Анна Бауэр

Слово Вирявы

Книга создана при участии литературного агента Уны Харт и бюро «Литагенты существуют».

Научный редактор Ольга Цыплякова

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Бауэр А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Посвящается маме, сыну и мужу, друзьям юности, родному Саранску, эрзянскому и мокшанскому народам

Светлой памяти любимой бабули

Глава 1. Третье начало

Варя

– Осторожнее с упаковками! Вдруг порвутся или откроются – век не разберете мешанину-то! – Продавщица фасовала бисер, мелкие и крупные бусины, стразы и пайетки.

Варя лишь растянула уголки губ в вежливой улыбке и махнула рукой. Кому-то век не разобрать, а кто-то за ночь управится. Хотя на безопасный сон этого должно хватить. Наверное.

Она побросала свертки в сумку и торопливо вышла из плюшево-бисерного уюта «Рукодельницы» в переулок. Облачко дыхания, схлестнувшись с холодным воздухом, осело на щеках. Надо было еще многое успеть. Вроде бы готовилась заранее, а потом, в последний день, началось: то одно, то другое. Про муку вспомнила, риса маловато осталось, бусинки эти… Зато пряжи – куча. И гречки целый мешок стоит: взяла в оптовом магазине.

Варя прохрустела сапожками до машины, подслеповатой от снега, выдавила из нее ключом тоскливый писк, закинула сумку в багажник, крякнув от натуги. Тяжелое рукоделие. И дорогое. Зато – дело. Для неустанных, неугомонных рук.

Мартовские сумерки лениво взглянули на Варю из-под полуприкрытых век. Она засуетилась, хлопнула багажником и – хруп-хруп – исчезла в соседнем магазине.

Пять кило муки – по одному на каждую из трех комнат, туалет и кухню. А на балконе и так грязь, благо чердачные голуби до поздней осени гадили исправно. Рис бы где-нибудь сразу мешком взять. Ну ладно. Десяти упаковок хватит.

– Вы к концу света готовитесь? – съязвила кассирша.

– К началу, – засмеялась Варя. – К началу конца.

«Каким теперь оно будет – это самое начало? – думала она, распределяя пакеты между багажником и салоном. – Хоть бы получилось!.. – Кусала губы, лавируя в снежной манке на дороге. – Наверняка опять все провалится… – Качала головой, заворачивая к дому. – Сколько таких начал еще уготовано? – Смотрела в пол, перенося тяжелые покупки к лифту. – И каким будет конец?»

Она отперла дверь, щелкнула выключателем, по одной затащила сумки в коридор и прямо в сапогах прошла на кухню. Под ногами опять захрустело, но уже не по-снежному: хлебными крошками, битым стеклом, недоеденной лапшой, засохшей худосочными червями. Варя грохнула пакеты с рисом и мукой на кухонный стол, отерла вспотевший лоб и довольно огляделась. Много дел. Очень! Жаль, что тараканов в этот раз не развелось. Было бы еще одно дело – муторное и долгое.

Варя посмотрела на экран телефона. Еще три часа. Осталось навести лоск перед приходом гостя – и можно выезжать. Она сняла пуховик, достала из кладовки два больших таза, высыпала в один из них гречку и рис. Тщательно перемешала. В другой выпотрошила все кульки из «Рукодельницы» и несколько раз его встряхнула. Муку вскрыла, стоя на стуле. Одну упаковку распылила в спальне над работающим вентилятором. Закашлялась, но не отступилась. На сколько дней этого хватит? Пока маленький – возиться будет долго. А когда подрастет?

Перед выходом Варя еще раз окинула взглядом квартиру. Да, на этот раз она превзошла себя. Помпеи в пепле.

Она бросила в сумку фонарик, хлопнула дверью загаженной квартиры и побежала вниз, оставляя после себя вулканическую взвесь.

У съезда в лес Варя остановилась и заглушила мотор. Часы показывали половину двенадцатого. Салонное зеркало отразило ее мучнистое лицо и припудренные волосы. Рококо. Она хмуро улыбнулась сама себе, и белые губы покрылись розовыми прожилками. Пора!

Варя вышла из машины и почти сразу увязла по колено в снегу. Тут нисколько не подтаяло: весна в лес позже приходит. Она с трудом поплыла сквозь сугробы; полная луна услужливо двинулась за ней. Варя чувствовала себя здесь почти своей, но то, что должно было произойти уже в третий раз, по-прежнему казалось ей чуждым. Минут через двадцать она нашла старую березу с дуплом, которую три года назад сама пометила флуоресцентной краской, опять посмотрела на часы и стала ждать. Потревожить хозяйку дупла раньше срока не решилась: вдруг она – прямо сейчас?.. Прямо сейчас – откладывает?

…Лунный свет лизнул березу, и в глубине ствола что-то отозвалось. Варя сняла перчатку, зажмурилась, по локоть засунула руку в дупло. Там, внутри, навстречу пальцам зашелестело, затрепыхалось, ударило костяным-твердым по ладони. Едва Варя отдернула руку, как из дупла вырвалась неясыть.

– Прости, совушка! Это опять я… – Она торопливо протиснула руку обратно. На еще теплой травяной подстилке почти сразу нащупала то, что искала, и осторожно вытащила наружу.

На черной полусфере неба покоилась Луна, а на Вариной ладони лежала ее мерцающая, чуть вытянутая копия. Яйцо.

Варя осмотрелась по сторонам, спрятала руку с яйцом в карман пуховика и пошла обратно, тяжело ступая в собственные следы. «И свершилось мироздание, – прошептала она, просто чтобы сказать хоть что-то. – Из скорлупы сделалось небо со звездами – Менель…»

Ночной лес сонно бормотал, деревья едва слышно гудели от мороза: м-м-м. «Из желтка родилась земля – Модамастор…» Варя чувствовала, что за ней наблюдают. Там, в глубине густого леса, из-за щетины веток, ее провожала взглядом Хозяйка. «А из белка – Иневедь…» Чужие глаза буравили между лопатками, просили, требовали обернуться. Как всегда. М-м-м… И как всегда, она представляла, что ее спину покрывает зеркало, отражающее взгляд, обезвреживающее его. «Иневедь – бескрайний океан…» М-м-м… И не оборачивалась.

Варя не запомнила, как вернулась домой, как оказалась в кровати. Минуту назад она была в ледяном лесу, а сейчас уже прижимала к груди совиное яйцо и дрожала, тщетно пытаясь согреться под толстым одеялом. Все свое человеческое тепло, скудные остатки сознания и мужества она отдавала содержимому скорлупы.

Варино утро настало раньше обычного. Проснувшись, она вскочила в кровати и осторожно раскрыла ладонь. Совершенно белое яйцо. Точь-в-точь как куриное. И еще целое. Странно. Неужели не получилось? Полнолуние, полночь, одна, не оборачивалась. Яйцо, что ли, не совиное? Она внимательно рассмотрела его. Точно. Другие были поменьше, в крапинку.

В глазах защипало. Неужели все зря? Варя судорожно втянула воздух, спустила ноги с кровати и… выдохнула. На ночном столике, едва отражая слабый утренний свет, белела скорлупа. От нее по мучному налету тянулся след… Тьфу, напугал! Почти в то же мгновение кто-то тоненько хихикнул. Она бросилась на голос.

В гостиной, на диване, заваленном объедками и обертками, трясся от смеха ее гость. Варя облегченно охнула и заулыбалась, увидев знакомый силуэт: пушистое тельце с тоненькими ручками и ножками, непропорционально большая совиная голова с желтыми глазами и длинный змеиный хвост. Она осторожно посадила существо на ладонь. Оно тут же обвило ее указательный палец хвостиком и деловито потребовало:

– Давай дело, хозяйка!

– Ну шутни-и-ик! Такого номера ты еще не выкидывал. Где куриное яйцо взял?

– Из корзинки. Подложил тебе во сне! Дело давай!

– Я тоже рада тебя видеть! – засмеялась Варя. – Ну что ж, для начала убери с пола все осколки. Опасно ходить стало. Потом приготовь завтрак. А я пока в душ.

Гость поморгал совиными глазенками, покрутил головой, подтянул хвостик и упруго соскочил с ладони.

Варя уложила на голове чалму из полотенца и вышла из ванной. На кухне уже что-то скворчало. Пахло приятно. У стены она заметила несколько пирамидок из осколков.

– Я только крупные собрал. Мелкие потом! – раздался деловитый писк. – Завтрак готов!

Она не поверила своим глазам. На столе горкой возвышались пышные ноздреватые блины. Неужели пачат успел напечь? Искусный поваренок как раз снимал со сковороды последний блинчик. Ну как снимал – засунул под него деревянную ложку и прыгнул на кончик рукоятки. Блин чавкнул и полетел точно на тарелку.

– Мед и масло на столе! – пискнуло существо и тоненько затянуло песенку:

Чикор, чикор, сязьгата,

Мон тонь ватте вайняса[1].

Варя покачивала головой в такт незатейливой мелодии и жмурилась от удовольствия, отправляя в рот один за другим сочащиеся теплым маслом мокшанские блины. Пача-а-ат. Впервые почти за год ей было хорошо.

Когда она закончила завтракать, часы показывали только без пятнадцати семь. Варя уложила волосы и уселась наблюдать за малюткой. Тот деловито убирал хвостиком стекло и бросал его то в одну, то в другую кучку – какая ближе.

«Быстро трудится, – подумала она. – Даже слишком!» И заерзала на стуле.

– Ты вот что, дружок: когда закончишь, перемой посуду на кухне. Потом высуши и по шкафам расставь. Ты маленький, как раз до моего прихода провозишься. Ну и ужин бы…

– Сделаю, хозяйка! Успею!

– Называй меня Варей.

– Хорошо, Варя!

Она посидела еще немного, придирчиво осмотрела квартиру и стала собираться на работу. На душе было беспокойно.

Легенда о Сотворении

[2]

Ночи в Мордовии глубокие, как голоса эрзянских и мокшанских женщин. Крупные звезды рассыпаны совсем близко к земле, будто уставшая тейтерь[3] стянула с волос праздничный убор да растеряла ракушки каури и бусины. Вот светит Каргонь Ки – Млечный Путь, застыв в изгибе крыла гигантской птицы. Глядеть бы не наглядеться. Если в такую ночь спросишь сырькай[4], кто там наверху машет звездным крылом, она помолчит, а потом расскажет. И пока рассказывает, не заметит, как запоет…

Было время, когда времени не было,

и земли тоже, и неба, и воды, и света,

а были только Хаос и Тьма.

Однажды Тьма объяла Хаос, а Хаос поглотил Тьму,

и породили они Великую птицу Иненармунь.

Лебедем ли она звалась, уткой ли, гусем ли –

теперь уж не припомнить.

Да только умела она и плавать, и ходить, и летать.

Долго блуждала Иненармунь в пустоте, пока не снесла яйцо.

И устремилось яйцо в бездну.

Иненармунь в ужасе великом бросилась за ним –

то ли полетела, то ли пошла, то ли поплыла.

Яркой кометой мчалось яйцо, освещая ей путь.

Вот уже догнала Великая птица детище свое,

вот уже почти схватила,

но лишь коснулась она скорлупы,

как яйцо разбилось.

И свершилось мироздание:

из скорлупы сделалось небо со звездами –  Менель,

из желтка родилась земля –  Модамастор,

из белка –  Иневедь, бескрайний океан.

Не успела опомниться Иненармунь,

как пронзили сушу гигантские корни.

То выросла Великая береза –  Мировое дерево.

Могучий ствол подпер пышную крону,

ветви вознеслись к небу,

потерявшись в звездах.

На том древе нашла пристанище Иненармунь

и свила в ветвях гнездо.

Трех сестер породила Великая птица:

богиню воды –  Ведяву,

богиню леса –  Виряву,

богиню полей –  Паксяву[5].

Следом иные божества народились,

и заселили они Верхний мир –

тот, что в ветвях Великой березы.

Из других яиц вышли твари живые,

а из последнего –  народы людские.

И разошлись они по Среднему миру,

что вокруг ствола Великой березы.

Начали твари и люди умирать,

и не осталось мертвым места среди живых.

Ушли они в Нижний мир,

мир предков, что в корнях Великой березы.

И жили они там, как и прежде,

тем же делом кормясь.

Так потекло Время –

от корней, где прошлое,

к ветвям, где будущее.

На стыке тех миров,

вокруг ствола Великой березы,

живем мы.

Поглядит на тебя сырькай, и побегут от ее губ морщинки-веточки. Покачает она головой и добавит: «Есть в Мировом дереве варя – то ли червоточина, то ли дупло. Можно, говорят, человеку по той червоточине пройти в другие миры. Кто-то возвращается, а кто-то остается, не найдя пути назад.

И те и другие – избранные».

Глава 2. Дубовый сын

Тремя годами ранее

Илья

Илья возбужденно ходил по комнате с телефоном в руке.

– Так и не берет? – спросила Ирина, поглаживая свой упругий, уже тяжелый живот.

В поток суматошных мыслей в голове Ильи сама по себе втесалась еще одна, нежная: «Наш аквариумчик».

– Праздники, наверное, уже начал отмечать. Семьи нет – вот и гуляет, зараза! – Илья сбросил вызов. – Один поеду.

– Ну куда ты один, к вечеру, да еще на легковушке? – В голосе Ирины чувствовалось волнение. – Не помнишь, что ли, как мы осенью в той лужище на внедорожнике буксовали? А сейчас там, наверное, вообще топь. Напиши Сергею или голосовое ему отправь – на завтра договоритесь.

– Да не хочу я до завтра ждать, Ир! Дальше выходные, да еще майские – всем не до этого будет! А лесничим, может, помощь нужна… Если б не этот дуб, мы бы с тобой еще долго… – Он показал раскрытой ладонью на живот жены, опустил глаза, тут же пожалев, что произнес это, и снова нажал кнопку вызова.

– Я бы тоже съездила. Поблагодарить же надо. Но так голова гудит в последнее время…

– С ума сошла? С таким животом? А если что в доро…

– Илья, че названивашь? За рулем я! – рявкнул в трубку Сергей.

– Серег, Серег, не сбрасывай меня! Ты в Саранске? – обрадованно закричал в телефон Илья. – Срочное дело! Заезжай к нам…

– …на обед! Скажи, на обед пусть заезжает! – быстро подсказала Ирина.

– На обед заезжай! – закивав, повторил Илья. – Расскажу все!

– Минут через пятнадцать буду, – недовольно, но уже спокойнее ответил Сергей, певуче растягивая гласные: несмотря на годы городской жизни, он сохранил эрзянский говор[6]. В трубке раздались короткие гудки.

Илья бросил телефон на кресло и чмокнул Ирину.

– Мы туда-обратно, Ир! Надо посмотреть! Не может многовековой дуб просто так упасть. Пока своими глазами не увижу – не поверю! – В его голосе звучала смесь просьбы и оправдания.

– Иди уже, собери рюкзак на всякий случай! Раз Сергей на машине, может, прямо от нас и поедете. А я вас быстро накормлю, – тяжело вставая, сказала Ирина и со смехом добавила: – Пельменя-я-ями.

Илья хохотнул, потер руки и направился к чулану. Хоть и не очень приятное, но приключение. Перед его глазами уже стояла поляна с тремя дубами – двумя мертвыми и одним живым, еще крепким, с дуплом в человеческий рост. Сколько людей в нем побывало, сколько желаний там было загадано – одному только дубу известно. Зашел в дупло – и словно провалился в другой мир. Внутри то ли тишина звенит, то ли гул стоит. Стоишь – слушаешь. Древесина внутри чуть влажная, морщинистая. Живая. Грибами пахнет, мхом. Голову запрокинешь – небо видно, ветви: ствол у дуба до самого верха полый. Будто в храме зелено-голубую потолочную фреску рассматриваешь. Большое дерево, древнее, а ты – маленький. Пришел со своим маленьким желанием, попросить своего маленького счастья, и дуб тебя слушает. Внимательно слушает, не перебивает. Когда Иринка оттуда вышла, вся заплаканная была. Дрожащими руками плюшевого мишку из своего детства на ветку повесила. У мишки вид такой еще был жалостный. Шерсть свалялась, пошла проплешинами, краска на пластмассовых глазках почти стерлась. Обратную дорогу Ира молчала, только всхлипывала. А через три недели тест две полоски показал. После пяти лет слез, отчаяния, трех ЭКО и депрессии… Что бы кто ни говорил, для них Священная поляна древних эрзян оказалась действительно священной. Спасибо Сереге – это он про шимкинский[7] дуб-великан рассказал и их туда прошлой осенью свозил.

Илья выудил из глубины чулана походный рюкзак, громыхнув старым медным тазом и чуть не разбив закатанную банку с помидорами. Потом взял с полки короткую ручную пилу, обмотанную тряпьем, и топорик в кожаном футляре, снял с крючка спальник, все вытащил в коридор.

В домофон позвонили.

– Ты, что ль?

– Свои! Открывайте!

Серега поднимался медленно. К двери подошел, тяжело дыша.

– Вай, угораздило вас жить на четвертом этаже, – ругнулся он, утирая пот с красного лица. – Иринке-то, поди, тоже тяжело сейчас? Переезжай давай, Илья, а то высоко переться – страх!

– Иринка у меня спортсменка! – во весь рот улыбнулся Илья и похлопал друга по широкой спине. – И тебе в спортзал пора. Сорока лет нет, а весь мокрый вон. – Он брезгливо отер руку о штанину.

– Пельменями пахнет у вас – поди, свои, не покупные?[8] – Серега потянул ноздрями воздух и отдал Илье свою куртку.

– Обижаешь, Сережа, сама лепила, сама морозила! – отозвалась из кухни Ирина.

– Пряки[9] училась бы делать! Они-то уж – да-а-а…

– Не до пряк теперь. Смотри, какое пузо у Иринки – почти как твое! – съязвил Илья, подталкивая друга на кухню.

– Хорошо смеется тот, кто первым ест! Маслице сливошное есть у вас? – Серега тут же уселся за стол, заняв своим грузным телом не меньше половины кухоньки, и по-свойски начал накладывать в тарелку дымящиеся пельмени.

– Свинина хоть?

– Хоть поздоровался бы, свинина ты этакая! – со смехом сказала Ирина, пытаясь протиснуться между Серегиной тушей и холодильником к шкафчику с приправами.

– Шумбрат[10]! – отозвался Сергей, уже жуя пельмень. – Свини-и-ина!.. Ну как там ваш дубовый сын-то поживает? Долго еще? – Он кивнул на Ирин живот.

– Сын-то – пек вадря[11], как ты ни скажешь. В конце июля срок поставили. А вот дуб, говорят, того… – развел руками Илья.

– Чего – того? – Сергей перестал жевать.

– Журналюги вон пишут: то ли ураганом его свалило на днях, то ли молния в него попала в грозу, – вздохнула Ирина.

– Да ну-у… – протянул Серега. – Врут! Стоял-стоял шестьсот лет – и прямо ветром его снесло. Надо съездить в Шимкино, посмотреть. Поди, не упал, а так – склонился маленько.

Ирина с Ильей невольно улыбнулись.

– Не шестьсот, а четыреста двадцать с хвостиком… Мы тебе поэтому и позвонили, Серег. Поехали прямо сегодня? Туда-обратно сгоняем, глянем сами. – Илья выжидательно посмотрел на друга.

– А что? Погнали! Ирин, ты как? Отпустишь? У тебя тоже отгул, Илья, как я понимаю?

Илья и Ирина утвердительно закивали.

– Во-о-от, правильно! Чего на пару дней-то между майскими работать выходить… В этом году вообще хорошо – много выходных-то. Так, сапоги резиновые у меня в багажнике… Спальник тоже там, если что… Не, ну мы без ночевки постарамся, не смотри так!.. Иринк, ты только это… Наложи поесть чего-нибудь в пакетик какой!

– Да уж не волнуйся, бутербродов вам сделаю сейчас. А вы доедайте пока.

Из Саранска выбрались быстро.

– Как думаешь, упал он или нет? – спросил Илья.

– Если бы молния вдарила – дуб сгорел бы, поди? Тогда б беда была в заповеднике. По телевизору показали бы, не только написали. Ну а от ветров – оно вряд ли. Да и вообще – волшебный он! Сам знашь! Э-эх, родится скоро у тебя дубовенок! Иринка уж не отпустит тебя со мной. Бушь подгузники мешками выносить, а не по священным полянам шляться! – Сергей толкнул локтем улыбавшегося Илью.

– Может, совпадение у нас… – сказал Илья, разглядывая ногти.

– Нету совпадений таких. Не быват. Это я тебе точно говорю. Во-первых, оно сразу. Во-вторых, парень. От дуба ж одни мужики родятся… Ай, шучу-шучу, не дерись! – Серега едва успел увернуться от заслуженного подзатыльника. – Как Ирка-то? Нормально все? – вдруг серьезно спросил он и на секунду оторвал взгляд от дороги, переведя его на Илью.

– Нормально. Теперь – нормально, – кивнул Илья.

За окном пролетали то поля, то березовые посадки, то сосновые леса. Илья не заметил, как задремал. Ему снилось, что он стоит в дупле и смотрит на голубой лоскуток неба. Только неспокойно в этот раз ему, муторно. Легкий, обычно едва слышимый гул внутри дуба постепенно нарастает, и дерево начинает мелко трясти. Звук становится настолько невыносимым, что закладывает уши. Илья пытается выбраться наружу, но ноги оплетают могучие корни и тянут его вниз, в разверзнувшуюся дыру…

– Эй! Хорош дрыхнуть! Приехали! Айда!

Илья судорожно схватился левой рукой за водительское кресло, задев Серегино плечо, и проснулся. «Шеви-Нива» стояла около уже знакомых ему домиков Шимкинского лесничества.

– Че лапашь меня? Выспался, что ль? Царевна Несмеяна… то есть – тьфу! – красавица спяща!

– Серег, да че-то вырубило. И фигня такая снилась… Лучше б не засыпал. – Илья потер глаза и потянулся.

– Айда до лесника дойдем! Спросим, проедем ли вообще. Я по пути сюда много упавших сосен и веток видал.

Они вышли из машины, и Сергей уверенным шагом направился к одному из домов. На стук не ответили. В огороде тоже никого не было. Из сарая показалась тощая курица, вытянула голову с вытаращенными глазами.

– Поехали тогда дальше – че уж, – махнул рукой Серега.

Курица еще больше вытаращила глаза, тоненько кудахтнула, втянула шею и исчезла в сарае.

Они заехали в заповедник и двинулись по песчанке.

Илья приоткрыл окно, и в салон ворвались сладковатый запах сосен, птичий гомон и какая-то весенняя мошкара. Издали доносились звуки бензопилы.

– Поди, сам и пилит, и разгребат. – Серега кивнул на сложенные у обочины сосновые ветки и тонкие распиленные березки.

На первой развилке решили оставить машину и пройтись пешком. Несмотря на старания того, кто очищал путь, валежника лежало еще прилично, да и дорогу размыло.

– Давай рюкзаки сразу возьмем на всякий случай. И переобуться надо. – Илья открыл багажник и вытащил резиновые сапоги с высокими голенищами.

Они углубились в лес. Бензопила звучала все ближе. Не прошло и пяти минут, как они увидели двух человек. Широкоплечий коренастый мужчина сразу же обернулся и козырьком приставил руку ко лбу. Чужих, похоже, издали чуял. Сергей помахал ему. Видимо, это и был местный лесник.

– Серега? Шумбрат! Кода тевтне?[12] – Мужчина вразвалочку зашагал навстречу и по очереди протянул им свою красноватую, грубую ладонь.

– Шумбрат, Иван Трофимыч!

От рукопожатия Илья чуть не поморщился. Не ладонь, а деревянные тиски. Даже на ощупь она была сухая, ребристая, как кора сосны. По дороге Сергей упомянул, что леснику недавно за семьдесят перевалило, но назвать его стариком не поворачивался язык. Подтянутый, глаза молодые, острые, внимательные, будто насквозь видят. Такие и дерево с гнилой сердцевиной сразу определят, и человека. Серега перекинулся с ним парой слов по-эрзянски и быстро перешел на русский, кивнув в сторону Ильи: «Не понимат совсем».

– Куды приперлись-то, говорю? – несколько раздраженно спросил Иван Трофимыч. – Уж не к дубу ли?

– К нему – не к тебе же в гости! – Серега дерзил, но, видимо, знал, что лесник не обидится.

– Сразу предупреждаю: курить будете – окурки в карман, понятно? – Иван Трофимыч выразительно пробуравил глазами Сергея.

– Ты же знаешь, что я свои окурки всегда съедаю, – с послушным видом ответил Сергей.

Трофимыч не смог сдержать улыбки.

– Ты все шуточки свои шутишь. А вот еще один болтун идет. – Лесник кивнул на напарника. – В помощники мне сегодня зятек вызвался, а сам больше языком мелет, чем пилит…

– Здорово! – Подошедший хлопнул по ладони Сергея и протянул руку Илье: – Павел.

В отличие от Трофимычевой, его рука была мягкой и чуть влажной.

– Вы че туда? Дубовят, что ль, намаливать ведешь? – спросил Павел.

– Нет, не за дубовятами мы. Намолили уж в прошлый раз. Вон у него жене рожать в июле! – Серега показал в сторону Ильи большим пальцем и хмыкнул.

Лесник одобрительно покачал головой.

– А как там дуб поживает после урагана? Мы его проведать хотим. – Илья решил сменить тему и сам спросить о судьбе дерева.

– Да нормально… Не, ну несколько веток-то пообломало. А так – еще лет сто точно простоит.

– Во журналюги, а! – Сергей хлопнул себя по бедрам. – Я же говорил, что врут!

– А чего они там понаписали-то? Я ж им как сказал? Дуб, говорю, пострадал, конечно… Ну ветки большие на земле лежат, распиливать будем, а там посмотрим.

– Ну, «пострадал» – это по-ихнему, по-журналистскому, что? Того, дескать. Вот и написали, дураки, не разобравшись. Ва-а-ай, не могу! Трофимыч-дезинформатор! – захохотал Серега.

Илья облегченно вздохнул.

– Может, помочь вам? Что там на дороге? Проехать можно? Мы пилы взяли с собой, топорики.

– Да ладно вам, тут одним днем не управишься. Мы сами как-нибудь. Волонтеров обещали после праздников в подмогу прислать… Проехать нельзя, а пройти – пройдете, если захотите. Только после развилки налево идите – по правой стороне там лужа метров десять в ширину, а вглубь – черт знат сколько. «Буханка» чуть не завязла у нас там до ураганов еще.

– Давай уж дойдем, раз приехали? – Илья вопросительно посмотрел на Серегу.

Тот закатил глаза и вздохнул.

– Вай, пешком туды до-о-олго ведь!..

– Иди-иди, отцу-то покажись хоть, заодно пузо растрясешь! – Трофимыч с усмешкой взглянул на Серегу.

– Айда! – махнул рукой Серега. – Не прощамся. На обратном пути заглянем к вам, – подмигнул он и многозначительно щелкнул себе по горлу.

– А ничего, что ты за рулем? – встрял Илья.

– Дык на чаек, на чаек, скукотинушка ты моя, – успокоил Сергей.

– Вы только смотрите на поляне пикник не устройте! – предупредил Трофимыч. – А то на Первое мая городские додумались – вот ураганы и начались, поди, из-за этого.

Серега понимающе мотнул головой, а Илья лишь растерянно переводил взгляд с лесника на друга и обратно. Из последних фраз он понял не больше, чем из самых первых – сказанных на эрзянском.

Минут пять шагали молча. Сергей только пыхтел и чертыхался, увязая сапогами в песке.

– Про какого отца Трофимыч говорил? Я че-то не понял. – Илья решил взять быка за рога.

– А чего тут не понимать? – Серега остановился и серьезно взглянул на Илью. – Дубовенок я. Только древний.

Илья было открыл рот, да так и закрыл его, не сказав ни слова.

– А Трофимыч, почитай, крестный мне, – продолжил Сергей. – Это он мамку мою на поляну отвел. Тогда туристами тут еще и не пахло. Тайком от отца, чтоб не отругал и не засмеял. Так что дубовый сын я.

– Вот так новости… – тихо сказал Илья.

– Эх, родится твой-то – типа брат мне будет! – Серега хлопнул его по плечу и засмеялся своим громким, глубоким смехом.

– А чего не рассказывал-то?

– Так ты не спрашивал! – невозмутимо ответил Серега и зашагал дальше.

Илья только покачал головой и двинулся за ним.

Чем дальше они шли, тем очевиднее становился урон, нанесенный лесу. То и дело приходилось перелезать через стволы вывороченных с корнем сосен и сломанных молодых березок.

По пути они отбрасывали на обочину упавшие ветки и распиливали тонкие стволы, чтобы хоть как-то помочь Трофимычу и его зятю.

– Вот природа побушевала… Как будто ее разозлил кто… – задумчиво сказал Илья.

– Может, и разозлил. Слыхал, что Трофимыч сказал про пикник? На Священной поляне нельзя есть, не поделившись с лесом.

– И ты в это веришь?

– А как не верить? Мать моя вышла в восемнадцать лет замуж по большой любви, два года брака, а детей нет. По знахаркам ходила тайком. Отец-то фельдшер у меня. Он это все – ну, дуб с поляной – бабкиными сказками называл. Лекарствами лечить мать пытался, травами всякими правильными… А потом кто-то подсказал мамке про дуб. Она смелая у меня. Одна дорогу отправилась искать через чащу, никому ни словом не обмолвилась. Но далеко не ушла: тут же гнус летом. Комары с муху величиной, а она в платье. Руки-ноги голые. – Сергей хмыкнул. – Как набросилось комарье на нее, так она давай орать на весь лес. Ну а Трофимыч то ли грибы собирал неподалеку, то ли ягоды – услыхал. Думал, бабу убивают или насилуют. Продрался сквозь заросли к ней, весь исцарапанный выбежал. Она его как увидала – и бегом, еще громче кричит! Ну потом объяснились, конечно. Мать с перепугу ревет, все и рассказала начистоту. А Трофимыч что – он лес как свои пять пальцев знат. Сразу понял, какие дубы она искала. Куртку на плечи ей накинул, стыдить не стал, а просто отвел на Священную поляну. – Сергей остановился, чтобы перевести дух. – После того похода мамка неделю вся в волдырях ходила и чесалась в кровь. Отец думал, у нее аллергия на что-то… А через девять месяцев, как говорится… Ну что я тебе объясняю? У вас с Иринкой та же история. Дуб-то – он хорошим людям помогат. Только с уважением к нему надо. Если насвинничать, неладное в лесу происходить начинат. Быват, ураганы частят. Или, наоборот, засуха. Быват, Виряву народ видит. А уж если она собственной персоной появлятся – тут беды не миновать.

– Вирява – это кто? – Илья недоверчиво посмотрел на Сергея. В чудодейственной силе дуба он уже не сомневался, но принять существование целого языческого культа вокруг него не мог.

– Эх ты, к дубу кланяться ходишь, а про Виряву не слыхал? Хозяйка она тут! А ее лучше не злить… Чего ты на меня так уставился? Думашь, я того? – Он покрутил пальцем у виска. – Вот поэтому и не рассказываю я про это никому.

Совсем рядом что-то хрустнуло. Илья вздрогнул, а Серега торжествующе поднял указательный палец.

– Пойдем-ка дальше, болтам больно много! Странно, что развилки до сих пор нет. Мы должны были давно ее пройти. – Серега обернулся и посмотрел назад, потом снова вперед.

– Мы что, потерялись? – Илье стало не по себе.

– Какой потерялись? Я тут сколько раз бывал-то, сам подумай. Сейчас будет.

Спустя еще несколько десятков метров они увидели гигантскую лужу.

– Подожди, как мы сюда попали? Трофимыч же сказал держаться левой стороны. Как тут пройти-то? Это ж болото целое! – заволновался Илья.

– Заболтались мы, видать. Свернули случайно. Так… Глубину замерить бы. Палку надо попрямей найти. – Серега начал искать глазами подходящую ветку.

– Слушай, давай вернемся? Тут по пояс воды будет.

Серега на секунду задумался, но потом уверенно шагнул к луже. Найденная им палка ушла в воду сантиметров на сорок.

– Если края держаться будем, даже не зачерпнем, – подытожил он, осторожно погрузил в воду сапог и двинулся вперед, переставляя перед собой палку как глубиномер. – Айда! Или дрейфишь?

Илья неуверенно последовал за ним, стараясь ступать точно туда, откуда друг вытаскивал ногу. Почти на полпути Серега ойкнул.

– Ты чего остановился? – Илье не терпелось оказаться на твердой земле.

– Да нога вроде как… – Серега попытался вытащить сапог и чуть не потерял равновесие.

– Увяз? Вот так я и знал! И че теперь делать?.. Серег… Серег, смотри… Это что? – Илья показал на середину болотца. На поверхность воды выходили пузырьки воздуха.

– Акула, блин! – хмуро пошутил тот. – Да рассла-а-абься, трава гниет, вот газ и выходит.

Пузырьки исчезли, а потом появились в другом месте – чуть ближе.

Илья и Сергей переглянулись.

– Так, давай обопрись на меня и тяни ногу! Покачай ее туда-сюда, – быстро сказал Илья и подставил плечо.

Серега покраснел от натуги, но высвободиться не смог.

– Никак. В коряге, что ли, я застрял? Как держит кто…

У Ильи пробежал холодок по спине. Пузырьки приблизились к ним еще на метр.

– Серега, что это за фигня?! Попробуй вытащить ногу из сапога!

– Знаю я, кажется, что это за фигня, – ухмыльнулся Сергей. Он набрал в грудь воздуха, рупором приставил ладони ко рту и зычно крикнул:

– Ви-ря-я-ява, са-а-аты![13]

– А-а-а… Ты-ы-ы… – эхом отдалось в лесу.

Пузырьки пропали. На мгновение все замерло. Неподалеку послышался то ли шорох, то ли вздох, переходящий в громкий треск, и одна из сосен пошатнулась, а потом с шумом грохнулась метрах в двадцати позади них. Серега дернул ногу, которая неожиданно легко поддалась, и без разбору побежал вперед. Илья бросился за ним.

Выбравшись из болотца, они ничуть не сбавили темпа. Серега спотыкался, тяжело дышал и наконец все-таки поскользнулся и упал.

– Это что сейчас было, а? – Илья с усилием поднял друга и тряхнул его. – Что ты крикнул?

– Я сказал, что хватит.

– Что – хватит?! – воскликнул Илья.

– Да Вирява нас… – Серега оглянулся по сторонам и понизил голос. – Вирява нас кружит и пугат!

Илья вытаращил глаза.

– Ты издеваешься? Тут скрытая камера где-то? – Он заозирался. Лес выглядел как-то пристыженно и молчал. – Так. Долго нам еще? Давай звони Трофимычу, чтоб забрал нас и провел нормальным путем обратно.

– Да попутала она нас, как ты не понимашь? – обиженным голосом сказал Сергей. – Не первый раз это уже со мной. Заигрыват она. Или надо ей чего…

– Давай потом об этом поговорим. Пойдем дальше, а? Того и гляди еще одна сосна надломленная пришибет. Доберемся до поляны, там передохнём, позвоним Трофимычу и скажем, что обратно идем. Дуб как-то адекватнее твоей Вирявы будет, – уже мягче сказал Илья. – Только в дупло я сегодня не полезу, – добавил он, с содроганием вспомнив сон, который видел в машине.

Серега ворча слил попавшую в сапоги воду и недовольно отозвался:

– Вон бетонка уже. Считай, пришли. – Он показал в сторону дороги, вымощенной большими плитами, между которыми торчала прошлогодняя трава.

Присутствие следов цивилизации несколько успокоило Илью, и он первым продолжил путь, отмахиваясь от мошек.

В конце дороги пришлось свернуть на узкую тропинку. Илье снова стало не по себе. Через пару десятков метров впереди показались знакомые очертания деревянных фигур – мужской с воздетыми к небу руками, женской в национальном платье и детской.

– Деревянное «зодчество» стоит… И дуб тоже бодрячком, – отдуваясь и размазывая по вспотевшему лицу болотную грязь, оценил обстановку Серега.

Поляна была засыпана валежником, сорванными цветными лоскутками и мелким мусором. Ураган хорошенько потрепал дуб, но обломал только крупные старые ветви, которые и без того давно погибли и пустым грузом висели на дереве. Всё как и говорил Трофимыч.

– Ну что, давай отдохнем чуток и уберем тут маленько, – предложил Сергей, тяжело усаживаясь прямо на землю.

– Ты давай Трофимычу позвони сначала, – буркнул Илья.

– А с чего ты взял, что у меня его номер есть? Был бы – мы бы сюда из Саранска вообще не поехали. – Серега демонстративно откинулся назад, подложив под голову рюкзак.

Илья только махнул рукой, смирившись со своей участью. Но сидеть, а тем более лежать, на влажной земле ему не хотелось.

– Пойду поближе гляну, – сказал он и, оставив около Сергея рюкзак, побрел в сторону дуба.

С сосны взмыла крупная птица и, тяжело шумя крыльями, пролетела над поляной.

– Смотри-ка – коршун! – Илья обернулся.

Но Серега уже не лежал, а стоял с рюкзаком в руках и смотрел куда-то мимо. Илья снова повернулся к дубу и оцепенел: к ним спиной стояла высокая женщина в широкой расшитой рубахе – такие он не раз видел на национальных праздниках. Ее черные спутанные волосы, скорее напоминавшие шерсть какого-то зверя, спускались ниже пояса. Серега медленно подошел к Илье и дал ему знак оставаться на месте.

– Шумбрат, Вирьава! – произнес он дрогнувшим голосом.

– А-а-а-ва! – снова подхватил его слова лес, перебрасывая эхо то налево, то направо.

У Ильи вздыбились волосы на руках, сердце с силой забилось о грудную клетку.

Дуб зашелестел ветвями, по земле пошла мелкая дрожь, из дупла послышался гул. Женская фигура словно подернулась легкой дымкой и двинулась в сторону дерева. Серега медленно последовал за ней.

– Стой, ты куда? – в ужасе прошептал Илья. – Стой, Серега!

Но тот лишь снова сделал ему знак рукой, чтобы он не приближался. Женская фигура исчезла в дупле. Илья не понял, как Серега оказался у самого дуба, но увидел, что друга почти в тот же момент начало затягивать внутрь. Далекий и тревожный гул, похожий на стон морского чудища, быстро нарастал, переходя в невыносимо высокий звук. Илья закрыл уши ладонями и попятился. Из дуба вырвалась слепящая вспышка, тут же раздался громоподобный раскатистый звук, и Илью ударила в грудь мощная волна, отбросив его назад. Спустя мгновение все затихло.

– Серега! – в панике закричал Илья и не услышал своего голоса.

Он с трудом поднялся на ватные ноги. В ушах звенело, во рту чувствовался металлический привкус, перед глазами плыли белые блики. Не видя под собой земли, спотыкаясь, он подбежал на несколько метров к дереву и издали попытался рассмотреть дупло. Пахло озоном. Из черной глубины дуба никто не отозвался.

Павел

Павел и Трофимыч собирались устроить очередной перекус, когда из леса послышался нарастающий глухой звук. Тесть быстро присел и приложил ладонь к земле. Та едва заметно вибрировала.

– Смотри! – заорал Павел, показывая на белое зарево над макушками деревьев.

В то же мгновение лес тряхнуло, как от взрыва. Пронесся сильный порыв ветра, затрещали деревья. Светлый кусок неба, словно гигантские автомобильные дворники, расчеркнули две падающие вдали сосны. Павел инстинктивно пригнулся.

– Черт! Там же ребята как раз! – Трофимыч вскочил и с проворностью, не свойственной людям его возраста, побежал по тропинке. Павел неуверенно засеменил за ним.

Не успели они добраться и до развилки, как им навстречу, по уходящей влево дороге, выбежал знакомый Сергея – Илья. На его мокром от пота, перепачканном лице отражались страх и боль. Сапоги и одежда до самого верха были забрызганы грязью. Уже издалека Илья начал панически жестикулировать. Трофимыч бросился к нему.

– Где Серега? – Тесть тряхнул за плечи задыхающегося Илью. Его голова лишь безвольно мотнулась.

– Там… взрыв… Серега… в дуб… провалился… Сходите… за ним, – только и выдавил из себя Илья, неестественно громко произнося слова; потер переносицу, пошатнулся и начал обмякать. Трофимыч едва успел его подхватить. Павел кинулся помогать. Голова Ильи склонилась набок, и Павел заметил у него в ухе свежую кровь.

Илья

Илья очнулся оттого, что кто-то тихонько гладил его по щеке. Он с трудом разомкнул тяжелые веки и увидел родное лицо Ирины, озабоченно склонившейся над ним. Жена приспустила на подбородок медицинскую маску и беззвучно шевелила губами.

– Гром… че… – произнес Илья и тут же зажмурился от острой боли, пронзившей правую сторону головы.

Когда он снова смог открыть глаза, Ирина стояла над ним с блокнотом, в котором крупными буквами было написано: «Не пытайся разговаривать! У тебя контузия. Слух восстановится позже!»

Илья обвел глазами комнату, в которой находился. Он явно был в больничной палате. Ирина поймала его взгляд и быстро написала на чистом листе: «Ты в больнице в Саранске».

Илья легонько кивнул и потянулся к блокноту с ручкой. Ирина отдала ему только ручку, а блокнот поднесла к его груди и наклонила так, чтобы было удобно писать. Неуверенной рукой Илья нацарапал: «Что с Серегой?»

Ирина тут же принялась рыться в сумочке, достала сложенный вчетверо листочек, развернула его и показала Илье. На потрепанной бумаге Серегиным неаккуратным почерком было написано: «Уехал, не волнуйся, скоро вернусь».

Илья удивленно приподнял брови. Что за чушь? Он же видел, как Серега бесследно пропал внутри дуба… Как записка могла попасть к жене и почему эта бумажка выглядит так, будто ее лет десять носили в кармане? Он моргнул в сторону блокнота и, когда Ирина поднесла его, написал: «Он выбрался из дуба?»

Ирина два раза пробежала глазами по листку, испуганно посмотрела на Илью и села на стул. Она начала что-то объяснять, потом спохватилась, махнула рукой и склонилась над блокнотом.

«Ты ничего не помнишь? Вы же потом пошли на берег Суры, а там браконьеры рыбу динамитом глушили. Ты первый оказался у воды – и взрыв. Тебя задело, а Сергея почти нет. Он тебя на себе до Трофимыча дотащил. Потом тебя сюда привезли. Серегу вскоре после этого срочно в командировку вызвали. Он через Трофимыча записку передал».

Илья несколько раз перечитал написанное. Круглые Ирины буковки расплывались перед глазами, никак не хотели складываться в слова, но постепенно обрели смысл. Получается, его так контузило, что и Вирява, и Серега, пропавший в дупле, привиделись ему в бреду? Он облегченно выдохнул. Это было логично и понятно… Интересно, пузырьки и падающая сосна ему тоже привиделись? С какого момента его мозг перемешал все события, как колоду карт? Илья зажмурился от боли в правом виске. Ладно, потом… Все потом. Он ласково посмотрел на жену и приложил руку к своей щеке, показывая, что хочет подремать. Та понимающе закивала. Илья сомкнул веки и тут же начал погружаться в сон.

Странно все-таки, что записка такая замызганная…

Легенда о Виряве

Золотистым звонким росчерком, что монета с богатого сюлгамо[14], упала Вирява на землю, ударилась о твердь и рассыпалась облаками мерцающей звездной пыли. Каждое прадерево, каждый лесной працветок, каждый празверь принял в себя ее частицу, а взамен отдал свою. Так Вирява обрела земную плоть. Так стала она Авой, хозяйкой, а Вирь-лес стал ее вотчиной. Так обрела Вирява дар – слышать и чувствовать Вирь, как собственное тело, а Вирь начал ей откликаться, что твоя рука – голове.

Только испугалась новорожденная Вирява, забилась в корни Великой березы, запричитала:

– Матушка Иненармунь, как же я одна со всем дремучим лесом совладаю, как управлюсь?

– Ты Вирьава, лесная дева, лесная хозяйка. Все, что тебе нужно, у тебя есть, – только и был ей ответ из-под кроны Мирового дерева.

Заплакала Вирява – полила лес утренней янтарной росой. Повздыхала, потомилась – потрепала макушки деревьев легким ветерком. Не успела осушить слезы, прикрыть наготу первозданного тела, как слышит: ступает зверь большой, мохнатый, косолапый. Несет зверь на широкой спине панар[15], сотканный из паутины и тончайшей бересты, чуть прозрачной на просвет, и сшитый гибкими травяными стеблями да нежными молодыми ветвями. А по рукавам, подолу и вороту всё ягоды красные: рябина, калина, костяника, зрелые ландышевые шарики. Положил зверь к ногам Вирявы панар, склонил голову с широким лбом, прикрыл черные умные глаза.

Нарядилась Вирява, выбралась из корней Мирового дерева, погляделась в лесное озерцо: хороша! Кожа белее бересты, губы краснее ягод, волосы чернее небесной пустоты в беззвездную ночь. Улыбнулась, рассмеялась, силу свою почувствовала, испила ее сполна. Только хотела от своего озерного отражения оторваться, зверя большого поблагодарить, как тот обдал спину горячим духом, голову к ее плечу приклонил.

– Как твое имя, зверь бурый, добрый? Как имя тому, кто хозяйки своей не убоялся, не зная загодя ее нрава? – спросила тихо Вирява, трепля зверя по косматой шкуре.

– Оф-ф-ф… – вдохнул зверь и поднялся на задние лапы, покрасовался, – …то-о, – выдохнул он, снова тяжело и глухо опускаясь на землю.

– Красивое имя, сильное – Овто![16] – улыбнулась Вирява. – Так и буду тебя звать. Я буду звать, а ты будешь приходить. Будешь приходить и службу мне служить, а я твоей доброты, твоих дружбы и помощи вовек не забуду. Такое мое тебе будет Слово. Слово Вирявы.

Глава 3. Вторая после богини

Варя

Казанский вокзал спешил, матюгался, плевался, иногда извинялся, громыхал пластмассовыми колесами чемоданов. Он пах летним вечером, жареным маслом, металлом и мазутом. Столица представала здесь во всей своей противоречивости и разнообразии. В офисном костюме и шлепанцах на босу ногу. С домашним бутербродом в брендовой сумке. С каменным лицом и крепко зажатым в ладони телефоном, на экране которого светилось сообщение: «Очень ждем!» Провожающие и встречающие, отбывающие и прибывающие, таксисты и зазывалы, молодые и пожилые купались в масляном чаде общепита, вели праздные разговоры и подчинялись абсурду распашных дверей вокзала, норовящих поддать под зад.

На душе у Вари было гадко, но эта живая суета легко вовлекла в свои воды и как будто омыла, унесла часть тоски и боли. Может, и хорошо, что ее отправили в командировку именно сейчас. Останься она в Москве – точно наделала бы глупостей. Наверное, внезапно появилась бы у двери Руслана. В унизительно новом платье и со слишком тщательным макияжем. «Я вот подумала… Нам надо еще раз поговорить. Только по-нормальному, не по телефону же эти вещи делаются… Мы же столько пережили… Попробуем еще раз… Ведь мы совсем молодые, да и медицина не стоит на месте, в конце-то концов! Я готова пробовать сколько нужно…»

Варю передернуло от отвращения к самой себе, хоть и условно-теоретической. Она подавила желание достать телефон и подняла глаза на электронное табло. Вот и путь объявили. Второй. Москва – Саранск, 42-й, фирменный.

– Девушка, простите, вторая платформа – это куда? – пожилая женщина с девочкой лет пяти беспомощно заглянула ей в лицо.

– Так вот же! Поезд уже подали…

«Подали»… Тьфу! Барыня, а не журналист. «Учись писать современным понятным языком! Мы живем в эпоху Великого Соцсетия, когда читателю нужны кликбейт, хайп, шок-контент – и чтобы не жевать, а сразу глотать! А ты где-то между золотым и серебряным веками застряла!» – раздался у Вари в голове голос редактора. Она сгорбилась, посмотрела себе под ноги, потом – вслед торопящейся женщине с девочкой, чудесной толстенькой девочкой… Нет, еще же полчаса до отправления. Она осмотрелась. Кофе, что ли, взять? Ну, чтобы придать своему праздному стоянию хоть какой-то смысл. Ведь ждать с кофе и без него – это категорически разные вещи. Абсолютно. Совершенно. Тьфу! Ведь можно же проще: «разные вещи»… Какая же она умильная, эта девочка…

Вокзальный кофе оказался жиденьким и горьковатым – как и ее настроение. Оставаться в Москве было нельзя, но и ехать не хотелось. Варины земляки – народ прямой. Еще в поезде начнут про семейную жизнь выпытывать: «Замужем? Так когда? Лет-то уже сколько? Деток надо…»

Она повертела в руках пакетик сахара. Как там говорила врач? «Отрава для яичников»? Варя со злобным удовлетворением высыпала все содержимое пакетика в стаканчик. Размешала, сделала глоточек. Лучше! Категорически лучше! Расправила плечи и пошла искать свой вагон. Раз уж угораздило ехать в командировку в родной край, надо получить от нее максимум удовольствия. Провести пару дней в Саранске, маму с папой порадовать, а мимо лавочек со стар-баушками пробежать побыстрее: «Здрасьте-здрасьте, ага, приехала, спешу, простите…» Прогуляться по центру, по набережной, зайти в краеведческий музей или Музей Эрьзи – фотоконтента ради… Ну а потом в это Шимкино, будь оно неладно. И стоило переезжать в столицу, чтобы теперь тащиться обратно в командировку! Кого в Питер посылают, кого в Казань, а ее – великая честь – в Шимкино! Журналистское расследование провести, ага… Уж кто-кто, а она, опытный следователь Варя Шерлокхолмсовна Килейкина, конечно, выяснит, почему там люди пропадают. Хотя можно и не расследовать: живи она сама в селе Шимкино, то тоже бы оттуда куда-нибудь пропала – да так, чтобы никто не нашел. Варя неожиданно для самой себя хихикнула. Какая-то женщина обернулась, оглядела ее с головы до ног и вскинула брови. Варя почувствовала, что краснеет, и ускорила шаг… А вот и девятый вагон.

Вообще-то, на Варе пытались сэкономить и всучить ей плацкарт, хотя командированным полагалось купе. Она смолчала: зачем на конфликт нарываться? Не хрустальная же она – не развалилась бы. Но «небоковых» не осталось, бухгалтерию, видимо, одолела совесть, и ей одобрили купе. Варя оформила на сайте женское, чтобы не оказаться с глазу на глаз с каким-нибудь приставучим хлыщом. Варя не считала себя особенно привлекательной, но неизменно пользовалась вниманием мужчин, особенно постарше. Руслана это ничуть не раздражало, а как будто даже льстило ему. Варя же вспыхивала и густо смущалась – до пунцовых пятен на щеках и шее, – тем самым лишь раззадоривая ухажеров. Отговорки про бойфренда не прокатывали. Кавалеры, как сговорившись, тыкали ее носом в незамужество, словно отсутствие штампа в паспорте лишало ее права неприкосновенности. Теперь-то она понимала почему. Вот, оказывается, как просто порвать отношения длиной в пять лет: позвонил на работу и уведомил – именно уведомил, – что собрал вещи и предлагает немного пожить порознь, «послушать самих себя».

Проводница распахнула дверь вагона и выдвинула на перрон металлический пандус. Навела мост между Москвой и Саранском.

– Давайте ваши билеты, – обратилась она к очереди, мгновенно образовавшейся у вагона.

Варя, стоявшая совсем рядом со входом, каким-то немыслимым образом оказалась почти последней.

– Ой! – вскрикнул кто-то. – Опять вы!

Через два человека от Вари стояла все та же пожилая женщина с чудесной толстенькой девочкой. Видимо, с внучкой.

– Ну надо же, и вы в Саранск? И в том же вагоне! Может, мы и в одном купе будем? У нас женское!

«Конечно, в одном, – подумала Варя. – Разумеется. Чтобы я могла весь вечер смотреть на эти ямочки на локоточках, на эти завитки на затылке, на эти крохотные лаковые туфельки… Вселенной же надо непременно напомнить, а то вдруг я забыла?»

Она сжала зубы.

Проводница сверила ее паспортные данные, и Варя перешла по наведенному мосту в нутро вагона. Гостеприимно разложенная ковровая дорожка морщилась под колесами чемодана. Кто вообще придумал их тут стелить? Не «Оскара» же вручают… Пятое купе.

– Ну вот, я же говорила! – Спину обдало нескрываемой радостью. – Вместе попали! Значит, так надо! Знак!

Варя пожала плечами и выдавила из себя подобие улыбки. Кто бы сомневался.

– Давайте я вам с багажом помогу. – Она задвинула чемоданчик и сумку своих попутчиц под сиденье и поспешно добавила: – Вы устраивайтесь, а я пока выйду. Душно.

Варя выскользнула в коридор и прислонилась лбом к окну, наполовину занавешенному беленькой шторкой. Провела рукой по легкой ткани. Раньше в этом поезде были другие занавески, поплотнее и с вышивкой – «мордовской звездочкой», а сейчас их сменили на типовые. В кармане джинсов пискнул телефон. Варя сжалась. Помедлила, осторожно вынула смартфон и разблокировала экран. Конечно, мама.

«Да, я уже в поезде, – ответила она в мессенджере. –

Соседи нормальные.

Да, женское.

Получилось, ага.

Да, здорово.

И я. Целую».

Ну а кто, кроме мамы?

Марина Дмитриевна говорила без умолку, как будто от ее трескотни зависело, остановится ли поезд или поедет дальше. Девчушка сидела тихо и не сводила с Вари любопытных глазенок. Варя упорно не смотрела на нее и напряженно кивала в такт мелодичному говору соседки. Дочь Марины Дмитриевны жила в Москве, «зашивалась» на работе, времени на дочку даже вечерами не хватало. Поэтому-то Марина Дмитриевна и решила забрать внучку на месяцок-другой к себе в деревню, в Большие Вересники[17], – кур погонять, сосновым воздухом подышать, ягод с кустов пособирать… Самой Танечке эта идея не понравилась, даже обиделась на маму, а куда деваться…

– А вы ведь тоже из Мордовии, Варюша, да? – неожиданно спросила Марина Дмитриевна и выжидательно замолчала.

Поезд громыхнул и резко затормозил. Маленькую Танечку качнуло вперед, и она наверняка больно бы шлепнулась в проход между полками, если бы Варя не успела подхватить ее, тяжелую и мягкую.

– Ох, батюшки! Вай, спасибо! Вы прямо наш ангел-хранитель! – испуганно запричитала Танина бабушка. – Это ведь надо так затормозить! Встречный, что ли, вне расписания?

Варя сглотнула и посмотрела на Танечку. Та быстро вывернулась из Вариных рук, уткнулась в бабушкин живот и засопела.

– Ну-ну, тетя Варя, видишь, какая ловкая! Поймала тебя!

За окном завибрировало, забликовало, и мимо них с громким «тух-тух» пронесся встречный. Потом все стихло, поезд вздрогнул, по-собачьи отряхнулся и нехотя двинулся вперед.

– А ты свою дочку тоже бабушке отдала? – спросила Танечка.

Варя вскочила, пробормотав, что ей срочно надо в туалет, и выбежала в коридор.

Ночью в купе было то душно, то холодно из-за капризов кондиционера. На остановках приглушенно доносились объявления вокзальных дикторов, чьи голоса эхом отскакивали от железа, камня и бетона станций. В окно то и дело брызгал свет фонарей – опускать шторку не стали из-за Танечки, которая боялась темноты. Марина Дмитриевна храпела густым меццо-сопрано, в коридоре деловито постукивали каблуки проводницы. Варя лежала с закрытыми глазами только потому, что так полагается делать, когда хочешь заснуть. В сумбурном кино, которое она показывала самой себе на обратной стороне сомкнутых век, пленка времени то замедлялась, стопорилась, отображая ее, Варю, слушающую, как Руслан сухо и вертко предлагает немного пожить порознь, то ускорялась, демонстрируя ее триумфальное возвращение в столицу с блестящим материалом, который выйдет не в уголке газеты, а на целом развороте – Руслан его просто не сможет не заметить… Чем подробнее Варя представляла свой успех, тем менее неприятным казалось ей предстоящее путешествие. Ну что она, в самом деле? Эрзяне – народ упрямый, но словоохотливый. Конечно, сперва заартачатся, а потом как примутся рассказывать – не остановишь. «Когда это здесь началось?» – спросит она и снимет солнечные очки (их надо будет еще купить). Они увидят, какие заинтересованные глаза у столичной журналистки, проникнутся и переспросят, уже зная, о чем речь: «Что именно?.. А, вы про то, что люди пропадают? Вай… Так давненько…»

Она повернулась к стенке, натянула на голову одеяло и вдруг почувствовала, что ужасно устала – не сегодня, а вообще. Давно. Поезд мерно качал ее узкую постель, как если бы это была колыбелька, из которой она выросла, или гамак, подвешенный между деревьями или столбами. Варя прислушивалась к ощущениям, стараясь понять, нравятся они ей или нет. Пленка времени быстро побежала вперед, и она увидела себя откуда-то сверху, лежащей на спине в чем-то тесном – то ли в лодке, то ли в сундуке. Она нависала сама над собой и вдруг заметила, что руки у нее… Нет, не сложены на груди – вытянуты вдоль туловища. Варе разом стало не по себе, она вздрогнула, пытаясь сбросить с себя морок, но невидимая камера упорно приближала ее собственное лицо, бледное и застывшее… Она раскрыла глаза, вскочила, чуть не ударившись о столик, и ругнулась про себя, что надо бы переходить с валерьянки на серьезные успокоительные. Лучше уж даже не пытаться заснуть, чем представлять такую жуть. Фантазерка фигова.

– Неужели вы так и спали всю ночь сидя?

Варя открыла глаза и увидела заботливо склонившуюся над ней Марину Дмитриевну.

– Через полчаса Рузаевка. – Соседка кивнула в сторону окна. – А там не успеешь оглянуться – и Саранск. Идите скорее в туалет – вам же еще умыться нужно. Я для вас очередь заняла.

Варя с трудом поднялась, размяла затекшую шею и засуетилась.

– Ох и нервы у вас, москвичей! – покачала головой Марина Дмитриевна. – Моя дочь такая же заполошная.

Вот и для Вари словечко нашлось. Заполошная. Она поблагодарила Марину Дмитриевну и вышла за ней в коридор, где на них уже недовольно смотрели те, кто честно отстоял очередь самолично.

– Вот эта девушка вторая после меня будет! Я предупреждала! – объявила Марина Дмитриевна и с гордо поднятой головой прошествовала к туалету, около которого уже переминалась с ноги на ногу сонная Танечка.

Очередь, как по команде, вздохнула и неохотно сдвинулась на шаг, чтобы пропустить вперед Варю. «Вторая после меня» в исполнении Марины Дмитриевны прозвучало как «вторая после Бога». Прямо готовое название для статьи. Только не «после Бога», а «после богини». Кто там у мордвы главный среди женских божеств? Масторава[18], которая мать всех и вся? Или та лесная бабка-ежка, которая Вирява? Варя уткнулась смеющимися глазами в расписание станций и с деланым интересом стала его изучать. Кстати, чем не открывающая сцена для материала? Поезд, разговор с местными… Может, путевыми заметками оформить? Варин мозг оживился и начал вертеть эту мысль, как блестящий камушек, найденный на берегу моря: янтарь или стекляшка?

На обратном пути из уборной Варя заказала у проводницы кофе для себя и Марины Дмитриевны и шмыгнула обратно в купе – долой с глаз нервничающих в очереди ожиданцев. Хотела сделать пару карандашных заметок в блокноте – она предпочитала электронному настоящий, бумажный, – как уже принесли кофе. Танечка смешно заводила носиком, вдыхая густой аромат.

– Варенька, это для меня, что ли? Ми-и-иленькая, так ведь я кофе ни-ни! Давление у меня. Я все больше чаевница. С душицей люблю, со смородиновыми и малиновыми листьями, с мятой. Про томленый чай, конечно, не знаешь? Туда еще зверобой, иван-чай, липовый цвет, шиповник, землянику добавляют. Все сама заготавливаю. Завариваешь в термосе, десять-пятнадцать минут томишь – и только потом пьешь. С медом вместо сахара! Если каждый день пить – болезней знать не будешь!

Варя маленькими глоточками пила кофе, но почти не чувствовала вкуса. Торопливый рассказ Марины Дмитриевны всколыхнул в ней что-то, от чего захотелось почувствовать на языке не кофейную, а травную горечь и сладость, и чтобы полыхнуло в ноздри лесом и лугом, чтобы пробил пот, как после бани, чтобы все дурное вышло, все, что накопилось и темной коркой наросло на сердце.

– А чай по-эрьзински? – продолжала Марина Дмитриевна. – Знаешь такой?

– По-эрзянски? – переспросила Варя.

– Именно по-эрьзински! – бабушка Танечки поднасела голосом на «э». – Который Степан Эрьзя[19] наш любил – на сосновых почках. Все хвори снимает! Эх, ядреный чаек! Зато от кашля-простуды помогает, от головной боли, от давления! И если у кого что по-женски не то, – она понизила голос, – тоже, говорят, первое средство!

Варя почувствовала, как кровь разом прилила к груди и щекам – даже дышать стало трудно. Кивнула, спрятала глаза в почти выпитом кофе.

Марина Дмитриевна резко засобиралась.

– Так, хватит лясы точить. Танюшка, давай печенье доедай и надевай сандалики – скоро подъедем. А ты, Варенька, в Саранск или дальше куда? Я и спросить забыла.

– В Саранск сначала, а потом в Шимкино.

– В Шимкино? У нас там родня. И у вас, да? – Марина Дмитриевна почему-то понизила голос.

– Нет, по работе меня туда отправили, – вздохнула Варя, все еще ощущая краску на щеках.

– А я подумала, что ты эрзянка. Похожа. Эт какая такая работа в Шимкине для столичных может быть? – искренне удивилась Танечкина бабушка и выжидающе замолчала.

– Корреспондентская работа. Журналист я. Статью надо написать. Там люди часто пропадают. Месяц назад вот мужчина исчез. Вывел из леса своего друга с непонятно как полученной контузией, а сам в тот же день пропал. Ну, меня и отправили… на место событий, так сказать. Не слышали про это, кстати? – Варя наконец-то осмелилась поднять глаза на Марину Дмитриевну.

– Не слышала, – поджала та губы. – Осторожней там сама-то. Место это суеты не любит. Леса вокруг Шимкина заповедные, местами нехоженые… – Марина Дмитриевна осеклась на полуслове, посмотрела на Варю, задумалась, но так и не договорила.

Поезд замедлил ход. За окном неспешно потянулись знакомые Варе городские пейзажи, как будто кто-то бережно листал альбом с фотографиями – старыми, до желтизны тронутыми жарким дыханием времени, вперемежку с новыми, яркими, глянцевыми.

– Ну что, прощаться будем, Варвара? – улыбнулась Марина Дмитриевна, вставая. – Позвала бы тебя в гости, так ведь все равно не придешь. И не говори даже ничего, не криви душой!

Она притянула Варю к себе, погладила по спине и вдруг быстро шепнула:

– Ты к шимкинскому дубу сходи. Он и от болезней избавляет, и детей дарует. Только проводника возьми! – И уже громко добавила: – Танечка, и ты с тетей Варей попрощайся!

Легенда о Тумо

Сила дуба – не в его стволе. Даже если в дереве черной дырой зияет дупло, даже если вся сердцевина выточена временем, корни будут питать его до самой верхней веточки кроны. Погибнут корни – погибнет весь дуб. Так и мы.

С каждым годом, с каждым столетием корни дуба разрастаются вглубь и вширь, плотной сеткой оплетая землю под ним. Сруби дерево – ствол погибнет, но корни будут питать пень, и следующей весной он зазеленеет. Так и у людей.

Забудешь о корнях, отрубишь себя от них – а они тебя находят. Или это мы сами находим их? Тягуче и протяжно звучит их голос, высится, оглушает, и тогда поднимаются из глубин веков призрачные Кенкшатя и Кенкшава[20], и открываются закрытые двери, а открытые – закрываются.

Вспышка, полет, боль, пробуждение – и ты уже не только ты, но и все, кто до тебя, и все, кто после. Не здесь ты и не там, а везде одновременно, точно древнее божество. Ты идешь, плутаешь, и страшно тебе, и дивно: сколько тут истинной красоты, вековой мудрости, и милости, и прощения, и строгости, и наказания, и любви вопреки… Идешь и вдруг вспоминаешь и забытый язык, и законы рода, знак которого светит над тобой звездной оправой; и стыдишься, и качаешь головой, точно дерево на ветру: как же я без корней жил-то? Не потому ли ни одной веточки не отрастил?

Где-то в дремучих лесах стоит полый дуб. Тумо[21]. Зайди в него. Пусть сольется твое тело с его стволом, пусть корни пронзят твои стопы, пусть зашумит в волосах золотая крона.

Вспомнил? А теперь загадай желание. И иди обратно, ничего не страшась.

Глава 4. Шумбрат, Саранск

Варя

– Та-а-акси! Берем та-а-акси! – деловито нудели помятые с утра водители-частники на вокзальной площади.

Они подъезжали точно к приходу «московского» на своих колымагах и брали пассажиров поезда еще тепленькими, составляя неплохую конкуренцию фирменным такси. Сколько Варя себя помнила, каждый раз по возвращении в город к ней кто-нибудь из них привязывался. Есть, видимо, такие лица, которые к этому располагают. Лица – открытые книги. Кто ни пройдет мимо – заглянет из любопытства. Чисто полистать. А есть лица-утюги. По ним сразу видно: нос не суй, держись подальше, а то ошпарит отпаривателем. Варя мечтала хотя бы о подобии «утюга», но у нее была ярко выраженная «книга». И да – всех тянуло ее полистать.

– Девушка, вам куда? Химмаш, Светотехстрой, Юго-Запад?

– Да мне по центру. Вам невыгодно будет, – ответила Варя.

Раньше такая аргументация всегда помогала быстро завершить разговор.

– Далеко по центру-то? – с надеждой переспросил таксист.

– Я около площади живу, – почти извиняющимся голосом сказала Варя.

– Ну тогда да-а, тут уж сама дойдешь пешком, – милостиво согласился таксист, цокнул языком и повернулся к ней спиной.

«А когда думал, что на Химмаш, Юго-Запад или Светотехстрой, на „вы“ обращался», – отметила Варя. Но вслух не сказала.

Теперь, с официального разрешения саранского извозчика, можно было идти домой пешком – как она того и хотела. Мимо памятника стратонавтам, налево и вниз по проспекту Ленина, всё прямо и прямо.

Варя шла, постукивая колесиками чемодана, а город потихоньку рассказывал ей, что нового. Там, где был ремонт обуви, открылся магазин косметики. Там, где продавали хозяйственные товары, стали предлагать туристические поездки. А еще потрескалась почти новая плитка; зато на перекрестке, где вечно разверзала пасть огромная лужа, теперь асфальтовая заплата. А еще… а еще… Варя взглянула на отражение в пыльной витрине и, как в старинном зеркале, увидела свой чуть сглаженный, мягкий по контуру портрет. Она с благодарностью улыбнулась. О себе город рассказывал без утайки и прикрас, а на нее смотрел любящими глазами, не замечая огрехов. Ну здравствуй, Саранск. Шумбрат.

Там, где проспект, носящий имя вождя былых времен и ведущий к его памятнику, пересекался с улицей Коммунистической, Варя остановилась. Ее любимый фонтан-«одуванчик» уже работал и в зависимости от направления ветра простирал то в одну, то в другую сторону радужные рукава – к восторгу визжащей малышни.

Наискосок от многоструйной шапочки «одуванчика» виднелся ее дом. На фоне сверкающих зеркальных фасадов соседних зданий он казался сконфуженным и сгорбленным. Как же долго ее здесь не было… Кстати, а сколько? Три, четыре года? Варя окинула дом взглядом – снизу вверх, с первого до двенадцатого этажа, а потом сверху вниз, с двенадцатого до первого. Сморгнула соринку. Дом ее ждал. Дома ее тоже ждали. Надо было подниматься.

– Ты, надеюсь, не обиделась, что мы тебя не встретили? Отец хотел ехать сам, но я сказала: ну куда? зачем? Тут же пешком совсем недалеко, – жестикулировала Варина мама, последней усаживаясь за стол. – Говорю, дойдет – разомнется, по-спортивному, по-молодому, а то все время сиднем сидит у себя там в офисах…

– Конечно, не обиделась, мам. Близко же…

– Мне кажется, ты пополнела? Ничего у вас там с Русланом не намечается?

– Лида… – Варин папа неодобрительно покачал головой.

– Ну а что – Лида? Я мать, могу спросить? Или нет?

– Мы с Русланом расстались. На время, – неопределенно дернула плечом Варя.

Мама вскинула брови.

– На время? Ага, как же! Пишем «на время» – «навсегда» в уме.

– Ли-ида… – Папа обреченно вздохнул.

– Ну чего ты «лидкаешь»? Ей же надо понимать и не строить дальше планов на этого… кхм… молодого человека. Другого найдет. Да, Варь?

Варя переводила взгляд с мамы на папу. Какие же они разные. И вот всю жизнь вместе. А они с Русланом… хоть и такие… такие похожие… были.

– Так, Варя, давай-ка ешь, потом наболтаетесь. – Папа подвинул к ней тарелку с сырниками. – Мама для тебя старалась.

– Да-да, я даже встала пораньше, чтобы успеть!

– И как, успела? – Папа выразительно взглянул на маму.

– Успела. – Мама с достоинством качнула головой, мгновенно выпрямив спину. Она умела оказывать услуги с видом дворецкого, знающего и тайны своих господ, и цену себе. И разумеется, ее лицо попадало под категорию «утюгов».

В воздухе заискрило.

– Ну что же, теперь, когда мы в курсе, что жениха у нас больше нет и ничего интересного, кроме беспричинного набора веса, не предвидится, – резюмировала Варина мама, – хотелось бы подробнее узнать, какие такие неотложные дела у столичной журналистки в селе Шимкино? – Слово «село» она почему-то произнесла через «э».

Пока Варя пыталась взять под контроль сбившееся дыхание, рядом послышался глухой звук. Это папа картинно ударился лбом о столешницу.

– «Не реви! – За спиной у Вари раздался голос мультяшного Карлсона. – Кому говорю, не реви!»

Папа.

– Дурачина. Как ты тут меня нашел? – рассмеялась Варя, вытирая слезы. Мамины шпильки все-таки разбередили едва затянувшиеся раны.

– Как будто я не знаю, где обычно целуется и плачет моя собственная дочь, – хмыкнул он. – И потом, это самое романтичное место в шаговой доступности от квартиры! – Папа показал на городской пейзаж, вид на который открывался с общего балкона на последнем этаже их дома.

– Плачет и… целуется? Ты что, раньше за мной следил? – ужаснулась Варя, мгновенно почувствовав себя подростком, пойманным с поличным.

– Зачем сразу «следил»? Выполнял свои обязательства по родительскому надзору, – невозмутимо парировал папа. В глазах у него заплясали чертенята.

– То есть нарушал мои личные границы? – Варя сощурилась.

– Следил, чтобы другие не нарушили твои личные границы! – Он поднял указательный палец.

– Значит, все-таки следил!

Папа хлопнул себя по бедру.

– Подловила меня! Эх, Варюшка моя! – Он мягко притянул ее к себе. – Варь, ты же знаешь, что мама не со зла… – сказал он, немного помолчав.

– А с чего тогда? С добра? – Варя высвободилась из объятий и заглянула ему в лицо.

– Представь себе, да. Она так пытается тебя подбодрить. А по-другому не умеет. Я в этом тоже не очень… Но мы оба тебя любим… – Папа развел руками и сразу стал похож на большую неуклюжую птицу.

– Ну хватит, а то я снова расплачусь.

– Из-за чего вы с Русланом разбежались-то?

– Пап, давай не сейчас, правда.

– Ну ладно. А в Шимкино ты зачем?

– Тебя мама подослала?

– Нет, я сам себя подослал.

– Смотри у меня! – погрозила ему Варя. – В Шимкино меня отправил Львовский как главную мордовку в редакции. Ты, говорит, там за свою сойдешь, – Варя хихикнула. – А я говорю: я ни по-эрзянски, ни по-мокшански ни гу-гу. А он мне так с губы: «Этого и не понадобится. По-мордовски[22] же умеешь?» – Варя не выдержала и прыснула на последней фразе.

Просмеявшись, папа утер глаза.

– А вообще, жаль, что ты совсем не помнишь эрзянский. Лет до пяти так хорошо говорила ведь!.. – Он тряхнул головой: – И все-таки зачем тебе в это богом забытое сэло, доченька? Зачем?

– А вот этот – ничего такой! – Мама ткнула в одну из разложенных на столе газетных вырезок и распечаток новостных сайтов с фотографиями пропавших людей. – Если найдешь этого… как его там… – она заглянула в статью, – Сергея Тумайкина в процессе своего, так сказать, расследования, – надо брать!

– Он для Вари старый, – заметил папа. – И, по-моему, толстоват.

– Зато глаза добрые! И ничего не старый! Это ты старый… – Мама продолжала изучать фотографию. – И вообще, он мне кого-то из моей юности напоминает.

– Так и скажи, что он тебе нравится, – хмыкнул папа. – Чего Варе-то его навязываешь?

– Позвольте вам напомнить, что никого из пропавших найти не удалось даже полиции, – сказала Варя и принялась собирать бумаги со стола. Ту, что пристально рассматривала мама, она взяла первой. С фотографии на нее почти укоризненно взирал Тумайкин.

– Ну подожди, мы еще не на всех поглядели! – возмутилась мама.

– Вы мне не помогаете, а только ерничаете, – буркнула Варя.

– А как мы можем тут помочь-то? – без тени иронии возразила мама.

– Например, найти что-то общее у всех этих пропавших. Или, наоборот, что-то особенное… Ладно, забудьте! – отмахнулась Варя, укладывая вырезки обратно в папку.

– Не знаю, как это может помочь делу, но со своей невысокой колокольни замечу, что все они, судя по всему, местные. Хотя тебе это и так было очевидно, да? – поднимаясь из-за стола, произнесла мама.

– Э-э… – Варя задумалась. – Вообще-то, нет, мне это не бросилось в глаза.

– Потому что это не так. – Папа побарабанил пальцами по столу. – Вот тот, который так понравился нашей маме, жил в Саранске, а в Шимкино ездил со своим другом на отдых. Ты же с ним сегодня встретиться должна, Варюш, да? С товарищем Сергея? Вот… А, и одна москвичка среди пропавших тоже есть.

– Так, может, дело не в том, где они жили, а в том, откуда они родом? – хмыкнула мама.

– Интересная теория, – кивнул папа. – Варя, вот тебе и первая задачка: проверить, все ли пропавшие родом из Мордов… Стоп! Или: все ли пропавшие – мордва?

– Представляю заголовок: «Мордва пропащая: там, где теряются люди и следы великого этноса». – Мама изобразила, как водит пальцем по строкам воображаемой газеты.

– Чего вы ржете? Мне туда, между прочим, ехать! – с трудом выдавила из себя Варя.

– Ты запиши заголовок-то, запиши! А то я потом забуду! – заливалась мама, подзадоривая папу и Варю, и вместе с этим семейным смехом в воздухе дрожали и растворялись и напряжение, и неловкость встречи, и зачем-то сказанные обидные слова, и еще много чего, чему Варя не могла подобрать названия.

Кухонные занавески надували полосатые животы на сквозняке, июльское солнце набирало силу, на тарелке стыли сырники, и Варе казалось, что она никуда не уезжала, а вот так и продолжала жить в родительском доме наискосок от «одуванчика» с радужными рукавами.

О встрече с Ильей Кулаевым – другом Сергея Тумайкина, который пропал последним, – Варя договорилась еще за две недели до поездки. Она нашла Илью по старой фотографии в соцсетях, где его отметил Сергей. Что Илья – тот самый друг, с которым Сергей, согласно сумбурным новостным заметкам, побывал в Шимкине непосредственно перед своим исчезновением, ей подсказали профессиональное чутье и подпись: «Не разлей вода». Эту гипотезу Варя проверила коротким сообщением с личного, а не газетного аккаунта, чтобы не отпугнуть: «Я по поводу поисков Сергея. Пожалуйста, свяжитесь со мной». За этой фразой следовал номер ее телефона. Когда даешь людям подкрепленный нужной наживкой выбор – позвонить или не позвонить, – они почти всегда выбирают первое. Когда просишь поделиться личным номером – почти всегда получаешь отказ.

Манипулировать, опираясь на основы популярной психологии, играть на чувствах, да еще посредством недоговорок, ей было неприятно, как и многое другое в профессии журналиста, но свое дело она знала хорошо. Варино располагающее лицо-книга здесь тоже было весьма кстати и довершало остальное: люди быстро раскрывались в общении с ней и частенько сбалтывали лишнее или доверяли ей что-то, чего не доверили бы другому малознакомому человеку. Она подозревала, что главред тоже это чувствовал и именно поэтому назначал ее на неприятные или сложные интервью, пользуясь и этим Вариным неочевидным талантом, и ее безотказностью. Если нужно было перехватить на блиц-интервью политиков или поп-звезд – посылали бойких и пробивных коллег с лицами-утюгами. Если требовалось поговорить с пострадавшими от наводнения, с воспитанниками детского дома, со свидетелем несчастного случая или с жертвой насилия – отправляли Варвару Килейкину.

Илья позвонил ей почти сразу. Узнав, кто на самом деле Варя и что ей нужно, он, разумеется, долго отнекивался, ссылаясь то на последствия контузии, то на усталость от допросов-расспросов, то на нежелание стать объектом насмешек, которым и без того являлся. Региональные желтые СМИ и паблики в соцсетях пестрили заголовками из разряда «Глушили рыбу – приглушили туриста», «Пошел в лес за грибами – свернул к реке с рыбаками».

Варя сразу пообещала ему полную анонимность и отключенный диктофон, но согласие на встречу удалось выпросить только после того, как она упомянула, что готова оповещать его о ходе расследования и поисках Сергея. Последнее обещание она собиралась выполнить в любом случае, а по поводу анонимности планировала поторговаться на месте. Как и со своей совестью. Варя понимала, что Кулаев – единственный источник, на который она могла ссылаться. Он был важным свидетелем, так как провел с Сергеем последние часы до его исчезновения, что бы ни стало тому причиной – попойка, встреча с браконьерами или самим чертом. Варя не исключала ни одной из версий. Опыт показывал, что порой именно самое невероятное предположение и являлось верным.

Они договорились вместе пообедать в день Вариного приезда в одном из кафе на выбор Ильи. Он предложил «Трех медведей» на набережной реки Саранки. Варя с радостью согласилась: кафе было симпатичным и находилось недалеко от ее дома.

Она вышла заранее, чтобы заодно прогуляться по центральной площади и не спеша пройти по спуску к парку, одним боком прильнувшему к набережной. Обычно перед интервью Варя заранее прокручивала в голове вопросы, их последовательность и даже то, как она представится и поприветствует своего собеседника. Но, глядя на улицы и места, исхоженные, избеганные и излюбленные в детстве, еще смутно пахнущие сахарной ватой и горячим асфальтом, впитавшие частичку ее самой, ставшие свидетелями первых страстей юности, Варя никак не могла сосредоточиться. То и дело вертела головой, как ребенок, ищущий отличия между двумя почти одинаковыми картинками, с той лишь разницей, что она была уже не ребенком, а картинки существовали в разных измерениях: одна – в ее воспоминаниях, а другая – здесь и сейчас. Иногда она останавливалась глазами на чьем-то лице, и мозг помимо ее воли начинал напряженную работу, сканируя и распознавая знакомые черты, искаженные течением времени. К лицам время беспощаднее, чем к улицам.

К удивлению Вари, Кулаев уже ждал ее. Обычно респонденты опаздывали или приходили в последнюю минуту, но этот оказался более чем пунктуальным. Он и выглядел как джентльмен: несмотря на жаркий полдень, пришел в длинных брюках и закрытых ботинках. Расстегнутый воротник тонкой бежевой рубашки с короткими рукавами был единственной вольностью, которую себе позволил Илья. Варе тут же захотелось втянуть голые пальцы в кожаные босоножки. Хорошо хоть сарафан надела, а не в дорожные шорты обрядилась.

Видимо, почувствовав Варин взгляд, он обернулся, вскочил, торопливо бросил: «Здравствуйте!» – немного помялся и зачем-то обошел столик. Лишь когда он взялся за спинку стула и отодвинул его, Варя поняла, что Илья «ухаживает за дамой». Интересно, а где прятались вот такие мужчины, пока она жила в Саранске? На правой руке блеснуло золотое кольцо. Разумеется. Такие мужчины прятались за женами.

– Варвара, – представилась она. Часть заученной фразы про «корреспондентку газеты бла-бла-бла» она решила опустить.

– Очень приятно! Илья. Ну, вы знаете мое имя, собственно, да… – неловко закивал он, все еще стоя рядом с ее стулом.

Варя поспешила сесть, чтобы положить конец этому церемониалу. На столике уже стояли бутылка негазированной воды и два стакана. От мысли, что придется уговаривать Илью изменить решение насчет анонимности интервью, Варе заранее стало невыносимо тошно. Прежде чем она успела выдавить из себя стандартное «спасибо, что пришли», Илья удивительно быстро обежал вокруг столика, сел на свое место и шепотом спросил:

– Ну что, вам уже удалось найти какие-то зацепки?

– Зацепки? – опешила Варя, которая никак не думала, что первый вопрос задаст не она.

– Ну… Как это сказать… Вы же расследуете этот случай? – Кулаев посмотрел на нее с такой искренней надеждой, что Варя показалась себе обманщицей, выклянчившей у ребенка деньги, которые бабушка дала тому на батон.

– Илья, – она с наигранной самоуверенностью налила себе воды, – я же объяснила вам по телефону, что я не сыщик, а журналист. Это не одно и то же.

– Не одно, – невозмутимо согласился Кулаев и похлопал светлыми ресницами. – Вы сказали, что ведете журналистское расследование.

– Вот именно. Точнее, начинаю. И главная зацепка в моем расследовании – это вы.

– Я? – Илья показал на себя пальцем.

– Ну да. – Она залпом осушила стакан.

– А я думал… вы за это время…

– …уже что-то нарыла и вам сейчас расскажу?

Вместо ответа Илья откинулся на спинку стула.

– «За это время» мне удалось собрать кое-какой материал о людях, пропавших в Шимкине и его окрестностях за последние пять лет, и договориться о нескольких интервью, в том числе с вами.

– А еще с кем? – как-то обреченно спросил Илья.

– Это конфиденциальная информация.

– Ну да… Но это хорошо! – оживился он. – Значит, я хоть и главная зацепка, но не единственная!

Варя натянуто рассмеялась. Знал бы он, что вторая зацепка – это лесник из Шимкина, у которого не было ни соцсетей, ни, судя по всему, даже телефона. Лесника она надеялась найти и уговорить пообщаться непосредственно по приезде в Шимкино. У других же пропавших либо не осталось родственников, либо они были невменяемыми, как отец москвички, который не смог справиться с потерей дочери и несколько лет подряд не покидал Версеневской психиатрической клиники, прозванной в народе «Версеневкой». Контактами родителей Сергея нехотя поделился Илья, но данные оказались неактуальными: номер телефона давно принадлежал другому абоненту, а по названному адресу они не проживали. Более того, из соседей семью Тумайкиных никто не помнил. В какой-то момент Варя даже засомневалась в их существовании.

– Илья, давайте начнем вот прямо… с самого начала? Из открытых источников мне известно, что вы и Сергей Тумайкин отправились вместе отдыхать в шимкинский лес на майские праздники. В процессе этого самого отдыха вы оба каким-то образом попали на берег Суры, где браконьеры глушили рыбу. Вас задело ударной волной, и Сергей вывел вас в лесничество, где обратился за помощью. Потом вас с признаками контузии, уже в бессознательном состоянии, отвезли в больницу в Саранск, там вы и пришли в себя спустя сутки. А Сергей уехал в срочную командировку, из которой не вернулся. Верно?

– Вроде бы да.

– А если не «вроде бы?

– Давайте сначала закажем что-нибудь, Варвара? – Илья почесал затылок и заозирался в поисках официантки. – Здесь вкусно кормят.

Заказ пришлось ждать почти сорок минут. Примерно столько же понадобилось Варе, чтобы разговорить Кулаева. Каждый раз, когда она добиралась до момента с контузией, он путался. И хотя это было вполне объяснимо, учитывая полученную травму и ее последствия, Варю не покидало ощущение, будто Илья увиливает или чего-то недоговаривает.

– Когда Сергей повел вас обратно в лесничество, где именно вас с ним встретили лесник и его зять? Этот момент вы еще помните?

– Кажется, мы встретились на развилке неподалеку от Священной поляны, – пожал плечами Илья.

– Священной поляны? – повторила Варя.

– Ну да.

– Разве вы шли не от реки?

– По логике вещей – да.

– По логике вещей вы шли от реки, но встретились недалеко от Священной поляны?

– Ну там все рядом. Я плохо помню, Варя. Я же почти сразу сознание потерял. – Илья развел руками.

– Если бы «почти сразу», то это случилось бы около реки. А вы прошли приличный путь. Значит, вы потеряли сознание только после того, как Сергей вывел вас к леснику?

– Кажется, еще раньше.

– А если раньше, то как Сергей вас дотащил? Он, конечно, выглядит очень крупным и сильным мужчиной, но и вы не из хилых.

– Я не помню.

Варя потерла лоб.

– Вернемся еще немного назад. Значит, вы с Сергеем спустились к реке, вы шли первым, и вдруг… Раздался взрыв?

– Варя… Я не помню, как мы спускались к реке.

– Вот как, значит… Но вы же сами рассказали полиции и журналистам, что получили травму там.

– Ну да… То есть я это рассказал, потому что так сказал Трофимыч. А ему – Сергей.

– А вы сами этого не помните?

– Получается, что нет.

– Хм… А как Сергей вывел вас к леснику и его зятю – помните?

– Я смутно помню, как бежал по лесу и как мы их встретили. Они были очень напуганными.

– Ага, значит, вы сами бежали по лесу, а не Сергей вас тащил?

– Видимо, сначала он тащил меня, а потом… потом держался позади.

Варя пыталась нащупать момент времени, когда Илья в последний раз осознанно видел Сергея, но пробелы в его памяти выявлялись даже там, где она не ожидала их найти.

– Давайте не так, – предложила она наконец. – Давайте вы мне расскажете что-нибудь другое. Вот вы Священную поляну упомянули. Она правда священная? Почему ее так называют?

– А вы не в курсе? – воспрянул Илья. – Это же местная достопримечательность! Там растут древние дубы, и один из них – не то чтобы волшебный, но говорят, что он…

– …исполняет желания? – вырвалось у Вари.

– А, значит, вы все уже знаете, – почти разочарованно кивнул Илья.

– Нет-нет, простите, рассказывайте! Мне просто о нем в поезде одна женщина говорила, но без подробностей. Так, значит, он там, на Священной поляне?

– Да! Его многие тоже называют священным, – закивал Илья.

– Бывают же совпадения! Утром узнала о нем от попутчицы, и вот теперь вы мне об этом же дереве рассказываете.

– Знаете, Сергей не верил в совпадения. Я тоже не верю. Видимо, вам об этом дубе нужно было узнать. Мы с женой о нем тоже узнали лишь тогда, когда было очень нужно. – Илья грустно улыбнулся.

– Простите, что пришлось долго ждать, – раздался голос официанта над Вариным ухом. – У нас сегодня много гостей. Приятного аппетита!

Перед ней появилась глубокая глиняная миска с солянкой, а напротив Ильи – живописно оформленная тарелка с двумя котлетами, обвалянными в сухариках.

