились сморщившиеся и почерневшие доспехи. Грубая шерстяная рубаха под ними стала серой, а затем побелела и превратилась в пепел, оставив мага голым.

Мгновение спустя его бледная кожа потемнела, сделавшись пурпурно-красной. Из ран по всему телу хлынула кровь. Он начал что-то говорить, но нескончаемый рев воды мешал его расслышать.

На запястье Далиссы легла маленькая ручонка. Не в силах отвести взгляда от безымянного чародея, она взяла ребенка на руки, затем подняла второго и крепко прижала обоих к себе.

– Спокойно, милые, – прошептала вдова. – Уже почти все.

А потом с неестественной ясностью она услышала его голос.

«Простите. Простите меня. Я…»

Далисса увидела, как тело малазанца буквально у нее на глазах рвется в клочья. А затем на них всех как будто обрушился темный молот.

Два десятка воительниц из клана Яркий Узел и несколько сот теблоров сидели на корточках на земле, превратившейся в кашу от соленого дождя. Сти Эфипаноз сотрясала неудержимая дрожь, но она пока не готова была присоединиться к своим сбившимся в кучу товаркам. Это было бы недостойно. Недостойно склонить голову, ища тепла среди сородичей и союзников. Недостойно по-прежнему делить всех на своих и чужих, помнить о том, что они принадлежат к разным племенам и народам.

Они оставались живы благодаря кольцу малазанских морпехов, чья магия создала неровный спасительный купол, на который изливались потоки воды. Сперва в этом человеческом круге было три ряда, а может, даже больше, но теперь осталось только два, и морпехи что-то кричали друг другу, похоже о чем-то спорили, но Сти, с того места, где она сидела, ничего разобрать не могла.

Сти Эпифаноз жестикулировала обеими руками. Пальцы ее трепетали, повествуя о том, как она стала свидетельницей невозможного. Она общалась знаками с миром богов и духов, яростно и отчаянно, словно бросая вызов всей вселенной.

Казалось, вода вихрилась вокруг них, хотя Сти не сомневалась, что это лишь иллюзия. У воды не было никаких причин течь по кругу, выгрызая магию и творивших ее мужчин и женщин, раз за разом выхватывая чересчур неосторожных.

«Я буду смотреть и петь свою песню руками. Враги встретили нас огнем. Они крушили наши ряды. Против них мы были беспомощны. Никто не сумел приблизиться, никто не смог выпустить стрелу или метнуть копье.

Я пою о той магии, о всепожирающей глотке смерти. И я пою о врагах, которые встретили нас во второй раз.

Чтобы умереть ради нас. Я пою свои вопросы, ни на один из которых никогда не будет ответа. Я пою, выражая таким образом удивление. Могли бы малазанцы одержать верх, если бы оставались вместе? Могли бы они спасти товарищей в траншеях у себя за спиной? Нет, те были слишком далеко. У них не было на это времени. И они выбрали нас.

Ни мечей, ни щитов – и внезапно никакой магии, крадущей наши жизни. Вместо нее – протянутые руки. Приказ встать позади них.

Могли бы морпехи одержать верх, если бы сплотились, собрав воедино всю свою магию?

Могли бы они отойти, шаг за шагом по грязи, к далекой сухой земле?

Могли бы они поступить как-то иначе, вместо того чтобы давать ложную надежду?

Могли бы они проявить милосердие, продолжив бойню?

Могли бы они вытащить нас небольшими группами, тут и там, в мир духов, воспользовавшись неким магическим Путем? Но не все Пути способны принять плоть и кровь – есть и такие, что ведут в миры огня или мертвого воздуха, в миры демонов, в миры слишком мелкие и слабые, в миры всепожирающего хаоса. И те, кто мог бы уйти, предпочли остаться рядом с товарищами.

Я пою о том, как они умирают один за другим. Дождь превратился в льющийся с неба ледяной поток. Я пою о том, как уменьшается купол, а кружащая вода подбирается все ближе.

Я пою о малазанских морпехах, которые сами не смогли бы всего этого объяснить.

Это песнь воде, воде до небес, и небу, что падает наземь слезами рыданий.

Слушайте же, боги. И запоминайте. Моя песнь не умрет».

Внезапно около трети оставшихся морпехов отступили из круга. Вода хлынула в круг, разрывая его, но те, кто еще стоял в нем, удержали ее. Морпехи внутри круга бросились к толпе беженцев в его центре.

Рев воды не позволял ничего расслышать. Сти видела, как малазанцы сигналят руками, будто исполняя собственные песни. Потом они разделились и врезались в толпу, растаскивая ее на небольшие группы. Каждый забирал около десятка теблоров и дикарей.

Чья-то рука ухватила Сти Эпифаноз, и ее втолкнули обратно в толпу. Она увидела женщину-морпеха, с волосами столь короткими, что была видна кожа на голове. Из ее налитых кровью глаз текли по щекам красные слезы.

Круг морпехов за ее спиной начал рушиться, их магия переставала действовать, пока не остался всего десяток малазанцев.

«Я пою о невозможном…»

Мир внезапно потемнел. Сти Эпифаноз услышала крики и ругательства. Кто-то налетел на нее, и женщина упала, но руки ее продолжали жестикулировать.

«Я пою богам. Против души смертного вы ничто. Вы…»

Свет погас.

Глава 20

Ну и на хрена это тебе вообще понадобилось?

Первый вопрос, который задают новобранцу-морпеху

Двумя днями раньше, на рассвете; поселок Серебряное Озеро

Капитан Грубьян стоял в пяти шагах от ближайшего солдата. Его кожаную кольчугу, как и тонкие кожаные перчатки на руках, покрывали свежие красные пятна. Похоже, он что-то насвистывал себе под нос, хотя не было слышно ни звука. Взгляд Грубьяна был устремлен в сторону леса. Штырь отвел глаза от капитана и повернулся к своему взводу.

Четверо солдат выстроились на насыпи в двух шагах друг от друга, хотя Никакнет держалась чуть ближе к Голодранке. Заметив взгляд Штыря, Никакнет застенчиво пожала плечами и заняла надлежащее положение, строго соблюдая дистанцию. Рядом со Штырем стоял Бенгер, а дальше всех – капрал Моррут.

В рассветном воздухе чувствовалась прохлада, небо было ясным. На фоне леса напротив виднелась толпа дикарей и теблоров, которые, размахивая оружием, приближались к широкой полосе грязи и болотистой травы. Справа, за оборонительной насыпью и напротив лагеря Балка, среди молодой поросли и кустов на краю леса, толпилось еще больше воинов.

– От нас тут мало толку, сержант, – заговорил Бенгер. – Вряд ли я сумею даже огненный пердеж изобразить, если что. – Он понизил голос. – Да еще капитан…

Штырь прищурился, глядя, как тени, ползущие вдоль опушки, становятся все короче. Он подозревал, что враг вот-вот перейдет в атаку.

– Я велел Морруту укрепить фланг, – продолжил Бенгер. – Его магический Путь весьма злобен, и он находится дальше всех от капитана. А у двух наших тяжеловесок найдется достаточно дерьма, чтобы им швыряться, но все же…

– Нервы шалят, Бенгер? – улыбнулся Штырь.

– Угу, положение хуже некуда. Стою тут с одним лишь коротким мечом и щитом. Иными словами, будто голый.

– Привыкай, – ответил Штырь. – Я в основном отказался от магии. Хотя, если появятся джеки, возможно, придется ею воспользоваться. В любом случае среди врагов конных не видать, так что лошадей не напугаешь.

Бенгер что-то проворчал себе под нос. А потом спросил:

– Ты вроде прежде был художником, сержант?

Штырь быстро взглянул на него:

– Ты от кого это такое слышал?

– Не помню. Но говорят, что ты якобы разрисовывал колоды Драконов. Есть еще какая-то история про штабной стол. И как ты гадал.

Штырь пожал плечами:

– Это было в другой жизни.

– И все-таки каково это, – не унимался Бенгер, – быть сжигателем мостов?

Штырь сперва решил оставить вопрос без ответа, но потом передумал.

– Каждый день одно и то же, Бенгер. Взводы, солдаты, офицеры – и приказы, вечные приказы. Я постепенно забываю лица. Друзья и враги, умники и глупцы, правда и ложь, и куда больше тоски, чем может вынести душа.

– Прости, сержант, – после некоторой паузы сказал Бенгер. – Не слишком удачное время я выбрал для подобных разговоров.

– Удачнее и быть не может, – заверил его Штырь. – Ладно, похоже, начинается.

В далеких рядах возникло оживление, теблоры выдвинулись вперед.

– Бывшие рабы-суниды, – пояснил капитан Грубьян. – Видите их запястья? Шрамы от оков? Боги, сегодня печальный день, друзья мои. Будем надеяться…

Взревев, толпа теблоров хлынула на поляну.

Почти в то же мгновение начались взрывы.

Грохот заставил содрогнуться всех стоявших на насыпи. В воздух взлетели черные, бурые и красные столбы земли, куски тел и оторванные конечности. Передние ряды попросту исчезли.

Штырь знал, что его взвод наиболее слабый из трех как в смысле численности, так и магии. По этой причине они встали перед самым широким минным полем.

– Это должно…

Но Штырь не услышал последующих слов капитана. Да и никто не смог бы в таком грохоте – суниды продолжали наступать.

Взрывы возобновились, на этот раз громче и ближе. Сверху сыпались окровавленные куски тел, некоторые ударялись о склон насыпи. Но бывшие рабы продолжали идти, затыкая бреши и карабкаясь через изувеченные трупы, соскальзывая в дымящиеся воронки и вбегая в клубящиеся облака дыма лишь затем, чтобы наступить на очередную мину.

Взрывам, казалось, не было конца, и они приближались к насыпи, на которой стояли шестеро морпехов. Грохот оглушал, все поле скрылось в дыму и потоках падающей сверху грязи.

Не веря своим глазам, Штырь смотрел, как несчастные теблоры, число которых сократилось до нескольких десятков, все так же идут вперед. Они были уже достаточно близко, чтобы он мог разглядеть их почерневшие от дыма лица с широко раскрытыми глазами. В глазах этих застыло выражение, которого Штырь не мог – и никогда не смог бы – понять. Враги исчезали в новых взрывах, и кровь лилась сверху на морпехов вместе с ошметками мяса и костей.

Послышалось одинокое эхо последнего взрыва, которое постепенно сменилось жуткими предсмертными воплями, и на месте побоища не осталось никого, кто бы стоял на ногах. В лесу продолжали двигаться фигуры, но, похоже, они теперь бежали на юг, держась среди деревьев.

Утирая физиономию, Штырь повернулся к своему взводу.

Бенгер стоял, обхватив себя руками, по его лицу текли слезы. Голодранка упала на колени, свесив голову без шлема. Никакнет сидела рядом с ней на корточках, поглаживая короткие темно-рыжие волосы подруги. За ними возвышался, будто статуя, капрал Моррут, весь забрызганный красной грязью. Похоже, он говорил сам с собой.

Чья-то рука легла на плечо Штыря, развернув его к себе, и он увидел побагровевшее лицо капитана, голос которого доносился сквозь звон в ушах, будто с другого конца забитой людьми комнаты.

– …свой взвод в порядок, чтоб тебя! Нужно послать туда их обеих, только осторожно…

Штырь покачал головой:

– Не могу, капитан.

– Там раненые…

– Да, капитан, но земля там вся перемешалась. Мы не знаем, где остались неразорвавшиеся мины. Слишком рискованно.

– Они… они все шли и шли!

В глазах Грубьяна был настоящий ужас, и Штырь прекрасно его понимал. Точно так же он понимал, что нужно как-то действовать. Делать что угодно. С поля боя все еще доносились слабые крики, то тут, то там шевелилось чье-то тело, поднималась из грязи почерневшая окровавленная рука.

– Капитан, послушайте меня. Мы не можем туда пойти.

На мгновение Штырю показалось, что Грубьян сейчас его ударит, но тот вдруг отступил, широко раскрыв глаза.

– Конечно, сержант, ты прав, – бесстрастно проговорил он. – Прошу меня простить.

– Извиняться не за что, капитан. Я видел, как вы кричали и махали руками, пытаясь их остановить, но надеяться было не на что. Мало кто мог даже увидеть вас в дыму и грязи.

Раздалось еще около полудюжины взрывов, на этот раз дальше на юге, а затем они смолкли. Мгновение спустя послышался совсем другой звук.

«Вот же хрень».

– Капитан…

– Уже иду. Оставайся со своим взводом, сержант, хотя бы до тех пор, пока не поставишь их на ноги. Потом иди ко мне на южную насыпь, если сможешь.

– Есть, капитан.

Грубьян спустился с насыпи и скрылся среди строений поселка.

Развернувшись кругом, Штырь одной рукой схватил Бенгера за рукав:

– Давай, нам надо привести в чувство тяжелых пехотинцев. Капрал Моррут! Оживай и быстро сюда!

– Странно, – проговорила Заводь.

Из леса выскочило с десяток волков, а за ними несколько сот дикарей. Похоже, что их целью был лагерь Балка. Большинство зверей благополучно избежали мин, чего нельзя было сказать о людях. После того как осели дым и грязь после первых взрывов и стали видны воронки с разбросанными вокруг телами, выжившие поспешно отступили. Оставшиеся волки вбежали в лагерь наемников.

– Джеки, – сказал Плед. – Похоже, наш отряд наемников и впрямь больше на нас не работает. Что создает ряд проблем, хотя этого стоило ожидать.

– Короче говоря, мы в еще большей заднице, чем раньше, – пробормотала Аникс Фро, продолжая настраивать свою Железную Глотку, нацеленную в сторону лагеря Балка.

– Лишь в умеренной степени, – заметил Фолибор, – к тому же это может сыграть нам на руку, поскольку мы сосредоточили все мины между нами и отрядом Балка. Я насчитал на этом поле семь взорвавшихся, то есть по эту сторону леса остается только пять. Поскольку наши враги у восточной насыпи наверняка лицезрели происходящее, они, несомненно, полагают, что нечто подобное ждет их в… в общем, везде. Недаром они и отступили столь поспешно.

Заводь повернулась к тяжелому пехотинцу:

– Хочешь сказать, что вы ожидали реальной опасности от Балка, а не из леса?

– Главное – точно рассчитать время, – вставил сержант Дрючок. – Эй, Заводь, к нам не подбирается тайком никакая магия из лагеря Балка?

Она моргнула:

– Почему ты спрашиваешь об этом меня?

– Просто ответь, чтоб тебя!

– Там все вычищено, – ответила Заводь, надеясь, что это прозвучит не слишком глупо, хотя и не как признание.

– Но здесь неспокойно, – добавила Аникс Фро. – Духи леса чем-то встревожены.

– Вероятно, нашим появлением, – предположил Плед.

– Всем не сводить глаз с леса! – приказал Дрючок.

– Проклятье, – пробормотал Фолибор.

Дикари собирались снова, но на этот раз напротив юго-восточного угла насыпи.

– Неужели никто не может подсказать им, чтобы они шли с другой стороны?

Заводь не поняла, кто задал этот вопрос. Вероятно, Плед. Или Перекус. Хотя капрала, похоже, что-то серьезно беспокоило: он постоянно поглядывал на север, бурча себе под нос. Так что Перекус вряд ли.

– Открывайте свои магические Пути, – велел Дрючок.

– Как всегда, – бросила Аникс Фро. – И где Второй взвод? Ах да, они устроили пикник на западной насыпи, где никого нет! Шрейка всегда находит своим работу полегче!

– Наши враги колеблются, – заметила Заводь. – Эй, сержант, я могла бы… гм… проскользнуть туда и прирезать нескольких. Может, это их отрезвит.

– Не сейчас. – Дрючок, прищурившись, взглянул на медленно выбирающихся из леса дикарей. – Нет, выскажемся более прямо. Аникс, Плед, врежьте им хорошенько. Но лишь один раз, учтите.

– Можно мне воспользоваться Железной Глоткой?

– Нет! Только магией! Расквасьте им носы!

Плед выпустил заряд магии, мгновение спустя его примеру последовала Аникс Фро. Два яростных потока энергии пересекли поле с быстротой стрелы, с треском врезавшись в ближайшую толпу дикарей.

Послышались далекие крики, среди деревьев вспыхнуло пламя. Казалось, будто весь мир затаил дыхание. А затем дикари, взревев, устремились в атаку.

– Ох, – пробормотал Фолибор. – Не сработало.

Двое джеков оборотились перед командиром Балком, вновь приняв облик двуногих; оба были изранены. Стоявшая в стороне лейтенант Ара, которая только что отдала всем приказ выстроиться напротив поселка, подумала было подойти ближе, чтобы слышать их разговор. Несколько дней назад Балк распорядился не предпринимать никаких враждебных действий против волков, замеченных возле лагеря или приближающихся к нему. Только теперь этот странный приказ обрел смысл.

Признаться, Ара была ошеломлена. Но в данных обстоятельствах вывод можно было сделать только один.

«Нас наняли джеки. Но… как давно?»

Балк начал перемещать сюда свои силы год с лишним назад, заключая по пути небольшие контракты – в числе прочего и с тем сумасшедшим лесным бароном, еще до малазанцев. В конце концов, ничто не мешало отряду выполнять несколько контрактов параллельно, пока те не противоречили друг другу. И тем не менее о договоре с джеками Балк помалкивал, даже с любимой женщиной не поделился.

Ара чувствовала себя обманутой: она-то, как и все прочие, полагала, что контракт заключен с племенами обитавших в лесу дикарей.

Замешательство Ары лишь усилилось, когда Балк, громко выругавшись, повернулся к ней и коротким жестом подозвал к себе.

– Мы готовы двинуться на поселок, – сказала она, подходя. – Месть и так уже давно запоздала, не правда ли, капитан?

– Можешь об этом забыть, Ара: мы не будем атаковать малазанцев.

– Что?

– Я наконец-то получил конкретные распоряжения. Найди мне троих всадников. Я должен незамедлительно послать сообщение капитану Грубьяну.

Ара моргнула:

– Полагаю, Грубьян в данный момент несколько занят, капитан.

– Именно поэтому мне и нужны трое всадников, чтобы попытались отыскать его в разных местах. Что касается наших сил – скажи всем, что боевая готовность отменяется и пусть начинают сворачивать лагерь. Похоже, времени у нас в обрез.

– Но Балк…

– Выполняй! Найди мне троих всадников, и хватит уже разговоров! Пошевеливайся!

Ара отступила назад, чувствуя себя оскорбленной и вместе с тем встревоженной:

– Есть, капитан!

Быстро отойти с восточной насыпи не представлялось возможным: дикари возвращались к краю леса вместе с немалым числом семдхов. Штырь перестроил свой недоукомплектованный взвод, на этот раз поставив капрала Моррута в центре. Он видел среди семдхов заклинателей костей.

В земле, вероятно, осталось лишь несколько мин. На этот раз все решала магия.

– Бенгер, двигай к сержанту Шрейке. Нам может потребоваться помощь, особенно если эти дикари окажутся столь же упрямы, как и теблоры.

– Весь ее взвод понадобится? – уточнил Бенгер.

Немного подумав, Штырь покачал головой:

– Нет, не больше троих. Остальные могут пригодиться на южной насыпи.

Они слышали магический гул, но в поле между лагерем Балка и насыпью взорвались лишь две мины.

– Похоже, все новые дикари из леса донимают взвод Дрючка, – продолжил Штырь. – Пока еще ничего. Но если Балк двинет свои силы, нам придется худо.

– Сержант!

Услышав крик Голодранки, Штырь повернулся, глядя на дикарей вдали. Заклинатели костей вышли на поляну и начали плясать, будто совершая некий ритуал. Позади них толпились семдхи с оружием из кремня, рога и кости.

«Похоже, выбора у нас не остается», – со вздохом решил Штырь.

– Капрал, давай.

– Убить шаманов?

– Угу.

– Скольких?

– Не нравится мне этот их ритуал. Так что… всех.

Моррут развел руки и, согнув пальцы, начал поворачивать ладони внутрь.

Около десятка пляшущих и скачущих заклинателей костей зашатались будто пьяные. Один из них вскрикнул, его обнаженная грудь вдруг жутко раздулась, а кожа треснула, разбрызгивая кровь. Туловище взорвалось, извергнув изуродованные потроха. Мгновение спустя точно так же умерли и остальные: тела шаманов лопались, и из них вываливались темные перекрученные внутренности.

Наконец последнее тело рухнуло наземь, и все движение прекратилось.

Пальцы Моррута сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели. Расслабившись, он уронил руки.

– Боги милостивые, – пробормотала Голодранка. – Я никогда к такому не привыкну.

У семдхов не было никаких причин продолжать атаку, но вместо того, чтобы отступить, они хлынули на поляну, издавая дикий звериный рев.

Штырю даже не потребовалось отдавать приказ. Все трое его чародеев открыли свои магические Пути.

И началась бойня.

Меньше чем в двух тысячах шагов к югу от Серебряного Озера Омс развернул лошадь и легким галопом поскакал к голове колонны, где ехала кулак Севитт с двумя командирами батальонов.

Он натянул поводья.

– Кулак Севитт, насколько я могу понять, наемники не вступили в бой. Атака исходит из леса, и, похоже, ей противостоит лишь один взвод.

– Каковы силы противника? – спросила кулак.

– Их тысячи, – ответил Омс.

Лошадь нервно переступала под ним, чувствуя растущее отчаяние всадника.

– Что ж, – бесстрастно произнесла кулак, – придется нашим пехотинцам идти вдвое быстрее. – Она повернулась к одному из батальонных командиров. – Какие взводы ты выбрал, Лепесток?

Тот моргнул, будто вопрос застиг его врасплох:

– Восьмой, Одиннадцатый и Двадцать третий, кулак.

– Командира назначил?

– Никак нет. Эти три взвода отправятся каждый по своему магическому Пути, а затем будут действовать независимо друг от друга.

– Я понимаю, что так для них привычнее, – сказала Севитт, – однако предпочла бы, чтобы кто-то из сержантов командовал всеми по прибытии на место, дабы упростить связь. Если не ошибаюсь, сержанты в этих трех взводах – Хрип, Сулбан и Беллам Ном?

Омс видел, как удивился Лепесток. Однако тот лишь кивнул в ответ:

– Так точно, кулак.

– Пусть командиром будет даруджиец, Беллам, – решила Севитт. – Ладно, отправляйте уже их, и побыстрее. Я чувствую, как выдыхается магия.

«Хрен тебе!» – едва не вырвалось у Омса, но он вовремя прикусил язык, глядя, как Лепесток поспешно едет к своему батальону.

– Кулак, – кашлянув, проговорил он, – прошу разрешения вернуться к своему взводу, ибо…

– Понимаю, насколько это тяжело для тебя, Омс, – перебила его Севитт, – но ты остаешься со мной. Если придется вести переговоры с теми наемниками, мне потребуются твои глаза и уши, а прежде всего – твой ум, поскольку ты знаешь этого Андрисона Балка, а мы нет.

– Осмелюсь доложить, кулак, я его вообще почти не знаю.

Сквитт приподняла под краем шлема одну бровь:

– Хотя бы опознать его издали сумеешь?

– Ну… да…

– Это может потребоваться, Омс, если Балк ввяжется в нечто для нас нежелательное и я сочту необходимым послать когтя. Ты меня понимаешь?

Омс кивнул:

– Так точно, кулак.

Она пришпорила лошадь пятками.

– Тогда будь рядом со мной, солдат, мы теряем время.

Позади прозвучал сигнал рога: то был приказ вдвое увеличить скорость марша.

Копыта громко стучали по булыжникам имперской дороги, но звук этот не мог сравниться с яростными вспышками магии между лесом и южной насыпью поселка. Омс привстал в стременах и оглянулся. Снова прозвучали рога, приказывая ускориться до предела.

Если двум батальонам легиона морпехов предстоит устремиться прямо в бой с отрядом Балка, им придется атаковать узким клином, шириной с движущуюся по дороге колонну. Не лучший вариант, но Омс знал, что их атака будет сокрушительной. Против двух тысяч морпехов у отряда Балка нет никаких шансов.

Омс надеялся, что до этого все-таки не дойдет, и у него возникла мысль намекнуть ехавшей рядом с ним Севитт, что наемники не сложат оружие во второй раз, даже если некий коготь приставит Балку нож к горлу. Это означало, что морпехам в любом случае придется атаковать и у наемников просто не будет времени сломаться. Все закончится меньше чем через полсотни сердцебиений.

Бежавшие трусцой позади них взводы прекрасно знали историю предыдущего столкновения Второй роты с Балком. Вполне возможно, что морпехи не собирались брать пленных.

Коли дело дойдет до схватки, многим предстояло погибнуть.

Последующие слова кулака Севитт заставили Омса вздрогнуть.

– Если я в самом деле пошлю когтя, Омс, то для того, чтобы без лишнего шума разделаться с капитаном Балком, его лейтенантом и всеми сержантами. Понимаешь?

– Так точно, кулак.

– Если наемники лишатся всех командиров, то какова будет их реакция? По твоему мнению?

«По моему мнению? Вот же хрень».

– Ну, они явно растеряются и падут духом, кулак. По крайней мере, поначалу.

– Да уж, тут кто угодно растеряется. – Севитт странно хмыкнула, и Омс, бросив на собеседницу взгляд, увидел, как исказилось ее лицо. – Надеюсь, морпехи, которые идут за нами, понимают, что Вторую роту сдерживал лишь мой приказ и наемникам просто повезло, что они избежали резни в первый раз. Возможно, это придало им чрезмерной уверенности, в чем их нельзя винить.

Омс снова посмотрел на дорогу впереди. Над поселком висела пелена дыма и пыли.

– Наверняка морпехи все понимают, кулак, – ответил он. – Но вряд ли это что-то меняет. Сомневаюсь, что кто-нибудь устоит после первого удара магии.

Севитт повернулась к оставшейся женщине-командиру батальона, которая ехала слева от нее:

– Как считаешь, он прав, Мертвяга?

– Вероятно, – ответила та. – Мы все знаем, что это неразумно, кулак. Но магический удар будет сильнее обычного, какой бы приказ мы ни отдали. В этом Омс прав.

– В таком случае наемникам воистину не повезло. Что ж, будем надеяться, что до этого не дойдет.

Их непринужденная беседа сводила Омса с ума. Его так и подмывало вонзить пятки в бока лошади и поскакать к товарищам по взводу. Похоже, там намечалась серьезная заварушка, а он хотел быть среди своих.

Внезапно впереди возобновились вспышки магии.

– Отлично, – сказала Севитт. – Прибыло подкрепление.

Дрючок, обессилев, стоял на коленях. Вся его магия иссякла. Заводь шагнула вперед, встав между сержантом и примерно полутысячей вопящих дикарей. Естественно, в том не было особого смысла, но она намеревалась осложнить задачу любому, кто попытается взобраться по склону. Взглянув вправо, она увидела Перекуса и Аникс Фро. Капрал вовсю отражал колдовские атаки: Заводь видела пульсирующие, сверкающие, крутящиеся в воздухе сгустки десятков сплетенных воедино духов леса, похожие на гигантские кулаки. Магия дикарей внушала страх.

Аникс Фро тем временем готовила свою Железную Глотку, поскольку Тир, ее магический Путь, уже полностью выдохся. Несколько сот дикарей почти добрались до подножия склона, вынуждая Аникс наклонить железную трубу вниз.

Слева от Заводи Фолибор и Плед поочередно пускали в ход смертоносную магию, оттесняя дикарей к краю леса, где они вновь собирались для новой яростной атаки.

На этот раз все могло быть иначе, поскольку оба тяжелых пехотинца истратили весь свой магический запас и теперь готовили к бою самое обычное оружие.

Что ж, бедный Четвертый взвод! Ей будет их не хватать, возможно даже очень.

До поры до времени.

Раздался громкий треск. Заводь повернулась, ожидая увидеть разлетевшуюся на куски Железную Глотку, но та лишь опрокинулась, а рядом с ней, ругаясь, прыгала Аникс Фро. И еще там были морпехи, по крайней мере два взвода. Треск издал открывающийся магический Путь.

Четвертая рота. Заводь заметила сержанта Хрипа и еще Песта из взвода Сулбана.

Новоприбывшие расчистили с помощью магии поле перед собой, оставив на нем лишь тлеющий пепел и обгоревшие кости. Затем Заводь увидела, как в панике мечутся вдоль линии леса дикари, как они один за другим падают среди молодой поросли, как вздымаются руки из груд корчащихся тел.

Убрав ножи в ножны, Заводь хлопнула сержанта по руке:

– Очнись, Дрючок. Мы спасены, и дело дрянь.

Он хмуро уставился на нее:

– Чего?

– Не важно, проехали. – Заводь подбежала к одной из женщин. – Эй, ты, Доброночь, жирная корова! А ну-ка, прекрати!

Тощая девица удивленно повернулась к ней:

– Мы сами разберемся, Заводь, проваливай с глаз долой!

– Нет! Перестаньте их убивать! Все кончено! – Заводь шагнула мимо Доброночи, встав перед сержантом Хрипом. – Немедленно дай отбой, пустозвон ты этакий!

– Н-но… мы же спасаем вас, дорогуша!

– Уже не нужно. Ваши маги Серка слишком грубо работают. Хватит отбирать у них весь воздух!

Хрип моргнул, и магический Путь вокруг него угас.

К ним подошел наконец оклемавшийся Дрючок:

– Опять без командира? Гребаные пираты…

– А вот и не угадал, Дрючок! Лепесток назначил главным Беллама Нома…

– Отлично, и где же он?

– Повел свой взвод помогать на северо-восточной насыпи.

– Прямо-таки выдающийся командир! – воскликнула Заводь, воздевая руки.

Магия среди морпехов меж тем угасла. Стало ясно, что никто не станет нападать со стороны леса, где валялись беспорядочные груды мертвых тел, из которых торчали руки, ноги и головы с распухшими посиневшими лицами.

Зрелище было не из приятных.

Аникс Фро подошла к Заводи, проследив за ее взглядом.

– Иногда, – негромко проговорила она, – мне кажется, что было бы лучше, если бы враг победил. Хотя бы один раз. Вполне хватило бы, чтобы стереть всех нас с лица земли. Потому что… знаешь, Заводь? Война не просто повторяется снова и снова. Она постоянно меняется, и каждая новая перемена хуже предыдущей.

– А хуже всего при этом мы сами, так? – заключила Заводь.

Аникс Фро кивнула.

– Боги, как же я устала.

– Ты выстрелила из своей Железной Глотки?

– Нет. То ли фитиль отсырел, то ли еще что, но все погасло.

– Может, оно и к лучшему.

– Угу, – вздохнула Аникс Фро.

Лишь единственный гонец из отряда Балка сумел добраться до поселка. Остальные двое подорвались на минах. Одинокий всадник скакал по пустым улицам Серебряного Озера, пока совершенно случайно не наткнулся на капитана Грубьяна, которого сопровождали сержант Шрейка и двое солдат из ее взвода, Чашка и Трындец.

Они быстро шли в сторону позиции сержанта Дрючка. В то самое мгновение, когда всадник внезапно появился на перекрестке перед Грубьяном и его морпехами, со стороны южной насыпи с новой силой послышался треск и грохот магии. Капитан поднял руку, давая подчиненным знак остановиться.

Трындец был всего в нескольких шагах позади Грубьяна, когда гонец Балка натянул поводья.

– Наш командир Балк требует переговоров!

– Что?! Переговоров?! Я не ослышался?

Всадник тут же смешался:

– Скорее, встречи. Это… гм… срочно.

– Не сомневаюсь. Значит, Балк видел два батальона морпехов, приближающиеся по Кульвернской дороге?

У гонца аж челюсть отвисла, и он покачал головой:

– Мне ничего об этом не известно, капитан.

Грубьян повернулся к Шрейке:

– Сержант Шрейка, как я понимаю, позиция Дрючка получила подкрепление?

– Так точно, капитан. Тот грохот – вне всякого сомнения, магия Серка. Полагаю, это Четвертая рота.

