Владимир Торин

О носах и замках. История о чудаке, невероятном преступлении и изготовлении счастья

Книга не пропагандирует употребление табака.

Употребление табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Торин В., 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

⁂

https://www.mann-ivanov-ferber.ru/assets/media/content-pages/polnaia-versiia-karty/Karta-polnaya-9_4-cmyk_kontrast.pdf

Часть первая. Носатый

Глава 1. Загадочная находка

Мадам Бриджитта Леру жила в Саквояжном районе, сколько себя помнила. И жила она не у какой-то чопорной площади Неми-Дре или у важных Чемоданников – ее домик стоял под Хриплым мостом у самого канала Брилли-Моу.

О таких говорят, что они соседствуют с блохами, поскольку даже в хмурую погоду в тех местах можно частенько увидеть здоровенных блох, прыгающих по крышам трущобного района Фли, который простирается на другом берегу. Мадам Леру многое могла рассказать об этих блохах. Как, впрочем, и о чем угодно другом: ей не был нужен лишний повод поговорить.

Бриджитта Леру, несколько широкая как в кости, так и во всем прочем, обычно одевалась скромно и чинно – как, по ее мнению, и подобало порядочной женщине. Бордовое, расшитое цветочным узором платье досталось ей от матери, а пальто она однажды выловила в канале. Хоть мадам и не была богата, но в модных веяньях считала себя сведущей – вон какая у нее шляпка! Ну и что, что потертая, ну и что, что перья пообтрепались! Можно подумать, если бы у старьевщика мистера Бо была шляпка получше, она бы ее не купила! И вообще, отстаньте от ее шляпки – у нее и так настроение хуже некуда.

Во многом из-за боа, которое было на ней сейчас вместо привычного шарфа. «И зачем я только его надела?!» – корила себя мадам.

Выходя этим утром из дома, Бриджитта Леру едва ли не парила от предвкушения – еще бы, ведь подобная экстравагантная деталь гардероба точно должна была кое-кого впечатлить, вот только прохожие то и дело как-то странно на нее косились, и постепенно ей стало казаться, что выглядит она глупо. Это было чрезвычайно досадно, ведь она так расстаралась, чтобы сделать боа: сама наловила голубей, лично их общипала, следила за тем, чтобы перья были сугубо кофейных оттенков…

Эх, жизнь полна разочарований…

Был уже вечер, смеркалось, у мадам Леру устали ноги, а плетеная корзина, которую она повсюду с собой таскала, с каждым шагом будто бы становилась все тяжелее.

– Не стоило так много набирать… эх, не стоило, – ворчала мадам.

Корзина полнилась дырявыми и рваными вещами, а все потому, что Бриджитта Леру была заплатницей: чинила одежду за небольшую плату, пришивала пуговицы, штопала дыры, ставила латки – ночи напролет сидела с иглой в руках у коптящей керосиновой лампы, а днями бродила по Тремпл-Толл в поисках заказчиков.

Сегодняшний день выдался крайне долгим и невероятно утомительным. Сперва мадам доставила мисс Уотерс и ее компаньонке мисс Чикк миленькие заштопанные платьица. После был литейщик мистер Реббин с его старым бушлатом, затем – грубиян-кебмен мистер Боури с протертыми штанами, ну а последним она посетила простуженного почтальона мистера Уигли (пришить пуговицы на жилетку и подправить лацкан на шинели). Раздав починенные вещи, мадам Леру обошла окрестности Рынка-в-сером-колодце, узнавая у жильцов, не нужны ли кому ее услуги. В итоге корзина заплатницы оказалась заполнена работой на новую бессонную ночь, но, прежде чем отправиться домой, мадам нужно было заглянуть еще кое-куда. Она уже буквально слышала ворчание целый день голодавшего мистера Леру, ее старого отца, но ему придется подождать ее еще немного…

– Простите, мэм! – воскликнул кто-то.

Бриджитта Леру так глубоко задумалась, что едва не столкнулась с… темно-красным дымным облаком. Хотя правильнее будет сказать, что именно облако чуть на нее не налетело.

– Это еще что за новости? – возмутилась заплатница.

В облаке показалась девушка в коричневом пальто; на ее ногах сидела пара шумных паровых роликов – как раз они дым и выпускали.

– Вы не подскажете, где здесь тупик Кривотолков? – спросила девушка и, вместо того чтобы, как нормальный человек, остановиться, принялась колесить вокруг заплатницы, задымляя ее и вызывая у нее морскую болезнь.

– Что еще за кривотолки? – раздраженно спросила мадам Леру.

– Ну, кривотолки, – отвечала колесунья. – Вроде сплетен!

– Не припомню я что-то никаких кривотолков. Здесь ничего такого нет!

– Ум… благодарю, – огорченно сказала девушка и унеслась прочь, вверх по улице Фили.

Мадам Леру недовольно поглядела ей вслед. То ли разносчица, то ли посыльная из лавки, решила она. Вот в ее молодости девушки подобным не занимались – у них были уважаемые профессии вроде чесальщиц одеял, безжалостно изгонявших блох и клопов, или тех же заплатниц – что может быть важнее и благороднее, чем противостоять сквознякам, заделывать прорехи, штопать дыры? Да если бы не гордые заплатницы и штопальщицы, весь город походил бы на жуткое-прежуткое решето!

Мадам Леру перехватила корзину поудобнее и продолжила путь. Очередной повод для раздражения не заставил себя ждать.

Навстречу мадам шел пухлый джентльмен, бубнящий себе под нос что-то о бабочках и улыбнувшийся ей так, словно они с ней старые знакомые. Заплатница прекрасно знала, что значат эти улыбочки. Ее старый отец частенько говорил: «Не верь этим улыбочкам, Бриджи. До добра они не доведут. Сперва такой тип завлекает тебя улыбочками, а потом глядишь – и ты уже оказываешься чьей-то миссис с выводком голодных мальков». Пухлый джентльмен лучился с головы до пят – он выглядел таким радостным, как будто впереди его ждало нечто прекрасное и изумительное, и это вызвало у заплатницы справедливую досаду.

В итоге настроение у мадам Леру испортилось окончательно. Оставалось надеяться, что его улучшит человек, к которому она направлялась. И это невзирая на то, что человек этот днями напролет нес всем и каждому дурные вести, словно сидящий на башенных часах ворон, который все никак не накаркается. Если задуматься, с вороном у него было и правда много сходства: вечно хмурый, да еще и постоянно носит черное…

Мадам Леру свернула с улицы Фили на улицу Худых Ставен, после чего направилась в переулок Трокар.

В отличие от задворок Рынка-в-сером-колодце, прохожих здесь не было, да и вообще местечко казалось сонным и едва ли не покинутым. Судя по ковру из опавших листьев под ногами, дворник сюда давненько не заглядывал. А учитывая наполненные зеленоватой дождевой водой бутылки из-под молока, стоявшие у некоторых дверей, и молочник тоже.

Двухэтажные домишки, обвитые то и дело вздрагивающими и пропускающими пар старыми трубами, стояли тесно и благодаря круглым чердачным окнам походили на странных одноглазых существ.

Переулок Трокар отличался от других мест Саквояжного района тем, что на крышах его домов было свалено множество различного хлама: мебели, одежных вешалок, деталей от экипажей. На одной крыше и вовсе ржавело древнее летательное устройство, в иллюминаторах которого проглядывали сонные кошачьи морды…

Человек, похожий на мрачного ворона, жил где-то здесь…

Мадам нужен был дом с потертой вишневой дверью и цифрой «7» на бронзовой табличке, и вскоре она его нашла.

У дома № 7 раскинулся розарий – ночной кошмар любого хорошего садовника: неухоженные заросли занимали все пространство по обе стороны от входа. Среди путаных стеблей с длинными, в палец, шипами и бурыми листьями проглядывали прекрасные и в то же время жутковатые багровые цветки, похожие на пятна крови.

Мадам Леру подошла к двери и, поудобнее перехватив корзину, постучала в дверной молоток. Ожидая, когда ей откроют, заплатница успела состроить на лице сперва одну приветливую мину, затем отвергла ее как чрезмерно фривольную и легкомысленную, после чего заменила ее на другую, которая, по правде, выглядела еще легкомысленнее.

Наконец раздались шаги, дверь открылась, и на пороге появился высокий джентльмен с бледным лицом, одетый безукоризненно, пахнущий – мадам Леру едва сдержалась, чтобы не ахнуть в голос, – так же великолепно. Идеально симметричные воротнички, скупые движения и запах кофе – Натаниэль Френсис Доу собственной персоной.

Доктор Доу будто бы сошел со страниц какой-то книжки – так разительно он отличался от прочих мужчин в Саквояжне. И тут заплатница могла бы сделать исключение – она была бы нисколько не против его улыбки. Беда в том, что – и все это знали – доктор Доу никогда не улыбался. Мадам Леру полагала, это как-то связано с его грустными серьезными мыслями.

– Добрый вечер, мэм, – поздоровался доктор, бросив пытливый взгляд на посетительницу и удостоив отдельным вниманием ее голубиное боа. – Я так понимаю, вас привело ко мне что-то срочное.

Мадам Леру спорить не стала, несмотря на то что дело ее особой срочности не имело.

Пригласив заплатницу в дом, доктор провел ее по узкой лестнице на второй этаж, в свой кабинет, прикрыл за посетительницей дверь и сел за стол.

– Итак. Что вас беспокоит, мэм?

– О, доктор! Я ничем не больна! У меня прекрасное, прекрасное самочувствие! Вы только поглядите на этот здоровый нежный румянец.

«Нежный» румянец мадам Леру походил скорее на багрянец, какой бывает у кочегаров подле раскаленной топки, и наличие его, в понимании доктора, ничем здоровым не являлось.

– Если вы ни на что не жалуетесь, мэм, – недоуменно проговорил Натаниэль Доу, – могу я узнать цель вашего визита?

– Конечно-конечно! – Мадам Леру взгромоздила на стол свою корзину и подняла крышку. – Полюбуйтесь-ка, господин доктор!

В корзине аккуратной стопочкой была сложена разномастная одежда: дамское платье, мужской картуз, костюмная жилетка и что-то, что, видимо, являлось – доктор не был уверен – чулками…

– Если вы намеревались меня смутить, мэм, то…

– Ой, что ж это я! – всполошилась мадам Леру. – Вы же так ничего не увидите!

Она поспешно достала из глубины корзины весьма увесистый с виду сверток – судя по запаху, внутри была протухшая рыба, – развернула его и выжидающе улыбнулась.

– Что скажете, доктор?

Доктору Доу предстало нечто странное и с некоторой стороны даже тошнотворное. Перед ним лежало дохлое существо, и, признаться, ему никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного. Худощавое тельце, хрупкие ручки и ножки, голова сидит на тонкой, с большой палец самого доктора, шее. При этом существо являлось обладателем длинного горбатого носа; в крупных, размером с пуговичный пенни, ноздрях виднелись застывшие желтые сопли. Глаза у существа были выпучены, зрачки уставились в одну точку.

Судя по запаху, это нечто было мертво уже больше двенадцати часов. Вывалившийся на тонкую впалую грудь раздувшийся черный язык намекал на то, что оно стало жертвой либо отравления, либо удушья.

– Что это такое, как думаете? – спросила мадам Леру. – Какая-то странная кошка?

– Но ведь у существа совсем нет шерсти, – заметил доктор Доу.

– Не знаю, какая-то больная кошка?.. Вот я и подумала, что вам, господин доктор, стоит на это взглянуть – вдруг оно заразное?

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы его обнаружили?

Мадам Леру тут же погрустнела.

– Я нашла его утром. В таком вот неподобающем виде! Должно быть, эта кош… это, как вы выразились, существо забралось в дом через открытую форточку. А потом спрыгнуло вниз и разбило стоявшую на подоконнике милую куколку, которую я купила в подарок Эбби, дочери моей кузины.

Доктор отметил влипшие в кожу мертвого существа пылинки и крошечные осколки, которые при ближайшем рассмотрении оказались крашеным фарфором – части куклы, понял он.

– Я очень обеспокоена, господин доктор! – продолжала мадам Леру. – Сперва лысые кошки, потом эти… черви из… – Она испуганно прикрыла рот ладонью. – Вы и сами знаете откуда. Это вызывает тревогу! Простым добрым женщинам вроде меня в этом городе с каждым днем становится все страшнее жить… А кукла… прекрасная кукла, которую я купила у мистера Бо! Она была такой миленькой и совсем новой! И Эбби будет так горевать, когда я ей расскажу, какой красивой была эта фарфоровая малышка! Вы бы видели ее чудесные локоны, а что уж говорить о платьице или румяных щечках! Остались одни осколки…

Доктор Доу не слушал причитания женщины. Не отрывая взгляда от странного существа на столе, он взял тонкий шпатель для языка, при помощи которого осматривал гортани пациентов, и, аккуратно просунув его под губу крошечного мертвеца, приподнял черный язык, заглянул под него. Мадам Леру едва не стошнило.

– Мистер Бо, который продал вам куклу, – задумчиво проговорил доктор, – это старьевщик из Слякотного прохода?

– Он самый. Мистера Бо все знают.

– Откуда у него новая кукла?

Мадам Леру поджала губы – ей показалось, что доктор усомнился в ее словах.

– Я не понимаю…

Доктор Доу поднял голову и поглядел на нее так, словно впервые увидел, – странная находка заняла все его мысли.

– Простите, мэм, – сказал он. – Размышления вслух.

– Ничего-ничего, господин доктор, – махнула пухлой рукой мадам Леру. – Так как вы думаете, оно заразное?

– Боюсь, я смогу это определить лишь после вскрытия, мэм. Если хотите, можете поприсутствовать.

Встав из-за стола, доктор взял с хирургического столика на колесиках скальпель и выразительно поглядел на женщину. Та вздрогнула.

– Ой, что вы, что вы, господин доктор! Я не хочу вас… э-э-э… обременять.

Поспешно закрыв корзину, мадам Леру подхватила ее и двинулась к двери. Разговоры о вскрытии мгновенно придушили все ее романтические настроения.

– Я провожу вас, – сказал доктор.

– Вы ведь сообщите мне, если этот коротышка заразный?

– Конечно, мэм.

Доктор бросил еще один любопытный взгляд на мертвое существо и покинул кабинет следом за мадам Леру.

Джаспер Доу сидел у себя в комнате на кровати и читал свежий выпуск журнала «Роман-с-продолжением», главный герой которого, ловкий авантюрист, путешественник, археолог и пилот биплана мистер Суон, попал в очередную неприятность. В эти мгновения он как раз завис над пропастью, а его альпеншток, воткнутый в щель в отвесной скале, был единственным, что соединяло его с твердой поверхностью. Рука в кожаной перчатке начала соскальзывать с рукоятки альпенштока, и мистера Суона постигло запоздалое осознание: коварная мадам де Норре смазала ее маслом. При этом, даже вися над пропастью, он не мог не восхититься злокозненной изобретательностью и находчивостью этой прекрасной во всех смыслах женщины…

Рука мистера Суона сползала все ниже и ниже, до края рукоятки оставалось уже меньше дюйма, мышцы на руке мистера Суона напряглись, как корабельные канаты, пот стекал по его летным очкам. Известный путешественник уже почти сорвался…

Джаспер поднял голову и устремил взгляд в окно. Он часто так делал: прерывал чтение на самом пугающем моменте – давал герою небольшую передышку, а себе – возможность придумать, каким образом выкрутился бы он сам, попади он в подобные обстоятельства. Что ж, сейчас ему на ум приходил только гарпунный пистолет на поясе, но он помнил, что в прошлой главе коварная мадам де Норре перерезала заправленный в катушку пистолета трос. Джаспер попытался вспомнить, надел ли мистер Суон свой любимый кожаный рюкзак с парашютным куполом, который не раз его спасал.

«Нет, парашют остался в лагере. Это было в главе про золотого идола племени Чучи…»

Джаспер собрался с духом и вернулся к чтению.

«Рука мистера Суона уже почти-почти соскользнула…

Из крон растущих в некотором отдалении деревьев выпутался не предвещающий ничего хорошего порыв ветра. Он понесся к висящему на скале мистеру Суону, и в его вое нашему герою послышался злодейский смех мадам де Норре. Этот роковой ветер должен был оборвать очередное приключение и саму жизнь славного путешественника, но тут…»

– Джаспер! – раздалось вдруг из-за стены. – Джаспер! Зайди ко мне в кабинет!

Джаспер тяжко вздохнул и подумал: «А что будет, если я не отвечу? Может, дядюшка решит, что меня тут нет, что я куда-то исчез, и оставит меня в покое хотя бы до конца странички?»

Ответом на его мысли было очередное: «Джаспер!» – и мальчик понял, что никто его в покое оставлять не собирается.

Он нехотя отложил журнал, спрыгнул с кровати и потопал в кабинет дядюшки.

Дядюшка Натаниэль сидел за своим столом. Над его макушкой на длинных гнутых шеях сгрудилось несколько ламп. Они были похожи на любопытных зевак, заглядывающих ему через плечо.

Когда Джаспер вошел, дядюшка, не поднимая головы, сказал:

– Думаю, тебе будет любопытно на это взглянуть.

Мальчик приблизился и буквально застыл, уставившись на странное нечто на дядюшкином столе. Крошечное голенькое существо глядело прямо на него своим неживым взглядом, словно ожидая чего-то. Джаспер и думать забыл об оставленном в спальне журнале.

– Предвосхищая твое недоумение и последующие за ним очевидные вопросы, – начал дядюшка, – скажу, что это отнюдь не странная больная кошка и что это создание принесла сюда мадам Леру, которая живет возле канала. У тебя есть какие-нибудь предположения, что это?

– Я не знаю, – сконфуженно ответил мальчик. – Какой-то человечек?

Дядюшка едва не нарушил свою извечную маску холодной строгости непозволительной для себя улыбкой.

– Человечек? – Он поднял бровь. – Не слишком-то достойное настоящего исследователя определение. Человечек… кхм…

– А что же это тогда? – раздраженно спросил Джаспер. Он терпеть не мог, когда дядюшка принимался снисходительно занудничать, словно какой-то трехсотлетний профессор, – за доктором Доу водилась такая вредная, по мнению племянника, привычка.

– Ну конечно же, это гремлин, – сказал дядюшка. – Самый что ни на есть настоящий гремлин.

Племянник округлил глаза и, зажав пальцами нос, склонился над изрядно воняющим существом.

– Из тех, которые «Ты ведешь себя как непослушный гремлин»? – Джаспер припомнил одну из любимых фраз мамы – она говорила ему ее всякий раз, как он отказывался убирать в своей комнате.

– Полагаю, к послушанию или непослушанию гремлины не имеют никакого отношения, – продолжил занудничать дядюшка. – Думаю, так говорят потому, что это как-то связано с тем кавардаком, который оставляют после себя гремлины-вредители. Ну, или дети, разбрасывающие повсюду свои… эм-м… как это называется?

– Игрушки, – с утомленным вздохом подсказал Джаспер. В мире Натаниэля Френсиса Доу такого понятия, как игрушки, в принципе не существовало. Племянника частенько посещала мысль, что дядюшка и вовсе родился на свет уже взрослым, со строго поджатыми губами, в одном из своих кромешно-черных костюмов.

Джаспер проворчал:

– Я и так знаю, почему детей сравнивают с гремлинами. Просто не знал, что вот это, – он ткнул пальцем в маленького мертвеца, – гремлин. Ого, какие у него зубы! Такими, наверное, несложно грызть часы.

– Не только часы.

Прежде Джаспер гремлинов не видел. Слышал лишь, что они в изобилии водятся в окрестностях железных свалок и возле фабрик в Гари. Гремлины считаются настоящей напастью, ведь питаются они едва ли не всем, что под руку подвернется: обожают гвозди, канцелярские кнопки и шестеренки, пьют машинное масло и керосин, а закусывают мылом и парафином. В Старом центре есть даже специальная служба по отлову гремлинов, но где Старый центр, а где Тремпл-Толл! Если верить тому, что говорят, живут гремлины глубоко под землей, а когда все же выбираются из своих нор, то людям на глаза по очевидным причинам стараются не попадаться.

Признаться, представлял Джаспер этих вредительских коротышек по-другому: крошечное существо на столе, что бы ни говорил дядюшка, очень походило на человека, в то время как мальчик до сего момента полагал, будто гремлины выглядят как белки с железными зубами.

– Что ты будешь с ним делать? – спросил Джаспер и только сейчас заметил, что на руках у дядюшки его белые рабочие перчатки.

Доктор Доу закрепил над гремлином увеличительное стекло с выпуклой линзой.

– Я собираюсь установить причину смерти.

– Причину сме-е-ерти? – вдохновенно протянул Джаспер. – Так и знал, что здесь кроется какая-то тайна! Думаешь, его убили? И это как-то связано с коварными выходками злодеев, желающих остаться неизвестными?

Натаниэль Доу неодобрительно поглядел на племянника – тот с малых лет обладал тем, что доктор крайне не приветствовал: богатой фантазией и особой впечатлительностью.

– Вряд ли здесь кроется какая-то тайна, Джаспер, – сказал дядюшка. – Мадам Леру опасается, что гремлин умер от болезни, и желает удостовериться, что эта болезнь, если она имеет место, не заразна. Между тем нет никаких свидетельств того, что гремлинские болезни (о которых науке практически ничего не известно) передаются человеку. Впрочем, сам он теоретически мог умереть от какого-то недуга. Я собираюсь это выяснить. Выскажу предположение, что ты не откажешься мне ассистировать.

Джаспер бросил испытующий взгляд на маленького мертвеца: в этом существе ощущалось что-то таинственное, ведь не зря же оно оказалось на дядюшкином столе – в том смысле, что не каждый день сюда попадают гремлины. Джаспер ни за что бы себе не простил, если бы упустил возможность поучаствовать в разгадке тайны его загадочной смерти. Он не верил, что дело в простой скучной болезни. Это ведь не какая-то миссис Гринуэй с улицы Слив с ее странным кашлем или мистер Брюквинс из мясной лавки с чесоткой – это самый настоящий гремлин!

– Конечно, дядюшка, – сказал Джаспер, – я помогу тебе.

В предвкушении он выбрал из лежащей на столе стопки рабочих тетрадей доктора Доу «Дневник вскрытий», взял карандаш и приготовился записывать…

Вскрытие доктор Доу проводил по принципу самой обычной аутопсии: сперва разрезал грудную и брюшную полости, после чего принялся изымать из маленького мертвеца крошечные, будто бы игрушечные, внутренности. Каждый орган он тщательно осматривал, взвешивал на небольших весах, а Джаспер тем временем под монотонную дядюшкину диктовку заносил в тетрадь их подробное описание:

– Печень – пять дюймов в длину. Вес… две целых четыре десятых унции. Судя по надрезу, она совершенно здорова.

– Кажется, он не был завсегдатаем керосинного паба для гремлинов, – усмехнулся Джаспер.

– Ну, не будем делать поспешных выводов, – как всегда, не понял шутку дядюшка. – Сперва изучим содержимое его желудка. Но перед этим… что тут у нас? Сердце… Что ж, оно весьма похоже на человеческое, только меньше – два дюйма в длину. Сердце также выглядит здоровым. Вес… ноль целых восемь десятых унции…

И так далее и тому подобное… Под хлюпанье капающей ярко-алой крови гремлина доктор комментировал все, что находил, а Джаспер дотошно делал записи своим идеальным почерком в тетрадь и прерывался лишь на то, чтобы обновить карандашный грифель.

Ни вид крови, ни само вскрытие мальчика не пугали – он присутствовал на многих хирургических операциях, еще когда дядюшка служил заместителем главного хирурга в Больнице Странных Болезней (родители хотели, чтобы Джаспер стал доктором). Его больше огорчало то, что они с дядюшкой пока не нашли ничего действительно любопытного, непонятного или хотя бы неоднозначного.

На очереди был желудок мертвого гремлина, на который Джаспер возлагал особые надежды. Но и тут все обстояло предельно скучно. Доктор лишь отметил крайне плотные ткани, а еще желудочный сок, обладающий повышенной едкостью, – тот даже разъел перчатку, и Натаниэль Доу едва успел сорвать ее с руки…

Вскрытие было завершено примерно через час. Все изъятые органы переместились в баночки с притертыми крышками, а инструменты, как следует промытые и вычищенные, снова заняли свои места на столике.

Доктор Доу уселся в кресло и принялся наблюдать за тем, как Джаспер, закусив губу, сосредоточенно зашивает гремлина: племянник не мог поверить, что ему доверили такое важное и ответственное дело.

– Никакой патологии я не обнаружил, – сказал доктор Доу задумчиво. – Разумеется, я имею в виду патологию, присущую человеку, – кто знает, какие у гремлинов могут быть болезни.

– Тогда что же его убило, дядюшка? – спросил мальчик, делая очередной стежок. – Его же что-то убило, так?

– Пятна на коже, синюшность лица, цвет языка, цвет крови… Я придерживаюсь своего изначального вывода: это асфиксия.

Джаспер попытался вспомнить, что это значит. Вроде бы один из дядюшкиных коллег-докторов из больницы частенько ворчал, что галстук, который заставляет его носить супруга, вызывает у него эту асфиксию…

– Он задохнулся? – спросил мальчик.

Доктор Доу кивнул.

– Но я убежден в том, что асфиксия лишь следствие. Следствие отравления.

– Отравления?! У гремлина?! Но они ведь едят всякую гадость вроде гуталина, пьют чернила…

– Верно, но отравиться можно еще и ядом. Что-то он точно сожрал. – Доктор Доу кивнул на оцинкованный судок, полный битой фарфоровой крошки, извлеченной из желудка гремлина. – Я еще проведу дополнительные исследования для подтверждения, но, вероятно, фарфор был смазан гремлинской отравой. Судя по всему, наш пациент решил угоститься куклой, которую разбил, забравшись в дом мадам Леру.

– Вот и вся тайна, – грустно сказал Джаспер.

Он так надеялся, что смерть гремлина стала следствием каких-нибудь загадочных причин. Что его либо отравили заговорщики, либо заманила в свои сети и обвела вокруг пальца коварная незнакомка – и вот он лежит на столе, а убийца передал через него кому-то какое-то мрачное послание, и только они, Джаспер и его дядюшка Натаниэль, могут обнаружить и прочесть это послание… Но на деле все оказалось куда как более прозаично: гремлин-вредитель просто съел отраву и теперь лежал белый и холодный, а на его груди и животе багровел аккуратненько сшитый надрез в форме буквы Y.

Разочарование легко читалось на лице племянника, и доктор поспешил его утешить, но, как и всегда, сделал это в своей неловкой манере:

– Ну, Джаспер, не огорчайся, – с ноткой коронного высокомерия и целой симфонией обычного занудства сказал он. – Должен заметить, не каждый труп таит в себе загадку. Чаще всего люди умирают так же скучно, как и жили. Кругом обитают сотни бессмысленных существ, которые однажды так же бессмысленно поскользнутся, подавятся, задохнутся, утонут, разобьются, угорят от газа, попадут под колеса кеба, в конце концов.

– Да-да, – проворчал Джаспер. – Я понимаю. Но как было бы здорово, если бы этот гремлин оказался частью чего-то большего – какого-нибудь заговора в стиле Клуба заговорщиков мистера Блохха.

– Ну, полагаю, мистер Блохх не стал бы размениваться на такие мелочи, как убийство какого-то гремлина.

– Наверное, ты прав, дядюшка, – вынужденно признал Джаспер. – Что с ним будет дальше?

– Я еще не думал. Скорее всего, он отправится в мусорный мешок.

– Нет! – воскликнул мальчик. – Нужно его похоронить!

Реакция племянника удивила доктора.

– Это же просто гремлин, – сказал он.

– Как ты не понимаешь! У него же есть глаза… и нос, и все остальное. Он жил какую-то свою жизнь, может быть, его даже как-то звали – он не должен быть выброшен на свалку.

Доктор Доу поморщился. Его племянник обладал очень чувствительной, в чем-то даже ранимой натурой. И пусть Джасперу была присуща необычайно развитая для детей его возраста способность к логическому мышлению, порой он тем не менее действовал и мыслил как самый настоящий ребенок. Но сейчас Натаниэль Доу не мог не признать правоту племянника: гремлин все же не какая-то крыса, как утверждают рекламные объявления ядовитого раствора марки «Мот. Гремлинская смерть», – доктор убедился в этом лично, проведя вскрытие. Внутри тот имел идентичный человеку набор органов, расположенных в тех же местах, выполняющих ту же функцию. Спорить с тем, что существу на столе весьма подходило прозвище «человечек», было глупо.

Поймав себя на излишней сентиментальности, доктор Доу тут же спохватился, отбросил ее, словно фантик от конфеты, и строго поглядел на племянника.

– Джаспер, ты ведь помнишь, что мы говорили о смертельно больных и умирающих пациентах, когда ты приходил ко мне в больницу?

– Я помню, дядюшка, – угрюмо ответил племянник. – Мы не должны принимать все близко к сердцу.

– Верно. – Доктор Доу кивнул. – А что касается гремлина… Ладно, я пока положу его в холодильную камеру, а утром мы похороним его на заднем дворе.

Джаспер поглядел на дядюшку с благодарностью и, посмотрев на гремлина, с горечью подумал: «Эх, и никакой тайны… Вот ведь жалость…»

Что ж, мог ли он в тот момент знать, что тайна здесь все же скрывалась? Это была тайна, которая вскоре встряхнет, перебудоражит и перевернет кверху дном весь город. И они с дядюшкой уже встряли в нее.

Часы пробили девять вечера.

Доктор и его племянник сидели в гостиной, дядюшка пил свой любимый кофе с корицей, а Джаспер – сиреневый чай. Чай этот не отличался приятным вкусом, от него становился терпким язык, а во рту все пересыхало, но дядюшка настоятельно рекомендовал («Без возражений!») его пить. Тут Джаспер спорить не стал и пообещал себе ослушаться дядюшку в чем-нибудь другом как-нибудь потом, когда в этом будет особая нужда. К тому же любимое Джасперово печенье «Твитти» заметно компенсировало неказистость чая.

Джаспер уплетал уже… он сбился со счету, какое печенье, а дядюшка отдавал предпочтение чудесным коврижкам миссис Трикк. Экономка особо расстаралась: коврижки вышли пышными и как следует просахаренными – просто объедение.

За чаем обсуждали различные странные вещи вроде Черных Мотыльков, коварных интриганов (в том числе и таинственного мистера Блохха) и, разумеется, гремлинов в корзинах заплатниц.

Словно внося свою лепту в беседу, негромко жужжала любимица мальчика, пчела Клара. Размером с весьма упитанного котенка, эта мадам, медленно перебирая лапками и вальяжно шевеля усиками, бродила по столу между чашками и блюдами с десертом.

По мнению доктора Доу, Клара была слишком толстой – Джаспер и миссис Трикк ее постоянно подкармливали, – и все равно пчела то и дело бросала на него бесцеремонные взгляды, требуя коврижку: вот ведь наглая сладкоежка!

Натаниэль Доу заставил себя игнорировать полосатую попрошайку, но плохо воспитанная пчела принялась намеренно ступать по ложечкам, звеня ими и многозначительно привлекая внимание к своей персоне. Кажется, она решила вывести доктора из себя.

Джаспер с улыбкой наблюдал за происходящим и мысленно ставил на победу Клары в этом противостоянии. Все испортила миссис Трикк – появившись с очередным подносом, прежде чем вернуться на кухню, она забрала пчелу с собой.

Вечер должен был закончиться довольно обыденно – доктор уже планировал перебраться в кресло у камина, Джаспер собирался вновь погрузиться в свой «Роман-с-продолжением» и даже нашел в журнале место, на котором остановился, но тут…

Во входную дверь раздался стук.

– Кто бы это мог быть? – удивился мальчик, а доктор Доу лишь пожал плечами и пошел открывать, искренне надеясь, что это не пациент, – сейчас ему меньше всего хотелось избавлять кого-то от кома в горле, зуда в пятках или ножа в груди.

Поздний промозглый вечер принес с собой весьма неприятного джентльмена. Пальто с высоко поднятым воротником, черный костюм в тонкую белую полоску, монокль в глазу и пронзительный взгляд, выныривающий из глубокой тени от полей цилиндра, как из темноты закоулка.

– О, доктор Доу, – сказал гость вкрадчивым голосом. – Как я рад, что застал вас дома!

Натаниэль Доу едва сдержал себя, чтобы не поморщиться.

– Доктор Горрин, – холодно проговорил он. – Разумеется, я дома в этот час. А где мне еще быть?

– Ну, я не знаю. В последнее время у вас столько… – гость на мгновение замолчал и прищурился, – важных дел.

Доктор Горрин служил при Больнице Странных Болезней патологоанатомом, занимал должность полицейского коронера и отвечал за все, что было связано с официальным вскрытием человеческих тел в Тремпл-Толл. А еще он будто бы постоянно таскал за собой смерть и разложение. И временами действительно таскал: его не раз и не два просили удалиться из какого-нибудь кафе, когда он доставал из своего саквояжа банку с плавающим в ней органом, – доктор Горрин не понимал, отчего на него гневаются, ведь он просто хотел изучить «кое-что занятное» между утренним кофе и свежим номером «Сплетни».

Впрочем, доктора Горрина и без того все избегали, стараясь заводить с ним разговор лишь в случае крайней нужды. От него пахло формалином, и иногда он забывал мыть руки после очередного вскрытия. А вишенкой на торте была его скверная привычка «вскрывать собеседника». Временами, говоря с вами, он мог словно бы выключиться, уставившись на вашу грудь, и тогда вы чувствовали оцепенение и неловкость, а еще вам начинало казаться, будто чьи-то невидимые пальцы отворачивают вашу кожу в стороны, как уголки конверта.

Если же вы все-таки выстаивали перед всем вышесказанным, то вас настигал странный черный юмор главного аутопсиста Саквояжного района. Нечто вроде:

– Я, как крошечный, но упорный могильный червячок, все пытаюсь прорыть норку к вашему сердцу, доктор Доу, – с широкой улыбкой сказал доктор Горрин.

При этих словах Натаниэль Доу изобразил на лице глубочайшую досаду. Лично его в докторе Горрине сильнее всего раздражало то, что отчего-то этот человек считал, будто он, Натаниэль Френсис Доу, его близкий друг, притом что все знали: у доктора Доу нет друзей. Навязчивость доктора Горрина вызывала у доктора Доу ноющую боль в висках.

– Я боюсь, сейчас не лучшее время для визита, – сказал он.

– Вы говорите так в последнее время очень часто, доктор, – ответил гость. – А между тем нам нужно кое-что обсудить, и вы прекрасно знаете что. Вы ведь не прогоните вашего доброго друга? Может быть, предложите войти?

Доктор Доу не понимал особой расположенности доктора Горрина к своей персоне, ведь он никогда не давал ему поводов считать, что нуждается в собеседнике. Наоборот, он не раз отвергал притязания коронера – будто наглую собачонку, отгонял его как мог от своего с таким трудом выпестованного затворничества. Но доктор Горрин был явно не из тех, кто понимает намеки. Еще он был не из тех, кто умеет обижаться, а уж от таких людей отделаться наиболее сложно.

– О, какой дивный запах! – заметил доктор Горрин и втянул носом воздух. – Кажется, пахнет коврижками миссис Трикк! Какое чудесное совпадение, а я ведь еще не пил вечерний чай!

Доктор Горрин и прежде частенько напрашивался на чай и к отказам относился снисходительно: «Вы ведь не серьезно! В Тремпл-Толл все знают, что доктор Доу из переулка Трокар – сама душевность и гостеприимность!» Доктор Доу очень надеялся, что никто так не думает, потому что это было злостное вранье, не имеющее к реальному положению вещей никакого отношения.

Глядя, как навязчивый гость вытягивает шею и заглядывает ему через плечо, пытаясь увидеть, что же там еще такого на столе стоит, помимо коврижек, доктор Доу пришел в ужас. Только не это! Чай в компании доктора Горрина?! Что может быть утомительнее?

– К сожалению, мы сейчас очень заняты и… – начал было доктор Доу, но гость его перебил:

– Вы что, хотите от меня избавиться, как будто я пытаюсь всучить вам шестеренки, или спички, или… что там еще продают приставалы-торгаши, стучащие во все двери? Не выйдет!

Натаниэль Доу пристально поглядел на доктора Горрина.

– Что вы сказали? – спросил он.

– У меня действительно к вам очень важное дело, – твердо проговорил гость. – Вы получали мои письма?

– Нет, вы что-то сказали о торговце шестеренками…

Доктор Доу кое-что вспомнил и задумался, при этом топчущийся на пороге доктор Горрин для него будто растворился в темноте позднего вечера.

– Ну и что? При чем здесь вообще шестеренки? – проворчал гость, и Натаниэль Доу очнулся от раздумий:

– К сожалению, у нас совершенно нет времени, доктор Горрин! – решительно заявил он. – Как я и сказал, мы сейчас заняты очень срочным и важным делом. Вы буквально застали нас на пороге… – Доктор Доу повернулся в сторону гостиной. – Джаспер, ты уже готов?! Собирайся скорее, мы выезжаем! Поторопись: ты всегда так долго копаешься!

Изумленный Джаспер показался из гостиной с надкушенным печеньем в руке.

– Мы выезжаем?

Доктор Горрин улыбнулся еще шире и поприветствовал мальчика:

– Здравствуйте, мастер Джаспер.

– Добрый вечер, доктор Горрин.

Натаниэль Доу отметил странный блеск в глазах гостя, когда тот поглядел на его племянника, и он ему совсем не понравился.

– Давай поживее, Джаспер! – велел дядюшка. – Дело не ждет!

– Дело?

– Наш пациент наверху. – Доктор Доу наделил племянника таким выразительным взглядом, на какой только был способен.

– А! – Мальчик засунул печенье в рот целиком и принялся торопливо надевать башмаки.

Он догадался, что задумал дядюшка, хоть и не поддерживал его затею. Сбежать из дома, только бы не разговаривать с доктором Горрином? Джаспер считал, что это глупо и как-то уж чересчур по-детски. А еще он этого совершенно не понимал: лично ему доктор Горрин нравился – он был забавным и истории рассказывал чудны́е. Дядюшка был к нему несправедлив. Мальчик догадывался, что хмурый и пасмурный, как прогнозы Погодного ведомства, Натаниэль Доу просто боится, что кто-то сможет заглянуть под его раковину, боится хотя бы на мгновение почувствовать себя тем, кого он презирал сильнее всего, – человеческим существом.

Доктор Доу тем временем уже надел пальто, взял со столика в прихожей саквояж, без которого никогда не покидал дом, и потянулся за цилиндром.

– Как обычно, сбегаете, – прокомментировал доктор Горрин.

– Доктор Горрин, – проронил Натаниэль Доу, застегивая пальто. – Давайте вы мне обо всем напишете, мы встретимся и поговорим. Я только разберусь с этим делом…

– Да. Ваш пациент наверху, – сказал доктор Горрин со слегка подтаявшей улыбкой. – Что ж, мне снова ничего не остается, кроме как ждать нашей встречи. Было бы неплохо, если бы вы заглянули ко мне в морг. Конечно же, на своих двоих, – уточнил он в своей мрачной шутливой манере. – Как только у вас появится первая свободная минутка.

– Непременно, непременно.

– Дайте слово, что заглянете, – сказал доктор Горрин. – Я знаю, что вы не сможете его нарушить.

– Да-да, даю слово. Джаспер, ты готов?

Джаспер кивнул, и они вышли за порог. Натаниэль Доу запер дверь.

– Мы отправляемся, дохтор? – раздался хриплый голос.

Возле дома стоял черный фургон, на боку которого, словно на каком-нибудь омнибусе, значился маршрут: «Ваш дом – станция Морг». Чернильная крыша-гармошка фургона была сложена, а на передке сидел Броуди, служащий больницы.

– Вы что, прибыли сюда на мертвецком экипаже? – угрюмо спросил доктор Доу.

– Ну да, – как ни в чем не бывало ответил доктор Горрин. – Старушка с улицы Норринс… вроде бы падение с лестницы. Нас вызвали забрать тело. Это же тут, за углом, вот я и подумал заглянуть к вам по дороге – попить чаю, возможно.

Доктор Доу скрипнул зубами – Горрин был неисправим.

– Хорошего вечера, – сказал он и быстрым широким шагом направился туда, где переулок Трокар пересекала улица Фили, – в противоположную сторону от Норринс, чтобы доктору Горрину не пришла в голову идея предложить подвезти их с племянником. Джаспер попрощался с коронером и побежал следом.

Мальчик полагал, что они дойдут до угла, выждут, когда мертвецкий экипаж уедет, и вернутся, но дядюшка не собирался останавливаться.

– Куда мы идем? – спросил Джаспер.

– Я ведь сказал: у нас дело, – ответил доктор Доу. – Неужели ты подумал, что я шучу?

Джаспер покачал головой – его дядюшка никогда не шутил.

Глава 2. Странные Окна, или Кое-что о кошках

Квартал Странные Окна представлял собой беспорядочное скопление весьма неказистых домишек. Кто-то называл его и не кварталом вовсе, а огромным проходным двором – что ж, отчасти так оно и было. Странные Окна – это сущий лабиринт: узкие лестницы, тесные ходы и дощатые мостки.

Если вы не из местных, то заблудиться здесь даже днем ничего не стоит, а что уж говорить о темном времени суток, когда по всем Странным Окнам загораются рыжие огни. И вот вы бредете на один из них, как вдруг упираетесь в треснутое зеркало миссис Брэм, висящее на стене. Подходите к следующему – и натыкаетесь на старого полковника Сэдвиша, храпящего у закопченной керосиновой лампы на ржавой лестнице…

На номера домов здесь также можно не обращать внимания, поскольку они способны запутать лишь сильнее. Вот вы глядите на бронзовую табличку «№ 14», а рядом с ней, у соседнего водостока, пристроился «№ 4». И куда, спрашивается, подевались все номера между ними? Даже опытному сыщику пришлось бы сильно попотеть, чтобы разыскать пропавшие таблички: одна обнаружилась бы на вершине узенькой, поросшей плющом лесенки, другая – на двери чердака дома напротив, еще одна и вовсе притаилась бы у неприметной дверки мистера Хлюппина, которая ведет – куда бы вы думали? – вглубь гигантской, достигающей второго этажа кучи всевозможного хлама.

Мебельные кучи Странных Окон – отдельная прелесть… Огромные гардеробы без дверец, стулья без ножек, худые диваны с мятыми перинами и гнутыми пружинами. Это настолько рухлядь, что на нее не позарился бы даже слепой старьевщик.

Помимо прочего, отыскать дорогу в квартальчике мешают бельевые веревки, натянутые между домами и упомянутыми кучами хлама: на них всегда что-то сушится, включая клетчатые панталоны Мегги Уитни, которые непонятно каким чудом всякий раз там оказываются, учитывая, что Мегги умерла пять лет назад…

Вот и человек, как раз хлюпающий по грязи подошвами потертых остроносых туфель, по привычке подивился тайне навязчивых панталон, прежде чем нырнуть в самую глубь Странных Окон.

Ему не нужны были фонари, его не могли сбить с толку бельевые веревки и бронзовые таблички с номерами домов – он здесь жил, сколько себя помнил. Из открытых окон и дверей раздавались знакомые голоса, детский смех, плач, неумелая игра на расстроенном скриппенхарме, а миссис Боури, супруга кебмена, как всегда, кричала на своих неугомонных чад – было удивительно, что на эти крики еще не летит пожарный дирижабль.

Туда-сюда шныряли коты и дети, а трехногая псина Карл угрюмо выглядывала из своего домика под лестницей. Порой кто-то обращал внимание на человека, бредущего через Странные Окна, и здоровался с ним, он в ответ желал доброго вечера.

Из дверей кухни дома № 19 полз и клубился пар, пропахший крысиными бифштексами, желудевой настойкой и местным «деликатесом» – «Серым супом». На гвоздиках, вбитых прямо в оконную раму, вялились мыши и крысы на ниточках, и при этом ни один из здешних котов не смел протянуть к ним свою лапку – все они как огня боялись грозную мадам По и не хотели лишиться ужина.

Кухня мадам По была сердцем Странных Окон, а хозяйка – огромная, в пышных юбках и непомерной шали, с висящими на переднике ножами и поварешками – была их душой.

Мадам По являлась очень страстной натурой – или, вернее, натурой, страстно переживающей все и вся. Ее могли глубоко задеть и вывести из себя даже скучные рутинные новости вроде сообщения о подорожании воздушных шариков, а уж если случалось что-то действительно тревожное, она была способна перебаламутить весь квартал. И это притом что мадам зачастую обсуждала упомянутые новости лишь со своим племянником Джорджем – просто выходило это крайне громко и исключительно чувственно. Джордж хоть и не жил в Странных Окнах, но считался здесь своим: он каждый день навещал тетушку и читал ей свежий номер «Сплетни», пока та готовила бесконечные супы, каши и рагу.

Новость, которую они обсуждали сейчас, уже пару дней не сходила с передовиц газет. Кто-то даже называл ее новостью века, несмотря на то что прошло всего ничего.

Разумеется, дело было в ограблении «Ригсберг-банка». Грабителей пока так и не поймали, с каждым днем сумма похищенного росла и этим утром уже превратилась (на страницах газет) в целый миллион фунтов. Если бы печатные заголовки могли кричать, то многие в Саквояжне непременно оглохли бы от того количества восклицательных знаков, которыми их снабжали щедрые на экспрессию репортеры «Сплетни» во главе с ушлым пройдохой Бенни Трилби.

«Кто это сделал?!!!!»

«Сколько на самом деле украдено?!!!!»

«Как ответят Ригсберги?!!!!»

«Куда исчезла дверь банковского хранилища?!!!!»

«Почему полиция молчит?!!!!»

«“Ригсберг-банк” стал всего лишь еще одним банком в череде ограблений банков в Льотомне!!!! Так ли это?!!!»

«На что бы вы потратили миллион?!!!! (мечтательные размышления)»

«Приживутся ли новые “Прыгающие туфли Карро”? Или это очередной пшик?!!!!»

Последнее к ограблению банка не имело никакого отношения, просто вопрос прыгающих туфель, которые поступили в продажу в некоторых обувных лавках, интересовал многих не меньше дерзкого преступления. Но приземленную (во всех смыслах – зачем ей эти туфли?) кухарку не волновали прыжки по городу в новомодной обуви. Ее волновала главная новость.

– Как славно, что у кого-то хватило смелости показать этим Ригсбергам! – пыхтела у своих казанков мадам По.

– Тише, тетушка, ты что? – испуганно одернул ее Джордж: с этими банкирами не стоило связываться, да и вообще лишний раз произносить вслух их фамилию было рискованно.

– А что такое?! – воскликнула бесстрашная тетушка. – Что хочу, то и говорю! Это мой дом и мой квартал!

– Ну хотя бы не так громко…

– Я их не боюсь!

– А стоило бы!

– Эти банковские мне ничего не сделают, Джордж! – упрямо заявила мадам По. – Я тебе еще раз говорю: я их не боюсь! И милые ребята, укравшие у них миллион и прихватившие стальную дверь от хранилища, судя по всему, тоже! Они доказали, что Ригсберги не такие всесильные, как многие думают! Лично я каждого из этих грабителей угостила бы тарелкой своего коронного супа!

– Тетушка! – возмутился Джордж. – О чем ты говоришь? Они же злодеи!

– Те, в банке, настоящие злодеи! Или кто-то в Саквояжне с этим поспорит?

– Тетушка!

– Не смотри так на меня, Джордж! Уж не думаешь же ты, что они явятся за какой-то Элинор По в какие-то Странные Окна? Они опасны только для тех, кто заходит в их банк и берет у них ссуду!

Племянник лишь покачал головой. Он знал, что это не так…

Человек в остроносых туфлях, шедший через Странные Окна, услышал их спор еще издалека. У него не было времени читать газеты, но, разумеется, он не мог не знать, о чем именно говорят мадам По и Джордж. Его приятель, воришка-неудачник Бикни, ему уже все уши прожужжал об этом ограблении: последние дни тот ходил слегка пришибленный, а утром так и вовсе принялся мечтательно рассуждать, на что бы он потратил миллион. При этом Бикни совершенно не представлял, сколько же это именно. Мало кто представлял…

– А ты, Артур, – спрашивал приятель, – на что бы ты его потратил?

На это человек в остроносых туфлях неизменно пожимал плечами и отвечал:

– Нет времени мечтать, Бикни. – Или: – Кто будет продавать шестеренки, если я буду думать о несбыточном? У деловых людей, знаешь ли, совсем нет времени на грезы.

У Артура Клокворка и правда не было ни минутки свободной помечтать – все его время отнимало дело, которое называлось «Клокворк и К°».

Компания мистера Клокворка пока что была очень маленькой конторой, и сам он в ней являлся одновременно и управляющим, и простым клерком. По сути, он продавал вразнос шестеренки, которые добывал на механических свалках или на задворках мастерских, бродил со своим крошечным чемоданчиком по Тремпл-Толл, мерз и стаптывал туфли, терпел оскорбления и подчас спасался бегством, но неизменно подходил к делу с широким полумесяцем улыбки и оптимизмом.

Улыбка и оптимизм действовали не всегда – почтенные горожане шарахались от долговязого и худого, как жердь, скалящегося типа, тычущего им под нос нутро своего слегка тронутого плесенью чемоданчика. Ношеный кривобокий цилиндр, узкое коричневое пальтишко и клетчатые штаны, которые доходили Артуру Клокворку лишь до щиколоток, также не играли в его пользу – беда в том, что у него не было другого костюма.

И все же многие в Тремпл-Толл относились к мистеру Клокворку если не с уважением, то со снисхождением так точно. В родном квартале его любили за доброту и милую наивность. Он не побирался, не крал, а честно работал: просыпался затемно, собирался и выходил из дома, а возвращался в Странные Окна лишь поздним вечером – и так каждый день, без выходных и праздников. И хоть мистер Клокворк зарабатывал сущие гроши, он искренне верил в то, что однажды шестереночное дело приведет его к лучшей жизни.

– Добрый вечер, мадам По. – Артур Клокворк приподнял цилиндр. – Как ваши дела? Добрый вечер, Джордж.

– О, Артур! – приветливо улыбнулась кухарка, вынырнув из тучи пара, что толчками извергался из ее старенького громыхающего варителя.

– Как успехи, Артур? – спросил Джордж, пытаясь отвлечь тетушку от опасной банковской темы. – Удачный день? Сколько продали шестеренок?

– Довольно удачный, благодарю, – кивнул мистер Клокворк. – Продал дюжину, выручил целых полтора фунта!

Джордж обменялся с тетушкой преисполненным жалости к продавцу шестеренок взглядом, но тем не менее похвалил:

– Неплохо-неплохо. Главное, чтобы не заявился Бикни с очередной жалобной историей и маячащими за его спиной громилами, которым он задолжал.

Это была правда: мистеру Клокворку частенько приходилось решать затруднения своего закадычного друга, в которые тот раз за разом попадал. Порой бедный продавец шестеренок был вынужден отдавать все, что он заработал за неделю, только чтобы воришку-неудачника не избили до полусмерти. Он никак не мог накопить себе даже на новые штаны.

– Джордж! – укоризненно воскликнула мадам По, посчитавшая, что слова племянника могли оскорбить мистера Клокворка.

– Но ведь это правда! – возмутился Джордж. – Из-за Бикни Артур так никогда и не осуществит свою мечту: «Клокворк и К°. Почтовая рассылка шестеренок»!

Как бы ни хотелось с этим спорить, Джордж и тут был прав. Всякий раз, как Артур только-только начинал копить на новенькую пневмопочтовую капсулу, которая требовалась ему, чтобы организовать рассылку, являлся Бикни и опустошал его карманы. А ведь в какой-то момент ему почти даже удалось накопить нужную сумму. Однажды Бикни, убегая по крышам от разгневанных хозяев того, что он там пытался безуспешно украсть, провалился на какой-то чердак и сломал себе обе ноги. Целых два месяца к мистеру Клокворку не являлись никакие злобные здоровяки, держащие за шкирку болтающегося, как мешок с тряпьем, Бикни. Что ж, кости имеют свойство срастаться, а за Бикни водится привычка танцевать степ на граблях.

– Уверен, все скоро наладится! – невозмутимо улыбнулся Артур Клокворк. – Кажется, я понял, что мне делать…

– И что же?

– Мне нужно где-то раздобыть денег на капсулу, так? – спросил продавец шестеренок. Кухарка и ее племянник кивнули. – И идея с почтовой рассылкой шестеренок хорошая, верно? – Мадам По с Джорджем и сейчас ответили утвердительно. – А учитывая, что дело, скорее всего, выгорит, то и риск минимален! Я просто пойду в «Ригсберг-банк» и возьму у них ссуду!

– Нет! – в одних голос воскликнули мадам По и Джордж.

– Почему? – удивленно спросил мистер Клокворк.

– Банк Ригсбергов – это дурное место, – хмуро сказала кухарка.

– Да, мышеловка, – подтвердил Джордж.

– Они отлавливают отчаявшихся и обвивают их своими щупальцами, – продолжила мадам По. – Ходят слухи, что у всех служащих черного здания на площади Неми-Дре вырезали сердца. Полковник Сэдвиш рассказывал, что там в подвалах стоят жуткие машины, на которых к каждому, кто берет ссуду, пришивают чернильную банковскую тень – и она всегда сопровождает этих горемычных. А еще поговаривают, что «Ригсберг-банк» связан с… – Она понизила голос до шепота: – Ворбургом.

– Ну, это просто страшилки, – покачал головой Джордж. – Швейных машин с тенями бояться не стоит. Стоит бояться угодить в трясину бюрократии и паутину займов. У них там все продумано – отделаться от Ригсбергов невозможно.

– Но я ведь открою свое дело… – огорченно проговорил мистер Клокворк. – Оно станет успешным, и я все возмещу! Что может пойти не так?

– С этого вопроса все беды обычно и начинаются, Артур, – авторитетно заявила кухарка. – Ты разве забыл, что произошло с семьей Беррике?

Мистер Клокворк поджал губы – он не забыл. Семейство Беррике, которое жило в доме № 11, однажды связалось с банком, и в итоге их квартиру конфисковали, а сами они переселились в долговую тюрьму Браммл – туда забрали даже их песика Быдля. Из всех Беррике в Странных Окнах осталась лишь маленькая Тилли, которая была вынуждена жить при башмачной мастерской мистера Тумнуса.

Мадам По вздохнула.

– Бедные-бедные Беррике. Но говорят, что далеко не все должники банка отсиживаются в Браммл – я слышала, их судьба куда менее… приятна.

– И какая же у них судьба?

– Этого никто не знает, – зловещим шепотом проговорила мадам По и, спохватившись, вернулась к своим казанкам – она и не заметила, как заболталась, и суп вовсю выкипал.

– Никогда и ни за что не берите в этом банке ссуду, Артур, – заключил Джордж.

– Ладно-ладно, не буду я брать никакую ссуду, – печально сказал мистер Клокворк и, почувствовав, что его начинает поглощать опасная тоска, попытался сменить тему: – А какие новости в Окнах? Что здесь было сегодня?

Мадам По пропыхтела из облака пара:

– Ой, да много чего! Миссис Торн вернула миссис Гейл клок ее волос, вырванный в памятной драке, и они помирились. Приходил дворник мистер Тоббс. Он сказал, что ему удалось увидеть краешком глаза внука, пока его дочь Мэри не задернула занавески. Что еще было? Ах да, Рыжий нашелся! Представляешь, Артур?!

– И где он был? – поразился продавец шестеренок. Любимый кот мадам По потерялся три дня назад, из-за чего она сильно горевала, опасаясь, что кто-то (вероятно, мистер Криперт: уже были подобные случаи) его изловил и съел.

– Он был здесь! Все это время! Негодник извозился в угольном сарае и ходил сплошь черный – ничего удивительного, что я его не узнала. Что еще было? Ну конечно! Малышка Молли подняла целую бурю слез и топанья ножками. Кто-то разбил ее новую фарфоровую куклу – залез к ним, швырнул куклу об пол и скрылся. Малышке никто не поверил, потому что дверь была заперта, а окна у них заколочены. Ее мама считает, что она сама разбила куклу и боится признаться. И в самом деле: ведь не через кошачью же дверку кто-то к ним проник. Но Молли твердит, что она не разбивала куклу и еще – что слышала чей-то злобный смех. Бедняжка так разнервничалась, что господину доктору пришлось дать ей успокоительные капли и… Ой! – Мадам По вдруг встрепенулась и поглядела на племянника.

– Да-да. – Джордж кивнул. – Из-за всех этих разговоров о банке мы совсем забыли! Артур, доктор Доу из переулка Трокар приходил именно к вам. Он сказал, что подождет вас возле вашего дома. Наверное, он и до сих пор там. А ведь уже прошел целый час!

Мистер Клокворк перепугался не на шутку.

– Доктор Доу?! – воскликнул он. – Именно ко мне?! Только не это! Что-то стряслось! Стряслось с Бикни!

И он ринулся в сторону дома. Джордж воскликнул ему вслед:

– Сообщите нам все, как узнаете! Непременно сообщите!

Но мистер Клокворк не слышал – он несся по лужам, ловко проскальзывая между висящими на веревках полосатыми простынями и перепрыгивая через гнилые дощатые крышки люков канализационных колодцев.

Вскоре мистер Клокворк уже был у своего дома – небольшого горбатого строения, прислонившегося к двухэтажному сараю-птичнику. В темноте у дверей он различил две фигуры: высокую неподвижную и низкую непоседливую. От одного взгляда на них сердце продавца шестеренок дрогнуло…

Доктор Доу. Таинственный и мрачный джентльмен, о котором мало что на самом деле известно. Его приход предвосхищают слухи и сплетни шепотом, он никогда не улыбается, мысли выражает лаконично, словно заведенный автоматон, всегда появляется в угольно-черном костюме и с черным саквояжем. Говорят, доктор Доу из переулка Трокар способен излечить все что угодно – никто, по крайней мере, не жаловался. И то верно: жертвы неудачных операций, должно быть, и двух слов связать не могут – по причине окоченения языка в ротовой полости.

На деле Натаниэль Френсис Доу действительно был способен излечить многое, но только не больную фантазию жителей Саквояжного района. Слухи о нем ходили один чуднее другого: «И как это он так быстро добирается к пациентам? Как будто у него есть секретная, специально предназначенная для переправки людей труба пневмопочты!», «Почему он живет в Тремпл-Толл, ведь всем очевидно, что это отвратное место ему подходит так же, как железная стружка в качестве приправы к супу! Как будто он здесь скрывается от кого-то!», «Правда ли то, что доктор частенько пользует различных жутких и зловещих личностей вроде Бэккера Души-душителя Брина или шута Талли Брекенбока?», «Что именно находится в его саквояже? Уж не живые ли щупальца из Ворбурга? Ведь как иначе объяснить то, что доктор Доу словно бы оплел весь восток Саквояжного района, появляясь тут и там и предоставляя всем свои медицинские услуги?!»

Большинство сплетен не имели под собой никакого основания и произрастали исключительно из невежества местных жителей, с детства боящихся докторов, ведь доктора, мало того что носили с собой множество жутких острых штуковин и кошмарных ядов, еще и приносили сугубо плохие вести. Ни один доктор не заявится к вам и не постучит в дверь, чтобы сообщить с улыбкой: «Вы совершенно здоровы! Поздравляю вас!»

Доктор Доу к слухам о своей персоне относился с легким раздражением, что выражалось в его поджатых губах и утомленности во взгляде. Он искренне не понимал, чем заслужил подобное внимание, – и это неудивительно, ведь он не видел себя со стороны – блуждающую по Тремпл-Толл черную тень с бледным лицом, которая прописывает людям горечь, шипение, жжение, резню и, разумеется, постельный режим.

Артур Клокворк, хоть и знал о печальной славе доктора Доу, все же был одним из тех немногих, кто не считал его каким-то маньяком с потаенным и неукротимым желанием вскрывать людей, как консервные банки. Да если бы не доктор, Бикни уже несколько раз отправился бы на тот свет. Но, несмотря на это, во время нечастых встреч продавец шестеренок, как и все, ощущал скальпельную холодность докторского взгляда и очень боялся услышать совет избегать соленых сладостей, нервного отдыха, честных полицейских, безутешного веселья и прочих пугающе-абсурдных вещей…

И вот сейчас, подбежав к своей двери, он уже намеревался засыпать доктора и мальчика, стоявшего рядом с ним, целым ворохом вопросов, но так запыхался, что выдавил лишь:

– До-о-октор?

– Отдышитесь, мистер Клокворк, – сказал Натаниэль Доу. – И я бы советовал вам не бегать в потемках – здесь, как вам, должно быть, известно, множество старых люков с трухлявыми крышками. Вы знакомы с моим племянником?

– Добрый вечер, мистер Клокворк, – сказал мальчик. – Меня зовут Джаспер.

На вид Джасперу было около двенадцати лет, и он обладал настолько миловидными чертами лица, что его можно было принять за девчонку, зачем-то вырядившуюся в мальчишеский костюм. Подслушай сейчас докторский племянник мысли продавца шестеренок, он бы пришел в неописуемый ужас.

Но читать мысли парнишка не умел и поэтому доброжелательно улыбался, что сильно контрастировало с эмоционально никаким выражением лица его дядюшки.

– Да-да, добрый вечер, – наконец выдавил мистер Клокворк и с тревогой поглядел на доктора. – Что с ним? Что с Бикни, доктор?

– Прошу прощения, но при чем здесь Бикни? – удивился Натаниэль Доу.

– Вы ведь пришли ко мне, чтобы сообщить… – испуганно начал мистер Клокворк, но доктор его прервал:

– О нет! Что вы! Мы пришли вовсе не из-за Бикни – нас привело к вам дело, мистер Клокворк. Мы с племянником надеялись получить у вас кое-какие сведения.

У Артура слегка отлегло от сердца, но он тут же нахмурился: что еще за сведения он может предоставить доктору Доу, который явился в такое время, да еще и в Странные Окна?

Отметив недоумение продавца шестеренок, Натаниэль Доу спросил:

– Вы помните день туманного шквала? Мы с вами виделись незадолго перед его началом. Паб «В чемодане». Вы пришли туда вместе с Бикни…

– Если он что-то украл у вас…

– Нет-нет. Меня интересует то, о чем вы с ним говорили, когда зашли в паб. Я понимаю, что прошло довольно много времени, поэтому напомню вам. Вы убеждали Бикни, что видели в Тремпл-Толл гремлина. Говорящего.

Мистер Клокворк решил было, что его разыгрывают, и усмехнулся, но под пристальным, немигающим взглядом доктора продавцу шестеренок стало не по себе. Натаниэль Френсис Доу превратился в одно сплошное ожидание, Джаспер даже затаил дыхание.

– Вас и правда это интересует? – растерянно проговорил Артур. – На самом деле я прекрасно все помню. И разговор – Бикни мне так, к слову, и не поверил, – и того гремлина.

– Значит, мы пришли сюда не напрасно, – подытожил доктор Доу. – Прошу вас, мистер Клокворк, расскажите нам все о том гремлине – это очень важно.

Артур на мгновение задумался, собираясь с мыслями.

– Да, гремлин… что ж… Я видел его в тот же день, когда мы с вами встретились в пабе, – накануне туманного шквала. Часы только что отзвонили полдень. Я хорошо помню, потому что именно в это время обычно и собираю свои шестеренки. Туман уже сгустился, и вообще было довольно промозгло, но я все равно решил прошвырнуться по Шестереночной балке. Там, среди лома, можно отыскать что угодно. Однажды, к слову, я нашел в одной из куч восьмизубое колесико Богвина, а мой знакомый паромеханик, мистер Мунк, откопал там одну из самых первых моделей часового шумописца, и внутри оказалась… нипочем не отгадаете!.. двухголовая зубчатка Гирра! Редкость редкостная. В общем, я не упускаю ни одного случая порыться на железных свалках – есть у меня мечта как-нибудь отыскать легендарную шестеренку «Звезда Ззанрад», о которой грезят все неравнодушные к зубчатым колесам. Кто знает, может, она тоже там лежит, погребенная, в одной из куч…

– Гремлин, мистер Клокворк, – напомнил доктор Доу отклонившемуся от темы продавцу шестеренок.

– Да-да. В общем, я отправился в балку и только-только взобрался на кучу ржавого лома, углядев почти нетронутый корпус весьма многообещающего автоматона, когда мои планы были жестоко нарушены. Кое-кто бросил в меня латунной дредноутовой заклепкой, а вы знаете, доктор, какие они тяжеленные. Увернулся от заклепки я лишь чудом, но от оскорблений и незаслуженных насмешек увернуться уже не смог. У кучи стояли сыновья господина Когвилла, лавочника с Железного рынка и, так сказать, главного конкурента конторы «Клокворк и К°». Эти нисколько не уважаемые личности, видите ли, считают, что шестереночное дело в Саквояжне позволено вести только господину Когвиллу в его лавке «Когвилл и сыновья»! Господин Когвилл заявляет, что я краду у него покупателей. А я просто честно продаю шестеренки, никого я не краду, понимаете?!

– Да, это крайне возмутительно, мистер Клокворк, – безэмоционально сказал доктор. – Что было после того, как эти невоспитанные господа швырнули в вас дредноутовой заклепкой?

– Не прекращая осыпать меня унизительными фразочками, они полезли на кучу, собираясь как следует проучить «оборванца Клокворка», – продолжил продавец шестеренок. – Но я же не дурак, чтобы стоять и ждать их, – столкнул им навстречу экипажное колесо, сбежал с противоположной стороны кучи и бросился прочь, а потом спрятался в трубных рядах. Притаился. Братья Когвиллы, не заметив меня, пробежали мимо. Немного выждав, я уже хотел было выбраться, когда неожиданно услышал рядом голоса. Те, кому они принадлежали, стояли за рядом печных труб, спорили. Один – носатый джентльмен в цилиндре и полосатом черно-сером пальто, его звали… м-м-м… – Мистер Клокворк сморщил лоб, припоминая. – Фиш, кажется… Да! Точно Фиш! Ну а второй… совсем крошечный, чуть выше колена самого Фиша. Я понял, кто это такой, сразу же, как его увидел. Это был гремлин.

– Как вы поняли, что это именно гремлин? Вы их видели прежде?

– Я видел их на картинках в старом справочнике «Вредители шестереночного дела».

– А у вас еще есть этот справочник? – спросил Джаспер.

– К сожалению, нет, – потупился мистер Клокворк, – было очень голодное время, никто не покупал шестеренки, и я обменял его на пару луковиц у мистера Бо, старьевщика с канала. Но я долго разглядывал иллюстрации и приложенные фотографии в этом справочнике – коротышка, вне всяких сомнений, был гремлином. И он совершенно не показался мне каким-то неразумным, грызущим все подряд существом! Говорил гремлин превосходно, лишь немного картавил. Его голос чем-то напоминал птичье карканье, и имя у него было подходящее – то ли Каркин, то ли Кларкин… точно не помню. Но это и не важно! У гремлина было имя! Имя, представляете?! Я еще тогда подумал: «Есть имя – значит, разумное существо».

Доктор Доу с этим бы поспорил: он знал многих обладателей имен и даже фамилий, которые не заслуживали права считаться разумными существами.

– А еще он был одет в костюм, словно какой-то маленький джентльмен, – добавил Артур. – Брючки, сюртук, туфельки и небольшой сигарный цилиндр, не хватало только перчаток.

– Занимательно, – сказал доктор Доу. – О чем же говорил наш картавый друг?

– Он злился. Говорил Фишу, что тот сглупил. Я так и не понял, о чем он толкует. Гремлин утверждал, что все пошло не по плану с самого начала, что все дело под угрозой. Фиш с этим соглашался и как мог пытался успокоить маленького собеседника – говорил, что «когда все идет не по плану – это всего лишь издержки их профессии». На что маленький джентльмен сначала разозлился, но почти сразу взял себя в руки и нехотя признал, что Фиш прав. В итоге они сошлись на том, что нельзя бросать дело на полпути, ведь не зря же они сюда приехали. Гремлин сказал, что он сам позаботится о том, чтобы по следу, который оставил Фиш, на них не вышли, и потребовал какой-то адрес. Фиш пообещал ему, что все выяснит.

Джаспер даже сжал в карманах кулаки от волнения. Племянник доктора Доу не верил своим ушам – неужели он был прав с самого начала? Неужели их мертвый гремлин как-то связан с этим гремлином-джентльменом и человеком по имени Фиш, которые задумали какое-то таинственное и рискованное дело?!

– Что было дальше? – спросил тем временем более хладнокровный доктор. – Еще что-то они обсуждали?

Мистер Клокворк задумался.

– Кажется, нет… Ах да! – он вспомнил. – Они собирались идти в лавку «Жидкие металлы Фердинга», она тоже находится на Железном рынке. Фиш еще предупредил гремлина, чтобы тот держал себя в руках, когда они там окажутся. Больше я ничего не слышал. Они ушли, а я выбрался из своего укрытия. Вот, собственно, и все. То же самое я рассказал и Бикни, но он мне не поверил! Какой мне смысл такое выдумывать? Обидно, что он не верит.

– Зато мы вам верим, – сказал доктор. – Ваши сведения оказались весьма полезными. Благодарю, мистер Клокворк. – Он достал из кармана два фунта и протянул их продавцу шестеренок.

Тот отстранился так резко, словно ему предъявили оплаченную квитанцию на бесплатный плевок в него: Артур Клокворк никогда не брал денег, которых не заработал.

Доктор вздохнул и сказал:

– Мы хотели бы купить у вас несколько шестеренок.

Лицо мистера Клокворка озарилось. Он выхватил из подмышки свой чемоданчик и с широкой улыбкой распахнул его.

Доктор кивнул Джасперу, и мальчик принялся с интересом выбирать шестеренки по принципу красивеньких и блестящих. Натаниэль Доу погрузился в свои мысли.

Карандашик, поскрипывая, полз по желтоватой страничке блокнота. Над блокнотом раздавалось хмурое, недовольное сопение.

Констебль Бэнкс записывал какие-то совершеннейшие глупости. Он тратил время зря, и оттого его настроение было отвратительнее некуда.

– Их у меня было ровно тридцать пять! – сообщили ему. – А теперь только тридцать четыре! Тридцать четыре, вы представляете?!

Констебль записал в блокнот: «34 (было 35)».

В какой-то момент он словно выключился и, уставившись на страничку блокнота, ушел в глубокие раздумья.

Последние дни выдались крайне гадостными, даже в сравнении с обычной, не сильно-то веселой, рутиной. И хуже всего было то, что он должен был обращаться с этой несносной старушонкой почтительно и вежливо, иначе она, чего доброго, пожалуется господину сержанту, и тот накажет бедного Бэнкса еще сильнее. Хотя, казалось бы, куда уж сильнее?

Прошлое дело для них с напарником закончилось катастрофой. Нет, убийцу и заговорщика они привели в Дом-с-синей-крышей в кандалах, имелись в наличии даже доказательства его вины, включая чистосердечное признание, но все обернулось весьма непредсказуемым образом. Наивные констебли уже даже отметили в пабе свое долгожданное повышение и новехонькие самокаты на паровом ходу, вот только они не учли злокозненности старшего сержанта Гоббина.

Прямому начальнику Бэнкса и Хоппера, господину крайне неприятному и отталкивающему, не понравились как само завершение дела, так и работа его подчиненных, ведь это не они вычислили преступника, а постороннее гражданское лицо, возомнившее себя вправе совать нос в дела полиции. И когда Бэнкс с Хоппером заикнулись было о справедливом вознаграждении и поощрении от начальства за раскрытие сложного дела, сержант так побагровел, что Бэнкс даже испугался, как бы он не лопнул от ярости.

Гоббин так на них орал, что все служащие Дома-с-синей-крышей, включая механического констебля Шарки, предпочли благоразумно забиться по углам. Какими только обидными словами не называл он Бэнкса и Хоппера – казалось, в тот момент старший сержант даже изобрел парочку новых ругательств. Закончилось все угрозами: Гоббин обещал, что Бэнкс и Хоппер никогда не получат повышения до старших констеблей и что не видать им паровых самокатов как своих коленок (он этим намекал, что они с Хоппером якобы толстые, но это было совсем уж несправедливо: Хоппер не был толстым, а Бэнкса колени совершенно не интересовали). Сержант кричал, что они до скончания века будут торчать у своей тумбы на вокзале, отлавливая станционных воришек и гоняясь за крысами в зале ожидания. Мол, отныне их ждут задания лишь плохие и унизительные.

И вот он воплотил свою последнюю угрозу в жизнь. Прошлым вечером сержант Гоббин велел констеблю Бэнксу с утра пораньше явиться на улицу Слепых Сирот и выслушать жалобу, поступившую от живущей там старухи. Она была какой-то подругой дальней родственницы сержанта, но констебль склонялся к мысли, что Гоббин нарочно все это выдумал, чтобы ухудшить бедному Бэнксу жизнь еще больше. В любом случае ради старухиной жалобы ему пришлось вставать ни свет ни заря, взбираться на свой скрипучий старенький самокат на ножном ходу и волочиться по указанному адресу.

Его напарник Хоппер между тем легко отделался: он получил пулю в ногу несколько дней назад, и пусть благодаря новым лекарствам нога почти зажила, у него имелось прекрасное оправдание, чтобы никуда не ходить и практически ничего не делать. За это Бэнкс был на Хоппера невероятно зол и пообещал себе как-нибудь отомстить этому лентяю.

Старуха с улицы Слепых Сирот оказалась не только не вымышленной, но и полоумной кошатницей к тому же. В ее крошечной квартирке на третьем этаже (пришлось подниматься пешком, а Бэнкс просто ненавидел ступени) жило около двух дюжин кошек. Кошек, к слову, Бэнкс тоже ненавидел: они линяли, путались под ногами, коварно зыркали, это еще если забыть о куче всяких примет, с ними связанных. В обычное время наглого кота можно было пнуть башмаком или схватить за хвост, как следует раскрутить и швырнуть подальше, через заборы, но сейчас констебль был вынужден терпеть их навязчивое присутствие.

Старухины питомцы явно испытывали к Бэнксу схожие чувства: рассредоточившись по креслам, диванчикам, оккупировав даже журнальный столик, подоконник и кресло-качалку у окна, они глядели на него исподлобья, шипели, рассерженно дергали хвостами.

– Часы только-только отбили пять вечера, и я собиралась пить чай, – сообщила старуха.

Констебль Бэнкс машинально записал в блокнот: «5 вечера, чай».

Морщась от стоявшей в квартирке вони кошачьей мочи, он мыслями был далеко-далеко отсюда, сидел за стойкой паба «Колокол и Шар» и попивал свой любимый синий эль. Старуху он практически не слушал. Ее беды казались ему неинтересными и надуманными. Бэнкс всегда с предубеждением относился к сумасшедшим старухам, склонным впадать в детство, ведь как иначе назвать женщину, которой лет под пятьсот, но при этом она до сих пор играет в куклы. Как будто одних котов ей мало.

К слову, это и стало причиной того, почему констебль сейчас здесь находился. Старуха утверждала, будто одну из ее кукол похитили и что это жуткое злодеяние (или смехотворную бессмысленность, по мнению Бэнкса) совершило какое-то зловредное существо. Мол, кто-то проник к ней в дом, стащил «ее новую любимицу» и был таков. Разумеется, Бэнкс списал все это на старухин маразм, на ее слепоту и переизбыток фантазии вперемешку с паранойей – ну кому в здравом уме могут понадобиться ее дурацкие куклы? Что это еще за существа, их ворующие? Что за бред!

– Я надеюсь, вы поймаете его, – прошамкала старуха. – И вернете мне мою Миранду. Хотя, может, если бы поисками занимался менее толстый констебль…

Бэнкс поморщился – как жаль, что он не может ответить кошатнице в присущей ему манере, то есть пожелать ей сломать себе ногу, споткнувшись о кого-то из ее питомцев. Сейчас он мог лишь кивнуть и глухо пробурчать себе под нос:

– Да, мэм. Конечно, мэм. Разберемся, мэм.

Старуха что-то запричитала, взволнованно заламывая руки.

Почувствовав шевеление внизу, констебль опустил взгляд.

У его ноги стоял худющий черный кот. Вел себя кот очень странно: его будто парализовало, но при этом он мелко-мелко трясся. Шерсть поднялась дыбом, хвост торчал кверху. Бэнкс испугался, что коту вздумалось потереться о его штанину – потом никак не отчистишься от шерсти, – но, когда он понял, что́ эта мерзкая тварь делает, его охватил ледяной ужас. Коротенькие брызги с едва слышным шуршанием впились в штанину констебля, и он не выдержал.

Булькнув что-то нечленораздельное, Бэнкс размахнулся ногой и как следует пнул кота башмаком. Тот с визгом взмыл в воздух и понесся в сторону кухни, оставляя за собой след из линялой шерсти и зловонных капель. Приземлился кот с диким грохотом и звоном бьющегося стекла.

Повезло, что старуха ничего не увидела и не услышала – она как раз отчитывала полосатого пройдоху, сидящего на столике с радиофором, за то, что он, мол, шипит неверно – якобы фальшивит на полтона. Она была определенно, совершенно, исключительно рехнувшейся.

Закончив выговор коту, старуха продолжила причитать о своей потере:

– Украли, бессердечные! А я ведь ее только-только купила! Моя тридцать пятая малышка! Ну как же так!

– Вы видели, что это было за… гхм… существо? – Констебль попытался отряхнуть штанину, но это не особо помогло. – Может, во всем виновата одна из ваших этих, – он с ненавистью прорычал, – кошек?

– Что? Нет! – возмутилась женщина. – Как бы кошка смогла унести куклу?! Вы что, спятили?! Там, в Доме-с-синей-крышей, все такие болваны? Неужели констебли в Габене не знают, что куклы кошек не интересуют?!

Констебль Бэнкс почувствовал, как ярость переполняет его до краев и что он вот-вот не выдержит и поставит эту наглую, непочтительную старуху и ее дурацких котов на место. Но тут ему представилось багровеющее лицо сержанта Гоббина, и он с трудом заставил себя сдержаться.

«Мне просто нужно поскорее отсюда убраться! Нужно все записать, наобещать ей всякого, чтобы она похвалила меня перед сержантом, и забыть все это как дурной сон».

– Мэм, вы уверены, что кукла вообще пропадала? – процедил констебль Бэнкс. – Может быть, она по-прежнему где-то здесь?

Это имело смысл, учитывая, какой бардак стоял в квартирке.

– Конечно, я уверена! Миранда – самая новая, самая пригожая из моих кукол! Я даже не успела ею как следует налюбоваться!

– Опишите, пожалуйста, приметы этой куклы.

– Кудрявые волосы цвета крема, как в заварных пирожных. Прекрасный белый фарфор, легкий румянец на щечках, длинные ресницы, алые губки и яркие глаза цвета сирени. На ней было пурпурное платье с кружевами и золочеными пуговками. Ее звали Миранда! Моя жизнь без нее не будет прежней. Это ужасно! Это так ужасно!

– Ну-ну, мэм, – с плохо прикрытым злорадством в голосе утешил всплакнувшую старуху констебль. – Полиция обязательно отыщет вашу Миранду. А что насчет похитителя? Вы его рассмотрели?

– Это была какая-то… тень. Небольшая тень, шмыгнувшая под стеной. Сперва я подумала, что это куколка ожила, но тот, кто волочил ее, зацепился за порог и громко выругался. Моя Миранда – хорошо воспитанная кукла! Если бы она вдруг ожила, ее манеры не позволили бы ей произнести такие грязные непотребные слова!

– Значит, ругающаяся тень? Хм.

Старуха гневно поглядела на полицейского и затрясла головой.

– Я вижу, вы мне не верите! Полагаете, что я все выдумала! Но я видела то, что видела! Спросите у мистера Брури! Это точильщик ножей, он сидит со своим колесом у входа в наш подъезд. Слышите скрежет? Он должен был видеть, как этот коварный похититель утащил мою бедную Миранду!

Бэнкс прислушался: с улицы и правда доносился отдаленный скрежет.

– Мистер Брури, мэм. Все записал.

Констебль захлопнул блокнот, пообещал хозяйке отыскать злоумышленника, вернуть куклу в целости и под мерзкое кошачье шипение покинул квартиру.

Внизу, у подъезда, на крохотном стульчике сидел точильщик, лицо которого было таким жеваным и щетинистым, что его самого было бы неплохо подточить. Точильный круг, установленный на трехколесной тележке, работал вовсю: паровой котел бурлил, дым поднимался из труб столбами, во все стороны из-под затачиваемых ножниц колючими снопами летели искры. Рвущий уши скрежет расходился по утреннему кварталу, но никто даже не думал высовываться из окон и ругаться: видимо, все уже привыкли.

– Мистер Брури! – Бэнкс встал перед точильщиком, отбросив на него свою властную грушевидную тень, но тот, казалось, намеренно его игнорировал.

– Брури! – пророкотал служитель закона. – Отставить точить ножницы, когда полиция обращается!

Точильщик убрал с круга ножницы и, прищурившись, поглядел на толстого констебля из-под козырька засаленной твидовой кепки.

– Э-э-э… вам чегось заточить надобно, господин констебль? – спросил мистер Брури.

– Ничего мне точить не требуется, – важно сказал Бэнкс с видом человека, у которого никогда ничего не тупится. – Вчера в пять часов вечера вы ведь были здесь, так?

– Ну… э-э-э… я… – замялся точильщик, опасаясь что-либо признавать, но и не решаясь при этом все отрицать.

– В одной из квартир наверху было совершено преступление.

– Я… я ничего не делал! Это был не я! Да я вообще…

Бэнкс поднял руку, прерывая его:

– Полиции известно, что это были не вы, Брури, поскольку во время имевшего место происшествия вы сидели за своей этой скрежеталкой-тарахтелкой. Злоумышленник, по всей вероятности, скрылся через подъезд. Он должен был проскочить мимо вас. Поэтому дважды подумайте, прежде чем солгать мне, будто вы ничего не видели.

– Я ничего не видел, – промямлил мистер Брури – очевидно, думать дважды он попросту не умел.

– Ну разумеется.

– Нет, сэр, правда! Пять часов, говорите? Я тогда был сильно занят. Точил ножи. Да тут и не особо отвлечься можно – поднимешь глаза от круга и… хвать!

Мистер Брури продемонстрировал два сточенных почти до самого основания пальца на левой руке. Зрелище констеблю показалось отвратительным, и он поморщился.

– Так что, как я уже сказал, я ничего не видел, – продолжил точильщик, но тут же, отметив растущее негодование служителя закона, поспешно добавил: – Может, мистер Перабо что-то видел? Я ведь ему ножи и точил, а он тем временем стоял вот прям там, где вы сейчас стоите. Ну, может, не прямо там, а чуть левее…

– Мистер Перабо? – Констебль записал имя в свой блокнот.

– Да, бывший моряк. Живет в Клетчатом переулке – это тут, за углом…

Не теряя времени даром, констебль Бэнкс встал на подножку самоката и покатил к мистеру Перабо. Он быстро нашел указанный точильщиком адрес и, прислонив к ржавому гидранту свое служебное средство передвижения, постучал в дверь. Толстяк бесцеремонно заглянул в окно, но не увидел ничего, кроме клетчатых занавесок.

– Кого это там прибило приливом, а? – раздался хриплый возглас, и дверь распахнулась.

На пороге стоял широкоплечий бородатый мужчина в рубахе с закатанными рукавами и в черных штанах на подтяжках; под левой подтяжкой была зажата свернутая трубочкой газета, под правой – кисет. Лицо мистера Перабо было сильно обветрено и растрескалось, как старый пень. Кустистые брови бывшего моряка, казалось, просто не умели не хмуриться, а стоило ему увидеть полицейского, как к весу его и без того тяжелого, как якорь, взгляда будто добавился еще и вес якорной цепи.

В Тремпл-Толл к представителям полиции обычно относились с почтением – констебли себя в этом убеждали, но на деле их попросту боялись. Впрочем, изредка попадались и такие вот типы, закаленные морем, штормами и боцманскими «кошками», которые не испытывали никакого трепета перед безжалостными синемундирными блюстителями закона.

– Чего надобно? – спросил мистер Перабо.

Констебль Бэнкс поджал губы и перешел сразу к делу:

– Мистер Перабо? – Бывший моряк промолчал, и толстый полицейский продолжил: – Вчера в пять часов вечера в квартале отсюда было совершено преступление. Вы были замечены поблизости от того места.

– Эй-эй-эй! – Мистер Перабо упер волосатые кулаки в бока. – Давай только без качки, флик.

– Качка еще не началась, – угрюмо проговорил констебль, ненавидевший, когда его называли фликом. – Есть свидетели, утверждающие, что вы точили свои ножи у подъезда дома номер двенадцать. В это время в одной из квартир на этажах была совершена кража.

Как и все отличающиеся крайней грубостью натуры люди, бывший моряк плохо умел скрывать свои эмоции. И у него на лице тут же появилось весьма красноречивое признание: он прекрасно понимал, о чем речь.

– Не понимаю, о чем речь, – тем не менее заявил он. – Меня вам за это не причалить.

– Мистер Перабо, я бы не советовал вам юлить и изворачиваться.

– Хех! Думаешь, боюсь каталажки, флик? Я, было дело, пять лет отсидел на гауптвахте – что мне ваши уютные фликовские апартаменты!

Констебль Бэнкс уже понял, что грубой силой от этого нахального Перабо ничего не добьется, и решил даже не пытаться пролезть в игольное ушко. Зачем, когда при помощи хитрости можно добиться нужного гораздо быстрее?

– Нет, мистер Перабо, – угрожающе сказал Бэнкс. – Я не буду вас «причаливать», а просто сообщу вашей дражайшей супруге, что вы ходили в паб. Вряд ли она так уж этому обрадуется.

Взгляд бывшего моряка тут же переменился – из него ушла былая уверенность. Было видно, что констебль попал в самую точку.

Бэнкс сперва даже не поверил, что его блеф сработал. Он сделал ставку на то, что раз мистер Перабо моряк (пусть и бывший, сути это не меняет), то он частенько проводит время в пабе. При этом он отметил, что занавески в окне как следует выглажены и накрахмалены, из чего напрашивался вывод, что это – работа женщины, которая привыкла держать дом в чистоте и порядке. Еще он предположил, что жена у мистера Перабо, как и жены у большинства моряков, злобная и склочная и что вряд ли она поощряет его посещения паба. Что ж, он был весьма близок к истине.

– Ну да, – хмуро процедил мистер Перабо. – Я видел кое-что. Чудны́м мне это показалось – знал, что не поверит никто, вот и не болтал особо.

– Что именно вы видели? Вора?

– Можно и так выразиться. Это был шустрый коротышка, совсем крошечный. Такой примерно.

Мистер Перабо нешироко развел руки, и констебль Бэнкс тут же записал в свой блокнот: «Рост подозреваемого: примерно 1,5 фута».

Бывший моряк продолжал:

– Коротышка вырядился как джентльмен: раздобыл где-то костюм и маленький цилиндр… н-да… Вообще, это была какая-то уродливая тварь с длинным носом, мелкими цепкими глазками и острыми треугольными зубами. Оно как зыркнуло на меня, так у меня все внутри похолодело. После чего уродец проворно рванул вдоль дома, несмотря на то что кукла, которую он волочил, была больше него самого. Коротышка направился в сторону Сиротского моста. У моста его поджидал тот тип.

– Что еще за тип? – оживился Бэнкс.

– Не знаю, обычный тип. В пальто и котелке. Держал зонт под мышкой.

– Действительно, самый обычный тип, – проворчал констебль. – Тогда почему вы сказали «тот тип»?

– Я его заприметил, еще как только отдал ножи мистеру Брури. Он стоял там и все глазел на меня. Ну, я думал, что на меня. Это потом я понял, что он своего этого мелкого высматривал.

– Что было дальше?

– Коротышка подбежал к нему, отдал куклу и взял что-то взамен. Какую-то бумажку.

– Что еще за бумажка?

– Да мне откуда ж знать? Может, заплатил ему тот тип, может, еще что… В общем, коротышка схватил бумажку и ринулся прочь. А человек с зонтом сунул куклу в бумажный пакет, в какие бакалейщики складывают покупки, и двинул в сторону Неми-Дре. Вот и все, что я видел. Подивился и забыл. Эй… – Мистер Перабо вдруг вспомнил: – Зонт у того типа мне тоже чудны́м показался!

– Чудной зонтик?

– Да, как будто газетой обтянутый.

Констебль Бэнкс встрепенулся. Это было уже любопытно. Дело, которое еще полчаса назад казалось ему глупостью и тратой времени, обрастало все более интересными подробностями. Кажется, он знал, кому принадлежит описанный мистером Перабо зонтик. И если он прав, то это не просто кража у сумасшедшей старухи какой-то ее дурацкой куклы – нет, здесь кроется что-то большее.

– Жене только не говорите про паб, господин констебль, – вымученно проговорил мистер Перабо.

Бэнкс усмехнулся – куда только подевалось это дерзкое «флик»?

Толстяк взобрался на самокат и, насмешливо поклаксонировав пристыженному бывшему моряку на прощание, покатил прочь.

Настроение констебля заметно улучшилось. Его ждало дело, которое, если чутье ему не изменяло, должно было все исправить.

Ну кто бы мог подумать, что к долгожданному повышению, о котором Бэнкс так мечтал, сама того не зная, его приведет какая-то нафталиновая старуха-кошатница… И хоть до упомянутого повышения было еще ой как далеко, шестереночки в голове констебля уже принялись вовсю вращаться. Его нос учуял запах подвернувшегося под руку шанса, и упустить его Бэнкс позволить себе не мог.

Кажется, жизнь налаживалась…

Тоскливых мыслей совсем не осталось. Ну а уже почти подкравшейся беспросветности было строго велено отвалить и заткнуться, и она была вынуждена послушаться – еще бы: вряд ли даже беспросветность хотела огрести полицейской дубинкой и отправиться в застенок.

Глава 3. Балерина с Железного рынка

Железный рынок грохотал.

Он не только раскинулся в глубине Шестереночной балки, но и занимал также довольно обширное пространство по обе ее стороны. Здесь можно было купить все что угодно: как простые детали вроде шестеренок, цепей и колес, так и разнообразные сложные механизмы. Парочка последних, к слову, как раз расхаживала меж кучами лома, громыхая огромными ножищами, скрежеща сочленениями и выдыхая из многочисленных выхлопов зловонный дым. Грузовые шагатели достигали высоты двухэтажного дома – их было видно издалека: темные фигуры, ворочающиеся в буром мареве.

Из-за дыма и пыли в балке было темно, и, если во всем Габене сейчас как раз подавали утренний чай, внизу, казалось, вовсю властвовал вечер. Тут и там горели фонари – они гирляндами были растянуты над узкими проходами, висели над прилавками и у дверей лавок, передвигались во мгле вместе с тачками, рельсовыми вагонетками и пародрезинами. Без фонарей дорогу на рынке найти ни за что бы не удалось, хотя и они не то чтобы особо помогали.

Натаниэль Доу и Джаспер вот уже двадцать минут безуспешно пробирались через настоящую чащу из гигантских пружин, но доктор все отказывался признавать, что они заблудились. Он был слегка дезориентирован мглой и шумом, бьющими в воздух снопами красных искр и множеством бормочущих людей. Доктору не нравилось это место – его вдруг посетило полузабытое дурное воспоминание: тучи дыма, заваленные железом холмы, потерянные люди… не хватало только воронок, оставленных в земле снарядами.

С момента, как они спустились в балку, доктор тут же пожалел о том, что дело привело их сюда, а не в какой-нибудь джентльменский клуб или, на худой конец, в какое-нибудь официальное ведомство, где он хотя бы мог видеть, на что наступает, где есть клерки и управляющие, где, в конце концов, есть что-то похожее на воздух! Ему было душно из-за шарфа, который он натянул на нос, под защитными очками, похожими на большие консервные банки, все взмокло, к тому же эти очки натирали переносицу. Натаниэлю Доу казалось, что он насквозь пропитался маслом, провонял дымом и с ног до головы покрылся рыжей пылью, но хуже всего были грубые неотесанные типы, которые вечно толкались и при этом не просили прощения, а один и вовсе – в это было сложно поверить! – велел ему убираться с дороги. Если бы не дело, он бы уже давно выбрался из этой тучи, снял шарф с очками и как можно скорее забыл о том, что вообще сюда приходил. Мечтал доктор Доу сейчас лишь о том, чтобы сделать хоть один вдох чистого воздуха и поймать порыв свежего ветра.

Джаспер же, напротив, был взбудоражен и являл миру свое раздражающее прекрасное настроение – он представлял, что выпил уменьшительный раствор и, оказавшись в глубине часового механизма, искал путь наружу, пробираясь меж шестеренок, маятников, храповиков и анкеров. Мальчику это место нравилось – жаль только, дядюшка не позволял ему забраться на одну из здешних куч лома и покопаться в ней.

Когда они подошли к фонарю, который вроде бы был неплохим ориентиром, и тот качнулся, оказавшись глазом-лампой автоматона, терпение доктора лопнуло, и он все же решил узнать дорогу.

За ближайшим прилавком сидел торговец в кожаном фартуке и клетчатой кепке. Он крутил рычаг громыхающей машины, сжимая тугие пружины.

– Прошу простить, сэр! – воскликнул доктор Доу, подойдя к торговцу и пытаясь перекричать рокот механизма. – Вы не подскажете, где здесь лавка шестеренок «Когвилл и сыновья»?

– Там! Все там! – махнул рукой продавец пружин, не поднимая головы от машины.

Доктор поморщился, и им с Джаспером не осталось ничего иного, кроме как пойти в указанную сторону, надеясь, что вскоре они наконец найдут то, что ищут…

Натаниэль Френсис Доу хотел бы сказать, что день не задался с самого утра, но беда в том, что упомянутый день, будь он неладен, начался вполне обычно.

Вышли из дома они с Джаспером довольно рано и даже не успели позавтракать, зато успели вызвать негодование миссис Трикк: экономка посулила им множество абсурдных и антинаучных, но весьма красочных бедствий, которые им якобы гарантированы, если они и дальше станут пропускать завтраки. А когда доктор сообщил ей, что, вероятно, они пропустят еще и ланч и, скорее всего, обед, экономка заявила, что они могут не ждать ее на своих похоронах, поскольку она на них сильно обижена.

Первым делом доктор и его племянник отправились на вокзал. Им нужно было посадить на поезд некоего господина с монстром в кофре, удостовериться, что все пройдет гладко, и поставить тем самым своеобразную точку в безумии последних дней.

И только после этого, завершив дела на вокзале, они взяли кеб на Чемоданной площади и поехали на север Тремпл-Толл, где в глубине ржавой тучи, словно толстяк под одеялом, скрывался Железный рынок. Решив выяснить, к чему приведут сведения, полученные от Артура Клокворка, доктор Доу и его племянник первым делом отправились в лавку жидких металлов.

Мистер Фердинг, владелец лавки, оказался апатичным и сонливым человеком, при этом весьма болезненным с виду: его лицо было бледным и слегка синеватым, он то и дело надрывно кашлял в грязную тряпку. Доктор посоветовал ему как можно скорее обратиться в Больницу Странных Болезней, на что мистер Фердинг лишь раздраженно покашлял.

Долго доктор и его племянник в лавке не пробыли. Мистер Фердинг сразу же вспомнил чудака в полосатом пальто.

– А, тот джентльмен, который спорил сам с собой, – справившись с очередным приступом кашля, сказал он. – С таким длинным носом! Разумеется, я его помню, ведь только благодаря ему я не зря открывал лавку в день туманного шквала.

Когда доктор поинтересовался, что это значит, мистер Фердинг пояснил:

– Джентльмен, о котором вы спрашиваете, скупил все запасы ртути, что у меня были. Пять баллонов ртути – это очень-очень много! Так что я в накладе не остался.

«Зачем ему понадобилось столько ртути? – подумал доктор. – Для амальгам? Может, он зеркальщик? Или она ему для изготовления шляп?»

Натаниэля Доу посетило недоброе предчувствие. Что бы здесь ни происходило, дело было явно не в шляпах. Доктор скорее поставил бы на то, что этот человек и его гремлин собираются отравить массу народа. Случаи злонамеренного вызова у людей отравления ртутью уже имели место – вспомнить только печально известную миссис Кренли Фло, годы травившую постояльцев своего пансиона в Сонн. Так что же, они имеют дело с отравителем?

– Как он забрал эти баллоны? – спросил доктор. – Или вы доставили их по какому-то адресу?

Продавец жидких металлов кивнул на двух выключенных автоматонов-помощников:

– Дьюи и Крюи под моим присмотром погрузили баллоны в экипаж, на котором носатый господин прибыл в балку. Эта штуковина стояла под Беззубым мостом и была такой же полосатой, как и пальто носатого господина. Да и вообще, экипаж этот выглядел весьма необычно – совсем не похож на наши аэрокебы… Что? Да, это, несомненно, был воздушный экипаж: оболочка и пропеллеры имелись в наличии. Нет-нет, того, кто управлял этой штуковиной, я не видел – был лишь носатый мистер.

– Вы не знаете, куда он отправился?

– Не имею ни малейшего понятия, – прокашлявшись, сказал продавец жидких металлов. – Но полагаю, у него еще были какие-то дела на Железяке, поскольку он поинтересовался у меня, где здесь продаются шестеренки. Конечно же, я посоветовал ему господина Когвилла и его лавку в Пружинном ряду…

Вот так и вышло, что доктор Доу и его племянник отправились на поиски главного конкурента Артура Клокворка…

Что ж, спустя примерно пять минут после того, как торговец пружинами указал им направление, они действительно обнаружили приземистое здание из бурого кирпича, сплошь обклеенное плакатами, рекламирующими всевозможные шестеренки: «Только здесь!», «Только у нас!», «Все виды шестеренок!», «Самые качественные! Самые надежные!», «Не верьте шарлатанам!». Доктор сразу же догадался, на кого намекал последний слоган.

Толкнув дверь под кованой вывеской «Когвилл и сыновья», Натаниэль Доу вошел в помещение, племянник шагнул следом.

Внутренним убранством лавка, освещенная несколькими газовыми рожками, отдаленно походила на какой-нибудь салон. Здесь не было ни дыма, ни пыли, а место прилавка занимала дубовая стойка. На обитых бордовым бархатом стенах на специальных штырьках висели шестеренки. Все зубчатые колеса в лавке были дотошно распределены по размерам, видам, металлам и маркам. Ну и, разумеется, по ценам. У входа стояли ящики с самыми дешевыми шестеренками, в то время как по мере удаления вглубь лавки цены становились все выше.

Покупателей в «Когвилл и сыновья» сейчас не было. Как и сыновей – видимо, они как раз гонялись по Железному рынку за очередным конкурентом отца. Сам же господин Когвилл в бордовой (под стать обивке стен) жилетке и громоздких многолинзовых очках, закрывающих большую часть его лица, стоял за стойкой и взвешивал на весах крошечные серебристые шестеренки.

Что-то неразборчиво бормотал радиофор в углу, и хозяин лавки бубнил, ему отвечая. Услышав, что дверь открылась, он даже не поднял взгляд, лишь монотонно швырнул в посетителей дежурное приветствие:

– Все виды шестеренок! Лучшие шестеренки в городе! Вертятся-крутятся! Вертятся-крутятся! Лучшие шестеренки в городе!

– Мое почтение, – сказал доктор Доу, подойдя к стойке, в то время как Джаспер задержался возле входа, завороженно разглядывая шестеренки в ящиках. По сравнению с жалким чемоданчиком мистера Клокворка здесь был настоящий дворец зубчатых колес.

Господин Когвилл на мгновение оторвался от своего дела, окинул профессиональным взглядом посетителя и проговорил:

– Поступили новые часовые колеса. – Хозяин лавки кивнул, указывая на часовую цепочку доктора Доу. – У вас «Бриккинс» или «Крамп»? Вряд ли «Эглерс»…

– «Крамп», – сказал доктор Доу. – Но мне нужны определенные шестеренки. К сожалению, я не знаю их названия.

– Могу вам предоставить перечни. – Господин Когвилл ткнул рукой в стопку огромных книг на полу, высившуюся до самого потолка.

Доктор Доу покачал головой.

– К вам недавно приходил мой… э-э-э… друг – я бы хотел купить такие же шестеренки, какие купил он. Быть может, вы его помните? Джентльмен в полосатом черно-сером пальто.

– Я не запоминаю всех джентльменов в полосатых пальто, которые сюда захаживают, – недовольно проговорил господин Когвилл. – Еще чего не хватало!

– Он приходил к вам в день туманного шквала, – уточнил доктор.

Лицо продавца шестеренок тут же стало невероятно неприязненным. Он дернул головой, и его расчесанные волосок к волоску бакенбарды встопорщились, брови хмуро сошлись в одну линию. По взгляду хозяина лавки было видно, что он вспомнил человека, о котором шла речь.

– А ваш этот… гм… друг разве не сказал вам, какие именно шестеренки искал? – процедил господин Когвилл, презрительно скривившись. Хозяин лавки сразу же понял, что этот тип никакой не друг «полосатому» и что его вообще не интересуют шестеренки. Он догадался, что здесь происходит, и ему это ой как не понравилось.

Доктор Доу, в свою очередь, прекрасно понимал, что это за человек. Грубый, высокомерный, привыкший, что все всегда идет по его правилам. Доктор не обманывался окружением господина Когвилла – это был не просто продавец шестеренок. И если верить рассказу мистера Клокворка, действовать он привык незатейливо и безжалостно, как самый обычный вожак преступной шайки. Господин Когвилл – это не мягкий открытый мистер Фердинг. С продавцом шестеренок нужно было говорить по-другому.

Доктор извлек из внутреннего кармана пальто аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и ткнул под нос хозяину лавки, присовокупив при этом:

– Как вы можете убедиться, мы здесь не случайно. Советую вам обратить особое внимание на то, что стоит вверху листка. Это герб Дома-с-синей-крышей, а внизу стоит личная печать господина комиссара Тремпл-Толл. Здесь сказано, что мы заняты полицейским делом и всем, кто видит перед собой эту бумагу, надлежит оказывать нам содействие.

Почувствовав, что ситуация накалилась, Джаспер подошел к стойке. Он не знал, что дядюшка взял с собой предписание, выданное ему в полиции для предыдущего дела. Но Натаниэль Доу, очевидно, был готов к любым неожиданностям.

Мистер Когвилл с хрустом сжал кулаки.

– Вы думаете, что можно являться сюда и запугивать честного торговца? – процедил он. – Нет уж, милейший! Не на тех напали! У нас тут свой профсоюз имеется – видели дом на сваях на краю балки? Так вот, там он квартирует! И ваши эти предписания профсоюз прокомпостирует своими железными зубами на раз-два!

Доктор Доу не повел и бровью.

– Вы ведь тот самый господин Когвилл? – спросил он, пряча предписание обратно в карман. Вопрос был риторическим, и в нем крылось что-то угрожающее.

– Есть только один господин Когвилл, и он перед вами, – прорычал хозяин лавки. – А что?

– Просто кое-кто говорит, что некий господин Когвилл с Железного рынка нагло врет своим покупателям.

– И кто же так говорит?

– Я, – без обиняков заявил доктор Доу. – Вернее, вскоре начну. Вы ведь дорожите своей репутацией, не так ли?

Последнее в подтверждении не нуждалось: было видно, что для продавца шестеренок репутация – это все.

Господин Когвилл яростно сопел, ожидая продолжения. Он понимал, что с угрозами пока стоило повременить – с этим человеком в черном цилиндре и защитных очках, купленных явно в какой-то модной лавке, чтобы они подходили к костюму, было не все так просто. И дело даже не в официальных бумажках с Полицейской площади.

– На ваших плакатах указано, что у вас можно купить все виды шестеренок, – сказал доктор Доу.

– Так и есть! – рявкнул господин Когвилл, уперев кулаки в прилавок.

– И видимо, вы этим предполагаемым обстоятельством очень гордитесь.

– Предполагаемым? – гневно выдохнул хозяин лавки.

Джаспер испугался, что этот неприятный человек сейчас набросится на дядюшку. Сам же Натаниэль Доу был, как всегда, холоден – может, даже чуточку холоднее обычного – и маниакально спокоен.

– Как вы отнесетесь к тому, что, выйдя за порог этого гостеприимного места, я стану всем и каждому рассказывать, что ушел отсюда ни с чем, что ваши объявления лгут, а сами вы… как там у вас написано?.. шарлатан, которому не стоит верить?

– Это будет наглой клеветой и ложью!

– Разумеется. Если я уйду отсюда с шестеренкой. Вот только я очень сомневаюсь, что у вас найдется то, что я ищу.

Господин Когвилл улыбнулся так широко и самодовольно, что стало видно желтоватую слюну, просочившуюся через щели в его зубах.

Все мысли хозяина лавки отразились у него на лице. Он решил, что этот тип, заявившийся к нему в лавку и посмевший ему угрожать, сам загнал себя в угол, ведь все знают, что в «Когвилл и сыновья» есть все шестеренки! А те, которых нет в наличии, всегда можно заказать, учитывая наработанные за десятилетия связи с фабрикантами и мастерами шестереночного дела во многих городах.

– Так какую шестеренку вам завернуть, сэр? – с ложной любезностью и наигранной вежливостью спросил хозяин лавки. – Уже определились?

Он ожидал, что посетитель смутится, но не тут-то было:

– Да, конечно. Я бы хотел купить «Звезду Ззанрад», и аккуратно заверните ее в один из ваших удобных конвертиков.

Господина Когвилла перекосило. Он замер со все еще натянутой улыбкой, вот только в глазах его эмоции прыгали и мельтешили, как дрессированные блохи в блошином цирке. Этот мерзавец в черном цилиндре обыграл его! И как он узнал о существовании «Ззанрад», о которой во всем городе осведомлено не более дюжины человек?! Снятая с производства полторы сотни лет назад легендарная шестеренка, которая является пределом мечтаний всех связанных с зубчатыми колесами… Разумеется, у него в лавке ее не было и быть не могло.

Натаниэль Доу продолжил, увидев реакцию, которую и ожидал:

– Итак, очевидно, что ваши громкие заявления с плакатов всего лишь… как это говорится? – Он повернул голову к племяннику.

– Пшик! – радостно подсказал Джаспер. Ему всегда доставляло невероятное удовольствие наблюдать, как дядюшка ставит на место злобных людей, которые привыкли вести себя по-свински с теми, кто не может им ничего сделать.

– Вот именно, – кивнул доктор. – Так что я нисколько не солгу, рассказывая всем кругом, что у вас не все шестеренки на месте. Или же вы мне просто расскажете то, зачем я пришел, и я тут же удалюсь отсюда, удовлетворенный посещением вашей лавки и личным обслуживанием… того самого господина Когвилла, который ни в коем случае не шарлатан.

– О чем вообще идет речь? – глухо спросил господин Когвилл, понимая, что все рассказать этому типу – простейший и самый надежный способ от него избавиться.

– Человек в полосатом пальто, пришедший к вам в день туманного шквала. Что он искал?

Господин Когвилл снова опустил на глаза свои очки и, убрав в стороны ювелирные линзы для мелких шестеренок, надвинул стеклышки для чтения. Склонившись над толстой книгой учета, перевернул несколько страниц.

– «Фредерик Фиш, – прочитал он, отыскав нужную запись. – Тонкие Зубчатки Краудхью. Две дюжины. Предоплата внесена. Заказ средней срочности».

– Средней срочности? То есть он не торопился?

– О, он весьма торопился, – ответил господин Когвилл. – Но все заказы «особой срочности» клиентов для нас – это «средняя срочность». Мы не собираемся бегать и прыгать по чьему-то там указанию: мы лучшая лавка шестеренок в городе. Обождут, ничего с ними не станется.

– А для чего нужны такие шестеренки? – спросил Джаспер.

Хозяин лавки поморщился, не желая отвечать мальчишке, но тем не менее пробубнил:

– В основном используются в аэронавтике. И не нашей.

– Что это значит? – спросил доктор Доу.

– Эти шестеренки делают лишь на фабрике «Краудхью» в Льотомне. И используют их, соответственно, в основном там.

– Льотомн, значит… – задумчиво проговорил Натаниэль Доу.

Чаще всего в Габене при упоминании города Льотомн у людей в ходу были лишь две реакции: презрительно-снисходительное «Гм, Льотомн…» или мечтательно-мурлыкающее «М-м-м… Льотомн…». Из здешних мало кто бывал в Льотомне, но при этом многие искренне верили историям, которые ходили о так называемом Странном городе. Льотомн был известен тем, что там всегда осень, что там разговаривают коты и что он битком набит чудаками различных мастей.

Доктор Доу не был уверен в правдивости всех слухов о Льотомне (может, про осень и котов – это все выдумки), но то, что там хватает одиозных, экстравагантных, экспрессивных и в чем-то даже ненормальных личностей, он знал точно. Порой указанные личности притаскивали с собой часть своей сумасшедшинки всюду, где бы ни появились. Иногда они появлялись в Габене.

Сам доктор Доу считал жителей Льотомна по большей части легкомысленными и витающими в облаках, а еще склонными к домашней тирании (его экономка когда-то давно приехала в Габен именно оттуда).

– Этот ваш носатый… друг – странная, очень странная личность, – добавил господин Когвилл. – Недаром ему была нужна шестеренка, которую можно достать только в Льотомне. В том городишке даже зубчатые колеса свихнувшиеся, скажу я вам. И ведут они себя не по правилам верчения-кручения. Не удивлюсь, если и сам носатый оттуда – ну, либо оттуда, либо сбежал из лечебницы для душевнобольных «Эрринхауз». Все разговаривал со своей сумкой…

– С сумкой?

– Да, расхаживал у тех вот мелкозубых красоток, – хозяин лавки ткнул рукой в шестеренки, лежавшие на подставке справа от стойки, – и бубнил себе под нос. Думал, будто я не слышу. Просил свою сумку набраться терпения. Говорил ей, сумке то бишь, что она – его любимая балерина, представляете? Что тут скажешь, совсем спятил.

– Что? – Доктор вздрогнул и изменился в лице – хотя из-за шарфа и очков этого никто не заметил. – Балерина? Вы уверены, что он сказал именно это?

– Ну да. Я еще подумал, какая странность.

– Он не говорил, куда пойдет? – с едва уловимым волнением спросил Натаниэль Доу. Джаспер удивился – подобные нотки в голосе дядюшки он слышал очень редко. – Ничего такого? Может быть, адрес оставил, куда написать, когда заказ будет выполнен?

– Никакого адреса этот Фиш не оставил. Он должен был прийти сюда. И он… он уже, видимо, приходил… – Господин Когвилл опустил взгляд в записи. – Судя по указанному здесь времени, вчера, перед самым закрытием. За стойкой стоял один из моих сыновей: тут в графе есть пометка в виде шестеренки – это значит, заказ вручен покупателю.

Хозяин лавки с грохотом захлопнул книгу учета и поднял раздраженный взгляд на посетителей.

– Больше я ничего не знаю. Вы довольны? Еще что-то вызнать желаете или, может, уже сделаете одолжение и выйдете вон?

– Дорогу! Дорогу! Полиция едет! Вы что, ослепли?!

Констебль Бэнкс, клаксонируя и разгоняя прохожих, несся на своем самокате по тротуару Твидовой улицы.

Пару раз избежать попадания под два безжалостных самокатных колесика кое-кому удалось лишь чудом. Но констеблю было все равно – у него на пути возникали какие-то совершенно бессмысленные никчемные личности, и город ничего не потерял бы от их исчезновения. Кто знает, может, они перестали бы захламлять собой улочки, и в этой тесной конуре, Саквояжне, стало бы хоть чуточку легче дышать.

Несмотря на все жалобы на устаревшее (в понимании Бэнкса) служебное средство передвижения, управлялся с ним толстый констебль превосходно. Отталкиваясь время от времени от тротуара ногой и привычно распределяя вес (по половинке пуза симметрично на каждую из сторон самоката), он почти не крутил руль – пусть крутят свои рули ленивые прохожие.

И хоть Неспешность могла бы стать вторым именем констебля Бэнкса (если бы его вторым именем было не Томмер), сейчас от того, насколько быстро он доберется до вокзала, зависело многое. В эти мгновения он впервые жалел, что ко многим полицейским постам в Тремпл-Толл не подведена сеть пневматической почты, и теперь из-за этого ему нужно было тратить драгоценное время.

Он знал, где обретается описанный мистером Перабо человек, но идти к нему в одиночку не решился. С этим – язык не повернется сказать – почтенным джентльменом разговора бы не вышло, и уж приходить к нему следовало подготовленным и с надежным напарником. Ну… или хотя бы с таким напарником, как Хоппер.

Твидовая улица закончилась, и констебль Бэнкс выехал на шумную, гомонящую Чемоданную площадь.

На станции, лениво заполняясь, стоял омнибус маршрута «Вокзал – Гвардейский парк». На швартовочную площадку дирижаблей вышла причальная команда, командир с биноклем глядел в небо – видать, или «Фоннир», или «Бреннелинг» как раз волочил свою вялую тушу к вокзалу.

На Чемоданной площади Бэнкса хорошо знали – с его приближением стихали разговоры, уличные мальчишки пятились и забивались в норы, а воришки вроде Джимми Стиппли принимались нервно закуривать, поспешно достав свои руки из чужих карманов.

Сейчас Бэнксу не было до всего этого дела. Преодолев площадь, констебль заехал в здание вокзала и, минуя сонных (они всегда такие, когда речь идет о том, чтобы почтительно расступиться с приближением представителя закона) отбывающих и прибывающих, подкатил к полицейскому посту.

Как и везде в Тремпл-Толл, пост представлял собой темно-синюю сигнальную тумбу с торчащими из нее четырьмя разновеликими трубами. В тумбе этой имелись ящик-тубус для газет (полицейские получали газеты бесплатно), ящик с несколькими парами кандалов и цепей к ним, чайником, печкой и служебным биноклем.

На скамеечке рядом с тумбой сидел констебль Хоппер. Хоппер был не то чтобы другом Бэнкса, скорее, последний считал его своим подчиненным, в то время как сам Хоппер полагал, что они равноправные напарники. К сожалению, старший сержант Гоббин, их начальник, считал так же, как и Хоппер, так что всякий раз, как Бэнксу что-нибудь было нужно от напарника, ему приходилось изобретать хитроумный способ того уговорить.

Хоппер – высоченный, на целую голову выше толстяка Бэнкса, громила с квадратным подбородком, невнятным носом и почти вертикальными скулами. Характера он меланхоличного, нерасторопного, склада ума – весьма посредственного. При этом, как и Бэнкс, он был горазд на различные подлости и коварства (долг обязывал) – недаром имя у него было Хмырр.

Хоппер сидел, уткнувшись в газету. Страницы не переворачивались, а басовый храп вряд ли можно было счесть за чтение вслух – полицейский бессовестно дрых на посту. Маскировка, по мнению Бэнкса, ни на что не годилась, ведь на вокзале все знали, что констебль Хоппер просто ненавидит читать…

Тихонько прислонив самокат к тумбе, Бэнкс отворил в ней небольшую дверку и дернул рычажок, запускающий сирену. Все четыре трубы взвыли, как сумасшедшие.

Констебль на скамейке подпрыгнул, выронил газету и исподлобья поглядел на напарника, который, хохоча, переключил рычажок обратно.

– Нельзя так подшучивать над полицейским при исполнении, – спросонья проговорил Хоппер.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Бэнкс. – Исполнение чего у тебя тут? Неположенных снов? Или ты пытался арестовать лунатика?

Хоппер на это уже собрался ответить что-то едкое и грубое, но его планы были подло испорчены собственным широким зевком – в его рту при этом мог бы уместиться какой-нибудь откормленный кот.

– В любом случае, – продолжил Бэнкс, – ты здесь засиделся. А меж тем у нас появилось дело.

– Какое еще дело? – проворчал Хоппер и почесал подбородок.

– Очень важное дело. И срочное. Нет времени рассиживаться.

Хоппер с досадой поглядел на напарника.

– Я еще от прошлого дела не отошел. Нога…

– Да-да, – безразлично перебил Бэнкс. – Ну, я ведь не сержант, мне можешь не заливать про свою ногу. Я-то знаю, что доктор выдал тебе целый набор чудесных пилюлек и порошочков. Нога почти зажила.

– Ты не учитываешь побочные эффекты от всех этих пилюль, – пробубнил Хоппер. – Лучше бы нога болела.

Мимо как раз проехал на своем паровом самокате старший констебль Уиткин. Он бросил высокомерный взгляд на Хоппера и Бэнкса и самодовольно кивнул им.

– Мы столько сил потратили. Бегали всюду. Меня подстрелили, – продолжал жаловаться Хоппер. – Но так и не добыли ни повышения, ни паровых самокатов, только выговор заработали от сержанта Гоббина. А ты о новом каком-то деле талдычишь! Нет уж, с меня хватит! У меня есть мой уютный пост, моя скамейка, и никуда меня с нее не согнать!

Бэнкс поморщился. Он, разумеется, знал, что ему придется уговаривать напарника, но тот оказался настроен более неприязненно, чем думал толстяк.

– Как ты не понимаешь! – воскликнул Бэнкс. – Новое дело – это и есть способ заработать повышение! Добыть новые самокаты!

– Ты уже так говорил, Бэнкс, и к чему это привело? Моя нога…

– Хватит уже про свою проклятую ногу!

– Я не хочу больше получать выговор от сержанта Гоббина.

– А кто хочет? Кто хочет-то? Дело, о котором я толкую, имеет к нему прямое отношение. Именно он велел мне им заниматься!

– Что? – Хоппер почуял какой-то подвох. Он знал, что Бэнкс на подвохах собаку съел. – Как это?

– Долго объяснять. Все расскажу по дороге.

– Снова нужно куда-то волочиться?

– Переживешь! Ты хочешь повышение или нет?

– Ну, э-э-э… Ты требуешь слишком многого, Бэнкс. Я же простой констебль, я не должен расследовать никакие дела. Как вспомню, сколько мы натуфлили туда-обратно в прошлый раз, мне вообще перестает хотеться когда-либо вставать на ноги. Да и вообще, я тут подумал: не стоит оно того. Звание старшего констебля только прибавит больше обязанностей, а самокаты…

Что ж, против парового самоката у Хоппера аргумента не было – он давно о нем мечтал.

– К тому же, – закончил констебль, – Лиззи должна принести мне ланч. Что будет, если она придет, а меня нет? Она будет злиться.

Бэнкс слушал все это с явным раздражением на лице. Он считал, что сестра его напарника дурно на него влияет, а тот ей слишком во всем потакает. У мисс Лиззи Хоппер было множество утомительных правил, которые ее брат как миленький соблюдал – Хоппер слушался мисс Лиззи как мамочку, притом что она была младше его. Этот болван никогда ей не перечил и даже носил колючий шарф, который она связала.

Еще мисс Лиззи на дух не переносила напарника своего брата, не отвечала на его авансы и всячески старалась его избегать. При этом она явно настраивала Хоппера против него, Бэнкса… И сейчас он просто не мог позволить ей испортить его новое дело! Нет уж!

Бэнкса вдруг озарила идея: мисс Лиззи, сама того не зная, сыграет ему на руку.

– Ты ведь давно хотел купить мисс Лиззи ту брошь, помнишь? – напомнил коварный Бэнкс. – На которую тебе всякий раз не хватает. Ты упустил, что с повышением идет и прибавка к жалованью.

– Гм.

Хоппер выглядел задумчивым и уже не таким категоричным. И все же послаблять напор было рано – напарник заглотил наживку, но мог вот-вот сорваться с крючка.

– Ты же помнишь, что ломбардщик мистер Бергес обещал придержать для тебя эту милую вещицу, если мы кое на что закроем глаза?

– Помню, – пробубнил Хоппер. – Он сказал, что продаст ее только мне.

– Мисс Лиззи целую неделю тебе ныла, как ей понравилась брошь, которую она увидела в витрине ломбарда Бергеса…

– Ну да… – Уверенность Хоппера всего за какие-то полминуты растаяла, как свеча, которую подожгли газовой горелкой: только что он был тверд, но Лиззи… она и правда так хотела эту брошь, так ею восхищалась.

– Кажется, ты при мне клялся добыть ей брошь рано или поздно, – затянул петлю Бэнкс.

Хоппер хмуро поглядел на напарника.

– Дело долгое?

– Совсем нет! И я знаю, что нам делать… Твой кузен ведь еще служит полицейским пересыльщиком на станции пневмопочты?

– Он мне не кузен, – занудно уточнил Хоппер. – Я тебе говорил, Бэнкс: он мой четвероюродный брат по линии тетки.

– Да-да-да! – равнодушно прервал напарник. – Так служит?

– Куда ж ему деться-то? Работенка непыльная – бегать никуда не нужно.

– Ну, тогда мы сперва к нему заглянем, а после прямиком к нашему дорогому господину с газетным зонтиком.

– Что? – нахмурился Хоппер. – А этот здесь каким боком?

– Скоро узнаешь, – усмехнулся Бэнкс. – Скоро узнаешь.

Джаспер Доу был крайне любопытным мальчишкой, а такие мальчишки больше всего терпеть не могут, когда от них что-то скрывают. Особенно если это что-то очень уж таинственное.

Джаспер всегда боролся со скрытностью дядюшки как только мог: выпытывал, канючил, применял другие детские, но весьма успешные методы воздействия на взрослых. И прежде дядюшке Натаниэлю было действительно проще все рассказать, чем выдерживать подобные профессиональные пытки, но сейчас он погрузился в свои мысли так глубоко, словно заперся в комнате и проглотил ключ.

По реакции обычно бесстрастного Натаниэля Доу во время разговора с господином Когвиллом Джаспер понял, что ему открылось нечто важное. Племянник ожидал, что дядюшка поделится с ним всем, как только они покинут Железный рынок, но тот молчал, даже когда избавился от неудобных очков и шарфа.

Доктор раздраженно оглядел свой костюм. Выражение его лица говорило, что он не успокоится, пока любые следы пребывания в зловонной балке не исчезнут. И правда: оказавшись на улице Даунинг, дядюшка тут же уверенно пошагал в сторону здания суда Тремпл-Толл, и Джаспер, в нетерпении покусывая губу, поспешил за ним. Он знал, куда дядюшка направляется.

Неподалеку от входа в цирюльню «Напудренный парик Финтифлюсса» стоял чистильный шкаф. Невысокая бордовая будка привалилась к зданию, как нетрезвый завсегдатай паба. Возле нее, задрав голову, стоял немолодой джентльмен в длинном сюртуке. Он глядел на рыжую лампу в небольшой нише под вывеской «Чистильный шкаф № 214» и, дождавшись, когда та потухла, отворил дверцу. Достав из шкафа пальто и цилиндр, джентльмен надел их и двинулся ко входу здания суда – судя по всему, это был какой-то адвокат.

Доктор Доу открыл дверцу чистильного шкафа, снял свои пальто и цилиндр. Пальто он надел на специальный манекен, цилиндр нахлобучил на его безликую голову. После чего затворил дверцу и, закинув в щель для монет, на которую указывало изображение вытянутого пальца, один фунт, потянул за рычаг. Шкаф заработал, из него раздались скрежет механизмов и шуршание щеток. Как и адвокат до него, Натаниэль Доу задрал голову и уставился на лампу.

Когда-то в Тремпл-Толл такие чистильные шкафы стояли на многих перекрестках, но сейчас, к особому огорчению доктора Доу, фанатичного приверженца идеального внешнего вида и порядка в одежде, по всему Саквояжному району их осталось не больше десятка. Нет, шкафы до сих пор стояли на своих старых местах, но на многих висели замки, в некоторых жили коты и нищие, еще какие-то были забиты всяческим хламом. Власти Тремпл-Толл занимались лишь придумыванием новых нелепых законов – им не было дела до ремонта и обслуживания чистильных шкафов, в то время как на Набережных, в Сонн и Старом центре все шкафы до сих пор исправно работали.

Наконец лампочка потухла, внутри шкафа загудела вытяжка пыли, и все затихло.

Доктор открыл дверцу и, сняв с манекена пальто и цилиндр, многозначительно поглядел на племянника.

Джаспер покачал головой. После чего, увидев, что многозначительность дядюшкиного взгляда не меняется, с тяжким вздохом снял свое пальтишко и, встав на цыпочки, надел его на манекен. Дядюшка закрыл дверцу, закинул в щель еще фунт и, проявив невероятную щедрость и вообще широту души, позволил Джасперу самому нажать на рычаг.

Сбоку от шкафа расположился со своими кремами и щетками мальчишка-чистильщик обуви. Когда туфли очередного адвоката, читавшего газету в процессе, были как следует отполированы, чистильщик поглядел на доктора Доу и Джаспера:

– Чистка обуви! Не желаете почистить вашу обувь, господа?

Каким бы заманчивым это предложение ни выглядело, доктор Доу был вынужден отказаться: чистить туфли перед тем, как отправиться туда, куда он собирался ехать, было так же бессмысленно, как подметать набережные у Пыльного моря, – все равно вскоре они снова покроются пылью.

Когда пальто Джаспера было извлечено из чистильного шкафа, доктор Доу и его племянник сели в один из стоявших на обочине кебов.

– Улица Пуговичная, мост Гвоздарей! – сказал Натаниэль Доу кебмену, и экипаж тронулся.

– Мы что, едем к мистеру Киттону? – Джаспер немного посветлел.

Он давненько не видел мистера Киттона и был бы не прочь с ним поболтать. Интересно, сколько новых историй скопилось у него за то время, что они не виделись? Наверное, целый мешок! А уж что бы Джаспер ему рассказал! И про Черного Мотылька, и про констеблей Глупса и Тупса, и про гремлинов… Да, было бы здорово наведаться к нему в гости.

Мистер Киттон относился к Джасперу уж точно получше дядюшки – как минимум ничего от него не скрывал. Он забавный и веселый, хотя мало кто понимает его юмор. С ним никогда не бывает скучно, и он не следует глупым дядюшкиным правилам «хорошего тона» и «поведения в обществе». Мистер Киттон говорит, что быть вежливыми с людьми – не норма, а признак особого отношения, благодаря которому мы отделяем тех, кого уважаем, от тех, на кого нам плевать. А вежливы со всеми исключительно снобы и ханжи. Джаспер причислил бы высокомерного, презирающего всех, но со всеми предельно вежливого дядюшку к первой категории. Ну, может, и отчасти к последней. Хотя… все же лицемером Натаниэль Френсис Доу не был – даже когда он говорил с вами крайне уважительно, вы бы не усомнились ни на мгновение, как именно он к вам относится.

К примеру, к мистеру Киттону дядюшка относился с неприкрытым раздражением. Всякое упоминание этого человека вызывало у него ноющую зубную боль и ощущение тревоги, какое случается, когда опаздываешь к строгой тетушке на чай. По его мнению, Джаспер напрасно полагал, будто Киттон и его прихвостни ему друзья. Доктор знал, что у таких людей друзей не бывает и все прочие для них делятся на два типа: подельники да жертвы. Он предпочел бы, чтобы племянник не общался с Киттоном и ему подобными, но тут поделать ничего не мог: так вышло, что его жизнь (и, соответственно, жизнь Джаспера) была тесно с ними связана.

– Мы едем не к мистеру Киттону, – сказал Натаниэль Доу, после чего замолчал, не желая давать какие-либо пояснения.

Джаспер разозлился. Это было уж чересчур. Он считал, что раз они занялись делом дохлого гремлина вместе, то дядюшка не должен от него ничего утаивать. Это было просто несправедливо! Нечестно!

– Вот почему ты все время так делаешь? – гневно спросил он.

Дядюшка не ответил, глядя в пустоту перед собой, а племянник продолжал:

– Ты постоянно скрытничаешь! А меня заставляешь все рассказывать! Ты ведешь себя так же, как другие взрослые ведут себя с обычными детьми! А ты говорил, что мы не такие. Ты говорил, что, как только ребенок выучивается говорить, к нему стоит относиться как к взрослому…

И верно: когда-то Натаниэль Доу так сказал – порой он делился с племянником своими глубокомысленными мизантропическими размышлениями. Там еще что-то было о том, что раз ребенок выучился говорить, то, соответственно, способен отвечать за свои поступки, а в таком случае для глупости и нелогичного поведения у ребенка не может быть оправданий, равно как и у любого взрослого…

По секрету, Джаспер считал, что когда дядюшка умрет и его вскроют, то вместо мозга внутри дядюшкиной головы обнаружат механическую вычислительную машину, а вместо сердца – датчик с проржавевшей стрелкой, указывающей на столь же ржавую табличку «Последовательность». Живя с дядюшкой, просто невозможно не научиться логике, но, в отличие от автоматона Натаниэля Френсиса Доу, его племянник обладал, помимо логического мышления, еще и хитростью – раз за разом он находил способы взломать эту машину, правда, сейчас Джаспер был так зол, что ничего не мог придумать.

– Что такого важного сообщил господин Когвилл? Ты расскажешь мне про эту балерину? Дядюшка?

Доктор Доу поглядел на него. Джаспер вырвал его из раздумий, словно холодным утром из-под теплого одеяла.

– Балерина, – напомнил Джаспер. – Ты же что-то узнал? Когда господин Когвилл сказал про балерину, ты что-то понял! Что еще за балет? При чем здесь вообще балет?

– Балет здесь ни при чем, – сказал Натаниэль Доу.

– Как это ни при чем?

Доктор Доу отвел взгляд. Джаспер испугался, что дядюшка снова не ответит, но он все же негромко проговорил, будто выдавая слова против воли:

– Дело, в которое мы ввязались, намного более опасное, чем могло показаться вначале. И прежде чем решать, что делать дальше, мне нужно как следует все обдумать.

– Что именно обдумать?

Доктор Доу не ответил и повернулся к окну.

Джаспер возмущенно засопел. До него донеслось лишь едва слышное, произнесенное одними губами: «Балерина… балерина…»

Когда кеб остановился у сломанного моста Гвоздарей, злости Джаспера уже не было предела. Но дядюшка этого словно не замечал. Он поднял воротник – дул довольно сильный ветер, да и стало накрапывать. Обойдя дом мистера Киттона, они двинулись к каналу.

Брилли-Моу, Подметка Брилли-Моу, Грязный канал, Чугунная вода… У этого канала было множество названий. Разделяя Тремпл-Толл и трущобы Фли, он походил на коридор между двумя старыми комнатами, куда сметают пыль и грязь из обеих: по его берегам высились горы мусора, гавани в Керосинной заводи стояли заброшенные, в окрестностях их обреталось отребье различного посола. Из семи мостов, прежде соединявших Саквояжный и Блошиный районы, целым остался один лишь мост Ржавых Скрепок – остальные были разрушены. А что касается места, куда направлялись доктор Доу и его племянник, так оно вообще считалось в Тремпл-Толл самой дырявой-предырявой дырой.

Канал на участке берега между мостом Гвоздарей и Хриплым мостом казался вымершим. Изредка мимо чадили трубами буксиры, загребая колесами грязную воду, но волнение, ими оставленное, быстро успокаивалось, и смоляная гладь вновь становилась неподвижной.

Натаниэль Доу морщился от стоявшего на берегу запаха (смеси скипидара и протухших яиц), при этом шел он довольно быстро, так что Джаспер едва за ним поспевал. Мальчик все выглядывал блох на том берегу Брилли-Моу, но ни одной, к своему разочарованию, не увидел: вероятно, днем они отсыпались.

– Ты мне расскажешь, куда мы идем, дядюшка? – спросил мальчик, когда они вышли к узкоколейному рельсовому пути, проложенному вдоль воды. – Если ты собирался все держать в секрете, то не нужно было меня звать, когда мадам Леру принесла того гремлина! Ты считаешь, что мне нельзя доверять?

– Не говори глупости, – сказал доктор. – Разумеется, я так не считаю. – Он поглядел на племянника и вздохнул. – Что ж, вероятно, ты прав. Я должен извиниться перед тобой, Джаспер.

Джаспер сперва даже не поверил своим ушам. Он уже хотел было выдать дядюшке список гневных заявлений, которые придумывал всю дорогу, но дядюшка повел себя непредсказуемо, и ему пришлось их все проглотить. Вкус у них, скажем прямо, был не очень.

– Ты расскажешь мне про балерину?

– Разумеется. Но немного позже. Я не планировал ничего от тебя скрывать, но мне действительно нужно было подумать, Джаспер. Я знаю, что мы окончательно впутаемся в это опасное расследование и пути назад не будет, как только я расскажу тебе о своих догадках. И меня это беспокоит: ты не сможешь остаться в стороне, когда все узнаешь, учитывая твою страсть к различным тайнам и приключениям, невзирая на риск.

Доктор Доу был прав: Джаспер обожал тайны, и сейчас слова дядюшки заинтриговали его еще больше. Что же такого тот узнал в лавке шестеренок?!

– Время близится к полудню, – добавил доктор. – Нужно будет найти место, где можно наверстать завтрак. Предлагаю там все подробно обсудить. Но прежде у нас дело на берегу.

Рельсы между тем свернули на ржавые мостки, которые вонзались в канал длинным носом. На самом краю мостков, в сотне ярдов от берега, стоял зеленый вагончик с круглыми окнами и дымящими трубами. У поворота рельсового пути в землю был вбит столб с указателем «Финлоу».

Они шли дальше…

Ветер стал злее. Джаспер поежился.

– И конечно, что это за дело на берегу, ты мне тоже не расскажешь? – спросил он.

– Отчего же? – сказал доктор Доу, обходя труп собаки. – Все дело в этих куклах…

– Куклах? – удивился Джаспер. – При чем здесь куклы? Мы ведь шли по следу гремлина!

– Боюсь, это неразрывно связано. Как ты помнишь, найденные в желудке мертвого гремлина крохи фарфора – это не до конца переваренные осколки куклы, которую, по словам мадам Леру, разбил гремлин. Я думаю, именно кукла была смазана гремлинской отравой.

– Это и так понятно, – пробурчал Джаспер. – Гремлин залез в окно к мадам Леру, попытался съесть куклу и отравился.

– Почти все верно, – кивнул дядюшка. – Кроме того, что гремлин залез в окно. Он уже был в комнате… Ты не обратил внимания, что в этой истории мы столкнулись с двумя куклами? Кукла мадам Леру и кукла Малышки Молли из Странных Окон – обе разбиты, и разбиты при странных обстоятельствах. Я думаю, что в каждой было по гремлину.

– Внутри кукол? – поразился Джаспер. – Но почему они были внутри кукол?

– Хороший вопрос, Джаспер. Полагаю, их привезли в Габен таким образом.

– Это сделал Фиш!

– Несомненно.

– А куда мы сейчас идем?

– Этих кукол, помимо их… гм… содержимого, объединяет кое-что еще. – Доктор Доу огляделся по сторонам, словно кого-то выглядывая. – Тот, у кого они были куплены, старьевщик мистер Бо. Нам нужно проследить путь куклы мадам Леру до момента обнаружения мертвого гремлина. Я хочу подтвердить свою догадку.

– Догадку?

– Пока что мы строим одни догадки, и нам нужны веские доказательства, чтобы двигаться дальше.

Джаспер кивнул:

– Ты всегда говорил, что, прежде чем брать в руки скальпель, нужно выяснить, в чем именно дело.

– Боюсь, мы режем посмертно, Джаспер, и это дело с самого начала было вскрытием. – Доктор вздохнул, угрюмо глядя на канал. – Все уже свершилось, а мы пытаемся угнаться за вчерашним днем…

Это было сказано настолько мрачно, что Джасперу стало не по себе.

– Угнаться?

– Ну, или хотя бы узнать о том, что произошло.

Канал был затянут дымкой. Там и здесь из воды торчали ржавые остовы давно разрушенных сооружений – никто и не упомнит уже, что это было. Подобные кованые конструкции высились и на берегу, напоминая ребра гигантских автоматонов. Между ними пристроились ветхие домишки, сколоченные из досок и крытые всевозможным тряпьем.

У этих неказистых строений суетились люди, чем-то похожие на больших горбатых мышей – с черными от сажи лицами, напялившие едва ли не сотню различных одежек, на головах у всех были бесформенные шляпы.

Доктор Доу не понимал, что эти люди делают, – для него они просто бесцельно ходили по берегу грязного канала, громко улюлюкали и дули в гнутые медные рожки, когда мимо тарахтел буксир или пакетбот. Чуть более осмысленным делом занимался мистер Бо.

Старьевщика было видно издалека благодаря фонарю, торчавшему из-за его спины и нависавшему над головой на длинной железной шее. Из-за этого фонаря он напоминал глубоководную рыбу.

Мистер Бо бродил у самой кромки воды, время от времени что-то подбирал с земли, пристально разглядывал найденное, после чего либо выбрасывал обратно, либо забирал с собой. За ним волочилась скрипучая тележка на ручке, полная добытых за утро сокровищ: чаще всего ему попадались старые зонтики и дырявые башмаки.

Доктор Доу и его племянник подошли к старьевщику и поздоровались. Тот поглядел на них испуганно и недоверчиво, но, убедившись, что никто, кажется, не намерен его бить или отбирать у него добытое, щербато улыбнулся.

Джаспер хмыкнул – старик показался ему презабавным.

На голове у мистера Бо была грязная вязаная шапка с длинными ушами, глубокие морщины покрывали лицо, коричневое из-за въевшейся в кожу за годы ржавчины, а крошечные, размером с пенни, круглые защитные очки лишь усугубляли и без того комичный вид старьевщика.

– Хотите чего-нибудь… кхе-кхе… прикупить? – сипло спросил мистер Бо. По его раскрасневшемуся носу было видно, что он простужен. В подтверждение этого старик достал из-под воротника латаного пальто клетчатый носовой платок и шумно высморкался. После чего платок вернулся на место.

– Боюсь, нам ничего не нужно, – с некоторой брезгливостью оглядел содержимое тележки старьевщика доктор, и мистер Бо тут же отшатнулся и скривил обветренные губы.

– Ну, тогда вам нечего здесь… кхе-кхе… делать, на нашем бережку. Нам не о чем говорить.

Джасперу стало ясно, что дядюшкина прямолинейность здесь не сработает. И верно: мистер Бо боялся высокого бледного джентльмена в цилиндре. Он считал, что таким людям на канале не место и уж если этот незнакомец сюда пришел, то ему точно что-то надо, и это «что-то» явно ничем хорошим для него, простого старьевщика, не обернется. По лицу мистера Бо и по его бегающим под стеклами защитных очков глазам Джаспер понял, что старьевщик всего в одном мгновении от того, чтобы либо броситься бежать, либо закричать, призывая на помощь своих береговых соседей.

– На самом деле мы ищем кое-что, мистер Бо! – поспешно сказал мальчик. Он попытался исправить ситуацию, пока дядюшка все окончательно не испортил. – Мы хотим у вас кое-что купить!

– Да? И что же вы ищете? – с подозрением в голосе спросил мистер Бо.

– Книгу. – Мальчик улыбнулся, пытаясь с помощью этой улыбки успокоить старика. – Мы знаем, что она у вас есть.

– Что еще за книга?

– Это справочник. «Вредители шестереночного дела».

Доктор Доу недоуменно поглядел на Джаспера. И все же он не мог не признать, что племянник очень ловко спас положение: старьевщик, кажется, уже не боялся. Или же, что более вероятно, просто не умел одновременно и бояться, и вспоминать.

Мистер Бо задумался.

– Что-то не припомню… кхе-кхе… никаких вредителей. А с чего вы решили, что такая книжка у меня может быть?

– Мистер Клокворк сказал, что когда-то вам ее отдал.

– О, так вы друзья Артура! Так бы сразу и сказали!

– Да, мистер Клокворк – наш друг.

Старик окончательно успокоился.

– Книги – неходовой товар, – пожаловался он. – Давненько их… кхе-кхе… не покупают. Я держу книги в сарае, использую на растопку. Порой у меня их выменивает Билл Гримсби – я даю их ему для топки его паровичка. Вы знаете Гримсби? – Мистер Бо ткнул рукой в перчатке-митенке вдаль.

Там, по берегу, дребезжа и грохоча, катило какое-то самоходное устройство с виду крайне ненадежной конструкции. Что-то в нем было от экипажа, что-то – от велоцикла. В движение оно приводилось здоровенной угольной печью и простейшей паровой машиной. Диковинный механизм, ворча и поругиваясь, катил на не менее чем дюжине разномастных колес – казалось, его владелец налепил эти колеса там и сям просто ради удовольствия, но именно благодаря им этот странный экипаж весьма бодро и проворно двигался по неровному, засыпанному ломом берегу. В кресле за рычагами сидел худосочный старик с клочковатой бородой. Время от времени он яростно сжимал грушу клаксона, разгоняя чаек.

– Тот джентльмен на берегу?

– Он собирает масло с канала, выцеживает его из воды и продает. Вот ему я и отдаю порой книги.

– А может, вредительский справочник все еще у вас? – с надеждой спросил Джаспер.

– Ну, пошаркали глянем, – сказал мистер Бо, и они направилась к его сараю.

Сарайчик старьевщика прислонился к одному из домишек на берегу. Ключа не было – лишь засов. Прежде чем войти внутрь, мистер Бо несколько раз крутанул рукоятку под мышкой, и тонкая шея фонаря со скрипом сложилась – фонарь теперь покачивался прямо над его головой.

Джаспер заглянул в сарай: книг там было множество – они высились до самой крыши, и найти нужную казалось чем-то невозможным. Но мистера Бо это не смущало, и он принялся воодушевленно разгребать завалы, откладывая просмотренные томики в сторону.

– А сколько вы мне дадите за книгу, если я найду ее? – спросил старьевщик.

– А сколько вы хотите?

– Ну… пенсов двадцать пять…

– Если вы разыщете ее, я готов заплатить вам пять фунтов, – важно заявил доктор Доу.

В «Книжной лавке мадам Бохх» на площади Неми-Дре самая дешевая книга стоила двадцать фунтов, и даже в чуть более скромном «Переплете» с Пыльной площади дешевле десяти фунтов книгу было не найти. Давать мистеру Бо меньше фунта, в понимании Натаниэля Доу, было грабежом. К тому же он рассчитывал купить заодно и немного благосклонности этого старика – ради дела.

Что ж, у него вышло. Старьевщик воскликнул: «О!» – и принялся перебирать книги с еще большим энтузиазмом – как будто кто-то подкинул в топку самого мистера Бо немного угля. Пока он искал, Натаниэль Доу решил завести речь о том, что его действительно интересовало. – Насколько мне известно, мистер Бо, – начал доктор, – какое-то время назад у вас были замечательные фарфоровые куколки, почти новые…

– Совсем новые! – уточнил старьевщик.

– Конечно-конечно. У вас еще есть такие? Думал сделать подарок племяннице моей экономки – она скоро приедет к ней в гости.

Отчасти это было правдой: скоро к миссис Трикк должна была приехать ее племянница, о чем она не уставала напоминать примерно по сто раз на дню. Правда, Натаниэль Доу не имел ни малейшего представления, играет ли она в куклы. Но, вероятно, все же играет: доктор считал, что девочки и куклы неразделимы, как человек и его склонность к самокопанию.

– Э-э-э, нет… – проговорил старьевщик, не поднимая головы от книг. – Они быстро разошлись.

– А сколько у вас их было?

– Да пять штучек всего. Раскупили в первый же день… кхе-кхе… Вот куклы – ходовой товар, и почему никто не берет непарные башмаки? Они ведь ничем не хуже!

Доктор сделал вид, что задумался, хотя следующий вопрос он заготовил заранее:

– Может, я смог бы купить такую куклу там, где вы их добыли?

– Э, нет, их там совсем не осталось. Я их сразу все и заполучил… кхе-кхе… Мистер Стиппли выкинул их, а я сразу почуял, что они чего-то да стоят. Мистер Стиппли пришел с ящиком на берег, открыл его ломиком. Он, видать, думал, что там что-то ценное, а внутри были только куклы, и он разозлился. Мистер Стиппли спустил ящик на воду и ушел, а я достал его багром, пока он не уплыл.

– Мистер Стиппли… Не тот ли это воришка с вокзала? Рыжий, с торчащими передними зубами? У него еще часто бывают сломаны пальцы.

– Он самый, сэр, – усмехнулся мистер Бо.

– А как вы думаете, где он взял тот ящик?

– Ну, видать, по почте получил… – рассмеялся старьевщик, считая шутку остроумной. – На ящике том было множество штемпелей, какие на посылки ставят.

– А у вас еще остался этот ящик?

– Я его порубил и в топочку отправил. Холодная ночь была в туманный шквал.

– Холодная, верно. Вы не припомните, какие штемпели там стояли?

– Не-а. Но там было много указаний, что внутри содержится что-то очень хрупкое. Так ведь речь о куколках шла! Конечно, они хрупкие. Ой… снова не то, – проворчал старик, откладывая очередную книгу с неподходящим названием.

– Никаких адресов на ящике не значилось? Может, был адрес получателя? – спросил доктор Доу, и Джаспер возмущенно округлил глаза, посмотрев на дядюшку, – мол, старик вот-вот почувствует, что его допрашивают.

– Не припомню, мистер. Я ж не особо вглядывался… Да где же этот справочник вредительский-то?! – в сердцах воскликнул мистер Бо и судорожно закашлялся. Достал платок, высморкался и продолжил поиск.

– Итого пять кукол… – негромко проговорил доктор Доу, словно записывая новые сведения в свой внутренний блокнот. – А кому вы продали тех кукол?

Его вопросы действительно могли бы показаться подозрительными, но мистер Бо не ожидал подвоха от друга мистера Клокворка, к тому же он был слишком занят поиском книги за целых пять фунтов.

– Одну купила мадам Леру, которая живет здесь неподалеку, заплатница и очень добродушная особа, – сказал старьевщик. – Еще одна досталась миссис Холлер из Странных Окон – она купила ее для своей дочурки Молли. Третью куколку я продал старушке, от которой сильно пахло кошками, а четвертую – пригожей молодой мисс у Рынка-в-сером-колодце. Последнюю забрал неприятный мистер с зеленым зонтиком. Я шел в харчевню «Подметка Труффо», когда он остановил меня, заинтересовавшись куклой в моей тележке. Их было двое, и другой мистер, печальный человек с длинным полосатым шарфом, спросил, зачем ему понадобилась эта кукла. На что мистер Зеленый Зонтик ответил, что это подарочек для их босса… – старьевщик на мгновение замер, обернулся и испуганно проговорил: – Брекенбока.

В том, что мистер Бо боится произносить это имя, не было ничего удивительного, поскольку принадлежало оно весьма жуткой персоне из Фли, хозяину уличного театра и просто крайне неприятной в общении личности, о которой даже в Саквояжном районе ходило множество мрачных слухов.

Что касается доктора Доу, то одно лишь упоминание Брекенбока заставило его поморщиться, словно ему под нос сунули нечто тухлое. У него с хозяином балагана из Фли были свои старые дела, и ему очень не хотелось писать этому злыдню с вопросами о кукле. Впрочем, доктор догадывался, что это излишне: видимо, кукла, доставшаяся Брекенбоку, так же разбита, как и все остальные куклы из ящика.

– О! Я нашел! – счастливо воскликнул старик. – Нашел вашу книжку! Пять фунтов мои! Пять фунтов мои!

Глава 4. В апартаментах «Доббль»

Джаспер широко зевнул.

Доктор Доу тоже почти зевнул, но в последний миг с трудом сдержал себя – хоть ему и отчаянно хотелось последовать примеру племянника, это могло повредить его репутации: кто-то на Чемоданной площади мог заметить его неподобающее зевание.

– Я там почти заснул! – пожаловался Джаспер, кивнув на тяжелую дверь темного дерева, которая только что за ними закрылась.

– Понимаю, – сказал доктор. – Это одно из самых сонных мест в Тремпл-Толл. Пойдем. Нужно только отойти подальше, и сонливость пройдет.

Бросив раздраженный взгляд на угрюмую вывеску «Паровозное ведомство. Пути. Сообщения (билетами не занимаемся)», доктор Доу поправил пальто и быстрым шагом направился вдоль грязно-серого здания с кажущимися бесконечными рядами пыльных окон. Племянник на прощание показал дверям Паровозного ведомства язык и поспешил за дядюшкой.

Стоило им свернуть на Твидовую улицу, как Джаспер тут же снова почувствовал себя таким же бодрым и жизнерадостным, каким был до посещения сонного ведомства.

Мимо прогрохотал трамвай, забитый, словно новый спичечный коробок. Прохожие, нервные и суетливые (в окрестностях вокзала они всегда такие), спешили по своим делам. Но сильнее прочих торопился толстый констебль на темно-синем самокате, несущийся вниз по Твидовой в сторону Чемоданной площади. Он неистово гудел в клаксон и грубо прибавлял от себя:

– Дорогу! Полиция едет! Дорогу, сонные улитки!

Полицейский едва не сбил какую-то старушку, но даже не заметил этого. Как не заметил он и доктора Доу с его племянником.

– Интересно, куда это он так торопится? – Джаспер задумчиво уставился вслед шумному констеблю.

– Надеюсь, на поезд, чтобы навсегда покинуть Габен, – холодно произнес Натаниэль Доу. К мистеру Бэнксу он относился с крайним презрением, считал его глупым, невежественным и утомительным человеком. Они с напарником, мистером Хоппером, доктор был убежден, являлись худшими представителями Дома-с-синей-крышей.

– Это вряд ли, – усмехнулся Джаспер. – Может, он спешит по какому-то срочному полицейскому делу?

– Вероятнее всего, он спешит на обед. Мы почти пришли.

Доктор и его племянник свернули за угол у табачной лавки «Раухен», рядом с которой стоял сигарный столб с десятками крошечных раструбов; из них в воздух вырывался разноцветный дым, демонстрируя различные сорта табака: от самого дешевого – «Гордость Гротода» – и до «Лунгенброт» – сотня фунтов за дюжину папиреток.

Улица Большая Колесная, на которую вышли доктор и его племянник, на деле была довольно узкой и тесной – на ней могли разминуться лишь два экипажа, и то если потеснятся. Верхние этажи домов подступали почти вплотную друг к другу и нависали над мостовой, отчего внизу стояла полутьма. Здесь было довольно тихо, и доносившийся с Чемоданной площади гул напоминал вялое ворчание.

В глубине квартала от привокзальной суеты пряталось кафе «Кретчлинс»: два больших круглых окна и дверь с колокольчиком между ними. О данном заведении знали в основном лишь те, кто обитал поблизости, приезжие сюда не захаживали, поэтому и цены здесь были… удобоваримые. Маленьким кафе заведовало довольно милое семейство: миссис Элмерс принимала и разносила заказы, а ее супруг, мистер Элмерс, готовил омлеты и жаркое.

Доктора Доу обычно раздражали милые люди, поскольку в их пряничной сиропности часто ощущалось что-то потаенно-угрожающее, но Элмерсы были «терпимо» милыми и слегка грустными. Натаниэль Доу, в присущей ему манере строить догадки, предполагал, что это как-то связано с тем, что их лишь двое.

Зайдя в «Кретчлинс», доктор и его племянник кивнули поздоровавшейся с ними хозяйке, румяной женщине средних лет в кремовом переднике, после чего повесили свои пальто на вешалку.

Доктор бросил любопытный взгляд на газетный шкаф в простенке. Там в отделениях-сотах лежали свежие выпуски едва ли не всех периодических изданий, которые печатали в Габене. Ему мучительно захотелось взять свежую «Сплетню», но он понимал, что Джаспер ему этого не простит.

Кафе пустовало, и лишь у дальней стены неподвижно сидел немолодой человек с черной бородой. Он пил кофе и читал газету из Старого центра «Мизантрополис». Новые посетители его не интересовали, что вполне устраивало и самого доктора.

Они сели за столик у окна.

– Мэм, – сказал Натаниэль Доу, когда к ним подошла хозяйка. – Я ожидаю письмо – прошу вас, передайте мне его, как только оно прибудет.

Миссис Элмерс кивнула.

– Конечно, сэр. Чего изволите?

– Мне, пожалуйста, омлет с беконом, два средне обжаренных тоста с маслом и кофе «Велюрр», без сахара и побольше корицы.

– О, пропустили завтрак? – улыбнулась миссис Элмерс. – Но ведь позавтракать никогда не поздно, верно?!

Доктор Доу промолчал – его экономка с этим бы поспорила.

Миссис Элмерс все записала в блокнотик и повернулась к мальчику:

– А что будете вы, юный джентльмен?

– А у вас есть «Твитти»? – спросил Джаспер.

– К сожалению, нет, – ответила хозяйка. – Но мистер Элмерс только что испек чудесные заварные пирожные.

– Сгодится, – с грустью вздохнул Джаспер. Судя по его трагичному виду, он вынужденно смирился с жестокими обстоятельствами, как будто попал на необитаемый остров и принял решение в пользу пирожных, только чтобы избежать голодной смерти.

– Жаль, у вас нет сиреневого чая, – сказал доктор, глянув на племянника.

– Зато у нас есть чудесный кленовый чай, который как нельзя лучше подходит к заварным пирожным мистера Элмерса.

Джаспер кивнул, а доктор Доу добавил, пока хозяйка не ушла:

– Помимо пирожных, еще одну порцию омлета и еще два поджаренных тоста для моего племянника. – Джаспер нахмурился, но дядюшка поспешно добавил: – Это ради миссис Трикк – ты должен их осилить.

Экономка действительно очень огорчалась, когда мальчик плохо ел, а этот омлет для нее должен был стать, образно говоря, куском сырого мяса, брошенным в пасть голодному цирковому льву.

Хозяйка отправилась выполнять заказ, и Джаспер нетерпеливо проговорил, глядя ей вслед:

– Ты сказал, что все мне расскажешь, как только мы окажемся в «Кретчлинс». Надеюсь, ты не станешь ждать, пока мы все не съедим?

– Разумеется, нет.

– А зачем мы ходили в Паровозное ведомство? Там та-а-ак уныло! За те полчаса, что мы пробыли в этом угрюмом месте, я совсем состарился и стал как ты.

Доктор Доу не считал себя таким уж старым, но спорить у него желания не было, к тому же, в общем-то, Джаспер сказал все верно: процесс ожидания (как, собственно, и сам процесс жизни) и есть старение. Согласен он был и с тем, что сильнее всего процесс старения можно ощутить, когда попадаешь в тягучую рутину бюрократии. Механизм вроде как работает, но зубчатые колеса давно не смазывали, и они вращаются еле-еле, со скрипом. Таких шестеренок (меланхоличных клерков) в Паровозном ведомстве множество. Там все происходит настолько медленно, что появляющийся зевок почти невозможно подавить, и он постепенно превращается в глубокий тяжелый вздох. Ускорить процесс неспособно даже предписание от господина комиссара Тремпл-Толл о всяческом содействии. Содействие оказывается, но никто ведь не говорил о спешке в этом самом содействии.

Минуте на двадцать восьмой ожидания, когда оформленный по всем правилам запрос, лежащий прямо перед носом клерка-пересыльщика, до сих пор не отправился в архивную секцию ведомства, терпение лопнуло даже у такого хладнокровного человека, как Натаниэль Френсис Доу. Он потребовал, чтобы ответ прислали по адресу «Большая Колесная, 24. “Кретчлинс”», развернулся, сказал: «Пойдем, Джаспер», и они покинули ведомство, отвечающее за сообщения, но при этом являющееся едва ли не самой неторопливой службой в городе.

– Паровозное ведомство, – сказал доктор Доу, – это ключ к местонахождению мистера Фиша.

– Ключ? – поразился Джаспер.

– Тем утром, когда ты приехал от бабушки на поезде «Дурбурд», я видел человека на вокзале, приезжего. Я совсем о нем забыл из-за всего, что произошло дальше, но кое-какие детали дела, которым мы сейчас занялись… они мне напомнили о нем. Полосатое пальто, длинный нос, ящик, описанный мистером Бо. Джентльмен с вокзала – теперь я знаю, что это был мистер Фиш, – ссорился с человеком из Паровозного ведомства: кто-то украл один из его ящиков.

– Ты видел Фиша! – восторженно прошептал Джаспер.

– Признаюсь, я тогда не особо обратил на него внимание, – сказал Натаниэль Доу. – Кто мог знать, что вскоре мы будем разыскивать этого человека.

– Так мы все же возьмемся за это дело? Пойдем по следу кукол и Фиша, чтобы выяснить, что он задумал, и помешаем его планам?

Доктор Доу промолчал. К их столику подошла миссис Элмерс с подносом – в отличие от различных ведомств и департаментов, в «Кретчлинс», на радость посетителям, стряпали довольно быстро.

Омлет и тосты выглядели великолепно, и как бы Джаспер ни хотел сразу перейти к десерту, он просто не мог проигнорировать их изумительный аромат.

Расставив тарелки и разложив приборы, хозяйка удалилась.

Джаспер схватил было вилку, но дядюшка отчеканил: «Салфетка», и ему пришлось повязать салфетку, после чего он поспешно взялся за приборы. Сам же Натаниэль Доу принялся за еду неторопливо, каждым своим движением сообщая окружающим, что это он делает одолжение еде, позволяя ей перебираться с тарелки в такого прекрасного него.

Доктор Доу вернулся к разговору – к зависти племянника, дядюшка умудрялся и есть, и последовательно выкладывать сведения, при этом каким-то странным образом он не говорил с набитым ртом.

– Итак, мы знаем, что некий мистер Фиш предположительно из Льотомна привез в Габен на поезде несколько ящиков, в которых находились куклы. Один ящик был украден. Вероятно, именно об этом говорил гремлин мистеру Фишу на Железном рынке.

– Угу! – подтвердил Джаспер, пытаясь прожевать омлет, – дядюшкиного умения у него не было. – Фото пофо не по фану!

– Да, они не ожидали, что поблизости окажется мистер Стиппли, который страдает клептоманией, то есть болезненной тягой к совершению краж.

– А потом ящик достался мистеру Бо, – добавил Джаспер, наконец прожевав.

– Именно. И он распродал кукол – откуда ему было знать, что внутри каждой – гремлин. Впоследствии одного обнаружила мадам Леру, один выбрался в Странных Окнах, еще двое разбросаны по Тремпл-Толл и один – в Фли.

– А тот гремлин на Железном рынке?

– Вероятно, он прибыл в одном из ящиков, который не был украден.

– Я не понимаю, – начал Джаспер, – зачем кому-то привозить сюда гремлинов, спрятанных в куклах?

– Потому что привозить в открытую их запрещено, ты ведь знаешь.

– Нет же! Зачем они вообще здесь понадобились? Зачем их везти, если в Габене есть свои гремлины?

– Полагаю, что-то гремлинов из Льотомна все же отличает от здешних. И не только говорливость. К тому же это не просто какие-то грызливые носатые гремлины. Они сообщники мистера Фиша.

– Жаль, мы не знаем, что Фиш и его гремлины задумали.

Доктор Доу ничего не сказал и взялся за последний тост.

– Мы ведь не знаем, так? – спросил Джаспер. – Дядюшка?

Доктор не торопился отвечать, и племянник раздраженно напомнил ему:

– Ты же говорил, что все расскажешь. Это как-то связано с тем, что мы узнали в шестереночной лавке? Балерина?

Доктор Доу кивнул.

– Речь шла не о танцовщице в пуантах, – сказал он. – Ты помнишь мистера Бэггза?

– Твоего пациента?

Окровавленный человек, явившийся как-то ночью пару лет назад домой к доктору Доу, был одним из тех, кто и состряпал ему недобрую славу.

– Гм. Да, пациента. Мистер Бэггз… как бы помягче выразиться, – доктор на мгновение задумался, – что ж, помягче никак не выразишься – он был грабителем. С несколькими сообщниками он успешно ограбил почтовый дирижабль, но, к огорчению мистера Бэггза, подельники решили поделить добычу без его участия.

– Но при чем здесь мистер Бэггз? – удивился Джаспер. – Он ведь в тюрьме Хайд, так?

– Так. Но именно от него я узнал про балерину, – сказал доктор Доу. – Балерина – это инструмент. Инструмент для вскрытия замков в сейфах и несгораемых шкафах. Что-то наподобие сверла и ворота. Отмычка.

– Отмычка? Но при чем здесь какая-то отмычка?

Доктор Доу многозначительно поглядел на племянника, предоставляя ему возможность догадаться самому.

– Фиш назвал гремлина своей любимой балериной, – сказал Джаспер. – Он имел в виду, что гремлин – его любимый инструмент для вскрытия замков?

Натаниэль Доу по-прежнему выжидающе молчал. Племянник продолжал:

– Значит, они готовили… ох, мои подтяжечки… – мальчик перешел на шепот: – Они готовили ограбление.

Доктор снова ничего не сказал.

– Но кого они хотели ограбить? Или что? Или… ой! Это… не может быть… ты думаешь… – У Джаспера не хватило слов, и эмоции захлестнули его. Казалось, он сейчас запрыгнет на стул с ногами, после чего галопом понесется на нем по «Кретчлинс».

– Ты все понял, Джаспер, – кивнул доктор Доу. – Рад, что мне не пришлось объяснять.

– Я не могу поверить! – все тем же шепотом сказал племянник. – Фиш… это он ограбил банк Ригсбергов!

Доктор Доу поднял палец, призывая племянника к молчанию. Подошла миссис Элмерс.

– Письмо, которое вы ожидали, прибыло, сэр, – сказала она и передала доктору конверт.

– Благодарю.

Натаниэль Доу вытащил из конверта бумагу со множеством печатей, окинул ее быстрым взглядом, а затем посмотрел на по-прежнему пребывающего в замешательстве Джаспера и удовлетворенно кивнул:

– Мы знаем, как найти мистера Фиша.

Площадь Неми-Дре всегда была шумной, но сейчас к грохоту уличных механизмов добавился протяжный рокот двигателей. Мрачная тень наползла на окно, и внезапно будто бы наступили сумерки – это в небо над городом поднимался старенький дирижабль «Воблиш».