– На лапки похоже, – хмыкнула Варя.

– Так оно и есть. Это овтонь лапа[23] – «медвежья лапа» переводится.

Варя растерянно заморгала.

– Надо мне было догадаться порекомендовать вам это блюдо. Как местный неместному. Хотите попробовать? Шедевр национальной кухни!

– Выглядит очень вкусно, но нет, спасибо. – Варя сглотнула. «Местный неместному»… Она предпочла не возражать. Н-да. Прожить большую часть жизни в Мордовии и впервые увидеть блюдо, возведенное в разряд шедевра… Молчи, Варвара, за неместную сойдешь.

– У этого блюда есть своя история. Красивая и… эм… брутальная. – С появлением на столе обеда настроение у Ильи заметно улучшилось. – Говорят, эрзянским парням раньше не разрешали жениться до тех пор, пока они не станут настоящими мужчинами. А настоящим мужчиной считался тот, кто на охоте убил медведя. Поэтому своим невестам парни присылали в подарок жареную медвежью лапу. – Он надрезал котлету, и из нее брызнул сок. – Сейчас, конечно, медвежатину никто не ест. Делают котлету из разных видов фарша – не буду врать, не помню, из какого мяса именно. А потом сухариками украшают – изображают когти зверя.

– Жалко мишек… – протянула Варя, которую слегка замутило. – А разве медведь не считался у эрзян и мокшан священным животным? – Она решила блеснуть теми скудными остатками знаний, которые чудом застряли в ее голове после курса культурологии, и сменить тему.

– Очень даже. За медведя даже девушек замуж отдавали – ну, символически, само собой. Но со временем мишка, видимо, потерял свой статус…

– …и его пустили на котлеты, – хмыкнула Варя.

– Такая вот судьба незавидная, – рассмеялся Кулаев.

– Илья, можно еще вопрос не по теме? Вы сказали, что про «волшебный» дуб узнают тогда, когда это нужно. Что вы имели в виду?

– Ох, Варвара… Над вами же часто шутят насчет любопытства и носа? – Он отложил вилку. – Ладно. Расскажу вам еще одну местную легенду. И кое-что личное. Только обещайте, что в вашу статью это не попадет.

Варя сидела на одной из укромных лавочек «собачника» и ревела. Еще в школьные и студенческие годы она частенько приходила в этот небольшой парк за памятником Ленину, чтобы в уединении зализать сердечные раны или прийти в себя от каких-нибудь учебных невзгод. Парк пользовался популярностью у владельцев собак, благодаря чему и получил свое народное название «собачника», и Варя саркастически видела себя в такие моменты побитой псиной, которую тоже кто-то привел сюда выгуливать. Семейная драма, доверенная ей Ильей, словно открыла податливые шлюзы, и через них хлынул соленый поток застоявшейся обиды.

Когда Илья и его – тогда еще гражданская – супруга Ирина почувствовали, что их семейное планирование затянулось, Кулаев пошел проверяться первым. Когда оказалось, что проблема не в нем, он решил скрыть это от Ирины, надеясь, что природа со временем возьмет свое. Когда Ирина, тоже втайне от Ильи пройдя расширенный чек-ап, выяснила, что естественная беременность в ее случае из разряда чудес, и рассказала ему все начистоту, чтобы освободить от каких-либо обязательств, Илья… предложил ей выйти за него замуж. Когда после нескольких лет гормональной терапии и безуспешных процедур ЭКО у Ирины началась депрессия, Кулаев и его друг Сергей по очереди дежурили в их квартире. На всякий случай. Когда она снова смогла вести нормальный образ жизни, Сергей привез их на Священную поляну к шимкинскому дубу. Там Ирина загадала желание, не раскрыв его никому, хотя каждый из них знал, о чем именно она шептала в дупле. Повязала ленточку на ветку дуба и оставила игрушку – в дар.

И вот теперь Илья и Ирина ждали рождения первенца, который должен был появиться на свет буквально через пару недель. Когда Кулаев произнес эти слова, его лицо разгладилось, стало светлым-светлым, а глаза увлажнились.

А потом он долго оправдывался, что вторая, «шимкинская», часть его истории может показаться суеверием отчаявшихся, пережитками язычества, глупостью, в конце концов, что Варя вправе не верить в то, во что невольно поверили они, а она сидела, глядя куда-то мимо Ильи, и думала, что не может поверить не во вторую, а в первую часть этой истории. Беременность, наступившая после псевдоязыческого обряда у дуба? Почему бы и нет. Мужчина, который предложил женщине выйти за него замуж, несмотря на выявленное бесплодие? Приторная сказка.

Рассказ о том, как Сергей и Илья сорвались в Шимкино после бури, чтобы проверить, не погиб ли дуб, как решили помочь леснику, она слушала словно сквозь туман и в то же время с полной уверенностью, что так оно и было. Теперь все выстраивалось в стройную логическую цепочку. Все, кроме их похода на реку и контузии. На то, чтобы дожать Илью, искусно заставить сболтнуть что-то еще, у нее не хватило сил. В горле ежился комок невыплаканных слез.

Варя машинально листала заметки, которые сделала по ходу разговора, и перед глазами у нее расплывались неаккуратные каракули: «И. не помнит, как они шли к реке», «не помн., как получил травму», «не помн., где был С. при встр. с лесником после взрыва». Между моментом, когда друзья пришли на Священную поляну, и моментом, когда Илья увидел лесника с зятем, зияла черная дыра. Или белая. Пробел.

Варя поймала себя на том, что перестала дышать. А что, если что-то произошло вовсе не на реке, а в лесу или даже на самой поляне? Что-то, из-за чего Илья частично потерял память, а Сергей попал в беду или погиб? И если так, то где в этот момент были лесник и Павел? Что видели? И чего недоговаривают? Она утерла остатки слез, повертела в руках телефон и набрала Кулаева.

– Я как чувствовал, что это не последний наш разговор за сегодняшний день, – сказал тот вместо приветствия.

– Илья, а как давно были знакомы Сергей и лесник? И нет ли возможности поговорить с зятем Ивана Трофимовича – этим самым Павлом?

– Вы едете в Шимкино? Точнее, когда вы едете в Шимкино, Варя?

Легенда о трех сестрах

Мерно и сонно покачивалась юная Вирява на теплой спине Овто. Там, на границе ее вотчины, упали в день сотворения две другие звезды. Кто они? Такие же лесные девы, что и она? Хозяева иных пределов? Други или недруги? Как бы ни стучало в груди, как бы ни пекло щеки от одной только мысли о ком-то неведомом, способ узнать был лишь один: выйти из родного леса и увидеть своими глазами.

Несколько дней и ночей шла она шаг в шаг с могучим Овто через густой Вирь, и чем ближе они подбирались к его краю, тем труднее было ей идти. Где Овто бежит – Вирява бредет. Где он бредет – она еле пудовые ноги поднимает. Подставил ей тогда спину Овто, понес на себе, обливаясь потом. С каждым шагом все тяжелее становилась Вирява. Когда сквозь древесные ветви брызнул свет Чипаза[24], Овто едва переставлял лапы. Как открылось их взору млеющее под солнцем поле, упал медведь, придавленный невыносимой тягой.

– Прости, Вирявушка. Нет тебе дальше дороги, – тихо произнес зверь.

Скатилась Вирява с косматой спины и тут же крохотной стала, не выше травинки.

Встрепенулся Овто, забегал, запричитал:

– Не уберег я молодую хозяюшку нашу, вай-вай, не хватило ума у Овто!

Выглянула тогда из травы Вирява:

– Здесь я, друг милый!

А у самой коленки подкашиваются: вкруг нее трава да цветы – что сосны да дубы в родном лесу. Овто же ей чудовищем лохматым показался.

Раздался над ней мягкий голос – так шелестит набухшее пшеницей поле:

– Здравствуй, сестренка! Вот и свиделись.

Подняла Вирява голову, а над ней, вся в золотых одеждах, склонилась красавица. Светлые кудри выбиваются из-под панго[25], глаза что василек, брови с ресницами совсем светлые, цвета колоса. По всему видно – хозяйка полей и лугов. Паксява[26].

– Шумбрат, Паксявушка! – поклонилась Вирява. – Что же ты меня в своей вотчине так привечаешь? Меньше травинки меня сотворила, а сама головой до Чипаза достаешь.

Нахмурилась Паксява.

– Оттого мне такая сила дана, чтобы ты, Вирявушка, мои поля да луга не вытоптала, чтоб лесное зверье свое место знало, как и ты сама. Где моим владениям начало, твоим – конец.

– Много дней и ночей ждала я нашей встречи, сестрица, но не такой ее себе представляла, – покачала головой Вирява. – Подарок тебе несла – отдам, не обратно ж нести. Если захочешь ты спрятаться от чужого глаза, сможешь ты отныне вмиг лесной куропаткой оборачиваться, – сказала и с ладони мерцающее перышко сдула.

Поймала его Паксява, закусила губу, промолчала. Только глазами проводила Виряву – как она меж травы к медведю пробиралась.

Лишь когда они оказались в лесу, а Вирява обрела прежний облик, донесся до них голос:

– Не серчай, сестрица. Ведява[27] то же тебе скажет.

Побрели Овто и Вирява через Вирь туда, откуда издалека слышались плеск волн, тянуло водорослями, илом, мокрым песком. И вновь содеялось с Вирявой так, что у края лесного навалилась на нее неподъемная тяга, увязли ее ноги в земле. Вынес ее Овто, насколько выдюжил пройти, на берег реки, а там – нагая, с волосами до пят, вся в капельках воды, словно лепестки цветов поутру в росе, сидит хозяйка рек и озер Ведява, молодым телом красуется.

– Шумбрат, Ведява, сестрица моя, – молвила Вирява, кланяясь, – вот и свиделись.

– Шумбрат, Вирява! – поджала губы Ведява. А сама глядит – не осыпается ли речной берег под Вирявиным весом. – Свиделись – и добро. Ступай обратно в свою вотчину, там тебе место. – Так сказала и прыгнуть в прозрачные воды собралась.

– Вот как ты меня привечаешь, сестрица, – едва вымолвила Вирява. – Много дней и ночей ждала я нашей встречи, но не такой ее себе представляла. Что ж, уйду. Только есть у меня для тебя подарок. Отдам – не обратно же нести. Если захочешь побывать в моей вотчине – вот тебе ключ. Где ключ воткнешь, там родником пробежать по лесу сможешь, озерцом ко мне заглянуть. – И бросила ей ключик слюдяной.

Засмеялась Ведява.

– Думаешь, воде твое позволение нужно? Где хотела побывать – я уж побывала. Как ты в гладь озерную собой любовалась – видала. А тебе по гостям нечего ходить. Не расти лесу ни в реке, ни в поле. Не бывать полю ни в лесу, ни в озере. Только я куда захочу – туда побегу! – расхохоталась, разбежалась, водяными брызгами окатила и была такова.

Утерла лицо Вирява, как от плевка, сжала кулаки, чтобы не расплакаться. Превозмогая тягу, расправила плечи и с прямой спиной ушла к себе в лес, а как скрылась в глуши – упала ничком и зарыдала. Неужто ей одной вечность коротать? Неужто нет никого, кому до нее дело есть?

Поднялись в лесу стон и крик звериный, закачались, заскрипели деревья. Ощетинился Вирь, а его хозяйка вдруг почувствовала, как все выше и выше поднимается. Глянула вниз: Овто не больше волчонка стал. Осмотрелась: вокруг зеленое бархатное море шумит-гуляет. Лишь тогда поняла, что громадной сделалась, силу леса приняв.

Семимильными шагами понеслась Вирява обратно к речному берегу, сотрясая все вокруг. Вырвала великанскими руками несколько деревьев, словно сорняки, да и закинула их издалека в воду. Запруда образовалась посреди реки. Вышла та из берегов, залила поле, подмыла лесные окраины. Смешались вирь-лес, пакся-поле да ведь-вода, а Вирява в гневе своем захохотала.

– Не бывать лесу в реке?! Не бывать полю в озере?! – И знай себе деревья кидает да посмеивается.

Заходила вдруг земля ходуном, разошлась пропастью, приняла в себя лишнюю воду. А из недр голова поднимается, черные влажные волосы за головой тянутся. Упала Вирява на колени, лбом бухнулась.

– Ох, прости, Масторава, хозяйка земли и всего живого. Паксява и Ведява со мной знаться не хотят, прочь гонят, вот я с нравом своим и не совладала.

Открыла Масторава серые глаза – полетела пыль с ресниц. Разомкнула губы – комья земли посыпались в бездонную расселину.

– Негоже вам, сестры, делить то, что есть одно целое, – сказала Масторава громогласно и ручищами Ведяву с Паксявой схватила, рядом с Вирявой поставила. – Рассказывайте, чем лесную хозяйку обидели?

– Вирява поле вытоптать хотела, я ее прогнала, – отозвалась Паксява тише мышки полевой.

– Вирява берега речные смять хотела, и я ее прогнала, – прожурчала Ведява.

– Что скажешь, Вирява, так дело было? Тебе слово, – прогрохотала матушка-земля.

– Как дело было, каждая из нас сама знает, – отвечала Вирява. – Кто на мой поклон не ответил – и подавно. Не по-сестрински это. Не будет моей ноги больше ни в поле, ни в воде, но подарки обратно просить не стану и в гости приму. Только отныне кто ко мне наведается, тот волей-неволей кланяться мне станет.

Прикрыла глаза Масторава, качнула согласно головой, троих сестриц по их вотчинам разнесла.

Повелось с тех пор так, что если ручеек или озерцо в лесу появляются, то только в низине да овраге. Если куропатка в лес и залетает, то все земли держится, высоко летать не умеет. И когда человек приходит лесные дары собирать – только и кланяется. Грибы да ягоды близко к земле растут.

Все по сказанному слову свершилось. Слову Вирявы.

Глава 5. Шимкино

Бояравинеть-ялгинень,

Азоравинеть-оинень,

Ужо, мерян, приказан:

Козонь мольтядо

Кизэнь мазый читнестэ

Пижень сурсемекс вирьга якамо,

Мазый цецянь кочкамо…

Кочкинкая монь частькем,

Сезинкая монь долям,

Илинка кадо

Лиси Чипазнэнь костямо,

Илинка кадо

Пуви варманень пувамо[28].

Песня невесты на вечерней заре

Варя

Илья не только согласился сопровождать Варю в Шимкино, но и вызвался отвезти ее туда на своей машине. Вариной маме такой поворот событий пришелся по душе: дескать, не совсем дочь рохля, раз мужика на извоз раскрутила. Если бы еще неженатого – даже б в ладоши похлопала. Возможно, поэтому настроение у мамы с самого утра было приподнятым. После завтрака она тихонько напевала на кухне, а потом с мечтательным видом листала на диване старый фотоальбом и время от времени вздыхала.

После пятого или шестого вздоха папа не выдержал.

– Ты нам что-то хочешь сказать, Лидусик?

Мама посмотрела на него поверх очков, бережно закрыла альбом и лишь после этого удостоила ответом:

– Если б хотела, то сказала бы. У женщин должны быть свои тайны. Да, Варюш?

Варя, жевавшая бутерброд, чуть не поперхнулась.

– А я-то тут при чем?

– Как это? Ты мне очень нравишься в образе сыщика! Сплошной таинственный флер! Едешь в мистическую деревню с мужиком, у которого отбило память, искать другого мужика, который пропал!

– Мам…

– Даже не спорь! Тебе очень идет! – полушутя-полусерьезно отмахнулась мама. – И чтоб нашла этого Тумайкина!.. Слушай! – Она заговорщически наклонилась через стол. – Может, он тоже потерял память и бродит там где-то?

– Все это время?

– Ну а что? Поселился у какой-нибудь одинокой бабушки. Рубит ей дрова, топит печь. Ничего не помнит, а той только того и надо.

– Лид, ну какие дрова? Какая печь? Мы в каком веке живем? – Папа закатил глаза.

– А вот не знаю. Минимум половина нашей страны непонятно в каком живет. Топят дровами до сих пор! По воду ходят! – Она закивала, словно соглашаясь сама с собой.

– Так, я пошла за сумкой. – Варя с преувеличенной поспешностью посмотрела на часы и залпом выпила оставшийся чай.

– Я тебе помогу! – вскочила мама.

Папа хмыкнул. Варя на секунду остановилась, вжала голову в плечи и пошла в свою комнату. Все яснее ясного: маме любопытно посмотреть на Илью. Теперь можно начинать молиться, чтобы она не ляпнула ничего лишнего и не подорвала его доверие.

Чемодан Варя решила оставить дома. Мало ли какие в этом Шимкине дороги. Еще не хватало колесики сломать. Да и вещей много брать не стала. Распределила самое необходимое между спортивной сумкой и рюкзаком. Предложат – останется в Шимкине буквально на пару дней.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

– Доброе утро, Варя, у вас какой этаж? – протараторил в трубку Илья.

– Десят… А вам зачем?

– Тут внизу в подъезд как раз заходили, я тоже просочился и теперь стою у лифта, поднимусь сейчас помочь с багажом.

– Не надо, я сама спущусь! – прокричала Варя, но Кулаев успел положить трубку.

Варя застегнула сумку, закинула на спину рюкзак и выскочила в коридор.

Там уже дежурила мама.

– Какой воспитанный молодой человек!

– Мам, ты только не сболтни чего, очень прошу! Я вам ничего не рассказывала, ясно?

– Да я вообще молчать буду, не мельтеши! – Она отперла замок и толкнула наружу входную дверь. – Ой, здравствуйте! Заходите!

Илья принес с собой атмосферу радостной и деловитой суеты.

– Так, путешественница готова? Отлично! А вы Варины друзья? А-а-а, родители? Здравствуйте-здравствуйте! А я думал, она неместная, у друзей остановилась. А я-то ей вчера про «медвежью лапу» рассказывал. Эх! А вы, Варя, чего же не признались, что родом из Мордовии?

Варя не успевала даже придумать ответ на каждый из его вопросов, начинавшихся с недоуменного «а».

– Скрытная она у нас. Все других расспрашивать горазда, – изрекла мама.

Краем глаза Варя заметила, как папа толкнул ту локтем.

– Ну, мы поехали. – Ничего умнее Варе в голову не пришло. Она зашнуровала кроссовки и двинулась к выходу.

– Ой, а вы когда обратно-то теперь?

Варя и Илья переглянулись.

– Я сегодня же вечером вернусь. У меня жена вот-вот родит, я надолго не могу ее одну оставлять. Варя, если захочет, может со мной назад.

– Сомневаюсь, что вам за полдня удастся найти пропавшего друга. Так уж и скажите, что боитесь там долго находиться. – Мамино лицо выглядело теперь так, словно она проглотила дохлую муху.

Варя буквально вытолкала наружу Илью, принявшего ее сумку.

– Я, скорее всего, задержусь на пару дней. Позвоню!

– А как же ты там одна будешь? – Мама высунула голову на лестничную площадку.

– Уверен, ваша дочь не пропадет! – крикнул уже из лифта Кулаев.

Варя поежилась. Игра слов – осознанная или нет – показалась ей мрачной.

До самого выезда из города Илья хмурился и молчал. Варя готова была сквозь землю провалиться после выходки мамы. Надежда на то, что повисшее в воздухе напряжение как-нибудь само по себе рассосется, быстро умерла. Надо было как-то объясниться.

– Вы простите мою маму. Она ужасно любопытная. – Варя сделала паузу и осторожно посмотрела на Илью. – Вчера, когда я разложила на столе досье пропавших, она сразу схватила газетную вырезку с фотографией Сергея. Сказала, что он очень похож на кого-то из ее юности.

– Тумайкин-то? – поднял брови Илья.

– Ну да. Она сегодня все утро какие-то фотоальбомы перебирала. Если честно, мне кажется, там какая-то древняя романтическая история замешана. – Варя несмело улыбнулась. – Мама мне велела, чтобы я Сергея непременно нашла.

– В этом наши с ней интересы совпадают. – Лицо Ильи смягчилось. – Моя фотография тоже лежала на вашем столе?

– Ваша – нет. Вы же не пропали. Но я рассказала и о вас, да… И если что, я ничего такого о вас не думаю…

– Да все нормально, Варвара. Родители должны знать, куда и с кем отправляется их дочь. Даже если она уже такая большая. – Илья по-доброму посмотрел на нее.

Варя рассмеялась. Эту же фразу вполне мог произнести ее папа.

В автомобиле, за окнами которого уже мелькали загородные пейзажи, снова воцарилось молчание. Только теперь оно уже не было неуютным и неловким. Так молчат люди, между которыми не осталось недомолвок. Илья сосредоточенно, но спокойно смотрел на дорогу. Не то что Руслан с его дерганой манерой вождения и вечно раздраженным лицом. Варя поймала себя на том, что впервые за долгое время смогла расслабиться в машине, думать о чем-то своем, а не пытаться развлекать спутника.

– Вы же там были еще раз… после всего этого? – Варя первой возобновила разговор.

– В Шимкине? Был. Да и в лесничестве тоже. Только Трофимыч… ну, лесник… не пускает теперь никого на Священную поляну. Так что вы особо не рассчитывайте на экскурсию.

– А почему не пускает?

– Говорит, там дорога совсем завалена, местами даже пешком не пробраться. Ну и, наверное, боится, что опять кто-то пропадет, как Сергей.

– Минуточку. Строго говоря, Сергей пропал не там. Он не вернулся из командировки, в которую отправился сразу после случая на реке.

– Все же и дураку теперь понятно, что его исчезновение как-то связано с Шимкино, – пожал плечами Илья.

– А если мне, например, не совсем понятно?

– Ох, давайте вы сами Трофимыча спросите? А то я наговорю вам… Вон уже в дураки вас ненароком записал.

– Тогда расскажите мне историю знакомства Трофимыча и Сергея. Вы обещали. – Варя хитро посмотрела на Кулаева.

– А ваша мама оказалась права: расспрашивать вы горазды, – засмеялся Илья.

За полтора часа, которые потребовались, чтобы добраться до Шимкина, Варя узнала и о Сергее, и о самом Илье в разы больше, чем во время интервью в ресторане. Пока за окном мелькали указатели на Дегилевку, Судосево, Большие Березники, в ее сознание одна за другой впечатывались личные истории. Об отце Сергея, который работал сельским фельдшером и посмеивался над своей женой, бегавшей по бабкам-ворожеям в надежде забеременеть. О том, как та чуть не заблудилась в лесу в поисках Священной поляны, а лесник Трофимыч услышал ее крики и вывел к Дубу желаний. Как вскоре после того случая родился Сергей. Как Трофимыч уже несколько десятилетий охраняет и лес, и поляну, и дуб, прослывший на всю округу волшебным. Как много отчаявшихся семей обзавелось дубовятами – желанными детьми, вымоленными, выпрошенными внутри огромного дупла шимкинского Тумо. И среди таких семей – сам Илья с Ириной…

– …но эту историю вы уже знаете, – завершил свой рассказ Илья.

– Мне тоже обязательно надо к дубу, – вырвалось у Вари.

– Из-за расследования?

– В том числе. – Под внимательным взглядом Ильи Варя покраснела.

– Вы тоже, что ли… Ну, дела… – Илья сделал паузу. – Попробую убедить Трофимыча.

После Шугурова дорога резко свернула.

– Ну, почти приехали! – объявил Илья, выворачивая руль. – Мы в поселок или сразу в лесничество?

Варя задумалась.

– А вы знаете, где живет зять лесника? Можно сначала к нему?

– Знать не знаю, но там наверняка подскажут. Спросим!

Илья оказался прав. Уже на въезде в Шимкино им попалась компания мальчишек, едущих на велосипедах по обочине. Один из ребят тут же понял, о каком «Павле – зяте лесника» речь, и вызвался в провожатые. Илья сбавил скорость и последовал за его худой, обгоревшей на солнце спиной.

– Во чешет! – хмыкнул Кулаев, кивнув в сторону мосластого пацана, который лихо крутил педали и срезал повороты.

Варя только успевала вертеть головой, разглядывая немудреную местную архитектуру. Не прошло и пяти минут, как парнишка махнул рукой в сторону одного из домов, прятавшегося за штакетником и густым садом, и исчез в следующем проулке.

– Сразу видно, тут дочь лесника живет, – угадал ее мысли Илья, осторожно паркуясь у забора. – Всё в зелени.

Они одновременно вышли из машины. Сладковатый деревенский воздух приятно защекотал ноздри. Соседские собаки залаяли, видимо, сразу почуяв чужих. Из-за забора тоже послышалось предупреждающее рычание.

– Хороший, хороший! Свои! – ласково сказала Варя, приближаясь к воротам.

Собака умолкла, словно задумавшись над Вариными словами, и шумно засопела в щель в заборе.

– А вы и с собаками горазды разговаривать! – рассмеялся Илья.

Тут же послышался возмущенный лай.

– Кажется, я все испортил.

– Ну что, я звоню? – Варя показала на кнопку рядом с дверью.

– Не работает звонок! Сейчас! – отозвался со двора женский голос.

Послышалось шарканье обуви, щелкнул замок, и наружу выглянула светлоглазая женщина лет сорока.

– Здрасьте? – Она вопросительно окинула их взглядом.

– Мы к Павлу. Вы меня помните? Я Илья, друг Сергея Тумайкина.

– А-а, как же, как же… – закивала та. – Не нашелся Сергей?

Кулаев отрицательно покачал головой.

– А это Варвара, она…

– …тоже знакомая Сергея, – быстро продолжила за Илью Варя.

– Только Павла нет пока дома, но скоро будет, к обеду. Заходите!

– Да мы здесь подождем, в машине, не беспокойтесь, – замахал руками Кулаев.

– Ой, а я бы не отказалась водички попить, – улыбнулась Варя.

Илья бросил на нее выразительный взгляд.

– Если можно, – добавила Варя.

– Да о чем разговор! Говорю же, заходите, а то Леська, вон, того и гляди выскочит.

Хозяйка схватила за ошейник грязно-белого алабая и потянула на себя, чтобы Варя и Илья могли пройти.

– Ого! – присвистнул Илья.

– Да добрая она, только лает страшно.

Громадная Леська прижала уши, исподлобья взглянула красноватыми глазами и завиляла хвостом, будто подтверждая слова хозяйки.

– Хорошая Леська, хоро-о-ошая! – повторила Варя и погладила собаку по голове.

– Ну вы даете! А если цапнет? – восхитился Илья.

– Так если сразу не укусила, теперь уж не станет. Это вам не человек, – пожала плечами Варя. – Какие вы молодцы, что уши с хвостом купировать не стали. – Она потрепала Леську, и та доверчиво облизала ей руки.

– Вы, видимо, собак любите. Ишь как ластится, – умилилась хозяйка.

– Просто собаки чуют страх, а я их не боюсь, и все тут. А вас как зовут? Кличку собаки уже знаю, а ваше имя – нет.

– Тамара.

Пока Тамара проявляла гостеприимство и возилась на кухне, Илья шепнул:

– Профессионально работаете, но не совсем честно.

– Если бы вы сразу сказали, что я журналист, она бы нас и на порог не пустила. Что я, в первый раз, что ли?

– И поэтому вы мной прикрылись.

– Не прикрылась, а воспользовалась случаем. – Варя приложила палец к губам.

В гостиную вошла Тамара с графином воды и двумя стаканами.

– Чай я тоже поставила завариваться. У нас сегодня пироги с творогом, с луком, яйцами…

– Да вы не беспокойтесь, пожалуйста, а то прямо неудобно, – попросила Варя.

Илья посмотрел на Варю круглыми глазами и спрятал улыбку.

Тамара опустилась на краешек дивана – удивительно изящно, не сутулясь.

«Спина как свеча. Или береза», – подумала Варя и тоже расправила плечи.

– …а еще с фаршем есть, – продолжила Тамара. – С мясной начинкой Сережка, кстати, любит. Придет в гости на пироги – мясные как помелом сметает. – Ее глаза залучились.

– Вы так тепло о нем говорите. Сразу его вспомнил. Так и кажется, будто он сейчас зайдет, – тихо произнес Илья.

– Так, может, и зайдет. Погуляет и вернется. Мне кажется, мы зря всполошились. Он же один раз на целый год пропадал – и ничего, приехал, – развела руками Тамара.

Илья и Варя переглянулись.

– Это когда такое было?

– Лет десять назад… Точно не помню. Хотя нет, подождите-ка: у меня тогда дочка родилась, мы собирали родню, друзей, праздновали. А вскоре после этого Сережка исчез. А Лизоньке сейчас как раз десять.

– Мы тогда еще не были знакомы, но он никогда об этом не упоминал, – задумался Илья.

– Стыдно, наверное. Он тогда взял и уехал в Бразилию, никому не сказал.

– В Бразилию?! – хором переспросили Варя и Илья.

– Ага. Рассказывал потом про карнавал, обезьян всяких, коал…

– Про коал? Я не ослышалась?

– Да, они ему очень понравились. Показывал даже фотку с коалой на руках.

– Я видел, кстати, у него в соцсетях, точно! – вспомнил Кулаев.

– Подождите, а родителей он тоже не поставил в известность? – Варя подалась вперед.

– А кто его знает! Они тогда уже здесь не жили, – пожала плечами Тамара.

– Как это? Сергей говорил, что они только недавно решили перебраться в город, – возразил Илья.

– Недавно? – усмехнулась Тамара. – Вы что-то путаете. Лет двенадцать назад! Для всех нас это стало шоком. Понимаете, тетя Маша… мама Сергея… она мне, считай, мать заменила. А с Сережей мы как брат с сестрой росли. Даже когда я вышла замуж за Павла, мы постоянно связь поддерживали, из гостей не вылезали – Дмитрий Михайлович, тетя Маша, Сергей, я, мой папа… А потом Сережины родители взяли и съехали буквально одним днем, ни с кем не попрощавшись. Сегодня были – назавтра их нет. Представляете? Короче, есть ему с кого плохой пример брать, между нами говоря. А Сергей только руками разводил. Мол, решили ради комфорта перебраться в город. «Долгие проводы – лишние слезы…» «Не хотели никого беспокоить…» Папа тогда несколько месяцев ходил сам не свой. Понятное дело, обижался. Потом тосковать начал. Сергей вроде бы дал ему их телефон, но он так ни разу и не позвонил.

– Если это тот же номер, что и у нас, то он давно числится за другим абонентом. И кстати, семью Тумайкиных в Саранске никто из соседей не знает, – вставила Варя.

– Почему в Саранске? Они же в Рузаевку переехали. – Тамара растерянно перевела взгляд с Ильи на Варю и обратно.

– Видимо, они туда переехали так же, как Сергей ездил в Бразилию, – не удержалась Варя.

– Вы о чем?

– В Бразилии нет коал. Коалы водятся только в Австралии. – Варя скрестила на груди руки. – Сдается мне, Сергей обманывал и вас, и Илью.

Илья

Илья машинально потянулся за еще одним пирогом, но остановился: вдруг кому не хватит. Какой бы гостеприимной ни была хозяйка, он не у себя дома. Илья поднял глаза на Тамару, чтобы убедиться, что та ничего не заметила. Ее взгляд был устремлен внутрь себя; чайной ложечкой она размешивала в кружке давно растаявший сахар. Видимо, переваривала слова Вари. Да, не очень-то приятно узнать, что человек, которого ты считала близким другом или даже братом, что-то скрывает. Уж кого-кого, а Тамару он сейчас понимал как никто иной.

У Ильи с Сергеем секретов друг от друга не было, как и ссор, – с тех самых пор, как они встретились в одной из саранских авторемонтных мастерских. Парень со смешливыми глазами попросил у Ильи закурить, а он возьми и ответь: «Не курю. И тебе не советую». На это Сергей спокойно так, будто диктор про погоду, заявил: «За непрошеные советы и по морде получить можно». Илья с Ириной как раз обследоваться тогда начали, искали «виноватого», и Илья как спичка воспламенялся. Искра чуть заденет – и все. Вот он сразу и распетушился, как подросток, мол, «а ты попробуй». А у Сергея ни один мускул не дрогнул, только глаза еще больше засмеялись: «Не покуримши не дерусь!» Так и познакомились. Так и стали дружить.

Илья перевел глаза на Варю. С аппетитом откусывая от пирога, она украдкой, но с явным любопытством осматривала дом. У нее было такое открытое, искреннее лицо, что никак не укладывалось в голове, как она могла пойти в журналистику. Однако хватка у нее имелась, да и беззубой ее никак нельзя было назвать. Удивляло вот что: пока Варя пребывала в образе журналистки, она словно становилась другим человеком – энергичным, дерзким, готовым парировать. Как только она снимала эту маску, черты лица Вари и ее интонации как-то обезоруживающе смягчались. Но и в той и в другой роли она так внимательно, так заинтересованно умела слушать, что ей хотелось рассказать и доверить все на свете. Присуще ли это настоящей Варе или Варваре-журналистке, он пока не мог понять. Во всяком случае, в ресторане он чуть не признался ей в своей галлюцинации, увиденной в день, когда пропал Сергей. Если бы она сама вдруг резко не оборвала тогда разговор и не убежала по делам, он бы наверняка сказал ей больше, чем следовало, и заработал клеймо психа. А он его вполне заслуживал.

Дело в том, что Илья совершенно не помнил, что был с Сергеем на берегу Суры, равно как и свой путь обратно к лесничеству. А вот то, что они вместе стояли на Священной поляне, не в силах оторвать взгляда от женской фигуры в расшитой рубахе, – это прочно врезалось в память… И гул, утробный звук из-под земли и с неба одновременно, и световая вспышка, и боль во всем теле… Только когда и где это произошло? Разве не на самой поляне? Разве не до спуска на Суру, который он никак не мог воскресить в своем поломанном мозгу? Куда подевалась та женщина в народном костюме, с черными волосами? Не она ли увела за собой его лучшего друга? Если Трофимыч видел Сергея после взрыва, то, значит, и не случалось этого вовсе… Илья силился вспомнить – и не мог, и боялся сказать об этом видении даже жене. А вот Варе чуть не рассказал. Чуть не.

И еще – чего уж обманывать себя – Ирине все эти шимкинские чудеса были уже не очень интересны. Внутри нее самой творилось чудо, к которому она каждый день прислушивалась с блуждающей улыбкой. Илье казалось, что так нечестно. Они долго вместе шли к этому, столько пережили, и вот вдруг он остался не у дел. Словно бы она оттолкнула его, отгородилась; прикрывая рукой живот, без слов говорила: «Мое чудо! Только мое! Ты теперь третий лишний!» И если сейчас так, то что же будет после рождения ребенка? Впервые в жизни Илья чувствовал себя одиноким.

Если бы можно было позвонить Сергею, тот нашел бы правильные слова, враз успокоил, одернул какой-нибудь дурацкой шуткой, как умел делать только он. Не все его шутки были смешными, но главное – они были. А теперь ни шуток, ни самого Сергея.

В коридоре хлопнула входная дверь. Тамара наконец перестала размешивать сахар и встала с кресла.

– У нас, что ли, гости? – раздался бодрый мужской голос, и в комнату вошел Павел.

Улыбка тут же исчезла с его лица.

– Не ожидал тут тебя увидеть… Здорово! – Илья и Павел крепко пожали друг другу руки.

– А это Варвара… – Илья поспешил представить спутницу, которую Павел, судя по всему, даже не заметил.

– Варвара Килейкина, корреспондент газеты…

Павел закатил глаза.

– Очень приятно! – Он нашел взглядом Тамару и, словно Вари не было рядом, металлическим голосом отчеканил: – Я, кажется, просил не пускать в дом журналистов.

– Так я… не знала… – растерялась Тамара.

– А ты? Мало над тобой журналюги посмеялись? – Павел перевел взгляд на Илью.

– Паш, подожди кипятиться. Варвара ведет собственное расследование. Она хочет помочь найти Сергея… и всех остальных, – ответил он.

– А может, Сергей не хочет, чтоб его находили? – Павел по-хозяйски сел на диван.

– Вам что-то об этом известно? – невозмутимо поинтересовалась Варя.

– Что мне известно – это я при себе держать буду, оно так надежнее.

– А жаль. Ведь это помогло бы нам понять, куда так срочно уехал Сергей, после того как вынес к вам на себе контуженого друга. Ну что ж… – Варя поднялась с кресла.

Павел удивленно посмотрел на Илью.

– Так ты к нам сам вышел. Ты чего понарассказывал? А тащил тебя потом я…

Лицо Вари приобрело победоносное выражение. Мгновение спустя Илья понял почему.

– Ты хочешь сказать, что, когда вы меня увидели, Сергея рядом не было?

– Так его самого неплохо приложило. Не так сильно, как тебя, но у него типа голова сильно кружилась, и он отстал. А ты дальше сам к нам пошел.

– Интересная деталь. – Илья подпер рукой подбородок.

– Это вам Сергей потом рассказал? – будничным тоном переспросила Варя.

– Так нет… Трофимыч. Он побежал за Сергеем и нашел его под каким-то кустом. Сказал, что довел до нашей избушки, отпоил водичкой…

– В газетах цитировали Ивана Трофимовича: якобы именно Сергей вывел к вам Илью. Вы не читали? – Варя склонила голову набок.

– А вы в газетах много че пишете! Слушаете через слово и заголовки лишь бы позлей придумываете! – Павел снова перешел в наступление.

– Я слушаю каждое слово, – тихо сказала Варя. – Расскажите, как было на самом деле.

– Да откуда я знаю? Я ж говорю: Сергея не видел, с ним возился Трофимыч. А я вот за этим вернулся на машине, повез его в больницу. – Павел небрежным жестом показал на Илью. – Он же в обморок бухнулся, кровь из ушей, все дела…

– Как же вы забрали его на машине, если там нельзя проехать?

– Вам бы в полиции работать, – усмехнулся Павел. – Проехал, насколько смог, к месту, где оставил Илью. Мы с Трофимычем к тому времени большую часть дороги расчистили. Илья с Сергеем тоже убирали валежник, пока шли.

– А когда вы забирали Илью, видели Сергея и лесника?

– Нет.

– Как же так получилось? Они должны были попасться вам навстречу.

– Честно говоря, не задумывался. – Павел пожал плечами. – Хотя, по идее, должен был встретить их, да. Разминулись, видать.

Варя и Илья переглянулись.

– А Серегина машина еще стояла, когда ты вернулся из больницы? – спросил Илья.

– Нет, он уже уехал. Я в Саранске долго был. Пока нас приняли, пока мы твоей жене сообщили, то да се. Я ж не мог тебя бросить.

Илья благодарно посмотрел на Павла.

– Спасибо, Паш. Хороший ты человек.

– Да ладно. Ты бы так же поступил.

Тамара все это время переводила взгляд с одного участника разговора на другого, а теперь сидела с поджатыми губами и рассматривала свои руки.

– Правильно ли я понимаю, что вы в чем-то подозреваете моих мужа и отца? – наконец произнесла она, не поднимая глаз.

Она не обращалась конкретно к Варе, но было ясно, что вопрос адресован именно ей.

– Я не следователь, чтобы подозревать кого-то, – покачала головой Варя. – Ваш муж спас одного человека, а отец помог другому. Какие к ним могут быть претензии? Тем не менее в этой истории есть несостыковки, а я пытаюсь выяснить, что и когда именно произошло.

– И что же вам удалось выяснить? – спросил низкий мужской голос.

В дверном проеме стоял Трофимыч с полотенцем, которым, видимо, только что вытирал руки.

Варя вспыхнула, но быстро совладала с собой.

– Здравствуйте! Рада познакомиться. Варвара, – представилась она.

Трофимыч хмуро кивнул.

– Вы задали вопрос… Так вот: насколько я понимаю, Сергея после взрыва не видел никто, кроме вас… Иван Трофимович? Вас так зовут? Единственный свидетель его поспешного отъезда – вы.

– У вас есть причины не верить моим словам? – Он скомкал полотенце.

– Разве я это сказала?

– Зато у меня есть. – Илья подошел к Трофимычу.

– Не понял. – Трофимыч повесил полотенце на дверную ручку.

– Простите, но у меня есть причины не верить вам. Моей жене вы сказали ровно то, что написано в газетах. А версия Павла несколько отличается, – повторил Илья.

– У меня, папа, к тебе тоже, кажется, вопросы, – сказала Тамара.

– У нас в доме журналист, вы все обалдели, что ли? – вытаращил глаза Павел. – Если вам прямо сейчас приспичило разбираться, валите во двор!

– Нет, это мне пора валить во двор, – сказала Варя, поднимаясь со своего места. – Не беспокойтесь, я не буду писать этого в статье. Поговорите без чужих ушей, а я приду завтра и кое-что спрошу у Ивана Трофимовича. Но только если вы согласитесь. – Она выжидающе посмотрела на отца Тамары.

– Я подумаю.

– Спасибо, – кивнула Варя. – И вам спасибо, Тамара, за хлеб-соль! Вы прекрасная хозяйка.

– А вы прекрасный журналист, – отозвалась та с усмешкой.

– Варя, я на минуточку задержусь, – торопливо сказал Илья.

Когда Варя попрощалась и вышла за дверь, Тамара окинула взглядом притихших мужчин и выбежала вслед за ней.

Варя

Варя совсем забыла, что во дворе дежурила Леська, поэтому вздрогнула, когда собака ткнулась ей в руку мордой. Да и нервы натянулись до предела: еще немного, и ее выгнали бы взашей, если б она сама не ушла.

– Леська, фу! – послышалось сзади.

– Да все нормально, мы общаемся, – улыбнулась Варя, гладя алабая, нырнувшего ей под ладонь.

– Леська у нас разборчивая, только к хорошим людям идет. – Тамара скрестила руки на груди. – Так что я вам даже доверяю, хотя мне неприятно, что вы сразу не представились.

– Извините меня, Тамара. – Варя вложила в голос все свое раскаяние. – Просто я знаю, что всем вам досталось от саранских журналистов, поэтому смалодушничала.

– А вы разве не из Саранска?

– Нет. То есть да, я там родилась. И выросла. Но сейчас работаю в Москве.

– Хотите написать про шимкинские Бермуды в московской газете?

– Кстати, неплохое название! – засмеялась Варя.

Леська положила Варе на плечи передние лапы, чуть не сбив ее с ног, и лизнула лицо.

– Вот зараза, Леська! Ты посмотри на нее! Ну-ка фу! Место! – прикрикнула Тамара и указала в сторону будки.

Собака нехотя опустилась и понуро побрела исполнять команду хозяйки.

– Я так поняла, вы здесь хотите переночевать. Вам есть где остановиться? – Тамара заботливо стряхнула с Вариных плеч пыль от Леськиных лап.

– Нет, но я найду. Здесь же наверняка где-то есть гостиница.

Тамара рассмеялась.

– Вы очень городской человек, Варвара. Оставайтесь у нас.

Варя не поверила своим ушам.

– После всего произошедшего? Павел не одобрит.

– А кто его спросит? – хмыкнула Тамара. – Я в доме такая же хозяйка, как и он – хозяин. Я вам даже благодарна за то, что вы подняли эту тему. Паша ведь после того случая тоже сам не свой ходил. А всех тяжелее, конечно, Илье. Ему же наполовину память отшибло после травмы… Так что пусть мужики выговорятся и выяснят между собой, кто когда и где был. А завтра, глядишь, и папа отойдет, свозит вас куда надо.

– Илья сказал, что Иван Трофимович сейчас никого не пускает на Священную поляну.

– Ну это он только так говорит, – махнула рукой Тамара. – Тех, кому очень нужно, он пускает.

– Этой – не очень нужно. Завалы там, не пущу! – сказал Трофимыч, который, видимо, владел искусством совершенно бесшумно передвигаться. – Поговорим завтра, и поедете обратно… И с тобой тоже – раз уж у тебя ко мне вопросы. – Он зыркнул на Тамару.

– Пап, а обед?

– Я взял с собой. – Он показал сверток и вышел за ворота.

На пороге дома возник Илья, растерянный, со сдвинутыми бровями.

– Я скоро, наверное, уже в Саранск. – Он почесал затылок. – Вы как решили? Со мной обратно не хотите?

– Я у Тамары заночую, спасибо.

– Ого. Понятно. То есть не очень понятно, но окей. Кружочек вместе навернем по Шимкину?

– Пойдемте, – согласилась Варя.

– Я ворота тогда пока не буду закрывать. Как вернетесь, просто толкнете. – Тамара подошла к будке и пристегнула цепь к ошейнику Леськи.

Илья

Илья загребал носами ботинок шимкинскую пыль. Его это успокаивало. Варя шла рядом, то рассматривая старинные наличники на окнах, то фотографируя на телефон. Собаки перестали их облаивать, как если бы уже приняли в «свои» с Леськиной подачи. Стояла ленивая тишина. Илья подумал, что мог бы вот так гулять с Варей несколько часов подряд и не чувствовать дискомфорта. Но время бежало.

– Вы вроде бы хотели только вечером уезжать, а вдруг засобирались… – сказала Варя, словно угадав его мысли.

– Да Трофимыч меня усовестил. Говорит, бросил жену беременную одну на девятом месяце, а сам шляется…

– …со всякими корреспондентками, – продолжила его мысль Варя.

– Типа того, – с грустной улыбкой признался Илья. – Трофимыч говорит, я испугался ответственности и не хочу присутствовать при родах. – Илья посмотрел в сторону.

Варя помолчала.

– А на самом деле?

– На самом деле… Ох, Варя, как вы это делаете, а? – Он прищурился. – На самом деле… у меня такое ощущение, что я там лишний. Что им вдвоем хорошо без меня. Понимаете?

Варя задумалась, потом кивнула.

– Ладно, не буду вас грузить. – Илья словно вынырнул из оцепенения. – Скажите лучше, как вам удалось уговорить Тамару оставить вас ночевать?

– Может, на «ты» перейдем?

– С удовольствием! – выдохнул он.

Варя довольно кивнула.

– Я ее не уговаривала. Она сама предложила.

– Ну вот. Опять чудеса.

– Никаких чудес. Думаю, Тамара просто хочет, чтобы мы расстались на дружеской ноте и чтобы я не понаписала про них чего-нибудь компрометирующего.

– А ты могла бы?

– Да какой там компромат? Столько разговоров, а узнать удалось только то, что Сергея после взрыва никто не видел, кроме Ивана Трофимовича.

– Это важно. – Илья остановился. – Для меня, во всяком случае.

– Почему? – Она тоже остановилась.

Илья почувствовал, что не может больше держать в себе то, что считал плодом травмированного сознания.

– Потому что мне кажется, что мы не ходили ни на какую реку и что взрыв произошел в лесу, на Священной поляне. Вы… то есть ты можешь считать меня психом с мощными глюками, как и Пашка с Трофимычем, которые только что подняли меня на смех, когда я это упомянул… Но я расскажу тебе все-таки, что там видел…

Когда он закончил, Варя сделала несколько карандашных заметок, зацепила ручку за кольца блокнота, откашлялась.

– Я тебе верю.

– Вот так просто? «Верю»?

– Верю, что ты все это видел: женщину, взрыв, исчезающего Сергея. Теперь надо понять, что именно это было.

– А что это может быть?

– Ну… инсценировка, например. Многие преступники любят всякую атрибутику, символику, спецэффекты.

Илья задумался. По пути к поляне Сергей рассказывал ему о лесной богине и прокричал ее имя, когда они застряли в луже. А сразу после этого упала сосна. Вот тебе и спецэффекты… Неужели сам Сергей замешан во всем этом?

– Я не думал об инсценировке. Звучит как рабочая версия. А… Трофимыч, получается, как-то связан с этими преступниками?

– Сомневаюсь. Но мне кажется, он кого-то покрывает. Возможно, ему угрожают. Тут надо аккуратнее.

– И поэтому он отказывается пускать туда туристов?

– Например, – кивнула Варя.

– А какая корысть в том, чтобы имитировать пропажу людей?

– Я изучила материалы за последние пять лет. Большинство пропавших в ваших краях – молодые женщины… Не думаю, что это совпадение.

– Торговля людьми?! – Илья округлил глаза.

– Это только одна из версий. Но она напрашивается, да. Легенда о дубе, который дает плодородие, притягивает сюда девушек и женщин. Вокруг – леса, глухие места. Идеально же для похищения.

– А Серега им зачем? – спросил он в надежде услышать что-то, что исключило бы причастность друга.

– Возможно, вы невовремя пришли, заметили женщину… Они решили устранить лишних свидетелей.

– Устранить? Думаешь, он погиб? – спросил Илья.

– Если бы он погиб на месте, нашли бы его останки или… хотя бы кровь. Возможно, он жив. Вопрос при этом остается прежним: где он?

Илья потер виски.

– А машина?

– Быстро отогнать машину – не проблема.

– Да, складная версия.

– Не совсем. В нее не встраивается записка, которую тебе передал Сергей через Ивана Трофимовича.

– Слушай, а если похитители заставили Сергея ее написать и отдали Трофимычу?

– А в этой записке тебе ничего не показалось странным? Непохожий почерк, пятна?

– Если честно, в записке странно все: она какая-то… замызганная. То есть не просто грязная, мятая, а сама бумага уже старая, потрепанная… Почерк Серегин, но чернила бледные, как если бы выцвели.

– Пришлешь фото?

– На фото этого, наверное, почти не видно, но пришлю. А еще я вот думаю: ну он же мог мне отправить сообщение… Он или похитители. Зачем этот папирус?

– Может, телефон пострадал при взрыве? Или он его специально разбил, чтобы не подставить вас?

– Ну вот, теперь все складывается. Дело почти раскрыто, – хмыкнул Илья.

– Когда все складывается, то, скорее всего, это неверная версия.

Илья кивнул и посмотрел на часы.

– Ну, я, пожалуй, поеду. Кстати, ты говорила, у тебя несколько договоренностей по интервью. Может, подбросить куда?

– Нет у меня никаких договоренностей, – отмахнулась Варя. – Это я блефовала.

– Ноу комментс, – покачал головой Илья и повернул обратно, в сторону дома Тамары.

– Пока ты не уехал, хотела еще сказать тебе… – Варя коснулась рукава Ильи. – Ты не переживай так. Она просто очень-очень ждала его.

– Кто?

– Твоя жена. Ирина.

Он сглотнул.

– Спасибо.

Илья с тяжелым, гадким чувством опустился на водительское сиденье. Неужели его друг и лесник могли быть причастны к пропаже людей или даже торговле ими? Что, если Трофимыч состоит в сговоре с Сергеем и покрывает его? Знает ли что-то Тамара? А Пашка?

Прежде чем озвучивать свои опасения, Илья решил хорошенько все взвесить и успокоиться. Не хотелось бы очернять Сергея и семью лесника перед журналисткой. Но если они все-таки причастны к исчезновениям, Варе могла грозить опасность. Господи, как же не хотелось оставлять ее здесь одну!

– Ты точно не поедешь обратно? – крикнул он стоявшей у забора Варе из окна машины.

– Нет-нет, мне еще надо местных опросить.

Илья кивнул и завел мотор.

Варя

После отъезда Кулаева Варя почувствовала себя неуютно. Она вернулась во двор, села на нижнюю ступеньку крыльца и стала гладить подошедшую Леську. Может, ну его, надо было вместе с Ильей обратно? К дубу Трофимыч ее не поведет из принципа, а с другими провожатыми не пустит. Да и что он ей завтра скажет, даже если будет настроен более дружелюбно? Разве что действительно в «поле» сходить, поспрашивать местных, что тут да как. Фотографии пропавших показать. Кстати, Трофимычу их тоже надо бы предъявить, посмотреть на реакцию.

– Вы, наверное, расстроились, что не попадете к дубу? – Рядом с ней села Тамара.

– Ну, не обрадовалась, – усмехнулась Варя. – Но если завалы и опасно, то что поделать? Переживу.

– А у вас профессиональный интерес или… женский?

Варя вздохнула. У нее на лице, что ли, все написано? Ах да, лицо-книга…

– И тот, и тот.

– Я так и думала! – Тамара даже прищелкнула языком. – В расследовании я вам вряд ли чем-то еще помогу, а вот в женском деле могла бы дать совет.

Варя кивнула.

– У нас тут… как вам сказать… Знахарка есть одна. Содыця[29]. Она проводит старинный обряд, который почти никто уже и не помнит. Бывает так, что дуб не помогает. Тогда надо ведьозкс делать – моление Ведяве. А оно уж точно поможет.

– Вы в это верите?

– А почему спрашиваете? Вы же в помощь дуба нашего верите?

– Ну я думала… почему бы не попробовать? – смутилась Варя.

– А почему тогда ведьозкс не попробовать? Например, сегодня ночью.

– Это ночью надо?

– Все как в сказках, – таинственно улыбнулась Тамара. – Могу прямо сейчас сбегать и договориться.

– Почему вы так добры ко мне?

– Хочу оказать вам услугу. Вдруг мне понадобится ваша? – все с той же улыбкой, но холоднее сказала Тамара.

Варя долго рассматривала собеседницу. Прямая спина, упрямые глаза.

– А давайте! Только я с вами пойду к знахарке договариваться. Хочу заранее на нее посмотреть.

– Павел сейчас уйдет, и сходим, – заговорщически шепнула Тамара. Лицо у нее стало довольным и даже зарумянилось.

Дом Метьказ, как предпочитала представляться местная знахарка, стоял всего через два проулка от Тамариного. Блекло-синие деревянные стены, на высоких окнах – выкрашенные в белый резные наличники, потемневшая лавочка во дворике. Все так и просилось на снимок. Варя достала из кармана телефон.

– Убери мобильник, я этого не люблю, – прикрикнула вышедшая на крыльцо пожилая женщина.

Назвать бабушкой ее было нельзя: маленькая, с короткой стрижкой и живыми молодыми глазами, в цветастых летних брюках, она больше напоминала юркую ящерку, выбежавшую погреться на солнечную лужайку. Ведуньей тут и не пахло.

– Простите, – виновато улыбнулась Варя. – Я наличники фотографировала. Очень красивые. Видно, мастер был искусный.

Метьказ шустро преодолела ступеньки, встала рядом с Варей и тоже стала рассматривать наличники, будто сама увидела их впервые.

– Знаешь, как мастер тот говорил? «Наличники должны быть такие, чтоб сам дом пережили»! Считал, что и дом, и человек лицо обязаны до самого конца держать. А то и дольше.

– Эти точно дом переживут, баб Метьказ, – вставила Тамара. – Здрасьте!

– «Здрасьтями» сыт не будешь, – широко улыбнулась Метьказ, сверкнув золотыми зубами. – Говорите, девчонки, чего пришли. А то мой рабочий день заканчивается.

– Нам бы… то есть вот Варваре ведьозкс устроить. Желательно сегодня ночью.

Метьказ оценивающе посмотрела на Варю, провела языком за щекой.

– По двойному тогда тарифу. За срочность.

– Согласна? – спросила Тамара.

– А по двойному тарифу – это сколько?

– Объясни ей, что и как, Тамарочка, – нетерпеливо распорядилась Метьказ. – Если согласна, скажете.

– Десять тысяч! Это же обдираловка!

– Потому что срочно. И петуха будет жертвовать, скорее всего, – оправдывалась Тамара на обратном пути.

– Петуха жертвовать?! Что за живодерня?

Тамара остановилась.

– Ты хочешь на ведьозкс или нет?

– Хочу. Но чтобы как-то без петуха, пожалуйста.

– Так. Давай я схожу обратно и спрошу, нет ли варианта без него.

Варя вздохнула.

– Птичий рынок какой-то получается, а не обряд.

– Знахарки всегда брали и берут за свои услуги деньги.

– Ну иди спроси. Я стесняюсь. – Варя незаметно для себя тоже перешла на «ты».

Тамара махнула рукой и побежала к дому с наличниками. Минут через пять вернулась, деловито обтирая лоб рукавом.

– Сказала, можно без петуха. Куклу делать будет. Так, кстати, дешевле выходит на три тысячи.

– Куклы вуду нам не хватало… Ну ладно. Зато петух не на моей совести.

– Сказала еще, чтоб ты приходила простоволосая.

– Спасибо, что не голая.

– А это она тебе уже на месте скажет, – усмехнулась Тамара.

Варя провела похолодевшими пальцами по вискам. Еще можно отказаться. Еще можно сказать: «Идите вы к черту со своими петухами и куклами! И десятью минус три тысячами».

Но не сказала.

Весь остаток дня Варя не могла думать ни о чем другом, кроме предстоящего обряда. Его название она тут же забыла, но переспрашивать Тамару не стала, хотя так и тянуло посмотреть в интернете, нет ли о нем какой-либо информации. Вместо того чтобы проанализировать услышанное в доме Тамары и рассказ Ильи, вместо того чтобы подготовить вопросы к завтрашнему разговору с Иваном Трофимовичем, она бесцельно слонялась по деревне, иногда делая какие-то снимки. Интересно, Тамара специально все это придумала, чтобы отвлечь Варю от ее основной цели приезда?

Общаться с местными, как она планировала, настроения тоже не было. В голову лезли самые дурацкие мысли. Испортит ли она резюме своей души пунктом о совершении мистического обряда, пусть и без убиения невинного петуха? Заставит ли ее знахарка-ящерица раздеться догола во время обряда? Не простудится ли она ночью? Почему она, образованная женщина, сразу не рассмеялась в лицо Тамаре? Ах, ну да, к дубу-то образованная женщина сходить планировала. Если обряд подействует, он распространится конкретно на них с Русланом или же на нее и любого другого мужчину? И как долго эта штука – заговор, пакт или что там окажется на выходе – работает? Чтобы проверить действие этого обряда, надо же снова «попробовать», а если они с Русланом временно решили пожить порознь, то как они это сделают?

Варя начала прокручивать варианты: можно позвонить Руслану после триумфального выхода статьи и предложить вместе отпраздновать успех. Но тут загвоздка: надо, чтобы именно успех, а его может и не быть. Варя вздохнула. Или она возьмет и приедет к нему с бутылкой шампанского. Открытой. Уже немного пьяная. В платье, похожем на поляну цветов. Нет, в обтягивающем, деловом. Он увидит ее и сразу захочет «попробовать». И ни успеха не надо, ни вообще ничего. Просто прислониться к двери и туманными глазами посмотреть на него… Варя потрясла головой, как будто желая скинуть с себя морок. Опять она в деталях продумывает свое унижение. Зачем?

Все эти вопросы были ничем по сравнению с тремя другими, самыми главными. Она изо всех сил старалась не дать им оформиться в слова, потому что сказанного – даже в голове – не воротишь. Потому что на вопросы, заданные словами, надо будет искать ответы, и тоже – словами.

И все-таки эти вопросы – незваными сорняками – проросли в ее сознании.

Нужен ли ребенок Руслану?

Нужна ли Руслану она сама?

Нужен ли ей самой Руслан?

От ужина Варя отказалась. Из-за волнения кусок в горло не лез, да и сидеть за одним столом с Павлом ей не хотелось. Тамара выделила ей для ночевки спальню дочери, отдыхавшей в детском лагере. Варя устроилась с ноутбуком за письменным столиком, чтобы хоть немного привести в порядок мысли, но постоянно отвлекалась то на надписи на учебниках, то на кукол, смотревших ей в спину с тумбочки. Тамара тоже вносила суету: периодически заглядывала в комнату, приносила травяной чай, интересовалась, не надо ли гостье еще чего-то. В десять вечера вновь появилась и велела Варе собираться. Павел наконец-то ушел «погудеть с мужиками», и путь к Метьказ был открыт.

Тамара так искренне радовалась предстоящему приключению, что ее воодушевление передалось Варе, придя на смену рассеянному оцепенению.

– Волосы-то у тебя какие, вот богатство! – восхитилась Тамара, увидев рассыпавшуюся по плечам Вари копну.

Из дома они выбежали хихикая, как две подружки. Сонная Леська, смешно свесив уши, вышла их проводить.

– Паше ничего не говори, поняла? Смотри у меня! – погрозила Леське Тамара, запирая дверь на замок.

Дневная жара спала, воздух стал освежающим и пряным, как стылый травяной чай.

– Метьказ – нормальная баба. Даже почти не странная. Но во время обряда может начать так бормотать жутко – ты не пугайся. Ну и если что-то такое увидишь – не ори. Потом спросишь у нее, она разъяснит.

– Ты так говоришь, как будто сама на таком обряде побывала.

– Сама не была, но девчата рассказывали.

– У вас тут прямо клиника репродуктивного здоровья, – хмыкнула Варя.

Возле дома Метьказ Тамара остановилась.

– Отсюда сама. Тут уже твой путь начинается.

– Даже не зайдешь? – Варя схватила Тамару за руку.

– Нельзя.

– Что-то я боюсь.

– Это нормально. Ничего, Метьказ тебя сейчас заболтает! Иди уже! – Она подтолкнула Варю вперед.

Метьказ открыла дверь раньше, чем Варя успела постучать, и провела гостью через крошечный коридор в комнату, одновременно служившую и кухней, и гостиной. Справа от входа стояла печь, слева – газовая плита с духовкой. Варе тут же стало любопытно, рабочая ли печь и как часто ей пользуется хозяйка. На столе что-то лежало под полотенцами. Метьказ расторопно выдвинула для Вари табурет. Прежнее, иронично-деловитое, выражение лица знахарки сменилось задумчивым и сосредоточенным.

– Я тоже волнуюсь. – Она поймала взгляд Вари и погладила ее по плечу.

– Я думала, вы уже привычная.

– Если б к этому можно было привыкнуть… И потом, нам с тобой сегодня придется на другое место идти, где я давненько не бывала. Обычно я девчат вожу на удобный речной бережок неподалеку от лесничества, но там же теперь Иван Трофимович денно и нощно рыщет, ума не приложу почему… – Она выразительно взглянула на Варю. – Тамара просила, чтоб он ничего не знал.

– Это далеко? – Варя поежилась, посмотрев в темное окно.

– С полчасика. На велосипедах. На лесное озерцо съездим.

– На велосипедах? Ночью? Прямо в лес?

– Погоди тарахтеть! Чего засуетилась? А вообще, пора нам, нечего рассиживать… – Она задумалась и засобиралась.

Вытащила старенький рюкзак, положила в него завернутые в полотенца мисочки.

– Ты повезешь.

– Я ведь… на велосипеде… не очень.

– Я тоже «не очень», а что поделать? – пожала плечами Метьказ. – Вай, самое главное чуть не забыла! – Она сняла полотенце с лежавшей на столе разделочной доски и показала на вылепленную из теста фигурку: – Это вот твоя болезнь. Ведь-наркоть[30].

– Если что, я никакие субстанции не принимаю. – Варя подвинулась ближе и склонилась над фигуркой. – Какая она у вас грудастая вышла, эта наркоть.

– Люблю девчат с юмором, – захихикала Метьказ. Смех у нее был совсем молодой. – Давай мы эту грудастую тоже в полотенце – и в рюкзак.

Следом в руках знахарки оказались какие-то коробочки. Прежде чем упаковать их, Метьказ быстро дала Варе посмотреть, что внутри. Там лежали свернутые ленты и дешевая бижутерия: серьги, кольца.

– Задабривать хозяйку воды Ведяву будем, – пояснила знахарка, поймав вопросительный Варин взгляд. – Пусть нарядится в твои подарки, фигурку из теста съест, а вместе с ней и болезнь заберет.

– А ничего, что «подарки» на самом деле не от меня? – Варя зачем-то потеребила колечко на левой руке.

– Пока везешь рюкзак на спине, все твоим станет, – заверила Метьказ и деловито добавила: – Так, ну-ка встань, я на тебя гляну…

Она поманила Варю в другую комнату, где помещались только кровать и шкаф.

– Выбирай. – Знахарка достала с полки аккуратно сложенные вышитые сорочки и разложила на кровати. – Вот этот панар точно тебе подойдет, – показала она на одну из них.

– Красота-то какая… Мне прямо сейчас надо переодеться?

– Ну не завтра же.

– А на велосипеде как ехать? Рубаха длинная… – Варя приложила ее к себе.

– Нормально, – прищурилась Метьказ. – Подол подоткнешь за пояс – и поедешь, – распорядилась она.

Варя внутренне обрадовалась, что джинсы можно будет оставить.

– Иди, в большой комнате переоденешься, а я – здесь.

– Можно вопрос?

– Можно, что с тобой поделать-то.

– А без переодевания нельзя? Надо именно в рубахах?

– Дело не в самих панарах, а в вышивке… Потом расскажу. Иди давай.

Пока Метьказ возилась со своим нарядом, Варя сняла футболку и нырнула в панар. Вместо зеркала посмотрелась в оконные стекла, которые с наступлением темноты начали показывать не то, что снаружи, а то, что внутри. Внешним видом Варя осталась довольна: в ее облике теперь читалось что-то хрупкое и сильное одновременно. Эксперимент с подтыканием подола тоже удался, и она, чуть успокоившись, уселась за стол.

Когда появилась Метьказ, Варя ахнула. Знахарка выглядела так, словно сошла c музейной витрины с национальными костюмами. Только эффектнее.

– Нравится? – Метьказ кокетливо сверкнула глазами. – Только без пулая[31] придется. Он несколько килограммов весит. А то велосипед вместе со мной развалится! – Она прикрыла рот ладонью и рассмеялась. – Ну, накидывай куртку, бери рюкзак – и по коням!

«Кони» Метьказ, хоть и видали виды, оказались в прекрасном состоянии: на совесть смазаны, с хорошо накачанными колесами и с фонариками на рулях.

– Ты вот этот бери, с мужским седлом. Внук, когда приезжает в гости, на нем ездит.

Варя кивнула. Теперь стало понятно, кто так хорошо заботится о велосипедах. Можно было не беспокоиться хотя бы о том, что они развалятся по дороге.

Метьказ сразу задала темп. Пока Варя приноравливалась к высоковатому седлу, они уже оказались за пределами деревни, на шоссе. Ехать сразу стало легче, но расслабляться было нельзя. Знахарка, несмотря на возраст и тяжелый эрзянский костюм, крутила педали с постоянством метронома, и Варя мысленно пообещала себе серьезно заняться спортом, как только вернется в Москву. Сколько бы ни было лет Метьказ – уже семьдесят или еще шестьдесят, – из них двоих первой начала сдавать Варя.

Когда Метьказ свернула с шоссе на проселочную дорогу, Варя едва успела притормозить, чтобы вписаться в поворот. Теперь она еле удерживала руль. Переднее колесо проваливалось в рыхлую песчаную почву, вело то вправо, то влево, и Варя не раз группировалась, ожидая падения. Она уже решилась попросить знахарку смилостивиться и пойти дальше пешком, как та остановилась и громко провозгласила: «Приехали!»

Дорога, насколько могла рассмотреть Варя, здесь заканчивалась и переходила в луг. Метьказ попросила откатить велосипеды на обочину и выключить фонарики.

– Как чернилами глаза залило, – пожаловалась Варя.

– Сейчас привыкнешь. Глянь-ка на небо.

Варя задрала голову, поморгала и застыла. Чем дольше она всматривалась в ночное небо, тем ярче становились звезды: одни были крупные, как яблочки-ранетки, другие – размером с горох, а промеж них – мерцающая вселенская пыль. Еще через пару минут она различила кисейное облачко – Млечный Путь.

– В городе таких жемчугов не углядишь, – шепнула Метьказ и потянула Варю за рукав. – Пойдем потихоньку.

Глаза привыкали к темноте, и теперь Варя без труда видела не только небесные жемчуга, но и земные предметы. Впереди оловянным зеркалом поблескивало озеро. По бокам к нему тесно прилегал лесок, и деревья осторожно полоскали в воде свои ветви.

Метьказ выбрала пологий берег, поклонилась, что-то шепча, достала из Вариного рюкзака сверток, оказавшийся длинным холстом, расстелила его и села.

– Попоем сначала, Варя, – произнесла Метьказ и, не дожидаясь ответа, начала раскачиваться.

Те боярава тейтересь,

Те азорава тейтересь,

Кода якавтсы сэрензэ?

Кода чаравтсы рунгонзо?

Песня лилась над водой, отражалась от ее поверхности, и казалось, что на той стороне кто-то ее подхватил.

Яки цюлкасо, котасо,

Котова таргань палясо,

Котова таргань палясо,

Кеменьга таргань руцясо…[32]

Голос Метьказ был сильным, звонким, без старческих ноток. Будто и не она пела, а цветущая молодуха с широкой грудью.

…Кеменьга таргань руцясо…

Когда последние звуки песни отзвенели, по воде что-то плеснуло, точно рыба хвостом. Варя подвинулась ближе к Метьказ.

– Давай-ка начинать, – сказала та своим, не певческим, голосом, и Варя мысленно удивилась разнице.

Знахарка зажгла несколько маленьких свечей, друг за другом достала мисочки с яйцами, лепешками и крупой наподобие пшена, куклу из теста, вынула бутылку вина, открыла коробочки с безделушками. Варя повертела на пальце колечко, сняла и протянула его Метьказ:

– Это тоже подарите ей.

Метьказ поцокала языком и положила его к остальным украшениям.

– Ложись, Варвара, лицом вниз, головы не поднимай, не гляди, только слушай. Страшно станет – терпи.

Варя хотела спросить, можно ли лечь на куртку, но передумала и послушно прижалась к влажной траве.

– Ведень кирдий Ведьава матушка, сынек теть покш паро мельга, шумбрачинь вешеме раба Варайнень[33], – начала Метьказ.

Варю зазнобило – то ли от холода, то ли от страха.

– Сон пансь теть пецька пряка, рамась казнеть ловнозь…[34] – Метьказ взяла что-то из мисок и коробочек. Следом несколько раз раздался всплеск: видимо, она поочередно бросала содержимое в воду.

– Тейть паро тев. Варайнень сиякс чудий ведьнесэть, сырнекс кеверий кевнестэть, сырнень лейчирестэть, сиякс лисий лисьма принестэть[35].

И опять Варя различила шлепающий звук, только на этот раз Метьказ ничего не брала с расстеленного холста. Варя решила, что та что-то оставила в руках и бросила только теперь.

Метьказ замолчала, и Варя уже обрадовалась, что все кончено и можно вставать. Однако знахарка снова принялась бормотать. Совсем рядом тихонько засмеялись. Варя вздрогнула и прислушалась. Метьказ продолжала мерно говорить, и смех явно принадлежал не ей.

В озере бултыхнуло, брызги долетели до Вари. Она крепче вжалась в траву и зажмурилась. Кто-то быстро пробежал мимо нее, остановился, вернулся – несколько капель воды упали ей на щеку, как с мокрых волос, – потом вздохнул, хохотнул у нее над ухом и со всего размаху прыгнул в озеро.

– Не могу больше, мне страшно, – просипела Варвара, не поднимая головы и загородив лицо ладонями.

Но Метьказ, помолчав, принялась произносить заговор в третий раз. Варя поняла, что он повторяется, узнав несколько слов и снова услышав свое имя. Она пообещала себе, что если опять раздадутся странные звуки, то вскочит и побежит прочь так быстро, как только сможет. Однако на этот раз было тихо.

– Вставай, горе ты мое, – наконец нежно погладила ее по голове Метьказ.

Варя с облегчением поднялась на ноги, отряхнула колени и лишь тогда осмелилась взглянуть в сторону озера. Знахарка стояла к ней спиной, согнувшись в земном поклоне. Когда она повернулась, то сердито цыкнула:

– Ты зачем вскочила?!

– Так вы же сами… сами мне только что сказали…

Метьказ охнула и, озираясь, засеменила к Варваре.

– Собираемся. Чем-то ты ее заинтересовала.

Они вместе сложили в рюкзак пустую тару, свернули холст, задули свечи. У Вари затряслись руки, а коленки разом стали ватными.

– Шевелись, ну! – поторапливала знахарка.

Не успели они сесть на велосипеды и включить фонарики, как в лесу тоненько и жалобно заскрипело дерево. Метьказ и Варя одновременно обернулись. Из подлеска послышались треск и шум, как если бы через него пробирался крупный зверь.

– Кабан! – вскрикнула Варя и нажала на педали.

– Стой! Мы совсем забыли… Батюшки! – почему-то запричитала Метьказ.

Но Варины ноги уже крутили педали, сердце стучало, накатывала тошнота. Сзади трещало и скрипело, слышались окрики знахарки, потом – обрывки эрзянских молитв. Как Варя ни пыталась, она не смогла заставить себя остановиться.

Только выехав на шоссе, она опомнилась. Спустила на землю дрожащие от натуги ноги, положила на руль руки и оперлась о них лбом. Вот и проверка на человечность. Она бросила Метьказ. Бросила и уехала. Что, если ее догнал кабан? Или какой там зверь в подлеске… Или не зверь, а… что? Вернуться? Вернуться и увидеть растерзанное тело бедной знахарки? Вернуться и увидеть хохочущую мокрую Ведяву, склонившуюся над бездыханной Метьказ? Варя стиснула зубы и заплакала.

– Не скули, обошлось. Надеюсь…

Варя вскрикнула от неожиданности, перепрыгнула через падающий велосипед и бросилась навстречу знахарке.

– Метьказ, простите меня, я думала, вы за мной поедете…

– Пришлось остаться твой огрех исправлять.

– Мой огрех? – Варя отпрянула.

– Озерцо-то где? В лесу. А хозяйку его, Виряву-матушку, мы не уважили.

– Так мне-то откуда об этом было знать? Вы все к обряду готовили и его проводили, а не я. И потом, мы же… вот эти все побрякушки…

– «Вот эти все побрякушки» я от твоего имени подарила Ведяве, и она, судя по всему, осталась довольна. А вот Вирява… – Знахарка покачала головой.

– Ведява-Вирява… Я совсем запуталась. Кто там в лесу-то был? Кабан? – Варя почувствовала, что начинает злиться. Поиграли в обряды – и хватит. Чего теперь-то ее пугать?

Метьказ вздохнула.

– Будем считать, что кабан. – Она резко нажала на педали и покатилась вперед.

Варя подняла свой велосипед и поспешила за знахаркой. До деревни они ехали молча. Чем больше спадало напряжение, тем яснее становились мысли Вари. Когда показались редкие огоньки неспящих домов, в ее голове родилось стройное объяснение произошедшему: Метьказ подговорила какую-то девушку подыграть, та замечательно изобразила бегающую туда-сюда Ведяву, а потом скрылась в лесу, откуда напустила еще больше страху шорохами. Внутри Вари все кипело. Семь тысяч! Хорошо ума хватило петуха не дать заколоть. Никогда бы себе не простила.

В переулке, откуда надо было сворачивать к дому Тамары, Варя отдала Метьказ рюкзак и сухо попрощалась.

– Панар завтра вернешь. И если что-то странное в ближайшие дни заметишь или узнаешь, придешь! – как-то неуверенно сказала ей на прощание знахарка. – Эй! А велосипед-то!

Но Варя, закусив губу, уже мчалась к Тамаре.

Варю разбудили взволнованные мужские голоса. Она встала с кровати и прислушалась. В одном из говорящих она узнала Павла, в другом – Ивана Трофимовича. Они то почти кричали, то переходили на шепот. Варя натянула джинсы, накинула поверх футболки толстовку и вышла в коридор.

– Ладно бы одна сосна упала, так ведь три! В безветрие! – цедил Иван Трофимович.

– Ну маленько был ночью ветерок, не скажи, – тянул Пашка.

– Нет, ты меня послушай: это потому, что лес совсем замучили, корни все оголились, землю вытоптали туристы эти…

– И кабаны. – Варя не смогла отказать себе в удовольствии неожиданно выйти из засады.

Лесник уставился на нее с таким видом, словно готов был разорвать. Варя сделала шаг назад.

– У вас же их тут… кишмя кишит… ну… в лесу…

Иван Трофимович хищно подскочил:

– А ты откуда знаешь, кто и что у нас в лесу кишит? А? Журналисточка?

Варя попятилась, но лесник схватил ее за плечо.

– Что вы себе позволяете? Ну-ка отпустите меня!

– Эй-эй, отец, ты полегче… – Павел быстро встрял между ними и ловким движением оторвал от Вари лесника. – Ты чего?

– А то, что человеку ногу придавило сосной! И еще двоих чуть не пришибло! Потому что нельзя сейчас в лес, нельзя!

Иван Трофимович бросился к двери, но развернулся на полпути.

– Ходила в лес? На поляну, да? Признавайся! Ну! Кто тебя туда водил?

– Пап… – В комнату вошла Тамара. – Никто не ходил в твой лес.

Лесник сощурился.

– Так. Ясно. Рассказывайте. – Он уселся на стул. – Я слушаю.

Варя и Тамара переглянулись.

– И заодно объясните, чей велосипед там за Леськиной будкой стоит.

Тамара закатила глаза.

– Пап, вот поэтому, – она раскрыла ладони в объясняющем жесте, – людям в принципе не хочется с тобой общаться.

– Слушаю, – с нажимом повторил он.

– Я расскажу, – встряла Варя, с усилием добиваясь железных ноток в голосе, – если вы ответите на мои вопросы. Вы же обещали подумать над тем, чтобы дать мне интервью. Почему бы не сейчас?

– Я б тоже это интервью послушал, – хмыкнул Павел.

– Обойдешься.

Иван Трофимович резко встал и хмуро кивнул Варе, приглашая следовать за собой. Они вышли во двор.

– Сначала ты, – приказным тоном заявил лесник.

Варя сделала вид, что ей нужно откашляться. Козырь у нее был сомнительный, терять такой не жалко. А попытаться можно.

Леська вылезла из будки, потянулась и пошла в их сторону. Трофимыч по-хозяйски протянул руку, чтобы потрепать ее, но та лишь лизнула его на ходу розовым языком и ткнулась мордой в Варины колени.

– Вы сказали, что на поляну нельзя. Мне предложили альтернативу. – Варя села на ступени, погладила Леську между ушей, и та блаженно зажмурилась.

– Ведьозкс?

– Кажется, это так называлось…

– Обряд Метьказ проводила?

Варя кивнула.

– Где?

– Она сказала, что из-за вашего запрета придется идти не куда обычно, а ехать на дальнее озеро.

– Какое?

– Без понятия. Мы ехали на велосипедах минут тридцать по шоссе, потом свернули на бездорожье. Там близко озерцо такое полузаросшее. Совершили обряд. Стали обратно собираться, а тут в подлеске затрещало. Думаю, кабаны ходили. Я испугалась, схватила велик и уехала. Метьказ следом. Все обошлось. Вот и вся история.

– Затрещало в подлеске? То есть там рядом лес?

– Он за озером начинался. Да.

– А Метьказ… – Лесник присел на корточки и заглянул Варе в лицо. – Она в заговоре упоминала что-то о Виряве? Не о Ведяве, это важно.

– Не сразу. Уже потом сказала, что надо было дары и той и той преподнести. А мы… то есть я… я раньше времени убежала.

Иван Трофимович тяжело встал и уставился куда-то мимо Вари, беззвучно шевеля губами.

– Можно, теперь я спрошу?

– М-м.

– Вам угрожает опасность, Иван Трофимович? Вы вынуждены кого-то покрывать? Скажите просто «да» или «нет».

Иван Трофимович взглянул на нее сверху вниз, его лицо сморщилось, как если бы он собирался заплакать, но в следующее мгновение расхохотался. Леська встрепенулась и радостно завиляла хвостом.

Варя поднялась со ступенек и терпеливо выждала, пока у лесника прекратится истерика. Или что это там у него было…

– В вашем лесу – за редким исключением – пропадают только женщины. Вы охраняете лес от приезжих как зеницу ока. Что там творится? Думаю, и с Сергеем что-то стряслось не на реке, к которой он с Ильей, судя по всему, даже близко не подходил, а где-то между развилкой и Священной поляной. И командировку, в которой он так надолго задержался, вы придумали. Так ведь? Если вам что-то известно, совсем необязательно говорить мне. Просто сделайте анонимную наводку в полицию. – Варя наконец поймала его взгляд. Лесник окончательно стер напускное веселье со своего лица. – Собственно… Это все, что я хотела сказать.

Она развернулась и стала подниматься по ступенькам.

– Подожди.

Варя остановилась.

Козыри низкого достоинства иногда решают исход игры.

Илья

Ирина встретила Илью жалобными глазами: ей было «как-то нехорошо». Поздно вечером начались схватки. Ирина сказала, что они наверняка только тренировочные, но не находила себе места. Трофимыч будто накаркал. В час ночи решили на всякий случай съездить в роддом. Илья старался сосредоточиться на «здесь и сейчас», «быть в моменте», но внутренне тянулся к тому, что оставил в Шимкине: неоконченным разговорам, подозрениям, ранимой Варе под маской пробивной журналистки. Не в таком состоянии он хотел поддерживать жену и готовиться к долгожданной встрече с сыном. Совсем не в таком.

Утром им предложили остаться в стационаре, хотя раскрытия еще не было. Ирина согласилась. Илья тут же почувствовал облегчение, а следом – стыд. Теперь ответственность за жену перешла большей частью на врачей. Постоянно сидеть с ней, держа за руку, было совершенно необязательно, правильно? Вроде бы да. Но и не совсем. Жена словно чувствовала, что он мается, и сама отправила его домой. «Пропылесосишь, сотрешь везде пыль, даже со шкафов», – сказала она. «Конечно, это важно!» – быстрее, чем нужно, согласился он. Как будто младенец будет спать на шкафу…

Илья сел в машину и взял в руки телефон, на который не решался посмотреть в роддоме, чтобы не раздражать Ирину. Несколько пропущенных звонков от Вари. Он открыл мессенджер. Варя оставила ему четыре голосовых сообщения. Он нажал на воспроизведение.

09:03

Привет!.. Уйди, Леська! Тьфу… Лизнула меня прямо в губы… Илья, не могу до тебя дозвониться. Перезвони, как сможешь. Я тут поговорила с Трофимычем…

09:40

Ты так и не перезвонил, поэтому быстро кое-что наговорю, а то потом связь может пропасть. У нас здесь все веселее. Хоть сериал снимай. В заповеднике утром упали три сосны, одна из которых перебила ногу местному мужчине. Другие две чуть не пришибли грибников… Трофимыч говорит, это потому, что я разозлила богиню леса, неправильно совершив обряд… Долгая история. Мне Тамара вчера просто кое-что организовала… Неважно. В общем, Трофимыч сказал, надо сходить в лес и задобрить эту богиню. Ну ты помнишь наверняка – Виряву из мордовских сказок. Трофимыч едет со мной. Говорит, я должна увидеть кое-что сама, но под его неусыпным контролем, естественно. Понятное дело, я в его бредни не верю, но не хочу упускать возможности побывать на месте событий. Хоть фотки сделаю. Даже если он в чем-то замешан (а ты помнишь одну из моих версий), не думаю, что мне угрожает опасность. Все в курсе, что мы туда собираемся… Плюс я сказала, что звонила в редакцию и сообщила, куда и с кем еду.

09:44

И еще такой момент: Трофимыч подозрительно отреагировал на мой намек насчет того, что командировку Сергея он наверняка придумал… Не то чтобы испугался, просто сразу стал покладистей… Вообще, он немного не в себе. Смеется так странно… Спросил, слышала ли я что-то о кротовых норах. Ладно. Как вернемся, напишу.

10:02

Павел сказал, тоже поедет с нами. Трофимыч очень недоволен. До связи!

Илья быстро набрал Варин номер. Гудки, потом автоответчик. Он уронил голову на руль. Как же это все не вовремя.

Ранее в то же утро

Варя

Трофимыч чуть не вытолкал Варю за ворота без завтрака, но она запротестовала. Впрочем, об этом сразу пришлось пожалеть. Обстановка в доме была невыносимой. Лесник наблюдал за каждым ее движением, как если бы она собиралась сбежать. Павел неуклюже выпытывал, о чем его тесть «любезничал» с Варей. Тамара отмалчивалась, только время от времени исподлобья посматривала на всех по очереди.

– Дай ей че-нибудь надеть для леса, – распорядился лесник, обращаясь к Тамаре.

– Да у меня есть, спасибо!

Варя вернулась в выделенную ей комнату и быстро переоделась. Кинула в рюкзак панар Метьказ, несколько энергетических батончиков и походную бутылку для воды. Пока все собирала, наговорила сообщение Илье, который не отвечал на ее звонки. Или не хотел, или у жены началось…

Когда она снова появилась в ботинках и брюках для трекинга, футболке, джинсовке и кепке, Трофимыч неодобрительно хмыкнул.

– Комары зажрут – твоя проблема.

Тамара тут же сунула Варе репеллент.

– Попшикаешь! Комары у нас тут как коровы. Бутерброды, может, приготовить?

– По пути ко мне заедем, возьмем нормальной еды и экипировку, – отмахнулся лесник.

– А мы что, так надолго туда? – Варя непонимающе взглянула на Ивана Трофимовича.

– Идешь в лес на три часа – собирайся на три дня, – сказал Трофимыч, хлопнув по столу рукой, и встал. – И к Метьказ надо заехать. Встречаемся у нее – ты на велике, я на машине.

– Я с вами. – Павел тоже встал из-за стола.

– Тебя никто не звал.

– А меня звать не надо.

– Так, я поехала уже. – Варя заторопилась.

Лучше уж пораньше к Метьказ выехать, чем еще несколько минут слушать ругань лесника с зятем. Тамара поспешила за Варей.

– Зачем отец тебя вдруг в лес тащит?

– А это ты лучше его спроси. И Метьказ. Мне на Священную поляну надо по работе, так что я не жалуюсь. – Варя выкатила велосипед.

Леська, поскуливая, побежала за ней.

– Ты-то куда? – Тамара схватила рвущуюся наружу собаку за ошейник.

– Тетя Варя скоро вернется. – Варя погладила Леську по умному лбу. – А если заблужусь – найдешь меня?

– Найдет. – Тамара как-то испуганно посмотрела на Варю. – Она умеет. Вся в своего папашу породистого… Она у нас мальчишку соседского один раз нашла почти через сутки по следу, представляешь?.. Варь… Отец бывает странным. Но он хороший человек. Не обращай внимания, если что.

– Да вы тут все странные, но хорошие, – мрачно улыбнулась Варя и прикрыла за собой ворота.

Немного не доехав до дома Метьказ, она остановилась и снова попыталась дозвониться до Ильи, но тот так и не ответил. Ну и черт с ним.

Сзади появилась «буханка», и они почти одновременно подъехали ко двору знахарки. Та незамедлительно возникла на крыльце. Как чуяла. Варя прислонила велосипед к сараю.

Трофимыч выпрыгнул из машины и прошел мимо Вари к Метьказ.

– Про сосны слышала? – спросил он вместо приветствия.

– Слышала.

– Твоих рук дело, говорят.

– Через нее вон получилось, – кивнула она в сторону Вари.

– Не умеешь девок в узде держать, не берись! – рявкнул Трофимыч так, что Варя вздрогнула. – Дуры! Давай ленты и… что там… пуре[36].

– Никак сам ленты вязать пойдешь?

– Ты, содыця, вчера свое мастерство показала, поигралась – и хватит с тебя. Сегодня я за вами игрушки приберу. Неси!

Метьказ и лесник несколько секунд стояли напротив друг друга, как кошки, не поделившие территорию. Наконец Метьказ отвела глаза и ушла в дом. Когда она снова появилась, в ее руках были коробка и пластмассовая бутылка с коричневатой жидкостью. Отдавая все Трофимычу, она украдкой бросила взгляд на Варю. В нем читалось беспокойство. Варя молча протянула ей свернутый панар.

«Буханка» Трофимыча оказалась неожиданно прыткой. Варю хоть и бросало из стороны в сторону, до лесничества они добрались быстрее, чем она решилась спросить, какой такой новый обряд ей теперь предстоит. Павел тоже помалкивал и смотрел в окно. Чувствовалось, что Трофимыч еле терпел его присутствие.

Они остановились у бревенчатого дома. По ухоженному огороду разгуливали куры. Трофимыч не пригласил внутрь, но Павел кивнул Варе, дескать, иди за ним, а сам остался в машине.

Лесник жил по-спартански. Дом казался полупустым, как если бы кто-то решил съехать, но на полпути передумал, а возвращать вывезенные вещи не стал. Женская рука здесь не чувствовалась.

