Стивен Грэм Джонс

Не бойся Жнеца

Уэсу Крейвену: нам вас не хватает

За редкими исключениями убийцей оказывается человек, преимущественно мужского пола.

Кэрол Кловер

Stephen Graham Jones

DON’T FEAR THE REAPER

Copyright © 2022 by Stephen Graham Jones

© М. Загот, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Кошмар в мотеле

Играть в Озерную Ведьму больше не круто, тем не менее Тоби помнит, как в нее играют.

Игра возобновилась через год после убийств, он тогда ходил в старшую школу второй год, и вряд ли по инициативе кого-то из здешних; нет, скорее, это придумали «пересаженные»: в школе «Хендерсон Хай» есть такое разделение, и при встрече в коридоре тебя в первую очередь спросят: «Так ты… отсюда или только переехал?» Ты здесь вырос или переехал сюда, чтобы получить аттестат, а потом на халяву учиться в колледже?

Если ты из Пруфрока, значит, либо тебя чуть не грохнули на воде во время просмотра «Челюстей», либо ты знаешь кого-то, кого грохнули. Например, отца, как в случае с Тоби. А если ты задаешь этот вопрос? Значит, понятное дело, ты – пересаженный.

Почему Тоби точно знает, что игру придумал возродить именно пересаженный? А потому, что если ты лично пережил ту ночь, то ничего развлекательного в Озерной Ведьме не видишь.

А вот пересаженные, у кого родители не нашли смерть в этих водах, – видят.

Игра очень простая. Маленькая Галатея Пэнгборн – в старшей школе первый год, но пишет почище любой студентки, даже получила приз за свое исследование об игре в Озерную Ведьму, которое новый учитель истории отправил на какой-то национальный конкурс. Ну и дай ей Бог. В качестве награды Галатее предложили зачитать работу на собрании школы. Причем не какой-то кусочек, а целиком.

Гипотеза исследования заключалась в том, что игра в Озерную Ведьму, возникшая «более или менее спонтанно», просто не могла не возникнуть: подросткам нужны «брачные» ритуалы, это естественная потребность, или, цитируя Галатею, «биологический императив, выраженный через социальное взаимодействие». А уникальность Пруфрока в том, что на долю здешних подростков выпало бороться с горем и травмой из-за Бойни в День независимости. И ничего удивительного, говорит Галатея в микрофон нудным профессорским голосом, что ритуалы ухаживания у местных детишек «неразрывно переплелись» с процессом восстановления после травмы. И если считать, что жизнь – это «Колесо фортуны», у нее на все вопросы готовы ответы.

В общем, Тоби согласен: в том, что она тогда сказала, есть свой смысл.

Как и в самой игре, если ты готов как следует побегать. Галатея тогда сказала собранию, что элегантность игры – в ее простоте. Если тебе кто-то нравится, ты двумя руками стучишь во входную дверь, в боковое стекло машины или еще куда-то, смотря где хочешь начать. Стучать надо настойчиво, тук-тук-тук-тук-тук, чтобы тебе наверняка открыли. К тому же так ты вынужден задержаться дольше необходимого, и тебя запросто могут поймать.

Но нет, ты уже убегаешь.

Что дальше?

А вот что: под черной накидкой ты либо голый, либо почти голый – по правилам игры ты почти всю свою одежду сваливаешь в кучу перед дверью. Галатея назвала это «приманкой и обещанием». Тоби считает, что это – «большой прикол».

Короче, несколько минут назад он поднялся с убогой и пропитанной потом полуторной кровати в мотеле «Конец тропы», в верхней части Главной улицы, поднес указательный палец к губам, предлагая Гвен помолчать, и потянул на себя тусклую красную дверь. На пороге лежала пара аккуратно сложенных легинсов для йоги, а рядом – дорогая тонкая футболка, какие, наверное, продаются за девяносто баксов в магазинах возле горы.

Он выглянул на парковку: сквозь клубящийся снег видны лишь очертания его «камри» и грузовичка мамы Гвен. Чему удивляться: декабрь в Айдахо. Всего час дня, а уже ни черта не видно из-за метели.

– Кто там? – спросила Гвен шепотом и поднялась с кровати, прижимая простыню к горлу, как какая-нибудь героиня телесериала. Тоби этот жест всегда волновал.

Еще одно правило: если не бросишься в погоню немедленно, эта конкретная Озерная Ведьма в твою дверь больше не постучит. «Сообщение получено», как сказала Галатея, потому что «наводить страх на объект твоей привязанности и маскироваться – это… как-то… жутковато?».

Кажется, после этих слов в ее аудитории раздался первый смешок.

– Сообщение получено, – бормочет Тоби, как бы обращаясь к своей Озерной Ведьме, наклоняется в своих боксерских трусах и трогает легинсы для йоги, дорогую футболку, словно хочет нащупать тепло той, на которой совсем недавно они были надеты. Той, которая только что стояла здесь, выскальзывая из одежды, прикрывшись накидкой – при минусовой температуре, сколько там сейчас градусов?

Возникает вопрос: как быть? Оставить Гвен в номере и пуститься в погоню за другой девушкой, презрев непогоду?

Хотя что за вопрос? Ведь это же игра. Дело не в том, удобно тебе или нет. А в том, хочешь ты или нет.

– Сбегаю за колой, – бурчит Тоби в глубь номера и выходит за дверь, хватая на ходу свою спортивную куртку. Правилами это запрещено: ты должен броситься в погоню как есть, ничего не шнуруя, не чистя зубы, не натягивая модные штаны, – но он уже замерз.

Гвен что-то кричит ему, но дверь уже со щелчком закрылась.

Тоби стоит один под балконом второго этажа, это такой крытый переход, или как он называется? Галатея точно нашла бы нужное слово. «Парапет?» Тоби ухмыляется, сам не понимая, откуда слово приплыло ему в голову. С урока английского? Из какого-то фильма?

Да и какая разница?

Важно другое: следы на снегу уже покрываются ледяной корочкой.

– Оно должно того стоить! – кричит Тоби в сторону парковки.

Кажется, он стоит на крыше мира, и больше вокруг нет вообще никого.

Все, у кого в порядке с мозгами, то есть все, кроме него и Озерной Ведьмы, сидят в домах, где тепло. А уж кто снаружи, наверняка как следует утеплился, для такого бурана напялил на себя очки-консервы, а то и прихватил дефибриллятор.

Тоби запихивает руки себе под мышки, глубже загоняет голову в воротник и выходит в зимнюю стужу.

Если он не вернется с колой из автомата, Гвен сразу поймет: тут что-то не так. Но Тоби уже знает, как именно соврет: мол, думал, что в куртке есть мелочь. Только… Гвен же не дура. Конечно, она переехала сюда только в этом году, ради стипендии, а игра в Озерную Ведьму уже пошла на убыль, то есть фирменный тук-тук-тук она могла не опознать, но все-таки…

Что, если у него на шее появятся свежие засосы? А рот будет вымазан чьей-то губной помадой?

Гвен, конечно, из большого города, но не до такой степени большого.

Если ты акула, надо двигаться, так? Двигайся – или умрешь. После резни эти слова стали для Тони девизом, как наклейка на машине. Строго следовать этому девизу, быть в постоянном движении – и та жуткая ночь на воде с каждым днем уходит от тебя все дальше, с каждым взмахом хвоста. Или – если взять этот мотель, – с каждым толчком хвоста. Вот о чем Галатее надо было написать. Сын директора школы, баскетбольная звезда – и выбрал себе в качестве тотема акулу? Ту самую, которая была на экране, когда его папа-директор умирал в воде?

Может, и так.

Но если сказал «А», надо говорить «Б».

Главное – все время двигаться: на прошлой неделе – Пенни, на этой – Гвен, а сейчас… кто она, эта Озерная Ведьма?

Вайнона Эф, с ударением на инициале?

О да. Да, да, да.

Он рад, что игра вернулась. Пусть она не новая – что с того? Еще какая новая. Ничего, хендерсонцы; оттого, что принцесса из Терра-Новы прочитала свой доклад при полном зале слушателей, игра никуда не делась, вот еще. Скорее, стала еще популярнее, уж никак не увяла.

Вот и Тоби наклонился проверить – не увяло ли на морозе его достоинство?

Значит, вперед.

Ведь местному холод нипочем, так? Если ты в этих предгорьях родился, если зима у тебя в крови?

Но понятное дело, ветру надо подставить спину, чтобы не пробрался под куртку. Сегодняшняя Озерная Ведьма, кто бы она ни была, не ожидала, что Тоби появится: краем глаза он видит, как нечто черное скрывается в снежной пелене.

Точно не скажешь, Вайнона это или нет.

– Поймаю! – все равно кричит Тоби, и погоня продолжается.

Галатея объяснила слушателям, что вся эта беготня друг за другом – лишь прелюдия, жертва соблазняет охотника: кровь пульсирует, дыхание прерывистое, и, если Озерная Ведьма постучалась в нужное время, значит, тот, кто ее все-таки поймает, тоже не очень одет. Как и она под своей облегающей накидкой.

«Удобно, да?» – сказала Галатея, и слушатели в зале засмеялись во второй раз.

Как всегда, у двух дверей из аудитории стояли вазы с презервативами: бери, никто ни о чем тебя не спросит.

Как всегда, кто-то уже опустил в каждую вазу открытую английскую булавку.

Умора.

Кстати. Тоби роется в карманах и выуживает оттуда…

Визин, ясное дело. Синяя ручка. Бумажник, черт его дери. Надо его куда-то припрятать, иначе Гвен поймет, что деньги для автомата у него были.

А что в другом кармане?.. Ага. Три пакетика.

Тоби прикинул… да. Столько и должно было остаться.

Он снова рассовывает все по карманам и видит, как от автоматов на него смотрит лицо в капюшоне.

Через секунду он уже там, ноги почти онемели от холода, а Озерная Ведьма – между прочим, в зимних сапогах, по следам видно, – обегает мотель с другой стороны.

Но Тоби на мякине не проведешь, он отступает назад и тут же бежит в сторону входа, потому что, если жертва думает, что охотник погонится за ней мимо автоматов, другого пути вернуться у нее нет.

– Оно должно того стоить, должно! – кричит Тоби навстречу бурану и улыбается во весь рот.

Вдруг на пороге их номера появляется Гвен.

– Деньги улетели! – бросает ей Тоби и делает вид, будто хочет поймать летящий на ветру доллар.

– Давай дам другой! – откликается Гвен, ежась от холода.

И… только не это.

Увы – она видит легинсы для йоги и футболку, они прямо у нее под ногами.

– Что это? – кажется, слышит ее вопрос Тоби. По крайней мере, его можно угадать по ее напрягшимся плечам. По ее сверкающим глазам.

«Ты не понимаешь, – хочет объяснить он ей. – Надо узнать, кто это. Второй раз она не постучится».

Если перевести, получится: в жизни раз бывает восемнадцать лет.

Тоби делает шаг в сторону Гвен и тут замечает на парковке… нечто огромное. Будто с неба упала гигантская черная стена и перегородила стояночные места.

– Что за хрень? – бормочет он и бросает взгляд через правое плечо: вдруг рядом возникла Озерная Ведьма, сейчас дотронется до него и снова ускользнет.

А тут еще Гвен, она подняла одежду и внимательно ее изучает.

Узнаёт, чья она? У девушек на такие дела особый нюх, верно?

А тут еще… Что это за хреновина на парковке?

Это уже слишком.

Отдаляться от мотеля Тоби не хочет, но, чтобы разгадать эту загадку, хватит и нескольких шагов.

С трудом передвигая ноги, стуча от холода зубами, он идет к парковке… Что это? Мусоровоз?

Мощный порыв ветра бросает жесткие снежинки ему в лицо, в глаза, в легкие, он отворачивается, трясет головой. Нет уж, довольно. Лучше вернуться в номер к Гвен. Если это и правда Вайнона – замечательно, прекрасно, чудесно. Только в другой раз, милая, ладно? Я занят, понимаешь?

И вообще, ты не заметила, что на улице жуткая холодрыга?

Он, как может, съеживается, чтобы укрыться от ветра, и тут… ощущает жаркое прикосновение. Жаркое и мгновенное.

Поначалу его примитивный акулий мозг отказывается это переварить.

Часть игры – ее «продвинутая версия», как высказалась Галатея, окончательно всех утомив, – сводится вот к чему: Озерная Ведьма проносится мимо и «салит» тебя по плечу. «Как в танце», – объяснила Галатея, но на этот раз никто не засмеялся.

«Осалить» – обычное дело для американских индейцев», – сочла нужным объяснить она, будто хотела показать, какой она типа знаток, мол, даже обидно, что такое надо кому-то объяснять.

На парковке, через два месяца после выступления Галатеи, Тоби смотрит на мерцающий неоновый знак: гигантский умирающий индеец на гигантской изможденной лошади. А потом, чтобы проверить, не почудилось ли ему, Тоби смотрит вниз, на свои руки, сложенные корзиночкой у талии.

Они красные – не столько от света, излучаемого неоновым индейцем, сколько от крови, его крови, а в руках он держит… держит…

Тоби трясет головой, отшатывается.

Он держит свои кишки, свои внутренности, свою печень и поджелудочную железу, желчный пузырь и еще что-то, а руки до такой степени онемели, что даже не чувствуют веса внутренностей.

Тоби убирает руки, чтобы ничего этого не видеть, будто этого нет, но внутренности вываливаются сами; они поблескивают, скользят, сбиваются в куски и быстро выползают наружу, а в его теле возникает пустота, какой он в жизни не чувствовал, и ветер впервые задувает внутрь него, потому что теперь весь его живот – это просто полость.

Он падает на колени, пытаясь хоть что-то запихнуть в себя, потом поднимает голову – и сверху на него смотрит гигантский неоновый индеец.

Свет мигает, становится ярче, краснее – и вдруг окончательно умирает.

Вместе с ним умирает и Тоби Мэнкс.

Мрачный мельник

Летом 2015 года из тени вышел грубый зверюга и, сгорбившись, пробрался в ночные кошмары ни о чем не подозревавшего мира. Его звали Мрачный Мельник, но это была не единственная его кличка.

Кочуя по Вайомингу, работая на «линии питания», как ее называли, он был известен как Истфоркский Душитель. Не потому, что он когда-то вешал шляпу в Истфоркской ночлежке или объезжал верхом пастбища, нет: к нему каким-то образом попал тамошний железный стержень для таврения – один из двухсот сорока шести, – и каждую свою жертву он награждал клеймом, предварительно раскалив стержень докрасна.

В тот сезон он приставлял своих мертвецов к снежным сугробам, всегда лицом к северу. Речь не о какой-то индейской традиции: Мрачный Мельник по рождению звался Оджибве, из Миннесоты; это был, как он скажет позже, просто жест вежливости – после всего, что он со своими жертвами сотворил.

Зимой 2013 года он вот так отвел душу с шестью мужчинами и женщинами.

Когда сошел снег и наступила весна, Истфоркский Душитель бросил свою железяку в реку Чагуотер и перебрался в Монтану, где газеты прозвали его «Слэшер 90». Имелось в виду убийца с трассы Ай-90, потому что Мрачный Мельник держал в ужасе всю округу вдоль трассы Ай-90, от Биллингса до Батта, но стажер, который отправил новость в ленту, назвал трассу «Слэшер 90». К вечеру эта формулировка разлетелась по интернету, и так родилась еще одна пугалка.

Что касается «слэшера», тут больших отклонений от истины не было: Мрачный Мельник любил размахивать мачете. Им он зарубил одиннадцать человек. О вежливости уже не думал. В одном из якобы данных им интервью он говорил, что народ в Монтане грубоватый. Но вдаваться в подробности не стал.

Дальше он объявился в Дакоте: там его знали как Мясника из Баумена. За одни выходные он оставил в кемпинге «Тропа Первопроходцев» восемь трупов, а еще через две недели всплыл в Южной Дакоте под кличкой Жнец из Рапид-Сити. Тут он холодным оружием уже не пользовался, а повесил пятерых, по одному в месяц.

Именно эти пятеро позволили властям собрать на него досье – насколько было возможно. Кемпинг, где Мясник покуражился, находился в Баумене, в Северной Дакоте, в ста шестидесяти милях к северу от Рапид-Сити, а интервал между убийствами составлял два с половиной часа, эти города связывала трасса… неужели убийца – один и тот же?

Видимо, тут кто-то открыл карту – посмотреть, какие дороги ведут в Баумен. К востоку все больше мелкие фермы, никаких крупных трасс там нет, разве что Ай-29, ближе к Миннесоте. И никаких неопознанных трупов там не было. Никаких следов того, что по зонам отдыха и парковкам дальнобойщиков бродит убийца.

А вот трасса 12 к западу от Баумена соединяется с Ай-94 у границы штата Монтана. Хотя ее и называют «94», по сути, это Ай-90, но там она делает резкий поворот на юг. И вот вдоль этой трассы трупов накопилось изрядно. Причем не только в недавнее время. Последнее разрубленное на куски тело обнаружили два месяца назад. Либо Слэшера 90 посадили за какую-то мелкую провинность, либо он повесил белый чулок, каким пользовался в качестве маски, на крюк и перебрался на другие пастбища, где ждали своей участи другие жертвы.

Возможно, кемпинг в Северной Дакоте? А оттуда в Рапид-Сити?

В случае с восемью обитателями кемпинга он обошелся без мачете, предпочтя топор. Если верить судебно-медицинской экспертизе, удары он наносил слева направо. Так же как в случае с мачете, которым орудовал Слэшер 90. А клейма, которые на своих жертвах оставлял Истфоркский Душитель, были очень глубокими – в большинстве случаев именно они приводили к смерти, – и вскрытие показало, что с правой стороны эти следы были чуть глубже.

Поскольку левши составляют всего десять процентов населения, а маньяков-убийц – всего восемь десятитысячных процента, вероятность того, что Истфоркский Душитель, Слэшер 90 и Мясник из Баумена – все по чистому совпадению левши, крайне мала. Скорее всего, это один и тот же убийца, просто в каждом новом месте он действует по-разному, следует разным ритуалам, чтобы к его поимке не привлекли федеральную спецгруппу.

Однако такую спецгруппу все равно сформировали.

А вот Жнец из Рапид-Сити не пользовался клинковым оружием или тавро, которое могло бы выдать, левша он или правша. Он перестал убивать всех без разбору, кого-то подстерегать, скрывать лицо под маской и устраивать резню в кемпингах, похоже, решив подходить к выбору жертв более обдуманно, словно нащупывая способ извлечь из действа больше смысла.

С декабря 2014-го по апрель 2015 года он переключился на окраины Рапид-Сити, где казнил свои жертвы через повешение: велел несчастным становиться на металлический табурет, чтобы снять вес тела с веревки вокруг шеи. Однако эти табуреты, которые Жнец из Рапид-Сити носил с собой, были металлические, с резиновыми ножками. Он вставлял шнур в розетку на стене – всегда на северной – и пускал ток.

В результате табурет, на который вставали жертвы, раскалялся добела, и по их висящим телам взад и вперед бегал ток. Люди стояли без обуви и носков, и подошвы ног тут же поджаривались, а Жнец из Рапид-Сити спокойно за этим наблюдал, поедая холодные объедки из холодильника жертвы. На полу оставались крошки, на которые он не обращал внимания – то ли от халатности, то ли от излишней самоуверенности.

Поскольку у повешенных не было никаких ран, кроме обожженных ступней и раздавленных глоток, властям пришлось искать фирменные следы убийцы в местах соединения проводов для подачи тока. Оказалось, медные провода были скручены против часовой стрелки, а не так, как сделал бы правша. Отсюда вывод: во всех случаях убийца один и тот же, и все хлесткие газетные эпитеты свелись к одному имени.

Именно тогда Мрачный Мельник прославился как «Кочевник», потому что полиция описывала его странствия из одного штата в другой, используя глагол «кочевать», к тому же выжившая туристка из Северной Дакоты якобы видела силуэт индейца – и это вовсе не плод ее воображения, – а до появления переселенцев индейцы равнин традиционно вели кочевой образ жизни.

По всему выходило, что Кочевник насильственным путем отправил на тот свет около тридцати человек.

Возможно, именно тогда Мрачный Мельник и начал вести счет.

В июне 2015 года, недалеко от Денвера, штат Колорадо, он убил пару прямо в машине и прикуривателем выжег на торсах обоих цифры 31 и 32. Видимо, во время этой многочасовой пытки они были живы, все-таки автомобильный прикуриватель не раскаленный стержень для таврения. Орудием убийства стали подголовники сидений, точнее, их сдвоенные металлические стойки с выемками для регулировки высоты. Мрачный Мельник совместил глаза жертв со стойками – и вдавил подголовники до упора. Убитых пристегнули ремнями безопасности, машина смотрела на север, а радио было настроено на ретроканал, в самом краю средневолнового диапазона. Один из приехавших на вызов полицейских сказал, что когда-то любил слушать забойную, как он выразился, музыку пятидесятых, но теперь на дежурстве предпочитает тишину. Чем тише, тем лучше.

Следующие три жертвы находились в Элк-Бенде, штат Айдахо, – 767 миль по прямой, через Национальный лес Карибу-Тарги в округе Фремонт. В Элк-Бенде Мрачный Мельник принял облик местной легенды, отшельника Дика-из-Подземелья, и, вооружившись киркой, подкараулил и выпотрошил несколько пожарных-добровольцев. В конце концов доведенная до полного отчаяния одна из жен этих пожарных, то есть фактически уже вдова – Салли Чаламберт, шошонка, – тоже подкараулила Дика-из-Подземелья, схлестнулась с ним и огрела его лопатой. Мрачный Мельник рухнул на землю, но ярость Салли Чаламберт еще не иссякла. С криками она продолжала лупить его уже сломанной лопатой, вышибла половину передних зубов, переломала лицевые кости, а потом лезвием лопаты отсекла правую руку. Она бы не остановилась, но ее оттащил брат мужа, чтобы, как он потом написал в показаниях, «спасти ее душу».

Но он опоздал.

Салли Чаламберт отправили в особое место, откуда просто так не возвращаются. Ее содержат в психиатрической лечебнице.

А Мрачному Мельнику удалось вернуться.

Лучшие всегда возвращаются.

Когда он пытался переплыть реку Салмон и открыть новый убийственный цикл, один из выживших пожарных-добровольцев врезался на окружной пожарной машине в столб линии электропередачи, и трансформатор рухнул в воду. Короткое замыкание – и в этой части реки погибла вся форель, ондатры, утки и бобры, получил ожог молодой лось.

Мрачного Мельника прибило к берегу лицом вниз, кисть и лицо кровоточили, а когда через несколько недель он очухался, оказалось, что он накрепко привязан к больничной койке, обвинения против него быстро нарастают, все федеральные агентства жаждут до него добраться, все штаты, где он успел побуянить, требуют его выдачи. Больше Кочевнику не кочевать.

В неразборчивом и многократно перемонтированном интервью, якобы данном им медсестре, у которой под рукавом халата была шпаргалка со списком вопросов, Мрачный Мельник заявил: он еще не довел дело до конца. Тридцать пять покойников – это не тридцать восемь, а ему нужно именно столько.

Газетчики выяснили, что́ это за цифра: в его родном штате Миннесота в 1862 году повесили тридцать восемь индейцев из племени дакота – крупнейшая массовая казнь в истории Соединенных Штатов. Пресса пришла к выводу, что Мрачный Мельник лишает людей жизни, просто чтобы восстановить справедливость. То ли он поставил перед собой такую задачу с самого начала, то ли вооружился ею где-то на полдороге – остается только гадать. Так или иначе, зверства 1862 года увязали с семилетним так называемым «буйством» Мрачного Мельника в нескольких штатах.

Итак, Истфоркский Душитель, Слэшер 90, Мясник из Баумена, Жнец из Рапид-Сити, Дик-из-Подземелья и Кочевник предстали перед судом в облике Мрачного Мельника. Поскольку арестовали его в Элк-Бенде, штат Айдахо, «звездный час» Мрачному Мельнику назначили в Бойсе. Те три убийства были последними, и все улики прямо указывали на него, включая на удивление качественную запись с мобильного телефона, и сомнений в том, что по этим делам его осудят, не было.

К тому времени Мрачный Мельник стал, благодаря прессе, настоящей сенсацией, даже знаменитостью: не просто еще один маньяк-убийца, какие не переводились уже полвека, а новое любимое пугало западных штатов – как написала одна газета в штате Монтана, «отшельник Иеремия Джонсон наших дней». Высоченный, шести с половиной футов, рост, свободно висящие, будто саван, волосы до плеч, крюк на месте правой кисти, зловещая гримаса на испещренном шрамами лице – публика смотрела на него во все глаза. У него даже появились свои фанаты и стали выдумывать какие-то истории: он сбегает из тюремной камеры, пробирается на местную аллею влюбленных, «вступает в ряды городских легенд и по ходу дела создает новые».

Так называемые судебные процессы 1862 года по делу о тридцати восьми дакотцах в некоторых случаях длились всего по пять минут, зато день суда над Мрачным Мельником растянулся на несколько лет. Требовалось самым тщательным и терпеливым образом уточнить все нюансы, к тому же ответчику были нужны новые зубы. Резня в Элк-Бенде, как ее стали называть, произошла 3 и 4 июля 2015 года – безусловно, роковые дни в истории американского насилия, – однако долго обсуждавшееся соглашение о признании Мрачным Мельником вины заключили только в середине октября 2019 года.

Он утверждал, что сможет показать работникам суда и других мертвецов, повернутых к северу, если суд в этом заинтересован и найдет достаточно мешков для трупов.

Суд был заинтересован.

Конечно, никто не сомневался, что Мрачный Мельник может привести их к ссохшимся телам в Вайоминге, Монтане, обеих Дакотах и Колорадо. Может быть, даже в южном Айдахо, на пути к Элк-Бенду, верно? Ведь в этих краях произошла сенсационная смерть, которая летом 2015 года привлекла внимание всей страны: возможно, это было убийство, а не просто нападение дикого зверя. Хотелось бы доказать, что Мрачный Мельник перевалил за святую цифру 38 задолго до Элк-Бенда, тогда народ перестанет возмущаться по поводу дакотцев, повешенных Авраамом Линкольном в 1862 году; тогда получится, что они вовсе не жертвы, а лишь предлог, с помощью которого коварный убийца решил вызвать сочувствие общественности.

В соцсетях эту схему окрестили «Туром воссоединения» – воссоединения убийцы со своими жертвами.

Двенадцатого декабря 2019 года из Бойсе выехала колонна бронированных машин. Мрачного Мельника, видимо, заковали в кандалы и как следует накачали, а черный внедорожник, куда его посадили, накрепко пристегнув, был одним из четырех таких же – создать впечатление, что заключенного могут перевозить в любом из них. Полиция опасалась, что семьи жертв могут устроить засаду или, еще хуже, постоянно растущая база фанатов Мрачного Мельника попробует устроить ему побег.

Была организована поддержка с воздуха, национальная гвардия двигалась впереди и сзади колонны, а местная полиция по возможности перекрывала дороги по пути ее следования. Не обошлось и без спланированной оговорки: оратор на пресс-конференции, излагая схему, вдруг «отошел от сценария» и шепнул в букет из микрофонов, что за спиной Мрачного Мельника всегда будет вооруженный охранник, чтобы избежать «любых случайностей». Это, конечно же, было явным намеком на последнее средство – пулю в затылок Кочевника, чтобы остановить его убийственные похождения раз и навсегда.

Если, конечно, одной пули хватит.

Вся Америка налила себе по бокалу крепкого напитка и устроилась в удобных креслах, чтобы пережить это событие вместе с суровыми мужчинами и женщинами, которым выпало исполнить это ответственное задание, но наступил вечер, канал переключили на спортивный и… внимание ослабло.

Что и требовалось колонне бронированных внедорожников.

Лучше ехать без рекламы, вдали от пристального наблюдения камеры. Никто не рассчитывал, что отвлечь внимание всей страны поможет погода, но погода явно была правоохранителям на руку. Когда видимость равна нулю, а температура стремится вниз, журналистам тоже не сильно охота о чем-то докладывать миру. Колонна перестала быть мерцающей голубой точкой на карте над головой телеведущего. Ее вытеснили специальные репортажи, экстренные предупреждения о грядущем урагане, о неслыханной белой мгле, что вот-вот опустится на западные штаты.

Первой из федеральных дорог по пути следования колонны закрыли трассу Ай-80 через Вайоминг; ничего удивительного для тех, кто с этой трассой знаком. Колонна, недолго думая, перешла к плану Б: ехать через места прошлого обитания Слэшера 90 – Монтану.

Сделав крюк в обратном направлении, конвой проехал Покателло, затем Блэкфут, намереваясь следовать по шоссе Ай-15 на север до Айдахо-Фолс, а затем уже до самого Батта – желательно одним махом.

Но у метели, раскачивавшей внедорожники, были свои планы: Ай-15 тоже закрыли, даже для правоохранителей.

Что оставалось конвою? Стать на постой в непроверенной гостинице либо двинуть на север по шоссе 20, которое выведет его к западу от Йеллоустоуна, прямо к границе штата Монтана.

Решили, что из Айдахо-Фолс надо вызвать снегоочиститель – расчистить дорогу. Прибыли три грузовика класса семь, каждый размером с мусоровоз или цементовоз. Водители довели до сведения окружающих, что, если судье в Бойсе понадобится желающий замкнуть цепь электрического стула, активировать газовую камеру или сделать смертоносный укол, они найдут окошко в своем расписании.

А если он случайно выпадет через боковую дверь внедорожника, тогда… тоже неплохая идея. Снегоочиститель – штука тяжелая, лопасти большие, со своим делом запросто справятся, верно?

Люди обменивались рукопожатиями, похлопывали друг друга по плечу, и начался медленный, со скрипом, подъем в гору. Снег клубился и взлетал в воздух, но чернота становилась только гуще. Каждые несколько миль попадались старые щиты, восхвалявшие Пруфрок, штат Айдахо: «Серебряный рудник на целый мир гремит!» Или, вот, про озеро Индиан в Пруфроке: «Самая неразгаданная тайна Запада». Конечно, к 2019 году эти рекламные щиты были испоганены: на сверкающей поверхности озера Индиан пульверизатором намалевали акулий плавник, а также неизбежные слова: «Помогите! Акула!»; шахтеру, добывающему серебро из всемирно известного рудника, пририсовали огромные глаза и развратную ухмылку, так как между его киркой и пластом серебра кто-то пририсовал кричащую женщину.

Можно с уверенностью предположить, что Мрачный Мельник, увидев сквозь буран эти граффити, удовлетворенно хихикал про себя. Ковбой Мальборо чувствовал бы себя как дома, входя в лес из сигарет, – Кочевник тоже признавал местность, куда въезжала его колонна. В эту минуту он даже был развернут к северу.

Как и его водители, охранники, надзиратели.

Отдельные хлопья снега врезались в лобовые стекла, и «дворники» уверенно их отбивали, размазывали, подогревали с помощью размораживателей, но стекла все равно покрывались льдом, и было трудно следить за габаритными огнями снегоуборочных машин, расчищавших дорогу впереди, бесшумно откидывая за ограждение, в открытое пространство огромные завитки снега.

Если бы во время этого бурана была поддержка с воздуха, вертолетам пришлось бы висеть над ползущей черной линией совсем низко, и от их лопастей видимость ухудшилась бы еще сильнее. Но два вертолета улетели на частные аэродромы еще несколько часов назад и передали колонну пилотам из Монтаны, уже ожидавшим на своих взлетных площадках.

В итоге к одиннадцати утра – максимум к половине двенадцатого – колонну, невидимую для журналистов и лишенную поддержки с воздуха, поглотил снег, ураган, гора. Снегоочистители продолжали прокладывать дорогу, водители один за другим опустошали термосы с кофе, но был еще и Мрачный Мельник, возможно, уже проверявший на прочность свои кандалы. Надеть наручники на заключенного с одной рукой – задача не из простых, а обмен веществ иногда борется со снотворным так успешно, что оно испаряется буквально на глазах.

Казалось, Запад хочет вернуть его себе. Как земле нужны очищающие химикаты, так и Западу нужны пропитанные кровью следы его сапог, его тень, настолько длинная и глубокая, что из нее слышались крики его последних жертв.

Или так могло показаться тем, кто верит в слэшеров и последних девушек, в судьбу и справедливость.

До одной такой мы еще доберемся.

Впрочем, как и до всех остальных.

Сначала, однако, этот конвой, затерявшийся в белой мгле, этот Тур воссоединения, идущий за Вифлеемской звездой, начал утопать в крови.

После того как колонна прошла по шоссе 20 пятнадцать миль, рассказы о той ночи начинают разниться, мистер Армитедж, но потом совпадают снова. Знаете где? На пирсе, что врезается в озеро Индиан здесь, в Пруфроке, на высоте восемь тысяч футов. Из уст помощника шерифа Баннера Томпкинса прозвучала фраза, которая характеризует эту последнюю серию убийств: «Если бы мы опасались, что на нашу голову свалятся новые беды, мы, скорее всего, смотрели бы на озеро. Но никак не себе за спину».

А за спиной находилось шоссе 20.

Тур воссоединения Мрачного Мельника начался 12 декабря 2019 года, в четверг.

А закончиться ему было суждено тридцать шесть часов и двадцать тел спустя, в пятницу, тринадцатого. Как говорит Мартин Лютер на плакате у вашей классной доски: «Колесами истории движет только кровь».

Наши колеса крутятся исправно, спасибо.

Только по возможности не смотрите в зеркальце заднего вида.

Крик

В семнадцать лет все было куда проще.

Дженнифер Дэниэлс смотрит налево – на бескрайние просторы озера Индиан, потом направо – на длинный спуск вниз, вниз и вниз, затем присаживается, чтобы потуже завязать шнурки на правом ботинке.

Ногти у нее не накрашены черным, а обувь ей купил адвокат. Каблук бесхитростный, безо всяких выступов на подошве; нитки темно-коричневые, в тон искусственной пурпурно-коричневой коже.

Она встает, ей слегка не по себе от этой громадины открытого пространства, будто оно может поглотить ее, превратить в невидимку.

Челка падает на глаза, она ее убирает – волосы не шуршат, как раньше. К этому тоже надо привыкнуть: здоровые волосы. И длинные.

Куртка на ней из службы шерифа – своей не было. Коричневая, с ярко-желтыми броскими полосами вдоль рукавов и вокруг талии. Она лежала, свернутая в клубок, на заднем сиденье окружного «бронко». Дженнифер куртка велика; висит, как балахон. Руки в карманы на всю глубину не засунешь – не достают. Будто она – маленькая девочка, вышла с папой на жуткий мороз, и он укутал ее в свою куртку; ему ветер якобы нипочем, и от этой невинной лжи ей еще теплее.

Она зарывается лицом в воротник, от которого пахнет сигаретами.

– Прорвемся, дорогая, – говорит она себе и ступает на узкий бетонный хребет дамбы.

Перил для безопасности так и не сделали – почему? Вообще непонятно. Идешь, как по канату. Будь сейчас лето, и ее качнуло бы вправо, навстречу долгому и бесшумному падению, Дженнифер метнулась бы в другую сторону: упала в воду, доплыла до ржавой лестницы – она там специально на такой случай. Но сейчас лютая зима, озеро Индиан замерзло. Значит, она брякнется на лед, и от нее останется красное пятно, которое придут тайком вылизывать волки. Обдуваемая ветром поверхность озера вся иссечена, по ней разбросаны конусы безопасности, там и сям резные следы от коньков, будто ночью здесь танцевали гигантские пауки, а дальше видны широкие следы шин: во вторую неделю декабря пруфроковские пожарные осторожно пробуют лед, чтобы убедиться, что холода пришли окончательно и бесповоротно.

Кто же в этом сомневается? И все равно – хоть она не скажет об этом ни единой душе – как приятно оказаться дома. В школе Дженнифер только и мечтала, как бы отсюда вырваться, сбежать в Бойсе. Но вырваться по своей воле не успела.

Выставив голые руки на холод, она разводит их в стороны, аккуратно ставит одну ногу перед другой, не зная толком, куда смотреть: себе под ноги или на кабину управления.

А тишина здесь просто оглушает. Дженнифер будто враз лишили слуха.

Пруфрок далеко внизу и отсюда выглядит как игрушечный городок, словно какой-нибудь Годзилла может протопать через аптеку, банк, почту, мотель. Только «Дотс» пусть не трогает. За эти пару дней, с тех пор как Рекс Аллен перевез ее сюда, дал куртку и несколько двадцаток, тамошний кофе был самым приятным впечатлением.

Везде, куда Дженнифер ступает, в снежной корочке видны следы от колышков, будто здесь на ходулях прошел какой-то бесшабашный удалец.

Только не отвлекаться.

На полпути к кабине она останавливается, ей вдруг становится страшно.

Так и охота оглянуться: там наверняка, оскалив зубы, стоит мусорный медведь.

Она делает губами широкий кружок, вдыхает и выдыхает стылый воздух: надо успокоиться. «Прорвемся, – говорит она себе, – прорвемся». Куда деваться? В конце концов, она перед ним в долгу.

Внезапно справа на нее налетает ветер, и она не знает, что делать. Встать на четвереньки, чтобы не сдуло к чертям собачьим? Да, на четвереньки. Трясясь и замерзая так, что ее едва не выворачивает наизнанку, остаток пути до будки она преодолевает почти ползком, ладони и колени обжигает холодом.

Да уж, добро пожаловать домой. Милости просим.

По крайней мере, вокруг выпуклой платформы, на которой стоит будка, есть перила.

Дженнифер встает с колен, цепляется за перила. Наконец-то она у цели. Замерзшей рукой касается стенки кабины.

Вот и дверь. Сжав руку, она стучит. Даже не кулаком, а всей рукой до локтя. В металлической двери на уровне глаза так и осталась зазубрина. Это Дженнифер тогда что есть силы маханула топором.

Сейчас этот шрам прихватила ржавчина, и какой-то шутник маркером рядом с ней написал «5 июля 2015», а потом, чуть ниже, в скобочках, – «Джейд».

Дженнифер Дэниэлс отводит взгляд.

Дверные замки по одному щелкают, и вот дверь открывается внутрь, обдавая ее теплом.

Наконец, Дженнифер Дэниэлс отводит взгляд от озера и сквозь волосы, прибитые ветром к лицу, смотрит на дверь. И моргает, стараясь сдержать слезы.

– Так, так, так… – говорит Харди, улыбаясь уголком рта.

Он опирается на ходунки – вот откуда на снегу следы от колышков. Похудел, съежился, цвет лица землистый. Что удивляться, вырезали из человека целый фут кишок.

Дженнифер все равно бросается к Харди и зарывается лицом ему в грудь.

Не закрывая дверь, бывший шериф одной рукой обнимает ее, как может, похлопывает по спине, а она без стеснения плачет. Другой рукой он опирается на ходунки, иначе они вдвоем рухнут на пол.

– Это моя старая куртка! – с удивлением произносит он, дыша ей в голову.

Дженнифер хочет сказать ему, что знает это, помнит – она вообще помнит все, – но слова застревают в горле, и она только крепче прижимается к его фланелевой рубашке.

От рубашки тоже пахнет сигаретами.

– Рекс Аллен мог бы тебя сюда подвезти, – говорит Харди за чашкой наспех сваренного кофе.

Его второй помощник теперь сам – шериф.

Факелы для того и созданы, чтобы их передавать.

И полицейские жетоны тоже.

Но помощников у него было всего двое, а значит, Рекс Аллен был еще и худшим помощником.

Но… теперь ему до этого нет дела.

Его дело теперь – следить за тем, чтобы озеро Индиан оставалось озером Индиан и чтобы в долине под ним было сухо.

Ну и курить сигареты.

Его кожа пожелтела и обвисла от заточения в этой прокуренной камере. Но разве он собирался жить вечно?

Он вообще уже мог быть на том свете.

– Он бы послал Баннера, – говорит Джейд – нет, она Дженнифер. Дженнифер, Дженнифер, Дженнифер… Она уже сказала Харди: теперь она Дженнифер. «Джейд» больше нет. Умерла той ночью в водах озера.

– Помощник шерифа Томпкинс, – с усмешкой говорит Харди, чуть поворачивая ручку потока в трубе № 2. Не потому, что там что-то не так, просто старикам важно чувствовать себя полезными обществу.

– Он всегда хотел играть в футбол в колледже, – вспоминает Дженнифер, настороженно вглядываясь в него, и Харди этот взгляд хорошо известен.

– Вот и играл бы себе в футбол, – говорит ей Харди.

Не усмехаясь, даже не улыбаясь, эта новая Дженнифер прижимает к себе кофе, чтобы согреться, и смотрит на ту сторону озера Индиан, на Терра-Нову.

Примерно на два акра в национальный заповедник вклиниваются голые и почерневшие деревья.

– Это благодаря тебе, – говорит ей Харди и добавляет: – Без тебя сгорело бы все. Без тебя и Дона Чамберса. Так что долина перед вами в долгу. А то и весь Айдахо.

Он пытается ее ободрить, помочь обрести почву под ногами, но она только пожимает плечами, отпивает кофе, держа кружку обеими руками. Рукава куртки такие длинные, что пришлось их закатать.

Харди вспоминает другую девочку, которая тоже носила эту куртку, и уводит взгляд в сторону.

– Я живу в моем старом доме, – говорит Дженнифер, пытаясь выдать эти слова за плоскую шутку. – Даже в моей старой спальне.

– «Кровавый Лагерь», – произносит Харди с сочувствием.

В первые пару лет он перенес несколько операций, но его продолжали держать в курсе. После той ночи на воде охочие до сенсаций туристы и фанаты ужастиков хлынули в Пруфрок, и дом Дэниэлс стал одной из достопримечательностей. А потом, когда с приходом зимы толпа схлынула – делать снимки для соцсетей, конечно, здорово, но не при минус двадцать на дворе, – школьники выломали замок задней двери и превратили старый дом Дженнифер в место для тусовок. Раньше этим местом всегда был лагерь Виннемукка, но озера первое время все сторонились, да и на берегу было как-то жутковато.

Поэтому – дом Дэниэлс. Раз уж там можно согреться, не разжигая костров на улице, Рекс Аллен закрывал на это глаза. А что, подумал Харди, в наши дни остается делать шерифу?

Вскоре какой-то хулиган на фасаде дома красным распылителем написал: «Кровавый Лагерь».

– Вполне уместно, – говорит Дженнифер.

– У тебя такой прически давным-давно не было, – говорит Харди, касаясь ее волос. – С пятого класса?

– С шестого, – уточняет Дженнифер, смаргивая какое-то воспоминание. Она откидывается назад, и новая копна волос следует за ней.

– Индейские волосы, – замечает Харди и смотрит ей в глаза: как она отнесется к этой реплике?

Он мог бы сказать, что у нее волосы, как у отца, но знает: это приведет не туда. Она ведь ничего не говорит о Труди, вот и он не будет напоминать ей об Открывашке Дэниэлсе.

И Иезекииль не будет, хочет добавить Харди, но насчет смерти ее отца никто не говорил вслух, так что может выйти как минимум неловко. Сидишь здесь целыми днями один, сам забудешь, что у тебя в голове есть, а чего нет.

Наверное, в этом все дело.

Дженнифер пропускает реплику насчет своих индейских волос, просто чуть поднимает подбородок и говорит:

– Там у всех посттравматический синдром, знаете же?

Теперь черед Харди уклоняться от вопроса. Конечно, он знает. Когда он первый раз вернулся из больницы, еще в коляске, ему хорошо была видна картина города. Посмотришь на людей, на их глаза – вроде бы все как обычно, про ту ночь все позабыли, думают о будущем или о настоящем, но уж никак не о той ночи на воде. Но не надо покупаться на эти бесстрастные лица. Лучше посмотреть на людей, когда они сидят на открытой веранде у «Дотс». Или стоят, прислонившись к выщербленному синему столбу на бензоколонке, пока Лонни заправляет им машину. Или сидят на скамеечке Мелани, ловя предзакатные лучи солнца.

Посидят так три минуты, пять минут, отвлекутся на книгу, поговорят с кем-то по телефону, съедят вкусный омлет. Но потом, стоит внутренней дисциплине ослабнуть, вы сразу заметите: вдруг дернется плечо, рука неожиданно сожмется в кулак. Человек глубоко вздохнет, будто снова оказался в водах озера.

Уж лучше сидеть здесь, на этом невероятном утесе над водой и выкуривать одну сигарету за другой.

Кстати, о сигаретах.

Из нагрудного кармана рубашки Харди достает пачку и вытряхивает из нее сигарету для Дженнифер.

Она отрицательно качает головой, мол, спасибо, не надо.

– Молодец, – говорит он, но себе в сигарете не отказывает. – Ты сильнее меня.

– Если начну, меня потом не остановишь, – объясняет она. – Да и денег на них нет.

– Я могу кое-кому позвонить, – сообщает ей Харди, а сам ищет спички. – Может, кишки у меня и стали на три фута короче, но кое-какие связи остались, могу тебя куда-то пристроить.

Дженнифер закрывает глаза и согласно кивает, то ли с благодарностью, то ли с сожалением, трудно сказать. Так или иначе, Харди оставляет ее в покое и разражается кашлем, от которого все его нутро будто опустошается.

– Все нормально? – спрашивает Дженнифер с подлинной озабоченностью, к которой подмешан гнев, будто этот чертов кашель она может как-то унять – и готова с ним сражаться.

Она еще там, верно. Где-то там. После того, что с ней произошло, что выпало на ее долю. Какую тяжелую ношу ей приходится нести, но она не сдается.

А ей всего-то двадцать один, напоминает себе Харди.

Что же это за мир такой, если он так с ней обошелся.

Ей бы учиться где-нибудь подальше отсюда, на полную стипендию. Чтобы ее беспокоили только тесты, свидания, вечеринки.

А у нее всего один друг – старик, подыхающий в бетонной коробке на крыше мира, и все ее воспоминания заляпаны кровью.

И, проявляя лояльность, Харди отводит сигарету ото рта и кладет обратно в пачку фильтром вниз, чтобы потом не потерять. На удачу – глупое суеверие, он прекрасно это знает, но, если лишить себя маленьких личных ритуалов, жизнь быстро превратится в череду бессмысленных дней.

– Долго сюда добиралась? – спрашивает он.

– А что?

– Сейчас поймешь.

Он кивает в сторону озера.

Уже три часа дня, в четыре стемнеет, она вряд ли следит за барометром – молодые, они такие – и не знает, что бушевавший внизу буран уже утих. Значит, с наступлением сумерек резко похолодает так, что у термометра никакой шкалы не хватит.

Харди достает свой передатчик, пальцем просит Дженнифер помолчать и со щелчком подключает Мэг.

– Шериф, – откликается она, и Харди почти видит, как она распрямляет спину, будто в комнату вошел настоящий начальник.

– Через сорок пять минут мне нужна машина.

– У вас заявка на шесть, – кратко напоминает ему она, но это просто от неожиданности, ведь он и сам знает. В микрофон доносится шелест: она перебирает бумаги.

Поскольку водить машину ему трудно, а его прошлые заслуги еще уважают, служба шерифа каждый вечер посылает за ним машину отвезти домой. И получается, что теперь он видит Пруфрок только в темноте. Город для него превращается в собственную тень. Может, с учетом всех местных призраков, оно и верно.

– Сделаешь, Мэгги? – спрашивает Харди. – Не хочу, чтобы меня тут насквозь продуло.

– Уже, – отвечает Мэгги.

– Только не посылай этого пацана, – добавляет Харди с наигранной серьезностью, глазами подавая Дженнифер сигнал.

Она тоже глазами отвечает: все это глупости. И она не ошибается.

Харди с важным видом прерывает связь, отключает микрофон. Со второй попытки это ему удается.

– Можно было и обойтись, – замечает Дженнифер, мол, нужды в машине нет.

– Что же, я тебя по темноте отправлю? – Он показывает через окно на озеро, уже погруженное во тьму, на все вокруг. – Один неверный шаг – и до свидания, прекрасный мир.

– Я конусы видела, дорогу знаю.

– Да эти конусы давно сдуло ко всем чертям, разве нет?

– Я могу прямо сейчас уйти, ничего страшного не…

– Тебе надо на это посмотреть.

– Неужели в долине меня еще чем-то можно удивить? – спрашивает она.

– Я рад, что ты сюда добралась.

В знак одобрения Харди поднимает кружку.

– Извините, я тогда была… еще та штучка, – говорит она ему, будто затем и проделала этот долгий путь в гору.

– Зато с тобой всегда было интересно, – замечает Харди. – Помнишь, когда ты надела в школу руки-ножи?

– Они же были не настоящие.

– До сих пор во все это веришь?

– В слэшеры? Сколько времени прошло. Не знаю, я тогда вообще была другим человеком.

Харди пожимает плечами: понятное дело. Дженнифер пожимает плечами в ответ и говорит, обращаясь к жуткому пространству за окном:

– Вы о нем вспоминаете?

Харди вместе с ней смотрит в серое небо.

– О Медведе? – добавляет он на всякий случай.

Мистер Грейди Холмс, он же «Медведь», он же «Шерлок» – одной клички ему явно было мало.

– Я вспоминаю, – говорит Дженнифер, и рот вытягивается в жесткую линию. – Я… глупо вышло.

– Я тоже мог быть поумнее, – говорит Харди с глупейшей ухмылкой.

Дженнифер смотрит в кружку и говорит:

– Я была… Мой адвокат сказала, что я буду выгоднее выглядеть на суде, если поступлю на заочное в местный колледж. Когда я пишу работы, читаю книги по истории, то иногда забываю, что он был… был…

Она отводит голову назад, сглатывает, чтобы снова не заплакать.

– Я бы обо всем забыла, – продолжает она. – Думала бы, вот он удивится, когда я вернусь и заработаю за эти курсы кучу баллов.

Теперь губы поджимает уже Харди, внимательно смотрит на оконное стекло.

– В тебе это всегда сидело, – говорит он наконец. – И я вовсе не удивлен, Джей… Дженнифер.

Она стреляет глазами, почти целиком услышав свое прежнее имя, но ничего по этому поводу Харди не говорит.

– Слушайте. – Она ставит кружку на стол. – Мне надо…

– Точно по расписанию, – говорит Харди, подаваясь вперед.

Дженнифер перехватывает его взгляд.

Он смотрит на развалины Терра-Новы.

– Думаю, они переберутся на зимовку в «Овечью голову», – говорит он о небольшом стаде лосей, которые пробираются через сгоревшие дома и обуглившиеся деревья.

– Но озеро замерзло.

– Пить им не надо, – объясняет Харди. – Это… помнишь, где у строителей был сортир?

Дженнифер щурит глаза, будто отматывает время назад.

– Два синих и один серый, пошире, – вспоминает она и кивает.

– После… после того, что случилось, в первый год никому и в голову не пришло их увозить. Но они были пластиковые, а тут морозы. Растрескались, расползлись. Это ведь как… кто вырос в городе, этого не знает. Но трава вокруг выгребной ямы всегда самая зеленая, самая лучшая. Вот и там то же самое: природа позаботилась. Трава прямо буйствовала. Прошлым летом это маленькое стадо там и ютилось.

– Но сейчас его там нет, – замечает Дженнифер.

– Лоси выносливые, и память у них что надо.

Харди снова указывает вниз: там по снегу топает здоровенный самец. Может, добрые времена возвращаются? А вон еще один, выходит из лесочка, наверное, понимает, что теперь на виду. Тут не укроешься.

– Ой. – Дженнифер подносит обе руки ко рту, у нее даже перехватило дыхание. – Он же… белый.

– Змеиные индейцы называют таких лосей лесными духами, – объясняет Харди. – Эти каждому показываться на глаза не будут.

– Это… из-за бурана, – полагает Дженнифер.

– Из-за тебя, – мягко поправляет Харди и видит, что Дженнифер его поняла: рот снова вытянулся в тонкую линию. Будто она не хочет, чтобы губы дрожали.

Зато дергается подбородок.

Харди оставляет ее наедине с мыслями, ничего не добавляет, а еще минут через пять лоси уходят обратно вверх по склону, исчезают в деревьях. Белый скрывается из вида последним.

– Спасибо, – говорит Дженнифер.

Харди коротко кивает.

По льду озера Индиан носятся снежные вихри, значит, жизнь идет своим чередом.

Харди кутается в теплую одежду, предлагает Дженнифер шарф, потом выставляет на мороз свои ходунки и, опираясь на них, идет по обледенелому хребту дамбы, а Дженнифер вцепилась сзади в его куртку, и ему вдруг приходит в голову: когда она позволяет ему быть ведущим и брать на себя порывы ветра, он вот так может пройти через весь штат Айдахо.

Помощник шерифа Баннер Томпкинс барабанит пальцами по рулю ратрака, ждет, и вот из бурана появляется старик: очертания размыты, будто растеклась по краям картина маслом.

Баннер замедляет барабанную дробь до шестидесяти ударов в минуту и наклоняется вперед.

Стеклоочиститель у ратрака один, но массивный. Чтобы ездить по городским улицам, его хватает, однако с таким ураганным ветром… снежная крупа так и норовит замерзнуть на лобовом стекле. Рукавом куртки Баннер вытирает запотевшее стекло изнутри – с нулевым результатом.

Ходунки шаг за шагом переставляются, и картина маслом становится резче. Оказывается, Харди идет не на шести ногах, а… на восьми? Две – его, еще четыре – алюминиевые ножки ходунков с теннисными мячиками в основании…

Он не один? Это еще что такое, старик? Нашел себе попутчиков на крыше мира?

Баннер проверяет тугую застежку на портупее, потому что нервы у него на пределе: Рекс Аллен укатил на принадлежащем округу «бронко» охотиться на беглеца и подтянул с собой Фрэнси, другую свою помощницу, – значит, на хозяйстве остался он, Баннер. Конечно, он всего лишь проходит испытательный срок, и в апреле его контракт либо продлят, либо нет – как себя проявит. Она пока на полпути к должности помощника шерифа, и обычно Рекс Аллен либо Фрэнси наблюдают из машины, как он одергивает туристов или вешает штрафные квитанции на лобовые стекла машин из других штатов, припаркованных слишком близко к озеру.

Впрочем, сейчас, когда выпал снег, их не так много.

И все-таки… В доме, где когда-то жили его родители, у Баннера двухлетняя дочка, и он ее не видел уже почти полтора дня. Так надолго он с ней еще не разлучался. Какие обязанности у представителя власти в городке на три тысячи жителей? Снимать кошек с деревьев, ловить улетевших воздушных змеев и поспевать домой к ужину.

Но не сегодня.

Если по закону, забирать ратрак из окружного гаража он не имеет права. А если еще точнее, это вообще ратрак Лонни, а не местных властей. В октябре на инструктаже Рекс Аллен объяснил: Пруфрок арендует эту машину у Лонни за умеренную плату.

– А за техобслуживание мы ему тоже платим? – спросил тогда Баннер, изучая дальние стены похожего на пещеру гаража.

За все годы взросления, от начальной школы до «Хендерсон Хай», он здесь никогда не был. Почему их сюда не привели в четвертом классе? На дамбу водили, в библиотеку и на почту тоже.

– Не твоего ума дело, – ответил тогда Аллен Баннеру на вопрос о том, сколько берет Лонни за замену масла в своей машине. И Баннер только кивнул, изображая из себя послушного солдата. Который ничего не видит, ничего не слышит и, самое главное, ничего не говорит.

До сегодняшнего дня, чтобы забрать Харди с его поста на дамбе, кто-то всегда делал крюк через ручей. Этот «кто-то» всегда был младший по должности, потому что поездка еще та, и вместе с распоряжением выдавались ключи от «бронко», внутренности которого Баннер хорошо знал: в старые времена, когда он был еще несмышленыш, Харди пару раз подвозил его к родительскому дому.

Но пока ничего дурного за ним не числится, ничего такого, что помешает ему стать полноценным полицейским.

Последние пару недель приказ ехать на дамбу всегда поступал за двадцать минут до выезда, чтобы Баннер мог надеть на колеса цепи. Не из-за ручья, он замерз еще месяц назад, – к дамбе Глен вело несколько крутых поворотов.

Вдоль дороги как минимум три проржавевших остова: грузовики не смогли преодолеть подъем. Один – с крыльями, как у «Форда-А», без резины на раздолбанных деревянных колесах; другой – не столь уж старый фургон «Додж Пауэр», который должен был бы добраться наверх, но, как сказали Баннеру, «водитель не справился»; а третий – разбитый «гран при», который, по словам Рекса Аллена, сюда притащили на цепи. Видимо, пара местных придурков задумала дотащить тачку до дамбы, скинуть оттуда вниз, посмотреть, как красиво она летит, может, показать ей вслед средний палец.

Но с цепями на всех четырех колесах, даже сквозь такую крупу… местный «бронко», скорее всего, этот подъем возьмет. В зависимости от водителя – и удачи.

Впрочем, какая разница? «Бронко» у Рекса Аллена. А патрульная машина, которую выделили Баннеру, ни за что наверх не доедет, даже с цепями. Он даже не стал выводить ее из полицейского гаража, а просто прошел два квартала пешком.

Потому что единственный вариант добраться до дамбы – это ратрак.

Баннер понятия не имеет, сколько ратрак сжирает топлива, поэтому к кузовному ограждению пристегнул две полные канистры. Пусть ратрак едет не так быстро, зато сидишь в нем высоко, как в тракторе, и четыре гусеницы буравят сугробы как нечего делать.

«Если с помощником шерифа дело не выгорит, – думает Баннер, – можно устроиться в какую-нибудь фирму и просто сидеть за рулем такой штуковины каждый день».

Если, конечно, он переживет следующие полторы минуты: откуда у Харди еще две ноги? Значит, кто-то идет за ним – след в след. Возможно, приставил к спине бывшего шерифа пистолет: значит, этот второй человек – Джокер, которому взбрело в голову взять в заложники всю долину, у него какой-то грандиозный план: тут тебе и дамба, и озеро, и бог знает что еще.

«Только ты не Бэтмен», – напоминает себе Баннер.

Бэтмен и Джокер для него – стандарт героя и преступника. Только знать об этом Рексу Аллену или Фрэнси незачем, обойдутся.

Кто бы ни был тот второй, он ниже Харди, стройнее…

«Погоди», – говорит себе Баннер.

– Она? – слышит он свой изумленный голос.

Он распахивает дверцу, привстает в кабине, чтобы лучше видеть: от холода перехватило дыхание.

– Ну, дела… – говорит он.

Харди уже распахивает хлипкую пассажирскую дверцу, Баннер навалился грудью на руль и во все глаза смотрит: вот уж кого не ожидал увидеть на вершине горы.

– Джейд Дэниэлс?

– Какого черта? – обращается она к Харди насчет Баннера.

Харди подсаживает ее в относительно теплую кабину.

В ратраке всего два сиденья, между ними небольшой зеленоватый мини-холодильник с видавшей виды белой крышкой. Выбора у Дженнифер нет – придется сидеть рядышком с Баннером.

– Это точно ты? – спрашивает ее Баннер, не в силах поверить собственным глазам.

– Я теперь Дженнифер, – отвечает она, глядя прямо перед собой и вцепившись в жесткую приборную панель – корпус с индикаторами, обклеенный инструкциями.

– Привет, Томпкинс, – Харди складывает ходунки и сует их в кузов.

– Хорошо закрепили? – на всякий случай спрашивает Баннер.

– Езжай, – говорит ему Харди.

– Вы сказали, что это будет не он, – говорит Джей… Дженнифер, будто от ее возражений что-то изменится.

– У меня там спальный мешок, – говорит Харди, показывая затылком вверх, в сторону кабины управления.

– Других такси сейчас в городе нет, – говорит Баннер, затаскивая сложную, изогнутую рукоятку переключения передач в выемку, которая означает «задний ход». Эта рукоятка вместе с его рукой оказывается у Дженнифер между ног. Она чуть подается назад.

– Я тебя с младших классов Дженнифер не называл, – говорит он ей.

– А я представить тебя помощником шерифа могла только в страшном сне, – парирует Дженнифер.

– Когда вернулась?

– Рекс Аллен забрал меня два дня назад.

– Но он даже ничего…

– Кому надо, сказал, – поясняет Харди. – Видимо, тебя в этом списке не было.

Баннер разворачивает ратрак, и тот, изрыгая черный дым, с пыхтением едет вниз. Расход топлива, наверное, уменьшился раз в десять.

Вот и славно.

Тут они уже не застрянут. Вернее, он не застрянет здесь с девушкой и стариком, за которого отвечает. Сейчас он вообще отвечает за весь город.

– И где же мой бывший помощник в такой прекрасный вечер? – спрашивает Харди. Он держится за обшарпанную ручку у себя над головой, явно не доверяя водительскому мастерству Баннера.

– Куртку свою, наверное, ищет, – говорит Баннер, разглядывая яркие полосы на рукаве Дженнифер.

– Он сам мне дал, – говорит ему Дженнифер.

– Я вообще не знал, что тебя выпустили.

– Я ничего плохого не сделала.

– Так я и поверил.

– Эй, молодежь! – вмешивается Харди, видимо, получая от этой перепалки удовольствие.

– Вы правда не знаете, где Рекс Аллен? – спрашивает его Баннер, как бы не замечая Дженнифер, типа сейчас говорят взрослые.

Дженнифер подается назад, презрительно скрестив руки на груди.

– У вас там наверху сканер не работает? – спрашивает Баннер.

– Что-что, сынок? – спрашивает Харди.

– Ваш сканер не работает, сэр, – поправляется Баннер.

Это их обычная пикировка с оскорблениями: так Харди напоминает Баннеру, что с тех пор, как он был молокососом, прошло совсем немного времени.

– Сэр, – громко повторяет Дженнифер, специально для Баннера.

Ей это в кайф.

Она не вспоминает, как Баннер наткнулся на нее в кладовке, где она рыдала в темноте, а черная тушь стекала по лицу. Он тогда захлопнул дверь и пошел искать другое место, чтобы уединиться с Эмбер.

Прошли те денечки. Нет уже ни Эмбер, ни Бетани, ни Тиффи… А он теперь папа. Да еще и помощник шерифа.

Он без особой нужды ерзает на своем сиденье, и Дженнифер снова должна подвинуться из-за этой свинской рукоятки.

– Тише, тише, – говорит Харди, держась за ручку над головой – сейчас по-настоящему крепко.

Баннер что-то бурчит про себя, замедляет ход. Давать ему официальную оценку Харди теперь не может, но все-таки Рекс Аллен моложе Харди на тридцать лет.

Что за хрень.

– Сканер весь день помалкивал, – говорит Харди.

– Да, помолчишь тут. – Баннер перекладывает руки на руле, чтобы вписаться в крутой поворот вокруг снежной кучи, в которую превратился «гран при».

– Из-за выходных? – вмешивается Дженнифер.

– Ты про Рождество? – изумленно отвечает Баннер. – До него еще… Что ты вообще там делала?

– Ждала рыцаря в сияющих доспехах, который спустит меня с большой нехорошей горы, – говорит она, изображая тоску во взгляде.

Все, кому не лень, – Джокеры.

Баннер делает еще один крутой поворот, не отпуская сцепление.

– Было тихо, потому что говорить не с кем, – объясняет Баннер, перебираясь через ручей; лед такой твердый, что даже не трещит. – Шериф на шоссе, с Фрэнси.

– Авария? – спрашивает Харди.

– А-а, – вступает Дженнифер. – Мрачный Мельник, так?

Конечно, она в курсе.

– Ищут конвой, колонну, перевозку заключенного, как там это называется, – объясняет Баннер для Харди.

– «Тур воссоединения», – цитирует Дженнифер.

– Держи, – говорит Баннер и передает ей руль, она и возразить не успела.

Дженнифер берет руль и ведет машину прямо, а Баннер лезет за своим блокнотом…

Разворачивает его и передает Харди.

– Вы новости, что ли, не смотрите? – спрашивает Баннер, искренне удивленный.

– Доживешь до моих лет, поймешь: это все та же хрень, только в свеженькой упаковке, – говорит Харди, изучая зернистое лицо на тусклой бумаге. Поднимает глаза на Дженнифер, переводит взгляд на Баннера: – Она тебе уже сказала, помощник шерифа, – говорит он с легким укором, почти на полном серьезе. – Суд принял решение в ее пользу.

– Что? – восклицает Баннер, забирая руль обратно, а Дженнифер вскидывает руки вверх, будто этот руль ей сто лет не нужен.

– «Что, сэр», – бурчит она с нажимом.

Они уже в городе, и Баннер отключает огни ратрака, кроме габаритных – зачем светить людям в окна?

– Ты хочешь сказать, что это не Открывашка Дэниэлс? – спрашивает Харди.

– Мой отец?! – говорит Дженнифер, тоже глядя на зернистый снимок Мрачного Мельника, хотя, вполне возможно, плакатик с его изображением висит на стене в ее спальне.

– Наденьте очки, сэр, – предлагает Баннер.

Харди следует совету и видит свою ошибку.

– Извини, Дженнифер, – говорит он. – Я не хотел… просто они оба индейцы, и… его лицо.

– Плохое лицо, – говорит Дженнифер, потом добавляет, ударяя каждый слог: – Вин-не-мук-ка.

– Помнишь, – говорит Харди и большой рукой хлопает ее по колену.

Его дом в конце квартала.

Баннер притормаживает, чтобы Харди не стал, как обычно, говорить ему «здесь».

– Что «помнишь»? – спрашивает Баннер.

– Лагерь Виннемукка, – объясняет Харди. – На языке змеиных индейцев «виннемукка» значит «плохое лицо».

– Я вообще не в курсе, о чем мы говорим, – с пафосом заявляет Баннер, останавливаясь у дома Харди.

– Колонна, что перевозила Мрачного Мельника, пропала, – говорит Дженнифер, облегчая участь Баннера.

Тот кивает.

Харди открывает дверцу машины, и, подхваченная ветром, она почти хлопает по переднему крылу… Лонни это бы точно не понравилось.

– Ну, если эта тюремная камера на колесах где-то застряла, – говорит Харди, ступая на землю и доставая ходунки, – тогда ваш заключенный превратился в эскимо на палочке, сами знаете. Может, весной оттает, может, и нет.

– Да, сэр, вы правы, – соглашается Баннер. Скорее бы уже с этим покончить, ну пожалуйста.

– Только долго тут не болтайтесь, ясно? – напутствует их Харди со зловещей улыбкой и, не успели они и рта раскрыть, захлопывает за собой дверцу.

Баннер уже хочет отъехать, но Дженнифер кладет руку ему на локоть, мол, подожди. Она так и сидит рядом с ним, хотя соседнее сиденье освободилось.

– Пусть сначала до дома дойдет. – В голосе звучит просьба.

Баннер убирает назад рычаг передачи и ждет. Харди поднимает на крылечке ходунки и машет ими на прощание.

– Завтра с утра первым делом везу его обратно, – говорит Баннер. – Других занятий, похоже, не предвидится.

Дженнифер отодвигается на сиденье Харди, тянется к ремню безопасности, хотя Харди ездит непристегнутым. Для Баннера это оскорбление: она сомневается в его водительских навыках?

– Я думал, ты девочка-ужастик, – говорит он, укоряя ее за эти меры предосторожности.

Ратрак пыхтит по Главной улице, Баннер ведет его быстрее, чем следовало бы.

– Город-призрак, – говорит Джейд о Пруфроке.

– Знаешь, почему он вообще согласился работать на дамбе? – спрашивает Баннер.

– Мой дом помнишь? – в свою очередь спрашивает Джейд.

Баннер не удостаивает ее ответом, просто съезжает с Главной улицы.

– Почему? – переспрашивает Дженнифер. – Он… уже в возрасте, здоровье слабое. Работать шерифом не может.

– Что с его дочкой случилось, знаешь? – спрашивает Баннер.

– С Мелани?

– Да знаешь, конечно. – Баннер останавливает ратрак перед ее домом.

– Что ты хочешь сказать, помощник шерифа?

– Твои мама и папа, – произносит Баннер едва слышно. Но от этого слова звучат только громче.

Дженнифер смотрит прямо перед собой; полуулыбка исчезла, на ней снова маска «Дженнифер».

– Да, они там были, когда Мелани… утонула, – говорит она. – И что? Там были не только они.

– Наверху, у дамбы, где это случилось, – говорит Баннер, постукивая пальцами по рулю, давая понять: про местные легенды ему кое-что известно. Тем более теперь, когда он – помощник шерифа. Вернее, скоро им станет. Уже почти стал.

– Нет, – возражает Дженнифер. – Мне мама говорила. Это было здесь… на пирсе. Они плавали, было лето…

– Что лето, это точно, – перебивает ее Баннер. – Но они были на дамбе.

– Туда же нельзя.

– Именно из-за нее там теперь лестница, – объясняет Баннер. – Чтобы больше никто не утонул. Так Рекс Аллен говорит. Это лестница Мелани.

– Как скамейка Мелани.

– А еще глиссер, – добавляет Баннер, побеждая в этой игре. Глиссер тоже стоит в окружном гараже, ждет летнего сезона.

– Ты хочешь сказать, что шериф Харди…

– Мистер Харди.

– …согласился торчать там наверху, чтобы быть ближе к месту, где утонула его дочь?

– Не совсем нормально, да? – говорит Баннер. – Это скорее по твоей части.

– Знаю, почему ты строишь из себя блюстителя порядка, Баннер Томпкинс.

– Строю?

– В тот вечер, – говорит Дженнифер (в какой именно, можно не объяснять), – когда ты вытащил Лету из воды… Ты чувствовал себя героем, будто спас ей жизнь. А сейчас снова хочешь быть спасителем. Вполне логично.

– Мистер Холмс всегда говорил, что ты умнее, чем кажешься.

– Вот его поминать ни к чему.

– Между прочим, на тебе куртка округа.

– Скажи своей симпатичной женушке, чтобы позвонила мне… – говорит Дженнифер, уже приоткрывая дверцу, но ее перебивает включившееся у Баннера радио.

– Помощник шерифа Томпкинс, помощник шерифа Томпкинс, – слышен голос Мэг.

Баннер поднимает палец, прося Дженнифер помолчать, включает микрофон у плеча и отвечает:

– Томпкинс слушает. Что случилось, миссис Кениг?

– Ты где? – спрашивает Мэг. – Не важно… я сейчас ее соединю, сейчас соединю.

– Кого? – спрашивает Дженнифер, и Баннер глазами просит ее замолчать.

– Синнамон Бейкер, – отвечает Мэг.

– Она еще здесь? – громко удивляется Дженнифер.

Баннер одаривает ее злобным взглядом, и тут сквозь помехи из динамика у него на поясе прорезается голос.

– Баннер, Баннер!

Это сквозь слезы визжит Синнамон.

– Не «помощник шерифа»? – едва шевеля губами, произносит Дженнифер.

Нога Баннера соскальзывает со сцепления, ратрак дергается и замирает, Дженнифер врезается в ремень безопасности.

Она во все глаза смотрит на Баннера и слушает голос Синн.

– Я не знаю! – кричит Синн в ответ на вопрос Баннера о том, где она.

Потом начинает рыдать и задыхаться.

– Мы едем, – говорит Баннер.

Хотя это явная ложь. Он же не знает, где она.

Сквозь помехи прорывается другой голос. Девичий… Женский:

– Скажи, что последнее ты помнишь? Что вы делали?

– Что мы делали?! – говорит Синн. – Они умерли!

– Кто? Кто? – спрашивает девушка-женщина.

– Помощник шерифа Томпкинс, кто у вас на линии? – вклинивается Мэг.

После паузы Баннер отвечает:

– Миссис Кениг, это Дженнифер Дэниэлс. Она со мной.

– Джейд? – спрашивает Мэг не без трепета в голосе.

Синн орет в телефон, потому что они не понимают, насколько это срочно.

Во-первых, на ней только лифчик, трусики и зимние сапоги – таковы правила.

Во-вторых, она вся измазана кровью.

В-третьих, тело Тоби прижато к стеклу, и на нее смотрит его один оставшийся глаз.

– Он даже лобовое стекло не пробил, – говорит Синн, будто озадаченная.

– Лобовое стекло, лобовое стекло, так… – соображает Дженнифер Дэниэлс. – Значит, авария. Куда вы ехали? Откуда?

– Нет, – кричит Синн. – Это не… мы были… Господи. А Гвенни, она… она…

Синн опускает телефон к ключице.

За капотом на ветке дерева болтается подвешенное за шею тело Гвен Стэплтон.

Ее вспороли спереди. Выпадающие внутренности – ярко-красное пятно на фоне снега, язык тоже снаружи, он пробит отверткой, чтобы так и торчал.

– Господи, господи, господи… – причитает Синн в телефон. Или просто причитает, а телефон держит рядом.

Баннер, Дженнифер и Мэг что-то говорят в нежную кожу ее шеи, но Синн все рыдает, не в силах наладить дыхание.

Наконец, она подтягивает телефон к уху.

– Я просто… это была игра, – объясняет она, будто пересказывая сон, будто это происходит не с ней. – Я не знала, что Гвен захочет… захочет…

– Тоби Мэнкс и Гвен Стэплтон, – слышит она в отдалении голос Баннера. – Мэг, вы поняли? Можете позвонить, узнать, где они должны быть?

– Как он умер? – спрашивает Дженнифер. Наверное, рацию держит она: голос ближе, громче.

– У него… живот, – едва ворочает языком Синн. – В нем больше ничего нет.

– Он, – повторяет Дженнифер. – Он – это кто, Синнамон?

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Кто это сделал? – перебивает ее Дженнифер.

– Это… чудовище, – говорит Синн, ей едва хватает воздуха, чтобы произнести эти слова.

– Ты его знаешь или нет? – спрашивает Дженнифер.

– Не… в смысле? – удивляется Синн. – Мы были… и вдруг… не могу… нет…

– А Гвен? – спрашивает Дженнифер, потом что-то шепчет не в микрофон, наверное, обращаясь к Баннеру.

– Он ее повесил на дереве! – кричит Синн в трубку.

– Успокойся, успокойся. А… он ее…

– Разрезал ей живот! Что вам еще надо?

– Кейси Бек… – произносит Дженнифер, видимо, вспомнив, что микрофон включен, проглатывает последний слог: Кейси Бекер.

– Нет! – Синн перекладывает телефон к другому уху, чтобы было громче и понятнее. – Гвен Стэплтон! И с дверцами он что-то сделал. Я не могу выйти!

В разговор вмешивается Мэг:

– Я позвонила домой Мэнксу.

– Так быстро?! – вскрикивает Баннер, так и не вернув себе микрофон.

– Сестра Тоби сказала, что он и… Гвен Стэплтон в «Конце тропы». Это мотель.

Услышав это, Синн начинает реветь прямо в телефон.

Потом дает ему соскользнуть вниз, вдоль тела, теперь и он в крови.

Она изо всех сил втягивает сопли, собирается с духом и обеими ногами бьет в лобовое стекло.

Тоби отлетает с той стороны стекла, потом сползает на него обратно.

– Прости, прости… – бормочет Синн и снова, и снова лупит ногами. Наконец, стекло под ее каблуком трещит, чуть выше тела Тоби. Еще два удара – сапог пробивает стекло насквозь, и осколки каскадом летят на нее. Она их отпихивает, ведь они обязательно ее порежут, оставив тысяча и одну царапину.

Отчаянно тряся головой, она выползает в дыру, которую пробила, и сваливается прямо на Тоби.

– Извини, извини, извини, – шепчет она, стараясь не встречаться с его мертвыми глазами, скользит по капоту, елозит по нему коленями и тряпичной куклой вылетает в пушистый снег.

Встает, оборачивается…

Перед ней огромный грузовик, из переднего бампера торчит покрытый коркой плуг для уборки снега.

Машину вогнали в прилесок – насколько можно, но не очень глубоко.

Синн смотрит на Гвенни: та покачивается на ветру, лента из кишок опускается вниз, словно якорь.

– Нет… – произносит Синн и опускается на колени.

Потом заставляет себя встать: холод невыносимый, кровь начинает густеть. Синн пытается бежать, но через несколько шагов застревает в снегу, а небо вокруг сверкает белизной, холодные иглы пронзают тело.

Она падает, скользит на ладонях. Снова поднимается.

Так она преодолевает парковку, зовет на помощь. В окнах мотеля зажигается свет, но остановиться она не может, не хочет, надо бежать отсюда как можно дальше.

Спотыкаясь, она выбегает на Главную улицу, поднимает руку навстречу фарам: эй, остановитесь, не надо меня давить.

Это не легковушка, не грузовик.

Это городской ратрак, что обычно ездит взад-вперед по улицам.

Он резко останавливается, и из кабины уже выпрыгивает с большим таким пистолетом в руке Баннер – боже, какое счастье, – а с другой стороны вылезает девушка-женщина… да это же Джейд гребаная Дэниэлс. Она впереди, с распахнутой курткой наготове.

Джейд набрасывает куртку на плечи Синн, крепко прижимает к себе, и тут начинается настоящая тряска.

И все прочее.

Ее звали Джейд

В тот декабрь Мрачный Мельник не был единственным убийцей в городе.

За два дня до его «Тура воссоединения» Дженнифер «Джейд» Дэниэлс блистала, если можно так выразиться, в своем «Специальном возвращении» после четырехлетней отсидки по решению суда штата. Ее трудности с законом проистекали из «Резни Озерной Ведьмы», для всех остальных – «Бойни в День независимости».

Дженнифер родилась 31 июля 1998 года в семье выпускников школы «Хендерсон Хай» Джуниора «Открывашки» Дэниэлса-младшего и Кимберли Ледбеттер. И чтобы вы не сочли это ошибкой, мистер Армитедж, «Джуниор» в начале и «Младший» в конце фамилии ее отца не вызывали недоумения ни у кого в о́круге или администрации, потому что именно так написано под его исчезнувшей фотографией класса выпуска 1997 года; это же имя вписано от руки на его свидетельстве о рождении; то же самое – под его крошечной фотографией в подборке некрологов «Пруфрок Стандард»; оно же фигурирует и в качестве доказательства против Дженнифер в Бойсе.

Может быть, в 1980 году, давая людям имена, исходили из других соображений?

Но нам важны обвинения против Дженнифер, и у вас наверняка есть доступ к ее легендарно толстому личному делу в школе «Хендерсон Хай», так что мне нет нужды эту часть ворошить. Скажу только, что ее школьные похождения в Пруфроке, равно как и жизнь после выпуска, были бурными.

Однако, если бы не пост Тиффани Кениг, взорвавший «Инстаграм»[1], последние четыре года жизни Дженнифер могли бы сложиться… по-другому. До «Бойни в День независимости» активность на страничке Тиффани в «Инстаграме» колебалась от семидесяти пяти до восьмидесяти подписчиков – в основном это были родственники либо земляки, но 5 июля один из ее постов получил два миллиона и семьсот восемьдесят тысяч лайков. Снятое на телефон видео тряслось, свет и фокус никуда не годились, но на записи была запечатлена «Бойня в День независимости», снабженная комментарием: «Неужели эт происхдит в моем родном городе!»

Ошибки и сокращенное написание слов только усилили впечатление от видео, которое к тому времени, когда аккаунт Тиффани был заморожен (правила «Инстаграма» не допускают «грубость» и «жестокость»), скачали и перепостили по всему интернету, с разными наложениями и фильтрами, с переходом на замедленный режим, световыми выделениями и повторами.

Шило не просто вытащили из мешка, оно стало доступным всему миру.

В результате 6 июля, реагируя на сообщения средств массовой информации, подразделение спецназа на вертолетах прилетело на дамбу Глен и задержало Дженнифер Дэниэлс. Она сидела на плоской крыше будки управления, обняв руками колени. Ей требовалась срочная помощь из-за полученных травм, включая внутривенное вливание – справиться с обезвоживанием.

Как и Мрачный Мельник – возможно, даже в тот же день, – Дженнифер проснулась прикованной наручниками к больничной палате. Она была в Айдахо-Фолс. Ей предъявили обвинения в убийстве и уклонении от ареста.

На записи Тиффани Кениг, приобщенной судом к делу в качестве доказательства, видно, как на мелководье озера Индиан, рядом с городским пирсом, убивают пять человек, в воде плавает еще шесть трупов, а последний умирает чуть глубже в воде, чуть дальше, на самой грани возможностей телефона Тиффани.

На этих зернистых кадрах смертоубийства видна Дженнифер, явно в спецодежде. Она недавно постриглась, почти налысо; кожа головы бледнее, чем на лице и шее. Свет от экрана четко выделяет ее, будто Тиффани ищет затишье в центре кровавой бури. Потом кадр соскальзывает на бесхозную доску для серфинга, которая скользит среди нагромождения тел, Тиффани в жутком волнении кричит, что-то кому-то советует. Видео подпрыгивает вместе с Тиффани; похоже, прыжки были призваны усилить впечатление от ее советов (в школе «Хендерсон Хай» Тиффани входила в состав главной группы чирлидерш).

Впоследствии запись приходит в норму, и в кадр попадает странное каноэ: оно дрейфует от пирса. Тиффани утверждает: она смотрела туда, чтобы узнать, нет ли в воде детей, которые барахтаются и нуждаются в помощи. И тут она увидела, что кто-то, стоя на скамейке каноэ, замахивается и вонзает мачете в шею человека, точно опознанного как Открывашка Дэниэлс.

Этот «кто-то» одет в комбинезон, как у Дженнифер, у него голый незагорелый череп, а властям стало известно, что в начале недели Открывашка выселил Дженнифер из дома и оставил ее без крова.

Улика железобетонная.

Единственный другой человек в Пруфроке, одетый тогда в такой же комбинезон, радикально отличался по типу телосложения, а кожа головы Дженнифер, когда ее вели вниз с дамбы Глен, оставалась выбритой, и на камерах спецназа видно, как она спокойно смотрит вниз со своей крыши и спрашивает, что же полицейские так припозднились?

Поскольку на ту минуту ей еще не зачитали ее права, юристы Дженнифер добились того, чтобы этот спонтанный выпад не использовали против нее: все-таки она была ранена, обезвожена, травмирована, почти голая и, наверное, не в своем уме, что подтверждается ее попыткой вырваться, когда ее уводили в наручниках. В результате до выздоровления ее поместили под особое наблюдение как возможную самоубийцу, хотя неясно, пыталась ли она в тот день спрыгнуть на сухую сторону дамбы или в озеро.

Пока Дженнифер выздоравливала, в соцсетях ей перемыли все кости, породив множество теорий и объяснений. Народ вовсю возмущался, и адвокаты подали ходатайство, которое в итоге было удовлетворено: перенести рассмотрение дела в другое место. Их аргументы сводились к тому, что Пруфрок и его окрестности полны предрассудков насчет образа жизни и наследственности Дженнифер, значит, нужен более широкий круг присяжных, которые не так предвзяты.

К тому времени Дженнифер исполнилось восемнадцать, и ее можно было судить как взрослую.

Видеосъемку в зале суда запретили, но появился снимок, на котором федеральные приставы сопровождают ее на похоронах в Свон-Вэлли. На ней оранжевый комбинезон, оковы на руках, талии и лодыжках – эта фотография известна всем. Я на этом фото увидела ее впервые.

Ей разрешили присутствовать на похоронах Грейда Полсона, единственного неместного, погибшего в «Бойне в День независимости». Он был подсобным рабочим на стройке в Терра-Нове, и ее владельцы выплатили его матери двадцать пять тысяч долларов; она видна в уголке этой фотографии.

После этого три с половиной года никаких фотографий Дженнифер Дэниэлс не появлялось. Только рисунки и описания. На этих рисунках Дженнифер в модной юбке и яркой куртке – похожа на человека, которого обвинили по ошибке, но поза выдает ее отношение к происходящему. Раньше она была готова дать отпор и решительно вскочить со стула, сейчас она выглядит смирившейся, будто сидит на очередном скучном уроке в школе.

Повторю: суд переваривал ее четыре года и четыре с половиной месяца. Этого времени хватило, чтобы, благодаря настойчивости ее адвокатов и за их счет, она смогла заочно окончить двухгодичный колледж – свидетельство того, что у нее есть планы на будущее.

Ее защита поначалу выдвинула версию о том, что в «Бойне в День независимости» виновна местная озерная легенда, Стейси Грейвс, но обвинение предъявило свидетельство о рождении на имя «Стейси Грейвс», выписанное в 1912 году. Это значит, в судьбоносный день 4 июля ей должно было быть 103 года, а местный фольклор гласил (свидетельства о смерти нет), что она умерла – или почти умерла – 95 лет назад.

Тогда линию защиты Дженнифер решили выстроить на показаниях тех, кто после той ночи остался в живых. Но эти показания разнились самым решительным образом. Все свидетели сходились на двух пунктах: 1) те насильственные действия совершила особа женского пола; 2) на ней был какой-то костюм.

На этом этапе обвинение предъявило несколько фотографий Дженнифер Дэниэлс в хэллоуинских нарядах, из чего следовало, что она уже давно и регулярно пугает окружающих.

На рисунке, сделанном в суде в тот конкретный день, Дженнифер сидит, откинувшись на стуле, скрестив руки на груди, и злобно взирает на большую государственную печать над головой у судьи.

Но больше всего версия Дженнифер о том, что все эти злодеяния совершила мертвая девочка, родившаяся 103 года назад, пострадала от письменных показаний, которые по требованию обвинителей зачитала сама Дженнифер. Показания были письменные, потому что принадлежали девятилетней девочке. Ее мама, Мисти Кристи, жительница Пруфрока, успешно торговала недвижимостью и стала жертвой «Бойни в День независимости».

Из показаний доподлинно следовало: Дженнифер была рядом с Мисти Кристи в момент ее смерти, а потом оставила дочь возле трупа матери, как в жестоком розыгрыше.

После этого Дженнифер на долгие месяцы отказалась выступать в собственную защиту.

На руку ей, хотела она того или нет, сыграли два обстоятельства: низкое качество телефонной записи Тиффани вызвало сомнения по поводу того, кто все-таки был в этом каноэ, а также… отсутствие трупа.

После «Бойни в День независимости» прошел год, а Открывашка Дэниэлс так и не появился. Он был единственной жертвой того вечера, чье тело найти не удалось. По всей видимости, выражаясь языком жителей Плезант-Вэлли и Пруфрока, он отправился в «морозилку Иезекииля»: воды озера Индиан столь холодны, что попавшие туда тела не разлагаются как обычно. Обычно в результате гниения тела возникают газы, которые поднимают его на поверхность, но тут этого не происходит, и тело висит у дна водоема в состоянии заморозки. По слухам, именно из-за отсутствия тела Открывашки Дэниэлса обвинение, как могло, затягивало разбирательство дела Дженнифер. Неделю за неделей они ждали, что тело выловит какой-нибудь рыбак или его вынесет на поверхность озера из-за манипуляций на дамбе, от которых зависит уровень и движение воды.

Конечно, защита тоже хотела этим обстоятельством воспользоваться: без тела обвинение в убийстве выглядит просто иллюзорным. Обвинение через прессу дало косвенный ответ: мол, позиция «нет тела – нет дела» не выдерживает критики, ведь есть признанная достоверной запись Тиффани и бесспорный факт, что Открывашка Дэниэлс после того вечера считается пропавшим без вести и, скорее всего, умершим. Защита ответила, тоже через газеты: а где орудие убийства, это киношное мачете? Его нет. И как насчет того, что через некоторое время к берегу прибило комбинезон Дженнифер? Вполне возможно, другой человек, недавно постригшийся наголо, не самым удачным образом отделался от улики.

На этом этапе защита была вынуждена снова пересмотреть свою позицию, потому что Дженнифер вдруг выдвинула новую версию.

Вместо того чтобы обвинять Стейси Грейвс, Дженнифер заявила, что «подлинный убийца» – это Тео Мондрагон, глава компании «Мондрагон энтерпрайзес».

Будь у нее микрофон, именно на этом месте ей следовало бы его уронить.

В тот день она спешно дала показания: за день до «Бойни в День независимости» она своими глазами видела еще одну резню – не убийства на яхте, разбудившие ее, по собственному признанию, в середине ночи, а сокрытие трупов двух рабочих, от которых пытался избавиться Тео Мондрагон, да еще хотел убить и третьего – все для того, чтобы скрыть свою роль в крушении «стрекозы», которой управлял некий учитель истории. Дженнифер утверждала, что доказательства – это гвозди в телах рабочих-строителей, чьи тела можно найти в долине «Овечьей головы», на стороне Карибу-Тарги озера Индиан. Такие же гвозди с позолотой, заявила она, были извлечены из спины Грейда Полсона, который утонул, пытаясь спасти двух детей, обитателей Терра-Новы, после убийств на яхте в ночь на 3 июля.

Обвинитель только спросил:

– Гвозди?

И следующий вопрос:

– Тела?

Пожар, едва не уничтоживший Плезант-Вэлли, начался в долине, неподалеку от стройки в Терра-Нове, однако озеро, которое начало подниматься 5 июля, сделало то, что положено воде: погасило огонь и утащило с собой все обломки. Специалисты пришли к выводу, что не сгоревшие в огне кости, лосиные или человеческие, скорее всего, оказались в одной из пещер, скрытых под долиной, которая успела провалиться до того, как озеро через несколько недель отступило. На юридическом языке это значило: двое рабочих со стройки, убитые, по утверждению Дженнифер, Тео Мондрагоном из гвоздомета, были чистой и ничем не подкрепленной выдумкой. Если гвозди в теле Грейда Полсона и были, рентген перед его захоронением ничего такого не показал, а эксгумировать тело значило причинять ненужный стресс оставшимся в живых родственникам.

До этого момента защиту Дженнифер финансировали владельцы Терра-Новы, она пользовалась исключительными услугами адвокатской конторы Марса Бейкера, но после выпадов в адрес Тео Мондрагона защищать Дженнифер стали юристы штата. Официальное заявление конторы Бейкера гласило: если они будут выступать на стороне Дженнифер Дэниэлс и одновременно распоряжаться собственностью Тео Мондрагона, возникнет конфликт интересов.

На этом этапе дочка Тео – Лета Мондрагон, свидетель защиты – тоже отказалась давать показания, сославшись на состояние здоровья.

Стратегия защиты, назначенной штатом, после месячных обсуждений свелась к необходимости улучшить качество записи с телефона Тиффани, чтобы стало очевидно: в каноэ с мачете в руках была именно Дженнифер.

Это улучшение показало, что Открывашка Дэниэлс, возникший за спиной у Дженнифер и пытавшийся утащить ее на дно, уже был смертельно ранен. Бо́льшая часть его лица, включая левый глаз, была, по сути, оторвана. Эксперты-медики подтвердили, что его глазное яблоко получило серьезнейшую травму, пострадала скула и надглазничное отверстие, и без немедленного медицинского вмешательства его ждала верная смерть. К тому же, возникнув из воды позади каноэ, он уже тонул.

В ответ на вопрос, знала ли она, как отец получил эту травму, адвокат Дженнифер передала ее ответ: «это была тяжелая ночь» и о происхождении травмы она ничего не знает. Откуда?

Пресса прокомментировала это следующим образом: по новой версии защиты, Открывашка Дэниэлс на ту минуту уже почти умер, поэтому «убийственный» удар Дженнифер таковым вовсе не был. Если ты выстрелил в человека, который падает с крыши здания, – это убийство? Можно ли в данном случае говорить о привходящей причине? Далее, утверждала защита, Дженнифер в каноэ просто сидела – на исходе был второй год разбирательства, – и стоит ли при таком раскладе вспоминать о ее плохих отношениях с отцом? Фактически на нее напал человек, уже убивший много людей, с которыми она выросла, да и сама она едва избежала той же участи – благодаря провидению, поместившему каноэ туда, и, конечно, собственным инстинктам.

Ее душевное состояние было пересмотрено: она просто хотела спастись, а не отомстить или воздать должное – ничего личного, – а на снимках, выуженных из соцсетей и сделанных в Пруфроке в канун праздника, вылившегося в «Бойню в День независимости», видно: это же мачете держит Мэйсон Роджерс, одноклассник Дженнифер Дэниэлс, еще одна жертва той ночи.

Все уже считали, что защита на этом успокоится, но тут в зал судебных заседаний в коляске вкатился еще один свидетель.

Отставной шериф Энгус Харди.

Из его показаний следовало, что во время «Бойни» был момент, когда он стрелял в убийцу. Четыре попадания. В грудь. Во время допроса, когда ему предъявили результаты вскрытия каждой жертвы (за исключением Открывашки Дэниэлса), возник вопрос: почему ни у одного из убитых нет пулевых ранений? Но Харди твердо стоял на своем: он проработал в полиции сорок один год и точно знает, что стрелял в существо, одетое как Озерная Ведьма Стейси Грейвс, а Дженнифер Дэниэлс была в этот момент в поле его зрения, то есть стрелял он не в нее.

На рисунках, сделанных в то время, когда Харди давал показания, Дженнифер Дэниэлс плачет – первый раз за весь процесс.

И публика проявила к ней сочувствие.

Равно как и суд присяжных.

Месяц спустя, в День святого Валентина, Дженнифер Дэниэлс признали невиновной в убийстве Открывашки Дэниэлса и сразу освободили.