В комнатушке все дрожало и сотрясалось. Грязные шторы на окнах подрагивали. На столе плясала табакерка, подпрыгивали чернильницы и фотографический аппарат, дребезжали футляры с фотостеклами, а обтянутый газетной тканью зонтик и папки с бумагами ползли к краю.

Такое во время взлетов и посадок «Воблиша» творилось здесь регулярно. Впрочем, местечко было беспокойным и без дирижаблей, трескучих трамваев и пыхтящих экипажей: на лестнице постоянно хлопали двери, кто-то носился по ступеням вверх и вниз, за стеной гудели линотипы и ротационные машины – новый тираж «Сплетни» готовился к выпуску.

Квартирка представляла собой одну-единственную комнату, часть которой нависала над подъездом застекленным эркером. У окна стоял уже упомянутый стол, слева от входа за шторкой пряталась кровать, справа громоздились шкафы, заставленные пухлыми картонными папками.

Пахло в квартирке, которая по совместительству была конторой некоего джентльмена, премерзко: керосином, застарелым потом, дешевым пойлом да редкостной гадостности табаком. Впрочем, хозяина подобное нисколько не смущало – еще бы, ведь все это были его запахи, витающие в сугубо его излюбленном бардаке.

Мистер Граймль, мужчина лет сорока – сорока пяти, выглядел намного старше своего возраста из-за состояния крайнего опьянения и особой неухоженности. Его вислые щеки были покрыты щетиной, а под глазами залегли тяжелые мешки.

Вальяжно развалившись на стуле и закинув ноги на стол, мистер Граймль всем своим видом выражал скуку.

– Я до сих пор не понимаю, что именно вас ко мне привело, господа, – сказал он, с легкой усмешкой глядя на стоящих у его стола констеблей, которые с каждой секундой своего пребывания в этом непритязательном месте хмурились все сильнее.

– Нам сообщили, мистер Граймль, – ответил толстый констебль с глазами навыкате, – что вы являетесь соучастником преступления.

– О! Неужто! И кто же вам это сообщил?

– Вас это интересует больше всего? – удивился толстый констебль.

– Да! А вовсе не то, какое преступление имело место? – добавил его напарник, высокий широкоплечий громила, прямоугольный, как дверной проем.

Мистер Граймль мог позволить себе не бояться этих констеблей и откровенно потешался над ними. За годы он наработал множество связей в самых разных местах, и Дом-с-синей-крышей исключением не был. Этот человек знал, что, попади он в какое-нибудь затруднительное положение, парочка сержантов (а быть может, и кое-кто постарше рангом) вступится за него. И поэтому, когда к нему заявились эти двое, он встретил их кривой улыбкой и даже отхлебнул из бутылки в их честь.

– Вы пришли не по адресу. – Мистер Граймль усмехнулся еще шире: он много чего слышал о вокзальных констеблях и не особо воспринимал их всерьез. – И к слову, вы не должны сейчас ловить карманников на какой-нибудь платформе «Дурачинс»?

– Такой платформы нет, – ответил Хоппер, не уловив оскорбления. – Может, вы имели в виду «Дурчинс»? Если да, то…

Бэнкс прервал напарника – он прекрасно все понял. Его невероятно злило, что этот человек смеет тянуть с ними время. Как будто им делать больше нечего, кроме как торчать здесь, в этой прокуренной, пропахшей неуважением к полиции комнатушке со ржавой табличкой «Герхарт Граймль. Частный сыщик» на двери.

– Неподалеку отсюда была совершена кража, – заявил толстый констебль. – И свидетель утверждает, что вы причастны.

– Ну надо же, – беззаботно хмыкнул мистер Граймль. – Оказывается, в Габене можно доверять свидетелям. Кажется, я на днях читал в «Сплетне», в рубрике метеорологических прогнозов, что ожидается наплыв из врак.

– Вы не шутите, не шутите с нами.

– Да, потому что нам совсем не смешно.

Мистер Граймль сделал глоток из бутылки и, вытерев рот рукавом рубахи, сказал:

– Да я уж заметил. И каким же боком я, спрашивается, причастен к краже, о которой вы толкуете?

– Поговорим без обиняков, – процедил констебль Бэнкс. – Где кукла, мистер Граймль?

– Что? Какая еще кукла?

– Вы прекрасно знаете какая. Ваш этот мелкий пройдоха влез в квартиру почтенной дамы и стащил куклу из ее коллекции. Где она?

– Мой… пройдоха? – Частный сыщик удивленно поднял бровь.

– Коротышка у вас на побегушках, – уточнил Бэнкс. – Мы знаем о ваших методах.

– Да, мы о них наслышаны, – важно кивнул Хоппер.

С самого начала разговора из-за шторки, где пряталась кровать сыщика, все время раздавалось гулкое утробное рычание. Сперва Бэнкс и Хоппер не обращали на него внимания – констебли относили его к одному из ничего не значащих местных шумов, но постепенно рычание стало громче, а прочие звуки затихли: ротационные машины в редакции «Сплетни» выключили, а дирижабль давно улетел. Игнорировать рычание больше было нельзя.

– Бэнкс… – Хоппер ткнул напарника локтем, испуганно глядя на шторку, но тот был слишком поглощен обвинениями сыщика, чтобы что-то замечать.

– Вы используете любую возможность, чтобы пролезать в щели, Граймль, – заявил толстый констебль. – Неудивительно, что на вас работает какая-то крыса в костюме.

Мистер Граймль уже не выглядел таким самоуверенным. Казалось, он даже немного протрезвел.

– Вы понимаете, что это звучит нелепо?

Рычание становилось все более злобным и пугающим – оно могло принадлежать какой угодно твари, и, судя по тембру и яростным ноткам, на кровати сыщика сидело что-то весьма жуткое. Даже Бэнкс уже заметил неладное.

– Что это у вас там? – Положив руку на рукоятку дубинки, он шагнул к шторке, и тут из-за нее выскочила маленькая вертлявая такса. Собачка принялась с громким злым лаем носиться вокруг констеблей, покушаясь на их щиколотки.

– Уберите вашу собаку! Немедленно!

Городские собаки были злейшими врагами полицейских. Они их облаивали, пытались укусить, преследовали их, когда те ехали на своих самокатах, и вообще относились к служителям закона крайне непочтительно. В Тремпл-Толл регулярно ездила Будка, отлавливающая бродячих собак, но меньше их отчего-то не становилось. Под мостами, в канавах, в темных тупиках, в подворотнях – везде кишели эти клыкастые твари, особо ненавидевшие носителей темно-синей формы. Помимо бездомных собак, в Габене жили еще и домашние, которые, по мнению служителей закона, были ничем не лучше. Старый констебль Лоусон так и вовсе всех уверял, что городские собаки только прикидываются глупыми, а на деле это хитрые и коварные существа, у которых есть собственная тайная организация, возглавляемая карликовой собачонкой по кличке Флокс. Но старый констебль Лоусон давно и бесповоротно спятил, и никто его особо не слушал. Тем не менее собаки по-прежнему не вызывали у полицейских ничего, кроме раздражения.

И вот теперь эта такса! Бэнкс и Хоппер единодушно сошлись на том, что она являлась ярчайшим представителем своего мерзкого вида.

Хоппер попытался пнуть собачонку, и мистер Граймль все же позвал ее:

– Шушера! Ко мне! Ко мне, девочка!

Злобно озираясь и пуская слюни, такса нехотя подошла к хозяину и запрыгнула к нему на колени.

Всем своим видом Шушера походила на мистера Граймля – жизнь ее сильно потрепала: одно ухо надкушено, парочки зубов не хватает, а коричневая шкура в некоторых местах, казалось, была поедена молью. Помимо прочего, как и ее хозяин, такса выглядела весьма нетрезвой. Отдельное неудовольствие у констеблей вызвало ее имя.

– Шушера, ты понимаешь, о чем они говорят? – спросил свою собаку мистер Граймль. – Вот и я ничего не понимаю. Какая-то кукла, какой-то коротышка. Может, они тебя имеют в виду? Господа, может, ваш свидетель видел Шушеру? Но вряд ли она могла утащить какую-то куклу.

– Что ж, – недобро усмехнулся Бэнкс и бросил многозначительный взгляд на напарника. – Мы и не думали, что вы сознаетесь. Но это ничего, мистер Граймль, поскольку у нас есть еще один свидетель, который знает кое-что любопытное о ваших делишках. И я сейчас говорю не столько об этих куклах, сколько о другом – вы и сами догадываетесь о чем: вы и ваш этот коротышка очень сглупили, мистер Граймль.

– Да, вы зазевались – и тут-то и попались, – поддакнул констебль Хоппер.

– Так что, – продолжил Бэнкс, – скоро вам будет не до смеха. И ваши дружки в Доме-с-синей-крышей вам не помогут. Уж не после того, что вы провернули.

– Может быть, обычно вы и работаете чисто, но только не в этот раз, Граймль.

Сыщик продолжал улыбаться и поглаживать свою таксу, но глаза его при этом были полны злости.

– Вы что-то там говорили о том, чтобы мы возвращались на вокзал и ловили карманников, да? – сказал толстый констебль. – Но мы здесь не сами по себе. За нами стоит сержант Гоббин, и ему надоел ваш любопытный нос, который постоянно торчит где-то поблизости.

Полицейские из Тремпл-Толл были мастерами угроз, они профессионально отыгрывали своими лицами посулы многочисленных и жутких кар, которые непременно ожидают всякого, кто вызвал их неудовольствие. И хоть мистер Граймль был не из числа их обычных типчиков, которым часто хватало лишь нахмуренных бровей да пристального взгляда, все же он заметно напрягся от их слов. Гоббин – это уже не шутки.

Мистер Граймль полагал, что констебли продолжат давить, попытаются вызнать то, что он хочет скрыть, но Бэнкс бросил на него презрительный взгляд, сказал: «До скорой встречи. Уходим, Хоппер», и они покинули контору частного сыщика, оставив мистера Граймля и Шушеру в весьма неоднозначных чувствах.

Такса порывалась ринуться за ними вслед и таки цапнуть каждого за лодыжку, а мистер Граймль погрузился в раздумья. Нужно было что-то делать или же не стоило делать ничего – сейчас он никак не мог понять, а его нутро, не раз выручавшее его в сложных ситуациях, как назло, впало в спячку…

Констебли меж тем спустились, вышли на шумную площадь Неми-Дре и, вскочив на свои самокаты, покатили прочь, клаксонируя и поругиваясь на прохожих. Можно было подумать, что Бэнкс и Хоппер куда-то торопятся, но далеко они не отъехали – завернули за угол, остановились и притаились там, выжидая.

Хоппер достал полицейский бинокль, который в его массивных ручищах казался совсем миниатюрным, и осторожно выглянул из-за угла. Бэнкс же замер у небольшой кованой панели на углу, примостившейся под табличкой с названием улицы: «Ламповая». На панели фигурными буквами было выведено: «Приемник № 34. Ламповая/Площадь». Ниже расположилась круглая крышка с вентилем, рядом чернела прорезь для монет.

План был прост. Бэнкс и Хоппер знали, что Граймль ничего им не выложит, поэтому решили схитрить. Заявились к нему, открыли карты и принялись в свойственной им манере угрожать. После чего напустили туману и картинно удалились. Бэнкс был уверен, что после такого блефа этот пьяница заметушится и как-то себя выдаст. Он надеялся, что тот выберет один из двух вариантов: либо отправится предупредить своего подельника лично, либо отправит ему послание. К обоим вариантам констебли были готовы.

– Твой кузен не подведет? – спросил Бэнкс.

– Я ведь уже говорил, он мне не кузен, а четвероюродный брат по линии тетки.

– Неважно, он не подведет?

– Мы ведь наобещали ему с три короба.

Бэнкс нахмурился:

– Да уж. Теперь нужно добыть три короба кренделей! Не жизнь, а сплошные траты и разочарования! Придется зайти по дороге в «Засахаренные крыски мадам Мерро».

Ждать долго не пришлось. Вскоре над крышкой уличного приемника пневмопочты зажглась лампочка. Пришло послание.

– Что-то быстро… – пробубнил Хоппер.

– Наверное, это все где-то здесь поблизости.

– Ты был прав! Ты был прав, Бэнкс!

– Ну разумеется.

Толстый констебль открыл крышку и извлек капсулу, на ярлыке которой значилось: «Апартаменты “Доббль”, мансарда». Внутри капсулы оказался конверт – к нему булавкой была прицеплена записка: «Не забудь, Хмырр, я жду свои крендельки. Твой кузен, Перчи П. Перчинс».

– Ну вот, – проворчал Хоппер. – И Перчи туда же! Притом что он ведь никакой мне не кузен, а четвероюродный брат по линии тетки!

– Хоппер, уймись.

Бэнкс поспешно разорвал конверт и достал оттуда сложенную записку. На засаленной и покрытой жирными пятнами страничке блокнота торопливо – судя по кривому почерку и неаккуратным кляксам – было выведено:

«Фиш! Они знают! Беги!»

Шпион выхватил из-под плаща пистолет со средством глушения выстрела и нажал на спусковой крючок. Офицер из корпуса Аэронавтики не успел достать служебное оружие. Схватившись за грудь, он покачнулся и упал, а шпион ринулся мимо него, забрался по крылу стоявшего тут же биплана в кабину, завел двигатели и взмыл в воздух.

Джаспер был в восторге. Восхищенным взглядом он проследил за тем, как биплан, стрекоча, как какой-то жук, сделал несколько кругов над его головой, после чего вернулся на полку. Двигатели заглохли, пропеллер замер, бортовые фонари погасли. Раненый офицер из корпуса Аэронавтики уже стоял, замерев в изначальной позе, а шпион выбрался из биплана и встал рядом.

Эти игрушки были чем-то невероятным. Согласно громким заявлениям на коробке, миниатюрные человечки могли сидеть, стрелять, прыгать, бегать, ползать, драться, управлять различными средствами передвижения. Демонстрационный показ-сценарий, представленный на полке лавки игрушек, подтверждал все написанное. Джаспер так и видел, как выходит из лавки с коробкой «Приключения Элиас». Он поглядел на бирку с ценником и обомлел – дядюшка смог бы ему купить такой набор, только если вылечит половину города – и не в бедняцком Тремпл-Толл…

Лавка игрушек «Тио-Тио» на углу Хартвью и Флеппин была известным местом – дети со всего города мечтали поселиться здесь навсегда. В залах «Игрушки для мальчиков» и «Игрушки для девочек» звучали задорные карнавальные мелодии. Куклы, плюшевые медведи, набитые ватой обезьянки и вельветовые рыбы стояли на полках, свисали из-под потолка, громоздились в сундуках. По общему залу летали заводные дирижабли и механические мотыльки. Через все помещение проходила игрушечная железная дорога, и по ней неустанно ездил красный с золотым поезд.

Заведовала всем этим богатством счастливейшая из всех людей (по наивному детскому мнению), миссис Фрункель.

Миссис Фрункель в своем полосатом переднике стояла за стойкой и глядела на топчущихся тут же мальчиков и девочек, щурясь так, что ее глаза практически исчезли под створками век; порой она резко приставляла к глазам лорнет на витиеватой серебряной ручке. Каким-то неведомым образом эта женщина всегда с ходу определяла, хорошо ли вел себя ребенок, – плохо воспитанные дети не только не обслуживались, но и с позором изгонялись из лавки, в то время как прочие дети громко смеялись им вслед и тыкали пальцами, когда миссис Фрункель звонила в Колокол Плохих Детей.

Маленькие посетители очень боялись строгую хозяйку лавки, многие не выдерживали ее пристального взгляда и сами предпочитали ретироваться, пока было не слишком поздно.

Сейчас же, словно насекомое под лупой, подвергался пристальному и дотошному изучению высокий джентльмен в цилиндре и пальто, сжимающий в руке черный саквояж.

– Натаниэль Доу? – Миссис Фрункель поморщилась, словно пыталась распробовать эти два слова на вкус, и они показались ей пересоленными. – Что-то не припомню этого имени. Вы, случайно, не брали себе другое имя?

– Нет, – со смесью возмущения и недоумения в голосе ответил доктор Доу.

– Вы в Габен приехали откуда-то? Может быть, из Уиллабета?

– Нет, я всю жизнь провел в Габене.

– С детства?

– Я здесь родился.

– Стра-а-анно. Очень стра-а-анно, – протянула миссис Фрункель. – Знаете, я помню имена всех детей в этом городе, которые когда-либо переступали порог моей лавки.

Доктор Доу поднял бровь, выражая сомнение, но миссис Фрункель лишь кивнула.

– Да-да! – заверила она. – Я помню всех мальчиков и девочек в Габене. Не только из Тремпл-Толл, но и из Старого центра, Набережных и Сонн, были даже те, кто покупал у меня игрушки, приехав из Фли. Я помню всех, абсолютно всех. Но вы…

– Мне не покупали игрушки, миссис Фрункель, – нехотя признался доктор Доу.

– Какой кошмар! – искренне ужаснулась хозяйка лавки. – Это просто возмутительно! Ну разве только, если вы плохо себя вели…

– Миссис Фрункель. Мы пришли, чтобы получить у вас кое-какие сведения, а вовсе не для того, чтобы становиться жертвами допроса.

– Это ваш сын? – проигнорировала его слова миссис Фрункель, глядя на подошедшего к стойке Джаспера – немыслимые для Саквояжного района цены и толпящиеся у полок богатенькие дети испортили ему настроение.

– Племянник, – уточнил доктор.

– А вот его я помню! Джаспер Трэверс!

Джаспер от этих слов помрачнел еще сильнее и сжал зубы.

– Сын Сирении и Роджера Трэверс, – добавила хозяйка лавки игрушек.

– Джаспер Доу, с определенных пор, – железным голосом проговорил Натаниэль Доу. – Но вы правы, это тот самый мальчик.

При одном упоминании родителей Джаспер, как это и бывало в подобных случаях, захотел отправиться в свою комнату и запереться там. Обстоятельства, после которых он стал жить с дядюшкой Натаниэлем, были весьма трагичными, и каждый раз так и не зажившие до конца раны раскрывались вновь, стоило кому-то упомянуть его родителей. Джаспер уже очень давно не слышал свою старую фамилию…

– Миссис Фрункель, – сказал тем временем доктор Доу, – мы пришли к вам, поскольку нас интересуют куклы.

– О, тогда вам нужно пройти в зал «Игрушек для девочек», у нас лучшая коллекция в городе.

– Речь идет о кукле по имени Миранда.

– О, Миранды! Дивные творения! – Хозяйка лавки с подозрением уставилась на посетителей. – И кому из вас они понадобились? Вряд ли мастеру Джасперу… – Она покосилась на доктора Доу, посчитав заинтересованность взрослого джентльмена в куклах как минимум странной.

– Что вы! – возмутился Натаниэль Доу. – Мы здесь не для того, чтобы что-либо покупать. Миссис Фрункель, эти куклы задействованы в некоем крайне неприятном деле. Нам нужно, чтобы вы сообщили все, что вам о них известно.

– Что? Какое еще дело? И почему вы разговариваете со мной в подобном тоне?

Миссис Фрункель кивнула своей помощнице, полной девушке с всклокоченными русыми волосами, и та занялась покупателями: джентльмены и дамы в сопровождении своих чад выстроились в очередь, в то время как сама хозяйка лавки прошла вдоль заставленной игрушками стойки и принялась поправлять вечно путающиеся нити шутов-марионеток под табличкой «Дешево!». Всем своим видом женщина давала понять, что ее больше не интересуют назойливые посетители, которые даже ничего не собираются покупать.

Натаниэль Доу поглядел на Джаспера, тот угрюмо кивнул, и они сдвинулись вдоль стойки следом за миссис Фрункель.

– Боюсь, я вынужден настаивать, мэм, – сказал доктор, – и уверяю вас, для вас же будет лучше, если вы все расскажете. Это… – он выдержал паузу, – полицейское дело.

Миссис Фрункель была не из тех, кого можно запугать этой фразой. Она продавала игрушки в том числе и тем, кто в разное время служил в полиции, и для нее жуткие злобные констебли были всего лишь повзрослевшими Бобби, Томми и Гарри. Она даже не обернулась к доктору Доу, делая вид, что их с племянником и вовсе больше не существует.

Доктор Доу решил рассказать этой женщине все в открытую:

– Миссис Фрункель, дело, о котором идет речь, – это не просто полицейское расследование. Куклы Миранды связаны с недавним ограблением «Ригсберг-банка». Уверен, на площади Неми-Дре будут счастливы узнать, что вы и ваша лавка причастны к ограблению.

– Ни к чему я не причастна! – Миссис Фрункель резко обернулась. Старая игрушечница по-настоящему испугалась – банкиров с площади Неми-Дре боялась даже она. – Вы ничего не должны им говорить, потому что я ни при чем! Моя лавка ни при чем!

– Тогда вам нечего скрывать, так ведь?

– Что ж, ладно! Что вас интересует?

– У меня есть грузовая декларация из Паровозного ведомства. – Доктор Доу достал бумагу из саквояжа. – Здесь значится, что в Габен в день туманного шквала по вашему заказу из Льотомна прибыли десять ящиков кукол Миранда из коллекции для послушных девочек. Это так?

– Это так, – проскрежетала хозяйка лавки игрушек.

– Расскажите поподробнее об этих ящиках…

В лавке было шумно. Не замолкая, из витых рожков, висящих под выкрашенным в звездное небо потолком, раздавалась веселенькая музыка, в которой проскальзывало нечто злое и нетерпеливое. Тут и там что-то жужжало, звенело и смеялось громким механическим смехом. К этому всему добавлялись восхищенный гомон детей и «Нет, мы это брать не будем, Колин!» от кого-то из родителей. Разговор миссис Фрункель с доктором Доу никого не волновал.

Хозяйка лавки поспешила в этом убедиться, бросив пару резких взглядов по сторонам, – судя по всему, она не хотела, чтобы то, о чем она собиралась рассказать, услышал кто-то посторонний.

– Я стараюсь быть в курсе всего происходящего в мире игрушек и слежу за кукольными новинками, – важно начала она. – Конечно же, я не могла упустить последнюю коллекцию, которую выпустили в начале сезона на всемирно известной фабрике игрушек «Скрудженс» в Льотомне. Я и прежде заказывала их игрушки. Как и всегда, я обратилась к мистеру Бренвику из «Дормут-уэй. Логистика и сообщения». Через него я и оформила заказ на моих милых Миранд. Через два месяца, а именно в день туманного шквала, мой заказ прибыл. Их доставили сюда, в эту лавку. Миранды разошлись очень быстро – недаром они держатся на пике моды в Льотомне до сих пор. Вот и вся история!

Доктор Доу покачал головой.

– Боюсь, это не так. Вы, мэм, забыли упомянуть о том, что один ящик был украден еще на вокзале. Учитывая это, к вам никоим образом не могло поступить десять ящиков.

Взгляд миссис Фрункель, которым она одарила Натаниэля Доу, назывался: «Проклятье! Вы и об этом знаете!» Она тряхнула головой и поджала губы.

– Все верно, – вынужденно признала хозяйка лавки. – К моему глубокому сожалению, один из ящиков был украден. И сюда пришли лишь девять ящиков. Я рассказала все, что вас интересовало?

– Вы упустили то, что ящики кое-кто сопровождал, – подсказал доктор Доу.

Миссис Фрункель до скрипа сжала в руке ручку лорнета.

– Верно, – сказала она. – Сопровождал. Вместе с куклами в Габен прибыл также и агент фабрики игрушек «Скрудженс». Этот джентльмен привез мне новые каталоги, еще он хотел разведать, какие игрушки пользуются в нашем городе спросом. Также он отвечал за доставку груза в целости. В этом он… гм… не слишком преуспел.

– Что вы можете рассказать об этом агенте?

– Его зовут Фредерик Фиш. Он настоящий джентльмен: пообещал мне компенсацию за утерянный ящик в виде двух дополнительных ящиков прямо со складов «Скрудженс».

– А его спутник?

– Спутник? – удивленно спросила миссис Фрункель.

Доктор Доу вздохнул. Ему откровенно надоело хождение вокруг да около.

– Я огорчу вас этим известием, мэм, но ваши куклы использовались для контрабанды.

– Что? Контрабанды?

– Именно. Внутри каждой перевозили запрещенных существ, гремлинов из Льотомна.

– Что за вздор?! – возмутилась хозяйка лавки игрушек.

– Вы сказали, что продали всех кукол. Могу я увидеть вашу книгу учета проданных игрушек?

– Нет, вы не можете!

– Мэм…

– Ни за что!

– Тогда я буду вынужден сообщить в «Ригсберг-банк», что вы чините препятствия в поисках грабителей.

Доктор Доу намеренно пошел на угрозы. Обычно он себе подобного с дамами не позволял, считая угрозы недостойными джентльмена, но именно миссис Фрункель, сама не зная того, спровоцировала его на столь нехарактерный для него шаг. Сперва своим допросом о его детстве, а после и тем, как высокомерно говорила с Джаспером. При этом хозяйка лавки игрушек знала что-то важное и постоянно лгала – заставить ее говорить правду мог лишь страх.

– Как, спрашивается, связаны контрабанда гремлинов и ограбление?! – спросила она дребезжащим голосом.

– А помимо банка, – продолжил доктор, проигнорировав ее вопрос, – мне не останется ничего иного, кроме как сообщить обо всем во Вред-ведомство, которое занимается в том числе и гремлинами. Боюсь, в таком случае они закроют «Тио-Тио» на время разбирательства, а быть может, и навсегда.

Миссис Фрункель яростно сложила свой лорнет и вставила его в специальную ложбинку на серебряном браслете, который охватывал витой змеей ее сухое запястье.

– Неудивительно, что вам не покупали игрушки, – отчеканила она. – Вы – злобный, черствый…

– Мэм, вашу книгу учета, пожалуйста.

Миссис Фрункель, вскинув подбородок, положила ладонь в кружевной перчатке на толстенный гроссбух на стойке. Она уставилась в пустые глаза доктора Доу и вдруг осознала, что ей его не перезлобить.

– Я все расскажу. – Миссис Фрункель поджала губы. – Ко мне дошло только пять ящиков – общим счетом двадцать пять Миранд. Вынуждена признаться, что я ничего не слышала о новой коллекции кукол, которую выпустили на «Скрудженс», – журналы и каталоги сюда доходят с сильным опозданием. Но ко мне пришел некий джентльмен – примерно за два месяца до туманного шквала, – у него было деловое предложение. Он знал, что в последние пару лет мои дела идут не очень и конкурировать с «Жу-жуэ» из Старого центра становится все сложнее. Этот господин пообещал предоставить мне новую коллекцию совершенно чудесных кукол, которых в «Жу-жуэ» нет и не будет.

– Что вы должны были сделать взамен?

– Я должна была оформить заказ, заплатить кукольные налоги и подтвердить указанное в бумагах количество. А если потом кто-то станет спрашивать, сообщать, что куклы проданы.

– То есть сделать то, что вы и пытались, когда мы только пришли, – констатировал доктор Доу. – Прошу вас, продолжайте.

– Как я уже сказала, в день шквала прибыл поезд, а вместе с ним – и мои куклы. Груз сопровождал человек из Льотомна, мистер Фредерик Фиш. Вечером, незадолго до начала шквала, сюда доставили девять ящиков. Мистер Фиш забрал свои четыре, после этого я его не видела. Я не знала, что он перевозит… гремлинов, вы сказали?.. Какая мерзость…

– Но что-то вы все же подозревали. Миссис Фрункель, отвечайте, будьте добры, честно. Мы не из полиции, никто вас арестовывать не станет. Более того, если вы все расскажете и это поможет в расследовании, ваше имя во всей этой истории будет опущено. Даю вам свое слово.

Хозяйка лавки пристально поглядела на доктора, а затем потупилась.

– Разумеется, я понимала, что это что-то незаконное. Но это ведь Габен! Здесь часто объявляют незаконным то, что может составить конкуренцию каким-либо заинтересованным влиятельным людям. Чего только стоит гуталин «Лайонелла», который запрещено ввозить. Все знают, что на введение этого запрета повлиял сэр Брюгг, владелец фабрик «Вакса Брюгга». Но я не спрашивала, что именно затеял мистер Фиш. Меня это не слишком-то волновало. Как только я увидела первую Миранду, все остальное перестало иметь значение. Я знала: эти куклы захочет приобрести своей дочери каждая дама из Сонн, Набережных или Старого центра – это произведение игрушечного искусства!

– Я верю вам, мэм. Скажите: мистер Фиш оставлял какой-то адрес? Говорил о том, куда собирается отправиться?

Миссис Фрункель выдвинула из стойки продолговатый ящик и выудила оттуда несколько картонок. Одну из них передала доктору. На ней значилось: «Апартаменты “Доббль”. Мансарда».

– Он оставил это на всякий случай.

– Благодарю, мэм.

– Не стоит. Прошло уже много времени. Если вы говорите, что Фредерик Фиш причастен к ограблению «Ригсберг-банка», то, вероятно, он уже давно исчез из города. Он ведь не дурак, чтобы оставаться здесь, когда все его ищут. И, скажу вам по секрету, дураком он мне точно не показался.

Миссис Фрункель задвинула ящик и отвернулась, всем своим видом давая понять, что больше ничего не скажет.

Доктор Доу удовлетворенно кивнул: полученных сведений и без того уже было предостаточно, а куклы прочно связались с гремлинами. История их появления в городе прояснилась.

– Благодарю за сведения, мэм, – сказал доктор. – Не будем вас больше отвлекать. Хорошего дня.

Миссис Фрункель не ответила.

Доктор и его племянник направились к выходу из лавки, но у самой двери Натаниэль Доу вдруг остановился. Его неожиданно посетила тревожная мысль, и он вернулся к стойке.

– Прошу прощения.

– Что еще? – сердито спросила миссис Фрункель.

– Меня мучает один вопрос, мэм. Если мистер Фиш приехал в город лишь в день туманного шквала, то как он мог к вам прийти с предложением за два месяца до того?

Хозяйка лавки игрушек пронзила доктора колючим взглядом.

– А я и не говорила, что ко мне приходил Фредерик Фиш. Ко мне пришел совершенно другой джентльмен.

– И кто же это был?

– Я прежде его не встречала. Вел он себя очень таинственно, лица не показывал. Просил называть его мистер Блохх.

– Фиш, сдавайся! – крикнул констебль Бэнкс, выглядывая из-за угла в коридор. – Сдавайся! Нас больше!

– Ты уверен, что нас больше? – громким шепотом уточнил констебль Хоппер. Он стоял по другую сторону коридора и осторожно выглядывал из-за своего угла. Револьвер в его руке дымился, некогда белая перчатка была серой от пороха.

– Тихо, Хоппер, он не знает, сколько нас!

– Как и мы не знаем, сколько там их, – проворчал Хоппер.

– Фиш, выходи!

В ответ на это еще несколько пуль прошили дверь номера в глубине коридора.

– Я уже вышел! – раздался смех из апартаментов. – Из себя, глупые флики!

Полицейские в Тремпл-Толл не слишком-то любили, когда их называли фликами, но сейчас это было меньшее из зол. Несмотря на столь ловко проведенную уловку с Граймлем и перехваченным предупреждением, застать Фиша врасплох не удалось…

Бэнкс и Хоппер отправились в апартаменты «Доббль», которые располагались тут же, на площади Неми-Дре, сразу, как добыли адрес.

Апартаменты занимали сливовое пятиэтажное здание и, по сути, являлись чем-то вроде гостиницы, в которой останавливались лишь состоятельные (по меркам Тремпл-Толл, разумеется) джентльмены и дамы. «Доббль» славились хорошим обслуживанием номеров, в вестибюль-ресторане подавали неплохую еду; обед и ужин также могли доставить прямо в апартаменты – к каждому номеру был подведен кухонный лифт. Сами же номера больше напоминали недурно обставленные просторные квартиры: освещение яркое, никаких вредителей, коридоры осенены парфюмом. В общем, констебль Бэнкс такие места не любил, поскольку в них водились сугубо снобы.

Действовать констебли договорились решительно – согласно почти никогда не подводившей методике «Нахрап». Они ворвались в апартаменты «Доббль» как два смерча, пронеслись на самокатах через вестибюль и резко затормозили у регистрационной стойки.

Испуганный портье за ней побледнел, как будто его обсыпали пудрой. Бэнкс и Хоппер тут же потребовали ключи от комнат, занятых неким мистером Фишем, но служащий апартаментов сбивчиво сообщил, что запасных ключей у него нет – особое требование постояльца, который также забрал и ключ-от-всех-дверей, – за те деньги, что он платил, никто не спорил. Тогда констебли схватили несчастного портье и потолкали его к лифту, чтобы тот никоим образом не смог предупредить Фиша об их прибытии.

Нетерпение и тревожное предчувствие так сильно овладели Бэнксом, что он даже притопывал в кабинке вяло поднимающегося лифта и сквозь зубы пытался подгонять его: «Ну сколько можно! Ну давай! Давай же!»

Вскоре констебли наконец прибыли на последний этаж. Портье указал им на дверь в дальнем конце коридора, но не успели полицейские подойти к ней, как прямо через нее начали стрелять.

Бэнкс с Хоппером едва успели укрыться в проходах по сторонам коридора, а портье, вжав голову в плечи, понесся к лифту.

– Отставить пальбу! – заревел Бэнкс и принялся нашаривать свой револьвер. Согласно уставу, констеблям в городе не полагалось огнестрельное оружие, за исключением самых отчаянных ситуаций, но Бэнкс с Хоппером просто «забыли» сдать свои «рединги» и патроны к ним сержанту после окончания предыдущего дела.

– Да, отставить пальбу! – громогласно поддакнул Хоппер и, высунувшись из-за угла, принялся стрелять в дверь. Он продолжал самозабвенно нажимать на спусковой крючок, пока в барабане не закончились патроны.

Коридор этажа заполнился пороховым дымом.

– Мимо! Все мимо! – раздался из апартаментов задиристый голос, когда растаяло эхо от выстрелов. – Бездарные стрелялы! Мой парализованный прадедушка так же стреляет! Хотя постойте-ка!.. Прадедушка, это ты там?

– Это полиция! – рявкнул Бэнкс и жестом велел напарнику обождать «с подачей второго блюда», хотя у него и самого руки чесались. Причем чесались буквально – такое с ним частенько приключалось из-за волнения. – Фиш, выходи с поднятыми руками!

– Да, или мы тебя изрешетим, как старый носок!

Бэнкс уставился на напарника и яростно прошептал:

– Что? Какой еще носок?!

– А что, они всегда дырявые, – пробормотал покрасневший Хоппер. – Вот я и подумал…

Фиш рассмеялся из-за двери.

– Еще поглядим, кто здесь носок! – воскликнул он. – И вообще, попрошу уважительнее! Для вас я – мистер Носок!

– Ну все… – сквозь крепко сжатые зубы процедил Бэнкс, выставил из-за угла руку с револьвером и принялся стрелять.

Хоппер, успевший перезарядить барабан, поддержал его. В ответ тоже полетели пули, подгоняемые раздражающим смехом.

Констебли еще не успели как следует свести знакомство с этим Фишем, но они оба его уже отчаянно ненавидели…

…Незадолго до перестрелки в апартаментах «Доббль» на этажи медленно поднимался еще один лифт.

Автоматон-лифтер в сливовой форме и шапочке коридорного мертвой хваткой вцепился в рычаг управления; стоял рычаг на отметке «Мансарда». Доктор Доу и Джаспер оба, задрав головы, неотрывно глядели на стрелку над дверью, медленно передвигающуюся между полированными латунными номерами этажей.

Вместе с ними в лифте поднимался молодой веснушчатый коридорный Джереми Бейкер. Болтал он без умолку:

– …И, представьте, нога с тех пор больше не болит! И все благодаря вам, доктор!

– Рад слышать, – ответил Натаниэль Доу.

Доктор и его племянник решили не идти через главный вход – минуя вестибюль и докучливого портье, можно было сэкономить больше времени и избежать ненужной шумихи. В апартаментах «Доббль» служил коридорным один из бывших пациентов доктора, и тот решил воспользоваться этим удачным стечением обстоятельств.

Начинался дождь, доктор не взял зонтик, и идти до станции пневмопочты желания не было, поэтому они с Джаспером отыскали ближайший уличный приемник. С него Натаниэль Доу отправил в «Доббль» послание для коридорного Джереми Бейкера, в котором попросил его встретить их у черного хода и провести наверх, на этажи. Джереми все выполнил в точности, поскольку считал себя обязанным доктору: как-то тот вылечил его хромоту, что позволило ему претендовать на хорошую работу в «Доббль».

К некоторому удивлению доктора, выяснилось, что мистер Фиш все еще квартирует в апартаментах, несмотря на то что говорила миссис Фрункель.

– Вы рассказывали о вашем постояльце, Джереми.

– Да! Мистер Фиш! – воодушевленно подхватил Джереми. – Прекрасный, отзывчивый, невероятно щедрый на чаевые господин. Персонал апартаментов просто обожает его.

– Он снимает апартаменты один?

– Да.

– Вы не заметили за ним ничего подозрительного?

– Подозрительного? Нет уж! Мистер Фиш очень обаятельный, так и хочется с ним подружиться. Все горничные от него без ума. И это несмотря на его… гм… эм-м… кхм… нос. А еще он это… как оно… экстра… экспра…

– Экстраординарный? – хмуро предположил Натаниэль Доу. Этот Фиш, кем бы он ни был, ему уже не нравился.

– Нет, я этого слова даже не слыхивал. Оно точно существует? А мистер Фиш, он… ну, странный немного.

– Говорит сам с собой? – предположил Джаспер.

– Нет, это дело обычное. Тут у нас половина номеров занята теми, кто говорит сам с собой. А мистер Фиш… странный, но в хорошем смысле. Он любит выскочить из-за угла и испугать коридорных, но всегда дает нам за это чаевые. А еще Гиббси рассказывал, что мистер Фиш иногда ходит по столу. И ест один шоколад. И вообще ведет себя экстра… экспра…

– Экстравагантно, – по-прежнему хмуро подсказал доктор Доу.

– О! Точно!

– В чем еще, помимо шоколада, выпрыгиваний из-за угла и прогулок по столу, выражается его экстравагантность?

– Ну, мистер Фиш не позволяет горничным убираться в его комнатах, хотя регулярно дает им чаевые за уборку. А еще он вообще никогда не покидает апартаменты «Доббль» – иногда спускается в вестибюль-ресторан, но чаще еду ему доставляют наверх кухонным лифтом. Пару дней назад он заказал, вы не поверите, автоматона, и, когда мистер Соболл, метрдотель, поинтересовался, зачем тот ему понадобился, сказал, что «на ужин».

– Да, это очень… экстравагантно. Сразу видно, что он из Льотомна.

– А, так он из Льотомна! – подивился Джереми. – Тогда все ясно. Все странные оттуда.

Судя по выражению лица простоватого коридорного, на этом сведения о Льотомне и его жителях у него заканчивались.

– К нему кто-то приходил?

– Ни разу за все время.

Доктор задумался. Постепенно у него в голове выстраивалась крайне занимательная картина. Было ясно, что мистеру Фишу даже не пришлось рвать на мелкие кусочки краденые деньги и превращать их в пыль, чтобы пускать ее недалеким служащим апартаментов в глаза. Еще Натаниэль Доу понял, что наглости этому человеку не занимать: ограбить банк – и преспокойно продолжать себе жить едва ли не по соседству с ним. Да уж, весьма наглый субъект…

Джереми меж тем все продолжал восхищаться:

– …Просто прекрасный постоялец! Едва ли не лучший из всех, кто на моей памяти останавливался в «Доббль». Никогда не ведет себя надменно, не придумывает унизительных заданий, не бьет коридорных и горничных. Даже не позволяет себе ругательств по отношению к персоналу, представляете?

Натаниэля Доу уже порядком утомила болтовня коридорного, но тут лифт наконец доехал до последнего этажа. Звякнул колокольчик, и двери раскрылись. Тут-то и раздались выстрелы…

…Констебль Бэнкс гневно рычал.

На этаже творилась неразбериха. Тучи едкого дыма ползли по коридору, мелькали вспышки выстрелов, пули вонзались в деревянные панели, которыми были обшиты стены снизу, вспарывали обойную ткань сверху. Кто-то кричал, кто-то – ясно кто! – смеялся.

Бэнксу было не смешно, он выглянул из-за угла и жестами показал Хопперу, чтобы тот следовал за ним.

Толстый констебль уловил последовательность в поведении наглого Фиша. Тот не скупился на оскорбления и всякий раз, принимаясь поливать полицейских унизительными сравнениями и обидными прозвищами, на время прекращал стрелять – он был весьма самодовольным типом, а такие не любят, когда грохот выстрелов заглушает их голос. И вот когда Фиш снова взялся за свое и начал разглагольствовать о том, что констеблям шлемы слишком сильно сдавливают головы, Бэнкс и Хоппер воспользовались возможностью, чтобы подкрасться к апартаментам, которые занимал опасный преступник.

Проявив невиданные для себя чудеса скрытности, констебли подобрались к номеру и замерли, вжавшись в стену по обе стороны от двери.

– …И ничто так не улучшает день, – продолжал беспечно разглагольствовать Фиш, не замечая подкравшейся угрозы, – как возможность щелкнуть по сопливым носам парочку глупых фликов!

Бэнкс бросил на Хоппера взгляд, намекая ему приготовиться, тот коротко кивнул.

Толстый констебль высунул голову и, закрыв один глаз, глянул в одну из проделанных в двери дырок от пуль. В комнатах никого не было видно – наверное, Фиш затаился.

– Как говорят рыбы в рыбной лавке «Пуассон и стая», – продолжал глумиться преступник в засаде, – тухлые флики воняют хуже тухлой селедки.

Как констебль его ни выглядывал, обнаружить так и не смог. При этом он увидел кое-что странное. Неподалеку от двери, но так, чтобы в него не попали пули, на стуле стоял граммофон – его рог был направлен прямо на дверь, пластинка крутилась…

– Вам меня ни за что не взять! – звучал голос Фиша. – Куда вам, с вашими опухшими и искусанными осами задницами!

И тут до Бэнкса дошло.

– Проклятье! – взревел толстяк. – Его там нет, Хоппер! Это обманка!

Он встал напротив двери во весь рост и со всей силы пнул ее ногой. Дверь с грохотом отворилась – судя по всему, она была даже не заперта, – и оба констебля ринулись в проем с револьверами наперевес.

Но тут произошло непредвиденное. Стоило двери открыться, как в комнате сработал какой-то механизм: раздался щелчок, и помещение осветила яркая фотографическая вспышка. Запахло жженым магнием, и полицейские на мгновение ослепли.

Граммофонная запись все еще что-то вещала, но ее никто уже не слушал. Бэнкс отошел от вспышки довольно быстро. Он успел заметить, как из установленного под потолком и нацеленного точно на дверь фотографического аппарата выдвинулась стеклянная пластина. Пластина эта тут же опустилась в набитую ватой капсулу пневмопочты. Крышка капсулы захлопнулась, и сам контейнер пришел в движение – заскользил по тонким рельсам, спускающимся спиралью из-под потолка.

Бэнкс завороженно наблюдал, как капсула соскальзывает все ниже и ниже, будто тонет в водовороте, но, вмиг опомнившись, бросил упредительный взгляд – туда, куда рельсы вели. Оканчивались они у стены слева, подходя к чернеющему отверстию приемника пневмопочты. Догадка озарила мозг констебля…

– Нет! – закричал он. – Стой!

Но было уже поздно: капсула с легким шорохом проехала последние пару футов и, соскользнув в отверстие, с хлопком исчезла. Механизм выключился. Пластинка граммофона остановилась. Все затихло…

– Что это было? – спросил сбитый с толку Хоппер. – Нас сфотографировали?

– Да. И пластину куда-то отправили… – добавил Бэнкс.

– Но зачем?

– Я… не… знаю… – проскрежетал толстый констебль, багровея.

Он понял, что фотография была очередной насмешкой этого гадкого, отвратительного человека и тот просто хотел посмеяться над глупыми выражениями их лиц, когда они проникнут в апартаменты и увидят, что все это было лишь уловкой и розыгрышем.

– Фи-и-иш! – в ярости закричал Бэнкс.

…В это же самое время Фредерик Фиш быстро шел по узкому «прачечному» коридору, направляясь к заднему лифту. Не сбавляя шага, он надел на спину кожаный кофр-ранец, просунул руки в лямки и закрепил все пряжки, включая пряжку поясного ремня. Убедившись, что кофр закреплен намертво, Фиш проверил карманы пальто. Шоколадная конфета оказалась в правом – одним движением избавив ее от пестрой одежки, грабитель банка зашвырнул конфету в рот.

От мысли, как ловко он обставил этих недотеп, на губах появилась улыбка. Вероятно, они до сих пор полагают, что он в номере – тратит время на во всех смыслах глупую и опять же во всех смыслах перепалку с ними. Но нет, он не там, а здесь, и до его успешного побега осталось всего несколько шагов и…

Выйдя из-за угла, Фиш резко остановился.

– Вот ведь свинство!

Двери лифта в другом конце коридора были открыты. Перед ними стояли двое: высокий джентльмен с докторским саквояжем и мальчишка с почти полностью закрывающими лицо волосами. В глубине кабинки испуганно застыл коридорный Джереми, во все глаза глядя на «самого щедрого и приятного на его памяти постояльца». Там же поблескивало латунное лицо автоматона-лифтера, замершего в ожидании приказа запустить лифт. Вот только Фишу до него, очевидно, было не добраться.

Судя по широко распахнувшемуся рту мальчишки и сузившимся глазам джентльмена с саквояжем, они поняли, кто он. Что ж, не стоило забывать о манерах…

Фиш театрально приставил палец к губам – тсс! – и приветливо приподнял цилиндр. После чего сорвался с места и нырнул в боковое ответвление коридора…

…Доктор Доу бросился за Фишем. Джаспер побежал следом.

Тесный и темный ход, в котором скрылся грабитель банка, упирался в низкую дверь с табличкой «Чистильный чулан». В пропахшей моющим средством «Пуртцмиттль» и заставленной ровными рядами бронзовых пневмоуборщиков каморке беглеца не оказалось, зато в глубине помещения обнаружилась служебная лестница, ведущая к проделанному в потолке люку. Крышка люка была отброшена в сторону – косые струи дождя проникали вниз через большой круглый проем.

Недолго думая, доктор взбежал по лестнице, его племянник не отставал.

На крыше дул пронизывающий ветер. За то короткое время, что Натаниэль Доу и Джаспер провели в апартаментах «Доббль», дождь заметно усилился. Тучи над Габеном чернели и нависали низко-низко. Меж ними поблескивали красные огни аэробакенов, оповещающие о том, что все полеты над городом из-за непогоды приостановлены.

Джаспер ткнул рукой, указывая на кого-то у самого края крыши.

Человек в полосатом пальто и цилиндре стоял на парапете к ним спиной, дождь будто пытался его стереть. Бежать дальше было некуда.

– Мистер Фиш… – начал доктор Доу, шагнув к человеку на краю крыши, но тот даже не обернулся.

– Машина Счастья, – сказал Фиш. В его голосе прозвучала какая-то застарелая тоска – казалось, этого человека с ног до головы вдруг затопили меланхолия и безысходность.

– Что?

– Реймонд Рид. – Фиш опустил голову и глянул вниз. Доктор Доу и Джаспер двинулись было к нему, но, все также не оборачиваясь, он вдруг вскинул руку, останавливая их. – Спросите у Ригсбергов, что сделал Реймонд Рид. Отисмайер. Пять… девять… два… четыре… один… три… пять… один… один… Машина Счастья.

– Что? – недоуменно спросил Джаспер.

Фиш быстро повторил свои странные цифры:

– Пять, девять, два, четыре, один, три, пять, один, один… Спросите у них…

Со стороны лестницы послышались топот и крики. Загромыхали кем-то неловко задетые бронзовые пневмоуборщики.

– Стоять!

– Стоять, Фиш!

Доктор Доу обернулся, узнав эти грубые рокочущие голоса, – только вокзальных констеблей здесь и не хватало! И тут вдруг Джаспер закричал.

Натаниэль Доу вздрогнул и повернул голову. На том месте, где только что стоял Фиш, больше никого не было. Он прыгнул!

Доктор и мальчик бросились к парапету, выглянули из-за него. Где-то там, внизу, на тротуаре у здания апартаментов «Доббль», должно было лежать изуродованное и изломанное тело в полосатом пальто, но ни Натаниэль Доу, ни Джаспер все никак не могли его обнаружить.

И тут в небе над площадью раздался задорный и отчаянно беззаботный смех.

Джаспер распахнул рот. Доктор Доу приложил неимоверные усилия, чтобы не последовать его примеру.

Этот до невозможности странный человек, прорезая дождь, летел над Неми-Дре, довольно быстро отдаляясь. Из пыхтящего и изрыгающего сизый дым кофр-ранца за его спиной вырастали два механических крыла, под кофром багровело пламенеющее сопло.

Фиш повернул голову к доктору и его племяннику: глаза под стеклами больших летных очков сузились, губы растянулись в самодовольной улыбке.

Он приподнял цилиндр, прощаясь, после чего тут же надел его обратно. Через мгновение Фиш уже исчез в навалившейся на площадь, будто пуховое одеяло, низкой туче.

Человек из Льотомна сбежал.

Часть вторая. Человек из Льотомна

Глава 1. П. У. Трикк

Кругом дым, тучи черно-серого дыма. Он выплескивается отовсюду, поднимается столбами и сплетается над крышами домов в темное удушливое покрывало. Это пожар? Началась война? Нет, это просто габенское утро. Все тарахтит, топки ревут, поршни шипят – город пришел в движение.

На Чемоданной, Поваренной, Пыльной и Полицейской площадях, на площади Семи Марок и, разумеется, на Неми-Дре стучат по брусчатке колеса частных экипажей, кебов, фургонов и пароцистерн. Трамваи и омнибусы набиты людьми, как консервные банки на полке бакалейщика. В хмуром осеннем небе медленно плывут дирижабли, туда и обратно над жилыми кварталами проносятся аэрокебы и небольшие «почтовики»…

Габенское утро, будто труба выхлопа, выплевывает на улицы и площади, на мосты и в переулки лишь раздраженных и невыспавшихся людей. Осунувшиеся лица, прищуренные глаза, зевающие рты, похожие на отверстия собачьих будок. В это время в Тремпл-Толл вы не встретите ни одного доброго взгляда, не услышите ни одного вежливого слова. Все друг с другом ругаются, все злятся, все торопятся, и концентрация мизантропии достигает своего апогея. В Саквояжном районе утро добрым не бывает. К тому же и новости в газетах оставляют желать лучшего – сплошь какие-то злые слухи, а хроника событий пропитана желчью и ядом.

Вот и этим утром на передовице «Сплетни» появилась фотография, которая вызвала множество пересудов. На ней были запечатлены двое полицейских констеблей, застрявших в дверном проеме, – у обоих глаза выпучены, лица перекошены, да и вообще они напоминают пьяных рыб. И венцом всему заголовок:

«ДОСТОЙНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ ПОЛИЦИИ ТРЕМПЛ-ТОЛЛ»

Приложенная к фотографии статья за авторством акулы пера Бенни Трилби была написана в презрительно-снисходительной манере и сообщала о том, что констебли в Тремпл-Толл в лице Грубберта Бэнкса и Хмыря Хоппера (см. фотографию) совершенно разучились нести службу.

– Меня зовут Хмырр, а не Хмырь! – обиженно воскликнул Хоппер. – Они все переврали. Проклятый Бенни Трилби…

– Нет, это все проклятый Фиш! – прорычал Бэнкс.

Для вокзальных констеблей это утро было едва ли не худшим за всю их службу. Как только в «Сплетне» появилась упомянутая статья, их тут же вызвал к себе старший сержант Гоббин.

Начальство пребывало в состоянии холодной ярости, и это было намного хуже, чем если бы оно в лице старшего сержанта орало на Бэнкса и Хоппера или даже било их. Нет, с виду Гоббин был совершенно спокоен. Он сидел на своем стуле за сержантской стойкой и вдавливал указательный палец в фотографию на передовице лежащей перед ним газеты так сильно, что у настоящего Бэнкса вот-вот готов был проступить на носу синяк.

– После провала предыдущего дела я, помнится, велел вам намертво приклеиться к своей тумбе, но нет, вы решили заделаться местными знаменитостями.

– Сэр, мы…

Сержант Гоббин шумно втянул воздух своим крючковатым носом.

– Не перебивать, когда я выбиваю из вас всю дурь, – прошипел он. – И вот вы, две никчемности, вместо того чтобы бояться высунуть нос из своей норы после недавнего позора, бросили пост, разъезжаете по городу и, – он опустил глаза в статью, – устраиваете перестрелку в апартаментах «Доббль»!

– Но ведь мы выполняли ваше приказание, сэр! – растерянно ответил Хоппер. Огромный, едва вмещающийся в свой необъятный мундир, сейчас он будто бы весь съежился. – Мы занимались делом, которое вы нам поручили!

– Что? – Сержант Гоббин перевел злобный взгляд с Хоппера на Бэнкса. – Что он такое мелет?

– Ну… э-э-э… – замялся толстяк. – Та старуха… кхм… прощеньице… престарелая дама с улицы Слепых Сирот, подруга вашей родственницы. Жалоба, помните? Вы велели разобраться, сэр. Все началось с нее…

И Бэнкс рассказал старшему сержанту о том, что произошло после того, как он отправился к полоумной кошатнице: и о таинственном воре-коротышке, и о пьянице Граймле, и об этом Фише в апартаментах «Доббль».

– Так что, как видите, сэр, мы расследовали кражу куклы и…

– Вы недоумки! – проскрежетал Гоббин. – Я велел вам прийти к старухе, выслушать ее бредни и наобещать ей всякого, чтобы она отвязалась и прекратила донимать мою кузину. А та, соответственно, прекратила донимать меня. Но нет, – он снова ткнул пальцем в фотографию – теперь уже в Хоппера, – вы решили что-то там расследовать! Учинили беспорядок! Влипли в историю! Попали в газету!

– Но, сэр, – осмелился возразить Бэнкс, – я решил, что вам нужен результат. А когда оказалось, что в деле замешан Граймль…

– Ну и что же? – с пугающе ласковыми нотками в голосе спросил сержант. – Что Граймль? Вы вытащили эту занозу из моего пальца?

– Сразу, как Фиш сбежал, мы отправились к Граймлю в контору, но его и след простыл.

– След простыл? Даже не смейте произносить своими бездарными ртами подобные профессиональные выражения! Ничего не можете сделать! Открыли пальбу! Испортили частную собственность! Вы, видимо, сейчас недоумеваете, почему я так спокоен, верно?

Гоббин больше не выглядел спокойным. Ярость пробивалась едва ли не через все поры на его лице, а жуткий правый глаз с бельмом казался подчиненным еще страшнее, чем обычно.

– Господин Доббль, хозяин апартаментов «Доббль», к вашему идиотскому сведению, близкий друг достопочтенного судьи Сомма, – продолжил сержант. – И сейчас достопочтенный судья Сомм здесь, наверху, пытается узнать, отчего его разбудили до обеда и заставили сюда волочиться. Он, скажем так, не в слишком-то хорошем расположении духа.

Тут оба констебля испугались еще сильнее: судья Сомм был личностью во сто крат хуже сержанта Гоббина. Последний лебезил перед господином судьей, боясь вызвать малейшие признаки его неудовольствия. Поговаривали, что судья Сомм – негласный хозяин Тремпл-Толл и что все здесь устраивается согласно сугубо его прихотям. Привлечь особое его внимание было худшей из возможных перспектив. И все же констебль Бэнкс нашел в себе силы ответить сержанту.

– Сэр, – начал он твердо и рассудительно, – со всем уважением, но мы следовали установленным предписаниям. Выслушав жалобу потерпевшей особы, мы отправились на поиски злоумышленника. Нас нельзя наказывать за четкое следование вашему приказу. Если достопочтенный судья Сомм спросит нас, как мы посмели попасть в газету и сделали так, что в перестрелке со злоумышленником пострадал какой-то там коридор какого-то его близкого друга, то я отвечу ему честно и без запинки – вот прямо как сейчас, – что мы с констеблем Хоппером исполняли приказ нашего начальника, старшего сержанта Гоббина, и пусть какой-то там близкий друг господина достопочтенного судьи Сомма радуется тому, что мы не снесли до основания весь его проклятый дом, потому что нас не остановить, когда дело касается приказов нашего начальника, старшего сержанта Гоббина.

Бэнкс замолчал. Он тяжело дышал, под мундиром толстяк весь покрылся липким потом. Хоппер, не ожидавший подобной смелости от напарника, замер с открытым ртом, но при этом предусмотрительно вжал голову в плечи, опасаясь грядущей бури.

Что касается сержанта Гоббина, то он глядел на подчиненного прищурившись и с легкой кривой усмешкой – очевидно, он ожидал, что Бэнкс и Хоппер будут терпеливо и молча ждать, пока их распекают, а потом добровольно повернутся на другой бок, чтобы быть пропеченными равномерно, но, признаться, он был несколько удивлен. И отчасти даже преисполнился крошечным уважением к Бэнксу.

Тем не менее старший сержант не был бы собой, если бы оставил все как есть:

– Вы ведь знаете, что такое «последняя капля», да?

– Э-э-э… это когда кран перекрывают? – Хоппер почесал квадратный подбородок. Шарады всегда вгоняли его в ступор. Бэнкс же промолчал, ожидая продолжения.

– Украденная кукла. Карлик. Человек на механических крыльях. Вы сами хоть понимаете, какой все это не заслуживающий внимания бред? Значит, так. Средства на ремонт в поврежденном коридоре будут вычтены из вашего жалованья! Вы у меня год будете бесплатно работать!

– Это несправедливо! – вскинулся Хоппер.

– Сэр! – потрясенно воскликнул Бэнкс.

– Пошли вон с глаз моих! – велел сержант. – И еще одно! Перед уходом оружие сдать! Очевидно, вы не умеете с ним обращаться – до сих пор никого не пристрелили! И еще… – Он угрожающе приподнялся на своем стуле, отчего подчиненные отшатнулись. – Сдать самокаты! Они вам не понадобятся, потому что с этого момента вы день и ночь будете стоять у своей тумбы на вокзале…

Что ж, Бэнксу и Хопперу действительно больше ничего не оставалось, кроме как отправиться на вокзал и встать у своей тумбы.

Хоппер еще долго возмущался несправедливостью жизни и, само собой, винил во всем Бэнкса. Но Бэнкс, что удивительно, молчал и никак не отвечал на нападки. Громила-констебль даже испугался, что напарнику дурно и он вот-вот рухнет в обморок: его ведь потом не дотащишь до больницы – вон какой он толстый.

– Почему ты не рассказал господину сержанту про этого доктора и его мальчишку? – спросил Хоппер.

– А сам как думаешь? – проворчал Бэнкс. – Хочешь, чтобы нас вообще вышвырнули из Дома-с-синей-крышей? Если мы окажемся на улице, куда нам прикажешь деваться? Нас же все здесь ненавидят.

Это была правда. За годы службы Бэнкс и Хоппер, как, впрочем, и почти все остальные констебли в Тремпл-Толл, ничего, кроме людского страха и потаенного презрения, не заработали.

Ну а доктор Доу… Его присутствие на месте побега Фиша совершенно сбило с толку обоих вокзальных констеблей. Стоило им убедиться, что Фиш скрылся, они тут же набросились на доктора и его племянника:

– Это вы! Вы! Кто бы сомневался! Это вы его сообщники! Вы помогли ему сбежать!

На что доктор хладнокровно ответил:

– Не несите чепухи, Бэнкс. Разумеется, мы здесь не для того, чтобы помочь Фишу, а для того, чтобы задержать его.

– Задержать? Что за выдумки?

– Вас ведь привело сюда какое-то расследование? – спросил доктор.

– Да, мы тут искали… – начал было Хоппер, но Бэнкс его перебил:

– Не вашего ума дело, что нас сюда привело. Это вам следует сказать, что вас сюда привело!

Доктор Доу не считал нужным скрытничать и, к неудовольствию племянника, вкратце сообщил констеблям, что их с Джаспером привел сюда след, который начался с мертвого гремлина. Рассказал о кукле, передал разговор со старьевщиком, упомянул сведения из Паровозного ведомства и найденный адрес апартаментов «Доббль».

Констебли выслушали его внимательно и даже не перебивали. Если доктор что-то и утаил, они этого не заметили, поскольку многое сходилось с тем, что знали они; помимо того, его история кое-что проясняла. Заметив, что никакой особой реакции на сообщение о гремлине у констеблей не последовало, доктор выдвинул предположение, что их сюда привел гремлин из какой-то куклы, проданной старьевщиком мистером Бо.

Бэнкс, все еще переваривая полученную информацию, рассказал свою историю: коротышка-похититель, частный сыщик и перехваченное предупреждение. Ничего в этом особо тайного он не видел. К тому же доктор и так почти все понял сам.

– Что вам известно об этом Фише? – спросил толстый констебль.

– Этот человек прибыл сюда из Льотомна.

– Гм… Льотомн, – хмуро проговорили полицейские хором.

Бэнкс от себя добавил:

– Но что он делает здесь, в Габене?

– Полагаю, занимается контрабандой гремлинов, – сказал доктор Доу, и его племянник, непонятно чему радуясь, добавил:

– Перевозит их тайно в куклах! Это же запрещено, да?

– Ясно тогда, отчего он сбежал, – пробормотал Бэнкс. – Разведение и перевозка гремлинов караются десятью годами в Хайд.

Когда констебли узнали все, что им было нужно, они принялись угрожать Натаниэлю Доу, требовать от него, чтобы он оставил это дело профессионалам, то есть им, на что наглый доктор ответил, что это не в его силах, и если господа констебли не хотят работать сообща, то обсуждать им больше нечего. Разумеется, ответом на это было снисходительное и презрительное фырканье обоих полицейских, после чего они важно удалились вгонять в ужас (допрашивать) персонал апартаментов «Доббль» и обыскивать комнаты, в которых жил Фиш. И они там даже кое-что нашли, но вот на этом их удача закончилась – кто мог знать, что фотокарточка, которую сделал подлый Фиш, отправится прямиком в газету, где не менее подлый Бенни Трилби найдет ей наилучшее применение.

Ну а далее невзгоды навалились на бедных констеблей одна за другой, и вот теперь они, лишившись револьверов и даже самокатов, лишившись жалованья и получив зверский нагоняй, стояли на посту, незряче уставившись на бессмысленных и скучных людей, наполняющих здание вокзала.

И тут обоих полицейских посетило невероятно прекрасное наваждение. В облаке паровозного пара показалась фигура. Она выделялась среди прочих серых, бурых и черных фигур отправляющихся и прибывающих, будто неизвестно откуда появившийся здесь солнечный зайчик.

Молодая женщина в небесно-голубом платье и в узеньком пальто ему в тон стояла на платформе «Корябб» – кажется, она только что сошла с подножки поезда. На голове ее была изящная синяя шляпка, в руке она держала саквояж из темно-синей кожи. Самым удивительным было лицо незнакомки – светлое и вдохновленное, и губы – улыбающиеся, и глаза – яркие-яркие. Это существо выглядело просто невероятно, невозможно для Габена, для Тремпл-Толл, для тремпл-толльского мизантропического утра.

Исчезла она так же неожиданно, как и появилась, – ее поглотил пар.

– Показалось, – пробормотал Бэнкс.

– Да, померещилось, – добавил Хоппер.

И оба констебля вновь погрузились в мрачные и беспросветные мысли. Особенно Хоппер.

Громила-полицейский уже представлял во всех постыдных деталях, как сообщает сестре о том, что его лишили жалованья и наказали. На душе заскребли кошки, и он принялся придумывать слова утешения. Воображаемая Лиззи в его голове горько плакала и была очень в нем разочарована.

«Это все никакой не проклятый Фиш, – подумал он. – И никакой не проклятый Бенни Трилби. Это все проклятый Бэнкс. Ведь еще вчера утром жизнь не казалась такой отвратной, пока тот не прикатил на своем самокате и не втравил меня в авантюру, обернувшуюся полным крахом!»

Хоппер уже повернулся было к напарнику, чтобы высказать ему все, что думает, но так и застыл, стоило ему увидеть на губах Бэнкса улыбку.

– У тебя что-то на уме, – недовольно сказал Хоппер. – Я знаю этот взгляд, и мне он не нравится.

– Мы не будем вечно торчать у этой тумбы! – важно ответил Бэнкс.

– Но сержант сказал…

– Пусть проваливает в топку! Ты думаешь, я его боюсь? Нисколько! А все потому, что у меня есть план. Я кое-что нашел в комнатах Фиша.

– Что?

Бэнкс сунул руку в карман, что-то достал и протянул это напарнику.

Хоппер с удивлением уставился на тонкую бумажную ленту, на которой было отпечатано одно лишь слово: «Ригсберг». Констебль знал, что это за бумажка: такие ленты назывались бандерольками и их использовали для перетяжки пачек денежных купюр.

– А теперь скажи мне, Хоппер, – широко улыбнулся Бэнкс, – на что бы ты потратил миллион?

– Миллион! Целый миллион! – воскликнул Джаспер. – Что бы ты купил, если бы у тебя был миллион, дядюшка?

Натаниэль Доу одарил племянника стеклянным взглядом, какие бывают у кукол, которые прикидываются, будто внимательно вас слушают, но на деле только то и делают, что думают о своих кукольных вещах.

Джаспер знал, что дядюшка не склонен мечтать. Знал, что он считает, будто мечты – это не более чем следствие воспаленного разума, больной фантазии и трусости, когда человек боится признаться себе в том, что он, мечтатель, ничего собой не представляет и способен лишь изобретать очевидно недостижимые цели. Мечты, в понимании доктора Доу, – это самообман, убеждающий неудачников в том, что их тельца дергаются не просто так, а с каким-то смыслом.

Словно в противовес дядюшке, Джаспер был отчаянным мечтателем, а фантазия его работала вовсю – так, будто бы ее приводила в движение фабричная паровая машина. Часто Джаспер позволял себе мечтать вслух – сугубо для того, чтобы вызвать у дядюшки предсказуемое раздражение, но сейчас он был так взбудоражен, что принялся мечтать вслух искренне и без задних мыслей:

– А я бы… я бы купил целый ящик печенья «Твитти»! Нет, десять ящиков! А еще я купил бы биплан, как у мистера Суона из «Романа-с-продолжением»! Хотя это же миллион! Мне бы хватило на целый дирижабль, я и путешествовал бы на нем по миру! И нанял бы ручную обезьяну-штурмана. Ты слушаешь?

Дядюшка сидел в своем кресле у камина, закинув ногу на ногу и сцепив руки. Он не шевелился и почти не моргал. Казалось, у него сел заряд, как у механического автоматона.

– Дядюшка!

– Что? – Натаниэль Доу встрепенулся. – Я тебя слушаю: ручную обезьяну-штурмана. – Он вдруг осознал, что́ повторил. – Прости, обезьяну-штурмана? Что за вздор?

– Это не вздор! – оскорбился племянник. – Это мой миллион – на что хочу, на то и трачу.

Доктор Доу лишь пожал плечами, после чего вытащил из портсигара папиретку и закурил.

Джаспер возмущенно поглядел на него.

После того, что случилось на крыше апартаментов «Доббль», дядюшка был весьма рассеян, чего за ним практически никогда не водилось. Он мог замереть посреди лестницы, погрузившись в свои мысли, или прерваться и замолчать на целый час, не договорив фразу. Когда к дядюшке обращалась миссис Трикк, он, как обычно, пропускал ее слова мимо ушей и лишь отстраненно кивал. Даже Клару, чье жужжащее присутствие прежде часто выводило его из себя, сейчас он будто бы вообще не замечал.

Рано утром доктор вывесил на входной двери табличку: «Сегодня приема нет. Если вы заявитесь сюда умирать, то сделайте одолжение, отползите хотя бы до угла. Благодарю. Доктор Н. Ф. Доу». Дядюшка и прежде ее вывешивал, когда был слишком утомлен монотонной практикой, скучными болезнями и невыдающимися травмами своих пациентов. Свой сегодняшний выходной он объяснил тем, что ему нужно подумать.

Джаспер не воспринимал это всерьез – дядюшка вечно о чем-то думал. К тому же мальчик искренне недоумевал: как после всего, что они видели, можно просто сидеть и молчать, ожидая, когда часы пробьют девять и миссис Трикк подаст чай!

Весь вечер он не мог найти себе места, а ночью ему снился мистер Фиш, который летает над городом и всех грабит. При этом Джаспер никак не мог за ним угнаться. Утром, спустившись в гостиную, он надеялся наконец все обсудить с дядюшкой, но тот был таким же скучным, как и накануне. И все же мальчик не оставлял попыток расшевелить доктора.

– Я все еще не верю, что мистер Фиш улетел! На механических крыльях! На такое не способен даже мистер Суон! Может, мне все приснилось? Нет! Ты же тоже там был!

Дядюшка в свойственной ему манере решил вонзить иглу занудности в воздушный шарик восхищения племянника:

– Я не вижу ничего особенного в способе побега мистера Фиша. Тот был на крыше, все пути отступления оказались отрезаны, при этом он обладал нужным механизмом и просто воспользовался им.

Но на этот раз то ли игла затупилась, то ли резина у шарика оказалась слишком прочной. Восторг Джаспера, казалось, было не проткнуть даже гвоздем. Слова дядюшки племянник будто не услышал.

– Такого в Габене еще не бывало! Мистер Фиш – самый лучший злодей в мире! Он такой… такой… ух-х…

Доктор вздохнул.

Джаспера можно было понять: герои в его романах постоянно выходили из затруднительных ситуаций невозможным для реальной жизни образом, но непременно с блеском, – побег Фиша казался ему чем-то похожим. И все же это был отнюдь не роман…

– Ты напрасно восхищаешься этим человеком, Джаспер, – сухо сказал Натаниэль Доу. – Как и прежде, он остается грабителем банка и опасным преступником.

– Да, но каким! Великолепным!

– Это не отменяет того, что он плохой человек.

– Это не отменяет того, что он великолепный плохой человек!

Доктор покачал головой.

– Я надеюсь, ты понимаешь, – сказал он, – что действия мистера Фиша говорят за него. Да, существуют законы абсурдные, нелепые и откровенно бессмысленные, но он нарушил вовсе не один из таких. Я молчу о том, что мистер Фиш спланировал и провернул ограбление банка, но он привез сюда контрабандой гремлинов.

– Не такое уж это и злодеяние! Гремлины… пф-ф…

– Ты зря относишься к этому так снисходительно, Джаспер. Законы о гремлинах возникли не случайно. Гремлины не раз и не два прежде становились виновниками крушений дирижаблей, поездов и экипажей. Стоит такому вредителю забраться в машинное отделение или сунуть свой нос к паровой машине, добром это точно не кончится.

Джаспер нахмурился. Дядюшке все же удалось победить его своим занудством. К тому же он вспомнил кошмарное зрелище, открывшееся им в одной из комнат, которые снимал Фиш в апартаментах «Доббль». После побега, войдя в его номер, они обнаружили автоматона – вернее, то, что когда-то было автоматоном. Останки механического человека выглядели ужасно: конечности были почти полностью съедены, с пальцев исчезла медная обмотка, в голове и корпусе зияли проломы – механический бедолага лежал в луже машинного масла, как в крови. Слова коридорного Джереми Бейкера о том, что автоматон был заказан «на ужин», обрели свой жуткий смысл.

– Гремлины тоже были в апартаментах «Доббль», – сказал Джаспер.

– Несомненно.

– Это они съели автоматона.

– Несомненно.

– Но куда они подевались?

– Не имею ни малейшего понятия.

Джаспер вдруг поймал себя на мысли, что из-за невероятного побега Фиша совсем забыл о деле и, вместо того чтобы думать о том, как поймать грабителей и вернуть похищенный миллион, бессмысленно потратил столько времени. Ему стало стыдно.

– Так о чем ты думал все это время? – спросил мальчик.

Дядюшка выдохнул струю вишневого дыма и поглядел на племянника, прищурился.

– О таинственных словах, которые сказал мистер Фиш, прежде чем спрыгнуть с крыши.

– Он назвал несколько цифр. Ты их запомнил?

– Только некоторые. Было бы странно взять и запомнить весь внезапно брошенный код, сказанный стоящим на карнизе человеком, который только что устроил перестрелку с полицией.

– Жа-а-алко, – протянул Джаспер и, бросив быстрый взгляд на книгу, купленную у старьевщика мистера Бо, мысленно улыбнулся: – Тебе будет трудно разгадать код, если ты его не помнишь.

– Код – это лишь часть общей картины, – заметил дядюшка. – Но у нее есть и другие детали: Машина Счастья, Реймонд Рид, Отисмайер.

– Интересно, кто такой Отисмайер? – Доктор покачал головой, и Джаспер добавил: – Мистер Фиш сказал спросить у Ригсбергов, что сделал этот Реймонд Рид. Так что, когда мы пойдем в банк?

– Мы не пойдем в банк, – сказал доктор Доу. – По крайней мере, в ближайшее время. Соваться к Ригсбергам просто так очень рискованно: кто знает, что они сделают и как поступят. Мы пойдем к ним только в том случае, если совсем не останется вариантов. К тому же вдруг мистер Фиш намеренно попытался нас отвлечь? Дал нам ложный след, чтобы выиграть время и запутать следы. Этого нельзя исключать. А что касается дела… – Доктор Доу забарабанил пальцами по подлокотнику. – Пусть мы и знаем, кто совершил ограбление, но нам мало что известно о самом ограблении: мы не были в банке, не видели хранилище.

– Но зачем это все? – Мальчик недоуменно уставился на дядюшку. – Если мы знаем, что за всем стоит Фиш, то нам ведь нужно поймать его, и тогда мы добудем то, что он украл, так?

– Допустим. Какие бы ты предпринял шаги, чтобы его найти?

Джаспер замер. Он не ожидал столь конкретного вопроса. Но дядюшка пристально на него глядел – он действительно полагал, будто племянник выдаст какое-то предложение прямо сейчас.

– Э-э-э… я не знаю. – Джаспер почувствовал, как краска заливает его лицо, и ощутил себя невероятно глупым. Единственное, что приходило в голову, – это сообщить о Фише господину комиссару, дать описание полицейскому рисовальщику и развесить плакаты по всему городу, но тогда непременно начнется всеобщая охота за украденным миллионом, да и Фишу в этой кутерьме будет проще ускользнуть.

– Почему они все еще здесь? – задумчиво проговорил тем временем доктор Доу.

– Что?

– Они провернули успешное ограбление несколько дней назад. В полиции о них до недавнего времени ничего не знали, их никто не подозревал. Почему они не скрылись из города, как только осуществили задуманное?

– Я знаю! – воскликнул Джаспер. – Шестеренки! Господин Когвилл сказал, что Фишу требовались особые шестеренки, которые используются в аэронавтике, а мистер Фердинг из лавки жидких металлов говорил, что видел его странный летающий экипаж. Может, в этом все дело? Экипаж, на котором они пытались скрыться из города, сломался или еще что-то в том же духе. Ну, и им пришлось ждать, пока доставят шестеренки, чтобы можно было его починить.

Доктор покивал.

– Я подумал об этом, еще когда мы были на Железном рынке. Тогда мне и правда казалось, что они затаились, ожидая, пока не прибудут шестеренки.

– Больше тебе так не кажется?

– Город наводнили ищейки Ригсбергов, и что-то мне подсказывает: в банке не успокоятся, пока не отыщут грабителей и свои деньги. Оставаться здесь опасно – с каждым днем риск того, что агенты банка или полиция выйдут на след, увеличивается… Как говорит наш знакомый аутопсист, это все как-то дурно пахнет.

– Что пахнет?

– Мистер Фиш и его гремлины могли скрыться в ту же ночь, как провернули свое ограбление, пока никто еще ничего не знал, – могли сесть на поезд, на пароход, на дирижабль, но они остались в городе. Зачем? Сомневаюсь, что их остановило лишь желание починить свой экипаж. Я думаю, здесь нечто большее, чем простое ограбление банка. У них еще какие-то дела в Габене.

– С чего ты взял?

– Джаспер, они наняли частного сыщика, чтобы он помог отыскать гремлинов из похищенного ящика и тем самым замести следы, которые могли бы на них вывести, – следовательно, им нужно время… Да и слова мистера Фиша не выходят у меня из головы – то, как он их произнес… Кто знает, как бы все обернулось там, на крыше «Доббль», если бы наши глубокоуважаемые господа констебли его не спугнули.

Доктор Доу кивнул на свежий номер «Сплетни», лежащий на журнальном столике. С передовицы нелепо пялились Бэнкс и Хоппер. Автор статьи Бенни Трилби, как всегда, отличился желчным слогом и красочными описаниями представителей полиции. Видимо, он получал от унижения констеблей особое удовольствие и ради этого даже ненадолго отвлекся от ограбления банка, к которому присосался словно пиявка… Все последние дни Бенни Трилби смаковал и обсасывал все связанное с ограблением, как косточку, и даже намекал в своих колонках, что знает больше, чем пишет…

Джаспер презрительно фыркнул, уставившись на фотографию в газете.

– Мы непременно должны их опередить!

Доктор Доу рассудительно заметил:

– У нас нет никакого соперничества с полицией Тремпл-Толл.

Джаспер с сомнением поглядел на дядюшку. Тот наивно заблуждался, если действительно так считал. Конечно же, они должны были обставить этих недотеп и первыми схватить такого великолепного злодея, как Фиш. Было бы очень обидно, если бы Бэнкс с Хоппером арестовали его прежде.

Доктор вернулся к обсуждению ограбления:

– Больше всего меня тревожит то, что ко всему этому делу как-то причастен мистер Блохх.

– И его Клуб заговорщиков!

Доктор поморщился:

– Блохх приходит к мадам Фрункель и предлагает ей сделку, и в итоге гремлины попадают в Габен. Но зачем ему это?

– Он придумал весь план! – догадался Джаспер. – Блохх ведь устраивает для всяких злодеев так, чтобы их гадкие планы воплощались!

– Консьерж преступного мира… – пробормотал доктор Доу.

– Он придумал, как ограбить Ригсбергов, – продолжал Джаспер. – Может, Фиш дал объявление в газету? И мистер Блохх откликнулся?

– Это и так понятно, – раздраженно проговорил Натаниэль Доу. – Мистер Блохх составил план, свел вместе нужных людей, организовал доставку, и кто знает, к чему он еще приложил руку… Но вот зачем это все лично ему? В чем его выгода?

– Может, ему полагается часть от того миллиона, который похитил Фиш.

– Мы знаем слишком мало… Общая картина ускользает…

…Время близилось к девяти часам утра, когда во входные двери раздался стук.

Доктор и его племянник как раз обсуждали варианты побега гремлинов из апартаментов «Доббль». Джаспер был за трубы вентиляции (или что они отправили себя куда-то пневмопочтой), Натаниэль Доу придерживался версии, что они использовали для побега кухонный лифт. Открывать дверь доктор не собирался, но спустя полминуты стук повторился снова.

Натаниэля Доу неожиданно посетила странная мысль: игнорирование – что это такое на самом деле? Считается ли игнорированием, когда ты хоть и замечаешь раздражающее происходящее, но никак на него не реагируешь? Или же настоящее игнорирование – это когда происходящее (каким бы оно ни было раздражающим теоретически) на деле тебя нисколько не заботит?

Когда в дверь неистово забарабанили, Натаниэль Доу резко поднялся и отправился открывать. Он был сердит (и не теоретически): неужели стучавший, кем бы он ни был, не видел табличку на двери? Люди в этом городе постоянно не замечают простейшие указатели – и как с ними вообще можно поддерживать какое-то цивилизованное общение?

Тот, кто стучал сейчас, судя по наглому тяжелому громыханию, явно был каким-то громилой, которого кто-то из его дружков-громил пырнул ножом в драке… Вряд ли он вообще умеет читать.

Эта логичная мысль несколько уняла раздражение доктора Доу. И тем не менее лишать себя удовольствия указать невнимательному посетителю на (специально для него повешенное) объявление на двери он не собирался.

Доктор уже накопил во рту побольше неприятных высказываний, готовясь их выплюнуть в незваного гостя, но, распахнув дверь и увидев того, кто стоял на пороге, так и замер, и все слова замерли внутри.

Девушка в небесно-голубом пальто и таком же платье, в изящной синей шляпке и с темно-синим саквояжем в руке глядела на него лукаво и с легкой улыбкой. На мгновение доктору показалось, что ее сюда принес ветер, – такой воздушной она казалась, – но спустя пару секунд первое недоумение рассеялось, и он хмуро проговорил:

– Сегодня нет приема, – после чего кивнул на табличку, свисавшую с дверного молотка.

Улыбка на губах незнакомки расширилась на пару дюймов.

– Прием? Вот еще абсурдная вздорность! – сказала она звонким веселым голосом, отчаянно неуместным для переулка, в котором находилась. – Меня зовут Полли Уиннифред Трикк.

Доктор Доу промолчал. Со стороны могло показаться, что он пытается быть вежливым и ждет продолжения, но на деле он мучительно пытался вспомнить, что это имя должно значить, – ведь он, кажется, его уже слышал раньше.

– Моя тетушка Евфалия дала мне этот адрес. Это ведь, – девушка стремительным движением выхватила из кармана пальтишка клочок бумаги и пробежала глазами написанное, – переулок Трокар, дом номер семь?

Доктор вспомнил.

– Вы и есть П. У. Трикк?

– Полли Уиннифред Трикк, – кивнула девушка.

– Я думал, вы… младше, – сказал доктор Доу. И правда, он полагал, что племянница его экономки – девочка возраста Джаспера. Гостье же на вид было около двадцати пяти лет.

Любая другая мисс на месте Полли Трикк тут же вспыхнула бы, но гостья лишь изогнула бровь.

– Что ж, – задорно сказала она, – а я думала, что вы старше! Учитывая, как мне вас в письмах описывала тетушка.

– И как же она, смею поинтересоваться, меня вам описывала?

Доктор догадывался, что его острая на язык экономка не могла написать о нем ничего хорошего, и кажется, у миссис Трикк с ее племянницей наличие острого языка было семейной чертой. Что последняя тут же и подтвердила:

– Я-то ожидала увидеть старого хрыча, съевшего в доме все сухари и самого превратившегося в сухарь, но жизнь полна прекрасных разочарований! Вы предложите мне войти или хотите, чтобы я просочилась через дымоход?

Доктор окинул гостью подозрительным взглядом. Судя по тому, какой стройной и к тому же фамильярной была Полли Уиннифред Трикк, она вполне могла осуществить свою угрозу. И некоторое время он даже всерьез рассматривал данную перспективу, но в какой-то момент все же вздохнул и пропустил гостью в дом.

Когда Полли Трикк вошла в гостиную, Джаспер уставился на нее во все глаза. Он сразу понял, кто это, – как минимум потому, что всегда внимательно слушал миссис Трикк, а та целую тысячу раз предупреждала, что ее племянница приедет погостить. Но он и подумать не мог, что эта племянница будет настолько… необычной.

Джаспер ожидал увидеть чинную и очень строгую молодую женщину, похожую на их экономку, но ему предстало нечто совершенно невероятное. Начать с ее одежды: прежде он никогда не видел в этом городе подобных цветов – они были мягкие и… светлые. Глядя на эту девушку, мальчик подумал, что город вдруг странным образом порвался в том месте, где она стояла.

– Ух ты! – только и смог выговорить Джаспер, на что девушка звонко рассмеялась и бросила угрюмо подошедшему Натаниэлю Доу:

– Вот! Учитесь, доктор!

И голос ей очень подходил – мелодичный, певучий.

Услышав его, Клара зажужжала и взмыла в воздух – она тут же принялась кружить над гостьей, видимо, спутав ее с большим нежно-голубым цветком.

– Ой! А это что такое милое?! – восхищенно воскликнула девушка.

– Это Клара, – сообщил Джаспер. – Она здесь живет.

– Очень приятно познакомиться, Клара, – сказала гостья.

Мальчик вспомнил, что совсем недавно целый месяц провел у своей бабушки, которая с утра и до ночи наставляла его в манерах, поэтому вскочил со стула и представился:

– А я Джаспер. Джаспер Доу, мэм.

– Полли Трикк, – представилась гостья. – Но вы, юный сэр, можете звать меня просто Полли.

– Мисс Трикк… – начал было доктор, но Полли его прервала:

– Вы тоже можете называть меня Полли, доктор.

– Боюсь, это было бы неуместно, – проворчал доктор Доу, и Джаспер возмутился. Дядюшка и его занудство могли испортить впечатление этой невероятной Полли о них. Но та не подала виду.

– Тогда вы можете называть меня «мисс Полли», доктор. На такие жертвы вы готовы пойти?

Доктор задумался, после чего важно сообщил, что да, готов.

Дверь кухни распахнулась, и из облака пара вынырнула миссис Трикк.

– О! Полли! Ты уже здесь! Как я рада тебя видеть!

– Тетушка!

Они обнялись, после чего экономка, прищурившись, поглядела на доктора Доу: оценила его поджатые губы, грустное выражение лица и заключила:

– Вы уже, верно, познакомились с моей племянницей из Льотомна.

Натаниэль Доу ничего не ответил, и миссис Трикк повернулась к девушке.

– Я ожидала тебя только к вечеру! У меня сейчас так много дел…

– Я не буду тебя отвлекать. Если бы мой «Юго-западный экспресс» не задержался из-за какой-то поломки, я и правда прибыла бы только к вечеру.

– Но если он сломался, то как так вышло, что ты добралась раньше? – удивилась тетушка.

– О, это очень запутанная история, – сказала Полли. – Терять время и торчать на вокзале мне не хотелось, и я села на поезд до Черчилла, но оказалось, что кто-то подменил названия перронов, я ошиблась поездом и вместо Черчилла приехала в Дарлингтон. Подменили названия перронов, вы можете в это поверить?! Но я не отчаивалась и в Дарлингтоне купила билет на дирижабль «Шторнуэй», который следовал через Вороний кряж до Уиллабета. Во время полета над горами случилось еще одно неприятное происшествие: в кают-компании один пассажир перепутал наши саквояжи и сошел на маяке «Вороний глаз № 9». Я обнаружила это почти сразу после отлета, но было поздно, и пришлось ждать до следующей станции.

– Вам удалось вернуть саквояж? – спросил Джаспер, слушавший историю Полли с раскрытым ртом.

Девушка кивнула.

– Сойдя с дирижабля на станции «Вороний глаз № 12», я села в вагончик на рельсовой дороге, которая соединяет все горные маяки, и, добравшись до «Вороньего глаза № 9», нашла своего бывшего попутчика, рассказала ему о произошедшей путанице и вернула саквояж. Вот только я оказалась вовсе не там, где рассчитывала, да и следующего дирижабля пришлось бы ждать целую неделю. Тут пришло сообщение, что в горах началась снежная буря и «Шторнуэй» застрял на станции у Червивых пропастей – он все еще был на Вороньем кряже, вот только как добраться до него с девятого маяка во время бури!

– Парадоксально удачно и неудачно одновременно, – прокомментировал доктор. – Впрочем, очевидно, вы не стали дожидаться следующего дирижабля.

Полли улыбнулась.

– Мой бывший попутчик чувствовал вину из-за того, что мне пришлось сходить с дирижабля и возвращаться, и предложил помочь. Оказалось, что он был одним из семейства Шеллоу, которое добывает люмир на Вороньем кряже, а глубоко под горами есть еще одна рельсовая дорога – ею пользуются шахтеры. Господин Шеллоу выделил мне пародрезину, и за несколько часов я добралась до станции, где укрылся от непогоды мой дирижабль. Через два дня буря закончилась, мы отчалили и вскоре без происшествий преодолели оставшуюся часть кряжа, а еще через три дня прибыли в Уиллабет. Там я успела пересесть на уже отходивший поезд «Кранглин». Четыре с половиной часа в дороге, и я здесь. В итоге, как ни странно, я не только не задержалась в пути, но и опередила график.

– Настоящее путешествие! – восторженно заметил Джаспер.

– Для любителей пересадок, путаницы и суматохи, – хмуро добавил доктор Доу.

Часы начали отбивать девять утра. Пчела Клара уселась посреди стола, где принялась жужжать, требуя свой кекс.

– Мы будем пить чай! – сказал Джаспер. – Вы же присоединитесь к нам, Полли?

– О, какие манеры! – рассмеялась гостья. – Конечно, я с радостью приму приглашение.

– Миссис Трикк, вы составите нам компанию? – спросил доктор.

– У меня очень много дел, – напомнила экономка. – Я вам накрою к чаю и удалюсь, с вашего позволения. – Она поглядела на племянницу. – Полли, я очень рада, что ты приехала, после обеда я закончу с делами, и мы с тобой обо всем поговорим.

– Конечно, тетушка!

Полли повесила пальто и шляпку на вешалку в прихожей. Ее вьющиеся темно-русые волосы были собраны в узел на затылке, заколотый витыми булавками. Без верхней одежды, в своем голубом платье, она казалась еще невесомее. Тень от полей шляпки больше не падала ей на лицо, и обитателям дома № 7 предстали живые карие глаза, нос со слегка вздернутым кончиком и тонкие губы, которые она то и дело покусывала.

Невзирая на вялые протесты доктора, гостья решила помочь с приготовлениями к чаю. При этом она постоянно озиралась по сторонам, во все глаза разглядывая гостиную, в которую попала.

Особое ее внимание привлек варитель. Она сказала: «Какая забавная штуковина!» – но доктор Доу в своей машине для кофе и чая ничего забавного не видел: обычный варитель «Хноппиш», правда, уже довольно старенький. И все же, несмотря на свой возраст, работал тот прекрасно: шипел, фыркал, хлюпал, а механическая рука подавала собравшимся на чаепитие чашку за чашкой. Из кухни на стол в гостиной переместились кружевные салфетки (гордость миссис Трикк), приборы и блюдо с кексами. Джаспер запасся пачкой «Твитти».

Миссис Трикк проверила, достаточно ли подсахарено молоко в блюдце у Клары, и требовательно поглядела на доктора Доу, чтобы он убрал портсигар со стола. Затем одарила строгим взглядом Джаспера – просто так, чтобы сильно не расслаблялся. Перед тем как покинуть гостиную, экономка прошептала на ухо племяннице: «Не сломай мне доктора, прошу тебя, Полли», – после чего попрощалась со всеми и удалилась. Она действительно выглядела весьма занятой.

– Вы впервые в Габене? – спросил доктор Доу, когда все сели за стол.

Полли кивнула и подула на чашку. Джаспер глянул на нее с завистью – ему дуть на чашку запрещалось: дядюшка говорил, что это признак дурных манер.

– И как вы его находите? – Натаниэль Доу выразительно поглядел на гостью, надеясь, что она поймет его взгляд и прекратит дуть, но та лишь улыбнулась и продолжила дуть как ни в чем не бывало.

– Очень похож на Льотомн. Но в то же время и не похож. Экипажи другие, трамваи другие, какие-то причудливые музыкальные тумбы на перекрестках – синие, с трубами. Я давно хотела побывать в Габене.

– Правда? – удивился Джаспер. – Но здесь же уныло и скучно.

– Может, для жителя Габена так и есть, но вот мне, к примеру, очень любопытно поглядеть на ваш Старый центр, сплошь застроенный высотными домами. Это правда, что там улочки находятся так низко, что, стоя на них, почти не видно неба? И что можно постареть, если вздумаешь подняться на самый верхний этаж?

– Все правда! – радостно заявил Джаспер, но доктор на всякий случай уточнил:

– Если вы полагаете, что у вас вырастет седая борода от подъема на верхние этажи домов-башен Старого центра, то это не так.

– Ну, чтобы у меня выросла седая борода, это должен быть очень-очень-очень высокий дом. – Полли подмигнула Джасперу, и тот хихикнул.

– К тому же там есть лифты, – словно не услышав ответ гостьи, сказал доктор.

– А еще я очень хочу увидеть Пыльное море! – добавила Полли. – Целое море пыли – это же просто невероятно! Также в моем списке габенских достопримечательностей ваши знаменитые огромные блохи, которые, как я слышала, могут перепрыгивать с дома на дом.

– Уж очень сомнительные достопримечательности, – проворчал доктор Доу и, вооружившись блестящими приборами для чаепития, взялся за расправу над кексами. – Как по мне, действительно стоящим внимания в Габене являются лишь побочные эффекты.

– Какие еще побочные эффекты?

– Здесь изготавливают лекарства, которые обладают поистине уникальными вторичными свойствами, мисс Полли. Некоторые из этих свойств поистине поразительны. Подобного вы больше нигде не встретите. Рекомендую вам заглянуть в одну из наших аптек, полюбоваться на баночки и поговорить с аптекарями.

Полли хмыкнула:

– Непременно занесу в свой список мест для посещения аптеку, доктор. Что может быть занимательнее, чем стоять в темной пыльной аптеке и разглядывать баночки с лекарствами!

Доктор не уловил иронии и кивнул: лично он мог разглядывать лекарства часами.

У Джаспера меж тем накопилась целая коллекция вопросов, и он все пытался выбрать подходящий, но, как это часто и бывает, спросил совсем не то, что собирался:

– Так вы и правда из Льотомна?

– Правда-правда, – с неизменной улыбкой отвечала Полли. – А что, непохоже?

– Говорят, там живут одни странные люди, ну, вы знаете… чудаки.

Лишь сказав это, Джаспер тут же понял, как его слова могли прозвучать. Но Полли не обиделась:

– Сочту это за комплимент!

Полли отпила из чашки и втянула носом запах кексов, выстроившихся на кремовый парад на ее тарелке.

В то время как доктор Доу угрюмо глядел в свою чашку, словно открыл там целый невиданный прежде кофейный мир, населенный мрачными кофейными монстрами, Джаспер не мог оторвать взгляд от гостьи. Его интересовало буквально все, что с ней связано, ведь до этого он никогда не разговаривал с человеком из Льотомна, если не считать их экономку, ну, и мистера Фиша, само собой.

– А это правда, что у вас разговаривают коты? – спросил он.

– А у вас нет? – Брови Полли поползли вверх. – Поразительно! И что же они делают целыми днями? А как они совершают заказы в лавках? Или подают в суд? Или обсуждают театральные новинки?

– Ну… – Джаспер был сбит с толку, – они мяукают. И шипят. И воют. Но чаще мяукают.

– Ну, а у нас разговаривают, как вы и я. Я думала, это везде так. Коты у нас все говорят. Временами кажется, что лучше бы они помолчали. – Полли снова подмигнула Джасперу и взялась за кекс. – Старые добрые тетушкины кексы! Как же я по ним скучала!

– Так у вас там действительно всегда осень? – спросил Джаспер.

– Ну разумеется, – подтвердила Полли с таким видом, как будто это была обыденная, особо ничего не значащая вещь. – Сейчас заканчивается млевн, месяц туманов и первый месяц осени. А за ним последует…

– А вы знаете Фиша? – спросил неожиданно мальчик, и дядюшка вскинул на него злой взгляд.

– Джаспер, – сказал он, не моргая, – хватит засыпать мисс Полли вопросами.

– Но я совсем не против. Фиш, ты сказал? – Гостья на мгновение задумалась. – Нет, не знаю. А я должна его знать?

Джаспер и так понял, что сказал лишнее, смутился и попытался выкрутиться:

– Ну, он тоже из Льотомна.

– Ну не могу же я знать всех из Льотомна, это было бы очень… очень странно.

– Да, это было бы странно, – согласился доктор Доу.

В гостиную вернулась миссис Трикк. Экономка принесла блюдо, на котором красовался торт с миндалем – она посвятила ему все утро и большую часть ночи. Судя по всему, до нее дошла часть разговора.

– А что вообще происходит сейчас в Льотомне? – спросила миссис Трикк, поставив торт в центре стола и взяв на руки уже было сунувшуюся к нему Клару. – Давненько я не получала оттуда новостей.

– Ой, много чего происходит, тетушка, – сказала Полли. – Недавно состоялась громкая премьера в театре Людей-Кукол. Громкая потому, что прима-балерина стреляла в господина бургомистра прямо со сцены, представляешь? Полиция гоняется за каким-то писателем. В газетах пишут о том, что электриситет вернул кого-то к жизни. Город взбудоражен сильнее обычного.

– Все по-старому, – проворчала миссис Трикк и снова удалилась на кухню.

– А банки? – спросил Джаспер, бросив быстрый взгляд на дядюшку, который снова принялся хмуриться. – Мы слышали, что в Льотомне была целая череда ограблений банков! У нас тоже ограбили банк. А у вас поймали ваших грабителей?

– Нет, – сказала Полли. – Они очень ловкие и изобретательные.

– Правда? – улыбнулся Джаспер.

– У полиции были какие-то подозреваемые, но, насколько я знаю, дело не особо продвинулось. Говорят, грабители сбежали из города.

– Интересно, куда же они направились… – сказал Джаспер.

– А чем вы занимались в Льотомне? – спросил Натаниэль Доу, стараясь перевести тему. Джаспер в его понимании сейчас вел себя невыносимо, неосмотрительно и исключительно легкомысленно.

– О! – воодушевилась Полли Трикк. – Я летала на своем чудесном аэроцикле «Коржик» и доставляла открытки.

– Аэроцикле? – удивился Джаспер.

– А у вас их разве нет? Аэроцикл очень похож на велоцикл, только с пропеллерами и оболочками, как у воздушных шаров. Это самый простой способ подняться в небо в Льотомне.

– А что за открытки вы доставляли? С пожеланиями вроде «Желаю тебе споткнуться и свернуть себе шею, Джек»? – со смехом спросил мальчик.

– Что за ужасы, Джаспер?! – возмутился доктор.

– Мистер Киттон мне показывал, – сказал Джаспер. – Он собирался отправить ее одному из своих друзей.

Доктор Доу помрачнел, а невозмутимая Полли Трикк, наоборот, рассмеялась.

– Что это за мистер Киттон такой с такими вот друзьями?

Доктору меньше всего сейчас хотелось поддерживать разговор о мистере Киттоне.

– Значит, вы почтальон? – спросил он.

– Нет! Конечно же, нет! Я доставляю открытки! Я ведь уже сказала!

– Гм. И это, видимо, что-то иное.

– Конечно! В Льотомне открытки доставляют специальные курьеры. Это отдельная служба, хоть и приписанная к Главпочтамту Льотомна. Вот и я одна из них.

– Значит, вы не почтальон, – подытожил доктор Доу – он до сих пор не понимал разницы.

– Именно. Почтальоны доставляют закрытые письма, а мы – открытые. Это очень важная и ответственная работа – мы разносим мгновенные чувства и самые горячие эмоции: пожелания спокойной ночи или доброго утра, поздравления, напоминания и даже «Желаю тебе споткнуться и свернуть себе шею, Джек».

– А где сейчас ваш аэроцикл? – Джаспер бросил испытующий взгляд на саквояж Полли, стоявший на журнальном столике, словно чудно́е средство передвижения гостьи могло уместиться в сумке. – И почему «Коржик»?

На лицо Полли впервые наползла тень. По дрогнувшим губам и отведенному в сторону взгляду было ясно, что с ее аэроциклом произошло что-то очень печальное.

– Он остался в Льотомне, – тихо сказала она. – А «Коржик», – Полли тут же улыбнулась и посветлела, – ну, потому что он такой миленький, ну прямо как… как коржик!

У доктора Доу была аллергия на коржики, и отчасти как раз оттого, что они были «миленькими». У него все милое вызывало отторжение.

– Вы надолго в Габене? – В голосе доктора явно читалась надежда, что эта Полли Трикк забежала на мгновение поздороваться и уже спешит обратно на вокзал, чтобы отбыть в свой странный Льотомн.

– Дядюшка, – одними губами укоризненно сказал Джаспер.

Но Полли ничего не заметила.

– Скоро начнется ренн, месяц дождей, – сказала она. – Не люблю дожди. Это самый нервный месяц. Вот я и подумала: почему бы не погостить у своей любимой тетушки, пока он не закончится? Чудесная идея, не находите?

– Да, конечно, – буркнул Натаниэль Доу. – А сколько длятся эти месяцы?

– Каждый по-разному. Ренн длится восемьдесят шесть дней.

– О нет, – едва слышно проговорил доктор Доу, а Полли и Джаспер, не сговариваясь, улыбнулись.

– Я остановлюсь во флигеле у тетушки, – сказала Полли. – И, – она на секунду замолчала и каверзно поглядела на доктора, – не буду вас смущать.

– Меня невозможно смутить, – заявил доктор Доу, и племянник с удивлением обнаружил то, чего прежде в дядюшке не замечал, – легкое неловкое покраснение. Это было очень странно и необычно. А еще требовало детального изучения.

– Мы рады, что вы приехали к нам, Полли, – сказал мальчик.

– К своей тетушке, – уточнил доктор.

– И мы будем рады, если вы будете чувствовать себя у нас как дома, да, дядюшка?

Натаниэль Доу промолчал. Лично он не хотел бы, чтобы эта не поддающаяся законам логики и не знающая правил приличия особа чувствовала себя здесь как дома. А Джаспер словно затеял какую-то игру. Доктор не понимал, какую именно, но не собирался сдаваться и решил доказать племяннику, что его так просто не пронять и… не смутить.

– Разумеется, мы будем рады, – сказал он и поглядел на гостью. В ее карих глазах на миг промелькнул коварный блеск, словно она только того и ждала, а в улыбке отчетливо промелькнуло что-то недоброе.

В этот момент Натаниэль Френсис Доу понял, что с появлением Полли Трикк его жизнь вскоре коренным образом изменится и что это взбалмошное существо перевернет его дом кверху дном. Что ж, мог ли он знать в тот момент, насколько был прав.

Глава 2. Инкогнито

Вокзальные констебли Бэнкс и Хоппер решили взяться за ум. Они все обсудили и сошлись на том, что хватит с них рискованных затей и авантюр, да и терпение господина старшего сержанта совсем не резиновое. Как бы им ни хотелось наплевать на приказы и пуститься во все тяжкие, они понимали, что добром для них это не кончится. Ослушаться сержанта Гоббина, который велел им намертво прирасти к сигнальной тумбе и не отходить от нее ни на шаг? Нет уж, не такие они дураки.

Нынешнее положение, шаткое, будто одноногий канатоходец, было всяко лучше каких-то гипотетических благ, ради которых еще предстояло как следует расстараться. Вот они и замерли на посту, словно самые благонадежные и исполнительные служители закона, и вплоть до самого конца смены их никуда оттуда было не сдвинуть.

Очевидно, внушение господина сержанта не прошло зря, поскольку оба констебля не позволяли себе даже шелохнуться – а что уж говорить о том, чтобы расслабиться, присесть на скамеечку, раскрыть газету или побаловать себя чайком. Сегодня к ним придраться было решительно невозможно – и куда только делась их известная на весь Тремпл-Толл лень?

Жизнь на вокзале между тем шла своим чередом. На платформу «Дурчинс» подошел поезд из Хомстеда, а по вещателям объявили, что с платформы «Корябб» отходит поезд на Керруотер. Зал ожидания наполнился людьми, в вокзальном кафе было не протолкнуться, а в очереди за билетами у кого-то прихватило сердце, и он осел на парочку чемоданов. Рутина…

Никто на констеблей не обращал внимания. Никто, кроме маленького мальчика, которого держала за руку взволнованная дама с чемоданом, всматривающаяся в вывески над платформами. Мальчик тыкал пальцем в надутых от собственной важности полицейских и радостно восклицал: «Смотри, мама! Смотри!» Женщина велела сыну вести себя прилично и утянула его прочь.

В обычное время на тыкающего пальцами коротышку вокзальные констебли отреагировали бы в свойственной им манере, разразившись экспрессивной жестикуляцией и бурными ругательствами, но сейчас было не обычное время – стрелки на часах у обоих указывали на отметку «Стоять и не шевелиться!».

А между тем в паре кварталов от Чемоданной площади, у «Аптеки Медоуза», появились два господина – с виду обычные прохожие, ничем не выделяющиеся среди прочих.

Подошли к главному входу в аптеку они практически одновременно – один появился с улицы Граббс, другой – с Бромвью. Первый, весьма упитанный джентльмен в коричневом костюме в тонкую черную полоску, что-то насвистывал, вглядываясь в лица спешащих по своим делам людей; его широкое лицо раскраснелось, а глаза навыкате оценивали встречных нагло и бесцеремонно. Другой, высокий и массивный обладатель серого пальто, нервно озирал прохожих и, казалось, не совсем понимал, что делает и где находится; его прямоугольные плечи со стороны казались будто бы заправленными в тесный футляр, темно-серый котелок был ему откровенно мал.

В какой-то момент взгляды обоих встретились. Толстяк усмехнулся, а здоровяк облегченно вздохнул. Они подошли друг к другу и пожали руки.

– Недурно, – придирчиво оглядев мужчину в сером, выдал обладатель коричневого костюма.

– Весьма недурно, – ответил обладатель серого костюма. – Ты придумал себе имя? – Здоровяк боялся, что только он придумал себе имя, и не хотел выглядеть болваном.

– Разумеется, придумал, – развеял его страхи толстяк. – Мы же выступаем ин-ког-ни-то. – Последнее слово он произнес классическим заговорщическим шепотом. – Конечно же, нам нужны новые имена. Личности без имен – как плешивые без волос.

Его собеседник задумался было, а существуют ли плешивые с волосами, после чего, решив отложить этот сложный философский вопрос на потом, поинтересовался:

– И как тебя теперь зовут?

– Разрешите представиться: Монтгомери Мо.

– Где-то я уже слышал это имя… – Здоровяк попытался вспомнить, но на ум ничего не шло.

– Взял со старой афиши, – отмахнулся толстяк. – А тебя как звать-величать?

Громила набрал в легкие побольше воздуха и горделиво представился:

– Кенгуриан Берджес.

– Что? – Судя по исказившемуся в презрении лицу собеседника, тот не оценил. – Что за глупое имя?

– Ничего не глупое! – возмутился здоровяк. – И ничуть не хуже Монтгомери Мо!

– Кенгуриан? Такого имени вообще нет!

– А вот и есть!

– А вот и нет!

Спорить дальше не имело смысла, и об этом мистеру Мо и мистеру Берджесу своеобразно намекнули часы на столбе – они отбили полдень.

Мистер Берджес явно был оскорблен до глубины души и не спешил первым идти на примирение.

– Ну ладно-ладно, – сказал мистер Мо. – Кенгуриан так Кенгуриан. Будем спорить или уже пойдем?

Здоровяк все еще обиженно кивнул.

– Куда сначала?

– Нужно проверить наши новые личности… кхм… на пригодность. Ну и заодно перекусим.

– Ничего не имею против перекусить.

Они двинулись вниз по Бромвью, влившись в людской поток. Идти на своих двоих обоим было все еще не слишком привычно – обычно они не очень много расхаживали пешком.

Мистер Мо при этом подозрительно оглядывал спутника – тот так и не расстался со своим отвратительным колючим шарфом, который связала ему сестра. И это, по мнению мистера Мо, было весьма неуместно.

– Ты все сделал? – спросил он.

– Ну да. А ты?

Толстяк продемонстрировал бурый кожаный портфельчик.

– Все внутри. Не в руках же таскать. Взял портфель у соседа, старого мистера Кленси, – когда-то он служил клерком в какой-то занудной счетной конторе. Портфель подходит к образу, к тому же люди с пустыми руками вызывают больше подозрений и привлекают к себе ненужное внимание.

– Я как раз так и подумал, – сказал мистер Берджес, хотя было очевидно, что ни о чем подобном он и не думал.

В руках он держал холщовый мешок, не слишком-то сочетавшийся с его костюмом. В глазах мистера Мо серый обывательский костюм Берджеса с этим вот мешком выглядел так же органично, как крокодил на велоцикле.

– Что внутри? – спросил Мо.

– Сеть, – ответил Берджес. – Нам же нужно как-то его поймать.

– Что за бредни?! Ты всерьез думаешь, будто он попадется в сеть? Он же не рыба какая-то!

– Уверен, сеть пригодится, – упрямо проговорил здоровяк.

– Нет! Это полнейшая глупость! Ты болван!

– Ничего я не болван! И вообще, надоело, что тебе не угодишь. Имя ему не нравится, потом сеть. Мне вообще-то не с руки – вернее, не с ноги – блуждать там и сям.

– Ладно, не ворчи. Мы уже пришли.

«Пирожковая Патти Пи» на улице Бромвью представляла собой небольшую кухоньку с окошком-прилавком. Пирожки здесь пекли отменные – отравиться можно было не чаще десятка раз из сотни, что по меркам Тремпл-Толл значило никогда.

Как обычно в это время, у пирожковой толпилась очередь. Кенгуриан Берджес решительно двинулся было через нее, уже открыв рот для того, чтобы привычно разогнать столпотворение, но Монтгомери Мо его придержал.

– Ин-ког-ни-то, – прошипел он спутнику на ухо, и тот с недовольным видом встал в конец очереди.

Это было действительно мучительно. Люди у окошка никуда торопиться не желали – казалось, у них вся жизнь впереди, в то время как у Берджеса и Мо не было времени стареть в очереди. И тем не менее они терпеливо стояли и ждали, даже когда какая-то старуха почти пятнадцать минут пыталась решить, какой же пирожок взять, и перенюхала едва ли не все имевшиеся у мистера Пи.

Наконец старуха убралась восвояси, а очередь дошла и до них.

– Два пирожка с рыбой, – любезно улыбаясь, сказал Мо, а Берджес добавил слово, которое он пару раз в жизни слышал, но до сих пор никогда не произносил вслух:

– Пожалуйста. – Здоровяк не был уверен, правильно ли его вспомнил. Но доброжелательная улыбка, как любила говорить его сестра, исправит любую неловкость, и он улыбнулся настолько доброжелательно, насколько мог.

Патти Пи бросил на них испуганный взгляд, и оба напряглись: неужели ничего не вышло? Маскировка не сработала? Но лавочник не узнал их – его просто сбили с толку угрожающие оскалы этих типов.

– Два пирожка с рыбой, – проговорил он, заворачивая дымящиеся пирожки в коричневую бумагу. – С вас тридцать пенсов.

Громила Берджес не выдержал. Еще и платить?! После того как их заставили сперва топтаться в очереди, а после выговаривать различные недостойные слова?!

– Что? – возмущенно начал он. – Да как ты…

– Тридцать пенсов! Держите! – перебил толстый Мо и протянул лавочнику деньги, после чего взял пирожки и утянул спутника прочь от окна.

– Ты что, забыл? – процедил он, когда они отошли на достаточное расстояние, а Патти Пи уже занялся следующими покупателями. – Ин-ког-ни-то. А это значит, нужно платить по счетам, как все.

– Мне не нравится такая процедура, – хмуро ответил Берджес. – Она требует слишком больших жертв. Обычная процедура лучше.

– В нашем случае она невозможна, – напомнил Мо, – или ты хочешь отвечать перед… какое там у него кодовое имя?

– Приятный Малый.

– Да уж, с меня хватило нагоняев от Приятного Малого за глаза. Сперва эта старуха с ее кошками, потом Граймль, а потом и незаслуженное наказание. Так что у нас нет выбора – если мы хотим заполучить миллион, то его нужно сперва отыскать, а сейчас мы его можем отыскать только… при помощи чего?

– Ин-ког-ни-то, – надувшись, сказал Берджес.

– Вот именно.

Обед в виде пахучего пирожка с рыбой несколько унял дурное настроение мистера Берджеса. Правда, есть на ходу он не любил, к тому же его сестра часто говорила, что от этого тупеют. К сожалению, присесть на лавочку и спокойно заняться пирожком он сейчас не мог – Мо, который умял свой пирожок буквально за два укуса, терять время не хотел.

Они вернулись на перекресток и двинулись по Харт на восток, в сторону Бремроук.

Поедая свой пирожок, Берджес тем временем запричитал о том, как тяжело ему было объяснить сестре все происходящее, на что его спутник безразлично ухмылялся. Он считал, что придумал лучший на свете план, и едва ли не раздувался от гордости за него. Немного досаждало то, что некоторые детали в план внес Берджес. Больше всего сомнений вызывал тот фарс, который Берджес устроил у полицейского поста на вокзале. О чем он уже не в первый раз сообщил своему спутнику:

– Странная, конечно, была идея с подставными. И что, думаешь, никто не заметит разницы?

– Нет. А если все удастся, то плевать.

Сейчас на вокзале, у полицейской тумбы, констеблей Бэнкса и Хоппера заменяли весьма похожие на них мешки с соломой, одетые в мундиры и шлемы; на этих мешках были даже нарисованы краской лица, отдаленно смахивающие на лица констеблей. По задумке Берджеса, подставные должны были сыграть роль своих оригиналов и тем самым развязать им руки. И все же, несмотря на то что Мо сомневался в успешности данной инсценировки, как ни странно, до сих пор никто подмены не заметил. Проходя мимо тумбы, люди старались не таращиться – опускали глаза и пытались проскочить как можно быстрее.

– С Дилби трудностей не возникло? – спросил Берджес, когда они вышли на улицу Бремроук. Семафоры горели красным, мимо с грохотом проехал трамвай.

– Разумеется, нет. Это же Дилби, – ответил Мо, ухмыляясь.

И то верно: младший констебль Дилби не смог ослушаться приказа старшего коллеги и вынес тому из Дома-с-синей-крышей папку, в которой были собраны все материалы по делу ограбления «Ригсберг-банка». О возможном нагоняе для Дилби от начальства Мо не переживал – ему попросту было плевать.

– Так когда? – нетерпеливо спросил Берджес. – Когда мы уже изучим бумаги?

– Скоро. – Мо кивнул на загоревшийся синим семафор, и они шагнули на мостовую. – Сперва нужно кое-куда дойти и кое с кем встретиться.

– С кем? Ты посвятишь меня в свой план до конца?

– Осталось совсем немного. Терпение.

Они пересекли Бремроук, намеренно пройдя поближе к посту усача Домби, тумба которого стояла на перекрестке. Тот окинул их подозрительным взглядом, но явно не узнал. Маскировка работала…

– Нам сюда. – Мо указал на обветшалый пятиэтажный дом, чей хмурый фасад выходил на Харт.

Дом этот когда-то принадлежал господину Хиксу, успешному в одно время игроку на бирже и держателю акций многочисленных компаний и предприятий. Однажды удача отвернулась от него, он разорился и окончил свои дни в долговой тюрьме Браммл. Дом перешел другим владельцам, но с тех пор он и поныне звался домом Хикса или просто «Хикс».

Переодетые констебли остановились у подъезда с табличкой «№ 14». Достав из кармана пальто побитый ржавчиной портсигар, Мо извлек из него папиретку и закурил. В воздух поднялось облачко темно-синего дыма.

– Ты думаешь, сейчас умно курить «Моржа»? – недовольно спросил Берджес. – Полицейский табак может нас выдать…

– Прошу тебя, его курят все кто ни попадя, – отмахнулся толстяк. – Грузчики, боксеры из портов, рабочие в Гари. К тому же это знак.

И тут Берджес догадался. И честно говоря, был не слишком рад собственной догадке.

– Ты подключил Шнырра?

– Конечно, я подключил Шнырра.

– Но ты ведь ему не рассказал…

– Конечно, нет. Не тупи.

Шнырр Шнорринг вскоре появился – выскользнул из темного подъезда крадущейся тенью. Увидев Берджеса и Мо, он уставился на них, широко раскрыв рот, сперва не поверил своим глазам, после – поверил, а затем широко улыбнулся.

Что это была за личность! Не душа – душонка! Представьте самого гадкого человека, с которым вы когда-либо говорили. А затем представьте, что у него есть еще более мерзкий брат. И это был бы Шнырр Шнорринг в своем облезлом пальто, с засаленным шарфом и в котелке, покрытом отвратительными пятнами. Шнырра презирали в Саквояжне: здесь знали, что он шушерит для констеблей, но и без того от него можно было запачкаться, даже просто пройдя мимо по улице.

– О, господа хорошие, – заскулил Шнырр подобострастным голоском, от которого хотелось плеваться. – Непривычно видеть вас… в… э-э-э… ну, в таком виде. Поди, и не узнал бы, если бы не условный знак.

– Берджес и Мо, – представил обоих громила. – Не подавай виду и не строй изумление. А то все испортишь.

– Конечно-конечно!

Судя по виду Шнырра, ему пришлось хорошенько побегать: опухшее лицо блестело от пота, руки тряслись, дышал он тяжело, хрипло и время от времени выкашливал птичий пух.

– Я достал, господа хорошие, достал! Но вы уверены, что вам нужно именно это?

– Мы уверены, Шнырр.

Доносчик скривился, услышав собственное прозвище, которое он всей душой ненавидел, но исправлять мистера Мо не стал и торопливо передал переодетым констеблям два продолговатых коричневых футляра.

– Гарпунные ружья, – воровато оглядываясь по сторонам, сообщил он шепотом. – Достал их у Герриксона из «Морсс и Тюлленс». С ними выходят на облачных китов. Позволю себе поинтересоваться: вы что, собрались на охоту?

– Да уж, – кивнул Мо. – На одного скользкого кита, шныряющего по облакам.

Шнырр облизнулся:

– Уверен, охота обещает быть… э-э-э… занимательной. Могу я рассчитывать на кусочек подбрюшья или хотя бы на плавничок?

– Разумеется, нет, – отрезал Мо. – Ты начал искать?

– Конечно, господа хорошие. Я запустил слух, что разыскиваются наглые коротышки. Но… вы уверены, что это не какая-то шутка?

– Шутка? Мы что, похожи на шутников?

– Совсем нет, господа хорошие. Совсем нет. Но вы сказали: искать гремлинов.

– Именно так мы и сказали, – подтвердил Берджес, косясь на Мо и пытаясь понять, как много он сообщил Шнырру. – Что не ясно? Никогда про гремлинов не слыхал?

– Конечно, слыхал, но я и не думал, что…

– Так! – прервал его Мо. – Это очень важно, Шнырр. Если справишься, получишь прибавку к обычному жалованью. Но если сядешь в лужу, что за тобой иногда водится, мы тебя в этой же луже и утопим, уяснил?

От этих слов Шнырр Шнорринг затрясся.

– Я… э-э-э… конечно… самым наискорейшим образом… хе-хе…

– Все, свободен.

Наделив его парочкой презрительных взглядов напоследок, Берджес и Мо зашли в подъезд. Стоило констеблям скрыться из виду, как почтительное выражение лица доносчика изменилось: теперь весь его вид выражал лишь отвращение и злобу. Зашептав в адрес своих нанимателей проклятия и пожелания подавиться земляными червями, он припустил вдоль по улице. Работы у него было много…

А мистер Мо меж тем вел мистера Берджеса по темной лестнице все выше и выше. Вот они преодолели третий этаж, вот и четвертый, следом – последний, пятый. Здоровяк недоумевал: куда же они идут?

Толкнув дверь в неосвещенном тупичке на пятом этаже, Мо выбрался на крышу. Берджес, ничего не понимая, проследовал за ним.

Птичники и прочие сколоченные из досок сооружения выстраивали здесь небольшой городок. Кривобокие будки громоздились одна на другой, между ними были переброшены мостки. На крышу, словно в обычный проулок, выходило множество дверей – из-за них раздавались возгласы и ругань, ныли дети. Из птичников доносились истошные крики птиц – щипачи сдирали с них перья, чтобы потом продать эти перья набивщикам перин. Несколько лысых птиц бродили тут и там. Парочка сновала прямо под ногами.

Над крышей клубился дым, тонкими струйками вырывающийся из дымоходов. Возле одной из труб со своей печуркой расположилось бесформенное существо, и нельзя было с ходу понять, мужчина это или женщина. Существо готовило что-то зловонное.

Берджес даже вздрогнул, когда оно подняло на него взгляд.

– Что мы забыли на Крыш-городе? – глухо спросил он. – Чует мое сердце: не к добру это.

– Ну кому ты заливаешь? – хмыкнул Мо. – Нет у тебя никакого сердца…

…Время ползло ленивой каракатицей. Поднялся ветер.

За время пути костюмы переодетых констеблей покрылись сажей и провоняли дымом. Берджес и Мо уже довольно долго пробирались через то, что в Саквояжне называли Крыш-городом, – лабиринт из дымоходов, птичников, заброшенных погодных будок, ржавых труб и самодельных лачуг все не заканчивался.

Порой Берджес и Мо взбирались по хлипким лесенкам, порой проходили через чердаки, а порой и вовсе перебирались с дома на дом по узким шатким мосткам. Берджесу казалось, что они уже значительно отдалились от улицы Харт, но понять, где именно они находятся, ему никак не удавалось. Мо сообщил спутнику лишь о том, что их ждет некий человек.

– Напомни мне, кто это такой и откуда ты его знаешь, – пробурчал Берджес.

– С Тумзом я столкнулся, – ответил Мо, – еще когда только начинал службу констеблем. Моим напарником тогда был старый Патни Грэбберс – лучший во всем Доме-с-синей-крышей ловец шмуглеров, которые промышляли контрабандой выпивки между Саквояжней и Гарью. Как-то ночью мы с Грэбберсом выследили одного из них, попытались перехватить его прямо во время доставки. Тумз начал удирать от нас на воздушном шаре, мы пустились в погоню на «Уилмуте» – тогда на нем еще было безопасно летать… В общем, нам удалось нагнать Тумза, но он открыл люк в дне корзины и прямо перед тем, как мы схватили его за шиворот, сбросил весь груз в канал. Разумеется, и без того можно было притащить этого пройдоху в «собачник», но Грэбберс не стал его арестовывать, а вместо этого «посадил на поводок», решив, что процент с каждой последующей доставки, идущий в лично его, Грэбберсовый, карман будет выгоднее. После этого несколько раз мы со стариной Грэбберсом и Тумзом летали в Гарь и обратно, если ты понимаешь, о чем я, а затем Грэбберс подавился пулей в каком-то закоулке. Меня назначили на вокзал. С тех пор Тумза я не видел. Говорят, он до сих пор промышляет шмуглерством.

Берджес вздохнул.

– В деле шмуглер. Просто замечательно. Прямо как несварение.

На краю очередной крыши стояло странное сооружение, которое Берджес сперва принял за одну из здешних будок. Мо уверенно направлялся прямо к этой будке, и вскоре стало ясно, что на деле представляла она собой… причаленный воздушный шар. При одном взгляде на него здоровяка замутило – он позеленел, в ушах начали стучать барабаны.

– Нет, нет и еще раз нет. – Берджес уже догадался, чего от него хочет напарник, и был категорически с этим не согласен.

– А вот и да, – безжалостно ответил Мо.

– Ты же знаешь, как я боюсь летать! – яростно воскликнул Берджес.

– А я еще раз говорю тебе, что это глупость. И что все это из-за мисс Лиззи.

– При чем здесь Лиззи? – невнятно пробормотал здоровяк.

– Да она только при мне раз сто рассуждала о том, как опасно летать и что дирижабли и прочие аэростаты постоянно падают, а все, кто на них летает, превращаются в лепешки.

– Но это же чистая правда!

– Это все вранье и чепуха!

– Зато я все еще жив, – убежденно ответил Берджес.

Мо презрительно поморщился.

– Сейчас мы должны туда залезть, – твердо сказал он. – Фиш летает по воздуху на своих этих крыльях, и у нас должно быть преимущество. Или как минимум нужно уравнять шансы.

– Признайся! Именно поэтому ты не говорил, куда мы идем?

Толстяк хмыкнул: он знал, что, если заранее предупредит напарника о том, что от него потребуется, тот ни за что не поднимется на крышу.

– Не будь тряпкой! – бросил Мо. – Отступать поздно! Дело того стоит, ты не забыл?

– Ничего я не забыл.

– А потом похвастаешься Лиззи, какой ты смелый, и она погладит тебя по головке – прямо как мамочка.

Берджес тяжело вздохнул – он боялся, что Лиззи ни за что не погладит его по головке, а настучит по ней поварешкой. Его младшая сестра была очень строгой и всегда так за него переживала…

Но Мо это нисколько не заботило, и они неумолимо приближались к воздушному шару.

Еще издалека Берджес различил, что в корзине, среди рычагов и поршней, суетится невысокий, сильно сгорбленный человечек. Судя по одежде Тумза, шмуглерство шло не ахти: грязное вязаное пальто, перчатки-митенки, целый ворох полосатых шарфов; на голову горбун натянул старенький кожаный шлем с большими летными очками.

– Ну здравствуй, Тумз, – сказал Мо, когда они подошли.

Повернувшись к Берджесу и Мо, горбун осклабился. Его рот был пуст – ни одного зуба.

– О, мистер Бэнкс!

– Узнал, значит.

– С флика можно снять форму, но полицию из него не вытравить.

– Надеюсь, не все такие глазастые, как ты. Мы сейчас, знаешь ли, действуем ин-ког-ни-то.

– Не знаю, что это такое, – почесал щетинистый подбородок Тумз. – Охотитесь за пирожными?

– Действуем тайно, болван. И сейчас меня зовут Мо. Монтгомери Мо. А это, – он кивнул на спутника, – Кенгуриан Берджес.

– Кенгуриан? – нахмурился горбун. – А что, есть такое имя?

– Очевидно, есть, – прорычал Берджес. – Раз меня так зовут. Ты уверен, Мо, что эта штука надежная?

– Конечно, уверен! – ответил толстяк. – Тумз ведь на ней постоянно летает, верно, Тумз?

– Верно-верно! – поддакнул горбун.

Все это не слишком-то убедило Берджеса. Аэростат выглядел так, словно только что преодолел несколько штормов и бурь. Залатанная и потертая оболочка когда-то, очевидно, была клетчатой, но сейчас – просто различных оттенков серого. Шар с трухлявой корзиной соединяли поскрипывающие стропы, натянутые, будто жилы каторжника, – того и гляди надорвутся. Да и топка пыхтела как-то нездоро́во – скорее кашляла, выплевывая из выхлопных труб дым толчками.

– Пошевеливайтесь, мистер Берджес! – велел Мо, кивнув на проем в невысоком борту. – Мы и так потеряли много времени.

– Не хотелось бы, чтобы подо мной внезапно открылся люк.

– На нем замок висит, почтенный! – сообщил с нестираемой отвратной улыбкой горбун. – Внезапно он не откроется.

– Слышал? Замок. Шевелись!

Скрипя зубами, здоровяк нехотя перебрался с крыши в корзину. Мо шагнул за ним, закрыл дверку в борту и перекинул запорные крюки.

– Все на борту, Тумз! – прогудел он. – Отчаливаем!

– Хей-хо! Отчаливаем!

Горбун хрипло рассмеялся и со всей силы толкнул один из рычагов. В тот же миг где-то за бортом отстегнулись крепления-сцепки, и воздушный шар, покачнувшись, медленно оторвался от крыши.

– У-у-у… – провыл Берджес.

– Как в старые времена, да, Тумз? – усмехнулся Мо.

– Хе-хе, – хохотнул горбун и потянул на себя какую-то рукоятку на цепи, свисающую из-под оболочки. Горелка пыхнула жарче, шар стал набирать высоту.

И в этот момент произошло то, чего так боялся Берджес. Один из стропов не выдержал и с громким треском разорвался. Корзина накренилась. Громила-констебль заорал и вцепился в борт.

– Все в порядке, в порядке! – воскликнул горбун. – Такое бывает…

И верно: спустя пару секунд шар выровнялся. Мо расхохотался.

– Можешь больше не жмуриться! Мы не умерли.

Берджес неуверенно открыл сперва один глаз, потом другой и замер, глядя вниз. Дома, крыши и дымоходы все отдалялись.

Старый горбун-аэронавт за рычагами чему-то безумно смеялся. Ничем хорошим этот полет обернуться просто не мог.

«Нет, Лиззи все это точно не понравится», – подумал Кенгуриан Берджес.

– Ну да, прямо как в сундуке, – заметила Полли Трикк, оглядывая флигель тетушки. – Странно, что он вообще не запер тебя в чулане.

– Чулан у него занят кое-чем другим, – ответила экономка доктора Доу, и племянница не поняла, шутит она или нет.

Во флигеле ютились две комнатушки, и в той, что миссис Трикк выделила для Полли, и правда ощущалось что-то… сундучное. Стен не было видно за десятками разномастных ящичков, под окном стояла гладильная доска с паровым утюжным механизмом, в углу – древняя швейная машинка, а за ширмой расположилась старенькая ванна. Что касается кровати Полли, то она уместилась на шкафу, в котором квартировали банки с кофе и чаем, консервы, специи и постельное белье.

– Ты хранишь острые специи вместе с наволочками? – удивилась Полли. – Если бы я тебя не знала, то решила бы, что ты состоишь в гильдии Вредителей – они тоже любят вызывать у людей чихоту.

– Не говори ерунды, – проворчала тетушка. – Ни доктор, ни мастер Джаспер ничего не имеют против.

На деле из их спален по ночам то и дело раздавалось громкое «Аапчхи!» и «Почему это, спрашивается, одеяло пахнет кардамоном?». Возможно, они и были бы против, будь они в курсе происходящего, само собой.

– К тому же, – продолжила миссис Трикк, – в Габене нет гильдии Вредителей. Это сугубо льотомнская причуда. Здесь люди вредят друг другу просто так.

– А ты? Ты уверена, что не мстишь мне за что-то? – Полли с грустью оглядывала свое пристанище.

Тетушка ничего на это не ответила и взялась за глажку. Зазвенели механизмы, утюги поползли по доске, комнатка тут же наполнилась молочным паром.

– Или, может быть, моей маме…

Даже густые клубы пара не смогли скрыть раздраженный взгляд тетушки, когда она повернула голову к племяннице.

Тетушка отреагировала точно так же, как обычно реагировала и мама Полли, когда речь заходила о сестре. Они много лет не общались, и каждая делала вид, будто никакой сестры у нее нет. При этом, как бы Полли ни выпытывала, ни одна из них так и не призналась, что именно стало причиной их ссоры.

Племянница поспешила успокоить раздраженную тетушку:

– Ладно-ладно. Я шучу. Только скажи: ты хотела, чтобы я остановилась здесь, а не в какой-нибудь гостинице, потому что это как-то связано с тем твоим тайным делом?

– Если ты будешь кричать еще громче, оно быстро перестанет быть тайным. – Миссис Трикк быстро затворила форточку. – Местным только дай повод подслушать. У них своей жизни нет – живут тем, что творится у соседей.

– Прямо как у нас в Кэттли, – усмехнулась Полли.

– Не напоминай.

– Так ты расскажешь мне, наконец, что у тебя стряслось? Письма в последние месяцы были очень странными. А самое последнее меня вообще напугало – ты так настойчиво просила меня поскорее приехать…

– Но ты ведь и так собиралась сбежать из Льотомна?

– Сбежать – слишком громкое слово!

– Громкое? А какое, по-твоему, было бы уместно тихим?

– Ну… А что это за коробки? – спросила Полли, указав на несколько картонных коробок и бумажных пакетов у лесенки, которая вела к ее кровати. Она сменила тему довольно резко, но тетушка не обратила на это внимания.

– О! Чуть не забыла! – воскликнула миссис Трикк. – Это одежда для тебя. Платье, пальто, пара шляпок.

– Ты купила мне одежду? – удивилась Полли.

– Разумеется, я догадывалась, что твой гардероб не подходит для этого города. И вряд ли в твоем крошечном ридикюле, – тетушка уничижительным взглядом окинула саквояж племянницы, – могло поместиться что-то на смену всему этому… светлому.

– Ты купила мне одежду? – повторила Полли.

– Зашла в лавку «Фиффани» в пассаже Грюммлера. Уверена, тебе понравится.

– Но мне нравится и моя одежда! – возразила Полли, на что тетушка лишь закатила глаза.

– Ты бы еще нацепила на голову семафор и в таком виде прогулялась по Тремпл-Толл. Это тебе не Соуэр с его бульварами, театрами и парками, милочка.

– Да я уж заметила, – проворчала Полли. – И ты решила меня превратить в какую-то хмурость и серость?

– Ты сперва открой. Я ведь знаю, как ты любишь синий, и выбирала то, что непременно должно тебе понравиться.

Полли со страхом откинула крышку одной из коробок и достала оттуда сложенное пальто. Ее предчувствия подтвердились: женщина, которая надела бы это, тут же должна была впасть в предтраурное состояние. Ткань грубая и неприятная на ощупь, от фасона буквально разит старушачестью, да и цвет оставляет желать лучшего.

– Это никакой не синий, – нахмурившись, сказала Полли.

Евфалия Трикк промолчала. Само собой, она знала, что это не синий, а темно-серый, но ближе к синему в лавке «Фиффани» ничего не было.

– Это, – продолжила Полли, – цвет грозовых туч…

– Хм.

– Твой вкус сильно изменился за то время, что мы не виделись…

Евфалия Трикк строго поглядела на нее:

– Полагаю, твой тон означает, что тебе нравится мой подарок и ты сильно-пресильно мне благодарна.

– Ну да.

Тетушка удовлетворенно кивнула и отвернулась.

На самом деле тон Полли значил, что могло быть куда хуже. Она глядела на тетушку Евфалию с грустью: этот мрачный город оставил на ней свой отпечаток. Она словно вросла в него, стала его частью и покрылась пылью. Серая одежда, чинный фартук, строгая прическа – это была отнюдь не та тетушка Евфалия, которую помнила Полли. А ведь какой живой, энергичной та когда-то была! С красными волосами, незатухающей улыбкой и зелеными глазами, которые ярко-ярко светились неудержимым задором и жаждой жизни. Евфалия Трикк никогда не была такой угрюмой и ворчливой.

«Наверное, – предположила Полли, – дело не столько в городе, сколько в этом человеке, у которого она работает».

– Он какой-то злой гений? – спросила она.

– Что? – Тетушка вздрогнула и резко обернулась.

– Ну, мне сразу показалось, что с ним что-то не так. И с мальчиком. Но особенно с ним – от него просто разит зловещестью.

– А, ты о докторе. – Евфалия Трикк заметно успокоилась и продолжила глажку.

– Ну да, – недоуменно ответила Полли. – А ты о ком подумала?

Тетушка пожала плечами и отработанными до автоматизма движениями сложила рубашку. После чего принялась гладить черные как смоль штаны: заправив штанину между двумя катками-барабанами, подбавила пара и толкнула какой-то рычаг. Катки медленно завращались и начали потихоньку словно бы поедать штаны.

– Ну, я не знаю, кого ты могла иметь в виду, – сказала меж тем Евфалия Трикк. – Этот город просто кишит злыми гениями. Они могут быть за любой из дверей, может, даже прямо сейчас наблюдают за нами из какого-нибудь окна. Кто знает, где они прячутся. Любители темных углов, крутых лестниц и потайных кабинетов. Слушают, подглядывают, выжидают. И маскируются. Под молочника, под неприметного клерка-счетовода, под твоего друга, под твоего дальнего родственника. Да, мастерство растворяться в толпе у них развито так же хорошо, как мастерство растворять своих врагов в кислоте. А у них есть враги. Заклятые и не очень. Все дело в списках, понимаешь? Бумага все же имеет свои ограничения – ты просто не можешь вписать слишком много имен в первую строчку, и тогда ты определяешь приоритеты – выбираешь, кто из врагов более заклятый. А еще у них всегда есть план. На то ведь они и гении, верно? Это очень сложный, хитроумный план, состоящий из множества частей, в каждой из которых задействовано множество людей и событий. Живя в этом городе, ты ни за что не можешь знать, не являешься ли ты сама частью чьего-то плана. И вот странностей вокруг тебя обнаруживается все больше, а слово «совпадение» становится одним из твоих самых часто используемых слов. И в итоге ты уже не можешь отличить собственные решения от чьей-то чужой недоброй воли. Поднимаешь голову, оглядываешься, а ты в тупике, заперта в глухом колодце, и никуда из него не выбраться.

– Тетушка, о чем ты вообще говоришь? – испуганно спросила Полли.

Евфалия Трикк дернула головой и будто очнулась от сна.

– Это из книжки, которую я сейчас читаю, – сказала она и кивнула на швейную машинку.

Полли подошла и взяла лежавшую на ней черную книгу, на обложке которой выцветшими буквами было выведено: «Как победить злого гения. Справочник и инструкция».

– Что за угрюмость? – удивилась Полли, пролистывая странички. Судя по некоторым фрагментам, на которые упал ее взгляд, вывод напрашивался очевидный: автор был сумасшедшим. Чего только стоили пространные рассуждения на тему, нужно ли закрывать окно. С одной стороны, окно стоило закрыть, чтобы не быть подслушанным и усложнить для врага дальний выстрел или проникновение в комнату, но с другой – закрытие окна могло преспокойно оказаться частью плана злого гения, который хочет, чтобы вы угорели в запертом пространстве. – Зачем ты вообще это читаешь? Это же сплошная паранойность!

– Это выдуманное слово.

– Все слова выдуманные! Так зачем тебе эта книжка?

– Ну, ты не можешь знать, когда встретишь злого гения…

Полли закусила губу. Все это было до невозможности странно, да и тетушка вела себя очень подозрительно. Некоторые мелочи в ее поведении, на которые Полли обратила внимание по прибытии, лишь усугубились. Пристальные испытующие взгляды, брошенные часто исподтишка, провокационные вопросы, которыми Евфалия Трикк засы́пала племянницу после обеда. Тетушка будто допытывалась и пыталась подловить Полли на лжи или противоречиях – разве что не требовала сообщить пароль, чтобы убедиться, что это действительно она, Полли Трикк, дочь ее сестры.

Полли не могла не заметить, как тетушка напряжена: спина будто прошита железными скобами, а шея замкнута в узкую трубу. Сперва Полли списала все это на манерность и следование этикету идеальной экономки, но затем поняла: тетушка чего-то боится – постоянно вслушивается в окружающие звуки, словно бы ждет нападения. Племянница не удивилась бы, узнав, что у нее под передником спрятаны бинокль и револьвер.

Было слишком рано делать какие-то выводы, но рядом с тетушкой Полли не отпускало тягучее, ноющее ощущение, которое зародилось, еще когда изменился тон тетушкиных писем. Если прежде Евфалия Трикк писала о различных курьезах, которые случались с жильцами этого дома, с ее подругами, да и просто знакомыми, то в последнее время в ее письмах поселились беспокойство и недоверие. Она перестала делиться своими мыслями, чувствами и переживаниями, вместо этого стала делиться… подозрениями.

И вот теперь, глядя на нее, Полли боялась даже мысленно оформить эти два опасных слова. «Мания преследования»… Если бы у тревоги и страха были свои запахи, то Полли незамедлительно потребовалась бы прищепка на нос – так сильно тетушка ими пропахла.

Полли решила зайти издалека, но голос дрогнул, и ее слова прозвучали резко – они царапнули по ушам даже ее саму:

– Мне кажется, тетушка, ты чего-то недоговариваешь. – Ох, не это она собиралась сказать.

– Разумеется, – ответила Евфалия Трикк. – Я многое недоговариваю. Не могу же я вот прямо сейчас тебе все рассказать…

– Почему нет?

– Всему свое время.

– Нет уж! – возмущенно воскликнула Полли. – Нельзя вот так сначала напустить туману, заразить любопытством, а потом скрытничать. То, о чем ты не хочешь говорить, как-то связано с этим твоим доктором?

– В определенной мере. Послушай, Полли, – тон тетушки смягчился, но при этом стал вкрадчивым, осторожным, – ты ведь и так собиралась на время оставить Льотомн, верно? Почему бы не провести это время здесь, в Габене? Устрой себе каникулы. Поезди по городу, посмотри все те места, которые ты так хотела увидеть: Старый центр, Пыльное море… Я все тебе непременно расскажу. Но чуть позже. Я очень рада, что ты приехала. Это значит, что мне будет легче сделать то, что я должна.

Последняя фраза прозвучала холодно и при этом так угрожающе, что Полли по-настоящему испугалась. Забывшись, она сильно вонзила зубы в губу и слегка прокусила ее.

«Кажется, в Габене творятся вещи ничуть не лучше, чем в Льотомне, – подумала она. – А я ведь надеялась, что оставила все это там… Надеялась, что худшее позади и… – Полли оборвала себя. – А может, это не у тетушки мания преследования, а у меня самой? К тому же, даже если тетушка и страдает излишней подозрительностью, ко мне, ее любимой племяннице, это никоим образом не относится. В здравом уме никто не поверил бы, что я подосланный агент».

Будто подслушав мысли Полли, тетушка обернулась и пристально поглядела на нее.

– Так говоришь, поезд задержался из-за какой-то поломки? – спросила она. – И поэтому ты пересела в Дарлингтоне на дирижабль? Странно-странно…

Полли неотступно следовала за ползущим в экипажной толчее кебом.

Колесики под ее ногами шуршали по мощенному плиткой тротуару, их спицы превратились в сверкающие пятна, разбрызгивающие по сторонам яркие блики, похожие на солнечных зайчиков. Судя по всему, в этом негостеприимном месте солнечных зайчиков не слишком-то жаловали, поскольку прохожие щурились, хмурились и недовольно косились на нарушительницу спокойствия.

Попадавшиеся на пути люди напоминали Полли отгоревшие спички – разной длины и степени обугленности, отслужившие свое и прекрасно об этом осведомленные. Они волочили груз собственной бессмысленности, двигались скованно, совсем не глядели по сторонам, а когда и поднимали взгляд, то оставляли голову при этом опущенной, из-за чего казались злыми и раздраженными.

– Еще не проснулась?!

– Ну что за нелепая?!

– Смотри, куда прешь!

– Разъездились тут всякие…

Чего только не бросали ей вслед эти грубые люди! Но она старалась не замечать. Сейчас всем ее вниманием владели пассажиры кеба, чьи бледные лица порой появлялись в незашторенном окошке.

Вот показалось мальчишеское лицо, живое и взбудораженное. Вот на мгновение промелькнул бледный высокомерный профиль доктора.

«Что же вы задумали?..»

А ведь каких-то двадцать минут назад ничто еще не предвещало того, что Полли вскоре выбросит в чужой незнакомый город, словно жертву кораблекрушения на берег странных туземцев.

Закончив глажку, тетушка отправилась в лавки делать заказы на неделю, а после – в гости к миссис Баттори, своей лучшей подруге. Полли осталась во флигеле одна, как сказала тетушка, «располагаться».

Саквояж Полли разбора не требовал. Она переоделась в новое, которое, в сравнении с ее прежним костюмом, казалось парадоксально устаревшим на полвека, и заскучала.

У Полли Уиннифред Трикк была некая особенность. Ее настроение, да и сам характер могли поменяться кардинальным образом в зависимости от того, что на ней надето. Избавившись от своего небесно-голубого платья, Полли будто сняла с себя легкость и живой интерес ко всему, что ее окружало. Стоило ей надеть платье, купленное тетушкой Евфалией, как ее заволокло уныние, а на плечи словно навалилась давящая хмурость предгрозового неба. То воодушевление, с каким она сошла с поезда, выветрилось, и осталась лишь едкая неудовлетворенность тетушкиной скрытностью и крепнущими в душе подозрениями.

Пытаясь понять, что же сестра ее матери недоговаривает, Полли покинула флигель и зашла в кухню. Она уже собиралась толкнуть дверь, ведущую в гостиную дома № 7, когда раздавшиеся из-за нее слова заставили ее замереть на месте.

– Но ты же сам говорил, что это смертельно опасно!

Голос принадлежал этому мальчишке, Джасперу.

В общем и целом Джаспер ей понравился. Он был умным и забавным ребенком, а его непосредственность и простота ей очень импонировали. Но о чем таком странном он сейчас говорил?

Полли приставила ухо к двери и услышала холодный методичный голос доктора.

Этот человек, в отличие от мальчика, ей совершенно не нравился. Тетушка в своих письмах описывала доктора как крайне воспитанного и интеллигентного джентльмена. Она писала, что именно благодаря ему глядит в будущее с надеждой, а его искренность и прямолинейность не дают ей окончательно разочароваться в людях.

Ничего подобного в докторе Доу Полли не увидела. Он показался ей человеком грубым, крайне циничным и весьма мрачным. Если бы ее попросили с чем-нибудь сравнить Натаниэля Френсиса Доу, она сравнила бы его с плохим днем, когда просыпаешься уже уставшая, чулки порвались и омлет подгорел, а все выбоины в брусчатке так и просятся под ноги, при этом идет дождь, а ты без зонтика, и, кажется, начинается простуда. Если бы не безоблачное платье, которое было на ней в момент знакомства, она бы искренне обиделась на некоторые его замечания. Да, Полли была готова к тому, что этот человек ненавидит людей, но не ее же!

Еще по письмам Полли Трикк сделала вывод, что доктор немного не в своем уме, и то, что она услышала сейчас, это подтверждало: какой здравомыслящий взрослый будет обсуждать с ребенком подобные вещи?

– Верно, – сказал доктор, – это смертельно опасно.

– Может, тогда лучше взять оружие? – спросил Джаспер.

Полли за дверью даже раскрыла рот от удивления. Она не понимала, что здесь творилось, но это было явно что-то неправильное и очень таинственное.

– Нет, – ответил доктор Доу. – Ты ведь знаешь, как я к нему отношусь, да и к людям, которые его применяют. В любом случае оно не особо нам поможет. Нужно действовать очень осторожно и обдуманно, Джаспер. Никаких тайных вылазок в одиночку. Чтобы не было как в прошлый раз. Ты понял меня?

– Да, я понял, дядюшка.

– Хорошо. Поскольку тогда полицейские не схватили тебя лишь чудом.

Полли вздрогнула. Что?! Полицейские? Схватили?

– Не хотелось бы, чтобы с тобой произошло то, что постигло нашего пациента в кабинете наверху.

– Ну уж нет! – воскликнул мальчик и неизвестно чему рассмеялся.

Тут с улицы раздались гудки: протяжный, два быстрых и снова протяжный – «ту-у-у-ту-ту-ту-у-у».

– Наш кеб приехал, – сказал доктор. – Ты готов, Джаспер?

– Да, я готов.

– Замечательно.

Решение созрело в голове Полли за какое-то мгновение. Она ринулась обратно во флигель, схватила саквояж и стремительно раскрыла его. Достав из сумки свои любимые «Ползуны», разделила их – обе половинки механизма начали со звоном раскладываться: выдвинулись колеса – по два на каждом «Ползуне», – шестеренки соединились, пружины и тугие ременные передачи встали на свои места под изящными платформами для ног.

Надев роликовые коньки, Полли быстро застегнула ремешки. Затем по очереди надавила каблуками на платформы.

«Ползуны» зажужжали и понесли ее прочь из флигеля. Она едва успела подхватить пальто и шляпку…

Город Габен. По дороге от вокзала к дому, где живет тетушка, Полли не особо успела его рассмотреть. Так, слегка зачерпнула ладошкой.

Каких-то явных отличий от Льотомна с ходу она не увидела. Разумеется, здесь колесили экипажи незнакомых ей марок и моделей, а еще на перекрестках стояли двухламповые семафоры: красный – стоять, синий – вперед. В Льотомне их не было – там движение регулировали специальные автоматоны. Помимо этого, на первый взгляд все казалось примерно таким же, как и дома. Но вот теперь…

Тетушка предупреждала ее в письмах, что Тремпл-Толл – весьма неблагополучный район, и сейчас, когда Полли следовала за ползущим впереди кебом доктора Доу, все больше доказательств этому попадало ей в глаза соринками, которые никак не вытащить.

Тремпл-Толл был старым: ветхие фасады, темные окна, ржавые трубы, покосившиеся вывески. Повсюду зловонный дым, из круглых отверстий в стенах домов время от времени вырываются тучи пыли. На миг остановившись, Полли угодила в одну из таких туч – ощущение не из приятных.

Улицы кишели бродячими собаками, нищими и просившими подаяние калеками. Обычные прохожие напоминали пятна и кляксы в своих костюмах преимущественно темных цветов и в невыразительных головных уборах. Отдельного упоминания стоили дети. Они не играли и не веселились, даже не улыбались. А их маленькие лица с нахмуренными бровками и поджатыми губками, их сосредоточенные взгляды мгновенно уверили Полли, что детьми эти существа являются лишь номинально. «Да уж, это отнюдь не Льотомн…»

Как только темно-серый кеб и сама Полли покинули сонные улочки, среди которых затерялся дом доктора Доу, и выехали на Чемоданную площадь (она узнала здание вокзала), уличное движение стало заметно оживленнее. Полли даже пришлось вытянуть шею, чтобы не потерять нужный кеб среди десятков других, точно таких же.

«Интересно, куда же они едут? – подумала она, когда в окошке экипажа в очередной раз показалось лицо Джаспера, и вдруг поймала себя на мысли: – А куда ты сама направляешься?»

И верно: зачем она все это делает? Что надеется узнать? Зачем вообще решила влезть в чужие тайны?

Полли внезапно представила, как сидит на кровати, в одиночестве и тишине флигеля, наедине со своими мыслями и отвратительными воспоминаниями о последних днях. И все сомнения развеялись.

Любопытство всегда было слабостью Полли Трикк – оно неизменно приводило ее к неприятным последствиям, но как тут устоишь, когда таинственные дела творятся под самым носом? Просто проигнорировать их? Нет уж!

Полли продолжала свою слежку, а то, что она пока ничего не понимает, и то, что находится при этом в чужом городе, где никого не знает, придавало всему происходящему некоторую перчинку.

Но тут уж главное не переперчить…

Преодолев Чемоданную площадь, кеб доктора Доу свернул на неширокую улочку и медленно поехал по ней, залипнув в вязком потоке среди прочих экипажей.

Полли не отставала – объезжая прохожих, покатила по тротуару на некотором расстоянии от кеба. И именно тогда она поняла, что кто-то следит за ней самой.

В какой-то момент ее посетило странное чувство: словно чей-то взгляд прицепился к ней, как крюк гарпуна, и кто-то повис на другом конце каната.

Полли обернулась и увидела девушку в твидовом платье и клетчатом коричневом пальто; в руках та держала какие-то коробочки. Удивительное совпадение, но на ногах незнакомки так же были роликовые коньки – правда, в отличие от «Ползунов» Полли, они выглядели тяжелыми, громоздкими и работали на пару́: из выхлопных труб толчками выбивался красноватый дым.

Девушка в твидовом платье между тем, казалось, вовсе и не следила за Полли – подкатив к какому-то окошку, она постучала в него. Створки раскрылись, и наружу высунулась старуха в зеленой шали. Девушка передала ей одну из коробочек, что-то взяла и рассмеялась. После чего скрылась в ближайшем подъезде.

Полли с облегчением вздохнула: «Это все тетушка с ее паранойей и “совпадениями”. Никто за мной не следит…»

Она вернулась к наблюдению за кебом доктора и его племянника. И все же покалывающее чувство беспокойства не покидало ее. От него не получалось отмахнуться, потому что сейчас ей, видите ли, не до того.

Полли снова украдкой обернулась. Девушка в твидовом платье ехала за ней! И на этот раз та не успела отреагировать вовремя – увидев взгляд Полли, незнакомка дернулась и подъехала к стоявшему у жаровни невероятно толстому продавцу жареных каштанов. Сделав вид, что хочет купить немного каштанов, заговорила с ним, но было поздно – она себя выдала.

– Что тебе от меня нужно?! – под нос себе буркнула Полли и быстрее покатила прочь.

Мысли завертелись в голове, как осенние листья, подхваченные ветром, а потом она вдруг кое-что поняла и похолодела.

«Как они так быстро меня нашли?»

Полли закусила губу и бросила еще один взгляд назад. Незнакомка была там, ехала за ней, уже не таясь.

«Они следовали за мной из Льотомна? Или у него здесь свои люди?»

Стало страшно. Тот груз, от которого Полли вроде как избавилась, покинув родной город, вернулся в виде мрачной улыбчивой фигуры, вопрошающей в ее голове: «Что, не ждала?» Действительно: не ждала. Она искренне полагала, что скрылась от преследования и что здесь, так далеко от дома, ее не отыщут. Отыскали.

«Что же делать?!»

У Полли вдруг возникла идея. По приезде в Габен она уже несколько раз видела эти странные даже по меркам жительницы Льотомна сооружения – невысокие синие тумбы с торчащими из них трубами. Разумеется, она сразу поняла, что ничего музыкального в них нет. На каждой тумбе значилось: «Полиция Габена», там же был и номер самого поста; возле каждой тумбы неизменно дежурил констебль.

Как избавиться от преследования? Нет ничего проще! Нужно просто обратиться за помощью к тому, чья работа – защищать простых людей.

Воспользовавшись тем, что кеб доктора Доу как раз встал у очередного семафора, ожидая, пока лампы переключатся, Полли уверенно покатила к полицейскому посту. Обернувшись на мгновение, она отметила, что лицо девушки в твидовом платье исказилось от страха. «А что ты думала, милочка?» – промелькнула у Полли злорадная мысль.

Стоявший возле тумбы констебль был низкорослым, плечистым, с выступающим вперед подбородком и приплюснутым носом. Он унылым взглядом провожал экипажи на мостовой, время от времени почесывая щетинистую щеку.

– Сэр! – Полли замерла перед представителем закона и поглядела на него с мольбой. – Помогите, прошу вас! Мне нужна ваша помощь!

Констебль, который до того, как она к нему обратилась, пребывал глубоко в своих грезах, поглядел на нее пристально и подозрительно.

– Это что, шутка? – весьма грубо поинтересовался он.

Полли даже опешила.

– Шутка?

Констебль прищурился и скрипнул зубами.

– Нет, сэр, – продолжила Полли, – меня преследуют! Я боюсь, что у этого человека недобрые намерения. Вы должны помочь мне!

– Что? Должен? С какого это перепугу?

Тут уж сама Полли подумала, что это какая-то шутка. Она привыкла, что констебли в Льотомне не просто так стоят на перекрестках. Полли бросила взгляд назад и увидела, как девушка в твидовом платье заехала за толстую афишную тумбу. Преследовательница из-за нее так и не показалась, и Полли подумала, что, вероятно, та решила затаиться и пересидеть.

– Незнакомка следует за мной по пятам от самого вокзала!

– Все ясно, – хмуро прокомментировал констебль, пристально оглядывая Полли с головы до ног. Ему явно открылось что-то, что мгновенно для него все объяснило, но при этом благодушием он так и не разжился. – Приезжая, значит. – Прозвучало это как «Драная кошка, значит». – Некогда полиции возиться со всякими приезжими. Ишь чего захотели! Еще время и силы на вас тратить! Нет у полиции желания бегать на побегушках у всяких чужаков. Лучше вам удалиться, мэ-эм, пока ваша собственная личность не заинтересовала полицию.

У Полли все слова застряли где-то в горле. Подобного отношения она не ожидала и уж тем более не заслуживала. Но при этом она прекрасно уяснила, что здесь ей не помогут.

Бросив на констебля осуждающий взгляд, Полли покатила прочь.

Спустя какое-то время из-за афишной тумбы вынырнуло любопытное лицо девушки в твидовом платье. Немного выждав, она двинулась следом…

…На одной из улиц что-то стряслось.

Экипаж доктора Доу пересек мост через мелкую балку, застроенную неказистыми домишками-клоповниками, свернул у черного особняка, над дверью которого висела вывеска «Чайноботтам» (что бы это ни значило), вынырнул на улицу Ламповую, проехал несколько ярдов и встал.

Над улицей расходился вой пожарной сирены. Мостовую заволокло густым черным дымом. Дымом марки «Беда. Только худшие обстоятельства». Поперек дороги в сотне ярдов впереди на боку лежал экипаж, коптящий, словно керосинка с выкрученным на полную фитилем. Стекла окон были выбиты, из фонарей вытекало светильное топливо, машинные поршни стучали, приводя в движение валы, о брусчатку бились сорванные цепи.

Образовался затор. Экипажники клаксонировали. Досужие прохожие столпились кругом. К месту происшествия спешили несколько констеблей в синей форме. Из-под низко висящих туч медленно опускался темно-красный пожарный дирижабль, в открытых люках гондолы которого виднелись сплошь усатые лица членов пожарной команды.

Зеваки традиционно принялись обсуждать происшествие. Кто-то в толпе бросил:

– Уже не горит! А как славно полыхнуло!

– Вы слышали взрыв? Я был в цирюльне – там даже окна зазвенели!

– Да где ж его тут услышишь, в этом грохоте!

– Говорят, котел взорвался.

– Ну да, это же химрастопка «Труффель»! Нужно было использовать «Вейнмар».

– Никакой это не «Труффель»! А «Ффорр»!

– А я говорю, «Труффель»! Вонь сугубо труффелевская. Сюда доносится. Нос прочисть!

И так далее… Полли не стала слушать. Судя по тому, как вели себя люди, катастрофа не стала чем-то из ряда вон выходящим – на этих улочках подобное, очевидно, не редкость.

Кеб доктора Доу был заперт. Сзади его подперли другие экипажи, спереди проезд перегородил омнибус. Затор быстро не расчистится – это понятно.

Разумеется, доктор и Джаспер в любой момент могли покинуть кеб и отправиться дальше пешком, но сейчас… что ж, слежка за ними для Полли Трикк отступила на второе место. Как бы она ни хотела выяснить, что они задумали и куда направлялись, ее дело было важнее.

После разговора с констеблем она все пыталась придумать, как избавиться от преследования, и в какой-то момент поняла, что никак ей не сбежать: если они ее уже вычислили, то, даже скройся она сейчас, ее все равно отыщут после.

Полли решилась на опасный и рискованный шаг. Бросив быстрый взгляд через плечо и убедившись, что девушка в твидовом платье на дымных роликовых коньках по-прежнему следует за ней, она нырнула в ближайшую подворотню.

Это был старенький двор-колодец. Квадратный клочок неба порой пересекали жужжащие мухи аэроэкипажей. Во дворе никого не было. Полли осмотрела окна – кажется, возле них никто не стоял.

Сделав круг по двору, Полли спряталась среди натянутых поперек него бельевых веревок и сушившихся на них простыней, панталон и рубашек. На одной из веревок висели два черных костюма и две бархатные жуликовские маски (кто-то явно попал под дождь), но у Полли не было времени об этом задумываться.

Преследовательница вскоре появилась: зашуршали колесики, послышалось фырканье дыма из выхлопных труб. Незнакомка осторожно заехала во двор. Вертя головой по сторонам, она принялась выглядывать Полли.

– Эй! Что вам нужно?! – воскликнула Полли, дрожащей рукой достав из кармана пальто крошечный механизм, похожий одновременно и на миниатюрный пистолет, и на странное насекомое.

– Вы здесь? – спросила незнакомка.

Полли осторожно выглянула из-за простыни.

С виду девушка на паровых роликах была младше нее. И совершенно не выглядела как подосланный убийца: узкое миловидное лицо, большие, часто моргающие глаза, вьющиеся русые волосы собраны в пучок на затылке, небольшая шляпка на булавке. Денег у незнакомки явно не водилось: пальтишко ношеное, на твидовом платье заплаты. Никакого оружия при ней вроде бы не было – она прижимала к себе лишь коробки, обернутые упаковочной бумагой и перетянутые бечевкой.

Между тем Полли прекрасно знала, как обманчивы могут быть первые впечатления. Ее горький опыт – тому доказательство: после того, что с ней сделали, доверчивости в ней совершенно не осталось.

– Как он меня нашел?! – выкрикнула из своего укрытия Полли.

– Кто? – удивилась незнакомка, все еще выглядывая ее среди развешанного белья.

– Гроули! Ведь это он вас подослал! Как он обнаружил меня так быстро?

– Простите, я не знаю никакого Гроули.

– Вы лжете!

Незнакомка наконец наткнулась на пронзительный взгляд Полли. Она двинулась было к ней, но та отпрянула, и девушка в твидовом платье замерла на месте.

– Не бойтесь! – воскликнула незнакомка. – Я не знаю никакого Гроули.

– Тогда почему вы шпионили за мной?

Девушка заморгала еще чаще, опустила взгляд и порозовела.

– Это может показаться очень глупым, – начала она. – Мне даже неловко…

– А следить за мной вам не было неловко?

– Вы правы. – Незнакомка кивнула. – Я прошу прощения. Я совсем не хотела вас напугать, это было очень грубо с моей стороны. Просто я не знала, как с вами заговорить.

– Что? – Полли все еще ничего не понимала, но здесь происходило явно не то, что она предполагала, – вряд ли эта девушка имела какое-то отношение к Гроули или же к истории, в которой была замешана некая мисс Трикк из Льотомна.

– Зачем вам со мной говорить? – удивилась Полли. – Ведь я вам вроде бы ничего не сделала! И дел у нас с вами никаких быть не может, поскольку я только этим утром прибыла в город.

– Вы правы, но, понимаете… эм-м… ваши роликовые коньки…

– Простите, что? – Полли машинально глянула на свои «Ползуны».

– Ваши роликовые коньки, – кивнула незнакомка. – Вы можете заметить, мои сильно отличаются. Я… я восхищена! Прежде я никогда не видела таких чудесных роликовых коньков! Куда девается дым?

– Здесь нет никакого дыма, – ответила Полли. – Они полностью механические.

– Как это – полностью? – удивилась девушка.

– Пружина заводится, а потом ролики сами толкают меня вперед. Постойте! – Полли оборвала этот нелепый разговор. Подозрительность все не отступала, и она крепче сжала пистолет. – Вы пытаетесь меня запутать? Отвлечь?

– Что вы?! – предсказуемо возмутилась незнакомка.

Полли направила на нее узкое дуло своего «москита» через простыню, за которой пряталась.

– Вы правда не знаете Гроули? А что вы скажете, если я назову вам настоящее имя того, кого все знают под прозвищем Энигман?

Девушка в твидовом платье собрала губы в комочек, сдвинула этот комочек набок и изогнула бровь.

«Судя по всему, так в этом городе выглядит недоумение, – решила Полли. – Кажется, она действительно ничего не знает. Иначе реакция последовала бы незамедлительно».

– Неважно, – заключила Полли вслух.