– Свою сумочку дамскую тут оставишь. Вот, на. – Иван Трофимович достал из какого-то закутка и ухнул на стол большой туристический рюкзак, вполне современный и качественный. – В нем все, что может понадобиться в лесу: фонарик, бечевка, «точка», дождевик, складной нож с открывалкой… Посмотришь сама. Сейчас еще консервы дам.

Варя приподняла рюкзак и покачала головой: даже без консервов он был тяжелым.

– Надеюсь, что не пригодится… – Лесник снимал с полок банки и ставил их башенкой. – Ты подозреваешь меня в плохом. Я хочу доказать обратное. Вот только писать об этом ты сама не захочешь. Примут за… – Он покрутил у виска пальцем и ловко переложил в рюкзак всю «башню». – Если повезет… точнее, если не повезет, мы ее увидим. Когда буду говорить «беги», ты побежишь. Когда буду говорить «стой», ты остановишься. Будешь есть – с лесом поделишься. Мусор не бросай, не ори, ни на шаг не отходи от меня. Поняла?

– Поняла. А столько еды и вот это все, – она указала на рюкзак, – зачем?

– Я еще дома у Тамары объяснил. Если не доходит, значит, только в лесу поймешь.

– А мама Тамары… ваша жена… от чего она?..

У Трофимыча заходили желваки.

– От чего она умерла? Погибла. В этом самом лесу.

По лесной дороге «буханка» ехала намного медленнее, но на шее лесника вздувались вены, словно он напряженно чего-то ждал. Павел продолжал смотреть в окно. Варя уставилась на дорогу и пыталась переварить новость о гибели жены Ивана Трофимовича. Это откровение проливало совершенно иной свет на его поведение: нежелание пускать в лес, тщательные сборы, и в то же время…

Трофимыч резко затормозил и дал задний ход. «Буханка» глухо взвыла и едва успела увернуть нос от падающей сосны. Через лобовое стекло Варя увидела, как поперек дороги осело дерево: быстро, но мягко, разлаписто. Так пытаются прибить веником муху.

Лесник ударил по рулю ладонью и выругался.

– Пиши, журналистка: «В Шимкинском лесу без ветра падают здоровые сосны»! Написала? – Он обернулся. – Че сидим? Выходим. Нас только что вежливо попросили.

Варя с колотящимся сердцем вылезла из машины. Разве оставаться внутри, когда на голову валятся деревья, не разумнее? Неужели Трофимыч поведет их дальше?

– Ты, наверное, хочешь внимательно осмотреть ствол? Вдруг подпилен, да?

– Н-нет, спасибо. Я и так вижу, что ее с корнями вырвало, – не узнавая собственного голоса, ответила Варя.

– Значит, глазами пользоваться умеешь? Не ожида-а-ал. – Он перевел взгляд на побледневшего Павла. – Ну как? Остаться здесь точно не хочешь?

Павел неуверенно помотал головой.

– Берите рюкзаки и потопали. Я впереди, журналистка за мной, ты замыкаешь.

– А куда мы? На поляну? – переспросил Павел.

– Идем на поляну, а уж где окажемся… – перелезая через ствол сосны, бросил лесник. – Молча топам, не болтам.

В лесу действительно не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Что же все-таки происходило с деревьями? Варя хотела было спросить Трофимыча, не подтачивают ли корни какие-нибудь вредители, но вспомнила о запрете на разговорчики в строю. Впереди показалась развилка, и лесник уверенно свернул налево.

В кронах деревьев то и дело беззаботно переговаривались птицы. Ноздри наполнялись вязким смоляным ароматом, дышалось легко, и паника постепенно утихала. Да, упала сосна, так совпало. Но все же обошлось, так?

Лес смотрел светло и ласково, и на мгновение Варя даже почувствовала себя будто на прогулке. Вспомнила, как еще школьницей по доброй воле вставала на заре, чтобы вместе с группой экологов-любителей и учителем послушать пение птиц в пригородном лесу, научиться различать их голоса. И ведь поди ж ты – различала! Это пеночка тенькает, это славка выводит, а вот это дрозд… Куда же ушло это знание? Когда стерлось? Только и осталось в памяти ощущение, что пришла за давно утерянным, послушать пришла, а не поговорить, посмотреть, а не покрасоваться. Тогда лес открывался им, юным, сонным и присмиревшим, и они молча слушали и шепотом спрашивали то учителя биологии, то друг друга: «Слышите? Да не теньк-теньк, а фьють-фьють! Это кто?» И качали головами, запоминали, забирали с собой – каждый сколько мог. Жаль, что потом растеряли, расплескали по капле, даже не заметив.

За размышлениями Варя упустила, что песчанку сменило полотно из бетонных плит. Только обрадовалась ходьбе по ровной поверхности, как Трофимыч нырнул вбок – на неприметную тропинку. Подлесок здесь плотно подступал со всех сторон, и Варе снова стало не по себе. Ветви то и дело цеплялись за волосы, комарье лезло в лицо и под одежду так, что она не успевала отмахиваться, лямки рюкзака врезались в плечи. Вдалеке, из-за спины Трофимыча, она различила очертания человеческих фигур и резко остановилась. Павел налетел на нее сзади, тихо ругнулся.

– Я же просил… – процедил лесник, оборачиваясь.

– Там кто-то есть, – шепнула Варя, показывая вперед.

– Деревяшки это. Статуи. – Павел догадался, что именно испугало Варю.

– Если хочешь, мы тебя с ними сфоткаем для газеты, – нарочито любезно предложил лесник.

Варя пропустила издевку мимо ушей. Через несколько десятков метров они вышли на Священную поляну, где Илья видел странную женщину и где произошло что-то, чего он не мог точно вспомнить. Деревянные фигуры, которые она приняла за живых людей, воздевали вверх руки, молясь невидимым богам. Воздух звенел от тонкого раздражающего писка, и вместо благоговения Варя ощутила одно: неуемное желание изо всех сил давить и шлепать комаров. Здесь было невозможно даже сделать хороший кадр – телефон не удавалось держать спокойно: руки мгновенно облепляли кровососы.

– Это даже не коровы, а слоны, – прошептала Варя себе под нос.

Трофимыч, которого гнус словно и не беспокоил, решительно двинулся вперед. Только теперь Варя внимательнее рассмотрела три дерева у дальнего края поляны. Два сухих дуба скорбно тянули вверх голые жилистые ветки, будто повторяя жесты деревянных фигур. Третий – живой, увешанный разноцветными лентами, – тихонько шептал кроной, маня, зазывая в огромное дупло. Варя изловчилась и сделала сносную фотографию поляны.

– Иди за мной, не отставай! – прикрикнул Трофимыч.

Павел снова подошел к ней ближе, чем ей хотелось бы, и поглядывал то на Варю, то на Трофимыча.

– Я не пойду. Здесь постою… – Варе стало не по себе. – Почему вообще это я должна прощения у Вирявы просить, а не Метьказ?

– Потому что обряд от твоего имени проводился. На тебе и вина. Пойдем!

– Я… Мне надо в туалет.

Трофимыч пронзил Варю испепеляющим взглядом, скинул рюкзак, долго в нем шарил, пока не вытащил свернутую жгутом веревку.

– Бери один конец. Выйдешь за пределы поляны, сделаешь свои дела и вернешься по веревке. Из рук не отпускай. Поняла?

Варя потянулась было за веревкой, но вдруг остановилась. Лесник боится, что она потеряется, как когда-то его жена? Или?..

– А когда буду «делать свои дела»? Как я с веревкой-то?

– В зубы возьмешь.

Он сунул ей в ладонь конец бечевки и подтолкнул.

– Иди! Гигиенические отходы в пакетик положишь.

Варя, потупившись, пошла в кусты. Павел проводил ее плохо скрываемой ухмылкой. Смешно ему. А сам-то только что глаза таращил и головой тряс, как болванчик.

В туалет Варя не хотела ровно до того момента, пока не взяла в руки веревку. Теперь даже прибавила шаг от давящего ощущения внизу живота. Она чувствовала себя ужасно глупо. Ну не ребенок же она, в конце концов, который в трех соснах потеряться может… Зачем на самом деле эта веревка? Или лесник не хочет, чтобы она сбежала, потому что приготовил какую-то подлянку? Что у него на уме?

Она зашла поглубже в подлесок и оглянулась. Мужчин почти не было видно, а значит, ее голый зад они тоже не могли лицезреть. Варя задумалась, потом быстро привязала веревку к толстой ветке куста. Справив нужду, пару раз дернула за веревку, как если бы держала ее в руке и одновременно возилась со штанами.

А что, если взять и просто уйти обратно? Убежать от зловещего дупла, от лесника с его дурацкой веревкой и назойливым зятем. Хватит с нее впечатлений. На несколько статей хватит. Фотки тоже сделала. Дорогу запомнила. Конечно, ее потом догонят, но главное – они окажутся уже далеко от этой проклятой комариной дыры.

– Варя! – крикнул Трофимыч.

– Все нормально, минутку! – отозвалась она.

Если уходить, то сейчас. Недоброе предчувствие лишь усиливалось. Инстинкт самосохранения кричал: беги! И Варя, стараясь не наступать на валежник и не задевать ветки, заторопилась прочь. Сквозь кусты она видела, что поравнялась с деревянными фигурами. Теперь надо было как-то выйти на ту полузаросшую дорожку, чтобы мужчины не сразу заметили Варино отступление. Она сделала дугу в подлеске, осторожно сошла на тропинку за поворотом и пустилась легким бегом. Чужой тяжелый рюкзак резал плечи, но она решила донести его до «буханки» и оставить там. Хорошо, что догадалась вытащить часть консервов еще в салоне. Конечно, Трофимыч покрутит у виска, когда они снова встретятся. Это если у него не было ничего дурного на уме. А если было, то он ее этой веревкой… Варя ускорилась.

На бетонке отдышалась и пошла быстрым шагом. Вскоре из-за ветвей вынырнула развилка. Уж не та ли, на которой после взрыва встретились Илья, лесник и Павел? Варя достала телефон, сделала пару кадров, чтобы потом отправить их Илье, и двинулась дальше.

– Дочка!

Она чуть не подпрыгнула от неожиданности и обернулась. На второй из тропинок, ведущих к развилке, стояла маленькая сухонькая старушка.

– Ты не в лесничество идешь, дочк? – бабушка поправила цветной платочек, чудно подвигав подбородком, и сделала пару шагов в ее сторону.

У Вари от сердца отлегло. Старушка выглядела миловидной и беспомощной. И пускай теперь лесник догоняет. Рядом с местной жительницей он не станет выкидывать никаких номеров.

– Да, обратно иду, в сторону Шимкина. Здравствуйте! Шумбрат!

– Шумбрат, шумбрат! – заулыбалась старушка, а потом спохватилась: – Если в Шимкино, пойдем-ка вот этой дорогой, а то на той вон сосны нападали. Я видала: машину там чуть не придавило. Вай-вай, что делается… – Она покачала головой.

Варя радостно кивнула. Если можно уйти другой дорогой, ей это только на руку.

– А пойдемте! – Она тряхнула головой.

– Туристка или в гости к кому?

Старушка подняла на Варю живые зеленые глаза. Такие у стариков редко бывают.

– Да знаете, ни то ни другое! Журналистка я. Люди тут у вас часто пропадают. Приехала вот материал собрать, разобраться, что к чему.

– Вот как? – старушка остановилась и пожевала челюстью. – Тут многие приезжали. Полиция, следователи. Но никто не разобрался. – Она хмыкнула. – А ты, значит, разберешься?

– И я вряд ли! – засмеялась Варя. – Но статью напишу. Хотите, и про вас тоже в ней расскажу? Вы вот что думаете: почему люди пропадают?

– Вай, не надо про меня, я уж старая, какая мне статья! Но думать я думаю еще кое-что, варит голова-то, – захихикала бабушка и постучала себе по лбу. – Пропадают, потому что пропащие. Не живут, а так, мимо бегут. Леса не боятся, мусорят, гадят, костры жгут где ни попадя, хозяйку не почитают, Виряву-матушку нашу… – Она поклонилась, что-то шепча.

– Я вот в Виряву не очень верю, но… Давайте так. Чисто теоретически: если Виряву случайно разозлить, что будет?

– Оно самое и будет, что сейчас: лес буянит сам по себе, дыры открываются, и человек в них пропащий – ать, и все.

– Что – все? В какие дыры? А если я в такую угожу? – Варя даже остановилась.

Бабушка блеснула своими травянистыми глазами.

– Чего мельтешишь? Я ж вроде не про тебя говорю, а так…

– А если про меня? Вот лесник ваш говорит, сосны… ну… из-за меня падают. Так что я тоже, видимо, пропащая. Как думаете? Пропаду я?

– Раз сама чувствуешь, что пропащая, – полбеды. – Бабушка сложила сухонькие ладошки. – А ты покайся.

– Это как?

– Скажи вот прямо здесь: «Вирява-матушка, прости». А потом поведай, за что прощения просишь. Она, глядишь, и смилостивится.

– Вирява…

– …матушка…

– Вирява-матушка, прости… что тебя случайно разозлила.

– Это ты за нее говоришь, а надо за себя!

– Не поняла. Я вроде за себя сказала…

Старушка что-то забормотала и недовольно покачала головой.

– Варя-я-я! – раздалось поблизости.

– Пойдемте дальше! – дернулась Варя. Ей хотелось поскорее свернуть за поворот, где тропинка уже не просматривалась с другой стороны развилки.

– Погоди, не торопись. Имя-то какое у тебя… говорящее, – засмеялась старушка.

– Пойдемте, это не меня…

– Одни мимо бегут, другие – прочь… Здесь стой!.. Вай, пропащий народ пошел, пропащий. Лесник же помочь тебе хотел, а ты от него в кусты, как и от знахарки. Только и знаешь, что убегаешь да врешь…

– Откуда вам про все это известно?..

– …из родной деревни в город убежала, из города – в большой город, из большого – обратно в деревню… Только от себя-то не убежишь, себя не обманешь, – продолжала бормотать бабушка, не обращая внимания на слова Вари.

На дорогу выскочил запыхавшийся Павел, за ним – Иван Трофимович.

– Отойди… дура… отойди от… оттуда! – держась за сердце, выкрикнул лесник.

Павел побледнел и почему-то закрыл лицо ладонями.

Варя медленно обернулась на старушку. Там, где та только что стояла, было пусто. Варя неуверенно посмотрела на мужчин.

Бабушка каким-то чудесным образом оказалась уже прямо перед ними, спиной к Варе.

– Так-то ты выполняешь наш уговор? Что за девок сюда водишь? – Голос бабушки стал властнее и будто бы моложе.

– Прости, матушка, прости! – Лесник разом сделался жалким. – Не со зла она. Обрядов не знает…

– …традиций не чтит, языка своего не помнит, зато страх, страх ее гонит, – голос нарастал, становясь все звонче.

Лесник осторожно шагнул в сторону и бросил Варе конец веревки.

– Думаешь, это поможет? – засмеялась старушка совсем не старушечьим, а крепким, женским смехом. – Кто рядом с дырой оказался, того она возьмет, хоть с веревкой, хоть без.

– Меня, меня пусть возьмет! – Лесник упал на колени. – Я по доброй воле, я не могу так жить, нет моих сил больше! Лучше меня вместо этой журналистки!

Варя подобрала с земли конец веревки и теперь растерянно теребила его в руках. Все происходящее казалось ей каким-то фарсом, постановкой в театре.

– Обвяжись! – крикнул лесник.

Варя открыла рот, чтобы возразить, но так и не смогла выдавить из себя ни слова. Участвовать в этом странном маскараде, как и самостоятельно лезть в петлю, не входило в ее планы. К тому же у нее загудело в ушах, и от этого ватного, глухого звука мутило.

– Не доверяет она тебе, Ваня! Не умеет, не чувствует, где правда, где нет! Ничего не умеют теперешние людишки, ничегошеньки, – зло засмеялась старушка, и вместе с ее словами ветер ударил Варе в лицо, зашевелил кроны деревьев.

– А как мне доверять другим, – разом вскипела Варя, – если даже человек, с которым я прожила пять лет, предал меня? Бросил… по телефону! – Пересиливая головокружение, она схватилась за дерево у дороги.

– Значит, вы друг друга стоили! – закричала старуха и подняла руки, точно радуясь усилившемуся ветру.

– Удержи переход, дай девчонке уйти! Она не заслуживает того, что ты ей приготовила! – Лесник, борясь с ветром, с трудом двигался к Варе.

– Так пусть докажет, что не заслуживает! Если Вирь отпустит, отпущу и я! – Старуха кричала все выше, тоньше, перекрикивая ветер, Варя закрыла уши руками, но слова доносились до нее все громче и яснее: – Семь дней! Семь дней даю тебе, Варя! Если найдешь выход обратно, отпущу! А если нет, то сгинешь, сгинешь! Таково будет мое тебе слово – слово Вирявы!

– Я с ней! – Иван Трофимович бросился к Варе и крепко обхватил ее за плечи.

– И-и-и! – завизжала старуха на весь лес.

Последним, что услышала Варя, был сбивчивый крик лесника:

– Если я не пройду, спустись в Тоначи, найди Тату, она по…

…А потом Варю выдернуло из его рук, отбросило тряпичной куклой. По ушам ударило невыносимым звоном, и ее засосало во что-то вязкое, обволакивающее, черное…

Глава 6. Ведьмин круг

Пиже вирне, гайги вирне!

Вирь куншкасо ды полянасо,

Вирь куншкасо ды полянасо,

Полянасонть ундов пекше.

Полянасонть да ундов пекше,

Пекшенть потсо цера тяка.

Чинек-венек сон аварди,

Чинек-венек сон мелявты[37].

Эрзянская песня

Варя

Ее привела в сознание головная боль. Ныли виски, в ушах звенело, во рту отдавало металлом. Варя с трудом открыла глаза и испугалась: сколько ни всматривалась в густую, вязкую черноту, не могла различить даже очертаний собственного тела. Что-то со зрением? Поморгала, выждала пару минут, поднесла руку близко-близко к глазам, увидела на ее месте светлое пятно и выдохнула: не ослепла, просто темень вокруг. Пахло грибной сыростью и огурцами, как после грозы. Она попробовала привстать, но тут же уперлась во что-то шершавое, чуть влажное. Потянулась в другую сторону – снова наткнулась на препятствие. И снова. И снова.

Сердце сделало лишний удар и завелось, пробуждая Варин рассудок. Где она? В яме? В погребе? В старом колодце? Что сделала с ней Вирява или та сумасшедшая старуха, которая назвалась этим именем? Оглушила, а потом как-то перетащила сюда и бросила? Может, ей помогли лесник и Павел? Варя едва сдержалась, чтобы не закричать. Привлекать к себе внимание, не оценив обстановку, было бы глупо.

Она поводила вокруг себя дрожащими пальцами в надежде, что рюкзак у нее не отняли, и действительно нащупала его на полу, чуть влажном и неровном, но мягком, покрытом каким-то мелким сором. Варя выудила из внешнего кармана телефон. Если повезет, она сможет определить свое местоположение и вызвать подмогу. Экран привычно отреагировал на прикосновение, засветился, но интернет и сотовая связь здесь отсутствовали. Не повезло. Спасибо, что хоть время узнала: 02:16. Значит, она провела без сознания весь остаток дня и полночи.

Подсвечивая себе телефоном, Варя нашла в рюкзаке налобный фонарь и зафиксировала на голове. Выключила телефон, чтобы не посадить батарею, положила его обратно во внешний карман и стала осматриваться. Она сидела на подстилке из жухлых листьев, щепок и трухи. Вокруг далеко ввысь поднимались неровные стены из старого, кое-где покрытого мхом дерева. Стоп. Это же оно и было – дерево. Живое и гигантское, больше метра в диаметре. Только Варя находилась не снаружи, а внутри него. Ее замутило. Судя по всему, она оказалась-таки в том самом дубе, к которому ей не хотелось даже приближаться. Или не в том самом?

Варя посветила вверх и примерно в двух метрах от «пола» с облегчением обнаружила большую дыру: луч фонаря в этом месте свободно выходил наружу из дупла, в которое она, видимо, каким-то образом провалилась. Варя осторожно выпрямилась во весь рост, морщась от боли в висках, схватилась за нижний край «окошка», до которого еле-еле доставала, и попыталась подтянуться. Не тут-то было. Она подпрыгнула, чтобы с маху подняться повыше, упереться о стенку ногами и перевеситься наружу, но не удержалась и рухнула обратно. Еще одна попытка увенчалась сломанным под корень ногтем и ободранными ладонями. Варю охватила паника. Она опустилась на колени и расплакалась. Угораздило так угораздило. Одна, без связи, практически без воды. Если не выберется – когда ее теперь найдут? А если сюда снова придет эта ненормальная Вирява? Как именно Варя оказалась в дупле? Зачем пошла на поляну, зачем вообще поехала в командировку? Нет бы отказаться, наврать, в конце концов: «Спасибо большое за такое доверие, но нет, не смогу сейчас поехать по состоянию здоровья. В другой раз не упущу такой возможности». Но она смолчала и поперлась в эту глушь. Чтобы что? Убежать от тоски и обиды? От себя не скроешься. Чтобы доказать, что еще способна на что-то? Вот и доказывай теперь.

Варя сделала несколько коротких вдохов и длинных выдохов. Это ей всегда помогало снять волнение перед экзаменами, собеседованиями или важными разговорами. Вот и сейчас пульс замедлился, а вместе с ним перестали скакать и ее мысли. Посыпать голову пеплом – бессмысленное занятие в любой ситуации. Надо было успокоиться и понять, как выбраться наружу. Она сделала пару глотков воды из дорожной бутылки, поднялась на ноги и внимательно осмотрела дупло по всему периметру. Поверхность дерева то выгибалась гребнями волн, то проваливалась глубокими складками, однако зацепиться пальцами или надежно опереться ботинком было негде. Ну что ж. Варя сгруппировалась, прислонилась спиной и локтями к стволу, напротив себя нащупала ботинком выступ и, поочередно передвигая ноги и руки, поднялась на десяток сантиметров. Несколько лет назад она видела в одном ролике, как нужно выбираться из глубокого колодца, если провалился. Блогер-экспериментатор вылезал именно по такому принципу – «распоркой». Она снова оттолкнулась ногами, приподняла таз, помогая себе руками, и переместилась еще чуть выше. Ноги и руки дрожали, футболка задралась, спину царапало, как наждачкой, но метод казался вполне рабочим. Оставалось решить, что делать с рюкзаком. Подниматься с ним? Исключено – она едва держала собственный вес. Оставить прямо в дупле, а с собой взять лишь самое необходимое – бутылку с остатками воды, нож, телефон, часть сухого пайка? По пути к Священной поляне ей почти ничего не пригодилось из туристической экипировки, навязанной лесником. А вот намучиться она с этим грузом успела по полной программе.

Варя спрыгнула обратно. Если она где-то вблизи деревни, то идти обратно не так долго, и содержимое рюкзака – кроме воды и провианта – не понадобится вовсе. Если же далеко, то незнакомая дорога может занять сутки или даже больше… Что там говорила Вирява? «Даю тебе семь дней… Если найдешь выход обратно, отпущу, а если нет, то сгинешь…» А если она не преувеличивала? Вдруг, пока Варя была без сознания, старуха и лесник перевезли ее на машине куда-то в глубь заповедника? Вдруг и вправду придется провести в лесу семь дней? Может, это такой квест на выживание? Нет, оставлять рюкзак было нельзя.

Варя застегнула все внешние карманы, покрепче затянула стопор основного отделения и попробовала на вытянутых руках вытолкнуть из дупла рюкзак. С третьего раза ей, хоть и с трудом, удалось перекинуть его через край так, что верх рюкзака свисал снаружи, а днище – внутри. Она подпрыгнула, подтолкнула его кончиками пальцев и через мгновение услышала глухой звук: ее товарищ по несчастью успешно приземлился. Теперь можно было выбираться самой – уже налегке.

После всех этих манипуляций с Вари лил пот, во рту пересохло. Она тут же пожалела, что не сделала еще один глоточек до того, как перекинула рюкзак с бутылкой. Хотя вряд ли стоило беспокоиться. Никто ведь его оттуда не утащит, пока она вылезает? Людей здесь сейчас точно нет. Ночь же. А зверям он не нужен. Так?

Снаружи что-то хрустнуло. Варя замерла. С чего она взяла, что рядом никого? А вдруг ее сторожат? Варино сердце заколотилось так, что она с трудом справлялась с дыханием.

Звук повторился, но как будто в другой стороне. Идиотка. Надо было вытащить из рюкзака складной нож и положить его в карман. А еще – дождаться утра, а не лезть в самую темень.

Вскрикнула и тяжело захлопала крыльями какая-то птица. Может, просто лес потихоньку просыпается? Или… или она просто лучше слышит? Варя вдруг поняла, что ей перестало закладывать уши, исчезла «вата», через которую все это время доносились окружающие звуки. Она немного постояла, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, но ни хруст веток, ни возгласы лесных обитателей больше не повторялись. Лишь шелест и шепот леса, лишь мерный гул дерева, которое приняло ее в свою утробу и теперь словно с неохотой отпускало. Может, вылезти, взять рюкзак и забраться обратно? Выключить фонарь, свернуться клубочком, зажмуриться и подождать, пока оно как-то само… Не лучше ли это, чем неизвестность, которая ждет ее там, за пределами дупла?

Вместе с сомнениями на Варю разом навалились тяжесть и сонливость. Ей пришлось до боли ущипнуть себя ногтями, чтобы не поддаться желанию тихонько опуститься на дно дупла. Может, здесь какие-то особые грибы растут, от запаха которых болит голова и хочется спать? Может, поэтому вредная бабка оставила ее именно здесь: спи, не просыпайся – навеки оставайся? Варя тряхнула головой, уперлась спиной и ногами в стенки дупла и медленно, упрямо отвоевывая сантиметр за сантиметром, поползла наверх, преодолевая усталость. Время стать мхом и лишайником для нее еще не пришло.

Самым сложным в Варином восхождении было удержаться у нижнего края дупла, где оно начинало расширяться, и надежно там закрепиться. Она с трудом села, свесила ноги, чтобы переждать, пока мышцы перестанут дрожать, и с опаской осмотрелась.

Дерево, из которого она выбралась, действительно оказалось мощным, крепким дубом, однако явно не шимкинским, хоть и стояло на поляне. У того дупло находилось вровень с землей, а у этого – так высоко, что прыгать вниз было рискованно. Вокруг, насколько хватало света фонаря, сосны тянули в небо великанские косматые затылки. Лес почуял чужачку, нарушившую его сон фонарем, и оживился, зашептал, недовольно заворочался, но ни подле дуба, ни на поляне Варю никто не подстерегал – ни человек, ни зверь. Она была одна посреди дремучего заповедного леса, маленькая светящаяся точка под темным небом, теплый пульсирующий сгусток энергии среди колких ветвей, всего лишь человек, который боялся и одновременно стремился оторваться от многовекового дуба. И этот человек взирал на свое будущее третьим глазом, исторгающим белесый свет, словно выкраивая рукав из темного сукна времени.

Варя посветила вниз. Расстояние до земли по внешней стороне ствола показалось ей еще больше, чем изнутри, поэтому она сначала осторожно перевернулась на живот, спустила ноги, повисла на руках и лишь после этого сползла на землю. Грубая кора расцарапала ей щеку и предплечья, ремни фонарика за что-то зацепились, соскользнули, и Варин спасительный светящийся глаз упал к корням дуба, ослеп. Со всех сторон вновь подступила клейкая, словно живая темнота.

Варя заметалась, быстро зашарила руками между корней, среди сухих листьев, по траве, выругалась, что не оставила телефон при себе, а положила его в рюкзак, как вдруг прямо напротив нее, почти у самой земли, вспыхнули два хищно-желтых огонька. Глаза притаившегося зверя? Она замерла на месте, на четвереньках. Огоньки на мгновение потухли и снова зажглись, легкое дуновение ветра тронуло Варины волосы: взмах крыльев. Ночная птица безо всякого страха заглянула ей в лицо, задела щеку и заухала, захохотала, взмывая вверх. Варя закрыла голову руками, прижалась к земле, боясь, что птица может вернуться и напасть на нее сверху. Лишь через пару минут она осмелилась привстать. В том месте, откуда вспорхнули желтые глаза, Варя наткнулась на что-то холодное и жесткое. Она отдернула ладонь, а потом, помедлив, снова потянулась: это была налобная повязка с фонарем.

– Помогла мне птица, что ли? – шепнула Варя, пробуя включить фонарь. Покрутила лампочку, пытаясь восстановить отошедший при падении контакт, и свет снова зажегся, хоть и мигал. Яркий пучок почти сразу нащупал рюкзак – вот только не под самым деревом, а чуть поодаль. Трава рядом была примята узкой колеей, как если бы кто-то тащил по земле рюкзак, но передумал и бросил. След обрывался тут же. Варины руки и спина покрылись мурашками. Кто-то словно давал ей понять, что он близко и наблюдает. Как бы то ни было, отсюда следовало побыстрее уходить. Тот, кто оставил здесь Варю, не должен был найти ее утром. Если же кто-то хотел напугать ее и прогнать, пусть получит желаемое.

Она закинула за плечи рюкзак и побежала куда глаза глядят – лишь бы прочь от места своего заточения, лишь бы выйти на какую-нибудь дорогу.

Не прошло и часа, как начало светать. Варя остановилась, чтобы убрать ненужный теперь фонарик, попить и проверить, не появилась ли связь. Телефон натужно поискал сеть и вынес отрицательный вердикт.

Все это время она так и шла наугад, то переходя на бег, то суматошно путаясь в собственных ногах, падая и снова вставая, высматривая среди ветвей и стволов просвет, хоть маленькую тропку, проложенную человеком. Всякая тропинка ведет к дороге, всякая дорога – к людскому жилью. Только раз она наткнулась на неширокую канаву, напоминавшую старую тропу, но быстро поняла, что это русло когда-то мелкого, а теперь высохшего ручья.

Разочарованная, Варя все же решила держаться русла. Идти здесь было проще – будто и правда по дороге, пусть и совсем узенькой. Но главное, что толкало ее вперед, помимо чувства преследования, – это надежда найти воду, которой в бутылке оставалось все меньше.

Несмотря на торопливый шаг и осознание того, в какую абсурдную передрягу она влипла, от Вариного взора не ускользнули пышность и богатство трав и цветов. Шимкинские виды рядом со Священным дубом потрясли ее, но этот лес словно сошел с акварельной открытки. Сочно зеленел кружевной папоротник, дымкой поднимались заросли хвоща. Кое-где расстилались поляны ландышей, уже созревших и поблескивающих оранжевыми ягодами-бусинами на тонких стебельках. Если б не знала, что ядовитые, съела бы – так и манили. Но хотя бы это она помнила. Варя с сожалением осознала, что забыла почти все из рассказов преподавателей на школьных и студенческих экослетах. Кроме разве что каких-то редких орхидей, да сон-травы, да Венерина башмачка. Вот только пользы от этих обрывочных знаний было негусто.

Потихоньку лес наполнялся кисейными лентами утреннего солнца, перекликами просыпающихся птиц – светлыми, озорными, деловитыми. Прошло еще около получаса, прежде чем она наконец решила сделать привал. Ночная паника улеглась. Судя по всему, никто не следовал за ней по пятам, во всяком случае пока. Если даже Варино исчезновение из дупла заметили прямо сейчас, то догнать ее, особенно пешком, было уже не так просто. Да и где бы ее стали искать? Дорогу она так и не нашла, а на каменистом дне старого ручья следов практически не оставалось. Хорошо, что хотя бы на него наткнулась.

Варя выбралась из овражка, в который постепенно превращалось русло, и, раздвигая кусты, решила поискать поваленное ветром дерево или небольшую сухую поляну, чтобы разложить свои скудные запасы, провести ревизию и позавтракать. Подходящее место нашла почти сразу: буквально в десятке метров от оврага лежала старая, вывернутая с корнем сосна.

Варя сняла рюкзак и устроилась на уже теплом от солнца чешуйчатом стволе. Сделала пару глотков воды, снова проверила телефон – ни интернета, ни мобильной сети. Камера тоже сбоила и отказывалась делать фотографии.

Варя была в пути больше двух с половиной часов, но не нашла ровным счетом ничего, что говорило бы о присутствии человека. Ни тропинки, ни срубленного дерева, ни старого пня с гладким срезом, ни даже мусора. Лес по большей части был светлым, хорошо проходимым – гулять бы здесь, грибы-ягоды собирать да туристов водить. Но хоть бы где завалялся обрывок пластикового пакета или яркий фантик, которыми обычно пестрят леса и посадки вблизи человеческого жилья. Природа здесь была действительно нетронутая: могучая, пышная и дикая. Может, потому, что территория тут заповедная? Пытаются сохранить ее в первозданном виде? С другой стороны, тропку-то должны были проложить? Те же исследователи да экологи… Варя покачала головой, соглашаясь с собственными мыслями. Надо просто идти дальше. Найти дорогу или признаки цивилизации – лишь вопрос времени.

Времени… Варя окинула взором свой провиант, который она незаметно для самой себя выложила в аккуратную линию вдоль сосны. Четыре банки консервов с тушенкой, пять энергетических батончиков, три ломтика хлеба, полпачки фундука. Вот и все богатство. А лесник-то не случайно, получается, говорил побольше еды и воды с собой взять. «Идешь в лес на день – готовься как на три…» Вот только половину припасов она украдкой засунула под сиденье «буханки», чтобы нести легче было. Дура.

Варя отложила один батончик и горсть орехов себе на завтрак. Остальное упаковала обратно в рюкзак. Не успела снова усесться, как рядом мягко зашуршало. По сосновому стволу засеменила рыжая белка, легкая, юркая, хорошенькая. Примостилась рядом с орехами, один схватила и словно лапками заумывалась. Варя затаила дыхание. Белка догрызла орех и деловито подцепила второй.

– Вот бесстрашная! – грустно улыбнулась Варя и шепнула: – Угостилась – и беги. У меня и себе еды мало будет. Чи! – Она легонько махнула рукой, отгоняя сотрапезницу.

Белка отскочила, но недалеко. Пискнула, и с соседней сосны спрыгнула еще одна, помельче. Села поодаль, повела носиком.

– Жалко мне вас, – всплеснула руками Варя. – Но не дам больше! Вы в лесу пропитание себе и без меня найдете, а меня кто угостит? – Она быстро собрала орехи и сунула их в карман.

Зверьки повертели головками, посмотрели умными глазами, замерли; спустя мгновение заверещали, забегали, как будто чего-то испугались. Разом бросились в подлесок, пошелестели и затихли. И вокруг все затаилось. Без причины посреди теплого молочного утра пробежал холодок. Варя поежилась.

Скрипнула, надрывно запричитала ближняя сосенка в безветрие, посыпалась с сухим колючим шелестом старая хвоя, как если бы кто-то злобно тряхнул ствол исполинским кулаком. Варя вскочила как раз вовремя: на то место, где она только что сидела, грохнулась тяжелая ветка.

Все вокруг снова притихло, лес насторожился в неизъяснимом ожидании, и Варя – каждым волоском, вздыбившимся на руках, каждым сантиметром похолодевшей спины – ощутила постороннее присутствие.

– Инес-с-скеть… – зашипело у нее прямо над ухом. – Инескеть, с-садо![38]

Варя резко обернулась, выставила вперед ладонь, защищаясь от чьего-то слишком близкого сырого дыхания, но подушечки пальцев задели лишь колючий кустарник. Сверху снова полетели мелкие ветки и сор, древесные кроны задрожали и будто сомкнулись над Варей. Разом потемнело, как перед грозой, а меж деревьев замельтешило, засуетилось – то ли испуганные птицы, то ли ожившие ночные тени. Варя, едва переставляя ватные ноги, бросилась к оврагу, из которого пришла. Мелкий кустарник оцарапал ей щиколотки и руки, клейкая паутина, западней растянутая между молодыми деревцами, облепила лицо. Варя споткнулась, зацепившись ногой за корень, растянулась во весь рост. Сзади послышались тяжелые шаги. Совсем рядом заливисто засмеялся женский голос – сначала молодо, а потом надтреснуто, по-старушечьи.

Преодолев себя, Варя обернулась.

С изогнутого коромыслом соснового корня медленно и тяжело поднялась темная лесная птица. Отрывисто заокала в вышине, разразилась хохотом, а под самыми кронами выкрикнула на весь лес высоким девичьим голосом:

– Вардонь сельме![39]

Свистнула напоследок и пропала.

Варя с трудом поднялась и, прихрамывая, побежала в сторону пересохшего ручья, который сейчас почему-то казался ей самым безопасным местом во всем лесу. Пройдя несколько десятков метров, она в недоумении остановилась. Русла не было.

Она метнулась назад, чтобы сориентироваться: вот и корень-коромысло, вон там видна уже поваленная сосна, где Варя встретила белок… Она развернулась и снова бросилась туда, откуда, как ей казалось, только что пришла, чуть изменив направление. Русла не было – и все тут.

Нет, она не могла заблудиться. Овраг тянулся сквозь лес на несколько километров. Она просто испугалась, перенервничала. Ей померещилась чертовщина – что неудивительно, учитывая ее состояние. Начинающееся обезвоживание – к бабке не ходи. Возможно, упал сахар. Она вытянула вперед руки – растопыренные пальцы заиграли на невидимом пианино. Варя быстро вытащила из кармана так и не съеденный энергетический батончик, разорвала упаковку и, мелко дрожа, опустилась на колени. Несколько крошек упало на траву. Словно в трансе, механически работая челюстями, она увидела, как крупинки батончика подхватили лесные муравьи и деловито потащили в сторону. Какие тут все прожорливые – и белки, и муравьи…

Варя задумалась. Непогода – если так можно назвать произошедшую чертовщину – накрыла лес ровно после того, как она отогнала белок. «Будешь есть – с лесом поделишься», – вспомнились ей слова лесника. Это вот так работает? Не поделишься – тебя веткой прихлопнет? Чушь.

Варя доела батончик, встала и еще раз осмотрелась. В лесу снова стало светло и тихо, будто и не было порывов ветра и черных теней, мелькавших в чаще. Все было так же, как и до внезапного урагана. Или не совсем? Рюкзак, вода – при ней. Вот корень, с которого взлетела птица. Варю передернуло от одного только воспоминания об ощущении чужого присутствия и о звонком крике, раздавшемся, казалось, прямо в голове. Вон и упавшая ветка, которая чуть не выбила из нее дух, а рядом… Рядом что-то торчало из земли. Гриб? Она подошла ближе. Точно: оливково-зеленая шляпка на длинной ножке с бахромчатой юбочкой. Великолепный экземпляр бледной поганки. Как она могла ее не заметить раньше? Варя присела на корточки и охнула. За грибом стояла еще одна поганка – чуть поменьше, а дальше рядком выстроились поганята – яйцевидные и крепкие. Варя пошла вдоль этого семейства и неожиданно для себя снова оказалась рядом с упавшей веткой, у первого, самого крупного, гриба. Ядовитый выводок замыкался в идеально ровное кольцо. Учитель биологии называл подобные кольцевидные грибницы «ведьминым кругом». Мама, человек вообще-то несуеверный, утверждала, что в лесу заходить внутрь такого круга нельзя – обязательно потеряешься. И это только что произошло. Во всяком случае, русла ручья она не нашла.

Варя опустилась на землю там, где стояла, и сосредоточилась на дыхании. Короткий вдох – медленный, долгий выдох, и так несколько раз. Когда сердце перестало толкаться в грудную клетку, она поднялась и решительно зашагала. Оказавшись у самого края грибного круга, не поверила своим глазам: рядом с первым кольцом красовалось еще одно, даже больше, образуя с ним восьмерку. Оно что – выросло из земли за те несколько минут, которые Варя потратила на преодоление панической атаки?

Она бросилась вперед, прочь от колдовского знака бесконечности, выставив вперед руки, чтобы защитить лицо от цепких веток молодняка, и остервенело прокладывала себе путь, отрывисто дыша и отплевываясь от мелкого сора, летевшего в лицо. Когда спустя несколько минут она выбилась из сил, остановилась и, задыхаясь, уперлась ладонями о колени, из горла вырвался стон. Напротив, как в насмешку, раскрыли свои крепкие шляпки поганята, растущие у поваленной сосновой ветки, – той самой, от которой она пыталась убежать.

День был в самом разгаре, когда она бросила попытки высвободиться из грибной ловушки. Никакие ухищрения – бежать быстро, идти медленно, двигаться строго прямо от точки соприкосновения двух кругов – не помогали. Варя даже вырывала из земли несколько поганок, защитив руки от ядовитой мякоти и спор бумажным платочком. Так она надеялась разомкнуть кольцо. Но когда вновь оказывалась там же, на их месте уже стояли новые.

Пространство словно искривлялось, соединяя точку начала движения и точку, в которую направлялся путник. Неужели именно так сгинули люди, заблудившиеся и попавшие здесь в ту же… аномалию? Не это ли старуха называла «дырами»? Иного объяснения Варя не находила. Кто знает, может быть, каждый из пропавших лежал где-то неподалеку вот в таком грибном круге – уже полуразложившимся трупом, который растаскивали по кусочкам звери и терзали хищные птицы? На животных аномалия, видимо, не действовала, ведь в противном случае здесь все было бы усеяно их телами. Вопросы рождались один за другим, и самый главный, который Варя усилием воли гнала прочь, повергал ее в тягучий и горьковатый, как старая жвачка, страх: неужели она станет одной из пропавших без вести?

Иногда в зарослях, за пределами грибных колец, что-то начинало шелестеть, и тогда она хватала лежавшие рядом шишки или набирала горсть земли, кидала в направлении звука и кричала, сама не зная кому:

– Оставь меня в покое, тварь!

Варя теряла силы, а вместе с ними ее покидал и без того помутившийся разум. Но даже наблюдая, как миллиметр за миллиметром растут поганки, которые теперь доставали ей почти до колен, даже заходясь истеричным смехом в ответ на шорохи, даже лежа в полуобморочном состоянии, она осознавала, что самое безрассудное в этой ситуации – это то, что она сама загнала себя, вспотела и выпила почти всю воду. На дне бутылки плескалось буквально два-три глотка.

Когда Варя догадалась, что надо бы соорудить шалаш для защиты от солнца, она окончательно ослабла. Поляна, которая привлекла ее утром тем, что была светлой и открытой, превратилась теперь в жаровню. Варя перебралась к кустику, торчащему почти по центру западни, чтобы держаться как можно дальше от поганок, и просто прислонила к нему ветки, обломленные утренним вихрем. Получилось низкое и жиденькое, но хоть какое-то укрытие. На большее не оставалось сил.

Она кое-как протиснула в шалаш рюкзак, следом заползла сама, положила на него голову и прикрыла глаза. Ее тошнило от голода и жары, но мучительнее всего ощущалась жажда. Есть Варя боялась – понимала, что после сухого пайка пить захочется еще сильнее. Остатки воды решила выпить после того, как проснется. Если заснет.

Реагировать на шорохи Варя вскоре перестала, убедив саму себя, что звери редко нападают на лежащих людей, а если ее найдет тот, кто ищет, то вряд ли приблизится, зная об аномалии. С этой мыслью она погрузилась в тревожную дрему, сжимая в руках свое главное сокровище – бутылку с водой.

…Парень в темной рубахе раздвинул ветки жалкого шалаша, сочувственно посмотрел Варе в лицо, шершавой ладонью коснулся лба. Она совсем не испугалась. Наоборот, улыбнулась, хотела было что-то сказать, но через мгновение в ее просыпающееся сознание ворвались звериный рык и тяжелая поступь. Варя приподнялась на локтях и чуть не вскрикнула: никакого парня не было – буквально в нескольких метрах от нее сидел медведь и терзал ее рюкзак. Варин шалашик был сметен в сторону, так что она быстро оказалась на ногах. Не отводя взгляда от зверя, медленно наклонилась, подняла откатившуюся в сторону бутылку с водой и попятилась. Медведь утробно зарычал, пытаясь добраться до содержимого консервных банок, и, казалось, даже не заметил ее. Варя чуть ускорила темп своего отступления, как вдруг наткнулась спиной на что-то мягкое и упругое. Осторожно повернулась. Сзади возвышалась непроходимая белесая стена из каких-то пористых бревен. Она подняла глаза и лишь спустя несколько секунд осознала, что это, содрогнувшись от омерзения. Над ней волнами кривилась «крыша» с пластинчатыми перегородками – гигантские, плотно стоящие друг к другу поганки.

Пытаясь уложить в голове монструозные грибы-переростки и голодного медведя, она больше инстинктивно, чем осознанно двинулась вдоль ядовитого «забора» приставным шагом. Если зверь попал внутрь, значит, где-то есть выход. То есть вход. Пробежав глазами по периметру круга, она действительно увидела его. На земле лежало белое, похожее на крупные куски пенопласта, крошево и два притоптанных оливковых зонта. Очевидно, медведь пробил себе путь мощными лапами. Варя посмотрела на зверя, занятого разделкой своей добычи, осторожно перебралась через разбитые грибы и приготовилась бежать, уже поверив в то, что сможет быстро улизнуть, но еще раз оглянулась. В этот момент медведь оторвал морду от банки, вздыбился и разразился оглушающим ревом. Варя замерла на месте и снова повернулась к нему лицом. «Если вдруг встретишь в лесу медведя, никогда не показывай ему спину!» – пронеслись у нее в голове услышанные еще в детстве папины слова.

Медведь, шумно дыша, опустился на передние лапы и лениво побрел в ее сторону. Варя начала отступать за пределы грибного забора. Когда медведь достиг прохода, он снова заревел, обнажив желтоватые зубы, а затем, усевшись, долго наблюдал, как Варя пятится прочь. Только когда очертания зверя окончательно растворились за деревьями и кустами, она осмелилась повернуться к нему спиной и опрометью бросилась сквозь заросли, страшась в любую секунду вновь оказаться у заколдованного кольца, а значит, в западне с медведем. Однако уже через несколько минут Варе стало ясно, что этого не произойдет. Она бежала по незнакомой ей местности…

Варя остановилась, только когда желудок судорожно сжался от приступа тошноты, а в правом боку закололо. После того как позывы к рвоте и боль прекратились, она трясущимися руками открутила крышку грязной бутылки, обхватила потрескавшимися губами горлышко и жадно выпила до капли все, что в ней оставалось. Пустую бутылку Варя пристегнула к поясу брюк, опустилась на четвереньки и, тихонько скуля, поползла дальше. Она не слышала звуков преследования, но знала, что примерно в четверти часа от этого места пировал медведь, а потому через силу продолжала двигаться вперед, спасая свою жизнь.

Вода привела Варю в чувство, так что минут через десять она смогла подняться на ноги. В то же время вернулся голод – с удвоенной силой. Однако теперь не оставалось ровным счетом ничего, чем Варя могла бы его утолить. Запасы из рюкзака уже наверняка перекочевали в брюхо медведя, который каким-то непостижимым образом разорвал «ведьмин круг» и, сам того не ведая, вызволил ее из заточения. Что ж, за последнее она была ему благодарна. Ей даже стало жалко жадного зверя, который, возможно, вместо нее оказался заложником ядовитой ловушки. Во всяком случае, он почему-то остановился точно у пробоины и не сделал больше ни шагу. И слава богам, разумеется. Настигни медведь ее, он бы точно не испытал к ней жалости.

Варя ощупала все карманы в поисках остатков чего-то съестного и с ужасом обнаружила пропажу телефона. Он или остался в рюкзаке, или выпал во время бега. Даже без сигнала этот пластиковый прямоугольник придавал ей уверенности. Теперь она оказалась лишена даже теоретической возможности выйти на связь.

Воздух в лесу посиреневел, жару сменила вечерняя прохлада. Варя, бесцельно бредущая по высокой траве от просвета к просвету, почувствовала, что низ ее брюк набирает воду. Видимо, от перепада температур выпала роса. Варя хлопнула себя по лбу. Разумеется! Она сняла с пояса дорожную бутылку, которую, к счастью, не потеряла, и стала собирать горлышком драгоценные капли. Когда росы на дне бутылки накапливалось на пару глотков, она торопливо выпивала ее и вновь принималась за работу.

Сумерки сгущались быстрее, чем в городе, и Варе вскоре пришлось прерваться. Нужно было искать место для ночлега. Кто еще, кроме медведей, водится в этом лесу, узнавать не хотелось, особенно ночью.

Уже в полумраке она вышла на широкий луг, на котором возвышались три мощных дерева. Дубы? Если бы не здоровый вид, пышность и развесистость каждого из них, можно было бы подумать, что она оказалась на шимкинской Священной поляне. Сходство было поразительным. В одном из них даже темнело дупло – только не внизу, а на уровне человеческого роста.

Едва она подошла ближе, как увидела в траве яркое пятно. Наклонилась. Это была обертка от энергетического батончика. Ее батончика. Выпавшего из ее, Вариного, рюкзака, когда она вылезала из дупла этого самого дуба, только не в Шимкине, а… в какой-то альтернативной его версии.

Варя схватила обертку, жадно вытряхнула в рот сладковатые крошки, забившиеся в уголки, опустилась на колени и бессильно заплакала. Где-то в чаще хрипло заворковал лесной голубь, словно потешаясь над ее горем. Все тяготы и лишения прошедшего дня случились с ней лишь для того, чтобы вернуть ее туда, откуда она ушла. Аномалией был не только грибной круг, но и весь проклятый лес. И Варя хорошо знала, кто здесь заправлял всей этой чертовщиной. Пора было признаться себе в том, что она упорно отрицала все это время.

– Ну что, ВИ-РЯ-ВА? Довольна? – закричала она охрипшим голосом.

– …вольна-вольна… – как в насмешку, ответило эхо.

– Сегодня я проиграла!

– …играла-играла, – согласилось эхо.

– Но завтра мы еще посмотрим!

– …смотрим-смотрим-СМОТРИМ, – раздалось в ответ из леса.

Выплеснув накопившиеся отчаяние и злость, Варя быстро взяла себя в руки, утерла слезы и решительно подошла к дубу с зияющим дуплом. Уж если замыкать круг, так окончательно. Да и где самое безопасное место в ночном лесу, как не внутри крепкого дерева, высоко над землей? Вот только как забраться в дупло?

Варя медленно обошла дуб в поиске сучков и выступов на стволе, опираясь на которые можно было подняться. В Москве она целых полгода таскалась за Русланом на скалодром, пока не признала, что ненавидит это занятие. Да, она весьма недурно вычисляла путь наверх по прикрученным к стенке пористым выступам, понимала, как его преодолеть, но удовольствия не получала: подводили слабые руки. Вот и сейчас Варя без особого труда рассмотрела «дорожку», ведущую к дуплу, однако самый нижний сучок находился слишком высоко. Она ни за что не смогла бы подтянуться на пальцах так, чтобы затем опереться о сучок стопой. Если бы она не потеряла веревку, протянутую лесником, можно было бы перекинуть ее через крепкую ветку рядом с дуплом, связать концы и соорудить петлю, чтобы встать в нее ногой, как на ступеньку. Но веревки не было, а ремень на брюках слишком короткий. Зато сами брюки… Варю осенило. Она сняла ботинки, стащила с себя штаны, выдернула из шлевок ремень. В пряжку ремня продела брючину и завязала на ее конце узел. Подергала импровизированный жгут в месте соединения и осталась довольна. Теперь нужно было перекинуть всю конструкцию через ветку.

Варя уже почти перестала верить в успех своего предприятия, когда кончик ремня перевесился через ветку так, что она смогла ухватить его и перетянуть вниз. Свободные концы «жгута» она связала, затем поставила ногу в получившуюся петлю и осторожно перенесла вес на нее. Конструкция натянулась, начала вращаться, но Варя оперлась рукой о ствол и удержала равновесие. Рывок – и она ухватилась за ветку, свободной ногой нащупала сучок. Сработало! Прижимая живот к поверхности дерева, она переместилась еще выше и забралась на край дупла. Вот только дотянуться до брюк теперь было невозможно. Что ж, придется сидеть в дупле в трусах. Главное, чтобы какой-нибудь зверь не спер ночью штаны. Варя нервно рассмеялась от этой мысли.

Она осторожно развернулась и начала спускаться ногами вперед, заранее с содроганием представляя, как будет выбираться обратно полуголой, задевая неприкрытой кожей жесткую кору. Не успела она спрыгнуть, как со дна дупла послышался суматошный шорох, ее ног коснулось что-то мягкое, скользнуло вверх вдоль спины и вылетело наружу, тронув волосы. Варины пальцы разжались от неожиданности, и она рухнула вниз, в темноту, поцарапав предплечья. Лишь отдышавшись, поняла, что, скорее всего, спугнула какую-то птицу.

Дно дупла показалось ей мягче, чем она его помнила. Варя пошарила руками и нащупала ворох травы и какой-то пух. Жаль, что теперь нет ни фонарика, ни телефона. Когда глаза немного привыкли к темноте, ей почудилось, что у стенки дупла что-то светится. Она наклонилась ниже. Точно: какой-то округлый предмет источал зеленоватый свет. Варя осторожно взяла его пальцами. Это было яйцо, чуть теплое. Получается, она спугнула не просто птицу, а птицу, которая высиживала яйцо. Варино сердце заколотилось. Если Вирява сыграла с ней такую злую шутку за то, что она не поделилась орешками с белками, то какой будет месть за погибшего птенца?

Варя бережно накрыла яйцо второй ладонью и свернулась клубочком. Надо попробовать сохранить яйцо в тепле ночью, а утром, когда она покинет свое вынужденное убежище, птица наверняка вернется и продолжит высиживать птенца. Не раздавить бы только скорлупу и самой не замерзнуть без брюк. Благо внутри было намного теплее, чем снаружи, а от яйца как будто тоже исходило легкое ответное тепло. Только успела она подумать, что, наверное, стоит снять с себя джинсовку, чтобы укрыться ей, как провалилась в глубокий и на удивление безмятежный сон.

– Так приглянулась, что решил спасти?

– Мне просто понравился запах из ее рюкзака.

– И поэтому ты предстал перед ней в зверином обличье?

– Да, чтобы не пришлось с ней общаться и оправдываться за погром.

– Овто…

– Вирява…

– Ты же знаешь, что люди пятятся от страха, когда видят тебя.

– Да? Никогда не обращал внимания.

– Кенгелькай![40]

– А зачем мне врать? Если бы приглянулась, я бы пришел и попросил тебя ее мне отдать.

– Ты так уверен, что я бы это сделала, Овто?

– Ну, я бы долго просил…

– Чтоб тебя… Еще раз рядом с ней почую, не жди пощады!

– Не серчай, Вирява, по глупости я…

– «По глупости»… – пробормотала Вирява, вырастая вровень с деревьями и всматриваясь в ночной лес. – Сердобольные все какие пошли…

Глава 7. Куйгорож

То ли Варя вскочила, потому что раздался писк, то ли писк раздался, потому что она вскочила, но удар головой о выступ в дупле оказался сильным. Когда боль немного утихла, Варя окончательно пришла в себя. Внутрь дерева широкими снопами пробивалось солнце, подсвечивая витающую пыль и мошек. Видимо, она проспала так долго, что давно начался день. Руку закололо, и Варя, спохватившись, разжала пустую ладонь. К пальцам прилипло несколько острых осколков скорлупы. Ну конечно, она раздавила яйцо. Разве могли быть какие-то сомнения? Писка больше не слышалось. Видимо, Варя стала свидетельницей агонии искалеченного птенца.

– Себе помочь не могу, а других бросилась спасать. Бедный птенчик! Как же так?.. – прошептала она, чувствуя подступающие слезы.

– Я не птенчик! – прозвучал откуда-то сверху тоненький, но громкий голосок.

Варя закричала. Истошно и отчаянно. Заскребла ногтями по влажной древесине, тщетно пытаясь подтянуться и вылезти наружу, замахала руками, а потом сжалась в комок, обхватив голову, и замерла на дне дупла.

– Вай, припадочная, никак… – разочарованно протянул голосок.

Варя зажала уши и принялась раскачиваться вперед и назад.

– Хочешь, я тебе покажусь? Я не страшный.

– Не-е-ет! Тебя нет! Я схожу с ума! – С крика она перешла на шепот, а потом тихонько завыла.

– Ну ладно. Нет так нет, – подозрительно быстро согласился голос. – Ты… э-э… тогда просто дай мне дело какое-то… И я уйду. На время.

– Убирайся! Убирайся отсюда! И… из моей головы убирайся! – захрипела Варя.

– Хорошо, хозяйка!

Топоток, легкий шелест – и из дупла что-то выскочило наружу.

Варя посидела еще немного и осторожно поднялась. Хозяйка? Колени и пальцы мелко дрожали, на лице, груди и в подмышках выступил резко пахнущий пот. Варе хотелось плакать, пить, есть и мыться одновременно. А еще разобраться, что происходит с ее психикой.

– Это и есть твой дом? – пискнул сверху тот же голос.

Совсем рядом кто-то расхохотался. Смех нарастал, становясь все громче, истеричнее, и не прекращался до тех пор, пока Варя не поняла, что это смеется она сама.

– Нет, но я очень хочу домой, очень, – отдышавшись, прошептала она то ли себе, то ли своей галлюцинации.

Варя пришла к внутреннему компромиссу: самое лучшее для нее сейчас – считать голос именно галлюцинацией. Слуховой.

– Фух! Значит, это не твой дом. А то я успел испугаться, что мне тут с тобой теперь жить… – Галлюцинация замялась: – А чего не идешь домой-то?

Варя с трудом подавила очередной приступ истерики и произнесла, уже чуть громче:

– Не получается у меня домой-то. Пыталась вчера уйти, но вернулась сюда же. А сейчас… а сейчас мне кажется, что я даже из этого дупла не смогу вылезти… – Варя почувствовала, как перехватывает горло. – У меня нет ни сил, ни воды, ни еды, ни экипировки… Ничего… Ни… че… – Она стала судорожно всхлипывать.

– Беда-а-а! – протянула галлюцинация и, помолчав, добавила: – Тогда у тебя для меня много дел, да?

– Ка… ких дел?

– Ну… Ты же только что их перечислила, хозяйка! Пить, есть, выбраться…

– Ты можешь… можешь достать мне воды? – оживилась Варя.

– Могу!

– Тогда принеси, пожалуйста… Когда выберусь, я тебя отбла…

– Будет исполнено, хозяйка! Бросай сюда бутыль-то!

Варя, не веря, что действительно собирается это сделать, отстегнула бутылку от шлевки джинсовки и подбросила так высоко, как только могла. Маленькая тень молниеносно перехватила ее на лету и исчезла. Несколько минут Варя простояла с задранной головой, затем прислонилась к стенке, опустила взгляд и принялась ковырять грязные ногти. Перед глазами снова все расплылось.

– Вот дура!.. – прошептала она. – Я же только что отдала непонятно кому самое ценное, что у меня оставалось…

Прошло около четверти часа. Она села на землю и уставилась в поросшую мхом древесную поверхность, на которой копошились мелкие жучки. Варю передернуло. Как скоро она начнет их есть и обсасывать стебли травы и листья, чтобы хотя бы смочить губы?

– Лови! – раздалось сверху, и возле нее бухнулась бутылка. – Пока немного, а то росы на поляне мало осталось, но потом я еще принесу. Больно долго ты дрыхла, хозяйка! Вся трава почти уж сухая.

Варя с жадностью схватила бутылку и выпила все до капли. Вода была сладковатой на вкус, свежей и прохладной.

– Еще! – крикнула она и снова подбросила бутылку.

– Будет сделано, хозяйка!

Бутылка словно испарилась в полете. Послышались легкий топоток и шелест, и вскоре все стихло.

На этот раз Варя ждала около получаса, зато бутылка вернулась к ней наполовину полная.

– На поляне всё, ни глотка не набралось! Пришлось в тени пошнырять. Долго спать – питья долго ждать!

Варя лишь кивнула и, не раздумывая, опрокинула «питье» себе в рот. Если неведомый благодетель и подмешивал в него какую-то отраву, она поздно спохватилась.

Варя подкидывала бутылку еще раза четыре, и та снова и снова возвращалась к ней полной на треть или наполовину в сопровождении язвительных комментариев о продолжительности и крепости Вариного сна.

– Эй!.. как тебя там… а на поляне или в лесу никаких ягод съедобных нет?

– Может, и есть.

– А ты не мог бы… если не устал, конечно… посмотреть?

– Сделаю, хозяйка!

Через пару минут голосок крикнул сверху:

– Ягод мало, но есть!

Варя протянула ладони, но ничего не произошло.

– Так ты принес их?

– Нет, ты просила только посмотреть.

– Это ты серьезно сейчас? – Она опустила руки. – Ты же видишь… видишь, в каком я состоянии? – От возмущения и обиды Варю бросило в жар.

– Вижу, – согласился голосок. – Прикажи – и я все сделаю.

– Кто я тебе, чтобы приказывать? Я даже не видела тебя ни разу. Если взялся помочь – помоги, а не насмехайся.

– Ты мне хозяйка, и я тебе помогаю. Разве нет? А смотреть на меня ты сама отказалась…

– Я… боюсь!

– Да не страшный я. Ну, кроме хвоста. Хвост у меня… такой… не очень.

– Хвост? У теб-бя есть х-хвост? – От неожиданности Варя начала заикаться.

– И тебе придется его увидеть, если тебе нужна еда.

– Нужна! Еда нужна! – поспешно выкрикнула Варя. – А… он какой? Хвост? Как у обезьяны?

– Как у змеи. Или ужа. На то я и Куйгорож.

– Уж… Куйго…

– Куйгорож. Немного сова, немного змея. И – довольно много – человек, потому что ты меня высидела. Ну, сама знаешь.

– «Высидела»? – Пульс у Вари участился.

– Ну не высидела, а пригрела…

«Как змею на груди», – подумала Варя.

– Только плохо грела. Чуть не издох от холода ночью.

– П-прости… – Варя сразу почувствовала укол совести.

– И на том спасибо. Так что ты с едой-то решила?

– Неси! Неси, что найдешь!

– Сделаю, хозяйка!

Варя оперлась рукой о стенку дерева и выдохнула. Поморгала, побила себя по щекам, потрясла головой. Заглянула в бутылку. Там оставалось немного воды. Или росы. Или того, что принес этот Курга… раш? У ее галлюцинации было имя! Галлюцинация исполняла ее просьбы и имела змеиный хвост! И сейчас Варя должна будет увидеть этого Кургараша, или как там его, что переведет галлюцинацию из разряда слуховой в разряд визуальной.

– Держи! – донеслось сверху.

Варя протянула руки и тотчас отдернула их. Темно-серый, влажно поблескивающий змеиный хвост обвивал кулек из лопуха, висевший у края дупла.

– Давай быстрей! Сейчас выскользнет!

Варя, преодолев страх и брезгливость, коснулась пальцами кулька, и тот тут же упал ей в ладони. Хвост быстро исчез. Варя развернула лист, перевязанный длинной травинкой, и чуть не запрыгала от радости: внутри были ягоды малины, ежевики и даже несколько недоспелых лесных орехов с предусмотрительно расколотыми скорлупками.

– Чем богаты! – прокомментировало существо. – Чего молчишь-то? Ну как?

– Ошень, ошень вкусно все! Шпашибо! – уверила Варя с набитым ртом.

– Я, вообще-то, про мой хвостик.

Варя чуть не поперхнулась.

– Нормальный. Ловкий такой.

– Не страшный же?

– Да не… – Варя с трудом сглотнула сладковатую от ягод слюну.

– Ну тогда я и сам покажусь! Я красивый! – обрадовался собеседник.

Прежде чем Варя успела возразить, вниз по дереву по-беличьи сбежало существо размером с ладонь. Непропорционально длинный чешуйчатый хвост, извиваясь, скользил следом, словно сам по себе. Зверек устроился на древесном выступе напротив Вари и выжидающе уставился на нее крупными ярко-желтыми глазами. В полумраке дупла они светились, как у совы. Да и само существо напоминало совенка, если бы не хвост и тонюсенькие лапки вместо крыльев. Все тельце было покрыто густым пухом желтовато-охристого оттенка, на большой голове топорщились пестрые перья. Мордочка имела как птичьи, так и вполне человеческие черты: костяной клюв нависал над капризно изогнутым маленьким ртом; глаза, обрамленные веером ресниц, смотрели разумно и любопытно.

– Ой… – только и смогла произнести Варя, отступая к стенке и оседая.

– Сразил наповал! – довольно захихикал совенок, подбоченясь.

Он оттолкнулся хвостом и спрыгнул на колени сползшей на землю Варе.

– Не надо! – сдавленно закричала она, отбиваясь свободной рукой.

– Ты что, совсем? – заверещал совенок, едва не ударившись о стенку: Варя задела его. – Если боишься, так и скажи!

Она открыла было рот, но снова закрыла, не найдя оправданий.

– Я тебе воду принес?

– Принес.

– Я тебе еду принес?

– Принес.

– Я тебя предупредил, что хвост может тебе не понравиться?

– Предупредил.

– Я тебе сказал, кто я?

– Сказал.

– И кто я?

– Кур… гараш. Кажется.

– Ясно! – В зрачках совенка вспыхнул недобрый огонь. – Куй-го-рож! Я Куйгорож! И если не знаешь, кто я такой, так и не надо было делать вид, что знаешь!

– А я и не делала…

– Так как же ты… – Куйгорож вытаращил и без того огромные глаза. – Как же ты вообще смогла меня пробудить?

– Да не будила я тебя! – Варя всплеснула руками.

– Ты что? Случайно?

Варя непонимающе пожала плечами.

– То есть я тебе что, не нужен? – голосок Куйгорожа дрогнул.

– Куйгорож, подожди. Честно говоря, ума не приложу, о чем ты. Мне жаль, что я… э-э… пробудила тебя. Я не специально. Но я очень-очень благодарна тебе за то, что ты напоил и накормил меня. Без тебя я бы тут, наверное, уже валялась без сознания…

– Значит, все-таки нужен? Уф-ф! – перебил Варю Куйгорож и облегченно выдохнул: – Так, ладно. А что теперь делать будем?

– Теперь? Расскажи мне все-таки, кто ты.

– Я Куйгорож, немного сова, немного змея…

– …и довольно много – человек, – прошептала Варя.

– …и довольно много – человек, – одновременно с ней закончил фразу Куйгорож. – Ты меня высидела из яйца, то есть пригрела, и стала моей хозяйкой. Теперь я буду делать все, что прикажешь!

– Это я уже слышала. А плата какова?

– Какая плата? Нету платы. – Куйгорож развел пушистыми лапками.

– Ну, ты ведь… нечистый?

– Нечистый? Да ты себя видела? Вся по уши в грязи! – Он надулся и отвернулся. – И в одном исподнем. Аж смотреть противно! Тьфу!

– Это ты про трусы? – Варя расхохоталась, несмотря на ужас своего положения. – Мне пришлось пожертвовать брюками. Кстати, они там, на ветке. Попробуй, пожалуйста, развязать узел и принести их мне. Сначала мне надо снова как-то отсюда выбраться, а там разберемся…

– Будет сделано, хозяйка! – уже дружелюбнее отозвался Куйгорож и, оттолкнувшись гибким хвостом, выскочил из дупла.

– И хватит называть меня хозяйкой, эй! – крикнула ему вдогонку Варя.

– Будет сделано! – отозвался он уже снаружи.

– Ты только мешаешь! Ноги и так дрожат, а ты мне щиколотки сжимаешь, как тисками! – со злыми слезами на глазах сказала Варя и в очередной раз неуклюже спрыгнула вниз.

Она уже полчаса пыталась подняться к выходу из дупла проверенной «распоркой», но теперь измученное тело ее не слушалось. Совенок старался помочь, подтягивая ее за лодыжки хвостом, но от этого становилось лишь хуже. Во-первых, Варя боялась раздавить Куйгорожа, хотя тот, несмотря на свой скромный рост, оказался удивительно сильным. Во-вторых, прикосновение его чешуйчатой кожи, которая пусть и была теплой и сухой, а не холодной и влажной, как она предполагала, вызывало в ней что-то сродни панике. В-третьих, тактильный контакт с совенком означал, что он – существо из плоти и крови, а не удобная для Вариного сознания галлюцинация. Кроме того, Куйгорож не только умел говорить, но и самостоятельно мыслил, рассуждал и спорил.

– А ты уверена, что в прошлый раз именно так выбиралась? – поинтересовался он.

– Уверена. И твое ерничание тут неуместно.

– Ерни-чание?

– Забудь. Да, я выбиралась именно так, а сейчас не могу. Устала.

– Будь у тебя такой хвост, как у меня, мигом бы наверху оказалась! – Куйгорож вытянул во всю длину предмет своей гордости.

– Хвоста у меня нет и не предвидится. Но если тебе известен другой способ – готова тебя выслушать. – Варя подперла рукой голову и выдавила улыбку.

– Можно на что-то встать.

– Что, стул в лесу приглядел? – Варя поймала себя на мысли, что раздает шпильки не хуже своей мамы.

– Зачем же стул? Я веток могу натаскать, а ты будешь их утрамбовывать.

Варя почесала затылок.

– А это долго?

– Не так долго, как если бы мне пришлось делать стул. Это же инструменты надо в деревне сначала украсть, потом срубить…

– В деревне?! Ты… сказал… «деревня»?! Где?! – Варя практически кричала.

– Четверть! Дня! Пути! Отсюда! – заорал Куйгорож, передразнивая Варю.

– И ты знаешь дорогу? – Варя проигнорировала клоунаду совенка.

– Знать дорогу – полдела. Надо еще знать, как ее пройти! – с важным видом заявил тот.

Варя хотела было уточнить, что он имеет в виду, но заторопилась:

– Нужно быстрее выбираться! Тащи ветки!

Куйгорож радостно пискнул, взметнулся, и через пару минут в дупло полетели ветки, коряги, еловые лапы, полусгнившие куски древесных стволов, охапки травы, чага и еще много другого лесного добра, которое Варя даже не успевала толком разглядеть. Едва уворачиваясь, она укладывала все в высокую кучу. Примерно через час непрерывной работы дно поднялось настолько, что Варя смогла забраться на край дупла, а затем, спустившись по ветвям и сучкам с другой стороны, спрыгнула на землю.

Когда они с Куйгорожем наконец вышли из тени дуба, солнце было уже совсем высоко. Совенок без предупреждения вскочил на Варино плечо, отчего она завопила на весь лес, и насмешливо поинтересовался:

– Ну и как ты шла? Показывай!

– Все! Я так больше не могу! – Варя уселась на землю и опустила голову на колени.

Куйгорож не только задал лихой темп, но и заставил изменить сам способ передвижения: вот уже около часа они шли задом наперед, пятясь как раки. От непривычной ходьбы у Вари сводило мышцы в ногах. К тому же лес почему-то становился темнее, плотнее, попадалось все больше сухостоя, гнилушек, расползшихся сопливых грибов. Идти стало труднее. Казалось, они двигаются не из чащи, а наоборот.

Мысли роились в голове, и Варя с усилием гнала их прочь, потому что стоило начать раскручивать хотя бы одну, как сознание зависало похлеще старого компьютера с забитой оперативной памятью. Деревня, к которой они шли, называлась не Шимкино, а как именно – Куйгорож якобы не помнил. Выбраться из Вирявиного леса – так вполголоса совенок называл его – можно было только идя спиной вперед, иначе обязательно снова заблудишься. При этом Куйгорож, c чьим существованием Варя уже внутренне смирилась, явно чего-то недоговаривал. Его услужливость радовала и пугала одновременно. В промежутках между заданиями, или «делами», как выражался Варин помощник, он становился все более беспокойным и раздраженным, а как только получал новое распоряжение, разве что не плясал от счастья.

– Так мы до вечера не дойдем! И останавливаться надолго тут тоже нельзя – сгинем! Ну-ка вставай! – Куйгорож бесцеремонно прервал поток Вариных мыслей.

– Почему нельзя надолго останавливаться? – Она подняла голову.

– Вирява дорогу дугой загнет, а то и грибным кругом обведет – тогда нам конец! – Куйгорож сделал страшные глаза.

– Кажется, я в таком круге уже побывала. Жива, как видишь, – пожала плечами Варя и снова уткнулась лбом в колени.

– Врешь! Если б побывала, сейчас бы не сидела тут! – Куйгорож запрыгнул ей на плечо и заглянул в лицо.

– Хватит по мне скакать! – возмутилась Варя. – Вышла я из него. Медведь поганки проломил, чуть не сожрал меня вместе с рюкзаком и припасами, зато выбраться получилось. Знаешь, какие грибы были?! – Она скинула с себя Куйгорожа, встала и показала рукой высоко над собой.

– Во-о-от оно, значит, как? – Куйгорож сощурился. – Ай да Овто, ай да хитрец! – Он поцокал языком и – уже шепотом – добавил: – Ну а ты, видать, зна-а-атно Виряве насолила, раз она поганками тебя обвела.

Варя непонимающе поморгала. Куйгорож закатил глаза и первым продолжил путь, сделав несколько прыжков спиной вперед:

– Пойдем уже. Расскажу по дороге. – Он подождал, пока Варя поравняется с ним. – Значит, так. Ты чем-то настолько разозлила Виряву, что она тебя решила в своем лесу сгноить. Даже не хочу вникать, что за коленце ты выкинула. Круг из поганок – ее любимый приемчик. Попадешься – без чужой помощи не выйдешь. Надо, чтоб кто-то снаружи ворота открыл. Ну, то есть грибы эти свалил. Но если не знать, как выходить, можно и с открытыми воротами сгинуть. А как выходить надо? Вот как мы сейчас идем – задом наперед! Вирява тогда сама путается, след неправильно берет, дугу не с той стороны загибает. А медведь тебя напугал, и ты задком, задком – и выбралась, видать. Так дело было?

– Так… – От удивления Варя даже остановилась.

– Эх, Овто, и влетит же тебе! – захихикал Куйгорож и потянул Варю за штанину. – Идем!

– Только я потом побежала и… к дубу вернулась.

– А если б так и пятилась назад, глядишь, вот на эту дорогу бы вышла! – Куйгорож показал за спину.

Варя обернулась. В прогалине между молодняком виднелась песчаная дорога с двумя бороздками, как от колес машины. В глазах тут же затуманилось. Она схватила Куйгорожа и, осторожно прижав к себе, чмокнула в пушистую макушку.

Глава 8. Нешимкино

Тюштя, да Тюштя, да Тюштязоро,

Да Тюштязоро –  да инязоро.

Ох, косо да Тюштянь масторозо?

Да косо да Тюштянь народозо?

Кавто да пандо, да пандо ютксо.

Кавто да пандонь морянь усиясо,

Кавто да пандонь морянь усиясо.

Морянь усиясо пижине да луга,

Морянь усиясо пижине да луга.

Луганть лангсо да путонь кудо…[41]

Эрзянская песня

Куйгорож заставлял Варю идти спиной вперед до тех пор, пока лес не поредел и постепенно не перешел в луга. Дорога тут поросла колючками и травой, но была все еще хорошо различима. Только здесь совенок разрешил ей повернуться и сделать привал под одиноко стоящим на пригорке развесистым вязом. Отдых, столь необходимый Варе, Куйгорожу, судя по всему, не требовался, потому что он тут же начал выпытывать новые задания:

– Так, из леса я тебя вывел – дело сделано! – Он с явным удовлетворением потер ладошки. – Что теперь прикажешь?

– Ну что ты все «прикажешь» да «прикажешь»? Я ж не барыня, – вздохнула Варя. – Мне бы снова чего-нибудь перекусить. И водички бы – прохладненькой! – взмолилась она. – Солнце жутко голову напекло… Мне кажется, я сознание скоро потеряю.

– Тут на опушке родник есть. Надеюсь, не высох! А съестное, я чую, где-то рядом! – Куйгорож повел носом и бодро засеменил обратно в сторону леса, обвив бутылку хвостом.

– Отдохнул бы сначала, эй! Неужели не устал?

Но Куйгорож уже не слышал ее.

Варя прислонилась к вязу и прикрыла глаза. Здесь гулял ветерок, и воздух казался свежее, чем на дороге. Раскидистое дерево давало щедрую тень. В кроне копошились, радостно перекрикиваясь, птицы – они-то, в отличие от Вари, наверняка отлично пообедали. А может, уже и пополдничали. У Вари свело желудок. Интересно, какую такую еду мог почуять Куйгорож? И что это за родник? Уж не тот ли высохший ручей, по руслу которого она шла вчера утром? Вдруг она еще сутки назад могла очутиться здесь, если бы не свернула перекусить на поляну? Варя тяжело вздохнула.

– Сердяка[42], – шепнул кто-то рядом.

Варя открыла глаза и увидела, как у кромки луга, залитого солнцем, в воздухе растворяется фигура женщины, точно облачко пара после бани. Ее длинные светлые волосы струились вниз, перетекая в сверкающую золоченую рубаху; та пустым мешком опала на землю, сама по себе собралась в ком и взметнулась маленькой пестрой птицей. Пахнуло травой и свежеиспеченным хлебом.

Варя ошеломленно проводила птицу слезящимися от золотого блеска глазами. Куропатка?[43] Хотя намного интереснее было бы узнать, что именно произошло за мгновение до того, как птица вылетела из луговой травы. Варино сердце зачастило, но она не испытала того сковывающего ужаса, который неотступно следовал за ней в лесу. Что-то подсказывало Варе: кто бы ей только что ни явился, это была не Вирява. Да и слово, которое послышалось и растаяло вместе с фигурой, прозвучало без угрозы, скорее сочувственно: «Сердяка…»

Варя спустилась с холмика и осмотрела место, где золотая дева превратилась в куропатку, но, кроме чуть примятой травы, ничего не обнаружила. На обратном пути к вязу нетерпеливо глянула в ту сторону, куда убежал Куйгорож. Он задерживался, а Варя не могла избавиться от ощущения, будто за ней наблюдают. Даже если это было мирно настроенное существо, Варе не хотелось оставаться с ним наедине. Рядом с Куйгорожем ей было уютнее и веселее. Хоть он и совенок со змеиным хвостом, а все живая душа в живом теле. Впрочем, наличие у него души было под вопросом.

Наконец она с облегчением заметила черную точку над дорогой. Через пару минут Варя поняла, что за Куйгорожем что-то волочится. Она прищурилась, ахнула и тут же бросилась к совенку: он тащил ее рюкзак и почему-то очень торопился, будто убегал от кого-то.

– Скорее прячь меня! – закричал он, еще издалека кидая ей свою ношу. – Доставай воду, еду, а я внутрь!

Варе мгновенно передалось волнение Куйгорожа. На лету поймав пыльный, порядочно изодранный, но еще целый рюкзак, она принялась быстро осматривать содержимое. Телефона, к ее разочарованию, в нем не было, зато, помимо запотевшей бутылки, лежало несколько помятых банок тушенки и почти вся экипировка. В уголках и карманах нашлось немного орехов. Варя ошеломленно посмотрела на Куйгорожа:

– Как ты…

– Все на опушке валялось! – пискнул он. – Сейчас сюда мужик на повозке приедет! Попроси, чтоб до деревни подвез! Поняла? Про меня – ни слова! – Совозмей юркнул в рюкзак и затих.

Не успела Варя вдоволь напиться, натолкать в рот орехов и закинуть за плечи рюкзак, как послышались дребезжание и глухой стук копыт. Там, где заканчивалась песчаная дорога, поднялось облако пыли, из которого появилась лошадь, запряженная в телегу с навесом. Варя отошла в сторону, поставила козырьком ладонь, защищая глаза от солнца, и стала ждать. Когда повозка поравнялась с ней, раздалось отрывистое «тпру», и лошадка, смирно опустив голову, остановилась. Варя едва сдержала улыбку: на оси телеги были надеты автомобильные колеса с логотипом «Шкоды». Дребезжали же многочисленные фляги, бидоны и ведра, наполненные водой. Из-под навеса из сшитых старых мешков выглянул мужчина лет пятидесяти-шестидесяти в спортивной кепке, широких светлых брюках и видавшей виды рубахе, на которой, помимо нарядной вышивки, красовались аккуратные заплаты.

– Это кто у нас тут? Богиня, принцесса, русалка ли. Оттуда? – первым заговорил он и кивнул в сторону леса.

– Здравствуйте! Оттуда, ага, – смущаясь, закивала Варя, хоть и не совсем поняла, что именно имелось в виду.

Мужчина окинул ее взглядом.

– Девушки все больше как парни одеваются. Времена-а-а… Издалека увидел – подумал, турист пожаловал.

– Так я… почти туристка. Заблудилась! Не подвезете меня до ближайшей деревни? Пожалуйста!

– До ближайшей, говорите? – Мужчина посмотрел на нее в упор. – Это можно. Садитесь!

Он освободил место рядом с собой, переставив одно из ведер, и протянул руку. Варя с трудом забралась на телегу и кое-как пристроилась на деревянной лавочке, служившей козлами. Мужчина что-то крикнул лошади, и та нехотя двинулась вперед.

– А у вас нет случайно телефона с собой? Я свой в лесу потеряла.

– Увы. Таких благ цивилизации мы тут напрочь лишены, – хмыкнул он.

– Жалко. Ну, в деревне наверняка у кого-то есть стационарный? – спросила Варя и, не дождавшись ответа, продолжила: – Я так рада, что встретила вас. Мне, честно говоря, уже казалось, я никогда не выйду к людям. И мерещилось… всякое… А как называется деревня, куда мы едем?

– Нешимкино.

– Я понимаю, что не Шимкино. – Варя запнулась. – Подождите, а откуда вы знаете, что мне нужно именно в Шимкино?

Собеседник разразился молодым смехом.

– Кто оттуда приходит, – он мотнул головой назад, – только его и ищет. Поэтому наше село для ясности так и называется – Нешимкино.

– В смысле… со слитным «не»?

– Ого, грамотная попалась. Со слитным, верно.

– А Шимкино далеко от… э-э… Нешимкина?

Мужчина уже без насмешки покосился на Варю, пожевал губы.

– Вы вот что, милая девушка: сейчас отдыхайте, а там уж… – Он закашлялся. – Водички глотните. Есть хотите?

Варя мелко закивала, а потом спохватилась:

– У меня тут и своего немного есть. Тушенка.

– Тушенка, говорите? – У собеседника загорелись глаза. – Это хорошо… Но вы оставьте пока, оставьте. У меня тут вот… – Он протянул руку назад и вытащил из-за фляг потертый дорожный мешок. – Яйца вареные, огуречки свои… Угощайтесь! Сухари только кончились. Не обессудьте. Ехал – все сгрыз!

Варя развязала мешок, и из него повеяло таким густым хлебным ароматом, что закружилась голова. Когда она вытащила темный каравай, мужчина округлил глаза:

– А это откуда? Маняша, что ли, испечь успела? Вроде ж не было хлеба в мешке…

Варя слушала его вполуха, потому что пыталась скрыть дрожь в руках, когда отламывала горбушку и подносила ее ко рту. Глотать почему-то получалось совсем плохо. Лишь спустя пару минут Варя поняла почему: из-за спешки она почти не жевала.

– Вы когда в последний раз нормально ели? – хмурясь, спросил незнакомец, все еще косясь на хлеб.

Варя задумалась. Если считать последним нормальным приемом пищи завтрак в Шимкино, то…

– Два дня назад. Но в первый день я еще банку тушенки съела, а потом – орехи, батончик энергетический, ягоды… – Она вспомнила о Куйгороже и осеклась.

Мужчина вскинул брови.

– Вы тогда сильно не налегайте! Скрутит живот от хлеба-то… Вам бы сейчас бульон пустой, а не сухомятку… Как вас зовут? – Он впервые посмотрел ей в лицо. В его глазах читались любопытство и… уважение?

– Варвара. Можно просто Варя.

– Варя, значит, – почему-то рассмеялся он. – Ну дела-а-а… Приятно познакомиться! Дмитрий Михайлович. Но в селе все дядей Митяем зовут. – Он еще немного поулыбался себе в бороду.

Варя была слишком занята пережевыванием хлеба, чтобы выяснять причину его веселья. И потом, главное она уже узнала: они ехали в совершенно реальное село, к совершенно реальным людям. Один из местных жителей сидел рядом с ней: обычный мужчина, хоть, конечно, и колоритный. А с тем, что ей привиделось в лесу, она потом разберется – в кабинете у психолога.

Варино молчание возымело неожиданный эффект – «дядю Митяя» точно прорвало. Под глухой стук копыт и дребезжание он постепенно рассказал ей обо всех насущных проблемах и бедах Нешимкина. Водопровод тянуть от родника к селу было некому. Приходилось мотаться по нескольку раз за водой – и себе, и соседям. Слова «газ» и «электричество» некоторые сельчане якобы даже слыхом не слыхали. Дома отапливали печками, и только у немногих, в том числе у него, имелись «буржуйки».

– Да и сами дома-то у нас какие тут? Избы они и есть. Говорю, давайте научу кирпич нормальный делать хоть. Не-е-ет, какой там! Не доросли головой-то. – Он постучал себе по лбу. – Саманные[44] еще строят, а дальше – ни шагу, не хотят учиться по-современному. В общем, Варвара, у нас тут все как при царе Горохе. Ну, сами увидите, когда приедем.

– А что же руководство? Администрация района? В Шимкине, например, с инфраструктурой намного лучше. Как же так? – Варя возмущенно вгрызлась в огурец.

Дмитрий Михайлович забулькал и затрясся, прежде чем его заразительный смех вырвался наружу.

– Варенька, я вас сразу к руководству-то и отведу. К тюштяну[45] нашему! Он у нас тут тоже новый человек, но многое уже знает. Пускай лучше он вам объяснит, «как же так». Я на себя эту честь пару раз брал – жалел потом. На этот раз увольте! Теперь он вместо меня.

– С удовольствием пообщаюсь! Скажу, что статью напишу для московского издания. Может, подействует?

– Это вряд ли, – хмыкнул Дмитрий Михайлович.

Дорога резко свернула направо, и потянулись поля. Ветер гладил уже почти зрелые пшеничные колосья, и те отзывались мягким шелестом, который хотелось слушать молча. Кое-где по краям поля росли ромашки и мелкие синенькие цветы. Щемяще красивые. Варя напрягла память. Полевой дельфиниум! Вот как они называются.

Нешимкинские виды убаюкивали своей нормальностью. Осталось совсем немного: добраться до деревни и оттуда позвонить домой.

Синих дельфинов, играющих у берега золотого моря, сменили нежные голубые рыбешки – заросли цикория. Кое-где желтыми гроздьями рассыпалась пижма. Фиолетовыми звездочками засветился гордый чертополох. Вскоре пшеничное поле кончилось, началось другое, и золотой блеск разбавило серебряными сполохами. Варя даже высунула голову из-под навеса.

– Овес, – ласково произнес Дмитрий Михайлович.

– Никогда его не видела, – вполголоса отозвалась Варя. – Вообще, я думала, что поля только в августе начинают поспевать. И малина в лесу уже пошла…

– Так сейчас же… – Дмитрий Михайлович осекся и махнул рукой. – Неважно.

Колокольчики овса, переливаясь в лучах солнца, то наполнялись янтарным светом, то казались дымчатыми, с проседью, как виски и борода Вариного попутчика.

Жара становилась невыносимой, и Варя нырнула обратно под навес, отерла лоб – больше по привычке, чем от необходимости: ее кожа была почти сухой.

– Плохо потеете – пейте больше воды. Посмотрите: я весь мокрый, а вы? – Он показал на темные пятна пота на своей рубахе.

– Вы врач?

– Фельдшер… Скоро приедем.

Минут через десять показались первые дома. Даже издали они выглядели ветхими и какими-то уставшими.

– Там кто-то еще живет?

– В этих вот, с краю, – нет. Можете заселяться, кстати, если хотите! А в тех, что дальше, – живут, а как же.

– А у пустующих домов хозяева куда делись?

– Кто от старости умер, кого зверье в лесу загрызло, а кто обратно уйти сумел… – покачал головой Дмитрий Михайлович.