Но тут же арестовали снова, на сей раз федеральные власти.

Ее обвинили в ущербе, нанесенном будке управления дамбой Глен: та считалась государственной собственностью, и, соответственно, за ее намеренное уничтожение Дженнифер должна отвечать по всей строгости.

Шел февраль 2019 года.

Во вторую неделю декабря государственные защитники Дженнифер договорились о ее условно-досрочном освобождении на следующих условиях: если в следующие полгода она не будет уничтожать собственность округа, штата и государства, с нее снимут обвинения, связанные с дамбой Глен: по некоторым сведениям, пожар в Терра-Нове был потушен благодаря ее усилиям. Соответственно, ущерб мог быть выше. Если она все-таки уничтожит собственность штата, ей придется отбывать полный срок в три года – и никаких поблажек.

После этого шерифа Пруфрока Аллена 10 декабря вызвали в Бойсе забрать Дженнифер Дэниэлс, потому что ее мама оказалась недоступна, а других родственников у Джейд не было и нет.

Но если вам интересно, позвольте мне вернуться к этой знаменитой фотографии на кладбище: я знаю, что разрешение на спецпроект вы мне дали именно из-за нее. Кроме оранжевого комбинезона и кандалов, на Дженнифер Дэниэлс были еще очки-консервы и черная шапочка – в знак траура. Все заключенные, как мы знаем, одеты одинаково, и есть смысл предположить, что целью этой «маскировки» было желание остаться неузнанной, так как на то время все считали: в «Бойне в День независимости» и убийствах на яхте в Терра-Нове виновата исключительно Дженнифер.

Но где она взяла эти бледно-желтые очки-консервы, которые, равно как и шапочка, не могли скрыть ее очевидные черты индианки? Наверное, их дал сопровождающий, в машине у которого была эта неприметная шапочка. Такими очками пользуются на стрельбище, где часто бывают федеральные приставы.

Вот только смысл не просто в очках. Когда показывали это фото, у меня были свои трудности, иначе я объяснила бы суду, что очки нужны Дженнифер Дэниэлс вовсе не для того, чтобы за ними спрятаться. Она носила их как дань чьей-то памяти.

Речь идет о гвоздях, которые, как она утверждала, были в спине Грейда Полсона.

И они там были, мистер Армитедж.

Я это знаю, потому что весь заплыв в холодной воде от Терра-Новы до Пруфрока, от яхты к «Челюстям», когда мои зубы так стучали, что три из них надломились, а губы и кончики пальцев посинели, я держалась за один из этих гвоздей в его спине, будто они были там специально, чтобы меня не унесло в другую сторону.

Двадцать пять тысяч долларов – очень скромное вознаграждение за то, что сделал этот разнорабочий.

Фактически он спас мне жизнь.

Пятница, тринадцатое

В семнадцать лет все было куда проще.

Тогда ей хватало подводки для глаз и помады.

Господи, вот были денечки!

Лета наклоняется к зеркалу заднего вида, проводит кисточкой для растушевки вдоль линии челюсти, хочет подобрать нужную смесь, но никак не получается.

Ничего страшного, успокаивает она себя, оглядывая отражение то с одной, то с другой стороны, чтобы проверить изгибы и шрамы. Только не жаловаться. Да, ее восстановленная челюсть на восемьдесят процентов из синтетики. И даже четыре года спустя она не может есть твердую пищу.

Но смузи – это хорошо. Шейки достаточно питательны.

И какая альтернатива всем этим операциям, таблеткам? Ее нет; во всех других случаях тело пластику отторгнет.

«У тебя не все так плохо», – говорит она себе.

В десятитысячный раз.

Могло быть хуже, верно?

Чтобы не возвращаться к той ночи в воде, попасть в ее засасывающий водоворот, Лета делает то, что ей внушил психотерапевт: мысленно садится на стул. Стул простой, деревянный, с прямой спинкой; он стоит в неприметной комнате, и, если Лета сидит на нем, сложив руки на коленях, она может выбрать, какие мысли, воспоминания, надежды, страхи направить на стены вокруг. Под правой ногой – педаль старомодной швейной машинки, которая и запускает либо отключает эту картинку, этот голос; от педали идет кабель, броский, ясный и заметный: чтобы представить место во всей его реальности, осознать его головой и сердцем, надо сосредоточиться на мельчайших деталях. Как говорит терапевт, жить в выдуманных местах ты не можешь – только в настоящих, в чью подлинность ты веришь.

Лета согласно кивает: это место с ней.

Правой ногой она нажимает на педаль, и на экран перед ней выплывает отец: его лицо обдувается ветром, очки от солнца подняты на лоб, хотя все озеро в невероятно ярких бликах. Он учит Лету вести яхту, которая у них когда-то была, – «Умиак». Интересно, что с ней сталось?

– Отметайте все второстепенное, – напоминает она себе голосом своего терапевта.

Конечно, ведь перед ней – отец.

Лета не включает звук, просто смотрит, как он искоса поглядывает на воду перед ними, проверяет, все ли у них хорошо.

Да, все было хорошо, она прекрасно это помнит. Тот день выдался просто отличным. Целое лето принадлежало им. Да что лето – целый мир.

Лета убирает ногу с педали, картинка потихоньку исчезает, на стенах остается только искрящаяся вода озера Индиан. В голове, в этой комнате, на деревянном стуле она может улыбаться сколько угодно и не думать о том, как ее лицо разрывается на части.

Причины для того, чтобы улыбаться, у нее есть. Причин множество, но одна – особенная.

Она поворачивается на водительском сиденье и вдруг понимает: она не одна.

Сердце екает, в горле возникает ком, но… это же не убийца из новостей, откуда ему здесь взяться средь бела дня? Он должен быть выше пассажирского окошка ее грузовичка, так ведь?

И чего-то ждать на холоде он тоже не будет, в отличие от Дж… Дженнифер Дэниэлс.

Прежде чем потянуться к кнопке, блокирующей дверь, Лета машинально делает мысленный снимок: Дженнифер стоит у порога своего дома, в углу распыленной краской написано «Кровавый Лагерь».

Она могла бы постучать, чуть ударить по стеклу и заявить о себе, но это не в ее стиле. Появиться внезапно – так будет больше жути.

Лета расслабляет мышцы лица, улыбается, как когда смотрела в зеркало, оглядывает улицу, проверяя, нет ли тут кого-то еще – Мрачный Мельник может возникнуть где угодно, – и поднимает кнопку замка в ту самую секунду, когда Дженнифер берется за дверную ручку.

– Подожди, подожди! – говорит Лета самым веселым тоном и поднимает палец, чтобы Лета увидела, как он снова ложится на кнопку замка.

У аппарата во рту Леты есть своя особенность: он из титана и слегка вибрирует всякий раз, когда она что-то говорит. Ее зубы скреплены как бы камертоном, который помогает удерживать на челюстных шарнирах второй слой кевларового волокна.

– Садись, садись, – говорит она и машет Дженнифер, приглашая ее внутрь со снегопада.

Поскольку грузовик высокий, а Дженнифер не очень, залезть в машину элегантно и быстро не получается, и в кабину залетают вихрящиеся снежные хлопья.

Дженнифер устраивается на сиденье, и Лета снова запирает двери.

– Я не собиралась тебя… – начинает Дженнифер, но тут же дает другое объяснение: – Я могла бы и пешком, если бы не…

– Холодно? Много снега? Опасно?

Смешок Леты звучит дрожащим фальцетом.

– Нервничаешь, – говорит Дженнифер.

– Все нормально, – щебечет Лета, включает передачу и готовится к тому, что последует дальше, без чего не удается обойтись никому: инспекция. Взгляд украдкой на восстановительную хирургию Леты.

Чтобы облегчить себе этот процесс, то есть «пройти его быстрее», Лета изучает тусклые очертания прикуривателя под приборами, демонстрируя четкий профиль, который можно оценить за три, может быть, четыре секунды.

После этого она смотрит на Дженнифер и говорит:

– Пристегнись.

– Я тебе доверяю, – говорит Дженнифер, но сигнал продолжает пиликать, и она пристегивается.

– Какие волосы, – говорит Лета, отъезжая. – Понятия не имела.

– А с твоими что случилось?

Лета затылком указывает на заднее сиденье, объясняя, почему с длинными волосами неудобно.

– Блин! – Дженнифер даже съеживается. – Это твоя?

Лета кивает.

– Сколько ей?

– Год, – говорит Лета об Эди, которая молча смотрит на незнакомку. – Год и десять месяцев.

– Когда месяцы можно больше не считать?

– Никогда.

– Просто я… Круто. Я думала, ты…

– Это? – Лета имеет в виду свои зубы, скобки, вообще всю историю с челюстью.

– Извини, – говорит Дженнифер. – Не хватало только, чтобы тебе об этом напоминала я.

– Мы не виделись четыре года. – Лета медленно поворачивает налево. – Но ты – это ты. Имя другое, а сама осталась той же.

– Не уверена.

– Не думала, что ты вернешься.

– Я тоже.

– И не думала, что появится… еще один.

Они почти подъехали к службе шерифа.

Дженнифер молча сидит, держась своей стороны кабины.

– И что, ничего не скажешь? – спрашивает Лета, стараясь говорить мягче, чтобы это не прозвучало укором. – Никаких цитат из кинофильма? Никаких аллюзий? Может быть, «Ночь, когда он вернулся»?

– Мрачный Мельник здесь никогда не жил.

– Зато ты жила. Так и вижу, как ты бродишь по видеосалону. Один ряд, другой, прячешься за полками.

– Было дело, – соглашается Дженнифер. – Школьные годочки.

Лета бросает еще один взгляд на заднее сиденье, и на нее накатывает воспоминание о Джей… Дженнифер, об их первой встрече в старом школьном туалете.

«Станция шалавы», прости господи.

Другим стоять около этого зеркала не полагалось. Точнее говоря: другие к нему и не подойдут.

Только самая противоречивая девушка за всю историю штата Айдахо.

– Что? – спрашивает Дженнифер, потому что Лета явно куда-то отплыла в своих мыслях.

Лета хлопает ресницами, чтобы смахнуть слезы, и меняет тему:

– Неужели все по новой?

Дженнифер пожимает плечами, смотрит в сторону, постукивает указательным пальцем левой руки по затянутой в джинсу коленке.

– В прошлый раз девочкой, которая кричала «слэшер», была я, – говорит она. – Теперь пусть тревогу бьет кто-то другой.

Лета останавливается перед полицейским участком. Не заняла ли она место для инвалидов? Не разберешь, вся парковка завалена двухфутовым слоем снега.

Но припарковать машину удается.

– Я вполне дошла бы пешком. – Дженнифер кладет руку на дверцу. – Зачем Баннер вызывал подкрепление? Ребенка тащить на холод.

– Пруфрок перед тобой в долгу, – говорит Лета, глядя Дженнифер в глаза. – Тебе больше не надо никуда ходить пешком.

Дженнифер поджимает губы, быстро моргает и, отгоняя неловкость, спрашивает:

– Как ее зовут?

Она кивает в сторону заднего сиденья.

– Эдриен, – говорит Лета как можно более внятно, борясь со стеной зубов. – Она уже ходит.

– Эдриен, – повторяет Дженнифер и кивает: – Хорошее имя. Красивое.

Лета просто смотрит на нее:

– А ты изменилась.

– Правда? Как же?

– Раньше ты бы про это имя что-нибудь наплела.

– Что-нибудь семейное? – спрашивает Дженнифер то ли невинно, то ли делает вид, что невинно, – Лета точно не знает.

– Эдриен Кинг играла Элис в «Пятнице, тринадцатое». Ты не можешь этого не помнить. Это сидит у тебя в голове. В сердце. Точно знаю.

– Ты же не ее имела в виду?

– Извини. Просто… ты похожа на нее. И моя Эди может быть такой же.

Дженнифер смотрит в пол.

– То есть ты назвала дочь в честь Элис, – выдавливает она. – Хочешь сказать, что теперь на слэшерах помешана ты?

– Во всяком случае, домашнюю работу я наконец сделала как следует.

– Это… здорово. – Дженнифер смотрит на капот. – Возможно, предстоит большое испытание.

– Для кого? – спрашивает Лета. – Мы его уже прошли. Разве нет? Еще в школе.

– Может, для Синнамон Бейкер? – говорит Дженнифер. – Она пережила… первый тур. В мотеле, вчера вечером. И выглядит она… взгляд у нее… будто готова дать бой. Белая версия тебя четыре года назад.

– А была такая куколка.

– Ее друзья умирают, – объясняет Дженнифер. – Не наши. Ведь ты тех двоих убитых детишек даже не знала, так?

– Это не значит, что они для меня никто.

– А она… Что хочу сказать. – Дженнифер словно идет по минному полю. – У нее ведь и своих проблем хватает. Ее мама и папа… сама знаешь.

Лета мигает, стараясь не вспоминать ту ночь.

– Не может быть, чтобы это началось снова. – Она решительно машет головой. – Мы и так столько потеряли. Мне кажется, с Пруфрока достаточно… Не знаю.

– Эдриен, – повторяет Дженнифер, возвращая их в настоящее.

– Пока я ее носила, всякую медицину и хирургию мне запретили. И когда кормила. Поэтому на восстановление уходит столько времени.

Она легонько притрагивается к челюсти, показать, что имеет в виду.

– А-а, вот в чем дело. – Дженнифер почти улыбается. – А я думала, ты деньги копишь. Как соберешь, вот тебе и новая челюсть.

Обе смеются.

– Жаль, что так вышло, – говорит Дженнифер. – Ты этого не заслужила. Я должна была все это остановить. Надо было громче кричать, тогда бы услышали.

– Ну, я не одна пострадавшая. – Лета касается левой руки Дженнифер. Поворачивает ее, ищет следы зубов на пальцах, но видит только узловатую линию шрама на запястье – еще одна важная для них тема.

Дженнифер закрывает шрам закатанной манжетой куртки и дает Лете левую руку. Указательный, средний и безымянный пальцы буквально изгрызены между костяшками и первыми фалангами.

– Полностью не раскрываются, – говорит Дженнифер, показывая их нынешние возможности. – А красить ногти черным уже не надо.

– Зато ты можешь есть твердую пищу, – с усмешкой говорит Лета.

– То-то я и гляжу, ты стройнее, чем в школе. – Дженнифер почти улыбается в ответ. – Сначала подумала, йогой решила заняться.

– В Пруфроке?

– Ну да. Забыла, где мы находимся.

– Тут теперь открыли видеосалон. – Лета подбородком показывает на Главную улицу. – Прямо рядом с «Дотс».

– Я думала, видео пришел конец.

– Старшеклассники этим занимаются, – объясняет Лета. – Небольшой бизнес-проект.

– Они ничего не слышали о вечеринках у костра? – спрашивает Дженнифер с озорной улыбкой.

– Когда я была на такой в последний раз… – Лета останавливается, потому что не хочет вспоминать, как наткнулась в озере на утопленника.

– Я тоже там была.

Лета внимательно смотрит на нее, листает свой альбом памяти, но на той вечеринке Дженнифер не находит.

– Я наблюдала из-за деревьев, – объясняет та.

Лета понимающе кивает:

– Как думаешь, у нас с тобой отношения наладятся?

Дженнифер, не глядя на Лету, пожимает плечами.

– Давай с этого и начнем, – предлагает Лета.

– С чего?

– Будешь тетя Дженнифер, – говорит Лета, и Дженнифер даже отворачивается от этой мысли, но Лета все равно видит ее лицо – отражение в окне. Подбородок Дженнифер дергается, потом еще раз, губы крепко сжаты. – Приходи когда хочешь, – продолжает Лета, наполняя кабину словами, чтобы не обидеть Дженнифер. – Доктор… – Лета вздыхает, потом говорит: – …доктор Эдриен…

– Не док Уилсон? – быстро реагирует Дженнифер, уже готовая к бою, уже тетя, которой она обязательно станет, Лета в этом не сомневается.

Лета качает головой:

– Доктор Мортон. Уилсон ушел на пенсию. Но Мортон говорит: как бы у Эдриен не было проблем с речью. Ведь в основном она слышит меня, а я… сама знаешь, как я говорю.

– Вполне нормально, – убеждает ее Дженнифер.

– Спасибо. Но я же сама слышу. Если бы Эдриен слышала и другой женский голос, это… пошло бы ей на пользу.

– Я, кроме ужастиков, ничего рассказать не могу.

– Вот и хорошо, – говорит Лета. – Пусть растет крутой, как ты. В смысле, сильной. С бойцовскими качествами.

– Придется ей бранные слова освоить. – Дженнифер подмигивает Лете.

– А вот хрен тебе в дышло, – выпаливает Лета не задумываясь и гордо откидывается назад.

– Вот и я про это, – говорит Дженнифер.

– Я же как надо?

– Дело не в том, как надо, а какие у тебя при этом глаза. А твои глаза… Ты какая была, такая и есть. Не обижайся.

– Короче, придется приглашать тебя.

– Вы хоть мебель поменяли? А то там были сплошь призы за победы в боулинге.

– Господи.

– Вот, уже лучше. По глазам вижу.

– Да, теперь все по-другому, – говорит Лета о своей домашней обстановке. – Тысяча девятьсот восемьдесят четвертым годом уже не пахнет.

– Может, тебе весь город переделать? – с усмешкой спрашивает Дженнифер. – Восемьдесят четвертый был бы даже неплохим вариантом. По сравнению с… шестьдесят пятым?

Она протягивает руку навстречу заваленному снегом Пруфроку.

– Диковинное место, правда? – Лета наклоняется над рулем и разглядывает город. – В смысле, понимаю, что здесь увидел мистер Сэмюэлс.

– То же самое, что увидел Колумб со своего судна.

Лета поворачивается к ней за объяснением.

– Что-то, что ему не принадлежало, – сразу уточняет Дженнифер.

– Может, поэтому все происходит снова? – предполагает Лета, и по ее правой щеке катится предательская слеза, которую не скроешь.

– Мистер Холмс, – говорит тогда Дженнифер и делает паузу, чтобы это священное имя прозвучало с должным значением. – Зачем он давал нам один и тот же тест дважды? Помнишь?

Лета закрывает глаза, и перед ее взором возникает мистер Холмс на уроке истории, он забирает тесты сначала у одного, потом у другого, вместо того чтобы позволить ученикам возможность сдать работы самим.

– Потому что, – выпаливает Лета, бормоча, – потому что с первого раза мы не ответили?

Дженнифер кивает: вполне возможно.

– «Без памяти нет возмездия», – цитирует Лета ровным голосом, будто одержимая.

– Это мистер Холмс? – спрашивает Дженнифер негромко.

– «Попкорн», – поправляет Лета, словно извиняясь. Потом, чуть тише, но добавить нужно: – Девяносто первый.

– И кто теперь прячется в видеопрокате?

– Улыбка помогает нам жить, – говорит Лета, и раздается щелчок: это она либо открыла, либо закрыла дверцу машины, зацепив кнопку локтем. – Хохот и добрая усмешка.

– Всегда держала тебя за знатока Библии. – Дженнифер слегка ухмыляется. – Это из Псалмов?

– Ты серьезно?

– Что?

– «Изгоняющий дьявола, часть 3». – Лета снова готова пустить слезу: неужели Дженнифер и про это забыла? Но прежде чем она успевает сгладить неловкость, распахивается задняя пассажирская дверца, в кабину влетает снег, и Лета вздрагивает всем телом.

– Помяни дьявола, вот и он, – говорит Дженнифер, глядя в боковое зеркало.

– Ой, извините. – На заднее сиденье, захлопнув за собой дверцу, садится Баннер.

– Ты нарочно! – восклицает Лета.

Баннер подкидывает ключи – показать, как он открыл дверцу.

К этим блестящим и звенящим ключам тянется детская ручка.

В тысячный раз он позволяет Эдриен их забрать, потом опускает голову и упирается в ее лоб. Она, как положено детям, хихикает.

– Протри их, – говорит Лета, передавая салфетку.

Баннер берет салфетку и, не отнимая ключи у Эдриен, вытирает их, как бы играя.

– Молодец, что привезла ее, – говорит он.

– Она же любит своего папочку, – объясняет Лета.

– Это само собой. Я имею в виду, – он кивает на Дженнифер, – ее.

– Могла бы и пешком дойти, – нарочито бесстрастно повторяет Дженнифер.

– Лета все равно сюда ехала, – говорит ей Баннер. – Здесь безопаснее.

– Новости есть? – спрашивает Дженнифер.

– Насчет Синн, – добавляет Лета.

– Спит с трех или четырех, – говорит Баннер, снова превращаясь в помощника шерифа, который за все вокруг в ответе.

– А Гвен, Тоби? – спрашивает Лета полушепотом.

– Рекс Аллен и Фрэнси скоро вернутся, – говорит Баннер. Все три часа, что он вчера провел дома, он повторял эти слова как мантру.

– Ты же не оставил их на парковке у мотеля? – в изумлении спрашивает Дженнифер. – Он только называется «Конец тропы», на самом деле…

– Они… – начинает Баннер, но меняет фразу: – В доме престарелых… там не то чтобы морг, но там, сами понимаете.

– Все время имеют дело с покойниками, – вносит ясность Дженнифер.

Баннер кивает, потом еще раз.

– Ты не должен за ним охотиться. – Лета тянется назад и берет Баннера за руку, смотрит на него во все глаза. – Он… уже столько народу поубивал.

– Не так, как в прошлый раз, – уточняет Баннер. – Сейчас… две жертвы. Рекс Аллен вернется и…

– Ты с ним говорил после того, как он уехал? – спрашивает Лета.

– Оставил голосовое сообщение, – бормочет Баннер. Потом совсем тихо: – В тысячный раз.

– Фрэнси тоже? Не могут же оба забыть о своих подопечных?

Баннер кивает, мол, Фрэнси тоже молчит.

– Значит, остались только мы, – подытоживает Дженнифер, глядя перед собой на вьюгу. – Мы и он.

Выражение лица Леты не меняется, но она смотрит туда же, куда и Дженнифер, и в соответствии со своими мыслями нажимает педаль под ногой, чтобы сменить пейзаж, чтобы снова наступило лето, чтобы стереть Мрачного Мельника и убрать его из Пруфрока, но ее грузовик только ревет, а ураган не отступает, только вздыхает и бросается хлопьями снега.

В эту минуту затишья ключи Баннера со звяканьем падают на пол. Он наклоняется их подобрать, а Дженнифер вытягивает шею и спрашивает:

– Это следы?

Лета наваливается на руль, чтобы лучше видеть, и… да. Скругленные от ветра, невнятные, но это явно линия следов. Совсем недавно здесь кто-то прошел.

Либо к полицейскому участку, либо от него.

– Твои? – спрашивает Дженнифер, чуть повернувшись назад.

– Я запарковался сзади, – говорит Баннер.

– Когда ты в последний раз ее проверял? – спрашивает Лета.

– Ее? – переспрашивает Баннер.

– Синнамон Бейкер, – объясняет Дженнифер, выходя из машины.

– Блин! – говорит Лета, зная, что именно это отражено в ее глазах.

Баннер никогда всерьез не думал о сердечном приступе в двадцать два года, но сейчас ему явно кажется, что очень скоро он может схватиться за сердце и свалиться на бок – желательно туда, где стресса поменьше.

Да, в эту неделю ему жутко везет; с таким везеньем повторится вчерашний день, когда Рекс Аллен и Фрэнси подкатили к месту, где он стоял на тротуаре, и сказали: они уезжают и надеются, что город под его началом не сгорит дотла.

Не сгорит.

Ясное дело.

Без проблем.

Ха-ха-ха.

Шмыганье носом.

А поддержка какая-то будет?

Утром Мэг застряла из-за снежных заносов в своем новом домике на другой стороне трассы – как можно дальше от озера, но достаточно близко от работы. Баннер мог бы взять грузовик, надеть на колеса цепи и вызволить ее, но не хочет оставлять Лету с одной легковушкой: она будет заточена в доме, а раз озеро замерзло, добраться до нее и Эдриен можно будет с любой стороны, со всех сторон, – а Баннеру еще надо следить за тем, чтобы всех жителей не поубивали. И как тут уследишь, если ему каждые пять минут надо появляться дома?

Конечно, добраться до Мэг можно и на ратраке: пусть отвечает на звонки об отсутствии электричества, телефонной связи, о том, что ретрансляционная башня работает через пень колоду, пусть занимается бумажной работой, связанной с убитыми (во множественном числе), только в ратраке топлива меньше полбака, а ехать на заправку за дизелем значит объявить, что драгоценный ратрак Лонни теперь – личная тачка помощника шерифа.

Баннер запарковался сзади не потому, что там служебный вход: просто так Лонни, скорее всего, свой чудесный ратрак не заметит. Но Лонни скоро появится, так или иначе. Помимо того, что за эксплуатацию ратрака он берет плату, он еще обязан чистить от снега Главную улицу; этот контракт в складчину оплачивают банк, аптека, магазин всякой всячины, социальные службы и «Дотс», чтобы не закрываться из-за неблагоприятных погодных условий.

И когда все они придут справляться, где же Лонни и почему его клиентам негде парковать машины, Лонни в конце концов объявится, и Баннеру придется объяснять: ему надо разбираться с двумя убийствами, защищать свидетеля, чтобы не грохнули и его. Что еще?.. Жуткий громила-убийца из новостей бродит где-то по городу и, вполне возможно, еще не удовлетворил свою страсть вешать людей на деревьях. Нет, об этих убийствах Баннер всему городу пока не объявил – главным образом потому, что люди начнут задавать вопросы, на которые у него нет ответов. Но есть и другая причина: если подождать чуть дольше, час-другой, глядишь, вернется Рекс Аллен. Или хотя бы Фрэнси.

Тогда будет кто-то, кто скажет Баннеру, что ему делать, вместо того чтобы все эти кретинские решения принимать самому.

«Испытание на прочность, чтоб вас всех», – мысленно произнес он, вытаскивая автомобильное кресло Эдриен через заднюю дверцу. Дочку он прикрыл одеялом, как учила Лета. Конечно, это нужно, чтобы Эди было тепло, а также для того, чтобы все идиоты в Пруфроке не наклонялись к ней и не говорили, какая она миленькая, какая у нее «кофейная» кожа, какие «карамельные щечки», а то и похлеще – «кофе с молоком» или «кофе латте» (тут Лете пришлось объяснять: это означает немного белого в коричневом, немного молока в шоколаде). Таким образом местные идиоты намекают на то, что Эдриен «смешанная», как принято говорить здесь, на высоте восемь тысяч футов.

«Дайте ей просто быть ребенком, черт возьми», – шипел Баннер на своих родителей, когда они поднялись на гору, то ли чтобы увидеть свою первую внучку, то ли чтобы отец высказался насчет неухоженного газона, неподрезанных деревьев, неподсыпанной подъездной дороги. То ли чтобы мама Баннера в своей пассивно-агрессивной манере оценила сделанный Летой ремонт.

Будто это не Лета позволила им обоим рано уйти на пенсию, будто не она купила им домик на озере Пенд Орейль, чтобы отец мог рыбачить каждый день до конца жизни.

На первый день рождения Эдриен они не приехали, и Баннер ничего не имел против, даже был благодарен. И нет, папа, он не позволил Лете заплатить за их грузовик. Платил он из своей зарплаты и будет платить еще семьдесят один месяц, если его возьмут на постоянную работу.

Устроиться на работу, когда это было совсем необязательно, в октябре стало для него предметом гордости.

Теперь он думает иначе.

Одна из игр, в которую Баннер любит играть с Эдриен на полу гостиной перед ужином, сводится к тому, что он – супергерой, Невероятный Халк. Он трясется, брызжет слюной, «преображается» и распахивает на груди рабочую рубашку.

Эх, если бы…

И все время, что Лета на кухне готовит ужин, на плоском экране бессмысленно крутятся фильмы ужасов. По ее словам, так она успокаивается.

Баннер считает, что знает, в чем тут дело: Лета расплачивается за то, что не слушала Джейд – Дженнифер, Дженнифер! – в те времена, когда та была девочкой-ужастиком. Баннер пытался объяснить, что слэшерами Дженнифер бредила еще с младших классов, но Лета все равно чувствует себя виноватой.

И вот она крутит фильм за фильмом, будто машина, и Баннер уверен: доля во владениях отца нужна ей не для того, чтобы получить максимальную прибыль, а чтобы сохранить права на ту или иную группу ужастиков, чтобы она могла смотреть их на кухне, смотреть, как убийцы в масках режут школьников, пока сама она точно таким же ножом режет цукини.

Скорее всего, так и есть.

Только что все это значит?

Мысль о том, чтобы Лета посидела на телефоне в отсутствие Мэг, пришла в голову вовсе не Баннеру; ее предложила сама Лета. Она сказала, что единственным убийцей, вошедшим в двери полицейского участка, был Терминатор. Ну ладно, еще один тип из «Хэллоуина». Поэтому она и Эдриен здесь будут в большей безопасности, чем сидя на привязи дома.

Только… значит, здесь она будет без него?

Конечно, сумка с пеленками позволит им продержаться долго, если понадобится, но вдруг Терминатор и правда решит на какой-нибудь угнанной машине протаранить дверь полицейского участка?

Баннер качает головой и, стараясь укрыть Эдриен от ветра, толкает плечом первые двери. За ним идет Дженнифер, придерживает дверь для Леты.

Прежде чем войти в участок как таковой, они отряхивают с себя снег. Они в стеклянном тамбуре, похожем на телефонную будку, но кончики пальцев плохо слушаются.

Наконец, когда они более или менее отряхнулись, Баннер ступает внутрь, ботинком придерживая дверь, и быстро оглядывает помещение: всё ли на месте? Сначала высокая стойка, на которой, по словам Рекса Аллена, настояла Мэг, чтобы посетители останавливались там, а не вламывались и не нависали прямо над ней. За стойкой боком стоит стол Мэг: возможно, чтобы показать, как это неудобно – поворачиваться к каждому новому посетителю. Дальше, в левом углу, около копировальной машины и кулера, – еще один стол, за которым сидят он и Фрэнси. Но когда Мэг нет, он устраивается за ее столом. Единственное условие – ничего на столе не трогать.

Короче, здесь все в порядке. Это самое главное.

От тишины Эдриен начинает плакать, кулер приветственно булькает, и вдруг начинают звонить все телефоны, будто звонки только и ждали, когда кто-то здесь появится.

– Где она? – сразу спрашивает Дженнифер, крутя головой по сторонам, потом зовет: – Синнамон! Синнамон Бейкер!

Баннер показывает головой направо по коридору, мимо кабинета Рекса Аллена.

– В кладовке? – спрашивает Лета с обидой в голосе.

– В архиве, – отвечает ей Баннер и пожимает плечами, потому что знает: архив тоже не самое подходящее место. – Напротив женского туалета.

Дженнифер кидается мимо него, прекрасно зная, где находится архив – ей ли не знать?

– Ты же здесь убиралась, да? – спрашивает Баннер ей вслед.

– Мог бы и не напоминать, – ворчит Лета. Она сзади, вытащила Эдриен из переноски; девочка держит маму за руку, ноги едва достают до пола; она уже не всхлипывает: наверное, чувствует, что сейчас не до нее.

– Вот блин, – говорит Дженнифер, стоя возле двери в архив.

Дверь открыта, чего не должно быть, а койка пуста: Синн там нет.

– И одежду забрала, – против воли замечает Баннер.

– Одежду? – все равно переспрашивает Лета.

– Гал привезла, а то она была…

– Почти голая, из мотеля? – спрашивает Дженнифер, оглядываясь по сторонам. Потом добавляет: – Раньше тут лежанки не было.

– У Фрэнси на семейном фронте были проблемы, – поясняет Баннер, зачем-то награждая черной меткой Сета Маллинса, ее мужа.

– Галатея… Пэнгборн? – спрашивает Дженнифер, стараясь вникнуть в происходящее. – А при чем тут?..

– Может, она в… – Лета кивает в сторону туалета, возле которого они столпились.

Дженнифер без стука открывает дверь, Баннер на всякий случай берется за рукоятку пистолета, Лета поворачивается, оставляя Эдриен у себя за спиной, но…

– Так и не починили, – говорит Дженнифер, потому что окно из туалета распахнуто, жесткая пластиковая лента, крепившая его, беспомощно болтается, а налетевший снег успел собраться в раковине.

– С чего бы ей бежать? – спрашивает Баннер.

– Наверное, испугалась, – дает явное объяснение Дженнифер.

– Потому что полицейские, которые охраняют последнюю девушку, всегда умирают, – добавляет Лета, глядя на мужа во все глаза. – Не обижайся, помощник шерифа. Возможно, она спасла тебе жизнь.

– Зачем ей меня спасать? – удивляется Баннер. – За старшего Рекс Аллен оставил меня, а не ее.

– Давай не будем мериться сам знаешь чем, – говорит Дженнифер. – И если она – последняя девушка, то ты в проигрыше, Бан, извини.

– Она – последняя девушка? – В голосе Леты звучит и надежда, и сожаление.

Дженнифер еще не ответила, но Баннер видит, что тонкая кожа вокруг ее глаз вдруг натянулась, совсем чуть-чуть. Это не намеренно, но полностью ее выдает: она в ужасе.

Та, кем она когда-то была, пришла бы в полный восторг, обрадовалась не на шутку.

Но сейчас она другая. И то, что происходит, ее больше не возбуждает. Наоборот, ужасает, как любого нормального человека.

– По крайней мере, должны быть следы, – говорит Баннер, и Дженнифер с Летой осаживают его суровым взглядом.

«Зачем тебе это», – говорит себе Дженнифер, но она уже впряглась: несется в ратраке Баннера, крепко вцепившись в обшарпанную ручку у себя над головой, губы оттопырила подальше от зубов, чтобы не прикусить их, когда в следующий раз окажется в невесомости.

Они стараются держаться следов, которые быстро скругляются и вообще исчезают. Езда по городу напоминает кросс по пересеченной местности: они не едут по улицам, а пыхтят прямо по траве, клумбам и прочей растительности. Этому противоправному и явному уничтожению городской собственности есть одно оправдание: речь идет о жизни и смерти, потому что Синн в такой холод долго не продержится.

– Сюда. – Дженнифер показывает Баннеру, чтобы взял чуть левее.

Он послушно направляет ратрак влево.

– Если раздавишь скамейку или еще что, – говорит Дженнифер, – меня, чур, не вмешивать. Уничтожать собственность мне временно запрещено.

– Что запрещено?

– Меня освободили условно-досрочно.

– Тебя здесь вообще нет, – говорит Баннер. – Мне кажется, у нас нет права привлекать гражданских. Я даже не уверен, можем ли мы пользоваться этим…

Ратраком.

– Что она вчера сказала? – спрашивает Дженнифер, пытаясь застать Баннера врасплох, пока он думает о другом, ведь после мотеля вернуться в участок он ей не позволит.

Баннер бросает быстрый взгляд в ее сторону: значит, раскусил маневр.

И все же бурчит:

– Это он, не сомневайся, – после чего переключает передачу на более низкую и всматривается в следы, стараясь определить, какие из них оставила Синн. – Ее… ее описание совпадает.

– С чем?

– С новостями. – Баннер смотрит в зеркала, ищет нужные следы.

– Кто она из этой парочки? Какая пряность?

– Синнамон – это корица. – Баннер совсем сбавляет ход, чтобы не раздавить неизвестно откуда взявшуюся стойку для велосипедов.

– Я спрашиваю, кто она из близнецов…

– Та, которой удалось выбраться, – говорит Баннер, резко выворачивая руль.

Дженнифер кивает, воспроизводя в памяти худую девчонку двенадцати или тринадцати лет. Из воды ее вытаскивают на пирс, вокруг кричат и умирают люди, а над всем этим на огромном экране идут «Челюсти».

– Надо же было назвать дочек Синнамон и Джинджер – корица и имбирь, – говорит Дженнифер.

Баннер согласно пыхтит.

– Она зовет тебя по имени? – спрашивает Дженнифер вдруг.

– Когда родилась Эдриен, она у нас частый гость. – Баннер пожимает плечами, будто эта информация мало что значит.

– Где они вообще… – задает вопрос Дженнифер, пытаясь собрать все воедино. – Ведь ее мама и папа… оба умерли, так?

– Донна Пэнгборн построила большой дом наверху, у хвойного леса, – объясняет Баннер, указывая подбородком направление. – Видно, они как-то договорились. Точно не знаю. Если что-то случится с одной из них, воспитывать детей будет другая. Что-то в этом роде.

– Ясно. То есть все они живут в одном доме, поэтому Галатея и принесла одежду Синнамон.

– Все зовут ее Гал, почти как актрису, что играла «Чудо-женщину».

– Супергероиню из комиксов?

– Сейчас она кинозвезда. Не важно, это было пока тебя… сама знаешь.

– Гал, я поняла.

– Но мы не должны с ней разговаривать. – Баннер искоса смотрит на Дженнифер. – Распоряжение шерифа.

– Однако при этом она может привозить одежду?

– У нас сейчас новый учитель истории. Рекс Аллен считает, что он сюда приехал с одной целью: написать книгу про «Бойню в День независимости». И вот он нагружает класс всякими проектами, а на самом деле просто собирает материал для будущей книги.

– Заставляет их ковыряться в струпьях.

– А они еще не затвердели.

– Струпья? Что за мерзость, Баннер. Даже для тебя.

– Кто бы говорил? Девочка-ужастик.

– Вот она, – говорит Дженнифер, хватаясь за дверную ручку.

Баннер останавливается в нескольких футах от сгорбленной и спотыкающейся Синнамон Бейкер. По крайней мере, она укутана в одеяло – какое можно найти на койке в задней комнате полицейского участка. К тому же Синнамон высокая, и одеяло даже не укрывает ее с ног до головы. Ее светлые волосы превратились в жесткую спутанную проволоку, сопли на лице заледенели, а глаза с красными ободками ничего не выражают, то есть она просто перебирала ногами и уже потеряла надежду куда-нибудь дойти. Это уже не прогулка, а долгое и медленное скольжение в никуда.

– Спокойно, спокойно, – говорит Дженнифер, прижимает Синн к себе во второй раз за последние двадцать четыре часа, направляет ее к ратраку и садится рядом, стараясь дать ей хоть немного тепла.

– Блин, – говорит Баннер. – Ты хочешь концы отдать, Синн?

– Куда ты шла? – спрашивает Дженнифер.

Синн открывает рот, но не может выдавить и слова, только скрип.

– Покажи пальцем, – говорит Дженнифер, и рука Синн вылезает из жестких складок одеяла, а палец тянется в направлении, в каком они и едут.

Дженнифер смотрит на Баннера.

– Плезант-Вэлли, – догадывается тот.

Дом престарелых. Единственное место, куда ведет эта улица.

– Их надо предупредить, – выжимает из себя Синн.

– Предупредить, – повторяет Дженнифер. – Насчет него?

Синн кивает, трясет головой.

– Кого «их»? – спрашивает Дженнифер Баннера.

Он пожимает плечами, подгоняет ратрак к сугробу, выкручивает руль.

– Нет, нет, – говорит Дженнифер.

– Надо вернуться в участок, – говорит Баннер. – Взять оружие.

– Мы там сможем ее отогреть как следует? – спрашивает Дженнифер. – Лучше пусть ее посмотрят врачи в Плезант-Вэлли. Хочешь, чтобы она жила или пусть помирает?

Баннер думает, колеблется, сам себя за это ненавидя.

– Бэтмен спас бы всех, – бормочет он. – Ему выбирать не надо.

– Теперь будем супергероев вспоминать? – спрашивает Дженнифер.

Баннер включает передачу, машина дергается вперед.

Синн в объятиях Дженнифер дрожит, ее трясет, из глаз текут слезы.

– Быстрее, – велит Дженнифер, пытаясь вдохнуть тепло в затылок Синн, а Баннер жмет на газ и доставляет их в Плезант-Вэлли за полторы минуты.

– Я быстро, – говорит он, подгоняя ратрак прямо к козырьку над входом, и даже не открывает свою дверцу.

– Езжай, – разрешает ему Дженнифер. – Проверь, как там они. Но твоя жена, если что, постоять за себя может. Здоровенный охранник с большой пушкой ей не нужен.

– Совет, как вести себя в браке, от вечной холостячки, – замечает Баннер.

Едва Дженнифер высаживает Синн из ратрака, Баннер с шумом отруливает, красные габаритные огни утопают в снежном кружеве, а стрекот гусениц вскоре затихает.

Дженнифер никто не встречает, желающих забрать Синн нет.

«Потому что это не приемная скорой помощи», – напоминает себе Джейд.

– Ладно, – говорит она и полувносит-полувводит Синн внутрь, открывая дверь бедром.

Через две минуты три медсестры усаживают Синн в инвалидное кресло, дают одеяло получше и катят ее в недра своего учреждения.

На приеме работает старшеклассник, он приносит Дженнифер одноразовый стаканчик с горчайшим и чудеснейшим кофе.

– Спасибо, – говорит Дженнифер, потом поднимает ботинок и видит: весь снег, который она сюда нанесла, тает и превращается в лужу. Она хмыкает в знак извинения.

– О-о, – говорит старшеклассник. Проблема ему ясна, но он не знает, как ее решить.

– Может, полотенце? – подсказывает Дженнифер.

– Можно встать на коврик вон там, сзади, – предлагает он.

Они вместе осматривают стандартный коврик. Рядом с ним от ветра, что ворвался через двери, впустившие Дженнифер, колышется искусственное растение.

– Может, я просто… – произносит Дженнифер, имея в виду, «постою здесь, наведу беспорядок».

– Я не могу покинуть свой пост, – говорит парень, как бы извиняясь. – Если я еще раз… – Он проводит указательным пальцем по горлу.

– По-моему, работенка – не бей лежачего, – говорит Дженнифер, оглядываясь по сторонам.

Вестибюль почти пуст, только одна маленькая пожилая женщина сидит в инвалидном кресле у камина. Одна маленькая пожилая женщина, на плечи накинута шаль…

– Кристин Джиллетт, – слышит ошарашенная Дженнифер свой голос. Она поворачивается к парню и то ли шепчет, то ли нет: – Она еще жива?

– Неживых мы обычно тут не держим, – отвечает умник.

По лицу Дженнифер разливается тепло.

– Я брала у нее интервью, когда в школе училась, – объясняет она.

– А я, – говорит парень, – у шерифа Аллена.

– Он теперь историческая личность? – спрашивает Дженнифер не без обиды в голосе.

– Двадцать баллов мне за него добавили.

– Раньше давали больше, – говорит Дженнифер и берет кофе, который еще не остыл.

– В школе тоже было несладко? – спрашивает парень.

– Столько всякой хрени было, что и представить не можешь, – отвечает Дженнифер. И дальше: – Так что, тут нет полотенца? Во всем этом убогом заведении?

– Когда Марк и Кристен вернутся, я принесу. Но как я сказал…

– Не можешь покинуть пост, ага.

Дженнифер оглядывается, кивает и уже готова идти к Кристин Джиллетт – а вдруг та ее не вспомнит?

– Марк? Кристен? – переспрашивает она, будто старается эти имена заучить.

– У них перерыв, – говорит парень.

Дженнифер смотрит на него, взвешивает его слова и огорченный тон, с каким они были произнесены. Наконец спрашивает:

– А перерыв сколько продлится?

Парень пожимает плечами, подтверждая мысли Дженнифер: перерыв Марка и Кристен закончился тридцать минут назад. Даже больше.

– Марк и Кристен… пошли на дело? – спрашивает она.

– На дело ходят уголовники, – уклоняется от прямого ответа парень.

– Им презерватив для перерыва нужен? – спрашивает Дженнифер. – Так?

Парень улыбается, пожимает плечами:

– Два или три, насколько я их знаю.

Дженнифер ставит чашку на стойку из фальшивого гранита и слегка расплескивает кофе.

– Мое рабочее место! – восклицает парень и откуда-то снизу достает салфетку.

Дженнифер изображает на лице приятную улыбку, пока он вытирает поверхность, но пододвигает руку к чашке, показывая, как легко можно разлить и все остальное.

– Марк и Кристен, – подбирается она к вопросу, – они, наверное, дружат с Синнамон Бейкер?

– Ее так никто не называет. Просто Синн.

Дженнифер вращает чашку кофе, у парня встревоженно взлетают брови.

– А где Марк и Кристен… уединяются?

– Не могу сказать.

– Ты и полотенце принести не можешь, – говорит Дженнифер. – А если на твоем рабочем месте что-то разольется? Представляешь, какой будет кошмар?

– Меня либо уволят, либо Кристен надерет мне задницу.

– Не Марк?

– С Марком я договорюсь.

Дженнифер отхлебывает из чашки и жестко ставит ее на стойку – так, что кофе снова выплескивается.

– Четыреста двадцать восемь, – бормочет парнишка, не разжимая зубы. – Только не говори им, что тебя послал я.

В знак благодарности Дженнифер поднимает чашку кофе, поворачивается на влажном каблуке и тяжело хлюпает по восточному крылу, чувствуя всей кожей: она снова попала в учреждение. Как и то, где ее держали в Бойсе.

Но здесь ее не держат, отсюда она может уйти в любую минуту, напоминает она себе.

Ноги почему-то плохо ее слушаются, она идет мимо дверей механической походкой робота, и, кажется, все обитатели смотрят на нее… в том числе Кристин Джиллетт.

– Я вернусь, мы с вами поговорим, сколько захотите, – обещает ей Дженнифер, а сама думает: чего стоит обещание, которого никто не слышит?

Но она его сдержит.

И… она понимает, что не может уйти отсюда, когда захочет. То есть может, но через двести ярдов окоченеет, как окоченела Синн. Тут до нее доходит: когда она вдыхала тепло в затылок Синн, а сама машинально смотрела в окно ратрака, то увидела другие следы, в которые, скорее всего, ступала Синнамон. Топала по ним, еле двигая ногами.

Следы человека, который был лучше одет и теплее обут.

Дженнифер придется ждать, когда Баннер прикатит обратно и заберет ее отсюда. Когда он о ней вспомнит, а это значит: никогда.

Конечно.

Это Пруфрок, детка. Тут ничего не меняется.

По крайней мере, ее вдохновляет номер комнаты, 428. Не потому, что добавь в начале единицу, и выйдет номер с улицы Вязов – с девочкой-ужастиком покончено, – а потому, что четыре на два – восемь. Хоть какое-то успокоение. А когда других источников покоя нет, это уже кое-что.

Вот и дверь. Дженнифер останавливается, окидывает взглядом обе стороны коридора – смотрит кто-то или нет? Это не шутки, если выдашь место, где есть матрас для интима. Но она явно одна – и она стучит в дверь.

Ответа нет.

Она стучит снова.

– Вхожу! – объявляет она, будто медсестра с тележкой, и осторожно заходит в комнату.

Первое, что она слышит, – звук льющейся воды.

Это из туалета.

– Кто-то есть? – спрашивает Дженнифер.

Вода продолжает литься.

– Эй… – произносит Дженнифер, заметив на кровати под простыней тело.

Это что, морг, о котором говорил Баннер? Мертвый парень с капота снегоочистителя? Неужели школьникам так приспичило, что они решили потрахаться в одной палате с трупом?

Дженнифер кивает: да, скорее всего, так и было.

– Сэр, сэр, – обращается она к тому, кто лежит на спине под простыней. Простыня натянута на голову.

– Кристен? – зовет она. – Марк?

Это точно палата 428. Именно эти цифры она видела на медной табличке, прямо на уровне глаз.

– Сэр, сэр, – повторяет Дженнифер и – кажется, в жизни она не совершала более рискованного поступка – трогает торчащую из-под простыни ногу и трясет: – Эй вы.

Ответа нет, зато простыня натягивается, и из горла под ней явно торчит что-то острое – точно не кадык.

Потом, постепенно, это место окрашивается красным.

– Баннер, придурок, – говорит Дженнифер. – Ты нужен, приезжай скорее.

Медленно, потому что она не хочет, чтобы это происходило на самом деле, и чем дольше она оттянет этот миг, тем позже наступит момент уже понятной ей истины, Дженнифер берет ярко-белую простыню в горсть и по-паучьи дюйм за дюймом сгребает ее в ладонь.

Верхняя кромка застревает на острой точке.

Дженнифер трясет головой: нет, нет, только не это… но она должна узнать, должна увидеть.

Она встряхивает простыню снизу, рядом с собой, и простыня волной, будто по мановению волшебной палочки, сползает – и замирает на середине торса, чуть ниже груди белого парня.

– Марк, – говорит Дженнифер.

Из его горла торчит что-то, похожее на металлический наконечник стрелы. Кажется, это «что-то» пригвоздило его к матрасу.

– Это не Марк, – произносит та, кем Дженнифер была в прошлом. – Это Джек.

Персонаж Кевина Бейкона из «Пятницы, тринадцатого»: это ему в длиннющее горло воткнули стрелу.

Значит…

Дженнифер отступает к двери в туалет, на ощупь ее находит и распахивает.

Вода течет из крана в раковине.

На полу между унитазом и душем, скрючившись, сидит… Как ее зовут?

– Кристен, – выдыхает Дженнифер.

Из лица у девушки торчит пожарный топорик.

Глаза по обе стороны топорика открыты. И если Марк – мертвый на койке – это Джек в исполнении Кевина Бейкона из «Пятницы, тринадцатого», тогда…

– Марси, – бормочет Дженнифер, потому что теперь уже все равно.

Ведь Марси умерла именно так – после секса с Джеком.

– Что же это такое, – говорит Дженнифер и оборачивается: она не одна.

В дверях стоит Синн; из-под левого локтя сочится струйка крови: она вытащила трубку для внутривенного вливания и без разрешения приплелась сюда предупредить друзей, что за ними может явиться Мрачный Мельник.

Она подносит руки ко рту, падает на колени, а потом, хотя кажется, что силы ее совсем оставили, начинает истошно вопить.

Дженнифер бросается в коридор, чтобы позвать на помощь.

Мимо нее уже бегут сотрудники. Кто-то хватает Синн, кто-то проверяет, живы ли Марк и Кристен, но проверять особенно нечего: результат очевиден.

– Этого не может быть, – говорит Дженнифер парню у стойки приемного отделения.

– Чего только не бывает, – говорит он, пожимая плечами.

Они стоят на другой стороне коридора, где никому не мешают. В руке у Дженнифер до сих пор чашка кофе.

Синн снова куда-то увозят на коляске.

– Я… я думал, она приехала к сестре, – говорит парень.

Дженнифер слышит эти слова, прокручивает их в голове, отходит чуть в сторону, чтобы посмотреть парню прямо в лицо, отдать ему все свое внимание.

– К сестре? – спрашивает она.

Второе пришествие

Да, я могу говорить об истории с Джинджер Бейкер, мистер Армитедж, но прежде надо обсудить случай с Джосс Писан. Как написано у О. В. Холмса-младшего на плакате возле вашей доски: «Историю нужно переписать, потому что история – это выбор нитей, причин или предшествующих событий, которые нас интересуют».

Да, история с Джинджер Бейкер интересна по своей сути: она из тех сказок, которые заставляют принюхиваться Голливуд. Но еще более интересен случай с Джосс Писан: он дает контекст или, по крайней мере, прецедент испытаний, через которые прошла Джинджер Бейкер, – именно он послужил моделью для того, что выпало на долю Джинджер.

Короче говоря, мистер Армитедж – кстати, судя по моим исследованиям, я первой обратила на это внимание, – и Джосс Писан, и Джинджер Бейкер после полученной травмы, погрузившись в полное забвение, на длительное время пропали – возможно, чтобы защитить свою психику.

Джосс Писан, единственная выжившая после бойни в Баумене, в кемпинге «Тропа Первопроходцев», штат Северная Дакота, находится в официальном списке индейцев племени сикангу лакота. Именно она спустя шесть недель после убийств в кемпинге первая подсказала властям, что Мрачный Мельник – это коренной индеец.

Противники утверждения о том, что Мрачный Мельник боялся или боится сталкиваться с коренными американками, тут же говорят: что же тогда Джосс его не одолела? Или одолела?

Оставим на время этот весьма изощренный аргумент и спросим себя: почему воспоминания Джосс Писан об «индейском» силуэте Мрачного Мельника не принимались во внимание целых два месяца? Дело в том, что, выбравшись из ямы, куда убийца сбросил ее друзей, она не побежала к начальству кемпинга, не предупредила власти, не подняла тревогу и так далее – она просто исчезла, примкнув к обнищавшему населению Бисмарка, в трех часах езды к востоку. Когда ее все-таки нашли, потребовалось несколько недель, чтобы заставить ее вспомнить, что же с ней произошло, вытащить из нее какие-то подробности.

В чем сходство с тем, что случилось с Джинджер Бейкер? После того как Дженнифер Дэниэлс и Лета Мондрагон вырвались с яхты и поплыли через озеро к «Челюстям», в недрах яхты открылась дверь некоего шкафчика.

Именно там спрятались Синнамон, Джинджер и я, когда услышали крики. Дрожа от страха, мы едва выбрались в этот новый кровавый мир, и нас нашел Грейд Полсон; он прикрыл нам глаза, помог спрыгнуть с яхты и вплавь добраться до места, где показывали фильм.

Заметьте, я говорю: он «прикрыл нам глаза», мистер Армитедж. Нам.

Как он мог это сделать всего двумя руками?

Дело в том, что Джинджер, как часто с ней случалось, запаниковала, и Синнамон дала ей горсть таблеток, бумажный пакет, если понадобится, ее любимую резинку для волос, а потом обещала за ней вернуться, а пока пусть Джинджер просто запрется в каюте и сидит тихо, не высовывается, мы скоро вернемся.

Джинджер оставалась в каюте сколько могла. Я должна в это верить. Но в конце концов она, как в свое время Джосс Писан – возможно, потому, что яхту качало на воде, – выбралась из этого массового захоронения и взяла курс наверх, через коридор и лестницы. И прикрыть ей глаза было некому, она увидела все, и это «все», как потом сказали врачи, запечатлелось в ее памяти.

Вместо того чтобы поплыть через озеро за нами, она поплыла в другую сторону – к национальному парку Карибу-Тарги.

Лесничий Сет Маллинс нашел ее только через четыре недели, и все это время она по лихорадочной спирали погружалась все глубже в состояние травмы, питалась ягодами и запивала их росой, полностью ушла в себя и совсем одичала.

Работая терпеливо и тщательно, опытные специалисты сумели выманить Джосс Писан из раковины, в которую она сама себя заточила.

Теперь похожую терапию проводят с Джинджер.

Английский писатель Джон Гарднер утверждает, что история никогда не выглядит историей, когда ты проживаешь ее сам. Понятное дело, раз ты в ней живешь, для тебя это никакая не история.

«Окрашенный кровью прилив вырвался наружу, в нем утонула детская невинность».

Если бы не этот прилив, возможно, детская невинность Джинджер Бейкер не пошла бы ко дну.

Но в цикле слэшера, как сказала бы в свои школьные годы Дженнифер Дэниэлс, это работает именно так.

И не важно, скольким при этом суждено умереть.

Тихая ночь, смертельная ночь

Поначалу от просмотра двух телеэкранов сразу у него в груди возникало какое-то брожение, но вскоре Фарма обнаружил, что тошноту можно регулировать пивом – все зависит от объема.

Ощущение того, что он сидит в шезлонге, привязанном к сцепке метеорологических шаров, от пива не уменьшилось, но это состояние ему даже нравилось. Будто пол в гостиной рассосался, и сам он несется сквозь громаду пространства, а два телевизора, что стоят один на другом, – это два гиганта. В конце концов он до них доберется, а они только вырастут в размерах, и он даже не сможет разглядеть их края; может быть, даже коснется стекла, и из экрана выскочит голубая искра и оживит его, да так, что у него перехватит дыхание, а грудь будет готова разорваться.

Когда-то у него был маленький консольный телевизор, стоявший поверх дедушки всех консольных телевизоров, потому что изображение работало только в верхнем, а звук – только в нижнем. И если оба настроить на один канал, он мог все прекрасно видеть и слышать, что еще нужно?

Но потом Клейт, стоя в гостиной и озираясь по сторонам, будто хотел белой перчаткой протереть все поверхности в доме, выдал свою знаменитую ухмылочку.

– Ты что, все еще живешь в девяносто шестом году? – спросил он, приканчивая пивную бутылку.

– Чем тебе не нравится девяносто шестой? – спросил тогда Фарма.

Это была вторая фраза, которую изрыгнуло его горло. Первая: «Хрен ли мне на тебя злиться?» Но Клейт и бровью не повел. А вот Открывашка бы повел, будь он рядом в тот день. И не просто повел бы бровью, он остановил бы бутылку на полдороге ко рту и изничтожил Фарму взглядом. Не потому, что знал: это строчка из песни хип-хопера Тупака Шакура, записанной в 1996 году, в год его смерти. Тупак умер, а мир продолжал себе жить, не рухнул. Нет, Открывашка знал другое: такую хрень Фарма несет всегда, потому что «предал свой народ» – именно так Открывашка и говорил, всякий раз все с бо́льшим омерзением.

И? Фарма теперь обязан слушать каждого, у кого тот же цвет кожи, что у него? Кем он тогда станет? Мерлом Хаггардом, бандитом в стиле кантри?

Если бы Открывашка придерживался этого стандарта, он бы слушал только записи индейцев, которые умирают в фильмах Джона Уэйна. И еще песни Гордона Лайтфута. Имя-то индейское, так? В его песнях мелькают какие-то индейские слова. Фарма это точно знает, потому что у его отца из плеера, прикрученного снизу к приборной панели рабочего грузовика, неслась как раз такая музыка. За что Фарма ему благодарен. Она заставляла переключать на любую другую частоту, где в итоге Фарма наткнулся на разухабистого Тупака, под которого потом гонял без прав, и как-то получалось, что его душа от этого становилась чище.

В кожаном кресле, в свете двух телевизионных экранов, Фарма поднимает пивную бутылку, отдавая должное Тупаку, и долго ее не опускает, потому что поминает Открывашку тоже, упокой Господь его идиотскую задницу.

Но Фарма все равно его найдет. Если будет внимательно смотреть на верхний экран. И при этом не отрубится.

Заодно, хотя и неохотно, он поднимает горлышко бутылки за Клейта. А с другой стороны: нет его, и слава богу. Иногда костлявая делает правильный выбор. Этот чувак всегда выпендривался, заливал в глотку все пиво в городе и умел… так сказануть насчет Фармы, что Открывашка хихикал, а то и просто ржал, потому что Клейт попадал в точку. Поганец Открывашка и рта не мог раскрыть без одобрения этого прохиндея Клейта. Так было и с телевизорами. Фарма и Открывашка все выходные смотрели на экранах видеокассеты; тут заявляется Клейт, весь из себя умный, и обзывает Фарму отстоем – как тогда насчет девяносто шестого года.

В тот год Фарма пропустил вечер встречи выпускников, потому что украл отцовскую винтовку, сел в его грузовик и поехал в Вегас искать придурков, застреливших рэпера Тупака. Две тысячи лет назад он бы тоже пошел мстить царю, или кому там еще, кто угробил Иисуса. Он не понимал одного: почему этой ночью он едет один? Почему в Неваду не едет целая бригада, лавина или поток грузовиков?

Когда полицейские штата доставили его обратно в Пруфрок, отец взял винтовку и так шмякнул Фарму прикладом, что сломал ему обе ключицы, и до самого Рождества его руки висели как плети. Он не мог нормально вытереть задницу, она воспалилась, и пришлось принимать лошадиные таблетки, но от них он стал ходить в сортир только чаще.

Но этот скотина Клейт.

У него была своя особенность: он ныл и стонал по любому поводу, ну и, само собой, поднимал Фарму на смех из-за стоявших друг на друге телевизоров. В то же время Клейт обожал выпендриваться. Вот такая особенность. Поэтому в ту ночь под причалом, когда озеро превратилось в его личный смеситель, он был главной фигурой: сейчас промчится по воде босиком, просто держась за канат одной рукой, а другую сожмет в кулак и победно вскинет над головой, как тот чувак в конце фильма «Клуб “Завтрак”».

Он и Открывашка собирались прогуляться по воде в последний раз – показать, что на самом деле ничего не изменилось.

Или что-то в этом роде.

Фарме в ту ночь выпала работа, какую раньше делала Кимми: стоять на стреме, в случае чего – предупредить. Когда у тебя ключицы еще не зажили, цепляться за здоровенную посудину и нестись за ней по воде – перебор.

Вот и хорошо, что не стал делать из себя героя, так? Маменькин сынок знает, что надо быть осторожным, и не позволит порубить себя на куски. А если совсем честно: если не уважаешь Тупака, нечего рассчитывать, что все в жизни пойдет, как ты задумал. Понял, Клейт?

Короче, пока Клейт не нарвался, Фарма был вынужден мириться с помойкой этого засранца, с его покровительственными нотками, с тем, что он важничал, как петух.

Насчет телевизоров, что стояли друг на друге, этот козел Клейт – можно быть козлом и петухом одновременно – никак не мог успокоиться и однажды в рабочий день заявился в три часа ночи. Фарма увидел, как тот пинает свой грузовичок, явно хочет его окончательно уморить.

– Вакуумный замок, – сообщил Фарма с крылечка.

– За идиота меня держишь? – огрызнулся Клейт.

Фарма сделал шаг назад, примирительно поднял руки – не в знак извинения, он просто видел: Клейт явно что-то принял, взял у подружки какой-то наркотик. Наверное, аддералл – его любимое лекарство. Типа позволяет здорово сосредоточиться, а зубы от него не выпадают, как от метамфетамина. Магазин, где он работал, стоматологическую страховку не давал. Конечно, какая страховка, если не платишь налоги.

Тут у Фармы перед Клейтом и Открывашкой было преимущество – на его работе страховку давали. Округ даже оплачивал ему больничный. Как от такого блага откажешься?

Когда грузовичок Клейта все-таки загромыхал, он махнул Фарме, и вдвоем они затащили в дом два телевизора с плоским экраном: те на каких-то лошадиных попонах лежали в кузове лицом вниз, на сосновых подставках.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, – пробурчал Клейт и сосредоточенно – благодаря аддероллу – снял с консолей два старых телевизора и заменил их новыми, с плоскими экранами, потом подключил к стереоколонкам, что стояли рядом с креслом Фармы: он любил послушать «Дорогую маму» и даже всплакнуть, постукивая кулаком по колену, иногда до посинения.

Клейт соединил с колонками оба телевизора, и звук пошел из обоих, но нижний телевизор просто шипел, и Фарма выдернул проводок. Лучше без звука, чем так.

Из стереоколонок – они остались включенными – читал свой рэп Тупак, и Фарма будто смотрел музыкальный клип. У Тупака, понятное дело, были свои видео, но тут он как бы рассказывал о Пруфроке, поднимался на гору, сам озвучивал всю местную хрень.

И что?

Если внимательно всматриваться, Фарма увидит некий силуэт, это он точно знает.

Конечно, хреново оставаться последним. Клейта порубили вращающиеся лопасти, Открывашке хватило одного лезвия, теперь черед Фармы, который тут замурован из-за снежных заносов. Он собирался навести порядок в столовой, отодвинуть столы в зале для второклассников к стенке, чтобы вылить на пол несколько слоев воска. Немного, иначе пол превратится в резину, и его придется драить до полного блеска, но сколько-то нужно – так легче убирать за детишками все, что у них валится на пол.

Но просто сидеть и ни хрена не делать – тоже хорошо. Даже очень.

В январе он сдаст исправленный график работы – сразу, как откроется школа и будет суматоха, – и свои деньги все равно получит. Откуда Харрисон узнает, сколько воска он вылил на пол? Не будет же он с циркулем ползать между столами и тыкать острием, проверяя глубину воска?

Да ни в жизни. Работа – это ерунда. Одно удовольствие.

Конечно, в семнадцать лет, когда он только начал, работать было легче, но пацану много спать и не надо.

И просидеть полночи у двух экранов он все равно может, а потом подкрепиться за завтраком пивком и под десерт пропустить еще бутылочку.

Фарма приканчивает очередную и тянется к холодильнику рядом с креслом за следующей.

Открывашка, когда в старших классах попал в аварию, сказал ему: индейцы никогда не умирают. Вот он и остался в живых, когда этот «гран при» чудом не оторвал ему задницу. Ведь индейцы и сейчас есть везде, сколько их ни истребляли еще со времен Колумба; да что Колумба – со времен викингов. Со времен, когда сюда под холодный ветер притопали из России первые люди.

Открывашка предъявлял и еще одно доказательство индейского бессмертия: как-то вечером в Кровавом Лагере он стоял у костра, в очередной раз отшпилив Кимми, и увидел на другой стороне озера, ближе к национальному парку, шеренгу индейцев с луками и стрелами. Те сидели на своих раскрашенных пони, держали перед собой чучела с перьями и привязанные к ним скальпы, а их вождь посмотрел на Открывашку, кивнул ему, Открывашка кивнул в ответ. Тут он и понял, что никогда по-настоящему не умрет, что всегда вернется.

И Фарма знал, что Открывашка прав: на поверхность озера его тело так и не всплыло.

Значит, в один прекрасный день он появится на берегу, и все будет, как было раньше. Только без Клейта. Тут Фарма и не против.

Правда, когда Открывашка вернется, он будет уже не тот – слабый, потерянный. Но выпить пива захочет.

И Фарма несет свою вахту.

Верхний экран подключен к видеомагнитофону и DVD-плееру, а нижний – к компьютеру, который он собрал из запчастей на работе. Компьютер соединен с коаксиальным кабелем, Фарма два месяца ночами прокладывал его вдоль водопровода. Изображение немного нечеткое и прерывистое, потому что много соединений и нет встроенного усилителя, но это лучше, чем подключаться через Wi-Fi – тогда в сеть обязательно врежется кто-то еще.

И у Фармы есть доступ ко всем своим камерам.

Раньше приходилось таскать на работу и обратно карты памяти, а тут все под рукой.

Он думает: когда Открывашка вернется, то, скорее всего, будет считать себя ребенком. И скорее всего, он пойдет в классную комнату, то есть в младшую школу: в старшей отдельных комнат у классов нет. Но начальная школа, куда ходили Фарма и Открывашка, была в «Хендерсон Хай» – тогда младшие и старшие учились в одном здании, – а уже потом построили новую начальную школу, с переходом между ними, который все ненавидят.

Чтобы не пропустить Открывашку, Фарма тогда забрался на фонарный столб на парковке у пирса, включил камеру и стал смотреть, как из озера выбираются мокрые, едва живые люди.

А сейчас по сугробам на своих ходунках пробирается шериф Харди: может, ищет, на какой плавучей льдине отдать концы.

И что? Озеро насквозь промерзло; как Открывашка выберется из своей подводной могилы? Может, найдет слабое звено, – скорее всего, около дамбы: там есть течение, и лед тоньше – и потопает прямо по льду, не нужен ему край пирса. Просто потопает вдоль него – и прямо в Пруфрок. В школу, в свою бывшую классную комнату.

Фарма переключает камеру на «Хендерсон Хай».

На верхнем экране пусто, бегают какие-то помехи. Почему? Мороз? Всякий раз, когда на заднем дворе щелкает генератор, по нижнему экрану пробегает волна. Но пока экран не погас.

Работает и источник питания, к которому подключены все камеры. Это аварийная система, школе она сейчас вообще не нужна, ну и черт с ней. Фарма может туда сходить и просто ее отключить, но тогда отрубится весь желто-оранжевый свет в коридорах, все утонет во тьме, и следить ему будет просто не за чем.

Он опустошает еще две бутылочки, слегка клюет носом и внезапно вздрагивает, сам не зная почему. Сейчас у него включена камера в женской раздевалке, смотрит из угла вниз. Фарма каждый раз ее поворачивает, в зависимости от того, какой класс сейчас занимается… Но отчего он проснулся? От воспоминаний о старых добрых временах?

Фарма берет клавиатуру и нажимает на клавишу, которая выводит на экран все камеры сразу.

Если там что-то – кто-то – движется, сейчас он это увидит.

В одном из квадратиков он видит Харди, черт бы его драл: его вялые дурацкие движения отвлекают Фарму, и он не смотрит на другие квадратики.

Но вдруг в конце раздевалки мелькает тень.

Фарма хочет вывести эту камеру в центр, нажимает на правую стрелочку и, пропустив пять других камер, переключается на нужную.

Скрипнув креслом, он наклоняется вперед и смотрит через мощные рога. Лось в конце коридора повернут к северу: это не самый любимый его угол обзора, но в стене уже была дырка, чтобы укрепить этого лося, и только потом Фарма понял, что отростки на рогах будут ему мешать.

Это не Открывашка, это… А, да она.

Как ее зовут, Фарма не знает, зато знает, как она выглядит без кофты. Новенькая, ничего себе, старшеклассница, одна из тех, кто приехал сюда, чтобы бесплатно попасть в колледж.

Этот огонек постоянно привлекает все новых прекрасных мотыльков.

Она еще одета, но это вмиг может измениться.

С ней еще одна, постройнее, за которой Фарма присматривает еще с младших классов. С ними тощий парень, дергает вверх подбородком, будто набирает в легкие воздуха.

– Ну, что у нас тут?.. – нарушает Фарма тишину в своей гостиной. Что там принесет ему вечер? Не на голубой тарелочке, а через серебристый коаксиальный кабель.

Можно даже включить запись.

Фарма нажимает на клавишу, которую пометил красным лаком для ногтей, – клавишу записи. На запись попадет все подряд, ну да бог с ним – лишнее можно потом стереть.

Как всегда, когда нажимаешь на эту клавишу, всю систему начинает трясти; почему – вечная тайна. Наверняка как-то связано с перепадом напряжения.

Одно неприятно: в центре оказывается первый квадрат в этом цикле, новая камера, которая смотрит на пирс.

– Ага, шериф, только вас мне и не хватало, – сердится Фарма и указательным пальцем стучит себя по колену, ждет, когда появится экран со школой и с тем, что там происходит, но… – Это еще что?

Прямо под камерой возникает какая-то темная фигура, так близко, что на пару шагов исчезает из виду. Но вот она… он появляется снова. Идет не в сторону города, а от него, не останавливается, чтобы приветствовать старого шерифа, который стоит к нему спиной и чистит скамейку, но совершенно точно: это Открывашка Дэниэлс, он снова вернулся в мир людей. Что там поет Тупак? Умереть не страшно, страшно родиться заново.

Да, Тупак пел именно так. Но дальше в песне такой текст: «Для многих он останется тайной, для кого-то станет легендой».

Это сейчас и видит перед собой Фарма: легенду.

– Больше, чем легенду, – говорит он в изумлении.

Видно, что лицо Открывашки, когда камера на миг его все-таки выхватывает, от смерти не изменилось. Ну и правильно. Иначе никто не узнает, что это он.

Фарма подходит к экрану вплотную, даже встает на колени.

Касается пальцами нижнего монитора, между ними и экраном пробегает голубая искра, и его сердце снова начинает колотиться.

Он выходит на рассвете. Ходунки подвинул, ногу подтянул, подвинул, подтянул – глядишь, к обеду старик доберется до пирса. Если, конечно, настроен решительно, на нем надежные сапоги, а на голову натянута видавшая виды ушанка.

Эту дурацкую шапку – из настоящего соболя – он получил в подарок, когда отправили на пенсию. Он тогда еще подумал: полюбуется ей при всех, а потом, когда народ разойдется, забросит в шкаф. Но чертовы русские в холоде разбираются, надо отдать им должное. И теплее этой шапки в мире нет. Конечно, со стороны кажется, будто сурок упрятал голову в плечи… но разве тут есть кто-то еще, кто бросает вызов стихии?

Нет, есть лишь одинокий старик с ходунками, в пенсионной шапке и шарфе, который идет почистить скамейку Мелани. Потому что ритуалы важны. На самом деле, он не допустит, чтобы ее скамейка выглядела забытой.

Пока он жив, смотреть на скамейку будет любо-дорого.

Харди просит этого паренька, Томпкинса, привозить его сюда по пути с дамбы. Тот сидит в «бронко» и копается в телефоне, а Харди убирает со скамейки снег, иногда выкурит сигарету-другую, посмотрит, как в очередной раз садится солнце в мире, из которого навеки ушла его единственная дочь.

Но сегодня возвращаться от будки управления он не будет: утром возле дома его никто не ждал, везти его на дамбу было некому. Харди обязательно поговорит об этом с Рексом Алленом. Нет, озеро, конечно, не высохнет, и вода в нем не поднимется, если на пару дней оставить его без внимания. Дело не в этом. В такую зиму на озеро можно не обращать внимания неделю.

Но буран ведь столько не продлится?

Нет, с Рексом Алленом он поговорит о другом: подходит ли вообще Томпкинс для этой работы? Разве помощник шерифа будет сидеть в машине и играться в телефон, когда он при исполнении? Если служишь закону, важно, чтобы люди знали: ты здесь, всегда начеку. Пока Харди покуривает на скамейке, парень, к примеру, вполне мог бы пройтись по Главной улице, посмотреть, в порядке ли витрины магазинов, показать людям, что их охраняют, следят за порядком в городе и так далее.

Когда ты на дежурстве, телефон надо убирать в бардачок, вот и весь сказ.

В каком-то смысле для Харди это утешение: видеть, что без него все потихоньку разваливается. Он, понятное дело, не хочет, чтобы тут вообще все рухнуло, но это значит, что сорок один год он оттрубил не зря. При нем в городе был порядок, люди чувствовали себя спокойно.

Только вот Мелани во всю эту идиллию не вписалась, верно, Энгус?

Он морщится, плотнее кутает горло шарфом – снег знай себе валит – и обматывает его край вокруг правой руки, чтобы не онемела, хотя на нем толстые перчатки.

Харди расчищает скамейку, повернувшись спиной к ветру – защитить лицо от поземки. Он почти выполнил задание, дышит натужно, надо опереться на ходунки, присесть на перекладину, спиной к озеру – теперь он смотрит прямо на Главную улицу.

Сколько раз он по ней патрулировал: туда-сюда, туда-сюда?

Дело не в количестве, он просто предается воспоминаниям.

Да уж. При Доне Чемберсе озеро вышло из берегов и поднялось до пятого кирпича. В этой долине ничего более удивительного он не видел.

Он поспрашивал: после того памятного вечера, когда показывали кино и вода в озере при его жизни поднялась во второй раз, никому и в голову не пришло смотреть, поднимется ли она до пятого кирпича. На какую высоту подняла ее Джей… Дженнифер.

То, что она спасла Пруфрок, по сей день заставляет его тайком улыбаться.

Чего никак не ждешь, то и случается? Ведь так всегда и бывает, разве нет?

Никто в городе и не шевельнулся бы, окажись в огне она.

Но поступить иначе она просто не могла.

В сотый раз, включая последние пару недель, Харди задается вопросом: а была бы Мелани такой же, доведись ей вырасти? Ведь бунтовать, огрызаться, ненавидеть всех и вся для молодых естественно.

Хочется верить – она была бы такой же.

Да и какой еще ей быть? Ведь она – дочь шерифа! Если дочь шерифа – паинька и никому не действует на нервы, одноклассники от нее отвернутся, будут держать за стукачку.

А если отец такой, как у Дженнифер? Она тоже считала, что папашу надо переплюнуть? Перещеголять по всем дурным направлениям?

Харди помнит Открывашку с давних пор. Вот ему семь лет, бежит по Главной улице с игрушечным ружьем, стреляет по машинам и делает вид, что уклоняется от грибовидных взрывов. Совсем еще пацаненок, еще не стопроцентный придурок.

Однако хорошее дело за Открывашкой все-таки числится. Даже два, если считать, что он так и не всплыл на поверхность озера Индиан, не стал уликой в деле об убийстве.

Но Харди знает: такие мысли лучше держать от себя подальше.

Если открыть эти ворота и ворошить мертвецов, что там с ними нынче творится, запросто свалишься, как он выражается, в яму Труди.

После смерти Мелани она так и не восстановилась, но все, что положено, выполняла, даже улыбалась со своей койки в хосписе. Хоспис хорош тем, что там есть инвалидное кресло, а для отставного шерифа, чьи внутренности выпотрошили прямо в озеро, это имеет большое значение. А еще там нет котов, которые приходят в твою палату, когда ты уже при смерти.

Ближе к концу Труди по этому поводу даже посмеивалась, когда Харди держал ее за руку. Он ей рассказал, что слышал о хосписе, где накануне смертного часа к тебе в палату приходит не кошка, а жеребец – «Сияющий Жнец», как его называли, потому что во лбу у него белая звезда. Этот жеребец цокает копытами по коридору, носом открывает ту или другую дверь, проходит через нее, а потом оказывается, что обитатели этих комнат уже отдали богу душу, на телах – отпечатки копыт, а кровати превратились в обломки.

Дурацкая сказочка, но она вызвала на губах Труди улыбку. Невыносимо прекрасную.

Но потом она вдруг стала собираться, доставать вещи из тумбочки, складывать их ему на колени, бережно рассматривать каждую, будто прощаясь с ними, и Харди на коляске подъехал к окну.

Вдалеке, среди высокой травы, паслась лошадь. Она подняла морду и навострила уши, будто почувствовала, что на нее смотрят.

Харди показал лошади средний палец, а потом дал волю слезам, и сестры его не трогали, дали проплакать несколько часов.

И вот он сидит здесь, ухаживает за скамейкой дочери. Он пережил двух женщин своей жизни. Но будь у него возможность выбирать, он предпочел бы именно такой вариант. Пусть здесь сидит он, а не кто-то из них. Уж точно не Труди.

А у Мелани сейчас вполне могла быть своя семья.

Вполне.

Так все устроено в жизни. Одно сменяет другое. Так заведено.

Харди отталкивается от своих постылых ходунков, вытирает начисто другую сторону скамейки. Будь у него сушка для волос и удлинитель на несколько сот футов, он бы сделал из этой скамейки конфетку, выскреб бы начисто, как того заслуживает Мелани, да только вьюга не утихает. К вечеру на скамейке снова вырастет снежная горка.

Но главное – ты стараешься. Оказываешь внимание.

Сейчас, по крайней мере, на скамейку можно сесть.

Харди поднимает ходунки – стряхнуть с них снег и переставить чуть подальше, но все же рядом, потому что скоро в обратный путь – и вдруг видит: на одной ножке ходунков нет теннисного мячика. Как всегда.

Дома мячиков не осталось. И что? Когда появится так называемый помощник шерифа, его надо послать в «Семейный доллар» – там такие продаются. Баннеру Томпкинсу это поручение будет поперек горла, да и Харди опостылело, что он и шагу не может ступить без долбаного теннисного мячика… Старость не радость, да? Пропади она пропадом.

Нет, не так: пропади пропадом то, что ему вспороли живот. Что в озере рядом с ним плавали его кишки. Что ему пришлось иметь дело с калоприемниками, ходунками и прочей хренью.

Но на что-то это променять? Нет.

Хотя… неправда. Он бы отдал все последние двадцать шесть лет, включая прогулки, обеды и приятные минуты с Труди, лишь бы в тот день оказаться у дамбы рядом с Мелани.

Он достаточно пожил на свете и знает: сокровенное желание любого отца – принести себя в жертву, чтобы спасти своего ребенка. Лучшего способа свести счеты с жизнью нет, и он бы хотел… Просто он – отец в море отцов, и все они охотно и с открытыми глазами подставились бы под жужжащую круглую пилу, если бы избавили от этой участи своего ребенка.

Не важно, что он – один из многих, желание от этого меньше не становится.

Из детей, что были тогда рядом с ней, Открывашки уже нет, Мисти нет, Клейт кормит рыб, Лонни еще держится, Кимми дышит на ладан, Фарме без Открывашки, что всегда водил его за руку, жизнь, скорее всего, не в радость… все это не имеет значения, хотя какое-то время Харди думал иначе. Дело не в том, что виновные должны быть наказаны. Важно другое: его дочурка захлебывалась в озерной воде, тянула ручку, чтобы кто-то ее вытащил, а папы рядом не было.

Будка, в которой он сидит день за днем на вершине дамбы, – это невыгодная позиция для наблюдения, это даже не работа. Это тюремная камера. Он отбывает свой срок, свое пожизненное заключение.

Единственный случай за последние два десятка лет, который можно считать искуплением, опять же связан с ней, с Дженнифер. Когда она еще была Джейд. Когда решилась выкинуть коту под хвост свою жизнь, когда кровь из ее левой кисти не сочилась, а хлестала, замедляя биение сердца.

Неся в тот вечер Джейд на руках – губы посинели, подбородок уже не трясется, глаза закатились, – он словно заключил тайную сделку с озером, о чем не рассказал даже Труди: пускай эта девочка выживет, а там хоть трава не расти. Сделай доброе дело, озеро. Не дай ей умереть. Не забирай к себе и ее.

До «Бойни в День независимости» оставалось еще несколько недель, так?

Возможно, он мог все это предотвратить.

Но от сделки с озером все равно бы не отказался.

Однажды был случай, когда ему показалось, что она стучит в дверь будки управления… но только показалось…

Нет, старик, Мелани не заберется на дамбу, чтобы повидать тебя. Свою награду она получила. Ушла в лучший мир, где ей не придется взрослеть.

А ты, если будешь здесь сидеть и разговаривать с самим собой, превратишься в ледышку и не сможешь подняться.

Может, это не самый худший вариант?

Когда замерзаешь, в какой-то миг будто погружаешься в сон.

Харди смотрит вдоль пирса. Надо подумать о чем-то приятном, тогда и старые кости можно со скрипом поднять. Перед ним возникает вот какая картина: городские детишки выстроились на пирсе, уже достаточно тепло, и он, сделав вираж на своем глиссере, обрызгивает толпу водой.

Куда Рекс Аллен упрятал эту старую посудину, на которой хорошо гонять по болотам?

Здоровенная лодка, глядишь, подведет, но это не значит, что ее надо списывать в утиль. Может пригодиться, например, когда на озере лед… Харди знает, как это работает. Когда на озере ледяная кашица, глиссеру цены нет, будто он для подобных условий и создан. Но когда лед схватил озеро намертво, руль работать не будет. Если на борту двое, один действует как балласт: надо повернуть направо, вес тела он переносит на правую сторону. Но про торможение можно забыть.

Вообще-то время сейчас хорошее, если оно у тебя есть и если на тебе теплая одежда, но в бытность шерифом Харди обычно оставлял глиссер в окружном гараже на всю зиму. Разъезжать по снегу – для этого есть ратрак Лонни. А если надо с середины озера вызволить конькобежца, который повредил колено, у кого-то в городе обязательно найдется снегоход.

Харди снимает правую перчатку, сквозь слои одежды тянется за сигаретами.

Вытряхивает из пачки одну, подхватывает ее губами, чуть щурится, когда огонек спички оказывается рядом – скорее предвкушая затяжку, а не от боязни обжечься, – ветер задувает огонек, почти не дав ему вспыхнуть.

Первая затяжка всегда самая сладкая.

Харди растягивает удовольствие, тепло расползается по легким – то, что надо.

Он выдувает дым крепкой струйкой, будто о чем-то задумался, что-то прикидывает, но это неправда. Что там старикам прикидывать? Их дело – сидеть на скамейке в жуткий холод, потягивать свои «палочки смерти» и глядеть на лед, на туманные очертания неизвестно чего.

Харди смотрит секунд десять и понимает: это не просто туман. На озере кто-то есть.

– Это еще что?.. – со скрипом выжимает из себя Харди, и сердце согласно подскакивает.

Может, так конец и приходит? Не лошадь топчет тебя до смерти, а какой-нибудь жнец берет за руку и уводит за собой?

Возможно, сначала чиркнув тебе по горлу.

Или, может быть, такую версию выстраивает твоя умирающая душа? Придавая смерти какой-то смысл? Может, Харди просто хватил удар? Или это инфаркт?

– Давай, – говорит он фигуре на озере, чьи очертания стали более внятными, – иди сюда. Что это она машет руками, будто на зимней Олимпиаде?

Что за предсмертное виденье, мать его?

Харди подается вперед, надеясь, что картинка станет четче: да, ему не привиделось, руки маятником ходят взад-вперед, и эта форма, этот человек, это непонятно что явно движется ему навстречу.

Что-то в движении его смущает. Поначалу Харди думает, что это конькобежец, хотя время суток не самое подходящее, а потом понимает: лыжник! И качает головой: ну дела!

Какому-то идиоту буран нипочем – встал на лыжи и пошел. В белой куртке и штанах, все как положено. Даже шлем белый, будто нарочно: если, не дай бог, что-то случится, попробуй его найди.

Харди снова затягивается, чуть повернув голову в сторону, но держа лыжника в поле зрения.

Тот катит прямо к пирсу, вовсю машет палками. Добравшись до места, чуть пригибается, как пришедший к финишу горнолыжник: из рюкзака торчит что-то длинное, и не пригнуться невозможно. Этот идиот, кто бы он ни был, проезжает под перекладинами пирса, берет влево и соскальзывает на берег, почти прямо перед Харди, подталкивает на шлем фиолетовые очки-консервы. Не для того, чтобы посмотреть на Харди, который замерзает тут до смерти, нет: он оглядывается, будто его кто-то преследует, с довольным видом смотрит на дорожку, которую только что проложил.

Харди видит: из рюкзака торчит изящный лук. И тетива по какой-то дурацкой причине даже натянута.

– Эй! – окликает лыжника Харди.

Тот вздрагивает, быстро оборачивается… вот, блин.

Это же учитель истории, черт его дери!

Все правильно, никому из Айдахо такая дурость и в голову не придет: кататься на лыжах по озеру в буран, какого не было последние пятьдесят лет.

– Шериф, – говорит мистер Армитедж и приветственно поднимает левую руку.

Клод Армитедж до сих пор зовет Харди именно так. Всякий раз, когда подходит к нему с просьбой дать интервью и всякий раз уходит с пустыми руками.

Харди снова затягивается.

Армитедж отставляет в сторону палки и рукой в перчатке указывает на скамейку рядом с Харди. Харди пожимает плечами.

Армитедж садится. Дышит тяжело, но на лице довольная улыбка, когда снимает шлем и плюхает его на скамейку между ними, на глаза спадают длинные, песочного цвета волосы.

– Вид у вас, как у кота, который только что слопал канарейку.

Харди протягивает учителю пачку сигарет, которые наверняка примерзли к перчатке.

Армитедж смотрит на озеро, будто, перейдя его на лыжах, стал его хозяином.

Харди все равно невысокого мнения об учителе истории.

Не потому, что он не Медведь, но… как можно преподавать историю штата, если ты в этом штате даже не родился? И приехал бы он сюда вообще, не случись тут «Бойня в День независимости»?

Харди уверен – это временщик. Нет, хуже – просто турист. Турист, у которого по случайности есть диплом учителя, и вот подвернулось свободное место в старших классах. Дети его не интересуют. Ему щекочет нервы то, что произошло здесь, возле этого самого пирса.

Харди знает: новый учитель истории пишет книгу, ага.

С одной стороны, к тому времени, как книга будет написана, Харди, скорее всего, уже будет с Труди. И Мелани.

С другой стороны, этот человек – просто стервятник.

Хуже… Рекс Аллен объяснил, когда однажды самолично взялся отвезти Харди наверх: Армитедж весь первый год слушаний дела Дженнифер в Бойсе просидел в зале суда, на галерке. Что-то записывал, ухмылялся, вникал в суть.

– Дать интервью готовы? – спрашивает Армитедж голосом, полным позитива и надежды.

Харди усмехается. Армитедж знает, каков будет ответ бывшего шерифа.

– Погодка не сахар, – говорит Харди, показывая подбородком на озеро.

– Ну, лед довольно прочный, разве нет? – невинно спрашивает Армитедж, пытаясь втереться к Харди в доверие.

Попытка не пытка.

– Главное – держаться подальше от дамбы.

Харди поворачивает голову, чтобы выпустить струйку дыма.

– Почему? Потому что она вернулась?

Армитедж хочет заманить его в ловушку и пристально, изучающе смотрит на Харди.

Харди не говорит ни «да», ни «нет», тогда Армитедж зубами стаскивает перчатку и медленно, будто спрашивая разрешение, тянется к пачке сигарет, припаянной льдом к перчатке Харди.

Армитедж аккуратно извлекает сигарету, достает упакованную в целлофан коробку спичек, чиркает, укрывая огонек глубоко в ладонях, как и сам Харди, даже щурится точно так же, когда дело сделано.

– Я бросил шесть лет назад, – говорит он.

– Я бросаю каждый день, – сообщает Харди.

– Когда все произошло, – говорит Армитедж о пирсе, будто это до сих пор его волнует… нет, будто он в церкви, – вы… в тот вечер из служебного револьвера вы выстрелили четыре раза. Но куда? Можете сказать мне хотя бы это? В кого, шериф? В кого вы стреляли? Ответьте, и я от вас отстану.

– У вас на перчатке кровь, – говорит ему Харди.

Армитедж сначала не понимает, потом берет перчатку, которую только что снял.

Действительно, на ней красные пятна.

– Если только вы не красили пожарный кран, – добавляет Харди.

– Хм. – Армитедж разглядывает перчатку, вертит ею из стороны в сторону. Вскидывает голову, сводит губы в тонкую линию, под носом натягивается кожа. – Это я так замерз, что кровь из носа пошла?

Харди бросает на него взгляд и отрицательно качает головой.

– Ах да, да, – вспоминает Армитедж, натягивая перчатку. – Я и правда трогал там пожарный кран, как это я забыл?

Харди пытается вникнуть в смысл сказанного.

– Терра-Нова, – говорит он громко, за двоих.

Армитедж согласно пожимает плечами: да, Терра-Нова, и Харди – служение закону делает тебя подозрительным – смотрит на ту сторону озера, следуя взгляду учителя.

Но не в сторону города.

– Ладно. – Армитедж внезапно встает, топает лыжами. Это довольно сложный маневр, и на секунду он поворачивается к Харди спиной. На которой висит рюкзак.

– Вы охотитесь? – спрашивает Харди, совсем в это не веря.

– Что? – Армитедж понимает, что именно Харди увидел: диковинное искривленное приспособление, засыпанное снегом, как и остальное снаряжение Армитеджа. – Нет, нет, я даже стрелы не захватил.

– Муж Фрэнси выпишет вам штраф, если будете охотиться, – предупреждает Харди.

– Что вы… Я вегетарианец, – объясняет Армитедж, поднимая руки, будто доказывая свою невиновность. – Это… знаете, что такое биатлон? – Харди не удостаивает его ответом, и Армитедж продолжает: – Корнями он уходит в шестнадцатый век, в Норвегию, тут есть свой смысл. Идешь по пересеченной местности из одного пункта в другой, по пути встречаются маленькие мишени. Это… Я просто хочу привыкнуть, что эта штука у меня за спиной.

– Уж больно длинный лук.

– Иначе крепления замерзнут. А времени на то, чтобы паковать и распаковывать снаряжение, нет, тем более разбирать его и собирать.

– Там все по времени?

– И баллы, и штрафы… всё. Олимпиаду смотрите?

Харди делает затяжку.

Армитедж пожимает плечами, оглядывается.

– Пора, – говорит он, собираясь трогаться, но протягивает руку: – Я помогу вам вернуться… Даже не знаю, где вы живете. В доме престарелых, в Плезант-Вэлли?

Харди позволяет дымку рассеяться, будто внутри у него все горит.

Смотрит на холм, в сторону приюта, и говорит:

– Пока еще нет.

Дженнифер выходит из туалета в восточном крыле, сжимает и разжимает ладони вдоль бедер, в который раз говорит себе: этого просто не может быть, не может быть.

А если может?

– Ты здесь ни при чем, девочка, – бормочет она себе, чтобы не думать, что это ей снится. Чтобы в это поверить.

А девчонка, что свисает с дерева у «Конца тропы»? Неужели это Кейси Бекер, которая умирает в начале «Крика»? А двое в конце коридора? Это совпадение, что их смерти повторяют «Пятницу, тринадцатое»?

Или Дженнифер что-то про эти фильмы путает? Девчонки, которая верила в слэшеры, больше нет. Сейчас Дженнифер даже глаза не подводит, а все ее видеокассеты, наверное, много лет назад сгорели на костре, блестящая пленка скукожилась и превратилась в пепел.

Дженнифер окидывает взглядом широкий вестибюль дома престарелых.

Телефоны отключены, и парень, стоявший за стойкой, умчался на снегоходе, на котором, видимо, сюда приехал. Видно, его послали за кем-то из правоохранителей. То есть за Баннером.

Это было минут пять назад. После того как полтора часа все медсестры и администратор носились по зданию и рвали на себе волосы, пытаясь найти инструкцию, что делать, если двух волонтеров-подростков зарезали?

У Дженнифер, разумеется, никто не спрашивал, что делать. Ей просто велели оставаться на месте. А куда она денется? По крайней мере, Синн она передала с рук на руки. Надо думать, знающие медики сунули ее куда-то в безопасную часть здания. Самое умное с их стороны – накачать ее сильным снотворным, чтобы она забыла все, что случилось в последние сутки, а потом проснулась и зажила нормальной жизнью.

