Джей Кристофф

Империя проклятых

Jay Kristoff

Empire of the Damned (Empire of the Vampire, 2)

© 2024 by Neverafter PTY LTD

Interior illustrations by Bon Orthwick

Sevenstar logo design by James Orr

Maps by Virginia Allyn

© Л. Листкова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

I’d take a leap of faith,

But I’d lose my nerve.

In the end, I’ll get the hell

that I deserve.[1]

Том Сирл, гитарист группы ARCHITECTS

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события, описанные в этом романе, являются плодом воображения автора или используются в вымышленном виде.

Действующие лица

Много долгих зим пришло и ушло с нашей последней встречи с тобой, дорогой читатель, и эти годы были не самыми добрыми. Память – бестия капризная и ненадежная, да и в жизни столько всего происходит, что трудно помнить каждое имя и каждое дело. Поэтому для начала ваш историк предлагает немного рассказать о героях нашего романа:

Габриэль де Леон – последний угодник-среброносец, Черный Лев Лорсона и предполагаемый герой этой истории. Детство Габриэля, родившегося за девять лет до наступления мертводня, когда с неба над империей Элидэн исчезло солнце, было коротким и жестоким. Он – бледнокровка, рожденный смертной матерью от вампира, наследник силы и жажды своего отца. В пятнадцать лет Габриэля приняли в Серебряный Орден Святой Мишон (Ордо Аржен), и он стал настоящим героем, мастером меча и поборником этого святого братства, а потом впал в немилость.

Спустя более десяти лет после отлучения от Ордена он превратился в сломленного человека, зависимого от санктуса, который ему приходится курить, чтобы подавить постоянно растущую жажду крови. Но на пути к отмщению наш падший герой познакомился с девушкой, которая навсегда изменила его жизнь.

Диор Лашанс – дочь уличной проститутки; осиротевшая в одиннадцать лет, Диор начала одеваться мальчиком, чтобы избежать неприятностей в переулках и сточных канавах своей юности. Ее жизнь воришки закончилась, когда обнаружилось, что ее кровью можно исцелить любую рану и любую болезнь. Диор обвинили в колдовстве, и Священная инквизиция приговорила ее к смертной казни. Спасла ее Хлоя Саваж, сестра Серебряного Ордена и подруга Габриэля.

Добрая сестра поведала, что заключенная в крови Диор сила – не колдовство, а благословение небес. Диор – потомок женщины по имени Эсан, дочери смертного сына самого Бога, Спасителя. И теперь на долю Диор выпало положить конец мертводню и исполнить свое предназначение в качестве Святого Грааля Сан-Мишон.

Селин Кастия – сестра Габриэля, убитая в возрасте пятнадцати лет, когда их деревню уничтожила нежить. Габриэль думал, что Селин давно упокоилась в земле, но годы спустя она вернулась вампиром, называя себя Лиат, и начала охоту на Диор. Поначалу брат и сестра противостояли друг другу, но однажды Селин спасла Габриэлю жизнь и помогла уберечь Диор от предательства и смерти.

Селин выглядит зловеще и наводит гораздо больше ужаса, чем другие вампиры ее возраста. Она принадлежит к клану Восс, но обладает и дарами Эсани – той же таинственной линии, к которой принадлежал отец Габриэля. Она скрывает и свое лицо, и свои мотивы.

Они с братом… не в лучших отношениях.

Астрид Реннье – сестра Серебряного Ордена и возлюбленная Габриэля. Астрид была внебрачной дочерью императора Александра III, которую отослали в монастырь, когда ее существование стало мешать новоиспеченной жене Александра. Она подружилась с Габриэлем, и их дружба постепенно переросла в любовь. Когда обнаружилось, что Астрид беременна, ее изгнали из монастыря вместе с Габриэлем.

Астрид родила дочь и вышла замуж за Габриэля. Пара перебралась в отдаленный уголок на самом юге империи, чтобы жить там всей семьей, наслаждаясь тихим счастьем.

Но счастью не суждено было продлиться долго.

Пейшенс де Леон – дочь Габриэля и Астрид. Когда она родилась, отец вытатуировал ее имя серебром на костяшках как напоминание себе, бывшему угоднику-среброносцу, о том, что действительно важно. Она была гордостью и радостью Габриэля, ярчайшим светом его жизни. Ее убили вместе с мамой – обе пали от рук Вечного Короля Фабьена Восса.

Не стыдись, любезный читатель. Я тоже плакал.

Пьющая Пепел (или просто Пью) – заколдованный меч Габриэля, который разговаривает непосредственно с разумом своего владельца. Хотя Пьющая Пепел переживает краткие моменты просветления, она часто не понимает, где и даже в каком времени находится, – с тех пор, как ее клинок сломался о кожу Вечного Короля, она так и не смогла стать прежней.

Как именно Габриэль заполучил свой клинок – предмет многочисленных домыслов и измышлений среди менестрелей и бардов империи.

Аарон де Косте – бывший угодник-среброносец из монастыря Сан-Мишон. Аарон был сыном баронессы и вампира крови Илон, клана, который умеет манипулировать эмоциями других. Он проходил обучение в монастыре вместе с Габриэлем, и эти двое постоянно враждовали и соперничали. Но в конечном итоге соперничество переросло в настоящую дружбу. Аарон покинул Серебряный Орден, когда разоблачили его любовь.

Батист Са-Исмаэль – бывший чернопалый, кузнец Серебряного Ордена и человек, который выковал первый меч Габриэля, Львиный Коготь. Когда в монастыре узнали об отношениях Батиста и Аарона, они вместе покинули орден. Они поселились на юге, восстановив замок под названием Авелин.

Спустя годы их навестил старый друг Габриэль, который к тому времени уже взял под свое крыло Диор Лашанс. Батист и Аарон предложили Габриэлю и Диор убежище и помогли защитить юную деву Грааля от посягательств Дантона Восса.

Аббат Серорук – бывший мастер-наставник Габриэля, сын крови Честейн, клана, который умеет разговаривать с животными и принимать их облик. Серорук пытался привить юному Габриэлю чувство долга, предостерегая, чтобы он никогда не поддавался жажде крови.

Годы спустя он стал настоятелем Серебряного Ордена и помогал Хлое Саваж в поисках Святого Грааля.

Хлоя Саваж – сестра Серебряного Ордена, подруга юности Астрид и Габриэля. Хлоя помогла Габриэлю предотвратить вторжение Фабьена Восса в Нордлунд. За этот подвиг императрица посвятила Габриэля в рыцари, когда ему было только шестнадцать лет.

Годы спустя Хлоя снова встретила своего старого друга и попросила его о помощи, чтобы защитить Диор Лашанс. Хлоя намеревалась доставить Диор в монастырь Сан-Мишон, где она собиралась положить конец мертводню с помощью древнего ритуала, который раскопала в библиотеке. Но когда Габриэль узнал, что во время ритуала Диор должны принести в жертву, он пришел в ярость и убил Серорука, Хлою и полдюжины других угодников-среброносцев, защищая невинную девушку.

Сирша а Дуннсар – член отряда спасения Грааля, в который входят герои, завербованные Хлоей Саваж для защиты Диор. Сирша была воином оссийского Высокогорья, владелицей магического топора по имени Доброта и спутницей горной львицы Фебы.

Ее и Фебу убил Дантон Восс в битве при Сан-Гийоме.

Отец Рафа – еще один член отряда спасения Грааля, ученый братства Сан-Гийом и друг Хлои Саваж. Рафа сопровождал Хлою во время поисков и защиты Диор и часто вступал в спор с Габриэлем по вопросам веры.

Тоже был убит Дантоном во время резни в Сан-Гийоме.

Беллами Бушетт – бард и менестрель Opus Grande и член отряда спасения Грааля. Он разделил все тяготы опасного путешествия по пустошам южного Нордлунда с Габриэлем, Диор и другими соратниками, никогда не стесняясь поделиться историей или песней.

И да, Дантон убил и его тоже.

Мастер-кузнец Аргайл – главный кузнец Серебряного Ордена. Старый чернопалый сражался бок о бок с Габриэлем, Аароном и Батистом в битве у Близнецов, где было разгромлено войско Вечного Короля. Он присутствовал при ритуале, посвященном умерщвлению Диор, но ему удалось бежать, когда Габриэль напал на собор Сан-Мишон.

Талон – серафим Серебряного Ордена. Талон – жестокий человек, который никогда не был Габриэлю ни другом, ни наперсником. Он пал жертвой sangirè – красной жажды – наследственного недуга, в конечном итоге сводящего с ума всех бледнокровок, со временем все больше жаждущих крови. Был убит Габриэлем и Сероруком.

Фабьен Восс – Вечный Король, предводитель и приор клана крови Восс и, возможно, старейший из всех существующих холоднокровок. Фабьен был первым приором, превратившим порченых – безмозглую породу вампиров, которых стало слишком много после наступления мертводня, в оружие, собрав из них армию, известную как Несметный Легион. Хоть и с опозданием, чему весьма способствовал Габриэль, Фабьен все-таки завоевал Нордлунд и двинулся на восток, захватив большую часть империи Элидэн.

Отпрыски Фабьена, семь принцев Вечности, сыграли важную роль во время вторжения. Гибель младшей дочери Лауры от рук Габриэля сильно разозлила Фабьена, и годы спустя он совершил кровавое убийство семьи угодника-среброносца, жестоко отомстив ему.

Дантон Восс – Велленский Зверь, младший сын Фабьена. Отец отправил Дантона захватить Диор Лашанс, но почему Вечный Король хочет заполучить Грааль Сан-Мишона живой, остается загадкой. Он убил большинство членов отряда спасения Грааля в Сан-Гийоме и преследовал Диор и Габриэля до самого Авелина.

Дантона убила Диор с помощью Пьющей Пепел, магического клинка, который был помазан ее святой кровью.

Лаура Восс – Призрак в Красном и младшая дочь Фабьена. Лаура шпионила и вела разведку в Нордлунде, чтобы подготовить вторжение своего отца, и поэтому ей пришлось вступить в бой с Габриэлем, Аароном и Сероруком. Она оторвала руку Сероруку, на всю жизнь изуродовала лицо Аарона, но Габриэлю удалось поджечь ее. В отместку она отправилась в Лорсон, дотла спалив город, где родился Габриэль, и убив там всех, включая его младшую сестру Селин.

Была убита Габриэлем в битве у Близнецов.

Валия д’Наэль – сестра Священной инквизиции, которая вместе со своей сестрой-близнецом Талией преследовала Диор за колдовство по всей империи. Близнецы захватили Диор и Габриэля в городе Редуотч и жестоко пытали обоих. Диор вырвалась на свободу, убив сестру Валии, Талию, и спасла Габи от пыток.

Изабелла де Августин – жена Александра III и императрица всего Элидэна. Она была покровительницей Серебряного Ордена, восстановив его величие после столетий упадка. Изабелла посвятила Габриэля в рыцари после битвы у Близнецов и использовала его в качестве своей правой руки в последующие годы, наблюдая за его восхождением к славе.

Максимилль де Августин – король-воин, который начал объединение пяти враждующих стран в великую империю Элидэн более шести столетий назад. Максимилль был убит до того, как его мечта осуществилась, но его династия правит по сей день. Церковь Единой Веры назвала Максимилля седьмым святым мучеником в награду за его земные труды.

Мишон – Первомученица, простая охотница, ставшая ученицей Спасителя и продолжившая священную войну после его казни на Колесе. Хотя большинству этот факт неизвестен, но Мишон также была любовницей Спасителя и родила ему дочь по имени Эсан, что на старотальгостском означает «вера».

Эсан – дочь Мишон и Спасителя. Четыре столетия назад потомки Эсан подняли восстание против династии Августинов, которое стало известно как Ересь Аавсенкта. Восстание подавили защитники Единой Веры, и большая часть восставших была убита.

Диор Лашанс – последний отпрыск их линии.

А теперь, друзья мои, мы начинаем.

На закате

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет

Один человек, что вернет небу цвет.

Неизвестный автор

I

Мертвый юноша открыл глаза.

Все вокруг было неподвижным и безмолвным, а самым неподвижным и безмолвным был он. Он казался статуей, только зрачки у него резко расширились, а бескровный рот слегка приоткрылся. Когда он пробудился, дыхание не участилось и сердце в груди, под фарфоровой кожей, не застучало барабанным боем. Он лежал в темноте, обнаженный и кроткий, точно херувим, смотрел на потертый временем бархатный балдахин над головой и гадал, что его разбудило.

Ночь еще не наступила, это точно. Дневная звезда до сих пор целовала горизонт, и тьма пока не опустилась на колени. Смертные, делившие с ним огромную кровать с балдахином, были мирными, как трупы, и тоже почти не шевелились, если не считать легкого движения руки красавчика, лежавшей у него на животе, и плавного ритма дыхания горничной, спавшей у него на груди. И он не чувствовал ни голода в этой отягощенной телами постели, ни холода среди такого спелого очарования. Так что же тогда вырвало его из сна?

Днем ему не снились сны – его сородичи по крови никогда не видели снов. Но все же он понимал, что отдых не принес ему облегчения, а хрупкий дневной свет – отдыха, и теперь, полностью выйдя из смертельной тьмы сна, он сразу все вспомнил.

Жан-Франсуа понял, что его разбудило. Это была боль.

Он вспомнил руку, протянувшуюся к его шее, пока в голове у него трупными мухами танцевали образы. Вспомнил твердые, как железо, пальцы, погрузившиеся в пепел его горла. Окрашенные вином клыки, обнажившиеся в рыке. Серые, как грозовые тучи, глаза, полные ненависти, когда Жан-Франсуа с грохотом впечатали в стену и от кожи у него повалил красный дым.

«Я ж говорил, что ты у меня, сука, еще покричишь».

Через несколько мгновений ему бы пришел конец. Он знал это. Если бы не Мелина со своим кинжалом из сребростали…

Страшно представить.

После всего, что ты видел и делал.

Представить себя умирающим прямо там, в грязной камере.

Лежа в темноте, Жан-Франсуа поглаживал себя по горлу, саднившему после нападения Габриэля де Леона. Представив эти серые безжалостные глаза, подернутые красной дымкой, мертвый юноша почувствовал, как сжались его челюсти. И на мгновение – всего на один смертный вздох – маркиз испытал ощущение, которое, как он думал, было предано праху десятилетий.

«Никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно».

Его движение потревожило девушку, лежавшую рядом, и она вздохнула, прежде чем снова погрузиться в сон. Уроженка Зюдхейма, она была прелестным цветком, с мягкими темными кудрями и темно-оливковой кожей. Щупловата на его вкус, но в эти ночи все они были такими, и на несколько лет старше Жан-Франсуа, когда он получил Дар. Зато кожа теплая, а прикосновения – ох, какие умелые. Всякий раз, когда она смотрела на него, ее темно-зеленые глаза набухали голодом, что удивительно контрастировало с ее образом инженю.

Она служила в его борделе уже почти четыре месяца. Распутная и податливая. На мгновение Жан-Франсуа захотелось вспомнить, как ее зовут.

Его глаза заскользили по ее обнаженному телу: сочная линия артерии на внутренней стороне бедра, восхитительный узор вен на запястьях и выше, вплоть до острого лезвия ее челюсти. Он смотрел, как мягко бьется пульс у нее на шее – завораживающе тихо и спокойно во сне. Внутри у него зашевелилась жажда – его ненавистный возлюбленный, его любимый враг, – и Жан-Франсуа снова представил Габриэля де Леона, лицо угодника-среброносца нависло всего в нескольких дюймах от лица.

Его пальцы погружаются глубже.

Его губы достаточно близко, чтобы поцеловать.

«Покричи для меня, пиявка».

Историк оперся на локоть, золотистые кудри рассыпались по щекам. Юный красавчик у него за спиной вздохнул, возражая, шаря рукой по холодным простыням. Жан-Франсуа полагал, что этот красавчик с волосами цвета воронова крыла и кремовой кожей – нордлундец. Лет ему было около двадцати. Историк получил его в подарок от виконтессы Николетты, племянницы по крови, несколько недель назад в качестве взятки в обмен на доброе слово, которое он должен шепнуть на ухо императрице. И хотя Жан-Франсуа ненавидел Николетту, как яд, подарок все же принял. Красавчик был поджарым, словно чистокровная лошадь, а на запястьях, горле и в нижней части тела виднелись следы острых, точно иглы, зубов.

Его имя определенно начинается с буквы Д…

Жан-Франсуа провел мраморными кончиками пальцев по коже девушки, нежной, словно первое дыхание весны. Шоколадные глаза полуприкрылись в предвкушении, как только отреагировало ее тело – так красноречиво, когда один острый как бритва ноготь задел следы укусов у нее на горле. Чудовище наклонилось, язык быстро обвел набухший сосок, и дыхание горничной участилось, она задрожала и теперь полностью проснулась. Тепло крови, которую он выпил перед тем, как все они погрузились в сон, исчезло – его губы, наверное, были прохладными, словно тающий лед. И все же она застонала, когда он втянул сосок глубже в рот, прикусывая сильнее, но недостаточно сильно. И пока он раздвигал ей бедра, она осмелилась провести рукой по его золотистым волосам.

– Хозяин… – выдохнула она.

Красавчик тоже проснулся, разбуженный вздохами горничной.

– Хозяин, – выдохнул он.

Девушка нежно целовала его шею, все ближе к ранам, оставленным де Леоном. Жан-Франсуа схватил ее за локоны, и она резко вдохнула, когда он оттащил ее назад. Пульс у нее теперь стучал боевым барабаном, и Жан-Франсуа поцеловал ее, крепко, сильно, так что его клыки рассекли ей губу, и на их танцующие языки пролилось несколько капель ярко-рубинового огня.

Затем жажда усилилась, и ему удалось укротить ее лишь на мгновение. Но маркиз был существом, которое наслаждалось охотой так же, как и убийством, поэтому он прервал кровавый поцелуй и направил горничную к твердому, как скала, красавчику у него за спиной.

Она сразу все поняла и приоткрыла губы, когда нордлундец встал на колени, чтобы встретить ее. Он застонал, когда она взяла его в рот, пульс под гладкой теплой кожей участился. Маркиз некоторое время наблюдал, как пара раскачивается, а свет и тени играют на их телах. Запах, витающий в воздухе, подсказал Жан-Франсуа, что горничная уже стала влажной и теплой, как летний дождь. Он слегка коснулся пальцами ее киски, и она задрожала от вожделения, поджимая пальцы ног, сильнее прижимаясь к его руке, желая его, умоляя…

– Пока нет, любовь моя, – прошептал он, вызвав стон протеста. – Пока нет.

Жан-Франсуа поднялся, встал позади затаившего дыхание красавчика. Смахнув длинные черные локоны с шеи юноши, маркиз почувствовал, как тот дрожит: теперь у него за спиной стоял хищник, царапая острыми когтями кожу. И, глядя поверх вздымающегося живота своей жертвы на девушку, он низким голосом прорычал жесткий приказ:

– Пусть он кончит.

Девушка застонала, глядя ему в глаза: жрица, потерявшаяся в поклонении. Красавчик дернулся, вцепившись в локоны служанки, когда клыки монстра коснулись его кожи. Жан-Франсуа все еще чувствовал пальцы угодника-среброносца у себя на горле.

– Покричи для меня, – прошептал он.

Красавчик так и сделал, запустив одну руку в волосы маркиза. Девушка погружала его к себе в горло все глубже, глубже, и когда Жан-Франсуа почувствовал его – этот пульсирующий, стремительный жар, изливающийся из чресел красавчика в ее ждущий рот, – он прокусил ему кожу, преодолев ее краткое, опьяняющее сопротивление…

И тогда все вокруг исчезло. Не было никакого дрожащего тела в его объятиях. Никакого крика страсти, эхом отражающегося от стен. Была только кровь, воспламененная каждой частичкой пыла красавчика: эликсир жизни и вплетенной в нее похоти, возносящий его все выше в бескрайние небеса.

Он жив.

Жан-Франсуа пил так же жадно, как и девушка, желая еще и еще, больше и больше, только бы утолить жажду полностью. В те ночи, когда дневная звезда еще светила ярко, он бы так и сделал. Однако овцы теперь слишком редки, а их жизни слишком дороги, чтобы так быстро расправляться с ними, поэтому острым ногтем он порезал себе большой палец и прижал его к губам красавца. Смертный потрясенно выдохнул, приник к ране, присасываясь. Все еще одной рукой вцепившись в кудри горничной, он жадно глотал, покачивая бедрами: идеальное причастие – тебя поглощают, и поглощаешь. И весь мир вокруг купался в…

– Хозяин?

Голос прозвучал у двери спальни, и затем последовал резкий стук. Жан-Франсуа узнал духи по неземному аромату крови.

– Мелина, – вздохнул он, и изо рта у него закапала красная кровь. – Входи.

Дверь его будуара открылась, впустив эхо стали и камня и приглушенный шепот слуг в коридорах наверху. Замок уже просыпался: в воздухе повисла дюжина слабых нот запаха крови, когда домоправительница уверенным шагом вошла в комнату.

Мелина надела корсет из китового уса и великолепное платье из черного бархатистого дамаста, лишь слегка потертое временем. Шею украшало кружевное колье, длинные рыжие волосы были заплетены в тонкие косички, с полдюжины которых искусно прикрывали глаза, словно тонкие цепочки. На вид она была дамой лет тридцати, хотя на самом деле ей было около пятидесяти: неустанное течение времени замедлялось кровью, которую она каждую неделю пила из его вен. Она стояла в дверном проеме, высокая и статная, окидывая ледяным взглядом его не успевший завершиться пир.

Красавчик лежал на спине, обессиленный, бледный, но все еще твердый как сталь. При виде Мелины настроение девушки упало, и она натянула простыни на свое обнаженное тело, опустив взгляд.

– В чем дело, Мелина?

Домоправительница сделала реверанс.

– Вас желает видеть императрица, хозяин.

Историк накинул на плечи халат. Ткань была выцветшей и тонкой и по краям уже немного пообтрепалась – в стране, где ничего не растет, новый шелк не достать. Жан-Франсуа провел кончиками пальцев по химическому шару, наполнив роскошную спальню светом. Вдоль стен тянулись вверх дубовые стеллажи, до краев заполненные историями, которые так очаровывали его. На письменном столе были разбросаны палочки для рисования углем, искусные наброски животных, архитектуры, обнаженных тел. Жан-Франсуа насыпал немного измельченного картофельного рулета в стеклянный террариум, улыбнувшись, когда из маленького деревянного замка выскочили пять черных мышей. Его фамильяры[2] принялись за еду: Клаудия, как всегда, огрызнулась на Дэвида, а Марсель пискнул, призывая к миру.

Жан-Франсуа взглянул на свою домоправительницу.

– Заседание у нас назначено на prièdi, разве нет?

– Прошу прощения, хозяин. Но Ее Темность требует вашего присутствия сейчас.

Историк моргнул и напрягся. Мелина все еще сидела в реверансе: совершенно неподвижная, прекрасно обученная. Но он уловил диссонанс в ее тоне, напряжение в плечах. Подойдя к ней, тихо шурша шелком, он коснулся ее щеки.

– Говори, голубушка.

– Прибыл гонец от леди Кестрел, хозяин.

– …Железная дева приняла приглашение Ее Темности, – осознал маркиз.

Мелина кивнула.

– Как и лорд Кариим, хозяин. Сегодня поздним утром прибыл посланник с новостями о намерении Паука присутствовать на Соборе нашей императрицы.

– Приоры крови Восс и Илон? – выдохнул он в недоумении. – Едут сюда?

Жан-Франсуа повернулся к кровати, и его голос прозвучал холодной сталью:

– Вон.

Девушка быстро села, напрягшись от страха. Натянув ночную сорочку, она заставила подняться на ноги и красавчика, положив его руку себе на плечо. Избегая холодного взгляда Мелины – она всегда была умницей, – служанка помогла партнеру по борделю добраться до двери. Но когда они проходили мимо, нордлундец встретился глазами с Жан-Франсуа, и его взгляд до сих пор горел безумием поцелуя.

Жан-Франсуа прижал коготь к липким губам красавчика и бросил колкий недвусмысленный взгляд на девушку. Никаких дополнительных предупреждений не понадобилось, и парочка быстро исчезла за дверью.

Мелина, ощетинившись, наблюдала за их исходом.

– Не нравятся они тебе, – пророкотал Жан-Франсуа.

Женщина опустила взгляд.

– Простите меня, хозяин. Они… недостойны вас.

– О, моя дорогая. – Жан-Франсуа погладил щеку Мелины, приподняв ее подбородок, чтобы она могла еще раз взглянуть на него. – Моя дорогая Мелина, зависть тебе не к лицу. Они всего лишь вино перед пиром. Ты же знаешь, что я доверяю только тебе? Только тебя обожаю?

Женщина осмелилась прижать его руку к своей щеке, осыпая костяшки его пальцев поцелуями.

– Oui, – прошептала она.

– Ты – кровь в моих венах, Мелина. Единственное, чего я боюсь, моя голубка, моя дорогая, так это мысли о вечности без тебя рядом со мной. Ты же знаешь это, не так ли?

– Oui, – выдохнула она, почти рыдая.

Жан-Франсуа улыбнулся, проведя пальцем по ее щеке. Он видел, как участился ее пульс, как вздымалась грудь, когда его рука коснулась колье у нее на шее. Затем он вонзил в нее острый коготь, прямо под подбородком, так сильно, что едва не порвал кожу.

– А теперь одень меня, – приказал он.

– Как угодно, – вздрогнув, прошептала Мелина.

II

Как однажды сказал бард Даннэл а Риаган: если человек ищет доказательства, что красота может родиться из злодейства, ему не нужно заглядывать дальше форта Суль-Аддир.

Городская крепость, построенная в замерзшем сердце гор Муат на востоке Зюдхейма, была свидетельством изобретательности, искусности и жестокости смертных. Говорили, что Эскандер IV, последний шан Зюдхейма, потратил жизни десяти тысяч рабов, чтобы построить этот форт. Темный железный камень, давший замку название – Черная Башня на местном языке, – добывали почти в тысяче миль отсюда, и маршрут, по которому его доставляли, остался в веках под названием Несейт Дха Саат – Дорога Безымянных Могил.

Суль-Аддир расположился на перевале Ястребиного Шпиля, охраняя рудники золотого стекла в Лашааме и Раа и огромный портовый город Ашеве. Эти сокровища теперь утратили свои блеск и величие, но Суль-Аддир остался, не тронутый рукой судьбы и зубами времени. Именно на этих замерзших вершинах воздвигла свой трон императрица Марго Честейн.

Жан-Франсуа шествовал по залам, и его шаги эхом отдавались от высоких потолков. Мелина обрядила его в самое лучшее – сюртук из белого бархата, мантию из светлых ястребиных перьев. На груди у него были вышиты две луны и два волка крови Честейн, а длинные волосы, которые так обожала его императрица, струились по плечам, как расплавленное золото. Мелина шла на три шага позади, как и подобало рабыне, тихо шурша темным дамастом платья.

По затененным залам скользили слуги и, едва завидев Жан-Франсуа, падали на колени. Животные-фамильяры – кошки, крысы и вороны – наблюдали за ним, ускользая, как только он приближался. Он также видел и других членов клана: медиумов и птенцов-новобранцев двора крови Марго, кланявшихся и приседавших в реверансе, когда он проходил мимо. Но на большинство из них маркиз почти не обращал внимания, устремив пристальный взгляд на окружающие его стены, на фронтоны, парящие над головой, словно небесные ветви.

Интерьеры замка были украшены самыми прекрасными фресками на свете, от которых дух захватывало. Великий мастер Джавион Са-Джудхаил тридцать лет трудился над их созданием. Говорили, что великий мастер не оторвался от своих дел, даже когда получил известие о рождении первенца. Джавион продолжал творить, даже когда зюдхеймский военачальник Хусру Лис начал свою злополучную кампанию по освобождению города от власти Августина, даже когда армии императора и будущего шана бились на зубчатых стенах крепости. Даже когда его любимая жена Далия бросилась с самой высокой башни Суль-Аддира в знак протеста против его пренебрежения, великий мастер так и не нашел времени поприсутствовать на ее похоронах.

Жан-Франсуа восхищался страстью смертного. Но еще больше – тем, что он создал с ее помощью.

Красота, существовавшая до сих пор – спустя много лет после того, как ее создатель давно накормил червей.

Замок был построен в пять великолепных ярусов, и Джавион расписал стены каждого как ступень на пути к вознесению на небеса. Первый уровень посвящался царству природы и любимым детям Бога, людям. Второй был украшен притчами о святых, третий воздавал уважение Семерым Мученикам. Над ними летали ангелы небесного воинства – Элоиза, Мане, Рафаэль и даже старый дорогуша Габриэль, – расправляя белые, как у голубей, крылья вдоль высоких стен четвертого яруса Суль-Аддира.

Жан-Франсуа поднимался и поднимался, Мелина тихо дышала у него за спиной, когда они, наконец, взошли на самый высокий уровень замка. Здесь перед ними простирался величественный коридор, а на темных каменных плитах раскинулся кроваво-красный ковер. Стропила, похожие на огромную паутину из сверкающего золотого стекла, украшали великолепные люстры, с которых свисали густые тени сидящих на насестах летучих мышей. А на стенах, где Джавион Са-Джудхаил десятилетиями изображал свое почтение самому владыке небес, Богу-Вседержителю, теперь был только невыразительный черный камень.

Дело жизни великого мастера было полностью стерто, камень отшлифован, и теперь на стенах висели десятки картин в золотых рамах. Самые разные портреты одной и той же персоны, один за другим. Пройдя мимо закованных в сталь рабов-мечников, Жан-Франсуа достиг высоких дверей внутреннего святилища своей госпожи. Там он остановился, изучая портрет над входом.

Портрет той, что уничтожила небеса и вытеснила их власть на земле.

– Входи, – раздался приказ.

Рабы-мечники распахнули могучие двери, открыв проход в величественный зал. Мелина шагнула вперед и заговорила громким и ясным голосом:

– Маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, историк Ее Темности Марго Честейн, первой и последней ее имени, Бессмертной Императрицы волков и людей.

В темноту протянулась дорога в виде темно-красного ковра, окруженная колоннами высотой с дерево. Маркиз почувствовал в зале прохладу, которая окончательно прогнала кровавые страсти, совсем недавно кипевшие в его постели. В зал он вошел один и двинулся по ковру, сложив руки, как кающийся грешник, под звонкое пение одинокого кастрата где-то в тени. С каждым шагом холод все сильнее давил на кожу вместе с наплывом темной невозможной силы.

Впереди раздалось низкое предупреждающее рычание. Маркиз тут же остановился и склонился в таком низком поклоне, что его прекрасные золотистые кудри коснулись пола.

– Моя императрица. Вы призвали меня к себе.

– Да, – последовал ответ, голос звучал насыщенно и глубоко.

– Ваше слово – мое евангелие, Ваша Темность.

– Тогда смотри на меня, маркиз. И молись.

Жан-Франсуа поднял взгляд. Ковер представлял собой реку крови, стекавшую с величественного трона, вокруг которого на помосте расположились четыре волка, черных и свирепых. Сбоку стоял на коленях паж в ливрее крови Честейн с поднятыми вверх ладонями и держал фолиант в кожаном переплете, почти такого же размера, как он сам. А за троном, высотой в двадцать футов, маячил еще один портрет Приорессы крови Честейн, старейшей из рода Пастырей, грозной властительницы всего клана.

Императрица Марго.

Это была не самая лучшая картина из тех, что написал Жан-Франсуа – а он написал все портреты в этом замке, – но этот портрет Ее Темности она любила сильнее прочих. Он изобразил Марго сидящей на золотом полумесяце, в красивом платье цвета оникса. У ее ног сидели два волка, и две луны целовали небо. По виду она была девой, но выглядела богиней – бледной, как выгоревшие на солнце кости ее врагов. Портрет копировали бесчисленное количество раз и отправляли в герцогства крови по всему Зюдхейму в напоминание о той, которой они поклялись в вечной верности. Императрица была печально известной затворницей, и этот портрет стал единственной версией, предложенной большей части ее подданных.

А под портретом сидела сама императрица.

По крайней мере, та версия, которую знал Жан-Франсуа.

И в реальности она совсем не походила на ту возвышающуюся над всеми и всем фигуру, которую он изобразил на холсте. На самом деле Марго была небольшого росточка – даже коротышка, как мог бы заметить глупец. Она не выглядела ни пышногрудой девой, ни идеальной белокурой красавицей. Когда Марго причастилась кровью и обратилась, она была далеко не молодой, а женщиной средних лет. Да и теперь, хотя она и казалась высеченной из белого мрамора и обладала черным величием, она все же носила на себе следы тяжело прожитой смертной жизни, недобрых лет, сохраненных в вечной истории ее плоти.

Но в этом-то и была прелесть для такого художника, как маркиз. И его путь к завоеванию благосклонности Марго. Потому что вокруг не было ни зеркала, ни стекла, ни лужи с залитой лунным светом водой, которые могли бы отразить реальный образ вампирши. Кроме того, прошло великое множество лет с тех пор, как императрица видела себя где-либо, кроме портретов, которыми ей льстил Жан-Франсуа.

Марго была настолько старой, что уже вряд ли помнила, как выглядит на самом деле.

Императрица волков и людей устремила на Жан-Франсуа взгляд черных, словно небеса, глаз. Ее тень простерлась перед ней, лаская его собственную, и, хотя в помещении не могло быть ни малейшего дуновения холодного ветра, маркиз почувствовал, как покачиваются его кудри. Когтистая рука погладила ближайшего волка – злобную старую даму по имени Зломыслие, – и императрица заговорила голосом, который, казалось, исходил из окружающего воздуха:

– Ты в порядке, маркиз?

– В полном, Ваша Темность. Благодарю вас.

Губы императрицы слегка изогнулись. Другая волчица – гладкая красавица по имени Храбрость – зарычала, когда владычица снова заговорила:

– Подойди поближе, дитя.

Жан-Франсуа поднялся на помост и преклонил колени у ног своей госпожи. Даже восседая над ним на троне, Марго была меньше него и все же полностью его затмевала. Тени удлинились, и она подняла руку так быстро, что та, казалось, не двигалась, а в мгновение ока переместилась с колен прямо к его щеке.

В животе у Жан-Франсуа затрепетало, когда Марго приподняла его подбородок, чтобы позволить ему взглянуть на нее. Пятьдесят лет прошло, а он все еще помнил ее кровожадную страсть в ту ночь, когда она его убила. Помнил темную радость в ее глазах, когда он поднялся с окровавленного пола своей мастерской, ошеломленный, охваченный ужасом и удивлением, что она не уничтожила его, а подарила жизнь, о которой он и не мечтал.

– Твои раны до сих пор не зажили.

Покричи для меня…

– Пустяки, Ваша Темность.

– Шесть ночей прошло, а ты говоришь – пустяки.

– Да, медленно заживает. Уверяю вас, маман, это недостойно вашего внимания.

Императрица улыбнулась.

– Кто я, сын мой?

– Вы – законная правительница этой империи, – ответил он голосом, полным гордости. – Завоевательница и мудрейшая прорицательница. Древнейшая в роду и Приоресса клана крови Честейн.

– И ты считаешь, я не могу судить, что достойно моего внимания, а что нет?

Тон императрицы был нежным, а кончики пальцев коснулись его раненого горла.

Вампиры не могли выбирать, кто из их жертв будет наделен Даром, и большинство из них гнили в течение нескольких дней, прежде чем происходило обращение, в результате чего и возникла мерзкая порода, известная как грязнокровки. Жан-Франсуа был последним высококровным вампиром, которого создала Марго, и он знал: многие при дворе шептались, что она баловала своего младшенького. Но когда Марго надавила сильнее и он почувствовал лишь намек на чудовищную скрытую в ней силу, по спине пробежал холодок.

– Прошу прощения, Ваша Темность. Не мне говорить о том, что вас должно волновать.

– Скажи, это должно меня волновать?

– Я… ничего не скажу, Ваша Темность.

Большой палец, достаточно сильный, чтобы раздавить в пыль мрамор, мягко провел по его гортани. Холод пробирал, тени извивались и кричали.

– Что за польза от историка, который не говорит?

– …Маман, я…

В зале раздался тихий смешок, и когда в темноте воцарилась тишина, сверкнули острые клыки.

– Я шучу, любовь моя. – Марго потрепала его по щеке, сверкая черными глазами. – Ты частенько ведешь себя как мальчишка. Ты еще такой юный. Я бы могла предупредить, чтобы ты остерегался этой слабости, но из-за нее я обожаю тебя еще больше. И обожаю всем материнским сердцем, красавец ты мой.

Улыбка спала с ее губ, как падают мертвые листья.

– Но от тебя воняет овцами, с которыми ты совокупляешься, Жан-Франсуа. Фу-у-у… отойди от меня сейчас же.

Третий волк, пожилая дама по имени Благоразумие, смотрела, как маркиз отступает, низко опустив голову. Жан-Франсуа постарался удержать лицо, скрыть бушевавшую внутри бурю, замаскировать свои эмоции – пыл, стыд, страх, преданность. Маман всегда выводила его из равновесия, всегда заставляла его чувствовать себя таким…

Императрица взглянула на стоявшего рядом пажа. Страница все это время оставалась неподвижной, а фолиант с медной отделкой так и лежал у него в ладонях. Хотя юноша обладал силой раба, его руки, должно быть, горели от такой пытки – в этом-то и дело, предположил Жан-Франсуа. Он знал, что императрице не нравилось, как он проводит ночи. И эта демонстрация небрежной жестокости, которую она представила ему тут, служила напоминанием о том, чем он был. Чем все они были.

Беды червей волков не заботят.

– Я просмотрела твою хронику, – сказала она.

– Понравилось ли вам, Ваша Темность?

– Твое мастерство, как всегда, удивительно. И все же эта история кажется мне в некоторой степени… незавершенной.

– Я все еще работаю над ней, Ваша Темность.

Жан-Франсуа почувствовал прохладный ветерок, и его императрица вдруг просто исчезла – только что она сидела на троне, а в следующее мгновение тот оказался пустым. Откинув волосы с лица, Жан-Франсуа увидел, что она стоит у одного из высоких окон, выходящих на север.

– Кто быстро бежит, тот ничего вокруг не видит, – пробормотала Марго. – Конец Вечному Королю положило нетерпение, и я не намерена отправляться в ад вслед за красавчиком Фабьеном. – Марго посмотрела на свое дитя черными как смоль глазами. – Но дела множатся… давят, любовь моя.

– Вы говорите о Железной Деве. И Пауке.

Губы Марго скривились, сложившись в то, что глупец мог бы назвать улыбкой.

– Они действительно направляются сюда, – выдохнул Жан-Франсуа, приближаясь к ней.

– Да. И до нас дошли слухи о том, что через океаны приближается Драйганн, зажав наше приглашение в его нищей руке. Они прибудут перед праздником Дня конца света.

– Приоры трех кланов крови. Восс. Илон. Дивок. Все будут здесь в течение недели.

Жан-Франсуа с удивлением посмотрел на горы. По зубчатым крепостным стенам внизу бродили маленькие фигурки в черной стали, и горели звездами огненные котлы на неприступных укреплениях.

– И вы намерены оказать им Любезность?

– Вряд ли было бы вежливо отказать. Учитывая, что это я предложила созвать этот Собор.

– Мы не собирались в таком составе ни разу за сотни лет. С незапамятных времен мы ведем теневую войну с предводителями других кланов. Как мы можем им доверять?

– Мы и не можем, милый маркиз. – Императрица даже усмехнулась этим словам. – Но они же стремятся к самосохранению? А вот этому мы можем доверять. Бесконечные войны обескровили эту землю, дитя мое. И с каждой мелкой вотчиной, захваченной выскочками – лордами крови, с каждым глотком, урванным бесноватыми стаями ублюдочных грязнокровок, мы все ближе к катастрофе. Кестрел понимает это. Кариим понимает это. Даже Драйганн понимает.

Марго покачала головой, скривив губы.

– Но если привлечь их по доброй воле, они никогда не преклонят колено. Нам нужно преимущество, чтобы этого достичь. А оно теперь валяется и вопит в яме, в которую ты его бросил.

Жан-Франсуа сжал челюсти.

– Он опасен, маман.

– Конечно, опасен. Иначе как бы ему удалось выжить в таком холодном мире? – Пальцы Марго ласкали его рану под платком, нежно, словно шепот. – И все же они – ключ, сын мой. К этой загадке, этому оружию, этому Граалю – его судьба хранится только у них в руках.

– Де Леон ненавидит наш вид, маман. Он не сказал ничего, что…

– Как думаешь, почему я поручила это задание тебе?

Он нахмурился, озадаченный.

– Я ваш историк. Больше никто при вашем д…

– Потому что ты молод, Жан-Франсуа. Достаточно молод, чтобы помнить, что это значит – быть человеком. В этом заключается твоя сила. Утешение и товарищество. Умный волк сможет использовать их в своих интересах. – Марго махнула рукой в сторону фолианта в руках раба. – На этих страницах изложен рассказ о человеке, переполненном яростью. И горем. Но прежде всего – гордостью. Он, возможно, и будет протестовать, но не сомневайся: Габриэль де Леон жаждет, чтобы мир узнал его историю. Такова величайшая глубина его тщеславия. И ключ к развязке, который он хранит.

Черный взгляд Марго скользнул по горлу Жан-Франсуа.

– И он чувствует родство с тобой, милый маркиз. Убийство его семьи. Его связь с Диор Лашанс. Сам подумай, разве иначе его признания были бы настолько интимными?

– Интимными? – Жан-Франсуа сжал челюсти. – Он пытался убить меня…

– Ты слишком увлекся забавами, – резко прервала она. – Пришло время проглотить уязвленную гордость, малыш, и одарить его добротой, которую мудрые предлагают после жестокости.

Маркиз вздрогнул, и по спине у него пробежал холодок, когда Марго погладила его по щеке.

– Только тебе я могу поручить это, Жан-Франсуа. Никому другому довериться я не могу. Ни твоим братьям и сестрам, ни кузенам и кузинам – никому другому при нашем дворе. Неужели ты не видишь, что из всех ужасников, что я сотворила, я доверяю только тебе? Только тебя обожаю?

Марго наклонила голову, всматриваясь в глаза Жан-Франсуа.

– Oui, – прошептал он.

Позади него на помосте четвертый из волков Императрицы – неповоротливый зверь по имени Верность – облизнул зубы, с которых капала слюна. Марго переместилась, не сделав ни одного движения, в мгновение ока, затем коснулась щеки Жан-Франсуа и протянула к нему руку. У нее на ладони лежал стеклянный флакон, наполненный кроваво-красным порошком, и тяжелый железный ключ.

– Принеси то, что мне нужно, дитя. Принеси мне империю.

– Как угодно, – пробормотал Жан-Франсуа, поклонившись.

III

Убийца стоял у узкого окна, все еще ожидая конца.

Комната изменилась с тех пор, как он оставил ее, когда его потащили в ад. Плиты отмыли почти дочиста, а на пол бросили старый ковер из овечьей шерсти, чтобы прикрыть пятна крови. В очаге не было пламени, но он еще хранил тепло: несколько часов назад в нем разжигали огонь, желая прогнать холод. В центре комнаты стояли два старинных кресла, а между ними – небольшой круглый столик с двумя золотыми кубками, пока пустыми, но вселяющими надежду.

Все снова было расставлено в определенном порядке, как фигуры на игровом поле в ожидании игроков. Но хотя на этот раз они попытались добавить комфорта, последний угодник-среброносец знал, что это за комната.

Но все же лучше здесь, чем в темнице, которую он только что покинул.

Шесть ночей он провел, умирая от голода и жажды на дне пустого колодца во чреве башни. Его язык напоминал русло реки из глины, растрескавшейся из-за засухи, а горло – пустынную равнину. Его единственной компаньонкой была боль – мучения, крики в лужах крови и подернутые дымкой сны о ней.

Он уже был в горячечном бреду, когда его наконец вытащили наверх, дали вдохнуть полные легкие санктуса, настолько сладкого, что он даже заплакал от восторга. Группа рабов-мечников сопроводила его в баню в самом сердце замка, где двое симпатичных смертных – зеленоглазая девушка-зюдхеймка и темноволосый красавчик-нордлундец – погрузили его по грудь в удивительно теплую воду. Они купали его, медленно смывая кровь и грязь с волос, и даже щетина на покрытых шрамами щеках вибрировала от удовольствия. К тому времени как они закончили, Габриэль снова почувствовал себя почти получеловеком. И поэтому, когда он ощутил, как красавчик касается его плеча, а горничная медленно скользит кончиками пальцев по внутренней стороне его бедра, он обнаружил, что благостно вздыхает и нападения вовсе не жаждет.

– Что вы делаете? – прохрипел он, потому что горло все еще саднило от криков.

– Наш хозяин поручил удовлетворить ваши потребности, шевалье, – ответила девушка. – Все потребности.

– Как вас зовут?

Девушка растерянно моргнула.

– Меня…

– Ваше имя, мадемуазель, – настоятельно повторил Габриэль.

– …Жасмин.

– Дарио, – пробормотал красавчик.

Он мягко оттолкнул и руки, и губы.

– Благодарю вас, mes chers. Но я не настолько голоден. И не настолько ублюдок.

Его обрядили в старую одежду из кожи, теперь выстиранную, сапоги были начищены, туника – без единого пятнышка. И после трех тарелок рагу из кролика и полбутылки вина, настолько редкого, что им одним он мог бы заплатить за замок в Нордлунде, Габриэля под охраной снова препроводили на лестницу и в башню, где он ждал удовольствия снова увидеть маркиза Жан-Франсуа крови Честейн.

Долго ждать ему не пришлось.

Глядя в окно на горы, Габриэль вдруг почувствовал касание, будто чья-то рука смахнула ему волосы с шеи. Обернувшись, он увидел холоднокровку, стоявшего в двадцати футах от него – их разделяли кресла и стол с пустыми кубками.

– Надеюсь, вы чувствуете себя отдохнувшим, шевалье? – спросил Жан-Франсуа.

Маркиз оделся в светлый наряд, по мраморным щекам струились золотистые локоны. Рубиновые губы были изогнуты, а белки глаз окрашены свежей кровью. И хотя за последние шесть ночей он не видел историка ни разу, Габриэль знал, что за каждым мгновением его пыток стояло это чудовище. Чтобы наказать его за нападение во время беседы.

– Как горло? – спросил он.

– Лучше.

– Могу это исправить.

Улыбка холоднокровки помрачнела, стала чем-то, что охотилось за настоящими улыбками ради забавы. На мгновение воздух сгустился и потемнел, как кровь в венах.

– Я подумал, что мы могли бы попробовать еще раз, де Леон, – заявил Жан-Франсуа. – Могли бы поговорить как джентльмены, провести красную линию и не переступать ее, позабыть все наши взаимные обиды. – Маркиз указал на кресло. – Присядешь?

– А что будет, если не присяду?

– Держу пари, кровопролитие. – Жан-Франсуа полез в карман сюртука и извлек небольшую опасную бритву с блестящей перламутровой рукоятью. – И не из приятных.

Габриэль взглянул на лезвие.

– На мой взгляд, немного маловат.

– Дело не в размере клинка, шевалье, а в мастерстве владения им.

– Эту песню поют все коротышки, которых я когда-либо встречал.

Маркиз усмехнулся и щелкнул пальцами, дверь камеры открылась.

С той стороны стояла в ожидании Мелина, верная рабыня Жан-Франсуа, в платье с черным лифом, которое обтягивало осиную талию и ниспадало водопадом тяжелых юбок. Войдя в комнату, она поставила на стол золотое блюдо.

Габриэль увидел химический шар, чашу с дымящейся водой, накрытую полосой муслина. На блюде рядом с маленькой щеткой из конского волоса лежал кусок настоящего мыла.

Его взгляд снова вернулся к маленькой бритве в руках у монстра.

– Ты издеваешься.

– Моя плоть не успела стать достаточно взрослой, чтобы вырастить нечто большее, чем тень бороды, но мне говорили, что бороды могут вызывать довольно… сильное раздражение. – Жан-Франсуа поморщился. – И, честно говоря, шевалье, твоя борода выглядит не столько бородой, сколько богохульством.

– Мне необходимо поддерживать сложившуюся репутацию.

– Примите эту услугу в качестве извинения. Заботы, дарованной после лишений. Если, конечно… ты доверишь мне поднести нож к твоему горлу?

Монстр улыбнулся, в воздухе, потрескивая, вспыхивали искры садистского удовольствия. Габриэль знал, в какую игру здесь играют, какую жестокую цель преследуют. Шесть ночей он страдал от мучений, а затем его притащили назад, к ногам этой твари, чтобы он признал, что все еще находится в его власти. Придется подставить горло этой пиявке и молиться, чтобы он его не вскрыл.

Сдаться.

Откинув с плеч волосы, Габриэль опустился в богато украшенное кожаное кресло. Монстр улыбнулся, глядя на него сверху вниз, наслаждаясь его покорностью и своей властью. И, закрыв глаза, Габриэль откинул голову. Надеясь, что скорпион не ужалит.

Прошло три долгих вдоха, прежде чем муслин, теплый от пресной воды, накрыл его лицо. Габриэль вдохнул пар, кожу покалывало, когда он услышал шаги холоднокровки слева от себя. Борясь с инстинктами, которые он отточил за годы резни и войн, с первобытным желанием драться или бежать, работающим на уровне рефлексов, он желал только одного – чтобы его сердце перестало биться.

Терпение, прошептал внутренний голос.

Терпение…

– Моя императрица прочитала твою историю, шевалье. – Голос чудовища теперь мягко звучал у него за спиной. – О твоем обучении в Сан-Мишоне. О путешествии с Диор Лашанс и о схватке с Ордо Аржен за жизнь Грааля. Сага, достойная вечной памяти. Ее Темность была довольна.

– Ох, ну просто гора с плеч и камень с души, – пробормотал Габриэль.

– И с моей, уверяю тебя.

– Боишься разочаровать мама́, холоднокровка?

– Правда боюсь. До ужаса.

Муслин с лица Габриэля сняли, и он почувствовал, как Жан-Франсуа взбивает до пены мыло у него на подбородке. Запах нельзя было назвать неприятным: смесь древесного пепла, настоянного на меду, и легчайшие нотки синекожника.

– Однако она, – продолжил маркиз, – критично высказалась по поводу объема истории.

В этот момент Жан-Франсуа как раз склонился над Габриэлем, и челюсть угодника-среброносца напряглась, когда он почувствовал первое прикосновение бритвы. Пальцы маркиза легонько прижались к подбородку Габриэля, и монстр одним длинным плавным движением провел лезвием по щеке.

– Она с нетерпением будет ждать продолжения.

Бритва была острой, словно стекло, и снова зашептала, целуя его кожу. Прикосновение маркиза казалось твердым как камень, но нежным и теплым, как грудь кормилицы. Габриэль держался уверенно, но зверь внутри него был на взводе из-за того, что он так уязвим. По спине побежали невидимые мурашки, когда Жан-Франсуа ловко провел лезвием по изгибу верхней губы Габриэля.

– Хотя у нас и были разногласия, де Леон, я не мстительная душа. Но Ее Темность ясно выразила свою волю. Поэтому дарить тебе дальнейшие мучения я не желаю, но буду вынужден так поступить, если ты бросишь ей вызов. На самом деле этого не желает никто из нас.

Габриэль снова почувствовал бритву, которая теперь приближалась к его шее. Теплое, как кровь, прикосновение к его горлу, и монстр слегка прижался пахом к его руке.

– А с кем ты спишь, холоднокровка?

Бритва остановилась.

– Почему ты спрашиваешь, среброносец?

Габриэль пожал плечами.

– Просто скажи – побалуй меня.

Тогда Габриэль почувствовал твердый как камень большой палец на своей губе, очень осторожно вытирающий мыльные пятна.

– Бессмертных не волнуют такие пустяки. Которые так быстро тонут в океане вечности. Красоту можно найти в любом сосуде.

– Ответь, когда ты укладываешь своих возлюбленных в постель, ты их сначала разогреваешь? Или просто ставишь раком и имеешь?

Бритва снова замерла.

– Что ты…

– Скажу проще. – Габриэль наконец открыл глаза и посмотрел на маркиза. – Сначала налей хотя бы выпить.

Жан-Франсуа сжал зубы, бритва зависла над яремной веной Габриэля.

Угодник-среброносец только улыбнулся.

Габриэль знал, что здесь ему грозит опасность. Но даже измученный и уставший, он все же не был полным глупцом. По правде говоря, если бы эти монстры желали ему смерти, они бы уже давно убили его. А они, хотя и довели его до потрепанного края здравомыслия, все же не позволили упасть в бездну. Он знал, чего они хотят. Они хотят услышать историю о том, как был разбит Грааль Сан-Мишона. Узнать, можно ли как-нибудь использовать его в своих интересах. И поэтому, даже если вера в то, что скорпион его не ужалит, выглядела как глупое пари, Габриэль знал: пока он сидит в этом кресле, ему нечего бояться.

Обнажить горло перед этим ублюдком не означало капитуляцию.

Это было завоевание.

И снова закрыв глаза, он расслабился и откинул голову.

– «Моне», если оно у тебя есть, chérie.

– …Посмотри, Мелина, – приказал Жан-Франсуа.

Габриэль услышал скрип закрывающейся двери и поворот ключа – рабыня сочла его достаточно опасным, чтобы сейчас запереть за собой дверь. Санктуса, который они дали ему выкурить, было едва ли с наперсток, но чувства и ощущения все еще были острыми, и, когда маркиз снова и снова прижимал бритву к коже, Габриэль считал шаги Мелины, пока она спускалась из башни.

Он уже знал, что тяжелая железная дверь внизу вела в западное крыло. Когда его вели в эту комнату, он мысленно считал шаги и отмечал детали. Теперь у него в голове был просчитан каждый шаг от этой лестницы до обеденного зала. Он отметил и запомнил, где стоит каждый раб-мечник, где расположены высокие окна, откуда мог бы выпрыгнуть человек, и двери для слуг, через которые человек мог бы ускользнуть, – все это он надежно спрятал в бронированных хранилищах памяти.

Маркиз продолжал молча брить его, но самодовольный вид триумфатора испарился. Бритва скользнула по горлу в последний раз, убийство было всего лишь прихотью. Но наконец монстр начисто вытер лезвие и спрятал его обратно в карман камзола.

Через мгновение Жан-Франсуа прижал ладони к лицу Габриэля, прохладному и влажному. От угодника-среброносца резко запахло алкоголем, под которым угадывалась едва уловимая нотка…

Цветы.

Габриэль снова открыл глаза. Жан-Франсуа смотрел на него сверху вниз, его золотистые локоны покачивались, пока он размазывал по щекам Габриэля лосьон.

– Прошу прощения, де Леон, – пробормотал монстр. – Боюсь, ландыш – один из немногих приятных ароматов, которые мы пока еще можем приготовить в эти ночи. Я знаю, что это был любимый цветок твоей жены. И дочери тоже. И если запах вызывает неприятные воспоминания, прошу прощения. Как я уже говорил, мне совсем не хочется видеть, как ты страдаешь.

Габриэль отвлекся, оглянувшись и воскрешая в памяти те далекие дни. Тот маленький маяк у моря. Тепло улыбки Пейшенс и рук Астрид. Песню волн, чаек и далекого берега и стук в дверь, похожий на три удара молотком.

– Входи, – промурлыкал Жан-Франсуа.

Мелина снова скользнула в комнату с бутылкой зеленого стекла, наполненной восхитительным красным вином. Габриэль вдохнул аромат вина, наблюдая, как пульсирует артерия под колье на шее Мелины; скользнул взглядом по молочно-белым изгибам ее груди, когда она наклонилась вперед и наполнила один из кубков. Кровь у него побежала быстрее, и он избегал смотреть Мелине в глаза, когда она протягивала ему кубок.

– Вам угодно что-нибудь еще, хозяин?

Габриэль даже не заметил движения монстра, но тот уже сидел на кресле у стола. На коленях холоднокровки лежал фолиант в кожаном переплете.

– Не сейчас, голубка моя. Оставь нас.

– Да будет воля ваша. – Женщина взглянула на Габриэля. – Я буду рядом.

Габриэль подмигнул ей и поднял кубок, и Мелина удалилась. Угодник запрокинул голову, осушив вино одним глотком. Кожа заскрипела, когда он наклонился и налил еще. И с бокалом, в котором дрожал чудесный напиток, едва не переливаясь через край, он откинулся на спинку, уставившись серыми глазами на сидевшего напротив монстра.

– То, что Вечный Король сделал с твоей семьей… – Жан-Франсуа покачал головой, глядя в узкое окно. – Признаюсь, эта история поразила меня в самое сердце, среброносец.

– У тебя нет сердца, холоднокровка. Мы оба это знаем.

– Мне не чужда жестокость. Но есть порог, переступить который осмеливаются только настоящие чудовища. И Фабьен Восс был именно таким, по любым меркам. Но покончив с ним, ты спровоцировал бедствие. Наша империя балансирует на острие ножа, де Леон. Если Дворы Крови не объединятся, у этой истории может быть только один конец.

– Веришь, что Грааль тебе поможет? – Габриэль усмехнулся. – Я уже говорил тебе раньше, холоднокровка. Чаша разбита. Грааля больше нет.

– Во что я верю, Габриэль, не имеет значения. Никто из нас не хочет, чтобы тебя снова бросили в ту яму. Но именно там моя Императрица оставит тебя, если ты не дашь ей то, что она хочет.

– …А если дам?

– Бессмертие. Возможно, это единственное, с чем действительно знаком каждый из нас.

Холоднокровка достал деревянный ящичек, на котором были вырезаны волки и луны. Вытащил длинное перо, черное, как сердце в груди Габриэля, и поставил на подлокотник маленькую бутылочку. Обмакнув перо в чернила, он поднял темные выжидающие глаза.

– Начинай, – сказал вампир.

Последний угодник-среброносец вздохнул.

– Как угодно.

Книга первая. Святые и грешники

Три столетия просуществовало это благородное братство. Хотя они были обречены с самого рождения и прокляты Богом, они сумели подняться над своей окаянной натурой, чтобы зажечь серебряное пламя, пылающее между человечеством и ужасниками, что охотились на нас. Надежда для безнадежья. Свет во тьме.

Какая жестокая судьба – знать, что последний смертельный удар нанесен был не тьмой. Но рукой одного из них.

Альфонс де Монфор, «Хроники Серебряного Ордена»

I. Ничего, кроме тьмы

– С чего начнем? – спросил Габриэль.

– Мне кажется самым мудрым будет начать с того места, на котором ты остановился, – ответил Жан-Франсуа.

– Если ты ищешь мудрости, холоднокровка, то выбрал не того человека для беседы.

– Увы, но ты единственный человек в этой комнате.

Габриэль усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– История моей чертовой, сука, жизни.

– Нужна, чтобы ее продолжить. – Историк, поджав губы, смахнул с рукава сюртука воображаемую пыль. – Ты проехал пол-империи, чтобы отомстить за убийство жены и дочери. Намереваясь уничтожить Вечного Короля Фабьена Восса. А вместо этого стал опекуном девушки по имени Диор Лашанс, последнего отпрыска из рода святого Спасителя. Твои братья из Ордо Аржен пытались убить тебя, а старая подруга Хлоя Саваж намеревалась принести в жертву мадемуазель Лашанс, совершив древний ритуал, призванный положить конец мертводню. Но при помощи своей сестры, которая оказалась одной из своих и называла себя Лиат, – тут губы вампира скривились в презрении, – ты поднялся на вершины Сан-Мишона, заколол своих бывших товарищей, как святых поросят, одного за другим, и спас Грааль от верной смерти. Счастливый конец для всех.

Жан-Франсуа помахал пером, приподняв бровь.

– Если ты, конечно, не член Серебряного Ордена.

Последний угодник-среброносец ничего не ответил, уставившись на стоявший между ними химический шар и оглядываясь назад, на далекие, давно прошедшие годы. Из какого-то уголка камеры на свет выбрался бледный, как голый череп, мотылек и теперь порхал вокруг. Габриэль смотрел, как насекомое тщетно бьется о стекло, вспоминая трепет тысяч крошечных крыльев, когда он падал с монастырских высот, когда так называемые братья перерезали ему горло. Ощущая вкус древней крови, оттащившей его от края смерти. Бледная фигура в кроваво-красном плаще, стягивающая фарфоровую маску, чтобы показать скрытое под ней лицо – лицо чудовища и… сестры.

«Почему ты мне не сказала, Селин?»

«Потому, что вс-с-се, что я вытерпела, вс-с-се, кем я с-с-стала, из-за тебя».

Последний угодник сделал еще один медленный глоток вина.

«Я ненавижу тебя, братец».

– Де Леон?

– Ты когда-нибудь задумывался, чем все это закончится, Честейн? – наконец спросил Габриэль. – Когда вы вскроете горло последнему смертному? Когда высохнет последняя капля крови, которую вы сосете у нас? Когда блажь твоей императрицы по поводу Грааля обнажится и твои родичи станут бросаться друг на друга, как собаки, потерявшие последнюю кость? Как думаешь, ты будешь драться? Или умрешь на коленях?

– И на коленях можно обрести всевозможные блаженства, – улыбнулся историк и провел пером по губам. – Но уверяю тебя, у меня нет намерения умирать.

– И у нее тоже не было, вампир.

Угодник-среброносец вздохнул, все еще потерянно вглядываясь в свет.

– Не собиралась она умирать.

Габриэль де Леон откинулся на спинку кресла, и в серых, как грозовое небо, глазах на мгновение отразился химический шар. Воздух был холодным и неподвижным, если не считать теплого шепота его дыхания, мягкого биения пульса и бархатного прикосновения крыльев летучей мыши к ночному небу за окном.

Историк занес перо над страницей.

Весь мир затаил дыхание.

И, наконец, последний угодник заговорил:

– Знаешь, я до сих пор помню все, как будто это было вчера. Так ясно вижу, что даже страшно. Мы вдвоем стоим перед алтарем. Собор пуст и безмолвен. К потолку поднимается дым, в окна льется жалкий рассвет мертводня, и статуя Спасителя взирает сверху на кровавую бойню, которую учинил я. Но больше всего мне запомнилась кровь. Как она застывает на полу. Пульсирует у меня в венах. И лицо девушки рядом со мной – все в алых брызгах.

Диор все еще была закутана в ритуальные одежды, в которых ее хотели умертвить. Цена, которую, по их мнению, стоило заплатить, чтобы спасти мир. Она стояла в звенящей тишине, уставившись широко распахнутыми голубыми глазами в полукружьях синяков. На меня. Ее грешника. Ее спасителя. И, убрав с лица копну пепельно-белых волос, она прошептала:

– Как нам теперь быть?

– Думаю, надо тебя с сестрой познакомить, – вздохнул я.

– Сестрой?

– Длинная история.

Диор молча смотрела, как я встал на колени возле тела Хлои. Мышино-каштановые кудри моей старой подруги пропитались кровью, пустые зеленые глаза с незрячим обвинением смотрели на человека, который обрек этот мир на тьму. Я закрыл ей веки перепачканными кончиками пальцев, а затем поплелся по проходу, делая то же самое с каждым угодником-среброносцем, которого убил. Здоровяк де Северин, коротышка Финчер, старый аббат Серорук. Друзья. Братья. Наставник. Я положил им на грудь мечи и закрыл им глаза. Навсегда. Но ни за кого из них я не помолился. И, отодвинув окровавленный плащ Серорука, я обнаружил…

– Пьющая Пепел! – воскликнула Диор.

Я вытащил свой старый сломанный меч из потрепанных ножен. Ее темная звездчатая сталь блестела, на изогнутом клинке были выгравированы глифы, от острия отломился кусок в шесть дюймов, когда я безуспешно пытался убить Вечного Короля. Несмотря на кровь у меня на ладонях, прекрасная дама на рукояти, как всегда, улыбнулась мне, раскинув руки вдоль гарды, словно желая обнять меня. Ее крик эхом отозвался у меня в голове, серебристый, искрящийся радостью:

«Габриэль!»

– Рад видеть тебя, Пью, – прошептал я.

«Д-Д-Д-Диор, о-о-она…»

– Она здесь, – проворковал я. – Она в порядке.

«Отдай меня ей, отдай меня е-е…»

Я передал клинок, и Диор с улыбкой его приняла. Я не слышал, что Пью говорила ей, но услышал ответ девушки.

– Я в порядке, Пью, – пробормотала она. – Нечего прощать.

Диор опустила голову, заправив светлую прядь за ухо. Затем улыбнулась, ярко осветив все вокруг, как давно потерянное солнце, и прижала сломанный меч к груди, словно сестру.

– Merci, Пью.

Диор вернула мне клинок, и его тяжесть в моей окровавленной руке стала для меня идеальным утешением. Крепко сжав обтянутую кожей рукоять, я почувствовал невыразимую благодарность за то, что она снова рядом со мной. Единственная гарантия в мире, который погрузился в хаос и безумие.

«Нам нельзя здесь оставаться, Габриэль, – прошептала она. – Хоть эта с-священная земля и в-выглядит как убежище, но н-нас она не п-приютит».

– Обожаю твою привычку оповещать меня о дерьме, которое мне уже известно, Пью.

«Везунчик. Потому что я тебе н-н-н-нужна как никогда».

С легкой улыбкой вложив клинок в ножны, я взял Диор за руку, и вместе мы пошли по проходу в пытающийся заняться рассвет. Воздух снаружи был морозным, между огромными колоннами монастыря падал густой снег, а на их вершинах вырисовывались величественные готические здания. Сан-Мишон был неприступен. Этот бастион устоял, даже когда большая часть королевства погрузилась во тьму. Но хотя Пьющая Пепел и была ненормальной, как ведро мокрых кошек, она говорила правду – передышки нам здесь не получить. Мы спасли Диор от смерти, ожидавшей ее на острие кинжала Хлои, но я понимал: это не конец, и мы не могли просто прятаться здесь, среди пятен крови. В любом случае рано ли поздно с охоты вернутся другие угодники-среброносцы и обнаружат, что их настоятель убит моей рукой на святой земле.

Я мог поспорить, что вряд ли наша встреча пройдет хорошо.

Но теперь в Нордлунд уже пришел зимосерд, реки замерзли и больше не были препятствием для вампиров, которые, как я знал, все еще охотились на нас. Вечный Король отправил по следу Диор своего младшего сына, и хотя Дантон погиб, Восс вряд ли рискнул бы всей своей ставкой при одном броске игральных костей. Покинув священную землю, мы шагнули бы в волчью пасть.

Мы будем прокляты, если уйдем. И будем прокляты, если останемся.

Я услышал скрежет лебедки и, посмотрев за монастырь, увидел на платформе дюжину сестер Серебряного Ордена. Рядом с ними стояли три брата очага под предводительством великана Аргайла, старого мастера-кузнеца. Они кутались в меха, несли наспех собранные пожитки, и на лицах у них было затравленное выражение людей, спасающихся бегством.

«От меня бегут», – понял я.

При виде нас Аргайл поднял молот из сребростали. Старый чернопалый присутствовал на ритуале в соборе и был доволен, как и остальные, тем, что обрекает на смерть невинную ради спасения мира. Но он сбежал, пока я спасал Диор. Я вспомнил, каким старик был в более счастливые дни, как усердно работал в любимой кузнице, создавая оружие, которое не раз спасало мне жизнь на охоте. Но сейчас он плюнул на камень, встав между мной и святыми сестрами, и шрамы от ожогов на его бледном лице приобрели мертвенно-красный цвет.

– Не подходи, – предупредил он.

– Аргайл…

– Назад, Габриэль де Леон! И убери свои чертовы руки, предупреждаю!

Думаю, я мог бы остановить их. Оставить их в живых значило, что они расскажут о произошедшем всем, кто станет слушать. Казалось бы, еще несколько убийств – сущая мелочь после того, скольких я умертвил. Но я просто молча смотрел. Я знал, что видят во мне эти люди. Не героя, спасшего невинное дитя, нет. Они видят предателя, который осквернил их монастырь, убил их друзей, обрек на смерть их мир. Одна из сестер сотворила колесное знамение, а седая борода кузнечного мастера ощетинилась.

– Я буду молиться, чтобы ты дожил до дня своего раскаяния в этом святотатстве, негодяй, – прорычал Аргайл. – Да проклянет тебя за это Господь.

Платформа опускалась все ниже сквозь завывающую метель. Я чувствовал, как ледяной ветер обжигает мне глаза, а девушка рядом сжимает мою окровавленную руку.

– Ты не злодей, Габи.

В ответ я сжал ее руку и улыбнулся.

– Злодей, когда мне это нужно.

Я обнял ее за плечи, и мы направились к монастырю, сутулясь под завывающей бурей. Величественное старое здание теперь было пустым, и наши шаги звенели, ударяясь о холодный камень, когда мы поднимались по лестнице. Диор показала мне комнату, где она спала, и, распахнув дверь, мы обнаружили ее одежду, аккуратно сложенную на койке, рядом с которой стояли и ботинки.

– Спасибо Деве-Матери. Я чуть сиськи себе не отморозила в этом дурацком халате. – Диор предостерегающе подняла палец. – И никаких шуточек, что они нужны, чтобы их потерять.

– И слова не сказал. – Я поднял руки в знак капитуляции.

– Продолжай в том же духе.

– Пресвятой Спаситель, пошутил один раз про сиськи, и теперь всю жизнь будешь извиняться.

– Думаю, это послужит уроком для всех нас.

Я усмехнулся, и когда она сорвала с себя окровавленные одежды и бросила на пол, я отвернулся, наблюдая за коридором снаружи. Диор, не теряя времени, натянула подаренные мной толстые брюки, рубашку и жилет, прекрасный сюртук, светлый, с золотыми завитушками, подбитый лисьим мехом. И, откинув волосы с хорошенькой темной родинки на щеке, сделала небольшой пируэт, разведя руки в стороны.

– Так лучше?

Я оглянулся через плечо, скорчив гримасу.

– Сойдет.

– Ублюдок, – усмехнулась она. – Ты и сам-то, знаешь ли, не писаный красавец.

– На самом деле писаный. В Императорской галерее Августина висит мой портрет. Его нарисовал Мулен. – Я почесал подбородок. – Я имею в виду, что, по крайней мере, раньше он висел там. До того как меня отлучили от ордена. Наверное, сейчас его повесили в туалете.

– Самое место для тебя.

– Да пошла ты.

– Какое жгучее остроумие, шевалье.

– Остроумие тратится впустую на безмозглых, мадемуазель. Итак, нам есть где побывать, и ни одно из этих мест точно не здесь. Так что надевай свои сапоги, пока мои не добрались до твоей задницы.

Она усмехнулась, похлопав себя по заду.

– Для пинка тебе придется сначала поймать ее, старичок.

Диор Лашанс была девчонкой, которой пришлось выживать на улицах с одиннадцати лет, и эти годы наделили ее острым как бритва прагматизмом, непристойным остроумием, храбростью, которая посрамила бы большинство известных мне воинов. Поэтому, хотя ее чуть не убил человек, которого она считала другом, я полагал, что какая-нибудь грубая шутка заставит ее прийти в себя. И поначалу она играла в эту игру, выкладываясь на полную. Но когда попыталась завязать шейный платок, я увидел, что пальцы у нее дрожат.

– Да ты замерзла, – солгал я, чтобы пощадить ее чувства, и подошел ближе. – Разреши-ка.

Она подняла подбородок, позволив собрать ткань у ее горла. Завязывая узел, я заметил, что Диор избегает моего взгляда.

– Наверное, мне повезло, что сестра Хлоя оставила мои вещи, да еще и аккуратно разложила, – пробормотала она. – Она едва ли подозревала, что я сюда вернусь.

– Да уж, просто удача. Или дьявол любит своих.

– Рада, что хоть кто-то присматривает за мной. Бог уж точно не будет после всего этого.

– Бог. – Усмехнувшись, я пригладил ее пепельные волосы. – Бог тебе не нужен. У тебя есть я.

Ее глаза наконец встретились с моими, а голос сорвался на едва слышный шепот:

– …Ты это всерьез?

Встретившись взглядом с девушкой, я увидел, как ее боль выплывает на поверхность, твердая и острая, как сталь. Да, такой она и была, Диор Лашанс. Но я понимал, что, несмотря на всю браваду, ей всего лишь шестнадцать. Ее швырнули головой вперед в этот мир, о котором она, возможно, и представления не имела. Все, к кому она хоть немного привязывалась, либо покинули ее, либо их у нее отняли. Ее доверие было нелегко заслужить, но она доверилась Хлое – только для того, чтобы в награду ей приставили нож к горлу… И теперь я видел: предательство ранило ее глубже, чем я предполагал сначала.

– Всерьез, – ответил я, заглядывая ей в глаза. – Клянусь кровью. Не знаю, куда приведет нас этот путь, девочка. Но я пойду по нему вместе с тобой, какая бы судьба нас ни ждала. И если сам Бог решит разлучить нас, если весь Несметный Легион встанет у меня на пути, я все равно найду дорогу назад даже с берегов бездны, чтобы сражаться на твоей стороне. Я не покину тебя, Диор.

Наклонившись, я сжал ее руки настолько крепко, насколько осмелился.

– Я тебя никогда не покину.

Она боролась со слезами еще мгновение, опустив волосы на глаза и натянув на себя бахвальскую броню, которую научилась носить с детства… Семеро Мучеников, она же еще совсем ребенок. И кем, черт возьми, я вообразил ее? Но как бы она ни боролась с собой, печаль вырвалась на свободу, кровь, засохшая коркой на лице, пошла трещинками, а само лицо сморщилось. По щекам потекли слезы, и тогда она опустила голову и зарычала:

– Чертова трусиха…

– Ты ж моя Дева-Матерь! Девочка, трусихой тебя можно назвать с большой натяжкой.

Я неловко потянулся к ней, и, когда моя рука коснулась ее плеча, она громко зарыдала, обхватив меня. Я застыл на мгновение, парализованный, но в конце концов обнял ее покрепче и держал, прижав к себе, пока она плакала. Все ее тело сотрясалось от рыданий, и я качал ее взад-вперед, как качал когда-то собственную дочь – казалось, это было целую жизнь назад. Воспоминание остро кольнуло, как сломанный клинок, и при мысли о семье к горлу подкатил ком.

– Тише, тише, детка, – бормотал я. – Все будет хорошо, обещаю.

Она сильно шмыгнула носом, уткнувшись лицом мне в грудь, как будто хотела заглушить свой вопрос:

– Правильно ли… правильно ли мы поступили, Габи?

– Что ты имеешь в виду?

– Ритуал, – прошипела она. – Мертводень. Мы м-могли бы покончить с этим! Со всем этим!

У меня защемило в груди, и мои кровавые деяния в этом соборе давили тяжелым грузом. Я разрубил своих старых братьев на куски, чтобы спасти Диор, и, хотя мне было не жаль людей, которые собирались убить ребенка, я все же осознавал, что ритуал мог бы действительно сработать. С того момента, как я сделал этот выбор, каждое осиротевшее дитя, каждая убитая мать, каждое мгновение страданий под небом мертводня… Теперь в этом была частица и моей вины.

Моей. Но не ее.

– Теперь послушай меня. – Я отклонился, чтобы взглянуть ей в лицо. – Ты просто заткнула эту бутылку с дерьмом пробкой. Поняла? Выбор был только мой, и если за него придется платить, то неустойку заплачу я. – Я усмехнулся, пытаясь говорить более уверенно, чем я себя чувствовал. – В любом случае все Писания, хранившиеся в этом монастыре, – это по большей части свиная ерунда и собачья чушь. Селин сказала мне, что если я позволю Ордену убить тебя, все будет кончено.

– …Селин?

– Моя младшая сестра. Ты знаешь ее как Лиат.

Заплаканные глаза Диор широко распахнулись.

– Эта кровавая ведьма в маске? Да она пытается вцепиться в меня когтями с тех пор, как мы покинули Гахэх.

– И она же помогла нам сразиться с Дантоном и его выводком. Она не друг Вечного Короля.

– Итак, враг моего врага…

– Обычно просто еще один враг. – Я посмотрел на тусклый свет за окном. – Но она спасла мне жизнь. И помогла спасти твою. Мы должны хотя бы выслушать, что она скажет. Здесь нам оставаться небезопасно, Диор. Ты должна решить, каким путем нам идти дальше.

– Я? – Она моргнула. – Почему я?

– Потому что это твоя жизнь. Твоя судьба. Ты – Святой Грааль Сан-Мишона. Я буду рядом с тобой, всегда и везде. Но твоя дорога… она только твоя и больше ничья. Поэтому выбор за тобой.

Она фыркнула и тяжело сглотнула.

– А что, если я выберу не тот путь?

– Тогда мы заблудимся вместе.

Она посмотрела на меня, и я увидел, как в ее глазах разгорается прежняя искра.

– Перед нами лежит темный путь, – сказал я ей. – И трудно продолжать идти, когда не видишь земли под ногами. Но это и есть мужество. Воля. Желание продолжать идти во тьме. Верить, что она простирается лишь на расстоянии вытянутой руки, а не за миллион миль отсюда. И хотя кто-то может дрогнуть, кто-то может потерпеть неудачу, кто-то может свернуться калачиком, как младенец, вместо того чтобы идти дальше этой одинокой ночью, но ты – не такая.

Я сжал ей руку, заглянул в глаза и повторил:

– Ты не такая.

Она расправила плечи в своем прекрасном сюртуке, стала немного выше ростом, убрала с лица эти светлые локоны. И хотя она была все той же уставшей малышкой и, Боже, такой юной, в ее сияющих глазах я мельком увидел женщину, в которую могла бы вырасти Диор Лашанс.

И на мгновение тьма показалась мне уже не такой мрачной.

– Тогда пошли, – сказала она. – Лучше не заставлять семью ждать.

II. Как и почему

Мы с Диор медленно спускались в лежащую внизу долину, а в моей голове пульсировала только одна мысль. И это было не облегчение, что моя сестра не умерла, и не ужас, что она обратилась в нежить. Никакого беспокойства из-за странных даров, которые она продемонстрировала, или и любопытства, как она провела последние семнадцать лет.

Пока платформа медленно ползла вниз, все мое любопытство, все вопросы, все «как и почему» звучали едва слышным шепотом, заглушенным одним-единственным страхом.

– Селин заставила меня выпить ее кровь.

Диор прервала свое занятие – она старательно грызла ногти – и взглянула на меня, выплюнув за борт отгрызенный кусок.

– Я, конечно, не очень разбираюсь во всем этом, но разве вампиры обычно не делают наоборот?

– Серорук перерезал мне горло. А кровь Селин не дала мне умереть.

– Ну, по-моему, это не так уж плохо звучит, разве нет?

– Это ровно треть пути к гребаной катастрофе.

Диор покачала головой с отсутствующим видом.

– Кровь вампира обладает силой, Диор. Могуществом. Может вылечить даже смертельные раны. Она замедляет старение. Но есть у нее и более темная сторона. Когда ты пьешь их кровь, они получают власть над тобой. И чем больше ты пьешь, тем сильнее эта власть. Поужинаешь кровью одного и того же вампира три ночи подряд и превратишься в покорного раба его воли.

– Вот почему угодники-среброносцы курят, а не глотают кровь, – пробормотала она.

Я кивнул, глядя на замерзшую реку внизу.

– Однажды Серорук рассказал мне одну историю. О вампире по имени Лиам Восс. Он был птенцом Железносердов, родившимся в Мадейсе лет пятьдесят назад. И когда в городе начали пропадать люди, туда отправили угодника-среброносца по имени Марко. Марко был коварным охотником, знал много разных трюков и поступил так, как поступил бы любой хитрый охотник. Он исследовал могилу Лиама, поговорил с его семьей и невестой, симпатичной девушкой по имени Эстель. Марко почти настиг свою добычу, выследив вампира, когда тот напал на уличную девку возле доков. Он отрубил Лиаму руку своим клинком и практически ослепил его серебряной бомбой. Но пиявка прыгнул в залив, уплыв во тьму, куда Марко последовать не мог. Странным было вот что: Лиам почти каждую ночь являл городу новую жертву. Но после того как Марко чуть не уничтожил его, убийства прекратились. Наш добрый брат залег на дно, уверенный, что Лиам снова нанесет удар, но этого не произошло. Больше ни одной жертвы. Марко предположил, что вампир сбежал в более безопасные охотничьи угодья. И только спустя годы он узнал правду.

– И в чем там было дело? – приглушенным голосом спросила Диор.

– Ну, это случилось в те времена, когда солнце еще ярко сияло на небе. И чтобы защитить себя, когда он был беспомощен днем, Лиам поработил свою невесту. Эстель присматривала за ним, пока он спал. Заманивала жертв, чтобы он мог пить кровь. Иногда даже избавлялась от тел. – Я покачал головой с мрачным видом. – Раб готов на все ради своего хозяина, Диор. И на убийство. И на смерть. Он совершит любое злодеяние ради того, с кем связан узами крови. Но Эстель искренне любила Лиама, обратив на него всю страстность и азарт своей смертной жизни, и рабство крови лишь усугубило эти чувства. Мадемуазель так испугалась, когда брат Марко чуть не убил ее любимого Лиама, что придумала, как его защитить на веки вечные. Девять лет прошло, прежде чем правда вышла наружу. Однажды Эстель попала под карету. Лошадь понесла, и девушка погибла, раздавленная копытами. Умирая, она рассказала правду своему священнику, но, заметь, не для того, чтобы исповедаться, – нет, она умоляла его продолжить ее благословенное дело.

Священник препроводил к ней домой ополченцев, они проломили стену в подвале ее дома и там нашли Лиама. Он выглядел как мешок с костями, почти умер от голода, не очнулся, даже когда его вытащили на солнце. Эстель заживо похоронила своего жениха, пока он спал, представляешь? Замуровала его, чтобы никто не мог ему навредить. Она кормила его через трубку, залепив уши воском, чтобы не слышать его приказов освободить его. Больше всего на свете она хотела, чтобы ее любимый хозяин был в безопасности.

Диор вздрогнула и осенила себя колесным знамением.

– На веки вечные.

Жан-Франсуа вдруг усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– Какая дикая чушь, де Леон.

Потягивая вино, Габриэль взглянул на маркиза.

– Как угодно.

– Полагаю, эта небылица должна была напугать бедную девушку?

– В жизни часто случаются странности еще почище, чем небылицы, как ты изволил выразиться, вампир. Но эта история должна была научить Диор, что кровное рабство – дело не пустяковое. А в некоторых людях оно порождает преданность на грани безумия. – Габриэль кивнул в сторону тени под дверью: там неустанно маячила Мелина. – Тебе следует быть осторожней с этим. Хозяин.

Жан-Франсуа поджал рубиновые губы, одарив угодника испепеляющим взглядом.

– Но даже если ты избежишь безумия, – продолжил Габриэль, – после трех капель за три ночи ты все равно станешь рабом. Однажды глотнув крови Селин, я знал, что она будет действовать во мне, смягчая мое сердце. Неважно, в кого она превратилась за те ночи, что мы не виделись, но в юности мы с сестренкой были неразлучны. Ее кровь только усилила эту любовь. А правда заключалась в том, что я не мог доверять ей. Так быстро я мог только сплюнуть кровь, которую она влила мне в горло, а никак не привязаться.

Мы продолжили спуск, цепи скрежетали, когда ветер раскачивал платформу. Долина Мер была укутана в зимние одежды, и замерзшая река сверкала, как темная сталь. На на северо-западе горизонта вырисовывались окутанные бурями пики Годсенда, а на юго-западе – горы Найтстоуна. Землю покрывал толстый слой пепельно-серого снега.

Диор скрутила себе несколько сигарилл из черной трутовой бумаги. Бенедикт, один из старых братьев, работавших в монастырском амбаре, был безнадежным курильщиком, и девушка присвоила его запасы. Она прикурила одну, воспользовавшись украденным огнивом, и изо рта у нее вырвался бледный дым, когда она заговорила:

– Так что с ней случилось?

– С Селин?

– Oui.

Откинув назад свои развевающиеся на ветру волосы, я посмотрел на земли, где мы родились.

– Когда мы были инициатами, мы с Аароном сражались с одной из дочерей Фабьена. Ее звали Лаура. Призрак в Красном. Я поджег ее во время битвы, и она в отместку подожгла деревню, где я родился. Убила всех. Мою мама́. Отчима. Младшую сестренку. Всех. До единого.

– Великий Спаситель. – Диор сжала мне руку. – Мне очень жаль, Габи.

– Селин едва исполнилось пятнадцать, – вздохнул я. – Она умерла из-за меня.

Платформа приземлилась с гулким тяжелым стуком, и я оглядел замерзающую долину, не обнаружив ни признака присутствия сестры. Мы потащились к конюшням, но лошадей там не увидели – вероятно, их забрали Аргайл и остальные. Селин не сочла нужным остановить их, но, возможно, она…

– Хвала Гос-с-споду.

Я развернулся, услышав тихое шипение у себя за спиной и положив руку на эфес Пьющей Пепел. И под мехами я вдруг почувствовал забытое тепло, теперь разгорающееся вновь. Огонь веры возрождался, пробегая по серебряным татуировкам на моем теле, и эгида вспыхнула, что означало: рядом появился вампир. Позади нас стояла фигура, высокая и грациозная, вся в багряном, словно пятно крови на снегу.

Она была такой, какой я ее помнил, но сердце все равно учащенно забилось от этого зрелища.

Ниспадающие до талии локоны цвета полуночи, длинный красный сюртук, шелковая рубашка с вырезом на бледной груди. Она носила ту же маску: белый фарфор с кровавым отпечатком ладони на губах, обведенные красным веки. Радужки бледные, как и кожа, а белки глаз – черные. У нее был взгляд мертвой твари, полностью лишенный света и жизни.

– Ты жив, – прошептала Селин.

Мы стояли на холоде, и между нами висела такая тяжесть и так много слов, что даже воздух стал вязким, и я дышал с трудом. Полжизни прошло с тех пор, как я думал, что мою младшую сестру убили, но, увидев ее снова после стольких лет… я почувствовал, что мне как будто сердце вырвали еще раз. И пусть мне хотелось задать тысячу вопросов, я не знал, что сказать.

– Диор Лашанс, – выдавил я, – раньше это была Селин Кастия.

Диор кивнула.

– Мне казалось, ты предпочитаешь Лиат? – пробурчала она, не вынимая изо рта сигариллы.

– Лиат – это наш титул. Не имя. – Селин опустилась на одно колено, как рыцарь перед королевой. – Но зови нас-с-с как хочешь, дитя. Мы прос-с-сто вне себя от радости, что ты в безопасности.

Диор неуверенно моргнула. Селин говорила все тем же странным шепотом, шепелявым и свистящим – как острие ножа, которым водят по пласту трескающегося льда.

– Ты с-с-спас ее, брат, – просвистела она, поворачиваясь ко мне. – У нас были с-с-сомнения.

Я пристально смотрел, как она поднимается на ноги, и на языке у меня все еще звучали отголоски крови, которой она меня напоила. Даже несколько часов спустя она жгла с такой силой, какую я никогда не чувствовал. Кровь древнего вампира, бурлящая в венах только что оперившегося птенца, девчонки, которая всего-то семнадцать лет в могиле.

– Твой титул, – сказал я. – Что он означает?

– Лиат. Поборник на старотальгостском. Или рыцарь.

– Рыцарь? – усмехнулся я. – Рыцарь чего?

– Веры. Полный веры. Праведник.

– Зачем ты преследовала меня? – требовательно спросила Диор. – Что тебе надо?

– Ты должна пойти с-с-с нами, дитя. Ты в опасности. И с тобой все душ-ш-ши этого мира. Сейчас тебя прес-с-следует Вечный Король, но вскоре и другие Приоры попытаются подчинить тебя своей воле – это лишь вопрос времени. Тебе нельзя попасть к ним в руки.

– Что еще за хреновы Приоры? – рыкнула девушка.

– Самые могущественные представители кланов, их предводители, – ответил я. – Главы четырех великих линий крови.

– Пяти, – сказала Селин, переводя взгляд на меня. – Линий крови пять, Габриэль.

Я уставился на сестру, вспоминая нашу схватку при Сан-Гийоме, битву на реке Мер с Дантоном. И в том и в другом случае она сражалась как демон и была сильнее и быстрее, чем обычный птенец. Но кроме того, она владела клинком, сделанным из собственной крови. Заставляла вскипать кровь других тварей, просто прикасаясь к ним, – я умел точно так же. Я почти ничего не знал о вампире, который был моим отцом, но, как и всем бледнокровкам, мне досталась частица его могущества – скорость, сила и намек на магию крови, называемую сангвимантией. И, казалось, Селин тоже каким-то образом достался этот темный дар.

Сестра вонзила ноготь большого пальца в ладонь, окрасившуюся в темно-красный. Запах обрушился на меня, как кулак, и я почувствовал: мои татуировки на коже разгораются все сильнее. Глаза Диор распахнулись, когда кровь из руки Селин потекла, извиваясь змеей, и превратилась по ее воле в знакомый герб – тот самый, который моя любимая Астрид обнаружила в библиотеке наверху полжизни назад.

Два черепа, обращенные лицами друг к другу на башенном щите.

– Эсани, – прошептал я.

– Это тоже старотальгостский, – сказала Диор. – Отступники. А мою прародительницу, дочь Спасителя и Мишон, звали Эсан. Вера.

– Какого хрена все это значит, Селин? – спросил я. – Ты сказала мне, что тебя убила Призрак в Красном, когда сожгла Лорсон.

– Так и есть. Меня убила моя дорогая мама́ Лаура. – Из-под окровавленной маски моей сестры вырвался глубокий вздох. – А когда ты убил ее, брат, ты лишил меня возможности отомс-с-стить.

– Если тебя сотворила Лаура, ты принадлежишь крови Восс. Тогда почему ты владеешь сангвимантией? Это дар крови Эсани.

– Ты с-с-столького не знаешь. Годы провел в своей маленькой башне, обучаясь убивать фей, холоднокровок и закатных пляс-с-сунов. И ты ничегошеньки не знаешь о том, кто ты есть.

– Так просвети меня, – зло выплюнул я. – Вместо того, чтобы язвить по этому поводу.

Она наклонила голову, пронизывающий ветер развевал ее плащ, словно дым.

– Эсани – это не просто линия крови, брат. Мы – вера. Я обучалас-с-сь у одного из величайших служителей Веры. У древнего по имени Вулфрик. – Красная струйка перед ней задрожала и превратилась в длинное лезвие, с которого капала кровь. – Именно от него исходят наши дары.

– И зачем же этот Вулфрик отправил тебя за мной? – Диор выдохнула дым, не сводя глаз со струящегося меча. – Чего ты хочешь?

– Того же с-с-самого, чего хотели заблудшие братья Габриэля. Кровь Спасителя положит конец мертводню, дитя. Ты вернешь с-с-солнце на небеса. И положишь конец этой империи проклятых.

В воздухе повисла тишина, полная тяжелого предчувствия. Обещающая откровение. Бойня, которую я учинил в том соборе, была моим выбором, и я бы сделал его снова, чтобы спасти жизнь Диор. Но я бы солгал, если бы притворился, что не понимаю, какую цену придется заплатить миру за это. Я помешал Серебряному Ордену покончить с мертводнем и всеми связанными с ним страданиями. Так что теперь мне придется покончить с ним самому.

И мне показалось, что моя сестра может знать, как это сделать.

Я буквально ощутил гнет слова, которое затем произнесла Диор. Казалось, что весь мир замер, даже ветер притих, чтобы услышать ее испуганный шепот:

– Как?

– Мы… – Селин повесила голову. – Я… пока не знаю.

Ветер снова завыл, мир вновь начал вращаться, а тишину нарушил лай – это я так рассмеялся, недоверчиво, душераздирающе.

– Ты ЧТО?

Селин посмотрела на меня и тихо зашипела под маской.

– Ты шутишь? – выплюнул я. – Ты преследуешь наши задницы через всю империю, чуть не убила меня дважды, пытаясь похитить Диор, и даже не знаешь…

– Я сказала, что пока не знаю! – рявкнула Селин, и ее рев эхом разнесся по черному камню. – Мастера Вулфрика убили, прежде чем он успел мне рассказать! Но есть и другие Эсани, Габриэль! С-с-существа, которые ходили по земле, когда эта империя еще никому и не снилась! Величайший воин Праведников пребывает всего в нес-с-скольких неделях пути отсюда! Мы найдем логово мастера Дженоа и в его залах узнаем истину. Узнаем, что должна с-с-сделать Диор, чтобы вернуть солнце!

– В нескольких неделях? Посреди зимосерда? Где же, черт возьми, это место?

– Где-то в горах Найтстоуна. Цитадель, известная как Кэрнхем.

– Где-то? Ты никогда не была там? Ты вообще хоть раз видела этого придурка?

– Это не с-с-столь важно! – отрезала она. – Под твоей нежной опекой Грааль чуть не лишилась жизни, а мир – с-с-спасения! Ты понятия не имеешь, что пос-с-ставлено на карту, Габриэль! У этого дитя есть путь, по которому она должна следовать, и ей необязательно идти по нему вместе с-с-с тобой!

Селин злобно топнула сапогом, и на мгновение мне показалось, что это не пропитанный кровью монстр, а снова моя сестра – ребенок, взбалмошная чертовка с характером, которую я одновременно боялся и обожал. Ее бледные глаза сощурились, и она протянула трясущуюся руку к Диор.

– Теперь ты пойдешь с-с-с нами.

Я взглянул на девушку, стоявшую рядом, а потом снова на существо, которое когда-то было моей родственницей.

– Да ты, гореть тебе в аду, сошла с ума, – сказал я, выхватывая из ножен Пьющую Пепел.

«О-о-о-о, – прошептал клинок. – Красивый плащ, красно-красно-красный снаружи и внутри, красив…»

– Это не игра, брат, – выплюнула Селин. – Ты не с-с-сможешь защитить ее от того, что грядет. Ты не имеешь ни малейшего предс-с-ставления об ответах, которые ей нужны. Дитя идет…

– У дитя есть чертово имя, – отрезала Диор. – И, возможно, нам всем стоит сейчас перевести дух. Я имею в виду тех из нас, кто, по крайней мере, дышит…

– Я предупреждаю тебя, Габриэль, – прошипела Селин, и воздух между нами теперь потрескивал темным потоком. – Жизнь, которой я сейчас живу, – твоя вина. Все, чем я являюсь, все, что я делаю, – из-за тебя. Мы везем Диор к мастеру Дженоа. Не стой у нас на пути.

– Когда дело касается этой девушки, я встану на пути всего мира.

Селин подняла свой кровавый клинок.

Ее голос прорезал холод между нами:

– Тогда мы заставим тебя сдвинуться.

III. Дурная кровь

Селин бросилась на меня – огромной красной кляксой по серому снегу. Я оттолкнул Диор в сторону, прежде чем Селин нанесла удар, и ее меч полоснул меня по горлу. Моя эгида горела, но у меня не было времени обнажить ее – я едва успевал отбиваться с помощью Пью. Сила удара Селин была ужасающей. Я извернулся и пнул ее, когда она снова замахнулась. Силой инерции ее швырнуло в гранитную колонну позади меня, и камень раскололся на части.

– ПРЕКРАТИТЕ! – закричала Диор, когда Селин повернулась и ее меч взмыл в воздух алой лентой.

Клинок столкнулся с клинком – кровь сердец со звездчатой сталью, и мы с сестрой начали свой смертельный танец.

Как я уже говорил, в детстве Селин на всех наводила ужас. Наша дорогая мама́ рвала на себе волосы из-за занятий Селин, неподобающих для леди, и упрекала меня за то, что я их поощряю. Моя безнадежная проказница-сестрица всегда утверждала: у нее нет желания выходить замуж. Она мечтала о жизни, полной приключений, и мы с ней играли в бои на мечах возле кузницы отчима, когда заканчивали работу по дому. Но, как бы странно это ни звучало, мы с Селин никогда не дрались друг с другом. Наоборот – всегда стояли спина к спине, с палками в руках, сражаясь с несметными легионами воображаемых врагов.

Мы говорили: «Всегда в меньшинстве. Никогда не уступая. Всегда – Львы».

И там, в тени Сан-Мишона, мне поначалу показалось, что мы снова стали детьми – что в любой момент может крикнуть мама́, призывая нас бросить палки и идти ужинать. Но когда я в очередной раз отразил ее атаку, клинок к клинку, я понял, что детские забавы закончились, что Селин больше не играет со мной и что мои теплые воспоминания были всего лишь отголосками ее крови в моих венах.

«Это не твоя с-с-сестра, Габриэль», – прошептала Пью.

Когда наши мечи целовались, в разные стороны разлетались красные брызги.

Меня обожгла боль, когда ее лезвие порезало мне щеку.

– ГАБИ! – крикнула Диор.

«БЕЙСЯ, ЧТОБ ТЕБЯ!»

Диор бросилась по снегу к нам с Селин, крича: «ДЕРЖИСЬ!», а я вопил, заклиная ее не приближаться, но у этой девчонки яйца, клянусь, были больше гребаных мозгов. И, когда я отвел взгляд от Селин, та ударила меня ногой, чуть не сломав ребра и отбросив назад, как ядро из пушки. И я врезался лбом прямо в лицо Диор.

Столкнувшись, мы выругались. Диор резко выдохнула, и вместе с воздухом у нее изо рта вылетела сигарилла. Рухнув в снег, мы полетели кувырком, видимо для того, чтобы перевести дух. Остановившись, я присел на корточки, крепко сжимая клинок, и посмотрел на девушку, которую ударил. К моему облегчению, ее только немного оглушило, и она запыхалась. Но пульс забился быстрее, и во рту пересохло, когда я увидел, как у нее из носа хлынула ярко-красная блестящая струя.

Кровь.

Габриэль глубоко вздохнул и провел большим пальцем по каплевидным шрамам на щеке.

– Надо сказать, холоднокровка, что меня многие считали величайшим фехтовальщиком из когда-либо живших. В песнях, которые обо мне слагали, говорилось, что я даже ночь могу разрубить надвое. И хотя пьяная болтовня в сортирах Августина и Бофора не является мерилом мужественности, меня и правда нельзя было назвать неумелым – с клинком я обращался достойно. Я учился у мастеров с самого детства. В моих венах текла нордлундская кровь и кровь львов. И, глядя на девушку, которая лежала рядом на снегу, истекая кровью, я почувствовал, как во мне пробуждается лев.

– Да ты, сука, ранила ее, – выплюнул я.

Я прыгнул на Селин, обрушился на нее лавиной, под кожей у меня горела эгида. Теперь стало окончательно ясно: сестра хотела убить меня и захватить Диор в свои холодные объятия. И, взглянув на запыхавшуюся девушку, которая, переворачиваясь в снегу, размазывала по лицу кровь костяшками пальцев, я вспомнил, что обещал и чем уже пожертвовал, чтобы спасти ее.

Судьбой целого мира.

«БЕЙСЯ!»

Селин сделала выпад, нацелив острие клинка мне в грудь. Отскочив назад, хрустя ботинками по снегу, я увел ее в сторону. Пританцовывая, я напросился на еще один удар, и она подчинилась, пошатываясь и теряя равновесие, шипя от ярости. Но я направил клинок вниз, вогнав острие ее меча в снег. И, скользнув ей за спину со всей грацией, о которой пели менестрели в забегаловках, обрушил на нее Пьющую Пепел.

Плащ Селин порвался, на снег упал сгусток крови, когда Пьющая Пепел со свистом пронзила ей кожу и кости. Сестра задрожала на воющем ветру. И на моих изумленных глазах все ее тело превратилось в лужу запекшейся крови у моих ног.

Я услышал тихий звук – хруст снега за спиной, повернулся, и красное лезвие тут же пронзило мне грудь. Удар пришелся прямо в сердце, изо рта хлынула кровь, и Пью выпала из руки. Теперь Селин стояла позади, прищурив мертвые глаза, а фигура, которую я ударил, превратилась в замерзшую лужу – какой-то обман зрения, насколько я понял, какое-то заклятие.

– Сука…

Диор закричала, Селин развернулась и рассекла мне ребра, вытащив свой клинок. Я упал, кашляя кровью, и перекатился на спину, когда существо, которое когда-то было моей сестрой, высоко подняло свой меч. Я был в шаге от смерти и понимал это. Но в отчаянии, задыхаясь, я чувствовал, как у меня под кожей все еще горит огонь. Стянув левую перчатку, я поднял руку.

У меня на ладони вспыхнула семиконечная звезда, и Селин зашипела, поднеся руку к глазам. Во время войн моей юности это тату горело серебристо-синим огнем моей веры, освещая поле битвы. Но теперь оно пылало красным, как охваченное ненавистью сердце ада. А у меня в сердце не осталось ни капли любви к Вседержителю после случившегося со мной и с моей семьей. Но, как сказал мне старый друг Аарон, не имеет значения, во что ты веришь, надо просто верить.

И я верил в Диор.

Селин отшатнулась, наполовину ослепнув. Хрипя, я разорвал на себе плащ и тунику, обнажив горящего льва на торсе. На губах у меня выступила розовая пена, и, сплевывая кровь, я схватил Пью и поднялся из исходящего паром снега.

– Н-не сегодня, сестрица.

Но Селин только подняла руку.

Я чувствовал ее прикосновение, словно в грудь мне впечатался кулак, а все тело сжали железные оковы. Ртом я хватал воздух и был не в силах не то что пошевелиться, но даже дышать. Прищурив глаза, моя сестрица, пользуясь каким-то нечестивым заклятием своего темного искусства, захватила саму кровь в моих венах.

Ее кровь.

Селин сжала пальцы, превратившиеся в когти, и я задохнулся в агонии, когда кровь, которую она мне подарила, начала кипеть. Рука Селин задрожала, над кожей у меня заклубился красный пар, а из горла вырвался крик.

– Не сегодня, братец… – прошипела она под маской.

И в этот момент ее схватили за волосы бледные пальцы, отдернув голову назад и прижав к горлу кинжал из сребростали.

– Никогда, вампирша, – выплюнула Диор.

Сестра замерла, все равно удерживая меня мертвой хваткой.

– Дитя…

– Перестань так меня называть. Отпусти его.

Селин взглянула на меня, но в венах я все еще чувствовал ее силу. На мгновение я задался вопросом, почему она так напугана – в конце концов, она родилась от одного из старших Железносердов. Но, присмотревшись, я увидел, что кинжал Диор светился не только серебряным, но и красным: ее кровь стекала не только по носу и губам – теперь она была и на клинке. Мы с Селин видели, как именно эта кровь дотла сожгла Принца Вечности. Мы знали, что и с ней она может сделать то же самое.

– Мы не хотим причинить тебе вред. Ты долж-ж-жна…

– Я ничего не должна, chérie. Отпусти. Его. Немедленно.

Мертвый взгляд Селин упал на меня, и ярость перетекала в страх.

– …Он убьет нас-с-с.

– Может быть. Но я так не думаю. – Диор встретилась со мной взглядом, обращаясь одновременно к моей сестре и ко мне. – Он слишком умен для этого. Если я – ключ к тому, чтобы положить этому конец, и ты знаешь, где находится замо́к, возможно, мы все нужны друг другу. Ты меня никуда не забираешь. Но… – она громко шмыгнула носом и глубоко вздохнула, – мы можем пойти с тобой. Вместе разыщем этого мастера Дженоа.

Девушка сплюнула на снег красным и вопросительно подняла бровь.

– Если только ни у кого нет предложений получше?

Ее взгляд был устремлен на меня, и в бледно-голубых глазах светился вопрос. Я видел в нем недоверие. Трепет. Злость, что Селин меня ранила. Но все же было и любопытство. Ей хотелось больше узнать об Эсани. О том, кто она на самом деле. О том, как она могла бы исправить этот ужасный, разрушенный мир. Хотя я тоже не особо доверял сестре, но она, похоже, кое-что знала о том, что должна сделать Диор, если желает покончить со всем этим. И это кое-что было больше, чем знал я.

Поэтому, вырываясь из хватки Селин и руководствуясь здравым смыслом, я слегка кивнул.

– Но если ты не отпустишь его прямо сейчас, – прошептала Диор, крепче вцепляясь в волосы моей сестры, – твоему брату не придется тебя убивать, Селин, клянусь долбаным Богом.

Как я уже говорил, Диор выросла в сточных канавах Лашаама. Только Всевышний знал, что она делала чтобы выжить. Тяжелые времена и испытания рождают жестоких людей, и наиболее жестокими бывают дети. Эта девица убила инквизиторов. Солдат. Благая Дева-Матерь, она убила самого Велленского Зверя. Когда она поклялась Богом, я в это поверил. И Селин тоже.

Хватка в моих венах ослабла, и я рухнул в снег. Кожа исходила красным паром, и я прижал одну руку к проколотой груди. Рана хлюпала и пузырилась при каждом вздохе, а на языке ощущался привкус соли и меди.

– Габи!

Селин поправила свой шелковый шарф, когда Диор опустилась рядом со мной, глядя на кровь, толчками вытекающую у меня между пальцев. Девушка стянула перчатку, поднесла кинжал к покрытой шрамами ладони, готовая нанести удар. Кровь Спасителя творила чудеса: я видел, как она исцеляла раны, от которых любой обычный человек мог бы оказаться в могиле. Но я не был обычным человеком.

– Не поранься, – прошептал я, все еще сердито глядя на сестру.

– Но ты истекаешь кровью!

– Это ненадолго. Бледнокровки так легко не умирают.

Опустив взгляд на рану, я увидел, что она уже начала затягиваться – отрезвляющее свидетельство силы крови, которой меня напоила Селин. Я и сам мог заставить кипеть чужую кровь, касаясь тел, но она делала это одним жестом – казалось, каждая капля моей крови принадлежала ей. Сила ее сангвимантии внушала трепет и ужас – если бы не Диор, сестра вполне могла бы разделаться со мной, и я задавался вопросом, на что еще она способна. Ведь тем утром, стоя на коленях в холодной тени Сан-Мишона, глядя на свою сестру-нежить и на черную дорогу, по которой нам теперь, очевидно, придется идти всем вместе, я осознал: у меня осталась только одна реальность, несомненная и истинная.

– Ты уверен, что в порядке? – спросила Диор. – Что тебе не нужна моя…

– Побереги свою кровь, chérie, – вздохнул я.

– Там, куда мы направляемс-с-ся, она тебе пригодится.

IV. Заблудимся вместе

– Ах ты, крысячий… свинорылый сын шлюхи-козлососки! – крик Диор эхом разносился по льду, а рот был оскален в разочарованном рыке.

– Да ты пойми, что, обзываясь так, ты оскорбляешь только мою мама́, – сказал я. – А для меня это на самом деле никакое не оскорбление.

– Жри дерьмо, ты, придурок рукожопый, да смотри не подавись.

– Во-о-от, вижу в тебе силу духа, – улыбнулся я. – А теперь подними его.

Диор сплюнула в снег.

– Ну не получается у меня, Габриэль!

– Так это ты у нас рукожопая. А как еще, по-твоему, можно добиться успеха?

Мы стояли на замерзшей поверхности реки Мер, вокруг в утреннем мраке висел густой туман. Диор снова выругалась, убирая с глаз влажные волосы, с ее губ слетел иней. Упрямая, как упряжка пьяных мулов, она вздохнула, наклонилась ко льду и подняла тренировочный меч.

– Ты тоже был таким неумехой, когда начинал?

– Это неважно. – Я глотнул водки и засунул фляжку за пазуху. – Нет смысла сравнивать себя с другими. Лучше сравнивай себя с собой – с той, какой ты была раньше.

Я поднял меч, глядя на нее.

– Давай еще раз, с чувством.

Мы шли вниз по реке уже девять дней, и Сан-Мишон затерялся в глубоких снегах у нас за спиной. Мы отправились в путь в то самое утро, после схватки с Селин, в сопровождении трех тундровых пони, позаимствованных из монастырских конюшен. Это была крепкая троица выносливой тальгостской породы сосья, приученных не бояться нежити – хорошая новость, учитывая нашу новую странную компанию. Но сейчас моя сестра отправилась на разведку, и животные спокойно стояли, прикрытые искривленными деревьями на берегу реки, наблюдая, как мы с Диор снова пытаемся вышибить друг другу мозги.

Мы использовали деревянные мечи, украденные из оружейной вместе с запасом серебряной дроби, химикатов, санктуса и щедрым количеством монастырской водки. Мне не удалось найти саблю, которую Диор забрала у Дантона, поэтому я вооружил ее своим старым кинжалом из сребростали и новым длинным клинком из арсенала Аргайла. Пока что она не могла даже как следует взмахнуть мечом, чтобы спасти свою жизнь, но я помнил вид Велленского Зверя, когда тот вспыхнул от простого прикосновения ее крови. И я знал, что эта девушка – оружие, которого пиявки научатся бояться.

– Позиция северного ветра, – скомандовал я.

Диор подняла тренировочный клинок и встала в атакующую стойку, которую я ей продемонстрировал раньше. Дыхание у нее участилось, щеки покраснели от напряжения.

– Кровь Восс, – требовательно вопросил я. – Кто они такие?

– Железносерды. Выводок Фабьена.

– Их кредо?

– Все падут на колени.

Она набросилась на меня быстро, как летящая серебряная дробь, следуя схеме, которую я ей показал: живот, грудь, горло, повтор. Я парировал каждый удар, наши мечи глухо стучали, ударяясь друг о друга, пока мы танцевали.

– Очень хорошо, – сказал я, пятясь по льду. – Каким даром они обладают?

– Им не страшны раны, которые убивают других холоднокровок. Серебро. Огонь. А те, кто постарше, умеют читать мысли лю…

Я увернулся от неуклюжего толчка и ткнул ее в ребра, когда она, спотыкаясь, пролетела мимо.

– Ты выдаешь свою игру глазами. Не смотри туда, куда собираешься нанести удар. Просто чувствуй свой путь. А как правильно называть старых вампиров?

Она повернулась ко мне, со свистом выдыхая.

– Старожилы или древние.

– Молодец. Позиция южного ветра.

По команде Диор перешла в оборону, отразив удар, который я нанес ей в лицо.

– Далее у нас кровь Илон. Имя и кредо.

– Шептуны, – ответила Диор, отступая. – Острее клинков.

– Их дары?

Диор вздрогнула, когда я нанес удар, с трудом отбившись от атаки и задыхаясь.

– Они играют с чувствами. Могут сделать тебя безумнее или счастливее, вывернуть твои страсти наизнанку. Заставить действовать так, как ты бы никогда не стал, говорить то, чего не следует, чувствовать то, что нереально.

– Внушение. – Я кивнул. – Не так эффектно, как мечи, ломающиеся о кожу, или умение пробивать стены. Но когда ты не можешь доверять своему сердцу, ты не можешь доверять ничему.

Мы устроили новый шквал атак, Диор хватала ртом воздух, парируя следующие несколько ударов. Волосы у нее были влажными от пота, дыхание стало тяжелым и холодным.

– Отлично. – Я кивнул. – Далее – кровь Дивок. Назови их кредо.

– Дела, а не слова.

– Кто они? И что умеют?

– Неистовые. Их древние и старожилы настолько сильны, что могут сокрушить сталь кулаками и разрушить стены замка голыми руками. Даже молодые…

Я сделал низкий ложный выпад, а затем постучал по ее плечу.

– Как мы называем новоиспеченных вампиров?

– Птенцы, – прохрипела она.

Я нанес ей удар в грудь и голову.

– А каковы дары древних Дивоков?

– Они умеют повелевать людьми. Ломают волю человека силой голоса.

– Как Илоны?

– Нет. – Она покачала головой, грудь у нее теперь высоко вздымалась, как мехи. – Нежить Илон хитрее. Они шепчут людям в ухо, и те соглашаются. А Дивоки ревут, и люди повинуются.

– Они называют это Хлыст. Способность с изяществом кувалды. Но столь же эффективная.

Я снова атаковал, двигаясь быстрее, чем раньше: грудь, живот, горло, живот. Диор отбила все удары, и я поймал себя на улыбке, когда понял, что она разгадала мой ложный выпад. Но, отступая, она поскользнулась на коварном участке льда, и я ударил ее по запястью так сильно, что остался синяк. Выронив меч, она согнулась пополам и завертелась на месте.

– Проклятье!

– Бой – это танец. Всегда смотри под ноги, Лашанс.

– Это чертовски больно, Габриэль!

– Если бы этот клинок был стальным, у тебя бы уже не было гребаной руки. Думаешь, было бы щекотно?

– Я пыталась двигаться!

– Пытаться не значит делать.

– Верно, но не надо мудачить по этому поводу!

– Ты же сама просила научить тебя, – рыкнул я. – Клинок и полподсказки в два раза опаснее, чем сражаться без клинка и подсказки вообще. Так что, если ты собираешься размахивать клинком, у меня есть все основания мудачить, чтобы ты все делала правильно. Этот мир не даст тебе того, что ты хочешь, деточка, только потому, что ты вежливо попросила. Ни уважения. Ни любви. Ни покоя. Ты получаешь то, что зарабатываешь. А ешь то, что убиваешь. – Я сделал еще один обжигающий глоток водки и указал на ее упавший клинок. – Так убивай, черт бы тебя побрал.

Она нахмурилась. Она выругалась. Она выплюнула еще несколько красочных оскорблений в адрес моей мама́, и я их все простил. Этот факт должен дать тебе некоторое представление о том, насколько я увлекся этой девушкой. Потому что, несмотря на все свое ворчание и недовольство, Диор никогда не сдавалась. Она заработала еще несколько синяков, и я гонял ее до тех пор, пока с нее пот не полил градом. Но она продолжала работать, пока я не говорил, что на сегодня хватит. И увидев сталь в ее глазах, я понял почему.

Все члены ордена Грааля отдали свои жизни, чтобы защитить ее: старый отец Рафа, Беллами Бушетт, Сирша Дуннсар и ее львица Феба. Аарон де Косте и Батист Са-Исмаэль были готовы рискнуть целым городом Авелин, чтобы защитить ее. И я залил собор Сан-Мишон кровью, чтобы защитить ее.

«Она хочет научиться защищать себя».

– Хорошо, – хмыкнул я. – Можно завтракать.

Диор опустила клинок, хрипя. Слишком уставшая, чтобы даже просто ответить мне, она, пошатываясь, направилась к нашему костру, горевшему на берегу, и рухнула лицом на свои меха. Я последовал за ней, приторочив клинки к седлу нашего запасного пони, серебристо-чалого, по имени Самородок. Мой пони, большой и бурый, которого я назвал Медведем, стоял рядом и сопел, похрупывая кормом из сумки.

– Уже придумала, как ее назвать? – спросил я, помешивая варево в кастрюле.

– Хмфф? – раздался голос Диор, приглушенный мехами.

Я кивнул на лохматую каштановую кобылку, приютившуюся в тени покрытого грибком дуба.

– Ей нужно дать имя получше, чем просто Пони.

– Габриэль, последняя лошадь, которой я дала имя, бросилась со скалы несколько дней спустя.

– И ты считаешь, что она так поступила, потому что ты дала ей имя?

– Я просто говорю, что в итоге мне пришлось спать внутри нее, – сказала Диор и скривилась, вспомнив подробности ночевки в чреве Шлюхи-Фортуны. – Так что прости, если я не спешу дать имя еще одной.

Я взглянул на животное Диор, поджав губы.

– Может, Попонка?

– О, Боже, ПРЕКРАТИ! – завопила она, закрыв лицо и застучав ногами по снегу.

Я усмехнулся и налил нам полные миски супа из крольчатины и грибов. Поваром я, конечно, был никаким, но такая горячая и сытная еда уж точно лучше всего, что мы испробовали на этой дороге. Устроившись под замерзшим вязом с дымящейся миской на коленях, я ел и листал один из томов, которые «одолжил» в библиотеке Сан-Мишона.

– А зачем ты читаешь?

Я моргнул, отрывая взгляд от освещенных страниц. Диор сидела, скрестив ноги, прихлебывая суп и наблюдая за мной сквозь пламя костра.

– Кажется, мне никогда не задавали такой вопрос, – вдруг осознал я. – Спрашивали, конечно, что я читаю. Но никогда – зачем я читаю. Ты не любишь книги?

Она пожала плечами, сделав еще один глоток.

– Никогда не видела в них особой пользы.

– Особой… – пробормотал я, возмутившись от имени каждого писца, библиотекаря и владельца книжного магазина в империи. – Да в них целая кладезь чертовой пользы, деточка!

– Назови хотя бы один пример. Помимо чтения, – добавила она, когда я открыл рот, чтобы пошутить.

– Хорошо, – ответил я и начал считать на пальцах. – Их можно… жечь. Кидать в людей. Например, можно сначала поджечь их, а затем швырнуть в людей, особенно если эти люди – те самые тупые идиоты, которые не любят книги.

Диор закатила глаза.

– Они могут служить блестящей маскировкой, – продолжил я и поднес том к своему лицу. – Модным головным убором. – Я положил книгу на голову. – Портативной мебелью. – И я сунул том себе под зад. – А еще неплохим источником грубого корма. – И оторвав угол страницы, я сунул ее в рот и начал громко чавкать.

– Ладно, ладно, – вздохнула она. – Им можно найти применение.

– Чертовски верно. Правильная книга стоит сотни клинков.

– Все, что я хотела сказать, что книга не срежет для тебя еще один кошелек и не принесет ужин, который она у кого-то стянула.

– Но она может научить тебя, как сделать и то, и другое лучше, – произнес я серьезным тоном, да и шутить мне уже расхотелось. – Жизнь без книг – это непрожитая жизнь, Диор. В них можно найти магию, уникальную в своем роде. Открыть книгу – значит открыть дверь. В другое место, в другое время, в другой разум. И обычно, мадемуазель, этот разум гораздо острее твоего.

Диор сделала еще один впечатляющий глоток, постукивая ложкой по виску.

– Я остра, как три меча.

– Возможно, деревянных.

Она усмехнулась и пнула кусок снега в мою сторону, когда я вернулся к чтению. Все еще улыбаясь, мы закончили завтрак в дружеской тишине. Диор чистила снаряжение и упаковывала его в седельные сумки, пока я готовил лошадей.

– Намажься мертводухом, – напомнил я ей. – А то с тебя весь запах по́том смыло после занятий.

– А надо? Он отвратительно воняет.

– Как и трупы. Именно им ты и станешь, если не намажешься.

Диор застонала, но потянулась за небольшим пузырьком с приготовленной мной химической смесью. Снаружи был нарисован воющий дух, а внутри плескалась бледная жидкость. Жидкость и правда не благоухала цветами, но охотники Сан-Мишона использовали ее, чтобы скрыть свой запах от нежити. А пока я путешествовал с Диор, нежить, казалось, тянулась к ней, как мухи к меду.

– Это не с-с-сработает, – раздался шепот.

Диор вздрогнула, но я удержался, приподняв бровь и оглянувшись. Моя сестра, похоже, вернулась с разведки и теперь наблюдала за нами из рощи мертвых деревьев. Длинные темные волосы обрамляли фарфоровую маску и кровавый отпечаток руки на губах.

– Мы можем учуять ее запах за многие мили, если ветер попутный, – сказала Селин.

– Ты – высококровка, – ответил я. – И сангвимантер. Кто знает, смогут ли простые порченые учуять ее так же хорошо, как и ты.

– Смогут. Уже чуят.

– Посмотрим.

Селин покачала головой, Диор молча наблюдала за ней сквозь падающий снег.

– И чем я пахну? – наконец спросила девушка.

Моя сестра пристально уставилась на Диор, пока холодный ветер что-то шептал между ними.

– Небесами, – ответила она.

Диор опустила глаза, бросив на меня нервный взгляд. Это же была ее идея пройти вместе этот путь, и она сказала правду. У нас действительно не было других вариантов, кроме как найти таинственного мастера Дженоа. Но, похоже, никого такая договоренность не устраивала.