– Обратно – в город?

– Видимо, да. Кто ж их знает. – С этими словами он остановил лошадь у одного из самых больших домов с пристройками. – Приехали!

Стоило Варе спрыгнуть с телеги и подойти к забору, как в соседних избах задергались занавесочки на окнах.

– Бабам любопытно, а как же! – хмыкнул он.

– Нечасто к вам гости, видимо, приезжают?

– Последнее время чаще, чем хотелось бы…

– Ты чего девушку смущаешь, тетяй?[46] – раздался молодой мужской голос. – Еще подумат, мы гостям не рады.

Варя повернулась. В стене дома, вровень с землей, открылась дверь, на которую Варя до этого не обратила внимания. В проеме стоял крупный мужчина в джинсах, кроссовках и такой же рубахе, что и у Дмитрия Михайловича, только новее. Круглое лицо с гладко выбритым подбородком, смеющиеся глаза… Варя хотела было пошутить по поводу оригинального смешения стилей одежды, но тут ее точно пронзило: это лицо она уже видела. И Варя точно знала где.

– Сергей?.. Сергей Дмитриевич Тумайкин?

Варя жадно черпала бульон, настоятельно «прописанный» ей Дмитрием Михайловичем, и смотрела в одну точку. Никаких телефонов в Нешимкине не было. Тут вообще ничего не было и не могло быть. Сергей подтвердил ее самые жуткие, самые невероятные опасения. То, что она уже и так поняла, но не решалась признать и принять. То, от чего ее психика ловко увиливала снова и снова. С того самого момента, как Варя открыла глаза внутри дуба, она находилась в своего рода… зазеркалье. Именно так выразился Сергей, пытаясь помягче объяснить, что с ней произошло.

Шимкинский дуб работал как портал, открывающийся по не совсем понятной логике. Нередко рядом с ним замечали хозяйку леса Виряву. Возможно, она умела как-то управлять им. Иногда порталом пользовались животные или иные существа, с которыми Варе, по словам Сергея, еще предстояло столкнуться. Подобных «кротовых нор» в последнее время по какой-то причине стало особенно много в шимкинском лесу, и чаще всего ими служили определенные деревья: дубы, яблони, липы. Если в момент открытия норы рядом оказывался человек, зверь или какой-то предмет, их засасывало внутрь. Одни погибали при переходе, скорее всего, даже не успев осознать случившегося. Другие перемещались без особых травм и приходили в себя уже в «зазеркалье». Как Варя.

Те, кому удавалось живыми выбраться из Вирявиного леса, рано или поздно забредали в Нешимкино. Кто и когда основал эту деревню для «попаданцев», никто уже не помнил. Некоторым из сельчан было якобы больше двухсот лет, но и они утверждали, что не знали основателя лично, однако верили в легендарного Тюштю, который давным-давно явился сюда продлить свой век по просьбе своего народа и, возможно, стал первым поселенцем. И да – бонусом пребывания здесь было замедленное старение. Именно поэтому отец Сергея выглядел намного моложе своих земных лет.

Но самым ужасающим, самым непостижимым – тем, с чем Варя не могла смириться и от чего теперь пребывала в немом оцепенении, – было предупреждение Сергея о невозможности вернуться. Точнее, вероятность возвращения имелась, но стремилась к нулю. Путешествие туда-обратно удавалось единицам. Между хозяевами Верхнего мира и его невольными гостями давным-давно существовал неписаный уговор: не пытайся выбраться, и никто из богов тебя не тронет. Живи, пока живется, в поселении. Если же начнешь искать дорогу домой, жди беды.

Сергей и Дмитрий Михайлович давно доели суп и молча цедили какой-то янтарно-оранжевый напиток. Свободной рукой Сергей крутил между пальцев хлебные катышки и виновато поглядывал на Варю.

– Тут не все так плохо, ты не думай. А с моим появлением так вообще, – в его голосе послышались игривые нотки, – сельский клуб замутили! Электричества нет, да и техника здесь вся из строя выходит, но музыка у нас все равно имеется – заслушаешься! Вот Дмитрий Михалыч на баяне знаешь как «Макарену» выводит? Да, тетяй?

Варя подняла на него глаза и смотрела до тех пор, пока Сергей не перестал улыбаться.

– А как так получилось, Сергей Дмитриевич, что ваш отец тоже тут? Вы друг за другом сюда переехали? И Мария – это кто? Ну, которая испекла хлеб…

Мужчины переглянулись. Сергей откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки.

– Жена моя. Сережкина мать. – Дмитрий Михайлович как-то хмуро посмотрел на сына. – Она скоро придет, ушла белье полоскать… Из-за нее мы тут. – Он встал и прошелся по скрипучим половицам. – Потому что во все это, – он неопределенно обвел рукой вокруг себя, – она верила больше, чем в науку!

– И оказалась права! – хмыкнул Сергей.

– А ты вообще цыц! Вывалил все на девушку! Сидит ни жива ни мертва. Вирява над ней куражилась, пока Варя двое суток по лесу шла, тебя искала! – Дмитрий Михайлович разве что не метал глазами молнии.

– Я себя искать не просил. И звать меня сюда – тоже.

Повисло молчание, и Варино постукивание ложкой по дну тарелки стало неуместным. Она замерла и поочередно посмотрела на мужчин.

Дмитрий Михайлович снова сел и что-то пробормотал себе в бороду. Сергей, наоборот, встал и принялся нарезать круги по комнатке. Варя только сейчас обратила внимание на обстановку в доме. Если бы кому-то вздумалось обжить избу-музей, у него и то бы не получилось создать более сюрреалистичную атмосферу. Деревянные и глиняные тарелки здесь контрастировали со стаканами из консервных банок, искусно вышитые льняные полотенца – с выцветшими занавесками из плотных пластиковых пакетов. Под резную скамью была задвинута раскладная рыбацкая табуретка с брезентовым сиденьем. На вешалке висела дорогая туристическая куртка, стеганый плащ, сочиненный из цветных лоскутков, кепка с надписью „The 5th 3D Printing World Congress” и кривая соломенная шляпа.

В сенях тихонько застучало, зашелестело.

– Вот и мать пришла. Иди встречай, горожанин!

Сергей бросил на отца недовольный взгляд и вышел в сени. Почти сразу раздался суматошный топот, а следом за ним – бормотание, звук падающей глиняной посуды…

– Твою ж. – гаркнул Сергей. – Вот тварюга! Вы кого в дом привели?! – Сергей залетел обратно в комнату с красным то ли от гнева, то ли от испуга лицом.

Варя охнула и выскочила из-за стола. Слова Сергея относились явно не к его матери. Куйгорож! Только теперь она спохватилась, что оставила в сенях рюкзак со своим тайным помощником.

– Ой, это же… Простите, пожалуйста… – Варя выбежала в сени, чтобы оценить масштаб трагедии.

В неярком свете, пробивавшемся сквозь узкое потолочное окно, она не сразу различила виновника суматохи. Сначала она выхватила взглядом разбитый глиняный горшок, из которого брызгами и шлепками разлетелась по полу какая-то густая желтая каша. Потом пробежалась глазами по дорожке из маленьких жирных следов, ведущих в дальний угол. Там, на прибитой к стене доске, среди рыболовной утвари и пустых банок из-под консервов, зло моргал светящимися глазами Куйгорож. Пузо у него надулось так, что свешивалось чуть ли не до колен, пух угрожающе торчал в разные стороны, ручки были сжаты в кулаки, а перья на голове воинственно вздыбились и подрагивали. Самым удивительным в представшей Вариным глазам картине было то, что совенок заметно подрос: теперь он стал размером с молодую кошку. Сходства прибавлял удлинившийся хвост, которым он недовольно бил по стене.

– Че пялитесь-то, как ворота на нового барана? Я, между прочим, тоже иногда есть хочу! – обиженно произнес Куйгорож. Его голос изменился, стал ниже и грубее.

– Батюшки, это ж трямка![47] – охнул кто-то на пороге.

В сенях появилась высокая худая женщина с корзиной белья. «Мария», – догадалась Варя.

– Здрасьте, – едва выговорила Варя.

– Это ты трямку в дом привела? Здрасьте, ага. – Женщина ухнула корзиной о пол. – Давайте-ка вместе отсюдова… откуда пришли.

– Я в дупло не пойду! – Куйгорож встал в позу, подбоченясь и отставив одну ногу.

Мария быстро наклонилась к корзине:

– Я тебе покажу «не пойду»! – Она запустила в Куйгорожа скомканным тряпьем. – Знаю я ваш род поганый!

– Вай, каряскяня, вай, каряскяня![48] – завопил Куйгорож и упал на пол, где его тут же чуть не настиг новый удар – уже какой-то лысой метлой.

– Не надо! Вы что? Он же ничего плохого вам не сделал! – Варя схватила Марию за руку.

– Ты в своем уме, девонька? Ты хоть знаешь, что это за чудище? – Она вырвалась и оттолкнула Варю. От неожиданности Варя потеряла равновесие, стукнулась головой о стену и тихонечко застонала.

Куйгорож зашипел и пружинисто прыгнул на Марию.

– Не трожь мою хозяйку, гадкая баба! – утробно зарычал он и обвил хвостом ее руку, все еще крепко сжимавшую метлу.

Мария истошно закричала, пытаясь стряхнуть Куйгорожа, но тот и не думал отцепляться. Видимо, он так сильно сдавил ей запястье, что в конце концов у нее разжались пальцы, и метла с глухим стуком приземлилась на деревянный пол. Только тогда он соскочил с женщины, по-беличьи вскарабкался на Варю и уселся ей на плечо, где теперь едва помещался. Тяжело дыша, он осторожно раздвинул Варины волосы – вероятно, в поисках ссадины.

Все это произошло так быстро, что ни Сергей, ни Дмитрий Михайлович не успели вмешаться – так и застыли с разинутыми ртами. Мария немного постояла, растерянно глядя на красную полосу на запястье, оттолкнула мужчин и шумно потопала в комнату.

– Чтобы их сейчас же тутова не было! Идиоты! – процедила она с порога, взяв себя в руки.

– Ты это видал? – вполголоса спросил Дмитрий Михайлович, обращаясь к сыну.

– Видал. Вижу. И офигеваю, – отозвался Сергей, не отрывая глаз от Вари, которая поглаживала копошащегося в ее волосах Куйгорожа.

– Ты давала трямке приказ защищать тебя? – спросил Сергей.

– А мне тут не надо было приказа, я себя защищал от этой… бабы с метлой. А заодно и хозяйку! – обиженно пробурчал Куйгорож.

– Куйгорож – или как вы его тут зовете? трямка? – спас меня от верной гибели. И не раз. Он помог мне выбраться из леса, носил мне воду и еду… Я точно говорю вам, что…

– Но ты просила его об этом, так?

Варя задумалась.

– Да, он почему-то время от времени спрашивал у меня дела. А потом исполнял их…

– И хорошо исполнял! – вставил Куйгорож. – Кстати, если прикажешь, я принесу тебе чего-нибудь холодненького, а то шишка будет. Приложить бы пятак какой…

– Значит, вот так это у вас работает, – хмыкнул Сергей. – Оригинальный способ обойти проклятие… Только это ненадолго. Скоро ты все ее проблемы решишь, Трям Трямович, и что тогда?

– Буду и дальше служить верой и правдой! Помогать во всем! Не то что вы – пустым бульоном накормили, голову чуть не разбили и вон гоните! – Куйгорож ткнул пальчиком в сторону двери.

– Проклятие? Я не ослышалась? – переспросила Варя.

– Видите ли, Варвара, куйгорожи, или трямки, – на первый взгляд очень полезные и милые помощники, – отозвался Дмитрий Михайлович тоном университетского лектора. – Но со временем они показывают свою истинную натуру. Если хозяин не успевает или забывает дать им новое дело, они разрушают все, что создали. А после этого, не найдя, куда выплеснуть свою неуемную энергию, нападают на самого хозяина и в конце концов…

– Чего-о-о ты врешь, старикашка?! Чтоб я – на Варю – напал? Да никогда!

– …в конце концов губят его, если только хозяин прежде сам не избавится от Куйгорожа. Сделать это довольно просто…

Варя почувствовала, что Куйгорожа затрясло, его ножки напряглись, и она предусмотрительно придержала своего защитника.

– Куйгорож, ты мне вроде хотел что-нибудь холодное для головы принести. Сбегай, пожалуйста!

Совенок недовольно фыркнул. Чуть помедлив, соскользнул с Вариного плеча и исчез за дверью. Варе тоже захотелось выйти.

– Извести его надо, слышь? Прямо сейчас! – В сени снова выглянула Мария. – Потом тяжелее будет. Они хитрые – страх! В душу тебе залезет – змеёй, зме-ё-ёй! Жалость вызовет…

– Почему я должна вам верить? – Варя почувствовала, как в ней закипает злость. – Я знаю вас несколько минут, и за это время вы чуть не пришибли метлой безобидное создание, а меня жахнули головой о стену. Да и вообще: где гарантия, что все вы не пособники Вирявы, которой, видимо, нравится расставлять для меня ловушки? Почему я должна «извести» единственное существо, которое помогало мне в этом вашем нешимкинском зазеркалье, проявило ко мне жалость и сочувствие? Дмитрий Михайлович, вы говорили, что я могу занять любой из пустующих домов? Если так, то мы уходим. Не смеем вам больше докучать.

– Она и Виряве-матушке враг? Ва-а-ай, люди добрые! – запричитала Мария.

– Какая же ты иногда бываешь… баба! – Дмитрий Михайлович то ли осознанно, то ли случайно повторил слово, которым наградил Марию Куйгорож.

Сергей уставился в потолок.

Варя вложила в свой взгляд все презрение, на которое была способна, взяла рюкзак и решительно вышла. Навстречу уже семенил Куйгорож с бутылкой родниковой воды, очевидно, выуженной из телеги.

– Пойдем свой дом искать. В этом нам не рады. – Варя взяла у Куйгорожа бутылку и, присев, подставила ему плечо.

Куйгорож радостно взвизгнул, покрутился на месте, плюнул в сторону дома Дмитрия Михайловича и запрыгнул на Варю.

Три года спустя. Саранск

Шел второй час дня, когда Варя, дожевывая обед, взглянула на телефон. Пять пропущенных. От соседки.

– Блин, как не вовремя, – поморщилась Варя и нажала на кнопку вызова.

В трубку тут же заголосили:

– Варя, Варюша! У тебя вот уже час кто-то на дверь изнутри квартиры бросается! Зверька, что ли, опять какого завела? Может, зайти его покормить? У меня ключ же есть твой! Я, правда, побаиваюсь, но если он не кусается…

– Нет! Баба Рая, не заходите ни в коем случае! Он… вырвался из своего загончика! То есть клетки! То есть аквариума! Кусачий!

– Ох ты, батюшки! А пищит жа-а-алобно! Вдруг помирает? Что за зверек-то?

– Ящерица!

– Ящурица? Ничего себе она прыгает!

– Это… как его… геккон! Он умеет!

– Тогда не буду заходить. Вдруг он…

– Ни в коем случае! Сейчас приеду! – прокричала Варя, уже выходя из офиса.

– Ты куда? – окликнула ее секретарь. – Тебя редактор ждет через час!

– Форс-мажор! Успею!

Варя услышала глухие удары еще на первом этаже. Чем он колошматит? Она побежала наверх, перепрыгивая ступеньки. У двери стояла баба Рая.

– Варюша, так ведь и бьется! Он, видать, большой? Дракон-то?

– Вы бы зашли обратно в свою квартиру, баб Рай. Вдруг выскочит?

Баба Рая помолчала и обиженно исчезла.

Как только Варя вставила в замок ключ, шум прекратился. Она осторожно зашла внутрь и заперла дверь. Обшивка была испещрена мелкими царапинами.

– Эй! Дракон! Выходи.

В ответ послышался топоток. На кухне скрипнула дверца шкафа.

– Ты чего устроил? Работы нет? – Варя энергично прошла в кухню и открыла рот.

Горы грязной посуды, даже жирные сковородки, исчезли. Не может быть! Она рванула створки кухонного «пенала». Идеально чистые тарелки и чашки были расставлены с педантичной аккуратностью: крупные – с крупными, маленькие – с маленькими, сервиз – отдельно. В супнике восседал Домоправитель. Он мгновенно взвился в прыжке и крепко обхватил хвостом запястье Вариной правой руки. Варя вскрикнула, попыталась сбросить его, но тот лишь крепче вцепился. Только сейчас она заметила, как сильно он вырос за какие-то полдня. На оперении уже виднелись проплешины.

– Ты обалдел? – Варя опустилась на стул и положила руку на колено, чтобы «геккон» мог слезть.

– Не обалдел, но все сделал, – невозмутимо пропищал он. – Давай еще дело!

– А ужин где?

– В морозилке! Я пярякат[49] налепил. Работу давай!

– То есть ты все сделал и стал – что? В дверь колотить?

– Так скучно, я выйти хотел. Тебя искать.

– Да что ж это такое! – Варя всплеснула руками. – Где и как ты собирался меня искать? В таком виде?

Провинившийся насупился и почесал хвостиком затылок.

– Ты понимаешь, что люди могли тебя увидеть?! – Варя повысила голос.

Он опустил голову и затрясся.

– Ты плачешь, что ли? – Она попыталась заглянуть ему в лицо.

– Раньше… ты разрешала мне гулять…

– Уже вспомнил? – Варя не поверила своим ушам. – Раньше ты гулял только большим! То есть выросшим!

– Я помню только, что гулял! С тобо-о-ой! – Он начал тереть глазенки.

Варя вздохнула и прижала его к себе.

– Слушай меня. Пока не вырастешь – никуда не выходи. Дела переделаешь – звони. Вот смотри. – Она взяла трубку городского телефона. – Жмешь вот сюда… потом сюда. И ждешь, пока я отвечу. Понял? Следующее задание: сложить в мешок крупный мусор, подмести. Если времени хватит – помыть полы. А я сейчас обратно на работу.

– Сделаю. – Он шмыгнул носом. – Ты добрая. Приходи поскорее.

На встречу Варя, разумеется, опоздала. Сказала почти правду: чуть не сбежал геккон. Мрачное лицо редактора сначала выразило недоумение, но затем разгладилось и просветлело. Просмеявшись, он даже поблагодарил ее за честность.

Коллеги знали о Варином пристрастии к экзотическим гадам. У нее постоянно кто-то сбегал: то геккон, то хамелеон, то змея. Потому руки Вари периодически были в кровоподтеках или царапинах. Поговаривали, что однажды ее чуть не задушил питон. Варю чудом спас вовремя подоспевший сожитель. Подругам он нравился: настоящий моряк! Груда мышц с широкой шеей, спокойным взглядом, хищным носом и безупречной кожей. Любил до фанатизма, на людях появлялся редко. Приезжал к Варе в Саранск ранней весной, а к лету опять уходил в плавание – до новой весны.

Это все знали. Варя сама постаралась, чтобы было именно так.

Тремя годами ранее. Нешимкино

Уже смеркалось, когда Варя наконец опустилась на широкую лавку очередного заброшенного дома. Поиск жилья, в выборе которого Куйгорож оказался очень придирчивым, затянулся. В одну избу он отказался даже заходить, сославшись на то, что там старые хозяева Кудаву[50] забыли и она плачет. Из другой выскочил как ошпаренный, Варю не пустил: там Кенкшатя злой, удачу через раз пропускал, а несчастья звал. В третьем печка была такой негодной, что перестраивать дня два пришлось бы, а Варе нельзя терять времени… Так наверняка продолжалось бы до самой ночи, если бы объекты на сельском рынке недвижимости не закончились.

В итоге выбор пал на дом у самой окраины – не той, что ближе к полям, откуда они с Дмитрием Михайловичем приехали, а той, откуда был виден лес, подступавший плотнее, чем того хотелось бы Варе. Зато сама изба, хоть и без сеней, оказалась просторной, а ее обстановка – добротной. Куйгорож мигом навел порядок: вымел всю пыль, намыл полы, даже выскреб их – и воздух наполнился ароматом дерева. Варя между тем обнаружила на заднем дворе импровизированный душ с баком, в котором скапливалась дождевая вода. Она с наслаждением ополоснулась, сокрушаясь, что нет мыла. Однако и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя почти новым человеком. На радостях Варя даже нашла в себе силы вынести из дома ветхое тряпье и битую посуду. Мусорку они с Куйгорожем устроили в какой-то кадушке.

Долго пустовавший дом отсырел, и Куйгорож настоял на том, чтобы как следует прогреть его, растопив печь, хоть вечер и был теплым. Да и кашу, по его мнению, следовало срочно варить. Пока совозмей возился с печью, Варя разложила на столе содержимое рюкзака. На консервных банках виднелись следы от когтей и зубов медведя, но вот что странно: вмятины на металле были неглубокими, как если бы зверь кусал вполсилы. Лишь одна банка протекла, и Варе пришлось ее выбросить. После рассказа Куйгорожа о Вирявиных кругах и способе выбраться из них она посчитала, что медведь помог ей случайно: учуял съестное, забрел в круг, напугал ее – и она попятилась. Но, судя по банкам, приходил он вовсе не за едой. А если не за этим, то зачем? И кто перенес рюкзак на окраину леса, предварительно собрав в него экипировку?

– Если есть хочешь, скажи! А то бульон-то в животе, поди, как вода в жестяном ведре бултыхается? – прервал ее поток мыслей Куйгорож, поддев хвостом банку тушенки, которую Варя все это время машинально крутила в руках.

– Бултыхается! – согласилась Варя. – Тушенки бы с картошечкой сейчас… Только картошки нам вряд ли кто даст. – Она развела руками.

– Просто прикажи, и будет по-твоему! – Куйгорож выжидательно посмотрел на нее, постукивая хвостиком.

– Приказываю! – торжественно произнесла Варя. – Приготовь мне картошку с тушенкой, с лучком и морковкой! – И сглотнула слюну.

Это было не просто вкусно. Блюдо, приготовленное Куйгорожем в рекордные сроки, вливалось в Варин желудок, точно песнь ангелов в уши праведников.

– Кто картошку дал?

– Я ее в долг взял. У соседей.

– В смысле? – Варя перестала жевать. – Ты ее что, стащил?

– Ну не вырастил же я ее за это время! У них много – никто не заметит!

Варя набрала в легкие воздуха, чтобы прочитать Куйгорожу нотацию, но в окно постучали. Совозмей тут же поднял хвост и распушил перья на голове.

– Не открывай, это тюштян приперся. У-у-у! Супом-то тянет как от него! – со злостью шепнул Куйгорож, а потом – с интонацией Марии – гаркнул в сторону окна: – Давай-ка отсюдова – откуда пришел!

Послышались удаляющиеся шаги. Куйгорож победоносно задрал подбородок. Однако через несколько секунд стук повторился – уже в дверь, после чего та слегка приоткрылась.

– Можно к тебе на минутку, Варвара?

– Засов прикажешь поставить, Варвара? – изрек Куйгорож. С той же интонацией, только громко.

Сергей, не дожидаясь приглашения, вошел. Под низким потолком он казался большим провинившимся щенком в конуре. В руках он держал какой-то сверток и корзинку.

– Матушка с пирожками послала? – поинтересовался Куйгорож.

У Сергея заходили желваки, но на совозмея он даже не взглянул.

– Варя, ты нас извини за… произошедшее. У мамы такое… быват. Вот тут панар с вышивкой – надеть бы тебе… Для защиты. И продукты кое-какие. Хотя, я смотрю, вы уже что-то состряпали…

– А ты думал, мы тут голодные прям пла-а-ачем, да? Можешь забирать обратно свои «продукты». Думаешь, я допущу, чтоб…

– Куйгорож, помолчи, пожалуйста, немного. – Варя поднялась из-за стола и показала на лавку. – Проходите, Сергей. Садитесь.

Совенок нахохлился.

– Панар, говорю, вот… почти новый. Мать вышивала. Надеть бы. – Он откашлялся и развернул богато украшенную вышивкой и тесьмой рубаху.

– Вас, как и Дмитрия Михайловича, смущает мой внешний вид?

Варя невольно залюбовалась тонкой работой.

– Не в этом дело. Просто здесь, в Верхнем мире, люди беззащитнее от… ну… чар… От воздействия разных божеств и существ. Алганжей[51] прицепится – глазом моргнуть не успеете.

– Да я этих цыплят – клюк, и все! – вмешался Куйгорож. – Ни один мимо меня не проскочит!

Вот теперь Сергей удостоил Куйгорожа взглядом.

– Ой ли?

– В стойле! – Куйгорож снова передразнил Сергея.

– Алганжеи? Цыплята? Можно как-то и меня в этот этнографический диспут интегрировать? – Варя попыталась скрыть растерянность за иронией.

Сергей вздохнул.

– Алганжей – по сути, пиявка, только невидимая. Он как нападет, присосется – давай соки из жертвы пить. Пьет-пьет – человек хиреет. Люди скажут – заболел. А на самом деле – алганжей его мучат…

– И рубаха меня от этого защитит?

– Частично. Дело не в самой рубахе, а в вышивке.

– Да я тебя защищу, я! И не частично, а полностью! – выпятил грудь Куйгорож.

Сергей покачал головой.

– Не знал, что трямки на такое способны. Ну, хорошо: алганжея ты, положим, склюнешь. А ворожба? А сглаз?

– У вас же тут типа… рай? Откуда здесь такие грехи? – Варя подняла брови.

– Грехи там, где воля. А воля есть и у людей, и у божеств, и даже у таких, как этот вот… А рая у нас тут, если что, нет.

Куйгорож зашипел и застучал хвостом.

– Сергей, спасибо вам и вашей маме, но мне будет неудобно в панаре в дороге. Я же не собираюсь тут надолго задерживаться. Завтра утром мы с Куйгорожем двинемся дальше.

– Не понял. Как это? – Теперь Сергей вскинул брови.

– Ну-у… я не все вам успела рассказать. Хотела, но пришла Мария и… Ладно. Дело в том, что Вирява дала мне всего неделю, чтобы выбраться отсюда. Сутки я плутала, сегодняшний день тоже почти закончился. Так что пять дней осталось.

– У тебя уговор с Вирявой? – Сергей медленно поднялся с лавки. – А если ты не выберешься? Точнее, когда ты не выберешься – что тогда?

– Сказала, что тогда я сгину. – Варя нервно хмыкнула. – Но я твердо намерена найти дорогу домой.

– Сгинешь? Так и сказала? – У Сергея забегали глаза.

Куйгорож испуганно пискнул и запрыгнул Варе на колени, прижался головкой к животу.

– Ну да. А если выберусь, то отпустит. Она слово дала. Слово Вирявы… А теперь я хотела бы поспать. Простите. Это были долгие два дня.

Глава 9. Верьгизы-оборотни

Сергей

Несмотря на трямкины протесты, Сергей остался сторожить Варин сон. Он заставил ее загрузить совозмея делами, чтоб тот не будил и не дергал ее почем зря под утро, и теперь Куйгорож вкалывал на свежем воздухе: поправлял забор. Сергей исподлобья наблюдал за ним со скамейки под окном. Как и все трямки, этот выполнял задания быстро и усердно, однако в Варином помощничке читалось что-то еще. Верность?

Сергей достал из заднего кармана джинсов сигарету и вздохнул: последняя. С тех пор как его затянуло через чертово дупло в Верхний мир, он почти не курил. От самокруток воротило, а сигареты приходилось экономить.

– Эй, змееныш! Дай огоньку.

– Щ-щас прям, разбежался!

– Ты чего такой наглый? Я еще не все ей про тебя рассказал – Вареньке-то твоей.

Трямка бросил жердь, которую пытался прикрепить к забору, и медленно направился к Сергею.

– Огоньку я даю лишь тем, кто этого достоин. Но ради тебя сделаю исключение, – прошипел совозмей, подпрыгнул, перекувыркнулся в воздухе и огненным шаром завис над землей. Сергей замер на месте. Трямка в пламенном обличье – не шутки. Ударит по лицу – и лица не останется. Шар двинулся в сторону Сергея.

– Зачем силы-то на браваду тратишь? Побереги их лучше для хозяйки. Мало ли…

Огненный сгусток рванул на Сергея, описал дугу над головой и взмыл высоко над деревней, подсвечивая темное небо, как шаровая молния. Когда он метеоритом полетел вниз, Сергей забежал в дом. Кто знает, что у этого придурка двух дней от роду в его птичьей башке?

Уже через оконное стекло Сергей увидел, как «метеорит», чуть притормозив у самой земли, погас, рассыпаясь искрами. Пару секунд спустя распахнулась дверь, и в дом влетел взъерошенный трямка. Сергей ожидал увидеть на его морде торжество, но вместо этого считал испуг.

– Верьгизы-оборотни! – только и вымолвил совозмей сдавленным голосом и заметался по избе. – Они сюда идут! В деревню! Я видел!

– Чего ты мелешь? С кланом оборотней у нас договоренность. Уже несколько столетий волки обходят деревню стороной, – прошептал Сергей, оглядываясь на спящую Варю.

– Вы, поди, коз им худосочных давали…

– Боюсь, что не в козах дело. Сколько верьгизов и как близко они к деревне?

– Четверть часа волчьей прыти! Десятка два точно будет! Ва-а-ай!

– Варвара, вставай! – засуетился Сергей.

Варя с трудом приоткрыла и тут же снова сомкнула веки.

– Просыпайся! – Сергей потряс ее за плечо. – У нас проблемы! Надевай панар и бегом к нам в дом, в подпол. Ты меня слышишь?

Варя непонимающе посмотрела на него, но приподнялась и села на край лавки.

– Трямка! Объясни ей! Мне надо остальных разбудить. И без выкрутасов! Понял?

Совозмей кивнул и бросил Варе панар…

Сергей не стал тратить времени на то, чтобы стучать в каждый дом. Быстро растолкал отца и кинулся к дубу в центре деревни. Сквозь шум сбившегося от бега дыхания он уже различал нетерпеливое потявкивание и поскуливание приближающихся зверей. Он чувствовал – да что там, знал, – почему и за кем они пришли. Успеть бы, только бы успеть!

Добежав до дуба, Сергей потянул за веревку, конец которой был надежно спрятан в нижних ветвях, и в его подставленные руки упала тяжелая торама[52]. Послушается ли она его?

– Ну, не подведи, – прошептал он, осторожно поворачивая инструмент к себе.

Сергей глубоко вдохнул и приложил губы к трубе. Округу огласил мощный рев. От деревни до леса, через поля и обратно завибрировал воздух, откликаясь на голос берестяного язычка. Вмиг смолкли голоса зверей и ночных птиц. Казалось, даже ветер затаил дыхание. Сергей дунул еще раз, и на исходе тревожного зова заскрипели, захлопали двери, забегали люди, залаяли собаки, засуетились в вышине испуганные птахи, а совсем близко, как будто уже в деревне, раздался протяжный волчий вой.

Когда торама отгудела в третий раз, у дуба собрались почти все мужчины деревни. Панары белели в свете луны, превращая их владельцев в призраков. Подрагивало пламя редких факелов. Холодным блеском перемигивались принесенные мужчинами метательные топорики. Если все пройдет хорошо, ни один из них сегодня не вонзится в живую плоть. Если Сыре Верьгиз не захочет договориться, оружие каждого сполна напьется крови. Те, кто не успел научиться от старожилов обращению с топориками, растерянно держали вилы и лопаты.

Сергей осторожно положил тораму на траву и обвел глазами собравшихся. Выхватил взглядом из толпы фигуру отца. Тот, запыхавшись и хромая, подошел ближе и кивнул. Сергей понял: они успели спрятать Варю. Если та не заупрямилась и надела панар, найти ее будет тяжелее. Отец кивнул еще раз и подал знак рукой: говори.

– Прямо сейчас к нашей деревне мчится клан оборотней! – громко произнес Сергей на эрзянском языке.

Никто из мужчин не сказал ни слова в ответ, только легонько колыхнулись белые пятна рубах, точно занавески на ночном ветру.

– Мы встретим волков на окраине. Если Сыре Верьгиз не объяснит, почему нарушил древнюю договоренность, будем сражаться и сделаем все, чтобы не пустить оборотней в деревню.

Сергей принял топорик из рук отца. Тот продолжил:

– Цельтесь в горло и промеж глаз. Помните: даже в обличье волков их плоть подвластна смерти – так же, как и наша. Помните и то, что лучший бой – тот, которого удалось избежать!

С этими словами отец первым поспешил к домам на окраине села, увлекая за собой остальных мужчин. Однако из-за хромоты он быстро отстал, и Сергей сменил его.

К селу медленно подползал клубящийся серый туман – спины громадных волков, идущих холка в холку. В темноте хищно мерцали пары желтых огней. И только у вожака – Сыре Верьгиза – глаза светились красными угольками. Мужчины остановились у последнего дома деревни и выстроились дугой. Отец Сергея, нагнавший сельчан, вышел вперед.

– Паро чокшне![53] Что же без предупреждения в гости, Сыре Верьгиз? Мы бы подготовили вам встречу получше этой.

Из-за спины Сергея донеслись одобрительные смешки и едва слышимый звук перебрасываемых из руки в руку топориков. Волки ответили нутряным ворчанием.

От серого тумана оторвался клочок, и красные угли загорелись ближе.

– Шумбрат, тюштян, не хотели беспокоить почем зря, – донесся утробный голос Старого Волка.

– Нам приятна ваша забота. И все же: чему мы обязаны вашим визитом?

– Сущая мелочь. У вас есть то, что нам нужно.

– Видать, недосчитались в этом месяце козы? Если так, то простите, не все в нашем селе сильны в счете, – крикнул Сергей.

Сыре Верьгиз задрал морду и издал несколько кашляющих звуков – видимо, рассмеялся.

– Хорошо шутишь, сын тюштяна. Так бы всю ночь и говорил с вами. Коза нам нужна безрогая, к вам случайно из лесу заблудшая.

Волки зашлись своим хриплым смехом, и желтые огни замигали.

– Неужто клан оборотней спустя столько лет решил замараться человеческой кровью? – повысил голос отец.

– Не твое дело, тюштян, мы пришли просить по-хорошему.

– Вы пришли просить по-хорошему, нацепив волчьи шкуры? Чего-то ты недоговариваешь, Сыре Верьгиз!

– Просто мера предосторожности. Вы-то нас тоже не с парным мясом на блюде встречаете, – прошелестел Старый Волк.

– Так и у нас – мера предосторожности, ялга[54]. Нам бы не хотелось, чтобы наша козочка стала вашим парным мясом.

– Довольно ходить вокруг да около! – рыкнул волк, теряя терпение. – Отдашь девку или нет?

– Так это из-за пришлой? – бросил кто-то из сельчан. – Отдать ее надо – и дело с концом. Кто она нам, чтобы мы из-за нее топорами махали?

В рядах зашептались.

– Сегодня отдадим волкам пришлую, а завтра твою дочь? – крикнул отец.

Мужчины тут же умолкли.

– Кто хочет, может валить домой! Никого не держим, – добавил Сергей.

Ни один не шевельнулся.

Варя

Варя и Мария сидели друг напротив друга в подполе и молчали. Варя – на соломенной подстилке на земляном полу, Мария – на табурете, который, видимо, всегда стоял здесь, чтобы дотягиваться с него до верхних полок с заготовками. При скупом свете масляной лампы содержимое многочисленных банок казалось зловещим. Варя почему-то вспомнила Кунсткамеру.

– Откуда у вас здесь столько стеклянной тары? – решила нарушить напряженную тишину Варя.

– Деревенские часто устраивают свалку прямо в лесу, – фыркнула Мария и поджала губы.

– Вы хотите сказать, все это проваливается сюда сквозь… портал?

– Мы их называем «вари». – Мария насмешливо взглянула на нее.

– «Вари»? Вот как. «Варя» – это портал, по-вашему?

– Это по-вашему – «портал». По-нашему – «нора» будет.

– Вот почему Дмитрий Михайлович рассмеялся, когда я назвала ему свое имя.

– Он шибко вежливый, Митрий Михалыч-то, ага… Всё улыбочки у него, да «спасибо», да «простите». – Мария заерзала на табурете, усаживаясь поудобнее.

– Обходительность не самое плохое качество.

– Вот то-то и оно: все вокруг да около любит ходить. А как чего напрямую сказать – этого не может. И сын такой же – в него, не в меня. А я у них – «баба», конечно! – завелась Мария. – Зато если б по-моему, по-бабьему-то, – гнать бы вас отсюдова сразу! Сейчас бы не сидели тут сиднем, а мужики б не волков встречали, а уже десятый сон видели!

– С чего вы взяли, что волки пришли из-за меня?

– А с того, что без тебя и твоей змеюки они сюда не приходили, вот так вот! – Она лихо развернулась на табуретке в сторону своих заготовок и принялась их пристально рассматривать.

Сверху легонько зашуршало, раздался упругий стук в ритме «Спартак – чемпион». Варя успела условиться об этом сигнале с Дмитрием Михайловичем и научить ему Куйгорожа, чтобы узнавать «своих».

– Открывай скорее, че сидишь?!

Варя потянулась наверх и, с трудом вытащив засов из проушин, приподняла дверку лаза в подпол. В образовавшуюся щель юркнул Куйгорож. От него пахнуло гарью и жженым волосом.

– Легок на помине твой трямка. – Мария разочарованно поморщилась. – Ну? Че там?

– Волки – во! Два десятка! Глазищи у них – во! Мужики топоры – р-раз-р-раз! – Он изобразил, как они их перебрасывают. – А те зубы скалят! – затараторил совозмей.

– Ва-а-ай, плохи дела! – Мария закачалась из стороны в сторону. – Никогда на моей памяти такого не было, чтоб оборотни в зверином обличье – да в деревню… Митяя моего видал?

– Видал! Плечом к плечу стоит с Серегой в первом ряду!

– Идиоты! – плюнула на пол Мария. – Ладно Сережка, у него хоть ноги здоровые, так этот хромой туда же! Если из-за вас… хоть волос… – Она всхлипнула. – Хоть волосок с его дурной бороды…

– Мария, ну не плачьте, пожалуйста! – У Вари тут же пропала на нее вся обида. – Вдруг Куйгорож как-то сможет помочь?

– Да как он поможет, сама подумай, дуреха? – Она убрала ладони с расплывшегося от слез лица. – Они ж когда обернутся – звери и есть звери! Быстрые, сильные! Рвут, дерут! Некоторые даже речь человеческую еле разумеют.

– Сыре Верьгиз вроде очень даже разумел. Прям диспут вел этно… графический, – с умным видом вставил Куйгорож.

Варя закусила губу и опустила глаза.

– Старый Волк, как обернется, разум полностью сохраняет. Ему привычно, он древний. А остальные? – Мария махнула рукой.

– А как они оборачиваются? Можно их как-то заставить… ну… назад превратиться? Там серебряную пулю пустить. В лапу.

– Ага, и кол в сердце, да? Не неси чушь-то! Нагляделись вы этих фильмов дурацких, в которых все одно и то же: серебро, да кол, да чеснок… И в умных себя записываете. Кто это все только напридумывал-то? А про то, что у вас под носом, ничегошеньки не знаете! А потом воротите дела.

Варя вспыхнула. Упрек попал в цель.

– А что я должна была увидеть у себя под носом? – все-таки переспросила она, радуясь, что плохое освещение скрывает ее покрасневшие щеки.

– Ты где родилась?

– В Мордовии.

– Вот! А про наших древних божеств и всяких выродков типа твоего трямки ничего не знашь. Ни по-эрзянски, ни по-мокшански не говоришь, обычаев не соблюдаешь. И панар на тебе задом наперед! Вай!

Где-то в углу тихонечко хихикнул Куйгорож. Варя потрогала ворот сорочки.

– Я думала, разрез сзади должен быть… А если его вперед, то вся грудь видна.

– Думала она! Прям не верится, что ты вообще думать умеешь! Вон даже трямке твоему смешно! – Она помолчала, обмахнула лицо ладонями. – Нормально надень. А то верьгизы тебя сразу почуют, если до того дело дойдет.

Варя повернулась спиной к Марии. Не снимая панара полностью, быстро перекрутила его на шее и снова продела руки в широкие рукава. Сорочка была ей велика, и разрез оголял ложбинку на груди и часть бюстгалтера. Когда она повернулась лицом к Марии, та внимательно оглядела ее, вздохнула и отстегнула от своего панара большую булавку с подвешенными к ней нитями бисера и монетами.

– На вот. – Она протянула Варе украшение. – Сюлгамо. Застегни. Прикроешь стыдобу. Я-то в твоем возрасте дородная была, не такая худая. Да и росточком ты не вышла.

– Пяк мазыста![55] – Куйгорож закачал головой, видимо, одобряя Варино преображение.

Варе показалось, что уголки губ Марии тронула улыбка.

– Сюкпря[56]. – Варя провела кончиками пальцев по монеткам, и они отозвались глухим медным звоном.

– А мезень кис[57], – кивнула Мария. Немного помолчала и добавила: – Когда же эти проклятые кискинеть[58] уйдут?..

Варя вздрогнула. Она уже слышала похожее слово.

– А если сказать «инескеть… садор»? – поспешно спросила она. – Это тогда что значит?

– Наверное, «инескеть, садо»? «Добро пожаловать». Видать, кто-то все же был рад твоему визиту.

– Я бы так не сказала. После этого приветствия я чуть не погибла в лесу… – Варя нервно заперебирала пальцами. – Хотя вы бы, конечно, предпочли, чтоб сгинула.

– Я смерти никому никогда не желала и не пожелаю, – покачала головой Мария.

– А меня ты, кажется, хотела извести, – с вызывающим видом вставил Куйгорож.

– Извести и убить, как ты знаешь, не одно и то же. – Мария внимательно посмотрела на Куйгорожа. Тот состроил рожу и запрыгнул Варе на колени.

– Вы, кстати, так и не сказали, как заставить волков снова обернуться в людей.

– Вай, – отмахнулась Мария, – пустое дело! Они сами должны захотеть. Как захотят – вернутся туда, где двенадцать ножей в землю воткнули, и через них перепрыгнут.

Варя непонимающе взглянула на Марию.

– Чего пялишься-то? Перепрыгнул через ножи в одну сторону – обернулся волком. Перепрыгнул в другую – снова человеком стал.

Варя сразу представила, как волк подбегает к воткнутым четырьмя рядами и тремя столбцами ножам, обнюхивает их, словно пересчитывая, упругим прыжком перемахивает на другую сторону, а когда приземляется – оказывается человеком. Например, твоим соседом по дому.

– А если… если кто-то эти ножи случайно найдет и заберет?

– Если вынуть хоть один из двенадцати, то человек, прыгнувший через них, навсегда останется в волчьем обличье. Даже если вставить нож обратно, уже не поможет. Поэтому дураков играться в оборотней мало, а место с ножами никому не известно. Люди знающие рассказывают, за амбаром такое место быват.

– Я пока летал, насчитал у вас тут амбаров штук пятнадцать. Могу поглядеть! – оживился Куйгорож.

– Вряд ли они прямо в селе ножи кинули. Это ж на каждого из двух десятков да по двенадцать… – Мария задумалась. – Тут целая поляна нужна. Надо искать на отшибе, ближе к лесу, откуда волки пришли.

– Думаете, они все в одном месте обратились?

– Сыре Верьгизу ими так управлять проще. А то сразу после обращения они немного того. – Она покрутила у виска. – Да и охрану тогда можно хорошую выставить. Место ж одно.

– Ну предположим. А какой нам с того толк, если найдем ножи? Волки же все равно сначала ничего не будут знать и продолжат драться, – спросила Варя.

Куйгорож распушил перья и покрутил перед Вариным носом воображаемым предметом:

– Волчок – серый бочок, глянь, что я приволок!

– У трямки-то голова лучше твоей варит, – хмыкнула Мария.

– Ты хочешь сказать, что, увидев несколько вытащенных ножей, оборотни сразу бросятся проверять, кому не повезло?

Куйгорож заговорщически закивал и потер ручки.

– А еще с ними можно потом поиграть в догонялки: кто быстрей до ножей? Побегут как миленькие шкуры сбрасывать. Своя кожа ближе к телу. Давай-ка мне дело, Варя! Засиделся я тут.

Сергей

Серый живой туман медленно тек на мужчин, перестроившихся в несколько рядов. В нос Сергею ударил резкий мускусный запах.

– Погоди, Сыре Верьгиз! Когда хороший разговор не ладится, нужен хороший торг. Что предложил тебе тот, кто послал вас? – крикнул Сергей.

– То, чего вы нам не можете дать! – прохрипел вожак. – Год веселой лесной охоты, без оглядки на время и место.

Сергей ухмыльнулся.

– Звучит как вишенка на торте. А каков сам торт, который обещала вам, – он выдержал паузу, – Вирява?

– Не твое дело, с кем у клана оборотней уговор! – огрызнулся волк.

По тому, как обнажились его клыки при упоминании имени Лесной хозяйки, Сергей понял, что попал в точку. В точку – и в ловушку.

Сыре Верьгиз торжествующе заурчал и приготовился к прыжку, заиграв мышцами, когда ему прямо в морду влетел огненный шар. Стая заскулила раньше, чем Старый Волк издал протяжный вой-стон. Запахло жженой плотью. Сыре Верьгиз бросился навзничь и заметался, пытаясь погасить загоревшуюся шерсть. Шар низко пролетел над стаей, заставив зверей отпрянуть и прижаться к земле.

– Однако… Спасибо, трямка, – тихонько усмехнулся Сергей и подал знак мужчинам подбежать ближе, занять прежние позиции.

Пламенный сгусток сделал круг, быстро метнулся в ту сторону, откуда пришли волки, прочертил на небе светлую полосу и погас у кромки леса. Сергей проводил его взглядом. Трямка и Варя точно что-то задумали.

Сыре Верьгиз с трудом поднялся на лапы. Ночное облако оголило лунный диск, и Сергей заметил, что один глаз у волка вытек.

– Не побрезговали помощью трямки… Вы за это ответите сполна, – содрогаясь всем телом, прохрипел вожак.

– Не знаю, о чем ты, ялга. Шаровыми молниями мы не повелеваем. Гроза, видать, рядом. Мне жаль, что теперь твой путь будет освещать только один огонь, – сказал отец Сергея.

Вместо ответа Старый Волк что-то пролаял соратникам, после чего несколько теней помчались назад к лесу. Остальные же, прижав уши, неуверенно двинулись вперед, периодически посматривая на небо. Раненый Сыре Верьгиз скрылся за их дымчатыми спинами.

– Волки испуганы. Будем атаковать? Что скажешь, будущий тюштян? – шепнул Сергею отец, стоявший позади.

Сергей пожевал губу. С одной стороны, момент для атаки хороший. С другой – после первого же топорика, попавшего в цель, начнется кровопролитие. Не они ли с отцом только что произнесли речь о том, что лучший бой – тот, которого удалось избежать?

Его рука, сжимавшая рукоятку, сделала выпад быстрее, чем он успел додумать мысль. Легкий боевой топорик воткнулся в землю перед крупным волком, занявшим место Сыре Верьгиза. Волк попятился, и его страх передался всей стае, которая заколыхалась, точно потревоженная мутная вода.

– Кто первым зайдет за эту линию, в того следующий топорик попадет без промаха. Что бы вам ни обещала Вирява, волки, жизнь каждого из вас дороже! – выкрикнул Сергей. – Впереди мы, позади – трямка. Вы окружены! – Он решился на блеф, хотя понятия не имел, где теперь совозмей и что у него на уме.

По стае прошла еще одна беспокойная волна. Кто-то залаял, кто-то ощерился, несколько оборотней заскулили – видимо, от укусов сородичей, которые пытались привести в чувство молодняк. Волк, сменивший на посту раненого Сыре Верьгиза, засуетившись, то поворачивался назад, то поглядывал на деревенских мужчин: те, выбрав себе цель, уже приняли позы для метания оружия.

Словно в подтверждение слов Сергея, на небе вспыхнул росчерк, волки заскулили, сжимаясь в кучу. Росчерк описал дугу, которая вдруг оборвалась и распалась на искры где-то рядом, немного не долетев до стаи.

– Говорил же я тебе, дурень, не трать силы понапрасну! – с досадой пробормотал Сергей.

Волки и мужчины притихли, уставившись туда, где затух огонь.

– Волчок – серый бочок! – послышался издалека звонкий голос. – Глянь, что я приволок!

Волки увидели обладателя голоса раньше, чем люди. Сергей понял это по тому, как оборотни вытянулись и напряглись, а потом разом завыли, заметались из стороны в сторону, озираясь друг на друга.

Сергей прищурился и спустя несколько мгновений различил очертания смело несущейся прямо к волкам фигурки.

– Чей это ребенок? – раздались возгласы мужчин позади.

– Мальчик, беги отсюда!

– Уходи, сынок! Разорвут!

– Это не ребенок! – крикнул Сергей, не веря своим глазам.

В бледном свете луны мчался преобразившийся Куйгорож со сверкающими желтыми глазами и длинным хвостом. В руках он держал несколько ножей.

Варя

Варя до боли сжимала монетки сюлгамо подушечками пальцев, пытаясь прийти в себя от услышанного. Мария, воспользовавшись отсутствием Куйгорожа, заставила выслушать о нем «всю правду». А еще рассказала, как от него избавиться, когда понадобится. Она подчеркнула: «когда». Не «если». Все было просто: нужно дать невыполнимое задание, например сплести косу из песка, наносить воды ситом, – и от Куйгорожа не останется и следа.

– И что, нет никакого способа снять это проклятие?

Мария отрицательно покачала головой:

– Если и есть, то ни мне, ни кому-либо, кто живет здесь, оно неизвестно. Поэтому у нас есть правило: не заводить трямок. Добром их помощь не заканчивается.

– Ну должно же быть исключение из правила? Мой Куйгорож явно не такой, как те, о которых вы рассказывали… – Варя внутренне содрогнулась, представив выжженные дворы, загубленный скот, задушенных или прибитых хозяев.

– Есть характер, а есть натура. Чем добрее и совестливее хозяин, тем лучше и человечнее его трямка. Между ними связь. Говорят даже, один помыслы другого читать может, если очень захочет… Но натура, Варай[59], она всегда берет верх над трямками. Рано или поздно.

Варя вздрогнула. «Варай» – так ее звала только бабушка.

Снаружи не доносилось почти никаких звуков. Вскоре после того, как ушел Куйгорож, послышались волчий вой и визг, но потом все снова стихло.

– Отойди-ка от лестницы. В уборную сбегаю, пока затишье, – Мария ловко поднялась, откинула крышку и исчезла в темном прямоугольнике. Над головой Вари раздались удаляющиеся шаги.

Без Марии сразу стало жутковато. Масляная лампа, освещавшая подпол, вдруг начала мигать и коптить. Варя невольно перевела на нее глаза. Тусклый огонек под ее взглядом как будто успокоился и даже разгорелся ярче. Пламя завораживало и вводило в своего рода транс. Чем дольше она смотрела, тем явственнее ей казалось, что внутри лампы вырисовываются какие-то фигуры. Вот несколько человек стоят плечом к плечу, пока один бежит, размахивая руками; жутко оскалившись, глядит на нее одноглазый волк. Волосы на руках Вари вздыбились, но она не в силах была оторваться от лампы. Еще одна фигурка смело несется навстречу стае волков… Варя вскочила. Сердце заколотилось, как от долгого бега… Фигурка танцует и дразнится, десятки огненных волков срываются с места и мчатся на нее… Нет, сквозь нее… Мимо нее. Все, кроме одного.

Что же это она? Трусливо прячется в подполе, пока из-за нее рискуют жизнью совершенно чужие ей люди! А Куйгорож? Какой бы дурной ни была его натура, сейчас он тоже борется за свою хозяйку. И кто так бесстрашно дразнит зверье?.. Огненный волк, прижимаясь к земле, подкрадывается к беспечно пляшущему человечку…

Догадка пронзила Варю, заставив разом вспотеть. Стараясь не шуметь, она быстро выбралась наверх. Хватит убегать. Пора выйти навстречу страху.

В полумраке сеней она нащупала свой рюкзак и достала из него искореженный, но еще работающий налобный фонарь. Повезет – батареи хватит на несколько минут в режиме дальнего света: ослепить и отвлечь волков. Она пощелкала рычажком. Луч бил так, что глаза слезились, даже если не смотреть прямо на лампу. Наверное, на зверей это так же действует? Плана у Вари не было. Только стремление бежать к месту, где стена на стену шли волки и мужчины. Только странная уверенность, что ей надо быть там, хоть как-то помочь.

«Что такое оборотень? – думала она, выскакивая за порог. – Человек в волчьей шкуре. Что такое волк? Дикая собака».

А собак она не боялась.

Сергей

– Ножи! Он вытащил ножи! – зашептались мужчины.

Серый туман начал расползаться клочками.

– Стойте, трусливые овцы! – хрипло заорал Сыре Верьгиз вслед рассыпающейся стае.

Но волки один за другим покидали свои позиции, стремглав неслись мимо игравшего ножами трямки, словно и не замечая его.

Сергей захохотал:

– Ай да трямка! Ай да Варя с мамой! Сопротивляющееся подполье разработало психологическую атаку! – Он хлопнул себя по коленям. – Бегите-бегите, шавки серые, проверьте скорей, кому теперь навсегда в волчьей шкуре оставаться!

Мужчины опустили топорики, размяли руки и ноги, стали переговариваться. Им явно доставляло удовольствие наблюдать за тем, как распадается волчья армия.

…Все произошло быстрее, чем кто-то успел бы отреагировать. Совозмея накрыла громадная тень. Блеснули рассыпавшиеся ножи. Ни одним из них трямка не успел воспользоваться.

Под тушей матерого оборотня его почти не было видно. Обрушившись на трямку, Сыре Верьгиз застыл в каменной хватке, и только его мышцы напрягались и подрагивали, а под брюхом время от времени вспыхивали искры.

– Почему трямка не превратится в огонь и не даст ему как следует? – К Сергею подбежал паренек. Валентин. Валек.

– Сил у него не осталось больше. Говорил я ему, чтоб зазря не тратил.

– Ничего себе – сил не осталось! Он же волка удерживает. А сам от горшка два вершка. Нет, надо вмешаться! Задерет же его в конце концов оборотень! – сочувственно заметил Валек.

– Когда нечисть между собой разбирается, людям вмешиваться запрещено. – Отец Сергея положил руку на плечо паренька.

Рядом с волком черным жидким металлом растекалась кровь. Вряд ли она принадлежала самому оборотню. Сергей сжал и разжал кулаки. Видимо, Сыре Верьгизу удалось ранить трямку, который и так еле сдерживал того хвостом.

– Чего же вы стоите?! – раздался откуда-то сбоку срывающийся крик.

Сергей повернул голову в сторону голоса. От крайнего деревенского дома отделилась женская фигура в эрзянском панаре и брюках.

– Куда? Варя, стой!

– Трусы! – выругалась она и запустила в волка камнем. – Слезай с него, волчара поганый!

Наконец волк обернулся. В то же мгновение из дрожащей Вариной ладони вырвался сноп ослепляющего света. Мужчины охнули.

Зверь дернулся, пряча морду. Этого было достаточно, чтобы трямка выскользнул из волчьей хватки и поднял один из ножей. В следующую секунду совозмей запрыгнул на Сыре Верьгиза и сделал резкое движение рукой. Волк медленно осел на землю. Вместе с ним упал и трямка.

Над лесом взошла и тут же исчезла гигантская тень. Сергей с презрением сплюнул. Он прекрасно знал, что это не игра лунного света.

Варя

Варя подбежала к серо-черной груде, схватила под мышки Куйгорожа, оттащила от волка и взяла на руки. Тельце было совсем легким, руки и ноги вытянулись, стали почти человеческими. Да и походил он теперь больше на человека, чем на совозмея. Только на груди и плечах еще виднелся птичий пух – влажный от крови. Голова безвольно откинулась назад. Варя присела, подложила левую ладонь под затылок Куйгорожа и свободной рукой легонько похлопала его по щекам. Совиный клюв стал меньше и тоньше. Черты лица смягчились. Варя почувствовала, как в левый рукав затекает горячая жидкость. Рана была где-то между плечом и шеей.

– Давайте я, Варя. Варя, вы меня слышите?

Варя медленно подняла глаза. Над ней стояли Дмитрий Михайлович, Сергей и еще несколько мужчин.

– Вы… вы… надо было… – Горло у Вари перехватило от ярости.

– Я знаю, как остановить кровь. Остальное потом. – Голос Дмитрия Михайловича звучал спокойно и уверенно.

Он мягко оторвал Варины руки от Куйгорожа, склонился над ним, ощупал плечо и ловко перетянул рану ремнем от штанов. Когда струйка крови остановилась, он кивнул Сергею – тот поднял совозмея на руки и понес в сторону деревни.

Варя на ватных ногах пошла следом.

– Не плачь, жить будет! На трямках все заживает так же быстро, как они сами растут. Еще намучаешься с этим бесенком, – вполголоса сказал Дмитрий Михайлович.

Не плачь? Варя вопросительно посмотрела на фельдшера и провела ладонью по щекам. Они были мокрыми.

Три года спустя

Она едва досидела до конца рабочего дня. Телефон молчал, но Варю не покидало тревожное чувство, что на этот раз все идет иначе – стремительнее, стихийнее. Не заигралась ли она в Создателя – подобно доктору Франкенштейну, сотворившему монстра, а затем поплатившемуся за свою гордыню? Неужели та, чей тяжелый взгляд она еще ощущала спиной, все поняла и изменила вековые правила? Или это Вирь не дает обмануть себя?

Добравшись до дома, Варя заглушила мотор и еще немного посидела в машине. Выдохнула, решительно вышла.

В квартире было тихо. Настенные часы еле слышно отмеряли пульс времени. В углу стоял мешок, набитый мусором. Пол сверкал. У Вари пересохло во рту.

– Эй! – позвала она, разулась и прошла в гостиную. В кармане пуховика завибрировал телефон. Вызывал «Дом». Она поднесла трубку к уху.

– Я не выйду, – прошептал голос.

– Ты? Все нормально? Что с тобой?

– Ничего. Просто я… голый.

– Та-а-ак… – протянула Варя. – Ты в спальне?

– Да.

– Ясно. Значит, открой шкаф. Открыл? На самой верхней полке – стопка одежды. Выбери, что тебе сейчас по росту. Штаны я тебе новые купила – можешь в них прорезать дырку. Для хвоста.

В спальне скрипнули дверцы шкафа. Через пару минут из комнаты вышел Куйгорож, в джинсах и яркой футболке. Он поднял на Варю желтые глаза и тут же опустил их.

Варя всплеснула руками:

– Ты когда успел? За полдня?! Нет, меньше! Такого ни разу не было!

Куйгорож почесал клюв.

– Ну как-то так получилось… Неудобно просить сразу, но после ужина мне снова будет нужна работа. И это… чтобы ты знала… Я, кажется, кое-что вспомнил. – Он сжал кулаки.

Варя вскочила с дивана и прошлась по комнате.

– Что именно?

– Я поесть приготовлю?

– Что. Именно. Ты. Вспомнил.

– Что я не первый раз здесь. И что я могу тебе навредить… Я…

– Ты не виноват.

– Давай на стол накрою?

Варя махнула рукой и последовала за ним на кухню.

Она мазала пярякат сливочным маслом и задумчиво жевала. Куйгорож жмурил глаза, подперев взъерошенную голову худой рукой. Его хвост уже беспокойно бил по стулу, когда Варя наконец распорядилась:

– Сходи в кладовку, там в углу стоит таз с крупами. И еще один пустой. Принеси оба – будешь перебирать. Поговорим.

Он выскочил из-за стола и мгновенно вернулся с тазами. Ловкие пальцы тут же начали отделять рисовые зернышки от гречки. Пустая металлическая емкость отозвалась звуком моросящего дождя. Хвост успокоился.

– Ты как так быстро растешь?

– Не знаю. Но кости ломит – страх! А раньше не так было?

– Раньше мы с тобой на второй день посуду вместе часа три мыли, – покачала головой Варя.

– Я еще чашку твою любимую разбил, да?

– Если бы только чашку! – рассмеялась Варя и тут же серьезно посмотрела ему в глаза. – Ты и это помнишь?

– Обрывки какие-то. Как мозаика… Мне кажется… я злой. Так?

– Потом все сам вспомнишь.

– Я должен быть готов! Что произойдет, когда у меня не останется работы?

– Придумаю новую.

– Зачем? Зачем я тебе нужен?

– Ты все вспомнишь. Думаю, уже завтра… – Варя встала. – Я еще немного поработаю. А ты убери со стола и перебери крупу. На ночь хватит?

– Хватит, – буркнул Куйгорож.

Варя улыбнулась и легонько пожала ему руку, остановив снующие пальцы. В это же мгновение ее локоть обвил чешуйчатый хвост. Она вскрикнула.

– Прости, я не хотел! – Он испуганно посмотрел на нее снизу вверх.

Змеевидное кольцо ослабло и сползло к ногам растерянного Куйгорожа. Кожа на Варином предплечье пошла пунцовыми пятнами.

– Ладно, не отвлекаю. Если работы не хватит, – она сглотнула, потирая локоть, – протри везде пыль. То есть муку…

Тремя годами ранее

Варя

К утру рваные раны действительно немного затянулись, покрывшись нежной розовой пленочкой, но в сознание Куйгорож не приходил. Его уложили на старые одеяла, которые Мария по наставлению Дмитрия Михайловича накрыла чистой простыней. Фельдшер остался на ночь в Варином доме, чтобы менять повязки и дать ей самой наконец выспаться. Вот только сон был тревожным. Волки выли и скулили до самого утра. Может, прощались с вожаком, а может, горевали вместе с теми, кто навсегда лишился возможности вернуть себе человеческий облик. После всего пережитого Варя то проваливалась в какой-нибудь кошмар, где волки раздирали на куски совозмея, а потом и ее саму, то вскакивала в поту, подбегала к Куйгорожу и трогала его лоб.

– Что вам не лежится, Варя? Живой, не помрет, говорю же. Нам бы такую регенерацию, как у этих созданий, – ворчал со своей лавки Дмитрий Михайлович. – Сейчас проснется, задаст нам всем жару.

– Вы поэтому не спешили его спасать, да? Из-за быстрой регенерации? – не удержалась Варя.

– Нет, не поэтому. Утром поговорим.

Варя сцепила зубы, чтобы не нагрубить. Разве она имела право предъявлять претензии людям, которые, рискнув своими жизнями, защитили ее от волков? А учитывая отношение местных к «трямкам», из-за Куйгорожа тоже не стоило обижаться.

Дмитрий Михайлович оказался прав. Не успела Варя наконец-то погрузиться в глубокий утренний сон, как ее руку кто-то крепко сжал. Она с криком вскочила в кровати. Перед ней как ни в чем не бывало хлопал желтыми глазами Куйгорож.

– Здорово я их вчера, да?

– Куйгорож, ну ты меня и напугал! Фух… Слушай, если бы не ты… Ты меня спас! И меня, и всю деревню! – Варя потянулась к нему, чтобы обнять, но он отстранился и лишь сильнее сжал ее руку. Только теперь Варя поняла, что ладонь сдавливал хвост Куйгорожа. Она удивленно посмотрела на совозмея.

– А ты – меня спасла. Раньше за меня еще никто не вступался, – грустно улыбнулся он. – Мне надо дело, Варя! – добавил он.

– Тебе вчерашних дел мало? Неужели ты даже после такого не можешь без них обойтись?

– Не могу, – настойчиво повторил Куйгорож. Хватка усилилась.

– Мне же больно, эй! – возмутилась Варя.

– Дай мне дело! – У него заходили желваки, но змеиное кольцо чуть ослабло.

– Началось! – прокряхтел из угла Дмитрий Михайлович, с трудом поднимаясь с лавки. – Дайте ему любое задание, иначе не отстанет.

– Ну я не знаю. Принеси воды, сделай нам вкусный завтрак!

Лицо Куйгорожа тут же расслабилось, он подобрал хвост и радостно побежал на улицу.

– Чур не красть! У нас в доме продукты возьми, не позорь меня перед соседями! – почти закричал Дмитрий Михайлович.

– Красть не бу-у-уду-у-у, дядь Митя-я-яй! – донеслось со двора.

Не прошло и получаса, как в дверь постучали.

– Явился, зараза, – простонал Дмитрий Михайлович, который только-только начал выводить носом трели.

Варя спустила ноги на пол. Она так и не успела заснуть.

– Это я, пап! – послышался полушепот. – Выйди, тут такое дело…

– И этот все про дело. Что ж это за поветрие такое! – тихо заворчал Дмитрий Михайлович, вставая.

– Можете не шептать, я все равно не сплю, – отозвалась Варя.

Бухнула входная дверь. Сергей протопал внутрь, сел рядом с отцом, прочистил горло. Стало неуютно.

– Знаешь, кто был Сыре Верьгизом? – Сергей сделал паузу, а потом сам ответил на свой вопрос: – Старик Ушмай.

Дмитрий Михайлович хмыкнул.

– Нашли?

– Там, где вчера трямка вожака заколол, – кивнул Сергей. – Лежал обернувшимся в человека, один глаз выжжен…

– Куйгорож защищался, – вставила Варя.

– Мы его не осуждаем, – пояснил Дмитрий Михайлович.

– И все же мне очень жаль, что мы принесли с собой такую беду. Пусть и оборотень – он тоже был человеком. А Куйгорож просто хотел спасти меня. И сам чуть не погиб… – Она отвела глаза.

– Варя… – начал Сергей.

– Варвара, – перебил его Дмитрий Михайлович. – Мы чувствуем, что вы обижены на нас за то, что мы не помогли вашему Куйгорожу. Дело в том, что и он, и волки-оборотни не люди. А когда нелюди решают между собой свои дела, человеку нельзя вмешиваться. Последствия непредсказуемы и опасны.

– Я вчера вмешалась. Что теперь будет?

Мужчины переглянулись.

– Боюсь, вам сегодня же придется покинуть деревню, – вздохнул Дмитрий Михайлович. – Волки будут мстить. Как и тот, кто их на вас натравил.

– Что ж, я и так хотела уходить сегодня. – Она встала. – Дайте только нам с собой немного еды.

Сергей

– Отец, как ты думаешь, Ушмай успел передать сыну бразды правления?

– А как же! Ты же видел вчера. Его место занял молодой волк.

– Где он сейчас?

– Ушел из деревни. Еще ночью, вместе с матерью и братьями. Дом пустой.

– У нас под носом жили…

– Так было даже лучше.

– Ты давно знал?

– Пару лет. А может, чуть дольше…

Легенда о Старом Верьгизе

Есть вещи, о которых лучше не знать наверняка. И не спрашивать, если боишься услышать ответ.

Когда твой отец достает охотничьи ножи, молча пересчитывает их – пять… восемь… двенадцать… – не спрашивай, зачем они ему в час, когда спящие больше всего похожи на мертвых. Когда он заворачивает ножи в тряпье – пять… восемь… двенадцать… – кидает их в мешок из-под муки и тихо крадется из избы – не спрашивай.

Когда отец идет за амбар, снимает обувь и одежду и дрожь проходит по его нагому телу – не спрашивай отчего.

Когда он разворачивает ножи и, скалясь, мечет их в землю, будто пытаясь заколоть, – пять… восемь… двенадцать… – не спрашивай.

Когда он с разгону прыгает через ножи – пять… восемь… двенадцать… – беги.

Беги – и не вздумай смотреть назад, ведь если обернешься, увидишь, как обернется он.

Когда услышишь шорох, и рык, и тяжкое дыхание под окном – не отодвигай занавеску.

Когда над лесом раздастся вой – не смотри на мать.

Когда она, прижав руки ко рту, пойдет за амбар и станет считать ножи – пять… восемь… двенадцать… – не спрашивай зачем.

А утром, утром, когда вернется отец, и в глазах его будет плескаться дикий, неизъяснимый восторг, и он оботрет пахнущие сырой землей ножи и положит обратно – пять… восемь… двенадцать… – ты и тогда не спрашивай.

Не спрашивай, потому что, когда Назаромпаз[60] покроет его бороду сединой, отец скажет все сам. Он скажет тебе: «Иди-ка, что покажу». Достанет ножи – пять… восемь… двенадцать… – и отведет тебя за амбар, покачает головой: «День Сыре Верьгиза клонится к закату. Впереди – долгая ночь. Теперь ты займешь мое место в клане, церынем[61], а когда я уйду под корни Вечного дерева, носить имя Сыре Верьгиз станешь ты».

Ты откажешься, закричишь, выбьешь из старческих рук ножи, но они сами пронзят землю – пять… восемь… двенадцать… Сыре Верьгиз легонько подтолкнет тебя, и ты перемахнешь через них – пять… восемь… двенадцать… – и дрожь пойдет по твоему телу.

А утром, утром, когда ты вернешься, в твоих глазах будет плескаться дикий, неизъяснимый восторг, и ты оботрешь пахнущие сырой землей ножи и положишь обратно – пять… восемь… двенадцать…

И будешь молить о том, чтобы твой сын не спрашивал.

Глава 10. В путь

Варя

Куйгорож не просто приготовил завтрак, а буквально накрыл поляну. Из соседнего заброшенного дома притащил сломанный длинный стол, починил его и установил прямо во дворе. Дмитрий Михайлович схватился за сердце, когда увидел, сколько снеди из их «Кунсткамеры» перекочевало сюда. У Вари заныло в груди и желудке от одного только взгляда на стол. Вишневое варенье просвечивало пунцовым, засахаренные яблочки-ранетки – медово-золотистым. Настоящий мед тоже был и тоже просвечивал, да таким расчудесным янтарем, что хотелось плакать от предвкушения. Малосольные мелкие огурчики, один к одному, прятались под свежими веточками укропа в деревянных мисках. В глиняных горшочках томилась желтая каша. Вышитые полотенца еще хранили тепло каленных в печи яиц. Свежеиспеченный хлеб дышал всеми порами сладким пивным духом, от которого кружилась голова.

– Машенька меня прибьет, – констатировал Дмитрий Михайлович.

– Не прибью. – Мария вплыла во двор с блюдом еще дымящихся блинов. – Трямка разрешения спросил. Все с моего дозволения.

– Не похоже на тебя, Машуль, – хмыкнул он в бороду.

– Похоже – не похоже, а проводить добрых людей в дорожку надо.

Куйгорож при этих словах расправил плечи, заулыбался, потер клюв, который теперь тоже просвечивал медово-розовым, и выдернул пару оставшихся на руках перьев.

– Хороший парень-то, покладистый! Даром что трямка. Тесто такое замесил – м-м-м!.. – Мария прищелкнула языком. – Подходите, садитесь давайте! Хватит слюни за километр от стола пускать.

В слове «километр» она сделала ударение на «о».

Причины перемирия и внезапной взаимной любви Марии с Куйгорожем были очевидны: она оценила героический поступок совозмея. Тем не менее наблюдать за недавними врагами было забавно. Оба деловито сновали туда-сюда, подчиняясь какому-то ведомому лишь им кулинарно-кухонному сценарию. Мария время от времени бросала на Куйгорожа умиленные взгляды и даже трепала его по головке, когда тот легко пробегал мимо с начищенным самоваром или бутылями с брагой-пуре.

На проводы пришло несколько мужчин с семьями – из тех, кто вчера отражал атаку оборотней. Все нарядились в праздничные, богато расшитые рубахи, которые здесь смело сочетали с джинсами, холщовыми брюками, кепками и соломенными шляпами. Теперь, когда Варя знала истинное предназначение вышивки, она невольно задумалась, к чему такой церемониал: из уважения или из страха перед «трямкой», которого все разглядывали с любопытством и опаской? И только обувь у сельчан была старой, потертой до дыр. Дети и подавно пришли или босиком, или в грубых кожаных черевичках. Варя, охваченная журналистским азартом, сокрушалась, что не может запечатлеть всю эту колоритную толпу на камеру.

Она еще рано утром попросила у Марии какое-нибудь местное средство, чтобы отстирать от кровавых пятен панар, но та лишь замахала руками. Нешимкинские женщины подсуетились и нашли Варе другой, не такой красивый, зато поменьше и покороче. Она обрадовалась: в пути такой был намного удобнее – не мешал ходьбе.

Мария и Дмитрий Михайлович, взяв на себя роль хозяев, хоть и на чужом дворе, встретили и рассадили гостей. Мужчины почти сразу налегли на пуре и чем вдохновеннее пили, тем больше всплывало героических подробностей прошедшей ночи. Куйгорож сидел с гордо вздыбленными перышками на голове и довольно жмурился при каждом упоминании его подвига. Чтобы совозмей лишний раз не отвлекал, Варя поручила ему залатать рюкзак.

– А Варвара-то какова, а? – пьяно заулыбался парень, которого все почему-то звали не иначе как Валек. – Она как этой своей штукой засветила в глаза волку, я подумал: колду-у-унья! Уже потом понял, что не-е-ет, устройство такое. – Он покачал головой.

– Если не брать в расчет фонарь, с голыми руками пошла на стаю. Смело, но глупо. Теоретически. А практически… – с умным видом заметил захмелевший Дмитрий Михайлович, и все уважительно закивали.

Женщины перешептывались. Дети, которым быстро наскучила взрослая болтовня, горохом рассыпались по двору и устроили возню. Вчерашние воины горланили, и только Сергей ел и пил молча, как-то отчаянно. Когда лицо налилось бордово-красным, прорвало и его.

– А торама-то меня вчера послу-у-ушалась! Я, конечно, тюштяном быть не хочу – это чтоб вы знали, – но все равно приятно! – прогремел он вдруг над столом.

В ответ тут же поднялась разноголосица:

– Как это – «не хочу», Серега?

– Кто, кроме тебя?

– Е-е-если торама тебя вы-ы-ыбрала, зна-а-ать, быть тебе…

– Не хочу! – рявкнул он и ударил кулаком по столу.

Гости разом умолкли, затаили дыхание.

Мария медленно встала и спокойно произнесла:

– Ты, сынок, лучше бы помалкивал, народ зря не баламутил да пуре больше не дул, а то Варда[62] тебя к рукам приберет – не успеешь оглянуться, как захрюкаешь.

За столом послышались смешки.

Сергей набычился и, уперевшись кулаками в стол, поднялся. Смерил мать налившимися кровью глазами, подался назад и тяжело сел обратно.

– Я с ними пойду. А вы тут… как хотите! – Он уткнулся лбом в ладони и застыл, слегка покачиваясь.

– Уведи-ка его в дом, Куйгорож, пусть полежит, – шепнула Варя.

Совозмей вскочил со своего места и, взяв Сергея под мышки, помог ему выйти из-за стола.

– Азорсь эрь инжить и симдьсы, и андсы, и кядьсонга кандсы![63] – многозначительно изрек Куйгорож, уводя обмякшего Сергея, и тут же сам перевел: – Хозяин каждого гостя и напоит, и накормит, и на руках понесет.

– Вот это мы позавтракали! – Кто-то из мужчин попытался разрядить обстановку.

– До вечера градуса хватит! – засмеялась румяная женщина напротив Вари и завела пронзительным голосом:

Минь листяно улицяв,

Минь листяно улицяв,

Морасынек галопонь…[64]

Другие женщины тут же подхватили. Дмитрий Михайлович достал из-под стола припасенную гармонь, мужчины вытащили неведомо откуда дудки. У Вари даже уши заложило, когда дошли до припева. Две пожилые женщины вышли из-за стола, упруго запылили пятками, закружились с изящно изогнутыми над головой руками. Не удержался и Куйгорож, который, вернувшись из избы, тоже пустился в пляс, затопал, повел плечами. Кто-то дал Куйгорожу старые штаны. Он приладил к ним тесемку, чтоб не спадали, подвернул, прорезал дырку для хвоста и теперь стал похож на коренастого мужичка, который собирался на маскарад, но не смог решить, кого хочет изображать – филина или змею.

– Вот так мы тут развлекаемся. – Мария подсела к Варе. – По-простому, немудрено… Это, конечно, не как там, у вас. Дискотеки, рестораны, кино…

Мария сделала долгую паузу, но Варя почувствовала, что теперь надо помолчать, чтобы не сбивать.

– Скучат он, поэтому так и ведет себя… Кто тут давно, тот пообвыкся, а этот… Вай! – Она махнула рукой. – И на нас злится. Дескать, мы виноваты, что он тут снова оказался. А мы ведь что? Просто проверить хотели – кого торама послушается?

– Торама? – переспросила Варя.

Мария вздохнула.

– Инструмент это. Древний, сильный. Нашей тораме много-много столетий. И дается она не всегда и не каждому. Говорят, ее Великий Тюштя людям оставил, когда в Верхний мир уходил, а она потом от людей сама сюда перенеслась. Тут никто из нее ни звука выпросить не мог, а мой Митяй вот недавно попробовал – она и запела, Сереженьку позвала. Он ее по ту сторону услыхал да пришел.

– Сергею она тоже подчиняется?

– Ты сама слышала вчерашней ночью…

– И что это значит?

– Что торама его признала, а значит, быть ему новым тюштяном.

Варя вздохнула.

– Простите за невежество. Тюштян – это кто?

– Если простыми словами, то начальник, – засмеялась Мария.

– Зачем вам новый начальник, если Дмитрий Михайлович справляется?

Мария вздохнула.

– В том-то и дело, что не очень хорошо он справляется. И умный, и образованный, лечить по науке умеет. Сельчане его сразу попросили стать тюштяном, когда прежний умер. Да только всякая нечисть распоясалась, ближе к деревне подходить начала. Грибы-ягоды в лесу постепенно исчезают, ручей сохнет, охотники жалуются, что дичи мало, а мелких переходов-варь, наоборот, много. Только и гляди в оба. Вирява с ним дел иметь особо не желает. Чем-то негож мой Митяй…

– А уйти обратно не пробовали?

– Какой там! – отмахнулась Мария. – Хватит того, что он чуть ногу не потерял, когда нас сюда в машине затянуло. Доживем уж здесь свой век.

Куйгорож убежал выполнять новые поручения: развести захмелевших гостей по домам и взять у них провиант в дорогу, обещанный Варе.

– Жаль мне этого трямку было бы на твоем месте изводить, ох, жаль. – Мария приложила ладонь к груди. – Незлобный он. Только ты все равно… не затягивай. Пусть в дороге службу тебе сослужит, пока не шибко приставучий, а там и отправишь его туда, откуда пришел…

– Каким он потом станет? Он так быстро растет. Два дня назад был как зверушка – теперь совсем как человек.

– Все от тебя зависит. Как с трямкой обращаются, таким он и будет. Чем чернее душа хозяина, тем страшнее и опаснее его слуга.

– Значит, чем лучше к нему относишься, тем он человечнее?

– Человечнее, добрее, сговорчивее – все так. Да только проклятие от этого никуда не денется… Сама скоро увидишь и поймешь, что делать. – Мария погладила Варю по плечу. – Скажи лучше, куда вы теперь?

– Подальше от леса, – засмеялась Варя. – Во всяком случае, здесь я как в ловушке… – Она задумалась. – Кстати, вы сказали, что Сергей оказался здесь снова. Значит, ему уже удавалось вернуться?

– Ему повезло. Он, в отличие от тебя, леса не боится, с Вирявой ладит. Она к нему в прошлый раз часто приходила, любезничала. Мы все подшучивали: невеста-то какая! И собой хороша, и жилось бы нам спокойней.

– Она же старуха! Вы что!

– Это тебе она старухой явилась. Лесная хозяйка и не то может. Захочет – птицей обернется, захочет – вровень с деревьями вырастет. Сергею-то она все молодухой представлялась, – чуть наклонившись, шепнула Мария. – А еще умеет она варями управлять: открывать – нет, а вот удержать подольше, сделать пошире – это ей под силу… Так вот. Сергею удалось вернуться благодаря тому, что он на охоте медведя случайно стрелой задел, разозлил. Зверь за ним, Сергей – от него. Так Вирява медведя в сторону отвела, к варе, громадной ее сделала. А получилось-то что? Медведь в нее попал, и Сергея вслед за ним затянуло. Очнулся, говорит, – медведя как не бывало, а сам он снова в Шимкине.

– И было это десять лет назад?

Мария задумалась, потом кивнула.

– Откуда знашь?

– В Шимкине я познакомилась с подругой детства Сергея, Тамарой. Она и рассказала мне, что ваш сын уже пропадал, но потом неожиданно вернулся. Якобы из Бразилии. И про вас Тамара мне говорила…

– Вай, Тамара, девочка моя… – закачалась Мария. – Она же мне как дочка была. Томочка ведь так думат, что бросили мы их не попрощавшись. Стыд мне до конца дней моих…

– Мне показалось, что она что-то подозревает, хотя Иван Трофимович очень бережно хранит вашу тайну…

– Да умная девка-то, умная… А Трофимыч не столько тайну, сколько ее саму бережет, чтоб соблазна не было, как у него… Как у нас…

– Соблазна сделать что? Попасть сюда?

– Соблазна решать свои проблемы за счет чудес.

– Что же в этом плохого?

– А то, что не место в людском мире чудесам. Их не всякий благодарно принимать умеет, да и остановиться ой как сложно… Человек, Варенька, на себя должен надеяться, сам чудеса творить. Если что-то невозможно – учиться отпускать. – Мария вздохнула, потеребила кисточки на поясе. – Мы сюда по моей женской дури попали: намолила я Сереженьку на Священной поляне, выносила, родила, но мне того оказалось мало. Видишь ли, жадная я до чудес была. Решила избавиться от всех болезней – и телесных, и душевных. А то, что труд это большой, что не просто так исцеление дается, – того не понимала. Ходила в лес на моления как на работу. Сережку примотаю платком – и вперед. Дима-то и стал за мной следить. Думал, на свиданки к леснику бегать начала…

– К Ивану Трофимовичу? Так он же старше вас лет на двадцать!

– Это он сейчас старше нас выглядит. На самом деле мы ровесники. Ты дальше слушай. Нашел меня мой Митяй, отчитал, домой потащил, а тут сам Трофимыч, как назло, нам встретился. Мы между собой побранились, а потом муж гул какой-то услышал, пошел на звук – я за ним, лесник следом… Ну, все вместе сюда и провалились.

– То есть вы все трое… нет, четверо… здесь уже раньше были? А Сергей тут еще младенцем побывал?

– Все так. Трофимычу удалось договориться с Вирявой, и он вернулся раньше, чем мы, через два местных года, поэтому больше состарился. Тут время же замедляется, а вместе с ним и старение. А спустя еще год, когда Сережа окреп, мы рискнули – и тоже обратно ушли. Вирява нам мешать не стала – не знаю почему.

– Всем вам удалось попасть сюда, вернуться, а потом снова проникнуть в этот мир, и вы молчите?! – Варя аж вскочила.

На них покосились немногие оставшиеся гости, и Мария зашептала:

– Ты сядь, Варай, сядь, не мельтеши! Все выходы – они там, в лесу. То открываются, то закрываются. Вирява их все знает, охраняет. Если она кого-то решила не выпускать – даже не пытайся. Удивительно, что ты вообще смогла выйти из леса в Нешимкино. Многим и этого не удавалось.

– Так что же мне делать? – У Вари навернулись слезы. – Если не через лес возвращаться, то как?

– Найти Мировое дерево. Никто не знает, где оно, но, говорят, не в лесу, а посреди чистого поля, на холме. Оно перенесет тебя обратно.

– Это же как иголку в стогу сена искать!

Мария развела руками.

– Надо попытаться.

– Прекрасный расклад: в лес мне нельзя, а где найти Мировое дерево, никому не известно.

Куйгорож увел последних гостей, и Варя принялась ходить кругами по двору, не скрывая своего волнения.

– Значит, в первый раз вы все попали сюда одновременно – вы трое плюс лесник. Через пару лет Трофимычу удалось вернуться. Еще год спустя – вам. За то время, что вы не виделись с Трофимычем, он состарился на двадцать лет?

– На десять.

– То есть один год тут – как десять там? Получается, один местный день равен десяти обычным. Выходит, меня не будет семьдесят дней? Чуть больше двух месяцев. Ладно. Все не так плохо… Сколько же… сколько же вам на самом деле лет? А Сергею?

– Я все ждала, когда ты это спросишь. Старики мы, Варя. Я родилась в сороковом году, Дима – в тридцать девятом, в тяжелое предвоенное время. Нам обоим должно быть сейчас около восьмидесяти пяти. Первый раз я попала сюда, когда мне исполнилось двадцать. За три года, которые мы тут провели, у вас тридцать лет прошло. Когда вернулись, сразу уехали на всякий случай в город, где нас никто не знал. Оформились как погорельцы, паспорта новые справили. Прожили в Саранске еще лет пять.

Потом узнали от Ивана, что все старики, которые нас хорошо знали в Шимкине, умерли, а ровесники давно разъехались. Трофимыч за те годы успел и жениться, и супругу свою похоронить… Дочка осталась без матери – Тамарочка, ровесница моему Сережке оказалась. Ему же вместо тридцати шести лет к тому времени всего девять исполнилось. Муж сразу предложил переехать в деревню – поддержать, помочь. Диме как фельдшеру быстро место нашли. Переехали. Тамара и Сергей стали вместе расти, потом в Саранск учиться уехали. Мы остались в Шимкине, в лес старались не ходить, но от судьбы не уйдешь: прямо на машине в варю влетели, когда рядом с бором проезжали. Для нас это словно год назад случилось, а по-вашему – больше десяти лет прошло. Вот поэтому, Варя, я и выгляжу только как женщина под пятьдесят, а Сергею на вид под сорок, хотя мне по земному счету восемьдесят четыре, а ему – шестьдесят четыре было бы…

– А жена Ивана Трофимовича – она тоже где-то здесь, да? Мне он сказал, что она погибла в лесу. А на самом деле? – потрясенно спросила Варя.

– Она действительно погибла. Переход уже закрывался, когда она на него наткнулась. Ее так отбросило, с такой силой ударило о дерево, что она, скорее всего, сразу дух испустила…

Варя тут же вспомнила контузию и рассказ Ильи. Получается, ему очень повезло. Она внутренне сжалась, представляя, что испытала перед смертью та женщина.

– Ее имя Тата? – Варю пронзила догадка.

Мария непонимающе покосилась.

– Да, Татьяна. Татой ее только близкие звали.

– Если она погибла, то почему же Иван Трофимович велел найти ее? Прежде чем меня затянуло в портал, он успел крикнуть, чтобы я нашла Тату и что она… в Толо… чи. Как-то так. Я не запомнила.

– Тоначи? Он сказал, Тоначи?

– Кажется, да. И еще он кричал, что не может без нее жить, просил взять его сюда вместо меня.

– Тоначи[65] – место для мертвяков. Идти туда – очень, очень плохая идея! Рехнулся, что ли, лесник ваш? – вмешался незаметно вернувшийся Куйгорож.

– Это мир наших предков. Нижний мир, – с укором поправила совозмея Мария и поклонилась в землю. – Но парень-то наш прав: идти туда – все равно что умереть.

При слове «парень» Куйгорож подтянул и спрятал за спиной хвост.

– Не думаю, что лесник хотел погибнуть таким странным образом. Есть более простой способ попасть на тот свет, – возразила Варя.

Мария задумалась, потом понимающе кивнула.

– Любил он ее. До безумия. Не отпустил, с тех пор и мучается… Неужто надеялся увидеться?

– Может, из Верхнего мира есть способ попасть в это самое Тоначи живым? Не умирая по-настоящему?

– Может, и есть, только тебе туда – ни-ни! – Куйгорож даже пригрозил пальцем.

– Подумай сам: зачем лесник сказал мне найти Тату? Вдруг она что-то знает?

– Тата была очень духовным человеком, – встрял Дмитрий Михайлович, который давно отложил баян и вслушивался в оживленный разговор. – Много читала и много училась. Исцеляла словом, травами, руками своими золотыми. Настоящая содыця. Она действительно может что-то знать.

– Даже где найти Мировое дерево?

– Если кто и знает, то она, – кивнул Дмитрий Михайлович.