Кивнув, Грубьян снова обратился к наемнику:

– Скачи назад в свой лагерь, и пусть Балк едет к нам. Встретимся у ворот. Да, и пусть избегает поля между лагерем и южной насыпью. Но на дороге безопасно.

Всадник кивнул и моментально ускакал обратно.

Медленно сняв кожаные перчатки, капитан Грубьян тщательно заткнул их за пояс и повернулся к сержанту Шрейке:

– Слышишь, что происходит на северо-востоке? Там явно действуют не только Подтелега, Изыск и Громоглас, но и другие маги тоже пришли им на подмогу. И поскольку остальной легион уже рядом, нам больше нет нужды удерживать позиции. Так что пошли кого-нибудь из солдат, чтобы тот забрал сержанта Штыря с его командой.

– Лучше Трындеца, – решила Шрейка. – Чашка в любом случае медлительнее черепахи. Вперед, солдат!

Кивнув, Трындец трусцой побежал по улице. Что ж, обычное дело: сержант просто захотела от него избавиться, опять сработала его дурная репутация. Он видел, как Шрейка нервничает и как ей не терпится отослать прочь солдата, который притягивает к себе несчастья.

Возможно, ему вообще стоит уйти с военной службы. Обосноваться в каком-нибудь городе, вступить в самую ненавистную политическую группировку, а потом улыбаться, наблюдая, как все вокруг будет гореть ярким пламенем.

Подобная мысль подняла ему настроение, как ничто другое в этот нелегкий день.

* * *

Балк и Ара проскакали рысью по дороге и остановились у ворот. К своему удивлению, Ара увидела хозяина таверны, Сторпа, который развалился на скамье возле своего заведения по другую сторону ворот, держа на коленях заряженный арбалет. Капитан Грубьян что-то говорил старику, но тот не отвечал. Наконец капитан пожал плечами и направился к воротам.

Балк и Ара спешились. Командир отряда передал ей свои поводья.

Булыжники под ногами дрожали от топота уже видневшихся на юге малазанских морпехов, которые приближались размеренной трусцой. Их появление стало для наемников настоящим потрясением. Теперь Ара поняла, почему три малазанских взвода в поселке не слишком беспокоились. Они знали все заранее.

«Если бы мы атаковали, нам в задницу уже вцепились бы две тысячи морпехов».

Капитан Грубьян прошел через ворота.

– В чем дело, капитан Балк? Полагаю, вы предпочитаете вернуть свое прежнее звание? И мы сейчас встречаемся как равные, ну, по крайней мере, насколько позволяют воспитание и интеллект?

– Я вынужден отказаться от предоставления нашим отрядом услуг, – сказал Балк. – Ранее заключенный контракт требует нашего незамедлительного отбытия.

– Серьезно? Вот так сюрприз! – Грубьян улыбнулся, явно не выказывая ни малейшего удивления. – Могу я поинтересоваться личностью вашего основного работодателя?

Поколебавшись, Балк покачал головой:

– В данный момент это несущественно, капитан. Мы свернули лагерь и готовы выступить в лес.

– В лес? Вы понимаете, капитан, что если данный контракт требует воспринимать нас как врага, то кулак Севитт просто-напросто не позволит вам уйти? Более того, скорее всего, она сразу же нанесет по вам удар.

– Вышеупомянутый контракт не рассматривает Малазанскую империю как врага, капитан Грубьян. Никакого конфликта нет, и, если все пойдет хорошо, вы никогда нас больше не увидите.

– Полагаю, это маловероятно. Что ж, ладно. Надеюсь, вы понимаете, что последнюю выплату вы не получите?

Балк кивнул.

По дороге с юга приближался одинокий всадник. Оглянувшись, Ара увидела, что это морпех, причем знакомый ей.

«Никак наш приятель Омс? Неудивительно, что его давно было не видать. Мы-то думали, будто он погиб в лесу. Это надо же быть такими идиотами…»

Омс придержал лошадь, не сводя взгляда со своего капитана, который поднял руку, давая ему некий знак. Омс, похоже, расслабился и, развернувшись кругом, поехал обратно, в авангард колонны.

«Кулак Севитт. Боги милостивые».

– Мы закончили, капитан? – спросил Балк у Грубьяна. – Мне хочется побыстрее увести свой отряд из этой заварушки.

– Не сомневаюсь. Что ж, ступайте. Да, и если вдруг наткнетесь в лесу на уцелевших дикарей – на ваших работодателей или еще каких-нибудь, – посоветуйте им отступить. У нас нет никакого желания истреблять их и дальше.

– Сделаю, что смогу, – ответил Балк, беря поводья у Ары.

Оба поспешно сели в седло и поскакали к лагерю.

Пот быстро остывал под кожаной кольчугой Ары, а ее отчаянно бьющееся сердце наконец-то начало успокаиваться. Она бросила взгляд на Балка и проговорила:

– Еще немного, и все могло закончиться куда хуже.

Балку, похоже, не хотелось отвечать, но в конце концов он коротко кивнул.

Взобравшись на насыпь, Трындец направился к группе морпехов в дальнем ее конце. Увидев там Двадцать третий взвод из Четвертой роты, он тотчас же узнал долговязую фигуру сержанта Беллама Нома.

Тяжелые пехотинцы – Изыск, Громоглас, Голодранка и Никакнет – сидели на корточках на самом краю насыпи и смотрели куда-то вниз. У них за спиной стоял Штырь, разговаривая с Бенгером.

Земля у границы леса была усеяна трупами дикарей, и среди деревьев ничто не двигалось.

Взвод Беллама Нома держался в нескольких шагах позади, молча глядя на своих товарищей.

Здесь явно происходило нечто странное. Кивнув на ходу Белламу, Трындец подбежал к Штырю и Бенгеру.

– Пора отходить, – объявил он.

– Не сейчас, – ответил Бенгер, бросив на него взгляд.

– Капитан хочет, чтобы все мы…

– Не сейчас, – повторил Бенгер, кивая в сторону подножия склона.

К насыпи ползла одинокая женщина-теблорка, которая уже почти добралась до ее основания. У несчастной не было ног ниже колен, и Трындец видел остававшиеся позади нее кровавые следы. Она пересекла поле почти наполовину.

– Отойдите, – велел Штырь тяжелым пехотинцам. – Я спущусь.

Голодранка выпрямилась:

– Осторожнее, сержант. Мы видели, как во время той кошмарной атаки ими овладевало безумие.

– Она безоружна, – бросил Штырь и начал спускаться.

Солдаты на всякий случай взяли на изготовку арбалеты. Беллам Ном наконец созвал свой взвод и подошел ближе.

Они увидели, как облаченный во власяницу сержант добрался до подножия склона и присел рядом с теблоркой. Он прихватил с собой мех с водой, но, похоже, вода не интересовала бедную женщину. Казалось, еще немного – и она умрет.

Трындец повернулся к взводу Беллама Нома:

– Кто ваш целитель?

Сержант кивнул, и один из морпехов шагнул вперед.

– Олит Фас, – представился он. – Только прикажите.

– Здесь командую не я, а вот он. – Трындец показал на Штыря. – Но, как по мне, уже слишком поздно. Она почти истекла кровью.

– Очевидно, не совсем, – заметил Олит Фас.

Теблорка заговорила, и Штырь наклонился к ней.

Все на насыпи напряглись.

Но затем голова женщины безвольно откинулась назад. Штырь, помедлив, поднялся и начал взбираться обратно по склону. Увидев Олита Фаса, он покачал головой.

Навстречу сержанту протянулись руки, помогая ему влезть на насыпь.

– Что она говорила? – поинтересовался Бенгер.

Какое-то время Штырь молча смотрел на поселок Серебряное Озеро, а затем повернулся к остальным.

– Беллам, рад тебя видеть, и еще раз спасибо, что появились вовремя. Если ты не против, то можете идти. Мы вас догоним.

Кивнув, Беллам Ном направился вдоль насыпи. Его морпехи двинулись следом.

Штырь подождал, пока они отойдут подальше, а затем обратился к оставшимся.

– В любом случае решать нам, – проговорил он. – Но мне кажется, что так будет правильно.

– Что она сказала, сержант? – спросила Голодранка.

– Она всего лишь бывшая рабыня, – ответил Штырь, снова глядя на поселок. – И она попросила только об одном.

– Что ж, послушаем, – осторожно произнес Бенгер.

– Эта женщина попросила, чтобы мы сожгли поселок дотла, – сообщил Штырь. – Это все, чего они на самом деле хотели. Всего лишь. – Он повернулся к солдатам. – Прошу голосовать. Кто за…

Он замолчал – продолжения не требовалось.

Все руки взметнулись вверх.

Глава 21

Через каменную стену свешивалась ветка фруктового дерева, приносившего кислые и невкусные плоды. Тем не менее оскорбленный землевладелец настаивал, что все, что падает с этой ветки, принадлежит ему. Однако хозяин имения, где находилось остальное дерево, из плодов которого он делал весьма неплохое вино, возражал, что сосед, заявляющий права на его урожай с той конкретной ветки, должен за это платить. Сие стало для него делом принципа, а потому он полностью игнорировал тот факт, что сосед обычно оставлял плоды гнить на земле.

Вражда разрасталась. Страдала собственность, ставилась под сомнение репутация, замысловатые проклятия призывали неразборчивых духов, и в конце концов дошло до кровопролития. Когда дело наконец легло на стол местного судьи, потребовался целый день, чтобы перечислить все взаимные претензии и обвинения.

Проблема заключалась в том, что в данном случае произошло столкновение двух разных малазанских законов, касающихся как права собственности, так и оценки стоимости товаров. Соответственно, одна сторона инкриминировала другой незаконное проникновение на чужую территорию, а та, в свою очередь, обвиняла оппонента в намеренной порче чужого имущества (вспомним оставленные гнить на земле плоды).

Судья был неопытным новичком да вдобавок еще и чужаком, не имевшим в тех краях никаких семейных или деловых связей. Изначально это считалось преимуществом, позволявшим принять справедливое решение, руководствуясь исключительно буквой закона.

И потому столь неожиданным оказался его вердикт: дерево и оба имения сжечь дотла, землю посыпать солью, а оба семейства изгнать из этих мест.

В оправдание своего решения судья заявил буквально следующее: «В мире полно мелочных недоумков, и в данном случае им просто не повезло жить рядом друг с другом. Однако теперь все станет иначе».

Юриспруденция, судебная практика и уголовное право во времена реформ Маллика. Мемуары судьи Илгиша Факельщика

Не будь боль такой изматывающей, он бы рассмеялся. Если бы не вонь окружавших его разорванных гниющих тел и не липкая трава под щекой, он взглянул бы в пустое небо над головой, чтобы увидеть сыплющиеся сверху голые черепа всех богов.

Сколько верований может уместиться в одной голове? Этого Валок не знал. Но в то мгновение, когда все они покинули его, унесенные волной мучительной боли и стыда, сунид обнаружил, что место, которое все эти верования столь долгое время занимали в его уме и душе, вовсе не так уж и обширно.

«Пуста голова глупца. И каждый, кто слушает лишь эхо внутри собственного черепа, считая его истиной, вдвойне глупец. Но это эхо – все, что мы слышим. Одна вера кормится другой, бездумно, словно пожирающая свой хвост змея».

Валок верил в отвагу. Нет, не в свою собственную, поскольку знал, что его самого трудно назвать мужественным. Но когда ты выступаешь за правое дело, это несомненно наделяет отвагой, подобно тому как подбрасываемое в костер топливо порождает яростное пламя, чистое, белое и неприступное. Он верил в мир будущего, где ему могло найтись место, в мир, вновь поманивший его к свободе.

Стоит отбросить веру, и окажется, что разум воистину мелок. Мир уменьшается, и тело оказывается в клетке рабства, в этой последней тюрьме, откуда нет иного выхода, кроме смерти или сновидений. Но сны, естественно, были иллюзией, уносившей на поддельных крыльях в эфемерные миры. Тогда как смерть, напротив, предлагала окончательное, единственно истинное освобождение.

Как же он теперь по ней тосковал!

Валок бежал в толпе, в трех шагах позади Байрака, когда что-то вдруг треснуло под ногой, раздирая высокую траву, и железные зубы вонзились ему в голень. Споткнувшись, он ошеломленно уставился на нечто, показавшееся ему полной бессмыслицей: волчий капкан, с пружинным приводом, вроде тех, что ставил его бывший хозяин, когда приходило известие, что хищники охотятся на овец и прочий скот. Кости голени были сломаны, нога изуродована. Капкан удерживала на месте цепь, закрепленная на вогнанном глубоко в землю штыре.

Когда сквозь первоначальный шок прорвалась боль, Валок рухнул наземь, окруженный со всех сторон бегущими в атаку сунидами.

Он оказался в оковах всего в трех перебежках от края леса. И в конце концов понял, что теперь ему остается лишь смеяться.

Но перед этим, однако, была целая вечность, пока вокруг рушился мир.

Основные силы ратидов и дикарей прошли через покинутый поселок Стопа Вестника и направились к южным равнинам, оставив небольшой отряд позади. Наступила тишина. Рэнт ехал с Делас Фаной и Пэйк Гилд, в обществе псов и волков, и дорога впереди не была истоптана тысячами ног. Слева блестело озеро, справа тянулись заброшенные пахотные земли.

Чуть раньше небо заполонило множество птиц, летевших на юг. Только теперь Рэнт вспомнил предостережение ведьмы-призрака о надвигающемся потопе. Тогда он оказался не готов воспринять ее слова, а теперь боялся, что, возможно, предупреждение запоздало и на самом деле он ведет своих друзей и сородичей на верную смерть.

Об этой угрозе толковал и Гоур. Из головы Рэнта не выходили слова Суки-Войны. Но он знал, что увидит свой старый дом… или то, что от него осталось. На востоке до сих пор висел дым, который становился все ближе. Рэнту говорили, что своим упрямством он обязан отцу, но ему казалось, что это исключительно его собственное качество, и ничье больше. Он вообще не думал об отце, только о матери, ибо она единственная была с ним рядом многие годы.

Рэнт начинал понимать, что означает идти на жертвы, когда ты сознательно совершаешь очень непростой выбор. Мать могла лишить себя жизни в любой момент, но стойко терпела муки, которые несло проклятие кровавого масла. Она растила и кормила сына, обеспечивала ему крышу над головой; у Рэнта был дом, в котором он мог спрятаться от жестоких проказ других детей.

Если единственная комната могла стать храмом, то мать возвела его для сына – как место, где он мог найти спасение и поплакать, где могли зажить синяки и затянуться раны. И все это – несмотря на то, что ее собственное существование было полно мучений.

Юноша не хотел думать о последнем дне, который они провели вместе, но его охватывал жар при мысли о Пэйк Гилд, ехавшей в нескольких шагах позади. Ее нежные касания стали лишь воспоминанием, от которых Рэнта все еще бросало в дрожь. Дар возмужания казался ему чем-то странным, приносившим в его жизнь новую уязвимость, способным лишить его сил и заставить плакать – как в ту ночь в объятиях Пэйк.

То же самое в исполнении его матери выглядело пародией, и Рэнт только теперь понял истинный смысл проклятия. Подобные действия, лишенные наслаждения и тепла, казались ему невообразимым преступлением. Одна только мысль о том, что они могут всего-навсего удовлетворять похоть и слепую эгоистичную страсть, повергала его в ужас. В ту ночь он оплакивал свою мать – впервые за все время. Ибо, как оказалось, понимание вовсе не было даром.

Рэнт подозревал, что Пэйк Гилд не поняла его, а сам он не мог объяснить причину своих слез. Девушка спрашивала, не сделала ли ему больно – настолько сильна под конец была ее страсть. И шептала Рэнту, что в подобных чувствах нет ничего необычного, ибо хрупкая душа может не выдержать, столкнувшись с собственной слабостью.

Но объятия Пэйк отнюдь не показались ему капканом. Он никогда прежде не испытывал подобной нежности и вовсе не чувствовал себя слабым. Даже ощущение уязвимости доставляло Рэнту странное удовольствие, и, если так подумать, в том не было ничего страшного.

Так что оплакивал он вовсе не себя. Он скорбел по жизни своей матери, по тому, что сотворило с нею кровавое масло.

Ну а позже, намного позже, Рэнт все-таки подумал и об отце, мысленно всматриваясь в черный омут, под безмятежной гладью которого кружил водоворот охвативших его чувств, и пытаясь найти хоть какую-то рябь, всплеск ярости.

Но кровавое масло лишало разума как теблоров, так и низинников. Его отец испытал на себе то же пламя безумия, что и мать. Единственная разница заключалась в том лишь, как долго это продолжалось. Карсе было все равно, кем была женщина, которой он овладел, – южанкой или теблоркой. Не исключено, что он вообще мог этого не заметить.

Теперь Рэнт понимал, как жар кровавого масла уничтожал будущее, охватывая огненной стеной тело и душу. Проклятие в мгновение ока пожирало все. Рэнт вполне мог простить отца.

Но он не стал этого делать. Если бы Карса впоследствии не оказался в оковах, если бы его не продали в рабство в некую далекую страну – стал бы он искупать вину за собственное преступление? Рэнт собирался задать этот вопрос Карсе Орлонгу в тот день, когда они наконец-то встретятся. Только получив ответ отца, можно будет решить, простить его или убить.

С тех пор как Пэйк Гилд той ночью взяла его за руку, Рэнт все больше склонялся к последнему варианту, снова и снова касаясь ножа. В конце концов, отец был в Даруджистане, а не в каких-то неведомых краях за океаном, простершимся между ним и его преступлениями. Он мог в любой момент вернуться, пройти по собственным кровавым следам, пытаясь хоть что-то исправить, может быть даже искупить свою вину.

Однако он не вернулся. Похоже, Карсу Орлонга не волновало собственное прошлое.

Рэнт ожидал, что подобное поведение отца вызовет в нем вспышку гнева, негодования и ярости, но поверхность омута оставалась по-прежнему спокойной и черной, не отражая даже искорки света.

Рэнт вспомнил, что дух, вселившийся в малазанский нож, заявил о себе в тот миг, когда его охватило чувство ярости и стыда, и забрал ярость, но не стыд, все еще продолжавший пылать где-то в темных глубинах. Неужели это навсегда? Не потому ли, сражаясь, он не ощущал внутри ничего, кроме спокойствия, холодного и отстраненного, не испытывая ни малейшего желания рискнуть или совершить нечто безрассудное?

Вернет ли Тройка когда-нибудь Рэнту его гнев? И хочет ли этого он сам?

Жители поселка дурно обращались с его матерью. Но мысль об этом не вызвала в сердце ничего, даже дрожи.

Рэнт решил, что с ним что-то не так, причем во многих отношениях.

Внезапно он увидел, как стая Гоура убежала далеко вперед. Уже виднелись высокие насыпи, окружавшие поселок Серебряное Озеро. Казалось, будто они завалены какими-то отбросами и почернели наверху. И над ними, что странно, не было видно крыш домов.

Делас Фана направила лошадь вдоль берега озера, в сторону местной пристани, и Рэнт впервые за долгое время обнаружил, что едет по настоящей дороге. Бесконечная тряска прекратилась, облегчив боль в ягодицах. Он вздохнул.

– Да уж, – протянула скакавшая позади него Пэйк Гилд, – следует признать: кое-что южане умеют делать хорошо.

Над насыпью кружили вороны, а то, что Рэнт принял за отбросы, оказалось трупами – множеством трупов. Чернота наверху выглядела следами пожара, вероятно уничтожившего поселок. Но потом юноша увидел, что пламя пожрало и разбросанные по склону тела, причем пылало оно достаточно жарко и долго, чтобы стервятникам почти не осталось поживы.

Сами лодки, сараи для них и другие строения вдоль пристани сгорели дотла; воду покрывал густой слой пепла, мягко покачивавшийся на сонных волнах озера.

Пробежав мимо, стая Гоура скрылась среди обгоревших деревьев за дальним углом насыпи с восточной стороны поселка. Делас Фана повела свой небольшой отряд прямо через поселок, осторожно двигаясь по бывшей Озерной улице, заваленной почерневшими остатками обрушившихся стен и рассыпавшимися головешками. Рэнт приподнялся в седле, увидев дом матери.

В огне не уцелело совсем ничего. От строения остались лишь углы и нижние венцы из бревен, высотой по колено.

Пэйк Гилд поравнялась с юношей и теперь ехала слева от него.

– В селении никого не было, Рэнт, – сказала она. – Как и в Стопе Вестника. Всех жителей вывезли.

Рэнт кивнул:

– Значит, мама жива. Наверняка.

– Думаешь, она ушла бы с остальными? Односельчане взяли бы ее с собой?

– Не знаю. Вряд ли.

– Жители Серебряного Озера отнюдь не бежали в спешке. Видишь, на улицах нет ни одежды, ни домашней утвари? Это было хорошо организованное, продуманное отступление.

– Солдаты, – проговорил Рэнт. – Малазанцы. Они наверняка позаботились о маме. Малазанские солдаты добрые и всегда готовы помочь. Солдаты из гарнизона не позволяли швырять в меня камни, когда видели, что меня обижают.

Внезапно Делас Фана испуганно вскрикнула, и они двинулись дальше, к ней.

На северо-восточном углу оборонительного вала прежде возвышалась над насыпью деревянная сторожевая башня. Теперь она обрушилась и частично сгорела. Но Делас Фану потрясло не это, а то, что виднелось дальше, между лесом и земляными укреплениями.

Поле, изрытое множеством воронок, усеивали мертвые тела и отдельные их части. Вдоль склона тянулись беспорядочные полосы выжженной земли, покрытые толстым слоем сгоревших трупов, превратившихся в груды блестящего металла, прожаренной плоти и торчащих костей.

Рэнт пытался понять, что перед ним. Неужели это все когда-то было людьми? Невероятно. Он не мог припомнить ничего подобного, столь жуткое зрелище просто не вписывалось в его картину мира. Единственным чувством, которое юноша испытал, было облегчение при мысли, что его мать ничего этого не видела, что она жива и сейчас, хотелось бы надеяться, находится где-то далеко отсюда.

Внимание Рэнта привлекло какое-то движение вдали.

– Вижу Гоура, – объявил он. – Он оборотился и машет нам.

То ли послышался некий звук, то ли чья-то тень мелькнула над закрытыми веками, но Валок вдруг понял, что он больше не один среди мертвецов. Открыв глаза, он увидел двух волков, смотревших на него с расстояния всего лишь нескольких шагов.

Из горла сунида вырвался короткий смех, похожий скорее на хрип.

Волки – и он, угодивший в волчий капкан. Валок знал, что подобные ловушки весьма жестоки. Говорили, будто волки отгрызают себе лапы, чтобы сбежать из капкана. Без передней лапы, вероятно, еще можно было выжить. А вот без задней – нет. Иногда капканы опрыскивали пахучим веществом, чтобы привлечь любопытный волчий нос, и тогда железные челюсти смыкались на морде, голове или шее хищника. Ни один зверь не мог пережить такого.

Так почему же южане с энтузиазмом изобретали кандалы, карцеры и стальные зубы, несущие страдания и смерть? Откуда взялась эта одержимость всевозможными способами убийства, подобно отраве поразившая человеческую душу? Валок попытался представить себе разум, находящий удовольствие в подобного рода изобретениях. Воистину, на такое способен лишь извращенец.

Между тем волков становилось больше. Да их тут целая стая. Ну и ладно, Валоку в любом случае жить оставалось недолго. Перед глазами все плыло, цвета растекались, будто краска.

Внезапно волки исчезли, и на их месте невесть откуда появился мужчина с густой бородой и уродливым помятым лицом. Он был одет в шкуры, на поясе висело оружие.

«Джек. Значит… это не лихорадка и не предсмертный бред».

Валок слышал, что среди атаковавших их сегодня были джеки, но сам не видел ни одного: ни перед сражением, ни во время его, ни после.

Послышался приближающийся топот копыт, однако Валок, лежавший лицом в другую сторону, не видел, кто это. Затем в поле его зрения возникла чья-то фигура, и он обнаружил, что смотрит на женщину-теблорку. Налив в ладонь воды из меха, она поднесла ее к лицу сунида, вытирая копоть около глаз, а потом вода полилась на его потрескавшиеся губы.

– Валок, – проговорила она.

Глотнув сладкой воды, он прищурился, вглядываясь в лицо женщины:

– Делас Фана? Я тебя не узнаю. Почему я тебя не узнаю?

– Ты в шоке, – ответила она.

– Да, я не могу пошевелиться. Видишь? Волчий капкан. Намного хуже любых оков, которые я носил, Делас Фана. Кол вогнали слишком глубоко в землю. Он держит крепко.

Ее влажная ладонь легла на его лоб, пальцы погладили кожу вокруг глаз.

– Валок, ты больше не в капкане. Капкан сработал, как и положено, оторвав тебе часть ноги, но сейчас ты лежишь поодаль от него. Видимо, ты некоторое время полз, прежде чем лишиться чувств.

Он попытался приподняться на локте, чтобы взглянуть на свои ноги. Делас Фана помогла, приняв часть его веса на себя. Она была права – правая нога ниже колена отсутствовала.

– Но как же так, – прошептал Валок, – я чувствовал цепи. Я знаю это ощущение. Знаю! Я и сейчас их чувствую… оковы…

– Что тут случилось, Валок?

Он снова рухнул на почерневшую от огня землю, ударившись затылком.

– Не оковы, капкан, – пробормотал сунид, борясь с головокружением. – Что случилось, Делас Фана? Я умер. Вот что случилось.

– Неправда, ты жив.

Она дала ему еще воды, и огонь в его горле угас.

– Я умер вместе со своим племенем, – пояснил Валок. – Сунидов больше нет. Когда-то мы были рабами, потом перестали ими быть, но затем все началось опять. Мы умерли здесь, скованные вместе потребностью отомстить. Вот как мы поступили с нашей свободой. – Он пошарил по земле рукой. – Не видишь мой меч? Он где-то рядом? Я не воспользовался им, ни разу.

– Он сгорел, Валок.

Валок увидел Рэнта, стоявшего позади Делас Фаны, и еще одного воина-урида, которого не узнал. Он уставился на полукровку и прошептал:

– Убийца Галамбара.

– Ты не умер, – сказал Рэнт. – Капкан тебя спас. Есть и другие суниды, кто выжил. Наверняка. Мы их поищем.

Покачав головой, Валок закрыл глаза, защищаясь от ярких лучей солнца, падавших на его лицо.

– Ты не видел того, что видел я. Вы никого не найдете.

Присев, Делас Фана положила голову сунида себе на колени и осторожно вытерла ему лицо мокрой тряпкой. Валок не понимал, почему она вдруг так о нем заботится. Что-то стянуло его колено, и, взглянув вниз, он увидел, как другая уридка бинтует ему культю. Он снова закрыл газа.

– Валок, тут было малазанское войско?

– Войско? – улыбнулся Валок. – Делас Фана, я видел там, на насыпи, врагов, наблюдавших за нашей атакой. Их было всего шестеро.

* * *

Гоур подошел к Нилгхану, который бродил по полю среди мертвецов, и окинул взглядом изрытую воронками землю:

– Что это за ямы, брат?

Что-то пробормотав себе под нос, Нилгхан хмуро ответил:

– В том нет никакой славы. Никакого искусства. Ничего такого, что достойно грядущих песен. – Он махнул рукой. – Брат, это поле заминировали.

– Заминировали? Что означает это слово?

– В землю неглубоко закопали малазанскую взрывчатку – в глине, утыканной короткими железными гвоздями, но не настолько, чтобы они доставали до содержимого. Достаточно на нее наступить, и тогда… – Он широко развел руки и медленно их опустил. – Видишь, у многих тел оторваны руки и ноги? Вот что происходит.

– Признаться, я первым делом подумал о магии, – пробормотал Гоур, снова оглядывая последствия бойни.

– И без этого тоже не обошлось, – проворчал Нилгхан, показывая на почерневшую полосу. – Работа мага, стоявшего на верху насыпи.

Гоур посмотрел туда, где Делас Фана и Пэйк Гилд хлопотали вокруг Валока. Он увидел Рэнта, стоявшего в стороне в окружении псов. Взгляд молодого воина был устремлен на юг.

– Они даже не добрались до подножия склона, – заметил Нилгхан.

– Посмотри на юг, – бросил Гоур, проследив за взглядом Рэнта. – На лес. Я вижу там множество других тел.

– Могу поспорить, это семдхи, – сказал Нилгхан. – Им следовало просто обойти поселок кругом.

– Семдхи не догадывались об этой закопанной взрывчатке, – ответил Гоур. – Они ожидали стычки, быстрой победы над тамошним гарнизоном.

– Солдаты местного гарнизона тут ни при чем. – Нилгхан сплюнул. – Это дело рук малазанских морпехов.

– В таком случае они знали о нас.

– Знали, – согласился Нилгхан.

– Что ждет нас на юге?

Нилгхан мрачно взглянул на Гоура:

– Смерть, брат.

– Может, и нет, – возразил повелитель черных джеков. – Если только мы не станем ввязываться ни в какие стычки, будем двигаться быстро, даже идти ночью. Именно этого хочет от нас Сука-Война.

– Где наш народ, Гоур? Я рассчитывал встретить соплеменников значительно раньше. Ну или хотя бы здесь.

– Сука-Война ведет их, – ответил Гоур. – Я тоже ожидал уже встретиться со своими.

– Когда она в последний раз с тобой говорила?

Гоур покачал головой:

– С тех пор как я видел ее в последний раз, у меня было много снов и видений, но все они темны и безмолвны, брат.

– Так, может, ее нет в живых? Сука-Война была здесь? И мы найдем где-то тут обгоревшие трупы черных джеков? Если так, – Нилгхан, оскалившись, повернулся к Гоуру, – то вы с ней предали наш народ.

– Наши сородичи живы, – ответил Гоур, хотя, судя по тону, вовсе не был в том уверен.

Повелитель черных джеков продолжал разглядывать мертвецов вокруг. Почти ничего не зная о малазанцах, он раньше считал их лишь одним из множества народов, кем-то вроде натианцев, генабарийцев или коривийцев. Но похоже, ошибался – эти малазанцы были совершенно не похожи на коривийцев или семдхов.

– Нилгхан, – сказал Гоур, – ты никогда не упоминал про… морпехов, хотя говорил про малазанцев, и довольно часто. Кто они такие, эти морпехи?

Младший брат пожал плечами:

– Я видел как-то раз одну женщину, которая доставила послание командиру гарнизона. Внешне в ней не было ничего особенного, а уж тем более пугающего. Я бы затащил ее в койку, будь у меня такая возможность. Но одета она была не так, как прочие солдаты малазанской армии.

– То есть это такая разновидность солдат?

– Да. Их посылают туда, где возникают трудности. И трудности заканчиваются. Потом их посылают в очередное такое же место. И там происходит то же самое.

Гоур окинул взглядом поле и понимающе кивнул:

– Как и здесь.

* * *

Найдя пару не слишком обгоревших древков копий, Пэйк Гилд начала сооружать волокушу. В какой-то момент Валок потерял сознание, так что привязать его к каркасу стало проще. Пэйк пристегнула волокушу к упряжи своей лошади, взяла ее за повод, и они вместе с Рэнтом и присоединившимися к ним Гоуром и Нилгханом двинулись в обход поселка с восточной стороны, вдоль леса.

И вскоре наткнулись на трупы семдхов и других дикарей. Вся земля возле насыпи была усеяна такими же воронками и ошметками тел. Тут и там виднелись места, где кто-то из атакующих пытался в одиночку стоять до последнего – к ним сходились полосы выжженной изрытой земли, а от человеческих фигур остались лишь небольшие кучки серых осколков костей и обломки черепов посреди черного пятна.

– Заклинатели костей, – пояснил Нилгхан. – Ганрельские колдуны и ведьмы. Не вижу груд камней на верху насыпи. Похоже, им так и не удалось никого убить своей магией.

Тут Гоур о чем-то невнятно спросил брата, Рэнт толком не расслышал.

Нилгхан в ответ лишь пожал плечами:

– Как правило, они хоронят своих погибших. Если только тех не слишком много: тогда сооружают общий для всех могильный холм. – Помедлив, он сплюнул и добавил: – Говорят, каждую из границ империи охраняет по крайней мере один мертвый малазанский морпех.