Моя сестра шла с нами девять дней, хотя на самом деле она составляла нам компанию только половину этого времени. В остальные моменты она выискивала безымянную опасность, которая неотвратимо приближалась, – так она нас уверяла. Селин двигалась как нож, быстрая, холодная, но сохраняла дистанцию, даже когда держалась рядом. Нам она сказала, что не хочет пугать лошадей, но, честно говоря, я думаю, ей было так же неуютно в моей компании, как и мне в ее. Моя сестра была вампиром. А я был человеком, который всю свою жизнь убивал вампиров. И мы по-прежнему пытались осознать эти истины.

Но помимо странности ее присутствия и необъяснимой силы, которой она обладала, несмотря на свой возраст, меня уже несколько дней грызло другое беспокойство.

Я ни разу не видел, чтобы она чем-то питалась.

В зависимости от возраста вампир может обходиться без крови несколько дней, возможно, неделю, прежде чем жажда станет невыносимой. Но я ни разу не видел, чтобы Селин выпила хоть каплю – ни разу за все время, что мы путешествовали вместе. И хотя я предполагал, что моя младшая сестрица могла охотиться во время длительных отлучек, я остро понимал, как мало я на самом деле о ней знаю.

– Сколько нам еще идти? – спросила Диор.

Селин взглянула на изгиб Мер: серый лед, черные деревья, покрытые замерзшими цветками тенеспина и пучепуза. На юго-западе над мертвым лесом виднелась тень мрачных и замерзших вершин Найтстоуна.

– Может, пару недель быс-с-стрым ходом.

– Здесь становится чертовски холодно, – сказала Диор, дыша на руки.

– В горах будет еще хуже, – предупредил я. – Там такие ветры, что кровь в жилах стынет. Может, нам лучше ненадолго укрыться где-нибудь в теплом местечке? Авелин отсюда недалеко.

– Нет, – отрезала сестра. – Авелин не по пути. С каждым днем, пока не светит с-с-солнце, мир теряет все больше жизней. И еще больше душ. Мы направляемся к Найтс-с-стоуну.

Я нахмурился.

– Мы в долгу перед Аароном де Косте и Батистом Са-Исмаэлем, Селин. Без их помощи Диор прямо сейчас уже была бы в лапах Дантона.

– Тем больше причин не наводить тьму на их дом, – ответила Селин. – Велленский Зверь мертв, но Дантон был не единственным ребенком Фабьена. Если Вечный Король еще не отправил по следу Диор новых псов, он спустит их с цепи прямо сейчас. Ты не сможешь защитить ее от ее судьбы, Габриэль. Она должна быть готова. Она должна столкнуться с тем, что…

– Как вы оба меня запарили, – вздохнула Диор. – Почему вы все время говорите обо мне так, будто меня здесь нет?

– Ты должна принять с-с-себя такой, какая ты есть, – сказала Селин, не сбиваясь с ритма. – Принять то, что ты должна сделать, чтобы положить конец мертводню. А эти с-с-секреты с-с-сокрыты в логове мастера Дженоа, а не в какой-нибудь лачуге у реки. Верь в с-с-себя, chérie. И в путь, который ты выбрала. Авелин – глупая затея.

– А навестить кого-то, кто называет свой дом логовом, звучит чертовски разумно, – усмехнулся я.

– Этот путь тоже полон опасностей. – Селин кивнула, все еще наблюдая за Диор. – Мы этого не отрицаем. Есть и другие с-с-старейшины Веры, которых мы могли бы поискать. Но они или слишком далеко, или глубоко на территории наших врагов. Мы не можем обещать, что путешествие к мастеру Дженоа пройдет без опасностей, Диор. Но мы можем обещать, что в конце пути он покажет тебе истину.

Диор переводила взгляд с меня на Селин, явно разрываясь между нами. Мы шли на ужасный риск, доверившись Селин, а теплый очаг и горячая еда в Авелине представляли собой заманчивую перспективу. Но сейчас Диор несла на своих плечах судьбу мира, и, несмотря на мои заверения, я знал, что какая-то ее часть все еще ощущала тяжесть того красного рассвета в Сан-Мишоне. Сомневалась, был ли я прав, спасая ее. Чувствовала вину, что она жила, в то время как многие другие страдали под нашим почерневшим солнцем.

– Селин права, Габи, – наконец вздохнула она. – Мне просто необходимо узнать, как покончить со всем этим.

Я поджал губы и медленно кивнул.

– Значит, заблудимся вместе.

Наше странное трио снова отправилось в путь: мы с Диор тащились верхом, а Селин таилась в отдалении. Покинув реку, мы углубились в длинную полосу сухостоя, покрытую блестящими грибковыми наростами. Поскольку нам предстояло встретиться лицом к лицу с опасностью, я решил сделать все, что в моих силах, чтобы подготовить Диор, и пока мы путешествовали, я делился с ней мудростью, накопленной за всю мою жизнь борьбы с тьмой, – в основном рассказывал о холоднокровках, хотя иногда и развеивал некоторые заблуждения о феях и закатных плясунах, просто чтобы нарушить монотонность. Мы ехали верхом, сутулясь, пытаясь закрыться от ветра, который завывал в кронах деревьев, и наши треуголки медленно заметало снегом. Диор затягивалась сигариллками так, словно ей платили за эту привилегию, а я без конца прикладывался к бутылке, постоянно хмуря брови. Я понимал, что Селин права: несмотря на все мои страхи, я не мог вечно оберегать эту девушку. Да и надеяться на то, что, возможно, есть еще один способ покончить с мертводнем, было большим облегчением.

Но какую цену я на самом деле готов заплатить за это?

Я огляделся в поисках сестрицы, но она снова исчезла среди снегов. Сделав еще один глоток, я задумался, где она была все эти годы. Меня терзало любопытство, что это за мастер Дженоа, к которому мы направлялись, каким образом Селин связалась с Отступниками после своей смерти. А в самые спокойные моменты я думал, знала ли она что-нибудь о моем отце – о вампире, который посеял семя в чрево нашей матери и этой дорогой отправил нашу семью в ад.

– Габи.

Голос Диор вырвал меня из размышлений. Она сидела верхом на Пони, но теперь в напряжении выпрямилась, с губ свисала сигарилла, пока она указывала на юг.

– Габи, смотри!

Вглядываясь в густой лес, я заметил вдалеке темную фигуру, которая, спотыкаясь, двигалась в нашем направлении. Это был высокий оссиец с призрачно-бледной кожей, квадратной челюстью, покрытой кровью и щетиной. Светлые волосы были зачесаны назад, собраны в пучок из коротких прядей и сбриты у висков. Оссиец носил темный плащ, подол которого развевался у него за спиной, пока он ковылял вперед. Он явно был ранен: правая рука висела безжизненной плетью, а по снегу за ним тянулся алый след. Остановившись, чтобы вытащить здоровой рукой один из пяти колесцовых пистолетов, закрепленных в ременной перевязи у него на груди, он выстрелил себе за спину. И, прищурившись, я сквозь падающий снег разглядел, в кого он целился.

Сквозь обледеневшие кусты на четвереньках скакала целая стая, стремительно проносясь между деревьями.

С мертвыми глазами, полусгнившие, голоднющие.

– Вампиры, – прошептала Диор.

V. Старые времена

Все они были в одежде, в которой их убили.

Крестьянские зипуны и дворянские плащи. Солдатская экипировка и просто грязные тряпки. Отвратное стадо – все порченые, не менее двух дюжин, и битва на открытой местности обещала быть непростой даже для…

– Угодник-среброносец, – прошептала Диор, наконец заметив семиконечную звезду на груди оссийца.

– Вот дерьмо, – выдохнул я.

– Ты его знаешь?

Я ничего не ответил, наблюдая, как мужчина хромает через лес.

– Габи, мы должны ему помочь, – заявила Диор, сжимая рукоять клинка.

Я был поражен этими словами и взглянул на девушку. Члены Серебряного Ордена пытались убить этого ребенка менее двух недель назад, и все же она стояла здесь, готовая защитить одного из них мечом, которым едва умела владеть. Несмотря на многочисленные раны, полученные за короткую жизнь, под шрамами у нее все еще крылась золотая душа. Вот такой была Диор Лашанс. Глаза, видевшие страдания мира, и сердце, желавшее все исправить.

Она так напоминала мою дочь, что у меня закололо в груди.

– Мы ничего не должны, – заметил я. – Я – помогаю. Ты – громко хлопаешь в ладоши.

– Габи…

Я сполз с Медведя и огляделся в поисках Селин, но не обнаружил ни единого признака ее присутствия среди замерзших деревьев. Всыпав в трубку дозу санктуса и утрамбовав липкий порошок, я поджег его огнивом. Красный дым вскипел и заполнил мои легкие, знакомое блаженство кровавого гимна достигло кончиков пальцев, и в деснах зашевелились клыки.

– Жди здесь, – сказал я, взглянув на Диор.

– Габи, да там только порченые.

– Вот только не надо про только, – предупредил я. – Они в любом случае вампиры и все равно выпотрошат тебя, как ягненка на балу у мясника. А ты пока не готова, Диор. Жди здесь.

Девушка что-то пробурчала себе под нос, а я пошел прочь, крича, чтобы привлечь внимание убегающего угодника-среброносца. Он прищурился, вглядываясь сквозь мертвые деревья и падающий снег, затем поднял руку и проревел ответ. Я вытащил из бандольера стеклянный фиал и швырнул в стаю порченых, пытающихся окружить его. Бомба взорвалась, и оглушительная вспышка огня и серебряный щелок рассеяли толпу и подожгли несколько нижних ветвей. Впрочем, ни один из монстров не упал, но взрыв дал угоднику передышку, в которой он нуждался.

Я изучал его, пока он ковылял ко мне, по сломанной руке стекала кровь, забрызгивая сапоги. Он сильно изменился за годы, прошедшие с тех пор, когда я видел его в последний раз. Теперь ему уже под тридцать, и он стал более мускулистым, хотя двигался как всегда быстро. Он также добавил татуировок на свою эгиду: на скулах и выбритых висках теперь вились пылающие серебром побеги роз, а по щекам скатывались пламенеющие шипы и соцветья. На раненой руке перчатки не было, и на костяшках пальцев виднелось слово «В О Л Я», выгравированное серебром. Изумрудные глаза он обвел черным, но в белках я не заметил и следа красного. Он выглядел так, будто его настигли в чистом поле, без санктуса в венах. А взглянув на его пояс, я не увидел ни ножен, ни меча.

Он был безоружен. В прямом и переносном смысле.

– Хреновая работа, младокровка, – прошептал я. – Тебя же хорошо учили.

Порченые бросились в погоню, смертельно молчаливые и убийственно быстрые.

Подойдя ближе, хромающий угодник наконец узнал меня, и его глаза распахнулись в изумлении. За спиной раздался крик, и, оглянувшись через плечо, я увидел, как Диор вытаскивает из-за пояса длинный клинок. Быстро и уверенно она метнула меч вверх, и он полетел над снежным полем, сверкая сребросталью.

– Ловите, месье!

Здоровой рукой угодник поймал меч прямо в воздухе и развернулся на пятках, чтобы встретить врагов лицом к лицу. Порченые быстро приближались, вонзая в мерзлую землю когти. Отбросив с глаз волосы песочного цвета, мой новый товарищ разорвал на себе тунику, обнажив рычащего медведя Дивока, вытатуированного на груди пылающим серебром. И спина к спине, с поднятыми мечами, мы отстаивали свои позиции, пока вампиры лились на нас бурным потоком.

Я убивал этих монстров с шестнадцати лет. Я родился и, сука, учился именно для этого. И хотя ужас борьбы с порчеными со временем потускнел, часть меня всегда задавалась вопросом, кем же были те существа, которых я убивал, до того как умирали навсегда. На меня бросился крупный мужчина с вытянутыми вперед мозолистыми руками – возможно, каменщик, – и я обезглавил его одним резким ударом. За ним последовал сгнивший парень в пестром костюме менестреля, который не успел издать ни звука, когда я отрубил ему ноги. Молодая женщина с обручальным кольцом на раздутом пальце: возможно, где-то ее оплакивает муж и скучают дети, но здесь, когда я ее убиваю, за нее некому помолиться. А в голове у меня все время поет Пьющая Пепел.

Жила-была старуха, был у нее ш-ш-шинок,

И у него над крышей все время шел дымок.

Гостей она душила, штаны из кожи шила,

В котлеты плоть рубила, а ливер шел на плов.

И очень уж наваристый бульон был из зубов.

Глаза мариновала, в муку м-м-молола кости,

А требуха от гостя – начинка в пироги.

Жила-была старуха, был у нее шинок,

Коль забредешь к ней в гости,

вали оттуда со всех ног.

Угодник рядом со мной, раненый и уставший, двигался медленнее, но даже со сломанной рукой и без санктуса сила его была сокрушительна. Его удары одинаково эффективно сносили и головы с плеч, и руки-ноги с тел, полностью демонстрируя всю нечестивую мощь его крови. А когда резня закончилась и на снегу, пропитанном кровью и усыпанном тлеющими телами, остались только мы, стоя бок о бок, задыхаясь, как в давние годы, мы наконец посмотрели друг на друга. В руке у меня дымилась Пьющая Пепел, а в голове звучал ее голос, яркий и серебристый:

«О, к-к-красавчик! М-м-м-мы пом-пом-помним тебя…»

– Bonjour, Лаклан, – сказал я, приветственно подняв свой обломанный клинок.

Он задумался, нахмурившись.

– Давненько мы с тобой не виделись, Габриэль, – в голосе прозвучал мягкий оссийский акцент.

– Хорошо выглядишь, – сказал я, глядя на него, на его окровавленные сапоги. – Все так продумано. Взвешено.

– Без сомнения. – Он поднял подбородок и стиснул челюсти. – Я – это я, как всегда.

В глазах у него уже искрился смех. Да и у меня рот так и норовил разъехаться в улыбке. Лаклан сломался первым, и я не стал сдерживать себя. Мы разразились смехом и крепко сжали друг друга в объятиях, которые могли бы задушить обычного человека. Даже раненый, с одной рабочей рукой, он поднял меня, будто я был сделан из перьев, и его рев разнесся по мертвому лесу:

– ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН!

– Осторожно, щенок, ты сломаешь мне чертовы ребра! – застонал я.

– Да черт с ними, с твоими ребрами! А подставь-ка мне свои губки алые, красавчик ты мой, старый ты ублюдок!

– Да мне всего-то тридцать три, юный мудила!

Он крепко обнял меня, приподняв над землей. Смеясь, я отбивался от него, и после еще одного захватывающего дух объятия он с явной неохотой опустил меня на землю, сжав плечо так сильно, что у меня кости заскрипели.

– Хвала Господу Вседержителю. Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя, наставник.

– Наставник, – усмехнулся я. – Ты больше не инициат, младокровка.

– Очевидно, старые привычки умирают с трудом. Прямо как старые герои. – Ухмыльнувшись, он провел татуированными костяшками пальцев по своим окровавленным губам, глядя на меня сияющими глазами. – Ей-богу, я думал, ты давно мертв, Габи. Что, во имя Девы-Матери, ты здесь делаешь?

– Габи? – раздался тихий голос.

Теперь Диор стояла рядом, прямо у меня за спиной, и ее голубые глаза скользили по снегу, усеянному телами нежити. Затем она перевела взгляд на свой меч, с которого все еще капала кровь, в устрашающей хватке Лаклана. Вытерев руку о плащ, я дружески приобнял девушку.

– Брат Лаклан а Крэг, – чопорно произнес я, – это господин Диор Лашанс.

Высоко в черной башне Суль-Аддира Жан-Франсуа громко кашлянул. Габриэль оторвался от кубка с вином, раздраженный тем, что его прервали. Историк работал над одной из своих искусных иллюстраций – прекрасным произведением, изображающим угодника-среброносца, его сестру и Грааль – всех вместе. Но бровь у него вопросительно приподнялась.

– В чем дело, вампир? – вздохнул Габриэль.

– Мне интересно, почему ты решил продолжить притворяться, что Лашанс – мальчик.

Последний угодник-среброносец долго смотрел на него, затем медленно пожал плечами.

– Полагаю, потому что она этого хотела. Она переоделась в парня, и эта уловка уберегала Диор от опасности большую часть ее жизни. Как она мне сказала, в трущобах девчонок имеют все кому не лень, так что если ты мальчишка, это немного упрощает жизнь. Я понимал, что эту уловку невозможно использовать вечно – какой бы тощей она ни была, она становилась старше, и ей все труднее давалось скрывать правду. Но она продолжала притворяться парнем, и я не видел причин спорить с ней. После всего того, через что прошла, мне хотелось, чтобы она чувствовала себя… – Габриэль снова пожал плечами, – …в безопасности.

– Хмм, – пробормотал Жан-Франсуа, скривив губы. – Это все довольно…

– Снисходительно? Мягко? По-матерински?

– Трогательно, – сказал Жан-Франсуа, откидывая назад длинный золотистый локон. – Ты довольно мягок, когда хочешь, де Леон. Это меня удивляет, вот и все.

– Отвали, вампир.

Историк улыбнулся, когда угодник вернулся к своему рассказу.

– Приятно познакомиться, брат. – Диор кивнула Лаклану, и ее голос был холодным и размеренным, когда она встретилась со мной взглядом. – Судя по всему, вы двое старые товарищи?

– Можно и так сказать, – ответил я, потрепав Лаклана по его нелепым волосам. – Этому маленькому щенку выпала сомнительная честь быть первым и единственным учеником Черного Льва из Лорсона.

– Это правда, и этот старый пес научил меня всем своим трюкам, – засмеялся Лаклан, отталкивая мою руку.

– Не всем, младокровка. – Я предупредительно поднял палец. – Несколько трюков я оставил на тот случай, если ты вырастешь из своих сапожек.

Лаклан одарил Диор такой улыбкой, которая могла бы заставить монахиню пересмотреть свои обеты и покинуть монастырь.

– Божьего утра, господин Лашанс. Друг наставника Габриэля… – Он посмотрел на клинок у себя в руке, который бросила ему Диор, темный, с запекшейся кровью. – А достоин ли этот друг владеть сребросталью? Мало кто в империи может претендовать на эту честь, парень.

– Я могу забрать его у вас, если угодно, – сказала Диор. – Я заслужил этот клинок.

Теперь я увидел тень трепета в глазах девушки и вопрос, поднимающийся в глазах Лаклана. По правде говоря, я не мог винить ни одного из них: Серебряный Орден пытался убить Диор, а для Лаклана вся эта картина, должно быть, тоже выглядела как семь видов странностей – встретить мальчишку с мечом из сребростали, в одежде, явно прихваченной из Сан-Мишона.

– Вы из монастыря? – Он посмотрел на меня, скривив губы. – Я бы сделал ставку на кровопролитие между Габриэлем де Леоном и человеком, который выгнал его из Ордо Аржен. Но, судя по вашему виду, аббат Серорук радушно принял вас?

Я, конечно, был очень рад этой неожиданной встрече, и в голове у меня на мгновение вспыхнули воспоминания. Но вопрос Лаклана здорово сбил меня с толку, а взглянув на семиконечную звезду у него на плаще, я почувствовал горькую тяжесть на сердце. И в голове возникла картина: собор Сан-Мишон и кровавая резня, которую я учинил перед безмолвным алтарем. Мысленным взором я видел, как пальцы сжимаются на горле Серорука, как пузырится кровь моего старого наставника, когда я прошипел последние слова, которые ему пришлось услышать на этой земле.

«Кто наплел тебе, что я герой?»

– Да черт со мной, – ответил я. – Что ты здесь делаешь со сломанной рукой, без клинка и со стаей порченых, кусающих тебя за неуклюжую задницу?

– У меня крутая задница. И зависть тебе не к лицу.

– Хорошо, что ты не забыл прихватить остроумие, когда оставил меч.

Вздрогнув, Лаклан опустился на корточки в кровавый снег, чтобы собраться с силами. В своей жизни он терпел и худшие поражения, это правда, но я видел, что и сейчас ему здорово досталось. Недолго думая, я потянулся за трубкой и санктусом.

– Я был в Оссвее по приказу Серорука. – Лаклан взглянул на юго-запад, и его красивое лицо помрачнело. – Вроде как помогал беженцам пересечь границу.

– Странная работа для среброносца.

– Это была чертова работа, брат. Последние несколько месяцев вся страна катится в бездну. Хуже, чем раньше. – Он поморщился, потирая кровоточащую руку, и голос у него стал темным, как смоль. – Черносерд захватил Дун-Мэргенн.

– Семеро гребаных мучеников. – Я взглянул на Диор, излучавшую высшую степень любопытства. – Несколько месяцев назад мы наткнулись на беженцев на дороге. Они сказали нам, что Дивоки сровняли с землей Дун-Кинн. А теперь у них в руках и столица?

– Ага. Ублюдки разнесли это место на шесть новых жоп мира, как я слышал.

Я щедро набил трубку и протянул ее старому другу. Он кивнул в знак благодарности, глубоко вдохнув, когда я обхватил чашу ладонью и чиркнул по огниву.

– Ну, это все равно не объясняет, что ты делаешь здесь без меча, Лаки.

Молодой среброносец надолго задержал дыхание, позволяя санктусу омывать его изнутри. Глаза у него покраснели, и он наконец выдохнул.

– Ветры мне принесли весточку от аббата примерно шесть недель назад, – ответил он мне. – Он отзывал назад в монастырь всех угодников-среброносцев. Все братья, независимо от миссии, должны были как можно скорее вернуться в Сан-Мишон. Я шел вдоль Мер на север, а вчера заметил дым.

– Дым?

– Да. – Он сделал еще одну глубокую затяжку, вдыхая красное причастие. – Дым валил из Авелина.

Диор напряглась, шагнув вперед, а мое сердце пропустило два удара.

– И почему Авелин дымился? – спросила она.

Лаклан пожал плечами, сплевывая кровь на иней.

– Потому что там был пожар, парень.

– Благая Дева-Матерь, – выдохнул я. – Что там, черт возьми, произошло?

– Не смог подобраться поближе, чтобы выяснить. – Лаклан докурил трубку, дрожа, пока санктус лечил его раны. – Два высококровки набросились на меня в темноте. Разрубили надвое моего сосья. Так я потерял меч и большую часть снаряжения. – Тут он похлопал по пяти колесцовым пистолетам у себя на груди. – И хотя я в долгу не остался и тоже проделал в них несколько новых лунок, чтоб подумали, порченых было много, а пуль осталось мало. Пришлось делать ноги, справиться с ними я бы не смог. Но, судя по тому, что я видел, Авелин в ужасном состоянии. Крепость на холме разбита в осколки, как стекло.

Кровь у меня застыла, когда Диор встретилась со мной взглядом.

– Аарон, – прошептала она. – Батист…

Живот скрутило, желудок сжался, превратившись в комок маслянистого льда, а дыхание стало слишком холодным, чтобы его можно было уловить. Поднявшись на небольшой холм, я поднял подзорную трубу и направил ее на юг. Снег падал густой пеленой, и мне не удалось разглядеть никаких признаков Шато-Авелин сквозь завесу, повисшую над гнилыми деревьями. Но теперь, когда Лаклан упомянул об этом, я мог поклясться, что здесь, на открытой ветрам возвышенности, я учуял слабый запах…

– Дым.

Диор подошла ко мне и убрала развевающиеся волосы с лица. В ее взгляде читался невысказанный вопрос, но я взглянул ей прямо в глаза и покачал головой.

– Мы не можем.

– Но Аарон. И Батист…

– Знаю.

– Ты же хотел навестить их сегодня утром! Я была бы мертва, если бы не они!

– Знаю. Но сейчас это слишком опасно.

Я стиснул челюсти, сердце у меня заныло.

Каждое следующее слово, которое я произнес, весило чертову тонну:

– Лучше быть сволочью, чем дураком.

– Габи, мы не можем просто оставить и…

– Мы не можем так рисковать! – рявкнул я, понизив голос до шепота, чтобы не услышал Лаклан. – Мы не можем рисковать тобой. Не сейчас, когда мы уже столько поставили на карту. Это война, Диор, а Аарон и Батист – солдаты. Поверь мне, они поймут.

Она поджала губы, глядя вниз на реку.

– Ну, я не солдат. И я не понимаю.

Прохрустев сапогами по снегу, Диор бросилась к Лаклану и выхватила у него окровавленный меч. Подойдя к сосья, она вскочила в седло.

– И куда это ты, черт возьми, собрался? – вздохнул я.

– Домой к твоему папа́, – выплюнула она. – Отыметь твою мама́, чтоб он видел.

– Моя мать умерла. Как и тот мужчина, который регулярно ее пользовал.

Я подошел к ней по снегу и схватил Пони за поводья.

– И ты никуда не пойдешь, Диор.

Она поджала губы, пылая гневом.

– Ты сказал, что этот путь я должен выбрать сам.

– Это было до того, как ты решил засунуть голову себе в задницу.

– О, как смешно. Ты хочешь помочь мне или посмеяться надо мной?

– На самом деле мне показалось, что я уже посмеялся, – отрезал я. – Потому что я же не то чтобы много знаю о вампирах – ох, подожди, все-таки знаю, и много, – но ты не имеешь ни малейшего представления о том жутком потоке дерьма, который выльется на тебя, если ты сейчас умчишься. О силе, которую описал Лаки. О лошади, разрубленной пополам. О замках, сокрушенных, будто они из песка. Именно в этом и заключается сила крови Дивоков, Диор. Сила Неистовых. Они мощны, как демоны, напитанные двумя десятилетиями тотальной бойни в оссийских кампаниях. Если они все еще в Авелине, это война, на победу в которой нам даже надеяться не стоит. А если уже ушли, тебе и смотреть не захочется на то, что осталось после них.

– Габи говорит правду, парень, – сказал Лаклан, откидывая назад свои окровавленные волосы. – Поверь мне, мало кто под небесами знает жестокость Неистовых лучше, чем я.

Я смотрел на своего бывшего ученика, пока он говорил, вспоминая тот день, когда нашел его: почти ребенок, с оскаленными в рыке клыками, он сражался за свою жизнь на стенах Бах-Шиде.

Боже, только подумать, с чего он начал. И каким человеком стал…

Затем рядом заговорила Диор, и голос ее был мягким, но острым как нож.

– Я знаю, что это опасно, Габи. Знаю, что это уведет нас с нашего пути. Но как мы сможем жить дальше, хотя бы не узнав, что случилось с Аароном и Батистом? Они любят тебя. Ты любишь их. Твои друзья – высота, которую ты не сдашь, помнишь?

Я посмотрел ей в лицо и глубоко вздохнул.

– Я боюсь не смерти, Диор.

– Знаю, – улыбнулась она, сияя глазами, и сжала мою руку. – Но мы должны хранить верность тем, кто нам дорог. Мы должны попытаться. Или для чего все это, черт возьми?

Посмотрев на юг, я почувствовал себя так, словно с меня содрали и кожу, и плоть, обнажив кости. Я мог бы заставить Диор уйти – привязать ее к седлу и утащить. Но она никогда бы мне этого не простила. Я мог бы пойти в замок один, но я ни в коем случае не мог оставить Диор здесь с Лакланом после того, как мои товарищи пытались убить ее в Сан-Мишоне.

Я вздохнул, на сердце давила тяжесть. Годы, что мы с моим бывшим учеником провели порознь, теперь казались лишь мгновениями, а годы, когда мы сражались с ним бок о бок, были так близко, что я мог прикоснуться к ним. Мы с Лаки не всегда сходились во взглядах, но, Боже, встретив его снова… я понял, как сильно скучал по нему. Он присел на корточки, по щеке струились серебряные розы, жесткие зеленые глаза смотрели на меня. Я научил его всему, что знал. Мой ученик, мой друг, мой брат переплыл океаны крови, и если бы мы отправились на юг, его клинок сражался бы на моей стороне. Но, в конце концов, он оказался верным сыном Ордо Аржен, каким я его и воспитал. И таким он представлял для нас угрозу.

Для Диор и для меня.

– Тебе нужна лошадь, чтобы вернуться? – спросил я.

– А ты хочешь поехать в Авелин? – Лаклан приподнял бровь. – Я знаю, что ты был близок с ними, брат, но Серебряный Орден назвал Аарона де Косте и Батиста Са-Исмаэля предателями.

– Меня тоже назвали предателем, Лаки.

– Может быть. Но я знаю тебя, Габи.

– Знаешь? Уверен?

«Кто наплел тебе, что я герой?»

Я покачал головой, помогая моему старому другу подняться на ноги.

– Ужасно, конечно, что мы, встретившись после стольких лет, вынуждены так быстро расстаться. Но… Боюсь, нам придется попрощаться.

– Да тебе мозги, что ли, выбило, брат. – Лаклан повел плечом, морщась от боли. – Есть только одна причина, по которой Неистовые напали на такую крепость, как Авелин, и мы оба ее знаем. Но если ты собираешься затеять драку с выводком Черносерда, я ни за что не позволю тебе сделать это в одиночку.

– Я думал, аббат отозвал вас в Сан-Мишон?

– При всем моем уважении к Сероруку. Хоть я и обожаю этого сварливого старого мерзавца, но он может подождать пару закатов. – Лаклан протянул свою уже зажившую руку и мягко сжал мою. – Мы не виделись с тобой десять лет, брат. Но все будет так же, как в старые времена. Черный Лев из Лорсона всегда мог рассчитывать на клинок Лаклана а Крэга. Хотя… – Он посмотрел на Диор, одарив ее дерзкой улыбкой. – Возможно, в этот раз клинок мне придется одолжить.

Диор неуверенно смотрела на молодого угодника и мочала, будто язык проглотила. После всего, что произошло в монастыре, общение с членом Серебряного Ордена представляло для нее неизмеримую опасность. Кроме того, хотя Селин по-прежнему нигде не было видно, она рано или поздно обязательно явится, и одному Богу известно, как к этому отнесется мой старый ученик.

Но отказаться от помощи Лаклана, когда мы так уверенно направлялись навстречу гибели…

– Зачем тебе все эти пистолеты? – спросила Диор, взглянув на перевязь с колесцовыми пистолетами на груди Лаклана. – Ты такой до хера крутой стрелок?

Лаклан усмехнулся, не желая попасться на ее наживку.

– Мой старый наставник говорил, что даже у лучшего стрелка случаются неудачные дни.

Я улыбнулся, кивнув девушке.

– На Лаки можно положиться, Диор. Он и вправду крут и тверд как скала.

Тогда девушка вздохнула, бросив ему сребростальной меч.

– Только отдай, когда закончишь.

Лаклан ловко поймал меч и приподнял воображаемую шляпу.

– Я верну его тебе в целости и сохранности, парень, клянусь. Если, конечно, к концу путешествия хоть кто-нибудь из нас останется целым и невредимым.

Я забрался на спину Медведя и повернул его на юг, в сторону Авелина. Если то, что я подозревал, было правдой, значит, это та самая глупая затея, о которой говорила Селин. Но, как я всегда утверждал, и как напомнила мне Диор, мои друзья – это высота, которую я не сдам. И хотя это увело нас с пути, бросить их, даже не взглянув…

Краем глаза я посмотрел на Диор. Девушка была права. И одновременно ошибалась. И я не знал, что еще делать, кроме как довериться той единственной вере, которая у меня осталась.

– Клянусь, иногда тебя бывает достаточно для головной боли до самой задницы, – выругался я.

Она натянула треуголку пониже, чтобы защититься от ветра, и ухмыльнулась.

– Хорошая фраза.

– Я придумывал ее с тех пор, как встретил тебя.

– Ну, говорят, с возрастом работа мозга замедляется.

– Может, приложишь еще немного усилий, чтобы стать настоящей стервой?

– Конечно. – Она пожала плечами. – Но прям сейчас-то я вообще ничего не прилагала. Это врожденный талант.

Я опустил голову, потирая щетину, чтобы скрыть улыбку. Позади нас на борт, то есть на Самородка, забрался Лаклан и прищурил свои обведенные черным глаза, глядя на сухостой впереди. Только Бог знал, насколько кровавым будет лежащий перед нами путь, но, по правде говоря, мне было легче, когда со мной рядом шагали друзья. На мгновение мне показалось, что я снова попал в добрые старые времена.

Ну и дурак же я был, забыв, какими темными были те ночи на самом деле.

VI. Руины

Я учуял правду задолго до того, как мы ее увидели.

Первые намеки были легкими, едва уловимыми, как снежинки на холодном ветру. Запах древесной золы и угля – так пахнет холодный очаг зимним утром. Но когда Диор, Лаклан и я вернулись к руслу Мер и двинулись вдоль реки, я начал улавливать и другие ноты. В воздухе висел едкий привкус обожженного металла, царапавший горло. Вонь жженых волос, обернутая в прогорклый запах горелого дерьма и кожи. И сквозь всю эту невыносимую смесь пробивался, словно вогнанный меж ребер клинок, тошнотворный аромат, вскипавший черным, запекавшийся коркой на еще остывающем камне. Мое тело затрепетало, учуяв его, чудовище во мне пыталось сопротивляться, но одновременно возбуждалось, зубы заострились, как бритва, раня язык.

«Великий Спаситель…»

В тот день, когда я похоронил свою Астрид, я поклялся на ее могиле, что никогда не буду пить кровь другого. С того Худшего дня моей жизни прошло больше года. Но теперь эта клятва была нарушена – не мной, но моей сестрой. Жажда моя вскипала, подогреваемая этим ужасным запахом, принесенным ветром, и единственное, что я мог сделать, – глотнуть побольше спиртного, чтобы заглушить ее, и стиснуть зубы так, что они заскрипели.

«Никогда раньше у меня не было такого ощущения…»

– Что это за запах? – прошептала Диор.

– Кровь, – ответил я, тяжело сглотнув.

Лаклан кивнул, взглянув на меня.

– Кровь и огонь.

Я отбросил мысли о жажде, пытаясь сосредоточиться на опасности, встречи с которой мы добивались, направившись сюда. Монстры, напавшие на Авелин, возможно, уже давно ушли, а могли быть всего в одном ударе сердца отсюда. И я знал: для того, чтобы сокрушить столь хорошо защищенный форт, потребовалась бы целая армия нежити. Чем ближе мы подъезжали, тем больше я боялся – не за себя, а за судьбы Аарона и Батиста, за людей, которых они защищали, но больше всего за девушку, что ехала рядом. Диор Лашанс была много кем: принцессой лжецов, королевой воров, возможным спасителем империи. Но, наблюдая за ней краем глаза, проводя большим пальцем по имени дочери, отлитому у меня на костяшках, я начинал понимать, как много на самом деле она значит.

Не для империи. Но для меня.

– Где, черт возьми, Селин? – прошептал я.

Я не видел свою сестру с тех пор, как мы встретили Лаклана. Хотя она и раньше пропадала на несколько часов подряд и наверняка скоро вернется, но я никак не мог придумать, как объяснить ее присутствие своему ученику и старому другу. У Лаки было множество причин ненавидеть холоднокровок, но рассказать ему о Граале после всего, что произошло в монастыре, я бы не посмел. На худой конец, в моей руке успокоительной тяжестью лежала Пьющая Пепел, и прекрасная дама на рукояти улыбалась, а ее голос, заикаясь, серебряной песней звучал у меня в голове:

«Н-н-не могу вспомнить, Габриэль…»

– Вспомнить что? – пробормотал я, глядя на заснеженную линию деревьев.

«В ту ночь, когда к-красавчик привел тебя к М-мяснику. Б-б-багряная поляна. Там была женщина, была женщина, былаженщина. Э… к-к-королева?»

– В Оссвее нет королев, – ответил я. – Она была герцогиней. Ниам Девятимечная.

«А-а-а-а-а, Де-е-евятимечная. Волосы как з-з-золото, голос как гром, м-м-мать многих?»

– Да, это она, – вздохнул я, взглянув на юго-запад. – Надеюсь, она с дочерями успела сбежать из Дун-Мэргенна до того, как Черносерд сокрушил его.

– Пью так и болтает с тобой, да?

Я взглянул на Лаклана, почесывая щетину, пока он смотрел на клинок у меня в руке.

– Этими ночами она больше поет. Но да, и болтает тоже.

– Она так и называет меня Красавчиком?

– Она никогда не называла тебя Красавчиком, – рассмеялся я.

«Краснорукий старший сын к-к-к-красавчик…»

– Рад снова видеть тебя, мадемуазель Пью! – крикнул Лаклан, снимая воображаемую треуголку.

«К-к-к-красавчик…»

– Ладно, хорош, – проворчал я. – Давай-ка ты сейчас подумаешь о работе, Пью, идет?

«Жил-был замочник по имени Гленн;

И был у него удивительный чл…»

– Что с ней случилось? – Лаклан указал на зазубренный край Пью. – У нее кончик отломился.

Я встретился взглядом со своим бывшим учеником и уплыл мыслями к маяку, снова увидев своих призраков. Мне показалось, что снег за спиной захрустел под их тихими шагами, и ветер донес звонкий смех. Я снова почувствовал теплые руки у себя на поясе, а к щеке прижались теплые губы.

– Давай сосредоточимся на том, что нам предстоит, хорошо, Лаки?

– Семеро мучеников…

Это прошептала Диор, выпрямляясь и поднимая дрожащую руку. За время нашего пути на юг она не сказала почти ни слова, чувствуя себя подавленной в присутствии Лаклана. Но я посмотрел туда, куда она указывала, и увидел то же, что и она: порыв ветра разорвал пелену снега впереди и явил цель нашего пути, темной тенью поднимавшуюся перед нами.

– Шато-Авелин, – пробормотал я.

Даже издалека он доминировал над мрачной береговой линией Мер: твердая гора нордлундского базальта, черная, как волосы моей любимой. Его основание окружали толстые стены, а по склонам вилась спиральная дорога, усеянная сотнями маленьких домов. На вершине короной красовался замок из того же темного камня, мужественно охраняя лежавшую внизу долину. Свет в море тьмы, поддерживаемый людьми, которых я любил больше всего на земле.

По крайней мере, так было несколько недель назад.

А сейчас…

– Он разрушен… – прошептала Диор.

На крепостных стенах никого не было, сторожевые костры потухли. Над домами поднимался дым, и к железным небесам тянулись сломанные черные пальцы. Сквозь снег мне удалось разглядеть, что и крепость на вершине холма разрушена, как и говорил Лаклан, ее стены разбиты, а башни повалены, как деревья.

Интересно, остался ли кто-нибудь в живых, чтобы услышать, как они пали?

– Аарон… – прошептал я.

Но чем больше я изучал открывшуюся перед нами картину, тем меньше в ней было смысла. Аарон и Батист обучались в Сан-Мишоне, и они спроектировали Шато-Авелин так, чтобы противостоять нежити. И все же, хотя крепость разгромили, зубчатые стены вокруг горы были крепкими и целыми – как будто их вообще не осаждали.

Я все еще слышал толпу, собравшуюся на этих крепостных валах в тот день, когда отправился спасать Диор, их глаза светились надеждой: «Лев идет! ЧЕРНЫЙ ЛЕВ ИДЕТ!» А теперь единственным звуком был раздирающий душу ветер и карканье пресытившихся ворон.

– Эй, кто-нибудь? – закричала Диор, приподнимаясь в седле. – КТО-НИ…

– Лашанс, будь добр, закрой-ка рот, – прошипел я, схватив ее за руку.

– Если там кто-нибудь жив…

– Если там кто-нибудь жив, мы с Лаки пойдем и посмотрим. В идеале, не извещая всех холоднокровок от Веллена до Ашева, что мы уложили наши члены на плаху.

– Я тоже пойду, – заявила Диор.

– Это небезопасно. Мы понятия не имеем, что там.

– Хочешь сказать, что сидеть и ждать тут одному с ветром, дующим в задницу, безопаснее, чем прилипнуть, как муха к дерьму, к самому известному убийце вампиров в мире?

Я взглянул на Лаклана, и губы молодого угодника изогнулись в кривой улыбке.

– Кажется, твой новый ученик такой же сообразительный, как и старый, брат.

– Да уж, – признался я. – Точно подмечено, отлично сказано.

– Мерси, господа, – ответила Диор, склонив голову в треуголке, а затем поднесла ко рту черную сигариллу и прикурила.

Я наклонился и вырвал сигариллу прямо у нее изо рта, и резкий ветер разнес искры по воздуху.

– Ой! Какого хрена? За что?

– За то, что сравнила меня с дерьмом, ты, вонючая дерьмовочка.

– Точно подмечено, отлично сказано.

Лаклан вытянул один из пяти колесцовых пистолетов из бандольера на груди, и его острые зеленые глаза внимательно всмотрелись в снежную пелену перед нами. Глядя вниз вдоль реки на останки Авелина, я, честно говоря, не знал куда нам двигаться. Хорошо хоть мы были с наветренной стороны, и нежить не чувствовала нашего приближения. Врываться туда вслепую казалось полным безумием, но до наступления темноты оставалась лишь пара часов, и если мы намерены ввязаться в драку, нам следует начать, пока на нашей стороне тусклый дневной свет.

– Зачем сжигать дома? – пробормотала Диор. – Я думала, вампиры ненавидят огонь.

– Они испытывают к нему отвращение, – ответил я, набивая трубку.

– Холоднокровки не могут войти в дом без приглашения, парень, – сказал ей Лаклан. – Поэтому, когда они захватывают город, их рабы-мечники поджигают крыши. Представляешь, какой у людей выбор, да? Рискнуть покинуть убежище и погибнуть. Или остаться внутри и сгореть.

– Рабы-мечники? – Диор заморгала.

– Так мы называли их в Ордене, – ответил я. – Смертные солдаты на службе нежити. Как бы мрачно это ни звучало, есть люди, которые сражаются за вампиров, а не против них.

– Господи, почему? – ошеломленно спросила Диор.

– Некоторые присоединяются добровольно. Из жажды власти или по темному зову сердца. Другие – просто дураки, думают, что если их укусят, они будут жить вечно. Но большинство – простые пленники, которым предлагается выбор: стать рабом или едой.

Она в замешательстве покачала головой.

– Я скорее умру, чем стану служить этим ублюдкам.

– Большинство сказали бы то же самое, – вздохнул я. – Но правда в том, что никто на самом деле не знает, на что он способен, пока не окажется перед выбором. Встать на колени и глотать или сесть в клетку, чтобы тебя выебали вместе со всеми. Это, конечно, займет некоторое время, но холоднокровки очень хорошо справляются со своим делом. Страх – их клинок. Отчаяние – их плащ. И нет недостатка в людях, которые скормили бы своих сородичей волкам, если бы это избавило их от волчьих клыков.

Диор стиснула зубы, выдохнув пар на морозе.

– Я скорее умру.

– Но в том-то и дело, парень. – Лаклан взглянул на Диор, и на его изумрудно-зеленые глаза набежала тень. – Эти ублюдки тебя не убьют. Они оставят тебя в живых.

Диор осенила себя колесным знамением и поджала губы, оглянувшись на руины Авелина. Встретившись взглядом с Лакланом, я тяжело вздохнул, завязал воротник на лице и бросил ему пару запасных серебряных бомб.

– Хорошо, спускаемся вместе. Диор, держись рядом и будь готов бежать, если я прикажу. Если увидишь что-то, что движется, кричи. Или вопи. Как тебе больше нравится.

– Полагаю, это будет зависеть от того, каких оно размеров.

Лаклан усмехнулся, и мы поехали дальше, он рядом, а Диор позади. Авелин с каждым шагом становился все ближе и больше. Под копытами наших сосья хрустел снег, моя рука лежала на клинке, а сердце колотилось где-то в горле, пока мы приближались к тому, что осталось от убежища, построенного моими друзьями. Снег висел серой пеленой, в лица нам хлестал сильный ветер, и кровь застыла у меня в жилах, когда я наконец заметил движение сквозь снежную коловерть впереди.

– Подождите, – прошептал я, поднимая руку.

– Мать твою, чертова Дева, – выдохнул Лаклан. – Так я и знал.

Диор покачала головой, щурясь.

– Что это?

Я поднял подзорную трубу, и желудок у меня сжался, когда все ужасные опасения оправдались.

– Мясной фургон, – вздохнул я.

Он стоял на льду возле пирса Шато, запряженный четверкой норовистых лошадей. Тяжелая деревянная повозка, железные прутья которой поднимались из поддона, образуя большую ржавую клетку. Внутри томилось множество фигурок, и сердце у меня сжалось, когда я понял, что все они – дети, грязные, окровавленные, прижатые друг к другу, как рыбы в бочке. Я слышал плач, приглушенный завыванием ветра, ругательства и отрывистые лающие команды. Вокруг фургона работало еще несколько фигур, загоняя малышей внутрь под острием меча – дюжина солдат в темных доспехах, все здоровенные головорезы. Но за ними, шаркая по льду и глядя голодными глазами на перепуганных пленников, стояло по меньшей мере две дюжины порченых, бездушных, с мертвыми глазами.

Я набрал в грудь воздуха, собираясь предупредить Диор, чтобы она медленно отступала, но, как и следовало ожидать, Вседержитель воспользовался шансом и всунул свой член мне в ухо. В этот момент ветер сменился с западного на северный и теперь, завывая, дул нам в спину. Я заметил, как один из порченых напрягся – сгнивший старик в лохмотьях, голова которого немедленно повернулась в сторону Диор. Еще несколько мертвецов заметили нас, губы приоткрылись, обнажив острые зубы, и по их рядам прокатилось низкое шипение.

– Дерьмо, – прошипел Лаклан.

Все было именно так, как сказала Селин: мертводух, очевидно, не смог скрыть запах девушки. Когда среди солдат раздался крик, я мысленно бросил кости. Мы сумели бы сбежать, если бы захотели, – мчаться по льду верхом на лошади можно быстро, они бы нас не догнали. Но если на Авелин напала армия, то, похоже, это были ее остатки – несколько рабов-мечников и толпа порченых, которые очищали уже сдавшийся город от отбросов. Кроме того, я хотел знать, что случилось с Аароном и Батистом. Но самое главное – вид этих несчастных детей в клетке вызывал ярость. На меня нахлынули мрачные воспоминания о темных днях: днях крови и славы, священной войны и мрачных злодеяний, и скорбных труб, поющих над багряной поляной.

Раб поднял рог и протяжно затрубил, и этот звук висел в морозном воздухе, когда я взглянул на Лаклана.

– Потанцуем, брат?

Мой бывший ученик улыбнулся, положив руку на рукоять.

– Твоя спина. Мой клинок.

Эхо рога уже разносилось по берегам реки, и вскоре я услышал хрустевшие по снегу шаги. И, глядя сквозь пелену тумана и метели, я увидел их: три высококровки бок о бок выходят из ворот замка. И от этого зрелища волоски у меня на коже встали дыбом.

– Семеро чертовых мучеников…

Первым шагал парень, которому было лет семнадцать или около того, когда его убили. Уроженец Оссвея с мраморной кожей, его длинные ржаво-каштановые волосы обрамляли плоские глаза цвета кремния. Он был крупным и похожим на зверя, а носил меха, изодранный плащ, тяжелые сапоги и темную кольчугу. На лице у него виднелся кровавый отпечаток ладони, а двуручный меч у него в руках выглядел больше меня.

Второй холоднокровка был бородат и представлял собой гору мышц шести с половиной футов в высоту и почти столько же в ширину. Несмотря на холод, он не надел ничего, кроме килта и тяжелых сапог. В ручищах, огромных, как праздничные блюда, он сжимал боевой молот, способный разбить стену замка в щебень. Голова была выбрита и странным образом лишена ушей – только два куска плоти остались по обе стороны черепа.

По свежим дырам в их телах, по ненавидящим взглядам, которые они бросили в сторону Лаклана, я догадался, что эти двое и были теми, кто убил лошадь Лаклана. Но как бы устрашающе они ни выглядели, я удостоил каждого лишь беглым взглядом и уставился на монстра, шагающего между ними.

Это была женщина, очень высокая женщина. Широкоплечая. Дочь оссийских воинов с бледной, как иней, кожей и зелеными, цвета травы, глазами, как в те стародавние времена, когда еще светило солнце. Ее длинные медно-каштановые волосы были заплетены в косы убийцы, и она носила кожу и меха, увешанные украшениями из человеческих костей.

Кулаками она сжимала массивную кувалду из цельного железа, с головкой размером с детский гробик, выкованной в виде рычащего медведя. На поясе висело с полдюжины железных наручников, позвякивающих, когда она шагала к нам. Ее килт, возможно, когда-то пестрел цветами ее родного клана, но теперь он был черным с вышитыми медведями и сломанными щитами: символом крови Дивок. Тяжелой поступью она вышла из разрушенного замка в сопровождении страхолюда и безухой горы, и, когда я увидел ее, моя ярость уступила место холодной совершенной ненависти.

– Я думал, мы убили тебя, сука, – прошептал я.

– Ты их знаешь? – спросила Диор.

– Никогда не встречал этих двоих. – Я кивнул на пару, стоявшую по бокам от вампирши. – Но эту женщину зовут Киара Дивок. Мать-Волчица. Она совершала набеги, чтобы пополнять запасы для ферм в Трюрбале.

Диор вопросительно моргнула, когда я расстегнул плащ.

– Фермы-бойни, – объяснил Лаклан, раздеваясь до рубашки. – Неистовые построили их, когда пятнадцать лет назад осуществили первое вторжение в Оссвей. Они держали там своих пленников. Мужчин. Женщин. Детей.

– Зачем и…

– Чтобы съесть, Диор. – Я увидел, как расширились ее глаза, когда она поняла, что я имею в виду. – Людей держали как скот, чтобы утолить жажду армий Дивока. Серебряный орден освободил Трюрбале, когда мне было девятнадцать. Пиявки скармливали тела мертвецов своим пленникам, чтобы поддерживать в них жизнь. Сотни клеток. Тысячи людей. Я до сих пор чувствую эту гребаную вонь, когда закрываю глаза.

Я сердито зыркнул вниз по реке на Киару, и мои клыки удлинились.

– И эта чертова сука помогала заполнять их.

Судя по виду, Диор замутило, и она тяжело сглотнула. Я снова огляделся в поисках Селин, но не обнаружил никаких признаков ее присутствия в снежной пелене, продуваемой ветром. Соскользнув с Медведя, я спрятал снаряжение, затянул на обнаженной груди бандольер и взглянул на девушку.

– Давай отваливай. И побыстрее. Триста-четыреста футов вниз по реке. Дела у нас херовые, поэтому беги, Диор, беги.

– Габи, мне не нужны тв…

– Я понимаю, что тебе хочется проявить себя. Но Киара Дивок – монстр, за плечами которого сто лет кровавых убийств. А у тебя даже меча нет. Битвы надо уметь выбирать, Диор.

Я развернул Пони, несмотря на протест девочки, шлепнул сосья по крупу. Пони бросился бежать, Диор завизжала, изо всех сил ухватившись за гриву, а мы с Лакланом повернулись к врагу. Рядом с Киарой выстроилась дюжина рабов-мечников, но, учуяв Диор, порченые просто бросились вверх по реке к нам. Мою обнаженную кожу жгло ветром, но когда нежить приблизилась к нам, эгида вспыхнула ярче, и это давно забытое тепло принесло удивительное утешение: кроваво-красный свет пробивался сквозь льва у меня на груди, на руках светилось имя дочери, и все это смешивалось с серебряным пламенем бесстрашной веры Лаклана.

При виде этого свечения Киара подняла руку и взревела, приказывая порченым остановиться. Но повиновалась ей лишь половина монстров, остальные, не сбавляя темпа, бросились к нам. Я поднял Пьющую Пепел в мрачном приветствии, и эгида на мне запылала кровавым жаром. Лаклан начал стрелять – выстрел за выстрелом – из пары верных пистолетов. И когда нежить врезалась в нас, щурясь от нашего ослепительного сияния, мы с моим верным клинком начали танец, как в дни былой славы. От гнилых тел отлетали конечности, с плеч падали головы, из шей били фонтаны крови. А Пью в это время мурлыкала у меня в голове старую, горько-сладкую мелодию – детский стишок, который я пел Пейшенс, когда она была маленькой девочкой и, увидев страшный сон, просыпалась в темноте от страха.

Спи, моя милая, детка, ус-сни,

Папа прогонит темные сны.

Ч-чудищ не бойся и ночи не бойся,

Глазки закрой и теплее укройся.

Папа твой рядом, папа не спит,

Он от чудовищ тебя защитит.

Солнышко встанет, страхи растают,

Папа души в тебе, детка, не чает.

Спи, моя милая, детка, ус-сни,

Папа прогонит темные сны.

Когда бойня закончилась, на льду у наших ног лежали тела, тлеющие и расчлененные. Лаклан был забрызган красным с ног до головы, а с меча Диор у него в руке капала кровь. Он порубил противников, как мясо на колоде мясника. Пьющая Пепел дымилась, клинок покрылся серой пылью, окрасился красным. На коже у меня горнилом полыхала эгида, и налитые кровью глаза теперь уставились на Мать-Волчицу.

«Мы знаем ее, з-знаем ее».

– Знаем.

«Мы ненавидим ее, н-ненавидим ее».

– Ненавидим.

Киара стояла в пятидесяти футах вниз по течению реки, в тени замка, и ее кости-украшения звякали на ветру. Перед ней стояла дюжина порченых, дрожащих от животного желания убить, а двое высококровок рядом с ней злобно уставились на льва, горящего у меня на груди. Ребенок в повозке что-то крикнул, когда раб-мечник захлопнул дверь клетки. Лошади ржали от страха перед окружающими их мертвецами. Лаклан перезарядил пистолеты. Но я смотрел только на Киару, мой разум полнился образами того дня, когда мы освободили Трюрбале.

Я снова видел висевшие на крюках мертвые тела, видел, как их разделывают, как останки счастливчиков сохраняют жизнь менее удачливым. Тонкие, как веточки, пальцы тянутся ко мне сквозь ржавые прутья. Погребальные ямы, полные костей.

– Черный Лев, – прорычала она. – И его щенок-предатель.

Голос Матери-Волчицы прозвучал густым западно-оссийским рыком. А в подголосках у нее шипели порченые. Страхолюд рядом с ней снял с плеча свой ужасный огромный меч, безухий поднял боевой молот, но я не обращал на них внимания, а просто смотрел, как Киара потянулась к маленькому золотому пузырьку, висевшему у нее на шее, и надолго к нему приложилась.

Я приподнял треуголку.

– Много воды утекло со времен Багряной поляны. Как поживаешь, Киара?

Обнажив красные зубы, она подняла двуручную булаву в мраморных кулаках.

– Я слышала, ты мертв, де Леон.

– Небеса были переполнены. А дьявол побоялся открыть мне дверь.

– Значит, дьявол – трус.

– Кстати, – я посмотрел на нее, прищурившись, – ходили слухи, что тебя убили в ту ночь, когда я снял голову с Толева. А ты, похоже, спасла свою шкуру.

Мать-Волчица нахмурилась, когда Лаклан пристально взглянул на чудищ рядом с ней.

– Как вас кличут, холоднокровки? – спросил он.

– Кейн Дивок, – ответил тот, что помладше, взялся за золотой пузырек у себя на шее, похожий на тот, который был на Киаре, и сделал глоток. – Но наши в основном кличут меня Палачом.

– Ну, ты убил моего Уголька, Палач. А эта лошадь была у меня с детства. Так что, думаю, я буду звать тебя просто Мандой.

Лаклан смахнул с клинка струйку темной крови и взглянул на самого крупного из троицы.

– А ты, мальчик-великанчик? Как тебя кличут?

Бородатый отхлебнул из собственного пузырька, ощерив кроваво-красные клыки.

– Рикард Дивок.

– Не, ну это ваще не годится… – Лаки задумчиво поджал губы. – А как насчет Дика[3], если коротко? Знаю, по-детски, но у тебя такой вид, с лысой башкой и без ушей.

Лаклан, улыбаясь, переводил взгляд с одного вампира на другого.

– Хер с Мандой. Неплохая парочка, да?

Рикард и Кейн нахмурились, когда я поднял Пьющую Пепел, но мои глаза все еще были прикованы к Киаре.

– Пришло время собирать кости, тебе и мне.

– Да, соберем, конечно, – ответила Киара, поднимая булаву.

– И ты, сука, ответишь за десять тысяч смертей.

– А ты, ублюдок, только за одну. Но за нее заплатите вы оба и прямо сейчас, клянусь.

Киара посмотрела на порченых и рабов вокруг, взвешивая шансы, соизмеряя их с ненавистью в сердце. Солнце еще не село, и, как я и предполагал, какая бы сила ни поразила Авелин, но мы, похоже, взирали на ее остатки. Тем не менее их было немало. И, оскалив клыки, Мать-Волчица выплюнула, словно набрала полный рот яда:

– Убейте их!

Порченые ринулись вперед, как дикие собаки, спущенные с цепей, и за ними бежала Киара, а рядом с ней топали ее кузены и рабы-мечники. Лаклан швырнул серебряные бомбы, чтобы разогнать стаю, но когда раздались взрывы, повозки, прикованные к мясному фургону, дрогнули, лошади взбрыкнули и застучали копытами. Звери земли и неба ненавидят нежить, холоднокровок, и животные уже были напуганы. Когда разорвались бомбы Лаки, когда в воздухе разнесся грохот, несчастные лошади в панике встали на дыбы и бросились бежать, волоча за собой по льду фургон с кричащими детьми.

Кейн двинулся влево, чтобы обойти нас с фланга, и мы с Лаки, посчитав его самым маленьким из троицы, бросились ему навстречу, намереваясь быстро покончить с ним. Но бесстрашный страхолюдный вампир взмахнул своим огромным двуручным оружием, которое со свистом пролетело по дуге и потащило за собой его. Он летел прямо на нас, подхваченный первыми порывами грохочущего Смерча Дивока.

Жан-Франсуа вопросительно приподнял бровь.

– Смерча, де Леон?

Угодник-среброносец кивнул.

– Оружие Неистовых огромно и весит гораздо больше, чем способны поднять смертные. Они используют его как для устрашения, так и в качестве средства поражения. Меч Кейна весил по меньшей мере добрых триста фунтов. Одному Богу известно, сколько весила кувалда Киары или боевой молот Рикарда. Дело в том, что даже если у тебя достаточно силы, чтобы размахивать оружием, которое весит столько же, сколько и ты, его вес все равно будет тянуть тебя за собой. Именно так работают масса и сила. Поэтому лучшие воины-Дивоки сражаются в древнем стиле холоднокровок, называемом анья. Смерч. Они используют вес своего оружия, чтобы их бросало из стороны в сторону при нанесении удара. Двигаясь по инерции, вращаясь и меняя направление, разрубая все на своем пути на кровавые куски. Благодаря Смерчу Дивоки практически непобедимы на поле боя. И абсолютно адски, убийственно ужасны.

Кейн двинулся к нам, скользя сапогами по льду и рассекая клинком воздух. Но как бы ни было страшно, мы с Лакланом долгие годы сражались с его сородичами в Оссвее, и хотя Неистовые сильны, как дьяволы, их плоть – просто масло по сравнению с плотью Железносердов. Упав на колени, мы по инерции заскользили по льду, избежав ударов Кейна, а затем оба вскочили на ноги рядом с ним. Клинок Лаклана пронзил живот вампира, и по воздуху разлетелись ленты длинных высушенных кишок. А когда ангелы у меня на руках вспыхнули, осветив яркими пятнами мглу и сумрак, Пью отрубила ему руку выше локтя.

– КЕЙН! – взревела Киара. – БЕРЕГИСЬ!

Страхолюд взвыл, потеряв равновесие из-за своего тяжеленного клинка, и я повернулся, чтобы прикончить его. Но в этот момент на нас набросились порченые – всей кучей, ослепленные, налетающие друг на друга и ухающие в предвкушении трапезы. Я почувствовал, как один из них рухнул мне на спину, разрывая зубами кожу. Мы оба упали. Взревев, я ударил монстра кулаком в пасть и вскочил на ноги, пока Лаклан разрубил еще парочку. А на меня уже летел великан Рикард, а рядом с ним спешила Киара, размахивая своей ужасной кувалдой так, словно та весила как перышко. Сталь двигалась так быстро, что воздух у Киары за спиной буквально гудел, и я был вынужден отчаянно парировать удары – никуда не годная идея, когда оружие весит больше человека. Мне удалось немного увернуться в сторону, но сила ее удара отшвырнула меня вниз по реке, и, когда я рухнул на спину, в глазах вспыхнули черные звезды. Я слышал чей-то крик, топот шагов и стук копыт паникующих лошадей, сплюнул кровь, а потом у меня в голове пропела Пью:

«Г-Г-Габриэль, ты в порядке?»

– Да хер с ними, с этими р-ребра…

Надо мной навис порченый, бросаясь с тихим шипением. Мне удалось откатиться в сторону, отрубив ему ноги ударом клинка Пью. Но ко мне снова с грохотом приближался Рикард в сопровождении Киары, глаза которой горели ненавистью. И, вглядываясь сквозь падающий снег, я почувствовал, как мое сердце упало камнем. За спиной Матери-Волчицы…

– Дай-ка угадаю, – пробормотал Жан-Франсуа. – Лашанс вернулась?

– Ну, как и в случае с царапиной, – кивнул Габриэль. – У нее сердце кровью обливалось при виде малышей в этом ужасном фургоне, и теперь она выгоняла их на лед. Из-за сострадания она окончательно попрощалась со здравым смыслом. Управлять лошадьми она ни черта не умела и чуть не свалилась с седла, закричав, когда отчаянно прыгнула на место кучера. Но ей удалось схватить поводья и заставить испуганных животных, медленно скользя, остановиться посреди реки. Диор в мгновение ока слезла с козел и поползла по крыше клетки к двери. Но, выругавшись, она обнаружила, что дверь закрыта на замок, а вопящие пленники заперты внутри.

Кейн подобрал упавший двуручный меч, и теперь они с Лакланом прокладывали себе путь по льду в жестокой, зрелищной схватке. Мой бывший ученик принадлежал крови Дивок, его родословная корнями уходила глубже, чем у многих. Но все равно он был лишь бледнокровкой, а сила Кейна казалась ужасающей – даже с одной рукой Палачу удавалось парировать все удары. Киара приближалась ко мне, и с ее дубинки капала моя кровь, бок о бок с ней двигался Рикард. Но я с замиранием сердца следил за тем, как ее рабы теперь обратились к Диор. И какой бы упрямой дурой ни была эта девчонка, она повернулась к ним лицом, сжимая в бледном кулаке кинжал из сребростали.

– Нет, Диор, уходи! – взревел я.

Она взглянула на меня, потом через плечо на беспомощных детей, запертых в клетке. Несмотря на то что она была совсем одна, я видел: она полна решимости защищать их. Рабы-мечники подходили все ближе, и мне бы не удалось добраться до нее, потому что между нами были Мать-Волчица и Рикард.

– Да провались ты пропадом, тупица, беги!

Я сразил еще одного порченого, отклонившись назад, когда кувалда Киары рассекла воздух. Поскольку ее ослепила моя эгида, Мать-Волчица промахнулась, и вес ее оружия протащил вампиршу мимо меня. Рикард взревел, размахивая своим огромным боевым молотом, и, когда я уклонился от удара, река под нами затрещала. Пнув ублюдка по колену своими посеребренными каблуками, я ударил Киару в спину, и у нее на теле задымилась рана. Завыв, она уронила кувалду на лед. Если бы мне удалось обхватить руками их шеи, я мог бы заставить их кровь выкипеть, но, хотя в небе светило солнце, эта парочка не утратила силы духа, и один удар их крепких кулаков раскрошил бы мне кости в порошок.

За спинами моих врагов Диор подняла свой нож и с отрывистым криком набросилась на рабов-мечников. Она промахнулась примерно на милю, но солдаты отступили, настороженно кружа. Киара бросилась на меня с голыми руками, и желудок у меня скрутило, когда она схватила меня за волосы и вырвала их с корнем. Зарычав, я потянулся к ее горлу, но зацепил только золотой флакон на шее. Цепь лопнула, флакон отлетел в сторону, и в этот момент на меня обрушился удар боевого молота Рикарда, мощный, как неуправляемая карета. Пока я летел, невесомый, без чувств, кувыркаясь в воздухе, я ощутил, как ломаются ребра, как срываются с губ кровь и слюна, а мир вокруг становится серым. Должно быть, я приземлился футов на пятьдесят выше по течению, слишком ошеломленный, чтобы даже почувствовать удар, когда рухнул на лед.

Перекатившись на живот, я закашлялся и изо всех сил попытался подняться, вдохнуть. Сквозь звон в ушах я слышал, как кричит Диор, шаря по льду в поисках моего меча.

– Я н-начинаю подозревать, что Вседержитель действительно разозлился на меня…

«Двух н-недель не прошло, как ты совершил м-м-массовое убийство на священной земле».

– Они были у-ублюдками, Пью.

«Как и ты, Габриэль».

– Туше.

Киара и Рикард снова бросились на меня, Лаклан все еще дрался с Кейном, и мне тоже надо было подниматься, надо было двигаться. Кровь заливала мне глаза, в голове звенело так, словно в ней били похоронные колокола, но я сомкнул пальцы на рукояти Пью. Сплюнув алым, я оперся на нее и попытался подняться, потерпел неудачу и снова опустился на одно колено. Я был так сильно изранен, что даже собственную смерть не мог встретить на своих гребаных ногах.

Но потом я услышал шаги по льду замерзшей реки – так по свежевыпавшему снежку ступают мягкие сапожки. Киара и Рикард замедлили шаг, под ногами хрустнул лед, глаза сощурились до щелочек, прорезанных в бумаге. Пуская кровавые слюни, я поднял голову и увидел стоявшую возле меня стройную фигуру, одетую в красное. Свет, горевший у меня на коже, бликовал на фарфоре ее маски, отбрасывал длинную тень на лед между нами и Неистовыми. Отвесив низкий, изысканный поклон, Селин зашипела.

– Приветствую вас-с-с, Дивоки.

И с этими словами она оттянула маску в сторону.

Я видел это и раньше, но желудок все равно скрутило, когда сестра явила нам ужас на своем лице. От скул и выше Селин оставалась миловидной девушкой, тонкокостной и красивой, настолько похожей на нашу мама́, что у меня защемило сердце. Но на нижней половине лица кожа была содрана, обнажая связки мышц и бледные кости, заблестели клыки, а то, что когда-то было храмом ее плоти, теперь превратилось в рваные, изломанные руины.

Рикард уставился на мою сестру, стоявшую под падающим снегом, обнажив клыки.

– Кто ты, кузина?

– Я тебе не куз-з-зина, – ответила она.

Моя сестра подняла руки перед собой и провела острыми ногтями по ладоням. Плавно потекла кровь, как две змеи, одна струя превращалась в изогнутый меч, другая – в цеп длиной с хлыст, распространяя запах… который, о Боже, словно копье, поразил меня прямо в ноющий живот.

– Я Селин Кастия. Меч Праведников. Лиат Вулфрика Ужас-с-сного.

Сверкая мертвыми глазами, Селин подняла клинок, направляя его на Неистовых.

– И я есмь избавление. Для вас и всего наш-ш-шего проклятого рода.

VII. Через кровь эту

С моих губ стекали рубиновые капли, под кожей ныли сломанные ребра. Селин взмахом руки откинула в сторону плащ, стряхивая снежинки со сложного рельефного узора, и уставилась на врагов. Киара и Рикард обменялись молчаливыми неуверенными взглядами. Они не заметили, как исчезла Селин, перемещалась она молниеносно и теперь находилась между охотником и добычей.

– У меня кровные претензии к этому ничтожеству, кузина, – прорычала Киара. – Уйди в сторону.

– Нет, – покачав головой, просто ответила Селин.

Мать-Волчица прищурилась, снова взглянув на вампира рядом с собой. Мясной фургон все еще стоял на льду, и я видел Диор, бледную и одинокую, с кинжалом в руке – Селин убила всех рабов Дивока, окружавших ее, и лед теперь пылал багрянцем. Взгляд Киары вернулся к окровавленному клинку в руке моей сестры, она оскалила клыки и сплюнула.

– Тогда умри.

И, рыча, они с Рикардом бросились вперед по льду.

Моя младшая сестрица двигалась как зимний ветер, жестокий, холодный, пронизывающий насквозь, до самых костей. Она отступила в сторону размытым красным пятном, избежав гудящего удара Киары, и по льду у нас под ногами расползлись крупные трещины, когда ее кувалда с грохотом опустилась на замерзшую одежду реки. Быстрая, уверенная, Селин нанесла клинком удар по рукояти молота Рикарда, рассекая железное дерево пополам. Потеряв равновесие, хладнокровный великан получил удар в позвоночник, когда, спотыкаясь, полетел мимо, и его мраморная плоть разлетелась как дым. Быстрая, точно серебро, Селин схватила Мать-Волчицу за запястье, точно так же, как и меня в тени Сан-Мишона. Кровь Киары начала закипать.

У меня по коже побежали мурашки при виде того, как она вырывалась, как разносился по ветру густой запах; это была та же ужасная сила, которой мой нечестивый отец наделил и меня.

Сангвимантия.

Сначала кровь хлынула в глаза Киары, и белки стали темно-красными. Мать-Волчица взревела, когда ее мраморная кожа почернела, разрываясь под хваткой моей сестры, покрываясь трещинами, словно русло высохшей реки. Но Киара была не юным отродьем, с которым легко справиться, и, стиснув окровавленные клыки, она ударила Селин тыльной стороной ладони, отправив ее в полет, как мешок с мякиной.

В хаосе я поднялся на ноги, прижимая руку к сломанным ребрам. В ушах у меня все еще звенело, когда я бросился на Мать-Волчицу. В голове серебряно пела Пьющая Пепел. Киара повернулась, шипя от ненависти и уклоняясь от моих ударов: живот, грудь, горло. Теперь мы оба были ранены, оба – в отчаянии. Лаки все еще дрался с Кейном, а Диор шагнула вперед с поднятым кинжалом.

– Нет, уходи! – взревел я.

Я извернулся, когда кувалда Киары просвистела мимо моего подбородка – Боже, силы в ней было достаточно, чтобы сровнять с землей чертову гору. Если бы сейчас была ночь, уверен, она бы сровняла с землей и меня. Но на небе все еще властвовал тусклый дневной свет, моя эгида горела ярко, и как бы сильно я ни пострадал, сражаясь, чтобы защитить эту девушку у стен Авелина, в сознании снова зазвенела истина, которую не так давно сказал мне хозяин замка:

«Неважно, во что ты веруешь, важно верить хоть во что-то».

Молот Киары врезался в мой клинок, дикая сила удара отбросила меня назад, прокатив по льду, и я снова упал на колени. Хватая ртом воздух, я поднялся, но когда Мать-Волчица сплюнула кровь и приготовилась к новой атаке, мы все вздрогнули от ужасного крика, раздавшегося у нас за спиной.

Я обернулся и увидел, что Рикард стоит на коленях перед Селин. Он был весь в крови, от одной руки остался только дымящийся обрубок до локтя, у другой была отрублена ладонь. Сила Селин была ужасающей – тот факт, что птенец крови Восс так возвышался над бывалым воином Дивоков, казался абсолютной нелепостью. Но Селин крепко держала Рикарда за плечи, и обнаженные мышцы на ее челюсти непристойно напряглись, когда она начала открывать рот – все шире и шире. И я в ужасе наблюдал, как моя сестра вонзила зубы в горло своего врага.

Габриэль покачал головой, мягко проведя пальцем по губам.

– Они называют это Поцелуем. Когда клыки пронзают кожу, когда кровь льется горячей и густой струей, жертва вампира испытывает неописуемый восторг. Ни один наркотик не сравнится с этим ощущением. И ни один плотский грех. Попробовав однажды, некоторые люди готовы на все, чтобы испытать это снова: пожертвовать своей свободой, самой жизнью, только чтобы еще раз почувствовать это кровавое блаженство. И я видел, как оно захватило Рикарда: ресницы у него затрепетали, и с губ сорвался стон дрожащего от страсти любовника, когда Селин, присасываясь, впивалась глубже. Но затем сквозь небеса прорвался ужас, и глаза холоднокровки-великана широко распахнулись, наполнившись страхом, когда встретились с моими и когда мы оба осознали ужасную правду.

Селин не собиралась останавливаться.

Рикард задыхался, пытался сопротивляться, но Селин впилась в его горло, как голодный клещ, высасывая досуха, блаженно глотая. Великан-холоднокровка слабо дернулся, когда то, что еще оставалось у него внутри, прорвалось сквозь границы его бессмертной оболочки. И с последним, душераздирающим криком тело у него дернулось в предсмертной судороге и рассыпалось в прах в холодных объятиях моей сестры.

Селин стояла, прижимая костяшки пальцев к окровавленному рту. И хотя это могло быть игрой угасающего света или моего собственного разума из-за боли от нанесенной раны, клянусь, рана у нее на лице немного уменьшилась. Мышцы на кости стали плотнее. Мертвую плоть покрывала просвечивающая кожа. Оттенок радужек потемнел, сменив цвет с призрачно-белого, как у смерти, на едва заметный намек на карий, какими они были при жизни. Селин откинула голову назад, испытывая эйфорию, и ее ресницы затрепетали.

– Через кровь эту, – выдохнула она, – да обретем мы жизнь вечную.

– Я полжизни охотился на вампиров, историк, но понятия не имел, что тогда увидел. Но куда более важно – Мать-Волчица, судя по всему, тоже пребывала в неведении. Киара была зрелой вампиршей с более чем столетним стажем, конечно, не такая хитрая, как древняя, с сотнями лет за плечами, но и не птенец. И, несмотря на убийство ее сородича, на ее жгучее желание отомстить мне, я видел: Мать-Волчица растерялась. Кейн все еще дрался с Лакланом посреди реки и потому совсем не мог ей помочь. Киара посмотрела на пленников, на Селин, и в ее глазах вспыхнула ярость, которая, усиливаясь, переросла в ненависть, когда ее взгляд снова упал на меня. Но если не думать головой, вечно жить не получится, и я видел, как она сжала челюсти, когда наконец это поняла.

– Еще одна ночь, Лев, – выплюнула она.

Мать-Волчица подняла свою булаву высоко над головой. Казалось, весь мир закружился в замедленном танце, и сердце у меня замерло, когда она обрушила ее.

Я повернулся и закричал в надежде предупредить Диор.

Киара ударила булавой по льду.

И поверхность реки взорвалась.

VIII. Когти и зубы

Замерзшая река раскололась, лед толщиной в фут треснул, словно стекло. К нам, точно молнии, устремились жирные трещины, высоко в воздух взметнулась снежная крупа. И с оглушительным грохотом лед начал разваливаться на куски.

Я услышал предупреждающий крик Селин и вскочил на ноги, пытаясь добраться хоть до какой-нибудь тверди по обломкам и крошеву. Лаклану приказал бежать, а сестре – следовать за мной. ЗА МНОЙ! И сам помчался по качавшейся под ногами поверхности. Мы перепрыгивали через льдины и трещины, спотыкались, падали, поднимались и снова прыгали, а разломы становились все шире.

«Беги, кролик, беги-к-к-кроликбегибегггиии…»

Звук был оглушающим, невозможным. Ржание лошадей казалось мне тихим шепотом, едва доносившимся сквозь раскаты грома. В небо взвивалось все больше снега, по мере того как сдвигались и бились друг о друга глыбы льда. Но у меня в ушах звучал гимн крови. Я все-таки был бледнокровкой, поэтому моя пылающая тень уверенно стремилась к замерзшему берегу, и, когда я его достиг, то рухнул на землю, ударившись грудью с ярко горящей эгидой.

Сплевывая кровь, я с трудом поднялся на ноги, мои сломанные ребра похрустывали, когда я хватал ртом воздух.

– Диор…

Оглядевшись, я увидел, что разрушения были ужасающими, а сила Матери-Волчицы превзошла все мои ожидания. Но я не заметил ни ее, ни Палача, ни моего бывшего ученика, но Мер раскололась от берега до берега, и по ней тянулись трещины длиной почти в тысячу футов. В воздухе кружился снег, было промозгло, над рекой летало эхо от треска ломающегося льда. Желудок у меня скрутило, когда среди этого хаоса я услышал крик:

– ГА-А-А-АБИ!

Прищурившись, я попытался хоть что-нибудь разглядеть сквозь воющую метель и с замиранием сердца увидел на реке Диор. Когда лед раскололся, мясной фургон наполовину провалился в воду, и в нем в панике забились люди, закричали дети, протягивая руки сквозь прутья. А на его крыше корчилась Диор, пытаясь спасти их от гибели.

– ГАБРИЭЛЬ!

– Шило мне в рыло…

– Ты должен спас-с-сти ее.

Я повернулся к Селин, она стояла у самой кромки разбитого льда, красные руки снова надвинули маску на залитое кровью лицо. Она обогнала меня, когда мы бежали от провала большими длинными прыжками, и благополучно добралась до берега. Я до сих пор понятия не имею, чему только что стал свидетелем, но ни один вампир не в состоянии пересечь проточную воду и вернуться оттуда…

– Ты должен…

Но я уже ушел, пряча Пьющую Пепел в ножны и кашляя кровью. Я бросился к разбитой поверхности реки, скользкой, как стекло, норовящей выскользнуть из-под ног. Повозка застряла между двумя глыбами и кренилась все больше по мере того, как разваливались льдины. Лошади уже упали в воду, ржали, брыкались.

Приблизившись, я увидел, как Диор подняла кинжал, который я ей дал, и освободила животных от упряжи, чтобы они не тащили груз навстречу гибели. Повозка затряслась, лед снова раскололся, дети внутри заплакали громче.

– УБИРАЙСЯ ОТТУДА, ДЕВОЧКА! – заорал я.

Но Диор, полностью игнорируя меня, вложила клинок в ножны и достала из сапога верный кошель с воровскими отмычками. И, безумная, как пьяный оссиец, она, цепляясь за прутья клетки, подобралась к замку и начала в нем ковыряться.

Я перепрыгивал с одной глыбы на другую, выл ветер, и снег слепил мне глаза. Несколько раз я чуть не свалился в ледяную бездну. В отчаянии оглядываясь в поисках Лаклана, я по-прежнему не мог обнаружить его следов. Но, совершив последний прыжок, я врезался в прутья клетки, Диор схватила меня за руку, чтобы поддержать, взгляд ее ярко-голубых глаз казался диким.

– Я сказал тебе убираться отсюда к чертям!

– Ты что, серьезно собираешься меня сейчас поучать? – заорала она. – Пока я пытаюсь вскрыть этот долбан…

Зарычав, я схватился за дверцу клетки, сорвал ее с ржавых петель и швырнул в реку. Диор изумленно моргнула.

– Да, так тоже было можно.

Фургон дернулся, осев на пару футов. Течение под нами бурлило, когда я потянулся к первому попавшемуся ребенку.

– Беги! Вы все – бегите!

С каждым прерывистым вдохом, истекая кровью, я вытаскивал детей, по двое, по трое за раз, и бросал их на лед. Некоторые выглядели постарше, но большинство едва ли дотягивало до подростков, и все они – абсолютно все – были перепуганы. Льдина под нами прогнулась, раскололась, накренилась, на колеса фургона, который продолжал погружаться, хлынула вода. Дети, все еще остававшиеся внутри, вопили от ужаса, в панике цепляясь друг за друга, чтобы освободиться, когда рядом заорала Диор:

– Габи, ты…

– Я в порядке, уходи, УХОДИ!

Девчонка спрыгнула вниз, схватила в охапку крошечную белокурую девчушку и, перебросив ее через плечо, крикнула: «За мной!» Остальные дети повиновались, старшие хватали убегающих младших, а трещины становились все шире и глубже. Ледяная вода уже доходила мне до бедер, когда я забрался в клетку и вытащил оставшихся несчастных, пальцы и губы которых уже посинели. Последним ребенком, которого я схватил, была девочка постарше, судя по виду, уроженка Оссвея, с рыжевато-каштановыми волосами, которая упрямо отказывалась уходить, пока не освободили последнего пленника.

– Уходи! – заорал я на нее.

– А ты…

– УХОДИ! – проревел я, вышвырнув ее за дверь.

Я согнулся пополам, и сломанные ребра пронзили мне легкие, когда вода поднялась выше пояса. Холод был ужасающим, пронизывающим до костей и парализующим. Мгновение я мог только дышать. Схватившись за прутья, я выпрыгнул наружу, с губ брызнула красная слюна, когда я ударился о раскалывающийся лед, а фургон исчез в глубине позади меня.

Я поднялся и, спотыкаясь, стал перепрыгивать с одной разваливающейся льдины на другую. Каждый вздох давался с трудом, поверхность реки бурлила, как табун бешено скачущих лошадей. Рот наполнился кровью, я знал: одна ошибка, и я окажусь в этом ледяном потоке. Поэтому, шатаясь, брел дальше. Берег был уже в поле зрения, мне оставалось пройти футов двадцать-тридцать. Но, совершив длинный прыжок и тяжело приземлившись, я почувствовал, что удача в конце концов отвернулась от меня – лед подо мной раскололся.

– Дерьмо, не…

Я провалился в адский холод, проклиная все на свете и пытаясь за что-нибудь ухватиться. Над головой сомкнулась вода, темная и ледяная, и я почувствовал, как от шока в легких не осталось воздуха, чтобы дышать, но его хватило, чтобы закричать. Сквозь стиснутые клыки у меня на губах выступили кровавые пузыри, и тут вокруг запястья сомкнулось что-то острое, как бритва, и сокрушительное.

Меня вытащили из воды, и я уже ревел в агонии, когда зубы – oui, чертовы зубы – все глубже погружались в мою плоть. Нечто держало меня в своей пасти – зверь или чудовище, – и мое предплечье крошилось на части, как щепка. Существо казалось ржаво-красным размытым пятном на фоне снега и боли, со сверкающими, отливающими золотом глазами и жемчужно-белыми клыками. И, взревев, я ударил его кулаком по голове, когда оно вытащило меня из реки. Я ударил его еще раз, и оно отпустило меня, а рядом уже была Диор, выкрикивая мое имя. Рядом с ней громко ругался Лаклан. Его кожаные штаны насквозь пропитались ледяной водой, а обнаженная грудь была забрызгана кровью. Он помог девушке оттащить меня подальше от воды, где лед тянулся до самого дна реки.

Наконец-то я был в безопасности.

– Семеро чертовых мучеников, – прохрипел молодой угодник, заваливаясь на спину.

– Габи, с тобой все в порядке? – снова закричала Диор.

Я перевернулся на спину, кашляя, дрожа от холода, и хватал ртом воздух.

– Ч-чертовски замечательно…

Девушка сжала мне плечо, прошептав благодарственную молитву. Часто моргая и оглядываясь по сторонам, я заметил на берегу реки кучку испуганных малышей, которые на Диор смотрели с удивлением, а на меня – с благоговением. Сплюнув кровью, я посмотрел на задыхающегося Лаклана.

– Киара? – прохрипел я. – Кейн?

Угодник ответил, пожав плечами и кивнув в сторону бурлящей реки и разбитых льдин. С трудом поднявшись со льда, с разодранным до кости правым предплечьем, левой рукой я вытащил Пьющую Пепел. И, прищурясь, вгляделся в кружащийся снег. Лаклан встал рядом со мной, и тогда я, наконец, повернулся к своему таинственному спасителю.

К кошке.

Ну, если честно, это был чертов лев.

Зверь сидел у берега и слизывал мою кровь со своей морды плоским розовым языком. Его мех был рыжевато-красным, глаза блестели золотом. Правую щеку бороздил старый шрам, а на плече и груди темнел еще один, более свежий. Животное было огромным – одна из тех крупных пород, обитавших когда-то в Высокогорье до того, как погибли все хищники из-за отсутствия добычи. Дети отступили в явном ужасе, а девчонка-оссийка завела себе за спину самого младшего из них. Но маленькая белокурая девчушка, которую спасла Диор, тыкала во льва пальцем в полном восторге:

– Кису-у-уня!

– Бог ты мой, – прошептала Диор, поднимаясь на ноги. – Габриэль…

Львица смотрела на нас своими золотистыми глазами, взмахивая хвостом из стороны в сторону, и я почувствовал, как из легких снова выбило весь воздух, когда наконец узнал ее. До конца поверить своим глазам я не мог и подумал, не сошел ли я с ума. Но это был она, сидела рядом – огромная, как жизнь, и такая же кровавая.

Призрак.

Иллюзия. Чудо.

А потом я услышал шепот клинка на ветру. Из-за мертвых деревьев вылетела фигура с поднятым кровавым мечом в руках, и за спиной у нее веером развевались длинные черные волосы.

– Нет, Селин, не надо!

Моя сестра беззвучно опустилась на снег, направив лезвие в сторону львицы. Но та прыгнула в сторону, быстрая, как серебро, красная, как ржавчина, уклоняясь от удара с яростным рычанием. Прижав уши к черепу, львица обнажила длинные, точно ножи, клыки и оглушающе ВЗРЕВЕЛА, глядя на мою сестру. Лаклан внезапно пронесся мимо меня размытым пятном.

– Холоднокровка! – прошипел он, вытаскивая сребростальное оружие, и его широко распахнутые глаза замерли на Селин, а я затаил дыхание…

– ОСТАНОВИТЕСЬ!

Крик Диор принес внезапную тишину на берег реки, львица, вампирша и угодник-среброносец застыли. Спасенные дети смотрели на них с молчаливым страхом, а я положил руку на плечо Лаклана и предупреждающе покачал головой, когда Диор шагнула вперед. Девушка бросила суровый взгляд на Селин, на молодого угодника-среброносца рядом со мной и подняла руки, чтобы успокоить зверя. Голос у нее был тихим от удивления, когда она произнесла имя, которое я больше никогда и не думал услышать:

– Феба?

Это, вне всякого сомнения, была она. Львица, которая путешествовала с Сиршей а Дуннсар и отрядом спасения Грааля. Феба сражалась рядом с нами в битве при Винфэле, обеспечивала нашу безопасность в Лесу Скорби, была нашим проводником темными ночами в темных местах. Но Дантон Восс убил и Фебу, и ее хозяйку в Сан-Гийоме. Он рассек грудь Фебы топором Сирши, а затем сломал ее и размазал по плитам монастыря.

Я видел это своими гребаными глазами.

– Тебя убили…

Клыки Фебы сверкали, когда она облизывала свою окровавленную морду. Она предупреждающе зарычала на Селин, но сестра не пошла дальше, остановившись с занесенным клинком и прищуренным мертвым взглядом. Лаклан стоял рядом со мной статуей из узловатых мускулов и горящих татуировок, на плече у него покоилась моя рука – единственное, что удерживало его на месте.

Сумерки были тихими, как могилы, полные угрозы.

Феба посмотрела на заходящее солнце и закрыла блестящие глаза.

А потом… она начала двигаться.

Она не кралась, не потягивалась и не ускользала, нет. Я имею в виду, что ее тело начало двигаться. Пульсировать. Извиваться. Она склонила голову, и дети у меня за спиной ахнули, когда ее лапы удлинились, бедра округлились, изогнулись, сместились, и тут же прокатилось долгое, низкое рычание. Я никогда не видел ничего подобного, но благодаря проведенным в Сан-Мишоне годам прекрасно знал, что я вижу. И я, наконец, понял, кем на самом деле была Феба.

Лаклан от изумления выругался, а изменения все продолжались. Я только и мог, что стоять в полном ошеломлении. Мех Фебы постепенно исчезал, и на бледной веснушчатой коже, обнажившейся под ним, я увидел татуировки, такие же, как у Сирши: знаки боевого оссийского горца, Нэхь. Вверх по правой руке тянулись кроваво-красные спирали, пробегая под грудью, по бедрам и спускаясь по левой ноге к лодыжке. Феба выгнула спину, рыкнув по-кошачьи, и шрам, прорезавший лоб и щеку, искривил ее губы в оскале. И там, где только что была львица, теперь на берегу реки, склонившись, сидела красивая женщина со свирепыми изумрудными глазами, обнаженная, как в день своего появления на свет, если не считать ожерелья из кожаных узелков вечности на шее.

Но на второй взгляд… нет, не красивая женщина. Не совсем так. Кончики ее пальцев были черными, скрюченными, как когти. Из гривы густых каштановых кудрей торчали острые, как у кошки, уши. И, что самое странное, посмотрев на снег под ней, я увидел, что тень, которую она отбрасывала в сиянии моей эгиды, все еще была львиной.

Она смотрела на меня, проводя костяшками пальцев по окровавленному носу, и ее запах волновал меня до боли в голове, до дрожи по всему телу.

– Отличный хук, среброносец.

– Ночь, спаси нас-с-с, – прошипела Селин.

Феба сердито оглянулась через плечо.

– Помаши-ка мне еще этой палкой для свиней, и тебе понадобятся не только молитвы, чтобы спастись. Я вырву тебе руку по шею, пиявка.

– Феба?..

Женщина повернулась на шепот Диор, и ее губы изогнулись во внезапной радостной улыбке.

– Привет, Цветочек.

Девушка покачала головой, совершенно сбитая с толку:

– Но… ты умерла.

– Почти. – Феба отбросила с плеча длинную косу, вздернула подбородок и сжала челюсти. – Но для таких, как я, почти – не считается. Я была ранена, глубоко и горько. Изрезана. Раздроблена до мозга костей. Но я следила за вами с тех пор, как смогла достаточно окрепнуть, чтобы снова начать хромать, любовь моя.

– Благая Дева-Матерь! – прошептал Лаклан. – Габриэль, ты знаешь, что это за хрень?

Я мог только пожать плечами.

– Я думал, что знаю, да, – ответил я с благоговением в голосе.

– Как… – Диор покачала головой. – Кто ты?

Феба посмотрела на руины Авелина, на детей, которых мы спасли, и прищурилась. На вид ей было около двадцати пяти лет, высокая, стройная, она совершенно не стеснялась своей наготы. Большинство малышей выглядели озадаченными и испуганными, но спасенная мной оссийка, спрятав еще нескольких малышей за своими юбками, тихо прошипела:

– Закатная плясунья.

Брови Диор подскочили, слившись с линией роста волос.

– Да, Цветочек, я – дитя лесных духов. – Феба кивнула и взглянула на девушку из Оссвея. – Кто же еще из жителей низин мог бы узнать закатную плясунью. Я благословлена силой Отца-Земли и милостью Матерей-Лун. И во время вздоха между днем и ночью я могу танцевать, меняя обличье, – могу быть женщиной, а могу превратиться в то существо, которое знали вы. Облачась в шкуру лесного духа. Оборотясь зверем.

– Почему же ты не… – Диор на мгновение растерялась, глядя на Фебу так, словно ее мир перевернулся с ног на голову. – Ты путешествовала с нами несколько месяцев. И все это время…

– Прости меня, – ответила та, и взгляд ее зеленых глаз смягчился. – Мне не хотелось обманывать тебя, дорогая. Но кузина Сирша хорошо знала мои мысли и говорила за нас обеих. А за мои танцы приходится платить дань. Которая очень велика в эти мрачные ночи. – Она кивнула в сторону падающего за горизонт солнца, в сторону света мертводня. – Поэтому теперь я танцую только по необходимости.

– Мы думали, Дантон убил тебя.

– Меня может убить только серебро. Серебро, магия и холодные зубы старости. Ублюдок Веллена сильно изранил меня. Но под светом Матерей-Лун все раны со временем заживают.

– Значит… – Диор моргнула, и лицо у нее внезапно просветлело. – Сирша…

– Нет. – Феба нахмурилась. – Она была воином Лунного Трона, храбрым и справедливым. Дочерью Ольд-Сис, провидицей и странницей по снам. Но не ребенком лесных духов. – Она стиснула челюсти. – Моя сестра мертва.

Слова прозвучали и тяжестью повисли в воздухе. Диор выглядела несчастной.

– Мои соболезнования, – пробормотал я. – Сирша была храброй…

– Мне не нужны соболезнования, угодник, – выплюнула Феба. – Мне нужно пять секунд наедине с Дантоном Воссом. Клянусь Фиан, я сожру его безбожное сердце. И вдохну в себя его проклятый прах.

– Дантон мертв. – Я кивнул на девушку, стоявшую рядом. – Диор его убил.

Дети перешептывались, но когда они смотрели на Диор, в глазах у них вспыхивало еще больше удивления. Лаклан отнесся к моему заявлению скептически, но Феба просто подняла подбородок и скривила губы. Закатная плясунья казалась не такой широкоплечей, как ее сестра, и не такой мускулистой: Сирша была топором, тяжелым и острым, а Феба – мечом, изящным и быстрым. Когда она поднялась на ноги, я заметил, как в ее глазах промелькнула опасная тень. И тогда я понял: в то время как ее сестра была воином, Феба была хищницей.

Закатная плясунья направилась к Диор, сжав черные когти. Девушка отпрянула ко мне, и моя рука легла на рукоять Пьющей Пепел, Селин угрожающе ощетинилась, а Лаклан так сильно сжал свой клинок, что даже металл застонал. Но Феба остановилась в нескольких футах от нас и опустилась на одно колено на лед. Когда она склонила голову, пряди огненных волос упали на ее покрытые шрамами и веснушками щеки.

– Значит, если бы я не была связана с тобой прорицательницей моего рода, я бы связала свою судьбу с тобой сейчас. – Феба подняла глаза на сбитую с толку девушку. – Диор Лашанс, клянусь сердцем Фиан, перед лицом Отца и Матерей обещаю, моя судьба отныне и навеки связана с твоей. Если моя кровь, или дар, или дыхание могут спасти тебя, клянусь отдать все это.

Феба провела когтями у себя по груди, оставляя алые полосы на бледной, как у призрака, коже, и, Боже милостивый, запах ее крови вновь сразил меня, точно удар меча. Головокружительный и дикий, он оставлял пылающий след, начиная с головы и заканчивая ноющим нутром. С трудом сглотнув, я проклинал его, пытаясь сдержать жажду. Я крепко сжал челюсти, пока Феба говорила.

– Мертвый встанет, свет падет;

Лес сгниет – нам край придет.

Лев рычит, и ангел льет

Слезы в грех, что тайну пьет.

Но неба радость нам вернет

Бог малой, что кровь прольет.

Протянув руку, Феба позволила алым каплям упасть на снег.

– Я – твои когти и зубы, Цветочек. Клянусь пролитой кровью моего сердца.

Диор озадаченно посмотрела на меня. Я мог только покачать головой, тоже сбитый с толку. Малыши взирали на все это с удивлением, Селин скрестила руки на груди и сердито уставилась на меня, Лаклан ощетинился. Воздух был пропитан запахом смерти, опасности и недоверия.

И на замерзших просторах Нордлунда сумерки сменились ночью.

IX. Больше, чем чудовище

Солнце провалилось за горизонт и уснуло, небо было таким же темным, как тень на моих плечах. Моя кожаная одежда промокла насквозь, ноги замерзли, а из рваных ноющих ран на руке капала кровь. Феба пасла спасенных детей, Селин где-то затаилась, Лаклан проводил разведку ниже по реке, чтобы убедиться, что Дивоки не подкрадутся к нам с тыла и не поимеют нас во тьме. Рядом со мной шла Диор. С факелами в руках и сердцами, бьющимися где-то в горле, мы брели по руинам города, построенного моими братьями.

Запах крови был таким густым, что у меня заурчало в животе.

В стенах Авелина нас ждала жуткая картина, полная ужаса и скорби, но вскоре мы обнаружили нечто странное. Солдат у ворот убили с такой жестокостью, что кровь стыла в жилах: шеи скручены, вместо лиц – кровавая каша. Но решетка и ворота были целы и распахнуты, словно приглашая весь мир войти внутрь. Здесь не было ни осады, ни кровавой обороны этих могучих крепостных стен. Когда я осматривал руины, в голове бушевали лишь «как» и «почему».

И, мой Бог, я испытывал страшную жажду…

– Бедные души, – прошептал тихий голос. – Боже Всемогущий, заключи их в свои объятия.

Я оторвал взгляд от останков охраны у ворот и посмотрел на девушку, которая произнесла эти слова.

– Боюсь, в последнее время он не внемлет просьбам, мадемуазель.

Девушка осенила себя колесом, ничего не ответив. Она была чуть старше Диор, стройная и невысокая – последняя пленница, которую я спас из тонущего мясного фургона. После того как на берегу реки все успокоились, она представилась с мягким оссийским акцентом. Ее звали Исла Куинн, жительница Авелина. Среди тех, кого мы вытащили, она была самой старшей. Ее бледную кожу усыпали веснушки, длинные рыжеватые волосы она заплетала в косы, а на щеке темнели две симпатичные родинки. Я смутно припомнил, что видел ее на приветственном банкете, который Аарон устроил для нас несколько недель назад. Она подавала напитки после вознесения благодарственной молитвы Господу. Но это было все, что я о ней знал.

Нахмурившись, я оглядел разрушения.

– Что, черт возьми, здесь произошло?

– Они пришли ночью, шевалье, – тихо ответила Исла. – Безжалостные и быстрые.

– Но как они проникли в крепость? Ворота целы. Через стены перелезли? Если их было так много, чтобы взять город, то где пятна крови на зубцах?

– Я не видела. – Она задрожала, обхватив себя руками, чтобы защититься от подступающего холода. – Я спала в замке. Проснулась от раскатов грома. И криков. С городских улиц в крепость летели огромные камни, градом падая во внутренний двор. – Исла с благоговейным страхом покачала головой. – Это была нежить, шевалье. Они бросали камни. Разбивали на куски дома и швырялись ими, как галькой.

– Значит, они уже были внутри, когда прозвучал сигнал о нападении? – Я сжал челюсти, сощурившись. – В этом нет никакого гребаного смысла.

Исла только покачала головой, безмолвно дрожа. Мы шли вперед, над нами каркали жирные вороны, а среди теней шныряли крысы. Поднимаясь по мощеной дороге к замку на вершине холма, мы повсюду видели следы ожесточенной битвы. Огнеметы, которые Батист установил на крепостных стенах, оставили на скале длинные подпалины, каменные плиты были усеяны углем и золой. Вокруг стоял запах горелого дерева, спирта и крови, терзая мой ноющий живот. В отличие от внешних стен, внутренние ворота исчезли – их не сломали, заметьте, а вырвали и отбросили вниз по склону с такой силой, что дома, в которые они врезались, превратились в руины.

Я опустился на колени рядом с мертвым солдатом, череп у него был проломлен, и мозги уже покрылись коркой на морозе. Выхватив кожаную фляжку из его замерзших пальцев, я отвинтил крышку и принюхался.

– Святая вода? – тихо спросила Диор.

– Водка. – Я покачал головой.

– Он умер с выпивкой в руке?

– Я бы тоже хотел уйти именно так.

Диор закатила глаза, тихо усмехаясь. Я вздохнул, изучая труп, лежавший передо мной на булыжной мостовой. На подбородке у бедняги едва начала пробиваться борода.

– Солдат может найти утешение в молитве, Диор. В мыслях о семье, о любви своих братьев, о свете своего Господа. Но нет ничего лучше, чем капля мужества, которая поможет тебе устоять, когда все вокруг будут кричать.

Я сделал большой глоток из фляжки, прежде чем отставить ее в сторону, и остановился, чтобы оглядеть поле кровавой бойни. Внутри стен замка разрушения были ужасающими. Крепость разгромили, твердый базальт разбили вдребезги, как дешевую глину. Часовню, где мы с Астрид венчались, спалили, а крыша обрушилась. Я мог представить, как во время нападения звонили колокола, а отчаявшиеся горожане бежали в единственное оставшееся у них убежище – на освященную землю.

– Солдаты приказали нам укрыться там, – объяснила Исла. – Женщинам и детям. Но постепенно нас оттуда выкурили. Нас, самых младших, погрузили в последний фургон.

– И сколько их было? – тихо спросила Диор.

– Не знаю, – пробормотала Исла, хрупкая, как стекло. – Но много.

– Нам надо с-с-спешить, брат.

Исла вздрогнула от тихого шипения, и я посмотрел вверх, стиснув зубы. На разрушенной крепостной стене сидела Селин, нахохлившись, как ворона, ее длинные волосы и плащ развевались на пронизывающем ветру. Теперь руки у нее были белыми, как лилия, но рубашку забрызгало красным – остатками того нечестивого пиршества, свидетелем которого мы стали на реке. Она кивнула на юг, куда, как мы предполагали, сбежали Киара со своим кузеном.

– С-с-стемнело. Если Дивоки вернутся в полном со-с-с-ставе, они рас-с-справятся с-с-с нами.

– Лаклан – на страже, – сказал я ей. – Он свистнет, если заметит их.

– Ага, мудрейший из планов. Человек, который был бы рад видеть половину из нас мертвыми, с-с-стоит на с-с-страже наших жизней. – Моя сестра покачала головой, и ее мертвые глаза сверкнули, как осколки стекла. – Зачем он здесь, Габриэль? О чем ты думал, позволив ему…

– Я сражался бок о бок с Лакланом а Крэгом в течение двух лет ада, Селин. А здесь и сейчас я доверяю ему больше, чем тебе. Так что можешь пока ослабить завязки на своих чертовых панталонах. Дом строить я тут не собираюсь, но у нас есть минута, чтобы выяснить, что случилось с нашими друзьями.

Селин неодобрительно шикнула, а Исла снова осенила себя колесом, глядя то на меня, то на Селин широко распахнутыми глазами. Моя сестра помогла спасти детей Авелина от пленившей их нежити – это было ясно. Но еще яснее было то, что она и сама нежить. Исла понятия не имела, в какое дерьмо вляпалась, и просто хотела выбраться из него.

– Что случилось с Батистом? – спросила Диор.

– Я не видела, – ответила Исла, заламывая руки. – Но я уверена, что он наверняка стоял рядом с капитаном де Косте. Их любовь горела ярче серебра, и никакое зло не могло их разлучить. Но пал ли он в бою или захвачен в плен нежитью… я не знаю.

– А Аарон? – пробормотал я.

– Я видела капитана. – Исла вздрогнула, указывая пальцем. – Там, на вершине стены. Серебряным пламенем он сиял в ночи. Сражался с одним из высококровок. Оба бились как демоны. Но потом… в н-него попал… к-камень размером с фургон.

– О Боже, – прошептала Диор.

Не желая верить в худшее, я стиснул зубы, пока изучал подвесной мост, на котором сражался мой брат. Его разрушили каким-то адским ударом силой в десятки тонн, и на руины страшно было смотреть. Поперек двора лежал огромный кусок каменной кладки, а плиты рассекала огромная борозда, темная от крови.

Я шел как на виселицу, и перед мысленным взором сиял образ Аарона. Я вспомнил нашу юность – нашу ненависть, перекованную адским пламенем в дружбу, которую я ценил превыше всего. Снова увидел, как он стоял рядом со мной в тот день, когда мы с Астрид поженились и обменялись кольцами – их собственными руками выковал нам Батист. Вспомнил, как они оба плакали в день, когда родилась Пейшенс. Как обнимали меня, когда я отправился вслед за Диор, страдая, что они не смогут снова отправиться со мной во тьму.

У меня перехватило дыхание при виде ужасного пятна – залитый кровью сапог, раздавленный каменной кладкой. И что-то еще, клином торчавшее из расколотого камня.

– Габи? – прошептала Диор.

Я опустился на колени, чтобы убрать это, но оно застряло намертво. Я почувствовал, как во мне поднимается ярость, как удлиняются и заостряются клыки, пока я пытался высвободить его. Мышцы напряглись, и Диор коснулась моего плеча, но я только выругался, дернул посильнее и по инерции отлетел назад, задыхаясь, когда, наконец, вырвал предмет и замер.

Падал снег, и в груди у меня нарастал крик. Предмет у меня в руке был тяжелее, чем моя жизнь, которую я так не любил. Я сжимал рукоять меча. Крестовина погнулась, но я мог разглядеть крылья ворона, ухмыляющийся череп, длинные развевающиеся серебряные одежды.

– Манэ. Ангел смерти.

– Это?.. – прошептала Диор.

– Меч Аарона.

– О Боже… О, Габи…

Я опустил голову, разбитая рукоять выпала из моей ладони, пока я боролся с рвавшимся из меня криком. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого, не хотел верить, не мог поверить, повторял себе снова и снова, что, возможно, это не он, а другой человек, другой солдат, которому в руки каким-то образом попал любимый клинок Аарона, как-то…

Как-то…

– Габриэль.

Я посмотрел на существо, издавшее этот ненавистный шепот, взглянул в ненавистные глаза.

– Нам надо уходить от-с-с-сюда, – прошипела Селин. – Кэрнхем ждет.

– Но… как же дети? – спросила Диор.

– А что с детьми? – раздался холодный шепот.

– Мы что, возьмем и просто бросим их?

– Именно. – Селин взмахом тонкой руки указала на обломки Авелина. – Это всего лишь проба, первое знакомство, Диор. Весь мир будет выглядеть так, если мы не найдем мастера Дженоа. Каждый раз, когда ты сбиваешься со своего пути, ты зря теряеш-ш-шь время, зря теряеш-ш-шь надежду…

– А ты зря сотрясаешь воздух своим дыханием, – огрызнулся я. – Без конца повторяя одно и то же.

– У нас-с-с нет дыхания, братец. С-с-спасибо тебе.

Удар был жестоким, и сердце у меня замерло, но я не хотел давать сдачи. Диор закусила губу, наблюдая, как я осматриваю святилище, построенное моими братьями, слушая одинокие крики обожравшихся ворон среди руин. Отголоски еще одной мечты были разрушены.

– Что бы мы ни делали, – наконец вздохнул я, – оставаться здесь мы не можем.

Мы побрели вниз по склону к детям. Их было человек двадцать, мальчиков и девочек, большинство примерно того же возраста, что и Диор, но некоторые – гораздо младше. Они собрали в руинах все, что могли, еду и одежду, пускай пережитое испытание измучило и раздавило их. Дети постарше при виде Диор вытягивались струной и смотрели с немой благодарностью и тихим благоговением. Феба раздобыла в сгоревших домах одежду – штаны, плотную куртку, зимний плащ – все в пятнах сажи. Но пары сапог ей, по-видимому, найти не удалось. Она одарила Диор теплой улыбкой, а меня холодным взглядом. Но на Селин посмотрела довольно сердито.

И это сулило неприятности…

Они не заставили себя ждать. Я услышал хруст шагов за спиной, обернулся и увидел Лаклана. Он проходил через ворота, его плечи припорошило свежим снегом. Наши взгляды встретились, и я увидела гнев и недоверие, которые он с трудом сдерживал. Он был достаточно вышколен, чтобы не озвучивать вопросы, которые наверняка роились у него за клыками. Но я знал: на горизонте маячит трудный разговор.

– Никаких признаков Киары и ее сородича, – сообщил он. – Но темнота сгущается, а нежить бегает быстро. Нам нужно уходить, пока они не добрались до нас. Вопрос в том, куда.

– Держимся тропы, – сказала Селин. – Двигаемся на запад, к Найтс-с-тоуну.

– С ними на буксире? – Феба махнула рукой в сторону детей. – Отличный план, пиявка.

– Никто не просил тебя выс-с-сказываться, ведьма плоти.

– Никто не просил меня спасать шкуру твоего брата. И не зови м…

– Хватит, – рявкнул я. – Прежде всего нам нужно убраться отсюда к чертовой матери. Если Неистовые вернутся, нам достанется больше, чем епископу на собрании кардиналов. Мы двигаемся назад, на север, подальше от их следов. Все мы, – добавил я, сердито глядя на сестру. – Протопаем ножками несколько миль, спать будем в мешках. – Я хлопнул в ладоши. – Давайте двигаться, солдаты.

Услышав мой голос, дети выстроились в шеренгу, готовясь покинуть единственный дом, который большинство из них знало. Воздух полнился печалью и холодом, и Диор стиснула мою руку, плотно сжав губы. В ответ я тоже пожал ей ладонь, сбрасывая покров горя и думая о том, чтобы просто выжить. Вздохнув, я посмотрел на Фебу, похлопывающую Медведя по седлу.

– Сначала дамы, потом господа.

Женщина приподняла бровь.

– Засунь свое рыцарство себе в задницу, парень.

– Мое рыцарство давным-давно пало от собственного меча. Но, если не ошибаюсь, ты останешься в таком виде по крайней мере до утренних сумерек. Так что, если только у тебя нет жгучего желания остаток ночи бродить босиком по ледяному снегу…

Феба оглядела меня с ног до головы, уперев руки в бока. Я закатил глаза.

– Не заставляйте меня умолять вас, мадемуазель.

– А мне нравится, когда меня умоляет твой вид.

– Мой вид?

Тряхнув волосами, Феба повернулась и усадила в седло Пони маленькую девочку, а за ней еще двух парнишек постарше. Затем пожала пальцы Диор и передала ей поводья. Девушка слегка напряглась от такого знакомого прикосновения, но Фебу, казалось, это ничуть не обеспокоило. Она нерушимой стеной встала за плечом Диор, как страж у ворот.

А я помог взобраться в седло Медведя долговязому мальчонке, посадил за ним еще одного ребенка и наклонился, чтобы поднять третьего. И вдруг понял, что это та самая белокурая девчушка лет шести-семи, которую вытащила из реки Диор. Ее платьице было грязным и в пятнах крови, в чумазой ручонке она сжимала самодельную тряпичную куклу. А на шее я увидел желанный трофей.

Золотой флакон на оборванной цепочке, который когда-то украшал шею Матери-Волчицы.

– Как тебя зовут, красавица? – тихо спросил я, присев перед ней на корточки.

Она испуганно посмотрела себе под ноги.

– Мила, месье, – произнес тоненький голосок.

– И где ты это взяла, мадемуазель Мила? – спросил я, указывая на пузырек.

– Нашла. – Она рискнула взглянуть на меня. – После того, как леди Кисуня укусила тебя и ты произнес нехорошее слово.

– Да, – торжественно кивнул я, – это было очень плохое слово.

– Да, – застенчиво улыбнулась она, прижимая куклу к груди. – Очень плохое.

– Можно мне посмотреть?

Она взглянула на меня: кожа забрызгана кровью, белокурые волосы испачкались, а большие карие глаза уже слишком много повидали в этом мире. И хотя эта маленькая девчушка только что потеряла все, она сняла цепочку с шеи и вложила в мою раскрытую ладонь.

– Возьми себе.

– Правда?

Мила кивнула.

– Ты сказал нехорошее слово. Но ты хороший человек.

Я сунул флакон в бандольер, поцеловал ее в лоб и, подняв, посадил позади остальных. Оглянувшись, я заметил, что Диор улыбается мне, но сам фыркнул и с хмурым видом отмахнулся. Лаклан посадил на плечи маленького мальчика, второй сидел у него на спине, обхватив его ногами за талию. Щурясь из-за резкого пронизывающего ветра, я высоко поднял воротник, низко натянул на лоб треуголку и вывел нашу маленькую компанию из ворот Авелина в морозную ночь.

Дети шли в основном молча, некоторые бормотали молитвы, другие тихо всхлипывали. Лаклан был начеку, бросая настороженные взгляды на деревья вокруг в поисках Дивоков, которые запросто могли нас преследовать. Селин, как всегда, держалась в отдалении, украдкой поглядывая на Фебу. Несмотря на то что моя сестра и сама была чудовищем, ей явно не нравилось, что с нами едет еще одно чудовище, и, по правде говоря, я разделял ее опасения. Братья из Сан-Мишона воспитывали нас с Лаки на историях о том, как жестоки закатные плясуны; учили нас, что они прокляты Богом и искажены еретической магией, что они – враг, с которым нужно бороться и которого нужно бояться.

Феба шагала рядом с Диор, как ее вторая тень. Босая, она не оставляла следов на снегу, и, казалось, ее совершенно не беспокоил холод. Но какой бы странной она ни была, она держала ладонь на плече Диор, готовая в любой момент защитить ее, выпустив когти. Она помогла нам, когда мы проходили через Оссвей, спасла мою задницу сегодня на льду. И она не была другом нежити.

Если не считать ее острого языка, она казалась не таким уж страшным чудовищем.

Через несколько часов перехода вверх по реке Лаклан заметил в неглубокой лощине развалины рыбацкой хижины, стены и крыша которой были покрыты тенеспином и узорами грибковой плесени. Он отправился на разведку и вскоре вернулся, коротко кивнув. Я повел наших юных подопечных внутрь.

Малыши в изнеможении рухнули на пол лачуги. Большинство пребывало в сильном ошеломлении, чтобы плакать. Мое сердце обливалось кровью из-за Аарона и Батиста, но в этой компании и без того было достаточно страданий. И вот, пока Лаклан стоял на страже, а Селин отправилась на разведку в поисках Неистовых, я уселся у костра и приготовил довольно сносный ужин из припасов, прихваченных из таверны в Авелине. Картошка, к сожалению, выглядела отвратительно, но зато ее хватило на всех. Я поставил кастрюлю кипятиться, нарезал овощи, прерываясь, чтобы затянуться санктусом из трубки или отхлебнуть из бутылки, которую тоже утащил. Несмотря на все мои проблемы, жажду можно было исключить – я выпил столько спиртного и выкурил столько святого причастия, что она не мучила меня. Но я все равно чувствовал запах, витавший в этой проклятой комнате. А во рту стоял привкус.

Крови.

Крови.

Исла забилась в угол с затравленным взглядом, и под глазами у нее я заметил две симпатичных родинки. Диор села у камина, Феба скользнула к ней, опустившись рядом, плавно и проворно. И девушка снова напряглась, когда закатная плясунья положила голову ей на плечо. Но Феба просто удовлетворенно вздохнула, уверенная в том, что ей рады, – ничье личное пространство ее не волновало, как и любую кошку, которые мне когда-либо попадались. Я был уверен, что если Диор почешет ей спину, Феба довольно замурлычет.

Подавая ужин, я стал расспрашивать о нападении: кто что видел и когда.

– Они появились как дым, шевалье, – заверил меня один из парнишек постарше, приглаживая пушок на подбородке. – Пробрались сквозь ворота, как туман.

– Чушь собачья, – усмехнулся другой. – Сейчас не время для твоих небылиц, Абриль Дюран.

– Заткнись, Серхио, я их видел! Они были как дым!

– Я не видела дыма, – прошептала худенькая девочка. – Но я видела того, кто их вел. Дьявол в черном. Пропитанный красным. Боже, когда она взглянула на меня…

Юнец с пушком на подбородке оглянулся.

– Это были те же дьяволы, что захватили Дун-Кинн, Исла?

Исла подняла уставший взгляд от пламени.

– Я не знаю, Абриль.

Я по-новому взглянул на девушку, вспомнив тех беженцев, которых мы с Диор встретили на дороге несколько месяцев назад.

– Ты была в Дун-Кинне, когда он пал, мадемуазель Исла?

Лицо стало совсем белым, когда она кивнула.

– Да. Прошло уже шесть месяцев, – пробормотала она с оссийским акцентом. – В тот раз они тоже пришли ночью. Гром гремел, но никаких облаков не было. Камни падали дождем. – Она покачала головой, осенив себя колесом. – Знаете, капитан Аарон говорил нам, что солнечный свет начинаешь ценить только после того, как побываешь под проливным дождем. Но иногда мне кажется, будто дождь идет всю мою жизнь.

Исла закрыла лицо руками, едва сдерживая слезы. Пытаясь предотвратить нежелательный поток, я наполнил миску едой из кастрюли и протянул ей.

– Тебе нужно что-нибудь съесть, мадемуазель Исла.

Она взглянула на меня, хрупкая, дрожащая.

– Какой в этом смысл?

– В картошке? – рискнул пошутить я. – Я задавал себе тот же воп…

– В еде! – огрызнулась она, выхватывая миску у меня из рук. – Все полетело к чертям, неужели вы не видите? Думаете, какие-нибудь полусырые помои хоть что-то исправят?

Старшие дети в комнате опустили головы, некоторые малыши заплакали. Но Диор оторвалась от смазывания своего кинжала, и ее голубые глаза сверкнули.

– Ты наберешься сил, сражаться станет легче, Исла. Не теряй присутствия духа. – Диор огляделась по сторонам и повысила голос: – Вы все, не теряйте присутствия духа. Я знаю, что дорога впереди кажется темной, но…

– Темной? – воскликнула Исла. – Темная дорога – это далеко не все! У меня был человек, который любил меня! Даже несмотря на все, что творилось вокруг, мне казалось, что я нашла своего единственного, свою вечную любовь! А теперь… – Она посмотрела на Диор, поднимаясь на ноги, и по щекам у нее заструились слезы. – Боже, лучше бы ты никогда не открывала эту клетку. Почему ты просто не оставила меня т…

– Замолчи, – предупредил я, выходя из себя. – Чувствовать себя убитой горем – это одно, мадемуазель. Но желать себе смерти – это оскорбление для всех мужчин и женщин, которые погибли, защищая эту крепость.

– И черт с ними! – Она сердито посмотрела на меня, потирая щеки. – Да пошли вы все к черту!

Девушка выбежала из хижины, сопровождаемая печальным шепотом и всхлипами детей. Я уставился на упавшую миску, еда разлетелась по полу.

– А я-то думал, я ненавижу картошку…

– Матерь и Дева, – усмехнулась Диор, глядя на меня и качая головой. – Иногда ты бываешь бессердечным придурком, Габриэль де Леон.

– Зато сердце у меня большое. И ему очень жаль.

Я наклонился, чтобы поднять плачущего ребенка с растрепанными рыжими волосами и платьем в пятнах крови.

– Но, увы, ужимки вроде «горе мне» в такие времена никому не помогают, Диор.

Диор вложила кинжал в ножны на запястье, глядя вслед Исле.

– Она всего лишь девушка, Габи.

– «Всего лишь» тут ни при чем, – вдруг произнесла Феба.

Мы с Диор одновременно посмотрели на нее. Закатная плясунья баюкала на руках маленькую Милу с перепачканным лицом и полными слез глазами.

– Неприятно признавать, но твой угодник-среброносец прав, Цветочек.

– Чертовски верно. Да, я прав, – пробормотал я.

– Не забивай себе этим голову, приятель. У каждой собаки бывают просветленья.

– Насколько я помню, мадемуазель, собаки едят кошек.

– Матушки-Луны, – усмехнулась она. – Да я бы не позволила тебе съесть меня, даже если б ты заплатил.

– Значит, тебе повезло, что я не предлагал.

Феба уложила девочку поудобнее, устремив на Диор свой изумрудный взгляд.

– Для слез есть время и место, Цветочек. И в печали, конечно же, можно найти утешение. Но падать с горы всегда легче, чем карабкаться наверх. А драться сломанными руками – больно. Но когда вокруг нас сгущается тьма, мы находим огонь внутри себя. И я вижу его в тебе, это несомненно. – Феба пристально посмотрела в глаза Диор и продолжила со страстью в голосе: – Ты – тот огонь, который сожжет эту тьму, Цветочек. И ты – девушка. Так что засунь свое дерьмовое «всего лишь» туда, где не светит солнце.

Я посмотрел вверх.

– Солнце больше нигде не светит, Кисуня.

– Тогда засунь его куда хочешь, умник.

– Там тихо, как в с-с-склепе, – послышался шепот, и в дверь вошла Селин.

Дети тут же испуганно притихли, когда моя сестра стряхнула снег с плеч и темно-синих волос.

– И так же темно.

– Никаких препятствий? – тихо спросил я. – Никакой погони?

– Все зас-с-стыло, кроме ветра и с-с-снега. Но нам нельзя здесь задерживаться.

– Нам нужно отдохнуть. И тебе тоже.

– Ты ничего не знаешь о том, что нужно нам, брат.

– Я знаю, что холоднокровкам тоже нужно отдыхать, как и всем нам. Так что отдохни часок-другой.

Селин обвела взглядом море испуганных лиц.

– Здесь?