Но сколько ей надо скормить таблеток, чтобы она забыла своих родителей, которых грохнули на яхте вместе с остальными Основателями? Ее отца разорвало напополам, так? Нет, одна половина Марса Бейкера была по одну сторону окна, другая – по другую. Если она не путает.

И Синн пришлось идти мимо. Она, наверное, идет мимо всякий раз, как закрывает глаза. Разве ребенок может такое вынести?

«Основатели» – правда, что ли? Это слово Дженнифер не вспоминала… господи, сколько уже? Типа они писали Конституцию? Прокладывали Орегонскую тропу? Строили трансконтинентальную железную дорогу?

Все, что они «основали», – это маленькая девочка, которая стояла на берегу, куда не должна была ступать их нога, и не знала, как ей умереть.

При всем их богатстве расплачиваться пришлось Пруфроку.

Впрочем, с того времени прошли годы.

А это – здесь и сейчас. И Дженнифер надо доказать, что прошлое с настоящим не связано, что она просто мыслит по-старому, но сегодня это уже не работает.

Та, кто способна это доказать, в другом крыле.

Дженнифер подбирает свою полупустую чашку с полки над фонтанчиком с водой, делает вид, что пьет, а сама идет через вестибюль, садится за высокую стойку, немножко толкает ее, чтобы жидкость выплеснулась.

– Ой.

Она тянется за салфеткой, но что по силам высокому пареньку на приеме, не по силам ей, поэтому, чтобы устранить случайное недоразумение, она обходит стойку, берет бумажный платок и промокает разлитый кофе. Потом, как положено, ищет глазами урну: она ведь этого места не знает, тут все для нее новое…

Главное – самой поверить.

Она снова склоняется над стойкой, берет чашку кофе и… никто за ее нелепой возней не следит.

Она садится на высокое кресло, изучает его, находит рычаг, позволяющий кресло опустить, и голова ее оказывается в невидимой зоне.

Прекрасно. Девочка из подводной лодки. Человек-крокодил.

Если кто-то подойдет и спросит, что она делает, зачем прячется в кресле? Она ответит: будешь тут прятаться после того, что она видела. Может, даже пустит слезу, если понадобится.

Точно зная, что в компьютер Плезант-Вэлли она не полезет, Дженнифер кладет на колени толстую синюю папку. Тут придется придумать объяснение похитрее.

Значит, действовать надо быстро.

Через полторы минуты рядом с изысканным рисунком барабанов она находит «Джинджер Бейкер», комната 308 З – то есть западное крыло. Это хорошо, потому что Марк и Кристен до сих пор в восточном крыле.

Ключи в запертом шкафчике, но, поскольку это Пруфрок, а не учреждение в Бойсе, маленький ключ от шкафчика висит на крючке под стойкой.

Дженнифер подкатывает на кресле к краю стойки, оставляет на ней чашку с кофе и дальше крадется, будто преступница, крепко зажав ключ в руке.

Плевое дело.

«Все получится», – подбадривает она себя, неторопливо пересекая широкий вестибюль.

– Эй, эй! – все-таки говорит ей вслед какая-то женщина.

Дженнифер облизывает губы, придает лицу нужное выражение, как у олененка Бэмби, и, продолжая идти, оборачивается.

Это Кристин Джиллетт, в своей инвалидной коляске.

– У тебя прическа другая, – говорит она и тянет руку к голове Дженнифер.

По лицу Дженнифер разливается тепло.

– «Стейси Грейвс – неведомая сила», – декламирует Кристин Джиллетт, будто эта считалочка у нее наготове. – «Норовит…»

– «…забрать тебя в могилу», – против воли доканчивает Дженнифер.

Эти строчки пронзают ее сердце, всю ее жизнь.

Кристин Джиллетт первой рассказала Дженнифер о Стейси Грейвс. Фактически она единственная, кто видел Стейси.

Вот и оставалась бы единственной.

– Твой учитель истории поставил тебе хорошую оценку? – спрашивает Кристин Джиллетт плавным бабушкиным голосом и поднимает древнюю руку, будто хочет дотронуться до Дженнифер.

– Извините, я… – Дженнифер хочет отстраниться, сбежать, чтобы никто ее не застукал, ведь она идет по коридору туда, куда ей идти не положено.

– Ты сказала мне, что вернешься, – говорит Кристин Джиллетт. – И вернулась. Ты здесь.

Дженнифер моргает, в глазах вспыхивает огонь, а сердце готово выскочить из груди.

Девочки-сироты тают от счастья, когда кто-то вроде Кристин Джиллетт их вспоминает и даже замечает, что у них новая прическа.

Но Дженнифер на задании.

– По-моему… вы меня… я не… – мямлит она и отступает, а Кристин Джиллетт так и ждет с поднятой рукой. Дженнифер хочется подбежать к ней, сесть на корточки, зарыться головой в колени этой старухи, пусть погладит ее новую прическу…

– Простите, – говорит она проходящей мимо медсестре. Потом тише, чтобы никто, кроме нее, не услышал: – Кажется… она считает, что знает меня.

Медсестра останавливается, переводит взгляд с Кристин Джиллетт на Дженнифер.

– Я знала, что ты вернешься, – говорит Кристин Джиллетт. Медсестра встает между ними, начинает увещевать старушку, как ребенка, спрашивает, за кого она принимает эту симпатичную девушку. Дженнифер поворачивается и уже не уходит, а бесшумно ускользает; ключ впился в ладонь, колени стучат друг о друга, пятки едва отрываются от пола.

Быть стервой – дело непростое.

Но я еще вернусь, посылает она сигнал Кристин Джиллетт.

Второй раз за десять лет.

Сейчас нужно пройти по коридору, чтобы больше ее никто не остановил.

– Девушка, девушка! – негромко зовет ее медсестра, но Дженнифер делает вид, что не слышит.

Еще двадцать секунд – и она возле комнаты 308, а в голове так и вертится старая считалочка:

Стейси Грейвс – неведомая сила,

Норовит забрать тебя в могилу,

Если ночью Стейси где-то встретишь,

Так и знай: не жить тебе на свете.

Потечет кровавая вода,

Заберет с собою навсегда,

Если будешь ты ушами хлопать,

Стейси враз возьмет тебя за…

«Но Стейси Грейвс нет, – напоминает себе Дженнифер. – В конце концов озеро забрало ее к себе».

Дженнифер закрывает глаза, заставляет себя сказать, как оно вышло на самом деле: ее взял к себе Иезекииль, в свою святую церковь в Утонувшем Городе.

Вот и все.

Эта Стейси Грейвс вовсе не была чудовищем – не более чем Дженнифер в свою бытность Джейд. Она просто не все понимала.

«Так что ты, – говорит себе Дженнифер, – все сделала правильно».

Она должна была прижать к себе тельце Стейси Грейвс и держать его под поверхностью озера, которое для той – яд, пока обе не утонули.

Должна была.

Поэтому она и не любит пруфроковцев: они не пустили на порог маленькую голодную девочку, которая жила на их грязных улицах, будто кошка. И мальчишек не любит: они бросили эту маленькую девочку в воду, хотели доказать, что она ведьма.

А сейчас Дженнифер сама как Стейси.

«Я бы тоже отскочила от воды», – говорит себе Дженнифер.

Поверхность воды оказалась бы прочной, Дженнифер тоже встала бы на нее и дала деру на четвереньках, потому что не потерять равновесие на озерной глади – это что-то новое, пугающее, очень страшное.

А куда бежала Стейси?

Найти свою маму.

Дженнифер качает головой, хочет отогнать эти мысли.

Больше всего на свете ей сейчас нужна сигарета – наполнить мозг сладким дымом, думать только о том, как она вдыхает дым, потом выдыхает, как все ее капилляры под кожей раскрываются, будто грибные волокна, что рвутся к поверхности испить лунного света.

– Ладно, ладно, – говорит она, смотрит в одну сторону коридора, потом в другую, открывает ключом дверь, проскальзывает в комнату и беззвучно закрывает дверь за собой.

Комната – точная копия той, в которой Дженнифер разговаривала с Джиллетт четыре года назад: больничная койка, тумбочка под настенным телевизором, инвалидное кресло, высокая узкая дверь, видимо, в туалет. Единственное отличие – экран у телевизора плоский.

Но Джинджер Бейкер его не смотрит.

Она сидит в нише у окна, прижавшись спиной к правой стенке; ноги босые, стопы потрескались, больничный халат висит как на вешалке. И главное – ее голова, волосы: она совершенно лысая.

За окном озеро Индиан, зимняя версия. Джинджер будто встроена в рамку, будто она – написанный пастелью передний план какой-то печальной открытки. И если не считать того, что она лысая, ее вполне можно перепутать с ее близняшкой-сестрой.

– Что так рано, еще ничего не выросло, – говорит она зыбким голосом, проводит рукой по гладкому черепу и тут же умолкает: она обернулась и видит Дженнифер, хотя приняла ее за кого-то другого.

К этому Дженнифер не привыкать.

– Привет. – Она чуть улыбается, как бы извиняясь.

Джинджер дергает головой, окидывает Дженнифер злобным взглядом.

– Кто… кто ты такая? – спрашивает она наконец, и вопрос звучит как-то механически, словно пропущенный через компьютер голос судебной стенографистки, которая читает набранный ею текст.

– Подруга Леты, – бормочет Дженнифер.

Именно эти слова она произнесла, отвечая то ли Синнамон, то ли Джинджер в узком коридоре на яхте, около туалета – сразу после того, как сбрила волосы.

– А ее отец знает, что ты осталась на ночь? – спрашивает Джинджер, и, похоже, ей нравится, что Дженнифер узнает ее тогдашний вопрос.

Джинджер опускает ноги с подоконника, нащупывая ими пол, словно паучьими лапками.

– Он заказал нам кино, – продолжает диалог Дженнифер, вдруг осознав, что дверь за ней плотно закрылась и никто не знает, что она здесь.

– Нет, нет, – говорит Джинджер, подходя к кровати, вместо того чтобы ее обойти. Не наступает на стоящую по ту сторону матраса Дженнифер, а как бы подкрадывается к ней, не сводя с нее глаз.

Дженнифер втягивает в себя воздух, а Джинджер устраивается на кровати.

– Он заказал нам кино, – и Дженнифер чувствует на губах ее горячее дыхание, видит сверлящий немигающий взгляд. – Ты же так и сказала, помнишь? А какое именно? Лета не помнит.

– «К-К-Кристи», – говорит Дженнифер и делает шаг назад, локти касаются двери.

– В туалете даже не душно, – говорит Джинджер, вспоминая, как Дженнифер – Джейд – с полотенцем вокруг головы в тот вечер соврала, мол, принимала душ.

И о том, что она на яхте, Тео Мондрагон не знал.

– А ты сейчас подумала, я кто? – спрашивает Дженнифер. Единственный вопрос, какой пришел ей в голову, но это лучше, чем хрустящая тишина.

Джинджер делает пируэт, будто танцовщица на сцене, и идет назад к окну. Но на улицу не смотрит. Нет. Она наблюдает за отражением Дженнифер в оконном стекле.

– Моя сестра, – говорит Джинджер. – Она меня стрижет. Если пытается кто-то другой, я их кусаю. – Она щелкает зубами, хотя Дженнифер и так понимает. – Они начинают трястись от страха, – добавляет Джинджер, и окно отражает ее кривую усмешку.

Дженнифер понимает: Джинджер хочет, чтобы эту усмешку она увидела.

Джинджер снова оборачивается, упирает руки в подоконник и прижимается к нему спиной – стоит, словно играет роль, чтобы ее видели даже в задних рядах.

– Им пришлось меня остричь, иначе я бы все волосы вырвала. – Джинджер по-детски хлопает ресницами, как бы прикидываясь невинной овечкой и давая понять, что это всего лишь игра.

Из ее слов Дженнифер не может понять, с кем из близнецов она столкнулась в коридоре той ночью.

– Насчет твоих родителей – сочувствую, – говорит она.

Джинджер поднимает плечо: типа Дженнифер могла бы придумать кое-что получше.

– Сейчас все по новой, да? – бесстрастно спрашивает Джинджер.

Дженнифер уводит взгляд на озеро Индиан и вдруг понимает, почему к Джинджер Бейкер никого не пускают: что люди могут ей сказать? Что бы ни сказали, это только все усложнит. Будет только хуже.

Сказать ей, что дальше по коридору ухлопали двух старшеклассников, или соврать, мол, все в порядке? Как Джинджер воспримет новость о том, что в Пруфроке появился еще один убийца? Встрепенется? Или просто получит подтверждение тому, что и так было у нее на уме?

– Это она, – говорит Джинджер и, как шестиклассница, складывает губы бантиком. «Наверное, – думает Дженнифер, хочет – показать, сколько ей было лет, когда ее родителей убили на яхте».

Дженнифер хочет спросить, как Джинджер прожила несколько недель в национальном заповеднике, что там видела, о чем думала, но сначала…

– Это не Стейси Грейвс, – говорит Дженнифер. – Я ее убила.

Джинджер заглядывает Дженнифер в самую душу; наконец сухие уголки ее острых губ заворачиваются кверху.

– Надо разобраться с местоимениями, – говорит она. – Мы говорим о разных людях, так?

Дженнифер хочет сосредоточиться, вспоминает историю Пруфрока, чтобы понять, кого имеет в виду Джинджер, говоря «она».

Похоже, Джинджер довольна, что поставила ее в тупик.

– Мама Стейси Грейвс? – наконец предлагает Дженнифер.

– Ее мама? – С обиженной ухмылкой отвечает Джинджер.

– Ну, она же… – начинает Дженнифер и после паузы продолжает: – Ее убил муж, возможно, спрятал тело где-то неподалеку от Терра-Новы… в национальном заповеднике. Ведь до Стейси Грейвс пугалом на озере Индиан была именно она.

– Ты ее видела?

– Просто люди говорят.

– Как и про ее дочь.

Тут Дженнифер ответить нечего.

– Как этого зовут, я не знаю, – нарушает молчание Джинджер.

– Этого, – повторяет Дженнифер, пробует имя на вкус, потом выпаливает: – Ты не… Этого типа зовут Мрачный Мельник. Точно он. Мы нашли его грузовик. Тот, что он угнал.

– Хорошее имя, – говорит Джинджер и несколько раз кивает, будто прокручивает имя в голове, и оно ей нравится.

– Как кого зовут, не важно, – говорит Дженнифер. – Важно, что они делают.

– Они?

– Убийцы.

– Слэшеры.

– Как хочешь.

– Ты изменилась.

– Ты тоже.

– Зачем ты здесь? Ключ зачем украла?

Дженнифер смотрит на ключ, зажатый между большим и указательным пальцами.

– Потому что все начинается снова, – отвечает Джинджер за Дженнифер, потом решительно выпрямляется, оживившись, словно в нее вдохнули свежие силы.

– Что? – удивляется Дженнифер, озираясь по сторонам, готовая к бегству.

– Заперто? – спрашивает Джинджер, указывая на дверь.

Дженнифер медленно кивает, хотя и без особой радости.

Джинджер пересекает комнату, шарит за плоским экраном телевизора, спиной к Дженнифер… и что-то оттуда достает, наклоняет в это «что-то» лицо.

Когда она оборачивается, Дженнифер едва не ойкает от страха: нижнюю часть лица Джинджер скрывает маска Ганнибала Лектера.

Дженнифер качает головой: не надо, но Джинджер энергично кивает: надо, надо, надо.

– Мне разрешили делать поделки, дали детские ножницы, – говорит она приглушенным голосом, потому что… маска не кожаная, как в фильме. Похоже, она состряпана из какой-то плотной бумаги.

Но результат не хуже: рот стерт, а над ним – глаза-лазеры, внимательно изучающие тебя двумя безжизненными рентгеновскими лучами.

– Я могу быть твоим, твоим, твоим советником, – заговорщицки шепчет Джинджер. – Я буду говорить тебе такое, о чем ты сама никогда не додумаешься. Никогда не сообразишь.

– Я не…

– Услуга за услугу, понятное дело. Квипрокво, – уточняет Джинджер.

– Что тебе надо? – Дженнифер знает ответ заранее: ей нужен ключ. Пруфроку не хватает только рыскающей по улицам девочки в маске Ганнибала Лектера.

– Месть, – поясняет Джинджер.

– Кому ты собралась мстить?

– Сестре, маме, сестре, ма… – Джинджер легонько прикрывает спрятанный под маской рот, и на щеках, как по волшебству, появляются ямочки. – Нет, только сестре, – бесстрастно добавляет она. – Мама уже…

Она склоняет голову набок, показывая, что мама умерла.

– Это как-то неуважительно, – укоряет Дженнифер.

– Разве не умерла? – парирует Джинджер. – А твоя?

Дженнифер молчит, просто смотрит на Джинджер в упор.

Джинджер пожимает плечами, изящной походкой проходит по комнате туда и обратно, как модель на подиуме.

– Ты собралась мстить своей сестре? – спрашивает Дженнифер.

– Она оставила меня в этом плавучем гробу на четыре недели! – Теперь у Джинджер интонация стопроцентной старшеклассницы, она – Сиси из «Крика-2». Которая на самом деле Баффи-2, потому что Баффи как таковая – это Кристи Суонсон. Но…

Дженнифер качает головой; по этим кроличьим норам она больше не лазит. Даже чтобы спрятаться.

– Я думала, ты в ступоре, – говорит Дженнифер.

– Ты набрела на меня в хороший день.

– Ничего хорошего в нем нет, можешь мне поверить.

– Как сказать… – Джинджер опускается на колено, шарит под кроватью, лезет глубже. Вылезает с горстью таблеток и высыпает их на кровать.

– Примешь синюю таблетку – и сказке конец. – Она старательно изображает Лоуренса Фишберна. – Примешь красную таблетку – и войдешь в Страну чудес. Я покажу тебе, глубока ли кроличья нора.

В голове у Дженнифер паника. Как эта девчонка узнала, что она сию минуту думала о кроличьей норе?

Нет, играть с ней в «услугу за услугу» Дженнифер не будет, спасибо. Ей тут вообще больше делать нечего.

– Слушай, – говорит она, – у тебя дел хватает, я просто заглянула, чтобы…

– Извиниться?

Слово висит между ними, еще и еще. Подкрепляя его, Джинджер буравит Дженнифер взглядом как бы невинных глаз.

– За что? – после паузы все-таки спрашивает Дженнифер. Это не значит, что в ее голове уже не сложился перечень ее преступлений против Джинджер Бейкер: она не помешала Стейси Грейвс убить Марса Бейкера и Мэри Тодд, оставила Джинджер в залитом кровью кишечнике яхты, не вернулась, чтобы ее вызволить. И, конечно, главное из якобы совершенных ею преступлений – «Бойня в День независимости».

Одним «прости» тут не обойдешься.

– За то, что не приехала ко мне, когда вернулась в город, – говорит Джинджер и, слава богу, стягивает с себя маску. – Ведь мы, выжившие, должны держаться вместе, разве не так?

Она что, ищет другую сестру, раз ополчилась на Синн?

– Это твой естественный?.. – спрашивает вдруг Джинджер, касаясь волос Дженнифер. – Помню, во что ты только их… – Она щелкает пальцами около своей лысой головы, имея в виду, догадывается Дженнифер, «красила во все цвета радуги». Примерно так и было. – И, – продолжает Джинджер, – сейчас я вижу твои глаза безо всякого макияжа. Тебе надо было всех шокировать, так?

Дженнифер чуть качает головой: что было, то прошло.

– Слушай, на самом деле… – начинает она и поднимает правую руку с ключом, имея в виду, что ее приход сюда был ошибкой.

– Но мы еще не разгадали большую тайну местоимения, – говорит Джинджер и усаживается в инвалидную коляску. Дженнифер она предлагает гостевой стул, потом уверенным жестом откидывается, фиксируя спинку маленьким колесиком.

Дженнифер качает головой, но на предложенный стул садится и говорит:

– Зачем она тебе? – Это о коляске.

– Меня от лекарств иногда качает, – объясняет Джинджер, безразлично пожимая плечами. – Сотрудники «очень беспокоятся» о своей звездной пациентке, чтобы, не дай бог, не упала да не поранилась.

– Звездная пациентка?

– Это заведение сейчас принадлежит компании моего отца.

– То есть ты здесь хозяйка?

– Да, Синн и я. Можно и так сказать. Но главным образом это для меня. Пока не стану вполне вменяемой.

– По-моему, с этим у тебя полный порядок.

– Всякое бывает. Но я быстро переключаю каналы. И страдаю от «галлюцинаций». Воспринимаю реальность не так, как «общепринято».

– Либо просто не хочешь ходить в школу.

– Хочешь спросить, как я там выжила? – говорит Джинджер, имея в виду национальный заповедник.

– Хочу раскрыть большую тайну местоимения.

– Это хорошо. – Джинджер чуть подкатывает коляску вперед. – Значит, это не маленькая умершая девочка и не ее умершая мама… Кстати говоря.

– О маме?

– О девочке. – Джинджер снова откидывается на спинку кресла, вены на руках вздуваются; впечатление такое, будто она высечена из камня. – Мы… я и Синн оставляли для нее на берегу всякие безделушки.

– Для Стейси Грейвс?

Джинджер улыбается: наконец-то она полностью завладела вниманием Дженнифер.

– Сначала мы думали, что она – енот. А потом один раз поставили одну из отцовских фотоловушек.

– Когда это было?

– Май, июнь?.. Надо посмотреть на метки времени.

– Во множественном числе?

– Множественное число, местоимение… мы что, в школе?

– Вы знали, что она была там?

– Мы знали, что мы оставляли на берегу наши сокровища, а их кто-то забирал. Потом Синн додумалась расчистить землю от гравия, чтобы мы были как Нэнси Дрю из детективного сериала и посмотрели: вдруг останутся следы. Мы думали, это будет енот. А оказалось – след босой ноги. Человеческой.

– Не может быть.

Джинджер пожимает плечами.

– Ты записала ее на камеру? – Дженнифер уже готова подняться со стула, заявить судье из Бойсе возражение: вот вам улика, ваша честь.

– Все было, как тебе сказать… будто в тумане. Но да, ее можно было видеть. Вряд ли она слышала про камеры и новые технологии. Ясное дело, что нет.

– Вы родителям сказали? Кому-то из них?

– А ты бы сказала? – спрашивает Джинджер. – Появилась новая тайная подружка. – Она снова пожимает плечами. – Мы не знали, вдруг она начнет буянить?

– Как ты там жила, Джинджер? Могла в первую неделю умереть с голоду.

– Может, Господь послал мне причастные облатки. – Она ездит на задних колесиках, серая резина слегка шуршит по кафельному полу. – Манна небесная, так?

– А записи сохранились?

– Мы их перенесли в наши телефоны… да, да. Это было под выпуск. Когда у Леты был выпускной? Мы вместе пялились в наши телефоны, смотрели на эту девочку. Лучше тайны не придумаешь.

– Синн тоже про это знает?

– У нее другие воспоминания.

– Покажешь? – спрашивает Дженнифер.

– Правда, что ли, хочешь? Снова?

– Прошу тебя.

– Чтобы знать, что не чокнулась, да?

Дженнифер просто смотрит на аквамариновый халат Джинджер, на уровне груди.

– А знаешь, – говорит Джинджер, откатываясь на задних колесиках и крепко вцепившись в ручки, чтобы не перевернуться, – та ночь была очень влажная. Третье июля. У тебя телефон выдержал?

Дженнифер качает головой: нет, конечно.

– У Синн тоже. – Джинджер как бы извиняется, но, похоже, с удовольствием.

– А у тебя?

– Я была буйной девчонкой и жила среди деревьев, – объясняет Джинджер. – А буйные девчонки телефонов с собой не носят.

– К тому времени, когда ты вернулась… его уже не было?

В знак согласия Джинджер пожимает плечами.

Дженнифер откидывается назад, явно недовольная.

– Тебе до сих пор нужны доказательства? – спрашивает Джинджер. – Ну, увидят ее люди – думаешь, что-то изменится? Мир будет спасен?

– О ком ты все-таки говоришь? – повторяет вопрос Дженнифер. – Кто стоит за этим местоимением?

– Большое слово.

– Что-то важное.

– Может, мне просто охота поговорить, – заявляет Джинджер. – Я паучиха, а это – моя сеть, и…

– Ближе к делу.

Джинджер опускает голову на грудь и ухмыляется: ее застали врасплох.

Когда снова поднимает голову, на лице уже другая маска – наверное, была подоткнута под маской Лектера.

Это «Призрак оперы» – половина лица белая.

– Любишь маски, – говорит Дженнифер.

– Ты раньше тоже любила.

– Откуда ты знаешь?

– Твое личное дело в кабинете, – говорит она, поводя плечом.

– В Плезант-Вэлли есть мое личное дело?

– В школе «Хендерсон Хай».

Дженнифер кивает. Да, это понятно.

– Ну, я уже не та, – говорит она. – Это раньше было… ужастики, слэшеры, маски и прочая дребедень.

– А сейчас?

– Сейчас этого нет.

– Переросла?

– Это меня чуть не убило.

– А многих, кстати, убило, так? – с хитринкой замечает Джинджер.

На эту наживку Дженнифер клевать не собирается.

– Большая тайна местоимения, – меняет она тему. – Это твоя сестра, так?

– Синн? – Джинджер с трудом сдерживает смех. – Пф-ф, нет конечно.

– Тогда моя мама?

– Разве твоя мама рубит головы и берет себе клички?

– Думаешь, если мою маму сюда приплести, больно мне сделаешь?

– Зачем мне делать тебе больно?

– Ты не живешь в реальном мире.

– Согласна, обвинение принимается. – Джинджер протягивает кисти: можно надеть наручники. – Но… в ту ночь ты всех нас спасла.

– Откуда ты знаешь?

– Лета нам сказала.

– Тебе и Синн.

– И еще Гал. Лемми тогда был совсем маленьким… сама знаешь.

– Дети Терра-Новы.

– Тебя послушать, это просто фильм ужасов.

– Разве не так?

– В смысле, я думала, ты от всего этого освободилась.

– Может быть, это ты? – говорит вдруг Дженнифер. – Может, это ты рубишь головы и берешь себе клички?

– А не «Жнец», «Мясник из Баумена», «Слэшер 90»?

Его клички повисают между ними.

– Тебе Синн сказала?

– Дорогую сестру не видела с понедельника. – Джинджер потирает выбритый череп, как бы в память о бывшей прическе. – Если верить этому, – над ней висит телевизор, – колонна с Мрачным Мельником вчера пропала, так?

– Синн тебе все расскажет, – бормочет Дженнифер. – Если останется в живых.

Джинджер слышит эти слова, но никак не реагирует. Просто дает им отстояться, морщинки в уголках глаз остаются безучастными.

– Я сказала «она», – произносит она наконец, – но, может быть, «оно» будет точнее.

Дженнифер поднимает голову, молча выжидает. Не хочет больше подбрасывать Джинджер семена, которые та будет культивировать, тянет время.

– После… – Джинджер делает пальцами жест, будто тянет из воздуха паутинку, – после…

– «Челюстей», – подсказывает Дженнифер.

Джинджер кивает.

– Не сразу, а… через несколько недель? Когда меня нашли. В сентябре, наверное. Какие-то люди еще приезжали в город и делали на пирсе селфи. Но мои доктора подумали… они хотели, чтобы я символически, в лечебных целях, переплыла озеро, как Синн и Гал?

– Со Стрелковыми Очками.

– Что? Нет, Грейд… Полсон, так его звали?

Дженнифер просто смотрит на нее.

– Не важно, компания моего отца тогда закрыла озеро на весь день. И пирс тоже. А потом еще служба безопасности всех любопытных разогнала. Поэтому место… где все произошло, оказалось полностью в нашем распоряжении. Там были только я, Синн, Гал и доктор Трин. Экран мы надувать не стали, но доктор Трин запустила фильм через колонки. Можно сказать, мы прослушали весь фильм.

– Она запустила «Челюсти»?

– Тогда ведь «Челюсти» показывали? Она сказала, что в мыслях я еще на той стороне озера. Я, но не Синн. И доктор попросила Гал вывести меня на мелководье, пока ноги не перестанут касаться дна, и…

– Не твою сестру?

– Я и была моя сестра, – дает Джинджер очевидное объяснение. – И представь, мы поплыли к пирсу. Чтобы я могла на него залезть, вернуть себе рассудок и все такое.

Дженнифер молчит, просто смотрит.

Джинджер наклоняется к левой руке и оставляет там маску, поднимает голову уже в собственном обличье, сглатывает. Это уже она. Серьезно. Честно. По-настоящему.

– Когда я в него вцепилась, меня слегка затянуло вниз.

– Под пирс?

– Меня быстро вытащили, опасности не было, но за эти секунды я… кое-что там увидела.

– Не может быть, – говорит Дженнифер.

– Может, – возражает Джинджер. – Оно было под настилом, по которому все ходят. Что-то похожее… на опухоль? Здоровенный кусок окровавленной жвачки. И он зацепился за дерево завитками волос.

– Зацепился?

– Наверное, плюхнулся туда в то время… сама знаешь. Когда шло кино. Кусок чьего-то тела.

– Но был уже сентябрь.

– Да, – соглашается Джинджер. – И оно не пульсировало, а как бы извивалось. Я видела, как оно дергается. А потом Гал вытащила меня на солнечный свет – закончить мой терапевтический сеанс. Но я подговорила Синн: она помогла мне выбраться – тогда мою дверь еще не запирали, – и мы махнули ночью к пирсу, вытащили две планки, к которым эта штука прицепилась. И спрятали их в маленьком заливе.

– Дьявольский ручей, – вставляет Дженнифер.

– Наверное. Ближе, чем дом Леты.

У дома Томпкинса. Дженнифер кивает: да, Дьявольский ручей.

– Там еще старая баржа или что-то в этом роде, так? – говорит Джинджер. – Она теперь вообще типа часть берега.

Дженнифер кивает, она помнит: тогда эта баржа еще не превратилась в мерзкую рухлядь, и четвертого июля на нее ставили проектор. Она тогда училась в младших классах.

– Этому нужна вода, – объясняет Джинджер.

– Этому, – повторяет Дженнифер.

– Ей, – поправляется Джинджер. – Я потом уже не могла выходить, мою дверь стали запирать, но Синн мне рассказала. Оно росло. В воде под ней нашли ошейник для кошки: вполне возможно, что оно сожрало кошку. И Синн начала его кормить. Какими-то сбитыми на дороге животными. А оно все росло и росло, пока наконец…

– Не может быть.

– Наверное, ты права. Я сумасшедшая девица из Терра-Новы. Безумная сестра на чердаке.

– Зачем Синн будет тебе так врать?

– Ты уверена, что она врала?

– Хочешь сказать, что оно выросло в девочку?

– Синн дала ей одну из старых ночнушек Гал.

– Почему не свою?

– Она высокая и эффектная. Это семейное.

Джинджер выставляет руку вперед и крутит ладонью, как бы наслаждаясь собственным ростом и собственной эффектностью.

– Галатея в этом тоже участвовала? – интересуется Дженнифер.

– Нет, просто у нее одежды полно, – говорит Джинджер и покачивает головой.

– Чушь какая-то, – говорит Дженнифер. – И где она сейчас?

– Просто стоит на берегу и смотрит на воду, – объясняет Джинджер и сама поворачивается в сторону озера Индиан.

– Это не Стейси.

– Озерная Ведьма, – уточняет Джинджер. Потом пожимает плечами: – Если это не она, тогда какая-то… другая мертвая девочка? Мы ими славимся, так?

– Синн ее опекает? Ты это хочешь сказать?

– Она прячет ее в одном из домов.

Дженнифер обдумывает эти слова, потом говорит:

– Терра-Нова.

Джинджер кивает, смотрит на дверь комнаты, будто слышит что-то, чего Дженнифер слышать не может.

– Что такое? – спрашивает Дженнифер.

– Она вырвалась на свободу, так? – спрашивает Джинджер. – Я слышала, как тут все бегали. Они думают, я в полной отключке, но… «Кто-то все видит», семьдесят восьмой год, Джон Карпентер.

– На самом деле это «Кто-то наблюдает за мной», – поправляет Дженнифер, ударяя слово «мной». – Тебе бы надо посмотреть его же «Глаза Лауры Марс». Тот же год выпуска.

– Потому что я на все смотрю глазами своей сестры? – Джинджер вытягивает губы. – Извини, спасибо, не надо!

Джинджер снова надевает маску Ганнибала Лектера, и слышно, как она всасывает губами воздух.

– Теперь насчет услуги за услугу, – говорит она, – раз уж я раскрыла большую тайну местоимения.

– Ты сама сделала ее тайной, вот и вся тайна.

– Девочке иногда надо развлечься.

– И вся твоя история – хрень собачья, – продолжает Дженнифер. – Кто-то слишком много раз смотрел «Восставший из ада».

– «Восставший из ада»?

– Штуковина, что растет меж досок настила. Это же Фрэнк. Именно так он и возвращается.

– Извини.

– Про лучшие вещи Карпентера ты еще краем уха слышала, а до Клайва Баркера не добралась.

– Кто-кто? Клайв кто?

Дженнифер с болью в душе закрывает глаза. Встает.

– Хорошо поболтали, – говорит она. – Более или менее.

– Еще придешь ко мне?

– Чтобы ты новых сказок наплела?

– Будешь облик менять, да?

– Что?

– Ты даже не представляешь… – Джинджер пожимает плечами, словно переключает рычаги. Встает, распрямляет спину, как-то по-мужски. Что-то происходит с ее плечами, совсем другая осанка. – Что случилось? – говорит она не совсем своим голосом. – Ты слышала, что бывает, если лимонад смешать с содовой?

– Я в эти игры больше не играю.

– Ты что, не врубаешься? – спрашивает Джинджер уже другим голосом. – Ладно тебе, это как та городская легенда. – И опять меняет голос: – Не бойся, не укушу.

– Что у тебя на уме, Джинджер?

– Что из последней девушки ты превратилась… – Она останавливается, чтобы прикрыть смешок тыльной стороной ладони, потом качает головой, как бы извиняясь за этот прокол. – Теперь ты взрослая и не хочешь верить, что это на самом деле происходит. А что бывает, когда человек взрослеет? Помнишь? Или с возрастом все настоящее забывается, а, Питер Пэн?

– Иди к черту, девочка.

– Ясно, – говорит Джинджер. – Что тебе еще сказать? Нечего. Я думала, что говорю с тем, кто верит, но… ты изменилась, ты теперь Дженнифер.

– Я исхожу из фактов, – сообщает Дженнифер. – А факты очень простые: Мрачный Мельник сейчас в городе. Вчера вечером он чуть не грохнул твою сестру. А два часа назад пришил двух твоих одноклассников дальше по этому коридору.

– Не моих одноклассников, – поправляет Джинджер. – Я в школу не хожу, забыла?

– Ну, одноклассников твоей сестры.

– И о чем это тебе говорит, бывшая последняя девушка? Или ты теперь отважная Велма из «Скуби-Ду»?

– Ты слишком маленькая, чтобы знать про «Скуби-Ду».

– Я была маленькая, когда родителей у меня на глазах разорвало на части.

Джинджер подкрепляет эту мысль яростным взглядом.

Дженнифер отворачивается, шагает к двери.

– Хочешь меня настроить против твоей сестры, – говорит она, ища замочную скважину.

– На кой мне это надо? – спрашивает Джинджер уже елейным голоском.

– Потому что она тебя там оставила.

– А-а, да, – говорит Джинджер бесстрастно. – Из-за этого.

– А она теперь ходит в школу, встречается с парнями и все такое.

– Думаешь, меня и правда тянет в школу «Хендерсон Хай»? – Название школы Джинджер ударяет так, будто это оскорбление.

Щелк.

Дверь со вздохом открывается.

– А ты туда вернуться хочешь, так? – спрашивает Джинджер. Она уже снова у подоконника, будто с уходом Дженнифер комната перезагружается. – Твои лучшие годы похоронены в школьных коридорах, так? Джейд боец. Джейд неубиваемая. Джейд последняя девушка.

– Хорошо, что ты сидишь под замком, – говорит Дженнифер, выходя в коридор.

– Иди учиться, – обращается Джинджер к своему отражению в стекле. – Да не пропусти первый звонок.

Баскетбол на раздевание с Вайноной и Эбби – это как раз то, о чем Дженсен мечтал.

Он уже снял лыжные брюки и остался в шортах, а по всему спортзалу валяется сброшенная одежда, будто они швыряют ее в корзину для стирки белья.

Когда Вайнона промазала в первый раз, она могла снять обруч с головы, скинуть один ботинок, даже снять с руки браслет. Но вот мяч отскочил от кольца второй раз – и она через голову стянула футболку!

На ней желтый лифчик.

– Выйди, – поначалу предложил ей Дженсен, вовсе того не желая.

Мало того, Вайнона – волейболистка. Значит, никакими фирменными бросками не владеет и скоро останется без ничего.

Зато Эбби даст фору им обоим.

Когда Дженсен просвистел мимо Вайноны на своем снегоходе и сверкнул школьным металлическим ключом, которого у него не должно быть, с ней была Эбби, и пригласить Вайнону без Эбби он просто не мог.

А у нее лифчик какого цвета?

Впрочем, какая разница?

Она готовится сделать бросок не из трехочковой зоны, откуда можно бросать мяч по прямой, нет, она стоит почти под щитом, в поле всего одна нога, и чтобы попасть в кольцо, мяч надо запускать по дуге.

Для такого броска нужно крепкое туловище, а у девчонок откуда ему взяться? Сказать, что Эбби высокая или статная, тоже нельзя. Росточка маленького, максимум пять футов шесть дюймов, а веса с трудом наберется на сотню фунтов.

Дженсен никогда не принимал ее всерьез: длинные юбки, волосы завязаны строгим пучком, но сейчас…

«Просто она тебя обставляет», – говорит он себе.

А вот Вайнона… Черт возьми. Даже отец Дженсена отводит глаза, когда она приходит поиграть в видеоигры или зачем-то еще. Дженсен понятия не имеет, кто она: мексиканка, индианка, мулатка, просто черная, бразильянка, майя, египтянка или еще кто – но разве это важно?

А вот ярко-желтый лифчик – это важно. Сверху резные раковины. Их едва хватает прикрыть то, что у Вайноны там есть.

Как тут сосредоточишься на том, чтобы повторить невероятный бросок Эбби?

Но надо постараться.

– Вот так? – Он балансирует на одной ноге, а другая нависает над лицевой линией, будто по ту ее сторону – расплавленная лава.

– Смотри не упади. – И Эбби бросает мяч, скорее не ему, а в него.

– Три секунды! – кричит Вайнона и подпрыгивает на двух ногах, подбадривая подругу то ли в шутку, то ли всерьез.

Опять же: разве это важно?

Важно то, как она подпрыгивает на месте, трясет воображаемыми чирлидерскими помпончиками.

Спасибо богам тьмы за этот буран.

А еще спасибо им за то, что Кристен на работе, что в доме Синн на холме на звонок никто не ответил, что Гвен… что там с Гвен, Дженсен точно не знает. Но через окно он видел: ее мама шла по гостиной и поворачивала все зеркала лицом к стене.

Какая разница?

А если бы кто-то из них оказался дома?

Тогда, скорее всего, баскетбола на раздевание не было бы.

И что? Если Дженсен за этот бросок готов заложить душу, тогда и у Вайноны на уме то же самое.

Тут и начнется самое интересное.

Не важно, что они играют при свечах. Эбби откуда-то знала, что в шкафчике для уроков по химии есть ароматизированные свечи. Не важно, что спорт Дженсена – это футбол, а баскетбол всегда казался ему дурацкой игрой: других толком даже толкнуть нельзя. Не важно, что, пройдя через проем металлической двери, он принял чуть-чуть для «подзаводки», как говорят в их футбольной команде.

Это «чуть-чуть» обожгло ему легкие, затуманило мозг, насытило глаза кровью – то, что надо.

Если верить отцу, в его времена травку называли «снимай штанишки», потому что на девчонок она действовала безотказно, но мама, когда он это сказал, тыльной стороной ладони шлепнула его по плечу.

Дженсен, конечно, знает: когда мама получала аттестат об окончании школы «Хендерсон Хай», она была в положении, поэтому папа, скорее всего, был прав.

Эта «подзаводка» подобно аддераллу наполняет их забаву сладким сиропом, делает увлекательной, позволяет Дженсену сосредоточиться, и ему все нипочем, только мир вокруг какой-то уж очень медленный. Со скоростью порядок только у него. У него есть время успешно кинуть мяч в такую далекую корзину и при этом краем глаза глянуть на Вайнону в желтом лифчике: она знай себе прыгает, подбадривая его, а вместе с ней прыгает и содержимое желтого лифчика. Он даже засекает Эбби: та на пару дюймов отпихивает ногой одну из пятнадцати свечек, и маленькие источники света окружают их овалом – точнее, полуовалом.

«Подзаводка», – проговаривает Дженсен в голове, на удачу. И еще: желтый лифчик, желтый лифчик, свечка-живчик…

Так и перегореть недолго, что за хрень.

– Ха! – кричит он и запускает мяч в воздух, но это не бросок, а так, отчаянная попытка четвероклассника. Надо в этом себе признаться, но выбора у него все равно нет.

Мяч летит по немыслимой дуге, даже с вращением. Как тут попадешь в дурацкую корзину? Дженсен успевает украдкой взглянуть на Вайнону, ведь она наверняка следит за летящим мячом.

Но его взгляд утыкается в Эбби Грэндлин – та смотрит на него в упор.

В ее глазах написано все: она знает, что она здесь третий лишний, помеха, нежелательный элемент, убийца вечеринки, и она сыграет эту свою роль до конца, сколько бы Вайнона ни раздевалась.

И ничего здесь не произойдет, если не считать безобидной обнаженки при свете свечей.

И игры на раздевание.

«Как ты вообще попала в кольцо?» – глазами спрашивает ее Дженсен.

«А я и на мотоцикле кататься умею, – мысленно отвечает ему Эбби, – и из ружья стрелять, и в покер играть, и даже сплю в боксерских трусах, съел?»

На ее ухмылку Дженсен должен что-то ответить, что-то достойное, клевое, но… он представляет, как Эбби выглядит в боксерских трусах и короткой маечке, готовая ко сну, наверное, бросает легкий взгляд в овальное зеркало у себя в спальне…

Блин.

Что-то он отвлекся от главного.

От броска, конечно же.

Мяч зависает, парит, покачивается; он еще не упал в корзину, но Дженсен уже победно поднимает оба кулака.

Мяч со щелчком отскакивает от щита.

Дженсен падает, не успев подставить руки: мозг забывает ему напомнить о силе притяжения, голова скользит вниз, отскакивает от дурацкого пола из твердой древесины. Да, это дерево, да, твердое, черт его дери.

Боль мгновенно вытесняет все мысли. Боль и жар.

– Игра окончена, игра окончена… – бормочет он, и кажется, что его рот далеко, где-то отдельно от него.

Свет от свечки-неживчика не помогает. «Подзаводка» тоже.

Но над ним наклоняется Вайнона… ага, вот оно.

Она касается его всеми своими прелестями, обхватывает руками его голову, устраивается удобнее и позволяет ему лечь ей на колени.

На секунду он видит ее руку, с нее капает что-то красное.

Это его?

Но он просто упал, кинув в корзину дурацкий мяч, разве нет?

Это вообще неконтактный вид спорта. Игра для слабаков, которые боятся, что кто-то толкнет их плечом, врежет по ребрам, тайком саданет локтем по горлу.

– Что? – спрашивает он.

– Твое ухо, ухо, – говорит Вайнона.

Над ним стоит Эбби Грэндлин. Смотрит оценивающе. Кажется, ее отец – бывший проповедник? Сейчас видно, в кого она.

– Капает тебе на… – показывает она Вайноне.

– Ой! – видит та, и за спиной Дженсена что-то движется.

Желтый лифчик Вайноны отправляется в полет, и его подхватывает Эбби.

– Сделаешь? – спрашивает Вайнона.

– Ты серьезно? – Это Эбби.

Но Дженсен понимает: просьбу она выполнит. Такие девушки ненужных пятен терпеть не могут.

«Крови лучше этой я еще не проливал», – говорит себе Дженсен.

Раз так, пусть льется дальше.

Эбби выходит из круга света, и из темноты вылетает тонкая футболка Вайноны. Она шлепается Дженсену на живот, в его голову снова что-то тюкается: это только что голая – почти голая – Вайнона влезает в ужасное, ужасное изобретение, в… футболку.

– Эту не жалко, – говорит она, почти касаясь лицом Дженсена, а ее волосы накрывают их обоих.

– Извини, что пострадал твой… – говорит он, пытаясь отцепить слово «желтый» от слова «лифчик».

– Нужна холодная вода, – говорит Вайнона, потом поворачивается к Эбби: – И перекись водорода! Так моя мама делает.

Через секунду дверь в коридор закрывается.

– Она разберется, – заверяет Дженсена Вайнона. Будто ему есть дело до пятен.

В эту счастливую минуту получившие свободу груди Вайноны практически касаются его затылка. Тычутся в него. Врезаются в него. Вот он, долгожданный контакт.

Столь прекрасного бурана еще не было. А уж игры на раздевание – тем более. Это вообще лучший день в его жизни – и точка.

После такого не страшно и умереть.

Он теперь мужчина.

И в доказательство у него будет шрам.

Дженсен касается места, откуда струится кровь. Разве не из уха? Он был уверен, что удар пришелся по уху.

Он даже вздрагивает: кончики пальцев сухие.

Это часть черепа, которая прямо за ухом. Кожа там тонкая, между ней и костью – никакого мяса.

И что? Да и хрен с ней.

Он готов снова расшибить голову об пол спортзала, если из-за этого он сможет лежать так еще минуту. Пусть мозги вытекают – что с того? Кому они вообще нужны?

Ему нужна Вайнона.

До этой минуты он особенно о колледже не думал, даже забесплатно. Снова учиться? Зачем?

Но если на студенческом кампусе – не важно на каком – его ждет такое, а учеба проплачена, тогда запишите его, сделайте милость.

Ведь ради этого он и появился на свет, сто процентов: острые, но увесистые груди Вайноны в капельке дюйма от него, отделенные только текстильной майчонкой.

– Что такое? – вдруг говорит она, меняя под ним позу. Напрягаясь.

Дженсен, как может, поднимает голову, все еще изображая из себя слабого и раненого.

Это одна из свечек на другом конце площадки. Она катится по полу?

А-а, наверное, ее сшиб баскетбольный мяч.

Мяч катится дальше, сбивает еще одну свечу. Но эта не гаснет, отбрасывает какие-то диковинные тени.

– Эбби! – зовет Вайнона. – Что за шуточки?

– А что? – Дженсен нащупывает правую кисть Вайноны, хочет прижать ее к себе.

– Она сказала мне: нечего сюда ходить, – говорит она ему, а сама вглядывается в тени. – Мол, тебе нужно только одно.

– Я просто хотел… поиграть в баскетбол, – заявляет Дженсен, претендуя на премию «Оскар».

– А я нет, – говорит Вайнона с ухмылкой, будто извиняется, будто намекает Дженсену на то, что могло быть, почти было, и ему еще больнее оттого, что треснутая кожа сжимается, признавая поражение, подставляя его череп струям воздуха.

– Но мы же… еще можем, – выдавливает он из себя, имея в виду вывести из игры Эбби… Мысли словно слипаются, он плохо соображает.

Или вся его кровь куда-то утекла, как любит говорить отец.

Ха-ха-ха.

Эбби возвращается от фонтанчика в коридоре, часа на восемьдесят два раньше срока, и, хотя на вечеринках она никогда не надирается, тут она явно приняла не меньше восьми порций виски, потому что ее, черт возьми, качает во все стороны, и идти по прямой она не может.

– Эбби? – обращается к ней Вайнона.

Но Эбби, спотыкаясь, входит в круг свечей, из-за которых так переживала, и, отпихивая их ногами, оседает на пол.

Тени мечутся во все стороны, наносят кинжальные удары, и зал погружается во тьму.

– Ты же сейчас… – вскрикивает Вайнона, отталкивается от Дженсена, и его голова снова бухается на деревянный пол.

Он перекатывается на бок, подальше от тупой боли за ухом, и баскетбольный мяч гигантским булыжником летит ему в лицо. Сквозь загустевший воздух он тянет руку, чтобы отбить мяч, но защитить лицо не удается.

В зале раздается пронзительный крик, и его рука, которой не удалось прервать полет мяча, медленно движется дальше и ощупывает ссохшиеся губы, проверяет: неужели источник шума – он? Если он, тогда влетевший в щеку мяч наделал куда больше дел, чем ему кажется.

Но, как оказалось, кричит не он.

Кричит Вайнона.

Дженсен видит, в чем дело. Это Эбби. Она упала так, чтобы не ударить ушибленную сторону лица, будто шея знает, как уберечь лицо от большей травмы.

Но это уже не имеет значения.

Левая часть лица Эбби Грэндлин исковеркана, раздавлена; на ней вмятина, и в пазухе с этой стороны свистит воздух, левый глаз вспучился и вывалился на то, что осталось от щеки. На то, что было ее щекой.

Это может значить только одно: кто-то въехал в школьный коридор на машине, а Эбби как раз наклонилась завязать шнурок, а когда подняла голову, то фара хрястнула ей по лицу.

Похоже на правду, кажется Дженсену.

И вдруг он видит в коже Эбби какие-то белые осколки и мясо.

Это не кость.

– Туалетная керамика, – бормочет он, и из него тоже вылетают кровавые брызги. От раны в голове? Как это?

Его отец, в душе камнетес, пользуется туалетной керамикой, потому что настоящие кремни стоят недешево. Туалетная керамика – это осколки разбитых туалетов, из них можно делать стрелы, наконечники копий, ручные топорики.

Кто-то раскурочил Эбби лицо чем-то из туалета? Крышкой унитаза?

Или ее поставили перед туалетом и сунули голову прямо в унитаз?

Так или иначе, Дженсен понимает: игра окончена.

Кровь, которой положено быть внутри Эбби Грэндлин, сочится наружу. Ничего хорошего тут нет. Это и без колледжа всем известно.

Но пока нет ответа на главный вопрос, несмотря на «подзаводку»: кто это сделал? И смежный вопрос: с какой стати?

Он хочет извернуться, подняться выше, посмотреть сквозь темный дверной пролет в коридор, откуда приковыляла Эбби, и это первый шаг на пути к решению загадки, но тут Вайнона кричит снова, каким-то гортанным воплем. Футболисты правы, очень даже правы, когда говорят: у нее железные легкие.

– Наверное… ей надо полежать, – слышит Дженсен свои слова, обращенные к Вайноне, но ее шаги уже шлепают где-то сзади, сзади.

Потом… замирают?

– Серьезно? – произносит она. Или почти произносит. Дженсену трудно понять, что случилось с окончанием слова. Он поворачивает свое онемевшее тело – и получает ответ.

Вайнона стоит на коленях, а из ее рта торчит длиннющий…

– Ни хрена себе, – говорит Дженсен, чмокая губами.

Это приз за победу в окружных соревнованиях, он хранился в витрине рядом с учительской, их команда получила его в год после бойни, когда каждую игру посвящала погибшим и весь сезон провела на подъеме. Удача была на их стороне. А приз – башня два фута длиной, или высотой, если угодно.

И еще длиннее, если под ним – Вайнона.

Хотя уже нет. Она оседает на бок. Жесткое, квадратное остроконечное основание башни врезается в пол, и Дженсен морщится. Теперь пол спортзала будет выщерблен, тренер вряд ли обрадуется…

События вдруг набирают темп, будто лавина, которую удавалось сдерживать, вмиг прорвалась наружу.

– Буль-буль, – бормочет Дженсен: это еще одно словечко отца, когда он пьет, – и Дженсену с трудом удается встать на ноги. Он снова падает… может, из такого положения легче стартовать?

И он стартует.

Но его ведет не к Эбби. Если он захочет перепрыгнуть через нее, то просто на нее рухнет. Вместо этого он ковыляет к трибунам, потому что… тот, кто воткнул в горло Вайноне кол, вошел через дверь, так?

Значит, Дженсен, тебе в другую сторону.

В северную, молодой человек. Быстрее, мешкать некогда.

Ему везет – удача значит удача, – потому что на тренировках у него лучше всего получается прыгать по рядам. Тренер говорит: во время игры надо менять ритм, а когда скачешь по длинным бетонным ступеням, получаешь нужный навык.

Правой рукой держась за голову, он скользит через поручни и попадает на трибуны. Ноги работают, будто насосы: пол спортзала и связанные с ним опасности – позади. Наверх он не бежит, а карабкается.

Он уже наверху, вокруг все черным-черно. Касаясь рукой шлакоблока задней стены, он несется к другой стороне спортзала, ручки кресел опасно стучат ему по коленям, но большого ущерба нет.

Футов за тридцать до стены Дженсен спрыгивает через сиденья вниз, будто на полосе препятствий; сиденья под его весом открываются, потом с хлопком закрываются, и он скачет по рядам дальше.

Не будь он одурманен и оглушен, он бы такой забег и представить себе не мог; в жизни на такой не решился, это же верная смерть. Оказывается, нет. И никого нет с телефоном, чтобы подвиг заснять.

Почти спустившись – осталось четыре самоубийственных прыжка, – он хватается за перила над лестницей, что ведет под трибуны, его выносит вниз, но в последнюю минуту окровавленная рука его подводит, соскальзывает с голубого поручня – и он шлепается спиной прямо на бетонный пол у основания лестницы.

Но боли нет. Потому что все тело онемело – какая прелесть.

И он действует быстро.

– Металлическая дверь, металлическая дверь, – бормочет он, чтобы не сбиться с пути, добраться до двери, которая точно открывается наружу, а дальше – его снегоход, вся его дальнейшая жизнь. Колледж, даже мама, почему нет. Все и даже больше, если можно.

Он громко топает по полу; в коридоре горит аварийное освещение. Будь у Дженсена время или деньги, он бы остановился у автомата чего-нибудь глотнуть, но надо двигаться, тормозить некогда, извините, включаем полные обороты.

Он вламывается в мужскую раздевалку, пролетает сквозь нее и выскакивает в естественно-научное крыло.

Здесь тихо, можно перевести дыхание; с бега он переходит на шаг.

Но оглядывается.

А что делать? Жизнь-то одна.

На негнущихся ногах он все-таки прибавляет ходу, но застывает как вкопанный: из дальнего конца зала на него выжидающе смотрит здоровенный лось.

– Черт бы тебя драл, – бормочет Дженсен.

Когда родители Баннера Томпкинса переехали, его отец подарил этого лося-рекордсмена школе, чтобы присматривал за учениками.

Такая история.

Что такое? Дженсен думал, что это целый лось? Что сейчас он пройдет через стену, оставив вокруг крошки шлакоблока?

– Идиот, – говорит он себе.

И бежит трусцой.

Но оборачивается на звук или подобие звука: то ли открылась дверь, то ли закрылся шкафчик раздевалки, то ли сдвинулась потолочная плитка и возникла щель.

Он щупает надорванную кожу за ухом и морщится, словно сам себя ужалил.

Сейчас он полетит на своем снегоходе.

Но сначала – добраться до металлической двери. Единственной, что открывается наружу.

Он уже не может сдерживаться, бежит, спотыкается… с ним что-то не так? Не может держать равновесие? Заплетаются ноги?

Наверное, делает свое дело травка.

И желтый лифчик Вайноны… Так и летит по воздуху, остальной мир на фоне этого полета обесцветился.

Дженсен улыбается, замедляет ход, и тут сзади возникает какая-то дуга, будто гигантская ручища пихает его в спину, мол, давай быстрее, только эта ручища…

Ага, понятно, одной загадкой меньше: это плоская белая крышка от туалетного бачка.

Крышка шлепает его по затылку, по шее, по плечам, от толчка он летит вперед, проскакивает поворот к металлической двери и попадает прямо на лобные отростки этого лося, чучела лося – оказывается в высокой изящной корзине из лосиных рогов.

Дженсен видит, как эти отростки надвигаются на него, словно в замедленной съемке. Так недавно летел пущенный им баскетбольный мяч, но у него еще есть силы отвернуться, чтобы острые рога не вонзились в лицо.

В итоге лобные отростки впиваются в него с обеих сторон от позвоночника и вылезают под ключицами.

Но он еще жив.

И видит, что там сзади.

В темноте кто-то стоит. Он делает шаг вперед, крышка от туалетного бачка с грохотом падает на пол и разбивается на тысячу наконечников для стрел.

– А-а… – выдыхает Дженсен, будто приятно удивлен, а его рот так и остается открытым в беззвучном крике.

История насилия

В 2016 году, меньше чем через год после «Бойни в День независимости», число старшеклассников выросло на беспрецедентную цифру – двадцать человек! Новых учеников и их родителей, недавно перебравшихся в Пруфрок, свершившееся в городе насилие явно не интересовало. Четыре года в колледже забесплатно – разве ради этого не стоит рискнуть? И молния два раза в одно место не бьет, ведь так?

Знай эти семьи о несчастном прошлом Плезант-Вэлли, ручаюсь, что выпускников 2020 года, которые осенью воспользуются стипендией, было бы еще больше. Ведь как говорил Олдос Хаксли: «То, что люди не учатся на ошибках истории, – самый главный урок истории».

В Плезант-Вэлли есть чему поучиться. История насилия в Пруфроке берет начало задолго до декабря 2019 года. Она началась за сто сорок один год до этой даты да так и двигалась от одного эпизода к другому вплоть до июля 2015 года.

• 1878 год: Глен Хендерсон убил Тобиаса Голдинга, в результате чего появилась легенда о «золотой кирке», хотя жила, на которую наткнулись эти двое, была серебряной, да и золото – недостаточно твердый материал для кирки. По другим свидетельствам, до того, как Глена Хендерсона осудили и повесили, он покрыл виновную кирку золотом из расплавленных украшений своей жены, из-за которой и возникла ссора с Тобиасом Голдингом, а потом бросил эту кирку в глубокие воды ручья, тогда носившего название Индиан, решив, что золото поверх крови его лучшего друга поможет сохранить все их преступления для вечности. Заметьте, это убийство произошло примерно через девять лет после того, как появился лозунг «Серебряный рудник на целый мир гремит!». Но до 1878 года, несмотря на тщательные розыски, проводимые интернет-сообществом, в легендах коренного населения нет ничего о призраках в долине, пропавшей дочери вождя, похищенной вдове, каких-то водяных чудовищах, равно как нет легенд о вскрытых захоронениях, неудачливых налетчиках, необъяснимых случаях на охоте, исчезнувших племенах, древних руинах, просверках в небе, пещерах со странными видениями, необъяснимых пожарах, неожиданных родах и прочих странных вещах, которые могли бы передаваться изустно. Короче, то, что мы сегодня называем Плезант-Вэлли, – это лишь часть охотничьих угодий северных шошонов и банноков. Долину приходилось делить, потому что дичи там водилось не так много.

• 1915 год: «Последняя проповедь Иезекииля». Поднявшиеся воды ручья Индиан, по неподтвержденным данным, унесли с собой восемнадцать человек, которые забаррикадировались в стоявшей на отшибе церкви Хендерсон-Голдинга. По преданию, когда вода подобралась к дверям, они пели. Проповедника Иезекииля (фамилии нет) несколькими годами ранее нашли в лесу; он был вымазан кровью и что-то невнятно бормотал. Этому нет подтверждения, но считалось, что он единственный, кто пережил крушение поезда, хотя не осталось ни колес, ни воловьих костей – ничего, что могло подтвердить факт катастрофы. Своими проповедями он доводил паству до бешенства, да и у самого на губах выступала пена, а Библию использовал как молоток. Если верить разрозненным свидетельствам, многие из убиенных были похоронены на каменистом склоне национального заповедника Карибу-Тарги по его указу: смерть он считал наказанием за безбожие и «язычество» – именно так надлежало поступить с прихожанами, замеченными или заподозренными в подобном поведении. Индейская мама Стейси Грейвс (см. ниже), будучи одной из таких «язычниц», понесла наказание от рук своего мужа, Летча Грейвса, видимо, с молчаливого одобрения Иезекииля. В годы после затопления Хендерсон-Голдинга Иезекииль, по местному поверью, превратился в первое местное страшилище. Родители запрещали детям выходить после наступления темноты, потому что Иезекииль схватит их огромными ручищами и утащит в Утонувший Город – петь в его проклятом хоре. Следующей городской легендой стала мама Стейси Грейвс: ей было уготовано скитаться вдоль берега недавно поднявшихся вод озера Индиан и искать пропавшую дочь Стейси, но, охваченная горем и смятением, она хватала любого ребенка или подростка, который попадался ей под руку.

• 1920 год: Озерная Ведьма, Стейси Грейвс. По преданию, эта восьмилетняя «дочь Пруфрока» – эвфемизм для общепризнанной парии – играла с городскими мальчишками на мелководье, где сейчас пирс. Игра называлась «Ведьма». Чтобы доказать, что девочка не ведьма, ее надо было спихнуть в воду. Если она начинает тонуть, значит, она не злодейка. А если вода ее отторгает, как текущая вода отторгает ведьм (в озере Индиан вода стоячая, но для «волшебства» ее считали ручьем), тогда она злодейка. Стейси Грейвс оказали такую честь прежде всего потому, что она была единственной девочкой среди собравшихся в тот день. Возможно, свою роль сыграло ее индейское происхождение, равно как и «безопасная» природа этого преступления. По преданию, в тот вечер мальчишки, вернувшись в город, рассказали, что когда они швырнули эту грязную индианку в озеро, та просто упала на поверхность, а вода отказалась ее принять! Сама перепугавшись своей природы, Стейси Грейвс на четвереньках побежала по воде прямиком в легенду: либо прятаться в пустоши, либо в поисках якобы убитой мамы. То ли действовали сверхъестественные силы, то ли она стала жертвой несчастного случая и в итоге утонула – больше ее никто не видел. В фольклоре Плезант-Вэлли эта история оттеснила историю Иезекииля и ее мамы, а потом, упав на благодатную почву из фактов и вымыслов, близкого и далекого, осторожного и устрашающего, дожила до самой «Бойни в День независимости».

• 1934 год: «Те, которые охотятся на лосей». Во времена Великой депрессии, когда еще не ввели правила охоты, а диких животных не охраняли, пруфроковцы переплывали озеро Индиан на лодках, чтобы охотиться на лосей и оленей, а потом «сплавляли» их в город. Об этом рассказывает долгожительница Пруфрока Кристин Джиллетт, коротающая остаток дней в доме престарелых. По ее словам, первый охотник из компании на шесть человек быстро подстрелил лося, попытался самостоятельно сплавить его домой, но в итоге выудил из озера девичий труп, а потом зима показала свой подлинный нрав: остальные пять охотников, тоже жаждавшие мяса, углубились в лес и в конце концов наткнулись на двух лосей. На обратном пути их подстерегала настоящая беда. В течение двух ночей всех их перестреляли, а единственный выживший – их «индейский проводник» – бездыханный вывалился на берег. Саней у него не было, но на себе он вез куски сырой лосины: без мяса в Великую депрессию можно было запросто помереть. Люди, стоявшие на страже в лодках вдоль берега, поплыли к нему… Но тут найденный в библиотеке текст обрывается. Его спасли? Пытался ли он переплыть озеро? Скрылся ли в лесу? Будь у этой истории конец, мистер Армитедж, она вполне составила бы конкуренцию Стейси Грейвс в борьбе за статус местной легенды.

• 1964 год: Великий пожар Айдахо. Причиной стал непотушенный костер; огонь бушевал в национальном заповеднике Карибу-Тарги целых пять дней, а потом в Плезант-Вэлли решили проверить на прочность дамбу Глен и, чтобы спасти Пруфрок, подняли в озере уровень воды. В пожаре погибли два туриста и один доброволец-пожарный. Говорят, что пламя пригнало стада диких животных к дальнему берегу озера Индиан. Лоси вошли в воду и поплыли к городу. В библиотеке есть фотография: два самца лося разгуливают по Главной улице. Даты на снимке нет, но он якобы доказывает, что дикие животные действительно спасались от огня. Многие олени и лоси в таком большом резервуаре, как озеро Индиан, чувствовали себя неуютно и попытались пройти по верху дамбы. Фотографировать это событие было некому, но его кратко описал в вахтенном журнале тогдашний работник дамбы; из его записей следует, что олени и лоси теряли равновесие и падали со стороны, противоположной озеру, взметнув вверх неподвижные ноги и кувыркаясь в воздухе. Те, кто упал в озеро, тоже сгинули, хотя и не сразу, – в этой части озера берег не был достаточно пологим, и вылезти из воды они не могли.

• 1965 год: Кровавый Лагерь. Здесь легенда о Стейси Грейвс заиграла новыми красками. Во время праздничного открытия лагеря Виннемукка четыре человека погибли, а еще один, Энгус Харди, едва унес ноги от «девочки с длинными волосами и в изодранной ночной рубашке». Из рассказов у костра следует, что первые несколько ночей туристы тряслись от страха: вдруг Стейси Грейвс по-прежнему среди них? Все свалили на нее. Но как только с этой истории сорвали ее фантастическую оболочку, виновницей оказалась туристка – Эми Брошмеир, сирота и племянница Ремара Ланди, якобы незаконнорожденного сына Тобиаса Голдинга и Хелен Хендерсон. Эми Брошмеир отправили в психиатрическую лечебницу в Айдахо-Фолс. Вскоре она умерла, после чего Ремар Ланди подал в суд на лагерь Виннемукка, и тот вскоре закрыли. Чтобы подать иск, ему пришлось рассказать о трагедии Эми Брошмеир: она была не племянницей, а его поздним незаконным отпрыском. Что до других детей Ланди, выжила только одна дочь – мама нашего школьного сторожа и уборщика, о чьей репутации и якобы порочных наклонностях (он везде ставил скрытые камеры и делал незаконные записи) вам наверняка известно. Кажется, она преподавала у нас в школе. Но разумеется, слухам и подозрениям в истории не место.

• 1993 год: Мелани Харди, двенадцатилетняя дочка нового шерифа, утонула в озере Индиан. С ней были, согласно материалам «Айдахо Стейтсмен», ее одноклассники: Джуниор «Открывашка» Дэниэлс-младший, Кимберли Ледбеттер, Клейт Роджерс, Лонни Чамберс, «Фарма» Бриджер и Мисти Кристи. Обвинений против них выдвинуто не было, но о событиях того дня настойчиво говорили, что они схожи со смертью в воде актрисы Натали Вуд.

• 2015 год: Резня Озерной Ведьмы. Да, Дженнифер Дэниэлс предпочитает это название, а не то, которое взяли в обиход представители прессы. Но «Бойня в День независимости» технически включает в себя только двенадцать смертей в ночь на четвертое июля, то есть не учитывает исчезновение двух студентов нидерландского университета в Гронингене (тело девушки так и не нашли), Дикона Сэмюэлса, растерзанного медведем гризли в Кровавом Лагере, Клейта Роджерса, погибшего в Пруфроке вследствие несчастного случая на воде, двух строительных рабочих Терра-Новы, которые числятся пропавшими без вести и, видимо, погибли, а также семь трупов на яхте в Терра-Нове. Да, конечно, это очень личное.

Кто из этих жертв или легендарных фигур станет новым страшилищем Плезант-Вэлли, вполне достойным маски, что висит на стене магазина «Семейный доллар», покажет время. Сейчас на эту роль претендует Мрачный Мельник (на масках написано «Дэнни Трехо», «Нэйтан Эксплоужен» и «Гленн Данциг» – надеюсь, их имена и лица вам о чем-то говорят); все его преступления зафиксированы (я не говорю о слухах, но, возможно, в нашей школе есть сделанные тайком видеозаписи с ним), но затмить Стейси Грейвс ему едва ли удастся. Кто страшнее в 2020 году: мертвые девочки или здоровенные маньяки? Может быть, из мертвых восстанет убитая жена Летча Грейвса и заполнит собой тени, так нужные родителям, чтобы их дети боялись темноты? Или снова пришло время Иезекииля? Может быть, вернется Тобиас Голдинг и будет искать отмщения с помощью позолоченной кирки?

Не стоит забывать и об отце Дженнифер Дэниэлс с его нанесенными дочерью ранами, о пропавшей голландской студентке, которая все еще ищет своего парня, о Мелани Харди, изо рта которой вытекает озерная вода, об охотнике времен Великой депрессии, обвязанном мясом: тела этих людей так и не были найдены, а значит, их можно оживить рассказом. Как сказал Карл Маркс, «история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса». Иными словами, эти эпизоды насилия постепенно превращаются в карикатуру. Время лечит, многочисленные рассказы создают систему, а потом история все пакует по-своему.

Возможно, Пруфроку стоит продлить этап лечения, мистер Армитедж. Мы едва пришли в себя после «Бойни в День независимости»; нам сейчас ни к чему, чтобы из-за полок с дешевыми стельками для обуви и чипсами неизвестных производителей на нас смотрел Мрачный Мельник.

Нам также не нужна галерея из убийц и покойников, потому что их явление отпугнет от Пруфрока потенциальных абитуриентов.

У нас и так хватает свободных мест на выпускном вечере.

Я вспоминаю отрывок из «Жестяного барабана» Гюнтера Грасса, который вы нам отксерили: немцы после Второй мировой войны начали открывать «луковые бары», где могли собираться вместе, чистить лук и плакать.

Пруфроку такая практика тоже не помешает.

Черное рождество

Наверное, Эбби Грэндлин на своем заднем дворе. Лето. Отец готовит колбаски из оленины на гриле с деревянными ножками, затем на большом белом блюде режет куски мяса на густые сочащиеся монетки и разносит их всем, кого пригласил, дает каждому зубочистку, чтобы люди сами выбрали лакомый кусочек, а потом смотрит, как они с удовольствием эту вкуснятину уплетают.

И запах слегка недожаренного мяса Эбби помнит лучше всего.

Но ведь он… сжигает их на костре? Конечно. Сердце у нее гулко стучит, дыхание перехватывает, а уши слышат смешок отца, когда тот украдкой достает из холодильника запасы пива – больше, чем ему положено.

Где ты, папа?

Она быстро садится, и у нее сразу кружится голова. Предплечье блестит: кожа выделяет какой-то защитный жир, потому что она обожглась о горящую свечу.

Эбби отталкивает локтем горячий стеклянный подсвечник, тот со стуком отлетает, расплескивая воск, огонек пламени течет, как по желобку, течет… и гаснет.

Только сейчас обожженная колбаска пахнет совсем не олениной. Но Эбби понимает: это самая последняя из ее проблем.

Она хочет сесть ровнее и почти заваливается на бок. Не от боли, хотя боль есть, – от тумана в голове. И потом, словно со стороны, она понимает, в чем дело: ее глаза расфокусированы. Они посылают сигналы в мозг, но мозг не готов их принять. Потому что… потому что угол зрения у глаз стал шире, чем когда-то был.

Влажной правой рукой Эбби закрывает правый глаз, и возникает ощущение, с каким она в жизни не сталкивалась: половина мира словно хлюпает, а потом заливается красным цветом. Глазное яблоко висит на стебельке, и когда она ладонью прижимает место, где должна быть скула, то вдавливает правый глаз в полость на лице, которой раньше не было.

Ее тошнит, но наклониться она не может, и рвота течет по подбородку.

– Папа… – говорит или пытается сказать она.

Эбби знает, что надо закричать – в таких случаях люди кричат, – но, как ни странно, не хочет нарушать идеальную тишину вечернего спортзала.

В зале полумрак, горят только две свечи – может быть, три, если считать еще одну сбоку, у зоны свободного броска, – и она видит, где находятся Вайнона и Дженсен, но до них ей больше нет дела, она это знает.

Потому что она должна умереть.

И, кажется, уже почти умерла.

Свой выпавший глаз она держит где-то под подбородком, боится, что, если он упадет дальше, стебелек, на котором он держится – этот завиток, едва прикрученный к ее голове, напряженный мышечный комок, до сих пор соединявший глаз с мозгом, – вдруг ослабнет, начнет разматываться, и тогда пути назад уже не будет, поэтому она ползет по полу, упираясь в него левой рукой. Ноги подоткнуты сзади, не без некоторого изящества, но лишь потому, что подать им другую команду она не может.

Где-то впереди ее сумочка. Телефон.

Теперь она точно знает: зря она пришла сюда с Вайноной. Но дело не в том, что именно с Вайноной, так? Нет, она пришла сюда из-за Дженсена. Не потому, что она в него втюрилась – еще чего! – просто не хотела оставлять его наедине с Вайноной. Когда Дженсен постучал в дверь Вайноны, они с Эбби прекрасно проводили время без мужского общества. Но потом Вайнона подняла палец, велев Дженсену подождать минутку, пока она оденется потеплее, а сама проскочила в свою комнату, сняла серый спортивный лифчик и надела ярко-желтый – порадовать его парой пасхальных яиц.

Эбби не хотела, чтобы Вайнона сделала глупость, о которой потом будет горько жалеть.

Насколько она знала, Дженсен хотел вытащить Вайнону на какую-то рискованную и опасную вылазку, которую задумала эта неугомонная троица – он, Синнамон и Гвен.

И вот что из этого вышло.

Эдди ползет к одной из свечей, переводит дух, едва не теряет сознание, но не останавливается. Вперед, еще, свеча прямо перед ней. Важно ее не опрокинуть. Она нужна.

Еще через две минуты она добирается до скамейки, на которой во время игры сидит команда.

Там же подставка для мячей. На колесиках.

Левой рукой Эбби по одному выталкивает мячи из подставки. Правой все еще удерживает глаз, прижимает его в темноте, чтобы мозг… не то чтобы «работал», но хотя бы как-то действовал.

Но где Дженсен? Где Вайнона? Ведь они были здесь, когда она приковыляла сюда, чтобы их предупредить? Они ее увидели и дали деру, катапультировались и оставили здесь ту, кто пришла их спасти?

Эбби с трудом поворачивает голову, хочет найти во мраке ярко-белую футболку Вайноны. Нет, не видно.

Значит, она ушла. Испарилась. Потому что не потопала в темноте, как Эбби, к кабинету медсестры за идиотской перекисью водорода, чтобы привести в порядок предмет нижнего белья, который вообще нечего было выставлять напоказ.

Но до кабинета медсестры Эбби не дошла.

Она выталкивает из подставки последний мяч и локтем пытается зацепиться за третий лоток. Это даже не лотки, а параллельные ряды с отверстиями для мячей. Не важно, ей удается на лоток опереться. Подставка едва не опрокидывается, но Эбби толкает ее ногой.

Получается. Конечно, это не инвалидная коляска, но ей скорее нужны носилки, три машины «Скорой помощи», а то и вертолет, но подставка катится быстро, Эбби за ней не поспеть.

– Нона! – выжимает она из себя крик, на что-то надеясь.

Тишина.

Ее сумочка у двери, вот она где. Осталось ползала, а про дурацкую свечу Эбби забыла. Рука пахнет поджаренной олениной, и сил двигаться просто нет.

Вдруг она представляет, что на трибунах полно зрителей.

И все смотрят на нее.

Женщины сжимают кулаки, подбадривая ее, мужчины вскочили с мест. Выбежать на площадку, чтобы помочь этой девочке, дочери, сестре, они не могут.

Но их энергия направлена на нее.

Или на ее маму? Ведь именно она – звезда баскетбола. Ее за это даже в колледж приняли. Она учила дочь играть… пока Эбби не пришлось с ней попрощаться в больнице Айдахо-Фолс.

После этого она ушла из команды, перестала за нее играть.

Игра стала для нее чем-то личным. Она соревновалась с мамой. На выходные она выходила на подъездную дорожку возле их дома и бросала мяч в корзину – издалека, крюком, ловила его после отскока и отталкивала воображаемого противника локтями.

Сначала она решила не показывать класс во время игры на раздевание, но потом подумала, что тогда «удовольствие» растянется надолго. Дженсену будет только лучше, если «голая смерть» настигнет его быстро. Эбби выведет его из игры, а Вайнона сохранит хоть какое-то подобие достоинства.

Лишится его в другой раз.

И вот теперь Эбби Грэндлин, осиротевшая мастерица точного броска, сидит на полу спортзала, играет матч своей жизни, а все сиденья на трибунах заняты чьими-то задницами. На нее смотрят даже дети и извлекают урок, как участники этого действа.

Эбби тянет левое колено, отталкивается правой ногой, из лица или головы – точно не знает – сочится кровь. Эбби пропитана кровью, и она почти у цели, почти у цели, почти…

Она даже не добралась до судейского стола.

Когда на столе Мэг звонит телефон, Лета должна быть рядом, а не на ступеньках перед входом в участок, но она именно там.

Потому что видит Баннера.

На ратраке.

По рации – обращаться с которой, вопреки его заверениям, не так просто, – он сообщил, что едет, но заскочит к Лонни заправиться.

Со ступенек она видит его у второй из двух колонок. Даже куртка на нем не та: какая-то длинная и черная, не как у банкира с Уолл-стрит, а полувоенная, – голые ладони сунул себе под мышки, топчется на кончиках пальцев, то ли согревается так, то ли просит дизель течь быстрее.

Не помогает.

Лета сочувственно ежится. Тут появляется Лонни, неспешно оглядывает свой драгоценный ратрак со всех сторон и подходит к Баннеру.

Через пять минут бак залит под завязку. Лонни приседает около задних гусениц, дергает их, проверяя, хорошо ли натянуты, и показывает Баннеру, что не очень. Наверное, говорит ему, какой катастрофой это «не очень» может кончиться. Лонни садится за руль и задом сдает ратрак в первый ремонтный бокс, а Баннер стоит рядом, как второклассник, и, глядя на Лету, с извинением поднимает плечи.

Она кивает ему: не страшно, все в порядке.

Так или иначе, он приехал.

Проверив все двери и наглухо заблокировав женский туалет, потому что дурацкое окошко так и не захотело закрываться, Лета вернулась на крылечко, готовая встретить Баннера на пыхтящем ратраке с подтянутыми гусеницами – спасибо тебе, Лонни, эта катастрофа нам не грозит.

Лета наблюдает за ратраком, который то ли движется, то ли нет. Она ничего не имеет против Лонни, но ей придется купить для округа несколько снегоуборочных машин, тогда Лонни не будет придираться к каждой из них по мелочам… Вдруг ее сердце бьет по ребрам: по сугробам топает какая-то фигура.

Кто это? Он не в местной форме защитного цвета; на нем длинная синяя куртка с капюшоном, и… болотные сапоги?

– Что? – произносит Лета сквозь зубы.

Кто в таком виде может выйти на улицу?

Она отступает назад, потому что ответ приходит сам собой: Мрачный Мельник, вот кто.

Хотя… на всех крупных снимках в новостях у него волосы спадают на глаза. Кто бы это ни был, капюшон у него поднят и прибит ветром, так что для глаз остается узкая черная щель.

– Киану Ривз, – слышит Лета собственный голос. – «Наблюдатель», двухтысячный год.

В этом фильме он носит капюшон, а не маску. Но убийства точно по его части. Лета с первого захода прочесала все слэшеры, изучила всех их двоюродных и троюродных братьев, нарезая все более широкие круги, чтобы быть готовой к любой неожиданности. Мистер Брукс, Генри Ли Люкас, Гражданин Х, Джон Доу, Фрэнсис Долархайд, кто угодно в бабочке и с британским акцентом, все таксисты и одинокие белые женщины. Мрачный Мельник из этого же ряда. Но по сути он – Кейн из «Не вижу зла», Фрэнк Зито из «Маньяка», то есть персонаж из страны ужасов. И раз он не полтергейст, не зомби, не оборотень и не вампир, получается, что он – слэшер. Или косит под такового.

«А проверить просто», – думает Лета, – берет его пуля или нет. Берет – значит, это маньяк-убийца. А если остановить его по силам только последней девушке – тогда он слэшер».

Неужели это он и есть? Высокий, здоровенный, нескладный и опасный.

А если взять его и остановить – прямо здесь? Набраться решимости?

И… что такое он делает?

Что-то вытаскивает из снега. Что-то жесткое: лыжный костюм? Он поднимает его, как обычный человек, разглядывает его. Будто… будто кто-то, кто этот костюм носил, слинял куда-то в место понадежнее.

От куртки он переходит к штанам, лыжной маске, перчаткам – все это сует себе под мышку. Ясно, что одежда ему слишком мала, но кто знает, что у этих чудовищ на уме и почему они делают то, что делают.

А телефон на столе Мэг продолжает звонить.

Лета уже унесла Эдриен в кабинет Рекса Аллена и отключила там телефон, чтобы Эдди – вдруг повезет? – могла вздремнуть. Конечно, там дыроколы, скоросшиватели, всякие папки, не предназначенные для посторонних глаз, и малышка может распорядиться этим добром по-своему, но сейчас не до того.

Сейчас по сугробам топает убийца в синей куртке с капюшоном. Он не идет к полицейскому участку, не сворачивает к Лонни. Куда ему надо? К пирсу? Разве он не знает, что Синн в доме для престарелых, в другой стороне?

– Ну и хорошо, что не знает, – бормочет Лета.

Но ведь он будет ее искать, так? И что ему подскажет логика? Где искать: прямо здесь, где сейчас Эди, или в доме, где находятся Донна и Гал? Оба варианта недопустимы. Пока Лета здесь.

И что? Значит, надо понять, что это за чудовище: маньяк-убийца или слэшер.

Лета отступает в помещение. Там тепло, а она, оказывается, вся одеревенела на морозе, вертит подбородком из стороны в сторону, но сейчас на это нет времени. Она достает связку ключей, которые оставил ей Баннер.

Один из них – от шкафа с оружием на стене.

Она проводит пальцами по винтовкам с пистолетами и наконец останавливается на дробовике Рекса Аллена, хотя точно знает, что он держит его только для себя. Не дай бог, из него выстрелит кто-то другой.

– А сегодня день особый, – говорит Лета, вытаскивает оружие за длинный ствол и загоняет в него несколько патронов; они здесь же, в узком ящичке. Из видео она знает, что это мелкая дробь. Но что поделаешь? Искать патроны крупнее некогда.

Когда она проносится мимо стола, телефон звонит снова.

Она кивает ему, мол, я о тебе помню, и спиной, будто выбрасываясь с яхты в воду, открывает первую стеклянную дверь, оказывается в тамбуре перед второй стеклянной дверью. Еще не поздно сказать себе «нет»; никто ни о чем не узнает, никто не увидит, как она отказывается сделать ответственный шаг.

Коленом она открывает наружную дверь; приходится подналечь, потому что порог основательно присыпан снегом. Еще два шага – и она ступает в снежное месиво, ее обволакивает холод. Стоя на крылечке, она досылает патрон в патронник, вскидывает длинную винтовку, целится в синюю куртку и, не давая себе возможности передумать и не мигая, нажимает на курок.

Винтовка А5 тяжелая, и отдача от выстрела такая, что Лету разворачивает вокруг ее оси. Она насмотрелась видео и знает, как обращаться с оружием разного типа, вплоть до автомата Калашникова, но парни, которые на этих видео дают объяснения, тяжелее Леты на шестьдесят, а то и на восемьдесят фунтов, а ногами плотно упираются в землю, чтобы противостоять отдаче.

Лета врезается в дверь участка; дверь поддается, все ее тело напряжено, время словно застыло. Она видит Эдриен, та сидит одна, пока ее мама тут истекает кровью. И Лета напрягает все мышцы, защищаясь от осколков стекла: они обязательно будут.

Одна из мышц – ее указательный палец на спусковом крючке, а дробовик автоматический.

Он изрыгает огонь снова, на этот раз еще сильнее, и Лета отлетает в дверь.

Левой рукой она прикрывает глаза, сама не понимая, что́ с ее спиной.

Проходит пять секунд, и она, парализованная страхом, решается выглянуть.

В навесе из бетона и стали над крылечком образовалась большая выбоина, бетон продолжает крошиться.

Важно другое – Лета садится, чувствует под собой осколки стекла – Мрачного Мельника уже не видно.

Значит, она в него попала.

Вот он, лежит на снегу, отряхивается. Потому что она стреляла дробью. Плюс его куртка и еще какая-то одежда под ней.

Что это значит?

Что остановить его выстрелом не удалось. Он цел и невредим.

Лета осторожно отползает от двери, ощупывает себя сзади, есть ли кровь, но крови нет. Она ставит дробовик Рекса Аллена в угол и…

Он снова стреляет.

Сейчас она ближе к дулу; пороховая пыль жалит ее в лицо, и отмахнуться от сотен огненных булавок Лета не успевает. Только съеживается и дергается.

Мощная сила выбрасывает ее с крылечка прямо в снег, до жути глубокий. Сугроб поглощает ее целиком, в ноздри набивается снежная крупа, глаза зажмурены от холода. Но это не лавина. Она не может открыть рот, чтобы глотнуть воздух, но это не значит, что она задыхается. Сейчас она встанет на ноги, прочистит нос.

«Спокойно, спокойно», – говорит ей внутренний голос.

Не важно, что Мрачный Мельник узнает, кто всадил в него дробь. Не важно, что сейчас она его не видит.

Лета быстро подскакивает, видит, что никакой гигант на нее не набрасывается, и стряхивает с себя снег. Пытается восстановить дыхание.

Маленький карниз осыпается, прямо вокруг нее. В кирпичной кладке возникла большая расщелина, узкое оконце рядом со входом тоже раздолбано. Каменная крошка вперемешку со стеклом падает на шикарный дробовик, возможно, царапает приклад.

Можно сделать еще два выстрела. Ведь А5 значит «авто-5» – на пять патронов, – если там нет стопора. Рексу Аллену, как представителю закона, стопор, скорее всего, нужен, но Лета уверена, что его там нет. В оригинале он не предусмотрен.

Лета снова выходит на крылечко и, держась подальше от дула, подтягивает к себе дробовик: спуск у него легчайший.

Она понимает, что почти оглохла, когда до нее, будто через фильтр, добираются приглушенные звуки.

Она резко поворачивается к Мрачному Мельнику: над ним уже стоят Баннер и Лонни. Но Баннер не вытащил пистолет, а у Лонни нет никакой железяки или цепи – только ведро, которое он держит возле насосов, с резиновой шваброй для лобового стекла.

– Нет! – кричит Лета, вскидывает дробовик, крепко упирается ногами в крылечко и снова стреляет – в воздух. Большая винтовка подпрыгивает, но на этот раз из рук не выскакивает.

Баннер поворачивается к ней, подает ей знак руками, мол, хватит, хватит! Лонни при виде женщины с дробовиком замирает на месте.

– Это он! – орет Лета, и звук собственного голоса звенит в голове. Она не в силах разжать зубы, и в подтверждение ее слов Мрачный Мельник встает, отряхиваясь, снимает куртку с капюшоном – та чуть тлеет; от раскаленного свинца воспламенилась синтетика или что там еще…

И, и…

– Блин, – говорит Лета и выпускает дробовик прямо в снег.

Это Фарма.

Он… Наверное, он шел на Главную улицу, к школе, чтобы залатать там лопнувшую трубу, наладить котел… какая разница?

То есть она подстрелила вовсе не Мрачного Мельника. Она подстрелила городского уборщика.

– Извиняюсь, – говорит Лета больше себе, а чертов телефон звонит и звонит.

Совершенно очумевшая, она тянет за ручку двери, но та остается у нее в руке, и Лета просто проходит через остатки двери, стараясь не задеть зубастые края.

Разве телефоны не отключены? Кто может столько названивать?

И, конечно, в конце коридора плачет Эдриен.

Она не виновата, понятное дело. Какие-то громкие звуки. Незнакомое место. А как еще сообщить маме, что тебе страшно? Конечно, заплакать. Надо, чтобы мама пришла, погладила тебя по голове, мол, все в порядке.

Лета идет на звук, огибает стойку и мимо стола Мэг прямиком дует в кабинет Рекса Аллена, но – звонит телефон.

Она тормозит, с шипеньем выдыхает воздух, хватает трубку и как можно вежливее говорит:

– Что?

На том конце провода слышно прерывистое дыхание.

Лета подносит трубку к другому уху, крепко ее прижимает, и тут внутренняя дверь открывается нараспашку, впуская в помещение буран.

Дверь смачно хлопает по стене и рассыпается, как и внешняя. Тусклая алюминиевая рама медленно возвращается в исходное положение – теперь холодный ветер не может ее удержать.

Прекрасно. Великолепно.

Дальше по коридору тарахтит дверь в женский туалет, под ней сквозняком пролетела плотная струя воздуха и вынырнула из окна.

Это просто хрен знает что.

Ребенок плачет, Фарма подстрелен, кругом стекло, по зданию гуляет буран.

– Билли? – шипит Лета в телефон. Так звали чокнутого абонента в «Черном Рождестве».

– Н-нет, – отвечает на том конце линии девушка, и либо от этого конца далеко, либо слух к Лете еще не вернулся.

– Кто это? – Лета берет трубку в левую руку, а правой достает из заднего кармана свой мобильник.

Конечно, сигнал почти на нуле.

Городская башня связи весь день барахлит.

То есть дозвонившемуся крупно повезло.

– Быстрее говори. – Лета боится, что связь вот-вот прервется.

– Это Эбби Г-Грэндлин, – девушку едва слышно. – Вам надо… срочно приехать сюда.

– Куда «сюда»?

– В спортзал, – выдавливает из себя Эбби. – Они… они все умерли, кажется. И я… тоже.

Лета закрывает глаза, заставляет себя их открыть и, прижав телефон к горлу, протягивает спиральный шнур вокруг стола Мэг, чтобы через разбитую дверь увидеть Баннера – там, посреди бурана. Он и Лонни борются с Фармой, и победа явно не на их стороне.

– Едем, – говорит она Эбби.

Баннер снова сидит на заднице и думает: может, сейчас эта поза для него самая лучшая?

Если он поднимется и все-таки скрутит Фарму, на него лавиной обрушатся все события дня: ратрак сейчас не на ходу; в городе убийца, его цель – добраться до Синнамон Бейкер, и по дороге он вырезает всех ее друзей; никакого подкрепления; снежные заносы; жена, которую посадили отвечать на телефонные звонки вместо Мэг, а она лупит из ружья по прохожим; этот прохожий оказывает сопротивление… нет, не «при аресте», но его подперчили дробью ни за что ни про что, и, возможно, в голове у него полный кавардак.

Хотя это же Фарма. Разве у него в голове бывает что-то другое?

Когда Баннер только начал патрулировать, Фрэнси рассказала ему про Фарму. Лет десять назад он убрался из Пруфрока года на полтора, нашел в Айдахо-Фолс выгодную работенку. Оказалось, это похоронное бюро. Работа почасовая, в конце дня приводить помещение в порядок: пылесосить и все такое. Но потом стали появляться фотки. Качество было так себе, но объект съемки угадывался сразу: умершие женщины. Нельзя сказать, что совсем без одежды, в которой их хоронили, но частично обнаженные. Фарма расстегивал женщинам блузки, выставляя напоказ бледные и обескровленные груди, ставил на край гроба свечку, а потом открывал свой телефон-раскладушку и выбирал подходящий угол съемки.

Получать судебные иски похоронному бюро не хотелось, но происхождение этих снимков без полиции не докажешь, а значит, публичный скандал неизбежен, – поэтому в город приехали крутые родственники хозяина, сгребли уборщика, сунули в кузов грузовика, связали по рукам и ногам, запихнули в рот красную маслянистую тряпку, а сверху полили клеем, которым склеивают губы и веки трупам, и отвезли по адресу последнего проживания – в начальную школу Голдинг, где Фарма орудовал шваброй.

Но Баннеру и Лонни до тех крутых родственников, понятное дело, далеко. А Фарма, как говаривал отец Баннера, конь с яйцами: так пихнул Баннера, что тот снова сел на задницу, а Лонни вообще швырнул в снег, будто летающий диск.

На щеке Фармы кровавые точки от дроби. Баннер знает это по звуку выстрела, к тому же дробовик – единственная винтовка в оружейной стойке участка, которая стреляет на пятьдесят ярдов. Надо отдать ей должное, Лета в оружии разбирается.

А вот точности стрельбы ей стоит подучиться.

Возможно, Фарма просто шел мимо, а Лета давай палить. И еще, и еще.

«Она защищала Эдриен», – говорит себе Баннер. – Пойдет на все, чтобы не дать дочку в обиду. И потом… все эти ужастики, что она смотрит. Именно они ее научили сначала стрелять, а вопросы не задавать вообще, потому что опасность не наезжает на тебя скучно и медленно – она налетает сразу. Лета Мондрагон-Томпкинс знает: на кон сразу ставится жизнь».

За это Баннер ее и любит. Когда он на дежурстве, не рядом с ней и Эдриен, ему спокойно. Но если честно, его статусу «помощника шерифа» это мешает.

Ясное дело, Рекс Аллен не будет в восторге оттого, что Фарму подстрелили. Но Фарма – это еще полбеды. Вот за дробовик Баннера вздрючат как следует. Он из Бельгии, должен висеть на почетном месте, чтобы никто его не хватал.

Но это потом.

А сейчас то, что сейчас.