Из-за того что Пэйк с лошадью и волокушей приходилось огибать множество внушавших ужас препятствий, им потребовалось некоторое время, чтобы добраться до южной окраины поселка. И здесь картина наконец-то изменилась.

Земля перед южной насыпью выглядела нетронутой, не считая двух воронок и десятков ямок поменьше, как будто здесь поселилась целая колония сурков. Трупов тут почти не было – может, с полдюжины разбросанных тел семдхов или дикарей. Дальше, на пастбище, виднелись следы большого лагеря: целая сетка утоптанных тропинок, четыре отхожие канавы и пара мусорных куч с подветренной стороны, на восточной стороне возле леса. Вдоль края леса, однако, трупы громоздились сотнями, образовав нечто вроде высокого вала, словно бы в насмешку над окружавшей поселок оборонительной насыпью. Огонь не изжарил их, и на распухших телах пировали вороны.

Вонь гниющих тел не давала дышать. Над расхаживавшими вперевалку жирными падальщиками тучами роились мухи.

Делас Фана остановила свой отряд на полпути к старому лагерю. Нахмурившись, она развернулась кругом, глядя на поселок позади.

– Я мало что понимаю. Этот лагерь выглядит по-военному. Вероятно, малазанские морпехи…

– Нет, – возразил Нилгхан. – Я видел лагеря морпехов. Они роют траншею и возводят насыпь, даже всего на одну ночь. И свои отбросы они сжигают и закапывают. – Прищурившись, джек взглянул на лагерь. – Нет, это точно не малазанцы, и в любом случае этот лагерь простоял тут достаточно долго.

– Тогда кто же это был? – спросила Делас Фана.

В ответ Нилгхан лишь покачал головой.

Тем временем вернулся Гоур, который ходил на разведку.

– Кем бы они ни были, они ушли в лес. Им пришлось для этого прорубить проход в той стене из трупов.

– Неужели преследуют дикарей? – предположила Пэйк Гилд.

– Только если они полные глупцы. – Нилгхан негромко рыкнул. – Неплохой способ оказаться подстреленным. В той чаще десятки ловушек и засад на каждую тысячу шагов.

– Пожалуй, я оборочусь, – решил Гоур. – И посмотрю, были ли стычки по другую сторону этой стены из мертвецов.

– Если те, кто покинул лагерь, двигались колонной, – заметил Нилгхан, – то в лес вошли вовсе не для того, чтобы сражаться. И чем уже колонна, брат, тем быстрее они шли. Если так, то, полагаю, это было отступление.

Гоур повернулся в сторону леса, собираясь оборотиться в стаю волков, но вдруг замер. Мгновение спустя Рэнт понял почему.

Из прорубленного в горе трупов прохода появились двое. Один из них был южанином, а другой джеком.

Горсть отатараловой пыли лишила Бенгера его магии, из-за чего походы в разведку стали опаснее. По приказу капитана Грубьяна Штырь и Омс двинулись обратно к лесу, намереваясь выследить отряд Балка. Воспользовавшись брошенной фермой неподалеку от старого лагеря, они как раз поставили лошадей в конюшню, когда Омс заметил неподалеку какие-то фигуры, и теперь двое морпехов лежали на западной стороне крыши, выглядывая из-за ее гребня.

– Ходили слухи про джеков, – прошептал Штырь, глядя на далекую группу возле старого лагеря Балка. – Теперь мы наконец их увидели.

– И еще теблоров с их жуткими боевыми псами, – добавил Омс. – Нужно держаться от них с подветренной стороны, сержант, и говорить как можно тише. – Он помедлил. – Несколько тысяч оборотившихся джеков могли бы изменить исход сражения. Почему они не присоединились к атаке?

– Не знаю, – пожал плечами Штырь.

Омс замолчал. Странно было видеть своих товарищей по взводу после столь долгой разлуки, но встреча их была короткой, они даже не успели обменяться хотя бы парой слов. Собственно, все выглядели не лучшим образом. Да, они были живы – а это уже больше, чем смел надеяться Омс. Но в основном пребывали в мрачном молчании, все чумазые, перемазанные в копоти и грязи, ибо только что покинули оставшееся от поселка пепелище.

– Они закончили разговор с теми, что вышли из леса, – сказал Штырь.

Оба малазанца увидели, как вся группа направляется в сторону леса сквозь прорубленный в груде трупов проход. Мгновение спустя они скрылись из виду.

– Из-за волокуши быстро передвигаться у них не получится, – заметил Омс. – Сержант, я хочу извиниться. Мы слегка опоздали. Если бы отряд Балка исполнил замысел капитана, вас всех уже не было бы в живых.

Что-то невразумительно проворчав в ответ, Штырь перевернулся на спину и соскользнул чуть ниже по крыше. Уставившись в небо, он достал из мешочка немного сушеного мяса и начал жевать его. Омс все так же не сводил взгляда с леса.

К тому времени, когда Омс добрался до Кульверна, к плавучей пристани на реке причалили две большие баржи, с которых сошли два полных батальона морпехов. Кулак Севитт находилась в городе, население которого, предвидя возможные проблемы, уже эвакуировали. Задача Омса была достаточно проста – доставить сообщение, а затем повести батальоны на север, к Серебряному Озеру.

Главной заботой на тот момент был отряд наемников. Капитан Грубьян и три его взвода играли роль приманки, внушая Балку мысль о скорой и легкой мести: командир отряда наверняка не забыл, какое унижение он испытал, когда Штырь приставил ему к горлу нож. Полезно знать, где находится потенциальный враг, и иногда чем ближе он от тебя, тем лучше. И тем не менее затея была рискованной.

Омс знал, как нервничали его товарищи во время пребывания в Серебряном Озере. Он и сам тогда плохо спал. С беспокойными дикарями можно было справиться. Но обретающийся прямо у них под носом отряд хорошо обученных наемников, способный с легкостью порубить в фарш семнадцать морпехов, – это уже совсем иной уровень опасности.

В какой-то момент, однако, баланс сил изменился: источник тревоги переместился в лес, где в огромном количестве собирались дикари. Что-то погнало их на юг, вынуждая сбиваться в большие группы вдоль всей северной границы. Но какое отношение это имело к Балку, который активно обменивался посланиями с лесными жителями?

Омс пожалел, что рядом с ним сейчас Штырь, а не кто-нибудь другой. Уж больно неразговорчив был сержант. Объяснения приходилось выдирать из него буквально клещами, и даже тогда он отделывался лишь парой ничего не значащих слов. Омсу не хотелось прослыть чересчур назойливым, но терпение было на исходе, это буквально сводило его с ума.

Он взглянул на то, что осталось от поселка, на почерневшую насыпь, на разбросанные тела тех, кто каким-то образом явился с запада. Он почти слышал затихающее эхо магии, взрывы, рев пламени.

«Мне следовало быть там, вместе со своим взводом. Такое ощущение, будто я лишился чего-то важного».

Значит, они заминировали поля перед насыпью. Долгая кампания по распространению ложных слухов о сомнительных качествах малазанской взрывчатки сделала свое дело. «Эпоха саперов завершилась. Слишком рискованно для полномасштабного сражения. Слишком много осечек или преждевременных взрывов».

Что же касается всех тех повозок, что сопровождали три жалких взвода к Серебряному Озеру… что ж, только безумец рискнул бы загрузить их десятками ящиков с ненадежной взрывчаткой.

Возможно, метательные заряды и впрямь ушли в прошлое. Однако и закладка мин не являлась неким новшеством. Ее много лет назад придумал еще Скрипач, устанавливавший свои «барабаны».

«Пришлось распространять дезинформацию. Чтобы нас считали совсем не похожими на легендарных сжигателей мостов. Что ж, пожалуй, на самом деле так оно и есть. Да, мы новая порода малазанских морпехов. И если хорошенько подумать, намного более смертоносная».

Поле между лагерем Балка и насыпью заминировали на всякий случай. Лишь две мины сработали во время всеобщего замешательства в день сражения. Вернувшись в свой взвод, Омс успел принять участие в откапывании неразорвавшихся. Тогда тоже поговорить с товарищами толком не удалось. В любом случае не имело никакого смысла оставлять взрывчатку в земле. Зачем сеять в будущем случайные смерти?

Вздохнув, Омс соскользнул по крыше к Штырю:

– Выходит, Балк просто собрался, развернулся и ушел в лес? Неудивительно, что капитан отправил нас сюда.

Штырь оторвал еще кусочек сушеного мяса, пожевал его и ответил:

– Кулаку Севитт хотелось удостовериться. И есть еще один вопрос: кто нанял их изначально?

– Балк считал честным при наличии другого контракта заключать с нами договор?

– Ну, видно, пока контракты не противоречили друг другу, он думал: «А почему бы и нет?»

Штырь пожевал еще мяса.

– Чушь, – заявил Омс. – Они ведь послали в поселок убийц, так? Именно тогда Бенгер нахватался отатараловой пыли – по крайней мере, по его словам.

– Что ж, – согласился Штырь, – можно сказать, наемники повели себя довольно беспринципно. Вероятно, считали, что оказывают услугу дикарям. Как оказалось в итоге, мы верно поступили, убив лучших ганрельских магов. Бенгер послужил приманкой.

– А еще Заводь.

– Ага, и Рэйле тоже.

– Ну и компашка, – хмыкнул Омс. Помедлив, он пробормотал себе под нос: – Так кто же все-таки нанял отряд Балка, чтоб ему пусто было?

Штырь поднял мех с водой и сделал несколько глотков.

– Мясо слишком соленое, – пробормотал он. – Кто их нанял? Именно это нам и предстоит выяснить. Думаю, я сообразил, хотя ответ и может показаться странным.

– Теблоры?

– Нет. Будь это они, Балк участвовал бы в атаке. Здесь нет других теблоров, кроме бывших рабов-сунидов.

– Бедняги.

– Угу, – кивнул Штырь. Помолчав, он вздохнул и сказал: – Жаль, что они не захотели сперва пойти на переговоры. Можно было бы спасти кучу жизней.

– Я тут все думал, – рискнул спросить Омс, – зачем вы подожгли здания?

Штырь молча отвел взгляд.

– Пусть винят в своей неудаче Балка, – продолжил Омс. – Он ведь явно поддерживал контакты с лесными дикарями.

– Думаю, его отряд наняли джеки.

– Что? Стая вонючих кровожадных волков вдруг взяла и заключила контракт с наемниками? Но зачем, во имя Сакува? И как джеки вообще нашли Балка? Не припоминаю, чтобы хоть кого-то из них видели здесь, на юге.

– Вообще-то, был один джек, – ответил Штырь. – Думаю, исполнял роль разведчика. Все время проводил в борделях, и его прогнали. С тех пор прошло уже несколько лет.

– Балк тогда держал бордели?

Штырь издал нечто похожее на смешок:

– Ну, это вряд ли. Суть в том, Омс, что я не знаю, как им удалось заключить этот контракт. Нам куда важнее знать – зачем? Что нужно джекам от наемников?

– А у Рэйле нет на сей счет никаких соображений?

– Если она что-то и доложила, то лично капитану. – Штырь сел и пожал плечами. – Однако, судя по всему, ни Грубьян, ни Севитт ее рассказом не удовлетворились.

– Интересно, – проговорил Омс, – а ведь если бы мы тогда, в первый раз, ударили по Балку всеми имеющимися силами, все могло бы обернуться иначе.

– Мы сдерживаемся, когда это идет нам на пользу.

Омс нахмурился:

– Севитт любит такие игры. Та первая стычка с отрядом Балка много месяцев назад стоила нам жизней солдат.

«Наших друзей и товарищей».

– Иногда умирать – это наша работа, Омс, – изрек Штырь и начал завязывать свой вещмешок.

– Когда я туда ехал, то едва не обделался от страха, – признался Омс. – Кулак не хотела меня отпускать. И мне это не понравилось, сержант.

– Мы исполняем приказы, – ответил Штырь.

Наклонившись над краем крыши, он сбросил вещмешок вниз, а затем быстро спустился сам. Омс последовал за ним.

– Вот же идиот Бенгер, что надышался той ржавой пыли. В лесу может быть опасно, сержант.

– Угу.

Покинув ферму, они пошли по дороге, а затем через брошенный лагерь наемников. Омс не сводил взгляда с сотен трупов на краю леса, чувствуя, как его пробирает дрожь.

– Отряд Балка, считай, был у нас в кармане, – проговорил он, когда они пересекали пастбище, пустое и захламленное. – А потом Грубьян просто взял и позволил им уйти? Да я бы на его месте…

– Все не столь просто, как тебе кажется, – отозвался Штырь. – Угу, атаку дикарей удалось остановить, но даже новые взводы выдохлись. К счастью для нас, враг к тому времени был уже сломлен. В любом случае мы здесь для того, чтобы найти ответ, так что хватит гадать впустую.

– Сплошная неразбериха, – пробормотал Омс себе под нос, но Штырь явно его услышал.

– Можешь объяснить, из-за чего эта неразбериха возникла, Омс?

– Нет.

– Вот и я тоже. Какого-то логического звена не хватает. Может показаться, будто все закончилось, но на самом деле это ненадолго. Ладно, хватит пустых рассуждений. Мы найдем Балка и его работодателя и зададим им несколько вопросов. Они нам ответят, после чего мы уйдем. Такова наша задача. Чем раньше мы вернемся к своим, тем лучше.

– Выжившие дикари вряд ли будут рады Балку, – задумчиво промолвил Омс. – Как и джеки, если ты прав насчет того, что они были здесь, но предпочли не сражаться.

– Да уж, согласен, они ему точно не обрадуются.

– А если они все еще где-то рядом?

– Сомневаюсь.

– Заводь справилась бы лучше.

– Угу, – бросил Штырь, ведя Омса к прорубленному в стене трупов проходу. – Пусть Заводь разводит дипломатию. Отличная идея.

Омс снова вздохнул:

– Я имел в виду, что Заводь умеет действовать скрытно.

«Если уж говорить начистоту, Штырь, то ты самая неподходящая кандидатура. Наемники Балка ненавидят тебя всей душой, а мы собрались заявиться к ним в лагерь? Да это же самое настоящее безумие, чтоб мне провалиться».

Но похоже, в душе Штыря что-то дрогнуло. Он смягчился и издал прерывистый вздох:

– Пусть Заводь отдохнет вместе с остальными, когда они доберутся до Кульверна. Она это заслужила, Омс. Как и все они.

Он остановился перед проходом, глядя на распухшие разлагающиеся тела по обе его стороны.

– Проклятая Четвертая рота, – сказал Омс. – Мертвый воздух. Наверняка было жутко смотреть, как все они умирают от удушья. Я должен был быть там с вами.

Штырь поморщился, слегка ссутулившись, отчего сразу стал выглядеть старше.

– Грубьян вывел отсюда три сломленных взвода, Омс. Ты не упустил ничего интересного. – Он провел рукой перед глазами. – Ради чего это все понадобилось? Почему они не отступили? Не обошли нас или просто… не сбежали?

Омс поколебался, но все же спросил:

– А как насчет тебя, сержант? Тебя это тоже сломило?

– Ох, Омс, – вздохнул Штырь. – Я уже много лет как сломлен.

Он двинулся дальше между грудами трупов.

Омс посмотрел ему в спину, а затем пошел следом.

– Иногда, – прошептал он, – я ненавижу свою работу.

– Повелитель Гоур, – произнес вышедший из леса джек, – когда к нам явилась Сука-Война, сообщив о твоем приходе, и когда она повела твои кланы к нашим лагерям, я понял, что нашему миру воистину настал конец. Прошлое мертво, как мертвы вражда и ненависть, как мертвы старые обычаи наших логов и стай. И теперь я стою перед соперником, подставив тебе свое горло.

Немного помолчав, Гоур ответил:

– Повелитель белых джеков Каснок, все и впрямь обстоит так, как ты говоришь. Прошлое мертво. И я тоже подставляю тебе свое горло.

Он шагнул вперед, и двое повелителей джеков схлестнулись запястьями.

Что-то пробормотав себе под нос, Нилгхан хрипло рассмеялся:

– А я уж думал, что меня ничем не удивить! Вы еще друг другу брюхо почешите! Эй, Каснок, горный козел, а что это за южанка рядом с тобой?

Рэнт снова положил руку на нож, ожидая вспышки ярости со стороны белого джека.

Но Каснок лишь бросил на Нилгхана насмешливый взгляд:

– Смотрите-ка, крысохвостый сурок заговорил. Воистину чудесам нет конца. Гоур, почему ты не прикончил своего братца, который столь тоскует по твоему титулу, что явился ко мне в прошлом году с предложением заключить тайный союз?

Гоур взглянул на брата.

– Он пресмыкается перед всеми, Каснок. Вид моего брата не вызывает у меня ничего, кроме жалости.

– Так что это за южанка? – настойчиво рыкнул Нилгхан.

– Я лейтенант Ара из отряда Балка, – заговорила женщина. – Мы разбили лагерь в половине лиги отсюда, в лесу, вместе с вашими сородичами.

– Так вы наши союзники? – спросил Нилгхан.

– Да, союзники, – кивнула Ара. – Если точнее, мы обеспечиваем вам сопровождение в южные земли, поскольку вы ищете себе новую родину.

Но Нилгхан лишь оскалился в ответ:

– Отряд наемников заявляет, будто способен защитить нас от Малазанской империи? С ума сойти! Каснок, тебя обманули. И сколько это тебе стоило? Много золотого руна отдал? Да эти бродяги бросят вас, едва завидев малазанское знамя! Вы оба с моим братом – дураки, да и Сука-Война не лучше! Нам придется сражаться за каждую пядь, оставляя позади на протяжении сотен лиг безжизненные тела наших сородичей, пока не останется вообще никого!

– Малазанская империя, – пояснила лейтенант Ара, – чтит законность контрактов. И командир морпехов, когда ему об этом сообщили, разрешил нам пойти с джеками. Мы не участвовали в сражении у Серебряного озера. Но если вы намерены зверствовать по всей империи, джек, то никто не сможет вас защитить, и уж точно не отряд наемников.

– По совету Суки-Войны, – проворчал Каснок, бросив яростный взгляд на Нилгхана, – мы будем идти по ночам, без лишнего шума, избегая селений.

– А жрать что станем? Траву и цветочки?

Рэнт заметил, как поморщился повелитель белых джеков.

– Что-то купим, что-то обменяем. Будем надеяться, что все не так уж и плохо, – помедлив, ответил он. А затем, опустив плечи, добавил: – Да, Нилгхан, не исключено, что нам придется голодать.

– Подробности мы можем обсудить в лагере, – вмешалась Ара, явно чувствовавшая себя неуютно: как от того, что слышала, так и от вида окружавших их трупов. – Наш отряд стоит на старой просеке. Мы выкопали земляные очаги. Если хотите поспеть к скромному пиршеству, то лучше идти прямо сейчас.

– Погоди, – бросил Каснок. – Кто такие эти теблоры? Они что, хотят нас сопровождать? От их псов стоит ждать неприятностей.

– Они с нами, – ответил Гоур. – А псы подчиняются тому, кого защищают.

– Мы разобьем лагерь отдельно, не далеко, но и не слишком близко, чтобы не возникло никаких недоразумений, – сказала Делас Фана. – Повелитель Гоур, как я понимаю, ты и твой брат присоединитесь к своим кланам?

– Я – да, – кивнул Гоур. – Но не Нилгхан. Джеки изгнали его на год. За дурной нрав.

– Ни мгновения не стану скучать по вашему обществу! – огрызнулся Нилгхан, скрестив на груди мускулистые волосатые руки.

– Лучше сверни этому сурку его тощую шею, – посоветовал Каснок Гоуру.

Тот в ответ лишь пожал плечами:

– Зачем? Он пригодится в лагере теблоров, чтобы отгонять других джеков.

– Для этого хватит одного его запаха.

Лейтенант Ара первой нырнула в проход среди трупов и углубилась в лес за ним. Спешившись, Рэнт и Делас Фана последовали за Пэйк Гилд, которая вела в поводу свою лошадь с бесчувственным Валоком, лежавшим на волокуше. Вид покойников явно нервировал лошадей, но, миновав проход, они тут же успокоились.

Рэнт обнаружил, что думает о мертвых карибу, которых когда-то видел в озере, распухших, как и эти трупы. Дикари казались Рэнту мелкими, но жара и газы превратили их в великанов. Смерти все равно, какого ты размера. Он не видел никаких ран, лишь распухшие посиневшие лица с проступившими венами на скулах и лбах. Пустые глаза, казалось, рассказывали о том, чего Рэнту не хотелось знать, шепча о мире, совершенно не похожем на тот, который был ему когда-то хорошо известен.

Поселок Серебряное Озеро, где Рэнт прожил столько лет, думая, что место это нисколько не отличается от любых других, теперь превратился лишь еще в одно пепельное пятно на земле, окруженное телами, словно бы принесенными в жертву. Если так, то какой бог устремлял сейчас на них с небес свой взор, вполне довольный увиденным?

Они углубились в лес, минуя одну стоянку за другой, обходя горы мусора и брошенное оружие. Кое-где им попадались уложенные ровными рядами тела стариков и калек: все с перерезанной глоткой и спокойным, почти умиротворенным выражением на лице. Те, кто спасался бегством, предпочли избавиться от лишнего бремени, как объяснил Нилгхан.

Какое-то время спустя на руку юноши легла ладонь Пэйк Гилд.

– Ты слишком потрясен, Рэнт. Вижу по твоим глазам, по твоему лицу. Это невообразимый кошмар для всех нас. Неужели ему нет конца? Я уверена, что есть. Надо идти вперед, и вскоре все закончится.

– Я защищу всех, – объявил Рэнт, только теперь поняв, с какой силой он сжимал рукоятку своего ножа. – Всех джеков. И тех наемников. Никто больше не умрет. Это должно закончиться.

– Боюсь, ты слишком много на себя берешь, – заметила Пэйк Гилд. – Твой отец тоже любил давать великие, страшные клятвы. Не попадайся в эту ловушку, ибо, как мог бы поведать тебе Валок, каждая клятва отмечена лязганьем очередных оков. Избавь себя от подобного будущего, Рэнт.

– Я вижу перед нами лик бога, – сказал Рэнт. – И это лицо моего отца.

– В том нет вины Карсы.

– Да неужели? Сомневаюсь, Пэйк Гилд. Я чувствую над всем, что сейчас происходит, его тень. Нас преследует все то, от чего он отвернулся. Мое будущее не свободно. Мы все следуем его путем.

Она сжала руку юноши и тут же отпустила ее.

Рэнт покачал головой:

– Не знаю, что делать, Пэйк Гилд. Я все еще хочу отыскать мать, но ее точно нет среди этих джеков или наемников.

– Да, но наемники могут располагать сведениями, куда ушли жители Серебряного Озера. Мы их спросим.

Они шли все дальше, но Рэнтом вдруг овладело странное беспокойство. Рука, сжимавшая рукоятку ножа, ощущала расходившиеся от клинка тревожные волны. Высоко в листве шумел северный ветер, необычный для этого времени года. Иногда он прорывался сквозь ветви, неся несвойственный сезону холод.

– У меня такое чувство, будто лес нас отвергает, – промолвил Рэнт.

– Мне тоже так кажется, – ответила Пэйк Гилд. – Не стоит тут надолго задерживаться.

Они подошли к первым небольшим лагерям. Племена черных и белых джеков, казалось, полностью перемешались. Большинство приняло человеческий облик, но часть по-прежнему оставалась в зверином, и псы Рэнта теснее сбились вокруг него. Скульп шел слева, то и дело касаясь его поросшим шерстью боком. Рэнт впервые увидел щенков и детей. Судя по их худым конечностям и раздутым животам, голод, похоже, уже заявил о себе.

Сородичи собрались вокруг Гоура и Каснока, вынудив их замедлить шаг и забросав вопросами на своем языке. Обмен репликами явно становился все более напряженным. Лейтенант Ара жестом велела теблорам идти дальше. Вскоре они вышли на поляну, где наемники поставили свои шатры.

Рэнт увидел вырытые в земле очаги, над которыми жарились на вертелах громадные туши лошадей.

– Нет, Рэнт, – негромко проговорила Пэйк Гилд, – тут мы точно надолго не задержимся.

К ним вернулась Делас Фана, оставив позади сбитого с толку Нилгхана.

– Не нравится мне это, – заметила она. – Наемникам доверять не стоит. Гоуру и Касноку следовало повести свой народ на юг, причем как можно быстрее. Но вместо этого они сидят и спорят с десятками нилгханов. И где эта их богиня по имени Сука-Война?

Рэнт окинул взглядом южан-наемников. Вид у всех был встревоженный, энтузиазма явно не наблюдалось. Они были полностью облачены в доспехи и держали в руках оружие. На земле лежали седла, но лошадей нигде видно не было.

Подошла лейтенант Ара:

– Отдыхайте. Вам ничто не угрожает. Скоро поедим.

– Вы убили собственных лошадей, – сказала Делас Фана.

– Так было нужно.

– Вам всем следует как можно скорее сниматься с места.

Ара кивнула:

– Будем надеяться, что теперь, когда повелитель Гоур здесь, они с Касноком смогут организовать свой народ.

– А что их богиня? Не появлялась?

– Только на словах, – усмехнулась Ара. – Если честно, мне кажется, что никакой Суки-Войны вообще не существует. Скорее уж Каснок, а теперь и Гоур тоже используют ее имя, чтобы подчинить себе кланы.

Их внимание привлекла вновь начавшаяся суматоха. С западной стороны лагеря появились воины-джеки, а мгновение спустя Рэнт увидел Каснока, Гоура и с ними еще двоих мужчин. Многие джеки были вооружены.

Ара негромко выругалась.

– Не могу поверить. – Повернувшись, она подозвала одного из южан. – Ирик, приведи сюда капитана Балка. И побыстрее.

Рэнт помнил эти мундиры, хотя в последний раз видел их много лет назад.

– Это малазанские морпехи, – пояснил он Пэйк Гилд и Делас Фане.

Со стороны волокуши послышался стон, а затем слабый голос Валока:

– Лишь бы только они меня не заметили.

Делас Фана присела рядом с ним.

– Тебе ничто не грозит, – проговорила она. – Обещаю.

– Морпехи…

– Их всего двое.

В ответ раздался сдавленный смех.

– Шестеро, двое… какая разница?

– Их окружают джеки, – сказала женщина. – Валок, дай я тебя перебинтую.

– Нет смысла, Делас Фана. Я все равно не могу бежать. Не знаю, зачем ты забрала меня от сородичей. Я хотел умереть там, среди них. Оставь меня здесь или отнеси обратно. Это далеко? Может, сумею доползти сам.

– Хватит, Валок! – резко бросила она. – Воину-теблору не пристало себя жалеть.

– Ты не понимаешь, Делас Фана. Просто не можешь понять.

– Да ну? И почему же?

– Потому что ты из племени уридов. Ты не жила как суниды. – Он слабо махнул рукой. – Сними капкан, прошу тебя. Больно. До чего же больно!

Рэнт отвернулся. Что-то в облике Валока странным образом тревожило его, словно бы он видел перед собой зеркальное отражение, искаженное, но тем не менее вполне узнаваемое. Его собственное лицо, его собственное тело, нога – они как будто были, и вместе с тем их не было, как тогда, в озере или в лодке Дамиска, когда Рэнт оказался в ловушке между смертельным оцепенением и мучительной болью.

Появился тот, кто, видимо, и был капитаном Балком. Он встал рядом с лейтенантом Арой, глядя, как Каснок ведет к нему двоих морпехов. Позади них о чем-то спорили на своем языке Гоур и Нилгхан.

– Сержант Штырь? – удивился командир наемников. – Не ожидал.

– Приветствую, Балк, – кивнул в ответ морпех по имени Штырь. – Так это Каснок вас нанял?

– Да, он.

Снова кивнув, Штырь повернулся к повелителю белых джеков:

– Могу я спросить, зачем вам потребовался отряд наемников, повелитель Каснок?

Тот нахмурился:

– С какой стати я должен тебе отвечать? Не понимаешь зачем? Разве это не цивилизованный подход – предлагать деньги за меч? Золото за кровь? Брать на службу наемников?

– О да, – ответил Штырь, – это мы как раз прекрасно понимаем и воистину чтим. Как наверняка говорил вам командир отряда Балк.

– Тогда что еще ты хочешь узнать?

– Ну, – проговорил Штырь, – это зависит от обстоятельств, повелитель Каснок. Вы уже в пределах Малазанской империи. Ваш народ… вас ведь тут тысячи, не так ли?

– Здесь все джеки, кто остался в живых, – послышалось из-за спины двух морпехов, и вперед шагнул Гоур, за которым следовал Нилгхан. – Те, у кого шкуры белые и черные, серебристые и рыжие.

– Это переселение, повелитель? Или вторжение?

Гоур поморщился:

– Подозреваю, и то и другое одновременно.

Штырь снова повернулся к Касноку, бросив взгляд на капитана Балка:

– Боюсь, одиннадцать сотен наемников мало что изменят. Малазанской империи не по душе, когда в нее вторгаются, и она ответит силой.

– Зато иные вторжения вполне вам по душе, сержант, – усмехнулся Балк. – Я имею в виду, когда в роли захватчиков выступаете вы сами.

– Те дни остались в прошлом, – спокойно ответил Штырь, с прищуром глядя на Каснока. – Полагаю, вы напрасно наняли этот отряд. Может, земли на юге и принадлежат Малазанской империи, но они мало населены. Двигаясь скрытно, вы могли бы проникнуть вглубь территории и добиться некоторого успеха. Но в конце концов нам пришлось бы вас остановить, чтобы защитить наших граждан. Вы всерьез думаете, что, когда придет время смертельной битвы, капитан Балк будет вас защищать? В задачу наемников не входит стоять до последнего, повелитель Каснок.

Каснока явно обуревало множество противоречивых чувств: Рэнту он показался совсем не похожим на Гоура, который скрывал свои эмоции за холодным проницательным взглядом. Казалось, еще немного – и повелитель белых джеков разрыдается.

– Уровень воды поднялся, – проговорил он дрожащим голосом. – Мы лишились нашей земли. Нам некуда больше идти. – Он сделал выразительный жест рукой. – Только взгляни на нас! Волосатые дикари, хищные звери, которых все боятся! Южане цивилизованны. Мы станем для вас добычей, тысячи вас явятся за волчьими шкурами. – Каснок судорожно вздохнул, глаза его блестели. – Наша единственная надежда на то, что нам удастся пройти по землям Малазанской империи. Но если нас станут травить днем и ночью, если наши старики и дети будут гибнуть, не в силах бежать, если нам вечно придется искать место, свободное от вашего народа, – как далеко мы сумеем уйти? Сколько нас останется, когда мы наконец найдем новый дом? Нет, нам нужны сопровождающие. Из числа южан.

Штырь повернулся к Балку:

– Ваш отряд согласен на это?

Балк кивнул.

– Капитан, – продолжил Штырь, – примите мои извинения. Постепенно ситуация проясняется. Проблема заключается лишь в том, что вы, Андрисон Балк, посоветовали повелителю Касноку или его посланцам идти против вашего старого врага, Малазанской империи. Тем не менее это вполне достойный контракт.

Моргнув, Балк снова кивнул:

– Спасибо, сержант. Наверное, все так и есть.

– Жаль, что вы сразу не сказали нам правду.

– Мне было приказано молчать. – Балк показал на Каснока. – По причинам, которые он только что объяснил.

– Мы намеревались пройти по возможности незамеченными, – пояснил джек, обреченно вздохнув. – У нас нет выбора. Кто на юге принял бы нас?

– Мы, – спокойно ответил Штырь, пристально глядя на повелителя белых джеков.

Тот нахмурился:

– Ты, простой солдат, говоришь от имени всей империи?

– Именно так. Более того, мы найдем вам место для жизни и обеспечим всем необходимым для путешествия туда.

Каснок ошеломленно посмотрел на Балка, который лишь пожал плечами.