– Где же еще? Мы с Лакланом подежурим. – Я дернул плечами, радуясь любому предлогу сбежать из этой комнаты. – Все равно не смогу заснуть со свежей трубкой в зубах.

Моя сестра оглядела лачугу, натыкаясь на тревожные взгляды, и, наконец, ее глаза вернулись к моим.

– Тогда, возможно, час-с-с.

Я кивнул, покачивая ребенка на руках. Селин забилась в угол, как можно дальше от костра. И те, кто сидел ближе к ней, отодвинулись. Несмотря на то, что я увидел днем на реке – воспоминание о ее клыках, впившихся в горло Рикарда, – это зрелище все еще вызывало во мне грусть. Даже здесь, в нашем убежище, сестра держалась особняком, а воздух был пропитан страхом. Ее страхом пламени. И страхом детей, которые боялись ее.

– Куда мы теперь пойдем? – тихо спросил кто-то.

– Мож, в Бофор?

– На юг? Да они оттуда и пришли, Сэми.

– Я и близко не подойду к Лесу Скорби, – поклялся юнец с пушком на подбородке. – Ни за что на свете, даже за все серебро Элидэна. Королева фей Анерион уже проснулась, и она со своими цветами-рыцарями…

– А что будет с остальными? – дрожащим голосом спросила девочка постарше. – Со всеми теми л-людьми, которых они забрали? С нашими друзьями? С семьями?

И тогда воцарилась тишина, нарушаемая только испуганными всхлипываниями.

– Мы могли бы отвезти их в Редуотч. – Диор с надеждой посмотрела на меня. – Это недалеко.

– После того дерьма, которое ты устроила там в прошлый раз? – Я усмехнулся. – Нас обоих повесят.

– Господи Боже, убьешь одного инквизитора – и потом всю оставшуюся жизнь извиняешься за это.

– Думаю, это послужит уроком для всех нас.

– Мы не пойдем ни в какой Редуотч, – прошипела Селин, прерывая наш разговор. – У нас-с-с нет времени на мелочное сос-с-страдание, Диор. Мы должны двигаться дальш-ш-ше, на запад. Мы должны найти мас-с-стера Дженоа.

– Ты бы лучше не рассказывала нам, что мы должны, пиявка, – прорычала Феба, баюкая маленькую девочку. – В последний раз, когда я за тобой наблюдала, ты была настолько далеко от нашего друга, насколько может уползти змея.

– Ты ничего не знаешь, – ответила моя сестра.

– Я знаю, что, когда мы сражались при Сан-Гийоме, ты пыталась убить и меня, и своего брата. – Феба взглянула на меня, сверкая глазами. – Что мне непонятно, так это почему он до сих пор не уложил тебя в могилу.

– Потому что он не дурак, ведьма плоти.

– Мне нравится, как ты в итоге выкрутилась. Намекаешь, что мне не хватает смелости сказать это?

Селин уставилась налитыми кровью глазами на горло закатной плясуньи, и я вмешался, пока не начались неприятности.

– У вас есть другое предложение, мадемуазель Феба? Или вы просто решили набросить дерьмеца на мельницу? Куда нам двигаться? Предлагайте!

– Да мне насрать, куда отправится эта. – Феба бросила уничижительный взгляд на Селин, затем взглянула на Диор. – Но нам следует двинуться в сторону Высокогорья, Цветочек.

– Без-з-зумие, – усмехнулась Селин.

– Каждая пиявка, которую мы встречали на этом пути, пыталась покончить с Диор. Безумие – следовать совету пиявки, какой дорогой идти. – Феба сердито посмотрела на меня. – Насколько я знаю, твой вид должен охотиться на нежить, а не льнуть к ним, как младенец к сиське.

– Вы меня не знаете, мадемуазель.

– Я знаю, что угодники-среброносцы из поколения в поколение охотились на ночных тварей. Наша великая королева погибла от рук одного из вас. Но теперь ты рад следовать за трупом?

– Никогда в жизни я не охотился на закатных плясунов. Никогда в жизни не видел ни одного, пока не встретил тебя. И Ордо Аржен – не мой вид. – Я в упор уставился на Фебу. – Вы. Меня. Не знаете.

Мы смотрели друг на друга, не мигая и не вздрагивая.

В костре затрещали поленья, и в наступившей неловкой тишине раздался голос Диор:

– А что там, в Высокогорье?

Феба первая прервала наше состязание в гляделки, встретившись взглядом с девушкой.

– Убежище. Надежное. Настолько, насколько можно найти в эти ужасные Времена Оскверненной Крови. Твое появление было предсказано Всематерями моего рода, и народ Лунного трона долго ждал твоего рождения. Ты найдешь там сестер, Цветочек. Святость. Магию, древнюю и истинную.

– Диор.

Девушка взглянула на мою сестру.

– Твоя ис-с-стина ждет тебя у Дженоа, – прошипела Селин. – Судьба каждой души под небесами завис-с-сит от того, доберешься ли ты до Найтстоуна.

Диор провела пальцами по волосам, оглядывая испуганные лица вокруг.

– А как насчет душ в этой комнате?

– За них пока не переживай, – сказал я ей. – Сейчас тебе не нужно принимать никаких решений. Все подождет до завтра. Утром, при свете все станет яснее.

Маленькая девочка у меня на руках наконец успокоилась, и, уложив ее на одеяло у костра, я оглядел комнату. Дети были бледными и испуганными, окровавленными, плачущими и оцепеневшими. Я уже видел эту картину раньше: сотни городов, тысячи жизней, и все это уничтожили алчущие крови холоднокровки.

– Но, знаешь, вампир, когда я был мальчишкой, я накрепко выучил одно: когда твой мир катится в бездну, нужен лишь тот, кто говорит уверенно. Так, будто знает, что делать.

– А теперь всем спать, – уверенно произнес я, положив руку на меч. – Нежить ваш сон не потревожит. Все песни однажды умолкают, малыши. Все города рушатся. Но то же самое произойдет и с тьмой. Она закончится. А я присмотрю за вами, пока не забрезжит рассвет.

Дети примолкли, утихли последние рыдания. И, схватив свою бутылку и одарив Диор легкой улыбкой, я в одиночестве вышел в холодную ночь.

X. Ненависть к тебе

Я взобрался на холм, к подножию которого прижалась наша лачуга, глубоко вдыхая благословенно свежий воздух. Вокруг было холодно и темно, небеса над головой и безмолвная пустота. Но каким бы темным ни стал мир, меня согревала целая доза санктуса, потому сама ночь казалась живой.

Из зимних глубин доносилась завывающая песня ветра. Спешили по своим делам ночные существа, не обращая внимания на печали каких-то там людей. Обещание спокойного сна. В детстве ночь казалась мне временем, когда нужно бояться; местом, где обитали чудовища. Но, несмотря на весь свой ужас, на всю таинственность, ночь иногда может быть лучезарной, вампир. Ночь может быть…

– Прекрасной, – пробормотал Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец оторвал глаза от химического шара, и его взгляд упал на последнюю иллюстрацию историка – изображение Габриэля, стоящего на страже в темноте. Когда вампир поднял на него свои шоколадно-карие глаза, в которых можно было утонуть, Габриэль медленно кивнул.

– Иногда, – согласился он. – Иногда она может быть прекрасной.

Губы Жан-Франсуа скривились, когда угодник сделал еще один глоток вина.

– Но тогда я не осознавал всей этой красоты. Когда я остался один и наконец перевел дух, перед глазами вспыхнули воспоминания о последних объятиях Батиста, о прощании с Аароном. Я вытащил пробку из бутылки, желая только одного – напиться до онемения. Еще одна потеря. Еще одна утрата.

И, вглядываясь в темноту, я вдруг осознал, что она смотрит на меня в ответ.

Сердце у меня сжалось при виде бледной, как призрак, фигуры, стоящей среди деревьев. Она была одета только в ветер, возле ее бескровных губ темнела прекрасная родинка, а глаза казались глубокими, как во сне. Волосы – как сама ночь, бархатно-черные, и когда ее тень потянулась ко мне через стену смерти, я увидел желание во взгляде, а в воздухе повис запах серебристого ландыша и крови, как в ту ночь, когда он постучал в нашу дверь.

«Мой Лев», – прошептала она.

Как бы мне этого ни хотелось, я знал: это не моя жена, а лишь греза жаждущего безумца. И хоть я понимал, что вижу призрак, вид моей Астрид все равно наполнял мои глаза слезами, а сердце тоской по дому, в который я никогда не смогу вернуться.

Дому, который Фабьен Восс отнял у меня.

«Я скучаю по тебе…»

Теперь она стояла у меня за спиной – темный ангел, сжимающий меня в объятиях. В памяти возникли наши страстные ночи, а мысли о ее крови, горячей и обжигающей мне горло, наполнили меня ужасным, удивительным желанием. Я снял перчатки, и в деснах шевельнулись клыки, когда я прижался губами к ее запястью, а пронизывающий холодный ветер развевал вокруг нас ее длинные черные волосы.

«Мы скучаем по тебе…»

И тогда во мраке я увидел ее, и сердце мое упало, а на глаза навернулись слезы. Знакомая фигура, стройная ивушка, такая юная, Боже, слишком юная. Она была одета в черное, как вороньи перья, а бледной кожей напоминала смерть. Волосы мамины, а глаза… на меня из темноты смотрели мои глаза.

– Пейшенс, – выдохнул я.

«Папа́…»

Она протянула ко мне руку, моя прекрасная малышка, приглашая присоединиться к ней в тени. Я задрожал от боли, осознав, как легко я мог бы снова оказаться с ними: мир в душе был на расстоянии одного взмаха ножа. Но у меня остались дела, которые я должен завершить. Месть, вкус которой я только начал ощущать. И еще одна девушка, которая нуждалась во мне почти так же сильно, как я нуждался в ней.

– Подождите еще немного, любимые, – взмолился я.

– Габриэль?

Я тяжело вздохнул, вытирая глаза.

– Я здесь, наверху, Лаклан.

Я услышал стук серебряных каблуков по насту, прогнавший все мечты о семье, когда Лаклан а Крэг поднимался ко мне по замерзшему склону холма. Приподняв в знак приветствия воображаемую треуголку, мой бывший ученик сунул руку без перчатки под мышку, чтобы согреться, и от него повеяло морозом. Меч Диор все еще висел у него в ножнах на поясе, и, несмотря на связывавшее нас прошлое, я почувствовал отблеск угрозы, исходящий от семиконечной звезды у него на груди.

– Порядок?

– Никаких признаков Дивоков, – тихо ответил он. – Если ты об этом.

– Спасибо, брат. – Я кивнул. – За то, что был начеку.

Лаклан пожал плечами.

– Твоя спина. Мой клинок.

– Тебе нужно немного поспать.

Он шагнул ко мне, и гнев, который он так долго сдерживал, сверкнул в остром взгляде зеленых глаз.

– Думаю, лучше нам с тобой сначала поговорить. Как угоднику с угодником.

– Я больше не состою в Ордене, Лаки.

– Знаю. Я был там, когда тебя вышвырнули, помнишь? – Он заглянул мне в глаза. – Изгнали тебя из ордена или нет, я все равно уважаю тебя, Габриэль. Ты знаешь, что уважаю. Но мне хотелось бы думать, что и я заслужил то же самое за те годы, что мы провели вместе. По крайней мере, заслужил услышать правду.

– Правду о чем?

– О девушке, с которой ты едешь. И кто она, черт возьми, такая.

– Ну, для начала, это он.

– Не ври мне, умоляю. Ты ж не дурака выучил, Габи. Она кровоточит.

– После той стычки с Дивоком, конечно, он…

– Нет, – перебил его Лаклан. – Она кровоточит.

– Черт.

Я потер лоб и устало вздохнул. Я выпил почти целую бутылку водки и сбежал из лачуги, чтобы избежать этого запаха, но все же…

– Я надеялся, ты не заметишь.

– Как я мог не заметить? – возмутился Лаклан. – Я никогда ничего такого не чувствовал. Это правда, что ты сказал сегодня закатной плясунье на реке? Эта хрупкая девчонка убила Велленского Зверя?

Я ничего не ответил, избегая взгляда обведенных черным глаз Лаклана. Но он все равно продолжил:

– Насколько я знаю, ты удалился от дел и жил в Зюдхейме со своей любовницей. Зачем ты сейчас притащился в Сан-Мишон с этой девкой? И интересно, что тебе сказал Серорук, когда ты приехал с ней?

Мне хотелось рассказать ему правду, признаться во всем, что я сотворил. Очень хотелось, да поможет мне Бог. Лаклан был мне братом по оружию. Другом. Но я вспомнил других своих братьев по оружию, других друзей, людей, с которыми я тоже сражался бок о бок и проливал кровь многие годы. Вспомнил, как они приковали меня к колесу в Сан-Мишоне. Смотрели, как Серорук перерезал мне горло, от уха, сука, до уха.

– Ничего интересного аббат не сказал, – пробормотал я.

Лаклан поджал губы и нахмурился.

– Ты помнишь Хлою Саваж?

Голова кружилась: алкоголь и причастие танцевали рука об руку. Но я все еще чувствовал, как меч в моей руке пронзает грудь Хлои. Я все еще видел недоумение на лице старой подруги, когда она схватила клинок, видел, как стекает с ее губ кровь, и слышал ее шепот.

«Все д-деяния длани Его п-происходят из замыс…»

«В жопу Его замысел».

– Помню, конечно, – сказал я. – А что с ней?

– Она покинула монастырь около двух лет назад. Ходили слухи, что она убедила Серорука позволить ей искать сокровище. Оружие, которое можно использовать против бесконечной ночи.

– Хлоя проводила слишком много времени в сраной библиотеке, Лаки.

– Я тоже так думал. И все же шесть недель назад я получил сообщение, в котором всех угодников-среброносцев призывали в Сан-Мишон. А потом обнаружил тебя в тысяче миль к северу от того места, где ты должен был быть. Черный Лев. Величайший герой Серебряного Ордена во все времена заключил союз с закатными плясунами и холоднокровками? Под его крылом прячется девушка в мужской одежде, и на ее сапогах еще свеж пепел Дантона крови Восс? В этом нет никакого смысла!

– Если ты хочешь найти смысл в этом мире, Лаки, лучше начинай копать яму. – Я сделал еще один глоток водки, допивая содержимое бутылки. – Двух футов в ширину и шести в глубину должно хватить.

– Кто она?

– Не твоя забота.

Руки Лаклана сжались в кулаки.

– Да ну? Наверное, она – забота этой чертовой бесовки-оборотня, что сидит внизу? Этой гребаной пиявки? Благая Дева-Матерь, Габи, ты что, потерял сво…

– На случай, если ты что-то пропустил, эта бесовка-оборотень сегодня спасла мне жизнь, Лаки. А эта гребаная пиявка – моя младшая сестренка.

Он моргнул, когда до него дошла эта ужасная правда.

– Твоя…

– Сестра, да. И, кстати, спасибо, что спросил об остальных членах моей семьи. – Я отставил бутылку в сторону и повернулся к нему лицом. – Ты задал кучу вопросов о Диор, но ни разу не спросил об Астрид? А ведь ты знал ее почти столько же, сколько и меня.

Лаклан стиснул зубы, глубоко дыша.

– Твоя любовница – не моя забота.

– Она не была моей гребаной любовницей, Лаки, она была моей женой.

Он покачал головой, и старая рана между нами вскрылась.

– Она погубила тебя, Габи. Из-за нее ты ушел от нас. Я говорил это тогда и повторю сейчас: эта распутница…

Я выбросил вперед кулак и врезал ему по челюсти, быстро и довольно сильно, чтобы рассечь его губы о клыки. Он, не задумываясь, ударил в ответ, и ужасная сила, унаследованная им от Дивоков, отправила меня в полет к ближайшему дубу, в фонтане крови и слюны. Я впечатался в ствол с такой силой, что застонало все дерево, и на меня, мокрого и замерзшего, обрушился снежный покров. Лаклан и сам ужаснулся тому, что сделал, поднял руку и шагнул вперед, чтобы помочь мне подняться.

– Семеро мучеников, брат, я…

С ревом я врезался в него, двинув ему по зубам костяшками пальцев. Его голова запрокинулась назад, и мы упали в снег. Он был сильнее меня, мой бывший ученик, но это я научил его всем трюкам, и теперь мы молотили друг друга кулаками, пинались, размахивали руками…

– Вам, мальчики, с-с-следовало бы играть помягче.

Я застыл, услышав этот голос, рука Лаклана замерла у меня на горле, а мой окровавленный кулак завис у него над лицом. Оглянувшись через плечо, я увидел пару мертвых глаз среди мертвых деревьев.

– А то кто-нибудь с-с-сейчас заплачет, – прошептала Селин.

Лаклан оттолкнул меня, резко выпрямившись, и мрачно выругался. Его рука потянулась к клинку, серебряные чернила на костяшках пальцев ярко горели, а взгляд остановился на моей сестре.

– Мне следовало бы отправить тебя прямиком в ад, холоднокровка.

– Я была там, с-с-среброносец. – Она наклонила голову, и длинная прядь чернильно-черных волос упала на маску. – Хочешь узнать, каков он на вкус-с-с?

– Хватит вы, двое, – сказал я, поднимаясь на ноги.

– Я больше не подчиняюсь твоим приказам, Габриэль, – прорычал Лаклан.

– А что, если он закричит? Вы, монас-с-стырские мальчонки, так любите, когда хороший с-с-сильный мужчина…

– Заткнись, Селин, – огрызнулся я.

Лаклан уставился на меня жестким и холодным взглядом. Я не мог винить его за ярость и недоверие. Он был рядом со мной в битвах при Тууве, Кадире, наши клинки покрывал пепел десятков, сотен убитых вампиров. А теперь…

– Как ты собираешься объяснять все это Сероруку, когда мы вернемся? – спросил он.

Я покачал головой.

– Мы не собираемся возвращаться в Сан-Мишон, Лаки.

– Монастырь всего в десяти днях пути к северу. А у тебя под юбкой три дюжины сирот, Габи. Зимосерд сведет их всех в могилу, прежде чем ты найдешь место получше.

– Ж-ж-жаль будет оч…

– Заткнись, Селин, – прорычал я.

Лаки переводил взгляд с меня на нее и обратно с выражением мрачного недоверия на лице. Я молча наблюдал за происходящим, больше всего на свете желая раскрыть ему правду.

«Кто наплел тебе, что я герой?»

– Что ж, я вижу, вам двоим есть о чем пошептаться, – наконец выплюнул он. – Полагаю, мне пора.

– Отдохни немного, Лаки, – предупредил я. – И не дразни спящих закатных плясуний, ладно?

Он встретился со мной взглядом и покачал головой. Посмотрев на Селин, он сплюнул кровь на снег. И, не сказав больше ни слова, повернулся и потопал прочь, в темноту.

За спиной хрустели по снегу сапоги, я почувствовал затылком холодный шепот. Сестра объявляла о своем приближении, а не просто появлялась из темноты, как ей нравилось, но все равно по спине пробежала дрожь, когда повернулся к ней лицом.

– Мы должны избавиться от него, Габриэль.

– Когда ты говоришь «мы», ты имеешь в виду меня и себя или себя и себя?

– Он член С-с-серебряного Ордена. Он представляет опасность для Диор.

Я изучал Селин в темноте, под порывами ветра и падающим снегом. Она выглядела как девушка, которую я знал в юности. Я постарел за годы нашей разлуки, а она осталась точно такой же. И все же я прекрасно понимал, что она была чем-то совершенно иным.

Пиявкой.

Холоднокровкой.

Внучкой самого Вечного Короля.

– Тебе следовало бы поспать, – сказал я. – Я морожу тут задницу, чтобы ты могла отдохнуть.

– Мы все знаем, почему ты здес-с-сь. В этих жилах течет кровь Восс-с-с.

Я прищурился, когда понял, что она имела в виду.

– Не лезь мне в голову, Селин.

– Тогда с-с-следи за своими мыслями с большей тщательностью. Мы чувствуем, как вы жаж-ж-ждете этого. Возможно, теперь ты поймешь, почему нам нельзя здесь задерживаться. Одеждой барчука не скроеш-ш-шь правду о женщине, которой с-с-становится Диор.

– Знаю, – вздохнул я, и в животе у меня все сжалось при воспоминании. – Лаклан учуял ее запах. И я тоже.

Взгляд Селин скользнул к трубке у меня в бандольере, а затем вернулся к моим кроваво-красным глазам.

– Но аромат санктус-с-са уже не насыщает тебя, как раньше.

– Не твоя забота.

Она вдохнула, и я почувствовал, как ее мысли проникают мне в голову, словно нежные прикосновения пальцев, просачиваясь, пока я не зарычал и не захлопнул перед ней дверь.

– Я же просил не лезть мне в голову.

– Ты… пил. – Она наклонила голову. – У Диор?

– Что? – сплюнул я, испытывая отвращение и ярость. – Нет, черт возьми, конечно нет!

– Тогда у кого? И как долго? – Холодные глаза блуждали по моему телу, опускаясь к обручальному кольцу на левой руке. – У жены? Скажи мне, что ты не такой дурак, чтобы пить кровь у жены?

– Ты ходишь по тонкому льду, Селин. Да поможет тебе Бог, когда он проломится.

Она смотрела на меня еще мгновение, и пропасть между нами становилась широкой и глубокой, как могила. Я сжал кулаки, по костяшкам пальцев у меня была размазана кровь Лаклана, и на одно ужасное, бесконечное мгновение у меня возникло почти непреодолимое желание слизать ее. Но пульс все же замедлился, желание ослабло, и, наконец, Селин подняла руки, сдаваясь.

– Мы пришли сюда не для того, чтобы ссориться, брат.

Я глубоко вздохнул, загоняя гнев и жажду в посеребренные подошвы своих сапог.

– Да. – Я кивнул. – Нам нужно поговорить. Сестра.

– Нам необходимо избавиться от этого угодника-среброносца, – начала Селин. – А еще от этих проклятых детей и бес-с-совки-оборотня. Диор прислушается к твоему совету, Габриэль, мы и так уже зря потратили время на…

– Прекрати, – рявкнул я.

Селин моргнула. Стоя под падающим снегом, она казалась высеченной из камня. Я понял, что не слышу биения ее сердца. Не чувствую тепла в ее венах.

– Нам, – сказал я, размахивая руками, – нужно поговорить.

– И о чем бы ты хотел поговорить? – вздохнула она.

– Мне, черт возьми, просто необходимо знать, сколько стоит дрочка ногами в Сан-Максимилле? Ты, случайно, не знаешь? Может, начнем с того, что я видел сегодня на реке? Ты высосала этого Дивока дотла! А еще расскажи-ка мне, где ты провела последние семнадцать лет. Кто такие Эсани? Как ты заполучила дары их крови, если ты дитя Восса? Может, объяснишь, как ты влипла во все это дерьмо?

– А если не объясню?

– Тогда, возможно, я закончу то, что ты начала, когда пыталась убить меня в Сан-Гийоме?

– Предположим, что ты настолько глуп. И как ты тогда найдешь Дженоа?

– И кто, черт возьми, сказал, что мне это надо? Обитатели Высокогорья, очевидно, тоже рассказывают легенды о мертводне, и Феба может…

– Ведьмы плоти, похитители шкур, – выплюнула Селин. – Диор – потомок влас-с-стелина небес. Именно благодаря его с-с-слугам этот мир обретет с-с-спасение. Это не какой-то там хлев для прирожденных язычников, копошащихся в грязи и воющих на Матерей-Лун. И ни один член Серебряного Ордена не может ступить на горные земли Лунного Трона и остаться в живых, вне зависимости от того, отлучен он или нет.

Селин покачала головой, оглядывая меня с ног до головы.

– Если ты отправишься в горы, ты умрешь.

Она говорила правду, я знал это. Но еще больше меня поразило то, что моя сестра думала о небесах и спасении, когда все знали, что вампиры – дети проклятых. Даже сейчас я чувствовал, как под кожей горит эгида в ее нечестивом присутствии. Но Селин размышляла как…

Как верующая, вдруг осознал я.

– Диор прис-с-слушивается к тебе, Габриэль. И хотя ты отвернулся от Вседержителя, он не отвернулся от тебя. Мастер Дженоа научит Диор, что она должна сделать, чтобы с-с-спасти эту империю и все души в ней. Включая мою собственную. Если тебе не наплевать на это.

Вздохнув, я провел рукой по волосам.

– Конечно, не наплевать, – тихо ответил я. – Ты была моей младшей сестренкой, Селин. И однажды ночью я, возможно, наберусь смелости попросить прощения за то, что случилось с тобой. Но если ты не расскажешь мне о том, кто ты такая и кем стала… после того, что я увидел сегодня… как, во имя Бога, я вообще могу тебе доверять?

– Я не должна ничего тебе объяснять, брат. По нашим подсчетам, мы уже дважды с-с-спасли тебе жизнь. Но если тебе все еще нужны доказательства моей чес-с-стности, подумай вот о чем.

Селин шагнула вперед, и моя рука инстинктивно скользнула к рукояти Пьющей Пепел при виде ярости, горящей в этих мертвых глазах.

– Все, что я выс-с-страдала, все, что я вытерпела, – вс-с-се из-за тебя. Я смотрю на тебя и чувствую, как кровь в моих жилах закипает от ненависти. Но ты привязан к Граалю, а она – к тебе. Это ясно любому, у кого есть глаза. Поэтому я глотаю с-с-свою ненависть. Пью яд твоего имени. Терплю твое присутствие, как Спаситель терпел мучения на колесе. Потому что с-с-судьба каждой души под небесами висит на волоске.

Селин снова убрала волосы с маски, и к ней вернулось спокойствие.

– Так что, если ты не веришь мне на слово, поверь в мою ненависть. И пойми, насколько это все важно, если я с-с-согласна терпеть каждую с-с-секунду в твоей компании.

Сердце у меня обливалось кровью, когда я слышал, как она это говорит. Я знал, что это правда, я просто знал это. Но когда-то она была моей младшей сестрой. Селин смотрела на меня еще мгновение – просто тень той, кем она была. Затем, не сказав больше ни слова, она повернулась, чтобы уйти.

– Ты была тетушкой.

Она застыла. Я ждал, пока эти слова висели в темноте, наблюдая за ее реакцией. Селин оставалась неподвижной, только ее плащ и волосы развевались на воющем ветру. Но когда она оглянулась, я уловил небольшую вспышку в бледных уголках ее глаз.

– Была, – повторила она.

Я кивнул, проведя большим пальцем по имени, написанному чернилами на костяшках пальцев, и снова оглядел ночь в поисках призрачно-бледных фигур, но, конечно, их там не было – их там никогда не было. Слова давили мне на плечи, как сломанные крылья.

– Твою племянницу убили год назад. Вместе с ее мама́. И это я пригласил смерть на порог нашего дома. Так что, если в твоем сердце нет ничего, кроме ненависти ко мне, сестра, поверь, я тебе сочувствую. Твой огонь – пламя свечи по сравнению с ненавистью, которую я испытываю к себе.

Я сделал шаг по снегу, и Селин повернулась ко мне, пока я говорил.

– Поэтому мой мир теперь – эта девушка внизу. Мне нет дела до душ под небесами. Я ничего не прошу у их повелителя, кроме возможности плюнуть ему в лицо, прежде чем он отправит меня на тот свет. Срать я хотел на твоего Спасителя, сестра. На его колесо. Клянусь колесником, который его вырезал, и лесорубом, который срубил то дерево, и сыном шлюхи, который посадил его. И ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, если тебе от этого легче. Я буду сопровождать Диор на этом пути столько, сколько она пожелает. Теперь я и сам хочу посмотреть, куда он нас приведет. Но если ты накличешь на нее беду, если ты или этот Дженоа позволите хоть одному волоску упасть с ее головы, то все, что тебе пришлось пережить за последние семнадцать лет, будет ничем – ничем – по сравнению с адом, который я тебе устрою.

Я смотрел на Селин сквозь падающий снег.

Моя сестра. И больше не моя сестра.

– Я рада, что мы прояс-с-снили все вопросы и понимаем друг друга. Брат.

И, развернувшись на каблуках, она скрылась в темноте.

XI. Хрупкая, как крылья мотылька

– Если я поднимусь, то получу по морде? – спросил кто-то из темноты.

– Зависит от морды, – ответил я, берясь за меч. – И от того, кому она принадлежит.

– Спасительница империи, – ответили мне. – Убийца Вечного Принца. И, кроме того, некоторые бы добавили, что она поражает великолепным остроумием и ослепительной красотой.

– У меня нет таких знакомых.

Перевалило за полночь, и в мое дежурство все было спокойно, хотя и ужасно холодно. Мороз пробирал до костей, но выпитая водка согревала, щеки горели, ступни и язык онемели. Я, конечно, слышал приближение Диор: сапоги хрустели по покрытому снегом склону. Кроме того, я почувствовал ее запах, но опустошенная мной бутылка, к счастью, утолила большую часть жажды, а остальное вызвало у меня такое отвращение, что я запихнул его обратно и захлопнул дверь в своем сознании, проклиная и его, и себя в придачу.

Диор выплыла из темноты, закутанная в подаренный мной сюртук, над шарфом, закрывавшим лицо, блестели глаза.

– Почему не спишь? – проворчал я.

– Подумала, вдруг ты хочешь отдохнуть.

– Отдохну, когда умру.

– Тогда подумала, вдруг тебе нужна компания. Ворчливый придурок. – Закурив одну из своих черных сигарилл, она прислонилась к пронизанному гнилью ясеню рядом со мной. – Видел что-нибудь?

– Спасительницу Империи. Убийцу Вечного Принца, – ответил я и нахмурился. – Кстати, этот дым – хороший способ испортить твою ослепительную красоту. А что касается вашего так называемого остроумия…

Диор показала мне неприличный жест.

– Ублюдок.

– Ты ж понимаешь, что я воспринимаю это как комплимент, нет?

Девушка тихо хихикнула, и я тоже грустно улыбнулся в ответ. Погрузившись в задумчивое молчание, она вдохнула полную грудь бледно-серого дыма. Я был уверен, что она подбирала слова, какую-нибудь магическую комбинацию согласных и гласных, которая прозвучала бы в верной тональности. С таким же успехом она могла бы искать грозовые облака в безоблачном небе.

– Мне так жаль, Габи, – наконец вздохнула она. – Я про Аарона и Батиста. Знаю, что ты их любил. Знаю, что отдал бы что угодно…

Она повесила голову, и мое сердце снова ухнуло вниз при мысли о судьбах моих братьев. Но не стоило добавлять бремени на ее плечи.

– Это не твоя вина, Диор.

– Конечно, моя. Пожалуйста, не притворяйся идиотом, Габриэль.

– Я почти никогда не притворяюсь идиотом. Вот когда я говорю так, будто знаю что делать… тогда я притворяюсь.

Девушка отказалась улыбнуться, стиснув челюсти.

– Спасительница Империи… в жопу все…

– О ты, маловерная.

– Ну кто бы говорил…

– Туше. Но я больше не чувствую себя полностью опустошенным с тех пор, как встретил тебя.

– Интересно почему? – Она нахмурилась, выдыхая дым, как дракон из детской сказки. – Ты говоришь, я должна спасти это место, но сейчас оно хуже, чем когда-либо. И каждую ночь, ут…

– Ты уже заметила, как они на тебя смотрят?

– Кто? – Она моргнула.

– Малыши, которых ты спасла из этой клетки. – Я кивнул в сторону лачуги внизу. – Эти дети только что потеряли все, Диор. Но когда они смотрят на тебя, на ту, которая рисковала всем, чтобы спасти их, я вижу в их глазах искру. Такую крошечную. Хрупкую, как крылья мотылька. Но она – основа всего, что наступит потом. Это дар, который ты вернешь империи.

– Какой еще дар?

– Надежда. – Я пожал плечами.

Она долго и пристально смотрела на меня.

– Сколько тебе пришлось выпить?

– Бурдюк, – ухмыльнулся я. – Все равно мало, чтобы наврать тебе.

Повернувшись к черной воющей тьме, Диор затянулась сигариллой. Я видел, как напряжено ее тело, чувствовал тяжесть тьмы вокруг нее, тяжесть пути перед ней и крови внутри нее.

– Куда, черт возьми, нам следует податься, Габи? Мы же не можем просто взять и бросить этих детей.

– Насколько я понимаю, у нас есть два варианта.

– Я – одно сплошное ухо, говори.

Глубоко вздохнув, я вгляделся в рыдающую ночь. На севере я почувствовал тени Годсенда, а на юге – разоренные пустоши Оссвея. На востоке нас ждали горькие и мрачные тундры Нордлунда. Но на северо-западе я заметил его. Крошечный огонек во тьме.

– Первый вариант, – вздохнул я. – Мы все отправляемся в вотчину барона Леона в надежде обрести там убежище.

Диор приподняла бровь, выпуская дым.

– Так и не могу поверить, что твой дедушка – барон. Везет же некоторым: родился – и тебя тут же Ангел Фортуны в член поцеловал.

– Лашанс, как захочешь поменяться сапогами, просто свистни.

– Он еще жив?

– Насколько мне известно. – Я нахмурился, сгорбившись от холода. – Я никогда не разговаривал со старым придурком. Он вышвырнул из дома мою мама́, когда она забеременела мной. Но наши юные подопечные точно будут в безопасности в Доме Львов. Это город-крепость на побережье. С прочными стенами из известняка. С гарнизоном в тысячу человек. Проникнуть внутрь труднее, чем через пояс верности оссийской принцессы.

– Наверное, мне надо познакомиться с какой-нибудь оссийской принцессой, – хмыкнула Диор. – Перенять опыт.

– Их не так уж много осталось в эти ночи, судя по всему.

Тогда она кивнула, и улыбка исчезла с ее лица.

– А какой у нас второй вариант?

– Лаклан забирает детей, а мы вместе с Селин продолжаем путь к Найтстоуну.

– Думаешь, он расположен оказать тебе услугу? После вашего разговора? – Диор угрюмо глянула на меня. – Он такой красавчик, а ты почти разбил ему лицо.

Я нахмурился, вытирая кровь со своей щетины.

– Ничего, переживет, бывало и похуже.

– Думаю, ты задел его чувства.

– В моем списке приоритетов чувства Лаклана сейчас не на первом месте, Диор. Первое место занимает его клинок у твоего гребаного горла.

– Не думаю, что он бы так поступил. В смысле… не похож он на такого типа.

– А Хлоя похожа?

При этих словах лицо у нее вытянулось, она посмотрела себе под ноги и тяжело задышала.

– Я знаю, ты хочешь видеть в людях лучшее, – мягко сказал я. – Но в их вере нет никого страшнее спасенных грешников. Лаклан а Крэг свое детство провел в аду, Диор. И жизнь ему спасла именно моя рука, но смысл этой жизни придал Серебряный Орден. И хотя я люблю его как брата, но… когда он узнает, что я сделал в Сан-Мишоне…

– Ты имеешь в виду то, что сделал ради меня.

– И сделал бы снова. – Я сжал ее руку. – Еще тысячу раз сделаю, если понадобится.

Диор затянулась сигариллой и выдохнула серый дым в ужасный, нарастающий холод.

– Феба настойчиво уговаривает меня ехать в Высокогорье. Ее народец вскоре собирается на какой-то большой типа праздник под названием Зимний Собор. Предводителей… Ригган чего-то-там… Ольдсит? – Диор покачала головой, снова выдыхая дым. – В любом случае она говорит, что мне нужно с ними встретиться.

– Риган-Мор. Ольд-Сис. Старейшины на их языке. Воительница и Миротворица. В каждом клане Высокогорья есть парочка таких. Там у них, знаешь ли, вся власть коллективная.

– У них нет королей или императоров?

– Были когда-то. – Я пожал плечами. – Последней была воительница по имени Айлид Храбрая. Буревестница. Так ее называли. Она была закатной плясуньей, которая объединила всех горцев примерно сто лет назад. Привела армию в южный Оссвей. Завоевала почти полстраны.

– Почему только пол?

Я поморщился, потирая щетину.

– Ее убил угодник-среброносец по приказу императора. Это одна из проблем королев и королей, Диор. Самые лучшие доспехи прочны настолько, насколько крепка пряжка, удерживающая их. С тех пор горцы дерут друг другу глотки. Там три линии крови. Десятки кланов. Сородичи Фебы относятся к крови льва – львокровки. Род кошек. Еще есть кровь волка – волкокровки, род волков. И кровь медведя – медведекровки, род медведей. И все они ладят примерно так же хорошо, как стая голодных хищников.

– Линии крови? – Диор приподняла бровь. – А во всех историях, что я слышала о плясунах, говорится, что закатными плясунами становятся после укуса.

– Бред собачий! – Я закатал рукав, обнажая все еще кровоточащие следы от укусов на предплечье. – Когти и зубы закатного плясуна могут прикончить вампира так же быстро, как и серебро. На мне же останется шрам до конца моих дней. Но их проклятие передается от родителей к детям.

– Феба сказала, это называется Время Оскверненной Крови. Не знаешь, что это значит?

– Понятия не имею. Но если отбросить всю скверну, порчу и прочую чушь, путь отсюда в Высокогорье – это семь оттенков дикой жестокости. И закатные плясуны, между прочим, ненавидят угодников-среброносцев. Я пойду за тобой до конца, Диор. Ты это знаешь. Но если ты хоть немного хочешь, чтобы я избежал жестокой смерти от рук долбаных закатных плясунов, может, нам стоит обойти горы, полные кровожадных язычников, которые ненавидят меня до глубины души?

– Ну Фебу хотя бы мы с собой возьмем?

Я приподнял бровь, заметив изменение ее тона.

– Она произвела впечатление, да?

Диор пожала плечами, и этот жест был полон невинности.

– Пусть она будет на нашей стороне, чем на нашем пути.

– Она слишком стара для тебя.

Диор покраснела, взъерошив волосы и прикрыв ими глаза.

– Проверить не помешает. А что она вообще имела в виду? Когда сказала, что за танцы ей приходится платить?

– Ну ты же видела. Ее когти. Уши. Тень. Чем больше плясунья оборачивается зверем, тем больше след, который зверь на ней оставляет. В конце концов они полностью теряются в нем. Навеки остаются запертыми в шкуре животных.

– Откуда ты все это знаешь, если закатные плясуны редко встречаются? Сам же говорил, что никогда их не видел.

– А помнишь, я предлагал тебе попробовать почитать? Солдат вооружается в кузнице, мадемуазель Лашанс. А императрица – в библиотеке.

Диор закатила глаза.

– Правильная книга стоит сотни клинков.

– Отлично сказано, моя юная ученица.

Я искоса взглянул на нее. Упряма. Импульсивна. Чересчур мягкосердечна, черт возьми, для ее же блага.

– Кстати о советах, к которым ты не прислушиваешься… Я не мог не заметить, что сегодня ты рисковала своей тощей задницей, выскочив на лед, хотя я просил тебя не делать этого.

– У тебя очень хорошее зрение для человека твоего возраста.

– Я серьезно, Диор. Я понимаю, тебе хочется проявить себя, но ты…

– Габи, я не боюсь этих ублюдков. – Она повернулась, чтобы встретиться со мной взглядом, в котором горел огонь. – И я не наивное дитя с пальцем во рту, обделавшее себе штанишки. За семнадцать лет, проведенных в этой дыре под названием мир, я научилась о себе заботиться.

– Как семнадцать? Я думал, тебе шестнадцать…

– Пять недель назад у меня был день святого.

– Какого черта ты мне не сказала?

– В то время я сидела внутри лошади.

– А-а. Ну что ж. – Я пожал плечами. – С днем святого, мадемуазель Лашанс.

– Спасибо, шевалье, – усмехнулась она, улыбаясь мне сквозь копну волос.

Я похлопал себя по карманам, но они оказались пустыми.

– А подарка у меня нет. Хотя какого черта, если ты станешь Спасительницей Королевства…

Голос у меня зазвучал тише, а затем и вовсе затих. Выпрямившись, я вгляделся в ночь, и все мое тело напряглось. Диор набрала воздуха, чтобы задать вопрос, но я поднял руку, и она мудро придержала язык. Быстро протрезвев, я выхватил Пьющую Пепел из ножен и направил ее в темноту.

«Я видела во сне… ц-ц-цветы. Красные розы и серебристые ландыши. Ты, случайно, не помнишь фиалки, Габриэль? Вроде они были с-с-с-синие?»

– Просыпайся, Пью, – прошептал я. – К нам нагрянули гости.

«А мы их звали?»

– Боюсь, что нет.

«Оооо, восхи-хи-хи-хи-тительно».

Хотя Диор и не поняла, что меня встревожило, она собралась, затушила сигариллу и вытащила из рукава кинжал из сребростали. Я кивнул в сторону леса, прижав палец к губам, и, низко пригнувшись, мы вдвоем начали красться во тьме.

Диор была тиха, как пустой гроб, – этому умению она научилась, когда работала карманницей в Лашааме. Я и сам не уступал, обладая слишком большим опытом, чтобы спотыкаться после единственной бутылки водки. Вдвоем мы двигались словно призраки, пробирающиеся сквозь тьму, на звук, который я слышал. Вой ветра приглушил его, но все же он был безошибочно узнаваем.

Медленные, шаркающие шаги.

Мы пробирались меж кривыми мертвыми деревьями, и вокруг нас сверкали ореолы грибков, как ледяные скульптуры. Теперь я отчетливо слышал шаги, да и Диор тоже – я понял это, увидев, как девушка сжала свой клинок. И, двинувшись на запад, мимо гнилых дубов, вязов и ясеней, мимо трупов королей, которые правили этим лесочком в более светлые времена, мы, наконец, нашли источник звука.

– Порченый, – выдохнул я.

На этот раз только один. Я стоял на небольшой поляне, окутанный падающим снегом, и не знал, остался ли он после атаки Дивоков или это просто бродяга, блуждающий по лесу в одиночку. Но в любом случае нам не нужны были лишние хлопоты.

Когда его убили, ему, наверное, исполнилось лет двадцать пять. Гладкие волосы прилипли к коже, испещренной паутиной темных вен. Он был обнажен, как новорожденный в первый день своего святого, правая рука отрублена по локоть – вероятно, при жизни он был солдатом. В рядах грязнокровок такие попадались часто: молодые люди, раненные на поле боя, обескровленные холоднокровками, с которыми они сражались, и, если им не везло, попадавшие потом в ад на земле.

Мы шли с подветренной стороны, бок о бок, в безопасности. Диор бросила на меня полный надежды взгляд, указывая на себя и делая колющее движение. Но я вряд ли позволил бы Граалю Сан-Мишона хладнокровно вступить в схватку всего после двух недель тренировок с мечом. Даже если бы он был безруким, беззубым и прикованным к железному столбу с нарисованной на заднице мишенью.

Я покачал головой. Нет.

Диор недоверчиво подняла палец. Он же только один!

Я нахмурился еще сильнее – хмуриться я умел: три года тренировался, когда был командующим легионами императора Александра III, не говоря уж о том, что десять лет был отцом.

Нет, юная леди.

Диор нахмурилась в ответ. Ты мне не папа́, старикан.

Я видел в ее глазах остроту, отточенную на краю сточной канавы и камнях глухих переулков. То, что она мне сказала, было правдой – она полжизни заботилась о себе сама, пока я не налетел на нее. И я задумался: для чего, черт возьми, я ее тренировал, если не для этого?

Я глубоко вдохнул и потом долго выдыхал. И, наконец, подбросил Пьющую Пепел в воздух. Диор со свирепой усмешкой поймала клинок, восхищенно разглядывая узор на рукояти. Пробуя его на вес, она прикрыла глаза, прислушиваясь к серебряной песне, зазвучавшей в ее голове. Я знал, что она в надежных руках: в конце концов, Пью и Диор вместе покончили с Дантоном Воссом, и теперь между ними существует связь, глубокая, как океан.

Холоднокровка все еще принюхивался, стоя к нам спиной, его грязные волосы развевались на ветру. Обогнув поляну, я проверил колесцовый пистолет, размял шею. Бросив быстрый взгляд на Диор и убедившись, что моя юная ученица готова к бою, я вышел, желая отвлечь ее противника. Дальнейшее длилось, наверное, три-четыре секунды.

Но, по правде говоря, это изменило всю нашу жизнь.

– Эй ты, зловонный гоблин!

Когда я закричал, порченый развернулся быстро, как зимний вихрь. Диор уже была готова ударить его в бок, высоко подняв Пьющую Пепел. Но когда порыв ветра отбросил волосы со впалых щек чудовища, мой живот превратился в комок маслянистого льда.

Его лицо было лицом давно умершего существа. Бледное, сгнившее, истощенное. Но на лбу, напротив ввалившихся глаз, я увидел отпечаток большого пальца, испачканного свежей кровью.

И когда он взглянул на Диор, устремляясь к ней сквозь ночь, его губы растянулись в кривой усмешке.

– Вот ты где.

Пьющая Пепел обрушилась на него, как рука Господа. Порченый даже не пытался защититься, мертвая плоть разошлась, точно вода, под натиском девушки – быстрым ударом северного ветра из арсенала, который я ей показывал. И развалился на две части, дымящихся и обожженных. Диор резко остановилась на окровавленном снегу, почти не веря своим глазам и уставившись на меч в своих руках. И, взглянув на меня, торжествующе улыбнулась, пискнув так громко, как только осмелилась:

– Благая чертова Дева-Матерь, ты ВИДЕЛ ЭТО?

Девушка пританцовывала на месте, вертя в руке Пью, и наклонилась, чтобы посмотреть на разрубленный труп.

– Хрен тебе, чтоб тебе подавиться каждым дюймом моей красивой задницы, ты, уродливый м…

– Семеро мучеников, – прошипел я.

Диор прервала празднование своей победы и взглянула на меня.

– А?

Сердце у меня ушло в пятки, а кишки подкатили к горлу. Я знал, что мы ступим в логово волков, как только покинем пределы Сан-Мишона, но какая-то глупая часть меня надеялась, что волки не смогут выследить нас так быстро. Взглянув на окружавшие нас заросли, а затем снова в удивленные глаза Диор, я судорожно вздохнул и заговорил с яростью и страхом человека, который держал судьбу всего мира в своих трясущихся руках.

– Шило… черт…

Я сердито всмотрелся в темноту.

– Мне…

Я уставился на труп.

– В рыло!

XII. Ничто не вечно

– Нам нужно уходить, – прорычал я.

– Так уходи, что за…

Диор завопила, когда я начал тащить ее вниз по склону, подальше от грязнокровки, которого она зарубила.

– Нам нужно уходить сейчас же.

– Габи, я его прикончила, чего ты блеешь, как овца на привязи?

Но я не стал реагировать на ее слова, а с грохотом распахнул дверь рыбацкой лачуги.

– Подъем!

Селин, извиваясь, выпрямилась, Лаклан вскочил на ноги, схватившись за свой острый клинок. Дети реагировали по-разному: кто-то от страха заплакал, кто-то тер заспанные глаза. Но я увидел, что после своего небольшого выступления вернулась Исла и, бросив один взгляд на мое лицо, начала поднимать младших. Сбитая с толку, но, по-видимому, не потерявшая прагматичности Феба уже собирала в охапку вещи.

– Габи? – крикнул Лаклан. – Все в порядке?

– Нет, – отрезал я, собирая снаряжение и рюкзак. – Шевелите задницами, солдаты!

– Габи, что, черт возьми, на тебя нашло? – настойчиво требовала ответа Диор с порога.

– Они видели нас. Видели тебя.

– Они? Кто такие эти чертовы они?

– Плохие новос-с-сти, Габриэль? – спросила Селин.

Но я не обратил внимания на сестру, схватил снаряжение и потащил наших юных подопечных под снег и воющий ветер. Наши сосья спали, Пони зафыркала от отвращения, когда я забросил ей на спину седло и повернулся к Диор, протянув ей руку.

– Прыгай сюда. Сейчас же.

Девушка подчинилась, несмотря на растущее раздражение, взобралась на свою кобылку и огрызнулась:

– Это был всего лишь один порченый, Габриэль! И я его убила! Один шаркающий мешок с безмозглой…

– Не безмозглой, – выплюнул я. – Настолько разложившиеся мертвецы не могут думать самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы разговаривать. У него в голове был кто-то еще, Диор.

Она замолчала и тяжело сглотнула.

– Кто-то, кто говорил за него.

– Вос-с-с-с, – прошипела Селин, вглядываясь в темноту вокруг.

Я кивнул.

– Железносерды могут воздействовать на умы порченых. Могут направлять их на поле боя силой мысли. Но их древние не ограничиваются лишь тем, что командуют нежитью более низкого ранга. Они умеют ездить на них, Диор. Проникать к ним в разум. Так же легко и просто, как ты ездишь верхом на этой чертовой кобыле.

– Зачем им… – Феба нахмурилась.

– Для разведки, – ответил я. – Воссы не бросаются слепо навстречу опасности, а просто посылают кого-нибудь разведать обстановку. «Никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно».

– Да, – пробормотал Лаклан, не сводя глаз с Диор. – Особенно если у кого-то из нас к сапогам прилип пепел красавчика Фабьена.

Диор встретилась со мной взглядом, и страх наконец взял верх над гневом.

– Это… он?

– Я, черт возьми, не собираюсь это выяснять. Но нам нужно двигаться. Они близко.

Феба нахмурилась.

– Близко? Если эти Воссы могут ездить на гнилушках по всей империи…

– Не по империи, бес-с-совка, – сказала Селин. – Даже с-с-самый крепкий орешек из Железносердов может проехать на марионетке всего с-с-сорок, может, пятьдесят миль.

– Сорок миль, – выдохнула Исла, оглядываясь через плечо.

– О Боже… – Лаклан встал рядом со мной, забыв о нашей ссоре, и прошептал так, чтобы дети не услышали: – Может, нам лучше вернуться в Авелин? Укрыться? Там, по крайней мере, хоть стены целы.

– Нам нельзя забывать о Дивоках. И здесь нет никаких нас, Лаки.

Мой бывший ученик встретился со мной взглядом, и его зрачки превратились в темные точки размером с острие ножа.

– Ты же не хочешь сказать…

– Именно это я и говорю. Ты забираешь этих детей с собой в Сан-Мишон.

– Да ты не в своем уме, Габи. Я вас не бро…

– Кто бы ни сидел у нас на хвосте, брат, ему придется нелегко. У нас мало лошадей для малышей, и они, черт возьми, точно не смогут проделать этот путь самостоятельно. Поэтому лучше забирай их и уходи. Мы справимся.

– А если сюда нагрянет чертова армия? Тебе понадобится моя…

– Армии нежити передвигаются пешком, Лаки. Если кто и застанет нас врасплох, это будут высококровки на порабощенных лошадях. – Я выдавил из себя улыбку ради друга. – Это же не первый мой грандиозный бал, брат. Я научил тебя всем па. Поверь мне. Высококровки – самое худшее, что может с нами случиться.

– А если они полностью проигнорируют вас и станут преследовать нас?

– Ладно, это первое худшее. А второе худшее у нас что?

– Они разделают тебя, как рождественского кабана, и все равно будут преследовать нас?

– Да, это будет похуже первого. – Я почесал подбородок.

– Это, сука, не шутки, Габи!

Я взял его за руку и отвел подальше, указав на наш маленький отряд.

– Посмотри на них, Лаки. Они и секунды не продержатся против стаи голодных Железносердов. Но ты успеешь добежать до безопасного места, пока я увожу нежить. Воссы охотятся за нами, а не за стайкой детей.

– Да ну? – Его взгляд метнулся к Диор, потом снова ко мне. – И почему бы это?

– Почему – не имеет значения, черт возьми! Важно то, что у них больше шансов домчаться с тобой до Сан-Мишона. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Ты прекрасно знаешь, что в трудную минуту я предпочел бы видеть рядом с собой тебя. – При этих словах я взглянул на Селин, на Фебу и еще больше понизил голос: – Но ты здесь единственный, кому я могу доверить вывести этих детей в безопасное место.

Лаклан стиснул челюсти, оглядывая берег реки, где перепуганные дети сбились в кучу. Тогда я заглянул ему в глаза и протянул руку – ту самую, которая вытащила его из пропасти, где я его нашел много лет назад.

– Доверься мне сейчас, Лаклан. Как доверился тогда.

Мой бывший ученик тяжело вздохнул и снова взглянул на Диор. В его проницательных зеленых глазах горели вопросы, подозрение, неуверенность, но он неохотно кивнул.

– Хорошо. Ради тебя, брат.

И когда я вздохнул с облегчением, он, наконец, пожал мне руку.

– Браво, угодник.

Габриэль поднял взгляд, когда историк заговорил, и брови у него нахмурились. Скрип пера Жан-Франсуа на мгновение прекратился, и вампир вежливо поаплодировал.

– За что именно?

Историк поднял руки, словно желая успокоить гостя за еще не нанесенное оскорбление.

– Пойми, я не хотел тебя обидеть…

– О, не дай бог.

– …Но даже ты должен признать, что тебя едва ли можно назвать самым утонченным из главных героев, де Леон. И все же время от времени ты проявляешь такую ловкость рук, которой могли бы позавидовать даже Илон.

– О чем ты, черт возьми?

Жан-Франсуа понизил голос, имитируя тон и голос Габриэля.

– В трудную минуту я предпочел бы видеть рядом с собой тебя. Но ты здесь единственный, кому я могу доверить вывести этих детей в безопасное место, – усмехнулся вампир, скривив рубиновые губы. – Представление, достойное театра Д’Ор в Августине. Дело не в том, что ты доверил своему бывшему ученику защитить этих детей от опасности. Ты просто не мог доверить ему тайну Диор. И чтобы поскорее оторвать нетерпеливые лапки своего среброносного детеныша от собственной прекрасной шевелюры, ты солгал ему прямо в лицо. Человеку, которого ты называл братом. Человеку, который, несмотря ни на что, все еще считал тебя героем.

Последний угодник-среброносец скрестил ноги, барабаня кончиками пальцев по ботинку.

– Лучше быть сволочью, чем дураком.

Жан-Франсуа улыбнулся.

– Ты не сволочь, де Леон. Ты самая настоящая манда.

– Ты то, что ты ешь, вампир.

– Очаровательно.

– Моя жена определенно так думала.

Вампир усмехнулся и обмакнул перо, перевернув еще одну страницу.

– Ведомые старшими детьми, – продолжил Габриэль, – малыши поплелись вверх по реке, молчаливые, печальные, но явно довольные тем, что уходят. Юнец с пушком на подбородке пожал мне руку на прощание, Исла кивнула, пробормотав извинения, другие одарили Диор грустными улыбками или торжественными поклонами. А маленькая Мила крепко обняла меня за ногу и подняла свою кукольную ручку, чтобы помахать Фебе.

– Пока, Кисуня.

– До свидания, мадемуазель Мила, – сказал я, целуя ее в лоб. – Присмотри за Лакланом вместо меня, ладно?

Упомянутый Лаклан посадил девчушку на спину Самородка, лицо у него было мрачным, словно затянутым темными грозовыми тучами. Я знал, что, отсылая его, поступаю мудро, но все же это расставание саднило, будто глубокая рана. Кроме того, я помнил, что ожидает его в Сан-Мишоне, и от этого мне становилось еще хуже.

– Au revoir, Лаки, – сказал я, крепко обнимая его. – Будь осторожен, и светлого вам пути.

– И вам. – Он похлопал меня по спине, прокашлялся и разорвал наши крепкие объятия. – Габи, то, что я сказал… об Астрид. Она прекрасная женщина. Я был неправ.

– Ничего страшного, брат. Для таких друзей, как мы с тобой, это не имеет значения.

Он грустно улыбнулся, глядя на север.

– Передать что-нибудь Сероруку и другим?

У меня внутри все сжалось, когда я услышал эти слова, и ветер принес совсем другой холод.

– Лаки, когда придешь в монастырь…

Он приподнял бровь, когда мой голос затих.

– Да?

Я посмотрел на Диор. На свой клинок. И снова почувствовал желание признаться во всем, что сделал, чтобы хоть немного смыть кровь со своих рук. Но я точно знал: ничего хорошего из этого выйдет.

– Поднимите за меня бокалы вместе с братьями, а?

Он улыбнулся и нежно хлопнул меня по плечу.

– Хорошо, друг. Многие из нас по-прежнему с теплотой вспоминают о тебе, несмотря ни на что. В Черном Льве всегда будет гореть серебро.

Повернувшись к Диор, мой ученик вытащил из-за пояса длинный меч.

– Я же говорил, что верну его в целости и сохранности, девочка. Спасибо, что дала попользоваться.

Диор перевела взгляд с блестящей сребростали на испуганных детей, а затем снова посмотрела в глаза угодника-среброносца.

– Оставь его себе, брат. И пусть он поможет тебе сберечь их.

Взгляд Лаклана затуманился, когда он оглядел ее с ног до головы. Но с улыбкой, которая могла бы заставить ангелов упасть в обморок, он, наконец, вложил ее клинок в ножны.

– Клянусь.

И их группа отправилась в обратный путь вверх по реке, в сгущающуюся тьму. Меня мучило чувство вины, когда я поднял руку, прощаясь с Лакланом. Я понятия не имел, с какой опасностью они столкнутся на замерзшей дороге, но, как я уже сказал, с ним у этих детей больше шансов, чем с нами. Приближался слабый рассвет, а вместе с ним и монстры, которые преследовали Диор. Принцы Вечности или Вечный Король, я не знал. Но в любом случае я был обязан им отомстить.

Теперь я видел их перед своим мысленным взором. Как они собрались, точно стервятники, у моего дома в ночь, когда в дверь постучался их ужасный отец. Кестрел. Моргана. Альба. Алина. Этьен. Дантон. Окутанные угрозой и злобой, эти дьяволы пришли, чтобы стать свидетелями мести Вечного Короля за убийство их младшей сестры Лауры.

Они стояли и смотрели. Они смеялись, когда мои ангелы умирали. И я поклялся, что увижу, как сдохнут они все. Но сейчас я сосредоточился на чернилах на костяшках своих пальцев, оставленных женщиной, которую я любил, в честь красоты, которую мы вместе создали. И ее имя было молитвой – и я шептал ее, чтобы заглушить рев мести в моей голове.

Пейшенс. Терпение…

Я вскочил на Медведя, Феба уселась за спиной Диор на Пони, а Селин не сводила с меня глаз. Застегивая воротник на лице, я заговорил:

– Поехали. Закат угодников не ждет, а нежить быстронога.

– В каком направлении – вот в чем вопрос, – сказала Феба.

Диор глубоко вздохнула, переводя взгляд с Селин на Фебу, затем на меня. Я понимал, какой трудный выбор стоял перед ней, видел все варианты, которые она могла избрать. На юг, к разоренным войной пустошам Оссвея, и к защите, которую обещала ей в горах Феба. На северо-запад, в Леон, крепость, которая предлагала безопасность, но не давала столь нужных ответов. Или на запад, к мастеру Дженоа, к истине и испытаниям, которые ждали нас, если мы доверимся моей сестре.

Выбор был прост. Рискнуть своей жизнью. Или рискнуть миром.

Для такой девушки, как Диор Лашанс, выбор вообще не был выбором.

Она прикрыла лицо платком, посмотрела мне в глаза и произнесла одно слово, которое и обрекло нас всех на гибель.

– Запад.

Последний угодник замолчал, уставившись на кубок в своих татуированных пальцах. Он изучал чернила, намертво въевшиеся в кожу, имя давно умершей дочери. Жан-Франсуа делал наброски в своей книге, заканчивая портрет Габриэля, пока его пленник собирался с мыслями. Но в конце концов тишина утомила его, и вампир нахмурился.

– Де Леон?

– Это чертовски тяжело, – пробормотал угодник. – Быть отцом. Ты хочешь оградить своих детей от худшего в мире, даже если знаешь, что из-за этого они не будут готовы тому, с чем им придется столкнуться в жизни. Но чем скорее ты позволишь им увидеть весь ужас происходящего…

– Oui?

Угодник-среброносец уставился на дно своего кубка, голос звучал тихо.

– Ты помнишь своего отца, холоднокровка?

– Прошу прощения?

– Отца своего помнишь? Ты же появился на свет не из кошелька своей мама́ благодаря магии.

Жан-Франсуа поднял взгляд, и глаза у него потемнели от раздражения. А то, что он почувствовал раздражение – вообще хоть что-то почувствовал по отношению к отцу, – еще больше разозлило. С его языка уже были готовы сорваться полдюжины упреков, но тут он вспомнил совет матери.

И он чувствует родство с тобой, милый маркиз.

Которое умный волк может использовать в своих интересах.

– Я помню его, – ответил историк. – Но особой симпатии не испытываю.

– Ты и на самом деле кажешься мне маменькиным сынком, вампир.

– Если тебе когда-нибудь посчастливится встретить мою темную мать, де Леон, у тебя не останется ни капли сомнения, почему так получилось.

Габриэль улыбнулся, закидывая одну длинную ногу на другую.

– А кем же тогда был у нас папа́? Какой-нибудь толстяк барон или пьяница лорд? У тебя вид состоятельного человека.

– Присмотрись повнимательнее, – ответил Жан-Франсуа, откладывая перо. – Мой папа́ был фермером с убогой окраины Сан-Максимилля. Без капли благородства в имени.

– Чушь собачья. Ты за всю свою жизнь ни дня честно не проработал.

– Признаю, что в раннем возрасте оказался несколько невосприимчив к деревенскому очарованию, – улыбнулся маркиз. – Папа́ был… полон энтузиазма в своих увещеваниях.

– Он бил тебя?

– Одни бы сказали, что бил. Другие, что мучил. Довольно сложно объяснить иногда. Борьба отцов и сыновей?

– Подумай лучше про отцов и дочерей, – усмехнулся Габриэль.

– Судя по тому, что ты рассказал мне о своей жизни, де Леон, я бы предпочел этого не делать.

Улыбка в глазах угодника-среброносца быстро погасла, но с губ сошла медленнее.

Выпрямившись, он допил остатки вина, морщась, как будто оно было горьким. В комнате внезапно стало холодно, и над химическим шаром снова запорхал призрачно-белый мотылек. Габриэль быстро поймал его в руку, быстрый, как нож в темноте.

Маркиз выругался про себя. Он знал, что здесь нужно было действовать поделикатнее.

– Прошу прощения, Габриэль. Это была неудачная шутка.

Угодник раскрыл темницу своих пальцев, и мотылек выпорхнул на свободу.

– Истина – самый острый нож, – ответил он.

Мотылек вернулся на свой бесполезный путь, тщетно трепеща хрупкими крылышками в фальшивом свете шара. Жан-Франсуа посмотрел на дверь камеры.

– Мелина?

Лязгнул замок, дверь распахнулась, и на пороге появилась его домоправительница, как всегда исполненная долга. Одетая в длинное черное платье, с рыжими локонами, каскадом спадающими на бледные плечи, Мелина присела в глубоком реверансе, опустив изумрудные глаза.

– Чего изволите, хозяин?

– Еще вина для нашего гостя, голубушка.

– Да будет воля ваша. – Она рискнула поднять взгляд, приоткрыв рубиновые губы. – А для вас?

Губы вампира изогнулись в мрачной улыбке.

– Позже, моя дорогая.

Мелина сделала еще один реверанс и вышла из комнаты. Вампир и его пленник снова остались одни, и в воздухе повис холод, омраченный тенью пустого маяка и бормотанием призраков, которых все еще помнили.

– Я сбежал.

Последний угодник оторвал взгляд от своего кубка.

– Что?

– От папа́. Сбежал. – Жан-Франсуа изучал свои длинные ногти, разглядывая воображаемое пятнышко. – Я был молод. Глуп. Думал устроиться учеником к известному художнику. Вот и отправился на легендарные улицы Августина, чтобы найти там свое счастье.

– Нашел?

– Меня нашла она, Габриэль.

В дверь камеры постучали.

– Входи, любовь моя, – разрешил Жан-Франсуа.

Домоправительница вернулась в комнату с новой бутылкой. Жан-Франсуа заметил, что Габриэль наблюдает за Мелиной, когда та наклонилась, чтобы наполнить его кубок. Серые, как грозовые тучи, глаза угодника блуждали по сокровищам, в изобилии вздымавшимся над ее корсетом, по изгибу ключицы и бьющейся на шее артерии. Жан-Франсуа видел, что пленник воспламенился при виде этого зрелища и теперь ерзал на кресле, а его пульс застучал сильнее. Взгляд вампира переместился с пуговиц ширинки, вспухшей на промежности угодника, на его сильные, мозолистые руки, и в сознании непрошеным образом всплыло воспоминание, как они обхватили его шею.

«Покричи для меня».

– Что-нибудь еще, хозяин? – спросила домоправительница.

– Пока нет, любовь моя, – улыбнулся он. – Пока еще нет.

Мелина сделала реверанс и молча удалилась. Габриэль осушил кубок, встретился взглядом с маркизом поверх него, и в воздухе повисло сердцебиение вместе с шепотом о том, что могло бы случиться.

– А почему ты сбежал?

– Прошу прощения? – моргнул вампир.

– Почему ты сбежал от отца, Честейн?

– Думаю, нам не стоит углубляться в мою историю, – улыбнулся Жан-Франсуа, похлопывая по фолианту, лежащему у него на коленях. – В конце концов, моя императрица уже ее знает. Назови это волей Вседержителя или капризом жестокого случая. Судьба этой бессмертной империи легла не на плечи сына скромного фермера, а на плечи бастарда баронессы, спустившегося с вершин Сан-Мишона, и дочери шлюхи из сточных канав Лашаама.

– И странницы по снам из снегов Высокогорья. – Габриэль забарабанил пальцами по кожаным штанам, откинувшись на спинку кресла. – Принцессы, которую никогда и не планировали усадить на трон. Заговор юродивых. И короля, который хотел, чтобы империя существовала вечно.

Габриэль улыбнулся.

– Вот только ничто в этом мире не вечно.

– Значит, ваша потрепанная компания благополучно добралась до Найтстоуна? Закатная плясунья и вампирша, падший рыцарь и Святой Грааль?

– О, да, до места назначения мы добрались. Но вот насчет благополучно… большой вопрос. Даже если забыть Восса, сидевшего у нас на хвосте, мы уже вступали в мир Эсани, вампир. Ложь, лежащая в основе всего. Ересь Аавсенкта. Красные походы против неверных. Войны крови.

Последний угодник-среброносец покачал головой.

– Никто из нас больше никогда не будет в безопасности.

Книга вторая. Тень сына

Прерванный род колдунов и каннибалов, про́клятых даже среди про́клятых. Сплюнь их имена, как сплевываешь кровь свиней, и береги свою собственную кровь, чтобы они не вытянули ее из твоих вен.

Эсани. Отступники.

Лузил Безъязыкий, «Наступление тьмы в Элидэне», бестиарий

I. Кэрнхем

– О, вы только посмотрите! – взревел я. – Еще одна непроходимая пропасть, какая прелесть!

Мы стояли на гребне замерзшего вала, вглядываясь в чернильно-темную бездну внизу. Холодный ветер хлестал изо всех сил, кусая нашу кожу, завывая на опасном горном перевале, который мы только что преодолели.

– Прекрати свое жалкое нытье, брат! – рявкнула, перекрикивая ревущий шторм, Селин, сидевшая в седле у меня за спиной.

– Я не ною, а выражаю недовольство – почувствуйте разницу! – рыкнул в ответ я, поплотнее закутавшись в плащ, и нахмурился. – Хочешь послушать, как я ною, просто подожди, когда у меня закончится водка!

– Мы ждем этого дня затаив дыхание!

– Воссы, должно быть, уже пристраиваются к нашим задницам. Где это чертово место?

– Мы ищем существо, древнее, как с-с-столетия! Существо, чье имя произносят шепотом заговорщики, которые называют тени с-с-своим домом! И ты жалуешься, что его трудно найти?

– Да, черт возьми, жалуюсь, потому что еще немного и у меня бубенцы отвалятся от холода!

– Как бы мне хотелось, чтобы и твой язык разделил их участь!

Диор тоже причитала, склонив голову под слепящим снегом.

– Я уже не чувствую проклятых ног!

Я покачал головой, стуча зубами, когда мы повернули.

– Я уже вообще ничего не чувствую!

Такова была наша жалкая участь в течение почти двух недель. Расставшись с Лакланом, мы пустились галопом на запад, отчаянно пытаясь опередить Железносердов, которые уже дышали нам в спину. Холод обжигал, но наши звери были тальгостской породы, да еще Селин в течение трех ночей подпитывала их своей кровью. Я опасался, что они превратятся в рабов моей сестры, но, честно говоря, нам нужно было двигаться в хорошем темпе, и, поддерживаемые ее силой, Медведь и Пони быстро пронесли нас через ледяную тундру Нордлунда, через замерзшие Скармуры и доставили в горы Найтстоуна.

Путь к этим мрачным вершинам был трудным с самого начала. Мы преодолели многие мили покрытых снегами валунов и зазубренных вершин в окружении пронизывающего смертельного холода. Когда наступил мертводень, снега Элидэна стали серыми, а не белыми, как в зимы моей юности. Полуденное небо было темным, как в сумерки, и весь горный хребет, казалось, окутывал замерзший пепел, воняющий серой.

Я старался поддерживать хорошее настроение, периодически поддразнивая Диор, пока мы взбирались все выше и выше, а лошади пробирались сквозь серые замерзшие сугробы глубиной им по самые плечи. Но страх неизвестности, страх того, что нас ждет, в сочетании с угрозой, исходящей от высококровок, что шли за нами по пятам, заставлял меня сильно напрягаться. До сих пор нам удавалось ускользать от Воссов, но я понимал, что пройдет совсем немного времени, и они нас настигнут. По мере того как мы поднимались все выше, навстречу пронизывающим ветрам и усиливающемуся снегопаду, наши запасы истощались, а вместе с ними и боевой дух. У нас оставалось все меньше времени.

– И спиртного? – улыбнулся Жан-Франсуа.

– Oui, – вздохнул Габриэль, наполняя свой кубок. – Это был какой-то гребаный кошмар.

– Зачем этому ублюдку прятаться так высоко? – выкрикнула Диор.

Ей ответила Селин, сидевшая позади меня, и ее длинные темные волосы хлестнули меня по лицу.

– Праведники вс-с-сегда были порождениями теней, chérie. Но не бойс-c-cя. Наш мастер Вулфрик рассказал о признаках, по которым можно найти мастера Дженоа.

– Я думала, он чертов вампир?

– По рас-с-сказам мастера Вулфрика, Дженоа был вампиром. Вторым после Матери Марин с-с-среди воинов Эсаны. – Селин покачала головой, глядя на изломанные черные склоны. – Говорили, что в юности он был настоящим кровожадным дьяволом. Непревзойденным фехтовальщиком и кошмаром ночи, выигравшим тыс-с-сячи сражений. Враги произносили его имя с ужасом, а Праведники – с благоговейным трепетом.

– Ну, тогда разве ему не нужна кровь, чтобы выжить? – спросила Диор. – Мы уже несколько дней не видели ни одного живого существа! Что, черт возьми, он ест, пока прется к себе домой?

– Действительно, что? – пробурчал я.

Селин встретилась со мной взглядом, когда я посмотрел на нее через плечо. У меня перед глазами до сих пор стояла картина, как она высосала Рикарда, обратив его в прах. Восторг у нее на лице, стоило ужасной ране, нанесенной Лаурой, уменьшиться. Слова, которые она произнесла, когда из ее глаз испарилось вожделение.

«Через кровь эту да обретем мы жизнь вечную».

Это была строка из Книги Плача. Завет, который Спаситель оставил своим последователям, что благодаря его жертве их души будут спасены. Я тогда еще не совсем понимал, чему стал свидетелем в тот день, но вспомнил свою юность в Сан-Мишоне, украденные мгновения в библиотеке с Астрид и Хлоей. Моя возлюбленная была первой, кто обнаружил имя крови Эсани, скрытое на страницах давно забытого бестиария. Но в той книге моих предков описывали другим словом, гораздо более мрачным.

Каннибалы.

– Все прояснится, chérie, – пообещала Селин. – Мы знаем, что у тебя есть вопрос-с-сы. Но в залах мас-с-стера Дженоа мы обретем убежище, а ты – ответы, которые ищеш-ш-шь.

Диор дрожала от холода, оглядываясь по сторонам.

– Очень н-надеюсь, что он не слишком расстроится, когда мы постучим в его дверь. Похоже, он приложил н-немало усилий, чтобы избежать гостей.

Глаза моей сестры замерцали.

– Твой виз-з-зит будет подобен визиту ангела с небес-с-с. Если бы ты только знала, что он для него значит на с-с-самом деле.

Я кивнул, барабаня по рукояти Пью.

– Только пока мы понимаем друг друга, сестра.

– Прекрасно, – ответила она. – Брат.

Воздух между всеми нами потрескивал от напряжения, недоверия и мрачных предчувствий. Если это путешествие окажется затеей дурака, значит, я скоро улягусь в могилу дурака. Но тут Диор моргнула и выпрямилась в седле.

– Феба вернулась! – радостно вскрикнула она, и ее улыбка разогнала тучи над головой.

Я прищурился, вглядываясь в слепящий снегопад, и, oui, наконец увидел закатную плясунью, возвращавшуюся с разведки. Феба, как и неделю назад, приняла облик зверя и теперь, ржаво-красная, рассекала окружающую серость, словно меч. В какой-то мере благодаря темной магии львица, казалось, мало страдала от стихии: несмотря на вес, она легко прыгала по снежному покрову, не проваливаясь в него и не оставляя за собой следов. Диор закричала и, улыбаясь, помахала ей рукой.

На первом этапе нашего путешествия эта парочка ехала вместе, и, боюсь, это не сильно помогло Диор избавиться от несчастной влюбленности. Но, оборачиваясь в зверя, закатная плясунья и двигалась быстрее, и видела острее. И хотя Феба выглядела не очень радостно, когда мы добрались до Найтстоуна, но на привале у костра она сбросила с себя всю одежду.

– Вскоре увидимся, – пообещала она и убежала голой в темноту.

Я слышал удаляющиеся шаги, слышал, как изменился темп, будто там, где когда-то шли две ноги, теперь ступали четыре. И после этого мы видели только львицу – кроваво-красную тень на пепельно-сером снегу.

По правде говоря, мне это показалось странным, но за оставшуюся часть нашего путешествия Феба ни разу не обратилась в человека, чтобы перекинуться с нами хоть словом. Ее манеры были сродни манерам большой кошки, когда та здорова: мгновенье назад она была теплой и игривой, а в следующую минуту совершенно отчужденной. И, глядя в ее золотистые глаза у костра каждую ночь, мне было трудно поверить, что внутри нее вообще была женщина. После восхода солнца она уходила на несколько часов, иногда на целый день, но всегда возвращалась в сумерках и спала рядом с девушкой, которую поклялась защищать ценой своей жизни.

Диор спрыгнула со спины Пони, пока Феба бежала к нам, и рассмеялась, когда закатная плясунья набросилась на нее и повалила в снег.

– Какие новости, ведьма плоти… бес-с-совка? – спросила Селин.

Феба оторвалась от игр с Диор, смахивая с морды снег. Глаза у нее сузились, а хвост забил из стороны в сторону, когда она уставилась на мою сестру, как на особенно надоедливую мышь. Но в конце концов она встряхнулась и посмотрела на юг.

– Она что-то нашла, – понял я.

Закатная плясунья согласно рыкнула и встретилась со мной взглядом. И, слизнув с морды иней, снова запрыгала по снегу, легкая как перышко, поворачиваясь в ожидании, что мы последуем за ней.

Мы и последовали сквозь слепящую серость. Ветры гнали нас назад, как будто сами небеса советовали не приходить сюда, и в тысячный раз я подумал, не дурак ли я. Какая-то часть меня тоже хотела получить ответы, которые Селин обещала Диор. В конце концов, мой отец был представителем Эсани. Но в голове у меня всегда звучал завет, который я усвоил еще в детстве, и эти слова помогали мне оставаться верным в ночи войны, крови и огня.

«Яд нежити со словами втечет тебе в уши».

Мы с трудом продвигались вслед за Фебой, а утреннее солнце уже скрывалось за стеной надвигающейся бури. Воссы наверняка наступали нам на пятки, а нам еще и о Дивоках приходилось беспокоиться. Но мы шли и шли, неуверенно, на ощупь, как…

– Вон там! – закричала Селин. – Смотрите!

Я прищурился, вглядываясь в темноту, прикрывая рукой глаза от ветра.

– Семеро мучеников, – прошептала Диор. – Это… великаны?

– Oui, – изумленно выдохнул я. – Но не из тех, которые размалывают твои кости в муку.

Мы слезли с лошадей, и они выросли перед нами из снега, вырисовываясь огромными силуэтами на фоне грохочущих небес. Даже погруженные в землю по бедра, они все равно возвышались над нашими головами. Одному богу известно, как давно их вырезали, высекли в скалах Найтстоуна чьи-то совершенно невероятные руки. Вечные и прекрасные, покрытые инеем статуи из холодного темного гранита.

Первым был пожилой мужчина с длинной бородой и распущенными волосами. Мантию на нем вырезали с таким мастерством, что казалось, она колышется на воющем ветру. Правую руку он прижимал к сердцу, а левую, пустую, вытянул ладонью вверх.

– Отец, – прошептала Селин, почтительно склонив голову.

Вторым был молодой человек, внешне похожий на первого, но с более жестоким выражением лица и с аккуратно подстриженной бородой. Его глаза глядели свирепо и бесстрашно. На нем были древние доспехи, в руках он держал меч и шлем, увенчанный короной. Я удивился, – ведь чаще всего его изображали на колесе в момент смерти. Но эта статуя воплощала его не таким, каким он умер, а таким, каким он был при жизни. Воином. Предводителем. Потенциальным завоевателем.

– Сын, – выдохнула Диор, и ее губы похолодели.

Вседержитель и Спаситель. Отец и сын. Бог, сотворивший этот мир, и спаситель, основавший в нем свою церковь. Статуи были прекрасны и в то же время ужасны, и мне стало интересно, кто же их вырезал. Диор вопросительно уставилась на молодого. В конце концов, она была его потомком, и у нее в жилах текла его святая кровь. Но в то же время она была уличной крысой, воровкой и мошенницей, настолько далекой от короля-воина, насколько это вообще возможно, и при этом до сих пор дышала.

И все же…

Мое внимание привлекло рычание Фебы, и я отвел взгляд. Феба стояла на вершине горного хребта у нас за спиной, глядя на покрытый льдом и снегом перевал, и шерсть у нее вздыбилась. Сунув руку в карман плаща, я достал подзорную трубу. А там, в серой дали…

– Ну и ну, – выдохнул я. – Наконец-то Бог нассал нам в кашу.

– Габи? – крикнула Диор. – В чем дело?

Я повернулся к ней, к девочке, которая собственными руками убила Велленского Зверя, стоявшей в тени своего предка. Я бросил ей подзорную трубу, она поймала ее в воздухе и поднесла к глазу. И с ее губ сорвалось холодное проклятие, когда она увидела, кого Фабьен послал вслед за своим сыном.

– Семеро долбаных мучеников…

Нас почти настигли две девушки, они сидели верхом на темных лошадях на гребне холма далеко внизу. Высокие, как ивы, с острыми подбородками и еще более острыми скулами. У них были длинные и прямые, как мечи, волосы, подстриженные жесткой бахромой над ресницами, и, хотя вокруг завывал штормовой ветер, его резким порывам не удавалось шевельнуть ни одну прядь. Обе в бриджах для верховой езды, в сапогах до колен, и с хлыстами в руках. Элегантные плащи выглядели изящно, а на губах у обеих девушек алело пятно, напоминающее ножевую рану на этих прекрасных, но внушающих ужас лицах.

Они подняли руки в нашу сторону, хотя одна указывала правой, а другая – левой. Они казались отражением друг друга, не только в движении, но и внешне. Первая была черноволосой, с кожей цвета эбенового дерева – дочь равнин Зюдхейма. Вторая же – пепельноволосая, с кожей цвета светлого мрамора – дитя гор Элидэна. Их одежда тоже контрастировала: светлая на темной, темная на светлой. Но глаза у обеих выглядели бездонными озерами, совершенно черными от бессчетных столетий, что они ходили по этой земле бессмертными стопами.

– Гос-с-споди, помоги нам, – прошептала Селин у меня за спиной.

По моим венам разлилась раскаленная добела ярость, и я покачал головой:

– Он не слышит нас, сестра.

Альба и Алина Восс. Душегубицы. Старшие дети Вечного Короля. Существа настолько древние, что никто не мог сказать, сколько им на самом деле лет. Ходили слухи, что они были самыми первыми жертвами Восса: жрицы-девственницы, похищенные всего через несколько ночей после того, как восстал сам Фабьен. Другие шептались, будто они – охотницы за тьмой, колдуньи, которых послали убить его, но он поработил и развратил их своей кровью. Никто точно не знал, что произошло тогда, но сегодня они обладали невероятной силой, почти равной силе своего ужасного отца, который направил их по следу Диор. И теперь…

– Они нашли меня, – прошептала она.

Душегубицы пришпорили своих лошадей, и плащи у них за спинами взметнулись, когда они, точно стрелы, понеслись по снегу к нам. Чертыхаясь, я смотрел, как Диор запрыгнула на спину Пони, и сердце у меня застучало боевым барабаном.

– Мы уже близко! – крикнула Селин. – Мы будем в безопасности, как только доберемся до Кэрнхема! Ни одно дитя Восса не осмелится с-с-ступить на священную землю Эсаны!

– Скачем! – проревел я.

Так мы и поступили. Казалось, за спиной у нас бурлила сама преисподняя, грохотал гром, над головами клубились грозовые тучи. Я скакал изо всех сил, глаза слезились от холода, рядом неслась Диор на Пони. Феба мелькала впереди гладким кроваво-красным пятном, а Селин прижалась к моей спине, шепча что-то себе под нос в ритме, который я наконец распознал как молитву: старое благословение на битву, которому Серорук научил меня еще в Сан-Мишоне.

– Господь – мой щит неруш-ш-шимый.

Неслись мы все дальше в этот горько-мрачный день.

– Он – огонь, что сжигает вс-с-сякую тьму.

Через снега, что становились все глубже и глубже.

– Он – буря, что вознесет меня в рай.

Мы мчались, несмотря на ветер, холод и страх. Наши животные тоже испытывали ужас, и я тоже его чувствовал. Словно тяжесть висела в самом воздухе. Словно буря над головами была живой, но на сердце мне будто давило некое спокойствие, тишина, и это казалось неправильным, потому что мы неслись вперед, вперед, гремел гром, а вокруг завывал черный ветер, точно голоса проклятых.

– Возвращайся! – кричал он. – Возвращайся, пока можешь. Живым здесь не рады.

– Габи? – крикнула Диор.

– Я тоже это чувствую, – отозвался я.

Я потянулся к ней и коснулся кончиков ее пальцев.

– У меня есть ты, – сказал я.

Диор улыбнулась, тонкая и хрупкая.

– А у меня есть ты.

В небе сверкнула молния, ослепительно-белая стрела разорвала мрак на полосы. И в этой короткой вспышке моя сестра подняла бескровную руку и крикнула:

– Там!

Задыхаясь, мы остановили измученных лошадей. Впереди нас ждал край утеса, словно умоляя нас спуститься в воющую тьму. И из этой пропасти поднималась башня – отвесный гранитный шпиль, соединенный с краем утеса узким каменным мостом. Под аркой пролета, над ревущей внизу пропастью, на длинных цепях болтались железные виселицы. Вдоль перил стояли статуи: святые и ангелы выглядели такими живыми, что мне показалось, будто они не вырезаны, но прокляты – заколдованы какой-то магией, превратившей их теплую плоть в холодный камень. А по ту сторону моста…

– Кэрнхем! – закричала Селин, спрыгивая в снег.

По правде говоря, это было похоже не столько на логово, сколько на собор. Готические башни, устремленные в небо, окна с витражами, такими красивыми, что на них было даже больно смотреть. Архитектура Кэрнхема поразила меня до глубины души. Холоднокровки были монстрами, вышедшими прямо из чрева ада, и все же это место выглядело как священная земля. Его размеры внушали благоговейный трепет: казалось, что это храм, построенный не для людей, но для богов, и меня поразила гениальность, сила воли и желания и то гребаное время, которое, должно быть, потребовалось, чтобы создать все это из ничего…

– Как все это здесь очутилось? – выдохнула Диор. – Как такое возможно?

– Человек может вершить великие дела, chérie, – ответила Селин. – Когда у него есть вера.

– Великие, – пробормотал я. – Или ужасные.

Я бросил осторожный взгляд через плечо и, хотя не увидел и следа преследовавших нас Душегубиц, но чувствовал, как они приближаются сквозь ревущий снег. И все же, пока я ехал по мосту навстречу обещанной Селин безопасности, ощущение, будто нас здесь не ждут, и бремя ужаса только усилились. Моя рука все это время лежала на рукояти Пьющей Пепел, и я почти ждал, что каменные святые вот-вот оживут, разорвут нас в клочья и сбросят с моста в пропасть.

Затаив дыхание, замерзшие, мы добрались до конца пролета. К двум огромным дверям из кованой бронзы, позеленевшей от бремени бесчисленных лет, вела широкая лестница. Над ними в камень были вделаны два массивных диска, покрытых инеем, богато украшенных и красивых, – часы, как я понял. Однако, когда я слез с Медведя, то увидел, что они отслеживают не минуты, а движение лун и звезд и медленное течение столетий.

Двери были слегка приоткрыты. Будто нас ждали. Сквозь иней над ними виднелась надпись – цитата из Священного Писания из Книги Обетов.

«Ищущие прощения в свете Господа, входите и будьте желанными гостями».

Диор спешилась, дрожа от холода и страха.

– Н-нам постучать или?..

– С-с-следуйте за мной, – скомандовала Селин. – Ничего не говорите, ничего не делайте, пока мы не попросим. Одному богу известно, как давно у хозяина этого дома не было гос-с-стей. – Селин сердито посмотрела на меня, сверкнув глазами. – И да поможет Бог тому, кто обнажит с-с-сталь в этих залах.

– Да поможет Бог тому, кто заставит меня это сделать, – ответил я, обнимая Диор.

– Я говорю с-с-серьезно, брат. Сейчас мы танцуем на лезвии бритвы. С-с-существо за этими дверями видело взлеты и падения империй. Он вкус-с-сил рай в Крас-с-сном походе против неверных и ис-с-спил пепла в Войнах Крови. Он – древний. Эсана. Помощник самой ужасной Марин. – Мертвые, пылавшие исступлением глаза остановились на Диор. – Но он откроет тебе истину, chérie. И этот мир обретет с-с-спасение от ночи вечной. Мы знаем это.

Феба тихо рыкнула, устремив золотистые глаза нам за спину.

– Согласен, – сказал я, оглядываясь на мост. – Давай, черт возьми, заканчивай с этим, Селин.

Бросив на нас последний горящий взгляд, моя сестра развернулась и протиснулась между дверей. За ней последовала Феба, расправив плечи, крадучись, как за добычей. А затем я взял Диор за руку, и мы переступили порог храма Дженоа, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом.

В щель между дверями надуло много снега, который холодным ковром устилал каменный пол. Нас встретил величественный вестибюль, огромный, круглый и холодный, и слабый свет моего фонаря проникал в темноту лишь на несколько десятков футов. Мы увидели огромный камин из темного камня, внутри которого могла поместиться карета, и кроваво-красную драпировку по бокам. Две лестницы, изогнутые дугой, словно пара распростертых рук, вели на верхний этаж. Сотни канделябров, колонны толщиной с дерево, а на каждой стене – что самое странное – мы увидели… страницы.

– Семеро мучеников, – прошептал я, высоко поднимая фонарь.

Страницы рукописей, вырванные из Заветов, – тысячи и тысячи страниц. Разные языки, разные письмена, разные пергаменты, но суть – одна. Весь огромный зал, каждый дюйм каменной кладки был исписан святыми словами Господа.

– Мастер Дженоа! – позвала Селин, преклонив колено и склонив голову. – Я Селин, лиат Вулфрика! Мы пришли с мрачными вес-с-стями и радос-с-стным откровением!

Голос моей сестры эхом отразился от холодного камня, достигнув невидимых высот над головой.

– Мастер Вулфрик отправился на покой! Но с тех пор как он пал, мы не с-с-сидели с-с-сложа руки! – еще громче закричала моя сестра в темноту. – Мы нашли ее, мастер! Ту, что была обещана звездами! Потомок Небес-с-с! Мы привели ее к тебе, чтобы она могла узнать правду о с-с-себе! Снять завесу! Покончить с этой тьмой и с-с-спасти наши проклятые душ-ш-ши!

Никто ей не ответил, кроме ветра и раскатов глухого грома.

Селин подняла голову.

– Мастер?

Диор сжала мою руку, и, несмотря на предупреждение Селин не обнажать сталь, я обнаружил, что достаю Пьющую Пепел из ножен. Небо расколола молния, и сквозь витражное стекло пробился на миг луч света. И когда он угас, вместе с ним угасла и надежда.

– О Боже… – прошептала Диор.

«Здесь устроила т-т-танцы смерть…»

Это пробормотала Пью, и я крепче сжал рукоять и шагнул вперед, поджигая ближайший канделябр с помощью огнива. Стало заметно светлее. И желудок у меня рухнул на каменные плиты, когда стало ясно, где мы стоим.

Не святилище это было.

Кладбище.

Когда-то огонь опалил здесь полы и стены, обуглив часть страниц Заветов до голого камня. Стены были забрызганы старыми пятнами крови. Пыль десятилетий покрывала все, но, что еще хуже, теперь я видел вечерние платья и фраки, даже старинные доспехи, разбросанные по всему залу, но тел… тел не было, если не считать горстей холодной серой пыли.

Селин подняла руки, стряхивая ее со своих ладоней.

Но это была не пыль.

– Пеп-п-пел.

– Что здесь произошло? – спросила Диор.

Моя сестра опустила голову. Ее пальцы сжались в кулаки, все тело задрожало. Она ударила по полу, разбив мраморную плиту на сотню осколков, и мое сердце похолодело, когда я по-настоящему осознал глубину нашего провала. Диор удрученно огляделась, и, заглянув в ее глаза, я увидел истину, которая постепенно доходила до меня. После стольких угроз и опасностей, после стольких обещаний…

– Он, черт возьми, сдох?

II. Огонь горит

– ЕСТЬ ТУТ КТО?

Тут кто? Тут кто?

– Ау! – снова крикнула Диор, прижав руки ко рту.

И темнота ответила: «Ау! Ау!»

Мы стояли в ужасной тишине Кэрнхема, и ничто не нарушало ее, кроме раскатов грома снаружи и эха наших голосов внутри. Селин ушла одна, очевидно, чувствуя себя не в настроении для компании. Мы с Фебой прекрасно понимали, что за нами еще гонятся Железносерды, и, кивнув мне, львица выскользнула обратно в бурю, бесшумная, как дым. А мы с Диор стали вместе бродить по замку в поисках ответов в этой темной тишине.

Пьющая Пепел сверкала в свете канделябра Диор, когда мы осматривали огромные залы, но моя эгида даже не затеплилась. Мы нашли оружейный склад – старинные доспехи и прекрасное оружие, разложенные на стеллажах, покрытых ржавчиной. За резными дверями виднелась огромная комната с полом в черно-белую клетку и статуями, вырезанными в виде огромных шахматных фигур. Все поверхности были покрыты пылью и пеплом. Все стены исписаны словом Божьим.

Однако об истинах, в поисках которых мы сюда шли, не было ни слова.

Теперь мы стояли на антресолях огромной библиотеки, глядя на море прекрасных полок и фолиантов, которых никто не касался бессчетное количество лет.

– Есть тут кто? – снова крикнула Диор.

«Тут кто? – эхом отозвалось в полумраке. – Тут кто?»

Девушка привстала на цыпочки и набрала воздуха, чтобы закричать снова.

– Да говори же тише, мать твою, – рыкнул я, хватая ее за руку.

– Как же меня услышат, – моргнула Диор, – если я буду говорить тише?

– Благая Дева-Матерь, девочка, оглянись. – Я указал на пыльные книги, пустые коридоры. – Здесь никого нет чертову прорву лет.

– Ну, а если меня никто не слышит, зачем мне говорить тише?

– Если тебя никто не слышит, зачем тебе орать?

Она пожала плечами.

– Потому что это весело?

– Весело? – нахмурился я.

Она ухмыльнулась и крикнула снова:

– ЭХО!

«ЭХО! ЭХО! ХО!»

– Семеро мучеников. – Я поморщился и вздохнул. – Предполагалось, что хозяин этого места защитит тебя, Диор. Предполагалось, что он объяснит тебе, что все это значит, а оказалось, что он мертв и вообще ни хера не может, только, сука, садовую дорожку пеплом посыпал. Душегубицы, вероятно, только и ждут наступления темноты, чтобы напасть на нас. Ты хоть представляешь, что тебя ждет? Ты понимаешь, в какой мы сногсшибательно ГЛУБОКОЙ ЗАДНИЦЕ?

«ГЛУБОКОЙ ЗАДНИЦЕ? БОКОЙ АДНИЦЕ?»

Диор вздрогнула, когда я закричал, и улыбка сползла с ее губ. Она присела на камень, прикрыв глаза волосами, но я все равно увидел, как в них угасает искра.

«Позволь ей немного подур-р-рачиться, Габриэль», – раздался у меня в голове шепот.

Я посмотрел на посеребренную даму в своих руках, сверкающую в свете фонаря.

«Она надела на себя улыбку, чтобы скрыть внутреннюю б-б-боль. В этом ее сила. Не кради то, что доставляет ей р-р-радость, но радуйся, что она вообще находит ее. Сейчас ты – весь ее мир. Подумай, кем ты можешь стать для нее – тем, кто заставит ее гореть яр-р-рче, или тем, кто бросит тень на ее пламя, еепламя?»

Я опустил голову, пристыженный словами Пью. Я расстраивался, мучился жаждой, удивляясь ошибке, которую совершил, притащив сюда Диор. Но мой клинок, как всегда, был прав. И хотя эта девушка, может, и считала меня своим миром, но и она для меня значила столько же.

– Прошу прощения!

«Прошу прощения! Шупрощения!»

Диор подняла голову и нахмурилась, когда я встал на цыпочки и снова закричал.

– Иногда я веду себя как настоящая манда!

«Манда! Нда! Нда!»

Девушка прищурилась, и ее губы слегка скривились, когда она закричала:

– Мудак!

«Мудак! Удак! Дак!»

Я улыбнулся.

– Дрочилка!

«Чилка! Чилка!»

Диор усмехнулась и поднялась на ноги.

– Хреносос!

«Носос! Носос!»

– Гребаная проныра! – выступил я.

«Проныра! Ныра!»

– Долбаный придурок!

«Придурок! Дурок!»

– Эй, – сердито сказал я, ткнув ее в грудь. – Это мое слово.

– Знаю, – она усмехнулась, и в ее глазах снова зажегся огонь. – Я училась у лучших.

– Да ладно тебе, – улыбнулся я, тряхнув головой. – Даже если хозяин этого чертова дома мертв, здесь должна быть хоть какая-то зацепка по поводу всего этого дела с Эсани. Будь я проклят, если проделал весь этот путь до Найтстоуна просто так.

Диор подняла канделябр, и мы отправились через логово Дженоа в поисках хоть какого-нибудь намека, крошки, крупицы мудрости. Мы нашли помещения для прислуги. Музыкальный зал. Холодные палаты и шкафы, укутанные в пыль веков. Стены Кэрнхема рокотали, когда гремел гром, а надвигающаяся буря затмила и без того сумрачное небо мертводня. Но если в этой древней крепости и были какие-то ответы на вопрос, как вернуть солнце на небеса, то они были очень хорошо спрятаны.

– Почему их называют Душегубицами?

Я взглянул на Диор. Пока она говорила, по ее лицу танцевали отблески от света канделябра. Голос был ровным, глаза смотрели вперед, и она не чувствовала страха, хотя следовало бы.

– Уверена, что хочешь знать? – спросил я.

Она кивнула, только один раз. Я достал флягу и сделал большой обжигающий глоток.

– Первый город, который Вечный Король завоевал после того, как пересек Бухту Слез, назывался Лусия. Когда легион Фабьена прорвался через его врата, он, как обычно, сначала позволил пошалить своим детям. Ратоборцев перебили, барона убили – бежать, казалось, было некуда. И люди побежали в святилище великого собора Лусии. Это было великолепное место. Его создал мастер Альбрехт. Шесть веков собор стоял в самом сердце города, и его священные залы вместили три тысячи граждан Лусии. Отчаявшихся. Рыдающих. Возносящих молитвы к Господу. Там их и обнаружили Альба и Алина. Пока в городе разворачивалась бойня, Душегубицы сделали людям в соборе предложение. Близнецы заявили, что подожгут крышу и сожгут всех, кто находится внутри. Но разрушать такое красивое здание им не хотелось. Поэтому они пообещали, что пощадят половину людей, если вторую половину выдадут для бойни.

Диор остановилась и повернулась ко мне, чтобы встретиться взглядом.

– И что произошло?

Я пожал плечами.

– Люди, конечно же, набросились друг на друга. Как крысы на тонущем корабле. Из страха перед смертью, перед этими клыками, бедные нападали на богатых, сильные на слабых, свои на чужих. В самом сердце собора вспыхнули убийства и хаос, кровь невинных залила пол Божьего дома. Осквернила его. Опоганила. И земля перестала быть священной. Теперь больше ничего не сдерживало Альбу и Алину Восс, и они выбили двери собора и убили всех, кто находился внутри. Мужчин, женщин, детей.

Я покачал головой и вздохнул.

– Они – губят души, Диор. Душегубство – это то, что они делают.

Она медленно кивнула, и хотя в ее глазах по-прежнему горел огонь, я надеялся, что этот рассказ хоть немного покажет, какая тьма надвигается на нее. Мы пошли дальше по давно заброшенным галереям, мебель и гобелены на которых поблекли от времени. В столовой был накрыт стол, покрытый пылью, вокруг лежали иссохшие тела десятков слуг – судя по виду, их отравили. Поднявшись выше, мы обнаружили роскошный будуар, а снаружи в холодных горных вершинах завывал ветер. Я смотрел на огромную кровать с балдахином, мечтая о том, чтобы нормально выспаться хотя бы одну ночь, когда Диор открыла огромные двойные двери у нас за спиной.

– О БОЖЕ мой! – воскликнула она.

– Что? В чем дело?

Я протиснулся, отпихнув ее за спину, готовый к кровопролитию. За дверью меня ждали какие-то фигуры, в темноте вырисовывались чьи-то силуэты. Я поднял Пьющую Пепел, обнажив клыки, но мои враги даже не шелохнулись. И, прищурившись, я увидел, что они сделаны не из плоти, а из дерева и железа.

– Снова статуи, – выдохнул я, чувствуя, как сердце до сих пор бешено колотится.

– Не статуи, – поправила Диор, вставая рядом со мной. – Манекены.

– У меня чуть сердце не разорвалось из-за тебя, чертовка.

Диор что-то бессвязно пробормотала в ответ, широко распахнув глаза и оглядываясь по сторонам. Теперь я увидел, что мы стоим среди рядов бархата и атласа, украшающих обширную, царственного вида палату: рубашки, сюртуки, платья и шинели, прекрасно скроенные и сшитые из самой дорогой ткани.

– Великий, сука, Спаситель, – прошептала она. – Скажи мне, что я сплю.

Я покачал головой и жестом позвал ее вернуться в коридор.

– Да ладно. Пошли дальше.

Диор выглядела ошеломленной.

– Да ты, наверное, шутить изволишь, шевалье.

– Разве похоже, что я шучу? До захода солнца осталось несколько часов, и нам нужно найти…

– Габриэль де Леон. – Диор скрестила руки на груди и оглядела меня с ног до головы. – Сейчас на тебе плащ, который старше меня, подбитый, как мне кажется, останками сдохшей собаки.

– Это волчья шкура. И кому какое дело, что на мне надето?

– Мне. Мне есть дело. Может, ты и родился внуком барона, но поверь тому, кто всю жизнь носил лохмотья и спал в канавах. – Диор водрузила свой канделябр на пол, как флаг на завоеванный берег. – Всегда есть на что пойти ради моды.

И, повернувшись, она с радостной непринужденностью нырнула между стеллажами.

Вскоре Диор вынырнула обратно, держа в охапке кучу одежды, которую бросила мне, прежде чем снова ринуться на поиски. Я вздохнул, стягивая с себя то, что, признаюсь честно, когда-то было кожей, знававшей лучшие времена. Отблески свечей играли на серебристых чернилах у меня на теле, пока я натягивал черную бархатную рубашку и прекрасный плащ из кроваво-красного бархата с отделкой цвета полуночной тьмы, красивого покроя, длиной до щиколоток и подбитый хорошим мехом. Не знаю, мог ли я назвать его модным, но в нем мне было намного теплее, чем в старой одежде. Конечно, в шато холоднокровки я не приметил зеркал, чтобы оценить результат, но когда Диор вернулась после очередного набега на стеллажи, то, уперев руки в бока, гордо заявила:

– Выглядишь чертовски потрясающе.

– Заткнись.

– Сам заткнись.

– Туше.

Она сбросила одежду, которую я ей дал, – изодранную в клочья после долгих миль и кровавых месяцев пути. И теперь выглядела великолепно в расшитом золотом жилете, сюртуке и треуголке из роскошного серо-голубого дамаста. Сделав пируэт, она присела в реверансе и посмотрела на меня, ожидая мнения.

– Неплохо, – согласился я. – Жилет немного кричащий.

– Это самый красивый жилет, который у меня был в жизни.

– И о чем это говорит? О твоей жизни или о жилете?

– Молчи! – Она властно подняла руку. – Тебе не испортить мне кайф.

– Хочешь поспорить?

Я ухмыльнулся, и она рассмеялась, и тепло, возникшее между нами, помогло прогнать холод Кэрнхема лучше, чем любой в мире плащ. Мы были хрен знает где, в замке давно умершего чудовища. Ответов, которые мы искали, нам не дали. А Душегубицы таились всего в нескольких шагах от нас. Моя жажда росла, и утолить ее я мог только постоянным употреблением санктуса и алкоголя, а мои запасы и того, и другого подходили к концу. Надежда казалась далекой звездой, затерянной во тьме, которая накрыла небеса, когда я был еще мальчишкой. Но, глядя в глаза улыбающейся Диор, я почти без труда вспомнил, как приятно тогда грело солнце.

Я порылся под подкладкой ее старого плаща и достал пузырек со своей кровью, который дал ей раньше. С помощью маленьких хитростей, которыми я овладел за эти годы, я до сих пор чувствовал эту кровь и в прошлом пользовался этим, чтобы следить за девчонкой. Диор вздохнула, но не стала возражать, когда я распорол швы на подоле ее нового наряда и опустил пузырек внутрь.

– На всякий случай, – сказал я ей.

Диор закатила глаза и страдальчески вздохнула.

– Oui, папа́.

Мы оба замерли, когда она произнесла это слово. Наши взгляды встретились. Слово, повисшее свинцовым грузом, было слишком тяжелым, чтобы я мог его вынести, и я отмахнулся, кивнув в сторону коридора:

– Пошли. Твои ответы сами собой не найдутся.

Диор кивнула, расправила плечи и бросила мне туго набитую седельную сумку. Заглянув внутрь, я увидел изумрудный шелк, мех светлой лисы и вопросительно приподняла бровь.

– Кое-что для Фебы, – объяснила Диор.

– Мадемуазель Дуннсар кажется мне немного иным типажом, Диор.

– Это потому что у тебя плохое зрение, шевалье, – усмехнулась девушка.

Ее улыбка сменилась задумчивой гримасой, а взгляд вернулся к одеждам, которые нас окружали.

– Думаю, нам надо взять что-нибудь и для Селин.

Я нахмурился и посмотрел на потолок у нас над головами.

– К черту Селин.

Мы шли по темным и холодным коридорам этого безмолвного склепа, и ни в одном из них не обнаружили великих откровений или древней мудрости. Наконец мы добрались до самого верхнего уровня Кэрнхема и, кажется, обрели проблеск надежды.

Перед нами замаячила еще одна пара массивных бронзовых дверей, украшенных изображением двух черепов на возвышающемся щите. Под этим знаком были два слова на древнеэлидэнском, витиевато вырезанные на свитке. Пытаясь вспомнить все что можно об этом ныне мертвом языке, я с холодным ужасом понял: я каким-то образом уже знаю эти слова, какая-то часть меня всегда знала их. В голове звучал шепот, рассказывая о давно ушедших годах, о давно умерших существах, о давно забытом наследии.

– Ты помнишь кредо крови Восс?

Диор моргнула, услышав мой странный вопрос, и ответила:

– Все падут на колени.

Я мягко улыбнулся.

– А крови Дивок, моя юная ученица?

– Дела, а не слова. – Она посмотрела на рисунок на дверях, и ее голубые глаза широко распахнулись. – Так вот что это такое? Знак крови Эсани?

Я кивнул, проводя пальцами по очертаниям вырезанных черепов.

– Впервые я заметил этот знак много лет назад, на страницах книги, которую Астрид обнаружила в Сан-Мишоне. Но тогда не увидел этого, просто не обратил внимания.

– Что именно не увидел?

– Посмотри внимательно. Что видишь?

Диор подошла ближе, нахмурив брови. Но у нее были зоркие глаза и острый ум, и в конце концов она заметила то же, что и я. Прозрачное, как кристально чистая вода, изображение, выкованное в пустоте между черепами – стоило обнаружить его один раз, и оно становилось видимым.

– Чаша, – прошептала она. – Кубок.

– Не кубок, – сказал я, встретившись с ней взглядом. – Грааль.

– Семеро мучеников, – глубоко вздохнула она, приоткрыв рот от удивления. – А это что за слова?

Я пробежался пальцами по буквам, и их тяжесть теперь отдавалась у меня в жилах.

– Грядет Судный день.

Мы протиснулись в дверной проем. Показалось, что мертвые черепа уставились прямо на нас, когда мы проходили, и между ними горело изображение Святого Грааля. А за порогом нас ждала самая странная комната, которую удалось обнаружить в этом безмолвном склепе. Она была огромной. Заледеневшей от холода. Вряд ли обычный человек мог ожидать найти это в логове одного из проклятых.

– Часовня… – выдохнул я.

Но я никогда не видел подобной часовни. Огромная круглая комната, в которой эхом отдавалась песнь надвигающейся бури. В центре располагался круглый гранитный алтарь, окруженный каменными скамьями. Над ним нависала статуя распятого на колесе Спасителя, а перед ней, словно кающаяся грешница, стояла на коленях моя сестра, положив руки на холодный камень.

В отличие от остальных помещений Кэрнхема стены часовни были украшены не цитатами из Священного Писания, а огромным барельефом, опоясывающим все помещение. Оглядевшись, я увидел сотни фигур, облаченных в старинные доспехи и несущих знамена Единой Веры. Они были участниками какой-то грандиозной битвы – сражались, убивали и умирали.

– Габриэль, – прошептала Диор. – Посмотри на их зубы…

Приглядевшись, я почувствовал, как по телу пробежал холодок. Хотя на первый взгляд эти воины казались обычными мужчинами и женщинами, но теперь я заметил у них во рту резцы, длинные и острые, как кинжалы.

И я понял, что это не зубы. Клыки.

На полу перед алтарем я увидел пятно, выжженное черным. Я понял, что передо мной опаленный человеческий контур. Он был распростерт на полу, повторяя позу Спасителя, нависшего над ним, и от него не осталось ничего, кроме пепла. Моя сестра стояла на коленях перед ним, склонив голову, словно в молитве, и пряди темно-синих волос падали ей на лицо, скрывая его.

На алтаре лежала раскрытая книга, а вернее, скульптура, сделанная из того же темного камня. Подойдя ближе, Диор встала рядом со мной, и я увидел, что на левой странице выгравирован знакомый стих – отрывок из пророчества, которому Хлоя научила меня, когда все это только начиналось.

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет,

Один человек, что вернет небу цвет.

Правая страница была похожа на левую, и на ней когда-то была вырезана еще одна строфа. Но ее разбили каким-то страшным ударом, а осколки давным-давно рассыпались в пыль. И все же… на самом краю сквозь трещины еще можно было разобрать буквы.

– Завесу… – Я прищурился, пытаясь разобрать слова. – Что там написано? Темную?

– Тьмы, – прошептала Диор.

Она провела дрожащими пальцами по буквам, произнеся всю фразу вслух:

Завесу тьмы с небес сорвав.

Девушка посмотрела на меня, и глаза у нее вспыхнули и засияли надеждой.

– Правильная книга стоит сотни клинков.

Значит, это и правда он. Ключ к разгадке, за которой мы пришли сюда. Казалось, в пророчестве должна была быть еще одна половина, в которой, возможно, и говорилось, что должна сделать Диор. Но тот, кто это знал, лежал горстью пепла на полу, а саму строфу разбили вдребезги, и ответы, которые мы искали, так и остались вне досягаемости. Диор опустилась на колени, пытаясь собрать воедино крошечные осколки, пытаясь придать всему этому хоть какой-то смысл. Я обвел взглядом барельеф, изображающий враждующих сородичей, армии вампиров, убивающих друг друга. Поднял взгляд на статую Спасителя, так похожую на ту, которая находится в Сан-Мишоне: все, что я сделал, все, чем рисковал, добираясь сюда, теперь колоколом звучало в моей голове.

– Что это, черт возьми, такое, Селин? – спросил я.

Моя сестра все еще стояла на коленях перед кучкой пепла, и голос у нее шипел, переполняясь ненавистью.

– Грех, с-с-слишком чудовищный, чтобы его прос-с-стить.

Диор подняла взгляд от осколков страницы, стиснув зубы.

– Послушай, я знаю, что ты именно этим и занимаешься. Но вся эта твоя загадочная хрень уже порядком поднадоела, Селин.

Моя сестра что-то забормотала, еще ниже склонив голову перед статуей сына Вседержителя и сотворив знак колеса. А когда она встала и повернулась к нам, я с удивлением увидел, что она рыдает – по ее фарфоровой маске катились кровавые слезы, окрашивая бледные щеки в алый цвет.

– Он убил их, Диор.

Шепот Селин дрожал от невероятной ярости, когда она указала на пол. И там, рядом с пеплом, где она стояла на коленях, я увидел слова, написанные старой черной кровью.

Это ожидание слишком затянулось.

Это бремя слишком тяжело.

Прости меня, Отец.

– Мас-с-стер Дженоа, – прошипела Селин, – лишил жизни своих слуг и лиат, а затем покончил с собой. Совершив величайший грех, он обрек себя на адское пламя, а вместе с ним и тысячи покаявшихся душ.

Диор покачала головой.

– Не понимаю…

– Он не смог вынести этого. Ждать столько лет. Тяжелое бремя.

Селин решительно вздернула подбородок и принялась расхаживать по комнате, заламывая руки и высказывая вслух сумбурные мысли срывающимся голосом:

– Но не бойся, chérie. Дженоа был не единственным оставшимся Эсаной, как я уже говорила. С-с-сама Матерь Марин живет под Дун-Мэргенном, всего в месяце пути отс-с-сюда. Путешествие, без с-с-сомнения, будет опасным, но мы…

– Я имею в виду, что ни хрена не понимаю вот здесь! – заорала Диор, поднимаясь на ноги и указывая на резьбу вокруг нас. – Что, черт возьми, это такое? Что все это значит?

Селин перестала расхаживать по комнате и подняла глаза на Диор.

– У нас-с-с нет ответов на все вопрос-с-сы, chérie.

– В данный момент я удовлетворюсь ответом хотя бы на один!

– Я всего лишь лиат. Мне не указали путь к твоей с-с-судьбе, я не…

– Ой, ну хватит нести чушь! – закричала Диор, наконец-то выйдя из себя. – Ты завела нас хер пойми куда – в тупик, и все, что мы тут видим, – пыль и пепел! И как только зайдет солнце, на нас набросятся Воссы, как черви на труп! К чертям мою судьбу, это моя жизнь! Жизнь Габи! Жизнь Фебы! – Диор шагнула вперед, ее голубые глаза горели яростью. – Мне плевать на то, что ты чего-то там не знаешь! Я хочу услышать, что ты знаешь! Прямо сейчас, черт возьми! Или между нами все кончено, Селин, слышишь?

Моя сестра сердито взглянула на нее, и взгляд ее бескровных глаз был тверд как камень. Диор встретила его стиснув зубы, как человек, рожденный в трущобах. Я удивился этой ее вспышке, ее разочарованию и ярости. Диор было всего семнадцать лет, и за плечами у нее лежало лишь несколько месяцев войны и несколько сотен миль пути. Тем не менее она не побоялась сцепиться лицом к лицу с чудовищем, обладающим силой веков.

Но в итоге, несмотря на всю эту силу, именно Селин опустила взгляд. Моя сестра уставилась на свои пустые руки.

Она опустила голову и вздохнула.

– Мы расскажем вам все, что знаем.

III. Праведники

Последний угодник-среброносец откинулся на спинку кресла, закинув одну длинную ногу на другую, и отбросил с глаз прядь черных волос. Жан-Франсуа чувствовал: мужчина наблюдает за тем, как он рисует плавные линии на чистой странице, создавая пейзаж мрачного Кэрнхема, его могучих башен, окутанных снегом и тайной.

– Ты готов к этому, вампир?

– Готов к чему, де Леон? – спросил маркиз, не поднимая глаз.

– К суровой правде.

Вампир усмехнулся.

– А я и не знал, что есть какая-то другая.

– Когда-то я знавал одного человека. Отца Дугласа а Мэргенн. – Последний угодник поднял бутылку «Моне» и наполнил свой кубок. – Он был братом ордена нашей Богоматери Чудес. Сопровождал армии Девятимечной в оссийских кампаниях. Примерно моего возраста – тогда я был почти мальчишкой. И хотя я считал себя истинно верующим, отец Дуглас посрамил мою приверженность. Он даже не дрался на мечах, этот безумный ублюдок. Единственное, что он имел при себе, вступая в битвы с нежитью и ее приспешниками, – это серебряное колесо на шее, и, уверяю тебя, оно сияло ярче, чем эгида большинства известных мне угодников-среброносцев. Он был маяком. Пламенем веры. Однажды я спросил его, как ему это удается. Как он может без страха бросаться на стену рабов с мечами в руках. «Зачем же бояться смерти? – сказал он мне. – Ведь за ее пределами лежит царство Божье». Дуглас сражался с нами целый год и ни разу не взял в руки оружие. Он брал дамбу в Бах-Шиде, помог прорвать оборону в Сэттунне, выдержал штурм Дун-Крэга без единой царапины. Прошел весь путь до Трюрбале. А потом он увидел эти фермы-бойни. Эти клетки. Увидел, что Дивоки делали со своими пленниками. Что Бог позволил им делать. Я нашел его за одной из мясорубок – это такой убойный пункт, куда холоднокровки притаскивали тела мертвых и превращали их в пищу для живых.

Габриэль осушил свой кубок одним глотком и, поморщившись, проглотил.

– Там была… яма. Сто квадратных футов, не знаю насколько глубокая. Заполненная костями. Мужчин. Женщин. Детей. Тысячи. Десятки тысяч костей. Полностью очищенных от мяса, из которых потом варили бульон. Просто… охереть можно…

Последний угодник опустил голову.

Повисла долгая пауза, но потом он снова нашел силы говорить:

– Отец Дуглас стоял на коленях посреди всего этого. Черные одежды на фоне белого моря костей. Я видел, как он потянулся к колесу, сиявшему серебряным пламенем, сорвал его с шеи и бросил в кости. Я окликнул его по имени, когда он уходил. Он встретился со мной взглядом, и его взгляд… благая Дева-Матерь, я его никогда не забуду. Не гнев. Не печаль. Разбитое сердце. Мы нашли его на следующий день. В глухом лесу. Он взял меч какого-то солдата. И это был единственный раз, когда он взял в руки оружие. Он выколол себе глаза, а потом насадил на меч себя.

– Я так понимаю, в этой печальной истории есть какой-то смысл? – спросил Жан-Франсуа. – Кроме демонстрации дикости Неистовых? Все кланы разные, де Леон. Мы н…

– Дело в том, – прервал его Габриэль, – что это ужасно… очень трудно пережить, когда твоя вера разбита.

– И ты думаешь, что сможешь разбить мою? – бесстрастно и холодно усмехнулся маркиз. – Перефразируя твою юную мадемуазель Лашанс в отношении ее… – Жан-Франсуа ткнул себя в грудь, – женских прелестей: чтобы что-то потерять, Габриэль, нужно это что-то иметь.

Последний угодник твердой рукой налил себе еще один кубок. Глубоко вздохнул, словно перед прыжком.

– Думай как хочешь, холоднокровка.

Итак, мы с Диор стояли в часовне Дженоа, снаружи бушевала гроза, и тени Душегубиц становились все длиннее. Молния прочертила дугу по витражному стеклу, окрашивая все в кроваво-красный и оттенки давно утраченного синего. Теперь я видел нерешительность в глазах своей сестры. Страх. Но Диор храбро встретила этот холодный взгляд, сидя на скамье в часовне и выжидающе скрестив руки на груди.

– Вс-с-се это рассказал мне мой учитель, мастер Вулфрик, – начала Селин. – Я заслужила эту честь за десять лет с-с-службы, и это лишь малая толика знаний, которые я могла бы получить, если бы он был жив. Делясь этими истинами, я нарушаю клятву. Священное доверие мастера к лиа…

– Не тяни, Селин, – выплюнула Диор.

Моя сестра глубоко вздохнула. Над головой прогремел гром.

– Изначально родичей, которые ходили по этой земле, было не четверо, а пятеро. – Селин уставилась на свои раскрытые ладони, и голос у нее стал мягким, как бархат. – Первый обитал с-с-среди вершин северного Элидэна, основав темную династию по имени Вос-с-с-с-с. Еще один назвал с-с-своим домом дикие просторы, общался с-с-со зверями земли и неба и породил линию Честейн. Третий захватил замерзшие пустоши Тальгоста, оставив в памяти перепуганного населения пропитанное кровью имя Дивок. Четвертый обитал в портовых городах Зюдхейма, плетя там бесконечные с-с-сети крови Илон. Но последняя из Приоров-прародителей не претендовала на власть, скитаясь по земле и погружаясь во тьму со своим первенцем и любовью всей своей жизни. Ее звали Иллия. А его – Танит.

Селин пронзила себе когтями кожу, потекла кровь, пьянящая, густая, сплетаясь из ее поднятых ладоней в две фигуры: мужскую и женскую.

– При жизни Иллия была глубоко порочной женщиной. Ходили слухи, что она даже была прислужницей Падших, а свои ночи она посвящала кровавым грехам и идолопоклонству. После того, как Иллия и Танит восстали, они вели себя как обрученные, скитаясь по королевству и насыщаясь кровью. Их преданность друг другу была единственной ис-с-скрой человечности в жизни, полной все возрастающей жестокости и упадка.

Фигуры в руках Селин сплелись воедино, заключив друг друга в любовные объятия.

– Но после с-с-столетий тьмы Иллия увидела в нежизни нечто отвратительное, а с-с-себя сочла пленницей, запертой в бесконечном чистилище. Вместо разврата она начала искать смысл в вечности. – Селин кивнула на статую над алтарем – сына Божьего на колесе. – И она нашла его в учениях Единой Веры, которые теперь распространяются по всему королевству после мученической смерти Спасителя. Иллия рассудила, что вечная жизнь может быть не проклятием, а даром, который нужно потратить на поиски спасения своей проклятой души.

Женская фигура выскользнула из объятий возлюбленного и опустилась в молитве на ладони Селин.