Баннер поднимается из сугроба, выпутывается из проводных наушников Фармы – в них что, рэп играет? – и применяет прием, какому в футбольной команде учил защитников тренер: когда вперед с мячом несется здоровенный придурок, нужно дать ему в бок – ткнуть, пусть и с нарушением правил, ему снизу вверх под селезенку. И, подавшись вперед, Баннер наносит такой удар Фарме.

Он не хочет вывести Фарму из строя до конца сезона, это чересчур. Но не хочет и другого – чтобы его задницу пинали больше, чем ей уже досталось. А если громила-нападающий – в смысле уборщик – больше тебя, то сделай ему подсечку, и пусть шмякается оземь под тяжестью своего веса.

Прием срабатывает.

Все триста с чем-то фунтов Фармы наваливаются Баннеру на правое плечо, он хочет удержаться на ногах… но валится на спину. Значит, спекся.

Вот только заявляется Лонни. У него в руках не просто тяжелая швабра с длинной рукояткой, которую он держит в белом ведре на пять галлонов, чтобы чистить пруфроковцам лобовые стекла, но и само ведро. Это не специально, просто швабра примерзла к голубой жидкости в ведре. И все вместе весит фунтов сорок. Однажды Рекс Аллен сказал Баннеру: эту чертову жидкость Лонни разбавляет водой в целях экономии. Видимо, так и есть, иначе она бы не замерзла.

Но думать об этом Баннеру сейчас некогда.

Лонни машет над головой своим гигантским молотом, которым вот-вот шмякнет Фарму по лицу. И урон будет куда больше, чем от выстрела из дробовика с расстояния в половину футбольного поля.

Баннер откатывается влево, освобождает правую руку, вытаскивает припорошенный снегом пистолет, отводит предохранитель – и два раза стреляет из положения лежа.

Белое ведро с голубым льдом разлетается над головой Лонни вдребезги, в руке у него остается только длинная рукоятка швабры. Он теряет равновесие и, не в силах отдышаться, чуть не шлепается прямо на Фарму.

– Стой! Стой!.. Стой, говорю! – кричит Баннер, стараясь подняться на онемевшие ноги; перед глазами пелена.

Лонни выпрямляется, губы дрожат, как и всякий раз, когда ему предстоит заикаться.

Баннер направляет пистолет на Фарму, тот поднимает руки, растопырив пальцы.

Ну и денек!

Вдобавок ко всему в оглохшие уши Баннера червем вползает какой-то отдаленный шум.

Он трясет головой, стучит себя по черепу – вдруг в уши набился снег? – и видит, что на него быстро надвигаются квадратные фары.

– Блин, – успевает произнести он и ныряет в сторону, но падает прямо на Фарму. Тот хватает Баннера и отпихивает прочь, возможно, спасая ему жизнь.

Мимо, обдав Баннера, Фарму и Лонни волной снега, проскальзывает снегоход.

Баннер оттирает лицо и встает с пистолетом в руке, забыв о Фарме и Лонни.

У края белой поземки, в дверях участка он видит Лету. Та снова тянет руку к дробовику. Это значит, что сейчас все полетит в тартарары, если Баннер не…

– Их больше, – говорит Дженнифер Дэниэлс с сиденья снегохода, поднимая на лоб лыжные очки-консервы.

– Кого больше? – спрашивает Баннер.

– Мертвых детишек, – отвечает Дженнифер, потом видит Фарму. – А он что здесь делает?

– Пули ловлю, – говорит Фарма и наклоняется, чтобы высморкать из носа снег. – Привет, Джейд. Жаль, пропустила похороны отца.

– Зато не пропустила его смерть, – шипит на него Дженнифер, не снимая руку с рычага, будто хочет сдать этот чудо-механизм задом и въехать полозьями прямо в лучшего друга папочки, по старой памяти.

– Могли бы тебя отпустить по такому случаю, – говорит Фарма, неуклюже поднимаясь на ноги и не выпуская из поля зрения Лонни. У того все трясется нижняя губа: столько хочется сказать.

– Ага, могли бы. – Дженнифер выходит из драндулета и смотрит на участок шерифа. – Даже собирались.

– Неважно, – говорит Фарма и поводит плечами, мол, большой разницы нет. – Так или иначе, он вернулся. Больше, чем был. Сраным мачете, каким машет девчонка, его теперь не проймешь…

Бах!

Баннер чуть не падает, оборачивается с пистолетом на звук: это в разговор решила вмешаться Лета и снова пальнула из дробовика.

– Хватит с тебя? – говорит она, как обычно, едва открывая рот, и испепеляет Фарму взглядом. Пожалуй, этот взгляд опаснее патронов, какие она затолкала в ствол А5.

Дженнифер не улыбается, но за поджатыми губами улыбка все же есть, и в застывшей паузе Баннер видит: она и Лета стоят рядом, самые заметные из тех, кому повезло выжить после резни четырехлетней давности, и, похоже, они снова готовы дать бой, если до этого дойдет.

Но…

– Всё, закончили! – в полный голос командует Баннер и сам себе удивляется. – Больше никто ни в кого не стреляет, ясно?.. Ясно?

В подтверждение своих слов он медленно поднимает пистолет и убирает его в присыпанную снегом кобуру. В дуло наверняка набился влажный снег, ну да черт с ним. Сейчас важно снять напряжение; пистолет он почистит потом.

Лета пожимает плечами. Что за новое правило: никто ни в кого не стреляет? Не стреляет, пока не понадобится. А если понадобится?

– С Эди все хорошо? – спрашивает ее Баннер, и она коротко кивает.

– В Плезант-Вэлли три трупа, – объявляет Дженнифер.

В груди у Баннера что-то словно падает с металлической полки и разбивается вдребезги.

– Кто? – спрашивает он.

Дженнифер напрягает память, потом кивает:

– Кристен? Марк?

– Старшеклассники, – вставляет Лета. – Синн? Джинджер?

Дженнифер качает головой: нет, не они. Но добавляет:

– Не знаю, как его зовут. Работал на приеме.

– Б-б-б-б-б… – тужится Лонни.

Фарме смешно.

– Б-б-блондин? – заканчивает он за Лонни. – Сын Джослин Кейтс?

– Филип, – вставляет Баннер. – С одним П.

– Он должен был приехать сюда на этой штуке, – говорит Дженнифер, хлопнув по снегоходу. Но когда я зашла посмотреть, почему он замешкался, у него на голове был… мешок, кажется, из химчистки.

Баннер отворачивается. Теперь уже не до холода.

Это как же, пятерых старшеклассников отправили на тот свет? И почему Лета с Дженнифер так подозрительно переглядываются?

– Что надумали? – спрашивает он у них.

Лета качает головой: тут слишком много ушей.

– Они все уже умерли, так? – обращается она к Дженнифер.

Дженнифер один раз кивает, и Лета поворачивается к Баннеру.

– Одна в школе еще жива, – говорит она. – Эбби, как ее…

– Грэндлин, – вмешивается Фарма, произнося фамилию как-то грубо, и Дженнифер делает шаг вперед, будто хочет вскарабкаться по нему, залезть к нему в рот, вытащить его поганое сердце и ему же скормить.

Баннер останавливает ее и отпихивает – чуть жестче, чем следует, учитывая ее габариты.

Что делать? Обстоятельства чрезвычайные.

– Она ранена? – спрашивает он Лету.

Лета кивает.

– Мать твою! – вырывается у Баннера. Он почти кричит, хватается руками за голову: что же эти чрезвычайные обстоятельства лезут наружу все сразу? Дайте разобраться хотя бы с одним из них.

– Надо ехать туда, где можно помочь, – говорит Дженнифер. – В школу. Дом престарелых подождет.

– А как… она тебе позвонила? – спрашивает Баннер Лету.

– Сигнал прошел, – объясняет Лета.

Он берет свой телефон: там всего одна вертикальная черточка, самая крошечная.

– Он до тебя доберется, не сомневайся, – говорит Фарма, обращаясь к Дженнифер. – Будет семейный междусобойчик, – добавляет он, как бы подмигивая, и есть в этом что-то жутко развратное.

– Можно запереть его под замок? – спрашивает Дженнифер у Баннера, не сводя глаз с Фармы.

– Поддерживаю, – бесстрастно произносит Лета.

– Я з… з… з… – выдавливает Лонни.

– Единогласно, – подытоживает Дженнифер, выручая Лонни.

– Между прочим, я потерпевший. – Фарма выставляет напоказ куртку с маленькими фонтанчиками белого пуха.

– Тебе же будет спокойнее, – говорит ему Баннер и уже точно знает: его контракт не продлят.

Зато еще можно спасти Эбби Грэндлин.

В давние времена у Дженнифер была связка ключей от всех дверей школы «Хендерсон Хай».

Но когда их у нее забрали, вспоминает Дженнифер, она швырнула мусорный бак прямо во входную дверь.

Тогда для нее это много значило.

Заявление, жест, вызов.

Да, было и быльем поросло. Сейчас кажется, что если и было, то не с ней. Будто она видела это сквозь черточки помех в старом телевизоре у себя в спальне.

А сейчас ее спальня вроде бы и не ее.

Дом, на который она имеет право (называть его домом отца она не желает и жить с таким клеймом не хочет), наверное, на пару лет превратился в местный бордель. И ее спальня стала пунктом для траха номер два, а пунктом номер один – спальня побольше в конце коридора.

Она провела там две ночи, свернувшись калачиком на продавленном диване. Экран старого консольного телевизора в гостиной явно пнули ногой: в нем мелькали какие-то вялые огоньки, прямо тебе 2029 год, после восстания машин, как в «Терминаторе».

Похоже, настоящее Дженнифер тоже превращается в обломки.

В этом настоящем она сует руку в карман комбинезона, которого на ней нет, хочет достать оттуда ключи, которых нет. Стало быть, открыть дверь школы «Хендерсон Хай» она не может.

– Помощник шерифа? – обращается она к Баннеру.

Здесь он, она и док Уилсон. Когда добрый доктор не вышел на их настойчивый стук в дверь, Баннеру пришлось ее вышибить.

Док Уилсон сидел в кухне за карточным столиком и развлекался водкой.

– Что? – спрашивает Баннер про запертую дверь, в которую надо войти. – Блин, надо было у Фармы спросить.

Дженнифер решительно качает головой.

Они едва поместились на снегоходе втроем, док Уилсон вцепился в Дженнифер чуть ниже груди. А если бы еще Фарма… На коленях, что ли, у него сидеть?

Еще чего.

– А они как туда попали? – громко спрашивает Баннер, будто если задать правильный вопрос, то двери откроются сами собой.

– Сейчас, что ли, это обсуждать? – бросает ему Дженнифер.

Баннер просто стоит и смотрит. Две клетки его головного мозга мечутся взад и вперед и ничего не придумывают, а Дженнифер подходит к мусорному баку, чтобы подхватить его и с разбегу запустить в эту непорочную стеклянную дверь.

Но мусорный бак прикручен к асфальту болтами.

У нее отдает в спине, кровь болезненно приливает к замерзшим пальцам.

– Блин! – говорит она. И тут же Баннеру: – Стреляй! Эбби там умирает!

Баннер оглядывается, будто ищет одобрения Рекса Аллена, лезет в кобуру за пистолетом…

– Господи… – выдыхает он.

Кобура пуста.

Дженнифер в долю секунды понимает, что случилось: в кобуру набился снег, значит, пистолет полностью не поместился. Тряска по Пруфроку на снегоходе, и пожалуйста: теперь пистолет найдешь, только когда все растает. Примерно в мае.

Но Баннер все равно лихорадочно шарит по земле. Потом пятится назад, к снегоходу.

– А что за травму они получили? – спрашивает док Уилсон, потягивая из термоса кофе. Запах такой, будто это горючая смесь.

Дженнифер только качает головой: вот попали!

Не отвечая доку Уилсону, она резко поворачивается и идет к снегоходу, включает зажигание и опускает на глаза очки Филипа Кейтса.

– Не надо, не делай этого! – кричит Баннер, отвлекаясь от сугроба, в котором ищет пистолет.

– Ради Эбби. – Дженнифер заводит снегоход, и ее голос тонет в реве двигателя; они ревут вместе.

Она резко отводит рычаг на себя, правое плечо уходит вниз, снегоход чуть вздрагивает, а потом несется прямо на стеклянные двери.

Дженнифер выныривает из седла футов за десять до столкновения, скользит по диагонали этаким снежным комом и сквозь запотевшие очки-консервы смотрит, как снегоход врезается в двери «Хендерсон Хай».

Они замирают у шкафа с наградами, а стекла сыплются еще полминуты.

– Давайте быстрее! – кричит Дженнифер Баннеру и доку Уилсону, и Баннер, переступив через разгромленную дверь, тащит доктора за собой.

Они заходят внутрь.

Дженнифер перекатывается на спину, смотрит в белые завихрения.

Почти сразу ее очки затягивает белая пленка. Она начисто теряет ориентацию, словно куда-то падает. Падение длится четыре года, и вот она шлепается прямо перед входом в школу, которую так и не закончила.

Дженнифер яростно трясет головой, отгоняя это чувство, хочет выкатиться из него, срывает очки, надеясь снова обрести себя.

Еще один кусок стекла, качнувшись маятником, падает с самого верха массивного дверного проема и вместо того, чтобы разлететься на куски, втыкается в плотный сугроб у двери и торчит под кривым углом.

Дженнифер с трудом встает на ноги, обходит этот стеклянный стержень и сразу видит ключ от движка снегохода. Тот висит в верхнем левом углу панели: Баннер высокий, не всякий туда дотянется. Молодец, что вытащил его из замка зажигания. В воздухе еще пахнет выхлопными газами; оставь он двигатель включенным, через несколько минут они бы все «поплыли».

– Спасибо, помощник шерифа, – бормочет Дженнифер и медленно оглядывается по сторонам.

С того лета она в школе не была, так? После того как на металлической синей перегородке туалета она оставила ножом надпись «Резня Озерной Ведьмы» и Харди пришлось ее уволить.

А ведь она тогда была права.

Хотя в ее судебном деле, в газетах и даже в книгах об этом ничего нет.

Дженнифер особо и не настаивала, когда поняла, в какую сторону дует ветер.

Она идет вперед, ее кожаные ботинки, насквозь мокрые, слегка поскрипывают. Их предназначение – незаметно прятаться под столом в зале суда, а не бороздить поля смерти. Она могла бы взять сапоги Филипа Кейтса, как взяла его лыжный комбинезон, но сапоги – это нечто интимное, и она знала, что, если оставит его на снегу босым, ей будет стыдно.

Задним умом она понимает глупость такого решения, но быть все время умной как-то не получается.

Дженнифер оглядывается, удостоверяясь, что рядом никого нет, и… вот, блин. Прямо перед ней «тихая комната» – туда можно зайти, когда мир становится невыносим и просто хочется посидеть полчаса в тишине, чтобы тебя не дергали.

– Можно я здесь поселюсь? – бормочет Дженнифер.

Проходя мимо витрины с наградами, она встает на цыпочки, все-таки достает ключ зажигания и тайком сует в карман. Нечего снегоходу включаться без нее. Баннер, конечно, делает, что может, но он толком даже не помощник шерифа.

Дженнифер идет по центру зала, ориентируясь на мутную тень посредине, куда почти не достает аварийное освещение.

А за открытой дверью сзади бушует вьюга.

К весеннему семестру Фарме и его помощнику, если такой есть, прибавится работенки. Трубы замерзнут, всякие зверьки заберутся внутрь, по всему зданию будут летать бумаги.

А еще придется отмывать пятна крови.

Потом, через несколько месяцев, выпуск, только класс не будет заполнен под завязку. Некоторые места будут очень даже свободны, так? Не просто, а со значением. Директор – кто там нынче? – раздаст символические аттестаты родителям погибших детей, с красной розой в придачу, и, если справедливость и порядочность в мире все-таки есть, никаких журналистов или телевизионщиков, чтобы эту церемонию запечатлеть, не будет.

Зачем оставлять ее для вечности? Пусть эти события останутся чем-то прекрасным и ужасным, а жизнь пойдет дальше.

Вот и Дженнифер идет дальше.

Шаркающей походкой она проходит мимо двух химических лабораторий, с обычной хитрецой смотрит на дверь кабинета английского языка, а дальше… к этому она не готова.

Кабинет истории.

У нее перехватывает дыхание, она говорит себе, что впереди по коридору висит на волоске чья-то жизнь, а то и не одна, что где-то здесь, возможно, бродит убийца, которого надо найти и обезвредить, но все-таки… Она заходит в старый класс, глаза ее вспыхивают, она тянется к нему, но тут же отводит руку, прижимает ее к груди.

Мистер Холмс.

Она мотает головой: сейчас не время… но она уже в классе.

Как она и ожидала, кругом развешаны плакаты с дурацкими цитатами «исторических» личностей. На классной доске наполовину стертые даты, имена и места. Парты стоят рядами, как было с детсадовских времен.

Нет только мистера Холмса, который стоит, опершись на стол, и впаривает им очередную байку о том, как жители Хендерсон-Голдинга поднимают глаза от своих масляных фонарей и смотрят в глубокую тьму, которая превратится в Карибу-Тарги, и видят отдаленные искры – это шахтеры рубят кирками камень.

Дженнифер всегда казалось, что мистер Холмс хотел бы отправиться туда, в Утонувший Город – прежде чем тот стал Утонувшим Городом. Он был из тех, кто переживал, что не родился раньше. И дело не в том, что в те давние времена он мог быть кем-то. В те времена можно было оставаться никем.

Из камеры предварительного заключения, где Дженнифер держали пять недель, она написала его жене – вдове – письмо на две страницы, исправив его несколько раз. Как ее муж был ей почти что отцом, хотя никто этого не знал. Как он позволял ей писать сочинения про ужастики вместо исторических событий, потому что понимал: именно это ей по душе. Что всякий раз, когда она слышит стрекот в небе, то смотрит вверх, уверенная, что это он, что в тот вечер ему удалось спастись, что он все еще летает на своей «стрекозе».

Все эти письма она разорвала.

Потому что они звучали фальшиво.

В итоге через своего адвоката – неофициально – она передала невыкуренную сигарету, на которой сбоку карандашом намалевала серое сердечко.

А кто преподает историю сейчас?

Дженнифер проходит между партами. Она снова здесь, и сердце бьет ее по ребрам.

Кто бы ни был новый учитель, мистеру Холмсу он неровня. Он не знает, что такое настоящий Пруфрок, истинный округ Фремонт, подлинный штат Айдахо. Его не стригли под бокс на Главной улице летом. Он не стоял на берегу, не смотрел, как Харди выруливает на своем глиссере и обрызгивает пеной детвору, что собралась на пирсе. Он никогда не играл в пиратов в бурных водах озера Индиан.

«Здесь больше вообще не должны преподавать историю», – думает Дженнифер. – Надо дать ей отдохнуть года четыре или пять, отдать дань памяти».

И вот Дженнифер стоит возле стола, за которым когда-то сидел он.

Она проводит кончиками пальцев по крышке, словно по надгробию.

– Сэр, – произносит она, стараясь дышать ровно, только, блин, не получается.

Слезы текут прямо на бумаги. Рукавом Дженнифер вытирает лицо; надо же, как проняло.

Она окидывает взглядом пустой класс.

За ней никто не наблюдает, и она медленно поворачивается на пятках, как это во время своих лекций и рассказов делал мистер Холмс, и вот она уже смотрит на доску.

Кивает и осознает – снова, – что его больше нет.

Наконец она выходит из класса, оставив в верхнем углу мелкую надпись, сделанную не мелом, а тонким черным маркером – «Грейди Медведь Шерлок Холмс». Маркер самый черный. И если Фарма надумает убрать эту надпись каким-то растворителем, Дженнифер надерет ему задницу так, что мало не покажется. Сначала на одной стороне Главной улицы, потом на другой. Два раза.

Не зная, где развернулись или разворачиваются события, она обследует коридоры. Должны быть влажные следы ног, но кругом темень… Ничего, до цели она доберется.

Или уже добралась: она на развилке, из главного коридора попадаешь либо в естественно-научное крыло, либо в гуманитарное.

Какому-то идиоту пришло в голову поставить на этой развилке лося – чтобы на всех пялился сверху вниз? Как какой-нибудь привратник, который заставляет учеников выбирать между точными и гуманитарными науками?

– Это еще, блин, что такое? – говорит Дженнифер. Про лося, но еще больше про парня, который застрял у него на морде.

Из груди парня торчат рога, глаза и рот открыты.

Дженнифер смотрит на него долгую минуту, сама не понимая, чего ждет. Просто не хочет мириться с тем, что видит. Пока не хочет.

– Блин, – говорит она, вдруг осознав, что плохо представляет, в какой обстановке оказалась, и резко оборачивается, ведь по закону жанра тебя застают врасплох именно тогда, когда думаешь, что ты один.

Но коридор все же пуст. Напоминает о рюкзаках, школьных тайнах и приглушенном смехе. Не «Резня в школе», как всегда воображала Дженнифер. Учителям с другой планеты из «Факультета» она не дастся. И ненавистной училке миссис Тингл тоже. Она, как Брэд Питт, сбегает из класса, не хочет стать «телом студента».

– «Алекс», восемьдесят первый год, – бормочет она, имея в виду «Тела студентов», чтобы не сказать восемьдесят четвертый, когда вышла «Тихая ночь, смертельная ночь». Убийство с лосем именно оттуда, и это очень ей не нравится.

Но нет. Нет, нет, нет. От всех этих параллелей она отказалась. Она просто… прячется в видеомагазине, как однажды сказала Лета. Она видит связи, которых вообще не было бы, не будь ее голова до сих пор набита подобной хренью.

Но парень точно висит на лосиных рогах, так? И есть еще двое – нет, трое – мертвых старшеклассников в Плезант-Вэлли. Плюс двое на парковке у мотеля. Это уже шесть. А еще надо прибавить тех, кого найдут Баннер и док Уилсон. Где они? В какую сторону идти?

Дженнифер смотрит вдоль научного коридора, потом гуманитарного и в итоге идет, оставляя влажные следы, в любимый туалет, к Станции Шалавы. Но внутрь не заходит…

– Эй! – говорит она в полуоткрытую дверь спортзала.

Док Уилсон снял свой балахон, похожий на спальный мешок, и завернул в него белую девушку с красным лицом.

Она дрожит. Всем телом.

Большой спортзал погружен во мрак, но дальше на трибунах виден свет фонарика: там Баннер.

Нашел еще одно тело, понимает Дженнифер.

А парня на лосиной морде они еще не видели?

– Чем могу помочь? – спрашивает Дженнифер, вставая рядом с доком Уилсоном.

– Кофе, – говорит тот, не поднимая голову. Он спасает жизнь, и руки не должны трястись.

Дженнифер находит термос, наливает полную крышку, передает доктору. Когда он берет кофе, Дженнифер видит – и не может отвернуться – торчащее, текучее глазное яблоко девушки, и у нее перехватывает дыхание.

Это не кукурузный сироп в латексе, не воздушный пузырь, подкачиваемый ручным насосом.

Дженнифер удается взять себя в руки и не расплескать кофе. Потом она неверными шагами отходит прочь, прислоняется к кирпичной стенке, и тут рядом оказывается Баннер.

– Как она? – спрашивает он о девушке.

– Эбби, – выдавливает из себя Дженнифер, будто имя может стать спасательным канатом, который вызволит девушку из беды.

– Там Вайнона Флеминг, – бормочет Баннер, и по голосу ясно: ничего хорошего там нет. Наоборот.

– Чем ему не угодили старшеклассники? – спрашивает Дженнифер.

– Я даже не знаю, все ли это, – говорит Баннер.

Дженнифер изображает пальцами рога и спрашивает:

– Парня видел?..

Баннер кивает.

– Может, она переписывалась с тем, кто это устроил? – говорит он наконец. – Детишки иногда пишут всякую…

– Я не из восемьдесят девятого года, – обрывает его Дженнифер, и вместе они находят окровавленный телефон Эбби; под сгустками красного мерцает экран.

Дженнифер с телефоном идет в женский туалет за углом. Света там нет, и она зовет Баннера.

Он осторожно заходит внутрь, будто опасаясь ловушки.

– Закладывать тебя я не буду, – говорит ему Дженнифер, находя в свете его фонарика бумажное полотенце. – Но, вполне возможно, тебя записывают.

– Что?

– В Пруфроке есть свой Честер-Растлитель из комикса.

Дженнифер кивает в сторону потолка, намекая на скрытые камеры.

– А-а, да, – понимает Баннер. – Фарма.

– Не то чтобы стержень общества, – говорит Дженнифер, вытирая телефон, смочив полотенце, которое не хочет ничего поглощать. – Разве что когда смотрит одну из своих записей…

– Нашла время шутки шутить.

Баннер подходит ближе и направляет луч фонарика на экран, на пальцы Дженнифер. Они сильно замерзли, и свет их согревает.

– Хочешь, можем поплакать.

– Ты правда это сделала? – внезапно спрашивает Баннер.

Дженнифер следит за тем, чтобы ее плечи не дернулись, глаза не взметнулись вверх, пальцы не задрожали.

Но это не так просто.

– Ты про моего отца? – спрашивает она.

– Раз уж мы говорим о его лучшем друге.

Логично, соглашается Дженнифер. Где есть Фарма, там из тени обязательно выступает Открывашка Дэниэлс.

– Суд меня оправдал, – говорит она.

– Я не об этом.

– Рубанула я его мачете или нет? – спрашивает Дженнифер, почти оттерев телефон от крови. – Ты же видел, что наснимала Тиффи, разве нет?

– Она все кадры распечатала по отдельности, – сообщает Баннер. – Можно сказать, сделала фотоальбом, секунда за секундой.

– Мультик получился. Еще говорят, это я не в своем уме.

– Рубанула или нет?

– Я приняла его за другого, – бурчит Дженнифер, протягивает почти вычищенный телефон и смотрит Баннеру прямо в глаза. – Спроси жену, может, она что-то о нем помнит в тот вечер.

– Лету?

– У тебя есть другая жена?

Вместо того чтобы по достоинству оценить эту реплику, Баннер оглядывает женский туалет, словно четвероклассник.

– Все как ты себе представлял? – спрашивает Дженнифер. – Там мы переодеваем белье, а там деремся подушками.

– «Станция Шалавы», – медленно читает Баннер надпись над крайним зеркалом.

– Дом, милый дом. – Дженнифер подходит к зеркалу и ищет наверху подводку для глаз, о которой нынешние девчонки, возможно, и понятия не имеют: четыре года прошло.

Подводка лежит на своем месте.

– Что это? – спрашивает Баннер.

Дженнифер показывает:

– Моя. Еще тогда оставила.

Она убирает подводку в карман, чтобы Баннер не приставал с расспросами. Надо разобраться с телефоном.

– Держи. – Баннер протягивает ей фонарик в обмен на телефон, но ПИН-код Эбби он тоже, понятное дело, не знает.

Но после каждой неудачной попытки на заблокированном экране выскакивают сообщения. Все от «Дорогого папочки».

– Блин, – говорит Баннер, глядя на них. – Мне придется ему сказать, так?

– Не только ему, – уточняет Дженнифер. – Что дальше, помощник шерифа?

– Мы еще здесь не закончили, – говорит Баннер, и Дженнифер не понимает, но идет за ним, когда он выходит из туалета и возвращается в спортзал.

Эбби Грэндлин уже не бьется в конвульсиях, что, наверное, с медицинской точки зрения не очень хорошо.

– В отпечатках пальцев разбираешься? – спрашивает Баннер у Дженнифер.

– Еще как… – начинает Дженнифер, но Баннер уже прижимает к экрану телефона вялый большой палец Эбби.

Он поднимается: телефон разблокирован.

Баннер открывает сообщения, но…

– Она переписывалась только с Вайноной, – говорит он.

– Младшей сестрой Милтона? – спрашивает Дженнифер. Вряд ли она теперь найдет его на фото. Они вместе учились во втором классе, виделись на выпуске.

Баннер протягивает телефон, будто Дженнифер он нужен.

– Рекс Аллен скоро вернется, – сообщает он.

– Но Харди здесь, – подсказывает Дженнифер.

– Он не шериф.

– Рекс Аллен шериф без году неделя.

Баннер отходит в сторону.

– Эй! – Дженнифер протягивает ему телефон.

– Кстати, о туалете… – намекает он, имея в виду, что ему нужно отлить.

– Вам помочь? – спрашивает Дженнифер дока Уилсона.

Тот не отвечает, делает что-то деликатное и необходимое с лицом Эбби, помогает ей восстановить дыхание.

Дженнифер отходит, оставляя их наедине. Не потому, что готова доверить ему потерявшую сознание человеческую особь с грудью, – просто видит, что он оказывает помощь раненой и никого не собирается лапать.

Однако на всякий случай остается поблизости.

Телефон Эбби тускло мигает, и Дженнифер возвращает его к жизни. Он включен.

Она оглядывается, явно намереваясь что-то предпринять, заходит в настройки телефона, отключает блокировку экрана. Снова нужен вялый большой палец Эбби, но доку Уилсону не до этого.

Дженнифер листает контакты Эбби.

Синнамон Бейкер!

– Ага, – говорит Дженнифер и легонько, потому что сомневается, стоит ли, нажимает на это имя.

Через несколько секунд звонок проходит, хотя ловит еле-еле, и с четвертого гудка раздается голос:

– Эбби?

– Синнамон Бейкер? – спрашивает Дженнифер.

– Кто это?

– Я в школе, а ты где?

– А что?

– Потому что тут кто-то… сама знаешь кто.

– Джейд Дэниэлс? Почему у тебя телефон Эбби? Как она?

– Где ты?

– Мне нужна защита? Я в… Плезант-Вэлли. Думала, и ты здесь. Эбби с тобой?

Дженнифер прикладывает телефон к другому уху, отходит подальше от дока Уилсона.

– Марк и Кристен – твои друзья? – спрашивает она.

– Не надо… я не…

– Надо, Синнамон.

– Синн. Просто Синн.

– То, что сказала твоя сестра, – правда?

– Джинджер? Ты с ней говорила? Но она не…

– Сказала, – опережает ее Дженнифер.

– Что именно?

– Что вы нашли… какое-то…

– А-а, ты про это, – говорит Синн. – Мы сказали шерифу. Разве он не убрал? Три или четыре года прошло, я еще в средней школе училась.

– Что это было?

– Какая разница?

– Большая, Синнамон.

– Синн. Это было просто… – Она откашливается, будто у нее першит в горле. – Остатки после Дня независимости.

– Бойни в День независимости.

– Или какие-то рыбьи ошметки. Не знаю. Мы не трогали.

– Просто оставили как было?

– А зачем нам… Да! – Потом тише, в сторону, видимо, медсестре: – Нет, нет… Я поем потом.

– Сын Джослин Кейтс тоже умер, – говорит Дженнифер. – Мне жаль. И эта Флеминг. Младшая сестра Милтона.

– Вайнона?! – вскрикивает Синн.

– И еще один парень, – добавляет Дженнифер негромко.

Она знает: вываливать эти новости на бедную девчонку – совсем не ее обязанность. Но если Синн обо всем узнает, когда начнется третий цикл убийств, то может потерять темп и словить лезвие в спину. Так что это для ее же блага. Поплачет и пострадает сейчас, чтобы потом не было хуже.

– А какие у него… Как он выглядит? – спрашивает Синн.

– Блондин, – говорит Дженнифер и снова видит парня на лосиных рогах. – Глаза, как у Роберта Паттисона в «Сумерках».

– Дженсен… – Синн всхлипывает. – Почему все это происходит?

«Хорошо, хорошо, – говорит себе Дженнифер. – Именно такие мысли нужны последней девушке».

Правда, не надо, чтобы Синн вспоминала, какой номер она, ее злобная сестричка и их злобные дружки откололи в восьмом классе с одной несчастной – в день, когда их родителей резали на куски. Но Мрачного Мельника тогда в городе не было, здешние ему ничего не сделали – ни тогда, ни раньше, значит…

– Значит, в этот раз дело не в мести, – говорит Дженнифер.

– За что мне мстить? Я волонтер, деньгами помогаю, я никогда…

– Конечно, не за что, и ты ни при чем, – говорит Дженнифер и снова меняет ухо, будто правое уже наслушалось вдоволь. – Просто… ты новости смотришь?

– Мрачный Мельник… – шепчет Синн.

– Ему просто ненавистно все живое, – объясняет Дженнифер. – Но по какой-то причине он нацелился на тебя и твоих друзей.

– На меня?

– Извини, но…

– Значит, я могу это остановить, если… позволю ему?..

– Нет, – возражает Дженнифер. – Последние девушки действуют не так.

– Последние кто?

– Твоя сестра знает, – говорит Дженнифер. – По крайней мере, все нужные фильмы она смотрела.

– Ей не надо после уроков ходить на тренировки чирлидерш по четыре часа в день. Но… Может, мне просто смыться? Так будет лучше?

– Сейчас снежная буря. И это его все равно не остановит.

– А что остановит?

– Их надо убивать тем, чем любят убивать они. – Дженнифер садится на корточки. Надо подумать, подобные мысли не посещали ее… четыре года. – Что-то острое, заточенное. А потом, когда он упадет, бьешь его этой штукой, без передышки. Разрезаешь ему ахиллово сухожилие, выдавливаешь глаза, ломаешь пальцы, колешь его…

– Поджигаешь, – добавляет Синн.

– Нет, жечь не надо. Берешь все, что есть под рукой… в нужную минуту.

– Он придет сюда? – спрашивает Синн, и Дженнифер почти видит ее на больничной койке в Плезант-Вэлли: Синн подтягивает колени к груди и смотрит на дверь, потом на окно.

– Если ты там.

– Но здесь моя сестра, – шепчет Синн. – Она не… я не могу ему позволить…

– Где у вас гулянка? – спрашивает Дженнифер. – Туда он и заявится!

– Гулянка?

– Где все детишки собираются?

– Ну, обычно это… – Синн умолкает.

– У меня дома, – подсказывает Дженнифер.

– Мы же не думали, что ты вернешься, – говорит Синн. – И я никогда…

– Не важно. Значит, гулянка в другом месте. Таких, как он, так и тянет…

Внезапно звонок прерывается. Никакого звука, шелеста, какого-то провала. Просто вдруг – пустота.

Дженнифер смотрит на еле заметную полоску сигнала.

Снова набирает номер, но не может дозвониться.

– Что-нибудь есть? – спрашивает Баннер с лицевой линии спортзала.

«А если она врет? – задается вопросом Дженнифер. – Если Синн с Джинджер все-таки нашли под пирсом какую-то пульсирующую массу, похожую на опухоль?.. Нет, эту хрень наверняка сварганил воспаленный мозг Джинджер, смешав наркотический дурман с попытками выдать желаемое за действительное.

А если Джинджер сказала правду, и Мрачный Мельник просто оказался в городе в тот самый день, когда эта живность, взращенная Синн и Джинджер, взялась рвать на части тела старшеклассников? А Мрачный Мельник вообще никого не убивает, а просто ищет, где перезимовать?

Или еще хуже… Нет, этого быть не может…» Но мысли Дженнифер так и затягивают ее в глубь воронки: вдруг кровавый обрубок после «Бойни в День независимости» пустил метастазы и превратился… в Стейси Грейвс?

Между ней и озером есть своя связь.

Может, она вырвалась из лап Иезекииля и вынырнула там, где жила реальной девочкой, в Пруфроке, но выбраться из-под пирса ей не дано?

– Тогда игра еще не сыграна, – говорит себе Дженнифер. – Это временное затишье.

Потому что на самом деле слэшеры не умирают. Просто погружаются на несколько лет в спячку.

А сами ждут не дождутся, когда все пойдет по второму кругу.

И на этот раз гулянка не на воде, не у надувного киноэкрана.

Но старшеклассников сколько ни запирай, все равно вырвутся на свободу: им надо потусить, как говорит Дьюи из «Крика».

Пока до этого дело не дошло.

Значит, у Дженнифер есть время, чтобы… Не сказать, что она этого хочет, но другого пути нет… Еще есть время доказать, что Джинджер все выдумала, но нужно пробраться в Терра-Нову и поискать там комнату или подвал, которую сестры превратили в инкубатор, нору или берлогу.

Хотя бы в этот раз топать вокруг озера незачем, так?

– Эй, я хотел отогнать снегоход от витрины, – говорит Баннер. – Ключ зажигания не у тебя?

Без пластикового ключа двигатель не заведется.

– Что? – Дженнифер изображает изумление.

– Ключ зажигания, – повторяет Баннер.

– Пластиковый? – Дженнифер сама невинность, даже хлопает ресницами а-ля Бэмби, хотя это больше по части Леты.

– Без него отсюда не выбраться, – говорит Баннер.

– Я думала, это просто… – Дженнифер хлопает себя по карманам, потом ее как бы осеняет: – Я в женский туалет заходила. Может, выпал там из кармана?

– В какой?

– В гуманитарном крыле.

Баннер вздыхает, показывает на дока Уилсона и Эбби Грэндлин:

– Оставайся здесь, вдруг им что-то понадобится.

– Меня повысили до помощника шерифа?

– Ад пока не замерз, – бросает Баннер, выходя из зала.

– А ты проверь, – говорит ему вслед Дженнифер.

Она считает до двадцати – Баннеру этого хватит, чтобы пройти мимо лося с трупом, – потом бежит в ту же сторону, но, как кровавый убийца Джон Бендер, сворачивает за угол и несется ко входу в школу.

Когда она сунулась в Терра-Нову последний раз, ей пришлось топать по дамбе, по меловому утесу над Кровавым Лагерем.

А сейчас она дунет туда по прямой.

Какое грубое животное

«Путеводная звезда» – это термин, восходящий к магнитным компасам. Они всегда указывают на «рудоносную жилу» в небе: Полярную звезду, Вечернюю звезду, друга моряков – географический север, притягивающий магнетит в мозге у голубей. Полярную звезду еще называют «Центром внимания»: это человек или предмет, на который направлены все взгляды.

В декабре центром внимания Пруфрока стал Мрачный Мельник. Своих жертв он предпочитает располагать лицом к этому самому магнитному северу, если на такой пируэт есть время, как в случае с Дженсеном Джонсом и Вайноной Флеминг среди прочих.

Как вы и просили, здесь я предложу гипотезу этого порыва. Но сначала, отвечая на ваш вопрос на полях моей предыдущей работы: о нашем с вами, мистер Армитедж, независимом исследовании моя мама узнает не раньше, чем в июне я получу табель успеваемости. Отсюда следует: мне незачем говорить ей, что вы показали мне запись Мрачного Мельника в роли «Дика-из-Подземелья» в Элк-Бенде, раздобыть которую вам стоило немалых усилий и средств.

Но вернемся к началу. Зачем Мрачному Мельнику ставить или класть свои жертвы лицом к северу? Чтобы ответить, надо покопаться в интернете и понять, о какой версии этого человека мы говорим, а это не легче, чем, по словам американского художника Уильяма Хазелтайна, «пригвоздить к стене желе».

Но я постараюсь.

Насколько мне известно, разные теории о происхождении Мрачного Мельника делятся на две группы: его индейское прошлое, а также отношения с другими легендарными персонами.

Мрачный Мельник есть в племенных списках индейцев чиппева с Красного озера – тех самых оджибве, о которых я писала раньше, только на самом деле они называются анишинаабе, – это непреложный факт. В тех списках он идет, как «М Мельник».

Дальше начинаются нестыковки.

• Свидетельство о рождении. Версий свидетельства о рождении, приписываемого Мрачному Мельнику, несколько, и толкуют их по-разному. Ни в одном из них перед словом «мельник» нет «мрачного». Но, судя по всему, семья с таким прозвищем или фамилией в индейской резервации на Красном озере жила. Считается, что эта фамилия – дословный перевод другого, более осмысленного имени, принадлежавшего кому-то в начале прошлого века, когда имена были «нормализованы» людьми, ничего не знавшими о культуре носителей того языка. Особо интересна дата, которая во всех версиях свидетельства о рождении совпадает: «1912». Это означает, что Мрачному Мельнику, «М Мельнику», во время его разгула в Пруфроке было 107 лет. Из-за этой даты его часто считают индейским аналогом Вечного Жида, обреченного бродить по земле до второго пришествия.

• Тридцать восемь дакота. Именно столько человек Авраам Линкольн приказал повесить, как я уже упоминала. Сторонники этой теории утверждают, что Мрачный Мельник – один из тех тридцати восьми, и вот он восстал, чтобы отомстить за себя и своих ошибочно казненных соплеменников. Сведения о том дне ограничиваются фактом повешения. Что стало с телами потом – неизвестно, и эта неизвестность позволяет сторонникам данной теории укрепиться в своей вере: возможно, один дакота выбрался из массового захоронения или из пепелища. Он тяжело дышит, глаза налиты кровью, руки сжимаются в кулаки, а смертоносный взгляд блуждает, как в песне «Америка прекрасная»: от моря до сияющего моря.

• Интернат. Сейчас уже не секрет, что индейских детей выкрадывали и насильно помещали в местные христианские школы. Эту политику признали омерзительной, равно как и практику «убей индейца, спаси белого». Индейцев наказывали за то, что они говорили на своем языке, не так носили школьную форму, исповедовали запрещенные верования, – список можно продолжать до бесконечности. Заметьте, что эта теория сопрягается с предыдущей в том смысле, что Мрачный Мельник восстал из могилы, в которую его бросили, после того как умер – видимо, от ощущения своей ненужности, голода, сексуальных нападок и одиночества, – а потом, если следовать теории его свидетельства о рождении, стал бродить по земле, стараясь должным образом отомстить всем «черным мантиям», убившим его, его похищенных товарищей по несчастью, его культуру – во имя своего бога. У тех, кто объясняет его убийства всех подряд и без разбора конфликтом с церковью, есть своя версия: дитя интернатской системы, никогда не видевший белых до того, как они его похитили, логично предположил, что раз над ним надругались белые церковники, «белый» и есть определяющая характеристика врага.

Я уважаю традиции и чувства коренного населения, мистер Армитедж, но здравый смысл подсказывает: все эти теории не более чем попытка выдать желаемое за действительное. Не хочу что-то принизить или уменьшить, но важно подчеркнуть: возможно, этой истории найдется более рациональное объяснение.

Только придется немного потерпеть: мы еще не покончили с иррациональным.

• Голем, еще один привет из иудаизма. Этот тяжелый и мощный защитник, или «мститель», противостоит тем, кто тиранит или подавляет еврейский народ. Голем сделан из глины, наделен недюжинной силой и волшебными свойствами, его присутствие наводит страх, но в нем есть что-то от безумной машины, потому что его взрастил и управляет им обманутый и отчаявшийся человек. Этот человек почти всегда теряет над Големом контроль, и тот, подобно Мрачному Мельнику, срывается с катушек и буянит, пока его силой не остановят.

• Грендель, чудовище из староанглийской эпической поэмы «Беовульф». Грендель в меньшей степени буян – скорее он символ хаотической силы, особенно когда явился в Хеорот, то есть пиршественный зал, а иногда и спальню для воинов. Как и Голема, остановить Гренделя можно только силой, и на это способен некто с чистым сердцем и благими намерениями. Если считать Мрачного Мельника аналогом Гренделя, тогда это обвинение в адрес стражей закона. Обладай кто-то из них чистым сердцем и благими намерениями, Мрачного Мельника остановили бы много лет назад, не позволяя нырять из одного штата в другой и убивать людей, сколько заблагорассудится.

Но если вспомнить принцип «бритвы Оккама», надо искать не самое фантастическое объяснение, а самое простое, верно? Вот знаменитые слова Шерлока Холмса: «Отбросьте все невозможное, и то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался». Позволю себе заметить: если отбросить все «невозможные» объяснения о Мрачном Мельнике, то, что остается, не выглядит таким уж невероятным.

Чудовища существуют, мистер Армитедж.

Кому-кому, а вам это хорошо известно.

В поддержку моей точки зрения – один размытый снимок. Видимо, на нем Мрачный Мельник:

• Видеомагазин. На переднем плане объект съемки: брат и сестра – наверное, близнецы; им от восьми до десяти лет – тянут друг у друга коробку с диснеевской видеокассетой «Лиса и пес» 1981 года. Поскольку их руки не закрывают название мультика, предположим, что это постановочный снимок, сделанный одним из их родителей. Но нас, мистер Армитедж, волнуют вовсе не дети. За их спинами, чуть слева, за стойкой, где кассеты берут напрокат, стоит крупный индеец, и он смотрит прямо в объектив, словно бросая ему вызов. Длинные волосы затеняют почти все лицо, но глаза сверкают, как два белых клина, а рост его, если считать, что стойка стандартная, превышает шесть футов.

Этот снимок попал в интернет, когда дело Мрачного Мельника слушалось первый год. Судя по всему, один из близнецов, заметно подросших, узнал его в новостях, нашел на чердаке альбом с фотографиями, сфотографировал старый снимок на телефон и поместил в соцсети. Комментарии, а потом и перепосты сводились к тому, чтобы с помощью этого снимка из видеомагазина уточнить, где и когда появлялся Мрачный Мельник.

Но определить наверняка довольно сложно. В девяностые он, видимо, был в Миннесоте, в 2015 году – в Юте, когда-то пересек большие пространства Среднего Запада, возможно, по дороге подрабатывал в видеомагазине. Так или иначе, интерес к этому снимку невнятного происхождения угас; он остался очередной диковинкой и со страниц и сайтов потихоньку исчез.

Тем не менее?

Если считать, что убийства в Пруфроке, совершенные Мрачным Мельником, связаны с фильмами ужасов, тогда этот снимок дает нам ключ. То есть в жизни Мрачного Мельника был период, когда он мог смотреть фильмы, которые впоследствии взял на вооружение.

Я уже сказала, что из версий в деле Мрачного Мельника нужно выбрать самую достоверную. И эта последняя кажется мне наиболее здравой. По крайней мере, она не противоречит законам природы, не содержит намека на волшебство. Когда видеосалоны были популярны, в них работали люди. В том числе индейцы.

Но почему Мрачный Мельник с таким упорством разворачивает свои жертвы к северу?

Кино и телевидению я предпочитаю чтение книг, но есть один роман, который переносили на большой экран несколько раз.

Это «Франкенштейн, или Современный Прометей» Мэри Шелли, написанный в 1818 году.

Если экранизации сохраняют верность роману (скорее всего, так и есть: зачем отклоняться от того, что прекрасно работает?), тогда возможно следующее: работник видеомагазина, Мрачный Мельник, унес кассету с одним из этих фильмов домой и не просто был им околдован, но взял его за основу для своих будущих действий. В последней сцене романа Виктор Франкенштейн следует за Чудовищем на север через Европу, добирается до России и движется дальше, в Арктику, после чего Чудовище, видимо, отправляется на Северный полюс.

Над которым, как известно, светит некая звезда.

Возможно, Мрачный Мельник уже смутно понимал, что мир смотрит на него, как на такое же «Чудовище», и провел аналогию между собой и творением Франкенштейна: с обоими мир обошелся нелучшим образом – отчасти из-за их гигантских размеров, а отчасти из-за якобы буйной натуры. Ностальгически индейцы были даже привлекательны, если не таили в себе угрозы.

И, располагая свои жертвы лицом к северу, Мрачный Мельник, видимо, просил их его понять, мистер Армитедж. Чтобы они смотрели, как он, одинокий и предоставленный самому себе, прыгает с одной льдины на другую, исчезает в холодном тумане, прощается с обществом людей раз и навсегда.

Конечно, двух-трех зрителей ему было мало.

Ему хотелось, чтобы его горе разделял полный зал.

Пылающий

Когда автоматическая дверь магазина «Семейный доллар» должна закрыться, но застревает, потому что в замерзший доводчик набился снег, Кимми Дэниэлс, видя этот непорядок, только моргает, а лицо, голова и плечи остаются неподвижными.

В интернете, где Кимми фактически обитает, она нашла видео на сорок четыре минуты: королевский гвардеец в красном кафтане и шапке из медвежьей шерсти стоит, как оловянный солдатик, – спина ровная, будто шомпол проглотил, на лице ноль эмоций.

Тот, кто снимал, не пытался к нему приставать, вызвать какую-то реакцию; он просто ждал, когда этот парень шелохнется. Сорок четыре минуты туристы толклись вокруг гвардейца, чтобы сфотографироваться – Кимми считает это нормальным. А как иначе, раз приехал в Лондон? Кто-то что-то шептал ему на ухо; кто-то совал сигаретный окурок в ствол его винтовки, светил на парня фонариком, мельтешил перед ним; кто-то подбегал к нему и делал вид, будто саданет плечом ему в торс, но в последнюю минуту отшатывался, и по толпе прокатывался довольный гул.

Но гвардеец стоит как вкопанный.

Да, пост чисто номинальный, винтовка не заряжена, но он выше всей этой суеты.

И это видео Кимми Дэниэлс готова смотреть снова и снова.

Она знает: гвардеец – точка спокойствия в безумном мире. Он движется сквозь время, а все, кто его окружают, суетятся, о чем-то беспокоятся, мучаются заботами и тщетными попытками.

А он просто стоит на своем посту и наблюдает за суетой со стороны.

И Кимми это нравится.

Однако она знает: если предложить Фило, ее типа гражданскому мужу, посмотреть, как классно держится гвардеец, то он заверит ее и других, кто есть в комнате, что запросто выведет этого чокнутого из себя. Последние полгода – после того как его ДНК-тест подтвердил, что он на четверть американский индеец, – Фило заставляет Кимми называть его «Священной Вороной».

Священная Ворона.

Скоро он узнает, что Открывашка тоже был индейцем, и тогда Кимми станет «любовницей индейца», «индейской блондинкой» или «угощением краснокожего».

А если просто стоять неподвижно, все это проплывет мимо, так?

Каждый день после работы она сидит на кушетке, Священная Ворона – в кресле неподалеку, но Кимми не просто сидит, подоткнув под себя ноги. Ее глаза сосредоточены на точке в шестидесяти футах от нее.

Она знает: этот прием работает.

Будто подтверждая, что она вполне могла быть в королевской гвардии – родись она мужиком, попади в Британскую армию, не забеременей еще в школе, – в сентябре, до первого снега, в магазин привезли непроданные игрушки с прошлогоднего Рождества. Вместо того чтобы повесить их на елку, как и рекомендовала картинка на коробке, хозяйка магазина Миллисент вывалила содержимое всех трех цилиндров в две коляски для покупок и выкатила их прямо ко входу в магазин, чтобы покупатели, заходя, утыкались в них и прикидывали: а не взять ли карамельную палочку или пластиковые салазки?

Всего-то доллар, верно? Рождество любят все. Каждому охота в этот день порадоваться.

В сентябре, в перерывах между наплывами покупателей, Кимми шарила в этих колясках, что-то перекладывала. Бьющиеся украшения – ближе к верху, чтобы не разбились под чем-то более тяжелым; мерцающие огоньки и мишуру – на детское сиденье; Сант всех размеров – поглубже. Коробки с ними она складывала, как кирпичики; они выглядывали сбоку коляски и смотрели прямо на тротуар.

Одна игрушка была без пары, не входила в комплект, с другими не сочеталась и казалась Кимми знаком судьбы – маленький щелкунчик, дюйма четыре, наверное. Кто-то на складе нашел его под полкой и бросил в ящик, чтобы спрятать от учета. Стойкий деревянный ярко-красный солдатик, черные блестящие ботинки навек прибиты один к другому, спина распрямлена так, что дальше некуда, вместо рта – нейтральная линия, взгляд ни мрачный, ни осуждающий.

Кимми забрала его к своей стойке, поставила между пластиковой перегородкой и кассовым аппаратом, чтобы видеть игрушку могла только она, а когда смена заканчивалась, то прятала ее под ленточный конвейер для покупок.

И теперь все ее бесконечные смены щелкунчик смотрит на Кимми намалеванными глазами. Никогда не движется, не шевелится, не льет нарочитым жестом пиво на кофейный столик (оно, видите ли, теплое), не кемарит прямо за обедом, не орет на футболистов в телевизоре, будто знает их лично, мол, как можно так играть?

Как и Кимми, этот малыш не дергает головой всякий раз, когда автоматическая дверь открывается всего на пару дюймов – дальше не получается.

И что? Кимми прекрасно знает: не будь она сделана из камня, не заразись этим видео, научившим ее спокойствию, она бы подскочила от скрипа двери, ведь в магазине темно. Миллисент прикрепила несколько лампочек на зажимах к стофутовому удлинителю, соединенному с генератором в задней комнате, поэтому кассовый аппарат и работает, но в остальном «Семейный доллар» погружен в тишину. Кимми бы и самой здесь не было, но за ней на снегоходе заехала Миллисент и привезла сюда, сказав Кимми, что только на нее и может положиться, спасибо, «ответственный человек».

На лице Кимми не дрогнул ни один мускул.

Она вышла к снегоходу младшего сына Миллисент, почему-то представив, что Миллисент подкатила тележку и поместила туда ее королевского гвардейца – на всеобщее обозрение, и теперь кто ни попадя, включая детей, будет на него пялиться и отпускать дурацкие реплики.

Кимми не знала, что входная дверь в магазин живет своей жизнью. Миллисент демонстративно ее отперла – ключей у Кимми нет, они ей не нужны, – но, видимо, Миллисент уверена, что покупатели обязательно придут, чтобы купить буханки почти пережившего срок годности хлеба, пластиковые цилиндры с теннисными мячиками, очки для чтения, и будут толпиться у магазина, дверь в который не хочет открываться.

Но дверь пытается. Видимо, электричество к ней идет тем же путем, что и к кассовому аппарату.

Кимми до этого нет дела.

Она просто стоит, ждет, никак не реагирует.

Как и на королевском гвардейце, на ней плотная одежда, прочные ботинки, головной убор: генератор маленький, на обогреватель его не хватает, даже на комнатный, извинилась Миллисент.

Вот и работай сверхурочно. Холодно, тихо, темно, а если кто и забредет сюда за неотложной покупкой и магазин что-то заработает, это окупится лишь потом.

Миллисент на снегоходе укатила домой. Вернется к четырем, чтобы пораньше запереть двери и доставить Кимми к дому, где та протянет еще один вечер, стараясь не называть Фило его новым именем: стоит его произнести, отмирает кусочек ее души.

Ей давно пора умереть, но душа, как печень, знай себе воспроизводится, пока не отравишь ее до такой степени, что она тебя убьет и утащит с собой в могилу.

После ужина, хотя Кимми дала себе зарок, она, возможно, снова включит видео с королевским гвардейцем. В каком-то смысле она на него подсела, а маленькая зависимость может перерасти в большую. Но для здоровья это видео полезнее того, что она пересматривала прежде: запись с телефона, как Дженни вонзает мачете в Открывашку.

Эта запись – ее свидетельство о разводе. Именно увидев ее, Кимми поняла, что ее брака больше нет. То, что началось на рядовой школьной вечеринке, наконец пришло к своему завершению. Не важно, что Открывашка должен был склеить ласты, еще когда устроил гонки в выпускном классе. Именно этого хотел мир; хотел, чтобы это случилось. Но Открывашка вышел сухим из воды – как всегда, с ухмылочкой, – вылез через другую дверь, подняв плечо, и спросил: кто сегодня ставит пиво? Ясное дело, не он; он же заколдован.

Запись его последних мгновений вышла расплывчатой, затененной, но на ней все видно. К тому же она есть не только у Кимми: как только в одном месте ее убирают, она тут же выскакивает в двух других.

Но эту запись Кимми больше не смотрит. Перестала, потому что едва мачете касается тела, школьница, которая снимала происходившее на телефон, визжит, и экран резко уходит влево.

Если в эту секунду нажать на паузу, в темном кадре виднеется старый лагерь, на полпути вокруг озера. Кимми пришла туда вечером после футбольного матча, потому что хотела участвовать в том, о чем все только и говорили утром в понедельник, – гулянке у костра. Открывашка тогда спросил ее: не хочет ли она посмотреть на «Убойную Хижину»?

Кимми решила, что хижину так называют, потому что в шестидесятые там убили школьников. Но оказалось, что «убойный» относится к чему-то другому.

Впрочем, она об этом не жалеет.

Ведь не разреши она тогда Открывашке завести ее внутрь через поломанную дверь, на свет не появилась бы Дженни, а без усмешки Дженни, без ее детсадовских придумок, без ее безуспешных попыток развесить простыни на бельевой веревке, потому что еще мала и не может разобраться со старомодными прищепками…

Без Дженни Кимми не продержалась бы первые годы семейной жизни с Открывашкой. Именно Дженни была наградой, маленьким чудом, придававшим смысл жизни. Не важно, чего Кимми могла бы добиться, получи она школьный аттестат, – зато теперь его получила Дженни. И Кимми ей по-своему помогала: по крайней мере у одной из них будет шанс отсюда вырваться.

Она не захлопала в ладоши, когда Дженни поднялась за аттестатом на сцену, не хотела, чтобы все на нее оборачивались, обвиняли ее, спрашивали, где она была до сих пор.

Но сердце ее раздувалось, как воздушный шар.

Четвертого июля он лопнул. И не он один. Теперь все пруфроковцы входят в ее магазин с лопнувшими шариками, Кимми сразу это видит.

Лучше не иметь шарика вовсе.

Лучше стоять за своей стойкой, управлять кассой, а вся суета, хаос, горе и беда пусть обходят стороной, какая теперь разница? И, подтверждая эти мысли, Кимми снова прокручивает в голове видео продолжительностью сорок четыре минуты, смотрит, как блондинка трясет своим добром прямо перед лицом королевского гвардейца. Его зрачки даже не расширяются, не сужаются – он выше этого слабоумия. Дурацкие игры его не берут, если только он сам не захочет им поддаться.

Вместо того чтобы представить, какой муштрой гвардейцу дается такая невозмутимость, Кимми выдумывает для него разные истории из прошлого: он готовит диораму для второсортной научной выставки, вдруг к нему в комнату врывается отец и, не переводя дыхания, смахивает со стола всю его многочасовую работу; он стоит у школьного забора и смотрит, как хромой козел пытается убежать от трех собак; в коридоре происходит что-то несусветное, а он прячется в своей первой семейной спальне, прикидывается спящим.

Может, и правда спит.

Ведь через какое-то время можно забыть, что ты притворяешься, и, прячась, соскользнуть в норку сна.

Но сейчас Кимми не думает и об этом.

Она сама была ребенком. Ничего не понимала. Не могла представить, что Открывашка, отец, может… Она не виновата. Не знала, что нужно быть начеку, на страже и как это важно.

Если бы она родила Дженни позже, тогда, тогда… та, скорее всего, вообще бы не родилась, так? Потому что Кимми уже ушла от Открывашки.

Эти связи в ее голове показывают: глядя в одну точку в шестидесяти футах, она поступает правильно. Или в двадцати: она опирается на другую часть стойки, чтобы увидеть, кто пытается попасть в «Семейный доллар».

Вокруг него или нее вихрится снег и, подобно холодному выдоху, снежной бурей улетает вверх, словно гигантский Санта-Клаус развалился на Главной улице и хочет заглянуть в «Семейный доллар».

Ну, давай, приглашает его Кимми. Не мешкай.

Заморозь, ради бога, весь этот магазин и меня вместе с ним.

Дверь вздрагивает под напором нетерпеливого плеча, скопившаяся на ней ледяная корочка отламывается. Дверь сдвигается еще на фут, силовой цилиндр скрипит от натуги, но на помощь не приходит, только заставляет генератор урчать.

Через секунду в магазин проскальзывает Дженни, и у Кимми все клинит в груди, пальцы правой руки непроизвольно взлетают вверх, как бы в знак приветствия. Но она же гвардеец, поэтому рукой не машет, сдерживает себя по максимуму.

Сколько прошло времени? Четыре года? Пять?

В последний раз Дженни взяла краску для волос – доллар девяносто девять центов плюс налог.

Кимми не поднимает брови, а Дженни, нырнув после примерзшей двери в проход, не вскидывает подбородок, чтобы после такой долгой паузы, после всех этих лет сказать маме «привет».

Что у нее с волосами?

На них корочка льда, но такая прическа у нее была во втором классе, разве нет? Во втором, третьем, четвертом – вплоть до шестого, да. Волосы – единственное хорошее, что Дженни унаследовала от Открывашки.

Двенадцать шагов – и она исчезает в третьем проходе, где аптечные товары, и ее тень по цепочке передают пристегнутые к удлинителю лампочки; слышно только, как трутся одна о другую штанины лыжного костюма. Обычно зимой ботинки скрипят по кафельному полу, но в магазине холодновато, и лед на подошвах, наверное, даже не тает, поэтому нет и скрипа.

Когда звук трущихся штанин становится громче, приближаясь к кассе, Кимми поворачивается, чтобы «встретить клиента с улыбкой», как настаивает Миллисент.

Дженни, не особо церемонясь, выкладывает на ленту свои покупки: связку ножей для мяса с деревянными ручками, большую искривленную зажигалку, розовые варежки с белыми зигзагообразными полосками, пакетик вяленой говядины, баллончик WD-40, ярко-голубые очки для плавания – они плотно прилегают к глазам, будто контактные линзы с резиновыми полосками.

Кимми вопросительно смотрит на Дженни, мол, как это понимать. Дженни показывает взглядом на улицу.

Кимми отрывает пластиковый пакет, укладывает туда покупки, помещает первый пакет во второй, чтобы торчащий нож ничего не проткнул. Передает пакет Дженни, ничего из взятого не сканируя.

Дженни задумывается, смотрит вокруг: не висят ли по углам камеры? Все-таки у нее испытательный срок. Потом забирает пакет и вылетает прочь, не кивнув «спасибо», ничего не буркнув в знак одобрения.

Вполне справедливо.

Как и прежде, Кимми проходит к полкам, находит очки, кухонную утварь, распылитель для смазки, варежки в секции зимних товаров, закуски…

Все это она сканирует у кассы, выуживает из кошелька четырнадцать долларов и сорок восемь центов, оплачивает, потом возвращается к полутемным проходам и кладет все на свои места, развешивает, как рождественские украшения, и быстро уходит к стойке.

Она должна была что-то сказать про волосы – после стольких-то лет.

Но не сказала.

Не смогла.

В сетке с товарами по скидке лежат белые коробочки со второсортным сладким драже. Миллисент говорит, что от них надо избавляться: записи в книге учета не совпадают с тем, сколько их на самом деле.

Кимми хочет сдержаться, но не может, открывает коробочку с защелкой и выталкивает несколько шариков себе в ладонь, потом еще – и забрасывает в рот, мята обжигает десны и горло.

Однажды в интернете она прочитала: если от изнурительной жары или обморочного состояния королевский гвардеец вот-вот рухнет, ему надо оставаться в той же позе, чтобы он упал, как падает оловянный солдатик, – не хватаясь за сердце, просто лицом в землю.

Такая дисциплина всегда была Кимми по душе. Превращение наконец-то произошло. Она представляет себе, как от удара разбиваются зубы, во рту белые обломки и кровь, а не какое-то некачественное драже.

Она высыпает в ладонь еще несколько шариков и вдруг понимает, что плачет: шарики дрожат, пляшут и прыгают.

Она крепко сжимает их в ладони.

Ветер и снег влетают в открытую дверь, распахнуть которую силовой цилиндр не смог, а теперь не может ее закрыть.

Отведя взгляд от усыпанного снегом синего дверного коврика, Кимми смотрит в непроглядную белизну и между порывами вьюги в какой-то миг видит… массивную форму. Сверху через стекло на нее смотрит глаз, непохожий на человеческий – скорее, таким глазом смотрит на тебя корова или лошадь, поворачивает длинную голову набок и заглядывает тебе прямо в душу.

Все-таки она не королевский гвардеец, она никого не может защитить, даже себя… Кимми отшатывается от этого глаза, разжимает руку, и белые шарики драже высыпаются на пол.

Есть раздражающая хрень, есть идиотская хрень, а есть хрень так хрень.

Лета на коленях ползает по снегу в разгар худшей вьюги века, а в Айдахо это кое-что да значит.

Но она должна их найти: свои капсулы.

С сине-коричневой проще. Вот она, сверху. Лета подхватывает ее и сует себе в рот.

А вот красную ветер сдувает и гонит по сугробам. Лета на корточках ползет за ней и все-таки ловит таблетку ладонью, как жука, поднимает полную снега руку, отделяет красное от белого и тоже запихивает капсулу между губ.

Чтобы отползти назад, нужно прокапывать себе дорогу. Да, вот так метет, снег надувает в мгновение ока.

Остались еще две таблетки: одна большая, другая – меньше не бывает.

Но ее надо найти. Пожалуйста, найдись. Может, именно она сейчас нужна Лете больше всего? Именно сейчас?

Сердце бешено колотится, а что сделаешь? Лета не плачет, нет… просто кипит от ненависти к себе. Думала, в такой день можно просто взять и высыпать в ладонь дневную дозу? Не дотумкала, что ветру только подавай таблетки и капсулы, которые не весят ничего, а значат, практически все? Где была ее голова?

С мертвыми школьниками, вот где. В мотеле. В доме престарелых. В школе.

И тем не менее.

Конечно, можно просто подняться, протопать к участку шерифа и сделать вид, будто ничего не случилось. Замечательно, а если летом какой-нибудь двухлетний карапуз среди камешков найдет «конфетку» – и тащи его потом в пункт неотложной помощи? Допустить этого Лета не может. Даже намека. Она не уснет до конца зимы, если будет думать, что подложила такую фармацевтическую бомбу. В наказание ей такую таблеточку найдет Эдриен, что тогда?

Нет, исключено. Плевать на холод. Плевать на ветер. Плевать, что спина у нее не защищена. Плевать, что у нее в кармане есть другие таблетки; она чувствует их кожей, они точно на месте.

Лета поднимает белую точку. Неужели нашла свой дурацкий стероид, чудо свершилось? Нет, это лишь крошечная льдинка, замерзшая слеза… что там еще?

Лета сжимает точку пальцами, и вот ее уже нет.

Точно нет? Допустим, таблеточка потерялась бы без снегопада – точечка из тысяч ей подобных только на этом квадратном футе пространства. И что? Вдруг летом ее все-таки найдет ребенок и сунет в рот? Но переживет ли эта крохотулька зиму? Вряд ли. Да и результат будет, если принимать средство месяцами – Лета каждый день глотает кальций, – но на что способна одна таблеточка? Просто порция ибупрофена, не более того. Даже менее.

И это хорошо.

Но сейчас надо найти ту, что побольше. Без нее никуда.

Будешь суетиться, себе же навредишь. Дело не в том, сколько снега зачерпнешь. Его надо как следует просеять, проглядеть, сдуть с ладони.

Надо очень сильно захотеть, тогда…

– Ага! – произносит Лета.

Вот он, идеальный белый кружок, чуть заостренный – значит, без сомнения, у нее в руке именно таблетка.

Лета не сует ее между губ, как две другие, а прячет под обшлаг своего теплого костюма – туда, где пульсирует жилка на кисти, – неуверенно встает. Опереться можно только на ветер. Он накатывается на Лету, хочет утащить с собой, проскрести и швырнуть на землю, и ей кажется, что она ведет бой, а единственные доступные ей снаряды – это горстка побывавших в сугробе пилюль.

Каких только историй мы себе не рассказываем, всегда сочувствует ей лечащий врач.

Только это не история. Это происходит на самом деле.

Лета садится на скамейку – черт с ним, со снегом, который ей почти по пояс.

Она достает изо рта капсулу, сует под обшлаг, где лежит таблетка, и мысленно готовится к следующей части мучительной процедуры. До хирургии она могла без воды проглотить все три сразу, никаких проблем, – но до хирургии они ей не требовались.

Закинуть все три в рот сразу она не может: для этого надо отцепить челюстное устройство, аккуратно раздвинуть зубы и каждый миг с ужасом думать, что новые сухожилия в ее челюсти, с обеих сторон под ушами, снова оторвутся, и тогда все надо будет начинать сначала по третьему кругу. Без скобы ее подбородок упадет на горло, как у куклы-марионетки, кожа лица натянется, хотя Лета пользуется специальным увлажнителем.

Только не начинать эту бодягу сначала, пожалуйста.

Для Баннера, для Эдриен, вообще для всех, она делает вид, что это пустяки, что она крепкая, что вообще жива, слава богу, что это просто цена, которую приходится платить.

Ключевые слова здесь: «делает вид».

Не «дрожит мелкой дрожью», не «корчится каждую минуту», не «готова сдаться в любую секунду».

Да, она благодарна Господу. Ей всего хватает. У нее прекрасная семья. Ведь будешь жаловаться – тогда… можно лишиться того, что есть, так? Проявишь слабость – и привет.

– Прости, – говорит Лета с нажимом, обращаясь сама не зная к кому. Может, к себе. Может, ко всему миру. К любому, кто готов слушать ее путаные речи.

Чтобы протолкнуть пилюли внутрь, ничего не снимая, она прижимает кончик указательного пальца к верхней десне, увлажняет его за правым клыком. После того как язык оказался пленен зубами, она научилась находить влагу в местах, которые никогда не считала влажными. Ей со многим пришлось столкнуться впервые. Например, с пакетами для овощей в продуктовом магазине. Второе важное дело – бумаги Баннера, которые она смотрит по его просьбе. А прием лекарств – это даже не третье, просто в течение дня происходит столько всего, что никакой памяти не хватит, и ей достаточно двух пунктов.

Растворяемая оболочка сине-коричневой капсулы прекрасно сочетается с этой похищенной влагой, капсула чудесно висит на кончике пальца, ветер ее не уносит, и на том спасибо. Другой рукой Лета оттягивает левую щеку подальше, чтобы направить указательный палец с лекарством вглубь, к коренным зубам. Ей приходит в голову школьный учебник, где изображен португальский мореплаватель Бартоломеу Диаш, огибавший мыс Доброй Надежды, – ох уж эти уроки истории. У Леты возникает рвотный позыв, но блевать нельзя: в нынешнем состоянии она может подавиться. В ней сейчас нет ничего, кроме сока авокадо – она выпила его пять часов назад, – но этого вполне достаточно, чтобы перекрыть ей глотку.

Языком Лета продвигает капсулу, заставляет себя как следует глотнуть – и капсула уходит внутрь. Это сине-коричневая, потом она повторяет процедуру с красной. Ее мир состоит из иммунодепрессантов. Наконец, на десерт, она заглатывает маленький кружочек. Он не хочет прилипать к пальцу, и, чтобы принять дозу, ей приходится откинуть голову назад, распахнуть горло навстречу морозу.

Это средство – болеутоляющее, и жертва стоит того. Не важно, что таблетка горькая, шершавая и опасная. Когда она, царапая гортань, все же проникает в организм, Лета чувствует, как все ее нутро раскрывается навстречу таблетке, каждая частичка тела радуется этому зернышку. И мне, и мне тоже. А можно еще одно? А можно всю пачку, пожалуйста? И вдруг…

Да, это звонит ее телефон, напоминает, что пора принимать капсулы. Лета помнит без напоминания. Но наркоманкой она не станет, нет. Ради Эдриен. Ради Баннера. Ради себя, если она вписывается хоть в какое-то из уравнений.

Увы, за все в жизни приходится платить.

Раньше после этих лекарств в голове был туман, а сейчас уже нет. Если не забывать перед сном принять слабительное, побочных явлений нет, разве что желудок требовательно урчит, если Лета задерживается с очередной дозой.

Но она не задерживается, лекарства всегда с собой.

Она не смотрит на обклеенную пластиком дверь в участок, не хочет, чтобы там появился Баннер с Эдриен и увидел, как его жена снова пичкает себя лекарствами.

Она предпочитает принимать лекарства без свидетелей, поэтому сказала мужу, что идет подобрать лыжное снаряжение, с которым возился Фарма, когда она его подстрелила. Самое малое, что она может сделать, – выполнить за него обязанности уборщика. Безвредная мини-ложь, да и не ложь вовсе: она и правда соберет эту одежду. Возясь с вещами, Лета вдруг подумала: а что, если они – ключ к разгадке? Если, конечно, есть что разгадывать.

В некоторых слэшерах, как ей хорошо известно, важно знать, кто убивает и почему. Если просчитать заранее, есть шанс остаться в живых.

Но этот ведет себя словно лис в курятнике: кусает всех подряд, кто захлопает крыльями и закудахчет.

Большой, мрачный и наводящий ужас лис.

Но разве его нельзя утихомирить? Нужна девушка, которой это по плечу.

Синн?

Лета не желает ей такой участи, на ее долю и так выпало немало: родители, сестра, школьные слухи, будто у нее шашни с новым учителем истории… Но надо признать, что кандидатура Синн самая приемлемая.

Лета или Дженнифер на эту роль не годятся. Лета исключается, потому что знает: последней девушкой она вовсе не была. «Бойню в День независимости» остановила Дженнифер; без нее могло быть еще хуже.

Но Дженнифер… она из этого уже выросла? Закалилась, стала сильнее, жестче?

Теперь очередь Синн.

Таким жутким способом это работает. Извини, девочка.

Лета оборачивается к обклеенной двери: спасибо, Баннера там нет. После того как он примчался из школы, ему нужно побольше воды, одеяло, сухая одежда и другая обувь.

Он хотел приехать в участок раньше Дженнифер, хотя она ехала на украденном снегоходе и на несколько минут точно бы его опередила – видимо, помчалась в другое место.

Лета укутала Эдриен и передала мужу, сказав, что пойдет подобрать одежду, пока ее не унес ветер.

Но сейчас почти все это она напялила на себя. Хороший лыжный костюм, вполне ей впору, она и Синн примерно одного роста. Ведь это одежка Синн, так? Ее вчера принесла Гал?

Не важно. Скоро Лета зароет руки в карманы и быстренько в участок.

Но еще не время.

Конечно, с дверью нехорошо получилось. И наградной дробовик Рекса Аллена поцарапала. И случайного прохожего дробью угостила.

Но все это не вопрос жизни и смерти. Не сравнить с тем, о чем ей рассказал Баннер. Что случилось в школе. Что, по словам Дженнифер, случилось в доме престарелых. Что еще продолжается.

Лета сжимает руку в кулак, потому что стиснуть зубы не может, и от этого небольшого всплеска давления окси наконец попадает в кровоток, онемение сменяется теплом. Будто она включила резервные мощности.

Ей уже не холодно.

Она видит четче, мыслит быстрее, яснее.

«Главное – чтобы не было привыкания», – говорит она себе, хотя не очень себя слушает.

Если сейчас перед ней возникнет Мрачный Мельник… тогда, Мельник, берегись! Лета не бросится на него – все-таки она не до такой степени «улетела» и очистилась, – но ботинком саданет ему по коленке и кинется бежать, выманит его на лед. Она вполне для этого одета. А он тяжелее Леты больше, чем вдвое, и лед под ним где-то обязательно треснет.

Она будет бежать весь день, всю ночь, пока он не рухнет от усталости либо не провалится и попадет прямо в морозилку Иезекииля. Навсегда. И всякий раз, когда она споткнется, в легких забурлит красная пена, ноги онемеют, Лета будет думать об Эдриен, Баннере. Она соберется, сгруппируется, коснется кончиками пальцев льда, оттолкнется от него и, шатаясь, двинется дальше.

Чтобы бежать, хорошая челюсть не требуется. Нужно крепкое сердце. И готовность.

Лета готова.

Она кивает и говорит себе: дам Мрачному Мельнику еще минуту, пусть появится перед ней прямо из вьюги.

– Я здесь! – кричит она всему, что может ее услышать.

Еще сорок пять секунд.

Баннер сейчас на нее не смотрит. Может, пристраивает где-то Эдриен или пошел глянуть, как там Фарма в камере предварительного заключения, или возится с генератором, или в очередной раз пытается по рации связаться с Рексом Алленом, или… какая разница?

Пусть с этим конкретным лисом в курятнике схлестнется Лета, ладно? Не Баннер. Что у него есть? Пули и власть, но слэшера таким не возьмешь.

Тридцать секунд.

Чем бы ни был занят в участке Баннер, там тихо. Перед тем как он постучал в заднюю дверь – так отморозил пальцы, что не мог справиться с ключами, – телефоны звонить перестали. Либо что-то на линии, либо вышли из строя башни для связи. А возможно, и то и другое.

– Запишите на мой счет, – бормочет Лета. А заодно – новый дробовик для Рекса Аллена. И новые снегоуборочные машины. Башни сейчас очень пригодились бы для связи с Плезант-Вэлли, помогли бы сэкономить время и нервы, так?

Такое больше не повторится.

И сейчас можно было обойтись без этого.

Во всех слэшерах, какие Лета знает назубок, поражает не то, что Джейсон или Майкл возвращаются, что все это просто снится Фредди, что Призрачное Лицо оказывается во множественном числе, что число трупов растет и растет из-за детской куклы. Дело в другом: например, в «Лагере чирлидерш» или «Лагере с ночевкой» трупы школьников множатся, а администрации лагеря хоть бы что.

Может, так оно и в жизни? От семи или восьми убитых в Пруфроке школьников, конечно, не отмахнешься, но… потом. Сейчас про них знают только Лета, Баннер и Дженнифер: не объявлять же об этом по всему городу, чтобы люди запирали двери, проверяли окна, заряжали винтовки?

И что в итоге?

Трупы школьников множатся, а городу будто нет до этого дела. Выходит, трупов станет еще больше?

Что будет с Синн через пять лет? Превратится в копию сестры? Сомнительная награда за то, что пережила этот ужас.

Другой вариант – станет жить с синтетической челюстью, на восемьдесят процентов превратится в тайную наркоманку.

Пятнадцать секунд.

Отсрочка почти закончилась.

Надо вылезать из своих мыслей и искать путь к выживанию, закрыть пляжи, помешать мужу ловить убийцу, с которым ему не справиться.

За спиной у Леты, ярдах в тридцати – в такой буран тридцать ярдов можно считать милей, – в первом боксе Лонни обхаживает свой драгоценный ратрак. А прямо перед ней – место, где однажды в праздник ухлопали двенадцать человек. Включая ее отца.

А здесь, где она сейчас сидит, она впервые по-настоящему посмотрела в глаза Дженнифер, когда та еще была Джейд.

В тот день стояла жара. И прохладней так и не стало… пока всех не похоронили. Пока всех жертв «Бойни в День независимости» не зарыли в землю, не оплакали.

А что Пруфрок будет делать сейчас? Сейчас в землю никого не зароешь – насквозь промерзла. Как плакать над могилой, если слезы тут же превращаются в льдинки? Впрочем, плакать не запретишь.

Кстати, некоторые из этих школьников попали в Пруфрок всего несколько месяцев назад, так? Где родители захотят их хоронить?

– Запишите на мой счет, – повторяет Лета и в подтверждение кивает: перевозку тел, похоронные услуги оплатит она. Все оплатит, но это уже не имеет значения. Одной капелькой в ведре больше, одной меньше, но уровень воды в нем все тот же, а если и уменьшится, за ним стоит шеренга других ведер – тут даже у Леты средств не хватит.

Секунды кончились.

Лета смотрит в белизну у себя под ногами, где только что занималась раскопками… Как называется фильм, где парень копается в туалетном дерьме, ищет упаковку с героином, которую засунул себе в задницу, а потом по случайности высрал?

Не важно.

Это была не она.

Слово «срать» вообще не из ее лексикона.

Она отводит взгляд от места раскопок, смотрит туда, где шла, гоняясь за лыжной одеждой, и… это след ноги?

Нет, слишком узкий, слишком округлый, не от человеческой ноги… Копыто?

Лета опускается на колено и не спеша, словно тут надо действовать украдкой, нащупывает ложбинку, которую уже засыпает порошей. Внизу снег от копыта уплотнился, стал льдом.

Зачем лосю или оленю понадобилось сегодня идти по льду? Зачем ему вообще в город?

Лета закрывает глаза: лучше ощутить отпечаток, запечатлеть его в памяти, сблизиться с этим животным, попытаться вступить с ним в контакт – и вдруг слышит за спиной рев бензопилы.

Она не вздрагивает, потому что ждала этого, можно сказать, напрашивалась.

«Спасибо», – говорит она себе и втягивает воздух, потому что сейчас кинется вперед как есть, кинется в эту идеальную белизну и будет бежать, пока не спасет всех в Пруфроке.

Но прежде надо оглянуться. Иначе нельзя. Надо увидеть.

Поначалу вокруг лишь белая вьюга, ураганные порывы, снежные вихри, но когда немного проясняется…

Это Дженнифер – в снегоходе, который как бы угнала. Куртка покрылась инеем, на руках вязаные варежки, смешнее не придумаешь, капюшон плотно облегает лицо, а на глазах – очки для плавания. Она похожа на эскимоску с черно-белой фотографии столетней давности: чтобы не ослепнуть от снега, эскимосы надевали на глаза очки-щелочки из моржового бивня.

Про эти очки Лета знает по одной причине: то ли мистер Сэмюэлс, то ли мистер Бейкер – кто именно, она не помнит, – назвал свою похожую на сигарету яхту «Умиак». Вот и пришлось заняться образованием: она приоткрыла завесу для Синн и Джинджер, рассказала им про эту культуру, да и сама о ней кое-что узнала.

– Мой отец тоже так делал, – говорит Дженнифер сквозь ветер, стараясь перекричать урчащий двигатель снегохода.

– Как делал? – спрашивает Лета, глядя на свою руку в снегу, во вмятинке от копыта.

– Думал, раз он индеец, охота у него в крови.

– Он охотился? – Лета поднимается, стряхивает с себя снег.

– Еще как! За пивом, ага. – Дженнифер отводит назад рычаг управления, проверяет, не заглох ли двигатель.

Все работает, и Дженнифер перехватывает взгляд Леты: та смотрит в сторону полицейского участка.

– Подвезти? – спрашивает Дженнифер.

Заклеенная мутным скотчем дверь подрагивает.

– Ты куда собиралась? – спрашивает Лета.

Дженнифер подбородком показывает на лед, на ту сторону озера Индиан:

– В Терра-Нову.

– В Терра-Нову, – повторяет Лета против воли. Два слова пленены в пещере ее зубов, они словно хотят ее утопить. Она тоже смотрит в гигантскую белизну.

Надо бы вернуться в участок.

Сменить Баннера, покормить Эдриен, еще раз извиниться перед Фармой, почистить именной дробовик шерифа, укрепить дверь, а заодно закрыть все пляжи, раз такое дело.

Вместо этого она подходит к Дженнифер, садится сзади, обхватывает за талию.

– Очков у меня нет, – говорит она с невнятным бульканьем, прижимается головой к плечу Дженнифер и закрывает глаза.

– Держись, – предупреждает Дженнифер, дергает рычаг, и они едут вперед, в глубь этой круговерти. Спиной Лета чувствует чей-то взгляд, но глаз не открывает.

В больших мастерских при обслуживании автомобилей коврики накрывают бумагой и надевают перчатки, какими пользуются при осмотре места преступления, но Лонни никогда этого не понимал. И когда он вытирает губы, глядя, как девушка-богачка отъезжает на снегоходе, от него пахнет смазкой, а под носом, возможно, возникают черные как смоль усы. В очередной раз.

Но он должен радоваться, что вообще не лишился пальцев. Он обязательно расскажет Рексу Аллену, как его новая сотрудница пальнула из его оружия по добропорядочному гражданину Пруфрока. Его ведро – это тоже деньги. А разлитая жидкость для лобового стекла, сломанная швабра? Но был и вполне реальный ущерб: когда Лонни вернулся в мастерскую, чтобы подтянуть разболтавшиеся гусеницы и все как следует подрегулировать – работа стоит сорок пять долларов в час, – пропановый обогреватель, который не позволяет инструментам замерзнуть, отогрел самого Лонни.

От боли он осел на колени.

Он думал, что комбинезон и рабочая куртка защитят его от летающих снарядов, в которые превратились осколки его ведра, но оказалось – нет. Есть такие невезучие люди. Те крошечные снарядики вонзились ему в шею и плечи со скоростью звука, будто его подвергла бомбежке флотилия остроносых кораблей инопланетян.

Со временем из-за тепла его особая смесь воды из шланга и жидкости для лобового стекла растаяла и начала капать ему на мышцы шеи. Капельки крови, которые он хотел смахнуть, оказались водянистыми и попали ему на уши. Началось жжение. Не такое, как в детстве, когда он пацаном вскарабкался на дерево, головой уткнулся в жужжащее гнездо, и шмели посыпались ему за воротник, – но поездкой на пикник это тоже не назовешь. Скорее… будто на тебя ополчилась целая куча муравьев? Пару минут Лонни думал, что ему пришел конец.

Вдруг жидкость для лобового стекла доберется до сердца и зажмет его в тиски?

Вдруг на острие этих сердитых космических корабликов грязный пластик от ведра? И кораблики штурмуют его кровеносные сосуды, норовя остановить работу его мозга, начисто его вырубить?

А если еще и слух пострадал? Он всего-то пытался урезонить Фарму. Вот и будь в Пруфроке добрым самаритянином!

Ну, Фарма давно напрашивался. Сколько раз за последние двадцать шесть лет он издевался над заиканием Лонни? Не важно, что Лонни стал заикой по вине Фармы – его и Клейта. И без Открывашки не обошлось, надо полагать. А еще там были Кимми Дэниэлс и Мисти Кристи.

А вот Мелани ни при чем. Она не виновата. Она просто тонула, тонула и кричала, что какая-то холодная рука схватила ее за коленку. Это был не он, не Лонни, сомнений нет, а кто-то из тех придурков, хотя они стояли на расстоянии друг от друга и писали. Наверное, к ней подобрался Клейт: он вроде был ее приятелем, и только он мог коснуться ее ноги, не получив за это по башке.

Ну, не важно. Они знали, что Мелани шутит. Или так думали. Вспоминали случай, когда Фарма – тогда его еще звали Реми – типа утопил Открывашку. Которого тогда звали Младшим, Лонни помнит. Но Кимми уже была Кимми, Лонни, как всегда, был Лонни, но тогда, как любил говорить Фарма, еще не «брызгал слюной», выплевывая из себя «Л-л-л-лонни».

Если верить доку Уилсону, у которого в 1993 году тоже молоко на губах не обсохло, заикание Лонни объяснялось так: его мозг не может смириться с тем, что у него на глазах тонула девочка, но со временем – чем дальше в прошлое будет уходить тот день на озере, – его язык оклемается.

Молодец, док, хорошее объяснение.

Х-х-хорошее.

Но на помощника шерифа Лонни обязательно пожалуется, тут вариантов нет. Тому надо было идти играть в футбол, а не лезть в законники. Правда, женился он удачно, с этим не поспоришь. Не важно, что эта молодая богачка – черная. Выписывает чеки налево и направо, каждый из чистого золота. И если Рекс Аллен станет объяснять Лонни, что его иск насчет повреждения слуха и морального ущерба опустошит местную казну, что ж, может, кое-кто вмешается и поможет не доводить дело до суда? Кое-кто, кому неохота, чтобы ее горе-муженек вылетел со своей первой работы?

Этот кое-кто мчится сейчас через озеро Индиан на пару с городским изгоем, бывшим и будущим, – чернокожая в компании краснокожей.

Через окно первого ремонтного бокса Лонни видит всех: вот Харди, поскрипывает на своих ходунках, ждет, когда его приберет старуха с косой. Новый учитель истории, одетый наподобие Джеймса Бонда в заставке. Вон Фарма барахтается в снегу, будто космические кораблики первый удар нанесли по нему. Заблудившийся лось, на котором выросла корочка льда.

Лонни известны кое-какие тайны: за его мастерской – в отсек не помещается – стоит снегоочиститель, который застрял на парковке у мотеля и едва не угодил в ручей.

Лонни знает: что-то там нечисто. Его Величество помощник шерифа в коробке для ключей оставил записку, мол, надо вытащить снегоочиститель из деревьев. Кабину завалило снегом, что-то там с лобовым стеклом. На самом деле, когда Лонни стряхнул снег и завел машину, капот был покрыт гидравлической жидкостью – видимо, лопнули трубки, что подают ее к цилиндрам очистителя.

Но гидравлическая жидкость не замерзает. И не становится красной, если на нее плюнуть.

Выходит, это кровь.

Значит… водитель снегоочистителя напился, что ли, не вписался в парковку, потом оказалось, что выбраться из машины ему мешают деревья, он вышиб ногой лобовое стекло и вылез наружу, по ходу дела порезался, и острые осколки добрались до какой-то артерии.

Как еще это объяснишь?

На этом можно заработать. Кто-то захочет позолотить ему ручку, чтобы он держал язык за зубами?

Ведь деньги за ущерб от ведра сразу не дадут, да?

Лонни хмыкает, локтем куртки вытирает стекло. Когда он подается вперед посмотреть, нет ли там чего-то еще, на чем можно заработать, дверь его бокса вздрагивает и падает прямо на него: это девушка-изгой и девушка-богачка услышали его мысли, поняли, что он за ними наблюдает, и вернулись, ч-ч-ч-чтобы…

Выговорить слово он не может.

До того, как она нашла на парковке дома престарелых Плезант-Вэлли задушенного сына Джослин Кейтс – глаза и рот за тонким пластиком открыты, руки вцепились в горло, – Дженнифер никогда не водила такой дурацкий и непривычный для нее транспорт, как снегоход. За четыре года она прошла много всяких заочных курсов, но ни один из них не включал езду на снегоходе. Можно применить навыки вождения автомобиля, но… ха-ха.

В начальной школе у нее был велосипед, но это были другие времена, другая девочка.

Все-таки, насколько можно судить, снегоход – штука несложная: включил и поехали. Дальше поворачиваешь ручки руля туда и сюда. Не сказать, что бином Ньютона.

Дженнифер притормаживает, когда съезжает с берега на поверхность озера, потом прибавляет скорость. За спиной, плотно прижавшись к ее торсу, крепко сжав бедра Дженнифер коленями, сидит Лета.

В городе, когда едешь по спрессованному снегу Главной улицы, снегоход пыхтит – типа приноравливается. Здесь, на льду, он просто летит, его почти не удержать. Снега здесь тоже хватает, хотя задувает меньше, но озеро не улица – снегоход едет иначе, быстрее, изящнее. Дженнифер может поворачивать, но не столько с помощью полозьев, сколько наклоном тела, за которым затем следуют полозья, если такое объяснение годится.

Не важно, годится или нет. Снегоход едет.

Когда вчера она по холоду плелась на дамбу, эта тяжелая прогулка заняла два часа. Сейчас, на чудо-машине, они уже почти пересекли озеро – почти, – а потом, когда она уже…

– Блин! – кричит Дженнифер и приподнимается; руки Леты соскальзывают ей на бедра.

Впереди причал, который Основатели установили на берегу Терра-Новы, и сейчас, когда озеро замерзло, он стал выше.

Дженнифер, как может, подается вперед, стараясь притормозить правым полозом – внутренним – и умоляя передние полозья хоть как-то зацепиться за снег, ведь иначе, если она и Лета воткнутся в причал, что реально, тогда… снегоход проскочит под пластиковой платформой, а их головы – нет.

Не задумываясь, Дженнифер отпускает руль и ныряет в сторону, по-боксерски прижав руки к голове, потому что ей, похоже, придется катиться по льду несколько миль.

На самом деле она скользит на бедре со скоростью снегохода. То есть переднее сиденье она бросила на произвол судьбы, а Лета с ключом, который выдернула из куртки Дженнифер, хочет справиться с новыми обстоятельствами: на нее летит причал, озеро под ней элегантно скользит, а снегоход ведет себя своевольно.

– Прыгай! – кричит, умоляет, надеется Дженнифер, но… надо знать Лету Мондрагон. За четыре года все ее рефлексы сохранились, хуже не стали. На них не повлияло ни материнство, ни брак, ни пластиковая челюсть.

Лета тянется вперед, хватает ручки руля, будто управляла снегоходом всю жизнь, и бросает себя в сторону, чтобы затормозить, как и хотела Дженнифер. Тело зависает над боком снегохода так, что колено елозит по ершистому снежному гребню. Но это только половина маневра. Лета позволяет снегоходу под тяжестью собственного веса развернуться, едет спиной и, наконец, выпрямляется, явно намереваясь выпрыгнуть на лед.

Но нет. Она встает и всем своим весом налегает на полозья, разворачивая их что есть силы, и это не просто плавный разворот – полозья взлетают вверх и описывают круг.

Центр тяжести меняется, угол движения тоже, и снегоход врезается в снег – делает то, что отказался делать для Дженнифер.

Полозья замедляют ход, потому что тяговое усилие изменилось. Мотор воет на высоких нотах, Лета максимально отводит рычаг назад, выворачивает его, но жесткий и прочный причал все равно не отступает, приближается; от столкновения не уйти, ей сейчас отшибет голову, она врежется в перекладины…

Дженнифер саму несет по льду, она скользит мимо и прекрасно видит, что столкновение почти неизбежно. Несколько дюймов. Если волосы у Леты, как раньше, пышные, словно в рекламе шампуня, они зацепятся за верхушку причала. Но та даже не оборачивается посмотреть, что ее ждет. Она настойчиво гнет свою линию. Потому что другого варианта у нее нет. И после секундной паузы, когда ее уже не тащит вперед, снегоход останавливается, полозья впиваются в снег, сила тяжести толкает ее в спину, сначала на фут, потом на ярд – и снегоход замирает.