– Я не друг Малазанской империи, – бросил он. – И не доверяю ее правителям. То, что говорил про меня Штырь, увы, правда. – Поколебавшись, он добавил: – Но эти морпехи, да помогут мне боги… вот им я доверяю. Как и этому человеку. Мы видели их приближающиеся батальоны. Они могли нас уничтожить. Но вместо этого они поверили в честность нашего контракта. И позволили нам уйти. Несмотря… – Балк снова поколебался, – ни на что.

– Обеспечьте им сопровождение, командир, – сказал Штырь Балку. – Мы свяжемся с вами насчет пополнения припасов. А также сообщим всем, что на вас возложена задача защищать этот лишившийся своей земли народ. Малазанская империя предоставляет вам безопасный проход через свою территорию и готова стать домом для джеков. Никакой охоты не будет. Только учтите, – добавил он, – без обмана! Никаких грабежей!

– Я вас понял, сержант, – кивнул Балк.

Штырь снова взглянул на Каснока:

– Повелитель? Обещаете держать в узде ваши стаи?

Но Каснок был не в состоянии говорить. Он отвернулся, закрыв лицо руками. Вместо него сержанту ответил Гоур:

– Обещаем. Кто из нас рискнет испытать на себе гнев Суки-Войны?

Кивнув, Штырь посмотрел на своего спутника:

– Думаю, нам пора идти.

Повинуясь жесту Гоура, джеки отошли от морпехов. Балк повернулся к одному из своих помощников:

– Пусть этих двоих малазанцев сопроводят обратно к лесу. Там еще остались дикари, которым некуда деться, и они могут быть опасны. И я не хочу, чтобы о нашем соглашении с сержантом стало известно его кулаку. От этого зависят наши гребаные жизни.

Помощник ушел.

Рэнт хотел было заговорить с малазанцами, но внезапно вновь ощутил себя ребенком, в ссадинах от камней, стоящим на коленях посреди улицы, увидел упавшую на него тень одинокого морпеха, который шагнул между Рэнтом и его так называемыми друзьями, вспомнил мозолистую руку, помогающую ему подняться на ноги, то ощущение невыносимого стыда, лишившего мальчишку способности говорить и думать.

И потому сейчас он, держась поодаль и не в силах приблизиться даже на шаг, просто смотрел, как оба морпеха направляются обратно к краю поляны, где их уже ждали трое наемников сопровождения.

– Думаю, Гоур хочет с нами поговорить, – заметила стоявшая рядом с Рэнтом Пэйк Гилд. – Каснок тоже, но он пока… не готов. Похоже, постоянно преследовавший его страх оказался для него страшным бременем.

– Джеки лишились родины, – ответил Рэнт. – Им некуда было идти. Они чужаки, а почти все в мире, – добавил он, думая о племенах теблоров, – ненавидят чужаков.

– Надеюсь, тот малазанец говорил правду.

Рэнт промолчал, глядя туда, где скрылись в лесу морпехи со своими сопровождающими.

Лейтенант Ара, оставив Балка, подошла к ним:

– Приглашаю вас поесть вместе с нами, теблоры.

Когда они двинулись следом за Арой, рука Рэнта вновь сомкнулась на рукоятке ножа. Он думал о малазанских морпехах, чьи мундиры столь хорошо помнил еще с тех пор, как был ребенком.

Потертая рукоять обожгла ладонь ледяным холодом. Рэнта пробрала легкая дрожь, заставив нахмуриться.

Ревун идеально все рассчитал. Они были уже посреди леса, вдали от последней стоянки джеков. Двое малазанцев о чем-то негромко разговаривали, когда затянутый в кольчужную перчатку кулак Ревуна ударил в висок тому, кого звали Омс. А затем, когда Штырь повернулся, уже выхватывая меч, Ревун врезал ему в лицо, разбив нос и повалив наземь. Как только сержант рухнул без чувств, подошел Сугал:

– Заткни этим ушлепкам рты, и побыстрее. Свяжи обоих, Ревун, и забери их гребаное оружие. Боги милостивые, похоже, нас ждет та еще забава.

– Чур, этот мой, – заявил Ревун, присаживаясь над Омсом. – Обойдусь без твоих дурацких советов, Сугал. Разделаюсь с ним, как только он очухается. Хочу, чтобы мерзавец видел, как я приставлю острие ножа к его лбу между глаз, а потом начну втыкать.

– Это слишком просто, – пробормотала Палка; глаза ее возбужденно блестели.

Загнав кляп в рот сержанту, Сугал улыбнулся, глядя на его разбитое окровавленное лицо.

– Ох и повеселимся. Палка, там у тропы, возле поленниц, есть старый сарай. Давай затащим его туда.

– Не могу дождаться, – прошептала Палка, утирая губы. – Ну до чего же здорово.

– Ревун, – сказал Сугал, – встретимся там, когда закончишь.

– Ладно.

– И тогда сможешь посмотреть, как это делается по-настоящему, – рассмеялась Палка. – Нож в мозги? Проклятье, слишком уж легко.

Сугал помедлил.

– Слышала, о чем Балк толковал с теми уродами? Я был слишком далеко.

Палка продолжала облизывать губы. Сугалу показалось, что она что-то скрывает.

Так или иначе, в ответ на его вопрос женщина лишь покачала головой:

– Гребаные светские беседы, всякая учтивая чушь. Балк изо всех сил пытался изображать аристократа. Вечно корчит из себя благородного и все такое. Можешь не беспокоиться, у меня все схвачено. Я этого Балка, считай, за яйца держу. Ночью, когда вернемся, разделаемся с Арой. А потом замочим джеков, вот так-то. Все будет отлично.

Волоча между собой безвольного Штыря, они двинулись по тропе.

– Просто поверить не могу, – тяжело дыша, проговорил Сугал. – Балк, чтоб ему пусто было, только что приказал нам отправиться в этот гребаный лес. Даже после того, как малазанцы пришли и поубивали наших магов. Уверен, мы не единственные, кому кажется, будто их предали. Надо было прикончить всех морпехов.

– Они же заминировали землю, – напомнила Палка.

– И что? Послать сотню в качестве первой волны, – фыркнул Сугал. – Тех, кто настолько глуп, что исполнит любой приказ Балка. «Идите, придурки, взрывайте для нас мины, на каждый сапог по одной». Избавиться таким образом от мин, а потом – вперед. Да никакая магия их бы не спасла – ты же сама видела, Палка, они чуть ли не вываливались из ворот.

– Если бы мы ударили по ним там и тогда, – сказала Палка, – то никому вообще не пришлось бы пересекать минное поле.

– Хорошо задним числом рассуждать. Но не забывай, мы тогда находились среди деревьев. По мне, так надо было захватить их прямо в городе. Оставить нескольких в живых и медленно поджарить в горящем дерьме. От Балка нужно избавляться.

– Избавимся. Сегодня я проведу с ним ночь в последний раз, ха! Забрал мое вино, сволочь гребаная. А потом перебьем всех этих шелудивых псов…

– Волков.

– Не важно. Да там одних шкур сколько – целое состояние.

– Видела их золотое руно? А как, интересно, они превращают шкуры в золото?

– Понятия не имею, да и какая разница, – выдохнула Палка. – Вижу сарай.

Голову Омса пронзила жестокая боль. Он очнулся, но перед глазами все плыло. Его тащили за ноги по кустам, дергая из стороны в сторону. В забитом промокшей шерстью рту ощущался вкус рвоты. Он застонал.

Его перестали тащить, каблуки сапог глухо ударились о землю. Перед ним возникла широкая физиономия какого-то бородатого мужика.

– Оклемался? – сипло спросил незнакомец, сопя сломанным носом. – Вот и славно. Решил оттащить тебя с тропы, просто на всякий случай. Теперь мы одни. И ты заплатишь за тот нож, что морпехи тогда приставили к горлу Балка.

Омс нахмурился. О чем вообще речь? Он попытался заговорить, но понял, что ему мешает кляп.

Неизвестный мужик вытащил у него изо рта шерстяную тряпку:

– Хочешь что-то сказать? Только не ори. Терпеть не могу, когда орут.

– Мне нужен целитель, – заявил Омс. – Кажется, я упал. Я ведь упал, да? Что-то случилось?

Бородач отвесил ему крепкую пощечину.

– Прочисти мозги, придурок гребаный. Хочу, чтобы до тебя дошло, что я с тобой собираюсь сделать.

В глазах постепенно прояснилось, и Омс увидел, что странный мужик достает большой охотничий нож.

– Зачем это?

– Чтобы убить.

– Кого?

– Тебя.

– Вот как? – Омс попытался поднять руку и дотронуться до виска, с которого прямо в ухо стекала кровь, но рука не сдвинулась с места, и он только теперь ощутил, что его запястья связаны кожаными ремнями. Омс моргнул, потом еще раз. – Что ж, за безрассудство и в самом деле приходится платить.

– Скорее уж за глупость.

– Как скажешь.

– Так и скажу, – ухмыльнулся бородач.

– Вряд ли ты понял, – возразил Омс, чувствуя, как гудит у него в голове.

Мордоворот нахмурился:

– Я собираюсь тебя убить. Чего тут понимать?

– Думаю, – проговорил Омс, слегка растягивая слова, но вдруг ощутив, как обострилось его зрение, – ее зовут Ведьма-Путаница.

– Что? Кого?

Ведьма заполнила собой все пространство позади незнакомца. Среди деревьев высоко над головой, закружив последние осенние мокрые листья, поднялся ветер, и над тропой пронесся его ледяной порыв. Ведьма возвышалась над ними двоими, отчасти бестелесная, не вполне вещественная, однако вполне хватало и этого.

– У тебя за спиной, – произнес Омс.

Он увидел, как ведьма схватила мужика за запястья и резко дернула вверх.

Хрустнули кости, рот его раскрылся, будто в крике, но, как ни странно, не издал ни звука. Затем обе руки вылетели из плечевых суставов, и бородач рухнул наземь.

«Нужно было идеально подгадать время. Как это ей удалось?»

Тело несчастного приземлилось с мягким шлепком. Омс почувствовал, как враг сотрясается в судорогах и бьет его ногами по лодыжкам.

Рыжеволосое привидение на мгновение повернуло к Омсу свое полное тоски и ужаса лицо, а затем снова занялось наемником. Он был рослым, широкоплечим и мускулистым, но мышцы на плечах теперь безвольно болтались, истекая кровью, а белые сухожилия свисали подобно оборванным ниточкам марионетки. Ухватив одну ногу мужика за щиколотку, ведьма поставила босую когтистую ступню ему на промежность.

Чтобы оторвать ногу, потребовалось некоторое время. Отшвырнув конечность в сторону, она принялась за другую.

Омс не сомневался, что его враг уже мертв. По крайней мере, он очень на это надеялся.

Перекатившись на бок, он огляделся вокруг. Вроде бородач был не один, а с кем-то еще? Да, наверняка. Омс дернулся, ощутив путы не только на запястьях, но и на лодыжках.

– Вот же хрень, – пробормотал он.

«Штырь. Те другие двое забрали Штыря».

– Милая, – проговорил Омс, – разрежь мои путы, прошу! Мне надо встать. Мне нужно найти Штыря…

Но ведьма лишь подняла его на руки, будто ребенка, и яростно прижала к груди.

Омс почувствовал прикосновение ее сосков, которых оказалось больше, чем он ожидал: один у его уцелевшего виска, другой – у скулы, а третий – возле шеи. Он попытался вырваться.

– Боги милостивые, просто развяжи меня! Умоляю!

Присев на лишенное конечностей туловище наемника, ведьма начала раскачиваться, что-то нежно напевая.

– Развяжи меня, – прошептал Омс.

Но она лишь еще крепче прижала его к себе.

Это оказался не столько сарай, сколько навес для сушки срубленных бревен. Но от усиливавшегося ветра, швырявшего вниз обломки веток, годилось любое укрытие.

Палка присела на грудь Штыря, играя ножами перед открытыми глазами сержанта.

– Да уж, – негромко промурлыкала она, – сегодня тебе спать не придется. У нас с тобой впереди вся ночь.

– И у меня тоже, – добавил Сугал. – Вообще-то, он не целиком твой, подруга.

– Чур, лицо, шея и грудь мои, – бросила Палка. – А потом еще хрен с яйцами.

– Что-то мне маловато остается, – заметил Сугал.

– Руки, ноги, поджилки – боль еще та. Прояви творческий подход. – Она наклонилась к лицу Штыря. – Мы, видишь ли, оказываем услугу Балку. Ничего личного. – Она коротко рассмеялась. – Вообще ничего. Просто я вроде художника, понимаешь? Я творю. Ножами. И если мне потребуется одобрение – что ж, я увижу его в твоих глазах.

– Давай уже начинай… Что такое?.. – Сугал замешкался позади Палки, вероятно споткнувшись об упавшую ветку.

Но Палку это уже не интересовало. Она услышала его стон, а затем судорожный вздох, и знакомый звук заставил ее похолодеть. То был шорох клинка, покидающего плоть.

Женщина развернулась кругом, ударив обеими ножами одновременно.

Перед глазами мелькнуло нечто цвета меди, и жуткая боль пронзила ее запястья. Она упала навзничь, уставившись на обрубки на месте кистей своих рук.

Снова что-то мелькнуло прямо перед ее лицом, и внезапно Палка провалилась во тьму, истошно крича.

Разобрать что-либо было трудно: кровь из разбитого носа запеклась вокруг глаз. Голова Штыря в какой-то момент – вероятно, когда его несли – сильно запрокинулась, и теперь он видел все вверх ногами. Но ему показалось, что он узнал своего спасителя.

Юный воин-теблор. Он был в лагере, который они только что покинули, вместе с двумя женщинами-теблорками держась поодаль. Штырь еще тогда заметил, что парень не сводит пристального взгляда с него и Омса. Это показалось ему странным и даже слегка насторожило, однако этим все и ограничилось.

Разделавшись с врагом столь молниеносно, что сержант даже не успел что-либо понять, юноша теперь сидел на корточках возле Штыря, разрезая его путы. Со всех сторон появились теблорские псы. Один из них подобрал упавшую кисть руки Палки и начал грызть ее, хрустя костями.

Наклонившись ближе, теблор произнес слова, которые привели Штыря в полное замешательство. Он не знал, что на это ответить, даже если бы мог. Затем руки его наконец освободились, и он вытащил изо рта кляп.

Но юноша уже махнул своим псам и молча направился обратно к лагерю.

Штырь медленно сел. Мысли его путались, а голова буквально раскалывалась от боли. В разбитом носу пульсировала кровь, глаза опухли.

Внезапно услышав треск, он поднял взгляд и увидел ковыляющего к нему Омса. Одна его щека была залита кровью.

– Сержант! Живой, чтоб тебя! Слава богам… Кто это тут постарался, Заводь, что ли? Столь чистой работы мне еще видеть не доводилось. Эй, Штырь? Как я тут оказался? Что случилось? Где она?

– Сядь, – прохрипел Штырь. – Нужно забинтовать тебе голову. Похоже, рана серьезная.

– Кого это я видел? Я ведь видел, как кто-то присел прямо над тобой. Еще подумал: они что, целуются? Но… неужто с Заводью? Ты что, совсем спятил?

– Нет, Омс, это ты спятил. Никакой Заводи тут не было. Ты видел теблора из лагеря, откуда мы только что ушли. Юноша, почти мальчишка. Впрочем, у них возраст понять трудно.

– Так он что, убил тех двоих, а потом поцеловал тебя?

– Не поцеловал, а просто сказал пару слов. Правда, я не понял. И до сих пор не понимаю. Но это были самые приятные слова, которые я только слышал в своей жизни.

Омс потрогал висок.

– Слушай, мать твою, мне что, клещами все из тебя вытягивать, Штырь?

– Вот это уже больше похоже на тебя, Омс. Ты же понимаешь, какое для меня удовольствие выдавать тебя информацию по крупицам?

Омс сел на мокрую землю.

– Ну ты и сволочь, – пробормотал он, глядя на измазанную кровью ладонь.

– В общем, – продолжил Штырь, тряхнув головой, – парень наклонился, как ты видел, и произнес лишь два слова: «За нож».

Омс хмуро взглянул на сержанта:

– Бессмыслица какая-то.

– Как ты сумел спастись, Омс?

– Понятия не имею. Ни хрена не помню. Просто очнулся возле только что расчлененного трупа, и кто-то перегрыз мои путы, основательно их обслюнявив. – Он осторожно дотронулся до виска. – Здорово же мне врезали.

– Да уж. – Штырь медленно поднялся. – Кулаком, затянутым в кольчужную перчатку. Я перевяжу тебе голову, а потом нам надо идти.

– Нужно спешить?

– Еще как, Омс.

– Что-то я не понимаю, сержант. – Он покачал головой и поморщился. – Они действовали по приказу Балка?

Штырь хмуро вздохнул:

– Сам не пойму, Омс. Хотя, судя по словам той бабы, они делали это ради него.

– Значит, придется задать этому подонку еще пару вопросов, – заключил Омс.

– Угу, но позже. Нам нужно вернуться к лошадям и ехать в Кульверн. Мне совсем не нравится этот ветер. – Штырь медленно поднялся на ноги. – Ты можешь идти, Омс?

– Надеюсь.

– А бежать?

– Боги милостивые. – Омс с трудом встал, слегка пошатываясь. – Попробую. Так этот парень сказал: «За нож»?

Штырь кивнул:

– Ага, именно так.

– Гм… – Его товарищ отвел взгляд.

– Держись рядом, Омс. Не хочу тебя потерять.

Память его подводила. Омс помнил, как ковылял по продуваемому ветром лесу, как хлестал сверху ледяной дождь. Затем они вышли на поляну – в старый лагерь Балка. Потом, неизвестно, сколько времени спустя, оседлали лошадей и теперь ехали легким галопом по Кульвернской дороге.

В какой-то момент Штырь бросил взгляд вправо, после чего, развернувшись в седле, посмотрел на северо-запад.

– Боги милостивые!

Омс уставился на сержанта, пытаясь вспомнить, что они тут делают, и не зная, стоит ли спрашивать, что такое его спутник сейчас увидел.

«Вражеские силы? В такую бурю? Или это…»

Наконец он проследил за взглядом Штыря.

На северо-западной равнине что-то выглядело не так. До жути не так. Что он видел?

– В чем дело, сержант?

– Наводнение! За мной!

Сержант свернул с дороги на юго-восток. Омс последовал за ним, и они помчались галопом через распаханное поле.

Растущая пенящаяся стена воды двигалась под углом – именно потому они и свернули с дороги. Омс кивнул: это выглядело вполне разумно. Хорошо, что Штырь был за главного. Сам Омс даже не знал, где они, не вполне понимал, что происходит и откуда взялась вся эта вода.

– Нам не уйти от потопа! – крикнул Штырь.

– Почему? Он же еще далеко? – Оглянувшись, Омс увидел, как вода сносит ферму, которую они не столь давно покинули; сарай разлетелся на части, в небо взмыли обломки досок. – Нет, потоп все ближе.

– Твою мать!

Омс кивнул. Самые подходящие для этого момента слова. Рев усилился.

Пока они скакали, пытаясь опередить водяной вал, Омс чувствовал, что то и дело проваливается в забытье, как будто раз за разом погружаясь в некий кошмарный сон. В какой-то момент ему показалось, что им удается сохранять разрыв, держаться на определенном расстоянии от нависшей ревущей стены, но затем лошади начали уставать, и Омс с холодной ясностью понял, что им конец. На этот раз от судьбы не убежать. Даже преследовавшая его клятая ведьма ничем не может помочь.

– Твою мать! Держись, Омс! Просто держись!

– Что? Почему…

Обе лошади одновременно заржали.

Земля вдруг понеслась под копытами размытой полосой, и Омс услышал сквозь рев воды хриплый голос Штыря, изрыгавший поток грязной, полной ненависти ругани. Потрясенный до глубины души, Омс внезапно понял, что вся исходящая от Штыря ненависть направлена исключительно на него же самого. И это выглядело полнейшей бессмыслицей.

А потом смысл появился: лошади снова заржали и поскакали так, как никогда раньше. Казалось, мчаться с такой скоростью просто невозможно. Постепенно расстояние между ними и яростной, сметающей все на своем пути водяной стеной начало увеличиваться. Омс держался изо всех сил.

Он имел представление, хотя и весьма смутное, о том, что Штырь владеет магией, способной приводить в невероятное возбуждение любых животных. Правда, сам Штырь никогда своими способностями не пользовался и разговоров о них не любил. Так или иначе, Омс понятия не имел, как именно действует эта магия, – собаку ведь не спросишь? Или лошадь, если уж на то пошло.

А кони между тем продолжали скакать, пока пена на их гладких боках не стала кровавой. Они мчались вперед, пока их шкуры не начали лопаться, обнажая раздувшиеся мышцы. Они не останавливались, даже когда начали ломаться кости.

Какое-то время спустя Омсу начало казаться, что лошади продолжают скакать, уже будучи мертвыми. Он вцепился в гриву, чувствуя, как под черепом пульсирует боль. Сколько это еще могло продолжаться? Рано или поздно все закончится – и что будет потом? А потом… он снова лишился чувств.

Глава 22

Каким поступком явишь ты истинный цвет своей души? Как долго придется нам ждать, прежде чем ты наберешься смелости?

Джалстин Пефф. На смертном ложе

Плед и Фолибор застигли капрала Перекуса возле отхожего места. Оттуда как раз возвращалась Заводь, радуясь, что никакие глаза-бусинки не наблюдали за ней снизу. Что за смехотворный мир, когда приходится проверять такие вещи, прежде чем отлить!

Перекус, похоже, здорово растерялся. Самой Заводи подобное чувство было незнакомо, однако она видела подобное выражение на множестве лиц, в основном перед тем, как воткнуть в человека нож.

– С какой стати вы на него напали? – поинтересовалась она, подходя к мужчинам. – Что такого сделал вам бедняга-капрал?

– Мы просто хотим получить ответ, – сказал Фолибор.

– Задали ему вопрос, только и всего, – добавил Плед. – Не думали, что он расплачется.

Теперь уже растерянными выглядели все трое.

Вздохнув, Заводь окинула их взглядом:

– Когда-то я знала троих мальчишек. Они случайно сожгли конюшню – к счастью для них, пустую, но все равно ходили разговоры о том, чтобы их вздернуть за… как это там называется?.. причинение ущерба чужой собственности. Играли с магическим огнем или вроде того: во всяком случае, именно так они заявили, когда я добровольно вызвалась их допросить.

Плед, Фолибор и Перекус потрясенно уставились на нее.

– Ты что, угрожала ножом бедным ребятишкам? – ошеломленно спросил Фолибор.

– Мне даже не пришлось им угрожать. Сами признались. – Заводь закатила глаза. – Вы не поняли сути. Что ж, спрошу прямо: кого ты сжег, капрал?

– Никого, кроме тех, кто угрожал выпустить мне кишки, – ответил Перекус. – Все из-за моих капканов.

– Волчьих капканов, – уточнил Плед. – У него их были десятки. Ты же сама была там, Заводь, и видела, что случилось. Те клятые штуковины предназначены для волков, но даже при этом, боги милостивые, до чего жестоко и бессердечно их ставить! А уж использовать капканы против людей – даже теблоров – это просто… – Он беззвучно пошевелил губами, явно не в силах подобрать подходящее слово.

– Вот мы и хотели узнать, о чем Перекус думал, – объяснил Фолибор. – А он вдруг ударился в слезы.

– Я вовсе не плачу, Фолибор. Я всего лишь расстроен. Это другое.

– Бедняга Перекус, – проговорила Заводь. – Он расстроен. Неужели не видите?

Сигнал рожка из лагеря морпехов позади них возвестил, что пора сворачивать шатры. Похоже, город Кульверн наконец был готов к их прибытию – впрочем, не слишком скорому, поскольку разведка заметила на пути отряд теблоров.

В ответ на попытку женщины посочувствовать Перекус повернулся к ней:

– А это все ты виновата, Заводь!

– Я?! Да я вообще ничего не делала, а если что и сделала, то благодаря этому ты жив, так что считай, что тебе повезло, ибо в следующий раз я буду осторожнее.

– Я месяцами пытался рассказать свою историю, чтоб тебя! Но нет – ты постоянно затыкала мне рот. Говорила, будто тебе скучно!

– А, та история… Угу, она и впрямь скучная.

– Откуда ты знаешь, если никогда ее не слышала?

Заводь пожала плечами:

– Потому что ты сам способен утомить кого угодно.

– Та история – про капканы, корова ты бездушная!

– Про те, что ты собираешь и повсюду таскаешь с собой? Что же ты сразу не сказал? Ты даже не поверишь, какие нелепые мысли возникают у людей насчет тебя и твоих дурацких капканов. Впрочем, лично я ничего плохого про тебя не думала. В отличие от многих других.

Перекус схватился за волосы над ушами и с силой дернул их, выпучив глаза.

– Так или иначе, – продолжила Заводь, – история, вероятно, все равно скучная.

Она повернулась, собираясь уйти.

– Стоять, солдат! Это приказ, чтоб тебя!

Заводь удивленно взглянула на него:

– Ты приказываешь мне помереть от скуки? Жестоко, ничего не скажешь.

– Я был тогда мальчишкой, – начал Перекус. – Играл в лесу за пастбищем, куда меня не пускали из-за овец…

– Разумно, – прокомментировал Фолибор Пледу, и оба кивнули друг другу.

– Боги милостивые, Перекус, – проговорила Заводь. – Из-за овец? А ты был еще мальчишкой?

– Из-за ягнят, чтоб вас всех! Это ведь из-за них явились волки, верно? В общем, я там играю, а потом вдруг – бац! И я уже лезу на гребаное дерево как можно выше. А волки хотят до меня добраться! Бродят вокруг целый день и даже всю ночь. И мне пришлось… ну, вы понимаете? Но это было так себе дерево, и ни одна ветка, до которой я мог дотянуться, не выдержала бы моего веса…

– Веса мальчишки? – нахмурившись, спросила Заводь. – Совсем, что ли, молоденькое деревце? Но тогда оно и особо высоким быть не могло, так ведь? Волки, говоришь? Уверен, что не лисы?

– Или их детеныши, – подсказал Плед.

– Хорошая мысль, – согласился Фолибор. – Щенки лис и волков выглядят очень похоже. Я так думаю.

– Для меня это стало жуткой травмой! Мне до сих пор кошмары снятся! – Перекус ткнул пальцем в Заводь. – А тут пошли разговоры про джеков в том войске. Про волков-оборотней! Но у тебя… у тебя ведь никогда не бывало кошмаров, да? Потому что ты вконец чокнутая, чтоб тебя!

Заводь скрестила руки на груди и выставила вперед ногу.

– Как раз сейчас я столкнулась с кошмаром.

Рожок прозвучал во второй раз, и все повернулись в сторону лагеря.

– Только гляньте! – простонал Фолибор. – Все шатры свернуты, кроме вон тех, потому что те – наши.

– Ну надо же, – заметила Заводь, – Дрючок пытается их снять. И у него получилось бы быстрее, если бы он так не ругался.

– И если бы складывал их по одному, а не все сразу, – добавил Плед. – Там, кстати, еще и Аникс Фро. Что она делает?

– Наблюдает, – ответила Заводь. – А может, руководит.

– Неудивительно, что Дрючок ругается, – заметил Фолибор. – Руководитель из Аникс Фро никакой. Смотрите! Она показывает ему на следующий шатер, а предыдущий все еще лежит грудой.

– Ого, – проговорил Плед. – Похоже, сержант вооружился шестом. Возможно, дело дрянь, друзья мои, поскольку Аникс не сумеет бежать по прямой, даже ради спасения собственной жизни.

Заводь повернулась к Перекусу, улыбаясь до ушей:

– Отличная история, капрал. Но тебе не кажется, что стоит помочь сержанту с теми шатрами?

– Я не люблю лес! Потому что не люблю волков! Я не ожидал, что там окажутся эти клятые теблоры!

– Что, правда? – Фолибор удивленно поднял брови. – В смысле, они же повсюду.

– Я запаниковал. Меня все сильнее мучили давние кошмары!

– Теперь я поняла, – кивнула Заводь. – Ты пошел и поставил там свои капканы, так? Бедняга Перекус, теперь тебе суждено стать закуской – эй, не оттого ли тебя так прозвали? – Она опустила плечи. – А ведь и правда. Это же выглядит столь очевидно. Из-за волков.

Сигнал рога возвестил о надвигающейся атаке, временно прервав их беседу. Все повернулись, глядя на север.

– Столь беспорядочной атаки я еще не видел, – прокомментировал Фолибор.

Морпехи выстраивались спиной к низкой городской стене. Дрючок что-то кричал, показывая на троих солдат.

– Нам нужно идти, – сказала Заводь. – Я куда-то подевала свой щит, а он, похоже, мне понадобится.

Они направились к сержанту и Аникс Фро, которая собирала Железную Глотку, а поскольку большую часть утра Аникс занималась разборкой своего изобретения, Заводь могла представить, какие слова сейчас вылетают у нее изо рта, который не закрывался ни на мгновение, несмотря на царившую вокруг суматоху.

– Уйти за стену не успеем, – заметил Перекус. – Опять придется сражаться.

– В прошлый раз мы не сражались, – ответил Плед. – Там конные теблоры и… Во имя гнева Икария, это что, гигантские собаки?

– Возможно, мелкие лошади, – предположил Фолибор. – Хотя нет, это не лошади, а теблорские боевые псы.

– Кстати, капрал, – осведомилась Заводь, когда они добрались до своего лагеря, вернее, до того, во что он теперь превратился, – а где все твои капканы сейчас, когда они действительно нам нужны? Ах да, знаю – в лесу!

– Ох, Заводь, допрыгаешься, – прошипел Перекус. – Смотри, как бы тебе не пришлось разделить судьбу Первого взвода. Клянусь, когда-нибудь я с тобой расправлюсь.

– В самом деле, капрал? – потрясенно проговорил Фолибор. – Пожалуйста, ни слова о Первом взводе!

Заводь подошла к Аникс Фро, которая действительно яростно ругалась.

– Оставь, – посоветовала Заводь. – Все равно не успеешь собрать Железную Глотку.

Аникс Фро замолчала, уставившись на множество деталей на земле, а затем на громадную трубу у себя в руках. Ее пухлые щеки задрожали.

– Ты права. Придется просто держать ее.

– И так сработает, – кивнула Заводь. – Хотя вряд ли.

– Берите уже свое клятое снаряжение и в строй! – взревел Дрючок.

– Но шатры…

Несмотря на спешку, никто особо не суетился. Каждый знал свое место. Заводь оказалась единственной, у кого не было щита, но это ее не особо беспокоило. Беднягам-теблорам все равно до них не добраться. Она уже видела подобное раньше, хотя не здесь, а в Генабакисе, и даже половины легиона малазанских морпехов хватало, чтобы создать сокрушительную стену магии.

Но кто-то – возможно, Фолибор, обладавший многими тайными знаниями, – высказал опасения, распространившиеся по рядам морпехов подобно лесному пожару.

«Теблоры неуязвимы к магии. Как и их лошади. И боевые псы».

Внезапно Заводь пожалела, что не сумела найти свой щит. А также короткий меч. Вздохнув, она достала ножи и крикнула:

– Предупреждаю, я могу действовать скрытно!

– Хотя вовсе никакая она не чародейка, – тут же громко заявила Аникс Фро, поправляя громадную железную трубу у себя в руках. – Заводь просто ныряет в свой магический Путь, будто трусливая крыса!

Со всех сторон послышался свист.

Заводь попыталась было придумать достойный ответ, но не успела.

– А ведь они не атакуют, – бесстрастно произнес кто-то у нее за спиной.

Поскольку слова эти показались ей странными, Заводь перевела взгляд на приближающееся войско теблоров, которое неровной стеной двигалось по равнине.

Внезапно то же самое закричали повсюду, и прозвучали рога, объявляя о внезапном изменении планов. Заводь ошеломленно повернулась к Аникс Фро:

– Что это был за сигнал? Мы отступаем? Нас порубят на куски!

– Нет, – ответил Фолибор, быстро закидывая щит обратно за плечо. – Сигнал со сторожевой башни. Взгляни на горизонт позади теблоров!