– В поисках лекарства от пус-с-стоты в с-сердце она обращалась к пророкам и священникам и к страницам Заветов. И наконец решив, что ее жажда была испытанием, нис-с-спосланным Богом, заявила, что больше не будет утолять ее кровью невинных. Ее потомки умоляли ее покормиться, даже ее любимый Танит пришел, умоляя образ-з-зумиться. Прес-с-следуемая видениями, мучимая воспоминаниями о своих бес-с-счисленных прошлых злодеяниях и доведенная до слепого безумия растущей жаждой, Иллия убила своего возлюбленного, высосав его дотла.

Фигура поднялась и набросилась на возлюбленного, как гадюка, вцепившись ему в горло. И пока мы с Диор наблюдали, мужская фигура втягивалась в женскую, пока от нее ничего не осталось.

Селин встретилась со мной взглядом, холодным и безжизненным.

– Приоресса была убита горем. Но вс-с-скоре после убийства Иллия поняла, что, когда прислушивается, то слышит голос Танита у себя в голове. И хотя вампиры не видят с-с-снов, возлюбленный навещал Иллию во сне, шепча, что она не уничтожила его, а с-с-спасла. Иллия поняла, что теперь носит душу Танита в своем теле и что, поглотив его, она из-з-збавила его от пламени проклятия, который ждет всех с-с-сородичей после смерти. Назвав свой поступок причастием, Иллия поверила, что Бог показал ей цель ее с-с-существования, как она и просила, и заявила, что долг всего ее рода – с-с-спасти души других несчастных, павших под действием вампирского проклятия, пожирая их тела и с-с-сохраняя души в целости и с-с-сохранности до Судного дня, обещанного в Заветах. Некоторые из ее выводка пришли посмотреть, как живет Иллия, посвятив себя с-с-спасению их вечных душ. А те, кто отказался… Иллия прос-с-сто поймала и поглотила их. В течение следующих двух столетий, пока в пяти королевствах бушевала война и погибли семеро мучеников, чтобы донести Единую Веру до самых отдаленных уголков мира смертных, Иллия и все поглощенные ею души охотились и убивали бес-с-счисленных вампиров других линий, что позже назвали Красным походом против неверных.

Кровь потекла обратно на ладони Селин, когда она обвела нас взглядом. Мои глаза блуждали по барельефам: вампиры сражались, убивали и умирали. Теперь я видел участников сражений, вцепившихся друг другу в глотки, как пиявки, и вспомнил, как Селин точно так же впивалась в шею Рикарда на Мер. Вспомнил восторг в ее глазах, когда она испепеляла его.

Безумие.

Безумие и кровавый разврат.

Диор достала из портсигара сигариллу и закурила. Глубоко вдохнув и выдохнув дым, она посмотрела на мою сестру глазами, похожими на голубые бриллианты.

– И при чем тут я?

– При всем, – ответила Селин.

Она снова указала на резьбу, на враждующих холоднокровок, на зубы и пепел.

– Поход Иллии против неверных увенчался пугающим ус-с-спехом. Кровь вампира становится гуще, когда он поглощает чужую, и те, кто пил души других с-с-сородичей, были благословлены дарами крови с-с-своих жертв. Учения Приорессы привлекли вампиров других родов, и Иллия провозгласила их своей семьей – лиатами. Ее рыцарями. Пос-с-следователями. Иллия стала не столько кланом крови, сколько… религией.

– Культ, – пробормотал я. – Безумие.

– Как угодно, – ответила Селин.

– Габи, неужели все это правда? – прошептала Диор.

Я вздохнул, глядя на стены вокруг.

– Она говорит о временах, предшествовавших империи. После смерти Спасителя прошли столетия, восемьсот лет. В библиотеке Сан-Мишона об этом не упоминалось, но и об Эсани тоже почти не упоминалось.

– Это правда, chérie, – ответила вместо меня Селин. – Дарованная мне не на с-с-страницах какого-нибудь пыльного фолианта, написанного смертными. Но рас-с-сказанная теми, кто ее прожил.

– Ты хотела сказать, выжил, – прорычал я. – Что-то же случилось. С этой Иллией и ее ублюдочным культом. Иначе я бы точно слышал обо всем этом раньше.

– Моя праматерь, – поняла Диор, взглянув на герб на дверях. – Эсан.

Селин кивнула.

– Ты мудра, chérie.

– Расскажи мне, – потребовала Диор. – Расскажи все остальное.

Моя сестра вздохнула, склонив голову.

– Войны за веру были выиграны. Военачальник Максимилль де Августин объединил пять враждующих королевств в единую империю, связав их единой религией, и его потомки правили железным кулаком, вос-с-с-седая на своем Пятисложном троне. Но в недрах Тальгоста зрела смута, призывавшая к восстанию против династии Августинов.

Я нахмурился, вспомнив уроки отца Рафы в Винфэле.

– Ересь Аавсенкта.

Селин кивнула.

– Смертные потомки дочери Спасителя, Эсан, скрывались долгие века и к настоящему времени уже составили с-с-самостоятельную династию. Их предком был сам князь небес, и они с-с-считали, что имеют право править королевствами на земле. Столкнувшись с этой угрозой, церковь смертных и августинцы объявили потомков Эсаны еретиками. По всему королевству собирали армии верных с-с-солдат, чтобы покончить с их пагубным влиянием. Иллия поняла, что здесь наконец у нее появился шанс на искупление. Переименовав свой выводок в Эсану – Праведников, Иллия и ее лиаты бросили все силы на защиту рода Спасителя, стремясь искупить свою вину. Но в тени на протяжении веков копилос-с-сь желание противостоять потомству Иллии. Между дворами Крови никогда не было взаимной любви, но после Крас-с-сных походов против неверных даже самые ненормальные старейшины стали воспринимать Праведников как угрозу. Они создали союз – группу древних и зрелых воинов, собранную из представителей четырех других линий. Называя себя Рыцарями Крови, они направились в Тальгост, чтобы изгнать выводок Иллии с этой земли. Их возглавлял грозный капитан, о котором уже тогда ходили легенды среди сородичей. Холодные руки и железное сердце.

Селин снова указала на барельефы, и среди сражающихся фигур я увидел юношу, прекрасного и ужасного, с мечом в одной руке и вороном на другой. Свирепые глаза. Оскаленные клыки. Всего лишь портрет, созданный рукой художника, но он был достаточно искусным, и я его узнал.

– Фабьен… – прошипел я.

– Вечный Король. – Селин кивнула. – Он страшно боялся растущего могущества Эсаны. Ненавидел любовь и свет Божий. Поэтому втянул целую толпу с-с-слепых и завис-с-стливых глупцов в свою авантюру на погибель всего нашего рода. И этот конфликт, с-с-смертный против с-с-смертного, вампир против вампира, войдет в историю с-с-сородичей как Войны Крови.

– Войны, которые Иллия, должно быть, проиграла, – сказал я. – Потому что в той же самой истории ее выводок называют Эсани, а не Эсана. Отступники, а не Праведники.

– Так вот почему Восс хочет заполучить меня? – Диор растерянно огляделась по сторонам. – Из-за какого-то пережитка ереси, которая закончилась столетия назад?

– Мы не знаем, почему Вечный Король охотится за тобой. И мас-с-стер Дженоа унес с собой в могилу все, что знал. – Селин посмотрела на пепел, на осколки с фрагментами стиха, разбросанными по полу, и вздохнула. – Здес-с-сь нет ответов на вопрос, как закончится мертводень. В этих залах правды не ос-с-сталось.

Опустившись на колени перед Диор, Селин сжала ее руку.

– Но надо верить, chérie. Эти испытания посланы нам Богом, чтобы проверить нас, и мы не подведем его. Мы можем добраться еще до одной Эсаны. Старейшей из нас. Приорессы Праведников. Матери Чудовищ-щ-щ и внучки самой Иллии. Если кто на этой земле и знает, что ты должна сделать, чтобы вернуть с-с-солнце, так это она. Мы должны найти ее, Диор. У нас нет выбора. Мы должны найти Матерь Марин в Дун-Мэргенне.

Я нахмурился, ощетинившись при виде руки Селин, лежащей на руке Диор.

– Дун-Мэргенн пал, Селин. Черносерд и его выводок захватили его несколько месяцев назад. И какого черта мы должны пере…

Моя сестра напряглась и вскочила на ноги как раз в тот момент, когда я сам навострил уши. Теперь я тоже услышал этот звук: лапы с мягкими подушечками быстро топали по полу. Я обернулся и увидел, как Феба на полном ходу влетела в двери часовни, цокая когтями по гладкому камню, и остановилась у ног Диор. Львица была вся мокрая от снега, от боков шел пар – очевидно, она быстро бежала Бог знает сколько миль.

Диор затянулась дымом и опустилась на колени рядом с закатной плясуньей.

– Феба?

До захода солнца оставалось еще несколько часов, и до тех пор закатная плясунья останется в своей звериной шкуре и не сможет говорить. Поэтому львица обнажила когти и прочертила на каменном полу одну длинную борозду и два полукруга рядом. Буква В.

– Воссы, – прошептала Диор, глядя на меня. – Они нашли нас.

– Это был вопрос времени, – глубоко вздохнул я и выпрямился, пытаясь подбодрить ее. – Но не бойся. У нас хорошая оборонительная позиция. Древние клинки, магия холоднокровки и когти плясуньи. И как бы ни были стары Альба и Алина, их всего двое.

Тут Феба встретилась со мной взглядом, сверкнувшим золотом. И когда львица зарычала, так глубоко и низко, что я почувствовал это нутром, сердце у меня провалилось туда же.

– Сколько их? – выдохнул я.

В ответ Феба снова вонзила когти в пол, оставляя на древнем камне десятки глубоких царапин. Снова, и снова, и снова.

Гром грохнул так сильно, что затряслись стены.

Диор встретилась со мной взглядом.

– Слишком много.

IV. Что важнее

– Как ты это делаешь? – спросил вампир.

Последний угодник уставился на химический шар, на бледного мотылька, безостановочно бьющегося о стекло. Жажда присутствовала постоянно, расправляя черные крылья вокруг его плеч и пробегая горящими руками по горлу, груди, животу. Снаружи над крепостью завывал ветер, и Габриэль чувствовал холод, настоящий, так хорошо запомнившийся ему. Вой эхом разносился по заброшенным покоям Кэрнхема и пустым залам его сердца. Но, услышав слова вампира, он поднял раздраженный взгляд.

– Как я делаю что?

Жан-Франсуа взмахнул пером.

– То, что ты делаешь бровями.

– О чем ты, черт возьми?

– Ты снова это делаешь, – сказал историк. – Не то чтобы хмуришься… скорее недовольный взгляд, как во время пьяного секса втроем, с сердитым выражением лица и надутыми губками. Довольно забавно. Ты, должно быть, долго репетировал перед зеркалом.

– Вот в чем польза отражения, ты, бездушный придурок.

Историк усмехнулся, когда угодник взглянул ему в глаза.

– И это все? – задал вопрос Габриэль. – Я рассказываю ему тайную историю его вида, а он несет мне чушь про брови? Разве тебя не волнует, что…

– Ты слишком много на себя берешь, угодник. – Жан-Франсуа вернулся к рисованию, поджав алые губы. – Полагаю, винить тебя нельзя. Все-таки тебя взрастила толпа невежественных полукровок. Глупость – твой хлеб, а обман – вино. Но Эсани были не единственными, кто сражался в Войнах Крови. И хотя смертные, возможно, вычеркнули все упоминания об Отступниках из анналов древности, Рыцари Крови помнят.

Глаза Габриэля сузились, и на губах медленно расцвела улыбка.

– Марго рассказала тебе? Интересно.

– Не особенно. – Маркиз зевнул. – Все-таки я ее любимец.

– Насколько я слышал, в свое время у нее были и другие фавориты. У вашей Императрицы Волков и Людей. Если верить слухам, эти Рыцари Крови делили не только поле битвы. – Габриэль наклонился вперед, пытаясь поймать взгляд Жан-Франсуа. – Интересно, она горевала о Фабьене, когда он умер? Я слышал, они возненавидели друг друга в конце, но свою первую настоящую любовь не забудешь никогда.

– Пожалуйста, – вздохнул маркиз. – Ты ставишь себя в неловкое положение, де Леон. Мы сидим здесь не для того, чтобы обсуждать подвиги юности моей дамы или любовников, которых она пережила. Твой смертный разум не может вместить и мельчайшей капли того океана, которым она является.

Золотое перо погрузилось в чернильницу, и Жан-Франсуа встретился взглядом с угодником.

– Итак, гончие Восса загнали вас в угол. Вам четверым предстояло защищать замок от целой армии. Ты выжил, это очевидно. – Шоколадные глаза блуждали по Габриэлю, разглядывая его от сапог до бровей. – Вопрос в том, как?

– Нет. – Последний угодник сцепил татуированные пальцы на подбородке, мысленно возвращаясь к той ночи, когда все начало разваливаться на части. – Вопрос в том, чем я за это заплатил.

Габриэль покачал головой и глубоко вздохнул.

– Лучшим оборонительным сооружением Кэрнхема был мост – довольно узкий, и сколько бы нежити Душегубицы ни привели за собой, на мост они всей толпой двинуться бы не смогли. Если бы Дженоа построил свой чертов подъемный мост над пропастью, его дом, возможно, был бы неприступен. Но я полагал, что столь могущественный древний в столь отдаленном логове не боялся непрошеных гостей.

– Возраст порождает высокомерие, – пробормотал Жан-Франсуа.

Габриэль окинул взглядом крепость.

– Интересно, кого мне это напоминает.

– Ах, сарказм. Щенок пытается шутить.

Последний угодник тонко улыбнулся, поигрывая ножкой своего кубка.

И все же, даже без подъемного моста, Селин, Феба и я могли бы использовать этот узкий проход в своих целях. Итак, пока солнце клонилось к горизонту, Диор урвала немного столь необходимого ей сна, а мы с сестрой снесли статуи, стоявшие вдоль моста, и сложили вокруг них мебель из замка, создав пять баррикад. Я задрапировал их гобеленами из залов, простынями из будуаров и – хорошо, что Диор не ошивалась рядом и не видела этого – всем шмотьем из гардероба Дженоа. Виселицы под мостом проржавели и были бесполезны, но мы использовали все копья и мечи из арсенала, спрятав их среди мебели и статуй: ощетинившаяся чаща клинков, нацеленных на наших врагов. Альба и Алина пробьются сквозь них, как сквозь стекло, но рабов-мечников или порченых они могут замедлить. И в качестве последнего штриха мы облили все это спиртным, которое нашли в погребе замка.

По большей части это была тальгостская водка. А от этого дерьма лак на паркете облезет, если подержать подольше. Так что я знал: она обжигающе горячая, а если вампиры чего-то и боятся, так это огня. Бутылки были голубыми – наверное, с примесью кобальта в стекле, – но когда я закончил поливать четвертую баррикаду, то увидел, как Селин опрокидывает бутылку пыльно-зеленого стекла на последнюю линию обороны.

– Какого хрена ты творишь? – заорал я.

– Готовлю наш…

– Ты в своем уме? – Я выхватил бутылку, разглядывая ягненка и волка на этикетке. – Это «Шато Монфор»! В наши ночи одна бутылка стоит столько, что можно выкупить императора!

– А мы знаем каких-нибудь пленных императоров? Это просто вино, Габриэль. Какая разница…

– Это не вино, это золото! – Я осмотрел бутылку и с облегчением обнаружил, что она почти полная. – В красном вине все равно недостаточно алкоголя, чтобы обжечься. Ты просто потратишь его впустую.

– А если ты набросишься на него, как с-с-свинья на кормушку, – этот вариант тебя устроит?

– Хорошая мысль. – Я поднял бутылку и сделал большой глоток. – Santé, сестрица. Твоя кровь стоит того, чтобы ее курнуть.

Закончив, мы стояли на верхней площадке лестницы, а за нашими спинами маячили огромные бронзовые двери. Селин совершила набег на гардероб Дженоа еще до того, как мы отправили все остальное на баррикады, и ее новый плащ был насыщенного красного цвета крови сердца, а бархатная парча шуршала по булыжникам у наших ног. Я осматривал импровизированные укрепления, медленно прихлебывая «Монфор» из бокала, наслаждаясь богатым, божественным вкусом вина, которое пил впервые за много лет. Перед нами тянулся мост, ведущий в Кэрнхем, – узкая линия обороны, пропахшая спиртным и утыканная копьями. Мы бы наверняка заставили врагов проливать кровь каждый дюйм. Но только Бог знал, какая сила надвигалась на нас, не считая того, что частью ее были Принцессы Вечности.

– Это немного, – вздохнула Селин. – Но, ес-с-сли Фортуна пожелает, этого хватит.

– Нам понадобится нечто большее, чем благословение ангела, чтобы пережить этот штурм, сестра.

– А к какой силе ты бы еще обратился, брат?

Воздух между нами замер, и я прищурился. Я видел тонкие голубые вены под мрамором ее кожи, помнил вкус ее крови, льющейся мне на язык, когда она заставила меня выпить ее в Сан-Мишоне. Эта кровь дала мне силу, которой у меня никогда не было, и Бог знал, мне необходима сила, чтобы защитить Диор. Но если я глотну еще пару капель – по одной за ночь, – я стану рабом Селин и буду так сильно желать укрепить связь между нами, что придется перерезать себе чертово горло.

А внутри у меня шептался еще один, более глубокий страх, и теперь он вообще не умолкал. В груди горел крошечный уголек, который последние несколько месяцев медленно разгорался, превращаясь в злобное пламя. Я никому в этом не признавался, но я чувствовал запах крови Лаклана, крови Диор и крови Фебы… Мне пришлось признать, что жажда усиливается. Мне становится все труднее бороться с ней, сколько бы я ни курил и ни пил. В моей памяти эхом звучало одно слово – страх. Которому обучают каждого служителя ордена Сан-Мишон. Безумие, которое в конечном итоге поглотило всех живых бледнокровок.

– Sangirè, – прошептала Селин. – Красная жажда.

– Я же просил тебя не лезть ко мне в голову, – прорычал я.

– Нам не очень-то и хотелось. – Селин стянула манжету с запястья. – Но твои мысли кровоточат, Габриэль. Точно так же, как твоя любимая Ас-с-стрид каждую ночь кровоточила на твоем глупом языке. Мы чувствуем цену, которую ты сейчас платишь за это.

При упоминании имени жены во мне вспыхнул гнев, горький и острый, как разбитая бутылка.

– Избавь меня от проповедей, Селин. И занимайся своими чертовыми делами.

– Это наш-ш-ши дела. Грааль – наша единственная надежда на с-с-спасение. Мы должны сделать все возможное, чтобы защитить ее. От ее врагов, что охотятся на нее снаружи. И внутри.

Я снова прищурился.

– Что ты имеешь в виду под «внутри»?

– Господь Вседержитель, – вздохнула она, поворачиваясь ко мне. – Разве ты с-с-сам не видишь? Ты опас-с-сен для Диор, Габриэль. Мы все это знаем. Даже если забыть про пьянс-с-ство. В тебе зреет кровавое безумие, и когда оно рас-с-сцветет буйным цветом – это лишь вопрос времени. Мы знаем, ты заботишься о девушке. Мы знаем почему. Но когда бойня сегодняшней ночи закончится, тебе следует оставить ее. Тому единственному, кто может по-настоящему защитить ее.

И тогда я вызверился на Селин, зашипел сквозь стиснутые зубы:

– Услышь меня наконец. Даже если между мной и этой девушкой встанут легионы небесных воинов, я убью всех ангелов в этом сонмище, чтобы снова встать рядом с ней. Я никогда не покину ее, слышишь? И никогда не причиню ей вреда.

– Не сегодня ночью. И, возможно, не завтра. Но мы видим, как твоя жажда рас-с-стет с каждым днем. Как скоро она поглотит тебя полнос-с-стью? А тех, о ком, по твоим словам, ты заботишься? – Селин наклонила голову, шипя за ненавистной маской. – Тебя разве не предупреждали? Твой драгоценный С-с-серебряный Орден? Что произойдет, если ты ночь за ночью будешь потворствовать своим желаниям? Или ты был просто с-с-слишком опьянен похотью плоти и тебе было плевать на свою бессмертную душу?

– Не тебе читать мне лекции о душах! Ты сама принадлежишь к секте, которая их поглощает.

– Ты понятия не имеешь, частью чего мы являемся. Причастие – это святое дело, которое…

– Святое? – изумленно воскликнул я. – Я видел выражение твоих глаз, когда ты дотла высосала Рикарда Дивока, и, поверь, в этом не было ничего святого! Это голод, Селин. И мощь. И деяния столь мрачные, что монстр вроде Фабьена Восса убедил легион наполненных ненавистью пиявок объединиться, чтобы стереть ее с лица земли!

– Ты. Ничего. Не знаешь! Ничего из того, что видела я! Ничего из…

– Я знаю, что после сегодняшней ночи между нами все будет кончено! К черту твои россказни, к черту твоих мастеров! Ты обещала ответы, а мы получили пепел, и я не собираюсь второй раз разыгрывать из себя дурака ради тебя! Мы победим в том аду, который ждет нас сегодня ночью, а завтра я повезу Диор в Высокогорье!

– Нет для тебя ответов в Выс-с-сокогорье! Только с-с-смерть! Диор должна отправиться в Дун-Мэргенн! Матерь Марин ждет ее там в сумерках, и мы c…

– В каких еще, к чертям собачьим, сумерках? – Я поднял руку, когда она начала отвечать. – В общем, с меня хватит. Я все равно не слышу тебя из-за оглушительного рева всего того, на что мне насрать.

– Ты не с-с-сделаешь этого, брат.

– Тебе меня не остановить, сестра. Диор прислушивается к моим советам, а не к твоим, помнишь?

Глаза Селин превратились в щелки, когда ветры нашей родины разверзли пропасть между нами. Я был на голову выше, сердито смотрел на нее сверху вниз, такой же непреклонный, как и она. В тот момент мы были детьми нашей мама́, упрямыми, гордыми, и в наших жилах бурлила львиная кровь. Я помнил прежнюю Селин – мою озорницу, мою младшую сестренку. Но сейчас она лишь тень самой себя. И хотя отчасти это случилось из-за меня, я знал, что был идиотом, доверившись ей. Возможно, именно чувство вины привело меня к шпилям Кэрнхема. Возможно, так получилось из-за того, что в моих жилах еще текла ее кровь, или из-за отчаянной надежды, что мои действия в Сан-Мишоне не обрекли мир на гибель. Но теперь я понимал, как это было глупо.

– Ты права, Селин. Я не знаю, что ты видела и что делала. Но я всю свою жизнь охотился на монстров, и я узнаю их с первого взгляда. И одного из них я вижу в тебе.

И, развернувшись на своих посеребренных каблуках, я зашагал в замок.

Я выругался, захлопывая за собой мощные двери, – я чертовски хорошо знал, что было глупо давить на сестру, что ее силы понадобятся мне сегодня ночью, если мы хотим выбраться отсюда живыми. Но жажда бушевала во мне, стучала как чертов молот по черепу, когда я представлял себе эти едва заметные голубые каракули у нее на запястье. Этот страх рос, это слово эхом отдавалось в голове, и я сделал еще один большой глоток вина, чтобы заглушить его. Я вспомнил Красные обряды, которые видел в Сан-Мишоне, когда был мальчишкой. Угодников-среброносцев, простившихся с жизнью, чтобы не поддаться безумию в крови. «Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем», – говорили они нам. И хотя я обрушился на Селин, сейчас я чувствовал в себе точно такое же чудовище.

– А зачем ты это делал? – спросил Жан-Франсуа.

– Что делал? – не понял Габриэль.

– Орден предупреждал тебя. Ты знал о безумии, которому подвержены все бледнокровки, и что утоление жажды только ускорит его наступление. – Темные глаза историка остановились на влажных от вина губах угодника. – Так зачем же ты пил из своей жены ночь за ночью, де Леон? Кровь твоей семьи кипит, oui. Но неужели ты такой раб страсти?

Габриэль допил остатки из своего кубка, уставившись на сидевшее напротив чудовище. Казалось, весь свет в комнате сосредоточился в темных заводях его глаз, сияющих как звезды. По коже побежали мурашки, когда Габриэль вспомнил те долгие, неспешные ночи, полные крови, огня и греха. Плавные изгибы под его блуждающими руками. Пульсацию под трепещущим языком.

Он наклонился вперед, упершись локтями в колени. Поманил Жан-Франсуа пальцем. Вампир долго смотрел на него, затаив дыхание, в воздухе повисла тишина, но, наконец, наклонился ближе. Габриэль отвел золотистый локон от уха монстра и прошептал:

– Потому что она всегда говорила «пожалуйста».

Вампир повернул голову, встретившись взглядом с глазами угодника.

– Я запомню это.

– Итак, – продолжил Габриэль, откидываясь на спинку кресла. – У нас оставалось около четырех часов до заката.

Я знал, что мне нужно отдохнуть, но в голове у меня бушевала буря, пока я стоял в зале замка Дженоа. Диор раздвинула выцветшие шторки массивного камина и развела в его огромной пасти крошечный огонь. Медведь и Пони были привязаны неподалеку от лестницы и дремали в безопасности от непогоды. Сама Диор лежала на кушетке у камина, Феба свернулась калачиком рядом. Обе спали. И, уверенный, что закатная плясунья защитит девушку, я поплелся вверх по дуге восточной лестницы с бокалом вина в руке, чтобы найти хоть какое-то спасение.

Такая странная штука эта тишина перед бурей. Я стоял на пороге сотни сражений, холоднокровка. Видел все способы, которыми человек справляется со страхом. Некоторые пьют и кутят, отчаянно пытаясь выжать из жизни последнюю каплю, прежде чем станцевать со смертью. Некоторые ищут утешения в объятиях другого человека, мгновения в тех теплых, мягких уголках, где ничто другое не имеет значения. Почти все молятся. Люди говорят, что мужество проверяется на поле боя, но это неправда. Если хочешь узнать мужчину, посмотри ему в глаза накануне битвы. До того, как крики заглушат голос в его голове. До того, как он напьется настолько, что начнет считать себя храбрым. Когда останется только он сам и то, что он сделал, и то, чего он, возможно, никогда не совершит. Вот тогда и увидишь нас такими, какие мы и есть на самом деле.

Я позволил ногам идти куда они хотят и покорно следовал за ними. И вместо того чтобы отправиться в часовню, как планировал, я оказался в шахматной комнате Дженоа. Это было просторное помещение, освещенное тусклым дневным светом. Витражи. Пол в виде шахматного поля. Как и все другие скульптуры в Кэрнхеме, эти фигуры вырезал мастер: светлые из опалита, темные из черного опала. Самые высокие были почти с меня ростом. Когда Дженоа решил покончить с собой, на поле, очевидно, вели какую-то игру, которая теперь никогда не закончится. Бродя среди фигур и размышляя о предстоящей битве, я поймал себя на том, что кривлю губы, когда заметил, что светлая сторона разыгрывает гамбит Руссо.

– Руссо? – спросил Жан-Франсуа.

– Ты не разбираешься в шахматах? – Габриэль моргнул.

– Пока нет, – улыбнулся вампир. – Я планировал овладеть ими лет примерно через сто.

– Это знаменитая тактика. Изобразить слабость, чтобы выманить противника с его позиции и заставить его поскорее покончить с тобой. И тогда ты наносишь удар. Риск высок. Но и награда высока. Оглядевшись, я понял, что талантливый игрок использовал именно эту тактику, чтобы вернуть контроль над партией.

Я кружил рядом с темным императором, наблюдая, как сверкают на его камне радужные прожилки. Гроза за окном напомнила мне о бурях, которые мы когда-то встречали дома на побережье, и теперь в моем одурманенном дымом и вином сознании горел маяк. Я прижал костяшки пальцев к глазам, и мне показались за спиной тихие шаги, беготня и смех, и, обернувшись, увидел ребенка, маленькую девочку с длинными черными волосами и бледной кожей, порхающую среди осколков. Я услышал, как она зовет меня «Папа́! Папа́!», как поет на кухне моя жена, перекрывая вой ветра и те три ужасных удара, которые положили всему конец.

Тук-тук-тук.

– Вот ты где, – раздался голос.

Я поднял глаза и увидел, что у входа стоит Диор, и при виде нее у меня снова потеплело на сердце, а призраки за спиной блаженно замолчали. Но, приглядевшись повнимательнее, я сильно заморгал, а моя улыбка погасла, как и их голоса во время бури.

На ней был надет украденный у Дженоа сюртук, но теперь под ним скрывалась длинная кольчуга. Когда мы расстались с Лакланом, она отдала ему свой клинок из сребростали и теперь заменила его мечом из местного арсенала, который был слишком велик для нее. Меч висел у нее на поясе в богато украшенных ножнах, волочившихся по полу, когда она вошла в комнату. Под мышкой она несла шлем, руки скрывались в латных перчатках, на голенях – тяжелые поножи. Немного сна пошло ей на пользу, но все равно она выглядела бледной. Бледной, испуганной и очень, очень юной.

– А зачем это ты так принарядилась?

– А ты как думаешь? – спросила она, с лязгом останавливаясь передо мной.

– По-моему, другой жилет шел тебе больше. И как же все то, на что ты была готова ради моды?

– Мода может подождать, Габриэль. Грядут Душегубицы.

– Да. – Я кивнул. – Но кольчуга не сильно поможет в битве против монстров, которые легко ее пробьют. Она слишком тяжела. Гремит. Замедляет движения. Даже если сшита по фигуре. А этот наряд сидит на тебе так же хорошо, как на мне – юбки монахини.

– А в чем еще, черт возьми, я должна сражаться?

– А кто сказал, что ты будешь сражаться?

– Я. Я сказала.

Я вздохнул, чувствуя смертельную усталость.

– Диор, ты этот меч едва ли сможешь удержать, не говоря уже о том, чтобы размахивать им. Тебе предстоит не игра со щенками, а бег с волками. Расправиться с порченым – это одно, но сражаться лицом к лицу с древними – совсем другое. Когда сегодня ночью на мост обрушится адский дождь, тебя и рядом не должно быть. И если в дверь ворвется ад, вряд ли тебе удастся устоять на ногах. Поэтому ты убежишь. Договорились?

Она глубоко вздохнула и нахмурилась.

– Знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь.

– Делаю что?

– Говоришь что мне делать, а потом задаешь вопрос, будто от моего ответа хоть что-то зависит.

– Возможно, мне следует оставить вопрос на потом и посмотреть, будешь ли ты на самом деле делать то, что тебе, черт возьми, говорят.

– Это, черт возьми, жирный шанс.

– Я, черт возьми, так и думал.

Девушка сжала свои кулаки в перчатках, бросив взгляд на каменные обломки вокруг нас.

– Селин рассказала мне о вашем споре.

По спине побежали мурашки, когда я вспомнил повисшие в воздухе слова, которые сестра произнесла на мосту. Я почти слышала шипение гадюки у себя за спиной.

«Ты опас-с-сен для Диор…»

– Разговаривать с ней наедине, Диор, неразумно. Селин – фанатичка. Фурия помешанная.

– Предполагается, что эта Матерь Марин, о которой она говорила, и впрямь внучка самой Иллии. Старейшей Эсани на земле. Ответы, которые нам нужны, должны быть в Дун-Мэргенне, но Селин сказала, что ты хочешь отвезти меня в Высокогорье.

Я сделал большой глоток вина.

– Верно.

Диор нахмурилась.

– Тебе никогда не приходило в голову спросить, чего хочу я?

– Диор, сейчас важно не то, чего ты хочешь. А то, что тебе нужно. Никто не сомневается в твоем духе, но ты даже не подозреваешь, что чудовищное гребаное зло дышит в дюйме от твоей шеи. И тот факт, что ты хочешь рискнуть своей шеей в сегодняшней битве, только доказывает это.

Я вздохнул, качая головой и глядя на витраж наверху.

– Да и откуда тебе знать? Ты же никогда его не видела. Ты же, черт возьми, еще совсем ребенок.

– О, мерси, – выплюнула она. – Папа́.

Мы стояли молча, хмурые и упрямые, и мне пришло в голову, что я совершенно не подхожу для всего этого. Пейшенс было всего одиннадцать, когда ее забрали у меня. А Диор с одиннадцати воспитывала себя сама, и одному Богу известно, что творила она и что получала в ответ. Она терпеть не могла, когда ей указывали, и в то же время отчаянно нуждалась в этом. Но кто я, черт возьми, такой, чтобы вообще что-то ей говорить? Она верно подметила, я не ее отец. Мне лишь иногда удавалось быть ей другом.

Диор отвернулась от меня, нахмурившись, и стала бродить среди шахматных фигур, чтобы успокоиться. Я сделал глоток вина и указал бутылкой на доску.

– Хочешь сыграть?

Она оглянулась через плечо, ее льдисто-голубые глаза потемнели от злости.

– Я не умею.

– Тогда давай играть на деньги?

Она невольно усмехнулась, опустив голову, чтобы скрыть улыбку за копной волос. Я громко рассмеялся, увидев это, Диор тоже рассмеялась, глаза у нее заблестели. Напряжение, возникшее между нами, немного растаяло, как роса весенним утром.

– Ты пьян, – сказала она, и это прозвучало почти как упрек.

– Я весел. – Я указал на другую сторону доски. – Иди вон туда. Буду тебя учить.

– Честно говоря, лучше бы ты поучил меня стоять в позиции северного ветра.

– Эта игра старше, чем империя. В ней есть уроки, которые стоит усвоить.

Диор скептически надула губы, но, тем не менее, смягчилась и, лязгая своими доспехами, встала со стороны светлой армии. Она достала из портсигара черную сигариллу, когда я махнул в сторону ее нового наряда.

– Ты просто измотаешь себя, расхаживая во всем этом металле.

Она нахмурилась и закурила, не обращая на меня внимания. Покачав головой, я сделал последний глоток «Монфора», похлопав по плечу темную фигуру рядом со мной. Она была с меня ростом, облачена в кольчугу, с длинным мечом в руках и шлемом с короной на голове.

– Это император, – объявил я. – Самая важная фигура на доске. Он может атаковать в любом направлении, в каком пожелает, но далеко продвинуться не может. Поэтому он обычно стоит здесь, в конце линии, приказывая остальным фигурам выполнять его волю.

– Похоже на парня, которого я знавала в Лашааме. – Диор, нахмурившись, выдохнула дым в воздух. – Был один такой в команде Ловкача. Мы звали его Пузырь.

– Пузырь? – Я приподнял бровь. – Почему?

– Он появлялся только тогда, когда вся тяжелая работа уже проделана.

– Да, у короны есть свои привилегии.

– Ну не знаю, – усмехнулась Диор.

– Тогда, может, вот эти маленькие ублюдки будут более близки человеку с твоим ярким воспитанием.

Я пихнул ботинком фигурку поменьше: они стояли в ряд, высотой по пояс, в форме пехотинцев и старинных доспехах.

– Пешки. Они – передовая линия твоей армии. Дешевы. Расходный материал. Они открывают партию, чтобы остальные твои фигуры могли по-настоящему разыграться. Это шато. Это шевалье. А это понтифик. Церковь и государство. Они передвигаются по-разному, но задача у них одна и та же: выйти на поле боя и устроить резню во имя своего императора. Это особенные фигуры. Их надо, по возможности, защищать. Но в конце ими можно пожертвовать и все равно выиграть партию.

Я продемонстрировал, как перемещать фигуры, легко поднимая их с помощью темной силы, которая текла в моих жилах. Мне пришло в голову, что по-настоящему играть ими могли только холоднокровки и что Диор будет трудно управляться с ними самостоятельно. Но тем не менее она наблюдала за происходящим, ее голубые глаза сияли, когда она затягивалась дымом, и в ней расцветало природное любопытство.

– А это у нас кто? – спросила она, выдыхая серый дым.

– Это императрица. – Я похлопал по фигуре, на которую она кивнула. – Тайная власть за троном. Она может передвигаться настолько далеко, насколько ей заблагорассудится, в любом направлении, которое ей понравится. Она – твой палач. Твоя красная правая длань. Быстрая. Разносторонняя. Смертельно опасная.

– Она мне нравится, – улыбнулся Диор.

– Не привязывайся слишком сильно. В конце игры она – такой же расходный материал, как и все остальные.

– Почему? – Диор нахмурилась. – Похоже, она самая сильная фигура на доске.

– Не она. – Я снова похлопал темного императора по плечу. – Он. Цель игры – захватить императора противника. Все остальное в итоге неважно.

– Это глупо. Он не может сделать и половины того, что делают другие штуки.

– Он делает то, чего не может ни одна из них. Он выигрывает игру.

– Это нечестно.

– Честно – это для мертвецов и неудачников, Диор.

– Но в этом нет никакого смысла! – Она нахмурилась, выдыхая серый дым из ноздрей. – Как трус, который не сражается, может отличить победу от поражения?

– Император сражается. Если его вынуждают. И когда он это делает, как любой хороший правитель, он может переломить ход битвы. Но не стоит рисковать самой ценной фигурой на передовой. Уж точно не в момент, когда остальные фигуры готовы сражаться за него. И не тогда, когда потерять его значит проиграть игру. Это не просто глупо. Это самоубийство.

Диор скрестила руки на груди и уставилась на доску.

– Я начинаю понимать, почему ты хотел научить меня этой игре.

– Да?

– Ваша метафора красноречива, шевалье де Леон.

– Почему, император Лашанс, что вы имеете в виду?

– Я не фигура на доске. И моя жизнь – не игра.

– Ты права. Не игра. И все же ты продолжаешь относиться к ней как к чему-то подобному.

Она затянулась сигариллой, вдыхая жаркий дым.

– Еще одна лекция. Как раз то, что мне было нужно.

– Но тебе это действительно нужно. – Я нахмурился. – Ты всего лишь семнадцатилетняя девчонка.

– А ты ведешь себя по-мудацки, потому что мне семнадцать или потому что я девчонка?

– Вот только не надо этой чуши, я никогда не относился к тебе хуже из-за того, что у тебя между…

– Мне не нужно, чтобы ты сражался за меня в моих войнах! – огрызнулась она. – Ты был моложе меня, когда выиграл битву у Близнецов! Когда покончил с Лаурой Восс! И я, между прочим, тоже убила Принца Вечности, если ты этого не заметил! И при этом спасла твою жалкую задницу!

– Диор, послушай меня! Ты самый важный человек в этой империи! Наследница Сан-Мишон, конец мертводню, надежда королевства! Без тебя все будет потеряно! – Я понизил голос, понимая, что ступаю на тонкий лед. – Я знаю, ты все еще чувствуешь вину из-за ритуала Хлои. Знаю, что часть тебя задается вопросом, могло ли все это закончиться, если бы она покончила с тобой. И поэтому ты снова и снова подвергаешь себя риску. Не слушала меня на Мер. Не слушала в Авелине. Не слушаешь и сейчас.

– Из-за меня уже погибло достаточно людей! – закричала она. – Аарон! Батист! Рафа! Сирша! Бел! И я не собираюсь просто сидеть сложа руки, пока ты отдаешь свою жизнь за меня, Габриэль!

– Я знаю, что не собираешься. О том и речь! Он! Не имеет! Значения! – С дьявольской силой я швырнул шевалье через всю комнату, и Диор вздрогнула, когда тот вдребезги разбился о стену. – Эти? Не имеют! Значения!

Одну за другой я поднимал красивые фигуры, темные и светлые – пешку, шато и императрицу, – отбрасывал их в сторону, разбивая.

– Ни одна, ни одна, НИ ОДНА из них!

Теперь на поле оставалось только две фигуры. Тяжело дыша, я поднял темного императора над головой и с ревом изо всех сил швырнул его к ногам светлого императора. Каменные плиты разлетелись вдребезги, как стекло, по фронтонам эхом прокатился глухой ГРОХОТ. Темный император разлетелся на дюжину кусков, и на разбитую плиту посыпались каменные осколки и крошки. В комнате воцарилась мертвая тишина, когда я повернулся к Диор, тяжело дыша и обнажив клыки.

И в этой тишине я снова услышал топот маленьких ножек и смех.

Одинокую песню моей жены над океанским ветром.

– Победа, – прошипел я. – Над тьмой. Над ним. Вот что имеет значение, Диор.

Она на мгновение задержала на мне взгляд, затем опустила глаза в пол. Некогда прекрасные фигуры были раскиданы, расколоты, разбиты, некоторые валялись на боку. Диор покачала головой, взгляд ее голубых глаз скользнул по сияющему Императору, одиноко стоящему на разрушенном поле.

– Габриэль, если это победа… то как, черт возьми, выглядит поражение?

– Черт бы тебя побрал, девочка…

В последний раз затянувшись сигариллой, она уронила ее на плитку и раздавила ботинком.

– Ты слишком много пьешь. Я действительно беспокоюсь за тебя.

И, развернувшись на каблуках, она вышла, громко грохнув дверью.

V. Сволочь и дура

Солнце спряталось за горами и погрузилось в сон. Церковь Дженоа стояла в спокойном оке бури. И в короткое беззвездное затишье между одной бурей и другой в Кэрнхем заявилась нежить.

– У тебя есть одно вос-с-схитительное выражение, – пробормотала Селин. – Не напомнишь?

Я провел рукой по волосам и вздохнул.

– Шило мне в рыло.

Мы стояли, укрывшись за первой из пяти баррикад на мосту. Плащ и рубашку я сложил в седельные сумки, завернулся в старую волчью шкуру, как в плащ, и крепко сжал в руках сияющую Пью. Вдалеке сверкали молнии, освещая возвышающиеся над нами замерзшие склоны. А за нами наблюдали твари. Я все удивлялся, почему Душегубицам потребовалось так много времени, чтобы настичь нас после того, как они выследили нас в Авелине. Но за те недели, что мы потратили на поиски гробницы Дженоа, Альба и Алина будто бы собрали вокруг себя весь ад.

– Расскажи, что ты там видишь, – потребовал я.

Диор, стоявшая рядом, смотрела в подзорную трубу, и при дыхании на пронизывающем холоде у нее изо рта вырывался пар. Теперь между нами пролегла тень: гнев и дурные предчувствия, сожаление и страх. Несмотря ни на что, Диор все равно вышла посмотреть, что ее ждет. Она так и осталась в позаимствованных доспехах, а на волосы натянула кольчужный капюшон и железный шлем. Весь этот чертов металл, должно быть, весил почти столько же, сколько и она, но она все равно ничего не сняла, упрямая, как младенец перед сном.

– Войско рабов-мечников, – ответила она. – И прорва порченых.

Она говорила правду. В авангарде войска Воссов все до единого были грязнокровками, около сотни грязнокровок. Они смотрели на нас через морозное пространство – нищие и лорды, солдаты и крестьяне, родители и дети. Мозг у них сгнил, превратившись в руины, тела были всего лишь оболочками, жаждущими крови, и именно это жажда и двигала ими. Но каждый из них по-прежнему силен и быстр, как дюжина смертных.

Позади них стояли солдаты, готовые к бою, отряд численностью не менее сотни человек. Судя по виду, ветераны: на щитах и плащах у них был изображен белый ворон Восса. Шлемы в виде черепов, наплечники – в виде рук скелетов. Воины с мечами стояли впереди, стрелки – позади, с колесцовыми пистолетами в руках и смертью в глазах.

– А чего не видишь? – спросил я.

Диор стерла снег с подзорной трубы и снова сощурилась, вглядываясь в темноту.

– Душегубиц.

– Теперь понимаешь? – Я указал на ублюдочную нежить. – Пешки. Дешевый расходный материал. Их бросают в бой первыми, чтобы испытать нас. Затем идут хорошо подготовленные части. – Я кивнул на рабов. – Они нас перемалывают. Истощают наши силы. Но императоров на поле боя ты не видишь. Когда у них есть выбор, даже бессмертные не рискуют собой. Так что тебе, черт возьми, нужно вернуться в тыл. Потому что мы здесь по уши в дерьме, девочка, а у тебя нет подходящих дерьмоходов.

– Я нужна им живой, Габриэль, – настаивала Диор. – Они не посмеют стрелять, пока я стою здесь, рядом с тобой. А порченые не станут бросаться в бездумную атаку, чтобы…

– Чтобы что? – спросил я.

Она с вызовом расправила плечи.

– Чтобы не навредить мне.

– Вот именно! – огрызнулся я, и все мои страхи стали очевидны. – Чтобы не навредить тебе!

И я снова услышал эти звуки, они пробивались из моего сердца сквозь вой ветра и раскаты грома. Из-за баррикад у меня за спиной доносились тихие шаги и смех. Эхо голоса моей жены, парящее в темноте перед глазами вместе с прерывистой песней Пьющей Пепел.

Спи, моя милая, детка, ус-сни,

Папа прогонит темные сны.

– Вернись внутрь, Диор.

– Может, тебе стоит перевести дух, брат? – прошептала Селин. – Ты злишься.

Я зарычал на кровавую тень у себя за спиной:

– Считаешь, так рисковать ею разумно?

Селин стояла, выпрямившись, на воющем ветру, темные волосы развевались вокруг ее жуткой маски. Безжизненный взгляд скользнул по мне, затем по Диор, сверкая лисьей хитростью.

– Мы согласны с Граалем. Она больше не может прятаться с-с-среди теней.

– Наконец-то! – воскликнула Диор. – Merci, мадемуазель!

– Да ты просто гребаная вероломная свинья, – рыкнул я, сердито взглянув на сестрицу, прищурившую свои мертвые бледные глаза. – Ты готова рискнуть жизнью Диор, только чтобы обыграть меня?

– Ты льстишь себе, – вздохнула Селин. – Мы вс-с-сегда говорили, что Диор должна принимать себя такой, какая она есть. Такой, какой она рождена. Она демонстрирует доблес-с-сть, противостоя врагу, и за это ее следует похвалить. Несмотря на все твое высокомерие и ярость, причина не в тебе. – Она покачала головой, сверкая глазами, горящими под ужасной маской. – Но высокомерие и ярость вс-с-сегда были любимыми грехами Черного Льва, не так ли? Ты проклят гордыней, Габриэль. Тобой правит гнев.

От ярости, еще больше омрачившей мое сердце, я заскрежетал зубами. Во мне нарастали отчаяние, гнев и страх, а в голове продолжали звучать отголоски той проклятой колыбельной.

Ч-чудищ не бойся и ночи не бойся,

Глазки закрой и теплее укройся.

Папа твой рядом, папа не спит,

Он от чудовищ тебя защитит.

Я сунул Пьющую Пепел назад в ножны и с рычанием повернулся к Диор.

– Ладно, хватит нести чушь. Вернись внутрь. Сейчас же.

– Габриэль, да у меня все схвачено, – настаивала она. – Я же убила Дантона. Я умею драться!

– Один удачный удар, и ты считаешь, что готова к войне? Каков был первый урок, который я тебе преподал?

Я схватил ее за пояс, и металл запел, когда я выдернул клинок из ее ножен. И, оскалив клыки, швырнул его через перила в пропасть.

– Клинок и полподсказки в два раза опаснее, чем сражаться без клинка и без подсказки вообще!

– Успокойся, брат, – прошептала Селин. – Твой гнев ус-с-силивается…

– Так оно и есть, черт возьми! И если бы ты знала, на что способны эти гребаные монстры, ты бы ни за что на свете не стала натравливать ребенка на…

– Я не ребенок!

Крик Диор прервал мою жаркую речь, но замереть меня заставило выражение ее лица. Во взгляде у нее было столько обиды. Столько огорчения. И столько любви, что мое разбушевавшееся сердце чуть не разорвалось на куски.

– Но ведь в этом-то все и дело, да? – спросила она.

Тут ее голос сорвался. Перешел на шепот:

– Боже, именно в этом всегда и было…

В глазах Диор заблестели слезы, когда она взяла меня за руку и крепко сжала.

– Я знаю, ты просто боишься за меня, – сказала она. – Тебе невыносима мысль, что ты можешь потерять кого-то еще. Я знаю, ты думаешь о Пейшенс и Аст…

И тогда я ударил ее. Быстро. Прямо по лицу. Голова у нее дернулась в сторону, а рот приоткрылся, когда раздался раскат грома, повторяющий имя моей дочери. Звук, который издала Диор, был сдавленным: что-то среднее между вздохом и рыданием. Она отшатнулась, прижав руку к щеке, и посмотрела на меня так, словно не могла до конца поверить в то, что я сделал.

– И нельзя ее за это винить. – Габриэль покачал головой. – Я и сам не мог в это поверить.

Последний угодник-среброносец встретился взглядом с глазами своего тюремщика, блестевшими в темноте камеры. Между ними повисло тяжелое молчание, зияющее, как бездна под Кэрнхемским мостом, пока…

– Хорошо сыграно, я бы сказал. – Жан-Франсуа пожал плечами, возвращаясь к своей книге. – Лашанс вела себя как последняя дура. Только Вседержитель знает, что могло случиться, если бы она попала в лапы Вечного Короля. Ты был наставником, она – ученицей. Правильно сделал, что напомнил о ее месте.

– Нет, – ответил Габриэль, уставившись на свою раскрытую ладонь. – Только самый низкий человек может поднять руку на своего ребенка и называть это любовью.

– Она не была твоим ребенком.

– Семья – это не всегда кровная связь.

– А любовь не всегда проста. Но ты действительно любил ее. Ты знал, чего это может стоить. И все же решил рискнуть и ранить ее сердце, вместо того чтобы увидеть, как его вырвут из ее груди. Ты не плохой человек, Габриэль де Леон. Просто иногда ты совершаешь плохие поступки.

Последний угодник сделал большой глоток из кубка и вытер глаза.

– Похвала от тебя, вампир? Абсолютно ничего не значит.

Историк поджал губы, а Габриэль скользнул обратно в свою тьму.

Эхо этой пощечины было похоже на выстрел из колесцового пистолета. Диор облизнула языком уголок рта, и при виде ее крови сердце у меня упало, а живот скрутило. Я почувствовал, как у меня за спиной зашевелилось воинство нежити: по порченым пробежала дрожь, когда воздух наполнился красным. И когда во мне поднялась жажда, полная ненависти, тьмы и ярости, я поднял руку снова – Боже, помоги мне.

– Быстро внутрь.

– Придурок, – прошипела Диор. – Ты г-гребаная сволочь.

– Лучше быть сволочью, чем дураком, – прорычал я. – И Господь Вседержитель видит, что сейчас ты ведешь себя как полная дура, Лашанс. Иди, мать твою, внутрь. Немедленно!

Нижняя губа у нее задрожала. Глаза наполнились слезами. И в них я увидел такую ужасную боль, что она могла бы разбить мне сердце, если бы оно не было переполнено яростью. Но Диор не позволила слезам скатиться. Вместо этого она зарычала с такой яростью, которая не уступала моей собственной. И бросив последний горящий взгляд на Селин, она развернулась и побежала по мосту, продираясь сквозь заросли копий, протискиваясь сквозь щель в массивных дверях Кэрнхема.

Сердце бешено стучало, в голове бушевала буря, и я почти не верил в то, что натворил. Трясущимися руками я нащупал свою трубку, глаза затуманились от боли. Забив трубку дневной дозой, я быстро закурил и полностью втянул ее в себя одним обжигающим вдохом. Селин искоса наблюдала за мной, ее бледные глаза блестели. Око бури закрылось, но ветер между нами продолжал завывать.

– Ты плачешь, – прошептала она.

– ДЕ ЛЕОН! – раздался крик.

Я глубоко вдохнул, сплюнул в пропасть и перевел взгляд на врага. На склоне, вверху, я увидел два силуэта, вырезанные черным: обе девушки, когда-то прекрасные, были превращены в жуткий ужас страшными руками времени. Их голоса звучали у меня в сознании так сильно, будто их доносило ветром, – дуэт кровавых веков и мрачного величия:

– Доброй ночи тебе, Лев! Ты сегодня выглядишь получше, чем когда мы видели тебя в последний раз! Наш грозный отец просит нас передать тебе привет, заверить, что он все еще ждет тебя на востоке, и выразить соболезнования по поводу праздника, который он устроил в честь твоей дочери и жены!

Селин взглянула на меня с мрачным пониманием в глазах. Я так сильно стиснул челюсти, что у меня зубы заныли. Рука сомкнулась на рукояти Пьющей Пепел, и кожа заскрипела, когда я ее сжал.

– Заключим сделку? – взывали Душегубицы. – Можем ли мы предложить тебе соглашение? Или будем считать, что бедный брат Дантон уже исполнил эту песню для глухих и неразумных? Мы позволим тебе безопасно пройти, если ты попросишь, де Леон! Подари нам девушку, и мы подарим тебе жизнь!

И тут я почувствовал, как по моим мыслям ударил молот: когтистые пальцы пытались проникнуть сквозь глаза в хранившиеся там тайны. Но на коже уже вспыхнула эгида, и, какой бы колоссальной ни была сила этих древних разумов, я вытеснил их прочь – вон, долой. Я поднес огниво к баррикаде и увидел, как Селин вздрогнула, когда гобелены вспыхнули жадным пламенем. И, сжав в кулаке Пьющую Пепел, я взревел, перекрывая усиливающийся ветер:

– Ну так вперед, чертовы черви! Посмотрим, сколько потребуется собак, чтобы убить льва!

«Где м-м-мы, Габриэль?» – растерянно прошептала Пью.

Я наблюдал, как начали двигаться порченые, спускаясь с холма темными волнами, безмолвные, запыхавшиеся и, господи, такие голодные.

– Мы в дерьме, Пью.

«О, боже мой, о-божебожебоже. Где Астрид и П-П-Пейшенс?»

Вдыхая дым и излучая ненависть, я посмотрел на близнецов на холме, силуэты которых вырисовывались в темноте точно так же, как в ту ночь, когда в дверь постучался их отец.

– Они дома, Пью.

«О, как хорошо, х-х-хорошо».

Селин подняла руки, провела ногтями по коже. В фарфорово-белую кожу вонзились уже когти, и по кончикам пальцев заскользили ярко-алые струйки. Аромат проник в мои легкие, оставшись на каменных плитах, когда она взглянула на меня.

– Удачи, брат.

– Иди к черту, сестра.

– Я была там, Габриэль. Они сочли мое общество таким же неприятным, как и твое.

Ее кровь бурлила, сливаясь в единое целое благодаря темному искусству и еще более темной воле в длинный клинок и цеп длиной с хлыст. Я сбросил с плеч шкуру, Селин зашипела, когда обнажилась моя эгида, пылая ярче баррикады, за которой мы укрылись. Держа в свободной руке факел, я поднес его к огню, наблюдая, как начинает гореть конопляная ткань. Сквозь поднимающееся пламя я увидел, как приближаются порченые, десятки за десятками, молчаливые, точно могилы, и голодные, словно волки.

«Пристальный взгляд, ч-черные зубы, трескучее щелкщелкщелкЩЕЛК!»

Я закрыл глаза, когда эта толпа приблизилась, опустил голову, и волосы упали мне на щеки. Сделал три глубоких вдоха, прислушиваясь к топоту их торопливых ног, и на каждом вдохе мне приходилось бороться с искушением помолиться. Теперь мы были единственными, кто стоял между Диор и Вечным Королем. Единственным светом в ее ночи. Но Вседержитель оставил ее здесь, выбрав меня из всех гребаных людей. Я просто надеялся, что он знал, что, черт возьми, делает…

– Помнишь, как мы были маленькими? – пробормотал я. – Играли в кузнице?

Селин кивнула.

– Всегда в меньшинстве. Никогда не уступая. Всегда – Львы.

– Ну что ж, все как в старые добрые времена, да?

А потом они набросились на нас.

Фигуры из темноты, с пустыми глазами и чернозубыми ухмылками, с быстротой гадюк скользящие мимо горящих баррикад, ринулись на созданные нами препятствия. Мы с сестрой ждали их, стоя плечом к плечу, и наши клинки шипели, разрезая мертвую плоть на кусочки. Пьющая Пепел снова запела, но теперь это была не детская колыбельная, а ария, переливающаяся серебристым сиянием в моей голове. И я танцевал под этот мотив, по венам у меня разливался гимн крови, а воздух обжигал мне кожу отблесками пламени. Порченые, шатаясь, кидались на нас, переполненные ненавистью, ослепленные, спотыкающиеся. Мы уничтожали их, и серый снег у наших ног становился красным. Они скользили, утрамбовывая его своей тяжестью. Я оторвал руки от одного цепкого ужаса и воткнул свой факел в гнездо спутанных волос другого. Кровавый клинок Селин, убивая, тихо шипел, будто нож входил в масло летним днем, и булыжники вокруг покрывались пузырящимися остатками.

Но, как я и предупреждал Диор, это была лишь попытка проверить нас. И с учащенно бьющимся сердцем я понял, откуда на самом деле стоило ждать первого хода Душегубиц.

Из темноты появилось еще больше порченых, которые пользовались своей проклятой силой, чтобы полностью избежать наших заграждений. Они приближались, пробираясь, как пауки, по бокам моста или, перепрыгивая с одной ржавой виселицы на другую, и перелезали через перила уже у нас в тылу.

– Они обходят с флангов! Назад! – взревел я. – Отступаем!

Я снес с плеч голову осклабившемуся мальчишке, ткнул факелом в лицо злобно ухмыляющегося демона. Чьи-то когти порвали мне спину, когда я бросился ко второй баррикаде – груде разбитых статуй и мебели, ощетинившейся множеством ржавых копий. Я услышал щелчки, треск и грохот, резкий, металлический, и воздух вокруг меня засвистел, когда я перепрыгнул через баррикаду. Первый залп из колесцового пистолета попал в дерево рядом с моей рукой, еще один прочертил огненную линию прямо через плечо, еще один – через бедро, и я едва удержал свой меч. Упав на каменные плиты, истекая кровью и задыхаясь, я услышал голос, приказавший перезарядить оружие, хруст снега под сапогами, который подсказал, что к мосту приближаются мечники.

Душегубицы вводили в игру свои следующие фигуры.

Селин перепрыгнула через баррикаду рядом со мной, и я осветил ее своим факелом как раз в тот момент, когда первый порченый, спотыкаясь, бросился за ней. Это был пожилой мужчина, худой и седой, его бросок оборвали два копья, вынырнувшие у него из груди и живота. Но у него хватило сил закричать от боли, когда огонь охватил баррикаду и начал лизать его кожу, а на него налетели другие фигуры, царапающиеся, пылающие. Селин отпрянула, испуганная пламенем, врагами, налетающими и спереди, и с флангов. И снова, бок о бок, мы с сестрой продолжили свой смертельный танец.

Последний угодник-среброносец наклонился вперед, сцепив пальцы у подбородка. Историк писал быстро, захваченный пылом битвы, как будто он тоже жил ею. Но молчание повисло, словно липкая алая нить, протянувшаяся между рассеченным горлом и надутыми губами.

– …Де Леон?

– Некоторые говорят, что война – это ад, холоднокровка, – сказал Габриэль. – Другие называют ее раем. Есть тысячи песен и саг, которые пытаются передать ее суть. Описать этот хаос. Эту безумную, пьяную от крови… молотилку. Менестрели поют о героизме и трусости. Историки пишут об изощренных стратегиях, расцвете технологий, предначертаниях судьбы. Суровом роке, чистой воле и гребаном везении. У каждого есть свои козыри. А хочешь знать, какая карта кроет их все, вампир? Простая, неоспоримая точка опоры, на которой держится большинство сражений?

– Скажи мне, угодник.

Габриэль вздохнул.

– Математика. О ней не поют песен. В ее честь не строят храмов. Но именно так короли претендуют на троны, а узурпаторы создают империи. – Угодник-среброносец пожал плечами. – Простая математика. Человек может взмахнуть мечом столько-то раз, прежде чем устанет. Стрелок может сделать только столько-то залпов, пока не иссякнет его боекомплект. И два человека могут удерживать каменную площадку длиной в сто футов и шириной в двадцать футов только столько-то минут до наступления полуночи, независимо от того, кто эти двое. Несравненно владеющий мечом святой угодник. Бессмертный маг крови. Раскрась булыжники в красный цвет, как тебе нравится, посыпь камни пеплом и костями, двигайся как песня, истекай кровью как мученик и убивай, как все зимние ветры. Если каждый поверженный враг будет стоить вам шестнадцати дюймов земли, то вашим врагам потребуется сбросить в пролом всего семьдесят пять тел, прежде чем вам некуда будет бежать. А Душегубицы привели с собой сотни.

Габриэль провел рукой по своему покрытому шрамами лицу и вздохнул.

– Математика – та еще сволочь.

Мы кромсали их на куски, Селин и я. Мои руки были словно налиты свинцом, а дыхание обжигало, как огонь, плоть разодрали когтями и клинками, рассекли кулаки и продырявили выстрелы, а я все еще сражался, пуская красные слюни, и длинные черные пряди пропитанных кровью волос закрывали мне лицо. Селин парила рядом, по краю горящего красным света кузницы моей эгиды: фарфоровая плоть разбита, плащ изодран в клочья, такая же измученная, как и я. И когда мы отдали все, что у нас было, когда сил осталось только на то, чтобы удержаться на ногах, прижавшись к последней баррикаде, за которой маячили бронзовые двери Кэрнхема, тогда, наконец, эти темные императоры появились на поле боя.

Альба и Алина, черная и белая, плыли сквозь угасающее пламя, рука об руку. Их окружила новая рота мечников – сплошь подневольные твари, одетые в ливреи Воссов и вооруженные до кривых зубов. Буря завывала, развевая длинные плащи Душегубиц сквозь поднимающийся дым, но их волосы совсем не шевелились, словно были сделаны из железа, как и их плоть, как сердца. Хлюпая сапогами, Альба и Алина ступали по кровавой каше, оставшейся после устроенной нами бойни, – каше из их людей и монстров, которых они не удостоили даже взглядом.

Они остановились в двадцати футах от меня, за стеной из порабощенного мяса и мечей. Никто из них пока не получил ни царапины, но мои мышцы горели, дыхание было прерывистым, рукоять Пью в дрожащих кулаках стала скользкой от запекшейся крови.

– Кажется, мы в дерьме, чертовка…

Глаза Альбы и Алины метнулись к часам над дверью – движение звезд и след столетий. Они моргнули в унисон, и я увидел, что у каждой на веках были нарисованы кровавые глаза, создавая жуткое впечатление, будто они постоянно настороже. Я протянул руку и поджег последнюю баррикаду, надеясь увидеть, как они отступят из-за пламени. Но Душегубицы не дрогнули. Плоть пиявки горит как трут, и даже древние холоднокровки боятся огня. Но Альба и Алина, демонстрируя презрение, сняли перчатки для верховой езды, медленно стянув их с каждого пальца, шагнули вперед и протянули руки к огню, будто согревая их.

При этом они смотрели на меня черными, немигающими глазами, совершенно не испытывая страха. Через мгновение они отступили и, сплетя пальцы, снова встали среди своих приспешников. И хотя плоть любой другой пиявки сгорела бы до чертовой золы, я увидел, что мраморную кожу Альбы просто опалило и из белой как кость она превратилась в светло-серую.

Я кивнул, тяжело сглотнув.

– Oui. Мы в дерьме.

– На колени, – сказали они.

Приказ прозвенел в голове и одновременно в сердце. Я был полностью вымотан, истекал кровью, задыхался и почти сдался. Я чувствовал, как их разумы бьются о мой, пытаясь пробить брешь. Но я представил себе жену и дочь, наполнил мысли теплом их любви, а сердце – яростью из-за их судьбы.

– Сначала дамы, – прохрипел я, похлопывая по кошельку с монетами. – Я п-постараюсь, чтобы оно того стоило.

– Какой детский лепет. Странно слышать его от тебя, де Леон. – Они одновременно покачали головами. – За детскими выпадами скрывается детский страх. Мы бы предпочли другой мотив.

– Зачем вы ищ-щ-щете Грааль?

Душегубицы моргнули и перевели взгляд с меня на Селин. Сестра затаилась рядом со мной, и свет костра ярко подсвечивал ее маску, в руках она держала длинный кровавый клинок. И при виде ее темной магии Душегубицы зашипели голосами, полными ненависти:

– Эсани…

– Зачем Фабьену нужна Диор? – спросила Селин.

Альба и Алина сощурили свои чернильно-черные глаза, сверкавшие яростью и злобой. Презрением. И, да, кажется, в них теперь мелькало и немного страха.

– Кто ты такая, чтобы задавать нам вопросы, вороватый щенок? Мы дочери Железносердов. Королевская кровь. Мы старше тебя, а значит, лучше тебя.

– Я не щенок, – выплюнула Селин. – Я последнее дитя Лауры, вашей сестры, Призрака в Красном. В моих жилах течет кровь Вечного Короля.

При этих словах Душегубицы замолчали, обменявшись короткими мрачными взглядами.

– Тогда приведи нам девчонку, племяшечка. Перебей хребет сребропсу, что рядом с собой, положи Грааль к нашим ногам, и Вечный Король дарует тебе награду, о которой ты и не мечтала.

– Но он уже это сделал, мои дорогие тетушки.

Альба и Алина склонили головы набок.

– В самом деле?

– О, oui. – Селин кивнула, подняв руки к лицу. – Он привел вас сюда, ко мне.

Когда моя сестра сорвала с себя маску, обнажив ужасное лицо, пророкотал гром. Сверкнула молния, осветив голую челюсть и клыки без губ, под шарфом на горле кожа была снята, как перчатка, – ее сорвала Лаура Восс в день, когда убила ее.

– Сегодня ночью мы выпьем кровь из ваших сердец, дамы, – поклялась Селин. – Сегодня ночью я заберу вс-с-се, что было вашим, и верну еще немного того, что принадлежало мне.

В ответ рабы обнажили мечи, отблески пламени заиграли на шлемах с черепами. А стрелки на другой стороне моста взяли нас на мушку, целясь колесцовыми пистолетами нам в грудь.

Но Душегубицы все еще оставались неподвижными, как камни.

– Наш грозный отец все еще ждет тебя на востоке, Лев, – сказали они мне. – Мы даем тебе последний шанс отомстить за своих любимых жену и ребенка.

Я зашипел, истекая кровью, задыхаясь, поднимая Пьющую Пепел трясущимися руками.

– Передайте своему папа́, что мы скоро встретимся.

И, посмотрев в пространство за ними, я прокричал сквозь раскаты грома.

– Давай, Феба!

Из теней на противоположной стороне моста вынырнуло размытое пятно, напав со спины на солдат с пистолетами. Львица стремительно пронеслась среди стрелков, разрывая в клочья животы и глотки. Она нанесла удар так быстро, что четверо были мертвы, не успев даже вздохнуть. Лишь потом раздались крики. Остальные пытались прийти в себя, но трудно стрелять из длинноствольного оружия с близкого расстояния, а еще труднее перезаряжать его, когда на тебя смотрят золотистые глаза, от рева вибрируют кости, а львица несется по пропитанному кровью снегу, быстрая, как выстрел, которым ты промахнулся.

Зато она не промахнулась.

Феба никогда не промахивалась.

Когда пистолеты замолчали, мы с Селин отступили по ступеням, распахнули мощные двери, отделявшие нас от них, и скрылись внутри. Разъяренные Душегубицы послали за нами своих рабов, и те волной хлынули в обширное фойе Кэрнхема. Моя эгида горела во мраке, а от подножия могучих колонн тянулись длинные тени, падая на огромный камин, кровавые занавеси которого колыхались на ветру. Мы с Селин поднимались по двум лестницам: я – с востока, она – с запада, мы яростно и бесстрашно рубились с наступавшими на нас рабами, окрашивая страницы Заветов на стенах в красный. Медленно, но неумолимо Душегубицы следовали за своими солдатами, нисколько не считаясь с потерями, лишь бы измолотить нас в кашу, пока мы не упадем.

Мы сражались как падшие, кровавый клинок и цеп Селин свистели, рассекая воздух, ария Пью звучала у меня в голове ярким серебристым крещендо. Но математика, как я уже говорил, холоднокровка… математика – та еще сволочь. И все понимали, что в конце концов мы дрогнем.

Теперь мы с Селин стояли спина к спине на бельэтаже, рабы все еще напирали, Душегубицы надвигались, смерть была в нескольких вздохах от нас. И наконец, когда их древние ступни коснулись балкона, а алые губы изогнулись в торжествующей улыбке, я заорал во все горло:

– УХОДИ, ДИОР!

Небо вспорола молния, драпировки на чреве камина разлетелись в стороны, и оттуда выскочила Диор, вцепившись в поводья Пони так крепко, что от напряжения у нее побелели костяшки пальцев. Плечи мне рассекло мечом, когда я перемахнул через перила балкона, ударился об пол в зале и запрыгнул на спину Медведя. Селин была рядом и приземлилась в седло позади меня, обхватив меня руками за талию. И мы втроем – Диор впереди, мы с сестрой позади – бросились обратно к открытым дверям, к пустому мосту и к уже очистившимся от врага склонам.

– Изобразить слабость, – пробормотал Жан-Франсуа, – чтобы выманить противника с его позиции и заставить его поскорее покончить с тобой. И тогда ты наносишь удар.

– Руссо, – улыбнулся Габриэль.

Вампир одобрительно кивнул.

– Возможно, мне все-таки стоит научиться играть в шахматы.

Мы галопом неслись вниз по лестнице, за спиной ревели Душегубицы и грохотал гром. Когда мы проскочили первую баррикаду, взгляд упал на Диор, и внутри у меня все перевернулось. На щеке у нее красовался синяк, а еще я рассек ей губу. Господи, у меня чуть сердце не разорвалось. Я не мог поверить, что ударил ее, это было так не похоже на меня, это был… не я. Но я успею попросить прощения, когда мы окажемся в безопасности и подальше отсюда.

Я всегда хотел только самого лучшего для этой девушки.

Я всего лишь хотел обезопасить ее.

Мы мчались вперед, по трупам, сквозь дым и дождь из пепла, на конях, быстрых, как серебро. Диор неслась впереди, и полы ее сюртука с золотой отделкой крыльями летели за ней. Следом скакали мы с державшейся за меня Селин, объезжая баррикады и пробираясь сквозь поднимающийся дым.

Удар я увидел, только когда его нанесли.

Он был подобен молнии, рассек пространство с такой силой, что воздух за ним загудел. Я заметил огромную кувалду с головкой размером с детский гробик, по форме напоминающей оскаленную пасть медведя. Она рухнула на лошадь Диор с силой пушечного выстрела, не просто снеся голову Пони с плеч, а превратив ее в облако красного тумана.

Диор закричала, когда ее выбросило из седла.

Я потянулся к ней, проревел ее имя.

И Киара, Мать-Волчица, занесла кувалду для нового удара.

VI. Сжигая мосты

В отчаянии я натянул поводья. Диор с воплем взмыла в воздух. И удар Киары обрушился на меня, как гребаный Божий гром.

Земля вокруг затряслась. Медведь умер еще до того, как понял, что с ним случилось. Сила Киары была ужасающей, а ее кувалда просто вдолбила останки моего храброго сосья в камень с такой мощью, что тот разлетелся вдребезги. Я пролетел по воздуху, размахивая руками, точно ветряная мельница, и врезался во все еще пылающую баррикаду, чувствуя, как ломаются ребра и расшибается лицо. Когда погибла Пони, Диор вышибло из седла. Ударившись о камень, она теперь лежала, растянувшись, на залитых кровью каменных плитах. А когда удар Киары превратил в кашу Медведя, содрогнулся весь мост, и виселицы на цепях закачались и загрохотали снизу, как ржавые колокольчики на ветру.

Селин успела соскочить и, прищурив глаза, взмахнула кровавым клинком, разрезая темноту. И хотя Киара удивилась, увидев мою сестрицу в Авелине, сегодняшней ночью она была готова к ее появлению, быстро увернулась от атаки Селин и нанесла собственный сокрушительный удар.

Молот попал прямо в грудь Селин, и сердце у меня упало, когда тело сестры просто разлетелось на части, а в небе не осталось ничего, кроме красных брызг. Но тут я заметил алую вспышку за спиной Матери-Волчицы и понял: Селин использовала ту же уловку, что и против меня в Сан-Мишоне, – обман зрения, заклинание крови. Когда ее двойник испарился, Селин ударила сзади, вонзив клинок в спину Киары, раз, другой, рассекая мертвую плоть и кости. Мать-Волчица пошатнулась, но удержалась на ногах, обернувшись с кровавым ревом.

Мало кто мог превзойти Селин в мастерстве владения клинком. А Киара казалась столпом и взрывом одновременно. Не знаю, кто из них вышел бы победителем, если бы они встретились на равных. Но моя сестра уже истекала кровью после битвы с Воссами, а Киара была свежа, проворна и убийственно сильна. Они рубили друг друга – кровавый клинок и боевой молот, цеп и кулак. И все же исход их схватки, в конце концов, предрешили кости. Селин захватила цепом запястье Киары, надеясь обезоружить ее и положить конец битве. Но Мать-Волчица оказалась сильнее, дернулась изо всех сил так, что сестрица моя потеряла равновесие. Косы убийцы взметнулись в воздух, как змеи, когда она замахнулась молотом, желая нанести удар обеими руками. Она попала прямо в середину позвоночника Селин, и я услышал треск каждого ребра у нее в груди. Моя сестра летела, запрокинув голову, – просто летела, как гребаный мячик, сквозь темноту. Сначала вверх, потом над заснеженными склонами у нас за спиной, а ее клинок и цеп превратились в шлейф красных брызг.

Киара с ухмылкой повернулась ко мне, с ее лица стекала кровавая каша, в которую она превратила наших лошадей.

– Вот мы и встретились снова, Лев.

Я потерял Пьющую Пепел, когда падал, и теперь, упираясь голыми руками в окровавленный камень, попытался подняться. С криком я бросился вперед, уклоняясь от удара Киары, чувствуя, как коса на голове железного медведя просвистела совсем рядом с моим позвоночником. Удар был такой силы, что булыжная мостовая раскололась и по поверхности моста к причальным камням дугой побежали трещины.

Краем глаза я заметил еще несколько фигур там, где мост соединялся с утесом. Кейн – тот страхолюд, что дрался с Лаки в Авелине, верхом на черном тундровом пони. По бокам от него стояли две снежные гончие и кто-то еще, кого я никогда не видел. Смертный парень, красивый и острый, как нож. Рука Палача пока еще частично отсутствовала – утраченная конечность из кости и новой плоти прорастала прямо из культи, которую оставила ему Пью. Но другая рука уверенно держала массивный двуручный меч, оружие, владеть которым мог только представитель крови Дивок, независимо от уровня мастерства. Я понятия не имел, куда, черт возьми, делась Феба. Видит Бог, я мог бы воспользоваться ее помощью в такой ситуации. Но хотя бы Кейн стоял на месте, не сделав ко мне ни шагу.

Похоже, Мать-Волчица заявила на меня свои права.

А я истекал кровью, был измотан, безоружен и, клянусь, спасал меня только свет эгиды. Слепя яркими кинжалами лучей Мать-Волчицу, отражая ее ужасающие удары, каждый из которых сотрясал мост до самого основания со звуком, подобным грому.

– Ты пролил кровь Дивока, Лев.

ВЖУ-У-У-УХ.

– И теперь я требую крови.

БАБА-А-АХ.

Если бы я мог добраться до нее, я бы выжег ей вены даром моего отца. Но я истекал кровью, был переломан, задыхался. Откатившись в сторону от удара, летевшего сверху, я поднялся на ноги и потянулся к горлу Киары, но она довольно сильно врезала слева, раздробив мне все кости в руке и отправив в полет к перилам, словно игрушку. Я полетел, судорожно хватая ртом воздух. Приземлившись, я тщетно попытался подняться на ноги, но в голове у меня вспыхивали звезды, черные и ослепляющие. Но конец мне должен прийти не здесь – это я знал точно. У меня осталось еще дело к Вечному Королю, и я бы не сдался какой-то Неистовой шавке. Но Мать-Волчица нависла надо мной, высоко подняв молот, и, взглянув вверх, я увидел, как Манэ, ангел смерти, уже протягивает мне руку.

– Когда встретишь в аду великого Толева, – прошипела Киара, – передай, что это я отправила тебя к нему.

И тут я услышал, как…

Шаркают сапоги.

Позвякивает кольчужная рубаха.

Заметил блеск свежей крови на звездчатой стали.

Диор встала за спиной Матери-Волчицы, а Пьющая Пепел, сверкающая у нее в руке, была измазана кровью девушки. Оскалив зубы от ярости, Диор вонзила клинок в спину Киары. И на мгновение мое глупое сердце решило, что все закончится так же, как и в момент, когда она убила Дантона на реке Мер.

Но в этот раз все пошло по-другому.

В этот раз на ней были металлические доспехи – тяжелые, шумные, сильно замедляющие движения.

В этот раз предупреждающе закричал Кейн, когда Диор собралась нанести удар.

В этот раз Диор буквально поймали за руку.

Киара развернулась, подняла свой молот и перехватила удар. Пьющая Пепел прикусила железо поперек рукояти, вниз по которой понеслись искры. Ведь, несмотря на свою ярость и мужество, Диор тренировалась всего четыре недели. А ее противник обладал силой богини и опытом пропитанных кровью десятилетий.

– Вот дерьмо… – выдохнула девушка.

Киара отбросила Пьющую Пепел в сторону, ее клинок сверкнул во тьме звездой, из которой и был выкован, перелетел через перила и упал вниз, в пустоту. Я предупреждающе захрипел, когда Мать-Волчица схватила Диор за горло, приподняв, – такой хваткой она могла бы и железо стереть в порошок. Глаза девушки вылезли из орбит, ноги задергались, пальцы сжались в кулаки, а мое сердце замерло от ужаса в ожидании хруста…

– СТОЯТЬ!

Киара моргнула и повернулась к Кэрнхему. В ушах у меня зазвенело, в груди заклокотало, когда я увидел две фигуры, плывущие за спиной сквозь тлеющий дождь. Они пробирались сквозь обломки и мертвых лошадей, окутанные дымом, а за ними шагал отряд рабов с окровавленными мечами.

– Стоять? – Киара сердито посмотрела на них. – По какому праву вы мне приказываете? К западу от Мер и к северу от Умдира находится провинция крови Дивок. Вы вторглись во владения моего темного правителя. – Мать-Волчица выпрямилась во весь свой впечатляющий рост. – Представьтесь, кузины. Это требование, а не просьба.

По мосту пролетел порыв холодного ветра, рассеяв дым и обнажив Душегубиц во всей их бледной красе. Белая и черная парча теперь были усеяны красными пятнами. Темные глаза горели огнем, и, кажется, в них читался легкий страх при виде девушки в этой чудовищной хватке. Они долго смотрели на Киару, склонив головы под одним и тем же углом.

– Мы дочери короля этого вечного королевства. Железные сердца. Королевская кровь. Если в твоих жилах есть хоть одна капля заслуг, ты знаешь наши имена, не так ли?

Киара, казалось, даже немного сжалась, когда до нее дошло, кто перед ней.

– Леди Альба. Леди Алина.

Душегубицы склонили головы.

– Я…

– Киара Дивок. – Чернильно-черные глаза скользнули по соратникам Киары, задержавшись на железных наручниках, свисающих с ее пояса. – Мы знаем тебя, Мать-Волчица.

– Тогда вы знаете, что я дочь Приора – предводителя моего рода, грозного и непобедимого суверена всего Оссвея. Этот, – Киара указала на меня своим блестящим от крови молотом, пока Диор дергалась в ее хватке, – задолжал…

– Твои должники нас не интересуют. Девчонка – только наша.

– Девчонка? Я…

– Наша, – повторили Душегубицы. – И не проповедуй Воссам о суверенитете, щенок. Твой нищий род даже слова такого не знает, не говоря уж о его сохранении.

– Щенок? – выплюнула Киара. – Я третьерожденная Никиты Черносерда! Сына самого Толева-Мясника! Я хожу по этой земле сто…

– И проживешь сотню ударов сердца. Или успеешь раз сто моргнуть. Если не отпустишь ее. Отдай ее нам, а потом убирайся, прихватив свой сброд.

Мать-Волчица заткнулась, сердито нахмурившись. Ее гордость уязвили тем, как с ней поступают, но я был уверен, что она все же подчинится. Бросив взгляд на стоящего позади нее Палача и мальчишку с собаками, она швырнула Диор на пол. Девушка взвизгнула, с хрустом ударившись о каменные плиты. Киара щелкнула пальцами и протянула руку. Палач сердито зыркнул на меня, но все же потянулся к горлу, и там я увидел золотой флакон – такой же, какой сдернул с горла Киары в Авелине. Нахмурившись, Палач бросил его Матери-Волчице, та поймала его в воздухе своей тяжелой лапой. Втянув в себя его содержимое, она сделала глубокий глоток, дрожа до кончиков пальцев ног. И когда она заговорила снова… что ж, честно сказать, я едва удержал челюсть на месте.

– Эти земли – владения крови Дивок. Вся добыча в них – наша.

Душегубицы недоверчиво переглянулись. Но поскольку…

– Кхм.

Габриэль резко замолчал, когда Жан-Франсуа драматически кашлянул.

– В чем дело? – Он недовольно нахмурился. – Поверить не могу, что ты перебиваешь меня прямо сейчас?

– Почему неповиновение Киары удивило тебя, де Леон? – спросил историк.

– И ты спрашиваешь меня об этом сейчас? Хочешь, чтобы я рассказал тебе то, что ты, сука, уже знаешь? Это же одно из классических состязаний! Железносерд против Неистового. Это как вино против виски или блондинка против брюнетки, неужели не…

Историк начал нетерпеливо похлопывать пером по странице, приподняв бровь.

Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп.

Габриэль опустил голову, провел рукой по лицу от лба к подбородку.

– Послушай, – вздохнул он. – Холоднокровки ненавидят друг друга, как яд. Посади двух львов в одну клетку, и один в конце концов обглодает кости другого. Ваше так называемое общество держится на трех, так сказать, столпах, и если хотя бы два развалились, все это дерьмо сгорело бы много веков назад.

Габриэль поднял руку, загибая пальцы:

– Серваж. Семья. Повиновение.

– Объясни, – потребовал Жан-Франсуа.

Габриэль закатил глаза.

– Серваж – это тупо рабство крови. Пиявки заставляют других пиявок пить из своих запястий. Один раз. Два. Даже три раза. Семья говорит само за себя: пиявки одного выводка склонны терпеть присутствие друг друга, пока не трахаются с едой друг друга. Последнее и самое важное – это повиновение. Чем дольше живет вампир, тем могущественнее он становится. Так что, если ты новоявленный детеныш, который однажды ночью захочет стать львом, тебе лучше проявлять уважение к окружающим тебя львам, как я уже говорил. Дерьмо и кости.

Последний угодник-среброносец покачал головой, потягивая вино.

– Поэтому неудивительно, что Душегубицы пропустили требования Киары мимо ушей – даже имея за плечами сотню лет, она выглядела младенцем перед такими древними существами, как Альба и Алина. Но когда вампирша, пусть и зрелая, начала дерзить парочке монстров, существовавших еще до империи… ну, скажем так, ради такого я бы отказался от еще одной бутылки этого прекрасного «Моне».

Габриэль бросил многозначительный взгляд на почти пустую бутылку на столе:

– Это был намек, Честейн.

– И весьма тонкий, я бы даже сказал, легкий как перышко, – пробормотал историк, все еще что-то записывая. – Но, пожалуйста, продолжай.

Габриэль покрутил свой кубок и сделал глоток.

Итак. Вопреки здравому смыслу, Киара не отступила. На каменных плитах у ее ног скорчилась помятая Диор. Я лежал в луже собственной крови, пытаясь дышать продырявленными легкими, левая рука раздроблена, лицо разбито. Кейн Дивок и парень с гончими притаились на краю моста, а собаки наблюдали за происходящим кроваво-красными глазами. Рабы Воссов стояли, подняв оружие и стиснув челюсти. А старшие дочери Вечного Короля уставились на Мать-Волчицу, словно впервые по-настоящему заметив ее.

– Ты что, совсем спятила? – спросили они. – Мы уже были королевами, когда твои жалкие предки копошились нищие в грязи. Мы уже были древними, когда твои предки еще не выскользнули из чрева своих матерей. И не будь мы старше, мы все равно лучше тебя. Мы – Железносерды. Наш род правил тьмой, когда твой все еще прятался в могилах, опасаясь лунного света, Дивок. И когда наш ужасный отец воссядет на пятисложный трон этой империи, ты будешь дрожать от страха.

Киара нахмурилась.

– Все падут на колени?

Душегубицы улыбнулись.

– Все. Падут. На колени.

– А знаете, что мы, Дивоки, отвечаем на это?

Мать-Волчица подняла над головой кувалду. Глаза у нее налились только что выпитой кровью и горели убийственной яростью, когда она взмыла в воздух: это был первый смертоносный шаг к яростному Смерчу Дивока.

– ДЕЛА, А НЕ СЛОВА!

Дело в том, что Душегубицы даже не потрудились отойти. Сила Неистовых ужасает, но и Воссов не зря называют Железносердами. И когда Мать-Волчица взмыла в воздух, ревя от ярости и опуская молот со всей дьявольской силой, что была в ее жилах, Душегубицы потянулись вверх, чтобы отразить удар.

И заметь, не руками.

А своими мизинчиками.

По правде говоря, я не был удивлен. Ведь Пьющая Пепел сломала острие о кожу Фабьена, хотя и была изготовлена из магической звездчатой стали. Обычное оружие разбилось бы на ее месте как стекло. Так что, думаю, для всех было шоком, когда удар Киары достиг цели – истинной цели. А метила она не в самих Железносердок.

А в каменные плиты у их ног.

И ее молот опустился на мост Кэрнхема, словно рука Господня. От удара у меня даже кости задрожали. И каким бы невероятным это ни казалось, скала, перекрывавшая пропасть между этими шпилями, бог ее знает сколько тысячелетий… Ну… она просто, сука, развалилась.

От удара пошла рябь, всех ослепила каменная пыль, гранит раскололся на части.

Душегубицы успели моргнуть, прежде чем начали падать вместе с обломками, лошадиными телами и вопящими рабами, но на головах у них ни один волосок так и не шевельнулся, даже когда они рухнули в пропасть. Трещины быстро разбегались во все стороны, скала застонала, и сооружение закачалось, как океан во время шторма. В животе у меня все перевернулось, когда я увидел, что перила, на которые сползла Диор, рухнули, и раненая девушка с кровавым хрипом полетела в пропасть.

– НЕТ!

С ревом я бросился через весь пролет, понимая, что уже слишком поздно. Но проскользив на животе по окровавленному камню, я чуть не всхлипнул от облегчения, когда увидел Диор, свисавшую с одной из ржавых виселиц внизу. Из-под ее рук, вцепившихся в прутья, сыпались хлопья металла.

– ГААААБИ!

– Держись, я иду! Я…

Внезапно шею мне словно сжало тисками, кости затрещали. Это Киара оторвала меня от пола. Ее ухмылка была липко-острой, глаза горели жаждой мести, и я почувствовал, как на расстоянии вытянутой руки хрустит мой позвоночник…

В этот момент из темноты вылетела тень, быстрая, как молния. Я услышал предупреждающий рев Кейна, мельком увидел ржаво-красное пятно, когда Феба нанесла удар, вонзив когти в плечи Матери-Волчицы. Львица была истерзана, вся в крови, наверняка Неистовые приняли ее за обычного зверя, вышибли из нее дух и бросили умирать. Но убить закатную плясунью может только серебро, холоднокровка. Серебро, магия или жестокие зубы времени. И, несмотря на свои раны, Феба продолжала сражаться, верная клятве, которую дала Диор.

Если моя кровь, или дар, или дыхание могут спасти тебя…

Киара взревела и выронила меня, а я с криком врезался в перила и полетел в пропасть. Когда я в отчаянии схватился за выступ, ржавая скоба, удерживающая на месте виселицу, за которую уцепилась Диор, сломалась. Треснул металл, девушка вскрикнула, и я, ахнув и выругавшись, схватил падающую цепь правой рукой, цепляясь за мост разбитой левой. Беспомощный, я ревел от боли, Диор болталась над пропастью, вцепившись в виселицу, но я держал крепко, и только несколько ржавых железных звеньев отделяли ее от разверзшейся внизу пропасти.

– Диор!

– Га-а-а-а-а-аби!

– Взбирайся!

– Н-не могу!..

– А я могу не удержать тебя, черт бы тебя побрал. Взбирайся!

Вся разбитая и в крови, с окровавленными зубами, Диор подтянулась вверх.

Прутья оторвались от цепи, и Диор бросилась вперед, с проклятием ухватившись за ледяные звенья, от удара по моей сломанной руке прокатилась волна белого пламени. Я закрыл глаза, боль пронзила тело. Диор ползла все выше. Феба все еще танцевала с Киарой наверху, но я слышал, что к драке присоединился Кейн, несмотря на свою искалеченную руку. Закатная плясунья теперь билась одна против двоих, и я понимал, что у нас есть всего несколько мгновений, прежде чем Феба падет.

– Взбирайся!

Мост вибрировал.

Трещины становились шире.

Пальцы соскальзывали.

– Диор… Ради всего святого, ВЗБИРАЙСЯ!

Когда она схватила меня за окровавленные пальцы, я почувствовал, как слабеет моя хватка. Сердце ушло в пятки. Я посмотрел ей в глаза, когда цепь упала на край, и на краткий миг грудь мне заполнила отчаянная любовь. Несмотря на боль, я прошептал ту же ложь, которую моя жена шептала моей дочери в ночь, когда он постучал в нашу дверь.

– Все будет хорошо, милая…

Я выпустил цепь из руки, и мы начали падать. Вниз, в темноту. Вниз, в вечный сон. Но сверху ко мне потянулась фигура, и я закричал от боли, когда она схватила меня за сломанную руку. Резко остановившись, я поднял глаза и увидел сестру, болтавшуюся вниз головой, зацепившись ногами за перила. Она щурилась от яркого света моей эгиды, и кожа у нее дымилась и покрывалась испариной от прикосновения серебра, горящего у меня на коже.

– ВЗБИРАЙСЯ, CHÉRIE!

Диор карабкалась по моему телу, как истекающий кровью, задыхающийся паук. Поцеловав меня в окровавленную щеку, она бросилась вперед, схватив Селин за свободную руку. Моя сестра подтянула Диор, пытаясь уберечь ее от падения. Но не от рока, ожидающего наверху.

Феба все еще сражалась с Неистовым, быстрая, как ветер. Палач здорово пострадал от сильнейшего приступа ее ярости и теперь стоял на коленях, зажимая окровавленное лицо здоровой рукой. Но в итоге ангел Фортуна отвернулась от нас, впрочем, как всегда. Когда закатная плясунья бросилась к упавшему холоднокровке, Киара схватила ее ржаво-красный хвост в окровавленный кулак. И с силой, превосходящей все, что я когда-либо видел, взмахнула закатной плясуньей и начала молотить ею по мосту так, что разлетались каменные плиты.

– Поганая!

ХРЯСЬ.

– Долбаная!

ХРЯСЬ.

– Шлюха!

Взревев в последний раз, Киара сбросила Фебу с разрушенного моста, и тело львицы, безвольное и изломанное, полетело во тьму. Диор громко звала Фебу, небеса над головой сотрясал гром. Дыхание обжигало, рука болела, и я посмотрел в глаза Селин. Моя сестра все еще висела вниз головой, одной рукой держа то, что осталось от меня, и сквозь ее пальцы сочилась моя кровь. Из нашей малочисленной армии уцелели только мы: две последние фигуры на доске, и враги, окружившие нашего императора наверху. Совсем как в детстве, когда мы сражались спина к спине в кузнице нашего отца. Всегда в меньшинстве. Никогда не уступая.

Я ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.

– Как в старые добрые времена…

– Нет.

Селин встретилась со мной взглядом, в котором светилась ненависть.

– Нет больше старых времен.

И она отпустила мою руку.

Я увидел, как она сделала режущее движение ладонями, когда снова призвала свой кровавый клинок. Почувствовал, как гром расколол небо, когда она перелетела через перила обратно к Киаре за спину. Услышал, как закричала во все горло Диор. А потом остался только запах.

В ушах свистел ветер.

В груди рвалось на части сердце.

А я падал, падал вниз, в темноту.

VII. Чрево зверя

Последний угодник-среброносец запрокинул голову и сделал большой глоток. Историк наблюдал за происходящим из кресла напротив, приподняв светлую бровь. Габриэль допил вино, вздохнул, потянулся за «Моне» и, вопреки всем надеждам на обратное, обнаружил, что оно уже закончилось.

– Нет песенки печальнее на свете, чем песнь пустой бутылки на рассвете, – пробормотал он.

– Она позволила тебе упасть, – задумчиво произнес Жан-Франсуа. – Твоя сестра.

– Ну, ради исторической точности, наверное, безопаснее сказать, что она меня отпустила.

– Это было довольно подло с ее стороны.

Габриэль печально кивнул.

– Селин была чудовищной мандой.

– И все же, – усмехнулся Жан-Франсуа. – Мне кажется, это было глупо – отбросить тебя в сторону до того, как вы выиграли битву. Возможно, она и была грозным сангвимантом, но ее ранили. Ее измотала схватка. У твоей чертовки почти не было шансов в одиночку противостоять двум Дивокам-высококровкам.

– Их Феба уже разорвала в клочья. А я, раненый и безоружный, все равно не смог бы помочь в бою, и Селин знала, что если я каким-то образом выберусь живым с этого моста, то выполню свое обещание и доставлю Грааль в Высокогорье. Если бы она расправилась со мной лицом к лицу, Диор перестала бы ей доверять. Но я же просто выскользнул из ее рук в пылу битвы… – Габриэль пожал плечами. – Моя сестра прекрасно разыграла доставшиеся ей карты.

– А какие карты разыграла в ответ Мать-Волчица?

– В том-то и проблема, холоднокровка. – Угодник потер свой гладкий подбородок. – Понятия не имею. Я был довольно озабочен, учитывая увлекшую меня вниз силу тяжести.

– Ты выжил после падения, это очевидно.

– Бледнокровки легко не умирают. – Габриэль кивнул. – Но пути-дороги, на которых я оказался позже, привели меня в такие места, которые я и представить себе не мог. Прошли месяцы, прежде чем я снова услышал о Диор.

– Итак, – вздохнул историк, глядя в узкое окно. – Наконец-то мы подошли к этому.

– …к чему, Честейн?

– Голубка моя? – позвал маркиз.

Дверь камеры быстро отворилась, скрипнув петлями. Мелина ждала по ту сторону, склонив голову, исполненная долга, с обожанием в глазах.

– Хозяин?

– Принеси доброму кавалеру еще бутылку, любовь моя. Мы должны развлечь гостя в наше отсутствие. – Жан-Франсуа взглянул на угодника. – Может, предложить тебе что-нибудь покрепче? Тебя могла бы развлечь Мелина, если хочешь.

Габриэль посмотрел на женщину, и Жан-Франсуа увидел: на мгновение она встретилась с ним глазами. Маркиз знал, что его домоправительница ненавидит угодника, кроме того, она никогда не простит ему нападения на своего любимого хозяина. Но вампиру также был хорошо знаком этот взгляд, полный желания, и он заметил, как по коже Мелины побежали мурашки, когда она обратила внимание на рот угодника, на изгиб его губ. В конце концов, никакое снадобье не могло сравниться с таким поцелуем. Ни один грех смертной плоти. И как бы она ни презирала его, Габриэль мог дать ей это. Цепляясь и ругаясь, обнажаясь, умоляя и покусывая, обещание этого поцелуя билось у нее под кожей, прорываясь сквозь учащенное дыхание…

Жан-Франсуа улыбнулся, когда Габриэль оторвал взгляд от горла Мелины.

– Достаточно вина.

– Я могу попросить своего мальчика принести что-нибудь освежающее, если ты предпочтешь другое. – Маркиз сконфуженно нахмурился. – Как его зовут, голубка?

– Дарио, хозяин, – ответила Мелина.

– Ах, да. Дарио. – Вампир выдохнул это имя, улыбаясь и обнажив острые, как лезвия бритвы, клыки. – Он служит у меня недолго, но он великолепен, де Леон. Можно легко организовать дегустацию? Хочешь? Или, если хочешь, они с Мелиной могли бы…

– Достаточно одного вина, – пробурчал Габриэль.

Жан-Франсуа усмехнулся.

– Позаботься об этом, милая.

Бросив последний взгляд на угодника-среброносца, Мелина сделала реверанс и вышла из комнаты, заперев за собой дверь. Жан-Франсуа достал из кармана платок, Габриэль нахмурился, наблюдая, как тот вытирает золотой кончик своего пера. Уложив его в деревянный футляр, историк закрыл лежавшую у него на коленях хронику в кожаном переплете и, еще раз глубоко вздохнув, поднялся с кресла, разглаживая тонкой рукой складки своего сюртука.

– Куда же ты? – спросил угодник. – Ночь только начинается.

– И я вернусь до ее окончания, друг мой, – улыбнулся вампир.

– Я думал, твоя императрица хотела услышать мою историю целиком?

Жан-Франсуа поправил платок на израненном горле.

– Думаю, мы можем предать притворство огню, Габриэль. Моя императрица желает услышать историю Грааля. И действительно, история Диор Лашанс в значительной степени связана с твоей. Но, по крайней мере, на данный момент нити в ее гобелене, кажется, выскользнули из твоих ловких пальцев, и какое-то время ткать придется кое-кому другому.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – нахмурился Габриэль. – Какой еще другой?

– Ты не единственный узник в этом замке, угодник.

– В этом я не сомневаюсь. Но чаша разбита, Честейн. Грааль погиб. И никто из ныне живущих не знает ее историю лучше, чем я.

– Это правда, – согласился вампир. – Из ныне живущих – никто.

Последний угодник хищно прищурился, и подлокотники его кресла опасно скрипнули, когда он сжал их.

– Ты хочешь сказать… Это невозможно…

– Невозможно?

– Нет, – недоверчиво прорычал Габриэль. – Марго не настолько глупа, черт возьми.

Жан-Франсуа поднял руку, когда угодник поднялся с кресла.

– Я бы не советовал выходить из себя, Габриэль. Уверен, ты предпочел бы остаться здесь, в компании хорошего вина и жаждущей плоти, чем вернуться со мной в ад. Потому что я направляюсь именно туда – в ад. – Жан-Франсуа встретился взглядом с угодником, и воздух между ними потрескивал от напряжения. – Надеюсь, хоть это тебя немного утешит.

– Ни единому ее слову нельзя верить, – выплюнул Габриэль. – Эта сука соткана из лжи.

– И я, конечно же, уверен, что каждая нота из тех, что ты мне здесь пропел, – чистая Божья правда. – Жан-Франсуа улыбнулся почти нежно. – У каждой монеты две стороны, друг мой. У каждой сказки – две версии. Не переживай, потом мы снова вернемся к твоей. Но до тех пор…

Дверь бесшумно распахнулась, и в комнату вошла Мелина. Она несла свежую бутылку «Моне» и золотой колокольчик, украшенный воющими волками. По коже у нее побежали мурашки, когда она поставила то и другое на стол, взглянув на Габриэля из-под длинных черных ресниц.

– Хотите, чтобы я… осталась, хозяин?

Жан-Франсуа лениво приподнял бровь в сторону Габриэля. Угодник молча кипел от злости, сжав руки в кулаки так, что побелели костяшки. И впервые с тех пор, как они встретились, вампиру показалось, что он уловил искорку настоящего страха в этих серых, как буря, глазах.

– Думаю, наш гость предпочел бы сейчас уединение, любовь моя.

Историк взглянул на колокольчик на подносе.

– Позвони, если у тебя вдруг где засвербит, де Леон. Кто-нибудь обязательно придет и почешет.

– Ты даже не представляешь, с каким дьяволом собираешься вальсировать, Честейн.

– Возможно. – Вампир наклонил голову. – Но я очень люблю танцевать.

Историк вышел из комнаты, стуча каблуками и шурша бархатным сюртуком по полу. Он чувствовал, как взгляд угодника прожигает дыру в его затылке, когда Мелина закрыла за ними дверь и крепко заперла ее. Шестеро рабов-мечников, стоявших снаружи, низко поклонились, опустив глаза, когда маркиз сунул руку в карман и у него на ладони оказалась маленькая черная мышь.

– Присмотри за нашим гостем, Арман, – пробормотал он, глядя в темные глаза существа.

Оставив своего фамильяра на каменных плитах, вампир спустился по лестнице в замок, за ним быстро следовала Мелина. С каждым шагом улыбка, которую он дарил угоднику, исчезала, а мрачное веселье, которое он испытал, заметив страх де Леона, испарялось. Он шел неосвещенными коридорами мимо бдительных фамильяров и бессмертных придворных, мелькавших тенями, а в сознании у него сгущалась еще более темная тень. Он знал, что на самом деле ему ничего не угрожает, что его маман не рискнула бы причинить вред своему любимому сыну. Но мысль об этой… мерзости, о перечне ее преступлений, о том, что он должен каким-то образом завоевать ее доверие…

По его приказу окованные железом двери открыли, и он спустился в недра замка, миновав пределы всякого света и надежды. Если верхние пространства Суль-Аддира звучали гимном небу и земле, то его подземелья были одой бездне – безмолвной, темной и совершенно забытой. Рядом шли рабы-мечники и семенила неизменно послушная помощница Мелина. Хрустели по черному камню сапоги, пока они тайными ходами спускались все ниже и дальше от света. И наконец, в самой глубокой и мрачной яме во чреве Суль-Аддира маркиз Честейн и его компания остановились перед парой тяжелых каменных дверей.

Они были оправлены в серебро и скреплены таким же замком и цепью. Жан-Франсуа достал ключ, который доверила ему его дама, и передал его домоправительнице. Морщась от боли, Мелина открыла серебряный замок, Жан-Франсуа отступил назад, пока рабы разматывали цепи. По кивку, приложив усилия, мужчины широко распахнули тяжелые двери.

За дверью их ждала камера, черная как смоль, которая едва уловимо пахла кровью и углем. Стены высечены из необработанного камня, грубо и наспех обтесанного, звеневшего от песни бегущей воды. Небольшое пространство размером пятьдесят футов в ширину и пятьдесят в глубину заканчивалось неровным обрывом, ведущим к бурному потоку темной воды, которая все еще текла, несмотря на вечную зиму, охватившую мир далеко наверху.

Подземная река.

Трое рабов осторожно вошли в камеру и поставили у кромки воды богато украшенное кожаное кресло, а рядом стол из красного дерева. На нем стояли химический шар, два хрустальных бокала и бутылка зеленого стекла. Сделав свое дело, мужчины удалились с высоко поднятыми факелами, ни разу не повернувшись спиной к реке и темному берегу за ней.

Мелина умоляюще заломила руки.

– Хозяин, я…

Жан-Франсуа поцеловал кончики своих пальцев и прижал их к ее губам.

– Присмотри за де Леоном. Я позову, если что-то понадобится.

Ее глаза светились страхом, когда она склонила голову. Жан-Франсуа взглянул на мужчину, возвышавшегося рядом с ним – шесть с половиной футов налитых силой мышц, с горящим факелом в руке. Темные волосы были зачесаны назад, образуя на лбу вдовий пик, а борода подстрижена так остро, что могла бы порезать губы.

– Если я вдруг закричу, капитан Дэлфин, пожалуйста, поспешите.

Капитан приложил правую руку к ливрее с символами Честейнов на груди.

– Маркиз.

Жан-Франсуа вошел в камеру, зажав в ладонях свою историю в кожаном переплете. Двери с глухим стуком закрылись за ним, и сквозь каменные стены, под журчание воды, весь остальной мир на мгновенье погрузился в тишину. А потом он услышал, как зазвенела цепь, щелкнул, закрываясь, замок, слабое дыхание, потрескивание факелов и глухое биение испуганного пульса Мелины. Он оглядел камеру: безликая, холодная, и, если не считать химического шара на столе у реки, совершенно лишенная света. Тюрьма была очень глубокой и темной – тут его императрица расстаралась.

А затем он посмотрел на существо, которое называло эту тюрьму домом.

Она была высокой, стройной, бледной как иней. Притаилась на стыке света и тьмы на дальнем берегу реки. Не в силах переправиться. Голова ее была опущена, длинные темно-синие волосы спадали на фарфоровые щеки. Она была одета в кожу, рваные шелка и красивый, богато украшенный плащ, достойный самого императора. Ткань была темно-красной, отделанной золотой филигранью, в пятнах старой крови, свежего пепла и разрушенных ненавистных амбиций. Нижняя половина лица, челюсть и ужасные, смертоносные зубы были скрыты маской в виде плотной посеребренной решетки. Она молча наблюдала за ним, с яростью, пылающей, как клинок ангела, и взглядом, черным, как душа дьявола.

– Я – маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, историк Ее Темности Марго Честейн, первой и последней ее имени, Бессмертной Императрицы Волков и Людей.

Чудовище ничего не ответило.

– Вы – Селин Кастия, последняя лиат.

Чудовище по имени Селин так и не издало ни звука. Глаза у нее горели, как свечи в темноте, воздух казался липко-черным, дурманящим. На мгновение маркизу показалось, что он стоит не на берегу реки, а над самой бездной, и только холодное прикосновение этих зубов к его горлу может спасти его. Но он отвернулся, положил свою историю на стол, почесал рану под платком. Расправив сюртук, Жан-Франсуа уселся в кожаное кресло и стал смотреть на воду.

– Ничего не хотите сказать, мадемуазель?

Лиат молчала, дрожа, как новорожденный жеребенок, не сводя глаз с его горла.

– Я могу ждать всю ночь, – сказал историк. – И еще столько ночей, сколько потребуется. Сколько вы уже здесь томитесь? Семь? Восемь? Боль, должно быть, невыносима. Но все это может закончиться, мадемуазель, если вы просто поговорите со мной.

Чудовище молчало, измученное и дрожащее.

– Значит, увы, – вздохнул маркиз. – Не возражаете, если я немного посижу и почитаю? Ваш брат был весьма откровенен, и, возможно, вы захотите что-то поправить.

Жан-Франсуа скрестил ноги и раскрыл том, лежавший у него на коленях. Нежно посасывая нижнюю губу, он позволил своему взгляду блуждать по страницам, между которыми, подобно воде, струился жирный темный шрифт, возвращая его к битве при Кэрнхеме, к…

– Габриэль.

Жан-Франсуа почувствовал легкий трепет в животе, но твердой рукой перевернул очередную страницу.

– Хм? – пробормотал он, поднимая взгляд. – Прошу прощения, мадемуазель Кастия?

Свет выхватил из темноты фигуру. Взгляд существа был черен и тверд как камень. Сквозь посеребренную решетку, скрывавшую рот, Жан-Франсуа показалось, что он заметил, как блеснули клыки.

– Мой брат… говорит с тобой?

Историк похлопал по фолианту, лежащему у него на коленях.

– Уже довольно долго.

Затем чудовище прошипело одно-единственное слово, источая такой яд, что оно могло бы прожечь дыру в камне у ее ног:

– Трус.

Маркиз убрал со щеки вьющийся светлый локон.

– Кто-то назвал бы это мудростью – лучше склониться, чем сломаться. Сломаться мы всегда успеем, кузина, и мы с вами знаем это лучше, чем кто-либо другой. Жажда всегда побеждает. Но моя бледная императрица желает услышать вашу историю, мадемуазель. Вместо того чтобы оставить вас гнить в темноте, Марго в своем безграничном великодушии предлагает вам возможность поговорить. Рассказать о вашем прошлом. О ваших подвигах.

– О Граале.

– Да, – улыбнулся историк, сияя темными глазами. – И о Граале.

Чудовище склонило голову, ее голос стал мягок как бархат:

– И что рассказал тебе Габриэль?

– Все, что мог на данный момент. Я искренне надеюсь, что вы сможете восполнить некоторые пробелы в его рассказе. В последний раз мы с ним говорили о битве при Кэрнхеме. Он рассказал про Душегубиц. Про Мать-Волчицу. – Вампир забарабанил пальцами по странице. – Про ваше предательство.

– Мое предательство?

– Так он это назвал.

– И ты ему поверил? – Чудовище покачало головой, голос дрожал от холодной ярости. – Мой брат – пьяница. Хвастун. Но прежде всего – лжец.

– Что ж, – Жан-Франсуа тонко улыбнулся, – у всех мужчин есть свои слабости. Но я абсолютно уверен, что вы исправите допущенные им ошибки.

– Нет, грешник, – прошипела она низким и опасным голосом. – Я – ученица ужасного Вулфрика. Лиат из рода Эсана, присягнувшая на верность древнему договору, заключенному, когда эта империя была еще младенцем, вопящим в своей пятисложной колыбели. Я – хранительница сотни искупленных душ и тысячи украденных лет. Внучка Вечного Короля. И Слуга самого Царя Небесного.

Чудовище покачала головой.

– Не трусиха я. И не предательница.

– Жаль. – Маркиз провел острым коготком по губам и неохотно кивнул. – И все же нельзя отрицать мужества, которое вы проявляете, отказываясь от рассказа, учитывая то, какие муки вы испытываете. Я восхищаюсь вашей честностью, мадемуазель Кастия. На самом деле… – Историк повернулся к столу и поставил на него бутылку. – Я даже выпью за это.

И, улыбнувшись, он сорвал длинным ногтем черную восковую печать. На него пахнуло ароматом: пьянящим, густым, отдающим железом. Жан-Франсуа услышал, как чудовище по ту сторону воды зашипело сквозь скрежещущие зубы, когда он разливал напиток, наполнив сначала один бокал, потом другой. Кровь, все еще согретая теплом тела раба, который ее нес, плеснула в хрусталь, темная поверхность была такой гладкой, что могла бы отразить маркиза, если бы у него было отражение. И, глубоко вдохнув этот великолепный букет, историк поднял бокал, приветствуя существо на другом берегу реки.

Хотя Жан-Франсуа не видел и не слышал, как двигалось чудовище, но заметил, что теперь оно стоит гораздо ближе. Ноги у самой кромки воды. Взгляд прикован к крови, когти впились глубоко в ладони. И все же вены у нее под кожей были такими пересохшими, а голод таким сильным, что из ранок не вытекло ни капли.

– Santé, – улыбнулся историк.

Жан-Франсуа пригубил, задрожав, когда жидкий огонь, насыщенный, как золотое стекло, глубокий, как океан, коснулся его языка. Он закрыл глаза и позволил крови заскользить по горлу, растекаясь от живота к кончикам пальцев. Когда он снова открыл глаза, чудовище все еще смотрело на него, дрожа, балансируя на самом краю стремительного потока и борясь каждой частичкой своей несчастной души с тем, чтобы не броситься в воду в тщетной попытке переплыть ее.

Чтобы напиться.

О Боже, чтобы утонуть…

Он взял второй бокал, наполненный до краев. Медленно поднявшись на ноги, маркиз протянул его существу на другом берегу реки.

– Так и будете молчать, мадемуазель?

Последняя лиат зашипела, и в горле у нее клокотали и ненависть, и страдание, и голод. Жан-Франсуа поднял предложенный бокал, изучая игру света в багровом сиянии.

– Как угодно.

И со вздохом выплеснул бокал в воду.

Падая, бокал ударился о край, разбился вдребезги, капли крови засверкали на камне темными рубинами. Чудовище упало на колени и с криком бросилось к воде, вытянув руку, скрючившись, царапая камень когтями. Но река вполне могла быть стеной пламени, и когда бокал исчез в потоке, лиат опустила голову, и с ее губ сорвался вибрирующий, душераздирающий стон.

– О Боже…

– У моей госпожи есть время, мадемуазель, – солгал историк. – В избытке. Я вернусь завтра, возможно, послезавтра, а вы пока попытайтесь взвесить свои страдания и свою честность. Кричать можете так громко, как требует первое и позволяет второе. Мы похоронили вас очень глубоко, боюсь, что и ваш Вседержитель не услышит.

Историк поднял фолиант. И, оставив бутылку открытой, чтобы она источала аромат в темноте, направился к дверям.

– Подожди…

Он остановился. Рубиновые губы изогнулись в улыбке.

– Великий Спаситель, п-подожди…

Жан-Франсуа обернулся. Чудовище все еще стояло на коленях у кромки воды, низко опустив голову и царапая ногтями камень. Несмотря на всю украденную силу, текущую в ее венах, и все ужасы, которые она творила, Селин Кастия на мгновение показалась той, кем она когда-то была. Девчонкой из нордлундских провинций. Сестрой. Дочерью.

Девушкой.

– Отдай нам б-бутылку, – взмолилась она. – И мы дадим тебе то, что ты х-хочешь.

Жан-Франсуа сердито вздернул подбородок.

– Если это какая-то уловка…

– Это не уловка. Боже, помоги нам.

Что-то среднее между рычанием и рыданием вырвалось у нее из горла, и историк понял, что чудовище плачет, вот только в ней не осталось достаточно крови для слез.

– Дай нам б-бутылку, грешник. И мы поговорим.

Жан-Франсуа медленно вернулся к столу, переступая с пятки на носок, и к тому времени, когда он достиг кромки воды, Селин дрожала так сильно, что, казалось, вот-вот развалится на части. Историк однажды провел четыре ночи, не утоляя жажды, и мог представить, какие муки она испытывала сейчас. Но все же, когда он увидел ее – этот ужас, эту легенду – такой униженной, это наполнило его чем-то близким к презрению.

И это существо я боялся?

Он швырнул бутылку через воду на пятьдесят футов, стекло блеснуло на свету. Лиат схватила ее в спешке, чуть не уронив, и кровь пролилась из открытого горлышка ей на руки. В отчаянии чудовище прижало горлышко к своей серебряной маске и перевернуло, выливая содержимое в жаждущий рот. Она пила без остановки, умирая от голода, совершенно несчастная. Быстро осушила бутылку и застонала, когда на язык попал осадок. И хотя рот у нее был заключен в клетку из чистейшего серебра, она все равно слизывала кровь с прутьев, со своих рук. Язык и пальцы шипели от соприкосновения с металлом, в воздух поднимались струйки черного дыма.

Жан-Франсуа сел на место, бросив взгляд на свой бокал, стоявший на столе рядом.

Историк достал из-за пазухи деревянную шкатулку с вырезанными на ней двумя волками и двумя лунами. Вынул длинное перо, черное, как взгляд наблюдавшего за ним существа, и поставил маленькую бутылочку на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа встретился взглядом с темными выжидающими глазами.

Селин глубоко вздохнула, вдыхая запах крови и серебра.

– Начинай, – сказал вампир.

Книга третья. Неистовые

Багряная поляна. Одно только упоминание ее названия разжигает огонь в моем старом сердце. Угодники-среброносцы и бессмертные демоны, благословенные воины и бездумные трупы. Так много крови. Говорят, даже спустя тридцать лет снег все еще окрашен красным. И среди всего этого, с татуировками, горящими так ярко, что, казалось, все огни небес сияют у него на коже, стоял он, торжествуя, держа в руке обнаженный и залитый кровью клинок короля курганья.

Я был там, друг мой. И по сей день я вижу это во сне. Я танцевал во многих местах, пил нектар, сочащийся меж бедер фей Баанр Аобда, прошел бесконечный путь к Концу Всего Сущего, и я говорю вам сейчас, что ни ужас, ни удивление не проникали в меня так глубоко, как в тот день, когда Габриэль де Леон выиграл войну в Оссвее.

В тот день, когда пал ужасный Толев.

Даннэл а Риаган, бард. «Последняя песня», воспоминание, 674 год н. э.

I. Маленькая гора

– С чего начнем? – спросила Селин, проводя острым ногтем по камню. – Поговорим о моем детстве в Лорсоне? О тех солнечных годах, пока еще не наступил мертводень и мы с братом не научились ненавидеть друг друга? Стоит ли притворяться, что все это имеет значение?

– Чтобы различить узор нитей, нужно изучить гобелен целиком. – Жан-Франсуа изобразил самую очаровательную улыбку из своего арсенала. – И, как я уже говорил вашему брату, исходя из моего немалого опыта, историю лучше всего начинать с самого начала.

– Для таких существ, как ты и он. Но между тобой и мной – океан, грешник.

– Вы произносите это слово так, будто намереваетесь оскорбить, – задумчиво произнес историк. – А ведь, если подумать, то вы за свои недолгие годы в этом облике сотворили гораздо больше злодейств, чем кто-либо из известных мне древних. Не зря же говорят: если живешь в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями.

– В сердце, наполненном огнем Божьим, нет места греху.

Жан-Франсуа нахмурился, услышав незнакомую цитату.

– Книга Обетов?

– Нет.

Историк постучал пером по губам.

– Я так понимаю, вы все еще пребываете в заблуждении, что дело Отступников было праведным? Как это объяснить, учитывая масштаб вашего провала? Если вы были избраны Богом, как утверждали безумные бредни вашего Приора, то как получилось, что Иллия и все ее последователи теперь гниют в заслуженном аду?

– Не все, – ответила Селин.

– Верно. Вы гниете в погребе моей императрицы.

– Я там, где Господь желает меня видеть.

Маркиз усмехнулся.

– У меня сложилось впечатление, мадемуазель, что так у нас у всех.

– Ты представился историком. И все же называешь нас Отступниками. Это название – ложь. Если бы ты был достоин должности, на которую претендуешь, ты бы это знал.

– Я знаю, что историю пишут победители. А Эсани были далеки от победы.

– Эта война еще не окончена.

– Простите меня, – улыбнулся Жан-Франсуа, указывая на голые скалы вокруг. – Мир, должно быть, выглядит совсем по-другому, когда стоишь на коленях.

– Это так. Вот почему мы так молимся, малыш.

При этих словах Жан-Франсуа разозлился.

– Малыш? Да ты младше меня, девочка.

– Девочка?

Пленница склонила голову набок.

– Иди-ка сюда и назови нас так.

Историк уставился на вампиршу через темные воды. Она все еще стояла на самом краю берега, будто хотела быть как можно ближе к нему. Ее взгляд был прикован к его, темно-синие волосы обрамляли посеребренную маску, глаза казались такими же темными, как и у его дамы, затопленными до краев, черными, бездонными. Он чувствовал, что если будет смотреть в них слишком долго, то может утонуть, погрузится в прохладную тьму забвения, как в ту ночь, когда маман убила его, стоя перед ним на коленях, – ее рубиновые губы касались его кожи, а зубы глубоко вонзались в нее, и боль переплеталась с ужасным наслаждением по мере того, как его покидало тепло жизни…

Нет.

Стой.

– Прекрати, – прошипел он.

Жан-Франсуа моргнул. Он понял, что уже стоит, хотя только что сидел, у самого края реки, и прямо у его ног бурлит темное течение. Никто из его сородичей не мог пересечь текущую воду иначе, как по мосту или пролетев над ней, но если бы он сделал еще один шаг, то упал бы в воду: его унесло бы потоком, смыло бы плоть с костей.

А самое ужасное, что он этого хотел. Потому что она приказывала ему сделать это.

Историк снова заглянул в эти бездонные глаза, и по спине у него пробежала волна страха. На деснах выросли длинные и острые зубы.

– Впечатляет, – прошептала Селин.

– Не смей больше так делать, – рявкнул он. – Или, клянусь Ночью, я оставлю тебя томиться здесь, пока твои крики не услышат в самом Августине.

Селин подняла ладони в мольбе, но глаза остались жесткими, как черные жемчужины.

– Прости нас.

Историк вернулся в кресло, открыл том и сделал три глубоких вдоха, чтобы успокоиться. Презрение, которое он испытывал всего несколько мгновений назад, сменилось яростью и страхом, а вместе с ним и некоторым пониманием, что скрывается на дальнем берегу. Все-таки была причина, по которой императрица не захотела проводить этот допрос сама. Причина, по которой Селин Кастию похоронили в самой темной яме, какую только смогла сотворить его госпожа. Она могла оборотиться девушкой из нордлундского захолустья. И, возможно, добавила бы горстку лет к своему существованию. Если бы он упал в эти черные воды, она все равно осталась бы здесь, беспомощная, на темном берегу, но для его трупа это было бы слабым утешением. Снова взглянув в эти черные глаза, Жан-Франсуа наконец понял. Возможно, его поймали в ловушку и загнали в угол…

Это существо опасно.