Лета отпускает рычаг и плюхается на сиденье. Под Дженнифер уже не лед, а берег; она катится наверх через слежавшиеся сугробы, весь ее мир – сплошная белизна и холод, рот, глаза, нос и уши облеплены снегом, дурацкие очки для плавания куда-то улетели, их нет. Как они могли соскочить, когда ее голова, закрепленная куда хуже, все еще при ней?

Дженнифер сидит, обхватив руками колени, а Лета разбирается со снегоходом, вырубает мотор, а ключ цепляет себе на куртку.

– Похоже, я все свои жизни израсходовала, – говорит Дженнифер, позволяя Лете выдернуть себя из сугроба.

– Господи, я выгляжу на двадцать лет, – отвечает Лета с каменным лицом, в лучшем виде изображая Нэнси Томпсон.

– Ненавижу тебя, – говорит ей Дженнифер.

– А я – тебя, – отвечает Лета.

Вместе они поворачиваются к Терра-Нове.

– Блин, – произносит Лета.

Дженнифер смотрит на нее и одобрительно кивает: ругательный лексикон потихоньку осваивается.

– Зачем? – спрашивает Лета, и ветер рвет ее слова в клочья. – Зачем мы здесь?

Дженнифер просто кивает Лете: идем, мол, объяснять на пронзительном ветру малопонятную хрень не самое уместное занятие.

Первый дом, что нависает над ними, мелькает сквозь просветы вьюги. Тени и память подсказывают им: когда-то в этом доме жила Лета.

Он покрыт черной коркой, но все-таки стоит – обуглившийся призрак себя самого.

Дженнифер хочет подняться на ступеньки, но чувствует, что Лета остановилась.

– Что такое? – спрашивает Дженнифер.

Лета все смотрит вверх, качает головой, мол, ерунда, ничего особенного, потом ныряет вперед и хватается за протянутую Дженнифер руку. Не потому, что Лете требуется поддержка, дело в другом: вдруг крылечко под ней провалится, и она угодит в населенный всякой жутью подпол? Истории, в одну из которых они попали, такие пространства обожают.

Но половицы не проваливаются. Дженнифер мысленно награждает Стрелковые Очки благодарным кивком: отлично сколотил крылечко. Она не может привыкнуть, что его звали Грейд. Как можно дать такое имя своему ребенку? Да хоть кому?

Она готова повернуть затейливую почерневшую ручку, но Лета ее останавливает. Хочет открыть дверь сама.

Дверь поначалу упрямится, и Лета как следует налегает плечом – сильнее, чем может Дженнифер.

Вместо того чтобы распахнуться, дверь падает в дом – б-бум-м-м-м! – наверное, будя все привидения в Терра-Нове.

Лета ступает на эту высокую затейливую дверь, будто на гостевой коврик, Дженнифер идет за ней, стараясь охватить всю картину сразу. Она не имеет понятия, как тут все выглядело раньше. Сравнивать ей, в отличие от Леты, не с чем, но она готова биться об заклад, что пивные банки и презервативы в оригинальном варианте отсутствовали. В углу подстилка для спанья из рваной одежды, в том числе, кажется, заношенный до последней крайности форменный окружной комбинезон. В Пруфроке появились бомжи?

– Сюда, – говорит Лета, решительно шагает через всю эту рвань и, нырнув в высокую арку, попадает в приличных размеров кухню, подальше от рвущегося в дом ветра.

Плита, которая тянула тысяч на пять долларов, выдрана с корнем: наверное, перевезти ее тайком через озеро имело смысл. Холодильник встроен крепче, поэтому отодраны только дверцы – видимо, от отчаяния. Наверное, думает Дженнифер, торчат где-нибудь под снегом между домами. Торчат и продуваются ветром – отличная мишень. В Айдахо так: если предмет не прошит дырками от пуль – непорядок. Собаки на то, что считают своим, писают. Жители Пруфрока заднюю лапу не задирают, а достают оружие.

– Тиара рассказывала, что в детстве готовила вместе с мамой. – Лета проводит рукой по гранитной поверхности кухонного острова, и между пальцами собирается пепел.

Дженнифер помнит, как Тиара – мачеха Леты, убойная блондинка и секс-бомба – летит по воздуху мимо яхтенной мачты, машет руками, а ноги будто крутят педали, стараясь победить закон всемирного тяготения. Думать о ней сейчас как о «секс-бомбе» нехорошо, потому что от удара о борт Тиару разорвало на части.

– Что смешного? – спрашивает Лета.

Дженнифер только качает головой: ничего.

Лета еще раз смотрит по сторонам, потом легонько, не теряя изящества, садится на стойку у холодильника.

– Прибыли, – говорит она. Это звучит как вопрос.

– Ты Эдриен не с ним оставила? – Дженнифер теребит шаровую ручку кухонного шкафчика, та болтается: дверца либо выгорела, либо насквозь проржавела.

– С Фармой? – Лета ухмыляется на свой манер, будто рот прищемили. – С ней остался Бан.

– Бан, – попугаем повторяет Дженнифер.

– Он… не такой, каким был раньше, – говорит Лета. – Люди меняются. С возрастом. Представляешь, он все время сидел у моей больничной койки после… сама знаешь. После кино. И говорил мне, что ему стыдно за то, что в школе он… сама понимаешь.

– Не важно. – Дженнифер плотно закрывает дверцу шкафчика, будто сейчас это самое главное. – Ты не дурочка. Не изменись он, ты бы с ним не была.

– Спасибо, – говорит Лета, потом добавляет: – Есть за что.

– Хотела тебе сказать, зачем мы здесь, – говорит Дженнифер. – Джинджер мне сказала…

– Погоди. Ты с ней говорила?

– Да.

– Когда?

– Я была в Плезант-Вэлли.

– Но…

– В книгу посетителей не записывалась.

Дженнифер наклоняется, заглядывая в сток раковины. Там просто открытое пространство. Самое подходящее место, чтобы оттуда кто-то выглянул. Должен выглянуть.

– Но она ни с кем не разговаривает, кроме Синн… Она же…

– Со мной поговорила, – возражает Дженнифер. – Рассказала, что они с сестрой нашли… какую-то мерзкую штуку, которая росла под пирсом. Что-то типа мяса из гамбургера. Мерзость. И они ее кормили, держали там.

Лета просто смотрит на Дженнифер.

– Она и Синн, – говорит она наконец, будто не желая этому верить.

Дженнифер кивает.

– То есть они снова общаются, – рассуждает Лета. – Хорошо. Так и должно быть.

– В смысле?

– Врачи Джинджер говорят…

– Врачи?

– Может, с кем-то она и разговаривает, но со мной – нет, – сообщает Лета. – Видимо, я ей напоминаю… не важно. Врачи говорят, она не может простить Синн, что в ту ночь она ее оставила на яхте.

– То есть Джинджер ненавидит Синнамон?

– Ты будто детскую книжку цитируешь, – говорит Лета. – Но да. Что-то вроде этого. Или ненавидела. Но… говоришь, они вместе что-то нашли? Вместе?

– Она мне врала? – спрашивает Дженнифер.

– Нет, если она так думает. – Лета, как всегда, готова принять чьи-то слова на веру.

– Это был совсем «Восставший из ада», – говорит Дженнифер и резко распахивает шкафчик под раковиной. Там ничего нет. Никакого свернувшегося калачиком злодея.

– «Восставший из ада»?

– Это где…

– Я знаю, про что там, – говорит Лета. – Женщина находит своего… как его звали? Фрэнк, да. Фрэнка разорвал на части Булавочноголовый…

– Трепач и Масляный Шарик.

– Болтун, – мягко поправляет Лета. – Да, там слышен его голос. Короче, Фрэнк типа прилип снизу к настилу?

– Опухоль.

– Что-то типа яйцеклетки. – Лета пожимает плечами, не собираясь спорить из-за термина. – Он питался кровью. И чтобы вернуть его, потому что он был ей нужен, Джулия подкармливала его кровью.

– По словам Джинджер, Синнамон это и делала, – говорит Дженнифер, презирая себя за то, что поверила в такую детскую сказочку. – Только это не человек. Скорее сбитое животное.

– Откуда у нее время? – спрашивает Лета. – У Синн дел по горло… Она…

– Как ты четыре года назад, – договаривает Дженнифер.

– Но почему Джинджер позволяют смотреть фильмы Клайва Баркера? – удивляется Лета.

Дженнифер смотрит через проем в гостиную, дверь открыта.

– Я уже вообще ничего не понимаю, – говорит она.

– Ты приехала сюда, чтобы найти этого… Фрэнка? – спрашивает Лета.

– Хочу понять, почему убийства этих старшеклассников вертятся вокруг Синнамон, – объясняет Дженнифер. – Сама знаешь, как это работает. В первую ночь, в мотеле, он оставил ее живой, хотя вполне мог убить. Значит…

– Дело в ней. – Лета морщится, будто в голову пришла неприятная мысль.

– Говори, – просит Дженнифер.

– Если только она не Мэнди Лэйн, которую любят все парни, – говорит Лета, пожимая плечами, словно сама не верит в эту чепуху, но вынуждена ее озвучить. – Или, скажем, Элинор, – добавляет она, не сводя глаз с Дженнифер.

– Я в эти игры больше не играю, – заверяет ее Дженнифер. – Они… Ты права, я тогда пряталась в видеомагазине. Хотела укрыться в маленькой крепости из ракушек. Дура была.

– Ты спасала себе жизнь, Джей… Дженнифер.

Дженнифер поднимает глаза на Лету, но тут же отводит взгляд. В этом контакте таится риск.

– Думаешь, мы должны выбирать? – наконец спрашивает Лета.

– Я не… в каком смысле?

– Думаешь, «Кровавый залив» случайно оказался на стеллаже на бензоколонке в Айдахо-Фолс?

Дженнифер откручивает часы на четыре года назад.

– Ты все-таки прочитала мои работы по истории, – говорит она.

– У Синн в телефоне есть их фотографии.

– Она залезла в твою каюту на яхте?

– Новый учитель истории нашел экземпляры, которые сохранил мистер Холмс, – объясняет Лета. – Унаследовал его шкафчик с бумагами, надо думать.

– Мистер Холмс их сохранил? – Дженнифер готова расплыться в улыбке.

Лета пожимает плечами и говорит:

– Я точно знаю, что все эти слэшеры и сейчас сидят у тебя в подкорке. Ты знаешь, кто такая Мэнди Лейн. Кто такая Элинор.

– Толку от этого знания.

– Я целых четыре года их смотрела – думаешь, впустую тратила время?

– Просто… ты смотришь их, будто извиняешься, что не послушала меня тогда. Не парься. Извинения приняты. Я бы тогда себя тоже не послушала.

Лета прижимает руки к гранитной стойке. Опирается на них, наклоняет голову, смотрит прямо на Дженнифер и говорит:

– Элинор. Еще одна последняя девушка, которая оказалась убийцей.

– Я же тебе сказала, я не…

– Да, но это не важно. Элинор.

– Я здесь не затем, Лета. Заниматься ерундой не собираюсь…

– Элинор.

– Почему тебя это так волнует?

– Потому что девушка, которую я знала раньше, никуда не делась. Она нам нужна, если хотим справиться с этой напастью. Элинор.

– Не могу. Я просто… как только все выясню, скажу Баннеру, а потом – к себе домой и…

– Элинор!

– Вообще ничего не понимаю. Черт! Что ты хочешь сделать?!

Лета соскальзывает со стойки и обходит кухонный островок, не отрывая взгляд от Дженнифер, будто на голове у нее стопка книг, и она старается их не уронить.

– Элинор, – говорит она негромко и, подавшись вперед, толкает Дженнифер в плечо.

– Я рада, что ты поехала со мной.

– Элинор, Дженнифер, – повторяет Лета, наступая на Дженнифер, и той приходится шагнуть назад, в дверной проем.

– Что ты заладила! Сказала тебе: я уже не та! Да, я была испуганной девочкой, думала… думала, если буду знать все правила, со мной ничего не случится!

На глаза вдруг навертываются слезы, черт бы их подрал.

– Сейчас с тобой тоже ничего не случится, – говорит ей Лета. – А теперь – Элинор…

Дженнифер закрывает лицо руками, ненавидя себя за то, что Лета видит ее такой.

– Ты – это все равно ты, точно знаю, – шепчет Лета ей прямо в ухо. – Скажи мне, кто такая Элинор, скажи…

– «Вечерняя школа», восемьдесят первый год! – кричит Дженнифер прямо Лете в лицо, отпихивая от себя.

– И еще… еще Анджела. – Ее играла Фелисса Роуз, – добавляет Лета, чуть отступая, но с улыбкой. – Это очень просто – «Спящий лагерь». Лиз. В интернате.

– Имя сразу должно было ее выдать, – подхватывает Дженнифер. – «Лиззи маму за углом рубанула топором». «Яма», две тысячи первый. Бомбоубежище, Алекс, без топора. Кстати, о топорах…

– «На острие топора», восемьдесят восьмой, – вставляет Лета. – Какая-то Лилиан.

– Неббс, – подсказывает Дженнифер. – «Волк-одиночка», «Треугольник», «Проклятие Чаки»…

– Не совсем «Проклятие», – говорит Лета, как бы извиняясь за неточность Дженнифер.

– «Проклятие» – это тот же «Незваный гость», но четверть века спустя. – Дженнифер рукавом вытирает слезы. – Последняя девушка этого не делала, ее подставили.

Лета ухмыляется, но как-то натянуто, прижимается спиной к холодильнику, дальше отступать некуда.

Дженнифер, вместо того чтобы дополнить список еще парочкой последних девушек-убийц, исторгает из себя смешок, жесткий и лающий, какого вообще за собой не знала, Лета притягивает ее к себе, и они стоят так, обнимаясь и вздрагивая от холода, – две девушки против целого мира.

Нет: две женщины.

– Возвращаясь к Фрэнку, – говорит Лета примерно через минуту, немного отстранившись от Дженнифер, но как бы ее поддерживая.

– Фрэнк напрашивался, – говорит Дженнифер.

– А Синн нет. – Лета поворачивается, снова садится на стойку; высоким девушкам это запросто.

– Но тогда почему она?

– Может, у них есть шестое чувство? У слэшеров. Опознать в толпе последнюю девушку им раз плюнуть. Вспомни «Хищника», «Терминатора».

После стольких лет перед мысленным взором Дженнифер снова возникают эти надписи на экране.

– Но почему так? – спрашивает она, чертя пальцем по пеплу на рабочей поверхности кухонного островка.

– Как? – просит разъяснения Лета.

– Первые двое… как их… Гленда…

– Гвен, – поправляет Лета. – Гвен и Тоби.

– Ее повесили и выпотрошили, как Кейси Бекер.

– Значит, это «Крик»?

– Ты не видела двоих в доме престарелых, – говорит Дженнифер. – Их… – Она проводит пальцем по горлу, имитируя смерть Кевина Бейкона. – Чистая «Пятница, тринадцатое».

– Мрачный Мельник прятался под кроватью? – спрашивает Лета с изумлением.

– Думаю, все фильмы, что знаем мы, он знает не хуже.

– Блин.

– Потом сын Джослин Кейтс. Ему на голову надели мешок из химчистки.

– «Черное Рождество».

– А остальные в школе …

– Вайнона, Дженсен и Эбби.

– Этот парень, Дженсен, – говорит Дженнифер. – Его надели на оленьи рога.

– Лосиные, – уточняет Лета.

– Что?

– Там в школе лось… не важно.

– Мистера Холмса часто вспоминаешь? – спрашивает Дженнифер.

– Всякий раз, когда есть свободная минутка, – мягко произносит Лета.

Дженнифер хочется нажать на кнопку «стоп», прекратить этот диалог, убежать в другую комнату и там выплакаться вволю, чтобы стало нечем дышать, потом вытереть лицо и как ни в чем не бывало вернуться.

– Я про Линнею Куигли, – говорит она, однако. – «Тихая ночь, смертельная ночь».

– Там тоже Рождество, – понимает Лета.

– Или еще был ремейк «Пятницы», когда девушка так гордилась своими…

Дженнифер руками изображает груди.

– Там был олень, а не лось, – замечает Лета. – Но мне он нравится даже больше.

– Ремейк лучше, чем просто Санта-киллер?

– Мне нравится, что там не Линнея.

Дженнифер вопросительно поднимает брови, и Лета отвечает:

– Эдриен – это второе имя Эди. А первое…

– Линнея?

Лета кивает и отворачивается.

– Ты теперь официально моя героиня, – заверяет ее Дженнифер.

– «Прочь», – огрызается Лета.

– Сама иди прочь.

– Нет. Я про фильм. Джордан Пил.

– Джордан кто?

– Режиссер фильма «Прочь».

– Я четыре года под замком сидела.

– Извини, – говорит Лета. – Дженсен совсем не обязательно из «Тихой ночи, смертельной ночи» или ремейка «Пятницы». В «Прочь» человека тоже убили оленьей головой.

– Оленьей, а не лосиной.

– Все равно рога.

– Могучие и ветвистые, – добавляет Дженнифер с улыбкой. – Ты и правда назвала ее Линнея?

– Линнея умеет выживать.

– Но в каждом фильме она умирает.

– Ее персонажи – да, а сама она кочует из одного фильма в другой, – поясняет Лета. – И никогда не умирает.

– Ха. Никогда так не думала.

– Она не одна такая.

– В смысле?

– Не только она ходит из слэшера в слэшер. Просто имя у нее самое яркое.

– Кейн Ходдер тоже звучит неплохо, – говорит Дженнифер. – Играл и Джейсона, и Фредди. По крайней мере, руку в перчатке Фредди.

– Виктор Кроули тоже. – Лета чуть усмехается, нашла себе ровню по части слэшеров. – Если говорить о том, кто больше снимался в разных слэшерах, можно вспомнить Эми Стил. В «Пятнице, тринадцатое, часть вторая» она была последней девушкой…

– И в «Дне дурака», – перебивает Дженнифер, даже чуть обиженно. – Между прочим, каскадер, который вместо Джейсона вел машину «Скорой помощи», играл Майкла в «Возвращении» – знаешь?

– Сара Мишель Геллар снялась в двух знаковых слэшерах в один год, – тут же парирует Лета.

– Но она не Линнея.

– Нужно выбрать что-то одно, – говорит Лета. – По крайней мере, для Эди. Не хочу, чтобы она была как Синн, но…

– Жанры не выбирают, – вставляет Дженнифер.

– К тебе это не относится, – говорит Лета.

– Если бы можно было вернуться…

– В «Бойне в День независимости» твоей вины нет. Нам не надо было…

Лета обводит рукой громадный разрушенный дом, где они оказались.

Дженнифер пожимает плечами.

– «Коматозники»?

– Шесть степеней Кевина Бейкона?

– Просто… Что, если… Я все думаю: что, если это принесла я? Я сюда вернулась за два дня до него. Что, если он здесь из-за меня?

– Мрачный Мельник?

Дженнифер кивает.

– Ты не умерла, вот и вернулась, – говорит Лета.

– Точно не умерла?

Лета не отвечает – наверное, видит: Дженнифер для себя уже решила, что Мрачный Мельник появился здесь по ее вине. Ведь их дела слушались в Бойсе, а потом оба оказались не где-нибудь, а в Пруфроке…

Но это отвлекает их от темы.

– Надо «Терра-Нову» переименовать в «Зеленый Лес», – предлагает Дженнифер, переводя разговор на тему попроще, чтобы не искать виноватого.

– Или в «Гребень Холма», – подхватывает игру Лета.

– Баффи была не единственной, кто снимался и в «Крике-2», и в «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», – говорит Дженнифер. – Крис Дуран играл Майкла Майерса, он же был дублером Призрачного Лица.

– Ты за четыре года так и не выбросила это из головы? – спрашивает Лета, выходя из кухни.

Дженнифер идет за ней следом и говорит:

– Джинджер и Синнамон держали «это» где-то здесь.

– «Это», – повторяет Лета. – Думаешь, она?

– Кто еще может так вернуться, вырасти из… жидких мозгов или чего там еще?

– «Стейси, Стейси, Стейси Грейвс», – декламирует Лета, давая понять, что ей эта считалочка тоже известна. Она оглядывает гостиную. – «Дом, который построил Фредди», – опять же цитирует она, чуть перевирая, и пожимает плечами.

– Как я поняла, его звали Грейд Полсон, – вставляет Дженнифер.

Лета зыркает глазами по сторонам, но ни о чем не спрашивает.

– Спасибо, – неожиданно говорит ей Дженнифер. – За… моего отца… сама знаешь. В ту ночь.

– Понятия не имею, о чем ты. – Лета снова отворачивается и смотрит вдоль длинного коридора, уходящего в глубь дома. Потом: – И что? Хочешь поискать здесь… Фрэнка?

Дженнифер пожимает плечами, будто эта тема ее больше не волнует.

– Может, на снегоходе? – спрашивает она. – А то мои ноги уже…

– Она не уточнила, где Синн «это» держала? В подвале, на чердаке? Во внутреннем бассейне мистера Синглтона?

– Он построил внутренний бассейн, внешнего ему было мало? – Дженнифер кивает в сторону озера.

Лета пожимает плечами, наверное, не хочет объяснять безнадежно бедной нравы богатых.

– Не уточнила, – говорит Дженнифер. – Сказала, что где-то здесь.

– Может, Стейси Грейвс в этот раз хорошая, – размышляет Лета. – Как Мидиан.

– Мидиан?

– «Ночной народ», – объясняет Лета. – Клайв Баркер.

– Опять он. Ты про… телесериал?

– Купила себе на блю-рее еще до… сама знаешь.

– Ха, – говорит Дженнифер. – Ученик превзошел учителя.

Торжественным жестом она передает Лете воображаемую корону и тут же понимает, что раз она невидимая, ее вполне можно принять за тиару.

– Чтобы ты могла меня поливать свиной кровью? – спрашивает Лета.

– Я всегда так всех раздражала? – Дженнифер улыбается. – Даже когда не ссылалась на кино?

– Мне об этом больше не с кем поговорить.

– Не представляю, каково это… – Дженнифер садится на верхнюю ступеньку винтовой, как в сказке, лестницы и вытаскивает из кармана то, что надыбала в «Семейном долларе». – Есть хочешь?

Прежде чем достать вяленое мясо, она выуживает искривленную зажигалку, на которую Лета смотрит с изумлением, связку из пяти ножей с деревянными ручками и…

Елочную игрушку?

– Круто, – восхищается Лета, берет красного солдатика и садится рядом с Летой. – Все продумала?

– Ага. – Одним из ножей Дженнифер взрезает пакет с мясом. Первый кусочек предлагает Лете. – Терияки… – Но Лета качает головой. – Пора обедать, – говорит Дженнифер и трясет пакетом: хватит на двоих.

Лета показывает зубы. Сверкает металл.

– Ой, извини. – Дженнифер отрывает кусочек себе. Потом, негромко, как бы нехотя: – Хочешь, я для тебя разжую?

– Правда, что ли?

– Ты бы для меня разжевала. Для многих, просто я – одна из них.

– Слишком хорошо обо мне думаешь.

– Ага, ты теперь мастер матерного слова.

Лета локтем толкает Дженнифер в бок, но на щеках видны ямочки. Она ставит красного солдатика между ними, вопросительно поднимает баллончик с WD-40.

– Вдруг придется костер разводить, – объясняет Дженнифер, не добавляя «снова». – Мой отец всегда держал такую баночку у пепелища.

– Довести дело до конца. – Лета оглядывает добычу Дженнифер. – А это?

Ножи.

– Разве не ясно? – Дженнифер даже поперхнулась, и на глаза набежали слезы. Но это не мешает ей отодрать еще один волокнистый кусочек.

– Ты хоть знаешь, что мясо ненастоящее? – спрашивает Лета.

– Зато калорийное. – Дженнифер смачно жует. – Дополнительные эпизоды для телеверсии «Хэллоуина» – киноверсия была слишком короткая, – Джон Карпентер снимал спальню Лори в доме четырнадцать двадцать восемь на улице Вязов.

– По-моему, мы обсуждаем не тот вопрос, а? – философски спрашивает Лета.

– В смысле? Крейвен или Карпентер? Джейсон или Фредди? «Психо» или «Подглядывающий»? Бава или Ардженто?

– Я не про это. – Лета пожимает плечами. – В туалете школы Вудсборо, в «Крике». Кто накинулся на Сидни?

– Давай сначала ты, – предлагает Дженнифер, жуя искусственное мясо.

Лета кивает: вполне по-честному.

– Мы должны думать, что это случайный шутник, так? – Лета чуть косит глаза, будто ищет ответ в магическом кристалле.

– Один из тех, кого выгнал из школы директор Химбри.

– Но… туалет женский, так? Он туда вошел в женском платье… или переоделся прямо в кабинке?

– И кто мог знать, что как раз в это время Сидни зайдет в туалет?

– Это тоже, – соглашается Лета. – Сколько времени Призрачное Лицо там пробыл?

– Тогда он еще был Отец Смерть, – уточняет Дженнифер, отрывая еще кусок вяленого мяса. – Он становится Призрачным Лицом, когда его так называет Татум в гараже на вечеринке у Стю.

– То есть Билли или Стю? Заходят туда переодетые, ждут, ждут… убивать Сидни не собираются, просто хотят напугать.

– Хотят, чтобы потом она пошла на большую вечеринку, – говорит Дженнифер. – Где должна быть веселуха. И Билли, прежде чем ее убить, должен заняться с ней сексом, таковы правила. Девственницы не умирают. Девственная плева – их броня.

– Вряд ли это Билли. Он только что был с Сидни в зале, как-то не стыкуется.

– Кстати. – Дженнифер не может справиться с куском мяса, он будто становится больше.

– Что «кстати»?

– В «Крике-2», когда появляются Уилсон и Тори, – откуда персонажи «Удара ножом» знают об этой сцене? Билли умер. Сидни вряд ли что-то расскажет Голливуду. Конечно, их мог видеть кто-то, кто шел мимо, но весь разговор он слышать не мог.

– Хочешь сказать, что «Удар ножом» – это липа? – спрашивает Лета с ухмылкой.

– В «Крик-2» его сюжет – канон, – говорит Дженнифер. – Только тогда сам «Крик-2» превращается в липу.

– Кстати, о сиквелах, – говорит Лета. – Стоять в туалете на унитазе вполне мог Роман, сводный брат Сидни. У него в третьей части как раз такие ботинки, так?

– Но шериф носит такие в первой, – парирует Дженнифер. – Так кто он тогда, человек из туалета? Как считаешь?

– Стю, – произносит Лета с благоговением. – Когда он сталкивается с Сидни и Татум на тротуаре, с него льет пот, он запыхался. При этом вид довольный.

– Стю.

– Довольный, даже для него.

– Быстро сменил обувь?

– Говорю же, он запыхался. Но он знал, что Билли и Сидни разыграют сцену из «Удара ножом», вот и прокрался в ближайший женский туалет, куда наверняка сунется Сидни, когда будет совсем сбита с толку.

Дженнифер оценивает этот вариант со всех возможных углов и наконец говорит:

– Если кто точно вне подозрений, так это сама Сидни.

– Паранойей не страдаешь?

– Только когда дышу.

– Так что? – спрашивает Лета.

– Что «что»?

– Думаешь, это Стю?

– Конечно, почему нет?

– Спасибо, что подыграла, – говорит Лета. – Выложилась, да?

– Что-то прячется в сорняках, вместе с Элинор и Анджелой, а еще – в озере.

– Давай, девочка-слэшер, не тяни.

– Мы не должны этого знать, вот мой ответ, – говорит Дженнифер. – В том и есть особый шик «Крика». Также мы не знаем, кого видит Кейси Бекер, когда срывает маску. То ли это Стю, потому что он – ее бывший, то ли Билли, потому что он помешан на фильмах.

– «Это может быть кто угодно», как оригинально, – говорит Лета и берет у Дженнифер кусочек вяленого мяса – не откусить, даже не потереть о десны, а просто понюхать.

От удовольствия она закрывает глаза.

– Не хочу сказать, что эта сцена… что я ее не прожила. – Дженнифер честно хочет не отстать от Леты.

Лета поворачивается к Дженнифер, сует ей под нос кусок мяса, будто это микрофон.

– Развейте вашу мысль, – говорит Лета, копируя журналистку.

– Помнишь, как закончилась карьера журналистки Гейл Уэзерс? – Дженнифер откусывает кусочек мясного микрофона, потом уничтожает его целиком.

– Что? – спрашивает Лета. – Ты и эту сцену «прожила»?

– Не важно, ерунда.

– Мы говорим о слэшере.

– Они для меня никогда не были просто слэшерами. Как и для тебя. Сейчас.

Лета окидывает Дженнифер своим особенным взглядом.

– Мне казалось… – Дженнифер тщательно подбирает слова, чтобы не сморозить глупость. – Казалось, что на крышке того унитаза стоит мой отец, на крышке всех унитазов, понимаешь? Всегда стоит и караулит меня. Когда он, или кто-то еще… он с тобой всегда и везде. И деться от него некуда. Не знаю. Прямо Отец Смерть.

Лета кладет руку поверх руки Дженнифер, прижимает к ее колену.

– Слушай, – говорит она. – Никому раньше этого не говорила, понимаешь?

– Квипрокво, услуга за услугу.

– Ясно, ты Кларисса, знаток латыни. Хорошо, все равно скажу. Твое дело ведь закрыто?

Дженнифер щурится, абсолютно без понятия, что сейчас последует.

– Помнишь, когда я тебя откопала из кучи мертвых лосей? – спрашивает Лета, будто готовя Дженнифер к тому, что скажет дальше.

– Я тебе даже спасибо не сказала, да? – говорит Дженнифер, стараясь обернуть это в шутку. Хотя понимает, что тормозит ход разговора.

Словесная дуэль между президентом корпорации и рядовым членом.

– Когда я… – Лета сглатывает. – Короче, среди этой лосятины я увидела… сначала решила, что это рука. В перчатке. Присматриваться было некогда.

– Разные Перчатки, – говорит Дженнифер с придыханием.

– Что? Не знаю. Другая не попалась. Но… лось, если кожаную перчатку найдет, обязательно ее съест, так? Это как соль от пота.

Дженнифер морщит лицо, но старается сохранить спокойствие. В голове всплывает первая ночь, Стрелковые Очки, Ковбойские Сапоги. И Разные Перчатки.

– Я… рада, что мы сюда приехали, – говорит Лета, будто из другой жизни.

– В Терра-Нову? – слышит Дженнифер свой вопрос.

– В Пруфрок, – отвечает Лета чуть тише. – Иначе я никогда бы тебя не встретила.

– Не было бы Линнеи Эдриен Баннер-Мондрагон.

Лета трясется от смеха. Качает головой: не так.

– Томпкинс-Мондрагон. Ты это специально?

Дженнифер кладет ладонь на руку Леты, которая уже лежит поверх руки Дженнифер, это глупо, так мелодрамно-приторно, но… разве не это ты должен чувствовать? Когда имеешь дело со старым знакомым?

– Я что хочу сказать… – начинает Лета, хлопая Дженнифер по колену, чтобы четче выразить свою мысль, чтобы не быть ошибочно понятой. – Мы не должны были сюда приезжать, потому что Стейси разбудили именно мы…

– Знаю, есть такое дело.

– И сейчас нам не надо было приезжать сюда, – добавляет Лета с оттенком печали. – Тебе и мне. В этой долине должны быть провалы. Когда ты… когда озеро поднялось, многие пещеры здесь просто рухнули.

– Может, она такой и пользовалась?

– Не поняла.

– Синнамон, – объясняет Дженнифер. – Синн… девушка-пряность. Может, в такой впадине она и держала эту штуковину типа Фрэнка, которую нашла?

– Это по словам Джинджер.

– А если все-таки держала? В такой пещерной пещере?

– Не знала, во что это может вырасти? – Лета кивает, чуть щурит глаза, будто стараясь увидеть эту картину. – И если она вырастет во что-то жуткое, чтобы ее можно было запереть. То есть… что, если она еще там?

Дженнифер пожимает плечами. Вполне возможно.

– Спальня Нэнси Томпсон на самом деле была спальней Лори Строуд? – меняет тему Лета, переваривая эту невероятную и поразительную мысль.

– Могу тебе показать, – говорит Дженнифер. – Вернее, могла, когда мои кассеты… сама знаешь.

– Наверное, у меня есть, – говорит Лета, – фигня вопрос.

Дженнифер обдумывает ее слова. Удивляется им. Наконец спрашивает:

– Каково это – иметь свой «Хэллоуин»?

– Этой ночи нам надо бояться, есть причина, – говорит о своем Лета.

Дженнифер снова обдумывает ее слова, прокручивает в голове и, наконец, спрашивает:

– Это откуда?

– Откуда ты и сказала. – Лета поводит плечом. – Из «Хэллоуина».

– Нет. Не из фильма семьдесят восьмого года и не из ремейка Роба Зомби.

– Ясно, – говорит Лета. – Ты же… вышел новый сиквел. С таким же названием, но без номера.

– Правда? Сколько же я всего пропустила?

Лета поводит плечом, и Дженнифер не настаивает, поигрывает ножом костяшками пальцев. Это ей быстро надоедает, она щелкает пальцами, и нож вылетает из руки.

И идеально вонзается в обуглившееся дерево.

– Блин, извини, – говорит она.

– Вот. – Лета берет другой нож и вырезает им на дереве не очень изящную букву «Д». Тогда Дженнифер еще одним ножом вырезает рядом, слева, букву «Л».

– Супер. – Дженнифер сжимает нож в кулаке и вгоняет в дерево, чтобы поставить точку, но нож не случайно продается в магазине «Семейный доллар»: два куска рукоятки соединены не заклепками, а… клеем? Упованием на Бога?

Рукоятка разваливается, правая рука Дженнифер скользит вниз.

Она дергается: в ладонь вгрызся маленький зубец, там уже собирается кровь, как в фильме «Нечто», и сочится наружу.

Левой рукой Дженнифер сжимает кисть, Лета помогает ей правой. Нужна хотя бы марля, а ее нет. У обеих нет шарфа.

Дженнифер видит, что вертикальный шрам на ее кисти развернут к ним, можно сказать, сияет неоновым светом… Она быстро поворачивает руку, но Лета уже все видела. Успела увидеть.

– Холодина собачья, – говорит Дженнифер, сведя губы в мрачную линию.

– Давай включу обогреватель. – Лета хочет снять напряжение, смотрит вдоль коридора, где должен быть термостат или куда его собирались поставить.

Вдруг она застывает. Дженнифер подается вперед, посмотреть, что так поразило Лету, и…

– Опля, – говорит она и на пару шагов отступает.

Но громадная форма Мрачного Мельника от этого не исчезает, не превращается в дым.

В игривом приветствии он подносит ко лбу руку-крюк.

Дженнифер отшатывается и падает, в груди холод, туда не идет воздух, а Лета… Лета встает между лежащей Дженнифер и Мрачным Мельником, доказывая, что реально тянет на статус последней девушки.

– Это ты, – говорит Лета.

Мельник ухмыляется, делает шаг вперед, а Дженнифер сидит на заднице, от ее лица до левой руки Леты меньше двух футов, но она видит: между сжатыми в кулак пальцами торчат ножи для мяса, рукояткой внутрь, лезвием наружу.

«Как у Фредди», – радостно соображает Дженнифер.

Правой рукой Лета вытаскивает один из этих ножей и зажимает лезвие между большим и указательным пальцами.

Каким-то текучим и прекрасным движением, ни секунды не задумываясь о том, получится или нет, она с огромной скоростью швыряет этот нож вдоль коридора – в Мрачного Мельника.

Нож сверкает в свете, что льется через открытую дверь, летит с посвистом – до чего элегантное оружие. Оно так смертоносно, что не поразить цель просто не может.

И оно ее поражает.

Нож вонзается в грудь Мрачного Мельника, и Дженнифер, едва не задыхаясь, упивается этим зрелищем. Так Джейсон с каждой новой серией становится все больше, все смертоноснее, и вот его рост уже шесть с половиной футов. Но стать таким ублюдочным громилой, как Мрачный Мельник, Джейсон сможет лишь, например, к восемнадцатой части «Пятницы, тринадцатого». А раньше Кейну Ходдеру придется огорченно пыхтеть в сторонке. До Мрачного Мельника ему далеко.

Маска Мрачному Мельнику не нужна, он и так смесь обожженного лица Фредди с выцветшими глазами Майкла. Раз Дженнифер взялась сравнивать, волосы у него, как у Виктора Кроули: эдакий саван. Наверное, после своего крутого побега он ни разу не причесывался.

Левую руку он тянет к груди, чтобы вытащить назойливую помеху.

Но не успевает – в воздухе мелькает еще один нож и впивается ему в тыльную сторону ладони.

Мрачный Мельник сводит губы в тонкую линию, явно недовольный.

– Пошел вон из моего дома, – приказывает ему Лета.

В ответ он откусывает дешевую деревянную рукоятку и медленно вытаскивает из руки нож, показывая, что эта рана ему нипочем.

– Лета, Лета! – кричит Дженнифер, хочет подняться, куда-то убежать, в пещеру из мертвых лосей, хоть куда, но у Леты в правой руке два последних ножа, она выходит на середину гостиной.

– Беги, – шипит она Дженнифер и запускает эти ножи вдоль коридора.

Дженнифер не видит, но слышит: оба попали в цель. Звук четкий, какой-то влажный, а потом еще один, уже совершенно прекрасный: могучее тело с большой высоты бухается на жесткий деревянный настил.

Она встает и едва успевает понять, что она на ногах, как Лета тянет ее за собой.

– Давай, давай! – Лета подталкивает Дженнифер вперед. – Пока он…

– Нет, пока он лежит, нельзя. На них ничего не вырезают, пока они не сдохнут, надо…

Закончить ей не удается: окровавленный нож пролетает между их лицами, рукояткой вперед влетает в дверной косяк. Рукоятка разлетается, остается лишь трепещущее лезвие.

Лета толкает Дженнифер к дверям, занимает ее место, и тут же в них на скорости летит еще один нож.

Бросок сильный, нож ударяет Лете в плечо и разваливается о ее ключицу.

– Нет, нет! – кричит Дженнифер, бросаясь к Лете. – У тебя дочь! Муж! Жизнь! Это должна быть я!

Она загоняет Лету в кухню, а сама встает в дверном проеме… только зачем? Задержать Мрачного Мельника на две секунды?

Но Лета отпихивает Дженнифер.

Через секунду в дверь врезается третий нож, рукоятка разваливается надвое, половинки одна за другой шлепаются на жесткие половицы, будто хотели бы удержаться, но где им: они из магазина «Семейный доллар» и на большее не способны.

Дженнифер поворачивается к Лете: что делать? Бежать?

Но Лета заталкивает ее под раковину, прячет. А потом… распахивает заднюю дверь. Дженнифер не успевает затрястись в панике, как в кухне раздаются тяжелые шаги.

Дженнифер сидит под раковиной ни жива ни мертва.

Не издает ни звука, даже когда над ней скрипит кухонная стойка.

Она смотрит сквозь сток: Мрачный Мельник совсем рядом, можно сказать, в ее личном пространстве.

Он рычит.

В раковину капает его кровь… Сейчас он посмотрит вниз, на лужу, которую после себя оставляет.

И увидит, что на него смотрит один охваченный ужасом глаз.

Но что он делает?

Похоже, смотрит в окно.

Тут до нее доходит: Лета… В прошлой жизни Дженнифер сама писала об этом в работе для мистера Холмса: последняя девушка ведет себя как наседка, хлопает крыльями и отлетает от хищника, делая вид, будто у нее сломано крыло, выманивая голодного злодея дальше от своего гнезда, от своих птенчиков.

Но у Леты левая рука и правда вышла из строя.

– Ага, – бурчит Мрачный Мельник, явно недовольный, отталкивается от раковины так, что трясется туалетный шкафчик. А то и весь дом.

Уходит. Дженнифер считает до ста, потом аккуратно выползает на кухонный пол, тут же покрываясь пеплом. В этой позе еще раз считает до ста, и когда ничего не скрипит и не дышит, потихоньку, не выше кухонного островка, разгибается. Задняя дверь открыта. Дженнифер хочет идти вслед за Летой и Мрачным Мельником, но… отступает в дом. Потому что не раз видела: кто-то в слэшере беззаботно выходит через дверь – и тут же получает в лицо топориком или мачете.

Поэтому она медленно отступает к другой двери, со стеклом, через которую попадает в похожий на пещеру гараж.

Секунд двадцать она стоит, привыкая к обстановке, оглядывая все вокруг: интересно, зачем Тео Мондрагону три – нет, четыре – парковочных места, если добраться до Терра-Новы можно только через озеро?

«Какая разница», – говорит себе Дженнифер. – Важно, что из дома есть другой выход. Главное, чтобы его не охранял взбесившийся громила».

Она шагает очень осторожно, думая, что под ногами скользкий бетон, но там припорошенный пеплом снег. Боковая дверь в гараж висит на петлях, ее просто-напросто вышибли.

Хуже другое – блин, блин, блин, – через эту снежно-пепельную кашу идут огроменные следы. То есть Мрачный Мельник не нырнул вслед за Летой через заднюю дверь? Наверное, как и Дженнифер, решил, что там может быть ловушка?

– Он видел те же фильмы, что и ты, – шипит Дженнифер, надеясь, что звук собственного голоса ее успокоит.

Как же.

Одно хорошо: он не стал устраивать засаду за сломанной дверью, караулить ту, что пониже. Скорее всего, решил, что удрали обе. Вряд ли он стал изучать следы Леты.

Поэтому Дженнифер идет по его следам к большому верстаку с инструментами: он притопал туда, прежде чем выйти из дома.

Наверное, как она сейчас, постоял здесь, изучил инструменты, что висят над верстаком на доске с крючками.

Все инструменты здорово поджарились. Нет одного, который он выдрал, осталась только вмятина в пепле.

Садовые ножницы.

Дженнифер трясет головой – нет, пожалуйста, – но все равно произносит:

– «Сожжение», восемьдесят первый год.

Похоже. Вот вам и ремейк.

Адская ночь

Мишура, мистер Армитедж, – это была моя идея.

Если спросите Синнамон, она скажет, что я тут вообще ни при чем, но вы же ее знаете: если бульдозер потеряет управление на вершине холма и поедет прямо на меня, сшибая по пути деревья, заборы и машины, Синнамон встанет между бульдозером и мной и не отступит ни на дюйм. Даже не отведет глаз. Просто она такая. Наверное, унаследовала это от своего отца, Марса Бейкера: он выступал с больших трибун в суде и перед прессой. Но Мейси Тодд, маму ее и Джинджер, вы, скорее всего, не знали. Если и видели, то только на публике. А мы знали ее другую.

Синнамон – ее копия, иногда так бывает. Я имею в виду плюсы. Вот пример: мы вместе летели в Бойсе. Это было давно, про Терра-Нову еще никто не слышал, Дикон Сэмюэлс только пытался соблазнить нас Пруфроком, озером Индиан и Плезант-Вэлли – Айдахо в целом. Я летела с отцом коммерческим рейсом, для меня это был первый такой полет. Меня поразили стюардессы, другие пассажиры, сидевшие рядом. Просто другой мир.

Да, сейчас я осознаю свои привилегии. Но тогда я даже не знала этого слова. Когда полет окончился, я украдкой сунула два пакетика с орешками в рюкзак; боялась, что стюардессы их у меня заберут.

Отцу надо было решать какие-то вопросы по телефону, а остальная часть нашей группы летела позже, и он оставил меня на попечение Мейси Тодд: это значило, что я буду в компании девочек старше меня – Синнамон и Джинджер. Поездка становилась лучше и лучше.

Если девочки на четыре года старше, им ни к чему подросток вроде меня, но для Синнамон и Джинджер я оказалась куколкой, которую можно наряжать, сестричкой, какой у них никогда не было. Мейси Тодд взяла меня под свое крыло, мы выставили кресла перед рестораном, ближе к дорожке. Мейси Тодд читала книгу (она презирала смартфоны и полагала, что слушать музыку прилюдно значит не уважать окружающих), а Синнамон и Джинджер показывали мне, как оставлять на ногах вафельные отпечатки от кресла: была зима, но мы носили шорты. По ходу игры двое из нас на двадцать секунд садились на колени третьей, потом на тридцать секунд, потом на минуту – и смотрели, насколько глубокими будут вафельные отпечатки на ногах.

Мейси Тодд изредка на нас поглядывала, оценивала нашу забаву, ехидно улыбалась, с удивлением качала головой и возвращалась к своей книге. Моя мама к тому времени мне уже поведала, что много лет назад мать Синнамон и Джинджер очень плохо обошлась с одним человеком, но я не должна была об этом говорить и потому молчала. Однако я все равно взглянула на Мейси Тодд другими глазами.

Знаю, вы просили рассказать о «Бойне в День независимости», но я сейчас к этому подойду, не беспокойтесь.

Оказалось, что остальная часть экспедиции в Айдахо – так назвал нашу поездку мистер Синглтон – задерживается. Мой отец, который все это время где-то уединялся, подошел к Мейси Тодд и извинился за неудобство. Она только отмахнулась, сказала, что мы хорошо ладим друг с другом, а потом попросила его подежурить с нами вместо нее, а она пока приготовит нам перекус. Будь у нас выбор, мы предпочли бы наггетсы, но Мейси Тодд была строга не только к музыке в общественных местах: нам как растущим положен салат, да еще и с бальзамическим соусом, а не с какой-то примитивной заправкой вроде ранча.

Она пошла в бар ресторана распорядиться насчет салатов и учинила там допрос насчет продуктов, их происхождения, методов приготовления, а мой отец тем временем – я его не обвиняю, особо внимательным он не был никогда – отвлекся на какое-то телефонное совещание. То есть он, конечно, нас видел, но, сидя рядом, ничего вокруг не замечал: в креслах, просунув руки и ноги сквозь боковины, дремали люди; от одних ворот к другим носилась женщина и не замечала, что ее персикового цвета тележка лежит вверх колесами; мальчик уронил на землю крендель, поглядел на него, подобрал и продолжил есть.

Не видел отец и старшеклассника. Тот прошел мимо нас один раз, другой – Джинджер первой его заметила, – а потом и третий.

Тогда Синнамон и Джинджер было по двенадцать, сейчас вот-вот стукнет семнадцать.

Я понятия не имела, что происходит.

Когда Мейси Тодд вернулась с тремя салатами и тремя бутылками воды – только бутылки, иначе нельзя, – этот старшеклассник сидел с Джинджер в кабинке по ту сторону дорожки и держал руку на ее голом бедре.

Мейси Тодд никак не отреагировала, только чуть склонила голову вправо.

– Девочки, – сказала она Синнамон и мне. – Ваш перекус.

Наши сердца стучали так громко, что нам было не до еды.

– Извините, – сказала нам Мейси Тодд и спокойно пошла к старшекласснику.

На коленях у него лежала гитара. Это очень банально, мистер Армитедж, знаю, но он был с гитарой. Потом Джинджер, воспылавшая к нему безумной страстью, рассказала нам: он возвращался из поездки по мексиканским церквям в рамках школьного проекта для старших классов.

Идя в его сторону через дорожку – знаю, о мертвых плохо не говорят, но хочу показать, какой силой обладала эта женщина, – Мейси Тодд расстегнула две верхних пуговицы черной блузы. Дойдя до кабинки, где сидели Джинджер и этот парень, она наклонилась и, наверное, открыла ему вид, от которого у того перехватило дыхание. Насколько я знаю, Джинджер никогда ей этого не простила, но в следующие две минуты ее мама – никогда о себе так не заявлявшая – утихомирила Джинджер взглядом, выманила парня из кабинки и увела за собой – мимо будки для чистки обуви в частный туалет.

Джинджер вернулась к нам, и мы втроем уставились на плотно закрытую дверь.

Через три минуты оттуда вышла Мейси Тодд, посмотрела по сторонам, села рядом с нами и вернулась к своей книге, блуза доверху застегнута.

Мы продолжали смотреть на дверь туалета, но она так и не открылась, а потом мы снялись с места и поехали в горы по направлению к Терра-Нове. Сердце Джинджер было навеки разбито, а Синнамон пристально смотрела на мать. Не потому, что ее ненавидела, – просто до нее дошло, что именно случилось, так мне кажется. Или почти случилось, если кто-то не вмешался.

Так вот, мистер Армитедж, Синнамон – копия своей мамы. Внешне она зеркальное отражение своей сестры, но сшита из того же сукна, что ее мама.

Если спросить Джинджер насчет мишуры, она просто будет смотреть в стену, и отчасти тут есть моя вина. В ту ночь мы должны были заставить ее пойти с нами. Сейчас я в этом убеждена. Но так же, как мы позволили ей уйти с тем парнем от нашего столика в аэропорту Бойсе, мы позволили ей остаться на яхте одной и ждать нашего возвращения.

Теперь насчет мишуры. Синнамон, наверное, скажет вам, что там были только она и Джинджер, но я была с ними. И вообще, это моя идея. Прежде чем ближе к вечеру взять меня с собой на берег – улизнуть с яхты было очень просто, – Синнамон и Джинджер отложили несколько батареек и сережек для девочки, размытые записи которой они мне показали.

Моим вкладом была мишура.

Если мишуры хватит, девочка проденет ее сквозь волосы, обвяжет вокруг талии, и мы, свесив ноги за перила, увидим ее с палубы. Она будет сиять в свете луны, украшенная серебряными блестками.

Номер почти удался.

С кормы яхты мы действительно видели, как по озеру пронеслось серебристое сияние – искристый след от метеора – и тут же угасло. Мы думали, что услышим, как каждый сноп искр с шипением исчезает в воде.

Подтвердилось то, на что намекали следы: девочка шла по воде. Значит, скорее всего, была привидением.

В этом и заключалась ее главная тайна.

Мы снова и снова пересматривали эту запись на выпускном вечере Леты, передавая телефон Синнамон друг другу. Синнамон и Джинджер порезали пальцы лезвием, которое где-то украли, и поклялись, что никогда тайну не выдадут. Меня резать пальцы и давать такое же обещание они не заставляли, хотя я была готова.

И они мне разрешили.

Конечно, вы знаете про яхту, на которой мы проснулись ночью третьего числа – все про это знают, – и я уже писала, что мы оставили Джинджер в шкафу: она так тряслась, что не смогла плыть через озеро с парнем со стройки.

Но есть то, чего вы не знаете, хоть и восстанавливали события, слушали рассказы очевидцев, знакомились с видео- и аудиозаписями, которые вам удалось получить: ни Синнамон, ни я до той ночи фильм «Челюсти» не смотрели. Когда мы подгребли к этим расфранченным лодкам, которые терлись одна о другую, я так дрожала, что не могла плыть, просто держалась за гвоздь в спине того парня со стройки… но я подняла голову к экрану, и фильм еще шел, хотя вокруг нас все уже умерли, умирали или бились за жизнь.

На экране был эпизод с желтой бочкой, озабоченное лицо старого шерифа крупным планом, и это я запомнила лучше всего. Он будто смотрел на озеро, на то, что только что здесь произошло, и хотел сказать людям в воде: выбирайтесь на берег и покиньте пляж.

Потом я о «Челюстях» прочитала: Стивен Спилберг, фильм 1975 года, по одноименному роману Питера Бенчли, и разумом я знаю, что старый шериф боялся воды, боялся акулы, но в моем сердце эта история отпечаталась иначе.

Потом строитель и Синнамон выпихнули меня на пирс. Где-то взметывает брызги глиссер шерифа, раздается выстрел, люди кричат… Я бы хотела разложить все секунда за секундой, мистер Армитедж, но это не укладывалось в голове, эмоции зашкаливали, и переварить виденное и слышанное я просто не могла.

Следующее, что я помню… даже не тишина, а негромкий вой. Наверное, так правильно. Живые плачут по мертвым и умирающим. Я еще на пирсе, Синнамон обнимает меня и плачет, я плачу вместе с ней, сама не зная почему.

Потом – может быть, через час – полицейская или медсестра закутала нас в одеяло, но оно было влажным. Она вела нас по пирсу, с парковки доносились стоны умирающих, и она открыла дверку большого белого внедорожника шерифа и велела нам сесть туда: там теплее, мы отогреемся, и все будет хорошо.

Мы просидели в машине до рассвета, всеми забытые, мимо нас несли носилки с покойниками, весь мир сверкал красно-синими огнями.

А на той стороне озера горела Терра-Нова.

Помню, Синнамон взяла меня за руку и сказала:

– Была – и нету.

Я еще дрожала, и она стала искать во внедорожнике другое одеяло, что-то сухое, и в задней части, куда кладут груз, нашла корзинку со старой одеждой и вывалила ее на пол между нами.

Мы напялили на себя все, что могли. От одежды пахло сигаретным дымом, и там же мы нашли видеокассеты. Фильмы ужасов.

Я плакала так, что просто задыхалась, и Синнамон, чтобы меня отвлечь, стала читать рекламу к фильмам на заднике футляров с кассетами. Именно так мне и запомнилась «Бойня в День независимости»: Синнамон читает мне про фильмы, которые я никогда не увижу, но никогда не забуду: «Резня в школе» и «День окончания школы», «Инициация» и «С днем рождения меня», а также другие кассеты Дженнифер Дэниэлс, включая ту, в честь которой я назвала свою работу.

Единственная кассета, которой не было, сказала мне потом Синнамон, – «Кровавый залив».

Но она не пропала. Ее было видно через лобовое стекло. Она лежала на берегу, оставляя на гравии красное пятно.

Синнамон прижала меня к себе, и в ее светлых волосах я увидела одинокую прядь той самой серебристой мишуры.

Синнамон ее не заметила.

Я вытащила эту нить, скрутила и положила между сиденьем и приборной панелью.

Оно

Стоя среди хлопьев падающего снега, с задубевшими от мороза волосами, что шуршат, как опустевшее осиное гнездо, с сочащейся из груди кровью – спасибо девчонке с ножами, – Мрачный Мельник смотрит на садовые ножницы. Сойдут.

Особых планов насчет этих двух девиц у него нет, но они вышибли входную дверь дома и застали его врасплох. Раз они добрались до него здесь, значит, хотели найти? Да, лис в бегах, но у него, между прочим, есть зубы.

Мрачный Мельник обнажает их, злобно смотрит сквозь хлопья снега и резким жестом разводит ножницы – легко, будто это дужка птичьей грудины, – позволяет серебристой боковине упасть, оставляя в горизонтальном положении только черное острие. Сталь самого высокого качества.

Он машет лезвием перед собой, проверяет на вес, на длину. Конечно, это не мачете, бросить не получится: оно заточено, чтобы стричь, а не резать шеи и оставлять красную линию, – но вблизи, если стоишь рядом, острие можно запросто вонзить в грудь, в брюхо и проткнуть тело насквозь.

Его это вполне устроит, так?

Надо не забыть повернуть лезвие вниз, тогда оно выйдет сзади под углом, как при охоте на рыбу на мелководье: бросаешь в нее что-то острое, а оно в воде как бы преломляется. Но… тут всего-то пара девчонок. Можно запихнуть в один мешок для мусора; на двоих веса не больше пары сотен фунтов, если, конечно, когда он их туда засунет, их кровь еще будет при них.

Но так оно не работает, верно?

Да и мешка у него нет.

Обледеневшим крюком он смахивает волосы с глаз и вырезает ножницами в воздухе крест, будто хочет сделать дырку в вихре и пройти сквозь нее. Не подумал, надо было взять в гараже молоток, а не эти раскоряки, но идти назад – непорядок.

Начинаешь дело с инструментом Х – инструментом Х доводи дело до конца.

Главные правила Мрачный Мельник постиг давным-давно.

Вот одно из них: если про это место людям известно, ему здесь делать нечего. А ведь оно казалось идеальным: темное, в стороне от дороги, заброшенное. Тут, если надо, можно было пересидеть всю зиму. Небось дурацкие байки про здешние дома рассказывают, мол, тут бродят привидения.

Разделаться с девчонками – и, пожалуй, все же вернуться за молотком. Да, у него, скорее всего, дурацкая амортизирующая ручка, приглушающая звук удара по черепу – ну и что? Стервятникам выбирать не приходится. Черт с ней, с ручкой, если разгуляться, он сделает из головы шахматную доску, в дырки забьются волосы вперемежку с кровью… Правой кистью Мельник растирает себя, все-таки холодно.

Он поворачивает лезвие и удобно подхватывает его левой ладонью, пробует на вес. Он всегда умел обращаться с оружием. А эта штука, как отломанный от копья наконечник: насади ее на черенок – и иди зимой охотиться на настоящее зверье.

Если бы закрепиться на этой стороне озера.

Может, повесить девчонок на дереве, пусть городские знают: нечего сюда соваться? Хозяева ранчо, чтобы отогнать чужаков, вешают на заборе койотов, пусть себе гниют.

Но чтобы девчонок заметили, надо их повесить на каком-нибудь низком деревце поближе к берегу, так? Но тогда медведи, что еще не разбрелись на спячку по берлогам, придут лакомиться, и от его предупреждения ничего не останется.

А вешать их высоко тоже не годится. Олени и люди оглядывают лес на высоте своего роста и ниже, голову вверх не задирают.

«Как получится», – говорит себе Мрачный Мельник и топает по снегу вслед за девушками.

Когда он с ними расправится, там и вешать-то будет нечего.

Ого – кровь! Той, которой он попал ножом в плечо. Красные капли падают в снег. Будь она настоящим бойцом, вытолкала бы свою подружку вперед, а сама осталась ждать.

Настоящих бойцов уже не осталось. Есть только убийцы и убитые.

Мрачный Мельник ухмыляется и идет дальше. Дышит глубоко, знает: путь предстоит недолгий.

Справа темнеют очертания еще одного дома, но следы к нему не ведут. Значит, девчонки сами напрашиваются. Будь они поумнее, разделились бы – пришлось бы ему выбирать, с какой начинать, а другая успела бы выбраться на лед и доехать до города.

Но… Мрачный Мельник останавливается, изучает пространство над замерзшим озером.

Они сюда добрались не пешком – так, что ли?

И на ногах у них не снегоступы; коньков за плечами тоже не было.

Они на чем-то приехали! От удовольствия он хрюкает.

Либо ратрак, либо снегоход – что-то на гусеничном ходу.

Он кивает, прикидывает тот и другой варианты. Ратрак заводится с ключа; девчонки думали, что они здесь одни, и, возможно, ключ просто торчит в зажигании. Снегоход включается с кнопки, и ты либо накручиваешь шнур на пластиковый ключ, либо, что проще, цепляешь его себе на куртку.

Тогда ключ – у одной из них.

Запомним.

Если это снегоход, то ведь гора здесь уходит вверх, так? Промчаться через спящий город, доехать до следующего городка – или под трассой, а потом вынырнуть на той стороне горы, найти хижину, где уже припасены вязанки дров.

Возможный вариант.

Но сначала добраться до девчонок, а то поднимут тревогу, выдадут его.

Придется им заплатить собственной шкурой.

Несколько лет назад в Черных Холмах он, затаившись за гребнем горы, наблюдал за охотниками. Они только что прихлопнули большую олениху, и один из них что-то рассказывал остальным, а сам делал надрезы вокруг голеней, шеи и боков самки. Пока он ее не потрошил, до мяса не добирался.

А Мрачный Мельник сидел и смотрел. Ждал. Ему было любопытно.

Наконец один из охотников задом сдал свой пикап, подогнал его к оленихе; другой – тот, что с ножом, – перекинул веревку от оленихи к шару на прицепе, а потом – неожиданно – от оленихи к стволу дерева.

Чтобы ее растянуть? Зафиксировать между пнем и грузовиком? И тогда внутренности вылетят, стоит чиркнуть ножом? Или это новый способ, чтобы жертву быстро обескровить?

Оказалось, ни то ни другое.

Когда грузовик дернулся вперед, стало ясно, что веревка привязана только к коже самки. И эта кожа слетела с той легкостью, с какой фокусник вытаскивает скатерть из-под подсвечников. Потому что другой охотник сделал надрезы в нужных местах.

Большая олениха, привязанная к пню, вмиг превратилась в смесь из мышц и плоти, только дергались внутрь ноги.

Охотники одобрительно зашумели.

А вместе с ними на пригорке про себя одобрил увиденное Мрачный Мельник.

Точно так же ему пришла в голову идея насчет табуретов и электричества: когда-то он увидел, как белый у себя на заднем дворе мучил козла с помощью автомобильного аккумулятора. Поначалу козел кричал, издавая какие-то резкие, почти человеческие звуки, будто звал на помощь других козлов, а потом его голос стих, потому что он понял: на помощь никто не придет.

Возможно, вариант с оленихой даже лучше.

И сейчас самое время применить его на практике.

Если найти этот снегоход, приспособить веревку, сделать в нужных местах надрезы – можно, если повезет, содрать с девчонок кожу: пусть дергаются и прыгают на снегу.

Потому что, глядя на тех охотников, он сразу понял: так лучше. Животное во время экзекуции остается в живых.

Интересно, а веки тоже улетят?

Мельник останавливается, сует ножницы под правую руку и проверяет веки почти онемевшим указательным пальцем.

Они – часть лицевого покрова. Если кожа лица слезет, веки слезут вместе с ней.

Теперь вопрос: где делать надрезы?

Вокруг лодыжек и кистей, это точно. Легонько, на глубину кожи. И вертикальные, либо спереди, либо на спине.

Как лучше?

Наверное, спереди.

Так они будут смотреть, как натягивается на кистях и лодыжках веревка. Может, упадут на спину, поднимут голову и увидят, что он стоит от них к северу – понятное дело, он растянет их с западной стороны на восточную.

А когда он отойдет в сторону, если дождется, как они вперятся в него взглядом, надеясь на единственный шанс из миллиона, может быть, их глаза увидят то, что однажды увидел он: великолепную светлую завесу, за которой открывается путь туда, наверх, на самый верх, и…

И перед тем как испустить дух, они скажут ему спасибо. Потому что какой-то их части будет позволено пройти сквозь эту завесу, и, если повезет, они испытают то, что испытал он, когда двенадцатилетним мальчишкой бежал по желтой траве. Ноги у него были вымазаны кровью, лицо – в слезах, а прямо над ним мерцал этот самый свет. Свет ниспадал на мир волнами, оставляя у него за спиной розовую тень, а вперед мчалась только темная его сторона – мчалась сквозь годы, быстрее и быстрее, и все эти годы сгрудились вокруг него и рухнули, а он остался стоять у мусорного бака в почерневшем снегу, теребя пальцами ныне отсутствующей правой руки отсеченную мужскую голову.

Или это было летом, и он стоял в реке?..

Какая разница?

Вдруг стало важно другое: что он почувствует, когда будет с наслаждением смотреть, как корчится у его ног лишившаяся кожи девушка? Чтобы это произошло, надо повернуть рычаг снегохода, но… Он что-нибудь придумает. Выход он находит всегда. Он знает, что и теперь судьба его не оставит. Это место заколдовано. Шагая через замерзшее озеро, борясь с порывами ветра, готового свалить его с ног, он вдруг почувствовал, что рядом есть что-то еще, и, выжидая, остановился.

Одна минута, две. Правая сторона его лица покрылась ледяной корочкой. Наконец «что-то» обрело в снежных завихрениях форму: это рискнул выйти на лед лось… по своим лосиным делам.

Совершенно белый, значит, попал в снежную круговерть давно, и Мрачный Мельник понимает: ему топать не меньше двух миль.

Лось подходит ближе, обнюхивает его, и Мрачный Мельник видит: шкура этого здоровенного самца вовсе не замерзла добела. Он просто белый.

Сердце Мрачного Мельника ухнуло и скакнуло к горлу.

Лось обнюхал его еще раз, для верности, повел в сторону ветвистыми рогами. Заостренные тусклые концы на расстоянии пальца от глаз Мрачного Мельника.

Его сердце начинает колотиться.

Лось, пригнув голову, уходит в снежную бурю, продолжает свой долгий переход, а Мрачный Мельник усмехается на холоде. Две вещи ему точно известны: оказаться здесь ему было суждено, притом он на нужной стороне. Удача готова повернуться к нему лицом.

Например, эти две девчонки заявили о себе хлопком двери. Одна даже упала.

С людьми всегда так и бывает, верно? Сами напрашиваются, тут и выходит Мрачный Мельник, задает им жару.

Он хмыкает, плюет.

Этот белый лось хоть и давно ушел, но за Мрачным Мельником присматривает, сомнений нет.

Понятное дело, это не значит, что ему все принесут на блюдечке.

Все, что ему надо, он заберет сам.

Он кивает, очищает ножницы от снега и идет по лосиному следу, который оставили девчонки – да, по лосиному. Ведь олень оставляет на снегу отверстия, как от колышков, а лось – если снега насыпало на четыре фута? Лось движется по сугробам, как поезд, оставляет после себя не следы, а борозды.

Это они здорово придумали, ничего не скажешь. Идут след в след. То ли сообразительные, то ли им просто везет. Может, они и не думают, какие следы за ними остаются. Одна из них покрепче, таранит сугробы, другая весит меньше, идет по проторенной дорожке, но… да какая разница?

Они-то, несчастные, думают, что окажут Мрачному Мельнику сопротивление. Когда он их догонит, что у них может быть? Если только стибрили что-то из этих раздолбанных домов. Все ножи они в него уже кинули.

Скорее всего, они просто бегут, и всё, некогда им искать подходящий кусок арматуры. Снегоход еще где-то на берегу озера: если бы девчонки подъехали на нем к дому, он бы услышал.

Бывает иногда, что все просто, так?

Эту простоту он заслужил.

Он снова себя растирает, хотя на это нет времени.

Крюком он откидывает от глаз волосы, черт бы их драл, заводит их назад, чтобы как следует натянулись, – и отсекает черным лезвием, вырезает для себя квадратное оконце, чтобы лучше видеть.

Нет, освежевать тело с первого раза, скорее всего, не получится. Девчонка – это все-таки не олень.

Но их двое. Даже если с первой накосячит, в запасе есть другая, так? А когда получится… Что девчонка будет делать? Бегать без кожи по снегу сгустком красных мышц или лежать в снегу, трястись в ужасе от того, во что превратилась, умолять его глазами: раздави всмятку ее тонкие лицевые кости?

Первый вариант лучше.

За такой кайф он готов отдать многое.

Это дом мистера Пэнгборна, Лета не сомневается. Именно здесь в стародавние времена она нашла Дженнифер.

То есть это дом Гал.

Значит, ее спальня наверху. Вернее, то, что раньше было ее спальней.

Все в жизни Леты поделено этим словом – раньше. По одну сторону этого слова у нее отец, по другую – сформованная из пластика челюсть.

Ее психотерапевт мягко настаивает: думать так – неправильно.

Скорее, по одну сторону этого слова у нее идиллическое детство, заполненное открыточными воспоминаниями, а по другую – муж, прелестная дочурка, и вместе они создают новые воспоминания, которые у них никто не отберет.

Все зависит от угла зрения. От того, на каком фундаменте ты намерен возводить свой психологический и эмоциональный дом. От того, в каком свете хочешь видеть прошлое, да и настоящее.

Все это прекрасно и замечательно – по часу в понедельник и среду.

А сейчас Лета убегает от убийцы-маньяка через обломки своей прежней жизни, когда тебя хочет поглотить снежная буря, а плечо горит, майка промокла от крови, челюсть дребезжит. Наверное, надо вспомнить, как в свое время она перенесла всю эту жуть.

Всякий раз, до одури крутя педали велотренажера в подвале, она говорит себе: на той стороне озера натянут киноэкран, показывают «Челюсти», и, если поспешить, она сможет все это остановить и ничего не случится.

Бедра у нее железные, и Баннер знает: когда она крутит педали, с вопросом о том, где кетчуп, к ней лучше не лезть.

«Этот кетчуп во мне, – говорит ее внутренний голос, – и верзиле, который хочет его из меня вычерпать, плевать на ножи, что влетели ему в грудь или в руку, да и холод его вряд ли остановит». Ее заботит другое: вместо того чтобы сразу бежать, надо было подумать. На озере она поводила бы его кругами и спасла бы Дженнифер, а то и весь Пруфрок. Но, как говорит Сидни, все слэшеры про одно и то же: грудастая девица бежит вверх по лестнице, а надо выбегать через дверь на улицу.

Огорошив зрителя этой истиной, сама Сидни по указанию режиссера «Крика» Кевина Уильямсона бежит наверх.

Можно вспомнить Лори Строуд, уронившую тот мерзкий нож для резки мяса: в роковую минуту, когда перед тобой живой убийца, принять правильное решение трудно. А после той минуты? Ты забилась под подоконник в сгоревшем доме, а нож для мяса еще бередит тебе плечо; его на диво хваткие зубцы царапают ключицу, стоит тебе вздохнуть… Что, если он все глубже проникает в какую-то важную вену? Тут и понимаешь, что́ надо было делать и как.

Со второй попытки Лете приходит в голову другая идея. Под покровом бури надо было резко взять влево, пробежать по снегу ярдов тридцать-сорок и устроить путаницу в духе Дэнни Торранса из «Сияния»: вернуться по своим же следам к месту поворота и дальше идти назад, к гостиной мистера Пэнгборна, где никто никогда не сидел, – тогда получится, что она бежит не туда, а оттуда.

Надо было принести к скамейке Мелани дробовик Рекса Аллена и взять в Терра-Нову – тогда, в ее доме из прошлой жизни, Лета сделала бы в Мрачном Мельнике дыру.

Ножи из «Семейного доллара» он еще мог с себя стряхнуть, но заряда дроби с пятнадцати футов хватило бы минимум на то, чтобы сбить его с ног.

Окажись одного заряда мало, она бы выстрелила и второй раз, и третий – выпустила бы, если надо, хоть всю обойму.

Все-таки зло – это не броня.

Ей остается молиться, чтобы Дженнифер не пикнула под раковиной, а Мрачный Мельник повелся на открытую заднюю дверь, и ножи до того его разозлили, что все внимание он сосредоточил на девушке, которая их бросала.

Теперь все зависит от того, как быстро буря заметет ее следы.

Может, путаница Дэнни Торранса и не нужна? Вмятины в снегу быстро скругляются, и непонятно, в какую сторону человек шел.

Но что дальше? Что она будет делать, когда Мрачный Мельник заполнит собой дверной проем?

Он массивный, тяжелый… заманить его на подгоревшие доски, и пусть провалится сквозь пол, как Джейсон? Скорее всего, от этого он только разъярится.

Нет, если он появится, выход у Леты один: бежать и еще раз бежать.

Теперь, когда мозги прочистились, она понимает, что надо выманить его на лед, лучше всего – к дамбе, мимо ограждающих конусов: там лед тоньше, вода падает на турбину, и под тяжестью собственного веса этот верзила может рухнуть в озеро.

Единственный другой вариант – бегать от дома к дому в надежде, что он замерзнет раньше, чем она.

Жди-дожидайся. У него в груди небось живет пламя, и тепла ему не занимать.

– Извини, малышка, – обращается Лета к Эдриен.

Мамочка опоздает на ужин и, возможно, будет смотреть на тебя с фотографии на стене, когда ты первый раз пойдешь в садик, на научную выставку в четвертом классе, когда придет время первого школьного поцелуя, а перед выпускным вечером помогать тебе с прической, платьем и букетиком будет папа.

Лета плачет. Губы ее дрожат.

Рукавом лыжной куртки она с ожесточением вытирает слезы – ты дура, готова сдаться! – и тут же валится с ног, потому что в лифчике верещит телефон.

Сидни из «Крика» была бы в восторге: Лета спрятала телефон в левую чашечку бюстгальтера.

Сидя за Дженнифер в снегоходе, она боялась, что из заднего кармана телефон выпадет, заскользит по льду, а по весне отправится в Утонувший Город.

И?

Есть сигнал? На мгновение ее сердце подпрыгивает: если есть, значит, ее отец отключил глушилку. Либо так, либо она близко от яхты, где установлен Wi-Fi.

Но сейчас не 2015 год, а 2019-й. Нет ни отца, ни яхты.

Она расстегивает молнию, аккуратно извлекает телефон, стараясь не бередить нож в плече, и… конечно. Не звонок, не сообщение. Сигнала на этой стороне озера Индиан нет. Прожужжала напоминалка: пора принимать таблетки. Кодовое обозначение «ПТ». Если кто-то за чашкой кофе увидит, то подумает, что это «психотерапевт», и задавать уточняющие вопросы из вежливости не станет.

Только вопрос: с кем из пруфроковцев Лета пьет кофе?

Зло – это не броня, а деньги в каком-то смысле – да. Когда Лета училась в школе, ее отец был богат. Сама она была просто девочкой из богатой семьи. И с ней можно было говорить как с обычным человеком. Но сейчас она выписывает чеки… Она здесь изгой, ее золотая гора по высоте не уступает сбережениям Скруджа Макдака – кому придет в голову пригласить ее на чашечку кофе в «Дотс»?

Баннер говорит, дело в ее челюсти: люди просто не знают, что ей можно есть и пить, а что нельзя, но Лета не согласна. В глазах каждого, кого она спрашивает про книжку в библиотеке или скрепки в магазине, читается одно: малейший добрый жест со стороны этой дочери Терра-Новы может полностью изменить твою жизнь.

Или нет.

А если нет, тогда… неприязнь. Высокомерная негритянка вырвалась за отведенные ей пределы и свысока глядит на этих несчастных, которые горбатятся, чтобы ее банковский счет не скудел.

Валить все на цвет кожи нельзя, это не сделает ей чести… но она годами ездила с отцом по бесчисленным приемам и знает: одних деньги приводят в трепет, а другие просто заставляют себя улыбаться семье чернокожих, которой удалось выбиться в люди.

Возможно, и то и другое. Имя этим глазам – легион.

И что в итоге? Отчасти она ненавидит себя за то, что у нее есть, ведь эти деньги достались ей по наследству: не умри отец, жила бы себе коронованной принцессой медийной империи, но ей никто не доверил бы поводья от золотой повозки, что каждый день мчится по небу, вдалеке от бренного мира.

Так или иначе, пора принимать таблетку.

Лета наклоняется, чтобы достать трубочку с опиатами, стероидами, противовоспалительными и иммунодепрессантами. Возможно, через пять минут Мрачный Мельник отсечет ей голову, но Лета Мондрагон не умрет от инфекции, пропустив прием инородных тел, так необходимых ей для жизни.

Правда? Следующая доза у нее тоже с собой?

Нож в плече – серьезное основание, чтобы удвоить дозу окси.

Не надо.

Мало ли что ее ждет. Со второй дозой спешить не стоит.

Лета вытрясает в левую ладонь нужную дозу, кладет белую таблетку, что побольше, в правую руку – левой теперь до рта не дотянуться, – увлажняет таблетку окси с помощью десен и глотает ее. Процедура повторяется, она осторожно вводит в горло три другие таблетки.

Она еще чувствует всплеск адреналина, а желудок пуст и голоден, и окси ползет вниз по телу самым приятным образом. Лекарство действует на ее мысли как холодный вазелин.

– Давай, возьми меня, – шипит она в стену гостиной, прижавшись к ней лицом.

Она – это пара глаз, что глядят в разбитое окно одного из восьми домов.

Того из восьми домов, к крылечку которого ведут скругленные следы. Конечно, она ослабла, но даже от одной таблетки окси у нее подъем, будто приняла целый флакончик. Когда она последний раз ела? Или пила, хоть что-нибудь?

Коктейль из авокадо в семь утра, перед тем как разогреть грузовик и поехать за Дженнифер? Восемь часов назад?

Плечо отдается лишь тупой и далекой болью, спасибо ему за это, а про челюсть она не вспоминала целых пять минут – просто рекорд.

Лета ухмыляется безнадежности своего положения, глаза еще слезятся, но сейчас не до этого… Вся дрянь, что циркулирует у нее в крови, наверное, будит в ней сентиментальные чувства: вместо того чтобы убрать телефон обратно в лифчик, она включает камеру, переводит ее в режим видео, делает четыре вдоха-выдоха, сосредотачиваясь, и записывает очередное послание для Эдриен, пытаясь сказать ей что-то по-настоящему важное и при этом не плакать… но через полминуты в двадцати футах от нее в снежном буране на миг просматривается чей-то силуэт.

– Продолжение следует, – шепчет Лета в телефон, сует его на место, в левую чашечку. Рука совсем онемела от окси. Или от страха. От прелюдии смерти.

От прелюдии смерти?

– Такова жизнь, девочка, – бормочет она сквозь клетку зубов.

Лета застегивает молнию, застывшим указательным пальцем теребит нож, видимо, еще способный причинять боль. Распрямляет спину, чуть подается вперед, дышит урывками, хотя от движения воздуха в легких плечо вопит еще больше.

Нет, на веселую погоню по льду Мамочка не подпишется, сейчас она это знает и просит прощения. Ей остается только играть в невидимку и надеяться, что, когда ее найдут, Баннер догадается заглянуть в камеру телефона и включить ее последнюю запись.

По крайней мере, она увела убийцу от Дженнифер.

Может, Дженнифер сумеет его остановить?

– Простите, простите, простите, – бормочет Лета. От этих слов трещит голова, и тут на крылечке появляется он, доски и правда прогибаются под его весом, чего Лета не ожидала. Дом пострадал основательно. Наверное, горел дольше других.

Будь у нее сейчас та большая зажигалка и средство для разморозки.

Или хотя бы игрушечный солдатик. Маленький, но штыком его винтовки можно выколоть глаз, а узкие плечи запросто пройдут через глазницу Мрачного Мельника и воткнутся в кашицу его мозгов, если они у него есть.

Но разве удар мачете по голове остановил Джейсона?

Одно Лета знает точно: умирать на коленях она не собирается.

Вместо того чтобы ждать, когда ей придет конец, она поднимается и встает в раме разбитого окна, выдавая себя и свое укрытие.

Мрачный Мельник смотрит на нее.

– Тебе тут нечего делать, – цедит она сквозь зубы.

Он ухмыляется. Его губы завязаны в узлы, испещрены шрамами и вывернуты, но Лета видит: ему нравится, что кто-то не пресмыкается перед ним.

«Тогда ты будешь в восторге от этого», – говорит Лета про себя, сует правую руку за голову, тянет маленький нож и вытаскивает его. Зубцы цепляют плоть и мышцы, которые остались нетронутыми, когда нож в нее входил. Лета стискивает зубы, борясь с молниеносной болью. Дурацкое приспособление во рту скрипит и вот-вот сломается.

Она держит окровавленный нож перед собой: по крайней мере, оставит ему еще один шрам, последнее напоминание о девушке, которая не сдалась, о том, что есть люди, готовые биться до последнего.

Мрачный Мельник согласно кивает.

Вместо того чтобы схватить ее прямо через окно, как она ожидала, он идет к дверному пролету без двери, и Лета разворачивается, чтобы встретить его лицом к лицу, потому что есть вещи, от которых не убежишь, и раз настал момент истины, раз эту минуту она ждала так долго и ничего не может с собой поделать, она издает воинственный клич, раздвигает зубы, чего давно не было, гнев с рыком рвется из нее наружу, торс кренится вперед, подбородок стучит по вздувшейся куртке, и она знает, что выглядит отвратительно. Мрачный Мельник даже замирает и широко распахивает глаза, стараясь осмыслить происходящее, чем бы оно ни было.

«Это я», – говорит Лете внутренний голос, и от мощного усилия, от всеохватной боли, от звука чего-то, рвущегося возле ее ушей, она почти падает вперед. Сколько всего она пропустит с Эдриен, с Баном, но упадет она прямо на него и воткнет в него свой жалкий ножичек – плевать на его черный ножище, – она пронзит его до самого позвоночника и не остановится, пока…

Но он просто стоит, и все?

Лета падает на колено, на руку, в которой зажат ножик.

Она хочет издать еще какой-то звук, но воздуха не осталось, она и в этой позе не может удержаться, не может даже…

Медленно, очень медленно Мрачный Мельник подается вперед и метит крюком в Лету, ее тянет назад, как в замедленной съемке, а крюк вспарывает ей куртку.

Вдруг, даже не помогая себе другой рукой, он падает перед ней лицом вниз, половицы гостиной под ним трещат, хрустят, не выдерживают тяжести, и он летит вниз, в подвал мистера Пэнгборна.

В дверях за его спиной, подняв обеими руками длинный синий молоток – на бойке кровь и длинные черные волосы, – стоит Дженнифер.

Лета хочет улыбнуться – сердцем, потому что улыбнуться лицом не может.

Правой рукой она тянется к Дженнифер, нож для мяса отлетает прочь и со стуком проваливается вслед за Мрачным Мельником. Подбородок Леты висит, челюстные шарниры приглушенно кричат ей в уши.

Дженнифер делает шаг вперед, быстро оглядывается. Большой молоток держит крепко, дышит прерывисто.

С потолка падает доска – прямо в новую дыру в полу гостиной. Которая становится больше.

Лета смотрит наверх. Так смотрят, когда кажется, что на землю падают сами небеса.

Еще одна доска зависает на гвозде, маятником качается взад-вперед и наконец срывается в темноту.

– Дженнифер! – кричит Лета сквозь поломанный рот, поломанное лицо, но уже поздно: она падает, и если ей осталось что-то одно… Через застывшее озеро она бросает взгляд на обклеенную пластиком дверь, видеть которую не может, за которой стоят муж и дочь и ждут свою мамочку.

– Вообще-то я Джейд, – слышит она голос Дженнифер, и все смешивается: шум и ярость, снег и пепел. Весь дом рушится, и последнее, что чувствует принцесса Терра-Новы, – это горячая рука на ее запястье.

Джейд тянет принцессу с такой силой, что едва не разрывает ее пополам.

Баннер усаживает Эдриен во вращающееся кресло Мэг, ее любимое, опускается перед ней на колени и велит сидеть на месте, как положено хорошим девочкам, а сам бежит к камерам, из которых доносится черт знает что.

Будто за этот день вылилось мало дерьма.

Интересно, у Харди в 2015 году было так же?

Нет, конечно.

Какие у Харди были проблемы? Наверное, жалобы насчет стройки в Терра-Нове. Еще медведь, про медведя забывать не надо. А еще – куча покойников на яхте, куча покойников на четвертое июля.

Понятно, почему Харди предпочитает тишину на верхушке дамбы.

Баннер сам с радостью провел бы там пару смен.

И что? На полторы минуты телефоны вдруг включились, зазвонили все сразу, он с перепугу даже вытащил пистолет. Сначала хотел связаться с Летой, но, видимо, сотовые вышки еще отключены, и он набрал номер единственного места, откуда могли ответить, – дома престарелых Плезант-Вэлли.

Через полторы минуты он уже пожалел, что позвонил туда.

За эти девяносто секунд ему подробно рассказали – хотя этих подробностей он не жаждал, – как умерли Марк, Кристен и Филип. Синн в списке не было – замечательно, чудесно, хоть одна хорошая новость, – но Баннер знает: всему хорошему есть равный и еще более дерьмовый противовес. Это в первый рабочий день ему внушила Фрэнси, имея в виду местные звонки.

Сейчас равный и более дерьмовый противовес тому, что Синн не умерла, как ее трое друзей, вот какой: она пропала. Где она – неизвестно, просто исчезла.

Теплой одежды у нее нет. Баннер точно знает, что лыжный костюм, за которым вышла Лета и который подобрал Фарма, к участку на своем шикарном снегоходе привезла дочка Донны Пэнгборн.

Помня инструкции Рекса Аллена, Баннер не отвечал на вопросы, которые привезшая одежду Гал так или иначе задавала глазами. Или просто хотела сказать, что Баннер всего на пять лет старше Синн, и давать официальные показания, когда на тебе только лифчик, трусики и сапоги, не очень-то прилично. Пострадает репутация Синн, а у нее с этим в школе и так проблем хватает.

Но Синнамон Бейкер никогда не заведет роман с учителем. Да и учитель не заведет роман со школьницей.

Однако в октябре Рекс Аллен послал Фрэнси слух проверить. Тайно.

Поэтому Баннер просто взял у юной Гал пакет с лыжной одеждой, стараясь не смотреть ей в глаза, и даже не велел ей на обратном пути наверх быть осторожной, чтобы это не было воспринято как официальное заявление.

Баннер подозревал, что Синн выбралась из этого лыжного костюма, чтобы пролезть в окно женского туалета. Она выпихнула костюм перед собой, думая потом надеть, но его унесло ветром, и план рухнул. Дело закрыто, всем большое спасибо.

Сейчас она, наверное, опять где-то в круговерти, возможно, хочет увести Мрачного Мельника от потенциальных жертв. Ведь она как Лета. Лета даже предлагала оставить Эдриен на Синн: если что, эта девчонка будет биться изо всех сил и не задумываясь встанет между опасностью и своей подопечной.

Другое дело Джинджер: та будет сидеть в другом конце комнаты и часами смотреть, как в углу плачет ребенок, – просто проверить, насколько хватит детской глотки.

Один санитар, которого Баннеру пришлось отвозить домой после бурной ночи, сказал, что последний раз подобно Джинджер себя вел строитель Грейсон Браст, когда его, будто «человека в железной маске» (так он сам сказал), заперли в восточном крыле. Видимо, род человеческий у этого строителя вызывал тот же восторг, что и у Джинджер. Когда Джинджер наконец отпустят и она начнет появляться по праздникам, самым главным станет День благодарения.

Пиво будет литься рекой.

Но до ближайшего ноября еще надо дожить. А пока Баннеру надо выбраться из потока дерьма, который хлещет сегодня по полной.

Например, Фарма, наверное, стоит спиной к решетке и кидается на противоположную стену из шлакоблока, таранит ее своей могучей трехсотфунтовой тушей.

Или, наоборот, вцепился в решетку и хочет выгнуть ее внутрь?

Так или иначе, если Фарма навредит себе или камере, отвечать придется Баннеру. А если поранится… Доказывай потом, что эти раны не из-за грубого обращения в полиции. Разве проходящий испытательный срок помощник шерифа не сцепился в снегу с истцом? Или подзащитным – в каком статусе будет Фарма на суде, Баннер не знает. Чтобы взяли в стражи закона, Баннеру и так пришлось пройти три теста. Ему только юридических закавык не хватает.

Как унять Фарму, что бы он там ни делал? Придется решать на месте. Конечно, не успел он дойти до камеры, на столе Мэг начали трезвонить телефоны. Но возвращаться он не будет, надо посмотреть, что учудил Фарма. За арестованного отвечает тот, кто арест производил, пока эта обязанность не перейдет к другому сотруднику полиции.

Если тот объявится.

Баннер толкает первую дверь в конце коридора, потом дверь, ведущую к камерам, – и сразу же отходит вправо: Фарма корчится у решетки.

Баннер замирает, сам хватается за решетку.

Стена из шлакоблока истекает пылью.

– Грузовик, что ли, въехал? – спрашивает Баннер у Фармы, глядя на него сверху вниз.

– Это она, она… – шепчет Фарма.

Баннер щурит глаза, задумывается, потом качает головой: не может быть. Фарма говорит о Стейси Грейвс, так? От жены Баннеру известно, что Озерная Ведьма, вполне возможно, реально существует, что в ту ночь кто-то, обладавший недюжинной силой, оторвал Лете пол-лица, а потом швырнул в воду, будто тряпичную куклу, но… неужели у маленькой покойницы хватит сил проломить шлакоблочную стену?

Еще интереснее: зачем?

Баннер украдкой тянет руку назад достать из кобуры пистолет, потом смотрит вниз: пистолета в кобуре, так его перетак, нет.

А Фарма все бубнит:

– Это она, она…

– Заткнись! – велит ему Баннер, но Фарма продолжает верещать, что-то лопочет про… Мисти Кристи, агента по продаже недвижимости, тоже покойницу? И Лонни?

Лонни чуть не раскроил ему череп. Может, в этом что-то есть. Лонни сел в ратрак и приехал ухлопать Фарму окончательно.

Но Фарма не успокаивается:

– Открывашка, Клейт, Кимми.

Столько ни в какой ратрак не залезут. Тем более двое из них на том свете.

– Заглохни! – командует Баннер снова и достает из-под ремня перцовый баллончик.

У металлической двери в конце прохода между камерами что-то происходит.

Палец Баннера дергается и наполняет перцовым распылителем почти все пространство вокруг камер.

– Шериф Аллен? – говорит он слабым голосом. – Фрэнси?

Кто, кроме представителей закона, будет ломиться в заднюю дверь? Только они, так?

– Наконец-то, наконец-то, – бормочет он, хочет убрать баллончик под ремень и, конечно, промахивается. Маленькая канистра брякается на пол и катится к решетке камеры.

Через секунду она исчезает: ее схватил Фарма.

Баннер падает на спину, вскидывает руки, но… Фарма кидается на заднюю стену?

Он разбивает перцовый баллончик о многослойное стекло наверху и с воплем, будто так струя будет бить дальше и сильнее, распыляет его.

Аэрозоль заканчивается вместе с воздухом в легких Баннера.

Он поворачивается к стене спиной и медленно сползает вниз, а баллончик со стуком катится по камере в сторону. У решетки останавливается.

Осторожно, стараясь не вдохнуть перцовые испарения, Баннер сквозь решетку достает баллончик двумя пальцами и убирает под ремень, ведь Рексу Аллену знать об этом необязательно, так?

– Не открывай, – говорит Фарма, имея в виду дверь.

Баннер ее открывает.

Перед ним алюминиевые ходунки, на одной ножке – теннисный мячик. Вместе с ходунками внутрь врывается много снега.

– Какого… – говорит Баннер и делает шаг наружу, готовый ко всему. Но не к Харди – тот, запорошенный белым снегом, упал перед дверью, изо рта вырываются замерзшие облачка пара, в глазах краснота от перца.

– В мои времена гостей так не встречали, – говорит он.

– Я… я… – Баннер не может подобрать слова. – Это Фарма. Он…

– Забрал твой баллончик? – рычит Харди, пораженный такой некомпетентностью.

– Уже нет, – говорит Баннер как можно спокойнее и обходит Харди, смотрит вдоль тыльной части здания.

Но Харди пришел на ходунках, и оставленные им следы ни о чем не говорят.

– Хм. – Баннер затаскивает ходунки внутрь, придерживая для Харди дверь.

– Ты не спросил, зачем я сюда пришел, помощник шерифа, – говорит Харди, чуть щуря глаза.

– Мне надо это знать? – спрашивает Баннер.

– По Главной улице бродят подростки, – говорит Харди, откашливаясь.

– И что? – спрашивает Баннер.

– Ничем хорошим это не кончится.

Возразить Баннеру нечего.

– Открыть дверь мне хотела твоя дочка, – говорит Харди, имея в виду наружную дверь, заклеенную скотчем. То есть Эдриен не осталась сидеть в кресле, как ей было велено. Надо же!

– Наружная дверь больше не открывается, – говорит Баннер, считая, что забивает гвоздь в крышку собственного гроба. – Лета вышла через эту.

– Куда она направилась? – Наверное, Харди видел, что ее грузовичок запаркован здесь же, на стоянке для инвалидов.

– С Дженнифер Дэниэлс, надо полагать. – Подбородком Баннер указывает за спину Харди.

Тот поворачивается, смотрит на бушующую белизну, за которой прячется озеро, качает головой.

– Боюсь, из этого тоже ничего хорошего не выйдет.

Он заталкивает в помещение ходунки и заходит сам.

Баннер придерживает дверь и говорит себе: сейчас из снега явится Лета. Ну, давай же, давай.

Но Леты нет, он ждет еще какое-то время, но впустую.

«Хотел бы он остановиться, но сделать это нелегко».

Это первая строчка одной из дурацких песен в стиле кантри, которые так любил его отец. Они навсегда оставили отпечаток в его душе, сердце, повлияли на психику.

Будь у него выбор, он предпочел бы песню Фила Коллинза «Сегодня в воздухе». Стоит ему закрыть глаза, он видит себя на пристани. Он стоит, как Памела Вурхиз из «Фредди против Джейсона», которая смотрит на тонущего в Хрустальном озере Джейсона. И по какой-то причине не кидается в воду его спасать.

Потому что вытаскивать кого-то из воды – это дело вожатых? То есть спрос с них, виноваты они.

Или… зловещая, конечно, мысль… может, прийти на помощь не позволяет ее сын? И если он утонет, она будет спасена, освободится от бремени материнства, с которым Элиас оставил ее наедине? Или в последних конвульсиях сына она видит сладкую месть, которую воплощает в жизнь? И какая-то ее часть всегда лежала под узкой койкой в той хижине Кровавого Лагеря, она прижимала к груди стрелу, чье шероховатое острие так и рвалось проткнуть тонкий матрас?

«Вполне возможно», – думает Клод Армитедж.

Он понимает, каково это – лежать в густой темноте и ждать, когда сможешь о себе заявить. У него раздуваются легкие, когда кровать скрипит под весом двух людей, не знающих, что́ им уготовано и как это будет чудесно.

Он хотел бы себя остановить, да, но это не так-то просто. Управлять своими мыслями, желаниями, потребностями ты не можешь.