Девушку в твидовом платье, очевидно, и правда интересовали лишь роликовые коньки Полли Трикк: она буквально не сводила с них взгляд.

– Но ведь у пружины очень быстро заканчивается завод, – недоуменно проговорила она. – Чух! И она раскрылась!

– Здесь стоят очень выносливые пружины. Это не самые лучшие ролики – у нас продаются куда более мощные, но даже на этих без дополнительного завода можно проехать два-три квартала.

– Вы сказали «у нас», – заметила девушка в твидовом платье. – Это где, в Старом центре? Нет! – прервала она сама себя. – Не говорите! На Набережных!

– Нет. Это ролики из лавки «Ползуны мисс Рулетт» из Соуэр.

– Соуэр?

– Это в Льотомне.

– М-м-м… в Льотомне.

Незнакомка о чем-то задумалась.

Полли спрятала оружие обратно в карман пальто, но избавиться от тревоги и недоверия с подобной легкостью ей не удалось.

– Вы действительно следовали за мной только из-за того, что вас заинтересовали мои роликовые коньки?

Незнакомка покивала.

– Как вы можете заметить, я поклонница данного вида транспорта и езжу на роликах почти всю жизнь. Я просто не могла не заметить ваши и не простила бы себе, если бы не догнала вас и не поинтересовалась.

– Что ж, понятно.

Полли выехала из своего укрытия и неуверенно приблизилась к незнакомке. Та не выказывала угрозы, скорее сплошную растерянность.

– Я сперва решила, что у вас на уме что-то недоброе, – призналась Полли. – И подумала, что у вас в коробках… кхм… какие-нибудь бомбы.

Услышав себя, она поняла, как нелепо ее слова прозвучали. Было ясно, что Полли встретилось очень наивное существо – настоящий ребенок из породы тех детей, которые могут простоять весь день у витрины лавки игрушек, мечтая о замечательном алом паровозе, ну, или способны преодолеть полгорода, только бы разузнать что-то о невиданных роликовых коньках.

Полли поймала себя на угрюмой мысли, что не так уж и отличается от тетушки. Прошло совсем немного времени с ее приезда в Габен, а Габен уже словно бы взял подушку и зашел в ее комнату с намерением придушить в ней все доброе и хорошее. Но она ему не позволит – он просто пока не знает, с кем связался. Скорее она отлупит его этой самой подушкой.

– Бомбы?! – искренне изумилась тем временем девушка в твидовом платье. – Нет, здесь просто пирожные. Я доставляю пирожные. Служу посыльной в нескольких кондитерских лавках.

– Правда? А я ведь тоже доставляю посылки у себя в городе. Какое совпадение!

– И верно, совпадение.

– Моя тетушка, – призналась Полли, – тут же заподозрила бы что-то неладное. Она очень подозрительная и меня заразила. Лучше бы вы сразу подъехали и все рассказали.

– Я еще раз прошу прощения. Я так испугалась, когда вы обратились к констеблю.

– Напрасно. Грубиян, подлец и равнодушная скотина! Меня зовут Полли. Полли Трикк.

– Китти Браун, – представилась девушка и вдруг вздернула брови. – Ой, а вы ведь куда-то торопились!

– Да, – огорчилась Полли. – Я кое за кем ехала, но, кажется, теперь я их упустила.

– Обидно.

– Да уж.

Девушки покинули двор и выехали на улицу. Каково же было удивление Полли, когда она обнаружила, что кеб доктора Доу по-прежнему стоит в заторе, а пожарный дирижабль медленно поднимается в воздух, оттаскивая за собой изувеченный экипаж на длинных тросах. Судя по всему, доктор Доу и его племянник решили дождаться, когда проезд освободится.

– Не может быть… – пробормотала Полли Трикк. – Еще не все потеряно…

Докторский экипаж тронулся, и Полли решила возобновить свою слежку.

– А можно мне с вами? – спросила Китти Браун. – Ну пожалуйста! Пожалуйста! Я не буду вам мешать. Просто посмотрю еще немного на ваши чудесные ролики в движении!

– А как же ваши пирожные? Вам не нужно их доставить?

– О! – Китти махнула рукой. – Это пирожные второй черствости. До третьей им еще далеко.

Полли недоуменно на нее поглядела, и Китти пояснила:

– Свежие пирожные стоят дорого в Тремпл-Толл. Здесь почти все заказывают второй, а еще чаще третьей черствости – степени черствости измеряются в сутках после их выпечки.

«Что ж, вполне в духе этого неприятного города, – подумала Полли. – А эта Китти… что же делать? Местная, которая знает здесь все и вся, может быть полезной. Как минимум она не позволит мне заблудиться…»

Полли ответила на просьбу новой знакомой согласием и спросила:

– Вам не любопытно, за кем я следую, мисс Браун?

– Очень любопытно, – ответила Китти, – но я боюсь, что вы меня прогоните, если я стану спрашивать.

– Вот еще! На самом деле меня интересуют пассажиры вон того кеба, – Полли указала на докторский экипаж. – Это подозрительные типы из клуба «Подозрительных типов», которые ведут себя…

– Дайте угадаю: подозрительно?

– Более чем. И я хочу узнать, что они затеяли. – Полли проследила за реакцией новой знакомой. Та ожидаемо округлила глаза, и мисс Трикк усмехнулась. – На самом деле все не так драматично. Просто я только что приехала, и сидеть дома было скучно. Вот я и решила занять себя чем-то. В том кебе никакие не подозрительные типы из клуба «Подозрительных типов», а уважаемый доктор и его племянник, у которых я остановилась.

– Вот как! – будто бы даже огорчилась мисс Браун. – А я уж подумала, что у вас тут целое приключение.

– Ну, кто знает, чем оно все обернется…

Экипаж доктора тем временем вырулил на большую – раза в два больше, чем Чемоданная, – площадь, и преследующих его девушек поглотили грохот и чад.

Зловонный смог вызвал у Полли судорожный кашель, а привычная к такому Китти даже не поморщилась. В черно-бурой пелене горели сотни огней – экипажные фонари, семафоры. В центре площади, напоминая тусклое созвездие, рыжело скопление пары дюжин фонарей – там стояло нечто действительно громадное, и по гладким очертаниям этой громадины Полли поняла, что огни принадлежат причаленному дирижаблю.

Мисс Трикк даже пришлось громче думать, чтобы слышать свои мысли, – так здесь было шумно. Помимо рокота экипажей, ворчала толпа. Кто-то беседовал со своим спутником, кто-то жаловался на «этот проклятый город», кто-то досадовал на погоду, торговцы громко расхваливали свой товар, а один господин в пальто с меховой оторочкой подгонял слугу-автоматона, волочившего две тяжеленные с виду сумки.

В небе над площадью было ничуть не менее захламлено, чем внизу, – там зависли аэробакены с рекламными щитами: «“Ворчинс”. Стиральный порошок, который отстирает пятна даже на совести», «“Гришем и Томм”. Адвокаты», «“Эр-фрэ”. Запас чистого воздуха с разными вкусами»; самая большая вывеска гласила «“Ригсберг-банк”. Ваши деньги здесь». Также меж туч проглядывали темные оболочки высотных семафоров, тут и там виднелись пришвартованные к аэробакенам воздушные шары. С одного из них, кажется, даже блеснули линзы биноклей.

Полли вдруг почувствовала себя весьма неуютно, она даже поежилась от неприятного ощущения, какое бывает, когда понимаешь, что тебя осматривают с ног до головы.

– Неми-Дре! – возвестила между тем Китти. – Это главная площадь в Саквояжном районе.

– Почему Саквояжном?

Китти задорно подмигнула:

– Здесь ведь вокзал и много приезжих с саквояжами, мисс Приезжая.

– И как я не подумала!

Кеб доктора Доу остановился неподалеку от трамвайной станции. Пассажиры покинули экипаж и, пробираясь поперек основного потока прохожих, двинулись к грязно-бежевому зданию с окнами, расположенными так кучно и беспорядочно, что практически нельзя было понять, сколько у этого здания этажей. Вскоре доктор и его племянник исчезли в подъезде, рядом с распахнутым настежь окном, через которое мужчины в рабочих фартуках и пыльных кепках перегружали перевязанные бечевкой кипы каких-то бумаг и укладывали их в самоходную тележку.

– Кхм. – Китти описала на своих роликах круг вокруг недоуменной Полли. – Жаль, мы не знали, куда они едут, – можно было опередить их и дождаться там.

– Но это ведь суть слежки! – ответила Полли. – Ты не знаешь, куда придет человек, за которым следишь, иначе это была бы уже не слежка, а… я не знаю… поджидание?

Китти решила, что Полли пошутила, и рассмеялась.

– Что это за место?

– О! Это мастерская по созданию прикладных врак и распухших ушей, и вообще это узловая станция слухов. Ну, или попросту редакция газеты «Сплетня». Не верьте людям, которые там работают, – это бессовестные вруны на жаловании.

– Как бы туда попасть? – пробормотала Полли, закусив губу.

– Нет ничего проще! Мы с вами заглянем к ним в гости. У меня скопилась в карманах парочка слухов. Уверена, им понравится.

Полли бросила взгляд на улыбчивую и часто-часто моргающую, словно у нее нервный тик, Китти.

Было в этой девушке что-то, что странным образом выделяло ее из «обычности» этого города. Полли ничуть не удивилась бы, живи эта мисс Браун в Кэттли или в том же Соуэр. Но здесь…

А может, все обстояло намного проще, и Китти Браун просто была местной чудачкой? Кто знает…

Глава 3. Сплетни, сплетники и кое-что из аэронавтики

Редакция «Сплетни» была тесным и довольно невзрачным местом. Такой себе забитый всем чем ни попадя шкаф, который постоянно разбирают, но меньше хлама в нем отчего-то не становится. Тусклым газовым лампам никак не удавалось высветить здесь редакцию уважаемой газеты – и правда: несмотря на то, что в Тремпл-Толл мало кто не читал «Сплетню», ни о каком уважении речи не шло.

На первом этаже было не протолкнуться. Из подвала, словно язык задиры, ползла транспортерная лента с потоком свежей, только отпечатанной «Сплетни». Тут же мельтешили служащие в фартуках – одни нарезали печатную полосу, другие складывали развороты, третьи собирали их, собственно, в газету, четвертые складывали полученные газеты в стопки. После этого готовые стопки передавали в окошко – возле него на улице толпились мальчишки-разносчики и посыльные с велоциклами и самоходными тележками, которые вскоре должны были развезти свежий выпуск по почтамтам и газетным тумбам.

Кавардаком кавардачным назвала бы редакцию «Сплетни» Полли Трикк, выцепив эти два слова из своего словарика «Странных выражений прямиком из Льотомна», а доктор Доу, в свою очередь, просто тяжко вздохнул и сморщил нос. Пахло на первом этаже дешевым табаком, типографской краской и дурными намерениями.

Руководил газетным движением стоявший на раскладной лесенке толстый распорядитель с перепачканными чернилами бакенбардами.

– Второй этаж! Печатный зал! – бросил он посетителям, когда они сообщили ему, кого ищут.

Доктор и его племянник двинулись к лестнице, протискиваясь через лабиринт из ящиков, коробок и подпирающих низкий потолок газетных колонн.

Лестница была загромождена ничуть не меньше первого этажа, и приходилось прикладывать определенные усилия, чтобы разминуться на ней со спешащими вверх и вниз обладателями взлохмаченных причесок и ужасного парфюма. К рокоту редакционных механизмов и возгласам служащих добавился зубовный скрежет доктора Доу, который за один только этот день уже в который раз оказался в неудобных и неприятных для него обстоятельствах.

Когда они с Джаспером поднялись на второй этаж, им предстал печатный зал – место чуть более просторное, но не менее шумное.

Неутихающий перестук клавиш заполнял все помещение. Вдоль стены слева от входа расположился ряд конторок с пишущими машинками, вторым ярусом над ним, на железных мостках, нависал точно такой же. Здесь работали простые «сплетники», которые еще не заслужили собственную колонку и писали для всех разделов начиная с третьей страницы. В другом конце зала, у пыльных окон, разместились «слушатели» – они сидели на вертящихся стульях перед батареей патрубков пневмопочты и принимали непрекращающийся поток сплетен и слухов. Все остальное место в помещении занимали столы опытных, заслуженных репортеров. Где-то там и должен был сидеть мистер Бенни Трилби, одна из самых зубастых пираний в этом пруду, любитель мутных источников и ничем не подтвержденных сведений.

Несмотря на то что «Сплетня» выдала свежий выпуск буквально только что, работа над новым кипела вовсю.

Вдоль ряда печатных механизмов расхаживал, нависая, что говорится, над душой, господин редактор в буром костюме. Он вразвалочку вышагивал по мосткам, постоянно заглядывал через плечо репортерам и время от времени указывал им на более срочные и насущные сплетни. Порой господин редактор подкатывал к висящему на стене бронзовому механизму со множеством коптящих труб и мигающих ламп, из прорези которого ползла бумажная лента. Оборвав ее и пробежав глазами, он сообщал сводку подчиненным.

– Хатчинс, сплетничают, что мисс Фуантен из кабаре «Три Чулка» закрутила очередной роман! На сей раз это какой-то принц из бывших колоний. А если точнее, из Тулура. Кофейная кожа, тюрбан, личный слон, все дела!

– Понял, сэр! – не поднимая головы от печатного механизма, отозвался Хатчинс. – В «светскую хронику» или в «колониальный раздел»?

– В «светскую хронику», разумеется! А в «колониальный раздел» пойдет заметка под заголовком… э-э-э… «ПРАВДА ЛИ, ЧТО ПРИНЦ… как там его зовут… ЗАВЕЛ ОТНОШЕНИЯ С ПЕВИЧКОЙ ИЗ КАБАРЕ? ГОВОРЯТ, ОН ИСТРАТИЛ НА НЕЕ УЖЕ ПОЛКАЗНЫ! ЭКОНОМИКА ТУЛУРА ПОД УГРОЗОЙ?!»

– Сэр! – вставил кто-то из газетчиков. – Из этой сплетни мы еще можем выжать, что «возможно, кофе скоро подешевеет из-за особой благосклонности принца к Габену».

– Откуда это? – нахмурился господин редактор. – Кофе что, подешевеет?

– Возможно.

– Возможно? Тогда в номер! В номер! Молодец, Уиггинс!

Репортер зарделся и принялся строчить одобренную заметку. Господин редактор меж тем поинтересовался:

– Откуда ты вообще взял про кофе? Какая связь? Тулур славится своими кофейными плантациями?

– Не знаю. Просто у принца кожа кофейная!

– Забавно! – хохотнул господин редактор, а прочие сплетники завистливо переглянулись.

Неугомонный Уиггинс продолжал:

– Я еще думал как-то привязать слона принца. Но это совсем было бы притянуто за уши.

– Да, за здоровенные слоновьи уши. Не перегибай, мы все же не «Габенская Крыса»!

Тут из щели приемника поползла лента с обновленной сводкой, и господин редактор поспешил к ней.

Доктор Доу, слушая все это, душевно страдал. Он просто не выносил неточности, преувеличения и выдумки. Впрочем, это была «Сплетня» – что тут еще скажешь: если бы в редакции стояла специальная машина с мехами и резиновым шлангом, подведенным к комнатной мухе, а на педаль раз за разом давил кто-то из этих сумасбродов, раздувая муху до слоновьих размеров, доктор нисколько бы не удивился.

При иных обстоятельствах Натаниэль Доу ни за что не появился бы в этом котле чудовищной напраслины и гротескных преувеличений, но дело вынуждало.

Бенни Трилби обнаружился за одним из столов. Казалось, что при таком шуме здесь в принципе невозможно спать, но он преспокойно себе дрых на своем стуле, закинув ноги в потертых туфлях со стоптанными каблуками на стол и надвинув шляпу-котелок на глаза.

– Мистер Трилби? – сказал доктор, и негромкое сопение на секунду прервалось, после чего тут же продолжилось как ни в чем не бывало.

– Мистер Трилби. Мы к вам по делу.

Размеренность сопения выдавала полнейшее равнодушие.

– Возможно, это эксклюзив.

За одно мгновение репортер изменил собственное положение, разместившись за столом более пристойным образом, пальцем сдвинул котелок на затылок и растянул губы в улыбке.

– Кто-то сказал слово на «Э»? Хм! Если я когда-нибудь заберусь в деревянный футляр и меня понесут закапывать, просто произнесите это слово, и я чудесным образом оживу. Мало кто знает, но мое имя – это «Эксклюзифф»!

– Вроде бы Бенни – ваше имя.

– Эксклюзифф – мое второе имя! – не растерялся репортер. – Так чем вы можете мне помочь?

Он оценивающим взглядом окинул доктора и его племянника, почесал острый нос и поправил клетчатую бабочку. Стулья газетчик посетителям предлагать не торопился.

Бенни Трилби походил на узколицего лысого ежа: тоненькие торчащие губки, ямочки на щеках, трехдневная щетина и подвижные мохнатые брови. Глядя на доктора Доу, он клацнул зубами и мелко-мелко выжидающе закивал.

– Мистер Трилби, – сказал доктор, – нас привели сюда некоторые ваши статьи.

– О! Поклоннички! Всегда рад поклонничкам!

– Гм. Что ж. Так вышло, что мы обладаем определенными сведениями о деле, которое вы освещаете в своей колонке. Уверен, они вас заинтересуют. В обмен на них мы хотели бы узнать кое-что прямо из вторых, так сказать, рук.

– Первых, дружище! Первых!

Доктора Доу покоробило от фамильярного «дружище», но он поспешил себе напомнить, что знал, куда шел, а подготовленность – это лучшая защита от насмешек и снисходительного тона.

– Но первые ведь – сами Ригсберги, – вклинился в разговор Джаспер.

Репортер поглядел на мальчика, сделал какие-то выводы на его счет и что-то записал в свой внутренний блокнотик.

– А вы, простите, каким боком к этому всему относитесь? – спросил он, сразу же уяснив, какие именно статьи привели сюда этих людей. – Вы… как их?.. праздношатающиеся, из-за-угла-выглядывающие, длинноносо-любопытствующие?

– Ни в коем случае! – отчеканил доктор Доу. – У нас есть предписание от господина комиссара Тремпл-Толл, в котором говорится, что мы уполномочены заниматься этим делом.

– Фу-ты ну-ты! – Бенни Трилби расхохотался. – Вот ведь новость! Еще не было такого, чтобы флики являлись ко мне на порог с острым желанием поделиться сведениями!

– С вашего позволения, мы не флики, – ответил доктор. Этот человек нравился ему все меньше и меньше.

– Да уж. Вы та еще парочка: маленький констебль и его мрачный друг. Просто гроза преступности.

Лицо Натаниэля Доу оскорбленно вытянулось.

– Что ж, мистер Трилби, – сказал он, – теперь я понимаю, почему господа полицейские прежде не одаривали вас своим визитом. Мы-то полагали, что вы не откажетесь от взаимовыгодного сотрудничества, но…

Он повернулся к племяннику и кивнул ему, тем самым сообщая, что их дела здесь завершены, но Бенни Трилби вскинул перед собой руки, останавливая их.

– Эй-эй! Поприкрутите-ка вентиль, дружище! Я ведь не говорил, что не стану с вами говорить.

– Так вы станете говорить?

Бенни пожевал губами и алчно сглотнул: «Гхлм!»

– Ну, вообще-то, – сказал он, – сперва вам стоит меня подкремить.

– Вы хотели сказать, подмаслить?

– Нет, не «подмаслить», а именно «подкремить». Не люблю, знаете ли, масло, зато обожаю заварные пирожные.

– Вы говорите в переносном смысле?

– Никаких переносов! Прямо сейчас!

Бенни вскочил на ноги и стряхнул с жилетки крошки (судя по всему, он что-то ел перед сном). Подхватив со стола кожаную сумку и очки со встроенным фотографическим аппаратом, нацепил последние на нос, из-за чего стал походить на здоровенную муху в галстуке-бабочке.

Доктор Доу был слегка сбит с толку. Он не ожидал от Бенни Трилби подобной резвости и перемены настроения.

– Чего влипли?! – широко улыбнулся репортер и сделал худшее, что только мог Натаниэль Френсис Доу представить, – хлопнул его по плечу. – Раз уж вы завели разговор о пирожных, не стоит терять время!

Сказав это, Бенни Трилби развернулся и потопал к лестнице.

– Шеф, я на обед! Заслуженный перерыв на отдых!

Господин редактор бросил ему вслед:

– А перерыв на работу сегодня намечается?

Но Бенни уже не слышал. Доктор Доу и Джаспер переглянулись.

– Это не мы завели разговор о пирожных, – проворчал мальчик, а дядюшка лишь пожал плечами – кажется, им еще предстояло вдоволь наесться из банки эксцентричности Бенни Трилби.

Доктор и его племянник направились к выходу из печатного зала и вскоре скрылись на лестнице.

Между тем один из «слушателей», проводив их пристальным взглядом, выхватил из кармана блокнот и что-то поспешно в нем накорябал. Оторвав страничку, он засунул ее в капсулу, а капсулу поместил в пересыльную трубу. После чего усмехнулся и вернулся к работе.

Местечко под названием «Я-знаю-одно-хорошее-местечко», о котором Бенни Трилби прожужжал своим спутникам все уши по дороге, располагалось на противоположном от редакции краю площади Неми-Дре, в пассаже Грюммлера.

Доктор был недоволен тем, что его затянули в пассаж, особенно учитывая, что прямо под окнами редакции располагалась неплохая кондитерская «Засахаренные крыски мадам Мерро». Свое нежелание туда идти Бенни Трилби объяснил тем, что его в «Крысках» отчего-то не любят из-за парочки невинных замечаний, оброненных в их адрес на страницах газеты. Он переживал, как бы мадам Мерро не запекла ему в пирожном таракана. В целом против тараканов в пирожных Бенни не возражал, просто он был уверен, что таракана не станут готовить как подобает, а просто возьмут с пола или выловят из-за печи и в таком виде зашвырнут в котел с кремом. А уж этого ни его хрупкое здоровье, ни тонкий вкус истинного гурмана выдержать не сумеют. Несмотря на все эти нелепые отговорки, доктору показалось, что дело не в кондитерской, просто Бенни отчего-то хочет отойти от редакции «Сплетни» как можно дальше…

Пассаж Грюммлера напоминал маленький город. Город, который призван опустошить карманы всякого, кто в него попадет. На пяти этажах здесь располагались всевозможные лавки, цирюльни и мастерские – внутри были даже свой полицейский пост, отделение почты и небольшой театр. Повсюду бродили покупатели, шмыгали рассыльные и звенели механизмами автоматоны. Из бронзовых рогов, развешанных тут и там, звучала музыка – это была одна из таких мелодий, которых вроде как не замечаешь, но стоит только обратить на них внимание, они тут же начинают вызывать раздражение.

Доктор Доу по очевидным причинам пассажи не любил: толпа и мизантроп несовместимы. Грубость, наглость и фамильярность под этой стеклянной крышей бьют ключом. Люди здесь буквально соревнуются в злословии и дурном расположении духа. Помимо прочего, в таких местах кому-то частенько становится плохо, и кто-то неравнодушный (а такие, как клопы, берутся неизвестно откуда, словно только и ждали подходящего момента) начинает верещать: «Человеку плохо! Человеку плохо! Доктор! Здесь есть доктор?!» Доктор Доу всей душой ненавидел этот возглас, и только чувство долга неизменно толкало его вперед.

Натаниэль Доу не понимал, зачем вообще нужны пассажи, – он предпочитал покупать определенные вещи в предназначенных для них лавках. К тому же он не верил заверениям различных домохозяек, включая его собственную экономку, о том, что пассаж, мол, – это невероятно удобное изобретение: вот вы покупаете кофейные зерна в лавке колониальных товаров, вот присматриваете себе новенькую шляпку или чулки у модистки, а вот уже пьете с лучшей подругой миссис Баттори кофе с мороженым за столиком «Нютли»…

Шагая за юрким репортером через главный зал пассажа, доктор Доу косился на вереницы счастливых семейств, подпорченных горечью в детских глазах, счетными записными книжками в руках матерей и капающим потом с носов отцов. Кругом были дамы с напряженными скулами, глядевшие на прочих дам с потаенной ненавистью и пожеланием тем споткнуться и порвать это прекрасное платье из лавки «Фиффани». Джентльмены были не лучше: некоторые из них расселись в креслах цирюлен у всех на виду; те, кто проходил мимо, на них глазели, обсуждали того или иного «болвана с намыленным лицом» и спорили, верно ли цирюльник подбривает ему бакенбарды… Доктора, к слову, это также возмущало: как можно только подумать о том, чтобы бриться перед дамами! Нет уж, увольте!

Что касается Бенни Трилби, то он был в своей стихии. Сидя в редакции, этот тип напоминал рыбу, выброшенную на берег и вынужденную влачить свое жалкое удушливое существование. Но стоило им только лишь войти в вертящиеся стеклянные двери пассажа, как газетчик перестал выглядеть сонным, взгляд его обрел цепкость. Сказать, что Бенни Трилби был в толпе как рыба в воде, – значит существенно преуменьшить. Скорее он походил на рыбака, который залез в шкуру выпотрошенной рыбы, застегнул эту шкуру на все пуговки и нырнул на глубину, прикидываясь там своим…

Поднявшись на механической лестнице на второй этаж, газетчик провел своих спутников к небольшому кафе «Вирчунс».

Столики на террасе были расставлены тесно, меж плетеных кресел фланировали официанты в кремовых передниках, повсюду летали здоровенные упитанные мухи.

Бенни Трилби выбрал столик у края галереи, с которой открывался вид на весь пассаж, и уселся в кресло, закинув ногу на ногу. Натаниэль Доу и Джаспер заняли два других кресла.

Разговор откладывался – официант со вздернутым подбородком и до блеска нафабренными волосами шустро принял заказ и, как назло, вернулся, едва только доктор успел произнести это долгожданное слово: «Итак…» Поставив перед посетителями блюдца с пирожными, которые выглядели, по мнению доктора, слишком дорогими, чтобы быть вкусными, он принялся разливать кофе и чай. Бенни Трилби неумело повязал салфетку – сделал газетчик это исключительно потому, что так сделал доктор Доу, а он не хотел отставать в манерах.

Как только официант удалился, Бенни Трилби одним махом проглотил пирожное, вытер губы рукавом, невзирая на салфетку, и откинулся на спинку кресла.

– Липкий сюжетец! – воскликнул газетчик, плотоядно глядя на пирожное Джаспера, и тот отодвинул его от Бенни подальше. – Я про ограбление банка!

– В каком это смысле? – удивился доктор.

– Все следят за этим делом, – пояснил репортер. – Я просто разливаю джем, а мухи липнут. Залипают. Статейки – это клей для мух. Вы только поглядите на них… ж-ж-ж-ж… ж-ж-ж-ж… жужжат и липнут.

Он кивнул на прочих посетителей «Вирчунс». За столиками вокруг все джентльмены и дамы скрывались за разворотами газет. Куда ни кинь взгляд, он тут же упирался в бурую жирную надпись «СПЛЕТНЯ».

– Я мажу липкую жижу по лицам этого города, а ему это нравится, и он постоянно просит добавки.

Доктор лишь покачал головой, а Джаспер поморщился, словно ему под нос сунули нечто крайне зловонное.

– Вы только представьте! – продолжал Бенни Трилби. – Что случилось бы, если бы у них в руках не было газет? Им ведь пришлось бы говорить друг с другом! Слушать! Терпеть! Вникать! Отвечать! Стараться поддерживать беседу! Знаете, что я скажу? Ложечки для пирожных пока что не воткнуты соседу по столику в глаз только потому, что руки заняты разворотом газеты. И все умеренно счастливы. Идиллия. Я считаю, что этот город обязан мне и моим коллегам. Иначе к глазным врачам выстроились бы целые очереди болванов с ложечками для пирожных в глазах.

Доктор Доу глубокомысленно поднял брови, Джаспер угрюмо ковырнул пирожное, и Бенни Трилби понял, что его собеседники уже наелись его уличной философией. Тогда он решил подать второе блюдо под названием «Переход к делу»:

– Так что вы там говорили о взаимовыгодном сотрудничестве? – Бенни сделал ударение на «взаимо».

– Насколько я понял из ваших статей, – сказал доктор, – Дом-с-синей-крышей не торопится делиться с вами подробностями расследования, и…

– Ну, это явное предположение!

– …и, – продолжил доктор, – вы вынуждены вынюхивать, подслушивать, даже придумывать, чтобы чем-то заполнить колонку. Мы же со своей стороны предлагаем вам самые свежие и правдивые сведения о ходе расследования. От нас вы узнаете о подозреваемых и обо всем прочем. Это и есть тот самый эксклюзив.

– Неужели больше не придется лазить по помойке возле Дома-с-синей-крышей? – усмехнулся репортер. – Вот так удача на меня свалилась! Мог ли я подумать этим утром, когда пылесосил носки, что все так обернется!

Доктор нахмурился.

– Мы можем рассчитывать на некую толику вашей серьезности, мистер Трилби?

Бенни тут же состроил на лице гримасу «Сама серьезность».

– Вы сказали, «подозреваемые»? Они у вас уже есть?

– Возможно, – вставил Джаспер, и репортер улыбнулся, отметив, как передернуло доктора. Мальчик поспешил добавить: – Сперва расскажите про ограбление…

Бенни кивнул, сделал глоток кофе и начал рассказывать.

– Думаю, мне незачем отдельно останавливаться на том, что такое черный банк на площади Неми-Дре и какая о нем ходит слава. В Тремпл-Толл почти не найдется тех, кто не боится Ригсбергов, – и это понятно, но вы даже представить не можете, какой ужас банк вызывает у… кхм… наших премногоуважаемых и глубокообожаемых господ фликов. Всем служащим полиции Саквояжного района поставлена первостепенная задача – найти злоумышленников и вернуть награбленное. Констебли из Дома-с-синей-крышей последние дни стоят на ушах не хуже цирковых акробатов.

Бенни на миг замолчал, ожидая реакции собеседников, но ее не последовало. Он догадывался, что доктор и его племянник и так обо всем этом знают, но просто не мог отказать себе в удовольствии еще раз пройтись по служащим полиции.

– Как можно догадаться, пока они не особо преуспели, – добавил газетчик. – Кое-кто уже даже получил… м-м-м… скажем так, нагоняй. До меня дошли слухи, что поставленного на дело сержанта выгнали из дома посреди ночи вместе с женой и детьми, а сам дом опечатали и конфисковали. Человек Ригсбергов заявил, что это никак не связано с некомпетентностью сержанта и его неспособностью отыскать грабителей, просто упомянутый сержант якобы взял ссуду и не смог погасить ее вовремя: соответственно, банк всего лишь получает свое – заложенное имущество. Такое вот совпаденьице – просто обожаю! Заменивший опального бедолагу сержант Кручинс после такого наглядного примера, разумеется, из кожи вон лезет, чтобы не повторить судьбу своего предшественника. Его люди совсем озверели: стоит их носам уловить запах чего-то, что хотя бы отдаленно может быть связано с грабителями, они набиваются в свой этот железный фургон и несутся по городу, не обращая внимания ни на семафоры, ни на выбоины на мостовой, ни на медленно переходящих дорогу старушек. Вламываются в дома, избивают тех и этих, хватают всех, до кого дотягиваются их лапы. За одни только последние две ночи было проведено не меньше дюжины рейдов. Вся мелкая шушера забилась в норы и боится нос высовывать – еще бы, ведь флики даже к Свечникам, Догвиллям и Меррику сунулись. С момента, как Кручинс встал на дело, его люди перерыли уже едва ли не всю Саквояжню. Сам Кручинс между тем – прошу заметить, это секретные сведения от моего осведомителя с Полицейской площади! – полагает, что грабители скрылись за каналом, в трущобах Фли.

– Фли?

– Да-да! – с широкой улыбкой покивал Бенни Трилби, весьма довольный тем, что его внимательно слушают и не пытаются ткнуть зонтиком или швырнуть в него ботинком. – Но насколько я знаю… – Он вдруг спохватился и понизил голос: – Насколько я знаю, никого они там не нашли. Они в ярости… И я сейчас говорю не про полицию, а про… серых людей, банковских агентов. Это те еще, – газетчик кашлянул, маскируя ругательство, – кхмрази. Как я и сказал, у меня есть осведомители в полиции, но у серых осведомители есть даже среди блох. Вокзал, порты, аэровокзал, причалы и выезды из города – все под наблюдением. Они патрулируют даже небо, опасаясь, что грабители скроются на личном дирижабле.

Доктор Доу кивнул.

– Ригсберги настроены очень серьезно, – прокомментировал он. – Но никто и не сомневался. Они не успокоятся, пока из данного прецедента не сделают урок для всех и каждого. Что-то вроде: «Вы можете попытаться ограбить нас, но потом вас выловят из канала».

– Фу, канал! – махнул рукой Бенни. – Это так скучно и неизобретательно! Уж они, поверьте на слово, придумают что-нибудь похлеще. Но в целом вы правы, доктор. Все официальные заявления из банка сводятся лишь к угрозам в адрес дерзких грабителей: «Мы вас найдем!», «Вам не скрыться!», «Вы пожалеете о том, что совершили!». Как только стало известно о случившемся, все тут же попытались добыть комментарий у основателя банка, старого господина Сесила Уортингтона Ригсберга, но он давно не покидал своих люкс-апартаментов в Старом центре и не показывался на публике. Многие (но не я) считают, что он давно умер. Пока же в банке на площади Неми-Дре заправляет, – Бенни снова понизил голос, – Сама. Так ее зовут все на площади Неми-Дре. Мадам Вивьен Ригсберг, старшая дочь старика. Она руководит советом, состоящим целиком из ее младших братьев и сестер. Никто из них с газетчиками не общался, предоставив это управляющему банка, мистеру Портеру. Ну а тот, к негодованию жаждущей новостей общественности, был крайне лаконичен. Ограничился упомянутыми угрозами в адрес грабителей.

– Если ни мадам Ригсберг, ни кто-то из совета, ни даже господин управляющий не раскрывают никакой информации, как же вы узнали подробности ограбления?

– У меня есть свои сверчки и в банке, – многозначительно подмигнул репортер. – Вы ведь вместе с полицией занимаетесь этим делом и знаете подробности, я прав?

– Мы занимаемся этим делом параллельно с полицией, – уточнил Натаниэль Доу. – И мы были бы вам очень благодарны за наиболее полное описание картины. По возможности.

– Вообще, странное это дело, – сказал Бенни, задумавшись. – Вы вот читали газеты, так? И хоть талант рассказчика у репортера, освещавшего те события, не отнять, – сам себя похвалил мистер Трилби, – в полной мере передать увиденное невозможно. Хранилище было полностью опустошено. А дверь… хм… она и вовсе исчезла. Огромная, десяти футов в диаметре, стальная дверь просто исчезла, словно растворились в воздухе. Ну и еще там была эта дыра в полу…

– Что? В газетах ни о какой дыре не писали.

– Именно, – самодовольно подтвердил репортер. – Есть вещи, которые даже я не могу позволить себе без оглядки печатать. Основная польза от тайных источников заключается все же в их тайности. Итак, в полу было пробито круглое отверстие, ведущее, насколько я понял, в подвал. Вроде бы внизу располагалось старое хранилище, которое не использовали много лет.

– А что было внутри? – затаив дыхание, спросил Джаспер.

Бенни покачал головой: мол, не имею ни малейшего представления.

– Вот как они проникли в банк! – решил мальчик.

– Э-э-э… нет, не все так просто. Констебли, вызванные на место ограбления, тоже поначалу решили, что обнаружили подкоп, но мистер Портер сообщил им, что подвал, куда ведет дыра, замурован наглухо и через него грабители никак не могли ни попасть в хранилище, ни выбраться наружу…

Тут репортер принялся строить теорию за теорией о том, как именно проникли в хранилище злоумышленники и как они исчезли, одно за другим выдвигая все более безумные предположения.

Судя по тому, как побелело лицо дядюшки, Джаспер понял, что ему физически больно все это слушать: Натаниэль Френсис Доу весьма скептически относился как к «невидимкам» и «салонным магам», так и к «мгновенным перемещениям из одной точки в другую». К тому же о самих грабителях он был осведомлен не в пример лучше Бенни Трилби, и у него имелась парочка более реалистичных гипотез. При этом прерывать явные заблуждения газетчика он не спешил, что-то обдумывая.

Как бы интересно и захватывающе ни было то, о чем болтал Бенни Трилби (Джаспер как раз таки просто обожал подобные фантастические теории), мальчик слушал его не слишком внимательно. Его больше занимал сам репортер.

Что-то с Бенни Трилби неожиданно произошло – с какого-то момента газетчик начал вести себя довольно странно. За напускной веселостью и развязностью он пытался скрыть, что нервничает. Бенни, казалось, вдруг увидел что-то либо в толпе, либо в одной из лавок пассажа и напрягся, нахохлился, как голубь, попавший под дождь. Даже речь его стала скомканной. Он то и дело утрачивал нить, после чего долго пытался вспомнить, на чем остановился. На вопрос доктора «С вами все порядке, мистер Трилби?» репортер дернулся, спохватился и неловко улыбнулся, словно его застали за чем-то постыдным.

– Со мной все в полнейшем порядке. Лучше быть просто не может… нда-а… о чем мы говорили?

Джаспера подобный ответ нисколько не удовлетворил. Он понимал, что Бенни чего-то боится и это что-то находится где-то неподалеку. Мальчик принялся осторожно высматривать вероятную угрозу, но кругом все было по-прежнему: суетливые люди, звенящие колокольчики над дверями лавок, заунывная музыка…

И тут он увидел. Это был человек в толпе на одной из галерей. Он никуда не шел, ничего не покупал, ни с кем не говорил – просто стоял в центре людского потока, а посетители пассажа омывали его как камень, который не сдвинуть с места. Глядел этот человек именно на них: на Бенни Трилби и на дядюшку, а затем он перевел медленный немигающий взгляд и на Джаспера. Мальчика будто что-то кольнуло. Он повернулся, чтобы обратить на происходящее дядюшкино внимание, но стоило ему лишь на мгновение потерять незнакомца из виду, как тот исчез в толпе, словно его и не бывало. Людской поток переварил таинственного наблюдателя. Джасперу стало по-настоящему жутко.

– А что же другие ограбления? – спросил доктор Доу. – У них есть общие черты с ограблением на Неми-Дре?

Бенни Трилби уставился на доктора через свои громоздкие очки.

– Другие ограбления?

– Да. Те, что произошли в Льотомне. Серия ограблений банков.

– А, те ограбления. – Репортер прищурился, взгляд его стал жестким и настороженным. – Флики не обратили внимания на другие ограбления.

– Еще раз: мы не флики.

– Отдаю хвалу вашей внимательности. Все верно. В газетах высказывалось предположение о том, что происшествие у Ригсбергов – это очередное ограбление в серии проникновений в банки Льотомна.

– И я полагаю, у вас и ваших коллег были какие-то основания так считать?

– Хм… еще бы! За довольно короткий период времени в Льотомне ограбили целых пять банков. Почерк грабителей идентичен: неизвестно как проникли, неизвестно как скрылись с деньгами, исчезнувшая дверь хранилища и дыра в полу, оканчивающаяся тупиком. Упрямые констебли ищут грабителей в Габене. Они и слушать ничего не стали о Льотомне, мол, это случилось где-то там, и нас это не касается… кхм… – Газетчик встрепенулся. – Что-то мы слишком отклонились от темы. Собственно, я поделился с вами имеющимися у меня сведениями. Ваш черед: мой эксклюзифф! Я весь внимание!

Доктор Доу сцепил пальцы и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, когда Джаспер его перебил.

– Вы знаете что-то о Машине Счастья? – выпалил он и тут же ощутил, будто сидит рядом с накаленной печью. Дядюшка был крайне недоволен его вопросом.

– Что? – удивился Бенни Трилби. – Что еще за машина?

– То есть не знаете, – подытожил Джаспер. – А имя Реймонд Рид вам что-нибудь говорит?

– Джаспер, – раздраженно прервал племянника доктор, но Бенни Трилби заметно оживился:

– Это подозреваемый? Он имеет какое-то отношение к грабителям? Как он связан с банком?

Репортер молниеносным движением извлек из кармана блокнот и карандаш и принялся поспешно заносить в него новые данные.

– Мистер Трилби, – начал доктор, – боюсь, это непроверенные сведения и…

– Вы не забыли, с кем говорите?! Я люблю все непроверенное! Я сама непроверенность!

– Мистер Трилби, – уже жестче проговорил доктор. – Вам все еще нужен эксклюзив? – Увидев лихорадочное кивание, он продолжил: – Раз так, я сообщу вам кое-что. То, чего пока не знает никто. Но есть небольшое условие. В газете об этом нельзя писать, с третьими лицами не обсуждать, вам ясно? Слишком поспешное обнародование того, что я вам сообщу, может помешать расследованию. А банкиры Ригсберги вряд ли останутся довольны, если из-за вас они упустят грабителей. Вы понимаете меня?

– Конечно-конечно, – поспешно ответил Бенни. – Отложенная печать. Это обычная практика. Я, знаете ли, не страдаю болезненной нетерпеливостью, как мой шеф. И знаю, что удачный момент для публикации новости ничуть не менее важен, чем сама новость. Итак-итак…

– У нас есть подозреваемый, – сообщил доктор Доу. – Мы полагаем, что Ригсбергов ограбил тот же человек, который ограбил и банки в Льотомне. Также вам будет любопытно узнать, что он по-прежнему где-то в Тремпл-Толл и все это время был здесь, прятался под самым носом у Ригсбергов. Также мы знаем, что у него есть сообщники. Он провернул ограбление не в одиночку.

– И все?.. – разочарованно протянул Бенни. – Это я и так знал. Новость дня просто! Вы меня обманули! Хитроумные вымогатели! Обвели вокруг пальца! А я тоже хорош: рот разинул и…

– А еще его зовут Фредерик Фиш, он прибыл в Габен в день туманного шквала на поезде «Дурбурд» и до недавнего времени жил в апартаментах «Доббль». Он носит полосатое пальто и летает по городу на механических крыльях. Его сообщники – это нанятый в Габене частный сыщик Граймль и разумные гремлины, которых он привез в город контрабандой, спрятав их в фарфоровых куклах. Это смахивает на эксклюзив, мистер Трилби?

– Я ненавижу тебя! Это ты во всем виноват! – кричал мальчик.

Кромешно-черная фигура возвышалась над ним, словно башня; полы пальто трепетали на ледяном порывистом ветру. Мальчик лежал на спине на тротуаре, а тяжелая глубокая тень человека в черном зловещим пятном падала прямо на его искаженное яростью лицо.

Лицо человека в черном, в свою очередь, было мелованно-белым, и на нем двумя непроглядными кляксами залегли круги под глазами. Кожа будто натянулась на скулах, да так, что даже рот из-за этого слегка приоткрылся, – показались краешки белоснежных зубов.

– Что? – железным голосом проскрежетал он. – Это я виноват? Это ты – ничтожный, неблагодарный мальчишка – испортил мне жизнь! Все было безупречно, пока ты не объявился на пороге со своим жалким чемоданом! Моя жизнь пребывала в порядке – нерушимое расписание, никаких неожиданностей, все просчитано, все… идеально! Ты песчинка в стекле! Ты крупица, попавшая в рану и обросшая тканью поверх. Гниющая где-то внутри и дожидающаяся своего часа, чтобы отравить весь организм. Так глубоко проник, что тебя не выкорчевать!

Мальчик поднялся на ноги, сжал кулаки и исподлобья поглядел на мужчину. Его взлохмаченные волосы скрывали левый глаз, но ненависти в одном лишь правом хватало с избытком.

– Лучше бы я остался у бабушки, а не у тебя, после того как они умерли!

На это человек в черном едва слышно проговорил:

– Лучше бы тебя доставили в приют, а не ко мне. Жаль, что в Тремпл-Толл их совсем не осталось, иначе я, не раздумывая, уже отправил бы тебя туда вместе с твоей несносностью.

Мальчик уже приготовил отповедь, но так и не придумал, что ответить, и принялся набирать во рту слюну, чтобы плюнуть в человека в черном. Тот не стал этого дожидаться – развернулся на каблуках и двинулся к стоявшему у тротуара кебу. Бросил на ходу:

– Изволь сесть в экипаж и больше ко мне не обращаться.

– Больно нужно! – ответил мальчик и последовал за ним к кебу.

Он так сильно хлопнул дверцей экипажа, садясь в салон, что едва не вылетели стекла.

– Эй, потише! – рявкнул кебмен и толкнул рычаг. Экипаж тронулся и влился в уличное движение Неми-Дре.

Вскоре он затерялся среди точно таких же кебов, утонул в густых серо-бурых тучах дыма. А на тротуаре будто бы остались две тени: распростертая на земле и другая – длинная и словно пожирающая первую…

– …Ты это видел? – с ухмылкой спросил Монтгомери Мо и убрал от глаз бинокль.

– Еще бы! – хмыкнул Кенгуриан Берджес и опустил свой.

И хоть из-за расстояния и площадного шума переодетые констебли не услышали ни слова, суть они уловили прекрасно.

Берджес и Мо стояли в корзине воздушного шара, пришвартованного к аэробакену с рекламной вывеской «“Ригсберг-банк”. Ваши деньги здесь». Заняты они были слежкой и наблюдением. Особое внимание оба уделяли черному зданию банка, и, разумеется, от них не могла укрыться ссора, разразившаяся у его главного входа.

Еще когда из высоких дверей банка показались знакомый тип с саквояжем и вечно сопровождающий его мальчишка, Мо ткнул локтем приятеля в бок.

– Эй, гляди-ка!

– Никак наши старые друзья! – подтвердил Берджес.

И верно: по ступеням вальяжно спускался этот чванливый доктор, а за ним семенил его мелкий прихвостень-племянничек. В первое мгновение то, что они появились из банка, вызвало у обоих наблюдателей бурю раздражения, разочарования и злости: они прекрасно поняли, что́ именно делала в черном здании эта парочка. Вряд ли таким уж чудесным образом совпало и те вдруг решили открыть счет в банке – по всему выходило, что они также шли по следу грабителей. Вот только то, что произошло следом, весьма удивило обоих констеблей, но при этом здорово их обрадовало.

– Мышиная свара котам на руку, – усмехнулся Мо.

– На лапу, – уточнил Берджес.

– Нет, «на лапу» – это другое.

– Но ведь у котов лапы.

– Неважно, – перебил Мо. – Суть в том, что, пока эта парочка грызется между собой, мы их обставим только так!

Да, доктор Доу и мальчишка (Мо не помнил его имени) расследовали ограбление, но что-то у них явно пошло не по плану. Ссора была просто отвратительной и весьма бурной – немудрено, что она пришлась обоим наблюдателям по вкусу.

Когда докторский кеб растворился в уличной толчее, Мо и Берджес вернулись к наблюдению за площадью, но больше, кажется, ничего любопытного не происходило. Блуждающие фигурки людей, старающиеся обходить даже тень, которую отбрасывало здание банка, блошиная возня возле редакции «Сплетни», лунатики у пассажа Грюммлера. Все как всегда… Скука…

При этом оба констебля были изрядно злы. Они устали, проголодались, а еще горбун Тумз вечно суетился, и от него нестерпимо воняло лежалой дохлой кошкой. Берджес, который просто ненавидел каждое мгновение своего пребывания в воздухе, отсчитывал минуты до того счастливого момента, когда он наконец снова ступит на твердую землю. Что касается Мо, то он и сам уже сотню раз успел себя проклясть за идею вести расследование с воздушного шара.

– Когда там этот твой торгаш прилетит, Тумз? – спросил толстяк.

– Думаю, через полчаса… – Горбун замолчал и почесал макушку. – Ну, или завтра…

Берджес издал что-то нечленораздельное и снова уставился в бинокль. Он принялся разглядывать окна кондитерской «Засахаренные крыски мадам Мерро». Там как раз на витрины выставили свежие пирожные, и слюни у него во рту устроили наводнение…

Новая процедура, а именно «метод инкогнито», принесла обоим констеблям весьма неожиданные и местами очень неприятные последствия. На первый взгляд это было не сильно заметно… хотя нет, это было заметно именно что с первого взгляда: расквашенный нос толстяка Мо с торчащими из ноздрей клочками ваты и свежий синяк под глазом у Берджеса свидетельствовали о том, что сегодняшний день прошел для них не так уж и просто и совсем не так, как задумывалось.

Привыкшие действовать нагло и бесцеремонно, без своей формы констебли чувствовали себя так, словно были голышом – совершенно беззащитными и почти бессильными противопоставить что-то грязным шушерникам и различного рода вертлявым из трущоб Саквояжни…

Поднявшись в воздух, первым делом переодетые констебли велели мистеру Тумзу направить шар на запад, где в небе над улицей Граббс располагался наблюдательный пост № 18.

Пост этот представлял собой пришвартованный к аэробакену одноместный воздушный шар с сигнальными трубами и семафорами для регулирования полетов – груши на клаксонах отсырели, сами трубы проржавели, а половина ламп и вовсе была неисправна. Среди них ютился и старый аэродиспетчер.

Мистер Брикк являлся официальным лицом Департамента воздушного сообщения и носил форму – кутался в длинную шинель, на голове его криво сидела фуражка с ржавой кокардой ведомства. Он сам и его пост выглядели так, словно их отправили кому-то почтой еще в прошлом веке, но посылка затерялась, и ее распечатали только сейчас. Казалось, старику просто забыли сообщить, что он уволен, и он ежедневно как по часам поднимался на эдакую высоту и сидел тут бессменно до самой ночи. Ни в его докладах, ни в нем самом Департамент воздушного сообщения явно не нуждался, но сам он считал свою службу неимоверно важной и нужной.

Предварительно посигналив в клаксоны и получив такой же ответ, Тумз подлетел к посту № 18, и толстяк Мо, перекинув крюк через бортик, пришвартовал воздушный шар.

Старый аэродиспетчер выпятил грудь и, прокашлявшись, провозгласил:

– День добрый, господа! Чем Департамент воздушного сообщения и Ведомство контроля полетов могут быть вам полезны?

Старик был знаком с мистером Тумзом и относился к нему с явным подозрением. Это сразу же проявилось на его сухом обветренном лице.

Аэродиспетчеру сообщили о цели появления, и сперва он даже пытался спорить и отнекиваться, объясняя нежелание выдавать какие-либо сведения посторонним лицам служебной тайной. Но две угрожающие рожи с подлетевшего воздушного шара одной лишь своей, мягко говоря, экспрессивной и недружелюбной мимикой сделали его намного сговорчивее. Старику ничего не оставалось, кроме как подтвердить, что в указанные день и время он был на своем посту и видел человека на крыльях, появившегося со стороны площади Неми-Дре и пролетевшего мимо.

– И что, Ведомство не требует докладывать о подобных случаях? – спросил Мо.

На что старик тяжко вздохнул:

– Я-то, конечно, доложил, но мне никто не поверил. Сказали: «Не выдумывай, Брикки», и на этом дело закончилось. А мне что, больше всех надо?

– И куда летел этот человек?

– Да кто ж его знает-то? Вдруг за покупками в бакалейную лавку? Время такое, что ж! Вот в мою молодость…

– Только давай без замшелой ностальгии! – прервал старика Мо.

– Да, никому не интересна твоя молодость, старик, – поддержал Берджес. – Куда летел человек на крыльях?

– Мне не сообщалось, – оскорбленно проворчал аэродиспетчер.

– Направление! – рыкнул Мо. – У тебя здесь столько приборов, неужели ни один не выдал, хотя бы в какую сторону тот летел?

– Отчего же, я сверился по датчикам и все подробно занес в журнал. – Старик перевернул пару страниц толстой тетради с гербом Департамента на обложке и провел засаленным пальцем по листу в поисках нужной записи.

Мо нетерпеливо выхватил у аэродиспетчера тетрадь. Игнорируя возмущенный бубнеж, он нашел нужное время и прочитал вслух:

«13 часов 23 минуты. Человек на управляемых механических крыльях (вне аэростата). Направление движения: восток (17/19 с поправкой на 24). Скорость: 25,31 узла. Высота полета: 98–102 фута. Нахождение в зоне видимости: 1 минута 16 секунд.

Корреляции. Итоговая поправка данных, учитывая погодные условия (предливневый дождь II степени, согласно плювиометру), составляет 7–8 делений по таблице воздушных перемещений.

Действия. Согласно установленному регламенту, с поста неизвестному летуну было просигнализировано проблеском. Получил ответ – неизвестный летун приподнял цилиндр.

Положение. Уровень реагирования – сомнение. Требуется доклад на станцию».

– Не солгал – довольно подробно, – заметил толстяк. – И куда он летел, по-твоему?

– В сторону канала.

– Разумеется, в сторону канала, – проворчал Берджес. – Куда же еще?

– Ты ведь из Департамента, старик, – сказал Мо, – есть мысли о штуковине, на которой он летел? Где он мог приземлиться?

Аэродиспетчер Брикк поправил фуражку и задумчиво проговорил:

– Я незнаком с конструкцией данного летательного механизма, не знаю его технических параметров и посему не могу просчитать место приземления. Даже не представляю, предусматривает ли данный механизм ускорение, есть ли у него двигатели и может ли он зависать в воздухе. Я не успел разглядеть рулей высоты, рулей направления и элеронов. Я вообще мало что успел рассмотреть… – Старик протянул руку за тетрадью, но Мо не спешил ее возвращать. – Все, что я могу сказать… Пх-х-х! Очень странная штуковина! Я бы не рискнул на ней полетать. Похожа на орнитоптер, но…

– Это еще что такое? – нахмурился Берджес.

Старик в первое мгновение подивился невежеству этих господ, но с ответом не замедлил:

– Орнитоптер – это летательный аппарат без оболочки: у механизмов данного типа есть крылья, как у вашего летуна. Когда-то орнитоптеры состояли в летном парке Департамента, но ныне в наших списках рабочих моделей не значится. Говорят, у кого-то с Набережных остался старый махолет, но, может, враки это все. И хоть в Габене орнитоптеров уже не сыщешь, в том же Уиллабете их используют как частный летательный транспорт, да и в Льотомне, насколько мне известно, они широко распространены.

– В Льотомне, говоришь? – прищурился Мо и опустил глаза в журнал. – Что значат цифры «семнадцать/девятнадцать» с какой-то там поправкой?

– Это уточнение направления. Градусы.

– Градусы? – удивился Берджес. – Это еще что такое?

– Что-то научное, – отмахнулся Мо. – И куда уточняют эти градусы?

– Надо сверяться с картами, – начал было старик, но, увидев угрожающий блеск в глазах этих неприятных типов, поспешил добавить: – «Семнадцать», согласно план-схеме воздушных путей над Тремпл-Толл, – это код улицы Харт, а «девятнадцать» – соответственно, улицы Файни. В случае если неизвестный не менял направления полета, то он должен был пролететь в створ между двумя указанными улицами. Это отрезок ровно в квартал. Но если он свернул хоть на градус…

– Файни, значит? – Мо не смог сдержать самодовольную улыбку.

Старик приподнял фуражку и протер вспотевшую лысину платком, после чего вернул убор на место.

– Подумать только, – сказал он со смесью одновременно неодобрения и восхищения, – летают, и без аэростатов! Вот времечко-то… Исчез, как и появился, – шмыганул в тучу. Я с ходу решил было, что померещилось, – из-за согревательной настойки, понимаете? А зачем вы его ищете?

– Не твоего ума дело.

– Да, не суй нос.

Мо вернул аэродиспетчеру журнал, они отшвартовались и последовали дальше, по следу сбежавшего с крыши апартаментов «Доббль» Фиша.

У Мо был план, и сведения от старика Брикка подтвердили кое-какие его догадки. Мысленно толстяк уже потирал руки и едва ли не представлял Фиша в кандалах, понурого и несчастного; сам же он при этом стоял рядом с ним и одаривал проходимца оплеухами и колкими замечаниями. Но на деле все оказалось куда сложнее…

Вскоре они подлетели к темно-красной кирпичной башне, вырастающей из здания пожарной части Тремпл-Толл. Тумз попытался было причалить к швартовочным мосткам, но тут из бронзовых рупоров, установленных под крышей, раздался злой голос, тонущий в скрипе и шуршании помех. И все равно понять, что голос велит им убираться прочь, пока не получили хорошую трепку, труда не составило.

Берджес и Мо, на какой-то момент выйдя из своих образов, громко заявили, что являются представителями закона, и ткнули в иллюминатор башни полицейские жетоны. Только тогда им позволили причалить к швартовочным мосткам и войти в рубку через овальный шлюз, предназначенный для прибывших по воздуху.

Несмотря на наличие смотровых окон, круглая рубка оказалась местом на удивление темным. По периметру ее были установлены панели с различными приборами и рычагами, напротив каждого иллюминатора замерла оптическая система наблюдения за городом. В центре помещения чернел огражденный блестящими бронзовыми перилами колодец винтовой лестницы.

Дежуривший в рубке пожарный был неприятным типом средних лет с лицом, которое в своей квадратности и угловатости могло бы поспорить с квадратностью и угловатостью лица Берджеса. Разумеется, у пожарного имелись форменные усы (куда же без них). Темно-красный мундир с бронзовыми пуговицами сидел внатяжку на широкой массивной груди, из-под надраенной до блеска каски на незваных гостей с порога устремился неприязненный взгляд, а руки в белых перчатках сжались в кулаки.

С пожарными у полицейских были весьма натянутые отношения. По правде сказать, служащие Пожарного ведомства констеблей презирали, а те, в свою очередь, видели в них серьезную угрозу. К негодованию констеблей, даже судья Сомм благоволил пожарным и многое им позволял: однажды эти красномундирники потушили его апартаменты еще до того, как огонь успел нанести серьезный ущерб, чем заслужили благодарность обычно такого неблагодарного человека, каким был господин судья. Констебли поговаривали, что сами пожарные и подожгли его апартаменты и все это, мол, был хитрый план, чтобы выслужиться. В любом случае вели себя с тех пор обладатели красных мундиров и медных касок так, словно служащие Дома-с-синей-крышей им не указ.

Вот и этот пожарный сразу же грубо и резко осведомился, что им понадобилось, недоверчиво и подозрительно оглядывая их с головы до ног: на констеблях не было формы – это его смутило.

Мо потребовал немедленно вызвать наверх брандмейстера Роберта Кнуггера, и дежурный пожарный нехотя перевел какой-то рычаг на панели, не отводя пристального взгляда от посетителей.

Вскоре в рубку поднялся господин брандмейстер, весьма раздосадованный тем, что ему пришлось куда-то тащиться неизвестно зачем.

– Ну здравствуй, Кнуггер, – усмехнулся Мо.

В летах, но весьма бравый брандмейстер, обладатель расчесанной волосок к волоску пепельной шевелюры и пышных седых усов, недоуменно уставился на толстяка, после чего раздражение на его лице сменилось выражением лица человека, вынужденного заедать перченую кашу сырой жабой.

– Бэ-энкс, – протянул он. – Что тебе здесь нужно?

– Да вот, пролетал мимо, – сказал констебль. – Решил заглянуть в гости.

Берджес знал, что у Мо с брандмейстером Пожарного ведомства Кнуггером старые счеты: они жили на одной улице, а у каких соседей нет старых счетов? Мо частенько жаловался напарнику на этого вальяжного и самодовольного увальня, перед которым лебезят все дамы с их улицы, в то время как самого Мо они поголовно (он проверял) или презирают, или старательно не замечают. Ну и что, что Мо подложил некоторым из них под дверь дохлых кошек, но они ведь заслужили: не отвечали на его знаки внимания. Так что же, из-за этого теперь предпочитать ему широкоплечего и статного – фу, как будто подобная атлетичность кому-то может действительно нравиться! – пожарника в идеально сидящей темно-красной форме?! К тому же Мо очень не любил красный цвет.

– Что на тебе напялено? – спросил Кнуггер. – Впервые за одиннадцать лет вижу тебя не в форме. И где, скажи на милость, твой этот дурацкий шлем? Потерял небось?

– Это у меня-то шлем дурацкий? Уж кто бы говорил! – Толстяк кивнул на блестящую каску дежурного пожарного. Берджес хохотнул в кулак. – Мы действуем инкогнито, – важно добавил Мо. – И мы здесь по делу.

– Полицейскому делу?

– В определенной мере.

– Определенной? – скривился брандмейстер. – И что это должно значить?

– Что мы сейчас вроде как не констебли, разве не ясно? – проворчал Мо: всем постоянно приходится разжевывать. – Действуем… неявно.

– Исподтишка?

– Скорее, скрытно.

– То есть я никому не должен говорить, что… гхм… парочка констеблей заявилась ко мне, потому что здесь вроде как и не было никаких констеблей, верно? – прищурившись, поинтересовался Кнуггер.

– Именно.

– Это я и хотел услышать. – Брандмейстер кивнул и ни с того ни с сего вмазал Мо прямо в нос чугунным кулачищем. Тот пошатнулся. Перед глазами все поплыло. Нос был разбит, две тонкие струйки крови текли из ноздрей.

– Ах ты тварь! – заорал Мо, а Берджес, сжав кулаки и набычившись, двинулся на брандмейстера.

Дежурный пожарный резво выхватил из-за пояса короткий багор и шагнул вперед, намереваясь защитить своего командира. При этом он схватился за рукоять длинного рычага, над которым был установлен тревожный рупор. Пожарный поглядел на брандмейстера выжидающе, не велит ли тот вызвать в рубку подмогу, но Роберт Кнуггер, весьма довольный собой, поднял руку, останавливая его.

– Что ты себе позволяешь, Кнуггер?! – зажав руками нос, проскулил Мо. – Ты только что врезал служителю закона! Ты поплатишься!

– Что? Какому еще служителю закона? – состроил недоумение на лице брандмейстер. – Здесь нет никаких служителей закона. Я прав, Бонни?

Пожарный Бонни, широко улыбаясь, кивнул.

– Я этого так просто не оставлю… Тебя ждут…

– Ты ведь не просто так сюда заявился? – перебил Кнуггер. – Тебе что-то нужно было? Говори и проваливай! Вы и так здесь торчите дольше положенного – и то только потому, что у меня был недурной бифштекс на обед и я очень добрый. Но ваша вонь уже начинает меня порядком раздражать. Потом целую неделю после вшивых бульдожьих фликов проветривать рубку!

Мо пребывал в слишком уж смятенных чувствах, чтобы что-то сообщать. Берджес взял слово:

– Вчерашний полдень. Мы ищем человека, который летел на механических крыльях. Согласно нашим сведениям, он пролетал неподалеку. Ваши дежурные должны были его заметить.

– Хм… было такое. Облачный шмыглец. Бонни, кто дежурил?

– Грубиян Билли.

Берджес поджал губы: если эти два хмыря вовсе не грубияны, то что же это за такой Грубиян Билли?

– Куда летел шмыглец? – прогундосил Мо.

– В сторону канала летел.

– Точнее?

– Вроде бы в направлении моста Гвоздарей, но кто его знает.

– Мост Гвоздарей, значит, – подытожил Берджес.

Брандмейстер Кнуггер сложил руки на груди.

– Еще что-то? Или, может быть, провалите, наконец?

– Ты мне еще за нос ответишь, Кнуггер, – прорычал Мо.

– Ну, посмотрим-посмотрим, – усмехнулся брандмейстер. – Ты знаешь, где меня искать…

На этом дела констеблей в пожарной части были закончены, и они вернулись на воздушный шар. Завидев исходящего кровью носом Мо, горбун расхохотался и продолжал хихикать всю дорогу – несмотря на угрозы.

Направление вырисовывалось. След был четким. Переодетые констебли знали, куда им держать курс дальше. Оставалось надеяться, что на следующем посту странного летуна не проглядели…

Путь до моста Гвоздарей усложнился тем, что поднялся ветер. Шар стало мотать, а Берджес, зеленый и трясущийся в приступе воздушной болезни, сжимал пальцами стропы, ежесекундно сдувая и надувая щеки. Пару раз его стошнило за борт.

Мо осуждающе на него косился и похрустывал переносицей, пытаясь вставить нос на место. При этом он припомнил все знакомые ему ругательства и сложил из них едва ли не поэму ненависти, посвященную пожарному брандмейстеру Кнуггеру и всем его красномундирным прихвостням. Жертвой красноречия Берджеса, в свою очередь, стал Фиш, ведь, не вздумай тот заделаться чайкой, они бы сейчас здесь не торчали.

– Фли. Он прячется где-то за каналом, сомнений быть не может, – заявил Берджес, улучив момент между парой желудочных судорог.

– Можем поспорить, – буркнул Мо. – Что ему там делать?

– А мне почем знать?

Мо покачал головой.

– Нет уж. Думаю, он где-то здесь, в Саквояжне. Схоронился в какой-то дыре, дожидается, пока страсти не улягутся и все о нем не забудут. Нашел дураков! Хотя откуда ж ему знать, что у полиции хорошая память?

– Господа! – кашлянул из-за рычагов Тумз. – Мы возле канала.

Шар преодолел крышу крайнего в Тремпл-Толл дома, и констеблям предстал черный, похожий на длинную-предлинную лужу Брилли-Моу. В сероватой дымке вдали, на противоположном берегу, простирался Фли с его узенькими улочками и тесно стоящими домами.

Окрестности канала были весьма опасным местом, и обычно сюда констебли предпочитали не соваться. На берегу всем заправляли различные банды, и даже у достопочтенного судьи Сомма здесь не было никакой власти. Очень удачно вышло, что Берджес и Мо действовали инкогнито, поскольку синий мундир и полицейский шлем не просто вызвали бы ненужное внимание, а, скорее всего, стали бы гвоздем программы в унылой и однообразной жизни местных. Помнится, Гармс с Поваренной площади однажды забрел сюда, изрядно набравшись в «Колоколе и Шаре», так на него спустили всех здешних собак, и это далеко не образное выражение: у доктора из лечебницы даже закончились нитки, когда его заштопывали.

– Держи ухо востро, Берджес, – сказал Мо и крепче сжал гарпунное ружье, в глубине души понимая, что, если что-то случится, оно ему не слишком поможет.

– Нет причин трусить поджилками, – пробубнил в ответ громила и сжал кулаки, хрустнув костяшками. – Заодно разомнусь после тряски и вихляния в этом наперстке.

– Куда прикажете? – спросил Тумз.

– Правь к Блошиному маяку!

– Будет исполнено, – хрипнул горбун и толкнул рычаги.

Шар обогнул аэробакен с вывеской «Добро пожаловать на Брилли-Моу!» и поплыл вдоль канала над хмурыми заброшенными фабриками. Пропеллеры то и дело глохли, Тумз то и дело ругался, но при этом постоянно оправдывался перед пассажирами, что с винтами такое бывает, – кажется, даже сам аэростат не хотел туда лететь.

– Что-то не припомню, чтобы Фиш тащил с собой мешки с деньгами, – негромко, чтобы не услышал горбун, проговорил Берджес.

– Разумеется, – так же тихо ответил Мо. – Фиш ведь не дурак. Он их где-то припрятал. Он и его эти мерзкие гремлины. Вероятно, коротышки сторожат денежки в каком-то тайном логове.

– Что будет, если Шнырр их обнаружит и заодно найдет награбленное? Он уж точно не упустит возможности прибрать все к рукам.

– Этого не случится.

– Ты уверен?

Мо кивнул. Он знал о Шнырре Шнорринге кое-что такое, что совершенно точно не позволило бы ему сыграть против них.

– Меня больше заботит этот докторишка, – сказал толстяк. – Как бы он нас не опередил.

– Гм. – Берджес недобро ухмыльнулся. – У меня появилась идея.

– Только давай без твоих гениальных идей, – проворчал Мо.

– Нет, ты послушай… Мы ведь уже знаем, чего от него можно ожидать, так? История с Черным Мотыльком. Он переиграл нас.

– И что?

– Доктор Доу умный – этого не отнять, но знаешь что? Никакой ум тебе не поможет, когда ты едешь на велоцикле, а кто-то засовывает тебе палки в колеса. И вот ты уже никуда не едешь, а просто падаешь…

– А ты прав! Никогда не думал, что скажу это, но… хорошая идея, Берджес. Нужно придумать, как сбить с пути доктора и слегка подпортить ему жизнь. Беда в том, что он ест с руки у господина комиссара. Ну, или господин комиссар ест у него с руки – так просто не понять: слишком уж он наглый, этот доктор Доу. Ладно, как вставить ему палки в колеса, мы решим.

Мо поглядел на Берджеса и рассмеялся – напарник закрыл нос шарфом, у него даже глаза заслезились от стоящей на канале вони, а ведь когда-то тот, помнится, уверял, что мерзким запахам его не пронять. Все же у того, что треклятый Кнуггер дал Мо в нос, было кое-что положительное – он эту вонь не чувствовал…

На Блошином маяке констеблям подтвердили, что видели «странного летуна» и что он якобы приземлился где-то в районе пакгаузов. Никто никуда не сообщал, потому что отслеживать различные странности по эту сторону канала не входит в обязанности служащих Ведомства контроля за блохами Фли.

Впрочем, по секрету смотритель маяка рассказал Берджесу и Мо, что приземление неведомого летуна вышло не из мягких: его крылья дымились, оставляя за собой два длинных сигарных следа. Очевидно, летун хотел перебраться через канал и затеряться в трущобах Фли, но что-то сломалось в его этом странном механизме.

Тогда Берджес и Мо велели Тумзу посадить шар в неприметном тупике у пустующей шляпной фабрики «Кори и К°» и дожидаться их там, после чего, прихватив гарпунные ружья и мешок с сетью Берджеса, отправились на ловлю «этой наглой болтливой чайки».

Оказавшись на твердой земле, Берджес еще какое-то время нелепо пытался удерживать равновесие и постоянно спотыкался. Более привычный к полетам Мо шагал увереннее, но вел он себя осторожно, подозрительно косясь по сторонам и вслушиваясь в ворчание за бурыми кирпичными стенами.

Местные не особо обращали на них внимание. Их, кажется, вообще ничто не волновало, кроме собственных непонятных дел. При этом у них вроде как даже язык был какой-то свой – не договаривая одно слово, они начинали уже следующее, не делая ни расстановок, ни пауз. Выяснить у них какие-либо сведения было попросту невозможно, поэтому переодетые констебли решили действовать по старинке: стандартный поиск беглеца подразумевал методичный обыск всех помещений и закутков, в которые требуемая личность предположительно может забиться.

Берджес и Мо принялись рыскать по заброшенным пакгаузам, но так никого и не отыскали, зато стали жертвами нападения гигантских крыс, пару раз лишь чудом не провалились в канализацию, неосторожно ступив на гнилые доски, а Мо перепачкал костюм в какой-то мерзкой зеленой слизи. Настроение у констеблей, и без того не слишком благодушное, с каждым обшаренным складом и с каждым пустующим подвалом становилось все хуже.

Наконец они наткнулись на буксирную станцию, раскинувшуюся на берегу. Она была ограждена высоким забором, над воротами висела ржавая вывеска: «Крамборген».

Проникнув на территорию станции, констебли увидели свет в окнах лодочного сарая, из труб курился дымок. У причала стояло старенькое суденышко, на борту которого также было выведено: «Крамборген». На берегу, среди куч лома, завалившись на борт и зияя пробоинами в зеленом днище, ржавел еще один буксирчик, всем своим видом напоминающий дохлую рыбу.

В первое мгновение Берджесу и Мо почудилось какое-то шевеление в иллюминаторах его кособокой надстройки, но затем их вниманием завладел старик в вязаной докерской шапочке и дырявом пальто. Огромной совковой лопатой он перегружал какой-то мусор и хлам из громадной кучи в тележку на тонких рельсах, которые вели прямиком на причал. Судя по всему, этот хлам должен был пойти на растопку паровой машины.

Стариком с лопатой оказался хозяин станции, некий мистер Уортон, личность крайне недружелюбная. Незваных гостей он встретил нахмуренными бровями, снующей из стороны в сторону щетинистой челюстью и подозрительным взглядом. Когда он узнал, что посетители не намерены фрахтовать его суденышко, а заявились с расспросами, он велел им убираться.

Берджес и Мо подступили к старику вплотную. Берджес скорчил самую зверскую рожу из своей коллекции зверских рож, а Мо посоветовал мистеру Уортону не пыжиться, иначе его самого сейчас отправят в тележку с мусором для растопки, а затем и в топку. И тогда старику не оставалось ничего иного, кроме как ответить на вопросы незваных гостей.

Мистер Уортон отвечал коротко и больше скрежетал зубами. Ни о каком человеке в полосатом пальто, прилетевшем на берег на механических крыльях, он, мол, и слыхом не слыхивал и видом не видывал.

Берджесу и Мо подобная совершенно недружественная беседа не понравилась, и толстяк велел напарнику поучить лодочника манерам. И все же как следует проделать свою излюбленную часть процедуры у них не вышло.

Громила Берджес едва схватил старика за грудки, как тут же откуда ни возьмись объявилось подлинное безумие в лице невысокой, но очень бойкой молодой женщины со спутанными волосами – под слоем угольной пыли угадывались огненно-рыжие пряди.

Констебли не успели даже понять, откуда она появилась, – кажется, выбралась из надстройки буксира на берегу. В моряцком бушлате и мешковатых штанах, в здоровенных башмаках и замотанная по самый нос полосатым шарфом, эта женщина явно посчитала незваных гостей пресными и вознамерилась как следует всыпать каждому перцу.

– Пошли прочь, мерзавцы! – кричала она. – Пустите его! Папа!

– Нет, Гилли! Уходи! Уходи! – Старик по-настоящему испугался и попытался прогнать дочь, но не тут-то было.

Берджес недоуменно повернулся к женщине, и тут же ее крошечный кулак с невероятной силой влетел ему в глаз, так что громила даже выпустил ворот пальто мистера Уортона. После чего девушка набросилась уже на обоих незваных гостей. Ее напор и запал настолько смутили и выбили из колеи не ожидавших подобного констеблей, что они и не заметили, как их вытурили за ворота буксирной станции.

– И больше не возвращайтесь! – раздалось из-за ворот. – Или я спущу на вас своего ручного спрута!

Мо грязно выругался в ответ, но со станции ему никто не ответил.

– Ладно, пойдем… – сказал он и двинулся было прочь, но Берджес застыл, пораженно глядя в пустоту прямо перед собой. – Чего заснул? Двинулись!

– Эта Гилли… – пробормотал напарник, на что толстяк с досадой махнул рукой:

– Ой, да ладно. Пошли, говорю. Пора возвращаться к шару. По дороге заглянем к Меррику. Вот честно, не хотелось этого делать, но выбора у нас, кажется, не осталось…

К сожалению, мистер Меррик, глава банды Синие Платки Меррика, запутал все лишь сильнее.

Говорить с этим человеком в принципе было рискованно, поскольку он вел дела напрямую с сержантом Гоббином. Мо пришлось проявить весь свой талант лжеца, чтобы уверить злобного, покрытого с ног до головы шрамами бандита, что они здесь по приказу господина сержанта и что ему, Меррику, потом зачтется. Мистер Меррик с ходу потребовал у Мо отпустить из застенка Дома-с-синей-крышей одного из своих приспешников, на что переодетый констебль вынужденно дал свое согласие.

Тогда мистер Меррик предложил им вернуться через пару часов и, когда эти самые два часа прошли, сообщил все, что ему удалось выяснить: летун на механических крыльях так и не покинул Тремпл-Толл, но и на этом берегу Брилли-Моу его не обнаружили. К особому огорчению мстительного Мо, главарь банды сказал, что и на станции «Крамборген» его тоже нет – старик и его дочь не стали бы прятать у себя незнакомца, которого ищет сам мистер Меррик. В любом случае его люди перевернули станцию вверх дном и никакого следа присутствия там чужака не нашли.

Все это было очень странно. Фиш словно растворился в воздухе. Конечно, в тесных закоулках возле Брилли-Моу можно было затеряться так, что не отыщешь и с собаками-ищейками, но мистер Меррик заверил, что раз он никого не нашел, значит, здесь никого нет, – в этом ему можно было верить. Посему выходило, что Фиш как бы и приземлился, и в то же время не приземлялся в Тремпл-Толл. Констебли были вынуждены удалиться ни с чем.

Вернувшись к воздушному шару, они снова поднялись в небо над Габеном и продолжили поиски с воздуха, разглядывая в бинокли канал и прибрежные строения.

Мо изо всех сил ломал голову над этой загадкой, но ни к чему путному так и не пришел. Еще и Берджес донимал его своей восхищенной болтовней о Гилли Уортон с буксирной станции. Кажется, она не просто дала ему в глаз, а как следует потопталась по его сердцу. Все это не вызывало у Мо ничего, кроме ярости, и он велел напарнику заткнуться.

– Куда же он делся? – пробормотал себе под нос толстяк. – Куда он запропастился? Как чужак, прибывший в город едва ли не позавчера, смог с такой легкостью залечь на дно?

– Я понял! – Берджес вдруг вскинул палец. – Фиш не в Саквояжне и не во Фли, так? Что остается? Канал! Он залег на дно!

– Глаза протри! Мы все еще над каналом. Здесь негде укрыться, а баржи и буксиры в ведении Меррика – он знал бы, если бы на них кто-то прятался.

– Да нет же! – упрямо ответил Берджес. – Он залег на дно! Конечно, мы его не увидели с воздуха, ведь он внизу! Там! На дне!

– Чего?! Ты полагаешь, что он под водой?

– Именно!

– И как ты себе это представляешь?

– Не знаю, – смутился Берджес. – Может, он сел в субмарину и… ну это… погрузился…

Берджес и сам понял, как нелепо все это звучит. Мо лишь покачал головой. Злость, копившаяся в нем с самого утра, грозила вырваться наружу всесметающей бурей, а это было опасно, учитывая, что они находились в воздухе…

– Нам просто нужно перекусить, – заметил Берджес, и Мо, уж было открывший рот, чтобы заткнуть этого болвана, вдруг понял, что напарник прав.

– Да, – сказал он. – Пора возвращаться. Нужно признать: Фиш ускользнул…

– …Когда там этот твой торгаш прилетит, Тумз? – спросил толстяк спустя какое-то время после того, как они пришвартовались к аэробакену над Неми-Дре.

– Думаю, через полчаса… Ну, или завтра…

И тем не менее удача все же решила смилостивиться над несчастными голодными констеблями, и вскоре торговец на небольшом воздушном шаре с вывеской «Берганни. Обед для воздухоплавателей» подплыл к их аэробакену.

Из десятков труб небольшой летающей кухоньки вырывались клубы пахучего дыма, из-за чего и Берджес, и Мо едва не рухнули в голодный обморок, а когда выяснилось, что у мистера Берганни есть пирожки с рыбой, счастью обоих констеблей не было предела.

Они купили по два пирожка, два пакета жареных каштанов, пару печеных яблок в сахаре и две бутылки желудевой настойки. Тумз многозначительно покашлял, и, сжалившись, пассажиры купили ему пирожок с грибами и склянку угольного эля.

Это был настоящий пир, особенно после всех тягот воздушного путешествия и блуждания по трущобам. Настроение Берджеса и Мо значительно улучшилось.

– Мы ведь сегодня больше не вернемся к Брилли-Моу? – с надеждой спросил Берджес.

– Еще чего, – ответил Мо. – С меня хватит этого гадостного крысятника.

– Займемся другой зацепкой?

– Именно.

– А что Фиш?

– Знаешь, я тут подумал, что никуда он не денется. Ему ведь нужно забрать свои денежки, так? Вот у гремлинов мы его и сцапаем.

– Осталось только их найти.

– И кое-кто нам в этом поможет…

Берджес усмехнулся и сказал:

– Не стоило этому типу натравливать на нас свою мерзкую таксу.

– Да уж, не стоило.

Глава 4. Тайны Полли

Мисс Полли Трикк была неимоверно зла. Если бы у ее состояния имелись датчики, то стрелка на главном замерла бы где-то между «Забраться в постель, накрыться одеялом и не показывать носа оттуда как минимум неделю» и «Немедленно взять билет на поезд в один конец и забыть Габен, как дурной сон».

Полли приехала в этот город лишь утром, но уже с головой успела погрузиться в его унылую трясину, и чем сильнее она пыталась сопротивляться и барахтаться, тем быстрее ее затягивало.

Ноги ломило от усталости, а от душевного покоя не осталось и следа. Полли уже жалела о своем недальновидном решении куда-либо выбираться из дома. Ну кто мог знать, что все обернется подобным образом!

Вместе с новой подругой, которая поначалу притворялась такой доброй и забавной, но в итоге оказалась типичным жителем этого мерзкого городишки, они проследили за доктором сперва до редакции «Сплетни», а затем до пассажа.

Китти Браун принялась ахать и охать, как только увидела, в чьей компании доктор Доу и Джаспер покинули редакцию. По ее словам, подозрительный хлыщ в нелепой бабочке и громоздких фотографических очках был бессовестной пиявкой, которая прыгнет на вас и не отцепится, стоит ей лишь почуять запах крови. Этот народец Полли хорошо знала – у нее дома подобные пиявки тоже водились в изобилии.

Китти рассказала, что однажды, для того чтобы что-то разнюхать, Бенни Трилби пробрался в чей-то дом через дымоход, в другой раз он прикинулся трупом, еще поговаривали, что как-то он проник в некий джентльменский клуб и стоял там два дня у всех на виду под видом напольных часов, даже время отбивал как положено. И это продолжалось до тех пор, пока кто-то не вспомнил, что никаких часов у них отродясь не водилось.

Какие дела могли быть у доктора частной практики и его племянника с подобным пройдохой? Все это выглядело крайне странно. Сперва доктор и мальчишка обсуждают явно что-то незаконное, а сейчас встречаются с одним из самых пронырливых репортеров в городе… Полли напомнила себе, что совершенно не знает человека, на которого работает ее тетушка, – быть может, для него заговоры и таинственность в норме вещей. В любом случае отступать уже было поздно…

Как бы Полли ни хотелось послушать разговор доктора и репортера в кафе «Вирчунс», она не могла рисковать быть пойманной, поэтому они с Китти сели за столик на значительном отдалении.

Девушки заказали у подскочившего веселого и крайне любезного официанта две чашки кофе и шоколадные пирожные. Выяснилось, что Китти никогда прежде не ела пирожные первой свежести – Полли решила исправить это и угостить новую подругу.

Заказ принесли, Китти принялась щебетать, рассказывая ей о своих клиентах (о различных чудаковатых старушках и сбрендивших ученых-сладкоежках), интересовалась ее жизнью в Льотомне. Так они сплетничали и делились историями, пока в какой-то момент беседа за докторским столиком не завершилась: репортер поспешно удалился, чем-то сильно взбудораженный; следом поднялись и покинули кафе его недавние собеседники.

Полли попросила счет и оплатила его, делано не замечая, как неловко потупила глаза ее спутница, и именно тогда все пошло наперекосяк.

Любезность и добродушие официанта улетучились, словно их и не бывало, и недоуменной Полли предстало злобное и преисполненное подозрительности лицо. С видом, будто поймал за руку дерзкого вора и беспринципного мошенника, официант возмущенно заверещал на все кафе, что они пытаются всучить ему фальшивки. У Полли в ушах еще долго потом стояли его резкие птичьи визги: «Счет не оплачен! Счет не оплачен!» А тогда она не сразу поняла, что именно произошло. Дело в том, что Полли машинально оплатила счет деньгами, которые при ней были, а именно льотомнскими фантами – она совсем не подумала, что в кафе их наотрез откажутся принимать.

Кто-то из посетителей громко спросил:

– В чем дело?

Ему не менее громко ответили:

– Мошенница! Хотела сбежать, не заплатив!

– Может, нищенка какая-то?

– Нет, просто ничтожная особа!

Все, кто был в «Вирчунс», глазели на Полли. Какие-то дети смеялись и тыкали в нее пальцами. Одна заботливая мамаша сказала своей маленькой дочери:

– Погляди на эту проходимку, Глэдис! Если не будешь слушаться, вырастешь и станешь такой, как она…

Полли почувствовала себя мишенью на конкурсе плевания на какой-нибудь ярмарке позора. Хорошо хоть доктор Доу и Джаспер успели уйти и не стали свидетелями этой ужасной сцены.

Она как могла пыталась убедить официанта и подоспевшего господина управляющего, что ее деньги – никакие не фальшивки и что, насколько она знает, в одном льотомнском фанте целых пять габенских пуговичных фунтов, но в «Вирчунс» это никого не заботило. Китти Браун меж тем ни в чем почему-то не обвиняли – денег оплатить счет у новой подруги, разумеется, не нашлось.

С трудом Полли все же удалось уговорить господина управляющего не звать пассажного констебля. В итоге он смилостивился – позволил ей прийти позже и оплатить весь счет, включая нанесенный заведению «непоправимый моральный и репутационный ущерб», но при этом потребовал оставить залог. Выбора не было, и Полли оставила в кафе свои чудесные механические «Ползуны».

Само собой, после такого ни о каком продолжении слежки речи идти не могло. Хотелось просто поскорее попасть домой. Китти Браун сказала, что составит Полли компанию, чтобы та не заблудилась по дороге, и под всеобщее перешептывание они покинули кафе…

– Не грустите, мисс Трикк! – воскликнула новая подруга, когда и «Вирчунс», и сам пассаж остались позади. – Нет никаких причин для грусти!

– Нет причин? – не поверив своим ушам, спросила Полли.

– Ну да! Могло быть хуже: если бы они все же позвали констебля. Так что нам очень повезло… Да и вообще: оглядитесь кругом – какой замечательный день!

Полли не хотела оглядываться. К тому же она знала: «замечательный день» – это не то, что происходит кругом, а то, что происходит с тобой. То, что «могло быть хуже», утешало не особо.

Китти вела себя так, словно ничего ужасного не случилось, и выглядела неуместно счастливой – еще бы, ведь она съела пирожное, и при этом унижали вовсе не ее. Но это еще ладно – может, она как коренная жительница Габена привыкла к подобному отношению. Хуже было другое: мисс Браун наотрез отказалась снимать свои роликовые коньки хотя бы из вежливости и искренне не понимала, зачем ей это делать. Оскорбленная Полли не стала ей объяснять очевидную, казалось бы, вещь, что не слишком удобно, когда пешехода сопровождает спутник на каком-никаком, но транспортном средстве.

Всю дорогу Китти беззаботно катила рядом, то чуть вырываясь вперед, то описывая круги вокруг Полли. Ну а когда сгустились сумерки, достала из кармана пальто небольшой фонарь, повесила его себе на шею и стала напоминать раздражающего стрекочущего светлячка-переростка.

Путь пешком был невероятно долгим. Полли глядела под ноги и под воркование Китти на странную тему «Интересно, почему плотоядные растения предпочитают мух, когда пирожные намного вкуснее?!» мечтала о том, чтобы этот город наконец закончился. Но одна улица врастала в следующую, переулок сменялся новым переулком – Полли казалось, она никогда не дойдет.

И тем не менее, по ощущениям, через две сотни лет они наконец добрались до переулка Трокар. Китти радостно сообщила, что была рада знакомству, пожелала хорошего вечера, словно не понимая, что хороший вечер Полли Трикк после такого отвратительного дня не ждет, – и покатила восвояси.

Полли глядела ей вслед, пока та не скрылась за углом, потом выругалась по-льотомнски и направилась к дому № 7. Подойдя к двери, она сделала глубокий вдох и натянула приветливую улыбку. После чего постучала в дверной молоток.

В прихожей раздались шаги, дверь открылась. На пороге стоял Джаспер, и весь его вид поселил в Полли тревожное предчувствие. Что-то произошло. Что-то плохое.

– Добрый вечер, мисс Полли, – проговорил он угрюмо. – У вас новый костюм?

– Добрый вечер, Джаспер, – сказала девушка. – Да. Подарок тетушки.

– Старый был лучше.

– Ну, – Полли даже не успела обидеться, – у вас в городе не носят то, в чем я прибыла, – слишком ярко для Габена.

Мальчик пропустил ее в прихожую и закрыл дверь.

– Скоро ужин, – сказал он таким несчастным голосом, будто сообщал о том, что скоро вступит в силу запрет на улыбки.

Полли кивнула, не зная, что сказать. Джаспер понуро поплелся в гостиную. Повесив пальто и шляпку на вешалку, девушка шагнула следом за ним.

Царящая в гостиной дома № 7 обстановка кардинальным образом отличалась от той, что была там, когда Полли приехала. Напряжение и колючесть – будто натягиваешь связанную нелюбимой бабушкой шерстяную кофту. Если утром это было теплое и приятное место, то сейчас оно выглядело холодным, неуютным и весьма зловещим. Угли в камине тлели еле-еле, лампы при этом не горели, и по стенам ползли уродливые тени, корчащиеся будто в приступах тошноты. Варитель, душа и сердце гостиной, был сломан – он дымился, а его рука безвольно повисла на погнутом гармошечном механизме.

Тетушка Евфалия, накрывающая на стол к ужину, казалась такой же подавленной, как и Джаспер. Она наделила кивнувшую ей Полли тяжелым взглядом и принялась раскладывать кружевные салфетки. Пчела Клара молчаливо сидела на столике у радиофора. Она тоже выглядела грустной – даже не думала жужжать.

Полли посетило очередное неприятное чувство – какое бывает, когда пропускаешь главу в книге, читаешь следующую и не понимаешь, что происходит, не узнаешь ни мест, ни персонажей, ни событий. Она будто бы беспечно пролистала целый день из жизни этих людей, и за этот день многое успело произойти.

На мгновение Полли поймала себя на нелепой мысли: «Может, я по ошибке постучалась не в тот дом, и меня встретил не-тот-Джаспер, здесь не-та-тетушка, не-та-пчела и не-тот…»

Доктор Доу сидел в своем кресле у камина вполоборота ко входу. На коленях у него лежала коричневая конторская папка, и он перебирал какие-то бумаги.

– Вам не обязательно ходить через дом, – сказал доктор, не удостоив Полли даже коротким взглядом. Прозвучало это настолько грубо, что девушку даже передернуло. Доктор Доу таким образом напоминал ей, что она – не гость в этом доме, а всего лишь родственница его работницы, прислуги. Если до этого у Полли и было гадко на душе, то сейчас гадость затопила ее всю. – Вам стоит ходить через заднюю дверь и флигель.

– Конечно, – сконфуженно пробормотала девушка, но Джаспер со злостью выкрикнул:

– Нет, вы можете ходить через дом, мисс Полли! Не слушайте его!

Доктор Доу медленно поднял голову и пронзил племянника ледяным взглядом.

– Может быть, мне стоит напомнить, что это не твой дом и ты не имеешь права здесь командовать? Вроде бы ты здесь тоже всего лишь временный постоялец. И на твоем месте я бы радовался уже тому, что тебе самому позволено ходить через дом.

Мальчик гневно сжал кулаки и с яростью поглядел на доктора.

И все же эмоции Джаспера ни в какое сравнение не шли со вспыхнувшей, точно керосиновая горелка, тетушкой Евфалией.

– Что вы себе позволяете, доктор?! – возмущенно воскликнула она. – Вы не можете говорить так с мальчиком – он подобного не заслуживает! И вам следует попридержать тон в присутствии дам. Вы ведете себя невоспитанно и неприемлемо! Я советую вам вспомнить, что вы джентльмен!

– Обойдемся без ваших советов, миссис Трикк, – резко ответил доктор Доу.

– Не вынуждайте меня признавать, доктор, что моя подруга миссис Баттори, которая всегда о вас не слишком лестно отзывается, в чем-то права.

– Боюсь, ее мнение также ничего не значит, – отчеканил доктор. Почувствовав, что все объединились против него, он закрыл папку, поднялся на ноги и направился к лестнице. – Ужин отменяется. Попрошу меня не беспокоить.

– Кажется, вы и так слишком уж обеспокоены! – бросила вслед ему экономка. – Поддержанием своего высокомерия!

Доктор Доу на это ничего не ответил, посчитав ее слова недостойными своего внимания, гулко протопал по лестнице и скрылся на втором этаже. Спустя какое-то время хлопнула дверь кабинета.

В гостиной поселилось тяжелое, вязкое молчание. Прервала его миссис Трикк.

– Я надеюсь, хотя бы вы, мастер Джаспер, поужинаете.

– Нет, – буркнул мальчик, взял книгу и отправился в свою комнату.

Если не считать пчелу, тетушка Евфалия и Полли остались в гостиной вдвоем.

– Что… что произошло? – испуганно спросила девушка.

Миссис Трикк не ответила, развернулась и покинула гостиную.

Лиззи Хоппер осуждающе и непонимающе глядела на старшего брата, который уже полчаса вертелся у большого зеркала на гардеробной дверце и никак не мог правильно повязать галстук.

– Мне все это не нравится, – сказала она, и брат пробормотал что-то неразборчивое в ответ. Он был слишком занят и сосредоточен, то и дело сбивался и негромко поругивался – а все потому, что он надевал галстук впервые в жизни и очень боялся сделать что-то не так, ведь Бэнкс его потом на смех поднимет.

– Что ты там бурчишь себе под нос? – спросила сестра. – Ты помнишь, что мы говорили о бурчании под нос, Хмырр?

– Помню, Лиззи, помню, – Хмырр Хоппер утомленно поглядел на сестру и тут же вернулся к сражению с галстуком.

Сказать, что Лиззи была обеспокоена, – значит ничего не сказать. Хмырр зачем-то достал со дна сундука старый отцовский костюм в клетку – он едва в него влез (девушка могла бы поклясться, что пару раз слышала треск швов), каминной золой натер туфли, в которых до того жили мыши, так более того – еще и надушился парфюмом; его он откопал где-то на чердаке. Запах в комнате стоял просто невыносимый – только гремлинов травить. Лиззи совершенно не узнавала брата и очень волновалась за него: Бэнкс снова его во что-то втянул.

Начать с того, что вернулся домой Хмырр уже затемно. Смена на вокзале должна была закончиться три часа назад, и в паб брат не заглядывал – он всегда ее предупреждал, когда собирался идти в «Колокол и Шар». При этом он куда-то подевал свою форму, и, когда наконец удосужился явиться, вид его был крайне неподобающим и вызывал множество вопросов. Хмырр так и не ответил, откуда взялся под глазом синяк, лишь глупо хмыкнул и заявил, что Бэнксу досталось покрепче, а сам он не прочь получить от того же кулачка синяк и под другой глаз. Но это еще не все странности. Хуже было то, что он наотрез отказался ужинать! Сказал, что не голоден, и добавил: «И, вообще, я ненадолго – переоденусь только: у меня еще дело в городе…»

Лиззи боялась. Ей вдруг показалось, что брат отдалился, что его крадут у нее. Она почувствовала себя маленькой, одинокой и беззащитной. Прямо как в тот день, когда их мать умерла, а она осталась наедине со злобным отчимом, который и сжил маму со свету. Но тогда появился Хмырр и спас ее, забрал с собой, а теперь и он… собирался исчезнуть?

Брат будто прочитал ее мысли и бросил взгляд на нее через зеркало.

– Ну, не расстраивайся, Лиззи, – пробасил он. – Это просто очередное полицейское дело.

– Правда? – вскинулась девушка. – Когда это ты выходил из дома без формы? Когда хранил от меня секреты? Во что ты влез?

– Обычное полицейское дело, – повторил Хмырр.

– А вот и не обычное. Ты, как вернулся, все витаешь в облаках!

– Нет уж, хватит с меня этих облаков. Я ими сыт по горло.

– Тебя что, пыльным мешком прихлопнуло?

– И мешками с песком я сыт по горло – ну, знаешь, балластными. – Хмырр добродушно (в ее понимании, глупо) улыбнулся. – А еще гнилыми досками и закоулками у канала. Там были крысы и какая-то мерзкая слизь. Но в нее влез Бэнкс, а я не влазил, вот честное слово! Я помню, что ты запрещала мне влазить во всякую слизь.

– Хмырр, – твердо проговорила Лиззи. – Мне не до твоих шуточек. – Она устала глядеть на бессмысленные потуги брата повязать галстук, подошла и помогла ему. – Мне кажется, что дело не только в каком-то там расследовании. Ты… ты собираешься меня бросить? Хочешь убежать?

В глазах девушки появились слезы, голос надломился. Хмырр испугался не на шутку.

– Нет, Лиззи, не говори так.

– Тогда что? Куда ты сейчас идешь?

– Я не могу сказать. Бэнкс запретил.

Лиззи замерла с на две трети завязанным галстуком в руках. Хмырр, который был вынужден стоять в крайне неудобной позе, склонившись к ней, почувствовал, что спина начала ныть.

– Еще бы он тебе не запретил! Куда ты идешь?

– Ну, в кабаре и…

Одновременно и потерять, и обрести дар речи решительно невозможно, но именно это и случилось с Лиззи Хоппер.

– Что?! В кабаре?! – ошарашенно воскликнула она. – Ты что, совсем спятил?! Какое еще кабаре?!

– «Три Чулка», – беззаботно пояснил Хмырр. – Это на улице Граббс. Недалеко от моста Сирот.

– Я знаю, где это! Зачем ты туда идешь?

– Ну, расследование, я же говорил.

– Не лги мне, Хмырр Харрингтон Хоппер!

– Я не лгу, – сказал брат и затараторил: – Понимаешь, мы обыскали квартирку этого гадкого сыщика Граймля и обнаружили у него открытки, ну… с певичкой Фифи Фуантен – он не пропускал ни одного ее кабаре-вечера в «Трех Чулках». И как раз сегодня она выступает снова. Граймль – большой ее поклонник, он ни за что не пропустит ее выступление, и там-то мы его и сцапаем. К тому же вряд ли он возьмет с собой свою мерзкую таксу, а без нее он не сможет огрызаться…

– А зачем весь этот маскарад? – подозрительно спросила Лиззи.

– Ну, чтобы слиться с толпой. Мы действуем…

– Еще раз ты произнесешь это слово, я не знаю, что сделаю! Костюм, парфюм! Ты даже какое-то имя себе нелепое выдумал!

– Кенгуриан вовсе не нелепое имя, – понуро ответил брат.

– Такого имени даже не существует!

– Вы все сговорились против меня! – воскликнул Хоппер, вырвался из сестриных рук и, развязав уже почти готовый узел, принялся переделывать его, решив, судя по всему, что справится лучше.

– Я тебе не верю, Хмырр. Я всегда знаю, когда ты мне врешь или чего-то недоговариваешь. Ты ведь себя никогда так не вел. Что произошло? Ты… – Лиззи затаила дыхание и от ужаса собственной догадки даже ахнула, поднеся руки ко рту. – Ты… кого-то встретил? Все дело в какой-то дамочке?

Хмырр глянул на нее как нашкодивший мальчишка, но не выдержал и отвел глаза.

– Ну, не совсем в ней, – забубнил он себе под нос, – хотя, может, отчасти и в ней, но…

– Говори внятно! Ты помнишь, что мы говорили про бурчание?!

– Я повстречал одну… ну… девушку. Она… она просто замечательная, Лиззи! – Он склонился к сестре, взял ее руки в свои. – Ты не поверишь, но, кажется, я… того… ну… э-э-э… ну, когда живот болит…

– Отравился пирожками у «Патти Пи»? Говорила я тебе, чтобы ты их не ел!

– Нет же, я влюбился, понимаешь?

Лиззи вздрогнула и почувствовала, что теряет сознание. Она мягко опустилась на край кровати.

– Что еще за новость? – прошептала она. – Кто она?

– Лиззи, я…

– Отвечай мне! Кто она?

Хоппер поджал губы – он явно опасался, что Лиззи пойдет к каналу, отыщет там рыжеволосую мисс Уортон и запретит ей даже близко к нему подходить.

– Ну?

– Ее зовут Гилли, она дочь лодочника с Брилли-Моу, и она меня ненавидит. Это она сделала. – Он ткнул пальцем в синяк и поморщился. – Ты зря переживаешь, Лиззи, у меня нет никаких шансов.

Губы сестры задрожали – это был верный признак того, что она вот-вот разрыдается. Лиззи не услышала, что у ее брата нет никаких шансов.

– Это Бэнкс все подстроил, я уверена…

– Что? – удивился Хмырр. – При чем тут Бэнкс?

– Он просто хочет, чтобы ты бросил меня, чтобы я осталась одна, и тогда он явится и…

Хмырр знал, что Лиззи считает его напарника своим личным злодеем, но относился к этому несерьезно. Он думал, что Бэнкс просто безобидный толстяк.

– Ну, не плачь. Он никуда не явится…

И тут во входные двери дома раздался тяжелый стук. Отзвук от него незваным гостем прошел через темную прихожую, поднялся по лестнице, проскользнул в щель приоткрытой двери комнаты. Лиззи вздрогнула.

– Хоппер! – крикнули с улицы. Бэнкс все же явился. – Выходи! Опоздаем!

– Ты не переживай, Лиззи. Все будет хорошо. Мне пора. Приду поздно.

Поцеловав сестру в щеку, Хоппер потопал к выходу. Вскоре до Лиззи донесся стук захлопнувшейся двери, и он будто вырвал ее из горестных мыслей.

– Хмырр, постой! – Она бросилась следом за братом вниз по лестнице, подхватила кое-что с вешалки, распахнула дверь и воскликнула: – Ты забыл… шарфик.

Но на улице уже никого не было.

Полли не могла уснуть. Она лежала в своей узкой кровати на шкафу, глядела в потолок, до которого могла достать рукой, и раз за разом прокручивала в голове все произошедшее за сегодняшний день.

Пока горел свет, пока по дому ходили люди, она, по сути, не оставалась наедине со своими мыслями, но стоило дому затихнуть, а свету погаснуть, как в ее голове будто бы раскрылся театральный занавес и из-за него выскочили, кувыркаясь и кривляясь, злобные уродливые шуты гадких мыслишек, тут же устроив шоу под названием «Попробуй засни!».

За стеной негромко сопела тетушка Евфалия. Странно, что она вообще могла спать – с ее-то паранойей. А может, на самом деле тетушка сейчас не спала, а вместо этого поставила на граммофоне запись собственного сопения, в то время как сама сидела в углу с ножом в руках, в любую минуту ожидая нападения?

По возвращении, помимо неприятной сцены с доктором, Полли ждал еще и очередной разговор с тетушкой. И уж та устроила племяннице форменный допрос.

– Где ты была весь день? – спросила Евфалия Трикк.

– Я просто решила прогуляться. Последовала твоему же совету, – ответила Полли. – Мы были в кафе «Вирчунс», в пассаже на этой… как ее… площади.

– «Мы» – это кто? – уточнила въедливая тетушка.

Полли тяжко вздохнула, но решила все честно рассказать.

– Я познакомилась в городе с девушкой-посыльной. Ее зовут Китти Браун.

В ответ на это тетушка бросила быстрый взгляд на книгу «Как победить злого гения. Справочник и инструкция» и испуганно пробормотала:

– Пятая глава… все как в пятой главе…

Полли раздраженно схватила книгу, быстро нашла пятую главу и прочитала:

«Один из важнейших инструментов злого гения – это связь. От простого убийцы, похитителя, шантажиста и прочих подобных личностей злого гения отличает то, что он почти никогда ничего не делает сам.

Злому гению нет нужды пробираться в дом к вашей бабушке и бить ее канделябром по голове, когда она будет беспечно мурлыкать какую-то песенку за вязанием. Для подобного у него есть свои исполнители. Зачем ему пачкать руки и подставляться, если можно подговорить кого-то подсыпать жгучий перец в вязание вашей бабушки и довести ее до непрекращающегося чихания, сердечного приступа и, как следствие, вступления завещания в силу?

Все сложные планы состоят из многочисленных процессов, которые порой происходят одновременно в совершенно разных местах. Даже злой гений не может находиться в нескольких местах сразу – это вообще никому не под силу, если не брать во внимание ворбургского паразита Вурмскадлинга. Именно поэтому у любого уважающего себя злого гения имеется конверт, полный агентов.

Наиболее же хитроумные злые гении никогда лично не встречаются даже со своими агентами и сами не отдают им приказы, чаще всего у них для этого есть специальные люди – связные. Такие связные не привлекают к себе внимания и при этом много перемещаются по городу, учитывая их род деятельности. На эту роль лучше всего подходят различные посыльные, почтальоны, курьеры, торговцы вразнос. Кто может просчитать: посыльный из рыбной лавки всего лишь доставляет двух карасей для миссис Роузвуд к обеду или же передает агенту замаскированный приказ действовать, спрятанный в рыбьих желудках? И вот уже кухарка миссис Роузвуд, милая недотепа Сьюзи, превращается в орудие: толкает маятник и толкает хозяйку из окна. А все потому, что какой-то неприметный парень в фартуке с надписью “Мистер Рыббс и К°” на велоцикле с корзинкой привез ей пакет из лавки.

Без подобных связных злым гениям пришлось бы лично прятаться за углом с биноклем, подстерегать своего агента, улучать момент, чтобы его перехватить, пока никто не видит, и передавать ему сообщение, пока никто не слышит. Сплошная морока и неоправданный риск.

Поэтому, если вы все же решили встать на опасный путь противостояния злому гению – и неважно, таинственный ли это заговорщик, оплетший своими щупальцами городской совет, или же ваша маленькая сестренка, задумавшая неладное, – относитесь с подозрением и особым вниманием к людям, которые что-то привозят и передают.

Ваш булочник, оставляющий специально для вас самый пышный багет. Молочник, которого вы знаете целых сто лет и который знает поименно всех ваших многочисленных кошек. Приветливый мальчишка, сын мистера Бьюри из бакалейной лавки, который всегда был таким вежливым и обходительным. Любой может оказаться одним из них. Остерегайтесь и будьте начеку…»

– Тетушка, ты серьезно?!

Но тетушка была крайне серьезна, что она тут же и подтвердила.

– Никакой задержки не было, – сказала Евфалия Трикк, обвиняюще глядя на Полли. – Поезд прибыл по расписанию.

– Что?

– Я была на вокзале. Ты сказала, что твой поезд, «Юго-западный экспресс»… – Тетушка достала из кармана передника небольшой листок и прочла: – Задержался из-за какой-то поломки, ты села на другой и вследствие странной путаницы оказалась в Дарлингтоне, где взяла билет на дирижабль «Шторнуэй», который следовал до Уиллабета. А в Уиллабете пересела на поезд «Кранглин».

Полли округлила глаза.

– Ты все записала? Тетушка, это уже совсем не смешно.

– Я проверила. На вокзале сказали, что…

– Это просто возмутительно! – воскликнула Полли. – Кто давал тебе право за мной шпионить?!

– Как говорится в книге, нужно обратить особое внимание на задержки и опережения событий – быть может, они…

– Да-да, часть коварного плана! Тетушка, ты меня пугаешь и… Ладно! – Полли поглядела на нее со злостью. – Ты хочешь знать жуткую и зловещую правду? Как пожелаешь! Экспресс не ломался! Я просто опоздала на него, потому что до последнего не хотела сюда приезжать, и, кажется, не зря. Но потом я подумала: «Нет же, Полли! Ты должна поехать. Тетушка так тебя ждет! Она соскучилась!» Тогда я пошла прямо на аэровокзал и взяла билет на дирижабль «Регина» (аэровокзал приписки – Льотомн, можешь проверить). Стюард на «Регине» посоветовал мне сойти в Уиллабете, и там я села на «Кранглин», который как раз отходил, поэтому я приехала раньше и на другом поезде. Вот как все было – невероятно тоскливо и зубодробительно скучно. Ты довольна?

– Но зачем ты все выдумала?

Полли опустила взгляд.

– Ты даже не представляешь, что за жизнь была у меня дома. Я много дней просидела взаперти, постоянно ссорилась с мамой, еще и месяц дождей начинался, а ты знаешь, в какую хандру он меня вгоняет. В последние дни у меня не осталось ни сил, ни желаний – не то что путешествовать, а даже просто жить. Мне об этом нужно было рассказывать твоему злобному доктору? Я просто хотела впечатлить мальчишку, потому что я, мол, вся из себя такая интересная и загадочная – я ведь из Льотомна, где «живут одни чудаки»: могу я придумать себе спонтанное приключение на пустом месте?!

Полли заплакала. Тетушка подошла и обняла ее.

– Ну же, девочка моя, не плачь, – проговорила Евфалия Трикк и погладила ее по голове. – Прости, что стала проверять. Не нужно было бояться рассказывать.

– Да, тетушка…

Слезы Полли мгновенно высохли. Кажется, тетушка поверила. В действительности выдумывала она сейчас, а сказала правду еще тогда, когда только приехала, но ее «невероятное» путешествие с кучей пересадок было столь запутанным вовсе не по озвученным причинам. Она сама подменила сперва вывески платформ на вокзале, а затем и саквояжи в кают-компании дирижабля, как сделала и еще много чего другого, чтобы запутать Гроули и его людей, если они вздумают за ней следить. Она не могла позволить ему догадаться, что ее путь лежит в Габен.

Что ж, тетушка больше ее не подозревала, и на том спасибо. С ней хотя бы стало возможно поддерживать общение.

Полли поинтересовалась, что же стряслось в этом доме, пока ее не было, но Евфалия Трикк и сама не имела ни малейшего представления. Сказала лишь, что они уже пришли в таком настроении и оба отказались отвечать на ее вопросы. «Они изредка ссорились прежде, – добавила она. – Правда, вот так еще никогда…»

Лежа в кровати, Полли раз за разом мысленно переживала свой первый неприятный день в этом негостеприимном городе… Она не могла заснуть, потому что боялась упасть со шкафа, а еще потому, что боялась кошмаров, в которых будет Гроули. Ко всему прочему все тело болело. Будто кто-то тянул ее за кожу, вдавливал в нее железные автоматонские пальцы…

Где-то в доме часы пробили полночь.

Лежать дальше было невыносимо. Полли откинула одеяло, свесила ноги со шкафа и аккуратно спустилась по лесенке на пол. Внизу она подхватила халат, который приготовила для нее тетушка, и набросила его на плечи. Конечно же, он был старомодным – очень длинным, и Полли в нем напоминала унылое домашнее привидение. Халат еще и пах странно – вероятно, тетушка хранила его рядом с запасами химрастопки.

Полли зажгла свечную лампу и покинула флигель.

В кухне, разумеется, никого не было. Как и в гостиной. Камин не горел. Лампа в ее руке давала очень мало света, и чернеющие кругом предметы мебели походили на какой-то сказочный лес, вырисованный углями. Тикали напольные часы. От сломанного бедняжки-варителя пахло горелым.

Полли не собиралась просто бродить по дому, как какой-то лунатик, – раз уж уснуть не удается, можно не терять время и разузнать то, что никак не давало ей покоя. В доме, помимо его обитателей, был еще кое-кто. Доктор и его племянник обсуждали это еще днем. Пациент. Таинственный пациент в докторском кабинете. Он как-то причастен к тем странным делам, с которыми связаны жильцы этого дома.

Полли осознавала, что болеет любопытством, как прочие люди болеют ангиной, лихорадкой или кратковременной потерей памяти. Однажды ее любопытство привело к тому, что она была вынуждена сбежать из дома, но, невзирая на это, мисс Трикк из Льотомна упорно отказывалась учиться на ошибках… И вот она уже поднимается по лестнице на второй этаж, держа перед собой лампу, а подол халата тянется за ней по ступеням. Страшно представить, что случится, если она натолкнется на доктора Доу после всего, что он говорил. Он ей запретил просто проходить через дом – как же он отреагирует, если поймает ее в своем кабинете?..

Поднявшись на второй этаж, Полли окинула его быстрым взглядом, затем подошла к двери напротив лестницы и прислушалась. Из-за нее не раздавалось ни звука.

Приоткрыв дверь, Полли заглянула в щелочку и прошептала:

– Прошу прощения. Я вовсе не хотела вас побеспокоить…

Беспокоить было некого: в кабинете, казалось, нет ни души.

Полли поспешно переступила порог, закрыла за собой дверь и огляделась.

Докторский кабинет совершенно не походил на место, где кому-либо может стать лучше. Скорее он напоминал логово человека, которому доставляет удовольствие ставить различные кровавые эксперименты над попавшими в его власть людьми. Первое, что бросалось в глаза, – это отвратительные плакаты на стенах со скелетами и окровавленными телами, будто нарочно развешанные с целью испугать или вызвать приступ тошноты. Помимо плакатов, здесь были два больших шкафа со стеклянными дверцами, заставленные баночками с пилюлями и большими сосудами: в зеленоватой жидкости плавали искаженные то ли уродством, то ли болезнью органы и конечности. К письменному столу прислонился небольшой столик с инструментами, которые хищно блеснули, когда на них упал свет лампы. Стоявший тут же накрытый простыней хирургический стол пустовал.

– О ком же вы говорили?.. – пробормотала Полли. – Может, он… вылечился?

Что-то подсказывало, что нет.

Исследуя кабинет, Полли замерла перед темной картиной в человеческий рост, на которой было изображено какое-то странное и пугающее существо. Очертаниями существо походило на человека, но соткано оно было словно из паутины: нити рук, пучки кистей, вытянутый хребет, большое сплетение на месте головы. Десятки, сотни тоненьких волосяных отростков составляли нечто, напоминающее человекоподобное дерево.

Полли не понимала, на что глядит. Подняв лампу повыше, она вдруг увидела свое отражение на стекле поверх этой… картины. И тут она осознала, что никакая это не картина, а тонкая, с книгу толщиной, витрина. Сухое человекоподобное дерево под стеклом вовсе не было нарисовано – оно висело в витрине, закрепленное на тонких крючках. На медном шильдике экспоната значилось: «Нервная система человека».

– Кошмар…

Полли поморщилась. Она не представляла, как можно было извлечь подобное из человеческого тела. Более того, до сего момента она и подумать не могла, что это находится внутри людей. То есть, вероятно, внутри нее тоже…

Полли насилу заставила себя отвернуться.

Решив, что увидела достаточно, она уже собралась было покинуть кабинет, как вдруг почувствовала странный и довольно неприятный запах. Словно кошка забралась в какой-то ящик и там сдохла.

Потянув носом воздух, Полли пошла на запах. У стены слева от двери, где не было никаких отвратительных медицинских плакатов – лишь квадратная металлическая крышка на запоре, запах был сильнее.

«Холодильный шкаф», – догадалась Полли.

Она потянула на себя рычаг и, открыв дверцу, заглянула внутрь. На выдвижной полке в облаке холодного пара что-то виднелось. Запах стал настолько резким, что Полли замутило.

Задержав дыхание, она вытащила полку из шкафа и… сперва даже не поверила своим глазам…

Гремлин!

В Льотомне гремлины были настоящей напастью. Эти мелкие поганцы жили даже в ее доме – приходилось постоянно смазывать дверные ручки, пороги, подоконники и каминные решетки антигремлинской отравой «Мотт». Всякий раз, как она забывала обновить отраву, по возвращении домой обнаруживалось, что там прошел смерч. Смерч с обильным слюноотделением: после пиршества гремлинов все обычно было покрыто серой дурнопахнущей слизью…

Но что дохлый гремлин делает здесь, в холодильном шкафу?! Он искал, чем бы поживиться, забрался внутрь и замерз насмерть?

Нет, навряд ли. Полли увидела следы вскрытия – аккуратный шов на узкой гремлинской груди. Вероятно, это и был тот самый «пациент», о котором шла речь. Все вдруг стало еще страннее и непонятнее, хотя, казалось бы, куда уж больше…

Размышления Полли прервал звук шагов из коридора. Кто-то приближался!

Девушка вздрогнула и поспешно закрыла холодильный шкаф. Отпрянув от него, задула свечу лампы.

Почти в то же мгновение дверь кабинета открылась, и на пороге застыла долговязая черная фигура.

Доктор Доу!

Полли поняла, что сейчас произойдет что-то ужасное, но того, что случилось дальше, и предположить не могла. Доктор Доу зашел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Полли оказалась наедине с тенью во тьме. По спине пробежал холодок, задрожали руки. В голове пронеслась отчаянная мысль: «И почему я оставила «москит» под подушкой?!»

Время будто замерло. Тишина… Темнота…

Полли боялась шелохнуться. Она не знала, увидел ли он ее, не понимала, что он собирается делать, и чувствовала себя совершенно беспомощной перед этим жутким человеком. Он мог быть по-прежнему где-то возле двери, а мог стоять в шаге от нее. Мог неслышно зайти к ней за спину, мог замереть в каком-то дюйме…

– Я знаю, что вы здесь, – в темноте раздался голос. И этот голос совершенно не походил на голос доктора Доу. Или же страх Полли исказил его до неузнаваемости. – Этого следовало ожидать. Либо воровка, либо шпионка, либо у вас просто слишком длинный нос… Не бывает таких совпадений. Сперва появляется один человек из Льотомна, затем… другой человек из Льотомна. Где Фиш?

Полли так и не поняла, откуда голос раздается. Ей показалось, что он звучит отовсюду.

– Я не знаю, кто такой Фиш. – Она не собиралась отвечать, но ее собственный голос, этот предатель, не спрашивал дозволения.

Скрипнул вентиль, чиркнула спичка, и багровый огонек переселился в газовый рожок. Кабинет осветился. Темнота, словно нехотя, медленно и вяло поползла прочь.

Доктор Доу двинулся к Полли. Она отшатнулась и уперлась спиной в дверцу шкафа с таблетками. Отступать было некуда.

Доктор подошел к ней вплотную.

– Что же вы здесь делали, – едва слышно произнес он, – если не пытались избавиться от улик по указке Фиша?

– Каких еще улик? О чем вы…

Доктор бросил взгляд на холодильный шкаф, и Полли вдруг осознала, что, если бы этот человек был склонен к мелодраматичным эффектам, сейчас его губы непременно сложились бы в ехидную усмешку: он понял, что она заглядывала в шкаф и видела покойника.

– Я правда… правда не знаю никакого Фиша.

– Тогда что же вы здесь искали?

– Лекарство! – выпалила Полли, не задумываясь, и тут же пожалела о сказанном.

– Неужели?

Газовый рожок горел где-то за спиной доктора, и все его лицо было затемнено. При этом странным образом она видела практически каждую морщинку, застывшие веки, жесткие, почти черные губы, неподвижный взгляд.

– Говорите.

– Ка… катастрофа… – сбивчиво ответила Полли. – Я доставляла открытку, когда внезапно началась буря. Мой аэроцикл рухнул на землю. Я почти умерла.

– Почти?

– Я очень долго лежала в больнице. Раны зажили, и кости срослись, но ссадины почему-то так и не сошли. Днем они меня практически не беспокоят, но к ночи мне становится так больно, что я…

– Покажите мне.

– Что? Нет, я…

– Покажите мне, – это прозвучало настолько угрожающе, что Полли поняла – выбора у нее нет.

Сгорая от стыда, она сбросила с плеч халат, оставшись в одной ночной рубашке. Та висела всего лишь на двух кружевных тесемках и не могла скрыть от пристального взгляда доктора страшную картину: плечи, руки и шея Полли были сплошь покрыты фиолетовыми ссадинами и уродливыми синяками.

Доктор Доу бесцеремонно взял Полли тремя пальцами за подбородок, поднял ее голову.

– Что… что вы делаете? – Голос девушки сорвался. Она попыталась высвободить подбородок, но ей это не удалось.

Доктор Доу провел большим пальцем по ее скуле. На нем остался тонкий слой… нежной кремовой кожи Полли Трикк.

Стыд перекрыл прочие чувства, и Полли отвела взгляд. Доктор уставился на свой палец, задумчиво разглядывая запачкавшие его косметические средства.

– Это просто пудра и румяна, – с вызовом сказала Полли. – Но вряд ли в вашем джентльменском мире знают, что это такое.

Доктор прищурился и ответил:

– Женщина всегда выдает себя за кого угодно, но только не за себя саму.

После чего подошел к столику с инструментами, взял полотняную салфетку и, быстро чем-то ее промокнув, протянул девушке.

– Стирайте, – велел он.

– И не подумаю. Что вы себе…

– Стирайте. Немедленно.

Глядя на доктора с яростью, Полли вырвала из его пальцев салфетку и принялась стирать с себя маску красоты и утонченности, которую с таким трудом сделала. Постепенно стало видно ее настоящее лицо – отталкивающее из-за синяков. Никаких отеков, никаких опухлостей – лишь узор из жутких пятен.

Доктор кивнул.

– Я сразу заметил, что что-то не так. Только не мог понять, что именно. Ваша маскировка удалась на славу. Что вам сказал ваш доктор?

– Он… он ничего не сказал. Сказал, что постепенно все пройдет.

Лицо доктора Доу обрело признаки жизни: его бровь слегка изогнулась, что выражало сомнение и недоверие.

– Так он ничего не сказал? Или сказал, что все пройдет?

Полли поняла, что сглупила и оговорилась, но вернуться во времени не смогла, несмотря на невероятно сильное желание. К сожалению, помимо желания, в подобных случаях нужен еще и рычаг специальной машины под рукой.

Доктор Доу снова приблизился к ней, снова нагло взял ее за подбородок. Только теперь взгляд его был иным. Если до этого он смотрел на нее как на человека, которого презирает и подозревает, то сейчас он в ней, кажется, и вовсе не видел человека – лишь обладателя занимательной болезни.

– Вы говорите, это следствие катастрофы? – спросил он и, не дожидаясь ответа, потрогал или, вернее, грубо потыкал указательным пальцем ее скулу, затем щеку.

– Эй! – вскрикнула Полли.

– Значит, болят не все синяки, – отметил доктор Доу. – Зачем вы мне солгали, мисс Полли? Не было никакого доктора, так ведь? Если бы он был, то сказал бы вам, что это не просто следствие катастрофы, а весьма редкая синячная болезнь Верлунга. – Он отпустил ее и отошел в сторону. – Прошу вас, больше не прокрадывайтесь в мой кабинет. Здесь нет лекарства, которое вам поможет.

– Нет? – дрогнувшим голосом спросила Полли.

– Синячная болезнь Верлунга неизлечима. От нее нет лекарства. Хуже всего, что она не просто доставляет вам определенные неудобства и боли, которые можно перетерпеть. Она медленно убивает вас.

Вместо того чтобы упасть в обморок или хотя бы ахнуть, Полли усмехнулась. Подняв с пола халат, она быстро надела его. Ужасное сообщение доктора не стало для нее шоком.

– Значит, вы и так знаете… – заметил доктор Доу.

– Вы что, действительно вытащили вот это из какого-то человека? – Полли ткнула пальцем в витрину с деревом нервной системы. Она не хотела говорить о болезни и будто бы выгнала доктора Доу из своей комнатушки, захлопнув за ним дверь.

– Да. Лично проводил извлечение. У меня есть теория, чем на самом деле является человеческое существо, и это был первый этап в доказательстве этой теории.

– Правда? И что же такое человеческое существо?

– То, что представлено в витрине, – нечто вроде блуждающего дерева с логической машиной – мозгом – и двумя приборами считывания окружающего мира – глазами. К сожалению, мой подопытный достался мне с поврежденным мозгом и без глаз, иначе они бы здесь присутствовали. То, что вы видите перед собой, и есть человеческое существо. А то, что вы видите обычно – на улице, в окне, даже в зеркале, – просто оболочки. На деле вот это, – он кивнул на витрину, – и есть мы. С нарощенным поверх костюмом из плоти.

– Уж точно не я, – покачала головой Полли. – А у вас, доктор, весьма мрачное представление о людях. Хотя я не удивлена. Какие еще теории могут родиться в столь неуютном месте со всеми этими… – Она обвела рукой кабинет и жуткие плакаты с натуралистическими изображениями вскрытых тел.

– Это все обычно хранится не здесь, – признался доктор Доу. – Плакаты и даже мой «нервный человек». Я перенес их сюда и развесил, чтобы испугать воришку.

– Лестно. Столько усилий ради меня.

– Вы думаете, будто я не понимаю, что вы делаете? Вы сменили тему. Я понял это.

– Какой вы догадливый человек, Натаниэль Френсис Доу, – раздраженно бросила Полли.

Судя по тому, как изменилось лицо доктора, он собирался ответить что-то резкое – в своем духе. Но сказал лишь:

– Я вам сочувствую.

И в это мгновение он вдруг показался ей вовсе не бездушной машиной, а живым человеком, в котором течет человеческая кровь и бьется человеческое сердце.

– Я вам очень сочувствую, – повторил он.

Глава 5. «Красотка с улицы Верлен»

Что можно сказать о кабаре «Три Чулка»? Как минимум то, что чулок в нем намного больше трех. А еще то, что это – единственное работающее кабаре в Саквояжном районе.

Когда-то в Тремпл-Толл сверкало огнями и гудело ночами напролет огромное, занимающее полквартала, кабаре «Тутти-Бланш». Оно и сейчас там, на Бремроук: холодный мрачный дом с заколоченными окнами – ключ от его входной двери покоится в желудке одного из канализационных сомов, а ветер треплет афиши с именами, которых никто уже и не вспомнит. От старого кабаре веет чем-то дурным – его обходят стороной, прохожие стараются лишний раз на него даже не коситься.

Что касается «Трех Чулок» на улице Граббс, то его дела шли не в пример лучше – отбоя от посетителей не было. Еще бы, кто в здравом уме откажется полюбоваться на красоток, послушать вульгарные куплеты со сцены и поупражняться в убийстве комаров при помощи ладоней – образно выражаясь, естественно.

Отбоя не было также и от якобы родственников, которые то и дело норовили проникнуть в гримуборные, – их отлавливали, выбрасывали в канаву или проволакивали мордой по лужам. Самых настырных отводили к черному входу кабаре в Панталонном переулке, где им преподавали краткий, но емкий курс манер. И тем не менее поток лезущих во все щели не убывал. Их было столько, что они могли бы даже открыть профсоюз, борющийся против жестокого обращения с невинными поклонниками певиц и танцовщиц. К слову, у самих певиц и танцовщиц свой профсоюз также отсутствовал…

Ночью кабаре «Три Чулка» было видно издалека благодаря пурпурным фонарям над его главным входом. Этот мягкий липкий свет, словно мотыльков, приманивал джентльменов самых разных мастей, которым на деле стоило бы поостеречься, дабы уберечь крылышки. В частности, из-за темных закоулков.

Темные закоулки вокруг кабаре кишмя кишели личностями несколько иного толка. Господа с кровожадными улыбками поджидали любого, кто ближе к утру будет идти из «Трех Чулок» в одиночку и навеселе либо же будет выставлен вон за дурное поведение. Эти душевные личности были готовы предоставить мистеру Неудачнику свои услуги – проводить до ближайшей подворотни, облегчить его карманы, а если начнет дергаться, то и оставить на память пару отметин на жирном брюхе или дряблой шейке.

Некоторые из местных шушерников работали вместе с девочками из кабаре. Те, бывало, даже передавали весточку через глупеньких пьяненьких джентльменов своим «кузенам»: кокетливо приобнимая восторженного дурачка и дурманя ему голову фиалковым флером, клали ему в карман любовную записочку, и вскоре он сам, словно обычный почтальон, нес ее в лапы какого-нибудь отъявленного негодяя со страстным взглядом, шармом крысиного благоухания и великосветскими прогалинами на месте отсутствующих зубов.

Впрочем, зачастую к утру у посетителей кабаре в карманах уже ничего не оставалось: цены в «Трех Чулках» изрядно кусались…

Полсотни фунтов за входной билет, и любой желающий попадает за ширму!

Внутри кабаре напоминает помесь курительного салона, будуара и фривольного театра. Просторный зал заставлен столиками, в его дальнем конце расположилась сцена с пианино, за которым сидит автоматон во фраке. Девушки, похожие на угодивших в сети рыбок (из-за чулок) и на экзотических птиц (из-за перьевых боа), разносят напитки и сигары, шутят, флиртуют… и смеются. Всегда громко и ярко смеются, как будто им весело. Они так обходительны и заботливы, словно джентльмены за столиками – лучшая в мире публика. И никто не хочет думать о том, что «лучшая в мире публика» сменяется каждый вечер, а девушки улыбаются уже новой партии обладателей похотливых глаз, раскрасневшихся щек и облизывающих губы языков.

Ночь только начинается… На сцене в свете софитов происходит какое-то действо. То ли пьеска, то ли просто музыкальный номер, но постановка лишь добавляет шума и суеты в кабаре. Из-за кулис пока что не вышли ни танцовщицы, ни певички, а луноликая Фифи Фуантен лишь начала принаряжаться в своей гримуборной.

Посетители занимают места и здороваются друг с другом. Может быть, за дверью этого заведения они клерки из какой-нибудь занудной конторы, лавочники, продающие рутину и тягомотину, доктора из Больницы Странных Болезней, едва успевшие вымыть кровь из-под ногтей. Но только не сейчас. Нет, сейчас они важные фрукты. Выгуливают свои прически вроде «Влажного бархата Барбье», «Облачных завитков Рене» или «Сухого Геррити». На них надеты их лучшие жилетки и запонки, цепочки карманных часов блестят, отполированные. Их жен сейчас тут нет, и все они притворяются более интересными, значимыми людьми, а их знакомые им подыгрывают, ожидая, что кто-то подыграет им самим. Они видели друг друга еще этим утром, но ведут себя так, словно встречались давным-давно, почти что в прошлой жизни – во время прошлого визита в «Три Чулка»…

…Этим вечером, как и всегда, внутри «Трех Чулок» клубился дым. По большей части нежный, в оттенках пурпурного, поднимающийся от сигар, сигарилл, папиреток, из трубок и даже из бокалов с чудны́ми коктейлями. Табак «Воздушный Поцелуй Лизетт» курили лишь здесь, поскольку в городе он считался вульгарным. Этот табак был довольно сладким, чуть приторным, но неизменно горчил и оставлял после себя легкое разочарование. Практически как любой воздушный поцелуй. Мало кому он на деле нравился, но не курить его здесь было грубейшим нарушением этикета, установленного в «Трех Чулках».

И тем не менее за одним из столиков у сцены два грубияна и нахала курили вонючего «Моржа», от которого расползались в стороны густые, почти не рассеивающиеся тучи синего дыма. Дым этот, помимо того что через него было плохо видно, еще и жутко вонял, лез в ноздри и вызывал чихоту.

Возмущение прочих посетителей росло, и в какой-то момент седовласый джентльмен с подкрученными усами не выдержал и обратился к одному из грубиянов:

– Милейший, я бы попросил вас прекратить! Это просто неслыханно!

– Что? – Толстяк повернулся к соседу по столику: – Берджес, я разве похож на милейшего?

– Нет, Мо, в тебе точно нет ничего милого, – ответил тот и выдохнул в лицо возмущенному старику струю зловонного дыма.

Столик Кенгуриана Берджеса и Монтгомери Мо был просто превосходным, и Берджес сильно удивился, когда их к нему провели. Он поделился своими сомнениями с Мо, но тот важно заявил: «А что ты хотел? Для нас – только лучшие места!» Берджес лишь покачал головой: слишком давно он знал толстяка – тот был удивлен не меньше него самого.

Вскоре они получили ответ на вопрос «Почему каким-то типам предоставили едва ли не лучший столик в кабаре?».

Незадолго до выхода Фифи Фуантен, когда Мо громко и экспрессивно делился с окружающими своим видением того, куда именно стоит убираться любому, кого что-то там не устраивает, на их столик упал слепящий луч прожектора.

Берджес покачал головой и проворчал:

– Вот не можешь ты заткнуться, когда надо. Ты все испортил, болван.

Мо, в свою очередь, щурился и прикрывал лицо рукой – он ничего не видел из-за проклятого фонаря.

Все взгляды устремились на них.

– Дамы и господа! Леди и джентльмены! – раздался визгливый голос прощелыги-конферансье, прыгавшего весь вечер по сцене, как лягушка в вощеном цилиндре. – Сегодня среди нас особенный гость! Своим визитом нам оказал честь обладатель чарующего голоса и сногсшибательного обаяния! Тот, чьи романсы когда-то звучали из всех окон! Тот, чьи куплеты вы напеваете себе под нос, сами того не зная! Одни думали, он умер! Другие утверждали, будто он покинул Габен навсегда! Третьи говорили, что он поклялся больше никогда не петь и зашил себе рот! Все они ошибались! Сегодня! Здесь! В кабаре «Три Чулка»! Ваши аплодисменты! Невероятный, восхитительный, несравненный, умопомрачительный, душещипательный, сердцесотрясательный, слезовыжимательный Монтгомери Мо!

Эхо от звучного голоса конферансье утонуло в недоуменном шепоте и приглушенных переговорах.

Сказать, что оба констебля были поражены, – значит сильно преуменьшить и недооценить ширину их распахнутых ртов, округлость выпученных глаз и пот, закапавший со лба Монтгомери Мо.

Первым пришел в себя Берджес.

– Значит, со старой афиши имя взял? – усмехнулся он.

В ответ Мо процедил:

– Да кто ж знал, что они меня примут за…

– Монтгомери Мо! Просим, мэтр! На сцену! Дамы и господа, выбиваем всю пыль из ваших перчаток!

Зал накрыла волна аплодисментов.

– На сцену! На сцену!

– Просим! Просим!

– Мэтр, на сцену!

К бегающим в панике глазам Мо добавилась широкая натянутая улыбка человека, мечтающего как можно скорее провалиться сквозь землю.

– Граймль вот-вот появится, если он еще не здесь, – едва слышно проговорил Берджес. – Мы не должны были привлекать внимание и сейчас не можем себя выдать. Подыграй.

– Ни за что. – Улыбка Мо стала еще шире – казалась, его лицо вот-вот треснет.

– Вперед.

– Нет.

И тут Берджес поступил невероятно подло. Он поднялся на ноги и вытянул руку, указывая на разъяренного толстяка, словно торгаш, предлагающий всем и каждому свой лучший товар.

– Невероятный Монтгомери Мо! – воскликнул он, едва сдерживая смех. – Просим на сцену… мэтр!

Очевидно, Берджес мстил Мо за воздушный шар. Что ж, месть и правда была настолько сладка, что громила едва не причмокивал и не облизывался.

– Просим! Просим!

Аплодисменты и крики кругом стали настолько громкими, что почти оглушили Мо, и он почувствовал себя запертым в стеклянную бутылку, которую поставили у граммофона.

– Мэтр? – повторил коварный Берджес и издевательски зааплодировал.

Кряхтя, Мо поднялся на ноги – выбора у него не было.

– Я ненавижу петь, – выдавил он сквозь зубы, по-прежнему не снимая свою нелепую истеричную улыбку.

– Всем плевать, – в тон ему ответил Берджес.

Мо резко развернулся и неловко задел столик. Все, что на нем стояло, вздрогнуло и зазвенело. Из-за этого толстяк почувствовал себя еще более глупо.

– Да! – поддержал его конферансье. – Прошу вас, мэтр! Сюда!

– Мы еще об этом поговорим с тобой, Хоппер, – прорычал себе под нос Мо и двинулся к сцене.

Столики стояли так тесно, что мыши легче было пролезть в игольное ушко, но посетители почтительно поднимались и поспешно расступались, давая ему дорогу. Наглый луч света словно приклеился к Мо – из-за него он почти ничего не видел.

Пару раз споткнувшись и громко выругавшись, он наконец добрался до ступеней в углу зала и поднялся на сцену. Конферансье схватил его руку и лихорадочно затряс. После чего снова гаркнул во всю мощь легких:

– Дамы и господа! Великолепный Монтгомери Мо!

Берджес уселся на свой стул и приготовился насладиться шоу, благо у него для этого было лучшее место. Он видел, как Мо сконфужен, и настроение самого Берджеса от этого зрелища поднялось до таких высот, что его оттуда не смог бы достать даже воздушный шар горбуна Тумза.

Конферансье профессионально отпрянул от Мо, оставив его одного в луче прожектора, и скрылся в тенях с ловкостью шпиона.

– Что я… что мне нужно петь? – спросил его толстяк.

Откуда-то из-за спины раздался громкий шепот:

– Что пожелаете, мэтр…

На это Мо яростно пробубнил:

– Проклятье, ненавижу петь.

Время тянулось, с каждой секундой топтание в кругу света становилось все более неловким. В зале начали раздаваться смешки.

– Эй, мэтр! Неужто позабыли все свои романсы?! – крикнул кто-то, и Мо, щурясь, попытался разглядеть крикуна, чтобы потом как следует его отделать за подобное унижение, но, кажется, крикуном был сам Берджес.

Зал поддержал его смехом.

– Давайте же, мэтр!

– Вперед и с песней!

– Заводи шарманку!

Делать было нечего, и Мо повернулся к замершему за пианино автоматону.

– Эй, парень! Знаешь «Красотку с улицы Верлен»?

«Парень» не ответил, но, кажется, эту песню он знал, поскольку тут же под потертым фраком зажужжали механизмы, а металлические пальцы коснулись клавиш.

Бом-ти-ди-ди-бом… ти-ди-ди-бом-ба-бом, – зазвучала грустная мелодия.

Зал смолк, а Берджес даже сжал кулаки от нетерпения. Жаль, что сейчас здесь не было парней из Дома-с-синей-крышей – уж они бы точно оценили! Но ничего, он лично всем и каждому расскажет о невероятного масштаба провале этого толстого болвана. Однако тут произошло кое-что странное…

Мо набрал в легкие побольше воздуха и затянул низким бархатным голосом:

Я не вернусь в твои объятья никогда.

Я не женюсь: сожги все платья – не беда.

Я взял билет в один конец,

Нет, не пойду я под венец,

Оставлю за спиной моря и города…

Казалось, на сцене в луче прожектора сейчас стоял вовсе не ворчливый констебль Грубберт Бэнкс, а настоящий Монтгомери Мо, все хвалебные оды которому правдивы.

Берджес выпучил глаза. Если бы он не знал этого напыщенного толстяка, страдающего одышкой и манией величия, то ни за что бы не поверил, что тот способен на подобное.

Мо меж тем затянул припев:

Когда причалит дирижабль, сойду и сяду на корабль,

Запутаю я все следы затем,

Чтоб ни за что и никогда меня не отыскала ты,

Красотка с улицы Верлен.

Кем бы ни была эта красотка с улицы Верлен, она явно испытывала к герою песни определенные… чувства. Более того, казалось, она испытывала их и к самому Берджесу. Ко всем, кто был в кабаре «Три Чулка». Каждый здесь ощутил вдруг именно себя тем самым главным героем романса.

Любви искал и теплоты,

Теперь я знаю все ходы,

Улыбка пляшет томно на губе!

Не мог тогда я знать, что ты

Меня поймаешь за усы,

Привяжешь ты меня потом к трубе.

Попался я на красоту,

На шепот губ и наготу,

Такой, я думал, не найду нигде!

Но вот в подвале я в бреду,

И от тебя я не уйду,

Держала ты меня на хлебе и воде!

История изменила настроение. В ее лиричный тон вклинились весьма мрачные подробности. Развеселый удалой беглец из-под венца, которому сопереживал буквально каждый посетитель «Трех Чулок», вдруг стал жертвой коварной женщины. Но все должно закончиться хорошо, верно? Ведь припев именно об этом:

Когда причалит дирижабль, сойду и сяду на корабль,

Запутаю я все следы затем,

Чтоб ни за что и никогда меня не отыскала ты,

Красотка с улицы Верлен.

Что ж, все было не так очевидно:

Ты все твердила: «Вместе мы,

До самой смерти влюблены!»

А я не мог заснуть из-за укусов крыс.

Но вот сбежал я из тюрьмы,

Я выбрался на свет из тьмы,

Зубами я веревку перегрыз!

Необитаем остров мой,

Меня заждался мой покой,

Сбылись у океана все мои мечты!

Песок горячий под рукой,

Но тень нависла надо мной,

Подумал, обезьяна с пальмы слезла…

Но э-э-это…

Сно-ова…

Ты-ы-ы.

Когда причалит дирижабль, сойду и сяду на корабль,

Запутаю я все следы затем,

Чтоб ни за что и никогда меня не отыскала ты,

Красо-о-отка…

С у-у-улицы…

Верлен.

Мо закончил петь.

Автоматон оторвал руки от клавиш пианино.

Зал взорвался аплодисментами.

Кажется, сейчас в кабаре все присутствующие забыли, зачем на самом деле сюда явились. Никто и не думал в эти мгновения о каких-то полуобнаженных девушках в пестрых нарядах. Более того, впечатленные танцовщицы и певицы и сами выглядывали из-за кулис и во все свои прекрасные (по большей части) глаза глядели на толстяка, топчущегося на авансцене.

Какой-нибудь ворчун вроде доктора Доу мог бы заявить, что публика под этой крышей не слишком притязательна и очень уж легко впечатляема, но подобных занудных личностей здесь никогда не бывает.

Потеряв контроль над собственными руками, Берджес горячо хлопал напарнику и не понимал, отчего Мо хмурится и морщится. Но если бы он стоял рядом, то непременно услышал бы, как тот ворчит: «Просто ненавижу петь».

И вдруг случилось нечто еще более неожиданное, чем тщательно скрываемый ото всех талант толстяка. Мо приставил руку козырьком к глазам и ткнул пальцем в кого-то в зале.

– Граймль! – закричал он. – Стоять, мерзавец! Ты наш!

Кенгуриан Берджес будто получил отрезвляющую пощечину, развернулся и увидел замершую у какой-то портьеры знакомую фигуру частного сыщика.

Тот пребывал в некотором ступоре, но, когда увидел, что к нему, расталкивая столики и сидящих за ними джентльменов, ринулся какой-то громила, его ноги вспомнили, что им следует делать. Граймль скрылся за портьерой – видимо, там был ход «для своих».

Монтгомери Мо сбросил с себя луч прожектора, словно липнущую к телу промокшую одежду, и пустился в погоню, но у Берджеса была большая фора – у Граймля она была еще больше: наверное, все же не стоило орать на сыщика со сцены и тыкать в него пальцем.

Под всеобщее недоумение публики и вопли конферансье Мо пробирался через зал. Его не интересовало, что именно обсуждали сейчас в кабаре, нисколько не заботило, что о нем подумают. Кажется, распорядитель вечера расхваливал его на все лады, а глупые зрители ему вторили, но Мо было плевать на их восторг. Он успел заметить, как Берджес скрылся за портьерой, и лишь это его сейчас волновало.

Наконец Мо оказался у портьеры, нырнул за нее и едва не стукнулся лбом о дверь, на которой висела табличка: «В переулок». Толстяк толкнул ее и вылетел под ночное небо.

В Панталонном переулке происходило кое-что любопытное. У помойки, облепленной сонмом уличных котов, под одиноким фонарем стояла парочка громил из кабаре: один из них держал за лацканы пальто вырывающегося Граймля, а другой, сложив огромные ручищи на груди, преграждал Берджесу дорогу к беглецу.

Сам же Берджес как раз озвучивал какой-то список требований вперемешку с угрозами. Рядом с вышибалой напарник Мо, который всегда казался настоящим великаном, выглядел как ребенок, зачем-то принявшийся бранить фонарный столб. Меж тем вышибалу угрозами, очевидно, было не пронять. Повезло еще, что Мо подоспел к самому началу нового спектакля.

Завидев его, оба кабарешных громилы завращали глазами и скривили лягушачьи губы. Мо даже испугался, что сейчас его сожрут прямо так, сырым и немытым, по традиции какого-то племени жутких громил, но тут выяснилось, что подобными отвратными гримасами здоровяки выражали свое почтение.

– О, господин Мо! – выдавил один низким утробным голосом.

– Шикарное выступление, господин Мо! – добавил другой.

Мо прокашлялся.

– Вы сцапали нашего беглеца, – сказал он, кивнув на дергающегося Граймля.

– О, так это… ваш?

– Он вас как-то оскорбил? Так мы его сейчас…

Мо покачал головой:

– Нет-нет! Я сам. Мы с моим… – Мо сделал паузу, пытаясь придумать наиболее оскорбительную для Берджеса должность, – личным карликовым прихвостнем сами с ним потолкуем. Вы не против?

– Конечно, господин Мо!

– Для вас что угодно, господин Мо!

– Берджес, бери его, – велел толстяк, словно перепуганный и весьма нетрезвый частный сыщик был вовсе не человеком, а какой-то бандеролью.

Громила, преграждавший путь, отступил в сторону, а другой просто толкнул Граймля прямо в руки Берджесу, после чего они оба, кивнув Монтгомери Мо, двинулись к двери кабаре.

– Благодарю, джентльмены, – бросил им вслед Мо, схватив Граймля за свободное плечо, и вместе с напарником они потащили его вглубь Панталонного переулка.

Отойдя на достаточное расстояние от кабаре, Мо остановился и швырнул частного сыщика в стену. Тот хрипнул и уже было сполз по ней, но толстяк подхватил его и поднял за ворот пальто.

– Что, уже не такой наглый, да? – зашипел Мо. – Убавилось развязности?

– Ну да, без своей шавки-то, – добавил Берджес.

Граймль выглядел не лучшим образом. Кажется, последние пару дней он только тем и занимался, что осушал винные бутылки в компании подвальных крыс.

– Я… кхе… ничего… – начал было сыщик.

– Да-да, ничего не знаешь, – зарычал толстяк прямо в небритое лицо Граймля. – «Ты вообще ни при чем», «Ты уже все рассказал…» – Мо негодующе заскрипел зубами. – Только попробуй еще раз заикнуться о том, что ты чего-то там якобы не знаешь. Мне из-за тебя только что пришлось пережить не самые приятные мгновения, и я тебе этого не спущу.

– Ты ведь уже понял, что все сейчас расскажешь, да? – гневно раздувая ноздри, придвинул к Граймлю голову Берджес.

– А иначе мы не станем с тобой возиться, – сказал Мо. – Просто прирежем тебя прямо тут, возле этой помойки, и никто по тебе не всплакнет.

– Ну, э-э-э… Бэнкс… – начал было Хоппер, выйдя вдруг из образа. – Тебе не кажется, что это… чересчур?

– Мы вообще-то действуем тайно, не забыл? – рявкнул толстяк, повернув голову к напарнику.

– Он знает, кто мы, – напомнил Хоппер. – Ты же не серьезно сейчас говорил?

– Конечно, серьезно.

– Но, Бэнкс…

– Заткнись, рохля. Если этот мерзавец не прекратит играть в потерю памяти, то все с ним кончено, обойдемся без колыбельной – перережем глотку и завалим мусором, пусть бродячие коты глодают его уродливую рожу. Выглядеть хуже, чем сейчас, она всяко не будет.

Злоба и ярость, прозвучавшие в голосе напарника, испугали самого Хоппера. Прежде он не слышал от Бэнкса подобных безумных маниакальных ноток. По его спине пробежал холодок. Одно дело – кого-то по старинке отлупить, сломать пару пальцев или даже руку, но убийство… это было уж слишком.

– Я не уверен, что… – начал Хоппер, но толстяк его не слушал:

– А тебя не просили рассуждать, Хоппер! – Глаза Бэнкса угрожающе блеснули, и Хоппер даже сделал шаг назад – казалось, напарник сейчас нападет на него самого. – Ты еще не понял, что я пойду ради дела на что угодно? И если нужно избавиться от этой пьяни, которая только захламляет собой улицы, так тому и быть. И это еще не все. Когда я разделаюсь с ним, первым делом отыщу его мерзкую шавку и утоплю ее в канале, или засуну в бочку с керосином и подожгу, или швырну ее в крысиные клетки. Нет, я придумал получше! Я сброшу ее с какой-нибудь крыши – украшу грязную брусчатку кровавым пятном в виде псины.

– Нет, не нужно… – запричитал Граймль. На его глазах выступили слезы. – Только не Шушера… не трогайте Шушеру…

– Ты сам виноват, Граймль. – Констебль Бэнкс повернулся к частному сыщику. – Из-за тебя я был вынужден петь. А я просто ненавижу петь.

– Я не знаю, где Фиш! – воскликнул Граймль. – Не знаю, клянусь!

– Где деньги? Куда дели награбленное?

– Клянусь, меня не посвящали! Фиш никому не доверяет, боится, что кто-то проболтается…

– И не зря, – усмехнулся Мо. – Что ж, раз ты ничего не знаешь, то и пользы от тебя никакой…

Толстяк вытащил из-за пояса нож и приставил его к горлу частного сыщика.

– Бэ-э-энкс… – протянул Хоппер.

– Заткнись, тряпка! Погляди, в кого она тебя превратила! В какого-то мямлю! Не хочешь помогать, так не мешай.

Тут уж частный сыщик, вероятно, понял, к чему все идет, и воскликнул:

– Стойте-стойте! Я скажу… скажу… кое-что я знаю…

– Говори!

– Где именно Фиш, никому не известно. Но одно могу сказать точно: он залег на дно…

– Это мы и без тебя знаем, – сказал Бэнкс.

– Нет! Буквально! Он раздобыл небольшую субмарину и опустился на дно канала.

Бэнкс и Хоппер переглянулись. Кто бы мог подумать, что нелепое предположение Хоппера окажется правдой! Граймль продолжал:

– Я приношу ему поесть. Зажигаю фонарь под Носатым мостом – так я даю ему знать, что оставил у стропил сверток. Он поднимает перископ, видит фонарь и всплывает, забирает сверток, после чего снова погружается…

– Это уже что-то. – Толстый констебль облизнул губы. – Знаешь, кажется, ты только что выторговал для своей шавки быструю смерть. Я просто ее пристрелю. Или нет… – Бэнкс пристально поглядел на Граймля, тот не выдержал и отвел взгляд. – Я же вижу, что ты еще что-то скрываешь. Так вот, я отловлю эту грызучую гадину и сдам ее Будке. А ты догадываешься, что они делают с животными… или, вернее, из них…

– Нет, только не Будка, умоляю! Только не Будка!

– Говори! – Бэнкс придвинул нож еще ближе к горлу Граймля.

– Гремлины Фиша! – прохрипел частный сыщик. – Я знаю, где они скрываются…

– И где же они скрываются?

– Прячутся, ждут его приказа. Они на заброшенной фабрике у канала. Фабрика «Терру».

– Я знаю, где это, – вставил Хоппер. – Возле «Трюмо Альберты».

Граймль лихорадочно заморгал, выражая согласие, – кивнуть так, чтобы нож не вспорол шею, он не мог.

– Что еще ты знаешь?

– Ничего! Я клянусь! Отпустите меня! Прошу вас!

– Ну, это ты загнул… – хрипло рассмеялся Бэнкс. – Никто тебя никуда не отпустит. Из этого переулка ты уже не выйдешь, Граймль. Без тебя в этом городе станет спокойнее и чище. Чище уж точно, да…

– Бэнкс, – осторожно начал его напарник, словно пытался вразумить или буйного психа, или непослушного ребенка, что порой сугубо одно и то же.

– Хоппер, не влезай, – не поворачивая головы, рявкнул толстяк. – Так что, пьянь канавная? Думал, можешь насмехаться и дерзить? К нам в этом городе никто не относится уважительно, и я считаю, что это – вина подобных вот ничтожеств, которые полагают, что им ничего не будет за их слова. И меня это уже больше не устраивает, понимаешь, да?

– Бэнкс, отпусти его, – вставил Хоппер.

– Я велел тебе…

– Бэнкс.

– Что?!

Толстяк резко обернулся и скрипнул зубами.

– Проклятье! В нескольких шагах от констеблей и их жертвы стояли пять человек с револьверами в руках. Двое из них держали на мушке Хоппера, остальные направляли оружие на Бэнкса. И как они так незаметно и неслышно подкрались?! Местная шваль наловчилась, прямо как… И тут Бэнкс понял, что никакая это не местная шваль. Незнакомцы были одеты в неплохие пальто строго по фигуре, у каждого на голове сидел изящный цилиндр. Всем своим видом они походили на приличных джентльменов.

Один из них, узколицый субъект с короткими бакенбардами и пенсне на носу, взял слово:

– Вам стоит отпустить мистера Граймля, почтенный. И немедленно.

– А что, если я не послушаюсь? – с вызовом спросил констебль Бэнкс.

– Ваше неосмотрительное решение будет занесено в отчетность, ваше имя затеряется среди тонн служебных бумаг, в то время как ваше тело затеряется еще быстрее.

Говорил этот человек ровным спокойным голосом. От его хладнокровия бросало в озноб. Прочие молчали. Тяжелые револьверы в их руках и не думали дрожать – в констеблей целились явно профессионалы.

– Это не угроза, – продолжил человек в пенсне, – просто уведомление о возможном варианте развития конфликта. Рассматривайте это как извещение.

Бэнкса посетило странное чувство – словно с ним говорит вовсе не убийца в темном проулке, а какой-то конторский клерк. Клерк, который получил не одну премию за дотошность и неукоснительное следование служебным инструкциям. Это был не бандит. Это был… бюрократ.

– Если у вас есть возражения, то с прискорбием сообщаю, что они учтены не будут из-за сложности и секретности дела, к коему вы не имеете никакого отношения. Я настоятельно рекомендую вам отпустить мистера Граймля и предоставить заниматься его дальнейшей судьбой нам.

– Кто вы такие? – гневно спросил Бэнкс.

– Мы представители «Ригсберг-банка», площадь Неми-Дре, дом № 7. Уполномоченные по особо важным делам.

Все внутри констебля Бэнкса сжалось, словно кто-то принял его внутренности за грушу клаксона. Он лихорадочно пытался понять, что именно эти личности успели услышать из допроса Граймля. А еще он испугался. И не он один.

– Нет-нет-нет… – задергался сыщик в его руках. – Только не они! Не отдавайте меня им! Человек из банка не обратил на его слова никакого внимания.

– Могу я узнать, какие у вас есть претензии к мистеру Граймлю? – спросил он. – И возможно ли разумное соглашение между нами? Мое предложение таково: с вашей стороны вы обязуетесь опустить оружие и немедленно удалиться прочь, а с нашей – мы гарантируем, что вы сможете сделать это в целости и сохранности. Разумеется, вы можете отказаться, затянуть процедуру и каким-либо образом попытаться испортить нам отчетность. Пока вы не приняли решение, считаю своим долгом предупредить вас, что возможный конфликт с большой долей вероятности рискует выйти не в вашу пользу.

Несмотря на утомительный канцелярский слог человека из банка, Бэнкс все понял – и был согласен. Он медленно отодвинул нож от горла частного сыщика, поднял его и демонстративно спрятал обратно за пояс.

– Забирайте его. Несколько фунтов не стоят конфликта с такими серьезными господами. – Бэнкс решил выставить их с напарником обычными грабителями: если бы эти личности узнали о том, что они в действительности ищут, так просто уйти им бы не дали. – С вашего позволения, мы удалимся и поищем себе… гм… другого собеседника, более достойного, покладистого и… щедрого.

– Это разумная сделка, – кивнул клерк по особо важным делам и опустил оружие. Его спутники проделали то же самое.

– Не отдавайте меня им! – взвыл Граймль.

– Прости, дружище, но эти господа слишком убедительны, – сказал толстый констебль и кивнул человеку в пенсне.

После чего Бэнкс с Хоппером, осторожно пятясь, двинулись вон из Панталонного переулка…

Хоппер осмелился нарушить молчание, лишь когда они завернули за угол и оказались на Синей Брусчатой улице.

– Люди Ригсбергов… – испуганно прошептал он. – Едва нас не сцапали…

– Тише! – раздраженно бросил Бэнкс. – Ты что, полагал, будто они будут сидеть сложа руки?

– Нет, но я не думал, что мы столкнемся с ними так скоро. Они схватили Граймля и…

– И расколют его еще быстрее, чем это сделали мы, – эти клерки по особо важным делам знают, как добывать сведения.

– И что, мы теперь все бросим?

– Спятил? – Бэнкс выглядел решительным как никогда – что-что, а отступать он был точно не намерен.

– Тогда прямиком к каналу? Выуживать Фиша?

– Нет-нет… – Толстый констебль задумался. – Фиш нам, по сути, без надобности. Нам ведь нужны денежки, так? А значит, нам нужны гремлины, которые, скорее всего, их сторожат. У нас очень мало времени, если мы хотим опередить этих типов…

– Тогда прямиком на заброшенную фабрику «Терру»?

– Именно.

Констебли ускорили шаг и двинулись в сторону канала.

– К слову, Бэнкс… – сказал вдруг Хоппер. – Я тут хотел уточнить: ты ведь на самом деле не стал бы убивать этого Граймля, верно?

– Конечно, нет, – ответил Бэнкс. – Но он должен был поверить, что ему вот-вот придет конец. Ты молодец, что подыграл. Прибавил весомости моим угрозам, сделал их более серьезными: мол, если даже один из нас понимает, что это слишком, то ему уж точно стоит развязывать узел на языке.

Хоппер вздохнул с облегчением.

– А я-то перепугался. Очень правдиво все выглядело.

– Да-да… – покивал Бэнкс и искоса глянул на напарника – какой же тот все-таки легковерный болван.

– Кстати, занятная процедура, надо будет ее почаще использовать, – добавил Хоппер. – Один пугает, а другой как бы защищает. Добряк и злыдень. Как тебе идея?..

…Тем временем агенты банка из отдела по особо важным делам схватили Граймля. Засунув ему в рот кляп, они связали ему за спиной руки и надели на голову мешок. После чего двинулись в конец Панталонного переулка, потащив частного сыщика с собой.

К старшему агенту, заплетаясь в ногах от страха, подошел нервный мистер в клетчатом галстуке-бабочке и с громоздкими фотографическими очками, поднятыми на тулью котелка.

– Могу я удалиться, мистер Ратц? – заискивающе спросил он. – Я ведь уже сделал все что мог – навел вас на Граймля. Теперь вы легко отыщете Фредерика Фиша. Мистер Портер обещал мне…

– Полагаю, в вашем присутствии действительно больше нет надобности, мистер Трилби, – ответил мистер Ратц, когда они подошли к черному экипажу, куда тут же затолкали мистера Граймля. – Банк вам благодарен: вы передали нам важные сведения, которые выведут нас на грабителей.

– А мой эксклюзифф для завтрашней статьи?

– Папка от мистера Портера будет помещена в ваш почтовый ящик еще до рассвета.

– О, благодарю-благодарю… – залепетал газетчик. – Тогда я откланиваюсь. Мое почтение мистеру Портеру.

Бенни Трилби приподнял котелок и потопал прочь, ежесекундно оглядываясь.

Вскоре все агенты втиснулись в экипаж, дверцы закрылись, и механик толкнул рычаг. В полной тишине, что было весьма необычно для неизменно рокочущих паровых экипажей, «Трудс» покатил в сторону улицы Граббс. Ни один фонарь на его крыше не горел, и вскоре он будто бы врос в ночь.

Дождавшись, когда банковский «Трудс» отъедет на достаточное расстояние, из темной подворотни, выходящей в переулок, осторожно выбрался человек.

Это был сутулый мужчина среднего роста в пальто и котелке. Он снял с носа очки, протер их концом засаленного шарфа, после чего водрузил обратно на нос и почесал рыжую бороду.

– Пахнет опасностью, Бикни, – сказал он самому себе. – Говорил тебе Артур: не влезай во всякие темные делишки… Ох, он будет недоволен. Да, очень недоволен…

Джаспер просто ненавидел это ощущение. Когда ты проснулся и снова никак не заснуть, потому что мысли выстроились на парад, как солдатики под стук барабана.

Прежде его нечасто одолевали душевные терзания. Кое-кто, о ком мальчик хотел сейчас думать меньше всего, не раз говорил, что душевные терзания – это то, чему глупый и слабый человек подвергает себя сам, и, мол, только в его силах их прекратить.

Джаспер очень хотел их прекратить, но попросту не мог. В его жизни вдруг все стало мерзко и тоскливо, а будущее не предвещало ничего хорошего.

Он думал о дядюшке и… Сейчас даже милое и доброе слово «дядюшка» вызывало отторжение. Нет, этот человек, похожий на ворону, никакой не дядюшка. Куда больше ему подходило грубое и рваное, как воронье карканье, «док! тар!». А еще ворону словно стошнило: «Де-е-еу».

Вот именно! Тошнотворная ворона!

Иначе того, кто сейчас, должно быть, заводил за стенкой ключиком свои пружины, было и не назвать! По поводу наличия у тошнотворной вороны пружин мальчик не сомневался – она напичкана ими по уши и ночами, вместо того чтобы спать, их заводит: иначе эти бездушные автоматоны (взрослые) восстанавливать силы не способны.

Джаспер изо всех сил пытался уснуть, надеясь, что утром все станет хоть чуточку не так отвратно. Но второй раз это сделать никак не удавалось. Особенно после того, что ему приснилось в начале ночи.

Это был очень странный сон. В нем он лежал, как и сейчас, у себя в кровати, и вдруг в комнате раздалось шипение. Звук шел от двери, словно там устроило засаду несколько чем-то сильно недовольных котов. Джаспер поднял голову и увидел, что в комнату через замочную скважину ползет синеватый газ. Откуда-то он понял, что это эфир…

Джаспер было возмутился, но тут же почувствовал невероятную усталость, и голова его рухнула на подушку. Шипение смолкло, газ прекратил поступать, и в комнату проскользнула высокая черная фигура. Незваный гость закрыл за собой дверь, подошел к кровати и навис над Джаспером. В руке у него был шприц, наполненный, странное дело, сиреневым чаем. Отодвинув край одеяла, он засучил рукав пижамы мальчика и ввел иглу под его кожу на сгибе локтя. Джаспер дернулся, но скорее от негодования, чем от боли – он ничего не чувствовал. Сделав укол, доктор Доу вернул рукав и одеяло на место и, по-прежнему ничего не говоря, покинул комнату.

Джаспер вскоре проснулся и подивился странному сну. Рука чесалась… На коже обнаружился красноватый след, будто бы и правда оставленный иглой. И все же, как бы ни хотелось объяснить все произошедшим во сне, Джаспер решил, что его укусил комар: тошнотворная ворона не стала бы пробираться к нему ночью и вкалывать ему чай. Это было бы как-то уж слишком даже для нее. Мальчик понимал, что ему все это приснилось из-за того, что наяву он очень злится на этого бессердечного монстра и…

Ну вот! Снова он думает о тошнотворной вороне!

Джаспер потер лоб, изгоняя ее из головы.