– Что мой брат рассказывал тебе о нашем детстве? – спросила она.

Историк облизал пересохшие губы, отхлебывая из бокала с кровью, стоявшего рядом с ним.

– Вы выросли в провинции Нордлунда, – ответил он. – Младшая дочь Рафаэля Кастия и Ауриэль де Леон. Он – кузнец, грубый ублюдок, увлекающийся шлюхами и выпивкой и избивающий своих детей. Она – благородная дочь барона, львица, которая делала все возможное, чтобы вырастить своих детей в свете Единой Веры.

За серебристым наротником раздался смешок.

– Это тебе Габриэль напел?

Жан-Франсуа моргнул.

– А вы исполните другую песню?

– Моя мать не была львицей, грешник. Ауриэль де Леон была гордой, зажравшейся девчонкой. Мой отец, женившись на женщине, вынашивающей ребенка монстра, сделал то, на что отважились бы немногие мужчины. А она отплатила ему презрением. Именно в Габриэля мама вкладывала всю свою веру, все свое время, всю свою любовь. А остальным… нам доставались объедки, которые она называла пиршеством.

Чудовище покачало головой, проводя ногтями по камню.

– Мой отец не был грубым ублюдком, – сказала она. – Я бы назвала Рафаэля Кастию добросердечным. Даже в детстве я понимала, что он чувствовал: ему были не рады в постели, которую он соорудил собственными руками. Крупный мужчина, сильный как бык, он ходил так, словно таскал на спине тяжелую ношу. Он слишком много пил. Сбился с пути. Конечно, он не был святым, мой папа́, но все же он старался. И он никогда не поднимал руку ни на мою мать, ни на мою сестру, ни на меня.

– Но избивал Габриэля, как…

– Как непослушного пасынка? – Селин кивнула, блестя глазами в темноте. – Потому что он таким и был, Честейн. Мать забила моему брату голову такой чепухой, что он ничего не мог с собой поделать. Разжигал огонь своей гордости, пока тот не разгорелся настолько ярко, что ослепил его.

Историк поджал губы.

– Ваш брат рассказывал совсем другую историю.

– Нисколько не сомневаюсь. Как бы часто он ни вспоминал об алкоголе и распущенности, все же самой большой любовью Габриэля были не они. А ложь.

Жан-Франсуа нахмурился, взглянув на башню высоко над головой.

– Давай поговорим начистоту, малыш-маркиз, – сказала Селин, сплетая пальцы на бедре. – Твоя императрица убила бы нас, если бы посмела. Ей плевать, откуда я взялась и кем мы стали. Марго Честейн интересна история Селин Кастия лишь потому, что она связана с историей другого человека. Мадемуазель Грааль. Красная Длань Господа. Мы были там в тот день, когда имя Сан-Диор впервые воспели небесам, мы слышали, что небеса пропели в ответ. Так что, хотя истории лучше всего начинать с самого начала, хотя моему милому братцу не доставляет особого удовольствия рассказывать о себе, давай предположим, что ты здесь с другой целью, а не для того, чтобы потешить мое самолюбие. Позволь нам рассказать историю, которую на самом деле желает услышать твоя госпожа.

Селин откинулась назад, вытянув перед собой ноги и опершись ладонями о камень.

– Мы заверяем, что, услышав ее, ты узнаешь о нас все, что нужно.

Историк наклонил голову и поднял перо.

– Как угодно, мадемуазель Кастия.

– Итак. – Чудовище опустило подбородок, наблюдая за историком сквозь темную дымку ресниц. – На чем же остановился мой любимый Габриэль?

– На мосту в Кэрнхеме, – ответил Жан-Франсуа. – Вы искали древнего Эсани среди пиков Найтстоуна, но обнаружили его мертвым, наложившим на себя руки. А в это время вас настигли преследователи из двух разных Дворов Крови. Проявив удивительную для вампирши ее возраста силу, Мать-Волчица отделалась от Душегубиц, и защищать Диор от Дивоков пришлось только вам с Габриэлем. И вы предали его.

– Предала, – вздохнуло чудовище. – Дорогой брат. Дорогой лжец.

– Вы отрицаете, что позволили ему упасть?

– Мы говорим только то, что предатель не имеет права блеять, когда чувствует нож в собственной спине. И что мой брат позволил пасть мне задолго до того, как мы соизволили отплатить ему тем же.

– Вы решили, что разумно сражаться в одиночку?

– Я была одинока большую часть своей жизни, грешник. Почему в ту ночь должно было быть по-другому? Ад, что я видела, места, где побывала… Я знала, из чего сделана Селин Кастия.

– Из чего же?

Чудовище уставилось в бурлящие воды, при этом глядя будто бы сквозь него, куда-то вдаль.

– Однажды мы с мама́ поссорились. Это случилось спустя несколько лет после того, как скрылось солнце. Я тогда была задиристой девчонкой. У меня вечно были ободраны коленки и костяшки пальцев. Какой-нибудь глупец мог бы назвать меня сорванцом, если бы не переживал о своих зубах. Приближались мои одиннадцатые именины, и я попросила в подарок нож на поясе, такой же, как у папы и других мужчин Лорсона. А мама́ сказала, что мне купят новое платье. Мы спорили об этом несколько недель, но она не уступала, настаивая, чтобы я отбросила детские фантазии и узнала, что значит быть женщиной. «Повзрослей, – говорила она мне. – Ради бога, Селин, повзрослей».

Чудовище посмотрело на свое тело, навсегда застывшее на краю детства.

В слезах я пошла искать папа́. Нашла в кузнице, как всегда, склонившимся над наковальней, и спросила, как он вообще это выдерживает. Такую жизнь. Жизнь с ней. Он вытер пот со лба и улыбнулся.

– Какая у нас фамилия, дочка?

– Кастия, – ответила я.

– На старонордском это означает «замок». А разве замки сделаны из стали?

– Нет, папа́.

– Может, изо льда?

– Замки сделаны из камня, папа́.

– Хорошо. А для чего они нужны?

– В них живут принцессы, – нахмурилась я. – Ходят на дурацкие танцы, обедают с дурацкими принцами и носят дурацкие платья.

Он рассмеялся, отложил молот и поднял меня на руки. Мой папа́ был настоящим гигантом. Скалой. Крепкой, как корни земли.

– Замки долго живут, милая. Они выдерживают испытания бурями, пожарами и наводнениями. Сталь ржавеет. Лед тает. Но камень стоит. Так и мы стоим. Мы держим на себе тяжесть, чтобы избавить от бремени других. Мы способны вынести невыносимое. – Он убрал у меня с лица волосы, и в его глазах вспыхнул нордский огонь. – Замки сделаны из камня, Маленькая Гора. И ты тоже.

Селин молча смотрела в воду, совершенно неподвижная.

– Итак, – наконец вздохнула она. – Когда в Кэрнхеме у нас появилась возможность избавиться от моего глупого брата и свалить все на исход битвы, мы воспользовались этим шансом. У него была раздроблена рука. Его меч пропал. Из-за этого проклятого свечения у него на коже мы с трудом видели, как и наши враги, и даже если бы он выжил, его жажда росла бы с каждым днем. Вопрос времени, когда он ей поддастся. Взвесив все обстоятельства, мы пришли к выводу, что без него нам было бы куда лучше.

Жан-Франсуа, нахмурившись, поднял перо.

– Простите меня, мадемуазель Кастия, но я немного сбит с толку. Когда вы говорите «мы», вы имеете в виду вас и Диор или…

– Я имею в виду нас, грешник.

Последняя лиат обвела взглядом свое тело, взмахнув тонкой рукой.

– Всех нас.

Историк встретил ее взгляд, темный и глубокий, как ад. Он вспомнил рассказ Габриэля о битве при Авелине, о том, как она высосала Рикарда Дивока дотла. Вспомнил о зверствах, приписываемых Эсани во время Красного похода против неверных. И, глядя в черные глаза этого чудовища, он задавался вопросом, сколько же на самом деле монстров смотрят на него в ответ.

– Мост раскололся пополам, – продолжила Селин. – Его остатки едва держались на скале позади нас. Диор бросилась в безопасное место, к горящей баррикаде, Габриэль летел вниз, в пропасть, а мы перелезли через перила и ринулись в бой. И, увидев Мать-Волчицу и Палача, покрытых кровью зверя, мы взмахнули запястьями и вернули к жизни наш кровавый клинок.

– Сангвимантия, – пробормотала историк.

При этих словах чудовище подняло голову, и в ее глазах мелькнул лукавый блеск.

– Дар Праведников. Умение обращаться с самой кровью. Тебе интересно, как это работает, грешник? – Она кивнула на бутылку, стоявшую рядом с ней. – Мы бы продемонстрировали, если бы ты был так любезен и доставил нам еще крови.

Маркиз проигнорировал взгляд темных глаз, устремленный на его шею.

– Значит, клинок был сделан из вашей крови. Но сражение так измотало вас, что в вас наверняка мало что осталось.

– Нет, – ответило чудовище. – Хотя сила Матери-Волчицы была устрашающей, ведьма плоти уже нанесла ей глубокую рану, и, хотя нас тоже ранили, в наших сердцах все еще горел огонь Божий. Поэтому мы решили утолить нашу жажду.

– Значит, у вас с братом все-таки есть какое-то родство, – задумчиво произнес историк.

– Что ты хочешь сказать?

– Вашей семье, похоже, свойственна самонадеянность.

– Это должно было сработать, – отрывисто бросила Селин, ее голос в темноте прозвучал резко. – Кровь Киары была пожиже, чем у нас. В наших венах течет сила древних. Во время учебы у мастера Вулфрика я осушила десятки таких, как она, а с тех пор и других, гораздо старше нее. – Селин покачала головой, тихо злясь. – Она должна была пасть.

И хотя мы поглотили многих и обладали древней силой, Киара почему-то оказалась сильнее – намного, намного сильнее, чем мы думали. Наш первый удар вспорол ей живот до груди, но ее ответный выпад чуть не сбросил нас с моста. Преимущество в скорости было на нашей стороне, но, Боже, в ней текла дьявольская сила. Первый удар, который мы отразили, раздробил нам руку, так что пришлось скорее уклоняться, чем парировать, ускользая в сторону, когда Киара бросалась в атаку, создавая гулкие, стремительные дуги Смерча. Каждый неудачный удар ее кувалды рассекал воздух с такой скоростью, что вслед за ним раздавался раскат грома. Ее собрат Кейн уже поднялся на ноги, еще один клинок, от которого мы старались уходить, а Мать-Волчица, казалось, даже не чувствовала ударов, которые мы ей наносили.

Мы не могли продолжать в том же духе.

И тут мы краем глаза уловили движение: Диор поднялась на ноги. Девушка задыхалась, покрытая каменной пылью, кровью, пеплом. Но, как всегда бесстрашная, она вытащила из рукава кинжал из сребростали и приготовилась вступить в бой. Я не могла не восхищаться ее мужеством, хотя мы и проклинали ее глупость. В конце концов, между тем и другим довольно тонкая грань, и мы задавались вопросом, удастся ли Диор прожить достаточно долго, чтобы понять разницу.

– Нет! – закричали мы, подняв руки. – Назад, chérie, назад!

Достаточно моргнуть, чтобы изменить ход истории. Отвлекись на мгновенье, и это мгновение может стоить тебе жизни. Такие существа, как мы, проходят сквозь капли дождя, бодрствуют в вечности меж секундами. И когда мы почувствовали, как Киара крепко сжала нашу протянутую руку, в ту же секунду поняли, какую ужасную ошибку совершили.

Селин Кастия покачала головой, ее голос стал тихим и отстраненным.

– В Оссвее есть порода собак cùildamh. Стагхаунд, оленья борзая. В эти ночи они встречаются редко. Во-первых, содержать дорого, а во-вторых, не осталось оленей, на которых можно было бы охотиться. Самыми ценными экземплярами этой породы считались самки без пальцев на ногах. Знаешь почему, историк?

Жан-Франсуа кивнул.

– Стагхаунды славились своей свирепостью. Заводчики заставляли молодых самок вгрызаться в тушу оленя, затем поднимали их и начинали отрезать им пальцы. Чем больше пальцев теряла самка, прежде чем выпустить добычу, тем более свирепым оказывалось ее потомство и тем более достойной она считалась для размножения.

Селин кивнула.

Хороший оссийский стагхаунд скорее умрет, чем выпустит добычу. И хотя мы никогда не видели Киару Дивок без сапог, мы не удивимся, если, сняв их, она явит миру беспалые ноги. Она швыряла нас, как мешок с камнями, лупила нами по трескавшимся каменным плитам, ни на секунду не ослабляя ужасной хватки. Наша рука была сломана в полудюжине мест, наш клинок пронзил ее грудь, горло, но она все равно не отпускала нас. Она держала нас за левое запястье, и мы сражались изо всех сил, но, оглушенные, с проломленным черепом и терзаемые болью, мы задохнулись, когда она в итоге сомкнула пальцы у нас на ладони с мечом. Наша маска разбилась вдребезги, когда она ударила нас о скалу, и как бы мы ни сопротивлялись, как бы ни ругались, сила ее была чудовищна. Невероятна. Киара встретилась с нами взглядом, и с зубов у нее капала кровь, когда она рыкнула на нас.

– Это за моего кузена Рикарда, красавица.

И, отпрянув, как змея, она изо всей силы ударила нас лбом в переносицу.

Удар был такой силы, что нам вырвало руки из суставов, размозжило череп, а тело отбросило назад, словно нами выстрелили из пушки. Мы врезались во что-то твердое и острое, почувствовали запах гари, услышали чей-то крик, настолько ошеломленные, что едва разобрали свое имя. И именно тогда мы поняли: то твердое и острое было нашей последней пылающей баррикадой, крик, который мы услышали, принадлежал Диор, а гарью пахли мы сами.

Это мы горели.

Селин посмотрела на свою руку, безупречную и бледную.

– Тебя когда-нибудь поджигали, историк? – тихо спросила она.

Жан-Франсуа не отрывал взгляда от своего тома, его перо плавно скользило по странице.

– Не считая нескольких несчастных случаев со свечами в будуаре, нет.

– Это… ужасно, – ответило чудовище, и ее голос внезапно стал тихим и хрупким. – Это… как если бы Сам Вседержитель спустился с небес, чтобы показать, насколько… на самом деле ничтожен… наш вид. Он словно говорил: «Все, что я дал тебе, все, из чего я тебя сотворил – сильной, словно сотня людей, быстрой, словно тысяча копий, неподвластной времени, бессмертной и бесстрашной, – я могу уничтожить самым простым из своих даров. Самым первым, который я подарил своим истинным детям. Даром, который согревал их в темноте на заре времен и защищал от такого зла, как ты».

«Никогда не забывай, – говорил огонь. – Никогда не забывай, кого Он любит больше всего».

У нас почти не осталось ни чувств, ни сил, но когда ужасное пламя охватило нашу одежду, волосы, плоть, мы призвали на помощь остатки воли. И мы почувствовали, как задрожало наше тело, и наши части разлетелись в разные стороны, тысячи крошечных капель взмыли в воздух, тысячи крошечных крыльев взлетели по спирали в бушующее небо. Огонь преследовал нас, словно намеревался покончить с нами, перескакивая с одного мотылька на другого, все больше нас сгорало, и пепел падал на землю, как снег. Но несколько наших частичек уцелело, растворившись в ночи, смутным сознанием над горящим мостом, над торжествующей Матерью-Волчицей, над кладбищем под названием Кэрнхем.

Мы привезли Диор в это место, надеясь, что она найдет там древнюю мудрость Праведников, обретет убежище под защитой Дженоа. А вместо этого она нашла смерть. Ее надежды рухнули, а защитники уходили один за другим, пока она не осталась почти в полном одиночестве.

Последняя лиат возлежала на холодном камне, словно королева на бархатном диване. Закинув руки за голову и согнув одно колено, она уставилась на темную скалу над головой. И снова Жан-Франсуа на мгновение осознал, что видит перед собой лишь невинную девушку, лежащую на лугу среди цветов и болтающую о чем-то детском с друзьями. Но теперь он понял кое-что более близкое к истине.

– Простите меня, мадемуазель Кастия, – сказал он. – Но если вы расстались с Граалем в Кэрнхеме, то я не понимаю, какой свет вы можете пролить на ее историю. Возможно, мне лучше вернуться в компанию Черного Льва.

– Мы уверены, что ты об этом сильно пожалеешь, грешник.

Историк вздохнул.

– Похоже, вы с братом разделяете склонность к сарказму и самонадеянности. Но когда моя императрица узнает, как мало от вас на самом деле пользы, вы, возможно, пожалеете, что не нашли лучшего применения своему острому, точно бритва, языку.

– Если ты перестанешь нас перебивать, малыш-маркиз, мы именно так и поступим.

– Каким образом? Киара Дивок избила вас до полусмерти, оторвала руки, затем подожгла. Вы едва спаслись. Я не любитель слухов или болтовни из вторых рук, а после того, как с вами расправились, вы вряд ли можете знать, что было дальше.

– Почему не могу?

– Вы сказали, что Диор осталась одна.

– Мы сказали, что она осталась почти в полном одиночестве. В ней таилось много всего, в Диор Лашанс. Иногда она была смелой девушкой. Иногда упрямой и ужасно глупой девчонкой. Она могла быть находчивой, хитрой или безжалостной. Полной ненависти. Мстительной. Но прежде всего, грешник, Диор Лашанс всегда была везучей. И хотя наступил самый мрачный для нее час, хотя казалось, что она полностью обездолена, Вседержитель не оставил ее.

Впервые с тех пор, как Жан-Франсуа увидел ее, лиат рассмеялась – глухо, холодно и совершенно обескураживающе.

– У этой девчонки в рукаве был припасен последний козырь. Даже если она в тот момент этого не знала.

II. Челюсти медведя

На разрушенном мосту стояла одинокая фигура. Пустое сердце и пустые руки.

Она была окутана дымом. Одежду и кожу покрывали пятна засохшей крови, присыпанные пеплом. Спиралью взлетали в воздух тлеющие угли, навстречу пульсирующей над головой молнии. Все ее верные рыцари пали, израненные и окровавленные, а Киара и Кейн Дивоки выстояли. Пепельные волосы Диор покрывала запекшаяся кровь и сажа, голубые глаза смотрели на врагов, и Диор в ужасе отступила ближе к пылающей баррикаде. Она таращилась на вампиров, обдумывая ожидающую ее судьбу, а затем свесилась с перил рядом с ней. Темной каплей с темным шепотом на устах.

Убежать.

Уснуть.

Упокоиться.

– Нет, я не такая, – вздохнула она.

При жизни Кейн Дивок был жестоким молодым человеком с грубыми чертами лица, и смерть не сделала его мягче. И без того резкое и топорно сработанное лицо теперь до костей было рассечено поцелуями когтей Фебы а Дуннсар во время битвы. Перекошенный от ярости и окровавленный, Палач занес двуручный меч, достаточно большой, чтобы перерубить хребет взрослому быку. Подняв его над головой, он приготовился проделать с Диор именно это.

– Подожди-ка, кузен, – сказала Мать-Волчица.

Кейн поколебался, оглянувшись через плечо.

– Подождать? – прорычал он с густым и мрачным оссийским акцентом. – Я разорву ей глотку и слижу ее остатки со своих рук. Клянусь Богом, я заслужил пирушку из-за этой ночной заварушки.

– А то, – ответила Киара, оглядывая Диор, как волк ягненка. – Но эта заварушка не для твоей пирушки.

– Да кто она такая, эта мышь? – спросил Кейн. – Мы пришли отомстить. Мы пришли за Львом.

– Так-то да. Но за ней пришли Воссы.

Киара встретилась с Диор твердым как камень взглядом.

– Почему?

Девушка молча стояла в своих не по размеру больших доспехах, сжав кулаки.

– Отвечай! – взревела Мать-Волчица.

Они, дети Дивока, называют такой рев Хлыстом. Сила, текущая у них в жилах, проявляется в словах – вернее, в звуке. Это не такое тонкое искусство, как Внушение, которым владеют Илоны. В нем нет ни поэзии, ни очарования. Это удар молота, сокрушительный таран в ворота воли, который большинство людей ставит на колени. Кейн был всего лишь щенком и пока еще не овладел этим умением, но в голосе зрелой Киары звучала сила веков, эхом отражаясь от камней у ног Диор.

– Я не знаю, зачем я понадобилась Воссам, – выплюнула Диор.

Киара перегнулась через перила и посмотрела в пропасть, куда свалились Принцессы Вечности. Она не была старейшей, но и глупой не была. Третьерожденная Никиты, достаточно хитрая, чтобы обрести власть, став фавориткой своего Приора после резни на Багряной поляне, и достаточно жестокая, чтобы до сих пор пользоваться ею.

Она шагнула вперед, быстрая, как зимний ветер, несмотря на свой рост. Диор поднесла сребросталь к своей коже, но смазать лезвие не успела. Мать-Волчица схватила ее одной рукой в перчатке за запястье, а другой – за горло. Диор зашипела, Киара без усилий подняла ее и подвесила над зияющим провалом. Диор сопротивлялась, сквозь зубы выдавливая проклятия, но ее жалкие потуги напоминали попытки разбить детским кулачком горный склон.

– Поспи-ка пока, мышонок, – сказала Киара.

Вампирша сжала ей шею, желая перекрыть приток крови, но не задеть при этом кость. Лицо Диор побагровело, и сознание покинуло ее. У нее хватило ярости набрать полный рот слюны, но не хватило дыхания, чтобы плюнуть. Попытка непокорства не увенчалась успехом – на наручи Матери-Волчицы попало лишь несколько брызг. Но пока она сопротивлялась – в последнем порыве ярости, – кровавый плевок задрожал, прополз еще на несколько дюймов вверх по коже Киары, прежде чем окончательно застыть. И, обмякшая, как рыба без костей, Святой Грааль Сан-Мишона скользнула во тьму.

Киара же потянулась за железными наручниками у себя на поясе, застегивая одну пару на запястьях Диор, а другую – на лодыжках.

– Если ее так возжелали Железносерды, – объяснила она, – значит, и Граф возжелает ее. Простая бойня – не единственный путь к почестям, кузен. Если бы ты это понимал, тоже мог бы занять особое положение в его кругу.

– Ах-ха, – тихо усмехнулся Палач. – Хочешь сказать, если б встал на колени у него в будуаре.

Закинув девочку на плечи, Киара отбросила золотой флакон, который одолжил ей Кейн, и встретилась с колючим взглядом младшего Дивока.

– Не расслышала, кузен. Что ты там вякнул? Вроде как оскорбил моего создателя, твоего кровного дядю и Приора твоего рода? Нет, не может такого быть. Не повторишь?

Кейн ничего не ответил, с угрюмым видом повесив флакон себе на шею, и Мать-Волчица повернулась к юноше, ожидавшему их на причале у моста. Уроженец Нордлунда, он был хорош собой, с острыми, как ножи, скулами и длинными волосами, густыми и черными, точно чернила. Он стоял в окружении крупных снежных гончих и смотрел на Киару с нескрываемым восхищением.

– Буря усиливается! – крикнула она. – Сможешь отвести нас обратно к остальным?

– Если пожелаете, – ответил он, – я проведу вас через пламя ада и обратно.

– Сегодня обойдемся без поэзии, мальчик. Я не спрашивала, хочешь ли ты, я спросила, сможешь ли.

Юноша опустился на колени в снег рядом со своими собаками. Они были прекрасной парой: лохматый темно-серый самец и более светлая самка, той быстрой нордской породы, известной как лансеры.

– Маттео и Элайна привели нас сюда, хозяйка. Они же отведут обратно.

– Тогда действуй, Поэт. И побыстрее. Время не ждет, даже тех, кто вне времени.

Юноша кивнул и повел своих гончих обратно на холм. Палач взобрался на своего порабощенного сосья, ему не терпелось поскорее уйти. Но Мать-Волчица снова повернулась к Кэрнхему, изучая его острые, как мечи, шпили прищуренными глазами. Оторвав свой могучий боевой молот от камня, она провела кончиками пальцев по голове ревущего медведя, глядя вниз, в пропасть, куда упал мой брат. Глаза у нее до сих пор были красными от выпитой крови, губы растянулись в улыбке, когда она сплюнула в пропасть.

– Приятных снов в аду, Лев.

И с судьбой всех душ под небесами, без сознания перекинутой через плечо, Киара Дивок повернулась и потащилась к своей испуганной лошади.

– Откуда вы это знаете?

В последний момент лиат перевела взгляд с грубо отесанного потолка на историка на другом берегу реки. Жан-Франсуа сидел в кожаном кресле, продолжая что-то писать в своем талмуде при тусклом химическом свете. Но его вопрос повис в воздухе, словно эхо бурлящей черной воды.

– Знаю что, грешник?

– Что делала Лашанс, – сказал маркиз. – О чем она думала.

– Разум Грааля всегда был запертой дверью для нежити, – ответила Селин. – Мы не знали, о чем она думает. И не утверждали этого. Мы рассказали тебе только то, что видели сами.

– Но как? Вы же совершенно точно не присутствовали при этом испытании, мадемуазель Кастия. И все же рассказываете эту историю, как будто собственными глазами видели ее. Слышали. Прожили.

В угольно-черных глазах отражался свет химического шара. И хотя губы были милосердно скрыты за серебряной решеткой, Жан-Франсуа был уверен, что Селин улыбается.

– Терпение, холоднокровка.

На последнем слове она снова подняла взгляд к потолку и продолжила.

Чтобы достичь своей цели, Неистовым требовалось три ночи, но в первую же ночь Диор проснулась на рассвете. Подняв голову в темноте, она обнаружила, что лежит, свернувшись калачиком, на чем-то теплом и мохнатом, связанная, с заткнутым ртом и повязкой на глазах, а вокруг бушует приглушенная буря. Она попыталась заговорить, дернувшись, но чья-то пара рук удержала ее на месте.

– Подождите, мадемуазель, – произнес чей-то мягкий голос. – Вы навредите собакам.

С ее глаз сняли повязку, и она обнаружила, что находится в маленьком охотничьем укрытии – всего лишь несколько полос промасленного холста, служащего защитой от бури. Здесь ей и одной было бы тесно, но ее упрятали с этим острым, как нож, смертным юношей и его собаками. Несмотря на все неудобства, в этом малюсеньком пространстве было, по крайней мере, тепло.

– Хотите пить? – спросил он. – Хозяйка сказала, что вам можно попить, если захотите.

Диор все еще была в наручниках и не могла ничего сделать, кроме как кивнуть. Юноша снял с нее кожаный кляп и поднес к губам бурдюк с водой. Напившись, Диор перевела дух и отбросила волосы с глаз. Ее голос прозвучал мягко, осторожно и совсем не испуганно.

– Спасибо, месье.

Юноша кивнул, отхлебывая из фляжки какую-то жидкость, которая пахла крепким алкоголем.

– Где я? – спросила Диор.

– В тепле. – Юноша указал на укрытие вокруг них. – В безопасности.

Она усмехнулась, горько и жестко.

– А где вампиры?

– Спят, – ответил юноша, кивая в сторону бури.

Диор снова внимательно осмотрела окружающую ее обстановку. С нее сняли не подходившие ей доспехи, и теперь она была одета в золотистый жилет и тяжелое платье из темно-серого дамаста, забрызганные кровью и пеплом. По крайней мере, на ней оставили сапоги, а значит, отмычки по-прежнему лежали внутри, но вот руки ей сковали за спиной. Она попыталась освободиться от пут, и одна из собак лизнула ее в лицо большим розовым языком. Диор поморщилась, почувствовав запах крови в собачьем дыхании.

– Вы нравитесь Элайне, – улыбнулся юноша.

Вытерев липкую щеку о лацкан пиджака, Диор оглядела юношу более внимательно.

– Я знаю тебя, – пробормотала она. – В смысле… я видела тебя раньше.

Улыбка у него была мрачной и красивой, и он, очевидно, знал это.

– Мы с вами плясали джигу. После того, как вы повальсировали с капитаном Батистом. Вы ужасно танцуете.

У нее по коже побежали мурашки.

– Ты из Авелина…

– Да. – Юноша поморщился, когда снова отхлебнул из фляжки. – Я работал там в собачьем питомнике. Меня зовут Хоакин. Хоакин Маренн.

– Мы освободили кое-кого из ваших людей! – выдохнула Диор, пытаясь сесть прямее. – Группу детей из фургона на реке! Девочку Милу и еще одну по имени Исла и…

– Вы видели Ислу а Куинн? – Глаза юноши распахнулись, и он указал на свою щеку. – У нее две красивые родинки здесь и…

– Oui! – воскликнула Диор. – Всего две недели назад!

Приглядевшись, Диор увидел, что на поясной фляжке юноши выбиты буквы «Х+И».

– А, ты тот самый возлюбленный, о котором говорила Исла! – выдохнула она. – Ты – ее единственный на всю жизнь!

Юноша улыбнулся, и его темные глаза заблестели.

– Она… она так про меня сказала?

– Да! И я знаю, куда она направилась, и могу отвести тебя к ней!

Диор попыталась перевернуться, протянув ему свои связанные запястья.

– Избавь меня от этих проклятых штук, я могу…

– Нет, – просто ответил он.

– Нет?

Улыбка исчезла с его лица, и оно стало холодным.

– Моя хозяйка запретила.

– Твоя хозяйка? – Диор моргнула. – Ты имеешь в виду эту безбожную пиявку?

Тогда в нем произошла перемена, стремительная, как буря, глаза покраснели и внезапно наполнились яростью.

– Не говорите так о ней! – рявкнул он, предупреждающе подняв палец. – Она велела мне беречь вас, и я так и делаю, но я не хочу слышать ни одного дурного слова о ней, клянусь.

Сощурившись, Диор стиснула зубы, потому что, когда Хоакин поднял палец, она увидела странный шрам на левой руке. Он был свежим, покрытым коркой, выделяясь темным пятном на коже. Странный геометрический знак, вырезанный на теле и затертый пеплом, чтобы сохранить рисунок. В воздухе, казалось, зазвенел голос Габриэля и слова, которые он произнес в Авелине:

«Некоторые присоединяются добровольно. Из жажды власти или по темному зову сердца. Другие – просто дураки, думают, что, если их укусят, они будут жить вечно. Но большинство – простые пленники, которым предлагается выбор: стать рабом или едой».

– Это не шрам, – прошептала она, глядя на его руку. – Это клеймо.

Юноша встретился с ней взглядом, и кожу Диор защипало от ужаса.

– Ты раб!

– Клейменые, так они нас называют. – Улыбаясь, он провел пальцем по знаку. – Те, кто избран служить. Это дар, понимаете. Чтобы показать, что они нас любят.

– Это не любовь, Хоакин, – прошипела Диор. – Они разрушили твой дом, убили твоих друзей, убили Аарона! Эта чертова сука…

Девушка не успела договорить, потому что Хоакин прижал ее лицом к полу. От его мягких манер не осталось и следа, и, когда Диор взвыла в знак протеста, Хоакин со страшной силой затянул на ней кожаный ремешок, заткнув ей рот кляпом. Диор с трудом дышала, когда он слез с ее спины.

Перевернувшись, она сердито посмотрела на него, стиснув зубы. Но Хоакин не сводил глаз с полога укрытия и рассеянно протянул руку, чтобы почесать морду кобеля.

– Ты и сама увидишь, – сказал он. – Она скоро проснется, и ты увидишь, какая она замечательная.

Сердце Диор учащенно стучало, но сама она лежала не шевелясь. Хоакин больше ничего не говорил, и в течение следующих нескольких часов она спала урывками, постанывая от кошмаров. Когда Хоакин выскользнул из укрытия, она все-таки проснулась и приподнялась на локтях, чтобы посмотреть ему вслед. Снаружи снова наступила ночь, и под шум ревущих зимних ветров в глубине слышался хруст, будто кто-то ковырялся лопатой в свежевыпавшем снеге.

Раб выкапывал своих хозяев из постелей.

Вскоре пара рук вытащила Диор из укрытия. Одна была бледной и целой, а другая походила на кость, обернутую волокнами недавно наросшей плоти. Диор подняли за лацканы сюртука, и она оказалась лицом к лицу с тем, кого звали Кейн. Взгляд у него был таким же твердым и холодным, как земля, на которой он спал. На лице все еще красовались шрамы от когтей Фебы: четыре царапины от брови до бескровного подбородка. Он оглядел Диор с ног до головы, и в его жестоких, точно камень, глазах кружился голод. Диор вздрогнула и попыталась отстраниться, когда он притянул ее ближе, касаясь холодными губами ее шеи.

– Пахнешь ты довольно вкусно, так и хочется съесть…

Она ничего не могла сказать из-за кляпа, но ее глаза умоляюще уставились на него.

«Ну давай, попробуй».

– Хватит, – раздалось рычание. – Оставь ее в покое.

Кейн повернулся к Киаре, седлавшей лошадей с помощью своего обожателя Хоакина.

– Она пахнет как…

– Я чувствую ее запах так же хорошо, как и ты. Но Воссы считают ее ценным трофеем, а у нас впереди долгий путь. Если у тебя разыгралась жажда, утоли ее с помощью этого придурка Шая.

– Да нормально все с Шаем, – пробормотал Кейн.

– Он тупорылый, – усмехнулась Киара. – А ты столько хорошей крови потратил, порабощая этого дурака.

– Я заклеймил его ради меча, а не ума. Он зарубил дюжину мужиков при Авелине.

– И немало женщин к тому же. – Мать-Волчица нахмурилась. – Тебе лучше надеть поводок на этого пса. Мы не для того тащили свои задницы за сотни миль от Оссвея, чтобы насиловать и убивать. Мы приехали в Нордлунд за едой, а труп не кормит никого, кроме червей. Я уже подумываю, не запихнуть ли нам этого ублюдка в фургон, чтобы заменить уничтоженный им скот.

Диор все еще висела в хватке Кейна, рука у него была неподвижна, как железный прут, даже когда он отвечал.

– Из-за этой задержки будет еще больше потерь. Найтстоун отнял у нас несколько недель пути. Если мы в ближайшее время не вернемся домой со скотом, наша еда замерзнет намертво.

Киара усмехнулась, и ее улыбка была как лезвие бритвы.

– Я только что убила Черного Льва Лорсона, кузен. Командовавшего битвой на Багряной поляне. Убийца самого великого Толева повержен моею рукой. Это стоит нескольких дохлых коров и кровавой ошибки.

– Мы видели, как он упал, – заметил Палач. – Не умер. Держу пари, Графиня будет не очень-то довольна, узнав, что наше прибытие задержалось из-за какой-то случайности, кузина. И что ты потеряла свой флакон, сражаясь со Львом на берегу, и тебе пришлось просить у меня мой.

Мать-Волчица прервала свое занятие и повернулась, чтобы посмотреть на Кейна. Хрустя сапогами по снегу, она подошла к Палачу, и ей хватало роста, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Страшно будет, – кивнула она, – если кто-нибудь ей расскажет.

Парочка уставилась друг на друга, а Грааль болтался между ними, как кусок мяса между двумя рычащими медведями. Вампиры были неподвижны, словно статуи, их взгляды устремились друг на друга, и в них таилась чудовищная угроза. Но спустя какое-то время Кейн отвел взгляд.

– Да, – пробормотал он. – Страшно.

Мать-Волчица улыбнулась во весь рот, а Палач отвернулся. Диор не могла вымолвить ни слова, крепко стиснув зубы и сжав кулаки. Ее, несчастную и корчившуюся в судорогах, швырнули на пони Киары, и вампиры помчались в воющую ночь. Было так холодно, что у нее кровь стыла в жилах, и она крепко зажмурилась, пока они спускались с горы, все удаляясь и удаляясь от места, где упал Габриэль.

Если Диор и оплакивала моего брата, то делала это тихо.

Прошло три ночи после того, как Габриэль упал с моста в Кэрнхеме. Уже почти рассвело, и воздух наполнился запахом древесного дыма. Маттео, кобель-лансер, залаял, и в ответ из темноты раздался крик. Диор подняла голову, вглядываясь сквозь копну заиндевевших волос в фигуры, появившиеся во мраке: мужчины в кольчугах, с длинными клинками у пояса, бородатые и крепкие. Позади них она увидела силуэт охотничьей хижины, покрытой корой тенеспина. Когда мужчины заметили Мать-Волчицу и Палача, они упали на колени вместе со своим главарем, высоким голубоглазым дьяволом. У него были рыжие волосы и густая борода, под ногтями запеклась кровь, а на заляпанном кровавыми пятнами плаще красовался вышитый ревущий медведь крови Дивок.

– Хозяин Кейн, – сказал он, склонив голову. – Госпожа Киара.

– Шай, – ответил Палач. – Какие новости?

– Мы выследили этих детей, как вы и приказали, хозяин. – Мужчина не поднимал глаз, но все же бросил на Диор взгляд, полный голубых льдистых искр. – Поймали их на западной дороге. Ларс и Куинн уже отвезли их на юг, чтобы встретиться с госпожой Сорайей.

– Великолепно, – ответила Киара, слезая с седла, не дав Кейну раскрыть рот. – Тэлли, присмотри за лошадьми. Джин, накорми мальчишку и вот эту. – Сняв с седла лопату, она бросила ее в снег рядом с рыжеволосым мужчиной. – А ты можешь оказать нам честь, выкопав постели, Шай. Мы отправляемся в путь с наступлением темноты. Но сначала лорду Кейну нужно выспаться, чтобы вернуть себе красоту.

– Слушаюсь, госпожа, – ответил Шай, не осмеливаясь поднять глаз.

Палач потер шрамы на лице, когда Киара потащилась к хижине. Она остановилась в задумчивости, шаркнув сапогами.

– И еще, Шай.

– Госпожа?

– С этой девчонкой не должно случиться ничего плохого, пока мы с лордом Кейном спим. Ты не прикасаешься к ней, не разговариваешь с ней, даже не смотришь на нее, понятно?

– В полной мере.

– Великолепно. Копай быстрее. А то Палач уже не такой красивый, как был когда-то.

Трое мужчин рассмеялись шутке, но Шай просто нахмурился.

Юный Хоакин снял Диор с седла легко, словно поднял подушку из гусиного пуха, и они втащили ее в хижину – лачугу из тростника с глинобитными стенами, теперь заросшими грибком. Внутри воняло потом, гнилью и ногами. Но, по крайней мере, там было тепло и в маленьком очаге горел огонь. Диор сидела в углу, все еще связанная, с кляпом во рту, сжав дрожащие руки в кулаки с побелевшими костяшками пальцев. Похитители не дали ей ни малейшего намека, куда они направляются и какова будет ее судьба в конце пути. Но, несомненно, она должна была быть темной.

Хоакин стоял у очага, его собаки растянулись у огня. Остальные мужчины, закончив выполнять свои обязанности, зашли внутрь. Всего их было пятеро. Пока они снимали перчатки, чтобы погреться, Диор разглядывала клейма, нанесенные ножом и пеплом на их левые ладони. У Хоакина, повара Джина и самого старшего из мужчин, которого по непонятной причине звали Собачья Ляжка, – одна метка. А у Тэлли, косоглазого парня, ухаживавшего за лошадьми, другая. Когда внутрь нырнул Шай и стряхнул снег со своих жирных рыжих волос, Диор увидела, что у него такое же клеймо, как у Тэлли.

Два разных клейма. Два разных хозяина.

– Что это за вафля, первоход? – спросил Тэлли, бросив взгляд в сторону Диор.

– Какая-то девушка, которую мы нашли в Найтстоуне.

Хоакин говорил тихо, опустив глаза. Он был моложе и, очевидно, новичком в этой разномастной компании – самым низким в их иерархии.

– Она была с тем, на кого охотилась хозяйка. С Черным Львом. Они вместе приезжали в Авелин примерно месяц назад. Думаю, капитан Аарон знал их.

– А зачем она оделась как пацан? – фыркнул Тэлли.

– Мы могли бы ее раздеть, – ухмыльнулся Шай, ощерив гнилые зубы. – И выяснить.

– Хозяйка сказала, ее нельзя трогать, – прорычал Джин, поднимая взгляд от огня.

– Да, Шай, лучше придержи свою трогалку в штанах, – выплюнул Собачья Ляжка. – Пока хозяйка не оторвала.

Шай разразился жестоким смехом, обменявшись мрачным взглядом с Тэлли. Но больше ничего не сказал. В конце концов Хоакин принес Диор тарелку жидкого супа и снял с нее кляп, чтобы она могла поесть. Он предложил ей глотнуть вонючего пойла из своей фляги, но она поморщилась и отказалась. Хоакин заботливо покормил ее, но бдительности при этом не утратил: туго завязал ей рот после еды, проверил наручники и лишь потом вернулся к своим мерзким соратникам.

Снаружи, во время бушующего шторма, глубоко под мерзлой землей, Киара и Кейн Дивок проспали весь день. Подогнув под себя ноги, Диор начала медленно тянуться к отмычкам в сапоге. Глаза у нее были закрыты, как будто она спала, но синие губы быстро двигались, что-то шепча.

Она была так напугана, что решила помолиться.

Пятеро рабов все время были начеку – один из них сидел на страже и через несколько часов будил товарища, чтобы тот занял его место у костра. В это время Грааль занималась делом: вытащила из сапога кожаный чехол и принялась за работу отмычками. Наверняка она вскрыла уже тысячу замков, но ни от одного из них ее жизнь по-настоящему не зависела. На лбу у нее выступил пот, пальцы дрожали, но ближе к сумеркам наручники ослабли, и она освободила руки.

Диор чуть-чуть приоткрыла глаза. У угасающего огня вахту нес тот, кого звали Собачья Ляжка. Он сидел и клевал носом. Вокруг было тихо, если не считать бури, ревущей за стенами лачуги, и храпа внутри. Диор вытащила руки из-за спины и принялась за кандалы на щиколотках. И через двадцать минут пыток освободила себе ноги.

Потягиваясь и морщась, она вытащила изо рта противный кляп. Скинула сапоги, поднялась беззвучно, словно тень, и стала красться на цыпочках в одних чулках. Когда она подняла рюкзак и бурдюк с водой, половицы под ней заскрипели, и она застыла, как камень. Но единственной, кто пошевелился, была Элайна, снежная гончая, открывшая глаза и с надеждой завилявшая хвостом. Диор прижала палец к губам, и собака подняла одно ухо. Быстро, точно зимний ветер, Святой Грааль Сан-Мишона выскользнула за дверь.

Натянув сапоги, она влезла на сосья Матери-Волчицы. Пони вздрогнул ото сна, досадливо заржал, но девушка, крепко вцепившись руками в гриву, резко пнула его ногой, и он побежал, стуча копытами по свежему снегу.

Раздался тревожный крик, но Диор уже и след простыл. Она помчалась сквозь наступающие сумерки. Конечно, она понятия не имела, куда направляется, но знала, что должна уйти с подветренной стороны, чтобы Неистовые не могли ее учуять, и молиться, как святая.

Она родилась и выросла в городе, эта девушка, и не особо умела ездить верхом, но цеплялась ногтями, зубами и всей проклятой душой за спину сосья. Она была сообразительным ребенком из сточных канав, юной взломщицей и воровкой, и за спиной у нее осталась целая куча вскрытых замков, украденных кошельков и бесчисленной лжи. Влетев стремглав в мертвый лес, она стала пинать лошадь все сильнее, сильнее. И, собравшись с духом, спрыгнула со спины сосья в объятия старого кривого дуба. От удара об дерево у нее из легких вышибло весь воздух, изо рта вылетела кровавая слюна. Но старик дуб крепко держал ее, и она цеплялась за него, как мрачная смерть, пока украденный ею сосья несся вперед сквозь деревья, оставляя за собой следы.

Стиснув зубы, Диор прыгнула в искривленную крону другого дерева неподалеку. Затем еще раз и еще, пробираясь через лес по деревьям, пока не оказалась на приличном расстоянии от оставленных мерином следов. И, скатившись в снег, Грааль побежала, спотыкаясь, хрипя, останавливаясь только для того, чтобы отдышаться и прислушаться, нет ли погони.

Долго ждать не пришлось. Совсем скоро раздался бодрый топот приближающихся копыт. Шепча молитвы Богу, Деве-Матери и всем Семерым Мученикам, Диор свернула с тропы, по которой скакал мерин, и углубилась в заросли мертвых деревьев. Она бежала с широко раскрытыми глазами, сердце бешено колотилось, а бурдюк с водой бился о бока. Но она улыбнулась, услышав, как копыта у нее за спиной постучали-постучали да и стихли, отправившись за мерином, а не за ней. Улыбаясь, словно вор, она понеслась сквозь туман и завихрения, тихо шепча:

– Приятного аппетита, черви.

Она была свободна.

III. Собаки и поводки

Ей удалось пройти одиннадцать миль – безусловно, похвальная попытка. А потом ее поймали. К тому времени она была измотана, исцарапана ежевикой и едва дышала. Первой ее обнаружила снежная гончая Элайна и громко залаяла в ночи, но нагнал ее Маттео, вылетев из-за деревьев, как стрела. Диор вскрикнула, когда на нее бросился огромный лансер, повалив ее прямо в снег. Она выругалась, замахнулась и поморщилась, когда ее кулак врезался в морду бедняги. Затем рядом очутилась Элайна и снова потянула ее вниз, пока она пыталась подняться. Собака порвала ей плащ, но кожу не тронула – ее, без сомнения, хорошо выдрессировали в питомнике Авелина. Но ее собрат был менее нежен, он вцепился зубами в сапог, пока Диор ревела, вырываясь.

– Нельзя, Маттео! – раздался вдалеке крик. – Осторожно!

Диор отчаянно пыталась вырваться на свободу, катаясь по снегу, брыкаясь, пинаясь. Затем послышались шаги, слишком быстрые для человека. Ее схватили за воротник чьи-то жестокие и очень сильные руки, рывком подняли с земли и швырнули в ствол плакучей ивы так сильно, что она задохнулась от удара. И тогда она увидела сальные рыжие волосы и ледяные голубые глаза Шая.

– Маленькая хитрожопая с…

Она врезала ему коленом между ног, он с мучительным проклятием скрючился, и ее обдало зловонным дыханием. Когда он сложился пополам, она нанесла ему еще один удар коленом по голове и развернулась, чтобы бежать. Но в этот момент ее схватили другие руки, залаяли собаки, и раздался умоляющий голос Хоакина:

– Стой, остановись, я не хочу делать тебе больно…

Она двинула ему локтем в челюсть, расплющив губы о зубы – нет, это был не тот изящный танец, которому учил ее мой брат, а жестокая драка, распространенная в сточных канавах узких переулков Лашаама. Когда били руками, ногами, плевались и кусались до крови на костяшках пальцев и во рту. Но не ее крови.

Не ее.

Внезапно в затылок ей со всей силы врезался каблук. Она охнула, скатившись с Хоакина под лай собак, и почувствовала страшную тяжесть на груди.

– Долбаная сука, – выпалил Шай, и голос его звучал влажно и хрипло от крови.

Он ударил ее кулаком по лицу, и мрачная ночь сменилась ослепительно ярким днем, пульс застучал барабанным боем, из глаз посыпались искры.

За спиной Шая выросла размытая фигура Хоакина.

– Хозяйка сказала, что ее нельзя…

– Трогать? – рявкнул здоровяк. – Она сломала мне нос, и я выпотрошу эту мерзкую худосочную свинью.

Шай сунул длинный жестокий нож под подбородок Диор и надавил.

– Слышь, ты, крыса полудохлая? Я вырежу в тебе новую дырку, а потом подумаю, в какую тебя трахнуть.

В лицо ему полетел ком кровавой слюны, и Диор зашипела сквозь красные зубы:

– Жуй дерьмо, ты, трусливый хреносос.

Шай в ярости смахнул слюну с губ.

– Ну теперь ты точно напросилась…

Он поднял клинок, а Диор, извиваясь, попыталась освободиться, обессиленная, но непокоренная. Но спас ее юноша из питомника: Хоакин нанес Шаю удар ногой между лопатками и сбил его с ног в мерзлый снег, плюнув ему в рот, пока тот ревел.

– Хозяйка сказала, что ее нельзя трогать!

– Твоя хозяйка, а не мой хозяин, – прошипел Шай, вскакивая на ноги.

– Лорд Кейн подчиняется моей хозяйке, и ты тоже!

– Кем ты, черт возьми, себя возомнил? – грозно спросил Шай, поглаживая свой сломанный нос. – Тебя заклеймили всего-то пару недель назад, а ты меня учить будешь? Киара и капли бы на тебя не потратила, если бы не твои чертовы собаки, которые понадобились ей для чертовой охоты. Эта дурная сука оскорбляет и позорит моего хозяина каждым вздохом, но будь я проклят, если стерплю то же самое от тебя!

Шай набросился на Хоакина, пытавшегося схватить его за руку, в которой был нож, а Маттео прыгнул мужчине под ноги. Диор отползла по снегу назад, по губам у нее текла кровь, а клейменые рабы и гончие повалились кучей на землю. В ночи раздался визг, Маттео отлетел в сторону, кувыркаясь по мерзлой земле. Воздух прорезал влажный звук металла, вонзающегося в плоть, вздох, стон. И, отбросив с лица пропитанные кровью волосы, Шай поднялся с дымящегося снега. Хоакин лежал на спине, на его губах лопались красные пузыри. Диор поползла от Шая, пытаясь нащупать пальцами ветку, камень – хоть что-нибудь.

Шай поднял нож, и в его голубых глазах застыла холодная жестокость.

– Ну а теперь возьмемся за новую дырку…

В сумерках раздался ужасный звук: как будто разом треснула целая дюжина зеленых веток, а затем послышался влажный хлопок разрывающихся легких. Шай тупо уставился на кулак, выскочивший у него из груди, залитый кровью и сжимающий горсть дымящегося мяса. Ему хватило времени, чтобы разглядеть все еще бьющееся собственное сердце, прежде чем кулак сомкнулся, превращая его в кашицу. А потом рука вырвалась из зияющей в грудной клетке дыры, а самого Шая разорвали на части.

Куски его плоти разлетелись в разные стороны, как фейерверк на празднике, оставляя за собой след не света и пламени, а запекшейся крови. Диор вздрогнула, когда на нее брызнула мощная красная струя. А на том месте, где только что над ней нависал Шай, теперь стояла Киара Дивок, с головы до ног покрытая тем, что было в нем лучшего, и сапогами, забрызганными тем, что было в нем худшего.

Вытерев с глаз красную жижу, Киара опустила правую руку на землю и присела перед задыхающейся девушкой. Голос ее прошуршал тихо, словно гравий:

– Слишком уж ты быстронога для мышонка.

– Что, во имя великого Толева…

Мать-Волчица оглянулась через плечо, когда на поляне появился разъяренный Палач, осматривая место побоища. Хоакин лежал на спине, его трижды ударили ножом в грудь, снег под ним пропитался красным. Элайна стояла рядом с юношей, поскуливая и слизывая кровь с пальцев хозяина. Маттео валялся на животе, из раны на шее текла кровь.

– Что здесь произошло? – спросил Кейн. – Ты убила моего человека?

– Я предупреждала тебя, кузен, чтобы ты держал этого пса на поводке.

– Он был моей собственностью! – выплюнул Кейн, выпрямляясь во весь рост. – Я заклеймил его собственной рукой! И он верно служил мне двадцать лет. А теперь с ним покончено, и ради чего? Ну помял бы он немного этот персик, ну откусили бы мы по кусочку. Тебе жалко, что ли? Ты, мать твою, совсем рехнулась, Киара.

– Следи за языком, кузен. – Мать-Волчица медленно встала, поворачиваясь лицом к Палачу. – Или потеряешь гораздо больше.

Кейн зарычал, но прикусил язык, стиснув зубы. Бросив предостерегающий взгляд на Диор, Киара подошла к Хоакину и нависла над умирающим юношей. Он поднял окровавленную руку, не в силах говорить, но умолял взглядом. Мать-Волчица могла напоить его из своего запястья, залечить раны, но она не сдвинулась ни на дюйм, чтобы помочь ему.

– Охота окончена, Поэт, – пробормотала Киара. – Отслужил свое мальчик-собачник.

Хоакин застонал, широко распахнув глаза. Ангел Смерти поднял свои серпы, и от ужаса у юноши лопнул мочевой пузырь. Он посмотрел на любимую хозяйку, возможно, в поисках последней капли утешения, и его пальцы задрожали, стоило ему попытаться просто прикоснуться к ней перед смертью. Но Киара Дивок осталась невозмутимой, когда Хоакин протянул к ней руку.

И тогда за руку его взяла Диор Лашанс.

Перо Жан-Франсуа перестало царапать бумагу, и он взглянул на Селин, удивленно приподняв светлую бровь. Последняя лиат вздохнула, изучая свои вытянутые пальцы.

– Ты, конечно, удивлен и не понимаешь, зачем она это сделала. Она разорвала на нем тунику, вытерла ладонью кровь из разбитого носа и прижала ее к груди Хоакина. Зачем она решила спасти ему жизнь, когда, по правде говоря, ничем не была ему обязана, а показав этим монстрам, на что она способна, подвергла себя еще большей опасности? Кто-то, несомненно, назвал бы ее за это дурой. А кто-то сказал бы, что это благородно. Кто-то назвал бы ее молодой или мягкосердечной, упрямой или легкомысленной. Но уж точно каждый бы высказался по этому поводу. Так уж устроены эти ночи, согласен? Люди, которые ничего не знают, все равно считают, будто должны хоть что-то сказать.

– А вы, мадемуазель Кастия? – спросил Жан-Франсуа. – Как бы назвали ее вы?

– Так, как я всегда ее называла, маленький маркиз. – Глаза чудовища блеснули в темноте. – Святой Грааль Сан-Мишона.

Киара и Кейн Дивок в немом изумлении наблюдали, как раны Хоакина затягиваются, а прикосновение святой крови Грааля возвращает его к жизни даже после того, как он взглянул в лицо смерти. В легких у юноши перестало булькать, боль в глазах сменилась озадаченным удивлением. Диор оглядела его, помогла сесть, все еще прижимая окровавленную руку к его груди.

– Ты как? В порядке? – прошептала она.

– Я… – Челюсть юноши отвисла, как сломанная дверь, а лицо стало смертельно бледным. – Я…

– Как ты это сделала?

Диор подняла голову, когда заговорил Кейн, вытаращив жестокие глаза.

– Отвечай! – потребовал тот, хватая ее за воротник.

Диор отшатнулась, ее красная, липкая рука схватила Палача за запястье. И когда ее кровь коснулась его мертвой плоти, вспыхнул белый огонь, подпаливший только что отросшую ладонь Кейна. Палач взревел от боли, отпрянул, размахивая руками и ногами, и, наконец, вонзил свой горящий кулак в снег. Священный огонь на его коже погас, издав долгое резкое шипение. Зарычав, Кейн вытащил свои почерневшие когти из дымящейся жижи, не сводя с Диор горящих ненавистью и страхом глаз.

– Ты все еще считаешь, что этот персик стоит того, чтобы его помять, кузен? – пробормотала Мать-Волчица.

Киара схватила Диор за шкирку и подняла визжащую девушку в воздух. Диор попыталась вырваться, но, в отличие от кузена, Киара носила тяжелые перчатки охотника, и окровавленная рука Грааля только испачкала твердую кожу. Мать-Волчица оглядела Диор, а девушка, пытаясь освободиться, выдавила из себя все самые яркие оскорбления, которым научил ее мой брат. Но ругательства превратились в болезненный стон, когда Киара сжала ее так сильно, что у нее хрустнул позвоночник.

– А теперь успокойся, мышонок.

– О-отпустиии м-меня…

Киара снова сжала ее, с такой силой, которой можно было бы камень стереть в порошок. Диор взвыла от боли, заставляя себя оставаться неподвижной, мышцы на ее стиснутых челюстях напряглись.

– Меня не волнует ни как ты это делаешь, – пробормотала вампирша, – ни зачем ты это делаешь. Но если ты попытаешься сбежать еще раз, я прикажу своим людям выколоть тебе глаза. Спалю тебе пальцы на ногах. И вырежу на тебе их названия, пока ты будешь кричать. О, я оставлю тебя в живых, не бойся. Ты нужна нашим врагам, а значит, и нам тоже. Но к тому времени, когда я с тобой закончу, ты будешь завидовать бедному Шаю.

Лицо Диор покраснело. Стиснув зубы, она заскулила, дергаясь в этой титанической хватке.

– Х-хотя бы с-скажите… куда вы меня в-везете.

Мать-Волчица моргнула, как будто ответ был очевиден.

– Мы доставим тебя ко двору Никиты Черносерда. Моего ужасного создателя и Приора крови Дивок.

При этих словах глаза у Диор расширились, а по коже побежали мурашки. Она была объята ужасом: беспомощная, маленькая и явно перепуганная. И все же не случайно, не по прихоти, а по собственному провидению Бога Вседержителя оказалось, что она направляется именно в то самое место, куда и собиралась. В город, где в вечных сумерках ее ждала правда о том, что она должна сделать. Место упокоения самой Матери Марин.

– Дун-Мэргенн, – прошептала она.

В тени под Суль-Аддиром историк обмакнул перо, бормоча про себя цитату из Священного Писания.

– Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Моей.

А на другом берегу черной реки чудовище оскалило в улыбке зубы, спрятанные за решеткой.

– А все деяния длани Моей происходят из замысла Моего.

Жан-Франсуа встретился взглядом с Селин, и по коже у него пробежал холодок.

– Это тебя пугает, грешник? – спросила она. – Страшно увидеть, как его воля действует в этом мире? Как его божественный замысел реализуется в точности так, как он задумал? Окажись я на твоем месте – без сердца, без веры, без цели, – я бы была в ужасе.

Историк вопросительно выгнул бровь.

– Я боюсь, что вы мне наскучите, мадемуазель Кастия. Лучше продолжайте.

Селин наклонила голову, и в ее черных глазах сверкнуло веселье.

Диор все еще висела в хватке Матери-Волчицы. Но после откровения Киары она прекратила сопротивление. Удовлетворенная, вампирша ослабила хватку, позволив бедной девушке свалиться на снег.

– Тогда двигай ногами, – проворчала Мать-Волчица. – Время не ждет, даже тех, кто вне времени.

Мать-Волчица потрусила назад через окрашенную в красный поляну, рассеянно слизывая с губ запекшуюся кровь Шая. Она остановилась на опушке леса, оглянулась на Диор и похлопала себя по бедру, словно подзывая собаку. И теперь, когда желание бежать исчезло, избитая девушка вытерла окровавленное лицо снегом и с трудом поднялась на ноги.

– Хоакин? – позвала Мать-Волчица. – Вставай, Поэт.

Диор посмотрела на юношу, стоявшего рядом с ней. Хоакин все еще сидел в красной, застывшей на морозе одежде, а грудь и руки у него тоже были залиты красным. Элайна обнюхивала его лицо, виляя хвостом. Бедный Маттео погиб, нож Шая поразил его прямо в горло, и глаза юноши, полные слез, устремились на пса. Но Хоакин выглядел не просто грустным, он был… озадачен.

– Это всего лишь собака, мальчик. – И Киара снова позвала: – Пошли. Быстро.

– Хоакин? – мягко спросила Диор.

Юноша посмотрел на нее, как мальчишка, очнувшийся от грез о пылающем камине только для того, чтобы очутиться в глубокой холодной ночи. Но когда Кейн нетерпеливо зарычал, Хоакин пришел в себя и бросил на Палача испуганный взгляд.

– Иду, хозяйка, – пробормотал он.

Хоакин прижался губами ко лбу Маттео и, поднявшись, побежал за Матерью-Волчицей. Элайна шмыгнула носом возле тела Маттео, но Хоакин позвал ее, и она бросилась нагонять его по снегу. Диор поняла, что теперь остался только Палач, наблюдающий за ней темными, голодными глазами. Его рука от ее крови превратилась в черную клешню. В воздухе над жирным пятном, которое только что было Шаем, все еще висела угроза Киары, и Диор не стала испытывать ее терпение и побежала за ней. Кейн, тихо выругавшись, отправился следом.

Снег, оставшийся у них за спиной, был пропитан красным: кровь Шая смешалась с кровью Хоакина и Грааля. И когда холодный ветер подул на мертвые деревья, они начали дрожать.

Двигаться.

Капельки ее святой крови тоже дрожали, земля будто содрогалась, заставляя их тонкими ручейками стекать по инею, словно они надеялись снова вернуться к своей хозяйке. Но ветер подул сильнее, и эти одинокие капли, застыв, превратились в лед.

И все затихло.

IV. Круг ада

Они двигались все дальше и дальше на юг уже две недели – две холодных унылых недели. Их темная компания прошла по краю северной лощины, пересекла замерзшую реку Родэрр и обошла мрачный город-крепость Редуотч. Если Диор и думала о Габриэле – о совместном путешествии по этим замерзшим пустошам, когда они с каждым шагом все больше привязывались друг к другу, – то никак не намекнула об этом своим похитителям. Синяк, который его рука оставила у нее на лице, уже исчез.

А слушать о синяке у нее на сердце вряд ли кому было интересно. Да и не стоило об этом никому рассказывать.

Дивоки подпитывали себя своими клеймеными рабами – всего по глотку каждую ночь, чтобы те совсем не ослабли, но оба вампира были явно голодны, а их люди истощены. После поимки они нашли и забрали у Диор отмычки и больше не оставляли ее без присмотра, но, узнав о месте назначения, Грааль больше не предпринимала попыток сбежать. Она просто лежала, связанная, как рождественский кабанчик, за спиной Матери-Волчицы, направлявшейся все дальше на юг, к Дун-Мэргенну, и молилась на протяжении каждой мили этого ледяного ада.

Именно на берегах Вольты она наконец выдохнула. Они проехали под сводами собора Сан-Гийом, и глаза Диор заблестели, когда она посмотрела на монастырь, где всего несколько месяцев и сто жизней назад Велленский Зверь уничтожил маленький отряд Грааля. Но, проходя под этими одинокими утесами, они замедлили шаг, и после бесчисленных лиг и зимних ночей, в холодном свете восходящего солнца Диор с ужасом увидела, что они пытались нагнать все это время.

Караван. Три дюжины фургонов, сгрудившихся вокруг пылающего костра. Их охраняли пятьдесят рабов-мечников и вдвое больше грязнокровок, окруживших все это отвратительной толпой, словно цепью. Фургоны были такими же, какие мы видели в Авелине, – ржавые железные клетки, возвышающиеся над деревянными лотками. И, как и в Авелине, каждая была забита до отказа.

Мужчины. Женщины. Дети. Которых теперь низвергли до уровня скота. Жалкие остатки мечты Аарона де Косте и Батиста Са-Исмаэля.

Их было больше тысячи.

Киара пришпорила своего пони, голова Диор безжалостно и безвольно билась о бок животного, пока они не остановились у внутреннего кольца повозок. Среди чахлых деревьев раздались крики: «Хозяйка! Госпожа Киара вернулась!» – и солдаты в ливреях Дивока упали на колени вокруг костра. Диор вздрогнула, у нее перехватило дыхание от ужасного зрелища – обмороженные пальцы, сжимающие ржавые прутья, и выглядывающие из-за них глаза, лишенные надежды.

– Ах, дорогая Мать-Волчица, – сладко произнес кто-то низким голосом. – Наконец-то. Я уж подумала, что мы потеряли тебя.

Диор оторвала взгляд от несчастных душ вокруг, пытаясь найти взглядом ту, которая говорила. Это была невысокая женщина в изящной одежде из темной кожи, желтовато-коричневом сюртуке и треуголке, с огромным двуручным мечом за спиной. Черные волосы она заплела в косы, такие длинные, что они почти касались снега у ее ног. Она выглядела не старше тридцати, у нее были проницательные темные глаза и опасная грация, на щеках нарисованы два круга, должно быть, кровью. Очевидно, урожденная зюдхеймка, с темной, как у всех ее сородичей, кожей и одновременно сероватой из-за мрачной смертельной бледности.

Еще одна вампирша.

– Уверена, милая Сорайя, – сказала Киара, – у тебя наверняка сердце кровью обливалось при мысли о том, что я пала.

Губы вампирши скривились в невеселой улыбке. Мать-Волчица кивнула на железный ящик на крыше одного из фургонов, обмотанный тяжелой цепью.

– Как там наше чадо?

Сорайя пожала плечами, откидывая косы за спину.

– Пьет по-прежнему неохотно. Но все же пьет.

Киара усмехнулась, мрачная, как яд.

– Как и все мы.

Сорайя сдвинула треуголку назад и оглядела великаншу.

– Смотрю, у тебя хорошее настроение. А я была готова поспорить, что ты срать будешь кровью при одной мысли о нашей задержке. Видать, славная была охота?

– Так оно и было, сестренка. Так и было.

Сорайя насторожилась, услышав уменьшительное «сестренка», и быстро переглянулась с новоприбывшим Кейном.

– Достаточно ли хороша была охота, чтобы оправдать то, что случилось с твоим лицом, кузен? Ведьма крови, высосавшая Рикарда, отхватила кусочек и от тебя?

Палач нахмурился, спешившись, и шрамы от когтей у него на лице стали только глубже. Но Киара похлопала по привязанной к седлу Диор, и взгляд Сорайи оживился и стал внимательным, когда она впервые заметила девушку.

Глубоко вздохнув, Сорайя прижала кончик своего ярко-красного языка к заострившемуся клыку, оглядывая Диор, словно та была спелым фруктом.

– Айя, – выдохнула она, – и что же это у нас такое, во имя великого Толева?

– Это трофей, сестренка, – усмехнулась Киара. – За этот трофей Черносерд отблагодарит всех, кто его доставил. Мы возвращаемся с кровью Льва на наших руках, милая Сорайя. И золотом ворона в кошельках.

Сорайя нахмурилась, явно сбитая с толку. Киара только улыбнулась еще шире.

– Спрячь нашего мышонка, Поэт. – Мать-Волчица взглянула на Хоакина, который как раз подошел с другим клейменым. – Закинь ее к другим нашим ценным трофеям, чтобы она была в тепле и сохранности. А нам с госпожой Сорайей надо бы о многом потолковать.

Хоакин поклонился, легко поднял Диор, уложив ее на руки, как дитя в колыбель, и направился к одному из самых крепких фургонов, стоявших у самого костра. Еще один раб-мечник открыл перед ним тяжелую дверь, и люди внутри отпрянули, широко распахнув от страха глаза. Хоакин нахмурился, оглядывая другие фургоны, стоявшие вокруг огня.

– Все фургоны так забиты?

– По пути сюда мы перехватили еще нескольких беженцев, – ответил мужчина, почесывая жесткую бороду. – А Ларс и Куинн привезли еще один гурт шесть ночей назад. Те сопляки из Авелина, которых Лев выпустил на свободу. Пытались прорваться к Леону.

При этих словах Диор побледнела – было ясно, что мужчина говорил о маленькой Миле и других детях, которые остались на попечении бывшего ученика Габриэля. Она обвела взглядом клетки, затем подняла глаза на юношу, который держал ее на руках, со скорбно-страдающим видом. Все-таки Хоакин Маренн называл Авелин своим домом, а этот дом сожгли просто из целесообразности, чтобы Киаре удалось выследить Габриэля, направившегося в Найтстоун, и бросили на потребу нежити, как только надобность в нем иссякла. Но если в юноше и оставалась хоть какая-то привязанность к людям, с которыми он вырос, его глаза ничего такого не выражали, когда он кивнул на фургон.

– Здесь нет места, – заметил он.

– А ну, пусти меня, – раздался грозный рык.

Кейн шагнул вперед, просунул руку в клетку и схватил первого попавшегося смертного – парня ненамного старше Диор. Юноша вскрикнул, когда рука вампира сомкнулась у него на запястье. Другие люди истошно закричали, когда парня потащили к двери. Он выл, сопротивляясь изо всех сил, но Палач держал его железной хваткой. И пока Диор смотрела на эту сцену, широко распахнув глаза, Кейн обнажил длинные блестящие клыки и вонзил их глубоко в горло бедняги.

Она никогда раньше не видела, как вампир по-настоящему пьет кровь из смертного – те несколько глотков, которые она видела по дороге сюда, не могли сравниться с ужасом происходящего. Потому что в глазах юноши не было страха, когда ему в шею вонзились клыки. В них отражалось блаженство. Он застонал, когда Кейн впился глубже, и глаза юноши закатились, а губы изогнулись в эйфорической улыбке. И если бы его руки не были прижаты к бокам, он бы наверняка обнял существо, которое его убивало.

Потому что Кейн именно убивал его…

– Прекрати, – сказала Грааль.

Она боролась в неумолимой хватке Хоакина, охваченная ужасом и яростью.

– Скажи ему… Нет, прекрати! ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО!

Палач не обратил на нее никакого внимания. Юноша в его объятиях напрягся, дыхание у него стало прерывистым, улыбка угасала. Но вампир все равно пил, стонал, рычал. Издав последний вздох, его жертва задрожала, как любовник, достигший оргазма, каждый его мускул напрягся в истоме. А затем Кейн ослабил свою убийственную хватку, позволив телу безжизненно, с глухим стуком упасть на снег.

Палач ухмыльнулся, между его губ тянулись рубиновые нити украденной жизни.

– Вот теперь и тебе найдется место, девочка.

И, развернувшись на каблуках, он зашагал вслед за Сорайей и Матерью-Волчицей. Диор посмотрела на мертвого юношу, изо всех сил сдерживая рвоту. Хоакин обменялся взглядом с другим рабом, но, глубоко вздохнув, поднял Диор и втолкнул ее в зловоние и давку, царившее в клетке с другими «ценными трофеями», и запер за ней дверь. Его сородич подхватил свежий труп, словно это была охапка соломы, и, не оглядываясь, пара зашагала к костру, а Элайна, виляя хвостом, следовала по пятам за своим хозяином.

– Хоакин? – раздался чей-то голос.

Юноша остановился и повернулся к фургону, куда поместили Диор, заморгав при виде фигуры, которая теперь тянулась к нему сквозь решетку. Конечно же это была Исла, девушка-оссийка, ругавшаяся на Габриэля из-за картошки и сказавшая Диор, что лучше б они оставили ее в покое.

– Исла? – прошептал он.

– Да, это я! – Девушка прижалась лицом к решетке, две родинки на щеке потемнели от слез. – О боже, Хоакин, я думала, ты умер! Я думала, они захватили тебя!

Хоакин взглянул на идущего рядом раба-мечника, на нежить вокруг, на холодный предрассветный ветер, который взметал снежинки между ними. Судя по тому, как Исла говорила о своем единственном, эти двое по-настоящему любили друг друга до падения Авелина. Но теперь, снова встретившись, Хоакин смотрел на нее так, словно она была незнакомкой. Холодно. Жестко. Каменным взглядом.

– Они действительно захватили меня, – ответил он.

И, не сказав больше ни слова, поплелся к своим товарищам.

Диор прикусила губу, когда Исла снова выкрикнула его имя. Другой клейменый проревел, призывая к тишине, и ударил ее дубинкой по руке. Исла взвыла, втянув руку назад за решетку. К щеке Диор прижалось холодное железо, а сердце забилось в жутком ритме: до нее наконец-то дошло, где она на самом деле оказалась. Пройдя мили и мили по мрачным пустошам, направляясь в страну, которую она никогда не видела, в плену у монстров, которых она и представить себе не могла.

Она встретилась взглядом с Ислой, девушка слегка кивнула, узнав ее. Губы Исла плотно сжала, пока баюкала свою раненую руку. Голос Диор тихо прозвучал в полумраке:

– Где они вас поймали?

– В нескольких днях пути к северу от Авелина, – ответила Исла. – Мы не очень-то далеко продвинулись без тебя.

– А что случилось с братом Лакланом? Он пал? – вздохнула Диор.

– Нет. – Исла покачала головой. – Он бросил нас.

– Бросил вас? Он же должен был позаботиться о вас, почему…

– На реке мы встретили других угодников-среброносцев, – пробормотала Исла. – Они направлялись на юг. Брат Лаклан поговорил с крупным мужчиной с железной рукой. Я не слышала, о чем они говорили, но брат разозлился. Даже пришел в ярость. И, не сказав ни слова, отправил нас одних в Сан-Мишон, а сам отправился на юг со своими братьями.

– Дерьмо, – выругалась Диор, опустив голову, и глубоко вздохнула. – Прости, Исла, что так вышло.

– Вы ни в чем не виноваты, мадемуазель Лашанс. Такова воля…

– Мадемуазель Лашанс?

Бледно-голубые глаза Диор распахнулись, когда она повернулась на этот голос, и у нее перехватило дыхание. И тут она увидела его, крепко зажатого среди других пленников, но достаточно высокого, чтобы возвышаться над ними, и его недоверчивая улыбка была яркой, как солнце когда-то.

– Батист?

Она прошептала имя большого зюдхеймца, когда он начал протискиваться к ней, пробираясь сквозь плотную толпу. Диор нырнула между людьми, и, хотя была гораздо меньше его, тоже старалась изо всех сил пробиться сквозь локти и ребра, и где-то в самой гуще они встретились, и чернопалый попытался обнять ее своими ручищами.

– Великий Спаситель, это и вправду ты, Диор!

– Батист! – всхлипнула она, обнимая его, как тонущая девушка обнимает плывущее дерево. – О, слава мученикам и Деве-Матери! Мы думали, ты мертв!

– Со мной все в порядке, милое дитя, – выдохнул он, и его темные глаза заблестели от слез. – Боже правый, вот уж не думал, что снова увижу тебя! Разведчики, которых мы послали, так и не вернулись, а потом Дивоки…

Чернопалый покачал головой, притягивая ее к себе, чтобы она посмотрела ему в глаза. Он казался ей красивым, этот кузнец из Авелина: волевой подбородок, смуглая кожа, коротко подстриженные волосы с проседью на висках и в бороде. На нем были темные кожаные штаны, отороченные светлым мехом в пятнах крови, а большие, покрытые кузнечными мозолями руки нежно сжимали ее руку.

– Как ты здесь оказалась? Ради всего святого, где Габриэль?

Когда она наконец услышала имя моего брата, оно прозвучало ударом. Несколько недель Диор окружали враги, она не смела проявить слабость, показать, как сильно страдает. Но там, в объятиях чернопалого, казалось, внутри нее что-то прорвалось: какая-то плотина, сдерживавшая боль и горе, рассыпалась в прах.

– Он п-пал, – прошептала она, и по щекам у нее потекли слезы. – Я н-не знаю…

На лице Батиста отразились скорбь и горе, боль и отчаяние, когда ему пришлось признать еще одну потерю. Кузнец обнял девушку, пока она рыдала, сотрясаясь всем телом от боли. Нежно поглаживая ее испачканные кровью пепельные волосы, он шептал слова утешения, хотя в его глазах тоже горело страдание.

– Успокойся, chérie, – сказал он ей, стиснув зубы. – Не надо плакать по павшим праведникам. Они пребывают в царстве небесном, по правую руку от Святого Отца.

– Прости м-меня. Я знаю, что у тебя свое горе. – Диор прижалась лбом к его груди, словно пытаясь успокоиться, и, глубоко вздохнув, подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Я знаю об Аароне, Батист. Мне так жаль.

Казалось, на чернопалого упала тень, плечи у него поникли, и по ужасной клетке с Ислой и всеми остальными, запертыми в ней, пронесся ропот холодного ужаса. Голос Батиста стал хриплым и грубоватым, а сам он нахмурился, вглядываясь в лицо Диор.

– Откуда ты знаешь об Аароне, chérie?

– Габи нашел его меч в Авелине. Сломанный пополам. Боже, мне очень жаль, друг мой. Я знаю, ты любил его по-настоящему. Он бы не погиб, если бы…

– Chérie…

Теперь Батист дрожал, и в его глазах горело страдание. Он взглянул на железный ящик, стоявший на крыше фургона и опутанный тяжелой цепью, и по щекам потекли слезы. Он попытался заговорить, но, казалось, забыл, как произносить слова. И тогда за него ответила Исла. Лицо девушки было осунувшимся и бледным, а уголки губ печально опущены.

– Я ошиблась, когда рассказывала об Авелине, мадемуазель Лашанс. Капитан Аарон не мертв.

Лицо у Диор вытянулось, когда девушка покачала головой.

– Но и не жив.

V. Дун-мэргенн

Диор открыла глаза под песнь пронзительных криков.

Это происходило каждую ночь в течение последних трех недель. Их, запертых в клетке вместе с другими пленниками, везли на юго-запад по бесконечным замерзшим пустошам Оссвея, протянувшимся на многие мили, мимо разрушенных дунов[4], разоренных фермерских угодий и старых пиршеств жирных ворон. Это путешествие было пыткой, несмотря на ответы, которые ждали в конце пути. Хотя «ценные трофеи» в фургоне Диор кормили лучше, чем других пленников, в забитой до отказа клетке невозможно было свернуться калачиком и уснуть, но все равно на грязный пол фургона лечь могла бы только сумасшедшая. Поэтому Диор дремала стоя, устроившись рядом с Батистом и юной Ислой а Куинн, пытаясь по возможности отдохнуть во время каждой дневной стоянки.

А с наступлением темноты ее будили крики.

Эта жуткая песнь напоминала мрачные крики петуха, возвещавшего о заходе солнца. Под крики просыпались клейменые, принимаясь за работу с лопатами и кирками, чтобы вытащить своих хозяев из холодных постелей. И вампиры поднимались из мерзлых люлек и, стряхивая черную землю с холодных рук, заставляли крики прекратиться.

– О, мой бедный, милый Аарон… – шептал Батист.

Диор держала чернопалого за руку, шепча, что скоро все закончится. Поначалу было еще ужаснее – в те первые несколько ночей, когда Грааль только посадили в клетку, Аарон кричал часами, колотя по ящику, в который его заперли, с такой силой, что железные стенки гнулись, как пергамент. Именно Кейн – жестокий и холодный Кейн – нашел выход, оторвав взгляд от только что созданного им трупа.

– Почему бы нам просто не срезать это с него? – спросил он, пока с его подбородка все еще капала кровь.

И Мать-Волчица, оторвав свои клыки от шеи задыхающейся дамы, которую они с Сорайей делили на двоих, скривила липкие губы в мрачной усмешке.

– Иногда и твою голову посещают неплохие мысли, кузен.

Глаза Диор наполнились слезами, когда Аарона вытащили из ящика. В последний раз она видела отважного капитана Авелина, когда этот великан стоял на зубчатых стенах своего величественного замка. Его красивые светлые волосы развевались на ветру, и покрытое шрамами лицо исказилось, когда он бросил вызов Велленскому Зверю и рискнул всем своим городом ради девушки, с которой только что познакомился.

«Мое имя Аарон де Косте, – прорычал он Дантону. – Я сын дома Косте и крови Илон. Еще мальчишкой я убивал подобных тебе, но более я не дитя».

Но человек, которого Дивок вытащил из железного гроба, великаном не был. Теперь Аарон де Косте представлял собой жалкое зрелище: его роскошная одежда запачкалась, длинные светлые волосы и борода слиплись от засохшей крови. Красные глаза смотрели дико, голос срывался от боли, и Диор всхлипнула, заглянув в его кричащий рот и увидев, что клыки стали длинными и острыми.

– О, Боже милостивый, – выдохнула она.

Кейн и Сорайя повалили его на землю, сорвали с него тунику и обнажили источник его мучений – эгиду, которую сестры Сан-Мишон начертали на теле еще юного Аарона. Когда-то она служила ему щитом от ужасов ночи, но теперь это было всего лишь серебро: проклятая ядовитая пагуба, горящая под кожей нежити, в которую он превратился. Достав из-за голенища короткий острый нож, Мать-Волчица опустилась на колени над корчащимся телом Аарона и начала освобождать его из серебряного плена.

На левом предплечье красовался Наэль, ангел благости, на бицепсе – Сари, ангел казней, а всю спину покрывал прекрасный портрет Спасителя. Со всех этих мест Мать-Волчица сняла кожу своим клинком. Она была ловка, как мясник, разделывающий свежую оленину, и бледная плоть Аарона покраснела, когда он заревел и взбрыкнул. Батист так крепко вцепился в прутья клетки, что железо впилось ему в кожу, лицо исказилось от боли и ярости, когда он наблюдал за происходящим.

– Не смотри, – сказала ему Диор. – Не позволяй им мучить и тебя тоже.

Глаза кузнеца были полны боли.

– Батист, не слушай, – умоляла Диор. – Поговори со мной. Расскажи мне что-нибудь хорошее.

– Теперь в этом мире не осталось ничего хорошего, chérie, – прошептал он, качая головой.

– Расскажи, как вы познакомились. – Она поцеловала крупную мозолистую руку мужчины, которая вдруг стала такой маленькой и хрупкой в ее руке.

Батист взглянул на Диор, стоявшую рядом, и сквозь накрывшую его мрачную тень пробился луч света. Его сухие губы изогнулись в подобии улыбки.

– Ты говоришь «познакомились», милое дитя… Мы потеряли и головы, и сердца.

Крики вокруг, казалось, стихли, и глаза Батиста засияли, когда он покинул эту ледяную клетку и отправился бродить в по-летнему теплых залах памяти.

– Мы встретились в Перчатке Сан-Мишона, – вздохнул он. – Я до сих пор вспоминаю то утро, стоит мне закрыть глаза. Я был новым учеником мастера-кузнеца Аргайла, а он – брата Серорука. Он упражнялся в фехтовании, и ему на грудь только что нанесли символ его рода, поэтому он сражался без рубашки. Батист улыбнулся по-настоящему, охваченный благоговением. – Он казался ожившей статуей из какого-то мифа. Храбрый Таддеус или могучий Рамазес, высеченный в мраморе руками мастеров, а затем благословленный жизнью устами Самого Бога. Наши взгляды встретились через круг. Мы представились друг другу официально и холодно. Но когда мы пожали друг другу руки, и его ладонь на мгновение задержалась в моей… В этот момент я понял, что нашел то, к чему стремился всю свою жизнь. Место, которое искал. Невзирая ни на опасность, ни на цену. Я знал, что он будет моим, а я – его. Навечно.

Кузнец опустил голову, снова взглянув на Киару.

– Тогда я не знал, каким ужасным может быть слово «навечно».

Диор крепко обняла чернопалого, и в ее глазах заблестели слезы, когда она вынырнула из залов памяти и снова оказалась в этой клетке, в этом холоде. Свежевание близилось к концу, Киара почти закончила свою ужасную работу. Последнее, казалось, доставило ей особое удовольствие – замысловатый знак крови Илон, нанесенный чернилами на грудь Аарона. Она не торопилась, делала глубокие и резкие надрезы и, наконец, бросила прекрасных змей и розы в огонь.

– Теперь ты не Шептун, – улыбнулась она. – Теперь ты насквозь Неистовый.

– Да провались ты, – ухитрился выплюнуть Аарон. – Ты и весь твой проклятый род.

– Не мой род, милашка. – Она наклонилась ближе и запечатлела холодный поцелуй на его покрытой шрамами щеке. – Наш род. Ты возродился в роду великого Толева, внуком Никиты Черносерда, короля и завоевателя этой земли. Вся империя трепещет при имени моего темного отца, малыш. Весь Оссвей преклоняет колени перед ним. Скоро преклонишь и ты.

По щекам Батиста потекли слезы, когда Аарона бросили обратно в гроб с остатками пиршества Кейна – еще одна пытка, которую сородичи Аарона устроили для него, заперев его, томимого жаждой, в ящике с остывающим трупом того, кого он поклялся защищать. Но, по крайней мере, серебро с кожи Аарона срезали, и, как бы ужасно это ни звучало, Диор надеялась, что теперь капитан избавился от этой боли до конца своих дней.

Жан-Франсуа усмехнулся, сделав паузу, чтобы отхлебнуть из своего кубка с кровью.

– За исключением того, что мы просыпаемся на закате в том же состоянии, в каком умерли. Только огонь, серебро или самая темная магия могут причинить нам боль, которая продлится дольше, чем закат. Никакой стали не хватило бы, чтобы избавить де Косте от мучений.

– Да, – пробормотала последняя лиат. – И его поработители прекрасно знали об этом. Так что каждый день его татуированная плоть заживала. И каждую ночь Диор просыпалась под ужасную песнь его криков. А Киара снова и снова приказывала вытащить своего темного сына из ящика и содрать с него кожу.

– Какая жестокость, – вздохнул маркиз. – Выводок Никиты вполне заслужил свою участь.

– Не притворяйся возмущенным, Честейн, – ответила Селин. – У вас, возможно, есть портные и получше, но в любом случае вы и все ваши собратья сшиты из одного материала.

– Вы недооцениваете нас, мадемуазель Кастия, – ответил Жан-Франсуа. – Представители крови Честейн не склонны к ненужной жестокости, а наша императрица не желает править пустошами.

– Но Марго все равно желает править. И хотя ваши сородичи, может, и не наслаждаются жестокостью так открыто, как Неистовые, вы все равно называете себя Пастырями, а истинных детей Божьих – овцами. – Лиат покачала головой. – Ты – мерзость в его глазах, грешник. Не испытывающая ни раскаянья, ни стыда, ни страха даже перед лицом ожидающего тебя ада. И его повелитель попирует твоей гнилой душой.

Историк улыбнулся, лизнул большой палец и перевернул еще одну страницу.

– Странное чувство, когда тебя называет чудовищем еще более чудовищный монстр.

Селин Кастия пожала плечами, снова глядя в потолок.

– Я всегда была дочерью своей матери.

И вот, спустя больше месяца после падения Габриэля, Диор оказалась в герцогстве легендарной Ниам Девятимечной, в холодных и бесплодных пустошах Оссвея. Далеко на севере возвышался темный хребет Михайч-на-Балодж – горы царства двух Лун, Лунного трона, где, согласно древнеоссийским поверьям, каждый рассвет укладывались отдыхать две богини. На западе раскинулись зубчатые берега Элеа Бринн – Расколотых Островов, где в Эпоху Легенд на землю был сброшен Дэганн Железнорук. А по ту сторону замерзшей реки Орд, возвышаясь на огромном мысу побережья Волчьего Клыка, стояла некогда могущественная столица королевства Ниав и место последнего упокоения Матери Марин – великий город-крепость Мэргенн.

– Это место когда-то было жемчужиной в короне Ниав, – раздался тихий голос.

Диор взглянула на стоявшую рядом Ислу и увидела отсутствующий взгляд зеленых глаз. Возлюбленная Хоакина была странной. После своего спасения в Авелине она казалась раздавленной, но за последние недели в плену проявила себя твердой как камень. Все-таки она видела падение Дун-Кинна, пережила больше горестей, чем кто-либо другой, и теперь, когда шок прошел, в ней светилась сила. Исла помогала другим «ценным трофеям» сохранять бодрость духа, даже отдавала часть своей порции, чтобы дети, запертые вместе с ними, могли съесть чуть больше. И хотя Хоакин ни разу не обратил на нее внимания, казалось, когда он был рядом, в глазах Ислы вспыхивал огонь.

– Ты бывала здесь раньше, Исла? – спросила Диор.

– Мама привозила меня сюда, когда я была маленькой, – та кивнула. – Мы приехали как паломники, чтобы посмотреть на Усыпальницу Девы-Матери. Я никогда не видела ничего подобного.

– Когда-то этот город был одной из самых могущественных крепостей в империи, – пробормотал Батист. – Его называли Анэн дю Малэд. Волчья Наковальня. Объединенные армии четырех кланов обрушились на эти стены. Говорили, что даже сам Бог не смог бы пробить в них брешь.

Чернопалый сотворил знак колеса и вздохнул.

– Благая Дева-Матерь, взгляни на него сейчас…

Диор широко раскрыла глаза, глядя сквозь решетку на величественный город-крепость. Столица Оссвея была огромной и напоминала город в городе, окруженном полудюжиной стен. Внутренняя часть, известная как Ольдтунн, состояла из величественных зданий из прекрасно обработанного камня, высоких готических башен и удивительной архитектуры, а также красивого старого порта Портунн, расположенном на юге. Внешняя же, Ньютунн, представляла собой агломерацию, выросшую, подобно грибку, на коже первого. И Ольдтунн, и Ньютунн окружали мощные крепостные стены, а на самом конце мыса возвышалась величественная крепость из темного камня – замок, который носил имя и города, и клана, построившего его.

Дун-Мэргенн.

– Боже, что здесь произошло? – прошептала Диор.

– То же самое, что в Авелине, chérie, – прошептал стоявший рядом Батист.

Битва. И, судя по всему, ужасная. Внешние стены превратились в руины, многие здания рухнули, сгорели или просто разлетелись на части – казалось, сам камень Мэргенна крушил руки злобных великанов.

Солнце клонилось к закату, и Диор смотрела на фигуры в доспехах на крепостных стенах. Ворота Ньютунна высотой в сорок футов были сколочены из тяжелых, окованных железом досок. Когда-то на дереве красовался огромный волк, вставший на дыбы на фоне девяти мечей. Но зверя залили кровью, а символ клана Мэргенн закрыли рычащим медведем и сломанным щитом, под которыми тяжелыми красными буквами нацарапали девиз.

– Дела, а не слова… – прошептала она.

Сверху раздался крик, и ворота широко распахнулись. Затем с лязгом смазанного железа поднялась огромная опускная решетка, и по команде Киары караван въехал внутрь: сначала фургоны и высококровки, затем рабы-мечники, а замыкали шествие, как всегда, грязнокровки.

Ньютунн представлял собой руины: разрушенные жилища и упавшиее башни. На разбитые карнизы налип снег, заполнив выпотрошенные раковины; колеса фургонов глухо стучали, когда караван ехал по разрушенной улице. Пленники в ужасе смотрели на город. Высококровки, прищурившись, напряженно следили за окружающими зданиями, в сгущающихся сумерках мрачно каркали вороны.

– Благая Дева-Матерь, вы только посмотрите… – прошептал Батист, указывая пальцем.

Диор крепче вцепилась в решетку, когда увидела фигуры, выходившие из руин Ньютунна, кравшиеся в тени заходящего солнца. Грязнокровки. Тысячи грязнокровок. Солдаты в перепачканных ливреях с вышитыми на них волками и мечами. Женщины с ввалившимися глазами, оборванные дети, мелькающие среди руин, словно призраки. Диор отшатнулась, когда их взгляды остановились на ней: острые зубы, бездушные улыбки. Десятки людей, исхудавших, изголодавшихся, бросились вперед, но Мать-Волчица обнажила клыки, и грязнокровки съежились, попятившись, как побитые псы.

Киара взглянула на Палача.

– Кейн, отвлеки собак, ладно?

Тот нахмурился, но все же подчинился, открыв заднюю дверцу фургона. Люди завопили, когда Кейн сунул руку внутрь и наугад вытащил оттуда тело. Это был один из юношей, которых Диор спасла на реке в Авелине, с заросшим мягким пушком подбородком. Лицо у него перекосилось от страха и ужаса, и он кричал и молотил руками. Подняв над головой, Палач показал юношу грязнокровкам, которые следовали за ними от Авелина, словно предлагая угощение толпе голодных щенков.

– Диор, – пробормотал Батист. – Не смотри, chérie.

Но Грааль не обратила внимания на чернопалого. Она стиснула зубы, в глазах блеснули слезы, когда Палач раскрутил мальчишку, как мешок с соломой, а затем швырнул в толпу.

Грязнокровки набросились на бедного парня, как акулы на кровь. Ветер завывал, но не настолько, чтобы заглушить крики. Кейн вытащил из фургона еще один трофей – женщину постарше, сопротивлявшуюся со всей отчаянной силой обреченного. Но Палач только рассмеялся и швырнул бедняжку, точно тряпичную куклу, в этот океан когтей и зубов.

Руки Диор сжались в бескровные кулаки. Губы шевелились, но слов слышно не было. Стоявший рядом Батист поднял глаза к небу и сотворил знак колеса.

– Merci, Отец Вседержитель, – прошептал он. – Merci.

– За что, черт возьми, ты его благодаришь? – изумленно прошипела Диор.

Батист встретился с ней взглядом, и глаза у него были мокры от слез.

– За то, что со мной не поступили так же, chérie.

Девушка стиснула зубы. Грязнокровки рвали на части угощение. А Киара приказала каравану двигаться вперед, не обращая ни на что внимания.

В сумерках прозвучал рог, и открылись вторые ворота, ведущие во внутреннее кольцо города: высокие здания, благоустроенные жилые дома, мощеные улицы. Здания в Ольдтунне были в основном нетронуты, и, проезжая по главной улице, Диор восхищенно зашептала, увидев фигуры – теперь уже не холоднокровок, а людей. Солдаты, одетые в ливреи Дивока, стояли на крыше фургона, мясной лавки, и раздавали куски сырого мяса растрепанной, орущей толпе.

Впереди, в сгущающейся ночи, возвышался могучий дун, окруженный третьим ярусом стен и глядевший на Портунн и Волчий залив. Когда караван въехал в просторный двор, небо пронзил звук рога, и огромные стаи ворон поднялись в воздух и скрылись в снегах.

Замок был огромен – на его фоне даже Авелин казался глинобитной лачугой. Но когда фургон остановился, взгляд Диор задержался на разрушенных зубчатых стенах и шпилях, развалинах крепостных стен. Кругом работали каменщики с тачками и раствором, но шрамы от нападения все еще никуда не делись. Воздух был насыщен запахом свежей смерти. Жужжанием жирных мух.

Повсюду, куда бы ни глянула Диор, развевался штандарт Дивока – торжествующий ревущий медведь со сломанным щитом, белый на темно-синем фоне. На северной стороне двора, рядом с дымящимися чугунными конструкциями, возвышались огромные казармы, винокурня, из которой воняло, как из открытого сортира, конюшня, достаточно большая, чтобы снабдить скакунами целую армию, но в ней почти не осталось животных. На южной стороне внутреннего двора красовался величественный собор, устремлявшийся в омываемые бурей небеса. Его шпили были высокими и изящными – готическое чудо, выполненное из темного камня. Но его тоже наполовину разрушили: крыша провалилась, а мощные стены опалило пламя.

– Амат-дю-Миаг’дэйр, – пробормотала Исла. – Усыпальница Девы-Матери. Построенная на земле, откуда, согласно Заветам, ее доставили на небеса. – Девушка, склонив голову, сотворила колесное знамение. – Благодарю вас, святая госпожа, за то, что вызволили нас из пустошей.

Теперь во дворе царила суматоха, фургоны отпирали, и старательные клейменые вытаскивали пленников. Диор споткнулась, когда ее сапоги коснулись булыжника, и только Батист спас ее от падения. Поблагодарить его она не успела, потому что ее ударили дубинкой по спине и, сбитую с толку и что-то бормочущую, втолкнули в шеренгу пленников. Она ошеломленно огляделась по сторонам: мужчины и женщины в цветах Дивока наблюдали со стен, как расталкивают пленников, разделяя их на группы.

– А ты чаво могешь, парень? – спросил грубый голос.

Диор моргнула, поворачиваясь к говорившему. Он был неприглядного вида, в измазанном кровью плаще и с жесткими, как чугунные чушки, глазами. Диор увидела в его левой руке табличку из темного камня, на которой красовался замысловатый знак рабства – черное сердце, окруженное шипами.

– Чаво могешь? – снова спросил он.

– Могешь? – спросила она.

Он ударил ее так сильно, что у нее зазвенело в ушах. Батист подхватил ее, не дав упасть, и сердито посмотрел на маленького крепыша, сжав кулаки в бессильной ярости.

– Ты в фургоне с ценными трофеями, значит, могешь чаво-то делать, – сказал крепыш. – Ну и чаво? Кузнец? Фермер? Мясник? Чаво?

– Ничего не умею. – Диор покачала головой.

– Так. – Парень сделал пометку в своей книге учета, взглянул на стоявшего рядом мордоворота. – Значит, жрачка.

– Подождите, – сказал Батист, выпрямляясь во весь рост. – Я кузнец, а этот парень м…

Дубинка ударила Батиста по ногам, и он рухнул на булыжную мостовую, в кровь разбив о камень колени. Диор вскрикнула, когда грубые руки схватили ее за шкирку и ужасно сильно сжали.

– Чернопалый, да? – Маленький человечек кивнул. – Замечательно. Одного из наших только что растерзали дворняги при попытке к бегству. Нам нужен другой. – Он сделал пометку и кивнул стоявшему рядом мордовороту. – Отведи этого красавца в кузницу, пусть Живодер его опробует. А этого маленького подсвинка в запасник. Думаю, на сегодня им хватит, но если не хватит…

– Отпусти меня! – рявкнула Диор. – Убери свои гребаные лапы…

Ей грубо заломили руку за спину, так что едва не хрустнули кости, и она задохнулась от боли. Выплюнув злобное ругательство, она начала вырываться, когда шум прорезал резкий голос:

– Постой-ка, Петрик. Эта мышь моя.

Сначала маленький клейменый учетчик застыл неподвижно как камень, а потом обернулся и увидел за своей спиной Мать-Волчицу. В мерцающем свете факелов ее кожа была бледной, точно мрамор. Холодный ветер ерошил ее густые космы, и она смотрела на учетчика так, словно ей не хотелось бы пачкать свои сапоги, но она все равно заляпается, если понадобится.

– Моя ужасная леди Киара, – сказал он, кланяясь. – Конечно.

– Пойдем, мышь. – Мать-Волчица поманила ее. – Твой лэрд ждет. – Она взглянула на царящий вокруг хаос. – Когда закончишь, принеси мне результаты, Петрик. Завтра Лорды крови запросят свою долю, но я потребую свою еще до рассвета.

– Как угодно, моя госпожа.

Киара протянула руку. Диор посмотрела на Батиста, но тот, стоя на коленях, смог только кивнуть, подтверждая, что ей лучше повиноваться. Исла прошептала благословение, сжав Диор руку, уговаривая ее не бояться. Повсюду вокруг она видела битву не на жизнь, а на смерть, такую же мрачную и жестокую, как и любая другая битва, свидетелем которой ей приходилось быть, но в ход шли не мечи и сталь, а мелки и каменные таблички. Перепуганных людей взвешивали на каких-то ужасных весах, а их ценность измерялась не делами, не словами, не чем-то таким простым, как человеческое сострадание, а их полезностью для монстров, которые их захватили. Дети, которых забрали из объятий матерей, жены, вырванные из рук мужей. Зрелище было слишком отвратительным, чтобы на него смотреть, слишком тошнотворным, чтобы в него поверить.

– Мышонок, – прорычала Киара. – Давай топай быстрее.

Диор опустила голову. Слова, произнесенные Габриэлем, казалось, снова повисли в воздухе.

«…я вижу в их глазах искру. Такую крошечную. Хрупкую, как крылья мотылька. Но она – основа всего, что наступит потом. Это дар, который ты вернешь империи».

Но надежда казалась теперь такой далекой.

И, не имея другого выбора, девушка взяла вампиршу за руку.

VI. Пиршество черносерда

Старая поговорка гласит: «Из камня крови не получишь». Когда Диор следовала за Матерью-Волчицей по длинному холодному коридору, на камнях у нее под ногами не было ни единого пятнышка. Но в воздухе висели они, застарелые и отчетливые – слабые намеки на ужасную бойню, которая, должно быть, развернулась, когда этот город пал. Обезглавленные башни. Разрушенные крепостные стены. Но, по крайней мере, на полах пятен не было.

Правда в том, что из камня можно получить что угодно, если слуги будут тереть его достаточно усердно.

Жан-Франсуа нахмурился, взглянув на тень за рекой.

– Думаю, вы не до конца поняли смысл этой поговорки, мадемуазель Кастия.

– Значит, нам повезло, – ответила тень, – что нас не волнует, что ты думаешь.

Селин лежала на спине, устремив взгляд в потолок и затерявшись в тумане времени. Историк усмехнулся, обмакнул перо, и она продолжила.

Кейн и Сорайя шагали за Диор и тащили в руках железный гроб Аарона де Косте. Они так торопились, что не успели в очередной раз содрать с птенца вновь наросшую кожу, и было слышно, как он шепчет молитвы Богу, который покинул его. Но взгляд Матери-Волчицы устремился вперед, а ее голос превратился в низкое рычание, когда она обратилась к Диор:

– Говори, только когда к тебе обращаются, если дорожишь своим языком. Не поднимайся с колен, если не хочешь лишиться ног. Мой отец не потерпит пренебрежения на глазах своих лордов крови, а от дураков ему только одна польза – накормить своих гостей. Проявление неуважения означает смерть. Слышишь меня, мышь?

– Слышу. Мне все ясно, – тихо ответила Диор, стиснув зубы.

– Нет. – Киара внезапно остановилась. – Ничего тебе не ясно. Мой лэрд Никита жил на этой земле еще до того, как первый Августин испустил дух. Он пережил Страшную инквизицию, Шестьдесят Лет Казней, Войны Змея. Когда твой любимый Габриэль уничтожил великого Толева на Багряной поляне, этот род чуть не распался на части. Черносерд собрал его воедино своими собственными кровавыми руками и создал королевство, где ты сейчас находишься. Ты никогда не была так близка к смерти, как сейчас, мышонок. Поэтому не притворяйся, что тебе ясно. – Мать-Волчица возвышалась над Диор, в ее глазах отражались десятилетия убийств. – Просто повинуйся.

Они подошли к высоким двойным дверям, по бокам от которых стояли люди в доспехах из темной стали в цветах Неистовых. Несмотря на мрачную обстановку, изнутри доносились звуки веселья: громкие разговоры, взрывы смеха и удары металла о металл, похожие на гонг. Киара расправила плечи и подняла руку, чтобы постучать, но так и не смогла дотронуться костяшками пальцев по двери.

– Ты, кажется, нервничаешь, – пробормотала Диор.

Киара нахмурилась, но Грааль говорила правду: на пороге своего триумфального возвращения домой Мать-Волчица выглядела неуверенно.

– Ты возвращаешься во славе, сестра, – сказала Сорайя. – У тебя на зубах кровь Льва. Наш отец обязательно улыбнется тебе. Даже она должна обрадоваться, узнав, что де Леон пал.

– Она, черт ее дери, никогда не бывает рада, – пробормотала Мать-Волчица, покачав головой.

Киара наконец решилась и постучала – три раза, оставив на железном дереве глубокие вмятины от костяшек. И, распахнув двери, Мать-Волчица ввела Диор в холл, где пел и гремел карнавал ужасов. То было огромное помещение из темного камня, освещенное химическими шарами и мерцающими канделябрами. Грааль словно волной окатило пением менестреля, и она поперхнулась от вони, отдающей медью и железом.

Так много крови там было.

Холл назывался Залом Изобилия и казался гораздо больше, чем трапезный зал в Авелине. На одной из стен была нарисована огромная карта, изображавшая империю Элидэн в мельчайших деталях: от Расколотых Островов на западе до Берега Копья на востоке. Огонь в трех огромных очагах не горел, но воздух все равно нагрелся от скопления тел и вони, предвещающей новые убийства. У Диор кровь отлила от лица, когда она подняла глаза и увидела людей, гроздьями свисавших со стропил вниз головой: скованных дюжинами, со связанными руками и кляпами во рту, обнаженных, как младенцы. Под ними стояли смертные служанки в богатых нарядах – красивые платья, роскошные прически и напудренная кожа. Каждая держала острый нож и поднос с бокалами, а туфли у них были липко-красными.

У стен стояли огромные столы, образуя прямоугольник, достаточной длины и ширины, чтобы с каждой стороны могло разместиться человек по тридцать. И эти места заполнили вампиры.

Они были одеты в наряды аристократов и убийц, из кожи и стали, шелка и кружев. Одна вампирша нарядилась святой сестрой, и на шее у нее висело сломанное колесо. Другой напялил пестрый костюм шута, только все его цвета выбелили до серого. Солдаты, аристократы, бестии в шкурах и мехах – казалось, здесь собрались представители со всего королевства, всех слоев общества. Но их объединяло одно – злобные, холодные и смертельно бледные, они были высококровками, уже лишенными жизни. И Диор Лашанс онемела при виде этого ужасного зрелища.

Это и был двор крови.

В центре Зала Изобилия шло состязание, напоминавшее мрачную пародию на рыцарский турнир перед лицом смертного короля. Первым бойцом был высокий и жилистый аристократ с длинными снежно-седыми волосами и бородой, доходившей до живота. Он остался в одних штанах, его худые руки и спину покрывали красивые татуировки – девы с рыбьими хвостами, мрачные чудища из морских глубин, – а когда он улыбался, два клыка в его верхней челюсти сверкали золотом. Его соперницей стала изящно сложенная женщина в черной кожаной одежде, ее темные волосы сзади сбрили до неровной щетины, как у еретички, которую вот-вот сволокут на костер инквизиции. Она была ниже ростом, чем ее противник, но мечи таскала размером с Диор. Она держала по одному в каждой руке, и клинки звенели, когда она летела по воздуху, кружась в танце косы смерти. Высококровки за столами заулюлюкали, когда она пустила кровь противнику: удар почти снес ему руку, и он, рыча и ругаясь, откатился назад по каменным плитам.

Длинный высококровка собрался с силами и выбил у женщины один клинок ударом такой силы, что в зале треснуло несколько окон. Женщина опустила другой меч и рассекла плечо своего врага до самой грудной клетки. Но мужчина схватил ее окровавленной рукой и швырнул на пол так, что раскололся камень. Женщина в ответ раздробила ему челюсть, брызнула яркая кровь. Но татуированный вампир не отпускал ее, снова и снова ударяя ее головой о разбитый пол, пока она трижды не хлопнула ладонью по камню.

– Сдаюсь! – простонала она. – Я сдаюсь!

Раздался негромкий рев, несколько высококровок подняли кубки, другие закатили глаза и только приподняли брови. Татуированный великан поднялся на ноги, пуская красные слюни, и протянул руку поверженному врагу. Ее окровавленные губы растянулись в дикой усмешке, когда она приняла ее.

– Почти.

– Ты сломала мне чертову челюсть, Аликс, – невнятно пробормотал вампир, потирая мокрую бороду.

Женщина встала на цыпочки и слизнула кровь с его губ.

– Я поцелую ее покрепче чуть позже.

Мужчина усмехнулся, когда холеная женщина шлепнула его по заду, и пара направилась к ближайшему столику. Женщина поймала взгляд служанки, стоявшей возле одной из этих жутких люстр из людей, и подняла два пальца. Диор побледнела от ужаса, когда служанка присела в реверансе, подняла нож и рассекла горло молодому человеку – так непринужденно, словно срезала цветы для букета. Из раны хлынула исходящая паром кровь, мужчина даже не сопротивлялся, когда она потекла по подбородку на пол. Никто из людей рядом с ним не издал ни звука, когда служанка наполнила пару бокалов до дрожащих краев.

– Благая Дева-Матерь, черт тебя дери, – прошептала Диор, делая шаг вперед.

Ее тут же схватили холодной пятерней за руку с такой силой, что кости хрустнули.

– Неуважение означает смерть, – пробормотала Киара.

Дрожа и обливаясь холодным потом, Диор наблюдала, как служанка наполняет другие бокалы на подносе. Оставив парня выплескивать последние капли на камни, женщина сначала отнесла кровь раненым бойцам, угостив каждого глотком, а затем принялась обслуживать других гостей. Диор закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого ужаса, поднесла руки к лицу и прошептала лихорадочную молитву.

– Пошли, – прорычала Мать-Волчица.

На руке у нее снова сомкнулась железная хватка, и Грааль потащили в это сборище дьяволов, а за ней по пятам следовали Кейн и Сорайя. Менестрели продолжали играть – веселая мелодия, совершенно не сочетавшаяся с мрачным окружением, звучала на грани безумия. Но когда их четверка проходила мимо, разговоры стихли, и Диор едва не поскользнулась на окровавленном камне. Теперь это чувство было ощутимо. Сгущающийся воздух. Внимание монстров, переходящее от обычной жестокости вокруг к бледной, испуганной бездомной худышке.

В конце Зала Изобилия возвышался помост, такой же длинный, как столы вокруг площадки. За ним воспаряла великолепная витрина из радужного стекла – большой триптих, занимавший всю стену. Центральной фигурой была Дева-Матерь, исполненная блаженства и безмятежности, по бокам от нее стояли Отец Вседержитель и их сын Спаситель, истекающий кровью от испытаний, выпавших на его долю.

Глядя в глаза своей прародительницы, Диор сжала челюсти, чтобы не стучать зубами.

Под витражом стояли два трона, выполненные из черного железного дерева, один выше, второй чуть ниже. В тени вокруг собрались слуги, а на тронах возлежали две фигуры, неподвижные, как мраморные статуи. Все разговоры прекратились, смолкла даже песня менестреля, глаза каждого вампира в зале были прикованы к четверке под предводительством Матери-Волчицы, пока они приближались к этим высеченным в камне тронам.

– На колени, – прошептала Мать-Волчица. – Быстро.

Бледная, пошатывающаяся, Диор повиновалась и упала на колени. Кейн и Сорайя поставили на липкий камень железный ящик с Аароном, а Киара поклонилась, прижав руку к своему давно мертвому сердцу.

– Мой лэрд и граф Никита, – сказала она, обращаясь к сидевшему на более высоком троне. – Первородный сын Толева-Мясника, покоритель Оссвея и Приор крови Дивок.

Затем Мать-Волчица повернулась ко второму трону.

– Моя графиня Лилид, любимая сестра моего лэрда, старшая дочь Толева и жена Зимосерда. Я смиренно приветствую вас, старейшины, и молю Ночь о вашем здравии.

Кейн и Сорайя опустились на одно колено, склонив головы и прижав кулаки к сердцам. Затем фигура на первом троне заговорила глубоким и холодным, как зимнее небо, голосом:

– Добро пожаловать назад, моя кровь.

Диор взглянула на говорившего, приоткрыв рот от благоговейного трепета. Никита Дивок выглядел молодо. Ему было чуть за двадцать, когда его обратили, хотя он бросал вызов такому понятию, как время: так ястреб бросает вызов земному притяжению. Он казался идолом, выкованным из оникса и жемчуга. Инкубом, созданным из света костра и грез несчастных девушек. Его длинные черные волосы спадали на одну сторону лица, а царственный лоб украшал железный обруч, выполненный в виде тернового венца. Одет он был в темные шелка и богато украшенный китель цвета морской волны, а на шее висело ожерелье из вампирских клыков и еще один золотой флакон – такой носила Киара и все ее сородичи. Обнаженный двуручный меч, размером больше человека, покоился на спинке трона. Его рукоять была сделана в виде рычащих медведей, а лезвие покрыто зазубринами, оставленными тысячами сражений.

Когда Диор Лашанс увидела Никиту, тело у нее запылало, а пульс бешено застучал. Но каким бы потрясающим ни был тот, кого звали Черносердом, Первого лэрда Дивоков она удостоила лишь мимолетным взглядом. А ее вниманием завладела та, что сидела по левую руку от него.

Судя по формам, она была фигуристой девицей, эта Лилид Дивок. Роскошное платье черного цвета с синей отделкой облегало ее фигуру формы песочных часов, ниспадая к ногам бархатными волнами. Ее длинные кроваво-красные волосы дходили почти до пола, уши и пальцы блестели от золота, а лоб украшала корона из закрученных в спираль бараньих рогов. Лилид сидела, положив одну руку на голову огромного волка, развалившегося рядом с ее троном. У зверя был белый мех, густой и гладкий, по левой стороне морды тянулся глубокий шрам, один глаз отсутствовал. А другой – бледно-голубой, с красным отливом – смотрел прямо на Диор.

Глаза самой Лилид были густо подведены тушью, а губы блестели от свежей крови. Некоторые называли ее Бессердкой. Женой Зимосерда. Одета она была как дерзкая придворная аристократка, но выглядела при этом какой-то безымянной богиней в давно забытом храме – статуей, высеченной из мрамора, которая простояла еще долго после того, как люди, поклонявшиеся ей, сошли в могилу. А потом статуя пошевелилась, то есть заговорила с Киарой навязчивым голосом, который разносился по всему забрызганному кровью залу.

– Милая племянница. Наши сердца радуются, ведь мы снова видим тебя. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы в последний раз любовались твоей красотой. – Статуя убрала свою алебастровую руку с головы волка. – Подойди, позволь нам поцеловать тебя и разделить сердечную радость по поводу твоего возвращения.

– Моя госпожа. Вы оказываете мне честь.

Киара поклонилась еще ниже, но бросила быстрый взгляд на своего темного отца. Диор напряглась, потому что по залу побежал электрический ток, как будто у сотни волков шерсть на загривках стала дыбом. Никита молчал, не двигаясь, когда Лилид поманила Киару пальцами с накрашенными ногтями.

– Прошу тебя, племянница. Подойди ближе.

Киара повиновалась и взошла на возвышение под взглядами каждого дьявола в зале. Когда она приблизилась, огромный бледный волк зарычал, но Лилид шепотом утихомирила зверя. И когда Мать-Волчица наклонилась, Бессердка схватила ее за загривок. Диор вздрогнула, услышав треск хрящей, скрежет костей, и Киара упала на колени, когда Лилид сдавила ей шею. Казалось невероятным, что такая стройная, такая прекрасная дама взяла верх над такой могучей убийцей, как Мать-Волчица. Но Лилид Дивок была вовсе не хрупкой – на этом троне восседала не статуя, а чудовище, древнее и достаточно сильное, чтобы заявить на него свои права.

– Час твоего прибытия давно прошел, племянница Киара, – строго сказала она. – Мы бессмертны, но скот во внешней части города не имеет такого благословения. И дети вечно голодают.

Киара смогла только прохрипеть ответ, горло у нее было сдавлено так сильно, что она едва дышала.

– Прошло две луны с тех пор, как тебя послали пополнить наши запасы. – Лилид скривилась, окинув темным взглядом собравшихся. – Нашим лордам крови грозила опасность умереть от голода. Драйганну только и остается, что избивать до крови своих любовниц, пока мы все не устанем от этого зрелища.

По залу разнесся тихий смех. Мужчина с татуировками поднял свой кубок и ухмыльнулся, золотые клыки блеснули сквозь пропитанную кровью бороду. А дева-чудовище рассмеялась в ответ.

– Сестра, – произнес Никита.

Смех резко стих, словно младенец задохнулся в своей кроватке. Лилид оторвала взгляд от собравшихся и посмотрела на брата, голос графа был холоден, как осенний ветерок.

– Мир.

Губы Лилид изогнулись в улыбке инженю, хотя в глазах не было ни капли теплоты. И, чмокнув Киару в щеку, она ослабила хватку. Мать-Волчица отшатнулась, на коже у нее осталось красное пятно от губ Лилид. Бледный волк облизнулся, не сводя глаз с Диор.

– Что-то ты и вправду сильно запоздала, дочь моя. – Никита нахмурился, сцепив бледные пальцы. – Запасы в ольдтуннских загонах становятся все скуднее. Почему ты так долго не возвращалась?

– Лэрд и отец, прошу прощения, – прохрипела Киара. – Но зимний холод и жажда грязнокровок лишили твои земли того небольшого количества скота, который еще там оставался. Как ты и предупреждал, нам пришлось странствовать за границами твоих владений в поисках чего-то большего, чем жалкие остатки, чтобы наполнить твою чашу.

– Но ты ее все же наполнила, надеюсь?

– Наполнила, и даже с лихвой. – Мать-Волчица вздернула подбородок, и глаза ее заблестели, когда она посмотрела на своего повелителя. – Я пришла из Авелина и принесла его пыль на подошвах, его щедрые дары в ладонях и кровь Габриэля де Леона на руках.

При упоминании имени моего брата настроение в зале резко упало. Татуированный по имени Драйганн поднялся на ноги, сердито нахмурившись.

– Черный Лев…

– Спаситель Бах-Шиде, – безрадостно улыбнулась Лилид. – Освободитель Трюрбале.

– И убийца нашего благородного отца, – прорычал Никита.

– Враг, которого мы считали мертвым и хорошо похороненным. – Драйганн швырнул свой кубок в стену, забрызгав камень алым. – И теперь ты говоришь, что этот трижды проклятый шлюший сын еще жив?

– Жил, – поправила Киара, оглядывая комнату с хищной улыбкой. – Но недолго. И это мои руки привели его к гибели, кузен.

В зале воцарился настоящий фурор, и Диор, стоя на коленях посреди этой вакханалии, низко опустила голову. Она всегда верила в моего брата, в его клятву, что он никогда ее не покинет. Но, конечно, даже она сомневалась, что он смог выжить после падения в ледяную бездну. Воздух вокруг нее наполнился хаосом, вампиры вскакивали на ноги, выкрикивали вопросы, поднимали кубки, выплевывая имя Габриэля, будто оно было святой водой у них на языке.

– Тихо!

Команда прозвучала пушечным выстрелом, эхом отскакивая от камня.

Лилид обвела взглядом сородичей, и ее взгляд не терпел возражений.

– Сын мой. – Она посмотрела на Палача, и ее черные глаза заблестели. – Мать-Волчица говорит правду? Этот ублюдок-среброносец, убивший великого Толева, действительно мертв?

Кейн взглянул на Киару, ощетинившуюся молчаливой угрозой.

– Цена была высока, графиня, – пробормотал Кейн. – На берегах Мер был убит кузен Рикард. Но Черный Лев повержен. Собственной рукой моей дорогой кузины.

По залу пронесся громкий рев, и Мать-Волчица выпрямилась, высоко подняв подбородок. Когда стены отозвались эхом кровавой лести, Киара посмотрела на Никиту.

– Я принесла тебе не только эту радостную весть, великий отец, – улыбнулась она. – Я предлагаю тебе еще один подарок, чтобы сильнее подсластить этот триумф. – Киара величественно отступила в сторону, указывая на железный ящик, стоявший на каменном полу у нее за спиной. – Замечательного внука вашего рода.

При этих словах по залу пронесся рокот, и Никита подался вперед на своем троне.

– Ты заделала птенца? Высококровку?

– Лэрд Авелина, отец. – Глаза Киары засияли мрачной гордостью, когда она посмотрела на монстров вокруг. – Аарон де Косте. Капитан, благородный воин и сын Сан-Мишона. Мы сражались лицом к лицу у стен его замка, не прося пощады и не получая ее. Я вдребезги разбила его меч, но дарю тебе его кинжал, а также преподношу его самого. Да будет он достоин твоей крови. – Взгляд Киары снова упал на ее темного создателя, голос стал тише. – И та, кто создала его, кто убила твоего великого врага, достойна твоего благословения.

Потянувшись к своему плащу, Киара достала короткий клинок в потрепанных ножнах. На рукояти сверкал ангел – такой же, как на сломанном клинке из сребростали, который Габриэль нашел в Авелине. При виде этого подарка губы Никиты изогнулись в легкой идеальной улыбке.

– Какая же ты молодчина, любовь моя. – Древний вампир склонил голову. – Горжусь тобой.

Встретившись взглядом с бездонными глазами Никиты, Мать-Волчица откинула косы с плеч, сверкая клыками и прихорашиваясь – будь она жива, наверняка бы покраснела, как юная девушка. В это время Кейн и Сорайя сняли тяжелые цепи, отцепили их от железного ящика и открыли крышку.

И с ревом, полным ненависти, Аарон де Косте вцепился в горло Матери-Волчицы.

VII. Верность, писанная кровью

Это было глупо. Де Косте умирал от голода и был один среди врагов во чреве зверя. Но, как говорят в Оссвее, грешник, в драке важен не размер собаки, а ее ярость. И у де Косте этого хватало в избытке.

Даже грязный и взъерошенный, с запекшейся кровью на бороде, он все равно был великолепен. Алебастровые мускулы и золотистые волосы, а на обнаженной груди сверкали серебряные чернила. Он ударил Мать-Волчицу в челюсть, выбив зубы и раскроив губы. Когда Киара пошатнулась, Аарон схватил кинжал из сребростали, который она держала, и рванул с такой силой, что запястье у нее треснуло, как лед. Взяв ее за руку, де Косте вонзил свой клинок ей в грудь.