– Раз лесник надеялся попасть к Тате в Тоначи, значит, это возможно, и нам надо туда! Хоть какая-то зацепка, – решительно подытожила Варя.

– Вай, дуреха-хозяйка, там же алганжей на алганжее и алганжеем погоняет! Они же живого человека тут же – фьють! – запричитал Куйгорож.

– Ты же говорил, что ты алганжеев одной левой – склюнешь!

– Говорил! И сейчас скажу! Только не сразу сотню.

– Не спорь. Все равно другого выхода у нас нет. Будет тебе дело – так дело! – улыбнулась Варя.

Куйгорож недовольно хлестнул хвостом по земле, подняв пыль.

– Как скажешь, Варвара. А пока до того дела дело не дошло, дай мне другое, – сухо произнес он, не поднимая глаз.

Варя протянула руку, чтобы погладить его по голове, но совозмей увернулся.

– Если мой рюкзак собрал, организуй себе тоже какую-нибудь сумку, распредели припасы. Еды и воды придется много нести, а идти наверняка долго, – распорядилась Варя.

– Никаких «идти»! Нечего пешком мучиться! – запротестовал Дмитрий Михайлович. – Вы же так кучу времени потеряете. Поедете на телеге. Наша Пферда вас к вечеру до реки довезет, а обратно добежит сама.

– Дмитрий Михайлович, да вы что! Такая ответственность! А вдруг…

– Ничего не вдруг! Все, что могло случиться, оно уже… – перебил он Варю. – Только корму лошади задайте перед обратной дорогой. На реке есть рыбацкий поселок на несколько дворов. Там живет знахарка. Скажешь, что от меня. Она тебе поможет переправиться в Тоначи. Городские мажоры типа моего Сергея будут тебя отговаривать, но ты их не слушай: она у меня училась, знает из современной медицины все, что и я, а еще владеет древним лекарским искусством, которое мне не под силу.

– А может, вы с нами? Проводите, поможете содыце… – осторожно предложила Варя.

– Я бы с радостью, но не могу сейчас оставить деревню. Пока нового тюштяна не избрали, я за старшего. Слишком много всего произошло.

Легенда о прощании с Тюштей

Высоко на пригорке в густой дубраве сидел старый Тюштя и глядел, прищурив уже не зоркие глаза. На жизнь свою глядел. Вот она – вся как на ладони. Где соврал, где правду в лицо сказал, где отнял, а где дал, кого любил, кого погубил – плывут мимо него журавлиным клином мысли, кричат тоскливо, зовут, зовут… Кончился Век Тюшти, пришла пора уходить.

Погладил старый князь тораму, приласкал, поцеловал… Паксине, милая Паксине ждет его там, куда он скоро отправится. Так чего же медлить? Поднатужился, приподнял берестяную трубу, худые плечи и впалую грудь расправил, набрал воздуха – трижды пропела торама. Поспешил на княжеский зов народ эрзянский и мокшанский, под его началом, его руками, трудами да слезами ставший единым.

Собрались, стоят, переглядываются. Непохоже, чтоб враг нападал, непохоже, чтоб беда какая пришла на их земли. Отчего же позвал Инязор добрый, Оцязор мудрый?[66]

– Не дивись, народ мой любимый, не выжил еще из ума ваш Тюштя. Позвал вас проститься, напоследок на вас полюбоваться. Чувствую, что настал мой срок.

Запричитали женщины, заплакали дети, потупили взоры мужчины, затряслись плечи стариков.

– Долгую земную жизнь я прошел, впереди – другая, среди наших мудрых предков.

Зашептался народ, закачался – точно лес зашумел от ветра:

– Сколько урожаев мы с полей вместе собрали, сколько свадеб счастливых сыграли, сколько сильных сыновей и дочерей народили, сколько спокойных дней провели, пока ты, Тюштя, нами правил, – не счесть. Нам казалось, что всегда так будет, никогда ты нас не покинешь, Инязор наш добрый, Оцязор ласковый. Не снести нам тот миг, когда ты закроешь глаза. Нет ли тебе способа остаться, продлить твой золотой век?

Улыбнулся Тюштя, хоть и тоска охватила его сердце.

– Нет еще ни единого человека, кому бы удалось шагнуть дальше своего земного пути. Только под ветвями Мирового дерева такое, говорят, возможно. Если примет оно меня, может, и поживу еще.

– Тюштя, – был ему ответ, – так найди то дерево, упроси богов поднять тебя под его крону! Будешь с ветвей на нас смотреть, а мы – верить, что ты все еще жив и можешь к нам вернуться.

Крепко задумался Тюштя: не гордыня ли это – у богов лишнего времени просить? Только так печальны были глаза, обращенные на него, что не выдержало княжеское сердце.

– Будь по-вашему, эрзянский да мокшанский народ! Если достоин я того, о чем вы просите, откроется мне путь к Мировому дереву и найду я в его ветвях пристанище. Вам же оставляю свою тораму. Наступят тяжелые времена – протрубите в нее, и я услышу, а услышав – помогу… Только совладать с нею не каждый сможет, а кто и сможет, то только тогда, когда нужда придет.

Низко поклонился народ старому Тюште, а когда поднялся – белела расправленным птичьим крылом одна лишь берестяная торама…

Глава 11. Между Вардой и Одноногим

Варя

После обеда, когда все было готово к отъезду, у ворот собралась скромная компания провожающих: Мария, Дмитрий Михайлович и Валек. Сергей так и не проснулся, и его решили не трогать. Мария всплакнула, поочередно прижала к себе Куйгорожа и Варю. Пару слезинок смахнула кончиками пальцев и отерла их о Варин панар.

– Материнские слезы защищают в дороге. Ты мне хоть и не дочка, но могла бы быть, – пояснила она, заметив недоуменный взгляд Вари.

Валек подарил Варе бутылочку чистого самогона.

– Укротительнице волков от мужиков. Ночи бывают холодными, – краснея, проговорил он.

– Богатый подарок, но внутрь не рекомендую, а вот дезинфицировать ссадины и ранки – вполне, – поспешил уточнить Дмитрий Михайлович.

Мужчины объяснили Куйгорожу, как часто делать остановки и поить Пферду, как мягко разогнать ее при надобности. Совозмей устроился на козлах. Варя села рядом и, пока Пферда, грациозно потряхивавшая своей белой гривой, не успела набрать скорость, оглянулась на прощание.

Мария все еще махала, когда на дорогу выбежал Сергей.

– Куда без меня? Стой, кому говорят!

Он неровно, но быстро начал их нагонять. Мария и Дмитрий Михайлович что-то кричали ему вслед. Через пару мгновений Сергей на ходу запрыгнул в телегу.

– Я же сказал, что с вами! – задыхаясь, крикнул он Варе. – Ты там полегче на поворотах, эй, змееныш! – Сергей посмотрел в спину Куйгорожу, покачался на четвереньках и улегся калачиком среди бутылок с водой и сумок. – Посплю еще маленько, ладно?

– Нашелся провожатый. Ну спасибо, – буркнула себе под нос Варя.

Телега, оснащенная колесами от «Шкоды» и каким-то хитроумным амортизирующим изобретением дядь Митяя, ехала довольно мягко, и Варе стало как-то спокойнее. С закрытыми глазами могло показаться, что они ползут по оживленной улице в час пик. Так и хотелось включить радио или любимый плейлист, поднимающий настроение в пробках. Но ни радио, ни сотовой связи здесь не было. Куйгорож отлично справлялся с ролью кучера, и вскоре Варя задремала. Тело требовало отдыха после напряженной ночи.

Когда телега вдруг остановилась, Варя проснулась и обнаружила, что ее возницы не было рядом. Она спрыгнула с козел, обошла телегу.

Куйгорож стоял, скрестив на груди руки:

– Глянь-ка на будущего тюштяна! Хоро-о-ош, ничего не скажешь!

В паре метров от них, уткнувшись лицом в дорожную пыль, лежал Серега и не двигался. Варя не сразу поняла, в чем дело, и обеспокоенно бросилась к нему. Куйгорож подцепил хвостом бутыль самогона и повертел ею перед Вариным носом. Жидкости в ней было на треть меньше. Варя только ахнула, вспомнив про подарок Валька. Видимо, Сергей проснулся в дороге да и опохмелился, не сходя с места.

– Ну и что с ним делать? Не обратно же везти! И здесь не оставишь – не дойдет же! – всплеснула руками Варя.

– Вай, туво![67] – засмеялся сзади старушечий голос.

Варя резко обернулась и тут же отпрянула. Куйгорож зашипел и загородил Варю. У телеги, тряся головой, стояла сгорбленная старуха в лохмотьях.

– Давайте я его обратно доведу! – Она скосила маленькие глазки и сделала несколько шагов в их сторону, опираясь на сучковатую палку, служившую ей клюкой. – Не глядите на мои обноски да горб. Если надо, я быстра, а иногда и молода. – Она захихикала.

– Это Вирява? – шепнула Варя Куйгорожу.

– Нет, не она, но…

– А ты, сынок, подойди поближе. Подслеповата я стала. Дай рассмотрю твое личико, подивлюсь на твой ровный носик, – заскрипела старуха.

– Ты, Варда, лучше на свой нос подивись! Вон, есть во что полюбоваться. – Куйгорож показал на зеркала заднего вида, закрепленные на длинных палках.

Однако та, кого совозмей назвал Вардой, и не подумала обернуться. Она просеменила мимо Вари с Куйгорожем и ткнула клюкой Сергея. Тот что-то пробормотал, отмахнулся, перевернулся на спину и раскинул руки.

– Хороший хряк из тебя выйдет, ой хоро-о-оший! – затряслась старуха и склонилась над Сергеем.

– Куйгорож, что она делает? Ну-ка останови ее! – воскликнула Варя.

Совозмей в один прыжок оказался рядом с Вардой и грубо оттолкнул ее.

Та упала на траву, завалилась на бок, тихонечко запричитала.

– Ты чего? – возмутилась Варя. – Я же не это имела в виду! Разве можно так со старым человеком?

– Нашла кого жалеть! – фыркнул Куйгорож.

Старуха попыталась встать, нащупать трясущимися руками свою палку, но не смогла, заохала. Варя, забыв про осторожность, быстро подняла клюку и подала ее Варде. Та неожиданно резво ухватилась за нее, подтянулась, и макушка в засаленном платке оказалась на уровне Вариных глаз.

– Какой красивый у тебя панар, доченька! – Варда хотела было дотронуться до Вариной рубашки, как вдруг отдернула руку и отскочила, закатив глаза так, что между веками остались видны только желтоватые белки.

Варя отшатнулась.

– Хорошо в дорожку тебя собрали, тейтерька! Высидеть трямку тебя та же баба надоумила? – прохрипела она, отдуваясь, будто случайно хлебнула кипятку.

Варя недоуменно посмотрела на совозмея, но тот лишь пожал плечами и отвел взгляд: дескать, что хотела, то и получила. Он явно обиделся.

– Раз так, неемазонок![68] Иди куда шла! А ты со мной пойдешь! Вай-вай! Гляньте-ка! Хороший какой получился! – зашлась трескучим смехом Варда.

На месте, где лежал Сергей, теперь блаженно валялся в дорожной пыли здоровенный хряк. Варда пнула его, и тот подскочил.

– Был пьянчужка, стал как хрюшка! – довольно поцокала языком ведьма и уселась на хряка верхом. Зверь завизжал, бросился было в сторону телеги, но Варда его тут же осадила, потянув за уши.

– А где… где Сергей? – все еще не веря в происходящее, заметалась Варя.

– Был Сережа, стал свиная рожа! И-и-их! – Варда завертелась на спине хряка, который изо всех сил пытался ее скинуть.

– Куйгорож… – начала Варя.

– Даже не проси! – совозмей остановил ее на полуслове. – Тут я не могу помочь. Заставить Варду расколдовать кого-то невозможно. Попросишь – и без меня останешься.

Из Вариных глаз брызнули слезы.

– Ну-ка расколдуйте его сейчас же! Что он вам сделал?

– И-и-и! – визжала ведьма. – Ничего! Ой, ничего-о-ошеньки! Зато хряк какой хорошенький!

– Варда! – попыталась перекричать ведьму Варя. – Остановитесь! Что вам нужно?

Варда вдруг посмотрела на нее исподлобья, спрыгнула с Сергея – тот, неловко перебирая копытами, ринулся обратно в телегу. Старуха подошла к Варе, но не так близко, как в прошлый раз.

– Поторговаться хочешь? Это я люблю.

– Хотите чистую прочную одежду? У меня есть! Или консервы? Они у вас тут редкость. Может, тушенку?

– Не вздумай с ней рядиться! – взвился Куйгорож. – Обдурит – не успеешь и глазом моргнуть!

– Пока этот рядом, даже разговаривать не буду! – кошкой зашипела старуха. – Отошли его!

– Раз не можешь помочь, тогда хотя бы не мешай, Куйгорож! Помолчи! – в сердцах крикнула Варя.

Куйгорож открыл было рот, но ничего не сказал и отпрянул.

– Отошли, а то оставлю твоего дружка хряком.

Варя отчаянно посмотрела на Куйгорожа, но тот упорно не поднимал на нее глаз.

– Сходи… сходи грибов, например, набери! Как корзина наполнится, сразу возвращайся!

– Так-то лучше, – довольно закивала Варда.

Куйгорож

Куйгорож несся по лесу, задыхаясь. Не от быстрого бега – от гнева. Сначала заткнула! Отмахнулась, как от пискучего комара, да и прихлопнула. А потом выбросила: отправила на задание собирать ненужные ей грибы, чтобы не мешался под ногами.

Вместе с гневом Куйгорож ощущал что-то еще, от чего болело за грудиной, сводило живот и щипало в глазах. Обида? Она другая на вкус. А это – это было хуже обиды. Внутри все клокотало, и он не раз опрокидывал корзину, злился, снова и снова складывал постылые грибы обратно, хлестал сам себя хвостом по лицу.

Если бы не этот уродливый клюв, если бы не змеиный отросток на хребте, может, она не стала бы так с ним обращаться? А он кто? Отродье, нечисть, змееныш! Спасибо, что хоть не «трямкой», а Куйгорожем зовет.

Как же он смешон: решил было, что ровня людям теперь, потому что помог им отогнать стаю оборотней. Да только сам-то он оборотнем для людей не перестал быть. Вот в чем беда. Сколько хвост ни прячь, сколько перья ни выдергивай – совозмей он. А раз так…

Куйгорож кинул в корзину последний гриб, накрыл лопухами и бросился назад. Он представил, как, перекувыркнувшись перед Варей, обратится в огонь, испепелит корзину и скажет: «Вот тебе грибная жаревка на ужин!» А там уж – будь что будет. Пусть отправляет его обратно в совиное яйцо, в небытие, вековой сон. Это лучше, чем раз за разом тянуться к людям и постоянно слышать, как его одергивают и ставят на место. Трямка он. Слуга. А с мнением слуги не считаются. Вот и пусть поторгуется с Вардой без его советов, пусть обожжется. Останется Серега, пьянь эта, хряком – поделом и ему, и хозяйке! Варя пускай потом себя корит, локти кусает!

Куйгорож бежал, и лес перед его глазами подергивался багровым маревом. Красно-коричневым отливала трава, кровавыми потеками виделась смола на соснах, венозно-черным блестели перья вспугнутой вороны. Все это было, много раз было. Человеческие лица – мужские и женские, молодые и старые, жестокие, мягкие, алчные, щедрые, глупые, мудрые – завертелись хороводом вокруг совозмея. Он упал на землю, отбросил корзину и уткнулся лбом в мягкий мох, зажмурился. Но и под сомкнутые веки просочился багровый туман, защипал так, что потекли слезы – соль, горечь и железо осели на губах. Куйгорож приподнялся, встал на колени, вытер ладонями мокрое лицо, через боль открыл глаза и закричал от увиденного: по пальцам струилась кровь. В ушах зазвенело, и в голову бурной рекой хлынули голоса – требующие, приказывающие, молящие о пощаде, унижающие и унижающиеся, мужские и женские, молодые и старые…

– Куйгоро-о-ож!.. – жалобно, как-то по-старушечьи, протянул один из них. Тоненько, едва слышно, но все же заглушил гул реки, возвысился над всеми остальными: – Куйгоро-о-ож! – отчаянно заплакал, затосковал. – Вернись!

И он услышал. Вмиг рассеялся туман, будто кто-то сдернул с лица багровую вуаль, очистились ладони, стали снова розовыми, с синевой венок на сгибах пальцев. В один прыжок совозмей оказался у корзины, в два – на тропинке, по которой пришел, в три – вылетел из чащи, побежал дальше, легко огибая молодые березки.

– Куйгоро-о-ож!.. – чужой и в то же время такой знакомый голос жалобно вел его к себе.

Губы совозмея сами крикнули в ответ:

– Ва-а-аря!

Он выскочил из леса на дорогу, где оставил свою хозяйку, Сергея, превращенного в хряка, и отвратительную колдунью. Телеги не было видно, но Куйгорож нутром чуял, что Варя рядом. Вот следы от колес и копыт – две непрерывные полосы, а между ними – выемки от подков да конские «яблоки». Мужской запах терялся в том же направлении, что и лошадиный. Сергей уехал. А Варя где? Он не был уверен. Противный дух Варды мешал ему сосредоточиться.

За малиновым кустом у обочины кто-то всхлипнул, тяжело вздохнул. Морщинистая рука заскребла по пыли, потянулась к валяющейся на земле клюке. Из-за ветвей на дорогу выползла на четвереньках закутанная в лохмотья фигура. Костлявая спина с трудом разогнулась, поднялась над слабыми коленями. На ногах у старухи были Варины брюки и ботинки. Куйгорож бесшумно подкрался ближе.

– Куйгорож! – из последних сил прохрипела она, все еще не видя его, и зашлась тяжелым кашлем.

– Я здесь… – шепнул Куйгорож, только теперь осознав, на какой торг решилась Варя.

Старуха медленно повернулась, растянула губы в гнилой улыбке. В мутных глазах безобразной Варды он увидел властный взгляд хозяйки.

Сергей

Сергей очнулся от нестерпимой боли во всем теле. Словно кто-то вырвал руки и ноги и вставил обратно. В голове тяжело ворочалось похмелье. Ничего себе бражка! Говорили мужики: не умеешь пуре пить – лучше не пей. От одной кружки вырубило! А ведь хотел просто от других не отставать.

Он с трудом размял суставы и слез с телеги. Пферду кто-то выпряг, и она паслась рядом с ручейком ярко-белой тенью. Из одежды на нем почему-то были только трусы. Джинсы, рубаха и даже носки сушились на оглоблях. Что же произошло? Память с трудом восстанавливала последние часы, перебирая пазлы просветов. Он догнал уезжающую Варю и заснул. Было? Было. Проснулся, сильно захотел пить, хлебнул из бутылки, а рот обожгло как огнем. Было? Было. Потом, кажется, оказался на земле. Отдыхал, что ли? Точно. Отдыхал, пока его не разбудил удар клюкой…

Варда!

Он поднес к лицу дрожащие руки, осмотрел пятки, выпятил зад, оттопырил резинку трусов. Бросился к одному из приделанных к телеге зеркал заднего вида и с содроганием заглянул. Пыльная поверхность отразила отекшее и помятое, но его, Сергеево, лицо. Не свиное рыло.

Сергей выдохнул. Где остальные?

– Ва-а-аря! Ва-а-арь! – заметался он.

– Не ори так, тут я.

Он повернулся на голос. Варя шла со стороны ручья, почему-то в сыром панаре. Сквозь намокшую ткань просвечивала грудь. Сергей отвел глаза.

– Отоспался? Свинья ты этакая…

– Как?.. Как ты ее уговорила?

– Пришлось отдать ей брюки и обувь. И трямку.

– Ты выторговала меня за своего Куйгорожа? Подожди, а разве трямку можно кому-то просто отдать?

– Варде, оказывается, можно. – Варя убрала за ухо выбившуюся прядь и подошла ближе. – Или будешь по нему скучать?

Сергей рассмеялся.

– Скажешь еще! Я даже рад, что так получилось. Он, конечно, много хорошего для нас сделал, но назойливый больно стал, да и опасно тебе рядом с ним. А Варда будет его в узде держать.

– Это уж точно! – грустно улыбнулась Варя.

– Жаль, наверное, тебе… ботинки… Как теперь будешь?

– Ничего. Лапти Варды мне впору. Главное, что ты больше не свин! – Она вдруг обняла его, прижавшись грудью.

По телу Сергея прошла горячая волна, и он мягко отстранился.

– А ты чего в мокром панаре ходишь?

– Так постирушку пришлось устроить, пока ты дрых! Тут один хряк извалял в пыли твою одежду, да так брыкался, что и меня замарал, – неестественно хохотнула Варя.

– У тебя же есть сменная одежда. – Он кивнул в сторону телеги. – Переоденься. Простудишься!

– Ничего, не зима. А в панаре оно надежнее. Сам знаешь. А то ходит тут всякая нечисть…

– Дело хозяйское. Кстати, солнце скоро сядет. Поехали дальше. К ночи надо бы из леса выбраться.

– Так не хочется снова трястись. Может, здесь переночуем? Ну что с нами случится? Варда нас больше не тронет. Смотри, как тут хорошо! – Варя мечтательно обвела взглядом луг и тенистый подлесок над ручьем.

– Ты как будто никуда не торопишься. Да и волки вряд ли тебя резко позабыли. А трямки теперь у нас для защиты нет.

Варя на минутку задумалась, опустила уголки губ.

– Ну поехали. Запряжешь лошадь?

– Шутишь? Откуда мне это уметь?

– Я думала… Ладно. Я видела, как трямка ее распрягал. Надеюсь, справимся, если все в обратном порядке-то сделаем.

– Раньше ты его Куйгорожем звала.

Варя вздрогнула, отвела глаза.

– То было раньше. – Она опустила голову и нехотя зашагала к лошади.

Сергей надел почти высохшие на предзакатном солнце штаны, быстрым движением нырнул в рубаху, передернул плечами. Повеяло вечерним холодком.

Варя потянулась к узде, но Пферда мотнула головой, отскочила в сторону, неуклюже заперебирала копытами.

– Боюсь я! – крикнула Варя. – Давай ты.

Сергей хмыкнул. Волков не испугалась, а лошади дичится. Чудная! Хотя странно было бы, если бы она действительно справилась. В свои силы он тоже не особо верил. В прошлый визит в Нешимкино он не раз видел, как отец запрягает и распрягает Пферду, но сам не пробовал. Кому в двадцать первом веке это нужно? К тому же Сергею было важно показать, что он не собирается здесь оставаться, что вернется при первой же возможности. Запрягать лошадь, вырезать из чурбачков деревянную посуду, лепить на гончарном круге и обжигать горшки – от всего этого он наотрез отказывался. Ведь научиться значило бы принять здешние правила, сказать: если что, я готов задержаться. Но он не был готов. Ни задержаться, ни тем более стать местным тюштяном. Это уж как-нибудь без него. Это уж пусть вон те, которым приспичило продлевать свой век, возьмут на себя эту почетную роль.

Единственное исключение Сергей сделал для охоты. Быстро бегать, гнуть лук и стрелять из него, бросать метательный топорик, орудовать ножом – всему этому отец начал обучать его еще малым ребенком, чтобы сын сумел защитить себя и добыть пропитание, если вдруг потеряется в лесу, окажется один на один со зверем или с каким-нибудь выродком. В первый раз надежды на быстрое возвращение ни у родителей, ни у Трофимыча не было. Вот они и растили Сергея как охотника. Выбравшись в людской мир, родители не перестали с ним заниматься, часто возили за город – первые годы он очень скучал по своим играм на природе. Надо признать, что именно это впитанное с самого детства умение помогало ему так спокойно чувствовать себя в лесу и именно оно позволило вырваться из Нешимкина во второй раз, десять земных лет назад, пусть и волей случая. А вот теперь неплохо бы снова запрячь Пферду и увезти подальше от этого самого леса Варю, которая от всего пережитого явно была не в себе.

Пферда покорно зашагала за ним к телеге. Между тем Варя уже устроилась там на спальнике, как на ночлег. Видимо, заранее не верила в успех предприятия. И оказалась права. Сколько Сергей ни пытался приладить сложную систему из ремней, веревок и жердей к лошадиной спине, ничего путного не выходило. От неловкой Вариной помощи толку было еще меньше. Пферда ее дичилась. Только потеряли время и измучили лошадь.

– Может, верхом? – пошутил Сергей, усаживаясь на край телеги.

– Ты на Пферде, а я – на тебе? – засмеялась Варя и махнула рукой. – Устала я. Прилягу.

Щеки у нее были пунцового цвета, глаза влажно поблескивали. Сергей коснулся ладонью Вариного лба, и от него полыхнуло сухим больным жаром.

– Да ты вся горишь! Что я говорил? Сказал же: сними мокрый панар! – Он осторожно потрогал подол рубахи.

Варя ловко поймала его за запястье, крепко сжала и притянула к себе.

– Ты что-то хочешь мне сказать, Варь? Какие-то сигналы посылаешь, – он прочистил горло и отнял руку, – странные.

– А чего не понимать-то? – Варя вскочила. – Знаешь, каково это, без мужской ласки, да столько лет? А ты вон какой… – Она вдруг замолчала.

– Ничего себе. А я был уверен, что ты меня терпеть не можешь…

– Не могла бы терпеть, не спасла бы.

Варя подвинулась ближе и провела горячими пальцами по его щеке.

– Варя, мне, конечно, очень приятно твое внимание, но, по-моему, у тебя жар. Не хотелось бы, как говорится, пользоваться ситуацией, пока девушка не в себе.

Варя уставилась на него, а потом вдруг расхохоталась. Она запрокинула голову, выплескивая из себя один приступ истерического смеха за другим.

Сергей схватил ее за плечи и хорошенько тряхнул.

– Варя! Эй! Хватит! Да что же такого смешного… Варь!

Но та словно потеряла рассудок. От смеха у нее лились слезы, капая на рубашку. Сергей смотрел на Варю, едва удерживая ее за плечи, и в памяти всплыл смутный образ: чей-то рассказ, тихий напевный голос. Не догадка, но предчувствие. Правда, слишком слабое, чтобы пробиться на поверхность сознания. Тем более что сознание было занято сейчас совсем иным. Он отпустил Варины плечи и сжал ее ногу чуть выше колена.

– Давно, говоришь, мужчины не было?

Она перестала смеяться и подалась к нему.

– Давненько.

Густой запах разгоряченной кожи, сладковатое дыхание, река влажных волос накрыли его с головой. Пальцы осторожно скользнули к подолу и потянули его вверх.

Куйгорож

Куйгорож крепко держал Варю, раскачиваясь с ней из стороны в сторону. Если бы не он, она бы изувечила себя. Варя трясла сморщенными руками, с брезгливостью подносила их к лицу, рассматривала и кричала. Оттягивала всклокоченные седые космы и выла от ужаса. Пыталась вырваться, уйти к ручью – посмотреть на свое новое лицо, но Куйгорож не пускал ее. Когда Варя приказала ему, он отнес ее на берег, но перемутил всю воду, чтобы она не могла увидеть отражения. Пыталась отмыть с ног въевшуюся грязь, терла и била их от беспомощности. Несколько раз ее вырвало. Так продолжалось до тех пор, пока силы не покинули ее и она не притихла, положив голову ему на колени и закрыв глаза.

– Я скажу, а ты не отвечай, Варя. Слушай просто, – произнес наконец Куйгорож. – Вместе с панаром, который ты, видимо, променяла на этого пьянчугу, Варда забрала и твой облик.

Варя тихонечко заскулила.

– Я не успел тебя предупредить. Хотел, но ты… отправила меня прочь. Панар защищал тебя слезами, пролитыми перед дорогой той, кто годится тебе в матери. Варда не может причинить ничего дурного, если на ком такая защита. Даже прикоснуться к панару не может. Как ей удалось завладеть им?

– Сказала, чтоб я его намочила, – едва слышно произнесла Варя помертвевшим, чужим голосом.

– Ясно. Вода смыла слезы, и ведьма смогла тебя заколдовать.

– Это… навсегда? Навсегда я теперь такая? А она… она – как я будет? – Впалую грудь сотрясали рыдания. – Только правду скажи! Правду!

– Даже если б хотел обмануть, не смог бы, – вздохнул Куйгорож. – Если до заката никто не разоблачит ее, не поймет, что она не ты, и не снимет с нее панар – тогда навсегда.

– Так чего мы ждем?! – закричала Варя. – За ними! Стащим с нее мою рубашку! – Она вскочила, засеменила трясущимися ногами и тут же упала.

– Не успеем мы уже. – Куйгорож осторожно поднял Варю и показал на совсем низкое солнце. – Пока ты приходила в себя, почти два часа прошло. Мы на месте сидели, а они на лошади ехали.

– Так как же теперь? Сергей меня почти не знает! Он не догадается, не поймет!

– Будем надеяться, что не пропил все свои мозги и все-таки ими подумает.

– Подожди, я не успею, а ты? Ты же можешь превратиться в огонь и полететь! Догонишь и скажешь Сергею, что она обманщица.

– Я вчера слишком много крови потерял. – Он покачал головой. – А бегом вряд ли вовремя доберусь. Да и разве он мне поверит? Он же меня на дух не переносит, не доверяет мне. Это надо еще убедить…

– Что ж ты раньше молчал! – Варя застучала по его груди костлявыми старушечьими кулачками.

– Да пытался я сказать, пытался! – Он схватил ее за руки. – Ты меня не слушала. Ты же чуть кожу с себя не сняла. Мне надо было уберечь твои разум и тело… – Он вздохнул. – Все, что ты с телом Варды натворишь, на твоем собственном отразится.

Варя потерла виски, закачалась.

– Если я полосну себя, ну, то есть вот это тело ножом, то рана окажется на моем?

– Верно. Так что не советую.

Варя замерла и странно улыбнулась:

– Разводи костер! Зададим ей жару!

– Ожоги тоже, вообще-то… – Куйгорож испуганно округлил глаза.

– Не будет ожогов! Я сяду близко к костру, и Варде станет невыносимо жарко. Сергей или неладное заподозрит, или подумает, что я заболела, и повезет меня, то есть Варду, обратно к отцу. Знахарке из рыбацкой деревни он тоже не доверяет. А ты побежишь навстречу, и вы встретитесь до захода солнца. Скажешь Сергею то, чего не можешь знать, – про жар. Тогда он поверит!

– Может сработать! – крикнул Куйгорож, убегая за хворостом.

Сергей

Сергей потянулся к Варе губами, когда она вдруг зашлась тяжелым грудным кашлем. И без того красное лицо стало почти лиловым, глаза заслезились, как от едкого дыма, заузорились дорожками лопнувших капилляров.

– Так, красавица, не нравится мне это. Цепкая простуда тебя подкосила. Дай-ка разотру тебе спину остатками самогона. Ложись на живот!

Варя помедлила, но вытянулась на дне телеги.

– Снимай рубашку-то!

– Лучше оттяни ее вниз у шеи.

Сергей налил пригоршню самогона, засунул ладонь Варе за ворот и начал ее усердно растирать.

Пальцы то и дело цеплялись за складки панара, ткань мешалась, он отодвигал ее ближе к лопаткам, а Варя, словно назло, поводила плечами так, что рубашка снова поднималась. Кожа под его руками то белела, то вспыхивала огненно-красным, то на мгновение серела, отдавая мертвенной желтизной.

– Сними, Варь, рубашку. Что-то странное у тебя со спиной творится.

– Хватит, – хрипло произнесла Варя, поднимаясь, и торопливо добавила, поправляя панар: – Спасибо, больше не надо.

– Да я только начал же! Не хочешь снимать – так не надо. Чего вдруг заскромничала-то?

Варя не ответила. Судорожно кашляя, она спрыгнула с телеги и пошла в сторону ручья.

– Ты куда?

– Умыться… Погоди еще немного… Я сейчас, – едва выговорила она и ускорила шаг, внимательно глядя куда-то в сторону, чуть вверх.

Сергей растерянно посмотрел туда же. Солнце почти село, оставив над лесом золотисто-розовую ауру. «Еще немного», – мысленно повторил он. Внутри опять засвербело, заскребло, и на смену возбуждению пришло мутное беспокойство. Что-то не рифмовалось, не сходилось, как будто последние кусочки пазла, который ты надеялся быстро собрать, вдруг не подошли, и теперь понимаешь, что придется сделать много-много шагов назад, чтобы попробовать заново.

Сергей наблюдал, как солнце тонет за лесом, как исчезает в сгущающейся тени белый панар.

– Варя! – крикнул он и бросился за ней, цепляясь глазами за тающее розовое золото над горизонтом. – Варя! – Догнав, развернул ее и схватил за ворот рубашки. – Снимай!

– Убери от меня свои лапы, свинья грязная! – Она неожиданно ловко вырвалась из его хватки, ощерилась.

– Когда ты была в нашем доме, что разбил трямка в сенях?

– Какая разница? Не помню!

– Когда ты выбежала к волчьей стае, чем отвлекла Сыре Верьгиза?

Варя замотала головой и бросилась прочь. Сергей настиг ее, повалил на землю, крепко прижал к траве руки:

– Говори! Чем отвлекла волка?

– Задом голым! – заорала Варя, кривляясь. – Подол задрала и задом повиляла!

– Дрянь! – выплюнул Сергей. – Варда ты, а не Варя!

Яркий сполох озарил ее лицо, и Сергей успел увидеть, как оно сморщилось печеным яблоком, как исказились черты, разом побелела копна здоровых молодых волос.

– Узна-а-ал, узнал, но чуть не поцеловал! – задребезжал голос ведьмы. – А жаль, уж я б тебя любила, вай, любила б так, как эта девка не смогла бы…

Сергей содрогнулся от отвращения.

– Сам, значит, разобрался, – раздался рядом голос Куйгорожа, и напротив вспыхнули два желтых огонька. Пламя горело и в ладони совозмея, разгоняя надвигавшуюся тьму.

– А ты где был, умник? Мог бы прилететь сюда и предупредить!

– Неужто трямка хозяйку свою одну рядом с лесочком оставил, да без панара! Как бы чего не вышло… из леса-то… – захихикала Варда.

Сергей и Куйгорож спохватились и, не сговариваясь, подняли старуху и вытряхнули ее жалкое тело из Вариной рубахи.

– Спасибо, что напомнила! Чуть не забыли, – хмыкнул Куйгорож, показав на горизонт. Последний румянец сошел с неба, на глазах сменившись глубокой синевой. Мгновение – и ночь полностью вступила в свои права.

– Вай, бесстыдники, два мужика да над бабушкой куражатся! – зашмыгала носом полуголая Варда, делая какие-то знаки в воздухе.

– Ничего! Охладишься после костерка, – зашипел Куйгорож и остановил ее руки. – А это ты брось, ведьма! Не то веревку сделаю и свяжу.

– Уж не из песка ли?

Куйгорож обвил ее шею хвостом:

– Еще раз рот свой мерзкий откроешь, еще раз ворожить попробуешь – поймаю алганжея и на тебя посажу!

– Не надо, трямочка, не надо! – прохрипела она. – Только Одноногий все равно ее почует да придет поиграть!

Куйгорож разжал петлю. Варда тюком упала на землю.

– Одноногий? – переспросил Сергей, едва успевая следить за перепалкой Куйгорожа и Варды.

– Напряги свои поросячьи мозги. Кто у нас тут на одной ноге скакать и играть горазд? – Куйгорож бросился прочь. – Запряги Пферду и догоняй!

– Да не умею я! – заорал Сергей, все еще соображая, что имел в виду совозмей.

Фигура с мерцающим огнем в руке метнулась в обратную сторону, после чего послышались похлопывание, вялая поступь лошади и негромкое ржание.

Сергей нашел глазами едва заметную в сгустившихся сумерках колдунью и состроил рожу:

– Вот тебе и хрю! – И побежал вслед за Куйгорожем.

Варя

Когда все случилось, Варю обожгло, обдало нестерпимым жаром. Она отпрянула от костра и прижала ладони к прохладной земле. Как только жар немного утих, повернула руки к огню, чтобы рассмотреть, не появилось ли волдырей. Но нет – обошлось. В оранжевых бликах кожа казалась краснее, чем обычно, а в остальном была целой и гладкой.

Гладкой! Варя потрогала лицо и шею. Гладкие! Только ресницы и брови, кажется, обгорели. Заглянула под лохмотья, завертелась сама вокруг себя, подставляя свету то ноги, то грудь. Гладкие, ровные, мягкие, ее, Варины! Из-за яркого огня ей давно казалось, что солнце село, что свершилось непоправимое. Лишь по инерции она продолжала делать то, что посоветовал ей Куйгорож: подбрасывала хворост и из последних старушечьих сил протягивала к костру руки и пятки, нависала над пламенем лицом, почти не чувствуя боли, – то ли оттого, что древнее тело уже ничего не могло ощутить, то ли потому, что эту пытку она делила с настоящей его обладательницей. Теперь же все чувства и запахи вернулись к ней с тройной остротой, заставили скакать и кричать на весь лес, воспевать в ночи свою вновь обретенную молодость и гибкость.

И лес откликнулся, зашелестел в ответ, закивал. Когда Варя услышала чье-то приближение, то ни секунды не сомневалась: Куйгорож! То-то он обрадуется, увидев ее. Она запрыгала, замахала руками – мол, сюда, скорее!

Звуки нарастали. В темноте кто-то тяжело и ритмично стучал по земле. Том-м-м-том-м-м-том-м-м.

– Куйгорож? – позвала Варя.

Звуки приближались, но ответа она не дождалась. Только ускоряющееся «том-м-м-том-м-м-том-м-м». «Пферда!» – подумала Варя. Лошадь везет телегу, и что-то задевает о землю. Тогда почему не слышно копыт?

Она вытащила из костра горящую ветку и вышла на дорогу. Стук прекратился. Кто-то шумно вздохнул в нескольких метрах от нее. Волк? Варя выставила вперед тлеющую палку и попятилась.

– Поиграй со мной! – попросил из темноты детский голосок. – Мне скучно!

Варя опустила ветку и выдохнула. Деревенский ребенок заигрался допоздна и колотит деревяшкой по чему попало, а она нафантазировала себе невесть что.

– Эй, не бойся! Пойдем к костру!

Голосок хихикнул и стукнул еще раз, где-то совсем рядом, да так, что под Вариными ногами дрогнула земля.

– Ты там полегче! Как тебя звать?

Сергей

– Бобо! – осенило Сергея. – Варда имела в виду Бобо! – Он залез на козлы. – Так ведь?

Куйгорож не ответил. Только желтые огни впереди снова вспыхнули и потухли.

– Ты когда поворачиваешься на голос, я вижу, между прочим! Так что не выпендривайся. Обернулся – ответь.

– Да.

– Одноногий Бобо вроде бы только детей таскает?[69] Поди, не тронет Варю?

– Кто знает. На безрыбье и рак товарищ по играм.

– Рядом же деревня. Дети там есть.

– Лес ближе.

– Вот она, змеиная логика! Куда ближе, туда и ползем.

– Ладно, я вперед побегу, – Куйгорож накинул себе на плечи что-то светлое – должно быть, завязал на шее рукава Вариного панара.

Быстрые мягкие шаги затихли, и Сергей понял, что теперь он один.

– Отлично. Хоть бы огоньку оставил! Когда этот день уже закончится-то? – вздохнул Сергей. – Пферда! Пфердуленька! Ты там че-то видишь? Если да, скачи, пожалуйста, быстрее!

Варя

Когда тот, кого она издали приняла за ребенка, допрыгал до нее, точно на гигантской пружине, горло сжал спазм. Варя вцепилась в свою палку, все еще тлеющую на кончике, и отступила к костру, словно свет мог защитить от порождения тьмы. Возможно, в этом была доля правды, потому что тусклые глаза безобразной двухметровой птицы тут же заморгали и заслезились. Варя с отвращением присмотрелась. Птичьими у существа, которое выжидающе уставилось на нее, были только ноги. Точнее, одна – жилистая, мощная, с гигантскими когтями, впивавшимися в землю. Яйцевидное тело покрывала длинная шерсть в колтунах. Шея если и имелась, то такая короткая, что, казалось, голова сразу переходила в туловище.

«Зверушка на курьей ножке», – пронеслось в голове у Вари. Длинные когтистые передние лапы суетливо перебирали какие-то веревки. Из того места, где у зверя обычно бывает нос, а у птицы – клюв, вытянулся тоненький хоботок и завел заунывным детским голосом – тем самым, который Варя уже слышала:

– Поиграй со мной!

– Помогите! – едва различимо заплакал другой голосок откуда-то сзади. Теперь Варя поняла, что за веревки перебирало существо: они служили ему лямками для заплечного мешка. И в нем кто-то лежал.

– Хорошая ночь. Двух подружек нашел! – зашелся ехидным пронзительным смехом птицезверь, согнул в колене куриную ногу и вдруг прыгнул прямо в костер. Брызнули искры, угольки разлетелись в разные стороны, потухли, и вокруг Вари сомкнулась темнота.

Она бросилась бежать, но цепкие лапы тут же царапнули ее по спине, отняли бесполезную палку, подняли Варю в воздух, как тряпичную куклу, а потом протиснули в отверстие с краями из грубой ткани. «Кладет меня в мешок», – догадалась Варя. Дно оказалось твердым, шершавым. Куриная нога додумалась укрепить его какой-то деревяшкой. Внутри стояла нестерпимая вонь, исходившая от зверя, и запах нечистот. Чьи-то маленькие холодные руки тут же схватились за нее:

– Помогите! Я боюсь!

От неожиданности Варя отшатнулась, сцепила зубы, чтобы не заорать, но опомнилась, сообразила, в чем дело. Видимо, ребенок, кричавший из мешка, забился в угол, а теперь подполз к ней. Она нащупала в темноте растрепанную косичку и крепко прижала к себе дрожащее детское тельце.

– Не бойся! Выберемся!

– Я к маме хочу!

– Я тоже, – шепнула Варя, прикрыла рот ладонью и заплакала.

Она снова вляпалась. Едва освободившись от чар Варды, оказалась в одном мешке с маленькой девочкой, продрогшей и перепуганной. А монстр, который лишь притворялся ребенком, уносил их теперь гигантскими скачками неизвестно куда, сотрясая землю размеренным «том-м-м-том-м-м-том-м-м».

Куйгорож

Куйгорож понял, что опоздал, когда не увидел света костра. Бобо был не самым злобным противником, зато таким глупым, что переговоры с ним не имели бы ни малейшего смысла. Если уж утащил, будет прятать по своим норам-лабиринтам и играть до тех пор, пока не надоест или пока добыча не упадет замертво.

Добежав до места, где он оставил Варю, Куйгорож осмотрелся, потрогал угольки. Они едва теплились. Плохой расклад. Бобо мог уйти уже далеко, а моросящий дождь скоро размоет следы. Надо было поспешить.

Совозмей принюхался, пошел на запах, однако через несколько сотен метров растерялся. Вонь Бобо вдруг перебил другой дух – совершенно незнакомый, звериный, но не лесной. К тому же Варин запах мешался с чьим-то еще – тоже человеческим. От этого второго человека так несло страхом и мочой, что свою хозяйку совозмей теперь чуял совсем худо. Хорошо бы, если бы она снова позвала его тем внутренним голосом, который он слышал в лесу. Но Варя молчала.

Покружив и поразмыслив, совозмей решил пойти по запаху незнакомого зверя, который словно бы открыл охоту на Бобо. Или на его добычу. Кто знает…

Дождь усилился, намочив Варин панар. Совозмей остановился, чтобы выжать и перевязать его, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он медленно повернулся. Из кустов высунулась большая белая голова, а потом появилось и туловище. Собака. Такой крупной и мощной Куйгорож еще не встречал. Она глухо зарычала, хотя явно не собиралась нападать. Куйгорож опустил глаза, присел на корточки и показал пустые ладони. Он тоже не хотел драки.

Собака покинула свое укрытие, осторожно подошла к замершему Куйгорожу и, тщательно его обнюхав, вильнула хвостом. Совозмей расслабился, но пока не стал выпрямляться. Псина ткнулась носом в Варину рубаху, а затем схватила зубами и потянула.

– Это не мое, не отдам, прости, – шепнул Куйгорож.

Собака тявкнула, отошла в сторону, затем снова подбежала к нему.

– Ты что – тоже ее ищешь? – догадался совозмей, поднимаясь.

Собака нетерпеливо заскулила.

– За тобой? Мне надо идти за тобой?

Спустя мгновение Куйгорож уже мчался за мокрой белой спиной, мелькающей среди ветвей.

С каких пор нюх у собак лучше, чем у совозмеев?..

Варя

Малышку одноногий монстр вытащил из мешка первой. Когда он схватил ее, та зашлась криком, из последних сил замолотила руками. Варя тщетно пыталась удержать ее за ноги. Голос девочки стал глуше, раздаваясь точно из-под земли, и Варя сначала подумала, что тварь проглотила ее и полуживой ребенок теперь кричал из нутра. Но в следующее мгновение крепкая лапа грубо схватила и саму Варю и быстро затолкала в узкую земляную нору головой вперед. Не успела она понять, что происходит, как в нее снова отчаянно вцепились детские ручки. Варя попробовала встать на четвереньки, но не смогла: земляной ход был слишком тесным. Монстр на куриной ноге, видимо, тоже сообразил, что нора, в которую он пытался пропихнуть своих «подружек», слишком мала для одной из них. Лапы вытянули Варю наружу, но лишь для того, чтобы отнести на несколько десятков метров дальше и бросить в неглубокую яму. Чудище завалило ее сверху тяжелыми стволами сосен, захихикало и ускакало. При каждом прыжке на Варю сыпались комья земли.

Когда все утихло, где-то вдалеке послышался детский плач. Варя обхватила себя руками, глотая смешавшиеся с землей слезы. Оказаться в плену у этой дряни было ужасно. Но осознание того, что рядом заходится от страха девочка, рвало Варино сердце в клочья. Одна, в полной темноте, в неизвестности, в холоде, вся мокрая, наверняка голодная… Как эта малышка сюда попала? Что за родители могли упустить ее из виду? Вроде бы на девочке была современная одежда – в мешке Варя нащупала кроссовки с липучками и джинсы, – так что вряд ли она пришла из села. Неужто тоже провалилась в портал и пережила те же испытания, этот лесной ад?

Варя впилась в плечи ногтями. Приди в себя, думай, сделай хоть что-то! Ей самой, может, уже и не спастись – начинался четвертый день пребывания в этом безумном непонятном мире, а она не продвинулась ни на сантиметр к своей цели, – но попытаться вытащить ребенка Варя была обязана.

Она поднялась на ноги, упершись руками в бревна, нащупала щель и протиснула в нее ладонь. Надавила, но те даже не шелохнулись. Приглушенный крик девочки сорвался на сипение.

– Держись, малыш! Я здесь, рядом! Я тоже в яме! Пытаюсь выбраться!

Девочка притихла. Варя обследовала края ямы, высунула руку по локоть, но и в таком положении не смогла сдвинуть мощные стволы. Оставалось рыть землю руками, увеличивая зазор. Она бешено заскребла глинистую почву и тут же поцарапалась обо что-то острое. В темноте невозможно было ничего разобрать, но Варя почувствовала, что из раны засочилась кровь, и сжала поврежденную ладонь другой рукой. Что же делать? Может быть, Куйгорож и Сергей идут по ее следу? Тогда надо просто подождать. А если нет? Вдруг им тоже пришлось пожертвовать чем-то, чтобы снять чары Варды? Что, если они скачут сейчас по лесу рыжими белками или – того хуже – лягушками?

Словно в подтверждение ее слов на бревнах что-то заскреблось.

Варя притаилась. Маловероятно, что это монстр вернулся так быстро и бесшумно.

– Помогите! Я тут! – крикнула она.

В ответ послышалось постукивание, как если бы какая-нибудь птица что-то клевала. Потом – хлопанье крыльев.

– Ты тут, а я тут! – каркнула снаружи птица и затараторила уже знакомым высоким голосом: – Ты-тут-а-я-тут! Ты-тут-а-я-тут!

Разумеется. Вирява. Варя находилась во владениях Лесной хозяйки, и та сразу почуяла ее, а теперь глумилась.

– Спаси девочку! – взмолилась Варя. – Слышишь? Вирява! Ребенок ни при чем!

Карканье прекратилось. Раздались удаляющиеся шаги.

– Сердце у тебя есть?! – заорала Варя в отверстие между бревнами.

– …Есть?! Есть?! – удивленно подхватил лес.

Куйгорож

Куйгорож едва успевал за белой тенью, несущейся впереди. Она уводила куда-то в сторону от тропы, усеянной следами Одноногого. Когда собака резко остановилась, совозмей перелетел через нее кубарем.

– Предупреждать надо! – Он потер бок.

Собака, обнюхав кучу листьев и палок, начала неистово расшвыривать их лапами.

– Мы не за мышами в лес пришли, эй! – Куйгорож хлопнул ее по спине.

Но собака зарычала: мол, не отвлекай.

– Понятно. Так, ну я дальше тогда, а ты тут лови своих мышек, – разочарованный совозмей направился в обратную сторону.

Собака заскулила и бросилась за ним, заметалась между кучей листьев и Куйгорожем.

– Да что там? Что ты почуяла? – Куйгорож втянул воздух, но не уловил ничего, кроме прелого запаха почвы. – Ну давай, давай посмотрим, что там… – Он тоже стал убирать ветки и листья.

Спустя пару минут его рука провалилась. Нора! Судя по всему, это был какой-то выход из многочисленных лабиринтов Бобо. Изнутри ударило волной спертого воздуха. Теперь Куйгорож смутно почуял запах человека – но не Варин, а тот, который уже заприметил раньше. Собака ловко нырнула в лаз. Куйгорож щелкнул пальцами, выбил огонек и посветил ей. В черной дыре замельтешил и исчез собачий хвост.

Время замедлилось, потянулось клейковиной. Куйгорож то принюхивался и присматривался, то мысленно обращался к Варе, но та по-прежнему молчала. Когда совозмей уже подумывал отправиться в нору самому, из нее вновь появился белый хвост. Собака с натугой ползла обратно, задом наперед. Кого-то вытаскивала.

Еще несколько мгновений – и она оказалась снаружи: мощные челюсти вытянули за рубашку черного от земли человеческого ребенка. Куйгорож осторожно приподнял дитя. Это была девочка, судя по одежде – пришлая, как и Варя. Она едва дышала. Куйгорож поводил над ней руками в поисках алганжея, но не нашел ни одного. Собака принялась вылизывать ей лицо. Девочка застонала, приходя в себя. Дрогнули реснички, и совозмей отвернулся, чтобы она не испугалась. Хватит с нее монстров на сегодняшнюю ночь.

– Мама, – шепнула девочка.

– Ш-ш-ш… Не бойся, ты не дома, но все закончилось. Тут собака, которая тебя нашла, и… и я, – как можно мягче и спокойнее ответил Куйгорож, все еще глядя в сторону.

Собака радостно завертелась вокруг них. Девочка с трудом привстала.

– У тебя… у тебя рука горит, – прошептала она.

– Я… просто так умею. Мне не больно. И чтобы ты знала – я выгляжу не совсем как человек. Не пугайся, ладно?

Она промолчала.

– Ладно?

– Да.

Куйгорож медленно повернул к ней лицо, направляя на себя свет огонька.

– Ты красивый, – сказала девочка и улыбнулась. – Как принц.

Варя

Сколько Варя ни звала, малышка больше не откликалась. Прошел час или полтора с тех пор, как она в последний раз слышала ее голос. Может быть, девочку все-таки забрала с собой Вирява, помогла выбраться из норы и вывела из леса? Либо бедолага потеряла сознание от страха. Если так, то это было даже лучше для нее. Пока – лучше.

Варя размышляла и здоровой рукой обследовала яму. Три дня назад она точно так же ощупывала в темноте дупло. Но тогда у нее с собой были рюкзак и фонарь, а теперь – ничего. Ни экипировки, ни Куйгорожа. Она вспомнила, как он носил ей воду и ягоды, как вывел задом наперед из заколдованного круга. Как она прятала его в рюкзаке, а он вылез и устроил переполох в доме Сергея. Перед глазами пронеслась тоненькая смелая фигурка, играющая ножами, его перепачканное в собственной и волчьей крови тело у нее на руках. А потом она сама – в мягких, баюкающих ладонях Куйгорожа, старая, древняя, немощная, глупая. Варя заплакала. Что с ним? Где он сейчас?

– Найди меня, пожалуйста, Куйгорож, – прошептала она, и внутри распрямилась упругая пружина, сверкнула яркая вспышка. Не поддающаяся разумному объяснению уверенность разлилась по телу: он в пути, он слышит.

– Том-м-м-том-м-м-том-м-м, – раздалось вдалеке.

Она в ужасе зажала уши и закрыла глаза. Еще немного, совсем немного, и волосатая тварь вернется, чтобы… Чтобы сделать что? Вытащить их по очереди и выпить из них кровь, высосать до последней капли отвратительным хоботком, умеющим так похоже изображать детский голос? Вот уже посыпалась земля, задрожали бревна над головой.

Отодвинулось одно из бревен, потом другое. Варя вжалась в холодную земляную стену.

– Варя! Быстрее, поднимайся!

Она открыла глаза и посмотрела наверх.

Прямо над ней горели два огонька. Варя привстала, и крепкие руки подхватили ее, вытащили, потянули за собой.

– Быстрее, пока он не вернулся! Накинь панар и просто беги за мной!

– Тут еще девочка!

– Она уже в безопасности!

Затекшие, заледеневшие ноги не слушались, но она все равно подалась вперед, едва веря в происходящее. На ходу сорвала с себя лохмотья Варды, нырнула в протянутый Куйгорожем влажный панар. «Том-м-м-том-м-м», – звучало теперь совсем близко, и страх вперемешку с радостью погнал по венам застоявшуюся кровь, понес прочь.

Глаза различили очертания бегущей впереди фигуры. «Кажется, он опять вырос», – успела подумать Варя. Лес едва заметно светлел, солнце снова просыпалось, загоняя ночную тварь обратно в берлогу. Еще чуть-чуть, еще немного, но Варя начала задыхаться.

Куйгорож резко остановился.

– Прикажи нести тебя!

– Неси меня! Пожалуйста! – взмолилась она.

В сером сумраке ей показалось, что по телу Куйгорожа прошла дрожь, что налились новой силой мышцы спины, к которой она прильнула, ища защиты.

– Запрыгивай! – Он подставил плечи, принял на себя измученную Варю и побежал навстречу солнцу, легко и упруго, точно не ведая ни тяжести, ни устали.

Когда лучи зарумянили верхушки редеющих деревьев, позади раздался дикий разгневанный крик – уже не детский крик-фальшивка, а грубый низкий рев разъяренного монстра. Лес ощетинился, заволновался, затрепетал, тяжело дохнул им вслед, будто протягивая ветвистые руки и бессильно роняя их.

– Побеситесь-ка теперь на пару! – хмыкнул Куйгорож.

Лес кончился, и они очутились на лугу, откуда уже виднелась знакомая дорога между Нешимкино и речным поселком, до которого так и не добралась Варя. Куйгорож опустил ее на землю и отдышался.

– Спасибо. – Она погладила его мокрую от бега спину.

Куйгорож обернулся.

– За что? Разве я мог тебя бросить?

Варя прикрыла рукой губы, с которых сорвался вздох изумления, и застыла. На нее смотрел золотоглазый юноша со светлой нежной кожей, густыми темными бровями и крупноватым носом с легкой горбинкой. Исчез совиный клюв, перьев на голове почти не было, а те, что остались, теперь лежали, точно длинные прядки, меж коротких волос.

– Принц! Тетя Варя! – крикнул детский голос, и со стороны дороги к ним бросилась пухленькая девочка с растрепавшейся косичкой. Следом неслась крупная белая собака. Варя в недоумении переводила взгляд с преобразившегося Куйгорожа на девочку с собакой.

Девчушка добежала до них и по очереди обняла. Потом в изнеможении опустилась на землю и спросила:

– Тетя Варя, твой жених – принц с хвостом?

Теперь она узнала ее, милую девочку из поезда «Москва – Саранск», но ничего не успела ответить, потому что белая собака поставила лапы Варе на плечи и повалила ее на траву.

– Леська! Танечка! – Она тщетно уворачивалась от мокрого языка алабая. – Как вы тут оказались?

– Меня унесла эта птица! Я с бабушкой в гостях была. Птица позвала меня играть, я и вышла за калитку… – У Танечки дрожали губы.

– Вот подлый монстр!.. А Леська?

– Она сама нашла меня, а потом привела к вам. Собственный нюх меня почему-то подвел, – виновато сказал Куйгорож. – Без собаки я бы вас намного дольше искал.

– Я знаю, почему у тебя стал хуже нюх, – ответила Варя, наконец высвободившись из-под Леськи. – Ты стал принцем!

– Да что вы придумываете-то! – крикнул вдруг Куйгорож, и его глаза покраснели. – Какой я вам принц с такой мордой?!

– Приказываю тебе добежать до любой лужи и посмотреть на свое отражение! – улыбнулась Варя.

Куйгорож прижал ладони к лицу, потрогал нос. Попятился, развернулся и помчался к дороге.

Глава 12. В речном поселке

Варя

Варя, Куйгорож с Танечкой на спине и Леська шли не больше получаса, когда из-за поворота чинно выехала торжественно-белая Пферда. Сергей ругался и дергал за поводья, но Пферда вышагивала с невозмутимым достоинством. Завидев их, он спрыгнул с козел и побежал навстречу. Первой его облобызала Леська.

– А ты тут откуда, а? Это ж Тамаркина, лесниковой дочки, собака! Ты моя хорошая! Ты моя девочка! – трепал он Леську. – Живые! Че вас как много-то стало? А некоторых прямо не узнать! – сказал он, внимательно разглядывая Куйгорожа. – Ты в салоне красоты успел побывать? Жених женихом, обалдеть!

– Сергей, не до шуток! – Варя обняла его. – У нас тут ребенок в полуобморочном состоянии. – Она показала за спину Куйгорожа.

– Откуда привели-то всех? Давайте ее в телегу, тут вода, сухарей еще немного осталось, залезайте. Пферда! Ну-ка, стой, тварюга ты непарнокопытная! То еле тащится, то остановиться не может! – выругался Сергей, хватая поравнявшуюся с ними лошадь под уздцы.

Куйгорож похлопал Пферду по шее.

– Устала! Гоняем ее туда-сюда.

– Позаботься, пожалуйста, о Пферде, – попросила Варя, снимая с него сонную Танечку. – А я малышку во что-нибудь переодену и покормлю.

– Ты гляди: прямо семейная идиллия у них! – развел руками Сергей.

Варя пристально на него посмотрела.

– Прости, Варь, – он примирительно поднял руки. – И спасибо.

– На здоровье. Надеюсь, что я об этом не пожалею.

– Если ты про самогон, то я случайно хлебнул. Я же не алкаш, Варь…

– Принеси мне, кстати, остатки самогона – ладонь обработать.

Варя усадила девочку в телегу, помогла снять грязную одежду и надела на нее одну из сухих рубашек, которые подарили в Нешимкине. Танечку затрясло – видимо, от утренней мороси и нервного перенапряжения.

– Ее бы в горячую ванну, – задумалась Варя, укутывая малышку в спальный мешок.

– На реке, говорят, хорошие баньки стоят, – услужливо подсказал Сергей.

– Долго туда еще?

– Если Пферда поторопится, то часа два. Мы вчера совсем немного не доехали… То есть не «мы», а я и эта… ведьма. – Сергей густо покраснел.

– Дайте мне час, чтобы напоить и накормить Пферду, и поедем, – отозвался Куйгорож.

Танечка отогрелась, наелась сухарей и почти сразу заснула под мерный стук копыт. Леська растянулась рядом. Куйгорож что-то тихо напевал, сидя на козлах, Варя свернулась буквой С возле Танечки, прильнувшей к ней во сне, а Сергей прислонился к одной из сумок и свесил ноги с телеги. У Вари слипались глаза, но Сергей так часто оборачивался и сверлил ее взглядом, что она не выдержала и ругнулась:

– Хватит на меня пялиться! Не в музее.

– Варь, мне так стыдно… Ты точно прощаешь меня? За все это… ну за…

– Свинство? – прыснула Варя. – Ой, прости… это… нервное, – еле выдавила она в приступе хохота.

Сергей закрыл ладонями лицо и тоже затрясся.

– А как… как ты, кстати, понял… что я – не я?

– Ты ко мне грязно приставала.

– Прямо-таки грязно? А ты что? Не захотел? – От смеха у Вари потекли слезы.

– Очень уж ты была жаркая – это раз…

– Костерок подействовал, ага.

– Панар снять отказалась – это два. Хотя… хотя это, наверное, не раз и два, а два и три. – Лицо Сергея вдруг приняло серьезное выражение.

– А что же тогда «раз»? – Варя тоже перестала смеяться.

– Ты… то есть Варда… слишком легко распрощалась с Куйгорожем. Настоящая Варя бы так не поступила. Не променяла бы его на меня.

Улыбка сошла с Вариных губ.

– Я бы ни одного из вас не променяла на другого… Я… давай не будем об этом. Все живы, все в своем, родном теле – это главное.

– Ты потратила на все это почти сутки.

– Зато Танечку спасли. Чего она только не натерпелась…

– Не помню, чтобы видел ее в Шимкине… Я там всех знаю.

– Она не оттуда. Я ехала с ней и ее бабушкой в одном купе в Саранск, представляешь? Они из Больших Вересников, но упоминали, что в Шимкине у них родня.

– Теперь понятно, как здесь оказалась Леська. Кто-то из шимкинских, наверное, сразу вспомнил, что собака Тамары и Пашки людей умеет искать… Да, спасибо Леське, выручила вас из беды.

– Я тоже, кажется, принял участие, – отозвался спереди Куйгорож.

– Че, уши греешь, герой? – крикнул Сергей.

– Не орите, разбудите ребенка! – возмутилась Варя. – И вообще, заткнитесь оба и дайте поспать.

– Фу, как грубо! – буркнул Сергей. – Скажи, Змей Горыныч? Грубо ведь? Че молчишь-то?

– Ой, Куйгорож, прости! Ты можешь говорить, если хочешь… – спохватилась Варя.

Серега хмыкнул:

– Какие нежности!

Варю разбудили зазвеневший вдали оклик и последовавший за ним толчок. Повозка резко встала.

– Куйгорож, что там? – Варя вскочила, тут же приходя в себя.

– Речники нас завидели. Дали знак остановиться. Похоже, хотят сами посмотреть, кто мы, прежде чем пускать.

– Речники?

– Местные. Мы же к реке приехали.

Варя вылезла из телеги. От поселка, окруженного частоколом, к ним бежали двое: мужчина со сверкающим на солнце топориком и женщина с луком. Не дойдя метров пятьдесят, лучница замерла, навела на них стрелу и плавно натянула тетиву. Мужчина продолжил двигаться в их сторону.

– Ничего себе, встреча под прикрытием снайпера! – пробубнил Серега, наставив козырьком руку от солнца.

– Не рыпайся! Выстрелю – не промахнусь. Я мастер спорта по биатлону! – крикнула женщина.

– России или международный? – заорал в ответ Серега.

Та чуть ослабила тетиву, затем снова натянула. Подбежавший мужчина остановился у края дороги.

Леська, которая давно выпрыгнула из телеги, вышла вперед и ощерилась.

– Фу! Свои! – крикнул Сергей.

– Кто такие? – Мужчина пристально посмотрел на Куйгорожа, потом перевел глаза на Сергея. – Лошадь и повозку узнаю, вас первый раз вижу. Дядь Митяя куда дели?

– Да дома он, одолжил нам телегу. Меня-то узнаешь? Мы с тобой разок виделись, Сабай.

– Серега? Не признал, извиняй! – Сабай дал знак спутнице, и та опустила лук. – С лица, что ль, схуднул?

Сергей потрогал нос и щеки.

– Да жрать у вас тут нечего.

– А эти кто? – Сабай мотнул головой в сторону Вари и Куйгорожа, который так и остался сидеть на козлах.

– Их и спрашивай.

– Шумбрат, я Варя. Три дня как провалилась сюда. Ищу дорогу обратно, – представилась Варя. – А это – мой… друг. – Она показала на Куйгорожа.

– Друг или парень? – прищелкнула языком лучница.

– Куйгорож. – Совозмей мягко спрыгнул с повозки.

– Воу-воу! Так вот вы какие, куйгорожи… Таких я тут еще не видала. А что ты умеешь своим хвостом делать? – Она подошла ближе.

– Брать то, чего нельзя достать рукой…

– Ты мне уже нравишься…

– А еще душить, ломать, крошить кости.

– Ни фи-га се-бе! – восхитилась «биатлонистка».

– Алена! – одернул ее мужчина. – Отойди от него, это не человек.

– Ну так круто же! Ой, можно я хвост потрогаю? – Она протянула ладонь.

– Отчего же нет? – Хвост Куйгорожа темной молнией метнулся к Алене, выбил лук и обвился вокруг предплечья. Совозмей дернул ее к себе – она ахнула и скривила лицо от боли.

– Куйгорож! Сейчас же перестань! – крикнула Варя.

Хвост совозмея мгновенно ослаб, но его глаза продолжали гореть чужим, холодным огнем.

– Я же сказал тебе не лезть! – процедил Сабай.

– Отдай девушке ее оружие, Куйгорож. Пожалуйста, – попросила Варя.

Совозмей подцепил лук и издевательски подвесил его на кончике хвоста на уровне Алениных глаз.

– Вот это я понимаю! – протянула Алена, принимая лук и чуть ли не с гордостью демонстрируя красные пятна на руке. – Сильный и послушный! Я тоже такого хочу!

– Дура! – буркнул себе под нос Сергей.

– Да что же это такое! – возмутилась Варя. – Один руки выворачивает, другой обзывается. Алена, вы их простите, пожалуйста. Мы все немного перенервничали.

– Да ладно, все ок! А ты, значит, недавно тут и уже хочешь свалить?

– Мне очень нужно, да. И вот этой девочке тоже надо домой. – Она показала на Танечку, которая проснулась и привстала в телеге.

Куйгорож тут же взял малышку на руки, а та принялась теребить редкие перышки в его волосах.

– Ну я сейчас переведу с Вариного вежливого на нормальный язык, – встрял Сергей. – Если она через три с половиной дня не найдет выход отсюда, ей хана. Она с Вирявой поссорилась.

– Уф-ф… – выдохнул Сабай. – Если так, то худо дело! Отсюда мало кто уходит, а за три дня… – Он покачал головой.

– Чтобы выбраться, ей надо отыскать одного человека в подземке. Ну, ты понимаешь.

Сабай вздрогнул.

– В Тоначи?

– Типа да.

– Это к нашей содыце тогда. Если кто и может живого туда переправить, то только она.

– Все с вами ясно. Поехали! – резюмировала Алена.

Куйгорож залез на козлы вместе с Танечкой, усадил ее к себе на колени. Все остальные забрались в телегу. Когда Алена перестала откалывать шутки по поводу «кучера со встроенным хлыстом», Варя поинтересовалась:

– А вы давно тут?

– Хорош выкать-то… Полгода.

– Значит, ты пропала шестьдесят месяцев назад… – Варя задумалась. – Это же… пять лет прошло. Обычных.

– Прикинь? Мне б уже сороковник был, а так – все еще тридцать пять!

– Минутку… – Варя всмотрелась в лицо Алены. – А твоя фамилия, случайно, не Набойкина?

– Ты ведьма, что ли?

– Нет, журналистка. Я расследование веду. Вела. Искала пропавших людей. У меня была твоя фотография. Не сразу тебя узнала. Из-за волос.

– Тут плохо с шампунями, – хмыкнула Алена и потерла светлый ежик. – И как? Нашла? Пропавших-то?

– Получается, что да. Сергея, тебя, Танечку. Только сама пропала.

– Жаль, что тебе нельзя остаться. Тут такие мужики… Закачаешься! Ты-то своего где так быстро откопала?

– В дупле! – засмеялась Варя и вполголоса добавила: – Только он не мой мужик. Ну, мы не вместе.

– Да ла-а-адно! Он так на тебя смотрит.

– Он так смотрит, потому что я как бы его хозяйка.

– О-о-о… А по тебе так сразу и не скажешь, что ты такая… кхм… харизматичная. – Алена многозначительно подмигнула.

Варя почувствовала, что сейчас покраснеет до самых кончиков ушей.

– Он мой помощник. Ну, как демон в услужении. Понимаешь? Только я его не специально вызвала. Он сам появился.

– Значит, все-таки ведьма? Уважаю!

Варя попыталась было возразить, но они резко остановились. Впереди высились ворота, от которых в обе стороны тянулся частокол, казавшийся бесконечным. Кто-то открыл ворота изнутри, и Пферда снова послушно зашагала.

– Дмитрий Михайлович говорил, тут деревенька на несколько дворов. А у вас, оказывается, целая крепость! – восхитилась Варя.

Речная деревня была куда больше и густонаселеннее, чем Нешимкино. За воротами мгновенно собралась пестрая толпа, которая разошлась, пропуская Пферду, и вновь сомкнулась позади. Трое мальчишек побежали за телегой, с любопытством разглядывая чужаков. Пахло рекой, водорослями, рыбой, копченым дымком. Здесь и там сушились сети и мережи, серебрились на солнце ниточки с нанизанной мелкой рыбешкой.

– Круто, да? Тут, – Алена показала поверх домов, – река с высоким берегом. Фиг кто подберется. Внешнюю границу сами охраняем – меня вот в лучницы сразу взяли.

– Ты профессионально занималась биатлоном? Я читала, что ты блогер.

– Ну, я маленько присочинила. У меня всего лишь первый юношеский разряд. Потом бросила. Но глаза-то помнят! К луку приноровилась – и все дела. В яблоко с пятидесяти метров попадаю.

– С тобой лучше не ссориться.

– С тобой тоже. – Алена кивнула в сторону Куйгорожа.

– Да не ведьма я!

– Чего ты комплексуешь? Какая разница, пусть даже и ведьма? Тут все такие офигенные, я не могу! Если бы отсюда можно было постить сторис, я бы сто миллионов подписчиков за сутки набрала. Мне тоже нравятся антропоморфы, как ты, наверное, успела понять, – подмигнула она.

– Антропоморфы – это как?

– Люди, которые полузвери. Или там полуптицы. Ну как твой этот… Куйгорож.

– Я никого больше не встречала. Только оборотней.

– Да ну, они дикие какие-то. А вот антропоморфы – другой разговор. Тут медведи знаешь какие? Видела уже?

Варя отрицательно покачала головой.

– Ох, у нас тут один полумедвед иногда на рынок приходит. Залюбуешься! Привозит нам – не поверишь что!

– Что?

– Ну мед, конечно! – Алена хлопнула себя по коленкам и рассмеялась, радуясь собственной шутке.

– Приехали! Возница, тормози! – крикнул Сабай.

Куйгорож остановил Пферду у главного крыльца низенького дома.

– Дорогие подписчики, справа вы можете наблюдать здание мэрии. Здесь обитает наша администрация, – прокомментировала Алена.

– Тюштян?

– О, уже по-местному выражаешься! Молодец! Ну, сейчас вас определят. Пойдем! – Алена спрыгнула с телеги.

– Слушай, давай я один пока, – остановил Варю Сергей, скосив глаза на Куйгорожа. – Ну или скажи ему, чтоб хвост спрятал в штаны.

– Иди один, – кивнула Варя.

– Что, дискриминация по хвостовому признаку? – В голосе Алены, помимо иронии, слышалось сочувствие.

– Недолюбливают его. Многие боятся, – потупила глаза Варя.

– Ниче. Нормально все будет! – Алена легко взбежала по ступеням крыльца, догоняя Сергея и Сабая.

– Ален! – крикнула Варя. – Спроси про баню, пожалуйста! И штаны бы Куйгорожу какие-нибудь другие, а то эти ему совсем малы стали.

Из «мэрии» Сергей вышел так стремительно, а Сабай и Алена – с настолько вытянутыми лицами, что Варя тут же поняла: новости неприятные.

– Поехали! Нас поселят, но не здесь.

– Что сказали-то?

– Да успел кто-то уже донести про Горыныча твоего. Н-да… Знахарку пришлют, как только освободится.

У Куйгорожа заходили желваки. Он так и не слез с козел, как будто знал, что придется уезжать.

– А баня?

– Кто про что, а Варя все про баню, – хмыкнул Сергей.

– Ты их с ребенком видел вообще? Земля из ушей! – возмутилась Алена. – Организуем помывку. На реке стоит как раз банька. Ей давно никто не пользовался, но сказали, что рабочая. Хвостатый вон почистит и затопит. Дом, в который вас направила дорогая администрация, недалеко оттуда.

– Банька! Банька! – засмеялась вдруг Танечка. – Хочу!

– Пожрать тоже дадут, если это кому-то, кроме меня, интересно, – добавил Сергей и сглотнул слюну.

Куйгорож

Куйгорож отвез всех, кроме Сабая, которого снова вызвал к себе тюштян, в домик в заброшенной деревне. Алена рассказала, что речники ушли из нее после того, как там случился пожар. Толава[70] ли с Вармавой[71] куролесили? Ёндолпаз[72] ли разобиделся, позабытый селянами? Как бы то ни было, каким-то чудом тогда уцелели стоявшая у самой воды баня да один-единственный двор, и теперь в нем устраивала посиделки молодежь. Остальные дома либо истлели до черных остовов, либо обгорели так, что легче было построить новые. Сюда-то Варю с ее спутниками и определил местный тюштян. Куйгорож втайне обрадовался этому решению, хотя мертвая деревня и при солнечном свете вызывала желание убежать даже в нем – порождении ночной птицы и холодной змеи. И все же попасть сюда было приятнее, чем мозолить глаза чужим людям. Славная Танечка восхищенно называла его принцем, лучница Алена обдала женской похотью, вызванной как будто именно его инаковостью. Всех прямее оказался Сабай. Сразу сказал: «не человек».

Да, лицо и тело у него изменились, но «своим» он от этого не стал. Даже не видя хвоста, не различая при дневном свете желтых огней его глаз, люди отводили взгляд или начинали переговариваться, тут же считывая что-то чужеродное. Все, кроме Вари. Или ему так казалось?

Новое поселение погорельцы решили строить в другом месте, у высокого берега реки, чтобы было удобнее защищаться от разбойников, оборотней и иных непрошеных гостей. Дома расположили далеко друг от друга: в речниках говорил опыт унесшего несколько жизней пожара – пожара, испепелившего все, что с таким трудом доставалось людям. Куйгорож, которому подчинялось пламя, капризное и опасное, хорошо понимал это. Как и то, что совозмея, умеющего обращаться в огненный шар, погорельцы не очень-то хотели пускать к себе. Нет, не в обиде он на тюштяна. Сам бы на его месте так же поступил.

Куйгорож пытался разорвать круг тяжелых мыслей, отдавшись Вариному поручению. Руки поправляли покосившиеся двери и лавки, латали дыры в деревянном настиле, носили воду, мыли полы. Откуда они все это умели, как знали? Он и сам не ведал. Только чувствовал – умел когда-то, и не только это. И руки делали.

Каменка оказалась в полном порядке – топи не хочу. А Куйгорож хотел. Хотел пожарче, чтобы поменьше угара, побольше пара. Чтобы его, Куйгорожевым, огнем, превратившимся в водяное облако, выбило из нежной Вариной кожи всю ночную грязь, чтобы и ей, и Танечке стало тепло, чтобы снова заблестели их потускневшие от земляного крошева волосы, чтобы с грязью и пылью ушли из них воспоминания о лесных чудищах, темноте и холоде.

Уложил дрова, щелкнул пальцами во всех углах каменки – занялось пламя, запыхало жаром. Самый угар выпустил, поддал – пар заклубился. От чисто намытых, выскобленных половиц заблагоухало нагретым деревом. Куйгорож втянул запах, погонял в носу, прежде чем выдохнуть, даже глаза прикрыл.

– Вай, лац![73] – тихонько засмеялся с лавки голосок.

Куйгорож улыбнулся. Он давно чувствовал присутствие Банявы[74]. Стоило начать работать, как она проснулась, затопала, зашуршала, закряхтела, как старая бабка. Даром что молодка.

Повернулся – сидит. Маленькая, но крепкая, ладная, густыми волосами наготу спрятала, щеки так и наливаются румянцем.

– Сюкпря, спасибо на добром слове, матушка-Банява. – Поклонился он.

– Для кого так стараешься, совозмеюшка? Для хозяина или хозяйки?

– Сама-то как думаешь?

Банява пристально посмотрела на Куйгорожа, склонила головку набок.

– Молодая хозяйка-то?

– Молодая.

– Ва-а-ай! – зацокала Банява. – Вот оно что… Жалко мне тебя.

Куйгорож нахмурился.

– Меня жалеть не за что. – Он встал с пола. – Придут сейчас – не пугай. Особенно ребенка. Натерпелись они. Дай им отдохнуть.

– А ты разве не натерпелся? Отдохнуть не хочешь?

– Я почти не устаю, тебе ли не знать.

– Почти – не в счет. Приходи после полуночи со мной париться, Куйгорож, – подмигнула Банява и свесила с лавки пухлые ножки.

– Не серчай, матушка, ночью мне хозяйкины дела выполнять положено, – покачал головой Куйгорож. – Да и неизвестно, будем ли мы к тому времени еще здесь.

Банява подтянула ножки, задрала подбородок.

– Как скажешь, совозмей.

Умолкла, заводила пальчиком по круглой коленке. Куйгорож почувствовал, что Банява не в духе, но вот-вот что-то скажет.

– Куда же хозяйка твоя любимая держит путь? – спросила она наконец, тряхнув волосами.

– В Тоначи, Банява-матушка, – с поклоном ответил Куйгорож.

– Не рановато ей туда? – прыснула богиня.

– Ей туда и обратно. Совета спросить, узнать дорогу в людской мир.

– Из Верхнего мира в Нижний, из Нижнего назад в Верхний, а оттуда – в Средний? Вай-вай! Твоя хозяйка не ищет прямых путей.

– Если знаешь прямой путь в людской мир, так скажи.

– Для меня-то прямая дорога везде открыта, да человеку она заказана, – покачала головой Банява. – Но если так уж хочет твоя хозяйка попасть в Нижний мир, пусть приводит сюда содыцю из речной деревни. Знахарка даст ей снадобье, от которого человеческое сердце ненадолго перестает биться.

– Тюштян нам то же самое сказал, обещал ее прислать. Содыця сейчас, наверное, уже в пути. Только ты-то почему вдруг помочь хочешь? И как?

– Отблагодарить хочу твою хозяйку за добрую баньку. Через твои руки она мне угодила. В бане границы тоньше, тут вайме[75] быстрее притянется к корням, да и вернуться в тело ей проще будет. Я подержу границу открытой, чтобы лучше было слышно, когда знахарка обратно позовет.

– Пришел баню затопить – узнал, как в Тоначи сходить, – улыбнулся Куйгорож.

– Только пусть помнит: не вернется вовремя – останется там навсегда. Не лучше ли ей здесь жить?

– Не жить ей здесь, Банява-матушка.

– Отчего же? Все живут.

– Разозлила она матушку-Виряву. Не найдет отсюда выход – погибнет.

Банява фыркнула.

– Тяжелый нрав у Лесной хозяйки. Да только она отходчивая.

– Она слово дала. Слово Вирявы.

– Если сама себя словом связала, тогда худо дело…

Банява хотела сказать что-то еще, но вдруг замерла и растаяла в облачках пара.

Снаружи раздались голоса. Куйгорож едва успел выйти за порог, как увидел Варю, Танечку и Алену, идущих к бане. Совозмей поморщился. Со слухом у него становилось все хуже, как и с нюхом. Банява чужие шаги раньше него почуяла.

– Ну что, жарко там? Сам-то бледный какой-то. Может, с нами? Спинку потрешь, – подмигнула Алена.

Куйгорож лишь выругался себе под нос. Не одна, так другая.

– Покажешь нам, как там и что? – попросила Варя.

– Я все знаю, у меня богатый опыт! – уверила Алена и первой шагнула внутрь. Варя подтолкнула Танечку, которая успела изловчиться и дернуть Куйгорожа за хвост.

– Мыльный корень – на лавке. Веники березовые – для вас. Рябиновый – для этой чумазой озорницы. – Куйгорож «отомстил» Танечке, потянув ее за косичку.

Танечка захихикала и поспешила забежать в баню. Прежде чем закрыть за собой дверь, Варя со смехом сказала:

– Жди тут, я тебе скоро Танечку отдам, как отмоем.

Из бани доносились такие хохот и визг, что Куйгорож невольно улыбался. Баняве наверняка были по нраву шумные веселые гости. Банява… Слова богини застряли в нем, как заноза. Если бы Варя смогла остаться здесь и жить, как другие, может быть, он как-то справился бы со своим проклятием? Иногда он совсем забывал о нем, потому что дела так и сыпались. Но стоило закончить работу, как внутри нарастал нестерпимый зуд. Чем дольше он его терпел, тем тяжелее было сдерживаться: нутро жгло кипятком, распирало от беспричинной ярости, хвост переставал подчиняться и норовил ухватиться за Варино горло, стянуть его тугим кольцом.

Вот и сейчас внутри ворочалось знакомое чувство. «Ждать» было скверным делом, слабым. Но ему не хотелось лишний раз беспокоить Варю. Теперь оставалось только сцепить зубы и терпеть.

Когда дверь приоткрылась и Варина рука вытолкала наружу закутанную в полотенце Танечку, Куйгорож облегченно выдохнул.

– Принимай! Веди ее в дом, чаем напои! – Варя высунула голову.

Куйгорож подхватил Танюшку, теперь больше похожую на толстый довольный кокон.

– Идите, мы уже почти все! – заверила его Варя. – Волосы только ополоснем крапивой и в речку разок прыгнем.

Не успел он подняться по пригорку, под которым стояла баня, как раздался визг, и из бани в чем мать родила выскочила Алена.

– Там слизень! Осьминог! Летает! И тетка маленькая! – сипло закричала она.

Куйгорож посадил Танечку в траву и бросился обратно.

Идиот! А Банява – растяпа.

Он влетел в баню. Варя забилась в угол и тихонечко причитала. Банява едва сдерживала двумя руками среднего по размерам, но сильного алганжея. Он извивался, тянулся щупальцами сразу во все стороны и тонко пищал. Видимо, банным веником его из Алены выбили. Куйгорож ударился о пол и взмыл к потолку огненной птицей, стараясь не касаться деревянных досок. Банява с трудом вытянула руки, из последних сил сжимая тварюгу, отвернула лицо. Куйгорож прицелился и клюнул алганжея. Тот обмяк, запузырился и черной слизью стек на пол, закапал сквозь щели.

Куйгорож осторожно вылетел из бани, принял прежний облик и упал на траву, чтобы затушить мелкие язычки пламени. Снаружи было слышно, как Банява шумно заплескала водой. Видимо, он все-таки успел что-то подпалить.

– Что это за дрянь? – заорала ему прямо в ухо Алена.

– Это тебя надо спросить.

– Почему это меня?

– Потому что он твой. В тебе сидел.

– Этот осьминог – во мне? Да ты охренел? И не пялься! – Она дала ему пощечину.

– А ты прикройся!

– Сам задницу свою голую прикрой!

Куйгорож только сейчас заметил, что его штаны почти полностью сгорели и теперь медленно дотлевали прямо на нем. Хорошо, что не успел переодеться в новые, которые ему принес Сабай.

– Ты мне спасибо должна сказать, вообще-то. Ладно. – Он махнул рукой, повернулся и направился назад в баню.

Алена опередила его и, показав кулак, хлопнула перед носом дверью. Через пару минут она снова вышла – уже одетая. Куйгорож несмело шагнул через порог.

Банява сидела на скамейке и гладила Варю по голове. От каждого ее прикосновения та вздрагивала.

– Уйди, матушка, ей же страшно! Неужели не видишь?! – возмутился Куйгорож.

– Я ее спасла. Чего ей меня бояться?

– Непривычная она еще, – уклончиво ответил Куйгорож.

Про то, что вообще-то они вместе ее спасли, он не стал говорить.

– Той, другой женщины алганжей был. Не твоей хозяйки.

– Знаю. Варю и Танечку я давно проверил. Чистые были.

– Сильный попался. Не смогла сразу прибить. Видать, давненько ее сосет. Болела товарка-то твоя, а? – Она наклонилась.

– Опухоль у нее была, – едва слышно прошептала Варя. – Алена только что мне рассказала… Она поэтому здесь и осталась. Чтоб время выиграть, пока люди не придумают лекарство. Пожить подольше…

– Ну, теперь долго проживет! – засмеялась Банява.

– А мне три дня осталось. Даже меньше… – в Варином голосе задрожали слезы.

– Не говори глупостей! Сходим в Тоначи. Всё узнаем, – перебил Куйгорож.

Варя повернулась к нему и тут же отвела взгляд.

– Ты почему голый?

– Кто бы говорил.

Варя спохватилась и поспешно прикрылась полотенцем. Банява рассмеялась, хлопнула в ладоши.

– Оставлю я вас. Пошепчитесь-помилуйтесь, – хихикнула она. – Как содыця явится, пусть позовет. Приду.

Банява выскочила наружу, взвизгнула. Послышался всплеск. Видно, прыгнула в реку. Варя поправила полотенце. Куйгорож взял с лавки какую-то мокрую тряпку, обернул вокруг бедер и повернулся к Варе спиной, чтобы не смущать. Остаться или выйти?

Варя прочистила горло. Куйгорож попереминался с ноги на ногу и выскользнул за дверь.

Варя

В ожидании знахарки Куйгорож несколько раз подтапливал баню. Пустил попариться Сергея. Помылся сам, потеряв половину змеиной чешуи, еще остававшейся на плечах и внизу спины. Теперь там розовели пятна молодой гладкой кожи. Танечка повыдергивала из его волос несколько перьев, воткнула их себе в «колосок», заплетенный Варей, и прыгала во дворе, видимо, копируя подвиги своего кумира. Куйгорож хохотал и подыгрывал ей, изображая то ли спасаемую Варю, то ли саму Танечку. Варя невольно любовалась его гибким торсом, слегка заостренными, возмужавшими чертами лица. Не будь у него хвоста, теперь Куйгорожа можно было бы принять за статного двадцатилетнего парня. Сидел ли он или ходил – его тело словно перетекало из позы в позу. Двигался совозмей так бесшумно, что она вздрагивала каждый раз, когда он вдруг оказывался подле нее. И чувствовала, как краснеет.

Ближе к вечеру Варя начала то и дело поглядывать на небо. Измеряла пальцами расстояние от солнца до горизонта, как учили ее на экостанции, чтобы прикинуть, сколько остается до захода и когда закончится четвертый из семи отведенных ей дней. Волнение перед предстоящей остановкой сердца за счет сомнительных средств народной медицины только нарастало. Да и остальные вели себя странно. Балагур Сергей вдруг замкнулся, перестал шутить и отсиживался на заросшем сорняками огороде под старой яблоней. Алена то громко смеялась, то затихала и украдкой щупала грудь. Пару раз она выходила во двор и о чем-то спрашивала Куйгорожа. Варя догадывалась о чем, но молчала. Возвращалась Алена задумчивая, с блуждающей по лицу растерянной улыбкой. Леська загрустила, положила морду на передние лапы и следила глазами за играми Куйгорожа и Танечки, которая к вечеру раскапризничалась.

После позднего ужина, когда Варя решила, что ждать содыцю уже не имеет смысла, в дверь наконец-то постучали. Люкшава – совсем юная, на вид не старше двадцати лет, полненькая, гладкая, будто испеченная из сдобного теста, с темными глазами и широкими скулами – была полной противоположностью шимкинской Метьказ.