«Что такое?»

Заводь прищурилась. Линия горизонта утратила четкость, скрывшись в некоем подобии туманной дымки. Женщина снова посмотрела на приближающихся теблоров. Да уж, об атаке и впрямь говорить не приходилось.

Они спасались бегством.

– Это вода! – крикнул кто-то. – Целая стена воды!

Заводь взглянула на быстро приближавшуюся бело-буро-серую полосу.

– Если это стена, – пробормотала она, – то довольно-таки высокая.

– Выше гребаных стен Кульверна, – добавила Аникс Фро, бросая свою Железную Глотку. – Нам всем трындец.

– Может, и не всем, – ответил Фолибор, сбрасывая кольчугу.

– В смысле?

– Баржи на реке, – пояснил он. – Не забывай, из города уже почти всех вывезли. И прибывшие на баржах батальоны точно так же могут на них уплыть.

– Оседлав эту гребаную волну? – недоверчиво проговорила Аникс Фро. – Брось, Фолибор. Нам в самом деле трындец.

– Пожалуй, я соглашусь с Аникс. – Заводь убрала ножи обратно в ножны.

От скакавших впереди теблоров их теперь отделяло около двух тысяч шагов. Видно было, что за спиной у всадников сидят на лошадях старики и калеки. Увидела она и боевых псов – верхом на многих из них, вцепившись худыми ручонками в мощные загривки, ехали дети.

Некоторые лошади падали. Как и псы. Они бежали уже очень долго.

Заскрежетали, открываясь, массивные ворота Кульверна. Батальоны начали разбиваться по взводам, большинство солдат направились к каменной городской стене, возле которой было сложено рядами их снаряжение. А затем командиры выкрикнули новый приказ:

– Первым трем шеренгам – бросить щиты и убрать мечи! Двигаться вперед быстрым шагом!

Трындец еще не успел схватить свой вещмешок, когда Бенгер дернул его за руку:

– Бросай все, солдат! Бежим!

Мгновение спустя Трындец уже мчался вперед вместе с Бенгером. Объяснений не требовалось. Первые три шеренги, стоявшие лицом к толпе теблоров в ожидании команды двинуться через ворота, прекрасно видели разворачивающуюся перед ними трагедию.

Усталость валила с ног лошадей и псов, и те падали замертво от разрыва сердца. Ребятишки кувырком летели с собачьих спин. Спотыкающиеся кони сбрасывали седоков. Сумевшие подняться дети пытались бежать, но многие оставались лежать на земле, обреченные на гибель под ногами и копытами, или хромали из последних сил, пока их не скрывали пыль и бегущая толпа.

Трындец расстегнул пояс и отшвырнул его в сторону вместе с оружием. Далеко позади слышалась какофония сигнальных рогов: морпехи, уже вошедшие в ворота, теперь выходили обратно, образуя проход для теблоров и давая понять, что их здесь ждут.

«Сюда! В город! За стены!»

Трындец отчетливо видел надвигающуюся водяную стену. И понимал, что каменные стены города недостаточно высоки.

«Баржи! Поместятся ли там беженцы? Хватит ли места для большинства из них? Или хотя бы для половины?

Угу, хватит, если к ним не присоединятся морпехи».

Внезапно он оказался среди теблоров. Хаос, пыль, спотыкающиеся фигуры со всех сторон. Какой-то морпех хрипло кричал:

– В ворота! Идите в ворота!

Прямо перед Трындецом упала на колени женщина-теблорка. Он подбежал к ней:

– Ты уже почти там! Давай вставай! – Он схватил ее за руку и попытался поднять. – Боги, помогите мне!

Ему с трудом удалось поднять женщину на ноги. На лице ее застыло мучительное выражение, из-за которого она казалась древней старухой. Глаза были пусты, губы покрыты коркой черной пыли, рот раскрыт, грудь ходила ходуном. Трындец пытался развернуть ее лицом к воротам, но теблорка продолжала смотреть назад, вывернув шею, и он понял, что она кого-то ищет. Мука на ее лице сменилась отчаянием.

– Мы приведем остальных! – заорал ей Трындец. – Иди же! Мы всех приведем!

Появился еще один воин, взял женщину за руку, и они, шатаясь, двинулись в нужном направлении. Трындец развернулся кругом.

Увидев ползущего на четвереньках ребенка, он бросился туда. По крайней мере, тот был достаточно мал, чтобы его можно было нести. Скорее всего.

Со всех сторон в толпу вбегали все новые морпехи, скрываясь в облаках пыли.

* * *

Парнишка-теблор громко вопил, когда Плед и Перекус вытаскивали его из-под упавшей лошади. Фолибор пытался приподнять покрытый пеной труп животного. Второй всадник, вместе с которым ехал юноша, лежал рядом мертвый: голова запрокинута, а шея вывернута под неестественным углом. Заводь видела, что у выжившего вывихнута правая нога – вырванный бедренный сустав торчал чуть ниже кожаного пояса. Подойдя к Фолибору, она присоединилась к его усилиям.

Раздался последний вскрик, и освобожденного юношу потащили прочь, но он, отчаянно извиваясь, вырвался из рук двоих морпехов. Плед что-то прокричал Перекусу, который упал всем телом на теблора, придавив его к земле, в то время как Плед схватил вывихнутую ногу и вправил сустав на место.

Парнишка перестал сопротивляться, голова его поникла. Перекус помог Пледу забросить безвольное тело на плечи, и рослый тяжелый пехотинец, шатаясь, направился к далеким воротам.

Заводь схватила Фолибора за руку:

– Помоги Пледу – ему одному никак не дотащить этого быка до города!

Утерев лицо, Фолибор протянул другую руку и взял женщину за подбородок, проведя мозолистыми пальцами вдоль скулы.

– Всегда рад тебя видеть, Заводь, – сказал он. – А теперь ныряй в этот свой магический Путь и сматывайся, пока не стало слишком поздно.

Она высвободила лицо из его пальцев.

– Пошел ты на хрен, Фолибор. Увидимся на баржах. – Заводь поспешно ушла, забрав с собой Аникс Фро, прежде чем скрыться в облаке пыли. – Поищем малышей, Аникс. Тех, кого сможем унести, поняла?

– Швырни их в свой гребаный магический Путь, Заводь!

– С ума сошла? Тот мир – сплошное мерзкое дерьмо! Идем скорее!

– Все лучше, чем утонуть здесь!

– Угодить в зубы Гончей Тьмы? Сомневаюсь.

– Заводь!

Остановившись, она взглянула на Аникс Фро, а затем на торчавшую между грудей девушки маленькую головку Зверушки, не сводившей с нее взгляда.

– А, пошло оно все на хрен.

Пыли теперь было столько, что Заводь не могла понять, где она. Она была точно уверена, что знает, в какой стороне городские ворота, но видела, что часть детей бежит в другом направлении, а часть просто ошеломленно стоит на месте, ничего не соображая.

– Начинай собирать их вместе, – велела Заводь. – Пусть держатся за руки и не отходят от меня – боги милостивые, сколько же тут этих гребаных ребятишек? – Она увидела девочку примерно такого же роста, как и она сама, несшую на руках щенка. – Эй, ты! Сюда! Быстро!

– Заводь… мы идем не в ту сторону! Нам нужно тащить детей туда!

– Знаю. Но мы должны сперва собрать их побольше. Вон там взрослый теблор, пусть он нам поможет! Эй, ты! Со сломанной рукой! Понимаешь по-натиански? Не важно – иди сюда, к нам, чтоб тебя… Да знаю я, что не в ту сторону. Мы собираем ребятишек! Идем!

Бенгер увидел Заводь, потом Аникс Фро и толпу вокруг них.

– Изыск, Голодранка, за мной!

Они двинулись наперерез двум женщинам, которые, похоже, согнали вместе целую дюжину беженцев: тут были дети, старики и даже беременная теблорка. Следом появился Чашка, неся на одной руке маленького ребенка; еще одна девочка висела на противоположном его бедре, обхватив руками за шею.

Изыск тащил завернутого в тряпье теблорского младенца, который громко вопил, сжав крохотные кулачки. Голодранка вела девочку, которая до этого несла малыша, а Бенгер держал за руку маленького мальчика, который с удивительной силой вцепился в его пальцы, то и дело пиная солдата по лодыжкам обутыми в мокасины ногами.

– Вы все идете не в ту сторону, дуры! – сказал Бенгер, подходя к Заводи.

– Вовсе нет! – огрызнулась она. – Мы просто собираем народ!

– У нас нет времени…

– Нет времени на гребаные глупости, Бенгер! Ты что, не слышишь шум?

Бенгер слышал. Водяная стена быстро приближалась. Он уставился на Заводь, а потом выругался.

– Да ты с ума сошла! Неужто собралась в Эмурланн? В гребаный Эмурланн?

– Ты пойдешь замыкающим, Бенгер, – заявила она.

– Но Гончие Тени…

– Оставь гребаных Гончих мне, – бросила Заводь.

Бенгер хотел сказать что-то еще, но увидел, как она взглянула на него, и промолчал.

– Эй, народ, слушайте меня! Беритесь все за руки! Держитесь крепче! – Заводь схватилась за куртку Аникс. – Ой! – (На руке ее сомкнулись зубы Зверушки.) – Убери от меня эту мелкую дрянь, Аникс Фро!

– Угости ее чем-нибудь!

– Мне нечем!

– Тогда… не знаю!

Зарычав, Заводь наклонилась вперед с явным намерением отгрызть ласке голову. Зверушка отпустила ее руку и поспешно скрылась под рубашкой Аникс. Заводь развернулась кругом. Рев надвигающейся воды оглушал, земля дрожала под ногами, будто по ней размеренно колотили.

– За мной!

Открыв магический Путь Эмурланн, Заводь нырнула туда, увлекая за собой Аникс Фро – и, как она надеялась, всех остальных. Пять шагов, десять, еще двадцать…

– Все зашли! – послышался далеко позади крик Бенгера.

Захлопнув портал, она отпустила Аникс Фро и упала на колени.

Во внезапно наступившей тишине зловещий полумрак Эмурланна казался еще более давящим. Заводь подняла взгляд, пронизывая здешнюю реальность и видя вместо нее мир, который они только что покинули.

Там царил невообразимый хаос. Заводь видела кувыркающиеся тела, которые швыряло с такой силой, что из них брызгала кровь. Она видела громадные валуны, подпрыгивавшие и катившиеся в яростном потоке. И в том мире становилось все темнее с каждым вздохом, по мере того как нарастал потоп. В облаках ила кружились остатки крестьянских домов и амбаров, столбы от изгородей и спутанная проволока, ветки и вывороченные с камнями деревья.

Чья-то рука легла ей на плечо, крепко сжав его. В ухе послышался хриплый шепот Бенгера:

– Что ты видишь?

– Трупы.

– Морпехов?

– Морпехов, теблоров, собак, лошадей и вообще не пойми кого…

Он с силой встряхнул ее:

– Хватит, Заводь! Смотри на то, что здесь. Ты должна выбрать дорогу.

Моргнув, она потерла лицо и встала.

– Верно. Ты прав. – Оглядевшись, Заводь показала рукой. – Вон туда, в лес. Вам нужно спрятаться.

Недоуменно взглянув на нее, Бенгер подошел к остальным, сбившимся тесной группой. Четверо воинов-теблоров, женщина и трое мужчин, стояли на коленях на сырой земле, тяжело дыша и опустив голову. Беременная, похоже, потеряла сознание, но рядом с ней был Чашка. Почти два десятка детей стояли или сидели, ошеломленные и ничего не понимающие. Морпехов, кроме самой Заводи, в группе было четверо: Аникс Фро, Чашка, Бенгер и Изыск.

Заводь увидела, как Бенгер негромко обращается ко всем своим товарищам сразу.

Повернувшись, она окинула взглядом горизонт. Вдалеке тянулась широкая линия леса – древнего, с огромными узловатыми деревьями и голой безжизненной почвой, сырой и зловонной. Заводь предпочитала держаться подальше от подобных мест, поскольку те, похоже, кишели хищниками, как на земле, так и на деревьях.

Простиравшаяся по другую сторону леса равнина, на которой они находились, заканчивалась линией голых волнообразных холмов.

– Мы готовы, – прошептал позади нее Бенгер.

Заводь повернулась к нему:

– Что там?

Он нахмурился:

– Хрен его знает. Похоже, мы тут надолго застряли. Я поговорил с Чашкой, Изыском и Аникс – вряд ли нам удастся отсюда выбраться. Все зависит от тебя. Если потеряем тебя, Заводь, то нам конец.

– Может, да, а может, и нет, – ответила она. – Никто тут вас не почуял, по крайней мере пока. И я вовсе не имею в виду запах, сколь бы жутко от вас всех ни воняло. Я говорю про отпечаток вашей души, про вашу жизненную силу и прочую хрень. Именно поэтому…

Ее прервал отдаленный вой, донесшийся со стороны холмов. Заводь вздохнула:

– Это Блед, тот самый, у которого свербит в носу от моего запаха. Или это не кобель, а сучка? Никогда не пыталась выяснить. В общем, он – или она – знает, что я здесь, Бенгер. Именно поэтому вам всем нужно уйти от меня в лес, но не слишком далеко, просто скрыться из виду. Оставайтесь там и сидите тихо, чтобы ни звука.

– А потом?

– Потом Блед может просто уйти. После.

– После чего?

– Мы впустую теряем время, Бенгер.

– Заводь, не станешь же ты сражаться с Гончей Тени?

– Мы старые друзья: я и Блед, – сказала Заводь. – Много лет вместе водим хороводы. – Она пожала плечами. – Теперь пришла пора выяснить, кто кого пригласит домой, чтобы хорошенько надрать другому зад.

– Заводь…

– Уведи всех в лес, Бенгер. – Она начала развязывать платок. – Возможно ли убить Гончую Тени? Вряд ли. А как насчет того, чтобы просто доставить ей неприятности? – Она сняла платок, заткнула его за пояс и улыбнулась Бенгеру. – Вот сейчас и выясним!

Бенгер хотел что-то добавить, но Заводь уже направилась через равнину. Вой раздался снова, столь низкий, что отдался у нее в груди. Кивнув, женщина слегка свернула, двинувшись прямо в ту сторону.

– Бедняга Блед, – прошептала Заводь.

Внезапно во рту у нее пересохло. Все лучше, чем если бы рот был полон воды, решила она. Похоже, на них обрушился целый клятый океан. Откуда взялась вся эта вода?

– Что за безумный день! – уже громче проговорила Заводь, идя дальше.

Шагов через тридцать она оглянулась. Беженцы были уже почти у деревьев. Мгновение спустя первый из них скрылся среди черных стволов.

Заводь вновь посмотрела вперед. Что это там такое на склоне холма? Пес Тени? Он быстро приближался, на миг скрывшись из виду у подножия. Теперь Заводь уже бежала трусцой, доставая на ходу ножи.

«Карибу и гигантские крысы, птицы в небе, весь тот грохот несколько ночей назад… О чем мы только думали, чтоб нам пусто было? Ах да, поняла. Ни о чем. Мы вообще не думали. Вторжение варваров с севера! Это вам не шутки. Боги, мы же готовы были раздолбать их нашей магией. Хотя вряд ли бы это сработало, если Фолибор говорил правду. Тоблакаям эта хрень нипочем. Так что началось бы реальное месилово – швырялись бы, как когда-то, дешевыми „руганями“ и надеялись на лучшее. Вместо того, чтобы поступить единственным возможным образом – изменить приказ и держаться достойно. Только и всего. Просто держаться достойно».

Возможно, никого из морпехов не осталось в живых, кроме тех четверых. Кого она взяла с собой. Все остальные уже погибли.

«Вот же бедняги».

А сейчас прямо к ней мчался Блед – тварь размером с теблорских боевых псов, но тяжелее и шире в плечах.

«Нет, я ошибаюсь. Блед крупнее любого теблорского боевого пса. Возможно, правда, все дело в перспективе. И еще он… гм… быстрее».

Далекая точка уже не выглядела точкой. Блед несся со всех ног.

Заводь перешла на быстрый бег, подняв оба ножа.

– Смотри! – заорала она. – Сейчас воткну их тебе в глаза!

Она продолжала мчаться вперед, размахивая ножами.

Громадный зверь устремился к ней, оскалив зубы. Глаза его сверкали, будто раскаленные угли величиной с кулак. Он опустил башку, явно намереваясь отгрызть Заводи голову.

– Ну, давай же! – крикнула она, пытаясь оценить его скорость.

Боги милостивые, мчался Пес Тени воистину быстро. Заводь убрала ножи в ножны, убедившись, что те надежно в них держатся, и подняла руки. В следующее мгновение Блед обрушился на нее, словно сорвавшийся с оглобель экипаж.

– Будем драться зубами!

В последний момент Заводь поднырнула под его лапы, выбросив вперед руки. Челюсти лязгнули прямо над нею, левая рука ощутила пустоту, но правая сомкнулась на передней лапе – естественно, не полностью, поскольку ладонь ее была для этого слишком мала. Однако Заводи удалось удержать лапу достаточно долго…

…чтобы утащить гребаного Пса Тени в мир, который она только что покинула.

– Боги милостивые, – прошептал Бенгер, лежавший в глубокой тени у края леса вместе с Аникс Фро, Изыском и Чашкой.

У Аникс Фро был такой вид, будто она чем-то подавилась.

– Она же только что…

– Твою мать! – простонал Чашка.

– Ого, – сказал Изыск, – а я и не знал, что Заводь чародейка.

– У тебя, похоже, кирпичи вместо мозгов, – бросила Аникс Фро. – А как, по-твоему, мы тут оказались?

– Если бы я знал, где мы, – раздраженно заявил Изыск, – то ответил бы на твой вопрос. А разве это не Чашка? Я думал, он. В смысле, мой магический Путь – Серк, так что вряд ли это все я устроил. Или я?

Бенгер потер лицо.

– Вот и все. Пропала наша Заводь. Спору нет, она, конечно, умная, но все же… Кажись, это конец.

Они замолчали, глядя на пустую равнину.

* * *

Грохот! Ледяной холод! Мучительная боль в ушах – Заводь отпустила лапу гигантской твари и схватилась за уши, чувствуя, как ее тащит в потоке холодной, черной, полной мелких камешков воды, крутя и швыряя о дно, превратившееся из распаханного поля в россыпь булыжников. Она ударялась о валуны, крича от боли и пуская пузыри.

Заводь заметила темную, похожую на Бледа тушу, которую уносило во мрак.

В лоб ей врезался камень, почти оглушив.

Прежде чем очередной камень успел лишить ее чувств, Заводь снова открыла свой магический Путь и вывалилась из него, покатившись по твердой сухой земле. Она кашляла и задыхалась, едва чувствуя онемевшие от холода руки и ноги.

Что, впрочем, только к лучшему, решила Заводь, бросив взгляд на множество покрывавших ее конечности синяков и ссадин. Перекатившись на живот, она выплюнула воду из легких, и в довершение всего ее стошнило.

Земля задрожала.

Вот же хрень! Заводь с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, огляделась вокруг.

Блед был от нее шагах примерно в двухстах – ниже по течению в другом мире, – медленно вставая на трясущиеся лапы. Она увидела, как зверь поднял голову и два красных глаза отыскали ее.

Шатаясь, Заводь двинулась навстречу Псу Тени:

– Тебе мало, жирная свинья? Что ж, давай повторим!

Она не сомневалась, что выкрикнула эти вызывающие слова, но в голове почему-то стояла мертвая тишина. Похоже, в ушах что-то лопнуло изнутри.

Не важно. Заводь продолжала кричать, спотыкаясь на бегу и надеясь, что Блед ее слышит:

– Снова и снова! Тысячу раз! Туда и обратно! Туда и обратно! До чего же весело!

К ее удивлению, Блед попятился.

– А ну, иди сюда! – заорала Заводь.

Блед продолжал пятиться, а потом развернулся и побежал.

– Вернись, говнюк! Боги, до чего же болит голова! Я ранена! Умираю! – Споткнувшись о кочку, она упала, протягивая руки к уже далекому Псу Тени. – Вернись! – простонала Заводь.

На нее упала тень. Моргнув, она подняла голову.

Аникс Фро едва не умерла от смеха: большой комок ржаволиста попал ей в горло. Пока она билась в судорогах, Зверушка высунула голову, чтобы поглядеть, в чем дело, а потом снова скрылась. Чашке пришлось обхватить Аникс сзади, ритмично сжимая грудь – вместе со Зверушкой, – пока Бенгер ковырялся пальцем у нее во рту, пытаясь вытащить затычку.

К тому времени, когда им наконец удалось извлечь комок скользкой коричневой массы, Аникс Фро лишилась чувств. Чашка присел рядом с ней.

– Будет жить, – пообещал он, после чего заглянул ей между грудей.

– Правда, Чашка? – спросил Бенгер.

– Прикинь, та гребаная ласка до сих пор еще не подохла, чтоб ее.

– Ясно. Жаль.

Изыск не сводил взгляда с равнины.

– Куда делась Заводь? – спросил он.

Бенгер повернулся к нему:

– В каком смысле?

– В самом что ни на есть прямом, – проворчал Изыск, явно намекая, что терпение его на исходе. – Куда она делась? Заводь забрала с собой Пса Тени, потом они оба вернулись, затем Пес убежал, после чего она упала, а теперь ее снова нет.

А ведь Изыск был прав. Бенгер поднялся и шагнул вперед, приглядываясь повнимательнее. Ни Пса Тени, ни Заводи.

– Вот же хрень, – пробормотал Чашка. – Она что, бросила нас? Не могу поверить: Заводь нас бросила!

– Какой в том смысл? – возразил Бенгер. – Она не вернулась бы без причины обратно, туда, где бушует потоп. Может, был еще один Пес Тени, которого мы не заметили.

– Я не мог его не заметить, – возразил Изыск. – Я все время смотрел. Заводь села, вроде как помахала руками в воздухе, а потом просто исчезла.

– А нам всем конец, – прохрипела Аникс Фро, которая пришла в себя и лежала навзничь на земле позади них.

Вздохнув, Бенгер вновь отступил в тень.

– Давайте вернемся к остальным. Скажем им, что Заводь избавилась от Гончей Тени. По крайней мере, от этой.

– Не стоит добавлять «по крайней мере, от этой», Бенгер, – посоветовала Аникс Фро, медленно садясь. Достав свой мешочек с ржаволистом, она снова начала набивать рот. – Детишек и без того пугает твоя рожа, зачем им лишний кошмар?

«Неплохая татуировка», – послышался голос у нее в голове.

Моргнув, Заводь села и огляделась. Ее окутывала некая тень, и она находилась не там, где была мгновение назад, а на вершине холма, который был окружен низкой каменной стеной, по большей части покрытой мхом и лишайником. В центре возвышалась одинокая каменная колонна, столь выветрившаяся, что походила скорее на голый древесный ствол. Перед ней, лицом к Заводи, стоял довольно-таки симпатичный мужчина в легких кожаных доспехах, лосинах из оленьей шкуры и поношенных сапогах, с простым ножом на одном боку и смотанной в клубок веревкой на другом. Он улыбался, и его длинные черные волосы сияли просто оскорбительной чистотой.

Насквозь промокшую Заводь начала бить дрожь.

– Ты меня слышишь? – спросила она. – Я оглохла.

«Незачем кричать, повелительница Тероза Дешар».

Шатаясь, она поднялась на ноги и отряхнула штаны.

– Повелительница? Что еще за хрень? И откуда тебе известно это имя? Я давно оставила его позади, в прошлой жизни. И только взгляни на себя! Кем ты себя возомнил? Котильоном? Хорошая попытка, но я видела его статуи. Ты весьма неплох, однако он выглядит куда лучше.

«Титул принадлежит тебе по праву рождения, повелительница Дешар, если ты решишь вернуться в свое фамильное имение, к той жизни, которую однажды отвергла. А также место в Унтанском совете мировых судей…»

– Я давно послала подальше всяческие законы, – ответила Заводь. – Слишком уж они жестокие, на мой вкус. Мне что, все это снится? Я лишилась чувств? Или я в самом деле умерла, и, если так, прекратит ли та Гончая Тени наконец меня преследовать? Я ведь уже мертвая. Оставь меня в покое! Погоди! Ты Сакув Арес? Нет, не может быть, его статуи я тоже видела. Он выглядел намного лучше, если только ты не сбрил бороду, что, на мой взгляд, было бы ошибкой.

Незнакомец медленно наклонил голову.

«Это что, спектакль?»

– Какой еще спектакль? Что я тут делаю? Мне нужно спасать людей. Это Эмурланн? Похоже на Эмурланн.

«Эмурланн. Любопытное наименование. Осмелюсь предположить, ты ненароком подцепила его в могильнике, куда тебе не следовало вламываться, – или тебе никогда это в голову не приходило? Назвать этот магический Путь на языке тисте эдур…»

Заводь пожала плечами:

– Меанас, Эмурланн – какая разница? Ты что, какой-то жалкий бродяга? Вроде Идущего-по-Граням, только не настолько прогнивший?

«Бродяга? Ну что же, вполне сойдет. Но мое любопытство, хоть оно и далеко не удовлетворено, уступает недовольству. Хочешь вернуться к своим спутникам? Которые лезут не свое дело? Что ж, я отвлеку от вас Гончих Тени на какое-то время. Скажем, на несколько дней?»

– Если этого хватит, чтобы мы успели сбежать от того гребаного океана, который только что на нас обрушился, – что ж, отлично. Давай отвлекай Гончих Тени.

Он поднял руки, но некоторое время помешкал.

«Кстати, Блед восхищен тобой, Заводь, а татуировка на шее дает тебе право посещать Эмурланн. Правда, с некоторыми ограничениями, в число коих входит запрет грабить древние могильники этого мира».

– Даже и не думала, – заверила она собеседника.

Мужчина пристально взглянул на нее.

Заводь продолжала невинно смотреть на него широко раскрытыми глазами, даже не моргнув.

Он махнул рукой и исчез.

Нет, скорее исчезла она сама, поскольку снова оказалась все там же, на той адской равнине. По-прежнему дрожа, вся в синяках, оглохшая и плохо соображающая.

– Огромное тебе спасибо за пустяковую услугу, Котильон, – поблагодарила Заводь, подняв голову.

Повернувшись к лесу, она никого не увидела.

– Чего и следовало ожидать. Небось решили, что бедняга Заводь погибла и надо поскорее отсюда сматываться!

Она двинулась назад по собственным следам.

Бог Котильон стоял в одиночестве посреди древнего магического круга, известного как Последний обет Силхи, размышляя над только что состоявшейся странной беседой.

Рядом с ним сгустились тени, превратившись в некое подобие опиравшейся на трость фигуры в плаще с капюшоном.

– Ты ей веришь? – шепотом спросил пришелец у Котильона.

– А чему тут не верить? – буркнул тот.

И услышал хриплый смех.

– Воистину странно, ибо ты следил за ней все эти годы, будучи свидетелем всех ее деяний, всего, что ей довелось пережить. Чему тут не верить? Что ж, думаю, ответ может быть таков: всему.

Котильон пожал плечами.

– Так уж бывает со смертными, – сказал он. – Некоторые просто рождаются… кое с чем.

– Ты всегда уделяешь так много внимания каждому, кто носит татуировку в твою честь?

– Нет. Просто она напомнила мне кое-кого из давних времен.

– Это… меня тревожит, Котильон.

– Прошу прощения?

– Не важно, – раздраженно бросил бог по имени Престол Тени, начиная растворяться в воздухе. Мгновение спустя он исчез.

Постояв еще немного, Котильон наконец покачал головой.

– Если хорошенько подумать, – проговорил он, – то она совершенно на нее не похожа.

У Изыска имелось особое чутье, так что, когда он объявил, что за ними кто-то идет, Бенгер приказал всем остановиться и собрал спутников вокруг себя.

– У нас есть несколько ножей, – сказал он, – но больше никакого оружия нет. – Прищурившись, он взглянул на воинов-теблоров. – Кто-то из вас готов сражаться, если до этого дойдет?

Женщина и трое мужчин молчали.

– Нам не понять вас, – промолвила стоявшая в стороне беременная теблорка.

– Почему? – нахмурился Бенгер.

– Мы пришли убить вас всех. Хотя я знала, что не буду сражаться, все мои сородичи были к этому готовы. Мы, ратиды, непобедимые и заклятые враги южан, которые поработили сунидов и уничтожили их. Я рассчитывала к концу дня пройтись по вашим трупам. – Она покачала головой, глядя на четверых морпехов. – Но затем мы увидели воду и тут же забыли о войне. Нам не хватало лошадей, не хватало времени, а потом вы оказались среди нас. Спасая нас. Мы вас не понимаем.

– Проклятой водяной стене, – пояснила Аникс Фро, – насрать на то, кто перед ней. Она просто бездумно рушится всем на голову, будто гора.

Воин-мужчина быстро заговорил с беременной на своем языке. Она ответила, а затем повернулась к морпехам:

– Вы могли убежать. Кадараст видел других солдат вроде вас, которые вели ратидов в город. Вряд ли эти солдаты могли выжить. И городская стена недостаточно высокая. К чему все это?

Бенгер пожал плечами:

– У нас были баржи. Шанс еще оставался. Небольшой, но все же.

– Спасти нас и не спастись самим? Но это же бессмысленно.

– Да, – кивнул Бенгер. – Пожалуй.

– Если бы ваши солдаты вошли в ворота и закрыли их за собой, возможно, они успели бы добраться до этих ваших барж.

Бенгер взглянул на своих товарищей-морпехов. У всех был столь же неловкий вид, как и у него самого. Наконец Чашка откашлялся и произнес:

– Вы перестали быть врагами. И мы это поняли.

– И кем же мы теперь стали, если не врагами?

– Беженцами, – ответила Аникс Фро. – В смысле, неудивительно, что вы вторглись к нам. Ваша родина ушла под воду, исчезла навсегда. Что вам еще оставалось? – Немного пожевав ржаволист, она сплюнула бурую струйку. – Как я уже сказала: вы беженцы. А кто может отвернуться от беженцев? Уж точно не мы.

Моргнув, женщина повернулась к другому ратиду. Ее слова привлекли внимание нескольких детей постарше. Когда она закончила, четверо воинов начали что-то обсуждать, с каждым мгновением все оживленнее.

– И что теперь? – спросил Бенгер у беременной. – У нас нет времени, к тому же Заводь предупреждала, чтобы мы сидели тихо. Лес не настолько пуст, как кажется.

– Заводь? Та женщина, которая напала на пса-демона? Отдав за нас жизнь?

– Ну, доподлинно не известно, погибла ли она, – возразила Аникс Фро. – Лично я в этом сомневаюсь. Таких изворотливых типов, как Заводь, еще поискать. Собственно, – добавила Аникс, – а вот и она собственной персоной. Теперь мы знаем, кто за нами шел.

Бенгер повернулся, проследив за взглядом Аникс Фро, а теперь еще и Зверушки. И действительно, из-за деревьев, пошатываясь, вышла Заводь.

– Вижу, вы все треплетесь! – заорала она. – Кому было велено сидеть тихо? Тут чудовища! Эй, Чашка! Я оглохла! У меня в ушах что-то лопнуло! Я умираю! Хуже того, я теперь хожу, как Аникс Фро! Исцели меня!

Чашка подошел к Заводи и закрыл ей ладонью рот, милосердно заставив женщину замолкнуть. Глаза над рукой целителя широко раскрылись, а затем сузились. Покачав головой, Чашка приложил два пальца к губам. Заводь кивнула.

– Она права, – на мгновение сосредоточившись, объявил целитель. – У нее и в самом деле лопнули барабанные перепонки. Придется слегка потрудиться. Если честно, нам нужен Высший Дэнул Бенгера.

– Ишь разбежался, – огрызнулся Бенгер, – я таковым в данный момент не владею. Так что выкручивайся сам, приятель. По крайней мере, избавь Заводь от боли. Представляю, как болят у нее уши. У меня самого как-то раз лопнула перепонка в правом ухе, когда я оказался слишком близко от «ругани». Потому Заводь и такая раздражительная. Не может ни толком сосредоточиться, ни ходить прямо.