– Гори в аду, пиявка, – прошипел он.

Здоровая рука Киары сомкнулась на горле Аарона.

– Вот такой у меня мальчонка.

Мать-Волчица подняла птенца и швырнула его на каменные плиты. Раздался грохот, и двор монстров одобрительно взревел. Диор едва удержалась на ногах, когда почувствовала на своем плече руку, сильную, как у дюжины мужчин.

– Не делай глупостей, девочка, – предупредил Кейн.

Киара подняла Аарона, как мешок с перьями, и швырнула его на землю, словно тачку с кирпичами. Череп у него разбился, точно орех, из носа и ушей потекла кровь. Он вонзил нож ей в грудь, но она ударила его снова, и еще раз, и еще, и стены задрожали так, будто земля содрогнулась. Он был слаб, голоден и изранен настолько, что любой смертный давно бы умер. И потому рука Аарона соскользнула с рукояти его старого клинка. Киара ослабила свою ужасную хватку, косы упали на лицо, прикрыв красную улыбку, и она сжала кулак, чтобы размозжить ему голову.

– Дочь.

Мать-Волчица застыла, взглянув на Никиту. Но глаза древнего были прикованы к Аарону, и в них светилось восхищение.

– Убери руку, – пробормотал он. – Вино, что ты нам принесла, слишком вкусно. Не стоит лить его просто так.

Суматоха улеглась, когда Никита поднялся на ноги, поправил плащ и спустился с возвышения. Диор выглядела совершенно беспомощной, несчастной и кипела от злости. Жуткая хватка у нее на плече усилилась, она все равно не сумела бы подняться, как бы ей этого ни хотелось. Но мы подозреваем, что она могла бы попытаться, если бы Аарон сам не заметил ее. Птенец растерянно заморгал, сбитый с толку, увидев ее там, но, покачав головой, попросил ее не встревать.

Теперь над Аароном навис Никита, и его темный взгляд блуждал по серебряным чернилам и мускулистой плоти.

– Ты сражаешься сердцем, Златокудрый. Но ты больше не угодник-среброносец. – Древний указал на татуировки на теле Аарона, лишенные света веры, любви к Богу. – Твой Вседержитель отвернулся от тебя. С тобой жестоко обошлись, и теперь ты отвергнут немощным царем небес. Приди же к нам, отбрось смертную гордыню и вручи свой клинок достойному его повелителю. Тебя уже переделали, дитя. Перековали в кровь Дивока, кровь могущественного Никиты, сокрушившего своей пятой весь Оссвей. Даже великий Толев не преуспел в этом. А вот Черносерд за два коротких года поставил эту нацию на колени и восседает теперь как король и завоеватель на троне Девятимечной.

Никита указал на трон из железного дерева у себя за спиной, на его мраморном пальце поблескивало железное кольцо с эмблемой рода.

– Преклони перед нами колени. Прижмись рубиновыми губами к нашей печати и поклянись в верности своему Приору. – Никита улыбнулся черной и мрачной улыбкой. – Если считаешь, что достоин его благословения.

Теперь все взгляды были прикованы к птенцу, лицо Аарона исказилось, когда он перевернулся на живот. Он оглядел зал, осознав безнадежность своего положения, а Диор вполголоса умоляла его подчиниться. Золотистые волосы, мокрые от крови, лицо искажено болью от сломанных костей и горящего серебра. Аарон полз по обломкам. Дюйм за дюймом. Капля за каплей.

Он добрался до сапог Черносерда, и железный медведь на перстне-печатке блеснул, когда Никита протянул руку. Птенец взял ее, посмотрел в древние улыбающиеся глаза. И, зарычав, плюнул кровью на символ Дивока.

По собранию прокатился мрачный ропот, когда Аарон сжал кулаки и, несмотря на свои раны, поднялся на дрожащие ноги.

– Я – Аарон де Косте, – заявил он. – Лорд Авелина и сын Сан-Мишона. Я убил столько таких, как ты, пиявка, что сбился со счета. И хотя ты говоришь, что мой Бог отвернулся от меня, я не отвернусь от него. – Его глаза наполнились кровавыми слезами, голос дрожал от ненависти. – Ибо я буду воистину проклят, если когда-нибудь преклоню колени перед таким, как ты.

Никита улыбнулся еще шире, показав свои сверкающие клыки. Он поднял ладони и обвел взглядом собравшихся, словно призывая это сборище дьяволов стать свидетелями.

– Он ни перед кем не преклонит колени. Его ценность доказана. У него Неистовая кровь.

– Неистовая! – воскликнула Сорайя, поднимая кубок. – Santé!

– Santé! – раздался крик, эхом разнесшийся по залитому кровью залу. – Дивок!

Никита двигался так быстро, что его было трудно разглядеть. Мгновенье, и его рука оказалась на горле Аарона, приподняв его так, словно он весил не больше дыма и грез. Аарон попытался вырваться из этой ужасной хватки, но древний просто поднес свое запястье к зубам и глубоко укусил. И, прижав кровоточащую вену ко рту Аарона, Лэрд Дивоков прибегнул к Хлысту.

– Пей.

Аарон сразу же прекратил борьбу. Словно по велению самого Бога, он схватил Никиту за запястье. И пока Диор в ужасе смотрела на все это, Киара все больше хмурилась, Аарон пил, как человек, умирающий от жажды. Никита улыбнулся, и вздох мрачного удовольствия сорвался с бескровных губ, пока древний глядел на птенца темными, как пустота, глазами.

– Вся моя сила, – прошептал он, – вся моя ненависть, вся моя ярость отныне принадлежат тебе, дитя. И через две ночи ты тоже будешь принадлежать мне.

Никита резко выдохнул, губы у него приоткрылись, а клыки удлинились и затвердели, пока Аарон пил. Черносерд позволил прекрасному капитану сделать еще один вожделенный глоток, облизал красным языком губы и высвободил запястье.

– На сегодня хватит, Златокудрый.

И одним движением руки Никита свернул Аарону шею.

Птенец упал на камень, и Диор выкрикнула его имя, прежде чем мучительная хватка на плече усилилась, заставив ее замолчать. Никита повернулся к Киаре, и его улыбка сверкнула как лезвие ножа.

– Благодарю тебя, дочь. Достойный подарок. Я с удовольствием с ним поиграю.

Киара низко поклонилась, но на лице у нее осталась тень недовольства, теперь ее взгляд скользнул к Аарону, распростертому на окровавленном полу. Пара рабов-мечников выволокла тело капитана из зала, а Никита вернулся на трон, любуясь новым кинжалом. Сребросталь зашипела, когда прекрасный монстр прижал ее к своему мизинцу, и от мраморной кожи поднялась струйка дыма. Среди собравшихся прошел шепот – двор явно был заинтригован новостью о том, что у Никиты родился новый внук из запасов скота, доставленных охотниками, и что Черносерд намерен оставить его себе.

Но Лилид только подавила зевок.

– Вульгарное хвастовство. – Ее черные глаза снова остановились на племяннице, золотистые ногти забарабанили по спинке трона. – Опоздала на несколько недель, чуть не уморив наших грязнокровок голодом, кузен Рикард убит, а ты хочешь утолить наше неудовольствие мертвыми котятами и еще одним ртом, который придется кормить?

– Фургоны забиты скотом до отказа, моя госпожа. – Киара поклонилась, приложив руку к своему давно умершему сердцу. – Семена, посеянные нашим Приором, хорошо взошли. Более тысячи голов ожидают вашего удовольствия во дворе. Но у меня есть еще один трофей напоследок. Готова поспорить, это сокровище стоит любой задержки и перевесит весь собранный мной урожай в ближайшие ночи.

– Сокровище? – Лилид подняла бледную руку, коснувшись одного из длинных рогов на своей короне. – Еще один щенок, который испортит нам полы?

Наконец Киара сделала знак девушке, стоявшей на коленях далеко позади нее, и пристальный взгляд Лилид упал на Диор, словно наковальня с неба. Одноглазый волк пристально наблюдал за Граалем с тех пор, как она вошла в зал, но теперь к ней было приковано внимание всех присутствующих. Сердце Диор бешено колотилось, ладони стали влажными и скользкими. Она и раньше встречалась с древними, выступила против младшего сына Вечного Короля и победила. Но гордость, которую она испытывала, совершив этот подвиг, теперь, несомненно, казалась ей самым мрачным проявлением тщеславия, а горячие слова, которые она бросила Габриэлю, когда тот попытался объяснить ей об опасности, теперь звучали нытьем глупого ребенка.

Никита нахмурился.

– И что за ценность в этом тощем мальчонке?

– Не мальчонке, брат, – ответила Лилид, оглядывая Диор с растущим восхищением. – Девчонке, как мы заметили, и к тому же самого изысканного кроя. Целомудренные ангелы трепетали бы от ее аромата.

Никита втянул носом воздух, и его внимание обострилось – древний дышал, только когда ему нужно было говорить. Но теперь он снова поднялся со своего трона, подернувшись рябью, как черный шелк, и Диор отпрянула от ужасного голода в его глазах. Какой маленькой она, должно быть, чувствовала себя тогда. Какой слабой. Оглядывая зал, понимая, как мало она значит, как легко эти твари могут вывернуть ее наизнанку и прикончить, всего лишь сделав еще один глоток из своих наполненных до краев кубков. Губы Никиты приоткрылись, и Грааль вздрогнула, увидев за ними блеск клыков.

– Отец, – сказала Киара.

Никита взглянул на свою дочь с раздражением в черных как смоль глазах.

– Прости меня. – Мать-Волчица опустила взгляд. – Но я принесла тебе не просто напиток, чтобы ты поужинал и выпил. Эта девушка путешествовала в компании Габриэля де Леона. И на поле боя, где я сразила его, мы с Кейном также скрестили клинки с двумя принцессами крови Восс.

Лилид посмотрела на своего отпрыска, и Кейн снова кивнул.

– Леди Альбой и леди Алиной, графиня.

Никита пожал плечами.

– Вражда Льва с Железносердами хорошо известна.

– Да, отец. – Киара кивнула. – Но Душегубицы искали не смерти Льва, а пытались заполучить жизнь этого ребенка. Стремились ее захватить. Не убить.

Теперь толпа ощетинилась, напряжение росло по мере того, как все больше монстров улавливали аромат Диор среди запаха крови. Но Лилид смотрела на Грааль темными бездонными глазами, еще более голодными, чем у волка рядом с ней.

– Тля? – Бессердка щелкнула пальцами. – Ты где?

Из тени, словно по мановению волшебной палочки, появилась девушка. Яркая рыжеватая блондинка, одетая в домотканую льняную одежду – обычный наряд служанок. Она бросилась вперед и легла на живот перед троном Лилид. Подобрав свое великолепное платье, Бессердка воспользовалась служанкой как подставкой для ног, сначала ступив ей на спину, а затем на пол. Волк поднялся на лапы и зашагал рядом с ней, за спиной толкались фрейлины. Их было трое, смертные, и все редкостные красавицы. Две рыжеволосые девушки, похожие друг на друга как сестры, и пожилая дама впереди. Женщина с пронзительными голубыми глазами и шрамом на подбородке наклонилась, чтобы приподнять длинный шлейф платья Лилид.

Лилид двигалась как змея, казалось, она почти парит во внезапно наступившей тишине. Кейн поклонился и растворился, оставив Диор стоять на коленях в одиночестве. Девушка отвела взгляд, опасность стала такой осязаемой, что от холода по коже побежали мурашки. Тень, которую отбрасывала Лилид, состояла из изогнутых рогов и когтистых рук, принадлежавших не столько девушке, сколько дьяволу.

– Кто ты такая, смертная? – спросила Бессердка.

– Диор Лашанс, – прошептала она.

Белый волк зарычал, прижав уши к голове.

– Успокойся, Принц, – прошептала Лилид.

– А как ты оказалась в одной компании с убийцей нашего лорда и отца? – это заговорил Никита, сверля ее взглядом. – Откуда ты знаешь Габриэля де Леона?

Диор огляделась вокруг: океан волков и она, истекающая кровью овечка.

– Сестра из Сан-Мишона спасла меня от Святой инквизиции, – ответила она слабым голосом. – Она попросила Габриэля помочь защитить меня… а потом она умерла. А Габи – человек, который держит свои обещания.

Она запнулась, облизывая пересохшие губы.

– Я хотела сказать… он был таким.

– И почему дочери нашего ненавистного врага ищут тебя? – голос Лилид был подобен дыму сигареты, мягко стелющемуся по коже Диор. – Чего хочет от тебя Фабьен Восс?

– Я не знаю…

Грааль вздрогнула, когда рука Лилид коснулась ее лица. Бессердка пальцем приподняла Диор за подбородок, так что ей пришлось наконец встретиться взглядом с черными глазами древней.

– Говори правду, – приказала Лилид.

Диор вздрогнула, когда эти слова хлыстом щелкнули в воздухе, эхом отразившись от стен. От ужаса она пронзительно закричала:

– Я не знаю!

– У нее есть дар, моя госпожа, – сказала Киара. – Один из клейменых, которых я захватила в Авелине, был ранен в схватке. Три удара ножом в грудь, он уже почти подох. И эта девчонка, она… – Мать-Волчица покачала головой, все еще не понимая, как такое могло произойти. – Она приложила руки к ранам, и по ее приказу его умирающее сердце исцелилось.

– Но будь осторожна, маман, – предупредил Палач, поднимая свою все еще покрытую шрамами руку. – Ее кровь – яд для нашего вида. Она сожгла меня дотла там, где прикоснулась.

Бессердка откинула назад пепельные волосы Диор, пристально глядя ей в глаза.

– Ты, что ли, колдунья? Ягненок, рожденный фейри, или служанка Преисподней или наложница древних богов? С помощью какой магии ты делаешь плоть бессмертной и вырываешь слабеющие сердца из холодных рук смерти?

В этих идеальных черных глазах сияло отражение Диор – маленькой, бледной и совершенно одинокой. Но, несмотря на охвативший ужас, а может быть, именно из-за него, ее хитрость никуда не делась.

– Я не знаю, как я это делаю, – солгала она. – Не знаю, кто я. – Она покачала головой. – И я не знаю, почему Вечный Король охотится за мной.

– Говори правду, – приказала Лилид, и этот приказ эхом отдался в голове Диор.

– Не знаю я! Клянусь могилой отца!

Лилид откинулась назад, обменявшись мрачным взглядом с братом.

– Тля? – Бессердка похлопала себя по бедру, словно подзывая домашнее животное. – Подойди.

Служанка, лежавшая ничком перед троном Лилид, немедленно поднялась, быстро метнулась к хозяйке, как крыса к сточной трубе, и снова опустилась на колени.

– Что прикажете, хозяйка?

Глаза девушки были полны страсти, когда она смотрела на вампиршу. Они у нее были разными – один ярко-зеленый, другой темно-синий. Кожу усыпали светлые веснушки, а волосы напоминали летнее пламя. На руке виднелось клеймо раба – богато украшенная корона с витыми оленьими рогами – такое же, как на служанках, собравшихся сейчас за спиной Лилид.

Диор побледнела, когда Бессердка вытащила кинжал из-за своего расшитого корсажа. Оружие скорее служило украшением, но в то же время было смертоносным: острое и тонкое лезвие, золотая рукоять с изображением рычащего медведя. На глазах у монстров, собравшихся в этом дворе крови, Лилид протянула клинок служанке и взглянула на свою племянницу Киару.

– Три раза в грудь, говоришь?

– Трижды, верно, госпожа. – Мать-Волчица кивнула.

Глаза Диор в ужасе распахнулись.

– Что вы…

– Ударь себя ножом, – приказала Лилид.

Не прошло и секунды, как служанка повиновалась и вонзила нож себе в грудь. Диор вскрикнула и протянула руку, чтобы остановить ее.

– Еще раз, – произнесла Бессердка.

Служанка повиновалась, глаза ее горели от боли, дыхание стало прерывистым, когда она вытащила лезвие и снова глубоко вонзила его. Фрейлины в ужасе наблюдали за происходящим, но ни одна из них не пошевелила ни единым мускулом, чтобы остановить это безумие. Диор рванулась за ножом, но графиня Дивок без усилий удержала ее одной рукой. Не сводя черных глаз со служанки, она снова заговорила:

– И еще раз.

– НЕТ!

Девушка повиновалась, выдернула нож из своего кровоточащего сердца и снова воткнула по самую рукоять. Теперь ее ладони были перепачканы кровью, лицо побелело, а корсаж пропитался красным. Но, тем не менее, она смотрела на Лилид разноцветными глазами, полными любви, вытащила нож и подняла его, словно ожидая следующего приказа своей госпожи.

– Мы благодарим тебя, Тля, – улыбнулась Бессердка.

Девушка улыбнулась в ответ, и с ее губ скатилась струйка крови. И, бледная, хрипящая, она рухнула на камень, как сломанная кукла.

– Ты что, совсем долбанутая? – закричала Диор, пытаясь высвободиться.

Лилид ослабила хватку и перевела взгляд на девушку.

– Демонстрируй.

Диор взглянула на служанку, лежащую на спине в луже собственной крови. Девушка все еще смотрела на свою госпожу, губы ее шевелились, возможно, в молитве, в горле клокотало дыхание. Она была всего в нескольких ударах сердца от смерти – бездействовать означало свести эту бедную девушку в могилу. Но если внимательно прислушаться, Диор могла уловить голос моего брата.

«Тебе предстоит не игра со щенками, а бег с волками».

В темной пещере под подвалами Суль-Аддира маркиз Жан-Франсуа крови Честейн закатил глаза и покачал головой, обмакивая перо.

В пространстве между летописцем и рассказчицей журчала черная вода, Селин смотрела на темную реку.

– Ты вздыхаешь, историк? Не наскучил ли тебе наш рассказ?

– Нет. Просто опасаюсь очередного бурного выступления по поводу святости некоей Диор Лашанс. – Вампир театрально взмахнул пером, довольно правдоподобно изобразив рычание Габриэля. – Ее глаза видели страдание мира, а сердце желало все исправить.

– Это тебе мой брат так сказал? – усмехнулась Селин.

Жан-Франсуа пролистал свою книгу, чтобы процитировать напрямую.

– Она до того напомнила мне мою дочь, что у меня закололо в груди.

– Всемогущий Спаситель. Клянусь, этот человек не пропустил ни одной свечки, что не вставить в нее свой фитиль. Очень уж он любит превозносить себя. – Лиат приподнялась на локте, разглядывая историка сквозь длинные темные волосы. – Позволь нам рассказать тебе правду о Диор Лашанс, Честейн. И хотя в этой истории есть люди, которые называли ее Святой, Грааль Сан-Мишона так же далека от святости, как небо от земли. Она не была ни благочестивым ангелом, ни самоотверженной мученицей. Она была крысой из сточных канав. Беспризорницей. Девчонкой, выросшей на холодных, суровых улицах, где ей приходилось принимать суровые, трудные решения. Красть или голодать. Лгать или умереть. Диор Лашанс была мошенницей. Воришкой. Но прежде всего она была приспособленкой.

С того момента, как она вошла в этот город, в ту же секунду, когда она увидела жатву во дворе, ей стало очевидно, как мало жизнь значила для этих монстров. И хотя ее разум оставался закрытым для нас, хотя мы не знали ее мыслей, было ясно: она не планировала стать еще одной дурой, которую подвесят к потолку.

Диор выхватила клинок из пальцев служанки и порезала себе тыльную сторону ладони. Когда воздух наполнился ароматом ее крови, все вампиры в зале ощетинились и вздохнули. Лилид облизала губы длинным красным языком, когда Диор разрезала завязки на лифе горничной и расстегнула пропитанную алым сорочку под ним. И пока Лилид и ее прекрасный брат, совершенно зачарованные, наблюдали, Грааль прижала руку к ранам служанки.

И на их мертвых глазах эти раны затянулись.

По залу прокатился рокот, граф и графиня обменялись немигающими взглядами. Диор туго обмотала грязным платком порезанную руку, затем помогла сесть служанке, все еще бледной и залитой кровью. Девушка выглядела крайне удивленной, уставивлась сначала на свою грудь, на которой не было и прокола, а затем в голубые, как лед, глаза Грааля.

– Благая Д-дева-Матерь…

– Настоящее кровавое чудо, черт возьми. – Лилид устремила на Диор взгляд, такой пристальный и глубокий, что он охватил целую вечность. – И ты понятия не имеешь, как тебе удается это делать?

Грааль встала – бледные губы и лживый язык.

– Я всегда умела это делать.

Лилид кивнула. Ее глаза цвета полуночи задумчиво сощурились, она медленно прикусила пухлую нижнюю губу, оглядывая Диор с головы до пят. И, наконец, подняв когтистую руку, провела по своей шее, глубоко вонзаясь в фарфоровую плоть. Глаза Диор расширились, когда вампирша железной рукой обняла ее за талию и притянула к себе.

– Сестра, – сказал Никита.

Лилид выжидающе посмотрела на своего брата.

– Подожди.

– Почему? – спросила она, встретившись с ним взглядом. – Этой ночью Никита уже получил кучу подарков. По нашим подсчетам, у него сегодня большой праздник. Внук, который пополнит ряды его лордов, целое стадо скота для кладовых, клинок для арсенала. Неужели Никита хочет заполучить и этот трофей? Что же тогда останется Лилид? Думаешь, если она производит впечатление девы, она удовлетворится долей девы? Хотя ты ее Приор, брат, но ты ее не старше.

Древние обменялись взглядами, а собравшиеся уставились на них. Очевидно, при дворе Никиты шла острая борьба за власть, разделенную между принцем, который носил корону, и его старшей сестрой, которая каким-то образом удостоилась его милости. Но пока придворные неотрывно смотрели на графа и графиню, Диор изучала порез на горле Лилид: по декольте вампирши густо стекала кровь.

«Раб готов на все ради своего хозяина, Диор. И на убийство. И на смерть. Он совершит любое злодеяние ради того, с кем связан узами крови».

– Мы не будем ее ломать, брат, – пообещала Лилид. – Просто объездим.

Никита размышлял целую вечность. Но в конце концов…

– Как угодно, сестра.

Лилид улыбнулась, на этот раз улыбка коснулась и ее глаз. И без дальнейших церемоний она крепко прижала Диор к своему телу, а губы девушки – к раненому горлу. Диор задохнулась, ее лицо исказилось от отвращения, по лицу размазалась темно-красная кровь, скользкая, липкая. Но как бы ни старалась, она не могла сопротивляться хватке исчадия ада или разорвать эти ненавистные объятия.

– Пей, – прошептала Лилид.

Она могла бы побороться. Успеха, конечно, не добилась бы, но иногда сопротивление без надежды на победу – это единственная победа, которую можно одержать. Однако Диор Лашанс всегда была азартным игроком, и, поскольку на кону стояло так много, казалось, она решила придержать имеющиеся у нее козыри при себе. И вот, под голодными взглядами двора монстров, заключенная в бледные объятия древней, Грааль Сан-Мишона глубоко вдохнула.

Закрыла глаза.

И, oui, начала пить.

VIII. Козырь в рукаве

«Прежде чем сжигать мосты, человек должен научиться плавать».

Диор стояла на коленях на полу своей холодной камеры, разглядывая эти слова на стене. Они были вырезаны там Бог знает сколько лет назад, возможно, рукой кого-то давно умершего.

– Интересно, не утонул ли он, – прошептала она.

Подземелья Дун-Мэргенна представляли собой сырую и холодную яму, вырубленную глубоко под фундаментом замка. Площадь кельи Диор не превышала пяти футов, постелью служило заплесневелое одеяло, а туалетом – ведро. В обитой железным деревом двери было лишь маленькое оконце, через которое проникал свет. Ее притащили сюда по приказу Лилид, и она выругалась, когда рабы швырнули ее на камень, на губах у нее все еще осталась кровь древней.

Ее заперли, и мрак рассеивал единственный химический шар, расположенный у лестницы. Как только шаги рабов затихли, Диор подползла к стоявшему в углу ведру и засунула пальцы в рот, исторгнув содержимое своего желудка. Красное, густое. Задыхаясь и отплевываясь, она, вероятно, догадывалась, что усилия тщетны, но все равно попыталась. И когда ее перестало тошнить, она перевела дыхание и откинула волосы с глаз. Поднявшись на ноги, она встала в центре камеры. И начала танцевать.

Не джигу, не линейный танец и не вальс, нет – она выделывала па, которым научил ее мой брат. Позиция северного ветра. Рабочая нога вперед. Живот, грудь, горло, повтор. Она тренировалась с невидимым мечом в руке и огнем в глазах. Сражаясь с воображаемыми врагами снова и снова, пока дыхание не стало горячим, как огонь, а кожа не покрылась потом, и тогда она, возможно, вернула себе малую толику контроля, который у нее отняли.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и кое-что почувствовала – словно что-то мягкое билось о ее кожу. Диор в нерешительности помедлила, но, отмахнувшись от этого ощущения, как от морока, встала в позицию южного ветра и приготовилась начать все сначала. И тут она снова почувствовала это биение. На этот раз ошибки быть не могло.

У нее под рубашкой что-то копошилось.

Для блохи оно было слишком большим, но Диор всегда боялась крыс, и только Дева-Матерь знала, какие еще крошечные ужасы считали это подземелье своим домом. Она выругалась, когда снова почувствовала вибрацию по коже, и сорвала с плеч грязный серый сюртук. Повизгивая и пытаясь смахнуть себя это ощущение, Диор стащила с себя жилет, затем стянула через голову поизносившуюся в дороге рубашку. И, повернувшись к тусклому свету, наконец заметила его, прижавшегося к внутренней стороне ее руки.

Это был мотылек. Мотылек из крови.

Он был не крупнее ногтя большого пальца и плотно прижимался к ее бледной коже. Трепеща своими крошечными крылышками, нежными, как снежинки, красивыми, как лепестки роз, и красными, как конец всей жизни.

Диор вытаращила глаза, и с губ сорвался изумленный шепот:

– Селин?

– А, – улыбнулся Жан-Франсуа. – Итак, мы наконец-то подошли к объяснению. А я-то думал, откуда вы знаете, что случилось с Граалем после того, как вы расстались. А вы и не расставались вовсе. – Историк поднял свой бокал и произнес тост. – Santé, мадемуазель Кастия. Весьма изобретательно.

Последняя лиат все еще лежала, опершись на локоть, и смотрела на стол голодными глазами.

– Прибереги свою лесть для моего брата, грешник. Для нас она мало что значит.

– Мало – это больше, чем ничего, – улыбнулся историк, поигрывая узлом своего платка. – И не так уж далеко от много. И нельзя не отметить, что вы с Габриэлем оба разделяете склонность к драматизму, мадемуазель: вы приберегали этот лакомый кусочек до поры до времени, а не рассказали мне об этом сразу. Вы с братом похожи больше, чем вы думаете.

– Осторожнее, историк. Ты ранишь наши чувства.

Жан-Франсуа усмехнулся:

– Значит, вы сопровождали ее от самого Кэрнхема?

Последняя лиат кивнула.

– Да, небольшая часть нас. Но пламя почти ничего не оставило, и тогда мы могли только слушать. Чувствовать. Потребовались недели, чтобы перестроить оставшихся нас и пойти по следу Диор, направить нашу волю на тот крошечный кусочек, который мы ей оставили. Но теперь мы потянулись сквозь тьму к этой крупице, к этой капельке, к этой крошечной мошке, и попросили ее взмахнуть кровавыми крылышками, легкими, как дыхание младенца на коже.

Шшух.

– О, Благая Дева-Матерь, это ты.

Шшух.

Диор украдкой огляделась по сторонам, и на ее губах заиграла легкомысленная улыбка. Мы чувствовали, как учащается пульс у нее под кожей, как покалывает плоть под нашими крошечными лапками. Странное ощущение… многое можно узнать, просто прижавшись поближе. Сколько правды таится в этой плоти. Диор встала на цыпочки, чтобы выглянуть в зарешеченное окошко, но увидела только камеру напротив – она боялась, что кто-нибудь мог подслушать, как она разговаривает. Поэтому она забилась в дальний угол, опустилась пониже и зашептала тихо-тихо, словно на кону стояла ее душа.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты в порядке?

Мы ничего не ответили, только терпеливо затрепетали своими крошечными крылышками.

Шшух.

Шшух-шшух.

– Ты не можешь говорить, да? Не можешь. – Она поджала губы, кивая. – Но ты же слышишь?

Шшух.

– Один раз – да, два – нет, договор?

Шшух.

– Хорошо, это хорошо, – выдохнула она, и пульс у нее ускорился.

Минуту назад она, должно быть, считала себя совершенно потерянной и одинокой, но теперь она учащенно дышала, проводя дрожащей рукой по волосам.

– А… еще кто-нибудь из вас остался? Я видела, как ты горела на мосту, но… – Она посмотрела на нашу крошечную мошку и прошептала: – Это все, что осталось?

Шшух-шшух.

– Это хорошо, хорошо. Остальные с Габи?

Шшух-шшух.

Ее голос прозвучал совсем тихо, и в нем слышался страх.

– Ты… ты не знаешь, жив ли он?

Шшух-шшух.

– Черт. – Прикусив губу, Грааль опустила голову. – Черт.

Затем Диор долго сидела в темноте в полном молчании. Сжав кулаки. Крепко зажмурив глаза. Мы не знали, о чем она думает, но вполне могли себе представить.

– Хорошо, – наконец прошептала она. – Тогда все остальные… они… вы близко?

Шшух.

– Можете вытащить меня отсюда к едреням?

В темной тишине медленно потянулись мгновения, можно было сделать пять глубоких вдохов, но Диор не сделала ни одного.

Шшух.

Шшух-шшух.

– Да и нет? – Она покачала головой, и глаза у нее сделались безумными. – Что, черт возьми, это значит?

Мы захлопали своими крошечными крылышками, а Диор зашипела от явного разочарования. Мы не могли ни чувствовать ее разум, ни говорить с ее мыслями, мы были так же беспомощны, как и любой другой Восс, неспособный проникнуть к ней в голову. Но пока она смотрела, мы ползали по ее коже, вдоль и поперек, вверх и вниз по обнаженной руке, намеренно и старательно. Девушке потребовалось некоторое время, чтобы понять нашу затею, но, как мы уже говорили, эта беспризорница была далеко не дурой. И, наконец, до нее дошло: узор, который мы выводили на ее коже, не что иное, как буквы. Грубый метод, мучительно медленный – но нам и требовалось наползать одно-два слова. И мы это сделали, черепашьими темпами начертав ответ нашими маленькими красными лапками.

– Ранена, – наконец прошептала она. – Ты все еще ранена.

Шшух.

– Шило мне в рыло…

Шшух-шшух.

Она опустилась еще ниже, и в ее голосе послышалось разочарование, смешанное со страхом.

– Эти долбаные твари совсем съехали с катушек, Селин. Они обращаются с людьми как… как с животными. Как со скотом. И они поят меня кровью. Они хотят знать, кто я такая, на что способна. Если они поработят меня, я сама им все выболтаю, не желая того. Про Эсану. Про Матерь Марин. Про тебя. Я должна выбраться отсюда.

Мы описали крошечный круг у нее на руке, трепеща крыльями.

Она вздохнула, и пепельные волосы упали ей на глаза, когда она опустила голову.

– Но ты помочь мне не можешь…

Шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух.

Тело Диор напряглось, когда на лестнице послышались шаги, резкие, знакомые голоса эхом отражались от сырых стен. Мы поползли вверх по ее плечу и шее, устраиваясь поудобнее, чтобы наблюдать из-под копны волос. Она натянула грязную рубашку, жилет и встала на цыпочки, чтобы выглянуть в зарешеченное оконце как раз в тот момент, когда с другой стороны замаячила пара суровых изумрудных глаз.

– Ну и как тебе твое новое жилье, мышь? – спросила Киара.

Девочка отшатнулась, но ничего не ответила, только пульс стучал под нашими крошечными лапками.

– Не боись, леди Лилид скоро подарит тебе что-нибудь получше, – сказала Мать-Волчица. – Мягкие простыни. Красивые платья. Маленькую подушечку для твоих нежных коленок. Ты должна гордиться, что она выбрала тебя прислуживать ей.

– Я не собираюсь никому прислуживать, – прошипела девушка.

– Через пару ночей запоешь по-другому. – Киара встретилась с ней взглядом, и ее губы скривились в жестокой улыбке. – Но будь осторожна, девочка, когда эта дьяволица возьмет тебя под крыло. Там теплее, чем ты думаешь.

– Да пошла ты… – усмехнулась Диор.

Шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух.

– Куда нам его положить, госпожа? – спросил грубый голос.

– Вон туда, – сказала Киара, кивая на камеру напротив. – Пусть пострадает от ее запаха.

Диор наблюдала через оконце, как Хоакин и Собачья Ляжка тащат все еще изломанного Аарона вниз по лестнице. На нем были только кожаные штаны, но его отмыли и причесали, а запястья и лодыжки заковали в такие тонкие цепи, что мы думали, он непременно разорвет их, когда проснется, пока не увидели, как они блестят серебром. Сорайя ждала неподалеку, ее косы ниспадали на спину, а кожа приобрела мертвенно-серый оттенок. Лицо Хоакина напоминало маску, и хотя Диор пыталась встретиться ним взглядом, он не отрывал глаза от пола.

Клейменые втащили Аарона в камеру и бросили на каменный пол. Киара нахмурилась, ее голос звучал тихо, когда она посмотрела на своего обращенного сына:

– Ну что, мой птенец-молодец, тебе удалось привлечь его внимание. Кажется, тебе улыбнулась Фортуна.

– И нам, сестра, – сказала Сорайя. – Ведь это мы доставили великому Никите этот трофей. Заполнили его загоны. Сотворили внука благородных кровей. Убили Де Леона. Черносерд, несомненно, вознаградит нас.

Тяжелые перчатки Киары заскрипели, когда она потерла большим пальцем верхнюю часть ладони.

– Не так, как раньше.

Сорайя закатила глаза, поджав полные губы. Когда молодая вампирша коснулась своего горла, мы увидели знакомый блеск золотого флакона, висевшего у нее на шее.

– Мне нужна еще одна доза, сестра. Я выпила все, что у меня было, когда мы брали Авелин.

Киара, казалось, пришла в себя и медленно кивнула.

– Я поговорю с графиней. Посмотрим, что приготовил для нас его величество. – Мать-Волчица повернулась к своим рабам: – Нужно рассортировать мясо во внутреннем дворе. Пойдите помогите этому вшивому Петрику. Мы скоро придем.

Хоакин встретился с Диор взглядом, в котором читалась жалость. Но затем юноша ушел во двор с собратьями, чтобы помочь рассортировать скот, который когда-то был его друзьями. Киара все еще пялилась на Аарона, разглядывала поверженного капитана в камере, прищурив глаза. Но последний взгляд высококровка бросила на Диор, затем повернулась и зашагала вверх по лестнице. Сорайя послала Граалю воздушный поцелуй и тоже исчезла, последовав за старшей сестрой.

Диор опустилась на покрытое плесенью одеяло, подтянув колени к подбородку. Сотворив знак колеса, она прошептала молитву за Ислу, маленькую Милу и прежде всего за Батиста, крепко сжав ладони и подняв глаза к небу.

Но если Вседержитель и услышал ее, то не подал никакого знака.

В подземельях Дивоков стало тихо, и Диор явно устала после стольких пройденных миль и испытаний. Она была в смертельной опасности, это заметили даже наши крошечные глазки. Рассеянно она облизала уголок рта, на губах все еще оставалась кровь графини со сладковато-медным привкусом. Почти сразу Диор поняла, что делает, снова сплюнула и вытерла рот рукавом. Но все же, когда ее язык коснулся этого пятна, мы почувствовали, как покалывает у нее кожа, как учащается пульс.

Отчаяние.

Ужас.

Восторг.

– Я в заднице, – прошептала она.

Затем по ее коже пробежал трепет, мягкий, как лунный свет. Простое прикосновение в темноте. И она глубоко вздохнула, кивнув, потому что сейчас она была как никогда близко к аду, но даже адское пламя легче переносить, когда рядом с тобой друг. И вот Грааль свернулась калачиком на холодном камне и закрыла глаза, пытаясь набраться сил во сне.

Но для нас сон был непозволителен.

Мы дождались, когда она задремала, выпорхнули из-под плаща и поднялись в воздух. Порхая в темноте, быстро и бесшумно, намереваясь отыскать в этом замке и в этом проклятом городе каждую тень, если понадобится. Несмотря на опасность, которая поджидала Диор, мы не могли не видеть в этом провидения и воли Самого Господа. В Кэрнхеме мы не нашли ничего из-за последнего ужасного греха Дженоа. Но, как я и говорила своему глупому брату, другие предки Эсаны почивали в вечных сумерках по всей империи.

Мудрый Олеандр под Августином.

И старейшая и могущественнейшая из нас здесь, глубоко под Дун-Мэргенном.

Вседержитель привел нас прямо к ней, словно железо к магниту, как предначертано судьбой. Все на земле – деяние длани его. И все деяния длани его происходят из замысла его. Поэтому, взмахнув бесшумными крыльями и быстро оглянувшись, мы отправились на поиски той, кто мог бы нам помочь.

Чтобы отыскать место упокоения могущественной Марин, Приорессы Праведников.

Чтобы разбудить Мать Чудовищ.

IX. Под гнетом противотока

Когда она открыла глаза, все вокруг утопало во тьме.

Кромешной тьме. Холодной, глубокой и всеобъемлющей. На мгновение сердце Диор заколотилось от страха, и она выпрямилась, цепляясь за пол под собой. И тут же почувствовала твердый камень под руками, запах плесени, гнили и ржавчины, и ее руки беспомощно сжались в кулаки.

А затем раздался крик.

– Аарон, – прошептала она.

Диор с трудом поднялась на ноги, ухватившись за прутья дверной решетки. С лестничной клетки падал тусклый свет, и крики эхом отскакивали от холодного черного камня, отдаваясь у ней в позвоночнике.

– Аарон! – Она встала на цыпочки и закричала так, чтобы он ее услышал, несмотря на его вопли: – ААРОН!

Вопли прекратились, раздался приглушенный вздох, душераздирающий стон, а затем – тихий шепот, в котором было столько страдания и боли, что на глаза Диор навернулись слезы.

– Д-диор?

– Да, это я! – Она кивнула, сжимая прутья решетки. – Я здесь, Аарон. Ты не один.

Ему не нужно было дышать, потому что двери жизни закрылись для него навсегда. Но все же мы услышали, как храбрый лорд Авелина вздохнул, словно пытаясь успокоиться.

– Здесь… это где?

– Подземелья под Дун-Мэргенном. Они заперли нас прошлой ночью. Лилид и…

– Никита, – выдохнул Аарон.

– Oui.

Затем мы услышали его стон, глухой звук, будто что-то тяжелое билось о камень, снова и снова. Мы поняли, что это его голова.

– Ох, Аарон… – вздохнула Диор.

– Как б-больно, Диор. Боже Всемогущий, как ж-жжет.

– Мне так жаль, – прошептала она в отчаянии. – Ужасно жаль. Скажи, что я могу сделать?

– Поговори со мной, – взмолился он. – Расскажи, как ты оказалась здесь.

– Киара и Кейн поймали меня в горах. Привезли сюда караваном из Авелина, вместе с остальными. Со мной в клетке был Батист.

– О-он…

– Он жив. И он в безопасности. Насколько это вообще возможно в этом проклятом городе. Они сказали, что потеряли последнего кузнеца. Он нужен им для работы.

Мы услышали, как Аарон прошептал слова благодарности Богу, и когда мы спустились по руке Диор, чтобы присесть у нее на руке, мы удивились, что тот, кто так много страдал, все еще способен благодарить создателя за столь малое благословение. Он так отличался от нашего брата-отступника. Вроде бы он уже был одним из нас, но в то же время так от нас далеко. Тогда мы почувствовали крошечное родство с этим павшим сыном Авелина. Этот мученик пока еще держался. Он был новичком в этой крови, жалкие остатки его человечности еще не растворились в ней, и земные узы не разорвались полностью. Но, сидя на костяшках пальцев Диор, пока наши крылья трепетали в воздухе подземелья, мы ощущали слабый запах горящей плоти, слышали мягкое шипение серебряных цепочек на его коже. Мы вспомнили, как он пил из запястья темного принца прошлой ночью. И мы знали, что он был так же проклят, как и мы.

– А Габриэль? – прошептал он. – Г-где он?

– Не знаю.

Диор покачала головой, взглянув в нашу сторону. И, возможно, это было воображение или просто игра света, но, клянусь, мы заметили подозрительный блеск в ее глазах. Губы, которые она облизнула, все еще покрывала кровь Лилид.

– Я даже не знаю, жив ли он, – сказала она.

– Если он жив, он п-придет за тобой.

Грааль глубоко вздохнула и оглядела свою сырую камеру: холодный камень, твердое железо и тусклый мерцающий свет.

– Не уверена, что мы можем рассчитывать на Габи, Аарон.

– Можешь. И д-должна. Я знаю Габриэля де Леона с детства, Диор. Он не святой, поверь мне. – Капитан Авелина усмехнулся и прерывисто вздохнул. – Но он не бросает тех, кого любит. А тебя он любит, не сомневайся.

– Может быть. Но я не собираюсь ждать Габриэля. Я выбиралась и из более мрачных мест и найду способ освободить нас обоих. Я…

– Нет, – прошипел он. – Нет, не говори мне н-ничего, chérie. Если найдешь способ освободиться, я буду молить Бога, чтобы ты доставила моего Батиста в безопасное место. Но не говори м-мне ни слова об этом. Ведь когда Черносерд свяжет меня своей кровью, он может приказать мне рассказать все, что о т-тебе знаю.

Ее пульс участился, на коже выступил пот с кислым запахом.

– Они и меня связывают, – сказала она. – Они заставили меня показать, на что способна моя кровь. Затем Лилид, она… она заставила меня пить.

Затем мы услышали вздох, полный скорби.

– Да поможет тебе Бог, дитя…

– А вдруг мы сможем с этим бороться? – вызывающе прошипела она. – Габи говорил, что это похоже на любовь. Я влюблялась и раньше, но всегда оставалась собой. Я бы никогда…

– Эта любовь не как у смертных, милая. В их венах течет разложение. Темная подделка, лишенная правды, но от этого не менее действенная. Они удостаивают жестокой любовью, Диор. Завистливой, собственнической любовью, противотоком вытягивающей из человека всю нежность и честность. Я видел, как из-за нее жены с улыбкой убивали своих мужей. А родители – детей вопреки всем законам Бога и природы. Это любовь, порожденная адом.

– Но должен же быть хоть какой-то способ разрушить эту связь?

– Если тот, с кем ты связан, умрет, это положит конец чарам. И даже если он жив, но не будет питать тебя своей кровью, связь исчезнет – не через годы, заметь, а через десятилетия. Но в остальном…

Теперь голос Аарона звучал спокойнее, как будто он почти справился со своими страданиями. Но в промежутках между его судорожными вдохами мы все еще чувствовали запах гари от его кожи.

– Я отказался от всего, что у меня было, чтобы быть с Батистом. От всего, ради чего я работал и жил. От будущего. От положения в Серебряном Ордене. От семьи. Я отвернулся от всего этого и ни разу, ни капли не пожалел. Я так его люблю. Всегда любил. Мой прекрасный, самый лучший человек.

Он вздохнул, как маленький мальчик, заблудившийся в темноте.

– Но через две ночи, когда кровь этого дьявола коснется моего языка в третий раз, я буду принадлежать ему. И если он прикажет, я в мгновение ока перережу горло своему возлюбленному и постараюсь не испачкать себе сапоги. Это омут, из которого не выбраться, Диор. В этом весь ужас. Трех ночей достаточно, чтобы создать вечный ад.

– Ты этого не сделаешь. – Диор покачала головой. – Я в это не верю. Я видела, как вы двое смотрите друг на друга. Слышала, как он говорит о тебе, а ты о нем.

– Люблю, – выдохнул он. – Но любовь смертна. А кровь вечна.

Она открыла рот, чтобы возразить, бросить вызов. Но шаги на лестнице заставили ее замолчать, я быстро забралась к ней в рукав, а она отпрянула от двери, крепко сжав челюсти. Сердце у нее бешено заколотилось, по телу разлился жар, когда звук снаружи стих и щелкнул замок. Она сжала кулаки, готовая к драке, но когда дверь со скрипом отворилась, за ней стояла молодая женщина.

– Графиня Дивок приказывает тебе следовать за мной.

Диор моргнула, распрямляясь и разжимая кулаки. Она, конечно, узнала горничную, несмотря на то, что раны от ножа у нее на груди исчезли. Волосы у нее по-прежнему были цвета летнего огня, а хмурые разноцветные глаза уставились на Диор.

– Графиня не терпит ожидания, – рявкнула Тля. – Пошли. Сейчас же.

Служанка быстро направилась к лестнице, и Диор последовала за ней с явной неохотой.

Аарон прошептал молитву.

– Да пребудет с тобой Вседержитель, дитя.

Ее провели вверх по лестнице из подземелья, мимо стола, за которым сидел плотный мужчина с коротко остриженными волосами и ястребиным взглядом, окутанный клубами табачного дыма. Тюремщик кивнул Тле, и, бросив жадный взгляд на его сигариллу, Диор вшла в следующий коридор. Снаружи наступила ночь, в огромном замке горели химические огни – ведь пиявки редко пускали огонь в свои убежища. В дуне царила суета: бегали солдаты и слуги, снаружи, во дворе, звенела сталь и раздавался топот тяжелых сапог, а в черных небесах над всем этим кричали сотни ворон.

Диор шла за служанкой в сам дун. Ее окружали стены из темного камня, а под ногами лежали длинные тканые ковры. Теперь мы сидели на уровне ее подбородка, прижавшись к бьющемуся пульсу и наблюдая из-под спутанных светлых волос. Нас пугало все это, и, очевидно, ее тоже. Но поиски Матери Марин до сих пор не увенчались успехом, и мы по-прежнему оставались беспомощными, вынужденными быть безмолвными свидетелями и время от времени хлопать своими маленькими крылышками по коже Диор, напоминая, что она не одна.

Несмотря на трещины в стенах, оставшиеся после нападения Дивоков, от роскоши этого места захватывало дух: высокие потолки, витражи и декор, достойные королевской семьи. Мы вошли в огромный зал с высокими балками, украшенными узорами. На стенах висели прекрасные доспехи и оружие. Великолепные зеленые гобелены, на которых были вышиты волки, соседствовали с портретами гордых женщин, головы которых украшали золотые обручи. Они были одеты как высокородные дамы, но зачастую в стальных нагрудниках и с мечами, а по правую руку от них стояли мужчины в благородных одеждах.

– Зал Монархов, – пробормотала Тля.

Как мы поняли, это были дамы-лэрды – женщины, которые правили этим городом и кланом в прошлые годы. Спустя столетия после того, как его привели в лоно Единой Веры, Оссвей в глубине души все еще оставался матриархальной нацией, почитавшей женское начало – источник, дарующий жизнь. В оссийской интерпретации Единой Веры центральное место занимала Дева-Матерь, а не Вседержитель – этакий извращенный пережиток языческих времен, когда народы проливали кровь врагов на алтари, посвященные Матерям-Лунам. И хотя эта страна поклялась в верности династии Августинов, на самом деле ею правил не император, а королева-завоевательница.

Во всяком случае, в ночи до прихода Дивоков.

Теперь Диор смотрела на ее статую, устремленную ввысь перед двойными арками лестницы, ведущей из Зала Монархов. Молодая женщина, свирепая, как львица, в кольчуге и рыцарских одеждах, с длинным клинком в поднятой руке. Статую сделали из гранита, но сам меч был настоящим – клинок, который она выковала из расплавленного оружия своих поверженных врагов.

– Ниам а Мэргенн, – прочитала Диор на табличке. – Девятимечная.

– Не мешкай, – рявкнула служанка, оглядываясь через плечо. – В этом королевстве сейчас только одна госпожа, и зовут ее не Мэргенн. И если ты заставишь ее ждать, заплатишь за ее терпение жизнью.

Диор оглядела горничную, поджав губы. На вид ей было лет девятнадцать, и мы сразу угадали в ней оссийку по веснушчатой коже и огненным волосам. Но она говорила с акцентом, столь же необычным, как и ее глаза, – наполовину элидэнским, судя по звуку, с легким намеком на оссийский в гласных.

– Как тебя зовут? – спросила Диор.

– Графиня Дивок называет меня Тлей.

– А как тебя зовут на самом деле?

Девушка моргнула, глядя на Диор, и ответила, как слабоумная:

– Тля.

Повернувшись на каблуках, она зашагала вверх по лестнице, по длинному коридору, вдоль которого стояло еще больше оружия и рабы-мечники на страже. Они подошли к двойным дверям, украшенным изображением волка и мечей клана Мэргенн и протекающей под ними реки. И когда девушка по имени Тля толкнула их, у Диор закружилась голова от аромата, который она почти забыла.

Баня, как мы поняли, была окутана густым паром. В центре стояла большая медная ванна, в которую уже налили воды. В империи почти не осталось цветов, но слуги сделали все, чтобы наполнить воздух ароматами: на стенах висели гирлянды из медовой обманки, а в золотых чашах тлели палочки из древесного пепла.

– Раздевайся, – приказала Тля.

Диор моргнула.

– Большинство людей сначала предлагают выпить…

– Я должна привести тебя в презентабельный вид перед встречей, – отрезала Тля. – Если у меня не получится, графиня будет недовольна. И в следующий раз тебя может не оказаться рядом, чтобы залечить раны от кинжала.

Диор с трудом сглотнула.

– Прости меня. Если бы я только знала, что она задум…

– Мне не нужны твои извинения, ведьма крови, – сердито бросила Тля.

– Что ж, я все равно прошу прощения, – ответила Диор, выпятив челюсть. – Ты пострадала из-за меня, и я сожалею об этом. И, кстати, никакая я не ведьма. Я не такая, как они.

– Я узнаю колдовство с одного взгляда, – ответила Тля, осматривая Диор с ног до головы. – И распознаю обман на слух. Но если ты действительно хочешь загладить свою вину, делай что я говорю, и раздевайся.

Тля возилась у шкафа, пока Диор стояла посреди бани, неподвижно и безмолвно. После вчерашнего заявления Лилид служанка, очевидно, поняла, что Диор – девушка. Но пульс Грааля все еще бился от неуверенности, а кожа покрылась холодным потом от страха – она так долго притворялась кем-то другим и теперь очевидно боялась оказаться без прикрытия в своем естественном виде.

Когда Тля повернулась к нам спиной, мы выпорхнули из-под волос Диор и спрятались в тени стропил над головой. Отвернувшись от Тли, Диор с явной неохотой сбросила свою дорожную одежду. Она оглянулась через плечо, желая убедиться, что Тля за ней не следит. Дрожащими пальцами она нащупала небольшую выпуклость, скрытую под подолом платья: флакон Габриэля все еще лежал под швом, и расстаться с платьем означало расстаться с последней ниточкой, связывавшей Диор с ним. Но она могла только проглотить его или сделать другую глупость. К тому же никто из нас понятия не имел, жив ли Габриэль вообще. И вот, сбросив сюртук, рубашку и нижнее белье, Диор быстро скользнула в воду.

Когда она наконец погрузилась в это тепло, губы ее тронула улыбка, а из легких вырвался блаженный вздох, несмотря на все переживания.

– Семеро Мучеников, не могу вспомнить, когда я в последний…

Ее слова потонули в громком всплеске воды, обрушенной ей на голову из ведра безо всяких церемоний. Пока Диор брызгала слюной, Тля вылила ей на волосы полную ложку вязкой жижи – очевидно, мыла с привкусом золы и негашеной извести, подслащенное медовой обманкой. Служанка вела себя грубо и скребла так усердно, что у Диор на глазах выступили слезы, но она старалась держаться спокойно, скрестив руки на груди, чтобы прикрыть наготу, и закрыв глаза, чтобы не щипало.

Только когда Тля подняла щетку из конского волоса, Диор наконец запротестовала, пытаясь высвободиться из хватки, сомкнувшейся у нее на запястье. Но, как и Хоакин, служанка была наделена страшной силой раба, руку Диор быстро подняли к небу, и Тля уже терла ей подмышки и грудь, не обращая никакого внимания на застенчивость.

– Как тебя зовут? – задала вопрос Тля.

Диор взвизгнула, когда служанка схватила ее за ногу и, дернув, принялась тереть. Тля быстро подняла на нее свои мерцающие глаза. Они, безусловно, были необычными – один ярко-голубой, как небо на старинных картинах, другой – зеленый, как давно увядшие листья. В старом фольклоре Лорсона говорилось, что люди, отмеченные подобным образом, прокляты и обречены на несчастья, что такая метка говорила о предке, который имел дело с фейри. Но мы заметили: Грааль пристально разглядывала их.

– Диор, – ответила она, ежась от дискомфорта, когда щетка поползла выше.

– Откуда ты?

– Зюдхейм. Город называется Ла…

– Я не спрашивала, где ты родилась, – отрезала юная фейри, опуская ногу Диор. – Я спросила, откуда ты. Кто твоя семья? Какого рода твои сородичи?

– Своего папа́ я никогда не видела. – Грааль безразлично пожала плечами. – Он был скитальцем, как говорила мне мама́. Я даже не знаю его имени. Мама́ была родом из Элидэна. Она была… ну, если вежливо выразиться, куртизанкой. Хотя никогда в жизни не бывала при дворе.

– А ты теперь по воле Божьей при дворе, – ответила служанка, схватив ее за другую ногу. – При дворе Крови. И если не будешь вести себя подобающим образом…

Двери с грохотом распахнулись, Диор вздрогнула, вода выплеснулась через край ванны. На пороге бани мы увидели темного ангела, вырезанного рукой дьявола, и наши хрупкие крылышки затрепетали от голода при одном его виде.

– Граф Никита, – прошептала Тля, опускаясь на колени.

Приор крови Дивок замер у входа, оглядывая баню пустотами, заменявшими ему глаза. Он был совершенно обнажен, если не считать ожерелья, украшенного клыками, и сверкающего золотого флакона. Каждый мускул его тела был словно высечен из алебастра, длинные волосы черным водопадом ниспадали на рельефные плечи и грудь. Он стоял так неподвижно и безмолвно, что мог бы сойти за статую на ужасном мосту Дженоа, если бы не был покрыт – руки, грудь, лицо, интимные места – свежей кровью.

– Благословения ночи вам, милые, – улыбнулся он, и его голос был глубоким, как могила.

Диор отвела взгляд, стараясь смотреть, куда угодно, только не на мрачного окровавленного принца. Пока мы наблюдали за ней сверху, она скрестила руки на груди, чтобы снова скрыть свою наготу, и опустилась в ванну как можно глубже. Сердце у нее стучало так громко, что даже мы его слышали, и этот ужасный ритм только удвоился, когда граф Дивок прошел по доскам перед распростертой служанкой и, не церемонясь, забрался в ванну напротив Диор.

Ванна была роскошной и большой, в ней могли разместиться четверо. Но Грааль вздрогнула, когда Никита отклонился назад, окрасив воду в липкий красный цвет, и пальцы его ног слегка коснулись ее бедра. Вампир ничего не сказал, просто уставился на нее, и в воздухе сгустились мрак и свинцовая тишина, пока Диор, наконец, не подняла на него испуганные глаза.

– Не обращай на меня внимания, – улыбнулся он, лениво махнув рукой. – Занимайся своими делами.

Диор уже почти выбралась из ванны, когда его голос заставил ее замереть на месте:

– Подожди, милая.

Если не считать бешеного биения сердца, девушка застыла на месте. Она медленно повернулась к тому, кого называли Черносердом, погруженному в воду по грудь. Его лицо все еще было забрызгано кровью, яркой и блестящей. Мы немного поразмыслили, кому она могла принадлежать.

– Твои волосы. – Он указал на них длинными и острыми ногтями. – Их еще не помыли.

– Простите меня, лэрд, – начала Тля, поднимаясь с ковшиком в руке. – Я как раз собиралась…

– Нет-нет. – Черный взгляд чудовища окинул Диор с головы до ног. – Можно мне?

Диор стиснула зубы, чтобы они не стучали.

– Вы очень великодушны, лэрд, но…

Смех заглушил ее протест, заставив замолчать и задрожать. Сверху мы наблюдали, как Никита трясется от удовольствия: голова запрокинута, в деснах поблескивают клыки-лезвия. Его красота была неземной и опьяняюще опасной. Юноша в расцвете сил, бледный, дерзкий, рожденный в тени, навеки сохранивший в себе момент мрачного совершенства.

– Когда Никита спрашивает, – сказал он, и улыбка погасла на его губах, – он редко просит.

Диор ничего не ответила, обнаженная и уязвимая, снова опустив взгляд.

Мы увидели, как на ее лице отразился ужас, когда она поняла, что он не отражался в воде, в которой они оба находились.

– Повернись, – прошептал Никита, покрутив пальцем в воздухе.

Диор взглянула снизу вверх на нас – на кровавую мошку, беспомощную, но способную наблюдать и кипеть от злости. Она посмотрела на Тлю, почти такую же испуганную, как и она. Но служанка встретилась с ней взглядом и кивнула, почти незаметно, поджав губы. И вот Диор повернулась спиной к чудовищу в ванне, все еще крепко обнимая себя, и снова погрузилась в пар. Никита пошевелился, приподнимаясь, и мышцы его твердого, как камень, живота теперь прижимались к ее позвоночнику. Она вздрогнула, когда он подцепил острым ногтем ее подбородок, запрокидывая ее голову назад. И, подняв ковш, осторожно смыл пену с ее пепельных волос.

– Моя сестра сказала, ты девственница, – пробормотал он. – И к тому же очаровательный бутончик. – Его взгляд блуждал по ее телу, останавливаясь на одежде, которую она сняла. – Зачем же скрывать такие прекрасные бедра под грубой тканью и сковывать такие щедроты туго затянутыми тряпками?

Диор молчала, вздрагивая, когда он поливал ее водой, а его когти нежно пробегали по ее волосам. Мы знали, что за прикосновениями Никиты скрывается страшная сила, но только его улыбка выдавала порочность его души, а руки были нежными, как у любовника.

– Моя милая сестра хотела бы заявить на тебя свои права. И я дал благословение. Никита – Приор, но Лилид – старшая, и, чтобы сохранить мир при дворе, он должен ублажать Бессердку и ее детей. И все же твой запах…

Теперь он опустил голову, по-волчьи, глубоко вдыхая и медленно выдыхая.

– Мой Палач называет твою кровь ядом. И все же твой аромат обещает блаженство. Можно ли найти огонь хотя бы в одной твоей капле? Интересно, бледный яд… стоит ли мне рискнуть и попробовать?

Его губы коснулись ее шеи, когда он прошептал ей что-то на ухо, и Диор задрожала, как пламя свечи, от его прикосновения. Кончики его пальцев медленно прошлись по ее плечам, опускаясь все ниже, твердые, точно алмазы, ногти скользнули по ее покрытой мурашками коже. Исходившее от него притяжение, бездонное и черное, нарастало у нее за спиной, затягивая ее. Кончики его пальцев спустились по рукам, которыми она обхватила свою грудь, и горло едва заметно кольнули его клыки, когда его руки сомкнулись у нее на запястьях, медленно отводя их в сторону и полностью обнажая ее.

Для нее это было, без сомнения, ужасно, и нас переполняли ярость и жалость, когда мы наблюдали за разворачивающейся сценой. Во всем этом была некая горькая ирония – скрывать, кем она была все эти годы, и попасться в ту же секунду, как только она дала об этом знать, – Боже, как мы проклинали тогда свою беспомощность. Я посмотрела ей в глаза, моля Всевышнего, чтобы она выдержала, стала такой же Горой, какой научилась быть я. Но это скорее напоминало молитву о том, чтобы солнце взошло.

Если бы она была простой служанкой, то, несомненно, растаяла бы, покорно вздыхая, как, наверное, таяли другие на протяжении многих лет. И все же я видела не простого ребенка, а нашу Диор Лашанс. Дочь, рожденную от Спасителя. И вместо того, чтобы погрузиться в мрачное обещание объятий черного принца, мы увидели, как ее кулаки сжались от ярости при его непрошеном прикосновении, при мысли о том, что эта пиявка вгрызается ей в горло. Мы знали, как подействует на него ее святая кровь, и молились: пусть она упросит его впиться ей в горло. Чтобы он сгорел. Но мы знали: у этой песни будет плохой конец, каким бы приятным ни было начало. И поэтому, проявив железную волю, она просто стиснула зубы.

– Убери свои гребаные лапы от м…

– Граф Никита, прошу прощения, – выпалила Тля, заламывая руки. – Но моя любимая госпожа велела привести девушку как можно скорее. Она будет недовольна, если я задержусь.

Вампир взглянул на служанку, острые, как иглы, клыки все еще были нацелены на шею Диор. Прошла вечность, пустая и бездыханная, сам воздух был наполнен желанием и опасностью. Но в конце концов окровавленные губы вампира изогнулись в легкой улыбке.

– Не будем заставлять старшего ждать, да, малышка?

Никита еще мгновение прижимал Диор к себе, вдыхая ее аромат, как наркоман вдыхает зелье. А затем лэрд Дивок разжал пальцы и медленно погрузился в красную воду. Диор вылетела из ванны, и Тля, опустив глаза, завернула ее в льняное полотенце. Когда служанка уводила Грааль из комнаты, ее остановил голос Никиты:

– Тля.

Служанка замерла, тяжело дыша.

– Да, лэрд?

– Одежда служанки идет тебе больше, чем твой прежний наряд. Ты хорошо служишь своей новой госпоже. – Вампир накрыл лицо дымящейся тканью. – Но не забывай, кто здесь хозяин.

– Конечно, лэрд, – выдохнула она.

Сделав быстрый реверанс, служанка, держа Диор за руку, выбежала из комнаты.

X. Кинжал истины

– Надевай вот это. И, черт дери твои глаза, поторопись.

Диор стояла в глубине огромной гардеробной в окружении великолепных плащей и платьев. Она стояла только в одном влажном полотенце, и мы вообразили, что к ее спине намертво прилип холод этого древнего монстра. И все же она была еще так юна, эта серая птичка, и всегда питала слабость к блестящим вещам, поскольку, как мы полагаем, выросла в условиях их острой нехватки. Поэтому, разинув рот, она уставилась на наряды, выставленные перед ней, и тень Никиты Дивока растворилась в этой радуге яркого шифона, роскошного атласа и расшитой золотыми нитями саржи.

– Шило мне…

Сначала ей в лицо швырнули шелковую сорочку, а за ней последовал целый шквал нарядных вещичек – чулки и подвязки, перчатки до локтя, изящные остроносые туфли на каблуках из вышитого дамасского бархата. Диор пришлось приложить усилия, чтобы поймать их и одновременно удержать полотенце, но в конце концов она отказалась от первого ради второго, поскольку залп продолжался. Наконец из недр гардеробной появилась Тля, держа в руках чудесное белое платье из крепа и кружев.

– Это подой… – Она резко остановилась, ощетинившись. – Ты почему не одеваешься?

Диор оглядела разбросанную одежду и снова посмотрела в глаза служанке.

– Виолетта Тремейн, – ответила она.

– Кто такая, скажи на милость, эта Виолетта Тремейн?

– Девушка, с которой я жила в одном приюте после смерти моей мама́. Она была вторым трупом, который я увидела в своей жизни. Когда они закончили с ней, то оставили тело в таком состоянии, что я с тех пор стригу волосы и одеваюсь, как мальчишка. – Грааль пожала плечами, и голос у нее был тверд, как булыжник в переулке. – Черт может драть мои глаза сколько угодно. Но я понятия не имею, что мне делать со всем этим дерьмом.

Услышав это, Тля замолчала, изучая Диор от кончиков пальцев до макушки и всего остального. Казалось, она увидела девушку в новом свете после того, как та проявила непокорность Никите в бане и возмутилась его нежеланным прикосновениям. Но, нахмурившись, она сдернула сорочку с плеч Диор.

– Подними руки.

– Тогда полотенце слетит.

– А с меня голова, если графиня потеряет терпение.

Диор вскрикнула, когда Тля подняла ей руки к небу, и полотенце послушно упало на пол. Служанка натянула на нее сорочку, опустилась на колени, чтобы подтянуть шелковые чулки и подвязать их на бедрах. Пальцы Тли скользили в опасной близости от опасных мест, и, хотя служанка, несомненно, привыкла к подобным вещам, мы увидели, что Диор покраснела от того, что ее раздели догола и теперь так грубо одевали. Тля наконец встала, нарядила Диор в тяжелое платье и корсет из бархата на косточках и кружев.

– Я никогда не носила…

Она задохнулась, когда Тля взялась за завязки, туго стягивая ткань. Поморщившись, пока ее внутренности приходили в норму, Диор с нескрываемой завистью посмотрела на облегающий ее дворянский наряд.

– Кому все это принадлежало? – с трудом выдавила она.

– Ниав а Мэргенн, некогда владычице этого дуна и герцогине всего Оссвея.

Мы же обратили внимание на картину на стене, возвышающуюся над шелками и бархатом. На ней была изображена та же женщина, с которой ваяли статую в Зале Монархов, – легендарная Девятимечная. Но на картине была не сама завоевательница, а герцогиня со своей семьей. Она восседала на троне из железного дерева рядом с эффектным мужчиной с рыжей бородой и ослепительной улыбкой. Он стоял позади, справа от нее – несомненно, партнер, но не равный. Пара была окружена детьми – четырьмя дочерями, красивыми и сильными.

– Она выглядит такой юной, – пробормотала Диор.

– Да это было нарисовано давным-давно, – сказала Тля, затягивая туже завязки корсета. – В более счастливые ночи.

– Что с-с ними случилось?

– Лэрд Айдан умер много лет назад. Во время войн кланов. – Затем служанка кивнула на дочерей, по очереди: – Леди Айслинг была убита, когда возглавляла оборону Дун-Кинна. Леди Уна командовала легионами Девятимечной, а леди Кейтлин – флотом. С ними расправились, когда Неистовые захватили этот город. – Тля взглянул на последнюю из девочек – милое дитя с темно-рыжими волосами и пронзительными зелеными глазами. – Леди Ивейн на востоке. Она замужем за элидэнским лордом.

– А что с-случилось с Девятимечной?

– Никита Дивок, – поджав губы, коротко бросила Тля, заканчивая с завязками. – Теперь повернись. Сядь.

– Благая Дева-Матерь, ты же не умрешь, если скажешь пож…

Тля с силой скрутила Диор на месте, швырнула на табурет, и она зашипела, когда служанка бросила горсть светлой пудры ей в лицо и в область декольте. Тля подвела Диор глаза, и та зажмурилась ровно настолько, чтобы не ослепнуть.

– Перестань корчиться, будь ты проклята.

– Я же говорила, что не ношу это дерьмо.

– Закрой глаза! И рот тоже!

Служанка принялась за работу, прищуриваясь в тусклом свете. Грааль старалась сидеть послушно, сжав губы, не двигаясь. Но послушание никогда не было сильной стороной Диор Лашанс, и вскоре она снова начала бормотать, нервно теребя пальцы на коленях:

– Мне щекотно.

– Успокойся.

– Осторожно, ты мне сейчас глаз выдавишь!

– Дернись еще раз и накаркаешь!

Грааль снова устроилась поудобнее, угрюмая и надутая.

– Знаешь, я всегда подозревала, что быть хорошенькой – это такая несусветная хрень, – прошипела она наконец. – И теперь я знаю это точно. Так что, полагаю, мне стоит поблагодарить вас, мадемуазель.

– Живу, чтобы служить, – вздохнула Тля, зажав в зубах полдюжины шпилек для волос, и оглядела свою работу. – Неужели ты и вправду никогда раньше не надевала платье?

Диор покачала головой, не открывая глаз.

– С одиннадцати лет – ни разу. Слава Господу. Самое лучшее в том, чтобы одеваться мальчишкой, – это избегать нелепой ерунды, которая свойственна девчонкам. – Грааль пожала плечами, скривив губы. – Не то чтобы у меня было отвращение к результату, заметь. Но корсет бесполезен, когда ты пытаешься стащить кошелек у какого-нибудь дурака, и я сомневаюсь, что семь дополнительных слоев нижнего белья помогут сбежать от дозора…

Что-то крепко обхватило ее шею, почти удушив. А потом…

– Открой глаза.

Когда Диор повиновалась, то увидела перед собой незнакомку. Только когда она подняла руку и молодая леди напротив повторила ее движение, до нее дошло: она смотрит в зеркало. Ее губы – теперь не пепельные, а ярко-красные от помады – медленно приоткрылись, и она дотронулась до лица, словно желая убедиться, что ее глаза говорят правду. Кожа была смертельно бледной от пудры, ресницы и родинка на щеке выделялись темным и четким рельефом. На шее висело колье из кроваво-красных рубинов, из-под богато украшенного кремового корсета водопадом ниспадали жемчужно-белые юбки, из-под которых выглядывала пара красивых остроносых туфель на каблуках. Тля стояла за спиной, скрепляя ей волосы железными шпильками, прежде чем водрузить на место ключевой элемент – светлый, богато украшенный парик, безвкусно уложенный в стиле самых знатных особ.

Диор Лашанс большую часть своей жизни пряталась от окружающих под личиной мальчишки. И сейчас она впервые предстала перед миром в образе молодой женщины. И хотя эта молодая женщина производила впечатление – даже ошеломляла, – выражение ее лица было мрачноватым, когда она посмотрела на отражение, и тень того монстра в бане снова возникла у нее за спиной.

– Что не так? – спросила Тля. – Ты выглядишь вполне сносно.

Диор покачала головой.

– Я чувствую себя… голой.

Тля встретилась с ней взглядом, и в этих изумруде и сапфире наконец-то мелькнула тень жалости.

– Здесь нет кошельков, которые можно украсть, и нет возможности сбежать, мадемуазель Лашанс. Но, как ни странно, вся эта нелепая хрень, о который ты мне тут вещала, может послужить определенной цели. На правильном поле боя шелк иногда прочнее стали. Красота может быть своего рода оружием и наделять редкой силой. В любом случае это единственное, что вам позволят здесь делать. Но нужно как следует овладеть этим даром, и тогда она отметит тебя, – голос служанки стал тише. – И только она способна защитить тебя от него.

Тля отступила, жестом указав на дверь.

– А теперь поторопись. Графиня ждет.

Служанка вышла из комнаты, и Диор, уже более сдержанная, последовала за ней, подобрав юбки и пошатываясь в неудобных туфлях. Мы отправились за ними, перелетая с балки на балку на крошечных красных крылышках, а Диор, спотыкаясь и ругаясь, шагала по длинному каменному коридору.

Воздух был тяжелым и холодным, в нем звенело воронье карканье. На полу перед ней виднелась цепочка кровавых следов, ведущих к парадным дверям, по бокам от которых стояли два молодых кавалера в стальных нагрудниках и кольчугах Дивока. Оба рыжеволосые оссийцы, с красивыми лицами и зелеными глазами, с подбородками, покрытыми жидким пушком мальчишек, мечтающих стать мужчинами. Запах убийства теперь постоянно висел над Дун-Мэргенном, как пелена, но здесь он ощущался сильнее, усиливаясь с каждым неуверенным шагом Диор.

Пара кивнула Тле, наблюдая за нетвердой походкой Диор с озадаченными лицами – очевидно, они были так же смущены, как и она. Но, не сводя глаз с юношей и придерживая юбку руками, Грааль наступила на один из этих кровавых следов, поскользнулась, чуть не упала, и в мгновение ока оба парня, чуть не выронив мечи, бросились вперед, чтобы подхватить ее.

– Вы в порядке, миледи? – спросил один из кавалеров, поддерживая ее.

– Oui, – ответила она, поднимаясь на ноги. – Merci, месье.

– Будьте осторожны. – Другой сверкнул лучезарной улыбкой. – Ловить вас, конечно, приятно, но с таких красивых каблучков больно падать.

Диор улыбнулась в ответ, опустив глаза. Казалось, это был легкий момент, безобидный флирт, обычное дело в любой таверне или при дворе любого королевства. Но, взглянув на их руки, Диор увидела, что у каждого парня было выжжено клеймо – черное сердце, окруженное шипами.

– Знак Никиты, – прошептала она.

– Да, – ответил тот, что повыше, с сияющими глазами. – Наш лэрд и хозяин, хвала ему.

Ее улыбка тут же погасла, и флирт больше не казался таким безобидным. Глядя на них сверху, нам было трудно не задаться вопросом, кем были эти мальчики. Очевидно, солдатами, наверное, они поклялись служить Девятимечной еще до того, как пал ее город. Но сражались ли они перед тем, как преклонили колени? Или склонились, чтобы спасти свои шкуры? Беспокоило ли их то, что они служили этому злу? Или любовь, которую они питали к нему, полностью поглотила их стыд?

Тля кивнула в знак благодарности и бросила взгляд на Диор, желая убедиться, что она твердо стоит на ногах. Довольная, служанка быстро постучала один раз, затем широко распахнула двери. Диор вздрогнула и поднесла руку к лицу, когда всех красной зловонной волной накрыл жуткий смрад.

Так много крови.

Их ждала гостиная: полированное красное дерево, бархат и атлас, люстры из сверкающего золотого стекла. Слева и справа открылись двери в будуары, такие роскошные, что в них могли разместиться десятки гостей, – очевидно, покои бывшей леди и лорда этого замка. Лицо Диор все еще было пепельно-серым, когда Тля втащила ее внутрь, и мы впорхнули следом, взлетая все выше и выше, пока наконец не укрылись в тени стропил наверху, теперь каждую частичку нас охватил страх.

Закрыв за собой двери, служанка поставила Грааль на колени перед фигурой, ожидавшей в центре комнаты. Холодная, как могила, неподвижная, как горы, прекрасная, как первый снег, выпавший зимой.

Монстр по имени Лилид Дивок.

Она полулежала на богато украшенной кушетке, рядом с ней сидел огромный белый волк, его единственный голубой глаз пылал и был устремлен на Диор. Вампиршу окружали три фрейлины, безукоризненно одетые: красивые бальные платья, напудренные щеки и богато украшенные прически. Однако Лилид Дивок не напоминала сейчас дворянку, в отличие от своей свиты, – на самом деле Бессердка вообще не была одета. На ее плечах покоилась черная мантия без рукавов; две полоски тончайшего шелка едва прикрывали ее прелести. Полукорсет стягивал ребра на талии – черный бархат и китовый ус. Она скромно скрестила голые ноги, но ее глаза горели мрачным обещанием, когда она смотрела на Грааль.

На лбу у Лилид красовался золотой обруч, а волосы красными реками ниспадали с плеч на пол. Ее кожа была фарфорово-бледной, но теперь, когда она предстала практически голой, мы увидели, что ее тело украшал красивый узор – спирали фейри, поднимающиеся по правой руке и спускающиеся по левой ноге. Не такие замысловатые, как те, что украшали кожу Фебы а Дуннсар, но, несомненно, похожие.

Нэхь, поняли мы. Татуировки оссийских горцев.

Еще одна служанка в красивом платье, стоя на коленях, стирала кровавые следы с камня. Мы сразу узнали две родинки у нее на щеках: юная Исла, возлюбленным которой был Хоакин. Жестокая досталась ей судьба – пережить падение двух городов только для того, чтобы попасть в услужение к этим чудовищам. Но она хотя бы выжила.

Девушка встретилась взглядом с Диор и рискнула слегка кивнуть.

Взгляд Диор скользнул за следами ног в один из будуаров, и там она увидела обнаженных людей по всей комнате: на полу и шелковых простынях, один даже свисал с люстры. Многие из них – те «ценные трофеи», вместе с которыми ее привезли в Дун-Мэргенн: симпатичные молодые мужчины и женщины, которых она знала и рядом с которыми страдала. Теперь они были мертвы. Все. Каждый. Рассеченные глотки, оторванные головы, вспоротые животы и вырванные половые органы. Диор, конечно, видела жестокость и раньше – на улицах своего детства, в путешествиях с Габриэлем, но она все равно побледнела при виде такой бессмысленной бойни. А мы вспомнили Никиту в бане, с головы до ног залитого кровью. И тогда мы поняли, откуда он пришел.

– Хозяйка, – объявила Тля. – Пленница подготовлена, как было приказано.

– Мы благодарим тебя, Тля. Искусная работа, как всегда. – Лилид в задумчивости прижала палец к алым губам. – И все же… ты немного запоздала с прибытием.

Мы увидели, как напряглась Тля, услышали, как участился стук ее сердца, когда она прижалась лбом к доскам.

– Простите меня, хозяйка. Граф Никита наткнулся на нас в бане. Он…

– Хочешь обвинить моего брата в собственной неумелости? – Лилид нахмурилась. – Повелитель Ночи, король великолепия темных небес, должен считаться с недостатками слуги?

– Нет, хозяйка. Конечно, это моя вина. Пожалуйста… молю о прощении.

Лилид снисходительно улыбнулась, махнув бледной рукой.

– Конечно, любовь моя.

Тля вздохнула, точно человек, получивший прощение перед тем, как взойти на виселицу.

– Целуй мне ноги, – приказала Лилид. – И все грехи будут прощены.

Можно было ожидать, что молодая женщина вздрогнет, заупрямится, да поможет ей Бог, чтобы отказаться от такого унижения. Но Тля без колебаний бросилась вперед, припав к земле, как и насекомое, чьим именем ее называли. На лице Диор отразилось отвращение, когда рабыня распростерлась ниц. Лилид вытянула свою длинную ногу, и служанка прижалась губами к бледным пальцам мертвой богини, украшенным кольцами, целуя каждый по очереди.

Диор, казалось, не понимала, куда смотреть – на девушку, которую унижают из-за нескольких минут ожидания, или на невинных людей, которых убивают ради того, чтобы угостить безумца. Но в конце концов она остановилась на втором, ведь в наказании служанки отчасти была и ее вина.

Бессердка проследила за взглядом Диор, и ее мрачная улыбка потускнела.

– Ты должна простить моему брату его маленькие слабости, – вздохнула она. – Много ночей прошло с тех пор, как наши кладовые были заполнены так обильно. Король должен испытать катарсис.

Взгляд Лилид упал на Тлю, закончившую целовать кончики пальцев на ноге.

– Пусть это подадут к ужину, – приказала она, указывая на остатки пиршества, устроенного ее братом. – В них еще немного осталось, а дети вечно голодны.

– Живу, чтобы служить, хозяйка, – выдохнула девушка, и в голосе ее звучала безграничная преданность.

Тля проскользнула в будуар и подняла первый попавшийся ей труп. Это был молодой человек с вырванным кадыком и половыми органами. Диор смотрела, как служанка перекинула тело через плечо, словно мешок с перьями, затем подхватила на руки еще и девушку, тоже изуродованную, и выбежала из комнаты. А Исла яростно вытирала пятна крови, тянувшиеся за служанкой.

– У тебя такой вид, будто ты испачкалась кровью.

Диор вздрогнула – она, по-видимому, не слышала, как переместилась Лилид, но вампирша теперь стояла всего в нескольких дюймах от нее. Лилид смотрела вниз угольно-черными глазами, чернила на ее коже проглядывали сквозь прозрачные шелка. Протянув руку, она погладила Диор по щеке, нежной, как весенний дождь.

– Какие глаза, – произнесла Лилид. – А какие ресницы и губы. Ты наверняка из Элидэна. Но цвет лица у тебя оссийский, плоть от плоти. Откуда ты родом?

Диор с трудом сглотнула и отвела взгляд. Стоя на каблуках и в пышном наряде, она почему-то выглядела более обнаженной, чем графиня. Нам она казалась не прекрасной девушкой в ослепительном платье, а солдатом без щита. Рыцарем без доспехов.

– Я выросла в городе под названием Лашаам.

– Мы его знаем. – Лилид кивнула. – Двенадцать десятилетий назад мы с братьями навестили этот город. Мы тогда подумали, что это яма прокаженных и гадюк, лишенная красоты и провонявшая навозом.

Диор слегка улыбнулся.

– Боюсь, с тех пор там мало что изменилось.

Ласковая рука у нее на щеке скользнула ниже, темная богиня приподняла подбородок Грааля так, что та была вынуждена встретиться с ней взглядом.

– Ты всегда должна называть нас хозяйкой.

Слабая улыбка Диор погасла под пристальным взглядом этого чудовища. В нем не таилось ничего похожего на жизнь. На тепло. Или сострадание. Это был взгляд акулы, подбирающейся к тонущему пловцу, широко раскрывающей пасть и обнажающей бесконечные ряды острых зубов.

– Хозяйка, – пробормотала Диор.

Губы Лилид скривились.

– Ты – красавица. Нежная и утонченная. Скажи на милость, почему ты это скрывала?

– Улицы, на которых я выросла, были жестоки к девушкам, хозяйка.

– Под небесами нет улиц. Но мы давно поняли: решение этой дилеммы не в том, чтобы самой бояться, крошка. А в том, чтобы тебя боялись.

При этих словах Диор посмотрела в глаза Лилид, приоткрыв губы. Мы знали, что сейчас в Граале действует кровь графини, смягчая ее волю и согревая чертоги сердца. И хотя, возможно, в нас говорили собственные страхи, мне показалось, что между этой парой – девушкой, стоящей на коленях, и богиней, перед которой она их преклонила, – на мгновение возникло взаимопонимание. Это было тяжело. Жестоко. Как кинжал истины. Бессердка немного повозилась с нарядом Диор: пальцы с золотыми кончиками, поправили лиф платья и рубиновое ожерелье на шее Грааля. И, отойдя в сторону, чтобы полюбоваться своей работой, древняя наконец кивнула:

– Пойдем со мной.

Лилид вышла из помещения, вокруг ее тела струился шелк, а рядом неотступно следовал волк. По взглядам, которые бросали на нее фрейлины, Диор поняла: они ждут, что она последует за их госпожой первой. Пошатываясь, она вскочила на ноги, спеша догнать хозяйку, пока женщины молча толпились вокруг нее.

Когда я была ребенком, на озере близ Лорсона водились лебеди, и сейчас, порхая над ними, мы воображали, что дамы Лилид двигаются так же, как когда-то эти птицы, царственно и грациозно. На всех троих мы заметили клейма Лилид – такая же корона из оленьих рогов, как и на Тле, – но совсем свежие. К тому же они выглядели подпорченными: руки в шрамах, лица в порезах, у некоторых отсутствовали пальцы. На ткани платьев были вышиты волки. Женщины носили наряды какого-нибудь оттенка зеленого. Благородные цвета для благородной крови.

Мы поняли, что эти женщины, вероятно, были фрейлинами герцогини а Мэргенн, в настоящий момент вынужденные служить убийце своей госпожи, порабощенные силой ее крови.

И Диор стояла всего в двух шагах от того же ада.

Лилид провела нас по коридору, уставленному прекрасными доспехами, задрапированными тканями клана Мэргенн – двух оттенков зеленого с черными и синими штрихами. Мы дошли до двойных дверей, и два раба-мечника с поклоном распахнули их. Наши крылья обдувал ледяной ветер, и хотя Лилид была почти полностью нагой, она вышла на балкон, словно снаружи стоял летний день. Белый волк вышел вместе с ней. За ними последовала Диор, и за зубчатыми стенами мы увидели темный океан – в заливе Волков разбивались о берег белые барашки волн. Огромный, покрытый снегом двор замка заполнили люди – их было очень много под мерцающим светом факелов, а их крики перекрывали пение волн.

Нам потребовалось мгновение, чтобы осознать, что мы видим.

Людей, с которыми Диор привезли из Авелина, собрали у разрушенной Усыпальницы Девы-Матери – более тысячи человек, охраняемых стражниками в ливреях Дивока. На разрушенных ступенях собора стояла Сорайя, снимая треуголку перед стаей вампиров. Татуированный по имени Драйганн и его любовница Аликс, сестра со сломанным колесом на шее, шут в сером, Кейн, Киара – все члены двора Неистовых были в сборе.

– Полдюжины голов, без особых умений, но сильных и выносливых, оптом! Кто сколько даст? – громко объявила Сорайя, указав на оборванных мужчин, сбившихся в кучу на ступеньках рядом с ней.

– Три ночи. Пятьдесят мечей! – выкрикнул молодой вампир, одетый в плащ, похоже, из детской кожи, стараясь перекричать яростно воющий ветер.

– Три и пятьдесят предлагает лорд крови Ремилль! – воскликнула Сорайя. – Кто даст четыре?

– Четыре и пятьдесят. – Шут в сером поднял руку, и его голос был похож на маслянистый дым.

– Четыре от лорда крови Грея! А пять дадите? – Сорайя обвела взглядом собравшихся, ее темные глаза мерцали во тьме. – Они только что из Нордлунда! Сытые и невредимые!

С бледным от ужаса лицом Диор наблюдала за происходящим.

– В качестве оплаты они предлагают ночи службы моему брату, – прошептала Лилид рядом с ней. – В пустыне капля воды стоит целое состояние. И хотя короны часто добывают сталью, но сохраняют всегда с помощью монет.

Диор ничего не ответила, уставившись в темноту. У дверей дуна ждала повозка, внутри которой лежали обнаженные и изуродованные трупы. На глазах у Грааля Тля швырнула в кучу еще два тела. У конюшен людей выгоняли из деревянных загонов, а другая группа клейменых заталкивала их в фургон. Все они были пожилыми. Мы вспомнили ораву грязнокровок у стен Ньютунна, осознав глубину царящего здесь разврата.

Немощных и пожилых скормят порченым снаружи, молодых и сильных продадут с аукциона, чтобы купить лояльность двора Никиты. Жестокость и бессердечие из самых мрачных кошмаров поражали своими масштабами. Габриэль предупреждал Диор об этом зле, но увидеть его воочию было тем еще испытанием. Ее взгляд упал на стайку детей, оборванных и заплаканных, но она не заметила ни одного старше десяти. Среди них стояла маленькая девочка с грязными светлыми волосами, сжимавшая в руке тряпичную куклу.

– Мила… – прошептала Диор.

– Тебе неприятно это видеть?

Голос Лилид вернул нас на балкон, где подвергалась опасности Диор.

Девушка облизнула пересохшие губы и с трудом сглотнула.

– Oui, хозяйка.

– Почему же? Разве это сильно отличается от жизни фермера и его овец?

– Конечно, отличается, – прошипела Диор, сбитая с толку. – Это же люди.

– Да, они люди. Но и животные тоже. И хотя тебе это может показаться жестоким, но весенняя отбраковка овец тоже жестока, – Лилид указала на зверя рядом с собой, – как жестоки волчьи зубы для лани. В дикой природе не бывает кроликов или оленей, которые бы спокойно умирали во сне в своей постели, крошка. Молодые или старые, они, в конце концов, погибают в муках. Растерзанные хищниками. Так уж повелось с незапамятных времен: сильный пожирает слабого. И всего несколько десятилетий назад ты и весь твой род были довольны этой священной истиной. – Лилид смотрела на пленников внизу, скривив рубиновые губы. – Вы… люди… считаете наш новый мир жестоким только потому, что в нем впервые в жизни добычей стали вы.

Торги выиграл шут и теперь вступал во владение имуществом, а по ступеням поднималась еще одна группа людей. Лилид повернулась к Диор, полностью поглотив ее взглядом.

– Что хочет от тебя Вечный Король?

– Я не знаю, хозяйка. Клянусь, не знаю.

– А ведьма крови, которая убила Рикарда на Мер. Кем была она?

– Ее зовут Селин. Она сестра Габриэля.

– Кем она была для тебя?

– Никем. Я познакомилась с ней несколько недель назад… хозяйка.

– Эсани.

Древняя прошипела это слово, как яд, пригвоздив Грааль своим бездонным взглядом. Диор стояла совершенно неподвижно, совершенно безмолвно, и только холодный ветер своим воем нарушал тишину между ними.

– Знакомо ли тебе это имя, милое дитя? – наконец спросила Лилид.

Диор пристально посмотрела в эти глаза цвета полуночи и сделала то, что у нее получалось лучше всего.

– Нет, госпожа, – солгала она.

Нас захлестнуло облегчение – одного глотка древней крови Лилид было недостаточно, чтобы заставить Диор предать нас. Но за этим быстро последовал страх, мысль о том, что должно произойти дальше. А Бессердка улыбнулась, пока океанский ветер развевал ее длинные шелковистые локоны.

– На колени.

Удар Хлыста прозвучал в ночи, как пистолетный выстрел. И хотя мы думали, что она сможет сопротивляться – что дары Дивоков не окажут на нее воздействия, как и дары Воссов, – Грааль немедленно подчинилась, опустившись на колени под холодным, мертвым взглядом богини. Лилид вытащила из-за корсета свой золотой клинок, и волк рядом с ней зарычал, прижав уши к голове.

– Тише, Принц.

Зверь послушно опустил голову, не сводя с Диор своего единственного здорового глаза, а Лилид улыбнулась.

– Прости его. Он маленький ревнивый негодяй.

И, наклонившись, она рассекла фарфоровую кожу на внутренней стороне бедра, глубоко прорезав татуировку и артерию.

– Пей.

В тот момент в нас взыграли все самые мрачные чувства – отвращение, дух противоречия, но больше всего – страх. Второй глоток приблизит Диор к рабству еще на одну каплю. Лилид знала имя Эсани. Она была достаточно древней, чтобы помнить Войны Крови, Красный поход против неверных, падение рода Иллии, едва не приведшее к катастрофе. И если мы потеряем Грааля в лапах этого монстра, несомненно, это приблизит нас к окончательной гибели. Мы молились, чтобы Грааль устояла, отказалась, придумала бы какую-нибудь уловку, чтобы избежать этой участи. Но ничего не произошло. Диор закрыла глаза и, словно по велению самих небес, прижалась губами к гладкой плоти этого дьявольского бедра.

Эта кровь пахла как осенняя ржа и железо, аромат пьянящий и довольно густой. Рука Лилид легла на шею Диор, притягивая ее ближе, крепче, заставляя присосаться глубже. Нас охватил ужас, пока мы беспомощно наблюдали, как Диор застонала, как ее ладонь скользнула вверх и легла на ягодицы вампирши, как она пила, сжимая их все крепче. Лилид улыбнулась, но в глазах у нее, глубоких и одиноких, точно беззвездное небо, не отразилось ни намека на улыбку. Губы Диор прильнули к бледной плоти, поднимаясь все выше, облизывая, подбираясь к тени меж бедер Лилид. Но на этом древняя удовлетворилась и, оторвав Грааль, без особых усилий поставила ее на ноги.

Глаза Диор остекленели, губы были густо измазаны кровью, и она моргала как пьяная, словно не понимая, где находится. Лилид наклонилась вперед, словно змея, и, вытянув язык, поймала длинную струйку рубинового цвета, стекающую с подбородка Диор. Притянув ее к себе, Лилид взяла в рот гладкую округлость нижней губы Диор и стала обсасывать ее, пока мы слушали, как сердце девушки бешено колотится.

– Ты знаешь, что мы не видим снов? – прошептала Лилид. – Наш сон подобен смерти. Но сегодня ночью тебе обязательно приснится Лилид, крошка, можешь не сомневаться. А следующей ночью Лилид узнает о тебе правду.

Чудовище взглянуло на одну из дам, сидевших рядом, изящную, пожилую, с глубоким шрамом от клинка на подбородке под слоем пудры. Лилид набрала воздуха, чтобы заговорить, но в этот момент вернулась Тля, руки которой все еще были в крови. Она упала на колени рядом с фрейлинами, хватая ртом воздух.

– Я вернулась, хозяйка, – прохрипела девушка.

Лилид широко улыбнулась.

– На этот раз вовремя, Тля. Выбери себе подарок внизу.

– Сей же час, хозяйка, – ответила служанка, прижавшись головой к камню.

Взгляд Лилид задержался на Диор еще на одно мгновение, голодный, бесконечный, холодный, как зимосерд. А затем она отвернулась, уставившись на аукцион обреченных. У Диор все еще кружилась голова, и она, казалось, даже не заметила, что ее увели назад в гардеробную. Мы последовали за ней, наблюдая, как послушная Тля сняла с нее наряд и парик. А потом Грааль, одетую в простой наряд служанки, снова сопроводили в подземелья. Теперь она, казалось, очнулась от чар крови Лилид, быстро огляделась в поисках Аарона. Но камера капитана пустовала.

Тля заперла Диор.

– Небольшой совет, – сказала она, глядя в щель.

Диор моргнула, глядя в разноцветные глаза.

– Если ночью тебя навестит граф Никита, не сопротивляйся. – Служанка вздохнула, и синий и зеленый цвет потемнели до черного. – Будешь сопротивляться, он причинит тебе еще больше боли.

А потом она ушла.

Диор опустила голову в темноте, и шаги служанки затихли на лестнице. Влетев внутрь на крошечных крылышках, мы опустились на гладкую кожу ее левой руки, гадая, скоро ли на ней появится клеймо графини. Сверху доносились вопли заключенных, карканье тысячи ворон – этот ужасный аукцион все еще продолжался.

– Боже, как бы я хотела, чтобы здесь был Габи, – прошептала Диор.

Мы были опечалены этим, нас переполняли страх и боль. Мы нежно взмахнули крылышками, просто чтобы еще раз напомнить ей, что она не одна в этом аду. Но затем она посмотрела на нас, ее голубые глаза засияли чуть холоднее, но в дыхании все еще ощущался запах крови Лилид, когда она зашептала:

– Селин… Когда мы сражались с Киарой в Кэрнхеме… когда Габи упал. – Она облизнула свои покрытые красными пятнами губы, с трудом сглотнув. – Он сам упал? Или это ты…

Шшух-шшух.

Наши крылья забились о ее запястье. Яростно. Дерзко.

Шшух-шшух.

А потом мы начертали это слово буквами, бегая крошечными лапками по ее коже, чтобы еще больше уверить ее.

«Нет».

Последняя лиат подняла глаза, услышав цыканье Жан-Франсуа. Историк поднял палец и погрозил им, словно перед лицом нашкодившего ребенка.

– Когда человек лжет, он убивает часть этого мира и, кроме того, часть своей души.

– Книга Спасителя, – ответила Селин. – Тринадцать, двадцать семь.

– Глава и стих. – Жан-Франсуа кивнул. – Служителю царства небесного лгать не подобает, не так ли, мадемуазель Кастия? Тем более последнему отпрыску рода Спасителя?

Чудовище вздернуло подбородок, зашипев сквозь решетку на губах:

– Все лгут, грешник. Но мы лгали во благо.

– О да, – улыбнулся маркиз. – Величайшее зло всегда совершается во благо, да? Но какое же облегчение узнать, что солдаты Вседержителя такие же лицемеры, как и все мы.

Чудовище устремило на Жан-Франсуа свой черный взгляд, сверкающий холодной яростью. Историк только наклонил голову и поднял перо. И, нахмурившись, Селин продолжила.

Диор прикусила губу, пока мы давали ей ответ, наблюдая за нами глазами мошенницы, которая выглядела сейчас старше своих лет. Мы не знали, поверила ли она, но, тем не менее, она, казалось, постепенно приходила в себя. То багровое оцепенение, в которое она впала, рассеивалось. И, проведя рукой по волосам, она, наконец, сплюнула кровь.

– Я должна выбраться отсюда, – заявила она. – Я должна выбраться отсюда сегодня же ночью.

Мы покружились у нее на руке, хлопая крыльями по ее коже.

Шшух.

– Сможешь быть моими глазами? Найди мне безопасный путь через дун. Может, через стены? – Грааль покачала головой, стиснув зубы. – Мне не хочется бросать здесь этих несчастных. Но я никому не буду нужна, если эта дьяволица сделает меня своей рабыней.

Мы снова закружились, пытаясь передать смятение и волнение. Мы обыскали замок, пока она спала днем, и, хотя не нашли никаких следов Матери Марин, мы знали способ, как она могла бы добраться до нас. Ползая по ее руке, мы старательно и медленно написали два слова.

– Сточные канавы, – прошептала она. – Хорошо. Это хорошо.

Это был крошечный проблеск надежды, но, хотя мы всегда стремились помочь Граалю, по правде говоря, мы не были уверены, стоит ли ей бежать. Бог привел Диор в это место не просто так, и покинуть дун до того, как мы обнаружили место упокоения Марин, казалось нам чем-то вроде греха. И, что еще более важно, пусть мы и могли вывести ее на свободу, мы были слишком малы, чтобы по-настоящему помочь ей сбежать: мошка не могла украсть ключ или даже поднять щеколду. Диор все еще выглядела слегка опьяненной вкусом крови дьяволицы и вряд ли сумела бы выскользнуть из камеры в таком состоянии.

Мы снова прошлись по ее руке, задавая простой, но очень важный вопрос:

– ЗАМОК?

– На этот счет можешь не беспокоиться, – прошептала она.

Губы девушки скривились в полумраке, и, дотянувшись до прически, возвышающейся у нее над головой, она извлекла из-под волос изящное сокровище, твердое, как железо, и тонкое, как кинжал. Оно поблескивало, пока Диор вертела его в своих ловких пальцах. Это был ключ от всех наших проблем.

Жан-Франсуа оторвал взгляд от своего тома и невольно улыбнулся.

– Шпилька для волос.

XI. Без ответа

– Есть такое искусство, грешник, – вскрывать замки, – сказала Селин. – А есть еще большее искусство – лгать об этом.

Легенды нам вещают о великих мастерах-ворах, которые просто шептали что-то в скважину, и замок охотно отпирался, как кошелек гонимого жаждой пьяницы. Но на самом деле вскрыть его не так-то просто. С дверью камеры Диор провозилась двадцать тревожных минут. Глаза ей заливал пот, а над головой к тому же висела угроза, что к ней с визитом явится Никита Дивок.

Но, наконец, воздух поцеловала самая прекрасная музыкальная нота, которую только может услышать вор.

«ЩЕЛК».

Мы взлетели вверх по лестнице, ведущей в подземелье. За столом по-прежнему сидел надзиратель, и хотя работа, должно быть, смертельно наскучила ему, он был бодр и держал дубинку из железного дерева у себя под клейменой рукой. Этот парень, без сомнения, был свидетелем того, чем может обернуться недостаточное рвение при дворе Никиты, и он совершенно точно не желал превратиться в обед для грязнокровок.

Мы выскочили из темноты как стрела и ударили его прямо в лицо, тюремщик вздрогнул и хлопнул себя по щеке. Отскочив в сторону, мы развернулись и нанесли еще один удар – в глаз. Мужчина выругался, привстал с кресла и хлопнул себя еще сильнее.

– Сгинь. Мелкая тварь.

Мы отступили, давая ему время прийти в себя, а потом вынырнули из темноты и наотмашь врезались ему в ухо. Тюремщик поднялся и со всего маху врезал кулаком по воздуху, да так, что закачалась кружка на столе.

– Да чтоб тебя…

Он потянулся за дубинкой и нахмурился, осознав, что ее нет там, где он ее оставил. Обернувшись, он оказался лицом к лицу с беспризорницей с пепельными волосами, в льдисто-голубых глазах которой горела холодная ярость.

– А эт…

Его крик разбился вместе с его зубами. Диор нанесла ему удар по подбородку, которым ее бывший учитель фехтования несомненно бы гордился. Но, плюясь красным и с болтающейся челюстью, мужчина схватил Диор за горло и с такой силой впечатал в стену, что она чуть не потеряла сознание. Она взвизгнула, он сжал пальцы – он обладал невероятной скоростью и силой раба. И ей пришлось применить старый испытанный прием – не тот, которому научил ее великий Черный Лев, спасший Диор Лашанс, а первое, чему она научилась на суровых улицах Лашаама.

Она изо всех сил вдарила ему коленом между ног, раздался чавкающий звук, и глаза тюремщика чуть не выскочили из орбит. А Диор, схватив дубинку обеими руками, с силой опустила ее на затылок противника.

Она продолжала бить его, и удары обрушивались ему на голову, пока он не перестал двигаться. Зажав рот липкой рукой, Грааль втащила мужчину за стол и сорвала с него тунику, чтобы вытереть кровь.

Жан-Франсуа приподнял бровь, занеся перо над страницей.

– Она убила его?

– Не совсем. Но ему просто повезло. Она, конечно, довольно сильно его отделала. – Селин посмотрела на противоположный берег реки. – Неужели этот ее портрет не соответствует тому, что нарисовал Габриэль?

– Едва ли, – ответил Жан-Франсуа.

– Дорогой брат, – усмехнулась Селин. – Ты всегда видел только то, что хотел видеть.

Историк взглянул в сторону башни высоко над ними, проворно вертя в пальцах перо.

– Пожалуйста, продолжайте, мадемуазель Кастия.

Диор дочиста вытерла дубинку, вымыла руки в кружке тюремщика и сняла с крючка его плащ. И тогда мы начали наш с ней парный танец. Мы летели впереди, она следовала за нами, мы скользили сквозь освещенный свечами мрак дуна, как нитка сквозь игольное ушко. Но чем выше мы поднимались, тем опаснее становилось: в логове вампира ночь сменилась днем, и хотя ужасный аукцион закончился, в замке по-прежнему было полно слуг, посыльных, солдат.

В итоге Диор решила спрятаться у всех на виду – все-таки она была одета как служанка. Схватив поднос с кружками со столика в прихожей, она промаршировала сквозь суматоху, будто так и задумала, натянув на волосы капюшон, под которым спрятались мы.

Она замедлила шаг, когда проходила через Зал Монархов, – в парадные двери влетела знакомая фигура и направилась прямо к ней, сверкая темными, как кремень, глазами. Мы похлопали крылышками по коже, отчаянно пытаясь предупредить, и Диор поняла и отпрянула в тень под перилами. Но Кейн ее вообще не заметил. Он несся, перепрыгивая через шесть ступенек за раз, выплевывал желчь об «этой жадной сучке Киаре» и жаловался какому-то птенцу, следовавшему за ним.

Грааль отступила еще дальше, ожидая, пока Кейн пройдет у нее над головой. Но сердце у нее неслось вскачь, а глаза по-прежнему наблюдали за Палачом, вместо того чтобы смотреть за дорогой. В результате она налетела на другую фигуру, спрятавшуюся в тени под лестницей, с грохотом уронив свой поднос.

– Дева-Матерь, прости и сохрани, – сказала она, наклоняясь, чтобы поднять кружки. – Я не…

И тут сердце Диор замерло, когда она увидела широко распахнутые глаза того, на кого налетела.

– Хоакин, – прошептала она.

Все было кончено, и я обругала себя, понимая, что теперь ее точно поймали. Перед ней, без сомнений, стоял псарь из Авелина и смотрел прямо ей в лицо. Диор стиснула зубы, ожидая неизбежного крика тревоги, появления охранников и возвращения в камеру. Но Хоакин только опустился на колени и занялся опрокинутыми кружками, помогая расставлять их на подносе Диор, прежде чем подняться на ноги.

– Да пребудет с вами Господь, мадемуазель, – прошептал он.

Услышав это, Грааль моргнула, взглянув на клеймо Киары у него на руке. Но Хоакин только бросил украдкой взгляд по сторонам и, кивнув, скользнул в тень.

Покрывшись внезапным потом, Диор просто продолжила следовать за нами. Мы провели ее через шумный дун и вскоре выпорхнули на крыльцо. Она шла так, словно всю жизнь провела в этом замке, миновала медно-темную вонь Зала Изобилия, толкотню и затхлость замковых кухонь и наконец выбралась на пронизывающий холод. На крыльце она внезапно остановилась, и у нее перехватило дыхание.

Перед ней была яма около пятидесяти квадратных футов в диаметре, и одному дьяволу известно, сколько в глубину. И она до краев была полна человеческих костей. Мужчины, женщины и дети – всех свалили в одну кучу, слегка припорошенную снегом. Рядом с ней высились холмы выброшенной одежды, слишком огромные, слишком высокие – Диор не могла на них смотреть. Останки бесчисленных украденных жизней: родители и дети, возлюбленные и друзья, которые когда-то жили светом и надеждой, а теперь превратились вот в это.

– О, Господи, – прошептала Диор. – О, Благая Дева-Матерь…

Мы отчаянно хлопали ее по щекам, требуя, чтобы она пришла в себя и двинулась дальше. Если нас здесь обнаружат, мы потеряем все, и на рассвете у нас будет предостаточно времени для скорби. Диор сотворила знак колеса, тихо прошептав молитву. Затем закрыла глаза, стиснула зубы, повернувшись спиной к этой яме, к этой пропасти, к этой зияющей пасти ада.

И зашагала вперед.

Кузнечный цех располагался неподалеку, ночь разрезал свет горнов Дивока. Впереди, в тени крепостных стен, находился каменный колодец, ведущий прямо в канализацию: слуги легко до него добирались, чтобы вынести и выбросить ночную грязь из дуна. Колодец был закрыт железной решеткой, запертой на тяжелый замок, но мы знали, что Диор быстро с ним справится. Прячась в тени, стараясь не обращать внимания на доносившуюся из него дьявольскую вонь и на горы выброшенной одежды, Диор вытащила верную шпильку для волос.

В ночи раздался крик. Кричала какая-то девушка в городе или за его пределами, и только Бог знал, какая судьба ее постигла. Грааль посмотрела сквозь ворота на тени Ольдтунна, на все эти бедные души, оказавшиеся в ловушке между высококровками здесь и грязнокровками в Ньютунне за стенами старого города. Никакой надежды на спасение. Никакой другой судьбы, кроме этой ужасной ямы.

– Я вернусь, – прошептала она. – Вернусь за всеми вами, обещаю.

Мы понимали, что сейчас она ничего не сможет сделать ни для кого из них – ни для Ислы, ни для Аарона, ни для маленькой Милы – и что остаться значило рисковать всем. А ее прирожденный прагматизм мог бы помочь ей выбраться, если бы она напоследок не взглянула в сторону кузнечного цеха. И там, в свете огня, она увидела силуэт человека – широкоплечего, с кожей цвета красного дерева, тело которого блестело от пота, когда он стучал по наковальне. Человек, заступившийся за нее, когда мало кто в этом мире смог бы. Человек, ради ее спасения рискнувший своим городом, но потом все равно потерявший его.

– Батист…

Шшух-шшух. Шшух-шшух.

Диор взглянула на висячий замок, потом снова на чернопалого, освещенного пламенем горна.

– Я могла бы…

Шшух-шшух. Шшух-шшух.

– Прошло всего две ночи, и его еще не успели поработить. Я просто не могу оставить его тут, Селин.

Шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух.

Она небрежно оттолкнула нас и, проскользнув вдоль стены замка, осторожно прокралась к кузнице. Здание когда-то построили из добротного камня, крышу покрыли черепицей, воздух вокруг был блаженно теплым. Низко надвинув капюшон, Диор бесшумно прокралась через заднюю дверь в тень, окружавшую кузнечный цех. Там было оживленно: на переднем дворе мужчины укладывали доспехи и клинки на длинные стеллажи. Но лишь Батист действительно работал в кузнице, лицо у него было изможденным, под глазами залегли тени. Он носил кожаный фартук и толстые перчатки, но без рубашки, на смуглой коже блестел пот. Диор подкралась ближе, отмахиваясь, когда мы, разъяренные и беспомощные, хлопали ее по щеке.

– Батист, – прошептала она.

Чернопалый, не обращая внимания, стучал молотом по наковальне и вытирал пот со лба. Мы поняли, что он кует новые наручники.

– Батист, – прошипела Диор погромче.

Великан-кузнец поднял глаза, увидел ее в полумраке, и за один удар сердца у него на лице отразились и потрясение, и удивление, и страх. Он открыл рот, чтобы заговорить, но она прижала палец к губам, предостерегая его взглядом. Батист осмотрелся по сторонам, придвинулся ближе и притворился, что возится с углями.

– Благая Дева-Матерь, детка, что ты здесь делаешь? – выдохнул он.

– Уношу отсюда ноги к хренам. И ты пойдешь со мной.

При этих словах он замолчал, нахмурив красивые брови. Бросил настороженный взгляд на людей, складывающих оружие, на внутренний двор, на дун, вырисовывающийся в темноте.

– А как же…

– Я не знаю, где Аарон, – сказала она, умоляюще глядя на него. – Но сестра Габи где-то рядом. Сейчас она ранена, но когда она поправится, она будет сильнее всех этих ублюдков. И мы сможем вернуться за Аароном. Я обещаю, мы вернемся за всеми – за каждым. Но сейчас нам нужно уйти. Немедленно.

Он с болью посмотрел на нее.

– Но… как мы уйдем?

– Рядом с замком есть колодец, который ведет в сточные канавы, а оттуда к океану. Мы сможем пробраться вдоль скал к берегу.

Чернопалый оглянулся на крепость, было видно, как его душа рвется на части.

– Пожалуйста, Батист, – умолял Диор. – Аарон просил меня вытащить тебя отсюда, если смогу. Спасти всех сегодня ночью не получится, но если я смогу спасти хотя бы тебя…

Мужчина опустил взгляд, и теперь над ним собралась грозовая туча. Он провел рукой в перчатке по голове, лицо его исказилось от боли, и я почувствовала, как пульс Диор бешено забился под кожей, когда она увидела, как он сражается в этой своей внутренней войне: кровь против сердца, любовь против жизни. Но, в конце концов, кузнец из Авелина одержал какую-то горькую внутреннюю победу, тяжело вздохнул и посмотрел на скрытую в тени девушку.

– Дай мне одеться. Встретимся у колодца, chérie.

Ее лицо осветилось широкой улыбкой, которая быстро погасла перед лицом грозящей им опасности.

– Я пока вскрою замок. Давай быстрее.

Она беззвучно повернулась и растворилась в ночи. Мы летели перед ней, описывая отчаянные виражи, чтобы заставить ее двигаться быстрее. В мерцающем мраке она прокралась обратно по склону холма, спрятавшись в тени, когда по зубчатой стене над нами прошли два солдата. Присев на корточки и корчась от исходившего из-под земли зловония, она еще раз взглянула на ужасную яму с костями и, достав шпильку, принялась за дело. И снова замок быстро не сдался и не открылся волшебным образом, с ним пришлось долго возиться, и ее дрожащие пальцы танцевали, уговаривая механизм и железо быть покладистыми.

Шшух-шшух.

Она теребила шпильку трясущимися руками, выдыхая пар.

Шшух-шшух-шшух-шшух.

– Да я и так тороплюсь! – прошипела Диор. – Если тебе нечем заняться, лучше помолись за меня.

Шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шшух-шш…

– Отличный совет, мышонок.

Диор обернулась, чтобы посмотреть назад, и у нее от лица отлила кровь. Там, на фоне огня кузницы, вырисовывались силуэты полудюжины фигур, возглавляемых Киарой. Мать-Волчица сердито смотрела на нее горящими глазами, сжав кулаки.

– Помолись и за себя тоже.

Грааль хмуро посмотрела на Мать-Волчицу, вокруг которой собрались клейменые. Несмотря на все трудности, Диор вытащила из-под плаща дубинку тюремщика и приняла стойку в позиции северного ветра. Но теперь через двери для слуг выходило все больше рабов, на зубчатых стенах вверху собрались солдаты, и у Грааля перехватило дыхание, когда их фонари осветили фигуру за спиной у Киары. Человек. Человек, заступившийся за нее, когда мало кто в этом мире смог бы. Человек, ради ее спасения рискнувший своим городом, но потом все равно потерявший его.

А теперь вдобавок потерял и себя.

– Батист, – выдохнула она. – О, нет…

– Прости меня, – сказал он. – Я… Прости меня, chérie. Я…

И хотя он шептал, голос его обжигал, в глазах блестели слезы, когда он закрыл лицо трясущимися руками. Он снял тяжелые кузнечные перчатки, в которых работал, и плечи Диор поникли, когда она увидела клеймо Киары на его коже.

– Но мы здесь всего лишь две ночи… – прошептала она.

– Моя кровь коснулась его губ задолго до сегодняшней ночи, – улыбнулась Киара. – Я чуть не убила его, когда прикончила его союзника в Авелине. Он пришел в ярость, увидев, как погиб его Аарон. Чуть не снес мне башку голыми руками. После этого мне пришлось его покормить, чтобы залечить рану от взбучки, которую я ему устроила. Я не хотела растрачивать его силу впустую. Но последние две ночи… мы с ним использовали их по полной. Он больше совсем не скучает по своему Аарону. – Мать-Волчица провела рукой по голове Батиста, побарабанила пальцами по его заросшей щетиной макушке. – Разве это не так, красавчик?

– Так. – Батист опустил голову, по его щекам текли слезы. – Хозяйка.

Дубинка выскользнула из рук Диор, и ее покинуло желание бороться. Рука Киары опустилась ей на плечо. Тяжелая, как свинец. Твердая, как железо. И Грааль рухнула на колени, а слезы у нее на щеках превратились в льдинки, когда она посмотрела в пустое небо над головой.

– О, Габи, – прошептала она. – Где же ты?

XII. Урок

Мы оставили ее, когда она уснула в яме, куда ее бросили. Челюсти крепко сжаты. Щеки мокры от ненавистных слез. Одна мудрая женщина сказала, что нет ада более жестокого, чем бессилие, грешник, но даже ярость в конце концов должна погрузиться в сон. И, свернувшись калачиком, притихшая и совершенно измученная, Грааль наконец закрыла покрасневшие от слез и усталости глаза.

Но нечестивцам, как говорится, нет покоя. И когда Диор погрузилась в относительно мирный сон, мы выбрались из-под ее пепельных волос, снова взмахнули крылышками и, пролетев через подземелья, поднялись в дун наверху.

На сердце у меня было тяжело: и чувство вины, и ожесточение одновременно. И, хотя я несказанно обрадовалась бы освобождению Грааль, я не могла не увидеть здесь руку Вседержителя, который снова проявил себя даже в неудавшемся побеге Диор. Нас привезли в город, где покоилась Матерь Марин, не для того, чтобы мы тут же покинули его. Мы должны были остаться. И я должна была ее найти.

Историк демонстративно прокашлялся, переворачивая еще одну страницу.

Последняя лиат прищурилась, сердито глядя на воду.

– У тебя вопрос, грешник?

– У меня их много, – вздохнул Жан-Франсуа. – Но я остановлюсь на одном, по крайней мере на данный момент. Почему ваша Приоресса спала в Дун-Мэргенне?

Чудовище пожало плечами.

– Кто знает? Говорили, она родилась в Оссвее много веков назад. Возможно, там она чувствовала себя в большей безопасности. Входить в сумерки вообще опасно: этот сон глубже смерти. Мастер Вулфрик говорил, что Марин спала больше века, а за это время даже рабы мрут от старости. Для этого нужно…

– Вы неправильно поняли меня, мадемуазель Кастия. Я не спрашиваю, почему она выбрала именно Дун-Мэргенн. Я спрашиваю, почему ваша Мать Чудовищ вообще заснула?

Лиат вздохнула, поджав губы за своим серебряным наротником.

– Что ты знаешь о Войнах Крови, грешник? Что твоя хозяйка рассказала тебе об этом праведном походе против неверных?

– Достаточно, чтобы понять, что ваш так называемый праведный поход против неверных закончился полным провалом.

– Не полным. Хотя лживые историки сказали бы именно так. – Селин покачала головой, сверкнув темными глазами. – Церковь смертных стремилась искоренить род Спасителя, а Фабьен и его рыцари Крови – уничтожить нас, тех, кто его защищал. И они действительно одержали своего рода победу. Когда священные легионы императора наконец разграбили древнюю столицу Шарбург, когда сама Иллия обратилась в прах, казалось, умерла последняя надежда. Истории смертных стерли все упоминания о ереси, летописцы с ненавистью шептались об Эсане. Но Праведники все-таки выстояли. Четверо. Всего лишь четверо из… Бог знает, как много их было. Но все же этого хватило, чтобы осуществить мечту после этого переворота. Мечту о спасении этого мира.

– Полагаю, крысы побежали с тонущего корабля. Даже бессмертные.

– Опять насмехаешься, – вздохнула она. – Но ты и понятия не имеешь, что мы потеряли в ту ночь. Одна только Иллия несла в своем теле бесчисленное множество душ своих сородичей. Все они были прокляты и обречены на ад после ее смерти. А сколько еще людей отправилось в бездну, когда сгорел Шарбург?

– Полагаю, зависит от того, скольких людей распотрошил ваш порочный культ. – Историк откинул с глаз золотистый локон. – В итоге все мы получаем по заслугам.

– Да, так говорят. – Лиат кивнула. – И так думали. Слишком близко к небесам взлетел выводок Иллии, и в своем высокомерии они, похоже, стали причиной исчезновения династии Спасителя. Но об этом все же шептались, молились, надеялись, что хоть какие-то остатки рода Эсана, возможно, уцелели. И тогда те четверо Праведников, которые выжили в Войнах Крови, заключили соглашение, что они разбредутся по всем уголкам королевства и никогда больше не соберутся в одном месте, чтобы их не поймали и мечта Иллии не угасла навсегда. И в одиночестве они планировали совершать праведное бдение во тьме, выискивая признаки потомка Спасителя, желая показать: у этого мира все еще есть надежда, их мечта на самом деле не умерла.

Последняя лиат посмотрела на свои руки, и маркиз с удивлением заметил, что они дрожат. Вздохнув, чудовище переплела пальцы, чтобы унять дрожь.

– Но время – ужасная штука, грешник. И нести бремя сотен душ на протяжении сотен лет – такое мало кто может вынести. Голоса проклятых взывают к тебе во сне. Их воспоминания сливаются с твоими, и ты перестаешь различать, что принадлежит тебе, а что – им. И эти четверо знали: в конце концов их всех постигнет безумие. Поэтому, желая облегчить бремя, они решили, что бодрствовать одновременно будут только двое – остальные отправятся спать в вечных сумерках. И разбудят их через сто лет, когда придет их очередь бдеть. Так оно и шло. Вулфрик находился в Сан-Иве. Дженоа в Кэрнхеме. Олеандр в Августине. И Марин, самая старшая из четверки, под Мэргенном.

Селин удивленно покачала головой.

– Их было четверо, и они несли бремя десяти тысяч проклятых душ. Судьбу мира на своих плечах. Но Дженоа потерян. Вулфрик исчез. Олеандр мог быть за миллион миль отсюда. Но я все же верила, что Бог привел нас в Мэргенн из-за Марин. И пока Диор спала у себя в камере, мы снова отправились на поиски нашей старейшей.

В городе не было ни укрытия, ни норы, до которой не могли бы дотянуться наши крылья, кроме Святой Усыпальницы, и при этом мы не знали страха – древние вампиры не смогли бы спать на священной земле. Итак, мы начали со сточных канав, с этих темных туннелей, извивающихся под Портунном и ведущих к морю. Ничего не обнаружив, мы направились к подвалам в Ольдтунне, старейшим в столице. Нам казалось, там могла бы найти приют наша Матерь. Следующим был городской некрополь, где одинокий красный мотылек порхал среди домов мертвых. И там, наконец, мы нашли обещающий осколок – знак, вырезанный на могиле давно умершего каменщика.

Символ Эсаны.

Мое сердце воспарило при виде черепов-близнецов и чаши между ними. Изображение было маленьким, изящно вырезанным в старом камне рукой того, кто давно превратился в прах, но все же оно доказывало, что Матерь Марин лежит где-то в этих руинах. Надежда еще не потеряна. Но приближался ненавистный рассвет, и мне тоже нужно было поспать, поохотиться, подлечиться. Ответы пока еще лежали за пределами нашей досягаемости.