Прежде, когда в его жизни случалось что-то плохое, он хотя бы мог отвлечься, почитать «Роман-с-продолжением» и представить себя в компании мистера Суона, побеждающего очередного злодея, но сейчас мистер Суон был внизу, лежал на журнальном столике в гостиной, и идти за ним не хотелось. К тому же вдруг где-то там бродит тошнотворная ворона.

Из гардероба раздалось сонное жужжание – Клара недавно облюбовала себе этот шкаф, и Джаспер специально для нее оставлял дверцы открытыми. Можно было только позавидовать ее беззаботности – судя по всему, пчела сытно поужинала.

В животе забурлило. Эх, зря он все же отказался от ужина, но отсутствие ужинов – это цена за гордое удаление от всех, за презрение к окружающему миру и особенно за оскорбленное хлопанье дверьми.

Вытащить Джаспера из кровати сейчас могли только «Твитти», и он всерьез задался вопросом, убрала ли миссис Трикк печенье из блюда в гостиной, ведь если да, придется пробираться во флигель и искать его в буфете. Этого хотелось бы избежать, поскольку во флигеле, помимо экономки, с недавних пор жила еще и Полли, и кто знает, как чутко она спит.

«Интересно, все уже заснули?» – подумал Джаспер.

В последний раз напольные часы в гостиной ударили два раза. Это было, казалось, целую вечность назад, но половину третьего они так и не отбили – вряд ли прошло так уж много времени…

– Ну ладно!

Отбросив в сторону одеяло, Джаспер выбрался из постели, влез в тапочки и, зевая, вышел из комнаты.

Он быстро преодолел коридор и уже шагнул было на лестницу, когда вдруг услышал шум, раздающийся из кабинета тошнотворной вороны. Вернее, не столько шум, сколько голос. Очень странный голос.

Джаспер подкрался к двери и приставил к ней ухо.

– Что? «С’едство от ч’езме’ного умиления маленькими детьми»? Нет, не то! «Пилюли от носовых че’вей»? И это не то – мои носовые че’ви мне до’оги, зачем мне от них избавляться?

Джаспер не узнавал этот голос. Его обладатель сильно картавил, произносил слова резко, со злобной шутовской насмешливостью.

Затаив дыхание, мальчик взялся за дверную ручку, повернул ее и тихонько приоткрыл дверь.

Несмотря на темноту, царившую в кабинете, Джаспер увидел, что дверцы одного из шкафов с пилюлями распахнуты настежь, к шкафу приставлен стул, а на нем стоит крошечное существо в костюме.

Существо шарило по полкам, разглядывало этикетки склянок, после чего какие-то баночки отправлялись в карманы, а какие-то с презрением отставлялись прочь. Разумеется, Джаспер сразу же понял, кого видит.

Это был тот самый гремлин, о котором рассказывал мистер Клокворк! Ближайший подручный Фиша!

Джаспер застыл, не зная, что делать. Закричать и позвать кого-то? Попытаться схватить воришку?

Сомнения сослужили ему дурную службу – он неосторожно качнул дверь, и та скрипнула. В ту же секунду к нему стремительно повернулось лицо гремлина, в то время как его ручонки как ни в чем не бывало продолжили уворовывать склянки и распихивать их по карманам. На Джаспера уставились два светящихся в темноте желтых глаза.

– Чего выглазился?! – рявкнул гремлин, и его тело развернулось вслед за головой, как у шарнирной куклы. – ’Азве ты не знаешь, что подзы’кивать нехо’шо?! Где твои мане’ы?!

– Что? – Джаспер даже опешил от подобной наглости. – Мои манеры? Где твои манеры?! Ты влез к нам ночью!

– Подумаешь! – усмехнулся гремлин.

– Ты хочешь украсть лекарства!

– Подумаешь! Еще ’аз!

– Это ведь ты… ты ограбил банк вместе с Фишем…

– Подумаешь – т’ижды!

– Где Фиш? Говори!

– Замечтайся!

– Что?

– Ты слишком ’азмечтался, если думаешь, что я тебе все тут ’асскажу! – пояснил гремлин. – Так что замечтайся об’атно, ко’отышка!

– Это я-то коротышка? – поразился Джаспер. – Сам такой!

– Я не ко’отышка! Мисте’ Ка’кин довольно высокий и, можно даже сказать, долговязый джентльмен по ме’кам г’емлинов! А ты по людским ме’кам – самый настоящий ко’отышка!

Джаспер разозлился. Что этот гремлин себе позволяет! Ну он ему сейчас задаст – воришка еще не знает, с кем связался!

– А ты… ты даже не можешь выговорить свое имя, важный мистер… Кар-р-ркин, – мстительно ответил Джаспер, как следует прорычав букву, перед которой гремлин пасовал.

Мистер Каркин окрысился. Буквально. Он поджал нижнюю губу и при этом оскалился, обнажив острые треугольные зубы.

– Глупого мальчишку г’емлины съели, за пятку вы’вали из теплой постели, выпили к’овь небольшими глоточками и затем закусили ше’стяными носочками. Ням-ням…

– Что за бред? – нахмурился Джаспер. – В Льотомне дети боятся такого?

– Ну да, – простодушно ответил Каркин.

– Что ты здесь ищешь? Отвечай!

– Отлюбопытствуй от меня! Я уже нашел все, что хотел…

– Ты думаешь, я дам тебе сбежать, Каркин?!

– Поп’обуй помешать! Я тебя съем! – Гремлин голодно оскалился, из уголка его рта закапала слюна, но Джаспер не испугался.

– А вот и не съешь! Вы не едите людей – я прочитал в книжке! Вы едите шестеренки, мыло и прочее, так что я тебя не боюсь!

– Я ст’ашнолютый и ужасенный г’емлин! – продолжал настаивать Каркин, добавив к своим угрозам выпученные глаза, но мальчику это показалось не страшным, а скорее комичным.

Убедившись, что угрозы не работают, гремлин спрыгнул со стула и ринулся к Джасперу. Тот отпрянул и попытался захлопнуть дверь, но не успел. Коротышка проскочил в щель и бросился вниз по лестнице, прыгая через ступени и звеня ворованными склянками с лекарствами, которыми были набиты его карманы.

– Ду’ачина! Остолопень! – визжал он и мерзко хихикал.

Джаспер, разумеется, не мог так просто этого оставить и ринулся следом за гремлином. Спрыгнув с последней ступени и оказавшись в гостиной, он едва не подвернул ногу. Визг гремлина звучал уже из прихожей.

Мальчик бросился туда и увидел, что входная дверь открыта. Коротышка рванул в проем и был таков.

Недолго думая, Джаспер натянул башмаки и выбежал из дома, оставив дверь нараспашку…

– Это еще что такое? – удивленно проговорила Полли Трикк.

Она сидела в кресле у погасшего камина, кутаясь в свой халат. На коленях у нее лежал пистолет «москит», за которым она специально сходила, – когда он был под рукой, Полли чувствовала себя увереннее.

Разговор с доктором опустошил ее. Натаниэль Доу будто взял ложку и выел из нее все, что могло сойти за надежду: «От нее нет лекарства…»

«Тоже мне, гений!» – раздраженно думала Полли. Все-таки тетушка сильно преувеличила его талант, а она, Полли, ей и поверила. Позволила себе понадеяться, что этот «невероятный» и «исключительный» доктор ее вылечит! Если бы она не поддалась надежде, ее здесь и близко бы не было: уж лучше провести последние… годы, месяцы, дни – что там у нее осталось? – в более уютном и приветливом месте.

Полли пожирало разочарование, и, пока оно не дожрало ее до конца, идти спать смысла не было. Она сидела в тишине и темноте, думала, и тут внезапно… вот такое! Визги, чей-то противный смех, мальчишка, который за кем-то погнался…

Что ж, тетушка определенно врала в письмах, утверждая, что это тихий и спокойный, можно даже сказать почтенный, дом. Нет! Дом № 7 в переулке Трокар никакой не почтенный! Это самый обычный… сумасшедший дом.

Глава 6. Призрак, забирающий зубы

– …Нет! – закричал Джаспер, увидев, как гремлин спрыгнул с тротуара на мостовую и исчез в стоке ливневой канализации.

Первым неосознанным движением Джаспер сунул руку в темноту, и его кольнуло острое шило мысли: «Что ты делаешь?!» Выдернув руку, он услышал клацанье зубов – тварь чуть не куснула его! Из-под тротуара раздался ехидный смех.

– Обно́сился! – заверещал гремлин. – Обно́сился!

А затем до Джаспера донеслось отдаляющееся шлепанье – судя по всему, коротышка ринулся прочь через тоннель коллектора.

Джаспер и правда остался с носом – гремлин ускользнул.

Глядя в темноту стока, мальчик вдруг почувствовал, что совсем замерз, – жар погони отступил, и ночная сырость взялась за него как следует. Стоило признать, что пижама не лучшая одежда для прогулок по городу осенью.

Подумав об этом, Джаспер опустил взгляд на свои пижамные штаны и обомлел – на них сейчас была едва ли не вся грязь Саквояжни! И неудивительно, ведь, не разбирая дороги, он преодолел несколько кварталов по слякоти, вздымая башмаками брызги из луж.

За такое миссис Трикк определенно пойдет на него войной. И это после того, как откопает его на кладбище, куда его запроторит тошнотворная ворона за побег из дома ночью. Этим глупым, ничего не понимающим взрослым потом не докажешь, что он преследовал воришку.

И это было еще не самое плохое… он так увлекся погоней, что неосознанно забрел в глубь трущоб!

– И где это я, спрашивается, оказался?

Джаспер огляделся. Прежде он в этих местах не бывал. Какой-то кривой переулок. Дома старые, стоят почти в упор друг к другу; между ними чернеют настолько тесные ходы, что там не протиснулся бы даже самый ловкий трубочист, зато в этих потемках преспокойно могла бы прятаться какая-нибудь скользкая тварь со щупальцами… Ни одно окно поблизости не светилось – да и самих окон в этом квартале, казалось, не было вовсе. Здесь вообще кто-то живет?..

Джасперу не нужно было особо втягивать носом воздух, чтобы понять, что он возле Брилли-Моу. Сильно тянуло керосином.

«Не мог же я, в самом деле, добежать до Керосинной заводи!» – испуганно подумал мальчик. И тут же напомнил себе, что преследовал гремлина довольно долго.

«Нужно отсюда выбираться…»

Джаспер повернулся в ту сторону, откуда прибежал, и увидел узкий покосившийся дом, стоящий точно посередине между двумя неширокими улочками. Как назло, он не смог вспомнить, какая из них его сюда привела.

У начала одной из улочек стоял горбатый столб с тускло светившимся фонарем. У начала другой никакого фонаря не было. Разумеется, в сравнении с «фонарной» тонущая во тьме улочка с черными домами и, несомненно, скрывающимися там маньяками-потрошителями сильно проигрывала.

Джаспер подошел к фонарю и завертел головой, пытаясь разглядеть какую-нибудь табличку или указатель, но ни номеров домов, ни названия улицы здесь не было и в помине. Проклятый гремлин! Заманил в какую-то безымянную глушь! Не хватает только…

Что ж, чего там Джасперу не хватало до полного несчастья, он так и не успел додумать, поскольку вдруг из-за какой-то ржавой трубы раздался хриплый голос:

– Ну здрасьте… Прыг-скок, давно не виделись, дружище…

Из темноты выступил громадный толстяк в полосатых штанах на подтяжках, дырявой шерстяной кофте и твидовой кепке. Джаспер подумал, что единственный фонарь здесь горит как раз для того, чтобы подсвечивать, будто актера на подмостках, это страшилище, когда оно появляется. Ну, и еще чтобы приманивать тех, кто боится темных закоулков.

– До-добрый вечер… – промямлил Джаспер и попятился, но тут же уткнулся спиной в кого-то еще.

Задрав голову, он увидел над собой нечто жуткое. У преградившего ему путь мужчины в докерской шапке отсутствовали половина щеки, подбородок и часть носа. Он знал, что это такое: действие паров фосфора – профессиональная болезнь тех, кто работает на спичечных фабриках (к дядюшке приходили люди с похожими дырами в лицах). Мальчик дернулся, пытаясь отстраниться.

– Потише, братец, потише, – проскрипел дыряволицый.

– Да он, видишь ли, не узнал старых друзей, – хохотнул громила у фонаря. – Эй, Гыгги, погляди-ка, кого мы встретили на вечернем променаде у помойки!

Джаспер со страхом повернул голову туда, откуда вдруг раздались вязкие хлюпающие по грязи шаги. Гыгги, к которому обращался здоровяк, оказался тощим рыжеволосым человеком с переломанным в нескольких местах носом и бурой щетиной. Изо рта Гыгги на подбородок текли зеленоватые слюни, он и не думал их сдерживать.

– Ба! Какие люди! – взвизгнул рыжий, уставившись на Джаспера. – Это ж наш старый приятель Питти! Как дела, Питти? Давненько не забредал в гости!

Джаспер с облегчением вздохнул. Кажется, вышла ошибка. Его просто приняли не за того. Сейчас он им все объяснит, и они его отпустят…

– Вы… вы обознались… Я не Питти…

– Мистер Плезнит! – воскликнул Гыгги. – Наш старый добрый Питти заявляет, что он не старый, не добрый и не наш! И не Питти к тому же!

– Я слышал, Гыгги, – отозвался громила. – Кажется, Питти позабыл старых друзей.

– О, беда с памятью – это так печально…

– Уж ты многое знаешь о простуде в голове, Гыгги, ты же был доктором в… э-э-э… «Эрринхаус».

Джаспер содрогнулся. Об «Эрринхаус», лечебнице для душевнобольных на Вишневой улице, ходили слухи один страшнее другого. Винки с Чемоданной площади, приятель Джаспера, рассказывал, что, помимо простых психов, там когда-то держали парочку каннибалов – злобные доктора однажды устроили между ними бой, и каннибалы сожрали друг друга. От обоих, по словам Винки, остались только головы, и эти головы до сих пор там – лежат в коробках с кляпами во рту, чтобы не кусались.

– Не-е… – покачал головой рыжий Гыгги. – Я в «Эррин» был не то чтобы доктором. Но я много чего знаю о бедах с памятью. Эх, Питти-Питти…

– Но я никакой не Питти… – дрожащим голосом проговорил Джаспер, и вся троица дружно расхохоталась.

– Питти нас не узнает, – высказал предположение рыжий, – так как его били по голове. Нужно его еще раз как следует приложить. И тогда наш старый добрый Питти вернется.

– Сразу видно человека науки, – усмехнулся мистер Плезнит и, достав из-за пояса дубинку, двинулся к мальчику.

Дыряволицый и рыжий Гыгги схватили Джаспера.

– Питти, не дергайся…

– Да, а то рожа пострадает… будешь прямо как я…

– Пустите меня! Пустите!

Джаспер кричал, казалось, на весь квартал, но никто и не думал спешить к нему на помощь. Мальчику стало невероятно страшно, и он пожалел о том, что рядом нет дядюшки, – уж тот показал бы этим типам, он бы ни за что не дал Джаспера в обиду. Но дядюшка сейчас спал крепким сном дома. Утром он не сразу заметит, что Джаспера нет, потому что они поссорились и он будет думать, что племянник у себя в комнате – дуется на него. И он скажет миссис Трикк, чтобы не звала Джаспера к завтраку: мол, если захочет, то сам спустится. Все то же будет и с обедом, и с ужином. И никто не поймет, что его нет дома. Пока кто-то не решит, что он слишком долго не показывается из комнаты. И тогда дядюшка зайдет к нему и, не обнаружив его там, подумает, что Джаспер сбежал. Дядюшка не станет его искать, а вздохнет с облегчением, учитывая все то, что он говорил… Или нет… Он забеспокоится, отправится в Дом-с-синей-крышей и перебудоражит всех констеблей в городе. Бэнкс с Хоппером начнут искать Джаспера с фонарями, но они его не найдут, потому что они болваны, а Джаспер уже давно будет мертв. Между тем дядюшка не оставит поисков и однажды сойдет с ума. В смысле, еще больше, чем сейчас… И миссис Трикк попытается его утешить, а он разозлится и выгонит ее. И Клару он выгонит, и она умрет, потому что никто не будет кормить ее сладостями. А потом умрет и сам дядюшка, один, в пустом пыльном доме. И Джаспера все забудут…

Все это пронеслось в голове у мальчика вихрем и было таким реальным, что отчаяние зашевелилось внутри него гадким комком…

Нет, он не позволит никому себя забыть!

Джаспер принялся дергаться изо всех сил, попытался даже укусить рыжего Гыгги за запястье, но тот схватил его за волосы. Мальчик вскрикнул.

– Грызючий попался! – заметил бывший пациент дома умалишенных.

– Ничего, недолго ему скалиться, – сказал мистер Плезнит и, вцепившись в воротник Джасперовой пижамной рубахи, поднял дубинку.

Джаспера неожиданно посетила мысль о «Твитти». Он так и не съел ни одного печенья, после того как выбрался из постели. Да он ведь вообще изначально шел именно за ним! Именно «Твитти» его погубили! Как это ужасно: пасть жертвой того, что так любишь!

– Отпустите его! Немедленно! – раздался вдруг из темноты резкий женский голос.

Мистер Плезнит развернулся. Его прихвостни вытянули шеи, пытаясь высмотреть того, кто смел им приказывать. Джаспер повернул голову, но никого не увидел – лишь какие-то бледные очертания, вроде как… большой клок тумана…

– Вы что, оглохли? – повторила женщина, и мальчик узнал ее голос.

Мисс Полли! Она спасет его!

И тут он ощутил едкое разочарование: она же просто девчонка, а что девчонки могут против таких злобных громил?

Громилы, судя по всему, считали так же, поскольку мистер Плезнит сплюнул в грязь и расхохотался.

– Ну кто бы мог подумать! Эй, Гыгги, Спичник, сегодня у нас что, счастливый день недели? Гыгги, ты у нас вроде как разбираешься в календуря́х…

– Правильно – календарях, – машинально пискнул Джаспер.

Мистер Плезнит опустил на него взгляд, который лучше любых слов советовал мальчишке немедленно заткнуться и оставить редактуру при себе.

– Денечек определенно счастливый, – радостно сказал Гыгги. – Никак к нам на огонек забрел не только наш старый дружочек Питти, но и любимая кузина Энни!

– Живем, братцы! – проскрипел обладатель гнилой челюсти.

Рыжий вытер рукавом слюнявый рот и поправил грязный галстук-бабочку, но это не слишком его облагородило.

– А ну-ка, иди сюда, поболтаем, Энни! – рявкнул мистер Плезнит, пытаясь разглядеть женщину, но в темном углу он, как и Джаспер, почти ничего не видел. Неожиданно там шевельнулось что-то бледное, дрожащее на ветру.

Здоровяк сглотнул – на миг ему показалось, что в простенке между заколоченными окнами замерло привидение. Настоящий городской призрак, бесплотный мстительный дух…

Мистер Плезнит тряхнул головой и взял себя в руки: призраков не бывает. Особенно мстительных – уж он бы давно их повстречал, поскольку знал немало мертвых женщин, которым есть за что ему мстить.

– Я сказала, отпустите его, иначе хуже будет.

– Да, и что ты сделаешь, Энни? – спросил мистер Плезнит. – Зацелуешь до смерти? Или красиво шлепнешься в обморок? А то мне аж страшно стало…

– Я вооружена. Последний раз предупреждаю!

– «Я предупреждаю», – усмехнулся заводила. – Так говорила мне одна из моих покойных женушек, перед тем как я отлупил ее ножкой от табуретки. Не женское это дело – кого-то там предупреждать. Женское дело – выполнять, что требуют.

Полли все это явно надоело. Она будто отклеилась от стены, у которой стояла, и решительным шагом двинулась к тройке негодяев, удерживающих Джаспера. В ее поднятой руке блеснул пистолет.

У злодеев глаза на лоб полезли, и не у них одних – глядя на нее, даже Джаспер пораженно замер. Девушка, которая к ним шла, была одета в кружевной халат, ее длинные распущенные волосы развевались на ветру. Она действительно походила на призрака. Страшнее всего выглядело ее лицо – оно было сплошь покрыто жуткими синяками, словно ее избивали месяцы напролет.

– Я предупреждала, – хладнокровно сказала Полли.

Направив на мистера Плезнита пистолет, она нажала на спусковой крючок. Джаспер дернулся – ему показалось, что Полли выстрелила прямо в него. Но пуля прошла над его головой и попала толстяку в грудь. Тот пошатнулся и выпустил мальчика.

В следующее мгновение произошло нечто по-настоящему страшное.

Поначалу мистер Плезнит будто бы даже не заметил, что его ранили, – подобным калибром такого зверюгу было не взять. Но затем его затрясло, он заорал, выронил дубинку и рухнул на колени.

Гыгги и Спичник застыли, с ужасом глядя на то, как их заводила буквально начинает выплевывать свои зубы. Один за другим окровавленные зубы вместе с корнями лезли из десен и падали в грязь. Плезнит орал, слезы текли из его глаз, он пытался зажимать рот руками, стараясь удержать в нем зубы, но остановить этот кошмарный процесс не мог.

– Вы тоже хотите?! – воскликнула Полли и перевела свое страшное оружие сперва на рыжего Гыгги, постом на Спичника.

Видимо, тем хватило демонстрации за глаза – они отпустили Джаспера и, подхватив скулящего громилу под локти, потащили его прочь.

Пока они не скрылись из виду, Полли Трикк не опускала пистолет. Вскоре завывания мистера Плезнита растворились в ночи.

– Мисс Полли… – испуганно начал было Джаспер, но племянница экономки его прервала.

– Можешь называть меня просто Полли, – сказала она. – Здесь ведь нет твоего дядюшки.

Она спрятала свой странный пистолет в карман халата и поежилась от холода. Пристально поглядела на Джаспера и… неожиданно улыбнулась.

– Думаю, мы с тобой сейчас похожи на двух лунатиков. Нужно вернуться домой, пока никто не заметил нашего отсутствия. Ты согласен?

Джаспер кивнул, и они направились в сторону дома – Полли, в отличие от него, судя по всему, запомнила дорогу: конечно же, им нужна была темная улочка. Они быстро преодолели ее и вскоре выбрались на чуть более широкую и освещенную улицу.

Шагая рядом с Полли, Джаспер все время спотыкался, не в силах оторвать взгляд от ее лица, на которое то и дело падал свет от фонарей.

– Может быть, ты уже спросишь, наконец? – Девушка поглядела на Джаспера, и он стыдливо отвернулся. – Все хорошо. Ты можешь спросить: «Эй, Полли, откуда у тебя эти жуткие синяки? Ты что, подралась со всем городом?»

Джаспер улыбнулся и сказал:

– Эй, Полли, откуда у тебя эти жуткие синяки? Вряд ли ты подралась со всем городом.

– Уж точно не со всем. Помнишь, я рассказывала про свой аэроцикл? Я доставляла открытку, когда внезапно началась буря. Мой аэроцикл рухнул на землю.

Джаспер кивнул, но его одолевали сомнения. Слова Полли прозвучали как-то странно – словно заученная реплика на сцене театра. Мальчик понимал, что если это и правда, то уж точно не вся, но допытываться не стал.

Вместо этого он сказал:

– А дома я ничего не заметил. Это из-за пудры? – Полли кивнула, и Джаспер спросил: – А твой пистолет… Можно? Можно мне посмотреть?

Любой другой взрослый сейчас сказал бы, что, разумеется, нельзя, но Полли достала из кармана пистолет и, что-то в нем переключив, протянула его мальчику.

Это было действительно очень странное оружие: какие-то клапаны, трубки, переключатели.

– Такие пистолеты называются «москитами» и стреляют специальными пулями-ампулами с различными сыворотками. У меня здесь «Адентия–19» – она вызывает обеззубливание.

– Да уж, я видел, – сказал Джаспер.

– Здесь три режима, – добавила Полли. – Я их называю «смертельный», «щадящий» и «злобный». Ты видел, как действует последний: у меня просто сегодня очень плохое настроение, а эти типы вели себя крайне невежливо.

– А что делает «щадящий» режим?

– Он вызывает очень сильную зубную боль – зубы не выпадают, но ни о чем, кроме как об аптеке, думать не получается.

– А как действует «смертельный» режим? В смысле, что именно происходит с зубами?

– О, лучше тебе об этом не знать, – страшным голосом сказала Полли, а потом хмыкнула. – По правде, я и сама не знаю. Я его прежде никогда не использовала.

Полли протянула руку за своим «москитом».

– Зачем он тебе? – спросил Джаспер, возвращая ей пистолет.

– Как зачем? – искренне удивилась Полли. – Чтобы бороться с чудовищами, разумеется. Нет такого чудовища, с которым он бы не справился. Знаешь почему?

Джаспер покачал головой, и Полли негромко проговорила:

– Потому что у всех чудовищ есть зубы. – Она наградила мальчика требовательным взглядом. – Моя очередь задавать вопросы, Джаспер. Может быть, ты мне наконец все расскажешь? Что еще за визгливый коротышка, за которым ты гнался? Что все это значит? Что вы затеяли с доктором?

– Ну, это тайна вообще-то, – важно сказал Джаспер.

Полли остановилась и прищурилась.

– Неужели ты думаешь, что я тут же напишу в газеты? Мне ты можешь открыть свою тайну. Я же вижу, что ты хочешь все рассказать.

Неизвестно, откуда взялось это чувство, но Джаспер вдруг на самом деле ощутил, что очень хочет поделиться с ней всем, что стряслось. Но он не был дураком: нельзя выдавать тайны, пока не потребуешь от собеседника «Только никому ни слова…», что он и озвучил.

Полли церемонно протянула ему руку. Джаспер пожал ее. «Сделка сохранения тайны» таким образом была заключена.

Они продолжили путь, и мальчик начал рассказ с того, как дядюшка позвал его в кабинет и показал ему дохлого гремлина. Кратко описал ей разговор с мистером Клокворком, поход на рынок и на канал к мистеру Бо. Когда Джаспер сообщил, что на самом деле все это связано с ограблением банка, Полли спросила:

– И часто вы занимаетесь подобными расследованиями?

– Нет, это наше второе дело, – ответил Джаспер и продолжил с того места, на котором остановился. Он живописал ей, как они шли по следу кукол, изучали зацепки и в итоге обнаружили Фиша.

– Ну надо же! – воскликнула Полли, услышав о побеге грабителя банков с крыши апартаментов «Доббль».

– А у вас что, нечасто летают на крыльях, в Льотомне? – удивился Джаспер.

– Нет, я вообще никогда о подобном прежде не слышала.

Полли была восхищена изобретательностью Фиша и его элегантным выходом из затруднительного положения, и Джасперу это очень понравилось. Она была с ним согласна в том, что Фиш – самый лучший злодей в мире. По крайней мере, не спорила…

Далее Джаспер поделился с ней тем, как они с дядюшкой отправились на площадь Неми-Дре, и разговором с Бенни Трилби – вкратце пересказал ей беседу с репортером. Закончил он тем, что дядюшка зачем-то выдал все тайны этому скользкому проныре и сообщил ему, кто такой Фиш.

– А дальше? Что было дальше? – взволнованно спросила Полли. – Что между вами произошло? Почему он вдруг стал таким… ну, злым?

Джаспер опустил голову и нахмурился. Об этом ему говорить совершенно не хотелось, но, собравшись с духом, он вздохнул и сказал:

– После разговора с Бенни Трилби мы пошли в банк Ригсбергов…

…Банк семейства Ригсберг стоял особняком от прочих зданий на площади Неми-Дре. Во всех смыслах. Он выглядел отталкивающе и по-настоящему угрожающе. Просто не существовало настолько безоблачного, солнечного и радостного дня, чтобы при одном только взгляде на здание банка у кого-нибудь не испортилось настроение.

Джаспер не мог взять в толк, как кто-то решился ограбить это место, ведь даже просто стоять рядом с ним было неуютно.

Ко входу в банк вели несколько ступеней, по обе стороны возвышались черные, будто бы облицованные сажей, колонны. Само здание было возведено из такого же черного камня, высилось на пять с половиной этажей и глядело на площадь круглыми окнами кабинетов под темно-серой, битой дождями черепицей.

Первым, что встречало посетителей, была составленная из тусклых золоченых букв надпись «РИГСБЕРГ», ниже стояло: «БАНК». Над входом нависал семейный герб хозяев банка: ворон с золотой монетой в клюве.

Высокая тяжелая дверь, казалось, вросла в стену намертво, но стоило к ней подойти, как автоматон в черной форме с позолоченными пуговицами раскрыл ее перед посетителями.

Доктор Доу и Джаспер переступили порог, дверь за ними закрылась, и площадной шум Неми-Дре стих – в банке властвовал собственный шум, который Джаспер про себя называл «бюрократической возней»: почти никто не говорил, а если и говорил, то намеренно приглушал голос, каждый шорох был прекрасно слышен, каждый шаг отражался гулким эхом по вестибюлю, уходя под высокие своды зала.

Слева от входа располагались окошки касс, к которым, словно на унылый карнавал, выстроились очереди понуро склонивших головы людей. В глубине вестибюля была лестница с багровым ковром, закрепленным латунными прутьями под каждой ступенью. Там же стояла вороненая, с витым золоченым орнаментом клетка лифта.

Большую часть вестибюля занимал конторский зал – за обтянутыми темно-красным крепом столами сидели практически идентичные женщины с одинаковыми подвитыми прическами и белыми, без кровинки, лицами. Одни что-то писали скрипучими перьевыми ручками, другие беспрерывно штамповали какие-то бумаги тяжелыми печатями, третьи щелкали счетными машинами.

У некоторых столов стояли сгорбленные посетители – они что-то жалобно канючили, некоторые с трудом сдерживали рыдания. Рыдать в банке, к слову, запрещалось – об этом гласила одна из строгих бронзовых табличек, которых в вестибюле было множество. Куда ни кинь взгляд, он натыкался на правила, указания и замечания вроде «Мы не любим шаркающих ногами!», «Самоубийства в вестибюле банка запрещены!» и «Ссуда – ваш последний выход!».

С каждой прочтенной табличкой настроение Джаспера портилось все сильнее – кажется, рассказы о банке были не просто правдивы, а значительно преуменьшены…

Доктор и его племянник подошли к ближайшему столу, дама за которым что-то отстукивала на странном печатном механизме с цифрами вместо букв на клавишах. Выглядела она достаточно молодо, хотя в ее смолистых волосах было несколько седых прядей. На носу у нее сидели очки в полукруглой оправе, на скуле чернела крошечная мушка. Зловещесть и холодная строгость проскальзывали в каждом движении этой женщины. Как же она отличалась от серых и невзрачных клерков из того же Паровозного ведомства!..

Служащая банка поджала тонкие губы и сморщила лицо так, словно что-то вдруг унюхала: то ли поблизости сдохла крыса, то ли она всегда так реагировала, когда кто-то подходил к ее столу.

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», – произнесла дама манерным тоном, не прерывая печатанья и не удостоив посетителей даже коротким взглядом. – Если вы желаете получить ссуду, то это можно сделать у любой из клерк-мадам в этом зале.

– Боюсь, нам не нужна ссуда, – сказал доктор Доу, хотя уместнее было бы сказать «К счастью». – Нам нужен мистер Портер, управляющий банка.

Женщина в ответ на это изогнула тонкую бровь.

– Уверена, я и сама смогу вам помочь. Как и прочие клерк-мадам в этом зале. Вы осведомлены о том, что риск обанкротиться и попасть в долговую тюрьму Браммл уменьшается вдвое, если вы взяли ссуду в «Ригсберг-банке»?

– Мы здесь по очень важному делу, мисс… – доктор опустил взгляд на табличку с именем на столе, – Кэ́рриди.

– Кэрри́ди, – машинально исправила женщина.

– У нас разговор именно к мистеру Портеру, мисс Кэрри́ди. Речь о недавнем ограблении.

Клерк-мадам никак не отреагировала на слова доктора Доу, лишь поправила очки и продолжила печатать.

– А что это за приспособление? – спросил Джаспер, подразумевая бронзовый рожок на краю стола мисс Кэрри́ди. Примерно раз в полминуты тот выкашливал облачка фиолетовой пыли, которые затем расползались по залу, оседая на стопках папок, чернильницах и костюмах присутствующих. Эти странные рожки были установлены на всех столах.

Мисс Кэрри́ди бросила на Джаспера ледяной взгляд, от которого у него тут же замерзли пятки.

– Бумаги, – коротко сказала клерк-мадам. – Здесь много бумаг. Это отпугивает вредителей.

Доктор Доу выглядел раздраженным. Джаспер хорошо знал это выражение его лица – еще чуть-чуть, и дядюшка включит свой «деловой тон», или, по-другому, начнет очень отвратительно грубить.

– Простите, так мы можем рассчитывать на то, что вы позовете мистера Портера?

– Я уже это сделала, – бесстрастно ответила мисс Кэрри́ди. – У него сейчас встреча, и он спустится, как только она завершится. Подождите его там.

Не отрывая взгляда от листа бумаги, ползущего из-под каретки печатного механизма, мисс Кэрри́ди дернула головой и ткнула острым подбородком, указывая на диван, обтянутый темно-красной кожей.

Доктор Доу кивнул, и вместе с племянником они отошли от стола занятой клерк-мадам.

Джаспер был удивлен, как это мисс Кэрри́ди дала знать управляющему о том, что его ожидают, притом что она, кажется, для этого ничего не делала. Разве что где-то под столом у нее спрятана педаль, запускающая систему оповещения. Как Джаспер головой ни вертел, труб вездесущей в Габене пневмопочты он не заметил, но при этом банк работал как слаженный механизм – так, словно его служащие были постоянно связаны друг с другом и приказания им посылали прямо в головы.

– Странное место, – негромко сказал мальчик, когда они сели и старая кожа дивана довольно противно заскрипела под ними. – Мне здесь не нравится.

– Так и должно быть, – ответил доктор Доу. – Не забывай, Джаспер: нам стоит вести себя очень осторожно. Позволь мне самому говорить с мистером Портером. От того, как обернется эта беседа, многое зависит.

Джаспер промолчал. Он думал о другом: если здешние служащие общаются между собой незримо, то как именно это происходит? И вдруг мисс Кэрри́ди или еще кто-то из банка подключится к его собственной голове?

Дядюшка строго поглядел на него.

– Ты понял меня, Джаспер?

– Да, понял, – раздраженно ответил племянник и кашлянул: в горле пересохло и что-то зачесалось, но стаканы с водой здесь, очевидно, не водились.

Потянулось томительное ожидание. Стрелки висящих под потолком часов лениво ползли. Мисс Кэрри́ди продолжала печатать. Другие клерк-мадам шелестели бланками, кто-то едва слышно всхлипнул, пара человек присоединилась к очередям у касс.

Как ни странно, именно в очередях ощущалось хоть какое-то подобие жизни, и Джаспер сам не заметил, как они завладели всем его вниманием. Спустя уже каких-то пять минут наблюдения он примерно понял, как здесь все устроено.

Когда подходила очередь, посетитель вставал у окошка и протягивал свою картонную перфокарту, которую до того прижимал к груди, как какое-то сокровище. Из окошка вырывались длинные механические пальцы, хватали ее и засовывали в большую машину, которая гудела, скрежетала и что-то просчитывала. После чего раздавался звон, и автоматон-кассир выдавал через воронку на месте рта ответ: «Мистер Гражданин, внимание! У вас нехватка средств! Нехватка средств! Обратитесь к клеркам “Ригсберг-банка”, чтобы получить ссуду!» Тех редких счастливчиков, у которых средств хватало, также ждало оповещение. Им сообщалось: «Мистер Гражданин! Наличие денег – явление временное, а жизнь в городе требует трат. Подготовьтесь к ним заблаговременно – обратитесь к клеркам “Ригсберг-банка”, чтобы получить ссуду!»

Люди в очереди потели и дрожали, тут и там раздавался болезненный кашель. Среди тех, кто стоял у касс, не было ни одного толстяка – напротив, у многих чернели круги под глазами, ввалились щеки – кое-кто из них явно голодал. Джаспер вспомнил, что рассказывал бывший банковский клерк мистер Пиммз: этих людей здесь зовут безнадегами. И верно, они были буквально пропитаны безнадежностью и горем: потертые пальто, пыльные шляпы, осунувшиеся лица…

«Жалкие неудачники, – подумал Джаспер, – вонючие отбросы…»

В носу вдруг засвербело, и Джаспер чихнул. Видимо, от чиха в его голове на миг прояснилось, и он одернул себя. Какая злая и отвратительная мысль! Неужели он действительно так подумал об этих бедолагах?!

«Ну а что? – появилась вдруг еще одна, не менее отвратительная, мысль. – Они явились сюда попрошайничать! Кто им виноват?»

Джасперу снова стало за себя стыдно. Как хорошо, что он не сказал этого вслух! Повернув голову, он глянул на дядюшку – тот смотрел на людей в очереди с небывалым даже для него презрением.

Вместо того чтобы удивиться, Джаспер спросил:

– Дядюшка, у нас ведь больше денег, чем у них?

Доктор Доу самодовольно кивнул:

– Разумеется. И с каждым днем их становится все больше. Обожаю Габен и его мерзкие болезни! Мы никогда не обеднеем, пока существуют всяческие лихорадки, простуда и прочее. Гниение этого города медленно, но верно обогащает докторов и аптекарей.

– Как думаешь, – продолжил мальчик, – они сюда пешком притопали?

– А как иначе?! Непохоже, чтобы у них были деньги на кеб. Уверен, этих голодранцев даже в трамвай не пустили бы. Считаю, их вообще нельзя подпускать к достойным людям. Вроде нас.

– Да, – кивнул Джаспер. – Нужно всех безнадег посадить в тюрьму Хайд. Думаю, каждый из них – ворюга и мошенник.

– Ты только взгляни, Джаспер, на эти отчаявшиеся лица. Взгляни на эту женщину… она же вот-вот разрыдается!

– Но здесь ведь запрещено рыдать.

– Да уж, – жестоко проговорил доктор. – Ей придется потерпеть.

– Хныкать только за дверью! – нарочно громко, чтобы до женщины долетело, воскликнул мальчик.

– Но знаешь что? – безжалостно добавил доктор Доу. – Скоро они не будут засорять собой город. В Хайд они вряд ли попадут, но, уверен, каждого из этих людишек ждет долговая тюрьма Браммл. Ждет не дождется…

Джаспер собирался выдать еще что-то уничижительное в адрес безнадег в очереди, но его отвлекли. Раздался негромкий звонок, и решетки лифта раскрылись, выпуская парочку важных господ, – и как эти толстяки только уместились в кабинке, с их-то необъятными животами?!

Вальяжно протопав через вестибюль, они подошли к двери, которую для них тут же почтительно открыл автоматон. Между тем раздался еще один звонок, и кабинка лифта поползла вверх.

И тут Джаспер заметил нечто такое, что очистило его разум от всех прежних мыслей, будто внутри его головы прошлись пневмоуборщиком. Мальчик взбудораженно заелозил на диване.

– Дядюшка, – прошептал он и кивнул на лифт. – Ты видел?

– Конечно, видел. Если бы у меня падало зрение, я бы принимал специальные пилюли. Полагаю, это были какие-то богатые клиенты банка.

– Нет же! – возмущенно проговорил Джаспер. – Лифт. Посмотри!

– На что именно я должен смотреть?

– Табличка…

Среди кованых листьев орнамента клетки, над стрелкой и стоящими полукругом цифрами, которые обозначали этажи, было выведено:

«Отисмайер»

– Ты понимаешь, что это значит? – дрогнувшим голосом спросил Джаспер. Доктор поглядел на него с неприкрытым раздражением, но мальчик продолжил: – Фиш! Он говорил именно об этом! Он же назвал это слово! Отисмайер! Мы очень близко… мы вплотную подобрались к разгадке тайны…

– Какой еще тайны? – уже всерьез злясь, перебил доктор Доу. – Здесь нет никакой тайны. Имеет место банальное ограбление банка.

– Нет же! Тайна послания Фиша! Машина Счастья! Реймонд Рид! Те цифры и… и Отисмайер…

– Предлагаю тебе забыть об этом, – твердо сказал доктор Доу.

Мальчик был поражен.

– Что? Забыть?

– Смею тебе напомнить, мы пришли сюда с определенной целью: выяснить подробности ограбления лично у господина управляющего. Ты даже не представляешь, что это за люди и чего от них можно ждать, Джаспер. Нельзя давать им повод обратить на нас слишком пристальное внимание.

– Ты говоришь так, как будто они невесть какие страшные!

– Значит, я верно передал суть. Не вздумай влезать в разговор и спрашивать что-либо у мистера Портера.

– Но слова Фиша…

– Ты меня понял?

Джаспер со злостью уставился на дядюшку:

– Мы должны узнать все, что можно! Как же мы выясним то, о чем нам говорил Фиш, если не будем спрашивать?

– Мы не станем это выяснять, – отчеканил доктор Доу. – Потому что он говорил какую-то чушь! Если ты сам этого не понимаешь, то я сильно переоценил твои умственные способности. Нельзя упоминать при Портере мистера Фиша. Это не только может испортить все дело, но и поставит под удар нас самих.

– Но ты сам все выдал мистеру Трилби!

– Я не говорил ему о бреде умалишенного, который сиганул с крыши.

– Но ты рассказал ему все остальное…

– Это другое. – Доктор Доу поднял руку, обрывая спор. – Достаточно. Я больше не желаю об этом говорить.

Джаспер надулся и отвернулся.

Впрочем, долго злиться ему не дали.

Лифт зазвенел в очередной раз. Из кабинки в вестибюль вышли трое грустного вида полицейских и некий джентльмен – худосочный брюнет в костюме-тройке.

– Я советую вам больше не приходить сюда без реальных результатов, – строго проговорил этот джентльмен. – Вы меня поняли, Кручинс?

Сжав зубы, один из полицейских кивнул, после чего констебли потопали к двери и вскоре покинули банк. Сопровождавший их джентльмен перевел взгляд на доктора Доу и Джаспера…

Не нужно было читать никакие книжки про злых волков, чтобы составить представление о том, кто обретается в банках, – злые волки давно перебрались из дремучих лесов в обшитые дорогим деревом кабинеты. Они заменили шерсть на шикарные костюмы и цилиндры, а из всего волчьего облика остались лишь плотоядный взгляд да порой проявляющийся звериный оскал. Пахнет от них дорогим парфюмом, но все равно несет волчьим логовом. Как ни притворяйся, натуру не утаить, а голод не утолить…

Вот и мистер Корнелиус Ф. Портер, управляющий «Ригсберг-банка», чем-то напоминал волка. Весьма делового волка. Даже издали было видно, что его черный в тонкую белую клетку костюм строгого кроя пошит из лучшей ткани. В сравнении с ним выходной костюм доктора Доу не то чтобы выглядел нищенским, но, образно выражаясь, явно сушился с нищенским на соседней веревке.

У господина управляющего были хмурые кустистые брови, лаконичные губы, подбородок-клюв. Пенсне, выглядывающее из-за отворота сюртука, судя по всему, никогда не использовалось по назначению, а служило сугубо как часть костюма, подчеркивая конторский стиль.

В руке мистер Портер держал пухлую папку с бумагами. Он явно знал, зачем к нему пришли эти люди, и заблаговременно подготовился.

Подойдя, господин управляющий банка поочередно кивнул посетителям:

– Мое почтение, доктор Доу. Мастер Джаспер.

– Добрый день, мистер Портер, – сказал доктор, поднявшись. – Полагаю, помимо того, кто мы такие, для вас также не секрет, чем именно мы занимаемся.

Господин управляющий снова кивнул и поправил мелованные манжеты рубашки.

– Мне даже не пришлось наводить о вас справки, доктор. Я знаю, кто именно содействовал аресту одного из моих клерков. Рад, что представился случай лично поблагодарить вас за то, что вы выкорчевали этот сорняк из нашего, так сказать, банковского сада. Мы надежное семейное дело и не любим, когда нас втягивают в подобные истории. В любом случае банк в моем лице доволен тем, что наша неприятность, – очевидно, он имел в виду ограбление, – заинтересовала вас: жаль только, что вы не явились сюда, когда еще – как это говорится в среде сыщиков? – след не остыл.

– Так вышло, что мы не сразу решили заняться вашей… неприятностью, – сказал доктор Доу. – К тому же мы полагали, что полиция справится.

– Очень напрасно, – проворчал мистер Портер. – Констебли из Дома-с-синей-крышей уже успели несколько раз доказать свою некомпетентность. Сперва сержант Доффер, теперь и его преемник. Мы рассчитывали, что расследование поручат мистеру Мэйхью из сыскного отдела Дома-с-синей-крышей, но он отстранен. К моему глубочайшему сожалению, даже я не в силах повлиять на то, чтобы его немедленно восстановили: мистер Мэйхью вызвал личное неудовольствие не кого-нибудь, а достопочтенного судьи Сомма. Но, как я уже говорил, мы рады, что вы обратили внимание на это дело. Господин комиссар вкратце описал мне поиски Черного Мотылька, и я был впечатлен тем, как вы обставили этих синемундирных идиотов. Вы действовали весьма решительно. И мне сейчас нужно именно это: наглых проходимцев, которые посмели вторгнуться в наш банк, не изловить, если не действовать решительно. Что навело вас на мысль поучаствовать в расследовании?

– Скажем так, меня смущает, что в газетах ограбление описывают как преступление века, а кое-кто и вовсе называет ограбившего вас человека лучшим в мире злодеем. Я терпеть не могу преувеличения, отчасти поэтому и решил доказать, что все упомянутые эпитеты несостоятельны. И вот мы здесь – чтобы поймать грабителя и вернуть ваши деньги.

– Банку это льстит. У вас уже есть подозреваемые?

– Скорее, есть кое-какие подозрения, – мягко увильнул от прямого ответа доктор Доу. – Мы изучили все, о чем писали в газетах, лично поговорили с… гм… одним из репортеров, но этого недостаточно. Я надеялся, что здесь нам удастся заполнить пробелы.

Мистер Портер, вне всяких сомнений, заподозрил, что его намеренно удерживают в неведении, но устраивать допрос не стал. Вместо этого продемонстрировал посетителям папку, которую держал в руке:

– Здесь все, что нам известно о грабителях.

– Довольно много, – заметил Джаспер, оценив толщину папки.

– К сожалению, – поморщился мистер Портер, – три четверти содержимого папки – это бюрократия и бессмысленные отчеты, и лишь четверть – настоящие сведения.

– Вы можете описать нам, что произошло, своими словами? – спросил доктор.

– Разумеется. – Мистер Портер указал рукой на лифт. – По дороге. Вы ведь пришли не за тем, чтобы толочься у вешалки, верно? Так не будем же тратить время.

Доктор Доу кивнул, и они направились к лифту. Когда все вошли в кабинку, господин управляющий перевел рычаг на панели на отметку «–2». Кабинка, качнувшись, поползла вниз.

Джаспер прежде никогда не ездил в таких лифтах. По сути, тот напоминал крошечную комнату – здесь были ковер, полукруглый обтянутый кожей диван и тумбочка с граммофоном.

Мистер Портер тем временем рассказывал:

– Как вы знаете, все произошло в ту ночь, когда в городе ожидался второй туманный шквал. Я был у себя дома на улице Кленов. Да, это в Сонн, – уточнил он горделиво, хотя никто не спрашивал. – В сорок три минуты третьего по срочной трубе пневмпопочты, которая напрямую связывает банк и мой дом, пришла капсула. Глава охраны, мистер Гримсби, уведомил меня, что в банке произошло ограбление. В срочном порядке сюда были вызваны все наши служащие и, в частности, клерки из отдела по особо важным делам. Когда я прибыл, меня встретила дыра в стене хранилища. Стальная дверь, которую, согласно заверениям ее создателей, взломать невозможно, попросту исчезла. Хранилище опустошили… Больше миллиона фунтов украдено. Совершенно беспрецедентно! И никаких следов грабителей, ни одного подозреваемого. Разумеется, первым делом мы поставили агентов у всех выходов из города, включая морской и воздушный. Наутро в банк была вызвана полиция, но, как я уже говорил, до сих пор господа констебли ничего внятного и никого, заслуживающего внимания, предоставить не смогли.

Лифт встал, решетки разъехались.

– Прошу вас.

Доктор и Джаспер вышли из кабинки и оказались в коридоре, выложенном черным камнем с багровыми прожилками. Подземелье «Ригсберг-банка» приветствовало их давящей тишиной и полутьмой. Вдоль прохода висели тусклые лампы в проволочных колпаках, но даже их скупого света хватило, чтобы посетители увидели: коридор упирался в стену с огромной идеально круглой дырой.

Джаспер даже затаил дыхание. Это было именно оно – место, которое он во всех красках представлял с того самого момента, как впервые услышал об ограблении.

Господин управляющий и его спутники направились к хранилищу. В стенах по обе стороны от прохода тут и там виднелись узкие прорези, за которыми проглядывали чьи-то немигающие глаза. Джаспер обратил на них внимание не сразу, но стоило ему их увидеть, как он вздрогнул и ускорил шаг, стараясь не отставать от дядюшки.

– Что говорят охранники, которые сторожили коридор в ночь ограбления?

– Они ничего не говорят. Их нашли в очень странном состоянии. Даже меня пробрало от их вида: у всех были остекленевшие глаза, словно они увидели нечто ужасное, также у них неконтролируемо текли слюни. Подчиненные мистера Гримсби будто одновременно помешались! Сейчас они находятся в Больнице Странных Болезней. – Натаниэль Доу нахмурился, и мистер Портер заметил это. – Вам знакомы описанные симптомы, доктор?

– Позвольте уточнить, у ваших людей наблюдалось едва слышное судорожное дыхание? Были хрипы? Точечное покраснение вокруг глаз, похожее на сыпь?

Господин управляющий кивнул.

– Все верно. Вы знаете, что с ними сделали?

– Это «Микстура Лунатизма Сибли» – прямиком из Льотомна. Как можно понять из названия, микстура вызывает состояние сомнамбулизма. Передайте в больницу, чтобы потерпевшим дали рафинированный уголь. Он нейтрализует действие этого средства.

– И тогда мы сможем их допросить?

– Боюсь, что нет. Человек, попавший под воздействие «Микстуры Сибли», забывает все, что с ним было с момента, как он впал в лунатическое состояние.

– Но откуда вы все это знаете?

– Эту микстуру используют в Гильдии вредителей Льотомна. Я знаком с их методами.

Джаспер усмехнулся. Его дядюшка, будучи закоренелым мизантропом, изучил многие формы и вариации состояния личности, также известного как «нелюбовь к людям». Доктор Доу многое знал о Гильдии вредителей Льотомна, членов которой презирал, потому как мизантропия для них была лишь предметом досуга. Они занимались мелким вредительством, которое иначе как детскими шалостями и не назвать: гвозди, спрятанные в лужах, рассылка писем оскорбительного содержания и тому подобное. Дядюшка частенько пренебрежительно отзывался о «псевдомизантропах» и каждый раз с возмущением зачитывал племяннику какую-нибудь статью о новых проделках ненавистных ему вредителей из газеты «Вечерний Льотомн», которую, казалось, выписывал сугубо для этого.

– Льотомнские вредители применяют «Микстуру Лунатизма», в частности, на театральных актерах, – пояснил доктор. – Им кажется забавным, когда какая-нибудь известная прима замирает столбом посреди сцены, выпучив глаза и пуская слюни. Учитывая имевшую место серию ограблений банков в Льотомне, мы полагаем, что грабители прибыли в Габен оттуда, и это очередное подтверждение.

– Вы за одну минуту рассказали мне об ограблении больше, чем Кручинс и его форменные бестолочи за все время расследования. Что ж, пройдем в хранилище…

Доктор задержался у входа. Пристально осмотрел кладку в тех местах, где она когда-то соприкасалась со стальным коробом сейфовой двери, который исчез так же, как и сама дверь. Ширина проема впечатляла – десять футов в диаметре – так просто такую «дверку» из банка не вынесешь…

Джаспер отметил, что дядюшка обнаружил нечто любопытное, поскольку, прежде чем войти в хранилище, тот задумчиво покивал своим мыслям.

Подземное хранилище «Ригсберг-банка» размером превосходило даже гостиную в доме доктора Доу и Джаспера. Оно было выложено таким же черным с красноватыми разводами камнем, как и ведущий к нему коридор. Вдоль стен стояли пустые стеллажи, на которых, вероятно, и хранился украденный миллион. В центре помещения в полу зияла дыра; несколько больших камней горой громоздились чуть в стороне.

– Замуровано? – Доктор кивнул на чернеющее в полу отверстие.

– Мы проверили. Грабителям не было никакого смысла туда забираться.

– Что там находится?

– Старый подвал. Он здесь был еще до того, как на этом месте возвели банк…

– А это что за дверца? – спросил доктор.

В стене хранилища, справа от входа, темнела круглая металлическая крышка люка на запорном вентиле.

– За ней располагается труба пневмопочты, соединяющая банк и биржу Фогвилла, – сказал мистер Портер. – Что думаете, доктор? Как именно грабители сюда проникли? У вас ведь есть какие-то предположения?

– Думаю, грабители попали в хранилище, а затем вынесли все деньги именно через эту трубу. В биржу проникнуть проще, чем в банк.

Нельзя сказать, что слова доктора удивили мистера Портера. Вероятно, господин управляющий или его агенты по особо важным делам и сами рассматривали такой вариант, но все же он уточнил:

– Вы ведь понимаете, что, хоть это и грузовая труба, в нее не поместится даже ребенок?

Слова сами запросились изо рта Джаспера наружу, но в этот момент он буквально прочитал мысли дядюшки: «Молчи, Джаспер!»

– К тому же, – продолжил мистер Портер, – я не вполне представляю, как они смогли бы выбраться из трубы в хранилище, учитывая, что запорный вентиль находится с этой стороны. Кто-то должен был их сперва впустить. Изнутри. Вы же не полагаете, что кто-то умеет просачиваться сквозь стены и…

– Мистер Портер, – прервал его доктор Доу, – я знаю, что вы уже продумали все варианты, но тем не менее озвучу то, как я это вижу. Итак, по моему мнению, накануне ограбления в банк под видом простого посетителя пришел некий господин. При нем был, предположительно, чемодан. Оказавшись в банке, этот господин выпустил из чемодана своего сообщника, и тот спрятался где-то в зале. Когда банк закрылся и служащие его покинули, этот маленький сообщник спустился через шахту лифта в коридор. Обезвредив охранников, он вскрыл дверь и проник в хранилище. А уже здесь открутил вентиль и открыл путь прочим своим подельникам.

За все то время, что мистер Портер слушал доктора, на его лице не отображалось ни одной эмоции, но, когда Натаниэль Доу замолчал, губы управляющего расползлись в широкой довольной улыбке: видимо, он услышал то, что подтверждало какие-то имеющиеся у него сведения.

– Что ж, – сказал мистер Портер, – любопытная теория. Человек с чемоданом и маленький сообщник. Вы правы: у нас был такой вариант – более того, я даже догадываюсь, кто именно сидел в чемодане и при этом мог бы оказаться достаточно юрким и ловким, чтобы все провернуть. Дрессированная мартышка.

Джаспер округлил глаза – уж такого он точно не ожидал услышать. Мистер Портер не казался ему шутником.

Господин управляющий покивал:

– Я не оговорился. Дело в том, что мы знаем некоего господина, у которого есть упомянутая мартышка – она не раз была замечена в очень сомнительных делах, включая кражи и мошенничество. Ее хозяин, в свою очередь, запросто мог позволить себе такую дерзость, как вторжение в наш банк. Меня одолевали некоторые сомнения, но теперь, учитывая ваше стороннее мнение, полагаю, мне все же стоит как можно скорее отправить во Фли своих людей, чтобы они задержали господина Фенвика Смоукимиррорбрима, хозяина уличного театра с Балаганной площади.

– Не стоит, – покачал головой доктор. – Никаких доказательств того, что грабителем был мистер Смоукимиррорбрим, нет. Более того, я уверен, что ни он, ни его мартышка к данному делу не причастны.

– Значит, это был кто-то другой. Кто?

Джаспер понял, что нелепая теория с мартышкой была нужна, чтобы заставить дядюшку проговориться и выманить у него какие-то сведения.

– Думаю, мы увидели все, что хотели, мистер Портер, – сказал доктор, и управляющий с явной досадой кивнул…

Весь путь до лифта они преодолели в тишине – доктор Доу, очевидно, думал о том, что увидел в хранилище, а мистер Портер, вероятно, пытался изобрести очередной способ, как вызнать у них имя подозреваемого. Как только все вошли в лифт и кабинка тронулась, Джаспер почувствовал, что больше не может молчать, – любопытство съело в нем все, что отвечало за терпение.

– «Отисмайер», – сказал он. – Такое странное слово. Что оно значит?

– Джаспер, – железным голосом проговорил доктор Доу.

Мистер Портер улыбнулся.

– Это название компании, производящей лучшие паровые лифты в Габене. Она названа в честь ее создателя, мистера Генри Отисмайера. В Старом центре такие лифты установлены повсюду, но в Тремпл-Толл «Отисмайер» есть только в банке. Этот лифт – наша гордость.

Повернувшись к доктору, мистер Портер передал ему папку и сообщил, что в ней тот найдет конверт с фотокарточками, которые были сделаны автоматоном у входа накануне ограбления (оказалось, что механоид не просто открывает-закрывает двери, а тайно фотографирует всех, кто заходит в банк). По словам господина управляющего, на какой-то из фотокарточек мог быть запечатлен один из грабителей. Он посоветовал обратить особое внимание на фотокарточки № 4, 12, 27 и 31.

Джаспер злился. Помимо того что они увидели место преступления, которое, кроме каких-то совсем незначительных деталей, ничего нового им не открыло, они пришли сюда зря. А дядюшка отчего-то совершенно не желает узнавать действительно важные вещи. То, о чем говорил Фиш, и есть настоящая тайна! Что они вообще здесь делают, если им давно известно имя грабителя?

– А вы знаете, кто такой Реймонд Рид? – спросил Джаспер.

В кабинке повисла тишина, которую нарушало лишь яростное скрежетание дядюшкиных зубов.

Мистер Портер побелел, под его глазами прочертились серые круги, а под скулами углубились тени. По реакции господина управляющего было видно, что названное имя ему знакомо, хотя он тут же попытался это скрыть:

– Как вы сказали? Рид? Это подозреваемый?

– Не обращайте внимания, мистер Портер, – сказал доктор Доу, гневно покосившись на племянника. – Джаспер просто забыл принять свои пилюли. Это отношения к делу не имеет.

Тут господин управляющий банка не выдержал.

– Вы говорили с ним? – спросил он с едва уловимой дрожью в голосе.

– С кем? – делано удивился доктор Доу.

– С вашим подозреваемым, – раздраженно уточнил мистер Портер. – Что еще он сказал?

– Прошу прощения, но…

Кабинка остановилась, раздался звонок, и решетки лифта разъехались.

Мистер Портер взял себя в руки и, вновь нацепив на лицо маску хладнокровия, достал из жилетного кармашка часы. Судя по всему, господин управляющий внезапно вспомнил о важном и незавершенном деле. Хотя в действительности он выглядел как человек, приготовившийся заметать следы, и Джаспер понял, что сглупил, когда спросил его о Реймонде Риде. С таким же успехом он мог бы спросить у какого-нибудь предполагаемого убийцы: «Так вы и правда держите ваш окровавленный нож в нижнем ящике стола?»

– Что ж, господа, к сожалению, здесь я должен вас оставить. Надеюсь, вы сообщите мне, если в вашем расследовании будут какие-то подвижки. И незамедлительно обратитесь за помощью в случае, если она понадобится.

– Разумеется.

Не отрывая пристального взгляда от мальчика, мистер Портер отвел руку в сторону и дернул рычаг. Решетки закрылись, и кабинка двинулась наверх.

Доктор Доу и Джаспер направились к выходу. Почувствовав, что на него кто-то смотрит, мальчик обернулся и наткнулся на пронзительный взгляд мисс Кэрри́ди. На ее губах плясала недобрая улыбка.

Даже автоматон у двери банка выглядел ехидным, хотя это было невозможно, учитывая его металлическое лицо. Джаспер отметил, что круглые глаза-лампы механоида и правда очень уж похожи на объективы фотографических камер – и как он не обратил на это внимания раньше?..

– Ну что, ты доволен? – гневно спросил доктор Доу, когда они покинули банк. Это уже была не холодная дядюшкина ярость. Кажется, отвечающий за злость кочегар внутри Натаниэля Френсиса Доу засучил рукава, открыл топку и взялся за угольную лопату. – Что ты наделал, болван!

– Я ничего такого не сделал, – запротестовал было Джаспер. – Просто спросил…

– То есть ты не заметил, как отреагировал мистер Портер? Ты сделал именно то, чего я просил тебя не делать, и теперь этот Портер считает, что мы связаны с Фишем.

– Я так не думаю и…

– Мне плевать, что ты там думаешь! – прервал племянника доктор Доу. – Ты вообще думать неспособен! Ты безмозглый ребенок! Как тот, из экспозиции кунсткамеры, с пустой головой! Череп есть, но мозга нет!

– Есть у меня мозг! – возмутился Джаспер. – Он иногда чешется и болит!

– Ты такой же глупый, как и все дети!

– Ничего я не глупый! – воскликнул мальчик и яростно засопел. – И вообще это ты виноват! Мы только потратили здесь время и ничего не узнали полезного! Нужно было сразу расспросить Портера обо всем!

– Ты так и не понял, что мы ходили в банк не за тем, чтобы расспрашивать мистера Портера, а для того, чтобы представиться и обозначить свое участие в расследовании? Чтобы его агенты не явились к нам на порог с вопросами, отчего это какие-то посторонние личности лезут в дела банка! Ты со своим болтливым языком нас скомпрометировал! Мне больше не нужны твои советы!

Доктор двинулся к замершему у бордюра кебу, который ожидал пассажиров. Джаспер поспешил за ним.

– Я просто хотел раскрыть тайну!

– Ты! И твои дурацкие тайны! Ты только что втянул нас в такие беды, по сравнению с которыми крушение «Гринроу» покажется легкой неприятностью!

– Не говори о «Гринроу»! – воскликнул Джаспер, но дядюшка его будто не слышал.

– Ты взял и рассказал опасным и практически всемогущим людям с тайнами о том, что нам известны их тайны! Как думаешь, что они сделают ради сохранения этих тайн? А все потому, что ты никогда не слушаешь, что тебе говорят! Все твои детские глупости!

– Ничего они не детские! А очень даже взрослые! Ты сам ничего не знаешь! Ты просто злобный и…

Шедший чуть впереди доктор Доу резко остановился и обернулся.

Джаспер машинально отпрянул и, зацепившись за торчащий край плитки, упал на тротуар…

…Все, что произошло дальше, было настолько отвратительным и мерзким, что Джаспер просто не стал это озвучивать.

Полли слушала его историю в мрачном молчании. Не перебивала, ничего не уточняла. Лишь когда Джаспер договорил, она сказала:

– Что ж, это многое объясняет. Но это не объясняет того, почему вы такие злые люди. Я и подумать не могла…

– Это не мы злые… это он злой!

– А те бедолаги в очереди. Горемыки?

– Безнадеги, – угрюмо исправил Джаспер. – Я не виноват. Что-то на меня нашло. Я так не думаю на самом деле. Я так не думаю… честно…

Джаспер опустил глаза. Ему действительно было невероятно стыдно.

– Это все банк, – проговорил он едва слышно. – Это место, понимаешь… оно делает людей хуже…

Мальчик вдруг поймал себя на том, как глупо и по-детски это прозвучало. Ему вспомнилось, как, будучи совсем несмышленым ребенком, он стащил из буфета шоколадную конфету, а когда его поймали, попытался свалить вину на их домашнего автоматона Кристофера. Тогда он искренне не понимал, отчего его наказали, – откуда ему было знать, что латунный механизм не ест конфеты.

Но Полли не пыталась его переубедить. Она не смеялась над его словами – даже не хмыкнула презрительно. Может, из-за того, что она была потрясающей, а может, за этим крылось что-то еще.

– Место, которое делает людей хуже, чем они есть? – сказала она задумчиво. – В этом Габене просто обязано было обнаружиться нечто подобное.

Глава 7. О страхе высоты

– Он кусается! Кусается, мерзкий крысеныш! – взвыл Хоппер и принялся дуть на пальцы, которые едва, в самый последний момент, успел отдернуть. И хоть гремлину удалось ухватить лишь воздух, констебль все же ощутил фантомное жжение на коже.

– А ты как думал, Хоппер? – назидательно проворчал Бэнкс. – Конечно, они кусачие. Еще и плюнуть могут – один уже пытался. С ними нужно осторожно. Повезло еще, что сбежать не пытаются.

И правда, чуть больше дюжины гремлинов, обнаруженных констеблями на заброшенной текстильной фабрике «Терру», не выглядели так, будто были готовы пуститься в бега. Они валялись на пыльных мешках и в кучах старых газет, устроились в пустых ящиках. При этом нелепо шевелили тонкими ручонками, ножонками и длинными носами. Даже их глаза светились в темноте тускло, устало.

Бэнкс сперва даже подумал, что гремлины чем-то больны, но, приглядевшись, выявил причину их странной малоподвижности. Коротышки просто переели. Не в силах сдвинуться, они лежали раздутыми брюхами кверху и переругивались между собой.

Когда логово гремлинов оказалось рассекречено и в него вторглись два шумных грубияна, они чуть притихли. А потом смекнули, кто к ним заявился, и тут же снова начали выкрикивать ругательства, но уже в адрес незваных гостей:

– Увальневатые гадостники!

– Крючкотворные вторженцы!

– Дылдящиеся головешники!

В бывших цехах было темно и пусто – никаких станков здесь давно не осталось. Крыша в нескольких местах зияла прогалинами, доски пола кое-где прогнили. На воротах фабрики висела цепь с замком, но примерно в десяти ярдах от них в кирпичной кладке был пролом – именно через него оба констебля внутрь и забрались. Бэнкс при этом чуть не застрял.

Гремлины обнаружились сразу же – их светящиеся в темноте глаза сперва испугали констеблей, но вскоре выяснилось, что сверкать злобными глазками – максимум, на что эти коротышки сейчас способны. Бэнкс с Хоппером рассудили: ну, светятся глаза – так и лампы же тоже светятся. Им теперь, выходит, и керосинки нужно бояться? А гремлины особо от ламп и не отличались – разве что воняли чуть сильнее. Да и ругающаяся керосинка, вероятно, была бы тем еще зрелищем:

– Эй, кто-нибудь! Откусите этому дурачине нос! Не подходи ко мне – ты, да, ты, с мордой-ящиком! Я тебя сразу распознал – ты из этих, которых в клетке держат! Ну, как их… шерстяные, еще по веткам лазают. А, вспомнил! Носороги! Ты как эти носороги! Отойди от меня, у меня нет для тебя бананов!

– Эй, Кворкин-поползень, плюнь в него! Большего он не достоин!

– Сам плюй! – отозвался, видимо, Кворкин. – У меня нет сил…

Всерьез обижаться на ругань и оскорбления коротышек было бы странно. И все же Хоппер яростно засопел, восприняв насмешки слишком близко к сердцу.

– Вас сюда никто не звал! – продолжал кто-то из гремлинов. – Захотели бы мы поглядеть на уродцев, пошли бы в парламент! Да, в парламент!

– Эй, Гверкин, думаешь, эти двое из парламента?

– А что, не похоже? Больно рожи уродские! Там таких уродцев много – сидят в стеклянных ящиках с зеленой жижей!

Бэнкс предположил, что гремлины на самом деле не представляют, что такое парламент, и снова что-то путают. Вероятно, они имели в виду кунсткамеру.

Уяснив, что маленькие забияки не представляют угрозы, констебли взялись обшаривать цеха в поисках денег. Фут за футом они перерывали мусор на заброшенной фабрике, но похищенный миллион был либо слишком мал, либо – и к этому Бэнкс постепенно склонялся все больше – его здесь попросту не было.

Изучив очередную кучу газет, он с досадой пнул ее и обернулся, высматривая напарника, – вдруг его поиски складываются удачнее.

С удивлением толстяк понял, что Хоппер ничего и не думает искать, а просто стоит столбом.

– Эй, чего застыл? – спросил Бэнкс, подойдя к нему. – Нашел что-то?

– А это еще что такое? – прошептал Хоппер.

Он не мигая смотрел в темноту. Бэнкс проследил за его взглядом. В дальнем углу пустого цеха стояло нечто странное, едва заметно шевелящееся и покачивающееся, способное в любой момент наброситься. Размером оно было с небольшой чулан. Огромная голова неведомой твари чуть повернулась.

– Эй ты, что бы ты ни было такое, назовись! – дрогнувшим голосом выкрикнул толстый констебль. Кажется, тварь их заметила. – Мы вооружены!

Бэнкс и Хоппер напряженно замерли. Гремлины притихли.

– Отвечать, когда полиция обращается!

Но ответа так и не последовало. Стоять на месте и ничего не делать было страшнее, и констебли, переглянувшись, неуверенно двинулись в сторону неведомого.

– Не-е-т… только не это, – пробормотал Хоппер, когда наконец разглядел притаившуюся «тварь» во всех подробностях. Громила-констебль протер выступивший на лбу пот.

Бэнкс облегченно вздохнул и расхохотался. Внутри заброшенной фабрики был пришвартован воздушный шар – именно его обтянутую сетью оболочку констебли приняли за голову жуткого монстра.

Бэнкс и Хоппер снова переглянулись. Их обоих посетила одна и та же мысль…

Констебли ринулись к воздушному шару и заглянули в корзину. Пусто.

– Знаешь, что я думаю, Бэнкс? – угрюмо спросил Хоппер.

– Знаю, – ответил напарник. – Денежек здесь нет.

– Как считаешь, гремлины знают, где Фиш их спрятал?

– Вот сейчас и выясним. Эй вы, гадкие коротышки! – Выбрав одного из гремлинов, по виду самого раздутого и трагичного, толстяк навис над ним. – Куда дели награбленное?!

– Какое еще награбленное? – поразился гремлин. – Ничего не знаю ни о каком награбленном…

– Неужели? А если я помогу тебе вспомнить? – Констебль безжалостно ткнул гремлина пальцем в раздутый живот.

Тот завопил так, будто его режут.

– Я же сейчас лопну!

Прочие гремлины поддержали солидарным вытьем:

– Он же сейчас лопнет!

– Куда дели награбленное? Отвечай! – Бэнкс снова ткнул бедолагу и принялся надавливать пальцем. На этот раз гремлин завизжал так громко, что темные цеха наполнились жутким эхом.

– Заткнись! – прикрикнул толстый констебль и опасливо огляделся по сторонам. – Хватит визжать, крысеныш…

Бэнкс понял, что так ничего не добьется, хуже того – на эти визги сюда очень некстати может кто-то заявиться. Да и вообще, судя по гремлинскому хамству, нахрапом взять их не выйдет. К тому, чтобы расколоть их, следовало подойти обстоятельно, без спешки, а на фабрике, к сожалению, долго оставаться было нельзя.

– Нужно отсюда убираться, Хоппер, – сказал Бэнкс. – Да поскорее. В любой момент нагрянет тот скользкий тип со своими банковскими слизняками. Думаю, Граймль им уже сообщил то же, что и нам.

Хоппер пожал плечами.

– Но мы ведь не можем уйти отсюда просто так.

– Верно, не можем.

– Предложения?

– Нужно придумать, как взять гремлинов с собой, – сказал Бэнкс. – Вот сейчас и пригодилась бы твоя сеть, если бы ты удосужился ее взять.

– Хех. Так я ведь и взял ее с собой! – радостно сообщил Хоппер. Распахнув пальто, он извлек сеть откуда-то из-под него.

– Что? Ты взял ее в кабаре?

– Ну да, мы же на охоту вышли.

– Как… – Бэнкс хотел сказать «глупо», но в итоге выдал: – Предусмотрительно. В общем, собираем их в твою сеть…

– А потом?

– А потом уносим ноги.

– Но мы их далеко не утащим! Этих гремлинов здесь слишком много.

Бэнкс многозначительно хмыкнул:

– Уносить ноги можно и не на своих двоих…

– Нет, нет и еще раз нет! – возмутился Хоппер, догадавшись, что задумал напарник.

– Да, да и еще раз да! – упрямо ответил Бэнкс.

– Ты совсем спятил!

– А вот и нет. Это наилучший способ.

Хоппер с ужасом воззрился на воздушный шар.

– Ты вдруг заделался аэронавтом? Неожиданно научился управлять этой штуковиной?

– Если уж старый хрыч Тумз справляется, уверен, там все не так уж и сложно. Собирай их, а я пока изучу рычаги на этой леталке…

Бэнкс забрался в корзину воздушного шара и склонился над рычагами, а Хопперу не оставалось ничего иного, кроме как начать собирать гремлинов в свою сеть. Толстые и ленивые, они были совершенно беспомощны, хоть и клацали зубами да плевались – большинство просто ругалось, оскорбляя «дуболомного верзилу» и его «корявые пальцы».

Дело было несложным, хоть и неприятным. Хоппер осторожно наклонялся к тому или иному гремлину, аккуратно подцеплял его, словно доставал таракана из супа, и под гневное «За живот не хватай, негодяй! За живот не хватай!» засовывал коротышку в сеть. После чего брался за следующего. Несмотря на свои животы, каждый из этих гремлинов оказался не тяжелее кота. Вскоре были пойманы все коротышки – общим счетом четырнадцать злобных неуважительных кусак.

– Ну что там? – нетерпеливо позвал Бэнкс.

– Готово, – ответил Хоппер. – Помогай!

Вдвоем констебли затащили сеть в корзину шара, попросту перевалив ее через борт, и та плюхнулась с очень мерзким склизким звуком.

Гремлины от подобного обращения ожидаемо взвыли, на что Хоппер пригрозил им, что, если не заткнутся, он пнет сетку. И даже для убедительности пару раз топнул по полу. Вой стих.

Бэнкс тяжело уселся в кресло штурмана. Если честно, все эти рукоятки и рычаги не внушали ему доверия – он понимал в них не больше, чем в бытовой вежливости или приготовлении суфле.

– Ну что, попробуем…

– Я все еще против, – пробубнил Хоппер, забираясь в корзину.

– Ну разумеется, ты против. А как иначе? – Бэнкс раздраженно зыркнул на напарника. – Ты уже забыл, что эти банковские сделали с сержантом Доффером, когда он не смог отыскать грабителей? Хочешь, чтобы нас постигли еще более неприятные… гм… вещи? Потому что именно так и будет, если они нас тут застанут.

– Ладно-ладно. Ты разобрался, что здесь к чему?

– Вроде бы все просто…

– «Вроде бы» не подходит.

– Тумз первым делом зажигал горелку…

Толстяк открутил вентиль на основном раструбе, пуская в горелку газ. После чего стиснул зубы, вжал голову в плечи, в любой момент ожидая взрыва, и щелкнул рычажком запальника. Кремниевое колесико крутанулось, чиркнуло и родило искру. Горелка зажглась и зарычала. Шар качнулся, гремлины в сетке завизжали, Хоппер заскулил.

– Да уймитесь вы все! – рявкнул Бэнкс.

Когда огонь нагрел газ, корзина оторвалась от пола всего лишь на фут или около того, но подниматься выше шар отказался.

– Почему мы не взлетаем? – раздосадованно проворчал толстяк. – Может, гремлины слишком тяжелые?

– Тросы, кретинский жирнюк! – раздалось визгливое из сетки. – Нас удерживают тросы!

Бэнкс поморщился:

– Заткнись, Хоппер. И сам знаю. Отвязывай!

Когда тросы были отвязаны, воздушный шар, покачиваясь, медленно пополз вверх, в разверстый пролом крыши.

– Пройдем как нитка в иголку! – усмехнулся Бэнкс, и в тот же миг оболочка ударилась о стропила.

Хоппер схватился за канаты и зажмурился, но шар выдержал и одним лишь неведомым чудом не наткнулся на торчащие острия покореженной кровли – отпружинив от стропил, он чуть отклонился вбок и проскользнул в пролом.

Гремлины наперебой зашумели:

– Мы умерли… умерли…

– Так и знал, что умру сытым! Так и знал!

– А у меня нос чешется, и я не могу его почесать… худшее из зол… злейшее из худ!

– Отставить панику! – велел толстяк. – Самое опасное уже позади!

Бэнкс толкнул рычаг, запускающий левый бортовой пропеллер. Констебль не соразмерил силу, и винт заработал на максимальных оборотах. Шар тут же принялся закручиваться волчком.

– Посла-а-абь! – закричал кто-то из гремлинов. – Дурачина! Послабь! Там же отметки, отметки! Ты что, ослеп?!

Бэнкс потянул рычаг обратно на несколько отметок, которых до сих пор не замечал, и выставил таким же образом рычаг, запускающий пропеллер правого борта. Шар стабилизировался и медленно поплыл вперед.

– Вот видишь, Хоппер? Тут все просто. – Бэнкс глянул на белого как мел напарника. – Куда летим?

– Гм. А я знаю! – встрепенулся вдруг Хоппер и указал рукой куда-то на запад Тремпл-Толл. – Переулок Гнутых Спиц возле Замочного парка. Дом старухи Барлоу – у нее когда-то был шар, на котором она летала к своей племяннице на Набережные. Там, на крыше, есть площадка, на которой можно будет пришвартоваться. Старуха умерла пару лет назад, и дом стоит заброшенный. Главное, не встретить, – Хоппер суеверно плюнул через плечо, – призрака старухи Барлоу. Говорят, он там до сих пор где-то бродит.

– Вот еще! – буркнул Бэнкс. – Главное не это. Главное – не задеть по пути якорные тросы аэробакенов и не врезаться в еще каких летунов. Вот уж сюрприз кого-то будет ждать – нападение воздушных гремлинов! Бенни Трилби из этого целую историю раздует…

Нужно сказать, убрались с фабрики «Терру» констебли как нельзя вовремя: Бэнкс заприметил внизу двигающийся сгусток тьмы, приближающийся к воротам. В нем он различил очертания экипажа.

– С носом оставили голубчиков!

– Поднимись повыше, – сказал Хоппер. – Не хотелось бы, чтобы они увидели шар и выследили нас до Замочного парка – оттуда же до нашего с Лиззи дома рукой подать. А еще они могут потревожить мертвую старуху – как бы она от этого не начала злостно мстить всем, кто живет по соседству…

– Лучше делом займись, – прервал его Бэнкс. – Смотри в бинокль, чтобы мы заранее увидели любую опасность.

Хоппер вздохнул и достал из кармана бинокль…

К облегчению толстяка, никаких опасностей за все время пути им не встретилось: ночное небо было совершенно пустым – ни одного аэрокеба или другого воздушного шара.

Так и летели. Бэнкс управлял рычагами с невероятной важностью на лице, как будто он вдруг стал адмиралом воздушного флота. Хоппер смотрел в бинокль.

Гремлины на удивление вели себя спокойно. Они лишь негромко ворчали, пытаясь умоститься в сетке, да изредка кто-то из них восклицал: «Эй, вытащи свою пятку из моей ноздри!» – и тому подобные глупости.

До Замочного парка воздушный шар Бэнкса и Хоппера добрался меньше чем за полчаса.

Приземлились констебли так же неумело, как и взлетали, – задели дымоход и врезались в чердак.

В итоге, кое-как пришвартовавшись, Бэнкс и Хоппер принялись решать, что делать дальше.

Для допроса гремлинов прямо сейчас у обоих просто не осталось сил: полет с Тумзом, обыск трущоб, кабаре, гремлинская фабрика, новый полет. Они провели целый день и всю ночь на ногах, устали неимоверно. А допрос (особенно с пристрастием) – это все знают! – не терпит усталости дознавателя: откуда же взяться пристрастию-то, если тяжело сдерживать зевки и слипающиеся глаза. Меньше всего сейчас констеблям хотелось возиться с хамскими гремлинами. Желание волочить сеть с пленниками в дом старухи Барлоу у них также отсутствовало – еще поди придумай, как устроить им там надежный «собачник», чтобы не расползлись, пока не ответят на все вопросы.

У Бэнкса, как наиболее ленивого и, соответственно, изобретательного, появилась гениальная идея:

– А давай оставим их в корзине и поднимем шар на лебедке. Пусть себе болтаются в небе до утра.

– О нет! Только не это! – взвыли гремлины. – Нас укачает! Нас стошнит! У нас болезнь! Тошнотворная аллергия!

– А ну, заткнулись! – прикрикнул Хоппер. – Думаешь, их можно там оставить?

– А куда они денутся, с воздушного шара-то? Это уж понадежнее будет, чем просто оставлять их на чердаке. Да и визгов их оттуда никто не услышит.

– А вдруг они того, по тросу спустятся… – неуверенно начал Хоппер, но Бэнкс глянул на него с неприкрытым раздражением:

– Ты вообще их видел? Эти толстозадые, толстобрюхие пузыри даже перевернуться на бок не могут! Какой им трос? Мы их только повыше поднимем…

У данной идеи было множество недочетов: кто-то мог пролететь мимо, кто-то мог заприметить висящий над заброшенным домом шар и удивиться, мог подняться сильный ветер, который сорвет шар и унесет его в небо… Да вообще много чего могло произойти, но день, полный тревог и треволнений, оставил на констеблях свой отпечаток – все возможные недочеты плана были сожраны усталостью.

Бэнкс и Хоппер подняли шар, дважды проверили, надежно ли закреплены швартовочные тросы. А затем, пожелав гремлинам неспокойной, тошнотворной ночи, удалились на долгожданный и заслуженный отдых.

Что ж, стоит заметить, что утром они сильно пожалеют о своем решении, когда ни шара, ни гремлинов на месте не окажется…

…В корзине воздушного шара между тем начали происходить довольно странные вещи. Гремлины прекратили выть и жалобно стонать.

– Ну что, эти болваны уже утопали?

– А мне почем знать?!

– А ты повернись и выгляни!

– Эй, кто там ближе всех к дырке в борту?! Стоят там эти двое, зыркают на нас?

Чье-то ворчание со дна сетки сообщило: «Кажется, из меня сейчас все вылезет наружу…»

Другое ворчание пригрозило: «Только попробуй!»

И третье ворчание подтвердило: «Все! Утопали!»

Это словно стало для гремлинов сигналом. Одновременно все четырнадцать коротышек начали издавать гулкие, чем-то похожие на фырканье выхлопных труб, звуки, вот только издавали они их отнюдь не ртами. Шар окутало густое зеленое облако – будь констебли сейчас в корзине, они тут же сами спрыгнули бы за борт, только бы не ощущать эту вонь.

Вскоре все стихло. Не прошло и пяти минут, как зеленое облако рассеялось, и стало видно, что гремлины удивительным образом постройнели – их раздутые животы куда-то исчезли.

– У кого там ногти самые острые – режьте сетку!

Меньше чем через минуту гремлины освободились.

– Чур, я буду капитаном! – заявил один из них – тот, который велел резать сетку.

– Нет, я буду капитаном! – принялся спорить другой…

Гремлины выясняли, кто станет капитаном их воздушного судна, довольно долго. В итоге победил Гверкин с горбатым носом, а Дреммин с острым подбородком был назначен старшим помощником.

– Тогда я буду навигатором и картографом! – заявил еще один гремлин – с выпученными глазами. С этим никто не спорил: с бумажками возиться? Нет уж, увольте!

– Перегрызи трос, Брумкин! – велел новоявленный капитан.

– Вот сам и грызи, – отозвался один из гремлинов, – я уже просто не могу есть.

– Никто не заставляет тебя есть – просто грызи и выплевывай!

– Но у меня даже челюсти не шевелятся, так я их перетрудил!

– Все у тебя шевелится – ты же сейчас говоришь.

– Говорить – это одно, а грызть – другое…

Капитан Гверкин устал слушать препирательства и повернулся к своему старшему помощнику:

– Дреммин, перегрызи трос, ты выглядишь голодным.

– Это никакой не голод, а семейное косоглазие… как будто ты его раньше не замечал…

Гверкин тяжко вздохнул и ткнул пальцем в крошечного гремлина, который был вдвое меньше прочих:

– Моркри, так как ты самый младший, назначаю тебя юнгой! Это значит, что ты должен выполнять все приказы капитана.

– Но я не хочу-у-у… – захныкал новоиспеченный юнга.

– На воздушном флоте нет такого понятия, как «не хочу»! – важно заявил Гверкин. – Есть только одно понятие. Оно звучит как «Есть, сэр!». Ты понял, Моркри?

– Есть, сэр… но я делаю это только ради блага команды! Вы должны оценить, на какие жертвы я иду! – трагично заявил Моркри и вгрызся в трос. Спустя пару минут зубовного клацанья, шмыганья носом и треска трос был перегрызен, и освобожденный шар медленно поплыл над улицей.

– Слушай мою команду! – воскликнул капитан Гверкин. – Усилить огонь на горелке!

– Есть усилить огонь! – Старший помощник Дреммин осторожно открутил вентиль на основном раструбе.

Шар поднялся на пару десятков футов. Гремлины чуть оживились.

– Братья Коперты, вы будете у нас рулевыми. Занять место у рычагов!

– Есть, сэр! – в один голос гаркнули два гремлина-близнеца с одинаковыми встопорщенными бровями. Забравшись на сиденье штурманского кресла, они взялись каждый за свой рычаг, ожидая последующих команд.

– Готовься запустить левый и правый направляющие винты на пятую отметку!

– Есть готовиться запустить направляющие винты!

– До синхронного запуска винтов… три… два… один!

Рычаги поползли на требуемую отметку. Пропеллеры пришли в движение. Зашуршали.

– Эй, кто там у нас навигатор?! Доставай то, что приготовил для нас мистер Фиш!

Гремлин, назначивший себя навигатором и картографом, нырнул под приборную доску и, открыв ящик с картами, извлек оттуда сложенный план города, к которому мистер Фиш загодя прицепил булавкой записку. На бумажке был нарисован компас со стрелкой, указывающей на северо-запад, там же стояла подпись: «Следуй за стрелкой». Ниже значилось: «1,6 мили».

– Мистер Фиш велел нам направить шар по стрелке… кхм… этой вот штуковины… – Гверкин отцепил рисунок и приложил его к самому похожему на изображение кругляшу на приборной доске. Положение стрелок на компасе отличалось от положения стрелок на рисунке, но это было легко исправить. – Готовься переключать винты на разворот! Левый борт: на одну отметку назад; правый – на одну вперед. Когда я велю «Полный вперед!», оба рычага – на прежнее место, вам ясно?

– Ясно, капитан Гверкин!

– Тогда до поворота… три… два…

– Гверкин… эм-м… – начал было Дреммин.

– Что еще? – раздраженно спросил капитан.

– Ничего не выйдет.

– Что? Почему это?

– Сам подумай!

– Я капитан – не хочу сам думать! – бросил Гверкин. – Ты старший помощник, вот и думай за меня!

– Хорошо. – Дреммин пожал костлявыми плечами. – Этот рисунок, да и вообще записка нам не помогут. Нельзя по ней лететь.

– Еще как можно! – запротестовал Гверкин. – Записку нам оставил сам мистер Фиш. А мистер Фиш очень умный!

– Он-то умный, никто с этим не спорит. Но он думал, что мы отправимся в Тайное место прямиком из логова с дырявой крышей.

– И что?

– И он нарисовал стрелку, которую нужно сравнить с этой вот стрелкой на кругляше, думая, что мы будем сравнивать там. А мы…

– Мы не там, хр-р-р… – прорычал Гверкин. Он понял, что имел в виду Дреммин. – Ты прав, старший помощник. Нельзя лететь по рисунку. Направление и расстояние поменялись. И что теперь делать?

– На карте указан нужный дом? – спросил Дреммин. – Эй, навигатор! Нужный дом указан на карте?

– Э-э-э… у-у-у… сложно. Тут куча каких-то домов указаны.

Дреммин вырвал у бесполезного навигатора карту, и они с Гверкином принялись елозить по ней носами. Прочие гремлины замерли и затихли.

– Вот он! Нашел! – Радостно осклабился капитан. – Вот, обведен кружочком и подписан: «Нужный дом».

– И вот еще! – Старший помощник указал капитану, что рядом со следами от булавки, которой был прицеплен рисунок компаса, на карте обведено еще одно место, подписанное: «Мы здесь». Это было то самое логово с дырявой крышей. Дреммин провел когтем вдоль пунктирной линии, нарисованной чернилами. Линия вела прямиком к «Нужному дому».

– Мы летели от логова не так уж и долго, верно? – добавил он.

– Это значит, что мы не так уж и далеко от него! – вставил навигатор-картограф Кворкин.

– Верно, – кивнул старший помощник. – А это значит, что…

– Мы все еще над этим… как его… Чемоданным районом, – закончил капитан Гверкин, и тут он вдруг вспомнил: – Злыдень с мордой-ящиком сказал: «Замочный парк». Дохлая соседка живет возле Замочного парка. Навигатор, ты видишь на карте «Замочный парк»?

Три гремлина сунули носы в карту, и вскоре нужный парк был обнаружен. Кворкин тут же продавил ногтем линию, ведущую от парка до «Нужного дома».

– Но как мы узнаем, куда именно лететь? Где взять направление?

– Все просто, – усмехнулся Дреммин. – Мы будем сравнивать. Как рисунок прибора и прибор. Карта – это же рисунок города, так? Смотри, что у меня есть!

– Что это такое? Закуска?

Дреммин держал в руках странную штуковину: две короткие черные трубки, соединенные перемычкой; блеснули линзы.

– Это было в ящике с картами, – пояснил старший помощник. – Так мы увидим, похожи ли улочки внизу. Помнишь, тип с мордой-ящиком в такой же глядел? Кажется, эта штуковина зовется дваглазль…

Капитан Гверкин вскарабкался по борту. Схватившись за стропу, он встал во весь рост на планке ограждения корзины, повернулся к прочим гремлинам и провозгласил:

– Экипаж! Мы летим через вражескую территорию, населенную злобными полицейскими и банковскими крючкотворами! Мы не должны посрамить мистера Фиша и мистера Каркина! Братья Коперты – на рычагах, я командую, Дреммин ведет нас по дваглазлю! Все остальные: глядим вниз и сравниваем – докладываем Кворкину, а Кворкин находит на карте места. Особое внимание стоит уделять большим штуковинам вроде парков, площадей, жирных задниц констеблей… хе-хе… это шутка! Все поняли? Слушай мою команду! Вперед! Полный вперед!

– Есть вперед, полный вперед!

– Глядите пристально, парни! – все напутствовал капитан. – Мы не можем блуждать над этими крышами вечно! Мы должны отыскать «Нужный дом»! Будем надеяться, что мистер Каркин и мистер Фиш будут ждать нас на месте!..

Гремлинский полет над Тремпл-Толл был похож на приключение, а экипаж капитана Гверкина просто обожал приключения. Им повезло с ветром – его практически не было. Повезло с летающими экипажами – и их не было. Правда, пару раз они едва не врезались в якорные тросы висящих среди облаков аэробакенов, но вскоре Гверкин научился их учитывать и вовремя отдавал приказ свернуть в сторону. То и дело, как кто-то из команды обнаруживал какое-то необычное строение, большую площадь или подсвеченную фонарями вывеску, он начинал вопить, а прочие подхватывали. И так воздушный шар медленно, но верно продвигался на север.

– Гостиница «Габенн»! Видите?! Это же гостиница «Габенн»!

– Дом-с-синей-крышей! Мы над Полицейской площадью! Внимание! Затихариться!..

– Поворот трамвайной линии! Я узнал его! Вот же он на рисунке – как кривой палец Бру!

– Да, он прямо как мой кривой палец!

– Мы близко… очень близко…

Вскоре гремлины наконец обнаружили и «Нужный дом». Он был высок и кромешно-черен. Их заметили – на крыше несколько раз мигнул фонарь.

Крошечные аэронавты узнали условный сигнал и радостно заверещали.

– Отставить радостное верещание! – велел капитан. – Снижаемся! Коперты! Рычаги на нулевую отметку! Дреммин! Вентиль! Уменьшить огонь!

Пропеллеры выключились. Дреммин при помощи вентиля начал уменьшать огонек на горелке, и воздушный шар капитана Гверкина медленно опустился. Горелка с хлопком погасла, днище корзины мягко коснулось площадки на крыше.

– Мы прибыли! – заголосил Гверкин. – Мистер Фиш! Мистер Каркин! Мы прибыли!

Но ни мистера Фиша, ни мистера Каркина на месте не оказалось. Из-за трубы вышла стройная высокая фигура. В темноте ее практически невозможно было рассмотреть, и даже гремлины с их непревзойденным зрением смогли разобрать лишь, что это какая-то женщина.

Носатые аэронавты настороженно на нее уставились.

– Где мистер Фиш?! – спросил Гверкин.

– Или мистер Каркин?! – добавил Дреммин.

– Возникли трудности, – сказала незнакомка. – Мистер Фиш послал меня вас встретить.

– Он ничего об этом не говорил.

– Я говорю вам об этом прямо сейчас.

Гремлины, преисполнившись подозрительности, не спешили верить на слово.

– И чем докажешь, что ты от мистера Фиша?

– Ну, я ведь подала вам условный сигнал. Он был верным, не так ли?

Гремлины переглянулись, сгрудились и заворчали – принялись спорить, стоит ли доверять незнакомке.

– Ла-а-адно, – протянул наконец Гверкин и повернулся к женщине. – Мистер Фиш сказал, что шар нужно будет спрятать.

– Я знаю, – последовал ответ. – Крыша этого здания разводится, и мы спрячем шар внизу.

– Здания с разводящимися крышами! – вставил Дреммин. – Просто обожаю!

– Это место безопасно? – все еще хмурясь, спросил более осторожный Гверкин. – Нас здесь не найдут?

– Здание пустует, – сказала незнакомка. – Это место давно заброшено. Окна заколочены, на двери – замок. Здесь давно никто не появлялся, внутрь никто не проникнет, и вас здесь… – она понизила голос, и Гверкину почудились угрожающие нотки, – никто не найдет. Добро пожаловать на Бремроук и Фейр. Добро пожаловать в кабаре «Тутти-Бланш».

Существуют места, которые никому не хочется посещать, но беда в том, что время от времени это непременно нужно делать. Обычно это те места, где мистеру Обывателю делают неприятно: больницы, кладбища, коттедж занудной тетушки Мюриэлл с линяющими котами и запахом прелых духов прошлого века. К таким местам относится и банк.

Банк ассоциируется у мистера Обывателя с постоянными напоминаниями о задолженностях в почтовом ящике, бесконечными очередями и днем насмарку. Вас заставляют куда-то волочиться, чтобы в итоге какие-то люди забрали ваши деньги – не хранить же их под матрасом, ведь там до них могут добраться грабители, жены-транжиры и мужья-пьяницы. В случае если у вас нет денег, банк с щедрой улыбкой в миллион блестящих зубов, как старый добрый приятель, предоставит вам ссуду. После чего с такой же улыбкой потребует возврата этой ссуды (плюс процент). Правда, больше он не ваш старый добрый приятель.

С момента, как вы поставили свою подпись и унесли из банка хоть пенни, начинают происходить весьма неприятные вещи. У дома вас подстерегают какие-то типы, кто-то спрашивает о вас у подруги кузины вашего дяди, а пропитанные пассивной агрессией письма все набиваются и набиваются в почтовый ящик. Вы одолжили у бабушки, которая просто обожает наблюдать за птицами (подглядывать за соседями), бинокль, пробираетесь домой через чердак, не зажигаете свет. Вы даже стараетесь не скрипеть креслом-качалкой. Постепенно вы привыкаете к такому существованию, полагая, что оно не так уж и ужасно. Вы надеетесь, что громилы, прокурившие вам всю дверь своими зловонными папиретками, устанут и пойдут на крысиные бои, но однажды утром обнаруживаете, что ваш дом больше не ваш, и никого не волнует, что вы там квартируете. В смысле, квартировали, ведь согласно пункту № 24 § 18, написанному шрифтом, который не прочитает и блоха, за невыплату ссуды (плюс процент) ваш дом (вместе с диванами, подушками и диванными подушками) переходит в собственность банка. А сами вы переходите в собственность улицы. Да уж, не стоило брать в банке ссуду, чтобы купить конфетку в кондитерской у госпожи Помм…

Полли Трикк не особо жаловала банки. В частности, потому что где банк – там бюрократия, а от нее у Полли начиналась мигрень. Бесконечные кабинеты, бумажные ленты, нагромождения из папок и цистерны чернил… Настоящий кошмар! Помимо прочего, нельзя забывать и о монстрах, что водятся в этих коридорах, – зануды и счетоводы, существа, крадущие вашу жизнь кроха за крохой.

В Льотомне так называемые Два Толстяка, господа-банкиры Троттер и Коттер, и им подобные завлекали в свои сети доверчивых горожан лживыми посулами и сказочными условиями («Разбогатей за день!», «Мечта уже сегодня!», «Счастье не отходя от кассы!»), но выходило наоборот – на горожанах богатели сами банки. Исходя из того, что рассказал Полли Джаспер, банки Габена были слеплены из того же теста: дважды подумай, прежде чем положить эту печенюху в рот.

Поэтому когда автоматон открыл перед мисс Трикк из Льотомна дверь «Ригсберг-банка» под сенью мрачного ворона с золотой монетой в клюве, ей стало слегка не по себе. И тем не менее виду она не подала. Нет уж, она не покажет этим злыдням ни капельки слабости! Смелее вперед, в клюв ворона, который, видимо, проглатывает уже не первую золотую монету…

– Добрый день, мисс Кэрри́ди, – сказала Полли.

Старшая клерк-мадам вскинула на нее удивленный взгляд: это был, вероятно, первый человек, назвавший ее фамилию правильно. А еще мадам несколько озадачил вид незнакомки. Девушка у ее стола была явно нездешней. Какой уверенный взгляд, какая лукавая улыбка! Быть может, это какая-то театральная актриса из Старого центра? Но что она делает здесь, в Тремпл-Толл?

Как бы мисс Кэрри́ди ни презирала посетителей банка, она нехотя была вынуждена признать, что девушка у ее стола выглядит просто великолепно. Ну разумеется, ведь на Полли были ее нежно-голубое платье, пальто и синяя шляпка, в которых она приехала в Габен.

– Добрый… добрый день, мисс… э-э-э…

– Трикк. Полли Уиннифред Трикк.

– Чем «Ригсберг-банк» может вам помочь, мисс Трикк?

– Я недавно прибыла в ваш замечательный город, – начала Полли, – и столкнулась с неким крайне досадным обстоятельством.

– Какой ужас! – для вида посопереживала мисс Кэрри́ди и тут же потерялась в догадках, словно одинокий рыбак в шторм: здесь с этой девушкой могло произойти что угодно, любое из габенских зол. – И что же это за обстоятельство?

– У вас в ходу совершенно другие деньги. Не те, к которым я привыкла.

– И к каким же вы привыкли?

– Льотомнские фанты, разумеется!

– Разумеется, – кивнула клерк-мадам и подумала: «Из Льотомна, значит. Гм… Льотомн…»

Полли продолжила:

– В Габене у меня есть добрый друг – господин судья… – Она многозначительно поглядела на мисс Кэрри́ди. – Вы знаете, о ком я…

– Конечно! – тут же догадалась клерк-мадам. – Это честь – принимать у нас доброго друга достопочтенного господина судьи Сомма.

– Да-да, – пренебрежительно, словно факт ее дружбы с одним из самых могущественных людей Саквояжного района – это не такая уж и важная вещь, махнула рукой Полли. – Так вот, господин судья Сомм посоветовал мне обратиться в «Ригсберг-банк», он сказал, что я могу открыть здесь счет.

– Все верно, но могу я уточнить, что вы…

– Также, – прервала ее Полли, вскинув перед собой указательный пальчик. – Господин судья Сомм заверил меня, что вы – надежное семейное дело и я могу ожидать здесь только самое лучшее обслуживание.

В отличие от доктора Доу, Полли знала, как вести себя с подобными женщинами: злыми, холодными и высокомерными. Она обладала в этом большим опытом, ведь ее мама была именно такой. Главное правило – быть еще злее, холоднее и высокомернее, и тогда их можно не бояться, а чтобы и вовсе склонить их на свою сторону, нужно добавить немного лести и смутить их собственной значимостью. Обычно такие женщины робеют перед важными мужчинами, над которыми не имеют никакой власти. Полли не знала никого из здешних властных мужчин и не хотела рисковать, говоря, что она – близкая подруга короля (вдруг здесь нет никаких королей). При этом она решила, что судьи здесь, как и в Льотомне, как и везде, – довольно важные личности. И эта мисс Кэрри́ди сделала за нее почти всю работу.

– Разумеется! Только самое лучшее обслуживание! Я буду рада лично…

– Ни в коем случае! – Полли снова прервала клерк-мадам. – Мне нужен ваш господин управляющий. Судья Сомм посоветовал мне обратиться напрямую к господину управляющему… э-э-э… мистеру Портеру.

– Боюсь, он сейчас несколько занят и…

– Что? – Полли подняла брови. – То есть мне передать господину Сомму, что мистер Портер и господа Ригсберги оказались слишком заняты, чтобы оказать мне тот прием, которого я заслуживаю? У нас в Льотомне моими делами в банке «Троттер и Коттер» заведует лично господин управляющий. Вы ведь слышали о Двух Толстяках? – Мисс Кэрри́ди испуганно кивнула – она слышала. – И с какой это, спрашивается, стати я должна менять привычное для меня положение вещей здесь, в Габене? Вы согласны со мной, любезная мисс Кэрри́ди?

– Да-да, я вызвала мистера Портера.

– Прошу прощения? – с сомнением поглядела на нее Полли.

– Система оповещения, – пояснила клерк-мадам. – Я нажала на педаль. Дважды! – Она чуть наклонилась вперед и изобразила на губах заискивающую улыбку. – Ради такого важного клиента!

Кажется, старшая клерк-мадам рассчитывала на чаевые…

Мистер Портер не заставил себя ждать – судя по всему, ему передалось то остервенение, с каким мисс Кэрри́ди жала ногой на педаль. Лифт опустился, и господин управляющий банка, выйдя из кабинки, спешно прошел к столу старшей клерк-мадам.

В тот же миг от очереди с безнадегами отделилась невысокая фигурка, незамеченной проскользнула через вестибюль и шмыгнула в лифт. Решетки закрылись.

Между тем мистер Портер также оценил наряд и манеру держаться Полли Трикк, поэтому излучал саму любезность и обходительность. Приветливость на его лице была явно надета всего полсекунды назад.

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», мадам! – сказал он. – Мы очень рады вам. Меня зовут Корнелиус Ф. Портер, мне сообщили, что вы желаете меня видеть.

– А как я рада! – воскликнула Полли и протянула руку в перчаточке для поцелуя, но мистер Портер ее лишь церемонно пожал. – Могу я называть вас Корнелиус? Я стараюсь везде заводить друзей. Вы будете моим другом в этом банке, Корнелиус?

– С превеликим удовольствием, мадам, – без какого бы то ни было удовольствия согласился мистер Портер. На всем свете не было ни одного человека, который звал бы его по имени, и до сих пор его это устраивало.

– Мне вас рекомендовали, Корнелиус, как человека, знающего свое дело, и того, кому я могу доверить свой небольшой (и когда я говорю «небольшой», я имею в виду «весьма солидный») капитал, который я взяла с собой на время, что пребываю в Габене. Моя тетушка советовала мне обратиться в один из банков Старого центра, но мне так расхваливали «Ригсберг-банк», что я подумала: «Эй! Зачем куда-то волочиться, когда можно открыть счет у вас!» Верно?

Мистер Портер и мисс Кэрри́ди синхронно кивнули:

– Весьма дальновидно.

– Весьма практично.

Господин управляющий шагнул в сторону лифта и пригласил клиентку:

– Прошу вас, мадам, проследуем в мой кабинет – там значительно комфортнее, чем здесь.

Полли вздрогнула – это было как раз то, чего она пыталась избежать.

– О, нет-нет! – воскликнула девушка, добавив в голос нотку сугубо женской капризности. – Я не хочу никуда подниматься! Вы помните, Корнелиус? «Зачем куда-то волочиться?» Я желаю стул, кофе – у вас подают кофе? – и что там еще требуется для того, чтобы дама могла открыть счет в банке?

– Кофе? Разумеется…

– Слишком рискованно для такой хрупкой девушки, как я, таскать по городу с собой столько денег, знаете ли, – сказала Полли и шепнула мистеру Портеру: – Думаю, у вас мои двадцать тысяч льотомнских фантов будут в большей безопасности.

Мистер Портер и мисс Кэрри́ди удивленно переглянулись.

– В пересчете это ведь сто тысяч габенских фунтов, – заметно оживившись, сказал господин управляющий. – Могу я поинтересоваться, чем вы занимаетесь, мадам?

– Разумеется, не можете, дорогой Корнелиус.

Подмигнув ему, Полли поставила саквояж на стол мисс Кэрри́ди и многозначительно на него кивнула. Мистер Портер удовлетворенно потер руки – деньги всегда меняли его настроение к лучшему.

– Что ж, мы сейчас все немедленно организуем. Мисс Кэрри́ди?

– Да-да! Я все поняла!

И наконец гостью из Льотомна окружили заботой, которой она заслуживала…

…Тем временем Джаспер в лифте «Отисмайер» готовился исполнить свою часть плана.

План… Началось все в тот момент, когда на крыше апартаментов «Доббль» мистер Фиш сказал им с дядюшкой то, что доктор Доу называл не заслуживающей внимания чушью.

Еще тогда Джаспер понял, что начисто забудет цифры, которые сообщил им грабитель банка, если сразу же их не запишет. Ни ручки, ни карандаша при себе у него не было – лишь справочник по шестереночным вредителям, купленный у старьевщика с канала. И Джаспер воспользовался им – загнул в книге некоторые страницы: сперва пятую (начало последовательности), затем отсчитал еще девять страниц, потом еще две, потом четыре и так далее. Этим утром, перед отправкой в банк с Полли, он пролистал книгу и дотошно переписал цифры себе на листочек. Если он все понял верно, это был никакой не код, а в буквальном смысле карта! И отправной точкой в ней значился «Отисмайер».

Первой цифрой в списке Джаспера была «5», и, оказавшись в лифте, он, недолго думая, переключил рычаг управления лифтом на нее. Кабинка качнулась и поползла вверх.

Все время, пока лифт поднимался, Джаспера одолевали страхи и сомнения. Вдруг кабинка остановится? Вдруг кто-то зайдет? Ужас что тогда случится. И хуже всего, что в таком случае тошнотворная ворона окажется права.

Затаив дыхание, мальчик наблюдал за медленно ползущей между цифрами этажей стрелкой, и с каждой новой такой цифрой ему становилось все страшнее.

С приближением к пятому этажу Джаспер уже едва ли не трясся и никак не мог найти себе места. Он боялся, что там будут толпиться люди и что, стоит ему выйти из лифта, его тут же схватят. Такой вариант, придумывая план, он как-то упустил и сейчас понимал, что в плане зияла серьезная дыра.

«Нужно было попросить у Полли “москит”!» – подумал Джаспер, но тут же одернул себя: во-первых, ему стоило, как говорил гремлин, замечтаться обратно, а во-вторых, даже если бы Полли дала ему свой пистолет, тот бы ему ничем не помог.

Лифт встал, решетки разъехались. Пятый этаж, к облегчению мальчика, был пуст…

Покинув кабинку, Джаспер крадучись двинулся по коридору. По обе стороны прохода чернели тяжелые дубовые двери, в простенках между ними горели газовые лампы.

На дверях висели таблички: «Муни. Биржевой отдел», «Селлик. Портовый отдел», «Выдри. Грабий отдел». Из кабинетов раздавался шум, звучали голоса, кто-то смеялся, кто-то на кого-то кричал, помимо этого, там шелестели бумагами, топали каблуками, отстукивали что-то на печатных машинках. Как и предполагал Джаспер, помимо имен и должностей, на дверях были указаны и номера кабинетов.

Следующей цифрой в его списке значилась «9». И вот же она, на двери кабинета в тупике коридора…

Джаспер сразу понял, что попал по адресу, поскольку на табличке, помимо нужного ему номера, было выведено: «Корнелиус Ф. Портер. Управляющий “Ригсберг-банка”»; внизу висела еще одна табличка: «Жалобами не занимаюсь. Обращаться к мисс Кэрриди».

Джаспер обернулся, оглядел пустой коридор, после чего, приставив ухо к двери, прислушался. Из кабинета не раздавалось ни звука.

«Замечательно!»

Мальчик попытался повернуть ручку, но дверь и не подумала открываться.

«Заперто! Проклятье!»

Кажется, он только что наткнулся на очередную дыру в плане, споткнулся на ее краю и рухнул вниз головой. Как он попадет в кабинет и разыщет то, о чем говорил Фиш, о чем бы он там ни говорил, если дверь заперта?! Что, Фишу сложно было швырнуть в него ключом, прежде чем спрыгнуть с крыши?

Отчаиваться, впрочем, было рано. Замочная скважина на двери отсутствовала, зато круглая дверная ручка торчала из какого-то причудливого устройства, напоминающего гребешок для волос: несколько желобков отрастали от перемычки – видимо, ручка могла двигаться по ним, словно вагончик по рельсам.

«Поглядим, мистер Фиш, как далеко вы готовы меня провести…»

Джаспер сверился с бумажкой: «2».

Взявшись за ручку, он сдвинул ее вбок и поднял во второй желобок до упора – раздался едва слышный щелчок. Обрадовавшись, Джаспер потянул на себя дверь, но та, как и прежде, не поддалась – судя по всему, это был не полный код. Тогда, руководствуясь бумажкой с цифрами, он опустил круглую ручку на этажик и передвинул ее в четвертый желобок. Замок щелкнул еще раз, но дверь осталась заперта.

Что там дальше? «1»? Ручка вернулась в самое начало… Щелк! «3». ЩЕЛК! На сей раз замок отозвался не в пример громче.

Сработало!

Джаспер открыл дверь и, проникнув в кабинет, закрыл ее за собой.

Кабинет господина управляющего оказался на удивление небольшим, но довольно мрачным. Через круглое окно внутрь проникала полоса холодного утреннего света, падая на массивный письменный стол, на котором в идеальном порядке были расставлены канцелярские принадлежности и какие-то механизмы. Все остальное буквально тонуло в потемках – чтобы разобрать что-либо, приходилось щуриться и вглядываться.

Помимо стола и кресла за ним, в кабинете, казалось, больше ничего не было, кроме… В углу стоял глиняный горшок, в котором росла плотоядная мухоловка. Это было довольно крупное растение: стебель достигал высоты примерно в пять футов, а в кувшине бутона могла уместиться Джасперова голова. Питомец мистера Портера вроде бы спал, и будить его не стоило.

Джаспер подошел к столу. Почти все место на нем занимали стопки формуляров, придавленные бронзовыми пресс-папье, среди которых особенной отвратительностью отличался вороний череп. На краю стола стояла система оповещения – несколько колокольчиков с подведенными к ним проволочными проводками. Каждый колокольчик был подписан: «Общий зал», «Второй этаж», «Процентный этаж», «Грабий этаж»… Отдельно от прочих висел большой толстый колокольчик, обозначенный как «Мансарда». Также на столе лежал раскрытый журнал – видимо, мистер Портер работал именно с ним, когда его вызвали вниз.

Джаспер решил начать с ящиков стола – быть может, в одном из них находится то, к чему вел его Фиш?

Обойдя стол, он чуть отодвинул высокое кожаное кресло и замер одновременно в смятении и восхищении – здесь было не меньше трех десятков ящичков: большие и маленькие, треугольные и круглой формы, вытянутые и приплюснутые. И у всех – изящные золоченые ручки.

Джаспер принялся тянуть за эти ручки, но все ящики оказались заперты. Возле каждой ручки зияли чернотой замочные скважины – на этот раз без ключа было не обойтись…

«Почему Фиш не сказал прямо, что нужно искать?! – раздраженно думал Джаспер. – Понятно, что это что-то тайное, но хоть на крошечный намечек можно было расщедриться?»

– Думай… думай… у-у-у…

Джаспер хмурился, сжимал зубы, чесал лоб, но ничего путного не придумывалось. Он опустился в кресло и принялся листать деловой журнал господина управляющего банка, но там содержались лишь какие-то скучные, неинтересные подсчеты количества безнадег и отобранных у них сумм. Записи заканчивались отчетом о том, что «дом по адресу “улица Чердачная, № 8” конфискован у полицейского сержанта Доффера Д. Д. и перешел в собственность банка со всем имевшимся внутри имуществом». К отчету прилагалась фотокарточка, на которой был запечатлен сам сержант – в домашнем халате и с отчаянием на лице. Он обнимал женщину, вероятно жену, а рядом стояли трое ничего не понимающих заплаканных детей. Человек в цилиндре (судя по всему, служащий банка) как раз вешал на дверь их дома замок и ставил печать: ворона с золотой монетой в клюве. Возле него замер еще один тип – с пенсне на носу.

Джаспер отложил журнал.

Если эти люди сделали подобное с полицейским, который пытался им помочь, и не пожалели его жену и детей, то что же они сделают с ним, если узнают, что он проник в кабинет самого управляющего? Может, дядюшка был прав, и Фиш просто посмеялся над ними? А что, этот Фиш похож на человека, склонного к жестоким розыгрышам. Он ведь злодей – вот и заманил наивного болвана Джаспера в ловушку, а тот и поверил, восхищенный его невероятной наглостью, великолепной дерзостью и злодейским обаянием. Может, дядюшка вчера тоже был прав по поводу своего племянника, а он, Джаспер, действительно просто глупый ребенок?

А еще он втравил во все это Полли. Да, она сама предложила помощь и даже не рассмеялась, когда он рассказал ей свой план. Она была согласна с тем, что нужно расследовать тайну Фиша. И вот он, словно муравей-канатоходец, прошел по самой перспективной ниточке из всех, что у них имелись. И куда она его привела? В кабинет этого чванливого Портера. Так что же ему предлагается искать? О чем там еще говорил Фиш? Реймонд Рид? Машина Счастья?

Джаспер окинул взглядом кабинет и увидел большой портрет, висевший на стене справа от стола. С него на мальчика осуждающе глядели важные снобы: толстый старик с сигарой и зализанными набок волосами и женщина с подвитой прической и вуалеткой. Джаспер отметил их дорогие костюмы и глубокие черные ноздри задранных носов. Он понял, кто эти люди. Стариком, разумеется, был основатель банка, Сесил Ригсберг, а рядом с ним стояла его дочь, которую Бенни Трилби назвал «Сама».

– Чего смотрите?! – бросил хозяевам банка Джаспер, и тут его посетила догадка.

Вскочив на ноги, он подбежал к картине и попытался сдвинуть ее в сторону. Это поучилось, но каково же было его разочарование, когда под портретом Ригсбергов не оказалось ни спрятанного сейфа, ни чего бы то ни было другого – если не считать паутины.

– Подлость и прохиндейство! – буркнул Джаспер. – Кажется, я бездарность. Дядюшка бы уж точно все отыскал. Он бы уже ехал на лифте обратно! Нет, он бы уже был дома, сидел в гостиной и попивал свой любимый кофе с корицей!

Джаспер угрюмо поглядел на клочок бумажки с цифрами Фиша:

«5, 9, 2, 4, 1, 3, 5, 1, 1»

Оставалось всего три цифры. А это значило, что он близок. Но к чему применить цифру «5»?

Джаспер вернулся за стол и снова плюхнулся в кресло.

Дядюшка частенько говорил: в затруднительном положении всегда помогает логика. Логика… гм… Самое логичное было бы искать в столе, но у него нет ключей! Все эти ящики заперты, и сколько ни пытайся вытягивать их за эти ручки…

– Эй!

Джаспер вдруг обратил внимание, что ручка одного из ящиков стола отличается от прочих. В ее изгибе угадывалось – Джаспер даже выпучил глаза, боясь поверить, – то, что он так искал. Да это же перевернутая набок цифра «5»!

– А что, если…

Джаспер повернул ручку, выставив «пятерку» вертикально.

И в тот же миг что-то начало происходить. Неподалеку раздалось жужжание механизмов, к нему добавился металлический звон, словно молоточек стал отстукивать в часах.

Джаспер ожидал, что откроется ящик стола либо где-то в стене отворится скрытая дверка, но все произошло иначе: в сторону отъехал небольшой участок пола, на котором стоял горшок с хищным растением, открывая углубление под паркетом.

Джаспер бросился к тайнику. Ему предстал спрятанный под полом небольшой шкафчик с десятком узеньких дверец. На каждой стоял свой номер, и, разумеется, Джаспер открыл ту, на которой значилось «1». В ящичке, похожем на картотеку, оказалось еще три отделения, и снова он выбрал первое. Здесь лежала одна лишь тонкая картонная папка, зашнурованная, как башмак.

Учитывая, сколько раз за это утро Джаспер затаивал дыхание, казалось, что внутри у него места для очередного затаенного дыхания не осталось. И тем не менее он сделал это снова, а затем дрожащими руками развязал и открыл папку. Внутри было лишь два листка бумаги.

Джаспер нахмурился. Он-то надеялся, что после такого сложного поиска его ждет пухленькая папка, набитая сведениями, словно трамвай на Чемоданной площади людьми в дождливый день.

Содержание первого листа тут же заставило Джаспера помрачнеть.

– Но как же… – непонимающе проговорил он. – Это же… Не может…

Его надули! Бессовестно обвели вокруг пальца! Поиск Реймонда Рида завершился, особо и не начавшись. Кажется, все-таки Фиш над ним посмеялся – в самом верху бумаги, которую мальчик держал в руках, витиеватым почерком было выведено: «Свидетельство о смерти». Под ним стояло имя: «Реймонд Реджинальд Рид».

Другая бумага оказалась служебным уведомлением внутрибанковской системы, в котором говорилось, что дело мистера Реймонда Реджинальда Рида вместе с его телом перенаправлено на Чемоданное кладбище Тремпл-Толл главе кладбищенского архива мистеру Грилли. Вот, собственно, и все, что было в папке, которая находилась в сейфе в кабинете на пятом этаже «Ригсберг-банка», куда привел Джаспера бессовестный вор и мошенник Фредерик Фиш.

Джаспер задумался… Зачем все это Фишу? Знал он на самом деле, что обнаружит тот, кто проследует по его карте из чисел? Все это действительно было просто игрой?..

Из размышлений его вырвали звук шагов и громкие голоса в коридоре. Пронзительные и нервные нотки в голосе мисс Кэрри́ди ни с чем нельзя было спутать.

Джаспер торопливо спрятал бумаги в папку, а папку сунул на место. Захлопнул сейф. Убедившись, что растение в горшке вернулось на свое место, он принялся суматошно озираться в поисках закутка, где бы ему спрятаться, но, кроме очевидного (под столом), укрытий здесь просто не было. Посчитав, что к очевидному месту они направятся первым делом, Джаспер ринулся туда, куда его толкнуло что угодно, кроме здравого смысла. Дядюшка точно не оценил бы.

Повернув ручку, Джаспер открыл створку-половинку круглого окна и выглянул наружу. Ветер тут же подхватил его волосы. Внизу простиралась шумная и дымная площадь Неми-Дре.

Джаспер перегнулся через подоконник. Под окном шел неширокий карниз – выступ был слишком узким для взрослого человека, но Джасперу повезло: он-то как раз взрослым и не был.

Забравшись на подоконник, он повернулся спиной к проему, спустил на карниз сперва одну ногу, а затем и вторую. Ветер снова растрепал волосы – они закрыли Джасперу глаза, и он впервые пожалел, что дядюшка так и не отвел его к цирюльнику.

Осторожно оторвав одну руку от рамы, он послюнявил пятерню и залепил непослушные волосы за уши. Стало хоть что-то видно, но это была временная мера.

Джаспер потянул створку на себя и закрыл ее. А затем, влипнув в стену здания всем телом, передвинулся немного вбок, чтобы его не было видно…

Дверь открылась. В кабинет вошли мистер Портер и мисс Кэрри́ди.

– …И более неподходящего времени, чтобы сюда заявиться, она просто не могла придумать! – продолжал мистер Портер возмущенную реплику, начатую в коридоре. – Весьма утомительная особа, должен заметить. Мисс Кэрри́ди, вы должны мне помочь избавиться от нее как можно скорее!

– Конечно, сэр! Я понимаю, как вы сейчас заняты, – ваше дело не терпит отлагательств…

– Не терпит. Я должен отыскать ее. Должен! Если бы я только не избавился от нее тогда… Кто же мог знать, что однажды появится человек со вторым ключом?

– Но почему вы так уверены, что у него есть второй ключ, сэр?

Мистер Портер покосился на помощницу с раздражением.

– Вы полагаете, мисс Кэрри́ди, что я мог что-то упустить?

– Нет-нет, что вы…

– Разумеется, я уверен! Увидев дыру в полу хранилища, я еще тогда должен был обо всем догадаться, но то, что сказал этот мальчишка… Думаете, случайно они появились именно сейчас? Думаете, это совпадение, что они упомянули имя Рида? Вы бы видели, мисс Кэрри́ди, как этот доктор юлил и увертывался. Само собой, он знает… Наш осведомитель подтвердил, что доктор в курсе того, кто стоит за ограблением. Фредерик Фиш. Фиш, мисс Кэрри́ди!

Помощница поглядела на мистера Портера непонимающе, на что он утомленно махнул рукой, прошел к своему столу и сел за него. На миг замер в кресле, почувствовав странный дискомфорт, – кресло было отставлено слишком далеко… или ему просто показалось?..

– Ну разумеется, вы не знаете, о ком идет речь, – продолжил мистер Портер. – У этого человека, вне всяких сомнений, есть второй ключ. Нельзя позволить ему добраться до нее быстрее меня. Хуже всего, что Сама может о чем-то догадаться, и в таком случае все пойдет прахом. Ее дирижабль прилетит сегодня в семь – когда он пришвартуется на крыше, я должен быть на месте, лично встречать ее.

– Надеюсь, вы успеете вернуться до того, как она прибудет. А этот Фиш, о котором вы говорите, сэр… У него тоже только один ключ? Или есть и второй – такой же, как у вас?

– Кто знает, мисс Кэрри́ди, кто знает… – Мистер Портер задумчиво откинулся на спинку. – Но та настойчивость, с которой он проворачивал ограбления сперва в Льотомне, а потом забрался и в наш банк, уже не оставляет сомнений в том, что он ищет Машину. Осмелюсь предположить, что он может ее завести.

– То есть вы не знаете наверняка, сэр? – спросила мисс Кэрри́ди. – А как же ночные поиски? Что сообщает мистер Ратц?

– Полчаса назад он сообщил, что сверчок, которого они поймали, запел. Мистер Ратц и его люди отправились к каналу, где укрылся Фиш. А мне тем временем нужно отыскать Машину. Когда ее откопают, я должен быть там, а не здесь, открывать счета утомительным особам и подсчитывать соотношение льотомнских фантов и габенских пуговичных фунтов. Я рассчитываю на вашу помощь, мисс Кэрри́ди, – нужно открыть счет для этой особы, минуя все проволочки.

Клерк-мадам кивнула.

– И еще, мисс Кэрри́ди, – добавил мистер Портер, включив занудные начальственные нотки. – Мистер Спорлок говорит, что вы тратите слишком много горемычного порошка в зале на первом этаже и что его запасы скоро закончатся.

– Но, сэр… Порой попадаются безнадеги, которые давно привыкли злиться и пребывать в скомканных чувствах, – им требуется усиленное воздействие, чтобы пробудить настоящие зависть, алчность и злобу.

– Так никакого горемычного порошка не напасешься! А у нас еще целая партия бумаг без присыпки осталась. Вы помните, насколько важна присыпка для бумаг, мисс Кэрри́ди?

– Да, сэр…

– Так вот, я вам напомню, – будто бы не услышал помощницу господин управляющий. – Если эти люди будут забирать не присыпанные порошком контракты на ссуду к себе домой, то как в таком случае их дети, жены или мужья подпадут под воздействие порошка?

– Я поняла, сэр. Мы немного сократим распыление в зале…

Джаспер не верил своим ушам. Приходилось вслушиваться, чтобы в шуме площади разобрать, о чем говорили управляющий и его помощница, но, понимая, что они обсуждают нечто крайне важное, он боялся упустить хоть слово. Закопанная где-то Машина (вероятно, речь шла о Машине Счастья), два ключа, которые ее заводят, при этом один у мистера Портера, а другой у Фиша… Но горемычный порошок перекрыл собой прочее.

Все неожиданно встало на свои места! Джаспер вспомнил те выкашливающие пыль бронзовые рожки в зале на первом этаже банка. Он вспомнил свои ощущения, которые там испытывал: как скребло горло, как чесался нос. Вот чем были вызваны его плохие мысли! Ему стало легче от осознания, что не такой уж он и злой и что во всем виноват этот их порошок.

Тем временем мистер Портер и мисс Кэрри́ди вернулись к обсуждению своих тайных непонятных дел:

– Мистер Ратц убежден, что вот-вот схватит Фиша. Но отыскать Фиша и его ключ – это еще не все. Машина… Я никому не могу доверить раскопки.

– Вы можете доверить их мне, – начала клерк-мадам, но господин управляющий ее перебил:

– Вы нужны мне здесь. Кто будет заниматься банковскими делами, пока я разыскиваю Машину? Вы понимаете?

– Да, сэр. Конечно, сэр.

Мистер Портер достал из кармана связку ключей, открыл один из ящиков стола и извлек оттуда несколько папок. Не забыв запереть ящик, он поднялся и направился к выходу из кабинета. По дороге погладил свое плотоядное растение.

Спустя мгновение управляющий и его помощница вышли за дверь.

– Ну наконец-то…

Джаспер устал стоять на карнизе, успел порядком замерзнуть, да и пальцы начали болеть – хотелось поскорее вернуться в кабинет.

Он надавил на раму, и тут его охватил настоящий страх.

Окно не открывалось! Створка словно намертво вросла в раму. В кабинет было не вернуться.

– Подлость и прохиндейство! – в отчаянии прошептал Джаспер.

Если говорить о чувствах и ощущениях, то ни для кого не секрет, что каждый испытывает их по-разному – по-своему.

Существуют также ощущения, которые в принципе испытывали далеко не все. Положим, мало кто поднимался в небо на воздушном шаре или опускался под воду на борту субмарины. И все же трудно найти человека, который не знал бы, что такое порыв ветра на лице, затекшая во сне нога или жжение, когда, забывшись, хватаешься рукой за раскаленный чайник.

То же обстоит и со стоянием на краю пропасти. Худой вы или толстый, молодой или старый, низенький или задевающий макушкой притолоки в дверях – вы запросто можете представить все сопутствующие ощущения, даже если никогда сами и в глаза не видели никаких пропастей.

Хуже, когда вам не нужно ничего представлять, потому что вы буквально стоите у края пропасти, на карнизе, скажем, пятого этажа черного банка на площади Неми-Дре.

Головокружительные во всех смыслах ощущения. А еще эти лихорадочные мысли, которые пробираются в голову и устраивают там кавардак.

Джаспер изо всех сил пытался придумать, что делать. Вариантов было не особо много, и продолжать стоять на месте смысла не имело, ведь обратно в кабинет все равно не попасть.

«Как жаль, что у меня нет крыльев, как у Фиша! – подумал Джаспер, и перед его мысленным взором внезапно предстал мистер Суон из «Романа-с-продолжением». – Что бы он сделал?»

Что ж, мистер Суон ловко прошел бы по карнизу до следующего окна или балкона, на крайний случай добрался бы до водостока и спустился бы по нему. Вряд ли для него было бы так уж сложно провернуть подобное, да и не стоило забывать, что у мистера Суона имелся набор полезных приспособлений вроде гарпунного пистолета и парашютного рюкзака. К тому же он был опытным скалолазом. А Джаспер…

Джаспер был собой, перепуганным мальчишкой. Его внутренности скручивало от страха, он дрожал, по спине тек холодный пот – вряд ли о таком не отличающемся храбростью и решительностью совсем-не-герое написали бы в каком-нибудь романе.

Повернув голову, Джаспер попытался разобрать, куда ведет карниз. Карниз тянулся вдаль, до самого угла здания, впереди виднелся водосток, а по пути было еще одно круглое окно. Мальчик прикинул расстояние и вдруг поймал себя на том, что просто не может понять, сколько ему нужно пройти. Ситуация, в которую он угодил, была настолько опасной, что никакие датчики расстояния в нем уже не работали. Кроме одного. Пять этажей вниз. Именно столько ему придется лететь, если вдруг его пальцы отцепятся.

И все же он понимал, что идти придется.

– Мамочка…

Джаспер оторвал ногу от карниза. Аккуратно поставил ее сбоку и перебрался на несколько дюймов.

Такое незначительное движение потребовало от него столько усилий, что казалось, он вот-вот рухнет в обморок, но этого как раз делать нельзя было. Ни в коем случае нельзя…

Сердце колотилось где-то в горле, словно застрявшая рыбья кость. Впереди было еще много-много футов. Путь только начался…

Джаспер принялся сдвигаться, осторожно переставляя ноги и крепко хватаясь пальцами, – повезло еще, что зазор между камнями кладки был довольно широк. При этом мальчик вспомнил, что главное, когда ты оказываешься на отвесном карнизе, – это уверенность и еще – ни в коем случае не смотреть вниз. Так говорил мистер Суон. Кто бы мог подумать, что наука вымышленного путешественника когда-то пригодится в настоящей жизни…

Джаспер просто не мог позволить себе упасть. Только не сейчас, только не после того, как он услышал разговор мистера Портера и мисс Кэрри́ди. Он должен добраться домой, должен сообщить дядюшке о том, что узнал!

Немного утешало, что голуби, как и прочие жители этого города, миновали здание банка стороной: Джаспер столько раз читал о встречах с ними на парапете – дурацкие голуби всегда появлялись в самый неудачный момент…

Впрочем, неприятностей и без голубей хватало. Ветер выл в самое ухо и подталкивал. Он разметывал волосы, но сейчас Джаспер не мог их убрать. За спиной раздавались рокот площади Неми-Дре, скрежет трамваев, гудки экипажей, гомон прохожих. Интересно, кто-то видит его сейчас? Или все, как и всегда, стараются лишний раз не смотреть на мрачный банк?

Джаспер вдруг ощутил себя крошечным, с пылинку размером. Ветру даже не стоило прикладывать особых усилий, чтобы столкнуть его вниз… И тут ему до боли четко представилось, что он отцепляется от стены и падает. Он вздрогнул и почувствовал, как пальцы и правда разжимаются…

«Я не дам тебе просто так сдохнуть…» – прозвучал в голове тихий голос. Злой, ехидный, мерзкий голос.

Это думал определенно не Джаспер. Пальцы мальчика с неимоверной силой вцепились в паз между камнями, а ноги, казалось, вросли в карниз, и он словно приклеился к стене банка.

«Падать очень больно, – добавил мерзкий голос. – Не хочу падать… И я не упаду из-за тебя…»

Джаспер моргнул, и шепот в голове смолк. Мальчик почти сразу же позабыл о нем.

«Это было очень близко… Чуть не сорвался! – подумал Джаспер и подстегнул себя: – Давай же, вперед! Нужно только добраться до следующего окна – может, оно открыто…»

Очень тяжело было сделать первый шаг после всего пережитого, но Джаспер пересилил себя – продолжил путь по карнизу и вскоре добрался до окна. В кабинете за ним беседовали двое банковских служащих.

– Думайте! – говорил один. – Думайте, Томмс! Нам нужно выжать из дела Филимора еще что-нибудь!

– Господин Выдри, а что, если мы начнем взимать плату за воздух вокруг конфискованного дома? Каждый, кто приблизится к дому, будет вынужден заплатить за пользование воздухом!

– Гениально, Томмс! Просто гениально! Еще дюжина таких идей, и я подумаю о том, что вы заслуживаете повышения!

В этот кабинет также было не попасть – даже если банковские служащие куда-то уйдут, окно в любом случае закрыто.

Джаспер в отчаянии закусил губу. Что делать? Куда дальше? Вывод напрашивался очевидный. Водосток на углу здания. До него было рукой подать – образно выражаясь: на деле до него было пару десятков вечностей по узкому карнизу.

«Водосток, ладно, – подумал мальчик. – А потом куда?»

Конечно же, ему нужно было вниз, на землю, но труба шла лишь до третьего этажа, после чего изгибалась и ползла вдоль здания – спуститься по ней было невозможно. Оставался один путь – наверх, на крышу. Преодолеть целый этаж и банковскую мансарду по трубе? Да запросто! С этим справится кто угодно!..

Джаспер запретил себе отчаиваться раньше времени, набрал в легкие побольше воздуха и, вжав голову в плечи, чтобы его не увидели из окна, двинулся дальше. Шажочек… отцепить одну руку… чуть сдвинуться… отцепить вторую… закрепиться… сделать вдох… шажочек…

«И почему я вечно попадаю в неприятности? – думал Джаспер. – А ведь сейчас я мог бы быть дома и читать про мистера Суона…»

Ступая по карнизу, мальчик понимал, что, будь он на месте славного путешественника, то не продержался бы даже до конца первого выпуска журнала – там, помнится, двигатель биплана заглох прямо в воздухе, и мистеру Суону пришлось выбираться из кабины и запускать винт вручную…

Карниз между тем наконец уперся в водосток.

Осторожно отцепив руку от стены, Джаспер схватился за трубу, подтянул себя к ней и крепко прижался к ней всем телом. Труба под ним скрежетнула – того и гляди она отломается, оторвется от стены и…

И тут случилось нечто совсем уж неожиданное и жуткое. Труба не отломалась, но за спиной раздался громкий и протяжный гул. Он будто бы приколотил Джаспера к водостоку.

На мальчика наползла давящая черная тень, принесшая с собой не просто порыв, а целый ураган горячего ветра. Что-то огромное двигалось у него за спиной, а он не мог даже повернуть голову. Джаспер был перепуган до смерти, но в какой-то момент в гуле различил рокот пропеллеров.

– Дирижабль… просто дирижабль! – провыл он, пытаясь себя успокоить.

И верно: с площади как раз отчаливал «Воблиш»…

Джаспер не двигался, пока громадина не улетела. И только когда гул затих, он позволил себе отмереть. Обхватив водосток коленками, мальчик пополз по нему вверх, как по стволу дерева.

Труба скрипела и дрожала под его весом, но пока выдерживала. Взбираться по ней было очень трудно. Приходилось подтягиваться, и где-то раз в десять секунд Джасперу казалось, что вот он – его последний рывок, еще миг, и он упадет вместе с трубой вниз. Каково будет Полли, когда она обнаружит кровавое пятно по имени Джаспер на тротуаре возле банка? Что скажет дядюшка – в каких именно выражениях? А миссис Трикк, наверное, снова наденет свое траурное платье – как тогда…

Отвлекшись на эти гнетущие мысли, Джаспер и не заметил, как добрался почти до самого края кровли. Здесь труба изгибалась, повторяя ступенчатый карниз. Это было самое сложное и опасное место. Около двух футов нужно было пролезть под наклоном. И только сейчас в полной мере Джаспер ощутил под собой пустоту, отделяющую его от площади Неми-Дре.

«Я не смогу-у-у!» – провыл он про себя.

«Сможешь! Лезь давай!» – ответил кто-то в голове Джаспера, и он решил, что спорит сам с собой.

Схватиться… сжать коленями… схватиться выше, подтянуться… сжать коленями… схватиться…

Да! Конец трубы!

Джаспер, как кот, вцепился за проходящий у края кровли желоб водостока. Его пальцы тут же погрузились в скопившуюся там гадостную жижу.

«Только бы выдержал, только бы выдержал…» – отчаянно подумал он и взялся за него второй рукой. Джаспер напряг разом чуть ли не все тело, повыше подтянулся и на миг – всего на один миг! – оторвал ногу от твердой поверхности.

Ветер тут же будто бы почувствовал, что мальчик чуть ослабил хватку, и решил не спускать ему этого – подул с новой силой.

– Ой, мамочка-а…

«Крепче… крепче держись…» – раздался вдруг все тот же мерзкий шелестящий голос в голове, и сами внутренности будто бы пнули мальчика вверх.

Джаспер перебрался через карниз и оказался на крыше. Упершись ногами в желоб, он прислонился спиной к черепичному скату и перевел дыхание.

Все тело неимоверно болело, натруженные пальцы жгло, и они казались Джасперу чужими. Его била мелкая дрожь. И крупная, и средняя – все виды дрожи.

Но это был еще не конец. Требовалось пройти вдоль желоба до того места, где оканчивался черепичный скат фасада, – там должна быть плоская часть крыши с площадкой, ведь как-то же наверху швартуется дирижабль, на котором прилетает хозяйка банка!

Медленно-медленно переставляя ноги, Джаспер двинулся вдоль желоба, ни на мгновение не отрывая спины от крыши и пальцами цепляясь за выступы в черепице. При этом он как мог старался не смотреть на площадь, раскинувшуюся перед ним. Впрочем, отсюда ничего особо видно и не было, кроме тучи смога, в которой проглядывали кляксы фонарей.

Вскоре Джаспер наконец добрался до узкой металлической лесенки, видимо, предназначенной для трубочистов или чистильщиков водостоков, и, поднявшись по ней, нашел, что искал, – площадку.

Место для швартовки аэрокебов и небольших дирижаблей пустовало. По краю площадки шли ряды дымоходов, трубы пневмопочты и паропроводы, из худых сочленений которых с шипением вырывались тонкие струйки пара. По углам ее разместились швартовочные механизмы с огромными катушками.

Еще здесь была небольшая надстройка с дверью. То что нужно!

Джаспер ринулся к двери. Главное – попасть внутрь банка, а уж если его поймают, он как-нибудь выкрутится и что-нибудь придумает. К примеру, что дядюшка послал его к мистеру Портеру с новостями о расследовании, но он заблудился в поисках кабинета господина управляющего… Для достоверности он может сообщить мистеру Портеру, что ограбившего банк человека зовут Фредерик Фиш, – это ничего не изменит, ведь тот и так уже о нем знает…

Оказавшись у двери, Джаспер схватился за ручку.

– Ну конечно! Как же иначе?! Подлость! И прохиндейство!

Дверь была заперта. Очередной тупик!

Джаспер огляделся и поежился от холода. Да, это лучше, чем узкий карниз, но нельзя же здесь оставаться навечно! Бедная Полли – она, наверное, уже вся извелась…

Он побрел к краю крыши в поисках пожарной лестницы или еще чего-то такого, что могло помочь ему спуститься, но ничего подобного здесь не обнаружилось.

Ближе всего к зданию банка была крыша старого темно-зеленого дома, но, чтобы добраться до нее, нужно было перелезть по трубе через довольно широкий Газетный переулок. Этот вариант Джасперу совсем не понравился, и он продолжил поиск.

Вернувшись на причальную площадку, Джаспер осмотрел катушки с тросами, изучил панель управления посадкой и швартовкой. На ней было установлено множество рычагов, тумблеров и датчиков, в которых Джаспер ничего не смыслил, но тут он вдруг натолкнулся взглядом на то, что понял прекрасно.

Возле одного из переключателей значилось:

«Вызов аэрокеба».

Джаспер боялся поверить своему счастью. Неужели?! Вот же он, способ спуститься!

Он несколько раз переключил рычажок туда-обратно, каждому щелчку тумблера сопутствовало мигание лампочки на панели. Оставалось ждать…

Примерно через десять минут ожидания Джаспер совсем утратил надежду. Нужно было признать: никто не прилетит.

Иного выхода не оставалось, и он направился к трубе, проложенной над Газетным переулком. Труба не выглядела, во-первых, крепкой, а во-вторых, надежной – ни пройти по ней сверху, ни проползти, сидя, как на коне (слишком узкая). Единственным вариантом было обхватить трубу ногами и руками и проползти под ней, но это казалось еще страшнее. Что, если он разожмет ноги или руки? Или и то и то?

«Больше никак не спуститься…» – напомнил себе Джаспер.

Стараясь не думать, что он будет делать, если чердак соседнего дома также окажется заперт, Джаспер решительно шагнул к парапету и уже почти на него взобрался, как вдруг за его спиной раздался шум пропеллеров и кто-то стиснул грушу клаксона: «Бу-у, бу-у!»

Мальчик обернулся и увидел подлетающий к крыше банка черный аэрокеб. Экипаж не очень грациозно опустился на причальную площадку.

– Да! – радостно заголосил Джаспер. – Ты прилетел! Прилетел!

Когда он подбежал к аэрокебу, хмурый мужчина в шинели и котелке окинул его подозрительным взглядом через толстые стекла летных очков. Джаспер понял, что вызвало у кебмена сомнения: пассажир выглядел так, словно одеждой и лицом только что прочистил все дымоходы на площади. И уж точно он не походил на человека, у которого есть деньги, чтобы заплатить за полет.

– Это вы вызывали кеб?! – пытаясь перекричать рокот пропеллеров, гаркнул кебмен.

– Да, сэр! Это был я! Вы можете отвезти меня вниз, ко входу в банк? Моя тетушка открыла здесь счет. Она велела мне вызвать экипаж, чтобы не ждать.

– Все ясно. – Кебмен кивнул. – Садись. Полетели.

В повторном приглашении мальчик не нуждался. Он открыл дверцу, вскочил на подножку и, забравшись в салон, уселся на кожаное сиденье, которое показалось ему самым мягким сиденьем в его жизни. Захлопнув дверцу, он прильнул к окну.

В следующее мгновение аэрокеб оторвался от крыши банка. Поднявшись на высоту дымоходов, тот взмыл еще чуть выше, после чего устремился в сторону пассажа. Джаспер хотел было возмутиться: «Куда это мы летим?!» – когда кебмен крутанул штурвал и его махина, описав дугу, развернулась и направилась обратно к банку…

Вскоре кеб приземлился и встал у обочины, в некотором отдалении от главного входа.

Джаспер выскочил на улицу, крикнул кебмену: «Я мигом!» – и ринулся к дверям банка.

Автоматон пропустил его в вестибюль, и мальчик, заставив себя дышать спокойнее и не трястись, что могло привлечь ненужное внимание, встал в очереди к кассам. Обернулся.

Полли по-прежнему была здесь. Она что-то увлеченно вещала – кажется, сравнивала обслуживание в льотомнских банках и в здешнем. Вокруг нее, будто игрушечная балерина в механической шкатулке, кружилась на носочках мисс Кэрри́ди, а мистер Портер заседал за столом с видом наинесчастнейшего человека.

Было ясно, что Полли нервничает, но служащие банка этого не замечали. Мистера Портера и вовсе интересовали только стрелки часов под потолком.

Племянница экономки то и дело бросала тревожные взгляды то на лифт, то на очереди у касс.

И тут их глаза встретились. Полли вздохнула с облегчением. Поднялась со стула.

Господин управляющий вздрогнул и словно очнулся от сна. Старшая клерк-мадам с надеждой поглядела на утомительную посетительницу.

– Ой, что-то я заболталась! – воскликнула Полли. – А я ведь совсем позабыла, что меня ждет чаепитие с тетушкой!

– Да, если вы поспешите, то еще как раз успеете, – кивнул мистер Портер, хотя ему не было сказано, к которому часу назначено вымышленное чаепитие.

Полли Трикк широко улыбнулась, протянула руку мистеру Портеру и сказала:

– Я так рада, что вы мне все разъяснили, Корнелиус. Больше я не переживаю за свой капитал. Вы заслужили свои чаевые – вычтите несколько фунтов с моего счета. А я, в свою очередь, непременно расскажу достопочтенному судье Сомму о вашем несравненном обхождении и невероятном терпении.

Мистер Портер и мисс Кэрри́ди выглядели так, будто у них только что закончилась тяжелая трудовая смена у топки котла или на угольной барже.

Попрощавшись с ними, Полли направилась к выходу. Она прошла мимо, словно и не заметив Джаспера. (Так и было задумано.)

Мистер Портер вскочил из-за стола, уступив стул своей помощнице, и торопливо двинулся к лифту. Вскоре кабинка унесла его наверх. Мисс Кэрри́ди вернулась к работе. Если это можно так назвать: она откинулась на спинку стула и, выхватив из кармана платья круглое зеркальце, принялась любоваться своим отражением, поправила прическу, подмигнула сама себе, потом скривилась и произнесла с отвращением: «Я важная мисс Трикк из Льотомна. Судья Сомм – мой личный друг. А еще у меня много-много денег, поэтому все должны меня облизывать».

Джаспер понял, что никто на него не глядит, и, покинув очередь, направился к двери.

Когда он вышел из банка, Полли выглянула из-за колонны и тут же набросилась на него с возмущением и расспросами:

– Почему так долго?! Где ты был?! Как ты оказался у касс, учитывая, что лифт не открывался?! Я думала, что ты где-то застрял, а когда они отправились в кабинет за бумагами… Я пыталась им помешать, но они меня не послушали, и я уж решила…

Джаспер прервал ее:

– Я все объясню по дороге, Полли! Нам нужно вернуться домой как можно скорее!

Он был так взбудоражен, что Полли сразу же поняла: дело действительно не терпит отлагательств. Они поспешили к аэрокебу, Джаспер назвал кебмену адрес, и экипаж взмыл в воздух…

…Аэрокеб несся над Тремпл-Толл, а Джаспер, путаясь в словах и перебегая с одного на другое, рассказывал Полли все, что с ним приключилось. При этом племянник доктора Доу как заведенный твердил, что узнал, «как они это сделали». Полли, в свою очередь, мало что поняла.

Кеб приземлился в переулке Трокар, возле дома № 7, и мальчик выскочил из него, стоило лишь колесам экипажа коснуться брусчатки.

Заплатив кебмену, Полли бросилась следом. Они влетели в дом порывом холодного северного ветра, пронеслись через прихожую и остановились в гостиной.

Натаниэль Френсис Доу сидел в своем кресле у камина. На его коленях лежала папка из банка, которую им с племянником лично вручил господин управляющий. Стоило доктору увидеть Джаспера и Полли, как его лицо тут же исказилось, но племянник не стал ждать. Он подскочил к дядюшке, схватил папку и швырнул ее в камин.

Полли замерла, пораженно зажав рот ладонью. Доктор Доу побелел от ярости.

– Что ты себе позволяешь?! Ты только что уничтожил важные сведения!

– Это яд! – закричал Джаспер. – Горемычный порошок! Это яд!

– Что за чушь ты мелешь?! – Доктор поднялся из кресла и угрожающе шагнул к племяннику. Руки его гневно сжались.

Полли боялась моргнуть. Сейчас что-то произойдет… что-то ужасное…

На крики из кухни прибежала миссис Трикк. На ее плече сидела Клара. И экономка, и пчела непонимающе уставились на доктора и его племянника.

– В банке Ригсбергов используют горемычный порошок, чтобы люди становились злобными, алчными и ненавидели всех кругом! – воскликнул Джаспер. – Он сам сказал! Мистер Портер! Это яд. Они распыляют порошок через те бронзовые рожки в вестибюле и еще посыпают им все бумаги, чтобы зараза расходилась по городу. Мы отравились горемычностью! Как ты не понимаешь?!

Но доктор Доу понимал. Злость на его лице сменилась задумчивостью. Он закрыл глаза, постоял так несколько секунд, сделал глубокий вдох, а затем, ничего не сказав, отправился в свой кабинет.

Джаспер, Полли и миссис Трикк недоуменно переглянулись.

Вскоре доктор вернулся и холодно проговорил:

– Я все еще презираю тебя и считаю несносным ребенком, но должен признать: возможность того, что я попал под воздействие какого-то средства, управляющего настроением, весьма высока. Ты привел убедительные доводы, и я ожидаю, что за ними последуют объяснения. Я кое-что принял. Если ты сказал правду, все скоро пройдет.

Джаспер с облегчением вздохнул и без сил опустился в кресло. Полли подошла и, поставив опустевший после посещения банка саквояж на журнальный столик, усмехнулась.

– Надеюсь, вы не против того, что я хожу через дом, доктор?

Доктор Доу поглядел на нее, прищурившись. Былой злости в нем, кажется, уже не было, но все-таки раздражение, которое вызывала у него Полли Трикк, никуда не исчезло. К тому, что эта особа просто несносна и невыносимо ехидна, никакой горемычный порошок отношения не имел.

– Вероятно, я должен принести свои извинения, – сказал доктор настолько нехотя, что в гостиной, кажется, даже раздался скрежет его противоборствующего нутра.

– Я так рада! – всплеснула руками миссис Трикк. – Так рада, что вас отравили!

– Неужели? – хмуро спросил доктор.

– Ну да! А то я уж испугалась, что из-за плохого поведения этот дом навсегда лишился сладкого! Ох, столько хлопот у меня сейчас образовалось! Как жаль, что варитель сломан! Зато у нас есть парочка чайников «Криспи» – протру с них пыль. Заодно сделаю тосты, открою баночку желудевого джема и начну печь коврижки. Счастье и радость вернулись под эту крышу!

Под ободряющее жужжание пчелы экономка удалилась на кухню. Пока что до счастья и радости было далековато, но гроза над домом № 7, кажется, и правда стала заканчиваться…

– Действие порошка ослабло? – спросила Полли, глядя на доктора опасливо, словно ожидая, что он в любой момент может вскочить на стол, закаркать по-вороньи и отплясать развеселый танец брум-брум-трам.

– Нет, – выдавил доктор Доу, всем своим видом сообщая, что он скорее застрелится, чем позволит себе танцевать.

– Но как… – удивилась племянница экономки. – Почему тогда вы просите прощения?

Джаспер хмыкнул из своего кресла.

– Это все логика, Полли, – пояснил он. – Дядюшка просто не может поддаться эмоциям, если они противоречат логике. Он убежден, что попал под воздействие горемычного порошка, ведь я «привел убедительные доводы», и понимает, что злится из-за яда. Дядюшка вынужден следовать этой логике, а не голосу в голове, который, наверное, прямо сейчас ему наговаривает, что ты наглая, бесцеремонная забияка, а я и вовсе какой-то маленький монстр, которого нужно запереть в чемодане и утопить в канале Брилли-Моу.

Доктор дернул щекой. Кажется, именно эти мысли его сейчас и посещали.

– Меня интересует вот что, – сказал Натаниэль Доу. – Как, скажи на милость, ты вообще узнал о горемычном порошке? И почему ты обращаешься к мисс Полли на «ты»?

– О-о, дядюшка, это слишком долгая история, и я думаю, будет лучше, если сначала действие горемычного порошка полностью пройдет, иначе, боюсь, даже логика не помешает тебе… ну… придушить меня.

– Что ты натворил, Джаспер? – угрюмо спросил доктор. Он пристально оглядел одежду и лицо племянника. – Куда и во что ты уже влез?

Джаспер уже открыл рот, чтобы ответить, но тут в дверь дома № 7 постучали.

– Мы не будем ждать, пока действие горемычного порошка сойдет на нет, – сообщил доктор и направился в прихожую. – Ты все расскажешь немедленно!

С досадой отметив, что Джаспер и эта особа мисс Полли не заперли за собой дверь на ключ, Натаниэль Доу повернул ручку, открыл дверь и замер.

Перед ним стоял Фредерик Фиш.

Тот самый Фредерик Фиш, которого они встретили в коридоре апартаментов «Доббль». Тот самый, что нес какую-то чепуху с парапета крыши, прежде чем спрыгнуть вниз. Тот самый, что ограбил «Ригсберг-банк».

– Доктор, – сказал он.

– Мистер Фиш, – в тон ему ответил доктор Доу.

– Прошу простить мне мой неурочный визит, но… – Он опустил взгляд, и доктор увидел, что его пальто все в крови и в нем зияют дыры от пуль – некоторые еще дымились.

– Сами понимаете, – сказал Фредерик Фиш и рухнул без сознания прямо на пороге дома.

Часть третья. Машина Счастья

Глава 1. О крысах и каменных часах

Темно-серый фургон крысоловов трясся по ухабистой мостовой. У Блэки скручивало внутренности, и вовсе не из-за плохой дороги, а от страха. Это была его первая вылазка.

Он как мог скрывал свой страх от сидящего рядом Смолла, но с каждым новым ярдом, который преодолевал фургон, притворяться было все труднее: из головы никак не шли различные истории о разорванных, задранных, загрызенных, сожранных… От того, что он слышал о габенских крысах, волосы на затылке вставали дыбом, а от мысли, что он встречается с такой крысой один на один, у Блэки холодела спина и начинали дрожать пальцы.

Крысолов, который боится крыс! Вот смех-то. Несмешная шутка в духе Габена.

Хуже кандидата на роль ловца этих тварей, чем Блэки, было попросту не придумать. Еще недавно он служил обычным конторским клерком, ничем не выделялся среди прочих таких же клерков, имел скромные амбиции, еще более скромный доход. Рутина рутинилась, день шел за днем, ничто не предвещало беды, но в один момент жизнь словно почувствовала, что он уж как-то подозрительно расслабился, и преподнесла ему очень неприятный подарок: он совершил то, что не следовало, из конторы его выгнали, дома он лишился, податься стало попросту некуда. Да и куда подашься, когда ты влез в дела того, с кем ни за что не стоит связываться? Где затаиться, пока все не утихнет? В какой норе схорониться?

Что ж, подходящую нору он нашел. Окрестности моста Гвоздарей – это такая дыра, в которой несложно затеряться, вот только мрачный дом у канала под названием «Логово» оказался местом, где намного проще можно потерять себя самого.

Еще две недели назад Блэки и подумать не мог, чем вскоре будет заниматься. Вот он сидит за своим столом в конторе, а вот уже ночует среди вонючих, грязных крысоловов: спит на пятом ярусе девятиярусной кровати в узкой комнате без окон, похожей на колодец. Вот он достает из своего гардероба довольно неплохой костюм-тройку, а вот ему с гаркающим смехом выдают форменные серое пальто и цилиндр, которые, как он понял, переходили от владельца к владельцу еще со времен основания Братства. Блэки помнил вкус омлета, тостов и пирога с рыбой, но в «Логове» они не водились, и ему приходилось обжигаться жареной крысятиной, запивая ее мерзким угольным элем. Недавно он работал с чинными господами в галстуках и очках, но теперь его окружали лишь небритые и покрытые шрамами, плюющиеся через щели в зубах типы, от которых он прежде шарахался прочь и спешил перейти на другую сторону улицы.

Жизнь схватила его за шиворот и попросту столкнула в открытый канализационный люк. И хуже всего для Блэки было вовсе не то, что он оказался выброшен на задворки, не то, что ему приходилось терпеть тяготы, к которым он был, очевидно, совсем не готов, и даже не то, что ему предстояло встретиться с жуткими крысами, которых он очень боялся. Буквально в ужас Блэки вгоняло то, что его новые «коллеги» могут узнать, как он боится крыс. Пока что он изо дня в день худо-бедно играл свою роль, но порой Блэки казалось, что Смолл все знает…

Смолл, матерый и поджарый крысолов с черной бородой и шрамом, проходящим через правый глаз, молчаливо глядел в окно. От него разило хмуростью и подвалом – это был самый жестокий человек, которого Блэки доводилось встречать, – вызывать его неудовольствие бывший клерк хотел меньше всего.

– Хватит возиться, Блэки, – хрипло проговорил Смолл, не поворачивая головы. – Тебе выдали одно из лучших, самых уважаемых пальто. Прошлым его владельцем был славный парень и умелый крысолов Мокк-задира – он лично отловил полторы тысячи крыс. Это пальто мягкое, удобное, у него даже без скрипа гнутся рукава. Мое вот подобным похвастаться не может – оно принадлежало когда-то Черному Биллу-грызлю, одному из основателей Братства: в нем почти всегда холодно, оно грубое, одеревенелое и не раз побывало в желудке гигантской крысы.

– Это тот Билл-грызль, которого якобы не брали ни пуля, ни нож?

– Ни пуля, ни нож, ни крысиный зуб. И поосторожнее с этим «якобы», парень: это не выдумки, а подлинные хроники Братства.

Блэки снова поежился и попытался достать чесучее место на лопатке, но не дотянулся.

– Мне кажется, что меня постоянно кто-то кусает…

– Это просто крысиные блохи. Свыкнешься. А теперь прекрати возиться и сиди смирно. Понял меня, Блэки?

– Да, мистер Смолл.

– Просто Смолл. У нас в Братстве нет никаких «мистеров». Попробуем еще раз, Блэки?

– Я понял, Смолл.

– Вот и славненько.

Колесо экипажа нырнуло в ухаб, фургон тряхнуло как следует, и управлявший им крысолов смачно выругался. Смолл усмехнулся, когда в ругани сидящего спереди крысолова проскользнуло имя Блэки.

– Кажется, я ему не нравлюсь, – шепотом заметил сам Блэки.

За рычагами сидел огромный угрюмый детина по имени Мэпл. Всякий раз, как кто-то к нему обращался, он гневно зыркал из-под форменного цилиндра и скалил длинный кривой клык. Мэпл был нелюдимым, разговорам предпочитал злобные монологи, да и в целом выглядел так, что, казалось, вот-вот набросится, но Смолл заверил Блэки, что «Мэпл не цапнет, если ему не наступать на хвост». Что это значит, он меж тем не пояснил.

– Дело не в тебе, – сказал Смолл. – Мэплу вообще мало кто нравится. К тому же он рассчитывал отправиться с Бриджем и Хвостом в Фонарню: в меблированных комнатах Брумса крысы загрызли уже троих детей – там даже объявили Особое Крысиное Положение, – но вместо этого он вынужден сопровождать нас.

Смолл замолчал, предоставив Блэки возможность и дальше предаваться мрачным мыслям, а Мэплу – бормотать нескончаемые ругательства в адрес южных окраин Тремпл-Толл, по которым ехали крысоловы.

Управлял фургоном Мэпл, не особо обращая внимания на семафоры, прохожих и даже предупредительные свистки констеблей у сигнальных тумб.

– Ну что за медлительные гнусы, – ворчал он, гудя в клаксон. – Ну давайте, прыгайте под колеса, сонные заморыши, сделайте мне приятно…

Шесть колес фургона обдавали неосторожных горожан грязью из луж и пару раз лишь чудом не проехались по чьей-то ноге. Впрочем, неосторожных было не так уж и много. Наученные горьким опытом, скрипучей грязью на зубах и перепачканными костюмами, прохожие предусмотрительно убирались с дороги, лишь завидев дымящую и скрежещущую громадину с гербом Братства на дверцах: крысиной головой в круге с зубцами внутрь, который символизировал капкан.

– Въезжаю в Гарь! – прорычал в какой-то момент Мэпл и зажег все экипажные фонари – помимо круглых фар, загорелся прожектор на крыше фургона, хотя и ему едва удалось осветить улицу впереди.

– Советую тебе здесь особо не дышать, – сказал Смолл замершему Блэки.

С пересечением Мосто́вой балки за окнами все потемнело, как будто фургон из полудня нырнул прямо в вечерние сумерки. С каждой минутой, что он углублялся в Гарь, зловонная туча все сгущалась. В дыму горели семафоры, но и с ними в этом лабиринте между кирпичных стен фабрик дорогу, если ее не знаешь, отыскать было практически невозможно: порой она поднималась на ржавые эстакады, а порой ныряла под землю в тоннели или пролегала прямо через цеха.

– Мы можем после Гари заехать на Чемоданное кладбище? – набравшись смелости, спросил Блэки.

– Нет, – последовал резкий ответ. – Я ведь уже говорил.

– Прошу тебя, Смолл.

– У нас есть дело. И босс, как ты помнишь, запретил тебе туда соваться. Нет у нас времени навещать твоих покойников. Радуйся, что после Гари у нас по плану миссис Берч.

– С чего мне радоваться? – с подозрением спросил Блэки.

– У тебя будет возможность поймать пару домашних крыс. Попрактикуешься на них, прежде чем соваться в канализацию.

Блэки заскрипел зубами. С момента вступления в Братство он больше не был свободен. Ему ни разу не удалось покинуть «Логово», когда его «учили науке крысолова», то есть всячески третировали и унижали, а сейчас попросту посадили на поводок. Он полагал, что найдет в «Логове» укрытие, но нашел тюрьму.

– Когда босс приказывает, ты не споришь, – продолжил Смолл. – Ты отвечаешь: «Понял, босс!» – и отправляешься, куда он говорит. Сейчас у нас Гарь, а потом миссис Берч. Босс велел нам с Мэплом присматривать за тобой, чтобы не вышло как с Мауси.

Блэки сжал кулаки, и это не укрылось от Смолла.

– Послушай, – сказал он, чуть смягчившись. – Я знаю, что у тебя есть свое «вчера». У каждого из нас есть. Или ты думаешь, что мы все родились в «Логове»? Выбрались на свет, натянули серые пальто и цилиндры и сказали: «Привет, босс!»? Нет, мы все туда откуда-то пришли, каждый притащил на горбу мешок с прошлым. Но «вчера» нужно оставить там, где ему место, – во вчера, потому что иначе оно медленно отгрызает от души по кусочку. Я знаю. Мэпл знает. Хвост знает. Мы все были как ты. Рвались исправить ошибки прошлого – ни к чему хорошему это не привело. Прошлое не исправить. Оно уже свершилось. Туда не вернуться. Как во…

– Вчера.

– Нужно сжать зубы и не поддаваться. Червоточина зарастет. Рано или поздно. У тебя новая семья – Братство. У тебя новый дом – «Логово».

– И новая цель в жизни – ловить треклятых крыс?! – вскинулся Блэки.

– Нет. Это просто работа. Служба. А цель – это выдушить из нее как можно больше пенни-пуговиц. Ведь где пенни…

– Там фунт, – угрюмо закончил Блэки. – Босс часто это говорит.

– Верно. Ты слушай-слушай босса, да повнимательнее. Уж он-то многое повидал. И зла не держи за то, что побили тебя в первый вечер и с крысой ночевать оставили. Это проверка была.

– Я ее прошел?