– Ничего, я ей помогу, – кивнул Чашка.

– Если надеешься, что она после лечения сумеет сосредоточиться, – заметила Аникс Фро, – то тут даже Высший Дэнул не поможет. Это же Заводь, забыл?

Воин-теблор по имени Кадараст что-то сказал беременной женщине. Та медленно кивнула, широко раскрыв глаза, и повернулась к малазанцам.

– Решено, – проговорила она. – Эти воины-ратиды желают стать морпехами.

– Что, прошу прощения? – изумился Бенгер.

– Вы пристыдили их. Усовестили всех нас. Нам незнакомы подобные чувства. Ратиды поклялись защищать своих сородичей и всех детей-теблоров, к какому бы племени те ни принадлежали, ибо таков обычай. Но вы, малазанские солдаты, морпехи, решили защищать не только своих соплеменников и даже не только свой народ. Вы вдохновили нас на то, чтобы ответить тем же. В ваших глазах мы перестали быть врагами. И точно так же вы навеки перестали быть врагами для нас.

– Это все очень любопытно, но совершенно не ко времени, – обратилась Аникс Фро к беременной теблорке. – Предлагаю обсудить все позже, когда мы выберемся из этой передряги. К тому же после нескольких дней и ночей в нашем ворчливом и вонючем обществе – да, я про тебя говорю, Изыск, – вы наверняка одумаетесь.

– Уже не больно, но я все равно ничего не слышу! – завопила Заводь.

Бенгер оттащил Чашку в сторону и, заняв его место, начал жестикулировать, общаясь с Заводью на жаргоне морпехов.

– Я кричу? – проорала она. – Что, правда? Ладно, а если шепотом? Нет, я в самом деле шепчу. Так тише? Уверен? А так? Ладно. В общем, народ, план действий у нас следующий… Все меня слышат? Тогда излагаю по пунктам. Во-первых, выбираемся из леса тем же путем, которым пришли сюда. Во-вторых, не медлим и надеемся, что никто нас не почует. В-третьих, в ближайшие два дня никакие Гончие Тени нам не угрожают, так что нужно воспользоваться этим временем, чтобы уйти как можно дальше на юг, и да, я знаю, в какой стороне юг. В-пятых, я могу… Что, я пропустила «в-четвертых»? Не важно, я к этому еще вернусь. Так вот, в-пятых, я могу время от времени подглядывать, что творится в нашем мире, так что буду знать, когда мы минуем потоп. И как только это случится – выходим обратно. Теперь вернемся к пропущенному пункту. Итак, в-четвертых: Гончие Тени не единственные здешние жуткие чудовища, так что нам может и не повезти. Поэтому лишний раз не высовываться, ясно?

– Спроси ее, как она разделалась с Псом Тени, – сказала Бенгеру Аникс Фро.

Его руки заплясали в воздухе.

Заводь нахмурилась:

– Откуда я могла знать, что Бледу просто захотелось искупаться?

Глава 23

Полагать, будто все не может вдруг измениться самым коренным образом, – это неизбежный самообман. Именно так мы соединяем звенья цепи, которую именуем жизнью, – встречая каждый новый день, будто он всего лишь тень дня предыдущего.

Но именно в то мгновение, когда мир показывает свое новое лицо, когда цепь изгибается, перекручивается и путается, когда дождь превращается в огонь, вода – в камень, а суша – в море, нам не остается ничего, кроме как признать самую неприятную истину.

Непрерывность – это всего лишь иллюзия. Незримые силы действуют в своих собственных целях. В тот день я был одним из многих, видевших, как мой народ раздирает на части столкновение миров. Соседи приняли облик демонов. Мужья превратились в тиранов, дети – в немых жертв, лишившихся всякой надежды, а жены и матери стали островами в океане бурь среди поднимающихся все выше волн.

Случившиеся перемены не были природным бедствием, катаклизмом, хотя вскоре дело дошло и до этого тоже. Смерть, предвещавшая скорый конец любому разуму, стала едва заметным событием.

Народ зависит от своих верований, от краеугольных камней мифологии, на которых зиждется любая вера. Циник убивает мифы, неустанно ставя под сомнение истинность того, что люди считают честным и благородным. Он живет лишь в настоящем, не веря в будущее и отрицая прошлое. Мертв его разрушительный взгляд, пусты полные горечи слова, неутомим кулак, разбивающий лица всех страждущих.

Циники – одновременно мучители и жертвы. Но среди груды трупов вы не найдете их следов, не обнаружите ничего такого, что указывало бы на то, что разрушение мира началось со слов, которые они произнесли. Все, что последовало далее, было нескончаемой чередой потерь и отчаяния, вызывающей полное горечи желание выплеснуть все наружу, отшвырнуть прочь зародившиеся в душе ядовитые семена.

Увы, изменившийся мир, порожденный циниками, не пощадил никого из них.

Сирин бен Иллант. История упадка: прелюдия к мятежу

Фолибор поднял руку и начал загибать пальцы:

– Штырь, Омс, Бенгер, Изыск, Аникс Фро и… – Фолибор что-то хмуро проворчал, но затем его лицо прояснилось, и он поднял другую руку. – Заводь. Я кого-то пропустил?

Плед задумался, медленно почесывая забрызганную грязью бороду.

– Вроде нет.

– Хватит уже хренью заниматься, вы двое! – выругавшись, бросил капрал Перекус. – Мы знаем, кого именно потеряли, и да, Фолибор, ты умеешь считать по крайней мере до пятнадцати. У вас, тяжелых пехотинцев, вошло в привычку прикидываться идиотами, отчего мне хочется вогнать топор тебе в черепушку. Так что заканчивай уже и дай нам просто погоревать, ладно?

Вздохнув, Фолибор взглянул на Пледа и пожал плечами. Тот тоже вздохнул и пожал плечами в ответ.

Баржа, на которой они находились, была заполнена лишь наполовину. Ее загружали последней, когда время уже поджимало и пришлось рубить концы. Как раз в этот момент потоп обрушился на стены Кульверна, а затем хлынул через них, снося здание за зданием; внезапная волна, поднявшая их судно над рекой, смыла за борт десяток с лишним теблоров и морпехов, и судьба их была неизвестна.

– Прекрати! – велел сержант Дрючок, глядя на бурлящий, забитый обломками поток. – Мы знаем лишь, что не видели никого из них на баржах или среди упавших за борт. Штырь и Омс… что ж, у них не имелось никаких шансов, и остается лишь надеяться, что для них все закончилось быстро. Остальные… – Он дернул подбородком, указав на воду, и замолчал.

Серое небо висело низко над головой. Время от времени начинал лить дождь, имевший порой соленый вкус. Что касается самого потопа, то вода была, вне всякого сомнения, соленой и жутко холодной.

Прошлой ночью они потеряли из виду другие баржи и остались одни – чуть меньше пятисот измученных теблоров и морпехов, в соотношении примерно четыре к одному. Два батальона малазанцев основательно пострадали. Половина Четырнадцатого легиона фактически лишилась боеспособности: ни доспехов, ни припасов, даже ни одного короткого меча нет.

Громада воды продолжала катиться на юг, поглощая все на своем пути, но постепенно все ощутимее замедляясь. Выпрямившись, Дрючок двинулся мимо сидящих и лежащих товарищей, хватаясь за поручни и пробираясь к корме. На баржах этого типа не было палубной надстройки, а на единственном руле постоянно требовались двое, чтобы судно не слишком сносило, хотя после того, как сквозь швы в корпусе набралось воды, на это перестали обращать внимание, и в итоге баржа теперь плыла кормой вперед.

Над ними в смешавшихся воздушных потоках кружили чайки. Иногда небольшая их стая снижалась, сражаясь за распухший четвероногий или двуногий труп, и их крики напоминали Дрючку смех.

Он добрался до того места, где на палубе возле руля сидели капитан Грубьян и сержант Шрейка вместе с капитаном Сеножогой из Третьей роты, которая потеряла большую часть личного состава. Сержантов так вообще ни одного не осталось. На обветренном лице Сеножоги застыла гримаса отчаяния, и она почти все время молчала.

Одежда промокла, и все трое дрожали от холода. Грубьян по-прежнему был в своей обработанной отатаралом кольчуге, покрывшейся пятнами и коркой соли.

– Капитан, – сказал Дрючок, – я снова прошелся по списку, но, к сожалению, никого из пропавших поблизости от барж не видели.

– Воистину мрачный день, – вздохнул Грубьян. – Даже радостная встреча Сеножоги с Рэйле не сумела поднять им настроение, не говоря уже обо всех прочих, увы. – Он немного помолчал. – Скорбь окружает нас в облике бесчисленных неопознанных тел, что бесцельно проплывают мимо. Хуже того, каждый утонувший теблор словно бы упрекает нас в крахе наших планов. Недостаточно времени, недостаточно судов, наше спасение оказалось гибелью для тех, чьи баржи перевернулись. Та же, на которой мы сейчас плывем, заполнена едва ли наполовину, и перед глазами у меня будет вечно стоять страшная картина: толпа на исчезающем под водой берегу, все эти лица и тянущиеся к нам руки… Боюсь, друзья мои, я сломлен, воистину сломлен.

Какое-то время все молчали. Баржа вздрогнула, заскрежетав обо что-то: вероятно, зацепила крышу какого-нибудь крестьянского дома или амбара. Затем течение потащило ее дальше, и судно, похоже, осело в воде еще на ладонь.

Внезапно, ко всеобщему удивлению, заговорила Сеножога:

– Возьми себя в руки, Грубьян. Хрен ли жаловаться? Мы сделали что могли. Да, по большей части все пошло не так, но ведь могло быть и хуже. Если бы волна не разбилась, обрушившись на город, ни одна баржа бы не уцелела. Нам просто не хватило времени, и нашей вины в том нет.

– Нам следовало догадаться заранее, – возразила сержант Шрейка. Она потеряла шлем, и ее волосы развевались на ветру. Казалось, будто за последние два дня Шрейка постарела на десять лет. – Все эти перемещения племен… Для них имелась причина, но никто даже не задался вопросом, в чем тут может быть дело.

– На вопрос могло и не найтись ответа, – заметил Дрючок. – Единственным способом выяснить, что к чему, могла стать экспедиция на север, а для этого пришлось бы прорубаться через тысячи дикарей – лишь для того, чтобы добраться до места, где теоретически могло бы отыскаться объяснение. Да, мы знали, что они идут. Но даже не подозревали почему.

– Вообще-то, об этом писали, – заявил Грубьян.

– В смысле? – не понял Дрючок. – О чем и где писали, капитан?

– О конце погрома, устроенного имассами против яггутов, сержант. О конце этой войны, а вместе с ним – об отступлении Омтоза Феллака, с его ледяными стенами и безжизненными снежными полями, удерживавшими т’лан имассов вдали от последних цитаделей яггутов. Было предсказано, что великое таяние может иметь определенные последствия.

– Вы про неких стариков-ученых с паутиной в волосах, которые бормотали что-то про таяние льдов в своих невразумительных трактатах? Почему тогда никто не обратил внимания на это предупреждение, будь я проклят?

– По многим причинам, – ответил Грубьян, явно проигнорировав язвительный тон и сарказм Дрючка, виной чему были то ли усталость, то ли царившее в его душе смятение. – Ученые никогда не высказываются прямо, ни на бумаге, ни лично. А даже если кто-то и выскажется, власть имущие не склонны придавать значение их словам. У них хватает и других забот, дорогой мой, помимо того, чтобы вникать в гипотезы каких-то умников. А вообще-то, – заключил он, – все наши беды оттого, что имперское образование слишком одностороннее.

Услышав последние слова Грубьяна, сидевшая неподалеку Голодранка подняла голову.

– Любопытное заявление, капитан, – сказала она. – Не могли бы вы пояснить свою мысль?

– На обычном языке, Голодранка, или на языке тяжелой пехоты?

Голодранка подняла брови:

– Ну, капитан, если вы готовы рискнуть изъясняться на нашем жаргоне, то вам придется выслушать мое мнение о том, насколько хорошо вам это удалось. Ну что, попробуете?

Грубьян улыбнулся – устало, но одобрительно.

– Дорогая моя Голодранка, ни разу еще не было такого, чтобы я не принял вызов. Слушай же, ибо речи мои вознесутся до невероятных высот. И пусть расцветает цветок!

– И запах его сладок? – фыркнула Голодранка. – Или внушает страх? Ладно, давайте.

Застонав, Дрючок облокотился о борт, уставившись на южный горизонт. Мутная вода, и ничего больше. За его спиной заговорил Грубьян, но Дрючок слушал его лишь вполуха.

– …Склонность к чрезмерной специализации всегда сужает поле зрения разума, и с каждым таким сужением взаимосвязь всех форм знания и учения, по сути, перестает иметь значение. Карьера, посвященная изучению одной лишь конкретной шестеренки, лишает представления о механизме в целом, ведет к забвению о предназначении мельницы, заглушает шум воды в ее колесах, и никого не интересует, как рождается зерно для хлеба и каким образом его станут выпекать из муки. Ну что, ловко у меня получается?

– Я впечатлена, капитан, аж дух захватывает, – ответила Голодранка. – Но без глубоких знаний о каждой отдельной шестеренке вся машина не сможет работать, мельничное колесо не будет вращаться и энергия воды окажется потрачена впустую, абсолютно напрасно.

– Не осмелюсь перечить, милая, хотя перспектива углубленно изучать каждую отдельную деталь и не слишком меня вдохновляет.

– Пожалуй, вы правы, капитан. Не следует ударяться в крайности. Мы, так сказать, обозначили два противоположных полюса. Необходимо их совместить.

– И охватить при этом все то, что лежит между ними. Осмелюсь заметить…

– Там что-то маячит на горизонте, – прервал их беседу Дрючок, выпрямляясь и прикрывая рукой глаза. – Вроде бы земля. Никак горы?

Остальные тут же оказались у борта.

– Ты прав, сержант, – произнес Грубьян. – Это и в самом деле горный хребет под названием Синь. И если не ошибаюсь… Да, точно, я и впрямь вижу вытащенные на берег баржи. Мы уже почти приплыли, друзья мои.

Дрючок знал, что у Грубьяна самое острое зрение из всех в роте, а потому нисколько не усомнился в его словах.

И лишь заметил:

– Надеюсь, мы благополучно доберемся до берега, капитан. Очень уж велика осадка судна.

– Если даже вдруг и сядем на мель, уверен, что они нас увидят, – ответил Грубьян. – Склоны кишат людьми, сам хребет усеян беженцами. Наверняка уже послали гонцов на юг, в город Синь, надеюсь через магический Путь. Пока же я вижу слабые намеки на дым: на берегу разожгли костры. Возможно, нам все же не суждено умереть от истощения.

Дрючок оттолкнулся от борта:

– Сообщу другим, капитан, чтобы все не сбежались сюда.

– Разумно, сержант. Надо улучить подходящий момент и развернуть баржу кругом, чтобы выбрать наиболее удачное место для высадки.

* * *

Неподалеку от них, уткнувшись в сгиб руки мокрым от слез лицом, лежала на палубе Хесталана из племени ратидов. Она была одной из немногих теблорок на этой барже, кто понимал по-натиански и даже по-малазански. В ее родном селении жил беженец с юга, малазанский дезертир, который провел долгие годы среди ратидов; сперва его с трудом терпели, но в конце концов приняли. Малазанец умер от лихорадки пару лет назад, и все селение оплакивало его как своего сородича. Хесталана хорошо помнила этого человека, поскольку он почти десять лет помогал ей по хозяйству.

Морпехи, с которыми она недавно столкнулась, казались ей странными. Сколько ударов кулаком в лицо могли выдержать малазанцы, каждый раз поднимаясь снова и снова? Как будто они жили исключительно ради того, чтобы бросать вызов этому миру. А теперь все они – офицеры, сержанты и простые солдаты – корили себя за то, что не сумели спасти многих теблоров.

Они почти не говорили о собственном горе, о своих погибших товарищах. Лишь составили список имен, и ничего больше – будто на этом скорбная тема исчерпывалась. Их души терзало иное: морпехи переживали за всех ратидов, которых не спасли от потопа, хотя, повернись все иначе, наверняка без малейших угрызений совести убили бы их в бою.

Перед самым рассветом Багидд, который обнимал Хесталану сзади, делясь с женщиной своим теплом, начал шептать ей на ухо: дескать, малазанцев на этой барже крайне мало и можно просто сбросить их за борт, с легкостью всех убить, ибо разве они не враги?

Хесталана попросила соплеменника перевернуться на живот, чтобы она могла обнять его сзади так же, как до этого делал он. Ей потребовалась пара мгновений, чтобы сменить позу, и Багидд даже не успел заметить ни веревку в ее правой руке, ни то, как веревка эта затянулась на его шее. Убить старого друга оказалось легко, и Хесталана проделала это довольно быстро.

Еще до рассвета она подтащила тело Багидда к борту, перевалила труп через поручни и сбросила в воду.

За спиной Хесталаны кто-то сочувственно пробормотал во тьме несколько слов по-малазански, сожалея о том, что ее друг не сумел выжить. Невнятно буркнув что-то в знак благодарности, женщина вернулась на свое место на палубе.

В том-то и заключается проблема со спасенными теблорами: даже тогда, когда весь мир перевернулся с ног на голову, враги стали спасителями, а противники – друзьями, некоторые категорически не способны перестроиться и продолжают рассуждать по-старому, как в те времена, когда все решали насилие и жажда убийства. Хесталана понимала своих упрямых соплеменников, однако не разделяла их убеждений. Кардинально изменившийся мир показал ей скрытый лик бога, прежде остававшийся для нее невидимым. Но теперь она уже не была слепа.

«Я готова умереть за этих морпехов. Я готова убивать ради них. Багидд не сумел осознать перемены, не смог совершить странствие в своей душе. И мне стало ясно, что он беспрестанно будет сеять смуту среди других. Да, я поняла, что нужно сделать».

Морпехам не удалось спасти всех ратидов. Рассчитывать на подобное было бы безумием, но безумием столь выдающимся и ошеломляющим, что, подумав об этом, Хесталана невольно разрыдалась и продолжала всхлипывать, спрятав лицо и уткнувшись щекой в мокрую палубу.

И сородичи, и чужаки наверняка считали, что ее потрясла внезапная необъяснимая смерть Багидда, а потому оставили женщину в покое. Но она знала, что скоро к ней подойдет морпех, присядет рядом и предложит воды из меха – драгоценной влаги, которой становилось все меньше, – а потом уйдет, на мгновение коснувшись рукой ее плеча или спины в знак соболезнования.

Хесталана не сомневалась, что именно так и будет. И она знала, что это означает. Для нее это означало все.

Омс молчал, поскольку сказать ему было нечего. Голова все еще болела, и иногда он переставал соображать, проваливаясь в забытье. Они сидели на берегу над водой, на том, что раньше было холмом. Позади них земля уходила дальше ввысь. Далеко на западе виднелись полосы белого дыма над горным хребтом – свидетельство того, что другим удалось туда добраться.

Омса преследовали какие-то смутные видения. Дикая скачка, которой, казалось, не будет конца. Кошмар наяву, перемежавшийся провалами в пустоту. Когда в мозгах прояснилось, Омс обнаружил, что они со Штырем шли пешком, меньше чем в тысяче шагов от этого склона. Трупы лошадей, вероятно, остались где-то на равнине позади. Он не стал оборачиваться, чтобы взглянуть.

Тучи над головой наконец разошлись, и повеяло теплом. Омс сидел в нескольких шагах от сержанта, который рыдал не переставая, оплакивая лошадей.

Что мог сказать ему Омс? Ровным счетом ничего.

Он знал, что рано или поздно Штырь успокоится, утрет лицо и, не произнеся ни слова, встанет. Омс так же молча к нему присоединится, и они направятся на запад. Чтобы найти своих друзей.

Есть ли смысл в том, чтобы благодарить мертвых лошадей? Омс не знал, но это нисколько его не смущало. Он собирался прошептать слова благодарности, как только настанет подходящий момент. Торопиться было некуда. У него имелась для этого вся оставшаяся жизнь, полная воспоминаний. И пусть в загробном мире, если таковой существует, два призрачных коня поднимут голову, услышав слова спасенного человека, и, оторвавшись от сладкой травы, искупаются в ярком свете и умиротворяющем тепле его молитв.

По крайней мере, Омс надеялся, что так все и будет. Должна же существовать хоть какая-то справедливость.

Сперва укрыться было негде, но потом новый берег начало заваливать древесиной. В густой грязи лежали ветви и целые деревья, остатки крестьянских построек и прочее. Трындец вместе с командой морпехов из другого батальона занялся сбором материала. Вместо шатров они построили деревянные хижины, поначалу, правда, столкнувшись с проблемой отсутствия инструментов: все их вещи и снаряжение пропали во время потопа. Поэтому в первые полтора дня пришлось прибегнуть к помощи магии, ну а потом на южной дороге появился старый обоз их роты, принеся известие об идущем из Сини подкреплении, вместе с нагруженной строительными инструментами повозкой.

Хижины довели до ума, часть их полностью перестроили, превратив в довольно крепкие дома. Вскоре военный лагерь начал напоминать поселок. Три команды морпехов, объединившись, возвели казармы и столовую, ожидая прибытия продовольствия и воды. Трындец вместе еще с несколькими солдатами законопачивал щели между бревнами в каждом здании – подручные приносили им глину в парусиновых вещмешках. К счастью, на дворе стояло лето и переохлаждение никому не грозило; однако новое ледяное море существенно понизило температуру воздуха, особенно ночью. По этой причине, а также из-за отсутствия спальных мешков в каждом укрытии требовались очаг и надлежащая вентиляция.

Глина быстро высыхала на наконец-то выглянувшем вновь солнце, последние тучи рассеялись. Трындец трудился на пару со Сторпом, бывшим хозяином таверны из Серебряного Озера. Старик особо не стремился к общению и в основном помалкивал, что вполне устраивало Трындеца.

Он догадывался, о чем, скорее всего, говорят выжившие из его роты. Проклятие Трындеца никуда не делось. Куда бы он ни шел, за ним по пятам неизменно следовали бедствия и смерть, прореживая ряды тех, кто его окружал. Прекрасно понимая, как на него будут смотреть товарищи, он решил пока держаться подальше, а потом при первой же возможности подать рапорт о переводе.

Они перешли к следующему дому, чуть большего размера, где теперь обитала семья ратидов. Громадные теблоры превосходили ростом любого морпеха. У входа на прогнившем бревне сидели двое ребятишек, которых трудно было назвать таковыми, поскольку оба были выше Трындеца. Обессилевшие от голода и переживаний мальчик и девочка тупо смотрели, как Сторп подтаскивает очередной парусиновый мешок и открывает клапан, позволяя Трындецу набрать две горсти холодной влажной глины.

– Вы не просите помочь, – сказала светловолосая девочка с серебристыми искорками в голубых глазах.

Мальчик непонимающе посмотрел на сестренку.

Трындец не сразу сообразил, что она говорит на натианском с сильным акцентом.

– Мы привыкли вместе работать, – ответил он. – Мы постоянно что-то строим, куда бы ни шли. Укрепления, траншеи… Мы, как говорится, на все руки: и каменщики, и плотники… – Он замолчал, увидев, что девчушка понимает лишь немногие его слова, и пожал плечами. – В общем, сами справляемся. Так что с нами все в порядке.

– Только не с тобой, солдат, – вдруг произнес за его спиной Сторп.

Трындец удивленно нахмурился:

– С чего ты взял? Я вроде как жив и здоров.

– Не в том дело, – буркнул седой ветеран. – Это ведь тебя прозвали Трындецом, да? Скачешь по легионам, будто монетка Опоннов. Опять весь свой взвод потерял?

Поморщившись, Трындец начал сосредоточенно заталкивать глину в сочленения бревен.

– Пару человек.

– Чашку и Изыска?

– Если и сам уже знаешь, зачем бередишь рану?

– Да ладно, не сердись. Мне просто интересно.

Трындец раздраженно повернулся к старику:

– Что тебе интересно?

– Кто сделал из тебя возродившегося Худа? Только и всего.

– Я и сам хотел бы это знать, – ответил Трындец. – И нечего обзываться.

Сторп хмуро взглянул на него:

– Вот же глупый щенок. Это вовсе не я называю тебя возродившимся Худом, солдат. Ты сам так решил. Окружающие убеждены, что чуть ли не весь гребаный мир рушится из-за тебя. Но ведь это неправда.

– Хорошо тебе рассуждать. Ты же не был на моем месте…

– Не ссы, покуда не выяснишь, откуда ветер дует, солдат. Я, между прочим, служил вместе со сжигателями мостов. Да, во вспомогательных войсках, но я их знал. Знал всех в лицо и по именам. И я бы погиб вместе с ними в туннелях Крепи, если бы меня не отправили в гарнизон в Мотте. И что, если я чудесным образом уцелел, то от этого стал дерзким отродьем Худа? – Сторп покачал головой и сплюнул. – Нет, конечно. Если это что-то и значило, то лишь то, что мне повезло. То же самое относится и к тебе. Разве ты крадешь везение у других? Одним лишь Опоннам ведомо, почему они кого-то любят больше прочих. Так что, смертный глупец, бери что дают и радуйся.

Трындец взглянул на свои покрывшиеся коркой глины руки.

– Прости, Сторп. Если ты и впрямь так считаешь, то я благодарен тебе. Нет, в самом деле. Но товарищи по взводу недолюбливают меня…

– Угу, те самые, которые про тебя спрашивали? Которые разыскали меня и велели глаз с тебя не спускать? Эти?

Трындец изумленно уставился на старика.

– Думаешь, они подстилали бы тебе соломку на каждом шагу, если бы им было на тебя насрать? Или ты решил, будто и в самом деле проклят? Так вот, ничего подобного, ты вовсе не проклят. Уж они наверняка проверили. Морпехи знают, что в нашем мире и без того хватает дерьма и, как и подобает дерьму, оно воняет. – Сторп выпрямился и утер лоб, глядя на идущую под уклон улицу. – Зато остальные солдаты малазанской армии совсем не такие. Суеверные как хрен знает кто. Но с ними тебе вряд ли придется иметь дело. Разве что прямо сейчас.

Трындец повернулся, проследив за взглядом Сторпа. Трое солдат, тащивших в их сторону грубо сколоченную, но имевшую колеса тележку, показались ему знакомыми, хотя Трындецу и потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, где он их видел.

«Проклятье, это ведь та же самая троица».

– Только не говорите, что я все еще должен вам выпивку, – сказал он, стряхивая с рук засохшую глину. – Мне и прошлого раза с лихвой хватило.

Самая младшая из женщин неловко пожала плечами:

– Это все мои сестрички виноваты. Стоит им только расслабиться, как дерьмо из них так и прет.

Тележка была нагружена мешками с глиной. Старшая из сестер, которую, как вспомнил Трындец, звали Летунья, промолвила:

– Нам хватает ума держаться в стороне, когда вы, морпехи, что-то строите. Простые невежественные солдаты вроде нас только путаются у вас под ногами и мешают.

Ее сестры начали разгружать тележку.

– Однако на то, чтобы таскать глину, – продолжила Летунья, – мы все-таки годимся. Рада тебя видеть, Сторп. Хорошо, что ты благополучно добрался до места.

– Спасибо, Летунья. Но имей в виду – сейчас Припрыжке шутить не стоит. И тебе, Ошибка, тоже. Не здесь и не над этим морпехом.

– Мог бы и не предупреждать, Сторп, – вздохнула Летунья. – Собственно, мы здесь затем, чтобы возместить ущерб.

Старик что-то проворчал себе под нос.

– Знаю, – рассмеялась Припрыжка, – мы такие неловкие, да? Но это потому, что не привыкли стыдиться своих поступков, только и всего. И еще меньше привыкли извиняться.

– Забудь, – великодушно произнес Трындец. – Никто на вас не в обиде. Спасибо за глину.

– Что ж, – заметила средняя сестра, Ошибка, – запихивать глину между бревен не так уж и сложно. Нам понятно, как это делается. Можем и поработать. А тебя ищет твоя баба-сержант, Трындец. Она где-то возле столовой. Погляди в сарае со снаряжением за поленницей.

Трындец заколебался, но Сторп сказал ему:

– Иди, парень, а я пока малость развлекусь, глядя, как три эти красотки трудятся вместо тебя. Заодно и напомню им о последнем счете, который они не оплатили.

– Ладно. – Трындец взглянул на сестер, потом на Сторпа и, наконец, на двоих детей-теблоров, которые наблюдали за ними, хотя и мало что понимали. – Пойду, пожалуй.

И он отправился на поиски Шрейки.

Вдоль фасада, который был уже почти готов, трудилась целая команда рабочих. Трындец прошел мимо них, обогнул каркас здания сбоку и направился к поленнице. Он заметил сарай, но его хлипкая дощатая дверь была закрыта.

Оглядевшись, Трындец никого не увидел. Вероятно, сержант Шрейка была занята, надзирая за тем, как ее взвод сдирает кору или собирает щепки для растопки.

И тут дверь сарая вдруг открылась.

– А ну, тащи свою задницу сюда, солдат!

Трындец подошел ближе.

– Тут, похоже, малость тесновато…

Схватив Трындеца за шиворот, сержант увлекла его во мрак и захлопнула дверь.

– Давай уже скидывай одежку, и побыстрее. Я и так слишком долго ждала.

Внезапно она заключила Трындеца в объятия, крепко прижавшись губами к его рту.

«Завтра мы оба об этом пожалеем. Но завтрашний день пока не наступил, и сейчас, сегодня, мы оба живы. О чем еще можно мечтать морпеху?»

А потом с них слетели последние остатки одежды, и оба уже не могли остановиться, особенно когда Шрейка запихнула Трындецу в рот горсть чистых, но соленых волос.

Важно было ни в коем случае не обнаружить себя, любая ошибка могла дорого обойтись, так что Заводь вела свой небольшой отряд в странном медленном танце среди покосившихся деревянных домов, видимых одной только ей.

Чашка, который шел сзади, осторожно поинтересовался, уж не стукнули ли Заводь в очередной раз по башке. А может, ее снова подводит чувство равновесия? Или присущая Аникс Фро неспособность ходить по прямой – некая зараза, которая теперь передалась и ей тоже? Да и тот укус ласки тоже мог повлечь за собой осложнения, ибо разве ласки не бегают зигзагами?

Заводь искала подходящее место, где можно выдернуть всю компанию обратно в реальный мир.

«Хорошо бы сделать так, чтобы Чашка материализовался посреди отхожей канавы».

Но такой возможности Заводи не представилось, поскольку она, похоже, привела своих спутников в самый центр импровизированного поселка. Как ни странно, место это оказалось идеальным для перемещения между мирами.

Заводь огляделась. Оказывается, в живых осталось больше морпехов, чем она ожидала. Что еще лучше, они успели основательно поработать, так что, хвала богам, у них будет крыша над головой, не придется спать под открытым небом, в окружении чудовищ и ласок, под аккомпанемент оглушительного храпа Изыска. Заводь порадовало, что все уцелевшие не теряли времени даром, смирившись с неизбежным. В конце концов, мир постоянно лупит нас кулаками в рожу, разве нет?

Найдя достаточно тихое место, Заводь сделала всем знак остановиться, разглядывая своих спутников. Просто удивительно, что никто из них не погиб и не пострадал. И Гончие Тени, и даже встречавшиеся по пути чудовища оказались не слишком голодны. Она знала, что ее товарищи не видели ничего, кроме тусклого выжженного пейзажа Эмурланна – бурых холмов и равнин, далеких рощиц странно выглядевших деревьев. Точно так же Заводь знала, что все они вымотались, не имея возможности как следует поспать. Хуже всего было то, что у Аникс Фро заканчивался запас ржаволиста, а когда она оставалась без курева, то могла доставить окружающим массу неприятностей.

Заводь вздохнула. Бенгер таращился на нее с тупым выражением на широкой уродливой физиономии. Чашка нес теблорского ребенка, поскольку в этой толпе детей было больше, чем взрослых, и каждый взрослый сжимал в объятиях малыша. Одна девчонка все так же тащила с собой щенка. Даже Аникс Фро держала за руку мальчишку, который набил рот травой, отчего его щека раздулась, как и у нее самой. Шедший позади Изыск вдруг невесть зачем решил сесть на землю.