В отчаянии мы вернулись в дун, паря над его покрытыми шрамами сражений стенами. Стены были усеяны клеймеными, собравшимися у пылающих жаровен и передававшими друг другу фляжки. Они пили отвратительно пахнущее варево из картофельной кожуры и гниющих сорняков на винокурне дуна – низкосортное оссийское пойло, известное как смоль. Оно воняло капустой, смешанной с кошачьей мочой, и мы слышали, что вкус его ненамного лучше.

Мы пролетели над этими ужасными клетками во внутреннем дворе, мимо кузнечного цеха, где склонился над своим горном несчастный Батист Са-Исмаэль. Пронеслись по оживленным коридорам, мимо статуи Девятимечной с зажатым в руке легендарным клинком. Но слегка сбросили скорость, прижав крылья к балкам, когда увидели, как по величественной лестнице внизу поднимаются четыре фигуры. Первой шла Киара, мрачная, точно грозовая туча. За ней следовали два оссийских кавалера, которые стояли на страже у дверей покоев Никиты и спасли Диор от падения с коварных каблуков. Челюсти сжались, руки лежали на мечах, а зеленые глаза смотрели на фигуру между ними.

Аарон де Косте.

На нем были только кожаные штаны и кожаный ошейник. Красивое лицо обрамляли золотистые волосы, а бровь и щеку пересекал шрам в форме крюка, подаренный ему моей темной создательницей, самой Лаурой Восс. Но на спине и руках мы увидели новые следы – там, где когда-то светила эгида Сан-Мишона, теперь бежали темные линии.

Мы поняли, что они вырезали чернила, засыпав раны пеплом, чтобы они больше не заживали к закату – это избавило его от бесконечной боли. Тот, кто выполнил эту работу, был мастером своего дела – возможно, Драйганн или его невеста Аликс, – татуировки Аарона не утратили своего великолепия. Но если раньше они сияли серебром, то теперь чернели ночью.

Голова Аарона была низко опущена, руки сложены ладонями вместе перед грудью.

Мы поняли, что он молился.

И снова мы почувствовали родство с этим падшим сыном Авелина, увидев, что он не отрекся от своей веры. Хотя мы и не знали его, мы все равно боялись за него. И вот, несмотря на приближающийся рассвет, мы обнаружили, что следуем за ним по лестничному пролету к будуарам графа и графини Дивок. Войдя в вестибюль, мы увидели юную Ислу в красивом платье, выходящую из покоев Никиты. Ее рот кривился в легкой улыбке, а в руках она несла окровавленные простыни. Когда они вошли, она подняла взгляд на бывшего лорда своего города, ее губы были перепачканы кровью.

– Капитан, – прошептала она, и улыбка исчезла с ее лица. – О, нет, и вы тоже…

Аарон встретился с ней взглядом, на лице у него отразилось горе. Еще одна душа, которую он не смог защитить. Еще одно дитя, поставленное на колени перед этими монстрами.

– Мужайся, детка, – прошептал он. – Бог не оставит тебя.

Киара сердито посмотрела на Ислу, и та опустила глаза, пятясь со своей окровавленной ношей. Проходя мимо комнаты Лилид, мы увидели графиню, сидящую за столом и читающую какой-то пыльный фолиант при тусклом лунном свете. Из одежды на ней были только те самые две полоски прозрачного черного шелка. Поджав темные губы, она переворачивала страницу. У ее ног спал огромный волк, Принц, а на простынях распластался обнаженный красивый мужчина с проколотым горлом, и грудь его поднималась и опускалась. Мы вспомнили, что она говорила Диор, ее вопросы об Эсане. Лилид была достаточно древней, чтобы помнить падение Шарбурга, кровавый поход против моих сородичей. И хотя королевством грозно правил Никита, мы осознали: наша главная угроза таилась здесь, в ней.

– Шевелись, – прорычал один из клейменых, толкая Аарона в плечо.

Стиснув зубы, Аарон повиновался. Мы понимали, что он испытывал жажду – его бледность была почти смертельной, под глазами залегли тени. И хотя его обратили недавно, мы заметили, как это на него уже повлияло. Возможно, он и при жизни считался красавцем, но сейчас он был ужасающе, пугающе красив – бледный, обреченный и бессмертный. С гладкой кожей, золотистыми локонами, которые струились по обнаженной спине, тонкой бородкой, подстриженной стилетом, и глазами, горевшими от витавшего в воздухе аромата. Когда Киара распахнула двери в будуар Никиты, нас всех захлестнул поток эмоций: на щеках у Аарона затрепетали тени от длинных ресниц, а клыки обнажились в оскале абсолютного животного голода.

Кровь.

Внутри ждал граф Дивок. Он сидел в роскошном кресле, отделанном красным бархатом и темным железным деревом, а высокое окно за ним выходило на Волчий залив. Большая кровать с балдахином была застелена свежими простынями, тела, оставшиеся после предыдущего пиршества, убрала покорная Тля. Но в комнате все еще витал запах убийства.

В одном углу стоял мольберт с холстом, и еще больше холстов валялось повсюду – их сняли со стен и рисовали на чистой обратной стороне. Это были портреты: безымянных красавцев, мужчин и женщин, хотя среди них мы заметили несколько набросков Лилид, Киары и даже юной Ислы. Граф Дивок, очевидно, в глубине души считал себя художником, и, хотя он и впрямь обладал талантом, в этих произведениях таилось что-то неуклюжее и зверское: он не просто уничтожил картины Мэргенна, используя их в качестве основы, он еще и писал свои полностью и исключительно кровью.

На Никите был черный шелковый халат, свободно завязанный на поясе, он почти не оставлял простора воображению. Длинные, чернильно-черные волосы рассыпались по широким плечам, мраморные равнины и долины обнаженной груди, бугры мышц на животе. Лоб венчал железный венец с шипами, а бездонные глаза, холодные и темные, как воды залива, устремились на Аарона.

– Доброй ночи, Златокудрый.

Аарон ничего не ответил, сжав кулаки. Склонив голову набок, Никита взглянул на свою дочь, на молодых клейменых, стоявших рядом с ней. Кавалеры поприветствовали своего господина и быстро удалились по его невысказанному приказу. Но Киара задержалась.

– Дочь? – спросил Никита, приподняв бровь.

– Отец, – ответила она странно нежным голосом. – Я хотела бы… мы можем поговорить наедине?

Черносерд мягко улыбнулся.

– Подожди, дитя. Попозже, когда я закончу.

Мать-Волчица опустила голову, поджав губы. Она была истребительницей всего живого на диких землях Оссвея. Убийцей бесчисленного множества мужчин, женщин и детей. Зверем, который до отказа набивал клетки, стоявшие во дворе. И все же на мгновение она показалась мне неопытной девушкой.

– Твои кладовые полны. Твой род укрепился. Черный Лев убит. – Киара заломила руки, встретившись с ним взглядом. – Ты недоволен моими дарами?

– Доволен. – Взгляд Никиты метнулся к Аарону, и его улыбка стала шире. – И скоро буду доволен еще больше.

– Тогда, может, мы…

– Помни о своем месте, Мать-Волчица.

Теперь в голосе Никиты зазвучал металл, и его дочь вздрогнула, когда он заговорил. Киара с надеждой уставилась в его темные, немигающие глаза, в которых мы не увидели ни света, ни тепла.

– Ты – моя правая рука, – сказал Никита. – Ты занимаешь самое высокое положение при моем дворе. Будь довольна, кровь моя, теми благословениями, которые у тебя есть. Ибо то, что дано, можно отнять.

Мать-Волчица снова опустила глаза и низко поклонилась.

– Мой лэрд, – прошептала она.

И, искоса взглянув на Аарона, Киара вышла и закрыла за собой двери.

В будуаре воцарилась тишина, нарушаемая только песней моря. Мрачный взгляд Никиты снова упал на Аарона, и на его губах застыла та же ужасная улыбка.

– Наконец-то мы остались одни, – сказал он.

Аарон ничего не ответил. Мы знали, что в жилах молодого капитана течет древняя кровь – он лишь однажды отведал из запястья Никиты, но даже этого хватило, чтобы установить связь, подобную той, которая зародилась между Диор и Лилид. Теперь Никита уже был внутри Аарона, и, наблюдая сверху, мы видели, каких усилий стоило молодому лорду не обращать внимания на этого бледного инкуба, когда тот начал медленно спускаться, развязывая пояс на своем халате.

– Испытываешь жажду, да? – спросил Никита низким и проникновенным голосом.

Но капитан Авелина по-прежнему не издавал ни звука.

– Удивительно, как быстро возвращается голод, – размышлял вслух Никита. – Вроде насытился до краев, а познаешь покой всего на одну ночь, прежде чем мучения начнутся снова. Я слишком хорошо знаю, какая боль охватывает тебя, Златокудрый. Слишком хорошо знаю, что тебе нужно.

Никита взял со стола рядом с собой бокал из сверкающего хрусталя. Не сводя глаз с Аарона, граф поднес запястье ко рту, и с его губ сорвалось тихое шипение, когда он глубоко прокусил его. Поднеся бокал к проколотой вене, он пожелал, чтобы его древняя кровь пролилась в чашу, и, хотя мы были высоко под потолком, наши крылья все равно затрепетали от этого аромата, от этой мощи, от этого могущества, заливающего дрожащий мир красным.

– Иди. – Никита протянул кубок. – Пей.

Аарон стоял, сжав кулаки, с вызывающим видом.

– Merci. Но я не жажду.

Черносерд только улыбнулся. Отставив бокал в сторону, он встретился взглядом с Аароном и сбросил с плеч халат, обнажив каждый дюйм своего совершенного тела.

– Желаешь другого пира? Все же ты еще очень молод. И наверняка помнишь, каким смертным был раньше. Помнишь свои желания. Свои потребности. Никита может быть полезен тебе во всем.

Аарон стоял в этом будуаре, как бледная капля на берегу черного океана. Глаза его блуждали по опасному телу Никиты, а бескровные губы скривились.

– Меня от тебя тошнит, – прошипел он.

– Твой рот протестует. Но в твоей душе я вижу пустоту. – Никита откинулся на бархат, обнаженный и совершенный. – И однажды я увижу ее заполненной, Златокудрый. Тебя ждут ночи чудес. Ночи блаженства и крови, боли, власти и наслаждения – все перемешается, все сплетется. Никита будет твоим наставником. Твоим монархом. Твоим хозяином.

– Никогда, – ответил Аарон. – Никогда.

– Никогда просто займет больше времени. Знаешь, кто я? Чем занимаюсь?

– Я знаю, что ты – это все, что я презирал с детства, – выплюнул молодой лорд. – Я знаю, что ты дьявол в ангельском обличье. Но хоть ты и можешь влиять на мой разум, мое сердце тебе не тронуть, несмотря на всю твою силу. Так что послушай меня сейчас, чудовище, а потом поступай как знаешь. Все, что ты от меня получишь, будет краденым. Никогда я не сдавался. Я скорее умру, чем назову тебя хозяином по собственной воле.

Никита усмехнулся, тихо и протяжно.

– Значит, ты у нас благородных кровей, да? – Он махнул рукой, словно отметая вопрос. – Не отвечай, я чувствую исходящий от тебя смрад. Я долго живу и повидал многих, считавших себя знатью, Аарон де Косте. Но рано или поздно все они преклоняли колени.

Черносерд поиграл бокалом, и улыбка исчезла с его лица.

– Сам я не такой, не благородный. Я родился сыном пастуха на грязном полу убогой лачуги в Тальгосте. Деревушки, где я жил, больше даже не существует. Мой отец был жестоким человеком – люди, выросшие в жестоком мире, часто становятся такими же. Но в его жестокости была какая-то мудрость, и шестьсот сорок один год спустя я все еще помню величайший урок, который он мне преподал. Хочешь, расскажу, Златокудрый?

Аарон молчал, поглядывая то на окно, то на камин в поисках какого-нибудь отчаянного выхода. Но Никита продолжал говорить, не сводя глаз со своей жертвы:

– Однажды зимой, когда мне было восемь, волки растерзали одну из наших овцематок. Я нашел ее тело. От одного вида разлившейся крови я почувствовал привкус железа в воздухе. У нее был ягненок, он стоял на снегу и испуганно блеял, и мой отец велел мне зарезать его – мы всегда могли просто приготовить больше мяса. И хотя я сказал ему, что справился, но сам спрятал ягненка в сарае. Кормил его с рук. Спал с ним ночами, чтобы согреть. Он был первым существом в этом мире, которое я по-настоящему полюбил.

Никита улыбнулся, и его полуночные глаза заблестели.

– Я назвал его Сокровище. В один из prièdi отец позвал нас на ужин. И хотя мы часто бывали голодны, в тот вечер у нас был накрыт просто праздничный стол – отличное горячее рагу из свежего мяса. Отец убедил меня съесть все, что я смог, а потом привел меня в сарай. И там показал свежеснятую шкуру, висевшую на стене, и пустой чердак, где я прятал Сокровище. Тогда до меня дошло, чем я набил свой бурчащий желудок. А мой дорогой отец… он избил меня до полусмерти. Избил так сильно, что все съеденное вырвалось наружу, и остатки моей первой любви брызнули на те самые руки, которыми я его растил.

– И что? Мне тебя пожалеть после этой сказки? – прорычал Аарон, сверкая глазами. – Того, кто разрушил мой город? Кто уничтожил целую нацию?

– Я рассказал ее, чтобы преподать урок. Самый важный в жизни. – Древний наклонился вперед, не сводя глаз с молодого дворянина. – То, что заставляет тебя переживать, делает тебя слабым! Жестокий воспользуется тем, что тебе дорого, чтобы поразить в самое сердце.

Никита откинулся назад, слегка раздвинув ноги.

– А Черносерд – не что иное, как жестокость, Златокудрый ты мой.

– Батист, – прошептал Аарон, наконец осознав угрозу.

Никита снова поднял наполненный бокал, и его голос стал тихим и темным, как дым.

– Готов умереть за него?

– Конечно готов.

Граф Дивок улыбнулся, и когда эти бездонные глаза впились в младолорда, древний заставил свою кровь стечь ниже и ниже, пока его пенис на бедре набухал теплом и жизнью, которые он украл у тех несчастных душ, которых убил в своей постели.

– Представляешь, каким великодушным хозяином в таком случае является великий Никита. Ибо он не приказывает тебе умереть, Аарон де Косте. – Черносерд скользнул рукой к своей промежности, медленно проведя кончиком пальца по гладкому упругому члену. – Он приказывает тебе лишь встать на колени.

Никита поднес бокал к свету, изучая свою кровь, темную, теплую, мерцающую. Скривив губы, он наклонил чашу, позволяя нескольким каплям пролиться на обнаженную грудь, на напряженный сосок, рубиновые брызги упали на полированный мрамор. Челюсти Аарон попытался сжать, но, хотя он, птенец, и отводил взгляд, но обнаружил, что смотрит на кровь, приоткрыв рот. И, все еще не сводя глаз с капитана, Никита наклонил бокал чуть больше, и воздух наполнился ароматом крови, пока он лил на себя содержимое. Теперь по его гладкому торсу, по твердым мышцам живота потекли ручейки, устремляясь к его фаллосу, который высоко вздымался между ними. Здесь он проявил особое внимание и опрокинул бокал, чтобы кровь полностью покрыла весь член и гладкий мешочек под ним, позволив остаткам, капля за каплей, вылиться на кончик своей набухшей головки.

– Скажи мне, красавчик, – выдохнул он. – Ты до сих пор не хочешь пить?

Аарон стиснул зубы, охваченный отчаянием. Он бы с радостью сражался, истекал кровью, умирал. Но обречь на костер свою любовь? Ради гордости? Интересно, сломается он или склонится?

И тогда мы поняли, почему Никита Дивок называл себя Черносердом. Заглянув в преисподнюю, мы мельком увидели бездну, разверзшуюся в его груди. Намек на абсолютное зло, таившееся под кожей этого бледного принца ночи.

– Ты не причинишь ему вреда? – прошептал Аарон.

– Клянусь. При одном условии. Ты отдашься мне полностью. Добровольно.

Улыбка Черносерда была мрачной, как умирающий свет.

– Преклони колени, Аарон де Косте.

Аарон застыл, беспомощно сжав кулаки. Мы чувствовали, как мысли звенят в его голове. В нем не было ничего, кроме ярости, ненависти и самого мрачного оттенка отчаяния. И с низко опущенной головой – выбора у него не осталось – младолорд наконец подчинился, шагнул вперед, как человек, идущий к виселице, и опустился на колени перед черным троном. Никита окунул большой палец в лужицу крови, скопившуюся у него в пупке, и потянулся к своей жертве. Аарон вздрогнул, собирая волю в кулак, закрыл глаза.

– Как меня зовут, Златокудрый? – выдохнул темный принц, убирая руку.

– Никита, – прошептал Аарон.

– Нет. – Темные глаза сверкнули, бездонные, гневные. – Как меня зовут?

Тогда Аарон поднял глаза, и его взгляд стал таким же, как у древнего. Налитый кровью синий, смотрящий в пылающую черноту, кипящий абсолютной ненавистью.

– Хозяин, – прошипел он.

– Хорошо, – прошептал этот дьявол. – Очень хорошо.

Он протянул руку, и мраморные пальцы запутались в золотистых волосах.

– А теперь пей меня. Пей.

– Ох.

XIII. Когда кричат во́роны

Диор широко распахнула свои голубые глаза в сгущающейся темноте, когда солнце уже давно село.

Днем она спала и видела сны, и губы у нее изгибались в улыбке, мягкой, как первый снег зимой. Но мы знали, что во сне она видела Лилид – сейчас в ней бурлила кровь древней, подавляя решимость и ослабляя волю. И когда Диор оторвала голову от камня, ее улыбка погасла, и сладость, которую она обрела за стеной сна, заглушила холодная реальность.

Руки у нее были скованы, шею охватывал железный ошейник с цепью, закрепленной в ржавом кольце на стене. Мать-Волчица обошлась с ней довольно строго, возвращая в клетку после побега, и кожу Диор покрывали синяки, под глазами залегли тени, а родинка на щеке стала такой же темной, как запекшаяся на полу кровь. В камере стояла жуткая вонь, и Диор взглянула на оставленный ей подарок – голову тюремщика, которого она не убила, но все равно приговорила к смерти. Все остальное, конечно, досталось грязнокровкам.

Дивоки не были настроены разбрасываться едой.

В горле у нее пересохло, в животе урчало – весь день ей не давали ни есть, ни пить. И вот робкое солнце снова зашло, ночь окутала нас своим покровом, и когда занавес опустился, мы все прекрасно знали, каким будет заключительный акт.

– Я в полной заднице, – выдохнула она.

Шшух-шшух-шшух-шшух.

Мы опустились ей на щеку, испуганные не меньше, чем она. Несмотря на все, что мы увидели, исследуя дун, в данный момент мы не нашли никакого выхода, и мысль о том, как ее привяжут кровью к Неистовым, была ужасающей. Диор просто заставят рассказать все о Праведниках, и если Дивоки раскопают место упокоения нашей старейшей… все эти знания, всю эту силу, все эти покаявшиеся души…

– Ты все еще слаба? – тихо прошептала Диор в темноте.

Шшух.

– Настолько сильно, что не можешь помочь мне?

Тогда мы могли только хлопать крыльями, разочарованные и испуганные. Наши ожоги заживали, но еще болели, а в одиночку мы не сумеем проникнуть в такое логово и остаться в живых.

– Ну и ладно. – Диор опустилась на колени, прижавшись лбом к камню. – Какой смысл рисковать последним. Я бывала в местах и похуже, что-нибудь придумаю…

Мы знали, что это была бравада, но тем не менее она поднялась, приняв знакомую стойку. Безоружная, потерявшая надежду, но пытающаяся почувствовать себя менее беспомощной, она повторила все позиции, которым научил ее Габриэль. Живот, грудь, горло, повтор. Здесь у нее не было ни единого шанса вырваться на свободу, но она храбрилась, и эта практика тоже была своего рода защитой от страха. Но когда на лестнице раздались шаги, она вздрогнула от их звука, и мы поняли, как отчаянно она в этом нуждалась.

– Мучаешься от жажды, мышонок?

Дверь распахнулась настежь, и на пороге появилась Киара.

– Бессердка сейчас позаботится, чтобы ты ее утолила, – улыбнулась она, отмыкая замки на цепи Диор. – Подготовь ее.

Последние слова она бросила через плечо, и мы увидели, что в коридоре стоит Тля, держа в руках шелковые наряды. По приказу Матери-Волчицы служанка поспешила в камеру и начала молча снимать с Диор окровавленную одежду.

Грааль хранила молчание, позволяя одеть себя, и какой бы трепет она ни испытывала, раздеваясь перед этим чудовищем, ее ненависть перевешивала. Тле не хватало пудры и красок, которые были у нее накануне, но даже без них она прекрасно справилась с работой, нарядив Диор в то же самое красивое бальное платье, украсив ее пальцы драгоценными камнями и, наконец, туго затянув на талии узорчатый кремовый корсет.

Когда служанка закончила, Мать-Волчица оглядела Диор и усмехнулась. И, схватив цепь, которой та была прикована к стене, щелкнула ею, как хлыстом, и вывела Диор из подземелья в дун. Тля следовала за ними по пятам.

Они шли сквозь зловоние смерти и страданий, и Диор смотрела только вниз, вся покрывшись холодным потом. Но когда ее вели через Зал Монархов, подняла глаза, и лицо у нее побледнело при виде мертвых тел, которые втаскивали внутрь с улицы. Мы узнали тела – это были старики и немощные, которыми вчера кормили грязнокровок в Ньютунне. Теперь клейменые, одетые в окровавленные фартуки, с мясницкими ножами на поясах, несли их высосанные трупы на кухню замка.

Тля склонила голову, сотворив знак колеса. Диор посмотрела на служанку, и ее голубые глаза расширились, когда до нее дошло.

– Та яма с костями снаружи… – прошептала она. – Те солдаты, которые раздавали мясо людям в Ольдтунне, когда мы прибыли…

И тут она прошептала слова Габриэля о скотобойнях в Трюрбале.

– Я до сих пор чувствую эту гребаную вонь, когда закрываю глаза.

Киара оглянулась через плечо и пожала плечами.

– В хозяйстве все пригодится, мышонок.

Диор непроизвольно сжала кулаки и стиснула зубы так сильно, что они заскрежетали.

– Почему ты такая? – прошипела она.

Киара замолчала и, повернувшись, уставилась на Грааль. Диор выглядела испуганной и разъяренной, взмахивая руками и наблюдая эту симфонию страданий. Тля взяла ладонь Диор, чтобы успокоить, но Грааль оттолкнула ее и, дрожа от ярости, подошла к Матери-Волчице.

– Почему вы все такие?

– А ты считаешь себя лучше? – прорычала Киара. – Считаешь себя святой? Твой род веками охотился на мой, девочка, и никто и слезинки не пролил ни по одному из нас. Я не просила себе ни такой жизни, ни о том, чтобы мой лорд Никита забрал у меня прежнюю. Но он сделал это ради дуна, которым я владела, и следующие пять десятилетий я провела в бегах, прячась от страха, что меня сожгут в моей же постели или с криками вытащат на солнце.

– Тогда зачем ты ему служишь? – спросила Диор. – Ты была его жертвой, как и все остальные!

– Никакой жертвой я не была.

Киара сняла перчатку и поднесла руку к лицу Диор. На коже у нее стояло клеймо Никиты.

– Я была его возлюбленной. Мы жили вместе, как муж с женой. Пятьдесят лет охотились вместе. Нас избегали как мерзость. Как монстров.

– Но вы и есть монстры!

Мать-Волчица покачала головой, взгляд у нее был жестким и холодным.

– Если это так, мышонок, то мы монстры, которыми сделал нас ваш вид.

Диор хмыкнула, когда Киара, снова споткнувшись, потянула за цепь. Сердце у нее бешено колотилось, она грызла ногти, и мы обе отчаянно искали какой-нибудь выход из этого тяжелого положения. Бог наверняка привел ее сюда не просто так. Но уж точно не для того, чтобы она попала в рабство к Бессердке. Выхода мы пока не видели, и наши молитвы все еще оставались без ответа, когда Диор потащили в Зал Изобилия, к зверскому двору Никиты.

Они снова собрались там, дьяволы с лицами мертвых ангелов: татуированный по имени Драйганн, его грозная невеста Аликс сидела у него на коленях и, запрокинув голову, подносила кубок с кровью к своему открытому рту; нечестивая сестра шепталась с улыбающимся Кейном; серый шут спорил со старым и, по-видимому, незрячим мужчиной; Ремилль в плаще, сшитом из содранной с мертвых детей кожи. Стропила украшали гирлянды из людей, внизу покорно ждали служанки с ножами и кубками. А в конце зала сидели король и королева этого двора Крови: Черносерд и Бессердка наблюдая за всеми со своих украденных тронов.

Сегодня вечером на Лилид было дерзкое платье из шелка и кружев цвета полуночи. Длинные рыжие волосы ей уложили в корону с оленьими рогами. Покрытая золотом рука покоилась на голове Принца, волк, как всегда, сидел рядом со своей госпожой, и его единственный здоровый глаз сиял. Вокруг стояли фрейлины, и Тля заняла свое место, пав ниц перед троном Лилид. Никита выглядел великолепно в черно-синем, как океан, одеянии, его волосы были темны, как полночь, а огромный двуручный меч покоился на спинке трона. А перед Никитой на коленях стоял бедный Аарон де Косте.

На нем снова были только кожаные штаны, мускулы словно высекли из светлого камня, шею туго стягивал кожаный ошейник. Когда Диор опустилась на колени рядом с ним, отважный капитан Авелина взглянул в ее сторону, и мы увидели на его лице неподдельную жалость. Но когда Никита пошевелился, Аарон оторвал взгляд от Диор и с тех пор смотрел только на него. Похоже, хозяин уже накормил Аарона накануне, а может, и днем разделил с Никитой кровавую трапезу и пировал, пока солнце не село отдохнуть. Как бы то ни было, сейчас в глазах птенца, в его улыбке, во вздохе мы видели именно то адское обожание, о котором он предупреждал Диор в своей камере.

Любовь смертна. А кровь вечна.

– Ох, Аарон… – прошептала она.

– Внимайте, – сказал Никита.

Зал замер, и все взоры устремились на эбенового короля. Венец с шипами у него на лбу вспыхнул, и Никита поднялся, чтобы обратиться к своим лордам и леди.

– Мои лорды, мой род, моя кровь, – его голос звучал железом, отражаясь от стен, – сейчас мы, дети Дивока, проживаем величайшие ночи. После гибели великого Толева от рук трижды проклятого Льва мы предавались мелким склокам, обескровливая друг друга, как скот, которым мы рождены править. Но теперь рукой моей любимой дочери это убийство отмщено. Вот она. – Никита указал на Киару, и ее черные глаза засияли.

Мать-Волчица подняла голову, улыбаясь, когда монстры в зале подняли бокалы для кровавого приветствия.

– Ссоры прошлого остались позади, – продолжил Черносерд. – Объединившись под руководством Никиты, кровь Дивоков поставила на колени весь Оссвей за два коротких года. И за ним последует вся империя.

Он указал на огромную карту на стене, где была изображена Элидэнская империя. На ней виднелись символы, обозначающие точки междоусобных конфликтов, линии фронтов. Вдоль реки, далеко на востоке собралась стая воронов, зависнув над столицей Элидэна, а весь Нордлунд утопал в их золоте. Волки были разбросаны по югу континента, красные точки обозначали оплоты их власти. Но на западе расселилось великое множество медведей, и вся страна была окрашена в синий цвет.

– В Зюдхейме копошатся Честейны, – сказал Никита. – Илоны засели в нескольких разбросанных портовых городах. Воссы до сих пор сражаются с императором на востоке. А мы тем временем правим Оссвеем как короли. – Никита вздернул подбородок, встречая пристальные взгляды своего двора монстров. – Мы знаем, милорды, что эти земли почти обескровлены. Мы знаем, что вы голодали последние ночи. Но знаем также, что весь Элидэн может стать нашим, стоит нам только захотеть его захватить!

По толпе вампиров пронесся голодный рокот, обнажились клыки, прищурились глаза.

– Однако ни одна династия не может выстоять без новой крови. Теперь один из ее представителей преклоняет колени в знак почтения перед нами, желая служить рядом с нами. И мы сочли его достойным.

Никита щелкнул пальцами, и в зал вошла юная Исла, разодетая в пышные одежды, с золотой чашей и железным жезлом в руках. Не сводя с Аарона широко распахнутых зеленых глаз, девушка протянула Никите жезл, один конец которого ярко светился и тлел. При виде клейма плечи Диор поникли, и по ней пробежала волна жара.

Никита повернулся к Аарону, все еще стоявшему на коленях, между ними рдело железо.

– Кому ты служишь? – спросил он.

– Никите, – выдохнул Аарон, словно это было имя Бога.

– Кого ты любишь?

– Никиту.

Губы Черносерда довольно изогнулись, глаза стали глубокими и холодными, как беззвездное небо над головой.

– Я буду очень скучать по этой картине, Златокудрый. По тому, как ты сейчас стоишь на коленях.

Аарон посмотрел Никите в лицо, улыбаясь так же мрачно, как и тот:

– Попроси меня об этом, хозяин, и я с радостью снова их преклоню.

Киара стояла рядом, и улыбка, которая всего несколько мгновений назад кривила ей губы, исчезла. Мы почувствовали, как в горле у Диор закипают рыдания, и она отвела взгляд, когда капитан Авелина протянул руку своему господину. Лилид поймала ее взгляд и улыбнулась, обещая что-то ужасное. Диор отвернулась, когда пространство прорезал вздох Аарона, в котором чувствовалось что-то ужасно похожее на страсть, и он ощерил клыки, стоило в воздухе раздаться звуку шипящей плоти.

Никита взял Аарона за руку, смазал ожог чернилами и пеплом из чаши Ислы. И с торжествующей улыбкой древний расстегнул его ошейник.

– Встань, Аарон де Косте, поклявшийся на крови служить Никите, и…

Двери с грохотом распахнулись, и все взгляды обратились к южному концу зала. Там стояла Сорайя, обрамленная светом, но выражение ее лица было мрачным, как сама смерть. Плечи и косы вампирши припорошил свежевыпавший снег. Она зашагала сквозь толпу, сжимая в руке огромный меч. Остановившись на почтительном расстоянии от тронов, Сорайя опустилась на одно колено.

– В чем дело, дочь? – спросил Никита.

– Простите меня, Приор. К вратам доставили сообщение. От Железносердов.

Древние Дивоки обменялись взглядами, и мы почувствовали, как в зале растет напряжение. Лилид нахмурилась, лениво махнув рукой.

– Скажи Воссам, пусть убираются. Мы Дивоки, а не Честейны. Мы не разговариваем с псами.

По комнате пронесся невеселый смешок. Но Сорайя смотрела только на Никиту.

– Они… настойчивы, отец.

Никита вернулся на свое место.

– Они?

Сорайя кивнула, взглянув на свою сестру Киару.

– Душегубицы. Альба и Алина Восс. Они пришли под знаменем мира и просят проявить Любезность по старым правилам.

Настроение еще сильнее упало, вампиры в зале зашептались. Раз Фабьен послал своих старших дочерей лично поговорить с Черносердом…

Лилид повернулась к брату.

– Они не предложат нам ничего, чего бы нам хотелось.

– Все равно пусть попробуют. – Взгляд Никиты, пустой и ужасный, упал на Диор. – Иногда следует прислушиваться к крикам воронов, сестра.

При этих словах Лилид прищурилась, но Никита посмотрел на Сорайю.

– Проводи принцесс к нам, моя славная дочь. – Он предостерегающе поднял палец. – Вежливо.

Сорайя поклонилась и вышла из зала. Киара подняла Диор на ноги и усадила рядом с фрейлинами графини. Никита велел своему новому солдату подняться, и Аарон с мрачной и понимающей улыбкой поклонился и попятился. Диор смотрела, как он сидит рядом с чудовищами, на борьбу с которыми потратил полжизни, и у нее текли слезы, когда она видела, как он страдает из-за всего трех капель крови. Ее взгляд скользнул к Тле, лежащей на животе перед троном Лилид, а затем к монстру на троне. Мы почувствовали, как сердце Грааля забилось еще быстрее, когда эти красные губы в форме лука мягко изогнулись в улыбке.

«Скоро», – казалось, обещали они.

– Альба и Алина Восс, – громко объявила Сорайя, и ее голос эхом разнесся по залу. – Первородные Фабьена, древние рода Железносердов и Принцессы Вечности.

Обливаясь потом и учащенно дыша, Диор подняла глаза, чтобы посмотреть, как в зал ворвались Душегубицы. Они прошли вперед под взглядами сотен ощетинившихся Неистовых, не посмотрев ни на одного из них. Добровольно войти в логово такого дракона… смертным такое могло показаться безрассудной авантюрой, но Любезность – священный обычай древних, и, кроме того, первые дочери Короля Вечности, вероятно, были могущественнее всех в этой крепости.

Близнецы шагали в унисон, ритмично стуча каблуками по камню. Они смотрелись ослепительно в своих нарядах, широких платьях и шелковых черных и белых чулках, а их глаза были такими же темными, как у брата с сестрой, наблюдавших за их приближением. За ними следовала толпа грязнокровок, но не гнилой сброд, как в расположенном внизу городе, – эта нежить не шла, а маршировала по приказу Восса, звучавшему у них в головах: «Левой, правой!» – представляя собой мрачную пародию на солдат на параде.

Альба и Алина остановились примерно в двадцати ярдах от тронов, сняли свои присыпанные снегом треуголки и присели в реверансе, как благородные дамы при дворе. Они бросили взгляд на Диор, и мы почувствовали, как они прощупывают ее, но безуспешно, и как от бездонной силы гудит воздух.

– Приор Никита, – сказали они. – Мы приветствуем вас и выражаем смиренную благодарность за вашу Любезность.

– Принцесса Альба. Принцесса Алина. Необыкновенное удовольствие видеть вас, и, как всегда, двойное. – Губы Никиты изогнулись в улыбке, резкой, порочной. – Сколько времени прошло с тех пор, как мы танцевали в последний раз? На маскараде Ильхана, кажется. Лет восемьдесят?

– Девяносто два, – ответили они.

– Так много? Ах. Сердце кровью обливается из-за того, что мы так долго были лишены счастья видеть вас.

– Счастья, – усмехнулась Лилид. – Говорила ночь дню.

Черные глаза одновременно повернулись к графине.

– Леди Лилид. Приветствуем тебя.

– О, наконец-то соизволили обратить внимание на ту, что восседает на троне старейшей.

– Простите нас, графиня. – Душегубицы поклонились. – Для нас это в новинку – стоять в зале, где старейшая и величайший сидят бок о бок. Среди Железносердов это одно и то же.

– Мы, конечно, прощаем вас, Принцессы, – произнесла Лилид мягким, как летний ветерок, голосом, почесывая за ушами своего бледного волка. – Все-таки считать до двух – непростое занятие.

Никита погладил подбородок, все еще улыбаясь.

– Вы проделали долгий путь не для того, чтобы обмениваться колкими любезностями, кузины. Мы слышали, что войска вашего отца находятся на востоке, и его праведный поход направлен на то, чтобы стереть в порошок стены Монфора. А почему же вы так далеко от него?

– Наш ужасный отец, Фабьен, Король Вечности, Приор крови Восс, старейший в роду и полновластный правитель этой империи, желает вернуть свою собственность.

– Собственность?

Взгляды Душегубиц обратились на Диор.

– Это дитя принадлежит ему.

– В самом деле? – Никита приподнял бровь. – И все же, согласно освященному веками договору, заключенному между нашими великими родами, к западу от Мер и к северу от Умдира все принадлежит Неистовым. И хотя Фабьен, возможно, и король, но я не припомню, чтобы его лба касался императорский лавровый венок. Вы, кузины, преувеличиваете. И переходите границы.

– По какому праву Фабьен претендует на этот трофей? – спросила Лилид.

Душегубицы взглянули Бессердку.

– Это его дитя.

– Нет. Она – наша. К концу этой ночи мы напоим ее кровью в третий раз, и она будет связана со мной.

При этом обещании на щеках Диор вспыхнул румянец, а нас охватил страх, когда мы увидели, как ее глаза блуждают по шее Лилид, как она рассеянно облизывает уголок рта.

Глаза Душегубиц снова обратились к Никите.

– Наш отец предлагает награду за возвращение своего имущества, Приор. Две тысячи голов скота из его земель на севере. Доставят вам до конца этой прекрасной зимы.

– Скота у меня уже предостаточно, – сказал Никита.

– В самом деле? – Душегубицы склонили головы. – Ваши земли выглядели совершенно бесплодными, пока мы ехали сюда. До нас иногда доходят злобные слухи, что для пополнения запасов в кладовых ваши капитаны вынуждены совершать набеги к востоку от Мер в нарушение того освященного веками договора, о котором вы недавно упоминали.

Древние взглянули на ощетинившуюся Киару, затем в унисон поклонились Никите.

– Но нас наверняка дезинформировали. Разгром Авелина, скорей всего, был делом рук каких-нибудь низкородных разбойников, а у мудрого Никиты, несомненно, припрятан рог изобилия, который будет сытно кормить и его лордов крови, и грязнокровок после летней оттепели, когда с рек сойдет лед, а пир перерастет в голод.

Черносерд злобно сощурился и откинулся на спинку трона, барабаня острыми когтями по коже.

– Две тысячи, говорите?

– У Фабьена так много скота, – размышляла Лилид, – что он может поделиться с нами?

Но Душегубицы не обратили никакого внимания на Бессердку, не сводя глаз с Никиты.

– Что скажешь ты, Приор?

Селин Кастия во чреве Суль-Аддира замолчала, задумавшись. Темные глаза остановились на реке, разделявшей ее и историка. Селин наклонилась вперед, скрестив ноги, и сцепленные пальцы чуть не коснулись серебряной решетки у нее на зубах.

– В сердце вампира нет большей нежности, чем обида, грешник. Воссы досаждали Дивокам еще до того, как большинство собравшихся в Дун-Мэргенне погрузилось во тьму. Мало кто знал, с чего началась вражда между их великими домами. Кто-то шептался о древнем предательстве, или о войне в сердцах, или о дружбе, превратившейся в горькую желчь. Но каковы бы ни были причины, ненависть между древними родами была крепленой и хорошо выдержанной, точно лучший бренди. Воссы против Дивоков. Железносерды против Неистовых. Совсем как…

– Вино против виски? – пробормотал Жан-Франсуа. – Блондинка против брюнетки?

Селин моргнула, хмуро глядя на другой берег реки.

– Прошу прощения?

– Неважно. – Историк улыбнулся про себя, взглянув вверх. – Простите.

Последняя лиат хмурилась еще мгновение, а потом продолжила.

Несмотря на удар, нанесенный моим братом на Багряной поляне двенадцать лет назад, Дивоки покорили весь Оссвей – удивительный подвиг, который сделал Никиту первым настоящим королем нежити в этой новой ночи. Но, торопясь занять трон, Черносерд превратил свое королевство в пустошь. Приближалось лето, а с ним и оттепель. Реки снова потекут, лишая надежды на дальнейшие завоевания, пока снова не начнется зима. И запасы смертных, обещанные Душегубицами, станут настоящим спасением в предстоящие месяцы лишений. Это было ясно. Но обмен с Воссами… если Никита признает, что они ему нужны…

– Мой ответ – да, – провозгласил он.

По толпе Неистовых с обнаженными клыками и жесткими, как кремень, глазами, пронесся шепот.

– Да? – спросили Душегубицы.

– Да. – Никита поднял руку, на которой сверкнула железная печатка. – Как только вы, Принцессы, опуститесь на одно колено перед моим двором и подарите поцелуй этому кольцу. А за оскорбление, нанесенное моей сестре и старейшей, разрешаю вам упасть на оба колена и прижаться губами к моим губам.

По залу прокатилась волна мрачного одобрения, Драйганн ухмыльнулся, сверкнув золотыми клыками, а Сорайя позволила себе даже рассмеяться. Но если Душегубицы и были разгневаны, виду они не подали. Приподняв брови, они повернулись к грязнокровкам, стоявшим у них за спиной.

– Ах, Никита, милый, – раздался мягкий и напевный голос. – Тобою руководит не разум, а черное сердце, в честь которого ты себя назвал.

Граф поднял глаза в поисках говорившего. По какой-то безмолвной команде грязнокровки расступились, и из толпы вышел улыбающийся мальчик, без единой капли крови в гниющей плоти.

Он был грязнокровка, без сомнений: глаза выцвели, на губах и ногтях появились темные следы гниения. Он умер лет в десять-одиннадцать. Пепельно-светлые волосы спускались до плеч, одежду покрывали бурые пятна. Но речь у него была безупречна, голос тверд и холоден, а в светлых глазах и на лбу мы увидели следы свежей крови.

Мы поняли, что это марионетка. Марионетка, которой управляет чужая, темная воля.

Никита поднялся на ноги, прошептав какое-то слово.

Проклятие.

Имя.

Фабьен.

XIV. Конец надеждам

Лицо у Диор побледнело, по коже побежали мурашки, когда она встретилась взглядом с этим мертвым мальчиком. Хотя труп говорил детским голосом, это был он – Король Вечности, – она знала это. Все эти мили, вся кровь, все убийства – из-за него. Этот монстр преследовал ее во сне, охотился за ней по бодрствующему миру, а теперь смотрит на нее бескровными глазами несчастного убитого ребенка, и губы у него кривятся в страшно тяжелой улыбке.

Воздух, казалось, стал холоднее, как будто в этом мрачном зале наступила зима, и дыхание Диор белыми струйками срывалось с ее губ. И тогда мы почувствовали, как он, этот создатель нашей создательницы, стучит молотом по зубчатым стенам разума Грааля. Воздух буквально дрожал от этого грохота, и Диор содрогнулась, пока он пытался проникнуть сквозь завесу ее мыслей. И хотя, несмотря на всю ужасающую силу, попытки Вечного Короля не увенчались успехом, он прошептал устами мертвого ребенка:

– Наконец-то мы встретились, малышка…

Диор вздрогнула от этих слов, от голода в этих глазах, и мы не могли не удивляться. Мертводень был не чем иным, как благом для таких монстров, как Фабьен Восс. И если в Диор крылась сила, способная покончить с этой тьмой, то почему, ради всего святого, он хотел видеть ее живой, а не мертвой? Что такого могла сделать Диор, о чем мы не догадывались?

Что он знал о ней, чего не знали мы?

Марионетка Фабьена отвернулась от Диор и снова взглянула на Никиту, улыбаясь еще шире.

– А как ты поживаешь, мой дорогой? Мы не виделись, наверное, целый век.

Лилид сердито посмотрела на мертвую марионетку.

– Предстать перед троном Приора в столь гнилом виде… Это, по-твоему, мерило его ценности в глазах Вечного Короля?

– Моя дорогая графиня. – Мертвый мальчик поклонился. – Я всегда питал глубочайшее уважение к твоему брату, и ты прекрасно это знаешь. Но между нами, милая Лилид, глубоко пролегли и мили, и долгие, вероломные годы. К тому же у меня есть свой трон, на котором я должен восседать.

– Сейчас ты должен восседать не на троне, а быть где-то поблизости, чтобы доставить плоть нежити в наши чертоги.

Марионетка Фабьена хихикнула, убирая светлые волосы с острых зубов.

– Долгие годы, да, как я уже сказал. Даже неизменное меняется со временем. Ты и представить себе не можешь, на что я теперь способен.

Никита ощетинился.

– Мы точно знаем, на что ты способен.

– Ах, бедное черное сердце. Все еще разбито? Время лечит все раны, мой дорогой. – Марионетка Фабьена наклонила голову и улыбнулась. – Даже те, которыми одариваю я.

Никита зарычал, выхватив из-за спинки своего трона огромный меч, и высоко взмахнул им.

– Убирайся вместе со своим сбродом, Фабьен. Пока я не злоупотребил своей Любезностью.

– Ты всегда был скор на страсти и расправу, Никита. Но ты все же не дурак. Поспешив завоевать Оссвей, ты превратил его в склеп. Впереди тебя ждут голодные месяцы. И, как мы оба знаем, тобой всегда владела… безудержная жажда.

Улыбка на губах мертвого существа исчезла, и он впился в глаза Никиты пристальным взглядом.

– Имея пару тысяч голов в запасе, ты мог бы провести здесь приятное лето, а затем, с наступлением холодов, перебраться через Волчий залив. Наша дорогая кузина Марго слаба, Никита. Ее лорды крови разбежались и ссорятся. У тебя достаточно силы, чтобы заявить права на земли Честейнов, объявить их своей собственностью, землями Дивоков.

Бескровные глаза в окружении слипшихся от крови ресниц встретились с глазами Диор.

– Одна девочка – не такая уж большая цена, если сравнить с двумя тронами.

– Если она так мало стоит, почему ты жаждешь ее? – спросила Лилид.

Марионетка снова уставилась на Грааль холодными глазами.

– Потому что она принадлежит мне.

– Значит, сила ее крови тут ни при чем? – спросила графиня. – Лев, который охранял ее? Сангвимантка, которая ее сопровождала?

– Сангвимантка? – Марионетка покачала головой. – Отступники уничтожены, Лилид. Я позаботился об этом много веков назад.

Бессердка усмехнулась.

– А если мы откажемся от твоих щедрых даров?

Марионетка улыбнулась.

– Я не желаю портить отношения, дорогая графиня. Уверен, и ты тоже. Даже несмотря на новое вино, которое ты пьешь с недавних пор вместе со своей коварной кликой.

Взгляд марионетки скользнул к золотому флакону на шее Никиты, затем к глазам Лилид, и воздух между ними буквально затрещал. Принц зарычал, и покрытая шрамами морда волка исказилась, когда он поднялся, обнажив длинные клыки. И хотя Лилид сохраняла каменное выражение лица, глаза ее злобно сверкали, а одной рукой она гладила зверя по голове, чтобы успокоить.

Марионетка снова перевела взгляд на Никиту.

– Подумай о моем предложении, дорогой. Мои дары уже на пути к Дун-Мэргенну. Уверяю тебя, что сопровождающие их легионы просто охраняют скот в пути. Мои дражайшие дочери будут ждать их прибытия и твоего ответа на берегах Орда. А пока… – мертвец улыбнулся, – помни обо мне.

Марионетка посмотрела на Диор, и в ее взгляде чувствовалась тяжесть столетий.

– Уже скоро, дитя.

Марионетка вздрогнула, ее окровавленные ресницы затрепетали. Пронизывающий холод в зале отступил. А затем Король Вечности исчез, оставив после себя только мертвую пустую оболочку.

– Приор Дивок. Леди Лилид. – Душегубицы сделали реверанс, быстро, для проформы. – Прощайте.

Бросив последний взгляд на Диор, Альба и Алина вышли из зала, забрав с собой свиту. После их ухода повисла тишина, и теперь сотня высококровок наблюдала за Никитой, который положил свой огромный клинок на плечо и встретился глазами с горящим взглядом сестры.

– Мы в них не нуждаемся, брат, – предостерегла она.

– Нуждаемся? – ответил Никита. – Нет, конечно. Но они могут нам пригодиться. Зернышко к зернышку – будет мешок, разве нет?

– Мы не можем им доверять, Приор, – предостерег Кейн.

– Все они – водокровные ублюдки, – выплюнул Драйганн. – Трусы и овцы.

– Они быстро расправились с Нордлундом, – отметила Мать-Волчица. – И их армии готовы переправиться через реку Рейнджер и захватить весь Элидэн. – Тут взгляд зеленых глаз Киары, холодный и суровый, остановился на Диор. – Две тысячи голов скота за одну мышь кажутся мне неплохой ценой.

– Возможно, нам не понадобилось бы так много, – пробормотала Аликс, взглянув на Никиту, – если бы мы не стремились красить стены теми, что у нас есть.

При этих словах Никита зло сощурился, и Аликс быстро отвела взгляд. Драйганн снял свою возлюбленную с колен, поднялся на ноги и хмуро посмотрел на Киару.

– Ты украла этого щенка у этих псин только для того, чтобы вернуть, когда они залают? Слишком уж ты спешишь задрать кверху лапы и показать им живот, кузина.

– Я ничего не крала, – прорычала Киара, наступая на кузена. – Я добыла ее на поле битвы, где передо мной пали Черный Лев Лорсона и эта парочка Принцесс Вечности. А если ты жаждешь узнать, как у меня это вышло, сделай шаг вперед, и я с радостью продемонстрирую.

– Попробуй, мелкое отродье, – усмехнулась Аликс. – И я вытащу твои глаза через задницу…

– Хватит.

Диор вздрогнула, и все взгляды обратились к заговорившей Лилид. Графиня сидела, вытянув перед собой руку, и изучала свои накрашенные когти.

– Ты обсуждаешь обмен имущества, которым не владеешь. Этот трофей принадлежит Лилид и останется у Лилид.

– При всем моем уважении, благородная госпожа, – сказала Киара, – но Приор здесь Никита, а не Лилид.

– А Лилид – старейшая, – прорычал Драйганн. – Старейших необходимо уважать, кузина.

– Уважать, да, – сказала Сорайя. – Но повинуются не старейшим, а величайшим. А величайший – Никита. Кто здесь, при дворе, осмелится утверждать обратное?

Вслух никто ничего не говорил, но многие в кровавом зале перешептывались. Лилид сердито посмотрела на племянниц, и, оглядев этих шепчущихся демонов, их пронзительные взгляды и беспощадные улыбки, Диор оставалось только содрогнуться от внезапной угрозы, повисшей в воздухе.

Никита повернулся к сестре.

– Мы сохранили это дитя, потому что оно представляет ценность для Воссов. Если эта ценность измеряется таким щедрым количеством крови, не следует ли нам обменять ее?

Лицо Лилид стало каменным, но во взгляде горела страшная ярость.

– Не следует ли нам сначала остановиться, брат, и подумать, почему твой Фабьен так дорого оценил ее?

Никита слегка сощурился.

– Фабьен – не мой, Лилид.

– Но однажды был. И разве тебе не хотелось бы повторить это еще раз? Или ты просто настолько привык преклонять перед ним колени, что готов сделать это снова, чтобы просто встать рядом с ним?

Все дамы в окружении Диор, дрожа, отступили на шаг назад. И хотя голос Никиты звучал ровно, когда он повернулся к своим придворным, в глазах у него мы увидели ярость.

– Вон.

Обслуживающий персонал быстро покинул зал, бросив несчастных, все еще подвешенных к люстрам. За ними последовали вампиры, в первую очередь те, кто был верен Никите, среди них Аарон и Киара. Остальные двигались медленнее, Драйганн и Аликс посмотрели на Лилид, ожидая разрешения, прежде чем удалиться. И все же смертные рабы графини остались – немалое количество солдат, фрейлины, дрожащие, но преданные, Тля, распластавшаяся на животе перед троном, Принц, сидевший рядом.

Диор неподвижно застыла посреди всего этого, опустив голову, с сердцем, которое колотилось как молот. Когда они остались одни, если не считать слуг Лилид, Приор набросился на сестру. Его голос был полон гнева, а мраморный кулак покоился на клинке.

– Ты переступаешь границы, Лилид.

– А ты ступаешь вслепую, Никита.

– Я вижу все. Возможно, даже то, чего не видишь ты. Ты не воин и никогда не была им. Даже с нашим оружием, если Фабьен нападет, победа достанется нам дорогой ценой.

– Лилид не воин, да, – графиня кивнула. – Но кто дал тебе твое оружие, брат? Ведь ты действовал по замыслу Лилид, когда всего за два года покорил этот жалкий хлев, где до этого мы пятнадцать лет томились в трясине.

– Ты права, – сказал Никита. – И ты знаешь, что я благодарен тебе. Но зачем затевать конфликт, если Фабьен предлагает выгодную сделку? Мы можем использовать их, Лилид.

– Использовать их? – воскликнула она. – Это он использует тебя! Как думаешь, почему Восс решил устроить нам такой праздник? – Тля закряхтела, когда графиня сошла со своего трона и ткнула когтем в Диор. – Потому что она стоит больше, чем две тысячи перерезанных глоток, Никита!

– Тогда скажи мне почему!

Диор вздрогнула, когда Черносерд снял с плеча свой огромный клинок и с криком воткнул его в пол, разбив вдребезги камень.

– Какой нам прок от этой бестолковой глисты? Чтобы нарядить и сделать еще одну куклу для тебя? Причесать ее, прикрыть плоть, и пусть ждет тебя в качестве пятой, если не хватит четырех? Ее кровь может исцелять недуги, и что? Один глоток крови из любого из нас может делать то же самое!

– Да не знаю я почему! – огрызнулась Лилид. – Пока не знаю. Но еще одна капля моей крови на ее губах, и все ее секреты станут моими. Я буду все знать! Ведьма крови Эсани следовала за ней не из милосердия! Черный Лев погиб, защищая ее, не из прихоти! Я узнаю, чего она стоит. Терпение, брат!

– А если наши лорды крови не захотят терпеть? Они уже пререкаются! Вечно строят козни! Если Фабьен призовет свое войско, насколько быстро наш двор решит, что жизнь этой соплячки уж точно не стоит их жизней во веки веков? И кто выступит против Душегубиц, если наши придворные дрогнут? Ты? – Никита усмехнулся, жестоко и холодно. – За семь столетий ты не провела ни одной ночи на поле битвы. Хотя и от твоего языка, и от твоих дырок, безусловно, есть польза, но они вряд ли утихомирят Короля Вечности.

Лилид даже вздрогнула от этих слов, будто Никита ударил ее. С рычанием она вынула его меч их разбитого камня. Он был почти вдвое больше нее и бог знает во сколько раз тяжелее. И все же Лилид отшвырнула оружие, словно ветку. Оно пролетело через всю комнату, и Диор невольно вскрикнула, когда меч пронзил группу несчастных пленников, болтавшуюся на стропилах, рассек, как переполненные бурдюки с водой. Брызнула кровь, яркая и густая, но меч Никиты полетел дальше, разнес в осколки одну из огромных колонн, а затем пробил стену.

– Я не воин, – прошипела Лилид. – Но все же это я принесла тебе королевство благодаря моим дарам, которые ты так быстро сбросил со счетов. И хотя мои руки не так сильны и не так умело управляются с мечом, у меня в два раза больше мужества, чем у тебя, Никита. Триста лет прошло, и ты все готов простить Фабьену, стоило ему только пальцем поманить. Тебе так нравится стоять на четвереньках? Можешь одолжить платья у моих дам, когда он в следующий раз попросит тебя раздвинуть свои…

Она не успела договорить, брат схватил ее за горло. Служанки Лилид все как одна закричали, когда графиню подбросило в воздух и ударило об пол с такой силой, что вся комната содрогнулась. От оглушительного грохота по залу разлетелись стекла, и Принц вскочил на ноги, оскалив клыки и ощетинившись. Но когда огромный волк приготовился к прыжку, голос Никиты Хлыстом прорезал воздух, эхом отразившись от дрожащих стен.

– Стой.

Зверь замер, прижав уши, и его льдистые глаза засверкали, как сапфиры. Сквозь оседающую пыль мы увидели, как Никита навис над Лилид, удерживая ее за шею.

– Ты – моя сестра, и ты старше меня, – прорычал он. – Но если ты еще раз скажешь такое, то расплата будет такой, какая тебе и не снилась.

Лилид схватила его за запястье и сердито посмотрела снизу вверх.

– Еще раз прикоснешься ко мне и получишь вдвойне по заслугам. Думаешь, ты сможешь защитить этот город без флота Драйганна? Без грязнокровок Грея и Аликс? Без дара, что болтается у тебя на шее? Все это дала тебе я.

Сквозь клубящуюся пыль Бессердка сердито посмотрела на своего брата, сжимавшего руку у нее на горле. Она была сильной, Боже, крепкой, как кости земли, и к тому же старше него. В те ночи, когда мертводень еще не наступил, в те ночи, когда хитрость и отговорки стоили в тысячу раз дороже мечей, она не уступала ему. Нет, даже была его королевой. Но эти ночи – ночи войны. Ночи хаоса и завоеваний, когда клинок режет острее, чем язык, а дела говорят громче слов.

Глубоко во чреве Суль-Аддира вздохнула последняя лиат.

– Это было так странно – жалеть такое чудовище. И все же я ее пожалела.

– А Диор? – спросил Жан-Франсуа. – Она тоже смотрела на свою хозяйку с жалостью?

– Она смотрела с ужасом, – ответила Селин. – Должно быть, догадывалась, что за это унижение придется кому-то заплатить.

Никита ослабил хватку, и фрейлины Лилид бросились на помощь хозяйке. Но Бессердка рыкнула, когда они коснулись ее, и эти лебедушки отпрянули назад, испытывая мучительное желание помочь той, кого они обожали, и в то же время страшась ее гнева.

Никита ткнул когтем в Диор.

– Выясни ее реальную ценность, сестра. И молись, чтобы эта ценность перевесила то, чем мы рискуем, оставляя ее себе. Если же это не так, да поможет ночь вам обеим.

И, не сказав больше ни слова, он вышел из зала.

Лилид поднялась из-под обломков, платье у нее было перепачкано и засыпано каменной крошкой. Принц прокрался вперед, не сводя волчьих глаз с двери, через которую вышел Никита, облизывая руку Лилид и поскуливая. Графиня стряхнула обломки с волос, стащив с головы сломанную корону. Если бы на ее месте был вампир уровнем пониже, то в тот момент он мог бы сделать что угодно – впасть в ярость, изукрасить кровью стены, в клочья разорвать всех и вся в этой комнате. Но Лилид Дивок не теряла ни самообладания, ни контроля.

Она брала под контроль.

– Иди сюда, крошка.

Она не стала использовать Хлыст, полагаясь на страх и кровь, которая уже бурлила в жилах девушки. Но мы знали, что Диор Лашанс сильна и полна огня, и какая-то глупая часть нас все же ждала, что она решит бороться. Плеваться. Бросит вызов, как она сделала бы когда-то.

Но ничего не произошло. Она поколебалась.

А затем подчинилась.

Лилид вытащила из-за корсажа уже знакомый кинжал. И под пристальным взглядом своих дам обвила рукой талию Диор, подняла нож и провела языком по лезвию, порезав его.

Она облизнула губы, медленно и страстно, оставляя на них липкий красный след.

– Пей, – выдохнула она.

И снова не было никакого Хлыста, никаких приказов, за исключением крови, связавшей их уже дважды. И снова, хлопая крыльями о ее кожу, мы надеялись, что девушка сможет устоять. Эта кровь покорила умы бесчисленных смертных, но Диор Лашанс была Святым Граалем Сан-Мишона, наследницей Князя Небес.

Конечно же, она не подчинится.

Но Диор обняла Лилид за плечи. Лилид провела рукой по горлу Диор, вцепившись когтистыми пальцами в ее волосы, и Грааль ахнула, когда ее притянули ближе. Капля крови Лилид скатилась с ее ножа и упала на пол, разлетевшись на множество маленьких брызг, а мое сердце разбилось вдребезги, став свидетелем того ужасного поцелуя.

Теперь было потеряно все. Исчезла всякая надежда. Судьба каждой души под небесами теперь зависела от старейшей за пределами ада Дивок. Он узнает все, что мы рассказали Диор о Матери Марин, и мы утратим любой шанс найти ее. Более того, Диор, несомненно, расскажет Лилид и о нас – лиат, ненавистных Эсани. Что мы скрываемся за городом, что мы изранены и слабы. И мы подумали, не сбежать ли нам прямо сейчас? Оставить Диор как потерянную душу? Или мы должны были броситься в этот огонь, просто чтобы я могла сказать Создателю, когда предстану перед ним в свой Судный день, что я хотя бы пыталась?

– Будь ты проклята, Селин Кастия, – прошипели мы. – Будь ты проклята, и чтоб тебе провалиться в преисподнюю.

Лилид медленно высвободилась из объятий Диор, Грааль недовольно застонала. Глаза Диор остекленели от страсти.

– Я люблю вас, – выдохнула она.

Графиня торжествующе улыбнулась.

– Не люби меня, смертная. Обожай меня.

Лебеди слетелись к Диор, кружась от восторга, как подружки невесты на свадебном пиру. Рыжеволосые сестры обняли ее, шепча поздравления, и Диор с окровавленной улыбкой обнимала их в ответ, ее глаза сияли от осознания такой совершенной, ужасной любви. Принц наблюдал за происходящим, прижав уши к голове и поджав хвост. Тля так и лежала на животе, безмолвная, а взгляд ее сверкал после этого ужасного причастия.

– Теперь ты принадлежишь Лилид, Диор Лашанс, – заявила дама со шрамом на подбородке.

– Не Фабьену, – прошептала рыжеволосая горничная.

– И не Альбе с Алиной, – улыбнулась ее сестра.

– Я – ваша, хозяйка, – поклялась Диор.

– Моя. – Лилид посмотрела на Грааль, поджав губы. – Но пока еще не совсем. Вчера ты упорхнула из своей клетки, прелестная крошка. Вскрыв замок, словно выдохнув дым.

Диор тут же опустилась на колени, сцепив перед собой руки.

– Простите меня, я…

Лилид раздраженно махнула рукой.

– Это не твоя вина.

Когда Диор склонила голову и прошептала слова благодарности, Лилид достала из-за корсажа знакомый металлический предмет. Он блеснул в ее пальцах, твердый, как железо, и тонкий, как кинжал.

Тля побледнела, когда графиня бросила шпильку на камень перед собой.

– Ты снова меня подвела.

Служанка быстро перевела дыхание, и ее разноцветные глаза наполнились ужасом.

– Простите меня, хозяйка, я спешила из-за лэрда Никиты…

– НЕ ПРОИЗНОСИ ЕГО ИМЕНИ!

Крик Лилид был ужасен, стены задрожали от ее ярости.

– Простите меня, хозяйка, – прошептала Тля, прижавшись лбом к камню. – Пожалуйста…

Лилид направилась к распростертой на полу девушке, и с каждым шагом хозяйки Тля умоляла все сильнее.

– О, пожалуйста, нет, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста…

Графиня схватила служанку за рыжие волосы и сильно дернула. Тля, вскрикнув, упала на колени. Лилид уставилась в глаза девушки: изумрудно-зеленый и синий, как море. Жалость, которую я испытывала к Лилид, теперь исчезла, и если всего минуту назад она была во власти своего брата, то теперь эта бедная девушка оказалась в ее власти. Таков порядок вещей, мы полагаем. Те, кому причинили боль, причинят боль другим. Жестокость – это инфекция, которая передается от одной жертвы к другой, лавина, что несется сверху, обрушиваясь на тех, кто находится в самом низу.

– Только не опять, – всхлипнула Тля. – Я люблю вас. Пожалуйста, не делайте мне больно оп…

– Тишшше, – прошептала Лилид.

Вампирша погладила девушку по щеке, мягкой как шелк, смахивая слезы.

– Тише, маленькая фейрочка. Я не стану тебя наказывать.

– О, Боже, благодарю вас…

– Они станут.

Тля судорожно втянула в себя воздух, глядя теперь на фрейлин Лилид. Три женщины встали полукругом, и лица у них побледнели, когда их госпожа заговорила:

– Вы должны ее наказать, – приказала она. – И если когда-нибудь имена этих самозванцев Воссов снова сорвутся с ваших уст в моем присутствии, я преподам вам двойной урок, лучше не испытывайте меня.

Графиня позволила Тле рухнуть на пол.

– А теперь накажите ее.

Дамы повиновались, без колебаний и жалости. Эти прекрасные лебеди шагнули к несчастной жертве. На великолепных высоких каблуках, с усыпанными тяжелыми драгоценностями руками, они набросились на служанку, как стервятники на труп, пиная ее, нанося удары, плюясь. Тля могла только свернуться в клубок, завывая и прикрывая руками голову, когда они били снова, и снова, и снова. Диор наблюдала за этим, безмолвная, точно камень, и лицо у нее было мертвенно-бледным. И, глядя ей в глаза, Лилид заговорила:

– И ты тоже, Диор Лашанс. Накажи ее.

Это было последней каплей. В нас вспыхнул огонек надежды. Но ненадолго – на мгновение нам показалось, что мы увидели, как она задрожала. Но еще через мгновение этот огонек погас, и Диор заняла свое место среди лебедей. Она тоже пнула бедную служанку. А потом еще раз. И еще. Звуки были влажными, чавкающими, вопли Тли потонули в них. И хотя мы могли только наблюдать, я больше не хотела на это смотреть. Взлетев, я упорхнула в темноту. Подальше от этой рыдающей служанки, от девушки, которую я так ужасно подвела. Я думала, что смогу защитить ее, я старалась как могла, но теперь задавалась вопросом, не наказывает ли меня Бог за все мои деяния.

В конце концов, ведь это он выбрал хранителя для своего Грааля.

А я в своем высокомерии и ненависти позволила ему пасть.

За пределами дуна, в сильной буре, в роще давно засохших деревьев что-то зашевелилось. Тощее пугало. Маленькая оборванка. Когда-то она носила красивый красный плащ, а на лице у нее была фарфоровая маска. Но теперь на ней сидела одежда мертвеца, украденная с кладбища в замерзшей деревушке, а лицо она замотала обрывками грязной ткани. Кожа потрескалась под слоем пыли, как река, пересохшая под давно угасшим солнцем, а голос хрипло шептал, обращаясь к бушующему небу без всякой надежды на ответ:

– Габриэль, – прошептала я. – О Господи, где ты?

XV. И снова прольется священная кровь

– Ах, тщеславие. Каких дураков ты делаешь из своих любимцев.

Маркиз Жан-Франсуа крови Честейн обмакнул перо, усмехаясь про себя. Он заканчивал иллюстрацию, изображающую Диор, обреченно падающую в объятия Лилид, но тут же взглянул на последнюю лиат – она сидела, скрестив тонкие руки на коленях и низко опустив голову.

– Вы с братом – та еще парочка, мадемуазель Кастия. Я начинаю понимать, почему вы его ненавидите. Для существа, не отражающегося в зеркале, вы определенно ненавидите смотреть на себя.

– Твоя критика волнует меня так же мало, как и твоя лесть, грешник.

– Простите. Но тем не менее ваше поведение иногда прямо-таки напрашивается на критику.

Селин вздохнула, подняв глаза к потолку и моргая.

– Только падая, мы учимся летать. Нас оценивают не по тому, сколько раз мы оступились, а по тому, поднимаемся ли мы после этого. Мы учимся на наших ошибках и неудачах.

– Тогда вы, должно быть, многому научились в Дун-Мэргенне, мадемуазель.

– Иди к черту.

Жан-Франсуа рассмеялся.

– У меня сложилось впечатление, что я уже там. Разве это не то, во что вы, Эсани, верите? Что мы все томимся в чистилище и только вы и ваш веселый культ каннибалов можете спасти нас от самих себя? – усмехнулся историк, поднимая свой хрустальный бокал и допивая остатки крови. – Боже Всемогущий, я думал, что эгоизм твоего брата невыносим. Но он, по крайней мере, подходит к этому с чувством юмора, каким бы ребячеством это ни выглядело.

– Тогда, возможно, тебе стоит на некоторое время отправиться к нему, – прошептала Лиат. – Мы начинаем уставать от твоего присутствия, Честейн. И от твоих суждений.

– Жаль только, что это решение не в вашей власти. Моя императрица должна получить историю, а вы будете наслаждаться моим присутствием и суждениями столько, сколько я того пожелаю.

Жан-Франсуа бросил на нее сердитый взгляд, прежде чем вернуться к рисунку.

– И не забывай, кто здесь держит поводок, собачка.

Селин подняла взгляд на Жан-Франсуа на другом берегу стремительной реки, к которому не могла подобраться. Для глаз смертного она была бы почти скрыта в тени, и только шар на маленьком столике историка немного разгонял тьму. Его сияние плясало на поверхности воды, и миллионы крошечных точек света преломлялись в ней. Бокал с кровью в руках историка уже опустел, но глаза твари продолжали следить за ним. Она снова подалась вперед, глядя на него сквозь завесу ресниц.

– А ты помнишь, каково это – умирать, Честейн?

– Угрозы? – фыркнул историк. – Я думал, мы уже прошли этот этап, моя дорогая.

– Никаких угроз. Любопытство. – Она наклонила голову, и ее глаза осветились улыбкой. – Доставь нам удовольствие.

Жан-Франсуа взглянул в эти улыбающиеся глаза.

– Помню. Очень хорошо помню.

– Ты вздохнул, когда Марго убила тебя? Или закричал?

– Простите, мадемуазель Кастия. Но, как я постоянно напоминаю вашему брату, мы здесь не для того, чтобы рассказывать историю про меня. Создавшая меня мать прекрасно осведомлена о деталях этого процесса.

– Мы думаем, ты умер в постели. – Селин вытянула руки перед собой, переплетая бледные пальцы в воздухе. – Мы думаем, что Марго была нежна с тобой.

– В самом деле? – Историк приподнял бровь. – И что заставляет вас так думать?

– Ты называешь ее матерью. Это довольно красноречиво. И довольно мерзко.

Голос чудовища был холоден. Пальцы Жан-Франсуа потянулись к кубку, стоявшему рядом. Историк услышал, как тот задребезжал, увидел, как сильно задрожала застывшая гуща, словно земля затряслась. У него было время перевести дух, прежде чем стекло разлетелось, и в воздух поднялись сверкающие осколки хрусталя. Капли крови забрызгали плащ, иллюстрацию, которую он заканчивал, а более мелкими фрагментами разбило химический шар на столе, погрузив помещение в темноту.

Жан-Франсуа вскочил на ноги, выпустив когти, двигаясь так быстро, что казался почти размытым пятном. Он ничего не видел, потому что вокруг была кромешная тьма, в ушах звучала песня бегущей воды. Но за ней он услышал тихий звук, мягкий, как прикосновение перышка к камню прямо рядом с ним, и его разум внезапно наполнился образом твари, выскакивающей из темноты, без серебряного наротника, но с острыми зубами, голодным взглядом и ожидающим его адом.

– Капитан!

Двери за спиной с лязгом распахнулись. Капитан Дэлфин и его подчиненные ворвались в камеру с поднятыми факелами и клинками, выпучив глаза. Только когда их мерцающий свет упал на камень, историк осознал источник этого мягкого шороха.

Его перо упало со страниц проклятого фолианта.

– Правильно делаешь, что боишься нас, маркиз.

Шепот последней лиат эхом разнесся во мраке, и мертвое сердце Жан-Франсуа залило чувством облегчения, когда он понял, что ее голос все еще доносится с другого берега реки.

– Но ты дурак, раз насмехаешься над нами.

Он увидел, как она присела на корточки, наблюдая за ним, как ястреб за полевой мышью.

– В ваших историях нас называют Отступниками, – прошипела она. – Хотя мы и далеки от этого. И не тебе, недостойному, судить нас. Наше дело было правым. А убежденность – настолько глубокой, что потрясла мир людей до основания и поставила на колени весь род. Эсана, а не Эсани. Верные, а не Неверные. Праведники, а не Отступники. Это из-за нас старейшины прятались в своих норах, боясь теней. Из-за нас эти страшились темноты.

– Я предупреждал тебя, – выплюнул историк. – Говорил, что произойдет, если ты…

– А мы предупреждали тебя, грешник. Все это время. Но ты так и не услышал.

За спиной Жан-Франсуа собрались рабы-мечники, высоко подняв горящие факелы. Последняя лиат сердито смотрела на это пламя, и ее мертвые глаза сияли, когда она заговорила:

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет,

Один человек, что вернет небу цвет.

Историк усмехнулся.

– Да знаю я слова вашего так называемого пророчества, мадем…

Но Лиат продолжила:

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь,

Святой клинок падет стремглав,

Священная прольется кровь,

Завесу тьмы с небес сорвав.

Жан-Франсуа моргнул, и, казалось, тишина длилась тысячу лет.

– Что вы сказали? – прошептал он.

– Достаточно на данный момент, – ответила Селин.

– Вы забываете о своем месте, мадемуазель, – рявкнул историк, одергивая лацканы пиджака. – Здесь, внизу, во тьме, вы полностью в моей власти. Я решаю, когда вас кормить. Я решаю, когда вам страдать. И я решаю, когда достаточно.

Селин поднялась на ноги, гибко и без единого звука, и направилась в дальний угол камеры. Она остановилась на границе отбрасываемого факелом света, чтобы оглянуться на него через плечо – силуэт на фоне густой тьмы. Тень вернулась домой.

– Тебе следует поговорить с моим братом, маркиз, – сказала она. – Хотя мы не сомневаемся, что вы будете сильно скучать без радостей нашего общества, нам обоим было бы полезно провести некоторое время врозь, да? Говорят, разлука делает сердце более любящим. И, кроме того, следующая часть нашей истории покажется бессмысленной без его рассказа.

Историк уставился монстру в спину, держа в руке тяжелый фолиант. Теперь его страх прошел, сменившись холодной яростью, и желание увидеть, как это существо страдает, боролось с желанием поскорее убраться из этой ямы. В конце концов последний порыв победил, и историк коротко кивнул капитану Дэлфину и его людям. Рабы-мечники медленно вышли из помещения, не сводя глаз с существа за рекой. Но Жан-Франсуа, демонстрируя, как он надеялся, презрение, повернулся спиной и тоже вышел.

– Маркиз?

Он остановился, услышав ее голос, но не соизволил обернуться.

– Oui?

Последняя лиат вздохнула, глядя на свои пустые руки.

– Передавай привет Габриэлю.

Книга четвертая. Оскверненная кровь

Я веду войну с сестрой, пока

Мы не начнем войну с родней, пока

Мы не начнем войну с горцами, пока

Мы не начнем войну с целым миром.

Песня Лунного Трона

I. Божественный ад

На ладони его татуированной руки покоилась чертова тысяча тонн.

По крайней мере, так думалось Габриэлю. Колокольчик был маленьким, с рельефным изображением волков на поверхности. Отлитый из чистого золота, он казался намного тяжелее, чем весил на самом деле. Габриэль держал его в руках уже целый час и еще как минимум два смотрел на него, прежде чем осмелился взять. Он тысячу раз измерил шагами свою камеру, останавливаясь, чтобы взглянуть в окно на далекие горы и вспомнить далекие дни, и золотой колокольчик тихо звенел в его ладони, а неизбежность того, что произойдет, если он позволит ему запеть во весь голос, давила на разум.

«Позвони, если у тебя вдруг где засвербит, де Леон. Кто-нибудь обязательно придет и почешет».

Теперь боль отдавалась и в костях. По венам тек жгучий лед, и холодный огонь проникал под кожу. Габриэль не мог усидеть на месте. Не мог ясно мыслить. Больной, израненный и опустошенный. Они бы позволили ему покурить, если бы он попросил, но он знал: у него, возможно, больше не хватит сил довольствоваться простой трубкой. Как давно это было, Дева-Матерь, как же давно… Он закрыл глаза, чтобы не вспоминать: ее вкус, ощущение, когда она скользит по глотке, точно расплавленное пламя, сжигая дотла все на своем пути. Этот голос у него в голове, который становился громче с каждым годом, с каждой ночью, с каждым красным глотком… о Боже, красным.

«В конце концов отдашь зверю причитающееся, или он сам все возьмет».

– Я не могу, – прошептал он, опускаясь в кресло.

«Ты должен», – ответил зверь.

– Я не буду, – выдохнул он.

Смех эхом отразился от стен и в его голове.

«Будешь. Я всегда побеждаю, Габриэль».

Мелодия колокольчика была звонкой и краткой, но не прошло и нескольких мгновений, как Габриэль услышал щелчок замка и скрип отодвигаемых тяжелых засовов. Он поднял глаза и увидел, что она наблюдает за ним – тугое кружевное колье и пряди кроваво-красных волос, обрамляющих бледную шею, как обещание наслаждения. Мелина внимательно оглядела комнату и лишь потом вошла, закрыв за собой дверь. В ее бледно-голубых глазах читалась ненависть, когда она приподняла бровь.

– Чего изволите, шевалье?

– Пить, – прошептал он.

– Как угодно.

Подойдя ближе, рабыня наклонилась, чтобы взять бутылку и бокал, в которых не осталось ни капли.

– Еще «Моне»?

Он протянул к ней руку, успокаивая легчайшим прикосновением.

– Боюсь… мне больше не хочется вина, мадам.

Он заметил, как при этих словах по ее коже пробежали мурашки, и с нежностью провел по гладкой поверхности ее запястья. Мелина встретилась с ним взглядом, губы ее приоткрылись, дыхание участилось. Она отпрянула, когда Габриэль поднялся на ноги, скрипнув кожей, и его тень поглотила ее целиком.

– Тогда трубку? – Она сглотнула. – Я могла бы…

Ее голос затих, когда Габриэль покачал головой, подходя на шаг ближе.

Мелина не отстранилась. Встретившись с ним взглядом, она подняла подбородок и облизала пересохшие губы. Хотя руки у нее дрожали, когда она расстегивала колье из темного кружева и драгоценных камней, двигалась она быстро, будто торопилась снять его.

– Если тебе надо, – выдохнула она. – Бери что хочешь.

При этих словах сердце у него забилось сильнее, и каждый дюйм тела воспламенился. Эта женщина ненавидела его, это было очевидно. Все-таки Габриэль причинил боль ее любимому хозяину. Но и последний угодник тоже ненавидел все, в чем нуждался, но это никак не уменьшало его нужды. И когда он провел острым ногтем по гладкой линии яремной вены, то увидел, как быстро поднимается и опускается грудь Мелины, выпирая из лифа, как расширяются ее зрачки, закрывая почти всю радужку. Хотя она презирала его, он все равно видел желание в каждой ее черточке и изгибе.

То самое ненавистное Желание, которое и он испытывал к ней.

– Скажите «пожалуйста», мадам.

Мелина встретилась с ним взглядом, прикусив губу, чтобы ее язык не предал ее. Скользнув рукой к его кожаным штанам, она погладила твердую выпуклость, которую там обнаружила, играя с пряжкой ремня.

Но она не произнесла ни слова.

Габриэль запустил руку в ее заплетенные волосы, сжав пальцы, и Мелина повернула голову, обнажая длинную, стройную шею. Он приник ртом к ее покорному телу, касаясь губами кожи, и зарычал, низко, глубоко, утробно:

– Скажите…

Его язык скользнул по ее вене, зубы легонько коснулись кожи.

– …пожалуйста.

– Ради бога, Мелина, отдай уже собаке его кость.

Пара резко отстранилась друг от друга, Мелина ахнула, Габриэль зарычал. Жан-Франсуа сидел в своем кожаном кресле, на лице играла хитрая улыбка, а шоколадные глаза сияли от восторга. Габриэль не слышал, как маркиз вошел, но он сидел, делая наброски в своей проклятой книге. Мелина склонила голову, заикаясь.

– Простите м-меня, хозяин, я…

– Ничего, ничего, – усмехнулся историк, великодушно махнув рукой. – Продолжайте, ради бога. Люблю посмотреть хорошее представление после ужина.

Габриэль сердито уставился на него, сгорая от ярости и стыда. Проведя костяшками пальцев по губам, он заставил сердце успокоиться, подавил жажду и гнев, вдавив их в каблуки сапог, а затем бросил на Мелину голодный взгляд и опустился в кресло, стиснув зубы.

– Нет? – Жан-Франсуа переводил взгляд с одного на другую. – Я не возражаю, уверяю вас. На самом деле я бы предпочел насладиться этим зрелищем. Мне не помешало бы немного разврата после долгих часов ханжеского пуританства, которые мне только что пришлось вытерпеть, поверьте.

Габриэль встретился взглядом с Жаном-Франсуа.

– Селин.

– Последняя лиат. – Маркиз пошевелил бровями. – Кстати, она шлет тебе поцелуи.

– Она действительно разговаривала с тобой?

– Скорее, наставляла меня, если быть более точным. Но да, мы поговорили.

Габриэль сделал глубокий вдох, стараясь не обращать внимания на запах желания Мелины.

– Ни единому ее слову нельзя верить. Эта тварь лжет как дышит. Как я курю.

– Кстати, не хочешь покурить? Если не собираешься избавить себя от страданий, прильнув к Мелине, то хотя бы выкури трубку, де Леон. Час уже поздний, а нам нужно многое обсудить.

Маркиз щелкнул пальцами, и дверь широко распахнулась. Габриэль увидел на пороге того самого нордлундца, который мыл его вечером. В руках у него было золотое блюдо с бутылкой «Моне», костяной трубкой и горящим фитилем с высоким стеклянным колпаком. Парень вошел в комнату и низко поклонился, его длинные черные волосы упали вперед. Бросив испуганный взгляд на Мелину, он обожающе посмотрел на своего хозяина.

– На стол, Марио, будь другом.

– Твою мать, – прорычал Габриэль. – Его зовут Дарио, вампир. Даже я это знаю.

– Ах, oui, Дарио, – Жан-Франсуа поцеловал кончики своих пальцев, коснулся лица парня, когда тот ставил поднос. – Прости меня, милый.

– Конечно, хозяин, – выдохнул Дарио, сияя темными глазами.

К Мелине вернулось самообладание, и она сердито посмотрела на молодого раба, который ставил на стол фонарь. Жан-Франсуа достал из сюртука флакон с санктусом и, прищурившись на свет, бросил его Габриэлю. Угодник поймал его одной рукой, в другой уже была трубка. Жажда ревела в нем, пока он наполнял чашу, и рыдала, когда он поднес ее к колпаку фитиля, – эта божественная алхимия, темное таинство превращало кровь в блаженство. Он все еще чувствовал запах желания Мелины сквозь струйки дыма, зная, как легко было получить то, что он так хотел – Боже, чего хотели они все, – отбросить притворство и погрузиться поглубже, воспарив в пылающие небеса и упав в адское пекло.

Боже, он так сильно скучал по этому желанию, что чувствовал его вкус…

Но он вдохнул причастие, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, разлилось тепло. Габриэль подержал его в легких, закрыв глаза, а когда наконец выдохнул, из ноздрей в холодный воздух вырвался дым, красный и пьянящий. Жажда скрылась во тьме, где и обитала, но даже блаженство, которое он испытывал в тот момент, омрачало осознание, что она все равно вернется с намерением управлять им. Она будет выжидать. Терпеливо. Бдительно. Эту пустоту внутри никогда не заполнить полностью.

Это ужасно…

Ненавидеть то, что тебя дополняет.

Любить то, что тебя разрушает.

Какое совершенное страдание.

Какой божественный ад.

– Лучше?

Габриэль открыл глаза, кроваво-красные, блестящие, как булавки, и уставился на монстра, сидевшего напротив.

– Намного, – прорычал он. – Merci.

– Уверен, что хочешь, чтобы Мелина и Дарио ушли? – Историк указал пером на туго натянутые пуговицы на штанах угодника-среброносца. – Выглядит не очень удобно, де Леон. И, честно говоря, несколько отвлекает. Я могу подождать снаружи и притвориться, будто не слушаю, если ты стесняешься публики.

– Отвали, вампир.

– Вы можете идти, любимые, – вздохнул Жан-Франсуа. – Мы позвоним, если возникнет надобность.

Историк провел пером по губам, раздражающе ухмыляясь.

– Или две.

Юный Дарио забрал фитиль и трубку, поставил на стол новую бутылку «Моне». Мелина собрала пустые бутылки и, сделав глубокий реверанс, последовала за парнем из комнаты. Когда она повернулась, чтобы запереть дверь, ее взгляд встретился с глазами Габриэля, темными и горящими. Затем щелкнул замок, и охотник с добычей снова остались наедине.

– Она восхитительна, де Леон. И совершенно безумна. – Жан-Франсуа обмакнул перо в чернильницу и перевернул страницу. – Тебе действительно стоит уделить ей внимание, время от времени ненавистный секс полезен для души.

– И что ты знаешь о душах, Честейн?

– Только то, что они и в лучшие времена доставляют неудобства. И что многие из нас, кажется, прекрасно обходятся без них.

Габриэль невольно усмехнулся, наполняя свой бокал вином из новой бутылки. Подняв его, угодник увидел, что вампир с нежностью улыбается ему.

– Santé, угодник.

– Morté, холоднокровка.

Когда Габриэль запрокинул голову и сделал глоток, он почувствовал, что вампир наблюдает за ним. Жан-Франсуа снова провел пером по рубиновым губам, медленно и нежно.

– Итак, – вздохнул Габриэль, снова наполняя свой бокал. – Что за ложь поведала тебе моя сестра?

– Меня больше интересует ложь, которую ты мне приготовил.

– Она говорила о Черносерде? – спросил он. – О юных фейри? А рассказала ли она тебе, в какое колоссальное дерьмо вляпалась Диор из-за ее идиотизма? О том, что Диор пришлось…

– Это неважно, – вздохнул Жан-Франсуа, поднимая руку, чтобы остановить тираду Габриэля. – Невежество – это пропасть, а знание – мост. Ты сказал, что после того, как пал в битве при Кэрнх…

– После того, как Селин бросила меня.

– После того, как вы с силой притяжения… немного поболтали, прошло некоторое время, прежде чем ты снова увидел Грааль. Я хотел бы знать, что произошло за это время.

– Какая разница? Марго хочет услышать историю Диор, а не мою.

– Истина без подробностей не очень правдоподобна, де Леон. У нас есть время. А твоей любимой сестре пока настолько неуютно, насколько это в моих силах.

Историк встретился взглядом с последним угодником, держа перо наготове.

– Итак. Ты сражался, защищая Грааль в Кэрнхеме. Но в итоге тебе пришлось совершить довольно долгий полет с довольно короткого моста. Что было дальше?

Габриэль провел рукой по подбородку и со скрипом откинулся на спинку кресла.

– Я падал. – Он пожал плечами. – Чертовски долго. Выл ветер, и я вместе с ним, над головой гремел гром, а я летел вниз. Понятия не имею, как низко я пал, но определенно ниже, чем когда-либо. В конце концов я обо что-то ударился, это что-то подо мной сломалось, я рухнул на свежевыпавший снег и покатился со склона, истекая кровью. А затем наступила тьма.

– Ты был ранен?

– Я должен был умереть.

– Один на крыше мира. Без лошади. Без меча. Без припасов. Я знаю, что бледнокровки умирают с трудом, но то, что ты вообще выжил, де Леон, похоже на Божье чудо.

– Божье?

Габриэль усмехнулся, сделав большой глоток вина.

– Бог тут вообще ни при чем, поверь мне, холоднокровка.

II. Песнь шрамов

– Вдыхай.

Это было первое слово, которое я услышал где-то далеко-далеко во тьме. Проплывая сквозь кровавый мрак к свету где-то на недосягаемой высоте. Я чувствовал только одну сплошную боль, не зная, где заканчивается она и начинаюсь я сам, меня едва хватало, чтобы…

– Вдыхай.

Красный дым. У меня на губах и в легких. Резкий, почти обжигающий, и хотя не передать словами, как я нуждался в нем, я не мог удержать его внутри и, задыхаясь от боли, перекатился на живот и в кровь содрал ладони.

– Вдыхай.

– Прекрати, с-сука, повторять одно и то же, – выдавил я из себя. – Это н-не поможет.

– Тогда тебе крышка, – выплюнул кто-то. – Закуривай сам, угрюмый говнюк.

На камень передо мной кто-то бросил мою трубку. Я закашлялся, открыл один опухший глаз и покосился на расплывчатую фигуру, склонившуюся надо мной. Кожа в веснушках и татуировках. На шее – ожерелье из узелков. На изуродованное шрамами лицо падают огненно-рыжие кудри, а тело укутано, судя по всему, примерно сорока слоями шелка, тюля и элидэнских кружев.

– Что, во имя Господа, на тебе надето? – прошептал я.

– Единственный наряд, который нашелся в твоей седельной сумке. – Феба нахмурилась. – И могу добавить, что этой очень разумный выбор прикида, ты, гребаный петушина.

Я огляделся и увидел, что мы находимся в глубине горной пещеры. Черный камень и старый лед, затхлый запах звериной шерсти. Снаружи бушевала свирепая буря, но рядом горел благословенно теплый огонь и лежала пара пропитанных кровью седельных сумок. Тело у меня было покрыто запекшейся кровью и сильно побито. Но одежда на удивление сохранилась: туника, плащ из логова Дженоа, кроваво-красный бархат с отделкой цвета полуночной тьмы. А Феба а Дуннсар нарядилась в платье.

Но не просто платье. А бальное платье с открытыми плечами, с перетянутой талией, отороченное лисьим мехом. Ткань ярко-изумрудного цвета оттеняла пламя волос закатной плясуньи, облегая ее тело до бедер, а затем ниспадая водопадом юбок. В салонах Августина это не столько вскружило бы головы, сколько посворачивало бы шеи, но в ледяных дебрях Найтстоуна…

– Ты в-выглядишь нелепо, – прохрипел я.

– И кто в этом виноват? – спросила она, уперев руки в бока. – Это было в твоей сумке, придурок!

– Я не к-клал это туда, Кисуня. Это Д-диор…

Сердце у меня заледенело. Киара. Душегубицы. Битва на мосту…

– Диор.

Я рывком попытался подняться, и мне удалось схватиться за колени. Изо рта тут же хлынула кровь, левая нога согнулась совсем не в ту сторону, но я держался за стену и пытался подняться.

Феба надавила мне на плечи.

– Сядь, чертов дурак.

– Убери от м-меня свои проклятые руки.

– Возми себя в… ААААААА! – Закатная плясунья рванула прочь в вихре изумрудного шелка и подпаленных локонов. – Осторожней со своим серебром, ты, тупозубый идиот!

Я увидел кроваво-красный рубец в форме семиконечной звезды на ее плече. Взглянув на свою ладонь, я понял, что палил ее сам: серебро на мне было для нее пылающим клеймом. Кашляя кровью, я сполз по стене, пытаясь просто дышать.

– Прошу прощения, – прохрипел я. – С т-тобой все в порядке?

– Надо было оставить тебя в проклятом снегу, ты, пристукнутый луной тупоголовый придурок…

Феба расхаживала вокруг костра, сжимая руку, бормоча такие гнусные ругательства, что ее можно было бы нарядить в красную мантию и назвать кардиналом.

– Почему же ты этого не сделала? – спросил я.

– Что?

– Почему не оставила в проклятом снегу?

– Благие Матери-Луны, есть ли у тебя хоть одно достоинство? – выплюнула она. – Я думала, ты подбираешь слова, чтобы сказать спасибо за то, что я спасла твою несчастную задницу.

– Что случилось с Диор?

Феба вздохнула, и локоны упали ей на лицо, когда она опустила голову.

– Понятия не имею.

– Тогда я спрошу еще раз, – прорычал я, начиная злиться. – Зачем ты тратила время, спасая меня, когда должна была следовать за ней? В лучшем случае она в когтях моей сестрицы-предательницы. В худшем – в руках гребаных Дивоков!

– Думаешь, я этого не понимаю? Я поклялась кровью своего сердца, что буду оберегать эту девушку! – Закатная плясунья бросилась ко мне, отбрасывая волосы с лица. – Но если ты вдруг не обратил внимания, эта пиявка так меня отметелила, что у меня до сих пор вкус крови во рту, поэтому извини, что я сразу же пришла к тебе на помощь!

– Феба, – прошептал я, разинув рот. – Семеро мучеников, твои глаза…

Она моргнула, теряя самообладание.

– А что с ними не так?

Я взглянул на ножны на поясе, и сердце у меня упало, когда я вспомнил: Пьющая Пепел исчезла – Киара выбила меч из рук Диор на мосту. Но, сунув руку в сапог, я выудил опасную бритву и развернул лезвие так, чтобы Феба могла увидеть свое отражение.

– О, Матушки-Луны… – прошептала она, поднося руку к лицу.

Глаза закатной плясуньи… изменились. Если раньше они были изумрудно-зелеными, то теперь отливали золотом, а белки исчезли совсем. Я понимал, что это больше не женские глаза, а глаза львицы. Как и когти на кончиках ее пальцев. Как и тень у ее ног.

– Вот дерьмо, – прошипела Феба, глядя на свое отражение. – Зеленый мне очень шел.

Я нахмурился, не уверенный, что понял смысл ее слов.

– Меня учили, что чем дольше закатный плясун остается в шкуре зверя, тем глубже становятся метки этого зверя на теле. Разве это… не обычное для тебя дело?

Феба вздохнула, все еще глядясь в лезвие.

– Пока не наступил мертводень… мне пришлось бы станцевать тысячу раз, чтобы измениться до такой степени. Но в эти ночи…

Закатная плясунья вернула мне бритву и молча опустилась на колени у огня. Вздрогнув, я сел рядом с ней, наблюдая, как языки пламени танцуют в этом странном новом золоте.

– И что в эти ночи? – настаивал я на ответе.

Феба искоса взглянула на меня, раздумывая, отвечать или нет. Мы с ней сражались бок о бок и проливали кровь, защищая Диор, а в таких битвах рождаются самые необычные союзы. Но я все же был угодником-среброносцем, а она – закатной плясуньей. И самыми близкими друзьями мы пока не стали.

– Мы, лесные духи, рождены Лунами и Горами, – наконец вздохнула она. – Когда-то мы получали благословение и от Лун, и от Гор. Но с наступлением мертводня наши Матери-Луны все время скрыты небесной завесой. Наш Отец-Земля разлагается в тисках Скверны, и это разложение проникает в наши вены. И в эти ночи зверь внутри нас разгорается все ярче. Каждое изменение заставляет нас двигаться дальше, быстрее. И каждый раз, когда я обращаюсь в лесного духа и танцую в звериной шкуре, я не знаю, смогу ли снова стать человеком.

– Ты рассказывала об этом Диор, – пробормотал я. – Время Оскверненной Крови.

Она кивнула.

– Теперь понимаешь, почему я путешествовала с Цветочком шесть месяцев и ни разу не танцевала. Эта маленькая Богиня очень много значит для моего вида. Она положит конец бесконечной тьме. Восстановит гармонию между Землей, Небом и нашей оскверненной кровью.

Я вздохнул, не зная, что ответить на это откровение. Но, по крайней мере, я поумерил свой пыл и улучил минутку, чтобы оценить, где мы находимся. Последнее, что я помнил, – падение с моста Кэрнхема, но я понятия не имел, как вообще попал в пещеру. Боль в теле почти утихла благодаря причастию, но сапог был изодран в клочья, а лодыжка почти не болела.

Я понял, что это следы зубов.

Наконец до меня дошло, в чем дело: Феба, должно быть, нашла меня, когда была в образе лесного духа, и утащила в безопасное место в челюстях. В сумерках обратилась в человека, а потом вышла на снег, одетая только в окровавленное бальное платье, собрала дрова для костра, сняла снаряжение с убитой лошади и прикрыла меня одеждой. Ей было все равно, бледнокровка я или нет. Без этой женщины я бы замерз насмерть. Ее усилия казались мне вдвойне смелыми, учитывая цену, которую она заплатила за свои превращения.

А я сидел и бурчал на нее.

– Знаешь, ты права, – пробормотал я, откидывая назад покрытую инеем прядь окровавленных волос. – И мне должно хватить пороха, чтобы сказать тебе спасибо, мадемуазель Феба. За то, что спасла мою жалкую задницу.

Закатная плясунья убрала с лица рыжий локон, глубоко вздохнув.

– Все в порядке.

– Твои глаза… – Я кашлянул, поморщившись. – Золотистые идут тебе больше, чем зеленые.

– Засунь свое рыцарство туда, где не светит солнце.

– Солнце больше нигде не светит.

– Тогда засунь куда хочешь.

Мы оба рассмеялись, и тени в потрескивающем свете костра немного рассеялись.

– Если забыть про солнце, которое не светит… я очень тебе благодарен, – сказал я ей. – Правда. Я обязан тебе жизнью.

– Не беспокойся. – Феба пожала плечами, словно сбрасывая с себя холодный, сырой плащ. – Только Луны знают почему, но Цветочек любит тебя. Она бы рассердилась, если бы я позволила тебе погибнуть.

– А я уже не так в этом уверен.

– Да?

Я нахмурился, глядя на свою руку, вспоминая ужасный звук пощечины.

– Перед битвой… я повел себя… грубо по отношению к Диор. Сделал то, что никогда не должен был делать. Такое простить нельзя.

Закатная плясунья вопросительно уставилась на меня. Я покачал головой, но мне было слишком стыдно говорить о своем грехе.

– Я поднял на нее руку. В гневе. Я ударил ее, Феба.

Она пожала плечами.

– Меня мама тоже выпорола пару раз, когда я…

– Ты не понимаешь. Мой отчим избивал меня до полусмерти, когда я был мальчишкой. Порол так сильно, что я в иные ночи и ходить не мог. И я поклялся, что сам никогда не буду так делать.

Феба смотрела на меня через огонь другими, искрящимися золотом глазами.

– Тогда почему ты так сделал?

– Не знаю, – прошипел я. – Я был… зол. Никогда в жизни я не был так зол, но, Боже, это на меня совсем не похоже. Я ни разу не поднял руку на Пэйшенс. Ни разу за одиннадцать лет. – Я снова хмуро посмотрел на свою руку, пальцы у меня дрожали. – Лучше бы я отрубил эту чертову дрянь.

– Ну что уж теперь, прекрати себя казнить. Можешь отрубить себе что угодно, но позже.

Я сердито посмотрел на Фебу через костер, и она встретилась со мной взглядом.

– Даже дураку понятно, что ты любишь эту девчонку как родную, угодник, – сказала она. – Так что оставь самобичевание для церкви на prièdi. А вину перед Диор сможешь искупить, как только мы ее вернем.

Я обдумал эту мысль, и на вкус она ужасно напоминала мудрость. Феба умела задевать за живое, но она была права. Нет смысла стенать и охать над тем, что уже сделано. Важно лишь то, что мы будем делать. Лучше утереть слезы и сопли и двигаться к чертям дальше.

И я закрыл глаза, протянув руку к огню.

– Что ты…

– Ш-ш-ш.

– Не шикай на меня, ты, самоуверенный ублюдок…

– Я дал Диор флакон со своей кровью, – пробормотал я. – Мне надо сосредоточиться и почувствовать ее. Но это нелегко.

Я говорил правду. Это было больше похоже на поиск клочка сена в куче иголок, чем наоборот. Но тем не менее я пересек ледяную пропасть, пробираясь сквозь бурю, ночь, бескрайние и безжизненные пространства. Я понятия не имел, сколько прошло времени, пока я бродил на ощупь в этой пустой тьме, но наконец я почувствовал крошечную красную капельку среди черноты. Далеко-далеко. Она двигалась. Быстро.

– Семеро Мучеников… Кажется, она у Дивоков.

Феба сощурила глаза.

– Ты уверен?

– Нет. Но она быстро движется, а наши пони мертвы. Либо она украла лошадь и поскакала в Оссвей без нас, либо ее везут туда верхом. В любом случае я сомневаюсь, что Селин с ней. У нее не было времени поработить зверя, который бы нес ее так быстро.

– Если Диор у этих пиявок…

– Они ее не убьют. Мать-Волчица может быть кем угодно, но она точно не дура. Она знает, что Диор нужна Воссам. – Я поднялся, осторожно ощупывая перелом на ноге. – И только если ты собьешь ее с ног, она поймет, насколько сильно.

– Я должна… что? – Феба заморгала, глядя на меня. – А у тебя есть другие неотложные дела? Голову хочешь помыть или…

– Они на лошадях, – сказал я и указал на свои пустые ножны. – И даже если бы я смог их нагнать, у меня нет оружия. Поэтому на закате ты спляшешь и, обратившись в лесного духа, бросишься в погоню.

– И оставлю тебя здесь одного? Да ты через неделю замерзнешь или сдохнешь с голоду.

– Мне кажется, это совсем не твое гребаное дело, Кисуня.

– Назовешь меня Кисуней еще раз, угодник, и я сама тебя здесь закопаю. Этот придурочный героизм – прямо пиво с медом для твоего вида…

– Да прекрати ты нести всякую чушь про мой вид, чтоб тебя…

– Интересно, ты родился тупым, или тебя просто много били по голове? – Феба нахмурилась и посмотрела на меня в упор. – Ты пропустил главу, где эта шлюха и ее парень выбили из меня все дерьмо и сбросили с горы? И теперь ты хочешь, чтобы я сбила их с ног? Одна? И как? Вежливо попросить их отдать Диор? Пожалуйста-пожалуйста, родненькие? И подставить им яремную вену?

– Мы не можем просто так бросить Диор!

– Никто об этом и не говорит! Но эту битву выиграли они, угодник! Соберись в кучку и подумай, как победить в войне! Ради всего святого, я знаю, что ты любишь эту девушку…

– Я ее не просто, черт побери, люблю! Она…

Я откинулся на камень, тело все еще было изранено и болело, но далеко не так сильно, как сердце. Мысль о том, что Диор в руках Дивоков, о том, что с ней может случиться, ужас от того, что наш разговор может оказаться действительно последним…

– Она…

– Она – все, что у тебя осталось.

Феба присела напротив меня, не сводя с меня золотистых глаз. Ее щеки пылали от ярости, когтистые пальцы сжались в кулаки. Но, по правде говоря, ни один из нас по-настоящему не злился на другого.

– Я знаю, что она значит для тебя. Несмотря на предзнаменования и предначертания судьбы. Что она значит на самом деле, – голос Фебы звучал очень мягко, будто она понимала, что ступила на тончайший лед. – Диор рассказала мне, что с ними случилось. С твоей женщиной. С твоей маленькой девочкой. Я знаю, каково это…

– Не надо, – прорычал я. – Даже не смей, черт возьми…

Мой протест угас, когда закатная плясунья протянула ко мне руку. Ее ногти напоминали когти, достаточно острые и жестокие, чтобы вырвать сердце из моей груди. Но на ее безымянном пальце виднелся узор в виде завитков, такой же кроваво-красный, как и спирали фейри, украшающие ее тело. Кольцо верности, понял я, но не выкованное из серебра, а вырезанное чернилами и кровью в плоти.

– Ты не единственный, у кого есть шрамы, угодник, – пробормотала она.

Я взглянул на старую рану на щеке закатной плясуньи, след от топора ее мертвой кузины на плече. На предплечьях и шее красовались и другие раны. Вся она была в шрамах, как и я. Глядя на них, кто-то мог бы сочинить балладу о каждой из ее ран.

И, похоже, Фебе а Дуннсар было очень больно.

– Я понимаю, – сказала она, – почему ты так боишься. И в этом страхе нет греха, если только ты не позволишь ему управлять твоим разумом. Она пока не ушла. Только потерялась. И мы можем ее вернуть.

Я тяжело вздохнул, проводя рукой по своему окровавленному лицу. Она бесила меня, эта женщина. Воинственная. Твердая как скала. Между ее и моим родом веками текли реки крови – даже чернила на моей коже были для нее проклятием, и кто знает, какая темная магия текла в ее венах. Но она говорила верно, черт бы ее побрал. Феба мастерски умела вывести меня из себя – в этом ей не было равных, но и успокоить меня потом разговорами получалось у нее ничуть не хуже.

– Звучит так, будто она утомляла, – зевнул Жан-Франсуа, переворачивая страницу.

– Да, такой она и была, – тихо усмехнулся Габриэль. – И это то, что я ценю больше всего.

– Когда дело касается женщин, де Леон, твои мазохистские наклонности действительно говорят сами за себя.

– Женщины тут ни при чем. – Угодник нахмурился. – Сильнее всего я ссорился с теми, кто был мне дорог. Эти люди не боялись влепить мне пощечину за мой дерьмовый характер или сказать, что я веду себя как засранец. Под небесами нет лучше друга, чем честный человек.

Последний угодник-среброносец наклонился вперед, упершись локтями в колени.

– Это путь к мудрости, вампир. У своих врагов мудрый человек может научиться большему, чем глупый – у друзей. Но даже глупец может чему-то научиться, если его друзья готовы назвать его глупцом. Окружи себя людьми, которые будут тебе возражать. А если тебе не бросают вызов, научиться ничему невозможно. Если ты считаешь себя самым большим умником в этой комнате, ты, черт возьми, ошибся комнатой.

Мы с Фебой а Дуннсар не были близкими друзьями. С того дня, как я попал в Сан-Мишон, меня учили, что такие, как она, – животные. Кровожадные язычники, которые пьют кровь невинных и крадут кожу у людей. Но хотя я и не самый мудрый из людей, мне хватает мудрости прислушиваться к словам, когда я их слышу.

– Хорошо, – вздохнул я. – Работаем вместе.

Феба кивнула, усаживаясь на пятки.

– Итак, если они направляются в Оссвей, то куда именно? Ближе всего Дун-Кинн. Дивок разгромил его в прошлом году.

– И Дун-Садхб тоже. И Дун-Арисс. Даже Дун-Мэргенн пал, если то, что сказал Лаклан, правда, – я озадаченно покачал головой. – Пятнадцать лет Дивоки просидели в тупике, а теперь в мгновение ока разгромили весь Оссвей? С какого хера они вдруг стали такими сильными?

– Не знаю. Давай лучше подумаем, куда бы они ее повезли, а? В столицу Девятимечной?

Я обдумал эту мысль, медленно кивая.

– Логично.

– Значит, тебе нужна лошадь, если мы хотим их поймать. Припасы, если мы хотим их преследовать. И можно я позволю себе такую дерзость… – она поморщилась, – тебе не помешало бы помыться.

Я открыл рот, чтобы возразить, но, оглядев закатную плясунью с головы до ног, заметил, что на ней не было ни пятнышка, в отличие от меня, покрытого синяками, пеплом и запекшейся кровью. Я знал, как сильно кошки помешаны на чистоте и брезгливы, но это было просто издевательством…

– Лошадь – не единственное, что мне понадобится, – вздохнул я. – В Кэрнхеме я потерял Пьющую Пепел. После всего, через что мы вместе прошли, всего, что мы видели вместе… Она может быть где угодно…

– Ммм…

Я обратил внимание на странную нотку в голосе Фебы. Она попыталась выдержать паузу, но в итоге все же улыбнулась, и в ее странных, диких глазах мелькнуло озорство. Быстро поднявшись, она отодвинула в сторону окровавленные седельные сумки, и там, завернутая в одеяло…

– Пью! – вскричал я и поднял свой клинок.

Глаза у меня защипало, когда в голове снова зазвучал этот прекрасный серебристый голос. Я понял, что она разговаривала сама с собой, рассказывая рецепт проклятого картофельного рулета, выбрав именно его из всех возможных блюд. Но голос ее звучал чудесно, звонко, согревая мои замерзшие кости так, как никогда не смог бы согреть огонь.

«Одну свежую картофелину, крупную и пре-пре-прекрасную…»

– Пью? – прошептал я.

«Две чашки козьего молока, свежего и вкус-кусного».

– Пью! – сказал я громче.

Ее голос затих, но сломленная, посеребренная дама на рукояти всегда улыбалась.

«Габриэль! Где ты б-б-был? Я так в-волновалась, волно-волновалась!»

– Все хорошо, – прошептал я. – Не бойся.

«Бойся за них, а не за нас. Бойся, и чик-чик, да. Не ради м-м-мира меня забросили сюда, и не для переговоров меня в-в-выковали. Но… г-г-где же Диор?»

– На юге. Недалеко. Мы собираемся выручить ее.

«О, хоро-хорошо, хоро-шо-шо. Я ч-ч-что, говорю сама с собой с-сейчас? Что я там гово-говорила, н-не могу в-вспомнить. Все время забываю…»

– Ты сейчас поспи, подружка, – пробормотал я. – А когда понадобишься, я тебя разбужу, ладно?

«П-правда? – тихо спросила она. – Я все еще нужна тебе? Даже если я… уже н-не та, что раньше?»

– Всегда нужна, – прошептал я, крепко прижимая ее к себе. – Шшш. Всегда.

«Х-хорошо. Ох-хоро-хорошо. Сплю, сплю. Тишина и споко-споко-спокойствие. Затишье во время б-бури. Ты счастливчик, мой друг. П-п-поцелуй Астрид и П-Пейшенс на ночь за меня».

Голос клинка затих, когда я убрал его обратно в ножны и погладил прекрасную даму на рукояти. Я посмотрел на закатную плясунью, наблюдавшую за нами из-за костра.

– Я дважды твой должник, мадемуазель.

– Я нашла ее там, где она упала, – пробормотала Феба. – Она расколола валун, на который приземлилась, пополам. Слышал бы ты, какую чушь она несла. Ангелы, дьяволы и всякое прочее безумие. Все в куче, как на полу в пабе перед закрытием.

– Она не всегда была такой, – заступился я за Пью. – У нее бывают хорошие ночи и плохие.

– А что с ней случилось?

– Говорят, что ни один мужчина, рожденный женщиной, не может убить Вечного Короля. – Я вздохнул, и старая ненависть снова вспыхнула в груди. – Но я все равно попытался. А Пью заплатила за это, вместе с моей семьей.

Золотистые глаза Фебы блуждали по выложенному серебром имени на моих пальцах.

– А нельзя ее вылечить?

– Вылечить?

– Перековать ее или что-нибудь в этом роде. Как в старых сказках. Дэганн обновляет свой молот Тейн’Абха. Или проклятая Девятимечная переплавляет клинки своих врагов, чтобы сделать собственный.

– Не получится. Нельзя просто расплавить меч и сделать из него другой. Если расплавить металл, то изменится его химический состав. Расплавленная сталь затвердеет, превратившись в чугун. Хрупкий. Слабый. Все эти старые сказки о перековке разбитых клинков – всего лишь выдумки, мадемуазель Феба. Легенды.

Я вздохнул, потирая опухшие глаза.

– Клинок подобен сердцу. Если он сломался, значит, его не восстановить.

Феба вздохнула, оглядывая меня.

– Ты выглядишь как дерьмо, в которое вляпались дважды.

– Странно, – ответил я, взглянув на горы за нашей пещерой. – А ощущаю себя на вершине мира.

Она усмехнулась, и на ее покрытом шрамами лице расцвела кривая улыбка.

– Завтра мы начнем исправлять это недоразумение. Вопрос в том, где нам найти для тебя лошадь.

Я мрачно пожевал губами, нахмурившись, обдумывая варианты.

– Знаю, что путь туда долог и темен, – наконец произнес я. – Но если мы обратимся за помощью к Лунному Трону, существует ли у меня хоть какая-нибудь возможность остаться в живых?

– Твои сородичи убили Буревестницу, угодник. Если ты отправишься в Высокогорье, ты умрешь.

Я кивнул, прикусив губу.

– Полагаю, мы могли бы отправиться в Редуотч.

– Мне помнится, ты сказал Цветочку, что это опасное место?

– Когда мы с Диор были в городе в прошлый раз, мы поимели нескольких захудалых магов на Ночном рынке. Вдобавок убили инквизитора на святой земле. Если меня там поймают, вопрос будет только в том, повесят меня или четвертуют. Возможно, и то и другое. – Я нахмурился, потирая щетину. – Но мы не можем терять время. И у меня осталась парочка друзей в его стенах.

Феба решительно кивнула.

– Значит, отправляемся в Алый город. Постараемся шагать как можно быстрее. Находим лошадей, затем догоняем Диор и разрубаем Дивоков на куски, прежде чем они доберутся до Дун-Мэргенна.

– Не хочу тебя пугать, но… мы что, только что о чем-то договорились?

Она усмехнулась.

– Чем скорее мы доберемся туда, тем скорее доберемся до Цветочка. Давай, что ли, поспим, а?

Я кивнул, чувствуя, что устал до мозга костей. В окровавленных седельных сумках, которые добыла Феба, нашлись скатки, и я расстелил несколько меховых шкур на камне, закутался в них, свернувшись калачиком, и хотел только одного – погрузиться в сон без сновидений. Я слышал, как Феба подбросила в огонь еще одно полено, как возилась с сумками. И все тело у меня напряглось, когда я почувствовал, как она приподнимает меха, в которые закутался я, и, шумно шурша изумрудным шелком и тюлем, ложится рядом.

– Что ты, черт возьми, делаешь?

– О, собралась выпить кружечку эля и сходить к шлюхам перед церковью. А что, по-твоему, я делаю?

– Мне кажется, ты собралась спать со мной, Кисуня.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты скорее хорошенький, чем проницательный?

– У нас только одно одеяло или?..

– Их три, – ответила она, натягивая все три на нас обоих. – Но у одеял есть одна особенность – чем их больше, тем теплее. То же самое можно сказать про тело. Повзрослей уже, наконец.

Я знал, что Фебе плевать на чье-то личное пространство – таковы все кошки на свете. Я также знал, что это мудро – согревать друг друга в холод. Но я никогда не делил постель ни с одной женщиной, кроме жены. Поэтому попытался выпростаться из-под одеял и выползти на свободу.

– И куда ты, черт возьми, собрался? – спросила Феба, поднимая голову.

– Кто-то из нас должен быть начеку. Душегубицы тоже рухнули с моста. А на могиле Воссов можно танцевать, только если выкопал ее сам.

– Утром я нашла их следы. Они направились на юг. Поблизости их нигде нет.

– Нам не стоит так рисковать.

– Ох ты ж, Луны мои, матушки, ты прям шибко хорошо о себе думаешь. – Феба приподнялась на локте, и взгляд ее можно было смело назвать испепеляющим. – Прикрой свои орешки руками, трусишка, если так боишься. Но, поверь, со мной твоя добродетель в безопасности. Я не кусаюсь.

Я указал на свою окровавленную ногу, на шрамы от зубов, которые она оставила у меня на руке.

– А это что?

– Ну, не во сне же, – улыбнулась она. – Поверь, я не голодна, парниша. Просто замерзла.

Еще мгновение я хмурился, но, в конце концов, словно заключенный, которого ведут на плаху, снова забрался под шкуры. Феба вздохнула, беззаботно прижавшись к моей спине. Когда наши руки на мгновение соприкоснулись, серебро обожгло ей кожу, и она зашипела, но, пробормотав извинения, я устроился поближе к огню, а закатная плясунья прильнула ко мне.

Феба вскоре уснула, но я не спал, глядя на существо, смотревшее на меня. Теперь она сидела на границе между тенью и пламенем и молча наблюдала. По ней метались только отблески костра, а лицо с выражением боли от разбитого сердца обрамляли реки длинных черных волос, по щекам текли кровавые слезы. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова, умоляя взглядом.

– Я люблю тебя…

Астрид опустила голову, и красные слезы закапали как дождь. Она медленно подняла руку, размазывая кровь по коже, и когда я моргнул, то понял, что ее лицо было маской, на которой виднелся кровавый отпечаток ладони. Вокруг ее глаз залегли красные круги, темно-синие волосы хлестали по лицу при вспышках молний. И на меня с моста Кэрнхем смотрела Селин, на которую падали капли дождя, а маска кривилась в бездушной улыбке, когда она отпустила мою руку.

– Я ненавижу тебя…

Я погрузился во тьму, в этот одинокий холод, в потерю и тоску. А когда падал, то услышал сверху крики. Это кричала девушка, которую я поклялся защищать, но потерпел неудачу, как и со всеми остальными.

– Где же ты, Габриэль?

Но буря не дала мне ответить.

III. Белый кролик

– Стоять! Имя и дело!

Крик эхом разнесся в морозном сумраке, сопровождаемый скрипом тетивы дюжины луков. Перед нами возвышались крепостные стены высотой в сорок футов, сложенные из красного камня, и в нарождающейся ночи по всей их длине плясали языки пламени десятков костров. На воротах из окованного железом дуба были выгравированы ключ и щит могущественного Сан-Клейлэнда. Выдохнув пар, мы с Фебой обменялись усталыми взглядами.

– Благая Дева-Матерь, мы на месте, – вздохнул я.

Мы добирались сюда две недели, спускаясь с гор Найтстоуна. Две недели мы тащились сквозь завывающую бурю, кусачую метель и изъеденный грибами сухостой. Феба отказалась обращаться в зверя на время путешествия, и теперь я понимал почему. Диор прихватила для нее только накидку из лисьего меха и перчатки до локтя в качестве аксессуаров для этого непрактичного платья – в общем, наряд получился не совсем зимним. Но даже в человеческом обличье Феба, казалось, была невосприимчива к стихии и босиком, не глядя, ступала по тем же сугробам, по которым с трудом пробирался я. Холод почему-то беспокоил ее только с наступлением темноты, и, как ни странно, несмотря на нашу обагренную кровью историю, в тот зимосерд закатная плясунья и угодник-среброносец спали бок о бок в течение нескольких недель под скрытыми темной пеленой элидэнскими лунами.

Каждую ночь мне снилось лицо Селин, и этот образ, словно тень, вторгался в мои незащищенные мысли и тихие мгновения забытья. Но днем я с беспокойством следил за Диор, каждые несколько часов обращаясь к крови, которую она несла на себе. С облегчением обнаруживая, что она все еще двигается.

Все еще жива.

Мы спустились с гор вместе с Вольтой, прошли по замерзшим долинам и иссохшим лесам, где все превратилось в труху, прах и тлен. Единственными признаками жизни были несколько быстрых лисиц и одинокий ястреб-мышелов, наблюдавший за нами желтовато-коричневыми глазами. Мы совсем выбились из сил, когда наконец увидели ее вдалеке – огромную цепь укреплений, окружавшую остров на замерзшей реке. На северной стороне, откуда открывался вид на запутанные улочки внизу, стоял великий монастырь. В центре города возвышался замок, построенный из красного речного камня, в честь которого и был назван город. Некоторые считали его колыбелью мучеников. Островом святых. Родиной Сан-Клейлэнда, знаменитого четвертого мученика.

Великий город-крепость Редуотч.

Мы с Диор побывали здесь еще до того, как зима полностью вступила в свои права, но теперь, похоже, ворота были закрыты для посторонних. Вокруг стен выросло целое море палаток и фургонов – трущобы, уже и сами превратившиеся в город. Тысячи мужчин, женщин, детей съежились от холода, грязные, лохматые, израненные, с выпученными глазами. Разные узоры на их одежде говорили об их принадлежности к разным кланам: Кинн и Садбх, Фас и Арисс. Здесь собрались люди со всех разоренных земель Девятимечной.

С зубчатой стены наверху сорвалась дюжина горящих стрел и с шипением вонзилась в снег вокруг меня.

– Ни шагу дальше, именем Бога!

– Подождите, братья, мы пришли с миром! – крикнул я.

Седой человек в железном шлеме выглянул из-за зубчатой стены, его заиндевелая борода дрожала, когда он кричал:

– Я не собираюсь повторять еще раз! Назовите имя и дело, что привело вас сюда, или уходите!

Я разглядывал солдат на высоких стенах: вахту несли десятки людей. Горящие костры, тяжелые кольчуги и арбалеты, нацеленные прямо на нас.

– В эти ночи они стали серьезнее относиться к безопасности, – пробормотал я.

– Ну еще бы… ближайший замок Дивоки только что смазали жиром, поставили раком и отымели, – прошептала Феба в ответ. – И тебя удивляет, что они нервничают?

– Что меня удивляет, так это то, что ты и сама фактически на это согласилась. Запомни: если мы здесь споткнемся, мне грозит петля или что похуже. – Я дернул кожаный поводок у нее на шее. – Так что подыграй мне, хорошо?

– Ха-ха, очень смешно.

Я снял перчатку, поднял руку, чтобы показать свою семиконечную звезду.

– Светлой зари, сержант! Меня зовут Филипп Монфор, брат святого ордена Сан-Мишон!

– Угодник-среброносец? – Сержант прищурился, разглядывая мою татуировку, и его поведение стало чуточку дружелюбнее. – Что привело тебя в Колыбель мученика, добрый брат?

– Охота, сэр! Мой аббат отправил меня в Бофор поймать эту нечестивую зверюгу! – Я изобразил, что пнул Фебу сзади по ногам, и она послушно рухнула в снег с проклятиями. – Ищу убежища на ночь, перед долгим возвращением в Сан-Мишон!