– Ну, ты же не на дне канала в мешке, верно? Зато мы знаем, что ты крыс не боишься. Целую ночь просидел с хвостатым в одном ящике и ни разу не взвизгнул. Даже не дал себя грызнуть. А это сложно сделать, со связанными-то руками и ногами…

Блэки промолчал. Знал бы кто-то, чего ему только стоила эта ночь в ящике! А крыса… крыса боялась его так же сильно, как и он ее, – в том, что она его не укусила, не было его заслуги.

– Тебя привел к нам человек, которого уважают в Братстве, – добавил Смолл. – Не знаю, что он такое сказал о тебе боссу, но босс особо подчеркнул, что твое «вчера» нужно во что бы то ни стало оставить в прошлом, и как можно скорее. И ты уж прости, Блэки, но мы с Мэплом не дадим тебе совершить какую-нибудь глупость вроде побега. Тебе ясно?

Блэки промолчал и с яростью глянул на Смолла.

– Тебе ясно?! – рявкнул здоровяк Мэпл, выдав тем самым, что слушал весь разговор.

– Ясно.

– Вот и славненько.

Блэки отвернулся к окну. Фургон, как и прежде, пробирался через густую черную тучу. Вдоль проезда тянулась покрытая копотью фабричная стена, сплошь поросшая ржавыми трубами. Из-за нее раздавался мерный рокот – там работали огромные машины.

– Ты сказал, что босс не хочет, чтобы со мной вышло как с Мауси, – нарушил молчание Блэки. – А как вышло с Мауси?

– Мауси стал обедом для раттелина.

– Раттелина?

– Это тварь размером с наш фургон. Мауси не виноват: тварь была слишком хитрой, но босс считает, что Мауси сглупил – мол, сам подставился. Чтобы не повторить его судьбу, тебе нужно набраться опыта, Блэки, поэтому тебя ждет прогулочка по всем возможным норам. Сделаем работенку в Гари, а потом и грызуном у старой миссис Берч займемся. Если здесь прежде не задохнемся…

– А что, миссис Берч не в Гари живет?

– Нет, ее квартирка рядом с Неми-Дре находится. На одной из узких улочек возле площади. Не люблю те места…

Блэки задумался. Что-то ему не нравилась идея ехать к этой миссис Берч. Он чувствовал, что неспроста это все. Кажется, его ждет очередная проверка. Не считая крыс у старухи.

– Прибыли! – сообщил Мэпл.

Выплюнув по сторонам струи грязного дыма, фургон встал возле узкого, как книжная закладка, дома, с обеих сторон подпертого высоченными зданиями фабрик.

Смолл и Блэки выбрались из фургона, с передка спустился Мэпл, предварительно несколько раз посигналив.

Блэки огляделся. Над землей висел графитово-серый туман, с неба, будто снег, сыпались черные хлопья сажи. Стены ближайших зданий напоминали громадные афишные тумбы, поскольку были заклеены плакатами с изображением сжатого кулака и кричащими призывами: «Забастовка против Уоррена!», «Все на забастовку против Уоррена!», «Если ты не на забастовке, значит, ты – прихвостень Уоррена!»

Блэки не знал, кто такой этот Уоррен, против которого бастуют рабочие, но догадался, что это один из местных фабрикантов. Волнения в Гари были таким же обыденным делом, как и пыль над морем, как неизменное ворчание тетушек, как то, что за «сегодня» следует «завтра».

На визг клаксона из двери под вывеской «Трубы» выбрел унылого вида тип в промасленном переднике. Впрочем, его уныние тут же исчезло, раздавленное широкой довольной улыбкой, стоило ему увидеть, кто к нему пожаловал.

Смолл приподнял цилиндр:

– Денечек добрый, мистер Финли!

Означенный мистер Финли развернулся и свистнул. В тот же миг из-за двери показались трое крепко сбитых громил в куртках, какие носят здешние рабочие, и черных твидовых кепках, низко надвинутых на глаза.

– Ай-ей, парни! Крыски прибыли! Разгружай!

Один из громил двинулся к наклонному люку, примостившемуся в нескольких шагах от двери, повозился с замком и откинул створки в стороны. Двое других подошли к фургону крысоловов. Как только Смолл и Мэпл открыли дверцы в задней части фургона, изнутри тут же раздался пронзительный писк.

Мистер Финли подошел ближе и сунул нос в фургон.

– Сотня отборных хво́стунов – все, разумеется, мышедавы, – сообщил Смолл. – Как и было заказано.

– Да-да, – хозяин «Труб» удовлетворенно потер руки. – А как я узнаю среди них наших… кхм… друзей?

– У наших друзей вокруг лапы повязана белая нитка.

– Белая нитка, значит. Запомню-запомню… – Мистер Финли повернулся к своим помощникам. – Давайте, парни, поживее! Господа крысоловы торопятся!

Смолл позволительно кивнул, и громилы принялись вытаскивать огромные клетки с копошащимися в них серыми тварями.

Блэки понял, что речь идет о каких-то махинациях со ставками: хозяин «Труб» явно был организатором крысиных боев. Его люди быстро выгрузили клетки, ящики и даже шевелящиеся мешки, затем переправили все это в погреб под заведением дожидаться своего часа. А мистер Финли все продолжал стоять и выглядывать что-то в глубине фургона.

– Где же он? Где мой малыш?

Смолл и Мэпл забрались внутрь и подкатили по вмонтированным в пол фургона рельсам здоровенную клетку на колесах, на которую для большей надежности была натянута железная сетка. Внутри, одурманенная газом, сидела крыса размером с волкодава. Если бы ей вздумалось встать на задние лапы, она определенно оказалась бы вровень со Смоллом в его цилиндре. Под серой шкурой бугрились сильные мышцы, длинная пасть могла обхватить за пояс ребенка и перекусить его напополам. Черные глаза крысы переползали с одного человека на другого; она тяжело дышала, хрипела и царапала когтями основание клетки, но агрессии не выказывала.

Мэпл и Смолл откинули на землю выдвижные сегменты рельсов. После чего, схватившись за крепкие кованые ручки по обе стороны клетки, осторожно спустили ее.

Мистер Финли не мог налюбоваться новой крысой.

– Он прекрасен! – восклицал хозяин «Труб». – Великолепен! Как вы его поймали?

– Секретов ремесла не выдаем, – пробурчал Мэпл, задвигая рельсы внутрь фургона. Заперев дверцы, он взобрался на передок и схватился за рычаги, всем своим видом намекая, что хочет убраться отсюда как можно скорее.

– Мистер Финли, наш…

– Да-да! – Хозяин «Труб» вытащил из-под фартука пухлый сверток. – Мое почтение вашему боссу.

Смолл безэмоционально улыбнулся и, спрятав оплату в карман пальто, кивнул Блэки:

– Пора отчаливать.

Когда они снова заняли свои места, он велел:

– Двигай на Каштановую, к миссис Берч!

Мэпл раздраженно ответил: «И сам знаю», толкнул рычаг, и фургон тронулся в путь.

Несчастье. Дурь. И ничего хорошего.

Так можно было охарактеризовать вид, который открывался из окна с левой стороны кеба. Клубящиеся тучи окутали район Гарь, в них чернели монструозные фабрики, небо подпирали огромные трубы – десятки, сотни труб. Железной проволокой меж ними проходили рельсовые линии пародрезин и грузовых локофургонов.

Кеб полз на запад по Флюгерной улице – от Мосто́вой балки, считавшейся границей между Тремпл-Толл и Гарью, ее отделял целый квартал, но зловоние добиралось даже сюда.

По сторонам улицы высились здания меблированных комнат – бурые кирпичные дома с множеством мелких окон. То и дело какое-нибудь окно распахивалось и чьи-то руки вытряхивали на улицу золу. Судя по тому, что к домам привалились большие черные кучи, фургоны мусорщиков сюда никогда не приезжали. Сюда вообще, надо сказать, мало что приезжало.

Из городского общественного транспорта по Флюгерной курсировал разве что самодельный трехэтажный омнибус братьев Виклз, не столько развозивший пассажиров, сколько доставлявший местных в паб «Вертляк». И как раз сейчас этот трехэтажный монстр с дюжиной глаз-фар скрежетал сквозь смог навстречу кебу.

Поравнявшись с ним, мистер Виклз за рычагами омнибуса приветственно прогудел в клаксон: пусть это трущоба, но о манерах помнят даже здесь. Вскоре скрежет затих, свет фонарей исчез во мгле и кеб снова остался на улице один.

– Ты думаешь, ей можно доверять? – спросил доктор Доу, с мрачной задумчивостью разглядывая тучи Гари.

– Полли хорошая, – ответил Джаспер. – Она мне помогла.

– Помогла совершить неблаговидный поступок и проникнуть в чужой кабинет. Сомнительная заслуга.

– Ты совсем не разбираешься в людях!

– В… людях?

– В хороших людях, – уточнил Джаспер. – Не можешь отличить их от плохих. А еще ты совсем не разбираешься в женщинах.

Доктор перевел на племянника преисполненный сомнения взгляд. После чего мысленно согласился с его словами и снова отвернулся к окну.

– Я не разбираюсь в женщинах, верно, – сказал он. – И отношусь к ним с закономерным подозрением.

– «Закономерное подозрение»… – проворчал Джаспер. – Так ты называешь свое отношение ко всем людям. Но среди них попадаются и хорошие! Которые заслуживают доверия!

– Как мисс Полли Уиннифред Трикк?

– Да. Или как доктор Горрин, или как мистер Киттон.

– Мистер Киттон, гм… Прости меня, но человек, окруживший себя головорезами и прячущийся в потемках, не вызывает у меня ничего иного, кроме как… закономерного подозрения.

– Он тебе просто не нравится.

– Не «просто». Он мне крайне не нравится. И однажды мистер Киттон поступит с тобой так, что и тебе он перестанет нравиться. Я всего лишь не хочу, чтобы для тебя это стало неожиданностью.

Повисла тишина.

Джаспер ее нарушил:

– Я рад, что ты мне поверил и мы наконец занялись тайной Фиша.

– Мы занялись тайной мистера Фиша, поскольку обстоятельства сложились таким образом, что игнорировать ее стало невозможно.

– Из-за того что Фиш лежит у тебя в кабинете?

– Не только. – Натаниэль Доу выглядел и говорил так, будто бы отвечал не племяннику, а вел беседу со своим внутренним голосом. – Мне тут вспомнилась старая история про грабителя, у которого порвался мешок с награбленным, и сыщик отыскал его, пройдя по следу из высыпавшихся монет. Вот и мы так же: идем по следу из монет, подбираем каждую в грязи, двигаемся дальше.

– Я не понимаю.

Доктор Доу покачал головой и сменил тему:

– Почему мистер Фиш пришел именно к нам?

– Потому что в нем застряли целых три пули, а ты доктор, – сказал Джаспер.

Натаниэль Доу поморщился – он не любил подчеркивание очевидностей.

– Отчего мистер Фиш решил, что мы не сдадим его полиции? – уточнил он. – Или Ригсбергам? Что мешало мне отправить письмо мистеру Портеру в тот же миг, как грабитель банка свалился без сознания на моем пороге?

– Может, то, что Портер и сам злодейский злодей?

– Предположительно, – напомнил доктор. – До сих пор он ничего злодейского не сделал.

– А горемычный порошок?!

Доктор Доу пожал плечами.

– Полагаю, мистер Портер всего лишь исполняет возложенные на него начальством обязанности. Ты ведь не станешь винить бюрократов из Паровозного ведомства за тысячи служебных проволочек? Или приказчиков в рыбных лавках за то, что они на самое видное место выкладывают свежую, только выловленную рыбу, а покупателю заворачивают рыбу второй, а порой даже третьей свежести…

Джаспер был поражен.

– Ты что, оправдываешь этих банковских злыдней? Они заставляют людей быть плохими!

– Это просто деловой подход, – сказал доктор. – Да, премерзкий, но это Габен. Неужели ты полагаешь, что, если не будет этого горемычного порошка, бедолаги прекратят становиться в очереди к кассам за ссудой? Или люди станут добрее? Меньше злодеев будет бродить по улицам? Ничего не изменится, Джаспер. Я знаю множество людей, которым не требуется никакой горемычный порошок, чтобы быть подонками и мерзавцами. Ты помнишь миссис Уитби, которая приходила ко мне со сломанными пальцами? Ее муж не испытывал воздействия банковского яда, но это не мешало ему забавы ради защемлять бедняжке пальцы дверью. Мне пришлось ампутировать ей кисти, Джаспер.

– Я помню, – глухо проговорил мальчик.

– До недавнего времени я тоже не посещал банк на Неми-Дре, и мной никто не манипулировал, когда я пригласил мистера Уитби в свой кабинет и под предлогом лечения простого насморка провел над ним кое-какую процедуру. Вследствие этой процедуры он стал безобидным растением, не способным причинить кому-то вред. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что делаю. Плохие люди – это просто плохие люди, Джаспер. И вовсе не горемычный порошок заставляет их совершать дурные поступки.

– Это не то же самое! – возразил Джаспер. – Ты спас миссис Уитби от этого хмыря!

– Навредив ему. Мне никто не давал права так поступать. Просто в один момент я решил, что это необходимо, и я это сделал. Я плохой человек, Джаспер, и принимаю это. Хорошие люди, те, кто по-настоящему помогает другим… их мало. И что бы ты ни думал, даже я способен различить добро в человеке. Я помню… ее…

– Кого?

– Сестру Спун.

Сказав это, доктор побелел и закрыл глаза. Его веки задрожали.

Джаспер тоже помнил сестру Спун. Она часто присматривала за ним, когда родители оставляли его в Больнице Странных Болезней, а дядюшка был занят на операции. Добрее человека, чем эта молодая женщина, Джаспер не знал: она никогда не унывала и была единственным светлым пятнышком в жутком месте без надежды, куда люди попадают, когда им очень плохо. А еще она очень сильно отличалась от прочих медсестер Больницы Странных Болезней, злобных, старых и скрюченных, ненавидящих пациентов и лебезящих перед важными докторами. Сестра Спун совсем не подходила для этого города, и порой Джаспер думал, что ее прислали сюда по почте из места, где все хорошо и люди любят других людей.

Однажды сестру Спун нашли на полу в больничной котельной, избитую и изломанную так, что от нее живого места не осталось. Ходили слухи, что это сделали другие медсестры, но никто так и не был наказан. Доктор Доу ушел со своего поста заместителя главного хирурга вскоре после случившегося. За все эти годы он ни разу не произнес имя сестры Спун, и Джаспер решил, что сейчас дядюшка вспомнил о ней из-за того, что все еще действовал горемычный порошок.

Нужно было сказать что-то утешительное, но все, что приходило ему на ум, казалось глупым и бессмысленным.

– Он выветрится, – пообещал Джаспер. – Я знаю. Я же тоже им дышал. Но он выветрится, и твое противоядие скоро подействует…

– Это не противоядие. Это был ликер «Круазетт». Он немного меня успокаивает.

Джаспер задорно прищурился и, пытаясь отвлечь дядюшку от воспоминаний, сказал:

– Знаешь что? Ты и правда плохой человек. Ты сломал наш варитель. Выместил злость на бедняге.

Доктор хмуро промолчал. Он и сам чувствовал свою вину: варитель уж точно не заслужил подобного обращения – он был верным и незаменимым помощником много лет.

– Я отнесу его в починку, как только мы здесь закончим, – сказал доктор Доу и мысленно присовокупил: «И нужно будет это сделать как можно скорее – кофе, сваренный в кофейнике миссис Трикк, невыносим, как ответы на риторические вопросы или навязчивая доброжелательность».

Оборванные на полуслове темы похожи на перышки в подушке. Вот ты пытаешься заснуть, а что-то тебя постоянно колет. Подленько, мерзенько. Тычется острием в шею. И пока ты не отыщешь в подушке негодника, заснуть не удастся. Так же и с оборванными на полуслове темами. Они то и дело где-то рядом, маячат, назойливо топчутся и ждут, пока ты о них не вспомнишь и не завершишь их.

И Джаспер вернулся к прерванной теме:

– Фиш пришел к нам просто потому, что у него не было выбора. Он подумал: доктор может меня выдать, но если я к нему не приду, то умру. Вот и все.

– Либо дело здесь в другом, и он был уверен, что его никто не выдаст…

– Он же выживет?

– Вероятно.

И хоть состояние Фиша доктор Доу называл «приемлемым» и «стабильным», он был готов к любому повороту событий, поэтому оставил на столике с хирургическими инструментами четыре шприца, наполненные различными лекарственными средствами. Так же он выдал инструкцию миссис Трикк с указанием, какой из шприцев в случае чего нужно будет применить. Не сказать что она была счастлива по этому поводу, но обещала проследить, чтобы нежданный пациент не умер на столе, пока доктор не вернется, – прежде экономка не раз невольно исполняла при докторе Доу роль медсестры, и подобное ей было не в новинку.

– Фиша ранил тот тип, о котором говорил мистер Портер, – сказал Джаспер. – С таким неприятным именем… Ратц. Но если Фиш нужен агентам банка, чтобы выведать что-то про второй ключ, зачем им его убивать?

– Быть может, он не оставил им вариантов и слишком отчаянно сопротивлялся…

– Еще и этот второй ключ непонятный. Все так запутано!

– Тут-то как раз все понятно, – снисходительно заметил доктор. – Из подслушанного тобой разговора мистера Портера и мисс Кэрри́ди (к слову, мы еще обсудим эту твою опасную авантюру) можно сделать вывод, что мистер Фиш и сам мистер Портер ищут некую Машину. Само собой, речь идет о Машине Счастья, о которой сказал нам мистер Фиш. Вероятно, она заводится двумя ключами. Господин управляющий банка полагает, что второй ключ у мистера Фиша, в то время как первый, очевидно, у него самого.

– Да, все это звучит очень логично, – кивнул Джаспер. – Но мы не нашли у Фиша никакого ключа.

– Разумеется. Носить его с собой опасно. Думаю, он его где-то спрятал.

– А узнать, где Фиш его спрятал, мы у него сможем, только когда он придет в себя… И почему он без сознания?! – раздосадованно воскликнул Джаспер: ему не терпелось узнать все поскорее.

– Нам еще повезло, что у мистера Фиша не задеты никакие жизненно важные органы. Нужно отдать должное профессионализму этого Ратца: вынужденный стрелять в грабителя банка, он тем не менее ранил его так, чтобы потом можно было привести его в чувство и допросить.

– Как думаешь, что это за Машина Счастья такая, за которой все охотятся?

– Не имею ни малейшего понятия, – сказал доктор, – но что-то мне подсказывает, что к счастью она не имеет никакого отношения…

…Кеб тем временем преодолел Семафорную площадь и свернул на узкую аллею со сгорбленными, покрытыми пылью деревьями. Проехав ее до самого конца, он прополз под широкую арку ворот, над которой значилось:

«Чемоданное кладбище».

Чемоданное кладбище отличалось от прочих подобных мест тем, что над ним простиралась стеклянная крыша, отчего это место напоминало огромный пассаж или, вернее, застекленный парк. Сразу за воротами начиналась центральная аллея, к которой со всех сторон подступали похожие на чемоданы надгробия. На каждом был выбит циферблат – стрелки показывали время смерти человека, который под надгробием лежал; на могильных камнях тех, чей последний миг не был установлен, стояла полночь.

Экипаж ехал очень медленно. Кебмен морщился и шикал на ворон, которые то и дело садились на его шляпу. Издали доносились заунывные звуки труб – в них угадывался тягучий скорбнянс «Арлекинка», что значило: хоронят мужчину, чьего-то возлюбленного.

В какой-то момент кеб поравнялся с черным фургончиком, стоявшим у обочины. На его борту виднелась наполовину высыпавшаяся золоченая надпись: «Дэрри и сыновья. Гробокопатели». К фургончику прислонились, очевидно, сами господа Дэрри, – опираясь на лопаты и ожидая, когда можно будет начать закопку, они дымили папиретками.

В некотором отдалении, у могилы, чернело около дюжины фигур. Среди замерших без движения джентльменов и дам выделялась женщина в траурном платье – тонкая, хрупкая, похожая на тень. Чуть поодаль, на невысоком надгробии, сидел, тоскливо опустив плечи, ребенок.

Доктор Доу дернулся так неожиданно и резко, словно его что-то ужалило.

– Кебмен! Стойте! Остановитесь!

– Что за новости? – раздалось хмурое с передка. – Мы еще не прибыли…

– Немедленно остановитесь!

Раздраженный кебмен что-то пробурчал себе под нос, но тем не менее направил кеб к обочине аллеи и остановил его рядом с еще тремя экипажами, на которых, вероятно, прибыли скорбящие родственники усопшего.

– Джаспер, будь здесь… – начал было доктор Доу, но тут же досадливо дернул головой: мол, зачем я это вообще говорю.

Открыв дверцу, он быстро покинул кеб. Джаспер, разумеется, последовал за дядюшкой.

Как и на большинстве похорон в Тремпл-Толл, здесь присутствовал Погребальный оркестр господина Пруддса. Три человека в черных фраках и цилиндрах дули в медные трубы, еще один, толстяк в полосатой жилетке, стучал в большой барабан, висящий у него на ремне через плечо. Сам господин Пруддс нагнетал меха бордового аккордеона.

Один из трубачей, младший сын главы оркестра, не отрывая от губ мундштука, приветливо улыбнулся доктору и промазал мимо ноты, за что получил от отца разъяренный взгляд.

Кивнув господину Пруддсу и его музыкантам, Натаниэль Доу направился к скорбящим. Подойдя к женщине у разрытой могилы, замер за ее спиной.

– Миссис Мортон? – негромко позвал он, и вдова обернулась.

Было видно, что какое-то мгновение до этого она держалась, глотала рыдания, не желая показывать кому бы то ни было свое горе, но стоило ей встретиться глазами с доктором Доу, ее словно прорвало. Заливаясь слезами, она бросилась к нему на шею.

Дрожащая и мокрая, миссис Мортон смутила доктора – он не знал, что делать, и чувствовал себя очень неловко, в то время как она обнимала его и билась, словно в приступе падучей болезни.

– Мне… мне очень жаль, миссис Мортон, – сказал доктор Доу. – Я вам сочувствую, мэм.

Губы миссис Мортон шевельнулись. Со стороны могло показаться, что это из-за рыданий, но доктор отчетливо услышал: «Спасите… спасите…»

– Дорогая, неприлично так набрасываться на джентльмена! – раздался за спиной у доктора строгий голос, и миссис Мортон тут же отпустила его, отвернулась и поднесла черный платок к лицу.

Доктор обернулся. Женщина, призвавшая вдову следить за манерами, выглядела как нельзя уместно среди серых могильных камней. Несмотря на это, ее траурное бархатное платье больше подходило для великосветского приема: по мнению Натаниэля Доу, в нем было слишком много кружев и оборок (разумеется, черных), к тому же из-за турнюра оно делало свою владелицу похожей на паучиху. Под сетчатой вуалью проглядывало узкое, со впалыми щеками и выступающими скулами, очень бледное лицо.

– Прошу, простите бедняжку, сэр, – сказала женщина. – Но вы должны понять… у нее горе…

– Разумеется, мадам, – кивнул доктор.

И тут он увидел среди скорбящих его… Тощая и длинная фигура в черном пальто с пелериной, двууголке и носатой маске замерла за спиной какого-то толстого джентльмена в очках. В прорезях маски клубилась тьма, длинный алый шарф развевался на ветру. Выглядел этот человек довольно жутко – даже невозмутимого доктора Доу пробрало.

– Мы с вами, кажется, незнакомы, – продолжила между тем Паучиха. – Вы приходились другом Джонатану? Быть может, вы были его коллегой из «Лейпшиц и Лейпшиц»?

Доктор Доу лишь на мгновение отвел взгляд от человека в маске, но, когда он снова посмотрел туда, где он стоял, там его уже не было.

– Нет, мэм. Меня зовут Натаниэль Доу. Я доктор. Калеб – мой пациент.

– Гм… конечно, – поджала губы женщина. – Миссис Джеральдин Четвин, старшая сестра Марго.

– Соболезную вашей утрате, мэм, – сказал доктор.

Выражение лица миссис Четвин никак не изменилось. Соболезнования доктора, казалось, ей были без надобности.

– Позвольте поинтересоваться, что произошло? – спросил он.

– Самоубийство, – четко выговаривая каждую букву, словно наслаждаясь тем, как они звучат, произнесла миссис Четвин, и бедная вдова вся сжалась от этого слова. – Джонатан застрелился.

Доктор Доу опустил голову. Его взгляд упал на дно могилы и бордовый гроб в ее глубине…

Джаспер тем временем подошел к мальчику, который сидел на могильном камне в стороне от проходящих похорон.

Мальчик этот был чуть младше него и выглядел странно – все из-за тоненьких шрамиков по контуру лица, вокруг глаз и в уголках губ. Казалось, он упал в заросли шиповника.

От одного взгляда на этого мальчика внутри Джаспера что-то зашевелилось. В животе как будто кто-то принялся ворочаться, а в груди словно застучал барабан.

«Ну здравствуй…» – раздался в голове гадкий склизкий голосок.

«Ну здравствуй…» – ему ответили будто бы откуда-то из-за спины незнакомого мальчика тем же самым голосом.

Джаспер уже слышал этого голос – когда стоял на карнизе банка.

Он вздрогнул, моргнул, и… наваждение исчезло: никаких голосов, совсем ничего – лишь звучит мелодия погребального оркестра, каркают кладбищенские вороны, и мальчик, сидящий на могильном камне, со скрипом ногтями царапает грудь.

– Привет, – сказал племянник доктора Доу. – Меня зовут Джаспер.

– Где-то я тебя уже видел, – негромко произнес незнакомый мальчик. – Это же ты лежал на столе у Хозяина… вот так совпаденьице!

– Что? – возмутился Джаспер. – Нигде я не лежал. И что еще за хозяин?

Незнакомый мальчик не ответил. Он повернул голову и поглядел пустым взглядом на стоящих неподалеку взрослых.

– О, добрый доктор пришел. Наверное, он снова пытается всех вылечить. Но всех не вылечишь, да… Болезни болезнятся, раны открываются, а паразиты паразитируют… Мамочка так безутешна… даже добрый доктор ей не поможет. И папочку не вернуть…

– Это твой папа там? – спросил Джаспер. – Мой папа тоже умер. И мама.

– А вот моя мамочка не умерла, – хвастливо заявил мальчишка.

Джаспер разозлился. И тут вдруг вспомнил себя самого на этом кладбище, среди надгробий и глупых соболезнований. Он тогда тоже злился. И говорил ужасные вещи. Кажется, он сказал дядюшке, что ненавидит его за то, что он не может их вылечить…

«Это все из-за горя», – подумал Джаспер, глядя на этого странного мальчика.

– Твоих родителей зарезали? – спросил тот и, приоткрыв рот, хрипло задышал. – Да, думаю, что их зарезали. А как иначе…

Джаспер гневно сжал зубы. Что этот гаденыш себе позволяет?!

– Нет, их не зарезали! Дирижабль потерпел крушение, и… их больше нет.

– А мой папочка застрелился, – чуть ли не радостно заявил злобный мальчик. – Он взял револьвер и ушел из дома. Пропал. Мамочка боялась идти к фликам… ну, из-за револьвера. И она ждала, что он вернется. Глупо было ждать. Потому что папочка застрелился на скамейке в парке. Так нам сказали. Но тело нам не отдали. И оно лежало в холодильнике в морге. А потом все же отдали. Грустный мертвый папочка. Грустная мамочка. Все грустные. И тот трубач фальшиво играет…

Мальчик кивнул на старшего сына господина Пруддса, краснолицего увальня, который пыжился, обильно потел и, казалось, сейчас лопнет от натуги.

Джасперу стало любопытно. Он хотел узнать у этого мальчика, почему его отец застрелился, но не успел. К ним подошел дядюшка Натаниэль.

– Здравствуй, Калеб, – сказал он.

– О, доктор Холодные Пальцы!

Доктор Доу никак не отреагировал на странное приветствие мальчика.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Не так! На самом деле вы хотите знать, болит ли мое лицо. – Калеб прищурился, и его губы расползлись в такой широкой улыбке, что казалось, щеки вот-вот треснут и порвутся. – А если я скажу, что болит, вы улыбнетесь? Ну пожалуйста, одну-единственную улыбочку…

Джаспер понял: этот мальчик сумасшедший. Совсем спятил. От каждого его слова, от каждой гримасы по телу племянника доктора Доу пробегали мурашки.

– Мне очень жаль твоего отца, – сказал дядюшка. – Он так и не смог смириться с тем, что произошло…

Доктор столь пристально глядел на шрамы мальчика, что сразу становилось понятно: именно они или, вернее, то, как они появились, послужило причиной этих похорон.

– Просто обожаю это лицемерие, – процедил Калеб, прекратив улыбаться, и Джаспер вздрогнул – ему показалось, что говорит вовсе не мальчишка, а какой-то повидавший жизнь взрослый. – Вам очень жаль, но это же вы его убили, доктор.

– Я понимаю, ты сейчас винишь всех…

– Нет, только вас.

– Я не убивал мистера Мортона. Я просто вернул его сыну отрезанное лицо на место.

– Не просто, не просто! – мерзко завизжал Калеб Мортон, на что некоторые из джентльменов и дам возле могилы удивленно повернули к ним головы.

– Думаю, нам пора, – сухо сказал доктор Доу. – Я навещу тебя на неделе, погляжу, как проходит восстановление. До встречи, Калеб.

И они ушли. Доктор быстро пошагал к кебу, Джаспер – за ним.

В какой-то момент племянник доктора Доу не выдержал и обернулся. Гадкий мальчишка на надгробном камне кривлялся им вслед.

Вскоре они сели в свой кеб и уехали, а Калеб Мортон пробубнил:

– Лживый доктор… ему очень жаль… Нет уж, ему совсем не жаль…

Кладбищенский архив располагался в обветшалом двухэтажном здании с пятью круглыми окнами под черной черепичной крышей. От нее вверх, к стеклянной крыше кладбища, тянулись трубы пневматической почты, из-за чего весь дом походил на вросшее в землю престарелое существо с уродливыми клепаными отростками. Рыбьи глаза окон, слепо пялившиеся на могилы и словно выглядывавшие там кого-то, лишь усугубляли его мрачный вид.

Подойдя к двери, доктор Доу дернул за цепочку. Изнутри раздался грустный перезвон колокольчиков, а потом все затихло. Открывать явно не торопились.

– Может, никого нет? – спросил Джаспер, разглядывая таблички, которыми была увешана дверь: «Скорбящим вход воспрещен!», «Завещаниями не занимаемся!», «По всем могильным вопросам обращаться к кладбищенскому смотрителю, мистеру Дранкарду (зеленый дом у ворот)!».

Раздраженно поджав губы, доктор Доу снова позвонил.

На этот раз из архива донеслись звуки шагов и чье-то покашливание. Дверь чуть приоткрылась, из-за нее выглянул субъект с вытянутым лицом, тяжелыми вислыми веками и клочковатыми бровями.

– Погребениями не занимаемся, – проскрипел он и ткнул носом в одну из табличек на двери. – Похоронное бюро в соседнем здании.

– Это ведь архив? – спросил доктор Доу. – Значит, мы пришли по адресу.

– Нам нужен мистер Грилли, – добавил Джаспер.

Человек, открывший двери, уставился на них с изрядной долей сомнения. Он вообще выглядел так, будто давно не видел живых людей и сейчас пытался понять, чего от них можно ожидать.

– Вы уверены? – спросил он. – Вам нужен именно мистер Грилли?

– Вне всяких сомнений.

– Что ж, тогда прошу…

Следом за клерком посетители прошли по тесному коридорчику, упиравшемуся в лестницу, которая, в свою очередь, привела их на второй этаж, где, собственно, и размещалась контора, место, живущее в собственном временном потоке.

Из-под темнеющих сводов к столам опускались почтовые трубы, звонки на которых то и дело принимались скрежетать, сообщая служащим, что пришла капсула, и тогда к вентилю крышки вяло тянулись руки кого-то из клерков. Помимо главы архива и клерка-провожатого, в штате состояли еще один джентльмен и две дамы, отстукивающие что-то на печатных машинках и словно соревнующиеся друг с другом в неспешности.

В архиве повсюду была пыль – тонким серым слоем она покрывала столы, шкафы и даже самих клерков; на полу в пылевом ковре чернели следы служащих. Повсюду ползали пауки – даже по обтянутым зеленым крепом столешницам, среди бумаг и канцелярских принадлежностей.

Конторка главы архива стояла на помосте в глубине помещения и тонула в тени громадного шкафа, заставленного книгами в черных обложках. Сам мистер Грилли оказался низкорослым, совершенно лысым человеком с пышными бакенбардами, которые постоянно тряслись – вслед за трясущимися щеками. На коротком носу главы архива сидели очки с выпуклыми стеклами, благодаря которым его глаза выглядели огромными.

– Мисте-е-ер Хе-е-енби! – противно вопил на всю контору глава архива, не вставая со своего стула. – Я долго буду ждать отчеты по Брейдену?

– Я уже почти их доделал, сэр! – отвечал унылого вида клерк.

– «Почти» – это крайне неуместное слово для городского кладбища, мистер Хенби! Здесь либо «уже», либо «еще нет». Вы меня понимаете?

– Понимаю, сэр, – вздохнул подчиненный.

Глава архива повернул голову к одной из дам:

– Мисс Уорчинс, что там с бумагами от Дранкарда касательно могил 11/34 и 11/89?

– Мистер Дранкард еще пребывает в состоянии, в котором… гм… не очень-то удобно составлять отчеты, сэр, – женщина высунула язык и изобразила сильное опьянение.

– Что здесь творится, в этом дурдоме?! – возопил глава архива. – Я буду требовать у господина начальника кладбища, чтобы Дранкарда наконец лишили должности смотрителя, а на его место поставили порядочного, исполнительного служащего! И этот служащий проследит, чтобы к нам больше не вламывались различные шушерники. Потому что работа смотрителя – смотреть, а не валяться пьяным в зарослях плюща в обнимку со своим гадким псом!

– Сэ-э-эр, – протянул клерк, который привел доктора и его племянника наверх. – К вам посетители.

– Что? Какие еще посетители, мистер Бэдли? И почему ко мне?

– Добрый день, сэр, – сказал доктор. – Мы к вам по очень важному делу. Мое имя Натаниэль Доу. Это мой племянник Джаспер. Прошу. – Он протянул бумагу от господина комиссара.

Глава архива недоверчиво взял предписание и дотошно изучил его: проверил печати на подлинность, даже сравнил подпись господина комиссара с примером в имеющемся у него Реестре подписей официальных персон.

Доктор Доу и Джаспер терпеливо ждали.

– Слушаю вас, – наконец сказал старший кладбищенский клерк, вернув бумагу. – Чем именно я могу быть вам полезен?

– Нас интересует дело некоего Реймонда Рида, направленное к вам из «Ригсберг-банка».

– Гм.

Мистер Грилли выдвинул продолговатый ящик конторки – в него была вмонтирована толстая книга. Церемонно надев на руки перчатки, он принялся перелистывать страницы, ориентируясь по черным и багровым ленточным закладкам.

– Банк-банк… сюда приходит много дел от них. Рид… Реймонд Рид… Было бы проще, если бы вы указали номер дела.

– Боюсь, мы не обладаем подобной информацией.

– Что ж, тогда придется действовать, так сказать, лампово-подвальным методом. Мистер Бэдли!

– Да, сэр, – отозвался клерк.

– Отыщите в архив-комнате дело Реймонда Рида. Вероятнее всего, оно находится в секции «Р». Но может быть и в «РР» или в «БК» (банковские дела). Исполняйте!

Мистер Бэдли отправился на поиски, предварительно взяв с собой керосиновую лампу. Глава архива меж тем пристально осматривал доктора и его юного спутника. Его глазищи за очками так и шныряли, изучая их лица и костюмы.

– Скажу вам, нас нечасто радуют своим визитом посетители из… – Мистер Грилли запнулся. Казалось, он собирался сказать: «Из числа живых». – Здесь бумаги хоронят так же, как и людей снаружи, и за последние лет пять у нас не было ни одного запроса. Это довольно необычная практика.

– Это довольно необычное дело, – заметил доктор. – Простите мое любопытство, но вы говорили, что к вам кто-то забрался. Мне так показалось.

– Безумные! Безумные люди! – вскинул брови мистер Грилли. – Это не город, а просто приют умалишенных. Ну скажите на милость, кому в здравом уме может понадобиться проникать в кладбищенский архив?!

Доктор Доу промолчал, и мистер Грилли, вероятно все-таки ожидавший ответа на свой вопрос, тяжко вздохнул и продолжил:

– Ну ладно бы воры… Это я еще мог бы понять, хотя что здесь можно украсть. Но поджигатель! Что за времена!

– Простите, вы сказали «поджигатель»?

– Думаете, я мог бы оговориться? Две ночи назад этот тип проник сюда через заднюю дверь и пробрался в архив-комнату под лестницей. В конторе был мистер Бэдли – доделывал отчеты. Он застал мерзавца, когда тот обливал топливом из жестяной банки стеллажи с бумагами. Разумеется, негодяй не мог знать, что здесь кто-то есть, и к тому же он явно не рассчитывал на недружелюбный прием. Мистер Бэдли спугнул его – мы частенько уходим отсюда уже затемно, и у нас есть пара револьверов на случай встречи с похитителями тел, которые порой захаживают на кладбище. Мистер Бэдли промахнулся, и мерзавец сбежал.

– Разумеется, вы не стали обращаться в Дом-с-синей-крышей…

– Разумеется! Я сообщил господину начальнику кладбища, и он пообещал во всем разобраться.

– Говорите, это случилось две ночи назад? А до этого к вам проникали поджигатели?

– Никогда такого непотребства прежде не было!

Доктор Доу выразительно поглядел на племянника. Тот поморщился и опустил голову. Весь его вид выражал: «Да-да, не стоило говорить этому Портеру про Реймонда Рида».

– Хотя, – добавил глава архива, – две недели назад, тогда еще был туманный шквал, к нам забралась какая-то крыса. Прогрызла дыру в решетке стока, можете поверить? Мы вызвали крысоловов, но они сообщили, что никаких следов крыс не обнаружено и что крысы решетки не грызут. Представляете?! Кажется, в Братстве крысоловов остались одни бездари…

Джаспер хотел что-то вставить, но доктор Доу многозначительно покачал головой и спросил:

– Вы полагаете, мистер Грилли, что между этой… гм… крысой и поджигателем есть какая-то связь?

– Они оба проникли в мой архив! Возмутительно! Другой связи, разумеется, нет: крыса есть крыса, а крысы не поджигают бумаги…

Отправленный на поиски клерк вернулся.

– Что-то вы быстро, мистер Бэдли, – проворчал глава архива. Кажется, он уже настроился как следует пожаловаться посетителям обо всем наболевшем и был недоволен из-за того, что его прервали. – Вы нашли то, что требовалось?

– Нашел, сэр. Копаться особо не пришлось. Искомая папка стояла практически на виду.

– Так давайте ее сюда! Чего же вы ждете? Пока я совсем состарюсь?

Клерк положил папку на конторку начальника и молчаливо отправился к своему столу.

Мистер Грилли пробурчал себе под нос что-то о работниках, которые медлительны и неисполнительны, как его покойная супруга, которая, видимо, считает, что смерть – это оправдание, чтобы не готовить завтрак, и открыл папку. Его брови сползлись к переносице.

– Странно-странно…

– Что вам кажется странным? – спросил доктор, а Джаспер и вовсе вытянул шею, пытаясь заглянуть в папку.

– Здесь нет обычных бумаг. Никаких заполненных форм, свидетельств и прочей положенной документации. Здесь какие-то… какие-то фотокарточки.

– Вы позволите?

Глава архива протянул доктору фотокарточки. Джаспер даже нахмурился, пытаясь понять, что на них изображено, – увиденное предстало для него в виде каких-то странных бессвязных картинок.

Доктор Доу, в свою очередь, сразу же понял, на что смотрит. В папке Реймонда Рида было всего четыре старые фотокарточки, но в них читалась целая жизнь: годы, взаимоотношения, характеры, мечты и горечь.

На первой карточке, навсегда выхваченные из времени, стояли два человека – замерли по обе стороны от какого-то большого причудливого механизма. За их спинами проглядывал вход то ли в лавку, то ли в мастерскую – на вывеске значилось: «ДАЛОКОШШШ». Один мистер, с взлохмаченными волосами, указывал на нее рукой, а другой, с волосами прилизанными, демонстрировал объективу камеры механизм.

Эти люди выглядели счастливыми. Мистер с взлохмаченными волосами смеялся и был готов пуститься в пляс. Обладатель прилизанных волос казался более спокойным – позволил себе лишь улыбку…

Доктора Доу посетило смутное ощущение, что это вовсе не Габен. Что-то непривычное было в окнах здания на заднем плане и в его трубах. Странности добавлял кот в цилиндре и с моноклем, сидящий на тротуаре в уголке снимка, – он выглядел так, словно вот-вот раскроет пасть и выдаст нечто глубокомысленное…

От второй фотокарточки веяло тоской. Возле причудливого механизма в полном одиночестве застыл Прилизанный с предыдущего фото. Явно прошло много времени: морщины на его лице углубились, отяжелели мешки под глазами. Оставалось лишь гадать, куда делся Взлохмаченный…

Тут уже совершенно точно был изображен Габен – характерные очертания сигнальных труб полицейской тумбы, прислонившейся к стене, ни с чем не спутаешь. К тому же здание, возле которого стоял Прилизанный, выглядело как обычный дом в Тремпл-Толл: множество дверей лавчонок, полуподвальные мастерские и пабы, в окошках которых на уровне тротуара виднеются головы в шляпах, да вывески, расположившиеся тесно, словно вырезанные из газеты слова, составленные в требование о выкупе похитителем.

Сфотографирован Прилизанный был у двери под вывеской «Рид и Конфетт. Кондитерская». Его улыбка казалась натянутой, будто закрепленной булавками, чтобы не съезжала, пустые глаза ничего не выражали…

Третья фотокарточка. Все та же кондитерская. Кадр чуть отдален, и видно, что не только заведение, но и здание в целом испытывает не лучшие времена – многие окна заколочены, светится лишь окошко в двери кондитерской, у трубы водостока сидит нищий. На фото никого, кроме нищего, нет…

Четвертая фотокарточка выглядела, что неудивительно, самой свежей. На ней у кондитерской «Рид и Конфетт» собралась толпа. Уже буквально все окна здания были заколочены. Присутствовала пресса. Возле двери стояли двое: Прилизанный с прошлых фотокарточек, постаревший еще сильнее, уже седой и согбенный, и второй – низкорослый толстяк в дорогом костюме и высоком цилиндре, с сигарой в зубах. Эти двое пожимали руки. Толстяк демонстрировал самодовольный полумесяц улыбки объективу камеры. Прилизанный выглядел несчастным…

Вот и все, что было на этих фотокарточках. Подробнее рассмотреть не удавалось, к тому же доктора отвлекали сопение Джаспера и его макушка, лезущая вперед, а также размеренное, но нервирующее постукивание пальцев мистера Грилли по столешнице конторки.

Джаспер шепотом посоветовал:

– Переверни, может, они подписаны… прямо как те, из экспедиции…

Натаниэль Доу перевернул фотокарточки. Три из них оказались чистыми, но вот на обороте четвертой, той, где Важный Толстяк и Прилизанный пожимали руки, стояла подпись:

«Ваш Ф. Ф. Фиш, с любовью и наидобрейшими пожеланиями».

– Ой-ой-ой, что творится-то, что творится… – взволнованно проговорил Джаспер.

Доктор поглядел на мистера Грилли:

– Мы возьмем их, вы не против?

– Я никак не могу быть против, учитывая наличествующее у вас предписание.

– Разумеется. А можем мы узнать, где мистер Рид похоронен?

Глава архива развернулся на стуле, дернул рычаг под сиденьем и на скрипучем механизме поднялся к верхним полкам шкафа.

Сняв с полки одну из книг, он стряхнул устроившегося на ней паука, отщелкнул замок и начал листать страницы.

– Рид… Рид Лестер, Рид Мюррей, Рид Присцилла, Рид Регина, Рид Реймонд… Второе имя – Реджинальд. Участок № 39, могила № 67.

Глава архива поставил книгу на место, снова дернул рычаг и спустя три рывка и пять секунд скрежета спустился.

– Вам нужен северо-западный угол кладбища. Номера участков вы обнаружите на указателях – они стоят на всех перекрестках аллей. Пройдете по центральной аллее до пересекающей ее Сонной, там будет стоять цветочная тележка мадам Лилианн. Сверните налево и следуйте по Сонной аллее, пока не увидите будочку мистера Гебба, продающего могильных бабочек. Возле нее будет дорожка, ведущая к старому клену. Где-то там и ищите вашего мистера Рида.

– Благодарю вас, сэр, вы нам очень помогли. – Доктор Доу мысленно повторил маршрут, спрятал фотокарточки в саквояж и почтительно кивнул. – Хорошего дня.

После чего они с Джаспером направились к лестнице, а глава архива уже, казалось, забыл, что к нему кто-то приходил:

– Мисте-е-ер Хе-е-енби, вы доделали отчет? Несите его мне немедленно! Я поставлю подпись и отправлю господину начальнику кладбища. И разыщите уже этого пьяницу Дранкарда! Глядишь, если бы он хорошо делал свою работу, вместо того чтобы заливаться этим мерзким пойлом с утра до вечера, к нам бы не забирались никакие поджигательские крысы!..

…Начался дождь. Стуча по стеклянной крыше Чемоданного кладбища, он будто бы нашептывал что-то. Все кругом потонуло в хмурости осеннего дня. Стало так сумрачно, что кебмен, оставшийся ожидать пассажиров на аллее, был вынужден зажечь фонарь.

По кладбищенскому парку бродил ветер – он подбрасывал сброшенные кленами листья и разметывал волосы Джаспера.

Путь средь могил был уныл до невозможности. Мальчик топал за уверенно идущим вперед дядюшкой и не мог заставить себя не читать все эти имена и фамилии. Он чувствовал себя невероятно беспросветно от мыслей о тех, кто был здесь закопан.

А еще на этом кладбище лежали мама и папа…

Дядюшка, в свою очередь, явно не испытывал ничего схожего. Он был сосредоточен на поиске и о покойниках не думал – ему хватало коротко брошенного взгляда на то или иное надгробие, и он сразу же отмечал что-то на своей карте в голове. Натаниэль Доу часто говорил, что просто невозможно заблудиться, когда имеешь четкий и подробный маршрут. А мистер Грилли был предельно дотошен в указании пути.

Молчание тяготило Джаспера, и он негромко спросил:

– Ты что-то понимаешь, дядюшка? Что это за фотокарточки в папке Рида?

– Это история, Джаспер, – отозвался доктор Доу, не оборачиваясь. – История Машины, которая сначала была, как я полагаю, в Льотомне, а затем оказалась в Габене. Это история двух людей, из которых остался только один. Я не до конца все понял, но меня не отпускает мысль, что имеет место какое-то старое предательство. Эти фотокарточки нам оставили не просто так – они должны к чему-то вести. Я планирую тщательно изучить каждую, когда мы вернемся домой.

Снова повисла тишина.

– Ты помнишь, – снова нарушил ее Джаспер, – что, как только мы взялись за это дело, ты сказал, что все уже свершилось и мы просто занимаемся вскрытием?

Доктор кивнул.

– Ограбление уже произошло, – продолжил мальчик. – Фиш уже все провернул. А Реймонд Рид уже мертв. Мы безнадежно отстали, и я вообще уже ничего не понимаю.

– Все встанет на свои места, – пообещал доктор Доу. – Так или иначе. Я, знаешь ли, просто терпеть не могу пробелы. Мы их заполним. Обязательно заполним.

Доктор замолчал, видимо о чем-то задумавшись. Джаспер решил было, что дядюшка уже ушел в себя, но неожиданно тот произнес:

– Меня беспокоят эти проникновения в архив.

– Ты хотел сказать – проникновение? Поджигатель?

– Нет. Проникновений было два. Не стоит забывать и о крысе, которая к ним забралась.

– Крысоловы не нашли никаких следов крысы. Думаешь, это была никакая не крыса?

– Если продолжить строить догадки на основании тех сведений, что мы имеем, то я бы предположил, что «крысой» был мистер Каркин или же кто-то из его пособников.

– В архив проник гремлин!

– Именно он подбросил фотокарточки и положил папку Реймонда Рида так, чтобы ее сразу же нашли.

– Чтобы мы ее нашли?

– Полагаю, что так, Джаспер. Полагаю, что так.

– А поджигатель?

– Проникновение поджигателя в архив произошло почти сразу же после нашего посещения банка. Думаю, это напрямую связано с…

– Портером! – воскликнул мальчик, и с ближайшего могильного камня в воздух взмыла испуганная ворона.

– Вероятно, мистер Портер хотел избавиться от улик, – сказал доктор Доу. – Он не может допустить, чтобы кто-то вызнал его секреты. Я ведь говорил, что эти люди ни перед чем не остановятся ради сохранения своих тайн. А мистер Портер… что ж, раскопка тайн этого человека может выявить еще не один труп. Труп, как, например, вот этот.

Доктор остановился.

РИД

Реймонд Реджинальд

Именно это было выбито на могильном камне, стрелки на часах которого навсегда застыли в положении полуночи.

Джасперу вдруг представились полутемная затхлая комнатка и человек, лежащий без движения на кровати. Неизвестно почему, но именно этот образ в его воображении был намертво приклеен к имени Реймонд Рид.

– «Что сделал Реймонд Рид?» – Доктор вспомнил слова Фиша. – Что же вы сделали, мистер Рид?

– Мне больше не нравится это дело, – хмуро признался Джаспер.

Доктор Доу удивленно поглядел на племянника.

– Неужели?

– Да. Мы должны были разыскивать ловких грабителей банка! Это должно было быть приключение! А ограбление банка как будто вообще ни при чем. И за ним лежит какая-то дряхлая мерзкая тайна. Она провоняла кладбищем. Если бы я знал, что так все будет, не просил бы тебя расследовать ограбление.

– Как бы мне ни хотелось сказать тебе: «Я же говорил», Джаспер, я вынужден признать, что твоей вины здесь нет. Нас втравили в это дело. Втянули в какую-то интригу. Слишком много подозрительных деталей в этом механизме…

– Механизме?

– Мадам Леру приносит мне мертвого гремлина. Потом мы выясняем, что гремлинов сюда привезли внутри кукол. Идем по следу кукол и оказываемся в апартаментах «Доббль». Где обнаруживаем того, кто за всем стоит, Фредерика Фиша. Мистер Фиш сообщает нам свою тарабарщину и сбегает… Такое ощущение, что рано или поздно мы в любом случае обязаны были явиться к мистеру Фишу, а то, что он сказал на крыше, мы бы узнали и так – возможно, менее грубым и прямолинейным образом. Мне кажется, что планы мистера Фиша были нарушены Бэнксом и Хоппером, которые вынудили его ускорить передачу нам карты из цифр.

– Я что-то не понимаю…

– Нас используют, Джаспер.

– Ну, дядюшка…

– Нет, послушай. Мы слишком просто вышли на мистера Фиша.

– Просто?!

– Да. Он оставил следы – разбросал приманку. Монетки не случайно высыпались из дырявого мешка, и мы собрали их одну за другой. Мистер Клокворк. Господин Когвилл. Старьевщик мистер Бо. Миссис Фрункель из лавки игрушек… Шаг за шагом нас вели к мистеру Фишу. К тому, чтобы он сообщил нам те цифры и мы узнали, куда они ведут. Чтобы мы проникли в кабинет мистера Портера и затем отправились в кладбищенский архив…

– Это и так ясно: Фиш хотел, чтобы мы нашли Реймонда Рида, – он сам назвал нам эти цифры.

– Но зачем? – спросил доктор. – Зачем ему вообще сообщать нам что-либо?

– Чтобы…

Джаспер нахмурился. Он просто не смог продолжить. Ни одной стоящей причины, оправдывающей поведение Фиша, у него не было. Он кивнул, указывая на надгробие:

– Фиш хотел, чтобы мы узнали историю Реймонда Рида.

– Верно. Но почему мы? Зачем нас к нему подталкивать? Мистер Фиш не был удивлен, увидев нас в апартаментах «Доббль». Так, словно ждал нас. Ты думаешь, я просто так запрещал тебе расследовать тайну его послания? Потому что я злой, строгий и у меня плохое настроение? Нет. Просто я не хотел следовать по проложенным для нас кем-то рельсам. Все потому, что я знал: ты был прав с самого начала, Джаспер.

– Что? В чем это?

– Мертвый гремлин оказался частью зловещего плана. Частью очередных интриг Клуба заговорщиков мистера Блохха.

Джаспер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Доктор продолжил:

– Думаю, мистер Блохх втравил нас в это дело – видимо, решил отомстить за свою прошлую неудачу. Я ощущаю его присутствие. Он где-то поблизости… Выжидает, строит планы, конструирует напасти. С того самого момента, как его имя снова всплыло, я делал каждый свой шаг так, словно ступаю босиком по битому стеклу. Понимаю, это сложно представить, потому что я никогда не хожу босиком и очень осторожно обращаюсь со стеклянными предметами, но…

Джаспер перебил его:

– Тогда почему мы продолжаем «ехать по рельсам», как это нужно заговорщикам, если ты уверен, что все это их план?

– Беда в том, что мы уже не можем остановить эту вагонетку. Мистер Фиш сейчас в моем кабинете, а мы – именно там, где ему нужно. В моем саквояже лежит именно то, что, согласно его планам, там и должно лежать. Ты знаешь, как я не люблю повторяться, Джаспер, но я должен сказать это еще раз: нам нужно быть крайне осторожными. Пока мы не раскроем эту тайну, никому нельзя доверять.

– Я понял, дядюшка.

– Вообще никому.

От недвусмысленности, с какой это было сказано, Джаспер даже вздрогнул.

– Ты снова об этом…

– Мы не знаем эту женщину, Джаспер. Она появилась в нашей жизни слишком уж внезапно и именно в тот момент, когда мы занялись делом мистера Фиша. Два человека из Льотомна сейчас находятся в нашем доме. И мне это очень не нравится.

Джаспер возмущенно засопел. Любопытно, что сказал бы дядюшка, если бы он рассказал ему о своих ночных злоключениях все подробности, включая появление Полли и ее оружие… но ему и без того с головой хватило нотаций из-за преследования гремлина ночью в одной пижаме.

– Она же племянница нашей миссис Трикк, – неуверенно проговорил Джаспер. – Не думаешь же ты, что миссис Трикк тоже во всем этом замешана?!

– Разумеется, не думаю. Но мне кажется, что совпадений такого рода не бывает. В том, как все складывается, явно проглядывает конструкция, схема. Проглядывают кукловодческие замашки консьержа преступного мира мистера Блохха.

Глава 2. В гостях у миссис Берч

Смолл постучал в дверной молоток, из дома прозвучало: «Иду, иду…» – и дверь открыла старушка в выцветшем сиреневом платье. Придерживая рукой край ворсистой шали, хозяйка мелко содрогалась и трусила головой, будто только что вывалилась из шаткого трамвая.

– Добрый день, миссис Берч. Я Смолл. Это – Блэки. Мы от…

– Да-да, господа крысоловы, – залепетала старушка. – Как я рада, что вы так быстро явились.

– Вы наш почетный клиент, миссис Берч, – сказал Смолл. – Ведь вы пользовались услугами Братства крысоловов еще сто лет назад.

– Ну, не настолько я все же стара, – улыбнулась хозяйка и пропустила посетителей в дом.

– Блэки, пойдем, – сказал Смолл застывшему спутнику.

Младший крысолов словно заснул с открытыми глазами. На него как-то разом навалилась усталость, а на Каштановой улице было так мирно и спокойно. Кругом властвовала тишина, на ветру парили сорванные с деревьев листья. Ни экипажей, ни прохожих… Это место выглядело сонным или же скорее прикидывалось таковым.

– Эй, чего встал?

– Ничего, просто задумался, – ответил Блэки и, поправив на плече мешок с крысоловьими приспособлениями, шагнул в дом.

Смолл глянул на оставшегося при фургоне Мэпла (здоровяк в ответ осуждающе покачал головой) и вошел следом.

Квартирка миссис Берч была довольно уютной: множество шкафчиков и ящичков, повсюду пуфики и подушечки разных форм и размеров, в воздухе витает запах выпечки.

– Мэм, – тут же включил деловой тон Смолл, – скажите: грызун был один? Или их было несколько? Опишите его или же их. Где вы видели грызуна – возможно, грызунов?

– Ой, ну я даже не знаю. – Старушка нервно потерла одну руку другой. – Они все на одно лицо… тьфу… на одну морду – их же нипочем не различишь. Может, грызунов и было несколько, но больше одного за раз мне не попадалось. Давненько у меня не было крыс. Я так беспокоюсь… Что, если крыса сгрызет мои свечи? Или позарится на мои пятки, когда я буду спать?

Ни тени улыбки не появилось на жестких губах Смолла.

– Миссис Берч, не волнуйтесь, мы избавим вас от вредителей. Скажите, где именно вы видели крысу?

– Вот здесь! На диванчике!

– Она ползала по диванчику?

– Скорее просто рассиживалась и ехидно глазела на меня… Я сперва ее не заметила, но она хрустнула чем-то, то ли зубищами скрипнула, то ли еще что… Перепугалась я не на шутку!

– Мы поймаем крысу, мэм, – пообещал Блэки. Смолл кивнул.

Крысоловы приступили к поиску. Миссис Берч направилась в кухоньку, где и осталась в компании томящихся в печке тыквенных коврижек и успокоительных капель. С ее стороны могло показаться слишком беспечным оставлять чужаков одних, но все знали, что никто из Братства, будучи впущенным в дом, не возьмет хозяйскую вещь – в ином случае его ждет суровое наказание: глава Братства крысоловов очень дорожил своей репутацией.

Первым делом Смолл, а с ним и его помощник осмотрели гостиную. Блэки вертел головой и пытался углядеть крысу, даже осмелился встать на колени и заглянуть под указанный старушкой диванчик. Смолл, в свою очередь, практически не шевелился, лишь едва заметно втянул носом воздух.

– Не мельтеши, – почти не разлепляя губ, произнес он. – Никогда не мельтеши, Блэки. Понял меня?

Блэки оставил попытки обнаружить крысу и вздохнул с облегчением: мерзкий грызун не схватит его за нос, пока он заглядывает под кресла. Ожидая указаний, Блэки уставился на Смолла.

Этот человек выглядел донельзя неуместно в обстановке гостиной миссис Берч. Прямо как тухлая селедка на чаепитии с пирожными. С горечью Блэки осознал, что сам выглядит примерно так же. Время, когда он мог чувствовать себя уместно в подобных комнатах, прошло…

– Что нужно делать первым делом, когда оказываешься в доме с крысой? – спросил Смолл, и Блэки кивнул: все-таки это была проверка. Недаром его сюда отправили – босс, видимо, считал, что с вредителями у милой старушки в сопровождении такого опытного ловца, как Смолл, справится даже новичок.

– Трикерт говорил, что первым делом нужно надеть «Ухо-труб» и…

– Это все не нужно, – отрезал Смолл. – Безумный Трикерт был бы просто счастлив, если бы мы все день и ночь не снимали эти его жуткие механические штуковины.

Изобретатель Братства был действительно слегка не в своем уме: начать с того, что здравомыслящий человек по своей воле ни за что не оказался бы в «Логове», и закончить тем, что он имел отвратительную привычку испытывать на тебе какое-то из своих устройств, пока ты спишь. И все же Смолл сильно преувеличивал – множество изобретений старика Трикерта использовались крысоловами каждый день, сам Смолл не расставался с парочкой.

– Крысы способны на многое, – продолжил Смолл. – Но они не могут передвигаться бесшумно. Да, «Ухо-труб Трикерта» позволит тебе услышать их даже на большом расстоянии и укажет направление, но настоящий крысолов должен уметь обнаруживать грызунов и без помощи всех этих хитроумных штуковин. Бывают ситуации, когда стоит полагаться лишь на себя, на собственный слух и собственные силы.

– Мне не надевать «Ухо-труб»?

– Конечно, надевай. Поглядим, как ты с ним справишься.

Ворча про себя на Смоллово непостоянство, Блэки достал из мешка приспособление, изобретенное сумасшедшим стариком. Представляло собой оно две медные воронки, соединенные ремешками, и продолговатый рожок на ручке с датчиком направления, отдаленно смахивающим на компас.

Блэки снял форменный цилиндр, немного повозился с ремешками, после чего наконец надел усилитель слуха на голову: один ремешок закрепил поперек темени, другой – под подбородком. Затем он вставил обе воронки в уши и вернул цилиндр на место. Вытянув руку с рожком, младший крысолов глянул на датчик – стрелка не шевелилась.

– Что-то слышно? – спросил Смолл. Его голос из-за медных воронок звучал странно – громче, но при этом будто бы тонул в гулком эхе.

– Н-нет… крысу не слышно.

Смолл покачал головой и направился к лестнице. Блэки пошагал за ним.

– Почему ты не слышишь крысу? – спросил Смолл.

– Не знаю. Может, она убежала?

Сняв с пояса короткую трость с резиновым набалдашником, Смолл принялся простукивать стены. Блэки поморщился – каждый такой удар отдавался гулом в его голове.

Старший крысолов, разумеется, не обращал на его неудобства никакого внимания: тук-тук… он замирает, вслушивается… ничего… стучит уже в следующем месте… тук-тук… замирает, вслушивается…

– Крысы реагируют на шум, – пояснил он. – Даже если крысы прячутся не в той стене, по которой грохочешь, они все равно начинают шуршать и царапаться – трясутся, как трусливые воришки, ожидающие, что их вот-вот схватят за задницы, и выдают себя.

Блэки изо всех сил пытался слушать, но ни в стенах, ни под полом ничего не происходило.

– Что там говорит наш чудный прибор?

– Э-э-э… Ничего.

– Почему ты не слышишь крысу? – повторил уже озвученный прежде вопрос Смолл.

– Потому что ее здесь нет?

– Пойдем дальше…

Постепенно крысоловы подобрались к чердаку. Поднявшись по узкой деревянной лестнице, они вошли в пыльную каморку под самой крышей, где властвовали пыль и темень, а еще там было не развернуться из-за наваленного за десятилетия и благополучно забытого хлама.

Старший крысолов зажег переносной фонарь. На чердаке просто обязаны были обретаться крысы, но прибор молчал. Ни шороха, ни писка…

– Крыса здесь, – сообщил Смолл.

– Но… я… ничего не слышу.

– Как же так-то? – саркастично спросил старший крысолов. – С такими-то ушами? И все-таки крыса здесь. Наблюдает за нами.

Блэки вздрогнул и, едва сдержав себя, чтобы не попятиться к двери, завертел головой.

– Почему ты не слышишь крысу? – в третий раз повторил свой вопрос Смолл.

– Я… я не знаю…

– Ты забыл включить прибор. Там рычажок на рукоятке слева.

Чувствуя, что готов провалиться прямо сквозь все этажи, а еще и сквозь землю под ними от стыда, Блэки нащупал указанный рычажок и щелкнул им – в тот же миг эхо в его ушах усилилось, но окружающие звуки в нем, как ни странно, стали резче и четче. Блэки смог отделить и распознать каждый: вот тяжело дышит Смолл, вот скрипнула половица под его ногой, вот шипит фитиль в его фонаре. Младший крысолов слышал, как ветер скребется о чердачные ставни, как где-то внизу громыхнула печная заслонка, когда миссис Берч достала свою выпечку. Был даже многократно усиленный звук сглатывания слюны самим Блэки: глу-ум. Но кое-чего не хватало…

– Так почему ты не слышишь крысу? – спросил, наделив помощника чугунным взглядом, Смолл, и ответил сам: – Потому что крыса не шевелится и молчит.

– Что? Она молчит?

– Да. И это он.

– Откуда ты знаешь?

Смолл усмехнулся. Блэки залился багрянцем – кажется, он не прошел проверку.

– Прости, Смолл, я…

– Извиняться будешь у крысиного желудка, в котором окажешься, когда забудешь включить прибор или слепо ему доверишься. Трикерт сообщил тебе, что «Ухо-труб» улавливает и отыскивает крысиный говор или крысиную возню. Но часто крысы молчат и не ползают по своим крысиным делам. Я надеюсь, что после сегодняшнего урока ты станешь чуть разумнее, Блэки.

– Да, Смолл.

– Снимай свои трубы.

Пристыженный и размазанный, Блэки снял приспособление Трикерта и спрятал его в мешок. Смолл поглядел на него и расхохотался.

– Только взгляни на себя! Эй, не кисни, парень! Все ошибаются. В мою первую ловлю я тоже постоянно глупил, спотыкался и бился головой о притолоки. Крыса вообще, говорят, меня пожалела и сама пошла в силок. Так что не переживай так… Еще поймешь, что и как устроено в крысином мире.

Блэки кивнул. Он знал, что Смолл лжет, – накануне, когда Блэки отдали в помощники старшему крысолову, прочие поведали ему, что Смоллу просто нет равных в ловле крыс. Как только Смолл попал в «Логово», его тут же швырнули в самую крысорезку – тогда главой Братства был брат нынешнего босса, и он считал, что вступить в ряды крысоловов достоин лишь тот, кто действительно докажет, чего стоит. Смолла оставили одного на нижних уровнях канализации под городом во время нашествия «собачьих» крыс. Вернулся он через четыре дня, когда все в Братстве уже думали, что его схарчили. С собой Смолл приволок за хвосты пятерых убитых «собачьих» крыс и сообщил удивленному боссу, что спрятал трупы еще дюжины неподалеку от «Логова», чтобы вернуться за ними потом…

Блэки был благодарен Смоллу за слова утешения. И еще испытал облегчение: старший крысолов все же не настолько безжалостный и черствый человек, каким казался ему до сих пор.

Смолл тем временем поднял над головой фонарь и сказал:

– Вылезай, Уэсли. Сюда иди!

Блэки пораженно округлил глаза: неужели его напарник полагает, что крыса послушается и сама…

И тут из-за сломанного, покрытого пылью кресла-качалки показалась небольшая серая фигурка. Крыса пискнула, пробежала к крысоловам пару футов и замерла, уставившись на них.

– Ты что тут устроил, Уэсли? – строго проговорил Смолл. – Расселся на диванчике! Ты бы еще взял спицы и связал шерстяной носок! Хозяйка старая – ты мог вызвать у нее удар или еще что!

Крыса грустно опустила голову – она определенно поняла его слова…

– Смолл… что… что это такое?

– Знакомься. Это Уэсли.

– Ты… его знаешь?

– Разумеется. Он живет у меня в ящике уже два года, маленький пройдоха.

– Но что он делает здесь?

– Его сюда принес мистер Миллн, молочник. Братство работает с некоторыми посыльными и торговцами. Порой мы подбрасываем крыс, чтобы нас потом вызвали.

– А что, если хозяева сами примутся ловить ваших… эм-м… питомцев? Если разбросают отраву или установят силки?

Смолл усмехнулся.

– Наши маленькие хвостатые друзья достаточно умны. Они знают, что можно жрать, а что нельзя. И еще они натренированы не попадаться в силки. Каждый крысюк-зазывала лично прошел Смертельную Погоню с котом босса, поэтому какие-то замшелые мышеловки им не угроза. Уэсли! Пойди сюда! Да поживее!

Крыса послушно подбежала к Смоллу. Тот наклонился и вытянул руку – грызун тут же взобрался по рукаву его пальто.

– Ты знаешь, что делать, Уэсли.

Уэсли с трагичным видом выставил переднюю лапку, и Смолл защемил ее скобой небольшого пружинного капкана. Крыса даже не пискнула – было видно, что ей совершенно не больно.

– Это специальный капкан, – пояснил старший крысолов, – он нужен для того, чтобы предъявить грызуна хозяевам. Увидев незваного гостя пойманным, они успокаиваются и раскошеливаются. В скобе есть небольшая выгнутая дужка – Уэсли просунул лапку под нее. Маленькие ухищрения, Блэки, маленькие ухищрения. Работа крысолова сплошь состоит из маленьких ухищрений.

Крысоловы покинули чердак. Спустившись на первый этаж, они прошли в кухню, и Смолл широким жестом театрального конферансье продемонстрировал старушке пойманного грызуна. Уэсли несколько раз жалобно пискнул для вида, после чего Смолл велел:

– Блэки, «лов-ящик»!

Блэки достал из мешка продолговатый железный короб с тремя рядами круглых отверстий на каждой стенке, открыл дверцу, и Уэсли был туда официально препровожден. Дверца закрылась, изнутри раздалось трагичное попискивание – крыса отыгрывала свою роль мастерски.

– Дело сделано, миссис Берч. Грызун был лишь один. Да, он был нагл и дерзок, но теперь он изловлен и обезврежен. Ваши свечи и ваши… гм… пятки в безопасности.

– Да, теперь я могу спать спокойно. Сколько я вам должна, господа?

– Одна крыса – один фунт. Все как всегда, миссис Берч.

– Могу я угостить вас чаем за то, что спасли меня от этого чудовища? Мои тыквенные коврижки просто чудесны.

Смолл кивнул, и хозяйка добродушно указала им на диван в гостиной.

Спустя пять минут крысоловы в компании гостеприимной старушки уже вовсю пили чай. Коврижки и правда оказались превосходными.

Миссис Берч рассказывала о своих ежедневных занятиях, о том, как ей нагрубил констебль, а ведь она ему всего лишь пожаловалась на подозрительного бродягу в зеленом пальто, который в последнее время повадился шастать по Каштановой улице. Рассказывала о странной механической штуковине с двумя фонарями вместо глаз, которая прошла на прошлой неделе мимо ее окна (она не была осведомлена о существовании автоматонов).

Смолл вежливо кивал и что-то заинтересованно уточнял, поддерживая разговор. Сейчас он совсем не походил на того грубого, резкого человека, каким его знал Блэки. Матерый крысолов превратился во вполне приятного господина, который вел беседу с миссис Берч с ловкостью и навыком соседской сплетницы.

Блэки стоял у окна с чашкой в руке и задумчиво пил чай маленькими глоточками, наблюдая за улицей. Мэпл, сидя на передке фургона, раскладывал прямо на коленях пасьянс. Читая на ходу газету, мимо прошел какой-то мистер. Корни ближайшего каштана угрюмо царапал очень грустного вида пес в галстуке-бабочке. Раздался гудок клаксона, и переходившая мостовую девушка, тащившая здоровенную печатную машинку, подпрыгнула от неожиданности.

На Каштановой улице появился экипаж «Трудс». Он остановился у дома напротив, дверца открылась, и наружу выскочил мальчишка в черном костюмчике. Ребенок вприпрыжку ринулся к двери, достал из кармана ключ и, отперев замок, исчез в доме. Следом из экипажа вышла женщина в траурном платье. От одного ее вида у младшего крысолова защемило сердце. Медленно, пошатываясь, она направилась к дому и в какой-то момент споткнулась. Блэки вздрогнул в неосознанной попытке поддержать ее, но, разумеется, он не смог бы этого сделать, учитывая расстояние.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Блэки поднял глаза и увидел, что у окна на втором этаже дома напротив стоит тот самый мальчик, который первым вышел из экипажа. Мальчик смотрел прямо на него. Не моргая.

Блэки отшатнулся от окна.

– Что там такое? – спросила миссис Берч. – Опять появился этот грубиян-констебль? Или бродяга в зеленом пальто?

– Нет, мэм, – ответил Блэки. – У дома напротив остановился экипаж. В нем приехали женщина в траурном платье и мальчик.

– А… Мортоны из двадцать четвертого дома. – Старушка скривилась. – Сегодня были похороны. Мистер Мортон скончался. Его хоронили на Чемоданном кладбище.

– А что случилось? Вы знаете?

– О! Это жуткая история, – сказала миссис Берч.

– Правда?

– Да-да! – кивнула хозяйка. – Очень жуткая и очень мрачная. Мистер Мортон был плохим человеком. Я не слишком хорошо его знала – пару раз здоровалась, и только. Он то ли конторщик, то ли счетовод – что-то в этом духе: вечно таскал с собой портфельчик. Неприметный такой мистер, который с виду казался обычным клерком, но я-то знаю, что он прикидывался. И женушка его, миссис Мортон, прикидывается. Они долго играли роль добропорядочной семьи, но в итоге правда раскрылась: Мортоны – худшие из всех, кого видывала наша бедная улочка.

– О чем вы? – спросил Смолл.

– О, я расскажу, – поежилась в своей шали от несуществующего сквозняка миссис Берч, тем не менее довольная, что нашла слушателей. – Будете еще чаю, господа крысоловы?

Блэки кивнул и сел на диван рядом с напарником – судя по всему, кратким описанием имевших место событий миссис Берч ограничиваться не собиралась. Ему было по-настоящему любопытно: такие старушки-соседки славятся тем, что способны выдумывать истории похлеще писателей-романистов, и, в отличие от последних, у них никогда не случается творческих кризисов.

Господа крысоловы получили добавку чая и тыквенных коврижек. Миссис Берч собралась с мыслями и начала свой рассказ:

– Случившееся по-настоящему потрясло нашу тихую улочку. Мы здесь видели всякое, уж поверьте: как минимум в доме № 18 жил мистер Блимм с огромной головой, но это… Все началось с мальчишки Мортонов, Калеба. Я не знаю, что именно он сделал, но, как мне кажется, попытался сбежать – ходят слухи, что Мортоны ужасно с ним обращались: держали в чулане, кормили тухлятиной и постоянно колотили. Да и вообще, многие здесь считают, что это вовсе не их ребенок.

– Не их? – удивился Блэки. – А чей же?

Миссис Берч пожала плечами.

– Никто не знает. Мюриэлл Ворни из дома № 27 полагает, что они похитили его еще в младенчестве. Хоть у нас здесь мало кто доверяет миссис Ворни (она известная врушка), но я с ней согласна: Калеб Мортон, скажу вам, не особо-то и похож на своих так называемых родителей – он, в отличие от них, светловолосый, да и нос у него другой формы. Мортоны всегда держали его при себе, на улицу гулять не выпускали, да и вообще не любили, когда кто-то о нем спрашивал. К чему я? Ах да, вы помните туманный шквал две недели назад? Так вот, в ночь шквала они… эти Мортоны… – вы не поверите, но это чистейшая правда! – взяли кухонный нож и отрезали ему лицо!

Смолл и Блэки с сомнением переглянулись. Старушка это заметила:

– Я вижу, вы не верите, господа! Но так все и было. Поверьте! Все так и было! Миссис Уиггл из дома № 4 сама видела этот нож! А Уолти, сын Мюрреев из дома № 9, – он учится в одном классе с Калебом Мортоном, – видел шрамы. В доме № 24 даже полиция была! И не какой-то грубиян Боббс с Нафталиновой улицы, а очень важные полицейские – приходил даже господин сержант! Кузен мистера Грейвза из дома № 12, констебль, рассказал, что Мортоны выдумали совершеннейшую нелепицу и сваливают все на каких-то оживших кукол. И что бы вы думали?! Им ничего не сделали – даже в Дом-с-синей-крышей не забрали! Впрочем, это ведь Габен: здесь с рук сходит и не такое. Но какова жестокость, какие черные сердца! Отрезали ребенку лицо и еще небось уверяли его, что уродом он не нужен будет своим настоящим родителям… Лицо, в общем-то, пришили на место, и жизнь на нашей улочке вроде как вернулась в норму, но… это еще не конец… Ой-ой-ой… Расчувствовалась совсем. Прихватило мое сердечко добрососедское… Нужно принять успокоительные капли…

Миссис Берч поднялась и пошаркала к ящичку с лекарствами. Господа крысоловы меж тем сидели на диване без движения с пустыми холодными чашками в руках, и даже Уэсли в железном коробе притих.

– Ну и история, – негромко сказал Смолл. – Будет что парням рассказать за ужином.

– Ты веришь во все это? – спросил Блэки, косясь на кряхтящую миссис Берч.

Смолл задумчиво пригладил свою черную бороду.

– Мне кажется, тут много странного. Вероятно, эти Мортоны – самые невезучие похитители детей из всех.

– Почему это?

– Они решили скрыться на самой болтливой, любопытной и лезущей-в-чужие-дела улице во всем городе.

– Это точно.

– Однако нельзя не признать, что многое из истории миссис Берч звучит вполне правдоподобно. Уж я кое-что знаю о похищении детей и могу понять этих Мортонов: здесь не худшее место, чтобы скрыться. Людный привокзальный район, не самый его центр, а будто бы воротник этого центра. Одинаковые двери, одинаковые дома, безразличные полицейские. Кто же мог знать, что здесь квартирует своя шпионская сеть любопытных сплетников? Впрочем, мне интересен конец истории.

– Ты сказал, что кое-что знаешь о похищении детей…

– Не стоит, – оборвал его Смолл.

Миссис Берч вернулась посвежевшая, но с судорожно дергающимся левым глазом – ох уж эти габенские побочные эффекты у лекарств…

– Так как же так вышло, миссис Берч, что Мортона этого закопали? – спросил Смолл.

– О, это самое странное и таинственное во всей истории, – сказала старушка. – Никто так и не знает точно, что произошло. То ли с ума сошел мистер Мортон, то ли его совесть заела, то ли еще что… ну, и он решил наложить на себя руки. Отправился в парк и застрелился. Странное это было дело, вероятно даже для полиции, потому как коронер долго не отдавал миссис Мортон тело мужа. А мистер Брюнвик из дома № 6 сказал: «Это потому, что не застрелился он, а убили его». Может, связано это как-то с ребенком, а может, и нет. Тихоня мистер Мортон мог связаться не с теми людьми, мог задолжать кому-то или кого-то оскорбить. Неясно, в общем. И вот сегодня были похороны, но миссис Мортон недолго будет горевать, скажу я вам. И знаете почему?

– Почему? – хмуро спросил Блэки – ему вся эта история очень не нравилась.

– Последнее время к ней захаживал доктор. Такой мрачный тип в черном цилиндре. Можете поверить, господа?

– Габен. Рутина, – лаконично прокомментировал Смолл. – Согласен, Блэки?

– Да, рутина, – кивнул напарник и глянул на настенные часы. – Нам уже пора, Смолл?

Миссис Берч между тем распалилась и просто так отпускать крысоловов не собиралась.

– Вообще я уже давно говорила, что от Мортонов этих жди беды. Еще как только они здесь появились. Когда я расскажу вам все, вы поймете, почему тут многие думают, что они похитили этого Калеба. С чего начать?.. Кхм… – Старушка набрала в легкие побольше воздуха и заговорила драматичным проникновенным голосом: – Это произошло одной темной ночью во время жуткой грозы. На нашу улочку прибыл экипаж. Черный экипаж с погашенными фонарями и человеком в черном за рычагами…

В дверь загрохотали.

Миссис Берч от неожиданности содрогнулась и едва не выронила чашку. Коврижку ей удержать не удалось – выпечка упала на ковер и раскрошилась.

С улицы донеслись крики Мэпла:

– Смолл! Сюда! Скорее!

Смолл и Блэки вскочили на ноги и бросились к двери.

Мэпл стоял на крыльце. При этом вид его изменился с того момента, когда Блэки видел его через окно: он надел прямо поверх пальто ременную разгрузку, на которой висело множество остро заточенных ножей, на поясе были закреплены два ловчих пистолета, на руки крысолов надел механические перчатки.

– Сколько? – только и спросил Смолл – конечно же, он сразу все понял.

– С сигнальной тумбы на Неми-Дре дали три гудка!

Смолл действовал решительно. Повернувшись к испуганно выглядывавшей из гостиной миссис Берч, он сказал:

– Мэм, вынуждены вас оставить. Нас вызывают. Хорошего дня. Благодарю за чай и коврижки.

После чего, даже не озаботившись получить плату за пойманную крысу, забрался в фургон. Блэки, ничего не понимая, поспешил за ним. Мэпл между тем уже вскарабкался на передок.

Как только дверца за младшим крысоловом захлопнулась, здоровяк толкнул рычаг и фургон сорвался с места.

– Что за три гудка? – спросил Блэки. Все произошло столь внезапно, что он чувствовал себя совершенно потерянным: всего минуту назад они сидели на диване у болтливой старушки, а вот уже куда-то мчатся.

– Три гудка – это особый сигнал, – ответил Смолл. – Он значит, что наши кордоны в канализациях прорваны и началось нашествие крыс. Объявлен общий сбор. К сожалению, Блэки, твое обучение закончилось преждевременно. Не отходи от меня ни на шаг и исполняй все, что я прикажу, ты понял?..

Ответ Блэки потонул в раздавшемся звоне механического колокола, который запустил Мэпл.

Фургон несся по улицам. Пару раз он задел бортом прочие экипажи, а в какой-то момент и вовсе срезал поворот прямо через тротуар под крики разбегающихся в стороны прохожих. Колесо стукнулось о ржавый гидрант, Блэки подпрыгнул на своем месте, но даже этого не заметил.

– Я вижу, ты сейчас думаешь не о том, о чем нужно, – сказал Смолл, пристально на него глядя.

– Меня все не отпускает история миссис Берч об этом мальчике и об этих людях…

Смолл грозно нахмурил брови.

– Забудь об этом. Сейчас не до того…

– Я прошел проверку?

– Нет. Ты забыл включить «Ухо-труб».

– Я о другой проверке.

– Ты о чем?

Блэки не ответил. Было ясно, что Смолл и сам не знает, зачем на самом деле они приезжали к миссис Берч. Это знал лишь босс… лишь босс и человек, который и привел Блэки к крысоловам.

– Нас ждет опасная работенка, Блэки, – сказал Смолл, зловеще улыбаясь. – Хорошо, что ты не боишься крыс.

Блэки отвернулся, чтобы не порезаться об эту улыбку.

– Да. Хорошо, что я не боюсь крыс.

Пальцы в черных перчатках сжали резиновую грушу, и облачко духов с шипением вырвалось из носика флакона. Парфюм «Хоронн» пах гвоздикой, миндалем и удачным днем, но все равно он не мог перекрыть стоявшую в конторе свалки «Лом Кирби» вонь машинного масла, дрянной химрастопки и дешевого светильного газа.

Мистер Портер морщился, но стойко терпел, лишь время от времени осеняя себя и пару квадратных футов вокруг парфюмом.

В крошечной свалочной конторе тускло горели два газовых рожка – дрожащий коричневый свет падал на пару захламленных столов, ящики с бумагами (шкаф здесь отсутствовал), на покрытые пятнами обои и на пол, дыры в котором заделали металлическими заплатками. Это было одно из мест, которые господин управляющий «Ригсберг-банка» презрительно именовал крысиными норами. В обычное время он старательно избегал крысиных нор, а в те редкие моменты, когда все же вынужденно в них оказывался, старался ни к чему не прикасаться и пореже вдыхать пропитанный бедностью и неудачничеством воздух. Сейчас, впрочем, он уже вдоволь надышался подобными ароматами, учитывая, сколько времени здесь находился.

Опираясь на трость, мистер Портер стоял у окна и наблюдал за работами внизу.

Был поздний вечер, уже стемнело, но на металлической свалке кипела жизнь. Тучи ржавой пыли поднимались до третьего этажа и наползали на узкий дом, в котором располагалась контора, словно бесформенное чудовище, все шире и шире раскрывающее пасть, чтобы проглотить хлипкое строение и всех, кто в нем находится.

По свалке, высвечивая и выискивая, ползали лучи установленных на карнизе под конторой прожекторов. Помимо них, пыльные тучи прореза́л свет круглых фар рыщущих среди куч лома махин.

Громыхая тяжеленными ножищами, внизу бродили громадные шагатели, которые выглядели так, словно вот-вот развалятся: склепаны они, вероятно, были из хлама, что прежде здесь же и валялся. Управлявшие ими машинисты в кожаных шлемах с большими защитными очками толкали рычаги и жали на педали. Махины работали без продыху уже много часов, их котлы пыхтели, из спаренных труб валил густой черный дым, но поиски не останавливались.

И все это было бессмысленно…

Шагатели уже почти неделю перебирают металлический лом – ищут, но так и не находят. С каждой перерытой ржавой кучей господин управляющий банка испытывал все бо́льшую ярость. С каждой отброшенной железякой, которая оказывалась не Машиной, червь разочарования глубоко внутри мистера Портера отгрызал новый кусочек.

И ничего бы этого не было, если бы однажды, около пятнадцати лет назад, он не выбросил бесполезную, как ему тогда казалось, Машину на эту свалку. Мистер Портер корил себя за опрометчивость, и то, что он не мог знать, чем все обернется в итоге, слабо утешало. Между тем недобрые предчувствия в его душе все крепли.

«Ее здесь нет!»

«Она куда-то делась!»

«Кто-то ее забрал!»

Эти мысли сменяли одна другую, и каждая оставляла мерзкий привкус, словно разжевываешь гнилую резину.

– Мистер Кирби, вы понимаете, что произойдет, если все продолжится в том же ключе? – не поворачивая головы, негромко произнес мистер Портер.

– Сэр, наши рабочие ищут…

– А вы, мистер Кирби, также считаете, что прилагаете достаточно усилий для поисков? – перебил господин управляющий банка.

– Сэр, мы можем только ждать, – ответил другой мистер Кирби. – Сейчас мы никак не можем ускорить процесс, но… кажется, ее здесь просто нет.

Братья Кирби, низенькие хлыщеватые дельцы в бурых клетчатых костюмах (которые носили намеренно, чтобы не было видно ржавчины), обильно потели и постоянно вытирали одинаковые лица. Близнецам пришлось сменить уже, наверное, дюжину платков, но страх выжимал обоих господ-свалочников, словно пару промокших панталон.

Мистеру Портеру нравилось их мучить – держать этих мелких, ничтожных людей за горло, при этом даже не поднимая рук и не прикасаясь к их мерзким дряблым шейкам. Они думали, что все закончится для них хорошо. Наивные болваны…

– Для вас же будет хуже, господа, если моя Машина не найдется.

Братья Кирби испуганно переглянулись и, не сговариваясь, бросили взгляд в потолок.

– Наши люди… э-э-э… наши люди и так работают практически без перерывов. Мы бросили всех на поиски вашей Машины.

Это была правда. Как только жуткий джентльмен в дорогом костюме в сопровождении шести вооруженных личностей пришел сюда неделю назад, рутинная жизнь на свалке братьев Кирби резко изменилась. Этот человек, велевший называть его «сэр», сообщил, что ищет, и потребовал, чтобы ему оказали содействие в поисках. Он был крайне убедителен, и у ворот свалки вывесили объявление: «Лом временно не принимаем». Разумеется, это вредило делу: свалка простаивала, рабочие занимались лишь поисками, а что уж говорить о затратах, которые понесли братья Кирби, – страшно представить, сколько они уже израсходовали газа для фонарей, химрастопки и угля для котлов шагателей. Но выбора у господ-свалочников просто не было.

– Может быть, вы не верите в серьезность моих намерений?

– Нет-нет, сэр!

– Мы верим, сэр!

Трудно было не верить, учитывая присутствие подчиненных господина с тростью, которые следили за каждым шагом бедных свалочников с самого начала поисков. Или то, что прямо сейчас пожилая мать мистера Кирби и мистера Кирби находилась в комнате над конторой – сидела там, привязанная к стулу, с кляпом во рту. Братья хорошо помнили выданный шепотом, но так, чтобы они услышали, приказ этого жуткого господина своим людям: «Разделаться со старухой, если свалочные крысы будут выкидывать фокусы».

– Или дело в другом? – Мистер Портер сузил глаза. – Быть может, вы просто решили ухватиться за удачно подвернувшуюся возможность отправить мамочку на Чемоданное кладбище? Вы только скажите, и мои люди тут же избавят вас от обременительной старухи…

– Нет, сэр! – наперебой заголосили братья Кирби. – Не нужно!

– Тогда ищите! Ищите Машину лучше!

Разумеется, мистер Портер мог бы заплатить братьям Кирби. Но зачем? К тому же он считал, что заложники, шантаж и угрозы – это наилучший и наискорейший метод достижения цели.

И все же, как бы господин управляющий ни хотел, чтобы поиски завершились поскорее, он понимал, что быстрее работы производиться не могут. Особенно без привлечения посторонних, а этого он старался избежать в первую очередь.

Машину искали пятеро рабочих, и, по мнению мистера Портера, в том, что к делу привлечены лишь те, кто живет на свалке и чьего исчезновения никто даже не заметит, были свои плюсы.

– Сколько еще осталось? – спросил мистер Портер.

– Мы проверяем последний участок, – сказал мистер Кирби – старший. – Осталось подождать немного – около часа, сэр.

– Нет, не больше сорока минут! – поспешно добавил мистер Кирби – младший.

– Замечательно. У вас не больше сорока минут, – угрожающе проговорил мистер Портер. – Мистер Пири, вы ведь подождете еще сорок минут?

Братья Кирби испуганно покосились на человека в темном углу конторы.

Этот мистер Пири вызывал у них трепет и отчего-то изжогу одним только своим видом. Его лицо было все вкривь и вкось замотано грязными бинтами, меж которых проглядывали совершенно безумные, практически не моргающие глаза. Рыжие волосы торчали неровными прядями из-под засаленного котелка.

Мистер Пири появился сразу же, как стемнело. С собой он приволок мешок, внутри которого постоянно что-то громыхало и лязгало. Звук этот оба металлоломных свалочника мгновенно узнали: жестяные банки стучат друг о друга, и в них что-то плещется. От мистера Пири сильно пахло керосином.

Братья Кирби не понимали, зачем он здесь. Все время, что господин, ищущий свою Машину, пребывал в конторе, этот человек не показывался из своего угла. Как пришел, тут же в него забрался, словно укрылся пледом, сотканным из темноты. Он практически никак не комментировал происходящее – лишь изредка что-то бубнил себе под нос да хмыкал, будто находил во всем этом что-то забавное. А еще он потирал руки и постоянно содрогался, словно в лихорадке. Или же в нетерпении.

На вопрос мистера Портера мистер Пири ответить не успел. На свалке вдруг раздались гудки – кто-то заявился во владения братьев Кирби.

Господин управляющий банка прильнул к окну.

– Это еще что такое?

Братья Кирби подошли и по очереди глянули в бинокль, установленный на треноге. Старший свалочник повернул прожектор.

Меж кучами уже перерытого лома, пробираясь вглубь свалки, пыхтело диковинное трехколесное средство передвижения. Это был небольшой паровичок, к которому цепочкой крепились две громыхающие красные тележки. Человек за рычагами подвел свой странный «поезд» к одному из шагателей. Снова посигналил клаксоном, что-то крикнул, привлекая внимание машиниста.

Шагатель встал, гигантские железные руки опустились. Механический конструкт наклонился к трициклу, рабочий что-то ответил и ткнул рукой в сторону свалочной конторы.

– Это мистер Мунк, паромеханик, – сказал мистер Кирби – старший. – Он часто заезжает к нам в поисках деталей.

– Да, каждую неделю, – добавил мистер Кирби – младший и бросил взгляд на календарь, висящий на стене. – Какой сегодня день?

– Только этого еще не хватало, – прорычал мистер Портер. – Какие-то бродяги будут замедлять поиски?! Вот уж нет! Шекк, Гаррих, разберитесь! Прогоните его!

Агенты банка открыли дверь и вышли на механическую лестницу. Один из них запустил двигатель. Пришедшие в движение с диким лязгом ступени потащили их вниз.

Паромеханик Мунк тем временем подкатил к конторе, слез со своего трицикла и шагнул навстречу спустившимся агентам.

Люди мистера Портера надвинулись на паромеханика, тот что-то пытался им объяснить, но Шекк покачал головой и оттолкнул его, отчего старик едва не рухнул на землю. Гаррих указал рукой на ворота свалки, веля мистеру Мунку убираться прочь.

Старик в ответ что-то им сказал, ткнул в тот самый шагатель, у которого недавно толокся, и, задрав голову, крикнул:

– Мистер Кирби! Мистер Кирби!

Лица обоих хозяев свалки выражали сочувствие и беспомощность.

Старый паромеханик повернулся к Гарриху и Шекку, что-то быстро затараторил, кивая на кучи лома.

К удивлению мистера Портера, его подчиненные переглянулись, бросили пару быстрых взглядов на окно конторы, после чего умело подхватили старика под локти и затащили его на лестницу. Вскоре они все трое оказались в конторе.

Злости и возмущению мистера Портера не было предела.

– Что происходит?! – рявкнул он. – Уже старика выдворить не способны?

– Э-э-э… зачем это меня выдворять? – пробубнил паромеханик.

Мистер Мунк напоминал крысу, выбравшуюся из сточной канавы, и мистер Портер непроизвольно поморщился. Потом поймал себя на этом и поморщился уже намеренно.

Голова старика почти полностью скрывалась под кожаным шлемом с поднятыми на лоб здоровенными защитными очками. Из сморщенного красного лица буквально торчал шишковатый нос, под которым все сплошь заросло серой щетиной. На руках у мистера Мунка поверх кожаных перчаток были надеты вторые перчатки – механические. К ним вели шланги и трубки, которые, в свою очередь, подсоединялись к висящему за спиной у старика баллону – тот совершенно не выглядел надежным. Даже на ноги паромеханика были надеты какие-то замысловатые конструкции: поршни, вентили и что-то вроде педалей, встроенных в подошвы башмаков.

Мистер Портер знал этот народец. Грязные кварталы у Мосто́вой балки возле Гари и окрестности Железного рынка полнились типами, которые наивно полагали, что пар и пружины облегчат им жизнь, но на деле они им жизнь лишь усложняли. Эти помешанные на металлоломе личности создавали вот такие нелепые штуковины, которые потом на себя напяливали, и уверяли всех кругом, будто теперь не уступают в силе тяжелым паровым шагателям. Судя по тому, как выглядел этот старик (кряхтящий, мерзко шевелящий губами, еще и сильно нетрезвый к тому же), было очевидно, что в его случае все эти приспособления совершенно ни на что не годны.

– Сэр, – сказал мистер Шекк, – старик утверждает, будто знает местонахождение вещи, которую мы ищем.

– Что? – Мистер Портер сделал шаг вперед.

– Он говорит, что… – начал было мистер Гаррих, но господин управляющий банка перебил его:

– Пусть сам скажет. – Он поглядел на старика. – Мистер Мунк, так? Что вы знаете?

Старик повернул голову и пристально оглядел совершенно лишенное эмоций лицо мистера Шекка, после чего снова повернул голову и, прищурившись, оглядел лицо мистера Гарриха, словно изучая, что это за такие странные, невиданные существа. В итоге он окинул взглядом контору и наконец увидел трясущихся от страха господ-свалочников.

– О, мистер Кирби! Добрый вам вечерок! И вам тоже, мистер Кирби!

– Мистер Мунк! – прикрикнул мистер Портер. – Отвечайте на вопрос. Что вы знаете о вещи, которую мы разыскиваем?

Старый паромеханик почесал щетинистую щеку, а сделать это было затруднительно, учитывая, что его по-прежнему под локти держали агенты банка.

– Я спросил у мистера Фибса – он машинист на перегружателе, – что за метушня здесь, и он сказал, что важные господа ищут машину, похожую на паровой котел, но нездешней конструкции. Я сразу понял, о чем он толкует.

Мистер Портер вытащил из внутреннего кармана пальто фотокарточку и, подойдя к старику, показал ему ее.

Паромеханик глянул и покивал.

– Она. Она и есть, верно.

Мистер Портер утопил в себе эмоции, словно злостных нарушителей контракта на ссуду в канале, и спросил ровным, спокойным голосом:

– Где она?

– Я раскопал ее этими вот руками на одной из куч лет десять назад.

– Ясно. Значит, вы ее нашли и забрали.

– Все верно, сэр. Я думал переделать ее в котел для моего тележного поезда…

Сердце в груди господина управляющего банка дрогнуло.

– Вам же будет лучше, если вы этого не сделали, – сказал он.

– Ой, нет-нет! Я не успел. Я обменял ее на колеса и рычаги.

– Кому вы ее отдали?! Говорите! Немедленно!

– Так я и говорю…

И мистер Мунк рассказал. Начал он с того, что вообще углядел эту машину совершенно случайно – заметил любопытную трубу в одной из куч, попытался ее достать, но не вышло. Тогда он принялся разбирать завал и в итоге – а потратил он на это почти три часа – выкопал удивительный механизм, который выглядел практически нетронутым временем. Назначения этого механизма он так и не выяснил – лишь догадался, что нашел какую-то печь. Тогда он решил разобрать ее и использовать некоторые из деталей в отдельности. Погрузив Машину в одну из тележек, мистер Мунк отправился в свою мастерскую. По дороге он заехал за новыми колесами к знакомому изобретателю, мистеру Бэббиту с улицы Даунинг. И тому так понравилась эта непонятная Машина, что он предложил отдать за нее мистеру Мунку целых восемь колес и еще накинул четыре рычага в придачу. С тех пор Машина у мистера Бэббита и находится.

– Вы уверены, что Машина до сих пор у этого человека? – Мистер Портер все же не смог сдержать волнения в голосе.

– Уверен, сэр. Он поставил ее у себя в окне мастерской. Она видна с улицы. Я частенько проезжаю мимо и, бывает, даже здороваюсь с ней как со старой знакомой, вы понимаете?

– Нет, не понимаю, – отрезал мистер Портер. – Что ж, значит, мистер Бэббит, изобретатель.

– Да, сэр, все так.

Мистер Портер спрятал фотокарточку в карман и сказал, обращаясь к своим агентам:

– Полагаю, мы здесь закончили. Вы знаете, что делать.

Подчиненные слаженно кивнули.

– А старик, сэр? – спросил мистер Шекк. – Что делать с ним?

– Никто не должен знать, что́ мы ищем, – со значением ответил господин управляющий банка.

– Эй, что это вы такое говорите?! – воскликнул паромеханик, быстро уяснив, чем здесь пахнет.

Мистер Шекк и мистер Гаррих потянулись за оружием, спрятанным под пальто.

Братья Кирби наперебой заголосили:

– Вы же нам обещали! Обещали, что уйдете, как только… как только…

И тут произошло нечто неожиданное. Неожиданное даже для мистера Портера.

Мистер Мунк вдруг отдернул какой-то шнур на своей куртке, и в тот же миг засвистел пар. Поршни на его механических башмаках пришли в движение, и в следующий миг старик наступил на ногу державшего его мистера Шекка. Механика усилила удар, послышался хруст.

Мистер Шекк закричал. Старик несколько раз сжал-разжал кулак, заводя пружины, и, когда что-то громко щелкнуло, тут же ударил этим кулаком мистера Гарриха прямо в грудь, отчего агент банка отлетел на три шага и врезался в стену.

Прочие клерки по особо важным делам застыли, потрясенно глядя на старика.

– Чего встали?! Стреляйте в него! – закричал мистер Портер, но мистер Мунк не был дураком, чтобы просто стоять и ждать, пока его пристрелят: он прекрасно знал, чего можно ждать от подобных лощеных типов с тьмой, скрывающейся в глубине глаз.

Резким движением старик согнул колени. Башмаки просели на механических «педалях» в подошвах, а затем буквально швырнули его в дверной проем.

Двое агентов бросились следом за ним. Еще двое, выхватив револьверы, ткнули их в затылки братьев Кирби.

Мистер Портер подбежал к окну и успел увидеть, как паромеханик, соскочив с лестницы, ринулся к ближайшей куче лома. Из-под ног улепетывающего старика в стороны разлетались снопы искр.

– Только пятки засверкали, – проскрипел из своего угла мистер Пири, который не принимал в происходящем никакого участия и лишь с любопытством за ним наблюдал.

Мистер Портер повернулся к оставшимся в конторе подчиненным:

– Крисп, приведите в чувство Гарриха и отвезите Шекка к нашему доктору из больницы. Уверен, Феггин и Гертт догонят старика и разделаются с ним, а Баргин здесь справится и сам. Мистер Пири, ваш выход.

– Хех… ну наконец, – сказал человек с забинтованным лицом, приподняв котелок.

– Нас здесь не было, вы помните?

Мистер Пири кивнул.

– Я оставлю в конторе кое-что на случай, если кто-то решит выяснить, кто же здесь играл со спичками. Улики наведут на свалку Редвина. Брандмейстер Кнуггер любит копаться в углях – будет ему подарочек.

– Что?! Редвин?! – воскликнул один из братьев Кирби.

– Что вы намерены делать?! – вторил другой.

Мистер Портер не ответил. Запахнув пальто, он направился к двери и покинул контору.

– Ну а мы с вами повеселимся, – усмехнулся мистер Пири, развязывая мешок и доставая оттуда банки с топливом…

Вскоре здание конторы, стоявшие тут и там сарайчики и пара деревянных домишек, где жили рабочие, запылали. Огонь объял застывшие шагатели и их машинистов, которым так и не суждено было выбраться из кресел. Что касается хозяев, то братья Кирби, привязанные к стульям рядышком со своей старой матерью, сгорели последними. Они мычали сквозь кляпы, дергались в попытках освободиться, но вскоре пламя добралось и до них.

Мистер Портер и его агенты уже давно уехали. Паромеханику Мунку удалось ускользнуть, но его поимка была лишь вопросом времени.

На горящей свалке остался один лишь мистер Пири. Втягивая носом запах дыма и паленой плоти, он бродил среди облитых керосином куч лома и наблюдал за тем, как вспыхивают сколоченные из досок поддоны, занимаются ящики с химрастопкой и запасами масла. С ближайшего к свалке дома в небо ударил пожарный прожектор, завизжала тревога. О, для мистера Пири это была излюбленная мелодия.

– Еще восемь обугленных спичек, восемь обугленных спичек… – прошептал поджигатель и направился к дому с прожектором – там он присмотрел для себя превосходный наблюдательный пост, с которого будет удобно смотреть, как красномундирники пытаются победить его все разрастающийся пылающий сад.

Он приготовил для них несколько неприятных сюрпризов. Может, до конца ночи к уже отгоревшим восьми спичкам присоединится еще парочка спичек в красных мундирах…

О, это было бы прекрасно. Да, просто прекрасно…

Глава 3. Тот, кого называли Шваль

Черный, в тонкую белую клетку (под цвет костюма пассажира) «Трудс» стоял в тени старого разлапистого граба в переулке недалеко от канала. Нужный дом располагался в двух кварталах восточнее, но останавливаться слишком близко к нему было рискованно.

Корнелиус Портер сидел в темном салоне и глядел в окно на пролетающие мимо желтые и красные листья, дожидаясь, пока его люди все разнюхают и проверят. Агенты банка из отдела по особо важным делам всегда сперва проводили наблюдение – с фонарями и портативными фотографическими аппаратами забирались под ногти к искомым лицам. Затем готовили подробный отчет и заносили всю подноготную в папку. И только после тщательно разработанного плана в дело вступал сам господин управляющий банка.

Машина близко… Она так близко… Он это чувствовал.

«Она скоро станет моей… – пульсировала в голове мысль. – Я ее найду. Найду во что бы то ни стало. И никто мне не помешает. Она будет моей. Снова…»

Машина будто сбегала от него. Всякий раз, как он подбирался к ней, ускользала едва ли не в последнюю минуту.

Паромеханик Мунк, нужно отдать ему должное, оказался шустрым мерзавцем, но это ничего – отыскать его не составит труда. Тем не менее он сказал правду: Машина действительно годами стояла на подоконнике в мастерской изобретателя Бэббита, никому не нужная. Мистер Портер корил себя за невнимательность: он столько лет ездил из дома в банк и обратно по улице Даунинг и так ни разу ее не увидел!

По прибытии в мастерскую его ждало разочарование в виде отпечатка днища Машины в пыли. Машину забрали оттуда всего два дня назад – изобретатель Бэббит сообщил, что продал ее за три сотни фунтов некоему господину, которого прежде не встречал. Для него Машина представляла собой просто милый глазу предмет технического искусства, как для других был бы офорт в рамочке, расстался он с ней не раздумывая, а на вырученные деньги собрал практически все необходимое для своего давнего и невероятно важного проекта.

На деле мистер Бэббит был столь разговорчив не просто так. И конечно же, он ни за что не выдал бы ничего о произведенной сделке, о деньгах и уж тем более о своем «невесть каком важном» проекте (до которого мистеру Портеру не было никакого дела), но явившиеся к нему посреди ночи люди нашли нужные аргументы. Схватив супругу и двоих сыновей мистера Бэббита, они связали их и пригрозили, что лучше бы ему самому рассказать все, что он знает, иначе «одному изобретателю придется изобретать три скорбнянса для похоронного оркестра господина Пруддса».

Мистер Бэббит не мог назвать имя таинственного покупателя, так как попросту его не знал. И все же страх за себя и близких заставил шестеренки в его голове вертеться, и он припомнил не одну, а две важные детали о неизвестном господине, купившем Машину.

Во-первых, у того на жилетке было целых три кармашка, и в каждом хранились золотые часы на цепочке.

А во-вторых, он прибыл на очень редком для Габена экипаже марки «Олддс». «Олддсы» ни с чем не спутать: они лишены парового котла, да и вообще, по сути, являются передвижными часовыми механизмами.

Мистер Портер понял, кем является неизвестный покупатель, – благо «Олддсов» и господ, которые носят одновременно трое часов, в городе не так уж много…

Далее последовало то, в чем господин управляющий банка был непревзойденным мастером. А именно – создание обстоятельств, при которых никто не узнает, что Корнелиус Ф. Портер вообще хоть как-то причастен к произошедшему. Агенты банка покинули дом изобретателя Бэббита в свете разгорающегося пожара…

Часовщик Кронич жил в Сонн, и вот к нему просто так было не подступиться. Его лавка «Время Кронича» считалась очень уважаемым местом – раз в месяц к нему даже заглядывал достопочтенный судья Сомм, чтобы пополнить свою коллекцию карманных часов. Что уж говорить, если как-то сам господин бургомистр приглашал Кронича починить башенные часы на Дреммин-сквер, дом № 1, в самом сердце Габена.

Помимо прочего, старый часовщик обладал исключительно несносным характером: злобным, въедливым и непреклонным. Кронич скорее истек бы кровью под пытками, чем выдал бы хоть что-то. Все усложняло то, что, в силу своей нелюдимости, он жил один, семьи, через которую на него можно воздействовать, не имел и с трудом выносил лишь своего адвоката.

Прежде чем идти к старику, нужно было выяснить две ключевые вещи: на какой рычаг надавить, чтобы он отдал Машину, и как именно потом обставить его кончину. К сожалению, каждый раз пользоваться услугами мистера Пири Корнелиус Портер не мог: в городе разгорелось бы слишком много пожаров, и кто-то точно связал бы их вместе.

Тем не менее вскоре верные агенты по особо важным делам выяснили все, что нужно. Старый часовщик был невероятным скрягой. И к тому же параноиком. Поговаривали, что за всю свою жизнь он не потратил и сотни фунтов, при этом деньги в банке не держал. Учитывая, что семейное дело Кроничей уже несколько поколений было довольно прибыльным, напрашивался вывод, что все его состояние спрятано в каком-то тайном хранилище. Идея попутно заполучить это состояние весьма нравилась мистеру Портеру, но он пообещал себе подумать о его поисках, как только добудет Машину.

Помимо прочего, старый Кронич до зубовного скрежета боялся крыс, но крысоловов считал шарлатанами, жуликами и бездельниками, с которыми якобы в сговоре даже его почтальон. Старик был сумасшедшим, но это, фигурально выражаясь, развязывало мистеру Портеру руки. И связывало руки часовщику – выражаясь буквально.

Привязанный к стулу, в ночной рубахе и колпаке, поначалу он храбрился, кусался и сыпал нисколько не красившими его оскорблениями. Как и предполагал мистер Портер, Кронич стал заявлять, что он скорее удавится собственным языком, чем скажет хоть что-то «грязным проходимцам и вонючим клопам». И тогда господин управляющий банка выложил все козыри. Он прекрасно играл в «Семь ворон» и с легкостью выстроил блеф. Мистер Портер сообщил, что ему известно, где Кронич «все» держит, что старик был слишком неосторожен в прошлые выходные и, более того, что им очень помог не кто иной, как мистера Кронича личный адвокат. Также он добавил, что деньги им без надобности и пришли они к нему только за Машиной.

Часовщик, несмотря на непримиримость, идиотом не был и не считал, что какая-то Машина стоит его состояния. А еще он поддался на блеф. Старик не верил этим шантажистам, но хуже было то, что он не верил своему доверенному лицу и даже себе. Он действительно мог быть неосторожен на прошлых выходных, а старый лис Пенгроув всегда совал свой любопытный нос куда не просят.

И тогда Кронич все рассказал…

Машины у него не было, и купил он ее у изобретателя Бэббита вовсе не для себя.

Два дня назад в клубе «Маховик», в котором состоял мистер Кронич, во время партии в бридж профессор Триллинг сказал ему, что один его знакомый нуждается в ремонте часового механизма. Когда мистер Кронич поинтересовался, о какой модели идет речь, профессор буднично сообщил: «Модель “Пружинное Сердце”». Тогда самого Кронича чуть удар не хватил, ведь его карточный партнер назвал поистине легендарный часовой механизм. Разумеется, часовщик заинтересовался, и профессор озвучил адрес, по которому можно было найти господина с «Пружинным Сердцем», а именно: Пыльный спуск, дом № 17, мансарда.

Мистер Кронич не мог допустить, чтобы какой-нибудь саквояжный бездарь с трясущимися пальцами, мнящий себя часовщиком, запустил в «Пружинное Сердце» свои неуклюжие лапы, и прямо из клуба отправился по указанному адресу. Там он встретился с таинственным господином, который назвался мистером Рипли. «Пружинное Сердце» было у него, но он сказал, что предоставит его лишь в том случае, если мистер Кронич окажет ему услугу: привезет некую Машину, которая пылится на подоконнике в мастерской изобретателя Бэббита. Он даже выдал ему три сотни фунтов на покупку этой Машины. На вопрос, отчего же он сам не отправится на улицу Даунинг и не купит Машину лично, мистер Рипли ответил, что не может покинуть свою мансарду, иначе случится какой-то «парадокс» и вообще все грозит обернуться большими неприятностями.

Часовщик не стал узнавать подробности, посчитав, что экстравагантность мистера Рипли – невысокая цена за то, чтобы увидеть «Пружинное Сердце». Он сделал все, как хотел этот таинственный человек: купил Машину и доставил ее в мансарду дома у канала. По мнению старика, она все еще находилась там…

Мистер Портер узнал, что хотел, а часовщик вернулся в свою постель, обильно смазанную крысиным ядом, против воли проглотив при этом и сам яд. Корнелиус Портер предпочитал старое доброе и никогда не устаревающее заметание следов. Разумеется, он мог бы пожалеть и часовщика Кронича, и Бэббита с его семьей, и свалочников Кирби, но он не мог позволить себе оставить их за спиной, причастными к его тайне.

Уже после мистер Портер вспомнил, что так и не поинтересовался у старика, увидел ли он в итоге легендарное «Пружинное Сердце», но волновало это его не слишком долго. Он шел по следу и был уже близко…

Мистер Портер достал из кармана часы, откинул крышку: скоро полдень…

Нетерпение жгло его изнутри – нужно было вернуть Машину как можно скорее, ведь без нее ему не выбраться из этого удушающего чулана, или, по-простому, города Габена.

Да, он многого добился за все эти годы – заслужил уважение и достиг невиданных высот, – но все равно ощущал, что не сильно отличается от обычной прислуги. По первому звонку колокольчика, подписанного «Мансарда», словно какой-то дворецкий, он должен бросать все свои дела, напяливать лизоблюдское выражение лица, а затем начинать прыгать и дергаться, как кукла на ниточках.

Но скоро этому придет конец. Многолетнее пресмыкание перед Ригсбергами останется в прошлом. Как только он заполучит Машину и второй ключ, он наконец покинет банк, который всей душой ненавидит. А с ним покинет и столь же ненавистный ему Габен. Мистер Портер планировал в скором времени перебраться в Льотомн, включить Машину и наладить производство своего поистине уникального товара, но пока что он должен притворяться, играть роль их «верного Портера», как играл ее все эти годы.

Размышления и планы незаметно перетекли в голове мистера Портера в далекие воспоминания. Мог ли он подумать, чем все обернется в итоге, в тот день, семнадцать лет назад, когда на улице Карнаби встретил мистера Счастливчика?

В те годы господин управляющий банка ничем не управлял, ничем не владел, ничего не имел. Кроме своей молодости. Ему было девятнадцать лет, он был зол на весь мир и жил с мыслью «Я достоин большего. Я должен выбраться. Я слишком крупная рыба для этой лужи».

Болезненные амбиции пожирали его изнутри, в то время как он спал в грязном подвале и целыми днями бродил по улицам, выискивая различных жалких увальней, которым можно подпороть бумажник. Он был никем и ничем. Даже меньше, чем ничем. Тогда будущего господина управляющего «Ригсберг-банка» называли Уличной Грязью, Подошвой, Швалью. Последнее он и взял себе за имя. Он ненавидел это прозвище, но всякий раз, слыша его, напоминал себе, что он все еще здесь, среди отбросов, – до сих пор не выбрался.

И вот однажды случилось то, что навсегда изменило его жизнь.

Улица Карнаби и прилегающие кварталы фактически находились в Старом центре, но эти места мало чем отличались от соседнего Тремпл-Толл, простирающегося за каналом Мух. В наличии имелись все приметы Саквояжни: ветхие клоповники, узкие переулки, влачащие свое бессмысленное существование личности.

Мистер Счастливчик, примерно возраста мистера Швали, но, в отличие от последнего, явно недостаточно проперченный жизнью, куда-то торопился. Он наталкивался на прохожих, просил прощения, с улыбкой выслушивал пожелания провалиться в люк или попасть под колеса какого-нибудь «Трудса» и продолжал путь. Этот человек выглядел так, будто проглотил горящий фонарь, – лучился и даже пританцовывал, привлекая к себе недоуменные и раздраженные взгляды: люди здесь не любили, когда у кого-то хорошее настроение. Один из этих взглядов принадлежал мистеру Швали, и в его случае взгляд был заинтересованным.

«Кажется, можно будет поживиться…» – подумал мистер Шваль и двинулся следом за мистером Счастливчиком.

Мистер Счастливчик вскоре подошел к цирюльне «Куафюр у Франка», взбежал по ступеням и скрылся за дверью.

Мистер Шваль заглянул в окно. Бурно жестикулируя, мистер Счастливчик о чем-то говорил господину Франку, владельцу цирюльни; до мистера Швали донеслось лишь: «неожиданная удача», «все оплачено» и «бриккер-карта». Тут уж мистер Шваль понял, что ему во что бы то ни стало нужно услышать все, о чем они говорят. Он ринулся на задний двор, осторожно приоткрыл дверь черного хода цирюльни – господин Франк никогда ее не запирал – и прокрался внутрь.

И вот что он услышал:

– Согласен, это просто поразительно! Небывалая удача! Прошу вас, присаживайтесь.

Судя по характерным звукам из зала, цирюльник отряхнул щеточкой кресло для клиентов, и мистер Счастливчик счастливо в него опустился.

– Что именно изволите? – осведомился господин Франк. – Какую прическу желаете?

– Мне сообщили, что я должен сделать «Мягкий Мэлори», и никак иначе.

– О, «Мэлори»! – цокнул языком цирюльник. – Значит, это правда, и вы действительно удостоились неслыханной чести. Но поведайте, как же подобное с вами приключилось?

Защелкали ножницы, и под их клацанье мистер Счастливчик начал свой рассказ:

– Вы знаете, я ни на что всерьез и не рассчитывал, когда откликнулся на объявление в «Мизантрополис». Я полагал, что претендентов будет слишком много и отбор среди всех желающих мне точно не пройти. Признаюсь, мне страшно даже представить, какое меня ждет жалование! Наконец я смогу съехать с чердака мадам Симмс! Но я отвлекся! Не более часа назад мадам Симмс передала мне письмо. На конверте стояла печать… – Он сделал паузу, словно от избытка эмоций ему не хватило дыхания. – Это был ворон с золотой монетой в клюве!

– Невероятно! Просто невероятно! – профессионально поддерживая беседу, восхищался и изумлялся цирюльник, не останавливая свою работу.

– Вот и я о том же! В письме было сказано, что мою кандидатуру рассмотрели и одобрили и что мне нужно явиться ровно в шесть вечера в надлежащем виде. К письму прилагался список мест, которые мне следовало перед встречей посетить, и вещей, которые следовало приобрести. Первым пунктом там стояла ваша цирюльня «Куафюр у Франка» на улице Карнаби. И указание прически.

– «Мягкий Мэлори» на вашей голове придется весьма по душе вашему нанимателю. Он вас даже не узнает.

– Он меня еще не видел, – признался мистер Счастливчик. – В объявлении было указано, чтобы претенденты не прилагали фотокарточки, ведь Он их терпеть не может. Хватило и письменного описания. Но я надеюсь, вы правы и Он будет удовлетворен. Я, честно говоря, немного переживаю, ведь еще предстоит посетить столько мест, а любое отступление от внешнего вида грозит обернуться тем, что меня не возьмут. В письме это было особо подчеркнуто.

– Господин Сесил Уортингтон Ригсберг славится своей избирательностью и дотошностью в том, что касается людей, которыми он себя окружает. Неудивительно, что у него повышенные требования к своему личному ассистенту.

Мистер Шваль едва сдержался, чтобы не присвистнуть из-за двери. Кажется, он не зря сюда сунулся.

Мистер Счастливчик продолжал:

– Помимо списка, к письму была приложена бриккер-карта с гербовым оттиском семейства Ригсберг, которую я вам показывал.

– Разумеется, э-э-э…

– Мистер Портер. Вы мое имя еще услышите!

– О, я в этом не сомневаюсь, сэр.

Мистер Шваль взбудораженно сжал кулаки. Он понял, что ухватил удачу за хвост. План выстроился у него в голове за считаные секунды.

Дождавшись, когда мистер Счастливчик окончит стрижку и бритье, мистер Шваль выбежал из цирюльни, вернулся на улицу Карнаби и притаился в подворотне.

Мистер Счастливчик не заставил себя долго ждать. Посвежевший, с великолепной деловой прической, он фланировал вдоль по улице, когда из темного подъезда его окликнули:

– Эй! Мистер Портер! Вы ведь мистер Портер?!

Мистер Счастливчик замер, обернулся; на его лице четко пропечаталась мысль: «Неужели новости так быстро разлетаются? Неужели меня уже узнают на улице?» С некоторым самодовольством он кивнул:

– Да, я мистер Портер.

– Мистер Портер, у меня к вам еще одно письмо от господина Ригсберга. Дополнительные инструкции.

– Правда?

– Да-да, правда, – ответил мистер Шваль. – Пойдите сюда, я вручу вам конверт.

Мистер Счастливчик, или, вернее, мистер Наивный Дурачок, зашел в подворотню, видимо думая: «Любопытно, что там пишет господин Ригсберг?» – и это было последнее, о чем он успел подумать. Сильные цепкие пальцы схватили его за воротник, и не успел он возмутиться, как короткий нож несколько раз вошел ему в живот.

Мистер Счастливчик был мертв, а мистер Шваль, склонившись над ним и обыскав его, стал новым обладателем списка инструкций от банкира Ригсберга и его гербовой карточки.

Пальцы мистера Швали дрожали. Это действительно была бриккер-карта – такими расплачиваются доверенные лица богатеев, и все траты записываются на определенный счет. Прежде он никогда не то что не держал бриккер-карту в руках, но даже не видел их своими глазами.

Сбросив труп в канализацию, мистер Шваль поспешно направился в свою конуру, чтобы забрать все имевшиеся у него деньги. И тут-то начались первые неприятности. За опустошением тайника в старой трубе его застал Рэт.

У мистера Швали не было друзей. Он всегда был один против всего мира и один в этом самом мире. Рэт когда-то взял его под крыло, научил многим полезным вещам и считал его своим закадычным приятелем. Именно он рассказал «подающему большие надежды» мальчишке, как красть так, чтобы не попадаться, как убивать людей и не испытывать к ним жалости. «Тебе нужно представить, будто ты дальний родственник этих простаков и с их безвременной кончиной просто наследуешь то, что содержалось в их карманах», – так любил говорить Рэт.

О, он несказанно удивился, увидев, как мистер Шваль забирает их общую заначку. Рэт попытался было вызнать, что происходит, хотел отговорить приятеля от побега, но мистер Шваль понимал: Рэт – это вчерашний день, он будет только мешать. Невозможно представить последствия, если этот тип вдруг однажды возникнет в его новой жизни, а мистер Шваль был категорически против подобных приветов из прошлого.

Рэт бубнил и увещевал, все еще не зная, что дышит в долг. Мистер Шваль отвлек его утешительными речами и неожиданно напал. Рэт давно жил на улице и ко многому был готов, но он явно недооценил ту ярость, с какой мистер Шваль вцепится в свое скорое, непременно лучшее будущее и в его глотку. Вскоре Рэт остался в прошлом, был брошен истекать кровью «во вчера». Задушив его, мистер Шваль на всякий случай еще и перерезал ему горло. «Предусмотрительность превыше всего! Всегда проверяй, не прикидывается ли дохляк дохляком! Тебе же потом не нужна морока, верно?» – так говорил сам Рэт.

Бродяга Рэт был не последним, кто умер в тот день, встав на пути мистера Швали к его успешному будущему. Следующей оказалась мадам Симмс. Разыскать ее дом труда не составило – это было покосившееся трехэтажное строение на Горбатом мосту, где за небольшую плату сдавались комнаты тем, кто только перебрался в Старый центр в поисках лучшей жизни.

Мистер Шваль с легкостью влез по трубе и забрался в окно комнаты на чердаке, которую снимал мистер Счастливчик, но по неосторожности зацепил старый варитель, стоявший на подоконнике, и тот с грохотом рухнул на пол. Мадам Симмс пошла проверить, что там происходит, но ее натужное кряхтенье и тяжелые шаги сослужили ей дурную службу, когда она поднималась по лестнице и шла по коридору.

Услышав звяканье ключей, мистер Шваль притаился за дверью, выждал, когда та откроется, и набросил удавку на горло толстухи. Мадам Симмс сопротивлялась – она пиналась и в какой-то момент едва не сломала нападавшему локтем ребро, но вскоре затихла и опустилась на пол.

Отдышавшись и утерев пот со лба, мистер Шваль оглядел комнатку. Он профессионально умел определять, что человек собой представляет, по его вещам. «Наблюдательность – основной инструмент шушерника», – так учил его Рэт. Поначалу, когда Шваль только оказался на улице, ему было тяжело что-то различить в людях – они все казались ему одинаковыми, но годы практики сделали свое. Одежда – как она чищена; запахи – мыло, парфюм (если есть), помадка для волос (если есть). Больше прочего о своем владельце могла рассказать обувь.

Живший на чердаке у мадам Симмс мистер Портер откуда-то приехал в Габен – под кроватью обнаружился дорожный чемодан, который хозяин использовал одновременно вместо гардероба, комода и буфета: пара рубашек с затертыми воротничками, коричневый зонтик, жестянка с зубным порошком «Флосс», щербатая расческа, пара рыбных консервов.

Мистер Шваль проглотил голодный ком в горле, но тут же напомнил себе, что время не ждет, и продолжил обыск.

Письмо от Ригсбергов отыскалось под матрасом вместе с двадцатью фунтами и прокомпостированным билетом на поезд из Уиллабета на имя Корнелиуса Ф. Портера. К слову, что значит это «Ф», господин управляющий банка так и не узнал.

Дата на билете сообщила ему, что мистер Счастливчик прибыл в город всего пару месяцев назад. За это время он, похоже, не успел особо обрасти здесь знакомствами или найти пристойную работу (если не считать той, которую он упустил в связи с повышением в дохляки). Двадцать фунтов, судя по всему, представляли собой последние сбережения мистера Счастливчика, но сейчас вовсе не деньги интересовали мистера Шваль.

Он развернул письмо:

«Мистер Корнелиус Ф. Портер!

Мы рассмотрели вашу кандидатуру, и перечисленные вами черты характера, свойства, которыми вы обладаете, и привычки вполне устраивают господина Сесила Уортингтона Ригсберга.

Ожидаем вас в люкс-апартаментах по адресу: проспект Мерроуз, дом № 124.

Вам надлежит явиться по указанному адресу ровно в шесть часов вечера. Опоздание хотя бы на минуту будет рассматриваться как оскорбление, в должности вам будет отказано, и вы будете выдворены прочь.

Явиться следует в строго надлежащем виде, и любое отклонение от него будет рассмотрено как оскорбление, в должности вам будет отказано, и вы будете выдворены прочь.

Невыполнение хотя бы одного из требований в списке будет рассматриваться как оскорбление, в должности вам будет отказано, и вы будете выдворены прочь.

Список требований и бриккер-карта прилагаются.

Без какого бы то ни было уважения,

мисс Легранд, секретарь почтенного семейства Ригсберг».

Прочитав письмо, мистер Шваль усмехнулся: «Нет уж, мистер Счастливчик просто не потянул бы эту работу в окружении подобных личностей». Так что он ему сделал, можно сказать, огромное одолжение.

Напоследок оглядев пристанище мистера Счастливчика, мистер Шваль подтащил тяжеленную тушу мадам Симмс к окну и вытолкнул ее наружу. Тело домоправительницы приняли в себя мутные воды канала Мух, а мистер Шваль закрыл окно и покинул дом мадам Симмс. Его ждало множество дел, а времени было в обрез…

Поначалу он посетил мистера Франка, но уже в качестве клиента – денег, что у него были (и собственных накоплений, и тех, что он «унаследовал» от мистера Счастливчика), едва хватило на прическу «Мэлори».

– Сегодня просто какой-то день представительных господ, – сказал цирюльник. – Ну, или больших начинаний, – добавил он, подозрительно оглядев одежду мистера Швали…

Выйдя за порог «Куафюра у Франка», мистер Шваль глянул в список:

Цирюльня «Куафюр у Франка». Прическа «Мягкий Мэлори». (Готово.)

Портной мистер Кюильри из «Брюзггс». Костюм-тройка. Конторский крой. Цвет – ночной фиолет.

Обувная лавка «Шентс». Туфли «Ла-ботт». Цвет – ночной фиолет.

Шляпное ателье «Клошш». Цилиндр «Дженти» № 7.

Часовой салон «Крампс», часы «Гидеон», цепочка 18 дюймов № 23.

«Перчаточная мадам Шигерли». Три пары перчаток: для официальных выходов, для рутинных будней и для пресмыкания.

Парфюмная курильня «Флуаррен». Парфюм «Хоронн»…

И так далее и тому подобное. Включая галстук с описанием узла, запонки и даже ручной фонограф «Коттонли». В самом конце стояло предупреждение о том, что в случае лишних трат с бриккер-карты мистер Портер на должность принят не будет, а вместо этого отправится в долговую тюрьму Браммл.

Новый костюм, обувь по размеру и прочее… Мистер Шваль никогда прежде не душился парфюмом, не носил галстук, цилиндр или запонки. И все же самым непривычным для него было находиться в местах, которые он посещал по списку одно за другим. Он чувствовал себя не в своей тарелке, полагая, что обман для всех очевиден, и ожидал, что вот-вот его разоблачат и вышвырнут вон из ателье или из салона. Хотя пообвыкся мистер Шваль все же быстро – с каждым последующим местом в списке он становился все увереннее и наглее. «Умение схватывать ситуацию не менее важно, чем умение хватать кого-то за горло», – говорил Рэт.

Уже у часовщика мистер Шваль был искренне убежден, что он находится там, где должен, и что поболее других заслуживает обходительного обращения. И вел себя соответственно – так, словно счет карты принадлежал лично ему.

С нескрываемым наслаждением он подлавливал и отмечал момент, когда подозрение в глазах приказчиков и владельцев лавок и салонов, вызванное тем, что он выглядит не так, как выглядят их обычные клиенты, сменялось на почтительность. Словно неким рубильником, карточка с вороном, который держал в клюве золотую монету, переключала их настроение.

Вскоре мистера Шваль стало не узнать. Перевоплощение завершилось за час до указанного в письме срока. Из ничтожного человечишки, ошивающегося на изнанке города, никчемного мистера Швали, он превратился в хорошо одетого утонченного джентльмена, мистера Корнелиуса Ф. Портера. Все внутри у него дрожало и саднило – он и сам не замечал, что отчасти в эти мгновения походил на мистера Счастливчика.

Увидев вдруг свое вдохновленное лицо в отражении одной из витрин, мистер Шваль перепугался не на шутку: он едва не стал тем, на кого прежде охотился, тем, кто привлекает излишнее внимание! Мистер Шваль напомнил себе, как заканчивают счастливые господа на этих улочках, и разозлился. Новые возможности и ожидание будущего, да и сами перемены, с ним произошедшие, настолько вскружили ему голову, что он был в каком-то шаге от провала. Нет! Ему срочно следовало взять себя в руки. Он должен быть умнее, хитрее, проворнее и главное – осторожнее. «Не пересчитывай денежки в бумажнике дохляка до того, как дохляк стал дохляком, – говорил Рэт. – Не радуйся раньше времени».

Пока что он не попался, но это могло измениться в любую секунду. Ставки были слишком высоки – это вам не подстерегать пьяных гуляк в темных подворотнях.

И все же в какой-то момент удача повернулась к своему любимчику спиной. Неожиданное препятствие заключалось в последнем пункте списка Ригсбергов: «21. Леденец на палочке “Сливвинс”. Принести с собой».

Наличие этого пункта у мистера Портера удивления не вызвало: как и все в городе, он знал, что господин Ригсберг – закоренелый сладкоежка. Беда была в том, что он недооценил сам этот пункт.

Оказалось, что «Сливвинс» продается далеко не в каждой кондитерской: где-то этих конфет вообще не было, где-то они закончились. С каждым новым отказом, с каждой уходящей минутой, когда он задирал голову, выискивая часы на столбах, еще не привыкнув к тому, что новенькие часы покоятся в кармашке его собственной жилетки, ярость в нем все копилась…

В итоге он нашел место, где «Сливвинс» точно должен был быть. На пестрой витрине кондитерской «Лоллипоп Лилли» висел плакат: «Леденец на палочке со сливовым вкусом и запахом “Сливвинс” – просто мечта лизуна!» Также там был изображен сам предмет поисков бывшего мистера Швали: бордовый кругляш с белой спиралью на тонкой длинной ножке.

– Простите, все «Сливвинсы» закончились. Только что! – сказал толстый кондитер. – Дама с девочкой перед вами купили последний. Следующий!

Одна конфета! Одна жалкая конфета отделяла его от будущего, которое он уже так красиво себе нарисовал. Нет! Он не лишится своего счастья в тот момент, когда уже практически схватил его пальцами! И мистер Шваль пошел на риск. Он догнал опередивших его покупателей и, угрожая им ножом, забрал леденец. Убедившись в том, что девочка еще не успела его лизнуть, мистер Шваль бросился бежать…

Тот безумный день в итоге привел к тому, что мистер Корнелиус Ф. Портер получил должность личного ассистента господина Ригсберга. В тот день мистер Шваль был навсегда заперт в чемодан.

И с этого момента начался его путь, его восхождение из личного ассистента-тени до управляющего большим банком в Тремпл-Толл. Из человека, который жил в грязной конуре, до владельца особняка в Сонн на улице Кленов. Из того, кто ходил в стоптанных башмаках с полуоторванными подошвами (часто с дохляков обувь не удавалось снять), до того, кому вообще ходить особо не нужно, поскольку у него есть личный «Трудс» и банковский аэрокеб, который он давно считает своей собственностью. Из человека, которого прочие замечали лишь в тот момент, когда нож впивался в их брюхо, до того, кто может позволить себе скучать вечерами в джентльменском клубе «Райтмор».

Множество отвратительных вещей сделал за эти годы мистер Портер, но ни об одной он не жалел, кроме поспешного и недальновидного избавления от Машины. Многих людей не стало, потому что они топтались на его личной карьерной лестнице, мешая ему подняться, – одни просто замедляли его, другие пытались столкнуть вниз.

Разве мог мистер Шваль когда-то подумать, какой станет его жизнь? В тот день, который ее изменил, он убил трех человек. Он действовал неосмотрительно, он был подвержен ярости и эмоциям, чувствам, что наполняли его, словно горячий пар. Годы прошли, и он научился обуздывать эти чувства, выжидать, планировать. Он научился хладнокровию, и, что намного важнее, он научился заметать следы…

…Стук в окошко экипажа вырвал мистера Портера из воспоминаний. Господин управляющий банка вздрогнул и вернулся в настоящее.

У дверцы стоял мистер Крисп. Мистер Портер предпочитал работать с Криспом даже больше, чем с мистером Ратцем. К Ратцу он относился с подозрением. В главе отдела по особо важным делам господин управляющий ощущал то, чего никак не мог понять: что-то зловещее, тщательно припрятанное под футляром-пальто и канцелярской манерностью. Крисп, в свою очередь, был простым и понятным – как пресс-папье.

– Докладывайте! – велел мистер Портер.

– Сэр, интересующее нас лицо находится по указанному часовщиком адресу. Это подтверждено. Дом у канала. В квартире он один.

– Что удалось выяснить?

– Практически ничего, сэр. Никто в доме не знает этого Рипли. Если позволите, я бы предложил вернуться позже, чтобы у нас было больше времени выяснить все до мельчайших подробностей и подготовиться.

– Нет. Время не терпит. Мы отправимся прямо сейчас.

Агент кивнул и открыл дверцу для господина управляющего. Когда мистер Портер, подхватив трость, вышел из экипажа, мистер Крисп двинулся вперед, указывая дорогу.

Было холодно. Ветер носил из стороны в сторону опавшие листья. Где-то неподалеку скулила собака, скрипели флюгеры. Людей на улице не наблюдалось.

Дом по адресу Пыльный спуск, № 17, возле которого дожидались прочие агенты, оказался высоким ветхим строением с облупившейся штукатуркой и был весь увит ржавыми трубами. Свет нигде не горел, дым из дымоходов не шел. Казалось, здание заброшено, но то и дело в окнах появлялись какие-то тени.

Даже обычно хладнокровному мистеру Портеру стало не по себе. Он ощутил какую-то странную зябкость – словно сам превратился в этот дом, стоящий у продуваемого ветрами канала, – застыл и врос в землю, глядя на тонущий в тумане вдали Фли…

– Вперед, господа, – велел мистер Портер, стряхнув оцепенение, и служащие банка вошли в подъезд.

Предчувствие того, что все идет куда-то не туда, было придушено нетерпением. Машина… осталось немного… она там. Ее от него отделяет всего лишь один человек, всего лишь одна жизнь, которой вскоре суждено оборваться.

Поднимаясь по темной лестнице, господин управляющий даже не предполагал, что жизней, прежде чем он заполучит Машину, оборвется больше, чем одна…

Мансарда располагалась на пятом этаже. Как и во всем доме, свет в коридоре, куда выходили три двери, не горел. Из какой-то квартиры звучал размеренный повторяющийся скрип, как будто кто-то сонно раскачивался в кресле-качалке. Больше не раздавалось ни звука.

Темно-зеленая дверь с ржавой ручкой и без номера была последней преградой между мистером Портером и Машиной. Он до боли в костяшках сжал трость и кивнул своим людям.

Умело взломав замок, двое агентов толкнули дверь и вошли в квартиру. Оказавшись внутри, они тут же встали по обе стороны от прохода. Следом порог перешагнули еще двое агентов банка, и только после них, постукивая тростью при ходьбе, вошел сам мистер Портер.

Это место было холодным и темным. А еще оно было пустым: никакой мебели, никаких признаков, что здесь живут. Тут и там высились деревянные колонны, поддерживающие стропила крыши, а всю дальнюю от входа стену занимало собой огромное полукруглое окно. Стекло в некоторых местах было разбито, и через проломы задувал холодный ветер с Брилли-Моу; расходящиеся веером ребра переплета отбрасывали на дощатый пол тонкие тени, образуя нечто вроде клетки. В самом центре этой «клетки» замер высокий человек, облаченный в длинное мундирного типа пальто и цилиндр.

Сложив руки за спиной, он стоял спиной ко входу, глядел на канал и с виду никак не отреагировал на проникновение в его «апартаменты».

Мистер Портер быстро оглядел мансарду и, убедившись, что Машины здесь нет, кивнул своим людям. Все четверо единым движением подняли револьверы.

– Вы, видимо, мистер Рипли, – сказал господин управляющий банка.

Незнакомец и сейчас не обернулся. Зато ответил ровным, механическим голосом:

– О, мистер Портер с площади Неми-Дре. Я уже успел заржаветь здесь – пока вас дождешься…

Мистер Портер нахмурился. Происходящее ему чрезвычайно не нравилось, и сейчас он пытался понять, когда именно все пошло не так. Западня? Что ж, в таком случае этот Рипли – глупец, раз посмел играть в игры с агентами по особо важным делам из «Ригсберг-банка».

– Мы знакомы? – Мистер Портер снова кивнул подчиненным, давая им знак быть начеку, но те и без того держались настороже, готовые спустить курки в любой момент.

– Вы знаете, как зовут меня, я знаю ваше имя, – ответил человек у окна. – Значит ли это, что мы знакомы?

– Кто вы такой?

– Я тот, кто разорвал цепь событий и вковал в нее свое звено. Вы пришли за Машиной, не так ли?

– Именно. И я бы рекомендовал вам…

– Мистер Портер с площади Неми-Дре считает, что он властен над всем в Тремпл-Толл. Полагает, что именно он запускает здесь все механизмы.

– Что вы…

– Но это обманчивое чувство. Чувство… чувство… – Человек у окна будто пытался распробовать то, что говорил. – Я знаю, что это значит. Чувство – это результат в логической машине. Несколько базисных процессов, направленных на исполнение тех или иных задач, работая вместе, создают надстройку – еще один процесс. Эмоциональный. Считывать – анализировать – выстраивать отношение к объекту. Чувство… Я понимаю, что значит это слово, но никак не могу докопаться до сути, ухватить ее. При этом я знаю, что вы понимаете меня единственно верным образом, когда я говорю, что ваше чувство обманчиво. Хотя сам я не понимаю, как процесс в логической машине может быть обманчивым. Ведь процесс – это просто совокупность взаимосвязанных действий. Последовательность. Какое отношение «правдивость» или «обманчивость» могут иметь к последовательности действий? Разве что этим словом вы называете ошибку в расчетах…

Мистер Портер разъяренно сжал трость обеими руками. Что несет этот тип?!

– Моя Машина. Где она? Лучше бы вам отдать ее, мистер Рипли.

Человек у окна будто не услышал и продолжил свой абсурдный монолог:

– Вы считаете, что все рычаги у вас и, дернув любой из них, вы тут же оборвете чью-то судьбу… судьба… Еще одно странное слово. Странный язык. Странное описание действительности и ее механизмов. Но я вынужден говорить на вашем языке, так как моего вы не поймете. Мистер Портер, чувство… ощущение вашей власти над людьми и их судьбами продиктовано лишь двумя вещами: вашим положением и присутствием ваших агентов… этих клерков-убийц. Но что вы можете без них?

Господин управляющий «Ригсберг-банка» отступил на полшага к двери. Что-то здесь происходило. Он пока не понимал, что именно, но этот Рипли… Почему он так спокоен? Почему не обернется? Почему даже не шелохнется?

Агенты банка тем не менее остались на своих местах, оружие в вытянутых руках не дрогнуло.

Человек у окна продолжал:

– Но сейчас вы не в своем банке. И здесь нет вашего цепного пса мистера Ратца. Мистер Ратц вас не защитит. Он сейчас находится на том берегу канала. Я вижу его. Он и несколько его подчиненных вышли из экипажа и направились к разрушенному мосту.

При этих словах даже непоколебимые агенты банка занервничали. Нет, они не ударились в панику – лишь с тревогой переглянулись.

– Мистер Рипли, – мистер Портер сбросил охватившее его оцепенение и решил вновь взять ситуацию в свои руки, – если вы сейчас же не…

– Процессы, мистер Портер, – перебил этот таинственный Рипли. – Рычаг всегда запускает какое-то зубчатое колесо… Мистер Ратц велит человеку в полосатом пальто сдаваться. И шнур загорается. Рычаг толкает шестерню, вы понимаете? Огонек уже ползет по шнуру…

– Что? Какой еще шнур? Вы вообще в своем…

Договорить мистер Портер не успел. За окном раздался взрыв. Рыжее зарево расцвело где-то на другом берегу канала. Стекла в раме задребезжали – взрыв был слишком далеко. Почти сразу за первым прогремел еще один, и еще.

А дальше началось подлинное безумие. Пораженный господин управляющий банка не успел оформить в голове ни одной связной мысли, когда мистер Рипли развернулся. В первое мгновение мистер Портер подумал, что у него нет лица, но на деле оно скрывалось под высоким стоячим воротником пальто, над которым блеснули стеклышки защитных очков. В ладонь Рипли из рукава пальто скользнул револьвер.

В тот же миг агенты банка отреагировали. Они одновременно нажали на спусковые крючки. Мансарда наполнилась грохотом, в котором можно было разобрать звон бьющегося оконного стекла. Все кругом стремительно затянуло собой облако порохового дыма.

Мистер Портер не видел, попал ли кто-то из его людей в этого Рипли, но, учитывая, сколько пуль в него было выпущено, вряд ли он все еще стоял на ногах.

Один из агентов банка неожиданно вскрикнул и, выронив револьвер, рухнул на пол – на месте его правого глаза зияла кровавая дыра от пули. Из пороховой тучи вырвалась черная фигура. Схватив другого агента за грудки, Рипли отшвырнул его прочь. Сила этого человека казалась просто невероятной: агент банка пролетел через все помещение, врезался в окно и, выломав собой раму, с криком вылетел наружу. Вскоре крик его оборвался.

Господин управляющий отшатнулся и уперся спиной в дверной косяк. Этого не могло быть! Его люди никогда прежде…

Неизвестно, что он пытался подумать: «…никогда прежде не подводили меня!», «…никогда прежде не встречали того, кого не могли одолеть!», «…никогда прежде не были убиты!» Двое оставшихся агентов продолжали стрелять, но Рипли было не различить в густом пороховом дыму. Он словно сам стал дымом. Мистер Крисп, не тратя времени на перезарядку револьвера, выхватил из своей трости спрятанный внутри тонкий клинок. Мистер Гаррих отступил к деревянной колонне, высматривая Рипли.

– Крисп, слева! – закричал мистер Портер.

Он не знал, как Рипли оказался в одном шаге от мистера Криспа, – какое-то мгновение назад его там не было!

Мистер Гаррих сделал несколько выстрелов. В грудь Рипли вонзились три или четыре пули, но он даже не пошатнулся. Стремительно вскинув тонкоствольный револьвер, Рипли выстрелил. Пуля прошла над плечом мистера Криспа, даже не задев его.

Мистер Крисп сделал выпад клинком, но Рипли вдруг исчез, и оружие проткнуло лишь пустоту. В следующий миг он появился снова. Ударив мистера Криспа кулаком в горло, Рипли перехватил его руку с клинком и перенаправил его.

Прямо на глазах у застывшего мистера Портера острие вошло под подбородок мистера Криспа, проткнуло его голову и, окровавленное, вышло из тульи цилиндра, пришпилив тем самым его к голове.

В тот же миг с пробитым глазом на пол рухнул и мистер Гаррих. Пуля, которую выпустил Рипли за секунду до расправы над Криспом, не была растрачена напрасно.

Мистер Портер опомнился и бросился прочь. Выскользнув из ставшей могилой для его людей мансарды в коридор, он ринулся к лестнице, но так до нее и не добрался. Рипли появился – возник прямо из воздуха! – прямо на его пути.

Мистер Портер попятился, но Рипли снова исчез. Чтобы уже в следующее мгновение появиться за спиной господина управляющего банка.

Сильные пальцы вцепились в воротник пальто мистера Портера. Рывок – и тот упал на пол.

Волоча его за собой, Рипли двинулся обратно к двери мансарды.

– Пусти! – заорал мистер Портер. – Пусти меня!

Но Рипли не обращал никакого внимания ни на его крики, ни на бессмысленные попытки вырваться.

– Обманчивое чувство, – механическим голосом проговорил он, затащив свою дергающуюся жертву в мансарду. – Обманчивое. Чувство.

Дверь захлопнулась.

Глава 4. История Бикни

– Сэр, я иду в лавку мистера Бейли, – сказала экономка, поправляя шляпку и разгоняя рукой тучу вишневого папиретного дыма.

– Хорошо, миссис Трикк, – ответил доктор, не поднимая головы и не вынимая изо рта папиретки.

– Еще я планирую зайти на почту. Вам что-то нужно?

– Нет, ничего не нужно.

– А потом я пойду в Гарь, – продолжила экономка. – Зайду в лавку ядов и отрав «Верминс», куплю стрихнин. Вечером у нас будет чудесный супчик со стрихнином по старому бабушкиному рецепту.

– Хорошо, миссис Трикк, как пожелаете…

Миссис Трикк бросила на доктора укоризненный взгляд, наделила осуждающим взглядом Джаспера, который был так же поглощен каким-то там делом и совершенно забыл о всяческой вежливости, и, оскорбленно вздернув подбородок, направилась к двери. Вот так всегда: доктор сперва ее не слушает, а потом возмущается, почему это вдруг закончились канцелярские скрепки или как так вышло, что она была у мистера Питриппа в «Спрутсоннс» и не купила каракатиц.

Доктор Доу и Джаспер меж тем действительно были очень заняты. Они уже почти час изучали добытые в кладбищенском архиве фотокарточки. Оба вооружились лупами с толстыми стеклами, доктор при этом запасся вишневыми папиретками, а Джаспер – целой пачкой «Твитти».

За все время, что они работали над уликами, услужливо подброшенными для них Фишем, им удалось сделать несколько важных открытий. Кусочек за кусочком выстраивалась сшитая, словно лоскутное одеяло, картина. Отдельно стоит упомянуть, что взялись за изучение фотокарточек Натаниэль Доу и Джаспер со всей возможной серьезностью. Перед тем как они сели у камина, доктор сказал:

– Принеси из кабинета тетрадь для вскрытий и карандаш, Джаспер, – ты будешь все записывать, чтобы мы ничего не упустили. Жаль, варитель сломан – сейчас бы мне не помешала чашка кофе с корицей…

Починить «Хноппиш» доктор Доу пока так и не собрался – его постоянно что-то отвлекало.

– Итак, фотокарточка № 1, – начал доктор, когда они приступили к исследованию. – Записываешь? Хорошо. Тут у нас два человека лет тридцати – тридцати пяти. Стоят у какого-то заведения. На вывеске написано: «ДАЛОКОШШШ» (три «ша»). Между ними стоит Машина Счастья – предположительно. Как бы ты охарактеризовал ее для заметки, Джаспер?

– Эм-м… странная… Нет, постой! Причудливая…

Механизм представлял собой конструкцию в пять-шесть футов высотой, с заслонками и вентилями, топкой, несколькими цилиндрическими сосудами и дюжиной разномастных труб. На передней панели был какой-то шильдик…

– Может, гравировка что-нибудь прояснит? – Доктор поднес лупу к карточке. – Здесь написано… – Он наслоил на основную линзу еще два дополнительных стеклышка, прищурился и лишь тогда с трудом смог прочесть: – «Ри… бер… ри… робб…» Что за странное название?.. Итак, на машине стоит надпись «Риберриробб» – то ли название механизма, то ли название компании или фабрики, которая его произвела.

– Я думал, там будет написано: «Машина Счастья», – проворчал Джаспер. – В любом случае она не выглядит особо… счастливой. В смысле она хоть и странная, но…

– Полагаю, все зависит от того, что она делает. Давай поищем что-нибудь, что прольет хоть какой-то свет на всю эту историю…

Самой первой раскрытой зацепкой стал… нос. Доктор почти сразу узнал нос взлохмаченного человека, и все же, чтобы удостовериться, на всякий случай сравнил нос с фотокарточки с носом лежащего в кабинете наверху Фиша. Носы были идентичны. Помимо них, схожими оказались и некоторые другие черты. И тогда Натаниэль Доу сделал предположение, что на фото изображен отец или, что вероятнее (учитывая то, что фотокарточка выглядела очень старой), дед мистера Фиша.

Далее логическим путем было установлено, во-первых, что город на фото № 1 – это Льотомн, а во-вторых, кем именно является другой, как называл их Джаспер, «персонаж».

– То есть Прилизанный – это и есть Реймонд Рид? – спросил племянник.

– Вне всякого сомнения.

Джаспер поджал губы. Дядюшка прекрасно знал, что происходит сейчас у него в голове. С того самого момента, как Фиш назвал им имя Реймонд Рид, Джаспер постоянно пускался в рассуждения, пытаясь понять, кто этот человек. В своей мальчишеской манере он придавал ему яркие и живописные черты заговорщика, шпиона и авантюриста. Что ж, на деле таинственным Реймондом Ридом оказался ничем не примечательный с виду мистер – совершенно обычный и буднично-скучный. Особенно на фоне взбудораженного носатого дедушки мистера Фиша.

– А кто такой мистер Конфетт? – Джаспер указал на название лавки «Рид и Конфетт» на фотокарточке № 2.

– Думаю, никакого мистера Конфетта не было – это просто вывеска, часть которой построена на созвучности. Если попытаться понять логику владельца лавки, вывеску полностью можно расшифровать как «Рид и его конфеты». Это ведь кондитерская.

– Кондитерская? – разочарованно протянул племянник.

– Ну да. Вынужден тебя огорчить, но Реймонд Рид вовсе не какой-то злой гений, а всего лишь кондитер. Фотокарточка № 2 рассказывает нам о том, что в определенный момент он открыл заведение здесь, в Габене.

Фотокарточка № 3, уже к огорчению самого доктора, практически ничего не проясняла и, по сути, являлась неким связующим звеном между фотокарточками № 2 (открытие кондитерской Рида в Габене) и № 4 (заключение какой-то сделки). Она лишь дала понять, что прошло много времени, район обнищал и обветшал.

Что касается фотокарточки № 4, то она рассказала многое и буквально завершила эту историю. Помог раскрыть ее тайны именно Джаспер.

– Я знаю его! – неожиданно воскликнул мальчик, когда фотокарточка № 4 попала к нему в руки. – Этого толстяка с сигарой! Который жмет руку мистеру Риду!

– Что? – удивился дядюшка. – Откуда?

– Я его видел. Недавно. Это Сесил Ригсберг, основатель банка! Его портрет висит в кабинете мистера Портера. Он там такой же – точь-в-точь: и сигара, и живот, даже выражение лица похожее!

– Гм. Сесил Ригсберг, значит… – задумчиво произнес доктор Доу. – Занятно. Знаешь, что я думаю, Джаспер? – Дядюшка зажег новую папиретку и откинулся в кресле. – Учитывая столпотворение и неприкрытый ажиотаж, на фотокарточке № 4 запечатлено какое-то громкое событие. В толпе видно репортеров с фотографическими аппаратами и переносными фонографами для интервью – это значит, что там должен был присутствовать кто-то из «Сплетни», а уже это значит, что…

– Что это событие освещалось в газете!

– Именно. И мы сможем прочитать, что произошло там в тот день…

Доктор Доу отправил запрос в газетный архив, указав ключевые слова: «Рид и Конфетт», «Сесил Ригсберг», «сенсация». После этого они с племянником продолжили изучать фотокарточки и строить различные теории.

Джаспер все гадал: что банкиру Ригсбергу понадобилось от кондитера Рида? Дядюшка, в свою очередь, рассуждал на тему предназначения непонятной Машины – напрашивался вывод, что это какой-то кондитерский станок, возможно для изготовления конфет.

Ответ из редакции не заставил себя особо ждать – меньше чем через полчаса от приемника пневмопочты раздался пронзительный свист.

– Ну наконец-то! – воскликнул Джаспер.

С маниакальной неспешностью доктор Доу отправился в прихожую, открутил вентиль и извлек из капсулы газетную вырезку. Вернувшись в гостиную, он медленными аккуратными движениями, за которые Джаспер его возненавидел, развернул вырезку, расправил ее, дотошно разгладил все уголки и только тогда прочитал вслух:

ПОСЛЕДНЕЕ ЗАВЕДЕНИЕ ДОМА № 7 ПРОДАНО!!!

Свершилось! Свершилось, дамы и господа!

Нашим читателям из Тремпл-Толл и прочих мест будет любопытно узнать, что непримиримый собственник и талантливый кондитер мистер Реймонд Рид сдался! Безоговорочно! Бесповоротно! Окончательно!

Как, без сомнения, знают наши почтенные читатели, между господином Сесилом Уортингтоном Ригсбергом и мистером Ридом долгие годы шло противостояние. У господина Ригсберга давно имелись планы на здание по адресу площадь Неми-Дре, дом № 7, и одну за другой он выкупил в нем все лавки и квартиры – лишь владелец кондитерской «Рид и Конфетт» был упорен и непоколебим. Все полагали, что мелкая сошка из Саквояжни ничего не сможет противопоставить богачу и влиятельному джентльмену из Старого центра, что она будет задавлена мощью и влиянием семьи Ригсберг, но никто и предположить не мог, что все так затянется.

Напомним, что мистер Рид много лет не соглашался продавать свое заведение, несмотря на все новые предложения, различные ухищрения своего оппонента и даже угрозы. Все вы слышали, как он поклялся, что не продаст свое дело, пока хоть один человек будет приходить к нему за шоколадом.

Ходят слухи, что Сесил Ригсберг подкупил или запугал всех в Тремпл-Толл, чтобы никто не заходил в «Рид и Конфетт». И хоть скептики заявляют, что это попросту невозможно (ведь на подобное даже при наличии ресурсов понадобилась бы сотня лет), мы рады сообщить, что в любом случае эта приевшаяся всем история наконец завершилась.

Редакция спешит поздравить с победой тех, кто ставил на господина Ригсберга! А тем, кто ставил против него, мы желаем отчаиваться – и отчаиваться как можно сильнее, ведь большего вы недостойны, жалкие неудачники!

Между тем наш корреспондент Элли Принюх Вирдпен взял комментарий у господина Ригсберга.

«Это было неизбежно, – говорит известный богач. – Когда мистер Рид подписывал бумаги, я сказал ему, что он достойно встречал удары бури и продержался достаточно долго, чтобы вызвать уважение. Но так как сделка уже заключена, я без излишнего напускного добродушия могу заявить, что все вышесказанное – ложь: у мистера Рида не было ни шанса! Он смят, размазан, уничтожен! Я победил! Дом № 7 принадлежит мне целиком! А о жалком недотепе Риде больше никто и не вспомнит! Как и о его кондитерской “Рид и Конфетт”! По секрету скажу вам, что чудесный шоколад, который вы все так любили, – это вовсе не заслуга мистера Рида. Сам по себе мистер Рид – полнейшая бездарность и ничтожество! Что же касается дома № 7, то он будет снесен, и на его месте восстанет то, что вдохнет новую жизнь в Тремпл-Толл! Дамы и господа, я безмерно счастлив объявить, что сегодняшний день можно считать днем основания семейного дела “Ригсберг-банк”!»

Как именно господину Ригсбергу удалось переубедить несговорчивого мистера Рида, выяснить нам так и не удалось, и это навсегда останется тайной.

Мнение мистера Рида по данному вопросу вряд ли заинтересовало бы вас, дорогие читатели, и мы не стали его узнавать.

Доктор дочитал и добавил:

– Еще здесь фотография.

– Дай! Дай посмотреть! – нетерпеливо воскликнул Джаспер, и дядюшка протянул ему заметку.

На приложенной к статье фотографии был запечатлен господин Ригсберг, самодовольный и едва ли не лопающийся от собственной важности. Рядом понуро скрючилась фигурка Реймонда Рида.

– Дядюшка! Смотри, кто это здесь!

Доктор взял газетную вырезку, нацелил на нее лупу и вгляделся. На заднем плане, за спиной господина Ригсберга, застыл человек. У него отсутствовала та шикарная прическа, что была сейчас, – вздыбленная кверху «луковица», – и он был намного, намного моложе, но его прищур, цепкий взгляд и застывшая полуулыбка за годы не изменились. Мистер Портер, нынешний господин управляющий «Ригсберг-банка»… Он косился на мистера Рида так, словно что-то задумал.

– Разумеется, ты тут как тут, – пробормотал доктор Доу. – Так что же вы сделали? Как вам удалось сломать Реймонда Рида?

Доктор отложил заметку, взял тетрадь, в которую Джаспер поспешно занес все, что они узнали, и оценил сделанный сбоку рисунок, изображающий мистера Портера с большой головой, коварной ухмылкой и подписью «Злодей!!!».

– Что ж… – начал доктор, поморщившись: он не любил все, что связано как с изобразительным искусством, так и с поспешными выводами. – Учитывая все имеющиеся у нас сведения, можно подытожить. В Льотомне жили двое: мистер Фиш (дед) и мистер Рид. Вместе они открыли кондитерскую «Далокошшш». Неизвестно, как долго их заведение работало и было ли оно успешным, – известно лишь, что в один момент Реймонд Рид забирает Машину (вероятно, это какой-то шоколадный станок) и перебирается с ней в Габен. Судьба деда мистера Фиша нам неизвестна. В Габене мистер Рид открывает кондитерскую «Рид и Конфетт». Здесь его шоколад пользуется популярностью и многими любим (что следует из статьи), но постепенно Тремпл-Толл приходит в упадок, люди больше не могут позволить себе шоколад, а здание, в котором обосновалась кондитерская, по частям скупает Сесил Ригсберг, чтобы построить на его месте свой банк. Мистер Рид держится до последнего, но в итоге уступает и продает ему свою лавку. Что произошло дальше с мистером Ридом, неизвестно, но, полагаю, ничего хорошего (мы знаем дату его смерти – через три дня после заключения сделки). На месте здания, в котором располагалась кондитерская, появляется «Ригсберг-банк».

– А что произошло с Машиной?

– Думаю, Ригсберги заполучили Машину вместе с лавкой и спрятали ее. То, что тебе удалось подслушать в банке, слегка приоткрывает завесу тайны: дальнейшая судьба Машины напрямую связана с мистером Портером. Все прочее уже настолько на уровне догадок, что об этом не следует даже говорить.

– И Фиш, выходит, прибыл в Габен, чтобы заполучить Машину своего дедушки, а ограбления в Льотомне и здесь…

– Полагаю, он как-то выяснил, что мистер Рид продал Машину банкирам, но не знал точно, каким именно. Или же, напротив, он знал, а прочие ограбления были репетициями финального дела.

– Дядюшка! – воскликнул Джаспер. – Я вдруг понял! Мы только что ответили на вопрос, который задал нам Фиш: «Что сделал Реймонд Рид?» Он продал Машину Ригсбергам!

Доктор Доу кивнул и уже собрался было кое-что добавить, но тут в дверь забарабанили…

У каждого стука в дверь есть своя манера, свой характер. Можно даже сказать, своя предыстория. Это или осторожная робкая мисс Стук, которая хочет что-то уточнить и боится обременить хозяев своим появлением. Или это скребущий старческий папаша Стук, который выпил лишнего в пабе да и вообще не уверен, в правильную ли дверь он стучится. Или же это наглый форменный констебль Стук: «Живо открывайте! Полиция!»

Тот мистер Стук, что сейчас охаживал дверь дома № 7, был очень нетерпеливым и, кажется, чем-то крайне озабоченным господином. То ли кто-то умирал, то ли кто-то вскоре должен был умереть, ну или у отставного генерала Грымма из дома № 3 снова разыгралось воображение, и он принял гудки аэробакенов, сигнализирующие о прекращении полетов в связи с наступлением темного времени суток, за воздушную тревогу. Генерал, почти столетний старичок, частенько убегал от сиделки и носился по переулку Трокар в одних тапочках, халате и с саблей наперевес, вереща: «Началась война! Все на сбор! На сбор! По машинам!» Доктору то и дело приходилось успокаивать его и провожать до дома.

Беда в том, что это не мог быть старенький генерал с его вечерним обострением, так как сейчас был отнюдь не вечер.

С окаменевшим лицом доктор Доу направился к двери. Джаспер выглянул в прихожую, а Клара, негромко и раздраженно жужжа, уселась ему на плечо – она не любила суету. Бросив на племянника быстрый короткий взгляд, доктор открыл дверь.

В дом, не дожидаясь приглашения, вбежал человек в потертом зеленом пальто и очках, сжимающий в дрожащих пальцах котелок. Его рыжие волосы были мокры и всклокочены, короткая неухоженная борода стояла дыбом, а подкрученные усы – торчком.

– Док! – воскликнул он с порога.

– Бикни?

– Док, они уже рядом! Они идут! Идут сюда!

– Кто идет, Бикни?

– Люди из банка. Они уже близко! Они идут за Фишем!

Джаспер ничего не понимал. Откуда в банке узнали, что Фиш именно здесь? Кто этот странный человек? И где он мог слышать имя Бикни, ведь оно кажется ему знакомым…

В отличие от племянника, доктор Доу сразу все понял. Он захлопнул дверь и запер все замки – задвинул даже тот засов, который никогда прежде не задвигал. После чего быстро прошел через гостиную и задернул шторы на окне.

– Сколько их? – спросил доктор, повернувшись к Бикни.

– Пять или шесть. Может, больше. Я не успел сосчитать! – взбудораженно воскликнул рыжий, неловко протирая запястьями запотевшие стекла очков.

– Сколько у нас времени?

– Они могут быть здесь в любой момент!

Доктор подошел к племяннику.

– Джаспер. Ты должен сделать все в точности, как я скажу. Вопросы потом. Ты понял меня? Хорошо. Убедись, что задняя дверь заперта. Затем как можно быстрее перенеси в чулан стулья из гостиной, граммофон, варитель – все, что найдешь и сможешь дотащить, но сделай это так, чтобы оставался проход к люку.

– В чулан? Но… зачем?..

– Ты понял меня, Джаспер?