Варя сразу стушевалась. Весь день она только и молила, чтобы знахарка побыстрее пришла и переправила ее в Тоначи. Теперь же Варю взяла оторопь. Такая молодая… Справится ли? Обе так и застыли на пороге, разглядывая друг друга. Выручил Куйгорож, который пригласил Люкшаву за стол – поесть и перевести дыхание.

– Вы сами ужинали? – спросила Люкшава.

– Совсем немного, – призналась Варя. – Кусок в горло не лез. Не каждый день приходится… ну… временно умирать.

– Это хорошо, что мало ели. Потом легче будет отходить, – одобрительно качнула головой Люкшава.

– Как от наркоза?

– Вроде того.

– Вы изучали медицину, да? – обрадовалась Варя. – Где?

– Нигде. Я здесь родилась, не пришлая. Так что этих ваших медицинских училищ и в глаза не видала, – хохотнула Люкшава. – Что могла, переняла от матери. Та – от бабушки. Знахарство у нас – дело семейное. А про остальное вон от его отца, Митрия Михалыча, знаю. – Она кивнула в сторону Сергея.

Тот только хмыкнул. Варя тут же вспомнила, как хорошо отзывался Дмитрий Михайлович о знахарке из рыбацкой деревни.

– Если не доверяете, я могу уйти. – Люкшава поджала губы.

– Что вы, я просто… переживаю, – начала было оправдываться Варя.

– Ладно. Я сама переживаю, – призналась Люкшава. – Хотя рецепт проверенный. Моя бабушка так в Тоначи ходила. Потом мать мою отправляла. Обе вернулись.

– А вы?

– У меня сердце слабое с рождения. Дмитрий Михайлович мне его слушал, сказал, не выдюжу. Вы-то здоровая? Ну вот видите… Главное, не задерживайтесь. Часики возьмите. Они покажут местное время. – Она расстегнула ремешок и отдала часы Варе. – У вас там три часа. Здесь же только три минуты пройдет.

– Три минуты мое сердце не будет биться? – Варя сглотнула. – Я потом точно очнусь?

– Если только три, то очнетесь. Но лучше пораньше вернуться.

– А Куйгорожу тоже надо сердце останавливать?

– Да. Иначе он не попадет туда.

– Дмитрий Михайлович говорил, что у Куйгорожа сердце не как у человека бьется. Медленнее. Ему отвара меньше нужно, наверное? – подумала вслух Варя, рассматривая старинный механизм.

Люкшава обхватила запястье совозмея, нащупала пульс. Задумалась, вытащила из сумки дощечку и кожаный футляр с меловыми камешками, что-то написала.

– Хорошо, что сказали. Помереть бы не помер, но пробыл бы там слишком долго. Это опасно.

Варя и Куйгорож переглянулись.

– Дайте-ка я и вас послушаю. – Люкшава взяла Варину руку и прикрыла глаза. – Все хорошо. Пойдемте. А то баня остынет, – распорядилась она.

Все резко поднялись со своих мест.

– Мы такой большой компанией? – Знахарка окинула всех взглядом.

– Я закрытый массаж сердца умею делать, – неуверенно сказал Сергей.

– А я – искусственное дыхание, – заявила Алена и первой пошла к выходу.

Глава 13. Живая душа

Варя

Момент перехода Варя не заметила. Вот она смотрела в потолок бани, еще морщась от горечи травяного отвара, видела боковым зрением стекленеющий взгляд Куйгорожа, чувствовала мягкие горячие руки знахарки и приятное сырое тепло лавки, как вдруг оказалась одна на крыше. А потом – над ней. Варя постояла, поглядела на звезды и, сама того от себя не ожидая, уверенно шагнула к ним – как по лестнице. Ноги непостижимым образом находили невидимую опору и несли Варю легко, без натуги.

Она поднималась все выше и выше, оставляя под собой кривой домик с маленьким желтым окошком, стеклянный изгиб реки и прильнувшую к ней деревеньку, темно-синий лес, стерегущий свои дремучие, древние, древесные тайны, Нешимкино, которое теперь казалось совсем близким – только руку протяни. С высоты, от которой совсем не кружилась голова, Варя видела, как готовятся к ночной охоте волки, довольно потягиваясь, как прыгает через ножи и заходится восторженным воем молодой оборотень, пришедший на смену Сыре Верьгизу, как пружинисто скачет у окраины леса Бобо, выискивая новую жертву для своей жуткой игры, как в чаще бродит на задних лапах медведь, кажущийся большим косматым человеком, как смотрится в озерную гладь старая Варда, роняя седые, как и ее космы, слезы, как стоит у калитки фельдшер, высматривая в ночи белую лошадь…

Лошадь с забавным именем Пферда, словно почувствовав его ждущий взгляд, вырывается из загона, перепрыгивает через забор и мчится, мчится… Через сожженную деревню, вздымая черную пыль, в которой смешались прах погибших людей и пепел, через луга, пропадая в туманных низинах и выныривая на холмах, похожих на темные караваи… Лошадь скачет все быстрее, наконец легко отрывается от травы и по спирали поднимается высоко-высоко, высекая искры из небесной тверди…

Варя наблюдала за лошадью и понимала: не к хозяину та бежит, нет. Когда Пферда (какое все-таки смешное имя!) склонила умную морду, Варя легко вскочила ей на спину, обхватила руками крутую шею и понеслась вместе с ней, только уже не ввысь, а вниз по спирали, обратно к волнистой траве, к лесному разноцветью, спящему спокойным, счастливым сном. Земля становилась все ближе, и Варя зажмурилась: вот сейчас они ударятся, подломятся стройные белые лошадиные ноги, смешаются светлая грива, Варины растрепанные волосы, молодые стебельки и рыжеватая луговая почва… Но лошадь мягко вошла в земные недра, как ложка в пшенную кашу. А за мгновение до этого гибкие руки осторожно обняли Варю за плечи, кто-то шепнул: «Я с тобой». «Куйгорож», – успела подумать Варя, и вместе, единым телом, четвероногим, трехголовым, двухвостым чудищем, они пролетели сквозь кашу и вдруг оказались в знакомом городском небе.

Лошадь замедлила ход, погарцевала в облаках и вновь заложила дугу вниз. Под копытами зазвенел ночной воздух Саранска. В нем лениво текли реки и ручьи огней. Теплые окна гасли и загорались в высоких бетонных домах. Пылил мокрым туманом фонтан-«одуванчик». Варя засмеялась и показала на него Куйгорожу. Тот лишь крепче обнял ее сзади.

Тянулся взглядом куда-то вдаль отлитый в бронзе вождь, но там, вдали, ничего не было видно. Позади него, в «собачнике», где она сама так часто бродила побитой собакой, целовались подростки, а терьер и дрожащая болонка, переплетясь поводками, дергали в разные стороны своих пьяных от недозревшей любви хозяев.

Мгновение спустя Варя увидела родителей – лежащих в кровати с открытыми глазами, ждущих дочь, которая так и не вернулась домой. Потянувшись к ним, она чуть не слетела с лошади, но огненная сова со змеиным хвостом взвилась за ее плечами, поймала сильными лапами и посадила обратно. «Куйгорож», – снова подумала Варя, и накатившие было тоска и жалость рассеялись. От птицы исходил свет. Пламя горело, но не обжигало. Птица расправила крылья над Вариной головой, ухватилась за воротник, Варя прижалась коленями к бокам лошади, и так, стремительно, с воем ветра в ушах, они пронзили гранитные плиты, прямо рядом с неумело целующимися подростками, искусавшими друг другу губы…

Когда Варя, Куйгорож и Пферда вынырнули в новом небе – спокойном, белесом, обволакивающем, – бешеная скачка наконец прекратилась, и они медленно опустились в плотный пресный туман.

Варя спешилась. Она ожидала, что ударится пятками, но вместо этого словно провалилась в вату. Да и все вокруг было ватным, приглушенным и бесцветным, как старинный поминальный кисель. Из тумана выплывали люди и снова в нем пропадали. Одни просто проходили мимо. Другие пробегали, точно торопясь куда-то. Некоторые мельком смотрели на нее или провожали глазами. Кто-то даже останавливался и нерешительно вглядывался в Варино лицо, как если бы хотел спросить дорогу. На задворках сознания кто-то засмеялся над тем, что лицо-книга – это навсегда.

Пферда ткнулась Варе в плечо, подтолкнула вперед. Куйгорож – единственный источник живого огня в этом кисельном мире – держался чуть выше Вариной головы, освещая путь. Путь, которого не было. Варя двигалась наобум, то и дело врезаясь в чужие спины, наступая кому-то на ногу, поспешно извиняясь и ругаясь себе под нос. Вдруг Пферда начала отставать и растворилась в тумане. Варя запаниковала, заозиралась, но Куйгорож сел на ее плечо и потерся о щеку. Дескать, успокойся, все так и должно быть.

Теперь сама толпа задавала ритм, влекла за собой, как это бывает на подходе к эскалатору в метро. Может, это метро и было? Варя поднялась на цыпочки, чтобы посмотреть поверх голов, и действительно: впереди толпа сужалась клином и замедлялась, чтобы дать ползущим ступенькам утащить ее куда-то ввысь. Варя выдохнула. На ближайшие минуты у нее появилась цель – попасть на эскалатор и узнать, что там.

Туман рассеивался, обнажая колонны и мозаичные своды станции, вот только Варя не могла понять какой. Что же это получается? Царство Тоначи выглядело как московское метро? На огненного Куйгорожа, а заодно и на Варю стали обращать внимание все больше людей.

– Это кто, дочк? – спросила ее из-под платочка девушка, идущая рядом.

Варя удивленно посмотрела на нее. Сама молодая, а дочкой зовет. И одета странно. В старомодной коричневой юбке, в этом невозможном платке… Спустя пару секунд сообразила: женщина умерла пожилой, а вайме, видимо, у всех имело юный образ. Во всяком случае, старых людей в толпе не было.

– Друг, – ответила наконец Варя. – Лучший друг.

Девушка кивнула, вроде бы оставшись вполне удовлетворенной таким объяснением.

– Куда мы идем, не знаете? – спросила ее Варя.

– Сейчас этот холм одолеем, а там… там красиво-красиво будет. Я по молодости часто туда ходила. – Девушка махнула рукой в сторону приближающегося эскалатора.

– Холм? Это же эскалатор.

– Ну вы даете! Деревенские, что ли? Это достижение цивилизации называется «лифт»! – съехидничал стоящий рядом парень в офисном костюме. – Вам на какой этаж? – Он подмигнул Варе.

Варе мучительно захотелось съязвить в ответ, но она не успела, потому что сзади раздался радостный крик:

– Калуселька!

Несколько человек обернулись. На плечах молодого мужчины сидела девочка и хлопала в ладоши, глядя вперед.

– Дурдом, – буркнул себе под нос офисный парень.

– Может, каждый видит что-то свое? – предположила Варя.

Парень пожал плечами, встал на ступень эскалатора и как-то сразу повеселел:

– Вам точно не на одиннадцатый этаж, девчата?

– Да нет, – улыбнулась Варя и повернулась, чтобы посмотреть на реакцию соседки.

Но той уже не было рядом. Как и других. Варя осталась практически одна. Лишь впереди, почти на самом верху эскалатора, темнели еще несколько фигур. Варя побежала по ступенькам. Куйгорож летел следом, лавируя между пыльными светильниками. Ботинки почему-то жутко жали в щиколотках, но Варя не останавливалась.

– Простите! Подождите, пожалуйста! – крикнула она в надежде обратить на себя внимание, но стоявшие наверху люди уже сошли с эскалатора и тоже исчезли.

– То густо, то пусто. Как тут вообще кого-то можно найти? – Варя прекратила свой бестолковый бег и ударила кулаком по поручню.

Куйгорож уселся тремя ступеньками выше и нахохлился.

– А ты здесь стал немым, что ли?

Совозмей обернулся, курлыкнул и похлопал глазами.

– Замечательно.

Эскалатор, слегка постукивая, довез их наверх, Варя привычно занесла ногу, чтобы мягко переступить на «твердую землю». Автоматизм не подвел. Она зашагала к выходу из метро. У распашных дверей замешкалась, и Куйгорожа слегка прихлопнуло. На ботинок Варе упало перо, скользнув по брюкам, но не испортило ткани и не обожгло. Куйгорожево пламя здесь было лишь источником света – и куда более тусклым, чем в Верхнем мире.

Преодолев мрачный переход, Варя с замиранием сердца поднялась по ступенькам. Город вынырнул ей навстречу и точно поклонился в приветствии, завращался медленной туманной каруселью. Сначала Варя зажмурилась, а уже потом поняла, что это кружится голова. Когда приступ прекратился, она открыла глаза и осмотрелась. Ни станцию, ни даже район Москвы она не узнавала, хотя все вокруг казалось поразительно знакомым и привычным: многоэтажки, супермаркеты, стеклянная коробка остановки, пара смятых бумажных стаканчиков на асфальте. Время года не улавливалось. То ли весна, то ли осень – что-то индифферентно-пасмурное, только без дождя и противной промозглости. И без ветра. Варя сделала глубокий вдох. Воздух тоже был нейтральным. Ни холодным, ни теплым. И почти без запахов. Такое оно, значит, Тоначи.

Варя, до этого с любопытством рассматривавшая своих попутчиков в очереди на эскалатор, впервые задалась вопросом, как выглядит сама. Подбежала к остановке и, как в зеркало, посмотрелась в стеклянную боковину. Та же рубаха, в которой ее усыпила содыця, те же брюки и видавшие виды ботинки. Только волосы стали как будто длиннее и гуще, а фигура – тоньше. Здравствуй, вайме.

Она села на лавочку внутри остановки и задумалась. Что теперь? Где искать Тату? Тем более в копии Москвы… Куйгорож примостился рядом и начал раскачиваться из стороны в сторону на жилистых лапах.

– Заскучал? Тебе здесь, видимо, не нужны дела? – спросила Варя, глядя на дорогу, и тут же ответила сама себе: – Конечно нет. Хозяина, который уже мертв, все равно нельзя укокошить. А я тут типа тоже… того…

Куйгорож перестал качаться и нахохлился.

– Извини, дурацкая шутка.

Из-за поворота совершенно обыденно вынырнула маршрутка. Такие ходили, когда Варя была еще подростком. Варя вскочила и замахала, хотя водитель и так уже притормаживал.

– Вам куда? – крикнул через приоткрытое окно парень за рулем и поправил кепочку.

– Честно говоря, я… А куда вы едете?

– Я первый спросил.

Варя пожала плечами. На окно маршрутки был приклеен заламинированный лист А4 с надписью: «РЕД». Что бы это могло значить?

Водитель проследил за ее взглядом.

– Если не вспомнили, то я поехал. Следующая машина скоро подойдет.

– Ну подождите еще немного. Пожалуйста! – взмолилась Варя. – Минуточку… Разве я что-то должна вспомнить?

Водитель вздохнул, побарабанил пальцами по рулю, опять покосился на табличку и заглушил двигатель.

– Ладно, садись, погреешься.

– Мне вообще-то не холодно, но…

– Я знаю. Привычка по жизни, – хохотнул он.

Варя еще раз посверлила глазами надпись «РЕД». Расследовательский Единый Департамент? Розыск Единоборствующих Душ?

Она взялась за ручку, дверь отъехала в сторону и громыхнула. Куйгорож запорхнул в салон первым.

– Это кто?

– Друг. Лучший.

– А-а-а… Такой яркий. С ним тебе всегда будет светло. – Водитель задержал взгляд на Куйгороже, как если бы тот был горящей свечой или костром в лесу. – Вы, кажется, травами пахнете. – Он прикрыл глаза и замер. Только ноздри то чуть сужались, то расширялись. Через десяток вдохов и выдохов Варе показалось, что он засыпает.

– Мы… мы просто в бане были. Ну, до того как сюда… спуститься, – почему-то шепотом сказала Варя.

Водитель вздрогнул.

– Угорели, что ли? Сто-о-ойте… Вы че, в обмороке? – Он внимательно посмотрел на них. – Та-а-ак!.. А я-то, идиот, думаю: чего такие оба яркие-то? Давайте-ка, ребятки, вылезайте и дуйте обратно.

– Куда?

– Откуда пришли. Тем же путем. Быстро! Вы живые еще, понимаете? Ну!

– Подождите! – Варя протестующе замахала руками. – Мы сюда… как бы это сказать… специально пришли. Нам надо здесь кое-кого найти.

Водитель вытаращил на них глаза.

– Вот придурки! – Он хлопнул по рулю, и машина огласила округу возмущенным гудком. – Думаете, так просто отсюда потом выбраться?

– Знахарка сказала, что разбудит, если понадобится. Позовет обратно.

– Знахарка?! – горько засмеялся он. – Нет уже знахарок, которые на такое способны. Были да кончились.

– Наша может. Она из Верхнего мира.

– Вот как, значит… Сами тоже из верхних будете?

Варя кивнула.

– Все равно придурки. Вспоминайте быстрее, куда вам надо, и передавайте за проезд! Желательно без сдачи.

Куйгорож захрипел, забулькал и выплюнул на просиженное сиденье десятирублевую монету. Варя растерянно похлопала себя по рубахе. Обычно она платила в транспорте картой.

– В носках или в ботинке посмотри, – посоветовал водитель.

Варя тут же поняла, что ей так давило на щиколотки, когда она бежала по эскалатору. В каждом носке оказалось по пятаку. Она протянула их на ладони вместе с монетой Куйгорожа.

– Если вернетесь, сообщите всем, что у нас цену за проезд подня…

– Редакция! Мне надо в редакцию! – перебила Варя. – Вы сейчас сказали про цену, и я вспомнила! Я ж в редакцию на автобусе ездила, чтобы не опоздать. А обратно экономила – шла до метро пешком.

Куйгорож по-петушиному раскрыл крылья и заухал.

– Сразу бы так! – Водитель шустро завел двигатель.

– Раз я вспомнила, куда мне, я там найду того, кто мне нужен?

– Вполне возможно. Если еще десяточку накинете, я вас даже подожду и обратно отвезу. – Он почему-то внимательно посмотрел на Куйгорожа.

Совозмей покряхтел, покашлял и выплюнул еще одну монету.

– Ишь, запасливый какой! Давай-давай, сюда ее!

Маршрутка резво покатилась по улицам. Редкие пешеходы тут же исчезали в тумане, встречных машин почти не попадалось.

– Здесь всегда так… пусто? – спросила Варя, не отрывая взгляда от городского пейзажа, так сильно напоминавшего московский.

– Вообще-то, нет. Ты, видимо, не очень-то любила… любишь Москву?

– Почему же? Мне нравилось. Нравится.

– Разве это «нравится»? – Водитель покрутил головой по сторонам. – Со скуки помереть мне уже нельзя, но, будь я жив, точно бы тут загнулся.

За окнами мелькали однотипные многоэтажки, понуро бултыхали по рельсам трамваи, слепым взглядом смотрели окна супермаркетов, пунктов выдачи заказов и круглосуточных магазинчиков, расположившихся на нижних этажах жилых домов. Казалось, кто-то смешал в одной картинке несколько знакомых Варе столичных кварталов, десятки проделанных ею маршрутов от метро до автобусной остановки, от остановки – до работы. Или наоборот.

– Хотите сказать, это моя загробная версия Москвы? – спросила Варя, хотя заранее знала ответ.

– Ну, или твоя, или этого вот – огнедышащего. Хотя вряд ли его, – хмыкнул водитель.

– Если бы я прямо сейчас на самом деле угорела в бане и умерла, то оказалась бы тут?..

– Или в месте, очень похожем на это.

– А вы?

– Что я?

– Вы не тут живете? Ну, пребываете…

– Я? Не-е-е. Я здесь сегодня просто работаю.

– Вы перевозчик душ?

– Я водитель маршрутки, которая возит души.

Варя с содроганием уставилась в унылую хмарь за окном. Вот такое, значит, она нажила себе Тоначи. Метро, остановки, маршрутки. Полупустые туманные улицы. Последнее, наверное, потому, что людей она всегда старалась не замечать. В транспорте было удобно прятать глаза в телефон. На улице – если не шел дождь или не валил снег – тоже. Дом – работа – супермаркет – дом. Метро – маршрутка – метро. Получите, распишитесь – что заказывали, то и прислали.

Выходит, в очереди на эскалатор каждый видел свое не просто так. Парень в костюме явно ехал на любимую работу. Девушка в бабушкином платочке – на какую-то чудесную гору, ведомую только ей. Девочка же издали углядела карусель, которую, видимо, обожала при жизни…

А что же она, Варя? И не любит ничего по-настоящему? Не видит, не чувствует… Еще живая, а влачит существование, как в Царстве мертвых.

Как бы ни хотелось, невозможно было отвести глаз от окна. Смотри, запоминай. Вот так, вот в этом ты и жила.

Маршрутка свернула на боковую улицу и завиляла на поворотах. А вот и здание редакции. Приземистое, вытянутое в выцветший желтовато-зеленый трехэтажный прямоугольник. Водитель мягко затормозил у крыльца с почти вертикальным пандусом. «Американская горка» – так называл ее Львовский, насмехаясь над тупой исполнительностью строителей. Зимой какой-то шутник тайно заливал пандус водой, и самые смелые коллеги на перекурах катались с крыльца в сугроб.

– Чего сидим? У вас времени, что ли, воз?

– Да-да, конечно, – закивала Варя и вышла вслед за Куйгорожем. Прежде чем подняться по лестнице, она обернулась: – А тот, кого я ищу, точно там будет?

– Откуда мне-то знать? – Водитель почти возмущенно развел руками. – Если нет, придумай, как найти. Я вас тут жду.

– Мы здесь примерно на два часа…

– А сколько уже прошло?

Варя посмотрела на часы Люкшавы.

– Сорок минут. Ну, местных.

– Тогда буду ждать вас полтора часа. Вернетесь позже – уже не будет смысла везти обратно. Не успеете.

Когда Варя взялась за ручку входной двери, водитель окликнул ее:

– Эй! Слышь? Совет вам дам бесплатный: не распространяйтесь, что вы тут временно.

Пустой холл отозвался на Варины шаги глухим эхом. Она ожидала увидеть кругом пыль и разруху, как в фильмах, где герои попадают в давно заброшенные здания, но полы оказались идеально чистыми. На подоконниках зеленели пышные комнатные пальмы, бело-розовой роскошью цвели орхидеи. Интересно, цветы просто так растут или им тоже надо было погибнуть от руки нерадивого хозяина, чтобы попасть в Тоначи?

Куйгорож ткнул клювом в кнопку лифта, и сверху что-то защелкало, загудело. Обычно Варя поднималась по лестнице… Стоп. Раньше и лифта никакого не было. В трехэтажке-то. Варя лишь мечтала о нем: зашел – и как в кино, едешь со стаканчиком кофе наверх, а рядом с тобой – какой-нибудь симпатичный клерк из соседнего офиса. Говорит «хэллоу» или там «гутен таг», раскланивается и выходит, оставляя напоследок многозначительную улыбку. Теперь лифт был. Именно такой, о каком она мечтала. Неужто такой подарочек от Тоначи лично для нее? Кому-то – зеленую гору, кому-то – карусель, а Варе – голливудский лифт. Она горько улыбнулась своему отражению.

Куйгорожу лифт понравился. Он так и этак крутился перед зеркалом, топорщил перья на голове, расправлял огненные крылья, с явным наслаждением вонзал когти в красный ковровый настил.

Когда створки лифта открылись на верхнем этаже, оба с опаской вышли наружу. В коридоре было чисто и пусто. Только в каком-то из кабинетов слышались плеск воды и металлическое поскрипывание. Куйгорож и Варя переглянулись и, не сговариваясь, направились на звук.

Она узнала ее сразу. Баба Люда умерла три года назад от пневмонии. Кашляла, а все равно продолжала убирать в офисах. Все повторяла: «Я же на сдельной». Заодно ухаживала за цветами, хотя в ее обязанности это не входило. Когда бабы Люды не стало, растения завяли. Собственно, именно так в редакции и узнали о ее смерти. Кто-то посетовал на пыль и на то, что в горшках земля как камень, а Львовский мимоходом бросил в ответ, что уборщица сама уже как две недели в земле.

И вот теперь юная гибкая Людмила с упоением намывала полы в пустых кабинетах копии редакции в Тоначи. Смахивала пыль с мониторов и клавиатур, к которым никто не прикасался, но однажды непременно прикоснется – иначе зачем они здесь? Развела на окнах целый ботанический сад, который пока мог радовать только ее.

– Варенька, ну наконец-то! – белозубо улыбнулась она и тут же сама себя одернула: – Ой. Я имела в виду: что же ты так рано?

Варя хотела было сказать, что она только на минуточку, но спохватилась, вспомнив совет водителя маршрутки. И лишь пожала плечами. Мол, так получилось.

Уборщица прислонила швабру к стене, засеменила навстречу Варе и по-матерински прижала ее к себе. Варя почувствовала прикосновение, но ни тепла, ни холода от ее тела не ощутила.

– Я ведь все рабочие места держу в полном порядке, – с поспешной деловитостью сообщила Людмила, отстраняясь и утирая глаза. – Птица у тебя красивая. Как оранжевая королевская лилия. А я вот как-то вспоминала тебя, когда твой стол протирала. Как знала, что ты именно сюда придешь. Ты такая ответственная, преданная своему делу. Не думала, конечно, что так скоро. Жаль, молодая совсем… – Людмила вела их по коридору и не унимаясь говорила, говорила.

В офисе все было ровно так, как если бы редакция ушла на обед, а Варя вернулась первой. Груды бумаг на столах, цветные стикеры на компьютерах. На Варином столе царил привычный хаос, но ни на мониторе, ни на клавиатуре не было ни пылинки. Сзади, на пробковой доске с вырезками и записками, красовался портрет Руслана. Варя подошла ближе и с внутренним удивлением стала его рассматривать. И чем он ее взял? Почему понравился? Зачем повесила его на всеобщее обозрение? Какая пошлость и глупость…

– Недавно это фото упало. Я его обратно прикрепила, – отчиталась Людмила.

– Спасибо, но не стоило. Я сама его сорвала. – Варя вспомнила, как сдернула снимок, даже не потрудившись вытащить кнопку. От места прокола до самого края протянулся рваный зигзаг. Это было в тот день, когда Руслан позвонил ей, чтобы предложить «немного пожить порознь».

– Ты это… не из-за него случаем? – понизив голос, спросила Людмила.

– Не-е-ет, что вы! Он такого точно не заслуживает.

– Никто не заслуживает. Никто, – одобрительно закивала Людмила.

Куйгорож сцапал фотографию и пробил в ней клювом дырки вместо глаз.

– Это уже чересчур, – одернула его Варя, но совозмей с размаху ударил еще два раза. Теперь на лице Руслана появились две дополнительные дырки – вместо носа и вместо рта.

– Ак! – изрек он на птичьем, что, видимо, должно было означать что-то типа «так ему».

Людмила прикрыла ладонью рот и прыснула.

– Ох, хорошо, что вы тут появились! Ну, для вас это горе, я понимаю. Извини, что опять ляпнула. Просто мне так одиноко. А с вами сразу даже как-то светлее стало. – Ее глаза снова увлажнились.

Варя погладила Людмилу по руке.

– Вы тут совсем одна?

– Да нет. Главный тоже тут. Ну и к нему ходят иногда всякие.

– Главный редактор? Львовский? А он-то когда успел?..

– Да не-е-ет, который до него был. Скалкин. Ты его, наверное, и не застала.

Варя вспомнила блеклую фотографию с черной лентой наискосок на доске почета.

– Не застала.

– Тогда пойдем знакомиться?

– Да-да, конечно, сейчас… Можно только еще один вопрос? Это все, – она широким жестом обвела оргтехнику, – работает?

– Разумеется, – как-то обиженно ответила Людмила. – А ты включи свой компьютер-то, включи!

Варя нажала на кнопку, и через несколько секунд на экране появилась знакомая заставка.

– Интернет тоже есть?

– Есть, но… с ограничениями. Как и телефон.

– С какими ограничениями?

– Звонить или писать живым отсюда нельзя. Можешь ради интереса попробовать. – Людмила указала на стационарный телефон-трубку.

Варя ненадолго задумалась, а затем быстро набрала домашний номер родителей. Раздался гудок, потом щелчок, и голос робота произнес: «Этот абонент пока недоступен».

Варя медленно отложила пикающую трубку.

– А если я позвоню умершему человеку?

– Тут все как обычно: если захочет – ответит. Может не услышать.

– А мобильные телефоны тут есть? Или только стационарные?

– Есть и мобильные, а как же? Но если номер передали живому человеку, то не будет работать.

– А как тогда?..

– Пойдем сначала к Скалкину. Он тебя оформит.

– Зачем? Что значит «оформит»?

– Ну… так положено. Поставит ваши вайме на учет.

Варя посмотрела на Куйгорожа, пытаясь скрыть панику.

– А это долго?

– Да нет. Но Скалкин любит поговорить. Часа два продержит. Делает вид, что проводит собеседование, – хмыкнула Людмила. – Меня даже спрашивал, читала ли я «Войну и мир».

– А если бы не читали, то что?

– Я и не читала! – Она искренне рассмеялась. – Все равно б оформил. Куда ему деваться-то?

Варя приподняла уголки рта, хотя ей было не до смеха. Какие два часа болтовни, если у них с Куйгорожем примерно столько местного времени и оставалось в запасе! Она постаралась незаметно посмотреть на часики Люкшавы.

– Людмила… а нельзя ли мне сделать несколько звонков? Рабочих, разумеется.

Людмила поджала губы.

– Надо бы оформиться. Все звонки сначала шеф одобрить должен. Ну и примерное время переселения побыстрее вписать надо. За неучтенные вайме тут могут поругать. Или даже наказать.

– Кто? Кого тут бояться?

Уборщица огляделась, подошла ближе и шепнула:

– Масторпаз – строгий хозяин. Порядок любит.

Куйгорож фыркнул и перелетел на подоконник к горшку с фиалками. Покрутил головкой, почесался и начал методично обдирать лепестки.

– Эт-то что такое? Ну-ка брысь от моих цветов! – прикрикнула Людмила и бросилась к окну.

Куйгорож вспорхнул и вмиг оказался на соседнем подоконнике, потянул лапкой за лист фикуса и свалил горшок на пол.

– Ах ты гадина такая! Вот я тебя! – У Людмилы даже ноздри раздулись.

Совозмей обхватил хвостом кашпо с лилией и, тяжело хлопая крыльями, вылетел вместе с ношей в коридор.

Уборщица, охая и матерясь, побежала за ним.

– Что бы я без тебя делала… – тихо произнесла Варя.

Она быстро ввела пароль и разблокировала компьютер. Два клика мышкой – и поисковик зажелтел привычным интерфейсом. Удивительно, но даже последние новости тоже были тут как тут. Мертвые оставались в курсе всех дел Среднего мира, только никак не могли в них вмешиваться. Интересно, а соцсети у покойников есть? Какой-нибудь Тоначиграм? Варя поругала себя за дурацкие мысли и попыталась сосредоточиться на своей задаче. Надо было найти что-то вроде телефонного справочника. Недаром же здесь ставили «на учет».

Адреса дома лесника, где можно было бы застать Тату, Варя не помнила, но быстро вычислила по карте. Однако онлайн-справочник, обещавший выдать контакты при вводе адреса, оказался пустышкой. Телефоны справочных служб нашлись только из реального, то есть живого, мира, и вместо ответа оператора проигрывалась одна и та же запись про абонента, который «пока недоступен». Кому надо умереть в справочной, чтобы телефон заработал?

Варя застыла, пронзенная догадкой. Раз имеется интернет, значит, в Тоначи есть и свои айтишники. Разумеется, почившие. А раз есть айтишники, то кто-то из них наверняка уже запустил местную соцсеть. Недолго думая, она ввела в строку поиска: «Тоначиграм».

Бинго! Tonachigram.mrd с мордовской звездочкой на иконке выскочил самой первой строкой. Чтобы начать поиск и общение, сеть просила зарегистрироваться. Имя, фамилия, дата рождения, дата смерти… Варю передернуло. Нет уж. Только фейковый аккаунт. А то так и накаркать недолго. Словно в подтверждение, из коридора раздались гортанный крик Куйгорожа и ругань уборщицы. Если они продолжат в таком же духе, шеф скоро сам придет с ней знакомиться.

Варя вписала первый пришедший в голову ник – Березонька Белая; наобум заполнила обязательные поля и приступила к поиску Татьяны Стратовой, благо интерфейс оказался предельно понятным. Она мысленно поблагодарила местных разработчиков. Вот уж у кого годы опыта… Пользователей с такими именем и фамилией за последние сто лет было на удивление немного, однако ни один профиль не казался подходящим. Варя откинулась на спинку кресла. Кто вообще сказал, что жена Трофимыча есть в соцсети? Может, она и компьютером не умеет пользоваться? С другой стороны, если хочешь, чтобы тебя побыстрее нашли родственники и друзья, присоединившиеся к небытию, разве не сделаешь все для этого? Варя вот специально скрывается. А Тата должна была… Тата! Конечно! Близкие звали ее именно так – ласково и нежно.

Тата Стратова.

Новый поиск выдал один-единственный аккаунт.

– Что здесь происходит? – Из коридора донесся мужской голос с капризными нотками.

Варя открыла профиль Таты. Статус гласил: «Пишите скорее сюда, как найдете меня. Я на связи».

– Че за птица? Откуда? – возмутился тот же голос снаружи.

«Тата, я пишу вам…» – Варя поморщилась. Но дописала: «…по просьбе вашего мужа. Срочно свяжитесь со мной».

Когда она вернется в мир живых, то обязательно придумает, как мотивировать людей выходить на связь, не манипулируя их слабостями. Но это – когда вернется…

– И где же эта Варя? – громыхнуло совсем рядом с дверью.

Она успела отправить номер своего рабочего телефона, прежде чем в кабинет быстрой, но мягкой поступью зашел подтянутый молодой мужчина в полурасстегнутой белой рубашке и мешковатых брюках. Варя не сразу сообразила, что это и есть Скалкин. Он весьма отдаленно напоминал обрюзгшего человека с траурной фотографии.

– Это вы Варя? Что за балаган вы тут устроили?

– Прошу прощения, Куйгорож здесь прямо-таки от рук отбился. Здравствуйте!

– Куйгорож? – Скалкин склонил голову набок, оценивающе осматривая ее с ног до головы.

– Он самый, – многозначительно кивнула Варя.

– Редкая птица в наших краях. Не признал.

– Погиб, защищая меня. – Варя постаралась придать голосу трагичности.

– Видимо, недостаточно хорошо защищал, раз вы здесь оказались. И не погиб, а потерял тело. Новый хозяин позовет – возродится. Пойдемте в мой кабинет. – Он развернулся на скрипящих каблуках и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь.

Варя бросила последний взгляд на экран своего компьютера и заторопилась за Скалкиным. Удивительно, но даже в молодом облике он излучал власть и харизму, которые тянулись за ним душным, наэлектризованным шлейфом. В коридоре у окна ползала по полу Людмила, всхлипывая и собирая землю обратно в горшки.

– Куйгорож, помоги ей, пожалуйста! – попросила Варя подлетевшего совозмея.

– Нет уж, спасибочки! Помог уже, – отмахнулась Людмила.

– Ко мне в кабинет – оба! – произнес Скалкин тоном, не терпящим никаких возражений.

Куйгорож сделал над ними круг и с достоинством приземлился на Варино плечо. Она положила руку ему на лапку, выпрямила спину, и именно так они пошли на ковер.

– Почему вы упорствуете? Мне просто нужны ваши данные: дата рождения, приблизительное время переселения, фамилия, отчество. Все. Это так трудно? Имя и дату смерти я уже знаю. – Скалкин вращался в офисном кресле вправо-влево, изображая на лице вселенскую скуку.

– Я не хочу здесь работать. Это не мое.

Он остановился, подался вперед и расхохотался.

– Раньше надо было думать о работе и предназначении. Там! – Скалкин показал пальцем вверх.

– А я сейчас думаю. Сейчас и здесь. Хочу освоить другую профессию. Это можно?

– Вы тогда не упокоитесь. Раз сюда попали, значит, это ваше.

– Вы не ответили. Я могу освоить другую профессию?

Скалкин помолчал.

– Я не знаю. Мне нужно сделать пару звонков.

– Уж пожалуйста, а я пока… – Она направилась к двери.

Скалкин вскочил, почти прыжками преодолел разделявшее их расстояние и навис над Варей.

– Я вас вообще-то не отпускал!

– Следите за тоном! Я вам не школьница! – выплюнула Варя ему в лицо.

Куйгорож угрожающе зашипел.

– Так… – выдохнул Скалкин и отступил. – Вы, я чую, далеко пошли бы. Если б не померли. – На последней фразе на его лице отразилось такое удовлетворение, как если бы он лично приложил руку к появлению здесь Вари.

– А я и пойду. Дальше, чем вы можете себе представить.

– Анатолий Григорьевич! Звонок! Через минуту соединят! – В дверь просунулась запыхавшаяся Людмила.

– Какая линия?

– Не вам! Этой вот! – Она кивнула в Варину сторону.

Теперь лицо Скалкина выражало удивление вперемешку с беспокойством.

– Видимо, уже узнали, что у нас тут неучтенная. Беги! Чего стоишь?

Варя растерянно посмотрела на него, потом на Людмилу.

– К телефону! – хором крикнули оба.

Выскочив из кабинета, Варя бросилась по гулкому коридору к своему рабочему месту. Куйгорож предусмотрительно запер за Варей дверь, захлопнув ее прямо перед носом Людмилы.

Едва Варя успела схватить трубку, как в аппарате что-то щелкнуло.

– Алло? Алло… Здравствуйте, это Тата Стратова. Варвара? Вы просили перезвонить…

– Тата, все верно… Мне срочно нужно кое-что узнать у вас.

– Вы же хотели что-то передать мне от Ивана… И кто вы?

– Татьяна, Тата… На самом деле… Простите меня, но на самом деле мне практически нечего вам передать. Он сказал найти вас, если ему не удастся попасть сюда вместе со мной.

– Я… не понимаю. Он жив?

– Да-да, жив-здоров! Но очень тоскует! Он хотел пробраться со мной в Верхний мир через портал, а оттуда как-то к вам. Ну… вы понимаете? Но портал пропустил только меня, а его – нет.

– Вот идиот… – Татин голос задрожал. – Зачем же… зачем вы меня искали?

– Иван Трофимович сказал, что вы можете мне помочь.

Тата всхлипнула:

– Чем?

– Он не успел договорить. Портал закрылся. Говорят, чтобы вернуться в мир людей, нужно найти Великую березу. Может быть, вы знаете, где она?

– Отсюда не возвращаются, – тяжело вздохнула Тата.

– Нет, вы не так поняли. Я специально спустилась сюда с помощью знахарки из Верхнего мира, чтобы узнать у вас, как найти Мировое дерево – Великую березу… Я живая, – добавила Варя, прикрывая трубку рукой.

– Знахарка подвергла вас клинической смерти?

– Да.

– Вы очень рискуете, Варя. И рискуете зря. Великую березу невозможно найти. Она сама находит достойного человека, как только тот постигает то, что должен. Для этого нужно время.

– У меня его нет.

– В Верхнем-то мире? – Тата горько засмеялась.

– Если я не найду выход через три дня, то Вирява сделает так, что я снова окажусь в Тоначи. Уже навсегда.

– Мне очень жаль.

– Это все, что вы можете мне сказать?

– Нет, не все. Вам нужно срочно вернуться в свое тело. А еще… Если выберетесь, передайте Ване и Тамарочке, что я очень люблю их, берегу каждое воспоминание… Пусть живут, пусть ищут себя, свое предназначение и счастье до последнего вздоха! Тогда наша встреча будет легкой… До свидания, Варя.

– Я передам, обязательно передам! Тата! Подождите! А что я должна постичь?

– То, что я сказала, касается всех. Торопись, девочка! Если небо потемнеет, значит, про тебя уже знают. Они сделают все, чтобы удержать тебя. Беги обратно прямо сейчас!

– Тата!..

Послышались короткие гудки. Варя несколько секунд продолжала держать трубку у уха, не желая верить, что в ней больше не прозвучит голос Таты.

И ради этого разговора она спустилась сюда? Ради этого дала остановить свое сердце необразованной бабе? «Ищи себя и свое предназначение» – что за дешевые аффирмации?

Варя положила трубку и подошла к окну. На горизонте собирались серые облака, делая и без того безрадостный пейзаж невыносимо унылым. Внизу глухо хлопнула дверь машины. Водитель вышел наружу, обошел маршрутку и застыл, глядя в ту же сторону, что и Варя. Когда парень повернулся, они встретились глазами. Тот сразу же зажестикулировал, показывая на небо.

«Если небо потемнеет, значит, про тебя уже знают».

Водитель снова ткнул в сторону неба, изобразил страшную рожу и позвал рукой: «Быстрее спускайтесь».

Куйгорож за Вариной спиной захлопал крыльями и заметался по комнате.

– Это очень плохо, да? Что это? – спросила Варя.

Совозмей приземлился ей на голову и клюнул в затылок. Варя ойкнула, хотя было не больно. Потом он перелетел на плечо и изобразил, будто клюет ее в шею и грудь.

– Комары? Мухи? Дятлы?

Куйгорож обреченно заухал, схватил Варю за шиворот и потянул к двери.

– Подожди! Мне надо… Я хочу сделать еще один звонок, Куйгорож! Это личное.

Он отпустил ее и уселся перед дверью. Дескать, давай, я жду.

Варя на ватных ногах подошла к телефону, не веря, что собирается исполнить задуманное. Пальцы сами нажали несколько знакомых с детства цифр номера, который она так долго не набирала. Несколько гудков, затем – уже знакомый голос робота:

– Соединение одобрено.

– Слушаю, – ответила трубка. Молодо, сильно, уверенно, с легким удивлением и со сквозящей радостью. – Слушаю! Говорите!

– Бабуль, это я.

На том конце втянули воздух.

– Варай, Варенька, как же так? Как же так, моя хорошая?

– Бабуль, я жива! Я тут временно, не навсегда! У нас буквально пара минут! Мне надо срочно вернуться, меня ждут! – Варя перекрикивала собственные слезы, не веря, что слышит родной бабушкин голос.

– Как же это хорошо! Я уж думала, все… Так беги, Варенька, не трать время! Живи!

– Как ты… здесь? – Варя сглотнула слезы.

– Хорошо… Очень! Не беспокойся за меня! Уходи отсюда!

– Скажи… скажи, что надо сделать, чтобы потом в Тоначи было хорошо?

– Жить надо для этого. – Бабушкин голос дрогнул. – Любить жизнь, своих родных, свою работу. Людей любить, делать им добро. Чтобы все ярким и светлым казалось, даже если темно. Самой всем светить. Пусть мрак вокруг, темень – а ты свети! Все пробуй, путешествуй, читай, учись, ничего и никого не бойся…

В дверь ударили.

– Этот звонок тебе дорого обойдется! Открывай! Где ключи?.. Что? Всю связку?

– Бабуль, мне пора…

– Беги-беги, Варай! Уходи! Рано тебе еще!

Дверь затрещала, Куйгорож отлетел в сторону, ухватил хвостом ножку стола и забаррикадировал вход.

– Ишь, деловая! Сама усвищет обратно, а нам потом расхлебывай! – К ругани Скалкина прибавились причитания Людмилы.

– Я очень тебя люблю, Варенька. Беги!

– И я тебя… – Варя нажала отбой и стиснула зубы. Положить трубку было больнее, чем она могла себе представить.

– Открывай, кому говорят, Временная! – бесновался снаружи Скалкин.

Поняли! А скорее всего, подслушивали. Варя сглотнула колючий комок в горле, подбежала к окну и принялась крутить ручку, чтобы открыть створки. Можно же просто спрыгнуть вниз! Чего ходить по лестницам, если тела на самом деле нет? Она забралась на подоконник. Куйгорож заверещал и замахал крыльями ей в лицо, не давая полностью распахнуть окно. Внизу водитель округлил глаза и сложил руки в большой крест.

– Нельзя? – догадалась она.

Водитель отрицательно замотал головой. Варя кивнула и спустилась на пол. Дверь угрожающе трещала от толчков. Видимо, шеф и уборщица объединили свои усилия и синхронно налегали на нее.

– Что вам от меня нужно? – крикнула Варя. – Давайте договоримся!

Удары в дверь лишь участились.

– Хотите, я передам что-то вашим родным? Что-то важное, чего вы им не успели сказать?

Все стихло. Послышался сдавленный шепот.

– Людмила, хотите, я принесу в офис новые цветы? Или надо мертвые? Я могу насобирать по знакомым горшки с высохшими растениями и расставить их по всему зданию!

За дверью усиленно молчали.

– А вы… Забыла ваше имя… У вас наверняка остались какие-то незавершенные дела. Вы же творческий человек. Неопубликованная статья, очерк…

– Компромат.

– Что?

– Компромат, из-за которого меня убрали. Не успел отправить.

Куйгорож взлетел на уровень Вариных глаз и закивал.

– Если я сейчас открою дверь, вы не накинетесь на меня?

– Нет.

– И не станете мне мешать вернуться?

– Открывай уже.

Куйгорож отодвинул стол, и Варя повернула замок.

Первым зашел Скалкин. Людмила протиснулась бочком и встала у стены.

– Ключи отдайте сразу, – протянул ладонь Скалкин.

Варя покосилась на совозмея. Куйгорож демонстративно звякнул связкой и взлетел с ней на шкаф.

– Так… – Скалкин скрестил на груди руки.

– Давайте сначала договоримся. Только побыстрее, пожалуйста! – Она бросила взгляд за окно. Тучи на небе сгустились и клубились, точно живые.

– Я хочу, чтобы ты разослала с моего электронного адреса материал, который стоил мне жизни.

– В прошлом году мы утилизировали все старые компьютеры…

– Это мой личный ящик, не рабочий. Я и сам уже собирался это сделать, но мне предложили круглую сумму за молчание. Я повелся. И оказался здесь.

– Мне очень жаль…

– Оставь эти фразочки при себе… Зайдешь в любое интернет-кафе, откроешь в моей почте черновики и отправишь последнее письмо.

– Что будет с тем, на кого вы собирали компромат?

– Он получит по заслугам. По закону. И по совести. Которой мне не хватило.

– Я согласна.

Он заставил Варю несколько раз повторить логин и пароль. Когда Скалкин удовлетворенно кивнул, Людмила осмелилась отлипнуть от стены.

– А мне вот на этот подоконник, – уборщица показала на тот, что был ближе к Вариному столу, – положишь в горшок сухие корни кустарниковых роз. Чтоб разных цветов…

– Хорошо.

– Если не сделаешь, я превращу твое посмертие в вечный ад. Теперь ключи! – Скалкин подошел ближе.

– Куйгорож, отдай!

Связка тяжело упала в раскрытую ладонь Скалкина.

– Идите. Погодка что-то портится. Не по ваши ли вайме?

Людмила испуганно посмотрела на небо и ойкнула.

– Бегом! – заорал вдруг Скалкин, и Варя бросилась наружу.

Когда они выскочили на крыльцо, водитель уже завел двигатель.

– Чего вы так долго? Я уже уезжать хотел.

– Мы пробыли намного меньше, чем договаривались. – Варя быстро залезла внутрь. Куйгорож влетел в открытое окно.

– Ты это видишь?

– Вижу. Гроза?

– Гроза-а-а… – Парень резко вывернул руль, и маршрутка выпрыгнула из переулка.

– По ваши души живехонькие гроза. Почу-у-уяли…

– Вы можете по-нормальному сказ-зать?! – Варя чуть не прикусила себе язык от тряски.

– Это стая алганжеев. Слыхала про них?

Варя вспомнила существо из бани и содрогнулась.

– Видела одного.

– И как? Хорош? То-то же! Вот это они. С-сотни таких красавчиков. – На слове «сотни» водитель выжал педаль газа.

Куйгорож, метнувшись Варе на колени и распушив оперение, стал изображать, как клюет алганжеев.

– Знаю-знаю. Ты будешь меня защищать. – Она погладила его по голове.

– Не защитит! – Водитель посмотрел на тучи в зеркало заднего вида. – Слишком много их. Надо успеть добраться до выхода, пока не напали.

– А что они, кстати, могут мне сделать? Тело-то не здесь.

Водитель хмыкнул.

– Ты думала, они к телу присасываются? Не-а. К вайме! Она для них как вход. Чем слабее вайме – тем им проще присосаться. А твою тоску за версту видать.

Варя посмотрела на небо. Серая туманная масса превратилась в черную и опускалась все ниже к земле.

– Можно еще быстрее?

– Я стараюсь.

– А на вас они могут напасть?

– Могут, но это вряд ли. Большинство жителей Тоначи для них – отработанный материал. Но проверять на себе как-то не хочется.

– Если они ко мне присосутся, то я не проснусь?

– Хм… Не знаю. Если сразу много, то вряд ли очнешься. Умрешь во сне, скорее всего. Если только парочка, то унесешь с собой. Ну а там… как повезет. Смотря каких подцепишь. Тут такие экземпляры есть – даже птичке твоей не склюнуть.

Черные клубящиеся облака коснулись земли и, подобно селевому потоку, потекли по улице, по которой двигалась маршрутка. Водитель резко свернул в проулок.

– Тут быстрее. Приготовьтесь! Когда скажу, откроете дверь – и бегом в метро!

Варя сжала кулаки. Куйгорож вцепился в ручку двери.

– Я могу вас как-то отблагодарить? – опомнилась Варя.

– Вы честно заплатили за проезд. Ну что? На счет три!.. Раз! – Маршрутка вырулила на тротуар. – Два! – Заскрежетали шины, и машина начала тормозить. – Три!..

Куйгорож рванул хвостом дверь, выпустил Варю и, обогнав ее, помчался к спуску в метро, освещая путь.

– Удачи! – раздался крик водителя.

Варя на секунду обернулась и увидела, как остановка, маршрутка и самый воздух растворяются в черном селе. Не помня себя, она понеслась вниз, вцепившись глазами в спасительное оранжевое пламя верного Куйгорожа.

Куйгорож

Куйгорож чуял их давно. Не столько чуял, сколько чувствовал. Это как опустить руку в спящий улей и ждать, что будет. Одно движение – и тебя облепят жалящие тельца. Для алганжеев Тоначи и было таким ульем. Логовом тех, кто нападает трусливо, пока живые спят, а их вайме гуляют между мирами. Темными чертогами существ, которые ищут слабину и всегда находят ее. Даже в самых сильных духом.

Никто не говорил Куйгорожу об этом. Он просто знал, и все тут. А еще твердо понимал, что с алганжеями его что-то связывало. Старый долг? Незакрытый счет? Месть? Память скрывала от него их историю, но сердце подсказывало, что ему надлежит ненавидеть алганжеев и уничтожать их.

Ненависть – животная, колкая – требовала остаться и принять безумный, неравный бой. Страх за Варю гнал обратно к сумрачным переходам и ползущим лестницам, которые она назвала странным словом «эскалаторы». Варин осколок Тоначи выглядел безликим и безрадостным, как если бы в нем отразилось только самое серое из ее жизни. Неужели хозяйка и вправду существовала вот так? Или же весь Средний мир стал таким?

Куйгорож силился вспомнить, когда и кто пробудил его в последний раз, до Вари, но безуспешно. Его внутреннему взору по-прежнему представала одна мешанина из лиц, мест и времен. Отправляясь в Тоначи, он надеялся увидеть свой осколок, отражение того, кем он был. Но даже здесь, в Подземном мире, совозмей, видимо, числился лишь довеском к хозяйке и потому оказался в ее осколке. Варя нажила себе пока только безутешное серое Тоначи. Он же не заслужил никакого.

Как бы то ни было, хозяйку надо было выводить любой ценой. Поймай ее алганжеи, и от нее ничего не осталось бы. Скалкин вскоре превратил бы Варю в безвольную тень самой себя – такую, как Людмила. У той из желаний – только цветы да чистые полы. Нет, пусть лучше уж погибнет он, Куйгорож, – так Варя заодно избавится от убийцы с хвостом, вернется в свое тело и, возможно, сумеет выбраться из Верхнего мира.

Когда перевозчик душ остановился у входа в подземелье, совозмей уже принял решение: если будет нужно, он останется здесь и даст последний бой…

Варя бежала слишком медленно. Подземелье успевало искривляться и наращивать новые ответвления и лестницы, сводчатые потолки и переходы, прежде чем они достигали их конца. Тоначи уже принимало их за своих, не желало отпускать. А может, и сам Масторпаз открыл охоту на заблудшую душу. Позади все слышнее становилось чавканье жижи, грозившей вот-вот ухватиться за Варины ноги, залиться ей в рот, в нос и в уши, залепить глаза, проникнуть внутрь. Совозмей обхватил хвостом ее руку и потянул за собой, заставляя двигаться все быстрее и быстрее.

– Не сюда! – крикнула вдруг Варя и вырвалась. – Это кольцевая, а нам надо на радиальную!

Куйгорож ничего не понял, но послушно развернулся и полетел за Варей. Под потолком и на стенах в конце коридора уже кишели щупальца алганжеев. Стремительно приближались два самых крупных. Совозмей помедлил, прикинул, сколько у них времени в запасе, и нырнул за Варей. Мог бы – подпалил бы тварей, всех и сразу. Но в Тоначи его огонь был холодным и бессильным.

Когда он догнал хозяйку, та стояла с закрытыми глазами посреди сводчатого зала у самого края обрыва, за которым колыхалась темнота. Крикнуть бы: «Они рядом! Прячься!» Но из птичьего горла вырвалось лишь жалкое курлыканье.

– Подожди, Куйгорож. Я пытаюсь вызвать поезд. Это же моя память, мои дороги. А раз так – тут должны ходить поезда, – сказала Варя, не открывая глаз.

На лестницу, ведущую в зал, что-то плюхнулось. Потом еще раз. Два самых быстрых алганжея оторвались от стен и спрыгнули на мраморный пол. Теперь они медленно подползали, перебирая щупальцами. Куйгорож выбрал того, что ближе, взлетел к потолку и, целясь клювом в голову, ухнул оттуда камнем. Щупальца дернулись и сомкнулись над Куйгорожем. Пронзительно вскрикнула Варя. Совозмей изловчился и стукнул алганжея еще раз, хватка тут же ослабла, и он смог высвободиться из слизистой ловушки – как раз вовремя, чтобы одним сильным ударом остановить вторую тварь, гнавшуюся за Варей.

Они едва успели обменяться взглядами, как на лестнице вновь послышались чавкающие звуки. Следующая дружина алганжеев вывалилась на пол черным блестящим киселем и потекла в их сторону. Там, где лежали трупы их сородичей, кисель разошелся на два потока, которые потом снова сомкнулись, и так же быстро устремился дальше. Видимо, гибель собратьев их ничуть не впечатлила.

Со стороны обрыва едва уловимо повеяло чем-то копченым и металлическим. Варины волосы и рубашку всколыхнул порыв ветра, принеся с собой нарастающее громыхание. Хозяйка почему-то улыбнулась.

– Бежим! Сядем в первый вагон! – крикнула она и бросилась вдоль края обрыва.

Варин голос прозвучал почти радостно, как если бы она решила какую-то загадку, и Куйгорож поспешил за ней.

«Вагон» – длинная железная коробка с горящими фонарями на носу и светящимися окнами по бокам – с грохотом вырвался из темноты, пронзительно заскрежетал, остановился и распахнул свое нутро.

– Скорее, заходим! – позвала Варя.

– Осторожно, двери закрываются! – произнес откуда-то сверху громкий голос, едва они успели юркнуть внутрь.

Несколько алганжеев прилепились присосками к окнам и дверям и бессильно скользили по ним. Один успел наполовину протиснуться в последнюю дверь. Махина тронулась и завизжала.

– Заклюй его, а то на следующей станции двери снова откроются! – закричала Варя.

Куйгорожа не нужно было просить дважды. Он подлетел к створкам и пробил насквозь щупальца гада. Ветер оторвал алганжея от двери и размазал по стенам подземелья.

Варя села на одно из многочисленных сидений и обхватила руками голову:

– Двери будут открываться на каждой станции. Если эти осьминоги догадались залезть в другие вагоны, то они попытаются проникнуть к нам на остановках. Ты один, а их так много… – В Вариных глазах стояли слезы. – Не нужно нам было сюда спускаться.

Железяка на колесах замедлила ход. Варя отбежала в начало вагона, а Куйгорож приготовился к обороне. Когда двери открылись, поначалу ничего не произошло. Ветер доносил звуки гуляющего воздуха и шуршание побеспокоенного мусора. Совозмей успел подумать, что, наверное, твари не сообразили, как пробраться к добыче, либо находятся слишком далеко, однако в последний момент в заднюю дверь запрыгнули сразу два алганжея и одновременно понеслись вперед. Времени раздумывать, с какого начать, не было, и Куйгорож набросился на того, который оказался ближе. При первом ударе он промахнулся, но вторым пригвоздил гада к цветной картинке на стене. К красным, синим, серым, зеленым линиям прибавились черные потеки. Промедление Куйгорожа позволило второму алганжею подобраться к Варе. Когда совозмей обернулся, ее короткий крик перешел в захлебывающиеся звуки: дрянь уже пыталась затолкать ей в горло щупальца. Попасть в алганжея, не задев Варю, теперь было непросто. Гаденыш извивался так, что его голова постоянно качалась из стороны в сторону. Куйгорож исхитрился и уцепился за скользкий лоб лапами, прижал многонога к Вариной груди и прикончил его. По панару засочилась черная жижа. Щупальца выскользнули из горла вместе со рвотой. Откашливаясь и хватая ртом воздух, Варя опустилась на пол, прислонилась головой к сиденью. Ее спина судорожно вздрагивала. Между тем вагон снова замедлился. Сколько здесь этих остановок? Куда ведет их Варина память? И ведет ли куда-то? Что, если они все-таки оказались на этой самой «кольцевой» и теперь катаются по кругу?

Варя, точно услышав его мысли, с трудом поднялась и показала пальцем на дверь. Боится, что следующей атаки внутри вагона им не пережить? Или чувствует, что выход близко и пора выбираться? Ее лицо покрыли пунцовые пятна, шея была исполосована щупальцами, из глаз текли слезы. Как она теперь собирается бежать? Куйгорож подлетел к Варе и прижался головой к ее щеке. Она положила ладонь ему на спину, и так, прильнув друг к другу, они доехали до следующей остановки.

Куйгорож вылетел первым, чтобы прикрыть еле переставляющую ноги Варю. Та сразу свернула к эскалатору, ведущему наверх. Из открытых дверей вывалилось несколько алганжеев, которые слились в одну лужу и быстро потекли вдогонку. Дать бой сейчас, чтобы выиграть время для измученной хозяйки? На эскалаторе раздался глухой удар. Потом еще один. Упала в обморок? Совозмей бросился за Варей.

Она с трудом стояла на эскалаторе и время от времени ударяла ногой по стенке. Видимо, пыталась привлечь внимание. Только зачем? Куйгорож обернулся. Черная масса замерла перед первой бегущей ступенькой, а затем медленно потекла по эскалатору, который тут же начал засасывать ее внутрь. Десятки щупалец вскинулись вверх, судорожно цепляясь за ступеньки и друг за друга, и тут же исчезли. Твари поумнее переползли на стенки, однако потери оказались немалыми.

Куйгорож подтолкнул Варю, и она наконец двинулась вперед.

– Где Пферда? – просипела она.

Совозмей жалобно ухнул. Этого он не мог знать. Слишком долго они петляли по подземелью, убегая от черной жижи.

Добравшись до самого верха, Варя замешкалась. Левая сторона длинного коридора, в котором они оказались, заканчивалась новым эскалатором, ведущим обратно в подземелье. Правая – выходом в город. Варя из последних сил бросилась налево. Они успели свернуть на эскалатор, прежде чем стая алганжеев оказалась в коридоре и заметила их. Держась за поручни, Варя зашагала по ступенькам, как если бы впереди маячила долгожданная цель. Куйгорож уже начал надеяться, что им удалось оторваться, когда с десяток алганжеев, видимо, раскусивших подвох, появились наверху и тоже устремились вниз, вдоль эскалатора, предусмотрительно держась подальше от бегущей ленты. Куйгорож, защищавший Варю со спины, едва разобрал бормотание:

– Пферда, Пфердочка, услышь, забери нас обратно!..

Алганжеи приближались, а эскалатор все не заканчивался. Отстоять Варю здесь было едва ли возможно. Где же ты, Пферда? Только лошадь – мертвая ли, спящая ли – может проводить вайме в Тоначи. Только лошадь может вызволить их из Тоначи. Куйгорож посмотрел вниз и различил светлое пятно. Мираж? До них донеслись ржание и стук копыт. Ждет, милая!.. И в это же мгновение его горло сдавило, точно веревкой, дернуло вверх и в сторону, ударило с неимоверной силой. Угасая, он успел сказать лошади так громко, как только можно, без слов: «Уходите без меня!» И прежде чем его глаза сомкнулись, он увидел, как Варя запрыгивает на спину Пферде, озирается, отчаянно тянет к нему руку, но лошадь отталкивается от мраморного пола, вдруг ставшего лугом, и уносит ее прочь.

Варя

Прямо с дважды пронзенного неба, со взмыленной лошадиной спины, из ветра и шума Варя вынырнула обратно в теплую баню, в свое стонущее от боли тело. Закашлялась до рези в легких, до колких слез. Попыталась сказать, спросить – из горла не удалось выдавить ни слова.

Люкшава сунула ей кружку:

– Пей!

Теплое травяное питье остановило приступы кашля.

– К-к…

– Он еще не вернулся, – отвела глаза Люкшава.

Варя осмотрелась и поначалу не нашла его взглядом. Куйгорожа перенесли с лавки на пол, и теперь его закрывали от нее спины Сергея и Алены. Сергей ритмично нажимал ему на грудную клетку. Алена припадала губами ко рту Куйгорожа в промежутках.

Искусственное дыхание. Почему?

Банява стояла лицом к выходу из бани и дрожала всем своим маленьким телом, точно от непомерной натуги. Влажные волосы укрывали ее до самых колен, волновались мелкой рябью, отзываясь на каждое движение.

Сергей убрал руки с груди совозмея. Алена вопросительно посмотрела на него. Тот покачал головой.

Варя попыталась подняться с лавки и чуть не упала: непослушные колени подкосились. Люкшава успела подхватить ее и усадила обратно.

– Мне на-до… к не-му…

Варя опустилась на четвереньки и подползла к Куйгорожу. Бледный, в бисеринках пота на лбу и груди, с приоткрытыми лиловыми губами, он казался утопленником, выброшенным на берег. Она судорожно засипела, вцепилась в плечо Куйгорожа и начала трясти.

– Варь… – Сергей мягко перехватил ее руку.

Она вырвалась, оттолкнула и его, и Алену, тряхнула Куйгорожа изо всех сил. Его голова безвольно откинулась назад.

– Варя… Оставь его. Люкшава, скажите ей…

Варя прижалась щекой к лицу Куйгорожа и, преодолевая боль в горле, шепнула:

– Приказы… ваю… вернуться… ко мне…

Все замолчали. Только поскрипывали половицы под дрожащими босыми ступнями Банявы. Она тоже боролась. Если богиня не сдалась, значит, еще есть шанс.

– Вернись. Это… при… каз…

Варя закрыла глаза, обняла Куйгорожа. Плакать было нельзя. Не время еще. Слишком рано.

«Вернись, – сказала она ему без слов. – Обернись огнем, улети птицей, уползи змеей – и вернись. Ты – Куйгорож. Я – твоя хозяйка. Вернись».

– Варенька…

«Вернись. Беги на мой голос, я тебя зову. Без тебя мне не справиться, не выбраться».

– Не трогайте ее, – строго одернула кого-то Люкшава.

«Вернись, пожалуйста, нет никого у меня ближе тебя…»

Куйгорож

Куйгорожа скрутило в тугой комок, не дававший алганжеям проникнуть внутрь. Совозмей то погружался в черное болото, то выныривал. В болоте было страшно. На поверхности – больно. Болото звало его сотнями голосов, которые он теперь узнавал. Вот Ордан-дурак. Все золота себе просил, а соседям – беду. Сам от той беды и сгинул. Вот Ушмай, что все о почестях пекся, драться любил, плечом к плечу вместе с ним рубиться заставлял. Сам в таком рубилище и погиб. Вот Ризоват, покоя не знавший, покоя никому не дававший. Шутки да ловушки на уме у него были. Сам в свою ловушку и угодил. Вот Налет – руки кровью обагрять, жечь и разрушать вынуждал. Сам в пролитой крови утонул. Лоштан, Чака, Кижай, Анатолий, Макар… Всех вспомнил Куйгорож, сам раскрутил карусель из мерзких личин – стяжателей, предателей, убийц, прелюбодеев. И всем им был Куйгорож помощником, подельником. Их голоса теперь его звали, перекрикивали друг друга, затекали в уши, тянули на дно. А он захлебывался в собственном ужасе от того, каких страшных дел его руками хозяева натворили. Слушал, слушал против воли, плыл через силу наверх, поднимался, хватал ртом воздух и точно обжигал им легкие. На эти пару секунд голоса замолкали, их заглушала острая, игольчатая боль. Как тут не нырнуть обратно? Но стоило погрузиться в черные вязкие воды, как голоса вновь оглушали его.

Лишь один звучал откуда-то сверху, а не со дна. Едва уловимый, обещающий тепло и радость. Чей? Ведява ли над ним тешится? Вирява ли косы полощет и поет? Куйгорож замер. Добрая хозяйка нашлась? Нет, и эта приказывает, никого в нем, кроме своего слуги, не видит. Замотал головой, нырнул обратно, чуть не обезумел от многоголосицы, снова вынырнул… Не так стала хозяйка звать, теперь о помощи молит… Только ведь многие молили, а потом обманом выгоды себе добивались. Нырнул, вынырнул, опять послушал сквозь боль.

«Вернись, пожалуйста, нет никого у меня ближе тебя…»

Варя

Варе показалось, что она услышала глухой удар, точно из-под земли. Алена ахнула, кто-то рухнул на дощатый пол. «Банява», – подумала Варя. Если богиня сдалась, значит… Она сильнее обняла холодного Куйгорожа и застонала. Не берегла, не ценила, не так звала, не так просила, не спасла. Даже не поплакать теперь в голос – только сипеть ей и осталось.

– И у меня… никого… – мягкая рука погладила ее по голове.

Она приподнялась. Перед глазами все расплывалось, туманилось, как сквозь прозрачную слюду, но она увидела их – два слабых золотых огонька, загоревшихся из-под полуоткрытых век Куйгорожа. И в ту же секунду под ее ладонью снова ударило, толкнулось. Могучее сердце завелось, погнало совозмееву кровь.

Он привстал, зачем-то поводил дрожащими пальцами над Вариной головой, затем – напротив шеи, груди, живота и лишь потом успокоился, глубоко вдохнул, выдохнул и обнял ее.

Кто-то всхлипнул.

– Вот сукин сын! – чертыхнулся Серега. – Мертвяком же лежал!

– Банява-матушка, сюкпря… Батюшки! Ей же тоже помочь надо, – спохватилась Люкшава. – Давайте-ка ее перенесите повыше и жару поддайте!

Куйгорож хотел встать, но Сергей остановил его жестом. С легкостью поднял маленькое тело Банявы, густо покраснел, увидев оголившуюся круглую грудь.

– Клади, Сереженька, да ступай! Я попарю ее. И вы тоже, давайте-ка, потихоньку выходите, я теперь матушке-Баняве нужна, – засуетилась Люкшава.

Куйгорож с трудом встал, подкинул дров, развел огонь щелчком пальцев. Пламя тут же заплясало.

Прежде чем выйти, совозмей поклонился:

– Сюкпря, Банява-матушка! Спасибо, Люкшава! Не дали сгинуть.

Банява лишь слабо моргнула в ответ. Люкшава кивнула.

Варя молча поклонилась обеим и тихонько вышла вслед за Сергеем, Аленой и Куйгорожем на свежий воздух.

В дом идти не хотелось, да и сил не было. Она села на лавку у бани и привалилась к бревенчатой стене. Звезды отсюда казались такими же яркими, как и с крыши. Интересно, как это так получается: и в Верхнем мире их видно, и в Среднем. Хотя здесь они определенно крупнее.

Куйгорож сел на траву подле лавки, прислонился головой к ее ноге. Варя запустила пальцы в его волосы – совсем человеческие, почти без перышек. Или Танечка так постаралась?

– Таню… ша… – шепнула она.

– Сейчас пойдем обратно. Не волнуйся, ее же Леська сторожит, – успокоила Алена.

– Голоса у тебя нет, не хочу мучить зря. Ты только одно скажи: узнали, где выход отсюда? – спросил Сергей.

Варя отрицательно помотала головой.

– Н-да. Спасибо, что живы остались… Ну и как оно… там?..

Варя показала большой палец и повернула его вниз.

– Я так и думал.

По земле зашуршало. Алена, вскрикнув, отскочила.

– Это я, – отозвался Куйгорож. – Мне дело надо.

– Тоначи Тоначами, а дела по расписанию! – хмыкнул Сергей.

– Танечка, кстати, днем кашеварила. Горох в гречку насыпала. Принесу? Попросишь разобрать. Поговорите хоть, – предложила Алена.

Варя кивнула.

– Ну, а я спать. Хватит с меня на сегодня и разговоров и… – Серега осекся и, не оборачиваясь, ушел вверх по пригорку.

Алена поторопилась за ним:

– Я сейчас. Ждите, ребят.

Варя и Куйгорож сидели и слушали, как затихают шаги Алены и Сергея. Из бани доносилось мерное бормотание знахарки. Время от времени можно было уловить голос Банявы – видимо, и она пришла в себя, набиралась силы.

– Матушка до последнего держала переход для меня. Верила.

– И… я…

– Знаю. Я тебя слышал. То, что ты сказала в конце… это правда?

Варя кивнула.

– Спасибо… за все…

Куйгорож вздохнул.

– Я многое вспомнил там, Варя.

– Что?

Куйгорож помолчал, а затем отстранился от Вари, закрыл глаза и запел:

Нет дорог до березоньки-келуня,

Коли ты туда пойдешь –  не буди меня.

Ты совы гнездо тревожить не смей,

А не то проснется сам Совозмей.

У него глаза чужие, совиные,

В жилах кровь его дурная, змеиная.

Ты теплом своим его отогрей,

Станет верным рабом Совозмей.

Он хоромы построит богатые,

Он луну тебе достанет рогатую,

На мгновение забудешь о нем –

Разорит он богатство огнем.

Нет дорог до березоньки-келуня,

Коли ты туда придешь –  не люби меня.

И любовь мою будить ты не смей –

Ведь любимую убьет совозмей.

Варя слушала, и, пока баллада лилась в темноту, по ее лицу сами собой заструились слезы. Догадывалась ли она? Пожалуй, знала. Думала ли она о том, что дальше? Думала, но гнала мысли прочь.

– Куйгорож, я… Мы…

– Завтра поговорим. Тебе надо поспать. – Он поднялся на ноги. – Я слышу Алену.

– Кто так красиво пел? – крикнула та издали, гремя какой-то металлической посудой. – Прям романтика у вас!

Алена спустилась по склону и поставила на лавку два тазика: один с крупами, другой – пустой.

– Вот. Дельце хорошее! А то у нас тут продукты не магазинные.

Куйгорож выжидающе посмотрел на Варю.

– Выбери горох из гречки, пожалуйста, – прошептала она. – Спокойной ночи.

– Скучные вы! – фыркнула Алена.

– Поможешь? – Варя подхватила ее под руку.

– Ну пошли, как скажешь… – Она украдкой обернулась на Куйгорожа.

Поднимаясь по склону, Варя прикусила губу, чтобы не разреветься.

В пустой таз посыпался горох.

Легенда о Куйгороже

Это было еще до того, как новый Бог отодвинул небо подальше от людского мира и Тоначи. Свет тогда еще мешался с тьмой, живое – с отжившим, вечное – с бренным, человеческое – с животным, да и зло пополам с добром ходило. В те туманные, младые времена родился Куйгорож с горячей птичьей кровью и холодным змеиным сердцем, в пестрых совиных перьях и с мерцающим хвостом полоза.

Милость была совозмею оказана великая: умел он и летать под небом, и ползать под землей, а в человечьем обличье и ходить мог. Даром наделен был славным: огонь остужал, огнем обращался – наравне с Толавой пламенем повелевал. Куда хотел, туда и летел. Разозлится, крылом поведет – целый лес или село спалит. Возрадуется – костер разожжет для заблудившихся, каши наварит, дичь до хрустящей корочки поджарит. Боги его уважали, люди жаловали, а в Подземном мире побаивались.

А еще умел Куйгорож, обратившись в огненную сову со змеиным хвостом, алганжеев, что в Тоначи гнездятся, губить. С них-то все и началось.

Масторпаз – бог Подземного царства – поручил алганжеям болезни на живые существа насылать. Не всем же долго жить – так и равновесие в царствах мертвых и живых нарушиться могло. Только не на шутку алганжеи разошлись: за детей малых да зверят взялись, пощады не зная. Не стерпел Куйгорож – вмешался. Алганжей – что цыпленок, только со щупальцами. Присосется к человеку или зверю – высушит, вымучит, силу вытянет, так что тот посинеет и помрет. А Куйгорож, сова наполовину, обернется огненной ночной птицей – и давай этих цыпок клевать. Иной раз прямо с человека и снимал.

Стали алганжеи Масторпазу жаловаться. Дескать, не дает нам Куйгорож свое предназначение исполнить. Разгневался Масторпаз, охочий до гостей в своем царстве, пригрозил Куйгорожу раньше срока к себе забрать.

Струсил Куйгорож. Долго наблюдал, как алганжеи куражились, не вмешивался. А однажды вечером бабу с дитем больным в лесу увидал. Та из села в село шла. К ворожее ходила – да без толку. На ребенке немой алганжей висел – язык его сосал, даже плакать не давал. Куйгорож гада сразу заметил, руки заломил от ярости.

Баба веток набрала, Виряву – леса хозяйку – поблагодарила, костер давай разжигать. Да все не займутся ветки. Совозмей и подбросил ей огоньку. А она в пустоту улыбнулась и молвила: «Сюкпря тебе, Куйгорож, защитник ты наш, помощник» – и поклонилась. Тут алганжей малого давай крутить от злости, а совозмей не выдержал – клюнул упыря по башке, да и полетел к Виряве-матушке заступничества просить.

У Лесной хозяйки на алганжеев тоже зуб был: они зверей губили, не давали детенышам света увидеть.

– Пособи, Вирявушка, – взмолился Куйгорож, – подскажи, как мне силу великую и бессмертие обрести, чтоб с Масторпазом на равных сразиться?

– Масторпаз роднёй мне будет. Не могу я против него пойти. Держи путь к прародительнице нашей – Великой птице Иненармунь. Если кому такое знание и дано, то лишь ей, – был Куйгорожу ответ.

Полночи искал совозмей владения Великой птицы и к утру вышел к березе на одиноком холме посреди поля…

Иненармунь почувствовала Куйгорожа за версту: «То ли птица, то ли змея… Горячая кровь, медленное сердце. Совозмей пожаловал».

Вытянула шею, раскрыла крылья. У кромки леса, опаленного первыми лучами солнца, появилась золотая тень. Она росла, приближаясь, и вскоре Великая птица различила огненное оперение, хищный клюв и чешуйчатый хвост совозмея. У подножия холма упал он на землю, гася огонь о росу, и поднялся из густой травы в образе сына человеческого. Зоркие совиные глаза сразу нашли Иненармунь среди ветвей Вечной березы. Поклонился он, гибкими прыжками взобрался на холм и остановился с опущенной головой. В утренней тишине она слышала, как стучит его могучее сердце – редко, но сильно. Куйгорож пришел издалека и по срочному делу.

– Шумбрат, Куйгорож. Что привело тебя к Великой птице?

– Шумбрат, Иненармунь, праматерь всего живого! Масторпаз и упыри-алганжеи нарушают равновесие, истребляя людей и зверей, не щадя младенцев и детенышей. Масторпаз им потакает и грозится погубить всякого, кто поперек встанет. Меня послала к тебе Вирява, твоя плоть и кровь. Дай совет, как обрести бессмертие и великую силу, чтобы сразиться с Масторпазом на равных.

Иненармунь вздыбила перья на голове, качнулась и слетела вниз.

– О благородном деле говоришь, совозмей. Только плата за такие дары будет высокой. Готов ли ты заплатить?

– Готов! – ответил Куйгорож, не поднимая золотых глаз.

– Тогда держи. – Иненармунь изогнула шею и положила перед ним переливающееся яйцо. – Здесь твои сила и бессмертие. И здесь же – твои смирение, служба и проклятие. Будешь ты отныне рабом всякому, кто согреет тебя живым теплом. Станешь его защищать и выполнять все поручения. Пусть твои хозяева будут справедливыми и добрыми – и в мире воцарится порядок. Если же попадешь в руки подлеца – станешь бесчестные дела за него творить, боль и тоску всему живому прибавлять.

– Есть ли избавление от такого хозяина? – прошептал Куйгорож.

– Есть. Ты сможешь убить его, как только он забудет дать тебе новое дело, и вернешься в яйцо, чтобы возродиться и служить другому.

Куйгорож помолчал в раздумье.

– А если… если дело будет мне не под силу?

– Тогда яйцо само заберет тебя обратно. И так будет продолжаться до тех пор, пока…

…Поднялся жуткий шум, раздался страшный вой, закачалась сама Великая береза, застонала земля, и мерцающее яйцо втянуло Куйгорожа. Не услышал он пророчества до конца, не узнал своей судьбы.

Вскоре очнулся совозмей в руках женщины, младенца которой спас от алганжея. Стала она его первой хозяйкой – справедливой и доброй. Благодаря ее приказам много алганжеев истребил Куйгорож, ослабил Масторпаза, восстановил равновесие. Только люди не оценили. После смерти первой хозяйки узнали способ возродить совозмея, а потом и новых куйгорожей из совиных яиц пробуждать научились, стали их руками зло творить, равновесие шатать. Ключ от беды обрели, да тем ключом другую беду отперли.

Оттого-то и сделала Иненармунь жизнь совозмеев совсем короткой, а людей наказала: как только человек – плохой ли, хороший ли – не успевает придумать Куйгорожу задание, проклятие заставляет слугу убить своего хозяина, уничтожить все созданное для него и исчезнуть, если только хозяин прежде не догадается дать невыполнимое дело.

А как проклятие то снять, говорят, и сама Иненармунь уже не припомнит.

Глава 14. Медвежья услуга

Куйгорож

Куйгорож сидел на крыльце избы и смотрел в бархатную темноту. Заносить внутрь тазы – один с горохом, другой с чистой гречкой – он не стал, чтобы никого не разбудить. Стояла мягкая тишина, пахло ночными цветами и сырой травой. Вонь старого пожарища, мучившая его днем, почти не чувствовалась. Ночная влага очистила воздух. Однако он упорно вглядывался в сторону леса и беспокойно бил хвостом по истертым деревянным ступенькам. Помимо нарастающего желания попросить новое дело, помимо всего не выговоренного, не доверенного Варе, его смутно тревожило что-то еще.

– Ты чего тут сидишь таращишься? – буркнул сзади Серега. Он скрипнул рассохшейся дверью и на мгновение впустил в ночь полосу домашнего света от масляной лампы, оставленной кем-то в сенях. – О, отделил зерна от плевел?

– Ты же на лавку дрыхнуть первым убежал… Не спится? – не поворачиваясь, поинтересовался Куйгорож.

– За тебя переживаю: как тут зверушка Варькина одна, горемычная? Не ровен час, Бобо унесет, – съязвил Серега и закурил самокрутку.

От кромки леса, начинающегося за заброшенным полем, отделилась темная точка, как если бы один из кустов вздумал прогуляться в одиночестве, поглядеть на звезды. Куйгорож встал, подался вперед. Даже хвост послушался его и замер.

– Че там увидал-то? – спросил Серега.

Вместо ответа Куйгорож запрыгнул на крышу стоявшего рядом сарая. Темная точка, различимая только совиным зрением, увеличивалась и довольно быстро приближалась. «Куст» вышел скорее на ночную охоту, чем на прогулку.

– Боюсь, к нам гости. Буди Варю. Если что, она должна дать мне приказ.

– Дай поспать девке еще хоть пару часов, она вся измотанная! Чего тебе всё враги мерещатся?

Куйгорож по-совиному повернул голову и, не повышая голоса, твердо повторил:

– Буди.

– Тьфу, после Тоначи совсем сбрендил! – Серега бросил в песок недокуренную самокрутку и вошел в дом.

Через пару минут темноту снова полоснуло светом – в дверном проеме появилась закутанная в одеяло, сонная Варя.

– Ты чего? – тихо спросила она.

Куйгорож молча спрыгнул с крыши, пригнулся и подставил Варе спину. Когда она забралась на него, он с разбегу вскарабкался обратно.

– Выпендрежник фигов! – донеслось снизу.

– Смотри! – Куйгорож показал на приближающееся пятно.

– Не вижу что-то ничего, я ж не ты, – зевнула Варя. – Ой, нет, вижу! Бежит! Волк, что ли? Верьгизы-оборотни? – Она сжала плечо Куйгорожа и, резко втянув воздух, закашлялась.

– Крупноват для волка, – возразил Серега, который поднялся за ними по приставной лестнице. – Сам Сыре Овто будет.

Освещаемый луной и оттого призрачный и жуткий, в сторону выжженной деревни действительно бежал медведь. Он двигался тяжело и грациозно одновременно, оставляя за собой дорожку примятой гигантскими лапами травы. Слух Куйгорожа уже различал глухие удары по земле, а ноздри чуяли острый запах взмыленного зверя.

– Издалека бежит… – сбросил с себя оцепенение совозмей. – Варя, прикажи защищать тебя!

– За… защити меня, Куйгорож! – отозвалась Варя, крепко держась за него и не отрывая глаз от тени Сыре Овто.

От этих слов по телу Куйгорожа прошла горячая волна, мышцы напряглись, налились свежей силой. Он быстро спустил Варю:

– Оставайтесь в доме, что бы ни случилось. Закройте все двери и ставни. Я подопру их снаружи бревнами.

– Оставайтесь? Мне тоже, что ли, в крепость? – возмутился Серега.

– Да, и побыстрее! Он совсем близко. Внутри девушкам тоже может понадобиться защитник. Возьми топор!

На этот раз Серега не стал пререкаться, схватил с поленницы топор и вслед за Варей вбежал в дом. Куйгорож же начал таскать нераспиленные бревна, играючи воздвигая деревянную преграду. Не прошло и пары минут, как он молнией взвился на крышу избы и распластался по ней. Мгновение спустя из-за сарая показалась морда тяжело дышащего зверя. Он что-то держал в пасти. Сыре Овто немного постоял, настороженно втягивая воздух, потом двинулся к избе и, издав раскатистый горловой звук, поднял глаза. Куйгорож поймал его тяжелый взгляд. Поняв, что прятаться не имеет смысла, он медленно встал, показал пустые ладони и склонил голову в знак приветствия.

Медведь, поднявшись на задних лапах, вытянулся во весь свой гигантский рост. Седая голова Сыре Овто оказалась вровень с крышей. Куйгорож осознал, что недооценил противника, и невольно отступил. Острый запах, уже давно раздражавший ноздри совозмея, стал невыносимым. Куйгорож сглотнул и усилием воли заставил хвост не дергаться. Неуклюже переставляя мощные лапы, Сыре Овто приблизился к крыльцу и положил на резной навес круглый предмет. Куйгорож не сводил глаз с медведя и не двигался, едва сдерживая нарастающий внутри порыв.

Сделав пару шагов назад, непрошеный гость поклонился, пригнув могучую шею к груди.

– Чем обязаны, Сыре Овто? – спросил пораженный Куйгорож.

Медведь грузно опустился на передние лапы, подняв облако песка; раскрыл пасть и изрыгнул:

– Примите или догоните!

Разворачиваясь, он задел своим мощным туловищем сарай, несколько раз потряс мохнатой мордой, а потом издал то ли победный, то ли угрожающий рык. Седая шкура отражала лунный свет тысячами отблесков. На мгновение Куйгорожу даже показалось, что этот жуткий зверь был лишь призраком, капризом звездной летней ночи, но уже через секунду медведь оттолкнулся лапами и понесся обратно по направлению к лесу – живой, опасный и дикий Сыре Овто.

На деревянном навесе остался лежать каравай с выемкой посередине. В ней поблескивала янтарная тягучая жидкость. Куйгорож принюхался, обмакнул палец, с опаской сунул его в рот…

– Примите или догоните… – прошептал он, хлопнул себя по лбу и спрыгнул. Его руки, точно сами по себе, начали проворно отшвыривать бревна, теперь казавшиеся ему не тяжелее прутьев. – Открывайте быстрее! – Он заколотил в дверь, сдерживаясь, чтобы случайно не вышибить ее.

Из сеней выбежал Сергей и прикрыл собой Варю. В комнате заплакала Танечка, зашикала Алена.

– Каравай принес. Посередине – вот…

Сергей потрогал пальцем тягучую жидкость, облизнул.

– Каравай с медом… Елки… Это ж… Не может быть…

– Да говорите уже! – не выдержала Варя.

– Сосватали тебя… Кажется… – прошептал Сергей.

– Медведь?! – Варя попятилась. – Этот медведь меня замуж зовет?.. А? Вы чего молчите оба?

Сергей и Куйгорож переглянулись. Первым отозвался Куйгорож:

– Это не жених, а сват приходил, Варя. Но раз сват сам Сыре Овто, значит, и жених из медвежьего рода… Догонять надо в любом случае. Чего мы стоим-то? – Совозмей посмотрел на Сергея.

Сергей покачал головой:

– Ты, может, и догонишь. Да и если догонишь – что дальше? Даже тебе с ним не справиться… Видели мы его сквозь щель в ставнях – это же Годзилла натуральный!

– Зачем догонять? Ушел – и хорошо! – недоумевала Варя.

– По обычаю надо или принять подношение от свата, если предложение устраивает, или вернуть в знак отказа, а свату всыпать как следует, – отозвалась из глубины комнаты Алена.

– Я и всыплю! – зашипел Куйгорож, сжимая кулаки. – Варя, попроси меня догнать его! – Он подошел к ней вплотную.

Варя сбивчиво забормотала:

– Ты что, он же убьет тебя! Какой ты – и каков он! Лапой махнет – и все! Да не пойду я замуж ни за кого – вы что?!

– Это ты там можешь не идти, а здесь свои законы! Попроси меня! Дай мне работу! – Куйгорож кричал в лицо Варе, тяжело дыша. Его тело горело, сердце отбивало бешеный ритм, а хвост стучал по крыльцу, словно отсчитывая оставшиеся минуты.

– Куйгорож… Ты еще слаб после Тоначи. Обратиться огнем пока не можешь. Это верная смерть.

– Сыре Овто – это не стая алганжеев! Я становлюсь сильнее с каждым твоим приказом – разве ты не заметила? Даже если я лишусь тела и уйду в Тоначи… тебе же лучше! Избавишься от меня, и тогда ни тебе, ни мне не придется… – Он осекся. – Варя, просто попроси меня… – сказал он уже дрогнувшим голосом и опустился перед ней на колени.

Варя дотронулась до его склоненной головы, легонько погладила, и от ее прикосновений по коже Куйгорожа пошла мелкая дрожь.

– Будь, пожалуйста, осторожен! – В ее голосе зазвучали слезы. – Догони Сыре Овто и верни ему каравай!

Дрожь, охватившая совозмея, собралась в пылающий комок, взорвалась внутри тысячами искр, и из груди Куйгорожа вырвался воинственный крик. Сквозь резкую боль он почувствовал, как кости начали расходиться в разные стороны, вверх и вширь; как плоть стала растягиваться и утолщаться, как звонко напружинились мышцы рук, ног и шеи. Варя смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в ее зрачках Куйгорож увидел свой преображенный силуэт.