– Что ты видишь, Заводь? – спросил Бенгер.

– Призраков, – ответила она.

– Просто здорово, – бросила Аникс Фро. – Теперь ты завела нас в мир Смерти.

– Это не те призраки, – ответила Заводь. – На самом деле они живые, просто выглядят отсюда призрачными.

– Морпехи, что ли? – уточнил Бенгер.

– Угу, – кивнула она. – Поэтому я сейчас открою проход обратно в наш мир, и мы сможем вернуться тем же путем, через который попали сюда. Так что беритесь все за руки. А ты, Бенгер, хватайся за меня, только смотри, за что именно хватаешься, и не вздумай распускать руки, не то я воткну тебе в глаз нож.

– Постараюсь быть осторожным, Заводь.

– Да уж, постарайся.

– Обещаю ни о чем таком не думать. В смысле, ты, конечно, красавица, но красота твоя внушает смертельный ужас.

Заводь хмуро уставилась на него, пытаясь понять, что все это значит, а затем, пожав плечами, развернулась кругом.

– Следуйте за мной, – велела она, создавая портал двумя легкими движениями рук.

В лицо ей ударил теплый соленый воздух с легкой примесью чего-то неприятного: в общем-то, вполне терпимый запах.

Заводь шагнула вперед, на поросшую травой поляну на вершине холма. Справа от нее лежала груда свежесрубленных поленьев, забросанных сверху ветками. Напротив стоял сарай, из которого доносились какие-то странные звуки.

Внезапно рядом с ней оказался Изыск, который тут же направился к сараю. Открыв дверь, он заглянул внутрь и снова ее закрыл.

– Ну, что там? – спросила Заводь.

Он пожал плечами:

– Мы дома, и все хорошо.

Тяжелые пехотинцы порой приводили Заводь в замешательство, она совершенно не понимала этих солдат.

– Давайте выйдем на главную улицу или на дорогу – не знаю, как это лучше назвать. Я видела на берегу кое-кого из наших товарищей по взводу.

– Ты видела их и ничего нам не сказала? – возмутилась Аникс Фро.

– Ну, вот теперь говорю. Идемте уже.

Заводь вновь повела всех за собой.

Какая-то суматоха вдали заставила Фолибора поднять взгляд. Он как раз думал о… так, минуточку, о чем же он думал?

Фолибор поскреб в бороде и прищурился, глядя, как какая-то теблорка, громко вопя, вдруг бросилась во внезапно появившуюся в лагере толпу, а потом выскочила обратно, но уже с ребенком на руках, и вопли ее сменились рыданиями, которые подхватили другие теблоры. Судя по всему, рыдала она от радости.

– Уж не Заводь ли я вижу? – пробормотал сидевший рядом Плед. – А с ней Бенгер, Аникс Фро и Изыск.

Оба тяжелых пехотинца поднялись на ноги.

– Позову-ка я, пожалуй, сержанта и капрала, – решил Плед, ткнув Фолибора кулаком в плечо. – Наш взвод снова в прежнем составе.

– Ага, похоже на то, – кивнул Фолибор; однако его товарища рядом уже не было.

К нему подошла Заводь.

– А я думала, ты погиб, – сказала она.

– Рад видеть тебя, Заводь, – улыбнулся Фолибор. – С тобой весь мир вокруг светлее.

– Что такое? – нахмурилась она.

– Ничего такого, – ответил он, шагнув к Заводи и заключив ее в медвежьи объятия.

Она попыталась было сопротивляться, но в конце концов уступила.

– Боги, – пробормотал Фолибор, – ну и за запашок. Чем это от тебя воняет?

– Откуда мне знать? Может, мокрой псиной?

Солнце уже садилось, когда капитан Грубьян повел Дрючка и Шрейку вдоль берега к стоявшей на причале барже, где устроила свою штаб-квартиру кулак Севитт. Поднявшись по сходням на палубу, они обнаружили ее стоящей в одиночестве, облокотившись о кормовое ограждение.

Дрючок, разумеется, уже видел Севитт раньше, но лишь издали. Он знал, что когда-то она была морпехом – вероятно, служила в тяжелой пехоте, поскольку выглядела достаточно крепкой, чтобы свалить любого врага толчком щита, а потом прикончить его, заехав каблуком по голове.

Когда Севитт повернулась, Дрючок, к своему удивлению, увидел, что лицо у нее все в веснушках. Издали она в свое время показалась ему уроженкой Итко-Кана, но нет – она была фаларкой. Да какая, собственно, разница? Абсолютно никакой. Хотя нет, пожалуй, разница все-таки есть. Традиционно считалось, что канесийцы не способны занять хоть сколько-нибудь заметное место в малазанской армии. В основном они были художниками, философами, учеными и так далее. Соответственно, Дрючок испытывал предубеждение по отношению к кулаку своего легиона, у него априори сложилось определенное мнение, вероятнее всего ошибочное.

Но оказывается, на самом деле Севитт была фаларкой, а уж среди представителей этого народа талантливых военачальников хоть отбавляй.

«Ураган, Геслер, Ийербак, Каллис Вантаж – список можно продолжать и продолжать».

Севитт не сводила со всех троих мрачного взгляда.

– Кулак, – озабоченно спросил Грубьян, – все хорошо?

– Разумеется, нет, капитан, – ответила Севитт. – Но я рада слышать, что некоторые из ваших пропавших товарищей нашлись. Я с самого начала сильно переживала, что отправила вас и три ваших взвода туда, откуда можно вообще никогда не вернуться.

– Все не так уж и страшно, кулак, – заверил ее Грубьян. – В ближайшее время мы пошлем разведчиков, чтобы выяснить судьбу отряда Балка. Наши маги Неррузы сообщают, что самое сильное наводнение было к западу отсюда. К тому же лес, похоже, замедлил натиск воды. Подозреваю, что мы видели наемников не в последний раз.

– Да, к западу отсюда, – кивнула Севитт. Немного помолчав, она медленно выпрямилась и посмотрела в глаза Грубьяну, сменив тон на официальный. – Боюсь, я вынуждена сообщить вам о потере двух батальонов, стоявших в Нинсано-Рве. Похоже, потоп там оказался куда более яростным, чем тот, с которым столкнулись мы.

– Никто не выжил, кулак?

– По нашим сведениям, нет. Похоже, потери включают также два войска, полностью состоявшие из северных племен и теблоров. Так что те ратиды, что среди нас, возможно, последние представители их народа.

Шрейка дернула Дрючка за руку и, когда тот бросил на нее взгляд, кивнула на восток.

– Там двое, – тихо проговорила она. – Идут пешком.

Сержант прищурился, но было слишком темно, чтобы что-либо различить.

– Я знаю, – жестко проговорила Севитт, – что морпехами сейчас повелевает скорбь. И прекрасно все понимаю. Но я также понимаю, – добавила она, вновь глядя на недавно появившееся море, – что за этим последует.

– Эй, сержанты, – спросил Грубьян, – что это вас там так заинтересовало?.. О боги! – Он снова повернулся к Севитт. – Кулак, рад сообщить, что в моих трех взводах потерь нет.

Прищурившись, она бросила взгляд через плечо и кивнула:

– Прекрасно, капитан. И последнее: прошу передать личному составу мой приказ – начать подготовку к незамедлительному отбытию. Это касается также и всех беженцев.

– К незамедлительному отбытию, кулак?

– Да. К полудню, если возможно, мы должны быть на южной дороге на Синь, с беженцами в первых рядах, как можно дальше от этого берега.

Дрючок нахмурился, пытаясь понять, что он упустил. Взглянув на капитана, сержант увидел, как тот внезапно побледнел.

– Понял, кулак.

– Свободны.

Грубьян махнул Дрючку и Шрейке в сторону сходней. Сойдя на берег, они направились к двум своим товарищам, медленно шедшим им навстречу.

– Как дела у Бенгера? – тихо спросил Грубьян. – Магические способности к нему еще не вернулись?

– Говорит, постепенно возвращаются, – ответила Шрейка. – Но пока что у нас из целителей есть только Чашка. Естественно, можно обратиться в другие взводы…

– Только в случае крайней необходимости, – прервал ее Грубьян. – В конце концов, Омс – один из нас. Ох, боги милостивые, ну и видок же у него…

Да и Штырь, заметил про себя Дрючок, тоже выглядит немногим лучше.

– Возможно, что завтра нам потребуются для них повозки, – предположила Шрейка.

Капитан фыркнул:

– Дорогуша, ты сама прекрасно знаешь, что никто из них на это не согласится. Нет уж, мы вместе выступили в поход и точно так же вместе вернемся. Если только, конечно, тебя не подведет колено, что вполне ожидаемо.

Шрейка скорчила Дрючку гримасу и пожала плечами.

– Вы всегда все подмечаете, капитан?

Грубьян кивнул, и глаза его блеснули.

– Ну разумеется. А как же иначе?

Глава 24

Не спрашивай о доблести героя,

Прости ему, что не желает он

Смотреть тебе в глаза, пока ты ищешь

То, что никто не в силах объяснить,

Изнанку, что видна только ему

Иль никому вообще, в следах от ран

Ошибок всех, которых не исправить,

Упущенных возможностей и шансов,

Корней кровавых лабиринт кошмарный,

Рук, что тянулись, тщетно ждя спасенья.

Подумай о невидимых мученьях,

О том, что не случилось, хоть могло,

О прошлом, что плывет перед глазами

Ошметками обрывочных видений

И мыслями, что хвост свой пожирают.

Чем восхищаться – взглядом, что смущенья полон,

И смесью подозренья с недоверьем?

Меж вами пропасть, не построить мост.

Не спрашивай, не вынуждай героя

Бросать усталый мимолетный взгляд,

Понять пытаясь, кто ты и чего ты хочешь.

Позволь ему вернуться в тишину

Уединенья, что казалось невозможным,

Сомнительной той славы не желая.

Кого спасти, кем жертвовать – как тяжек

Сей выбор, и всегда, отныне и вовеки,

Сгорать он будет от стыда и чувствовать вину.

Не спрашивай героя, ибо тот ответит

Что, как он ни старался, сделал слишком мало,

И так оно останется навеки.

Гереслан. Не спрашивай

«Отправимся же в путь».

Голос еле слышно шептал в мыслях Рэнта. Надо же, а ему казалось, что железный клинок стал безмолвной тюрьмой для заключенной в нем души. Вообще-то, насколько Рэнт помнил, Тройка сама ему об этом говорила. Но теперь он вдруг услышал ее голос у себя в голове.

«Отправимся же в путь, сын Карсы Орлонга. Хотя Бог с Разбитым Лицом теперь пронизывает тебя, однако мало что можно назвать его дарами. Твоя сила принадлежит лишь тебе самому, как и твои сомнения. Но душа твоя сейчас парит, свободная от многих присущих смертным ограничений, заодно освободив неведомым образом и меня тоже. Ты отправишься в путь вместе со мной?»

Они разбили лагерь на возвышенности, далеко к югу от затопленного леса. Джеки голодали. Наемники отправили в отдаленные селения за продуктами снабженцев, нагруженных золотом джеков. Делас Фана сомневалась, что кто-либо из них вернется обратно. Пошли разговоры о том, чтобы забить на мясо теблорских лошадей, и Пэйк Гилд призывала поскорее двинуться дальше, пока джеки не обезумели от голода.

Насколько мог понять Рэнт, ближайшие города находились на западе, но во многих лигах отсюда. Вскоре после того, как ушли двое малазанских морпехов, всех охватила смутная тревога, и капитан Балк послал им вслед в лес несколько отрядов своих солдат. Мимо одного такого отряда и проскользнул Рэнт, возвращаясь после расправы в лагерь джеков.

Он никому не рассказывал о случившемся в тот день. При одной лишь мысли о том, что он убил двух наемников, ему становилось не по себе, но, с другой стороны, вряд ли можно было доверять Балку. Ведь те двое мужчин и женщина, сопровождавшие морпехов назад в лес, явно собирались их убить. По приказу своего командира? Но какой тогда смысл посылать следом солдат? Вся эта история сбивала Рэнта с толку.

После всеобщего панического отступления из затопляемого леса Рэнт почти не видел Гоура и Нилгхана. Вода прибывала быстро, но не настолько, чтобы от потопа нельзя было убежать. По мнению Делас Фаны, сам лес во многом замедлил наводнение. Страшно было даже подумать, что же случилось на территориях, расположенных дальше к западу.

Вскоре им предстояло двинуться в ту сторону вдоль цепи холмов. Возможно, они шли навстречу войне. Рэнт с грустью думал о неизбежном расставании со своими старыми друзьями-джеками, однако понимал, что оба сейчас слишком заняты и им не до разговоров. Братьев заботила лишь судьба их народа. Гоур даже смягчился в отношении Нилгхана, перестав считать того изгнанным из племени.

Рэнт сидел в одиночестве возле небольшого лагеря, который обустроила Пэйк Гилд для них троих и бывшего раба-сунида Валока, держа поблизости лошадей. Прислонившись спиной к камню на краю холма, юноша смотрел на север. Потоп не добрался до этой части равнины, но Рэнт мог различить вдали отблеск волн. Делас Фана говорила, что здесь земля выше, чем на западе.

Солнце клонилось к горизонту, однако воздух еще хранил дневное тепло. Рэнт закрыл глаза и ответил Тройке:

«Да, я отправлюсь с тобой в путь».

Внезапно некая сила подняла его в небо, но лишь в мыслях – бросив взгляд вниз, он увидел сидящее там спиной к камню собственное тело, больше похожее на труп.

«Я умер?»

«Нет. Не бойся, ты вернешься обратно целым и невредимым. Твое тело внизу, Рэнт, всего лишь маленький сосуд, в который может вместиться только часть твоей души. Более того, оно связано законами, ограничивающими твои чувства. Подобные законы необходимы, ибо, пребывая в своем теле, ты должен заботиться о его безопасности, его выживании. Но это не законы души, Рэнт. То же самое верно для любого смертного».

Они продолжали подниматься в небо. Пейзаж внизу становился все обширнее, однако отдельные его детали при этом уменьшались. Рэнт почувствовал, как его охватывает восторг.

«Мы летим. Именно таково ощущение полета. Я помню твои крылья, Тройка. Ты ведь знала это всю жизнь, с давних времен».

«Так раскрывается мир, – ответила она. – Меняется перспектива, и с ней приходит новое понимание. Здесь, Рэнт, можно разматывать нить времени. Можно выбирать, что ты хочешь увидеть».

Рэнт не вполне понял, что она имеет в виду. А потом подъем их замедлился, и они полетели на северо-запад.

«Вернемся назад, – прошептала Тройка, – дабы увидеть то, что следует увидеть. Возможно, ты задаешься вопросом, зачем это нужно. Будь терпелив. Ты поймешь причину, когда придет время».

Рэнт видел внизу огромное водное пространство. В лесу катастрофа затронула их лишь краем, но здесь она предстала во всей своей жуткой красе. Земля исчезла. Серебряное озеро, высокие скалы на его северном берегу – все это перестало существовать. Вершины гор на северо-западе превратились в острова, вокруг которых яростно пенилась вода. Новорожденное море простиралось на запад, насколько хватало взгляда.

«Вот так это выглядит сейчас, Рэнт».

Это был… сущий кошмар.

«Омтоз Феллак отступил. Древняя магия рушится. А теперь заглянем в недавнее прошлое».

Мир внизу словно бы растворился в мельтешении серых пятен. Рэнт не сразу понял, что видит потоп, движущийся назад во времени. Они теперь летели на север, и юноша не сводил взгляда с ужасающего наводнения, которое отползало обратно, вливаясь в бурные потоки в горных ущельях.

«Видишь на северо-востоке ту белую линию, Рэнт? Это ледяная стена, которая удерживала северное море. Но взгляни налево, на северо-запад, где эта стена преградила ущелья высоко в горах. Именно там находилось самое сердце Омтоза Феллака, запертое в горных пещерах, которые окружали расколотые кости т’лан имассов и разбросанные останки форкрул ассейлов. Сердце, опутанное хитросплетениями безумной магии Икария».

Эти слова и странные названия ничего не значили для Рэнта, но ему не хотелось прерывать повествование своей спутницы. Они приближались к одному из перегороженных ущелий, где медленно собиралась из кусков льда отвесная стена.

«Здесь стену прорвало в первый раз, – пояснила Тройка. – То была единственная узкая трещина, через которую хлынуло все море. Ты видел, каким оказался результат. Здешний прорыв ослабил давление на ледяную стену на северо-востоке. Посмотри также, как вода отступала на север, подтачивая стену с обеих сторон, и как лед начал медленно крошиться дальше к востоку, высвобождая все больше воды, ринувшейся на юг».

Внезапно они сменили направление, набирая скорость.

«А теперь, Рэнт, давай взглянем внимательнее на ровную тундру прямо к северу от большого леса, где ты нашел временное убежище. Туда, к деревьям, устремился потоп… вот сюда, к северо-востоку от поселка, где ты родился…»

Они начали снижаться, и теперь тундра стала видна во всех подробностях: перед ними проплывали широкие карстовые воронки, гребни и низкие холмы. На одной из возвышенностей стояла, раскинув в стороны руки, какая-то одинокая фигура с развевающимися на яростном ветру длинными серебряными волосами.

«Это Сука-Война, дитя Волков Зимы, последняя из древних богов Обители Зверей. Тот потоп, что пришел в твой лес, Рэнт, должен был оказаться намного более сильным и быстрым. И среди его высоких волн, сносивших деревья и все прочее, ты не смог бы уцелеть. Как и никто из вас.

Твои друзья-джеки задаются вопросом, куда делась Сука-Война. Взгляни, сын Карсы Орлонга. Даже мне этого не понять, ибо она не обладает достаточной силой, чтобы совершить подобное. Воистину не понимаю. Смотри же внимательно, Рэнт Проклятая Кровь, ибо ты станешь свидетелем».

И он увидел, как эта одинокая женщина, столь прекрасная, сильная и дикая, собрала все имевшиеся у нее силы, чтобы удержать целое море. А потом, когда этого оказалось недостаточно, Сука-Война попыталась замедлить его безумный яростный натиск, даже после того, как холм, на котором она стояла, превратился в остров и вода поднялась вокруг, стремясь сокрушить ее, унести прочь изломанное тело.

Но она продолжала сражаться против всего мира.

«Спасая нас. Спасая всех нас».

И снова время пошло назад, к последнему мгновению перед тем, как несущийся потоп настиг Суку-Войну, охватив ее с обеих сторон.

«Именно сейчас, в этот миг, происходит нечто невероятное. Может, ты, Рэнт, сумеешь увидеть то, чего я сама не в силах?»

Он обнаружил, что парит над воздушной воронкой, которая вела к Суке-Войне и маленькому участку на вершине холма, где она стояла.

«Но ведь гибель ее неизбежна. Разве нет? Смотри же. Я не понимаю. Разве мы не должны увидеть ее смерть?»

Позже Рэнт решил, что его спутница и сама не ожидала того, что произошло дальше. Вряд ли Тройка могла вообразить, какая буря разразится в его душе, как и то, что она вырвется наружу, забирая весь гнев, что копился внутри его самого, а потом и внутри малазанского ножа. Рэнт вспомнил свое полное страданий детство, когда, будучи ребенком, он еще ничего не знал и не понимал, когда ему были неведомы поводы для ненависти, презрения, жестоких слов, незримого бурлящего моря слепой злобы, в котором он тонул днем и ночью, каждое мгновение своей жизни.

Гнев этот можно было направить в любое русло. Он мог породить насилие, передаться следующей жертве, обратиться внутрь, пожирая душу, или же просто кипеть день за днем под маской безмятежности, в любой миг угрожая взрывом.

Необузданный и яростный, гнев сей ослеплял и сводил с ума.

Рэнт прекрасно все это осознавал, но не собирался принимать столь очевидное решение, поступать так, как мог бы поступить на его месте кто-нибудь другой. Он уже не был ребенком и знал, что никогда снова им не станет.

А потому гнев его распространился дальше, в поисках всех исстрадавшихся детских душ достигая бесчисленных иных источников в иных местах. Рэнт забирал страдания теблорских племен, с их дикими жестокими законами, окружавшими заботой детей, но полными крови и ненависти. Законами насилия, набегов и убийств, законами кровавого масла.

Он забирал также и страдания и тех, кто жил без гнева, – ибо ребенок еще не понимает, что такое гнев, и лишь испытывает страшные муки, прежде чем много лет спустя ярость его найдет выход и неодолимая потребность заставит прорасти давно зароненные в почву семена.

Рэнт вобрал все это в себя – а затем выпустил на свободу, создав свое собственное море, свой собственный водоворот яростных течений, которого хватило бы, чтобы дотянуться вниз, взламывая само время.

Ибо силы Суки-Войны были уже на исходе. Она умирала.

В отличие от него самого. Нет, с ним ничего такого не случится…

Сука-Война чувствовала, что проигрывает. И в эти предсмертные мгновения, бросая вызов невозможному, она пыталась опереться на последние остатки былого почитания – Гоура, Каснока, нескольких сот джеков, которые все еще в нее верили. Но этого оказалось недостаточно. Без веры всех джеков ей попросту недоставало сил. Слишком слабы были связывавшие их течения, слишком тонки нити веры, любви и служения.

Большинство новых богов этого не понимали. Они не понимали необходимости служения, которое должно двигать руками – или лапами – бога. Не осознавали самой сути воздаяния. Но с другой стороны, все это вообще мало кто понимал, как среди богов, так и среди смертных.

«Когда в тебя верят, это накладывает на тебя определенные обязательства. И лишь следуя этим обязательствам, ты становишься достойным веры».

Сделала ли Сука-Война все, что могла?

«Нет».

Потоп навис над нею массой белой воды и громадных кувыркающихся ледяных глыб, а затем с ревом обрушился вокруг, снося все на своем пути и поглощая низкорослые деревья на северной границе большого леса. Вода мчалась все дальше на юг, полностью выворачивая с корнями лес, дерево за деревом, унося с собой клубящиеся стены смертоносных обломков.

Сука-Война проиграла.

Руки ее начали медленно опускаться, водоворот вокруг нее сужался.

«Что ж, я хотя бы славно потрахалась, прежде чем…»

Внезапно Сука-Война ощутила сзади чьи-то теплые объятия, Ее обхватили крепкие мускулистые руки, и она почувствовала, как ее ноги отрываются от земли.

К ее левой щеке и густым волосам прижалось чье-то лицо, а в ухе послышался шепот:

«Здесь не место для смерти».

Сука-Война хрипло рассмеялась в ответ:

– Благодарю, незнакомец, но уже поздно, слишком поздно…

«Я намерен кое-что тебе дать…»

– Поздно! Потоп пронесся мимо! Даже сейчас умирают все мои дети…

«Мы повернем его назад», – сказал голос.

Все, что Сука-Война сейчас слышала, бросало вызов здравому смыслу. Голос звучал слишком уж спокойно и уверенно, но только этим дело не ограничивалось. Ее смущало некое неуловимое несоответствие, что-то еще явно было не так. Она тщетно пыталась уразуметь, что именно, ощущая силу державших ее рук и тепло дыхания на щеке.

«У меня кое-что есть. Это исходит от всех нас, от тех, кто не понимал, не понимает и, возможно, никогда не поймет. Чего еще следовало ожидать? Мы оказались не готовы.

Искаженные лица взрослых. Отцы, матери и чужаки, которые дергают нас за руки, бьют по лицу. Все их слова причиняют нам боль, ломают изнутри. Все войны направлены против того, кем мы были внутри, того, с чем мы родились… все эти брошенные камни, все пинки и удары кулаками… понимаешь?»

Сука-Война слышала боль в голосе незнакомца, но то была не просто его собственная боль. Неужели он вобрал в себя страдания всего мира? Возможно ли такое?

«Непонимание впитывается в землю и в камень. Непонимание окрашивает стены маленьких комнаток и тесных чердаков, куда едва вмещается кровать. Непонимание делает свет в окне тусклым и холодным, поскольку он предназначен вовсе не для тебя».

Боль сузилась и превратилась в острие, вонзаясь в грудь.

«Вот он, весь этот гнев, Сука-Война. Я собрал его полностью, чтобы отдать тебе. Он твой».

– Но я не твоя богиня, – возразила она.

«Мне все равно».

– Ты не можешь так просто…

Внезапно на нее волной нахлынули видения, заглушая любые попытки возразить, – множество отрывочных сцен, все с точки зрения ребенка. На нее непонимающе смотрели дети, вокруг которых бушевало насилие. Покинув собственную душу, Сука-Война увидела глаза каждого живого существа, ставшего жертвой человека или дикого зверя – не важно, кто был убийцей, ибо в конечном счете умирали невинные. И так было всегда: чтобы выжить, требовалось убить в себе невинность.

«Невинные, – мысленно повторяла она, – способны лишь умирать».

Теперь Сука-Война поняла, что же показалось ей странным в том голосе, что именно так ее смутило. Ощущение крепко обнимавших ее рук было обманчивым. Рост и сила лишь подпитывали иллюзию, сбивая с толку.

Голос на самом деле принадлежал ребенку.

По мере того как сила, перетекавшая из него в нее, изливалась наружу, мир начинал меняться. Сука-Война видела, как время вокруг них непостижимым образом течет в обратную сторону, все дальше и дальше, пока перед нею вновь не возникла водяная стена.

Но на этот раз, когда вода устремилась к ней, Сука-Война взяла все то, во что верило это дитя, и воздвигла это перед собой, подобно стене из чистейшего льда, сверкавшей столь ослепительно-ярко, что казалось, будто она поглощает весь солнечный свет.

Несущийся поток ударился о ледяную стену – и почти тотчас же дикая ярость угасла, как будто вся его сила истощилась. Новая ледяная стена сразу же начала рушиться, по ней пошли трещины, сквозь которые хлестала вода, но уже намного слабее, чем прежде.

Словно бы из некоего находящегося вне времени места, Сука-Война смотрела, как ослабевает потоп, как вода медленно утекает в лес. Ее островок оставался неподвластен стихии. Она вдруг поняла, что не дышит, застряв в ловушке между вдохом и выдохом.

– Теперь я могу умереть? – спросила Сука-Война.

– Нет, – ответил ребенок. – Я тебе этого не позволю. Я устал видеть, как умирают люди.

– Люди?

– Или боги.

– Ты не сможешь помешать умереть им всем, дитя. И да, я бы назвала тебя по имени, но не смею пробудить того, чья кровь течет в твоих жилах. В конце концов, что я знаю о божественной стороне твоего отца?

– Больше, чем знаю я сам, – с легкой грустью проговорил он. – Но когда-нибудь я это выясню.

– А что потом?

Ее собеседник вздохнул:

– Не знаю.

– Те дети, от которых ты брал силу, не поклоняются мне.

– Я взял лишь то, что они оставили позади. И продолжают оставлять. Думаю, когда ты осознаёшь, что ничего не понимаешь, единственное, что тебе остается, – бросить это непонимание. И уйти.

Она покачала головой:

– Но ты ведь его не бросил, дитя. И сам это знаешь. – Помедлив, Сука-Война тяжело вздохнула. – Ах, извини. Я ошиблась. Не поняла сразу. Ты все-таки оставил непонимание позади?

Он кивнул, мягко коснувшись ее щеки гладким подбородком.

– Потому я все это и собрал. Все, чего не понимали другие. Ибо у этого непонимания есть и другое название.

– Невинность, – прошептала богиня. – Единственное, что все мы оставляем позади, увы. Единственное, от чего все мы уходим, рано или поздно. О да, можно оглянуться назад и назвать невинность невежеством. Но лишь потому, что мы забываем о том, что потеряли.

– Оставлять невинность позади нелегко, – ответил сын Карсы Орлонга. – Хотя нет, даже не так. На самом деле это бесит, приводит в ярость. Только тебе этого не понять.

Но она поняла.

– Ты не связываешь гнев с потерей невинности, – сказала Сука-Война, а затем добавила: – Как и большинство из нас.

Ее поднятые руки начали опускаться. Время снова пошло вперед. Потоп опять был в лесу у нее за спиной, но теперь больше походил на реку, вышедшую из берегов во время весеннего паводка. Это можно было пережить. От этого можно было убежать. И она сама осталась жива, хотя знала, что должна была умереть. Перед нею открывались новые возможности, столь же светлые, яркие и чистые, как тот лед, что дал ей этот ребенок.

Его объятия постепенно ослабли. Суке-Войне хотелось высвободиться, повернуться и взглянуть ему в глаза, но его ладони легли богине на плечи, без каких-либо усилий удерживая ее на месте.

– Меня не должно тут быть, – произнес он.

И исчез.

Сука-Война огляделась. Окружавшая ее вода грозила затопить остатки островка.

– Пожалуй, мне лучше уйти, – негромко проговорила она, радуясь, что снова может нормально дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Новые возможности. Как оказалось, Гоур уже подарил ей одну, но она не столь давно отвергла ее как бессмысленную и неуместную, по крайней мере на тот момент. Но теперь…

«Что ж, позволь мне принять в себя немного той чистоты, того светлого дара, о котором мы все знаем, но столь часто забываем. Снова стать матерью. И на этот раз с моим выводком маленьких божков все будет иначе».

Сука-Война подняла голову:

– Благодарю тебя, Рэнт Проклятая Кровь.

«Неожиданно», – только и сказала Тройка, прежде чем его отпустить.

Рэнт открыл глаза, и ему показалось, что прошло лишь мгновение с тех пор, как она забрала его из тела. Руки и ноги даже не затекли, а камень не врезался в спину.

Услышав чьи-то шаги, Рэнт поднялся на ноги и обошел вокруг валуна.

Он увидел Гоура и Нилгхана, которые тут же застыли на месте.

– Умеет, однако, щенок подкрадываться, – пробормотал Нилгхан. – Неслышный, будто заяц или олененок в высокой траве.

– Рад видеть вас обоих, – промолвил Рэнт. – Мы завтра покидаем это место.

– Вам самое время уходить, и чем скорее, тем лучше, – кивнул Гоур. – Я бы даже посоветовал уйти сегодня ночью, под покровом темноты.

– Потому-то мы и здесь, щенок, – добавил Нилгхан.

– Чтобы попрощаться, – объяснил Гоур.

Рэнт неловко отвел взгляд:

– Не люблю расставаний.

– Бывают расставания плохие и хорошие, – заметил Нилгхан. – Когда я покидал великое логово южан, спина моя была пряма, а голова высоко поднята. Все-таки я был джеком, который сумел выжить среди врагов, с их жуткими толпами на улицах и дурацкими законами. Я бросил вызов их порочным обычаям…

– Ну, положим, не всем, – фыркнул Гоур.

Нилгхан яростно взглянул на брата, а затем рассмеялся и ворчливо произнес:

– Ну ладно, не всем. – Он снова повернулся к Рэнту. – Сука-Война взвалила на тебя тяжелый груз, щенок. Все эти ожидания, разговоры о том, что именно ты должен нас спасти… Вряд ли это было честно, и хорошо, что Сука-Война пропала – если она вообще существовала где-нибудь, помимо пустой башки моего братца. Но с этим теперь покончено. И если нам придется разбиться на стаи и испытать удачу на равнине Рхиви – что ж, некоторые из нас выживут. В чем я не сомневаюсь.

– Тот морпех, который говорил, что Малазанская империя нам поможет, – вмешался Гоур, прежде чем Нилгхан успел продолжить, – скорее всего, мертв: утонул или застрял где-нибудь на крыше амбара. Балку доверия мало, так что рассчитывать теперь мы можем исключительно на себя самих.

– Мы выжили лишь для того, чтобы умереть более медленной смертью, – вызывающе оскалился Нилгхан. – Но не беспокойся за меня и этого толстяка-повелителя рядом со мной, Рэнт. Мы выкарабкаемся, даже если никто больше из наших сородичей не сумеет.