– Да, я понял, дядюшка.

– Тогда вперед. – Доктор повернулся к рыжему. – Бикни, мы с вами идем наверх за мистером Фишем. Вы поможете мне спустить его сюда.

Не прибавив больше ни слова, он быстрым шагом направился к лестнице. Бикни, бессловесно отвечая на недоумение мальчика, почесал макушку, подкрутил пальцами усы и не забыл пожать плечами, после чего поспешил следом за доктором.

Джаспер не любил выполнять задания, которых не понимал, но сейчас осознавал, что бежать за дядюшкой и засыпать его вопросами не стоит. Каждая секунда была на счету, и он даже боялся представить, что случится, если люди, посланные из банка, обнаружат здесь Фиша.

Он ринулся в кухню, а взмывшая в воздух Клара принялась кружить под потолком и недовольно жужжать.

Проверив дверь и вернувшись в гостиную, Джаспер начал перестановку. Первыми в чулан отправились стулья у обеденного стола, затем – граммофон, варитель, стойка для обуви из прихожей, стопка газет. Едва не лопнув от натуги, мальчик затащил в каморку вешалку с верхней одеждой.

Джаспер вышел из чулана и оглядел гостиную в поисках того, что еще можно было бы переместить.

И тут он вдруг вспомнил. Бикни! Точно! Это же друг мистера Клокворка, о котором продавец шестеренок переживал, когда они с дядюшкой к нему наведались. Но что он здесь делает? Почему вдруг предупредил их о том, что сюда идут люди из банка? И почему дядюшка не удивился, увидев его?

С лестницы донеслись голоса: дядюшка командовал, Бикни что-то уточнял. Вдвоем они спускали мистера Фиша, который все еще пребывал без сознания после операции: дядюшка поддерживал вялое тело в больничной рубахе под руки, а Бикни держал его за ноги и медленно неловко пятился.

Мальчик замер у основания лестницы, глядя на них.

– С дороги, Джаспер! – прикрикнул доктор, и племянник отпрыгнул в сторону.

Дядюшка и его помощник затащили мистера Фиша в чулан и усадили на один из стоявших там стульев.

– Придерживайте его, чтобы он не сполз, – велел доктор и открыл люк в полу.

Бикни округлил глаза.

– Что у вас там? Винный погреб?

– Никаких вопросов. Только не сейчас, – раздраженно бросил Натаниэль Доу. – Я спущусь, а вы подадите мне его, только аккуратно.

– Я понял, док.

И тут в дверь загрохотали.

Это был не тот лихорадочный стук Бикни, спешащего предупредить доктора Доу. И даже не форменный полицейский стук. В дверь будто били фонарным столбом.

– Откройте! Натаниэль Френсис Доу! Немедленно откройте! – велел кто-то, и Бикни, задрожав от страха, одними губами проговорил: «Это он!»

– Джаспер! – прошептал дядюшка, вырывая племянника из оцепенения. – Джаспер, приди в себя! Ты слышишь меня?! Вещи мистера Фиша! Сюда! Скорее! А вы, Бикни, помогите его спустить…

Мальчик метнулся к лестнице. За спиной раздалось:

– Да не вниз же головой, Бикни! В самом-то деле!

– Ой! Прошу прощеньица, док…

Когда Джаспер вернулся из кабинета со стопкой вещей мистера Фиша, выстиранных, выглаженных и заштопанных миссис Трикк, болтающаяся из стороны в сторону лысая голова грабителя банков как раз исчезала в люке.

Грохот усилился. Крики с улицы, угрожающие выбить дверь, если немедленно не откроют, зазвучали громче.

– Мы окружили дом! Открывайте! Немедленно!

Доктор Доу меж тем без лишней спешки поднялся по ступеням-скобам, закрыл люк. Поставив на него стул, снизу установил граммофон и небрежно накидал сверху вещей с вешалки.

Джаспера неожиданно посетила идея. Когда дядюшка вышел из чулана, собираясь закрыть дверь, он забежал внутрь и позвал:

– Клара! Лети! Ну же! Лети сюда!

Напуганная всей этой неразберихой пчела влетела в чулан и опустилась на верхушку вешалки. Мальчик велел: «Охраняй! Охраняй чулан, Клара!» – а затем поспешно выскользнул в прихожую и запер дверь.

– Бикни, – сказал доктор, – отправляйтесь в мой кабинет. Сыграете роль пациента.

Рыжий кивнул и бросился вверх по лестнице. Обычно доктор Доу терпеть не мог, когда кто-то переступает через ступень (ужаснее всего было, когда через две), но сейчас он даже не обратил на это внимания.

Прежде чем открыть входную дверь и встретить лицом шквал, Натаниэль Френсис Доу на секунду замер, подтянул манжеты сюртука, поправил галстук, воротнички и отпер замки. После чего одним плавным движением потянул дверь на себя и отступил в сторону.

В дом ворвались несколько человек в длинных пальто и цилиндрах. Люди эти, как ни странно, нисколько не походили на каких-нибудь громил или бандитов, которых стоило бы бояться. Они выглядели как обычные конторские служащие, господа с-восьми-до-шести, отчего-то внезапно решившие устроить сбор профсоюза Заурядных Личностей в доме № 7. Главным среди них был высокий тип с короткими бакенбардами и в пенсне, чем-то похожий на рыбу, с которой сняли чешую.

– Доу? Натаниэль Френсис Доу? – поинтересовался он сухим официальным тоном.

Джаспер вдруг подумал, что этот человек сейчас продолжит чем-то вроде: «Возьмите формуляр, заполните графы от 8-бис до 24 включительно, после чего пройдите в кабинет № 19 и найдите там мистера Скучча Скучниса».

– Что это за вторжение, позвольте поинтересоваться?! – гневно спросил доктор Доу. – Кто вы такие и что вам здесь нужно?!

– Мое имя Ратц, – представился человек в пенсне, оглядывая прихожую и гостиную за спиной доктора своими блеклыми глазами. – Я являюсь официальным представителем и уполномоченным лицом вести расследование от имени «Ригсберг-банка», площадь Неми-Дре, дом № 7. Мы с коллегами из отдела по особо важным делам нанесли вам визит (официальный) в связи с ограблением, имевшим место в «Ригсберг-банке», площадь Неми-Дре, дом № 7.

Этот человек говорил так размеренно и использовал столько канцелярских выражений и излишних уточнений, что создавалось впечатление, будто он не ворвался только что в чужой дом, а надиктовывает годовой отчет засыпающему секретарю.

– Имеет место подозрение, – продолжил мистер Ратц, – что беглец по имени Фиш, Фредерик (второе имя неизвестно), верноподданный короны Льотомна и подозреваемый в совершении указанного ранее ограбления, в данный момент находится…

Терпение лопнуло даже у такого хладнокровного человека, как доктор Доу.

– Достаточно! Я уже понял, что вы гонитесь за грабителем, но почему вы явились сюда?

– Подтверждено, что искомое лицо пострадало во время попытки его задержания и скрылось в…

– Скрылось? Как и ваша лаконичность. Можно покороче?

Это было невероятно грубо, но доктор Доу уже просто не мог себя сдерживать: быть настолько занудным не выходило даже у него самого.

Джаспер не поверил своим ушам. Дядюшка говорит кому-то: «Покороче»?! Племянник доктора Доу хмыкнул.

Ратц медленно повернул к Джасперу голову, и ухмылка сползла с губ мальчика, словно ее безжалостно сорвали с нее металлическими пальцами.

– Я догадываюсь, почему этот Фиш от вас сбежал, – добавил доктор Доу. – Он просто устал слушать ваш нескончаемый занудный…

– Кто еще присутствует в доме? – Мистер Ратц пронзил доктора Доу булавочным взглядом. Без излишних утомительных уточнений этот краткий вопрос прозвучал как щелчок взведенного курка.

– Моя экономка ушла в лавку, и она должна вернуться с минуты на минуту. Еще где-то здесь может быть ее племянница, но я не уверен. Наверху меня ждет пациент. Вы оторвали меня от осмотра. Возмутительно!

Мистер Ратц, не сводя немигающих глаз с доктора, велел своим людям:

– Фелл, Доммер, вы – наверх. Кеббит, простучите лестницу.

Оказалось, что все же порой этот человек способен не растрачивать слова попусту.

– В доме есть чердак? – спросил он у доктора.

– Да, но…

– Фирнелл, осмотрите чердак. Особое внимание уделите дымоходам. Вы знаете, что искать: подозрительные щели, газовые рожки со стертой пылью…

Джаспер было возмутился: за кого этот Ратц их принимает? За древнее семейство великосветских интриганов, живущих в огромном замке, полном тайных ходов и семейных привидений? А потом он вспомнил о тайном подземном ходе в чулане и вздохнул.

– И зачем бы мне укрывать грабителя банков? – яростно проговорил доктор Доу, глядя, как люди Ратца расползаются по его дому, словно насекомые.

– Действительно, господин доктор, зачем бы вам это делать?

Один из банковских агентов открыл дверь чулана, сунулся внутрь.

– В чулане сложен всякий хлам, – сказал доктор. – Может быть, вы еще заглянете в мой портсигар? Или поковыряетесь в жестянках от ваксы?

Джаспер напрягся, но агент банка в каморке долго не пробыл. Из чулана его выгнал полосатый жужжащий комок шерсти с полупрозрачными золотистыми крылышками. Клерк выскочил за порог, захлопнув за собой дверь.

– Что такое, Уисп? – Мистер Ратц недовольно поднял бровь.

– Пчела, сэр. Там большая пчела. Она не выказывает…

– Это Клара! – воскликнул Джаспер, попытавшись говорить наиболее угрожающе. – Злобная пчела-убийца из джунглей Кейкута, и мы ее еще сегодня не кормили! Мы ее запираем, когда кто-то приходит. Но если хотите, мы ее выпустим!

– В этом нет никакой нужды, – безразлично проговорил мистер Ратц. – Уисп, обыщите кухню и флигель.

Доктор Доу встал на пути у этого Уиспа, но тот просто обошел его и скрылся за дверью кухни.

– Вы знаете, что подобные вторжения, производимые частными лицами, незаконны?! – скрипнув зубами, спросил доктор Доу. – Я буду жаловаться.

– Все законно, господин доктор.

– На каких основаниях вы проводите обыск в моем доме?!

– Мы обладаем широким спектром полномочий для эффективного расследования ограбления «Ригсберг-банка» и преследования любого, кто покажется нам в определенной мере подозрительным в связи с этим делом.

Доктор Доу хотел что-то ответить на это, но мистер Ратц резким движением вскинул руку.

– Не стоит, господин доктор. Мы все выяснили. Связались напрямую с господином комиссаром Тремпл-Толл. И знаете что? Он не имел ни малейшего представления о том, что, оказывается, подписывал вам какие-либо дозволительные бумаги для поиска грабителей. Единственное предписание, которое он вам выдал, устарело, так как дело по нему официально закрыто. Господин комиссар был несказанно удивлен тем, что вы расследуете ограбление банка. В то же время мы с коллегами обладаем всеми требуемыми бумагами, подписанными лично господином судьей Соммом, – особо подчеркну, что на них проставлены печати в каждом из отделов Дома-с-синей-крышей. Мистер Фолли, прошу вас.

Последний, помимо самого мистера Ратца, оставшийся в гостиной агент банка продемонстрировал доктору туго набитый портфель.

– Вот сколько бумаг требуется, чтобы получить основания для ведения расследования, дозволенного проникновения в дома подозреваемых лиц, обысков и задержаний, но, помимо прочего, так же и для того, чтобы просто задавать вопросы, хоть как-то связанные с ограблением по адресу площадь Неми-Дре, дом № 7.

– С каких это пор нужны какие-то бумаги, чтобы просто задавать вопросы?! – возмутился доктор.

– С недавних пор и во всем, что касается этого дела. Так что, господин доктор, если у вас отсутствует хотя бы одна из данных бумаг… прошу меня простить. Надеюсь, я в полной и предельно развернутой форме ответил на ваше опротестование.

– С чего вы вообще взяли, что ваш беглец здесь?

– Заверяю вас, у нас имеются сведения, заслуживающие доверия. И я оставляю за собой право опустить подробности. К тому же мистер Фиш ранен, а вы – доктор. Поэтому его местонахождение здесь вполне логично. Но лично меня интересует, почему вы решили приобщиться к расследованию.

– Обстоятельства сложились таким образом, что нельзя было оставаться в стороне. И я… – Доктор выдержал паузу, несмотря на то что всегда с подозрением относился к людям, которые в разговорах выдерживают умышленные многозначительные паузы. – Оставляю за собой право опустить подробности. А еще я оставляю за собой право отправиться к господину комиссару Тремпл-Толл с жалобой в ту же секунду, как вы покинете мой дом.

Мистер Ратц расстегнул одну из пуговиц пальто и, достав жилетные часы на такой же внешне неприметной, как и он сам, цепочке, откинул крышку.

– Вы можете обжаловать произведенную нами процедуру у господина комиссара, можете обратиться напрямую к достопочтенному судье Сомму, а можете просто смириться. Это поливариантно.

– Поливариантно? И из какой только Бездны Потерянных Сумбурных Словарей вы извлекли этого вот вербального монстра?

Мистер Ратц слегка нахмурился. Он не понимал, в чем состоит суть претензии.

– Любые ваши обжалования ответа не получат, – сказал главный агент банка. – Дело касается важных персон. Важные персоны вернут свою собственность и защитят свою репутацию при любом исходе.

– Эй! Отпустите меня! – раздалось вдруг сверху. – Ледяные руки! Уберите руки! Или хотя бы подогрейте их!

– Сэр, мы нашли кое-кого! – доложил один из подчиненных Ратца.

Джаспер распахнул глаза, рот и вообще все, что можно было распахнуть. Лицо доктора замерло и превратилось в маску. До сих пор он полагал, что удивить его практически невозможно. Что ж, кое-кому удалось ухватиться именно за это эфемерное «практически».

Два агента банка под руки спустили в гостиную дергающегося и… совершенно обнаженного Бикни, который прикрывался собственной шляпой-котелком. Его бледная кожа сильно контрастировала с рыжей бородой и взлохмаченными волосами.

– Сэр, если вы продолжите кусаться, мы будем вынуждены засунуть вам в рот кляп, – пригрозил один из удерживающих Бикни банковских агентов. – Это официальное уведомление и предупреждение.

– Док! – воскликнул голый человек. – Что происходит?!

– Представьтесь! – велел Ратц.

– Мое имя Бик… Биквин Банниферт! Я пациент доктора Доу! Никого не трогал! Ничего ни у кого не крал!

Доктор едва сдержался, чтобы не поднести ладонь к глазам. Кажется, Бикни не совсем понял, что значит «притвориться пациентом», или же, наоборот, слишком уж вошел в роль и решил сыграть ее предельно убедительно, словно наутро его ждали критические рецензии во всех театральных изданиях.

– Ваш род деятельности?

– Я служу клерком в конторе… э-э-э… «Артурус и Клокворкс», и у меня хрюкинская чесотка! Очень заразная! Очень-очень заразная!

Агенты банка не повели и бровью.

– Сэр, мы приносим вам свои извинения за причиненные неудобства, – сказал мистер Ратц. – Стойте смирно, не пытайтесь царапаться, вырываться, кусаться и заражать моих людей своей чесоткой, и скоро все закончится…

Не прошло и десяти минут, как в гостиной собрались все агенты, посланные на розыски. Доктор Доу выглядел спокойным, но Джаспер знал, что это не так. Ему даже показалось, что дядюшка как-то слишком уж резко взглянул на клерка, отправленного на чердак, словно тот и правда мог там что-то обнаружить. Но ведь мистер Фиш сейчас находился под домом! Это было очень странно…

– Докладывайте! – велел мистер Ратц.

Клерки поочередно сообщили, что в доме ни Фиша, ни следов его здесь пребывания не обнаружено. Мистер Уисп, отправленный обыскивать кухню и флигель, подошел к мистеру Ратцу и что-то быстро зашептал ему на ухо. Тот с виду никак не отреагировал, хоть и выслушал все внимательно.

«Что он такое шепчет? – закусил губу Джаспер. – Что он там нашел?»

– Вашего грабителя здесь не было и нет, – сказал доктор Доу. – Вы удовлетворены?

– Едва ли, – ответил мистер Ратц, холодно глядя на него через свое пенсне.

– И тем не менее я попросил бы вас удалиться.

– Мы удалимся, господин доктор, – кивнул мистер Ратц и, спрятав часы в карман, застегнул пуговицу пальто. – Сразу же, как я вынесу вам официальное предупреждение. Итак, официальное предупреждение: вам больше не следует заниматься ограблением «Ригсберг-банка», так как вы не являетесь ни служащим данного банка, ни указанным в Особом списке причастным к расследованию лицом. Вам понятно, господин доктор?

Доктор Доу промолчал.

– Я не могу удалиться, – четко пропечатывая слова, сказал Ратц, – пока не услышу от вас подтверждение.

– Я не стану заниматься расследованием ограбления «Ригсберг-банка», – процедил доктор.

– Вы должны быть благодарны мистеру Портеру, господин доктор, – добавил главный агент по особо важным делам, – поскольку он четко ограничил круг наших полномочий и предельно ясно установил вопрос воздействия. Нам запрещено арестовывать вас и проводить дознание с пристрастием. Впрочем, мистер Портер считает, что вы и так уже достаточно занимались этим делом, и приносит вам свои извинения за то, что ваши амбиции как частного сыщика (или кем вы себя там возомнили) в данном деле удовлетворены не будут. Надеюсь, вам ясно, что вам и вашему племяннику больше не следует задавать вопросы и обсуждать дела банка с третьими лицами. Мы и сами найдем грабителя. Мы и сами вернем награбленное. «Ригсберг-банк» не нуждается в вашей помощи.

– Госпожа Вивьен Ригсберг тоже так считает? – уточнил доктор, прищурившись.

Ратц на это едва заметно шевельнул губами, но Джаспер понял, что слова дядюшки его задели. Племянник доктора Доу обладал большим опытом в считывании эмоций у людей, которые скупы на них. И для него этот едва заметный жест был практически равнозначен гримасе.

– Хорошего дня, – сказал мистер Ратц, кивнул своим людям, и те молчаливо направились к двери.

Главный агент банка удалился последним. На пороге он обернулся, окинул быстрым взглядом гостиную, всех присутствующих, жужжащий чулан и покинул дом № 7 в переулке Трокар, закрыв за собой дверь.

Повисла тишина.

Доктор Доу, Джаспер и Бикни остались стоять на своих местах. Они не шевелились и просто продолжали смотреть на дверь, боясь поверить, что все закончилось и нежданно явившиеся люди, которые за канцелярскими фразами скрывают запах пороха и скрип удавки, действительно убрались восвояси.

Ударили часы, сообщая о том, что пора пить чай. Послышался цокот каблучков, и из двери кухни появилась миссис Трикк с подносом, на котором стояло блюдо с испеченными ею утром коврижками. Судя по всему, она вернулась из лавки мгновение назад и еще ничего не знала.

Окинув подозрительным взглядом застывших посреди гостиной доктора, мальчика и незнакомого голого мужчину, она задумчиво сказала лишь:

– Кажется, здесь стало меньше мебели. – И поставила поднос на стол.

Мебель вернулась на свои места в гостиной и прихожей, а мистер Фиш переместился обратно в кабинет доктора. Расставив на столе сервиз и разложив приборы для чаепития, миссис Трикк отправилась на кухню, ворча о том, что вообще-то ее следует предупреждать о приходе гостей. За ней, жужжа, полетела и Клара.

Сиреневый чай, который пил Джаспер, по вкусу был как газета. Во рту словно чернила расплывались – какие-то… лекарственные чернила. Джаспер страдал, но регулярно пил этот чай, поскольку с ним ему позволялось уминать неограниченное количество печенья «Твитти». Может, дядюшка и верил в то, что обыграл его, но на деле Джаспер сам обыграл дядюшку: любимое печенье уж точно стоило какой-то чашки этого унылого напитка.

Впрочем, сейчас, когда они сели за стол, Джаспер даже не заметил гадкого чайного вкуса, как не обратил внимания и на пачку «Твитти», услужливо открытую для него миссис Трикк.

– Так, значит, ты не просто так рассказал Бенни Трилби про Фиша тогда, в пассаже? – спросил он.

Доктор поморщился, попробовав кофе с корицей, приготовленный экономкой, и бросил тоскливый взгляд на сломанный варитель.

– То, что все статьи, связанные с ограблением банка, выходят из-под пера сугубо мистера Трилби, – сказал Натаниэль Доу, – с самого начала показалось мне подозрительным. Я присмотрелся к ним и понял, что подробности, о которых мистер Трилби писал, он мог узнать только напрямую от кого-то в банке, – было очевидно, что Бенни Трилби платят эксклюзивами за то, что он сообщает в банк все слухи, которые могут навести их агентов на грабителей.

– И как всегда, вы оказались правы, док! – усмехнулся Бикни и шумно отпил из своей чашки, которую сжимал обеими руками так, словно боялся, что ее у него отберут.

Перед этим рыжий воришка бросил в кофе шесть кубиков сахара: видимо, рафинад в его обычной жизни встречался нечасто. Еще реже, как показалось Джасперу, Бикни приглашали на чаепития: он постоянно елозил на стуле, косился на двери и въедливо осматривал предметы обстановки, будто бы прицениваясь.

Это был очень странный человек – вспомнить только его выходку с переодеванием в пациента. Разумеется, как только агенты банка удалились, Бикни привел себя в надлежащий вид – если, конечно, чем-то надлежащим можно назвать еденую молью полосатую темно-зеленую кофту и зияющие дырками тут и там зеленые вельветовые штаны. Но затем он зачем-то забрался на крышу, после чего потребовал запереть щель для писем во входной двери на ключ. Очень, очень странный тип…

– Разговор с мистером Трилби в пассаже, – сказал меж тем доктор Доу, – был устроен не только для того, чтобы узнать сведения об ограблении, но и чтобы заставить людей в банке действовать. То, что нас попытаются отстранить от расследования, было лишь вопросом времени. Что ж, теперь мы знаем, кто именно нам противостоит. Эфемерные банковские тени, разъезжающие на бесшумных черных экипажах и заставляющие людей исчезать, обрели плоть. Как доктор скажу, что всякая плоть может быть надрезана скальпелем. Мистер Ратц и его клерки из отдела по особо важным делам… Да, эти личности невероятно опасны, но теперь, когда мы видели их лица, когда говорили с ними, мы понимаем, с чем столкнулись, и даже можем попытаться обыграть их. Тень обыграть невозможно, но вот человека…

– Ну, док, я бы не спешил с выводами, – вставил Бикни. – Я видел этого Ратца в деле. С ним лучше не связываться.

– Боюсь, мы уже связались, – доктор Доу вздохнул. – Да, Джаспер? Я вижу, ты хочешь что-то спросить.

– Но как со всем этим связан мистер… э-э-э… Бикни?

Бикни почесал бороду и поправил очки.

– Просто Бикни, – уточнил он и пояснил: – Мы с доком давно знакомы. Он иногда меня штопает, когда я… кхм… расхожусь во мнениях с некоторыми типами, с которыми лучше не спорить, а в ответ я помогаю ему там и сям, когда нужно прошвырнуться во Фли или что-то достать или передать. Док – очень приметный цепочник, и есть места, где ему лучше не появляться лично. Вот я и сную туда-сюда за небольшое жалованье и за парочку бесплатных швов в случае чего. Только никому ни слова: у меня, знаешь ли, репутация. Я не работник, а честный карманник. Если в Саквояжне кто-то прознает, что я исполняю чьи-то поручения, мне не будет доверия. Так вот, пару дней назад док передал мне, что нужно понаблюдать за одним газетчиком, ну я и понаблюдал.

Бикни подмигнул Джасперу, но тот вспыхнул:

– Я ничего не знал! О том, что мы, оказывается, следим за Бенни Трилби.

– Но ты ведь также действовал тайно, Джаспер, – напомнил доктор, и мальчик хмуро прикусил губу – все-то он тебе припомнит.

– Не переживай, парень, – хмыкнул Бикни. – Можешь мне поверить: когда я расскажу, что узнал, у тебя волосы на пятках дыбом встанут. А я такого понаузнавал, что… в общем, док, мне требуется прибавка к жалованью.

Несмотря на наглость воришки, доктор Доу кивнул:

– Я учел, что дело может оказаться рискованным и обернуться неприятностями. Поэтому я кое-что заказал для вас в Ведомстве пневмопочты.

– Это то, что я думаю?! – изумленно воскликнул Бикни, на что доктор еще раз кивнул.

Джаспер ничего не понял – что такого важного мог дядюшка купить для Бикни в Ведомстве пневмопочты?

– Полагаю, пришло время послушать, что именно вы узнали, Бикни, – сказал доктор Доу.

Бикни взял с блюда коврижку, надкусил ее и начал свой рассказ.

– Этот ваш газетчик в дурацкой бабочке – хитрый и изворотливый малый. Никогда не задумывались, как так выходит, что рожу Трилби в Саквояжне знает каждая крыса, но при этом он как-то умудряется быть и там и здесь – и унюхать, и подслушать, и подсмотреть? Этот хлыщ порой идет на такие уловки, что обзавидовались бы многие шушерники.

Трилби лазает по крышам, карабкается по карнизам, проникает в дома через дымоходы. Везде у него есть свои люди, а не свои сразу меняют сторону, стоит им немного приплатить или хотя бы пообещать оплату – часто и этого хватает. Но и без взяток Трилби преспокойно выуживает сведения: вы бы видели, с какой наглостью он влезает в чужие туфли! Только за те пару дней, что я за ним наблюдал, он около дюжины раз прикидывался чьим-то знакомым, другом, даже родственником – и ему верили! Я едва сдержался, чтобы не поаплодировать его мастерству втирателя в доверие, когда он убедил одну миссис, что он, дескать, ее супруг.

Обретается Трилби возле Семафорной площади, в нескольких кварталах от Неми-Дре и редакции «Сплетни», но дома бывает редко – вечно стаптывает каблуки. Самая, видите ли, работящая мышь в Саквояжне. Стоит за ним пристально понаблюдать, и сразу становится ясно: человек занят своим делом.

«Обратите особое внимание на всех подозрительных личностей, с которыми он будет общаться, Бикни», – сказали вы мне, док. Ха! Да буквально трое из четырех типчиков, с которыми Трилби перебрасывается словом, выглядят так, что я на них и собаку натравливать не стал бы – ну, собаку жалко. Но как только я увидел этого господина… Вы и сами уже свели с ним знакомство, док: жуткий, жуткий тип. Уж сколько я повидал злыдней в Саквояжне, но с Ратцем ни за что бы не связывался. Все забалтывает, заговаривает своими занудными конторскими фразочками, и оп – а ты уже ножкой в петельке, сцапали тепленьким, и никуда не денешься. Так с виду и не скажешь, но мой наметанный глаз им обмануть не удалось: оружия у них много. Хоть люди Ратца и выглядят как конторщики, но ведут себя как заправские «башмачники», то есть наемные убийцы.

Газетчик встречался с Ратцем и его людьми несколько раз. Вы правильно догадались, док: он их «сверчок».

С чего бы начать? Хм… После того как вы потолковали с Трилби и сообщили ему про Фиша, он первым делом отправился в Дом-с-синей-крышей, где выяснил, что к делу причастен нюхач Граймль. Прошушерив контору нюхача, Трилби узнал, что Граймль является страстным воздыхателем певички из кабаре, Фифи Фуантен, – мадам из тех, что пудрят не только собственное личико, но и чужие головы, если вы понимаете, о чем я.

В общем, Трилби понял, что Граймль ни за что не упустит возможности попускать слюни на Фифи Фуантен в ближайший кабаре-вечер в «Трех Чулках». Он сообщил об этом Ратцу, и тот вместе с несколькими своими агентами прибыл в кабаре к указанному времени. Там они и схватили Граймля – выцарапали его из скрюченных пальцев парочки переодетых фликов, ваших старых приятелей, Бэнкса и Хоппера с вокзала. Конечно, я уверен, что это были они. Как я их узнал? Я вообще не представляю, кого они пытались обмануть: флику прикидываться шушерником – это как крысе из бойцовых ям выдавать себя за господина судью. В итоге Дылда и Толстяк остались ни с чем, а прихвостни Ратца связали Граймля, мешок – на голову и в черный экипаж засунули.

Тут-то я впервые и оказался на распутье – и за кем продолжать следить? Дылда и Толстяк тоже в деле – видимо, ищут свою выгоду. Ратц схватил Граймля и уже посыпал перца на хвост Фишу, а Трилби… Вы, док, велели следить за ним, ну я и продолжил прикидываться его тенью. И нет, это не потому, что это был самый безопасный вариант…

В любом случае все это приводит нас к событиям вчерашнего дня.

Незадолго до обеда пневмопочтой на домашний адрес Трилби пришло послание. То, что в нем было сказано, переполошило газетчика, он сорвался с места и выбежал из своей квартирки – только дверь хлопнула. От Семафорной площади он прямо так – бегом – добрался до Чемоданной, где у вокзала взял кеб и двинул… куда бы вы думали?.. в наш расчудесный Блошиный район Фли.

Но от меня так просто не ускользнешь. Я, по секрету вам скажу, хорошо умею исполнять «пиявку». Вы не знаете, что это, док? «Пиявка» – это трюк: цепляешься сзади за экипаж, но проворачиваешь это так, чтобы ни извозчик, ни пассажиры, ни даже флики у своих тумб ничего не заметили. Как-нибудь попробуйте, док. Хе-хе…

Так вот, мы перебрались по мосту Ржавых Скрепок через Подошву, и тут-то мне стало не по себе. Блошинь была как-то уж слишком подозрительно тихой. Что-то готовилось.

Экипаж Трилби без приключений добрался до разрушенного Носатого моста. Там газетчика уже ждали Ратц и его прихвостни – клерки по улаживанию особо важных дел. У моста их было человек пять или шесть. Все вооружены до зубов – уже не таились и держали наготове револьверы. Я понял: дело близится – швах, и спрятался неподалеку.

То, что произошло вскоре, признаюсь вам, было настолько жутким, что даже вспоминать боязно, и… мне требуется еще одна коврижка, чтобы немного унять нервы. Можно? Благодарю…

Итак, в черном экипаже банковских хмырей сидел связанный человек с мешком на голове – это был, конечно же, схваченный накануне нюхач Граймль. Мешок с его головы сняли, руки нюхачу развязали, после чего самого его вытолкали из экипажа. Нетвердой походкой Граймль двинулся на берег канала и затем спустился под основание моста.

Как я ни пытался, все не мог понять, где же Фиш. Я думал: неужели он на какой-то барже из тех, знаете, что напоминают островки лома на канале, но поблизости их совсем не было…

Ратц расставил своих людей тут и там. Сам притаился у старого сигнального столба. Бенни Трилби остался наблюдать за всем с почтительного расстояния и приготовил свой блокнот: фотографировать ему запретили.

Оттуда, где я укрылся, было плохо видно, что Граймль делал на берегу, но вскоре под мостом загорелся фонарь. Все тут же застыли кто где стоял.

Спустя какое-то время что-то начало происходить. Я бы и не заметил, если бы Ратц, привлекая внимание своих людей, не ткнул рукой, указывая на канал.

Над гладью воды торчала изогнутая труба с линзой на конце. Это был перископ! Он вертелся, кого-то высматривая, пока не натолкнулся на Граймля. Перископ опустился, черная вода в канале забурлила, и на поверхность поднялось нечто, что я сперва принял за здоровенную уродливую рыбину. Да, вы верно подметили, док: это была субмарина. У меня, понятное дело, челюсть отпала…

Открылся люк. Из него, не подозревая о засаде, выбрался человек в полосатом пальто и цилиндре. Вы знаете, док, что я не особо хорошо читаю, зато у меня отличная память и даже через неделю я дословно могу повторить, что слышал. Кстати, эта моя полезная способность частенько помогает мне выигрывать споры с моим приятелем Артуром…

Так вот, человек в полосатом пальто, выбравшись из люка, крикнул:

– Эй, я тут уже думал изловить парочку сточных сомов – так проголодался! Где тебя носило?!

И в следующий миг маскировка была сброшена. Из укрытий показались люди Ратца. Сам он вышел вперед, взяв Фиша на мушку.

– Что?! Засада?! – пораженно воскликнул Фиш. Казалось, его действительно застали врасплох.

Он что-то вытащил из кармана и продемонстрировал всем присутствующим. Я сперва не понял, что это было, и только потом до меня дошло, что это… кроличья лапка! Презрительно удерживая ее кончиками пальцев, Фиш провозгласил:

– Снова неудача! Ты в очередной раз подвела меня, лапка! Все! Мое терпение лопнуло, лапка! Уволена! – И с величайшим разочарованием на лице вышвырнул кроличью лапку за борт.

– Оставьте ваши глупости! – воскликнул тогда Ратц. – Сдавайтесь, и не будете убиты на месте, мистер Фиш.

– На каком еще месте?! – крикнул грабитель банка. – На вашем месте? Или на том месте, где я имею счастье находиться? Поскольку на вашем месте я бы не подходил ко мне, если не хотите потом собирать себя по кусочкам.

– Мистер Фиш! Я не советую вам шутить с нами! – ответил Ратц. – Вам не скрыться! Если вы попытаетесь забраться обратно и погрузиться, мы будем вынуждены открыть огонь и потопить ваше судно! Это официальное уведомление! Если же вы намерены опротестовать его, то советую вам это сделать в особом порядке! Желательно в письменной форме!

– Как много занудства, мистер Зануда! – крикнул Фиш. – Вы что, пытаетесь меня усыпить своим монотонным бредом?! Так вот: я неусыпляем! И еще! Я непотопляем! В смысле, моя подводная лодка, ну, вы поняли…

Ратц был зол и продолжил угрожать:

– Мистер Фиш, если вы не подойдете к вопросу благоразумно, мы будем вынуждены…

Договорить он не смог, поскольку Фиш громко расхохотался, и в тот же миг раздался крик, как будто птица каркнула:

– Вот вы и попались, ду’ачины!

И кто-то, я не видел кто, поджег шнур.

Все, что было дальше, мне сложно описать подробно, потому как я рухнул на землю и закрыл голову руками – произошло именно то, во что Артур велел мне ни за что не встревать: накал страстей и едва ли не боевые действия…

Берег, обломки Носатого моста и заметная часть самого канала содрогнулись… Цепочкой стали срабатывать заложенные Фишем динамитные связки. Громыхало. Повсюду был огонь. Вероятно, все блохи Фли разбежались прочь, спасаясь от этого кошмара.

Любопытство пересилило, и я поднял голову. В создавшейся сумятице мало что можно было разобрать. Кто-то кричал. Стреляли. Я только понял, что люди Ратца палят, чтобы припугнуть Фиша. И судя по всему, этот тип знал, что он нужен им живым…

Не представляю, как Фиш оказался на берегу, но он уже был там – бежал в сторону моста! И тут начали происходить такие вещи, что я уж решил, будто мне мерещится из-за всех этих взрывов. В какой-то миг Фиш согнул колени и прыгнул. Всего в два прыжка он оказался на мосту. Представляете? С земли запрыгнул на торчащую балку, а с нее – уже и на сам мост. Нет, Джаспер, я не знаю, как он это сделал! И да, это было просто невероятно!

Оказавшись на мосту, Фиш разгреб кучу мусора, под которой все это время скрывалась готовая к отправлению пародрезина, стоявшая на старых трамвайных путях. Беглец вскочил на нее и покатил прочь, в сторону Тупиков.

Ратц быстро пришел в себя и запустил в небо красную сигнальную ракету, после чего что-то закричал, отдавая приказы. Затем он и два его агента запрыгнули в «Трудс», еще один клерк-убийца забрался на передок. Бенни Трилби тоже успел залезть в экипаж – прямо перед тем, как тот сорвался с места.

И тут я понял, что если они сейчас уйдут, то я нескоро смогу отыскать газетчика.

Вероятно, все мысли Ратца и его прихвостней были о беглеце, и поэтому они меня не заметили. Одна быстро и ловко исполненная «пиявка» – и вот я уже еду следом за грабителем банка позади экипажа, забитого опасными типами.

Банковский хмырь за рычагами пустил «Трудс» на максимальных оборотах, и не сорваться мне удалось лишь чудом. С его стороны так гнать через Тупики было довольно-таки рискованно, ведь это место узкое, а проезды там запутанные и замусоренные. Но, видимо, ему было не привыкать, поскольку экипаж совсем ненамного отставал от улепетывающей дрезины Фиша.

В какой-то момент окошки экипажа откинулись в стороны, и из них высунулись агенты банка. Они принялись палить вслед Фишу из своих револьверов.

Фиш свернул со старой ветки на действующую – единственную во всем Фли – и направил дрезину к каналу. Вместо того чтобы затеряться в трущобах, он зачем-то двинулся обратно в Тремпл-Толл, но на мосту Ржавых Скрепок его планы были нарушены трамваем, который как раз возвращался в Саквояжню. Вагон встал на станции, высаживая завсегдатаев местной харчевни «Подметка Труффо», и Фишу не оставалось ничего иного, кроме как бросить свою дрезину. Он соскочил на землю и ринулся через мост.

Экипаж Ратца продолжил преследование, а его люди продолжили стрелять. Кажется, кто-то из них даже задел Фиша. Может быть, это был сам Ратц – не могу сказать точно. Но на этом удача от преследователей также отвернулась. Ну, вы знаете, док: эта удача – сегодня здесь, завтра там, крутит своей задни… кхм… в смысле, хвостом…

В общем, Фиш скрылся где-то среди заброшенных фабрик, пакгаузов и складов у канала. Экипаж остановился, и я успел забраться под него в самый последний момент. Ратц запустил в небо еще одну сигнальную ракету и принялся руководить.

Он сообщил Трилби, что у него недостаточно людей, чтобы составить поисковую сеть и прочесать весь берег, и что он, мол, вынужден организовать прямо на месте штаб и подойти к вопросу тактично… э-э-э… да, наверное, вы правы, док… тактически. Хотя я разницы особо не вижу.

Бенни Трилби сказал, что с него пока хватит погонь и перестрелок. Пообещав Ратцу, что доложит ему, если узнает что-то о местонахождении Фиша, он удалился. И я удалился следом за ним…

Бикни прервался. Это была еще не вся история, но ему требовалось перевести дыхание. Опустошив чашку, он машинально спрятал ее в карман, после чего тут же достал обратно и налил себе еще чаю.

Доктор молчал, в задумчивости рассматривая витиеватые узоры дыма от его папиретки.

Джаспер, глядя на воришку, в нетерпении постукивал пальцами по столу.

Допив то, что было в чашке, Бикни заглянул в чайничек, ничего там не обнаружил и с горечью сказал:

– Ну вот, кто-то выпил весь ваш чай, доктор. А можно мне то же, что у Джаспера? – Он кивнул на чашку мальчика. – Интересный цвет. Наверное, вкуснотища.

– О да! – улыбнулся Джаспер. – Это очень вкусно! Держите!

– Нет, – резко сказал доктор, и мальчик с воришкой даже вздрогнули. Он пояснил: – Это лекарственный чай. Я смешиваю его специально для Джаспера. Вкус вам не понравится, Бикни, можете мне поверить.

– Но мне тоже не нравится вкус, – сказал Джаспер.

– Переживешь.

– Почему я его вообще пью? – возмутился племянник. – Я же ничем не болею!

– Все чем-нибудь болеют, Джаспер, – назидательно заметил доктор. – К тому же этот чай обладает сильным профилактическим эффектом.

Бикни хмыкнул.

– Какое забавное слово. «Профилактическим». Что оно значит?

– Доктора говорят его, – сказал Джаспер, лукаво глядя на дядюшку, – когда хотят лечить здоровых. Сразу бегите, Бикни, если услышите его.

Натаниэль Доу решил, что спор о чае затянулся.

– Бикни, – кивнул он воришке, – нам не терпится услышать продолжение вашей истории. Верно, Джаспер?

– Верно. – На деле чай Джаспера сейчас совсем не волновал, он и сам хотел поскорее все узнать. – Что же было дальше, Бикни? Вы говорили, что пошли за Бенни Трилби.

Бикни закинул ногу на ногу и, почесав пятку прямо через башмак, продолжил рассказ…

– Казалось бы, все закончилось. Фиш ускользнул, Ратц остался ждать подкрепления и придумывать план поисков. Но не тут-то было…

Газетчик шворкнул с берега с такой прытью, словно где-то объявили о скидках на подзорные трубы. Я думал, что он пойдет в редакцию – строчить новую статейку, но этот тип направился прямиком сюда. Да-да, сюда, док, в переулок Трокар. Кажется, он сложил два и два и понял, что Фиш к вам пошел. Инсинуация его не подвела. А? Правильно «интуиция»? В общем, что-то из этого его не подвело.

Сперва газетчик ошивался у дома, заглядывал в окна. Затем, подкравшись к двери, он надел свои эти странные мушиные очки, подсоединил к ним тонкую гнутую трубку с окуляром на конце и просунул ее в щель для газет.

Была у меня мыслишка подкрасться и схватить его за шиворот (понимаете, у меня большой опыт по части хватания за шиворот, хоть в основном хватают сугубо меня), но мне хотелось сперва разузнать, что этот пронырливый хлыщ станет делать. Не сказать что я подумал: «О, можно позаимствовать пару-тройку полезных уловок!» – вот я и не говорю.

Какое-то время Трилби наблюдал через свой «подглядыватель» за всем, что здесь происходит, а потом вдруг удовлетворенно хохотнул и даже потер ручонки – ну ни дать ни взять муха, почуявшая сахарную крошку. По его реакции я понял: он обнаружил, что искал, – думаю, тогда-то он и увидел Фиша.

Я-то полагал, что он сразу же отправится доложить Ратцу, и уже придумывал, как ему помешать это сделать, но он снова меня удивил. Отлипнув от двери, Трилби нырнул в проход сбоку дома. Вы знаете трубу возле ваших этих кустов колючих? Ну, ту, которая еще толстая и ржавая, как мадам По из Странных Окон? Так вот, газетчик надел какие-то перчатки, дернул шнурки на туфлях и… – у меня глаза на лоб полезли! – стал забираться по трубе – и в самом деле как какая-то муха!

Довольно быстро Трилби влез по трубе на крышу. Ну а я влез на соседний дом – мне было проще: там был ржавый трап, ведущий к причальной площадке для воздушных шаров.

Забравшись на крышу, я увидел, что Трилби вовсю шныряет между дымоходами. На голове у него, помимо его очков, было еще одно странное приспособление, похожее на две медные консервные банки, надетые на уши. От этих «консервных банок» отрастал проволочный провод, моток которого газетчик держал в руках; к проводу крепился рожок, как у клаксона.

Трилби опустил этот рожок в один из дымоходов. Несмотря на то что из трубы шел дым, газетчик не кашлял и даже не плевался – лишь надул щеки и замер, слушая и подслушивая.

Простоял Трилби с этой штуковиной там почти двадцать минут, а может, и час – не знаю, у меня нет часов. В общем, очень долго он там стоял. Я уж думал, этот тип там угорел от дыма. Но затем в какой-то момент он смотал свою проволоку и спустился с крыши таким же образом, как и поднялся, – по трубе.

К дому подъехал кеб. Трилби притаился в проходе между вашим домом и соседским, и почти сразу же из дома вышли вы. Когда вы сели в кеб, он исполнил «пиявку», ну а я ринулся следом на своих двоих. Повезло еще, что кеб еле полз, и я почти даже не выдохся, хотя, по правде, за тот день набегаться мне пришлось так, что на всю жизнь хватит.

Кеб отвез вас на Чемоданное кладбище. Помню, я еще подумал, что помер Фиш и вы к похоронщикам отправились все обустроить. Бенни Трилби не стал ехать на кладбище вместе с вами – спрыгнул у ворот и двинул куда-то в сторону Семафорной площади.

Я все порывался отправиться следом за вами и предупредить, но мне показалось, что это еще не конец и полезнее будет продолжать следить за газетчиком. К тому же я терпеть не могу кладбища, мертвецов и все с этим связанное. А предупреждение, подумал я, всегда можно отправить и по пневмопочте. Это потом я вспомнил, что у меня совсем нет денег, а те, что вы выдали мне на расходы, закончились еще утром в «Пирожковой Патти Пи».

В общем, Бенни Трилби отправился к себе домой. Он скрылся в своей квартирке, а я притаился неподалеку. Ждал – думал, что газетчик туда и обратно, но нет – засел, как мышь в норе. Нужно было вызнать, что же он замыслил…

Не буду раскрывать вам секреты своего мастерства, скажу лишь, что при помощи зеркальца, веревки и собственной смекалки мне удалось проникнуть сперва в котельную, а после и в кухню этого газетчика.

Бенни Трилби сидел за столом у круглого окна – копался в папках, что-то выписывал, что-то пересылал пневмопочтой, отправляя капсулу за капсулой, попутно что-то печатал на странной-престранной штуковине. Штуковина эта стояла на столе и выглядела как автоматон, только без ног. Дергающаяся на пружине голова, какие-то цилиндры, печатная машинка в основании… Автоматон-секретарь, говорите? Ну, наверное. Бенни Трилби называл его Реджинальдом и рассказывал этому Реджинальду все, что произошло с момента, как он получил послание от Ратца.

Его слова подтвердили мои опасения: он видел здесь, в этой самой гостиной, Фиша, а потом подслушал через дымоход кое-что из ваших планов. Я все думал, отчего же он не побежал сразу же к Ратцу, но вскоре Трилби сам ответил на этот вопрос.

– Сведения имеют свою цену, Реджинальд, – сказал он. – И это отнюдь не условная цена. Она может понижаться и повышаться – в зависимости от обстоятельств. При должном умении можно сделать так, чтобы цена сведений возросла. От поимки Фиша в данный момент я не получу никакой выгоды, и, если его поймают прямо сейчас, мне выдадут лишь официальную благодарность или еще какую-то гадость в том же духе. В то же время с каждым часом безуспешных поисков цена сведений будет расти. Отложенная новость, Реджинальд. Я хочу, чтобы Портер устроил мне интервью со Стариком, а ради этого стоит рискнуть. Если все удастся, это будет эксклюзифф – первое интервью с Сесилом Ригсбергом за… сколько он там лет не давал комментарии?..

Я подумал: «Вот ведь пройдоха!» А Трилби продолжал рассуждать:

– Ратц должен как следует подкоптиться: нужно отвлечь его, отманить от дома доктора Доу. Я написал ему, что мой осведомитель уверяет, будто видел бегущего человека в полосатом пальто недалеко от парка Элмз. Конечно же, он придет в ярость, когда никого там не найдет, но что тут скажешь: наводка-пшик, бывает… Ну а потом я сообщу ему, где его беглец скрывается на самом деле…

Включив варитель, газетчик уселся за печатную машинку этого Реджинальда и принялся отстукивать заготовку новой статьи, все приговаривая: «Время идет – цена растет!»

Разумеется, я не мог покинуть пост – кто знает, что этот тип мог выкинуть, какая мысль могла прийти в его изворотливую голову. Да, вы правы, док: нужно было сообщить вам все наискорейшим образом, тем не менее я решил остаться. И это не потому, что под мерный перестук клавиш печатной машинки я уснул в чулане у Трилби, объевшись его сгущенкой. Ну ладно! Вы меня раскусили! Ваш этот взгляд, док! Кусючий! Но и вы должны меня понять: я не привык столько… гм… работать. Как-то вдруг навалилась усталость, а в чулане был такой удобный мешок, полный дохлых мух.

В общем, проснулся я только утром. А Трилби все печатал, представляете? Когда я уже решил, что мне суждено состариться в этом проклятом чулане, он наконец-таки натянул свой котелок и, подхватив сумку, куда-то потуфлил. Ну и я за ним. Все дальнейшее произошло очень быстро – вы и сами можете догадаться.

Газетчик прибыл на берег канала, где его встретил разъяренный Ратц. Знаете песенку про Джонни, который играл со спичками? Не знаете?! «Джонни поджег маму, Джонни поджег папу, Джонни поджег братика, Джонни поджег Джонни…» Так вот, Трилби затеял рискованную игру со спичками, но все прошло именно так, как он планировал: ярость мистера Ратца как рукой сняло, стоило ему услышать о местонахождении Фиша.

Я понял, что будет беда, если они найдут здесь Фиша. Ну и бросился прямиком сюда, чтобы предупредить вас. Остальное вы знаете…

Бикни замолчал и схватил с подноса коврижку. Сунув ее в рот, он сказал:

– Было бы забавно глянуть… хе-хе… что сделает мистер Ратц с газетчиком, когда тот попадется ему под руку: они ведь так и не нашли здесь своего беглеца. Даже любопытно, какую увертку Трилби придумает, чтобы спасти себя от справедливого придушения.

Доктор Доу и Джаспер переглянулись.

– Теперь понятно, зачем вы требовали запереть на ключ щель для газет, – сказал мальчик.

– Да, я должен был убедиться, что газетчик не подсмотрит.

– А что вы делали на крыше?

– Мышеловки, – улыбнулся воришка, подкручивая свои рыжие усы. – Но это временная мера – я посоветовал бы вам поставить там капкан «Зубб и Клыкк» или «Грызютчс». Сам я не раз лишь чудом из таких выбирался.

Доктор Доу кивнул.

– Вы правы, Бикни. Учитывая навыки и приспособления, имеющиеся в наличии у мистера Трилби, следует себя обезопасить.

– Можете смазать трубы жиром, – добавил Бикни. – Или машинным маслом. Пусть тогда попробует забраться!

Доктор Доу зажег очередную папиретку и, погрузившись в облако вишневого дыма, сказал:

– Я должен поблагодарить вас, Бикни. Вы узнали много полезных сведений и появились как нельзя вовремя. Рад, что могу положиться на вас.

– Этот мерзкий Ратц ищет Фиша, чтобы вернуть награбленное, – задумчиво произнес Джаспер. – Мистер Портер хочет выпытать у него, где второй ключ от Машины. Бенни Трилби пытается с помощью Фиша выбить эксклюзифф – интервью с Сесилом Ригсбергом. Всем что-то нужно от Фиша!

– Это ожидаемо, если ты грабишь банк, Джаспер, – заметил доктор.

Мальчик возмутился безразличию дядюшки.

– Ты, конечно, сейчас скажешь, что я ничего не понимаю и что я вообще не прав, но, знаешь, мне кажется, что все эти гадкие личности намного хуже мистера Блохха и его Клуба заговорщиков. Фиш ведь просто хочет вернуть Машину своего дедушки, а эти банковские хмыри и этот газетный прохиндей…

– Ругательства, Джаспер!

Джаспер проигнорировал:

– Портер хочет заполучить Машину себе! – разгневанно сказал он. – Этот гадкий, гнусный человек хочет ее использовать, и он точно будет ее использовать как-нибудь по-злодейски! Мы должны помешать ему! Мы не можем допустить, чтобы он заполучил Машину!

– Я с тобой совершенно согласен, парень, – раздался вдруг голос от лестницы.

Все присутствующие в гостиной, не сговариваясь, вздрогнули и обернулись.

У основания лестницы, держась обеими руками за столбик, стоял не кто иной, как Фредерик Фиш собственной персоной. Он был бледен, как и прежде, лыс и носат, тяжело дышал, да и вообще выглядел очень нелепо в своей полосатой больничной рубахе.

– Мы не можем допустить, чтобы он заполучил Машину.

Глава 5. В банке…

Колокольчик с подписью «Мансарда» звенел. Звенел нервно, раздраженно и требовательно.

Мистер Портер никак не реагировал – сидя за своим столом и сложив перед собой руки, он словно заснул с открытыми глазами.

В дверь постучали.

– Мистер Портер, вы здесь?

Ручка повернулась, и в кабинет вошла мисс Кэрри́ди. Застыв у входа, она недоуменно посмотрела на господина управляющего, перевела взгляд на колокольчик мансарды.

– Сэр, с вами все в порядке? – спросила старшая клерк-мадам, но мистер Портер все так же продолжал неподвижно сидеть, уставившись в пустоту перед собой. – Сэр?

Мистер Портер вздрогнул и поднял на помощницу пустой взгляд – казалось, он не сразу понял, кто она такая и что ей от него нужно.

– Сэр, колокольчик звенит, – сказала старшая клерк-мадам. – Это… сверху.

– Я слышу его, мисс Кэрри́ди, – ответил мистер Портер настолько безразличным тоном, что старшей клерк-мадам стало не по себе. Таким своего начальника она еще не видела. Что-то случилось. Что-то плохое. Он никогда не позволял Самой ожидать его. Прежде этот колокольчик не звонил больше двух раз подряд.

– Что произошло, сэр? Машина? Это как-то связано с ней? Вы нашли ее?

Мистер Портер отвернулся. Колокольчик смолк.

– Что-то пошло не по плану? Вы нашли Машину у мистера Бэббита?

– Бэббита? – отрешенно спросил мистер Портер.

Этот человек в кресле сейчас мало походил на того вальяжного, как кошачий король, и педантичного во всем джентльмена, чье имя стояло на двери кабинета.

– Ну разумеется, сэр, – кивнула мисс Кэрри́ди. – Изобретатель Бэббит – вас к нему направил старый паромеханик… мистер Мунк, кажется. Вы ведь все мне рассказали. Еще вчера. Неужели не помните?

Мистер Портер моргнул, и старшая клерк-мадам вдруг почувствовала, что он чего-то боится.

– Это все неважно, – пробормотал мистер Портер. – В любом случае у Бэббита Машины не было.

– Как это?! Она ведь должна была быть у него!

– Я целиком и полностью разделяю ваше негодование, мисс Кэрри́ди. Но, повторяю, ее там не было. Прямо перед моим появлением Машину у Бэббита купил часовщик Кронич из Сонн, а он, в свою очередь, передал ее некоему, – он сделал паузу, – мистеру Рипли.

Мисс Кэрри́ди охватила тревога. Не столько от имени, которое назвал мистер Портер, сколько от того, как он его произнес. Она не знала, кто такой этот мистер Рипли, но сразу же поняла, что именно он как-то связан с тем, почему на ее начальнике нет лица.

– Сэр, расскажите мне все! Прошу вас! Что это за мистер Рипли?

– Я… я не знаю. – Господин управляющий покачал головой. – Этот человек… этот… это… Машина у него.

– Вы уверены, сэр?

– Я уверен.

– Может быть, вы тогда пошлете к нему мистера Ратца и…

– Нет! Никакого Ратца! – яростно прорычал мистер Портер, и мисс Кэрри́ди отшатнулась.

– Но, сэр, – осторожно начала она, поправив очки, – насколько мне известно, не существует такого затруднения, которое не смогли бы решить мистер Ратц и агенты из отдела по особо важным делам.

Мистер Портер наделил ее долгим тяжелым взглядом.

– Вот тут-то вы ошибаетесь, мисс Кэрри́ди, – сказал он. – Хотя, признаться, до недавнего времени я и сам так полагал, но мистер Рипли… кхм… В данном случае, боюсь, мистер Ратц ничем не сможет мне помочь. К тому же он сейчас ищет этого проклятого неуловимого Фиша и второй ключ.

Мисс Кэрри́ди подошла к столу и только тут обратила внимание на внешний вид начальника. Прежде тот всегда выглядел безукоризненно, но сейчас его костюм был испачкан и помят. Недоставало нескольких пуговиц, почти оторванный лацкан сюртука висел на одних нитках. Мисс Кэрри́ди втянула носом воздух и поморщилась.

– Это что, револьверный порох? Сэр, расскажите мне все, прошу вас!

Мистер Портер потер запястья, на которых багровели синяки, оставленные будто чьими-то пальцами, и вдруг затравленным взглядом окинул кабинет: изучил темные углы, отдельное внимание уделил цветку в горшке. После чего тяжко вздохнул и потер веки. Со стороны казалось, что даже в своем кабинете, в прежде неприступном банке, он больше не ощущал себя в безопасности.

– Все было подстроено…

– Подстроено, сэр?

– Он знал, что я ищу Машину, и выкрал ее прямо из-под моего носа.

– Но зачем? Что ему нужно?

– Ему нужны сведения. Сведения о… – Мистер Портер чуть наклонился вперед и понизил голос, хотя здесь его вряд ли кто-то мог бы подслушать. – Мистере Тик-таке. Вы ведь знаете, кто это, мисс Кэрри́ди?

Старшая клерк-мадам ошеломленно кивнула.

– Разумеется, сэр. Это тот человек, о котором лжецы из «Сплетни» и прочих газет сочиняют невероятные истории. Но его ведь не существует. Это все выдумки!

Мистер Портер промолчал.

– Не выдумки, сэр? – Глаза мисс Кэрри́ди округлились. – Но газеты ведь пишут о нем больше ста лет, еще моя бабушка за чашкой какао рассказывала мне о мистере Тик-таке. Человек, который умеет двигаться быстрее ветра…

– Он умеет не только двигаться быстрее ветра, – уточнил мистер Портер. – Но и, как говорят, он совсем не стареет. Этот человек, мистер Тик-так, подчинил само время. Именно поэтому еще ваша бабушка, мисс Кэрри́ди, рассказывала вам о нем.

– Но как такое возможно?

– В этом городе возможно многое из того, что на первый взгляд может показаться сущим безумием.

Мисс Кэрри́ди перевела дыхание и взяла себя в руки.

– Сэр, но с чего бы этому Рипли требовать от вас сведения о мистере Тик-таке? Вы знаете его?!

– Нет, мисс Кэрри́ди, не знаю.

– Но отчего тогда?..

– Он полагает, что я могу выяснить местонахождение мистера Тик-така. Откуда-то этому Рипли стала известна одна из самых главных тайн «Ригсберг-банка» и его хозяев. Он выяснил, что много лет назад Сесил Уортингтон Ригсберг прибег к услугам мистера Тик-така.

– Вы, верно, шутите…

– О, нисколько. Сесил Ригсберг не мог убедить Реймонда Рида продать ему свою кондитерскую и пошел на хитрость. Мистер Рид во всеуслышание заявлял, что он не прекратит продавать шоколад, пока в Тремпл-Толл останется хотя бы один человек, который покупает его у него. Господин Ригсберг ухватился за эти слова и сделал так, что в Тремпл-Толл все до последнего человека прекратили покупать у Рида шоколад. Он убедил весь район, понимаете? Запугал всех и каждого. Индивидуальным путем.

– Но это невозможно!

– Невозможно. Но только если ты не обладаешь невероятной скоростью. Я не знаю всех подробностей этой сделки. Мне лишь известно, что за подобную немыслимую работу господин Ригсберг обязался выплачивать мистеру Тик-таку две тысячи фунтов ежегодно до конца своей жизни.

– И этот мистер Рипли думает, что вы как-то отыщете мистера Тик-така? Узнаете у господина Ригсберга, где он находится?

– Он убежден в этом. Но я ничего не смог бы узнать у Старика, даже если бы захотел. – Мистер Портер бросил раздраженный взгляд на портрет Сесила и Вивьен Ригсберг. – Старик давно ни с кем не общается, даже со своей дочерью. Я много лет его не видел.

– Но разве нет никакого способа выяснить, где искать мистера Тик-така, без господина Ригсберга?

Господин управляющий мрачно поглядел на помощницу.

– Один способ есть, – сказал он. – Но он невыполним.

– Расскажите…

– Нет, это решительно невозможно. Я в тупике, мисс Кэрри́ди. Сама точно узнает про Машину и прочие мои дела, если я попробую это провернуть.

Мисс Кэрри́ди смотрела на мистера Портера выжидающе, и тот со вздохом продолжил:

– Все личные, тайные и самые важные выплаты семейства Ригсберг содержатся в большом черном гроссбухе – банк-томе.

– Я его видела, сэр! Неоднократно! Книга с гербовым вороном на обложке! Он находится у…

– Джеральда Ладлоу, личного секретаря Вивьен Ригсберг, – кивнул мистер Портер. – Он никогда не расстается с этой книгой – говорят, лишь он может ее открыть… Трудность заключается в том, что мистер Ладлоу ни на шаг не отходит от госпожи Ригсберг. Так что, как это ни печально, у меня просто нет возможности выяснить нужные мистеру Рипли сведения. Эту книгу не удастся достать так, чтобы Сама все не узнала… Что? Что такое, мисс Кэрри́ди?

Мистер Портер с удивлением уставился на свою помощницу, которая застыла на месте, невидяще глядя куда-то в сторону.

– Сэр, я… я знаю, что делать…

– Мисс Кэрри́ди, я ведь сказал, что это…

– Это невозможно, да. Но я действительно знаю, что делать. Сэр, вы хотите получить вашу Машину или нет? Просто доверьтесь мне.

Мистер Портер кивнул. Он знал, что решительности этой женщины мало что может составить конкуренцию. Разве что ее исполнительность и находчивость. Но те две крошечные колючие искорки, что появились в глубине ее глаз, были чем-то новым, незнакомым.

– Вот только, боюсь, вам моя идея не понравится, сэр, – сказала мисс Кэрри́ди…

…Мансарда располагалась прямо над кабинетом мистера Портера и представляла собой вытянутый зал с теряющимся в потемках потолком. Два выходящих на площадь Неми-Дре больших круглых окна почти всегда были зашторены и не пропускали внутрь дневной свет.

Большую часть мансарды занимал длинный стол из черного дерева, за которым обычно заседал руководящий совет банка. Сейчас стулья, обитые полосатой черно-золотой тканью, пустовали, а на самом столе практически ничего не было, кроме двух небольших переговорных устройств на обоих его концах.

Возле дальнего от двери устройства в кресле восседало бесформенное фиолетовое облако, разрастающееся из папиретки «Мотифф» на длинном тонком мундштуке. Где-то внутри этого облака обреталась неимоверно важная дама, глава банка с площади Неми-Дре, № 7, – Вивьен Ригсберг.

– Вы ведь знаете, Портер, насколько ценно и дорого мое время, не так ли?! – спросило облако у стоящего перед ним на столе прибора. Проникнув в раструб, вопрос прошел по трубе под столешницей и добрался на другой конец стола, где выбрался из воронки-горловины второго прибора.

– Да, мэм, – ответил господин управляющий банка, сейчас выглядящий как приютский мальчик-сирота. Склонившись к столу, он был вынужден говорить прямо в рожок переговорной трубы – приближаться к мадам Ригсберг было запрещено всем, кроме мистера Ладлоу, чья унылая фигура замерла возле кресла хозяйки.

– Сколько я должна звонить в колокольчик?! Неужели у вас были более срочные и важные дела, чем разговор со мной?!

– Мадам, я был всецело поглощен розыском пропавших денег и грабителей, когда вы…

– Вы бездарность, Портер! – раздалось из рожка.

Подобная дистанционная беседа могла бы показаться чем-то абсурдным, но только тому, кто не был знаком с госпожой Ригсберг. О, ее характер был более зубаст, чем черная акула, которая водится в океане Немых, а ее нрав… Что ж, хуже обычных помешанных лишь безумцы, наделенные властью и привыкшие, что мир кругом принадлежит сугубо им. Вивьен Ригсберг зачастую вытворяла такое, что иначе как сумасшедшими капризами и не назвать. Если бы Габен срочно нуждался в эксцентричности, можно было бы подключить к мадам Ригсберг специальную машину по откачке, и эта женщина минимум неделю питала бы весь город. Главное правило при общении с мадам звучало так: «Если жизнь дорога, никогда не общайтесь с мадам Ригсберг!» Вызвать ее неудовольствие было проще простого, при этом в половине случаев для него отсутствовали хоть какие-то рациональные причины.

– Вы считаете, что я просто кекс как обожаю прилетать сюда? – продолжила мадам. Помимо прочего, она любила употреблять выражения и высказывания собственного изобретения, и порой понять, что именно она имела в виду в той или иной ситуации, было сложно, даже зная контекст.

– Вы считаете, что мне больше нечем себя занять, кроме как сидеть в этой сундуковине и звонить в проклятый колокольчик?!

Мистер Портер сглотнул и покосился на стоящих у него за спиной двух восьмифутовых автоматонов в черных костюмах и черных же цилиндрах. Это были личные телохранители мадам. Своим молчаливым холодом и давящим присутствием они напомнили управляющему банка мистера Рипли.

– Где мистер Ратц, Портер? – прозвучало меж тем из трубы.

– Позвольте уточнить, он вам нужен из-за истории с театром, мадам?

– Именно!

Упомянутая история с театром произошла буквально накануне. О ней много судачили в клубах и салонах, ее даже освещали в прессе. Как и всегда в таких случаях, речь шла о скандале. Вивьен Ригсберг считала себя оскорбленной стороной, была решительно настроена отомстить, а для этого ей требовался банковский цепной пес. Что касается мистера Портера, то он полагал, что наказание какого-то «непочтительного» господина, который обознался и принял дымное облако Вивьен Ригсберг за дымное облако светской львицы Клементины Делакруа в фойе «Гранд-гранд-театра» перед спектаклем, – это совсем не то, на что следует тратить столь ценный ресурс, как глава отдела по особо важным делам. К тому же он считал, что его личные дела намного важнее личных дел хозяйки банка.

– Боюсь, в данный момент мистер Ратц занят поиском грабителя, посмевшего вторгнуться в…

– Вы знаете, что такое срок годности, Портер? – перебило его шипение из переговорной трубы.

– Да, мадам, я осведомлен…

– Срок годности, Портер, – снова перебила мадам Ригсберг, – это когда годность превращается в негодность! Ваши действия – или, вернее, ваше бездействие – указывают на то, что вы пришли в негодность, Портер!

– Нет, мадам, прошу вас, я…

– Молчать! С каких это пор вы, Портер, стали настолько отвратительным собеседником? Только ваши нелепые оправдания меня еще не иголили!

Мистер Портер хотел было что-то ответить, но тут в дверь раздался яростный стук и в мансарду влетела мисс Кэрри́ди, профессионально отыгрывающая взбудораженность. Господин управляющий банка знал эту женщину не первый день и ни за что бы не поверил в то, что она потеряла самообладание, если бы не был причастен к тому, что некоторые склонные к паранойе личности называют емким словом «подоплека».

– Мадам Ригсберг! Мистер Портер! – воскликнула мисс Кэрри́ди, подлетев к столу.

В одно мгновение ярко загорелись до того едва теплившиеся лампы в глазах автоматонов-телохранителей, головы из вороненой стали беззвучно, но вместе с тем угрожающе повернулись к старшей клерк-мадам.

– Мисс Кэрри́ди! – возмущенно проговорила мадам Ригсберг. – Уж от вас я не ожидала подобного поведения. Оно вас совершенно не пирожит! Что стряслось?

– Мадам! Неслыханное дело! Я…

– Говорите же!

Старшая клерк-мадам покрылась румянцем и затрусила перед лицом кистью на манер веера – так, словно у нее в легких закончился весь воздух. «Великолепная женщина!» – подумал мистер Портер.

– Я… я сама не могла поверить, когда мне доложили…

– Говорите, мисс Кэрри́ди!

– С-с-суду… выплатили…

Из переговорной трубки раздался поток непрерывного шипения, и было неясно – это помехи связи или же закипает сама хозяйка банка.

– Ч-ч-ч-ч-что?

Удивление мадам Ригсберг было понятным, учитывая, что выплатить ссуду в банке на площади Неми-Дре считалось чем-то попросту невозможным. Всякий раз, как тот или иной безнадега приближался к погашению заветной суммы, совершенно не чудесным образом возникал какой-то неожиданный процент из тех процентов, которые при составлении договора указываются микроскопическим шрифтом в самом низу листа невидимыми чернилами. А если же происходило чудо и безнадеге удавалось погасить даже этот процент, в тот же час, словно призрак из гардероба, выплывала пеня за пропущенные сроки или из-за какого-то биржевого угла выпрыгивал неожиданный скачок акций, влекущий за собой… да, в общем, все что угодно. Но чаще все обстояло намного проще. Когда безнадеге оставалось около трети до окончательного погашения, заботливые клерки банка убеждали его взять новую ссуду на закрытие предыдущей: «У вас еще останутся деньги на покупку кусочка счастья. Чего вы хотите? Есть то, о чем вы мечтаете, но вам все время не хватает?» И таким образом весь процесс превращался в нескончаемую череду ссуд и выплат, из которой было никак не выбраться. За всю историю банка еще никому не удавалось полностью выплатить ссуду.

– Вот видите, Портер! – возмущенно воскликнула мадам Ригсберг. – Что творится в банке под вашим началом! Сперва ограбление! Теперь вот это! Вы хотите нас разорить?! Быть может, вы подосланный агент наших конкурентов?! Может быть, вы работаете на Граббса?

– Мадам, прежде чем делать какие-то поспешные выводы, нам следует изучить бумаги, все проверить… Я уверен, мы что-нибудь придумаем, чтобы безнадега вновь встал в очередь у касс.

– Хватит меня ридикюлить, Портер! Я уже во второй раз за последнее время задумываюсь о том, что напрасно мой дражайший отец вам доверился!

– Мадам, – вставила мисс Кэрри́ди, – прошу простить мне мою дерзость, но я не думаю, что это вина мистера Портера! У меня есть несколько кандидатов на роль провинившегося! Я составлю для вас список – мне кажется, их позорное изгнание из этих стен принесет вам удовлетворение. А пока что… может быть, вы лично спуститесь вниз и ознакомитесь с ситуацией?!

– Что?! Нет! Ни в коем случае, мисс Кэрри́ди! Неужели вы забыли, что я просто ненавижу это отвратное место?! К тому же, согласно веяниям нынешнего модного сезона, истинные модные леди не должны спускаться ниже третьего этажа!

– Разумеется, мадам. Но если не вы, то… кто? – Мисс Кэрри́ди бросила многозначительный взгляд на ее помощника.

– Джеральд! – велела Вивьен Ригсберг. – Отправляйся вниз, составишь компанию мисс Кэрри́ди. Поможешь ей справиться с… затруднением. После чего вернешься и доложишь!

– Слушаюсь, мадам. Будет исполнено.

– А вы, Портер, останетесь здесь! Мы еще не закончили!

– Да, мадам.

Джеральд Ладлоу и мисс Кэрри́ди покинули мансарду, а Вивьен Ригсберг продолжила поджаривать и распекать подчиненного до хрустящей корочки:

– Вы очень разочаровали меня, Портер! В словаре под определением «разочарование» должна стоять ваша фотокарточка, Портер!

– Да, мадам.

– У вас даже «да, мадам» облезлое и похожее на крысу, Портер! Если бы мисс Кэрри́ди так за вас не заступалась, я бы подумала о вашем немедленном спуске на лифте в один конец, Портер. Но, пожалуй, мы перенесем это на начало следующей недели. Я дам вам немного времени, чтобы все исправить.

– О, благодарю, мадам!

– Не спешите радоваться, Портер, – грозно проскрипела переговорная труба. – Если вы не вернете похищенное, не схватите грабителя и не восстановите репутацию банка, я буду вынуждена вас разгалстучить.

– Я поспешу разобраться со всем как можно скорее, мадам. Первым делом я займусь безнадегой, который выплатил ссуду, и…

– Нет! Этим уже занимаются мисс Кэрри́ди и мистер Ладлоу. Вы лучше займитесь поисками моих денег!

– Слушаюсь, мадам.

– Подумать только, а когда-то вы были хитры, коварны и бескомпромиссны. Настоящий волк в великолепном костюме, для которого светская мода не пустой звук. Вы размякли, Портер. Держите…

У кресла Вивьен Ригсберг раздался громкий щелчок, и в тот же миг под столом что-то зашуршало. Капсула пришла к приемнику со стороны мистера Портера всего за мгновение. Господин управляющий банка с тяжелой душой открыл ее и извлек карточку, на которой стояло одно лишь слово, пропечатанное кроваво-красными чернилами:

Бесполезен.

И тут мистер Портер ощутил, что срок его годности действительно почти истек. Сердце дрогнуло, дыхание перехватило… Его игра длиною в целую жизнь подходила к концу…

…Сухая и цепкая, как воронья лапа, рука дернула рычаг, и лифт «Отисмайер» начал медленно подниматься.

Из вестибюля на первом этаже все еще был слышен гомон служащих банка – их не смог успокоить даже колокольчик, в который, прежде чем зайти в лифт, позвонила мисс Кэрри́ди. Невероятное происшествие нарушило работу обычно такого слаженного механизма. И все же вот-вот замещающая мисс Кэрри́ди мисс Паттнерс вновь позвонит в колокольчик, дамы вновь займут места за своими столами и наконец прекратят напоминать птиц, в клетку которых ударила молния.

А всего два часа назад некий безнадега и сам не понял обрушившегося на него вдруг всеобщего внимания. Служащие банка сгрудились вокруг него, а одна из клерк-мадам даже прикоснулась к его плечу, желая убедиться в том, что он настоящий. В одночасье тот, кто из-за своей никчемности только что сливался с обстановкой, неожиданно превратился в некое подобие диковинной мартышки в штанишках.

– Что-то будет… – говорили клерк-мадам. – Пахнет ка-та-стро-фой…

– Это невероятно! Неслыханно! Фантасмагорично! – восклицали они.

Когда мисс Кэрри́ди и мистер Ладлоу только спустились на первый этаж, все клерк-мадам мгновенно разлетелись по своим «насестам», но их шепотки и недоуменные взгляды, которыми они одаривали друг дружку, так и не прекратили своих поползновений. Подчиненные мисс Кэрри́ди очень редко видели хоть какие-то эмоции на ее обычно неподвижном, заледенелом лице, а мистера Ладлоу, личного помощника Самой, они видели и того реже… Они вытягивали шеи и пытались понять, как старшая клерк-мадам будет решать затруднение.

Сама же мисс Кэрри́ди, хоть поначалу и выглядела слегка шокированной, быстро нацепила свое привычное «деловое» лицо и снова превратилась в женщину – пресс-папье. Вместе с мистером Ладлоу они уселись за ее стол и принялись изучать бумаги о ссудах ничего не понимающего безнадеги, сжимающего свой потертый котелок дрожащими пальцами.

Старшая клерк-мадам банка подошла к вопросу со всей возможной ответственностью. Она знала, что этого человека нельзя выпускать из здания, пока выход не будет найден. Прошло два часа… Папки на столе мисс Кэрри́ди уже напоминали колонны и поднялись едва ли не под самые своды зала, несчастная мисс Паттнерс сломала каблук и вывихнула руку, таская все новые и новые документы из банковского архива, а шеи прочих клерк-мадам затекли, словно их оковали трубами водостоков. Даже банковские часы, казалось, устали идти…

Мистер Ладлоу, потеющий и яростно пыхтящий, то и дело одаривал испуганного безнадегу гневным взглядом из-под очков. Он уже полагал, что придется докладывать Самой, что ничего не вышло и первая ссуда за всю историю существования «Ригсберг-банка» действительно успешно погашена, и… и это было бы просто ужасно, ведь подобный прецедент пошатнул бы репутацию банка намного сильнее недавнего ограбления.

Мистер Ладлоу давно служил при мадам Ригсберг, он привык предельно точно определять ее настроение сугубо по жестикуляции мундштуком с папиреткой. От него не укрылось, что, когда она отправляла его в конторский зал, мундштук и сама госпожа вместе с ним были в ярости, более того, они были испуганы. После недавнего ограбления позиции мадам во главе семейного дела чуть пошатнулись, а выплата ссуды должна была существенно упрочить позиции ее кузена, Сеймура Ригсберга, который уже не первый год прилагал тонны усилий, чтобы ее сместить.

Разумеется, мисс Кэрри́ди знала обо всем этом и ловко использовала страхи той, кто одним своим именем вгонял в трепет весь Саквояжный район. В свою очередь, мисс Кэрри́ди очень переживала за дело мистера Портера. Он должен получить Машину, считала она, и ее долг – помочь ему в этом, ведь… ведь… Признаться, старшую клерк-мадам мало что восхищало в этой жизни, но мистер Портер… Его решительность, его безжалостность, его ум… Мисс Кэрри́ди почти ничего не знала о его жизни до того, как он стал управляющим, но как-никак она была старшей клерк-мадам банка – она бы и дня не продержалась на своей должности, не обладай наблюдательностью и способностью делать верные выводы.

Мистер Портер был не таким, как все эти лощеные богачи из Старого центра. Он достиг своего положения не благодаря родительским капиталам, связям важной семьи или каким-то привилегиям, а лишь благодаря разуму, хитрости и жестокости. Вивьен Ригсберг должна ценить его…

Но Сама была непредсказуема – она в любой момент могла выкинуть что угодно. Прежде долгие годы мистеру Портеру удавалось блуждать с завязанными глазами по усеянному битым стеклом карнизу над пропастью – а иначе службу под началом Самой и не назвать. Но в последнее время это стало делать труднее из-за странных, безумных прихотей Вивьен Ригсберг и капризного совета банка. Не стоит забывать и об амбициозных подчиненных, которые неустанно пытаются выслужиться и подсидеть его.

Ограбление произошло очень некстати. Выдри из Грабьего отдела и Муни из Биржевого, должно быть, уже вовсю пускают слюни, каждый представляя в кресле мистера Портера себя, но им придется подавиться своими слюнями. Она, мисс Кэрри́ди, не позволит им воспользоваться временными трудностями господина управляющего! Ее план был прост: создать затруднение, с блеском решить его и оказаться здесь, в этом лифте, с мистером Ладлоу наедине.

Мистер Ладлоу… Невероятно отвратительный человек, похожий на червя, одетого в тесный безвкусный костюм. Его голова с покатым затылком будто была продолжением шеи, отчего казалось, что она вылезает из норы. В жирных потных складках затерялся галстук-бабочка. Картину дополняли бледная, покрытая сероватыми пятнами кожа и несколько сальных прядей над висками.

И как только Вивьен Ригсберг терпит его рядом с собой целыми днями?! Даже мисс Кэрри́ди, к столу которой сползались самые жалкие и презренные субъекты в городе, не могла не испытывать омерзение, глядя на мистера Ладлоу, сидя с ним рядом за столом в зале или, как сейчас, на лифтовом диванчике «Отисмайера». От него тошнотворно пахло по́том и почему-то скипидаром. А еще он все время плотоядно косился на нее, будто только известная доля приличий сдерживала его от того, чтобы наброситься на старшую клерк-мадам и облизать ее с ног до головы своим мерзким зловонным языком.

– Должен сказать, мисс Кэрри́ди, – нарушил тишину мистер Ладлоу, – вы довольно неплохой выход придумали из сложившейся ситуации.

Мисс Кэрри́ди улыбнулась, принимая похвалу и сдерживая рвотный позыв.

– Находить выходы – это моя работа, мистер Ладлоу.

– Стеклянный глаз, подумать только! И как же ловко вы привязали его к параграфу о неоправданных тратах во время седьмой «нерастратной» выплаты! Как вы вообще заметили этот его глаз? До того как он вытащил новую собственность банка из глазницы, я и подумать не мог…

– Я всегда первым делом обращаю внимание на глаза, – сказала мисс Кэрри́ди. – В них всегда все видно. Я безошибочно узнаю́, для чего именно безнадеге нужна ссуда, сугубо по глазам. И даже когда эти ничтожества лгут о том, что, мол, хотят помочь своей больной матушке, заплывшие марью глаза курителей дурмана из Гари выдают их с головой.

– Ваша наблюдательность и ваша отчетность, мисс Кэрри́ди, делают вам честь. Уверен, мадам Ригсберг будет приятно послушать о том, какой ловкий выход вы нашли…

– А еще через меня ни разу не проскочил пустокарманник. Как вы знаете, им только повод дай взять ссуду и попытаться сбежать. Надеюсь, мадам Ригсберг будет и это приятно услышать.

– Вполне вероятно, мисс Кэрри́ди.

Старшая клерк-мадам мысленно одернула себя: «Не так грубо… нужно мягче…» Со всей возможной безразличностью в голосе она заметила:

– Боюсь подумать, что было бы, если бы не этот глаз… Газеты уж точно раструбили бы по всему Габену о выплаченной ссуде в «Ригсберг-банке».

– И господин Граббс из «Граббс-банка» непременно ухватился бы за это, – сказал мистер Ладлоу.

Старшая клерк-мадам кивнула: главному конкуренту Ригсбергов только повод дай.

Мисс Кэрри́ди якобы вдруг что-то вспомнила и открыла папку, которую держала в руках.

– Вас что-то беспокоит? – спросил мистер Ладлоу.

– Что вы думаете об этих цифрах? – поинтересовалась мисс Кэрри́ди и, принявшись рассуждать о скользящем проценте и налогах на стеклянные глаза, слегка придвинулась к помощнику Вивьен Ригсберг, указывая ему на одну из многочисленных колонок с цифрами.

Мистер Ладлоу приблизился и прочитал… вернее, попытался прочитать. Он не сразу понял, что слова старшей клерк-мадам странным образом сливаются в единое неразборчивое месиво, а его собственные глаза слипаются и голова тяжелеет. Зато он сразу же ощутил парфюм мисс Кэрри́ди: нежный, едва уловимый, словно осенний туман. Что-то цветочное, опасное, как прячущийся в листве шип розы… но вместе с тем обволакивающее, оплетающее…

Он повернул голову и поглядел на мисс Кэрри́ди. Ее лицо было так близко… Эта женщина, холодная, но прекрасная. Строгая, конторская, идеальная… Ее глаза поверх очков смотрят прямо ему в душу.

– Мисс Кэрри́ди? – пересохшими губами проговорил личный помощник мадам Ригсберг.

Мисс Кэрри́ди прошептала:

– Да, Джеральд?

К лицу мистера Ладлоу подступил жар.

– Вам дурно, Джеральд?

– Я… вы… – только и произнес зачарованный шармом, или, вернее, флером, мисс Кэрри́ди помощник Вивьен Ригсберг, и его взгляд окончательно затуманился, подернувшись легкой пурпурной поволокой.

Мисс Кэрри́ди толкнула рычаг на панели управления лифтом, и тот встал. Мистер Ладлоу не заметил этого, продолжая пустым взглядом смотреть на старшую клерк-мадам.

– Джеральд… вы мне позволите? – Мисс Кэрри́ди кивнула на толстую черную книгу, которую прижимал к груди мистер Ладлоу.

– Для вас… что угодно, – сказал он и протянул ей банк-том.

Мисс Кэрри́ди взяла книгу и поморщилась, отметив на обложке вездесущего ворона Ригсбергов.

– Хм… так и думала… замок. – Она постучала длинным острым ногтем по бронзовой окантовке замочной скважины. – Как открыть?

– О мисс Кэрри́ди… вы такая удивительная женщина! – Мистер Ладлоу протянул к ней руку, попытавшись коснуться ее лица.

– Нет, мистер Ладлоу! – строго сказала мисс Кэрри́ди. – Сейчас не до того! Как открыть проклятую книгу?

– М-м-м… держите, мисс Кэрри́ди, для вас что угодно…

– Что? – Помощница господина управляющего изогнула бровь и перевела удивленный взгляд с восторженного лица Ладлоу на его руку. – Ну разумеется…

Указательный палец на правой руке мистера Ладлоу чуть отличался от прочих – он был немного грубее и ноготь на нем был подстрижен не так, как другие. Мистер Ладлоу стриг ногти криво, почти до самого мяса, в то время как этот был подстрижен безукоризненно.

Мисс Кэрриди вытащила из-под манжеты рукава платья шелковый платок и, проглотив вставший в горле ком, аккуратно взяла мистера Ладлоу за руку, коснулась его пальца.

– О, мадам…

– Молчите, мистер Ладлоу.

Помощник Вивьен Ригсберг кивнул.

Отличавшийся от прочих палец на ощупь был твердым, словно его вырезали из дерева. До белизны стиснув губы, мисс Кэрри́ди провернула его по часовой стрелке, что-то едва слышно щелкнуло, и две верхние фаланги пальца отделились. Они представляли собой нечто вроде полого футлярчика, под которым обнаружился вправленный прямо в обрубок ключ. Очень старый черный ключ.

– Открывайте! И пошевеливайтесь!

– Все что угодно для…

– И соблюдайте тишину.

Мистер Ладлоу просунул ключ в замочную скважину, и в следующий миг тот с жужжанием закрутился на встроенном в палец колесике. Внутри книги что-то скрипело и клацало не менее дюжины раз, прежде чем она наконец открылась.

Мисс Кэрри́ди развернула к себе банк-том. Ногти старшей клерк-мадам замелькали, стремительно переворачивая страницы.

– Любопытно… – пробормотала она, листая банк-том. – Но не то… И это любопытно… О, «Тренаду́»! Кто бы сомневался, что мы и в этом участвуем… Так, «Лейпшиц и Лейпшиц», «Спрутсоннс» – понятно… Оу, «Ворбанк»… Не стоило, мадам, вам заключать с ними сделку, уж поверьте мне на слово: вы по сравнению с «Ворбанк» как улитка в сравнении с Мареллибленом, который пожирает улитки. Где же ты?.. Где же ты?.. Ты должен быть здесь… Тик… так…

Пальцы вдруг прекратили лихорадочный бег по страницам, взгляд мадам замер, глаза сузились. Она нашла… Никаких имен, лишь отметка о выплате. Очень странная отметка. Старшая клерк-мадам отыскала ту же дату, но через год… Та же выплата… Это он! Тик-так! Указанный в сноске адрес, скорее всего, промежуточный, но с этого можно начать… Мистер Портер будет ею доволен!

– Мисс Кэрри́ди…

– Да?

– Что-то… что-то мне дурно. Все плывет перед глазами…

Мисс Кэрри́ди захлопнула банк-том, поспешно вернула палец на место и втиснула книгу в руки мистера Ладлоу.

– Вам стало дурно в зале, мистер Ладлоу, – сказала она наигранно сочувственным тоном. – Это из-за духоты, а еще безнадеги так воняют…

– Мы едем или стоим?

– Мы едем, мистер Ладлоу.

Мисс Кэрри́ди незаметным движением запустила рычаг. Дрогнув, лифт продолжил подъем.

– Вам скоро станет лучше. Уверяю вас, головокружение пройдет, как только мы поднимемся в мансарду.

– Да… да… поскорее бы вернуться к мадам Ригсберг.

Мистер Ладлоу спохватился и покрепче прижал к себе банк-том.

Мисс Кэрри́ди поднесла к губам платок, который до сих пор держала в руках, и прошептала в него:

– Скоро, моя дорогая, очень скоро…

Глава 6. Жизнь Фиша

«Злодеи бывают разные, – с этих слов начинается книга «Как победить злого гения. Справочник и инструкция». – Вы встречаете их каждый день и зачастую даже не знаете об этом.

Наименее опасны среди них так называемые комнатные злодеи. Это мелочные вредители, которые испытывают удовольствие от своих проказ и занимаются тем, что портят всем настроение.

Те, кто творит зло по неосмотрительности или глупости, – нечаянные злодеи. Порой вред от их деяний может быть как совсем незначительным, так и весьма существенным – все зависит от степени неосмотрительности или от концентрации глупости.

Намного хуже них злодеи обыкновенные – это те, кто просто не может не совершать подлости, жизнь им кажется пустой без того, чтобы мучить других.

Но даже они ни в какое сравнение не идут со злодеями-преступниками. Их злодейства чаще всего причиняют вред, который влечет за собой весьма печальные последствия. Это воры, убийцы, похитители, шантажисты, патологические лжецы или мошенники, которые обещают вам новую лучшую жизнь на изумительном острове в океане, только купите их акции…»

Что ж, книгу эту доктор Доу не читал, но имел собственное представление обо всем вышесказанном. Лично для него хуже всего были три породы злодеев: те, кто совершает дурное по причине невежества, те, кто творит зло из лучших побуждений, и зазывалы, пытающиеся заманить его в театр на скучнейшую постановку.

Но была все же одна из пород злодеев, как относиться к которым не знал даже такой ненавидящий двусмысленности человек, как Натаниэль Френсис Доу. Речь о злодеях, чьи поступки вроде как нельзя не осудить, но сами они при этом являются личностями невероятно обаятельными, в чем-то забавными и чуть-чуть великолепными – теми, кем можно восхищаться (если ты впечатлительный ребенок), и теми, кого ты хотел бы считать своим другом (если только ты не доктор Доу).

Фредерик Фиш был как раз таким злодеем.

Все еще бледный, но при этом широко улыбающийся, он сидел в кресле у камина в гостиной дома № 7, закинув одну волосатую ногу на другую, и чувствовал себя исключительно в своей тарелке.

Фиш по-прежнему был в больничной рубахе, но это не мешало ему вовсю заигрывать с миссис Трикк, которая, к удивлению доктора Доу, относилась к «новому докторскому пациенту» с невиданной для нее благосклонностью. Она принесла свежеиспеченные коврижки и даже открыла коробку конфет, которую держала «на особый случай». Обаяние и простодушие Фиша вытесняли из гостиной мизантропию и хмурость доктора Доу, и последнему это очень не нравилось… А еще доктора раздражало, с каким восхищением глядит на этого типа Джаспер.

– Вы самый лучший злодей в мире, мистер Фиш! – воскликнул Джаспер.

Было видно, что Фишу это польстило, но он сказал:

– Нет, что ты! – Даже напускная скромность Фиша была пропитана самодовольством. – Лучший в мире злодей – это Коппелиус Трогмортон, в то время как я – простой и ни на что не претендующий…

– Грабитель банков?

– Я хотел сказать «авантюрист», доктор, – подмигнул ему Фиш. – Но вы такой педантичный джентльмен, что с вами спорить решительно невозможно!

– Со мной и с теми типами, которые пытались вас застрелить… – проворчал доктор, но никто не обратил на его слова внимания. Еще бы, ведь в дело вступил Джаспер:

– Расскажите нам все, мистер Фиш! Откуда у вас механические крылья и как ими управлять? И как это вы так высоко прыгаете? А вы можете запрыгнуть на дом? А откуда у вас субмарина? А гремлины? Скажите, как вы проникли в банк? И где вы храните денежки Ригсбергов? А Машина Счастья? А мистер Блохх? Но самое главное – на что бы вы потратили миллион?

Фиш рассмеялся.

– Сколько вопросов! Это же настоящая бомбардировка! Прямо как в выпуске «Война за один фунт», в котором мистер Суон пытался переправить важные сведения через страну, которую постоянно бомбили.

Доктор Доу закатил глаза, а Джаспер, казалось, сейчас потеряет сознание от восторга.

– Мистер Фиш, вы тоже читаете «Роман-с-продолжением»?

– Стараюсь не пропускать ни одного выпуска.

– Мистер Фиш… – многозначительно сказал доктор Доу.

– Да-да. Вопросы. Но сперва…

Он поднялся из кресла и, подойдя к недоумевающему доктору, протянул ему руку.

– Вы спасли мне жизнь, доктор Доу, и я вам невероятно признателен. Рискуя собственной свободой, вы скрыли меня от людей Ригсбергов, хотя могли этого не делать и получить вознаграждение. Вижу, что я вам не нравлюсь, но вы мне очень нравитесь. Вы честный человек, в вас живет понимание той самой справедливости, на которую современный мир очень беден. Я рад, что встретил вас.

Джаспер не верил своим глазам – дядюшка смутился! Его обычная бледность чуть отступила, он отвел взгляд и неуверенно пожал руку «ни на что не претендующего авантюриста».

На очереди был Джаспер, но его уговаривать не пришлось, и он сам схватился за руку Фиша, лихорадочно ее затряс.

Когда с церемониями было покончено, Фиш вернулся в кресло и спросил:

– Ваш человек надежный? Ему можно доверять?

Доктор вздохнул.

– Бикни не мой человек, мистер Фиш. Я ведь уже говорил: он просто изредка мне помогает.

– Как вам будет угодно. И все-таки?

– Бикни сообщит сразу же, как только мистер Портер добудет Машину. В этом можете не сомневаться.

Как бы воришке Бикни ни хотелось поприсутствовать при разговоре с человеком, ограбившим самих Ригсбергов, время не терпело, и доктор по просьбе Фиша отправил его следить за особняком Портера – по мнению нового докторского пациента, господин управляющий непременно должен был доставить туда Машину, когда она окажется в его руках…

– Итак… – нетерпеливо произнес доктор, и Фиш понял, что тянуть дальше опасно для жизни. Он доел последнюю конфету, сцепил пальцы на руках, сцепил пальцы на ногах и сказал:

– Вы заслуживаете знать всю правду – тем более я не справлюсь без вашей помощи. Что ж, я все вам расскажу… Меня называют злодеем и преступником, но правда в том, что я просто человек, который ищет собственность своей семьи и не хочет, чтобы она попала в плохие – худшие из возможных! – руки.

И Фиш начал рассказ…

– Как вам, должно быть, известно, я прибыл в Габен из… другого места. Многие считают, что Льотомн – это город, в котором обитают одни лишь добрые чудаки, где на каждом шагу попадаются милые странности, а жизнь полнится приятными неожиданностями. Может, в какой-то степени это и так, но я знаю родной город с другой стороны. Я видел его изнанку – то, что находится «за занавесом».

На деле Льотомн – такой же город, как и прочие, и мерзости в нем ничуть не меньше. Там все те же злыдни, все те же низменные нравы, но хуже всего – восхитительные законы вроде запрета на сутулость или абсурдное следование не менее абсурдной моде… Вижу ваше недоверие: я уже заметил, что в Габене моду настолько всерьез не воспринимают. Но чтобы вы понимали, о чем я говорю, приведу пример: в прошлом модном сезоне было принято быть левшой и душиться луковым парфюмом – улицы и общественный транспорт заполонили вонючие, постоянно плачущие модники, у которых все валилось из рук. Ох уж эта льотомнская мода… впрочем, на той самой изнанке Льотомна на нее и вовсе не обращают внимания.

Все мое детство прошло в лучшем из возможных мест – в уютном и гостеприимном приюте мадам Присциллы Гроттеморт. Попал туда я еще младенцем – как мне сказали, родители попросту выбросили меня на улицу из-за моего носа. Всем сиротам там рассказывали похожие истории – взращивали в детях ощущение ненужности. Впрочем, мы верили, чувствовали себя плохими и неправильными детьми, а еще ненавидели бросивших нас родителей.

Время, проведенное в приюте, – это счастливейшие годы моей жизни: мы практически не видели дневного света, с утра и до вечера пропадая в подвалах, трудясь до изнеможения в работных цехах. Мы голодали, спали вместе с крысами, но это еще ничего по сравнению с воспитательными часами. До сих пор помню, как нас избивали за любую провинность, и никогда не забуду, как злобные воспитатели затравили до смерти малышку Силли Грин. Потом самых младших детей заставили похоронить ее тельце на пустыре за приютом. «Для укрепления их характера», – так сказала старуха Гроттеморт.

Мы жили в страхе, без надежды выбраться оттуда, без надежды, что нас усыновят. В Льотомне никому нет дела до сирот, если только не появляется какое-нибудь очередное модное веяние (которые лично я называю модными поветриями) и держать при себе сирот становится таким же признаком утонченного вкуса, как наличие карликовых собак или манто из шкуры бегемота.

В приюте мадам Гроттеморт вы не найдете детей старше четырнадцати лет. И не потому, что их отпускают на свободу. Мы все знали, что тех, кто становится слишком взрослым, отдают на съедение монстру. Нда-а… эти монстры из нашего детства… У обычных детей их монстры так же воображаемы, как приступ простуды утром перед школой, но в нашем случае… Их было двое: Темный Родитель и Сторож.

Темный Родитель приходил к нам в сонные часы, и после его посещения кто-то из детей исчезал, хотя нам говорили, что пропавшего ребенка попросту усыновили, пока мы спали. Сторожу хода в приют не было – он бродил поблизости, караулил тех, кто удумает сбежать. Однажды мне пришлось с ним столкнуться. Мне и двум моим друзьям.

Шутник, Уилли-Прищепка и Нос, то есть я, были не разлей вода. Шутника все звали Шутником, потому что он очень забавно подшучивал над воспитателями и всегда ловко выкручивался: эти гадкие люди полагали, что различные мелкие неприятности с ними случаются сами собой.

Прищепка был младше нас. Свое прозвище он получил за то, что в первый же день, как его доставили в приют, прицепился к нам так, что и не отцепишь. Мы с Шутником оберегали Прищепку как могли – он был очень наивным: до последнего верил, что все закончится хорошо и нас усыновят и что это будут непременно добрые люди.

Конечно же, никто и не думал нас усыновлять, а между тем все ближе подходил срок: нам с Шутником скоро должно было исполниться четырнадцать лет. Мы прекрасно знали, что нас ждет. Выбора не оставалось – только побег. Ни я, ни Шутник не хотели брать с собой Уилли, не хотели им рисковать, понимаете? Мы обещали вернуться за ним, но он впервые нам не поверил и увязался следом – он ведь неслучайно звался Прищепкой.

Поначалу все шло как и задумывалось. Дождавшись, когда мадам Гроттеморт запрется в своем кабинете, а воспитатели отправятся спать, мы выбрались из комнаты и прокрались на чердак, а уже оттуда через дымоход попали на крышу. Полдела было сделано – оставалось лишь спуститься. Для этого мы использовали веревку, которую связали из простыней. Спуск прошел без происшествий, ну а потом… потом мы встретили Сторожа.

На поверку Сторожем оказался мистер Морински, один из воспитателей, бывший заключенный Башни, человек безжалостный и кровожадный. Мы знали, что Сторож будет где-то поблизости, и были готовы – Шутник швырнул в мистера Морински перечную бомбу, которую сделал сам. Она хоть и сработала, но мистер Морински быстро пришел в себя и бросился в погоню.

Он был быстр, этот мерзкий человек, и, казалось, знал все наши уловки – еще бы, ведь он много лет отлавливал тех, кого выпускали, охотился на них, как на зайцев, и убивал их.

По плану мы должны были разделиться – погнаться за всеми тремя одновременно Сторож ни за что не смог бы. Но мы не рассчитывали, что по всей Чердачной улице, на которой стоит здание приюта, будут расставлены ловушки.

Шутник попался в одну из них и оказался в лапах мистера Морински. Но тут Уилли попытался спасти Шутника. Маленький наивный дурак – он набросился на этого изверга с воплями: «Пусти его! Пусти его!» Но Морински схватил и его.

Я был далеко – стоял на углу и ничем не мог помочь своим друзьям. Просто в ужасе глядел на то, как Морински держит в своих ручищах дергающихся Прищепку и Шутника. Не знаю, что подсказало мне в тот миг, как поступить, но я подбежал к столбу и дернул рычаг пожарной тревоги. Взвыла сирена. В окнах домов зажегся свет, раздались испуганные голоса.

Морински не ожидал такого, и Шутник воспользовался его мимолетной растерянностью – он укусил его, вырвался, схватил за руку Прищепку, и они бросились бежать.

А потом… раздался выстрел. Прищепка рухнул на мостовую. Я потрясенно глядел на то, как Шутник наклоняется над ним и пытается привести его в чувство. Он не знал, что Прищепка умер.

Морински выстрелил снова, но промахнулся. Шутник ринулся ко мне. На улицу начали выходить взбудораженные тревогой люди. Никто, казалось, не слышал выстрелов.

В поднявшейся суматохе мы с Шутником смогли убежать. Напоследок я обернулся. Прошли годы, но у меня все еще стоит перед глазами бездыханное маленькое тельце Уилли, которое висело в руке мистера Морински как тряпичная кукла…

Да, нам с Шутником удалось ускользнуть, но Прищепка был мертв, а свобода обернулась вовсе не тем, на что мы рассчитывали. Опасаясь, что Сторож отыщет нас, мы скрывались на аэроверфи – ночевали в древнем дирижабле, ржавевшем среди прочего лома, еду воровали, старались не попадаться никому на глаза, да и вообще не отходили далеко от своего укрытия.

Тем не менее пропажа то сосиски, то краюхи хлеба, то полупустой рыбной консервы начала привлекать внимание рабочих и механиков аэроверфи – того и гляди кто-то поймал бы нас на воровстве. Кто знает, что тогда с нами сделали бы: просто побили бы или в довесок сдали бы констеблям? Оставалось лишь одно: чтобы не умереть от голода, нужно было найти работу – благо там, где строили и ремонтировали дирижабли, работа есть всегда, и мы с Шутником нанялись в кочегары. Вопросов, к нашему облегчению, никто не задавал – всем было попросту плевать, кто мы, откуда пришли и где наши родители. Да и в целом на верфи работало множество мальчишек примерно нашего возраста – затеряться среди них было нетрудно.

Целыми днями мы забрасывали уголь в топки ремонтных шагателей и постепенно сами превратились в два уголька. Работа была тяжелой, денег платили мало, но на еду хватало и еще немного оставалось.

Время все шло, а нас, похоже, никто не искал. Чуть осмелев, мы стали решать, что делать дальше: глупо было сбегать из приюта, чтобы окончить свои дни у палящих топок на верфи.

Мы были вольны делать все, что нам захочется, могли отправиться куда захочется. Шутник сказал, что должен найти маму и сестру, и вместе мы начали копить ему на билет до Габена, откуда он был родом. Билет оказался дорогим, и у нас ушло несколько месяцев, чтобы собрать нужную сумму.

Шутник отказывался лететь в далекий Габен один, но, как бы мне ни хотелось отправиться с ним, я настоял – если бы мы стали копить на второй билет, поиск семьи Шутника отложился бы еще надолго.

Мы поклялись не забывать друг о друге и однажды встретиться, но с момента, как Шутник сел на дирижабль, я его не видел и ничего о нем не слышал, несмотря на то что много раз пытался выяснить хоть что-то о его судьбе.

Так я остался один. Своих родителей искать мне совершенно не хотелось: эти люди выбросили меня на улицу из-за моего носа – вряд ли они были бы рады, если бы я вдруг объявился у них на пороге.

Не представляя, что делать дальше, я продолжал работать кочегаром на ремонтном шагателе. Дни и недели смешались в угольную пыль, сажу и рокочущий жар в топке. Я тосковал по Прищепке, скучал по Шутнику и представлял, как он находит свою семью и как у него все хорошо. Хотелось верить, что у него все хорошо.

Ну а мне не оставалось ничего иного, кроме как корить свою несчастливую судьбу, – в те дни казалось, что мне так и суждено до конца своих дней провозиться в угле и что ржавое брюхо списанного дирижабля навсегда будет моим домом. А потом, под звук лопнувшей пружины, моя жизнь вдруг переменилась. На шагателе, который я кормил углем, лопнула пружина на одной из ног, и управлявший им рабочий отправил меня за механиком мистером Догни, чья мастерская находится в глубине аэроверфи.

Я быстро нашел мастерскую, но механик был занят починкой какого-то ротора и велел мне обождать. Помню, как бродил по мастерской, разглядывал штуковины, которые собирал мистер Догни. Все эти механизмы казались мне чем-то невероятным: чего только стоили приспособления для индивидуальной прогулки по морю или летательный зонтик!

Закончив работу, мистер Догни выбрался из-под ротора. Он заметил, что я любуюсь механизмами, и рассказал мне вкратце о некоторых. Когда мы отправились чинить сломанный шагатель, по пути я засыпал его вопросами: «А та штуковина для чего?», «А эта зачем?» Мой интерес был неподделен, а мистер Догни и сам обожал поговорить о своих изобретениях. Я с опаской спросил, можно ли мне потом прийти в мастерскую и все как следует рассмотреть, и он разрешил.

Закончив работу, я направился к мистеру Догни и проторчал среди его пружин и шестерней до самого утра. А потом пришел и следующим вечером. От чудесных механизмов захватывало дух, хотя мистер Догни признался, что его изобретения особым спросом не пользуются. Мне показалось это неправильным: каждое из них поражало воображение – каждое, как я думал, могло сделать его обладателя… кем-то.

Мы с мистером Догни сдружились, я приходил к нему каждый вечер, помогал с ремонтом, все сильнее погружаясь в мир механики.

Деркард Догни – ворчливый человек, но при этом очень добродушный. Он сильно отличался от взрослых, которых я знал, – тем мне и нравился. Как-то незаметно он стал мне… не отцом, нет, а кем-то вроде дядюшки, которого у меня никогда не было. В какой-то момент я начал ощущать, что нашел свое место.

А потом я встретил кое-кого еще…

У мистера Догни было некоторое затруднение. Аэроверфь – это место, где всегда ошивалось множество гремлинов. Как бы их ни травили и ни пытались изжить, они там были настоящим бедствием, а в мастерскую мистера Догни повадился очень хитрый представитель их рода – поймать его, казалось, невозможно. Он умело избегал всех ловушек, при этом после него оставались невиданные даже по гремлинским меркам разрушения.

Мистер Догни часто на него жаловался, и я решил во что бы то ни стало поймать этого хитрого пройдоху. Не скажу, что это было легко… э-э-э… потому что это было очень трудно, и мне пришлось применить весь свой гений в противостоянии с этим коротышкой. Конечно, сейчас вы уже знаете, что моя охота в итоге увенчалась успехом, но тогда… Мои ловушки одна за другой оказывались бесполезными, ни одно из ухищрений не срабатывало. Все, что мне удалось сделать, так это дать гремлину понять, что у него появился личный враг. Признаюсь честно, мне просто повезло. Этот мелкий господин-вредитель обладал недюжинным азартом – самоуверенность его и погубила.

Даже сейчас смех разбирает от воспоминаний… Он до последнего полагал, что в очередной раз провел меня, но не тут-то было. Клац, бряк, дзынь, шмяк – и наглый коротышка оказывается обмотан веревкой и к тому же подвешен вверх тормашками.

Вы бы видели его лицо, когда он все понял и уже мысленно приготовился к встрече с газовым ящиком гремоловов. Впрочем, я, знаете ли, не настолько жесток и пожалел его. Пригрозив гремлину, что защемлю ему нос, если еще раз сунется в мастерскую, я его отпустил. А потом пожалел еще раз, потому что с того дня он прицепился ко мне похлеще Прищепки… Так Каркин стал причиной моей извечной мигрени и кем-то вроде питомца, хотя сам он, разумеется, считает, что это я его питомец.

Мистер Догни между тем оценил мою находчивость и похвалил созданную мной ловушку. Он сказал: «Ты далеко пойдешь, парень» – и, разглядев во мне потенциал к изобретательству, взялся по-настоящему обучать меня своему ремеслу. Он показал мне проект, над которым трудился последние десять лет. Хм… думаю, вы и сами догадываетесь, что это.

Шли годы, я занимался делом, которое любил, воспитывал Каркина, отучая его грызть что попало, и учил его выговаривать букву «Р» (в последнем, к слову, я потерпел крах). Жизнь была сносной – жаловаться не на что. И все же с каждым днем пустота внутри меня росла. Мистер Догни говорил, что каждая шестеренка должна знать свое место, иначе она быстро заржавеет, потерянная, завалившаяся между досками. Я знал, что он прав, и тем не менее и думать не хотел о том, чтобы отыскать свою родню. Понимаете, я боялся, что даже если и найду кого-то, то они окажутся кем-то вроде мадам Гроттеморт или воспитателей из приюта.

К тому же мы с мистером Догни тогда были очень заняты: то и дело прибывали дирижабли из колоний и из дальних экспедиций. Они требовали ремонта, и мы все время посвящали работе – не было возможности задумываться о чем-то, кроме пробоин, гнутых винтов, прохудившихся оболочек и тому подобного. Самому себе и мистеру Догни я между тем обещал, что начну поиски родни, как только отремонтируем «вот это дырявое судно». Но дырявые суда все прибывали…

И вот однажды мистер Догни, устав от моих отговорок, отобрал у меня масленку, паяльную лампу и разводной ключ и сказал: «Достаточно, Фредди. Эти посудины никогда не закончатся, как не закончатся и экспедиции, в которых их ломают. Ты должен найти своих. Должен хотя бы узнать, кто они. Не бойся, Фредди, даже если ты найдешь не то, что ищешь, у тебя всегда будет дом…»

Я пытался отнекиваться, говорил, что все равно не представляю, где искать родителей, но мистер Догни и слушать ничего не желал, да и Каркин встал на его сторону – он сказал: «Каждый г’емлин должен знать, из какой но’ы вылез». Он до сих пор считает, что я такой же гремлин, как и он, только долговязый и со странными, в его понимании, предпочтениями в еде. В общем, эти двое не оставили мне выбора.

Мистер Догни подсказал, с чего начать поиск. Я знал лишь свои имя да фамилию. По словам механика, этого было достаточно, и он отправил меня в городскую справочную службу. Во всем Льотомне обнаружилось целых семь Фишей. Двое обретались на кладбище, еще один оказался самозванцем, а четверо остальных – теми, с кем лучше не связываться. И никто из них не был моим родственником.

Мне казалось, что все потеряно, и тогда мистер Догни вспомнил о Реестре цилиндров. Вижу, вы не понимаете… В Льотомне все носят цилиндры, и каждый головной убор заносится в специальный реестр: ему присваивается номер, и там также указано, для кого, когда и где он был сделан. Без особой надежды я отправил запрос в реестр. Вскоре мне пришел ответ с двадцатью именами.

Среди этих имен были и те, кого я уже вычеркнул, но больше там было тех, кто давно умер. И все же одно имя в списке меня особо заинтересовало.

Отправившись по указанному под именем адресу, я выяснил, что в квартире давно никто не живет. Старуха-соседка сказала, что когда-то там жил конфетник Говард Фиш. По ее словам, это был отзывчивый и приятный джентльмен, добродушный и улыбчивый. Он, мол, всегда уважительно ко всем обращался, даже к котам, вот только доброта не довела его и его семью до… добра. Старуха отказалась говорить, что именно произошло, и сообщила лишь, что ответы на свои вопросы я получу в долговой тюрьме Гримсби.

Все встало на свои места: при попадании в долговую тюрьму имя человека отовсюду вычеркивают, а его адрес убирают из почтовой и справочной служб – видимо, из Реестра цилиндров Говарда Фиша исключить просто забыли.

И я отправился в долговую тюрьму. Гримсби мало чем отличается от приюта Гроттеморт, и я уверен, в тех стенах обитают собственные монстры. Говарда Фиша я там не обнаружил, зато нашел других Фишей. Джорджа и Грейс. По совету мистера Догни я сказал главному надзирателю, что меня прислал желающий остаться анонимным жертвователь и что он хотел бы погасить часть долга кого-то из здешних несчастных, начав с Фишей. Нам позволили встречу.

Они выглядели больными, эти люди, бледными и исхудалыми, с тонкими поседевшими волосами, несмотря на то что не были стариками. Стоило им меня увидеть, глаза Грейс Фиш тут же ярко-ярко загорелись, а лицо Джорджа озарилось. Они меня узнали, хоть и видели в последний раз младенцем.

История их очень печальна. Моя мама попала в долговую тюрьму из-за того, что мадам, у которой она работала гувернанткой, ложно обвинила ее в краже столового серебра, и ни эту черствую женщину, ни господина судью не смутило то, что у мамы аллергия на серебро. Оскорбленная подобным «предательством от прислуги», мадам оценила свои уязвленные чувства в много тысяч фунтов. Что касается моего отца, то он попал туда из-за своего отца. Семейное дело Фишей обанкротилось, и долги оказались настолько большими, что их не смогли бы выплатить даже правнуки старого конфетника Говарда Фиша. Мой отец вырос в долговой тюрьме.

Грейс и Джордж встретились в этих мрачных стенах, полюбили друг друга, и у них родился я. Но, как и всех детей, рождающихся в Гримсби, меня забрали и передали в приют. Мама и папа не хотели меня отдавать, но им не оставили выбора. Я был зол на мерзавцев из приюта – они убедили меня, что родители бросили меня из-за носа, но больше я злился на себя за то, что поверил им.

Отец не хотел говорить, почему разорился мой дед, лишь нехотя признался, что он, вероятно, до сих пор жив. Известие это, впрочем, нисколько меня не обрадовало, учитывая то место, где он находился.

После посещения Гримсби я отправился к дедушке.

«Инсейн-Тру»… худшее из мест в Льотомне. Как будто здание из Ворбурга в один момент просто выросло прямо в нашем городе. Лучше умереть, чем попасть в лечебницу для умалишенных на холме Чаттерлинг.

Дедушка Говард мало чем походил на человека, когда я его увидел. Трясущийся, затянутый по самые глаза в смирительный кокон и застегнутый на пару дюжин ремней. Он все бормотал какую-то бессвязную белиберду, все твердил о Машине Счастья, которую изобрел, о ключах и замка́х. Говорил о том, что Машина внизу… в самом низу, под хранилищем, за большой стальной дверью – скрывается среди прочих сокровищ жирных самодовольных типов с площади. Он не сказал, с какой именно площади, но меня тогда это не сильно волновало. Дед был совершенно безумен – вряд ли кто-то мог бы в этом усомниться…

Я вернулся к мистеру Догни, рассказал ему о своих поисках и неутешительных открытиях. Он мог лишь посочувствовать. Да, я нашел свою семью, но, и без того невеселая, моя жизнь наполнилась горечью. Родительские долги, сумасшествие деда… а еще меня все не отпускали мысли об этой неведомой Машине. Я не мог спать, почти не ел, слова деда не выходили у меня из головы.

Я снова отправился в Гримсби, встретился с отцом и попытался узнать у него что-нибудь об этой Машине Счастья. Он был непреклонен – Джордж Фиш ненавидел своего отца, справедливо виня его в своих бедах. «Машина, которая создает счастье! – презрительно бросил он. – Если бы она существовала, наша жизнь была бы совершенно другой, сынок!»

Я покинул отца в разбитых и смешанных чувствах. Вернулся домой. Увидев мое потерянное, меланхоличное состояние, Каркин начал выпытывать, и я выложил ему все, что узнал. На это он сказал: «Да, твой отец ненавидит твоего деда и считает, что тот спятил. Думаю, твой дед действительно спятил. Но это еще не значит, что он ошибается по поводу Машины. И ее местонахождения…»

Я задумался. Если гремлин прав и мой дед действительно изобрел Машину Счастья, то я просто обязан ее отыскать – и кто знает, вдруг я смогу с ее помощью сделать счастливой свою горемычную семью. Я надеялся, что Машина каким-то образом поможет мне вытащить родителей из долговой тюрьмы.

Еще трижды я навестил деда в «Инсейн-Тру», каждый раз словно оставляя там частичку своего рассудка, но ничего нового не узнал. Он продолжал твердить все то же: про подземное хранилище, стальную дверь и площадь. И тогда я решил взглянуть на все это буквально – взял план города и попытался отыскать площадь, на которой может находиться то самое хранилище со стальной дверью, и… я отыскал. (Так я в тот момент думал.)

Это был «Банк Троттера и Коттера» с площади Старого Короля. И правда: где еще Машина могла быть спрятана, как не в подземном банковском хранилище?!

Решение появилось само собой. Я понял, что должен делать, и мы с Каркином начали составлять план. Никто еще не влезал в хранилище Двух Толстяков, но ни у кого из них не было в компаньонах гремлина, ни у кого из них не было инженерного гения мистера Догни, хотя последний так и не понял, для чего мне понадобились кое-какие из его изобретений.

Влезть в хранилище банка Двух Толстяков лишь с Каркином было невозможно – нам требовались помощники. И мы их нашли. Первым делом мы проникли в логово гремоловов и освободили из клеток всех гремлинов, которые там дожидались скорой отправки в газовый ящик. Мы спасли их от ужасной смерти, а гремлинские законы чести обязывали их вернуть долг. Так у нас появилась настоящая… Что? Банда?.. Фу!.. Я хотел сказать – компания отчаянных искателей приключений.

Вскоре мы были готовы провернуть задуманное.

Не стану обременять вас подробностями всего дела, скажу лишь, что завершилось оно одновременно и успехом, и провалом. Мы влезли в хранилище, но Машины там не оказалось. Зато там были деньги. О, это осуждение в ваших глазах, доктор… хм… Но мне нисколько не стыдно, к тому же у Двух Толстяков держала свои денежки старуха Гроттеморт – она часто хвасталась, что лично дружит с обоими банкирами. Я не буду оправдывать себя, убеждая вас, что взять деньги меня уговорил Каркин, хотя он и сказал, что уходить с пустыми руками из банка глупо. В общем, мы забрали все, что было в хранилище, – почти триста тысяч льотомнских фантов.

Ну и шумиха тогда поднялась. Мы враз стали героями дня! Героями недели как минимум! Двор Р’Оз был поставлен на уши, и это вам не ленивозадая полиция Тремпл-Толл – вы только подумайте: у ваших здешних увальней можно украсть прямо из-под носа Пыльное море, а они и не почешутся!

После ограбления «Троттера и Коттера» за дело взялись лучшие представители полиции Льотомна, сыщики Моркоу и Клю. Это не могло не льстить: о них частенько писали газеты, у каждого из них на счету было несколько пойманных и обезвреженных городских злодеев и безумных гениев, а что уж говорить об обычной шушере…

Несмотря на это, мы обвели их вокруг пальца. О, оказалось, что обводить полицию вокруг пальца – это мой врожденный талант.

Выждав, когда даже эхо от учиненного нами переполоха уляжется и Моркоу с Клю переключат свое внимание на других грабителей, я постепенно выплатил долги за родителей. Это заняло больше времени, чем я рассчитывал, – целый год: понимаете, если бы я выложил сразу всю сумму, подобное вызвало бы вопросы.

Но вот наконец мама и папа покинули Гримсби, снова обрели свои имена, их восстановили в королевских ведомствах, а еще через полгода (проклятая льотомнская бюрократия!) им вернули старую дедушкину квартиру. Отсутствие Машины Счастья в хранилище под банком меня не слишком огорчало, и, признаться, я практически и думать о ней забыл. Но ненадолго.

Вскоре после того, как дедушкина квартира вернулась к моему отцу, во вновь распечатанный почтовый ящик пришло письмо без обратного адреса, хранившееся на почте многие годы. Я помню его наизусть. В письме говорилось:

«Здравствуй, старый друг.

Я столько раз порывался тебе написать, но стыд пожирал меня от одной лишь мысли о том, как ты читаешь мое письмо, презрительно комкаешь его и швыряешь в огонь.

Я знаю, что ты злишься на меня – впрочем, заслуженно, но я должен умолять тебя о прощении перед самым концом. Он скоро придет за мной. Я знаю. Этот ужасный человек уже заполучил Машину, но ему достался лишь один ключ. Как только он выяснит, что нужен и второй, он явится. Я не могу допустить, чтобы он запустил Машину… У него нет Тайного ингредиента, а это значит, что с помощью Машины он сделает вовсе не счастье. Ты прекрасно знаешь, о чем речь.

Но я ни за что не отдам ему ключ. Я отправляю его тебе, старый друг. А тайну Рецепта я заберу с собой. Яд уже приготовлен, и это мои последние мысли. Мои последние сожаления. О нашей былой дружбе и о моем предательстве.

Прости меня за то, что я сделал.

Прощай.

Реймонд Реджинальд Рид. Без эпилога».

Что ж, письмо и приложенный к нему ключ подтвердили то, что мой дед действительно изобрел Машину Счастья.

Я показал письмо отцу и уговорил его рассказать правду. Нехотя он поведал мне поистине невероятную историю о сумасшедшем изобретателе и о Машине Счастья.

Мой дед, Говард Фиш, был механиком и в то же время испытывал непреодолимую страсть к сладкому, поэтому нет ничего удивительного в том, что свою жизнь он посвятил изобретению механизмов, производивших конфеты.

Конфеты всегда поднимали ему настроение, он искренне считал, что с их помощью ему удастся сделать и людей кругом чуть более счастливыми, чем они были. В какой-то момент его стал мучить вопрос, как сделать людей счастливыми по-настоящему. Вы можете назвать это вдохновленностью, а можете манией, но, каждый день сталкиваясь с горестями, наблюдая страдания и несправедливость, Говард Фиш мечтал хоть немного это изменить.

Мой дед и его близкий друг, Реймонд Рид, владели крошечной кондитерской на границе Соуэр и Кэттли. Она называлась «Далокошшш» – «Шшшоколад» наоборот. Мой дед, как я и говорил, изобретал различные механизмы, которые производили конфеты, а мистер Рид умело эти конфеты продавал. Все шло своим чередом, сладости из кондитерской немного воодушевляли людей, но Говарду Фишу этого было мало…

Он все сильнее погружался в себя, все отчужденнее становился. Реймонд Рид скептически относился к идеям моего деда, и его можно понять: кому в здравом уме придет в голову сделать людей счастливыми, верно?

Сомнения друга, впрочем, нисколько не волновали Говарда Фиша. Он ушел в свои изыскания с головой, работал сутки напролет и не замечал, что в поисках счастья для всех кругом делает несчастными своих близких: жену и маленького сына, о которых будто бы и вовсе забыл.

Время шло, и однажды в мастерской, что была устроена в подвале кондитерской, появилось странное устройство, которое мой дед взбудораженным шепотом называл «Машина».

Мой отец, Джордж Фиш, видел Машину лишь однажды – она его впечатлила, но также и испугала. Он помнил, что́ о ней говорил его отец: все ее детали неповторимые, каждая специально сконструирована и четко выверена.

Шоколад, который производила Машина, был невероятно вкусным, но дед понимал, что это не то. Он пытался усовершенствовать свое детище, и, хоть с каждой новой модификацией шоколад выходил все вкуснее, Говард Фиш отчаивался все сильнее. «Это просто вкусно, – говорил он. – Это удовлетворение. Но это никакое не счастье!»

Реконструкция длилась годами. Устройство в мастерской все меняло свою форму, в нем появлялись новые детали, а старые превращались в нечто иное.

Реймонд Рид, как и прочие, считал дедушку помешанным и хотел поскорее запустить Машину и начать продавать новый шоколад, но Говард Фиш был непреклонен. Он говорил, что запустит свое изобретение, лишь когда оно будет полностью готово. Старые друзья рассорились, и Рид, заявив, что Машина в понимании Фиша никогда не будет готова и что он не намерен подыгрывать его прогрессирующему безумию, ушел.

Мой дед остался в кондитерской один. Он повесил табличку «Закрыто» на дверь и продолжил поиски, со временем превратившись в настоящего затворника: ни с кем не общался, практически не покидал свою мастерскую.

Но работа шла… Говард Фиш давно отмечал, что шоколад вызывает у людей радость, эмоциональный подъем, душевный трепет и, как бы наивно это ни звучало, ощущение влюбленности. Оставалось лишь понять, как это работает и как усилить эффект, сделать его продолжительным. Однажды он понял, что дело не в Машине, а в рецепте шоколада.

Говард Фиш изучал строение человеческого мозга, изучал принципы работы органов чувств, он даже отыскал под городом сумасшедшего доктора-реаниматора и, едва не оказавшись на его разделочном столе, узнал кое-что о безумии и пограничных состояниях. Счастье – это вид сумасшествия, решил Говард Фиш. Он знал, что счастье возможно вызвать, оставалось лишь придумать как…

Об этом периоде жизни своего отца Джордж Фиш меня не особо смог просветить, так как и сам практически ничего не знал. Он сказал лишь, что Говард каким-то образом сперва открыл рецепт Несчастья. Его шоколад, по-прежнему будучи просто пальчики оближешь, вызывал у того, кто его съест, непреодолимую горечь и тягу свести счеты с жизнью. Несмотря на подобное ужасное изобретение, мой дед не отчаивался. Наоборот: он якобы нашел то, что так долго искал. Несчастье и счастье, мол, невероятно близки друг к другу – это две противоположности, которые находятся на расстоянии вытянутой руки. И мой дед стал работать над изобретенным им Несчастьем, пытаясь отзеркалить его… Он исследовал тонны архивов, проверял и экспериментировал – и в итоге по крохам собрал то, что назвал Рецептом.

А затем, спустя почти пять лет после того, как кондитерская закрылась, Говард Фиш неожиданно появился на пороге у своего старого друга Реймонда Рида. Он сообщил ему, что Машина Счастья наконец готова. Тот, разумеется, не поверил, и тогда дедушка вручил ему шоколадку. Когда Реймонд Рид сделал первый укус, все стало очевидно. Шоколад действительно делал того, кто его ел, счастливым. Действие длилось чуть больше получаса. Целых полчаса счастья! Настоящего, неподдельного, искреннего, когда мир кругом кажется невероятно приятным местом, а люди – наипрекраснейшими существами.

Вместе Говард Фиш и Реймонд Рид открыли старую кондитерскую. «Далокошшш» вновь начал принимать посетителей. Счастье стало потихоньку расползаться по городу. Даже мой дед был счастлив: он сумел! Он сделал то, чего всегда хотел!

Но у судьбы, знаете ли, свое видение того, что и как должно происходить, и то, что произошло далее, вы, доктор Доу, думаю, назвали бы всего лишь логичным следствием. Осознав, что́ именно изобрел мой дед, Реймонд Рид поддался алчности… Однажды он украл Машину и сбежал.

Говард Фиш обезумел от горя. Он уверял всех, что изобрел Машину Счастья и что ее у него похитили, но никто не верил. Когда он говорил, что эта Машина производит шоколад, над ним попросту смеялись.

Решив начать все сначала, мой дед приступил к созданию новой Машины, вот только сбережений у него не было, и он взял ссуду у Двух Толстяков. К сожалению, итог был ожидаемым: повторить Машину Говарду Фишу никак не удавалось, а банкиры не славятся своим терпением.

Мой дед был не в себе – его волоком вытащили из мастерской и отвезли в «Инсейн-Тру», а его жену и сына отправили в долговую тюрьму Гримсби, где они стали работать в попытке погасить долги. Бабушка моя умерла там, так и не увидев свободу…

Вот что рассказал мне мой отец. Ему было горько и больно вспоминать все это, но он считал, что я имею право знать.

И тогда я понял. Понял, что должен делать.

Мой дед, преданный лучшим другом, лишенный творения всей своей жизни и запертый в лечебнице для умалишенных… Мой отец, который почти всю свою жизнь провел в долговой тюрьме, моя мать, оклеветанная и осужденная, родившая меня в той же долговой тюрьме. Ну и я, лишь чудом уцелевший в приюте мадам Гроттеморт. Думаю, не будет преувеличением, если я назову нашу семью самой несчастной во всем городе. При этом я прекрасно помнил детей, с которыми рос, знал, как несчастен мистер Догни, скажу больше – я не видел и проблеска надежды в глазах людей, что меня окружали…

Я решил, что должен это исправить, а для этого мне была нужна Машина, которая в буквальном смысле производит счастье. И я стал искать.

Мне было известно только то, что Машина находится под каким-то из банков. К несчастью (в частности, господ банкиров), практически все банки в Льотомне квартируют на площадях, и я стал проникать в них – в один за другим…

Быть преступником непросто, скажу я вам. Особенно когда за тобой гоняются такие ищейки, как Моркоу и Клю. Но я был умным – умнее их, я всегда был на два шага… даже не впереди, а сбоку, в стороне, глядел на их нелепые потуги меня отыскать. И хоть удача неизменно мне сопутствовала, каждый последующий банк было ограбить сложнее, ведь на мои поиски бросили все силы Двора Р’Оз.

И вот банки в городе уже практически закончились, полиция прекратила уступать мне в изобретательности, а Машины по-прежнему нигде не было. В какой-то момент удача изменила мне, и меня загнали в угол.

Полицейский сыщик Моркоу просчитал мои планы и создал хитроумную ловушку, а сыщик Клю захлопнул ее. Спастись не представлялось возможным, я уже явственно слышал стук судейского молотка, ощущал кандалы на запястьях и видел угрюмые стены камеры в Башне, когда прямо в этой ловушке откуда ни возьмись появился незнакомец. Он сказал, что поможет мне – и не просто выбраться из западни, а найти то, что я на самом деле ищу.

Когда я спросил, кто он такой и откуда ему известно о моих делах, он сказал, что его послал… мистер Блохх. Услышав от незнакомца это имя, я сперва даже не поверил. Блохх… о нем знают многие из… хм… так скажем, представителей не очень уважаемых профессий. Мистер Загадка. Мистер Тайна. Тот, кто, по слухам, поможет, если вы попали в затруднительное положение. Консьерж преступного мира.

Разумеется, я согласился на все условия. Человек мистера Блохха вытащил нас с Каркином из западни и передал мне конверт: в нем был договор, под которым мне надлежало поставить свою подпись. Со своей стороны мистер Блохх обещал предоставить мне сведения о местонахождении Машины Счастья и помочь с планом по ее похищению. Боясь поверить в то, что это происходит наяву, я все подписал.

Сразу же, как подписанный договор оказался у связного, тот вручил мне новый конверт с планом действий и билетом. Билетом в Габен. Как же я был зол тогда – не передать словами. Я искал не там, не в том городе…

Попрощавшись с родителями и мистером Догни, я отправился на вокзал, мы с Каркином и несколькими нашими носатыми друзьями сели на поезд и отправились сюда. По прибытии началась подготовка, и в итоге мы забрались в «Ригсберг-банк».

Мистер Блохх все продумал, до мельчайших деталей. Миссис Фрункель должна была обеспечить прикрытие, если бы кто-то стал любопытствовать. Мистер Граймль решал сиюминутные задачи – разыскивал, находил нужное, передавал сведения: через него я и получал послания от мистера Блохха…

Что? Нет, лично я этого господина ни разу не видел. Думаю, ни игрушечница, ни частный сыщик и сами не представляют, в чем участвовали. Блохх так и действует. Через людей, которые связываются с другими людьми, которые, в свою очередь, связываются с третьими. Большинство принимает участие в его планах вынужденно или неосознанно. Среди таких неосознанных агентов были и вы, господа.

Вы совсем не кажетесь удивленным, доктор. Что ж, он говорил, что вы очень умны…

Вот, собственно, я и рассказал вам, чем для меня является Машина Счастья. Теперь вы все знаете.

Прошу вас, сделайте мне одолжение… У меня в горле пересохло, а желудок настойчиво требует сладкого… Что, больше не осталось этих замечательных коврижек? А вы можете позвать миссис Трикк? Ее любимый гость голодает!..

…Доктор Доу посоветовал мистеру Фишу не налегать на сладкое в его состоянии. На что миссис Трикк сказала, что сладкое, которое печет она, совсем не вредное, а очень даже полезное.

Поставив перед Фишем новое блюдо с еще теплыми коврижками, она с важным видом удалилась на кухню.

– Что ж, – подытожил доктор, выдохнув облако вишневого дыма, – практически с самого начала этого дела стало очевидно, что мы являемся частью вашего плана, мистер Фиш. Вряд ли вы сообщили бы ключевые сведения случайным посторонним лицам. А учитывая, что за всем стояли мистер Блохх и его Клуб заговорщиков, с которыми мы уже имели неудовольствие столкнуться…

– Клуб заговорщиков?! – воскликнул Фиш. – Невероятно! Мне никто не сообщил о клубе! То есть выходит, я тоже… заговорщик из клуба? Восторг и великолепие!

– Это мы его так назвали, – горделиво сообщил Джаспер. – Мы подумали, что это не просто «Блохх и К°», а настоящая тайная организация вроде клуба по интересам.

– Да, и их интерес – портить другим жизнь.

– Вы слишком строги, доктор!

– Убийцы, вымогатели, воры, преступники различных мастей…

– Хорошо, вы в меру строги.

Доктору, как, впрочем, и всегда, было не до смеха.

– О мистере Блоххе мы поговорим после, – сказал он. – Если позволите, я задал бы вам несколько вопросов, которые все не дают мне покоя.

– Слушаю вас.

– Ртуть. Вы купили несколько баллонов ртути на Железном рынке. Зачем они вам? Я нашел следы ртути в банке, там, где была дверь хранилища. Что именно вы с ней делали?

Фиш усмехнулся.

– Это приправа.

– Простите?

– Гремлины просто обожают ртуть. Это их излюбленная еда, в то время как сталь они считают чем-то вроде остывшей овсянки. Мне понадобилось очень много приправы, чтобы мои маленькие друзья слопали всю дверь без остатка.

– А субмарина? – вклинился Джаспер. – Откуда она у вас?

Доктор кивнул – его это тоже интересовало.

– Эту подводную красотку мне предоставил мистер Блохх. Согласно его плану, на ней я должен был скрыться из города, когда все закончится, но теперь…

– А что за приспособление помогало вам так высоко прыгать? Его тоже изобрел мистер Догни?

Фиш покачал головой.

– Это из здешних изобретений. «Прыгающие туфли Карро». Купил в лавке – они мне сразу понравились. Уверен, мистер Догни их оценил бы. В своем обычном виде эти туфельки позволяют прыгать всего на два-три фута в высоту, но я в них кое-что подкрутил, поставил усиленные пружины и…

– Дядюшка! – воскликнул Джаспер. – Мне срочно нужны такие туфли! Ты можешь их купить?

– Ни за что. Ты же не блоха, Джаспер, чтобы прыгать по городу.

– Ну во-от… – обиженно протянул мальчик, но дядюшка наконец перешел к тому, что его действительно волновало:

– Вернемся к вашему плану, мистер Фиш, и нашему с Джаспером в нем участию. Думаю, мистер Блохх сообщил вам, что Машина находится у мистера Портера, и с нашей помощью вы решили спровоцировать его – заставить нервничать, чтобы он тем самым выдал ее местоположение. Таким образом мы сделали бы за вас почти всю работу, а вам оставалось бы лишь выждать и, узнав, где Машина находится, похитить ее у Портера. Разочарован.

– Вы разочарованы?

– Уж я-то полагал, что такой интриган, как мистер Блохх, изобретет нечто более сложное и тонкое, а вы, как человек, бесспорно… экстравагантный, придумаете что-нибудь не столь устаревшее, покрытое плесенью и поросшее бородой, как банальное исполнение задуманного чужими руками.

Фиш пожал плечами.

– Вы называете это устаревшим, а я – неустаревающей классикой. Все зависит от того, как на это смотреть.

– Мистер Фиш, – сказал доктор Доу, – вы кажетесь очень честным и искренним человеком. Прямо как тот, кто говорит: «Я не лгу, поверьте!» И я все не могу понять, лжете вы или же говорите правду. Но я точно знаю, что вы совершенно парадоксальный человек.

– Можете звать меня мистер Парадокс, – радостно предложил Фиш.

– С вашего позволения, я буду звать вас мистером Фишем, мистер Фиш. Так когда именно все началось? Когда мы с Джаспером были втянуты в ваши игры? Полагаю, мадам Леру не случайно принесла мне гремлина.

– О, ей посоветовали отнести эту… хм… «заразную штуковину» к доктору: «Ох, мадам Леру, кажется, оно заразное! Как бы узнать? Может, есть какой-то проверенный доктор?..»

– Значит, и кража у вас ящика на вокзале была подстроена.

Впервые за все время разговора Фиш нахмурился.

– Была подстроена, – подтвердил он, – но не мной. Это в план привнес мистер Блохх. Без моего ведома. Он знал, что я не стану попусту рисковать своими гремлинами, и подослал на вокзал воришку. Когда выяснилось, что одного ящика не хватает, я был в ярости, но ничего не мог поделать. Немного утешает, что всех кукольных пассажиров, кроме одного, нам удалось отыскать. Но Брекк-слюнявый – маленький мистер, которого принесла вам мадам Леру, – стал жертвой интриг Блохха. А он был неплохим парнем, знаете ли, разве что постоянно пускал слюни. Жаль его… Хотя Брекк сам виноват: ему говорили, что нельзя есть кукол… эх…

– Вы так и не сказали, зачем втравили нас с Джаспером в свои дела. Наше участие существенно все усложняет. И почему именно мы?

Взяв с блюда последнюю коврижку, Фиш принялся вертеть ее в руке, пытаясь понять, с какой стороны к ней лучше подступиться.

– Ваше участие было прописано в договоре, – сказал он. – Видимо, здесь что-то личное.

– Неужели Блохх думал, что мы не догадаемся? Разбрасывая столь явные улики, он полагал, что мы будем слепы до самого конца?

– О нет. Я не знаю его целей, но касательно вас он выразился предельно ясно. Это был эксперимент. Мистер Блохх хотел выяснить, что в вас сильнее: дух противоречия или же любопытство – в какой именно момент вы прекратите играть в его игру, понимая, что это игра, а сами вы всего лишь…

– Марионетки? – раздраженно спросил доктор Доу. – Думаю, это месть. Месть Блохха за то, что мы помешали его планам в прошлый раз.

Фиш с улыбкой покачал головой.

– Об этом мне ничего не известно, но, насколько я понял из письма, он восхищен вами, доктор. Блохх не собирается вредить вам. Ему всего лишь доставляет удовольствие наблюдать за тем, как вы наигрываете мелодию по прописанным им ноткам. Не стану отрицать: я мог бы спровоцировать Портера и сам – оставил бы ему намек. Ваше участие не требовалось, но… это ведь мистер Блохх – кто знает, что творится в его голове?

– И вот мы подошли к тому, зачем все это было нужно. Машина.

Фиш кивнул.

– Мы знали, что Портер забрал себе Машину, как только Ригсберги заполучили лавку Рида. Мистер Блохх как-то выяснил, что Портер не смог ее запустить и выбросил на свалку. О чем он, разумеется, пожалел. Вы должны были дать Портеру понять, что грабители искали именно Машину, что заставило бы его задергаться. И он задергался: бросил все свои силы на поиски. Скоро он добудет Машину, я знаю… Ну а мы должны успеть забрать ее у него, прежде чем он попытается ее запустить.

– Вы сказали «мы»? – спросил доктор Доу.

– Но ведь ему нужен второй ключ! – встрял Джаспер.

– У него оба ключа. Хотя правильнее будет сказать, что второй он получит в ближайшее время.

– Мы думали, что второй ключ у вас!

Фиш скрипнул зубами. Было видно, что ему невероятно стыдно.

– Мистер Фиш?

– Вы ведь помните, как именно я изловил Каркина? Его подвела излишняя самоуверенность. К сожалению, я также стал ее жертвой. На субмарине было невероятно скучно, у меня заканчивались сладости, и я отправился в кондитерскую, где нос к носу столкнулся с сержантом Кручинсом и его бестолочами. Они узнали меня и бросились в погоню. Рассчитывая, что одурачу фликов, я сам загнал себя в ловушку: переулок, через который я бежал, оканчивался тупиком. Флики попытались меня схватить. Их было больше, а я… ну, не сказать что умею драться. Мне удалось ускользнуть лишь чудом, но один из констеблей, удачливый мерзавец, разорвал мой карман. Я не сразу понял, что ключа нет, а когда обнаружил пропажу, было слишком поздно. Теперь Портеру по силам запустить Машину. Мы должны помешать ему!

– Снова это неуместное «мы». Почему вы решили, что мы станем вам помогать, мистер Фиш? Я думаю, нам с Джаспером настала пора обрезать нити и перестать быть марионетками.

– Блохх знал, что вы так скажете…

– Ну разумеется!

– А еще он особо подчеркнул, что вы не сможете остаться в стороне. Это противоречит вашей природе. Портер, как верно заметил Джаспер, – настоящий злодей. Он погрузит город в отчаяние, жизнь здесь завянет, люди будут каждый день убивать себя. Вы знаете о банковском горемычном порошке? Замечательно! А теперь представьте, что весь город погружен в нерассеиваемую тучу такого порошка, только намного более концентрированного. Чистое горе, нефильтрованное несчастье. Спросите себя, доктор, сможете ли вы спокойно наблюдать за последствиями, зная, что могли все это предотвратить?

Доктор Доу поморщился.

– Очень грубый ход. И бессмысленный. Странно давить на мое человеколюбие…

– Никто не спасется. Это затронет всех.

– Дядюшка, мы должны! – взволнованно воскликнул Джаспер.

– Но тогда Блохх победит.

– Вы не понимаете, доктор, – сказал Фиш. – Блохх уже победил. Он всегда побеждает. Уверен, в прошлый раз, когда вы его якобы обыграли, на деле сработал какой-то из его запасных планов. Ведь он по-прежнему на свободе, так? По-прежнему плетет интриги, и никто до сих пор не знает, кто он такой. Но я должен еще кое-что заметить, доктор. Вы противостоите вовсе не Блохху и не мне. Блохх вам не враг… По крайней мере, сейчас.

Доктор Доу по-прежнему выглядел непреклонным. Фиш потянулся за коврижкой, позабыв, что уже доел последнюю.

– Как грустно, – сказал он. – Но у меня ведь еще была конфета в кармане пальто… Джаспер, ты не мог бы мне ее принести?

Джаспер выбрался из кресла и понесся наверх.

– Доктор, – Фиш понизил голос. – Блохх просил напомнить вам, если вы вдруг забудете: на самом деле вы готовы сделать что угодно ради вашего племянника. Готовы пойти на что угодно… Вы ни за что не позволите ему стать жертвой творения Портера.

Доктор Доу чуть наклонил голову, его черные брови превратились в одну линию, вокруг глаз залегли тени.

– Я не знаю насчет Портера, мистер Фиш, – сказал он едва слышно, – но вы самый настоящий злодей. Я вам не верю. Вы тут рассказали вашу слезливую историю из детства, столь красочно живописали ваши семейные горести. Но вы и сами не замечаете, как переигрываете. Может, не было никакого Уилли-Прищепки из приюта, убитого злобным воспитателем. Может, и прочего не было. Вы отъявленный лжец, мистер Фиш.

Фиш наделил доктора пристальным взглядом, откинулся на спинку кресла, и его лицо изменилось – преисполнилось коварства и ехидства. Это больше не был тот добродушный и задорный человек, который только что самозабвенно уплетал сладости и во всеуслышание заявлял, что мастерству миссис Трикк позавидовал бы и придворный кондитер королевской семьи Льотомна.

– Вы ведь знаете, доктор, что умников никто не любит? – спросил он. – Что вам показалось самым подозрительным в моей истории?

– Хотите подкорректировать ее для следующих наивных простаков?

– Вы поможете мне, доктор, – не терпящим возражений тоном заявил грабитель банков. – Вы и сами это понимаете. Блохх по секрету сообщил мне кое-что. Оказывается, и у нашего доброго доктора есть свои тайны. Вы ведь не хотите, чтобы я кое-что рассказал Джасперу?

– Вы не посмеете!

Фиш усмехнулся.

– О, кажется, вы уже жалеете, что не сдали меня людям Ратца, господин предсказуемый доктор Доу?

– Вы мерзавец, Фиш!

– Разумеется. И поэтому мне ничего не стоит выдать вашу тайну. Думаю, Джасперу будет очень любопытно узнать…

Джаспер появился в гостиной.

– Что мне будет любопытно узнать?

Фиш тут же переменился в лице. Вновь стал приятнейшим и честнейшим до корней волос. Беда только в том, что волос у него не было.

– О, моя конфетка!

Он нетерпеливо выхватил конфету из рук мальчика и принялся шуршать оберткой.

– Так что мне будет любопытно узнать? – спросил Джаспер.

Фиш выразительно поглядел на доктора, засовывая конфету в рот.

Доктор хмуро процедил:

– Будет любопытно узнать план мистера Фиша по похищению Машины у мистера Портера.

– Верно, – улыбнулся грабитель банков. – Как только Портер заполучит Машину, он тут же доставит ее в свой особняк на улице Кленов. Дома у него – а если точнее, в спальне на третьем этаже – имеется специальная сейфовая комната. Вероятно, именно туда он Машину и засунет. Не удивляйтесь, я все заранее разузнал о его привычках. У меня даже есть циферный код от замка сейфовой комнаты: девять, один, семь, семь, три, три и восемь. Ты записал, Джаспер? Девять, один, семь, семь, три, три, восемь. Ни в коем случае нельзя ошибиться, ведь тогда сразу же включится сирена.

Доктор Доу поджал губы.

– Значит, вы решили и из нас сделать грабителей?

– Ну же, доктор, вы ведь помните о последствиях? Когда городу грозит настолько страшная беда, не стоит быть таким щепетильным. К тому же я придумал просто превосходный план. Вам он понравится! Непре… – Фиш вдруг запнулся и поморщился. – Непременно понравится, да… В общем, слушайте. Легче всего проникнуть в особняк Портера через…

Фиш замолчал. Он зажмурился и высунул изо рта язык. Багровый, вмиг покрывшийся потом, грабитель банков кашлянул, после чего выдал нечто невразумительное: «Кхра… кхре… кхнф… кхрнф…» – и вдруг начал дергаться. Изо рта у него пошла бурая пена, глаза закатились, и он опал в кресле.

Джаспер в ужасе бросился к нему.

– Дядюшка!

Доктор Доу лениво выпустил изо рта очередное облачко вишневого дыма. Казалось, он совершенно равнодушен к неожиданно постигшему мистера Фиша несчастью.

– А я ведь предупреждал, что в его состоянии не стоит злоупотреблять сладким, – сказал он. – Но никто никогда не слушает доктора.

– Дядюшка! – возмущенно воскликнул Джаспер.

Доктор Доу со вздохом поднялся из кресла. Раскрыв саквояж, достал шприц с серебристой жидкостью. Быстрый укол в шею – и мистер Фиш затих.

– Помоги мне отнести его в кабинет.

Доктор и его племянник взяли Фиша под руки и понесли к лестнице.

На полу возле кресла, где только что сидел грабитель банков, остался сиротливо лежать пестрый конфетный фантик.

Два экипажа быстро катили по тесному переулку в сторону канала. Первым продвигался угольный «Трудс», в котором, словно патроны в барабане, находились шестеро мрачных джентльменов в длинных пальто и цилиндрах. За «Трудсом» следовал черный в тонкую белую клетку экипаж. В нем ехал господин управляющий банка, глядя в окно и предаваясь гнетущим предчувствиям.

Сопровождавшая мистера Портера мисс Кэрри́ди вырвала его из размышлений:

– Сэр, вы уверены, что говорить с ним без мистера Ратца – хорошая идея? – спросила она.

Экипаж подпрыгнул на ухабе, и мистер Портер выругался.

– Я должен сам забрать Машину, – сказал он. – И должен лично передать добытые сведения… этому человеку.

– Есть вероятность, что он вас обманет?

Мистер Портер одарил попутчицу тяжелым взглядом.

– Скажу вам так, мисс Кэрри́ди: если Рипли и решит меня провести, я ничего не смогу предпринять. Как в одиночку, так и с помощью мистера Ратца.

– Вам не кажется, что вы переоцениваете этого мистера Рипли, сэр?

Мистер Портер промолчал. Нет уж, он точно его не переоценивал.

– И вы убеждены, что Машина у него?

– Поиск привел к нему.

– Но откуда он узнал, что вы ее ищете?

– Не имею ни малейшего понятия.

Мисс Кэрри́ди задумалась.

– Машину со свалки забрал мистер Мунк, старый паромеханик, он оставил ее у изобретателя Бэббита, обменяв на какие-то детали, так? А после этого Машину у Бэббита купил часовщик Кронич, посланный мистером Рипли. Кто-то на свалке братьев Кирби мог рассказать Рипли о ней?

– Я позаботился о том, чтобы никто не болтал. Сообщить ему обо всем мог лишь паромеханик Мунк, но… что вы пытаетесь понять, мисс Кэрри́ди? Зачем все это?

Старшая клерк-мадам слегка вскинула голову и важно сказала:

– Вы ведь знаете, сэр, в чем именно состоит моя работа. В проверке благонадежности и платежеспособности безнадег. Ложь и выдумки. Я должна раскрывать их, иначе банк понесет убытки, выдав ссуду не тому. И сейчас я пытаюсь понять, кто такой этот мистер Рипли и откуда ему стало известно про Машину. Разве вам самому не любопытно?

– Этот тип убил четверых моих людей и едва со мной не расправился. Если его интересуют лишь сведения, которые мы добыли, я предпочту их ему предоставить, и я очень надеюсь… вы не ослышались, мисс… надеюсь, что он отдаст мне Машину.

– Простите мне мою дерзость, сэр, но я считаю, что мы должны знать, с кем имеем дело. Этот человек возник из ниоткуда. Его здесь не должно быть. Откуда он взялся? Зачем ему нужен мистер Тик-так?

– К сожалению, я не могу задать ему эти вопросы.

– Зато я могу.

– Мисс Кэрри́ди…

– Сэр. Я хоть раз подвела вас?

Мистер Портер пронзил ее резким, преисполненным подозрения взглядом.

– Зачем вы все это делаете, мисс Кэрри́ди? И прошу вас: скажите честно. Я не желаю слышать ложь об исполнении обязанностей на службе банка. Дело ведь не в банке.

Она дернула головой и поправила очки.

– Что ж, я скажу… Я больше не могу занимать должность старшей клерк-мадам. Нет, не перебивайте, сэр! Прошу вас, дайте мне договорить. Я знаю, что среди хозяев кабинетов на этажах нет дам, но я больше не могу оставаться внизу. Это изнуряет и иссушает, а порой мне кажется, что сыворотка против горемычного порошка не работает. Мне нужно выбраться из конторского зала. Нужно попасть наверх, где я смогу сделать вдох чистого воздуха, где не воняет отвратительными безнадегами и их немытыми ногами.

– Вы рассчитываете на повышение?

Мисс Кэрри́ди кивнула, но мистер Портер с сомнением прищурился:

– Это все еще не объясняет, отчего вы помогаете мне. В моих личных делах.

– Сэр…

– Никаких уверток, мисс Кэрри́ди. Иначе вы останетесь в экипаже, когда я отправлюсь за Машиной.

– Вы… сэр, – отчаянно сказала старшая клерк-мадам. – Все дело в вас. Вы вдохновляете меня. Я без ума от того изящества, с которым вы управляете банком, от вашей амбициозности. От вашей храбрости, в конце концов, ведь вы действуете прямо под носом у этой безумной. Это вы… сэр… мистер Портер…

Она замолчала, не в силах продолжать, и отвернулась.

Мистер Портер и так все понял. Он снял перчатку и взял старшую клерк-мадам за руку…

Мисс Кэрри́ди повернулась к нему. На миг ледяная корка, под которой пряталась настоящая мадам, треснула, и в этих трещинах проглянуло нечто жгучее и ослепительно затягивающее.

Экипаж встал.

– Прибыли, сэр! – оповестил агент, сидящий за рычагами.

Мисс Кэрри́ди высвободила руку и поправила очки, а вместе с ней и маску. Мистер Портер хотел было что-то сказать, но тут дверца экипажа открылась. За ней стоял Ратц.

– Сэр.

Мистер Портер вышел из экипажа, еще один агент открыл дверь для мисс Кэрри́ди, не забыв подать даме руку.

– Мы готовы, сэр, – сказал Ратц, когда они двинулись к памятному дому у канала. – На этот раз отдел по особо важным делам не подведет вас, и мы…

– Нет, Ратц, – отрезал мистер Портер. – Мы прибыли на обмен. Никаких перестрелок, вам ясно?

– Но, сэр…

– Вам ясно?

– Ясно, сэр.

– Вот и замечательно. Вы помните условный сигнал?

Ратц кивнул. Он был в ярости. Вместо того чтобы пристрелить подонка, убившего его людей, ему велят ждать и действовать только лишь в том случае, если что-то пойдет не так. И все же он плохо знал своего начальника, если полагал, что у того не припасен козырь в рукаве.

И мистер Козырь, выглядывая из-за угла дома, кивнул мистеру Портеру, когда тот заходил в подъезд. Человек в потемках обогнул дом, в его мешке звякнули жестяные банки, в руке появился коробок спичек…

Мистер Портер, мисс Кэрри́ди и четверо агентов банка во главе с мистером Ратцем поднялись на последний этаж. Мистера Портера передернуло от воспоминаний. Здесь Рипли догнал его, а вот по этим доскам волочил в мансарду…

Остановившись у нужной двери, мистер Портер поглядел на своего цепного пса:

– Помните, Ратц, это деловая сделка. Не больше.

– Я помню, сэр.

Мистер Портер затаил дыхание, бросил взгляд на мисс Кэрри́ди (страх на ее лице отсутствовал напрочь – конечно, она ведь пока не встречалась с Рипли) и постучал.

После чего господин управляющий велел своим агентам: «Ждите здесь» – и толкнул дверь.

В мансарде ничего не изменилось – через разбитое полукруглое окно дул ветер с канала. Рипли, все та же высокая зловещая фигура на фоне окна, явно ждал их и, казалось, не сдвинулся ни на дюйм с того момента, когда мистер Портер видел его в последний раз.

– Очевидно, вы добыли требуемые мне сведения, мистер Портер, – проговорил он уже знакомым холодным безразличным голосом. – Разумеется, существует вероятность, что вы решили не следовать логике и явились забрать Машину силой, но эта вероятность составляет всего тринадцать процентов. Конечно же, существуют также различные погрешности, но я не стану брать их в расчет.

– Я все узнал, – угрюмо ответил мистер Портер.

– Исполнительность человека – это прямое следствие его заинтересованности. И я рад, что нашел нужные крючки, потянув за которые добился вашей заинтересованности, мистер Портер.

Мисс Кэрри́ди кашлянула.

– Мистер Рипли, я полагаю? – проговорила она презрительно – мадам считала, что презрительности в беседе с незнакомцами никогда много не бывает. – Нас не представили. Меня зовут…

– Мисс Кэрри́ди, – закончил за нее Рипли, – старшая клерк-мадам «Ригсберг-банка». Я знаю о вас многое. Но я не знаю вашего имени.

Мистер Портер вдруг поймал себя на мысли, что и сам не знает, как зовут его помощницу. Она всегда была для него сугубо «мисс Кэрри́ди».

Старшая клерк-мадам прищурилась.

– Значит, вы следили за мистером Портером, за банком… за мной.

– В цилиндрах с данными были пробелы, требующие заполнения.

Мисс Кэрри́ди сделала шаг вперед, ничуть не опасаясь мрачного незнакомца; мистер Портер остался на месте.

– Вы знаете, что скрывать свое лицо в беседе с дамой невежливо? – спросила старшая клерк-мадам.

Рипли проскрежетал:

– Вежливость, как и лица, переоценивают.

Мисс Кэрри́ди поняла, что столкнулась с субъектом, который ей не по зубам. В понимании старшей клерк-мадам «Ригсберг-банка» люди в Габене делились на две категории: безнадеги и «бумажники» – на тех, кто приходил в банк взять деньги, и на тех, кто приходил деньги вложить. Она с ходу могла определить, кто именно перед ней стоит, как бы безнадега ни пытался прикрыть свою безнадежность неплохим пальто, кремом для обуви или регулярным посещением чистильного шкафа. Что касается «бумажников», то их так же легко было распознать: обладание деньгами оставляет на людях свой отпечаток. Но вот тот, кто сейчас стоял перед ней… она никак не могла определить, кто это такой. Не безнадега, не «бумажник»… Это было нечто новое, непонятное и оттого раздражающее. Старшая клерк-мадам не любила не знать.

Прикусив губу, мисс Кэрри́ди оглядела мансарду, при этом ни на мгновение не теряя из виду этого таинственного мистера Рипли при помощи бокового зрения.

– Вы здесь живете? Так вы из Тремпл-Толл?

– Из Гари, – ответил хозяин мансарды.

«Хм. Неужели?»

– Мистер Рипли, – напомнил о своем присутствии господин управляющий банка, недовольно глядя на помощницу, которая, по его мнению, затягивала и без того столь неприятный момент. Признаться, ему не было дела до того, кто этот тип. Он просто хотел забрать Машину и распрощаться с ним как можно скорее.

– Говорите, что узнали, мистер Портер, – сказал Рипли; за мутными стеклами защитных очков не было видно глаз – мистер Портер и вовсе сомневался в их существовании. – И тогда вы сможете получить свою Машину, а я запущу свою. Рычаги и передачи, мистер Портер. Вы помните, о чем мы с вами говорили при прошлой встрече?

Мистер Портер опустил взгляд.

Мисс Кэрри́ди нахмурилась.

– Как я погляжу, вы разбираетесь в механизмах, – сказала старшая клерк-мадам. – Вы случайно не…

– Мисс Кэрри́ди, прошу вас, – оборвал помощницу мистер Портер, и та, побледнев, отступила на полшага. Мистер Портер продолжил: – Как я уже сказал, я добыл нужные сведения, мистер Рипли, но вы должны понять наши сомнения и наши… опасения.

– Машина здесь. – Рипли медленно повернул голову к двери, и мистер Портер понял: он знает не только то, что за ней стоят вооруженные агенты, но и то, где они стоят и даже в каких позах. – Вы ее получите вскоре. Вы должны ее получить – цепь событий, которую я разорвал, должна быть восстановлена.

Мисс Кэрри́ди хотела было что-то сказать, но господин управляющий вскинул руку, не позволяя ей вставить ни слова.

– Вы отдадите мне Машину? Вы знаете, что… что она такое?

– Механизм по производству кондитерских изделий, – сказал Рипли. – Шоколадных… изделий.

Мистер Портер насилу придушил в себе вспыхнувшую надежду: неужели Рипли не знает истинной ценности этого механизма?!

– «Риберриробб», – продолжил мистер Рипли. – Производит счастье.

Мистер Портер вздрогнул, и это не укрылось от пытливого взора хозяина мансарды.

– Меня не интересует счастье, – сказал Рипли. – Главная ценность этого механизма для меня заключается в том, что он имеет ценность для вас. И раз вы пришли, значит, я не ошибся. Говорите, мистер Портер. Что вы выяснили?

Мистер Портер уже открыл было рот, но тут мисс Кэрри́ди, невзирая на все его предостережения, решила пойти ему наперекор, видимо вознамерившись все испортить:

– Вы не получите ваши сведения, мистер Рипли, – сказала она настолько резким и гневным голосом, что мистер Портер опешил. – Я не знаю, что вам сказали о нас, но мы, видите ли, вовсе не те, кто покупает кота в мешке. Обычно мы те, кто продает кота в мешке, а порой и просто мешок без какого бы то ни было кота! Если вы хотели провести честный обмен, то вам ничего не стоит показать нам Машину. А если же вы с самого начала задумывали нас обмануть, то, полагаю, нет смысла выдавать вам что-либо.

Повисла не предвещающая ничего хорошего тишина. Рипли не шевелился. Мистер Портер сжал руку на трости так, что заскрипела кожа перчатки. Он почувствовал пот, выступивший на висках.

Мистер Рипли вдруг отмер. Чуть склонил голову набок.

– Вы знаете, что такое нетерпение, мисс Кэрри́ди?

– Я, да…

– Нетерпение, мисс Кэрри́ди, – это ржавчина. Это то, что заставляет механизм портиться, давать сбой. Нетерпение – это скачок в мерном ходе механизма. Вы пытаетесь нарушить мерный ход, мисс Кэрри́ди? Ваше нетерпение вас разъедает, но оно… ожидаемо и просчитываемо. Я знал, что от меня потребуют показать Машину, и я был готов к этому.

Сердце мистера Портера застучало как безумное, вдох застрял в горле где-то на полпути к легким.

Мистер Рипли шагнул к одной из деревянных колонн и дернул вмонтированный в нее рычаг. В тот же миг на глазах у изумленных служащих банка в стене по левую руку открылся люк, прежде замаскированный кирпичной кладкой, и на разложившихся рельсах выехала небольшая платформа, на которой стояла – мистер Портер сглотнул – его Машина.

– Площадь… – Голос мистера Портера дрогнул. – Площадь Грейвз-сквер, дом номер четырнадцать, квартира номер восемнадцать. Это в Старом центре. Раз в год, в один и тот же день Ригсберги переводят деньги по указанному адресу.

– Что это за день?

– Семнадцатое мглина. Прошлый перевод состоялся две недели назад.

– В вашем источнике было указано время последней отправки денег?

– Э-э-э… да. – Мистер Портер поглядел на мисс Кэрри́ди, и та сказала:

– Шесть часов вечера. Незадолго до начала туманного шквала.

– Я еще могу успеть… – проговорил Рипли, и было неясно, констатирует он факт или же спрашивает сам себя.

– Можете успеть? Куда?

Мистер Рипли не ответил. Из-под его тесного пальто раздался звон, и хозяин мансарды извлек на свет часы на цепочке. Вернее, мистеру Портеру показалось, будто это часы. Рипли отщелкнул крышку, и на выдвинувшемся из футляра механизме закрутились десятки крошечных стрелок.

– Мне пора, – сказал хозяин мансарды, сдвинув пальцем несколько стрелок, после чего вернул свой странный прибор на место. – Я получил то, что хотел. Вы получили то, что хотели.

Мистер Портер кивнул, до сих пор боясь поверить в то, что все прошло гладко. Свойственная господину управляющему банка подозрительность не позволяла ему забывать, что пока что ничего еще не закончилось…

– Как мы можем быть уверены, что, получив желаемое, вы не станете нас шантажировать в дальнейшем? – спросила мисс Кэрри́ди.

– Вы уже отыграли свое, – ответил Рипли. – Надобность в вас отпала. Мы больше не встретимся. Мое участие в вашей линии событий закончено. Я продолжу исполнять задуманное, а вы встретите неизбежное.

– Это угроза?

– Да. Но это не я угрожаю вам. Скоро в этом городе произойдет нечто. То, что вы называете словом «кошмар». И никому от этого кошмара не скрыться.

– А как же вы?

– Я успею выполнить свою задачу.

Различные смутные угрозы не особо волновали мистера Портера. Главное, что его Машина была здесь. Сейчас его заботило лишь это, но его помощница выглядела испуганной.

– Вы говорили, что разорвали цепь событий, – сказала мисс Кэрри́ди взволнованно. – Как вам это удалось?

– Мне пора.

– Скажите, мистер Рипли! Как вам это удалось?

– Время. Ушло.

Мистер Рипли резко сжал руку, и только сейчас мистер Портер обратил внимание на то, что под его пальцами все время пряталась какая-то латунная рукоятка, к которой были подсоединены пружины, ведущие куда-то под манжету. И в следующий миг… мистер Рипли исчез.

Даже мисс Кэрри́ди, готовая, как она считала, к совершенно любому исходу, пораженно распахнула рот.

Он просто растворился в воздухе. За какое-то одно мгновение. Словно его здесь и вовсе никогда не было. Или, вернее, словно его здесь еще не было.

Часть четвертая. Дом на улице Кленов

Глава 1. Исчезновение и похищение

Мастерская «Гримо и Тьюлис» находилась на улице Твидовой неподалеку от площади Неми-Дре, но найти ее было непросто. Любой чужак тут же потерялся бы здесь среди множества тесно стоящих лавчонок, мастерских башмачников и портных, лудильщиков и точильщиков, табачников и брадобреев, небольших пабов и крошечных конторок – все это теснилось и подступало почти вплотную к трамвайной линии.