Но можно, пока отец на работе, согнуть через колено все его клюшки для гольфа – этот металл так здорово гнется. Можно, когда отец крушит сломанной отверткой твою коллекцию игрушечных манекенов, поднести зажигалку к конверту каждого из его фирменных альбомов в стиле кантри, поводить под ними алчущим пламенем и слегка подпалить конверт – кому он нужен, этот дурацкий конверт? Расплавить надо виниловый диск, чтобы стал липким.

Джонни Пейчек, Тэмми Винетт, Томполл Глейзер, Билли Джо Шейвер – он трудился почти до восхода солнца, пришлось даже заправлять зажигалку, но оно того стоило.

Тогда он и не думал говорить себе «остановись».

В отместку, пока на следующей неделе он был в школе, отец размотал все его видеокассеты со слэшерами и оставил их скрученными, переливающимися и навсегда сморщенными у телевизора, будто на последнем издыхании они ползли к единственному известному им дому.

Легко не получается, но выход Клод нашел: закончить школу раньше срока с хорошими отметками, сорваться на учебу в колледж, зарабатывать на чем придется и никогда не оглядываться, прихватив с собой только имя и фамилию.

Из всех масок, смотрящих со стен его кабинета, в мрачные минуты он надевает на себя одну, которую забрал с собой, когда уезжал из Коламбуса, штат Огайо. Это ковбойская шляпа отца; он всегда уверял, что именно ее носил Джонни Ли в фильме «Городской ковбой» – на эту картину он просто молился. Шляпа слегка помята и потерта, поля подкручены и знавали лучшие времена, круг пропитан по́том до такой степени, что можно делать анализ ДНК и подтвердить или опровергнуть ее подлинность. Ее нельзя злодейски опустить на лоб, иначе ничего не увидишь, когда будешь делать свою грязную работу, зато спереди у нее лента с пушистым пером, и выглядит шляпа идеальнее некуда.

Еще лучше то, что у отца ее больше нет.

Но эта шляпа, а еще очки для сварки ей в пару появляются только по самому особому случаю.

А сейчас на льду все равно никого нет, и на нем резиновая маска, как у Девочки на велосипеде из сериала «Ходячие мертвецы». Зомби к слэшерам обычно не имеют отношения, разве что «Пятница, тринадцатое, часть 6», где Джейсон либо живет, либо кого-то караулит, но лицо Девочки на велосипеде… Глупо, конечно, Клод и сам знает, глупо и даже неловко, но…

Вот бы сняли сиквел к «Занавесу».

Самое простое – натянуть на себя маску колдуньи для классической сцены катания на льду, рубец от которой остался у целого поколения, но настоящий фанат легких путей не ищет. Нет, подлинный ценитель пользуется тем, что известно о маске капитана Кирка из «Звездного пути», заменившей клоунскую маску Эммета Келли в «Хэллоуине». Когда эту маску, два года взиравшую на мир из-под кровати продюсера Дебры Хилл, вытащили для съемок сиквела, на ней были желтые пятна от выкуренных Деброй сигарет.

В этом была главная прелесть, которой никто не мог и предположить: маска меняется вместе с историей. Конечно, на хоккейной маске Джейсона видны шрамы от ударов мачете и топорика, но даже притом, что грим накладывают разные команды гримеров, Фредди от начала до конца выглядит примерно одинаково. Призрачное лицо тоже остается неизменным от одной серии к другой – по крайней мере, чисто внешне. Кукла Чаки, как и Джейсон, травмы выносит на всеобщее обозрение, но его маска – это все его маленькое тело. Кожаное лицо всегда сушит новый кусок кожи на бельевой веревке в зависимости то ли от дня недели, то ли от настроения, но, как писала в своих работах Джейд, «этот чувак не слэшер». Внешне похож, но не более того.

Хотя эта ведьма в «Занавесе»…

Если бы снимали сиквел, даже несколько, той же маской никого не испугаешь, так? Конечно, омерзительный образ «злой королевы в диснеевском зеркальце» никуда не денется и все равно будет пугать, как маска свиньи в «Пиле», но… Что, если уже во втором фильме эффект пропадет? А в третьем?

Получится Девочка на велосипеде из «Ходячих мертвецов», можно не сомневаться.

У нее даже волосы не такие рыжие, как в «Занавесе», оттого и вид какой-то изможденный.

Что это добавляет к сюжету? Тут есть над чем подумать. Маска ведьмы может быть… похожей на заколдованную деревянную маску из «Ты, должно быть, убийца», почему нет? Сверхъестественный паразит, который управляет теми, кто его носит, заставляет их убивать и снова убивать и отнюдь не с помощью боевых искусств, как в одноименном фильме 1981 года, а с помощью мачете, топориков и прочего инвентаря. В «Занавесе-2: сезон ведьмы» затоптанной носительнице маски могли дать «свободу», чтобы по одной отомстить своим жертвам, при этом прятаться с ними же по углам, стараясь пережить ночь.

А еще резиновая маска на все лицо хорошо защищает от холода.

Если говорить о предпочтениях, ему по душе Пруфрок, который занял бы благословенное место в истории и позволил ему выстроить шеренгу манекенов прямо здесь, на замерзшем озере, чтобы они стояли здесь в застывших позах. А он в маске и с короткой косой ездил бы мимо них на лыжах… Такая картина вдохновляет, сердце готово вырваться из груди.

Отец много лет назад бил его манекены под ребра, а потом мочился в их полые внутренности.

Так или иначе, если лед только подмерзает, Клоду придется обратиться к Саре, учительнице истории в младших классах: у нее совсем мелкота. Потому что озеро, едва прихваченное льдом, вес взрослого не выдержит. Значит, придется подрядить третьеклассников – пусть ползут на животах и толкают манекены перед собой, а потом поставят их, когда Клод с берега крикнет им: «Дальше не надо». А потом за канат, который он привяжет заранее, дети подтянут туда всем известный маленький зеленый мини-холодильник из городского каноэ.

Внутри будут теплые влажные полотенца, чтобы закрыть стопы этих стоящих манекенов. Влажные полотенца с наступлением темноты основательно примерзнут, ведь родители третьеклассников не позволят своим сыновьям и дочерям лежать там и ждать, пока манекены вмерзнут в лед.

Будьте реалистом, мистер Армитедж.

Так иногда говорит ему Гал, когда он подстегивает ее, просит поднять лексику на более высокий уровень, представить, что она обращается к аудитории, способной справиться с такими словесными причудами. Это ему говорила и Синнамон, когда была младше.

Кстати, о Гал и Синн: будут ли они говорить, ждать ли от них неприятностей?

Впрочем, кому до этого есть дело? Сейчас зимние каникулы, семестр закончен, а он снова позволяет посторонним мыслям роиться в голове. Так и до инсульта недалеко.

Оставим инсульт до вечера, когда маски под музыку из сериала про Гоблина будут смотреть на него при мерцании свечи.

Все равно не нужно ни проверять работы, ни составлять тесты.

Вместо этого Клод идет через озеро по льду, сквозь снежный посвист, сквозь морозную порошу, у правого бедра острая и зловещая коса, ветер жжет ему глаза – не щеки, подбородок или лоб, а именно глаза.

Быстрее, быстрее. Он, как в слаломе, едет сквозь воображаемые манекены. Сквозь гвардию впечатанных в лед жертв.

Он еще раз хлебнет кофе, отольет и, если на пути не возникнут бывшие шерифы, вернется домой в другой маске. Это будет другая игра. Другой слэшер из золотого века, через который он прошелестит. Раньше был изогнутый лук. Сейчас коса. Что будет дальше?

Трудно сказать. Если кто-то на него наткнется, Клод скажет, что это просто «хорошее упражнение». Косу или нож для резки бумаги он футов за двадцать просто выронит в снег, чтобы потом подобрать, а что касается маски, это штука безвредная, помогает укрыться от ветра, понимаете?

Упражнение не только для тела, но и для души.

Всякий раз, когда он чертит две короткие линии около пирса, то чувствует себя призраком, который маневрирует сквозь «Бойню в День независимости», совершает путешествие во времени, чтобы зафиксировать, уловить в воздухе запах свежевскрытых тел, звуки разрываемой плоти, стоны, плач и удары… Ему очень хочется посмотреть фильм, что идет на экране, но он знает – это верный шанс получить лезвием по горлу.

В слэшере долго не продержишься, если будешь пялиться в небо и мечтать.

Вся информация, разумеется, сзади, а впереди, тоже понятно, – источник опасности, но вверх голову поднимать не надо. Наткнешься на «Огонь в небе».

Со всех сторон, как обычно, видны полые пластиковые тела, из отверстий в боковинах дурно пахнет мочой, но это хорошо, они тебе в помощь.

Они заставляют тебя двигаться быстрее и энергичнее. И глаза смотрят вперед более внимательно.

Он не хочет себя останавливать, нет, и легкого выхода, скорее всего, не будет, а будет кровавый.

Или два, а то и три.

Сколько понадобится.

Под маской он понимающе ухмыляется, а потом – так бывает не всегда, но сегодня хороший день – перестук его сердца меняется с обычного сокращения сердечной мышцы на отдаленную арочную реверберацию, которую Фил Коллинз в своей песне растягивает до лучших в музыкальном царстве пятидесяти двух секунд, и, как обычно в таких случаях, Клод Армитедж смотрит на воду и видит тонущего Джейсона.

Но сейчас сквозь хлопья снега на какую-то мимолетную секунду он видит… свет в одном из окошек Терра-Новы?

Клод резко, по-хоккейному останавливается; все его тело жаждет, чтобы эта внезапная, соблазнительная оранжевая точка снова ожила легким мерцанием.

Воздух сегодня наполнен чем-то необычным.

Боже правый.

Может, ковбойская шляпа отца ему все-таки понадобится?

«Он был хорошим солдатом», – говорит себе Джейд.

Прежде чем обрызгать деревянного паренька средством для разморозки и поджечь большой зажигалкой, которую пришлось держать двумя руками, она поцеловала его крошечное личико.

Не важно, что убийца никогда не сгорает в огне.

Не важно, что снег, накрывший рухнувший дом, не позволит огню сильно разгореться.

Не важно, что в этом снегу на коленях стоит Лета, крепко вцепившись пальцами в задний карман лыжных штанов Джейд, которые она стянула – а может, и нет – с убитого пруфроковского школьника на темной парковке. Вместе с курткой и очками-консервами, которые даже не сумела сберечь.

Ему они точно ни к чему.

А ей? В конце концов, вырубить Мрачного Мельника предстоит не ей. Это работа для Синн, если, конечно, та еще жива.

Остановить его Джейд может, тут сомнений нет. Главное, не превратиться в эскимо.

Как бы не угас костер, который она хочет развести.

В руках у нее крошечная свечка – деревянный солдатик. Если бросить его в горку из гнилой лосины, костер, понятное дело, разгорится на весь Айдахо. Но направить пламя на сухое дерево, даже и с ускорителем… бессмысленно. Потому что так устроен мир.

Но так не должно быть.

Джейд упирает головку баллончика в левую ладонь, и белая трубочка трескается. Не давая аэрозолю вырваться наружу, она швыряет банку в сполох пламени; оно шипит и плюется по дуге, и когда кажется, что очередной длинный пас улетел в аут и горючие привидения вот-вот поглотят красного солдатика, огненная линия, будто струя мочи, тянется обратно к банке. Банка взрывается, озаряя все в радиусе взрыва.

«Нет, – говорит себе Джейд, – эта огненная струя не такая, какую оставляет за собой писающая собака в четвертом «Кошмаре», когда земля над Фредди раскрывается и позволяет ему вернуться в мир. Скорее бензовоз, который убивает симпатичного паренька в следующем «Кошмаре».

Но ждать, когда пламя разгорится, у нее нет времени.

– Идем. – Она подсаживается под Лету и ведет ее сквозь леденящий ветер. – Когда в такую передрягу мы попали в прошлый раз, меня вытягивала ты, – говорит Джейд, пыхтя от натуги. – Так что мы квиты.

Правой рукой Лета опирается на Джейд, а левая вышла из строя, поэтому захлопнуть челюсть ей нечем.

– Не беспокойся, – говорит Джейд Лете. – Он оттуда сразу не выкарабкается.

– Б-б-б… – пытается выговорить Лета, но, чтобы произнести этот звук, губы должны смыкаться.

Нет, в ближайшем будущем Лета вряд ли что-то произнесет. Когда кричишь предсмертным криком, как она, и после этого не умираешь, восстанавливать голос придется месяц, а то и два. Джейд это хорошо знает.

Но, черт возьми, что за девушка!

Она не убегала от Мрачного Мельника, так? Была готова сделать то, на что до нее никто не решался: дать ему бой и утащить с собой в могилу. А все ее оружие – ножичек из «Семейного доллара», который она вытащила из собственного плеча.

И что? Джейд сразу увидела это в Лете Мондрагон почти пять лет назад, когда Лета вышла из кабинки и встала около раковины туалета рядом со спортзалом.

Сказать, что Джейд была восхищена, значит не сказать ничего.

– Слушай, – говорит она, подлаживаясь под рукой Леты, которая, кажется, пытается дернуть Джейд за волосы, – ты, как никто, меня поймешь. Я сюда приехала не затем, чтобы умереть, верно?

В ответ из глаз Леты струятся слезы.

Джейд, как может, вытирает их рукавом куртки, потом тянет Лету вперед.

– «Я сюда не помирать приехал», Алекс, – бормочет она, стиснув зубы, потому что идет за двоих. – Две тысячи десятый год.

Через два шага они валятся в снег.

Еще через две минуты они с черепашьей скоростью двигаются вперед на трех ногах, нацелившись на старый дом Леты, пожить в котором ей так и не удалось.

– Элис, Элис Купер, – говорит Джейд Лете.

Лета ошалелыми глазами смотрит на Джейд. Кроме глаз, разговаривать ей нечем.

– Он написал песню для шестой серии про Джейсона, – говорит Джейд. – И он же был в шестой серии «Кошмара».

Лета смотрит вперед, возможно, ждет, когда сквозь буран проявятся очертания ее дома.

– Но ты это и так знала, – добавляет Джейд. – Любой ребенок знает, так?

Она вытирает слезы с правой щеки Леты. Остальная часть лица уже заиндевела: слезы, которые Лета не успела вытереть, замерзли.

– Гребаный декабрь, – говорит она, глядя на эту катавасию. – Подождал бы до июля, как подобает порядочному слэшеру.

Через три минуты они у задней двери дома Мондрагонов.

Но Джейд отказывается от соблазнительного тепла кухни и идет за дом, где стоит снегоход.

Она усаживает Лету сзади, все время ее поддерживая, потом устраивается перед ней, кладет руки Леты себе на талию.

Только…

– Блин, – говорит Джейд.

Она осторожно поворачивается, чтобы отстегнуть с куртки Леты ключ, но… его там нет?

Лета тоже оглядывает себя, немножко оседает. Из левого уголка широко раскрытого рта сочится кровь, и Джейд машинально хочет ее утереть, но тут же понимает: тогда Лета наверняка увидит красное на руке Джейд.

Придется оставить как есть.

Пусть сохнет.

Джейд проверяет карманы Леты, потом свои, но знает, что это безнадежно: когда она выталкивала Лету из рушащегося дома, а сверху сыпались доски и штукатурка, одна из них, наверное, наступила на спиральный кабель ключа и похоронила его вместе с Мрачным Мельником.

Либо так, либо Мрачный Мельник крюком утащил его за собой вниз.

– Блин, – повторяет Джейд жестче.

«Что?» – спрашивает Лета глазами.

– Надо идти, – отвечает Джейд и поднимается на длинном сиденье снегохода, стараясь не заехать каблуком Лете по подбородку.

Лета с трудом, но поднимается.

Джейд приставляет ее к дому, возвращается к снегоходу, отстегивает от пояса длинный синий молоток. Кровь и волосы на нем так и остались.

Она замахивается им, как топориком, и с размаху лупит по снегоходу, снова и снова.

Она успокаивается, когда все декоративные элементы отбиты, рычаги управления согнуты. Сиденье она надорвала раздвоенным концом молотка, хотя этого можно было и не делать.

Лета кладет руку на плечо Джейд, коротко качает головой: хватит.

Она права.

Джейд всего лишь тормозит приход Мрачного Мельника. Остановить его невозможно. Не пустить в Пруфрок – тоже.

Разве рваное сиденье оскорбит его и помешает привести снегоход в движение? Разве переход через озеро – такая проблема, что он заляжет в чьей-то спальне или подвале, чтобы переждать буран? Скорее, он найдет какую-нибудь пещеру или выгребную яму. Пещеры и выгребные ямы, как лежбище, подходят слэшеру лучше, чем старые дома.

В одном из них, фантазирует Джейд, под лужайкой, наверное, покоятся хрупкие кости Коди и Разных Перчаток, а заодно и целого стада лосей.

Мрачный Мельник будет там, как дома.

Как сказал Брэд Питт в фильме «Семь»: читаешь себе «Оружие и боеприпасы», а сам мастурбируешь, сидя в собственных фекалиях.

– Да, красота. – Джейд запускает тяжелый молоток под узенькую лямку лыжных штанов, отчего ткань вдоль бедра рвется.

Бывает.

Она выдергивает молоток, сует его под лямку на другой стороне, но ткань из-за этого рвется дальше.

Она смотрит на Лету в поисках сочувствия, чтобы хоть кто-то увидел, какие муки выпали на ее долю, но Лета поднимает здоровую руку и указывает в сторону дома.

– Нет, нам надо… – Джейд оглядывается, ищет глазами высокую, темную и омерзительную форму, которая вот-вот появится в снежном вихре.

Лета все равно показывает на дом.

– Хорошо, хорошо. – Джейд подтягивает штаны и через упавшую дверь снова заходит внутрь.

Через девяносто секунд она выходит в форменном окружном комбинезоне.

Старый, заношенный, самое то для механика. «В таком, – не без восторга думает она, – ходил Майкл». Джейд подбрасывает молоток, ловит его точным движением и рукояткой вниз сует в петлю на бедре.

А пошли вы все.

Она протягивает руку Лете, расстегивает молнию, чтобы залезть в карман лыжного костюма, который все еще на ней – под комбинезоном он немного вздулся, – и достает подводку для глаз.

Сейчас, конечно, не время, но это броня.

Джейд выдавливает вязкую массу в ладонь, широко открывает глаза и густо накладывает краску, и от этого возвращения в прошлое чувствует себя Тиной из седьмой части фильма «Пятница, тринадцатое: Новая кровь», полностью готовой встать на тропу какой-нибудь яростной войны. Тайным оружием Тины вовсе не был телекинез, как все считают, а то, что франшиза сделала полный круг: оригинал вышел летом 1980 года и стал настоящим хитом, особенно из-за концовки а-ля «Кэрри», которую режиссер Савини вставил, чтобы развлечь публику, а теперь, шесть эпизодов спустя, Кэрри восстает сама, чтобы вернуть одного парня в озеро.

Если это не прелесть, Джейд Дэниэлс вообще ничего в подобных делах не смыслит.

А что она нашла комбинезон – правильно. Да, ей стало теплее, но главное не это – комбинезон вписывается в суть происходящего.

«Ты справишься», – говорит она себе и снова ныряет под руку Леты, встает рядом с ней, и вместе они ковыляют по крутому склону, выходят на лед озера.

Здесь температура градусов на десять ниже, а ветер встречает тебя стеной из крошечных стрел.

Джейд прижимает Лету ближе, старается прикрыть ее от ледяных стрел, принимает удар на себя и в тысячный раз задает вопрос: как в стародавние времена с этим справлялись черноногие? Не только они, все индейцы. Когда не было водонепроницаемой обуви, печек в машинах, пакетиков с вяленым мясом? В такой день, как сейчас?

Да хоть в какой – не проще ли было просто умереть?

Проще, но не умирали же.

Они не боялись препятствий. Настойчиво шли вперед. Бились не на жизнь, а на смерть.

Пятьдесят тысяч предков, они шли и шли, каждый из них – последняя девушка.

Может, дело в количестве? Множественное число, а не единственное, вот где фильмы ужасов напортачили, вот где слэшеры врут. Одинокая девушка прорубает путь к свету? Нет, не так.

По льду, пытаясь пробиться на другую сторону, идут две девушки.

И пятьдесят тысяч предков не бредут друг за другом гуськом. Это стая непокоренных, она сражается с саблезубыми тиграми, зловещими волками и стаями других людей.

Детей и стариков они ставят в середину, окружают их кольцом, щерятся копьями и трясут головами: нет, мы еще поборемся.

Еще поборемся.

Когда Джейд и Лета доплелись примерно до середины озера, эта мантра – единственное, что заставляет ее двигать ногами. Плюс мысль о Линнее Эдриен Томпкинс-Мондрагон, которая ждет свою мамочку.

А потом, конечно же, солнце уплывает за гору.

Температура делает еще один нырок.

У Джейд стучат зубы. Ей повезло, говорит она себе, что ноги их еще несут.

Лета вполне могла бы стать мертвым грузом, но она идет, почти не отставая от Джейд. Немножко спотыкается, раз в двадцать или тридцать ярдов. Какая у человека должна быть сила воли, поражается Джейд, ведь она еще и истекает кровью.

Футов через десять, после того как они вроде бы прошли полпути через озеро Индиан, в эту самую холодную на ее памяти ночь, когда ноги, лицо, руки и душа просто онемели, – сквозь застывшую вокруг нее ледяную раковину вдруг пробивается какое-то гудение. Звук льется ей за воротник, касается ледяными пальцами позвоночника, и она в долю секунды понимает: здесь, где тебя никто не увидит, никто не остановит игру из-за нарушения правил. Из темноты со своей цепной пилой, пыхтящей голубым дымком и жужжащей острыми зубьями, выходит Кожаное лицо, чтобы распилить Джейд пополам.

Да, он не слэшер, но это не значит, что ты не уписаешься.

Джейд поворачивается, готовая к тому, что ее распилят надвое, что она кровавым пятном распластается на льду, но вместо этого она падает, увлекая за собой Лету, их руки сплетаются… а мимо с шелестом проносится их снегоход.

Передние фары не горят, потому что молоток Джейд об этом позаботился, мотор издает какие-то невнятные звуки, но хуже всего, что на снегоходе восседает исполинский Мрачный Мельник, и под ним этот снегоход выглядит детской игрушкой – но исправной.

А из замка зажигания торчит тот самый ключ. Яркая спираль кабеля обмотана вокруг разбитых и изогнутых перекладин, а вовсе не пристегнута к Мрачному Мельнику.

Слэшеры правила безопасности не соблюдают.

Джейд крепче прижимает Лету к себе, и так они лежат, а вокруг них куражится снег, постепенно превращая их в белый холмик.

Джейд знает: в любую секунду может заработать цепная пила, потому что Мрачный Мельник примчится обратно.

Но этого не происходит… и снова не происходит.

Когда Джейд понимает, что им остается только замерзнуть – здесь или где-то дальше, – она встает, поднимает Лету, шаркает ногами сквозь белизну и оглядывается, лишь когда понимает: молотка в петле на поясе нет. Значит, он вмерз в поверхность озера где-то там, где они пытались спрятаться.

Лета хочет что-то произнести, видимо. В конце – знак вопроса.

– Ничего, ничего, – успокаивает ее Джейд и ведет дальше, а когда падает, оставляя Лету стоять, это не нарочно.

Просто ее старый сон оборачивается явью: к ним, как в замедленной съемке, по льду катится ведьма из «Занавеса».

И Джейд понимает, что на роль последней девушки она не тянет, потому что ее первый порыв – унести ноги куда подальше и оставить Лету стоять, ждать встречи со смертельно опасной косой.

И кричит она не от ярости, а от страха.

Но ведьма из «Занавеса» странным образом тормозит. Она совсем не на коньках, а… на лыжах?

Сдирает с лица маску… Это мужчина, лет сорока – сорока пяти.

Он переводит взгляд с Леты на Джейд, с Джейд на Лету.

В уголках его рта появляется ребячливая ухмылка.

– Что вы здесь… Что вы здесь?.. – Он убирает косу в заплечный рюкзак и кидается к Лете, у которой подкашиваются ноги.

Против воли Джейд отшатывается. Эта сцена ей не нужна.

Не-ведьма протягивает к ней руку, качает головой, мол, не бойтесь.

– Я… я… преподаю здесь историю, – объясняет мужчина, потом его лицо расплывается от удивления, и Джейд кажется, что его глаза, рот, нос и все остальное говорят об одном: он вот-вот расплачется. – Дженнифер Дэниэлс? – шепчет он почтительно, быстро моргает, держа Лету в колыбели своих рук.

– Джейд, – поправляет Джейд едва слышно. Потом: – Учитель истории?

– У меня к вам столько вопросов, – говорит он с каким-то хохотком в горле, и Джейд понимающе кивает.

Полчаса прогулки на морозе – и сквозь бушующий снег все трое видят очертания пирса.

Джейд смотрит на него во все глаза, заставляя себя идти вперед, туда. Шаг за шагом, шаг за шагом – это все, что она может себе сказать.

Рядом – прямо рядом с ней, – совершенно не сбивая дыхания оттого, что приходится тащить Лету, этот новый учитель истории, Армитедж, умудряется грузить Джейд, или воздух вокруг нее, рассказами про слэшеры. Впечатление такое, будто всю свою жизнь он, словно бочка, наполнялся фактами, теориями и общей информацией о слэшерах, и стоило ему увидеть Джейд, как эта бочка с треском раскрылась. Содержимое вырвалось наружу, и Джейд попала под струю.

Сначала он убеждал ее, что обнаженное тело в слэшерах – вовсе не эксплуатация наготы. Просто аудитории нужно что-то подлинное, поскольку в какой-то момент зрители чувствуют, что все убийства – чистая фальшь, а обнаженное тело – это нечто реальное… если не считать взорвавшуюся грудь в «Возвращении в школу ужасов», верно?

Джейд просто хмыкает, не поддерживая разговор.

Но Армитеджа не остановить.

Он меняет пластинку и долго бубнит о том, что последняя девушка в слэшере – это идеальный перевертыш «девы в беде», согласны? Разве нет? Джейд пожимает плечами, идет себе, поджав губы, нахмурив брови. Он не успокаивается: если бы у Эдриен Кинг не появился безумный фанат между первым и вторым фильмами «Пятницы», могла бы она вместе с Лори Строуд в исполнении Джейми Ли Кертис сделать так, чтобы образ последней девушки был не одноразовым, а воспроизводился снова? Тогда все могло пойти иначе, так? Появись во втором «Кошмаре на улице Вязов» Нэнси?

Джейд удерживается от того, чтобы процедить: «Рипли», – потому что хочет скорее эту бодягу закончить, сколько можно?

Армитедж поворачивается к ней и как бы с помощью Леты ссылается на «Клуб “Завтрак”» – мол, золотой век слэшеров был очень прогрессивным, потому что в слэшерах перемешаны все религии, расы, этносы, классы, гендеры и сексуальные меньшинства, их всех объединяет… нет, не жажда жизни, а желание спастись от общей угрозы.

Чтобы четко выразить эту мысль, он делает шаг вперед и вскидывает к небу кулак, на мгновение застывает памятником, празднует победу. Разнообразие и единство берут верх над раздробленностью и инаковостью – «Не смейте обо мне забывать!», – но Джейд на последнем издыхании способна думать только об одном: неужели она тоже была такой занудой? Как ее вообще кто-то мог терпеть?

Может, хватит трепа?

Дай передохнуть.

– Эй, – говорит она, показывая вперед губами.

У пирса что-то есть. Какая-то масса, форма, тень.

Армитедж замирает, вглядывается.

Первая мысль Джейд – сбитое на дороге животное. Форма какая-то грубая, похожая на оленя, которого кто-то на шоссе шлепнул бампером. На солнце он вздулся и задеревенел, а потом по нему проехали еще пятьдесят раз.

Только это не шоссе и не олень.

Это Лонни. С бензоколонки. В глазах застыл мороз. В одном глазу – в том, что остался.

Джейд падает на колени, вскидывает руки ко рту.

И он не мертвый. Но весь какой-то перевернутый. Конечности согнуты не в тех местах, какие-то части тела оторваны, но не полностью, то есть суставы вышли из сочленений. И другие части тела тоже. Большие куски мяса просто выдраны, они болтаются, кровь свертывается только из-за холода.

– «Оно», – говорит Армитедж с неподдельным изумлением.

Джейд смотрит на него, словно хочет спросить: «Оно – что?», – но потом ее лицо вспыхивает, потому что она понимает: речь о независимом слэшере, вышедшем раньше «Пункта назначения», за год до Резни Озерной Ведьмы. Там через пять минут появляется мертвая девушка, вся вывернутая наизнанку и исковерканная, как Лонни, – кровавое жертвоприношение, после которого все и начинается.

Чуть в стороне от останков Лонни, приткнувшись на склоне ниже скамейки Мелани, стоит снегоход, движок не работает.

А в сторону города, исчезая в снежной мгле, ведут те же растоптанные следы, по которым Джейд шла в Терра-Нове.

Но тогда у нее был длинный синий молоток.

А теперь…

Она смотрит на свои руки, такие маленькие, потом переводит взгляд на Лету, которая почти ничего не соображает, поднимает глаза на учителя истории Армитеджа. На его губах застыл следующий вопрос, но он не может найти нужные слова.

И Джейд его понимает.

На взводе

Мы все теперь знаем, что побег Мрачного Мельника не был столь дерзким, как побег Гудини, хотя Америка с готовностью представляла дело именно так. Конечно, когда целая гора снега несется по склону со скоростью сто миль в час, скучным такое явление не назовешь. Но ничего спланированного или стратегического в этом побеге не было. Исследователи выявляют условия, при которых возможен сход снегов, власти всех оповещают, но пока лавина не помчится вниз, пока не скакнет стрелка сейсмографа, не засвистит свисток, не заверещат местные телефоны, лавина остается потенциально возможной, но не становится реальностью.

Двенадцатого декабря 2019 года в восьми милях от Пруфрока на шоссе 20 она стала реальностью.

Есть люди, которым удобнее считать, что гора отряхнулась от снега специально, чтобы помочь Мрачному Мельнику сбежать. Их основные доказательства – время и результат, но фактически самую важную роль сыграл человеческий фактор.

Я не говорю здесь о федеральных агентах, мистер Армитедж.

Да, на них спустили собак все кабинетные теоретики, в национальных новостях и за чашечкой кофе, и да, наверное, оглядываясь назад, можно сказать, что в сильную пургу не надо было ехать по шоссе 20. Но если оценить варианты, скорее всего, любой федеральный агент принял бы именно такое решение.

Нет логики и в другом предположении: Мрачный Мельник, будучи коренным индейцем, «свистнул в свисток» и отдал лавине приказ сойти и засыпать везший его транспорт. Да, маньякам в Америке часто присваивают какой-то мистический статус, они становятся объектами местного фольклора, как Пол Баньян, Даниэль Бун, Джордж Вашингтон и Томас Джефферсон, чем и пользуются. Но это потом.

А сначала? Природа взбунтовалась и погнала лавину вниз, а та стала под корень рубить деревья и швырять валуны, крушить все на своем пути. Могу предположить, что Мрачный Мельник дрожал точно так же, как перевозившие его агенты. Если не дрожал, по крайней мере, морщился, потому что знал, чем такие катаклизмы кончаются.

Лавина еще раз показала: природа – это «Волшебный экран», и иногда, чтобы начать рисунок сначала, экран надо как следует встряхнуть. Природа есть природа, мистер Армитедж, иногда она бывает буйной. И перед таким буйством не способно устоять никакое шоссе, все рушится и уносится прочь. Тюремную охрану сносит с лица земли, словно ее и не было. Погибло четырнадцать федеральных агентов.

А маньяки, конечно же, бессмертны, так?

Прощальных посланий по радио и сотовому телефону – ничего этого не было. Не было и прощальных молитв. Только что они с трудом двигались вперед, а в следующую минуту справа от них закрутилась плотная белая тьма, упав разрушительной стеной и тут же их поглотив.

Доказательство того, что все было именно так: агент, якобы сидевший прямо позади Мрачного Мельника, даже не успел спустить курок. Скорее всего, к тому времени, когда инстинкт предупредил агентов об опасности, их внедорожник уже вертелся между небом и землей.

Природе все равно, что они выполняли свой долг, который мог бы спасти Пруфрок от очередного витка насилия.

Но, конечно, вопрос о том, что́ послужило толчком для столь внезапной лавины, остается по сей день, много месяцев спустя, и четкого ответа на этот вопрос в ближайшее время, скорее всего, не будет: никто из бывших там агентов или водителей снегоуборочных машин не выжил и дать показания не сможет.

Но, как и в случае с происхождением Мрачного Мельника, теорий здесь множество.

В рамках данной статьи я придерживаюсь одной из них: лавина, которая снесла колонну по осыпному склону на восточной стороне шоссе, уложила ее в своего рода отстойник, а потом отправила в долгий путь к ручью Индиан в нижней части дренажного канала, была вызвана либо вибрацией, либо звуком, что, по сути, одно и то же.

Насколько известно, когда громоподобный снег все-таки осел, не было видно никаких автомобилей, света фар, выхлопных труб. Но эта запорошенная поверхность якобы была нарушена в одном, и только в одном месте, будто дверцу автомашины вышибли, как крышку люка.

Так и произошло рождение, вернее, возрождение, главного на сегодняшний день американского маньяка – Мрачного Мельника.

По сообщениям первых прибывших на место катастрофы, следы его шагов говорили об уверенной походке. Это не была походка человека, которого швыряло и мотало в лавине.

Несомненно, следы вели обратно к шоссе.

Именно там Мрачный Мельник лишает жизни свою первую за четыре года жертву, мистер Армитедж, и, хотя на автомобиле погибшего есть видеокамера, как того требуют правила штата, ни Мрачный Мельник, ни его первая жертва там не запечатлены. Знаю, для вашей видеоколлекции этот материал был бы бесценным, но увы.

Нет, из уважения к водителю снегоуборочной машины называть его имя я не буду. Если по этой причине я получу за работу меньше баллов, тогда, как сэр Гавейн из сказаний о короле Артуре, в традициях диккенсовского Сидни Картона, я просто опущу голову и приму удар.

Конечно, самый примитивный поиск в интернете обнаружит и брань в адрес этого водителя, и его обожествление: для кого-то он злодей, для кого-то – герой. Герой для тех, кто поклоняется Мрачному Мельнику, и злодей для тех, кто пострадал в результате его побега.

Я, разумеется, отношусь ко второму лагерю.

Но я вовсе не считаю, что водитель снегоуборочной машины намеренно прервал движение колонны той ночью. Мне кажется, его намерения, как он их видел, были чисты. Как и намерения двух его коллег-снегоуборщиков, которые вызвались сопровождать колонну через перевал на двухосных самосвалах с очистителями на передней части.

Но эти двое погибли вместе с колонной, а наш водитель, который был острием их фаланги, увидел лавину в зеркале заднего вида.

Крайне интересно – и это совпадает с моей теорией о причине схода лавины, – что ни его снегоуборочная машина, ни машины его товарищей, которые сейчас закованы во льду под горой, не были предназначены для работы на шоссе 20.

Они слишком тяжелые, мистер Армитедж.

Если выстрел или лопнувшая от холода ветка могут привести к сползанию горного склона, если одна-единственная сосновая шишка, упавшая с дерева, может превратиться в убийственный ком… то что сказать о двухстах пятидесяти тоннах катящейся и урчащей стали, скребущей гигантскими лезвиями по шероховатому асфальту на безрассудно высокой скорости?

Да, это мое аргументационное эссе, мистер Армитедж, хотя, мне кажется, тут все так очевидно, что аргументы не требуются.

Возможно, лучше закончить не выводом в поддержку моих предпосылок, а попыткой воссоздать трагическую картину: водитель снегоуборочной машины – единственный, кто выжил в этой катастрофе, – изумленно стоит у своего грузовика, может быть, смеется и плачет – просто потому, что ему жутко повезло: он остался в живых.

Он потрясен величием разрушения, его огромными масштабами и тем, как близко от него все произошло. Возможно, от смерти его отделяло лишь несколько футов.

Но почему он стоит? Наверное, смотрит, как одинокая фигура карабкается по осыпному склону, иногда вынужденная вставать на четвереньки, чтобы преодолеть подъем.

Возможно, он готов обнять этого выжившего, потанцевать с ним или с ней на дороге.

Но в итоге – и это факт, а не предположение – его нашли на дороге мертвым и изувеченным, правая рука пробита насквозь, будто большим крюком, а его грузовик угнали. Видимо, он протянул руку, чтобы помочь этому единственному выжившему преодолеть последние футы подъема.

В ту же секунду его силой втянули в пасть этой грандиозной катастрофы – за неосторожный энтузиазм, который он проявил, собираясь совершить добрый поступок.

Так оно бывает, мистер Армитедж, на дороге в Пруфрок, штат Айдахо.

Больше известной как игровая площадка Мрачного Мельника.

Счастливого дня смерти

Долгое время она была в озере.

Раньше она могла видеть под водой только на глубину своей руки, но тогда… тогда это не имело значения.

Было холодно, но «холод» был просто словом, которое она когда-то слышала, но сейчас оно забывалось.

Когда сквозь поверхность мерцало солнце, она двигалась между этими столбиками света, не закрывая глаза, а отключая разум, и могла делать вид, что чувствует яркие отблески извне.

Она вспоминала о лете, но как-то неточно, размыто: время исчезло, дни плавно перетекали из одного в другой, просто оставались позади, превращались в «раньше», «прежде», и ей с улыбкой хотелось окунуться в них, широко распахнув глаза, руки и сердце.

Тогда у нее еще были и глаза, и руки, и сердце.

И она не была одинокой.

По всему озеру Индиан у нее были друзья – от дамбы и вплоть до другого берега.

Первые годы она жила с Сайласом.

Его история была ей близка. Он был из Хендерсон-Голдинга, его семья паковала все, что попадалось под руку, в свой то ли фургон, то ли грузовик, то ли прицеп – этого она точно не помнила. По простой причине: рассказывая ей эту историю своим текучим голосом, отец сворачивал лист бумаги так, чтобы получались острые уголки, и наблюдать за его руками было куда интереснее, чем слушать про фургоны и грузовики. Но говорил он серьезно, чуть наклонив лицо и глядя поверх очков, будто о чем-то предупреждал. И она кивала, внимая ему.

Этот мальчик играл в воде ручья, который впадал в озеро прямо возле их дома. Его семья собиралась уезжать, но уже опаздывала, поэтому все торопились и обвиняли друг друга, хватали все подряд, о чем-то умоляли. А мальчик спрятался от всего этого и играл со своим корабликом, сделанным из страниц какого-то каталога. Он запускал его даже не по воде, потому что кораблик намок бы и развалился, а на пенной накипи возле берега. Он плескал воду кораблику вслед, потом начинал игру сначала, а когда в следующий раз поднял голову, оказалось, что в доме никого нет. Грузовика – или фургона – тоже не было. Семья уехала без него. Не нарочно, просто деревянный табурет, на котором ему велели сидеть и никуда не уходить, приставили к стенке между мебелью и другими вещами, и получился уголок, где ему будет спокойно и удобно.

Семья забрала из дома даже двери, чтобы поставить их в новое жилище, в горах, в новом городке, у которого даже не было названия.

Мальчик оглядел всю эту пустоту, а его кораблик тем временем поплыл, и крутые боковинки впитали в себя воду.

Мальчик побежал за ним, чтобы не уплыл далеко – это был его лучший кораблик, – а когда семья вернулась забрать мальчика где-нибудь у края бурлящей воды, его там не было.

Он просто исчез.

– Он пошел за своим корабликом, – объяснил папа, передавая ей очередной, только что им сделанный кораблик, и это был очень серьезный урок. Пришлось его выслушать, зато она получила новую игрушку.

А мальчик, как оказалось, был вовсе не придуманный.

Она нашла его в нескольких футах от дна озера, он покачивался в иле, держа в руке белый кораблик.

Она назвала его «Сайлас»: ей понравилось это старомодное имя. Она держала его за руку, и вместе они каждый год смотрели вверх, когда обитателей дома престарелых, помнивших прошлое, подвозили на инвалидных колясках к берегу, и они пускали по воде свои бумажные кораблики в дань памяти.

Если бы Сайлас не держал ее руку первые несколько лет, она могла бы все забыть, раствориться во мгле, слиться с озером. Но когда у тебя есть друг, ты видишь себя в его глазах и не исчезаешь.

Сайлас ей сказал, что уплывал на глубину, потому что хотел в последний раз увидеть город.

Она обещала посмотреть на этот город для него и рассказать, что увидела, но когда двинулась в ту сторону, то оказалось… это не так просто. С годами она поняла, в чем дело, но то был первый раз: если долго остаешься на одном месте, ил и всякие обломки, что висят в воде, начинают тебя обволакивать, обтягивать паучьими лапками, словно тоненькими хрупкими, но пушистыми, как мох, волосками. Озеро будто хочет подарить тебе тело, массу, форму, слепить из того, что есть рядом.

Сделав усилие, она могла освободиться из этого кокона, этой мшистой пустышки. Вырваться и наблюдать, как воспоминания тела ослабевают, ускользают, а потом уплывают к поверхности, чтобы там сгнить, превратиться в сгустки тьмы, которая поглощает льющийся сверху солнечный свет.

Сайлас в изумлении наблюдал вместе с ней, и она уверяла его: с ним такое не случится, с ней опасность ему не угрожает.

Врала, конечно, но искренне, а от этого многое зависит, верно?

Она двигалась вниз по склону, вдоль дна озера, которое когда-то было холмом – там стоял город, где Сайлас, по его словам, когда-то жил.

Найти город оказалось несложно: там, внизу, сгрудились самые разные формы – не спутаешь.

Она проплыла вдоль Главной улицы, спряталась на тротуаре от огромной рыбины. Названия она не помнила, но рыба точно была старая, даже древняя, и питалась крошками, которые просачивались с поверхности и собирались в кучки.

Там был магазин. На него навалился салун с прогнившей крышей. У соседнего здания из камня, не боящегося воды, – пожарная машина. Каменная постройка свой цвет сохранила, а на пожарной машине красная краска выцвела. Фары смотрели на нее, как два глаза, и, проплыв мимо, она зачем-то оглянулась. Над машиной вдруг возникла та гигантская рыбина. Рыбьи глаза были не меньше фар пожарной машины, а тело – даже длиннее, но покрытое коркой и какое-то крапчатое. Она не разбиралась в рыбах так, как ее отец, но, если бы пришлось для него эту рыбу описать, от рта до хвоста, он бы улыбнулся, кивнул и угадал, о чем речь… сказал бы, что в здешних краях такие рыбы вообще не водятся, а эта, наверное, проспала под землей несколько веков. Заводь тем временем превратилась в озеро, и сквозь ил просочились влажные завитки.

Для нее гигантская рыбина стала богом в придонном царстве, она питалась гнильем, частички которого добирались сюда с поверхности, где был солнечный свет.

Она один раз хлестнула огромным хвостом, вальяжно и основательно, и уплыла по Главной улице.

А она направилась в другую сторону.

В конце улицы стояла церковь с закрытыми дверьми.

Изнутри доносились громкие голоса, либо кого-то отпевали, либо молились, либо исполняли последний хорал, который мог спасти их от погребения под каменными стенами.

«Не может быть, что Иезекииль жив», – засомневался Сайлас в ответ на ее рассказ.

Она пожала плечами, ведь ничего про Иезекииля она не знала. Но в пении было что-то такое, что заставило ее вслушаться… и слушать. Она могла слушать это пение год или два, а в ее мыслях плавали ил, обломки и наносы, придавая ей форму, из которой она выбиралась, а потом отталкивала к поверхности, чтобы она там превращалась в заросли из гниющей дряни.

Выше по склону озерного дна скопилась проржавевшая, затянутая илом сантехника, елки и даже одна лодка, от которой она не могла оторвать глаз. Из-под воды виднелось только ее гладкое днище. Но лодка была целой.

Она выдумывала для лодки разные истории: как та сюда попала?

Глубже, но не на самом дне, встречались другие люди, все с открытыми глазами и ртами, вскинутыми вверх руками, будто еще падали, а не зависли здесь навеки.

Но она их избегала. Не потому, что они на нее смотрели, – просто один из них ее помнил. Он стал заметно старше, с искореженным лицом, но был все тем же мальчиком, которого она помнила. По его глазам она видела: он тоже ее помнит, даже может назвать по имени, если она подплывет, засмеяться своим особым смехом, – и что тогда делать, она не знала.

А выше, высоко над ними, были животные.

Она гладила их по плечам и шейкам, терла жесткую кожу между их глазами, говорила им: как печально, что с вами такое случилось. Несправедливо. Они не могли дышать в воде. Не могли без солнечного света и своих сородичей. В основном это были собаки. Почему они оказались здесь? как сюда попали? – она не знала. Было одиннадцать оленей, пять лосей – один с рогами, которые под водой выглядели так же, как наверху: ветвистые корни дерева тянутся вверх, поклоняясь луне, готовы обнять этот бледный свет.

Рога невиданной красоты.

А выше по склону – деревья, которые вовсе не деревья, а столбы, когда-то бывшие деревьями. Или нет, колонны. Или все же столбы? Двумя шеренгами они обрамляли берег, а между ними висел темный и чарующий прямоугольник тени. Иногда она к нему приближалась, но тут же как можно быстрее отплывала – почти до самой дамбы, но не дальше: она знала, что от тех вод надо держаться подальше. Для нее они были недосягаемы. В то же время они ее притягивали, возвращали в то «лето». Она знала, что это просто воспоминание, ловушка, но держаться от нее подальше было непросто.

Сайлас это объяснить не мог, лось с ветвистыми рогами – тоже, рыба-божество знала, но не сказала бы, а в песне, что доносилась из церкви, почти не было слов – только журчание, ощущение, молитва.

Ее так и тянуло вниз по склону к шагающей колоннаде, что вела к опасным водам дамбы. Эта игра была самой ее любимой; иногда она приближалась на опасное расстояние к висящим в воде – под животными – людям с открытыми ртами, будто они кого-то зовут.

В один из таких заплывов случилось Нечто. Ил и обломки, как обычно, пытались ее облепить, но в этот раз все было быстрее, хуже, лучше.

Она скрылась в затененной колоннаде, готовая скользнуть во тьму и ринуться к опасным водам дамбы, и тут в окружении ореола из пузырьков над головой прошелестело круглое лезвие.

Лодки не угроза, это она усвоила давным-давно. Ей нравилось, как вращаются белые ореолы; она смотрела на них всякий раз, стоило им появиться.

Но на сей раз ореол впервые поменял цвет – с ослепительно-белого на ярко-красный.

И эта краснота, когда расцвела ей навстречу, была теплой, и ее мысли замедлились. Возникло чувство, какое не возникало… никогда?

Может быть, ощущение лета?

В этой красной массе было что-то плотное. Не лед – мягче, мясистее, – и когда оно ее коснулось, все в ней полыхнуло, будто окатило высокой волной. Это было невыразимо приятное, невероятно горячее Нечто, и впервые за бог знает сколько лет она вдруг оказалась над водой, над озером.

Раскрыв сердце, она ухватила первое, что попалось под руку – это оказалась прямоугольная черная тень с грубым надломом изнутри, – потом повисла, вцепилась, вжалась в себя, и печалило ее только одно: она не попрощалась с Сайласом.

Но он поймет.

Если можешь уйти, то уходишь.

Это невозможно и даже глупо, а значит, придется делать.

Бог с ним, с выпуском 2018 года, собравшим деньги, чтобы поставить отопление на крыше дома престарелых, иначе наледь рухнет оттуда на головы стариков в инвалидных колясках, которых просто выкатили подышать свежим воздухом, а совсем не для того, чтобы что-то острое сверху разрубило их пополам. От них требовалось просто продавать пирожные и попкорн, а усилий это требовало не больше, чем собирать пожертвования, сидя за столом. И всем известно, что Лета Мондрагон уже положила в денежный ящичек некий чек. Или кто-то сделал это за нее, потому что у нее было занятие поважнее – родить ребенка.

Конечно, хорошо, что ни один из долгожителей не будет расчленен острой глыбой льда, потому что, как ни крути, лучше, когда пожилые граждане не состоят из двух половинок, но выпуск 2018 года не особо напрягался, собирая деньги на борьбу со льдом.

А вот выпуск 2021 года – совсем другая история, и след в жизни города он оставит другой.

Пример: если водитель городского снегоочистителя не явится на работу, Главная улица до конца бурана станет непроходимой, отчего пострадают все магазины и конторы, которые зависят от дорожного движения, а для класса 2021 года такое неприемлемо.

Мобильная служба вышла из строя, поэтому Пенни Уэйн, а потом и Бобо Ричардсон стали ходить от одного дома к другому в поисках волонтеров.

Вместе с Пенни и Бобо старшеклассников-добровольцев набралось восемь; еще стольких же не оказалось дома, и их родители в панике спрашивали Пенни, знает ли она, где они могут быть. Остальные были в школе «Хендерсон Хай» новичками, и Пенни с Бобо даже не знали, где эти ребята живут.

Что касается восьмерых, которые проявили готовность, несмотря на ветер и снег, потрудиться на благо Пруфрока, их порыв объяснялся не желанием послужить обществу, а скорее простым отключением интернета. Ведь ни во что не поиграешь, ничего не посмотришь, не напишешь в соцсетях. Разве только фильмы на DVD, оставшиеся у отцов из добрачной жизни, но электричество тоже есть не везде, а вдыхать жизнь в телевизор с помощью генератора еще надо уговорить родителей. Что еще делать? Сидеть дома, отвечая на ленивые расспросы старших насчет планов на будущее и нынешних встреч с представителями другого пола, либо выбраться на зимнюю стужу и кидать лопатой снег, который знай себе падал и падал.

Жажда свободы победила.

Идея заключалась в том, чтобы втиснуть почти половину обязательных общественных работ в один день: каждый час борьбы против стихии с помощью лопаты зачтется за три – по крайней мере, в условиях реальной физической опасности. Тут и переохлаждение, и обморожение, и перенапряжение, и ломота в спине, и мозоли под варежками, и психическая нагрузка из-за отсутствия мобильной связи или Wi-Fi – да мало ли опасностей подстерегает тебя, когда выходишь на битву с «большим оленем», которого мама Бобо, по ее словам, видела через окошко.

В этих общественных работах было еще кое-что, о чем не говорилось: собственная выгода. Если очистить тротуары для пешеходов, то кто-то, остро нуждающийся в лекарствах, добредет до аптеки. Кому-то, допустим, приспичило сделать денежный перевод, и ему помогут в банке, если он откроется. А магазин с постельным бельем? В такой день, возможно, найдется немало желающих прикупить ватное одеяло. А попить кофе в «Дотс»?

Но молодежь кинулась махать лопатами вовсе не у входа в аптеку или другого розничного магазина. Нет, у нее был свой интерес: «Пруфрок Видео».

Все средства, собранные в течение учебного года, за вычетом текущих расходов, должны были пойти на выпускной вечер.

Не важно, что электричества на просмотр DVD может не хватить, а значит, брать фильмы напрокат нет смысла. Главный школьный бизнес-проект все равно состоится и, возможно, завоюет расположение единственного покупателя, который надумает сюда заглянуть и пройти при свете свечей по проходам между полками.

Все подсвечники были высотой в четыре фута, их принесла мама Джейса Родригеса и стратегически расставила по всему магазину. В них мерцали изящные и разные по форме свечи, а случайно затесавшуюся девятифитильковую менору оставили для кассы. Без электричества кассовый ящик не хотел выдвигаться, и оплата проводилась с помощью долговых расписок.

Все это Пенни запечатлела на телефон. Запись обязательно войдет в их отчетную работу – их группа получит оценку независимо от чистой прибыли магазина или покупательского рейтинга. Главную роль сыграет сама бизнес-модель плюс выводы, которые старшеклассники сделают для своего розничного проекта.

Для начала Пенни решила записать на телефон каждого добровольца лично и крупным планом – в укор тем, кто не пришел. Важно также было показать, как чертовски холодно, для чего она попросила волонтеров снять лыжные маски и очки. Убедившись, что ни у кого нет соплей под носом, она велела каждому выкрикнуть какой-нибудь лозунг типа «Все за одного!», «Гордимся Пруфроком!» или «Вперед, хендерсонские ястребы», а сама все снимала на камеру.

У всех до одного борцов с непогодой, на которых она направляла камеру телефона, в ушах были либо наушники-капельки, либо большие головные наушники под капюшонами. Неудивительно: когда скребешь лопатой под свист ветра, не поговоришь и на повышенных тонах. Даже чтобы убрать из-под носа сопли, приходилось пользоваться жестами и мимикой.

Когда работа началась, сугробы возле здания доходили волонтерам до бедер. Через два часа они откидали снег от трех магазинов так, что он был не выше колена, а кое-где в паузах между порывами ветра под ногами даже проглядывал асфальт.

Шестеро все время махали лопатами, один оттаивал у кассы, еще один следил за ходом работ, проверяя, все ли исправно трудятся, не нужно ли кого-то заменить, не потерялся ли кто-нибудь в снежной мгле.

Это приключение. Они – владельцы малого бизнеса. Выживают только сильные, и как минимум они готовы вести свое дело, процветать, общаться с клиентами, идти на жертвы, чтобы работа по оказанию услуг не прерывалась… короче, делать все, на что способен магазин видеопроката в эпоху интернета.

Когда класс прикидывал, каким бизнесом заняться в последний год учебы, Синнамон предложила сделать ставку на «ностальгию».

Но когда Пенни постучалась к Бейкерам, той, разумеется, дома не оказалось. К двери подошли Гал и ее мама в шарфах, толстовках и варежках; они потягивали горячий шоколад, за забором гудел генератор, а под ногами терся кот, словно показывая, как в доме уютно и тепло.

Ни миссис Пэнгборн, ни Гал не смогли сказать, где Синнамон, увы. Такая же история с отцом Эбби Грэндлин, младшим братом Марка Костинса, мамой Вайноны Флеминг, сестрой Гвен Стэплтон, а также миссис Кейтс, хотя та, по крайней мере, плакала, из чего следовало, что Филип навряд ли вжался в стену, чтобы его не увидели, и прислушивается к их разговору.

Поэтому махать лопатой и отгребать снег собралось восемь крепких орешков, набирая баллы за отработанные на общество часы.

Вероятность того, что они вычистят весь тротуар, равна нулю, им это уже ясно, но, по крайней мере, будет отснятый материал: они работают, чтобы бизнес в видеопрокате шел своим чередом. А вот и Дороти пробирается в свою кофейню – значит, скоро им принесут попить что-то горячее и поесть что-то теплое.

Пенни орудует лопатой, готовясь стать проверяющим, после чего в четвертый раз пойдет к кассе, когда за пеленой снега возникает человеческая фигура. Кто-то стоит возле банка, рядом с банкоматом, и Пенни (ее мама обожает смотреть полицейские драмы) тут же думает: этого типа, кто бы он ни был, камера над маленьким раздатчиком денег обязательно снимет для будущего.

Уже приятно.

Хотя… снег валит и перекрывает все поле зрения.

Хотя… объектив камеры почти наверняка замерз; остался только мутный и покрывшийся коркой глазок.

Хотя… она даже не знает, работает ли банкомат, раз в городе, по сути, нет электричества.

– Эй, привет! – говорит Пенни и отбрасывает снег с лопаты себе за спину.

Фигура стоит без движения.

Пенни смотрит на одноклассников: кто-то еще это видит? Но до ближайшего «чистильщика» футов пятнадцать. Пенни поднимает очки на лоб, чтобы приглядеться, но фигура уже исчезла. Будто ее и не было.

«Наверное, это Тоби, – думает она. – Он футболист, примерно такого роста, оделся по погоде, вот одежда на нем и топорщится».

Но почему он там стоит, будто огородное пугало?

– Иди сюда, поможешь! – зовет Пенни и делает приглашающий жест рукой: звуки ее голоса все равно уносит ветер.

Снег снова вихрится, будто дает ей возможность разглядеть фигуру получше.

Кто-то смотрит на нее. На них всех.

– Тоби? – тихо, почти совсем не слышно спрашивает она, смутившись.

Или это… Дженсен? Но откуда он узнал? Наверное, примчался, как гончая, к Вайноне или Гвен, узнал от того, кто открыл ему дверь, про импровизированную уличную тусовку и… Да, точно Дженсен. Всегда там, где собираются девчонки.

Но он не такой высокий.

Это и не Филип. Филип Кейтс не будет топать по сугробам, когда можно похвастаться новым снегоходом.

Пенни хищно усмехается, думая о нем. Если он заедет на бордюр и забрызгает снегом очищенный ею асфальт, тогда… она точно надерет ему задницу.

Между тем фигура снова исчезла в белом вихре.

Но перед тем как она растворилась в белизне, Пенни, кажется, увидела копну темных волос почти до плеч.

Ей также показалось, будто ее просвечивают рентгеном.

– Ну и хрен с ним, – говорит Пенни и водружает лыжные очки на место. Не будет она морозить ресницы ради Тоби и его выкрутасов. Ему всегда надо появиться с шиком, он всегда ждет, что болельщики подскочат с мест, когда он выбегает на площадку или куда-то еще.

Хотя смотреть, как он бегает в шортах, ей нравится…

Пенни намеренно поворачивается спиной, чтобы вздрогнуть, когда он подойдет ближе, и, может быть, упасть в его объятия, он подхватит ее своими большими руками. В истории человечества и не такое случалось, верно же?

Пенни хмыкает про себя, снова загоняет желтую лопату в белый сугроб, думает, что можно найти способ попроще, и тут – опля – на ее предплечье ложится рука.

Она оборачивается, на всякий случай чуть взвизгнув, и…

– Синнамон?!

Они буквально сталкиваются лицом к лицу.

– Живо в магазин! – командует Синнамон, вся взъерошенная из-за… из-за чего? Ей холодно? Это же Айдахо, милая. Перестань.

Пенни с ухмылкой отступает, смотрит вдоль улицы… Кроме нее и Синнамон никого нет.

– Я их уже загнала! – объясняет Синнамон, встряхивая Пенни, чтобы до той дошло.

– Это ты там?.. – Пенни смотрит на Главную улицу, откуда, как она думала, к ней хотел в шутку подкрасться Тоби.

Нет, это точно была не Синнамон.

Пенни смотрит в другую сторону: возле магазина видеопроката под углом стоит… грузовик, на котором приехала Синнамон? Но это же грузовик помощника шерифа Томпкинса? Парковочные огни включены, «дворники» изо всех сил борются со снегом.

– А что… – начинает было Пенни, но Синнамон просто тянет ее за собой.

– Брось! – Синнамон имеет в виду лопату у нее в руках, и Пенни делает как велено.

Она волочится за Синнамон, словно тряпичная кукла.

– Где ты была? – удается спросить ей. – Мы заходили к тебе…

– Старалась концы не отдать, – отвечает Синнамон, открывает дверь видеопроката и заталкивает Пенни перед собой.

– Что за шутки? – спрашивает Пенни.

Остальные семь совладельцев видеопроката оттаивают в конце первого прохода, возле полки с новыми фильмами – для привлечения покупателей. Коробки с дисками блю-рей стоят на уровне глаз, а отдельно завернутые сладости – на детской полке ниже.

– Так в чем дело? – спрашивает Пенни, снова выступая от имени всей группы.

– В городе убийца, – говорит Синнамон, стоя в открытой двери. Ее безупречно блондинистые волосы каскадом ниспадают из-под капюшона, будто в рекламе лыжного курорта.

– Убийца? – переспрашивает Пенни, глядя сквозь окно витрины, хотя увидеть что-то через него сейчас нельзя.

– Я видела… Тоби и Гвен, – говорит Синнамон. – И… – она начинает плакать, но старается сдержаться. – И еще Марка с Кристен.

– Они умерли? – спрашивает Джейс, и его голос против воли срывается на фальцет.

Синнамон быстро кивает. Ей легче кивать, чем проговаривать эти ужасные новости.

– Еще одна резня? – слабым голосом спрашивает Бобо.

Синнамон не хочет отвечать, но ее глаза говорят «да».

– А что ты? – спрашивает Пенни.

Синнамон бросает взгляд на улицу у себя за спиной, потом оглядывает все лица, на которых застыл тот же самый вопрос.

– Мне нельзя здесь оставаться, – говорит она наконец. – Он… Ему нужна я. Значит, из-за меня в опасности и вы.

– Почему ему нужна именно ты? – спрашивает Ти-Джей. Очевидный вопрос.

– Потому что я от него убежала, – говорит Синнамон, разведя руками: в смысле, ей деваться некуда. – Наверное, я – дело, которое он не довел до конца.

– Куда ты пойдешь? – спрашивает Пенни, подходит к Синнамон и берет ее пальцы в свои.

– Я не… не знаю… Оставайтесь здесь, – говорит она и пятится на улицу, дверь за ней хлопает, и над дверью дребезжит колокольчик.

Пенни делает шаг вперед и запирает дверь на засов.

«Как раз тогда, когда вы подумали, что можно безопасно вернуться в воду», – говорит себе Клод Армитедж, тайно улыбаясь. Или еще вот: «В космосе никто не услышит твоего крика».

«Ночь, когда Он вернулся»?

Если верить Джейд, на этот раз убийца не мертвая девочка, а большой живой мужчина.

Значит, «Бойтесь. Сильно бойтесь».

Нет, нет: «Иногда лучше оставаться мертвым». И, конечно, никуда без «Техасской резни бензопилой»: «Кто выживет и что от них останется?»

Наконец-то все происходит взаправду, и он – в центре событий!

Это не только кино, не только кино.

Но нельзя показать Джейд, как он старается скрыть усмешку.

Лета Мондрагон, пожалуй, могла бы разделить радость, которую он пытается подавить. Клод тащит ее с минуты, когда они выбрались на берег, но она то и дело отключается, дергается в конвульсиях у него на руках. Какое-то странное чувство. «Человек – это самое теплое место», – говорит он себе, представляя, что Нечто находится в ней, хватает изнутри ее грудную клетку, взламывает ребра и готовится к первому приему пищи.

На такое он не смел даже надеяться.

А Лонни – там, на льду?

Как можно до такой степени кого-то перекрутить? Из заики Лонни превратился… в человеческий гордиев узел. Первым желанием Клода было сделать снимок для своей коллекции, потом еще один под другим углом, а то и сделать с Лонни селфи в маске Девочки на велосипеде, поднять косу, будто это его рук дело, потом без маски, но… надо соблюдать приличия. Он должен быть опечален, скорбеть, его губы должны дрожать из сочувствия к утраченным жизням, а глаза – моргать в непритворном ужасе.

Но у него столько вопросов к Джейд!

Они подзаголовками крутятся в голове, грозясь с каждым шагом вырваться изо рта через усмешку. Все они ей известны, как и их производные. И она может в конце концов раз и навсегда раскрыть тайну: кто вступил в схватку со Стейси Грейвс во время «Бойни в День независимости» – она или Лета Мондрагон?

Если Джейд, тогда… почему тельце Стейси Грейвс не всплыло на поверхность вместе с остальными телами? Летом, получив в Бойсе сертификат об окончании курсов подводного плавания, Клод тайком надел свой водонепроницаемый костюм и около пирса нырнул под воду, чтобы найти на дне озера какие-то улики, бороздя лучом подводного фонаря ил и отложения. Ему попадались телефоны, пустые пивные бутылки, сцепленные удилища и поколения прогнивших папок-скоросшивателей, ржавое колесо какого-то давно отслужившего свой срок грузовика… А вот костей не было. Ни пропавшего отца Джейд, ни девочки, которая будто бы умерла сто лет назад. Никаких вырванных в ту ночь челюстей, которые он точно думал найти.

Сейчас ржавое колесо находится на почетном месте в его кабинете, вместе с бутылками из-под пива. Из двух этих бутылок он даже выпил, не вымыв их заранее.

Клоду попался документальный фильм про рыбалку с помощью магнита. Обычно так рыбачат с мостов, но что ему мешает ночью тихонько отплыть от пирса на лодке, нарезая плавные круги с помощью GPS? Кости магнитом не выудишь, это понятно, но какие-то находки возможны. Набор для такой рыбалки он уже заказал. Это просто большой неодимовый магнит с тросом и соединяющий их карабин. Чем проще, тем лучше, разве нет?

Все лучшие слэшеры – сама простота.

Чем плох этот: убийца, как из фильма Роба Зомби, сбегает из-под стражи, заходит в небольшой городок, вовсю потрошит школьников, но находится отважная девушка, которая в конце концов прерывает вакханалию. Все происходит в течение суток или полутора; при этом на город обрушился снежный буран, шерифа нет, телефоны не работают, электричество едва дышит.

Каков сценарий! Что может быть лучше?

И он идет по страницам этого сценария с Джейд, с ума сойти, Дэниэлс.

Если следовать ее правилам, Лонни – это прелюдия к третьему циклу трупов, так? То есть большой банкет уже начался либо вот-вот начнется.

План Клода – превратиться в Гейл Уэзерс из «Крика» и поснимать скрытой камерой, как у Кенни. Только у него камера будет в нагрудном кармане куртки, чтобы объектив выглядывал наружу. Надо только улучить минуту и побыть одному, стереть все с телефона, освободить место для того, что он сумеет запечатлеть.

Только куда Джейд их ведет? На почту, в библиотеку? Нет, в полицейский участок, к шерифу. Ага. Вряд ли банкет разворачивается там. Школьникам там делать нечего, а замашки слэшера Джейд известны лучше, чем кому-либо.

Клод замедляет шаг, Джейд оборачивается, в неподвижных глазах ни тени улыбки. Наверное, думает, что этого поклонника слэшеров тормозит Лета. И берет у него лыжи, которые он тащит за собой, прихватив их нейлоновым тросом из своего рюкзака.

Подобно дровосеку, она закидывает лыжи на плечо и топает дальше, расталкивая снег своими насквозь вымокшими и промерзшими ботинками. Клод хочет выйти вперед и прокладывать дорогу: все-таки у него лыжные ботинки – не самый лучший вариант для похода, но и не самый плохой, – однако немного сбивает с ритма отяжелевшая Лета.

Клод смотрит на ее разбитое лицо, оставляя без внимания ее вздымающуюся грудь. Не потому, что Лета чернокожая – он за равные возможности для всех, – просто по возрасту на девушку из слэшера она уже не тянет.

Старшеклассницы – вот где самая клубничка, верно?

Когда он спросил, из-за кого весь сыр-бор в этот раз, Джейд назвала Синнамон.

Технически она по возрасту не проходит, но, в принципе, выбор неплохой. Правда, его задачу это усложняет, но… нынешние убийцы важнее старой неприязни, так?

Но что сделала Синнамон, чтобы до такой степени «завести» Мрачного Мельника? Блуждающий из штата в штат маньяк, получивший повышение до уровня слэшера, никак не мог видеть Синнамон в кабинете Клода: как она сдвигает на глаза ковбойскую шляпу, будто Джессика Альба из «Города грехов», а потом из воображаемых револьверов расстреливает стену с висящими на ней масками. Он мог бы счесть это неуважительным? Ее бездумные действия, когда не было объекта ни для шуток, ни для преступления – что, если они насытили Синнамон радиацией, на которую клюют слэшеры?

На последних девушках, когда они вступают в кровавый бой за справедливость, обычно надето больше, чем бюстгальтер и ковбойская шляпа, но… сейчас двадцать первый век. А когда этот рубеж останется позади? Неужели мотивация на такие подвиги продержится еще восемьдесят один год?

Клод на это надеется.

А потом – вторая звезда справа, будет светить до самого утра, вплоть до 2455 года, года «Джейсона Х».

Как пить дать.

И то, что снимет Клод про этот цикл слэшера, сыграет свою роль. А все потому, что он вышел на лед, играя в «Занавес». Потому, что ему попалась на глаза реклама, и он сделал вид, что жаждет преподавать историю штата Айдахо в школе.

Клод знает: шериф думает, будто он пишет книгу о «Бойне в День независимости», но его планы гораздо шире. Все собираемые им сведения предназначены для частной коллекции, которая в один прекрасный день станет музеем. В первой комнате будет видеопрокат, но потом ты проходишь через плотный и темный занавес – и попадаешь в хранилище памятных вещей и реквизита. Под стеклом хранятся висевшие в фойе кинотеатров фотографии и кинопленка – то есть ты попадаешь в самый что ни на есть дворец кино. А следующая комната, что вполне логично, содержит оригиналы и подлинники для показов на экране: отрывки из видео, которое Клод вот-вот снимет в эти холодные пруфрокские сумерки… Он создаст новый центр слэшерского царства, каким когда-то были Хэддонфилд из «Хэллоуина» и Хрустальное озеро из «Пятницы, тринадцатого» и каким по сей день остается Спрингвуд – город, где находится улица Вязов.

Нет, шериф Аллен, это больше, чем книга, спасибо. Вы видели телевизионную рекламу «Попкорна», сэр? До ужасов «Хэллоуина». До страха «Пятницы, тринадцатого». До зловещего «Кошмара на улице Вязов».

Так вот, за ними следует ваш городок в горах.

Доказательство? Вот же кровь, на куртке Клода.

И ее будет еще больше.

А раз он – сторонний наблюдатель, летописец слэшера, его преданный поклонник, муха на стене, которая жадными глазами наблюдает за событиями, у него иммунитет: ему не отрубят голову, не выпотрошат, не исковеркают… как Лонни.

Это полный блеск.

– Вы нормально? – спрашивает Джейд, потому что он снова замедлил ход.

– Нормально. – Конечно, Клод не скажет ей, что тормозит не из-за усталости. Просто он ушел в свои мысли. Бродит по своему будущему музею. Хочет насладиться каждым шагом по этой немыслимой тропе, на которую при удаче встанет.

Ему не хватает материала с Мрачным Мельником, отснятого до сегодняшнего дня. После суда над ним и до блистательного появления здесь. Ведь, как учил Карпентер еще в 1978 году, до начала резни надо о себе как следует заявить. Накачать мышцы угрозой и трепетным ужасом, а уже потом пустить их в ход.

Что-нибудь подвернется. Так бывает всегда. Особенно когда ты до такой степени везуч.

– Почти на месте, – выкрикивает Джейд, отпихивает лыжи и наконец просто втыкает их крест-накрест в снег. В нескольких ярдах от входа в участок.

Но когда она подходит к двери, чтобы открыть ее… двери нет?

В проеме только намертво замерзший пластик.

– «Раз-два, отлетела голова», – с придыханием вспоминает Клод считалочку, как ему кажется, вполне уместную, а у него на руках с трудом дышит Лета. Она стонет, извивается, хочет высвободиться из его объятий.

Клод меняет позу, прочнее упирается в землю, чуть поднимает Лету, а по другую сторону дымчатого пластика уже появился помощник шерифа: он показывает, что надо обойти здание. Троица поворачивает за угол, и помощник, распахнув боковую дверь, выбегает навстречу и забирает Лету у Клода. Хочет что-то сказать, но слова не складываются.

– С ней все будет хорошо, – говорит Клод.

– Вы же… вы учитель истории, а не врач! – бросает помощник шерифа.

– Я в этом слегка разбираюсь. – Клод пожимает плечами, потом держит дверь, чтобы помощник шерифа пронес внутрь свою высокую жену. Дальше заходит Джейд, а уже за ней Клод, и от него не ускользает долгий взгляд, каким она окидывает школьного уборщика Фарму, сидящего на узкой скамье в камере.

– Он ве-ернулся, – пропевает он Джейд, будто поддразнивает.

– Он здесь никогда не был, – бросает ему Джейд, не сбавляя шаг.

– Ты знаешь, про кого я, – говорит Фарма с довольной ухмылкой, потом стреляет глазами на дверь, в которую они только что вошли, и Клод вынужден обернуться: уж не появилась ли в проеме большая фигура? Появилась.

Клод спотыкается и чуть не падает на Джейд. Неожиданно он чувствует себя, будто Шэгги из «Скуби-Ду», который едва не упал на Велму.

Джейд с раздражением оборачивается – никакая она не Велма – и объявляет для всех:

– Синнамон.

– Просто Синн, если нетрудно. – Синнамон входит в здание, закрывает за собой тяжелую дверь и переводит дыхание. Топать по сугробам – дело непростое.

Взглядом-лазером она окидывает «мистера Армитеджа», но ничего не говорит.

– Что ты здесь делаешь? – уже спрашивает, даже требует Джейд без капли сомнений в голосе.

– Хочу объяснить кое-какую хрень, – отвечает Синнамон, вскидывая голову в сторону Фармы, будто его присутствие здесь неуместно, либо она дает понять, что не узнает его. В знак приветствия тот поднимает подбородок, но ответной реакции нет.

Перевод: ее внимания он недостоин.

Клод отступает в сторону, давая Синнамон все необходимое пространство. Она свободно проходит мимо, даже не задевая его своей дутой курткой, и они напоминают фигурки Пухлого зефирного человечка и Мистера Мишлена.

Фарма только ухмыляется.

– Что смешного? – спрашивает Джейд.

– Долго тебя не было, подружка, – отвечает ей Фарма.

Пару секунд она смотрит на него, потом переключается на Синнамон.

Может, это и есть вечеринка, допускает такую мысль Клод. Они еще не добрались до передней части здания. Это могут быть большие танцы в конце «Выпускного» или… нет, нет, лучше дискотека в «Джейсон штурмует Манхэттен», но только не безлюдный зал специально для медленного убийства, а переполненный танцпол, где зажигает Джейми Ли Кертис.

Именно ее движения из «Идеально» с Траволтой дали начало настоящему золотому веку.

Есть дни, в которые постоянно происходит что-то новое, верно?

– Мистер Бриджер, – приветствует Клод Фарму, проходя мимо.

– Учитель, – отвечает тот, и они внимательно смотрят друг на друга. Чуть дольше, чем требуется. Но Клод – замыкающий, и никто их переглядывания не видит.

«Они зде-есь», – говорит Клод про себя, имея в виду всех пятерых. Он от них немного отстает: в конце концов, его музыка и видео сами собой с карты памяти не сотрутся.

Скамейку Мелани нельзя забросить – ни сейчас, ни в будущем, пока он способен до нее добрести… Но это дерьмо падает на землю таким густым слоем, что придется подряжать помощника шерифа: пусть тот чистит его самого, пока он чистит скамейку… Так что лучше завтра. Глядишь, буран утихнет, с неба прольется свет, и старик сможет выйти из дома и исполнить то, что положено.

Снова оказаться в участке приятно. Он всегда говорил Труди: его дом там, где она. Но участок – его второй дом. Правда, без Мэгги он напоминает хлев: вместо входной двери – лист пластика, но каждому шерифу свое. Или, если говорить о дне сегодняшнем, каждому помощнику шерифа свое.

Он обязательно поговорит с Рексом Алленом – на следующей неделе.

Во времена Харди, если бы пришел Дон Чемберс, у которого на рубашках до сих пор остались дыры от полицейского значка, и заявил, что какие-то дурные детишки резвятся в снегу на Главной улице, Харди живо взял бы себя за загривок, кинулся туда и разогнал этих недозрелых по домам. А пацан Томпкинс… просто стыдоба. Не может, видите ли, оставить дочку, которой тут ничто не угрожает. Взял и передал ключи от своего грузовичка этой близняшке-блондинке – по сути, перепоручил ей спасать своих одноклассников.

А если она не вернется, Томпкинсу все равно придется ехать. Считай, одного транспортного средства лишился.

Что до Харди, ему придется задержаться здесь до утра. Может быть, Лонни починит гусеницы на ратраке и развезет всех по домам. Впрочем, бывший шериф всерьез на это не рассчитывает.

Да и провести ночь в участке – это совсем не плохо.

Сейчас у него на коленях сидит девочка, тянет его чудо-ушанку. Плотный и мягкий мех между пальцами вызывает у нее улыбку, и пока ее отец ушел к камерам, Харди рассказывает девочке про соболя, что-то выдумывает, как раньше, когда рассказывал Мелани, мол, соболи – это просто домашние кошки, но люди их оставили, когда перебрались в города, и тем пришлось учиться жить в лесах, в снегах, но ноги у них были короткие, мех не густой, поэтому мех они нарастили, а вместо ног удлинили тело, и оно стало таким, как у горностая, чтобы передвигаться по снегу, будто змея, делать в нем тоннели и метаться под водой, как ондатры. При этом они любят скакать по деревьям, все выше и выше, и ждут, когда их сородичи вернутся домой. Они даже не представляют, какой сюрприз их ждет, ведь сородичи изменились до неузнаваемости. Вот будет шутка – всем шуткам шутка.

Девочка стащила с Харди шапку размером почти с нее.

Ему приходится моргать, чтобы отогнать от глаз слезы.

Точно так же на его коленях сидела Мелани, когда он делал для нее бумажный кораблик.

Завтра он ей расскажет.

Когда будет чистить ее скамейку.

Может, летом он возьмет туда эту малышку, усадит на скамейку, чтобы ей была видна та сторона озера, и она покажет на другой берег, будто старик, проживший здесь всю жизнь, его ни разу не видел.

И что?

Ее глазами он тот берег и правда не видел. Над ее плечом – не видел.

Харди качает головой: нет, говорить на следующей неделе с Рексом Алленом насчет его нового помощника он не будет.

Пусть работает.

Какого черта.

Он бы такую малышку здесь тоже не оставил.

– Возьми себе, – говорит он про свою ушанку, которую получил при выходе на пенсию, но девочка и сама не хочет с этой шапкой расставаться.

Когда дверь, ведущая к камерам, распахивается, девочка прижимается к его груди, чтобы он мог ее защитить.

Харди обхватывает ее ручищей и чуть разворачивает в сторону, подальше от двери: мало ли кто там появится…

Но это мальчишка, помощник шерифа. И он несет свою жену. Видна кровь.

«Потому что это Пруфрок», – говорит себе Харди.

Он держит Эдриен так, чтобы та не видела маму в таком состоянии. Следом идет Дженнифер, за ней одна из сестер Бейкер, которая сгоняла одноклассников в безопасное место, а в конце… школьный учитель истории?

– Ну что? – спрашивает Харди, обращаясь ко всем сразу.

– Где аптечка первой помощи? – отвечает вопросом на вопрос Томпкинс.

Харди глазами велит Дженнифер взять девочку, а сам на ходунках идет через комнату к бачку с водой. Аптечка рядом на стене, где была всегда. Вместо того чтобы открыть дверцу, Харди срывает аптечку со стены, швыряет ее через всю комнату учителю истории; тот ее ловит и через стойку передает Томпкинсу.

Он положил жену прямо на стол Мэг, смахнув на пол все, что там лежало. Лета хочет оттолкнуть его руки, но движется так, будто пребывает в тумане, в другом измерении.

– Кто это с ней сделал? – спрашивает Томпкинс, не глядя на Дженнифер и учителя, и по его тону Харди чувствует: вот он, тот самый момент, когда мальчишка превращается во взрослого мужчину. Мужчину, который отправляет закон.

– Дженнифер? – обращается к ней Харди через комнату, потому что та просто стоит и молчит.

Она вскидывает на него глаза.

– Я Джейд, шериф.

– Джейд, – повторяет близняшка Бейкер, словно пробуя слово на язык.

Учитель истории молчит, просто сует телефон в нагрудный карман куртки, и это выглядит довольно глупо, потому что телефон торчит и легко может потеряться.

– Ты знаешь кто, – говорит Джейд Томпкинсу.

– Мрачный Мельник? – спрашивает близняшка Бейкер, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Мы были в Терра-Нове, – отвечает Джейд. – Он тоже.

– И вы?.. – спрашивает Томпкинс.

– Обрушили на него дом.

– Дом? – спрашивает учитель истории.

– Не важно, – говорит Дженнифер. – Он уже здесь. Мы видели… Лонни.

– У пирса, – вставляет учитель истории. В его голосе слышно… возбуждение? – Он был весь… – Он пытается показать… Что именно? Исковеркан? Убит?

– Всем тихо, – бурчит Харди. – Первым делом она…

Он имеет в виду Лету Мондрагон.

– Я, – говорит учитель, идет к Лете и ждет разрешения Томпкинса.

– Вы умеете?.. – спрашивает Джейд.

– Моя мама – медсестра, – объясняет тот.

– Мама – это еще не вы, – возражает близняшка Бейкер.

– Другие кандидатуры есть? – Учитель оглядывает окружающих, но никто не отзывается.

– Давайте, – разрешает Томпкинс и отходит в сторону.

Притом, что близняшка Бейкер пускает ему в спину кинжальные взгляды, Армитедж с помощью аптечки оказывает Лете Мондрагон первую помощь: обрабатывает плечо. Потом бинтом пытается подвязать челюсть. Всякий раз, когда ткань касается кожи, Лета стонет, хнычет и извивается. Джейд возвращает девочку Харди и склоняется над подругой, убирает с глаз ее короткие волосы, стараясь не касаться лица. Томпкинс держит жену за руку, пытаясь, как хорошо известно Харди, перенести часть боли на себя.

Вдовцам этот маневр хорошо известен.

Харди усаживает девочку на колено.

– Она принимает какие-то лекарства? – спрашивает Армитедж, нарочито четко произнося слова, чтобы не повышать голос.

Помощник шерифа Томпкинс выуживает из кармана Леты мятую пластинку с таблетками.

– Как мы ей это дадим? – спрашивает он.

Хороший вопрос: челюсть Леты накрепко завязана бинтом.

– Вот. – Джейд выуживает стальную трубочку и кладет на стол. – Она принимает их по расписанию?

Томпкинс кивает.

– Ну что ж, – говорит Джейд и закругленной частью трубочки давит две таблетки в порошок, разбивает над ним две капсулы, похожие на продолговатые яйца, потом ищет… колпачок от шариковой ручки.

Полученную смесь она смахивает со стола на листок почтовой бумаги, делает из бумаги воронку, высыпает зернышки в колпачок, который заранее продувает.

– Разве эти капсулы надо давать не по времени? – слабым голосом спрашивает Армитедж.

– Да, сейчас как раз время, – уверяет его Джейд.

Она чуть раздвигает окровавленные губы Леты, вводит между них смесь и говорит:

– Давай, глотай.

Лета делает болезненный глоток. Томпкинс благодарно кивает Джейд, потом делает шаг к жене.

– Пусть подойдет, – говорит он Харди. Тот колеблется, но понимает: если мама этой девочки сейчас отключится, прощаться будет не с кем.

Эдриен вместе с Харди идет через комнату, держась ручкой за ходунки. Она понимает, что маме плохо, поэтому семенит по полу мелкими шажками. Папа подсаживает ее на стол, и она мягко, будто перышко упало, кладет голову на мамину грудь. Харди сжимает губы, переводит взгляд на полупрозрачную пластиковую дверь.

– Что дальше? – спрашивает Армитедж, переводя взгляд с Джейд на Томпкинса.

– Я тоже здесь, – напоминает близняшка Бейкер.

– Ты кто? – спрашивает Харди.

– Синнамон.

– Синн, – поправляет Армитедж, отводя взгляд в сторону.

– Я всех завела в магазин.

– Всех? – не понимает Джейд.

– Старшеклассников… Не важно.

– В магазин? – переспрашивает Джейд.

– Тоже не важно.

Синн садится на высокую стойку, которую сразу видишь при входе. Это Мэг придумала еще лет десять назад: получилась своего рода стенка, где посетители останавливаются и ждут, когда она ими займется.

Харди заводит ходунки за спину, теперь на них можно опереться. Хоть какое-то преимущество.

– Но главный вопрос так и не решен, – замечает Армитедж. – Не будем же мы просто сидеть здесь и ждать.

– Вы правы, – с неохотой соглашается помощник шерифа Томпкинс. – Мне нужен… Док Уилсон, наверное, еще в школе?

– Он нужен тебе для нее, – говорит Джейд, понимая, к чему он клонит.

– Грузовик в порядке? – спрашивает он у Синн, и та морщит губы, заранее извиняясь. – Что? – уточняет он, и все чувствуют: он уже знает, что ответ ему не понравится.

– Завяз в снегу, – поясняет Синн. – Извините.

– Цепи надо было надеть, – говорит всем Харди.

Томпкинс кивает: сам знаю.

Надевать на колеса цепи, когда снегу по колено, – дело непростое.

– Могу прогуляться пешком, – говорит Томпкинс.

– Я пойду, – распоряжается Джейд. – Оставайся с ней.

– И я с тобой, – предлагает Армитедж.

– Меня тут что, нет? – спрашивает оскорбленная Синн.

– Ему нужна ты, – поясняет Джейд. – Поэтому тебя мы посадим в другую камеру. Самое надежное место.

– Не такое уж и надежное, – возражает помощник шерифа Томпкинс. – Кто-то уже пытался добраться до Фармы. Не видели, кто это был, мистер Харди?

– Шериф Харди, – поправляет Джейд.

– Он прав, – говорит Харди. – Что я должен был видеть, сынок?

– Кто-то хотел сбоку протаранить участок грузовиком.

– Никакого грузовика не было, – возражает Харди. – Следы от грузовика так быстро не исчезли бы.

– Он бы все равно застрял, – замечает Синн.

Она права: с той стороны здания длинный, поросший травой склон – ни асфальта, ни бетона, шинам не за что зацепиться.

– Ратрак? – спрашивает Джейд.

– Он разобран, – говорит ей Харди.

– Так ему нужна именно она? – спрашивает Томпкинс у Джейд, имея в виду Синн.

– Я могу пойти, – говорит Синн, легко соскальзывая вниз.

– Чушь, – говорит Харди. – Все оружие здесь.

– Пушки тут не помогут, – бормочет Джейд.

– Она права. – Армитедж пожимает плечами.

– И что из этого следует? – обращается Томпкинс к ним обоим.

– Если буду все время двигаться, – предлагает Синн, – тогда все остальные… ему на пути не встретятся.

– Она дело говорит, – объясняет Джейд всем. – Этот номер… уже пробовали?

– Какой? – спрашивает Армитедж.

– Последняя девушка все время в движении, – объясняет Джейд. – Обычно ее загоняют в какой-нибудь бункер, а ему так только проще. Она становится девицей в башне.

– Девицей, – повторяет Армитедж с понимающей улыбкой.

– Ему? – вопрошает Харди.

– Дракону, слэшеру, – поясняет Армитедж, явно готовый пуститься в объяснения. – Например, в «Убийствах в Черри-Фоллс»…

– И чем там кончилось? – тут же обрывает его Джейд. – Вы же знаете, что случится, если мы будем ее – Синн – передавать по городу, как эстафетную палочку? Тогда он начнет убивать всех остальных, и есть только один способ его остановить: она должна выйти против него. – Она обращается к Синн: – Ты готова? Выйти против него?

Синн согласно кивает головой: готова.

– Она тоже. – Джейд указывает на Лету.

– Ты тоже, – говорит Томпкинс Джейд.

Она только поводит плечами: в этой истории она не главная.

Эдриен сидит и внимательно слушает, переводит взгляд с одного говорящего на другого, надеясь услышать знакомое слово.

Синн подходит к ней и по-матерински сажает к себе на бедро.

– И что дальше? – обращается Томпкинс к Джейд.

– Док Уилсон, – говорит Джейд. – Какого-то глобального плана нет, стратегии выживания тоже. Чтобы с гарантией. Он где-то ее найдет – это про Синн, – а дальше… не знаю. Может, мы сумеем ей помочь, может, нет. Извини, Синнамон.

– Просто Синн.

Эдриен играет со шнурками капюшона Синнамон.

– Но если она здесь, – говорит Харди то, что и так понятно, – мы сможем ей помочь, так?

– Нет, если пойдем за доктором, – возражает Джейд. – Так оно всегда и бывает.

– Давайте разделимся, – предлагает Армитедж, развивая мысль Джейд.

– По идее, этого делать не надо, – говорит Джейд. – Но, похоже, разделиться – сейчас самое разумное.

– Туда и обратно – это долго? – спрашивает Харди.

– В такую погоду? – откликается Томпкинс. – Сорок пять минут. Час. Это если док Уилсон еще в школе. Придется его на какие-то салазки посадить, даже не знаю. Он…

Томпкинс умолкает.

– Старый, – договаривает за него Харди. – Что тут стесняться. Я знаю, сколько мне лет. Но нажать на курок еще могу. Поместите меня в угол, я буду стоять на страже.

– Сидеть на страже, – поправляет Армитедж.

– Защитить ее сумею, – отвечает ему Харди, показывая в сторону Леты. И Эдриен.

– Спасибо, – говорит Джейд.

Харди кивает ей, а сам не сводит глаз с Томпкинса, ожидая его решения.

Наконец Томпкинс, презирая себя за это, согласно опускает голову.

Но Джейд права: другого выхода просто нет.

– Не должно было до такого дойти, – вдруг говорит Синн, вытирая крошку из уголка рта Эдриен.

Потом поднимает голову; все взгляды направлены на нее.

Ей неловко оказаться в центре внимания, она будто сожалеет, что сказала это вслух.

– В каком смысле? – спрашивает Джейд, стараясь говорить ровно и спокойно.

– Просто… – начинает Синн, но под сверлящим взглядом Джейд умолкает. – Ладно, ладно.

Она пересаживает Эдриен на другое бедро, но девочка не отпускает шнурок, и капюшон вот-вот закроется. Синн мягко забирает шнурок из пальчиков Эдриен и пожимает плечами, мол, пустяки.

– Она же не виновата, так? В смысле, по закону. Ведь ничего типа не было. Просто… она мне рассказывала, но это все выдумки, не по-настоящему.

– Ты про сестру, – вставляет Джейд.

– Джинджер, – поясняет Томпкинс.

Глаза Синн блестят влагой.

– Мне даже не стоило…

– Но придется, – говорит Джейд.

– А я тебя помню, – обращается к ней Синн. – Ты была в тот вечер на яхте. И выходила из туалета.

– Что? – спрашивает Томпкинс.

– Не важно, – говорит Джейд, не отводя взгляда от Синн.

– Важно. – Синн чуть шмыгает носом, но стоит на своем. – В ту ночь погибли почти все наши родители. Кроме миссис Пэнгборн и Ланы.

– Ланы Синглтон, – уточняет Харди.

Он лежал в хирургическом отделении, но читал в отчете, как Рекс Аллен вытащил Лану и ее сына из какого-то шкафчика на яхте, где хранилось все необходимое для подводного плавания. Когда он открыл дверку, на него покатились уложенные там баллоны, а потом с криком, держа в руках ружье для подводной охоты, вылезла маленькая Лана Синглтон, готовая защищать Лемми.

Где они сейчас?

Будем надеяться, уехали. Подальше от Айдахо.

У Рекса Аллена, наверное, до сих пор остался шрам на плече, но, если шрамы, которые ты получаешь на работе, остаются только на поверхности кожи, можно считать себя счастливчиком.

– Я что хочу сказать, – продолжает Синн. – Джинджер – она… она…

– Она с тобой разговаривает? – спрашивает Джейд.

Этот вопрос Синн немного сбивает.

– Она моя сестра, – говорит она с легкой обидой в голосе. Джейд чуть усмехается, но ей приятно, что Синн вполне способна дать бой.

– Продолжай, – подсказывает Армитедж.

– Продолжу, когда буду готова, – парирует Синн.

«Это так она разговаривает с учителем?» – отмечает про себя Харди. Возможно, потом все объяснится.

– Вы должны понять, – говорит Синн, снова забирая у Эдриен шнурок. – Джиндж ничего плохого не сделала. Наших родителей в ту ночь убили. И не только наших. – Она кивает на Лету, будто Харди, Джейд или Томпкинс могут об этом ужасе забыть.

– И что? – спрашивает Джейд. – Ей нужна расплата? Месть?

– Она считает, что было… нарушено равновесие, – объясняет Синн. – Девяносто или даже девяносто пять процентов жителей Терра-Новы в ту ночь погибли. А пруфроковцев – меньше одного процента.

Она пожимает плечами: типа с цифрами не поспоришь.

– Тогда она хочет поквитаться не с Пруфроком, – предполагает Джейд, – а со мной, разве нет? Ведь это я могла все остановить.

– Ты и так остановила, – замечает Томпкинс.

– Да, но не сразу. – Джейд не отводит взгляда от Синн. – Так?

Синн это не нравится, но приходится согласно кивнуть.

– Тогда и я виноват, – говорит Харди. – Все случилось в мою смену. И Джен… Джейд меня по-всякому предупреждала, а я… не поверил.

– Вы уже расплачиваетесь, если послушать Джинджер, – говорит Синн и кивает на ходунки Харди. На его внутренности, что выплеснулись в озеро.

– Так что она хотела? – спрашивает Джейд.

– Не важно, – говорит Томпкинс. – Нам надо…

– Она бы не стала с этим лезть, будь это не важно, – говорит ему Джейд и снова обращается к Синн: – Так что? Она хочет вторгнуться в мои сны? Жутко подглядывать за мной из-за развешенного белья? Я однажды проснусь, а моя голова в медвежьем капкане?

– Что? – Синн сбита с толку. – Ничего такого… она делать не собиралась.

– Потому что сидит под замком, – объясняет Томпкинс и пожимает плечами: чем не объяснение?