Он схватил каравай, сорвался с места и выбежал из избы, не чувствуя под собой ног. Песок и земля летели из-под его стоп. Куйгорожа переполняли непонятные ликование и предвкушение, и в то же время – острый привкус опасности, ярость и гнев. Чем ближе была фигура медведя, чем громче стучала кровь в висках, тем радостнее и легче ему становилось. Он защитит Варю, он не позволит забрать ее – ни медведю, ни кому-либо другому. Он, Куйгорож, рожденный из совиного яйца, пробужденный человеческим, Вариным, теплом, выполнит еще одно задание, станет сильнее и смелее, чтобы…

Медведь, видимо, услышав или почуяв погоню, резко остановился, развернулся к мчащемуся Куйгорожу, пригнул голову и приготовился атаковать. Совозмей, не сбавляя темпа, летел прямо на него. Сыре Овто издал рык, отозвавшийся по округе раскатом грома, и ринулся навстречу. Метров за десять до столкновения Куйгорож взвился в воздух, в гигантском прыжке перелетел через медведя и приземлился точно за его спиной. Сыре Овто замешкался буквально на секунду, но совозмею этого было достаточно, чтобы вцепиться сопернику в холку.

Медведь взревел, встал на задние лапы и закачался из стороны в сторону, пытаясь сбросить Куйгорожа, но тот обвил хвостом туловище зверя и крепко обхватил руками короткую шею. Чем яростнее брыкался медведь, тем теснее становились змеиные объятия. Словно питон, Куйгорож сжимал кольца хвоста и усиливал хватку гибких рук, сдавливая внутренности и глотку медведя. Наконец медведь стал задыхаться, из пасти пошла пена. Он пошатнулся, закатил глаза и завалился на бок, чуть не подмяв под себя Куйгорожа. Только тогда совозмей разжал тугие тиски. Отскочил, поднял пыльный каравай и сунул его под нос Сыре Овто.

– Варай – моя! – прошипел ему прямо в ухо Куйгорож, победоносно хлопнул ладонью по шкуре зверя, к которому уже постепенно возвращалось сознание, и упругой походкой пошел обратно.

Варя

Варя ждала Куйгорожа на краю выжженной деревни, откуда песчаная дорога петляла по заросшему пастбищу и растворялась у самой грани леса – сизого, дымчатого. Не вернется Куйгорож – кто соберет ей пригоршню утренней росы с бархатных лепестков и молодых пряных листьев? Кто, сидя в ногах, будет перебирать горох с гречкой, напевая что-то древнее и щемящее? Кто повернется на ее голос – гордо и послушно, так, что ни одна мышца во всем теле не дрогнет, кто посмотрит из-под бровей-перьев парчовыми глазами?

Хоть и прислушивалась она к ночному шепоту, перекликам птиц и ветру, хоть и вглядывалась в предрассветную рябь, не заметила, как появился Куйгорож. Моргнула, подняла ресницы – и его фигура выросла напротив. Змеиная чешуя на хвосте переливалась холодным светом, мелкими бисеринками пота была покрыта грудь, легонько покачивались почти черные в темноте, совсем уже редкие перья в коротких волосах.

Варя лишь подумала, лишь мыслью потянулась к нему, как Куйгорож уже раскрыл руки, обнял жарким кольцом, прижался горячей щекой к ее лбу и замер. Так и стояли, осторожно и робко, слушая друг друга – не спугнуть бы, не признаться, не взглянуть, не выдать себя, не оторваться.

Сергей

Их силуэты появились на дороге только под утро. Куйгорож, чью жизнь Сергей вместе с остальными отвоевывал у Тоначи несколько часов назад, вел Варю за руку. Так просто, так легко он держал ее ладонь, что защипало в глазах. Нет, не давала Сергею надежды Варя, но надежда пробивалась сама по себе, сорняком. Не она смотрела на него в обличье Варды – но ее глаза. Не она шептала ему нежности – но ее голос. Хоть не испил он Вариного тела, только пригубил во власти похотливой Варды, все равно руки помнили ее кожу и волосы. А потому не было сил наблюдать, как Варя и Куйгорож, идиоты, как все влюбленные, противятся тому, что очевидно каждому. Как ищут один другого глазами, тянутся взглядами, как кружат вокруг да около. Как идут теперь рука об руку к дому, возвещая этим простым жестом всем и каждому: они наконец поняли то, что должны были.

Варда наказала Сергея дважды, сама того не ведая: и когда превратила в свинью, и когда соблазнила Вариным телом. Второе наказание осталось с ним, точно ноющий шрам на месте глубокой раны.

Что ему теперь было делать? Балагурить и отшучиваться, как он давно привык. Скрывать за цветастым балаганом серое закулисье. Что мог он? Побороть волка? Раздавить алганжея? Догнать медведя? Лошадь запрячь? Толком поговорить с Варей – и то не умел. Высказать бы ей все на эрзянском, который пел внутри и слетал с губ так легко и приятно. Русский – тоже родной и все равно чужой – ворочался во рту крахмалистой картошкой. Начнешь говорить – и сам плюнешь.

Сергей сошел с крыльца и, пока Варя с Куйгорожем его не увидели, хотел было уйти на задний двор, но его кто-то окликнул:

– Пара шобдава![76]

Он так пристально следил за Варей и совозмеем, что не заметил, как во двор зашла знахарка. В руках она держала какой-то куль и бидон.

– Паро валске[77], содыця!

– Вот кургоня[78] вам напекла на завтрак.

– Сюкпря, Люкшава. Сюрприз так сюрприз! – Сергей сглотнул слюну. – Когда успела?

– Да я не ложилась. Сна ни в одном глазу после вчерашнего. Вот тесто и затеяла.

– Банява-то как?

– Чуть не спеклась вместе с ней! – засмеялась Люкшава. – Зато ожила матушка, защебетала под конец.

– Хорошая она.

– Хорошая-хорошая, – согласно закивала знахарка. – Как Варя-то с Куйгорожем? Спят, поди, еще?

– Вон, идут только. Всю ночь гуляли. – Сергей мрачно кивнул в сторону дороги. – Ну, я в дом тогда. Пойдем завтракать с нами, Люкшава!

– Погоди, я с новостями. Скажу и пойду обратно, мне уж обед надо готовить… Отец твой гонца присылал к нам. Просит лошадь вернуть и тебе вместе с ней возвращаться.

– Пферду отправлю сегодня, а сам задержусь. – Сергей обернулся и, точно обжегшись, отвел глаза. Шагнул на крыльцо.

– Сергей! Бидон возьми. Там травяной чай. – Люкшава подошла ближе и заглянула ему в лицо. – От всякой боли сбор. И от сердечной тоже.

Сергей поднялся еще на одну ступеньку.

– Занесешь гостинцы – и возвращайся. На дороге тебя жду. Проводишь? Поговорим.

Он кивнул.

В доме пахло сном и чем-то кислым. Танечка уже проснулась и лежала на коленях у Алены. За сутки девчушка осунулась, под глазами залегли тени. Она тихонечко и как-то бессильно, не по-детски плакала.

– Че у вас тут?

– К маме с бабушкой хочет. Домой.

– Нам бы всем домой. Эх… Нате вам вот чай и кургоня к завтраку. Содыця принесла. – Он вытащил одну ватрушку и откусил.

– А ты здесь разве не дома? Родители твои тоже тут где-то, как я поняла.

– Дом там, куда сердце зовет. А меня оно зовет обратно.

– А чем тебе здесь не нравится?

– Да всем!

– И все-таки?

– Отстань, а! – Сергей схватил вторую ватрушку и вышел.

Уже в сенях было слышно, как снаружи смеется Варя, о чем-то рассказывая знахарке. Он помедлил, с трудом проглотил кусок ватрушки и толкнул дверь.

Женщины беседовали у сарая. Совозмей куда-то исчез.

– А где Горыныч? – крикнул Сергей со ступенек.

– Куйгорожа пришлось отправить за последней малиной. Докучать начал, – улыбнулась Варя.

– Лыбится она. Забудешься – спалит последний дом в этой деревне вместе с тобой и всеми остальными.

– Ты точно успеешь выскочить, – переменилась в лице Варя.

– Плохую забаву ты себе нашла, вот что.

– Не с той ноги встал? Он меня вчера, вообще-то, снова спас.

– Это он умеет. Спасатель наш… Пойдем, Люкшава. Провожу маленько.

Варя тепло попрощалась со знахаркой. Та что-то шепнула ей.

Отдаляясь от дома, Сергей почувствовал на себе Варин взгляд.

– Так че там пишет отец? Что сынок плохо себя ведет? – Сергей пнул песок, смешавшийся с золой и оттого казавшийся серым.

– Если честно, то да, – улыбнулась Люкшава. – Говорит, бежишь опять от своего предназначения.

– Опять двадцать пять… – Сергей остановился. – Ну не хочу я быть тюштяном! Не мое это! У меня одна жизнь. Могу я выбирать, где ее провести?

– Ты услышал зов торамы. Значит, твое.

– Да не слышал я никакого зова! Сколько можно объяснять? Я в тот день вообще случайно в лесу оказался, а там – здрасьте! – Вирява. Она уходила обратно через дуб, меня и засосало заодно.

– Случайно – это как?

– Друг мне позвонил в тот день. Пошли, говорит, проведаем дуб, а то ураган прошел. Ну я и поехал.

– А друг почему так о дубе печется?

– Сын у него дубовенок. Намоленный. Родился, наверное, уж.

Люкшава задумалась.

– А давай-ка… проверим кое-что. Чтоб не оставалось сомнений.

– Если дудеть в тораму, то да, она меня слушается. Это что значит? Все, тюштян я?

– Не про то я. Торама тогда отзывается, когда беда рядом. Ничего это не значит. Знаешь, как сына Тюшти – первого тюштяна – проверяли?

– А, легенда про палку в землю, и чтоб зацвела? На такой эксперимент я согласен. У меня точно не зацветет. От моих рук даже кактусы дохнут.

– Путаешь ты легенды, городской совсем стал, – вздохнула Люкшава. – Доведешь меня до дома, я возьму братину[79] и штатол[80]. Сходим с тобой на ближайший мост. Загорится родовая свеча сама по себе – видать, тебе следующим тюштяном быть.

– Знаю я, у кого это точно получится. Может, его в тюштяны?

Люкшава засмеялась.

– Ты все шутки-прибаутки разводишь… Не трогай ты их, Сергей! Они свою судьбу сейчас решают. Тебе – свою решать. И любовь искать – тоже свою.

Сергей нахмурился, потер потеющую на солнце шею.

– Это так заметно, да?

– Такое не утаишь.

– Далеко до моста?

– От моего дома – час туда, час обратно.

– Больно уж долго…

– Они справятся без тебя. – Знахарка положила ладонь ему на плечо. Сергей раздраженно повел рукой.

– Пошли, ладно.

Варя

Когда Варя зашла в избу, Алена с Танечкой уже сидели за столом и уписывали за обе щеки гостинцы, принесенные Люкшавой. Леська крутилась рядом и повизгивала, но, увидев Варю, как обычно, бросилась к ней и чуть не сбила с ног.

– Тетя Ва-а-аря вернулась! – обрадовалась Танечка.

– Ты как-то раненько. Кофе в постели не успели выпить? – съязвила Алена.

– Ален, при ребенке! – Варя сделала большие глаза.

– Теть Алена сказала, что ты шлындра!

Алена поперхнулась и залпом выпила стакан воды. Когда кашель немного утих, она выдавила из себя:

– Да, я так сказала. Сутки тебя знаю, а ты и в загробном мире побывать успела, и двух мужиков охмурить, и свата отвадить. Когда медведя-то сразила?

– Понятия не имею, зачем я медведям.

– Как зачем? Для продолжения рода их медвежьего. Я, значит, кручусь-кручусь около этого полумедведа, а он сватов к тебе заслал!

– Слу-у-ушай, – оживилась Варя, – так, может, Сыре Овто тебя сватать приходил? А мы его прогнали.

– Вай, вспомнили наконец, что в избе вторая бабенка на выданье! – затянула Алена, изображая местный говор, а потом, уже в своей обычной манере, закончила: – Никому даже в голову это не пришло! Но я тебе вот что скажу: и правильно! Кому я такая нужна? Хоть и без этого осьминога, но все равно больная, после химий-то! Даже медведю, и то – на кой?

Алена бросила недоеденную ватрушку на стол и выскочила из избы.

– Алена! – Варя кинулась за ней.

– Бывайте! – крикнула та в ответ, не оборачиваясь.

За спину она успела закинуть колчан со стрелами.

Варя опустилась на крыльцо. Чего на нее все взъелись-то? Сергей с утра ершился, а потом ушел знахарку провожать. Теперь вот Алена убежала. Догнать бы, да Куйгорож, как назло, долго не возвращается, а Танечку одну не оставишь.

Она зашла обратно в дом. Девчушка, вся перепачканная, облизывала пальчики.

– Куда теть Алена делась?

– Не знаю, милая. Надеюсь, скоро вернется.

– Она в прятки играет, наверное? Ой, а я ее вижу! – Танечка показала за окно и выскочила из-за стола.

Задними дворами, пригнувшись к земле, действительно пробиралась Алена. Варя открыла ставни и высунулась наружу. Алена приподняла голову, приложила палец к губам. Начала подавать знаки рукой, что им надо выбираться через окно, а не через дверь, а потом сделала страшное лицо, обнажив зубы. Медведь вернулся?

Варя подсадила Танечку, а затем выбралась сама. Леська прыгнула за ними следом, тут же прижала уши, ощерилась. Варя взяла ее за ошейник.

Алена поманила их за кусты разросшейся смородины.

– Верьгизы! Надо уходить!

– Ты уверена? Может, просто волки рыскают?

– Точно верьгизы. Я все видела. Там слева от дороги полусгоревший амбар, помнишь?

– Ну.

– Я иду и вдруг слышу: болтает кто-то за амбаром. Смотрю – мужики. Ножи мечут в землю. А потом перепрыгивают. Был мужик – стал волк. Оборотни!

– Они что, среди бела дня обращаются?

– А тебе надо, чтоб именно при полной луне? Давайте быстрее за мной!

– Я боюсь! – захныкала Танечка.

– Тсс! – цыкнула Алена. – Сейчас в прятки играть будем.

– Не хочу в прятки, хочу к маме! – почти в голос зарыдала Танечка.

– Закрой ей рот! – зашипела Алена. – Быстро вон к тому дому, за бревна! Леська, к ноге!

Варя взяла на руки ревущую Танюшку, и они побежали к чернеющему остову избы, у которой передняя стена обгорела и разрушилась лишь до уровня окон. Алена вместе с Леськой прикрывала их сзади.

– Все, засекли нас. Быстрее! – крикнула она, и Варя, изнемогая от усталости и напряжения, прибавила ходу.

Едва они спрятались, как в воздухе просвистела первая стрела: Алена остановилась на полпути и начала отстреливаться. Раздался визг. Глухо зарычала Леська. Варя закрыла Танечке уши.

Через пару секунд все повторилось. К поскуливанию первого волка присоединился визг другого. Верьгизы замешкались. Алена воспользовалась этим, чтобы тоже скрыться за бревнами.

– У меня только пять стрел осталось. Долго не протянем. Когда Куйгорож-то вернется, черт бы его побрал?! Когда нужен – нет его!

– Сколько их?

– С десяток.

Прогал наполовину сгоревшего окна послужил Алене бойницей.

– Они исчезли. Наверное, перегруппировываются, – сообщила она. – Ползите отсюда к следующему двору. Вас не видно издалека. Там отдохнете и дальше побежите. Ясно?

– А ты?

– Буду стрелять, пока не кончатся стрелы. Куйгорож вернется – прикажешь ему меня спасти…

Варя попыталась ей возразить, но Алена замотала головой:

– Даже не спорь! Леську забирайте с собой, а то мельтешит под стрелами. Отправь ее лучше за помощью к Сергею. Вдруг твой совозмей только завтра с ягодной прогулки объявится. – Она криво улыбнулась. – Всё! Погнали!

Алена

Алена удостоверилась, что никто из волков не бросился за Варей, девочкой и собакой, и присела рядом с окном так, чтобы не терять из виду дом, куда отступили волки. Время шло, ничего не происходило. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что Варе с Таней выпал шанс уйти подальше. Плохо – потому что оборотни явно что-то задумали. Наконец со двора выскочили сразу пять волков и помчались в ее сторону. Что ж, пять мишеней – пять выстрелов. Все как раньше.

Алена выпрямилась во весь рост и запустила первую стрелу – в самого крайнего волка слева. Тот кубарем покатился по земле.

«Воу!» – прозвучал в ее голове одобряющий крик болельщиков с давно забытого биатлонного стадиона.

Воу! – еще один оборотень перекувыркнулся в воздухе.

Воу! – она закрыла мишень по центру.

Воу! – черная тарелка сменилась на белую.

«Перед последним не медли», – вспомнились ей слова тренера. Но она уже помедлила.

Мишень неслась на нее на четырех лапах, оскалившись, щуря кроваво-красные глаза. Публика молчала. Аленино дыхание слилось с движениями серого зверя. Пан или пропал. Она выстрелила.

«Воу!» – оглушительно взревела толпа. Алена подняла руки в победном жесте. Теперь – на последний круг, к финишу!

В эйфории она развернулась и побежала, но тяжелая горячая туша навалилась на нее откуда-то сбоку и подмяла под себя…

Сергей

В сенях Люкшава зачерпнула Сергею кружку холодной воды из бочки.

– Давай-ка минуточку дух переведем. Я солнце тяжело переношу, – призналась Люкшава и с блаженством опустилась на лавку. – Кургоня будешь?

– Буду, вкусные.

– Вон под тряпкой лежат. И мне один дай… Сюкпря.

Дом у Люкшавы был совсем маленьким, с низкими потолками, но ладный. Внутри пахло почти как в бане – деревом и травами.

– Одна живешь?

– Одна. Ко мне ж ходят постоянно. Родителям это шибко надоело. После пожара вот мастеров попросила отдельную избу мне справить. Теперь тут и живу, и хворых принимаю.

– Больница тут у тебя, короче. Уютная. Не то что у нас там. – Он неопределенно мотнул головой.

– У нас не так уж плохо… Так, ладно лясы точить! Платок сухой надену, а то этот я пропотела, и пойдем. А ты вон две бутыли наполни водой и в короб заплечный положи. Запаримся по пути.

Люкшава юркнула в соседнюю комнатенку, которая, видимо, служила спальней. Сергей взял пустые бутыли и нагнулся над бочкой. Со дна на него посмотрело его отражение. Зарос, но борода даже к лицу. Похудел и вроде как-то солиднее стал. Чем не жених?

Он наполнил бутыли, сложил их и вышел во двор. В сараюшке кудахтали куры, желто-серыми неуклюжими комочками суетились цыплята. Тихо, спокойно. Может, и к лучшему, если их эксперимент подтвердит, что он тюштян?

– На-ка! Тоже туда клади, в короб, – прервала его мысли Люкшава. Она протянула ему похожую на ладью братину, лоснящуюся, темную от времени, и толстую родовую свечу.

– Там хоть народу не будет? Позориться-то неохота.

– Нет там никого, да и не надо. Ты – эрзя, я – мокша. Загорится свеча – значит, будешь главным над всеми деревнями в ближайшее столетие.

Сергей бережно уложил братину и штатол в короб.

– Пошли, содыця! От судьбы не убежишь. Лучше знать, чем не знать. Так ведь?

Сначала шли вдоль деревни. Потом свернули к реке. Люкшава вела его к ручью, вода в русле которого периодически поднималась – и весной, и после сильных дождей. Недавно там построили мостик, чтобы было сподручнее ходить в соседнее село. По дороге им то и дело встречались рыбаки, спешившие на обед. Люкшаве кланялись, на Сергея смотрели с недоверием. Только один заулыбался и замахал издалека. Сергей не сразу признал в нем Сабая.

– Далеко собрались?

– Зачем спрашиваешь? Теперь удачи не жди! – возмутилась Люкшава.

– А и не нужна нам удача, – хмыкнул Серега. – Мне, может, как раз наоборот надо, чтоб не повезло. Шумбрат! – Он протянул раскрытую ладонь Сабаю.

– Чего делать-то собрались? – поинтересовался тот.

– Не твоего ума дело. Иди куда шел! – огрызнулась Люкшава.

– Пойду, чего гонишь? Я вам новость сначала расскажу. Бабы на рынке сказали, – вкрадчиво начал он, – что медведи сватов к девке местной заслали, а она свату разворот-поворот дала. А сваха знаете кто? Сама Вирява, говорят! О как!

Сергей и Люкшава переглянулись.

– Удивил вас? Во-о-от! Дела-а-а творятся. Ну, бывайте! – Сабай поправил снасти и махнул рукой. – А, и Аленку мне пришлите обратно! Скучно без нее в дозор ходить!

Остаток пути Сергей и Люкшава преодолели молча, торопясь и потея.

Куйгорож

Куйгорож почуял верьгизов еще в лесу. С десяток матерых оборотней прошли здесь четверть часа, а может, и полчаса назад. Раньше, пока у него еще был совиный клюв, он мог бы сказать точнее, но сейчас запахи словно ускользали от него. Мучительно хотелось помчаться обратно, но невыполненное дело его не отпускало. Собирать в этом лесу малину было все равно что рассыпанный бисер в траве искать. Его охватило отчаяние. Сердце чуяло беду, а ноги не повиновались. В заброшенной деревне могло произойти все что угодно, а он куковал в лесу с корзинкой.

В поисках последних переспелых ягод он все дальше и дальше удалялся от сгоревшей деревни. Наконец наткнулся на пригорок в тени, где на кустах краснела целая россыпь малины. Куйгорож мигом наполнил корзину, почуял собственную волю и помчался обратно.

На подходе к дому унюхал Варю с Танечкой, но не во дворе, а поодаль, и сделал крюк. Алена была где-то совсем рядом и, видимо, пряталась. В поле, уже далеко, он увидел белое пятно – Леська неслась в сторону рыбацкой деревни. Ее, видимо, отправили за помощью в его отсутствие. Куйгорож заторопился.

Танечка увидела его первой и чуть не закричала от радости. Варя успела зажать ей рот. Когда он кинул под ноги Варе полную корзину, со стороны дома раздались визги оборотней. Танечка вздрагивала всем телом после каждого звука.

Вскоре стенания верьгизов чуть поутихли, слились в неразборчивое мычание. Куйгорож и Варя переглянулись. Потом послышался крик – высокий и отчаянный. Женский.

– Алена! Это Алена! – прошептала Варя. – Она нас защищала. Беги к ней на помощь! Пожалуйста!

Куйгорож бросился на землю и взвился пламенем. Сверху он увидел, как оборотень терзает Алену, а та отбивается от него рукоятью лука. Он снес зверя одним ударом и испепелил его труп.

Когда приступ ярости ослаб, затушил огонь и ринулся к Алене.

Та лежала на спине и смотрела куда-то вверх. Из шеи струился пульсирующий алый ручеек. Куйгорож зажал его пальцами, и Алена посмотрела на него с дрожащей улыбкой на окровавленных губах.

– Никогда… никогда не попадала во все мишени на последней стрельбе стоя. Промахивалась. А сейчас смогла. – Она судорожно вздохнула. – Как думаешь, мне… дадут веселое Тоначи, совозмей? Я… достаточно хорошо жила?

– У тебя будет лучшее Тоначи. Там ты никогда не промахнешься, лучница. Самые красивые женихи Подземного царства будут бороться за твою руку…

Алена кивнула, заискала что-то глазами, нашла и застыла.

Куйгорож достал из кармана монетки и сунул их в ладонь Алене.

– Отдашь за проезд, лучница, – шепнул Куйгорож, положил ей на грудь лук и закрыл ее еще теплые веки.

Варя

– Не плачь, котенок, Куйгорож нас защитит, – баюкала Варя Танечку. – Он вернулся вовремя, он спасет сейчас всех, он самый сильный.

– Не самый, – раздалось глухое рычание сзади.

Варя обернулась. Ее обдало смрадом из пасти оборотня, и лишь потом она встретилась с ним глазами. Танечка завизжала.

– Уйдешь с нами – оставим девчонку в живых. – Второй оборотень загородил им дорогу. – Считаю до трех.

– Три, – сказала Варя. – Я иду с вами. Только не трогайте ее.

– Тогда забирайся мне на спину, дрянная девка! – Первый оборотень подошел ближе. – Живей!

– Все будет хорошо, сиди тут, жди Куйгорожа! – Варя оторвала от себя дрожащую Танечку.

– Я посторожу ее, не беспокойся, – хрипло засмеялся второй оборотень. – Пообщаюсь с совозмеем заодно про старые грешки.

Варя перекинула ногу через спину волка, зажмурилась от вони, исходящей от жесткой шерсти, с омерзением обхватила шею, и верьгиз гигантскими прыжками понес ее в сторону леса.

Сергей

На берегу ручья, к которому Люкшава привела Сергея, росло несколько молодых деревьев и густой кустарник. Оба с наслаждением зашли в долгожданную тень. Ручей был мелким, но с узким руслом и высокими берегами. В половодье он наверняка превращался в настоящую стремнину. Сергей снял короб, сбежал по крутому спуску, зачерпнул пригоршню воды и, довольно кряхтя, умылся. Люкшава отвесила на берегу несколько поклонов, тихо что-то сказала и подала Сергею полупустые бутылки:

– Набери-ка сначала свеженькой водички на обратный путь, да приступим. Нечего тянуть.

Когда Сергей передал ей обратно полные бутылки, Люкшава вручила ему братину:

– Зачерпни с поклоном воды, сам отпей и мне дай.

Искусно украшенная резьбой чаша с птичьей головкой и хвостом вместо ручек тяжело легла ему в раскрытые ладони. В животе сразу похолодело.

Он поклонился ручью с совершенно пустой головой. Даже молитва никакая на ум не пришла. Ни древняя, ни которая от сердца идет. Только в висках пульсировала кровь, будто от долгого бега. Сергей наполнил чашу на четверть, выпрямил спину и сделал большой глоток.

– А теперь мне! – попросила Люкшава.

Сергей осторожно подал братину и поднялся к Люкшаве.

Та склонила голову, пошептала, тоже отпила и протянула братину обратно. Достала из короба бутылку с пуре, налила немного в чашу.

– Пей. Потом я.

Сергей поморщился. Люкшава опустошила чашу, затем снова передала ему, вынула укутанный в полотенце штатол, бережно развернула и установила по центру влажной от воды и пуре братины. Потом достала кожаный кошелек с кремнем, кресалом, кусочком трута и свернутой стружкой. Ловко высекла на трут искру и, когда тот занялся, раздула огонь, подожгла им стружку и перенесла пламя на свечу. Руки Люкшавы двигались быстро и плавно, несмотря на точность движений; ничуть не боялись огня, словно он не мог ее обжечь.

– Обратимся к твоим предкам. Я буду петь на эрзянском, а ты повторяй.

Сергей сглотнул и кивнул. Люкшава помолчала, набрала воздуха в легкие и завела:

Эрзянь покшт, покштинеть,

Покштянь покшавинеть!

Сырк мерезэ, покштинеть,

Матразь-оймазь киськиненк,

Кепсть мерезэ, бабинеть,

Раужо човаля модыненк.

Вана тердтядызь озксов,

Кши-салонок варчамо,

Пурень-брагань корштамо[81].

Сергей повторял за ней, стыдясь, каким блеклым и слабым казался его голос по сравнению с Люкшавиным, хотя она пела не на родном ей языке. Да и сам себя он почувствовал таким же – бледной копией того, кем мог бы стать. Когда песня закончилась, знахарка задула свечу.

– А теперь иди на мост, эрзянин! Подними братину над головой и перейди на другую сторону. Загорится снова штатол – значит, такова воля богов, что быть тебе новым тюштяном.

Сергей ступил на узкий мостик, вытянул над собой чашу со свечой и прошел несколько шагов. Тяжесть братины утроилась. Мелко задрожали руки, плечи заломило в суставах. Он сделал еще два шага и застонал от боли, сцепил зубы. Едкий пот потек в глаза. Вернуться? Сдаться? Разве у того, кого посещают подобные мысли, зажжется свеча? А если нет – зачем мучиться?

Еще шаг – и мост затрещал под ногами, казавшимися ему теперь пудовыми, чужими. Вдали зашумел лес, горячим воздухом дохнуло на его вспотевший лоб. Неужто ветер и вправду несет пламя? Неужто зажжется штатол? Сергей с трудом оторвал и переставил ногу. Жаркий вихрь взвился вокруг него – вот-вот опалит ресницы. Сергей пошатнулся. Дойти бы, не ударить в грязь лицом – а там будь что будет. Ему мерещилось, что не только Люкшава смотрит на него выжидающим, терпеливым взглядом, но и тысячи других пристальных глаз. Дойдешь или бросишь? Вытерпишь или сдашься?

Его ли это ноша, раз так тяжела она? А если не его, разве не проще вернуться? Он совсем уже не чувствовал ног, будто они вросли в землю пнями. Кисти ныли, плечи выворачивало, но Сергей сделал еще один шаг и достиг середины моста. Острая боль пронзила от макушки до поясницы, точно в позвоночник вогнали спицу. Сергей рухнул на колени, но удержал братину. Нет, не его эта ноша, да только если уж не тюштяном, то хотя бы не слабаком перейти этот мост, достойно и без позора.

Горячий ветер утих и сменился прохладным бризом. Тяжесть разом схлынула, и братина стала почти невесомой. Сергей легко поднялся и быстро завершил свой путь. На другой стороне моста он опустил чашу.

Штатол не горел.

Сергей удивленно взглянул на Люкшаву.

– Остались ли у тебя сомнения, эрзянин? – крикнула она.

Сергей мотнул головой. Он перешел мост обратно и поставил братину на короб.

– Что это было, содыця? Зачем боги испытывали меня, если мне не суждено быть тюштяном?

– Испытания даются не только инязорам, Сергей.

Он посмотрел в глаза Люкшаве, надеясь найти в них оставшуюся часть ответа.

Знахарка улыбнулась:

– Со своим испытанием ты справился как настоящий мужчина.

Сергею захотелось обнять ее, но глаза выхватили белую точку вдалеке, за спиной Люкшавы. Содыця проследила за его взглядом и обернулась.

– Леська! – охнула она. – Что-то стряслось!

Варя

Варя все надеялась, что безумная скачка верхом на волке вот-вот прервется, что Куйгорож нагонит их и расправится с оборотнем. Но лес приближался, а ветер свистел в ушах все сильнее. Зачем и кому она понадобилась? Врагов в лесу у нее немало: Вирява, стая верьгизов, которую они с Куйгорожем обезглавили, лишив вожака, в первую же ночь в Нешимкине, Варда, Бобо, а теперь еще и медведи. Алена рассказывала ей, что полумедведы приходят со своей земли – Овтонь мастор[82], но Сыре Овто бежал со стороны леса. Что могут здесь сделать с той, кто унизила семью жениха, выскользнула из лап одноногого чудища, разрушила колдовство старой ведьмы? Какая месть уготована подельнице убийцы Сыре Верьгиза, дерзкой девке, которая умудрилась разозлить саму Лесную хозяйку? Мысли бились внутри головы, как запертые в клетке птицы.

Сидеть, а точнее – полулежать, на волке было неудобно. Все тело болело, пальцы норовили разжаться. Когда она решила, что лучше уж свалиться на землю, чем скакать дальше, волк замедлил ход. Над ними сомкнулись кроны деревьев, и лес встретил их кристальной тишиной.

– Слезай! – рявкнул верьгиз, и Варя с облегчением скатилась на траву. – Дальше сама. Все прямо и прямо. Не заблудишься, – захохотал он. Просмеявшись, оборотень добавил: – Попробуешь убежать – загрызу. Давно охота, да не дозволено пока.

Варя поднялась и на еле державших ее ногах побрела сквозь кусты. Верьгиз угрожающе рычал сзади, подгоняя.

Где же Куйгорож? Она мысленно попыталась нащупать ту ниточку, которая связывала их, но не находила ее.

Куйгорож

Совозмей взял Алену на руки и понес ее в избу. Не хватало, чтобы зверье изуродовало тело. Он презрительно проводил глазами раненых верьгизов, отползающих от дома. Все выстрелы Алены оказались милостивыми, ни один из них не повлечет за собой смерть: лучница метила в лапы. Не пройдет и пары месяцев, как волчары снова будут рыскать по лесу и строить каверзы как ни в чем не бывало. Лишь та, что даровала этим никчемным шкурам жизнь, никогда уже не встанет на ноги – ни два месяца, ни две вечности спустя.

Он поднялся с ней на крыльцо, толкнул дверь. Никогда уже жених не перенесет Алену на руках через порог избы, но сегодня он, Куйгорож, окажет ей эту честь. Кенкшатя застонал им вслед, заплакал за дверным косяком.

Совозмей уложил Алену на лавку, провел по упрямому ежику ее волос. Ночью, когда лошади уснут, одна из них унесет смелую лучницу в Тоначи. Может, это будет Пферда.

Куйгорож закрыл распахнутое настежь окно, вышел из избы и завалил дверь тяжелыми бревнами. Если кто и захочет зайти – не сразу откроет.

Обостренный после боя слух Куйгорожа уловил тихий, но отчаянный плач. Танечка. Он замер, принюхался, а затем рванул с места. Рядом с малышкой отирался оборотень, а Варин запах поблек и смешался с вонью еще одного верьгиза.

По пути Куйгорож подобрал стрелу, выпущенную Аленой. Очевидно, одному из раненых оборотней удалось выгрызть ее из лапы. Черный остов дома, где тряслась от страха Танечка, Куйгорож обошел так, чтобы приблизиться к зверю против ветра, оставляя собственный запах позади. В ярости бросился он на верьгиза, не успевшего ни услышать мягкие шаги совозмея, ни учуять его, приставил к шее острую стрелу.

– Где Варя? Говори, подлая ты шкура!

Верьгиз тут же брякнулся на спину, обнажив живот.

– И трус в придачу, – брезгливо отстранился Куйгорож.

– Мне только велено передать, – начал оборотень, перевернувшись обратно на брюхо и прижав уши, – что твоей хозяйке предложение от Вирявы-матушки будет. Не тревожь ее владения понапрасну, не мешай.

– Иди доложи своей хозяйке, что Куйгорож, когда-то истребивший алганжеев в ее лесу, был лучшего о ней мнения.

Волк заискивающе кивнул, осторожно поднялся на лапы и засеменил в сторону леса, боязливо оборачиваясь.

Куйгорож подхватил на руки рыдающую Танечку и прижал к себе.

Варя

«Давно охота, да не дозволено пока». Варя прокручивала в голове последнюю фразу, произнесенную оборотнем. Кто мог запретить верьгизу мстить до поры до времени? Очевидно, тот же, кто отправил его за ней. И сделали это явно не медведи, Варда или Бобо. Такой властью обладало лишь одно лесное существо – Вирява.

Когда из орешника выскочили две белки, у Вари не осталось сомнений: Лесная хозяйка решила устроить рандеву и отправила провожатых. Рыжие зверьки побежали вперед, то и дело оборачиваясь. Варя поняла их без слов: надо следовать за ними. На этот раз она не почувствовала ни страха, ни смятения. Срок уговора еще не истек, а если бы Вирява решила нарушить его, давно бы с ней расправилась.

Вирява появилась внезапно: вот не было – а вот есть. Варя сразу узнала ее, хотя на этот раз богиня предстала не в образе старухи. Дородная, белолицая, молодая, хозяйка леса сидела в корнях вывороченного бурей дерева, точно на троне. Широко расставленные зеленые глаза смотрели холодно и надменно. Она медленно расчесывала распущенные волосы – черные, с малахитовым отливом. Тончайший панар отзывался на дуновение легкого ветра, обнажая ее колени. Вот какова ты, оказывается, лесная богиня.

– Шумбрат, Вирява-матушка, – первой произнесла Варя и поклонилась.

Рука богини, державшая грубое подобие гребня, остановилась. Полные губы скривились в усмешке:

– Ты только послушай, Сыре Овто, девка-то на пятый день у нас в гостях разговаривать как положено научилась!

Земля у ног Вирявы зашевелилась, вздыбилась, и Варя увидела, что не земля это вовсе, а древний медведь, чья седая шкура поросла мхом и лишайником.

– Славно говорит, с почтением, – прорычал Сыре Овто.

Вирява отбросила гребень, который тут же подхватили белки, откинула назад волосы и выпрямилась во весь рост.

– Почтение – это хорошо. Может, ты и прав, дорогой сватушка. Может, и сговоримся.

Вирява спустилась со своего трона и подошла к Варе. Смерила ее взглядом, прищелкнула языком.

– Мелковата.

Варя почувствовала себя рабыней на невольничьем рынке, но смолчала.

– Медвежий сын – молодой да глупый – почему-то положил на тебя глаз, Варай. – Богиня выдержала паузу. – Когда узнал, что жить тебе всего неделька осталась, закручинился. Все следил за тобой, на твою смекалку надеялся. Только умишка у тебя, девка, не больше, чем у моих белок. Куйгорожем обзавелась, пол-леса взбаламутила, в Тоначи побывала, а выхода отсюда так и не отыскала. И не найдешь, даже не пытайся! – Вирява хохотнула. – Так вот, просит у меня молодой медведь для тебя милости. Замуж готов взять. Говорит, всякая невеста со старой жизнью прощается, в ней умирает, а в чужой семье заново рождается. Говорит, если я, Вирява, свахой для вас стану, то свое Слово не нарушу, а тебе, девке безмозглой, помирать не придется. Что скажешь?

– Я свою волю высказала, когда свату каравай вернула. – Варя с опаской взглянула на Сыре Овто.

– Свату твой совозмей крепко бока намял, – засмеялась Вирява и похлопала Сыре Овто по шкуре. – Только жених-то настырный. А я, Варенька, страх как настырных люблю! И к медведям у меня слабость. Так что извиняй, пришлось тебя выкрасть, как обычай велит.

– Хороши же у жениха дружки! Дождались, пока мужчин дома не станет, и лишь тогда явились, – вырвалось у Вари.

Сыре Овто глухо зарычал, заворочался, встал на четыре лапы.

– Правду Варай говорит, дурное дело вышло. Новый вожак верьгизов трусоват и приказ трусливый отдал.

– Не к лицу тебе перед девкой оправдываться, тебе, древнему как мир! – повысила голос Вирява.

Сыре Овто помотал головой:

– Кровь пролилась. За кровь – или месть, или прощение полагается. Прости, Варай, что с вашей лучницей так случилось. Наша это вина.

Варя подняла взгляд.

– А что с ней? Что с Аленой?

– Дурни-оборотни весть принесли, что погибла она, вас с малым дитем защищая.

Варя пошатнулась, перед глазами поплыло. Аленушка… Как же так…

– Прости. Тот, кто это сделал, навсегда будет изгнан из стаи. Никто не обмолвится с ним ни словом, никто не придет к нему на помощь до самой смерти…

– А Танечка? Что с ней? – Варя видела и слышала как в тумане.

– Жива! Твой служка с ней, – бросила Вирява.

– Служка? – Туман тут же рассеялся. – Это у тебя, Вирява, кругом одни служки! Следят, гадят, убивают! Куйгорож всегда был моим другом, а стал моим возлюбленным! Да, я отдаю ему приказы, но не госпожа ему!

– Возлюбленным?! – расхохоталась Вирява, и лес засмеялся вместе с ней. – Да ты хоть знаешь, кто такой Куйгорож? Сколько хозяйской и чужой крови на его руках? Моим верьгизам и не снилось! Не человек он, не может быть между вами союза!

– А жених, которому вы меня сватаете, – человек? – закричала Варя, и лес подхватил ее слова.

– Больше человек, чем медведь, и больше человек, чем Куйгорож! – процедила Вирява. – Издревле девушкам считалось за честь стать невестой Овто! На Медвежьей земле будешь жить, как сыр в масле кататься, медвежат воспитывать. Говори, согласна на брак?

– Медвежат? Ты, наверное, забыла, почему я приходила на берег озера со знахаркой в Шимкине, о чем просила Ведяву? – засмеялась Варя.

Лес затих. Вирява опустилась обратно на свой древесный трон.

– Сам с ней разговаривай, Сыре Овто. Надоело пустословить!

Сыре Овто втянул лесной воздух, шумно и долго выдохнул.

– Не жену себе ищет молодой Овто, а мать для своих медвежат. Беда у него стряслась. Умерла его супруга, едва начав второй век отживать. Согласишься – и погибели избежишь, и большую услугу медвежьему роду окажешь, – склонил голову древний зверь. – Девочку с собой можешь взять. Примем ее как родную. Знаем, что сердцем ты к ней привязалась…

Еще тише стало в лесу. Только далекое солнце играло на шкуре медведя, пронзало панар Вирявы, плескалось в ее зеленых глазах, глядящих на медведя сочувственно и тоскливо.

– Мне надо подумать, – тихо сказала Варя.

– Срок тебе на раздумье даем – до заката! – заключила Вирява, махнула рукавом и исчезла.

Древний медведь поклонился, лег в листву и слился с ней, точно и не было его. Остались лишь две рыжие белки. Они прыгнули под ноги Варе и побежали вперед, указывая обратный путь.

Легенда о невесте Овто

Можно ли пропеть все как было, не забыв ни словечка, ни травяного шепота, ни птичьего звона? Ох, нельзя, девоньки, вай! Расскажу, что своими ушами не раз слышала, да не своими глазами видела, по кусочку, как разбитое зеркало, собрала.

Ульяна лежала в беспамятстве, в жарком бреду три дня. Три дня читала над ней ворожея заговоры, три дня сестры обтирали ее и поили ведьпря[83]. Три дня назад ходила Ульяна в лес за сорока травами для отваров. Далеко зашла, как обычай велит, – чтобы петухов родного села не было слышно. Себя не жалела, против солнца перед нужным цветком вставала, чтобы тень на него не падала, целебной силы не лишала. А как вернулась – так и осела во дворе, порога дома не переступив.

Ворожея и лоб Ульяне обдувала, и руки к горячему телу прикладывала – ничего не помогало. Последнее средство осталось у знахарки. Попросила принести нож и самым лезвием у пупа, и внизу живота, и на груди кожу крест-накрест до белых полос продавила, ни капельки крови не пролив. Пошептала быстро-быстро, а потом матери Ульяны наказала:

– Не встанет завтра твоя тейтерь[84] – скажешь мужу, чтоб отвез ее в лес. Видать, осерчала на Ульяну сама Вирява-матушка, допустила к ней алганжея[85]. Если кто его с Ульянки и сгонит, так только Лесная хозяйка, коли простит. А не простит – знать, тейтерьке уготовлено помереть молодой.

Как забрезжило утро, пришла матушка на Ульяну поглядеть да криком крикнула: залегли под глазами любимой дочери черные тени, а кожа стала белой, точно Назаромпаз укрыл инеем. Позвала она тогда мужа, перенесли они Ульяну на телегу, уложили мягко.

– Отвези нашу тейтерьку подальше в лес, чтоб Вирява-матушка ее увидела, когда свои владения обходить будет, – с плачем попросила она.

Тот лишь кивнул, потемнел лицом и тихонько повез дочку со двора:

– Осторожно беги, лошадушка, не тряси нашу Ульянушку…

Завез он Ульяну в дальнюю кереметь[86], разложил снедь, поставил пиво, зажег родовую свечу, совершил молебен: глядишь, помогут предки Ульяне, уговорят Виряву согнать алганжея. Скрепя сердце, постарев за миг на семь лет, оставил тейтерьку любимую в лесу – на милость Лесной хозяйки.

Ульяна открыла глаза, осмотрелась – не в родном она доме, а в чужом, большом, богатом. Не на лавке – на полатях лежит. Чуть пошевелилась, как из сеней юноша появился. Плечами проход закрывает, головой в высокий потолок чуть ли не упирается.

– Шумбрат, Ульяна! – тихо вроде сказал, только от голоса его посуда загремела.

Хотела ему Ульяна ответить, но не смогла: в горло точно песка насыпали.

– Не говори, Ульянушка, рано тебе еще! – ласково сказал, только от голоса его стены ходуном заходили. – Выпросил я у Вирявы тебе прощение, прогнала она алганжея, да много вреда он успел тебе причинить.

Так сказал – ближе подошел, а под ним половицы стоном отозвались.

Ульяна глянула вниз: не ногами парень шагает – медвежьими лапами. Загривок у него бурый, на голове – не волосы, а шерсть густая, шелковистая.

– Овто-батюшка, не губи! – прошептала Ульяна, скатилась с полатей и в ноги медведю упала.

– Какой же я тебе батюшка! – рассмеялся медведь, так что изба кашлем зашлась. – Батюшка со старшим братом за рыбой пошли, а меня с тобой нянькой оставили. – И ручищу протянул.

Ульяна оперлась о его ладонь, зажмурилась от страха: вот сейчас раздавит руку медведь. Для него ее косточки не крепче ореховой скорлупки будут. Только чувствует – кожа-то у Овто голая, мягкая и теплая, как остывающая печка. И бережно держит – будто сонную бабочку. В лицо Овто взглянуть не посмела, так он сам перед ней на одно колено опустился, заглянул под растрепанные волосы. Добрые глаза у него оказались, карие, смеются ласково.

– Не бойся меня, Ульянушка! Не обижу. Никто тебя тут не тронет. Как окрепнешь – провожу домой, коли остаться не захочешь, – прошептал Овто тише ночного ветерка, и от его дыхания повеяло травяным и медовым – что томленый чай после бани.

В сенях загромыхало, заскрипело, затрещало нещадно – то ли два исполина, то ли два медведя зашли. Оба еще выше, еще шире в плечах. Ульяна к печи так и попятилась, а они как загогочут – у избы крыша поднялась да на то же место и села. Младший Овто с добрыми глазами на них цыкнул – крыша опять подскочила.

– Не серчай, Ульянушка, мы народ неуклюжий, громкий, но обидеть – не обидим, – проревел тот, что постарше, с проседью.

– Ты живи у нас, Ульянушка, нужды не узнаешь, а как захочешь уйти – только скажи! – добавил тот, что моложе. – А в лесу Вирявином впредь не жадничай – себе бери, но и другим оставляй.

Стала Ульяна в доме трех медведей жить, сил набираться. Скоро и песни запела, принялась избу убирать, штюрьбу[87] варить, пироги рыбные да малиновые печь. Привыкла она к медведям, а к тому, что с добрыми глазами, больше всех привязалась. Он Ульяну вечерами на теплой спине катал, Овтонь мастор показывал.

Приглянулась Ульяне Медвежья земля. Неспешно и мирно жил здесь народ, нужды не знал, дурного слова не говорил. И медведи-то – больше люди были, чем звери, а тот, что с добрыми глазами, милее сна утреннего Ульяне стал. Вот только все равно тосковало сердце дочернее – к родительскому гнезду звало.

Как совсем окрепла Ульяна, как домой засобиралась, сделался младший Овто чернее тучи.

– О чем грустишь, Од Овто?[88] Почему на спине не катаешь? Видно, дорогой ты выкуп пообещал за мою жизнь? Никак срок расплаты пришел? – молвила Ульяна.

– Нет, не о том грущу. Вирява-матушка попросила за тебя услугу малую: лес сторожить, охотников куда ни попадя не пускать… – ответил Од Овто и со смехом добавил: – И малинник не шибко ломать.

Улыбнулась Ульяна, а сама подумала: «Дешево же Вирява мою жизнь оценила».

– Любит она наш медвежий род, Ульянушка, – произнес вдруг Од Овто, как будто мысли ее прочитав. – Редко нам отказывает. Я и тебя спросить об одном хочу, да только боюсь, что ты-то мне откажешь.

Ульяна вскинула на него глаза и зарделась, словно Чипаз щеки опалил.

– Если это то, о чем я подумала, Од Овто, не так обычай велит спрашивать.

Встрепенулся Од Овто, за обе руки Ульяну бережно взял, словно обратной стороной листа мать-и-мачехи погладил:

– Будет тебе и обычай, и честь, Ульяна! Только мне самому знать надо: люб ли?

– Коли сватов пришлешь, каравай возвращать никого не отправлю!

Ох и свадьба была в Медвежьей стране! На века память о той свадьбе осталась. Пшенную кашу чанами варили, большой лукш[89] пекли, блиновали, пуре рекой лили. Медвежий народ пудовыми пятками всю округу в хороводах да плясках утоптал. Одно жаль: родню Ульяны пригласить не смогли. Не всякому путь в Овтонь Мастор открыт.

Полетели денечки супружеские – дни короткие, ночи длинные. Понесла Ульяна на радость медвежьей родне. Вот только тосковало сердце дочернее, все к родительскому гнезду звало.

– Если здесь родишь, будет для нашего дитяти Овтонь Мастор родной землей, а коли нет – вовеки оба сюда не вернетесь, – качал головой Од Овто, за руку Ульяну брал и ее пальцами слезы со своих щек отирал, на траву ночной росой стряхивал.

Осталась Ульяна в Овтонь Мастор, а когда срок пришел, родила двух сыновей – розовые щечки, медвежьи пятки. Молодой отец малышей на руках носил-миловал. Не успели оглянуться, окрепли медвежата, на ножки встали. Вот только тосковало сердце дочернее – все к родительскому гнезду звало.

– Отпусти меня к матушке и батюшке! Пусть порадуются за меня, успокоятся, – попросила Ульяна.

Медведь помолчал, поцеловал ее в лоб – что шапочкой одуванчика провел.

– Вместе пойдем к тебе домой – не к лицу мужу жену с малыми детьми одну отпускать. Только в мире людском и я, и сыновья наши медведями станем. Не испугается твоя родня?

Ульяна засмеялась, прижалась щекой к его груди:

– Что ты! Я первая на двор зайду, про милость Вирявы, про Овтонь Мастор расскажу.

Напекла Ульяна пирогов, приготовила гостинцев для родных – не с пустыми же руками идти. Уложила в высокий короб – да за плечи Од Овто. Так в путь снарядившись, отправилась с мужем и сыновьями на заветный холм с одинокой березой, откуда начиналась дорога в людской мир.

Путь до того места для каждого свой. Где для Од Овто – шаг, для Ульяны – три. Где для медвежат – прыжок, для Ульяны – в обход. А сверху Чипаз-солнце единственным глазом смотрит, грозит прижать к земле. Долго ли они шли, коротко ли, но выбилась Ульяна из сил.

– Садись, Ульянушка, в короб. А гостинцы вынем. Тейтерька родная важнее пирогов, – покачал головой Од Овто, глядя на сбитые ноги жены, и начал снедь выкладывать.

– Что важнее – то правда. Но оставь хоть парочку – я потеснюсь! – взмолилась Ульяна.

Од Овто усадил Ульяну в короб, в руки дал туесок с пирогами, короб крышкой плетеной накрыл, за спину взвалил и помчался. Трудно ему стало бежать. Только не Ульяна его обременяет, а путь, который он за нее идет, за нее прокладывает. Вязнут лапы на ровном поле, травы хватают цепко, давит на него Чипаз горячим глазом.

Остановился Од Овто у ручья испить воды, напоил сыновей, стал Ульяну будить. Она в коробе задремала – точь-в-точь дитя в люльке. Из туеска дух пошел – и сладкий, и мясной, и луковый – так и тянет поесть, сил набраться. А Ульяна глаза на него подняла и попросила тихонько:

– Уж не ешь, Од Овто, пирогов – нечем угощать тебе тещу с тестем будет. У меня самой нутро стянуло, да держусь, гостинцы берегу.

Мотнул Од Овто головой, помчался дальше. Долго ли, коротко ли, тяжко ли, легко ли, только проделал он весь путь и за себя, и за Ульяну, а медвежата своими лапами прошли. Сама выплыла им навстречу Великая береза, ствол ровный, как штатол, а крона где-то высоко в облаках малахитовыми серьгами зеленеет.

Взялись тогда Од Овто с Ульяной и сыновьями за руки вокруг березы. Запел медведь зычно и сильно, славя Великую березу то мужским басом, то звериным ревом. Отозвалось дерево: засветилось изнутри, стало почти прозрачным, слюдяным, растаяло сердцевиной, заклубилось золотым дымом. Выпростала береза из земли корни, протянула их девичьими белыми руками, обняла семью молодого медведя да и втянула вовнутрь.

Ульяна очнулась в родном лесу. Еще глаз не успела открыть, как узнала его по густым запахам, так что слезы навернулись. Бросилась было по знакомой дорожке к деревне, да спохватилась: не видно ни мужа, ни сыновей, только короб лежит распахнутый. Позвала – тишина в ответ. Неужто не отпустила их Великая береза? Только подумала, как послышались треск валежника, глухой рык и повизгивание: несмело вышли из чащобы три медведя – один большой да два медвежонка. Шкуры толстые, блестящие, морды дикие, лапы когтистые, и только глаза по-человечьи смотрят, по-родному. Не успела испугаться, поняла, что муж с сыновьями перед ней. Как сказал Од Овто – так и случилось: в людском мире они в образе зверей предстали.

Подошла Ульяна к медведям, потрепала их ласково, малышей по очереди покружила, по ушкам лохматым погладила.

– Идемте, родненькие, к матушке и батюшке. Они вам в глаза глянут и в вас людей признают. Только сначала поодаль держитесь. Я им про вас сперва расскажу.

Пошли медведи за Ульяной. Од Овто с коробом на спине вполшага бредет-переваливается, а медвежата мчатся-играются, толстыми пятками сверкают. Вот и родные ворота видны, вот кто-то рукой глаза от солнца защищает и на дорогу смотрит. Матушка или кто из сестер?

– Обожди, Од Овто, спрячьтесь пока, сыночки, – попросила Ульяна, а сама вперед побежала, смеясь и ликуя. Не заметила, что медвежата – дети малые – за ней увязались, по дорожной пыли за ней заторопились. Только увидела, как фигура у ворот вдруг исчезла, а через минуту в них мужик чужой появился. Вилы с собой несет, на подмогу соседей зовет. Обернулась Ульяна – за ней медвежата спешат, а у края леса сам Од Овто исполином на задние лапы встал, беду почуял.

– Стойте, люди добрые! – закричала Ульяна. – То муж и сыночки мои! Не будет от них никому вреда!

Куда там! Повыбегали мужики – кто с вилами, кто с лопатой, кто с колом, кто с сетью рыболовной. Скопом понеслись ей навстречу:

– Отойди в сторону, баба глупая, не то медведи тебя в клочья разорвут!

А Ульяна на дороге столбом встала, медвежат скулящих подолом заслонила. Первым к ней мужик с родного двора подбежал. Ульяна волосы с лица откинула – тот и оцепенел.

– Уж не ты ли это, сестра? – И рукой остальным знак подает, чтоб остановились.

Посмотрела Ульяна на него и рот зажала: брат ее восьмилетний за два года, что ее в родном краю не было, на двадцать лет повзрослел.

– Братик мой милый, это я, Ульяна, пришла матушку и батюшку со своим мужем, с нашими сыночками знакомить! Не гляди, что облик у них звериный, – в Медвежьей стране они люди, как и мы, а в людском мире медведями оборачиваются. Бросьте вилы, откройте ворота – не будет никому беды, обещаю!

– Знать, не люди они, а оборотни, раз туда-сюда оборачиваются! Да и ты сама уж не Варда-ведьма ли, что красоту у девушек забирает? Ни на денек ты за двадцать лет не постарела!

– Позови родителей – пусть хоть что меня спросят из детства моего, из юности – я все расскажу, а Варда-ведьма не смогла бы! Не спеши меня судить! – взмолилась Ульяна.

– Матушки с батюшкой нет давно в живых, у меня самого седина первая на висках, а ты как была с черной косой и гладким лицом, так и осталась! Не верю я ни одному слову твоему, Варда проклятая! – закричал брат и вилы на нее наставил, назад к лесу погнал, а мужики медвежат вот-вот на кол подденут, да только глупыши беды не понимают, живота не защищают, за мамкой бегут.

Не стерпел тогда Од Овто, опустился на четыре лапы да за четыре прыжка рядом с сыновьями оказался, Ульяну собой закрыл, вздыбился, заревел и давай направо-налево мужиков молотить.

– Пощадите, люди добрые, пощади и ты, Од Овто! – заплакала-заметалась Ульяна, да куда там! Мелет лапами медведь, а на него волна за волной деревенский народ напирает, и всех первее – брат ее родной.

…Когда плавно и ловко падает за ворот оторвавшийся лист – только ту секундочку и замечаешь, когда он касается кожи. Так и сеть рыбацкая опустилась на Овто, зацепилась за короб.

Можно ли тонкой сетью поймать медведя, девоньки? Нельзя. Можно ли тонкой сетью спутать его лапы, ум и сердце? Можно. Можно ли за ту секунду убить медведя? Можно, девоньки, можно, вай…

…Замедлилось время для Ульяны, и для Од Овто, и для всей деревни. Пошли золотистые сполохи от медведя к лесу, а от леса – синие, размытые – обратно. Где стоял зверь – упал человек. Где упал человек – упало дерево, а за ним еще одно, а за тем – другое, и завалило дорогу от села до опушки, заходил ходуном лес, зашевелил корнями. А над лесом поднялась голова в красном панго, да из-под панго, как монетки темные, сверкнули глаза Лесной хозяйки.

– Матушка-Вирява, исцели, забери нас обратно! – взмолилась Ульяна.

Вздохнула Вирява тяжело – ветер подул, крыши с домов деревенских снял. Заплакала Вирява, закричала над любимым дитятей своего леса – пошел ливень. Махнула рукой Вирява – разбросала стволы как ветки, подхватила Од Овто, положила себе на ладонь, повернулась спиной.

– Не оставляй нас, Вирява-матушка! Не будет тут жизни ни мне, ни детям моим малым! – застенала Ульяна, простирая руки.

Обернулась Вирява, протянула ладонь шириной с поляну, взяла и Ульяну, и медвежат. Две ладони соединила, да только жизнь со смертью даже Виряве не дано соединить.

Несла она их долго ли, коротко ли, в Овтонь Мастор – вдову медвежью, да ее медвежат, да мертвого медведя, что был ласковее крыла бабочки, нежнее шапочки одуванчика.

А вот мы к вам и прибыли,

А вот мы к вам пожаловали.

По чужим странам похаживали,

Средь чужого народа побродили.

В чужих землях побывали мы,

В чужом народе побродили мы,

Среди орешников проходили,

Под бурями орехов насбирали.

Орехи эти собирая,

Орехи эти срывая,

Ноги свои отморозила –  кожа отстала,

Пальцы отморозила –  ногти сбросили.

Посмотрю, огляжу я

Город ваш девический,

Девушку всех грустнее,

Девушку всех бледнее,

Девушку ту возьмем мы,

Ту девицу заберем мы[90].

Глава 15. Две невесты

Ух, видно, правда, я ухожу,

Ух, видно, правда, я отделяюсь!

Ух, сколько ни пробыла –  придется уходить,

Сколько ни задерживалась бы –  придется отделиться.

Песня невесты, прощающейся с родным домом

Варя

Варя шла обратно оглушенная, точно выеденная изнутри, как тот дуб, в котором ей довелось провести полторы тяжелые ночи. Вирява поставила ее перед невозможным выбором: сохранить свою жизнь и предать Куйгорожа, ставшего ей и другом, и возлюбленным, или не предать, но, скорее всего, погибнуть. Исполнить свою мечту – создать семью, стать матерью, пусть не родной, зато сразу нескольким детям, но отказаться от любви. А самое страшное, что теперь терзало Варю, – какое бы решение она ни приняла, Алена, защищая ее, погибла напрасно. Выходит, верьгизы получили-таки свою кровь за вожака, молодую и невинную.

Месть или прощение – так сказал медведь. В Варином сердце не было ни того ни другого. Только пустота.

Белки проводили Варю до самого края леса, вспорхнули на деревья и быстро исчезли из виду. Солнце уже давно начало свой путь к горизонту, а, значит, время снова работало против Вари. Она потуже подпоясала панар и, подобрав его, побежала к дому на отшибе чернеющей вдалеке деревни.

Когда она выбилась из сил и перешла на шаг, ей послышался вой. Чем ближе она подходила к дому, тем яснее становилось: не зверь это воет, а плачет женщина. И не просто плачет – оплакивает.

Трава у полусгоревшего амбара была залита кровью. Здесь раненные Аленой верьгизы обернулись обратно в людей. Отсюда ушли лечить свои раны лесными травами и заговорами колдунов. Голос плакальщицы звучал все пронзительнее, и Варя шла на него, повинуясь его печальной власти. Плакала Люкшава. Теперь Варя ее узнала.

На крыльце Варю встретили Сергей и Куйгорож. Оба вскочили, посмотрели одинаковыми, тревожными глазами.

– Ну наконец-то!.. – первым начал Сергей и сбежал к ней, чтобы обнять. – Ты цела? – Он осмотрел Варю с ног до головы. – Чего лесной ведьме от тебя понадобилось?

– Не сейчас… Потом… Со мной все хорошо.

– А с Аленой беда, Варь…

– Я знаю.

Куйгорож остался на крыльце, точно не решался подойти. Рядом с ним раздавался деревянный треск. Варя присмотрелась: он обвил хвостом поручни крыльца и теперь ломал их в труху.

– Дело нужно, да? – сдавленным голосом спросила Варя.

Куйгорож сжал кулаки и молча кивнул.

– Сделай для Алены гроб, красивый, по местному обычаю.

Он с облегчением разжал хвост, подошел к Варе и на мгновение обнял ее:

– Прости, было слишком поздно…

Варя попыталась задержать его, чтобы ответить, сказать, излить, но Куйгорож мягко оттолкнул ее и бросился прочь, на ходу выхватив топор из поленницы.

– Мы тоже не успели, – произнес Сергей, глядя ему вслед.

– Вы бы ничего не изменили. Где Танечка?

– Их с Леськой забрали деревенские женщины. На время, пока тут похороны. Ребенок и так натерпелся. Молчит, ни слова не говорит. Как бы немой не осталась.

У Вари затряслись губы.

– Все из-за меня… Я… я хочу к Алене.

Уже в сенях Варю обдало незнакомыми запахами. В застоявшемся воздухе чувствовался горький привкус трав, чего-то сладковатого, скорбно-воскового. Помимо Люкшавы, здесь было несколько девушек и одна пожилая женщина с темным лицом. Женщина поднесла стакан воды:

– Половину отпей, половину на пол вылей.

Люкшава продолжила пение-плач, ни разу не подняв головы, точно и не заметила прихода Вари. Впрочем, может, так и было.

Алену успели обмыть и переодеть в новый длинный панар. Талию обвили тремя богато украшенными поясами. Шею перевязали широким полотном и закрыли украшениями в несколько рядов. На окно зачем-то поставили стакан с водой, как если бы Алена могла в любой момент проснуться и попросить попить. Варя все никак не решалась посмотреть на Аленино лицо, а когда наконец взглянула, внутренне удивилась: грубоватые при жизни черты разгладились, смягчились. Варя прижалась лбом к Алениной груди и тихо произнесла:

– Спасибо. И прости меня.

Когда выпрямилась, долго смотрела на Алену сквозь слезы, стараясь запомнить ее посмертную красоту.

– Хороша была бы невеста, да? – шепнула пожилая женщина. – Как пришла к нам, так почти сразу начала парь[91] для себя готовить. Ну ничего, сыграем для нее свадьбу.

– Как это?

– Котора замуж при жизни не вышла, ту после смерти отдают. Вот и подруженьки собрались попричитать за невесту. – Женщина показала на деревенских девушек, сидевших по лавкам.

Варя попятилась и выскочила наружу. Воздух освежил ее лицо, но вдохнуть не получалось.

– Варь… – Сергей подошел к ней, осторожно притянул к себе.

Она не стала сопротивляться. То, что не удалось выплакать, рвалось наружу. Она почувствовала, как в горле разливается стон. Вот и станет Алена невестой, унесет в Тоначи свои свадебные наряды и украшения…

Когда Варя немного успокоилась, Сергей отвел ее на лавку:

– Так что хотела от тебя Вирява?

– Предлагает сохранить мне жизнь, если… я соглашусь быть женой медведя и воспитывать осиротевших медвежат. Танечку тоже примут в семью.

Сергей посмотрел на Варю неверящими глазами.

– И что ты ответила?

– Попросила время на раздумье.

– Когда надо дать ответ?

– На закате.

Сергей помолчал.

– Куйгорож сломал сарай и крыльцо, пока ждал тебя.

– Я заметила.

– А я, Варенька, не тюштян. Теперь-то наверняка. Люкшава меня проверила древним обрядом…

Варя кивнула.

– Значит, уйдешь отсюда с легким сердцем.

Он вздохнул.

– Легче не быват.

Сергей

Куйгорож принес во двор очищенный от веток ствол липы. Доброе дерево для гроба. Кто-то дал совозмею острую пилу, и Куйгорож, как ножом масло, искусно распилил бревно на две продольные половинки. Удивительно, сколько силы было теперь в руках, да и во всем теле совозмея. Варя стояла рядом и то говорила, то молчала…

Сергей оставил их вдвоем и сел поодаль, сделав вид, что занят замером и разрезанием льняных полотен, на которых понесут гроб. Краем глаза он заметил, как поменялся в лице Куйгорож, как на мгновение перестали сновать его ловкие руки, как Варя закрыла лицо ладонями.

Да, недолюбливал Сергей Куйгорожа, но не испытывал теперь ни капли злорадства. Потерять, едва пригубив, – такого и врагу не пожелаешь. Почему-то Сергей заранее знал, какое решение примет Варя. Гибель Алены не оставила ей выбора. Варя больше не могла рисковать их жизнями.

Сергей видел, как яростно выдалбливает Куйгорож половинки бревна, как отчаянно загоняет в колоду долото. Варя пыталась что-то сказать ему, но захлебывалась плачем… Лесная хозяйка, хранительница равновесия, знала толк в том, как его нарушить.

Куйгорож вдруг бросился на траву и поднялся в воздух огненным шаром, как в ту ночь, когда на деревню напали оборотни. Только теперь он не взмыл, а остался у самой земли, чтобы выжечь колоды изнутри. Варя отбежала на крыльцо и, не двигаясь, наблюдала за огненным танцем. Что сжигал совозмей? Сердцевину колод, в одну из которых положат Алену, а другой закроют сверху, или собственную сердцевину?

Сергей сложил нарезанные полотна и подошел чуть ближе. В отблесках огня, игравших на лице Вари, он прочел: выбор сделан.

Куйгорож

Куйгорож вырезал в крышке гроба оконце – будет Алена из него смотреть, а сбоку в ногах дверь – из нее Алена выйдет. Высек и родовой знак – Большую рыбу. Алена жила с рыбаками, значит, ее это род. Дело едва ли отвлекало его от того, что рассказала Варя. То, чего он боялся, произошло, да только раньше, чем ожидал. Варя выбрала жизнь вместо смерти, но сдалась. Варя будет с оборотнем, да только не с ним. Всех ниже совозмей рангом. Даже подлых верьгизов, и тех люди больше уважают.

Дерево разрезал быстрой пилой, как врага рассек, – не помогло. Самым страшным огнем, лишающим сил, выжег колоды – не помогло. Кропотливый труд дал рукам, искусной резьбой украсил гробовую крышку – не помогло.

Едва доделал работу, убежал в глубь черной деревни, взметнулся пламенем, пролетел низко – все, что старый пожар не сожрал, испепелил.

Не помогло.

Когда вернулся, Алену уже выносили. Из деревни пришли Аленины друзья. Среди них – Сабай с посеревшим лицом. Вокруг Куйгорожа рассеивались дым и зола. Женщины, затянувшие причитания, закашлялись. Вскоре все лица стали казаться серыми, как у Сабая.

– Невест сегодня провожаем, да не одну, а сразу двоих! – крикнул Куйгорож. – Одна в Тоначи уходит, а другая – в Овтонь Мастор. Проводим как следует! Поможем с девичеством попрощаться. Одна нема, другая без языка – спойте-ка, девушки, за них!

Люкшава пристально глянула на Куйгорожа, на Варю.

– Давайте ту, что на вечернюю зарю…

Мекс а таргаса

Чис покордань вайгелем?

Мекс а евтасынь, ух, мерян

Чис досадань монь валом?

Эли а улян

Те вайгельненть таргишка?

Эли а улян

Не валнэтнень евтышка?

Мейс радовинь

Те якстере толонтень?

Мейс радовинь

Шибка чави ведентень?

Бояравинень-оинень,

Промодоя кругомган,

Пурнаводоя малазон[92].

Сабай, Сергей и двое деревенских рыбаков подняли и понесли гроб на полотнах. Куйгорож сменил одного из мужчин, который едва переставлял ноги от тяжести, и процессия зашагала чуть быстрее. Девушки непрестанно пели, и было в этом свадебном многоголосом причитании куда больше горя, чем в погребальном плаче.

Для Алениной могилы еще днем присмотрели две рядом стоящие березки с крепкими стволами и ветвями. Здесь, наверху, и будет лежать лучница, вечно глядеть в небо, отправлять в него стрелы, что положили ей на грудь. «Хорошее место, хорошие деревья, добрые похороны. Вспорхнет оттуда Алена-ава, как бабочка» – так все потом скажут[93].

Когда они дошли до березок, от солнца над горизонтом осталась лишь малая горбушка. Девушки встали в свадебный хоровод, и в нем тоже было больше горя, чем в заломленных руках. Варю сначала не приняли, но она сказала, что этот хоровод – для Алены, и заплакала. Тогда круг разомкнулся, и девушки подхватили ее.

Куйгорож поднял на деревья гроб с Аленой, закрепил для верности полотнами. Когда крышка легла сверху, женщины сорвались на плач. Под деревьями поставили корзины с пшеницей – дорогой дар. Видно, от Сабая. Грустно ему будет теперь ходить в ночной дозор, да и лучница такая нескоро здесь появится…

Как исчезла Варя, Куйгорож не заметил. Убежала давать согласие подлой лесной ведьме, пока он не смотрел. Любовь и трусость иногда ходят рука об руку. И в этом оказалось куда больше горя, чем совозмей мог себе представить.

Варя

Она бежала без разбора, лишь бы прочь от дерева с мертвой невестой, в которой Варя вольно и невольно видела саму себя. Умереть внутри, запереть в себе чувства, как в колоде, ради жизни – только жизнь ли это? Глядеть наружу через маленькое окошко и надеяться, что в него попадет луч солнца…

И все равно жить ужасно хотелось, пусть в чужом мире, среди полузверей. Не так ли раньше уходили невесты в другие семьи? Не потому ли и причитали, как на похоронах, так надрывно прощались? Не зря Вирява предложила невестину смерть вместо настоящей. Она знала, о чем говорила.

Варя запнулась о корень и растянулась во весь рост. Сердце стучало в ушах, призывая мчаться дальше. Да разве убежишь от собственного решения?

Она встала, дошла до мшистого пригорка и присела перевести дыхание.

– Пришла? – раздалось над ее головой почти с насмешкой.

Варя подняла глаза.

Вирява стояла прямо над ней, макушкой вровень с древесными кронами. То, что Варя приняла за пригорок, было Вирявиной ногой в замшелом лапте. Чуть двинет – и раздавит, как букашку. Варя отскочила в сторону.

– Что молчишь? Решила? – зазвенел в вышине Вирявин голос.

– Да, – едва шепнула Варя, но Лесная хозяйка услышала.

Вирява изогнула длинную шею, склонилась к самой земле так, что вокруг затрещали деревья. Напротив Вари загорелись два громадных зеленых глаза.

– И что же? – Варю обдало горячим дыханием Вирявы.

– Я выйду замуж за медведя, только…

– Только что? – Вирявины глаза сверкнули малахитовым пламенем.

– …только дай нам с Куйгорожем до утра времени – попрощаться.

– Ух и дерзкая ты девка! Так бы и придавила тебя сейчас, если б не мое собственное слово! – Вирява распрямила спину и снова стала вровень с верхушками деревьев. – Ладно. Есть у меня перед Куйгорожем долг – будем считать, что он теперь оплачен.

Куйгорож

Куйгорож и Сергей остались у края леса одни. Все ушли на поминки. Сергей все смотрел в темноту, точно мог в ней что-то увидеть. Солнце давно село, и лес наполнился ночными шорохами и перекликами.

– Она еще вернется? Не сразу же ее заберут? – спросил Сергей.

– Тебе она тоже нравится, да? – ответил вопросом на вопрос Куйгорож.

– Какая теперь разница…

Куйгорож пустил в воздух несколько искр. Распалить огонь как следует не получалось. Всего себя выжег днем. Но на маленький костерок хватило.

– Это все из-за Вардиной выходки. Ну, из-за того, как она с тобой… Тебе кажется, Сергей.

– Может, и так… Не слышишь ее? Она же умеет тебя звать на расстоянии, да?

– Когда как. Сейчас не слышу.

– А ты прислушайся. Ночь. Мало ли что там.

– Пусть ее теперь медведь слушает.

– Размазня.

– Чего? – Куйгорож вскочил, сжал кулаки.

– Размазня, говорю, – спокойно повторил Сергей и тоже встал. – А я было подумал, что ты настоящий мужик. Пошел я, ладно.

Куйгорож проводил Сергея взглядом.

Так ему, совозмею слабому, так! Наотмашь.

Куйгорож затушил огонь и направился обратно в лес. Он и правда не слышал и не чуял Варю, и это даже доставляло ему какое-то странное удовлетворение. Теперь же ему стало стыдно.

В уголке сознания что-то шевельнулось. Светлый блик, искра, полушепот. Он ухватился за них, потянул на себя. Искорка остановилась, поколебалась и двинулась дальше в темноту. Варя шла не к деревне, а в самую чащу, где ее мог подстерегать кто угодно. Куйгорож окликнул ее, дернул, и искорка повернула вспять. Куйгорож побежал. Искорка ринулась ему навстречу.

– Варя-я-я! – закричал он на весь лес.

Искорка стала больше и ярче, будто кто-то дунул на тлеющий трут.

– Ва-ря! – заухала в вышине сова, передавая имя вперед.

– Варя-я-я… – прошипел уж с желтой шапочкой и понес дальше.

Из искры вспыхнуло пламя и приняло очертания девичьей фигуры.

Вскоре он почувствовал ее – крапивный запах горя, тоски, терпкой соли… Куйгорож уже видел ее, тоненькую, маленькую, растрепанную, ничего не разбирающую в темноте своими слабыми человеческими глазами, брошенную им в лесной чаще. Разве так поступает Куйгорож? Разве так поступает мужчина? Разве обида может двигать любящим сердцем?

…Они схлестнулись в березняке, где Варин панар сливался со светлыми стволами молодых деревьев. Обнялись, прижались друг к другу, нашли друг друга жадными, солеными губами, собрали ими друг с друга всю крапиву, гарь черной деревни, липовую гробовую пыль, лесной прелый запах…

– Ради вас, ради Танечки, чтоб живы, все чтоб живы были, – повторяла Варя, подставляя лицо под губы Куйгорожа, – чтоб никого больше… в колоду не класть, не прорубать окно, чтоб никому не надо было… в Тоначи платить земными монетами…

– Прикажи, Варя, прикажи, – прошептал Куйгорож, изнемогая.

– Только ночь у нас одна с тобой, только одна…

– Пусть одна, но наша, пусть будет хотя бы она, прикажи, при-ка-жи…

И она приказала.

Глава 16. Просветление

Люкшава

Кудонь кирди

Кудонь юртава, матушка,

Кудонь кирди

Кевень-шочконь паз, корминець,

Иля тандадт

Монь шумнэдень-криккедень:

Мон истя думинь

Бояравакс чис кукордомо,

Мон истя думинь

Оляксчистэнь явомо[94].

Варай послушно повторяла за Люкшавой. Пела пришлая чисто, редкие слова звучали у нее с русским выговором. Где-то в глубине ее памяти, знать, все еще жил эрзянский, и теперь язык проснулся, поднялся на поверхность, на зов печальных песен. Видно было, как сами по себе вспоминаются Варай забытые слова, как губы осторожно пробуют их на вкус, а потом приноравливаются.

Она вернулась под утро тихая, бледная, только глаза горели темным, точно горячечным огнем. Люкшава догадывалась, что произошло между ней и Куйгорожем, но не смела ни намеком выдать свою догадку. Многих невест она не невинными замуж отправляла, никого не осуждала. А каков в Среднем мире у женщин обычай был – только понаслышке знала, а потому со своими рассуждениями не лезла.

С самого рождения жила Люкшава в мире божеств и потерявшихся людей. Почитала первых, помогала вторым. Но никогда прежде ее искусство не было так нужно, как в эти дни. Остановить сердца девушки и совозмея, вернуть их обратно из Тоначи, показать путь сыну лекаря, оплакать, схоронить и помянуть молодую тейтерьку, избу после покойницы очистить-окропить, собрать невесту, сыграть свадьбу… Упасть бы и лежать – да некогда.

Ночью бегала Люкшава по деревне, искала фату, свадебные украшения, чтоб не стыдно было перед поезжанами[95]. Пирог зятя[96] испекли с бабами. На рассвете, сразу после поминальной, невестину баню справили. Варай косу заплели – волосок к волоску. Та повиновалась обрядам, не прекословила, ничего не спрашивала. Только в глаза Варай страшно было смотреть, невыносимо.

После бани хватились ее панара. Был – и исчез. Точно кто шутку злую сыграл. Искали-искали – как в Тоначи провалился. Люкшава принесла ей свою праздничную рубаху, да только Варай в ней утонула. Стали прямо на ней ткань подшивать и складки закладывать. Все равно куча кучей выходило. Другая невеста бы расплакалась, а эта только в стенку глядела и молчала.

Как послышался звон колокольчика, у Люкшавы затряслись поджилки: свадебный поезд приехал, а невеста не собрана. Ладно, девушки не растерялись: на крыльцо выскочили, дверь перегородили. Самые ловкие поснимали с поезжан шапки – выкуп требовать, озоровать. Медведи-то – веселые ребята, с ними хорошо шутки шутить. Люкшава затаилась в сенях, послушала, что снаружи, а когда зашла обратно в комнату, чтобы невесту дальше собирать, обомлела: перед Варай, преклонив колено, стоял Куйгорож, а на лавке лежал потерянный панар, только теперь он был вышит красной пряжей в шесть полос.

– Прими от меня свадебный подарок, Варвара. Ни один колдун, ни один алганжей на версту к тебе не подойдет, пока ты в нем. Потому как вышит он шерстью, пропитанной моей, Куйгорожевой, кровью, украшен древними, как Верхний мир, охранными знаками. Будь счастлива в медвежьей семье… – сказал совозмей, бесшумно метнулся к открытому окну и исчез.

Люкшава взяла в руки панар, бережно провела по затейливому узору:

– Такой панар полтора года вышивать надо, а Куйгорож за несколько часов успел… – Не удержалась, посмотрела на Варай и тут же обожглась о ее тоскливый взгляд. – Надевай, милая, и поплачь. Всякая невеста плачет. А подарок царский…

Снаружи раздались гогот и хихиканье. Кто-то ударил в дверь.

– Давай-ка быстрее, переоденемся.

Снять украшения, распороть все швы – кропотливая работа. Позвать бы Куйгорожа, да того и след простыл. Куда он теперь? Как будет без дела во время свадьбы? И что после? Заставят ли невесту извести совозмея невыполнимым заданием?

Варай смотрела в сторону окна и, казалось, думала о том же.

Варя

Едва Люкшава успела помочь Варе переодеться, едва пристегнула сюлгамо, надела бусы, подпоясала, едва приладила ей на бедра тяжелый пулай и накрыла голову красной фатой, как в дверь стали ломиться поезжане, а первее всех – уредев. Это слово шептали на разные лады девушки, и Люкшава объяснила, что это женихов дружка.

За уредевом вошел и сам жених, за ним – еще трое поезжан. Хотя Варя плохо видела его сквозь складки ткани, лицо показалось ей знакомым. Все пятеро – плечистые, с коротко стриженными волосами, в чистых праздничных панарах – переминались теперь с лапы на лапу, переглядываясь и косясь на Варю.

– К столу просим, поезжане дорогие! – пригласила Люкшава.

Медведи зашумели, чуть не сломали скамейку. Каждый достал из кармана по монете, положил на свадебный пирог. Лишь после этого Люкшава раздала угощение. Ели громко, с аппетитом, пихаясь локтями. Следом в избу, точно яркие бусины, засыпались румяные девушки. Еще вчера они же оплакивали Алену, а сегодня – глянь-ка! – сверкали глазами.

Люкшава попыталась вытолкать поезжан, но те расселись по углам и басовито затянули песни. Варе дали знак садиться за стол, и вместе с ней и девушки веселыми птичками порхнули по местам. Сергей привел смущенную Танечку. Сабай, зайдя, тяжелым взглядом посмотрел на лавку с воткнутым ножом[97], на которой еще вчера лежала Алена, и тут же вышел. Его никто не остановил.

Всеобщий гомон почти не отвлекал Варю от собственных мыслей, которые были далеко, вовсе не с этими людьми, не с этим мохноногим мужчиной-медведем, который время от времени бросал на нее взгляды. Поэтому, когда Люкшава сняла с нее фату, чтобы сменить на панго, Варя вздрогнула.

– Пугливая невеста-то! – захохотал уредев. – Смотри, нареку тебя Нумолкай![98]

Люкшава поспешила разрядить обстановку:

– Непростая судьба у нашей Варай. И подарки у нее будут непростые.

Варя встала, показала на стоящий на полу рюкзак:

– И сундук-парь у меня непростой. Первый подарок я отдам Сергею, который мне здесь был за старшего брата. Вот тебе редкости. – Она вытащила из рюкзака банку тушенки и открывалку. – Знаю, что ты любишь вкусно поесть.

– А еще больше – пить! – гаркнул кто-то и прихрюкнул.

Медведи загоготали. Сергей принял подарок и отошел в сторону. У него заходили желваки.

– Этот подарок, – Варя достала фонарь и зажигалку, – для Люкшавы. Она мне сестрой могла бы быть. Тебе, Люкшава, приходится и вечером, и ночью бегать к больным. На сколько хватит батарейки – не знаю. Но посветит еще. Да и свечи теперь будет удобно и быстро поджигать.

Люкшава прослезилась, обняла Варю и приняла подарки.

– А это – для Танечки. Если хочешь, станешь мне дочкой, пока не найдешь пути домой. – Варя достала блокнот с ручкой и лупу. – Будем с тобой буквы учить и всяких козявок в лупу рассматривать и сюда рисовать, да?

Танечка повертела в руках предметы и вдруг спросила:

– Ты за Куйгорожа замуж выйдешь?

– Нет, Танечка. – Варя прижала пальцы к вышивке на рубахе.

– А за кого тогда? За медведя?

– Да.

Танечка открыла рот, сморщилась и закричала:

– Не хочу к медведям! И дочкой быть тебе не хочу! И подарки мне твои не нужны!

Она вскочила из-за стола, бросилась к двери и вмиг оказалась снаружи.

Варя кинулась за ней.

– Танечка!

Девочка обернулась:

– Я к бабушке пойду! И к маме! К настоящей! Она меня тоже ждет, я знаю!

Из-под крыльца белой стрелой вылетела Леська.

– Догони ее, Лесенька, верни! – Варя и сама пыталась бежать, но тяжелый пулай и непривычная обувь не давали даже идти быстрым шагом.

Гости вывалили во двор, зашумели. Из всех только Сергей и Люкшава ринулись догонять Танечку. Но Леська, вместо того чтобы помочь поймать беглянку, встала на их пути и оскалилась.

– Ты чего? А ну!

Сергей угрожающе притопнул. Леська огрызнулась и протяжно завыла. По залитому солнцем заросшему полю пошла дрожь, и вспышка света, еще более яркого, чем солнечный, ослепила Варю.

Люкшава тут же припала к земле в поклоне.

– Мировое дерево… – шепнула она, и все в благоговении стали вторить: – Мировое дерево, Великая береза…

Варя, едва переставляя ноги, закрываясь от нестерпимого сияния, пошла вперед. Над полем возвышалось, точно хрустальное, дерево с расходящимися от него переливающимися ветвями и корнями. Великая береза, вот она, только бы успеть! Танечка добежала до дерева, осторожно потрогала ствол, провалилась рукой сквозь полупрозрачную кору, а потом просто шагнула внутрь и исчезла. Леська бросилась наперерез Варе, заскулила. Когда Варя остановилась, собака помчалась к дереву и тоже пропала в нем.

Новая вспышка сотрясла землю, Варя не удержалась и упала. Сергей присел и закрылся руками. Когда почва перестала дрожать, дерево растворилось в воздухе.

– Это же… было оно… Почему Леська… Она нас остановила, не дала нам…

– Потому что это было дерево Танечки, – отозвалась Люкшава и протянула Варе руку. – Она поняла что-то важное для себя, и дерево само нашло ее, как тебе и сказала знахарка Тата из Тоначи.

– Поняла, что хочет к маме? – с усмешкой спросила Варя и оттолкнула Люкшаву. – А я? А мы? А Леська? Собака тоже что-то поняла, в отличие от меня?

– Успокойся. Звери приходят и уходят через любые вари, когда хотят. Леська решила сопровождать ее. И это хорошо. Кто знает, где именно они окажутся, когда дерево выпустит их на той стороне.

Варя зло ударила кулаками по земле и заплакала. Даже Танечки у нее не будет. Ни Танечки, ни Леськи. Ни души, связывающей ее с людским миром. Варя осознавала, что так думать неправильно, эгоистично, но ничего не могла с собой поделать. Девочке и собаке удалось вернуться, а ей – нет.

– Что-то мы с тобой неправильно делали, Варь. – Сергей присел рядом. – Я вот и обратно очень хочу, и про то, что не стану тюштяном, понял, а ко мне дерево не…

– А знаешь, кто настоящий тюштян? – перебила его Варя и сама поднялась с земли. – Не догадываешься?

Чуть позже в Саранске

Илья

Илья дождался, когда из подъезда кто-то выйдет, и придержал дверь, заработав недоверчивый взгляд. Что ж, заслужил. Он воровато нырнул в дом.

– Вы к кому, молодой человек? – крикнули ему вдогонку.

– К Килейкиным.

– Это у которых дочь пропала?

Он юркнул в лифт не ответив. А что тут скажешь? Да, к тем самым, у которых по его вине пропал единственный ребенок? К тем самым, которые теперь считают, что ему тоже неплохо бы в СИЗО, в компанию к леснику и его зятю? Прошло почти два месяца с тех пор, как он оставил Варю в этой странной деревне, хотя внутри все кричало: забери ее с собой! Но он струсил. И когда у жены начались схватки, он тоже струсил. И каждое утро из зеркала на него теперь смотрел чертов трус.

Но то, что он узнал сегодня от следователя, меняло многое. Давало надежду. Двадцать пять дней назад пропала пятилетняя девочка, гостившая вместе с бабушкой у родственников в Шимкине. Вышла во двор и не вернулась. Тем же вечером исчезла Леська, собака Тамары. Дочка лесника предложила свою помощь, дала Леське понюхать одежду пропавшего ребенка, и та умчалась в лес.

А сегодня девочка и собака вернулись. Их нашли рыбаки на берегу Мокши. Как они обе могли попасть так далеко – непонятно. Девочка твердит о каком-то чудище, которое ее утащило прямо со двора, что ее и девушку по имени Варя держали в яме, но им удалось сбежать. Девушка по имени Варя! С ребенком работает психолог. Как только малышка будет готова, ее пригласят на опознание пропавших людей по фотографиям.

Двери лифта открылись. Следователь не дозвонился до родителей Вари и хотел связаться с ними лично позже. Но Илье важно было сказать об этом первым. Сказать, что их дочь жива. Сказать, чтобы его наконец выслушали. О большем он и мечтать не мог.

Он нажал кнопку звонка. Раздалась радостная трель – именно такая и должна принести весть о том, что Варя не погибла. Трель отзвенела, но никто не открыл. Он нажал еще раз. На этот раз карта памяти звонка выбрала что-то протяжное. Он прислушался. Ни шагов, ни какого-то движения с той стороны двери. С чего он взял, что Варины родители сидят и ждут его? Может, они вообще в больнице? Или уехали куда-то?