Доктор Доу не любил спрашивать дорогу у прохожих, считая себя непревзойденным мастером ориентироваться в городе, но сейчас он с раздражением разглядывал вывески и никак не мог найти нужную. С каждой новой минутой безуспешных поисков доктор все больше склонялся к мысли, что придется обратиться за помощью. Да и вообще он уже порядком устал – стоило раздобыть какую-то тележку, а не тащить эдакую тяжесть в руках…

Пост констебля здесь располагался в будочке-нише между пабом «Усач» и шляпным ателье «Кокридж». Господин полицейский устроился на шатком стуле и занимался тем, что мечтательно изучал затертое и замасленное меню из кафе «Омлетссс!», что располагалось напротив, и втягивал носом запахи, выползающие из его открытого окна. На вопрос доктора, где бы он мог найти мастерскую «Гримо и Тьюлис», констебль искоса на него глянул, поправил шлем и поморщился, словно не представлял, как можно не знать таких простых вещей.

Доктор Доу был не в настроении для долгих бесед со служителями Дома-с-синей-крышей, и, судя по всему, это явно отразилось на его лице, поскольку констебль затягивать не стал и ткнул рукой:

– Между дамской лавкой «Споннсс» и «Светлячок. Газ для ламп и фонарей».

Поблагодарив его и проигнорировав намеки на чаевые за услугу, доктор пошагал в указанном направлении. Вскоре нужная дверь обнаружилась – на ней висела табличка, на которой было гордо выведено: «Чиним все!» Надпись эта внушила доктору некоторую надежду, учитывая, что он побывал уже в трех мастерских и в двух лавках – и везде встречал отказ, приправленный советом обратиться еще к кому-нибудь (адрес этого «кого-нибудь» прилагался). В итоге цепочка из адресов и привела доктора на Твидовую улицу.

Натаниэль Доу толкнул дверь, и над головой тут же раздался перезвон колокольчиков. «Тинь-ти-ти-тинь-тинь-тинь» – что-то в этом было от полузабытой детской песенки, но доктор никак не мог вспомнить какой, да и, признаться, не слишком уж его сейчас волновали какие-то колокольчики.

Уличная возня затихла, словно ее обрубили, стоило только двери снова закрыться.

Оказавшись в мастерской, доктор будто с головой погрузился в затянутый ряской пруд: единственная в небольшом помещении лампа разливала кругом желто-зеленый свет, отчего казалось, что находишься под водой. Стены по обе стороны от прохода занимали собой полки с деталями, механическими узлами и устройствами разной степени сборки. На полу под ними стояли гладильные приспособления, пневмоуборщики и радиофоры, а на манекене в углу висел самозастегивающийся костюм – вернее, его подкладка, представляющая собой сложную систему крючков, струн и пружин. Но больше всего в мастерской было автоматонов: одни выстроились вдоль стен, другие сидели на полу у ног своих собратьев, третьи висели под потолком, четвертые занимали собой верстаки и даже винтовую лесенку в глубине помещения.

Один из автоматонов был включен. Он сидел на стульчике, сгорбившись над верстаком, и что-то собирал – доктор не смог рассмотреть как следует, что именно, – кажется, механическую игрушку.

За стойкой сбоку стоял пухлый мужчина с пышными подкрученными усами и вправленным в глаз большим тяжелым монокуляром. Перед ним на расстеленных чертежах лежал наполовину разобранный механизм с маятниками и колесами непонятного назначения.

– Добро пожаловать в «Гримо и Тьюлис», – сказал толстяк, и его монокуляр чуть выдвинулся. – Чем могу быть полезен?

Доктор Доу подошел к стойке и поставил на пол свой варитель.

– Мистер Гримо, полагаю?

– Тьюлис.

– Мистер Тьюлис, мне требуется починить данный механизм.

Хозяин мастерской перегнулся через стойку и придирчиво оглядел варитель.

– Хм… «Хноппиш М–17/3»… – пробурчал он. – Экий раритет. Наследство от прадедушки?

Доктор Доу посчитал себя выше того, чтобы как-то на это ответить, и терпеливо ждал продолжения.

– Поврежден механизм подачи чашек, погнуты цилиндры, а регулятор пара пришел в негодность. Да и трубы почти прохудились. И это только на первый взгляд. – Мистер Тьюлис втянул носом воздух и поморщился, отчего его усы заходили ходуном. – Полагаю, и топливная ячейка вместе с механизмом подогрева пошли вразнос. И это только на первый нюх.

– Вы сможете его починить?

Механик со скрипом почесал щетинистый подбородок.

– Со всем моим уважением, но это хлам, мистер. Ему место на ржавой свалке.

– Так вы можете его починить?

Мистер Тьюлис упер кулаки в бока и покряхтел.

– Можно заменить поврежденные детали, почистить фильтры и произвести переналадку, но вам будет дешевле купить новый варитель. Я могу предложить «Пухлого Мо», где-то здесь у меня есть еще «Нефф» – тоже недурной агрегат.

– Боюсь, что мне нужен именно мой варитель.

– Но его ремонт встанет вам в кругленькую сумму!

– Это не имеет значения.

– Это дымная вонючая штуковина, и я бы советовал вам…

– У вас на двери написано «Чиним все!».

– Но это ведь просто варитель!

– Нет, это не просто варитель, мистер Тьюлис, – раздраженно проговорил доктор. – Это мой друг, и я не намерен выбрасывать его или менять.

При этих словах автоматон за верстаком поднял голову и повернул ее к доктору. Казалось, он удивился, что было попросту невозможно: машины не умеют удивляться. Механоид заскрежетал и зашипел, как будто внутри у него что-то сломалось.

Мистер Тьюлис вздрогнул и нервно подкрутил усы.

– Что ж, мистер, – сказал он, вновь склонившись над варителем. – Это будет сложно, но, думаю, мы справимся с задачей. Верно, Гримо?

Автоматон, разумеется, не ответил и вернулся к работе. Из-под его пальцев брызнули снопы искр.

– Замечательно, – сказал доктор Доу. – Когда я могу его забрать?

– Гхм… Думаю, через два дня.

– Рад, что ваша вывеска «Чиним все!» соответствует действительности. Сколько будет стоить ремонт?

– Ну… лечение вашего друга обойдется недешево, – хохотнул механик. – У меня есть не все, скажем так, лекарства. Нужно достать кое-какие детали и… В общем, пятьдесят фунтов сейчас и столько же в конце.

Кажется, мистер Тьюлис полагал, что, назвав очевидно завышенную цену, избавится от упертого посетителя, но доктор, не тратя лишних слов, заплатил, сказал: «Что ж, тогда я приду через два дня. Мое почтение», а после направился к двери. Он уже взялся за ручку и… резко обернулся:

– Что вы сказали?

Механик недоуменно на него взглянул.

– Простите?

– Вы сказали, что у вас есть не все лекарства.

Толстяк сконфуженно поглядел на автоматона, будто ожидая от него поддержки.

– Это была просто шутка. Если я вас как-то обидел…

Доктор нахмурился.

– Хорошего дня, – сказал он и покинул мастерскую.

Мистер Тьюлис тряхнул головой, пытаясь изгнать из нее этого странного человека, и, выйдя из-за стойки, постучал костяшками пальцев по гладкому боку варителя.

– Придется повозиться с тобой, дружок, – проворчал механик. – Да уж, придется…

– Лучше закончи сборку смыкателя, Генри, – сказал автоматон, не поднимая головы. – Я сам займусь «Хноппишем».

– Хорошо, Гримо, – кивнул мистер Тьюлис и снова склонился над чертежами…

Тем временем доктор Доу быстро прошел по Твидовой улице до угла, сел в кеб и назвал кебмену адрес: переулок Трокар, № 7. Требовалось проверить неожиданно посетившую его догадку как можно скорее.

Вернувшись домой, он направился прямиком в свой кабинет, пребывая при этом настолько глубоко в своих мыслях, что даже не поприветствовал миссис Трикк, чистившую механической щеткой пальто Джаспера в прихожей.

– Как грубо! – возмущенно проговорила экономка. – Вежливость в этом доме тает с каждым днем! Ты согласна, Клара?

Пчела согласно зажужжала, но доктор этого уже не слышал.

Оказавшись в кабинете, он зажег свет и первым делом направился к шкафу с лекарствами. Широко раскрыв обе створки, замер, разглядывая ровные ряды разномастных баночек с этикетками и аптекарскими «шарфиками» вокруг горлышек.

– «Тейдрин Блюмма», пилюли «Фомм», «Сердечные пиннетки доктора Шеминга»… – проговорил он негромко, глядя на зияющие грустной пустотой прогалины между склянками.

«У меня есть не все лекарства», – сказал мистер Тьюлис из мастерской – это заставило доктора Доу вспомнить о проникновении гремлина несколько ночей назад и о краже пилюль. Лекарства, которые стащил гремлин, стояли на особой полке – там, где доктор хранил свои самые ценные склянки. И хоть похищенное не было сердцем его коллекции, каждое из наименований представляло собой большую редкость, ведь они давно не выпускались и найти их уже едва ли где-то возможно, а еще…

Доктор вдруг почувствовал, что близок к разгадке того, зачем Фишу понадобились эти средства. Ответ был буквально перед глазами, но… он так злился на себя из-за того, что не уделил должного внимания похищению, что мысль оборвалась.

Доктор Доу покосился на своего по-прежнему пребывающего без сознания пациента, который лежал на хирургическом столе с совершенно беззаботным видом.

– Зачем вам понадобились редкие лекарства, которые не достать нигде, кроме как у меня, мистер Фиш? Вы ведь украли их не просто так. Вы ничего не делаете просто так… Эти лекарства как-то связаны с вашим нынешним положением?

Пациент шморгнул носом и, само собой, не ответил.

Доктор закрыл шкаф и, повесив пальто с цилиндром на вешалку в углу, уселся за стол.

– И как я позволил отвлечь себя от кражи лекарств? Но ничего, я докопаюсь до истины.

Достав из ящика рабочую тетрадь, Натаниэль Доу погрузился в исследования…

Небольшие часы на столе уже отзвонили несколько раз, но доктор не обращал на них внимания.

Сегодня поработать в тишине и покое было решительно невозможно! Пару раз заходила миссис Трикк – она говорила то ли о ланче, то ли об обеде, а может, сперва об одном, а потом о втором, но времени ни на еду, ни на экономку не было. То и дело возникал Джаспер со своими утомительными вопросами о не менее утомительной Полли Трикк – племянник все выспрашивал, не видел ли ее дядюшка, как будто он, Натаниэль Френсис Доу, обязан следить за похождениями различных племянниц тех или иных экономок. Мальчишка прилагал недюжинные усилия в попытках отвлечь дядюшку, но дядюшка не отвлекался.

Спустя несколько часов после возвращения из мастерской в тетради появилось не менее десяти новых страниц записей, вокруг доктора вырос лес из склянок, рядком перед ним были разложены несколько пилюль, и под каждой лежала ленточка бумаги с порядковым номером; на одной стоял вопросительный знак.

Натаниэль Доу проводил одновременно два исследования. Первое было озаглавлено в рабочей тетради как «Ф. Фиш. Кража лекарств» – в нем доктор пытался вывести логическое следствие из этой кражи. Пока что все его выводы сводились к тому, что Фиш просто злокозненный человек, который испытывает тягу к совершению преступлений. Подобные умозаключения доктор Доу, разумеется, считал неудовлетворительными, поэтому решил на время их отложить и занялся исследованием № 2, а именно: «Ф. Фиш. Приступ». И хотя Натаниэля Доу то и дело охватывали пространные рассуждения на тему, заслуживают ли подлые шантажисты быть вылеченными и не станет ли их излечение причиной для шантажа в будущем, он все время себя одергивал и насильно возвращал в более… научное русло.

Доктор Доу окинул подозрительным взглядом своего бессознательного пациента и вычеркнул последнюю запись в тетради. Очередное лекарство не подходило. Это была уже вторая страница… вторая страница вычеркнутых предположений.

– Что же ты такое? – пробормотал доктор, глядя на оставшийся, как и прежде, прозрачным раствор в круглой стеклянной колбе, стоящей на крошечной горелке. Никакой реакции, а это значит, что нужно все начинать заново.

Было очевидно, что именно стало причиной неожиданного приступа мистера Фиша. Его конфета. Сладость прямиком из Льотомна – кто знает, что они туда добавляют и что именно вступило в реакцию с теми средствами, которые он применял во время операции.

И хоть доктор Доу считал себя крайне терпеливым человеком, сейчас он был близок к тому, чтобы все бросить. По правде, ему очень этого хотелось – все сразу стало бы проще: он тут же выбрался бы из крайне неприятной ситуации, в которую его загнали Фиш с Блоххом. Можно взять и ввести Фишу кое-какое средство, и тогда подлый шантажист уже не придет в себя, или просто можно ничего не предпринимать… Но нет, он не мог так поступить. Долг врача не позволил бы ему воплотить свои мстительные порывы. Нет уж, он вылечит Фиша, чтобы потом лично вышвырнуть его из этого дома. И пусть только попробует распускать язык…

Доктор как раз придумывал, какое из средств против излишней болтливости Фиша применить, когда тот придет в себя, как вдруг в кабинете раздался приглушенный металлический звон.

– Это еще что за новости?

Натаниэль Доу выдвинул ящик стола. На установленной внутри системе оповещения дергался колокольчик, подведенная к нему проволока ходила ходуном.

Доктор помрачнел. Закрыв тетрадь, он взял со столика с инструментами скальпель и покинул кабинет. Ни в коридоре, ни внизу, в гостиной, никого не было – тем лучше.

Зайдя в чулан, он открыл люк в полу.

Из подземного хода на него глядели три пары глаз, болезненный свет фонаря высветил кровоподтеки и рваные раны. У всех троих незваных гостей были длинные серые пальто и серые цилиндры.

– Вы дома, док, – сказал обладатель густой черной бороды. – Славненько.

Доктор Доу промолчал, надеясь, что по его лицу прекрасно видно, что он крайне раздражен.

– Я помню, что мы должны вас предупреждать о своих визитах, док, – продолжил чернобородый, – но мы попали в крысорезку, и парень пострадал.

Доктор Доу глянул на самого молодого из всей троицы. Тот и впрямь выглядел не ахти: его кое-как перебинтовали там и здесь грязными тряпками, но все его пальто было в крови, также кровь текла на глаза и из-под тульи цилиндра.

– Подлатайте его, док. Я не могу вернуться в «Логово» и сообщить боссу, что мы еще одного новичка потеряли.

– Что насчет вас, Смолл? – Доктор перевел взгляд с чернобородого крысолова на молчаливого гиганта, цилиндр которого едва ли не торчал из люка. – Мэпл?

Мэпл улыбнулся, и между его зубами просочилась кровь. Смолл буркнул:

– Пара царапин. Ничего серьезного…

Доктор склонился к проему.

– Помогите его поднять. Так, сюда… Осторожнее, да, вот так.

Вскоре крысолов Блэки оказался в чулане.

Доктор глянул вниз, сказал: «Ждите там» – и закрыл люк…

Пошатывающийся бледный Блэки был доставлен в кабинет. Натаниэль Доу помог ему снять пальто и цилиндр, усадил на стул, после чего зажег все свои лампы и направил их на пациента. Взяв со столика с инструментами ножницы, он разрезал рукава рубахи крысолова. Под ними обнаружились кровоточащие раны, явно оставленные чьими-то зубами. В некоторых местах из них вырастали пульсирующие зеленоватые фурункулы.

– Инфекция от крысиных укусов, – прокомментировал доктор. – Что произошло, мистер Блэки?

– Про… просто Блэки. В братстве нет мистеров. Ну, кроме босса…

– Вот, значит, как вы заговорили…

Блэки застонал, но больше от отчаяния, чем от боли. Не в силах смотреть на свои жуткие раны, он отвернулся и крепко зажмурился.

– Не бойтесь, я помогу вам, – сказал доктор.

– Б-благодарю.

– Пока не за что.

– Я… я благодарил вас за то средство, которое вы мне дали: как вы и говорили, крыса на испытании боялась меня. Если бы не вы, я бы не пережил первую ночь в «Логове»…

Надев перчатки, Натаниэль Доу взял со столика оцинкованный судок и наполнил его из толстой коричневой склянки. Прозрачная жидкость зашипела. Скатав из салфетки рулончик, доктор взял его щипцами и опустил в судок. Немного выждав, пока тряпица пропитается, он принялся очищать раны. Теперь уже зашипел крысолов.

– Я рад, что вы до сих пор живы, – будто не замечая мучений пациента, сказал доктор. – Как они с вами обращаются? Полагаю, отвратительно.

– Они… они не так плохи, – выдавил Блэки сквозь зубы. – Если узнать их чуточку получше. Мэпл только кажется грубым и непрошибаемым, но на деле он видит мир как ребенок. А Смолл…

– Смолл, да, – кивнул доктор и, положив щипцы на стол, взял скальпель. – Смолл из тех старых солдат, которые живут в вечном ожидании новой войны. Он очень умен, Блэки, советую вам держать с ним ухо востро.

– М-м-м… – простонал крысолов, когда доктор парой быстрых движений вспорол несколько фурункулов. Подхватив со столика крошечную ложечку и пустую склянку, он начал собирать в нее буро-зеленоватый гной.

– Где именно вы получили эти раны?

– Мы отправились в Фонарню. К меб… меблированным комнатам Брумса, где живут рабочие. Под домом был прорыв, и началось нашествие. Мы спустились в коллекторы. Это был настоящий бой. Я там едва не сгинул, но Мэпл вытащил меня и зашвырнул в нишу между трубами, а сам около часа сдерживал напор этих тварей. Огромных, размером с волкодава, тварей! Вы представляете, доктор? Вы знаете, как я боюсь крыс. Но это… это уже не просто крысы! Рядом с ними ты буквально прекращаешь осознавать происходящее и способен лишь безвольно и тупо глядеть на налитые чернотой глаза и оскаленные пасти. А Смолл… Смолл схватился с крысой, которая была размером… размером с ваш дом, доктор. Еще неделю назад я и представить не мог, что подобные твари существуют. Это… это…

– Ужасно, полагаю, – буднично сказал доктор Доу. – Что ж, теперь займемся вашей головой, Блэки.

Блэки поглядел на свои руки – они уже были смазаны какой-то желтоватой мазью и перетянуты чистыми бинтами.

Сетуя на то, как крысоловы бездарно и безвкусно обмотали голову Блэки, доктор снял тряпки. Под ними обнаружились три длинных и глубоких пореза, оставленных когтями.

– Все совсем плохо, доктор?

– Никогда не понимал этого. – Доктор Доу принялся очищать раны. – Люди то и дело говорят: «Совсем плохо». Как будто бывает не совсем плохо. И как будто у кого-то есть специальный измеритель беды. Тосты подгорели, оторвало ногу, умер дедушка… Что из этого «совсем плохо»?

– По… полагаю, все, кроме тостов.

Доктор покачал головой.

– Позволю себе не согласиться. Железный комиссар из Дома-с-синей-крышей прекрасно себя чувствует с новой механической ногой – он и думать забыл о мучившей его десятилетиями подагре и ломоте в колене. Когда умер мой дед, все наше семейство вздохнуло с облегчением – он был тем еще мерзавцем: никому не пожелаю такого деда – даже злейшему врагу. При этом мой день становится бесповоротно испорчен, когда утренние тосты подгорают. Сейчас будет очень больно.

Доктор вооружился кривой иглой и нитью. Склонившись над Блэки, сказал:

– Придется наложить тринадцать швов. И шрамы останутся. Постарайтесь не двигаться.

Доктор принялся зашивать, а Блэки, вцепившись руками в собственные колени, заскрипел зубами и застонал.

– Я знаю, что все это для вас в новинку, – говорил доктор, совершая стежок за стежком, – и тем не менее вы недурно справляетесь.

– Я… я должен вас ненавидеть, доктор, за то, что вы сделали, – процедил крысолов. – Но… у-у-у… я всякий раз напоминаю себе, что у вас не было выбора.

– Не шевелитесь.

– Хуже всего ночами, когда все эти люди засыпают. Я… я не могу сомкнуть глаз и все думаю, как она там, и…

– Я ведь велел вам не шевелиться.

– Мне… очень страшно, понимаете?

Доктор на миг остановился, словно хотел что-то сказать, но уже в следующую секунду продолжил свою работу.

– Перед тем как нас вызвали в Фонарню, – морщась от боли, произнес Блэки, – мы ловили крысу у миссис Берч на Каштановой улице.

Доктор ничего на это не сказал, и Блэки добавил:

– Думаю, что вы все это устроили. Зачем?

– Вы и сами знаете.

Повисла тишина.

Перед глазами у Блэки все плыло. Игла протыкала кожу, нить скользила сквозь нее со слышным лишь ему шорохом. Прямо над ним застыло сосредоточенное лицо доктора Доу. Это лицо могло бы принадлежать автоматону, вздумай кто-то натянуть на его латунную голову человеческую кожу.

Вскоре все было закончено. Доктор взял ножницы и перерезал нить. Протер лоб Блэки салфеткой и уставился на него не моргая – так, будто бы любуясь своей работой.

– Вы правы, доктор, – проговорил крысолов, глядя в его темные холодные глаза. – Это все для меня в новинку. Я в кошмаре. И никогда не проснусь. Так мне кажется, и с каждым днем уверенность в этом становится все сильнее…

– Кошмар закончится, – пообещал доктор. – Нужно набраться терпения, Блэки.

Крысолов глянул на него с мольбой.

– Когда? Когда он закончится?

– В тот момент, как я найду лекарство. Вы же знаете, что дело лишь в нем. Я работаю над тем, чтобы помочь вам, а вы тем временем должны играть свою роль.

– Я не уверен, что меня хватит надолго. Если меня разоблачат… они разделаются со мной. Босс сказал…

Доктор Доу с досадой дернул головой.

– Неважно, что он сказал. Он у меня в долгу – даже если крысоловы узнают о вашей боязни крыс, они ничего вам не сделают. Думаете, я привел бы вас в «Логово», если бы вашей жизни там что-то угрожало?

– Но ведь босс…

– Я знаю мистера Киттона много лет. Знаю его мерзкий характер и не менее мерзкое чувство юмора. Все эти россказни о том, что делают с теми, кто не проходит испытание, – это просто страшные истории для новичков. В действительности меня беспокоит то, что они заставляют вас участвовать в схватках с крысами, но с этим я ничего не могу поделать. Все должно выглядеть достоверно, и никто из крысоловов не должен ничего заподозрить: мы не знаем, кто может быть с Ним связан.

Блэки опустил голову.

– Вы уже говорили это. Его люди повсюду. И чем больше я узнаю крысоловов, тем больше склоняюсь к тому, что кто-то из Его людей может быть среди этих бесчестных и беспринципных типов. Они принимают участие в мухлеже с крысиными боями и еще во множестве темных дел… Только подумайте, доктор, они подбрасывают крыс в дома, чтобы их вызвали!

– Неужели?

Доктор Доу вернулся за свой стол, закурил и сцепил пальцы.

– Любопытно-любопытно… – Он бросил задумчивый взгляд на человека, лежавшего без движения на хирургическом столе.

– Что именно вам кажется любопытным?

Доктор посмотрел на Блэки.

– Кажется, пришло время пригласить сюда Смолла и Мэпла, – сказал он, и его взгляд потяжелел. – Мне придется сделать то, что я обещал себе не делать: воспользоваться услугами Братства крысоловов.

В доме № 7 в переулке Трокар все спали. Под его крышей поселилась звенящая тишина. Было слышно, как в гостиной тикают часы, а в комнате Джаспера сонно жужжит пчела Клара.

Фредерик Фиш пошевелил кончиком носа, поморщился, сперва открыл один глаз, затем другой, после чего оторвал голову от подушки.

В кабинете доктора Доу было темно.

Убедившись, что никто не станет свидетелем его неожиданной оживленности, Фиш слез с хирургического стола, размял шею и широко зевнул. Похрустев едва ли не всеми косточками в теле, потянулся. На дело нельзя идти с затекшей ногой – это знает любой грабитель, поэтому еще какое-то время Фиш немного постоял на месте, потопал непослушной босой пяткой по полу, пока конечность не соизволила ожить.

Кто-то мог бы задаться вопросом: «Какое еще у Фиша может быть дело в этом доме?» – но правда заключалась в том, что прямо сейчас экстравагантного грабителя банков, выходца из Льотомна и просто обладателя распрекрасной лысины ожидало очередное ограбление.

Несмотря на свою всем известную непосредственность, чувствовал себя Фиш неловко и неуютно и даже немного стыдился. И нет, вовсе не потому, что он намеревался ограбить приютивших его людей, заботливого доктора, его восхищенного племянника и талантливую в кулинарных делах экономку. А потому, что при нем не было его черной жуликовской маски – без нее он чувствовал себя совершенно голым. Но делать нечего – маску достать неоткуда, в то время как дело отлагательств не терпит.

Фиш подкрался к шкафу с лекарствами, открыл его и принялся возить по полкам носом, пытаясь разглядеть этикетки. Глаза вроде как в достаточной степени привыкли к темноте, и вот он уже почти-почти способен различить надписи… Нет! Без свечи или лампы не обойтись – все-таки он не Каркин.

Фиш на цыпочках подкрался к докторскому столу – здесь где-то должны быть спички…

Фырк-фырк… и спичка загорелась. От серы защипало в носу, и, едва сдержав чих, грабитель банков вернулся к шкафу. Он быстро отыскал нужные склянки: «Триттон и пациенты» и «Капли “Коппс” доктора О». Завладев ими, шмыгнул за докторский стол.

Спичка погасла, Фиш выждал несколько мгновений, вслушиваясь в тишину дома, после чего зажег еще одну. Выдвинув ящик и достав оттуда листок писчей бумаги и ручку с чернильницей, он принялся что-то поспешно рисовать. Штрихи были грубыми и неровными, но постепенно из них вырастало нечто осмысленное: вот голова-капюшон, а вот и кармашек на груди…

Вскоре рисунок был готов. И тут Фиш услышал звук, от которого ощутил легкий укол страха. Его живот урчал. Урчащий живот запросто может тебя выдать – это знают все взломщики. Фиш поймал себя на том, что больше не в силах бороться с голодом.

Погасив спичку, он подкрался к двери и выглянул в коридор – темно и тихо. Стараясь не шуметь, двинулся к лестнице.

Подобная авантюра была очень рискованной: если кто-нибудь заметит его шныряющим по дому, в то время как он должен лежать себе без сознания после талантливо сыгранного приступа, вся легенда рухнет в одночасье. Блохх настойчиво рекомендовал ему лежать в кабинете доктора до самого конца и прикидываться, но это же так скучно! К тому же Блохха здесь не было. У Блохха в животе пыль не перекатывалась, в то время как где-то внизу лежало целое блюдо с чем-то сладким – и, возможно, даже с коврижками миссис Трикк. Хуже будет, если это опять «Твитти», как прошлой ночью. Из всех сладостей печенье «Твитти» Фиш не любил сильнее всего, поскольку его изготавливали на фабриках, а в понимании грабителя банков сладости – это штучный продукт, который должен выходить только лишь из-под пальцев кондитера. Поэтому с «Твитти» он всегда вел себя очень скромно – мог съесть всего лишь две-три пачки за раз. Сейчас, впрочем, выбирать не приходилось – не мог же он разбудить миссис Трикк с просьбой приготовить что-нибудь вкусненькое.

Фиш спустился в гостиную и на ощупь двинулся к камину.

– Осторожнее, раззява! – шикнул на себя Фиш, стукнувшись коленом о какой-то не вовремя попавшийся на пути предмет мебели – кажется, это был стул из полосатого гарнитура.

О! Вот и кресло у камина! Вот и журнальный столик! Где-то здесь должно стоять блюдо с печеньем, и… тут Фиш понял, что упустил кое-что важное. Он забыл, что гостит в доме, в котором, помимо него, находится еще один охотник за сладостями: блюдо предательски пустовало.

– Проклятый мальчишка, опередил меня! – уважительно прошептал грабитель банков. – Но еще не все потеряно…

Фиш коварно улыбнулся. На ум ему пришла очень подлая и мерзкая затея. Впереди его ждало худшее преступление из всех, что он когда-либо совершал: он вознамерился ограбить буфет миссис Трикк…

Не сказать что ограбление прошло идеально, но оно было близким к тому. Он умудрился беззвучно забраться во флигель, открыть дверцы буфета так, что они ни разу не скрипнули, и ухватить пачку печенья так, что упаковка не зашуршала.

Снова оказавшись в гостиной, Фиш направился к входной двери. Открыл ее, оставив небольшую щель, после чего уселся в кресло и стал ждать.

Какое-то время ничего не происходило, но вскоре на пороге раздалось шуршание, дверь скрипнула и в дом проскользнула крошечная тень.

Шмыганув через прихожую и гостиную, тень направилась прямиком к Фишу.

– Ты достал? – не здороваясь, спросил гремлин.

– Конечно, я достал, – проворчал Фиш, протянув гремлину склянки из шкафа; порой Каркин ведет себя совсем уж невыносимо: отчего-то он считает, что ему, Фишу, ничего нельзя поручить. – А ты принес то, что я просил?

Коротышка извлек из кармана нечто завернутое в черный бархат.

– Я только не могу понять, зачем оно тебе понадобилось? Его не было в плане.

– Мне это нужно, поверь…

Гремлин прищурился, но спорить не стал.

– Этот докто’ишка ничего не заподоз’ил?

– Нет. Все, как и говорил Блохх: проще всего провести того, кто полагает, будто его провести невозможно. Смешной человек: он весь день пытался понять, зачем мне понадобились лекарства, которые ты украл, – забавно было наблюдать его нелепые эксперименты. Ну да ладно. Все идет как задумано? Как там наш добрый друг с улицы Слив? Уже все смешал?

– Почти. Возникли т’удности с извлечением какого-то экст’акта. Он надеется, что сможет вытащить недостающие инг’и… инг’е… в общем, составные части из этих лека’ств.

Фиш даже потер руки от предвкушения.

– Скоро… совсем скоро… Ты только представь, Каркин: нас будет не остановить! Моркоу и Клю уже проиграли, хоть пока что и не знают этого.

Каркин, очевидно, не разделял восторгов своего подельника. Да и выглядел он не ахти. Кажется, последние несколько дней гремлин совсем не спал: глаза его светились тускло, под ними залегли мешки, а нос повис. При этом он заметно отощал.

– Что с тобой?

– Нужно ско’ее заканчивать. Мне не н’авится дом на улице Слив. Это темное и м’ачное место, от кото’ого веет могилой. За все в’емя, что я в нем п’ячусь, там что-то постоянно тво’ится: ’аздаются какие-то голоса, кто-то плачет, но я никого не видел, к’оме этого типа и ста’ухи. Думаю, там живут невидимки…

– Ну, Каркин, невидимок не существует…

– А там существуют! Этот тип… Он постоянно что-то бо’мочет и кивает кому-то. Я один ’аз п’оснулся от того, что он пытается что-то вытащить к’ючком из моей нозд’и. Он сказал, что это экспе’имент. Я боюсь там спать, Фиш. Вд’уг в следующий ’аз он п’осве’лит мне голову или забе’ется в ухо? А еще у него там стоит человеческий че’еп. Все это не к доб’у…

– Ну, Каркин, каждый заслуживает право иметь свои небольшие милые странности…

– Это не мило и даже не ст’анно. Это совсем уж зловонит безумием. Ты с ним почти не гово’ил, а я все в’емя там ошиваюсь. Он сумасшедший, гово’ю тебе.

– Это неважно, если он сделает то, ради чего мы явились в этот город, верно?

Гремлин приглушенно зарычал, будто не услышав:

– А эта у’одливая ста’уха! Она сидит на своем высоком стуле под потолком. Косится на меня и постоянно шикает. Она думает, что я к’ыса – пыталась даже п’огнать меня метлой.

– Ну, ты и не таких обводил вокруг пальца.

Гремлин, не оценив похвалы, злобно зыркнул на Фиша, и тот поспешно добавил:

– Уже совсем скоро мы закончим здесь и вернемся в Льотомн. Дело стоит того, чтобы немного потерпеть. К тому же тебе нет нужды там все время находиться.

– Лучше скажи: ты п’идумал план?

– Как и обещал Блохх, доктор Доу все придумал за нас. Я подслушал его план и внес в него свои коррективы. Наш друг-кондитер выполнил заказ?

– Да. Судя по фотока’точке, выглядит похоже.

Фиш улыбнулся.

– Вот и славно. Значит, почти все готово. Что ж, Каркин, мы подошли к финальной стадии нашего плана. Тебе предстоит как следует повозиться. И побегать. Все-таки жаль, что мистер Граймль больше нам не помогает, он в вопросах решения подобных задач был незаменим. Держи.

Фиш протянул гремлину рисунок, сделанный им в кабинете. Окинув его подозрительным взглядом, Каркин зашипел:

– Что? Что это такое?!

– Отдашь это нашему портному. Пусть сделает… э-э-э… думаю… десять костюмов, да, десяти хватит. Или все-таки дюжину?

– Я. Это. Не. Надену!

– Этого требует план.

– Нет уж, я все п’екрасно помню! Никаких у’одливых одежонок в плане не было!

– Ой, ну вы простите, мистер Щеголь! И вообще-то, это для нового плана. Уверен, ты переменишь свое мнение, когда я расскажу тебе, что придумал.

И Фиш быстро-быстро зашептал, сообщая гремлину детали грядущего ограбления.

Когда он закончил, Каркин окрысил зубастую пасть:

– Ну вот, ты ’ассказал план, а мое мнение не пе’еменилось! Не хочу это надевать! У меня есть оно… как его… самоуважение!

Фиш едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху.

– Ну же, не будь таким привередой.

– А что ты будешь все это в’емя делать? – возмущенно прошептал Каркин. – Сидеть здесь в комфо’те, пока мы выдыхаемся и выбиваемся из сил? Пока тип с улицы Слив пытается меня сож’ать?

– Когда это ты стал параноиком, Каркин?

– Когда ты заставил меня ’аботать с этим алхимиком.

– Аптекарем и… – Фиш смягчил тон. – Послушай, я знаю, как тебе здесь не нравится. Знаю, как ты хочешь домой. И я знаю, что тебя гложет на самом деле…

– Не знаешь.

– То, что ты вернешься домой, а Гверкин и прочие – нет.

Гремлин отвернулся.

– Это цена мисте’а Блохха, – сказал он. – Они знали, на что шли. Мисте’ Блохх обещал относиться к ним по-доб’ому. Они останутся здесь, но п’и этом все г’емлины Льотомна получат п’отивоядие. Когда этот аптекай смешает его для нас. Ты ведь помнишь, Фиш, что п’отивоядие для г’емлинов и миксту’а для тебя ’авноценны?

– Я помню, – кивнул Фиш. – Мы не покинем Габен, пока не получим обе сыворотки. Неужели ты мог усомниться во мне? Кажется, аптека мистера Лемони и правда дурно на тебя влияет.

– Она меня па’аноит, – вздохнул гремлин. – Так что там с костюмами?

Фиш ткнул пальцем в бумажку.

– Не забудь: нужно десять таких костюмов. И пусть наш портной возьмет «ткань» наиболее… хм… реалистичную. Полагаю, в Тремпл-Толл у него не должно быть с этим трудностей.

Гремлин проворчал что-то невнятное, после чего показал Фишу грубый жест рукой и удалился так же, как и пришел.

Заперев за ним дверь, Фиш снова уселся в кресло и развернул тряпицу. Внутри оказался отдаленно похожий на очки оптический прибор со множеством пружин, защелок и линз.

Напялив очки на нос, Фиш переключил рычажки над окулярами, и тут же неярко зажглись две рыжие лампочки.

– Замечательно, – ухмыльнулся грабитель банков и схватил с журнального столика выпуск «Романа-с-продолжением». – Так, что я там пропустил? Мистер Суон попал к людоедам?! Подумать только…

Джаспер был в ярости. Несмотря на всю свою хваленую логику, он пока еще был мальчишкой, а все мальчишки – и это известный факт! – то и дело злятся. В общем, для «мальчишки обыкновенного» практически не бывает состояния апатии – это сугубо полярное существо. Не в том смысле, что мальчишка – это пингвин, а в том, что он дрейфует на льдине между всего лишь двумя островками: о. Восторг (местоположение: чуть южнее любимого печенья и безнаказанного безделья) и о. Злость-на-весь-мир (в нескольких градусах восточнее наказаний и домашних обязанностей).

Джаспер был ярчайшим представителем мальчишечьего вида. Настроение у него менялось довольно часто, но, как он сам считал, у него всегда были веские причины радоваться или злиться.

Сейчас же он злился из-за традиционного непонимания и коронного безразличия к его словам тошнотворной вороны. Пусть дядюшка время от времени с важным видом повторяет, что мнение племянника играет для него существенную роль, на деле он очень редко советуется, не воспринимает слова Джаспера всерьез и никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не признает, что был неправ.

И ладно бы дело заключалось в составлении меню для завтрака или в ежедневных утомительных угрозах отправить Джаспера к цирюльнику, но нет – сейчас дело было крайне серьезным.

Пропала Полли. Просто взяла и растворилась в воздухе в лучших традициях салонных фокусников. Разве только не оставила после себя тучу черного дыма.

Джаспер заметил, что ее нет, не сразу. Еще бы – столько всего приключилось за какие-то пару дней: и поход на кладбище, и Фиш, и обыск, и Бикни, и снова Фиш…

Он попытался вспомнить, когда в последний раз видел Полли. Перед поездкой на кладбище… Дядюшка сообщил миссис Трикк и ее племяннице о том, что у них с Джаспером в городе дела и что они пропустят завтрак, ланч и, скорее всего, обед. Миссис Трикк, как всегда в таких случаях, разразилась желчной тирадой, а Полли грустно сказала, что, быть может, отправится прогуляться в Старый центр, а может, на Набережные, а может, и вовсе останется дома.

Только сейчас Джаспер понял, что она хотела поехать с ними. И ему стало очень стыдно. А тогда он ничего не понял и еще – вот болван! – пожелал ей обойти все достопримечательности, которые покажутся ей примечательными.

А после этого… он ее не видел. Слышал разве что ее шаги в гостиной этой ночью, а наутро обнаружил крошки «Твитти» в дядюшкином кресле. Просто невозможно представить, чтобы дядюшка оставил крошки, да и вообще он ест так, что ни одной крошки не остается. Разумеется, это могла быть лишь Полли – кто же еще позволил бы себе подобную наглость?

Джаспер обыскал весь дом, даже забрался на чердак и на крышу. Полли нигде не было. Затем он поделился своими подозрениями с дядюшкой, но тот, как и накануне, был занят поисками лекарства для мистера Фиша и вообще не обратил внимания на его слова. Он сказал: «Нет, Джаспер, обед нельзя пропускать. И если миссис Трикк требует, чтобы ты съел капустные котлеты, ты должен их съесть…»

Джаспер решил, что дядюшка не в своем уме, раз упоминает капустные котлеты, – вдруг его слова дойдут до ушей миссис Трикк, и она действительно их приготовит. Еще он понял, что дядюшка занят настолько, что его не оторвать от дел, даже выстрелив в него из гарпунного пистолета.

Ничего не оставалось, и Джаспер продолжил поиски в одиночку… А потом Полли вернулась. Так ему показалось.

Во входную дверь постучали.

– Полли! – радостно воскликнул Джаспер, открывая дверь, но его ждало жестокое разочарование.

Впрочем, все же разочарование было вовсе не жестоким, а довольно-таки милым. Мальчику предстала незнакомая девушка в коричневом платье и клетчатом пальто. Она кружилась на месте на дымящих паровых роликах.

– Простите, – сказала незнакомка. – А мисс Полли Трикк здесь живет?

Джаспер кивнул, и девушка продолжила:

– А вы… вы не могли бы сообщить ей, что к ней приехала Китти Браун?

– Она… ее нет. Давно.

Китти Браун помрачнела.

– У нас с мисс Трикк была назначена встреча на площади Неми-Дре, возле редакции «Сплетни». Мы собирались отправиться на Набережные посмотреть Пыльное море. Но мисс Трикк так и не пришла – я начала волноваться, потому что она приезжая и могла потеряться. Я просто хотела убедиться, что все в порядке…

Джаспер не знал, что и думать. С Полли случилась беда. Это было понятно.

Мисс Браун попросила сообщить Полли о ее визите, когда та появится, попрощалась и укатила в облаке дыма, вырывающегося из роликовых коньков.

С тяжелыми мыслями Джаспер закрыл дверь.

В гостиную, неожиданно прервав свои дела, спустился дядюшка. Он искал миссис Трикк и кофе, который «ждал еще полчаса назад». Племянник сообщил ему, что миссис Трикк решила пройтись по лавкам и поэтому не сможет сварить ему кофе. На что дядюшка в сердцах воскликнул, что бескофейность – это сущая пытка, на которую он не давал своего согласия.

Джаспера все эти дядюшкины глупости не волновали – он попытался было убедить его в том, что Полли попала в беду, но доктор Доу в своей тошнотворно вороньей манере даже не стал слушать. Он считал, что Полли доверять нельзя, и ее исчезновение воспринял едва ли не с облегчением. И вообще, казалось, его больше интересовало, как там в мастерской поживает его сломанный варитель.

Злясь на безразличие дядюшки, Джаспер дождался миссис Трикк и с потаенной надеждой поинтересовался у нее, когда она в последний раз видела Полли. Раскладывая покупки в кухонные ящички, экономка сказала:

– Я видела Полли утром. Она устроилась у себя на шкафу с книжкой. Когда я принесла новый полироль для цилиндра господина доктора, ее уже не было. Показалось ли что-то странным? Задняя дверь была открыта.

Это стало последним подтверждением того, что произошло что-то плохое. Решив не волновать лишний раз их и без того склонную к волнениям экономку, Джаспер отправился в комнатку Полли. Оглядел ее еще раз. Что-то подсказывало: все произошло именно здесь.

Тут же в памяти всплыл выпуск «Романа-с-продолжением» под названием «Свет в заброшенной комнате», в котором мистер Суон проявил себя как талантливый сыщик. Первым делом он искал то, что в среде сыщиков называется следами борьбы: различные перевернутые стулья, разбросанные вещи, сломанную или запачканную мебель.

Во флигеле миссис Трикк Джаспер ничего подобного не обнаружил. Он нечасто сюда заходил, но отчего-то был уверен, что все находится на своих местах. На всякий случай проверил буфет – одной пачки «Твитти» недоставало (он прекрасно знал, сколько их там было прежде): ее украли неведомые гадкие личности, которые забрали и Полли? И никаких тебе следов борьбы. А вместо них – следы идеального порядка миссис Трикк.

Джаспер проверил заднюю дверь, вышел в «мусорный» проход, изучил угольный ящик. Следов на земле за домом было не так уж и много. Да и те могли принадлежать различным бродягам, которые вечно ошивались поблизости.

Вернувшись во флигель, Джаспер уже пошагал было обратно в дом с намерением узнать у миссис Трикк еще хоть что-нибудь, когда вдруг кое о чем вспомнил.

Мистер Суон говорил: улики будто магнитом тянутся к полу – всегда нужно проверять места, в которых на первый взгляд, казалось бы, ничего быть не может (под диванами, под столами, под коврами). Джаспер запомнил это потому, что в романе мистер Суон нашел под старым диваном в заброшенной комнате отпечаток башмака в пыли, который в дальнейшем и вывел его на похитителя.

Отпечатка башмака Джаспер не обнаружил, хотя кое-что все же нашел. И находка его испугала. Несколько похожих на кисель капель крови на полу! И это еще не все. Под гладильным аппаратом он нашарил… окровавленный зуб!

Картина произошедшего тут же выстроилась в голове. Они напали на Полли, но она успела выстрелить в одного из них из своего «москита». Похититель собрал свои зубы и вытер кровь, вот только все следы убрать ему не удалось…

Кто же эти неведомые похитители?! Зачем они схватили Полли? Куда ее утащили?

Джаспер вдруг почувствовал вину. Эх, если бы он только не был так занят расследованием, а сразу заметил, что Полли пропала…

Полли спасла его в трущобах, помогла, рискуя собой, в банке и… и тут мальчик застыл, пораженный своей внезапной догадкой. Банк!

Ему вспомнилось кое-что подозрительное: когда агенты из отдела по особо важным делам обыскивали дом, один из них что-то прошептал на ухо мерзкому Ратцу. Он ведь был во флигеле! Должно быть, этот тип увидел здесь пальто и шляпку Полли и узнал их, потому что тем утром, когда Полли отвлекала Портера в вестибюле банка, он тоже там был…

Джаспер решительно сжал кулаки. Полли спасла его. Теперь он должен спасти ее. Обязан!

План сложился у него в голове всего за пару мгновений, и никаких дядюшек этот план не предусматривал. Ну, разве что Джаспер позаимствовал дядюшкино имя.

Покинув флигель, он отправил в справочную службу Тремпл-Толл запрос, подписавшись «Доктор Н. Ф. Доу», и вскоре у него уже был домашний адрес Корнелиуса Портера, господина управляющего «Ригсберг-банка».

Джаспер был убежден, что именно Портер похитил бедную Полли – больше некому. При этом он считал, что тот держит ее вовсе не в банке, а в своем особняке, ведь на Неми-Дре, по его же собственным словам, ничего не должны знать о его делишках…

Отыскав на полке книжного шкафа в гостиной карту города, Джаспер ее развернул и, довольно быстро найдя нужный адрес: «Сонн, ул. Кленов, № 36», обвел его кружочком. Немного подумал и подписал: «Злодейское логово!» После чего он взял все имевшиеся у него карманные деньги (целых двадцать фунтов, которые откладывал на «черный “Твитти” день»), а затем с картой в кармане и печеньем в руке выскочил за дверь.

…Поднялся ветер. Он таскал по улице опавшие листья и обрывки газет.

По переулку, лениво клаксонируя каждые десять футов и столь же лениво отмахиваясь от цепляющихся к нему мух, проехал на своем велоцикле со складной крышей мистер Джоунзи из двенадцатого дома. Миссис Пинтиз из дома № 2, как всегда, ругалась с миссис Грэхем из дома № 4. Едва не натолкнувшись на Джаспера, мимо пробежал человек в распахнутом пальто, низко посаженном котелке и жуликовской бархатной маске на глазах; через плечо у него был перекинут мешок, похожий на желудок обжоры, забитый всем чем ни попадя. Улепетывая, жулик озирался, но его, кажется, никто не преследовал…

Джаспер по сторонам не глядел и ничего не замечал кругом. Его одолевали возбуждение и нетерпение: «Нужно добраться до Чемоданной площади – там я сяду на трамвай до Сонн, а затем…»

Додумать мысль Джаспер не успел.

Он только покинул переулок Трокар и свернул на улицу Худых Ставен, когда из-за фонарного столба вышел здоровенный тип, заступив ему дорогу. Джаспер уж было решил расщедриться на какое-нибудь всеобъемлющее заявление в стиле дядюшки, когда другой тип, подкравшийся из-за спины, одним махом надел на него мешок.

Джаспер задергался и заорал, но чьи-то огромные грубые руки так крепко стиснули мешок вместе с ним, что у него сбило как дыхание, так и любое желание вопить.

Мальчик почувствовал, что задыхается, мысли превратились в беспорядочное месиво. В мешке воняло гремлинами – он понял лишь это.

Его оторвали от земли и куда-то потащили, после чего куда-то засунули. Потом руки похитителей забрались в мешок, принялись рыться в его карманах. Всего за пару мгновений Джаспер лишился карты, печенья и всего своего состояния. Следом мешок завязали.

Место, в котором оказался мальчик, вздрогнуло и качнулось, пол под Джаспером задрожал, послышалось тарахтение, а вонь химрастопки «Труффель» перебила даже ароматы, оставленные гремлинами. Его куда-то везли…

«Похитили! – с ужасом думал Джаспер. – Меня похитили!»

«И что ты будешь с этим делать? Хныкать?» – раздался в голове чей-то мерзкий голосок, но Джаспер был слишком испуган, чтобы обратить на него внимание.

Впрочем, хныкать Джаспер не собирался, как и вопить: в Саквояжном районе это бессмысленно – вряд ли кто-то придет на помощь.

Мальчик ворочался и дергался, но мешок был туго завязан. В какой-то момент рядом раздался голос, посоветовавший ему дышать через дыру, и действительно – он смог отыскать прореху размером с фунтовую пуговицу. Джаспер прильнул к ней и сделал вдох. Мысли замедлили лихорадочный бег. Он прислушался.

Один из похитителей проворчал:

– И зачем ты указал ему на дырку?

На это другой ему ответил:

– Хочешь, чтобы он там задохся? Доктор тогда нас точно… э-э-э… как-нибудь отравит или еще что…

– Я бы на твоем месте не воспринимал его настолько всерьез.

– Это ты напрасно его недооцениваешь. И вообще, это из-за тебя мы оказались в этом треклятом положении: как можно было додуматься до того, чтобы оставить гремлинов на шаре!

– Опустим это. Из-за несущественности. Лучше скажи, что там? Есть что-то полезное?

Послышалось шуршание бумаги, и Джаспер понял: они изучают его карту…

– Эй-эй-эй! – воскликнул вдруг один из похитителей. – Быть не может!

– Что… что там?

– Я был прав! Прав! Как я и думал, доктор и его щенок тоже ищут украденный миллион. И они уже отыскали, где он хранится… Они отыскали логово Фиша! Видимо, гремлины все тоже там!

Чуть сдвинув место с дыркой вбок, Джаспер смог разглядеть похитителей. Один из них устроился впереди, за рычагами, а другой сидел сзади, рядом с мешком. Конечно же, он сразу их узнал. Ну еще бы – как подобное дело могло обойтись без этой парочки?

– Ты скажешь уже, наконец, что там? – спросил толстяк, управлявший экипажем.

– Здесь какой-то дом в Сонн! – ответил здоровяк. – Он обведен и подписан: «Злодейское логово»! Я сожру свою тумбу, если наш миллион не там!

Джаспер все понял. Наивно было полагать, что после неудачи с мистером Граймлем, о которой рассказывал Бикни, эти двое успокоятся и займутся обычной рутиной констеблей. Нет уж, они пошли дальше! Было очевидно, что Толстяк и Дылда ищут похищенное не для того, чтобы вернуть его в банк, а чтобы заграбастать самим!

Несмотря на свое бедственное положение, Джаспер улыбнулся. Если бы оба констебля-недотепы смогли сейчас увидеть коварство, появившееся в его глазах, они бы, несомненно, выпрыгнули из экипажа прямо на ходу. От ужаса.

– Эй, вы! – позвал он. – Мистер Хоппер, мистер Бэнкс!

– Это не мы! – рявкнул Хоппер и тут же понял, что сглупил.

– Я вас вижу… Такие складки на затылке во всем Тремпл-Толл есть только у мистера Бэнкса, а ваш квадратный подбородок, мистер Хоппер, не спутаешь больше ни с чьим подбородком!

– Говорил я тебе, что просто изменить личности не хватит, – упрекнул напарника Хоппер. – Нужно было еще и внешность изменить… Я хотел накладные усы, а ты сказал, что это невероятно глупо! Теперь расхлебывай – нас каждый мешочный щенок узнает!

– А еще я узнал ваши голоса…

– Все инкогнито коту под хвост, – проворчал Бэнкс.

– Можно мне вылезти из мешка? Здесь ужасно воняет! Я почти задохнулся! Дядюшка вам точно не простит, если я умру в каком-то мешке! Только не в мешке! Он в данном вопросе очень принципиален, знаете ли!

Хоппер потянулся было развязать веревку, но Бэнкс шикнул на него:

– Сдурел, что ли?

– Он все равно знает, кто мы…

– А вдруг выкинет какую пакость?

– Не буду пакостить, честное слово! – заверил Джаспер. – И сбегать не буду! Я вам все расскажу! Только выпустите из мешка… Ну пожа-а-алуйста!

Бэнкс раздраженно дернул головой, что, судя по всему, означало согласие, и Хоппер развязал мешок. Джаспер выбрался из него, словно гусеница из кокона. Тяжело задышал, хватая ртом воздух.

– Гляди, Бэнкс! – ткнул в него пальцем Хоппер. – Ну что за нелепая рыба! Не захлебнись, рыбеха!

– Точно! – хмыкнул Бэнкс. – Хоть в уху отправляй!

Джаспер побагровел.

– Сами вы рыбехи! – дерзко заявил он. – Толстые глупые карпы, и жабры у вас глупые, вот!

– Эй, мальчишка… мы не глупые карпы… – начал было Бэнкс, но Джаспер его перебил:

– Ладно-ладно, вы очень смышленые и дальновидные… карпы. Просто гордость рыбной лавки.

– Вот именно! Э-э-э… Что?

Хоппер гневно придвинул к Джасперу свою голову-ящик, и мальчик поспешил сменить тему:

– Так вы вымышленные личности используете? Это же просто невероятно! – восхищенно проговорил он. Оба констебля зарделись от гордости. – А вы придумали вымышленные имена?

– Я Монтгомери Мо, а это… гм…

– Кенгуриан Берджес.

– Ух ты! Какое необычное имя! Я бы тоже хотел себе для вымышленной личности имя Кенгуриан.

– Полегче с карманными кражами, парень, – самодовольно сказал Хоппер. – Это мое имя, и оно уже занято. Я его очень долго придумывал.

Бэнкс рыкнул:

– Хватит обсуждать дурацкое имя Хоппера. Ты говорил, что все расскажешь. Самое время начать петь, сверчок Сверчинс.

– Вы же ищете деньги, которые украл Фиш?

– Допустим, – вальяжно заявил толстый констебль. – Хотим наискорейшим образом вернуть их владельцам.

– Верно. Полиция работает.

Джаспер не поверил ни единому слову и тем не менее сказал:

– Мы с дядюшкой узнали, где Фиш держит награбленное.

– И как вы это узнали, скажи на милость?

– Все просто – мы очень умные. Особенно я.

– Кто бы сомневался… Так что, денежки в Сонн?

– Ну да, Фиш же не мог оставить их в Тремпл-Толл – это очень опасно: здесь все ищут миллион.

– Логично.

– Весомо.

Джаспер даже покивал для пущей убедительности и продолжил:

– Мы с дядюшкой думаем, что, пока Фиш всех отвлекал, его подельники спрятали награбленное подальше от банка. Нам удалось проследить путь миллиона до дома в Сонн, который указан на карте.

– Почему ты так просто все это нам рассказываешь? – спросил Бэнкс.

– Подозрительно голосистый сверчок, – кивнул Хоппер.

Джаспер помрачнел. Бэнкс по-своему понял его молчание.

– Что, не по зубам оказались вертлявые? Еще бы, ведь не докторское и не мальчишеское дело – их ловить.

– Они похитили… похитили Полли.

Хоппер нахмурился:

– Это еще что за персонаж?

– Вроде бы мы не слышали ни о какой Полли.

– Это племянница миссис Трикк, – пояснил Джаспер. – Нашей экономки. Грабители почуяли, что мы вышли на след, забрались в дом и выкрали ее. Я как раз шел ее освобождать, когда вы меня схватили.

Повисла тишина. Констебль Хоппер задумчиво чесал квадратный подбородок, а Бэнкс так ушел в себя, что не заметил переключившийся семафорный сигнал и едва не наехал на старушку с котом на поводке.

– Самоуверенности тебе, конечно, не занимать, парень, – наконец сказал толстый констебль. – И как ты собирался вызволять эту племянницу? У тебя ведь нет оружия, ты вообще ребенок. Собрался брать грабителей своей несносной наглостью?

– Я думал, на месте что-нибудь придумаю… – Джаспер опустил взгляд. А ведь он и правда не представлял, что станет делать, когда окажется на улице Кленов.

– Крыса тоже думала, что стащит сыр с крючка, но ей прищемило ее крысливую задницу, – сказал Бэнкс, и констебли расхохотались.

Джаспер неодобрительно поглядел на них.

– Это неважно. Теперь у меня есть план и…

– Еще чего не хватало! – оборвал его Бэнкс. – Может, у нас уже есть свой план!

– У вас есть план?

– Я сказал: «Может». Не придирайся к словам.

– И что, мистер Бэнкс, вы знаете, как проникнуть в дом? Знаете, где они могут держать Полли и награбленное?

– Можно подумать, ты знаешь… Нет уж, ничего ты не знаешь, хвастливый мальчишка.

– А вот и знаю! В подвале, это же очевид…

Джаспер, в ужасе от того, что проговорился, зажал себе рот обеими руками, но было поздно. Сказанного не воротишь, а кривые улыбки констеблей так просто не сотрешь. Бэнкс и Хоппер злорадно переглянулись.

– Ладно, – хмуро сказал Джаспер. – Но я вам все равно нужен, чтобы разведать все, пробраться в дом и впустить вас. Я маленький и незаметный…

Бэнкс глянул на Хоппера с сомнением, но тот кивнул, подтверждая слова мальчишки.

Джаспер хмыкнул и добавил:

– У меня, знаете ли, большой опыт проникновения в злодейские логова. Во время туманного шквала я проник в одно злодейское логово, и там было множество очень злобных и коварных злодеев. Хотя они все были довольно глупые, а двое из них так вообще… хм… постоянно забывают принимать пилюли от тупости.

– Да уж, и правда очень тупые злодеи, – подтвердил Бэнкс.

Джаспер улыбнулся.

Глава 2. На улице Кленов

Осень в Сонн была под стать этому району – такая же меланхоличная, сонная. Дремотную тишину порой нарушали лишь шелест метлы дворника, тиканье больших напольных часов на перекрестках и ворчанье гигантских мухоловок, чьи бутоны-ловушки плавно покачивались у заросшей плющом стены почтового отделения. Ленивый ветер шевелил ветви деревьев на тихих аллеях и порой подхватывал сорванные листья, волоча их по аккуратным тротуарам.

На одной из аллей в глубине Сонн, а именно на улице Кленов, стоял старый особняк. Он мало чем отличался от прочих здешних особняков: обнесенный стеной ухоженный сад, зеленая черепичная крыша, круглые чердачные окна, поскрипывающий анемометр. Со стороны дом казался безжизненным, но это было обманчивое ощущение.

В какой-то момент кухонная дверь открылась. Из нее вышел пухлый молочник в клетчатом пальто поверх передника. Взобравшись на свой трицикл, он поколесил по дорожке к ограде и вскоре под звон бутылок в сетчатой корзине покинул сад через боковую калитку.

Сидевший на ветке старого узловатого клена кот миссис Фендрик из располагавшегося по соседству коттеджа «Плющ» проводил молочника взглядом. И тут его внимание привлек какой-то звук внизу. Кусты под деревом шевелились. Неужели этот наглый дрозд вернулся? Что ж, ему сейчас не поздоровится…

Всего за мгновение до прыжка кот вдруг заметил среди листьев шляпу-котелок. Нет, никакой это не дрозд…

Кот понял: все это не к добру, что-то близится. Что-то суматошное, нервное и… интересное. Остаться посмотреть или вернуться домой? Сложный выбор: хозяйка сегодня принимает гостей к чаю, а они просто обязаны принести ему что-то вкусное…

Нет уж! Чаепитие будет и завтра, и послезавтра, а вот суматоха в Сонн случается нечасто.

Где-то в доме ударили часы. Начиналось…

5 часов вечера

Джаспер Доу спускался по дымоходу и ощущал себя кусочком пирога, который кто-то проглотил. При этом он заставлял себя не воображать, как его переваривают где-то там, внизу.

Дымоход ожидаемо оказался очень грязным и черным местом. С ног до головы Джаспер был в саже, костюм представлял собой уже, должно быть, весьма грустное зрелище, но, несмотря на все это, мальчик упорно преодолевал фут за футом, цепляясь за выступы в кирпичной кладке.

Под ногами осыпалась зола, а в голове то и дело, словно запись на граммофонной пластинке, прокручивалась мысль: «Только бы там никого не было! Только бы там никого не было!» Логика подсказывала, что, раз камин внизу не зажгли, значит, чаепитие там не намечается, вот только это была шаткая одноногая логика-калека: Джаспер строил свои догадки, основываясь на том, как проходят чаепития в его собственном доме, – кто знает, какие здесь порядки? Вдруг они тут просто грустно сидят у погасшего камина.

Выбрал столь опасный и неудобный путь племянник доктора Доу далеко не сразу. Первым делом, оказавшись в саду, он попытался пробраться в дом через дверь котельной, но та оказалась заперта изнутри.

«Чем больше дом, тем больше у него дверей, – стараясь не огорчаться раньше времени, подумал Джаспер. – Нужно только найти подходящую…»

Так начались поиски. Прошмыгнув под окнами кухни, мальчик услышал громыхающую казанками и ворчащую кухарку: женщина кого-то отчитывала – то ли кота, то ли пудинг, то ли самого хозяина дома (естественно, за глаза). Кухонная дверь для проникновения также не подходила – мимо столь нерадушно настроенной особы и мышь не проскользнет.

Обогнув дом, Джаспер обнаружил пожарную лестницу, ведущую на крышу. Эта лестница показалась ему многообещающей: где крыша – там чердак, а где чердак – там чердачная дверь!

На крыше, среди труб и дымоходов, ютилась небольшая причальная площадка, на которой, чуть покачиваясь и скрипя тросами, был пришвартован шар с клетчатой зелено-коричневой оболочкой.

Ни пассажиров, ни кого-нибудь из швартовочной команды рядом не наблюдалось, и Джаспер решительно направился к располагавшейся тут же двери. Когда он проходил мимо шара, ему вдруг послышалось бормотание – оно раздалось из корзины!

Джаспер замер. Странные звуки не повторялись. Любопытство пересилило, он заглянул в корзину, но там никого не было… зато ему предстало кое-что любопытное: обернутая нежной кремовой бумагой и перевязанная ленточками огромная картонная коробка. На ее боку красовалась витиеватая надпись: «Сладкие сны Тикаретто», и Джаспер понял, что внутри.

«Это же торт! – с восторгом подумал он. – Наверное, у мистера Портера день рождения! Или, что вероятнее, он празднует какое-то свое очередное злодейство! Какой же большой этот торт – наверное, им планируют угостить всех служащих банка… Интересно, он с лимоном или с черносливом? А может, со взбитыми сливками?»

От этих мыслей у Джаспера даже потекли слюнки, но он заставил себя вспомнить о деле и ринулся к двери.

Проклятая дверь оказалась заперта так же, как и дверь котельной, – сплошное невезение! И вот тогда, практически отчаявшись и уяснив, что иного выхода у него нет, он стал выбирать подходящую трубу. Вскоре такая труба была обнаружена…

Чумазое, все в саже, нечто по имени Джаспер с громким чихом наконец вывалилось из дымохода, неловко приземлившись и подняв в воздух облако золы. Мальчик в ужасе застыл. Вот-вот раздадутся крики: «А ты еще кто такой?!» и «Что ты здесь делаешь?!» А потом его за шиворот вытащат наружу…

Прошло мгновение, другое… Кажется, поблизости ничего не происходило. Набравшись смелости, Джаспер подался вперед и выглянул из камина.

Ему предстала гостиная – большая комната с резными панелями и синей креповой обивкой стен. Тяжелые темно-синие шторы на окнах были задернуты, и в помещении стояла полутьма. В этой полутьме проглядывали картины, какие-то статуэтки, на полках шкафов выстроились миниатюрные модели экипажей. Большую часть места в гостиной занимал гарнитур под цвет обоев и штор – кресла и диваны, к счастью незваного гостя, пустовали. Джаспер уж было решил, что здесь вообще никого нет, как вдруг увидел фигуру, замершую у какой-то картины.

Это явно был слуга – обладатель полосатой ливреи в вытянутой руке сжимал перьевую метелочку для пыли.

«Не мог же он меня не услышать!» – изумленно подумал Джаспер и тут заметил в слуге кое-что странное: его полированный латунный затылок и поблескивающие металлом кисти рук.

«Автоматон!»

Учитывая, что от глаз-ламп механического слуги не расходилось свечение, он, очевидно, был выключен. Чтобы убедиться в этом, Джаспер осторожно шаркнул ногой. Никакой реакции – можно позволить себе вздохнуть с облегчением и выбираться…

Гостиная дома № 36 на улице Кленов, хоть и была богато обставлена и даже чем-то напоминала музей, вызывала ощущение запустелости – кажется, ее редко посещали, если не считать слуг-автоматонов, разумеется. Джаспер и не догадывался, насколько был прав: хозяин дома предпочитал этому месту свой рабочий кабинет и заходил сюда лишь для того, чтобы разместить здесь очередную безделушку или произведение безделушечьего искусства, купленные на каком-нибудь аукционе за совсем уж небезделушечьи деньги.

Столкнуться с мистером Портером было худшей из возможных перспектив, и от одной только мысли об этом у Джаспера закололо в боку.

«Нужно вести себя очень-очень-очень осторожно», – подумал он, выбираясь из камина и тут же задевая ногой аккуратненько сложенную поленницу. Та с грохотом развалилась, поленья покатились по полу. Эхо разлетелось по гостиной.

Мальчик вжал голову в плечи и уставился на автоматона. Тот по-прежнему стоял, замерев с метелочкой в руке.

«Фу-ух… Пронесло!»

И все же радовался Джаспер слишком рано – из коридора раздались голоса, и они приближались!

Джаспер нырнул обратно в камин и вжался в холодную кирпичную кладку, надеясь, что он достаточно покрыт сажей, чтобы его приняли всего лишь за часть дымохода.

Дверь открылась, и кто-то вошел в гостиную.

– Я слышал шум, – сказал один из вошедших. – Здесь кто-то есть.

– А я тебе говорю, что мы позаботились обо всех, – ответил другой.

– Я точно что-то слышал.

Джаспер перепугался не на шутку. Судя по тому, как звучали эти голоса, между собой переговаривались какие-то… монстры. Шепелявые, шелестящие, скрежещущие, шипящие. Словно каждый из них обладал рупором-вещателем вместо рта. Вот-вот их светящиеся глаза заглянут в камин, вот-вот их скользкие щупальца потянутся к нему, оплетут его ноги и руки, обхватят за горло и вытянут наружу…

– Здесь никого нет. Кроме этой консервной банки.

Спор обрубил третий голос – размеренный и утробный, он был самым страшным:

– Господа, предлагаю продолжить поиск, пока кто-то действительно не появился или пока этот Бастерс не решил вдруг что-то проверить. Он не внушает мне доверия.

– О, вы были очень убедительны, описывая ему последствия яда. Я буквально видел, как у него поджилки тряслись.

«Они еще и отравители!» – в ужасе подумал Джаспер.

– Вы не могли этого видеть, – ответил тот самый, с утробным голосом, – поскольку поджилки не видны невооруженным взглядом…

– У нас нет на все это времени. Говорите, третий этаж?

– Да. Коридор третьего этажа…

Жуткие незнакомцы удалились, и вскоре звук их шагов смолк. В гостиной снова поселилась тишина.

«Кто же это такие? – грохотали тяжелые мысли в голове Джаспера, при этом его собственные поджилки изрядно тряслись. – И что теперь делать? Если здесь еще и монстры по дому разгуливают, то как мне освободить Полли и не попасться?»

Осторожно переступив через рассыпанные дрова, Джаспер выбрался из камина. То и дело косясь на механического слугу (вдруг оживет), он подкрался к двери, приставил к ней ухо и прислушался. Тишина… Посчитав про себя до пяти, он приоткрыл дверь и выглянул в щелочку. Вдаль тянулся темный коридор – вдоль него висели бархатные портьеры, между ними в нишах разместились какие-то скорченные статуи.

Вообще Джаспер ничего не имел против злодейских логов, но этот дом очень походил на дом его бабушки, грозной мадам Доу, поэтому он ему сразу же не понравился. В таких местах обстановка помнит еще старые угрюмые порядки, в них запросто могут обитать очень недружелюбные призраки, а хозяева проводят вечера, изучая при свечах древние родословные. Зловещесть с привкусом пыли и скуки…

Надеясь, что не наступит в темноте на подол какой-нибудь призрачной мантии и не увидит ни одного занудного семейного древа, Джаспер выбрался из гостиной и пошагал в сторону лестницы.

«Мне нужно вниз, – думал он. – Полли держат в каком-нибудь темном и мрачном подвале, специально предназначенном для пыток несчастных пленников. В этом доме просто обязано быть такое место…»

Проходя мимо двери, соседствующей с дверью гостиной, он услышал голос. В первое мгновение Джаспер решил, что в комнате находятся те шипящие монстры, но почти сразу же он разобрал, что говорит женщина:

– Ну где же ты ходишь? Сколько можно ждать?

Джаспер узнал этот голос. Мисс Кэрри́ди! Она тоже здесь! Нужно быть еще осторожнее! Присутствие старшей клерк-мадам банка все усложняло…

Признаться, из всех злодейских взрослых Джаспер больше боялся женщин – он считал, что ни один джентльмен-злодей (кроме разве что мистера Блохха) не в силах быть настолько коварным, хитрым, мстительным и безжалостным, как злодейская дама, – если ты стал врагом такой дамы, у тебя просто нет шансов. И пусть свое мнение Джаспер построил, основываясь сугубо на приключениях мистера Суона и его извечном противостоянии с мадам де Норре, никто не смог бы его убедить, что в реальной жизни все обстоит хоть чуточку иначе.

Добравшись до лестницы, Джаспер глянул вниз, но ни мистера Портера, ни неведомых монстров, ни даже упомянутого ими Бастерса не увидел и начал спуск, прижимаясь спиной к стене. Вскоре он оказался на первом этаже и на цыпочках двинулся по коридору. Здесь все было точно так же, как и наверху: портьеры, статуи, высокомерный снобизм.

Неподалеку раздались чьи-то шаги. Джаспер застыл. Он уже отошел слишком далеко от лестницы, а рядом не было ни одной двери, за которой можно было бы скрыться и выждать!

Звук шагов меж тем все приближался, и мальчика будто что-то подтолкнуло. Он нырнул за ближайшую портьеру и замер за ней, пытаясь превратиться в тишину.

Буквально через несколько мгновений после того, как он спрятался, мимо кто-то прошел. Джаспер аккуратно отодвинул край портьеры и увидел лысоватого мужчину во фраке и белых перчатках.

«Дворецкий!» – догадался мальчик. Этот человек выглядел точь-в-точь как бабушкин старый дворецкий Ричворт: тот же вскинутый нос, такая же прогнутая спина и столь же смешная походка летучей мыши.

Дворецкий куда-то спешил. Когда он скрылся из виду, Джаспер выбрался из укрытия и продолжил путь.

В конце коридора оказалась еще одна лестница – узкая и темная, ведущая вниз.

«Мне туда… Главное – не столкнуться с этим дворецким…»

Лестница привела мальчика в очередной коридор. Правда, этот коридор заметно отличался от тех, что попадались ему наверху: никаких статуй, никаких портьер – лишь бурые кирпичные стены и несколько тяжелых металлических дверей со штурвальными запорами. Посреди коридора стоял еще один слуга-автоматон: высоченный механоид в такой же ливрее, как и его собрат из гостиной. Этот тоже выглядел так, словно его завод сел прямо во время уборки. Недоброе ощущение закралось в душу: что-то с этими автоматонами не так. Впрочем, разбираться еще и с тайной странных механоидов не было ни времени, ни желания…

В дальнем конце коридора, над тупиковой дверью, горела лампа. Предчувствие подсказывало Джасперу, что ему нужно именно туда, и если любой другой на его месте воспринял бы эту дверь как обычную подвальную дверь, то для племянника доктора Доу от нее просто разило злодейством.

«Глупо, глупо, глупо! – подумал он, направившись к жуткой двери. – Тупс и Глупс были правы. Что мне делать, когда я окажусь внутри? Нужно было продумать план! Мистер Суон ни за что не сунулся бы в злодейское логово без плана. Да, на первых страницах его историй частенько кажется, что он действует наобум, но в итоге всегда выясняется, что все было продумано с самого начала…»

Пройдя мимо одной из дверей, Джаспер почувствовал жар – судя по всему, за ней располагалась котельная. Бэнкс и Хоппер сейчас снаружи, в саду, дожидаются, когда он впустит их.

Добравшись до тупиковой двери, Джаспер приставил к ней ухо. Словно из бутылки, до него долетели приглушенные и искаженные голоса:

– Что с ней? – спросил обладатель чеканного жестяного голоса. – Она мертва?

Джаспер вздрогнул. Страх поднялся в нем волной, когда он узнал этот голос. Ратц!

«Ну еще бы! – пронеслась злая мысль в голове. – А ты рассчитывал, что его здесь не будет? Они же все злодеи из банка – неудивительно, что они все собрались в своем логове!»

И тут до него дошло, о чем спросил Ратц: они говорят о Полли?! Он опоздал?!

– Усыплена, – раздался голос незнакомого мужчины, терпкий и хриплый. – Но ее лицо подозрительным образом позеленело. Быть может, нам стоит вызвать нашего доктора из больницы?

– Никаких докторов, Бастерс, – отчеканил Ратц. – Кеббит, Доммер, вы идете со мной. Я должен все проверить. Бастерс, проведете нас. Фирнелл, вы останетесь караулить нашу пленницу.

Джаспер едва не подпрыгнул на месте: она там! Полли там! И она еще жива…

Мгновенная радость едва не стоила мальчику поимки. В самый последний момент он понял вполне очевидную вещь: Ратц вот-вот появится именно из-за той самой двери, к которой он приставил ухо. Джаспер отпрянул и ринулся прочь по коридору.

«Я не успею, – промелькнула мысль, – не успею добежать до лестницы!»

Оказавшись возле двери котельной, он всем телом повис на вентиле – и тот нехотя провернулся. Джасперу потребовались все его силы, чтобы сперва открыть железную дверь, а затем закрыть ее за собой. И почти в тот же миг тупиковая дверь открылась, Ратц и его спутники двинулись по коридору.

Джаспер перевел дыхание. Он успел. Его не заметили…

По пути агенты банка и дворецкий о чем-то говорили, но мальчик практически ничего не мог разобрать.

Когда голоса стихли, он принялся рассуждать: «Если Ратц велел караулить пленницу этому Фирнеллу, это значит, что с Полли остался всего один агент банка? Или их там больше, просто Ратц их не упомянул? Как же узнать?!»

Джаспер нахмурился: даже если Фирнелл там один, он ни за что с ним не справится – тот уж точно вооружен до зубов.

«Эх, был бы у меня “москит” Полли», – подумал он и тут же напомнил себе, что однажды пистолет ей уже не помог – вряд ли он помог бы ему сейчас.

– Что же делать? Что делать? – Джаспер закусил губу. Вариантов не оставалось. Кажется, он просто не справится без этих надоедливых констеблей.

Джаспер обследовал котельную. Та самая дверь, что выходила в сад и через которую он безуспешно пытался проникнуть в дом, нашлась быстро. Отодвинув засовы, Джаспер открыл ее и выглянул. Констебли должны были прятаться в кустах, но они то ли не заметили, как дверь открылась, то ли просто заснули на посту – с них бы сталось. В любом случае ни одной шишковатой констебльской рожи возле дома не наблюдалось.

Вдруг кусты шевельнулись, зашуршали листья, и из них выпорхнула большая черная птица. Ни на Бэнкса, ни на Хоппера она не походила. Ну может, слегка на Хоппера…

Джаспер отчаянно прошептал:

– Где же эти треклятые констебли?

4 часа 45 минут

В подвале было сыро и холодно, но Полли казалось, будто ее лицо горит. Под глазом багровела ссадина, из разбитой губы текла кровь. Веревки, которыми ее привязали к жесткому стулу, впивались в кожу, продавливая борозды в запястьях и на щиколотках.

Стоны и мольбы тонули в этом каменном мешке, но, даже если бы они проникли наружу через тяжелую глухую дверь, вряд ли им кто-то бы внял. У противоположной от входа стены выстроились батареи каких-то баллонов, накрытых ветошью, по сторонам стояли пустые деревянные стеллажи с проемами для бутылок. Вероятно, изначально это место служило винным погребом, но с течением времени его стали использовать для совершенно других целей. Со стола в дальнем углу светила одинокая лампа – за то время, что Полли была здесь, фитиль меняли трижды, а топливо добавляли два раза. Впрочем, она не знала, сколько на самом деле прошло времени с момента, как ее сюда приволокли.

– Говорите, мисс. Хватит упорствовать, – велел один из похитителей, человек с внешностью конторской крысы, обладатель коротких бакенбард, пенсне на носу и немигающего взгляда.

Она знала, что его зовут Ратц и что он здесь главный. Невероятно мерзкий тип, чья мерзость не выпирает, как бывает у неотесанных громил из трущоб, а скрыта, замаскирована, таится в глазах. У двери замерли двое его подельников, еще один стоял сзади, нависая над ее стулом, и она ощущала его давящее присутствие всем своим существом.

– Но я ведь уже сказала… – простонала Полли и задергалась в профессионально затянутых путах. Веревки впились лишь глубже. – Я ничего не знаю. Вы меня приняли за… за кого-то другого…

Ратц покачал головой.

– То есть вы хотите, чтобы мы поверили, будто вы совершенно случайно оказались в банке? Где Фиш?

– Я… я не знаю никакого Фиша.

– Говорите! Где он?!

Полли с отчаянием поглядела на этого злобного человека и заплакала.

– Я просто хотела открыть счет, – выдавила она дрожащими губами. – Я ничего не сделала, я не знаю… не знаю Фиша.

Ратц глядел на ее слезы с безучастием слепой пещерной рыбы.

– Грабитель из Льотомна вторгся в наш банк, – констатировал он. – Спустя какое-то время в нашем банке объявляетесь и вы – как и он, вы прибыли в Габен из Льотомна. Опыт подсказывает мне, что это не совпадение: выходцы из Льотомна посещают наш город крайне редко. Мы знаем, что грабитель Фиш как-то связан с доктором Доу из переулка Трокар. И полагаю, именно вы – ниточка, которая их связывает.

– Нет, я просто приехала в гости к своей тетушке. Она экономка у доктора!

– Выходит, то, что вы оказываетесь в том же доме, где, предположительно, какое-то время скрывался Фиш, – это очередное совпадение?

– Я не понимаю, почему я здесь! – воскликнула Полли.

– Вы не понимаете? Что ж, я вам объясню. – Ратц подошел ближе. Свет лампы оказался за спиной главного агента банка, и его лицо тут же погрузилось во тьму. – Мы преследовали грабителя, и осведомитель сообщил нам, где он скрывается. Явившись по указанному адресу, мы провели обыск, в ходе которого во флигеле на вешалке нами были обнаружены ваши вещи: пальто, шляпка и саквояж. Слишком примечательные вещи для Тремпл-Толл – один из моих подчиненных узнал их. Следовало сменить костюм, когда вы посещали «Ригсберг-банк», мисс.

– Я просто хотела…

– Не стоит снова говорить о том, что вы просто хотели открыть счет. Вы пытались убедить господина управляющего в том, что вы близкая подруга достопочтенного судьи Сомма, вот только он вас не знает и никогда о вас прежде не слышал. Отвечайте: где Фиш? Где похищенный миллион? Какова была ваша роль в ограблении?

– Вы… вы ошибаетесь… Я просто слабая и беззащитная…

– Не такая уж вы слабая и беззащитная, – перебил ее Ратц. Он отошел к столу и взял лежавший там все это время пистолет Полли. – Вы лишили мистера Фелла всех зубов. Нам пришлось в срочном порядке доставить его в больницу.

– Мне жаль…

– Какая странная конструкция… Мистер Фирнелл, – Ратц протянул пистолет одному из своих людей, – вы разбираетесь в оружии лучше прочих. Скажите, что думаете.

Фирнелл взял пистолет и принялся вертеть его в своих длинных пальцах.

– Очень занимательный экземпляр, – сказал он. – Восемь зарядов и три режима, включая два несмертельных. На момент выстрела был установлен один из них, так что мистеру Феллу еще очень повезло. Пули представляют собой ампулы, в которые подается жидкость, – судя по всему, именно она вызывает…

– Да-да, выпадение зубов, – утомленно прервал подчиненного Ратц. – Это очевидно. Какие можно сделать выводы? О чем нам говорит данное оружие?

– Оно говорит о том, что владеющий им человек – профессионал. Думаю, я не преувеличу, если назову этот пистолет большой редкостью, – замечу, что даже для Льотомна подобные штуковины не особо характерны.

– Полагаю, мы можем опробовать его прямо сейчас, – с легкой улыбкой проговорил Ратц и кивнул на пленницу. В стеклышках пенсне отразился огонек лампы. Он лишь подчеркнул и усугубил появившиеся во взгляде главного агента банка безумие и кровожадность.

Мистер Фирнелл поднял оружие, направив его на девушку.

Полли с ужасом глядела на свой «москит».

– Не надо, прошу вас… Я ничего не знаю! Я не знаю Фиша!

– Фирнелл, установите самый слабый режим.

Агент переключил рычажок, и Ратц добавил:

– Последний шанс, мисс Трикк, если это ваше настоящее имя.

– Я не знаю никакого…

Ратц едва заметно кивнул, и Фирнелл нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Пуля вонзилась девушке в плечо, и она вскрикнула.

А потом началось… В первый миг Полли почувствовала такую боль, как будто кто-то ударил ее башмаком по лицу, а в следующий… потянул все ее зубы наружу огромными клещами, прокручивая и расшатывая их из стороны в сторону. Она забилась в веревках и заорала. Рот девушки наполнился слюной, которая тут же потекла по подбородку. По телу прошли судороги…

Через некоторое время крики превратились в приглушенные стоны.

– Довольно сильный эффект для самого слабого режима, – заметил главный агент банка. – Попробуем еще раз, мисс Трикк? Мистер Фирнелл, что скажете?

– С удовольствием, сэр.

Выстрелить во второй раз агент, впрочем, не успел. В дверь постучали. Ратц поднял руку, останавливая подчиненного, и раздраженно дернул головой:

– Что там еще такое?

Один из агентов отодвинул засов и открыл дверь. В подвал вошел дворецкий мистера Портера Бастерс. Он никак не отреагировал на обвисшую в путах стонущую девушку, привязанную к стулу.

– Сэр! – Дворецкий церемонно вскинул подбородок.

– Что-то срочное, Бастерс? Вы видите: мы заняты.

– Сэр, крысоловы… Вы ведь знаете, что в доме сейчас идет травля?

– Разумеется, я осведомлен о подобных вещах, Бастерс. Переходите к делу.

– Я боюсь, что… мне кажется…

– Да говорите уже!

– Сэр, мне велели сидеть у себя в комнате – крысиный яд, вы понимаете… Но на мою приборную станцию пришел сигнал о том, что со слугами что-то не так. Они… они все отключились.

– Бастерс, если это снова ваши выдумки касаемо заговора автоматонов, то сейчас у меня нет на это времени.

– О, нет-нет, сэр! – запротестовал Бастерс, возмущенно нахмурив брови. – И хоть я настаиваю, что держать штат механических слуг рискованно и опасно, сейчас дело в другом. Как только пришел сигнал о том, что слуги отключились, я осмелился выйти из комнаты. В рубке управления механическим персоналом выяснилось, что кто-то не только отключил всех автоматонов, но при этом также заблокировал приборную доску. Кто бы это мог быть, если не чужаки, вы согласны? Я хотел отыскать крысоловов, но нигде не смог их обнаружить. Зато я нашел миссис Кьюди, кухарку. Она не послушалась указаний и покинула свою комнату – вы знаете ее нрав: ее не остановить, если ей нужно приготовить ужин и…

– Что с ней? – равнодушно спросил Ратц. – Она мертва?

– Усыплена. Но ее лицо подозрительным образом позеленело. Быть может, нам стоит вызвать нашего доктора из больницы?

– Никаких докторов, Бастерс, – отчеканил Ратц. – Кеббит, Доммер, вы идете со мной. Я должен все проверить. Бастерс, проведете нас. Фирнелл, вы останетесь караулить нашу пленницу.

Фирнелл кивнул.

Мистер Ратц бросил на, по его мнению, хитрую авантюристку очередной преисполненный подозрительности взгляд, после чего в сопровождении своих людей и дворецкого покинул подвал.

4 часа 30 минут

Со стороны боковой аллеи к особняку подъехал фургон с гербами Братства крысоловов на дверцах. Выкашляв из труб облако пара, он встал под старым кленом и затих.

В тот же миг из-за ствола дерева выглянул человек в котелке и ветхом зеленом пальто. Несмотря на то что на улице стояла мягкая погода, он замотал нижнюю часть лица шарфом и поднял воротник пальто. В тени под котелком блеснули круглые очки.

Воровато оглядевшись по сторонам, он подкрался к фургону и постучал в окошко. Оно откинулось, и обладатель зеленого пальто что-то быстро-быстро затараторил. Ему лаконично ответили, после чего он кивнул и скрылся из виду – сделал несколько шагов и исчез: может, забрался на дерево, а может, затаился в зарослях плюща.

Пассажиры, двое мужчин в грубых серых пальто и высоких серых цилиндрах, принялись наблюдать за домом. Один из них глядел на сад в бинокль, другой сконцентрировал свое внимание на парадном входе и стоящем у садовой решетки темно-синем фургоне, на ржавом борту которого было выведено:

Полиция Габена.

Полицейское ведомство Тремпл-Толл.

Человек в зеленом пальто сообщил, что констебли из Саквояжни прибыли около десяти минут назад.

Крысоловы были не в ладах со служителями Дома-с-синей-крышей, и сегодня был крайне неподходящий день для встречи с ними. Оставалось надеяться, что долго флики в особняке не пробудут, сядут в свой фургон и укатят обратно в Тремпл-Толл.

– Вы уверены в своем… помощнике? – спросил один крысолов другого.

– Если вы говорите про Уэсли, – ответил человек с черной бородой и кривым шрамом, проходящим через глаз, – то он еще ни разу меня не подводил.

Собеседник ничего на это не сказал и перевел бинокль на окна второго этажа – в одном из них на миг промелькнула чья-то фигура. Судя по форме прически, это был хозяин дома.

Чернобородый крысолов тем временем развернул план особняка, желая что-то уточнить. Одно из помещений было обведено кружочком и подписано.

– Проклятье, не могу разобрать почерк Трикерта, – процедил он, вглядываясь.

– Вы позволите? – Собеседник убрал бинокль и взял план. – Здесь сказано: «Нижний ряд, семнадцатый вентиль – выкрутить концевик, переключить сопряжитель на отметку 18/124, заблокировать ротор Бирхгаузена».

– И как вы все это разобрали, скажите на милость?

– Долгое время я работал в обществе людей с самым неразборчивым почерком в городе…

Чернобородый проворчал:

– И почему, спрашивается, нельзя писать инструкции подобной важности так, чтобы их можно было прочитать?

– Меня больше беспокоит то, что я не представляю, что такое «концевик» и «сопряжитель», Смолл. Молчу уж о «роторе Бирхгаузена».

– Ничего страшного. Мэпл знает – он много времени проводит в мастерской механика Братства.

– Почему же Трикерт сам не поехал с нами?

Смолл недобро прищурился.

– О, вы и не представляете, как нам всем повезло, что он не отирается где-то поблизости.

– Они уходят…

И верно: дверь дома открылась, и на дорожку вывалилась троица шумных констеблей в синих мундирах. Выглядели они так, словно недавно пережили настоящую катастрофу: были с ног до головы перебинтованы, ковыляли, шедший первым и вовсе опирался на трость. Как только двери особняка за констеблями закрылись, все трое мгновенно исцелились наирасчудеснейшим образом: прекратили хромать, трость оказалась не нужна, драматично согбенные спины распрямились. Городские театры явно многое потеряли из-за того, что эти увальни службе на подмостках предпочли другую службу.

Что-то громко обсуждая, представители Дома-с-синей-крышей забрались в свой фургон, ожидавший их констебль-механик толкнул рычаг, и горбатая громадина, заскрежетав и погрузив аллею в дымную вонючую тучу, тронулась с места. Вскоре фургон полицейских исчез, и даже туча постепенно развеялась.

– Пора, – сказал Смолл.

Крысоловы надели на глаза защитные очки, а на лица – противоудушливые маски. Подняв воротники пальто, они открыли дверцы и спрыгнули на брусчатку, не забыв свои мешки и фонари. Третий крысолов, огромный, как гардероб, выбрался из-за рычагов и, отперев заднюю дверцу фургончика, выгрузил тележку со здоровенным баллоном.

Все трое вошли в сад и двинулись к особняку. Подойдя к задней двери, постучали.

Спустя какое-то время дверь открылась. Крысоловам предстал мужчина с важно вскинутым подбородком и вздернутыми вокруг блестящей лысины сединами. Каким-то образом этот человек умудрялся глядеть на пришедших сверху вниз, притом что он был ниже каждого из них.

– Крысоловов вызывали? – спросил Смолл.

Лысоватый человек вытянул шею и прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то за стеклами защитных очков посетителей, но, так ничего и не разобрав, церемонно кивнул и отошел в сторону.

Крысоловы один за другим перешагнули порог и оказались в узком коридорчике для слуг. Из настежь раскрытой двери кухни клубами выкатывался пар – приготовление ужина было в самом разгаре: кухарка яростно отчитывала будущий стейк, в то время как механизм-биточник безжалостно отстукивал мясо. Если бы крысоловы не были в масках, они тут же расчихались бы, поскольку весь коридор тонул в облаке острых специй.

– Вы мистер Портер? – спросил Смолл открывшего дверь человека.

– Мое имя Бастерс, – представился тот. – Я дворецкий господина Портера. Хозяин предпочитает не разговаривать с различными посыльными и обслугой. Это приходится делать мне. Я проведу вас через дом.

Крысоловы переглянулись: судя по всему, Бастерс перенял изрядную долю хозяйского снобизма.

– В письме, которое от вас поступило, – сказал Смолл, – было особо подчеркнуто, что в доме не один грызун. Опишите нам их.

– Это… крысы! – вскинул голову дворецкий. – Просто крысы! То, как эти шумные неопрятные твари зовутся, описывает их лучше всего. Все крысы на одну морду! Впрочем, – он пожевал губами, – как и крысоловы.

Этот человек крысоловам нравился все меньше. Сам же Бастерс полагал, что его возмущение оправданно. И то верно: откуда дворецкому из Сонн знать, что в Габене (а особенно в Тремпл-Толл, Гари и Фли) обретается множество видов крыс и к представителю каждого вида нужен свой подход?

– Что ж, – проговорил Смолл, и даже респиратор не смог скрыть его раздражение, – тогда расскажите, где именно и сколько грызунов вы видели.

– Я видел нескольких крыс, – сообщил дворецкий, важно подняв указательный палец, что, как он полагал, добавляло весомости его словам. – Либо же это была одна невероятно шустрая крыса, способная оказываться одновременно в нескольких местах. Первого вредителя я обнаружил в обувном шкафу. Другая крыса была замечена в гостиной – возилась в камине. Еще одна крыса перевернула чернильницу в кабинете хозяина и оставила следы своих мерзких лап на его бумагах.

Смолл глянул на спутника-громилу:

– Без яда нам тут точно не справиться.

Громила кивнул.

Дворецкий развернулся и пошагал по коридорчику, указывая дорогу. Крысоловы двинулись следом, тяжело ступая своими разбитыми сапогами и скрипя колесиками катящейся за ними тележки с баллоном.

– Очень странно все это… – принялся рассуждать Бастерс, разговаривая больше сам с собой, чем с обладателями серых цилиндров. – Здесь прежде никогда не было крыс. Последнюю вытравили еще тридцать лет назад. Очень странно…

– Ничего странного, – ответил Смолл. – В вашем квартале вы не первые, кто нас вызвал. Знаете ворчливую мадам в конце улицы? Мы посещали ее вчера. А до этого был немолодой джентльмен из коттеджа с зелеными ставнями. Мы очистили его дом позавчера. Впервые нас вызвали сюда три дня назад… Теперь пришла ваша очередь.

– Три дня назад, говорите? – уточнил дворецкий. – Тогда все ясно. Три дня назад из своих сомнительных, с позволения сказать, странствий, а если говорить по правде, так из скитаний, вернулся дурно воспитанный бездельник мастер Торн, племянник вдовы Хеклвуд. Ее коттедж «Ивы» находится в двух домах от нас: безвкусное строение с витражом в чердачном окне и садом с отвратительными плакучими ивами. Так мало того, что этот неучтивый молодой человек прибыл посреди ночи, что само по себе уже грубо, – вы бы слышали, какой он производил шум! – так он еще пришвартовал свой дирижабль прямо в саду, вы представляете?

– Возмутительно, – безразлично согласился старший крысолов и добавил: – Вы правы: этот мастер Торн мог стать причиной появления на вашей улице крыс – они водятся на дирижаблях.

– Не удивлюсь, если из-за этого безрассудного мальчишки и началось это ужасное нашествие! Нужно сообщить констеблю Биккерсу – он должен прекратить данное непотребство! – Дворецкий вдруг остановился и обернулся. – А вам я рекомендую обратить особое внимание на дом № 37 – это коттедж «Плющ» на другой стороне улицы, – там должно быть битком набито крыс. К пятичасовому чаепитию в «Плюще» собираются все эти… ну вы знаете… вредные старухи из коттеджей по соседству. Уверен, они притаскивают с собой крыс в шляпках и на подолах платьев. Разносят по Сонн сплетни и вредителей.

– Мы проверим, сэр. Все шляпки и все подолы.

Дворецкий и крысоловы продолжили путь.

Коридор для слуг упирался в низенькую дверку, за которой располагался еще один тесный проход с несколькими дверями по обе стороны.

– Чуланы, – сообщил дворецкий. – Вы можете начать отсюда. Подниматься на этажи вам не стоит – будет лучше, если вы не станете попадаться хозяину на глаза.

– Боюсь, мистер Бастерс, мы проигнорируем ваши указания, – сказал старший крысолов. – Если вы вызвали членов Братства (то есть нас), вы не можете ограничивать их (то есть наши) передвижения по дому.

– Но…

– Это не обсуждается.

– Неслыханно!

– Неслыханно? – рыкнул громила-крысолов, и из-за противоудушливой маски его голос прозвучал так жутко, что дворецкий вздрогнул и попятился. – Я могу помочь прочистить уши, чтобы стало слыханно, скумекал?

Бастерс совладал с собой, возмущенно запыхтел и выпучил глаза. Он уже готовил наиболее впечатляющую отповедь, на которую были способны его тщедушные легкие, но Смолл примирительно поднял руку:

– Послушайте, мистер Бастерс: травля не продлится долго, мы не станем задымлять весь дом, лишь места возможного скопления крыс и их пути. Мы вытравим вредителей из нор и загоним их в ловушку на чердаке. Но для этого нам нужны лестницы. Без особой надобности мы не станем заходить в жилые комнаты. Если же это потребуется, мы предупредим вас.

– Но я…

– Вы осведомлены о нашей, – старший крысолов сделал многозначительную паузу, – репутации?

– Э-э-э… да.

– За весь прошлый месяц у нас нет ни одной жалобы.

Дворецкий все еще сомневался, и в разговор вступил третий крысолов, до того молчавший:

– Среди клиентов Братства числятся очень уважаемые люди, мистер Бастерс. Доктора, адвокаты и даже судьи. Вы ведь слышали о достопочтенном судье Сомме из Тремпл-Толл? Мы избавили его от крыс, и он даже выдал нам премию – так он был доволен нашей работой. Если желаете, вы можете получить от него все требуемые рекомендации.

Дворецкий замотал головой – привлекать внимание известного своим скверным характером судьи ему отчаянно не хотелось.

– Вы говорите, травля не продлится долго? – спросил он.

– Полагаю, за час справимся, – ответил Смолл.

– Что ж, час – это и правда не так уж долго. На это время я смогу отложить дела, чтобы вас сопровождать.

Старший крысолов покачал головой.

– Я вынужден напомнить вам о яде, мистер Бастерс. Не только вы, но и все – повторяю! – все в этом доме должны сидеть в своих комнатах, до тех пор пока мы не ударим в колокол. Это будет знак, что все закончено, яд испарился и можно покидать комнаты. Вам ясно?

– Это очень… неудобно.

– Вы хотите избавиться от крыс или нет?

– Да, но…

Крысолов, который говорил о судье Сомме, казалось, утратил терпение.

– У вас были планы на вечер, мистер Бастерс? – спросил он. – Быть может, какие-нибудь дела по дому? Отмените их! Поскольку, отравившись крысиным ядом, вы будете мало того что мертвы, так еще и крайне неаккуратны при этом. Ваш язык раздуется и выползет изо рта, глаза лопнут и вытекут. Остатки ваших волос выпадут, и я еще не говорил о том, что случится с вашими ногтями… И именно в таком – неподобающем для любого уважаемого дворецкого – виде вас и запомнят. Думаю, все соседи тут же примутся сплетничать о том, что с вами произошло: и вдова Хеклвуд, и ее племянник, и особенно дамы на чаепитии в коттедже «Плющ». Мы не несем никакой ответственности за чью-либо ужасную и кошмарную смерть. Ведь мы предупреждали. А вам стоит прислушаться, иначе выйдет как с дворецким сэра Вышпорта, который жил возле Черничного сквера.

Дворецкий, белый, как полотно, и мокрый, как чайка в шторм, даже забыл, как дышать.

– А что, – пискнул он, – что с ним случилось?

– Не послушал нас и вышел прогуляться по дому во время травли. Всего лишь хотел завести часы в холле. Его нашли в луже бурого гноя и плавленой кожи и опознали лишь по фраку и перчаткам. Вы же не хотите последовать его примеру, мистер Бастерс?

– Ни в коем случае! – Дворецкий дрожащими пальцами потянулся за платком, чтобы протереть лицо от пота. – Я предупрежу хозяина.

– И слуг тоже. Также вы должны запереть где-то питомцев.

– Питомцев у нас не водится, а из персонала здесь лишь я и миссис Кьюди.

– А прочие?

– Мы используем штат автоматонов, – поморщившись, сказал дворецкий. – Мистер Портер очень… современный. Хотя я не раз ему говорил, что нельзя доверять этим механическим созданиям – никто не знает, что взбредет им в головы… – он кашлянул в кулак. – Что ж, в любом случае, полагаю, ваш яд не может им навредить.

– Совершенно верно. Механоидам нечего опасаться – лишь животным и людям…

– И дворецким, – буркнул громила-крысолов.

Бастерс сглотнул.

– Тогда я оставлю вас готовить все к травле, – сказал он, – а сам пока что доложу господину Портеру.

Перепуганный дворецкий удалился, а обладатели серых цилиндров, оставшись одни, посмеиваясь, приступили к работе. Не было смешно лишь крысолову, который пугал Бастерса жуткими последствиями отравления крысиным ядом: если что-то пойдет не по плану, все обернется такими неприятностями, что и подумать страшно.

Травля начиналась…

4 часа 15 минут

Мистер Портер открыл бутылку «Бижу-Бижонн», и черная жидкость с легкой серебристой пеной, зашипев и забурлив, медленно наполнила бокал. Господин управляющий банка протянул бокал мисс Кэрри́ди, наполнил свой.

Хозяин особняка на улице Кленов сейчас был весь как на иголках: еще там, в доме у канала, стоя напротив мистера Рипли, он до самого конца не верил, что вот-вот действительно добудет Машину. Казалось, что случится какой-нибудь подвох и сама судьба в последний момент вырвет ее у него из рук. Но переговоры прошли гладко, Рипли сдержал слово, и Машина… нет, волнение решительно невозможно унять…

Мисс Кэрри́ди была более сдержанна. Принимая бокал, она хмурилась.

– Прошу вас, мисс Кэрри́ди, мы ведь отмечаем наш успех, – сказал мистер Портер. – Мы вернули Машину! Так чего же вы не рады?

Мисс Кэрри́ди одарила мистера Портера недовольным взглядом, и он все понял:

– Этот Рипли до сих пор не дает вам покоя?

– Сэр, – твердо сказала старшая клерк-мадам. – Люди не берутся из ниоткуда. Они не появляются, чтобы испортить чужой план и потом просто взять и исчезнуть. К слову, вы видели, как он растворился в воздухе? Как он это сделал?

Для Рипли места в мыслях мистера Портера больше не было. Он не хотел задумываться об этом жутком человеке и, признаться, даже был рад, что тот исчез.

– Ну, мисс, – сказал мистер Портер со снисхождением, – меня больше заботит то, что все прошло достаточно быстро и тихо. Машина снова у меня. А мистер Рипли… с вашего позволения, я бы предпочел стереть его из памяти как можно скорее.

Мисс Кэрри́ди задумчиво кивнула и поднесла бокал к губам.

В дверь постучали.

– Сэр, вы позволите? – из коридора прозвучал хриплый старческий голос.

– Входите, Бастерс!

Дворецкий вошел.

– Сэр. К вам господа полицейские. С докладом, сэр.

В уголках губ мистера Портера появились раздраженные складочки – такое с ним бывало, когда он сталкивался с неисправимой некомпетентностью. И тем не менее он кивнул.

– Пригласите их, Бастерс.

– Слушаюсь, сэр.

Вскоре перед господином управляющим банка предстали трое констеблей. Выглядели они так, будто попали в знатную переделку или как минимум под сильный град: у одного была забинтована голова, у другого рука висела на перевязи, а низкорослый грушеподобный сержант и вовсе опирался на клюку. При этом всех троих украшали живописные синяки. Синяк на скуле предводителя этих бравых служак, к примеру, напоминал колокол.

– Кажется, кто-то упал из-под купола цирка, – усмехнулся мистер Портер, со смесью презрения и любопытства разглядывая посетителей. – Что с вами случилось, Кручинс?

– Сэр, – трагично начал сержант и по привычке потянулся было пригладить встопорщенные бакенбарды, но тут же сам себя остановил – вальяжное поглаживание бакенбард не сочеталось с драматичностью. – Думаю, вы будете рады услышать, что мы почти схватили грабителя Фиша, но… может, вы не сильно будете рады услышать, что он… э-э-э…

– Ускользнул, – подсказал один из подчиненных сержанта.

– Это была настоящая схватка! – продолжил Кручинс с напором, словно напор мог отвлечь господина управляющего банка от слова «ускользнул». – Мы пытались его задержать, но мерзавец оказался очень сильным и ловким! Он сопротивлялся, как кот, завидевший мокрую мочалку. Нет, еще сильнее! Но и мы ему перца всыпали – все ж полиция работает, не кто-нибудь. Я, можно сказать, лично расквасил ему нос… ну или был весьма близок к этому и…

Мистер Портер вскинул руку, прерывая завравшегося полицейского.

– Когда это произошло?

Сержант замялся и сверился с внутренним календарем:

– Э-э-э… вчера. Или, скажем, два-три дня назад. Хотя все же ближе к четырем, если быть совсем уж точным.

– Что?! – Мистер Портер начал закипать. – Почему сразу не доложили? Идиоты, болваны! Упустили время! Если бы вы сообщили в тот же день, мистер Ратц смог бы составить план и подготовить ловушку!

По полицейским было видно, что они просто боялись попадаться на глаза господину управляющему банка и, как могли, оттягивали доклад о своем провале.

– Сэр, мы… мы шли по следу!

– По какому еще следу?

Сержант надул губы и напустил на себя деловитости.

– Во время стычки с Фишем нам удалось завладеть неким ключом. Сперва мы решили, что ключ этот открывает двери в его номере в апартаментах «Доббль», но он не подошел. Тогда мы направились к ключнику, но и он не смог подсказать, от чего данный ключ. Мы подумали, что он от тайного логова Фиша, а быть может, от несгораемого шкафа, где мерзавец держит награбленное, но…

– Что еще за ключ? Покажите!

Сержант, кряхтя и морщась, достал из кармана мундира ключ, протянул его мистеру Портеру.

В первое мгновение господин управляющий банка просто не поверил своим глазам. Его пальцы дрогнули, дыхание перехватило.

– Вы… этот ключ забрали у Фиша?

– Э-э-э… да. – Сержант Кручинс приосанился, почувствовав, как изменилось настроение банкира. – Вы должны оценить по достоинству сноровку, ловкость да и вообще навыки, которые мы применили, чтобы заполучить ключ. Это было непросто, скажу я вам! И не просто непросто, а непросто в вопросе… гхм… вознаграждения. Если вы понимаете, о чем я.

Мистер Портер решил, что ослышался.

– Что?! – рявкнул он. – Да как вы смеете, Кручинс?! Вы и ваши люди – никчемности и бездарности! Вам вообще ничего нельзя поручить, и, кажется, вы не сделали верные выводы из примера сержанта Доффера. Упустили Фиша, не доложили сразу же, копались столько времени! В деле никаких подвижек! Украденный миллион по-прежнему в руках подлого грабителя! И вы еще смеете заикаться о награде? Что ж, я прослежу, чтобы вы получили то, что заслужили. Вас и ваших людей ждет суровое взыскание, Кручинс, вам ясно? А теперь пошли вон, чтоб я вас не видел!

Констебли, пригорюнившись и даже как-то съежившись, направились к двери.

– Кручинс. – Мистер Портер остановил полицейских на пороге – его и без того хорошее настроение заметно улучшилось, и он решил проявить немного снисходительности к этим болванам. – Я дам вам последний шанс и пока что не стану требовать для вас заслуженного взыскания из-за ваших тупости и нерасторопности.

– О, сэр! Благодарим, сэр!

– Но вы должны работать лучше. Вы должны прицепить к носам кирки и лопаты и начать уже рыть землю.

– Мы найдем Фиша! Сэр, можете на нас положиться!

– Все, свободны.

Когда за господами полицейскими закрылась дверь, мисс Кэрри́ди взволнованно спросила:

– Сэр, это то, что я думаю? Это тот самый ключ?

Аккуратно придержав свою пышную вздыбленную прическу-луковицу, мистер Портер запустил в нее пальцы и, чуть повозившись в волосах, извлек на свет еще один ключ. Пристально рассматривая ключи, господин управляющий сравнил их. Они были похожи, как левый и правый башмаки из одной пары.

– Эти никчемные болваны даже не представляют, какое сокровище попало к ним в руки, – завороженно проговорил мистер Портер. – Страшно представить, что могло случиться, если бы Кручинс выбросил ключ, когда тот, по его мнению, оказался бесполезен… Вы понимаете, что это значит, мисс Кэрри́ди? Я получил все, что мне было нужно. Фиш мне больше без надобности – я могу запустить Машину! Более того, – он решительно вскинул голову, – я запущу ее прямо сейчас!

– Сэр, – осторожно начала старшая клерк-мадам, – быть может, сперва стоит все как следует обдумать?

– Нет же! Что здесь обдумывать? Мне нужно поскорее убедиться! Я должен проверить и не собираюсь…

Засвистел датчик пневмопочты.

Мистер Портер раздраженно повернул голову к нависающей над письменным столом трубе. Обойдя стол и усевшись в кресло, он откинул крышку, извлек капсулу. Внутри оказался конверт с печатью – лапой ворона, сжимающей в когтях золотую монету.

– Это Сама. Как не вовремя! Что ей от меня сейчас нужно?! Чтобы я спел? Сплясал? Похвалил ее новый уродливый мундштук?

– Полагаю, ее интересует, как проходит поиск грабителя и денег.

– Быть не может, – иронически хмыкнул мистер Портер и, открыв конверт, впился взглядом в письмо. – Сама пишет, что снова была в банке и снова звонила в колокольчик, который, к ее негодованию, я позволил себе проигнорировать. Ее терпение, мол, закончилось, она требует предоставить ей грабителя на блюдечке к сегодняшнему ужину. И еще грозится, что в случае, если я ей не отвечу, напишет мистеру Ратцу – велит ему притащить меня к себе за шиворот. Проклятье…

Господин управляющий выдвинул ящик стола, достал из него листок писчей бумаги и, макнув ручку в чернильницу, принялся составлять ответ.

– Что вы пишете, сэр?

– Мне нужно немного времени. Я должен выиграть всего день. Завтра мне уже будет не до капризов этой мегеры.

– Что произойдет завтра?

– Завтра я сяду на дирижабль и…

– И?

– Прошу вас, мисс Кэрри́ди, мне требуется всего две минуты тишины – я должен подобрать такие слова, которые на время успокоят Вивьен Ригсберг.

Мисс Кэрри́ди кивнула и, отойдя от стола, села на диван. Не сводя взгляда с мистера Портера, она принялась ждать, водя пальцем по кромке бокала…

Прошло не две минуты и даже не пять. И вот наконец письмо с ответом отправилось к хозяйке банка.

Когда крышка на патрубке пневмопочты закрылась, мистер Портер и мисс Кэрри́ди поднялись одновременно.

– На какое-то время ее это угомонит, – сказал господин управляющий. – Я надеюсь. Что ж, больше меня ничто не задерживает. Ключи, Машина! Мне нужно знать наверняка…

– Сэр, я все же предлагаю…

– Нет, я не намерен больше ждать ни минуты.

– Сэр… – Мисс Кэрри́ди подошла и, поставив бокал на письменный стол, взяла мистера Портера за руку. Тот уставился на помощницу, широко раскрыв глаза.

– Мисс Кэрри́ди, вы…

В дверь снова постучали, и старшая клерк-мадам смущенно убрала руку.

– Сэр! – позвал дворецкий. – Вы позволите?

– Что такое, Бастерс?

Бастерс вошел.

– Сэр, прибыли крысоловы. Вот-вот начнется травля – они собираются распылять яд и настоятельно рекомендуют вам какое-то время не покидать кабинет.

– Вот еще! У меня есть срочное дело!

– Сэр, от этого яда ваши глаза могут вытечь из глазниц, а еще от него выпадают… гм… волосы. – Он многозначительно глянул на шикарную хозяйскую шевелюру. – Травля, как меня заверили, продлится не более часа.

Управляющий банка, казалось, сейчас взорвется от ярости. Можно было подумать, что даже крысы вдруг решили воспрепятствовать ему запустить Машину.

– Да вы все сговорились!

– Мистер Портер, – сказала мисс Кэрри́ди, – прошу вас, давайте переждем травлю. Машина и ключи уже у вас. Они никуда не денутся. Это всего лишь час.

Мистер Портер тем не менее был все еще полон решимости отправиться наверх, в свою сейфовую комнату, и помощница добавила:

– Нужно подойти к этому делу рассудительно. Вы ведь не хотите допустить какую-нибудь оплошность из-за нетерпения?

Мистер Портер задумался. Слова мисс Кэрри́ди слегка отрезвили его. Он забылся, слишком поддался волнению. Вовремя спохватившись, господин управляющий банка напомнил себе о принципах, благодаря которым достиг своего положения: осторожность, никаких эмоций и необдуманных поступков, никакой спешки – если шагаешь, ступая по земле твердо и размеренно, оступиться практически невозможно.

– Полагаю, вы правы: один час ничего не изменит, – сказал он наконец. – Бастерс, велите крысоловам приступать. Мы обождем здесь.

Дворецкий кивнул и удалился.

Мистер Портер спрятал оба ключа в своей прическе, поднял бокал и кивнул помощнице на другой. Та последовала его примеру. Бокалы звякнули. Мисс Кэрри́ди чуть отпила. Невероятно дорогое, но вместе с тем отвратное и горькое вино заставило старшую клерк-мадам поморщиться. Мистер Портер вообще не заметил его вкуса.

– Этот день, мисс Кэрри́ди, – начал он. – Столько лет я к нему шел… Я хочу кое-чем с вами поделиться. Для меня это не просто Машина – это мой билет на свободу. Вижу, вы не понимаете… Дело в них, в Старике и в Вивьен. Полагаю, для вас не станет открытием, если я скажу, что Старик – настоящий тиран и единственная, кого он любил, – это его старшая дочь. Он слепо доверял Вивьен, потакал всем ее капризам и не замечал ее жестоких проделок. Долгие годы Старик использовал меня, мои навыки и методы улаживания скандалов, чтобы прикрывать то, что Вивьен вытворяла. А потом Старику пришлось сильно пожалеть о том, что он так разбаловал дочь: путем интриг и различных ухищрений, в которых я принимал непосредственное участие, Сесил Уортингтон Ригсберг был навсегда заперт в своих люкс-апартаментах, во главе семейного дела встала Вивьен, а мне досталась должность управляющего банка на площади Неми-Дре. Помогая Вивьен сместить отца, я думал, что, избавившись от Старика, наконец займу достойное меня место и перестану ощущать себя слугой, но Вивьен оказалась намного хуже. Если у Сесила имелись хоть какие-то принципы и существовали вещи, которых он никогда бы не совершил, то от его любимицы Вив можно было ожидать чего угодно. По сути, мисс Кэрри́ди, я просто сменил одного тирана на другого. Это были годы пресмыкания, годы лебезения, годы… унижения. И вот наконец я могу снять с себя ошейник Ригсбергов. Дни, когда Корнелиус Ф. Портер был их собачонкой на побегушках, прошли. Они мне больше не нужны: ни Старик, ни безумная Вивьен. Я запущу Машину, найду сырье для нее и найму парочку кондитеров! Но сперва я покину Габен. Ригсберги и этот проклятый банк останутся в прошлом…

Мистер Портер замолчал. Это была самая искренняя, самая страстная речь, которую он произнес, кажется, за всю свою жизнь. Роль, которую он играл много лет, не позволяла ему подобную откровенность. Возможно, он рисковал, открываясь перед этой женщиной, но сейчас ему было плевать: мистер Портер не мог вместить в себя этот разросшийся ком чувств и скрученных полжизни в тугую пружину эмоций – он обязан был поделиться ими хоть с кем-то.

Мисс Кэрри́ди передалось его волнение, дрожь охватила ее пальцы.

– Я полагаю, вам не терпится попробовать первую произведенную Машиной шоколадку? – восторженно спросила она. – Воплощенное счастье, просто не верится!

Мистер Портер скривился.

– Ненавижу шоколад, – сказал он. – Просто терпеть его не могу: липкий, пачкающий, неаккуратный и… такой приторный. А счастье… счастье отупляет, делает человека слабым, хрупким и неосторожным. Нет уж…

– Вы к нему слишком предвзяты, сэр.

– К кому?

– К счастью…

Мисс Кэрри́ди поставила бокал на стол, сняла свои очки в тонкой оправе и поглядела на мистера Портера. Она приблизилась к нему…

Мистер Портер вдруг ощутил нечто странное. Эта женщина… испугала его, но невообразимым образом это был приятный испуг. Столько лет он всеми силами оберегал свою приватность, не позволяя кому бы то ни было подобраться слишком близко. Столько лет боялся, что если подпустит кого-то, то его сразу же раскусят, а раскусив, выбросят с омерзением, как прекрасное с виду яблоко, внутри которого завелся червь. И вот мисс Кэрри́ди подобралась так близко к нему настоящему, к тому, кого он прятал, – подобралась не буквально… хотя и буквально тоже.

– Мистер Портер… Корнелиус…

Без очков мисс Кэрри́ди выглядела иначе. Прежде они закрывали ее будто некоей вуалью, но сейчас перед ним предстала незнакомка – она выглядела моложе, живее… порочнее. Ее глаза, освобожденные от стекольной тюрьмы, казалось, стали еще больше. Каминный свет отражался в них, он мягко ложился на ее гладкую, словно восковую, кожу.

– Мисс Кэрри́ди… вы…

– Я ни секунды не сомневалась в вас, сэр, – прошептала она, но он не слушал – он мог лишь глядеть на ее губы. – Я всегда знала, что вы получите то, чего хотите. Это был лишь вопрос времени.

Мистер Портер поднял взгляд, встретился с ее немигающим взглядом и начал тонуть в этих больших блестящих глазах. Время будто замерло, огонь в камине опал – казалось, эта женщина забрала себе весь его жар.

– Мисс Кэрри́ди, что вы… что вы делаете?

Ее рука коснулась его руки. И он ощутил, как от этого прикосновения жар начинает расходиться по всему его телу. Он почувствовал духи мисс Кэрри́ди: тонкий, как игла, аромат, едва уловимый…

– Мисс…

Она вытащила из его руки бокал, поставила его на стол, а затем обхватила его руки своими.

– …Кэрри́ди…

Мистер Портер застыл. Он прежде не замечал, как она красива, не обращал внимания, как плавно изгибается контур ее лица и как идеально лежат тени на глазах. А ее губы…

Губы мисс Кэрри́ди приблизились к его губам, он потянулся к ним. Ее лицо утратило четкость очертаний, его затянула собой взявшаяся вдруг откуда-то темнота. На мгновение мистеру Портеру показалось, что мушка на левой скуле мисс Кэрри́ди зашевелилась и поползла вниз по щеке. Эта женщина просто свела его с ума…

Он порывался что-то сказать, но слова превратились в томительный стон и…

Она закрыла глаза. Ее губы приоткрылись…

Он уже чувствовал ее легкое дыхание… губы почти коснулись губ…

В следующее мгновение комната будто бы начала переворачиваться, и он вместе с ней…

Почувствовав, как обмякли руки мистера Портера, мисс Кэрри́ди открыла глаза. Господин управляющий банка невидяще глядел будто бы сквозь нее.

Старшая клерк-мадам чуть подтолкнула его, и он рухнул в кресло. Голова мистера Портера откинулась.

– И почему ты так долго сопротивлялся? – раздраженно проговорила она, вновь надев очки. Ее холодность и коварство словно вернулись вместе с ними. – Это было близко… очень близко…

Вкус несостоявшегося поцелуя был противен мисс Кэрри́ди, и, выхватив из-под манжеты рукава платья платок, она поспешно обтерла губы.

Она убеждала даже себя саму, что едва ли не без ума от мистера Портера, но лишь для того, чтобы ее притворство выглядело как можно убедительнее. На самом деле он ей даже не нравился. Признаться, ей вообще никто не нравился. Пусть другие дамы думают о таких сугубо женских вещах, как авансы мужчин, свидания при луне и любовные письма, – она этой мерзостью заниматься не намерена. Она не настолько легкомысленна, у нее слишком много дел. И вообще, у нее… целеустремленность.

Мисс Кэрри́ди склонилась над мистером Портером. Запустив руки в его волосы, она нашарила там оба ключа и вытащила их. Затем выбрала нужный, а другой – тот, который принес сержант Кручинс, – вернула на место.

Бросив взгляд на настенные часы, старшая клерк-мадам банка прошла к двери, тихонько приоткрыла ее и выглянула в коридор.

Неподалеку, в дверях гостиной, стояли трое крысоловов – их выдавали серые пальто и цилиндры.

– У нас нет на все это времени, – проговорил один из них. – Говорите, третий этаж?

– Да, – ответил другой. – Коридор третьего этажа…

Еще один крысолов, громадный и жуткий, промолчал.

Мисс Кэрри́ди прикрыла дверь и замерла, прислушиваясь.

Троица крысоловов прошла мимо.

– Вы полагаете, что страх перед ядом заставит их оставаться в своих комнатах? – спросил один из них. Даже через респиратор было слышно сомнение в его голосе.

Тут же последовал ответ:

– У нас кое-что припасено на случай чьего-нибудь внезапного острого желания побродить по дому во время травли, верно, Мэпл?

– Верно, Смолл.

Голоса стихли. Выждав немного, мисс Кэрри́ди отошла от двери и бросила очередной тревожный взгляд на настенные часы. Ключ, вытащенный из волос мистера Портера, нервно заплясал в пальцах.

– Ну где же ты ходишь? – раздраженно проговорила она, не отрывая взгляда от медленно ползущей стрелки часов. – Сколько можно ждать?

Некоторое время мисс Кэрри́ди мерила кабинет шагами, то и дело поглядывая на мистера Портера – не удумает ли тот очнуться раньше срока.

С каждой минутой, пока ничего не происходило, она бледнела все сильнее. В голове уже стал складываться запасной план – плохой и дырявый, как сыр, который расстреляли из револьвера, но иного выхода у нее будто бы не оставалось.

Старшая клерк-мадам сжала в руке ключ и решительно шагнула к двери.

И тут в дверь заскреблись.

Глава 3. На улице Кленов. Продолжение

4 часа 50 минут

Констебль Хоппер отогнал рукой назойливую птицу и попытался продолжить наблюдение за домом, но не тут-то было.

Черный дрозд, который жил в ольховых зарослях, считал этот куст своим и был не слишком-то рад незваным гостям. Издав явно оскорбительное «кр-рак!», он уселся прямо на котелок полицейского, видимо намереваясь клюнуть его в голову.

Хоппер задергал руками в попытках схватить наглеца, но птица, взмахнув крыльями, ретировалась на ветку старого клена, нависающую над затаившимися в кустах констеблями. Дрозд гневно взирал на вторженцев и не замечал облизнувшегося на соседней ветке кота.

Хоппер, раздосадованный поведением дрозда, показал ему кулак и начал строить страшные рожи, надеясь, что жест и гримасы будут птицей восприняты верно и не позволят ей вернуться.

– Уймись! – велел Бэнкс. – Ты нас выдашь!

– Нет, ну ты видел? – возмущенно пробурчал Хоппер. – Никакого почтения! Если бы в Саквояжне какой-нибудь пернатый позволил себе такую дерзость, я бы ему…

– Мы не в Саквояжне. Уймись уже. Это просто дрозд.

Убедившись, что шляпа в безопасности, Хоппер осторожно отвел в сторону ветки кустарника и поглядел на дом.

– Ну что, ты видишь мальчишку?

Толстый констебль лишь хмыкнул…

Они прятались тут уже довольно долго. Сперва со смесью раздражения и злорадства глядели на то, как мальчишка безуспешно пытается найти вход. А затем тот покарабкался вверх по лестнице и скрылся из виду. Почти сразу после этого калитка скрипнула и в сад вошли три престранных субъекта. Хоппер, привлекая внимание напарника, ткнул его локтем в бок.

– И сам вижу, – прорычал толстый констебль. – А им здесь что понадобилось?

– Крысоловы… – пожал плечами Хоппер. – Ловят крыс?

– Да уж. Видимо, Фиш хочет обезопасить денежки, чтобы их не сожрали эти хвостатые твари. Помнишь тот случай во Фли?

– С ростовщиком Злоббином? Так это ведь враки все. Чтобы Злоббин позволил крысам схарчить его денежки? Нет уж, он первее схарчит всех крыс.

– Но Фиш не Злоббин.

– Гм. Весомо.

Заднюю дверь крысоловам открыл какой-то престарелый франт, вырядившийся не иначе как на бал. Констебли не были осведомлены о существовании дворецких.

Вскоре члены Братства скрылись в доме, и сад вновь погрузился в сон. Но до тех лишь пор, пока из кухонного окна не стали раздаваться крики. Казалось, ревел кашалот, в которого выстрелили гарпуном. Ну, или это была просто разъяренная кухарка.

– Никуда я не пойду, ишь чего выдумали! Мистер Бастерс, у меня тут ужин! А у хозяина гостья! Они праздновать изволили! Думаете, ужин сам себя приготовит, пока я буду в комнате отсиживаться?! Нет уж! И не надо мне тыкать вашими «Самоготовящими горячительными шкафами Тоффлер»! Мы не в Старом центре, а в Сонн! И никогда такой шкаф не заменит ужин, приготовленный этими вот руками! Вам меня не переубедить!

Впрочем, учитывая, что крики стихли, а кухарка, со злостью захлопнув окно кухни, куда-то исчезла, очевидно, ее все же переубедили. После этого в саду, да и во всем доме, кажется, вообще что-либо перестало происходить…

– Так ты видишь мальчишку? – повторил Хоппер.

Бэнкс не ответил. Напоследок бросив еще один взгляд на дом, он, к недоумению напарника, попытался выбраться из куста.

– Ты куда? – потянул его за рукав Хоппер. – Мы же должны ждать знак!

– Ты совсем спятил? – презрительно глянул на него Бэнкс. – Неужели ты полагал, что мы пойдем на поводу у этого мелкого прохвоста? Считаешь, он и правда сейчас как раз раздумывает, как бы нас впустить?

– Ну… я… э…

– Нет уж, не такие мы наивные. К тому же у нас есть своя голова на плечах.

– Свои головы, – уточнил Хоппер, но толстяк проигнорировал его занудство.

– Мы сами проникнем в дом, – сказал он. – И никакой мальчишка нам не нужен.

– И как ты предлагаешь это сделать? Мы в дымоход не пролезем. Да и вообще, Лиззи, знаешь ли, не одобряет дымоходы – она говорит, что для лазанья по ним город изобрел трубочистов.

Бэнкс скривился, как он делал всякий раз, когда слышал очередную житейскую мудрость от младшей сестры напарника, и сказал:

– Ты спрашиваешь, как мы попадем внутрь? А как крысы проникают в дома?

Хоппер нахмурился – он все еще не понимал.

Бэнкс кивнул на проглядывающий меж прутьев садовой решетки фургон крысоловов, после чего ткнул рукой, указывая на землю под собственными ногами.

– Только не это! – возмущенно выдохнул Хоппер, уяснив, что именно имеет в виду напарник, но Бэнкс явно был не в настроении спорить – не прибавив ни слова, тот выбрался из зарослей. Скрипнувшему зубами Хопперу ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Вжав головы в плечи и пригнувшись, что не особо сделало их чуть менее заметными или подозрительно выглядящими, констебли добрались до ограды и покинули сад через боковую калитку.

Оказавшись в переулке, Бэнкс распрямился и отряхнул одежду от листьев. Затем, что-то высматривая на тротуаре, он прошел несколько футов вдоль ограды, пока наконец не склонился над чугунным канализационным люком, на котором была выгравирована вязь из дубовых листьев.

– Открывай! – велел он, озираясь по сторонам – не глядит ли кто. К их удаче, аллея была пустынной. По ней гулял лишь ветер, вздымая листья.

Хоппер нехотя отломил ветку от росшего тут же куста, просунул ее в паз и подцепил край крышки. Надув щеки от натуги, он приподнял ее, а затем с лязгом оттянул в сторону. Открывшееся отверстие зияло чернотой и дохнуло на констеблей сыростью.

Толстяк Бэнкс примерился, пролезет ли его живот, и кивнул Хопперу – мол, только после вас.

– Я уже говорил, что мне все это не нравится? – проворчал Хоппер и, наделив напарника осуждающим взглядом, исчез под землей.

Бэнкс с трудом преодолел внезапно появившееся острое желание закрыть крышку и просто пойти домой, втянул живот и полез в люк, нашаривая под ногами хлипкие скобы и изо всех сил надеясь, что те выдержат его вес.

Спуск не был долгим. Лестница неожиданно закончилась, и Хоппер, а за ним и Бэнкс тут же встали во что-то склизкое и липкое.

– Темно, как у блохи в брюхе! – прошептал громила-констебль. – Ничего не разглядеть!

Толстяк чиркнул спичкой и зажег небольшой керосиновый фонарь.

– Полицию врасплох так просто не застанешь, – самодовольно сказал он.

Хоппер поморщился, но не от слов напарника, а от изумительных в своей отвратности видов места, в котором они оказались. Низкие арочные своды нависали над головой, выложенный кирпичом тоннель уходил во тьму – по желобу в его центре медленно ползла зеленая жижа.

Стоящая здесь вонь крайне не подходила для почтенного района Сонн – для его чистых тротуаров и чинных коттеджей, для его вежливых жителей и аккуратненьких садов.

Хоппер частенько любил прихвастнуть, что не чувствует запахов – особенно отвратных, но эта вонь победила его «репутацию» – сладковатая гниль забралась не только в нос, но и будто бы даже наполнила рот. Он попытался не глотать – не хотел, чтобы она проникла глубже…

Констебли двинулись по тоннелю. Их шаги эхом отражались от стен и арочных сводов, а следом ползли тени, которые выглядели как-то уж слишком подозрительно, – если честно, они мало напоминали своих хозяев.

Хоппер с сомнением оглядывал ржавые позеленевшие трубы, тянущиеся вдоль стен, бурую слизь, стекающую по кирпичной кладке, и чернеющие в выбоинах под ногами лужи, в которых будто бы что-то плавало. Он знал, что в канализации живет множество всякой дряни – и речь даже не о крысах. Чего только стоят сточные сомы: столкнуться с такой тварью не было никакого желания – вряд ли против здоровенного девятифутового сомищи поможет старый отцовский револьвер, который он прихватил, перед тем как отправиться за украденным миллионом. К тому же в нем всего три патрона…

Чем дольше они шли, тем больше Хоппер нервничал.

– А ты уверен, что где-то здесь есть вход в дом, Бэнкс?

– Конечно, уверен, Хоппер. В подвалах всех домов в Саквояжне есть люки, ведущие в канализацию.

– Мы ведь не в Саквояжне, не забыл? – тут же поддел напарника Хоппер, но тот будто не услышал.

– Не нравится мне этот Сонн, если говорить по правде, – задумчиво сказал Бэнкс. – Он жуткий, и я сейчас не про эти коллекторы. Как-то слишком уж тихо там, наверху: эти пустынные аллеи, эти сады и коттеджи… бр-р… а улочки? Ты заметил, какие они чистые? В городе не должно быть так чисто… тут даже листья подметают, а что уж говорить о консервных банках, папиретных окурках и обрывках газет? В общем, неслучайно Фиш обустроил себе логово именно здесь, помяни мое слово.

Хоппер ощущал примерно то же. Сонн ему не нравился. Все здесь казалось странным, чужим и непонятным. Правда, пока Бэнкс не озвучил свои мысли, он об этом не особо задумывался, а сейчас… Хопперу стало не по себе: кто знает, что в этом Сонн на самом деле может происходить за всеми этими красивыми фасадами…

Пока Бэнкс нагнетал обстановку, а Хоппер нагнетал себя самого, они добрались до места, где тоннель раздваивался.

– Куда теперь?

Какое-то время констебли спорили, какой из маршрутов выбрать, после чего, наконец определившись, двинулись дальше.

Вскоре им попалась лестница, ведущая к очередному люку. Констебли переглянулись – Бэнкс авторитетно хмыкнул («А ты думал!») – и поползли вверх.

По-прежнему скептически настроенный Хоппер полагал, что их затея ничем хорошим не увенчается и люк окажется закрыт. Подогнув плечи, он упер их в крышку и надавил на нее всем телом. Крышка приподнялась. Внизу снова раздражающе хмыкнул Бэнкс.

Выбравшись из-под земли, констебли огляделись. Это была небольшая котельная, почти все место в которой занимали трубы. Котел у стены напоминал игрушечный – маленький, натертый до блеска, он уместнее смотрелся бы в каком-нибудь кукольном домике.

– Мы на месте, – сообщил Бэнкс.

Хоппер почесал подбородок: что верно, то верно – на каком-то месте они, бесспорно, были.

В котельной ничего любопытного не обнаружилось, и Бэнкс с Хоппером направились к выходу. Открыв дверь, они уткнулись в узкую деревянную лестницу, ведущую наверх. Путь был лишь один.

– Что делаем? – спросил Хоппер. – Денежки ведь, по логике, должны быть в подвале…

Бэнкс не успел ответить. Наверху раздались голоса.

Констебли задрали головы: судя по всему, на первом этаже собрались заговорщики, которые как раз принялись строить гаденькие планы.

– Узнаем, что там, – одними губами произнес толстяк, гася свой фонарь. – Приготовь револьвер…

Стараясь не скрипеть ступенями, Бэнкс двинулся наверх. Хоппер, вытащив из кармана оружие, последовал за ним. Голоса стали различимее…

– Но ведь лужа крови! – воскликнула какая-то женщина, и констебли остановились.

– Это ничего не доказывает, – ответила другая женщина. – Полиция никак не свяжет учителя танцев с библиотекой. У них просто нет улик…

Еще несколько женских голосов вразнобой выразили свое согласие с ее словами. Вне всякого сомнения, женщин наверху собралось много.

– То есть вы полагаете, Эленор, что мистер Шершо́ не догадается? – упорствовала первая. – А как же клок волос, найденный в старом пианино?

Хоппер шумно проглотил вставший в горле ком. Бэнкс поднял руку, призывая его соблюдать тишину.

Толстый констебль хмурился. Здесь явно происходило что-то… странное. Бэнкс откуда-то знал упомянутое неизвестной женщиной имя. Шершо́… Он напряг память. Шершо́… Шершо́…

И тут он вспомнил. Все встало на свои места: и учитель танцев, и клок волос, найденный в старом пианино, и даже библиотека с лужей крови.

Бэнкс кивнул напарнику, и они продолжили подъем.

Оканчивалась лестница в довольно большом и хорошо освещенном помещении, куда из других частей дома сходилось несколько коридорчиков. Место это оказалось гостиной, и сейчас здесь было целое столпотворение. Если, конечно, данное слово применимо к дюжине милых дам преклонного возраста, собравшихся на ежевечернее чаепитие. Все они разместились в креслах и на диванчиках, каждая держала в руках книжку, на обложке которой было написано: «Убийство в библиотеке. Сыщик Шершо берется за новую тайну!»

Бэнкс мысленно выругался: они с Хоппером приняли за заговорщиков дамский книжный клуб! Констебль когда-то читал «Убийство в библиотеке», и, если бы спросили его мнение, он бы тут же заявил, что это – скучная книжонка и что, в отличие от «недотепы Шершо́», он сразу понял, кто убийца. Хотя на самом деле для него это оставалось тайной до самого конца.

«Кажется, мы все-таки свернули не туда», – чувствуя себя распоследним болваном, подумал толстяк, уныло разглядывая цветочные узоры на обойной ткани, многочисленные фотографии в круглых рамах и вазы с уродливыми, но пышными гортензиями. Если в городе и существовало место, наименее похожее на «Злодейское логово», то это было именно оно: сиропное, чайно-сервизное и кукольно-уютное.

«Пора убираться, пока нас не…»

Мысль Бэнкса прервал Хоппер – здоровяк шморгнул носом.

Констеблей (или, вернее, их торчащие с лестницы головы) тут же заметили.

Разговоры смолкли, и все старушки уставились на незваных гостей. Хоппер поспешно спрятал оружие, пока не поднялся визг.

– Вы… вы кто? Как вы здесь оказались? – спросила, судя по всему, хозяйка дома, сморщенная мадам с подвитыми фиолетовыми волосами и в старомодном платье под цвет подушечек, которые во множестве присутствовали в гостиной.

Бэнкс поежился: где-то здесь непременно должны были быть коты – куда же без них. Он прикинул, успеют ли они с Хоппером скрыться, пока эти кошелки не учинили гвалт, и уже открыл было рот, чтобы как-нибудь сбить их с толку, но не успел произнести ни слова.

– Чистка труб, мэм, – выдал неожиданно Хоппер. – Мы из Департамента.

Дамочки стали переглядываться и перешептываться. До незваных гостей донеслось: «Вы слыхали, Марджори? Департамент!» На что последовал ответ: «О, Департамент?»

Бэнкс горячо закивал и включился во вранье:

– У нас тут… э-э-э… забитие… э-э-э… затор в трубе. Нас вызвали. Это улица Кленов, № 36?

– Нет, это улица Кленов, № 37, – ответила мадам с фиолетовыми волосами. – Это коттедж «Плющ», а я его хозяйка, Присцилла Фендрик. Особняк «Эхорн», упомянутый вами дом, располагается на другой стороне улицы – там живет мистер Портер из банка.

Приподняв котелок, Бэнкс почесал макушку.

– Э-э-э… Просим прошения, мэм, очевидно, вышло недоразумение и недоглядение. Ошиблись адресом. Конфуз, мэм.

– Да, – буркнул Хоппер, – если бы один болван послушался, то мы бы пошли по левому тоннелю и данное вторжение не состоялось бы.

– Мы и пошли по левому тоннелю, – процедил Бэнкс.

– Нужно было идти по другому левому тоннелю.

Миссис Фендрик, очевидно, была доброй и гостеприимной женщиной. Она поглядела на констеблей с пряничной снисходительностью.

– Может быть, чаю, джентльмены?

Приглашенные в гости дамы согласно заворковали. Взгляд Хоппера упал на большое блюдо, на котором пирамидкой стояли пирожные. А от премилого чайничка в центре фарфорового сервиза поднимался такой душистый пар…

Бэнкс в своей грубой манере вернул его к действительности:

– Нет, мэм. Не положено. Мы на службе. Еще раз просим прощения за вторжение. Мы, пожалуй, удалимся. Провожать не нужно.

– Хорошего дня, мэм. И вам, мэм. И вам. И…

Бэнкс и Хоппер поспешно отступили обратно в котельную. Переругиваясь и обвиняя друг друга в создавшемся «треклятом конфузе», они снова спустились под землю, вернулись до развилки и выбрали второй тоннель.

Шли они по нему не особо долго – впереди замаячил свет.

Констебли переглянулись и двинулись на него. Вскоре они обнаружили, что свет испускает фонарь, закрепленный у еще одной лестницы. Рядом с этой лестницей стоял… экипаж! И что это был за экипаж! Продолговатый, изящный, с полированными бортами, крыльями над колесами…

– Погляди, Бэнкс! Он стоит на рельсах!

И верно: вместо привычных покрышек обода колес обладали ребордами, как у трамвайных вагонов.

– Это какая-то дрезина или что-то типа того, – предположил Бэнкс.

– А рельсы куда ведут?

Констебли прошли по ним несколько футов и убедились, что рельсы углубляются в тоннель-трубу. Бэнкс посветил – они терялись во тьме.

– Само собой, я слышал, что под городом есть старая железная дорога, – сказал толстяк, – но и представить не мог, что и в наши дни по ней еще кто-то колесит.

– Думаю, ее используют контрабандисты.

Констебли вернулись к лестнице и экипажу. Бэнкс с сомнением поцокал языком.

– Слишком шикарный экипаж для контрабандистов, не находишь? Чем хочешь клянусь: он принадлежит нашему… кхм… другу. Уверен, это что-то из странных штуковин Фиша. Помнишь его механические крылья? Наличие здесь этого рельсового экипажа лишь подтверждает, что мальчишка не соврал и подлый грабитель в доме.

– Гм. Если это и правда экипаж Фиша, то, может, как-нибудь испортим его? Саботируем, так сказать, Фишу возможный побег!

Бэнкс задумался.

– Неплохая мысль, но есть идея получше. Мы оставим все как есть. А потом на нем вывезем денежки – сами его используем.

– Ты вдруг выучился им управлять?

– Думаю, здесь все ненамного сложнее, чем на воздушном шаре.

От воспоминаний о полете над городом в животе у Хоппера булькнуло.

– В любом случае теперь мы точно попали куда надо, – добавил Бэнкс.

На стене у лесенки висела табличка: «Ул. Кленов, № 36». Констеблям подумалось, что под коттеджем «Плющ» тоже имелась своя табличка и посещения гостиной, полной старух, можно было избежать.

Жалеть об упущенных возможностях смысла не имело, и констебли поползли наверх.

При этом ни Бэнкс, ни Хоппер не обратили внимания на два горящих тусклым бледно-желтым светом глаза, что глядели на них из-за одной из труб. Не заметили они и хищную острозубую усмешку…

Выбравшись из люка, констебли попали в очередную котельную. Сам котел представлял собой большущего клепаного монстра, от которого отрастали щупальца десятков труб. Жарко пылала топка, отчего Бэнкс и Хоппер сразу же взмокли.

– Мы на месте, – возвестил толстяк с еще большей уверенностью, чем в прошлый раз.

Подойдя к двери, он прислушался. Ему показалось, что за ней кто-то воскликнул: «Пусти! Пусти!» – а потом раздался какой-то и вовсе невнятный шум. Хотя, может, раздался тот вовсе и не из-за двери.

Бэнкс задрал голову и уставился на проходящие под потолком трубы: они будто жили собственной жизнью – гудели, скрипели, в некоторых бурлила вода.

– Мы чистим трубы, не забыл? На случай, если кто-то нас заметит.

– Вообще-то это я придумал про трубы, – обиженно проворчал Хоппер.

Бэнкс спорить не стал. Взявшись за запорный вентиль, он убедился, что тот и так повернут, и толкнул дверь.

Констебли выглянули в коридор. В одном его конце тускло горела одинокая лампа, другой упирался в лестницу. Повезло: коридор был пуст.

Толстяк кивнул на одну из выходящих в него дверей.

– Наши денежки за одной из них…

Констебли решили действовать методично и начали с двери напротив котельной. Опасаясь, как бы кто их не увидел, они стремительно скользнули через коридор, нырнули в комнатушку и прикрыли дверь за собой, мгновенно погрузившись в темноту.

– Ты что-то видишь? – спросил Хоппер.

– Нет, но я почувствовал, как ты встал мне на ногу. Не шевелись… сейчас зажгу фонарь…

Бэнкс чиркнул спичкой, фитиль загорелся. И тут произошло непоправимое.

Разворачиваясь в тесном помещении, Хоппер задел локтем рычаг, и вся комната мгновенно пришла в движение. Заработали механизмы, ремни начали крутить колеса, а те, в свою очередь, включили манипуляторы со щетками, которые тут же угрожающе двинулись к растерянным констеблям со всех сторон. Из прорезей в полу пошел горячий пар.

– Здесь нет никаких денег! Это прачечная! – успел сообщить Бэнкс, а затем начался сущий кошмар.

Щетки напали на Бэнкса и Хоппера, принявшись их тереть и чистить, проходясь по их пальто и котелкам, по разъяренным и недоуменным лицам. Одна почистила Бэнксу нос, другая скользнула прямо по губам Хоппера.

– У-э-э-э-а-а-а! – взвыл здоровяк, отталкивая от себя некоторые щетки руками и пиная ногами те, что подбирались снизу.

– Выбираемся… – выдохнул толстяк, но было проще сказать, чем сделать.

Констебли будто оказались в вокзальной толпе – чистильный механизм взял их в плен! Бэнкс и Хоппер почувствовали себя носками или панталонами в чане какой-нибудь хозяюшки.

Как будто всего этого было мало, внезапно загудел и затрясся большой медный аппарат с дюжиной раструбов, стоявший у дальней от входа стены. В нем что-то забурлило и забулькало…

– Сейчас… – начал Бэнкс. Одна из щеток проникла в рукав его пальто, другая забралась за шиворот, третья стащила с головы котелок, и он сумел подхватить его лишь в последний момент.

– …пойдет…

Хоппер пытался прикрыть лицо руками, но хитрые и злобные щетки, будто намереваясь лишь сильнее его унизить, нападали одна за другой. Пробраться через них к выходу было невозможно…

– …мыло!

Будто только и ждал этого слова, мыльный аппарат издал какое-то ругательство на своем механическом языке и выплюнул одновременно из всех воронок струи пены. Прачечную окутало белое облако.

Щетки на мгновение отступили, видимо готовясь напасть снова с удвоенной силой. Ждать этого несчастные констебли не собирались. Бэнкс успел переключить рычаг обратно, и они ретировались, захлопнув дверь кошмарной комнаты.

Отступив в котельную, Бэнкс и Хоппер тяжко привалились к стене. Представляли они собой сейчас нечто поистине жалкое: разъяренные и как следует вычищенные, констебли походили на двух свежесваренных лобстеров. Бэнкс, багровый и взмокший, тяжело дышал и хрипел. Хоппер выглядел не лучше. С ног до головы тот был покрыт мыльной пеной, к тому же он как следует ее наглотался, глаза нещадно щипало…

– Хоппер, ты… ты что это выделываешь?

– Оно само… само включилось. Я тут при чем?

– Я видел, как ты запустил прачечную. Это ты, идиот! Ты во всем виноват!

Началась настоящая свара, и «Криворукий лодырь!» постепенно превратилось в «Дурацкий бурдюк!», а затем переросло во «Взмыленное чучело!». Бэнкс и Хоппер так бурно выясняли отношения, что не заметили, как из все еще открытого люка кое-кто выбрался.

– Снова вы! – воскликнул человек в грубом сером пальто и высоком цилиндре.

Констебли замерли, потрясенно уставившись на незнакомца. В первое мгновение они не поняли, кто это и что он здесь делает. Во второе Хоппер потянулся за старым отцовским револьвером.

– Мы вообще-то чистим трубы, – заявил Бэнкс, останавливая напарника. Испуг отступил, и он понял, что это всего лишь один из приехавших в особняк крысоловов.

Крысолов, оглядев констеблей с головы до ног, усмехнулся.

– Чистите трубы, значит, – проронил он насмешливо. – Хм… Судя по всему, вы подходите к делу с душой. – Он кивнул на Хоппера, у которого с кончика носа как раз отвалился клок пены. – А я крыс ловлю: толстых и тощих. В общем, разных. Вы тут не видели крыс?

– Нет, – ответил Бэнкс.

– Что ж, тогда, полагаю, будет лучше, если мы все займемся своими делами, – сказал крысолов и двинулся мимо констеблей к выходу из котельной.

– Мое почтение, – сказал обладатель серого пальто уже в дверях.

И тут Бэнкса осенило:

– «Снова вы»?! Постой-ка!

Крысолов обернулся. Его губы исказила кривая ухмылка.

– Это же… это… Фиш! – понял Хоппер и выхватил револьвер, но Фиш в костюме крысолова сорвался с места и выскочил в коридор. Констебли бросились за ним. Далеко, впрочем, грабитель банков не убежал.

– Стоять, Фиш! – рявкнул Хоппер. – Я держу тебя на мушке!

Фиш замер. Развернулся. На его лице не было ни тени страха – лишь злорадство и самодовольство.

– Мы его сцапали, сцапали, Хоппер…

– Верно, Бэнкс, он наш! Весь, как облупленный.

Фиш улыбнулся еще шире.

– Я бы на вашем месте не был так уверен, – неизвестно чему радуясь, сказал он. – Вы ведь не хотите, чтобы происшествие в апартаментах «Доббль» повторилось? Думаю, не ошибусь, если предположу, что новый заголовок на передовице окончательно разрушит вашу карьеру в этом полицейском крысятнике. Подумайте о своих добрых именах…

– Не на тех напал!

– Да, нас угрозами не взять. И вообще, наши имена вовсе не добрые.

Фиш начал пятиться.

– Э-э-эй, куда? Стоять, я сказал!

Но подлый грабитель банков проигнорировал приказ, продолжая шаг за шажочком медленно отступать к лестнице. При этом он почему-то глядел на дверь котельной.

Хоппер уловил зазвучавший в ней странный гул. И гул этот, становясь с каждым мгновением все громче, не предвещал ничего хорошего.

– Что… что это такое? – Бэнкс испуганно покосился на дверь котельной и почти в ту же секунду получил ответ на свой вопрос.

То, что произошло дальше, было настолько поразительным и жутким, что оба констебля, не сговариваясь, отпрянули и вжались в стену. Бэнкс от ужаса раскрыл рот, а Хоппер выпучил глаза, совершенно забыв о своем револьвере.

Раздался пронзительный многоголосый визг, и в коридор, клубясь и меняя свою форму, потекла… волна крыс. Их здесь были десятки: больших, с болонку размером, и маленьких, которые могли пролезть в рукав. Серые тельца перемешивались, словно в чудовищном вареве, – шерсть, зубы, хвосты, сотни черных глаз.

– Счастливо оставаться, недотепы! – воскликнул Фиш и ринулся прочь.

Крысы, будто за своим вожаком, понеслись следом, вереща и царапая пол острыми коготками. При этом вредители не обращали никакого внимания на застывших констеблей – копошащаяся серая масса стремительно текла мимо, словно их здесь и вовсе нет. Порой некоторые крысы пробегали по башмакам Бэнкса и Хоппера, но те не решались пошевелиться…

Констебли не сразу поняли, что поток крыс иссякает, но в действительности серых тварей становилось все меньше, и вот наконец последний грызун покинул котельную. Вскоре все крысы скрылись где-то на лестнице, и даже мерзкий визг стих.

Хоппер первым пришел в себя. Он уже собрался было бежать следом, но Бэнкс схватил его за пальто.

– Стой! – прошипел он. – Ты куда?

– В погоню! Нужно догнать его!

– Нет, – отрезал толстый констебль. – Он этого и ждет. Я уже понял, что это за тип. Даже идиоту понятно, что он пытается увести нас от своего тайника. Думает, что мы побежим следом и покинем подвал. Нет уж, лучше мы останемся и поищем денежки – ставлю свой шлем на то, что они где-то здесь.

Хоппер все еще был сбит с толку, но вынужденно признал правоту напарника: Фиш понял, что они подобрались слишком близко к его тайнику, и надеется, что они сглупят, оставят поиски и бросятся за ним.

Джаспер Доу сказал правду: это злодейское логово – и раз здесь сам Фиш, то и похищенный миллион должен быть где-то поблизости. Осталось только его найти.

5 часов 15 минут

И хоть все крысы – грызуны, далеко не все грызуны – крысы. Быть может, в этой мысли глубины и недостает, но на ней твердо стояло некое существо, что неслось по особняку в потоке крыс, практически неотличимое от них.

Существо это крыс презирало и обычно сторонилось, но сейчас было вынуждено следовать за ними, прикидываясь одной из них. Стая сама несла его, и все же приходилось прилагать немало усилий, чтобы не оказаться внизу, под крысиными лапами, и не быть отброшенным в стену или лестничные перила. Не сказать что это было просто: его трясло, швыряло из стороны в сторону, у самого носа мелькали острые зубы – его словно засунули в бутылку и принялись как следует встряхивать…

Крысы не обратили особого внимания, когда он к ним присоединился, лишь их главарь, зверек со слишком умным для канализационного вредителя взглядом, странно на него покосился. Но вот те крысы, за загривки которых он цеплялся, чтобы не отставать, не могли его не заметить. Они щерились и огрызались, пытаясь его сбросить, но он реагировал вовремя – отцеплялся и менял «экипаж».

Это были не простые крысы. И речь даже не об их размерах. Задолго перед тем, как проникнуть в дом, они собирались, готовились, выжидали – как настоящая армия. И они дождались… В какой-то момент раздался тонкий, едва уловимый звук, проникающий иглой вглубь головы, – это был даже не свист, а словно тень свиста. Услышав его, крысы заверещали, выбрались из канализационного желоба и поползли по стенам, цепляясь коготками за выемки в кладке, прямо к предусмотрительно оставленному для них открытым люку. Во главе стаи бежали настоящие монстры: щетинистые, поджарые, с будто бы высеченной из камня шкурой. Более мелкие отставали лишь ненамного.

Они проникли в котельную, затем через коридор ринулись к лестнице. По пути им попались какие-то люди, но они не могли задерживаться, не могли останавливаться. Их вел зов – тот самый тоненький свист.

Когда поток серых тел стал взбираться по лестнице особняка, грызун (но не крыса) приготовился. Он начал ненавязчиво дрейфовать, отставая и позволяя крысам себя обтекать. И вот он уже в самом хвосте хвостатого воинства…

Крысы улепетывали все выше, не заметив дезертира, а тот еще какое-то время карабкался по ступеням следом, пока не остался в полном одиночестве.

Когда последний хвост исчез наверху, отставший поднялся на задние лапы, и оказалось, что это не лапы никакие, а самые что ни на есть ноги. Существо почесало подмышку и огляделось.

– Ты мне еще ответишь за это унижение, Фиш, – проскрипело существо. – Еще ни один г’емлин не испытывал подобного позо’а… Ка’кин очень недоволен…

Гремлин снова почесался. В костюме было жарко, душно, а еще то и дело что-то кололо в районе костлявого гремлинского зада. Унижение – как оно есть! Да даже кот из Льотомна, который гнался за ним однажды несколько миль по всему городу и загнал его в итоге в мусорную кучу, так не испытывал его чувство гордости.

И хоть в целом план был неплох, гремлин негодовал. Он выглядел нелепо и глупо. Пошитый из крысиной шкуры комбинезончик плотно облегал его тельце, а шапочка-капюшон сдавливала голову: ему пришлось заправить под нее уши, и из-за этого он мало что слышал – все тонуло в мутном гуле.

– За дело… – пробормотал Каркин и двинулся по коридору второго этажа. – Вто’ая двей сп’ава…

Отыскав нужную дверь, он остановился перед ней, огляделся по сторонам и поскреб притолоку, приготовившись в случае чего рухнуть на четвереньки и, прикинувшись крысой, броситься прочь…

Долго ждать ему не пришлось. Дверь открылась, и на него уставилась высоченная бледная женщина в очках. Прошло мгновение… утекло другое. Судя по выражению лица этой дамы, она была в каком-то миге от того, чтобы раздавить гремлина каблуком.

– Почему так долго, мистер Каркин? – требовательно спросила женщина наконец и пропустила гремлина в кабинет. Прежде чем закрыть дверь, она выглянула в коридор и убедилась в отсутствии слежки. После чего повернула ключ в замке.

– Я уже устала ждать и начала предполагать худшее: что план провалился, что вас схватили…

– Я выжидал, – хмуро сказал гремлин. – Выжидал, пока не позовут к’ыс. Он не п’оснется? – Каркин подозрительно покосился на мистера Портера в кресле.

Мисс Кэрри́ди даже не повернула головы.

– О нем не стоит беспокоиться. Прошу вас. – Старшая клерк-мадам протянула гремлину ключ, добытый из прически господина управляющего банка. Тот взял, пристально оглядел его со всех сторон.

– Я все еще не понимаю, зачем должен это делать, – проворчал Каркин. – Если можно п’осто заб’ать ключ.

– Это поможет нам выиграть немного времени, – пояснила мисс Кэрри́ди. – А еще это была идея вашего компаньона – он тот еще шутник.

– А еще это отведет подоз’ение от вас, – сузив глаза, проговорил гремлин. Он не пытался скрывать, что не доверяет этой женщине и втайне жалеет, что их пути пересеклись.

– Все верно, – кивнула мисс Кэрри́ди. – Ключ не может исчезнуть в то время, когда здесь была лишь я. Если он пропадет, всем станет очевидно, что я замешана. Вы не должны забывать: у нас общее дело.

– Нет, у вас свои цели…

– Прошу вас, приступайте! Время не ждет…

Каркин расстегнул пуговку и извлек из кармашка на груди небольшой брусок металла, после чего сделал то, что заставило даже мисс Кэрри́ди внутренне поморщиться. Он облизал брусок, а потом с яростью вгрызся в него. Любой другой тут же сломал бы зубы, но только не гремлин. Изо рта коротышки полетели искры. Со стороны казалось, что маленькое и крайне нелепое существо в забавном костюмчике играет на губной гармошке, но мисс Кэрри́ди было не смешно. Она уселась в кресло, пристально следя за работой гремлина.

– Я понимаю, что не нравлюсь вам, мистер Каркин, – холодным конторским голосом, словно озвучивая формуляр, проронила старшая клерк-мадам. – Жаль, что вы мне не доверяете.

Гремлин на это что-то пробурчал, не прекращая грызть. В его глазах появились злобные искорки, которые словно подыграли его искрящемуся рту. Он был не таким наивным, как Фиш, и его не провести – пусть эта мисс Кэрри́ди использует кого-то другого, а не его для своих непонятных целей. И вообще Каркин считал, что мистер Блохх должен работать только с ними, а не с какими-то… женщинами!

– Да-да, у вас нет повода мне доверять, – кивнула меж тем «какая-то женщина». – Вы меня совсем не знаете. Но так уж вышло, что мы здесь по одной причине: сделка с мистером Блоххом. Вы помогаете мне получить желаемое, а я помогаю вам. Мне нет нужды вас подставлять, ведь от вашего успеха зависит и мой успех.

Гремлин бросил на нее очередной злой взгляд и снова что-то буркнул.

Мисс Кэрри́ди все прекрасно поняла:

– Я не знаю, мистер Каркин. Не представляю, что ждет тех гремлинов, которые останутся здесь, когда вы и мистер Фиш покинете город. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что они будут в безопасности в Габене. Вы ведь знаете, кто такой мистер Блохх, – его цели таинственны и сложны. Слишком сложны для моего понимания.

– Хр-кар-пфр-гр, – пробормотал гремлин, и мисс Кэрри́ди ответила:

– Да, думаю, они нужны ему для какой-то кражи. Или проникновения. Или саботажа. Или для организации ужина в кругу друзей. Кто может знать, что у него на уме. Я понимаю ваше недоверие и ваш страх за сородичей, но вынуждена напомнить вам, что мистер Грей заключил контракт и знал, на что шел.

Гремлин вытащил изо рта обточенный брусок.

– Его зовут Фиш, а не Г’эй, – сказал он.

– Всех, кто ставит свою подпись, зовут Грей, пока условия контракта не завершены. Не обращайте внимания – это просто причуда мистера Блохха. Вы закончили?

Каркин подошел к мисс Кэрри́ди и протянул ей то, что осталось от бруска. Протерев продолговатый предмет платком от гремлинских слюней, она осмотрела его и прошептала:

– Поразительно.

В руках у старшей клерк-мадам была пахнущая нашатырем точная копия ключа.

– ’овно т’и минуты, – сказал Каркин. – Мне по’а. Мы пе’еходим к следующей части плана.

Мисс Кэрри́ди открыла дверь и, выглянув в коридор, выпустила гремлина.

– Удачи, мистер Каркин. Надеюсь, все пройдет гладко.

– Ну еще бы, ведь от этого зависит ваш успех.

Едкий, как шипящая кислота, гремлин шмыгнул в коридор.

Закрыв за ним дверь, мисс Кэрри́ди вернула ключ на место, вглубь волос мистера Портера, и уселась в свое кресло.

– Если бы ты только мог знать, что их ждет, коротышка, – проговорила она с ядовитым презрением в голосе, после чего, взяв со стола бокал с вином, наклонила его, отчего вино полилось на пол. Затем она просто разжала пальцы.

Стекло со звоном разбилось, черная жидкость потекла по паркету, забираясь в щели, прямо как совесть мисс Кэрри́ди, затекающая в трещины души, чтобы навсегда остаться там.

5 часов 15 минут

Джаспер бежал к лестнице.

Он пропал! Пропал, пропал и еще раз пропал! Прямо как исчезнувший одним осенним днем мистер Брыннь из старой детской песенки, от которого остались лишь пальто да пара перчаток.

Джаспер был совершенно уверен, что от него самого вообще ничего не останется, если его догонят.

Больше всего сейчас мальчик боялся просто споткнуться, ведь в таком случае его тут же поймают… Он так и видел, как чугунная заслонка печи в котельной открывается, скрипя на петлях, и его безвольное изломанное тело заталкивают в пышущую жаром топку. Заслонка за ним закрывается, а кожа начинает плавиться… Да, к этому моменту он уже будет мертв, но все равно искренне считал, что изнутри печь ему очень не понравится.

Джаспер хотел обернуться, но не решался сделать это. Жуткий преследователь грохотал тяжелыми металлическими ногами где-то позади, и мальчику казалось, что от его топота сотрясается весь дом. Этот топот раздавался уже так близко…

Если вернуться на пару минут назад, то можно было бы застать Джаспера в котельной, у садовой двери. Констебли так и не объявились, в саду, казалось, вообще никого не было – лишь на ветке дерева неподалеку кот сцепился в драке с большой черной птицей.

Джаспер укорил себя: «Неужели ты действительно думал, что на этих злыдней можно положиться? Кто знает, вдруг они прямо сейчас штурмуют кухню в попытках стащить сладкое, прикидываясь булочником и молочником, чтобы втереться в доверие к кухарке!»

Несмотря на весьма скверное настроение, Джаспер усмехнулся, представив это. Булочник и молочник! Да от одного только вида мистера Бэнкса способны зачерстветь все булки в округе, а от вида мистера Хоппера может скиснуть все молоко. Им же никто не поверит! Хотя сами они себя считают невесть какими умными и хитрыми. Настолько прожженные, что слегка подгоревшие…

Джаспер закрыл дверь. Придется действовать самому – освобождать Полли, кроме него, некому. Но как?! Как проникнуть в подвал и спасти ее, чтобы мистер Фирнелл не пристрелил его?..

На лице Джаспера стали одна за другой сменяться раздосадованные гримасы, соответствующие чередующимся в голове планам, – один план был другого хуже и сомнительнее.

Неожиданно ему на ум пришли слова, которые любил повторять мистер Суон: «Не бывает ничего невозможного!» Это слегка утешило: известный путешественник постоянно попадал в различные передряги и уж точно знал, о чем говорит. И тогда Джаспер напомнил себе, что для мальчишек в принципе не существует каких-либо преград, когда дело касается вранья, увиливания и, как это называет миссис Трикк, подмышивания. Взрослых зачастую ничего не стоит обвести вокруг пальца – в вопросах дядюшки Джаспер, к примеру, весьма поднаторел и мог заслуженно именоваться опытным вокруг-пальчичным-поводырем. По сути, дело было за малым: придумать наиболее правдоподобную и наименее лжеподобную речь и просто заморочить мистера Фирнелла…

Сшив в голове ложь из разных лоскутов, словно какое-то творение жуткого Некромеханика из Фли, Джаспер покинул котельную.

Подойдя к двери, за которой держали Полли, он немного постоял, собираясь с духом, и уже поднял было руку, чтобы постучать, как тут… за спиной раздался скрип.

Джаспер испуганно обернулся и увидел, как покачнулась восьмифутовая латунная громадина в полосатой ливрее. Безликая полированная голова повернулась к нему, глаза-лампы загорелись.

Стоявший в коридоре автоматон ожил!

Было очевидно, что происходит в машинном мозгу этого конструкта. Прямо сейчас там формировалась задача: схватить чужака.

Почему он включился?! Почему сейчас?!

Автоматон, казалось, заработал еще не на максимальных оборотах. Он медленно оторвал ногу от пола, снова покачнулся и сделал тяжелый шаг, затем другой…

Вообще Джаспер не боялся автоматонов: этих штуковин в городе было множество, и он воспринимал их лишь в качестве подвижного предмета интерьера. Автоматоны присутствовали во всех городских службах и департаментах, открывали двери, прислуживали в ресторанах и театрах, клубах и салонах, сопровождали важных и не очень лиц. Покорно выполняющие свои обязанности, тихие и незаметные…

Этот же механоид отличался от тех, городских, – его будто бы подпитывало хозяйское злодейство. В темном подвальном коридоре автоматон выглядел как настоящий монстр, молчаливый и оттого еще более пугающий. Эту бездушную машину не имело смысла умолять о снисхождении. С этим механоидом не сработает никакое подмышивание, не пройдут никакие увертки…

«Беги…» – прозвучал в голове едва различимый злой голосок.