– Но она может оттуда выйти, как-нибудь с нами пообедать? Ей этого никто не запрещает.

– Я тоже так считала, – говорит Джейд.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Харди.

– Я с ней тоже поговорила, – отвечает Джейд. – Она… в ужастиках разбирается совсем неплохо.

– Просто хочет быть как Лета, – говорит Синн, защищая сестру. – Лета – ее героиня.

– А я злодейка, – добавляет Джейд. – Классно, шикарно, просто супер. И даже справедливо. Плохой парень – это как раз я.

– Она не станет тебе мстить, – говорит Синн. – Ведь Лете… Лете бы не понравилось, так? Поэтому ее план… господи, неужели я это говорю?

– Фрэнк, – говорит Джейд, и слово повисает в воздухе.

– Фрэнк-сенобит? – наконец вступает в разговор Армитедж. – Конфигурация плача?

Джейд кивает для Синн и объясняет:

– «Восставший из ада».

– Я вообще не понимаю, о чем вы, – вставляет Харди.

– Дайте ей закончить. – Джейд поднимает руку, просит Харди не вмешиваться. Уж больно сложные идут переговоры, места для ошибок нет.

Харди поднимает руки вверх: типа не вмешиваюсь.

– Все было не так, как она тебе, наверное, сказала, – говорит Синн. – Мы нашли… жуткую жуть; что это было, не знаю. Но виновата я. Я сказала Джиндж, что отнесла штуковину в старый дом в Терра-Нове, что я ее… подкармливаю. И что она растет. Джинджер хотела превратить ее… в чудовище или что-то вроде того. Она назвала ее антро… антро…

– «Антропофагом», – подсказывает Джейд.

– Скорее, «Выродок», – вставляет Армитедж.

– Вы эти фильмы тоже смотрите? – спрашивает его Харди.

Армитедж молчит, сосредоточен на Джейд: что она скажет дальше?

– «Царь зла», «Тыквоголовый», «Убить Гюнтера».

– Инопланетянин из «Телетеррора», – вставляет Армитедж.

– Хватит! – говорит им обоим Томпкинс, обрывая эту непонятную игру.

– Но это же… даже не знаю, – говорит Синн; похоже, ее чувства зашкаливают. – Я выдумала, что она растет, чтобы Джиндж было во что верить.

– Скармливала бред той, кто и так в бреду, – говорит ей Джейд. – Отличная работа, сестричка.

– Тебе этого не понять, – возражает Синн. – Мы были так близки, а теперь…

– И что? Этот Фрэнк хотел перерезать весь Пруфрок?

– Только старшеклассников, – говорит Синн, стараясь не терять самообладания.

– Резня второго уровня, – вставляет Армитедж, будто опознает жука на подносе.

– Откуда вы это знаете? – спрашивает его Джейд.

– Он нашел все твои старые работы, – фыркает Синн. – Они все у него дома, в личной коллекции.

– А ты откуда знаешь? – спрашивает Томпкинс.

Синн поднимает плечо, снова забирает у Эдриен шнурок и говорит:

– На самом деле, я не пыталась ее кормить или что-то еще с ней делать. Может, это был котенок, которого выплюнула рыба. Но я правда отнесла его на ту сторону озера, просто чтобы выбросить в выгребную яму. Вот и все.

– А меня это как должно было зацепить? – спрашивает Джейд.

– Чтобы выглядело, будто это твоих рук дело, – объясняет Синн, метнув взгляд на Джейд. – Джинджер хотела, чтобы эта штука объявилась, когда ты вернешься в город. Но я говорю: на самом деле все просто…

– Фантазия, – возвращается в разговор Харди.

Синн кивает, говорит:

– Но потом…

– Домой вернулся он, – заканчивает Армитедж.

– Только это не дом, – возражает Джейд. – Мрачный Мельник оказался здесь случайно.

– Случайно, как в «Кровавой вечеринке», – говорит Армитедж. – Обезумевший убийца, но не мститель.

– Все равно он забрел сюда случайно, – стоит на своем Джейд. – Так что спасибо тебе, Синнамон… Синн, если хочешь. В общем, не знаю. Когда ты уехала из дома престарелых, она еще была там?

– Что? – переспрашивает Синн, потом негромко: – Не знаю.

– Не важно. – Джейд поднимается, чтобы их экспедиция наконец стартовала. – Я же Мрачного Мельника видела. Это именно он, а не твоя сестра в футбольных доспехах и маске.

– Я тоже его видела, – говорит Синн негромко. – В мотеле.

– Значит, все знаешь, – говорит ей Джейд. – Так что оставайся здесь. Если Лете что-то понадобится…

– Само собой. – Синн подходит к столу Мэг.

– Вы тоже, – обращается Джейд к Харди, потом подходит к уже открытой стойке с оружием и вытаскивает оттуда самую длинную винтовку.

Она бросает ее Харди, не сомневаясь, что он поймает. Будто это какой-то боевик.

– Любимое ружье шерифа Аллена, – предупреждает Томпкинс.

– Если сюда залетят дикие гуси, я им не завидую, – говорит Харди, проверяя дробовик, хотя прекрасно с ним знаком.

– Дурость вообще-то. – Джейд качает головой.

– Есть мысль поумней? – спрашивает Армитедж.

Такой мысли у Джейд нет.

– Дай мне твой балахон, – говорит она Синн, протягивая руку, и Синн, перекладывая Эдриен с одного предплечья на другое, высвобождается из своей большой куртки. И передает Джейд.

– Лета всегда о тебе рассказывает, – признается она.

– Понятно: городишко небольшой, мало чего происходит, да?

– Я просто… – Синн усаживает Эдриен на стол напротив места Мэг, и Харди сначала не понимает, в чем дело. Просто видит по реакции Джейд: что-то не так. Ее расслабленные мышцы лица вдруг натягиваются, она чуть подается назад.

Харди перехватывает ее взгляд и… что такое? Голова пытается осмыслить увиденное, и ему кажется, что Синн играет с Эдриен в тореадора, пытается боднуть ее, чтобы девочка захихикала.

Возможно. Только дело в том, что сама Синн стоит у стола в полный рост.

Харди смотрит, как она поднимает правую руку к лицу, к…

К голому черепу.

То есть… в руках у Эдриен – блондинистый парик, который был на голове у близняшки.

– Джинджер… – выдыхает ошеломленная Джейд.

В уголках рта этой другой близняшки появляется ухмылка – и она кидается на Джейд. Джейд падает, стараясь смягчить удар, но Джинджер делает зигзаг в другую сторону, упирается ногой в стол Мэг прямо рядом с Летой и тут же перепрыгивает на другой стол.

Все это в долю секунды, прежде чем Харди успевает поднять лежащий на коленях дробовик.

В долю секунды, прежде чем помощник шерифа Томпкинс успевает обрести почву под ногами.

Но вот он кидается к столу Мэг, чтобы защитить жену.

А Джинджер Бейкер уже несется по коридору, за ней порхают листы бумаги из опрокинутых стопок, проволочные ящики для входящей почты и настольные календари.

Харди наконец вскидывает длинную винтовку Рекса Аллена, но Джейд направляет ее в потолок, качая головой: не надо, уже поздно.

– Они же одинаковые, если не считать волос. Как я не догадалась? – говорит она и пускается за Джинджер Бейкер в погоню, но у нее не тот рост, чтобы прыгать по столам, и не та скорость, чтобы оставлять за собой бумажный вихрь. Выскочив в коридор, она осторожно выглядывает за угол: вдруг там ее со скоросшивателем или грязной тряпкой ждет Джинджер Бейкер?

Еще несколько шагов, и Харди слышит – и представляет, – как Джейд открывает металлическую дверь в камеру и налетает с расспросами на Фарму.

Когда он на ходунках все-таки выходит в коридор, она уже идет назад, до крайности разъяренная.

Она трясет головой, потом смотрит в сторону женского туалета. Перед ним покачивается стул. Или почти перед ним.

– Охренеть! – Джейд бьет ногой по двери.

Ветер взбивает ей волосы, она отворачивается, Харди придерживает дверь ходунками и смотрит на окно в конце туалета, которое как было ржавым, так и осталось.

Тут же подбегает помощник шерифа Томпкинс; в руке у него еще один дробовик, а из другой падают на пол патроны.

– Она и в прошлый раз так улизнула, – говорит он.

– В прошлый раз? – недоумевает Джейд.

– Когда была ее сестрой.

– Мы все так отсюда выбираемся. – Джейд награждает его презрительным взглядом и идет назад, в приемную участка.

Харди, как может, спешит за ней и видит: школьный учитель достает из рюкзака портативную косу, по диагонали разрезает пластик в дверном проеме, будто открывает окно в мир.

– Готова? – спрашивает он Джейд, а глаза явно ухмыляются, и Харди эта ухмылка совсем не по душе.

– С ней все в порядке? – спрашивает Джейд у Томпкинса, имея в виду Лету.

– С обеими, – отвечает тот, держа на руках плачущую дочь; ее пальчики все еще теребят роскошный блондинистый парик, будто снятый с жертвы скальп.

Как ни крути, это озеро Индиан.

– Давай, – напутствует Харди Джейд, подталкивая ее прикладом винтовки, потому что прекратить все это предстоит именно ей. Джейд на миг встречается с ним взглядом и только качает головой: нет. Не может быть, чтобы все повторилось.

И выходит на мороз.

За шесть часов – всего три клиента. А поскольку за покупки она заплатила из своего кармана, одна из этих трех клиентов – она сама.

Выручки не хватит даже оплатить топливо, которым питается пыхтящий генератор. С другой стороны, ей платят полуторную ставку.

Кимми бредет в сортир, она знает: от езды на жужжащем снегоходе с Миллисент ей обязательно захочется писать. Надо взять с собой свечку, поставить в мыльницу.

Вода знай себе бежит. Кажется, такого снегопада тут вообще не было, но двузначными цифрами ниже нуля Пруфрок не удивишь, и на трубах всегда добротная изоляция.

Вместо того чтобы взять свечу из туалета с собой, Кимми ее задувает, оставляет рядом спичечный коробок для того, кто забредет сюда завтра.

Скорее всего, это снова будет она.

Теперь надо обойти магазин. На второй свече она узнает то, что должна была знать еще со времен обожаемых ею костюмных драм: у свечи больше шансов погаснуть, если прикрываешь пламя рукой.

Она не в первый раз оказалась в магазине одна и без света, поэтому оставляет одну свечу мерцать и несет ее, словно факел, к проходу, чтобы отключить генератор. Фило – Священная Ворона – говорит ей, что, когда имеешь дело с бензопилой или снегоочистителем, газонокосилкой или генератором, очень важно их потом высушить, но… это же не ее, Кимми, генератор. Она резко тянет за дроссель, выхлоп захлебывается, наступает тишина, и она снова толкает дроссель вперед, потому что на самом деле не знает, как такие штуки надо выключать, и не хочет потом выслушивать претензии, что она с этим генератором напортачила.

Кимми идет по магазину, ступая медленно и осторожно, чтобы не погасло пламя, и не позволяет себе смотреть по сторонам. Ведь тени наверняка будут играть с ней шутки. Ясно, что все товары, колпаки и крышки будут выглядеть не так, как обычно.

«Но это всего-навсего магазин», – успокаивает она себя.

Все тот же, в который она приходит вот уже десять лет. Только сейчас в нем пусто и тихо.

Она старается мыслить рационально, только такие мысли сейчас помогут, но спина напряжена больше, чем хотелось бы. Да, Кимми идет медленно и осторожно, но ее шаги короче, чем обычно. Так легче обернуться и побежать, в случае чего.

Свечку она оставит гореть или кинет за спину, а сама побежит в непроглядную тьму, в эту бесконечную тень.

А как бы поступил настоящий королевский гвардеец? Если бы, конечно, застрял в городе, в котором вырос? Если бы работал целых десять лет в «Семейном долларе»? Если бы связал судьбу с человеком, который решил, будто его зовут «Священная Ворона», а в душе он, конечно же, чистый волк. Все его футболки и пряжки на ремнях вопиют об этом.

Но дело не в Фило.

Допустим, королевский гвардеец стоит на своем посту, и тут… откуда ни возьмись – солнечное затмение. Не важно, что солнечное затмение всегда наступает в определенное время. Кимми это знает, не дура. Но все-таки. Допустим, солнце уходит во тьму, вокруг ног гвардейца собираются тени, потом расползаются чернильным пятном по тротуару, лезут на здание напротив?

Гвардеец не паникует, не робеет, не убегает с поста.

Никто за ним не наблюдает, но разве это имеет значение? Разве важно, что слишком темно и никто не увидит, стоит он на посту или нет.

Он стоит не шелохнувшись. Не облизывает губы. Не почесывается.

Просто ждет, когда тьма отступит.

Кимми закрывает глаза, представляет себе тень, такую глубокую, безмолвную, несущую одиночество. Кто она, что делала и где оказалась – все это укрыла огромная тень. Важно одно – кто она на самом деле, внутри. Кем она всю жизнь хотела стать.

Вечный покой ложится на нее второй кожей, каплей, что касается лба, а потом холодит все ее тело, потому что телесный жар пленен внутри, и этого достаточно, ничего другого ей не надо.

– Дженнифер… – произносит она в эту минуту откровения.

Весь день она прокручивала в голове, как дочь нацеленно ходила по магазину, набирая какие-то вещи. Решительные и уверенные шаги Дженнифер унаследовала не от Кимми и тем более не от Открывашки.

Это все она сама, лично Дженни.

Внутри у дочери все кипит от гнева. Кимми понимает истоки этого бурлящего чувства: предательство, боль и даже ненависть, но… ведь были и хорошие времена? Когда они вместе развешивали простыни на веревке в начале лета, например. Дженни – первоклассница, уже большая девочка, но все еще испуганно прижимается к маминой ноге, если с неба вдруг падают снежинки, а на их высоте такое бывает в любое время года.

Кимми никогда не забудет, как гладила пальцами дочкины волосы, словно говоря: тебе, дочка, ничего не угрожает, и маме тоже. Это волшебство, и бояться его не надо.

Кимми открывает глаза уже другим человеком. Она знает: найти в себе радость, снова привязаться сердцем к воспоминанию удается ненадолго, но это и хорошо. Значит, у нее есть убежище, где можно укрыться в трудную минуту.

А если бы воспоминание о простынях и бельевой веревке приходило к ней всегда? Тогда оно утратило бы свою ценность.

Интересно, а Дженни помнит?

Кимми кивает себе: да, должна помнить. Даже если она этого никак не выражает, но снежинки, падающие с безоблачного неба, в ярких лучах солнца, – такое не забывается.

«Открой глаза», – приказывает себе Кимми.

Лишив свои зрачки света, она лучше ориентируется во тьме магазина.

И никуда бежать она не собирается.

Побежишь – уже не остановиться, пока не остановят тебя. Так ее научил Открывашка Дэниэлс. Наверное, он эту мудрость откопал в одном из своих дурацких вестернов.

Ладно, забыли.

Кимми сжимает кулаки, на негнущихся ногах идет по проходу с товарами для выпечки, держа перед собой слабенькое пламя, будто его свет способен защитить. Она останавливается только раз, чтобы поправить шеренгу баночек с посыпкой для тортов, которую зацепил кто-то из посетителей.

Наверное, у тебя сахарная зависимость, если в такой буран ты готов идти за пирожными, пончиками, сгущенным молоком, печеньем в глазури и карамельной посыпкой.

Старшеклассница, которая за всем этим пришла, ничего объяснять не стала.

– Может быть, яиц? – спросила Кимми, хотя прекрасно знала, что комментировать покупки клиентов не следует.

В ответ девушка сложила губы буквой «О», показав назойливой кассирше, что яйцо у нее уже есть – вот оно, прямо во рту, как у какого-нибудь психа.

Кимми сглотнула, пробила чек, дала сдачи, уже не глядя на девушку, потом по привычке вытерла пространство перед собой. Ее голубое бумажное полотенце подцепило девушкину длинную блондинистую прядь.

Кимми встряхнула ее, поймала бумажным полотенцем и отправила в корзину для мусора.

Потом тоже сложила губы буквой «О», представив, что несет во рту неразбитое яйцо.

Так делают морские коньки, да? И аллигаторы?

Но не люди.

Если только это не безумные кондитеры. Или такие сластены, что им нипочем любой буран, лишь бы удовлетворить чрево. Или… если желудок у них набит яйцами, которые, стоит их тронуть, могут разбиться прямо внутри. Именно так Кимми думала о гусях и лебедях, которые садились на воды озера Индиан по пути туда или обратно: у них наверняка внутри сплошные яйца, от клюва до хвоста, поэтому они сюда и прилетели. Поверхность воды мягкая, и скорлупа между перьями наверняка не разобьется, желтки не будут просить пощады возле глазниц.

Но Кимми Дэниэлс уже не девочка, такие мысли ей в голову больше не приходят. Даже если клиент дает для них повод.

Еще одна бесполезная смена, и каждую смену случается какая-нибудь дурость, так? Хоть записывай, только какая от этого польза?

Вернувшись к кассе, Кимми легким выдохом пытается загасить последний огонек, а поскольку вот-вот наступят сумерки, в окне витрины она видит не улицу, а свое отражение.

Сердце подскакивает, когда она вспоминает, что дверь работает от генератора, а генератор отключен, да и спички далеко – в туалете. Но Кимми тянет дверь – наверное, сильнее, чем стал бы королевский гвардеец: это его недостойно, – и дверь, застонав от холода, приоткрывается.

Кимми выходит и плотно закрывает ее за собой, чтобы снег не налетел внутрь.

Запереть дверь она не может, ключи ей не доверяют, но она будет стоять на этом посту, пока не подрулит Миллисент.

Между прочим, уже половина пятого.

Но хороший управляющий магазином знает, что внутри – работник. Значит, магазин нужно закрыть.

Кимми готова встретить холод; она натягивает капюшон, крепко его подвязывает у горла, сует руки в карманы и сквозь пелену снега видит первый за день грузовик. Он запаркован прямо на улице, в двух или трех домах от нее… нет, он увяз в снегу прямо на мостовой.

Ее это не касается.

Она отворачивается от ветра, окидывает взглядом магазин и вдруг чувствует, что отплыла во времени, будто она и есть глаз, раньше смотревший на нее снаружи.

Что за дурь.

Кимми покачивается на пятках, стараясь согреться, вызвать к жизни звук подъезжающего снегохода Миллисент. Потом выдыхает воздух, отдавая последнее тепло, и ее дыхание превращается в застывшие белые барашки, облачка, сквозь которые она ничего не видит, и ей кажется, что она ступает из каноэ на берег старого лагеря, на полпути к другой стороне озера, выдувает дымок своей первой сигареты, а когда он рассеивается, видит: от костра, перекатывая вдоль ноги бутылку пива, за ней наблюдает некто Открывашка Дэниэлс.

И что?

Она все равно готова ему улыбнуться.

Ради одного прекрасного дня в будущем, когда она будет развешивать простыни на веревке.

Ради прижавшейся к ее ноге прекрасной девочки.

Открыт дурацкий видеопрокат или нет, Джейсу Родригесу все равно.

Его больше интересует… Бобо Ричардсон.

Он любит представлять, как шепчет «Бобо» в мягкую кожицу под его правым ухом: на первом слоге он еще не касается уха губами, а на втором слоге легонько его задевает, и оба закрывают глаза, хотя лиц друг друга не видят. Пальцы сплетаются, бедра оживают, от одежды вдруг хочется избавиться.

В сентябре они устроили продажу домашней выпечки, чтобы собрать деньги на покупку DVD для видеосалона, и Бобо в субботнюю утреннюю смену оказался рядом с ним, а в воскресенье они снова сидели рядом на жестких пластиковых стульях, обслуживали прихожан после церкви. Бобо вызвался «толкать» пирожные с орехами, а Джейс, у которого жуткая аллергия на желтый краситель и на большинство красных, сидел за кассой – так меньше шансов слизнуть случайно попавшую на пальцы глазурь.

Джейс всегда поглядывал на Бобо с поклонением – по понятным, хотя и мелким причинам, над которыми он хочет подняться, ведь он вечная жертва биологии, но Бобо покорил его душу и сердце другим. Всякий раз, «толкая» пирожное, он спрашивал у покупателя, нет ли у того аллергии на орехи: не хотел, чтобы эта залитая шоколадом ореховая вкуснятина попала к кому-то из друзей или членов семьи, у кого на орехи аллергия.

Неужели крутой футболист может так о ком-то заботиться?

Джейс сначала сомневался – даже заподозрил, что это просто наживка: Бобо изображает из себя эдакого мечтателя, чтобы заманить Джейса в раздевалку спортзала, где… с ним могут сыграть злую шутку.

Если свой радар не привести в боевую готовность, не включить бдительность на полные обороты, тогда… жди плохого, еще хуже. А играть роль статиста или жертвы Джейс не намерен.

Но к воскресенью он все понял.

Пирожные съели, им на смену пришел красный бархатный торт в исполнении мамы Вайноны. Что может быть лучше ярко выкрашенного греха, особенно через десять минут после выхода из церкви?

Джейсу от этого угощения пришлось отказаться, и Бобо последовал его примеру, заявив, что не голоден, что днем у него напряженная тренировка, а на полный желудок особенно не побегаешь.

Джейс даже отвернулся, чтобы не выдать себя усмешкой.

Этот Бобо – тот еще кадр.

Когда они махали лопатой, их номера были третий и четвертый. Бобо шел следом за Джейсом, и у Джейса мурашки бежали по коже, потому что он понимал: Бобо видит, как он расправляется со снегом. А потом появилась Синн и чуть не плача давай всех загонять в салон, но руку ему на плечо – развернуть, отключить от музыки в наушниках, спасти жизнь, да что угодно – положила не она. Это был Бобо.

– Эй, нам надо… – сказал он Джейсу, для Джейса, дернув подбородком в сторону двери и дав глазами понять: дело важное.

– Ага… ага. – Глупый рот, как обычно, его не выручил.

Через минуту он уже придумал, что надо было сказать, как надо было улыбнуться, чтобы произвести впечатление на Бобо. Уже кое-что, но… в следующий раз, сказал он себе.

Пока в старших классах так оно и происходит: в следующий раз. Этих «может быть» уже набралось на хорошую башню. Но она в какой-то момент рухнет и превратится во что-то прекрасное, разве нет?

Может быть, как раз сегодня?

Света нет, от холода все жмутся друг к другу. Что за непонятная угроза бродит в бурю? Вот она, возможность: когда, если не сейчас?

– Этот смотрел? – спрашивает он Бобо, потому что они стоят рядом, пока все остальные пялятся на дверь.

– Этот?.. – спрашивает Бобо, почти не глядя на новый диск в хорошем качестве, который Джейс держит как бы небрежно, между делом, готовый тут же предать этот фильм забвению, если Бобо не клюнет, хотя «Я иду искать» – один из его новых любимчиков.

На обложке божественная Самара Уивинг в закрытом свадебном платье, а на груди – патронташ с желтыми патронами. Ни намека на улыбку, осанка жесткая, потому что… ее свадьба приказала долго жить, муж оказался и сволочью, и убийцей.

Как только появится электричество, Джейс покажет Бобо этот фильм со своим комментарием. Сначала смех, потом резня, потом тела вразнос, а дальше праведный гнев, и хочется вскочить на кушетке, победно вскинув к потолку кулак.

Он уже видит, как они уединяются в подвале. Отец Джейса наверху – надо «дать ребятам личное пространство», как он любит говорить, – хотя на самом деле бдит, Джейс это хорошо знает. Потому что как-никак это Пруфрок. Айдахо. Дикий Запад. Америка.

– Да, отпадная, – говорит Бобо, наконец удостоив обложку быстрым взглядом, а потом, после секундного раздумья, слегка целует кончики указательного и среднего пальцев – и пересылает поцелуй Самаре Уивинг, хотя она буравит его яростным взглядом.

Джейс сглатывает, звук поцелуя гремит в ушах, но губы остаются неподвижными.

Наверное, именно так Бобо отвечает на крики болельщиков: «Гол!», «Забил!».

Джейс убирает коробку обратно на верхнюю полку.

– Эй! Пошли в «Дотс»! – предлагает кто-то от кассы.

Одноклассники шелестят мимо, к следующему пункту назначения. Их дутые куртки задевают Джейса, но он едва шевелит ногами, а сам как марионетка на ветру: на лице замерзла ухмылка, голова качается взад-вперед.

«Куда один, туда все», – говорит он глубоко про себя.

Но кому? Страшиле, о котором предупреждала Синн? Снежному человеку-убийце? Злобному немецкому Санта-Клаусу? Свену из «Холодного сердца»? Так звали этого бестолкового оленя?

– Свен, – бурчит Джейс – больше для себя, проверяя, подходит имя или нет, но форма, что колышется по ту сторону стеклянной двери, на оленя из мультика не похожа.

Вместо того чтобы намертво заклеить входную дверь, Баннер проявляет инициативу и принимает решение сам (спасибо за помощь, шериф Аллен!): тащит ко входу стол для совещаний, ставит на попа, подпирает табуретами и стульями, чтобы не упал на Эдриен. Ей велено сидеть по ту сторону стойки, а Харди расположился у ее края, чтобы девочка не вышла. У Леты получилась своя выгородка по типу манежа. Детям усидеть на месте трудно, они ерзают, пусть Эдриен будет подальше от мамы.

Стол не дверь, от ветра им не отгородиться, но Баннера беспокоит не холод. Вдруг явится кто-то, у кого плохо с мозгами? Мало ли что взбредет такому в голову.

Джинджер Бейкер? Мрачный Мельник? Кто таранил камеру Фармы… на снегоходе? Но кто в здравом уме будет что-то таранить санями? Только сломаешь полозья, разобьешь лобовое стекло.

Но есть еще ратрак. Вот где, наверное, кроется истина: Лонни, оскорбленный и доведенный до бешенства, жаждущий крови, еще живой, запустил свой ратрак и решил штурмом взять камеру Фармы.

А широкие гусеницы, которые он долго подтягивал, могли вздыбить снег, будто он просто соскользнул с крыши.

Хорошо, хвалит себя Баннер. Он, как всегда, решает проблемы попроще, а не те – как весь сегодняшний день, – что ему не по зубам. Но прикол в том, что был это Лонни или нет, ничего не меняет.

Баннер подтягивает к столу еще один шкафчик на два ящика и говорит себе: хватит. Он перекатывается через стойку, поднимает Эдриен – единственное хорошее, что осталось в этом мире, – и встает на колени у стола Мэг, ближе к Лете, которая лежит в отключке, только временами чуть дергается, когда тело напоминает ей, что с ним произошло.

– Она оклемается, – говорит Харди, будто речь идет о попавшей под машину собаке, которая приползла под крылечко умирать – или все-таки зализать раны и выжить.

– Конечно, – соглашается Баннер. Потому что так и будет.

Но сколько способна вынести одна женщина? И за что ей такое дважды? И это не крылечко, даже если Лету сбил автомобиль.

– Док сделает все, что надо. – Харди словно успокаивает ребенка.

Баннер ходит с Эдриен на руках.

Утром док Уилсон был в кондиции и действовал уверенно, бесконечно глотал кофе, а пальцы делали свою работу без колебаний, будто были для нее созданы. Возможно, он даже спас Эбби Грэндлин, а она на девяносто процентов была на том свете.

Док Уилсон, если как следует не выпьет… он и сигарету к губам поднести не сможет, так будут трястись руки. То есть доку предстоит вживую повторить с Летой «Операцию», но потянет ли он?

– Вы тут раньше бутылку держали? – спрашивает Баннер у Харди, рукой прикрывая Эдриен от своего предложения. Не потому, что она поймет, о чем он – подзарядить доктора алкоголем, – просто у нее на слово «бутылка» своя реакция.

– С чем? – спрашивает Харди.

– С чем угодно. Что-нибудь крепкое.

– Хорошая мысль, – соглашается Харди. – Ночь будет долгая.

– Не для нас, – уточняет Баннер. – Ведь док… сами знаете. Ему может понадобиться.

Харди пристально смотрит на Баннера, кивает, улавливая ход его мыслей, однако бурчит:

– Рекс это не одобрит.

– Где? – все равно спрашивает Баннер.

– Нижний правый ящик.

Перехватив Эдриен, Баннер проскальзывает мимо Харди в холодный коридор – из-за чертова окна в туалете – и входит в кабинет шерифа.

Находиться здесь без босса, восседающего в своем кресле, странно и неправильно. Что делать, обстоятельства особые. Вопрос жизни и смерти.

Баннер, приподняв Эдриен, проверяет ящик… Черт. Конечно. Баннер не раз видел, как шериф Аллен в него ныряет. Но не за бутылкой со стопочками, а за лимонным соком, который он любил глотать после томатного. Говорит, они один другого уравновешивают, Баннеру стоит попробовать, сразу приходишь в норму.

Только не сегодня, шериф.

Баннер захлопывает ящик толчком колена – сильнее, чем надо, но слабее, чем требует его терпение, – а Эдриен начинает курлыкать, как всегда, когда видит в телевизоре кукол. Куклы, обезьянки, дракончики из яйца – ко всем этим симпатяшкам она сразу проникается любовью. Видимо, что-то генетическое; Баннеру такое и в голову прийти не могло… но сейчас не время.

– Да, хорошенький, хорошенький, – говорит Баннер, поднося ее ближе к ястребу, которого Аллен водрузил на стол возле кожаного кресла под окном. После громкого развода с Линди он нашел себе новое увлечение: занялся набивкой чучел.

Но Эдриен тянет ручку к окну.

– Снег, снег. – Баннер наклоняется вперед – пусть дочка коснется холодного стекла пальчиками, как-то порадуется снежному бурану, – и вдруг отшатывается, едва не теряя равновесия.

Там что-то мелькнуло, на мгновение.

Лонни воскрес из мертвых и хочет добраться до Фармы?

Но… света фар нет.

От мельком увиденного в голове у Баннера вспыхивает нечто… Он хочет прогнать это ощущение, оно ему ненавистно, но вот какая мысль приходит в голову: в белой круговерти это может быть похожий на кенгуру таран, на каком ехал в «Империя наносит ответный удар» Люк Скайуокер. Таран со слизистой и блестящей начинкой.

Но то было в далекой-далекой галактике.

А это – здесь и сейчас.

Какая-то бело-серая лошадь, которую выпихнули из стойла?

– Что за хрень? – бормочет Баннер, забыв, что обещал себе не ругаться при Эдриен.

Но: особые обстоятельства.

Вопрос жизни и смерти.

И тут в какую-то бурлящую секунду он видит это снова: лось, черт бы его драл, лось! Если ему вздумается, он может запросто впрыгнуть прямо в окно.

Эдриен думает, что лось – хорошенький-прехорошенький, но оказаться с молодым задирой таких габаритов в одной комнате… Лучше не надо.

Одно слово – буран. Животные спускаются с гор. Возможно, какой-нибудь громадный лось сейчас ходит по Главной улице, а медведи топают мимо мотеля, ища, где укрыться, где потеплее, где природа будет к ним милостивей.

И чувствуешь себя беззащитным, когда между тобой и взбесившейся природой лишь большое окно.

Баннер выныривает из кабинета, мягко закрывает за собой дверь и, дойдя до конца коридора, понимает, где поблизости можно найти бутылку: у Лонни. Когда Баннер учился в средней школе, отец заезжал к Лонни на техобслуживание за шесть с половиной долларов в час, и Лонни всегда подбегал к стойке с инструментами, доставал из-за шеренги смазочных масел бутылку и украдкой прикладывался к ней.

Именно из бутылки, которую там хранил Лонни, Баннер впервые отведал спиртного. Поначалу Баннеру показалось, что это какая-то шутка, что он проглотил прокисший бензин или что-то в этом роде, но на следующий день в школе Ли Скэнлон сказал ему: так и должно быть, в груди будто вспыхивает пламя, дым поднимается в голову и туманом обволакивает мысли.

Кого вспомнил! Ли, черт бы его подрал… Баннер как сейчас видит: Ли, одевшись под Озерную Ведьму, с шестом прыгает в воду на фоне размытых «Челюстей». Но не время отвлекаться на мертвых. Тут и живых, кому нужна помощь, хватает. Баннер нужен Лете: он должен довести до кондиции дока Уилсона, чтобы тот спас ей жизнь.

Значит, к Лонни.

Передавая Эдриен на руки Харди, он вспоминает: Лонни вешает ключи на планку с крючками. И один из этих ключей заводит снегоочиститель, запаркованный за бензоколонкой.

Баннер беспокоился, как док Уилсон будет плестись по сугробам, но теперь эта проблема решена.

Баннер найдет у Лонни бутылку, возьмет ключи – и дело будет сделано.

Помощник шерифа Томпкинс заступает на пост.

Джейд прекрасно знает: возвращаться на место убийства – любого – нельзя, даже если причина серьезная, например, нужно найти врача. Только сам подставишься, и все. Но… зачем Мрачному Мельнику возвращаться в школу?

Разве Джейсон возвращался к дереву, на котором оставил тело? Разве Майкл заходил в дом, где всех поубивал? Нет, он шел на поиски следующей няни. Правда, с Фредди было по-другому. Он возвращается в сон снова и снова. Может, и с Мрачным Мельником такая же история? Он чередует сон с явью?

Но зачем его понесло в Терра-Нову?

Его маршрут начался в мотеле. Дальше – дом престарелых, потом школа… Что у этих мест общего? Везде люди. А в Терра-Нове – нет. Терра-Нова нужна, если хочешь натянуть на себя снежный кокон, уйти в зимнюю спячку, подальше от назойливых глаз. Даже если Мрачный Мельник пошел за Джейд и Летой через озеро… в его возрастную группу они не попадают, так ведь? Ему нужны старшеклассники Пруфрока, а не какие-то переростки, у которых на носу уже десятилетие выпуска.

Может, в данном случае, раз Джейд и Лета – фигуры авторитетные и хорошо разбираются в жанре, их надо вывести из строя, как полицейских, которые охраняют последнюю девушку?

Около библиотеки Джейд замедляет шаги, чтобы разобраться в своих мыслях.

– Не стыкуется, – говорит она себе.

Слава богу, она избавилась от этого узурпатора, нового учителя истории, и может позволить себе говорить вслух, не боясь, что он раскроет варежку и будет впитывать каждое ее слово.

Неужели и она была такой занудой, смотрящей на мир только через призму слэшеров?

Отвязаться от него оказалось несложно. Поскольку лыжи есть только у него, он сейчас дует в дом престарелых Плезант-Вэлли узнать насчет Синнамон Бейкер. Что, если Джинджер – кстати, о призме слэшеров – шваркнула сестру по голове и засунула в какой-нибудь шкафчик, как Нейл Прескотт, чтобы потом свалить все убийства на нее?

Обсуждать это с Армитеджем Джейд не стала. Сказала только, что без последней девушки большая мясорубка не начнется.

Любому умытому кровью фанатику слэшеров это ясно как божий день.

Но последняя мясорубка – это как раз то, чего Джейд не хочет. Потому что по прошлому разу знает, сколько может быть трупов.

Со своими желаниями надо быть осторожным. Эта истина дается нелегко.

Заставлять последнюю девушку все время перемещаться не дело. Но если Армитедж привезет Синнамон в участок, а Джейд доставит туда же дока Уилсона, чтобы он подлатал Лету, тогда… может, удастся пересидеть? Не сказать, что это смело или кинематографично, но есть Баннер, есть Харди, на стене висят винтовки… может, все кончится хорошо?

Разве они этого не заслужили? Когда-то же им должно повезти?

Заодно Джейд прикидывает: скольких пальцев на ногах она лишится? Ноги онемели, еще когда они с Летой плелись через озеро. А лицо как вымерзло? Болеть не болит, но частями словно омертвело, превратилось в мозоль, и ничего хорошего в этом нет. Ладно, лицо – дело десятое. Особой красотой она никогда не отличалась, никогда не была яростной принцессой-воительницей, которая машет мачете и набрасывается на убийцу в маске.

Но пальцы ног – это другое дело. Они еще понадобятся.

Хотя сейчас самое главное – Лета. И правда, как можно переживать за пальцы ног, когда матери, жене и лучшей подруге угрожает смертельная опасность?

Нет, стойкая и толковая последняя девушка – это не Джейд. Оставим эту должность таким, как Синнамон Бейкер, Лета Мондрагон, которые, наверное, пожертвуют целой ногой, чтобы спасти котенка.

А такие, как Джейд Дэниэлс, только и думают что о своих отмороженных пальцах.

Напрочь окоченев, шагая через подъем возле почты, уверенная, что под ногами не мостовая и не тротуар, Джейд вспоминает, как каждый день монотонно накалывала мусор на палку. Именно на этот поросший травой холмик слетались все обертки, крышки и прочая ерунда: то ли ветер надувал, то ли дома так расположены, то ли просто карма плохая. Она старается не смотреть в сторону стены: вдруг увидит там себя? Воротник служебного комбинезона поднят и почти скрывает лицо. На хлипкую линию заборов она тоже не смотрит. Перемахнуть через них для Майкла – плевое дело, но иногда меж этих досок она прятала палку для мусора. Когда живых в Пруфроке было гораздо больше. В Пруфроке и Терра-Нове.

Застревать в болоте прошлого нельзя. Будешь долго тянуть голову назад, ее отрубит то, что вырастет перед тобой. И тогда доку Уилсону не добраться до Леты, Эдриен будет расти без мамы, ей не к кому будет прижаться, а такого Джейд не пожелает никому. Пусть она лишится пальцев на ноге, лишь бы Лета осталась в живых.

Никакая она не последняя девушка, нет. Просто однажды ей повезло. Но правила игры она знает: еще несколько минут можно поиграть в героиню.

Самая короткая дорога в школу – через Главную улицу, потом перед мотелем направо, можно срезать угол через незастроенную площадку. Там тропинка, сейчас она завалена снегом. Когда нет школьников, по ней ходят олени.

Но как доставить маленького дока Уилсона в участок… непонятно. Ладно, проблемы будем решать по мере поступления.

Для начала надо, чтобы он вообще был здесь.

И второе: как быть, если он начнет распускать руки, подстраиваться сзади? Как прикажете поступать? Отпихнуть его к черту, и пусть себе замерзает, или все же доставить к Лете, плюнув на последние остатки достоинства?

Есть и третий вариант: Джейд позволит доктору себя потискать. Пусть окажет помощь Лете, а потом можно запереть его в камеру безо всякой выпивки и смотреть, как его организм, жаждущий алкоголя, проходит через все стадии отчаяния. И по другую сторону решетки – вне досягаемости – поставить несколько бутылок.

Баннер будет у нее в долгу и вмешиваться не станет.

А бутылка, которую док Уилсон в конце концов прижмет к себе? Это будет не водка, а теплая газировка, что совсем плохо.

Джейд изобретает самые коварные и жестокие наказания, и это заставляет ее ноги двигаться, а вся эта хрень такая глубокая, что в шикарной куртке Синнамон Бейкер – нет, нет, шикарной куртке Джинджер Бейкер – ее все равно прошиб пот. Значит, и пахнет от нее не так, как должно от последней девушки.

Вот и Главная улица. Как обычно, в полдень тут ни души, только куражится белая круговерть, и на окраине сознания Джейд возникает какая-то массивная глыба. Хотя кроме нее тут никого нет.

Она оглядывает ближайшие витрины, ищет следы на снегу и не может понять, почему у нее вдруг перехватило дыхание.

Срабатывает радар последней девушки, который она тысячу раз видела в деле?

Ее дыхание учащается, глаза быстро мигают, потому что их не проведешь. Рука машинально тянется к петле на правой ноге, но прекрасного и идеального молотка с длинной синей рукояткой там нет.

Джейд в замедленной съемке откручивает ленту назад и вспоминает, как вогнала молоток в затылок Мрачного Мельника. Удар был такой мощный, что пришлось привстать на кончики пальцев. Она не просто защищалась, а билась за Айдахо-Фолс.

И что? Лори Строуд, когда ужас отступил, большой удобный нож просто выронила… почему Джейд не вспомнила про «Тихую ночь, смертельную ночь»? Надо было дать ему по башке расщепленным концом молотка. При удаче она бы выплеснула в снег пару столовых ложек из черепушки Мрачного Мельника.

Могла бы, надо бы, стоило бы, ага… В слэшерленде это не считается.

Но вырубить Мрачного Мельника – это не ее работа. Она только подставляет последней девушке плечо.

И… ага.

На миг сквозь снежные завихрения, словно нарисованные на холсте, прижатом к мольберту только в двух местах наверху, она явно видит грузовичок, в котором Лета подвезла ее этим утром… Он стоит прямо перед Джейд, будто она может в него забраться и…

В школе они учили стихотворение, на диво ритмичное, и Джейд его запомнила. «И к вечности направлена карета». Этот грузовик – и есть та самая карета из готической поэмы Эмили Дикинсон. Смерть сама пришла за ней, потому что устала ждать.

– Нет, спасибо, – говорит Джейд как можно вежливее, но решительно. И добавляет про себя: «Все не так, как ты думаешь, девочка». Это грузовик, который Джинджер, когда она была Синнамон, якобы загнала в сугроб.

Но… она сказала, что он завяз у почты, разве нет?

Зачем так врать? Какой смысл? Допустим, грузовик застрял не у почты, а на Главной улице. Что это меняет?

Если меняет, тогда… есть одна причина: если Баннер пойдет за грузовиком, Джинджер хочет, чтобы он шел к почте, а не на Главную улицу, это заметно дальше.

Но грузовик так или иначе завяз. Просто нужно, чтобы здесь сейчас стоял не Баннер, а Джейд.

Водительская дверца открыта – тоже странно. В такой буран, застряла машина или нет, какой смысл снова в нее залезать? Сидеть в снегу? Конечно, Джинджер только что изображала из себя Синнамон и говорила о мотивах своей сестры, которую засунули в лечебницу, мол, все очень запутано – так работает Откровение, – но запутано или нет, мочить задницу вряд ли кому охота.

Дверца точно открыта?

Джейд поводит плечами, сжимает кулаки и велит своим негнущимся ногам еще раз пройти по Главной улице.

Подойдя чуть ближе, она видит: грузовик заведен. Задние фары залеплены снегом, но они точно светятся красным и слегка подрагивают в такт рычанию двигателя, а щетки стеклоочистителя мечутся туда-сюда, туда-сюда.

Джейд осторожно обходит грузовик и заглядывает внутрь через открытую дверцу кабины.

Снег налип на сиденье, засыпал панель приборов, укрыл белым руль. Но самое главное – грузовик пуст.

– Эй! – все равно выкрикивает Джейд, потому что Джинджер, возможно, лежит на заднем сиденье, прижав к груди монтировку, которая… блин. Черт, черт, черт. Джейд качает головой – не потому, что такое невозможно, просто ничего подобного она не хочет. Да, Джинджер Бейкер с головой ушла в свои слэшерские фантазии, заигралась в «убийцу-психопата», как Татум, ее большой план мести слишком сложен и вряд ли сработает, но… что, если Джинджер лежит на заднем сиденье с зажатым на груди ломиком? Джейд вдруг представляет Джинджер под кроватью Марка в доме престарелых, к груди прижата стрела, чтобы проткнуть ему горло.

А потом… вот она с топором, это уже для Кристен. Потом спускается по лестнице за Филипом Кейтсом, по дороге подбирает пластиковый пакет, потому что это убийство тоже должно быть ритуальным. На такое способен только тот, кто знает полку со слэшерами вдоль и поперек. Особенно если этими убийствами он – она – хочет кому-то что-то сказать.

– Мне, – говорит Джейд, и ее челюсть подрагивает.

Синнамон – Джинджер в облике Синнамон – сказала, что на самом деле мишень – это Джейд. Ведь сказала? Выходит, в школе тоже была Джинджер? Могла в блондинистом парике подскочить к Эбби и двум другим. Только… Джейд с облегчением закрывает глаза. Ведь Синнамон – настоящая – сказала Баннеру, что в мотеле был Мрачный Мельник.

Или она просто прикрывала свою полоумную сестру?

Синнамон на такое способна?

Джейд закрывает глаза от боли, потом быстро открывает, ведь в слэшере надо следить за тем, что вокруг: и на шесть часов, и на двенадцать, и на десять, и на два. Если постоянно не держать в поле зрения весь долбаный циферблат, кто-то выдернет из него стрелки и воткнет тебе в череп.

И поделом тебе.

Значит, либо за всем стоит Джинджер, а Мрачный Мельник оказался в городе по чистой случайности, либо… Джейд ломает над этим голову, слэшерские очки давят на глазницы. Ничего нового, так?

Чтобы доказать свою неправоту, она делает шаг вперед и стучит в заднее окошко грузовика. Никто внутри не подскакивает, типа «я попалась», Джейд осторожно тянется к ручке передней дверцы и разблокирует машину.

Потянув на себя заднюю дверцу, она тут же отступает. Синий – да хоть какого цвета – молоток сейчас бы не помешал.

Внутри только основание для детского сиденья Эдриен.

Какого черта?

Джейд тянется внутрь, поворачивает ключ. Двигатель умолкает, и наступает тишина, хотя вокруг и так было тихо.

– Эй! – снова зовет она. – Есть кто-нибудь?

Откуда-то издалека обнадеживающим звуком доносится низкое жужжание. Снегоход, на котором она ездила совсем недавно?

Только он сдох – стоит за бензоколонкой Лонни, ближе к скамейке Мелани.

В любом случае звук идет не оттуда.

Джейд отходит от грузовика.

Зачем парковать его здесь, Джинджер? Что она сказала Баннеру, когда изображала из себя Синнамон? Что… увела всех одноклассников в безопасное место?

Джинджер Бейкер спасает людей, вместо того чтобы их убивать?

Джейд оглядывает Главную улицу: где они, эти спасенные одноклассники? Сзади у нее банк, впереди слева – «Семейный доллар». Чуть ближе – «Дотс», а рядом магазин, где продают одеяла и всякие альбомы.

Джинджер запарковалась здесь, чтобы стибрить фотоальбом и поместить туда фотки своих слэшерских приключений?

Но… А что там за грузовиком, рядом с одеялами?

Джейд откручивает часы памяти назад, к бесснежным временам… Тут вообще что-нибудь было? Или, как и сейчас, пустой домишко в умирающем городе?

Да, вспомнила: парикмахерская, точно. Джейд о ней слышала, но, кажется, она никогда не работала. С тех пор как Джейд уехала, здесь открыли что-то другое?

– Ты кто? – Джейд огибает грузовик, кладет руку на заднюю фару, чтобы опереться, и тут онемевшей правой лодыжкой что-то задевает.

Сначала она думает, что это бордюр – выше, чем ему положено, и вообще не там, где должен быть.

Джейд медленно опускает голову.

– Только не это. – Она опускается на колено, но тут же оборачивается: возможно, именно так ее решила подловить одна громадина.

Белый вихрь застилает глаза, но… пока убивать ее никто не кинулся. Зубами она стаскивает правую перчатку и застывшей рукой дотрагивается до выпуклой засыпанной снегом формы, очертания которой уже понятны.

Чирк, чирк, и…

– Только не это… – вырывается у Джейд.

Она с трудом переворачивает тело, и ее взору открывается голый череп: это лицо Синнамон-Джинджер. Распахнутые глаза застыли на морозе. Из левого уха, под углом к голове, торчит отвертка – рычаг, чтобы свернуть или надломить шею.

Джинджер наверняка умерла мгновенно.

Но Джинджер ли это?

Джейд смахивает снег с бритого черепа и видит то, чего видеть не хочет: на коже свежие порезы.

Значит… значит, Джинджер сначала убила сестру, а потом побрила ей голову, стащила с нее куртку – ту, которая сейчас на Джейд, – и оставила Синнамон здесь?

Это не просто месть городу или Джейд. Джинджер тем самым хочет присвоить ни много ни мало жизнь Синнамон. Потому что считает: этой жизнью должна была жить она, не оставь ее Синнамон в ту ночь на яхте.

До Джейд доходит, что значила открытая дверь грузовика: о проверке одноклассников на Главной улице Баннеру сказала именно Синнамон. И когда она шла мимо кузова грузовика, раздался самый громкий и самый близкий звук, какого она в жизни не слышала: в ее ушной канал вонзилась отвертка. Потом она, не отрывая ног от земли, уже смотрела в серое небо.

Дальше Джинджер под видом Синнамон притопала в участок и вывалила на них историю о злобной сестре-дьяволице. Это могло бы сработать, не разоблачи ее ненароком Эдриен.

– Прости меня, прости… – бормочет Джейд, чуть касаясь щеки Синнамон, будто это слегка теплое прикосновение может обернуться сказочным поцелуем и оживить последнюю девушку.

А теперь она всего лишь мертвая девчонка. Еще одна умершая девушка; все, чего она могла достичь, утекло в снег.

Джейд становится на колени, чтобы поднять перчатку, которую только что сняла.

По крайней мере, Синнамон умерла без мучений, так?

Но это не все: Джейд может ждать такая же судьба. Джинджер где-то бродит, замерзшая, без куртки; лысый череп открыт всем ветрам, в руке отвертки всех мастей, а по городу шастает еще и Мрачный Мельник. Если кто и мог его остановить, кто по законам жанра обладал ресурсом на бой со слэшером, так это последняя девушка – но она лежит мертвая в снегу.

А Лета, следующая по очереди последняя девушка, выведена из строя.

– И кто остается? – спрашивает себя Джейд. Положение настолько безнадежное, что хочется смеяться, но ей не до смеха.

Может быть, Армитедж, который не тянет на героя, спешит сюда на лыжах? Может, он настолько наивен и полон надежд, что… на что-то способен?

Джейд укрывает Джинджер ее капюшоном и поднимается.

Док Уилсон, напоминает она себе. И Лета. Пережевывать слэшерские теории – это прекрасно, но от задания они Джейд не освобождают.

Она не идет по середине Главной улицы, как ходячая мишень, а ступает на тротуар, где снег не такой глубокий. Но не из-за навесов – над этими витринами их просто нет… тут кто-то шуровал лопатой?

– Хм, – бормочет Джейд, чувствуя под ногами почти бетон, почти тротуар.

Перед ней – разбитая стеклянная дверь.

За ней мерцают свечи, и…

– Господи, – говорит Джейд, стараясь ни о чем не жалеть. – Что за хрень?

В проходе неизвестно какого магазина лежит еще одно тело, будто кто-то бежал к выходу.

Джейд отступает, вспоминая о своем задании, но не в силах отвести взгляд от тела.

Потом останавливается: нельзя же его просто так бросить?

Или можно?

Нужно. Не надо изучать загадочные звуки, не надо купаться нагишом и ни в коем случае не надо лезть туда, где явно умирают люди.

И еще – она ведь не должна это видеть? И даже быть здесь.

Может, это ловушка для Баннера? В которую этот осел забредет, думая, что жетон полицейского защитит его от чего угодно. И тогда ее долгая прогулка, чтобы родители Эдриен остались в живых, лишится всякого смысла.

– Не ходи туда, не ходи, – уговаривает себя Джейд, но все-таки входит в разбитую, хотя как бы закрытую дверь, и… боже, боже, боже.

Рот сам собой раскрывается, глаза теплеют от слез, текущих против ее воли.

Это точка, о которой вчера говорила Лета? В Пруфроке появился видеопрокат?

Тут не видеокассеты с искристой пленкой, а тоненькие коробочки с DVD, но тем не менее. Как говорил в «Хижине в лесу» персонаж Сигурни Уивер перед концом света: «Мы работаем с тем, что есть».

– Блин.

Джейд делает шаг к полке, берет верхнюю коробочку из новых поступлений. Фильм ей не известен: какая-то воинственная блондинка в подвенечном платье, явно готовая к следующему бою, какой должна была дать Синнамон Бейкер.

Джейд кладет пластиковую коробку на место, и где-то в темноте на пол со стуком падает другая.

Джейд замирает, задерживает дыхание, хочет утихомирить кровь в венах. Она вся обратилась в слух.

Кто там? Спрашивать нельзя, ее лицо тут же превратится в мишень.

Глядя во все глаза, она склоняется к полу и кончиками пальцев нащупывает лежащее в проходе тело. Вокруг разбросаны ботинки и перчатки, будто цветочные лепестки во время свадьбы.

Это подросток, девушка.

Глаза тоже широко открыты, но они сухие. Она мертва, изо рта сочится яркая розовая масса, будто смерть настигла ее, когда она жевала сахарную вату. Розовым вымазана и куртка, масса почти скрывает ее челюсть…

Джейд падает на ягодицы, вскидывает правую руку, случайно задевает полку с фильмами, и коробки с грохотом сыплются на нее. Сердце бьется испуганным кроликом, норовя выскочить из груди.

Неужели это Стейси Грейвс?

В отчаянии, будто она под водой и рвется к поверхности – но это лишь DVD, просто DVD, – Джейд поднимается и отпихивает ногой отекшую розовую руку девушки. Ладонь переворачивается: она вся измазана кровью, будто на нее надета изящная красная перчатка.

Откуда это? От удара ножом или чем-то острым? Но почему цела куртка, почему на ней нет следов красной пены?

Куртку надели после того, как убили?

Тогда концы с концами сходятся.

Джейд трясет головой: ей не нужны эти подробности; она пытается охватить взглядом весь темный магазин сразу, опускается на колено, нащупывает руку девушки. Кажется, руку оторвали, а потом засунули обратно в рукав.

– Прости, прости… – шепчет она девушке, с опаской глядя вниз, и чуть закатывает розовый рукав, чтобы посмотреть, откуда текла кровь… Из запястья?

Самоубийство?

В груди у Джейд все холодеет, мысли мечутся, в голову приходит невообразимое: если все эти мертвые школьники, их скопированные из ужастиков смерти – просто сигнал кому-то, кто способен его расшифровать, и этот кто-то – Джейд, тогда… порезанная кисть такую версию только подтверждает.

Такой порез есть на кисти самой Джейд.

И он сейчас словно извивается.

– Нет, нет, – бормочет она и отпускает руку, будто отталкивает ее, потому что не хочет этого знать, она тут ни при чем, но…

Кисть девушки порезана не только изнутри, где вены ближе к коже.

Она порезана и снаружи.

Джейд снова оглядывает помещение целиком. Ее явно втянули в злую игру: стоять на коленях возле убитой девушки. Если в слэшере долго ходить вокруг мертвых тел, становишься покойником сам. Джейд еще раз вглядывается в руку, держа ее как можно осторожнее.

Кисть порезана по кругу… хотели оттяпать? Мрачный Мельник уродует свои жертвы, чтобы лишить их той же руки, какой лишился он?

Джейд наклоняется над трупом и видит: другая рука окольцована точно так же. Опираясь на кончики пальцев, чтобы не упасть на покойницу лицом, она словно чувствует последний посвист, вырвавшийся из горла девушки. Может, это был стон, какое-то слово – откуда Джейд знать? Кончики пальцев скользят ниже.

И утопают в крови.

Лужица натекла из ног девушки. Точнее, из лодыжек. На них такие же красные «браслеты», и Джейд вдруг вспоминает схему, висевшую в естественно-научном крыле школы: пунктирные линии на корове, показывающие все части туши.

Здесь то же самое?

Полминуты назад Джейд говорила себе, что не хочет сюда лезть. Назовите это «болезненным увлечением», а лучше – вынужденной реакцией, знанием законов жанра. В слэшерах умираешь, потому что не знаешь правил игры. А чем больше знаешь, тем легче собрать из кусков одно целое и выжить.

Но сейчас Джейд хочет одного: выкинуть все это из головы, ну пожалуйста.

Стейси Грейвс еще можно понять: на ее озере люди подняли шум, она хотела их утихомирить. Единственным известным ей способом.

Но здесь что-то другое. Тут есть какой-то план, логика. Зачем превращать мертвую девушку… во что-то? В предмет, игрушку?

С которой Мрачный Мельник, возможно, еще не доиграл.

Джейд отстраняется, шарит пальцами за спиной, и когда ветер грохочет дверью – из которой она надеялась вывалиться, – она дергается и бочком возвращается в глубь магазина, хотя туда ей совсем не хочется.

Потому что в проходе, ближе к стене – кажется, там отдел комедий, – она видит… Да что же это такое!

Парень лет семнадцати-восемнадцати. Еще одна игрушка, прижатая к колышкам или стержням для поддержки полок, вбитым в стену, – руки раскинуты в стороны, под ногами почти нет опоры.

С него содрали кожу, но, видимо, в спешке. Или частично. На лодыжках и кистях порезы, поэтому ладони и стопы сохранили цвет лейкопластыря, цвет плоти – по крайней мере, для белых, – но остальная кожа этого парня… боже.

Она не вся содрана, но как бы закатана от надреза на груди. Впечатление такое, будто его застали за раздеванием: он перебрал наркотиков, серьезно увлекся и даже после того, как снял рубашку и штаны, продолжил отстегивать кожу с мышц.

Только не на пуговицах, а на молнии.

С лица кожа не слезла, но она точно не там, где ей положено быть. Линия глаз нарушена, изо рта стекает ярко-голубая блевотина… со ртом тоже что-то не так. Джейд не в силах смотреть, ее вот-вот вырвет. Она вдруг осознает, как соединена с мышцами ее собственная кожа… раньше она никогда об этом не задумывалась.

У нее мясо такого же мраморного цвета?

Парень словно опутан ленточными червями.

Сердце Джейд сжимается. Кажется, она больше в рот не возьмет мяса. И вдруг воспринимает Кожаное лицо в ином свете.

Она снова отступает, ощупывая пространство позади, и с каждым шагом трясется от страха: сейчас ее слепые пальцы уткнутся в бедро шириной со ствол дерева.

– Тебе нечего здесь делать, нечего делать… – бормочет она, словно хочет, чтобы ее схватили, сжали так, что ее розовые и голубые внутренности вырвутся наружу, ботинки соскользнут с ног, а кожа расстанется с плотью, и ее можно будет сорвать.

Джейд снова отходит, на этот раз к спасительной входной двери, вот только… нет, нет, пожалуйста.

Она заперта.

Джейд дергает ее один раз, потом замирает.

Она плачет, содрогаясь всем телом. Всем без исключения, кроме глаз. Из нее вырывается всхлип, она себя за него ненавидит, но сдержаться не может.

Но рухнуть прямо здесь? Нет, сдаваться нельзя.

Надо двигаться, двигаться.

В проход справа. Мрачный Мельник не может быть в трех проходах сразу, так?

Джейд съеживается, чтобы стать как можно меньше, жмется к полкам, но аккуратно, чтобы не полетели на пол коробки, и…

Прямо перед ней, скорчившись, лежит парень, его лицо в белой пудре. Не от пончиков, нет. Это застывшие слезы.

И… ей это не снится?

– Ты одного со мной цвета, – произносит Джейд изумленно, даже не шепотом. Главное – она вернулась в свою надежную норку, видеомагазин своего сердца, и нашла здесь своего сородича. У него такая же кожа, как у нее.

Он прижимает Джейд к себе, крепко обнимает, дрожит всем телом, дышит так порывисто, что не может произнести ни слова.

– Они, они… все умерли, – наконец вырывается из него шепот.

Медленно, неохотно – это новая для нее территория – Джейд легонько хлопает его по спине, чтобы успокоить, придать чувство уверенности.

Но разве сама она в чем-то уверена?

И почему он шепчет? Есть причина? Потому что рядом не только трупы, но и тот, кто их сделал?

– Что случилось? – спрашивает она.

– Бобо, он футболист, – лопочет парень. – Здоровый, крепкий, с любым справится, но… но…

Джейд качает головой: можно ничего не говорить, все и так понятно.

«Джейсон штурмует Манхэттен». Боксер использует свои навыки против Джейсона, а тот сносит ему голову.

– Но, но… все были уже, они были… – парень не в силах связать слова воедино.

– Я Джейд. – Представляясь, она касается рукой горла.

– Джейс, – говорит парень в ответ, еще больше становясь ей братом, а происходящее еще больше становится сном, в который она погрузилась, получив по голове.

Может, она так и лежит на тротуаре? А сейчас идет по дому с привидениями в своей голове: все ужасы ожили, и надо сквозь них пройти.

Когда живешь и дышишь ужасами, тогда и сны видишь соответствующие, так? Не случайно говорят, что ужастики вызывают кошмары.

– В смысле – они уже?.. – Джейд хочет задать наводящий вопрос, держит Джейса за плечи, чтобы дать ему какую-то опору, как положено взрослой.

Быть взрослой – она никогда об этом не думала. По крайней мере, не в этом городе.

– Они уже умерли, уже умирали, – произносит Джейс. – Я не… я не…

Он отползает в глубь прохода, тянет Джейд за руку.

Джейд послушно следует за ним, не вставая в полный рост, но вдруг, ошеломленная, вынуждена остановиться.

На стене перед ней видеокассеты.

Ее старые кассеты.

«Не ходите в лес одни», «Не заходи в дом», «Кровавое посвящение», «День окончания школы», «Страх сцены», «Последний экзамен».

Даже «Перед самым рассветом», который она оставила на яхте, и «Кровавый залив», который Харди так и не конфисковал.

А над ними аккуратными буквами написана категория: «Любимые фильмы Джейд».

Джейд вскидывает руку ко рту, лицо пронизывают булавочные уколы… от изумления. Она хочет погладить красный корешок «Часов посещения»: этот фильм способен пробудить ее от кошмарного сна, но Джейс тянет ее за собой.

К еще одному трупу старшеклассника.

С него кожу пока не содрали, но уже подготовили, сняли одежду. Надрез сделали вдоль спины – от копчика до затылка, – а не вдоль груди.

– Потому что по-другому не получилось… – вслух объясняет себе Джейд, и кожа на спине становится самой чувствительной частью ее тела.

– «Счастливого дня смерти», – объявляет Джейс спокойно и напыщенно, и Джейд озадачена.

Это шутка? Он пытается острить? Она переводит взгляд на умершего, стараясь понять, при чем тут «Счастливый день смерти»? Из-за красной пены, что выплеснулась изо рта несчастного? Слишком красная для крови, будто поработал мастер спецэффектов Хершел Гордон Льюис?

Джейд видит только лицо убитого. Когда человека настигает смерть, наверное, из него вылетает все, что он ел. Возможно, в затылке у него отвертка или железнодорожный костыль, как в «Кошмаре дома на холмах», говорит она Алексу, что всегда наготове у нее в голове, перебирает пальцами от указательного до мизинца и обратно.

Джейд переворачивает подростка; сухие мышцы щелкают друг о друга, она слышит этот звук всем нутром, и… никакой отвертки?

– Что у него на губах? – Подушечку среднего пальца она погружает в массу.

Джейс крепко хватает ее за запястье: наверное, насмотрелся фильмов и думает, что сейчас она попробует это на вкус.

– Я не ем пирожные, – говорит он, не глядя на труп, и подается назад, чтобы лучше видеть длинный проход, в котором они находятся.

– Ага, – говорит Джейд. – Так он… Хочешь сказать, что он подавился пирожным?

– «Счастливый день смерти», – с нажимом произносит Джейс. – Я же тебе сказал. Это фильм. Разве ты… Я думал, ты смотришь ужастики?

– Смотрю. Смотрела. Но я была…

Джейс велит ей замолчать, тянет в средний проход, где вместо тела лежит оболочка – содранная с кого-то кожа.

Джейд на сто процентов уверена: сейчас старшеклассник – или старшеклассница – со всеми мышцами напоказ закричит в конце прохода.

– Не может такого быть… не может… – бормочет она.

Рядом с ней на полу лежит ярко-красное пирожное, надкушенное всего в одном месте.

– Он явился, как только ушла Синнамон, – говорит Джейс, показывая глазами, мол, это и есть самое главное.

– Синнамон была здесь?

– Это она сказала нам, что он придет. – Джейс тащит ее к дальнему проходу, который упирается прямо в кассу, где мерцают шесть свечек меноры из девяти.

– Он – это кто? – спрашивает Джейд.

– Сама не знаешь, что ли? – Теперь Джейд видит, что Джейс еще не вполне пришел в себя. – Тот, кто приходит за покойниками.

– Жнец с косой? – шепчет Джейд.

В ответ Джейс облизывает пальцы, тянет руку к меноре и гасит слабенькое пламя на одной свече за другой, держа руку чуть выше стойки.

Этого достаточно.

Сверху опускается громадная рука, длинные пальцы хватают его голову, будто апельсин, и за нее вытаскивают наверх – так поднимают кошку. Даже котенка.

Джейд падает на спину, все ее тело горит.

Рядом с дымящейся менорой на стойке возле кассы сидит Мрачный Мельник.

– Т-т-ты… – говорит ему Джейд.

Он усмехается, глядя на нее сверху вниз, какой-то изломанной усмешкой. Губы в шрамах ходят туда и сюда, волосы темными патлами падают на лицо, из зловещих колодцев глаз-близнецов лучится мрачная радость.

Рука с крюком в крови почти по локоть.

Пришлось потрудиться.

– Он как ты? – спрашивает он. Голос бухает, как из низкочастотного динамика, и Джейд понимает, что в Терра-Нове он, скорее всего, ее не видел. Видел только Лету. То есть он не знает, кто шваркнул его молотком по затылку, отправил вниз сквозь пол гостиной, оставил замурованным в подвале дома, а потом этот дом поджег.

– В смысле, живой? – спрашивает она.

В ответ Мрачный Мельник крюком отводит черные волосы ото лба. Это надо понимать как «индеец».

Другой рукой он поворачивает Джейса туда и сюда, разглядывает его.

– Нет, – отвечает Джейд. – Он не такой, как мы, как ты и я.

Мрачный Мельник вглядывается в Джейд, оценивает ее.

– Думаю, надо их сначала как следует поморить голодом, – говорит он своим бухающим голосом. – Тогда снимать кожу будет легче.

Джейд знает, что не должна, и ненавидит себя. Эта работа не для нее, а для Леты, для Синнамон.

Но получается, кроме нее, некому?

Что за черт.

Пропади пропадом этот город, этот мир, эта жизнь.

– Я не ела пару дней, – все-таки говорит она, закатывает рукав и оттягивает кожу – показать, что она неплотно прилегает к костям.

Мрачный Мельник взвешивает ее слова, смотрит прямо ей в глаза. Прямо в душу.

– У меня было дел по горло, – добавляет она и, медленно подняв руку, хлопает себя по затылку – как раз по месту, по которому шарахнула Мельника молотком.

Ноздри Мрачного Мельника раздуваются: он складывает два и два.

И отбрасывает Джейса в крутящийся стеллаж с дисками.

Джейд встает в полный рост, понимая, что уже мертва, что отдает жизнь за парня, которого даже не знает, который в другой жизни вполне мог быть ее братом, но в таких делах половины не бывает.

Следя за тем, чтобы все внимание Мрачного Мельника было приковано к ней, она делает длинный шаг назад. Потом еще один.

Он соскальзывает со стойки; ноги для его массы легко пружинят. На отступление Джейд он смотрит с ухмылкой, будто это ему нравится: ведь здорово, когда они готовы бежать, когда…

Из темноты за его спиной раздается крик.

Он успевает развернуться, и какой-то высокий парень – выше среднего роста, но не такой, как Мрачный Мельник, – таранит его в грудь хромированной стоячей вешалкой с широким упором.

Мрачный Мельник отступает на шаг, переносит вес тела на ногу, что оказалась сзади, а потом… Нашествие НЛО? Из черной тьмы серебряной линией света вылетают диски без коробок; их много.

– Нет, нет! – слышит Джейд свой голос. Бегите, спасайтесь, дураки!

В живых остались двое, и они хотят постоять за себя, благослови их, Господи.

Один диск попадает Джейд в лоб и рассекает бровь над правым глазом. Она складывает руки крестом, откатывается в проход, но не теряет Мрачного Мельника из виду и понимает: пущенные от отчаяния маленькие диски из будущего не причинят ему никакого вреда.

Так, легкое неудобство.

Обеими руками он берет вешалку за основание и дергает на себя.

Высокий парень теряет равновесие, спотыкается, а Мрачному Мельнику только это и надо.

Его крюк вонзается в голову парня, а левой рукой Мрачный Мельник хватает парня за правую кисть и тянет на себя, разрывая его там, где шея соединяется с плечом. Не до самого низа, через грудь, но вполне достаточно.

Мрачный Мельник отшвыривает тело и идет вперед. Основание вешалки довольно тяжелое, и когда он его отпускает, вешалка принимает вертикальное положение.

Он берет ее за верхушку, тянет на себя и машет тяжелым основанием в темноту.

В отблесках света оттуда вылетает девушка и шлепается на пол. Слева ее голова вдавлена, хрупкие челюстные кости выплескиваются изо рта вместе с бурной рекой крови – не ярко-розовой или холодно-голубой.

– Беги! – кричит Джейд Джейсу и другим идиотам сзади, которые выстроились в очередь за смертью.

Мрачный Мельник поворачивается к ней.

– Каждый считает себя героем, – говорит он, как в бочку, и модуляция голоса, акцент, прочее напоминают ей о сериале «Фарго», который Джейд смотрела по одной причине: слышала про эпизод с дробилкой, примерно как в «Убойных каникулах». Или наоборот.

«Ты снова за свое», – говорит она себе. Прячешься за дурацкой хренью из ужастиков. А нужно ноги в руки – и бежать!»

Мрачный Мельник пожимает плечами, как бы позволяя Джейд сделать первый ход. Она пользуется предоставленной возможностью, несется во весь опор, и…

Тут же падает. Как любая девушка, которая пытается убежать от слэшера.

Она поскользнулась на одном из этих дурацких пирожных… Надо же, чтобы так угораздило!

Джейд снова встает на ноги, и левая рука впечатанного в стену убитого парня вылетает вперед, задевает ее шею. Мышца теплая, но кожа руки – холодная.

Джейд падает в другую сторону, на полки – и все коробки, что на них еще остались, летят вниз. А когда выбирается из-под завала…

Его нет. Мертвого парня – видимо, не такого уж мертвого.

– Что? – поражается она и тут же вздрагивает, потому что Мрачный Мельник уже должен быть рядом.

Но он просто наблюдает за происходящим. Попытка Джейд сбежать, похоже, не произвела на него большого впечатления. Скорее позабавила.

– Нечего на меня так смотреть! – кричит на него Джейд и поворачивается, намереваясь сделать ноги, только… Так вот что произошло с мертвым парнем: он махнул рукой, чтобы вытолкнуть Джейд из убийственного ада, при этом отделился от колышков или стержней для поддержки полок и рухнул в ловушку опасного небытия.

Пытаясь удержать равновесие, Джейд руками попадает в его внутренности, скользкие и теплые. Там еще что-то пульсирует?

Все это в долю секунды, потому что она тут же утыкается лицом в его лицо.

Она откатывается, сплевывает и в плевке чувствует зуб. Не свой.

Она давится, но на это сейчас нет времени. Заглушив приступ сухой тошноты, она с трудом встает, опираясь на развороченное плечо убитого парня, ставит ботинок ему на поясницу – так крепко, что раздается треск. Этот звук, хотя ее нога совсем онемела и потеряла всякую чувствительность, Джейд будет помнить столько, сколько ей суждено прожить на свете.

Все-таки… Она дает себе еще секунд пять, прежде чем рвануть отсюда с концами.

Джейд прыгает через диски, которые хотят, чтобы она приземлилась на спину, скользит и глупо застревает в полке коленом. Следующий широкий шаг превращается в имитацию прыжка с шестом; она теряет равновесие, снова падает…

Это ее и спасает.

Вешалка копьем летит туда, где только что была ее голова, тюкается в Джейд и окончательно сбивает с ног.

Тяжелое основание без помех врезается в покрытое инеем витринное стекло, это и есть вся передняя стена магазина.

В стекле образуется рваная дыра; оно на миг зависает – и начинает сыпаться. Джейд, пытаясь обрести равновесие, царапает о него растопыренные пальцы. Она сворачивается калачиком, надеясь, что куртка защитит ее от осколков, и упирается в маленький подоконник под тем, что недавно было стеклянной витриной.

Из положения лежа она отлично видит Мрачного Мельника. Он неторопливо выходит из прохода с комедиями и приближается к ней.

Снизу его фигура выглядит совсем устрашающей.

– Нет! – кричит Джейд и вскидывает руки, потому что ничего другого ей не остается, но вдруг… Мрачный Мельник замедляет ход?

Джейд по-крабьи пытается отползти к центру магазина, к двери, и бросает мимолетный взгляд на разбитую витрину. Туда же смотрит и Мрачный Мельник.

Там стоит с развевающимися на ветру блондинистыми волосами и горящими от гнева глазами… Синнамон Бейкер?

– Ты убил мою сестру, – говорит она Мрачному Мельнику и слегка выпячивает острие мачете, которое угрожающе держит вдоль ноги.

«Как так? – говорит себе Джейд. – Ты же умерла». Но нет, вот она. Стоит за окном, абсолютно живая и не менее убийственная, чем в свое время Лета Мондрагон. Но значит это Джинджер?

Что получается? В участке шерифа Джинджер прикинулась сестрой, после чего убежала назад к грузовику – возможно, чтобы сбежать окончательно, в соответствии со своим планом, – только…

Мрачный Мельник.

Прежде чем войти в видеопрокат, он был на улице, как иначе?

А свежие порезы на черепе Джинджер… Когда Джинджер слиняла из участка, может, они уже были? И она побрила голову до того, как удрала из дома престарелых? Или ее так уделал Мрачный Мельник?

Думать об этом уже нет времени.

Сейчас здесь Синнамон Бейкер – настоящая последняя девушка. Возможно, прикатила сюда на снегоходе с учителем истории.

И пришло время выяснить, кто кого.

С одной стороны – девушка в полулегком весе, с другой – здоровенное страшилище.

– Нет, нет, беги! – Джейд отгоняет Синнамон, подаваясь вперед всем телом. – Не входи! Он слишком… – Но Синнамон Бейкер уже нацелена на Мрачного Мельника, ее глаза горят кошачьим пламенем.

Только что она нашла в снегу свою убитую сестру.

Этот слэшер замешан на мести, что бывает нередко, но теперь мстить выпало самой последней девушке. Битва сорвавшихся с цепи титанов. Простым смертным тут не место.

Чувствуя, что схватки не избежать, Джейд выскакивает в поломанную дверь, приземляется в сугроб; в нос и глаза набивается холод.

Синнамон Бейкер смотрит, как невезучая Джейд комично скользит на заднице, почти по плечи в снегу, но все равно шоу вот-вот кончится.

– Убей эту гребаную скотину! – орет Джейд, наклонившись вперед, вложив в крик всю душу.

– А ты… кто ты? – спрашивает Синнамон у Джейд и через разбитую витрину входит в видеопрокат.

«Кто я?» – спрашивает себя Джейд, ничего не понимая.

Интересный вопрос: кто я?

Но в этот раз он звучит как-то иначе. Эти слова Синнамон произнесла не так. Ударение не там. Надо было сказать: «Ты… ты кто?» – как она, или Джинджер, сказала на яхте.

Но… сейчас она вообще ничего не должна была говорить, так?

Может быть: «Сама знаю». Или: «Этому надо положить конец». Или как в «Хищнике»: «Если его можно ранить, значит, можно и убить».

Но в ужастиках разбирается не Синнамон, а Джинджер. Именно Джинджер упоминала ужастики в номере 308, если прокрутить в голове их последнюю встречу. И Джейд совсем потеряла голову, которой, видно, надоело сидеть на плечах.

Она отползает от видеопроката почти до края тротуара, не в силах справиться с дыханием.

В любую секунду через разбитое окно может вылететь Синнамон.

Какие есть варианты?

Ей только и остается, что держаться подальше.

Джейд замирает, вслушивается.

Какой-то звук сзади, на улице. Это… жужжит снегоход, так? Армитедж возвращается?

И они могут ехать за доком Уилсоном?

Может, все еще получится?

Уже, уже получается.

Джейд, ковыляя, выбирается на дорогу, чтобы помахать Армитеджу, только… это еще кто?

– Мама?.. – произносит Джейд, не желая верить.

Но это она. Кимми Дэниэлс едет на чьем-то снегоходе, сзади. Сухопарая, угловатая – обознаться дочь не может, даже в буран.

Джейд смотрит налево, ища ответ на появление мамы. Вдруг ее бросает вперед, и в рот снова набивается снег.

В нее врезалась Синнамон. Естественно, веса в девушке не больше, чем положено чирлидерше.

Джейд, полная отчаяния, быстро откатывается в сторону, а из уничтоженной витрины выходит Мрачный Мельник. На груди у него пылает алый порез, но это его не останавливает. Скорее наоборот – со слэшерами так и бывает.

Джейд поворачивается к Синнамон; та старается выбраться из снега. Джейд тянется к ней, предлагая точку опоры, и (она ненавидит себя за это, но проверить надо) наматывает блондинистую прядь на указательный палец. Когда Синнамон встает, а Джейд отступает назад, она тянет Синнамон за волосы.

Голова Синнамон чуть дергается, но волосы остаются при ней.

Впрочем, она этого даже не замечает: у нее заботы поважнее.

Изо рта у нее сочится кровь, зубы окрасились красным цветом, а куртка с капюшоном вспорота по диагонали.

А под ней… Джейд усмехается, оценив это по достоинству.

Под курткой на ней какой-то пластиковый щиток. Хоккейный, мотоциклетный – точно не скажешь, – но Синнамон явно пришла сюда не умирать. Она пришла убивать.

– Молодец, молодец, – подбадривает ее Джейд, а сама отползает дальше.

Синнамон смотрит на нее, прищуривает глаза, наконец узнавая.

– В туалете даже не душно, – будто спрашивает она голосом маленькой девочки, потом хитро ухмыляется, словно давая понять, что это шутка.

По черепу Джейд бегут мурашки. Наверное, потому что в ту ночь она впервые почувствовала, как полотенце касается ее стриженой головы.

– Убери их отсюда, – говорит Синнамон, кивая в сторону Кимми Дэниэлс и еще неизвестно кого, кто сидит без дела на санях и глазеет по сторонам.

Джейд барахтается по снегу в одну сторону, а Синнамон ступает в другую и тут же скользит по льду: кто-то поработал лопатой и превратил снег в замерзшую слякоть, которая по такой погоде немедленно превращается в каток.

Синнамон больно ударяется спиной, а Джейд переводит взгляд с нее на Кимми Дэниэлс, стоящую на заднем сиденье саней, а потом…

…на Мрачного Мельника.

Тот подходит к Джейд – не к Синнамон! – и отводит руку с крюком, чтобы нанести несильный решающий удар.

Но не успевает он это сделать, как в грудь ему врезается коричневая кожаная сумка, из которой вылетают квитанции, обертки от жевательной резинки, какие-то косметические салфетки – все это порхает вокруг его лица.

Джейд с изумлением смотрит на маму: это ее мама соскочила с саней и теперь бежит через улицу, чтобы отдать жизнь за свою дочурку, встать между злодеем и ней – а там будь что будет. Единственное, что сейчас важно, – это спасти Джейд.

– Мама! – кричит Джейд, поднимая руку, чтобы ее остановить, и в эту секунду мир перестает вращаться. Для каждого из них.

Джейд опирается на локоть, тянет руку к маме, а Мрачный Мельник стоит с полусогнутой рукой-крюком. К его окровавленной груди прилип желтый чек, и оба смотрят на Кимми Дэниэлс и нечто громадное, что выросло у нее за спиной. Деревянные пики пронзают ей грудную клетку, горло – и выходят изо рта.

Совершенно белый лось только что проткнул Кимми Дэниэлс и, шевельнув мощной шеей, поднял ее над землей.

Он трясет головой, опускает рога, позволяет телу соскользнуть, потом поворачивается и смотрит на отъезжающие сани: те, уменьшаясь в размере, вместе со своим седоком уносятся в снежную пелену.

– Мама… – слышит Джейд свой голос.

Белый лось осторожно ступает вперед, обнюхивает рот Кимми, потом, будто недовольный или даже оскорбленный, выдувает этот запах обратно, и Джейд против воли вспоминает, как мама по утрам оставляла кухонную дверь открытой, когда, занимаясь хозяйскими делами, что-то мурлыкала себе под нос. Как закапывалась пальцами в волосы Джейд, а Джейд крепко прижималась к ее ноге. Как всякий раз позволяла Джейд выкатываться из «Семейного доллара» с краской для волос, и так продолжалось все годы учебы в старших классах, пока она не поняла, что мама все-таки там работает и Джейд не худо бы вернуть все, что она там натырила.

– Мама… – повторяет Джейд, и теперь этот дурацкий белый лось уставился на нее. Он обнюхивает или пытается обнюхать ее; от его огромной головы идет легкий пар.

Джейд откидывается назад, оставляя борозду в снегу, но ее останавливает крепкое колено Мрачного Мельника… Это должно было случиться еще две минуты назад, в видеопрокате.

Джейд смотрит на него снизу и перехватывает его взгляд: он все еще смотрит на лося. А лось глядит голубыми глазами вдоль Главной улицы, в сторону озера, слышит что-то, доступное только ему, и легко уходит туда, в самую сердцевину бурана.

Мрачный Мельник переводит взгляд на Джейд, словно явление лося и совершенное им убийство открыли дверь и для него.

– Да кто ты такой? – говорит ему Джейд.

Прежде чем Мрачный Мельник успевает пустить в ход крюк со скоростью, на какую способны мышцы его груди, раздается крик. Джейд слышала такой лишь однажды: от Леты в Терра-Нове. Крик на пороге смерти. От такого разрывает рот, потому что твой дух цепляется за жизнь, готовый принять последний бой.

Это Синнамон Бейкер.

Она достала откуда-то лопату – может быть, из грузовика Баннера, да это и не важно, – и, держа ее перед собой, как пику, с оглушительным воплем несется на Мрачного Мельника.

Джейд, как может, шарахается в сторону… а Мрачный Мельник просто следит за этим натиском глазами, которым видеть такое не впервой.

– Нет… – говорит Джейд.

Мрачный Мельник даже не поднимает руку, чтобы защититься, и это плохой знак – хуже некуда.

Он позволяет Синнамон вложить в лопату весь ее чирлидерский вес, весь задор старшеклассницы.

Лезвие упирается Мрачному Мельнику в верхнюю часть живота, прямо под грудиной, заставляет его на полшага отступить, но не вскрывает его, не рассекает до позвоночника, на что рассчитывала Синнамон.

Мельник берет лопату за полотно, и Джейд понимает, в чем дело: лопата не штыковая, а совковая, чтобы собирать гравий.

А другой ее конец…

Мрачный Мельник резко выдергивает лопату из рук Синнамон и скругленным черенком наносит ей удар прямо в горло.

Джейд подскакивает, но… что она может сделать?

Синнамон падает и хватается за горло, силясь вздохнуть. Возможно, этот вздох – ее последний.

Мрачный Мельник подходит к ней, но что-то его останавливает.

Не спуская глаз с Синнамон, он опускается на колени, шарит в снегу, и Джейд на тысячу процентов уверена, что он вот-вот достанет мачете.

Но это – Джинджер Бейкер.

Мрачный Мельник хмыкает, и в его хмыканье Джейд слышится вопрос.

Мрачный Мельник впивается Джинджер в плечо, сажает ее лицом к востоку от Главной улицы – по направлению к шоссе.

Похоже, Мрачный Мельник всматривается в ее лицо, поворачивает его влево и вправо. Тут в поле его зрения попадает отвертка; секунды три он ее разглядывает, снова поворачивает Джинджер, и застывшими глазами она смотрит на сестру, которая бьется в судорогах, все еще пытаясь встать, не желая сдаваться.

Мрачный Мельник усмехается, кивает.

Дальше происходит то, что Джейд уже видела, но только в кино, только в дурацких слэшерах, где жаждущим фанатам скармливают всякие нелепости: Мрачный Мельник опускает Джинджер обратно в снег, как отработанный материал, и левой рукой хватает ее за обе лодыжки сразу.

Рывком подтягивает к себе и начинает вращать тело: раз, другой, как молотобоец, а с третьей попытки, как следует раскрутив, швыряет Джинджер в Синнамон.

Обе влетают в задний борт грузовика. Джинджер сильно ударяется спиной о видавший виды бампер Баннера, как-то неверно складывается, и сзади появляется влажная и мучнистая трещина.

Синнамон лицом разбивает заднюю фару, обнажая внутренности его отражателей. На пару секунд ее подбородок застревает в осколках, потом пластик поддается, и она падает на сестру.

Подняться она не может.

Задняя дверца, о которую ударилось ее тело, с тяжелым лязгом открывается прямо над ней, будто чтобы защитить Синнамон от падающего снега.

Но эта защита ей уже не нужна.

Мрачный Мельник довольно усмехается: похоже, от этого маленького трюка он получил, что хотел. Он подходит ближе, чтобы довести дело до конца: может быть, вмять сестер одну в другую, размолотить так, что они снова станут чем-то единым, но тут до него доносится жужжание – то самое, которое слышал белый лось, и оно явно нарастает.

Мрачный Мельник поднимает голову и в последнюю секунду успевает уклониться от несущегося на него снегохода, однако водителю удается нанести удар чем-то острым. На туловище Мрачного Мельника появляется ярко-красная полоса, и этот разрез крест-накрест пересекается с раной, которую нанесла Синнамон: теперь покушение на Мрачного Мельника совершено дважды.

– Армитедж! – кричит Джейд, снова опускаясь на колени.

Мрачный Мельник падает на спину, левой рукой зажимает свежую рану, стараясь унять боль, а сам не сводит глаз с удаляющегося водителя саней.

Отъехав ярдов на сорок, Армитедж разворачивает сани и стоит на подножке. Двигатель пыхтит ровно, надежно, а в правой руке учителя самой худшей – или самой лучшей – эрекцией зловеще торчит маленькая изогнутая коса.

Он вскидывает ее в победном жесте, поднимая правое колено вместе с рукой, и в памяти Джейд всплывает концовка «Клуба “Завтрак”», когда Джон Бендер победно машет кулаком. Наверное, этот фильм произвел на Армитеджа глубокое впечатление.

Армитедж садится на длинное сиденье, мотор визжит, и Джейд все равно, какой фильм крутится у него в голове. Какая разница? Если он готов рубить дальше, пусть рубит.

Снегоход рвется вперед, выбрасывая петушиный хвост снега, и Армитедж – уже лихой наездник, рыцарь верхом на гарцующем жужжащем коне.

Несколько ударов косой, пусть маленькой, – и даже Мрачный Мельник должен пасть.

Или нет?

– Давай, давай, – почти скандирует Джейд, а Мрачный Мельник все еще на коленях, пытается собраться с силами.

Армитедж прибавляет скорость, приподнявшись, заносит над головой косу и успешно уклоняется от крюка, которым Мрачный Мельник хочет его зацепить.

На Мрачном Мельнике появляется еще один глубокий красный порез – такой глубокий, что левой рукой Мрачный Мельник машинально пытается его зажать.

Он стоит на колене, а когда поднимается, тут же скользит по льду: наверное, здесь на грузовике проехал Баннер, или он вместе с Джейд, по дороге за доком Уилсоном. Окровавленной левой рукой Мрачный Мельник пробивает глубокий снег, чтобы не уткнуться в него лицом, и сбоку появляются прекрасные багровые полосы.

«Есть!» – мысленно произносит Джейд.

Это как «Джейсон отправляется в ад»: там в начале Джейсон Вурхиз наконец-то попадает в свет прожекторов, и спецназ разрезает его на мелкие кусочки.

Но Мрачный Мельник отшатывается назад, обретает равновесие и держится на ногах уже без помощи левой руки. В ней вдруг появляется…

– Не может быть… – говорит Джейд.

Но все именно так: в левой руке у Мрачного Мельника пистолет, который потерял Баннер.

Не важно, что у Мрачного Мельника всего одна рука, к тому же левая, – он мастерски проверяет магазин, сует пистолет обратно за пояс и плоской стороной крюка отводит затвор назад, как в боевике. Стопроцентная готовность.

– Но ты же слэшер! – кричит ему Джейд, будто говорит с экраном в кинотеатре.

Этот громкий крик привлекает внимание Мельника.

Он смотрит на Джейд сквозь спутанные волосы, и она съеживается, чтобы труднее было в нее попасть. Но теперь она точно мишень: раньше ему понадобилось бы несколько секунд, чтобы до нее добраться. Пистолет Баннера все меняет к худшему. Теперь Мрачный Мельник может достать ее со скоростью сотни футов в секунду.

Но разве он не знает правил? С огнестрельным оружием слэшеры не связываются. В одной из работ, которую Джейд писала для мистера Холмса, еще во времена дополнительных зачетов, она объясняла: пулями слэшера не возьмешь не из-за экономии патронов – пули в фильмах сыплются градом, – а из-за негласного договора, мол, я сам не стреляю и выстрелы мне нипочем.

Мрачный Мельник это знает – должен знать инстинктивно. У него рука-крюк, в конце концов! Такие, как он, в отличие от серийных убийц вроде какого-нибудь Зодиака или Сына Сэма, должны таиться в любовных закоулках, где жертв не расстреливают, а потрошат и подвешивают над машинами.

Фредди никогда не стрелял, верно же? А Призрачное лицо? Майкл? Джейд даже не может себе представить Майкла Майерса с пушкой. Это обезличивает, жертвы становятся «массовыми», а не «уникальными». Джейсон Вурхиз? Какой пистолет? Он, конечно, кидает копье, но лишь для пущего киноэффекта. Нет, любой уважающий себя слэшер, если увидит в своей руке пистолет, должен посмотреть на него сверху вниз, как на диковинного жука, и стряхнуть эту кусачую, бросающуюся в глаза штуковину прочь.

А что же Мрачный Мельник?

Вместо того чтобы пустить раскаленный свинец в лоб Джейд, он поворачивается к несущимся на него саням.

Если Армитедж понимает, что его мишень вооружена, значит, он храбрее, чем Джейд о нем думала. Он с жужжанием приближается, подняв короткую косу над головой, чтобы нанести еще один эффектный удар. Вот уж кто переполнен слэшерскими фантазиями и едет сквозь них, будто слаломист.

Мрачный Мельник ждет, пока Армитедж окажется в двух домах от него, и – бам! бам! бам!

С каждым выстрелом на Главной улице раздается оглушительный грохот – такой мощный, что снег, зависший на оконных рамах, срывается, будто пришла оттепель. Мрачный Мельник от этого кажется только выше.

Джейд наконец фиксирует взгляд на выписывающем зигзаги Армитедже. Правое плечо его дутой белой куртки легким взрывом выплескивает белизну: это изнутри вылетают перья.

Белизна через секунду окрашивается в красный цвет, и Армитедж, то ли падая, то ли уклоняясь от пуль, сильно дергает передние полозья. Они застревают в глубоком снегу, а сам учитель взмывает в небо, будто в суперзамедленной съемке – настолько замедленной, что Мрачный Мельник продолжает стрелять, стараясь вышибить дух из этой редкой птицы.

Одна пуля, кажется, попадает Армитеджу в правую руку и вращает его в полете так, что он приземляется на подбородок.

И полностью проваливается в снег, будто его и не было.

Джейд видит, что Мрачный Мельник еще жмет на курок, но раз она ничего не слышит, значит, магазин пуст и все патроны Баннера израсходованы.

Вместо того чтобы отбросить пистолет в сторону, как обычно поступают плохие парни, Мрачный Мельник затыкает пистолет за пояс сзади – и вспоминает о Джейд.

Он опускает к ней свое изувеченное лицо, словно хочет спросить: как насчет следующего танца? Можно вас пригласить?

Ее подбородок дрожит, в желудке яма.

Джейд бежит, бежит прочь, вниз по склону, в сторону озера.

Кажется, за ее спиной содрогается земля: значит, Мрачный Мельник пустился за ней в погоню, он ее преследует – для слэшера тоже как-то несолидно. Он забил на все правила, как так?

Джейд тоже ненавидит эти «падения во время бегства», тем более что пару раз она уже шмякнулась в видеомагазине, но ничего не поделаешь: снег глубокий; она в такой панике, какой от себя не ожидала; сейчас крюк вопьется ей в горло и вытолкнет наружу трахею; из нее со свистом вырвется воздух, заскользит по сверкающей белизне, а потом…

Земля действительно трясется.

Оглянувшись назад, потому что Мрачный Мельник вот-вот ее схватит, Джейд снова падает, споткнувшись об Армитеджа, но в последний миг, когда снег готов ее припорошить, она видит, видит, что… дрожать Главную улицу заставляет совсем не Мрачный Мельник.

Это ржавый огромный мусоровоз, он же снегоуборочный комбайн, на котором Мрачный Мельник приехал в город. И теперь эта махина движется на него, отбрасывая на тротуар, наверное, тонны снега, летящего во все окна на северной стороне улицы.

За рулем – помощник шерифа Баннер Томпкинс, черт его дери, перед ним на приборной панели прыгает засаленная бутылка, которую он отпихивает – точь-в-точь как Терминатор, очищавший лобовое стекло в грузовике схожего размера.

Баннер переключает передачу, из труб вырывается яростный поток черного выхлопа, и чудовищный плуг снегоочистителя настигает Кимми Дэниэлс, отбрасывает ее в сторону вместе со снегом, и она бьется спиной о фонарный столб. К счастью, звук этого удара не будет преследовать Джейд по ночам, потому что она его не слышит: ее голову и грудь заполняют скрежет и грохот снегоуборочной машины.