– Что-то немного от тебя сейчас помощи, братец, – заметил Гоур. Он подошел к валуну и прислонился к камню, скрестив на груди руки. – Думаю, Сука-Война погибла. И я верю, что именно она замедлила потоп. Мне снились странные сны, особенно прошлой ночью, когда вокруг было тихо и темно. Суки-Войны больше нет, а что касается ее веры в тебя, Рэнт… что ж, ты можешь, подобно моему брату, относиться к этому иначе, но если бы мы не отправились вместе с тобой, то, вполне возможно, никого из нас бы уже не было в живых. Так что, как по мне, ты и в самом деле нас спас.

– Сука-Война жива, – сказал Рэнт.

Гоур едва заметно улыбнулся:

– Что ж, сохраню ради тебя надежду еще на несколько дней, друг мой. К тому же ответом на веру часто служит молчание, и ничего с этим не поделаешь.

Рэнт нахмурился.

– Ох, до чего же мне не хочется с вами расставаться, – признался он. – Но Пэйк Гилд говорит, что наши лошади в опасности, даже несмотря на то, что их охраняют теблорские псы. И у нас тоже нет еды, а собаки постоянно убегают охотиться на берег.

– Так же, как и некоторые наши стаи, – кивнул Гоур. – Ну не странно ли, что тут почти нет мертвых туш из затопленного леса?

– Не так уж и странно, – заметил Нилгхан, глядя на север. – Вода слишком тихая. Никаких тебе течений, никаких приливов. Трупы лесных зверей остаются в лесу, запутавшись в ветвях. Мне кажется, это вполне разумное объяснение.

– Возможно, – согласился Гоур и, оттолкнувшись от камня, подошел к Рэнту. – Пожмем друг другу руки, Рэнт Проклятая Кровь, как принято у южан. Мне нравится этот обычай. Езжайте быстрее на запад. Говорят, через холмы ведет дорога. Найдите ее, и если будете двигаться на юг, то вам встретится город…

– Великое логово под названием Оундос, – вставил Нилгхан. – Берегись женщин, которые требуют денег, позабавившись с тем, что у тебя между ног. Они не понимают, что им оказывают великую честь.

Рэнт и Гоур коротко стиснули друг другу запястья, а затем Гоур отпустил его руку и, прижав ладонь к лицу, направился к лагерю джеков. Рэнт посмотрел ему вслед, удивляясь, насколько кратким оказалось их прощание. Только потом он сообразил, что Гоур просто хотел побыстрее со всем этим покончить, тревожась за своих сородичей.

– Мой братец, может, во многом и дурак, – ухмыльнулся Нилгхан, – но хоть в этом он оказался умен. Не будем больше тратить зря времени, щенок. Скажу лишь одно. Я называю тебя так в последний раз, поскольку ты теперь больше не щенок. И я прощаю тебе тот удар в лицо, хотя более никому и никогда подобного не прощал. Сегодня я говорю тебе «до свидания», Рэнт Проклятая Кровь. – Наклонив косматую голову, он двинулся следом за братом, но через несколько шагов обернулся. – Жены Гоура ревнуют, ведь ты сумел похитить его сердце. Правда, не таким образом, как это могла бы сделать какая-нибудь другая сучка, но у их мужа никогда прежде не бывало друзей. До тебя.

И, махнув рукой, Нилгхан пошел дальше.

Вот уже трое друзей покинули Рэнта. Первые трое, с кем он сблизился. Видно, так уж было заведено в этом мире – со временем у них появлялись другие интересы, и они уходили один за другим. То же самое Рэнт видел и среди детей в Серебряном Озере: когда ребятишки подрастали, то пути многих из них расходились, ибо каждый строил свою собственную жизнь.

И разве сам Рэнт не поступал сейчас точно так же? Разве он не собирается уйти? Правда, у него теперь была Пэйк Гилд, женщина, занявшее место между его сердец. И еще его единокровная сестра, Делас Фана. Он подумал о том, насколько хрупкой может оказаться связь между ними, тем более что в последнее время сестра, похоже, заметно от него отдалилась. Рэнту казалось, что Делас Фана ему не доверяет, хотя, возможно, и впрямь беспокоится о нем. Да и с чего бы ей вдруг доверять младшему брату? Хотя разница в возрасте у них и была незначительной, Рэнт воспринимал ее как взрослую женщину. Она побывала во многих местах и видела невообразимые вещи.

Вполне логично, что Делас Фана видела в нем почти ребенка, неопытного во всех отношениях. В конце концов, по сравнению с ней он мало что совершил.

Итак, троих друзей Рэнт нашел, троих друзей потерял.

Утерев глаза, он положил ладонь на рукоятку ножа.

«А ты? Тебя я тоже однажды потеряю?»

И голос в его голове ответил:

«Никогда».

Балк сидел на койке, уткнувшись лицом в ладони. Он молчал и не двигался, и так продолжалось уже довольно долго. Устав ждать, когда он обратит на нее внимание, Ара вышла из шатра и вскоре вернулась со складным табуретом. Сев напротив, женщина подождала еще немного, а затем сказала:

– Ты сделал все, что мог, Андрисон. Мы не знаем, что произошло в том лесу. Разве то, что мы нашли там три трупа, – не хороший знак? Морпехи остались живы.

Убрав руки, он поднял взгляд:

– Думаешь, я бы дал им в сопровождающие троих убийц?

– Ну да, я сперва именно так и подумала, – кивнула она. – А что, разве нет?

Балк вытаращил глаза.

Ара отвела взгляд, выругавшись про себя.

– Вот же гребаные мужики, шуток не понимаете, – пробормотала она и, наклонившись вперед, посмотрела ему в глаза. – Послушай, Андрисон. Сержант Штырь дал обещание повелителю Касноку. Джекам, а не тебе.

– Как считаешь, они сумели убежать от потопа?

– Ну конечно! От этого потопа убежал бы и трехлапый пес. Мы услышали его приближение задолго до того, как увидели. К тому же сомневаюсь, что малазанцы проделали весь путь до нас, не имея где-то поблизости лошадей. Так что они наверняка живы.

– А как насчет того, что говорила нам Делас Фана? Про вторжение? Про войну на западе? – Он рубанул воздух рукой. – Штырь, похоже, отправился прямиком в кошмар. У малазанцев полно и других забот, тебе не кажется?

– Возможно, – согласилась Ара.

– Не просто возможно, но более чем вероятно. – Внезапно Балк встал и несколько раз прошелся туда-сюда, но тут же снова сел на койку, подперев голову руками и уставившись в пыльный пол. – Наверное, даже к лучшему, что мой отряд разваливается на части. Единственное, что меня гложет, Ара: я по собственной глупости раздавал чистое золото, которое мне даже не принадлежало, в идиотской надежде, что в моем отряде остался хоть один преданный сторонник.

– Одного мало, – заметила Ара. – Остальные бы попросту прирезали дурака.

– Знаю! – огрызнулся Балк.

– Но ты все равно ничего не смог бы поделать. Ну разве что мы бы с тобой поехали вдвоем, прихватив с собой трех-четырех самых надежных людей. Ты прикрывал бы мою спину, а я твою – вот только, вернувшись, мы не нашли бы здесь никого из наемников.

– А вместо этого я сам сделал этих подлецов богатыми и отослал прочь, пожав им на прощание руки.

– Ну что уж теперь говорить, – вздохнула Ара.

– Что, если нам пойти прямо в Оундос? – спросил Балк, медленно выпрямляясь.

– С тысячей дикарей-оборотней на привязи? Что ж, если даже вести от Штыря каким-то образом туда и добрались, то местный правитель все равно может сделать вид, что не в курсе, а поскольку в тамошнем гарнизоне нет морпехов, он просто закроет перед нами ворота. Ну а потом джеки взбунтуются, начнется резня, и тогда любые наши соглашения с малазанской армией не будут стоить ни гроша.

Балк снова сел.

– Порой я ненавижу твою безжалостную логику, Ара.

– Так ты готов выслушать?

– Что?

– Мой совет.

Балк пристально посмотрел на нее и кивнул:

– Говори.

– Распусти отряд. Заплати людям столько, чтобы они были довольны, и отправь их на все четыре стороны. Пусть идут в Оундос, в Синь или даже на юг.

– Я не брошу джеков. Они наняли нас, чтобы мы их защищали и сопровождали!

– Джеки готовы оборотиться, Андрисон, все до единого. А потом они разбегутся по стаям, остервенев от голода. Будут убивать каждого, кто попадется им в лапы, пока не перебьют их самих. При отсутствии еды этот контракт невозможно выполнить. Неужели ты не понимаешь?

– Я все прекрасно понимаю, Ара. Но намерен держаться до последнего. Так что никаких больше разговоров о роспуске отряда, прошу тебя.

– А о командах снабженцев, ушедших с золотом джеков?

– И о них тоже.

– А о том, что будет, когда союз с джеками сменится хаосом и резней?

Балк уставился на нее, вытаращив глаза:

– Думаешь, они начнут жрать нас?

Ара пожала плечами:

– Будь я изголодавшейся волчицей, я бы не стала колебаться. А ты? – Она вздохнула. – Именно поэтому твои солдаты так нервничают. Именно поэтому они целыми взводами в последний раз отдают честь и уходят прочь.

– Мы продержимся, – заявил Балк.

– Что ж, ладно. – Ара встала и забрала табурет. – Пойду пересчитаю людей по головам.

– Ну, если у тебя нет других развлечений… – буркнул он, снова уставившись в пол.

Она хотела было ответить, но передумала и молча вышла.

Уже рассветало, когда Рэнт сел в седло, взял единственный повод и взглянул на Пэйк Гилд и Делас Фану. Холодный воздух с севера нес прохладу, но небо над головой было безоблачным, так что день обещал быть теплым, может даже жарким. Рэнт посмотрел на Валока, лежавшего на волокуше позади лошади Пэйк. Глаза сунида были открыты, но он уже много дней молчал, ослабев и отощав до предела. Рэнт отвел взгляд.

Ночь выдалась нелегкой. В темноте выли стаи оборотившихся джеков, охотившихся на все, что удавалось добыть. Рэнт спал плохо, но не мог понять, в чем причина его тревоги. Позже к нему пришла Пэйк Гилд, попросив обнять ее, и он в конце концов задремал, держа девушку в объятиях.

Они проснулись еще до того, как небо на востоке начало светлеть. Что-то случилось. Джеки пришли в крайнее возбуждение: их вой сменился несмолкаемым диким рыком.

Делас Фана велела Рэнту встать на страже, пока Пэйк Гилд поспешно седлала лошадей. Скульп и другие псы стояли, подняв голову и принюхиваясь к прохладному ветерку, дувшему с севера.

– Они все оборотились, – тихо проговорила Делас Фана. – Мы знали, что так и будет.

– Но вой удаляется, – заметил Рэнт.

– Ты прав. Странно. Джеки уходят на север.

К ним подошла Пэйк Гилд.

– Думаю, пока нам ничто не угрожает, – сказала она. – Но поскольку мы уже все равно встали и оседлали лошадей, давайте перекусим тем, что осталось, и двинемся в путь. Будем держаться горного хребта, а потом, если сумеем, спустимся на равнину. Нам предстоит долгий путь. Как полагаешь, Делас Фана, за день мы доберемся до Оундоса?

– Думаю, да, – кивнула та. – Хотя не знаю, какой прием ждет нас там.

Внезапно все собаки сорвались с места и устремились на север.

– Плохо дело, – пробормотала Делас Фана.

Пожав плечами, Пэйк Гилд начала разводить небольшой костер.

К тому времени, когда они уже были готовы отправиться в путь, теблорские псы все еще так и не вернулись. Их необъяснимое отсутствие болью отдалось в сердцах Рэнта: он привык, что собаки всегда рядом, окружая, будто стеной, троих теблоров и их лошадей.

– Мы достаточно долго ждали, – объявила Пэйк Гилд. – Псы смогут снова нас найти, если захотят. Делас Фана, ты поведешь нас?

Кивнув, Делас Фана сжала пятками бока лошади и тронулась с места. Рэнт двинулся следом, Пэйк Гилд за ним.

Обернувшись, он бросил последний взгляд на опустевший лагерь джеков с разбросанным повсюду снаряжением, который походил на поле битвы без трупов. И увидел небольшую группу наемников, в том числе Балка и Ару, которые, похоже, собирались уходить.

– Верь в Гоура и Нилгхана, – слегка улыбнулась Пэйк Гилд. – Они из тех, кто всегда выживает.

– Знаю, – ответил Рэнт. – Но я скорблю по всему, что они потеряли.

– И возможно, продолжают терять, – добавила она.

Рэнт посмотрел на холмы впереди, ощутив болезненную тяжесть в груди. Расставаться с друзьями нелегко, решил он. Дамиск стал его первым другом и первым, которого он лишился. Их дружба началась с руки, тянувшейся из ледяной воды. Казалось, это случилось невероятно давно. Если бы их пальцы не сомкнулись в последнее отчаянное мгновение, Рэнт никогда бы не встретил Гоура и Нилгхана, не ехал бы сейчас с этими теблорами. В тот день его жизнь началась во второй раз.

Дамиск заменил Рэнту отца. Порой люди могут стать родными, даже если в жилах их и не течет общая кровь, понял он.

* * *

Балк шагал впереди, следуя за массовым исходом джеков. Минувшая ночь стала кошмарной. Многие наемники, разбуженные диким воем, попросту сбежали из лагеря. Четверо попытались украсть золотой запас, но тут же оказались в окружении рычащих и лязгающих зубами волков.

На рассвете Ара стояла рядом с Балком, оглядывая остатки лагеря. Посмотрев на запад, она увидела четверых быстро удаляющихся теблоров и мысленно пожелала им удачи.

– Давай выясним, куда подевались все джеки, – предложил Балк.

И теперь они шли небольшой группой по пыльной равнине, назад тем же путем, каким прежде бежали из затопленного леса. К середине утра они заметили прямо впереди, у самого берега, тысячи волков. А в небе над ними кружили полчища воронов и, как ни удивительно, чаек.

– Кормятся, – проговорила Ара.

Балк обернулся к ней. Лицо его покраснело.

– Мертвыми тушами. Понимаешь, Ара? Тушами, наваленными вдоль берега: я сперва подумал, что это дюны, но откуда им тут взяться?

– Джеки жрут утонувших животных?

– Ара, они же сейчас волки, – усмехнулся Балк. – Почему бы и нет?

Наемник за спиной Ары выругался и негромко заметил:

– Полагаю, им это нипочем. Жрут распухшие, гниющие туши… да избавят меня боги от такой картины.

– Распухшие или нет, – ответил другой, – но лично я не против тоже подкрепиться этой хренью.

Они подошли еще ближе, и теперь Ара увидела, что некоторые джеки приняли человеческий облик. С раздувшимся животом, широко расставив ноги, они шли к небольшому холму, где стояла высокая женщина с серебристо-белыми волосами.

– Вряд ли я видел ее в лагере, – произнес первый солдат. – Красотку с такой фигурой я бы точно заприметил!

Балк решительно направился к тому же холму, у которого собирались насытившиеся джеки, в том числе Гоур и Каснок. Капитан показал на запад, и Ара увидела теблорских псов, собравшихся вокруг туши бхедерина: собаки не обращали никакого внимания на волков, которые точно так же не обращали внимания на них, расправляясь с тушами.

Они подошли ближе. Каснок заметил их и махнул рукой, велев толпе джеков пропустить наемников.

– Сука-Война, – сказал он. Лицо его было забрызгано кровью, а в бороде застряли ошметки мяса. Повсюду жужжали мухи. – Видите нашу возлюбленную богиню? Это она устроила нам пиршество!

– Мясо сильно испорчено? – тотчас же спросил Балк.

– Часть его вообще не испортилась: мы старались не трогать мясо, капитан, с расчетом на вас. Скоро мы его для вас разделаем. Разведем костры, закоптим мясо. Потом много дней можно будет не беспокоиться о продовольствии, верно?

Балк медленно кивнул:

– Прошу меня простить, повелитель Каснок. Я потерял половину своего отряда.

– Не важно. Больше сможете заплатить остальным.

– Вы по-прежнему нуждаетесь в нашем сопровождении?

– Нуждаемся, капитан. Вы нас не бросили, и мы этого не забудем. А теперь послушаем, что скажет наша богиня.

Гоур смотрел на Суку-Войну с такой любовью, что со стороны это могло показаться довольно странным. Однако он и сам не раз ловил на себе ее пристальный взгляд. А может, это была лишь игра его воображения – хотя вряд ли, судя по мрачной реплике самой старшей из жен повелителя.

Гоур стоял лицом к богине, чувствуя боль и тяжесть в животе. В воздухе висел сладковатый запах гниющего мяса.

Сука-Война, казалось, пребывала в некотором замешательстве, озираясь по сторонам. Наконец она, нахмурившись, встретилась взглядом с повелителем черных джеков:

– Так где же они?

– Кто, богиня?

– Теблоры! Где Рэнт Проклятая Кровь?

– Они ушли на запад, Сука-Война, – пояснил Нилгхан. – Мы вчера с ними попрощались. Ты говорила, что Рэнт спасет джеков, но в конечном счете нас спасла ты сама, богиня. Какими же мы были глупцами, что сомневались! Каким же я был глупцом!

– Теперь я могу умереть, – пробормотал Гоур.

– Ты так и остался глупцом, Нилгхан, – ответила Сука-Война. – Я говорила избранным среди вас, что Рэнт Проклятая Кровь, дитя Бога с Разбитым Лицом, станет нашим спасением. Я не понимала, как именно это произойдет, но тем не менее знала наверняка. – Она помедлила, обводя взглядом собравшихся на берегу. – Полагаете, Рэнт мало для вас сделал? Думаете, он не сделал совсем ничего? Подойдите ближе, дети мои, и послушайте, что я вам расскажу. Передайте мои слова тем, кто стоит позади вас, и да станет история сия известна каждому!

Улыбнувшись, Сука-Война посмотрела в глаза Гоуру, и улыбка ее говорила о многовековой мудрости. И в то же время повелитель черных джеков увидел там нечто возродившееся заново, нечто такое, что он не мог точно определить и назвать. Однако от улыбки богини у него перехватило дыхание.

– Я поведаю вам историю, – начала свой рассказ Сука-Война, – которая подарит надежду будущему. Она начинается тем же, чем и заканчивается. Итак, началось все с ребенка…

Эпилог

Когда в тебя верят, это накладывает на тебя определенные обязательства. И лишь следуя этим обязательствам, ты становишься достойным веры.

Сука-Война, богиня джеков

Девятнадцать несчастных, донельзя замученных лошадей вынесли всадников к берегу нового моря. Но сейчас Штырь, по крайней мере, понимал, что на этот раз вовсе не он стал причиной их страданий. Магия в нем отчасти угасла, погребенная в пепле скорби о том, что он сделал со своими лошадьми, когда вместе с Омсом бежал от потопа.

Хриплый хор чаек и воронов достиг ушей путников задолго до того, как они выехали на берег. Кулак Севитт это предвидела. Приказ покинуть лагерь, который они ставили для выживших морпехов и беженцев, пришел вовремя. Лагерь быстро и оперативно свернули, и уже сейчас на двух холмах с плоскими вершинами, примерно в лиге к югу, вырастал новый поселок. Прибывший из Сини инженерный батальон начал строить дорогу. Пока же, однако, обозам с пополнением приходилось пробираться по извивавшимся среди холмов козьим тропам.

Утомительная работа, но чистая и честная. С точки зрения Штыря, строительство цивилизации было достойным делом, доказывавшим, что человечество способно вновь подняться после того, как его поставили на колени, что бывало не так уж редко.

«Угу, вот такие мы упрямые твари».

Он вспомнил, как простился с Благой Ролли прошлым утром. Она и ее солдаты в числе прочих сопровождали повозки с припасами. Им предстояло отправиться на восток, чтобы встретиться с отрядом Балка и беженцами-джеками. Блага Ролли, как всегда, выглядела непреклонной и не знающей устали. Штырь удивился, насколько глубоко зашли его чувства к ней, и даже слегка испугался того, что это могло означать.

Стоя у головной повозки, Блага Ролли увидела его и улыбнулась, продемонстрировав морщинки на загорелой коже вокруг глаз.

– Я надеялась, что ты придешь, – сказала она.

– Извини, что получилось только сейчас, когда вы уже уходите.

– Может, оно и к лучшему. – Женщина отвела взгляд.

Штырь немного подумал и кивнул:

– Всего одна ночь, да? Ничего не значащая. Не беспокойся, я понимаю.

Блага Ролли быстро взглянула на него, и глаза ее блеснули.

– Не будь идиотом, Штырь. Я целых полтора дня думала, что ты погиб. Вряд ли я когда-либо пролила больше слез или изрыгнула больше ругательств, чем на берегу того клятого моря. А потом еще полтора дня приходила в себя, так что я только рада, что ты не видел меня в таком состоянии.

«Ух ты».

Штырь закашлялся, надеясь, что она не заметит, как отчаянно забилось его сердце.

– Так ты останешься с джеками?

– На какое-то время, – кивнула Блага Ролли. – Просто чтобы убедиться, что Балк не замыслил ничего дурного. – Она слегка наклонила голову. – Я слышала, вас с Омсом пытались убить?

Штырь пожал плечами:

– Все обошлось.

– О чем только думал Балк?

– Я подозреваю, что он тут ни при чем, а просто какие-то негодяи из числа наемников действовали по своей собственной инициативе. Так или иначе, Малазанской империи глубоко плевать на Балка и его отряд.

Блага Ролли пригладила руками волосы. Какое-то время назад она их подстригла, но теперь они снова начали отрастать.

– Но не на джеков.

– Да, это правда. Чего стоит империя, которая поворачивается спиной к беспомощным: как к своим согражданам, так и ко всем прочим? Если бы дело обстояло иначе, я бы просто-напросто снял этот мундир.

– Лично мне ты больше нравишься без одежды. – Блага Ролли усмехнулась, но ее усмешка тут же исчезла. – Мы еще увидимся, Штырь?

– Надеюсь, – ответил он. – Собственно, староват я, пожалуй, стал для морпеха. Уже подумывал подать рапорт об отставке.

Она подняла брови:

– Серьезно?

Он замялся, ощутив приступ былой паранойи:

– В общем… ходят слухи, Блага, будто некоторые сжигатели мостов уцелели и сейчас живут в Даруджистане.

– Дезертиры, что ли? – прищурившись, спросила она.

– Эй, думай, что говоришь! Подобного обвинения я не потерплю, – заявил Штырь. – Дуджек Однорукий официально распустил нас в Черном Коралле.

– Я тебе верю, – сказала Блага. – Но Дуджек принял то решение единолично, и насколько мне известно, оно до сих пор не одобрено сверху. Будь осторожен, Штырь. Найди пригодный для обороны дом, желательно с многими выходами, и поначалу держись поближе к своим друзьям.

– Поначалу?

– Угу, первое время.

Он посмотрел ей в глаза:

– В смысле – пока ты сама там не появишься?

– Я еще научу тебя быстро соображать, – ответила Блага.

Шагнув к Штырю, она привлекла его голову к себе, крепко обняла и поцеловала.

Стоявшие поблизости солдаты засвистели и заулюлюкали.

Но Штырю было все равно, и он быстро сообразил, что и ей тоже.

Три взвода приближались к берегу под оглушительные крики чаек и воронов. Ехавший впереди капитан Грубьян остановился на вершине холма, заметив впереди воду.

Омс увидел, как с капитаном поравнялся Штырь, а за ним подтянулись и все остальные всадники, выстроившись в шеренгу перед новым морем и его недавним горьким даром. Лошади какое-то время вскидывали голову и переминались с ноги на ногу, но наконец успокоились. Вонь стояла просто ужасающая.

Кулак Севитт поступила правильно, решил Омс, отправив беженцев первыми к новому лагерю в глубине материка. Они этого не видели, и он надеялся, что никогда и не увидят.

Среди тысяч трупов, полоса которых разделяла сушу и море, виднелись обрывки мундиров, но по большей части утопленники были не солдатами, а теблорами и ганрелами, лесными дикарями и семдхами, воительницами из клана Яркий Узел и джинанами, филдасами и бретенами, а также представителями бесчисленных иных народов, опознать которых не представлялось возможным.

Взглянув налево, Омс увидел эти внушающие ужас останки аж до самого горизонта. Справа береговая линия изгибалась к северу, и трупы там перемешались с вывороченными деревьями, ветвями и грудами листьев.

Все молчали, ибо явились сюда не для того, чтобы что-то говорить.

Но Омс ощущал тяжесть поражения, будто камень в груди. И тем не менее он не мог отвести взгляда от ужасного зрелища. Как и другие малазанцы, он всматривался в картину внизу, буквально выжигая каждую ее подробность в своей душе. Для того имелись свои причины, наверняка непонятные для большинства людей. Да Омс, пожалуй, и сам затруднился бы сформулировать эти причины, ведь каждую из них нелегко было описать словами.

Стать свидетелями, наверное. Ибо поступить иначе оказалось бы проявлением не только трусости, но и неуважения. И не к одним лишь погибшим малазанским морпехам – их друзьям и товарищам, – но также и ко всем остальным. Особенно к детям, которых там было множество.

Кто смог бы отвести взгляд от подобной картины, закрывшись наглухо от проявления любых чувств, от всего человеческого?

В конце концов Омс решил, что сие есть некий ритуал, в истинном смысле этого слова. Не совсем обряд перехода – то была бы чересчур кошмарная цена, – но нечто такое, что просто требовалось совершить.

«Ты не отворачиваешься.

Не сбегаешь в свою собственную жизнь, в свой собственный мир, убеждая себя, что для тебя важны только родные и близкие, те, кого ты любишь. Будь и в самом деле важны лишь они одни, всем в целом мире, кроме тебя самого или твоей семьи, было бы просто-напросто насрать на тебя и на них. И наверное, при таком раскладе лучше быть мертвым, чем живым».

Вот примерно так рассуждал Омс. Разумеется, подобные мысли вполне могли завести не туда, и имелись все основания подозревать, что так оно и есть. В конце концов, именно эти мысли заставляли его кипеть от злости. И дрожать от страха – страха, что нечто в этом роде возможно, что такой мир может на самом деле существовать. Мало того, это не исключено даже здесь, в его собственном мире, среди людей, живущих по соседству.

Трусость имела сотню тысяч лиц, причем чаще всего – с плотно зажмуренными глазами.

Не важно. Все это никак не касалось морпехов Малазанской империи. И именно поэтому они были сейчас здесь, под жарким солнцем и полчищами кружащих птиц, сидели в седле на застывших почти неподвижно лошадях, не говоря ни слова и не отводя взгляда даже на мгновение.

Напоминание порой полезно, решил Омс. Они сделали все, что могли, но этого оказалось недостаточно. Они совершили ошибки, слишком много ошибок. Некоторые из лежавших внизу трупов принадлежали жертвам малазанской взрывчатки и малазанской магии. И это стало еще одним уроком. Ошибки стоят жизней. Любой командир, махнувший на это рукой, заслуживал того, чтобы ему всадили в спину нож.

Как и любой правитель, с точки зрения Омса.

Пока что император Маллик играл честно. Возможно, все начиналось не лучшим образом, но завалы удалось расчистить, и в Малазанскую империю пришел мир. Но это еще не повод для самодовольства. Власть всегда развращает, и никто не застрахован от этого, хоть бы и жрец-джистал. И если однажды настанет день, когда Маллик поведет себя недостойно, – что ж, даже император не защищен от ножа в спину.

«Нет, вы только посмотрите, как рассуждает старина Омс. Ясное дело, коготь. Чего еще от него ожидать?

А вот и неправда. Никакой я не коготь. Да и вообще, когти, да будет вам известно, никогда не занимаются решением подобных вопросов. По крайней мере, на таком уровне.

Так или иначе, Маллик уже не тот, что прежде, старина Омс. И что ты собираешься в связи с этим предпринять?»

Подняв руку, Омс коснулся груди под тонкой шерстяной рубахой, которую он теперь носил, пощупал чуть ниже кадыка. Естественно, там ничего не было. Никакой подвески на кожаном ремешке или серебряной цепочке. Те дни давно миновали.

«Что я собираюсь предпринять, мальчики и девочки? Да просто пойду и сделаю то, что необходимо сделать.

Так мы поступали всегда, и так мы будем поступать впредь».

«Вот же бедняги, сколько их тут», – подумала Заводь, оставив попытки сосчитать мундиры морпехов внизу, а до этого – сосчитать мертвых дикарей и теблоров, а еще ранее – мертвых детей.

Она решила, что природа – подлая тварь, которой на всех насрать. Но природа неизбежно есть в каждом человеке, и, когда она берет верх, людям становится точно так же насрать друг на друга. «Да какое мне дело до всех прочих?» – думают они. Представься Заводи возможность, она бы прикончила всех, кто так рассуждает. Сумела бы сделать это быстро и эффективно, пусть даже подобных мерзавцев и очень много.

На ней снова был ее самый первый мундир, и это здорово поднимало настроение. Настоящее чудо, что Блоуланта каким-то образом сумела отыскать его в гигантском море, высушить, починить и заставить Варбо пропитать маслом нагрудник, а потом передала его Заводи через Сарлис с наилучшими пожеланиями.

Хорошо, когда есть люди, которые заботятся о других. Те, кто спокойно и честно идет по жизни, не сбиваясь с пути.

«Люди вроде меня», – вдруг с удивлением поняла Заводь.

Когда капитан Грубьян наконец взял поводья и развернул лошадь, отправляясь в обратный путь, Штырь махнул остальным, чтобы те двигались следом. Морпехи не стали медлить, и вскоре Штырь остался на холме один.

Мертвым не требовалось никого обвинять, и все же они это по-своему делали, разумеется не словами или жестами. Они обвиняли своей неподвижностью, безжизненными лицами и пустыми глазами, бледной кожей – всеми признаками отсутствия души.

Нужно быть редкостным глупцом, чтобы, глядя на два тела, живое и мертвое, считать, будто единственная разница между ними заключается в том, что одно дышит и шевелится, а другое нет.

Перед ним простиралось целое море душ. Хотя Штырь слышал, что топографы из инженерного батальона уже дали новому водоему какое-то официальное название, он сомневался, что оно приживется. Топографы не были здесь и не видели всего собственными глазами, как морпехи. Нет, это море должно получить иное, надлежащее имя. Возможно, чиновники станут возражать, но лишь до тех пор, пока сюда наконец не прибудут землемеры, чтобы обследовать берег и нанести все на карту.

К тому времени здесь будет море костей.

И это самое подходящее название, решил Штырь. Лучше, чем его собственное «море душ», ибо вскоре ни одной души тут уже не останется.

Он поднял взгляд над мерцающей и волнующейся поверхностью, пытаясь представить, как копья солнечного света пробиваются сквозь ледяную воду, слабо освещая старые малазанские дороги, брошенные форты и могильники. Наследие недолговечного завоевания. В каком-то смысле это такая же глупость, как и все прочие поступки смертных, – пытаться присвоить то, что не может быть ничьей собственностью, а потом сражаться за право им владеть.

Более могущественные силы лишь ждали своего времени. Ибо именно они были истинными мастерами завоеваний.

Штырь посидел в седле еще немного, радуясь, что никто не видит его слез. В конце концов прибрежный ветер полностью высушил ему щеки и бороду. Он взял поводья и развернул лошадь.

Пора было возвращаться к своим морпехам.

НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПЕРВАЯ ИСТОРИЯ СВИДЕТЕЛЯ…

Благодарности

Спасибо моим первым читателям: доктору Эйдану Полу Канавану, Барию Ахмеду и Марку Пакстону-Макрею, а также моему литературному агенту Хауэрду Морхейму и редактору Саймону Тейлору. Выражаю особую признательность моим поклонникам, часто посещающим страницу Стивена Эриксона в Facebook, а также всем пользователям Сети, активно обсуждающим все связанное с Малазаном, – вы стали для меня реальным стимулом как раз тогда, когда я больше всего в этом нуждался.

Content

Стивен Эриксон
История свидетеля
Книга 1
Бог не желает

Действующие лица

Пролог

Книга первая Костяшки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Книга вторая Звездное колесо

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Книга третья Корни камня

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Благодарности