«Но я в тупике! – заспорил было сам с собой мальчик. – Куда мне бежать?»

«Ты знаешь… Заткнись и беги…»

Джаспер сорвался с места и ринулся к автоматону. Обогнув механического слугу, он попытался протиснуться между ним и стеной. И в тот миг, когда ему это почти удалось, латунные пальцы схватили его за шиворот.

– Пусти! Пусти! – провыл Джаспер, но автоматон лишь крепче сжал хватку и поднял его, оторвав от пола.

Джаспер неистово задергался, отчего затрещал воротник, в сторону отлетела пуговица. Пальтишко распахнулось, мальчик выскользнул из него, как кролик из шкурки в руках скорняка, а затем припустил к лестнице.

Автоматон какое-то время недоуменно глядел на добычу в своей руке, после чего, сделав определенные выводы, последовал за беглецом…

Джаспер несся вверх по ступеням. Его обнаружили, за ним устроили погоню – логичнее всего было бы броситься к входной двери и покинуть этот отвратительный дом, но вот беда: он не знал, какой именно из здешних коридоров ведет к выходу, к тому же нельзя было оставлять Полли в лапах злодеев. О том, что план по спасению Полли уже провалился, Джаспер даже не подумал.

«Только бы не столкнуться с Ратцем! – промелькнуло в голове. – Или с Портером! Или с мисс Кэрри́ди!»

Оказавшись на втором этаже, Джаспер ринулся по коридору. Может, громадина решит, что он поднялся выше, и протопает мимо?

Коридор прорезали два луча света. Джаспер обернулся. Нет! Автоматон мимо не протопал – видимо, он уже запустил все свои механизмы на полные обороты и поэтому смог подняться так быстро…

Вскинув обе руки в сторону Джаспера, механоид пошагал к нему. При этом оправа его глаз провернулась, и тонкие лучи расширились, залив мальчика слепящим светом, – в один миг тот будто бы оказался на сцене театра.

Впереди коридор сворачивал. Бежать туда было рискованно – вдруг там тупик. Путь оставался только один…

Влетев в гостиную, Джаспер с опозданием и отчаянием осознал, что совершил глупость. Он совсем забыл, что здесь был еще один автоматон – с метелкой для пыли.

Джаспер будто врос в ковер. Автоматон из гостиной никак не отреагировал на его появление. Даже не повернул головы. Он стоял на том же месте и в том же положении, в каком был, когда Джаспер выбрался из камина. Что это значит? Они не все включились? Почему же тогда ожил автоматон из подвала?

Раздумывать над всем этим времени не было.

Джаспер лихорадочно огляделся по сторонам. Где спрятаться?! За шторой? В камине? Под креслом? Или за диваном?

Выбрав последнее, он нырнул за диван. И сразу же после этого появился его преследователь.

Автоматон остановился посреди гостиной. Джаспер не видел его, но слышал скрип металлических сочленений, слышал шипение поршней.

Лучи света прошлись по стенам. Механоид оглядывался по сторонам.

«Меня здесь нет! – закусив губу от напряжения, подумал Джаспер. – Уйди… Просто уйди…»

Но латунный человек, разумеется, никуда не ушел – вместо этого он начал методично обыскивать гостиную: нарушитель здесь, и он его найдет…

Механоид подошел к окну и заглянул за шторы. Никого там не обнаружив, он двинулся к камину и изучил дымоход. На очереди было кресло. Автоматон резко согнулся и запустил под него руку. Пальцы со скрежетом схватили пустоту…

Джаспер услышал, как открылись какие-то дверцы, и выглянул из-за спинки дивана. Автоматон стоял к нему спиной у резного винного шкафа – кажется, он всерьез полагал, что мальчишка мог там спрятаться.

Воспользовавшись тем, что механический слуга его не видит, Джаспер осторожно выбрался из-за дивана и на цыпочках двинулся к двери. Ковер заглушал звук его шагов, вот только он не учел, что под этим ковром находится старый деревянный пол…

Под ногой скрипнула половица.

Джаспер замер и обернулся.

Автоматон замер и обернулся.

Повисла пауза. Прошла секунда, другая…

Сорвались с места они одновременно. Джаспер выбежал в коридор и захлопнул за собой дверь. Схватив с постамента в ближайшей нише бронзовую статуэтку джентльмена с головой ворона, он засунул ее под ручку.

С другой стороны двери механоид схватил ручку и попытался ее повернуть. Она задрожала и слегка сдвинулась. Подобное не смогло бы задержать автоматона надолго – с каждым дерганьем статуэтка медленно сползала…

Джаспер не стал ждать и устремился по коридору в сторону лестницы. Выбежав на нее, не раздумывая припустил вниз.

Где-то позади что-то стукнуло.

«Статуэтка! – понял Джаспер. – Она выпала!»

На площадке между первым и вторым этажами была низенькая дверка. Что-то внутри Джаспера будто толкнуло его к ней.

Темный и пыльный чулан, заставленный какими-то ящиками… на стенах висят щетки, в углу громоздится пневмоуборщик. Не лучшее место, чтобы спрятаться, но выбирать не приходится…

Закрыв за собой дверь, Джаспер пробрался вглубь чулана и сел на пол за ящиками. Из стоявшей тут же корзины он достал кусок ветоши и укрылся им, как плащом, понимая, что маскировка эта ни за что не сработает и вряд ли его примут просто за большую чуланную моль. Его посетила идея. Схватив похожий на длинную складчатую шею шланг пневмоуборщика, Джаспер приготовился включить машину и затаился.

Автоматон не заставил себя ждать – он как-то догадался, что беглец именно здесь. Дверь распахнулась, и металлическая громадина проникла в чулан.

Оправы глаз-ламп сузились, и два истончившихся луча принялись шарить по стенам, полкам с хламом и ящикам. Автоматон приблизился. Вот он уже в двух футах от мальчика. В футе… Его голова больше не поворачивается из стороны в сторону – так, словно он уже отыскал в темноте беглеца.

Рука латунного слуги поднялась и потянулась туда, где сидел Джаспер.

Джаспер сжал зубы…

Сейчас он щелкнет рычажком и, когда пневмоуборщик включится, покажет этому негодяйскому автоматону! Он ткнет в него медной воронкой на конце шланга, и железяку станет засасывать! Да, вряд ли от этого механоид тут же развалится, но подобное уж точно должно сбить его с толку…

Руки автоматона были уже прямо над его головой.

Сейчас!

Джаспер попытался включить пневмоуборщик, но ничего не вышло. Его пальцы заледенели. Они не желали шевелиться…

«Ну, давай же! Давай!»

«Нет! – подумал Джаспер… или же кто-то другой в его голове. – Прислушайся. Ты слышишь?»

Но Джаспер не слышал… Его захлестнул ужас. Он мог думать только о том, что его вот-вот схватят.

На лестнице раздался шум. Автоматон обернулся.

Мимо чулана кто-то пробежал, а следом, визжа и царапая пол, пронеслось нечто бесформенное, серо-черное. Будто позабыв о поиске маленького чужака, автоматон развернулся и потопал прочь из чулана. Вскоре он исчез, и все стихло.

Высунув голову из-за ящика, Джаспер недоуменно поглядел в дверной проем. Что там было такое? Почему механоид ушел?

Какое-то время он выжидал – вдруг автоматон неподалеку, – но на лестнице не раздавалось ни звука.

Выбравшись из своего укрытия, Джаспер подкрался к двери чулана и высунул из проема воронку пневмоуборщика. Ничего не произошло. Джаспер опустил свое «грозное оружие» и выглянул. На лестнице никого не было.

– Чуть не попался… – прошептал он и с колотящимся сердцем направился обратно в подземный коридор, отчаянно надеясь, что мистер Фирнелл ничего не услышал. По пути его посетила странная мысль. На какое-то мгновение ему показалось, что в чулане их было… трое. Нет! Что за глупости?! Там больше никого не было…

«Но почему тогда рука не слушалась?» – спросил себя Джаспер.

«Не мели чуши, – ответил он себе же. – Это была просто судорога…»

Почувствовав, как его собственные губы непонятно чему усмехаются, Джаспер испугался.

Но почти сразу же мысли его переключились на бедную Полли, и он и сам не заметил, что уже думает только о ее спасении и ничего не помнит о своих подозрениях…

Без происшествий спустившись на нижний этаж, Джаспер добрался до тупиковой двери и поднял руку, чтобы постучать. Снова.

Все повторялось…

Он обернулся. К его облегчению, на этот раз темный коридор пустовал.

Джаспер мысленно повторил парочку складных историй, приготовил толику мальчишеской непосредственности и то, что его не раз выручало, когда с дядюшкой не срабатывало все остальное: искреннее недоумение вкупе с легкой капризной обидой.

Набрав в легкие побольше воздуха, он крепко сжал зубы, но постучать так и не успел. Чья-то тяжелая ладонь легла ему на плечо, а другая перехватила руку. Затем кто-то схватил его и поволок прочь от двери.

Кажется, теперь он и правда попался…

5 часов 10 минут

Мистер Ратц почувствовал неладное, как только заявился Бастерс. Раз уж дворецкий осмелился прервать допрос, произошло что-то из ряда вон.

С точки зрения старшего агента банка, мистер Портер проявил крайнюю и в общем-то не свойственную для него беспечность, вызвав крысоловов, в то время как в его подвале допрашивают преступницу. Прежде мистер Портер так опрометчиво не поступал, но мисс Кэрри́ди убедила его не полагаться на яд и мышеловки и вызвать профессиональных ловцов. Она не могла не знать о присутствии в доме мисс Трикк – и ее настойчивые советы «разобраться с вредителями как можно скорее» лишь укрепили подозрения мистера Ратца.

Старший агент банка не доверял этой женщине. Казалось, он единственный видит, как она оплела господина управляющего своими щупальцами, медленно разлагая его кожу, запуская под нее яд. Прекрасный монстр, она вела какую-то свою игру, а мистер Портер не понимал этого, очарованный ею. Коридоры и кабинеты банка – это театр интриг, и старшая клерк-мадам взяла в руки свою партитуру, в этом не могло быть сомнений. Мистер Ратц сам видел, как накануне она выходила из кабинета «биржевика» Муни, а еще слышал часть беседы – подозрительно приглушенной – с Выдри из Грабьего отдела. Что-то затевалось… Между тем мистера Портера заботила лишь его Машина…

Мистер Ратц прекрасно умел считывать настроение людей кругом и понимал, что ситуация в банке накалена до предела. Мадам Ригсберг пребывает в очень шатком положении после всего, что произошло. Но в еще более шатком положении пребывает сам мистер Портер. И хоть Ратц безмерно его уважал, ведь тот лично выбрал его среди прочих претендентов на должность и способствовал его назначению, все же в последние дни старший агент банка все чаще был не согласен с его решениями и поступками. А это – дурной знак. Для всех причастных…

Бастерс что-то там, запинаясь, вещал, но Ратц улавливал и выбирал для себя лишь нужную информацию, отсеивая всхлипы, стоны и занудный бубнеж.

В подвальном коридоре стоял один из автоматонов-слуг – замер в нелепой позе. Судя по всему, он собирался что-то наладить в котельной, когда внезапно выключился.

Ратц быстро осмотрел его – никаких признаков жизни, но и никаких следов поломки. Механоид был исправен, вот только роторы стояли, а маховики не крутились.

– Вы говорите, Бастерс, это случилось со всеми автоматонами в доме?

– Да, сэр. Вы знаете, я всегда опасался, что…

– Что они выйдут из-под контроля и сместят вас с должности дворецкого.

Бастерс поджал губы.

– Нда-а, сэр.

– Пойдемте, Бастерс. Я должен все лично проверить…

Вскоре мистер Ратц, Бастерс и двое агентов банка уже были в рубке. Все, что описал дворецкий, соответствовало действительности. Повсюду горели красные сигналы, оповещая о неполадке, шипел какой-то шланг, а из-под приборной панели ползла тонкая струйка дыма.

– Будьте здесь, Бастерс. Попытайтесь разобраться с поломкой – вдруг удастся запустить автоматонов. Мы сами отыщем крысоловов.

Сказав это, старший агент банка и двое его подчиненных направились к лестнице. Всю дорогу мистера Ратца не покидало ощущение, что зря он покинул подвал, зря оставил мисс Трикк. Он был уверен, что все это как-то связано с Машиной, которую мистер Портер привез домой. А если совсем уж начистоту, то Ратц искренне надеялся, что за всем стоит Рипли, что этот мерзавец решил не сдерживать данное слово и явился выкрасть Машину. Что ж, в таком случае мистер Портер вряд ли будет против, если он лично пристрелит этого ублюдка.

Происходящее ему очень не нравилось. То, как все совпало. Допрос авантюристки Трикк, возвращение Машины… И все же, даже понимая, что в самом разгаре идет чья-то игра, он не мог проигнорировать угрозу и просто отсиживаться внизу.

«Хитро́, очень хитро́, – думал он, поднимаясь по ступеням с оружием наготове. – Пробраться в дом под видом крысоловов и провернуть задуманное, пока все сидят по своим комнатам. Наглые мерзавцы! Вот только они не учли, что не стоит забираться в дом человека, у которого в подвале обустроена пыточная».

Мистер Ратц с трудом сдерживал раздражение, но и предвкушение тоже. Последнее время неудачи преследовали его по пятам: сперва провал с поимкой Фиша, затем гибель его людей, мистер Портер со своей беспечностью, вездесущая мисс Кэрри́ди и несговорчивая Полли Трикк. Теперь вот это… Что ж, он рассчитывал, что парочка метких выстрелов и, соответственно, парочка аккуратных дыр в головах немного поднимут ему настроение…

Мистер Ратц услышал крысоловов прежде, чем те появились. Наверху, на площадке между вторым и третьим этажами, скрипнули колесики тележки с баллоном, кто-то что-то раздосадованно проворчал, но голос утонул в шипении из-за противоудушливой маски.

Ратц подал знак своим людям, и те приготовились. Старший агент банка бесшумно отвел курок – две его личные тени повторили это движение.

Крысоловы показались через мгновение.

Агенты банка отреагировали незамедлительно – нацелили револьверы двум обладателям серых пальто и цилиндров в головы.

– Стоять!

Крысоловы застыли. Судя по тому, как они оторопели, встреча на лестнице стала для них неожиданностью.

– Что вы вытворяете, будь я проклят?! – разгневанно спросил старший крысолов.

– Где третий? Мне сообщили, что вас было трое.

– Он готовит ловушки на чердаке.

– Не лгите мне, – процедил Ратц. – Вас раскрыли.

– Раскрыли?

– Зачем вы отключили автоматонов?

Крысоловы недоуменно переглянулись.

– Мы никого не отключали. Может, это сделал здешний дворецкий? Бастерс… или как там его?

– Именно Бастерс сообщил нам об отключении.

– Может, он просто забыл, что отключил их? Он не показался нам рассудительным человеком. Старик говорил о том, что опасается, как бы автоматонов не перемкнуло и как бы они не поубивали всех в доме. Кажется, он их боится до тошноты…

Всего на мгновение сомнение проникло в голову Ратца. Дворецкий и правда страдал паранойей в отношении механических слуг, но мистер Портер и слушать ничего не хотел: чем меньше людей в его доме – тем лучше. Он не доверял людям… Мистер Портер нанял самого Бастерса лишь потому, что нельзя быть владельцем особняка в Сонн и не иметь дворецкого: соседи не поймут. А еще он нанял кухарку, ведь ни один механизм пока что не способен готовить так, как готовят тремпл-толльские кумушки. На этом все. Он заказал в Старом центре шестерых механических слуг, и до сегодняшнего дня, невзирая на любые подозрения трусливого дворецкого, те не давали повода в себе усомниться. И все же Бастерс не настолько безумен, чтобы сперва отключить автоматов, а после свалить вину на крысоловов. Или?..

– Зачем вам маски? – спросил Ратц.

Старший крысолов кивнул на баллон:

– Мы распыляем яд.

– Здесь нет никакого яда.

– Мы распылили внизу, чтобы выманить крыс и заставить их подняться прямиком в ловушку.

– И где же ваши крысы?

– Будут.

Это прозвучало как угроза.

– Вы не сдвинетесь с места, пока мы все не проверим.

– Вы препятствуете работе членов Братства – это чревато…

Ратц прищурился.

– Уж не думаете ли вы, что ваши доводы хоть сколько-нибудь меня беспокоят?

– Мы просто ловим крыс…

– Здесь нет никаких крыс, – отрезал Ратц. – За все время я не увидел ни одной.

– Нас бы не вызвали, если бы…

– Прошу вас! – презрительно бросил старший агент банка. – Уж до меня доходили слухи о ваших методах… – Он скривился. – А может быть, вы вовсе и не из Братства?

– Что? Конечно же, мы крысоловы. Кто же еще?

Тонкая ядовитая улыбка скользнула по губам мистера Ратца.

– Ну, я не знаю… Грабители, вторгшиеся в этот дом для кражи? Может, вы просто ряженые?

– Сэр, вы пытаетесь нас оскорбить? Мы самые настоящие крысоловы с патентами.

– Мы ловим крыс, что непонятного? – буркнул здоровяк.

– Снимите маски.

– Сэр, мы…

– Немедленно.

Следовать приказу крысоловы не спешили. Их позы – да и вообще весь их вид – выказывали вызов.

Мистер Ратц чуть качнул револьвером.

– Кеббит, Доммер!

– Не стоит, – прорычал громила-крысолов и сделал шаг навстречу.

Ратц перевел оружие, нацелив его громиле в голову. И тут он вдруг почувствовал легкое недомогание: зазвенело в ушах, как бывает от внезапного и резкого снижения аэрокеба. Мистер Ратц дернул щекой и поводил челюстью, но это не помогло. На миг ему показалось, что он слышит свист.

Черные глаза под стеклами защитных очков пытливо глядели на старшего агента.

– Крысы, – сказал крысолов.

Ратц начал закипать:

– Здесь нет никаких…

– Они здесь.

В то же мгновение откуда-то снизу раздался многоголосый визг…

Крысы появились. Стая взбиралась по лестнице. Налитые кровью глаза, перепутавшиеся хвосты – отдельных грызунов практически нельзя было различить в этом месиве. Стая напоминала сросшееся клубящееся щупальце, карабкающееся все выше и выше и бугрящееся на ступенях.

Подобного количества этих мерзких тварей Ратц не видел в своей жизни ни разу. Крысы так стремительно появились, что даже такой опытный агент, как он, не успел отреагировать. И лишь когда твари во главе этого серо-бурого щупальца поднялись на площадку, он отпрыгнул назад и вжался в стену. Кеббит с Доммером, не сговариваясь, повторили его движение.

– Мистер Ратц?! – неуверенно воскликнул Доммер, надеясь, что его начальник скажет, что делать.

Вот только не ожидавший подобного поворота событий Ратц лишь пораженно распахнул рот. До сего момента он был по-настоящему уверен в том, что эти крысоловы даже не крысоловы и что мнимое наличие крыс в доме – это лишь повод проникнуть внутрь, но… он не мог поверить: они не лгали?

Нет уж, они точно не лгали!

– Мы уведем их! – крикнул старший крысолов и, подняв над головой фонарь, переключил на нем какой-то рычажок. Фитиль с шипением загорелся бледным зеленым светом. Громила-крысолов зажег свой фонарь…

Крысы зашумели сильнее, словно захохотали и заворковали в нетерпении, но в следующее мгновение крысоловы сорвались с места и бросились вверх и в разные стороны. Один нырнул в коридор третьего этажа, другой ринулся еще выше, в сторону чердака. Оставленный баллон на тележке с грохотом покатился вниз по ступеням. Волна крыс распалась на два отдельных потока, каждый из которых устремился за своим фонарем…

Вскоре агенты банка остались одни. Кеббит с Доммером переглянулись и уставились на мистера Ратца.

– Сэр…

Мистер Ратц словно выключился. Он глядел прямо перед собой, не моргал и никак не реагировал. Он не понимал. Игра, которая здесь велась, с появлением крыс усложнилась, вышла на новый уровень. Мозг старшего агента начал просчитывать варианты. Как именно поступить?

– Сэр. Что нам делать? За кем из них следовать? Что прикажете, сэр?

– Доммер, – мистер Ратц решительно повернулся к своим людям, – вы отправляетесь за громилой. Кеббит, вы – за другим. И будьте готовы.

– К чему?

– Ко всему. Попахивает западней. Я доложу обо всем мистеру Портеру и вызову подкрепление из банка. Вперед!

Подчиненные кивнули и отправились в погоню.

Если совсем уж начистоту, то старшему агенту не нравилось это решение: оно было рискованным, он словно самолично надевал своих подчиненных на крючки…

Мистер Ратц во всем видел подвох, и именно благодаря этой способности он и делал свою работу так хорошо. В появлении крыс подвох считывался легко. Эти люди будто ждали его, Ратца, здесь, и крысы подоспели как нельзя вовремя. Для них. А еще они вынуждали его разделить своих людей.

Впрочем, оставить все как есть было бы не менее опасно.

«Это все мистер Портер, – раздраженно думал Ратц, спускаясь. – Именно из-за его одержимости какой-то старой развалюхой мы и угодили в этот переплет».

Старший агент, едва сдерживая ярость, поправил пенсне на носу. А ведь он уговаривал мистера Портера отвезти Машину в банк – после того как меры безопасности усилили, туда больше никто бы не проник. Но тот и слушать ничего не захотел. «Она отправится на улицу Кленов! – сказал мистер Портер. – Я не для того столько за ней охотился, чтобы она пылилась в хранилище».

Истинные мотивы господина управляющего были Ратцу неясны, кроме того, что это – личные мотивы, о которых не должны узнать на Неми-Дре, № 7. Ратц с его людьми и раньше не раз становились инструментами в руках банковского начальства. За то, что он не задавал лишних вопросов, ему немало приплачивали, но именно не заданные вовремя вопросы сейчас и были причиной происходящего кавардака.

– Сэр! – Старший агент банка постучал в дверь кабинета.

Не дождавшись ответа, он повернул ручку и вошел. А затем от увиденного скрипнул зубами.

Мистер Портер и мисс Кэрри́ди сидели в креслах и не шевелились. Голова господина управляющего была откинута назад, голова его помощницы безвольно провисла. На полу рядом с креслом старшей клерк-мадам лежал опрокинутый бокал…

Где-то наверху застрекотала тревожная сирена.

5 часов 10 минут

Крысоловы поднялись на третий этаж. В коридоре никого не было, если не брать в расчет очередного застывшего автоматона – у него в руках была тряпка, которой он, до того как отключился, протирал стекло напольных часов.

– Дальше вы сами, – сказал Смолл одному из своих спутников. – Мы будем внизу и задержим их, если они явятся.

– Да уж, повеселимся, – добавил Мэпл.

– Но мне потребуется помощь, – запротестовал третий крысолов. – Вряд ли я вытащу ее в одиночку…

– Главное, справьтесь с замком. Мэпл вернется и поможет вам, после того как мы их отвлечем.

Смолл привел в действие небольшое механическое приспособление, которое сжимал в руках: развернул звуковой рожок, взвел пружину при помощи специального ключа. Мэпл проделал то же самое со своим устройством.

Третий крысолов глядел на их манипуляции с изрядной долей сомнения.

– Вы уверены, что он услышит?

– У Уэсли очень хороший слух, – сказал Смолл. – Хвостатые слышат призыв «Сигнальщика» на расстоянии в полмили. Все приспособления, которые мы используем, проверены и надежны, а ваше недоверие оскорбительно.

– Я прошу прощения, но…

Старший крысолов перебил:

– Лучше займитесь замком. Мы знаем, что делаем.

Собеседник предпочел не спорить.

Смолл и Мэпл остались на лестничной площадке, их спутник направился вглубь коридора.

– И, док! – бросил ему вслед старший крысолов. – Не возитесь там. У вас будет очень мало времени.

Доктор Доу кивнул и пошагал к двери спальни хозяина дома. Он испытывал целый перечень весьма экспрессивных чувств, начиная с досады и заканчивая злостью, поскольку должен был слепо довериться людям с весьма сомнительной в его понимании репутацией. И хуже всего было то, что эти люди ставили успех всего предприятия на… крысу.

Натаниэль Френсис Доу и сам не верил, что согласился на подобное. Он всегда считал, что все плохое, что может случиться, обязательно случится, и никогда ни на что не надеялся. Он подходил к своим хирургическим операциям, тщательно все подготовив, но сейчас… сейчас он будто бы позволил незнакомцу, который неожиданно объявился у него на пороге, взять в руки скальпель, полагаясь лишь на то, что этот человек громко и самоуверенно заявляет, будто умеет проводить надрезы лучше всех в городе. Притом что у этого «доктора» руки по локти в крови и скальпель он держит как-то странно… Но выбора у него не было. Фиш не оставил его.

Прежде доктор старался иметь дело с крысоловами как можно реже. Он лучше других знал, кто они такие и чего от них можно ожидать. Это были темные, дурные личности, от которых стоит держаться подальше… и вот он уже одет как они и совершает неблаговидное дело бок о бок с ними.

«Я пошел вопреки своим принципам. Я совершаю злодейство. До какого момента марионетка продолжит дергаться, осознавая, что к ней привязаны нити?.. Мистер Блохх просчитал и это?»

Доктор открыл дверь и вошел в комнату. Через задернутые шторы свет в спальню почти не проникал, но это не беда…

Закрыв дверь, Натаниэль Доу зажег фонарь крысолова и осмотрел спальню.

«Где же ты ее прячешь?»

Если верить Фишу, тайная сейф-комната Портера располагалась где-то здесь. Но где?

Доктор нахмурился, пытаясь решить, какой из методов поиска был бы сейчас наиболее уместным. Кто-то, вероятно, принялся бы лихорадочно обшаривать всю комнату, но для этого слишком уж он ценил свои силы и время, к тому же Натаниэль Доу просто терпеть не мог суматоху.

Внимание доктора привлек большой, в полный рост, портрет, на котором был изображен сам мистер Портер – разумеется, в величественной позе. Доктор кивнул – что ж, самовлюбленность и высокомерие подвели хозяина дома: тот и не догадывается, что своими же руками поставил своеобразный крестик на карте.

Доктор поднял повыше фонарь и шагнул к портрету. Пристально оглядев раму, он отметил, что один из резных листьев-завитков на ней отличается от прочих: позолота на этом листике слегка стерлась от прикосновений пальцев. Нажав на него, доктор отступил на пару шагов.

В стене заработали какие-то механизмы, и портрет с легким шорохом повернулся на петлях. За ним обнаружилась тяжелая и непроницаемая стальная дверь несгораемого шкафа.

В коридоре раздался топот. Доктор повернулся к двери спальни. Мимо кто-то пробежал. В щели над порогом промелькнул и исчез отсвет очередного зеленого фонаря. Крысолов…

«Началось!»

Доктор крепко сжал в руке скальпель, прекрасно понимая, что в случае схватки с агентами банка тот ему не особо поможет.

Мимо еще кто-то пробежал, и все затихло…

«Нужно торопиться!»

Под вентилем стальной двери были установлены несколько колец с цифрами.

Натаниэль Доу достал из кармана бумажку и принялся выставлять кольца. Несколько раз он слышал щелчок. Замок открывался…

Когда полная комбинация была выставлена, в механизме двери в последний раз что-то щелкнуло. И тут все пошло наперекосяк.

Сейф-комната и не подумала открываться. Вместо этого невидимые крючки потянули за собой струны, а те отпустили стопоры на системе звонков. В спальне что-то застрекотало.

Доктор вздрогнул и поднял голову. Звук издавали скрытые в потолке рожки. Всего через мгновение стрекот зазвучал уже в коридоре – тревожная сирена оповещала хозяев, что кто-то попытался проникнуть туда, куда не следовало.

Доктор схватился за вентиль – дверь была заперта…

– Проклятье! Я ведь все выставил верно! Я не мог ошибиться!

Да, он не мог ошибиться.

Крутить вентиль дальше не имело смысла. Провал. Ограбление не удалось…

Доктор Доу ринулся к выходу из комнаты, распахнул дверь, и тут прогремел выстрел. Пуля вонзилась в притолоку двери.

Он отпрянул. Руки дрожали, зеленый свет фонаря запрыгал по стенам.

«Куда?! Как выбраться?!»

Дымоход камина? Нет, он туда не пролезет, да и пусть лучше его пристрелят, чем он сунется в грязную трубу. Окно? Нет, он ведь не обезьянка из джунглей, чтобы лазить по карнизам…

Со стороны лестницы вдруг раздался крик:

– Эй, ты! Я здесь!

Загрохотали новые выстрелы.

Доктор Доу осмелился выглянуть из-за двери. Он увидел лишь тучу порохового дыма в дальнем конце коридора. В ней ворочались две высокие фигуры. Кажется, стрелявшего отвлекли…

Не став дожидаться особого приглашения, доктор выскочил из спальни и побежал к задней лестнице.

5 часов 18 минут

Агент банка Кеббит притаился возле двери кладовой. Один из крысоловов скрылся там – он был уверен.

Со вскинутым револьвером Кеббит распахнул дверь и замер на пороге.

– Что за…

На полу в центре кладовой сходилась и расходилась железная кованая пасть. Треугольные зубы клацали, пружины скрипели, капкан грыз воздух. Должно быть, когда в него попадает крыса, отвратительнее зрелища и не представить – этот механизм просто начинает рвать ее на куски. Но где же сам крысолов?

И тут Кеббита кто-то толкнул в спину. Он влетел в кладовую, дверь за ним захлопнулась. Агент банка лишь чудом не угодил в капкан – его нога ступила на пол в каком-то дюйме от железной пасти.

Кеббит в ярости развернулся и принялся колотить в дверь. Та не поддавалась – видимо, ее подперли снаружи чем-то тяжелым. За спиной вдруг раздалось то, что заставило эту самую спину похолодеть. К капканьему скрежету добавилось шипение.

Агент обернулся, но в темноте кладовки ничего нельзя было рассмотреть. Впрочем, он и без того быстро понял, что железная пасть, словно карточный шулер, выхвативший из рукава козырь, приготовила для него еще одну подлость: каморка начала наполняться газом.

Кеббит сильнее замолотил в дверь.

– Откройте! Выпустите меня!

Но тот, кто стоял за дверью, не внял…

Вскоре из-под двери кладовой пополз газ, и она перестала сотрясаться. Крики затихли, запертый там человек с грохотом рухнул на пол.

Убедившись, что агент банка обезврежен, Смолл двинулся к лестнице. В другой части дома Мэпл, вероятно, как раз расправлялся со своим. Старший крысолов не завидовал бедолаге, которого за ним отправили, – у Мэпла было припасено много сюрпризов для крыс… и не только. Оставалось надеяться, что здоровяк управится быстро и успеет помочь доктору…

Доктор Доу… И хоть Смолл привнес в план свои детали, то, что задумал доктор, ему было не по душе. В Братстве этого человека уважали, но есть вещи, считал старший крысолов, которые нельзя совершать, есть правила, которые нельзя нарушать. План доктора подразумевал проникновение в чужой дом и кражу, и тот использовал крысоловов как своих карманных воров. Смолл сразу же заявил, что Братство ни за что не станет принимать в подобном участие, вот только он не ожидал, что босс уже ответил доктору согласием. Было ясно, что они заключили какую-то сделку, – очевидно, в обмен на помощь доктор Доу пообещал боссу то, чего тот так долго добивался и о чем сам Смолл старался лишний раз не задумываться.

И вот они здесь…

Перед отправкой в Сонн была придумана легенда на случай, если все раскроется. Человек Братства зашел в Дом-с-синей-крышей и подложил в стопку требующих рассмотрения бумаг на сержантской стойке заявление о краже фургона и нескольких форменных костюмов. Теперь, отвечая на любые обвинения, крысоловы могли заверить полицию и общественность, что это они здесь жертвы…

Это не особо утешало. Репутация Братства основывалась на том, что все в городе знали: крысоловы не возьмут чужого в доме того, кто их вызвал. На этом строгом правиле строилось доверие к ним горожан. Но теперь все могло измениться: кто станет им доверять, после того как они под предлогом травли проникли в особняк в Сонн и провернули ограбление? Если это раскроется, больше никто не станет их звать. Пусть доктор уверял, что хозяин дома ни за что не станет сообщать в полицию, все же…

У Смолла кулаки сжимались от ярости, стоило ему представить, как слух, словно порыв ветра, расходится по городу. Это ведь Габен – благодаря Бенни Трилби и ему подобным здесь все всё узнают очень быстро. Слух не заткнуть, не задушить, а сомнения не развеять – они как клубы дыма от табака «Гордость Гротода», который курит механик Братства, Трикерт: тошнотворны и всепроникающи, а запах от них еще очень долго висит в воздухе…

Мысли Смолла прервал механический звон, усиленный трубами и рупорами.

– Проклятье!

Наверху сработала тревога. Кажется, доктор что-то сделал не так или же Ратц все понял и не стал рисковать…

В любом случае медлить было нельзя. Смолл бросился вверх по лестнице, на ходу зажигая свой фонарь.

Неподалеку прогремел выстрел. Все совсем плохо! Доктор попал в передрягу!

Нутро, которому Смолл привык доверять, настойчиво твердило, что лучшим выходом будет отыскать Мэпла и покинуть этот отвратный дом. Но, помимо нутра, у Смолла был еще босс, и босс велел ему следить, чтобы с доктором ничего не случилось. «Ты отвечаешь за него головой, Смолл, – сказал ему босс. – Доктор Доу очень важен для нас. Ты понял меня?» Смолл понял.

Старший крысолов выскочил на третий этаж. В нескольких шагах от него стоял Ратц со вскинутым револьвером, выжидая, когда его жертва высунет нос из спальни.

– Эй, ты! Я здесь! – воскликнул Смолл и поднял фонарь, одним движением выдвинув на полную фитиль.

Ратц мгновенно повернулся к нему и выстрелил. Луч фонаря резанул агента банка по глазам, и лишь благодаря этому тот промахнулся. Но только в первый раз. Вторая пуля, выпущенная следом, попала в цель, ударив в фонарь. Стекло со звоном разлетелось кругом мелким крошевом.

И все же крысолов сделал то, что хотел: Ратц отвлекся, переключив на него все свое внимание, и, если доктор не дурак, он воспользуется этим, чтобы скрыться.

Отбросив в сторону бесполезный фонарь, Смолл швырнул в Ратца «Грызохват». Сцепка из маленьких, размером с кулак каждый, капканов раскрылась в полете. Железные пасти впились агенту банка в грудь и в плечо. Крошечные зубы прокусили пальто, но видимых последствий это не принесло.

Ратц в ответ молниеносно вскинул свой шестиствольный револьвер и нажал на спусковой крючок. Блок стволов завертелся, и в Смолла полетели пули. Коридор наполнился грохотом и пороховым дымом. Увернуться от такого шквала было попросту невозможно.

Смолл покачнулся.

«Вот и песенка спета», – подумал он, заметив, как от двери спальни прочь метнулась фигура в цилиндре.

Ратц недоуменно уставился на Смолла, не понимая, что происходит.

Крысолов и сам не понимал. Прикоснувшись рукой к груди, он обомлел. Все пули попали в цель, но он по-прежнему стоял на ногах – даже кровь не текла!

Смолл опустил взгляд. На полу, у его ног, лежали шесть расплющенных комочков.

И тут до него внезапно дошло, что́ именно стало причиной его неожиданного спасения. Старое, вонючее, грубое пальто, доставшееся ему в наследство от одного из мастеров Братства… Ясно, отчего старика считали неуязвимым – пальто, пошитое, если верить легенде, из кожи крысиного короля, не брали пули…

Ратц бросил на пол разряженный револьвер и дернул кольцо под манжетой своего пальто-футляра. В тот же миг пуговицы сами собой расстегнулись и пальто вместе с капканами спало с агента банка, будто старая кожа – со змеи. Ратц остался в узком сюртуке. На пояснице у него висел кожаный пенал, из которого торчали два длинноствольных револьвера. Он выхватил их, но выстрелить не успел. Ему в голову уже летел сжатый кулак. Агент банка увернулся. Второй удар, в живот, достиг цели.

Смолл почувствовал в костяшках пальцев такую боль, словно ударил кирпичную стену, – на агенте банка под сюртуком был крепкий защитный корсет.

Удар чуть оттолкнул Ратца, но тот даже не поморщился. Агент банка действовал молниеносно. Вскинув револьверы, он начал выпускать пулю за пулей. И хоть даже в упор они не могли пробить пальто, при этом били не хуже молотков.

Не обращая внимания на боль, Смолл схватил Ратца за грудки, но тот ударил его рукоятью револьвера в лицо. Раз. Другой. Еще раз. Стекла защитных очков разбились, респиратор покорежило.

Смолл выпустил агента банка, и тот без промедления ударил крысолова ногой в живот, оттолкнув его от себя. Затем снова нажал на спусковые крючки. Уяснив, что стрелять в грудь крысолову бессмысленно, он целился ему в голову. Одна пуля сбила цилиндр с головы Смолла, другая скользнула сбоку возле шеи – спас поднятый воротник.

Раздались глухие щелчки – патроны в обоих револьверах Ратца закончились. Времени перезарядить их не было, и, не давая Смоллу опомниться, он бросился к нему, ударил его носком ботинка в голень.

Смолл потерял равновесие и покатился по ступеням. О, он умел падать, но из-за разбитых очков мало что видел – перед глазами мелькали уступы ступеней, перила, стена… Тем не менее ему удалось сгруппироваться, хотя без последствий эти кувырки для него не прошли.

Падение крысолова завершилось на лестничной площадке. Он хрипя прислонился к стене, сорвал с лица очки и маску. Из раны над бровью и из разбитой губы текла кровь. Минимум одно из ребер было сломано.

Агент банка остался стоять наверху, в сером облаке порохового дыма. Он засунул револьверы в пенал, и барабаны, клацнув, сменились. Перезарядив оружие, Ратц направил его на крысолова.

– Ну, давай, мразь! – зарычал Смолл. – Чего ждешь?!

Ратц усмехнулся. Его глаза блеснули за стеклышками пенсне.

– Напрасно вы влезли в этот дом, – сказал агент банка и взвел курки. – Сейчас вы будете убиты. Это официальное уведомление.

«Вот теперь точно конец…» – мелькнуло в голове Смолла.

И тут на лестничной площадке появился Уэсли. Он был один, без стаи – видимо, почувствовал, что его хозяин в опасности…

Маленькая крыса побежала вверх по ступеням, кажется, намереваясь укусить Ратца.

– Уэсли, стой! – крикнул Смолл, но Уэсли впервые его не послушался.

Ратц перевел один из револьверов на грызуна и выстрелил. Уэсли дернулся в сторону. Пуля вонзилась в ступень.

Уэсли вскочил на площадку, но Ратц не дал ему второго шанса. Улучив момент, он наступил на него. Уэсли заверещал.

Ратц чуть склонил голову.

– Что тут у нас? Ручной крысенок?

Опершись рукой на стену, Смолл поднялся на ноги. Но он ничего не мог сделать…

В следующее мгновение послышался жуткий хруст, и ботинок Ратца превратил Уэсли в кровавую кашицу.

– Нет! – заревел Смолл и выхватил из кармана «Кошачий Коготь». Это было самое страшное оружие из арсенала крысоловов – пистолет, стреляющий штырями с тремя раскрывающимися крючьями. Смолл использовал его против раттелинов и прежде не применял против людей, но сейчас выстрелил не раздумывая.

Штырь просвистел и, вонзившись агенту банка в бедро, раскрылся.

Ратц закричал. Сунув револьверы в пенал на поясе, он попытался разжать крючья, но те от каждого его движения впивались лишь глубже.

Попытки Ратца вытащить «Коготь» дали Смоллу время добраться до него. Кулак врезался агенту банка в лицо.

Смолл уже собирался нанести второй удар, но Ратц был быстрее. Из рукава его сюртука с легким шорохом выдвинулся короткий клинок. Ратц вонзил его в прорезь пальто крысолова, просунув его точно между пуговицами. Клинок вошел в живот. Смолл захрипел и отшвырнул от себя агента банка.

Они застыли друг напротив друга на расстоянии трех шагов. Смолл расстегнул пальто, с которого на пол капала кровь, и достал из чехла на поясе большой нож. Ратц с окровавленным лицом педантично снял разбитое пенсне и спрятал его в карман.

Мгновение будто зависло. Они стояли и глядели друг на друга. Смолл – с ненавистью, а Ратц – с легким любопытством. Оба понимали, что живым отсюда уйдет только один из них.

Где-то внизу ударили часы.

И в следующее мгновение крысолов и агент банка ринулись друг на друга.

Глава 4. На улице Кленов. Завершение

5 часов 20 минут

Фредерик Фиш почесал нос и усмехнулся.

«Ну что за дурачины дурачинские?!» – подумал он и взглянул на карманные часы. Осталось выждать еще немного…

Пока что почти все шло так, как и было задумано. Ускользнув от констеблей, Фиш ринулся на второй этаж и побежал в дальний его конец, в то время как крысы, которые гнались вовсе и не за ним, устремились выше, следуя зову хитрых крысоловов.

Коридор не оканчивался тупиком – в темном углу, который с главной лестницы и не различишь, прятался узкий ход на заднюю лестницу, предназначенную для слуг. Прямо на лестничной площадке в стене располагались две ниши, в которых замерли самые уродливые и самые странные из статуй хозяина дома – не иначе их лепили, вдохновляясь жуткими восковыми фигурами из льотомнской галереи «Великолепные Невообразимости Труффалино». Выбрав одного из этих уродцев, толстяка-сома с рыбьим хвостом и тонко выполненной чешуей, Фиш забрался в нишу за ним и затаился.

Вскоре после того, как он занял свой пост, мимо прогрохотала грузная фигура. Автоматон-слуга! Голова механического человека вертелась по сторонам, а лучи двух его светящихся глаз ползали по стенам, явно кого-то выискивая. Махина потопала вниз…

Фиш помрачнел.

Присутствие автоматона в план не входило. Доктор и его крысоловы должны были отключить всю прислугу – об этом они сразу условились со Смоллом, как только им стало известно о механическом персонале дома и о других привычках мистера Портера (человек доктора, Бикни, оказался пронырливее, чем можно было подумать). Но если они отключили автоматонов, то что тогда этот здесь делает?

«Слишком рано расслабляться», – напомнил себе Фиш и, достав из кармана конфету, сунул ее в рот.

Ему предстояло самое сложное – то, что он больше всего не любил, то, чему противилась вся его деятельная натура: ждать. Ждать, когда крысы вызовут переполох. Ждать, когда крысоловы сделают то, что от них требуется. Ждать, когда доктор Доу попытается вскрыть сейф-комнату Портера, что ему, разумеется, не удастся…

На мгновение Фиша кольнула совесть, но он избавился от угрызений еще быстрее, чем соня, который не хочет просыпаться, избавляется от колющего перышка в подушке.

Нет, доктор ему нравился. Весьма картинный тип, мистер Манерность и господин Мизантропия, чьи высокомерие и презрение ко всему сущему парадоксальным образом придают ему некий шарм. То, как он одевается, держит себя, как говорит… Окраины Тремпл-Толл ему не подходят. Эти трущобы, в которых он обитает, хуже даже, чем Кэттли, хуже лабиринтов Энда. Он просто не может перебраться куда-нибудь в другое место? Опасается, что его тайна не выдержит слишком пристальных взглядов? Одна из его тайн… Блохх посвятил своего клиента в некоторые аспекты мрачного и таинственного прошлого Натаниэля Френсиса Доу, и, признаться, даже Фиш был впечатлен, поражен и чуть-чуть испуган. Особенно его удивил Джаспер… Запертый в этом унылом доме, словно кораблик в бутылке, он казался таким… обычным, вот только это был не просто мальчишка…

Фиш поймал себя на том, что отвлекся. Нужно сосредоточиться, нужно быть внимательным… Ведь столько времени потрачено на подготовку, все делалось ради того, чтобы он оказался здесь.

Фиш многое выяснил об особняке на улице Кленов благодаря человеку изнутри. И именно поэтому ему удалось все просчитать до мелочей: он знал о слугах-автоматонах, знал о чванливом, страдающем паранойей дворецком, знал о пыточном подвале, знал, кто, где и в какой момент будет находиться. Чутье подсказывало ему, что не стоит доверять мисс Кэрри́ди – было в ней нечто змеиное, – но Блохх за нее ручался, и, стоит признать, до сего момента она не подводила. Сперва эта женщина предоставила нужные сведения для ограбления банка, затем сообщала о продвижении поисков грабителей и даже лично кое в чем стопорила и саботировала расследование. Ее положение рядом с мистером Портером оказалось невероятно полезным для Фредерика Фиша: он всегда был осведомлен, чем господин управляющий занят, что планирует делать. Именно она помогла расставить фигуры на доске.

И все же было кое-что, чего даже мисс Кэрри́ди не учла. К примеру, присутствие в особняке этих констеблей-болванов. Уж кого-кого, но их здесь точно быть не должно было. Выходит, не такие уж они и болваны? Чистильщики труб, как же… С такими рожами, что не пролезут ни в одну трубу…

Порассуждать на тему назойливых полицейских Фишу не дали. На главной лестнице зазвучали голоса. Некоторое время спустя мимо пробежал один из крысоловов, тот, здоровенный. Мэпл, кажется.

За крысоловом несся поток крыс – вдвое меньше того, что проник в дом из канализации. Почти сразу после того, как они исчезли, появился один из людей Ратца.

Было бы наивно полагать, что старший агент банка лично пустится в заведомую западню. Он уже почти все понял, вероятно. И это был самый сложный, самый опасный момент всего плана: требовалось улучить мгновение и попасть в зазор между тем, как Ратц все поймет, и тем, когда он отреагирует.

Агент банка скрылся из виду. Коридор вновь затих…

Часики в руке Фиша шли совершенно беззвучно – он не мог позволить, чтобы его обнаружили по тиканью. Но как же медленно… как лениво ползет стрелка! Фиш пытался подгонять и стрелку, и складывающиеся без его участия обстоятельства: «Ну же, давай… Почему ты там так возишься?..»

Неподалеку скрипнула дверь.

– Удачи, мистер Каркин. – Фиш узнал голос мисс Кэрри́ди. – Надеюсь, все пройдет гладко.

– Ну еще бы, – ответил гремлин, – ведь от этого зависит ваш успех.

После чего дверь закрылась, послышалось царапанье коготков по половицам, и возле статуи появилась крошечная фигурка в костюме крысы.

Фиш уже хотел было выяснить, отчего понадобилось так много времени, чтобы выгрызть копию ключа, но гремлин приставил палец к губам, мол, молчи.

И тут Фиш и сам услышал… В коридоре раздались шаги. Как и говорилось, Фредерик Фиш все продумал: и то, как проникнет в дом, и то, как вклинится в план доктора Доу, и то, как по окончании дела дом покинет. Все было просчитано до минуты, он даже составил временну́ю карту, в которой значились все ключевые события с пересечениями в нужных точках. Но в действительности все происходило намного быстрее, чем он планировал. После записи во временно́й карте «К. добывает ключ и доставляет его мне» стояло: «Р. докладывает П. о своих подозрениях». Но между ними в записях было около трех минут. На деле же все произошло практически одновременно.

– Сэр! – Ратц позвал хозяина дома и открыл дверь кабинета. Грабитель банков примерно представлял, что тот сейчас видит там.

Фиш, как и всегда, когда нервничал, потянулся в карман за очередной конфетой. Гремлин многозначительно округлил глаза и покачал головой. Мгновение будто превратилось в густой кисель… Оно казалось бесконечным.

А затем… мгновение оборвалось. Застрекотала тревога.

Хоть Фиш и ожидал этого, но тем не менее вздрогнул – так внезапно она прозвучала.

Не говоря ни слова, Каркин протянул ему добытый ключ, припустил к лестнице и понесся наверх.

Фиш сглотнул, его лоб покрылся потом.

Начинался финальный акт. Теперь все шло едва ли не по секундам.

Отсчет: один, два, три… Ратц рычит: «Проклятье!» – и бежит проверять сейф-комнату.

Четыре, пять… Он добегает до лестницы и несется вверх по ступеням…

Шесть, семь… Сейчас!

Раздается выстрел.

– Прошу прощения, доктор Доу, – прошептал Фиш. – Без этого никак.

Фиш весь превратился в слух, пытаясь разложить перед глазами происходящую наверху картину. Не все составляющие момента на месте! Где же вы? Где?!

И тут, словно отвечая на его вопрос, кто-то крикнул: «Эй, ты! Я здесь!» – и выстрелы загрохотали один за другим.

Фиш не любил огнестрельное оружие – оно было шумным, дымным и вонючим, но больше всего его раздражали оставляемые таким оружием пулевые отверстия… они казались ему чем-то банальным и пошлым. К тому же от пуль то и дело кто-то погибал, а Фишу это не особо нравилось. Он использовал оружие только в крайнем случае – для отвлечения внимания – и всегда намеренно промахивался.

Выстрелы меж тем звучали все ближе, а это значило, что крысолов и агент банка схватились уже где-то на лестнице, оставив спальню хозяина дома без внимания… Кажется, все же не придется применять запасной вариант, чтобы отвлечь Ратца от хозяйской спальни при помощи шутих. Каркин будет огорчен – он обожал взрывы и огоньки…

По лестнице вниз пробежал человек в сером крысоловьем пальто и цилиндре. Разумеется, Фиш узнал его – даже в этом маскараде. Да и кто бы еще мог здесь быть в этот момент, когда на временно́й карте стояла запись: «Д. сбегает, воспользовавшись тем, что крысоловы схлестнулись с агентами банка»?

В глубине души Фиш переживал, что доктор застрянет там или что его (банально и пошло) пристрелят, и был готов ринуться наверх, чтобы дать Каркину знак запускать шутихи, но это не понадобилось.

Когда шаги доктора стихли, Фиш выбрался из ниши и двинулся наверх.

Его выход. Во временно́й карте так и было записано: «5 часов 25 минут. Мой выход».

5 часов 15 минут

Мистер Фирнелл разглядывал пистолет Полли Трикк. Он уже понял, как тот работает: ампулы заряжались в каморы пустыми, при этом раствор поступал в них через трубку из заправленной в рукоятку емкости. Самый слабый режим подавал минимальное количество химикалии, средний усиливал дозу, смертельный наполнял стеклянный патрон полностью. При переключении режимов излишек раствора уходил обратно в рукоятку.

Вертя в руках этот крошечный пистолет, подчиненный мистера Ратца ощущал, что за ним кроется какая-то история.

– И откуда вы достали его, мисс?

– Это по… подарок, – простонала Полли. Ее голова разрывалась на куски от боли, перед глазами все плыло. – Прошу… прошу вас, болит… Я сейчас умру. Позовите доктора…

– Может быть, доктора Доу? – презрительно спросил агент банка. – Нет уж, мисс. Доктор вам не нужен.

Загудели и затряслись проходящие над потолком трубы. Мистер Фирнелл вскинул на них удивленный взгляд.

– Заработала прачечная. Странно…

Он двинулся было к двери, но вдруг замер, обернулся.

– Нет. Я не должен вас оставлять, мисс Трикк. Мистер Ратц сам во всем разберется…

Мистер Фирнелл вернулся к изучению пистолета – вытащил из рукоятки причудливого оружия склянку с мутной белесой жидкостью, слегка взболтал ее.

– Вы должны как-то пополнять запас. Как? Откуда вы берете этот раствор?

– Я не беру. Это все…

– Это сложный аптекарский состав… – задумчиво проговорил мистер Фирнелл. – Думаю, вам помогает кто-то из здешних аптекарей. И я даже догадываюсь, кто именно… Снова не понимаете? В Тремпл-Толл всего две аптеки. Владелец одной – почтенный благонадежный джентльмен, который ни за что не вступил бы в сговор с ворами и мошенниками, в то время как другой… О, этот тип не раз был замечен в якшании с различным отребьем.

– Доктора… прошу…

– Мне кажется, мистер Ратц недооценил вас. – Вернув склянку в пистолет, Фирнелл подошел к Полли и схватил ее за волосы, отчего она вскрикнула. – Играете недотрогу, но при этом таите в себе невероятное коварство. Но знаете что, мисс? Может быть, в Льотомне ваши штучки чего-то и стоили, но здесь вам не Льотомн. Вы, вероятно, надеетесь, что все скоро закончится, но спешу вас огорчить: вы больше не покинете этот подвал. Вы расскажете мне все прямо сейчас: и про Фиша, и про Граймля, и про аптекаря… честно и откровенно расскажете обо всех, кто участвует в вашем сговоре.

Полли заплакала.

Фирнелл с отвращением отпустил ее.

– Я все узнаю еще до того, как вернется мистер Ратц. И получу прибавку к жалованью за исполнительность. Сейчас вы на себе испытаете все, что почувствовал мистер Фелл… не стоило вам в него стрелять, мисс Трикк.

Фирнелл переключил режим на пистолете и проследил за тем, как в патрон через тонкую трубочку добавился раствор.

Когда он направил оружие на девушку, та стиснула зубы. Умолять смысла не имело. Полли уже сталкивалась с подобными мерзавцами прежде – они скорее вывернут тебя наизнанку, чем проявят хоть капельку милосердия.

Она зажмурилась, ожидая выстрела. Но выстрела так и не последовало.

В дверь постучали.

Полли открыла глаза. Ее тюремщик раздраженно повернулся и поднял свой револьвер.

– Кто?

Из-за двери раздался тонкий мальчишеский голос:

– Мистер Фирнелл! Я от мистера Ратца! Он вас срочно вызывает наверх. Ему нужна ваша помощь!

Агент банка бросил быстрый взгляд на пленницу. Та затихла – она узнала этот голос. И Фирнелл понял это.

– Мистер Ратц вызывает меня наверх?

Он положил пистолет Полли на стол и шагнул к двери.

– Да, сэр!

Фирнелл открыл дверь. Прищурившись, осмотрел мальчишку с головы до ног. Отметил, что в коридоре больше никого нет.

– Ты еще кто такой?

– Билли, сэр. Помощник садовника, я…

Мальчик не договорил – агент банка направил на него револьвер.

– Сэр, не нужно, я просто…

– Заходи.

Мнимый Билли понял, что пахнет жареным, и уже собрался было ринуться прочь, но Фирнелл схватил его за шиворот и втащил в подвал.

– Пустите! Пустите, мистер! – заголосил мальчик, но агент банка приставил револьвер к его лицу.

– Мелкий хорек… Помощник садовника, говоришь? Вот только ты не учел, что у мистера Портера все слуги – это автоматоны. И садовник тоже. И даже его помощник. Или ты думал, я тебя не узнаю, Джаспер Доу?

От этих слов на лице мальчишки появился подлинный ужас. Фирнелл довольно улыбнулся и, подтащив своего маленького пленника к неистово задергавшейся Полли, швырнул его к ее ногам.

Ударившись запястьем, Джаспер взвыл, а Фирнелл взял пустующий стул и приставил его к стулу Полли Трикк. Схватив мальчика, он грубо усадил его, после чего спрятал револьвер и, достав из-под стола моток окровавленной веревки, принялся привязывать Джаспера.

– На что ты рассчитывал, гаденыш? – прошипел агент банка. – Что я покину свой пост? А ты тем временем проникнешь сюда и освободишь ее?

Полли закричала:

– Отпусти его… ты, мерзавец! Не трогай его! Он же просто ребенок!

– Заткнись, – рявкнул Фирнелл, обвязывая руки Джаспера. – Вот теперь ты все мне расскажешь, дрянь. Ты ведь не хочешь, чтобы я опробовал на нем твои ампулы? А ты… – Он поглядел на мальчишку. – Ты, верно, не догадывался, какой подарок нам сделал, заявившись сюда…

– Пусти! – заверещал Джаспер. – Мой дядюшка… Он очень злой! Он убьет вас всех! Пусти!

– Мы и твоего дядюшку приволочим сюда, хорек. У нас тут есть еще стул. И много-много веревки…

Из-за спины агента раздался чей-то самодовольный голос:

– Как бы мне ни нравилась данная перспектива, но не сегодня.

Фирнелл стремительно обернулся и потянулся за оружием, но не успел. Прогремел выстрел.

Пуля прошла чуть в стороне от агента банка и угодила в стену.

– Только попробуй, и следующая пуля попадет тебе в голову.

Фирнелл медленно поднял руки. На него пристально глядели двое незнакомцев: один, толстый с красным лицом и мелкими глазками, усмехался, а здоровенный широкоплечий тип, весь отчего-то в мыльной пене, целился в него из револьвера. Агент банка скривился, догадавшись: он должен был схватить мальчишку и отвлечься, чтобы эти двое смогли застать его врасплох.

– Только шелохнись, – сказал толстяк, – и мистер Берджес тебя пристрелит. Вы ведь пристрелите его, мистер Берджес?

– О, еще бы, мистер Мо, – ответил здоровяк.

Джаспер заелозил на своем стуле и освободился, благо Фирнелл не успел привязать его до конца.

– Отошел от них, – велел толстяк, и Фирнелл попятился.

– Вы пожалеете об этом, – угрюмо пообещал он.

– Ну-ну. Ты в порядке, парень?

– Да, мистер Хо… Берджес.

Оказавшись на ногах, Джаспер принялся освобождать Полли.

– Вы пришли за мной, Джаспер? – отчаянно прошептала Полли.

– Ну да.

– А доктор?

– Только я, Полли. Я не мог позволить этим гадам тебя мучить.

Узлы были крепкими, и Джаспер все никак не мог их развязать, еще и ушибленная рука не хотела слушаться. Он прикусил губу, пытаясь ослабить веревки.

– А теперь поговорим о важном, – сказал мистер Мо. – Где деньги?

– Деньги? – удивился агент банка.

– Да, деньги. Не строй склерозника. Миллион, украденный из банка.

Фирнелл поглядел на толстяка как на умалишенного.

– Украденный миллион еще не найден. Он у Фиша.

Толстяк осклабился. Здоровяк нахмурил брови.

– Он изворачивается, Мо.

– Вижу, Берджес. Сделай его посговорчивее.

Здоровяк подошел к ошеломленному агенту банка и ударил его рукояткой револьвера по голове. Удар оказался слишком сильным, и Фирнелл рухнул на пол без сознания.

Толстый констебль нахмурился.

– Вот и что ты наделал, Хоппер?

– Но ты же сам сказал… Вот я и…

– Зачем было так сильно лупить? Прямо как новичок…

– Ну прости.

– Ладно, мы сами отыщем денежки. Эй, парень. Где они держат награбленное?

Джаспер уже почти справился с узлами.

– Не знаю, – пропыхтел он. – Где-то здесь, наверное. Может, там, в глубине подвала. Вряд ли миллион валяется где-то на виду.

Бэнкс важно кивнул.

– Ищем, – велел он, и вместе с Хоппером они взялись за поиски.

– Почти… я почти развязал, – прошептал Джаспер на ухо Полли.

– Мой… – простонала она. – Мой «москит»… на столе…

Джаспер кивнул.

Констебли тем временем возились в глубине подвала, разыскивая среди бочек, коробок и футляров из-под винных бутылок что-нибудь, хоть отдаленно похожее на миллион фунтов. Пока что там не было ничего, напоминающего даже один-единственный пуговичный пенс.

– Ищи лучше, Хоппер!

– Да я ищу!

Где-то наверху раздался вой, приправленный металлическим стрекотом. Он едва долетал до пыточной, но констебли сразу же поняли, что значит этот звук.

– Тревога! – воскликнул Бэнкс. – Проклятый Фиш!

– Нужно поторапливаться! – добавил Хоппер, и констебли продолжили поиски еще ожесточеннее.

Джаспер воспринял тревогу по-своему. Он знал, что Фиш здесь ни при чем…

Веревки наконец спали, и Полли завалилась набок. Мальчик придержал ее, усадил ровно и, метнувшись к столу, спрятал «москит» в карман. После чего помог Полли подняться на ноги. Из-за боли она практически перестала понимать, что происходит.

– Ты можешь идти? – спросил Джаспер. Полли неопределенно повела головой, и он взял девушку за руку.

– Эй, ты это куда? – рявкнул Бэнкс.

– Ей плохо. Нужно поскорее доставить ее к дядюшке…

Бэнкс хотел было что-то сказать, но тут Хоппер возопил:

– Нашел! Я нашел его, Бэнкс!

Под кучей ветоши он отрыл большой деревянный ящик. Тот был как раз подходящего размера для миллиона фунтов.

– Да! – потирая руки, рассмеялся Бэнкс. – Вскрываем его!

Констебли напрочь позабыли о мальчишке и девушке. Джаспер воспользовался этим и повел нетвердо стоящую на ногах Полли к двери.

Вслед им неслись нетерпеливое ворчание Бэнкса и пыхтение Хоппера. Раздался треск – это констебли вскрыли ящик.

– Проклятье! – воскликнул Хоппер. – Какие-то баллоны! Здесь нет наших денег!

– И без тебя вижу! – гаркнул Бэнкс. И тут его посетило запоздавшее озарение: – Здесь вообще нет денег! Мальчишка нас обманул!

Они обернулись, но ни Джаспера, ни Полли Трикк в подвале больше не было. Констебли увидели лишь, как крутится запорный вентиль на двери. В следующий миг раздался скрежет, когда с той стороны в вентиль вставили что-то металлическое.

Подвал наполнился яростным ревом.

Не обращая внимания на крики и ругательства, Джаспер тащил Полли к двери котельной.

– Почти выбрались… – приговаривал он. – Мы почти выбрались, Полли.

Джаспер прислонил девушку к стене и открыл дверь.

– А тошнотворная ворона ничего не хотела слушать! – воскликнул мальчик. – Представляю лицо дядюшки, когда он…

– Джаспер!

Племянник доктора Доу испуганно обернулся и увидел человека в сером пальто и цилиндре. Его лицо было скрыто под респиратором и защитными очками.

– Ми… мистер крысолов?

Крысолов быстро подошел, расстегнул противоудушливую маску, снял очки. Пораженному мальчику предстало недоуменное и злое лицо Натаниэля Френсиса Доу.

– Дядюшка?!

– Что ты здесь делаешь? Мисс Полли? Вы снова втянули моего племянника в какое-то сомнительное…

Джаспер перебил его:

– Нет! Я спас ее! Они похитили Полли, и я пробрался сюда за ней! А ты не верил…

Доктор Доу быстро проанализировал ситуацию.

– Что они с вами сделали, мисс Полли?

– Зубы… мои зубы…

– А ты что здесь делаешь? – спросил Джаспер. – И почему ты одет как крысолов? И… – Тут он все понял. – Ты пришел за Машиной? Ты все-таки решил похитить ее у Портера?

От двери пыточного подвала раздался грохот – кажется, констебли били в нее баллоном. Вентиль с лязгом ходил ходуном из стороны в сторону, но провернуться ему мешал обломок трубы, которую Джаспер загодя туда вставил. С каждым таким дерганьем труба сползала, грозя вывалиться в любой момент.

«И почему у мистера Суона всегда получается запирать злыдней, а у меня нет?!» – с раздражением подумал Джаспер.

– Нужно выбираться, – сказал доктор Доу. – Внизу стоит мой «рельс-мобилер». Я помогу вам, мисс Полли.

Он закинул руку Полли себе на плечо и потянул девушку в котельную. Джаспер зашел следом, закрыл дверь.

– Но где же она? – спросил мальчик. – Где Машина?

Дядюшка склонился над открытым люком.

– Мисс Полли, прошу вас: пару усилий, чтобы спуститься вниз.

– Дядюшка?

– Он провел нас, Джаспер, – негодующе ответил доктор Доу. – Фиш использовал меня. Он сообщил неверный код, и Машина осталась в хранилище Портера. Этот тип снова использовал нас для своих целей. Я был прав: ему нельзя доверять.

– Но как же…

– Мы возвращаемся домой, Джаспер.

Мальчик кивнул и поспешил помочь дядюшке спустить Полли в люк.

5 часов 30 минут

Нож скользнул в каком-то дюйме от горла Ратца. Старший агент банка крутанулся, и удар пролетел мимо.

Несмотря на торчащий из ноги штырь, Ратц двигался почти так же быстро, как и всегда. Он умел воспринимать боль как временное неудобство, как дело, которое можно до поры спрятать в папку и отложить на край стола. Да, потом ему придется вновь развязать эту папку, но сейчас у него были дела поважнее.

Впервые за очень долгое время Ратц столкнулся с противником, который ему практически не уступал.

В движениях, в самой манере крысолова держаться угадывалось солдатское прошлое. Прошлое, научившее этого человека ступать четко и уверенно, отшагивать в нужный момент и бить быстро и в цель. Как и Ратц, он был выучен игнорировать боль – крысолов словно не замечал крови, которая пропитала его рубаху и капала с полы пальто. Уходить от ударов его ножа было непросто – промедли агент банка хоть на мгновение, каждый такой удар мог оборвать его жизнь. Ратц быстро уяснил, что до момента, как он раздавил крысу, этот человек не собирался его убивать и настоящая игра началась только сейчас.

Он действовал осторожно. Отметив, что крысолов не застегнул пальто, когда достал нож, Ратц делал все, чтобы заставить его раскрыться, – крысолова пожирала изнутри ярость, и она же была его слабостью. Он ошибется… рано или поздно…

Но пока что противник и не думал ошибаться. Нож в его руке взрезал воздух, мелькал перед глазами, в какой-то миг крысолову удалось даже распороть сюртук на груди Ратца – нож звякнул о пластины защитного корсета… Ответные удары клинка из рукава агента банка, в свою очередь, один за другим отталкивались прочь, отводились в сторону, не в силах достигнуть цели…

Ратц понимал, что ситуация патовая и только хладнокровие, лишь выверенная до мелочей стратегия помогут ему убить этого человека.

В голове его стремительно разворачивались схемы и комбинации: «Вот сейчас нужно провести выпад чуть медленнее – он отреагирует и уклонится левее, и тогда нужно будет надавить, чтобы он отшатнулся. В таком случае он встанет на краю площадки и будет вынужден податься назад. Шагнув на ступень ниже, он попадет в уязвимое положение: его голова окажется под ударом, и тогда…»

И все же Ратц недооценил противника. Он так заигрался со своими расчетами, что упустил одну мелочь: человек, много лет сражавшийся с хитрыми крысами, и сам обладал подобной хитростью. А еще у него был бесконечный запас уловок.

Крысолов и правда уклонился от удара, действительно отшатнулся. Но затем поступил непредсказуемо: вместо того чтобы спуститься на ступень, он нырнул под руку агента банка и молниеносно подобрал слетевший ранее с головы цилиндр, после чего что-то из него выхватил. Что-то стеклянное…

А затем последовал очередной выпад ножом. Ратц отвел его от себя, но в следующий миг крысолов ударил его другой рукой, разбив склянку о его бок. В воздух поднялось облако невероятно едкого зеленоватого газа.

Мгновенно защипало глаза. Ратц успел задержать дыхание и провел свой удар, целясь в проглядывающую под расстегнутым пальто противника грудь… Зеленая туча стремительно разрасталась, затягивая собой место схватки, в воздух, как из дымовой шашки, выбивались все новые и новые клубы.

Ратц уже почти ничего не видел кругом. Его клинок вонзился во что-то и застрял. Он пробил грудь крысолова?..

Пытаясь вырвать оружие, Ратц запоздало понял, что удар цели не достиг, – видимо, в последний момент крысолов изогнулся и подхватил клинок, зажав его под мышкой.

А затем агента банка схватили за горло. Ратц захрипел и сделал вдох – газ проник в его легкие… Следом его ногу подбили, и он рухнул на пол.

Крысолов навис над ним, перехватил нож и замахнулся… Патовая ситуация изменилась…

Ратц дернул рукой, пытаясь ударить крысолова клинком, но тот придавил ее к полу коленом. Их взгляды встретились. Крысолов тяжело дышал – он и не думал кашлять, газ на него будто не действовал!

Нож начал опускаться…

– Стой! – раздался крик, и руку с ножом крысолова перехватили.

– Прочь! – заревел тот, пытаясь оттолкнуть в сторону своего подельника-громилу.

– Не делай этого, – прорычал ему в ухо здоровяк.

– Он убил… убил Уэсли…

– Все кончено. Уходим…

Крысолов с ножом вырвал руку и, склонившись над судорожно кашляющим Ратцем, приставил лезвие к его горлу.

– Нет, – произнес громила и затем прямо на глазах потрясенного Ратца ударил приятеля. Тот покачнулся и упал рядом с агентом банка.

Громила поднял его, взгромоздил себе на плечо.

– Тебе повезло, мразь, – сказал он Ратцу и, подхватив цилиндр напарника, пошагал к лестнице. – Все кончено, – долетел до агента банка голос громилы. – Мы едем домой. Тебя подлатают… мы скоро будем дома.

Зеленая туча поглотила его фигуру.

Ратц попытался подняться, но газ наконец одолел его. Он рухнул на пол и замер без движения.

5 часов 40 минут

Мистер Портер застонал и с трудом разлепил веки.

Голова раскалывалась – по ней словно прошелся целый взвод солдат. Перед глазами все плыло, а в ушах стоял отвратительный рокочущий звон. Нет! Звон не мерещится! Это же тревога! Кто-то влез в сейф-комнату!

– Машина… – прохрипел мистер Портер и поднялся на ноги. – Мисс Кэрри́ди…

Старшая клерк-мадам сидела в кресле у стола и, кажется, была без сознания. Он плохо помнил, что произошло, не мог уцепиться ни за одно воспоминание… Они пили вино, а потом… Нет! Сейчас не до того!

Пошатываясь, мистер Портер двинулся к двери. Вышел в коридор и, придерживаясь рукой за стену, направился к лестнице.

Он очень жалел, что в доме нет системы связи, как в банке, – сейчас она бы пригодилась.

Что же здесь творится? И где Ратц?

Мистер Портер знал, что мало кто способен что-либо противопоставить старшему агенту из отдела по особо важным делам. Если в дом влезли, Ратц их не отпустит живыми. И все же… волнение заполняло господина управляющего банка, словно затапливаемый отсек в подбитой субмарине.

– Это он… – почувствовав, как холодеют пальцы, пробормотал мистер Портер. Фиш влез в дом. Фиш узнал, что Машина у него, и решил выкрасть ее…

Оказавшись на лестнице, мистер Портер сперва решил, будто его снова затягивает во мглу бессознательности, но это был пороховой дым, зависший темно-серой тучей, – выше дым перерастал в густое зеленое облако. Горечь от него попала на губы, и мистер Портер поморщился. Резкий запах и гадостный вкус словно отрезвили его.

Наверх! Скорее!

Он бросился на третий этаж. Здесь также все было в дыму, словно на поле боя, – не хватало только трупов убитых, покореженных орудий и воронок от снарядов в полу.

Дверь спальни открыта! Нет! Только не это!

Мистер Портер вбежал в комнату. Картина на месте… Он нажал на листик в раме, и портрет повернулся на петлях. Сейф заперт…

Дрожащими пальцами господин управляющий банка начал проворачивать кольца замка.

Когда все кольца встали на свои места, тревожная сирена смолкла. На миг мистеру Портеру показалось, что весь дом облегченно дрогнул и качнулся, замерев.

Он крутанул штурвал и потянул дверь на себя.

– Будь на месте… Будь на месте… – отчаянно прошептал он.

Машина была в сейф-комнате, стояла там же, где он ее и оставил. Они не смогли открыть дверь!

Мистер Портер с облегчением рассмеялся. Нужно будет отправить благодарственное письмо в «Бортром и Локк. Несгораемые шкафы».

Он уж было взялся на ручку, чтобы вновь запереть дверь, но что-то его остановило.

– Я проверю прямо сейчас, – сказал мистер Портер и вытащил из волос оба ключа.

Затаив дыхание, он вставил ключи в замочные скважины и повернул их. После чего надавил на рычаг…

Машина осталась безучастной, словно ее и не включили. Все повторялось… Происходило ровно то же, что и в тот день, когда он, не совладав с Машиной, выбросил ее на свалку братьев Кирби.

– Давай же! Работай! – со смесью ужаса и безысходности воскликнул господин управляющий банка и вернул рычаг в исходное положение.

– Ну же! – Мистер Портер дернул рычаг снова, и… тот отломался.

Он замер, пораженно глядя на то, что сделал. И вдруг отметил, что с его рукой что-то не так. Она была покрыта чем-то коричневым, напоминающим ржавчину. Мистер Портер недоуменно провел пальцем по собственной ладони, провел по краю отломавшегося рычага. Его палец также окрасился коричневым, скол рычага чуть раскрошился.

Он осторожно поднес палец к носу, втянул запах. Нет, это не ржавчина. Чуть расхрабрившись, он лизнул палец и обомлел…

– Шоколад?

Ужасная догадка посетила мистера Портера. Он провел пальцем по Машине, царапнул ее ногтем. От этого в корпусе Машины осталась узкая бороздка.

– Шоколад?!

И тут мистер Портер все понял. Он вырвал ключи из Машины – на них также был шоколад.

– Нет-нет-нет, – взвыл он. – Только не это!

В Машине появилась трещина, она поползла от замочных скважин, увеличиваясь и разветвляясь. Куски корпуса Машины – тонкие и хрупкие – стали отламываться и проваливаться внутрь, обнажая… пустоту.

Машина, которая стояла в сейф-комнате, ее стенки, ее трубы и шестерни, даже заклепки и миленькая витиеватая табличка с названием «Риберриробб»… все было сделано из шоколада!

Сердце мистера Портера исступленно заколотилось от ярости и негодования. От неверия в происходящее у господина управляющего банка перехватило дыхание.

Мистер Портер до боли в ладонях сжал в руках бесполезные ключи, и в его легких родился самый отчаянный, самый безумный крик, который когда-либо слышали в Сонн:

– Фи-и-и-иш!

5 часов 30 минут

Бастерс висел на люстре и скулил на одной ноте. Его пальцы в перчатках соскальзывали, люстра в любой момент грозила оборваться, а внизу ждали крысы…

Пожилой дворецкий и сам не ожидал от себя подобной прыти, но пару мгновений назад, когда одна из крыс схватила зубами кочергу, которой он пытался отмахиваться, и принялась ее грызть, старик понял, что угодил в настоящий кошмар. Одним движением он запрыгнул на диван, а с него взмыл под потолок, где и зацепился пальцами за витые цветочные вензеля люстры. Крысы меж тем, задрав головы, принялись обсуждать, как именно его съедят…

Кажется, он сходил с ума, но эти крысы действительно говорили! Поднявшись на задние конечности, они обступили его, как приютские сироты – черствую краюху хлеба, а одна даже демонстративно облизывалась.

– Хватит дергаться, старикашка, мы все равно обгрызем твои пяточки…

– Вместе с ботиночками…

– Это полироль для обуви «Лайонелл» или «Вакса Брюгга»? Просто я больше люблю «Лайонелл»: «Вакса Брюгга» – та еще гадость…

– Ням-ням… Иди к нам…

– Мы тебя не обидим, старикашка, мы быстренько тебя сгрызем, даже почувствовать ничего не успеешь…

Дворецкий завыл:

– Ми… мистер Ра-а-атц! Помо… помогите!

– Он тебя не слышит…

– Да, его уже сгрызли… Твоя очередь…

В гостиной появилась еще одна странная прямоходящая крыса. Придерживая в одной руке хвост, она подбежала к прочим, семеня маленькими ножками.

– Что это вы затеяли?! – гневно спросил новоприбывший.

– О, мистер Каркин, хотите пару раз грызнуть его пятки? – радостно предложил один из крошечных людоедов.

– Какие еще пятки? – возмутился тот, кого называли Каркином. – Какой еще г’ызнуть?! У нас дело! Вы что, забыли, ду’ачины?

– Ну, мы его так ловко загнали… – заканючили остальные. – Что, нельзя немного позабавиться?

– Нельзя! Вы забавниками вд’уг заделались? Нет, вы во’ишки-п’оникновенцы! Не ожидал от тебя такого, Д’еммин. Г’емлины, я вам п’иказываю: б’осайте этого ста’икашку и все за мной. Фиш уже на месте. Бегом!

Гремлины пригорюнились.

– В следующий раз увидимся, – бросил один из них Бастерсу на прощание.

– Да, жди нас в гости! – добавил другой. – Послезавтра, к чаю!

Гремлины шумной гурьбой потопали к двери и вскоре покинули гостиную. Последним, что услышал перепуганный до смерти дворецкий, было: «Не забывайте, что вы сейчас к’ысы! Чуть что – с’азу на четве’еньки!»

Бастерс уже испустил было вздох облегчения, но, глянув вниз, вскрикнул от неожиданности и ужаса. На него глядела еще одна «крыса». Она облизывалась.

– Моркри, за мной! – В дверях появилась носатая рожа гремлина по имени Дреммин, и мелкий гремлин нехотя посеменил прочь.

Оставшись один, дворецкий понял, что положение, в котором он оказался, – хуже не придумаешь: сам он никак не слезет. Прыгать было слишком страшно. Мистер Ратц, его агенты и единственный автоматон, которого Бастерсу удалось запустить, на помощь не спешили. А может, они просто его не слышали…

– Помогите… Помогите!

Сверху начала сыпаться штукатурка, и крюк с мерзким скрипом пополз из потолка. Вскоре дворецкий так или иначе должен был оказаться на полу…

Гремлины в костюмах крыс меж тем уже были на третьем этаже. Медленно продвигаясь по коридору, они тащили большущую картонную коробку, обернутую кремовой бумагой и перевязанную ленточками.

– Оставили ко’обку на площадке и отп’авились гоняться за каким-то ста’икашкой! – шепотом возмущался Каркин, следуя за процессией. – Что, если бы кто-то ее обна’ужил?

– Мистер Каркин, – пропыхтел, оправдываясь, Дреммин, – дворецкий на нас набрел. Мы должны были его увести подальше. Не злитесь.

– Ладно-ладно, – махнул рукой Каркин. – Я не злюсь. Мы на месте. ’азво’ачивай! – велел он, когда гремлины дотащили коробку до двери спальни хозяина дома. – Так, акку’атно, потихоньку…

Пару раз коробка едва не застряла в дверном проеме, но Каркин был не только опытным штурманом, но еще и опытным упаковщиком – именно он отвечал за багаж Фиша и умудрялся уместить содержимое гардероба и пары конфетных лавок в один крошечный чемодан – что ему было пронести коробку в дверь.

Проникнув в спальню, гремлины неуверенно замерли у порога.

Человек в костюме крысолова стоял к ним спиной у открытой двери хранилища.

– Мое почтение, господа, – сказал он, обернувшись. Верхнюю часть его лица скрывала черная бархатная маска, но губы были сложены в привычной, хорошо знакомой им усмешке.

– Мистер Фиш! Мистер Фиш! – заголосили радостно гремлины.

– Поспешим, господа, – сказал Фиш. – У нас очень мало времени. Капитан Гверкин уже ждет нас на крыше…

Фиш отошел в сторону, и пораженным гремлинам предстало самое главное сокровище хозяина дома. Блестящее, полированное сокровище – без единой пылинки. Даже Каркин застыл, не в силах выговорить ни слова.

– Это она, мистер Фиш? – восхищенно спросил один из гремлинов.

Фиш кивнул.

– Это она, мистер Дреммин. Машина моего деда. Хватайте ее. Я знаю, гремлины бывают очень сильными, когда это нужно.

Коротышки поставили свою коробку и облепили Машину, как москиты – заблудившегося в джунглях охотника. Какое-то время они поворчали-попрепирались (кто-то поднимал свой край раньше, чем прочие), после чего слаженно оторвали ее от пола.

Даже для гремлинов, которые могли поднять чугунный башенный колокол, Машина была тяжелой. Причем настолько, что, как только они подняли ее, у них больше не было возможности огрызаться и переругиваться. Они могли разве что пыхтеть и пучить глаза.

– Сюда, господа! – командовал Фиш. – Несите ее сюда!

Гремлины вытащили Машину из сейф-комнаты и поставили ее на пол у кровати.

– Я весь взмок, – пожаловался юнга Моркри.

– Гремлины не потеют, – наставительно заявил старший помощник Дреммин.

– А я потею! – упрямо возразил Моркри.

– Не сейчас! – рявкнул Каркин, призывая спутников к порядку. – Мо’к’и – не потеть! Д’еммин – не занудничать!

Следуя указаниям Фиша, гремлины затащили в сейф-комнату кремовую коробку, и тот развязал ленты. Когда он снял крышку, картонные стенки раскрылись и отделились. Гремлины поспешно вытащили их из хранилища.

Фиш придирчиво оглядел шоколадную копию Машины – подлинное произведение кондитерского искусства! – и, едва сдержавшись, чтобы не отломать кусочек, запер дверь сейф-комнаты, после чего повернулся к маленьким помощникам. Те все поняли без слов и снова подняли настоящую Машину.

– За мной! – велел Фиш и направился к двери спальни. Машина поползла за ним, будто на маленьких ножках. Хотя… она ползла именно что на маленьких ножках.

Фиш и его подручные преодолели коридор и оказались на задней лестнице. Возникли некоторые трудности с тем, чтобы затащить Машину по ступеням, но Каркин грамотно руководил, мгновенно пресекая ссоры и управляя подъемом с ловкостью оркестрового дирижера. Вскоре показался выход на крышу. Они уже почти выбрались…

И все же воришки не знали, что кое-кто следует за ними. Следует с непреклонным намерением их остановить…

Гремлины вытащили Машину на крышу и понесли ее к воздушному шару.

На швартовочной площадке у корзины стоял Гверкин. Как только распахнулась дверь, он бросился на четвереньки, притворяясь крысой, но, увидев, кто появился, радостно заверещал, поднялся и дернул шнур: один из бортов корзины тут же откинулся.

– Грузим ее, господа! – воскликнул Фиш. – Мистер Гверкин, готовьтесь отчаливать!

– Слушаюсь, мистер Фиш! – ответил капитан и засуетился у приборной доски, запуская двигатель. Тот зафыркал, и трубы выдохнули несколько облачков дыма.

Гремлины затащили Машину в корзину. Поставив ее, они отвалились в стороны, выдохшиеся и похожие на постиранное белье.

Фиш втиснулся в корзину последним. Закрыл за собой откидную стенку.

– Все на борту? Отчаливаем, капитан!

– Экипаж, по местам, по местам! Ко взлету готовься!

Фиш опасался, что с таким весом шар не взлетит, несмотря на то что мистер Блохх уверял, что учел даже это и оболочку заправили сверхлетучим газом «Эр-эйр», который, по слухам, мог заставить взмыть целый дом.

Тем не менее концы были отданы, и шар, к облегчению Фиша оторвавшись от крыши, стал медленно подниматься. Грабитель банков задрал голову и, глядя на оболочку, радостно воскликнул:

– Да! Получилось! У нас все получилось!

И тут словно сама судьба услышала Фиша и решила щелкнуть его по его слишком длинному наглому носу. Шар дернулся и завис в воздухе.

– Что произошло? Почему мы не поднимаемся? Мистер Гверкин!

– Я не знаю, мистер Фиш! Брумкин, ты отцепил все швартовочные тросы?

– Э-э-э… кажется, да.

– Кажется?

Фиш выглянул за борт, ожидая увидеть забытый якорный трос, но то, что ему открылось, заставило его похолодеть. В днище корзины вцепился автоматон. Механический слуга удерживал шар, не давая ему взлететь выше. Он вырос на пять-шесть футов – его ноги удлинились телескопическим образом, а ступни, казалось, намертво вросли в причальную площадку.

– Эта консервная банка держит нас!

Гверкин заголосил, прочие гремлины поддержали. Все они вопили одно и то же слово, которое, судя по всему, им очень нравилось:

– Полундра! Полундра!

Фиш заткнул уши пальцами и прокричал:

– Мистер Гверкин, максимальная мощность винтов! Мы должны оторваться!

Капитан кивнул, и по его приказу братья Коперты толкнули оба рычага вперед. Двигатели зарычали, винты закрутились так быстро, что казалось, они вот-вот взрежут воздух, но шар не сдвинулся ни на дюйм. Напротив, ноги автоматона стали медленно уменьшаться, и шар пополз вниз. Корзина затрещала, стропы, удерживающие оболочку, заскрипели, грозя оборваться…

Фиш распахнул дверцу, встал на четвереньки и, высунув руку из корзины, попытался разжать пальцы автоматона. Куда там! Тот удерживал шар, как в тисках. Его ноги уже стали обычной длины – шар опустился ниже.

– Каркин, сделай что-то! Срочно!

Гремлин велел: «За мной!» – и первым выбрался из корзины. Схватившись за руку автоматона, он вгрызся в его пальцы. Еще парочка гремлинов последовала примеру Каркина, обкусывая и обламывая пальцы механоида на другой руке. Тот ничего не мог предпринять – лишь жутко водил глазами-лампами из стороны в сторону.

Вожак гремлинов перегрыз одну из рук механоида. Шар дернулся, и Фиш успел подхватить Каркина за шиворот в последний момент. Почти в тот же миг была перегрызена и вторая рука. Шар покачнулся и взмыл вверх.

Фиш помог гремлинам забраться на борт и закрыл дверцу.

Гверкин выровнял шар. Особняк Портера все отдалялся… Автоматон на крыше, не понимая, что жертва ускользнула, по-прежнему тянулся к беглецам своими изувеченными конечностями.

– Все получи… – начал было Фиш по привычке, но тут же прикусил язык. Шутить с судьбой и испытывать удачу не стоит. По крайней мере, до тех пор, пока он не получит свою сыворотку.

– Вы и сами знаете, куда держать курс, мистер Гверкин.

– Курс на «мы и сами знаем куда»! – подхватил гремлин. – Полный вперед!

Сонн вновь погрузился в сон. Ветер усилился. На аллеях зажгли фонари, и вокруг их плафонов замельтешили мотыльки и стрекозы. Из труб потянуло химрастопкой и запахами готовящихся ужинов.

В ютящихся в глубине садов особняках и коттеджах загорелись окна. В середине улицы Кленов, в большом запущенном саду, забурчал и затрясся крошечный дирижабль, а из его машинного отделения выскочил дымящийся молодой человек, с ног до головы покрытый сажей, – судя по всему, ремонт шел не ахти.

Кот миссис Фендрик, смирившись с тем, что ему сегодня не поймать наглого дрозда, отправился домой, в коттедж «Плющ», заседавшие в котором дамы из книжного клуба как раз подобрались к тому месту, где раскрывалось, кто же на самом деле убийца, так долго водивший полицию за нос.

В темнеющем небе зажглись сигналы на аэробакенах. К тем, что указывали путь в Тремпл-Толл, чуть покачиваясь на ветру и жужжа пропеллерами, летел воздушный шар с клетчатой оболочкой. Внизу, по аллее, катил фургон крысоловов с лежащим внутри без сознания Смоллом. В нескольких кварталах восточнее, по узкой, поросшей вязами улице ехал шаткий сгорбленный экипаж с констеблями, проклинающими и ругающими на все лады гадостного мальчишку, который… ну, пусть только им попадется! А под землей, через канализацию, несся «рельс-мобилер» со стонущей на заднем сиденье Полли, хмурым Джаспером в огромных штурманских очках и разъяренным доктором Доу за рычагами, в точно таких же очках. Меж тем к особняку «Эхорн» направлялись черные экипажи агентов банка, вызванные в срочном порядке с площади Неми-Дре…

Мистер Блохх был доволен. Все прошло по плану, без каких-либо значительных отклонений. Все сыграли свои роли. Он свел здесь всех этих людей, он перетасовал их, будто карты в игральной колоде, и снова разделил…

Интрига под названием «Дом на улице Кленов» завершилась. Но как только один план исполняется, в силу вступает уже следующий – у мистера Блохха не было времени почивать на лаврах, он был деловым и очень занятым человеком.

Консьерж преступного мира, человек, который устраивает дела и консультирует тех, кто желает получить свое и не может это сделать честным способом, перевернул страничку.

Глава 5. Человек с удачей в кармане

Доктор влетел в свой кабинет и первым делом направился к шкафу с лекарствами. При этом ему хватило лишь одного короткого взгляда на пустующий хирургический стол, чтобы поморщиться и мысленно, и наяву – ну разумеется, Фиша здесь нет: этот коварный интриган, должно быть, прямо сейчас воплощает свой план в жизнь. Конечно же, приступ и последующее пребывание без сознания были разыграны. Впрочем, думать о Фредерике Фише доктор Доу не желал – у него и без злокозненного авантюриста, шантажиста и грабителя банков было чем заняться…

Мисс Полли легче не стало. По пути домой она потеряла сознание – хорошо, что он озаботился заранее и спрятал в «рельс-мобилере» свой саквояж. Удалось привести ее в чувство, но более серьезные лекарства у него с собой отсутствовали.

Вернувшись домой, доктор оставил мисс Полли на попечение Джаспера и миссис Трикк, которая тут же принялась хлопотать вокруг племянницы, не забывая при этом трагично охать и мелодраматично ахать. Когда ей сообщили, что Полли похитили и пытали, она в сердцах воскликнула:

– Ужасный человек! Он ее похитил!

– Да, это мистер Портер, – сказал Джаспер. – Он еще поплатится за то, что сделал с нашей Полли!

Но миссис Трикк словно не услышала и продолжила возмущаться:

– Это все его козни! Я его раскусила: он пытается злодействовать против меня! Добрался до моей племянницы!

Доктора всегда раздражало мельтешение и причитание миссис Трикк. Он проворчал: «Вряд ли экономки – такие уж важные птицы, чтобы устраивать против них козни» – и под новые возмущенные восклицания отправился в свой кабинет…

Доктор Доу стоял перед шкафом, размышляя о том, какое из лекарственных средств выбрать для мисс Полли, и тут он кое-что заметил – две прогалины между стройными рядами флаконов. Его лекарства пропали! Снова! Всего две бутылочки… но две бутылочки с той же полки редких и устаревших лекарств. Подлец! Прохвост!

– Кислотные пилюли «Триттон и пациенты» и «Капли “Коппс” доктора О». Зачем же они вам понадобились?!

Доктор Доу схватил баночку с обезболивающим раствором для мисс Полли, но, прежде чем покинуть кабинет, решил кое-что уточнить в своих записях. Подойдя к столу, он скрипнул зубами от досады. Прямо поверх его рабочей тетради лежал конверт, подписанный: «Доктору Доу».

Догадываясь, что обнаружит в письме, Натаниэль Доу развернул его и прочитал:

«Доктор Доу! Мой добрый друг и помощник!

Начну со слов благодарности. Вы придумали для меня просто великолепный план! Использовать крысоловов… Ну надо же! Отдаю должное вашей изобретательности.

Уверен, вам удалось выбраться из особняка Портера, и, если вы читаете это письмо, значит, вы живы и, надеюсь, в добром здравии… Благодаря вам я получил то, что хотел, – то, за чем прибыл в Габен.

Удача на моей стороне!

Теперь Моркоу и Клю ничего не смогут предпринять против меня! О моих ограблениях узнают все! Не за горами тот радостный день, когда я стану самым известным грабителем в истории! Одно-два ограбления века, ну, вы понимаете…

Счастлив сообщить, что мои дела в этом мерзком городе завершены. И все же я должен отдать должное Габену: здесь я нашел то, чего никогда не нашел бы в Льотомне.

Спасибо вам за гостеприимство, мой хмурый доктор, и до скорой встречи! Когда вы прочитаете это письмо, я буду уже далеко. Льотомн ждет…

Да, чуть не забыл! Сообщаю вам, что вы выполнили свою часть договоренности и я выполню свою – сохраню вашу тайну. Я ведь все-таки джентльмен.

Поблагодарите миссис Трикк за ее восхитительные коврижки. И передайте Джасперу мое почтение.

Ваш добрый друг Фредерик Фиш.

По эпилогу: не держите на меня зла. Люди, которые держат зло на других, раньше стареют.

Фиш»

Доктор скомкал письмо.

– Джентльмен, тоже мне!

После чего расправил его и перечитал:

– «Здесь я нашел то, чего никогда не нашел бы в Льотомне». Ну конечно!

Он схватил тетрадь и быстро просмотрел свои заметки об украденных гремлином лекарствах.

– Как я мог быть так слеп?!

Что есть только в Габене? Чего не найти нигде, кроме как здесь? Гигантские блохи, Пыльное море и…

Доктор Доу швырнул тетрадь на стол и выбежал из кабинета.

Миссис Трикк все еще что-то вещала о заговоре против нее, о коварных интригах злых гениев, которые пытаются портить жизнь честным экономкам, но он, как обычно, проигнорировал ее сетования.

– Миссис Трикк! Держите. Это средство дадите мисс Полли. – Он протянул экономке склянку. – Три капли с теплым молоком. Если ей не станет легче, через полчаса дадите еще – тоже три капли.

Не прибавив ни слова, он направился в прихожую.

– Что?! – недоуменно воскликнула экономка. – А как же вы?

– У меня срочное дело…

Миссис Трикк всплеснула руками.

– Какое может быть срочное дело, когда девочке плохо? Бессердечный вы сухарь!

Доктор не слушал ее. Склонившись над столиком у трубы пневмопочты, он начал поспешно писать записку.

– Нет, ну вы такое видели?! – продолжала возмущаться миссис Трикк. – Все правильно говорила о вас миссис Баттори! У вас просто нет сердца, доктор!

Джаспер прервал ее излияния:

– Миссис Трикк, подогрейте молоко! Поскорее!

Экономка отправилась на кухню.

– Как будто у меня нет теплого молока! – раздраженно сказала она. – Да у меня на кухне всегда есть теплое молоко!

Мальчик отпустил дрожащую руку Полли и подошел к доктору.

– Дядюшка?

Натаниэль Доу тем временем дописал записку, засунул ее в капсулу. Быстро нацарапав на адресном ярлычке «Дом-с-синей-крышей. Чрезвычайная срочность», он вставил его в ячейку и отправил послание. Труба с легким хлопком проглотила капсулу.

– Фиш уходит, – сказал доктор. – Мы должны его остановить.

– Но он может быть где угодно…

– Нет, я точно знаю, где он.

– А как же Полли?

Доктор Доу вернулся в гостиную, бросил на девушку быстрый взгляд и сказал:

– Она в хороших руках. С ней все будет в порядке.

Сейчас уже даже Джаспер не смог понять, то ли дядюшка безоговорочно верит в силу своего лекарства, то ли ему действительно плевать.

Борясь с болью, Полли проговорила:

– Идите. Я… Тетушка мне поможет…

С возвращением домой она хотя бы начала осознавать происходящее – это был хороший знак.

Доктор Доу подошел к Полли и заглянул ей в глаза. Достал что-то из кармана сюртука.

– У меня есть еще одно средство. Экспериментальное… Я его сам изобрел. Оно называется «Обезболиватель доктора Доу».

– Какое благозвучное… название, – вымученно улыбнулась Полли, но ее лицо тут же непроизвольно исказилось в гримасе боли.

– Я еще раздумываю над названием, – сказал доктор, не уловив иронии. – Данное кажется мне недостаточно передающим его… гм… суть. Я выбираю между «Обезболивателем доктора Доу» и «Лишателем болей и подавителем ноцицепций доктора Доу». В общем-то я еще не провел всех требуемых опытов, но, полагаю, уже сейчас от него вам может стать чуточку легче, пока, – он повысил голос, чтобы его слова долетели до кухни, – миссис Трикк возится с молоком!

Полли кивнула.

– Откройте рот, – велел доктор, откупоривая крошечную склянку, и, когда Полли послушно открыла рот, положил туда полосатую черно-белую пилюлю. Девушка ее проглотила.

– Поспешите! – выдохнула Полли, скривившись, – докторская таблетка была на вкус такой же, как и характер самого доктора. – Иначе он уйдет… Вы должны поймать Фиша!

Натаниэль Доу кивнул и направился в прихожую. Джаспер побежал за ним.

– Кеб? – спросил мальчик.

– Нет времени.

Доктор открыл дверь чулана и исчез в каморке. Джаспер с сожалением глянул на племянницу экономки, сказал:

– Мы скоро вернемся, Полли.

И скрылся в чулане следом за доктором Доу.

«Рельс-мобилер» несся по тоннелю, и Джаспер зажимал уши руками. Он и не предполагал, что эта штуковина способна ездить так быстро.

Ветер бил в лицо и разметывал волосы. Ремни кресла крепко держали племянника доктора Доу, и все равно ему казалось, что его вот-вот вырвет из экипажа прямо на ходу.

Дядюшка же являл собой само спокойствие, и Джаспер все порывался предостеречь его: мальчик боялся, что путь где-то впереди обрывается, – ему чудилось, что стоит им вывернуть из-за какого-нибудь поворота, и тоннель окажется либо затоплен, либо завален. Натаниэль Френсис Доу даже не думал замедлять «рельс-мобилер», и Джаспер как мог убеждал себя, что дядюшка знает, что делает…

Колеса стучали о стыки между рельсами, лучи фонарей прорезали темноту подземных тоннелей и на мгновение заливали светом ответвляющиеся от них коридоры. Экипаж рычал и пыхтел, выплевывая из труб облака удушливого дыма. За всю дорогу дядюшка не произнес ни слова.

Доктор Доу сейчас был не очень-то настроен делиться с племянником хоть какими-то сведениями. Как только они спустились под землю и уселись в экипаж, он сказал лишь: «Это недалеко» и «Пристегнись как следует», после чего натянул перчатки для вождения и плотно облегающие лицо очки, зажег фонари и усилил огонь в топке. С того момента, как доктор толкнул рычаг и они тронулись с места, мальчик ничего от него не услышал…

Конец пути наступил очень неожиданно. Джаспер поначалу даже не заметил, как экипаж замедлился, и вот тормозные колодки уже жутко заскрипели, а «рельс-мобилер» замедлил свой ход…

Окончательно встал экипаж возле вмонтированных в стену скоб уходящей вверх лестницы. Подле нее висела табличка: «Ул. Слив / мост Ржавых Скрепок».

Оставив «рельс-мобилер», доктор Доу подошел к лестнице, велел: «Не забудь мой саквояж» – и без лишних пояснений начал подъем. Джаспер старался не отставать, хотя взбираться по скользким ступеням с дядюшкиным саквояжем было очень неудобно.

Наконец доктор отодвинул крышку люка, и они выбрались на улицу прямо посреди города. Рядом располагалась трамвайная станция, скучавшие на ней люди повернули к ним головы.

Сейчас доктору не было дела до поддержания сохранности своих тайн. Дождавшись, когда Джаспер вылезет из люка, он вернул крышку на место и пошагал вдоль по улице.

Доктор шел очень быстро, и Джасперу приходилось бежать, чтобы за ним поспеть.

– Куда мы идем? Ты объяснишь мне, наконец?

Дядюшка неожиданно остановился у двери под вывеской «Горькая Пилюля Лемони».

– Мы пришли.

В больших пыльных витринах стояли ряды мутных склянок и флаконов с нечитаемыми этикетками. У входа, на тротуаре, со своей шляпой для мелочи примостился уличный музыкант. Он играл на гармошке и что-то бубнил, подпевая ей. Рядом сидели три тощих черных кота, постоянно кивавших головами, словно в такт музыке.

Доктор Доу толкнул дверь и под звон колокольчика вошел в аптеку. Свет уличных фонарей практически не проникал внутрь, не в силах преодолеть пыль на стеклах; в помещении горела единственная лампа – на стойке.

За стойкой стоял невысокий мужчина в переднике, выглядевший то ли больным, то ли сонным, – с унынием на лице он что-то записывал в толстую аптекарскую книгу. За его спиной на стульчике с очень длинными ножками, точно птица на насесте, под самым потолком сидела старуха. Скрючившись и слегка подавшись вперед, она держала в вытянутой руке лупу, разглядывая, что там пишет аптекарь.

Посетителей не было.

Увидев, кто переступил порог, мужчина за стойкой будто очнулся от сна:

– Доктор Доу? Но ведь сейчас не конец месяца, ваш заказ еще…

Доктор перебил его:

– Он еще здесь? Фиш еще здесь?

– Что? Я… э-э-э… – Аптекарь покосился на узкий дверной проем, ведущий на лестницу, и доктор, не тратя лишнего времени и не спрашивая дозволения, направился прямиком к нему.

Старуха заверещала:

– Что происходит?! Лемюэль, не пускай их!

Доктор проигнорировал и нырнул в проход, Джаспер – за ним. А следом уже вошел и сбитый с толку аптекарь.

Провизорская тонула в пару. Хоть горелки уже были погашены, в перегонных кубах все еще оседала, лопаясь пузырьками, вишневая пена.

Доктор сразу все понял: здесь только что закончился процесс создания какой-то химикалии. Судя по витающему в помещении букету ароматов, в этом процессе участвовали лекарства из его шкафа.

– Доктор Доу, вы не должны… – начал было аптекарь.

Доктор бросил на него яростный взгляд.

– Молчите, Лемони! Вы помогали ему! Вы рассказали ему о моих коллекционных лекарствах!

Аптекарь весь осунулся под таким напором.

– Я вижу, вы злитесь, но…

– О да! Я очень зол, Лемони! От вас я подобного не ожидал! Что вы сделали для него? Впрочем, неважно… Где он? Говорите!

Конспиратор из аптекаря был очень плохой – его нечаянный быстрый взгляд в потолок все выдал.

Доктор и его племянник бросились к лестнице. Аптекарь засеменил следом. Он все еще пытался уговорить разгневанного посетителя остановиться:

– Доктор! Не нужно, прошу вас!

– Полиция уже в пути, Лемони. И даже не думайте меня задерживать.

– По… полиция?

Каблуки докторских туфель стучали по деревянным ступеням. Джаспер хмурился, все еще ничего не понимая.

– Что вам обещал Блохх?

– Кто? Я не имею дел с блохами…

– Не стройте сумасшествие, Лемони! Только не сейчас!

На втором этаже никого не оказалось, как и на третьем. Поднявшись на чердак, доктор сразу увидел, что дверь на крышу открыта. Натаниэль Доу и Джаспер выбежали под открытое небо и…

И они не успели.

Полосатый экипаж – нечто среднее между аэрокебом и крошечным дирижаблем – оторвался от швартовочной площадки. Пропеллеры громко жужжали. В смотровом окне рубки виднелась носатая рожа гремлина – Каркин переключил какие-то рычаги и крутанул штурвал. Махина развернулась в воздухе…

Овальный люк в борту был открыт. В нем, держась рукой за поручень, стоял Фиш собственной наглой сбегающей персоной. Когда доктор и Джаспер преодолели площадку и оказались у парапета, летательный экипаж уже отплыл от края крыши на несколько футов.

– Почти-почти, доктор! – воскликнул Фиш.

– Полиция схватит вас, Фиш! У них есть воздушные экипажи!

– Им за мной ни за что не угнаться!

– Вы прибыли сюда не за Машиной! – Доктор не мигая глядел на грабителя банков. Его кулаки сжались от гнева. – Вам нужны были редкие лекарственные средства! Вернее, некие их побочные эффекты! Диковинные побочные эффекты габенских лекарств!

– Рад, что в итоге вы догадались! – со смехом отозвался Фиш. – Вот только не стоит недооценивать мое стремление вернуть Машину! Семейная реликвия, как-никак! Но вы правы! Спасибо мистеру Лемони: он смешал для меня эту замечательную сыворотку! – Фиш продемонстрировал доктору и его племяннику небольшую продолговатую склянку с поблескивающим вишневым раствором. – Удача! То, чего мне так недоставало в последнее время! Теперь, когда у меня есть сыворотка концентрированной удачи, Моркоу и Клю мне не помеха! Им меня не остановить! Только представьте, доктор, сколько всего мне еще предстоит украсть!

– Вы негодяй, Фиш!

– И горжусь этим!

Со стороны улицы Слив раздался тревожный колокольный звон. Полицейские фургоны приближались, но Фиш был прав: служителям Дома-с-синей-крышей уже не удастся его схватить. Воздушный экипаж медленно, но уверенно отдалялся – вот-вот гремлин за штурвалом запустит двигатели на максимальные обороты…

Джаспер воскликнул:

– А миллион! Мистер Фиш! На что вы потратите миллион?!

– Ни на что, Джаспер! Он останется в Габене! Это мой подарок вам! Моя последняя шутка! Миллион всегда был у вас на виду, но вы так и не смогли разглядеть его за грязными пятнами! Подлые адвокаты скрывают его от вас! Крадут у вас из-под носа, прямо как чистый воздух!

Фиш снова говорил загадками, и Джаспер прикусил губу, пытаясь разгадать в этой тарабарщине какой-то код.

– Это ваши деньги, доктор! – добавил хитрый авантюрист. – Если найдете их! Они все здесь!

– Где «здесь»? – Джаспер стал озираться по сторонам. – Где? В дымоходе? В водостоке? В аптеке?!

– Вы догадаетесь, я знаю! – продолжил Фиш, пытаясь перекричать шум ветра и гул винтов. – Надеюсь, вы не поступите как дурак и не вернете денежки этим толстосумам! Миллион ваш!

– Где он?! – отчаянно воскликнул мальчик. – Куда вы его спрятали?!

Фиш улыбнулся, подмигнул ему и крикнул:

– Еще увидимся! Я вернусь! В Габене есть еще много чего, что я мог бы украсть! До встречи, доктор! До встречи, Джаспер!

– Куда вы его спрятали?! – завопил Джаспер.

Но Фиш не ответил. Он приподнял цилиндр и помахал им на прощание, после чего закрыл люк.

Доктор и его племянник глядели вслед удаляющемуся аэроэкипажу, и вскоре тот скрылся в облаках. Ловкий авантюрист и грабитель, но джентльмен до корней отсутствующих волос, Фредерик Фиш покинул Габен.

– Я ничего… ничего не сделал плохого, – испуганно произнес стоявший в дверях чердака аптекарь.

Доктор обернулся и хмуро поглядел на него.

– Вы меня очень разочаровали, Лемони, – сказал он. – И если не хотите отправиться на Полицейскую площадь в кандалах, лучше бы вам все мне рассказать. О вашей работе для Фиша. О том, как вы стали пособником грабителя банков.

– Гра… грабителя банков? – пораженно прошептал мистер Лемони. – Но я думал…

Доктор раздраженно дернул щекой и двинулся к лестнице.

Мистер Портер стоял у большого круглого окна в своем кабинете и глядел на задымленную площадь Неми-Дре. В смоге, вздымающемся до уровня второго этажа, тонули прохожие и экипажи, а раздутый и дряхлый дирижабль «Воблиш» жутко скрежетал, взлетая, словно жаловался на жизнь в этом гадком и грязном городе.

Один из ящиков стола господина управляющего банка был выдвинут, и располагавшаяся в нем система связи работала без передышки уже довольно продолжительное время. Небольшой тумблер, приводимый в движение пружиной и подписанный «Отдел по особо важным делам», раз за разом переключаясь, щелкал.

Мистер Портер был в ярости. Его лицо побелело, ноздри непроизвольно раздувались. Он вызывал мистера Ратца уже полчаса, но тот до сих пор не явился, хотя господин управляющий банка был уверен, что он сейчас в здании.

Губы мистера Портера чуть шевельнулись, выдавая:

– Проклятый Фиш…

Подлый грабитель банка вторгся к нему домой и обокрал его. Он не только провернул свою авантюру и подменил Машину, он еще и поиздевался над ним. Внутри разломанной шоколадной копии Машины обнаружился футляр с запиской: «По крайней мере, у вас остался шоколад. Только смотрите, не съешьте все сразу. Быть толстяком вам не пойдет. С любовью, ваш Фредерик Фиш».

Мистер Портер сжал кулаки. Ничего… еще ничего не кончено. Сейчас Ратц поднимается к нему, и вместе они скоординируют дальнейшие действия. И пусть Фиш сбежал из города, они отправятся в погоню и вернут Машину. И тогда никакой пощады для Фиша не будет – он лично, своими же руками, придушит этого мерзавца, раз и навсегда сотрет с его губ самодовольную улыбку.

А потом он, Корнелиус Ф. Портер, займется остальными. О, он не забудет никого из причастных. В этом деле определенно задействованы доктор Доу, крысоловы и эта мисс Трикк из Льотомна, которая живет у доктора Доу, – якобы племянница его экономки.

Они все расскажут. Мистер Ратц добудет нужные сведения, а он сам поприсутствует – с удовольствием поглядит, как им всем по очереди вырвут ногти и каждого заставят проглотить жгучего червя. А когда он достанет Фиша, заберет Машину и узнает, где хранится украденный миллион, он не вернет деньги в банк – он оставит их себе: это справедливая плата за нервное потрясение, которое он пережил, когда понял, что Машина, которую он так долго искал и которую наконец с таким трудом заполучил, сделана из гадкого, будь он трижды проклят, шоколада.

– Где же Ратц? – Мистер Портер подошел к столу, выключил систему связи и захлопнул ящик.

Он уже направился было к двери, чтобы лично отыскать старшего агента банка, как тут за спиной звякнул колокольчик. Мистеру Портеру не нужно было оборачиваться, чтобы понять, какой именно.

– Только не сейчас, – прорычал господин управляющий. – Сейчас не до тебя, сумасшедшая дрянь!

Но яростно затрезвонивший колокольчик уверял: «Именно сейчас! Немедленно!»

Решив сперва разобраться с Вивьен Ригсберг, мистер Портер покинул кабинет и двинулся к лифту. Спустя минуту он уже стоял перед дверью мансарды. Почтительная улыбка все не цеплялась к губам – то и дело съезжала, словно клей, который он для нее использовал, давно высох.

«Нужно выиграть время, немного времени… – думал мистер Портер. – Задурить ей голову, возвести немного приторной лжи, добавить чуть-чуть остроумия – все, как она любит. Нужно поскорее с ней разобраться и заняться действительно важными делами. Пока Фиш ушел не слишком далеко».

Мистер Портер толкнул дверь и вошел в зал совета банка.

Мадам Ригсберг была здесь не одна. И речь вовсе не о ее неизменных спутниках – жутких автоматонах-телохранителях и плешивой рыбе Ладлоу.

Увиденное настолько шокировало мистера Портера, что он недоуменно замер у двери и распахнул рот.

Мистер Ратц был здесь – стоял в тени, опираясь на трость. Ранение в доме мистера Портера имело свои последствия: прибывший из больницы доктор, оказав помощь старшему агенту банка, сообщил, что с тростью тот теперь будет неразлучен. Рыжий свет ламп поблескивал на стеклышках пенсне мистера Ратца. Он не мигая глядел на господина управляющего, и тот не смог прочесть в его взгляде ни одной эмоции.

Мистер Портер сжал зубы. Предчувствие, которое его никогда не подводило, твердило: что-то грядет. И мерзкие звуки, которые раздавались в мансарде, лишь усугубили это предчувствие.

Дымное облако, в глубине которого сидела Вивьен Ригсберг, сотрясалось от смеха – заливистого, радостного, счастливого смеха, а рядом с ней, в ближайшем кресле, сидел… Натаниэль Френсис Доу.

Мистер Портер не поверил своим глазам. Что здесь, будь они все прокляты, происходит?! Что этот тип здесь делает?!

Хуже всего было то, как вела себя мадам Ригсберг. Что же доктор такого сказал, что эта холодная, злющая особа ведет себя так? Доктор Доу, очевидно, пришелся этой мегере весьма по душе.

– Портер! – раздалось из глубины пурпурного облака. – Вот и вы! На этот раз почти даже не заставили себя ждать!

– Да, мадам! Я торопился как мог и…

– Не стоит, Портер! Это излишне!

– Мадам, могу я поинтересоваться, что здесь делает… гм… почтенный доктор Доу?

– Натаниэль… – мурлыкнула Вивьен Ригсберг. – Я ведь могу вас так называть? – Доктор коротко кивнул, и она продолжила: – Так вот, Натаниэль здесь для того, чтобы в меру своих сил облегчить мне жизнь, Портер.

– Прошу прощения, мадам? – Господин управляющий почувствовал, что жилетка и галстук стали вдруг слишком тесными.

– Он все мне рассказал, Портер. – Та любезность, с которой мадам Ригсберг обращалась к доктору, на подчиненного не распространялась: от нее буквально веяло акульей злобой. – Как вы думаете, Портер, что именно он мне рассказал?

Мистер Портер прищурился. Он едва сдержал себя, чтобы не бросить взгляд на мистера Ратца.

– Я теряюсь в догадках, мадам.

Разумеется, что бы мистер Портер ни говорил, он все понимал. Более того, он все понял, как только переступил этот порог. Его игра длиною в жизнь закончилась. Вряд ли доктор знает настоящую историю мистера Корнелиуса Ф. Портера, но сейчас будет достаточно и истории с Машиной.

– Натаниэль поведал мне очень много любопытного. Вы знали, что он все это время работал с полицией? – Доктор многозначительно кашлянул, и она исправилась: – Прошу прощения, параллельно с полицией. Он рассказал мне, как именно было совершено ограбление, кто за ним стоит. Но главное… он рассказал мне кое-что любопытное о вас, Портер. Да-да, о вас – вы не ослышались. О том, что вы играли с нашим доверием, Портер! Он рассказал мне все о Машине, Портер! И о том, что грабитель вторгся сюда в поисках именно этой Машины, а мои деньги прихватил… заодно – по принципу «а почему бы и нет, если я все равно уже здесь»! Насколько я помню, вы должны были уничтожить эту Машину, Портер, как и велел вам мой любезный батюшка. Но вы не сделали этого, вы решили оставить ее для себя, и теперь вы можете наблюдать последствия.

– Мадам, вы ведь знаете, что всю свою жизнь я только и думал, что…

– Не нужно зефирить, Портер, – перебила мадам Ригсберг. – Мистер Ратц все подтвердил. Вы не только воспользовались нашим доверием, но и пытались проворачивать у нас под носом свои делишки. Используя ресурсы банка и людей мистера Ратца! Подумать только!

Мистер Портер почувствовал, что его лицо вот-вот треснет от давящей изнутри ярости. Подобное лицемерие от той, кто сама использует Ратца в роли собачонки, он едва ли мог вынести.

Вивьен продолжила:

– Вы лгали мне, Портер!

– Мадам, я…

– Молчать! Вы должны благодарить Натаниэля, Портер.

– Неужели? – не выдержав, рявкнул пока еще господин управляющий банка. Вороненые головы автоматонов повернулись к нему единым движением. Мистер Ратц заметно напрягся.

Но Вивьен Ригсберг его ответ нисколько не смутил.

– Именно, – надменно сказала она. – Только лишь благодаря заступничеству доктора Доу вы не отправитесь в долговую тюрьму Браммл из-за того, что потеряли мои деньги. И знаете, мой добрый друг, судья Сомм, засундучил бы вас туда лет на пятьсот, даже не пудря свой парик. Но доктор Доу… Натаниэль… сказал, что все это не требуется, так как он знает, где находится похищенный миллион. Он как раз собирался сообщить мне это, когда вы появились.

– Что? – потрясенно проговорил мистер Портер. – Он знает?..

Доктор Доу поднялся из-за стола.

– Именно так, мистер Портер, – сказал он, галантно протянул руку, и – Портер не поверил своим глазам! – дымная туча изрыгнула тонкую женскую руку в длинной бархатной перчатке, принимая его приглашение.

«И как он смог очаровать эту дрянь?! Это же невозможно!»

Доктор и хозяйка банка подошли к окну, а мистер Ладлоу дернул рычаг на стене. В тот же миг заработал механизм, запустивший спрятанный за портьерой барабан, наматывая на него шнур. Тяжелые бархатные шторы разъехались в стороны, впуская в мансарду серый утренний свет.

– Где же… Где же мои деньги, Натаниэль? – нетерпеливо проговорила Вивьен Ригсберг. – Они видны отсюда? Я их не вижу!

– Они там, мадам. – Доктор поднял руку, указывая на что-то вдали, и мистер Портер, не в силах сдержать любопытство, медленно двинулся к окну, провожаемый пристальными взглядами железных телохранителей.

– Ваши деньги все это время были там, – добавил доктор. – Мистер Фиш напоследок загадал еще одну загадку. «Миллион всегда был у вас на виду, но вы не можете разглядеть его за грязными пятнами! Подлые адвокаты скрывают его от вас! Крадут у вас из-под носа, прямо как чистый воздух!»

Господин управляющий подошел. Бросив лишь один взгляд в окно, он вдруг ощутил, что в легких закончился воздух. Перед глазами все потемнело…

Над площадью висели рекламные щиты: «“Ворчинс”. Стиральный порошок, который отстирает пятна даже на совести», «“Гришем и Томм”. Адвокаты», «“Эр-фрэ”. Запас чистого воздуха с разными вкусами» и, разумеется…

– Не может быть! – воскликнула Вивьен Ригсберг. – Это же… это же…

– Дерзко, нагло и весьма в духе Фредерика Фиша, – кивнул доктор. – Он просто не мог упустить подобную возможность.

Мистер Портер был на грани обморока. Он не моргая глядел на зависший в небе над площадью на аэробакене рекламный щит с надписью «“Ригсберг”. Ваши деньги здесь» и до сих пор не мог поверить, что подобный обман в принципе возможен.

– Он там, – сказал доктор. – Весь миллион. В балластных ящиках, полагаю.

– Неслыханный наглец! – с неприкрытым восхищением (но явно не загадочником, а тем, кто разгадал его послание) воскликнула Вивьен Ригсберг и обратилась к старшему агенту банка: – Мои деньги все это время были здесь, Ратц! Под самым вашим носом!

– Виноват, мадам, – отчеканил мистер Ратц, опустив голову. – И я готов понести любое наказание, которое вы…

– Ой, оставьте! Лучше займитесь возвращением денег в хранилище.

– Слушаюсь, мадам.

Мистер Ратц, прихрамывая, удалился.

– Теперь вы, Портер. – Судя по тону, Вивьен намеревалась его освежевать. Но он предвосхитил любые ее дальнейшие слова:

– Вы не можете меня уволить, – разъяренно проговорил пока еще господин управляющий. – Я всю свою жизнь отдал этому банку. Я сконструировал все его механизмы, создал все его отделы. Именно я нанял мистера Ратца, я подал вашему отцу идею «Грабьего списка», я продумал систему ссуд и единственный во всем городе стал применять горемычный порошок! Без меня здесь все развалится! Я и есть этот банк!

Вивьен впервые его не перебила, но, как только он договорил, облако, в котором она жила, угрожающе качнулось в его сторону.

– Вы и есть этот банк, говорите? – прошипела мадам. – Быть может, этот банк называется «Портер-банк»? Быть может, ворон с золотой монетой в клюве – это ваш семейный герб? Нет, Портер. Это все еще «Ригсберг-банк», а я – Ригсберг. В то время как вы ничего не стоите, вы жалкая никчемность, которой было позволено присутствовать при особах, пока в вас была надобность. Надобность в вас отпала.

Портер поглядел на нее с ненавистью:

– Только не говорите, что вы намерены лично заниматься всеми ежедневными делами банка, госпожа, – он презрительно скривился, – Ригсберг!

– Разумеется, нет! Не говорите глупости, Портер. Мы уже нашли вам подходящую замену. Все бумаги подписаны.

– И кто же это? Муни? Выдри? Да они и месяца не протянут! Уж помяните мое слово…

Вивьен Ригсберг рассмеялась.

– «Уж помяните мое слово», – перекривила мистера Портера хозяйка банка. – Я знаю, что значат подобные выпады. Вы уже небось вовсю думаете, как выслужиться перед нашими конкурентами? Но секреты Ригсбергов останутся в семье, вам ясно, Портер? Если вы пойдете к Граббсу, ваша – уже ваша! – папка будет передана мистеру Ратцу. Вы поняли? Надеюсь, в самое ближайшее время вы соберете ваши вещи и покинете это здание.

– Вы не можете…

– О, я могу… И Портер. Доктор Доу теперь – друг нашего банка. Вы понимаете, что любые попытки мести ему или его близким с вашей стороны приведут к еще большим бедам для вас? Это все, что я собиралась вам сказать. А теперь официальное уведомление: Портер, вы уволены! Вон!

Мистер Портер застыл. В его лице не было ни кровинки. Из приоткрытого рта вырвался беззвучный хрип.

– Зря ты это сделала, дрянь, – едва слышно проговорил он, развернулся на каблуках и двинулся к выходу из мансарды.

Спустя двадцать минут мистер Портер уже спускался в лифте «Отисмайер» – в самый последний раз. При нем был его портфель с кое-какими бумагами и рабочей тетрадью, а рядом на тележке с ручкой стоял глиняный горшок с растением, сонно покачивающимся по ходу мерного движения лифта.

Напоследок бывшему господину управляющему невероятно хотелось плюнуть в портрет старика и этой безумной мрази, но он подумал, что это слишком мелочно и, хуже того, было бы в стиле мистера Швали. Которым он давно не является.

Несмотря на пережитый крах, Корнелиус Ф. Портер запрещал себе отчаиваться. Он должен быть хладнокровным, рассудительным – таким, каким был в тот памятный день, когда снял с себя костюм мистера Швали. Граббс?! Нет уж! К Граббсу он и не думал идти. Зачем идти к конкуренту, когда можно отомстить Вивьен Ригсберг намного более изощренно, сделать ей так больно, что она уже не оправится? Он пойдет к ее кузену Сеймуру, который давненько мечтает занять ее место. Секреты Ригсбергов останутся в семье – все, как она и хотела…

А этот проклятый доктор… нет, пока что стоит отложить месть ему на потом. И без него есть чем заняться. В первую очередь нужно вернуть свое положение и показать этой твари, что она напрасно вышвырнула его, как собачонку. Он не успокоится, пока Вивьен Ригсберг, которая все эти годы шпыняла его, третировала, унижала и оскорбляла, не отправится туда, где ей самое место, – в «Эрринхаус».

«Я остановлюсь, только когда увижу ее в смирительной рубашке, воющую и грызущую мягкие стены, – думал мистер Портер. – Я добьюсь этого во что бы то ни стало. Мне помогут… Мисс Кэрри́ди поможет разобраться с безумной Вивьен. Вместе мы придумаем надежный и последовательный план, разыграем партию как по ноткам. Все еще далеко не кончено…»

Лифт опустился на первый этаж, раздался звонок, дверцы разошлись, и мистер Портер едва не натолкнулся на мисс Кэрри́ди.

Старшая клерк-мадам банка держала в руках картонную коробку, доверху наполненную бумагами. Должно быть, ее вызвали наверх, чтобы выдать новые инструкции и представить его замену.

И тут мистер Портер увидел кое-что в зале. За столом мисс Кэрри́ди, раскладывая свои вещи и обустраиваясь, сидела ее бывшая заместительница, мисс Паттнерс.

Его посетила пугающая мысль: «Ее тоже хотят уволить? Эта дрянь решила обезопасить себя и избавиться заодно от верной помощницы бывшего управляющего?» И все же мистер Портер не был бы собой, если бы не догадался. Чтобы понять, что именно происходит, ему потребовалось всего мгновение.

Он глянул на свою бывшую помощницу, и та улыбнулась. Незнакомой, торжествующей улыбкой.

– «Мы уже нашли вам подходящую замену», – сказал он пересохшими губами, припомнив слова хозяйки банка. – Это не Муни и не Выдри. Это вы…

Во взгляде мисс Кэрри́ди читалось самодовольство. Старшая клерк-мадам воспользовалась моментом и подсидела его, в то время как он и в страшном сне не мог представить, что она метит в его кресло! Кажется, ее коварство просто не знало себе равных. На самом деле она никогда не была на его стороне. Она играла против него, исподволь подталкивая его к опрометчивым шагам, подталкивая его к выходу.

– Госпожа управляющая банка, – разъяренно проговорил мистер Портер.

– Звучит превосходно, не так ли? – усмехнулась она.

– Как вам это удалось?

– Вас подвело то, что вы ожидали удара от одного из этих двух хорьков, Муни и Выдри. Вы ведь сами мне говорили, мистер Портер, что здесь не может быть друзей или каких-либо теплых отношений. Я всего лишь внимательно слушала ваши наставления.

– Нет… – потрясенно выдохнул мистер Портер – ему вдруг открылась картина в целом, словно перед ним поднялся театральный занавес. – Ограбление… это все вы. Это был ваш план. – Улыбка мисс Кэрри́ди чуть расширилась. – Вы были в сговоре с Фишем, вы помогли ему проникнуть сюда, а потом забраться в мой дом и подменить Машину.

– Все верно, мистер Портер, – прошептала мисс Кэрри́ди. – Вы помните, я говорила вам, что задыхаюсь здесь? – Она обвела конторский зал презрительным взглядом. – Мне нужно было выбраться отсюда. Наверх. И я попала наверх… Вы позволите?

Мистер Портер отошел в сторону, выкатив за собой тележку с покачнувшимся растением.

Мисс Кэрри́ди прошла в лифт, уселась на диванчик, вальяжно закинула ногу на ногу и толкнула рычаг.

Двери закрылись.

Дверь дома № 14 в переулке Гнутых Спиц распахнулась, и констебль Хоппер выбежал под открытое небо. Расталкивая прохожих и громыхая на весь квартал: «Дорогу! Дорогу! Полиция торопится!» – он ринулся вниз по улице, в сторону вокзала.

А ведь утро начиналось так буднично…

Констебль Хоппер проснулся в шкафу от того, что его ударила по макушке вешалка, сорвавшаяся с перекладины от стука в дверь спальни. Стучала Лиззи.

– Хмырр! Пора вставать! Опоздаешь на службу!

– Да-да…

Констебль выбрался из шкафа и переместился на кровать – проклятый лунатизм!

– И не вздумай продолжить дрыхнуть! – прикрикнула из-за двери сестра. – Почтальон уже принес газету! Завтрак на столе!

Хоппер зевнул так широко, будто пытался втянуть в себя всю комнату. Как всегда поутру, он принялся вспоминать, что же ему снилось. На этот раз он видел во сне вытащенный на берег старый буксир и разгневанное существо с рыжими волосами по имени Гилли Уортон. Когда вешалка упала ему на голову, ему показалось, что это Гилли чем-то его стукнула.

Утро всегда было самой тоскливой частью дня для констебля Хоппера, а сейчас к обычной утренней никчемности добавились горестные мысли о том, что у него нет ни одной идеи, как изменить к себе отношение этой изумительной девушки с канала. Она его ненавидит. И возненавидит во много раз сильнее, если узнает, что он полицейский: у жителей трущоб к представителям закона крайне непочтительное и, можно даже сказать, презрительное отношение.

– Хмы-ырр! Завтрак!

Хоппер нехотя оторвался от кровати и, почесывая бок, двинулся к лестнице.

– Только бы не гренки, только бы не гренки, – взмолился он шепотом.

Конечно же, войдя в кухню, Хоппер обнаружил дымящиеся и копченые, как сердца кочегаров, гренки. Они у Лиззи получались невыносимо ужасными – сестра их готовила при помощи утюга.

Хоппер не смог выбрать, что сделать в первую очередь – поморщиться или зевнуть, – и его лицо сделало все одновременно, сотворив дикую гримасу аборигенов из людоедских племен с какого-нибудь острова в океане.

– Принесли газету, – напомнила Лиззи, с добродушной улыбкой глядя на брата. – Тебе сколько гренок? Две или три? Эй, ты куда?

Хоппер попятился из кухни и натолкнулся на стул, на котором стоял старенький пневмоуборщик. Махина задребезжала, наполнив дом, да и утро в целом, суматошностью.

– Включу сигнал на пневмопочте, – невнятно забормотал Хоппер, усмиряя медный аппарат и пытаясь понять, откуда отвалилась большая круглая деталь, когда он его задел. – Может, там что-то пришло…

Засунув непонятную деталь под крышку пневмоуборщика, констебль вошел в прихожую, открутил вентиль на почтовой трубе, и в тот же миг дом прорезал пронзительный свист: пришла капсула с посланием.

И именно то, что Хоппер обнаружил в этой капсуле, заставило его сорваться с места наподобие выпущенной из револьвера пули, лихорадочно нацепить форменные штаны и накинуть сверху мундир. Он впрыгнул в башмаки… потом перевпрыгнул (башмаки оказались не на ту ногу) и принялся поспешно завязывать шнурки.

Из кухни появилась Лиззи.

– Что творится, Хмырр?

– Мы нашли их! Нашли их! Повышение не за горами, Лиззи! – возопил Хоппер, поцеловал сестру в щеку и покинул дом. Он так торопился, что забыл про шлем, забыл натереть башмаки ваксой, он даже забыл свою дубинку.

Лиззи выбежала за братом.

– Хмы-ы-ырр! – крикнула она ему вслед. – Не такие уж они и невкусные! Ну и ладно, сама съем все гренки!

Лиззи обиженно махнула сложенной газетой, которую держала в руке, и вернулась в дом.

А Хоппер тем временем несся по улице так, что ветер свистел в ушах. Дело не терпело отлагательств, ведь Бэнкс сообщил ему, что знает, где именно спрятаны похищенные Фишем деньги! Более того, толстяк прямо сейчас был всего в паре шагов от них…

Что ж, если бы Хоппер так не торопился и сел позавтракать, он непременно увидел бы в газете огромный заголовок на всю передовицу:

«УКРАДЕННЫЙ МИЛЛИОН ВЕРНУЛСЯ К ВЛАДЕЛЬЦАМ!»

Но Бэнкс прислал ему записку, и он уже ни о чем другом не мог думать. Какой там завтрак! Какая там утренняя газета! Чуть-чуть терпения и рассудительности могли бы избавить его от множества последующих разочарований. Но с рассудительностью – и это все знают – констебль Хоппер был на «вы».

Добрался до канала он довольно быстро. Сперва добежал до станции «Пожарная часть», где, насквозь мокрый и запыхавшийся, ввалился в трамвай, следующий в сторону Фли. Затем были десять минут в пути и краткое, но очень эмоциональное переругивание с трамвайщиком: «Я вообще-то представитель закона, понял?! А констебли не платят в городском транспорте! Ах, тебе без шлема не видно, что я, трамвайная крыса, констебль?! Да не я трамвайная крыса, а ты трамвайная крыса!» Сойдя на станции «Мост Ржавых Скрепок», Хоппер понесся на север через лабиринт Тупиков, пока наконец не оказался у разрушенного Носатого моста.

Канал Брилли-Моу по раннему времени был тих, даже ветер словно бы уснул. Вода застыла, походя на тонкую смоляную пленку. Противоположный берег, где раскинулся Тремпл-Толл, тонул в сизом тумане, а вырастающие из него дома напоминали кривые порченые зубы бродяги. Свет в окнах не горел, лишь над одной из крыш одиноко проглядывала рыжая точка – фонарь на воздушном шаре мистера Баллуни. Зрелище это было тоскливое и угрюмое…

Хоппер поежился и огляделся.

Бэнкс уже был здесь. Как и отчего-то младший констебль Дилби. Они стояли на берегу, у самой кромки чернильной воды. Между ними расположился странный механизм с дюжиной поршней, какими-то колесами и ременными передачами. В топке чуть теплился огонь, котел едва-едва нагрелся, и машина негромко ворчала.

– Только не говори, что она снова отключила сигнал на пневмопочте, – проворчал Бэнкс, когда напарник подошел. Толстяк держал в руках какие-то схемы, на которых был изображен… автоматон?

– Доброе утро, мистер Хоппер, – приветливо улыбнулся младший констебль Дилби.

Хоппер недолюбливал Дилби за трусоватость и общую нескладность. Тот служил в Доме-с-синей-крышей уже три года, но так и не продвинулся по карьерной лестнице – даже до регулярного констебля. А все потому, что предпочитал отсиживаться в архиве на Полицейской площади и никогда не участвовал ни в арестах, ни в рейдах, – за все время он даже никого ни разу не огрел дубинкой по голове. Хоппера раздражали глуповатое добродушие Дилби, его простецкое лицо, слегка похожее на блин с неровными краями, его соломенные волосы и курчавые бакенбарды в придачу. Все это (а особенно бакенбарды) делало Дилби, в понимании Хоппера, плохим констеблем. И тем не менее тот нередко бывал для них с Бэнксом полезен: к примеру, совсем недавно Дилби поделился с опальными констеблями материалами следствия по ограблению банка. Но что он сейчас здесь делает? Отчего Бэнкс подключил его к поиску денег?

– Э-э-э… Бэнкс, – начал Хоппер, – тебе не кажется, что мы бы справились и без Дилби?

Дилби, казалось, нисколько не обиделся на его слова: он просто смотрел на него своим глупым взглядом.

Бэнкс лишь отмахнулся:

– Он нам нужен.

– Что ты задумал?

Хоппер настороженно оглядел странное приспособление.

– Мы спустимся вниз, – с широкой зловещей улыбкой сообщил толстяк и, опустив взгляд, вернулся к изучению схемы.

– Вниз – это куда?

– Туда. – Бэнкс ткнул рукой, указывая на черную гладь канала.

Хоппер решил было, что ослышался.

– Что?

– Шнырр Шнорринг сказал, что Фиш погружался на дно в субмарине, пока его не выловили субчики из банка. Смекаешь, к чему я клоню?

Хоппер протестующе замахал руками.

– Ни за что! Я туда не полезу!

– Еще как полезешь! – рявкнул толстяк, гневно нахмурив брови. – Ты ведь хочешь найти… э-э-э… – он искоса поглядел на Дилби, который внимал каждому его слову, – важные улики?

– И с чего ты взял, что… гм… важные улики находятся там?

Бэнкс подбоченился.

– Сам подумай. Где же им еще быть? Лучше места просто не представить. Так что не спорь и полезай в свой костюм.

«Что еще за костюм?» – подумал было Хоппер, а затем обругал свою традиционную утреннюю невнимательность, поскольку только сейчас заметил, что напарник одет очень странно.

Бэнкс был облачен в мешковатый серый комбинезон, соединенный с тяжелыми громоздкими башмаками; на плечах у него поблескивала медью манишка-воротник, к которой должен был крепиться шлем. К слову, сам шлем – здоровенный проклепанный шар с иллюминаторами – стоял рядом. Тут же был и второй такой шлем, возле которого бесформенной грудой лежал еще один комбинезон.

Хоппер запоздало понял, что на схеме у Бэнкса вовсе никакой не автоматон – там сам Бэнкс в водолазном костюме!

– Что там с помпой, Дилби? – справился толстяк.

– Работает, сэр: ворчит – не ругается.

– Отлично. – Бэнкс поглядел на ошарашенного Хоппера. – Чего встал? Полезай в костюм!

Хоппер забурчал себе под нос, что он думает об авантюрах напарника, и принялся облачаться. С помощью Дилби он влез в комбинезон и башмаки, и младший констебль один за другим затянул все ремни.

– Не переживайте, мистер Хоппер, – воодушевленно проговорил Дилби. – У нас есть схема, куда что крепится, а мой дядя – он служит на барже у керосинщика Томпсона – сказал, что здесь ничего сложного…

– Да, и передай дяде, – вставил Бэнкс, – что мы закроем глаза на его подпольную продажу консервов не навсегда, а только на месяц. Это справедливая плата за то, что он одолжил нам все это… кхм… оборудование.

– Передам, сэр.

Хоппер меж тем продолжал возмущаться:

– Это не полицейское дело – бродить по дну. И к тому же очень опасное… Что сказала бы Лиззи?

– Уверен, она не сказала бы ничего умного или достойного внимания.

Хоппер с опаской покосился на огромные медные шлемы.

– Так как мы будем там дышать?

Бэнкс кивнул на машину.

– Именно для этого нам и нужен Дилби. Он будет крутить ручку.

– А почему ты не позвал Шнырра Шнорринга?

Бэнкс с сомнением поглядел на напарника.

– Ты бы доверил такое важное дело этому прохвосту? А вдруг ему в голову пришло бы оставить нас там и перекрыть воздух?

– Гм. Весомо.

Вскоре Бэнкс и Хоппер уже были почти готовы к спуску под воду. Дилби затянул болты, соединившие шлемы с костюмами, и вокзальные констебли стали напоминать причудливых существ с раздутыми головами. Их багровые лица в крошечных окошках казались миниатюрными и сморщенными.

Дилби присоединил к шлему Бэнкса резиновый шланг (другой его конец был подключен к помпе). Настала очередь Хоппера.

– Сэр, вы позволите?

Хоппер вздохнул, и младший констебль повторил все предыдущие действия уже с его шлемом и шлангом.

– Не люблю рыб, – сказал здоровяк. – Вдруг одна из них заберется в костюм?

– Не заберется. Ну что, вперед!

Взяв у Дилби уже зажженный подводный фонарь, Бэнкс двинулся к каналу.

Получив свой фонарь, Хоппер с трудом оторвал ногу от земли и сделал шаг. Неудобные башмаки с медными подошвами оказались тяжеленными!

– Не забывай крутить ручку, Дилби! – велел напоследок толстяк.

– Слушаюсь, мистер Бэнкс. Не забуду.

Констебли ступили в воду, и Хоппер ощутил, как она тут же проникла в костюм. Кажется, Дилби все же что-то прикрепил неверно.

Бэнкс, в свою очередь, если и испытывал нечто похожее, виду не подавал – толстяк уверенно потопал на глубину, и вскоре над черной поверхностью остался лишь его шлем. Спустя миг с легким хлюпом и он исчез из виду.

Хоппер обернулся.

Дилби воодушевляюще кивнул ему, и здоровяк двинулся следом за напарником. В костюме, помимо воды, появился еще и страх…

Вскоре канал поглотил и второго вокзального констебля. Водная гладь снова заросла и стала незыблемой – даже круги перестали расходиться.

Брилли-Моу впал в привычную спячку, и лишь на берегу раздавался натужный скрип рукоятки констебля Дилби.

Эпилог

Доктор Доу макнул ручку в чернильницу и, собравшись с мыслями, начал писать.

Его почерк, в отличие от неразборчивых почерков коллег, был идеален: каждое слово, каждая буковка и знак препинания выводились тщательно и дотошно, при этом в них отсутствовали какие-либо излишества вроде вензелей и завитков. В этом почерке читались присущая его личности строгость и формальность – именно так, он полагал, и должны быть написаны письма, если их автор желает, чтобы его воспринимали всерьез.

Ну а данное письмо уж точно должно было быть воспринято всерьез, учитывая то, о чем в нем шла речь.

«Почтенные господа Моркоу и Клю!

Позвольте представиться: мое имя Натаниэль Френсис Доу, я доктор частной практики в г. Габене.

Пишу вам по делу чрезвычайной важности.

Некоторое время назад я был задействован в расследовании ограбления “Ригсберг-банка” (Габен) и имел неудовольствие столкнуться с неким неприятным субъектом, который ответственен за упомянутое ограбление. В ходе дела выяснилось, что он стоит также и за ограблениями банков в вашем городе.

Этого ни в коем случае не джентльмена зовут Фредерик Фиш, и он является верноподданным короны Льотомна. Действует мистер Фиш не один – в его сообщниках числятся гремлин по имени Каркин и еще несколько других гремлинов (к сожалению, их имена мне неизвестны). Помимо прочего, должен предупредить вас, что во время своего пребывания в Габене мистер Фиш создал и намерен использовать для более успешного противостояния Двору Р’Оз и вам, господа, в частности, некую сыворотку. Она была создана на основе побочных эффектов некоторых редких и устаревших лекарственных средств. Эта уникальная в своем роде микстура в руках преступника представляет собой большую опасность, поскольку является химически выведенным концентратом удачи.

Я понимаю, как все это звучит, но тем не менее считаю своим долгом сообщить вам все, что мне известно. Я убежден, что мистер Фиш продолжит свои злодеяния, и…»

– Доктор! – позвала снизу миссис Трикк.

Доктор Доу прервался и бросил взгляд на часы: обед давно прошел, а до чая было еще не близко. Что ей нужно?

Он поморщился и вернулся к письму:

«…обладаю сведениями, которые должны помочь полиции Льотомна схватить его. Я не могу знать, что из этих сведений – правда, так как они были получены напрямую от упомянутого господина, но осмелюсь предположить, что определенная их часть ложью не является.

Детство мистера Фиша, по его собственным словам, прошло в сиротском приюте мадам Гроттеморт (к слову, я советую вам присмотреться к некоторым воспитателям из числа персонала приюта). В возрасте четырнадцати лет он сбежал и долгое время жил у некоего мистера Догни, механика с аэроверфи Льотомна. До недавнего времени родители мистера Фиша, Грейс и Джордж, были заключены в долговую тюрьму Гримсби, а его дед, Говард Фиш, насколько мне известно, до сих пор пребывает в лечебнице для душевнобольных “Инсейн-Тру”. В Льотомне у мистера Фиша есть квартира, также я считаю, что он намерен открыть семейную кондитерскую…»

– Доктор! – вновь позвала экономка, добавив в голос требовательных ноток. Миссис Трикк все еще на него злилась и, вероятно, собиралась в очередной раз отчитать его или обозвать бессердечным.

Сейчас совсем не до нее. Он и так слишком затянул с отправкой этого письма: отчего-то оно давалось ему невероятно тяжело.

Доктор Доу бросил недовольный взгляд на лежащую сбоку стопочку исписанных листов. Это была не первая попытка – все прошлые варианты казались ему неудачными и требовали уточнений.

«Я надеюсь, эти сведения помогут вам арестовать мистера Фиша и его пособников…»

– Доктор!

– Да что же это такое! – в сердцах воскликнул Натаниэль Доу, положил ручку и встал из-за стола.

К двери он направился с мыслью, что миссис Трикк просто обязана сейчас лежать внизу, окровавленная, ведь в ином случае он ей сам это устроит. Разумеется, доктор так думал не всерьез – он любил свою экономку, но иногда она становилась исключительно невыносимой.

На выходе из кабинета доктор столкнулся с Джаспером. Тот шел в свою комнату, сжимая в руках свежий выпуск «Романа-с-продолжением».

– Приходил почтальон? – спросил Натаниэль Доу.

Джаспер обиженно промолчал. Не удостоив дядюшку даже коротким взглядом, он скрылся в своей комнате и хлопнул дверью.

Доктор тяжко вздохнул: Джаспер злился на него из-за того, что тот не оставил миллион, а вернул его Ригсбергам. Племянник уже успел придумать, на что потратит «свою» половину денег, и считал поступок дядюшки худшим предательством. Сам же доктор не понимал этого, ведь у него просто не было иного выхода…

Когда он спустился в гостиную, миссис Трикк церемонно заявила:

– Вам пришла посылка. Я ее послушала – внутри ничего не тикает. А еще я ее понюхала – ядом не пахнет.

Сказав это, она удалилась на кухню.

Посылка? И из-за этого его оторвали от работы?!

На журнальном столике лежала небольшая приплюснутая коробка, обернутая коричневой упаковочной бумагой. На ней значилось: «Натаниэлю Френсису Доу, пер. Трокар, № 7, Тремпл-Толл, Габен». Обратного адреса не было.

– Ну, раз уж здесь нет ни бомбы, ни яда… – проворчал доктор – порой его экономка говорила очень странные вещи.

Он развернул бумагу и побледнел. Чего-чего, но такого Натаниэль Доу увидеть не ожидал. Внутри обнаружилась… шоколадная плитка. Кофейную обертку покрывал узор из кленовых и дубовых листьев, по центру стояла извилистая надпись: «Риберриробб. Вкус счастья».

– Только не это… Значит, он все же запустил Машину!

К шоколадке была прицеплена лаконичная записка:

«Немного счастья специально для моего хмурого друга доктора Доу.

С любовью, Ф.»

Доктор возмущенно засопел. Неужели проходимец действительно решил, что он станет это есть?! Нет, не бывать такому!

Натаниэль Доу с отвращением положил шоколадку на стол и направился к лестнице. Наглый, самовлюбленный прохвост, и что он о себе думает?!

Поднявшись на второй этаж, доктор подошел к кабинету и уже взялся за дверную ручку, но поворачивать ее не стал. Он так крепко сжал зубы, что они даже заболели.

Не день, а просто какая-то удручающая беспросветность! Все его ненавидят. Джаспер с ним не разговаривает. Миссис Трикк – сама холодность. Еще и пчела эта треклятая: весь обед ему испортила – то и дело пыталась залезть в тарелку и стащить кусок пирога с грибами. Ко всему прочему и «Хноппиш» до сих пор в ремонте!

И тут еще посылка от Фиша, его очередная насмешка… Как будто этому негодяю мало того, что доктор не только не поймал его, но и лично способствовал всем его замыслам…

На душе скребли кошки, чувство безнадежности уже почти полностью затянуло доктора своей незримой удушающей поволокой.

– Ну ладно! – Он развернулся и пошагал обратно в гостиную. – Если это правда и шоколад действительно вызывает счастье, то от одного кусочка хуже не будет…

Хотя бы пару крошек счастья. Ему это сейчас было крайне необходимо.

Доктор спустился и… пораженно замер у основания лестницы.

По гостиной носилось взбалмошное и сумасшедшее существо в нежно-голубом платье. Полли Трикк кружилась в танце и будто бы даже не касалась пола своими изящными туфельками: казалось, она вот-вот подпрыгнет повыше и взмоет под потолок гостиной. Дом доктора Доу наполнил радостный смех. Этот смех… звонкий, чистый, идущий словно из самого сердца…

Доктор сразу же понял, что произошло, и бросил быстрый взгляд на журнальный столик – на нем лежала одинокая скомканная обертка от шоколадки. Он ведь оставил посылку от Фиша на какую-то минуту! Как это возможно?!

Полли Трикк подлетела к нему.

– Какой замечательный вкус! Какой замечательный день! И какой замечательный вы, доктор!

Он не успел опомниться, как она поцеловала его в щеку и продолжила кружиться по гостиной, что-то напевая.

Натаниэль Доу застыл. Всего на мгновение…

– Подлый Фиш, – прошептал он, развернулся и направился в свой кабинет. Нужно было исправить кое-что в письме. Нет, будет лучше, если он еще раз полностью его перепишет.

Доктор Доу неожиданно почувствовал странное недомогание и схватился за перила. Сердце колотилось как безумное…

Он обернулся и поглядел на кружащуюся по гостиной Полли.

– Мы прибыли, мадам! – сообщил человек за рычагами. – Хартвью, дом номер двадцать семь.

Мисс Кэрри́ди вышла из черного в тонкую белую клетку экипажа, ступив на замусоренный тротуар Тремпл-Толл.

Улица Хартвью соседствовала с Бремроук, самой широкой улицей Саквояжного района, и, как это часто и бывает, походила на ее изнанку. На тротуаре грызлись две облезлые, покрытые оспинами собаки, повсюду валялись ржавые консервные банки и обрывки газет, там и здесь бегали крысы. Прямо из стены дома, в нескольких шагах от того места, где остановился экипаж, отрастал цилиндрический бак с коптящими трубами, выплевывающими в воздух грязно-бурое облако какой-то зловони.

Мисс Кэрри́ди словно не замечала происходящего кругом.

– Я вас жду здесь завтра в шесть тридцать утра, Бергин, – сказала она, и хмурый тип в тяжелом пальто с пелериной уточнил:

– Не в семь? Мистер Портер обычно…

Мисс Кэрри́ди было достаточно лишь чуть приподнять бровь, чтобы он замолчал.

– В шесть тридцать утра, мадам, – сказал банковский экипажник, и госпожа управляющая коротким кивком позволила ему удалиться.

Дождавшись, когда экипаж уедет, мисс Кэрри́ди бросила пристальный взгляд на темные окна своей квартирки над захудалым кафе «Занавес Смугли», но не стала подниматься. Вместо того чтобы вознаградить себя сахарной тарталеткой и бокалом шерри за успешное смещение мистера Портера и собственное повышение, она двинулась вдоль по улице.

Мимо пробежали двое мальчишек-оборванцев, за ними, крича: «Ну, только попадитесь мне!» – гнался толстый констебль, навстречу прошла женщина с чахоточным лицом, катившая жутко скрипучую коляску с отвратительно воющим ребенком внутри.

У «Обувной лавки Доуза» госпожа управляющая банка свернула на Сепсинн, или, как ее называют местные, Слизень – из-за мерзкой желтоватой слизи, которой неизменно полны здешние водостоки.

По обе стороны улочки со своими прилавками под навесами разместились торговцы. Лениво отмахиваясь от вездесущих мух, они голосили: «Самые свежие каракатицы!», «Самый яркий светильный газ!» Над прилавком у одного из местных дельцов рядком висели дубинки и трости для побивания жен – довольно ходовой товар в этой части города.

Преодолев улицу Слизень, мисс Кэрри́ди крепко прижала к себе ридикюль и двинулась через лаз Кривотолок: здесь обретались различные отбросы, считающие, что им позволено приставать к беззащитным женщинам. Новая госпожа управляющая банка была далеко не беззащитной, и в ридикюле только и ждал, чтобы его достали, дамский пистолет.

В любом случае уличные проходимцы сейчас были заняты какой-то другой мисс, забредшей в их логово. Под приглушенные женские крики, раздающиеся из какой-то подворотни, мисс Кэрри́ди беспрепятственно преодолела лаз Кривотолок и наконец вышла на задымленную и запруженную экипажами Бремроук.

Пройдя по ней до ближайшего угла, она свернула в засыпанный опавшими листьями и темный даже днем переулок Фейр, быстро преодолела его и добралась до «Лавки игрушек мистера Гудвина» в тупике.

Достав из ридикюля ключи, мисс Кэрри́ди отперла дверь. Звякнул колокольчик.

В самой лавке госпожа управляющая банка задерживаться не стала – сразу шагнула за стойку и прошла в гостиную. Кто-то услышал ее шаги и принялся биться в запертую дверь спальни.

«Не сейчас!»

Мисс Кэрри́ди стянула полотно с большого овального зеркала на стойке и замерла, любуясь своим отражением.

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», – сказала она в своей высокомерной холодной манере, с которой приветствовала безнадег, подходивших к ее столу.

Мисс Кэрри́ди сделала глубокий вдох. Уняла колотящееся сердце…

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», – снова сказала она, и голос ее изменился. Он стал глуше и глубже. Теперь ее губами будто бы говорила насквозь прокуренная кабаре-дива, из таких див, что «Да я уже пела на этой сцене, когда ты еще пачкала свои детские панталончики, соплячка!».

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», – повторила она, и ее голос изменился в очередной раз. Он стал еще ниже, чуть более хриплым, хотя казалось, что дальше некуда. Так могла бы говорить какая-нибудь торговка рыбой, дни напролет рвущая глотку у канала: «Сточные сомы – всего за пять фунтов! За четыре – без голов! Вам даже не придется от них отбиваться!»

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», – сказала мисс Кэрри́ди. На сей раз ее голос больше не был женским, превратившись в глубокий баритон. Этого все еще было недостаточно…

– Добро пожаловать в «Ригсберг-банк», – сказала мисс Кэрри́ди тягучим, шелестящим и крайне неприятным голосом, который мог принадлежать существу, заслуживающему именование «тварь» и прозвище «мразь».

Наконец. Настоящий голос…

Она положила ридикюль на кресло и сняла очки. После чего запустила пальцы в волосы и одним движением стянула с головы парик. Под ним на затылке проходил шов, туго зашнурованный, как ботинок. Ловко орудуя пальцами с длинными ногтями, мисс Кэрри́ди развязала шнуровку, и туго натянутая кожа ослабла. Сама форма ее лица при этом изменилась – госпожа управляющая банка помассировала его, повела челюстью, поморщилась, разминая занемевшие мышцы.

Тот, кто прикидывался мисс Кэрри́ди, нагнулся и достал из-под зеркала коробку. Методично и последовательно он принялся снимать с себя грим: открепил мушку и спрятал ее в крошечный коробок; туда же отправились ресницы и ногти – под последними обнаружились аккуратно подстриженные мужские ногти. Тряпица, пропитанная резко пахнущей жидкостью, коснулась лица.

Завершив с гримом, тот, кто прикидывался мисс Кэрри́ди, расстегнул третью сверху пуговицу на платье, и все прочие пуговицы расстегнулись сами собой. Платье спало на пол. Далее была очередь корсета. Избавившись от него, человек у зеркала потянулся, повел шеей. Фигура его изменилась до неузнаваемости.

В дверь спальни снова ударили, и человек, который совсем недавно был мисс Кэрри́ди, воскликнул:

– Сейчас! Подожди немного!

На обратной стороне зеркала на вешалке висел костюм, и его тут же надели: черные штаны, рубашку, фрак и туфли. Перевоплощение завершили длинный багровый шарф, двууголка, белая носатая маска и белые перчатки.

Вновь став собой, кукольник Гудвин отпер дверь, и из спальни выбралось суматошное существо. Оно радостно запрыгало вокруг хозяина.

– Я тоже рад тебя видеть, милая Карина.

«Милая Карина» очень напоминала большую блоху с шестью длинными ногами, покатой головой и смоляными лоснящимися боками. Хотя на деле она была не просто блохой, а намного более жуткой тварью из тех, которые давно занесены в Реестр запрещенных к разведению и содержанию существ.

– Как ты здесь, девочка? Проголодалась, наверное?

Блоха издала сдавленный звук, похожий на визг и рык одновременно.

– Потерпи до вечера, и, как стемнеет, мы выйдем прогуляться. Поищем для тебя кого-нибудь на ужин. А пока, – Гудвин направился к приемнику пневмопочты, – мне нужно кое-что доделать…

Кукольник открыл одну из пришедших, пока его не было, капсул, прочел записку: «Он дожидается переправки в Хайд. Сомм вынес вердикт: 150 лет в тюрьме за ограбление Ригсбергов».

Гудвин усмехнулся под маской и достал из ящика собственное, заранее подготовленное письмо, развернул бумагу и перечитал его:

«Помнится, вы заметили, что у меня всегда есть какой-нибудь человек на какую-нибудь роль. В тот момент, полагаю, вы и не догадывались, мистер Граймль, что именно вы тот самый человек, для которого уготована роль моего шпиона в тюрьме Хайд. Сейчас вы, несомненно, в ужасе. Ригсберги поступили предсказуемо – они сообщили общественности, что грабитель схвачен, им нужно было сохранить лицо, и на вас повесили всех собак.

Тем не менее спешу заверить, что ваше тюремное заключение не продлится долго в том случае, если вы выполните свое задание. Вы должны проникнуть туда, куда никто не может проникнуть, – в самое сердце тюрьмы, в тайные карцеры. Вы должны найти там человека, который утверждает, будто у него украли жизнь и память. Вы должны выяснить у него все, мистер Граймль.

С этим вам кое-кто поможет. Вскоре в тюрьме появится джентльмен со странными глазами. Вы поймете, о ком речь, когда встретите его. Проведите этого джентльмена в карцер, к тайному пленнику, – он знает, что делать дальше. После этого я вытащу вас. И вы получите обещанное вознаграждение.

Вы знаете, что слову мистера Блохха можно доверять. Напоминайте себе об этом в моменты сомнений.

Ждите джентльмена со странными глазами, а до тех пор ищите…»

Гудвин отправил письмо. После чего достал из ящика рабочую тетрадь и открыл ее на странице, на которой было выведено одно-единственное слово: «Рипли».

– Кое-что прошло не по плану, – сказал он, обращаясь будто бы к блохе, но на деле просто рассуждая вслух. – И хоть в итоге все выстроилось так, как задумывалось, я должен разобраться… Этот Рипли… Он откуда-то все знал, но вот откуда?

Блоха запрыгнула на кресло и устроилась в нем с комфортом.

– Этот Рипли вовсе не случайная, неучтенная переменная, – продолжил кукольник. – Он просчитал мой план и внедрил в него свой. Я допустил ошибку, Карина. Это непостижимо. Это просто невозможно! Лишь чудом мне удалось вернуть план на изначальную колею, вот только чудо – это совсем не то, с чем я работаю. Я никогда не ошибаюсь, так почему же ошибся сейчас? Меня… переиграли…

– Очень… рад… слышать… – раздался вдруг хриплый и в то же время словно бы жидкий, текучий голос.

Кукольник обернулся. Карина выпрыгнула из кресла и испуганно забилась за него.

Почувствовав шевеление над головой, Гудвин глянул наверх. Уродливая бесформенная тварь, отдаленно похожая на спрута, поползла по потолку, оставляя за собой скользкий чернильный след. Среди щупалец проглядывали глаза, десятки глаз…

– Вы… не… надежны… Блохх-х-х-х… – прошипела тварь.

Кукольник покачал головой: он не был удивлен тому, что тварь сюда проникла. Его поразило то, что он не заметил ее после возвращения.

– Чернильник, – угрюмо констатировал Гудвин. – Вы уже здесь…

Тварь открыла пасть, и с нее на пол закапала черная слюна.

– Моро… прислал… меня…

– Моро не должен был! Слишком рано!

– Не… верит… вам… Наше… дело…

Кукольник кивнул на стол у стены.

– Ваш костюм.

Тварь оторвала одно из щупалец, спустила его на пол, за первым последовали второе, третье, шестое… С отвратительным хлюпаньем тварь переползла на пол и направилась к столу. Любой нормальный человек, лишь увидев то, что на нем лежало, тут же опорожнил бы желудок. Человеческое тело… или, вернее, только кожа, снятая с человека, как кожура…

Обвив эту кожу, тварь принялась забираться в нее, заполняя ее собой. Щупальца проникли внутрь рук и ног, внутрь головы. Наполнив собой «костюм», тварь медленно поднялась – ломано, дергано, сотрясаясь и покачиваясь.

Спустя несколько мгновений возле стола уже стояла высокая человеческая фигура. Ожившие руки застегнули пуговицы, просунув их в прорезанные в коже отверстия. Последний черный отросток исчез внутри, и тонкие длинные пальцы застегнули костюм полностью – двенадцатая по счету пуговица вошла в прорезь на затылке. Как только это случилось, кожа обрела болезненный серый цвет, чуть походя на выцветшую бумагу.

– Хорошо сидит, – заметил Гудвин. – Ваш размер. Наш портной угадал.

– Тесно, – ответил Чернильник. Было видно, что шевелить губами ему сложно. – Здесь… носят… одежду…

Кукольник кивнул на тот же стол – на нем были сложены вещи, приготовленные им специально для гостя из чужих краев.

Когда Чернильник оделся, его стало не отличить от обычного габенского джентльмена. Почти не отличить.

– Зачем вы прибыли? – спросил кукольник. – Нетерпение Моро может стоить нам плана. Я уже близок.

– Вы отключили маяк?

– Пока нет, но скоро я выясню местоположение Министерства Тайных Дел. Я заполучил гремлинов – они сейчас за стеной, в старом кабаре. И я…

– Вы еще не отключили маяк. Моро и весь корпус ждут. Экспансия ждет.

– Я занят тем, что…

– Вас переиграли, Блохх. Вы сами так сказали.

– Это были временные трудности.

– Я прибыл. Я ускорю процесс. Вы хотите замедлить нас?

– Ни в коем случае. – Кукольник подошел к креслу и уселся в него, закинув ногу на ногу. Выжидающе поглядел на незваного гостя через прорези в маске. – Что вы будете делать?

Чернильник помолчал, будто обдумывая, стоит ли выдавать свои планы Блохху.

– Я отправлюсь на охоту за Мареллибленом. Но сперва… «Сомния»…

Кукольнику мучительно захотелось потереть виски – внезапно сильно заболела голова. Его руки дрогнули.

Из уха Чернильника выполз кончик черного щупальца. Монстр склонил голову набок, и оно заползло обратно.

– Я предвестник Ворбурга, – сказал он. – Ворбург скоро будет здесь.

От автора

Дорогой читатель! История доктора Доу, Джаспера и Полли продолжается в романе «Тайна дома № 12 на улице Флоретт».

Действие этого романа начинается спустя пару дней после окончания событий романа «О носах и замках». О чем же он?

Возле канала стоит дом. Это очень старый дом посреди пустыря, и внутри живет мрачная тайна. Она расползается от одного жильца к другому, пробуждая их темные стороны и заставляя их носить шарфы. Эту тайну пытались удержать внутри, но ей удалось найти выход. И вот уже клочок этой тайны мчится через Тремпл-Толл сквозь густой туман на паровых роликовых коньках. Мчится, чтобы рассказать все некоему Натаниэлю Френсису Доу, доктору частной практики, убежденному мизантропу и любящему дядюшке. Тайна вырвалась…

В этой истории вас ждут: опасное расследование, коварный заговор, исследовательские экспедиции в дальние страны, немножечко традиционной габенской жути. Доктор Доу, Джаспер и Полли попадут в настоящие неприятности, которые обернутся для них… а чем именно – узнаете из романа «Тайна дома № 12 на улице Флоретт».

До встречи в Габене!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Анна Гришина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директора Валерия Шило, София Цой

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце, внутренние иллюстрации, оформление блока Ана Награни

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Наталья Воробьева, Дарья Ращупкина, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Владимир Торин
О носах и замках. История о чудаке, невероятном преступлении и изготовлении счастья

Часть первая. Носатый

Глава 1. Загадочная находка

Глава 2. Странные Окна, или Кое-что о кошках

Глава 3. Балерина с Железного рынка

Глава 4. В апартаментах «Доббль»

Часть вторая. Человек из Льотомна

Глава 1. П. У. Трикк

Глава 2. Инкогнито

Глава 3. Сплетни, сплетники и кое-что из аэронавтики

Глава 4. Тайны Полли

Глава 5. «Красотка с улицы Верлен»

Глава 6. Призрак, забирающий зубы

Глава 7. О страхе высоты

Часть третья. Машина Счастья

Глава 1. О крысах и каменных часах

Глава 2. В гостях у миссис Берч

Глава 3. Тот, кого называли Шваль

Глава 4. История Бикни

Глава 5. В банке…

Глава 6. Жизнь Фиша

Часть четвертая. Дом на улице Кленов

Глава 1. Исчезновение и похищение

Глава 2. На улице Кленов

Глава 3. На улице Кленов. Продолжение

Глава 4. На улице Кленов. Завершение

Глава 5. Человек с удачей в кармане

Эпилог

От автора

Над книгой работали