Джейд хватает Армитеджа и катится с ним в сторону – как можно дальше, чтобы не попасть под снегоочиститель, по-собачьи вскакивает и видит, что деваться Мрачному Мельнику некуда: плуг – шириной как минимум в две машины – приближается с угрожающей скоростью. И что? Металлический плуг – это единственное, чем можно урезонить слэшера?

Значит, так тому и быть.

Но Мрачный Мельник подскакивает и вонзает крюк в верхнюю часть лопасти.

Его ноги-стволы мгновенно улетают в сторону, туда же веером летит и снег, а Джейд так загипнотизирована этим зрелищем, что забывает, на какой стороне улицы находится.

Она вспоминает об этом через секунду, когда грузовик выплевывает в нее Армитеджа. Вместе с тысячами фунтов снега, который летит с какой-то немыслимой скоростью.

Ее прижимает к стене витрины, и когда она падает, ослепшая, оглохшая, поцарапанная, со всех сторон облепленная снегом, под ней оказывается что-то мягкое, стонущее и бьющееся в конвульсиях: это Армитедж.

Джейд хочет сказать ему, что они справились, справились, вопреки всему победили, но, во-первых, у нее сперло дыхание, во-вторых, рот забит снегом, а в-третьих, в глазах столько слез, что она не может произнести ни слова.

Баннер Томпкинс – бывший футболист, стопроцентный идиот, муж женщины, которую Джейд втайне считает лучшей подругой, – совершил невозможное.

И где-то ниже по Главной улице он… ставит последнюю точку?

Джейд с трудом встает, спотыкаясь, выходит на улицу и видит: большой снегоуборочный грузовик несется через парковку, потому что ослеп от снега, который разбрасывал, а потом… потом…

Он слишком тяжел для пирса. Спуститься по нему, как его предшественник много лет назад, он не может – и огромная лопасть врезается в пирс. Столбы и доски взлетают над грузовиком и повисают в серо-белом небе. Джейд ждет, что сейчас вылетит тело – тело убийцы, слэшера, – но за событиями не угнаться. И снегоуборочная машина не останавливается, остановить ее невозможно; она вылетает за край пирса, а замерзшее озеро посылает во все стороны громоподобный треск, будто само охвачено паникой.

Еще несколько секунд – и грузовик проваливается в темную воду подо льдом.

Он продолжает ехать, под тяжестью собственного веса катится по наклонному дну озера, и вот из воды торчит только задний угол откидного кузова, а передние колеса, скорее всего, нависли над тем, что когда-то, до появления Пруфрока, было утесом.

Джейд бежит было к озеру, но замирает: а как же Армитедж? В нерешительности она подпрыгивает на носках и возвращается к нему; как может, пристраивает его к стене, чтобы кто-то смог его найти, а затем снова бежит, спотыкаясь на каждом шагу, и во весь голос зовет Баннера. В жизни не думала, что на такое способна.

Она находит Баннера на середине парковки: тот стоит на коленях в снегу, одна щека исцарапана, левая рука в перчатке разбита.

Джейд обнимает его за шею так крепко, что оба падают, но она все не хочет его отпускать, не отпустит ни за что.

Наконец в мире снова воцаряется покой, Баннер садится сам и усаживает ее; его левая рука поднята, чтобы унять пульсацию.

– Ты молодец, молодец! – говорит ему Джейд.

Предшественница Мрачного Мельника, Стейси Грейвс, нашла смерть в озере. Теперь в эту могилу отправился и он. Иезекииль, наверное, уже схватил его за лодыжку и с силой тянет вниз: священному хору в Утонувшем Городе после стольких лет позарез нужен баритон.

– Дока Уилсона там не было, – говорит Баннер. – Только… Эбби Грэндлин. А она…

Заканчивать предложение необязательно, Джейд и так все понимает: девушка умерла. Так и лежит на полу спортзала.

– Лета человек сильный, выдержит. – Джейд имеет в виду без вести пропавшего дока Уилсона.

– Ей же надо кровотечение остановить, – говорит Баннер и тут же замирает, пряча Джейд себе за спину. Но это лишь Харди, ковыляет к ним; у него на груди висит длинный дробовик. Джейд понимает: весь Пруфрок услышал жуткий шум на пирсе и пооткрывал двери.

– Как, по-твоему, назовут этого? – спрашивает Баннер со скорбной усмешкой.

Так лучше, чем лить слезы. Оставим их на потом.

– «Кавер-убийца», – говорит Джейд бесстрастным голосом.

– Как у рокеров? – спрашивает Баннер, одной рукой высвобождаясь из длинной черной куртки, чтобы укрыть ею дрожащую Джейд.

– Если не считать тех смертей, что по фильмам, – первый раз в жизни принимая такое нежданное тепло, говорит Джейд. – Лета тебе расскажет, когда… когда сможет. Кстати, это был не совсем он. – Подбородком она указывает в сторону озера, имея в виду Мрачного Мельника.

– Но он же…

– На его совести не все, – поправляется Джейд. – Да, он там был, – она имеет в виду видеопрокат, – но не думаю, что их убил он. По крайней мере, не всех.

– Кто же тогда? – спрашивает Баннер, потом сам с сомнением отвечает: – Хочешь сказать, Джинджер?

Джейд неохотно пожимает плечами: да.

– Иногда это тот, на кого и думаешь.

– Почему вообще такое происходит? – спрашивает Баннер.

– Я раньше молилась, чтобы такое произошло. – У Джейд снова слезы на глазах, черт бы их драл.

– Это в школе было. – Здоровой рукой Баннер берет ее за ладонь. – Глупенькими были. Не знали, чего хотели… знали только… что Пруфрок – не то.

Джейд кивает и снова кивает. Чтобы не расплакаться.

Харди потихоньку подходит к ним. Винтовка ему мешает – тяжелая, наверное.

– Пойду ему помогу, – говорит Джейд, поворачиваясь к Харди.

Баннер подтягивает ее на ноги.

– Мне надо… – Он показывает головой в сторону участка: там Лета и Эдриен.

– Кофейный автомат включи, – просит Джейд.

– Чего захотела, – бросает Баннер, уже уходя.

Джейд показывает ему средний палец, потом кричит: «Шериф!» – и бросается на выручку, потому что ремень дробовика зацепился за правую ручку ходунков, и Харди вот-вот упадет.

Но… дело не в дробовике.

Харди поднял правую руку и указывает на озеро.

Джейд и Баннер смотрят туда, не могут не смотреть, и…

Не может быть.

По льду идет Мрачный Мельник. Волосы примерзли к лицу, он тяжело дышит, грудь переполнена гневом. Он только что вступил в битву с самосвалом – и победил.

– Вот черт, – говорит Баннер.

– Иди, иди, – говорит ему Харди, показывая в сторону участка. А за спиной у него дробовик; длинный ствол вспахивает глубокие сугробы.

Джейд уже рядом, пытается ему помочь.

Но ему эта помощь совсем не нужна.

– Ты тоже иди, – говорит он ей. – Мне за вами не поспеть. Сама видишь.

Он прав, Джейд это знает.

Тем не менее.

– Шериф, так нельзя, куда я без вас, – говорит она, обнимая его. – Моя мама, она… Я ее уже потеряла… Как же я вас потеряю? Вы единственный, кто у меня… единственный…

– Там всего лишь дробь! – кричит Баннер, уже топая прочь – к жене, ребенку, к своей жизни.

Харди опускает взгляд на дробовик и качает головой, мол, дробь, значит, дробь.

– Я же сказал тебе: иди, – говорит он Джейд, а сам не спускает глаз с Мрачного Мельника. И Джейд видит решимость на лице старого шерифа: ведь Резня Озерной Ведьмы случилась в его смену.

Это его шанс искупить вину.

– Вы не можете, – говорит ему Джейд, тянет за руку, но он твердо стоит на ходунках.

– Идем, идем, ради Леты, – говорит Баннер, он стоит в нескольких ярдах и машет здоровой рукой.

Джейд уговаривает себя отпустить Харди, но пальцы не слушаются, они сжимают шерстяные лацканы его стариковской куртки.

– Шериф… – умоляюще, со слезами в голосе произносит она.

– Иди! – распоряжается Харди. Его голос теперь жестче, грубее: он снова главный, и Джейд наконец соглашается, но не уходит, а плетется, готовая рухнуть. Баннер встречает ее на полпути, и они, спотыкаясь, идут к участку. Баннер помогает ей не упасть каждый раз, когда она оглядывается на Харди.

Она не хочет видеть, что с ним будет. Ему придется подпустить Мрачного Мельника близко, иначе толку от дроби ноль.

Джейд качает головой: нет, она его не оставит, и…

Она выдергивает руку, тяжело падает в снег и уже бежит назад, в Пруфрок, прямиком по Главной улице. Тяжелое черное пальто волочится по снегу, путается в ногах, но бежать не мешает.

– Джейд! – полицейским голосом гремит за ее спиной Баннер.

Но результат не лучше, чем у Харди.

Джейд лишь качает головой, сама превращается в снегоуборочную машину, пробивается через сугробы, таранит их онемевшими ногами, возвращается в прошлое, ради, ради…

Она врезается в живую изгородь в нескольких футах от почты и копает, копает, копает.

Вот она – ее старая палка для мусора.

Та самая, с острым цепляющим концом.

– Бегу, сэр! – кричит она Харди через всю парковку – так громко, что тот оглядывается.

Обратно есть путь, который проложила настоящая снегоуборочная машина, да еще и под уклон, поэтому можно бежать. Джейд несется вниз, едва владея собой, не в силах остановиться, даже будь у нее тормоза, но она и не думает тормозить. Она не остановится, пока Мрачный Мельник не… не…

Палку для мусора она держит у бедра, как копье, тупым концом вперед, и когда между ними остается шагов десять, Мрачный Мельник все видит и ухмыляется одной стороной рта, но так широко, что Джейд бросается в глаза ровная шеренга его новых зубов.

Он опирается на скамью Мелани, но специально для Джейд чуть отталкивается от спинки: принять этот тупой удар так же, как принял удар совковой лопаты Синнамон. Даже разводит свои лапищи в стороны.

Однако в последнюю секунду Джейд перехватывает палку, поворачивает острием вперед – и не просто вонзает ее в Мрачного Мельника, а пробивает его насквозь.

Именно так она хотела проткнуть своего отца во время Бойни Четвертого июля – но не смогла.

Ее лицо оказывается в нескольких дюймах от лица Мрачного Мельника, и когда она кричит, не в силах остановиться, ее крик летит прямо в его открытый рот. И этот крик возвращается к ней вместе с его горячим, на диво чистым дыханием.

Левой ручищей он хватает ее за горло.

В глазах у Джейд темнеет, дышать нечем, но вместо того чтобы вцепиться в тиски его руки и попробовать их разжать, она изо всех сил крутит свою мусорную палку, силясь вогнать ее в часть тела Мельника, без которой нельзя жить, которая и делает из него человека – где-то же она у него есть!

Кажется, за спиной она слышит Харди. Он громыхает, и это голос, а не дробовик, но тот мир уже исчезает, соскальзывает в черноту, которая обволакивает все вокруг.

Джейд не может даже закричать: не хватает воздуха.

За убийство слэшера приходится платить, так?

В кино получаешь ужасы на блюдечке, они мягко входят в безмятежный мир. Какая-нибудь Гейл Уэзерс из «Крика» преподносит ночные кошмары в симпатичной упаковке, но в реальной жизни… В реальной жизни так просто слэшера за борт не выбросишь, так легко не умертвишь. В реальной жизни он вскидывает руку и забирает тебя с собой.

Грудь Джейд дрожит, легкие хватают воздух, которого нет, всем телом она наваливается на палку, наклоняя ее все выше и выше, пока…

Вот и все.

Щелчок.

И больше ничего.

Только бархатная, какая-то трепетная мягкость, словно Джейд совсем маленькая – какая-то дерзкая личинка, которая извивается на глубокой и мягкой поверхности гигантской бархатистой картины. Или сама картина и есть громадное полотно, и по эту его сторону тебе не нужны ни руки, ни ноги – ты просто, извиваясь, ползешь вперед.

Может быть, где-то в этих мягких черных лабиринтах ей встретится другая личинка. Они слепо ткнутся друг в друга и на мгновение забудут об одиночестве, станут частью чего-то большего, оба тельца пропитаются теплом и…

«Да, именно так, пожалуйста», – говорит себе Джейд, в предвкушении извиваясь всем телом, которое у нее еще есть, вертит мусорной палкой из стороны в сторону – и вдруг эта палка находит выключатель в глубине тела Мрачного Мельника.

Он падает назад, на спину, его рот медленно раскрывается, на последнем издыхании испускает нечто вроде «Отче еси, иже на небеси», и ритм кажется Джейд знакомым. Мрачный Мельник еще и еще повторяет эту фразу, но слова едва слетают с губ. Неужели он извиняется? Так бывает, когда человек… боится?

Боится умереть?

Его мощная рука отпускает ее глотку, и она хватает воздух, какой выпустил он в предсмертной агонии.

Джейд делает глубокий вдох, и холод обжигает ей легкие, но это не важно. Ей нужно больше воздуха, еще больше. Она что есть силы втягивает его, и это самое лучшее, что может быть, – и самое худшее.

Она валится на бок, в снег, устраивается рядом с Мрачным Мельником, подпирает руками лицо, глаза открыты, главное – не потерять сознание. Кровь Мрачного Мельника медленно, как нечто живое, капля за каплей наполняет собой все полости и ложбинки, окрашивает снег вокруг них, будто туда пролили вишневый коктейль, как ярко-красная глазурь в видеопрокате, и грудь Джейд наполняется смесью облегчения, веселья и сожаления: она так и не увидела рисунок на бархатистой картине, где оказалась вместе с матерью.

Эта картина – карта озера Индиан, разве нет? По одну сторону Пруфрок, по другую – Терра-Нова. На полпути в обход по берегу – Кровавый Лагерь, а Утонувший Город – посередине.

Это ее жизнь.

Она закрывает рот, потому что зубы мерзнут, и втягивает воздух через нос. В ноздрях поселяется холод, но как здорово, что она на это способна.

Через несколько минут или часов скрипы и шорохи, звучавшие на периферии ее сознания, превращаются в Харди. Он идет на ходунках, торопясь, как может.

Джейд садится, сплетает руки под коленями.

Харди оглядывает Мрачного Мельника, тычет в него стволом винтовки, не снимая палец с курка.

– Он спекся, – говорит Джейд.

Харди согласен.

– Жаль, что Медведь этого не видит, – говорит он, глядя поверх затянутого льдом озера.

Джейд кусает губы, быстро моргает и уводит взгляд к небу. Вдруг она увидит там мистера Холмса, который жужжит на своей «стрекозе»?

Харди поднимает ходунки, ставит их рядом с Джейд, чтобы она могла подняться, а сам садится на скамейку имени своей дочери.

Джейд встает, и Харди расчищает для нее место.

Она плюхается рядом.

– У тебя вся шея в синяках, – говорит Харди.

– Да и вы моложе не становитесь, – отвечает ему Джейд.

Он кладет руку ей на колено, хлопает по ноге.

– Мы как герои «Челюстей», – говорит она ему.

– Что герои, это точно. – Харди достает из нагрудного кармана пачку сигарет, предлагает одну Джейд, другую берет себе.

Зажечь спичку стариковскими пальцами у него не получается; Джейд берет коробок, закуривает, дает ему прикурить от своей.

– Дженнифер Дэниэлс, черт бы тебя драл, – заключает Харди.

– Я Джейд, сэр, – возражает она и выдыхает из легких всю дрянь, что там скопилась.

Но не черноту.

Не ужас.

От этого не избавиться.

Слэшер 102

Надеюсь, вы не против, мистер Армитедж, что эту предпоследнюю работу я называю именно так. Как говорит социальный антрополог Эдмунд Лич, история склонна жертвовать полнотой и цельностью в пользу последовательности, и, конечно, вы получите последовательность, к какой я стремлюсь, давая такое название. Кто не захочет встать рядом с девушкой, которой все-таки удалось победить Мрачного Мельника?

Да, я скорблю с вами о том, что ваш мобильник, а вместе с ним и вся незаменимая съемка, в тот роковой день был потерян, но должна сказать, что у уборщика старшей школы «Хендерсон Хай» и начальной школы «Голдинг», по слухам, есть некая запись, сделанная в декабре… Я говорю об этом расплывчато, чтобы избежать обвинения в клевете. Конечно, ничто не заменит материал, отснятый вами, но осязаемому можно доверять больше, чем нашей коллективной памяти, правда же? Хотя история никогда не бывает определенной и всегда приукрашена, артефакты могут произвольно вписываться – и вписываются – в будущее, согласны?

Допустим, этот конкретный артефакт продается за семьдесят пять долларов.

Но сегодня у нас другая тема: теории, связанные с гибелью Мрачного Мельника.

В порядке анонса, мистер Армитедж: все они так или иначе включают Дженнифер Дэниэлс.

Первая и, возможно, самая очевидная: она преуспела там, где до нее потерпели неудачу федеральное правительство, полиция штатов и длинная череда жертв, потому что Дженнифер была единственной, кто уже сталкивался с таким убийцей. Ее участие в «Бойне в День независимости» наделило ее особой интуицией, особыми способностями.

На это я отвечу: вряд ли. Конечно, чтобы выжить после встречи с одним убийцей – тем более с двумя, – нужны решимость, отвага и немалая доля везения, но если согласиться с таким подходом (и считать прежние встречи с убийцей не «опытом», а чем-то более волшебным), то не окажется ли, что военные давно это усвоили и взяли на вооружение? Тогда были бы снайперы, которые бьют без промаха, верно? Конечно, если развивать эту идею дальше, можно дойти до нелепости, но вы сами говорили: теории проявляют себя в полной мере именно в крайностях.

Вот вторая, менее очевидная: помните Салли Чаламберт, шошонку, которая первой дала отпор Мрачному Мельнику? Как ей это удалось? Популярная точка зрения: ее статус индианки дал ей преимущество в дуэли с Мрачным Мельником, который и сам был индейцем. По этой теории, такое же преимущество было и у Дженнифер Дэниэлс: у нее тоже индейские корни.

Но если расширить эту теорию, тогда в каждой оперативной группе, назначенной выслеживать и задерживать убийц, должны быть представители разных этносов?.. Как в детском мультфильме: один кролик, один муравьед, одна черепаха и так далее, – ведь убийца вполне может оказаться кроликом, муравьедом или черепахой. Да, из истории мы знаем, что так не бывает. Полицейские в большинстве своем – такие же англосаксы, как вы или я; так было на протяжении десятилетий, если не столетий. И ни у кого из них не возникало проблем с линчеваниями, сожжениями или последствиями этих действий.

Да, в том, что и Дженнифер Дэниэлс, и Мрачный Мельник представляют коренное население, есть своя прелесть, но это ничего не объясняет – скорее это повод для празднования: значит, индейцы в Америке восстановились настолько, что в таком забытом Богом местечке, как Пруфрок, штат Айдахо, их может быть сразу двое, а не один.

Третью теорию, мистер Армитедж, я даже не решаюсь изложить по электронной почте. Помните свидетельство о рождении Мрачного Мельника, о котором я писала вам раньше? Там не было ни «мрачного», ни «мельника»; эти имена пришли из воспоминаний человека из племени Лич-Лейк: у него брали интервью, в достоверности которого есть большие сомнения. Я никогда не говорила, где свидетельство было найдено; тогда это не имело значения.

Но теперь имеет, мистер Армитедж. По крайней мере, для интернета.

Это свидетельство о рождении обнаружилось в Промышленной школе Морриса для индейцев – как вы уже догадались, в Миннесоте. Большинство учеников, зачисленных (с учетом нынешних настроений, мне близких, правильнее сказать «похищенных») в эту школу-интернат, были из племени Черепашьей горы, но среди них, конечно, встречались дети из других близлежащих резерваций и общин – в том числе из Лич-Лейк.

Промышленной школой Морриса для индейцев, как и многими подобными школами-интернатами, управляли религиозные организации. В данном случае – Сестры милосердия (католички). Условия содержания, обычные для того времени, были плачевными и часто носили карательный характер. Едва ли Америке тут есть чем гордиться. Политика геноцида, что скажешь?

Итак, если Мрачный Мельник и правда числился в школе Морриса, из этого с большой вероятностью следует, что монахини не раз призывали его к порядку, в каком-то смысле приучая «подчиняться» их власти. В интернете пишут: внутри каждого маньяка-убийцы (мужского рода) сидит маленький испуганный мальчик, готовый бубнить молитву, которую ему пришлось выучить наизусть, чтобы избежать более суровых наказаний – вплоть до лишений, голода и разных форм сексуального насилия.

С теориями, которые бродят по интернету, можно смириться, хотя принимают их тем охотнее, чем они веселее и неправдоподобнее, а их достоверность и вообще вероятность играют второстепенную роль. Но проблема в том, что от Мрачного Мельника никто не слышал ничего даже смутно религиозного. Дженнифер Дэниэлс тоже не надевала монашескую рясу и черные одеяния, чтобы Мрачный Мельник вновь превратился в того испуганного мальчика, – да и откуда ей было про это знать?

Столь же далека от жизни и еще одна теория, согласно которой причина победы Дженнифер кроется в составе посоха, каким она проткнула Мрачного Мельника: якобы индейцы, далекие от современной жизни, могут пасть жертвой орудий, сделанных из неизвестных им материалов. В данном случае речь идет о стекловолокне.

Принимать все эти теории всерьез мы не можем, мистер Армитедж.

Если что и помогло Дженнифер Дэниэлс расправиться с Мрачным Мельником, то уж точно не магия, не судьба и не схожая генетика. Дело в том, что в отсутствие отца Дженнифер наделила этой ролью бывшего шерифа Энгуса Харди и была готова на все, чтобы его защитить, в том числе и сразиться с человеком-горой и победить его.

Я говорю это, потому что тоже потеряла отца, мистер Армитедж. Я знаю, в официальной работе исходить из личного примера ненаучно, но уверена: любая дочь, потерявшая отца, хочет иметь хотя бы десятую часть решимости Дженнифер Дэниэлс, сэр. Хотя бы малую толику бушевавшего в ней огня.

Но, конечно, как вам теперь известно, это не значит, что для нее все кончилось хорошо.

Перед самым рассветом

Галатея Пэнгборн не перестает думать о Тоби Мэнксе, погибшем вчера.

Сначала его отец, директор школы, а теперь он сам?

Гал до сих пор видит, как он перед каждой игрой пробегает с командой два круга по спортзалу, бежит легко и смущенно, но так естественно улыбается. Его старшая сестра Бетани, насколько Гал известно, учится в колледже и хочет распрощаться с Пруфроком, чтобы больше вообще о нем не думать. Но как не думать, если здесь убили ее младшего брата?

Что касается другой погибшей – Гвен… Стэплтон, да. Кажется, в школе «Хендерсон Хай» она новенькая. Наверное, появилась в этом году.

Синн, по крайней мере, повезло пережить случившееся в мотеле, верно? Но она все равно нашла бы выход. Ведь это она в ту ночь отыскала Гал и Джин в шкафу на яхте и велела им идти с ней, если им дорога жизнь, а от ее пылающих глаз разве что не шел пар.

До этого у Гал образцом для подражания всегда была Лета.

Все изменилось, когда Синн скривила губы, глядя на перепуганную сестру, а потом потянула Гал вверх и прочь, к месту бойни, где их почему-то ждал тот строитель.

В мире есть бойцы, а есть те, кто плывет по течению, верно?

Синн – боец, человек действия, из тех, что умеют держать удар.

Да, черт возьми, ей удалось выйти живой из мясорубки, которая перемолола старшеклассников в «Конце тропы».

Но после обеда Гал раз восемьдесят нажимала на фото Синн на своем телефоне, пытаясь до нее дозвониться, успокоить, мол, все будет хорошо. Узнать, что мясорубка до нее пока не добралась. Гал притащила ей самый лучший, самый теплый – и самый стильный! – лыжный костюм.

Не может быть, чтобы Синн все еще давала показания. После мотеля прошло уже тридцать часов; таких подробных заявлений никто не делает, но… Гал не может утащить ее домой от шерифа. Правда, Синн и сама не позволит себя утащить. Что сказал Авраам Линкольн? Что-то вроде… да, да: «Тайные струны памяти все же зазвучат единым хором, когда к ним снова прикоснутся лучшие ангелы нашего естества». Синнамон Бейкер и есть такой ангел, наверное, она не уснет, пока не схватится с тем, кто так обошелся с Тоби – ее последним увлечением.

Но настоящая причина, по которой Гал не может поехать за Синн, – это Донна Пэнгборн, ее мама. Мало того что какой-то злодей режет школьников (и уже порешил как минимум двоих), тут еще и призрак Стейси Грейвс, который для Донны Пэнгборн более чем реален. К тому же Гал знает: раз Синн… «ошиблась», значит, в округе бродит еще один хищник. Тот, кому нравится бывать на работе в конце дня, когда в школе пусто.

Который любит молоденьких, а в эту категорию попадает сама Гал.

Но от частых визитов в школу во внеурочное время доспехи Синн не сильно пострадали, верно? Ее броня, насколько Гал может судить, не потускнела. Синн такая же, какой была всегда: готовая улыбнуться и протянуть руку помощи, с головой отдаваясь то одному делу, то другому. Комитет выпускного бала? Конечно. Принять участие в подготовке ежегодника? Запросто. Чирлидинг и волейбол? С превеликим удовольствием.

Синнамон Бейкер может все.

В отличие от своей сестры.

Но чем меньше говорить о Джинджер Бейкер, тем лучше.

И все же Синн приезжает к сестре дважды в неделю, чтобы побыть с ней, побрить ей голову, как любит Джинджер, на пару часиков предаться воспоминаниям о том, как все было раньше – до… до той ночи на яхте.

Однажды Гал навестила Джинджер в ее палате, думала: если та увидит знакомое лицо, но не сестру, что-то в ней всколыхнется, для чего имитировали их большой заплыв через озеро… Ушла она оттуда с ощущением, что Джинджер Бейкер заметно одичала. Она попала в лес, но пока оттуда не выбралась и, вполне возможно, не выберется никогда.

Но Синн, господи. Как и Джин, она точная копия своей матери – Мейси Тодд: рост, скулы, вечная волна золотисто-блондинистых волос. Однако внутри она – Марс Бейкер: глаза буравят тебя рентгеновскими лучами, а разум ловит в стальной капкан. Она всегда смотрит на тебя на десятую долю секунды дольше, чем принято, будто углядела в тебе что-то, о чем ты и не подозреваешь. И она не уверена, делиться с тобой этим открытием или сейчас не время.

Гал ее боготворит.

С Летой все хорошо, Лета великолепна. Черная Чудо-женщина жива и здравствует в Пруфроке, штат Айдахо, но семнадцатилетняя Синн, еще не вышедшая замуж, не ставшая мамой, – более явный объект для восхищения. Вот на кого надо равняться.

Вдобавок ко всему, что она делает и чем является, Синн способна на доброту, сострадание и заботу, будто ее счастье зависит от счастья тех, кто ее окружает.

Поэтому Гал, стоя в кухне, берет в руки мамины блюдце и кружку и спрашивает:

– Еще?

– Нет, спасибо, – отвечает Донна Пэнгборн, не отрываясь от экрана телевизора.

Наверное, можно было его и не включать, но генератор у них мощный – хватит на два дома, – а электричество они расходуют только в одной комнате. И они смотрят не какой-то дурацкий конкурс певцов. Идет передача о текущих событиях: об убийце, которого перевозили через горы в Монтану, но с транспортной колонной что-то случилось.

Пока это лишь догадки, никаких сообщений с шоссе нет – по крайней мере, для журналистов, – но по тому, как мама задерживает дыхание, Гал понимает: основания для беспокойства есть.

Поэтому Гал сразу идет на кухню: надо позвонить Синн.

Но в раковине лежат не вымытые после горячего шоколада чашки, а сигнала, разумеется, нет. Как и в гостиной.

Гал оглядывается: вернуться к дивану, на краешке которого устроилась мама? Но та явно не ждет ее с секундомером в руке. Воспользовавшись этим невниманием, Гал выскальзывает из домашних тапочек и на цыпочках поднимается наверх.

Их дом и так в верхней части Пруфрока, и если сигнал все-таки есть, то чем выше, тем больше шансов его поймать, так? Если работает только одна башня, то, возможно, связь будет лучше в более высоком углу дома.

Но логикой сигнал в телефон не заманишь.

Хотя попробовать можно.

Гал останавливается перед своей дверью, ждет: вдруг появится хоть одна полоска? Нет. Тогда она идет выше, проходит мамин этаж – дом высокий, но узкий: эдакое веретено; есть в нем что-то викторианское, хотя он абсолютно современный, – и в итоге оказывается на чердаке, который мама называет мансардой, где живет их «сумасшедшая». Синн.

Мама насмешливо называет Синн сумасшедшей, потому что та ни от одного поручения не отказывается. Хотя, отмечает Гал, после «малозначащего случая», о котором никто не должен был даже знать и тем более упоминать, называть Синн «сумасшедшей на чердаке» мама перестала. Возможно, через неделю найдет другую шутливую цитату из Шарлотты Бронте.

Гал стоит в тесном коридоре между спальней Синн и сделанной на заказ ванной… Конечно, она бывала здесь раньше, но сейчас, при выключенном свете, она ощущает эту тесноту как никогда, она ей хорошо знакома.

Ведь именно такая теснота была на яхте?

Гала распрямляет спину, чувствует легкую дрожь, хотя с той ночи прошло уже четыре года.

И тем не менее. Последнее внятное воспоминание из той поры: Синн и Джин будят ее ночью, кто-то из них рукой зажимает ей рот, чтобы не стала звать родителей.

Это всегда задача номер один.

Задача номер два в ту ночь позволила как следует похихикать: Синн и Джин повели Гал на свой этаж, по длинному коридору мимо спальни родителей, мимо спальни Леты, мимо шкафа с аквалангами, как они его называли, в… туалет? Серьезно?

– Зачем? – спросила Гал.

– Смотри, – сказала Синн или Джин, открывая дверь.

Гал знала: там будет что-то мерзкое. Использованный презерватив. Какая-нибудь тряпка с кровью – пожалуйста, только не это.

Там были волосы.

– Это чьи? – спросила Гал в изумлении, шагнув в темноту.

То ли Синн, то ли Джин в полном восторге просто пожала плечами.

Когда они молчали, Гал нипочем не могла отличить одну от другой, и это доставляло им жуткое удовольствие.

Гал поняла: тот, кто тут стригся – причем, похоже, целиком, – пытался за собой убрать. Но так мог убирать какой-нибудь второклассник – то есть никак, – и следы уборки бросались в глаза.

За единственным краном раковины даже лежала прядь…

– Синие? – прошептала Гал, возбужденная не меньше близняшек.

Они были поражены: ни у кого на яхте синих волос не было!

Хотя попались и черные. Гал покатала их между большим и указательным пальцами: сухие и секущиеся, но при этом жирные.

– Держи, – сказала Синн или Джин, протягивая ей – надо же – настоящую лупу.

Гал с сомнением оглядела волосы, что держала в руках: секлись даже концы.

Мало того что ни у кого на яхте не было синих волос, – все имели доступ к отличным сушилкам. Даже у отца Синн и Джин, о чьей зарождающейся лысине старались не говорить.

– Кто это? – спросила Гал.

– Сейчас разберемся! – сказала одна из них, и расследование началось.

На поиски они направились по отдельности, и крики, удары и выстрелы застали их на нижней палубе. Вот тебе и поиски «злодея с синими волосами».

Девушки вернулись в свои каюты на верхней палубе, забрались в постели.

А потом их оттуда с корнем выдрали.

Гал, стоя на чердаке сумасшедшей, усилием воли закрывает глаза и считает до десяти, чтобы убедить себя: ей ничто не угрожает, ничто ее не схватит и не утащит во тьму.

Ничего этого и правда не происходит, и Гал, исполнив необходимый ритуал, открывает глаза, ожидая, что сделка будет завершена и на ее телефоне появятся как минимум две полоски.

Но их нет.

Она понуро опускает голову.

– Гал? – слышит она голос мамы откуда-то снизу.

– Минутку! – отвечает Гал, наклоняясь и превращая лестничный пролет в воронку для своего голоса.

С тех пор как отключили электричество, дверь в туалет они не закрывают: так безопаснее. И она старается говорить глуше, будто сидит на унитазе.

Кстати…

Гал заглядывает в туалетную комнату Синн. Ясно, почему она выбрала эту маленькую спальню в верхней части дома: там ванная гигантских размеров. Гал представляет себе, как Синн пританцовывает на этом полу, – ни дать ни взять принцесса из диснеевского мультика.

Потом подходит к высокому окну над душем, откуда видно шоссе.

Это самое высокое место в доме; ловить сигнал выше просто негде.

Гал кивает, легко шагает в душ, обещая себе смотреть только на кабинку с мутным стеклом и светодиодной подсветкой. Будет очень некрасиво вторгаться в личную жизнь Синн, когда она, между прочим, спасает целый город, верно? Что, если у Синн к зеркалу приклеена фотография Тоби из ежегодного альбома? Или на столике стоит что-то неприличное? Гал отлично знает: ванная комната девушки отражает ее внутренний мир, и если здесь царит беспорядок, если видно, сколько нарядов перебрала Синн, чтобы подобрать подходящий, то… что́ это скажет о героине Гал, ее кумире, спасителе, образце для подражания?

А вот что: порочный слух, ходивший в октябре, поразил Синн куда сильнее, чем ей казалось. Он разрушил ее чувство собственного достоинства, уверенность в себе.

Даже если и так, Гал это не касается. Она на чужой территории. Все, что она здесь узнает, будет плодом ядовитого дерева, и спросить у Синн она не сможет. Разве что Синн захочет поделиться сама.

В любом случае у Синн хватает своих забот, разве нет? Мало того что она осталась без родителей, – на ней еще и Джин. А впереди выпускной, ходят беспочвенные слухи, надо подавать заявление в колледж и…

Гал качает головой и осторожно подходит к душу. Ничего не может с собой поделать: так и тянет туда заглянуть. Но когда она ступает на плитку, чтобы поднести телефон к окну, вдруг возникает какое-то странное ощущение.

Она словно возвращается на яхту: под ее босыми ногами шуршат волосы.

Гал отступает к стене, направляет телефон вниз и включает фонарик.

– Синн, ты что?.. – произносит она.

Именно так: Синн отрезала все свои блондинистые волосы.

Значит… теперь ее и Джин снова не отличить друг от друга? Это какая-то высшая доброта, сестринская любовь особого уровня, чего Гал понять не дано? Синн хочет показать, что она и Джин – те же, что были всегда, несмотря на обстоятельства?

Гал тяжело дышит. Очень тяжело. В голову ударяет кровь. Глаза заливает жаром.

Наверное, все так и есть.

А если нет? Некоторым девушкам нужно что-то резать… это еще одно проявление такой страсти? И на Синн до сих пор давит то, что случилось в октябре?

Или… она состригла свои прекрасные волосы не из-за себя, а из-за него? Подстригшись налысо, она наказывает его?

Гал медленно кивает, впитывая в себя это новое осознание. Ножницы ей в руки вложил он? Он?

«Нет, нет и еще раз нет», – гонит мысль Гал.

Но ее интеллект таков, каков есть. И она, сама того не желая, возвращается к последним тридцати часам после Тоби и Гвен, стараясь вспомнить: это кто-то из них запустил слух о Синн и ее «клевом учителе истории», как гласит надпись на стене в туалете. Перед мысленным взором Гал возникает картинка из будущего: где-нибудь в марте Синн героиней появляется в коридорах «Хендерсон Хай» с коротко остриженными волосами и хорошенькая донельзя, будто предлагает другим девочкам тоже сделать короткую стрижку. Это будет новый стиль. Все, пережившие резню, будут носить именно такую прическу.

И все из-за того, что случилось с ней в октябре. Из-за того, что кто-то дал ей в руки ножницы. А это всего лишь пара острых поверхностей. Предмет для насилия, хорошее орудие мести.

«Но это не подлинная Синн, – говорит себе Гал. – Быть не может. Ее сделали такой. Он. Все, что она сейчас делает или уже сделала, чтобы перестать быть собой, не ее вина. Она просто действует так, как подсказывает здравый смысл. Как подсказывает логика. Если ты подбросил игрушку и она, падая, разбила вазу, виновата не игрушка, а ты: игрушка сама жертва, хотя ваза разбилась вдребезги».

Гал сжимает правую руку в кулак, губы превращаются в тонкую и решительную линию.

– Только один раз, – говорит она Синн и кивает.

Она словно разрешает Синн сделать это, но только один раз. И только если они заслужили.

Она даже готова прикрыть Синн, если понадобится. Сумеет втереться в доверие к тому, кто так ее завел, а потом разодрать его задницу в клочья. Теперь, когда она обо всем догадалась, все вычислила, Гал, как и Синн, превратилась в игрушку, что валяется на полу.

– Что ж, ладно, – говорит она и снова кивает.

Тут кафель под ее босыми ногами начинает дрожать.

В следующую секунду на дом обрушивается какой-то звук, какие-то глубинные толчки. Откуда?.. Из озера? С пирса?

Что это?

– Галатея! – кричит снизу Донна Пэнгборн, снова – Гал это чувствует – охваченная ужасом: стены яхты смыкаются над мамой, поле зрения сужается, в ней оживает материнский инстинкт, как у медведицы.

– Бегу! – орет Гал на ходу.

Случайно она бросает взгляд на столик, куда под углом светит фонарик ее телефона, и первое, что она видит, – собственное отражение без кровинки на лице, будто снимок в рамке.

А второе – безмятежно белую голову манекена с нарисованными глазами.

Лысый пластиковый череп.

То есть на нем был парик, а сейчас его нет.

Гал замирает, приглядывается, проводит по черепу рукой, убедиться в его подлинности, и пальцы упираются во что-то, что она приняла за отражение: голову второго манекена, стоящую затылком к первой.

Два парика?

На столике между ними лежит пустой тюбик – яркий с восклицательными знаками, уровня «Семейного доллара».

«Спиртовой клей», – читает Гал, стараясь дойти до сути. В голове крутятся какие-то колесики, открывая новые двери и возможности.

Она кладет тюбик на место чуть под другим углом – не так, как его положила Синн.

Сглотнув, Гал кивает себе и поправляет тюбик.

Глядя на замерзшее озеро, Джейд испачканными пеплом пальцами забирается в нагрудный карман комбинезона и слышит, что за спиной у них с Харди что-то хрустит.

– Это же точно не он? – говорит она, кивая на холмик, в который превратился отправившийся на тот свет Мрачный Мельник.

Она предполагает, кто это может быть: Синнамон Бейкер. Отчасти потому, что по правилу слэшеров всегда появляется тот, кого меньше всего ждешь, а отчасти по главной причине, которая не дает Джейд – да хоть кому – заподозрить Синнамон по-настоящему… Неужели она специально побрила голову для этого маскарада? Пожертвовала роскошными волосами ради мести? Чтобы убить всех пруфроковцев, которым полагалось умереть еще четыре года назад? Уравновесить весы новыми фунтами плоти?

Возможно.

Наверное, пять минут назад Синнамон поднялась там, на Главной улице, как Майкл из «Хэллоуина». Пластик задней фары врезался ей в лицо, но бронежилет не пострадал. А в полицейском участке, когда с ее головы вовремя соскользнул парик, она изображала свою сестру, которая якобы изображала ее, – просто чтобы эту сестру подставить. И вот эта сестра лежит за грузовиком. Свихнувшаяся убийца перебила половину выпускного класса, сестра перестала быть для нее тяжелой обузой, и теперь можно навсегда порвать с этим городом.

Достойная дочь Мейси Тодд.

Джейд кажется, что в доме престарелых в маске Ганнибала Лектера тоже была Синнамон. Именно она лежала под кроватью Марка с прижатой к груди стрелой, она вернулась в дом престарелых, ступая в свои же следы. Видимо, она была и в школе, а до этого – в мотеле, и бегала по морозу от одного здания к другому, изображая из себя несчастную жертву – последнюю девушку из рекламы «Келвина Кляйна», якобы действовавшую во спасение.

Но если верить Лете, Синнамон прочитала все старые дополнительные работы Джейд, а значит, знала, что Джейд ее фокусы раскусит. Выходит, Джейд – ненужный свидетель. Джейд в планы Синнамон в облике Джинджер поначалу не входила, но почему заодно не укокошить и ее?

Выходит, эти скрипучие шаги… за ними идет Синнамон, так?

Но именно идет, а не бежит – значит, от Мрачного Мельника ей здорово досталось. Либо тащит какой-нибудь зверский топор… или бензопилу. Включит в последнюю секунду, вгонит в спину Джейд и разрежет ее пополам, как в «Чужом».

Джейд делает глубокий вдох, смотрит на озеро.

Доказать, что за всем – или почти за всем – стоит Синнамон, очень просто: Мрачный Мельник не знал об отвертке, торчавшей из головы Джинджер, так? Или вот еще: если допустить, что убил Джинджер он, и вдруг откуда ни возьмись появляется Синнамон – точная копия Джинджер – с мачете наперевес, разве он не должен был удивиться? Он же не знал, что у убитой есть сестра-близнец.

Да, это была Синнамон.

Единственное, где у Джейд не все сходится: Джейс в видеомагазине что-то говорил про убийцу с пирожным. Клоунов-убийц Джейд еще может понять: есть даже вполне здравый фильм «Клоуны-убийцы из космоса». Но чтобы орудием убийства в ужастике стало пирожное?

С другой стороны, зачем Джейсу врать?

Допустим, он не врал… Тогда пирожное было в фильме, который вышел, когда Джейд сидела под замком в Бойсе. То есть свежак.

И что? Видеть этот фильм Мрачный Мельник тоже не мог. Когда криминалисты и блогеры снова начнут копаться в окровавленном белье Пруфрока, эти убийства, слизанные с фильмов, они сопоставят с датой их выпуска, и окажется, что все они шли, когда Мрачный Мельник был на свободе.

Кроме убийства с помощью пирожных.

Но Мрачный Мельник вихрем ворвался в видеомагазин – и кому будет дело до пирожных с ядом, раздавленных чьими-то ногами? Уцелевшая ярко-красная глазурь станет замечательным передним планом для разбрызганной крови, но Синнамон Бейкер, готовящую угощение в переднике, напевая что-то себе под нос, никто далеко на фоне не разглядит.

Надеяться на то, что полицейские или блогеры клюнут на притянутую за уши теорию местной отверженной, не приходится. Сначала Джейд обвиняет неприступного Тео Мондрагона, оплатившего обучение в колледже сотне – нет, тысяче – студентов, а когда это обвинение снято, указывает на одну из дочерей Терра-Новы, которой удалось пережить не одну, а две резни?

Рассчитывать на Мрачного Мельника Синнамон Бейкер не могла – нет, это уже чистые фантазии, – а вот воспользоваться его появлением – запросто. Как называется старая черно-белая лента? «Человек-леопард», да. Маленький городок, убийца делает свое грязное дело, а потом сваливает все на сбежавшего леопарда. Или еще лучше: термин из контрольной мистера Холмса. Кажется, «Бродячая лошадь»?

Джейд каждый раз эту контрольную проваливала, потому что под бродячей лошадью представляла настоящую раскрашенную лошадь, которой в каком-нибудь 1881 году позволили забрести в лагерь из крытых повозок. Будущие поселенцы не видели – до самой последней минуты, когда было уже поздно, – что прямо за этой лошадью идешь ты, твои ноги в тени ног лошади, твое тело скрыто ее телом. Поселенцы думали, что это всего лишь индейский пони, отбившийся от хозяев, – просто подарок, как и вся эта никем не занятая земля: бери и пользуйся.

Ты останавливаешься, отпускаешь лошадь, и она идет себе дальше.

Ты тоже раскрашен во все цвета ночи – белеют только зубы, когда улыбаешься.

Тут все и начинается.

Джейд объяснила это мистеру Холмсу, он даже выслушал ее до конца, а она почти подпрыгивала на носках, прямо вибрировала от восторга, представляя, как рвет лагерь на части томагавком, ножом, зубами.

– Есть бродячие лошади, есть темные лошадки, а еще есть троянские кони. – Мистер Холмс загибал узловатые пальцы, утопая в кресле на полную глубину. – А есть… партизанская тактика?

– Да, можно покрошить на себя пармезанский сыр, чтобы отбить запах, – полушутя скаламбурила тогда Джейд, и учитель поджал губы, пряча улыбку… Господи.

Нижняя губа Джейд дрожит, и она тыкает себя сигаретой в щеку, чтобы унять дрожь.

– И она знала про открытое окно, что крепеж там проржавел, – произносит Джейд вслух, ведя разговор с собой.

– В женском туалете? – все-таки спрашивает Харди.

Джейд кивает: в дамской комнате участка, где он проработал много лет.

Джинджер Бейкер, нырнув туда, про окно знать не могла. А Синнамон могла, потому что уже провернула этот номер, чтобы убить Марка и Кристен в доме престарелых, а потом вернуться по своим же следам.

– Кто знал про это окно? – спрашивает Харди, чуть наклонив голову, чтобы выпустить клуб дыма, и Джейд, повернувшись, отвечает:

– Она.

Харди поворачивается, прицеливается из дробовика, и Джейд заранее морщится: сейчас на ее замерзшем лице появится кровавый туман, – но тут же вспоминает, что на Синнамон бронежилет, и дробью его не пробьешь…

– Вот блин, – огорченно говорит Харди.

Порывы снега летят Джейд в лицо. Когда они утихают, она оборачивается… «Блин» – самое подходящее слово.

Это Фарма.

– Девушку там видел? – спрашивает его Джейд. – Блондинку в крови – типа убийцу?

Фарма ухмыляется: он здесь не для допроса.

– Помощник шерифа просил сказать вам, чтобы не торчали на холоде, – говорит он, недовольный, что ради этого тащиться по холоду пришлось ему самому.

– Какую девушку? – спрашивает Харди.

– Увидите, – отвечает она. – Ту самую, которая…

Она замолкает: за спиной у Фармы из белой круговерти появляется… Нет, не неубиваемая Синнамон Бейкер, а…

– Ого… – изумленно произносит Харди.

Это белый лось, лесной дух.

Совсем рядом, а его глаза… голубые? Не просто голубые, а какие-то девичьи, хотя над головой кустятся огромные ветки.

Фарма чувствует неладное, оборачивается, но уже поздно: лось набычился и сейчас забодает его насмерть.

Но на Фарме плотный комбинезон, а под ним еще много чего. И коричневые наросты на рогах мишень не пробивают. Фарму просто подбрасывает в воздух и швыряет на сидящих на скамейке Харди и Джейд. Алюминиевые ходунки хрустят, словно банка из-под пива, а каблуком ботинка уборщик въезжает Джейд в щеку.

На миг у нее в глазах вспыхивают звезды, но снег, в который она тычется лицом, не позволяет потерять сознание.

– Шериф, шериф! – уже кричит она, плывя к нему сквозь холодную массу, потому что, если досталось ей, что тогда?..

Но перед Джейд только Фарма.

Он уже поднялся, в руках – длинный дробовик Харди.

Лесной дух просто стоит, из ноздрей брызжут струйки пара, шкура сворачивается в складки, мышцы под ней подрагивают.

Лось фыркает, разгребает снег, обходит скамейку на длинных и прямо-таки царственных ногах, зачем-то останавливается и обнюхивает спинку скамейки.

При этом его пышущие жаром голубые глаза неотрывно следят за Фармой.

– Лас-Вегас, – видимо, подпитываясь силой, произносит Фарма, и Джейд смотрит на него, пытаясь понять смысл сказанного.

Фарма стреляет.

Вокруг бушует буря, но выстрел ее заглушает – заглушает вообще все.

Джейд отшатывается, уверенная, что дробовик взорвался, но Фарма держит его, как держал, будто нет никакой отдачи.

– Думаешь, я не знаю, что сегодня пятница, тринадцатое? – говорит он чуть тише, в его глазах блестят слезы. – Думаешь, мне нужна больница? Это у тебя пуля в голове.

И снова стреляет.

Джейд наконец поворачивается к белому лосю.

Его голова превратилась в фарш, с нее капает мясо. Глаз больше нет, можно сказать, нет и носа.

Правый рог со скрипом отваливается, забирая с собой большой кусок черепа, и Фарма снова стреляет, потом подходит по снегу ближе и тычет стволом в то, что осталось.

Следующий выстрел полностью сносит голову, а потом еще один и еще один вырывают куски из обрубка шеи, открывая ее.

Фарма продолжает нажимать на спусковой крючок, хотя дробовик уже пуст и слышны только щелчки.

Джейд поднимается, подходит к нему, опускает нагревшийся ствол дробовика вниз.

А Фарма… плачет? Не просто плачет, а рыдает, почти задыхается… От чего? От радости? Боли?

– Какого черта? – Кажется, впервые в жизни Джейд испытывает к нему жалость.

Фарма оглядывается на нее, будто удивляясь, что он не один. Что это не… Лас-Вегас? Он когда-нибудь из Айдахо выезжал?

– Ты смотрел «Пятницу, тринадцатое»? – робко спрашивает Джейд.

– В день, когда он умер, – говорит Фарма и выпускает дробовик в снег. Грудь его вздымается, по лицу катятся слезы, и благоговение, с каким он произносит эти слова, заставляют Джейд вспомнить: вот он, в сильном подпитии, у нее в гостиной, бормочет что-то о рэпере, которым Открывашка всегда ему досаждал.

По-настоящему они, насколько Джейд известно, повздорили только один раз: когда Фарма с намотанной на голове банданой разбудил на кушетке отца.

– Все хорошо, все хорошо, – почти уговаривает Фарму Джейд.

Хотя… он как был Фармой, так и остается?

Так или иначе, он уже уходит прочь. Снег для такого здоровяка не проблема.

А у него за спиной, прямо перед Джейд и Харди, лось продолжает дергаться, наконец заваливается на бок, и от его выдоха в легкие Джейд попадают крошечные снежинки.

Джейд смотрит на уходящего сквозь вихрь Фарму, и Харди вдруг ойкает.

Не следя за его взглядом, Джейд просто подходит к нему, чтобы помочь. Губы его окровавлены, но выражение лица… Он изумлен?

– Не может быть… – говорит он, поднимая правую руку, на что-то показывая.

Джейд смотрит туда и…

Лесной дух?

– Да, умер, – подтверждает Джейд очевидную истину.

Но Харди, пошатываясь, все равно делает шаг к лосю и тяжело падает на колено, хотя Джейд пытается его поддержать. Ей удается дотащить Харди до скамейки, но его толстый указательный палец все равно на что-то показывает.

Джейд наконец переводит взгляд на мертвого лося, чтобы понять, что там увидел Харди… Лось разбит в хлам, пять выстрелов из дробовика в голову – от нее ничего не осталось. Можно улюлюкать.

Но… что это?

Среди сгустков крови – какая-то странная округлость?

Шея лося словно прикреплена к гигантскому круглому шарниру, который обнажился только сейчас.

Но Джейд хорошо знает: лоси не так устроены. Как и все позвоночные.

Она трясет головой: нет, нет, это слишком, такого не может быть, так не бывает. Но Харди не удержать: он хочет подойти ближе, тут же падает, но силится подняться.

– Сейчас, сейчас… – Джейд подтягивает его к лосю.

Оба падают перед ним на колени.

Из обрубка шеи еще сочится кровь. Харди тянется к округлости, которой там не должно быть, старческими руками обхватывает ее с обеих сторон, и Джейд видит, что именно и до какой степени тут не так.

Это голова. Человеческая голова.

Харди держит ее и осторожно, но с силой, тянет на себя, Джейд тоже запускает руки в кровавую мешанину и тянет вместе с ним, а внутренности лося – это не… не настоящее мясо. Оно уже разваливается на части, будто состоит из сновидений и озерной воды.

Харди, сопя, тянет сильнее, и округлость наконец поддается. Он падает на спину и вытаскивает то, что, как думает Джейд, должно быть легкими, сердцем и печенью этого лося.

Но Харди баюкает это, как ребенка, содрогаясь всем телом.

Джейд открывает рот и тут же закрывает: у нее просто нет слов.

– Ты вернулась, вернулась… – слышит она причитания Харди, и в голосе его столько нежности…

– Мелани? – шепчет Джейд, и ее лицо вспыхивает, несмотря на жуткий холод.

Теперь она видит, что это маленькая девочка, свернувшаяся калачиком на отцовской груди, – та самая девочка, которая утонула в озере почти тридцать лет назад. И вот она вернулась к своему папочке.

Вот почему лось вонзил рога в маму Джейд: в тот день Кимми была там. И Лонни, которого скрутило на льду озера вопреки законам природы.

И… Фарма.

Джейд оглядывается: а как же Фарма? Но тот уже скрылся из виду.

Она снова с Харди. Он сидит, обхватив большой рукой затылок Мелани, прижав ее лицо к горлу. Она слаба, как новорожденная, но это не все.

По краям она разваливается на части, словно соткана из той же неосязаемой паутинки, что и лось, – из воспоминаний и озерного мусора. Эта материя тоньше волоса и уже начинает распадаться.

– Надо ее вернуть… обратно в озеро, – говорит Джейд, а Харди смотрит на свою дочь, пытаясь осмыслить происходящее.

– Нет, – говорит он, – нет, она вернулась, так нельзя, это не…

Конечно, это несправедливо. Но происходит то, что происходит.

– Давайте я, – говорит Джейд, протягивая руки. На то, чтобы передать единственную дочь, у Харди уходит почти три жизни.

Джейд берет ее – совсем невесомую, легче просто некуда. Мелани прижимается к ее ключице, и Джейд шепчет ей:

– Все хорошо, все в порядке, твой папа здесь.

Она встает, с нее осыпается снег.

Ходунков у Харди больше нет, дробовик утонул в снегу и служить костылем не может, поэтому Джейд подставляет ему плечо.

Он цепляется за нее, встает; ее ноги чуть не подгибаются под этой ношей.

Между прочим, однажды она забралась на утес за Кровавым Лагерем в нижнем белье.

Однажды не дала лесному пожару спалить ее дом.

– Готовы? – спрашивает она и делает шаг по снегу.

Харди давит на нее своим весом, Мелани дрожит в ее руках, но Джейд топает вперед, шаг за шагом, и минут через двадцать наконец-то ощущает под ногами озерный лед; дальше они идут уже по льду, сквозь белую вьюгу, точно зная, что единственное место, где сейчас открытая вода, – у дамбы: там работает турбина, – и это очень далеко. Казалось бы, просто так, в такой холод, да еще после такого дня, туда не добраться, но Харди впился ей в плечо, а маленькая мертвая девочка разваливается на части прямо у нее на руках – кажется, ее держит только воспоминание, – и Джейд собирает волю в кулак, как положено последней девушке, которой она всегда была и остается, – и продолжает идти.

Последний кошмар

В воскресенье, 15 декабря, шоссе наконец открыли, и власти хлынули в укрытый снежным одеялом Пруфрок, лишенный света и сотовой связи, чтобы предупредить нас: есть крошечная доля вероятности, что потенциально опасный преступник, которого перевозили через горы из одной тюрьмы в другую, может проникнуть в город.

В верхней части Главной улицы им встретился человек, сидевший за рулем своего высокого коричневого грузовика-пикапа. Звали этого человека Фарма Бриджер. На тот момент, насколько я знаю, вы, мистер Армитедж, и уборщик нашей школы лишь кивали друг другу – все-таки оба работаете в сфере образования, хотя и в разном качестве, – но общаться вам не доводилось. Если это не так, внесите, пожалуйста, уточнение; я поправлю текст.

Фарма Бриджер пересел в аэросани к федералам и указал представителям власти дорогу к озеру Индиан, где собрались многие из нас. Вы в это время были в полицейском участке, где вам, Лете Мондрагон и Синнамон Бейкер оказывал помощь доктор Лайонел Уилсон. Он на пенсии, но вернуться к активной деятельности его якобы под дулом пистолета призвал помощник шерифа Баннер Томпкинс. Впрочем, как вы говорите, время любит все преувеличивать. Одно или три поколения между происшествием и последним рассказом о нем – это очень большой срок, и неудивительно, что происшествие превращается в легенду, а в результате коллективного «испорченного телефона» рассказ обрастает предположениями и сказочными домыслами.

Подозреваю, что помощник шерифа Томпкинс либо проявил настойчивость и уговорил доктора Уилсона, либо как-то иначе стимулировал его: может быть, сказал, что тот станет местным героем, если спасет всех троих.

Насчет того, что стало известно представителям власти, которых Фарма привез на берег озера Индиан, я могу свидетельствовать лично, мистер Армитедж. Развалины пирса стали для Пруфрока объектом паломничества, поэтому пришла туда и я. Я говорю «развалины» в самом свободном смысле слова, ибо то, что реально осталось от пирса, оказалось скрыто под замерзшим озером. Возможно, в таких обстоятельствах «развалины» можно считать неким призрачным образом, который по воле нашей памяти должен там быть. Например, если статую Свободы целиком отвезут в ремонт, могу себе представить, что привыкшие к ее присутствию будут, если можно так выразиться, «наблюдать» ее на горизонте, или, по крайней мере, болезненно ощущать ее отсутствие – в отличие от тех, кто ее никогда не видел.

Так и пирс, для тех из нас, кто рискнул спуститься к озеру, одновременно существовал и не существовал. Могу лишь представить, как его призрачное отсутствие сказалось на тех, кто жил здесь долго и считал, что пирс всегда был и всегда будет. Возможно, их даже посещала смутная мысль, что когда Глен Хендерсон и Тобиас Голдинг с приключениями добрались до этой безымянной долины, то увидели высоко над склоном эти столбы и перекладины. Наверное, подумали они, эту смотровую площадку возвели местные обитатели, а зачем – пусть гадают другие.

Но пирс постигла незавидная судьба, и теперь осталось созерцать только пустой берег. Можно сказать, что озеро Индиан вернулось к своему первобытному состоянию.

В месте, где пирс заканчивался, из-подо льда торчал высокий задний угол взбесившегося снегоочистителя – по подтвержденным слухам, виновника обрушения. Представить себе, что здесь утонул гигантский грузовик, было не менее удивительно, чем обнаружить отсутствие пирса.

Мы стояли там, и мама держала меня за плечо, хотя выбегать на пирс, чтобы доказать, что его нет, я вовсе не стремилась. Однако еще несколько недель после разрушения пирса пруфроковцы, молодые и постарше, выходили на лед поодиночке и парами, на коньках или в снегоступах и ходили взад-вперед по месту, где еще недавно был пирс, будто его исчезновение – это оптический обман. Будто их ноги на каком-то этапе расследования наткнутся на износившийся от непогоды деревянный настил.

Многие из нас были там, когда Фарма Бриджер доставил на берег представителей власти.

Дженнифер Дэниэлс сидела на скамейке у озера. Она курила – как всегда с той минуты, когда из будки управления дамбой по рации попросила помощника шерифа Томпкинса приехать за ней на ратраке. Что она там забыла, она не сказала, хотя помощник шерифа Томпкинс заметил: Дженнифер повезло, что там есть «лестница Мелани».

Джейд мельком взглянула на федеральных агентов и полицейских штата, вышедших из аэросаней, и сделала очередную глубокую затяжку.

Из снежного бугра прямо у ее ног торчала рукоять мусорной палки, будто Джейд, бывший дворник Пруфрока, закончила уборку прямо перед бураном, и инструмент примерз к ведру.

На рукояти сидела птичка. Она недовольно защебетала, потому что из-за чиновников и полицейских ей пришлось улететь.

Дженнифер Дэниэлс кивнула на снежный холм, который, видимо, охраняла, и чиновники рангом младше принялись осторожно убирать снег вокруг ее палки, после чего опустились на колени и откопали замерзший труп Мрачного Мельника.

Дженнифер Дэниэлс повернула голову в сторону и выпустила струйку дыма.

Мы не слышали, как именно она отвечала на вопросы, но видели ее выражение лица, когда она излагала чиновникам и полицейским свою версию событий и называла старшеклассников, ушедших из жизни за последние тридцать шесть часов, хотя не всех знала по именам: Тоби Мэнкс и Гвен Стэплтон – на парковке мотеля вечером 12-го; на следующий день в доме престарелых погибли Марк Костинс, Кристен Эймс и Филип Кейтс; далее в школе – Эбби Грэндлин, Вайнона Флеминг и Дженсен Джонс; после этого произошла резня в видеомагазине на Главной улице, где на тот свет отправились Бо Ричардсон, Сол Фредриксон, Пенни Уэйн, Мэг Голдберг, Тристан Томас и Джефф Салкс – шестеро из восьми добровольцев. Дженнифер Дэниэлс также показала подбородком в сторону исчезнувшего пирса, похоже, не забыв про Лонни Чэмберса. Когда печальный список подошел к концу, ее глаза снова застыли: видимо, она упомянула и свою маму, Кимми Дэниэлс. Насчет шерифа Харди Джейд загадочно сказала помощнику шерифа Томпкинсу, мол, Харди и его дочь «вместе ушли в вечность» – что бы это ни значило. Я поискала в интернете, но нашла только строчку из песни.

Тело Харди на момент написания этого текста – в отличие от тел шерифа Рекса Аллена и его помощницы Фрэнси Маллинс, найденных в окружном «бронко», – обнаружить не удалось.

В общем, как выяснилось, «крошечная доля вероятности» того, что Мрачный Мельник объявится в Пруфроке, оказалась не такой крошечной.

Чиновники и полицейские установили ленточное ограждение вокруг тела Мрачного Мельника, осторожно вышли на лед и огородили снегоочиститель, а потом так же оцепили дом престарелых Плезант-Вэлли, школу «Хендерсон Хай» и видеомагазин Пруфрока.

Вернувшись к Дженнифер Дэниэлс, курившей на скамейке, чиновники и полицейские стали спрашивать у нее, почему раны на теле ее матери и Лонни Чэмберса отличались от ран старшеклассников – за исключением Дженсена Джонса.

В ответ Джейд только пожала плечами.

Паломников на берегу было меньше, чем раньше, но подачу электричества еще не восстановили, и происходившее на месте бывшего пирса заменило дневную программу новостей. Мы превратились в стадо зевак, и я не говорю об этом с гордостью.

Замечу, что самые стойкие пруфроковцы, не желавшие уходить от «развалин», на две трети состояли из скорбящих родителей, несших своего рода вахту. Возможно, они считали, что, если накажут себя бушующей стихией и лишениями, ошибку еще можно исправить и их дети к ним вернутся.

Не могу утверждать, что Дженнифер Дэниэлс просидела на этой скамейке целый день – как насчет еды? тепла? удобств? – но точно знаю, что она была там оба раза, когда мы с мамой отважились туда спуститься. Во второй раз мы запаслись одеялами, шезлонгами, термосами с супом и кофе. По дороге вниз мама сказала: возможно, родители погибших детей думают, что исчезновение пирса «вписывается» в их нынешние обстоятельства, наглядно напоминая им о том, что судьба забросила их на остров, дотоле им не известный.

Мама обратилась к морской аналогии, конечно же, в связи с яхтой – прежде, чем ее затопили, она постоянно напоминала о событиях ночи перед «Бойней в День независимости».

– Жаль, что никто не догадался принести горячий кофе нам, когда в беду попали мы, верно? – добавила она, приветливо помахивая термосом.

Итак, мы делились теплом, когда приземлился вертолет штата. Помощник шерифа Томпкинс нахлобучил шапку и выбежал встречать пассажиров. Если, читая это, вам становится немного не по себе, имейте в виду: данные события происходили почти ровно четыре месяца назад. Если бы федералы прилетели, чтобы расследовать некие отношения между учителем истории и его бывшей любимой ученицей – а-ля средневековый грешный роман между Абеляром и Элоизой, – вас, скорее всего, приковали бы наручниками к перилам больничной койки.

Если вы опасаетесь, что этот вертолет еще может залететь в наши края… то не надо.

Представим лучше, что есть другая ученица – скажем, в этом семестре она пишет самостоятельную работу под вашим руководством, не поставив в известность свою маму, – которая просматривала сайты аукционов и наткнулась на вашу страничку. Покупки пользователей, конечно, остаются их частным делом, чего нельзя сказать об отзывах. Такова их природа: они для того и предназначены, чтобы их прочитали. Захоти я их распечатать, появились бы физические записи о том, как собиралась ваша коллекция слэшеров – предмет за предметом.

Сам по себе этот факт совершенно невинный: мало ли кто что собирает?

Однако… Помните мою восьмую работу в рамках проекта, который вы, мистер Армитедж, считали своим? «Слэшер 102», три недели тому назад. Я мимоходом упомянула в ней человека, которого мы оба знаем, и предположила, что, если верить слухам, у него может быть видеозапись с Мрачным Мельником – до того, как тот появился на Главной улице Пруфрока.

Это Фарма Бриджер, уборщик и охранник нашей школы.

Не думаю, что вы были с ним близко знакомы, разве что кивали друг другу при встрече, а незаживающие травмы не позволяют вам бывать на территории школы. Но потом вы, вероятно, познакомились ближе: ваша страсть коллекционера требовала утоления, когда вы узнали об этой бесценной записи. Разумеется, вы договорились о цене, я права?

Фарма не из тех, кто имеет дело с квитанциями, но не сомневаюсь, что, если полиция его прижмет, он подтвердит информацию о сделке с вами в обмен на снисхождение. Вы, конечно, можете спрятать, стереть или даже выбросить эту запись, но след от нее останется. И этот след укажет не на учителя истории, который что-то коллекционирует, а на достойного, никогда не замеченного в «порочащих связях» гражданина, который укрывает важнейшую улику, относящуюся не к одному убийству, а к семнадцати.

Результаты такого независимого расследования помогут эти убийства раскрыть, разве нет?

Конечно, при условии, что учитель истории еще в городе. Нет, при условии, что он еще в Айдахо, преподает или как-то иначе общается с несовершеннолетними – точнее, как он их видит, с половозрелыми, бойкими и ни о чем не подозревающими жертвами из фильмов про слэшеров. Эти несовершеннолетние для того только и нужны, чтобы их эксплуатировали.

Все это, конечно, лишь рассуждения. Синнамон, когда вернется в город, едва ли захочет, чтобы слухи о вас с ней стали достоянием гласности и дошли до суда.

Насколько эти слухи обоснованны, знает только она, я и вы. Мне об этом известно по одной причине: однажды я увидела Синнамон в городском каноэ; она плакала из-за истории на каникулах в День благодарения и сказала мне, что сейчас поплывет «туда» и покончит с собой. Не знаю, имела ли она в виду озеро Индиан, Терра-Нову, Кровавый Лагерь или Утонувший Город. Не важно, где она собиралась найти место своего последнего упокоения – у нее не было весла, она просто покачивалась в каноэ у бывшего пирса и кляла себя за то, что не способна даже на самоубийство.

Это я пишу для того, чтобы вы поняли мою роль в данной истории.

Нет, мои заметки она не читала; сейчас ей важно, чтобы ее отпустили с больничной койки на горе и дали возможность закончить школу. Но если нам с ней суждено встретиться, думаю, она раскроет мне тайну «цены», которую вы предложили за школьные работы Дженнифер Дэниэлс, и как дорого обошлось знание о них, даже для дочери Терра-Новы.

Если вы не хотите предать гласности содержание этого независимого расследования, оно останется между нами. Организации здравоохранения во всем мире вводят новые ограничения и протоколы, поэтому наша переписка со всем ее содержимым останется в электронном виде и будет извлечена лишь при надобности.

Если вы не захотите продолжать нашу работу, я буду считать, что она завершена, и мне не понадобится беспокоить администрацию школы или стоящее над ней начальство с просьбой повысить мне оценку, что только потребует дальнейшего расследования.

Но я бы не просила вас об оценке, мистер Армитедж, если бы не закончила проект. Ближе к вечеру 15 декабря – это было воскресенье – я снова подвела чиновников и полицейских к Дженнифер Дэниэлс. Она сидит на памятной скамейке между парковкой и берегом, но разбросанных бычков вокруг нет; все они аккуратно сложены в стаканчик из-под кофе.

С нами идет помощник шерифа Томпкинс. Вернее сказать, мы для него предлог: ему важно присматривать за Джейд и пассажирами вертолета.

Я нахожусь где-то между ними, потому что «погналась за улетевшей рождественской салфеткой», поймать которую никак не удавалось – по крайней мере, пока я не оказалась там, откуда удобно подслушивать.

Чиновники из штата, прилетевшие на вертолете, показывают Дженнифер Дэниэлс на ленту полицейского ограждения, что порхает надо льдом, и о чем-то расспрашивают. Видимо, ее версия отличается от версии помощника шерифа Томпкинса. Он утверждает, что снегоочиститель, на котором он ехал по Главной улице, накренился, он не смог его остановить, и машина рухнула в озеро.

А Дженнифер Дэниэлс говорит другое: на этом снегоочистителе в ночь на 12 декабря в город въехал Мрачный Мельник, а потом утопил его в озере, возможно, чтобы скрыть свое появление в городе.

– Какая разница? – спрашивает Джейд двух чиновников из штата, переводя взгляд с одного на другого.

– Нам нужны факты, уважаемая, – говорит женщина.

– Уважаемая? – переспрашивает Дженнифер и, ухмыляясь, смотрит мимо меня, видимо, на помощника шерифа Томпкинса.

– Он будет там, пока лед не растает, – говорит мужчина. На нем нет капюшона или головного убора; он пытается защитить свой зачес от ветра, поднятого лопастями вертолета.

– Как пить дать, – говорит Дженнифер Дэниэлс и со значением затягивается сигаретой.

– Нам надо знать, кто за это в ответе, – поясняет женщина.

– За него? – спрашивает Дженнифер Дэниэлс, указывая тлеющей сигаретой на Мрачного Мельника.

– За это. – Мужчина склоняет голову в сторону льда. – Местные жители говорят, что слышали грохот на пирсе в пятницу в сумерки, а не в четверг днем.

– Что совпадает с версией помощника шерифа, – добавляет женщина.

– Какая разница? – снова спрашивает Дженнифер Дэниэлс обоих.

– Он говорит, что машину утопил он, – утверждает мужчина.

– И? Он должен за это платить или что? – Дженнифер даже не отворачивается, чтобы выпустить струйку дыма, в этом нет надобности. Ветерок со льда делает свое дело.

– Наше начальство не любит, когда в отчетах есть противоречия, – объясняет женщина и глазами показывает, мол, начальство, что с него возьмешь?

– Он даже не настоящий помощник шерифа, – говорит Дженнифер про Томпкинса, как бы делясь конфиденциальной информацией. – Он на испытательном сроке. Вы его руку видели? На ней живого места нет.

– То есть, – подхватывает мужчина, сводя разрозненные мысли воедино, – вы хотите сказать: темное пятно в послужном списке ему ни к чему, и если окажется, что снегоочиститель в озеро завез он…

– И уничтожил городскую собственность, – вставляет женщина с понимающей улыбкой.

– Угробил снегоочиститель штата, – продолжает мужчина. – Вы хотите сказать, что это не позволит ему стать помощником шерифа на постоянной основе?

– Именно. – Дженнифер Дэниэлс переводит взгляд с одного лица на другое.

– Нас это не касается, – отвечает за обоих мужчина.

– Вообще-то парень он хороший, – говорит Дженнифер Дэниэлс. Потом, пожав плечами, добавляет: – А с недавних пор… еще и муж. И отец. И если вы отберете у него…

– Про тюрьму никто ничего не говорил, – возражает женщина.

– Если отберете у него работу, ему крышка, – говорит Дженнифер Дэниэлс. – Кто тогда будет носить в этих краях жетон? Если оба шерифа не могут исполнять свои обязанности?

– «В этих краях», – повторяет мужчина.

– В Пруфроке, – уточняет женщина.

– Нас это не касается, – еще раз подчеркивает мужчина.

– Ему придется искать работу, – гнет свою линию Джейд, растягивая слова, словно выигрывает время, чтобы их обдумать, – и тогда, опля, у него совсем не будет времени на дочку. На жену. А сейчас он ей очень нужен. Как и Эди – это его дочь.

– Вы друг семьи, мисс Дэниэлс, я правильно понимаю? – спрашивает мужчина.

– Город маленький, – уклоняется от прямого ответа Дженнифер Дэниэлс. – И меня зовут Джейд.

– Мы просто должны… – случайно говорят в унисон мужчина и женщина и виновато переглядываются.

– Это сделала я, – говорит вдруг Дженнифер Дэниэлс, гася сигарету о перевязанную ладонь и убирая окурок в стаканчик из-под кофе. Марля начинает дымиться, но она растирает ее пальцами.

– Вы? – спрашивает мужчина.

– Разве девушка не может водить грузовик? – спрашивает его Дженнифер Дэниэлс и протягивает руки для наручников.

– Вы просто берете его вину на себя, – говорит женщина, и в ее голосе звучат серьезные нотки.

– Спросите кого угодно, – бросает в ответ Дженнифер Дэниэлс. – Мне доверять нельзя. Принимать мои слова на веру – ни в коем случае.

– Кто-то должен нести ответственность, – говорит женщина мужчине.

– Не сам же он туда заехал, – говорит мужчина после легкого раздумья, и Дженнифер Дэниэлс, позволив ей вогнать стаканчик с окурками в холмик снега, уводят к вертолету.

У меня вопрос: беря вину на себя, она помнила условия своего условно-досрочного освобождения? Если в течение шести месяцев она нанесет ущерб городской, окружной или федеральной собственности, ей придется отбывать полный срок заключения – без дальнейших разбирательств и отмен наказания.

Из-за холода, высоты и ограниченного движения в ходе самой масштабной снегоуборочной операции в штате, журналистов рядом не оказалось, и некому было сделать культовую фотографию Дженнифер Дэниэлс: ее, как преступницу, ведут к вертолету, мистер Армитедж. Но скажу, что ее недавно отросшие волосы приподняло потоком воздуха от роторов, словно в рекламе шампуня, и, увидев бросившегося за ней помощника шерифа Томпкинса, она замотала головой, поджала губы и сверкнула глазами, делая ему знак остановиться.

Может, в ее понимании это и есть поступок, достойный последней девушки?

Вы, конечно, знаете этот жанр лучше меня.

Добавлю, что одна фотография все-таки осталась.

Я сделала ее на свой телефон. Свет плохой, композиция так себе, но фокус четкий – ведь у нас, дочерей Терра-Новы, телефоны самые лучшие.

На снимке Джейд чуть склонилась вперед и смотрит мимо женщины, которая держит ее за запястье. Смотрит влево, на озеро, возможно, делая собственный снимок.

Распечатку моего снимка, 35, вы найдете у себя на крыльце, мистер Армитедж.

Я воткнула его в стаканчик из-под кофе с пеплом и окурками, который в тот холодный день подобрала в снегу у памятной скамейки.

Считайте это моим прощальным подарком. А еще – то, чего нет ни на одной фотографии: Джейд вырывается от двух полицейских, державших ее за предплечья, и, свободная, тянется правой рукой к поясу. Потом победно вскидывает ее вверх и показывает всем богам и всему миру то, что никогда не попадет в вашу священную коллекцию, – крюк! Крюк убийцы, которого она убила. Потому что она Джейд Дэниэлс, черт ее дери. И тысячи таких, как вы, недостойны даже коснуться ее армейских ботинок.

Послесловие

1978 год, мне шесть лет. Я либо живу у бабушки и дедушки в пяти милях к югу от Стэнтона, штат Техас, либо приехал туда на выходные, на неделю, на месяц, на тот год – не помню. Там родилась моя мама, мои братья и я сам. Именно туда мы всегда возвращались. В те времена можно было стоять на крыльце и не видеть ни огонька, в какую сторону ни посмотри. Сплошная темнота, разве что где-то ухает насос для перекачки газа да воют койоты. Дом стоял на участке в десять акров, а на противоположном углу был маленький автофургон, где жили мой дядя и его новая жена. Они то ли еще учились в школе, то ли недавно ее закончили, и для шестилетнего пацана они были самыми удивительными людьми на свете, просто… титанами на моем горизонте, не способными сделать ничего плохого. Пожалуй, я до сих пор пытаюсь быть своим дядей из тех времен: стоптанные ботинки, рубашки с перламутровыми пуговицами, линялые джинсы, лохматые волосы, старые грузовики, задумчивая улыбка – прямо Даррен из «Ублюдков». А также Гейб из «Только хороших индейцев».

Однажды ночью я сплю на полу в гостиной – и раздается стук в дверь. Я с трудом разлепляю глаза, закутываюсь в одеяло и плетусь открывать дверь. На пороге стоят, тоже завернувшись в одеяло, мои тетя и дядя: зима, холодно. «Эй, Стиви, – говорят они, – можно мы поспим с тобой на полу?» Я пожимаю плечами, мол, конечно, но все-таки спрашиваю: «А зачем? Что не так с вашим фургоном?» Они переглядываются, потом со смущенной улыбкой говорят: ездили в город смотреть фильм «Хэллоуин» – и теперь спать в фургоне им страшно. Я отхожу в сторонку, чтобы они проскользнули мимо меня в дом, и… Знаете, бывают минуты, когда твой мир хрустит, будто разворачиваешь скомканный листок и наконец видишь, что на нем что-то написано, а ты даже не подозревал? У меня было именно такое ощущение. Вся моя жизнь вдруг поменяла направление. Я отчетливо помню, как они в своем одеяле протискивались мимо меня. Я стоял боком, придерживая дверь, и все думал, глядя в темноту пастбища: что так напугало этих двух удивительных людей, раз они пришли спать ко мне на холодный пол? С тех пор я так и смотрю в эту темноту и жду, когда оператор Дин Канди переключит свой большой тумблер и позволит мне разглядеть очертания бледного лица Майкла Майерса. Поэтому, Брюс и Тами, спасибо вам, что в тот вечер вы пошли в кино. Что так благоговейно, многозначительно, смущенно произнесли «Хэллоуин». Спасибо, что познакомили меня со слэшерами – еще до того, как я впервые услышал это слово.

Но тетя и дядя не единственные, кому я обязан знакомству со слэшерами. Был еще мой друг Бретт Уоткинс, с которым мы вместе росли. Когда нам было по двенадцать, я, кажется, вообще ни разу не бывал в кинотеатре, да и самих кинотеатров поблизости не было. Мы жили далеко за городом, машину я не водил, никто из моей семьи кино не увлекался, поэтому… сами понимаете. Но у Бретта был старший брат, который сводил его на «Терминатора». Через неделю Бретт в своей гостиной воспроизвел для меня весь этот фильм. Я даже помню, как он приволакивал ногу, чтобы точно передать концовку. Да, первый слэшер, о котором я услышал, был про Майкла, но первый типа слэшер, который я увидел своими глазами, был про Терминатора. И я всегда об этом помню.

Я в долгу и перед мистером Джерри Ридом. Не за слэшеры, а за одно имя в «Жнеце» – Мрачный Мельник, – которое я позаимствовал из его песни. Спасибо и Грегу Грину, ведущему подкаста «Хтоника», за вопрос о том, какие рассказы, на мой взгляд, сформировали меня как писателя. Я без раздумий выпалил: «Lawns» («Лужайки») Моны Симпсон и «The Prohpet from Jupiter» («Пророк с Юпитера») Тони Эрли, – хотя оба читал достаточно давно. Поэтому я нырнул назад во времени: самому стало интересно, как же я таким стал. Оказалось, что из одного рассказа выросла Джейд, а из другого – озеро Индиан, вплоть до дамбы, и это доказывает, что я не столько писатель, сколько вор.

«Бензопила» и «Жнец» во многом обязаны «Лесному наблюдателю» – первому в моей жизни ужастику. Я посмотрел этот фильм на видеокассете, взятой напрокат на бензоколонке, а спустя двадцать пять лет опубликовал в «Семетери дэнс» рассказ «Raphael» («Рафаэль») – мой первый рассказ в жанре хоррор: пропавшая много-много лет назад девушка возвращается. Во многом это и есть «Наблюдатель». Однако в моей версии мальчишки бросают эту девочку в озеро, а она, вместо того чтобы утонуть, просто падает на поверхность воды. Значит, о Стейси Грейвс я пишу ровно столько, сколько пишу хорроры, а следовательно, столько же я пишу и о Джейд. Какие-то персонажи живут в твоем сердце, верно? В моем вот Джейд. Как и она, я работал уборщиком в школе. Как и ее, меня часто отправляли из школы домой из-за моих футболок. Как и она, я любил красить волосы в разные цвета. Как и она, я был единственным индейцем во всех школах, в которых учился. Как и ее, меня все время забирали в полицию и допрашивали. Как и она, я все время имел дело с лезвиями, на моем теле часто появлялись порезы.

Кстати, о Джейд и мистере Холмсе. В нем я собрал образы всех своих учителей. Прежде всего хочу поблагодарить ту, что могла бы стать моей учительницей в последний школьный год. Мне было семнадцать, первый день в новой школе. Государственной. Входит учительница, оглядывает класс, кладет на стол учебники, вздыхает и останавливает взгляд на мне, сидящем где-то сзади, и смотрит так, что в моем горле возникает ком, потому что сейчас она как-то отметит меня, представит классу, введет в коллектив – не знаю. Мало ли что она придумает? Но когда класс затих, она сказала, чтобы я со своими жирными волосами даже не показывался рядом с ее чистой доской. Я спрятался под парту, как она хотела, а все на меня пялились – типа вот она, новая жертва. После урока я вышел из класса, прошел по коридору и распрощался со школой навсегда. Этот опыт очень помог мне при создании Джейд. Поэтому спасибо вам, учительница из государственной школы. Да, я и есть тот самый ученик, который объявился в конце семестра и блестяще сдал выпускные экзамены, чтобы доказать вам, что мне это по силам, хотя до выпуска меня не допустили, потому что не хватило баллов.

Следующая учительница – доктор Джилл Паттерсон. Снова выпускной год, на сей раз в колледже, куда я вовсе не должен был поступить: такие, как я, должны водить трактор и стричь хлопок. Но каким-то образом я попал на семинар молодых писателей, вечно тяну руку, читаю все, что попадается на глаза, и бесконечно пишу, пишу, пишу. Книг, писателей и самого чтения мне все время мало. Это мир, о реальности которого я даже не догадывался. В начале семестра, желая выпендриться и похвастать всем, чем я успел набить голову, я гордо высказался по поводу Йейтса. Одногруппники насмешливо зашептались от неловкости за меня: я произносил фамилию не «Йейтс», а «Йитс». А вы, Джилл, – наверное, вы этого не помните, – вместо того, чтобы велеть мне убрать свои жирные волосы от вашей чистой доски, просто улыбнулись и сказали, что эта фамилия произносится иначе, Стивен, но она действительно похожа на «Йитс». Поэтому, вместо того чтобы снова выйти из класса туда, где мне место, я продолжил читать и писать, пока не получил ученую степень, как и вы. И вот теперь я занимаюсь писательским ремеслом, даже использовал «Второе пришествие» Йейтса – поэму, которую в тот день я цитировал на семинаре, – в романе о девушке, чье сердце больше ее тела. Спасибо, Джилл.

Я благодарю и моего следующего учителя писательского мастерства, Уильяма Дж. Кобба, за то, что рассказал мне о только что отрецензированном им романе «Galatea 2.2» («Галатея 2.2») Ричарда Пауэрса, к которому я так прикипел, что в «Бензопиле» назвал Галатеей одного из второстепенных персонажей, а потом, когда в «Жнеце» мне понадобился автор очерков, она оказалась тут как тут: вежливо, но настойчиво подняла руку и сказала мне, как парень в конце «Команды из штата Индиана»: «Я с этим справлюсь, тренер». Верно же, Билл? В каждой написанной мной строчке слышны модуляции твоей прозы. По-другому я писать просто не умею.

Спасибо моему следующему наставнику в писательском ремесле, Дженет Берроуэй. Дженет, как-то на семинаре вы дали нам упражнение: какие строки в художественном тексте мы оставим, а какие – вычеркнем. В результате этого пятиминутного упражнения я написал книгу «All the Beautiful Sinners» («Все красивые грешники»), но издатель взял это название для моего романа об убийце-маньяке, и ту книгу я назвал «Demon Theory» («Теория демонов»). Там есть персонаж, Нона, которая знает все про фильмы ужасов. Она появляется у меня и в «Самой последней девушке» под именем Иззи Стрэтфорд… А потом наконец поднимает голову над раковиной, где все это время красила волосы, и видит себя в зеркале той, кем на самом деле всегда была: Джейд Дэниэлс. Думаю, без «Теории демонов» я бы ее не нашел. И без вашего, Дженет, вопроса о том, что нужно из текста вычеркнуть, а что – оставить. Спасибо.

Всё? Нет. Спасибо Дину Фонтенонту и преподавателю продвинутого курса композиции из Техасского технологического института, чье имя я забыл, – за то, что набрали мой самый первый рассказ и выдвинули его на какую-то премию, с чего, собственно, все и началось.

И спасибо тебе, Теа Лукас, мой прадедушка, Папуля, за то, что ходил со мной вдоль ограды, как Харди идет с Джейд по вершине дамбы Глен, не обращая внимания на возраст и на то, что тебе, наверное, было больно там со мной ходить.

Спасибо Адаму Брэдли за то, что устроил мне подробный экскурс по жизни и творчеству Тупака Шакура. Спасибо Ларри Макмертри за «Одинокого голубя». Без композиционного приема, который я оттуда стянул, мне вряд ли удалось бы верно рассказать «Жнеца». Спасибо «Полуночной мессе» Майка Флэнагана за сцену, которая подсказала мне, как выстроить ключевую сцену с Джейд и Летой: приятель, просто дай им поговорить! Спасибо Тиму Сейлу и Джефу Лоэбу за «Бэтмен: Долгий Хэллоуин» и Скотту Туроу за «Презумпцию невиновности» – они проторили дорогу, по которой пошел мой «Жнец». Спасибо Дороти Эллисон за «Ублюдка из Каролины» – она проторила другой путь, который подразумевает свет в конце тоннеля. Спасибо Лейли Лонг Солджер за ее удивительное стихотворение «38».

Спасибо Маккензи Кира за то, что читала «Жнеца» не знаю сколько раз, помогая мне его перетряхнуть и подавая свежие идеи. Еще раз спасибо Джессу Лоуренсу: старик, ты всегда готов читать мои черновые наброски. Спасибо Джессу Питерсу за то, что снабдил меня сведениями о промышленной школе Морриса для индейцев – это очень помогло при редактуре. Спасибо бесконечной череде банок с ананасово-кокосовым энергетиком, которые подпитывали меня все десять недель, что я писал «Жнеца». По вкусу они напоминают лосьон для загара, но я их пил и вот не умер. Спасибо местному пункту переливания крови, который всегда разрешал мне взять еще один пакет… нет, не крови – ее у меня много (надеюсь), – а того, что они называют «хвостами»: концы рулонов разноцветной ленты, которыми обматывают руку после сдачи крови. Эти хвосты скрепляют подлокотники на моем двадцатидвухлетнем, возможно, украденном офисном кресле. Спасибо фильмам «Империя наносит ответный удар» и «Две башни»; именно на вас я учился, как выстраивается средняя часть трилогии. Но спасибо и Джерому Сейблу и Эли Баталиону за короткометражку «The Legend of Beaver Dam» («Легенда Бивер-Дэм»). Я возвращаюсь к ней всякий раз, когда вспоминаю, что должен петь во весь голос и забрызгать все стены кровью. Спасибо подкасту «Гурли и Раст» за их передачи с моим участием – они были в два раза длиннее, чем сами слэшеры. Такой энтузиазм заразителен. Спасибо также вам, Райан Турек, за то, что при каждом удобном случае популяризируете слэшеры вглубь и вширь.

И отдельное огромное спасибо продавцу книг в «Таинственной Галактике», некоему Роберту Кроутеру-младшему. Возможно, вы не помните, Роб, но десять или двенадцать месяцев назад я выложил скриншот… может, это была одна из серий «Чаки»? Я разместил его только ради лосиного рога. Это была моя работа, услуга, которую я считал необходимой: регистрировать все лосиные рога, что появлялись в слэшерах. И вы мне напомнили про «Тихую ночь, смертельную ночь», которую я просто упустил из виду. Очень вовремя! Я уже на четверть погрузился в «Жнеца», так что перестроить сюжет было еще не поздно, и я ввел смерть персонажа Линнеи Куигли на этих рогах. Все встало на свои места наилучшим образом; я на такое даже не надеялся. Не знаю, как бы выглядел «Жнец» без твоего вмешательства, Роб.

Спасибо и Джинджеру Бейкеру из группы «Крим» за то, что позволил мне использовать его имя, верно же? Я должен был вспомнить об этом еще во время «Бензопилы», но оно реально прозвучало только здесь, в «Жнеце», когда Джейд шла к Джинджер по коридору, и что-то исправлять на этом этапе было поздно. Спасибо и телепостановке «Grease Live!» («Смазка»), которая меня здорово воодушевила при написании «Жнеца». Спасибо книге «Where the Red Fern Grows» («Там, где папоротник красный») за топор в концовке. С четвертого класса я чувствовал, что смогу сделать нечто подобное, если очень-очень постараюсь, и вот шрам, который Джейд видит на двери будки управления плотиной, появляется в книге, которая выйдет, когда мне будет пятьдесят один год. Спасибо Джеффу Мессинео за помощь с терминами по поводу шляпных ободков. Спасибо Тайлеру Махану Коу, ведущему подкаста «Кокаин и фальшивые бриллианты», за помощь в написании части «Жнеца», что относится к Армитеджу, которая, как мне кажется, в итоге не сохранилась. Но в ней есть своя магия, создающая странное ощущение тревоги в повествовании между строк.

Спасибо и моей дочери Кинси, которая однажды отвлекла меня от работы над «Жнецом», и это был один из лучших перерывов в моей жизни: она угостила меня индейской лепешкой тако с бизоньей начинкой, которую привезла из «Токабе», что в Денвер. И мне удалось пробиться через эпизод, который страшно меня мучил. Спасибо моему сыну Рэйну за то, что сводил меня на площадку «Горхаунд» в Форт-Коллинзе. Когда я вошел туда, то сразу понял, что стою на месте, которое хотел построить Армитедж, – нет, которое жило у него в сердце. И я побежал домой, вписал эту часть, даже не осознавая, как явно ее не хватало. Но романы – это снежные комочки, которые катятся по склону и становятся только больше, верно? Они подхватывают это, подхватывают то, и кусочки становятся частью целого. Или, во всяком случае, так себя оправдывает вор.

Наконец, спасибо всем сотрудникам «Саги», «Галлери» и «Саймон энд Шустер» за то, что поверили в эту трилогию. Сидни Моррис, Кейли Уэбб и Бьянка Дюкасс – спасибо, что позволили «Бензопиле» и «Жнецу» увидеть свет. Джела Льютер, ты чудесным образом сумела не перепутать разные версии «Жнеца». Лиза Литвак, спасибо за еще одну убийственную обложку (не терпится увидеть третью). И, конечно, спасибо Джо Монти, моему редактору: ты на сто процентов был прав. Еще раз. Ты все время подталкиваешь меня к лучшему, без тебя я и вполовину не такой писатель, каким могу казаться. Это значит, что без твоих напоминаний Мрачный Мельник не стал бы тем, кем в итоге стал. И спасибо моему суперзвездному агенту, Би Джей Роббинсу, за то, что он два или три месяца вел со мной ожесточенные споры по поводу «Жнеца» – еще до того, как мы передали его Джо. А до этого? До этого были все эти длинные, извилистые беседы между Гал и Армитеджем, но ты был прав, Би Джей, а потом и Джо: нужно было немного выждать, притормозить с написанием и оглядеться в поисках более удачного способа рассказать эту историю. И сделать Галатею еще лучше.

И, наконец, как всегда, спасибо моей прекрасной жене Нэнси. Я уже рассказывал тебе, как однажды мне приснился сон о том, что смерть – это не смерть, просто мы с тобой держимся за руки и катимся, катимся на роликах по кампусу колледжа, где мы познакомились, в бесконечность. Да, жнец придет за каждым из нас, и мы ничего не можем с этим поделать. Но если я укачусь в вечность на роликах, держа тебя за руку, то бояться действительно нечего, верно же?

Вот моя рука, возьми ее. Я хочу знать, что никогда тебя не потеряю.

Стивен Грэм Джонс

Боулдер, штат Колорадо

1 февраля – 10 апреля 2021 года

Примечания

1

Организация официально запрещена в РФ.

Content

Стивен Грэм Джонс
Не бойся Жнеца

Кошмар в мотеле

Мрачный мельник

Крик

Ее звали Джейд

Пятница, тринадцатое

Второе пришествие

Тихая ночь, смертельная ночь

История насилия

Черное рождество

Какое грубое животное

Пылающий

Адская ночь

Оно

На взводе

Счастливого дня смерти

Слэшер 102

Перед самым рассветом

Последний кошмар

Послесловие

Примечания