Илье захотелось на воздух. Постоять, прийти в себя, чтобы никто не видел. Он вышел на общий балкон. Здесь уже курили подростки, и он вернулся на лестничную площадку, вызвал лифт. Тот сразу открылся, будто дожидался только его. Илья шагнул внутрь, помедлил и нажал на число двенадцать.

На последнем этаже было прохладно. Дверь на общий балкон оказалась открытой настежь. Видимо, ее чем-то подперли. Илья выглянул и чуть было не нырнул обратно: там уже тоже стоял какой-то мужчина, который тотчас повернулся, вероятно, заслышав шаги.

– Здра… сьте, – едва выдавил Илья.

На него смотрел Килейкин, отец Вари.

– Как вы меня здесь нашли? Уходите!

– Подождите, мне надо кое-что вам сказать. Пожалуйста!

– Засуньте свои извинения…

– Варя жива!

– Ее нашли? – Отец Вари подался вперед.

– Нет… Пока нет… Но та девочка, которая пропала около месяца назад, нашлась! Она сказала, что девушка по имени Варя была с ней в какой-то яме и они сбежали!

– Яме? – Килейкин побледнел.

– Таня, ну, эта девочка, сказала, что они выбрались. Потом ее вывела собака…

– А Варя?

– Я… не знаю почему… С девочкой работает психолог. Она наверняка скоро расскажет больше. Но главное – Варя жива!

– А если нет? Если уже нет? – Мужчина посмотрел на Илью отчаянными глазами. – Что с ними там делали? В яме… Господи…

Илья начал жалеть, что решил прийти с этой вестью.

– Никаких следов насилия… если вы об этом…

У Ильи завибрировал телефон.

– Следователь! Может, что еще скажет… – Илья выбежал обратно на лестничную площадку, чтобы не мешал уличный шум. В течение всего разговора Килейкин смотрел на него собачьими глазами.

– Ну что? Нашли Вареньку?

– Нет, но девочка…

Отец Вари закрыл лицо руками.

– …девочка в порядке, готова опознавать по фотографии, меня завтра зачем-то тоже вызывают. Она видела Варю сегодня утром в какой-то деревне, в целости и сохранности… – Илья положил руку на плечо отцу Вари. – Девочка рассказала не только о ней. Судя по описаниям, она видела и Сергея Тумайкина.

– Тумайкина? – Килейкин поднял красные глаза. – Которого Варя искала? Он же давно пропал…

– Да, моего друга.

– Это хорошие новости. Спасибо вам, Илья! – Килейкин обнял его. – Держите меня в курсе. Только жене не звоните. У нее не очень хорошо с психикой. В больнице она.

– Мне очень жаль. Кстати, ваша жена говорила, что у нее есть фотография мужчины, который похож на Сергея. Варя рассказывала.

– Любовь ее юности, – чуть улыбнулся Килейкин.

– Вы не могли бы мне показать этот снимок? Не знаю почему, но у меня такое ощущение, что мне нужно его увидеть.

– Пойдемте. Только не пугайтесь моего бардака. Без женских рук в доме… Сами знаете…

Илья решил не смущать Вариного отца и остался ждать в коридоре. Тот принес фотоальбом в кожаном переплете, полистал его, а затем ткнул в одну из фотографий:

– Вот он.

Илья бережно развернул к себе альбом и чуть не выронил его из рук. С фотографии на него смотрел мужчина, чье сходство с Сергеем было действительно поразительным, хоть и не полным. Он вполне мог бы быть родным братом Сергея, если бы не разница в годах. Под снимком значилось: «Второй курс».

– Ничего себе! Хотите, я покажу вам несколько фото Сергея, где он был чуть моложе? – Он достал сотовый телефон и полистал ленту соцсети. – Например, тут…

– Ух ты! Да, действительно! Подождите! Так, может, Лидочкин друг юности – отец Сергея?

– Этого не может быть… На снимке они выглядят как ровесники. Сколько лет вашей жене?

– Пятьдесят два.

– А Варе?

– Почти двадцать семь.

– А Сергею – тридцать восемь. Если исходить из того, что мужчина на снимке и ваша жена – сокурсники и примерно одного возраста, то он вряд ли может быть отцом Сергея. Понимаете? Его родителям сейчас около шестидесяти лет.

– Хм… Этот сокурсник может быть и старше моей Лиды, если, например, не сразу поступил в училище. Мог рано жениться. Тогда все сходится, хоть и с натяжкой.

– Если накинуть лет пять-шесть, то да… Соглашусь. По фотографии сложно определить возраст. – Илья почесал затылок.

– Лида обмолвилась, что после учебы он куда-то переехал, и они больше никогда не виделись. А с родителями Сергея так и не удалось связаться?

– В том-то и дело, что они тоже точно сквозь землю провалились… Я могу сфотографировать этот снимок?

– Конечно… Думаете, тут есть какая-то взаимосвязь? Мне кажется, просто совпадение.

– Сергей не верил в совпадения.

Варя

Жених и остальные медведи подбежали к Варе, Люкшаве и Сергею. Пахло озоном и почему-то водорослями.

– Надо бы поторапливаться, – сказал уредев. – Когда является Мировое дерево – жди больших перемен. И хорошие могут случиться, и плохие.

– Боитесь, что сорвется свадьба?

– Варя, разве можно так с уредевом? – одернула ее Люкшава.

– Я пока никому не жена. Как стану, так и буду слушаться. А уредев меня пусть хоть козой назовет, мне все равно.

– Строптивую невесту ты выбрал, Мирде! – поцокал языком уредев, посмотрев на жениха.

– Спасибо, то есть сюкпря тебе, мил человек, я хоть имя теперь его знаю, – съязвила Варя.

Мирде спокойно смерил взглядом обоих.

– Пора, – сказал он и пошел к повозке.

– Подожди, Мирде! Я тебя узнала! – бросилась к нему Варя, которую точно пронзило. – Это ты меня спас в лесу! Я вспомнила твое лицо. Тогда, в Вирявином круге… это был ты! И рюкзак мой вынес ты, так?

– Негоже невесте раньше положенного с женихом говорить! – опять встряла Люкшава.

– Оставь ее, не беспокойся, – кивнул Мирде Люкшаве, приложив руку к груди. – Я это был, Варай, ты права.

– Значит, с тех пор ты и вынашивал этот план? Жениться на мне?

– Я просто пытаюсь спасти твою жизнь. Хотел бы, сразу бы тебя забрал… Давайте-ка, ребята, обернемся, пока силы есть. На повозке далеко не уедем, у реки все равно в зверей перекидываться.

Медведи согласно закивали.

– Коли ты за брата, с нами поедешь, невесту проводишь, – обратился уредев к Сергею. – А ты, Люкшава, крикни девушкам, чтоб пели, да погромче. Свадебный поезд уезжает!

Под пение и восклицания медведи сняли с себя панары, зажали их зубами, трижды топнули пятками по земле, опустились на четвереньки, отряхнулись, как если бы только что вышли из воды, и вмиг приняли звериный облик. Один из них подошел к Варе, склонил голову. Второй – к Сергею.

– Забирайтесь! Твои вещи пришлем с повозкой в рыночный день. Хорошие они, медведи-то, не сомневайся. Все устроится, – шепнула Люкшава и украдкой провела пальцами под глазами.

Варя с трудом залезла на широкую спину медведя и ухватилась за густую шерсть. Кто-то из мужчин за их спинами свистнул, и пятеро медведей головокружительно быстро помчались через заброшенное поле.

Саранск

Илья

Следователь уже ждал Илью в кабинете.

– Проходите, Илья Андреевич, – следователь кивнул на стул. – Кино сейчас будем смотреть. Девочка дала показания под запись. Я решил поделиться с вами отрывочком.

Он развернул монитор к Илье.

На видео девочка лет пяти-шести водила по листку бумаги карандашом, не поднимая головы. По бокам от нее сидели две женщины – одна чуть моложе другой.

– Слева направо: мать девочки Наталья, Таня и психолог, – пояснил Илье следователь.

Между тем его голос за кадром произнес:

– Таня, сейчас я покажу тебе несколько фотографий, а ты скажешь, видела ли этих людей там, где была, или нет. Хорошо?

Девочка кивнула.

– Знаешь ее? – Перед ребенком положили фотографию.

– Да, это тетя Варя, – пробубнила девочка.

– В деревне, о которой ты говорила, ты была с тетей Варей?

– Да.

– А где вы с ней встретились?

– В мешке за спиной у Бобо.

Мать девочки прикрыла рот рукой.

– Как ты оказалась в мешке?

– Он меня туда положил.

– Опиши этого… Бобо. Или нарисуй. Нарисуешь?

– Я уже рисовала. Вот для этой тети. – Таня взглянула на психолога.

– Покажите, пожалуйста. На камеру тоже продемонстрируйте.

Психолог достала из сумки папку, выбрала один из листочков и развернула к экрану. На рисунке был изображен то ли птенец на тонкой ноге, то ли воздушный шар на ниточке. Женщина положила листок перед Таней.

– Это Бобо?

Девочка, взглянув на собственный рисунок, начала тереть глаза и мелко дрожать.

– Предлагаю ограничиться фотографиями людей. Девочка травмирована, – психолог убрала листок.

Следователь за камерой вздохнул.

– Вот этого мужчину ты видела?

– Да.

– Как его зовут?

– Дядя Сергей. Он хороший.

– Он тоже в той деревне?

– Да.

– Почему Варя и Сергей не уходят оттуда?

– Не знаю.

– А ты как ушла?

– Через березу.

У Ильи перехватило дыхание.

– Через березу? Это как?

– Там был свет, и громко было. Бум! Вот так! – Таня развела в воздухе руками.

Психолог многозначительно прочистила горло. Следователь снова вздохнул и, видимо, показал Тане следующий снимок.

– Ее видела?

– Нет.

– А этих двоих?

– Нет.

– Эту женщину?

– Эту да. Тетя Алена.

– Она тоже там?

– Она умерла.

Наталья, вцепившись зубами в кулак, молча глотала слезы.

– Что с ней произошло?

– Анатолий Борисович! – вполголоса вставила психолог. – Я же просила.

– Она нас защищала от волков, и они ее покусали.

Наталья разрыдалась.

– Предлагаю закончить на сегодня, – тихо резюмировала психолог.

На этом видео оборвалось.

– Мне кажется, или вы побледнели? – Следователь пристально посмотрел на Илью.

– Тут в обморок впору падать.

– Н-да… Психолог считает, что ребенок пытается проработать свои впечатления и поэтому говорит образно. «Психика не справляется с пережитым опытом и облекает эмоции в фантазии», – следователь изобразил интонации женщины из видео. – Понимаете?

Илья кивнул.

– У вас есть предположения, что именно может скрываться за этими фантазиями?

– Бог знает, что это за место и что именно там делают с людьми, но, очевидно, их удерживают силой…

Следователь встал из-за стола и прошелся по кабинету.

– Девочка, как и вы, говорит о каком-то взрыве. Только травм она не получила. Ее рассказ ничего не помог вам вспомнить?

– Н-нет, – помотал головой Илья.

– Если вспомните, позвоните, хорошо? – Следователь помолчал. – Я вызвал вас еще по одному поводу. Дело в том, что на днях нашли машину Сергея.

– Как? Он что – вернулся из командировки до того, как пропал?

– Боюсь, что и не уезжал. Машина стояла в одном из заброшенных сараев лесничества. На руле и дверцах – отпечатки пальцев лесника.

– Это Трофимыч спрятал машину?

– Видимо. Вопрос – зачем? Вообще-то, Ивана Трофимовича уже хотели отпускать. Девочка исчезла и вернулась за то время, что они с Павлом сидели в СИЗО. Она ни разу его не видела. Доказать их причастность к этим исчезновениям тяжело. Но машина многое меняет, да…

– Я не думаю, что они как-то к этому…

– А это уже следствию решать, – холодно улыбнулся следователь. – И вот еще что: ребята нашли в бардачке фотографию. Хотел вам показать. Похоже, что это отец и мать Сергея. Девочка их не опознала.

– Я ни разу не встречался с его родителями, – покачал головой Илья.

– И все-таки. – Следователь положил на стол черно-белую фотокарточку.

Илья не поверил своим глазам. Парень, обнимающий на снимке девушку, был точной копией мужчины из альбома Вариной мамы.

– Никогда их не видел. – Илья потер кончик носа.

Варя

Медведи мчались по кромке леса, лишь время от времени сворачивая на потайные, быстрые тропы. Варе казалось, что и лес, и бег будут длиться бесконечно. Солнце поднялось до своего предела и нещадно палило, потом начало спускаться, а поезжане все не останавливались. Пару раз, поддавшись чудовищной усталости, она даже ненадолго погружалась в сон на широкой мохнатой спине, но медведь предусмотрительно будил ее, как только Варя обмякала и сползала на один бок.

Мимо проносились чудные деревни и селения, где им махали полулюди с грустными конскими головами, кланялись олени с человеческими лицами и развесистыми рогами, девичьими голосами пели диковинные птицы. Множеством чудес полнился Верхний мир, которые только теперь открылись для Вари.

Наконец там, где лесную и полевую дороги прерывала полноводная река, медведи остановились. Пока Варя приходила в себя и искала глазами Сергея, поезжане приняли человеческий облик и, как один, пошли освежиться к воде.

– Видала? – Сергей подбежал к ней. – Рога – во! А туловище – как у людей!

– Видела, Сереж. – Она невольно улыбнулась. – Пойдем тоже к реке. С меня пот течет из-за этих нарядов, и во рту пересохло.

Сергей помог ей спуститься по крутому берегу. Варя умылась, напилась воды, сняла свадебные лапти, размотала онучи и с наслаждением окунула ноги. Медведи плескались так, что брызги долетали до Вари. Она прикрыла рукой вышивку и вышла на берег. Куйгорожева кровь потемнела, и узоры теперь казались почти черными. Где он теперь? Как сдерживает себя? Ищет ли ее?

Вода у берега заиграла мелкой рябью, потом пошла кругами, мерно разбивающимися о камни. Варя завороженно смотрела на них, не понимая, откуда они берутся. Там, где заканчивалось мелководье, река покрылась пузырями, взбурлила; пахнуло водорослями, и из образовавшейся воронки поднялась женская фигура. По плечам и груди струились черные волосы, укрывая женщину по самые щиколотки. Она двинулась на Варю.

– Шумбрат, Варай, – сказала она мягким голосом, чуть растягивая слова.

– Шумбрат, Ведява-матушка, – нестройно ответили за Варю медведи и тут же вышли из воды.

Уредев взял Варю за плечи, точно защищая.

– Вижу, что свадьбу затеял молодой Мирде, оплакал наконец мать своих детей.

– Все так, матушка, – закивал уредев.

– И кто же невеста?

Медведи переглянулись.

– Разве ты видишь здесь другую невесту, кроме той, что пред тобой?

– Не вижу, потому и спрашиваю. На невесте панар, вышитый кровью Куйгорожа, и кровь эта нашла дорогу в сердце тейтерьки. Так чья же она невеста?

Медведи замолчали.

– Мирде невеста будет, не Куйгорожа. Наш жених спасает ее от верной гибели, а Виряву, твою сестрицу, освобождает тем самым от данного во гневе слова.

– И каким же было слово Вирявы?

Тенистый подлесок на берегу реки зашелестел, и ветер принес шепот:

– Лишить жизни, коли не найдет выход в людской мир за семь дней.

– Какой по счету день идет? – прожурчала богиня воды.

– Седьмой. Завтра, когда око Чипаза будет высоко, настанет срок, – шепот постепенно перешел в зычный голос, и на краю леса показалась Вирява.

Варю захлестнула горячая волна. Не столько от появления второй богини, сколько от того, что та сказала. Все это время Варя была уверена, что срок истекает в полночь завтрашнего дня. Но Вирява, видимо, вела отсчет от полудня, когда Варя прошла сквозь портал в Шимкине, а не с того момента, когда очнулась в дупле.

– Значит, раньше времени тейтерька сдалась. Вот так любовь…

– Да не было любви между этой девкой и Куйгорожем, сестрица! Раб он ей, как все совозмеи, – засмеялась Вирява.

– Неправда! – вырвалось у Вари.

– А кто доказать сможет, что правда? Есть ли здесь свидетели их любви? – обратилась Вирява к поезжанам.

– Я свидетель, – выступил вперед Сергей.

– Ты? Пьяница и неудавшийся тюштян! – возвысила голос Вирява. – К такому свидетелю другого надо.

– Ловка ты, Вирява, слова иначить. И чужие, и свои, – покачала головой Ведява.

– Раз слово второго свидетеля нужно, тогда слушайте! – Со стороны налитого солнцем поля повеяло хлебным духом, и позади поезжан зазолотился, соткался, как из ниток парчи, женский силуэт.

– Паксява-матушка, – склонили головы в земном поклоне медведи.

– Я видела, как засевается их любовь в дружбе и взаимовыручке, едва вышли они из твоего коварного Виря, сестрица. Я видела, как прорастает их любовь в нежности, когда совозмей пролил за эту девушку первую кровь, а та за него – первые слезы. Видела, как расцветает их любовь в несмелых объятиях в тот самый день, когда Сыре Овто получил обратно каравай. Видела, как поспела любовь в их первую ночь…

Уредев отстранился от Вари и покосился на Мирде. Тот слушал молча, только тер запястья.

– Ничего это не меняет, – произнесла Вирява. – Я предложила девке сделку, и она согласилась.

– Нет, меняет! – тихо, но твердо отозвался Мирде. – Я не ведал о любви Варай и Куйгорожа. Иначе не заслал бы свата… Сыре Овто, знал ли ты об этом? Отчего не сказал, что каравай вернули?

Древний медведь выступил из тени леса, склонил толстую шею.

– Виноват я перед тобой, Мирде! Знал и не сказал. Но, как и ты, хотел спасти Варвару от смерти, тебя – от тоски, малышей – от сиротства.

– Тебе ли не знать, что любовь сильнее смерти? – закричал Мирде. – Тебе ли не знать, что я готов раз за разом спускаться в Тоначи ради одной лишь улыбки моей жены?.. Если любишь, решай, Варай! Мое предложение в силе. Я бы все отдал за день с любимой. У тебя этот день есть.

Затаился ветер в листве, перестали плескаться волны, застыло в золотом сне поле. Три богини, пятеро медведей и один мужчина молча смотрели на Варю.

– Вирява-матушка, Ведява-матушка, Паксява-матушка! – Она поклонилась каждой в ноги. – Добрые медведи, добрый человек! Я пробудила Куйгорожа, стала его хозяйкой, его подругой и его любовью. Он спасал меня раз за разом – и от врагов, и от самого себя. Смерть Алены заставила меня согласиться на свадьбу с медвежьим сыном, чтобы избежать новых смертей. Прости меня, Мирде, я могла бы заменить твоим детям мать, но не смогу стать тебе женой. Матушка-Ведява, благодарю за то, что преградила нам путь. Матушка-Паксява, благодарю, что свидетельствовала о моей любви. Матушка-Вирява, нет нужды иначить твое Слово. Завтра в полдень я или уйду из вашего мира, или приму смерть.

– Да будет так! – захохотала Вирява. – Только смерть ты примешь наверняка: или завтра от меня, или – еще раньше – от своего ненаглядного. Сила Куйгорожа стала непомерной, как и его обида. Птицы сказали мне, что он выжигает и крушит все на своем пути. Встречай нового жениха! Будет жаркой ваша встреча!

Сергей

Богини исчезли одна за другой. Медведи предложили отвезти Варю, куда она пожелает, но она отказалась. Сказала, что идти ей некуда, а Куйгорожу лучше не видеть ее рядом с поезжанами. Если Вирява сказала правду, то он был опасен как никогда.

Медведи переплыли реку, и Сергей с Варей долго смотрели им вслед с высокого берега. Тени стали длинными, и казалось, что по той стороне реки мчатся не пять, а десять медведей – маленьких и гигантских.

– Предлагаю не уходить далеко от воды. Если что, потушим тут пыл твоего Куйгорожа.

– Да, пожалуй. А еще я сниму пулай, потому что бегать в нем невозможно.

Варя развязала пояс, и украшение со звоном упало в траву.

– Ты приподними.

– Ого! – Сергей взвесил его в руке. – Килограмм пять-шесть точно будет… Такой тяжелый, что аж есть сразу захотелось. Эх! Сейчас бы на свадебке твоей наелся, а теперь голодать придется. Даже тушеночный подарок в доме остался. Как бы кто не съел.

– Кто про что…

– А ты чего ожидала? Я ж кто? Как там Вирява сказала?.. «Пьяница и неудавшийся тюштян».

– Она хотела тебя позлить. Не бери в голову. А тюштяном ты все равно не собирался становиться.

– Понимаешь, вот как не стал, так сразу и захотелось!

Варя улыбнулась.

– Кстати, пока тут снова не начался экшен, скажи мне: кто на самом деле тюштян-то? Я тупой, Варь.

– Ну я просто предполагаю…

– И все-таки.

– Смотри, ты же не слышал зова торамы тогда, у дуба?

– Нет. Только взрыв.

– А Илья слышал.

– Илья? Да ну-у-у… – Сергей остановился. – Откуда ты знаешь?

– Он описал мне ее звучание. Как только я услышала тораму сама, когда ты собирал сельчан в Нешимкине, то сразу вспомнила его слова. А еще это же он позвонил тебе, позвал на Священную поляну к Шимкинскому дубу.

– Типа чувствовал?

– Думаю, да.

– Почему тогда я провалился, а он – нет?

– Не успел. Порталом воспользовалась сама Вирява, а потом ты.

– Да меня как будто засосало туда… Не знаю. Может, ты и права.

– А что у вас с Вирявой за странные отношения? Давно хотела спросить. В Шимкине она тебя, получается, подкараулила, заманила в портал, а здесь то по лесу с тобой прогуливается, то обзывает…

– Да какие там отношения! Шутки-прибаутки она любит, вот и таскается за мной. У самой чувства юмора – ну вот ноль. А похохотать охота.

– Значит, все-таки юмор есть, раз смеется.

– Да ну ее! Когда я был маленьким, она девчонкой оборачивалась – и ко мне играть приходила. Вот как Танюшка была. Только худая, зеленоглазая. Мне пятый год тогда шел, но я хорошо помню. Все думал, из соседней деревни бегат. Когда сюда во второй раз попал, она мне и призналась. Ну а потом как-то рассорились. Тяжелый у Вирявы характер.

– Уже заметила.

– Я ведь когда в лес ходил, говорил с ней, Варь, просил за тебя. Бесполезно. Уперлась в это свое Слово.

– Спасибо.

– За что?

– За смелую попытку.

– Что же мы должны с тобой понять, Варя, чтобы Великая береза нашла нас? Мне казалось, раз я узнал наверняка, что не стану тюштяном, сразу смогу отсюда уйти. Ан нет. Что-то меня тут держит. Специально шлялся по лесу – хоть бы один порталишек попался.

– У тебя есть время. Выберешься.

– Варь, ну ты чего? У тебя тоже полно времени. Давай-ка, сосредоточься! Вызывай Куйгорожа! Если после всего, что ты пережила, тебе и надо что-то еще понять, то явно через него.

– Мне страшно, Сергей. – Варя стянула с головы панго и начала перебирать монетки.

– Мне тоже.

Глава 17. Возвращение

Пандо прясо од килей,

Пандо прясо од килей,

Од килей, од килей,

Пандо прясо од килей.

Килей ало од тейтерь,

Килей ало од тейтерь,

Од тейтерь, од тейтерь,

Килей ало од тейтерь[99].

Эрзянская песня

Куйгорож

Куйгорож давно присмотрел себе в Черной деревне добротный подпол с тяжелой чугунной заслонкой вместо откидной дверцы. Изнутри кто-то выложил все камнем, который не взяли ни старый пожар, ни Куйгорожев огонь. Лучшего места, чтобы запереть того, кто не должен вырваться на свободу, и не придумаешь.

Когда поезжане скрылись с его зорких глаз, совозмей нашел Сабая, отвел к подполу и велел закрыть за ним задвижку. Добрый Сабай долго отнекивался, но Куйгорож так прижал его хвостом, что тому больше ничего не оставалось.

Чем дальше медведи уносили Варю, тем сильнее натягивалась нить, связывающая совозмея и хозяйку подлым проклятьем, тем больнее выворачивало ему руки и ноги, тем настойчивее тянулся к заслонке хвост, стремился наружу уничтожающий огонь. Куйгорож забыл попросить у Вари дело перед свадьбой, но не смог вернуться, не смог заставить себя заговорить с ней. На губах еще не остыли поцелуи, руки помнили мягкость ее тела, летнее травяное тепло волос. Он пытался удержаться за те сладкие мгновения, но вместо этого голову заливал бордовый туман.

Проклятие, наложенное Иненармунь, овладевало его разумом, застило глаза, впивалось в плоть. Хвост тряс чугунную заслонку, крушил камень, пламя жгло изнутри. Светлый облик Вари тускнел, тонул в красном мареве, как молочная капля в чаше с кровью.

«Разрушь!» – приказало проклятие, и Куйгорож уперся затылком в чугунную заслонку.

«Разрушь!» – Задвижка изогнулась коромыслом.

«Разрушь!» – И она вылетела из рваного металла.

Куйгорож выскочил из подпола, с разбегу запрыгал по черным остовам изб и сараев.

«Разрушь!» – Он добрался до одинокого дома, где до этого его руками строился уют и откуда провожали невест – мертвую и живую. Люди, еще славившие будущую медвежью жену и ее жениха, в ужасе разбежались, побросали свой жалкий скарб, и Куйгорож обрушился на избу.

«Испепели!» – И он дал волю сжиравшему изнутри пламени, с наслаждением выпустил его из себя, сам стал им. Расправил руки-крылья, и красными, желтыми, белыми, синими языками занялись старые бревна. Он вился змеей, тер брюхо обо все, что мог сожрать ненасытный огонь, и тот охватывал лавки, столы, недоеденные пироги, резную посуду, оставленный кем-то рюкзак, чужой и странный, брошенный широкий праздничный панар, вышитый умело и богато…

«Испепели!» – выло проклятие, и Куйгорож сладострастно перекинулся на сложенные во дворе поленья, чтобы никого они никогда не согрели, кроме него, совозмея! Обмахнул крылом разбитый сарай – и тот вспыхнул свечой-штатолом, высоко и ярко. Затопил баню так, что не стерпела сама Банява, выбежала наружу, запричитала. Куйгорож посмеялся ей в лицо, опалил ресницы.

Хорошо совозмею, жарко да весело!

Когда нечего стало рушить и жечь из того, чего касалась рука хозяйки, Куйгорож заметил светящуюся нить, ведущую куда-то за насторожившийся предзакатный лес.

«Найди!» – крикнуло проклятие, и Куйгорож понесся вместе с Вармавой, матерью ветров, все выше и выше, опаляя облака. Сверху увидел он березняк, молодой и нежный, шаровой молнией упал в него, выжег, испепелил в непонятной ярости. Хотел во всем лесу устроить пожар, чтобы бушевало огненное море, чтоб утонуло в нем все живое, но Вирява поднялась перед ним грозной скалой, закрыла Вирь ладонями, а Вармава прижала вихрем к земле, подхватила, отнесла далеко от леса, остудила огненные перья и бросила в реку.

Варя

Варя и Сергей, поймав последние лучи солнца в стеклянную бусину со свадебного сюлгамо, с трудом разожгли огонь. Вдруг темнеющее над рекой небо прорезало яркой вспышкой, у берега плеснуло. Ветер чуть не затушил костер. Оба разом вскочили.

– Это он! – Варя кинулась к реке.

– Осторожней, Варь! – Сергей рванул вслед за ней.

Волны качали покрытое копотью тело Куйгорожа. Поднимались клубы дыма и пара. Варя забежала по колено в воду, но Сергей остановил ее окриком.

– Погоди! Если его сюда принесло, значит, жив. Сам выберется.

Варя затаила дыхание. Когда тело начало тонуть, она снова бросилась вперед, но вода вдруг стала невыносимо горячей, что-то ухватило ее за щиколотки, сковало, и прямо перед ней вырос Куйгорож.

Чужие, точно невидящие глаза осмотрели ее, мокрые руки тронули вышивку, и розово-коричневые пятна расплылись на белой ткани.

– Шумбрат, хозяйка! – сказал он не своим голосом. – Я пришел за делом.

– Куйгорож, ты не узнаешь меня?

– Я всегда узнаю свою хозяйку, даже если она пытается оградиться от меня моей же охранной кровью и защитными знаками, – засмеялся он. – Дело! Я пришел за делом!

Из воды от щиколоток к коленям, от колен к талии, от талии к груди поднялась гигантская змея, сдавила тугим кольцом, обездвижила Варино тело.

– Куйгорож, это же я, – прохрипела она, задыхаясь.

– Дело! – повторил он громче.

– Дом… Построй мне дом, как в Черной деревне, – просипела Варя, хватая губами воздух.

Змея шумно упала, и Куйгорож вышел из реки, волоча за собой непомерной длины хвост.

Сергей поспешно ушел с его дороги и протянул руку Варе.

– Вылезай. Давай срочно думать вместе ему дела, иначе ты и правда не доживешь до завтрашнего полудня.

– Он меня не узнаёт, – прошептала Варя.

– Узнает, когда дел наделается. Вылезай!

Если раньше Куйгорож двигался ловко и быстро, то теперь со стороны казалось, что кто-то в сотни раз ускорил пленку, на которой мужчина голыми мускулистыми руками ломает и таскает деревья, обрезает огненным ножом ветки, ровняет бревна, закладывает венцы, ставит сруб, кроет крышу…

На глазах пораженных Вари и Сергея росла копия дома из Черной деревни, где они провели последние, самые тяжелые, дни.

– Чтоб внутри все сделал, скажи! – подсказал Сергей.

Но и убранство Куйгорож создал с немыслимой скоростью. Как и баню, и амбар, и богатый ужин, которым смог насладиться только Сергей…

В лунном свете, в предрассветном жемчуге, в румяном зареве сверкали гладкие руки, холодно и чужеродно отливала змеиная кожа снующего гигантского хвоста, взгляд оставался таким же жутким, отстраненным. Стоило Куйгорожу завершить дело, а сонной от усталости Варе замешкаться, как хвост подбирался к ее горлу.

– А если приказать ему узнать тебя? – спросил Сергей.

– Боюсь, сейчас это невыполнимое для него задание. Он погибнет.

– Варя. А может… Ну… дать ему…

– Что?

– Невыполнимое…

– Ты предлагаешь мне его убить?

– Ну или он убьет тебя.

– Так мне все равно скоро умирать… Посмотри, уже совсем светло! А так, – она судорожно сглотнула, – так я хотя бы уйду в Тоначи не убийцей… Куйгорож!

Он обернулся.

– Закончишь вышивать онучи, приступай к последнему своему делу. – Она помолчала. – Сделай мне… гроб, укрась его резьбой. Похороните рядом с Аленой.

Куйгорож

Куйгорож задумался. Еще никто не просил его сделать гроб, ни один хозяин. Смерти просили, но себе – никогда. Он присмотрелся к девушке, стоявшей напротив. Хрупкая, в праздничном богатом панаре, расшитом в шесть широких полос его рукой. Значит, не к свадьбе готовится? К смерти в девичестве?

Ветерок подхватил ее выгоревшие на солнце волосы, растрепал косу. Вот сморгнула слезу. Красное марево отступило, и он увидел расплывающиеся пятна на панаре… Это он. Он обрызгал искусную вышивку. Водой – это потом. А кровью – это сначала. Вымочил шерсть, высушил самым нежным своим огнем, продел в самую прочную иглу. Украсил панар древними охранными знаками, чтобы никакой колдун не смог и близко подойти. Чтобы он сам, совозмей, о них обжегся и вспомнил.

Варя.

Куйгорож упал на колени.

– Изгони меня, пока не поздно! Я чудовище! Я не хочу так жить!

– Поздно, Куйгорож! Я не нашла выхода, милый. – Варя едва коснулась его волос дрожащими пальцами. – Солнце все выше. Сделай мне гроб, да покрепче. Если и принимать смерть, то от твоей руки, а не Вирявиной.

– Я не хочу тебя убивать, Варя! Ты же знаешь, что в Тоначи…

– Ты будешь приходить ко мне, я буду ждать тебя у метро! Ты положишь мне много монет, я договорюсь с водителем маршрутки… – Варя села рядом с Куйгорожем, обхватила ладонями его лицо. – Слышишь? Мы обманем Масторпаза!

– С твоей смертью я не умру, а вернусь в яйцо. Если я и смогу пробраться к тебе в Тоначи, то там я всего лишь немая птица…

– Мирде сказал, что любовь всегда сильнее смерти. Может, в этом и есть наш выход?

Хвост Куйгорожа заметался в пыли. Пересиливая себя, совозмей встал и помог подняться Варе. Хотел коснуться губами ее лба, но ноги уже понесли его в лес, выбирать дерево для колоды, чтобы уложить любимую как в лодку, покачать напоследок, точно на волнах, прорубить оконце, чтоб смотрела на небо.

Руки рвались к работе, но он сдерживал их через боль. Медленно, как только мог, выжигал липу, мучительно долго наносил резьбу, чтобы не подпустить багровый туман, не утонуть в красноватом мареве в последние их часы.

– Прости меня, Куйгорож, – сказала Варя. – Я все неправильно делала. Не поверила в нас до конца, себе не поверила, потеряла время на медвежью свадьбу. Выпросила нам у Вирявы, как подачку, одну ночь. А могла бы и без подачек провести с тобой почти два дня. Могла бы сильнее тебя любить – так, чтобы снять проклятие. Вдруг тогда и береза сама бы нашла меня? – Варин голос почти не дрожал. – Знаешь, я ведь всю жизнь так. Не беру, а прошу то, что и так мое. Унижаюсь, стараюсь угодить другим. Да только разве каждому угодишь? В каждом человеке сомневаюсь: примет ли такой, какая есть? Правда ли любит? Точно не обманет? И в самой себе – тоже сомневаюсь. Алена погибла, защищая меня, а я раньше времени сдалась, пошла на сделку. Получается, Аленина жертва оказалась напрасной.

Куйгорож принялся за нижнюю колоду. Слушать Варю было невыносимо больно…

– Теперь в сумрачном Тоначи до скончания веков я только и буду что просить, унижаться, сомневаться. С самого детства мне казалось, что я недотягиваю: вон они, городские, как живут! По-умному, по-современному. От родного языка отказалась, вопреки стараниям бабушки. На городском языке заговорила, в город переехала, а из города – в столицу. Да только все равно своей нигде не стала. Разве станешь где-то своим, если сам не знаешь, кто ты и откуда? Разве можно тянуться ввысь, если еле стоишь?

Куйгорож, расцветив нижнюю колоду тонкой резьбой, начал вить веревки вместо полотен…

– Больше всех я тебя любила, Куйгорож. И с тобой я саму себя училась любить, да только поздно. – Она подняла голову. – Солнце уже высоко. Давай прощаться.

Совсем близко завыли волки. Вирява качнула головой, зашелестев макушками деревьев, и вышла на край леса.

Сергей бросился в сторону Лесной хозяйки, закричал:

– Зачем тебе это? Слово дала – слово взяла! Что ты уперлась?

– На слове держится язык. На языке – закон. На законе – весь народ, – донес ветер шепот Вирявы.

– Все верно, – кивнула Варя, протянула руку Куйгорожу, шагнула в резную колоду и закрыла глаза. – Обними меня покрепче, Куйгорож!..

Варя

Колода под ее ступнями мелко задрожала. Волчий вой сменился нетерпеливым лаем. Видимо, Вирява спустила волков, и теперь они, сотрясая песчаную землю, бежали наперегонки, чтобы отомстить за смерть Старого Верьгиза… Ладонь Куйгорожа выскользнула из ее руки. Вот сейчас он обнимет, поцелует на прощание, лишит дыхания раньше, чем челюсти оборотней сомкнутся на ее шее, окажет милость…

Сквозь опущенные веки пробился свет, яркий, резкий, от которого захотелось закрыться рукавом. Что-то мягко коснулось ее ног и рук, обволокло лицо, согрело затылок. Она осмелилась открыть глаза, снова зажмурилась, а потом привыкла, присмотрелась. Или это свет стал мягче? Варя словно оказалась перед заледеневшим окном, за которым все расплывалось цветными пятнами. Над головой зашумело – то ли море, то ли лес. Варя взглянула наверх. Под облаками шептала прозрачными ветвями береза, сверкая январским хрусталем… А ведь тогда, в поезде, она видела себя, видела, как будет качаться в своей вечной колыбели… Разве все уже свершилось? Великая береза нашла ее в посмертии?

Она попыталась вздохнуть, но не смогла. Грудь и шею вдруг сдавило, а потом Варю выдернуло наружу, прямо через заледенелое стекло. Нет, жива она еще.

Куйгорож держал ее высоко над землей, обвив хвостом, сжав кулаки.

– Дай мне дело! – взревел он. – Которое я не смогу выполнить! Дай!

Варя увидела под собой распластавшихся верьгизов, застывшего в ужасе Сергея; даже огромная Вирява стояла вдали изумленная, тихая.

Но вот чьи-то руки перехватили туловище Куйгорожа, сдавили, хватка ослабла, и Варя смогла сделать вдох.

Мирде. Вернулся, почуял беду. Благородный, добрый овто… Еле сдерживая Куйгорожа медвежьей силой, он прокричал:

– Дай совозмею невыполнимое дело! Он исчезнет, но… будет вечно ждать тебя. Куйгорож всегда возвращается… к одному и тому же хозяину, пока тот… жив. Ты найдешь способ позвать его! Уходи… Уходи, пока Великая береза не исчезла!

Куйгорож вырвался, снова затянул тугим обручем хвост. Он смотрел на Варю умоляющими глазами и кивал. Где-то между вдохом и выдохом, на грани сознания, почти беззвучно Варя произнесла:

– Сплети… косу… из песка… любимый…

Ни человек, ни зверь, ни птица не услышали бы предсмертного шелеста губ, но совозмей прочитал ее последнюю просьбу. Разжались змеиные кольца, Куйгорожа отбросило назад, подкинуло, закружило… Варя полетела вниз, но березовые ветви поймали ее, мягко оплели и потянули внутрь.

Последним, что она увидела, прежде чем воздух ворвался в легкие, а сознание заполнила чернота, было обращенное к ней лицо Куйгорожа – просветлевшее, любящее, свободное. Искры падали с его ресниц, их подхватывал ветер и нес яркими светлячками. Варя потянулась к одному – он осел на ее рукаве и тут же потух, оставив после себя только маленький черный след.

Илья

Несколько дней подряд после встречи со следователем Илья не находил себе места. Варя и Сергей живы, они где-то рядом, но где? Полиция в очередной раз безуспешно прочесывала близлежащие деревни как у Суры, так и у Мокши. И почему мужчина с фотографии из машины Сергея так похож на человека из альбома Вариной мамы? Ирине он решил пока ничего не говорить, чтобы не волновать. Да, девочка каким-то чудом вернулась. Удастся ли это сделать остальным?

«А ты как ушла?» – «Через березу». Таня возвратилась через березу, а Сергей – пропал через дуб. Чем больше он об этом думал, тем громче становился в его голове гул, который звал, тянул куда-то. Ночами Илья слышал его так явственно, что приходилось вставать, чтобы закрыть окна. Только это не помогало. Сынишка спал беспокойно, постоянно просыпался, безутешно плакал, как будто тоже слышал его. Ирина вконец вымоталась, стала похожа на тень самой себя, но не жаловалась. Он тоже терпел. Да и как тут пожалуешься? Они же сами так мечтали об этом ребенке.

«А ты как ушла?» – «Через березу».

В эту ночь гул был невыносимым. Малыш заходился криком. Ирина бессильно плакала на краю кровати, качая Сашеньку на руках. Илья сел рядом и обнял Ирину.

– Мне очень стыдно, но, по-моему, у меня психоз… или ПТСР, не знаю, – прошептала она. – После родов такое бывает… Ты только не перебивай, ладно? А то я не решусь. Только сейчас скажу, потом… все.

Илья погладил ее по волосам.

– Я уже несколько дней слышу гул. То тише, то громче. Хуже всего ночью. – Голос жены задрожал. – Голова разрывается просто. Я так больше не могу…

Илья похолодел.

– Гул – он такой, как рев какого-то древнего животного, да?

Ирина замерла.

– Да…

– Как будто морское чудище поднимается из глубины моря и поет…

– Откуда… откуда ты знаешь?

– Я тоже его слышу.

Ирина перестала раскачиваться.

– Мы что, вместе сходим с ума? Может, это от недосыпа?

– Я и раньше слышал этот гул. Когда пропал Сергей.

– Ну… тогда был взрыв, у тебя травма – неудивительно.

– До взрыва. Звук шел из дупла Священного дуба… А потом Сергей… Он как будто провалился в дупло. Исчез в нем, понимаешь?

– В дубе? Вы же на реке были.

– Мы там не были. Я соврал.

– Как это? Зачем?

– Чтобы меня не упекли в психушку.

– Ты мне – мне! – почему не сказал?

– Думал, тебе не до меня.

– Ты вообще себя слышишь? Мне – всегда до тебя. Как ты мог такое подумать? – Иринин шепот сорвался на возмущенное восклицание.

– Ну потому что у тебя теперь есть Сашенька…

– Какой же ты идиот!.. Если бы ты сразу сказал, мне было бы легче… Все это время… Я… я слышала этот звук, еще когда носила Сашеньку. В тот день в мае, когда вы поехали в Шимкино, у меня тоже гудело в голове. И… и меня тянуло к Священному дубу. Понимаешь? Я не поехала с вами и весь день мучилась. Когда пропал Сергей, это прекратилось, а потом опять началось. Дуб зовет меня. Нас. Надо съездить.

– Это опасно, Ир…

– Мы должны поблагодарить Священный дуб за Сашеньку. На этот раз – вместе. Ты, я, Саша. Прямо утром и поедем. Я чувствую, что так надо.

– Только не будем подходить близко.

– Хорошо, – кивнула Ирина.

– Мы все-таки сошли с ума.

– Зато вместе.

Илья наконец сглотнул комок, не дававший ему вдохнуть полной грудью.

– Мне кажется, или гул исчез? – спросила Ирина.

– Исчез! Я его не слышу.

Сын засопел на коленях у Ирины. Илья по очереди поцеловал обоих в макушки, пахнущие чем-то невыносимо родным.

«…А ты как ушла?» – «Через березу…»

Засыпая, Илья вдруг кристально ясно осознал: никаких киднепперов в Шимкино нет и никогда не было.

Дмитрий Михайлович

Дмитрий Михайлович бережно уложил тораму на траву возле дуба, глубоко вздохнул. Он беспокоил инструмент по многу раз на дню в надежде, что ее услышит настоящий тюштян, кто бы им ни был. Ему давно стало понятно, что Сергей не тот, кого они ждали. Сын не слышал тораму ни из Шимкина в день, когда провалился в кротовью нору, ни даже из рыбацкого поселка, куда сопровождал Варю. Но истинный тюштян кружил где-то рядом, совсем близко, дразнил Вирь, пробуждая в нем вязкие вихри, которые превращались в опасные, нестабильные воронки-переходы. Сунешь в такую руку, попадешь случайно ногой – оторвет, а то и напополам разрежет.

Дела в Нешимкине после отъезда Сергея, Вари и Куйгорожа шли все хуже. Верьгизы сразу учуяли, как слаб новый вожак, и уже спустя сутки нарушили старые договоренности с людьми, совершив несколько ночных набегов на скот. Женщины два дня подряд возвращались из леса почти с пустыми руками: ягоды и грибы в лесу попадались все червивые. Охотники жаловались, что дичь ушла далеко в чащу. Поля разом начали подгнивать. Ручей, и так уже порядочно обмелевший, грозил пересохнуть совсем. Все кричало о том, как нужен здесь сильный инязор.

Сколько получалось, Дмитрий Михайлович удерживал зыбкое равновесие между капризными богами, нелюдями и поселком, хрупким и ранимым. Заключал союзы, договоры, выпрашивал и вымаливал покой для тех, кто попал сюда не по своей воле. Но этого было мало. С тех пор как последний потомок Великого Тюшти ушел в Нижний мир, навсегда закрыв глаза, прошло много местных лет. Никто не помнил, как это случилось, но каждый знал, что именно тогда пошатнулось равновесие. Много инязоров сменили друг друга в разобщенных, разбросанных между лесами, лугами и реками, потерянных людских поселениях, но ни одного здесь не приняли как истинного тюштяна.

Люди ждали его рождения. Надеялись на его появление из Среднего мира, как это было много веков назад. Но он не приходил.

Да и откуда было ему взяться? Люди Верхнего мира отчаялись, а люди Среднего давно забыли и его, и своих древних богов. И не только их. Самих себя забыли. Свой язык, свои корни, самую свою суть.

Человек жив, пока к нему милостивы его боги. Боги живы, пока их помнит человек. Не потому ли проснулся Великий Вирь? Не потому ли начал глотать людей в надежде найти того, кого все ждут? И Дмитрия Михайловича с женой и маленьким Сергеем забрал, а потом выпустил. Что они должны были сделать? Почему снова оказались тут? Какое поручение Великого Виря надлежит исполнить Сергею? Сама Вирява не находит себе места, гневается, пытается удержать равновесие, но не может. Обрушилась на бедную девушку из Среднего мира, которую Вирь тоже вряд ли позвал случайно; девушку, странным образом столь похожую на ту, что давным-давно была безнадежно влюблена в Дмитрия Михайловича, уже женатого; девушку, к которой так потянулся теперь его собственный сын и которой невозможно было не помочь.

В чем истинная роль каждого из них в игре, задуманной Вирем?

Дмитрий Михайлович поднял тораму и снова пустил по ее горлу воздух, вдувая в нее жизнь из своих легких, умоляя позвать того, кто должен прийти. Когда отзвучал ее стон, послышались голоса, мягкий цокот копыт. Он обернулся.

Пферда, запряженная в телегу с навесом, вывернула из проулка и замедлила ход. За ней бежали дети, торопились сельчане. На козлах сидел Сергей.

– Встречай гостей, тетяй! – улыбнулся он во весь рот. – Подобрал старых друзей по дороге сюда.

Молодой мужчина неуклюже спрыгнул с телеги, смущенно поздоровался, забегал глазами от Дмитрия Михайловича к Сергею, а потом помог спуститься женщине, державшей на руках младенца.

– Илья, Ирина, Александр! – представил Сергей.

Дмитрий Михайлович подошел ближе, всмотрелся в растерянные лица Ильи и Ирины. Поднявшийся вдруг ветер обсыпал их сухими дубовыми листьями, и лежащая на траве торама отозвалась, загудела сама по себе.

Ребенок на руках Ирины заплакал.

Дмитрий Михайлович опустился на колени, а за ним – все сельчане. Он протянул руки к младенцу и поклонился:

– Шумбрат, будущий Тюштян!

Глава 18. Невыполнимое дело

Три года спустя

Варя

Новый день опять начался рано. Лунный свет мешался с утренними сумерками, и этот полумрак окликнул Варю, вытащил из сна. Она спустила ноги с теплой кровати и замерла.

Спиной к ней, у окна, склонившись над тазами с крупой, сидел полуобнаженный мужчина с гладкой, словно отполированной кожей. Вдоль его позвоночника тянулась узорчатая чешуя, мерцающая при каждом движении быстрых жилистых рук. Короткие волосы лежали своенравными прядями, будто перья на голове лесной птицы. Вокруг торса лениво извивался мощный хвост.

Почувствовав взгляд, он по-совиному, одной головой, обернулся. Серое утро пронзили два золотых огня.

– Доброе утро, кельгомай[100]. – Знакомый низкий голос захлестнул Варю горячей волной.

– Доброе утро, Куйгорож.

Огни поплыли навстречу. Гибкое, бесшумно двигающееся тело мгновенно оказалось у кровати. Варя протянула руки и приняла в объятия мифического совозмея, своего мужчину, забранного у той, чей взгляд тяжелее свинца, вырванного оттуда, где шумела крона Великого дерева… Надолго ли?

– Мам, прости, но нет, в этот раз мы, наверное, не заглянем! Гор не сегодня завтра уже уезжает, ему собраться надо.

Мама вздохнула в трубку.

– Гор-Горыныч. Придумала же так Егора звать. Как скажешь. Передай ему привет. И чтоб в следующий раз надолго к нам в Саранск приехал.

– Хорошо, мам!

– И Сергей пусть заглянет! Он мне книжку обещал принести. И вообще – на чай.

– Ладно, – засмеялась Варя. – Если дозвонюсь, то передам! Он сейчас каждый свободный день на стройке своего дома. В лесу вечно связь пропадает.

– Как построит, приеду посмотреть. Так ему и скажи! На работе у тебя все нормально?

– Идеально. Дали личную колонку! Этнографическую.

– Ух, этнограф Варя! Горжусь! Это тебе не московский криминал…

Варя сунула телефон в карман куртки, взлетела по ступенькам, открыла дверь и тут же услышала глухой звук – будто по полу волокли что-то тяжелое. В коридоре появился Куйгорож и развел руками. Его хвост меньше чем за день вырос примерно до двух метров.

– Кажется, мы сегодня никуда не пойдем. – Он обмотал хвост вокруг талии и стал похож на зефирного мишленовского человечка.

– Даже под самым широким свитером будет заметно, – покачала головой Варя. – Я, кстати, только что отказала маме… Она привет тебе передавала… Почему все так быстро на этот раз? Надо было брать отпуск еще раньше.

– Дали?

– С завтрашнего дня.

– Завтра утром мне надо будет уже уйти.

Варя хотела обнять Куйгорожа, но он отстранился, разворачивая тяжелый хвост.

– Плохо слушается. Не хочу рисковать.

Она прошла в гостиную. На стенах поблескивали зеленым новые обои.

– Красиво получилось. Празднично. – Варя опустилась в кресло.

– В ванной новая плитка.

– Даже это успел?

– И еще вот. – Куйгорож показал на коробку с аккуратно сложенными свитерами, шарфами и шапками, взял незаконченное вязание и тут же замелькал спицами так, что кружилась голова смотреть.

– Кошмар.

– Зато успокаивает.

– И пальцы до мяса стирает, да? – Она попыталась взять его руку в резиновой перчатке.

Куйгорож дернулся в сторону.

– Только не приказывай показать. Ничего приятного ты не увидишь.

– Прости, пожалуйста. Я не знала, что ускорение уже сегодня начнется.

– Ничего. Мне не больно. Давай лучше дальше думать, что именно будем пробовать в этот раз.

– Я думала о книгах.

– Прочитать все? Невыполнимо.

– Почему?

– Пока я буду читать те книги, которые есть, люди напишут другие. И потом, это задание касается не тебя, а значит, оно слабое, даже если вдруг окажется выполнимым. Хвост все равно будет расти, а проклятие – набирать силу.

У Вари завибрировал телефон.

– Наверное, снова мама… Ан нет, Сергей звонит.

– Зачем он только вернулся! Нигде от него покоя нет, – пробурчал Куйгорож.

– Шумбрат! – закричал в трубку Сергей, как только Варя приняла вызов. – Ну че? Как вы там сегодня?

– Шумбрат! Аштетяно, таго арсетяно од тев ланга[101].

– С эрзянским у тебя все лучше, одобряю. А Куйгорожа на завод отправь! Или как перпетуум-мобиле пусть работает. Электричество производит, в капоте фурычит вместо двигателя.

– Сергей!

– Ладно-ладно. Я че звоню-то. Был у Трофимыча. Говорит, вам надо что-то выполнимое, но нематериальное. Чтоб на всю жизнь.

– Нематериальное у нас уже есть, если он про любовь. Не помогает, как видишь… Как они?

– Нормально. Дело против них с Пашкой закрыли окончательно. Спасибо тебе за красочное вранье в статьях. Ну и мне за убедительность, – хохотнул он. – А новое дело как возбудили, так и не перевозбудили. Три года прошло – они всё ищут, в какой деревне киднепперы нас держали.

– Ну, пусть ищут, пока не надоест. Кстати, убийцу Скалкина посадили наконец-то. Читал?

– Бывшего шеф-реда твоей бывшей газеты? Читал, как же, как же. Молодец. Восстановила справедливость.

– Им будет что потом обсудить в Тоначи…

– Да уж. Слушай, на днях опять следак звонил, снова про Илью с семьей выспрашивал, выходили ли на связь, когда планировали вернуться… Настырный такой попался – никак не успокоится. Тебе не звонил?

– Звонил, – вздохнула Варя. – Не нравится ему эта история с письмом о переезде в другую страну, конечно. Хотя, как по мне, электронные письма убедительнее, чем та замызганная записка твоего с Иван Трофимычем сочинительства.

Сергей фыркнул.

– Как думаешь, привыкли они там?

– Нет, конечно! У них же всего несколько месяцев прошло. Привыкнут, куда денутся… Надо будет их как-нибудь навестить, когда следователь отстанет. Ну все, не мешаю вам. Ищите свое нематериальное.

– Попробуем.

– Привет от меня совозмею! И ты это… не доводи в этот раз до последнего, Варь. Ладно?

Куйгорож уложил готовый свитер в коробку, ушел в ванную. Вернулся с забинтованными руками, замер у двери в гостиную. Хвост забился, Куйгорож сжал кулаки.

– Думаю, мне пора, кельгомай.

– Почему?! Почему так быстро? Мы же ничего не успели. Вообще ничего! – Обида и злость не давали Варе заплакать, но перед глазами уже все расплывалось.

– Проклятие чувствует, что мы пытаемся его обмануть. Или испытывает нас. Я не знаю. Поэтому ускорение наступает все раньше.

– Я не готова! – закричала Варя.

Хвост сорвал обои. Глаза полыхнули огнем – Куйгорож закрыл их и медленно открыл снова.

– Говори, Варя. Сергей прав: не надо доводить до последнего. Не хватало тебе пожара.

– Что – «говори»? Про перпетуум-мобиле?! Про мир во всем мире? Что?

Куйгорож схватился за дверь и тут же выломал ее.

– Успокойся. Твоя ярость передается мне. Говори.

– Нематериальное – это то, чего нельзя купить. Счастье? Никому не под силу сделать человека счастливым навсегда! Здоровье? Невозможно!

– Говори, я больше не могу.

– Исполнение всех мечтаний? Даже одну мечту – и ту не исполнить!

Куйгорож полыхнул изнутри огнем, пламя перекинулось на сорванные обои, но Варя тут же набросила на вспыхнувшие обрывки плед.

– Говори, Варя! Что я могу для тебя сделать?

– Я хочу, чтобы ты… – Она закашлялась от дыма.

– Любая мечта…

Варя подошла ближе, коснулась рукой щеки Куйгорожа, сквозь которую уже пробивался огонь. Боль пронзила ладонь, но Варя прижалась лишь крепче.

– Я всегда мечтала о своей семье, о детях. Для нас это невыполнимо, потому что я – человек, а ты – Куйгорож. Но я хочу, чтобы ты об этом знал. И даже будь ты человеком, это вряд ли было бы возможно. Я совершила ведьозкс, но не уверена, что Ведява мне помогла…

Искры полетели в лицо Варе, опалили ей ресницы, прожгли тонкую блузку…

– Стань моей семьей, Куйгорож, вырасти вместе со мной детей, вздрагивай за них каждую ночь, когда они плачут; оставайся им отцом всегда, даже когда они повзрослеют и будут молчать, вместо того чтобы плакать…

Куйгорож закрыл глаза, склонил голову, последний сноп искр вырвался из его груди и… потух.

В доме погас свет. Под ногами торопливо зашуршало, и Варя увидела, как прочь от них, к окну, ползет огромная светящаяся змея. Она скользнула на кухонный подоконник, потом наверх к открытой форточке и устремилась наружу. С обратной стороны стекла замерла, обернулась совиной головой, сверкнула желтыми глазами и растворилась в мартовском воздухе.

Варя посмотрела на Куйгорожа. Он растерянно ощупывал себя, тер потухшие, совершенно человеческие глаза, поднимал ноги, как будто потерял что-то.

– Неужели… получилось? – прошептала Варя.

– Хвост исчез… Как же это? Почему? Ты… ты правда думала, что не можешь иметь детей? Я же не раз говорил, что на тебе нет ни одного алганжея. А если бы был, я бы снял…

– Кажется, разгадка не в этом, Куйгорож. Выходит, я дала тебе выполнимое дело, которое длится всю жизнь! Быть одной семьей, стать родителями. Понимаешь?

В дверь застучали.

– Варенька! Ты жива? – раздался взволнованный голос.

– Жива, баба Рая! – крикнула в ответ Варя. – Это пробки выбило!

– Чем светить-то есть у тебя?

– Есть! – сказала Варя и обняла Гора, своего верного друга, любимого мужчину, отпущенного той, чей взгляд тяжелее свинца, вырванного оттуда, где шумит крона Великого дерева.

Теперь навсегда.

Легенда о Виряве и Хранителе

Когда луна обращается в юный, совсем тоненький еще серп, Вирява ходит по людскому миру девушкой. Расчесывает волосы, надевает лучшие украшения и идет к дому на опушке леса. Сама не стучит – посылает белок. Те прыгают на окно, копошатся, и из дома выглядывает Хранитель. Он протягивает Виряве ладонь, помогает подняться по гладким ступеням. Говорит:

– Ну, пришла, что ли?

Строго глядит Вирява, но кивает.

Хранитель ведет ее в дом, закрывает дверь. Сыре Овто смотрит Виряве вслед, ложится у калитки и ждет.

Сыре Овто слушает, как говорит и говорит в доме Хранитель. Любит Вирява сказки – и добрые, и страшные. Чтоб улыбнуться, похохотать, а иной раз испугаться как следует, подрожать, а то и поплакать – но чтоб непременно с хорошим концом. Чтоб легко потом было на сердце, чтоб оно ликовало и смеялось. А смеяться Вирява любит пуще всего на свете.

Хранитель рассказывает ей, как девочка – малым-мала – убежала от Бобо; как Варда превратила в хряка мужика, перебравшего пуре; как совозмея Куйгорожа полюбила земная девушка и сняла с него проклятие, данное Великой птицей Иненармунь; как растят они теперь детей – и своих, и чужих; как Люкшава-знахарка учит уму-разуму медвежат, а молодой Овто украдкой глядит на нее; как Алена-лучница попала в Тоначи да меткими стрелами подчинила себе алганжеев, самого Масторпаза в сердце сразила; как цветут в Подземном царстве розы, как Людмила-садовница смотрит на них и улыбается; как юный Тюштя правит в ветвях Мирового дерева – мудро и справедливо, чтобы однажды снова явиться в людской мир; как потихоньку вспоминают люди старых богов, забытые языки и обряды; как всякий, кто вернулся, идет дальше; как всякий, кто находит свои корни и самого себя, исполняет свои мечты; как прорастает в том человеке Мировое дерево, Великая береза, открывая все дороги, все пути, где бы он ни был.

Вирява слушает сказки Хранителя, хохочет, и Вирь множится ягодами и грибами, орехами и травами. Иногда она дрожит в страхе, и Вирь замирает, затихает. А бывает, плачет, и Вирь покрывается холодной росой.

На исходе ночи Вирява просит:

– Пойдем со мной в Верхний мир! Будем вместе, пока не кончится твой век!

Но Хранитель отвечает:

– Не торопи, Вирявушка! Хватит пока и того, что я построил дом на краю леса, чтобы охранять переходы из людского мира. Приходи лучше ты ко мне почаще – смеяться и плакать, песни петь, загадки разгадывать, слушать старые сказки и сочинять новые, передавать Слово из уст в уста, из одного мира в другой… А там поглядим…

Послесловие

Шумбрат, дорогой читатель!

Отзвенело, отшептало, отсмеялось и отплакало «Слово Вирявы». Настало время После-Словия.

Кто-то из вас перелистывал последние страницы с теплым чувством и улыбкой. Кто-то всплакнул, а кто-то, возможно, и разочаровался. Как бы то ни было, знайте, что каждая строка этой книги пропитана моими светлыми воспоминаниями, любовью к Мордовии и родному Саранску.

С некоторыми из читателей, в чьи руки попала или однажды попадет эта книга, мы знакомы лично: это мои одноклассники, сокурсники и университетские друзья, школьные учителя, преподаватели, единомышленники с экологических слетов, из исследовательских походов и летних творческих лагерей; это соседи по дому и двору, просто прохожие, чьи лица я до сих пор помню, случайные попутчики из поездов. Частички ваших вайме, ваши смех и грусть, отголоски фраз, сказанных давным-давно и, скорее всего, забытых, черты лиц – все это, кинув в котел фантазии, тщательно перемешав до неузнаваемости, приправив тем, чем полнится мое сердце, я вплела в эту историю. Рада, что наши пути пересеклись.

Многие из вас, возможно, впервые открыли для себя мифологию и фольклор эрзян и мокшан благодаря «Слову Вирявы». Если, прочитав книгу, вы решите заняться более глубоким изучением культуры и наследия этих народов или отправиться в поездку по местам, где бродила Варя, – поделитесь потом своими впечатлениями.

Читая «Слово», кто-то может сказать: «Эх, автор все переиначил! Разве таков фольклорный образ Вирявы? Ну что это за Куйгорож? Вот это и это было совсем по-другому». Я отвечу так: никто из нас – людей, ходящих по Среднему миру, – не знает, как все было на самом деле. Ни суровые ученые мужи, ни археологи, ни работники музеев. Все, что мы можем, – это слушать Слово наших предков. Я написала свою историю так, как услышала.

Я не преследовала цели создать масштабный эпос, подобный «Мастораве» Александра Шаронова, или научно-популярную книгу по эрзянско-мокшанской мифологии. «Слово Вирявы» – это фэнтези, жанр, которому свойственны мифотворчество и мифопоэтика. Пользуясь свободой фэнтезийного повествования, я оттолкнулась от традиционных образов мифологических и фольклорных существ и создала собственные, наделив их как исконными, так и совершенно новыми чертами. То, чего мне действительно хочется, – это чтобы после знакомства со «Словом Вирявы» читатели заинтересовались богатейшей эрзянско-мокшанской культурой, обратились к энциклопедиям, а потом нашли старинные легенды, былички, сказки и песни своих народов и регионов и проделали тот самый «путь обратно», каким прошла Варя.

«Боги живы, пока их помнит человек». С книгами – так же. Любая книга жива, пока ее читают и о ней говорят. Как автор, я буду очень благодарна вам, если вы передадите «Слово Вирявы» из уст в уста: расскажете о нем друзьям, оставите отзыв на одном из интернет-порталов и напишете пару строк с впечатлениями. Это поможет «Слову Вирявы» звучать громче и дольше.

И последнее: если поедете на Священную поляну к Симкинскому дубу, ставшему прообразом Шимкинского, следуйте советам лесника Трофимыча – во что бы вы ни верили. А там, глядишь, и желание исполнится.

P. S. И возьмите все-таки проводника. На всякий случай.

Анна Бауэр

Благодарности

Когда рождается книга, мало одного лишь автора. Это издание появилось благодаря многим чудесным людям, которые поддерживали и верили в меня на долгом пути к дебюту.

Я благодарю…

Маму и бабушку, которые научили меня смотреть на мир и людей любящими глазами, несмотря ни на что. Благодарю за то, что вы всегда безоговорочно поддерживали мое творчество – какие бы формы оно ни принимало. Я счастливый ребенок и счастливый автор: мои близкие всегда меня слышали и понимали.

Мама, тебе как художнику по жизни и дизайнеру по профессии – отдельное спасибо за консультации по эрзянскому костюму и вышивке. Но прежде всего – за огромную, преодолевающую все расстояния и границы любовь!

Бабуля, я скучаю. Верю, ты все знаешь и видишь.

Мужа и сына за то, что терпели мои писательские «запои» вечерами, по выходным и в каникулы. Без ваших понимания и веры в меня эта книга никогда не была бы дописана.

Редакторскую команду МИФа, работавшую над этим изданием: Ольгу Мигутину, Полину Степанову, Анну Неплюеву и Павлу Стрепет – за чуткость, кредит доверия и профессионализм. Это по-настоящему увлеченные своим делом специалисты и удивительные люди! Ответственного редактора благодарю за то, что она приняла на себя основной удар – в плане и организации работы, и моих эмоций. Ольга, ваши кропотливый труд, готовность помочь 24/7, отзывчивость и доброта – редкие, бесценные качества!

Бюро «Литагенты существуют» и лично Уну Харт за то, что увидели потенциал в моей рукописи. Ребята, ваше «да!» стало лучшей мотивацией дописать книгу. Уна, твоя фраза о том, что ты «влюбилась в эту рукопись» освещала мне путь в самые темные ночи. Спасибо, что привела меня к цели.

Научного редактора Ольгу Цыплякову и переводчика Александра Данильчева за то, что помогли разобраться в лингвистических тонкостях эрзянского и мокшанского языков и придать тексту аутентичности.

Арт-директора Софию Цой и команду художников и дизайнеров, работавших над созданием обложки, внутренних иллюстраций и иных элементов оформления книги – за тонкий вкус, фантазию и терпение. Вы подарили моим героям уникальный облик и превратили это издание в настоящее произведение искусства!

Доблестную команду бетаридеров – Катерину Ромм, Евгению Цанову, Алину Шефер и мою маму – за внимательное прочтение рукописи в кратчайшие строки. Вы помогли мне выкорчевать нелепицу и не испортить то, что было в полном порядке (отдельное спасибо, что не дали бедной Пферде сгинуть, не сходя с места).

Художницу Ану Награни, коллажистку Юлию Март, фею буктрейлеров Татьяну (Королеву Мылодрамы) и мастерицу-на-все-руки Нику Велиеву – за вдохновляющие сюрпризы и творчество по мотивам «Слова Вирявы».

Талантливых земляков – художников-этнофутуристов Андрея Алешкина (светлая память) и Юрия Дырина, поэта Сергея Казнова (светлая память), чье творчество вдохновляет меня долгие годы.

Учителя русского и литературы Светлану Константиновну Грузнову (светлая память) – за привитую любовь к языку.

Константина Шапкарина – за то, что увидел во мне искру и сказал об этом.

Светлану Лобанову и ее команду – за то, что пробудили во мне желание снова заниматься творческим письмом. Кто же знал, что вместо копирайтера из меня получится писатель!

Писательскую академию EWA ЭКСМО и лично Марию Невретдинову, а также Анче Колла и Анастасию Таммен за полезные курсы, воркшопы и авторские мастерские, в которых я начала работу над книгой.

Авторское сестринство – «Лигу Брэдбери» – за дружбу и ежедневную поддержку! За ваше «Давай! Осталось совсем немного! Ты сможешь!» Девочки, я смогла.

Первых читателей, которые рискнули ознакомиться с рукописью еще до ее издания и поделились со мной своими впечатлениями.

Жителей Саранска и всей Мордовии, эрзянский и мокшанский народ – за то, какие вы есть!

Всех остальных, кто поддерживал меня Словом и Делом.

Источники

Тексты на эрзянском и мокшанском языках, отредактированные в соответствии с современными литературными нормами, а также их переводы приводятся по следующим источникам:

Ермаков Н. Эрзянские причитания: традиции бытования и современное состояние. Таллин: Издaтeльcтвo Таллинского университета, 2014.

Мордовские народные песни: сборник / под. ред. Г. Сураева-Королева. Саранск: Мордовское книжное изд-во, 1969.

Седова Л. Занимательная фольклористика. Саранск: Мордовское книжное издательство, 2015.

Шахматов А. Мордовский этнографический сборник. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1910.

Глоссарий составлен с опорой на материалы:

Мордовская мифология: энциклопедия / науч. ред.: В. А. Юрчёнков, Г. А. Куршева, Н. Г. Юрчёнкова, И. В. Зубов; редкол.: Г. А. Куршева (пред.) [и др.]. Саранск: НИИГН, 2020.

Глоссарий

Алганжей – невидимое существо, несущее болезнь или смерть человеку или животному. Согласно поверьям, напустить алганжея могли и люди (колдуны), и божества, в том числе богиня леса Вирява. Избавиться от алганжеев помогали знахарки.

Банява – мокш. Банява, эрз. Баняава. От эрз., мокш. баня – «баня», ава – «женщина, мать». Богиня – покровительница бани.

Бобо – персонаж сказок, дух низшей мифологии, которым пугают непослушных маленьких детей. Описывается как покрытое шерстью существо на птичьей ноге с мешком за плечами, в который Бобо сажает капризных малышей и уносит в лес. Днем спит в своей норе, а вечером заглядывает в окна домов и приговаривает: «Бо-бо-бо».

Братина – большая чаша для алкогольных напитков, меда, символ единения. Нередко выполнялась в виде птицы с клювом и хвостом, имела ритуальное значение.

Варда – демоническое существо, умеющее принимать разные образы. В более поздних сказках часто отождествляется с ведьмой, которая является человеку в облике старухи в лохмотьях. Хитростью овладевая одеждой девушек, Варда выдает себя за них. Защитой от чар Варды считаются материнские слезы, пролитые на рубашку дочери. Пьяных мужчин Варда превращает в свиней и катается на них.

Вармава – мокш. Вармава, эрз. Вармаава. От эрз., мокш. варма – «ветер», ава – «женщина, мать». Богиня – повелительница ветра.

Варя – на эрзянском языке означает «нора», «дыра».

Ведьозкс – от эрз., мокш. ведь – «вода», озкс – «моление». Моление богине воды Ведяве.

Ведява – мокш. Ведява, эрз. Ведьава. От эрз., мокш. ведь – «вода», ава – «женщина, мать». Богиня воды, покровительница плодородия, любви, брака. К Ведяве обращались за благословением во время свадебных обрядов, за помощью во время родов и если у супругов долго не было детей. Бесплодие у эрзян и мокшан считалось большим горем.

Великая береза – здесь: то же, что и Мировое дерево. Береза считается одним из самых почитаемых деревьев у эрзян и мокшан.

Верхний мир – мир божеств и покровителей. См. также «Мировое дерево».

Верьгиз – эрз. волк.

Вирь – эрз. лес.

Вирява – мокш. Вирява, эрз. Вирьава. Богиня – хозяйка леса с противоречивым характером, дуалистический персонаж эрзянских и мокшанских сказок и легенд. Будучи воплощением лесной стихии, она дарует человеку пропитание, лечебные травы, может вывести из чащи заплутавшегося человека, но также и испугать, сбить с дороги, наказать. Требует уважения и бережного отношения к лесу. В быличках она описывается по-разному – от красивой громадной женщины ростом с дерево до неопрятной страшной старухи. В процессе христианизации эрзян и мокшан образ Вирявы начал все больше демонизироваться, сливаясь с Бабой-ягой или ведьмой.

Ёндолпаз – от эрз. ёндол – «молния», паз – «бог». Бог молнии.

Иненармунь – мифологическая птица, упоминаемая в космогонических мифах эрзян и мокшан. В наиболее ранних Иненармунь сама создает мир из снесенного яйца. В более поздних – помогает при сотворении мира богу-создателю. Из яиц, которые Иненармунь снесла в гнезде на Мировом дереве, родились богини-сестры – Вирява, Ведява, Паксява и др.

Инязор – эрз. царь, правитель.

Кенкшава, Кенкшатя – от эрз., мокш.: кенкш – «дверь», атя – «старик, дед», ава – «женщина, мать». Покровители входа и выхода (женский и мужской).

Кудава – от мокш. куд, эрз. кудо – «дом», ава – «женщина, мать», или эрз. Юртава (юрт – «местожительство», ава – «женщина, мать»), мокш. Юрхтава (юрхта – «место для дома; двор», ава – «женщина, мать»); покровительница дома, хранительница жилища. При переезде из одного дома в другой ее надлежало звать с собой, перенося угли из старого очага в новый.

Куйгорож – от мокш. куй – «змея», горож – «сова». В мокшанской мифологии: существо, выглядящее как сова со змеиным хвостом. Приносит в дом достаток и богатство, выполняет любые просьбы своего хозяина, но, как только тот не сумеет придумать нового дела, разрушает все, что сделал, уходит к другому владельцу или даже может замучить до смерти (существует несколько вариантов мифа). От Куйгорожа можно избавиться, дав ему невыполнимое задание. Умеет обращаться в огонь. История противостояния совозмея и алганжеев, а также наложения проклятия на Куйгорожа Великой птицей Иненармунь в этой книге – плод фантазии автора.

Масторава – от эрз. мастор – «земля», «страна» и ава – «мать», «женщина». Богиня – покровительница земли, «земля-матушка».

Масторпаз – от эрз. мастор – «земля», «страна» и паз – «бог». Божество земли мужского пола, покровитель умерших и подземных духов. Предположительно, образ появился позже, чем представления о женском божестве земли – Мастораве.

Мировое дерево – согласно древнейшим представлениям многих народов, дерево, соединяющее Средний (мир людей), Верхний (мир божеств и покровителей) и Нижний (см. «Тоначи») миры. Упоминается в космогонических мифах эрзян и мокшан.

Мокша – 1) см. «мордва»; 2) название реки.

Мордва – экзоэтноним, которым совокупно обозначают два родственных финно-угорских народа – эрзю и мокшу. Представители этих народов предпочитают говорить не «мордва», а «мокша» или «эрзя». Аналогично этому «мордовского» языка не существует. Мокшанский и эрзянский существенно отличаются друг от друга.

Назаромпаз – от назаром (этимология слова неизвестна) и эрз. паз – «бог». Божество – покровитель зимы, ночи и луны. Некоторые исследователи ставят под вопрос наличие этого божества в пантеоне эрзян и мокшан.

Нижний мир – см. «Мировое дерево» и «Тоначи».

Овто – эрз. медведь. Особо почитаемое животное у эрзян и мокшан. Сохранились сказания и песни о браках между медведем и девушкой.

Овтонь мастор – эрз. медвежья земля, страна.

Озкс – обряд обращения к богам, а также само моление.

Паксява – мокш. Паксява, эрз. Паксяава. От эрз., мокш. пакся – «поле» и ава – «мать», «женщина». Божество – покровительница полей и лугов.

Панар – женская и мужская нательная рубаха. Украшалась вышивкой и тесьмой по нижнему краю, на вороте и рукавах.

Панго – традиционный головной убор эрзянок.

Парь – деревянная кадка для хранения различной утвари, в том числе приданого невесты. Невестин парь украшался особенно богатой резьбой.

Поза – мокш. брага, квас. Хмельной напиток. Изготавливался из ржаной муки, картофеля или свеклы. Использовался в обрядах, в том числе свадебных.

Пулай – набедренное украшение, носимое поверх панара. Часть повседневного женского эрзянского костюма. Мог достигать шести килограммов, поскольку богато украшался пышной длинной бахромой, бисером, бусинами, монетами.

Пуре – эрзянский хмельной напиток, медовуха. Имел ритуальное значение. Перебродившее и выдержанное в кадках пуре сильно пьянит.

Содыця – знахарка, ворожея.

Средний мир – см. «Мировое дерево».

Сыре – эрз. старый. Сыре верьгиз – «старый волк».

Сюкпря – эрз., мокш. спасибо.

Сюлгамо – мокш. сюлгам, эрз. сюлгамо. Женское нагрудное украшение, фибула.

Тейтерь – эрз. дочь, девушка.

Толава – от эрз., мокш. тол – «огонь», ава – «женщина, мать». Божество огня.

Тоначи – эрз. Тоначи, мокш. Тонаши (дословно: тона – «тот», чи/ши – «свет»). Подземный (загробный) мир, мир предков.

Торама – национальный музыкальный инструмент, символ единства и надежды (см. также «Тюштя»).

Тумо – эрз. дуб. Одно из самых почитаемых деревьев у мокшан и эрзян. Дубы, особенно с дуплом, считались священными. Прообразом Шимкинского священного дуба в этой книге стал Симкинский дуб, растущий в Симкинском лесничестве Большеберезниковского района в Мордовии. Считается, что Симкинский дуб исполняет желания, особенно касающиеся беременности и родов, тех, кто приходит к нему.

Тюштя – герой эпоса, легендарный князь. Инязор (правитель), объединивший мокшанский и эрзянский народы под своим началом. Перед тем как уйти в другие земли (по другим источникам – перед смертью), оставил своему народу трубу-тораму как символ надежды, что правитель жив и может вернуться к людям в случае опасности. Согласно некоторым источникам, торама может сама предупредить о надвигающейся беде.

Тюштян – обозначение правителя, образованное от имени легендарного Тюшти (см. «Тюштя»).

Чипаз – от эрз. чи – «солнце», «день» и паз – «бог». Бог солнца, солнечного света.

Штатол – родовая восковая свеча, используемая во время молений.

Шумбрат – эрз., мокш. здравствуй.

Эрзя – см. «Мордва».

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Полина Степанова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор София Цой

Старший дизайнер Валерия Шило

Иллюстрация на обложке Таня Дюрер

Иллюстрации с форзаца и нахзаца, внутренние иллюстрации Anteaterand

Оформление блока LindaN

Леттеринг Юлия Суркова «Кошаса»

Корректоры Дарья Журавлёва, Наталья Воробьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Чикор, чикор, сорока, я тебя намажу маслом (мокшанская песня). Здесь и далее примечания автора.

2

Здесь и далее легенды авторские с опорой на сказания, сказки, песни и мифологию мокшан и эрзян.

3

Здесь: девушка (эрз.).

4

Бабушка (эрз.).

5

В большинстве случаев автор придерживается более привычной для русского языка транслитерации имен богинь. Написание согласно современным правилам эрзянского языка см. в Глоссарии.

6

Эрзянскому и мокшанскому произношению свойственна долгота гласных, характерная певучесть.

7

Шимкино – название несуществующего эрзянского села.

8

Автор исходит из того, что читателю уже понятна мелодичность речи эрзян и мокшан, и в дальнейшем, ради удобства восприятия, отказывается от маркировки длинных гласных, за исключением случаев, где особенности произношения можно принять за опечатку.

9

Пряки, прякинеть – эрзянские пельмени-пирожки с начинкой из свиного фарша. Подаются со сливочным маслом.

10

Здравствуй (эрз.).

11

Очень хорошо (эрз.).

12

Здравствуй! Как дела? (эрз.)

13

Вирява, хватит! (эрз.)

14

Женское нагрудное украшение, застежка-фибула.

15

Женская и мужская нательная рубаха. Украшалась вышивкой и тесьмой по нижнему краю, вороту и рукавам.

16

Медведь (эрз.).

17

Название несуществующей деревни.

18

Покровительница всего живого на земле. Символизирует мир, добро и плодородие.

19

Степан Эрьзя (Нефедов) (1876–1959) – всемирно известный эрзянский художник и скульптор.

20

Покровители входа и выхода в эрзянской мифологии.

21

Дуб (эрз.).

22

Слово «мордва» – экзоэтноним. Сами представители народов, совокупно обозначаемых «мордовскими», предпочитают называть себя эрзя и мокша. Аналогично не существует и «мордовского языка». Среди называемых мордовскими языков выделяют мокшанский и эрзянский.

23

Блюдо эрзянской кухни: запеченная котлета из фарша (говядина, свинина, говяжья печень), обваленная в сухариках. По виду напоминает медвежью лапу.

24

Бог солнца.

25

Традиционный головной убор эрзянок.

26

Богиня поля, покровительница плодовитости всего, что произрастает на полях и лугах.

27

Богиня воды, покровительница плодородия, а также любви, брака и деторождения.

28

Боярышни вы, мои подруги,

Хозяюшки, мои подруги,

Наказ вы мой примите:

Когда пойдете

В красивый летний денечек

Гулять в лес,

Что как медный гребень,

Собирать красивые цветочки,

Соберите вы мою частицу,

Мою долю вы нарвите.

Не оставьте их

Сушить восходящему

Богу-солнцу,

Не оставьте их

Ветрам буйным.

29

От эрз. содыця – «знающий».

30

Водяная болезнь, бесплодие. Считалось, что бесплодие могла наслать на женщину разгневанная Ведява.

31

Набедренное украшение, носимое поверх панара. Часть женского эрзянского костюма. Мог весить до шести килограммов, поскольку богато украшался пышной длинной бахромой, бисером, бусинами, монетами.

32

Эта девушка-боярыня,

Эта девушка-сударыня,

В чем она красуется?

Как прихорашивается?

В чулочках-ботиночках похаживает,

В нарядно вышитой рубашке,

В шесть рядов вышитом платье,

В десять рядов вышитой руце…

Эрзянская песня.

33

Держательница воды Ведява-матушка, пришли к тебе за большим добром, просить здоровье для рабы Варвары (эрз.). Исконный текст заговора считается утраченным, поэтому здесь приводится сохранившийся, несколько адаптированный заговор при обычном обращении к Ведяве.

34

Она испекла для тебя пирог в печке, купила подарки по счету (эрз.).

35

«Сделай добро для Варвары своей серебром текущей водой, золотом катящимися камушками, золотым берегом, выходящим серебряным родником» (эрз.).

36

Старинный хмельной напиток, напоминающий брагу. Использовался в различных обрядах.

37

Зеленый лес, гудящий лес!

Среди леса большая поляна.

Среди леса большая поляна,

На той поляне липа с дуплом.

На той поляне да липа с дуплом,

В том дупле маленький мальчик.

Днем и ночью он плачет,

Днем и ночью он горюет.

38

Добро пожаловать! (эрз.).

39

Жадина (эрз.).

40

Врунишка! (эрз.)

41

Тюштя, да Тюштя, Тюштя-государь,

Владыка Тюштя –  да Тюштя царь.

Ой, где у Тюшти страна его?

Да где у Тюшти народ его?

Промеж двух вершин, между горами,

Промеж двух вершин, у устья моря,

Да промеж двух гор, на морском острове.

На морском острове да луг зеленый,

На морском острове да луг зеленый.

На том лужочке дом срубленный…

42

Бедолага, несчастная (эрз.).

43

Согласно эрзянским поверьям, покровительница поля Паксява может являться людям в виде куропатки.

44

Саман – кирпич из смеси глины и соломы.

45

Тюштя, или Тюштян, – легендарный царь, герой легенд и одноименного эпоса. Позднее слово «тюштян» использовалось как титул правителя.

46

Тетя (эрз.) – отец, папа.

47

Куйгорож – мокшанское поименование этого мифологического существа, трямка – эрзянское. В некоторых поселениях слово «трямо» ассоциировалось с нечистью.

48

Ой, моя спинушка, ой, моя спинушка! (мокш.).

49

Имеются в виду мокшанские пельмени – цёмарат или сиволень пярякат.

50

Покровительница дома, хранительница жилища. При переезде из одного дома в другой ее надлежало звать с собой, перенося угли из старого очага в новый.

51

Алганжеи – невидимые существа, несущие болезнь и смерть человеку или животному.

52

Труба, традиционный музыкальный инструмент народов эрзя и мокша.

53

Добрый вечер! (эрз.)

54

Друг (эрз.).

55

Очень красиво, дивно! (мокш.)

56

Спасибо (эрз.).

57

Не за что (эрз.).

58

Собачки (эрз.).

59

Эрзянское обращение к Варваре.

60

Бог ночи и зимы.

61

Сынок мой (эрз.).

62

Демоническое существо, ведьма. По поверьям, превращает пьяных мужчин в свиней и катается на них.

63

Мокшанская пословица.

64

Выйдем мы на улицу,

Выйдем мы на улицу,

Галоп-песню мы споем…

Эрзянская песня.

65

Нижний, загробный мир; мир предков.

66

Инязор (эрз.), оцязор (мокш.) – правитель.

67

Свинья! (эрз.)

68

До свидания! (эрз.)

69

Дух низшей мифологии; сказочный персонаж, которым пугают непослушных маленьких детей. Капризных малышей Бобо уносит в лес.

70

Божество огня.

71

Божество ветра.

72

Бог молнии.

73

Ох, отлично! (мокш.)

74

Богиня – покровительница бани.

75

Душа (мокш.).

76

Доброе утро! (мокш.)

77

Доброе утро (эрз.).

78

Ватрушка с картофелем и творогом (мокш.).

79

Большая чаша для алкогольных напитков и меда – символ единения. Нередко выполнялась в виде птицы с клювом и хвостом.

80

Родовая восковая свеча.

81

Эрзянские праотцы-прадеды,

Праматери праотцов!

Пусть вздрогнет, прадеды,

Ваша спокойная кожа,

Пусть подымется, праматери,

На черный бисер похожая земля ваша.

Вот приглашаем вас на озкс,

Попробовать наш хлеб-соль,

Испить пуре и браги.

Перевод Н. Ермаков.

82

Медвежья страна (эрз.).

83

«Голова воды» (эрз.) – верхний слой воды в реке, колодце или ином водоеме. Использовался для приготовления отваров и, согласно поверьям, обладал целебной силой.

84

Дочь (эрз.).

85

Согласно поверьям, напустить алганжея могли и люди, и божества, в том числе богиня леса Вирява.

86

Керемет, или кереметь, – священная роща, урочище для молений.

87

Уха из мелкой речной рыбы (эрз.).

88

Молодой медведь (эрз.).

89

Традиционный свадебный пирог.

90

Песня свахи. Перевод с эрзянского.

91

Кадка, в которой девушка хранила свое приданое до свадьбы.

92

Почему не подаю я

Голос свой обиженный?

Почему не выскажу

Слова свои досадливые?

Или не стать мне

С голоса своего величавого?

Или не стать мне

Вровень слов своих сказанных?

Почему я обрадовалась

Огню этому красному?

Почему обрадовалась

Воде бурно текучей?

Вы, подруги-боярышни,

Соберитесь-ка вокруг меня,

Соберитесь-ка около меня…

Перевод с эрзянского.

93

В сказаниях и песнях эрзян и мокшан читаются отголоски обряда воздушного погребения на священных деревьях. См., например, сказку «Дуболго Пичай».

94

Владычица дома, богиня,

Покровительница дома, матушка,

Владыка дома,

Камня и бревен бог, кормилец,

Не пугайся

Моего шума-голоса:

Я задумала так

Свое девичество откуковать.

Так надумала я

Расстаться со своей вольной волюшкой…

Песня невесты на утренней заре. Перевод с эрзянского.

95

Участники свадебного поезда со стороны жениха.

96

Пирог для будущего зятя. Пекся родственницами невесты.

97

В лавку, на которой лежал покойник, втыкали нож или иной острый предмет – чтобы смерть пригвоздить. Считалось, что так можно было предотвратить новые смерти в семье.

98

Зайчик (эрз.). Дружка жениха обладал правом наречения невесты другим именем во время свадебного обряда.

99

На горе молодая березонька,

На горе молодая березонька.

Березонька, березонька,

На горе березонька.

Под березкой девица,

Под березкой девица,

Девица, девица,

Под березкой девица…

100

Любовь моя (мокш.).

101

Привет! Сидим, думаем опять про новое задание (эрз.).

Content

Анна Бауэр
Слово Вирявы

Глава 1. Третье начало

Легенда о Сотворении

Глава 2. Дубовый сын

Легенда о Виряве

Глава 3. Вторая после богини

Легенда о Тумо

Глава 4. Шумбрат, Саранск

Легенда о трех сестрах

Глава 5. Шимкино

Глава 6. Ведьмин круг

Глава 7. Куйгорож

Глава 8. Нешимкино

Глава 9. Верьгизы-оборотни

Легенда о Старом Верьгизе

Глава 10. В путь

Легенда о прощании с Тюштей

Глава 11. Между Вардой и Одноногим

Глава 12. В речном поселке

Глава 13. Живая душа

Легенда о Куйгороже

Глава 14. Медвежья услуга

Легенда о невесте Овто

Глава 15. Две невесты

Глава 16. Просветление

Глава 17. Возвращение

Глава 18. Невыполнимое дело

Легенда о Виряве и Хранителе

Послесловие

Благодарности

Источники

Глоссарий

Над книгой работали

Сноски