Теперь на нас смотрели беженцы из лагеря: мужчины с жесткими проницательными глазами, голодные дети и старики, дрожащие в своих окровавленных лохмотьях. Маленький сержант опять прищурился, теперь разглядывая Фебу, стоящую на коленях в снегу, великолепную в своем безупречном изумрудном платье.

– Зверюгу, говоришь? А на вид так и не скажешь.

– В этом-то и заключается ее зло, добрый сержант! Пусть глаза вас не обманывают: эта колдунья – закатная плясунья и похитительница шкур. Ни один благочестивый не сможет устоять перед ее низменными соблазнами. Она может поработить одним словом! Одним взглядом! В опасности и епископы, и священники, и просто богобоязненные люди, и, будь на то ее воля, сэр, ты был бы следующим, с кого заживо содрали бы кожу в ее будуаре крови!

– Будуаре крови? – прошипела Феба.

– Спокойно, Кисуня, – пробормотал я сквозь стиснутые зубы.

– Да какой чертов дурак поверит в это дерьмо?

– Эти люди – завербованные крестьяне, – прошептал я. – Они зарабатывают на жизнь тем, что стоят на этой гребаной стене. Так что попридержи свои сиськи, пока они их не продырявили.

– Почему бы тебе просто не сказать им правду?

– Я хочу, чтобы они тебя боялись. Тогда они не будут тратить время, задавая идиотские вопросы, например, почему ты связана лишь несколькими обрывками от седельной сумки или одета в окровавленное бальное платье. В этом городе меня разыскивают как убийцу, Феба. Если хотя бы один из этих ублюдков узнает меня, меня повесят дважды, а останки сожгут на костре.

Я пожал плечами, плотнее затягивая воротник на лице.

– К тому же так веселее.

– Веселее?

– Веселее, – я кивнул. – Мне об этом Диор говорила. И я подумал, что стоит попробовать.

– Конечно, это ж не ты стоишь на коленях в снегу.

– Не бойся, мадемуазель. Ни один швейцар не откажет во въезде члену Серебряного Ордена. Эти ворота откроются быстрее, чем вы успеете сказать «Шило мне в рыло».

– Шило мне…

Лязгнул металл, и со стоном замерзших петель и градом из битого льда ворота начали разъезжаться в стороны. Феба взглянула на меня и насмешливо подмигнула.

– Иногда ты умнее, чем кажешься.

– Некоторые считают, это несложно.

Ворота Редуотча широко распахнулись, открывая арочный туннель, ведущий через сторожку. Когда решетка поднялась, сотни беженцев поднялись на ноги, глядя голодными, испуганными глазами на город за стенами. Но путь им преградила небольшая армия солдат с холодными и суровыми лицами. Они были вооружены копьями и арбалетами, и каждый носил угольно-черную форму жандармерии Сан-Клейлэнда. Во главе стоял маленький бородатый сержант в железном шлеме, руку он держал на рукояти меча. Он бросил предупреждающий взгляд на оссийцев, чтобы убедиться, что все замерли, затем испуганно посмотрел на нас с Фебой.

– Вы двое, проходите, – грозно произнес он. – Только вы двое. И если ты, мерзкая соблазнительница, вдруг двинешься не в ту сторону, клянусь, ты больше не двинешься никогда.

Я кивнул на ворота.

– После вас, мерзкая соблазнительница.

– Надо было оставить тебя на той проклятой горе…

Мы двинулись вперед под взглядами солдат: впереди Феба со связанными запястьями, а я за ней, держа ее за поводок, обмотанный вокруг шеи. Когда мы вошли под арку сторожки, на нас нацелилась дюжина заряженных арбалетов, и я был на взводе от того, что, если окажусь в непосредственной близости от стражников, они опознают меня, а бежать мне некуда. Но при ближайшем рассмотрении я понял, что большинство из них казались мальчишками – крестьянскими отроками, выросшими в деревнях, где больше всего ценились слухи и суеверия. Пока ворота за нами со скрипом закрывались, несколько человек наблюдали за толпой оборванцев снаружи на случай, если кто-нибудь еще попытается укрыться внутри.

– Надеюсь, ты знаешь этот обычай, угодник, – сказал сержант.

Он указал на каменную купель, расположенную справа от ворот, выполненную в виде Санаила, ангела крови, державшего в руках большую чашу, покрытую коркой льда. Я ударил по поверхности, чтобы разбить ее, и опустил туда руку.

– Чтоэтта? – тихо спросила Феба.

– Заткнись, лиходейка! – рявкнул я.

Повернувшись, я стряхнул жидкость с пальцев на обнаженную кожу Фебы. И хотя святая вода не была таким уж страшным проклятием для закатных плясунов, она изобразила достойное зрелище, зашипев от боли, оскалив зубы, отшатнулась назад и закрыла лицо руками.

– Благая Дева-Матушка, – прошептал кто-то. – Ты только посмотри на ее глаза…

– Вы усилили охрану с тех пор, как я был здесь в последний раз, сержант, – сказал я.

Маленький человек кивнул.

– Ворота закрыты для всех, кроме граждан Редуотча и тех, кто выполняет поручения Бога или императора. По приказу лорда Седрика Бофора.

– У вас там люди мерзнут, приятель. Лорд Седрик не занимается благотворительностью?

– Благотворительности у него хватает, угодник. Просто места совсем не осталось. Слишком много народа пересекает границу. Улицы наводнены оссийским сбродом, и еды недостает.

Я прикусил губу, и мне стало не по себе при мысли о людях, оставшихся снаружи, но у меня было полно собственных проблем.

– Что ж, я пробуду здесь всего одну ночь. Но мне лучше заковать это чудовище в цепи до того, как наступит час колдовства.

Мужчина кивнул, испуганно глядя на Фебу.

– И куда ты собираешься ее отвести? Мне придется позвать капитана, если ты хочешь запереть ее в замке.

– Освященная земля – единственное место, где эту зверюгу можно безопасно держать в клетке. Этой ночью я отдохну в монастыре, со святыми сестрами Сан-Клейлэнда.

– Как угодно. – Он кивнул. – Я прикажу своим людям сопроводить вас…

– В этом нет необходимости, сержант. – Я хлопнул его по плечу, кивнув парням вокруг нас. – Пусть твои люди остаются на посту. Нежить рыскает повсюду, и ваш Святой град, без сомнения, будет спать спокойнее, зная, что вы, храбрые парни, надежно охраняете его стены. – Я хмуро посмотрел на Фебу. – Дорогу к монастырю я знаю и прямо сейчас отведу коварную соблазнительницу в Божий дом.

– А почему на ней такое платье? – спросил кто-то.

– Грязное отродье, – выплюнула Феба, злобно взглянув на спросившего мужчину. – Я сдеру кожу с твоих детей, чтобы застелить себе постель, и трахну на ней твою жену.

– Замолчи, нечисть! – крикнул я, плеснув еще святой водой в ее сторону. – Не смей угрожать этим верным слугам Божьим! Сержант, дай-ка мне свой плащ. А вы все, освободите дорогу. Я сделаю все, чтобы вы, добрые парни, больше никогда не слышали ядовитых слов от этой служительницы бездны.

Молодые солдаты отступили в сторону, охваченные благоговейным страхом, некоторые вздрогнули, когда на них упал золотистый взгляд Фебы. Я взял плащ сержанта и накинул ей на плечи. Натянув капюшон ей на глаза, я набросил поводок ей на шею, как хлыст.

– Следуй за мной, ведьма плоти, – прорычал я. – И не смей произнести ни единого грешного слова, иначе отведаешь мой клинок.

Сержант мрачно отсалютовал мне, и я с Фебой на поводке зашагал по освещенной факелами улице. Город был плотно застроен, здания возвышались над нами, а улицы напоминали запутанный, переполненный лабиринт. Меня поразил наплыв беженцев. Дела на западе, наверное, обстояли действительно плохо, раз Оссвей покинуло столько людей. Но, быстро шагая к монастырю, мы с Фебой вскоре углубились в город и, по крайней мере, скрылись из виду стражников на стенах. Проскользнув под прикрытие сапожной лавки, я повернулся и развязал ей руки.

– Учитывая все обстоятельства, это было не так уж страшно, – пробормотал я.

– Никогда не получала так много удовольствия от связанных рук. – Она пожала плечами, потирая запястья. – И так мало тоже. Но нам лучше уйти с улиц. Где твои друзья?

Я кивнул в сторону переулка.

– Следуй за мной, мерзкая соблазнительница.

– Испытай свою удачу, угодник.

Я поднял воротник, пряча ухмылку, Феба натянула капюшон на глаза, и мы двинулись по лабиринту узких улочек, направляясь к замерзшим докам Редуотча. Мы увернулись от двух патрулей, нырнули в подворотню, чтобы избежать третьего, петля палача так и висела угрозой над моей головой. Наконец мы подошли к ряду покосившихся зданий, выстроившихся вдоль мощеной улицы, заполненной зазывалами и бездомными оссийцами, которые выпрашивали монету. На грязном углу, между публичным домом и логовом курильщиков, мы нашли то, что искали.

– Белый кролик, – пробормотала Феба, разглядывая вывеску таверны.

– Рагу превосходное. Но что бы ты ни делала, не заказывай картофельный сюрприз.

– По какой-то особой причине?

– Сюрпризом идет дизентерия.

В дверном проеме, прячась от ветра, стоял мужчина, напоминавший гору мяса в зимнем плаще. Он оглядел меня с ног до головы, подышал на ладони размером с блюдо, чтобы согреть их.

– Нищим здесь не место, – проворчал он.

– Нищим? – усмехнулся я. – Не спешите с выводами, месье.

– А я предупреждала, – пробормотала Феба. – Давно было пора помыться.

Закатив глаза, я звякнул кошельком, и мужчина послушно отступил в сторону. В последний раз оглядев улицу, мы с Фебой проскользнули в дверь.

В «Белом кролике» царила суета, общую комнату затопило людьми всех форм и размеров, всех оттенков кожи. Столики были заняты, среди толпы сновали служанки с нагруженными подносами. В углу усердно трудилось трио менестрелей, наигрывая бодрый джампстеп на скрипке, лютне и барабане. После столь долгих скитаний по замерзшим дебрям таверна вызвала неожиданный прилив ощущений – тепло очага и тел, аромат древесного дыма и спиртного, а под всем этим – сладкий, горячий и красный, о Боже…

– Ты в порядке? – пробормотала Феба.

Я покачал головой, сглатывая пепел.

– Мне нужно выпить.

Мы протолкались сквозь толпу к столику в прокуренном углу. Спихнув со стула дремлющего пьяницу, мы устроились так, чтобы я прислонился спиной к стене и не сводил глаз с двери. В животе у меня словно образовался комок из битого стекла, который залили дешевым пойлом и подожгли. Низко надвинув капюшон, чтобы скрыть глаза, Феба дотронулась до проходившей мимо служанки.

– Принеси-ка нам выпить, милая. И еды, да? Рагу для меня. А ему картофельный сюрприз.

Я открыл рот, чтобы возразить, но служанка уже кивнула и растворилась в толпе. Феба ухмыльнулась, посмотрев на меня и окидывая взглядом комнату.

– Прекрасное место. Но лошадок что-то не видать?

– Сегодня нам надо поесть и поспать. А завтра найдем лошадей и отправимся в путь.

– А отдохнуть ты не хочешь? Хотя бы денек? Без обид, но видок у тебя…

– Каждый потраченный впустую денек приближает Диор к Дун-Мэргенну. Не говоря уж о том, что я могу попасть в лапы палача.

К нам подошла служанка и поставила на стол две деревянные кружки и кувшин с какой-то гадостью.

– Чем скорее мы уйдем, тем лучше, – прошептал я.

Феба кивнула, пригнувшись, и подождала, пока не ушла служанка.

– Так этот твой друг… Откуда ты его знаешь?

– Познакомились во время кампаний в Оссвее. – Я наполнил обе кружки, себе и Фебе. – Я был в составе отряда Ордена под командованием Ниам а Мэргенн во время войны с Дивоками.

– Что? – усмехнулась закатная плясунья. – Ты знаком с Ниам Девятимечной?

– Знаком? – Я одним глотком осушил свой бокал. – Ниам, мать ее, посвятила меня в рыцари.

– Ах-ха, посвятила в рыцари мечом самозванки. Каждый день что-то новенькое… Умеешь же ты удивить!

– Ниам а Мэргенн не самозванка, – сказал я, наливая себе еще. – К двадцати пяти годам она завоевала Оссвей от Расколотых островов до Лунного трона. Сам император Александр провозгласил ее герцогиней императорского двора.

– Отправляйся в Высокогорье и узнаешь, многие ли преклонят перед ней колени. – Феба нахмурилась. – Девятимечная пыталась захватить и Лунный трон, слышал об этом? После того, как все эти псы из низин встали перед ней на колени, жадная сука устремила свой взор на север и попыталась забрать то, что принадлежало нам. В то время в Высокогорье бушевало семь войн между разными кланами, но мы все равно нашли время надрать ей задницу, да так, что у нее до сих пор кровь из носа льется.

– Спасибо за урок истории. Но некоторым известно, что я иногда читаю.

– Ты умеешь читать?

Менестрели сменили мелодию, и толпа зааплодировала, когда скрипач запрыгнул на стол. Я поморщился, подумав, что неплохо было бы засунуть его инструмент в отверстие с лучшей акустикой. Голова у меня раскалывалась, в желудке жгло, и спиртное не принесло желаемого облегчения.

Я потянулся к бандольеру за дозой санктуса, но вместо стекла мои пальцы наткнулись на что-то тяжелое. Металл. Нахмурившись, я вытащил золотой флакон, который мне вручила маленькая Мила после битвы на реке Мер.

«Ты сказал нехорошее слово. Но ты хороший человек».

– В чем дело? – спросила Феба, прищурившись.

– Он болтался на шее Матери-Волчицы, – ответил я. – Она пила из него, когда мы сражались при Авелине. И из другого, точно такого же, перед тем как разнесла в щепки Кэрнхемский мост.

– И что в нем?

Отвинтив колпачок, я вдохнул. Рот у меня наполнился слюной, живот скрутило в жгучий клубок. Несмотря на кислинку, аромат был таким пьянящим, таким насыщенным, что у меня возникло сильное искушение немедля опрокинуть его себе в рот, чтобы эти сгустки попали на язык и окутали пламенем.

«Тебя разве не предупреждали? Твой драгоценный С-с-серебряный Орден? Что произойдет, если ты ночь за ночью будешь потворствовать своим желаниям? Или ты был просто с-с-слишком опьянен похотью плоти, и тебе плевать на свою бессмертную душу?»

– Э-эй, мальчонка-среброносец? – спросила Феба. – Что в нем?

Красное пламя.

Красная жажда.

– Кровь, – прошептал я, закрывая крышку. – Просто кровь.

Странные, новые глаза Фебы блуждали по моему телу, по стиснутым челюстям, скользкой от пота коже и побелевшим костяшкам сжатых в кулак пальцев. Я набил трубку и трясущимися руками чиркнул по кремню.

– Ты жаждешь ее.

Услышав эти слова, я резко поднял голову. Когда я вдохнул полные легкие красного дыма, зрачки у меня расширились. Феба перевела взгляд с флакона на мои глаза, и ее собственные засверкали, дикие, золотистые.

– Почему бы тебе просто не выпить ее?

– Потому что я не гребаное животное, – прорычал я.

– Некоторые из моих любимых людей – животные, – ответила она, скривив губы.

Я усмехнулся, несмотря на то, что у меня пересох язык и першило в горле, боль в животе ослабла, когда теплое красное причастие разлилось по венам.

– Бледнокровки, которые потворствуют своей жажде, однажды могут потеряться в ней, – сказал я, поигрывая трубкой. – Впасть в безумие, которое мы называем красной жаждой. Она превращает нас в зверей. Ничем не лучше монстров, которые нас создали. Вот почему Орден предпочитает курить кровь, а не пить ее.

– Господи боже, монастырские мальчики вечно найдут способ лишить жизнь самого интересного. – Феба, поджав губы, наблюдала, как я делаю еще одну затяжку красного дыма. – А вот в старых сказках рассказывают о Поцелуе вампира? Говорят, это прям неимоверное блаженство. Неужели правда?

– Не знаю. Я же не вампир.

– Но ты же пил. Я имею в виду, кровь своей женщины. Я слышала, как ты разговаривал со своей сестрой.

Во мне тут же вспыхнул гнев, черный, пронизывающий.

– Может, только один раз. Но больше никогда. И я буду благодарен вам, мадемуазель Феба, если вы не станете распространяться о моем…

На стол между нами с грохотом опустился меч в ножнах, украшенный гербами Девы-Матери и Спасителя. Феба зарычала, привстав, а я сердито взглянул на его обладательницу.

Это была высокая плотная женщина с водянисто-голубыми глазами, одетая в безрукавку и дублет, рукава с разрезами являли миру два оттенка зеленого, дополненных черным и синим – цвета клана Мэргенн. Лицо у нее было изрезано шрамами, под глазами залегли морщинки, заплетенные в косы волосы поседели.

– А я слышала, что ты мертв.

Ее рука скользнула за спину, глаза сверкнули.

– И, клянусь Богом, к тому времени, как мы закончим, ты пожалеешь, что не умер.

IV. Изумруд и пламя

– Семеро чертовых мучеников… – выдохнул я.

Я медленно поднялся, рука скользнула к поясу, коснулась рукояти меча. Глаза старухи сверкнули, и она спрятала ладонь за спину. И одновременно мы вытащили: она – бутылку темного домашнего пива, сваренного по оссийскому рецепту, а я – свою верную фляжку.

– Милый Габби, – рассмеялась она, раскрывая объятия. – Ах ты, маленький негодник!

Я тоже засмеялся, подхватил женщину и оторвал ее от пола. Феба приподняла бровь, когда я закружил пожилую даму, забыв о жажде, гневе и опасности, висевшей над моей головой за этими стенами. Посетители бросали любопытные взгляды в нашу сторону, а пожилая женщина кричала и колотила меня по плечу:

– Да отпусти ты меня, большой дуралей!

Я неохотно подчинился, расцеловав ее в обе щеки. Дама шлепнула меня по заднице, как непослушного ребенка.

– Отцепись от меня! Слишком я стара, чтобы меня таскали на руках!

– Да не родился еще тот мужчина, который смог бы справиться с тобой, сестра, – усмехнулся я.

– Нет, ну каков нахал – так разговаривать с бывшей служительницей церкви!

Феба наблюдала за нами, приподняв бровь.

– Это твоя подруга, правильно я понимаю?

– Феба а Дуннсар, – объявил я, задыхаясь от радости, – это сестра Фионна, Белый кролик. Героиня Бах-Шиде. Она убила столько холоднокровок – больше, чем дней, когда я не мылся.

– Целых три вампира? Звучит впечатляюще.

Я усмехнулся, но был слишком счастлив снова увидеть Фионну, чтобы отвечать колкостью на колкость. Пожилая дама со стуком поставила на стол три новые кружки, сломала воск на бутылке и налила нам всем по большой порции темной, дурно пахнущей жидкости. Подняв свою кружку, она посмотрела мне в глаза.

– За тех, кто сражался, – провозгласила она. – И за тех, кто пал.

– И за тех, кто прошел через сущий ад, – ответил я.

Мы чокнулись. Хотя Фионне наверняка было уже под пятьдесят, она не отставала от меня и, допив, со стуком поставила пустую чашку на стол.

– Семеро мучеников, – кашлянул я. – Вкус Смоли со временем нисколько не улучшился.

– Я сама варю его на заднем дворе. Этот вкус напоминает мне о доме. О лучших временах, – улыбнулась Фионна, присаживаясь рядом со мной. – Мы все знавали лучшие времена, шевалье.

– Чушь собачья. Ты так же прекрасна, как и в ночь, когда мы встретились.

– А ты, как всегда, полон дерьма, – рассмеялась она. – Время нас всех съедает заживо.

– Белый кролик никогда не умрет, – заявил я, подливая в ее бокал вонючего напитка. – Ты будешь жить долго, подружка! Увидишь, как твои сиськи отвиснут до колен.

– Ха! Заставь меня снять дублет и увидишь, что они уже отвисли до пальцев ног.

Феба чуть не поперхнулась.

– Ты же сказал, что она монахиня?

Пожилая дама оглядела закатную плясунью, отметив золотистый блеск ее глаз.

– Я была сестрой-фехтовальщицей, горянка. Когда была глупой юницей. Преданной Богу, Деве-Матери и Мученикам. Но когда я молилась… – тут она коснулась своего старого клинка, – я молилась вот этим.

– Дама Фионна – одна из лучших мечниц, – сказал я. – Во время оссийских кампаний она научила меня нескольким трюкам. И спасла мне жизнь, когда я еще только становился на ноги.

– И в итоге ты добился своего, милый Габби, – сказала она, похлопав меня по колену.

– Милый Габби? – фыркнула Феба.

– Да, так я его называла, – усмехнулась Фионна. – До того, как его начали величать Черным Львом. Маленький Габби де Леон. Он был полон отваги и уксуса. Хмурился так, словно его каждое утро пинали по яйцам. И кричал! Дева-Матерь, как много было крика…

– Это было, когда ты служил Девятимечной? – спросила Феба.

– Мой первый поход. – Я кивнул. – Император Александр приказал войскам отбить северный Оссвей, после того как Толев и его выводок захватили побережье. Мы с доброй сестрой сражались бок о бок в течение всего того года. – Я улыбнулся, и сердце наполнилось сладкой ностальгией.

Мысленно я вернулся в Бах-Шиде. Двинулся дальше, к Дун-Крэгу, Сэт-тунну. До самого Трюрбале.

Менестрели ускорились, народ зааплодировал, но лицо Фионны внезапно помрачнело. На нас двоих упала тень, несмотря на музыку, танцы и смех вокруг. Глаза старой дамы затуманились, и она, без сомнения, мысленно проходила по тем же улицам, что и я. Эти ужасные клетки, эти несчастные люди. Я наполнил ее кружку до краев.

– И на этом все закончилось, – вздохнула она.

Феба переводила взгляд с меня на нее и обратно.

– Тебя ранили или…

– Ранили, но не плоть, горянка, – ответила Фионна, снова наполняя мою кружку. – Но после того, что я увидела в Трюрбале, Бог во мне просто… испарился. Юный Габби и его собратья по ордену двинулись навстречу славе, а я тихо распрощалась со всем и всеми. Повесила свой меч на стену. Познакомилась с милым нордлундцем, который предпочитал разливать напитки, а не разбивать черепа, и трахаться по утрам, а не ходить на мессу. Никогда не оглядывалась. Тоже неплохо.

Фионна опустила глаза, и ее голос стал едва слышным:

– Слышал о Дун-Мэргенне? – приглушенно спросила она.

– Только то, что он пал, – ответил я.

– Дивоки захватили его несколько месяцев назад. Черносерд и его сестра.

– Но как? Мэргенн был самой могущественной крепостью к западу от Августина.

– До нас доходят только слухи. – Фи пожала плечами. – Да то, что болтают беженцы. А они утверждают, что Дивоки разрушили стены издалека, находясь за пределами досягаемости пушек Ниам. Одни говорят, что это была артиллерия, другие шепчут про колдовство. Они потопили флот леди Кейтлин в Волчьем заливе. Зарубили леди Уну на крепостных стенах. Леди Рейн погибла, защищая усыпальницу. Все три дочери Девятимечной погибли.

Я вздохнул, вспомнив девушек, с которыми познакомился при дворе Ниам. Маленькая Кэт со свирепой улыбкой и Уна с острым, как бритва, языком. А Рейн… боже, она была совсем крошкой…

– А Ниам? – тихо спросил я.

– Говорят, она храбро сражалась. Даже после того, как пали ее дочери. Но когда стало ясно, что город обречен, отправила к Дивоку парламентеров. Черносерд принял ее капитуляцию, а затем бросил ее на растерзание своим порченым. Выпил ее досуха, ублюдок, а потом скормил останки своим шавкам.

– Благая Дева-Матерь… – прошептал я.

– Заключи ее в свои объятия, – продолжила Фионна, сотворив знак колеса.

Я был убит горем и напуган этой новостью. Ниам а Мэргенн была блестящим генералом, ветераном дюжины кампаний как против живых, так и против нежити. А тут… Никита разрушил ее столицу, а Киара столкнулась с Душегубицами и выжила – это была какая-то новая тьма, порожденная Неистовыми.

Какая-то злая магия, о которой я не имел никакого представления. И Диор оказалась в лапах Матери-Волчицы и теперь направлялась прямиком в объятия Черносерда.

– А тебя что сюда привело, Габби? – тихо спросила Фионна. – Что тебе здесь надо?

Я заставил себя вернуться в настоящее, допивая свое пойло.

– Еда. Постель. Лошадь.

– И помыться, – проворчала Феба.

– Да, – вздохнул я. – Думаю, ванна тоже не помешала бы.

– Что ж, думаю, мы сможем тебе помочь.

Фионна оглядела меня с ног до головы.

– Я попрошу одну из моих девочек и одежду тоже почистить. А то она у тебя уже стоит и, похоже, вот-вот начнет самостоятельно ходить.

– Клянусь, мы уедем завтра утром. Если бы у нас был выбор, нас бы здесь и сегодня не было. Я знаю, что меня наверняка ищет жандармерия Редуотча, и знаю, что ты…

– Хватит об этом. – Она нахмурилась. – Такое счастье снова увидеть тебя, милый.

Музыка сменилась джигой в оссийском стиле под названием «Загадка скрипки». Это была веселая мелодия, как будто менестрели тоже хотели развеять мои печали, скрасить морозную ночь. Толпа зааплодировала, Фионна захлопала, несколько человек раздвинули столы, чтобы освободить место, и люди начали топать в такт. Я был уже почти пьян, но пока не настолько, насколько хотелось, поэтому налил себе еще и попытался скрыть, что у меня до сих пор дрожат руки.

– Потанцуй со мной, – потребовал чей-то голос.

Я моргнул, увидев перед глазами протянутые пальцы. Нахмурившись, я посмотрел на них, потом на руку в изумрудной перчатке, на плечо, украшенное кроваво-красными спиралями фейри, и, наконец, наткнулся на пару прикрытых локонами сверкающих глаз.

– Что?

– Ты же умеешь танцевать? – спросила Феба.

– Нет, – проворчал я, допивая черное пиво.

– Вообще-то умеет, – заявила Фионна. – Он великолепен, я видела.

Я хмуро взглянул на старую подругу, когда Феба пошевелила вытянутыми пальцами у меня под носом.

– Мне нравится эта песня. Потанцуй со мной. Или так и будешь сидеть и грустить здесь всю ночь?

– Я не грущу. Я думаю.

– Пьешь.

– Это одно и то же.

– Ну потанцуй же со мной, черт бы тебя побрал.

– Скажи волшебное слово.

Закатная плясунья приподняла бровь, уперев руку в бедро.

– Сейчас?

– Ц-ц-ц. – Наполнив свою кружку до краев, я сделал еще один большой глоток. – Тебе станет намного легче жить, если ты научишься говорить «пожалуйста», Кисуня.

– По-моему, богини испортили отличную задницу, когда вставили тебе зубы в рот, – усмехнулась Феба, качая головой.

Набросив локоны на лицо, закатная плясунья закружилась в волнующемся море тел, притопывая в такт. Она двигалась как клинок, огонь ее волос пылал ярче, чем пламя в очаге. Некоторые в зале смотрели на нее с завистью, с благоговением, с желанием, но она не замечала. Я подумал, будто она переживает из-за изменившегося цвета глаз, но понял, что она прячет их только для того, чтобы избежать неприятностей, а не потому, что стыдится себя. По правде говоря, Фебе а Дуннсар было глубоко плевать на мнение других – она бы за всю эту херь и полмонеты не дала.

Я допил остатки.

– Габриэль де Леон, которого я знала, не отказался бы от танца с красивой женщиной, – пробормотала Фионна. – И это было до того, как его отлучили от церкви.

Вздохнув, я снова налил себе Смоли.

– И до тебя дошли слухи?

Старая мечница усмехнулась.

– У меня свой паб, и я слышала эти песни. На свете нет ни одной девушки, которая не упала бы в обморок при первых тактах «Любовницы льва», Габби.

Я хмуро посмотрел на мужчин в углу, поджав губы.

– Чертовы менестрели.

– Тебе не за что их винить. Именно так и слагают легенды. Парень и девушка были настолько влюблены, что бросили вызов воле самих небес.

– И посмотри, что с ними стало.

– Как они? Любовь Льва? И его детеныш?

Я оторвал взгляд от кружки. Мое молчание сказало все без слов. Лицо Фионны стало еще бледнее, и на мгновение я увидел, как в ее взгляде отражается моя боль, неприкрытая, кровоточащая.

– О, Габби… – прошептала она дрожащим голосом.

– Ну да, Фи, я же поступил как и подобает герою. Убил чудовище. Но у чудовища был любящий отец. – Я покачал головой и зарычал. – Чертовы менестрели.

– Этот мир не создан для веселых песен, – сказала Фионна. – Но именно поэтому мы их и поем. Радость можно найти даже в простых вещах, например, вспомнить старые времена.

Я искоса взглянул на нее.

– Теперь ты приглашаешь меня потанцевать?

– С таким-то бедром? – громко воскликнула она, запрокинув голову. – Для меня время танцев давно прошло, мой старый друг. Но именно это я и хотела сказать. – Она кивнула на всполохи изумрудов и пламени в толпе. – Наслаждайся музыкой, пока можешь, Габби. Судя по тому, куда мы движемся, завтра весь мир может погрузиться в гробовую тишину.

Я вздохнул, встретившись с ней взглядом.

– Нам нужно продолжать путь, и как можно скорее. Если знаешь, где можно достать лошадей, я буду весьма признателен.

– Все что угодно ради Черного Льва Лорсона, – улыбнулась Фионна. – А теперь давай-ка потанцуй.

Я взял кружку и осушил до дна. Обнявшись так, как могут обняться только те, кто вместе прошел через ад, я поцеловал старую мечницу в щеку. И, глубоко вздыхая, прошел сквозь кружащиеся тела на площадку.

– Позвольте мне?

Феба перестала раскачиваться и, нахмурившись, повернулась ко мне.

– А волшебное слово?

Я поклонился, приложив руку к сердцу.

– Позвольте мне, пожалуйста, удостоиться чести пригласить вас на танец?

Ее глаза были почти скрыты за завесой локонов, но мне показалось, что я уловил искорку веселья в золоте.

– Позволю, пожалуй.

Еще раз поклонившись, я взял Фебу за руку в перчатке, и мы вместе погрузились в этот океан танцующих тел. Ноги у нее так и остались босыми, и мне не хотелось наступать на них, но я был удивлен, как быстро мы станцевались, двигаясь словно целое сквозь дым, смех и радостные крики, отбивая ритм в едином порыве со всеми. Сквозь пылающую завесу ее волос я увидел, как изогнулись ее губы, когда моя другая рука легла ей на талию, притянув ее немного ближе. Тогда мне показалось, что музыка стала громче, смех вокруг нас затих, и даже посреди этого людского моря мы остались совершенно одни. Жестокая история между нашими видами на мгновение угасла, шепот о нечестивой магии и рассказы о кровопролитии растворились в прекрасной песне.

Мелодия заиграла быстрее, и мы прижались друг к другу, крепко обнявшись. Часть меня все еще чувствовала в этом какую-то измену, кольцо на пальце стало холодным и тяжелым. Но женщина у меня в объятиях была теплой и страстной, она смеялась, вырываясь из рук. Нарастало крещендо, зал сильнее тускнел, и на краткий благословенный миг я забыл обо всем – о том, кто я и где, что я делаю и что должен делать, полностью захваченный чарами. Феба отвернулась, и я притянул ее, заставив затаить дыхание, когда песня подошла к концу. Толпа зааплодировала, менестрели поклонились, а закатная плясунья рассмеялась в моих объятиях, и локоны приоткрыли лицо. Это казалось странным, но встретившись с ней взглядом на таком близком расстоянии, я вдруг понял: новые глаза Фебы были не просто золотистыми, нет, они представляли собой сплав драгоценных металлов – яркой платины, раскаленной бронзы и острого серебра. Широко распахнутые, они устремились на меня. Мой взгляд переместился с ее хищной улыбки на подбородок, вниз по длинной, гладкой линии шеи.

И тут я увидел ее – вену, что мерно билась под татуированной кожей.

Я почувствовал, как моя голова опускается все ниже, и не успел опомниться: сердце Фебы забилось быстрее, когда мое дыхание защекотало ей горло. Жажда во мне с ревом разбилась о решетку, блаженный конец всему находился в одном вдохе, заключался в одном глотке. Я так хотел этого, Боже, я желал этого больше всего на свете, клыки у меня стали длинными и твердыми, а кожа Фебы покрылась мурашками.

Но тут заиграла другая песня. Чары между нами рассеялись. Мы с Фебой выпрямились и сделали медленный шаг назад, наблюдая друг за другом. Щеки у нее пылали, глаза горели, как горн в кузнице. А мое сердце бешено колотилось о ребра.

– Старая дама была права, – выдохнула она. – Ты действительно умеешь танцевать.

– Возможно, – сглотнул я, чувствуя сухость во рту. – Но, боюсь, это был мой последний танец. Мне лучше отправиться спать.

При этих словах ее взгляд кольнул меня, она обвела взглядом таверну вокруг нас.

– Возможно, это и к лучшему. Впереди долгая дорога. – Она присела в реверансе, плавно и грациозно, и по плечам у нее рассыпались локоны, когда она наклонила голову. – Да благословят тебя Луны, шевалье.

Я оторвал взгляд от вены, бьющейся у нее на шее, и кожа у меня стала влажной от пота.

– Божьего утра нам, мадемуазель.

И с пронзающей изнутри жаждой я чуть не выбежал из комнаты.

V. Капля радости

Я проснулся, когда наступила самая глубокая тьма, и надежда, казалось, была так далеко от неба.

Открыв глаза в бархатной темноте, я все еще ощущал на языке вкус спиртного, легкость древесного дыма и чувствовал запах, напоминающий о старом обещании. Я не мог понять, где я и что меня разбудило. И я снова уловил его – аромат, который заставил мое сердце учащенно биться о ребра и вытащил из-за разрушенной стены сна.

Ландыш.

Астрид…

Она плыла ко мне сквозь тьму, и лунный свет целовал ее кожу, как будто тоже обожал ее. Она была абсолютно нага, бледна и совершенна, и глазами я впитывал каждый дюйм ее тела: тайну ее глаз и алое обещание губ, головокружительные округлости грудей и плавные изгибы талии, спускаясь ниже, к темному раю меж бедер. И хотя в глубине души я знал, что это всего лишь сон, я все равно вздохнул, просто взглянув на нее.

– Я скучаю по тебе, – выдохнула она.

Стоя в изножье кровати, моя жена приподняла покрывало и, вскинув глаза, обнаружила, что я уже обнажен и возбужден. Скользнув ко мне, она поползла вверх на четвереньках, длинные волосы щекотали мою кожу – львица из алебастра и тени. Теперь она возвышалась надо мной, окутанная ароматом ландыша и покрывалом, как погребальным саваном.

– Я скучаю по твоим поцелуям.

Лицо ее обрамляли черные реки, алые губы приоткрылись. Она придвинулась ближе, словно змея, и я поднялся с кровати, чтобы встретить ее, умирая от желания ощутить ее губы на своих. Но Астрид позволила мне лишь легонько коснуться их, прижавшись острым, как нож, ногтем к моей груди: я весь был в ее власти, стоило ей только надавить на меня своим мизинцем.

– Я скучаю по твоим чувствам.

Она опустилась на колени, усевшись на мои бедра, и ее острые ногти скользнули у меня по груди, вниз по татуированной ложбине моего вздымающегося живота, пока не достигли гладкой головки члена. Я застонал от прикосновения ее пылающих пальцев, и дыхание у меня участилось, когда она обхватила меня рукой, медленно сводя с ума. Она подалась ближе, и я снова потянулся к ее губам, но она подарила мне лишь быстрый поцелуй и снова оттолкнула. И с улыбкой, темной, как медовый шоколад, потянулась к своему трофею.

– Я скучаю по твоему вкусу.

Я застонал, когда почувствовал первое прикосновение, теплое и нежное, ее язык облизывал меня от корня до ноющей головки. Она дразнила меня, сжимая в кулаке, пока ее губы скользили, обдавая прохладным дыханием пылающую кожу. Она играла со мной, поглаживая, целуя, чуть сжимая, а я вздохнул и приподнял бедра, прося о большем. Она рассмеялась, и ее язык в последний, мучительный миг начертил на мне бабочек, прежде чем она, наконец, взяла меня в рот.

В тот момент я принадлежал ей. Полностью и безраздельно. Голова у меня откинулась назад, спина выгнулась дугой, и время потеряло всякий смысл. Существовал только ритм ее губ, ловкость языка, напряжение в горле, когда она вгоняла меня так глубоко, как только могла. Я сгреб в охапку ее волосы, чтобы направить ее, и она что-то проворчала в знак согласия, но, по правде говоря, дирижером была она. И именно так она себя и вела: она – маэстро, а я – беспомощный подголосок в ее песне. Блаженный темп ускорялся вместе с ее стонами – сильнее, глубже, быстрее, и я закрыл глаза, ухватился за спинку кровати и держался изо всех сил.

– Не останавливайся, – умолял я ее. – Боже, пожалуйста, не останавливайся.

Магия ее рук, ее рта, ее губ уносила меня все выше и выше в бушующие небеса, и мне оставалось лишь рухнуть камнем. Дыхание перехватило, и я почувствовал, как рвется у меня сердце, пока я летел к сладострастью, и, падая, я громко закричал, широко раскрыв глаза. Вокруг вспыхнуло все небо, а дубовая спинка кровати с громким треском разлетелась в щепки у меня в руках.

Астрид застонала, когда у нее по языку разлилось белое пламя, она пила и пила меня, как воду в пустыне, а когда мне уже нечего было дать, она все пыталась высосать еще чуть-чуть, глотая и упрашивая, пока боль удовольствия не стала для меня невыносимой. Я снова ухватился за ее локоны, отстраняя, и она неохотно выпустила меня изо рта, одарив мой все еще ноющий член россыпью теплых поцелуев, вверх и вниз по всей длине, и лишь потом опустила голову мне на бедро.

– Милые Матушки-Луны, сколько же ты все это копил, – промурлыкала она.

Сердце у меня в груди подпрыгнуло, и я резко выпрямился, отползая к сломанной спинке кровати. Я едва мог говорить от потрясения, разинув рот и вытаращив глаза.

– Феба?

Закатная плясунья приподнялась на одной руке, и ее локоны рассыпались по бледной коже. Она была обнажена, тусклый лунный свет падал на татуировки и шрамы, на бедрах сбилась в ком простыня.

– А что-нибудь выпить у тебя не найдется? – Ее глаза блуждали по моему телу, а улыбка стала острой и порочной. – Помимо очевидного, я хотела сказать.

– Какого черта ты здесь делаешь? – потребовал я ответа.

Она моргнула, глядя на меня как на дурачка.

– В смысле?

Я встал с кровати, прихватив с собой покрывало. Мы были в моей спальне на верхнем этаже «Белого кролика», и воспоминания о прошлой ночи только сейчас всплыли в моей затуманенной голове. Я понял, что Феба, должно быть, прокралась сюда, пока я спал, а я принял ее за Астрид, которая так часто навещала меня во сне. Я все еще видел ее образ перед мысленным взором: длинные черные волосы, глубокие черные глаза и тень весом в тонну. В мыслях бушевал ураган: гнев, стыд, вина, замешательство, и все это еще больше усугублялось прекрасной обнаженной женщиной, которая сейчас сидела на моей кровати и смотрела на меня с полным недоумением.

– Ты в порядке?

– Нет, черт возьми, я не в порядке!

Я расхаживал по комнате, не зная, что еще чувствовать, кроме холода и наготы. Но, как мне и обещали, одна из дочерей Фионны забрала мою одежду, чтобы постирать после того, как я помылся, поэтому мне пришлось завернуться в покрывало.

– Я же ничего не просил… Черт возьми, я вовсе не хотел, чтобы вы это делали, мадемуазель!

Феба выгнула бровь, когда взглянула на спинку кровати, которую я только что разломал голыми руками.

– Прошу прощения… Но минуту назад ты, кажется, был в полном восторге?

– Это был… – пролепетал я, совершенно растерявшись. – Я думал, что мне это снится!

– Полагаю, женщина могла бы воспринять это как комплимент?

– Я думал, что мне снится моя жена!

Феба замерла, и ее игривая улыбка померкла.

– Ох ты ж.

Она оглядела комнату, затем медленно натянула на себя простыню, чтобы прикрыться.

– Ох ты ж, – снова повторила она.

– Убирайся. – Я прислонился к стене, опустился на корточки.

В этот момент обручальное кольцо у меня на пальце показалось мне свинцовым.

– Черт возьми, катись отсюда в ад.

– Прости.

Я посмотрел на другой конец спальни и заглянул в золотистые глаза, ожидая увидеть в них ту же проницательность, что и обычно. Но Феба смотрела на меня с искренним сочувствием.

– Судя по тому, как ты танцевал со мной, я решила, что ты хочешь… И то, что ты сейчас сказал… Черт, я подумала… – Феба опустила голову, глубоко дыша. – Ты прав, мне пора.

Я молча наблюдал, как она натягивала сорочку, чтобы отправиться в долгий холодный путь в свою комнату. И хотя мои мысли все еще были полны чувства вины, обиды и замешательства, я увидел, как щеки Фебы вспыхнули от стыда, и на мгновение – возможно, впервые в моей жалкой жизни – попытался поставить себя на ее место.

Она не знала, что мне снилась Астрид, не знала, какую форму принимали эти сны. Феба знала только одно: мужчина, с которым она прошла долгий и кровавый путь, танцевал с ней в опасной близости, и когда она пришла к нему в темноте, он не оттолкнул ее, а притянул ближе. И теперь, несмотря на то что этот придурок выгнал ее из своей постели, у нее хватило духу извиниться.

– Это не твоя вина, – сказал я ей, когда она поднялась.

Феба посмотрела на меня жестким взглядом, поджав губы.

– Пожалуйста, – сказал я. – Тебе не обязательно уходить.

– Что ж, теперь я не могу остаться. Ты выставил меня полной дурой, Габриэль де Леон.

– Ты не дура. – Я медленно поднялся, выдерживая ее взгляд. – Прости меня. И останься.

– Милые Матушки-Луны, – вздохнула она. – Убирайся. Останься. Кисуня. Мадемуазель. Прям смена всех времен года в один чертов день, парень. Твоя проблема в том, что ты сам не знаешь, чего хочешь.

Я пожал плечами, не зная, что ей ответить. Я все еще мог увидеть свою жену, если бы постарался. В груди защемило, когда тени потеряли ее очертания, а аромат, который я чувствовал, растворился в темноте.

– Я хочу, чтобы она вернулась, Феба.

Тогда она немного смягчилась, и в суровом золоте ее глаз блеснула серебристая жалость.

– Я тебя понимаю, – вздохнула она. – Понимаю, что ты хочешь. Я тоже потеряла того, кого любила. Мне знакомо твое желание. То, как кровоточит сердце. Но я также понимаю, что жизнь коротка, а мир холоден, и тепло, которое я ощущаю сейчас, может быть последним, что я вообще смогу почувствовать. – Закатная плясунья покачала головой, гнев боролся с печалью. – Ради святых Лун, Габриэль, она ушла. Это не предательство – найти хоть каплю радости без нее. Я же не прошу тебя жениться на мне.

– Понимаю, – вздохнул я, проводя дрожащей рукой по волосам. – Знаешь, в большинстве случаев мне удается держать себя в руках. Иногда я даже вспоминаю их обеих и улыбаюсь. Но я все еще вижу ее во сне, Феба. Не так часто, как когда-то, но… Когда она приходит ко мне, она приходит так нежно, так красиво, так чудесно… Даже не знаю, как я мог так ошибиться, приняв тебя за нее.

Феба нахмурилась, отбросив огненную косу с глаз.

– Ни одна женщина не воспримет эти слова как комплимент.

– Нет, я не это…

Она направилась к двери, а я в мгновение ока пересек спальню и схватил ее за руку. Но в спешке проявил неосторожность, и когда серебро на моей ладони коснулось ее кожи, она зарычала от боли и с проклятием вырвалась.

– Смотри, что делаешь, ЧЕРТ ТЕБЯ…

– Прости, – сказал я, поднимая ладони и отступая назад. – Прости меня, Феба.

Она уставилась на рубец, который оставила у нее на теле моя эгида, оскалив острые зубы. Напоминание о вражде между нашими видами, о ненависти: простое прикосновение моей руки – яд для нее.

– Знаешь, а ведь ты неправ, – отрезала она, сверкнув глазами. – Я и есть чертова дура. Дура, которая забыла, откуда она родом. Кто она и кто ты. В горах ты говорил правду. Я должна была оставить тебя в том проклятом снегу и обратиться за помощью к своим сородичам. Мне нечего здесь делать, и уж точно нечего делать с такими, как ты.

Она сплюнула на пол, как будто хотела избавиться от моего вкуса.

– До скорого. Угодник-среброносец.

– Феба…

Дверь хлопнула, и я вздрогнул от этого громового раската.

Оставшись один во мраке.

В холоде. В несчастье.

И снова в полном одиночестве.

– Отличная работа, де Леон, – вздохнул я. – Просто. Чертовски. Замечательно.

VI. Подавать холодным

Высоко в одинокой башне Суль-Аддира Габриэль де Леон медленно наклонился вперед, наполняя свой кубок вином. Жан-Франсуа изучал черты лица последнего угодника-среброносца, его глаза цвета стали и острый, как меч, подбородок, характерные шрамы на татуированной коже.

– Ты определенно умел найти подход к женщинам, де Леон.

– Думаю, скорее они умели найти подход ко мне.

– Возможно, – усмехнулся вампир. – И все же, боюсь, я не пожелал бы того, что у тебя с ними происходило, даже злейшему врагу.

Габриэль нахмурился, поигрывая кубком с вином.

– Знаешь, эта поговорка всегда казалась мне странной. Я не пожелал бы такого и злейшему врагу. Предполагается, что она описывает неописуемую боль, oui? Как будто, отказываясь желать ее тому, кого ты презираешь больше всего, ты ставишь ее – самую сильную боль, которую ты когда-либо испытывал, – на ступень выше всего остального. Это очень странно. Возможно, я подлый говнюк, холоднокровка, но мысль о том, что мои враги тоже страдают от боли, которую пришлось пережить и мне, позволяет мне немного легче дышать.

Последний угодник осушил кубок одним глотком.

– Мне кажется, если ты вечно считаешь, что свою боль не пожелал бы и злейшему врагу, то тебе нужен либо более обширный словарный запас, либо враг позлее.

– И теперь у тебя был такой враг в лице мадемуазель Дуннсар? – Жан-Франсуа медленно облизал большой палец и перевернул очередную страницу. – Или, когда страсти улеглись, вы поцеловались и помирились?

– Не совсем. – Габриэль взял бутылку татуированными руками и снова наполнил кубок. – Когда я постучал в ее дверь на следующее утро, Феба уже ушла.

– Бросила тебя? – Вампир моргнул.

– Зависит от того, как на это посмотреть. – Габриэль пожал плечами. – Когда-то я знавал старую книготорговку в Августине. У нее был небольшой магазинчик на Рю де Мешан. Ее звали мадам Татьяна. И она, чтобы не скучать в старости, завела домашних животных – собаку по кличке Эм-Бутс и кошку по кличке Шпатель. Она заботилась о них, как о собственных детях, и они любили ее так же сильно. Но однажды, холодной зимой шестьдесят третьего, старая дама Татьяна взяла да и померла. Потребовалось две недели, чтобы это выяснилось. Ворвавшись в магазин, соседи обнаружили тело Татьяны в кладовой. Эм-Бутс лежал рядом со своей хозяйкой, холодный и неподвижный, а рядом, теплый и невредимый, сидел Шпатель, вылизывая лапки. Собака умерла от голода. А кот обгладывал бывшую хозяйку, чтобы выжить. В этом разница между собаками и кошками, холоднокровка. Первые будут любить вас безоговорочно. Вторые будут терпеть вас до тех пор, пока им не надоест.

Габриэль откинулся на спинку кресла и сделал еще один большой глоток вина.

– Я действительно выставил ее дурой. Ни одна женщина, с которой меня когда-либо сводила жизнь, не восприняла бы это с улыбкой.

В любом случае одежду мне приготовили, очистили от крови и дорожной грязи. Уже занимался пасмурный рассвет, когда я поспешил в гостиную «Белого кролика», где Фи поцеловала меня на прощание и быстро накормила завтраком. Старая подруга вручила мне тяжелый зимний плащ и несколько рюкзаков, набитых припасами для путешествия. Она попыталась застегнуть на себе старый пояс с мечом, но криво улыбнулась, когда поняла, что он ей маловат.

– Время нас всех съедает заживо, – снова вздохнула она.

Я улыбнулся, печально почесывая в затылке.

– Я… э-э, кажется, сломал твою кровать.

– Ого, вот это ночка у вас выдалась! – Пожилая дама заглянула мне за спину и нахмурилась, когда поняла, что Фебы нигде не видно. – И где же она? Твоя подружка-вандалка?

– Когда я проснулся, ее уже не было.

– А-а-а. Вот, значит, какая была ночка. Судя по тому, как вы двое препирались, я должна была догадаться.

– Мы с Фебой не препирались. – Я нахмурился.

– Семеро Мучеников, – усмехнулась она. – Все, что вашей парочке нужно, – дать друг другу ласковые клички и ненадолго заняться безрадостным сексом, глядишь, и стали бы женатой парой.

– Отвали, Фи.

Пожилая дама усмехнулась, покачав головой. Накинув плащ, который она мне дала, я в последний раз взглянул на домашний очаг в ее маленькой таверне. Вчерашняя пирушка была желанным теплом после долгой, холодной дороги. Но Диор все еще томилась в лапах Дивоков, и сейчас только я мог ее спасти.

Мы с Фи пробирались по рассветным улицам, запруженным голодающими и обездоленными, к мастерской кузнеца на окраине. Я не знал, каким чудом ей это удалось – лошади в те ночи стоили целое состояние, – но вскоре Фионна привела меня, куда нужно, и вручила прекрасного мерина, уже оседланного. Это был высокий боевой конь с заплетенной косичками гривой и характерным бледным рисунком на серебристо-серой лохматой шкуре, белыми передними ногами и пятном на морде, которое выглядело почти как череп. Он принадлежал к оссийской породе, известной как тарреун, которая славилась мужеством и выносливостью.

– Это ваш старый Титан? – удивленно прошептал я, поглаживая его гриву.

Фионна покачала головой.

– Титана я отдала на разведение много лет назад. Это лучший из его сыновей. Его зовут Аржен, – нежно улыбнулась мне она и передала поводья. – Кажется, подходящее имя.

Я покачал головой, не находя слов. Это было еще одно слишком быстрое расставание, как и с Лакланом – другом, всплывшим из прошлых ночей и исчезнувшим в потоке, в котором я тонул. Мир таков, каков он есть, и я знал, что это, может, наша последняя встреча.

– Светлой зари тебе, сестра, – сказал я с горящими глазами. – И спасибо. За все.

– Береги себя, – попросила Фионна. – Если ты направляешься туда, куда я думаю, эти ублюдки никогда не простят тебе того, что ты сделал с Толевом, Габби.

Я обнял ее, крепко прижав к себе.

– Рад был снова тебя увидеть, подруга.

– И я тоже. Помни, что я сказала. Насчет того, чтобы наслаждаться музыкой, пока можешь. И следи за этой угрюмой задницей, договор? – Она обняла меня покрепче, а затем шлепнула по заднице, чтобы мы наконец разомкнули руки. – Кое-кому будет сильно ее недоставать, если она покинет нас.

А потом я отправился в путь. Выехав через забитые людьми портовые ворота, я оказался в холодном тумане, припорошенном тонким слоем снега. Я проехал через трущобы, окружавшие стены: так много жизней, так много будущих жертв голодных холоднокровок. Но тем не менее на душе у меня потеплело от мысли, что я снова иду по следу Диор, а Аржен уверенно шагает по замерзшей Вольте, не испытывая страха.

– Мне кажется справедливым предупредить тебя, – сказал я ему, когда мы достигли противоположного берега. – В последнее время мне как-то не очень везет с лошадьми. Или, скорее, им не везет со мной.

Тарреун заржал в ответ с беззаботным видом, и я пустил его рысью. В лесу было тихо, если не считать завывания ветра и стука копыт Аржена по замерзшей земле. Когда он бодро поскакал вперед, перекатывая мышцы и тяжело дыша, я пониже опустил голову, натянув треуголку на глаза, гадая, прошла ли Феба этой же дорогой. Когда я думал о ней, в голове бушевала буря – кровь бурлила при воспоминании о ней в моей постели, сдерживаемая тяжестью кольца у меня на пальце и холодом от тени, которая до сих пор преследовала меня во снах. Но закатная плясунья передвигалась незаметно, и если она и прошла этой же тропой, то я этого не обнаружил. Единственными признаками жизни в сухостое были следы кроликов и редких белок, а также тень крыльев, быстро и тихо шуршащих над головой.

Повернув на юг, я снова потянулся к Диор. Я понял: теперь она движется медленнее, и почувствовал, как участился пульс в надежде, что я действительно смогу догнать ее, прежде чем Дивоки достигнут места назначения.

Конечно же, я должен был взвесить все варианты. Но не взвесил.

Габриэль вздохнул, наблюдая за бледным мотыльком, порхающим по шару.

Они напали на меня на третью ночь.

К тому времени я уже знал, что меня ведут. Слишком часто я замечал крылья, мельком обращал внимание на ястреба-мышелова среди сухих ветвей – того самого, которого мы с Фебой видели в Найтстоуне. Казалось, они выслеживали меня уже некоторое время, подбираясь все ближе, пока я ехал на юг, огибая край ужасной Фа’дэны, Леса Скорби. Но они были достаточно умны, когда, наконец, напали в предрассветный час. Храбрый Аржен дремал возле мертвого вяза, а одинокая фигура нового хозяина тарреуна пряталась среди корней дерева. Я накинул на ветви плащ, и из-под обтрепанного подола торчали только сапоги.

В темноте просвистел арбалетный болт, волоча за собой длинную серебряную цепь. Он вонзился в плащ там, где должна была быть моя грудь, пробив седельные сумки под ним. Стрелок выругался, и мою уловку мгновенно раскрыли, но этого мгновения хватило, чтобы нанести удар из тени и пронзить мечом внутренности парня.

«Прекрасный-красный вкусный-красный чик-ЧИК, один ГОТОВЕНЬКИЙ!»

Парень захрипел, я изогнулся, и кровь брызнула в ночь. Арбалет выпал у него из рук, и я мельком заметил серебро – семиконечную звезду, вышитую на плаще. Но времени проклинать свое невезение у меня не было: из темноты, словно пушечный выстрел, вылетела еще одна фигура, топоча четырьмя ногами по инею. Я понял, что это гончая, толстая, с поросячьими глазками и сверкающими клыками. Я уклонился от ее броска, взмахнув Пью, но тут раздались выстрелы – один, два, бах-БАБАХ, – и я начал хватать ртом воздух, когда пули серебряной дробью проделали пару непрошеных дыр в моей любимой груди.

«О, к-к-красавчик! М-м-м-мы пом-пом-помним тебя…»

Мне удалось удержать Пью в руках, и я обернулся, когда на меня из-за мертвых деревьев вылетела еще одна фигура – черный плащ и двуручный меч из сребростали, сверкающий семиконечной звездой. Лицо скрывал воротник угодника-среброносца, треуголка была низко надвинута на лоб, и я лишь мельком увидел жесткие зеленые глаза, когда человек летел прямо на меня. В отчаянии я отразил удар, по груди у меня текла кровь, стекая к ногам. Наши клинки встретились, и сталь завела свою звонкую песнь в залах памяти. Он был под воздействием санктуса, а у меня в горле пересохло, как в пустыне, но, тем не менее, мы танцевали, как когда-то, нанося удар за ударом. Если бы мы сражались один на один, я бы понятия не имел, кто из нас выйдет победителем – он сражался как демон, как я и учил его когда-то. Но в нашем случае боя один на один не случилось.

Пес снова бросился на меня, вцепившись зубами в голень, как раз в тот момент, когда из тени просвистел еще один арбалетный болт. Пилообразный наконечник пробил мне лопатку, и подпружиненный коготь с хрустом раскрылся внутри меня. Меня сбило с ног, и я с ревом рухнул на снег, собака все еще терзала мне ногу. Она взвизгнула, когда я пнул ее, а затем схватился рукой за лед и перекатился, кашляя кровью. Но я задохнулся от боли, когда почувствовал, как что-то твердое и острое царапнуло меня по позвоночнику и вырвалось красной струей из груди.

– Твоя спина, – прошипел голос. – Мой клинок.

Потом на меня набросился первый угодник, одной рукой сжимая свои внутренности, а другой пытаясь вырвать Пью из моей хватки. Что-то врезалось мне в череп, и я растянулся на земле. Затем я услышал топот множества ног, по меньшей мере с дюжину пар, несущихся со всех сторон, и крик, эхом разнесшийся в ночи.

– Не убивайте его! Но и хорошо с ним обращаться не следует!

Меня били по ребрам, по затылку, и в такт их ударам в голове у меня раздавался звон колокольчиков и треск костей. Я свернулся на замерзшей земле, прикрыл руками лицо и голову, и ночь показалась мне такой же яркой, как давно ушедшие дни. Задыхаясь, истекая кровью, я перевернулся на спину. Знакомая фигура расстегнула воротник и посмотрела на меня сверху вниз, квадратная челюсть была покрыта щетиной и серебряными розами.

– Л-Лаклан, – прошептал я. – Не…

Мой бывший ученик стиснул зубы и поднял татуированную руку.

– Гребаный предатель, – выплюнул он.

И его кулак кувалдой обрушился на меня.

VII. За что стоит умереть

Я медленно просыпался, с трудом моргая, во рту была кровь. Времени с тех пор, как меня отделали другие угодники, прошло немало, но колокола в моей башне все еще звонили, а дыры от серебряных пуль в груди пузырились красным. Запястья и лодыжки мне сковали сребросталью, босые ноги нещадно мерзли. Прищурившись, я взглянул на грязно-серую снежную кашу, движущуюся подо мной, и понял, что лежу, переброшенный через седло, на Аржене. Тогда я поднял голову, желая понять, насколько глубоким было дерьмо, в котором я плыл.

И понял, что увяз по самые гребаные уши.

Меня везли в составе конвоя, вокруг тащились две дюжины пехотинцев в кольчугах и тяжелых сапогах. Глаза холодные, костяшки пальцев в шрамах: таких злобных ублюдков я не видел никогда. Плащи у них были кроваво-красными, с вышитыми цветком и кистенем Наэля, ангела благости. И мой желудок сжался, когда я взглянул на женщину, ехавшую рядом со мной.

– Вот дерьмо… – простонал я.

Конечно же, я узнал ее сразу: длинные темные волосы и остроконечная челка под вуалью на треуголке, кроваво-красный табард и железная перчатка на правой руке. В последний раз я видел ее в монастыре Редуотча, сразу же после сеанса истязания Диор.

Валия д’Наэль, сестра Святой инквизиции.

– Светлой зари, еретик, – сказала она, скривив губы.

– Божьего утра, сестра, – вздохнул я. – У меня было предчувствие, что мы снова столкнемся.

Она улыбнулась бескровной улыбкой.

– Ни одна молитва, обращенная к небу от сердец праведных, не останется без ответа.

Попасть в лапы инквизиции уже достаточно тревожно, но это была даже не половина моих неприятностей. Мы пробирались по узкой тропинке через гнилой лес: плакучие деревья, серый лед и заросли грибов на ветвях над головой. А прямо за мной, выстроившись в ряд, ехали трое одетых в черное братьев Серебряного ордена.

Первого я не узнал – он был слишком молод, чтобы служить в ордене, когда меня еще не изгнали. Выходец из Зюдхейма, с коротко стриженными темными волосами и оливковой кожей, острым взглядом карих глаз, левым ухом, разрезанным пополам и шрамом на левой брови. Живот у него все еще был перевязан там, куда я вчера ударил его, а выражение лица казалось чуть ли не враждебным.

Парень в центре троицы напоминал гору в седле, плащ едва прикрывал его бочкообразную грудь. Этот был нордлундцем, с темно-синими глазами и козлиной бородкой, начинавшей седеть. Правая рука отсутствовала по локоть, а лицо, от лба до угловатого подбородка, пересекали три шрама. На плече у него сидел ястреб-мышелов и наблюдал за мной желтовато-коричневыми глазами, а собака, напавшая на меня, шла рядом с его лошадью. Она была темно-серой, с белыми лапами и мордой, плоским черепом, поросячьими глазками и стальной челюстью оссийского стагхаунда.

– Ксавьер Перес. – Я закашлялся, почувствовав привкус крови. – Давно не виделись, брат.

Он мрачно кивнул мне, и голос у него звучал грубо, как песчаник:

– Шевалье.

– Она красотка, – сказал я, взглянув на собаку. – Как ее зовут?

– Сабля, – ответил здоровяк и, указав на ястреба у себя на плече, добавил: – А это Сталь.

– Очень красивые. Кстати, – я кивнул на ножны у его седла, – спасибо, что присмотрел за Пьющей Пепел. Но сейчас… можно я ее заберу? Пожалуйста.

– Боюсь, что нет. – Изуродованные шрамами губы Ксавьера скривились в невеселой улыбке. – Но если тебя это утешит, она высказала несколько ярких мнений, когда я осмелился прикоснуться к ней. В разговоре упоминалась добродетель моей матери. На самом деле неоднократно.

Я усмехнулся, несмотря на свое затруднительное положение.

– Что ж. В конце концов, она – мой меч.

– Мертвые ничем не владеют, предатель.

Я поднял глаза, когда заговорил последний святой, и у меня защемило сердце. Мой бывший ученик снял треуголку и откинул со лба прядь рыжеватых волос. Зеленые глаза он обвел черным, по щеке струился узор из серебряных роз и шипов, клыки поблескивали в оскале. Я вспомнил, как впервые увидел эти ощерившиеся на меня зубы, когда мы столкнулись на разрушенных стенах Бах-Шиде, сталь к стали, и у меня в животе запорхали бабочки, когда я понял, кем был этот мальчик.

Кем он мог бы стать.

– Лаклан, – вздохнул я. – Рад с-снова видеть тебя, брат.

– Не смей называть меня братом.

– Боюсь, у меня нет наготове других имен. – Я сплюнул красным, ковыряя языком шатающийся зуб. – Как насчет Лютика? Выглядишь как Лютик с этой гребаной стрижкой. И бьешь так же.

– Ах, ты еще и шутишь? – Он сжал рукоять прекрасного двуручного меча, только что выкованного, с выгравированной надписью на лезвии. – Да как ты смеешь шутить после того, что натворил, ты, кровожадный сукин сын?

– Полегче, а Крэг, – пробормотал Ксавьер. – Этого предателя ждет петля, а не плаха.

– Петля? – Я вытянул шею, вглядываясь в кроны деревьев в поисках задушенного солнца. – Судя по моим наблюдениям, мы направляемся на восток. В Сан-Мишоне закончились веревки?

– Тебя необходимо доставить в Августин, еретик.

Я повернулся, чтобы посмотреть на сестру, ехавшую рядом со мной. Валия д’Наэль не обращала на меня ни малейшего внимания, пока говорила, устремив взгляд на замерзший лес впереди.

– О твоем преступлении доложили самой императрице Изабелле, – сказала она. – Так что ты предстанешь перед судом в Башне Слез по обвинению в ереси и убийстве воинов инквизиции и членов Серебряного Ордена на священной земле.

– Вряд ли можно назвать священной землю, где пытались убить дитя, – прорычал я.

– Поэтому лучше убивать там монахинь?

Я смотрел на Лаклана, пока он говорил, и его лицо потемнело от ярости.

– Лаки, ты не понима…

– Достаточно понимаю! Аббат Серорук! Сестра Хлоя и Финчер. И остальные! Ты убил их всех! Кузнец Аргайл рассказал, что это был ты!

– А Аргайл рассказал тебе, почему я это сделал? Рассказал он тебе, за что…

– Где они, ублюдок? – Лаклан сплюнул на землю, скривив губы. – Где твоя сестра-холоднокровка? Твоя шлюха – похитительница шкур? И эта блондинистая ведьма, которой вы все трое обязались служить?

– Семеро мучеников, Лаклан, Диор – не ведьма! И все, что я сделал в Сан-Мишоне, я сделал, чтобы спасти ей жизнь! Хлоя и Серорук собирались перерезать ей горло! Убить невинное дитя на…

– Невинное? Это опять шутка? – Лаклан покачал головой, и его зеленые глаза засверкали, как осколки стекла. – Я должен был догадаться. После того, как ты попал в объятия этой лживой Иезавели, я должен был понять, что тебе больше нельзя доверять. Но я забыл, насколько ты слаб, Габриэль.

Я глубоко вздохнул, игнорируя оскорбление в адрес Астрид, и взглянул на угодника, который ехал рядом с Лакланом.

– Мы сражались бок о бок в Кадире, Ксавьер. Потом в Тууве. Ты знаешь меня. Ты знаешь, что я бы никогда…

– Знаю. В свое время ты действительно проливал кровь за Сан-Мишон, – ответил здоровяк твердым, как камень, голосом. – Но я также знаю, что ты опозорил наш святой орден, нарушил священные обеты и вернулся из изгнания не для того, чтобы просить прощения, а чтобы убивать верных слуг в доме Господнем. – Он покачал головой. – Получается, что я тебя совсем не знаю, де Леон. А, может, и не знал никогда.

Я умоляюще посмотрела на мужчину, ехавшего рядом со мной.

– Лаклан…

– Хватит, – прошипел он, поднимая руку. – Дева-Матерь, видеть тебя не могу. И не хочу.

Лаклан пришпорил своего сосья, и тот помчался вперед, стуча копытами по свежевыпавшему снегу. Я поискал глазами Ксавьера, но он поднял воротник и уставился прямо перед собой, полностью игнорируя меня. Не отвел от меня взгляд лишь младокровка, и его карие глаза остались холодными и невозмутимыми. Ему было, может, лет восемнадцать: коротко подстриженные темные волосы, гладкий подбородок. Судя по размеру огромного меча, притороченного к седлу, я предположил, что он произошел от кого-то из Дивоков, как и Лаклан.

– Как тебя зовут, брат? – спросил я.

– Араш Са-Пашин. Хотя большинство зовут меня Робином.

– Робин[5], – улыбнулся я. – Ты быстр, как малиновка?

– Мой наставник говорит, у меня голос, как у малиновки. Пришлось поверить ему на слово. В конце концов, их не так уж много осталось в эти ночи. – Он оглядел меня с ног до головы, поджав губы. – Знаешь, а он рассказывал мне истории и о тебе, герой. Когда я был инициатом. Про все, что ты творил, когда был в моем возрасте.

– А кто был твоим наставником, быстрый Робин?

Он сотворил знак колеса, и взгляд его стал еще холоднее.

– Аббат Серорук.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Просто чертовски замечательно, да?

Мы ехали сквозь метель, тело у меня болело, руки были закованы, босые ноги мерзли. А поскольку в меня стреляли серебром, боль усиливалась из-за постоянной жгучей жажды. Но когда я пожаловался, Валия просто приказала заткнуть мне рот кляпом. Так я и ехал, дни напролет оставаясь их пленником, а страдание и боль ощущались еще сильнее всякий раз, когда я тянулся к Диор.

Я поклялся, что никогда ее не покину. Но каждый раз, пробравшись сквозь тьму и холод к крови, которую она несла на себе, я обнаруживал, что она все дальше и дальше от меня.

Я терял ее.

С каждым днем. С каждым часом. С каждой минутой.

Но и это была не самая большая из моих проблем.

Когда мы на третью ночь остановились на привал, я сидел на снегу, и тело у меня немело от холода. Мужчины разожгли костер, и сестра Валия, усевшись напротив, грозно смотрела на меня. Клянусь, эта женщина спала и видела меня повешенным. Угодники давали мне курить санктус, но лишь по полтрубки в день. Но, что еще хуже, у Валии были дни лун, и я чувствовал запах ее крови в каждом вздохе. Только этим и сжигающей меня изнутри жаждой я могу объяснить, почему до меня только через три дня дошло, где мы находимся.

Юный Робин оправдывал свое имя и каждый вечер доставал из седельной сумки арфу из кровавого дерева, чтобы исполнить какую-нибудь навязчивую мелодию. На обустройство ночлега компании из тридцати человек ушло некоторое время, но после того, как мы устроились, здоровенный головорез, в чьи обязанности входило кормить и водить меня в туалет, – уродливый сын тролля по имени Тибо – вытащил у меня изо рта кляп, чтобы дать глотнуть солоноватой воды.

– Что мы здесь делаем? – прохрипел я.

– Заткни свое безбожное хлебало, ублюдок, – ответил головорез.

Я проигнорировал его приказ, глядя в глаза Ксавьеру.

– Зачем мы едем в этот п…

Мне в лицо с размаху влетел чей-то кулак, из глаз посыпались искры, и я свалился на снег. Сплюнув кровь, я сердито посмотрел на подонка, который меня ударил. Бородатое лицо Тибо исказилось в уродливой ухмылке, и он замахнулся для следующего удара.

– Я же тебе сказал заткнуть свое гребаное хлебало.

– Полегче, брат, – вмешался Лаклан.

Он сидел, прислонившись к дереву, с Саблей. Он почесывал собаку за ухом, и она радостно стучала лапой по снегу. Он снял свою перевязь с пятью колесцовыми пистолетами и стянул перчатки, обнажив под костяшками пальцев выгравированные серебром буквы «БОЖЬЯ ВОЛЯ». На левой руке у него был старый, ужасный ожог: кожа зажила, покрывшись красными пятнами, на которые так и не нанесли чернила его эгиды. Когда он посмотрел Тибо в глаза, в них вспыхнул огонь.

– Мы здесь еретиков не щадим, угодник, – прорычал здоровенный ублюдок.

– Этот человек прикончил Саду Илона, – сказал Лаклан. – Лауру Восс. Даника и Анеке́ и ужасного Толева Дивока в схватке один на один. Он не заслуживает побоев, пока закован в кандалы.

– То, чего он заслуживает, ждет его в Августине, – отрезала сестра Валия. – Этот человек – отступник. Раб трижды проклятого исчадия ада, и с его рук капает кровь правоверных.

– Да, сестра, он низко пал, – Лаклан кивнул. – И я буду улыбаться, когда его повесят. Но прежде чем окончательно сбиться с пути, Габриэль де Леон преподал мне пару уроков. О порядочности. О милосердии. И я не собираюсь сидеть сложа руки, пока ваши люди избивают беспомощного пленника.

Лаклан снова перевел взгляд на Тибо, его голос был мягок, как летний ветерок.

– Если только у тебя не хватит смелости снять с него кандалы?

Мордоворот еще мгновение смотрел на него, затем пробормотал что-то и отвернулся. Я благодарно кивнул Лаклану, но он полностью проигнорировал меня, продолжая гладить Саблю. Я знал, что он бросился на защиту не ради меня, а ради принципов, которые я в нем воспитал. Он был хорошим человеком, мой бывший ученик, пускай сейчас мы стояли по разные стороны баррикад. Пускай он вырос в полных грязи и крови ямах.

Я знал, что скоро мне снова заткнут рот, и поэтому повернулся к Ксавьеру. Рядом со старым угодником в ножнах лежала Пьющая Пепел, мою посеребренную даму припорошило снегом. Ксавьер смазывал маслом свой меч – на удивление умело, учитывая, что теперь у него была только одна рука. Ястреб-мышелов Сталь сидела у него на плече и чистила перья острым черным клювом.

– Этот путь приведет нас в Лес Скорби, Ксавьер.

Он взглянул на меня, на покрытое шрамами лицо легла глубокая тень.

– И что?

– А то. Кто-нибудь из вас в последнее время проезжал через Фа’дэну? – Я посмотрел на Лаклана, затем на Робина. – В диких местах этой империи царит тьма, разве вы этого не видите?

– Ну слышал я какие-то сказки, – ответил Ксавьер. – Но Бофор, где тебя ждет корабль, находится на востоке.

– А я вам говорю, что в этом лесу не все гладко. Нам пришлось сразиться с оленем, который выглядел так, словно родился в преисподней. А от того дерьма, которое я увидел в северных пустошах, у тебя волосы на затылке встали бы дыбом.

– Все это сказки для детей, – усмехнулась Валия, сердито глядя поверх пламени. – Мы верные слуги Господа Всевышнего. Мы не боимся тьмы, еретик. Она боится нас.

Я проигнорировал женщину, стиснув зубы, потому что ее запах заставлял меня трепетать, как осенний лист.

– Поверь мне, Ксавьер. Мы сдохнем, если пойдем через Фа’дэну.

– На твоем месте, герой, – пробормотал Робин, настраивая свою арфу, – я бы заткнулся, пока тебя кто-нибудь другой не заткнул.

– Но ты не я, парень, – прорычал я, гнев и жажда взяли надо мной верх. – Я – Черный Лев Лорсона. Победитель битвы при Близнецах. Меч этого гребаного Королевства. Скольких детей назвали в твою честь?

– Габриэль, – прорычал Лаклан. – Закрой тему.

– Разве я этому тебя учил, Лаки? Я учил тебя думать головой.

– Ты также учил меня сражаться с честью, – огрызнулся он. – Говорил, что лучше умереть как человек, чем жить как чудовище. Но, по-моему, нельзя назвать человеком чести того, кто убил невинных в том соборе. – Он покачал головой, наконец соизволив взглянуть на меня. – Великий Спаситель, Габриэль, ты был лучшим из нас. Мало того, что ты нарушил свои клятвы, поддавшись на уговоры своей шлюхи. Но как, во имя всего святого, ты мог допустить, чтобы все закончилось вот так?

– Если ты еще раз плохо отзовешься о моей жене, Лаклан, я, сука, сломаю тебе…

– Посмотри на себя! – воскликнул он. – Тобой владеет жажда, Габи! Sangirè! Это и слепой бы увидел! Ты не можешь даже взглянуть на сестру, опасаясь ее запаха, что витает в воздухе! Твоя ведьма на это тебя поймала? Подчинила своей воле, пообещав свою черную кровь?

– Диор не ведьма, ты, тупой ублюдок! – Я с рычанием вырывался из своих оков. – Эта девушка – настоящее живое чудо! Она может положить конец мертводню, Лаклан! В ней течет кровь…

– Хватит!

Крик сестры Валии эхом разнесся вокруг костра, пока она тыкала в него пальцем, закованным в железо.

– Я не допущу распространения ереси среди этого святого общества! Заткните его немедленно!

Ее головорезы набросились на меня, ударили по зубам и хорошенько отпинали за то, что я создал проблему. Задумчиво нахмурившись, Ксавьер вернулся к смазыванию меча. Лаклан сидел, мрачно посматривая на пламя, и избегал встречаться со мной взглядом. Робин уставился на мое горло, словно нацелился кинжалом, затем снова взял арфу и принялся наигрывать тихие гимны в сгущающейся темноте. И я поймал себя на том, что смотрю в небо. Надеюсь, этот ублюдок там, наверху, знает, что, черт возьми, делает.

Мне хотелось поговорить со своими братьями, рассказать правду обо всем, что я сделал и почему. Но Валия заставила меня замолчать, заткнув рот кляпом, и его снимали совсем ненадолго, когда этот придурок Тибо позволял мне поесть или покурить. Так прошло еще два дня. Мы все больше углублялись в Фа’дэну, ложились спать в сумерках. Во рту у меня торчал проклятый кляп, слова застревали в горле, а красная нить между мной и Диор становилась все тоньше.

На следующую ночь пропал первый человек.

Это был нордлундец по имени Леандро, он нес ночную стражу. К тому времени мы пробрались в самое сердце Фа’дэны, густые кроны деревьев, заросшие грибами, почти не пропускали дневной свет. Нас разбудили в предрассветной мгле. Сменщик Леандро – громила по имени Эмилио – проснулся и обнаружил, что парень пропал. Мы подумали, что он, возможно, отошел справить нужду и заблудился в темноте. Но, осмотрев окрестности, не нашли никаких следов.

– Семеро мучеников, посмотрите-ка на это…

Это произнес Карлос. В отряде было два звероподобных брата, Луис и Карлос, оба туповатые, но Карлос – тупее. Он обыскивал вещи Леандро, как будто парень мог спрятаться в своем гребаном рюкзаке или что-то в этом роде. Он показал находку Луису.

Это была фигурка человека, грубо собранная из веток. На ней болталась полоска красной ткани, похожая на плащ инквизитора, а горло обвивала прядь темных волос.

Луис нахмурил брови.

– Это… – прошептал он.

– Колдовство, – выплюнул Тибо, оглядывая лес вокруг.

Карлос швырнул фигурку в огонь, сотворив знак колеса. Валия приказала начать поиски, но несмотря на то, что Ксавьер и Сабля шли по запаху, никаких следов Леандро они не обнаружили, и через час инквизиторша приказала нам двигаться дальше. Члены отряда взвалили на плечи свои рюкзаки, бросив вещи пропавшего парня, словно боясь прикоснуться к ним. Я был ошеломлен, но говорить все равно не мог, разве что только глазами, глядя на угодников и качая головой. Но, чтобы напугать людей, которые всю свою жизнь сражались с обитателями тьмы, и заставить их прислушаться, нужно нечто большее, чем чучело из веток, нечто большее, чем предупреждение кровожадного предателя-убийцы.

Двумя ночами позже пропало еще двое.

Это случилось во время ужина, когда горел огонь, а юный Араш Са-Пашин пел так же сладко, как и певчая птица, в честь которой его прозвали. Только когда подали еду, повар – здоровенная туша с торчащими вперед зубами по имени Филипп – заметил, что осталось еще две тарелки.

– Где Жан-Люк? И Луис?

Карлос поднялся на ноги, оглядывая костер.

– Брат? – крикнул он.

Остальные мужчины стояли, считая друг друга по головам и пытаясь определить, все ли на месте. Но, как и в случае с Леандро, парни исчезли, словно призраки.

Зажглись факелы, и среди плотно сомкнутых деревьев начались поиски. Робин и сестра Валия охраняли меня, Ксавьер отправился в лес с Саблей, Сталь пробивалась к небу сквозь переплетенные ветви. Я услышал крик, топот ног, и Тибо и Карлос, запыхавшиеся и бледные, подбежали к инквизитору.

– Нашел пятна мочи в сорока ярдах отсюда, сестра, – выдохнул Карлос. – И это.

Тибо протянул ей две маленькие фигурки из веток. И снова на них болтались полоски рваной красной ткани, похожие на инквизиторские табарды, а вокруг шеи были повязаны пряди волос.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – прошептал Филипп, поднимая сковороду.

Сердце у меня екнуло, когда в лесу раздался крик. Слабый. Испуганный. Мучительный.

Лаклан прищурился, вглядываясь в темноту.

– Это… Леандро?

– Это у тебя пять гребаных пистолетов, приятель, – прорычал Тибо. – Пойди и узнай.

– Успокойтесь, братья, – предупреждающе произнесла Валия. – Всемогущий Господь защитит нас.

Отряд инквизиторши встал вокруг костра, подняв клинки и факелы, но крики уже стихли. Я сидел на снегу, по-прежнему в цепях, и переводил взгляд с Лаклана на Робина. Мы все видели ад в той или иной форме. Но даже Ксавьер выглядел немного не в себе, когда вернулся с пустыми руками.

Я просто покачал головой, все еще с кляпом во рту, стараясь сказать только взглядом: «Я же вас предупреждал».

На следующий день на рассвете мы свернули лагерь и, несмотря на протесты Карлоса из-за пропавшего брата, решили направиться на юг, к ближайшей окраине леса. Так нам требовалось бы больше времени, чтобы добраться до Бофора, и, что еще хуже, там не было ни одной тропы, по которой мы могли бы идти, а наши компасы больше не работали, и мы болтались туда-сюда, как придурки в пьяной драке. Но все, кроме Карлоса, теперь согласились с тем, что лучше к чертям собачьим поскорее унести ноги из этого леса.

Следующей жертвой Фа’дэны стала Сталь.

Ястреб-мышелов дремал на плече у своего хозяина, но взлетал каждый час, чтобы проверить, куда мы движемся. После полудня, когда его в очередной раз отправили на разведку, он просто не вернулся. Сначала Ксавьер не сильно беспокоился, но по мере того, как минуты превращались в часы, люди начали задавать вопросы, а угодник испугался. Они с Валией разговаривали приглушенными голосами, а солдаты перешептывались. Теперь все выглядели испуганными, с глазами, окруженными синевой из-за бессонных ночей. Я встретился взглядом с Лакланом и снова покачал головой.

«Я же, черт возьми, вас предупреждал».

В итоге, ориентируясь по тому немногому, что можно было разглядеть при тусклом свете мертводня, мы заблудились. Те, кто стоял на страже ночью, клялись, будто видели, как за краем костра двигались какие-то фигуры. Следили чьи-то глаза. И доносилось низкое рычание. Мужчины ходили справлять нужду по трое или по четверо, не решаясь отойти от света. Каждый день мы продирались сквозь заросли ежевики, деревья с узловатыми стволами, похожими на человеческие лица, прокаженных птиц с перьями, которые извивались, точно крошечные язычки. Лошади стали норовистыми, а люди боялись спать, дух у всех упал ниже некуда.

«Какого черта мы пошли этой дорогой?»

«Великий Спаситель, ты это видел?»

«Прошлой ночью мне приснилось, что отдал Богу душу».

«Какого хрена ты мне это рассказываешь?»

На восьмую ночь, когда мы сворачивали лагерь, мы обнаружили несколько человечков из веток, уложенных в ряд вокруг лощины, где мы спали. Для каждого из нас – по человечку.

На девятую ночь мы нашли еще несколько чучел на небольшой поляне. Их расставили по кругу, одно лежало на спине в центре, и его грудь пронзал меч Леандро. Валия распинала их несколькими яростными ударами, оглашая пустой лес фразами из Священного Писания. Ее люди что-то бормотали, устремив мрачные взгляды за спину инквизиторши, на бесконечные безмолвные деревья.

На десятую ночь все наконец прошло прахом.

Часовые несли вахту, теперь в каждой смене было по четыре человека. Мне опять приснилась Селин. Она, улыбаясь, сбрасывала меня с моста в Кэрнхеме. Но из дремоты меня вырвал душераздирающий крик, какой мне вряд ли доводилось слышать раньше.

Я резко выпрямился, и сердце было готово выпрыгнуть из груди. Сабля безумно лаяла и рычала, мужчины, бледные от страха, с дикими глазами выхватывали поленья из костра. Валия сняла с шеи колесо, выкрикивая цитаты из Заветов, но этот бездушный крик продолжался.

– Обернитесь же, о неправедные короли людей! И взгляните на свою королеву!

– Святые мученики, да что ж это, черт возьми, такое?

– ЗАТКНИТЕ ПАСТЬ ЭТОЙ ПРОКЛЯТОЙ СОБАКЕ!

Крики прекратились, как будто кто-то придушил их. Тишина в морозной темноте стала совсем густой и плотной, Ксавьер успокаивал собаку силой своей крови. Лаки и Робин расстегнули пуговицы на плащах, обнажив изображения медведя Дивоков на груди. Но чернила не светились – что бы ни преследовало нас среди этих голодных деревьев, это были не холоднокровки.

Крики превратились в пение, теперь более близкое, навязчивое и бесформенное. И сквозь мелодию мы услышали вопль мучений, ужаса, доносившийся откуда-то из глубины тьмы.

– Не шути так со мной, – простонал Тибо, сжимая рукоять меча. – О Дева-Матерь, не ШУТИ ТАК!

Послышались новые крики, на этот раз с другой стороны, слабые и испуганные.

– Брат Луис? – позвала Валия, подняв колесо. – Брат Луис, это ты?

– Мы должны пойти и помочь ему, – заявил Карлос.

– Ага, прям, сука, разбежались, – выплюнул Филипп.

– Там мой брат, трусливый пес!

– Тогда, черт возьми, сам иди и забери его!

Я тщетно вырывался из своих оков, пытаясь кричать сквозь кожаный кляп, зажатый между зубами. Сабля снова залаяла, вокруг лагеря воцарился хаос, а я переводил взгляд с Лаклана на Ксавьера. Старый угодник нахмурился, расстегнув ремешок кляпа у меня на затылке.

– Отдай мне мой меч, Ксав, – прошипел я.

– Что это еще за колдовство, де Леон? – требовательно спросил Ксавьер. – Твоя ведьма пришла за тобой?

– Я уже устал повторять, что Диор не ведьма. А теперь отдай мне мой гребаный меч!

– Закрой ему рот! – взревела Валия.

– Братья? – пробормотал Робин, не сводя глаз со своих товарищей. – Что нам делать?

Лаклан выхватил из костра горящую головню и поднял ее над головой. Его крик заставил людей замолчать, успокоив их в этой бушующей буре.

– Выслушайте меня сейчас же! Там, снаружи, люди Божьи, и мы не оставим праведников на произвол судьбы! Робин, Тибо, оставайтесь здесь и следите за предателем. Остальные за мной. В десяти футах друг от друга, всем взять факелы!

Солдаты повиновались, избавившись от страха, словно по железной команде Лаклана. Ксавьер сердито посмотрел на меня, но последовал за Лаки в темноту. Робин вытащил из бандольера пистолет, держа в другой руке могучий двуручный меч. Тибо держался ближе к молодому угоднику-среброносцу, сжимая в дрожащих руках клинок. Пульс у меня участился, в древесный дым и гниль вплетался страх, а из сухостоя доносилось эхо криков, взывавших к пропавшим товарищам.

– Сними с меня оковы, Са-Пашин, – предупредил я.

– Заткнись на хрен, герой.

Я кивнул на ключи на поясе Тибо.

– Если там что-то похожее на то, что я видел в северных пустошах, тебе понадобится запасная пара рук, приятель.

– Он сказал заткнись на хрен, – выплюнул Тибо, пнув меня ногой.

Наступила тишина, нарушаемая только криками солдат и слабеющими воплями. Тибо, прищурившись, вглядывался в ночь, Робин – в тени: среди деревьев, словно призраки, мелькали точки света, отблески огня на металле быстро исчезали. Тогда я, плюясь, начал вырываться из кандалов.

– Если мне суждено умереть, то дай мне умереть стоя, будь ты проклят!

– Будь я проклят? – усмехнулся Робин. – Будь ты проклят, де Леон.

Голос младокровки превратился в низкое рычание, но сам он не сводил глаз с ужасной темноты.

– Боже, ты бы слышал, как Серорук отзывался о тебе. Истории, которые он рассказывал. – Он покачал головой, усмехаясь. – Инициаты, ложась спать в казармах, обычно шептались о том, что ты творил. Черный Лев Лорсона. Палач Багряной поляны. Посвящен в рыцари мечом императрицы в шестнадцать лет. Ты был легендой для нас. Для меня.

Он горько усмехнулся, бросив на меня полный ненависти взгляд. Я стоял на коленях в грязном снегу, изнывая от жажды, и моя шея была обречена на петлю предателя.

– Видимо, со своими героями лучше не встречаться.

– Я никогда не просил, чтобы меня называли вашим долбаным героем, – огрызнулся я. – И ты знаешь обо мне только то, что тебе продали. В армии императора было полно молодых людей вроде тебя, Робин. Мальчишки, которые думали, что вырастут и станут героями, как я. Дело в том, что большинство из них оказались в безымянных могилах или пополнили ряды наших врагов. Об этой правде никогда не поют песни менестрели, не рассказывают у домашнего очага. Но именно в этом их гребаный смысл.

– Твоя история вселяла в нас надежду. Придавала смелости…

– Она накинула петлю вам на шею! Серорук презирал меня! Он рассказывал вам эти истории не для того, чтобы придать вам храбрости, этот ублюдок продавал вам легенду – то, за что можно умереть! И Изабелла посвятила меня в рыцари своим собственным мечом не потому, что я этого заслуживал. Эта сука знала, что вдохновит тысячи таких идиотов, как ты, поднять оружие!

– Заткнись, – прошипел он.

– Ты называешь предателем меня? Меня считаешь чудовищем? – я усмехнулся, качая головой. – Я и наполовину не такой монстр, каким был наш гребаный наставник, парень. И наполовину не такой трус.

– Захлопни. Свой. Рот.

– Что, правда – самый острый нож? Ты прав, что ненавидишь меня, парень. Я совсем не похож на героя тех песен, которые обо мне слагают. И совсем не похож на героя мифов, который создали обо мне. Я всего лишь человек. Хрупкий и испорченный, как и все вы. Но, несмотря на все мои недостатки и грехи, я никогда не считал правильным пролить кровь невинного дитя. – Я встретился с ним взглядом, улыбаясь. – Я рад, что уложил Серорука. Он был гребаным псом, Са-Пашин.

Робин зарычал, сверкнув острыми клыками, поднял пистолет и направил его мне в голову. И как только он повернулся спиной к искореженным деревьям, оттуда, из темноты, вышла фигура.

– Что, во имя Бога… – выдохнул Тибо.

Фигура двигалась как вода. Как молния. Оскалив острые зубы, обнажив страшные когти. Я и понятия не имел, в каких формах зло, по мнению этих людей, преследовало нас в последние дни. Я знал лишь, какую форму приняли мои собственные страхи, пока несколько мгновений назад не заметил в тени ее. Не какого-то ужасного фейри или извращенный мор, несущийся сквозь деревья, не ужас из сказки у камина. Это было нечто гораздо более приятное. Желанное.

Волосы – пламя.

Глаза – золото.

Прекрасная, как давно угасшая заря.

– Bonsoir, Кисуня.

VIII. Львица

Одному черту известно, о чем думала Диор, когда выудила это платье из гардероба Дженоа. Возможно, она воображала, что мы сумеем немного передохнуть в каком-нибудь роскошном замке или столкнемся с проблемой, справиться с которой можно лишь с помощью бального платья. Или она думала, будто оно подойдет Фебе, или ей просто хотелось посмотреть, как Феба попытается из него выбраться. Но о чем бы ни думала Диор, выбирая этот наряд, я совершенно точно уверен: она и представить себе не могла, что закатной плясунье придется бороться в нем за мою жизнь.

Габриэль сделал большой глоток вина, пожав плечами.

– Но тем не менее произошло именно это.

Юбки она разорвала до бедер, что позволило двигаться быстрее и тише. И она двигалась – бесшумно, как призрак, прямо на Робина. Недотепой младокровка не был – все же нас обоих тренировал и натаскивал один и тот же человек. Но когда он сделал поспешный выстрел, я ударил его ногой по коленям, а затем на него набросилась Феба, одним взмахом когтей вспоров живот. Робин рухнул на землю, Тибо заорал, и тогда я приподнялся и, накинув на него свои скованные руки, передавил ему горло наручниками. Крик оборвался. Здоровяк споткнулся и застонал, мы оба упали, и я начал бить его головой о камни вокруг кострища – раз, другой, и еще, и снова.

В темноте раздались тревожные крики, Робин попытался поднять меч, одной рукой придерживая вывалившиеся внутренности. Феба вскочила на него верхом, прижав его плечи коленями и большими пальцами надавив на глаза.

– Не надо! – выкрикнул я.

Закатная плясунья сердито посмотрела на меня, с рук у нее капала кровь. Я уже перевернул Тибо на спину, и здоровяк опять застонал, когда я выхватил ключи у него из-за пояса.

– Не убивай его, Феба.

– Да ты с ума сошел, что ли? Он же пытался…

– Оставь его в покое, лучше хватай лошадей.

Она зарычала, когда в темноте раздался крик и послышались приближающиеся шаги.

– Я знаю, вам нравится, когда такие, как я, просят вас, мадемуазель, – взмолился я. – Но сейчас у нас нет времени обставить все как положено. Просто поверь мне, ладно? Этот парнишка не заслуживает смерти.

В лесу снова закричали, и мерцающие факелы направились в нашу сторону. Теперь запястья у меня были свободны, и я возился с кандалами на лодыжках, когда Феба сорвала с Робина бандольер и швырнула в темноту, быстро вскочив на ноги.

– Друг з-закатных плясунов и х-холоднокровок, – Робин закашлялся кровью, от его внутренностей на резком холоде ввалил пар. – Они правы, де Леон. Ты самый настоящий предатель.

– Если бы это было правдой, младокровка, – сказал я, – я бы сейчас целовал твой холодеющий труп, а не желал тебе доброй ночи.

Я ударил Робина кандалами по голове, и он потерял сознание. На всякий случай я врезал ему еще раз, стащил с него сапоги, подхватил свой бандольер и припасы. Оглядев площадку вокруг костра, я с болью в сердце понял, что Ксавьер унес Пьющую Пепел – и не было никакого способа вернуть ее, не напав. Но Феба уже стояла у лошадей, оседлав кобылу Валии, и шипела сквозь окровавленные зубы:

– Давай пошевеливай быстрее своей задницей!

Поэтому вместо Пьющей Пепел я схватил двуручный меч Робина и заковылял через поляну к Аржену. Если бы у меня было поменьше жалости и побольше мозгов, я бы зарезал других лошадей, так они бы не смогли нас преследовать. Но чтобы убивать беспомощных тварей, историк, нужно стать совсем долбанутым мудаком. И хотя я, безусловно, мудак, все же не настолько долбанутый. Шлепнув их по задницам, я закричал, чтобы они разбежались. Взобравшись на Аржена, я окинул взглядом закатную плясунью – укутанная в изумрудный, залитая красным, глаза цвета расплавленного золота.

– Ты, черт возьми, что-то подзадержалась.

Она изумленно уставилась на меня.

– Я надеялась услышать другие слова, которые ты так лю…

– Благодарю вас, мадемуазель. – Я приподнял воображаемую шляпу. – За то, что спасли мою жалкую задницу. В очередной раз.

Она усмехнулась, вцепившись когтями в гриву своей лошади. И затем мы помчались в чащу под крики моих похитителей. Ночь была черна как смоль и холодна как зимосерд, но глаза бледнокровки и закатной плясуньи все равно могли разглядеть путь в этом мраке. Мы направляли наших скакунов через коряги и заросли ежевики быстрее, чем это удалось бы обычным людям.

Инквизиторша и ее отряд не смогли бы преследовать нас пешком, но я лучше других знал, как далеко пойдет угодник-среброносец, чтобы настичь свою жертву, а их у нас за спиной было трое. Так мы ехали до наступления следующих сумерек и, наконец, в изнеможении остановились возле высокого искривленного дуба. Несколько десятилетий назад молния ударила его прямо в чрево, расколов ствол и образовав дупло в виде сердца. Я развел внутри небольшой костер, и мы прижались друг к другу, пока нас мягко окутывала ночь, погружая в глубокую тьму.

Я прислушался, не преследуют ли нас, но услышал только завывания ветра.

– Должен вам признаться, это был довольно хитрый трюк, мадемуазель, – усмехнулся я, покачав головой. – Даже я боялся отойти, чтобы пописать в одиночестве.

– В наших владениях, где царствуют Матери-Луны, мы всегда так поступаем, – улыбнулась Феба. – Выпроваживаем незнакомцев, которые подходят слишком близко к нашим землям. Когда мы были маленькими, мы так играли.

– Играли?

– Ага. – Она кивнула, и в ее диковинных глазах заплясали отблески огня. – Когда мне было восемь, мы нашли поселение у подножия Банн-Фигеал. То были миссионеры, пытающиеся донести свою Единую Веру до язычников, представляешь? К тому времени, когда мы закончили забавляться с ними, они решили, что их козы дают кровь вместо молока, а в хлеву живет дьявол, который по ночам уговаривает их женщин согрешить. – Феба рассмеялась, и ее смех прозвучал дико и резко. – Они сбежали обратно в Дун-Фас, бросив все, кроме одежды, которая на них была.

– И это ты называешь забавой? – усмехнулся я. – А какое у тебя было детство?

Ее улыбка погасла, а голос стал тихим и мягким.

– У моего народа есть обычай. Когда ребенку исполняется двенадцать, старшая родственница по женской линии дарит ему семечко. Дуба или вяза. Сосны или березы.

Феба указала на украшенное тиснением кожаное ожерелье у себя на шее, и я заметил маленькое коричневое семечко сосны в окружении узоров-узелков.

– И зачем? – спросил я. – На удачу?

– Ты надеваешь его, собираясь в бой. Чтобы из почвы, где ты умрешь, могло что-то вырасти. Ты спрашиваешь, какое у меня было детство? – Феба пожала плечами, встретившись со мной взглядом. – Короткое, угодник.

Я немного поразмыслил над этим, изучая шрам, пересекающий ее щеку.

– А как ты меня нашла? И почему… – вздохнул я. – Почему ты вернулась?

– Пять лошадей и два десятка людей не так уж сложно выследить. Что же касается второго… – Она склонила голову набок, глядя в огонь, и я понял, что молчание будет единственным ответом, который я получу. Полагаю, это и не имело значения – важен лишь тот факт, что она вообще вернулась. Но было так странно: женщина, к которой я привык относиться как к врагу, спасла меня от мужчин, которых я всегда считал друзьями. Это чудовище стало моей спасительницей.

Мы погрузились в молчание, борясь с тихими мыслями. Ночь была морозной, но в наше убежище в дубе не задувало, а огонь горел почти так же ярко, как воспоминание о Фебе в моей постели.

– Та ночь… – начал я.

– Не завязывай себя в узел, – вздохнула она. – И избавь меня от этой гребаной пытки. Я повела себя как дура, а ты как мудак. Давай на этом остановимся, а?

Между нами был всего лишь фут, но мне казалось, будто тысяча миль. И все же я снял перчатку и осторожно, чтобы не коснуться серебром ее кожи, накрыл ее руку своей.

– Ты не дура, Феба а Дуннсар. Ты – львица.

Она искоса взглянула на меня, сидя в нашем маленьком кругу из двух человек. И хотя взгляд у нее был твердым, как железо, губы изогнулись в улыбке. Я кивнул на чернила, оплетающие палец, точно обручальное кольцо.

– Кем был твой лев?

Феба моргнула, как будто вообще не ожидала услышать от меня такой вопрос. Задержала дыхание на десять долгих ударов моего сердца, но все же ответила:

– Его звали Коннор.

– А как вы познакомились?

И снова ей потребовалось некоторое время. Я распознал это нежелание – такое же я всегда замечал у себя. Если у тебя забирают того, кого ты любишь, воспоминания о нем – это все, что у тебя остается. И когда ты делишься с кем-то этими воспоминаниями, тебе может показаться, что они больше… не твои. Будто ты отдаешь частичку всего этого, а заодно и частичку человека, которого потерял.

– А мы с ним и не знакомились, – наконец вздохнула она. – Мы встретились в нашу первую брачную ночь.

Я удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал.

– Знаю, вы, жители низин, распускаете небылицы, что мы, во владениях Лун, воруем шкуры людей и зверей. Считаете нас колдуньями и ведьмами плоти. Но благословение Фиан – дар танцевать на закате – передается по наследству. Дело в том, что этот дар никогда не приживется в ребенке, пока не умрет его родитель. Таким образом Матери-Луны и Отец-Земля поддерживают равновесие. У моей мамы был дар. Она была Риган-Мор из Дуннсаров. Воительница. Твердая, как гвоздь для крышки гроба. Богиня. И она умела сражаться. «Горите ярко, – говорила она нам с сестрой. – Горите недолго. Но горите». Она привела наш клан к победе в шести войнах. – Закатная плясунья вздохнула. – Но проиграла в седьмой. Ее убили в битве при озере Шиор, когда мне было девятнадцать. Ангисс а Баренн, волк, убивший ее, до сих пор носит ее шкуру как трофей.

Феба покачала головой и провела когтем по своим шрамам.

– Когда маму убили, на нас с младшей сестрой снизошло ее благословение – дар. Но Баренны по-прежнему сильно давили на нас. Над лесами сгущались тучи. И пиявки начали совершать набеги на земли Высокогорья. Буря дерьма, которую ты поднял, убив Толева Дивока, дошла даже до Лунных владений, угодник. Впечатляющий бардак ты устроил.

– Я-то считал, что они вряд ли захотят связываться с закатными плясунами.

Феба пожала плечами.

– После поражения на Багряной поляне Неистовые разбежались. В поисках теней, чтобы затаиться. А их старшая дочь вернулась домой.

– Лилид?

Феба кивнула.

– Она была дочерью Лунного Трона. Столетия назад. Хотя сейчас ни один клан не признает ее своей. Бессердка. Так назвали ее Всематери. Жена Зимосерда. Родители рассказывали о ней страшные сказки детям на ночь. «Веди себя хорошо, делай что положено, – говорили они, – а то попадешь в лапы Бессердки». Но после того, как ты убил Толева, она вернулась зализывать раны. Охотилась на нас по окраинам лесов. Она и ее дети. Кейн. Драйганн. Совершали набеги ради мяса. Это была еще одна проблема, с которой мой клан не мог справиться после смерти мамы.

Феба смотрела на огонь, и голос ее звучал тихо.

– Мама Сирши, моя тетя Цинна, наша Ольд-Сис, старейшина семьи. Миротворица. Она провидица. И странница по снам. Величайшая целительница во всем Высокогорье. Всегда старается поправить то, что сломано. И чтобы обеспечить будущее нашему клану, она заключила сделку с другими кланами, которые воевали с Бареннами. Я должна была выйти замуж за старшего сына клана Лаклейн. Торрий, благословенный сын Треунов. И с их силой мы, Дуннсары, могли бы выжить.

Я нахмурился, глядя на руку, которую держал.

– Тебя заставили выйти замуж?

– У нас так не принято. Во владениях Лун выбор делают женщины. Сами выбирают мужчин.

Феба со вздохом покачала головой и пропела:

Я веду войну с сестрой, пока

Мы не начнем войну с родней, пока

Мы не начнем войну с горцами, пока

Мы не начнем войну с целым миром.

Я покачал головой, не понимая, что она хочет сказать.

– Это наша старая песня. Ничто так не сплачивает народ во владениях Лунного трона, как общий враг. И хотя мне претила мысль о браке с мужчиной, которого я даже не знала, благословение Фиан – большая редкость. Мы с сестрой представляли собой ценность, которую можно было обменять на хорошее будущее нашей семьи. Поэтому мы проглотили гордость и отправились на свадебные торжества.

Феба усмехнулась, взгляд у нее затуманился и стал отстраненным.

– Сначала я его ненавидела. Своего Коннора. Он был старше. Высокомерный. Много лет провел в путешествиях за пределами Лунного трона. Однажды даже побывал в Августине. Он изучал поэзию. Философию. Теологию. Я чувствовала себя какой-то деревенщиной из лесной глуши. Этот человек был настоящим чертовым всезнайкой.

– Он выезжал за пределы гор? Это редкость для вашего вида.

– Превосходство бурлило в крови Коннора. Он был потомком Айлид Буревестницы. Самой могущественной Риган-Мор из нашего рода. У Коннора была мечта однажды ночью объединить все кланы, как это сделала она. Но он хотел познать мир, прежде чем попытаться править им.

Я приподнял одну бровь.

– Ты была замужем за членом королевской семьи? Должен ли я обращаться к тебе «ваше высочество» или…

– Во владениях Лунного трона нет королевских особ. Во всяком случае, с тех пор как вы убили Буревестницу. Но, смею тебя уверить, его происхождение никак не способствовало его самоуверенности, – усмехнулась Феба, и глаза ее засияли. – Этот человек считал себя даром богинь. И хотя он был соблазнителен, как все девять грехов, я не позволяла ему прикасаться ко мне почти год.

Она улыбнулась, слегка прикусив губу.

– И вот уж точно правду говорят, что война создает самые странные союзы. Сражаясь с ним бок о бок, я увидела его совсем с другой стороны. Он был храбрым. Благородным. Милосердным к врагам и щедрым к друзьям. Когда Торрия убили Неистовые, мне показалось, что рухнул весь мой мир. Моей младшей сестре было всего восемнадцать лет, когда Лилид и ее дети разорвали ее и ее мужа на куски. Меня удержал только Коннор. Помог мне стать сильной. И я поняла, что влюбилась. По уши, как какая-нибудь зеленая юница. Луны, я обожала его.

– Что с ним стало? – пробормотал я.

Феба глубоко вздохнула, и глаза ее заблестели.

– Он погиб. На него напали из засады волки. Волкокровки… Они содрали с него кожу… с живого… ублюдки. С него и всей его охраны содрали кожу и развесили на соснах. – Губы у нее скривились в усмешке, по изуродованной шрамом щеке потекли слезы. – Я должна была отправиться с ним. Но к тому времени я была беременна нашей дочерью, и он запретил мне путешествовать, чтобы не подвергать опасности.

– У тебя есть дочь? – прошептал я.

– Я… – Феба опустила голову, закрыв глаза руками. – Я… потеряла ее. После всех этих несчастий во мне просто не осталось места для нее. Женщина не может вынести так много.

Я сжал ее руку, чувствуя себя полным идиотом.

Не только у меня есть шрамы…

– Говорят, именно поэтому Матери-Луны порождают такие сильные снегопады в Высокогорье. Чтобы скрыть всю кровь. Горевать я вернулась домой, в поместье клана Дуннсар. Надеялась, что тетя Цинна сможет исцелить мое разбитое сердце. И в самый мрачный час мне приснился сон. Я увидела, как на востоке падает с неба звезда. И голоса, старые и милые, пели у меня в голове песню, горевшую, как огонь.

Мертвый встанет, свет падет;

Лес сгниет – нам край придет.

Лев рычит, и ангел льет

Слезы в грех, что тайну пьет.

Но неба радость нам вернет

Бог малой, что кровь прольет.

– И почему-то всегда в стихах, – вздохнул я.

– Я подумала, что сошла с ума. Но когда рассказала об этом кузине Сирше, она ответила, что видела такой же сон. В ту же самую ночь. Мои сородичи так долго ждали рождения маленькой Богини. Предсказание гласило, что она станет порождением кланов, но нам и в голову не могло прийти искать ее среди жителей низин. Я тогда еще была в трауре. Сердце мое обливалось кровью. Но Сирша верила, что Божье дитя изменит все. Тетя Цинна сказала мне, что, исцеляя мир, я смогу исцелить и себя. Поэтому-то я и согласилась отправиться в путь с кузиной. Обратиться в лесного духа, чтобы не иметь дела с гребаными людьми. В этом было некое утешение – находиться в обществе того, кто верил, что это место еще можно спасти. Кто мог представить себе эти снега без крови.

Феба вздохнула, не отрывая глаз от пламени.

– А теперь и Сирши больше нет. И она пролилась на землю кровью. Как моя сестра. Как мой Коннор.

Я озадаченно покачал головой.

– Почему же ты до сих пор здесь? Если ваши богини отправили вас обеих на этот путь, а теперь твоя кузина мертва… Зачем ты осталась? Как тебе удается все еще верить во что-то?

Феба долго смотрела в огонь, словно искала в нем истину.

– Я все время злилась на небеса. Когда убили Торрия. Когда моего Коннора растерзали волки. Когда мою маленькую Катир лишили возможности сделать хотя бы один вздох. Я знаю, что значит изливать свою ненависть в небеса. Но я также знаю, что это лишь усиливает твою злость. Нет никакой радости в бесконечной ярости, от которой невозможно убежать. В конце концов тьма внутри становится только глубже. И поэтому так вести себя нельзя – это неправильно.

Она пожала плечами, встретившись со мной взглядом.

– Ненависть – яд. Надежда – спасение. А в этом мире все еще есть кое-что, что стоит спасать.

Я нахмурился, глядя на имя, вытатуированное на моих пальцах. И тут же услышал какое-то движение в ночи за пределами нашего костра. Ветер донес слабый смех маленькой девочки. Воздух наполнился ароматом ландыша, и в уголках глаз у меня защипало.

– Ты скучаешь по нему?

– С каждым днем все меньше, – вздохнула Феба.

Мой взгляд был прикован к двум бледным теням, которые стояли в темноте у края света.

– Знаешь, вот это и пугает меня больше всего, – пробормотал я. – Мысль о том, что единственное, что у меня от них осталось, – это горе. И как только оно исчезнет, исчезнут и они. А без них опустеет и мир. Я скучаю по ним так, словно лишился части себя. И, честно говоря, Феба, не знаю, что ранит больше. Держаться за них или отпустить.

– Тебе не нужно их отпускать. Тебе просто нужно за что-то зацепиться.

– Неважно, во что ты веруешь, важно верить хоть во что-то, – вздохнул я, переводя взгляд с призраков, которые наблюдали за мной, на небеса над головой.

– По-моему, звучит мудро, – кивнула Феба.

– Так сказал мне мой друг Аарон. – Я покачал головой. – Теперь он мертв.

Она встретилась со мной взглядом, и в этом сплаве платины и золота светилась жалость. Я посмотрел на наши руки, на серебро у меня на коже, поблескивающее в свете костра. И хотя ее когти были бритвой для меня, а среброчернила на моих – ядом для нее, она все же осторожно сплела свои пальцы с моими. Ее прикосновение напоминало весенний дождь: нежное, спокойное и опасно теплое.

Я задумался, права ли она. Нужно ли мне что-то еще, ради чего стоило жить.

С той ночи, когда я похоронил свою семью, я вообще не задумывался о будущем. Сначала погрузился в мысли о мести Фабьену, затем попытался заботиться о Диор. Но что будет потом? Если я каким-то волшебным образом исполню все это? Вечный король обратится в прах. Грааль спасет мир.

А дальше? На следующий день?

Но тут я кое-что почувствовал под поющей кожей Фебы, кое-что, заглушившее глупые вопросы в моей голове. Оно бледно-голубой паутиной окутало ее запястья, поднимаясь по татуированной руке к длинной, изящной линии шеи, и загремело там так, будто все – и небеса, и ад – замерли в ожидании.

Пульсируя. Моля. Нуждаясь.

Я с трудом отвел глаза от призраков. Аромат ландыша медленно исчезал на ветру, а звук зовущего меня голоса маленькой девочки теперь сливался с учащенным пульсом Фебы. Но я отвернулся от теней моего прошлого и от этого золотистого взгляда и потянулся в ледяную бездну, чтобы почувствовать Диор. Эта тонкая нить надежды была единственным, за что мне оставалось цепляться.

– Гребаная благая Дева-Матерь…

Феба подняла глаза, когда я вырвал свою руку из ее, и вскочила на ноги.

– Габи? В чем дело?

– Диор, – прошипел я.

Ее глаза наполнились страхом. А мои затопило отчаянием.

– Я больше ее не чувствую.

IX. Ни обещаний, ни обетов

Мы неслись ураганом, стремясь как можно скорее покинуть Фа’дэну и броситься навстречу усиливающимся ветрам. Я потерял десять гребаных ночей в Лесу Скорби, и тонкая красная нить между мной и Диор натянулась так сильно, что в конце концов оборвалась. Но мы все равно пустились в отчаянную погоню в том направлении, где я в последний раз чувствовал ее. Я скакал верхом на храбром Аржене, а Феба – на ершистой кобылке шоколадного окраса Валии, которую она окрестила Колючкой. Все дни мы проводили в седле под цокот копыт, пытаясь наверстать упущенное. Но ночи были холодными и слишком долгими, а надежда угасала с каждым рассветом, когда я тянулся к девушке, которую поклялся защищать, ничего при этом не чувствуя.

Восточный Оссвей когда-то был винодельческим краем, но теперь лишь пустые поля ферм усеивали занесенные снегом долины, по которым мы и скакали. Мертвые лозы торчали из земли, как руки скелетов, бесплодные, точно равнины ада. Повалил густой липкий снег, на севере собралась огромная стена темных облаков. На шестой день, достигнув мрачного подъема, я огляделся, пытаясь обнаружить следы Лаклана и остальных. Но Феба указала вдаль, сквозь завывающий снегопад, и на нас обрушился удар молота – первый из двух, которые в конце концов стоили нам всего.

– Габриэль! – крикнула она. – Смотри!

Сначала я не увидел ничего, слишком уж ненастной была погода. Но ветер переменился, усилился, и сквозь разрывы в вихрях я мельком увидел их: колонну темных фигур, бредущих на юг по холоду, по которому не осмелилась бы пройти ни одна армия смертных.

Сначала у меня вспыхнула надежда, дикая мысль, что нам все-таки каким-то образом удалось догнать Диор. Но она быстро угасла, когда в просветах между летящими на нас снежными лавинами я увидел их.

Тысячи мертвецов, марширующих как отряды смертных, все в ногу – левой-правой, левой-правой. За ними двигался огромный обоз, набитый обреченными и проклятыми. И по ритмичной поступи этой мрачной процессии я наконец понял, кто они такие.

И что их вело вперед.

– Это порченые, их целый легион, – выдохнул я. – А командуют ими высококровки Железносерды.

Феба нахмурилась.

– Но почему они маршируют как солдаты? Порченые – это же безмозглая толпа.

– Да, мозги порченых разлагаются вместе с телами. Но Воссы тем не менее все равно могут управлять тем, что осталось от их разума. Король Вечности не просто так добился успеха, мадемуазель Феба. Этому есть причина. Причина, по которой его легионы теперь угрожают самой столице империи.

– Но они наступают на Оссвей. А ты же говорил, что Король Вечности сидит на востоке.

Я опустил подзорную трубу и прошептал сквозь стиснутые зубы:

– Потому что на юге – Диор.

– Благие Матери-Луны. Он идет за ней.

Сама мысль об этом была слишком ужасной, чтобы ее можно было долго смаковать. Спасти Диор от Черносерда было бы не очень сложно, но теперь, похоже, между ней и нами могут встать две армии. Надежда таяла с каждой милей, но мы все равно ехали вперед, теряя еще больше времени, чтобы обогнуть колонну Воссов и преодолеть сопротивление воющих ветров. И тут на нас обрушился еще один удар, сокрушительный, лишивший нас последней надежды. Я же поклялся пробить себе дорогу даже из бездны, чтобы встать на защиту Диор, и бездна меня услышала. И дала кровавый ответ.

Буря. Со стороны Лунного трона на нас надвигалась буря, огромная, черная и бурлящая. Буря и была еще одним монстром, готовым пожирать все на своем пути. Она с грохотом пронеслась по могучим вершинам и обрушилась на нас, как ярость самого Бога. И хотя мы с Фебой еще несколько часов пытались бороться – с бурей и с морозом, в конце концов…

Мы достигли предела…

– Габриэль, мы не можем здесь оставаться! – зарычала Феба, замерзшие косички хлестали ее по лицу. – Эта буря погубит тебя!

Я уже почти не чувствовал рук, сжимавших поводья Аржена, а зубы у меня отбивали дробь, когда я выплевывал ответ:

– Я принимал ванны и похолоднее этой! Побеспокойся о себе, мадемуазель!

– Черт возьми, парень, я знаю, ты ее любишь, эту девчушку, но если ты сдохнешь, пользы ей от тебя будет мало! – Феба схватила меня за руку, вонзив когти в рукав. – К западу отсюда есть замок под названием Равенспир! Неподалеку от реки Людэб! Мы можем успеть, если будем гнать изо всех сил!

– Если мы остановимся, Лаклан и остальные набросятся на нас, как проститутки на пристани!

Феба покачала головой, перекрикивая ненавистные порывы ветра.

– Им тоже придется укрыться от этого дерьма! Мы можем переночевать в замке и отправимся в путь, как только буря прекратится!

Я хотел разозлиться, отказаться, но встретил взгляд этих золотистых глаз, а когти Фебы вонзились достаточно глубоко, чтобы пронзить туман беспомощного страха и упрямого гнева, которым я себя окутал.

– Я тоже поклялась защищать ее, Габриэль! Мы ее не бросаем!

Я видел ложь так же ясно, как и она, и мы оба знали, чего нам может стоить еще одно промедление. Но, тяжело ступая и с отяжелевшими сердцами, мы все же повернули на запад, стараясь убраться с пути этой ужасной бури. Вокруг гремел голодный гром, и холод пробирал до костей. Со всех сторон валил снег, царапая кожу, и наши храбрые лошади едва перебирали ногами. Но, несмотря на это, мы наконец разглядели вдали башню, силуэт которой вырисовывался на фоне вспышек далеких молний.

Равенспир был одинокой крепостью на вершине еще более одинокого холма и охранял безжизненный участок реки. Стены его разрушили как поделку из старой глины, а сторожку у ворот превратили в руины валуны размером с фургон. К счастью, сама крепость сохранилась в целости, и мы нашли достаточно безопасное место, чтобы укрыться от непогоды: небольшая библиотека наверху, длинный стол, постельное белье, украденное из верхних покоев. Ветер стучал в ставни, и было смертельно холодно, но мы развели огонь в камине, завалив его стопками старых книг, и стало довольно тепло, чтобы прогнать холодную руку смерти.

На лестнице я расставил ловушки, натянув веревки и увешав их кастрюлями и сковородками. В коридоре, ведущем в нашу комнату, рассыпал осколки стекла, раздавив кулаком в перчатке пустые склянки из-под санктуса, оставшиеся в бандольере. Если на нас нападут, в этом узком месте мы сможем драться и при необходимости отступить по другой лестнице в башню позади.

Но я надеялся, что до этого не дойдет.

Три ночи мы прятались в Равенспире, и с каждой минутой буря усиливалась. Я бодрствовал у окна, высматривая сквозь дребезжащее стекло хоть какие-нибудь признаки моих братьев, беспокоясь о Пью, снова и снова пытаясь найти в темноте Диор. Я надеялся на лучшее вопреки всему.

– Ничего, – вздохнул я.

Феба посмотрела на меня со своего места у камина, приподняв бровь, когда я ударил кулаком по стене, разбив костяшки пальцев о холодный камень, и сладкая боль на мгновение поглотила разочарование и ярость. Закатная плясунья только покачала головой, и в ее глазах мелькнули отблески костра.

– Не уверена, что удары по стенам помогут. Кирпич уж точно ни при чем, Габриэль.

– Во всем виноват Лаклан, – прошипел я. – Мы, черт возьми, потеряли слишком много времени в этих проклятых лесах. А теперь еще эта чертова буря…

– Она скоро закончится. И мы рванем за Цветочком, быстрые, как серебро.

Но я лишь покачал головой, и в животе у меня похолодело, когда я наконец высказал то, что тревожило меня уже несколько ночей.

– Не уверен, что мы сможем ее нагнать, Феба.

– Что ж, мы должны попытаться. Если они доберутся до Дун-Мэргенна, нам конец. Волчья наковальня – величайшая крепость в Оссвее. И чтобы проникнуть внутрь, потребуется целая армия.

Я вздохнул и провел рукой по волосам.

– Тогда, может, нам стоит начать думать о том, чтобы создать себе гребаную армию.

Феба изучила комнату взглядом охотницы, а потом запустила коготь себе в декольте и заглянула внутрь.

– Здесь пусто. А у тебя в штанах что-нибудь имеется или…

– Разве ты не говорила Диор, что все жители Высокогорья скоро соберутся на Зимний Собор?

Феба нахмурилась, взгляд у нее стал серьезным.

– Говорила. Но лучше и думать забудь, чтобы отправиться туда. Войти в Ма’дэйр Крэт и остаться в живых могут только дети Фиан и Всематери.

– Диор везут в лапы Черносерда. И Воссы послали за ней по пятам легион нежити. Я готов рискнуть, Феба.

– Значит, тебя ждет смерть. Обитатели владений Лунного трона таят злобу, как нищий – пиво. Серебряный Орден убил Буревестницу, Габриэль. Если ты явишься на священный собор без ничего, кроме серебра на коже и улыбки на лице, они прибьют тебя и будут носить в качестве гребаного плаща.

– Что ж, в таком случае тебе придется приложить чертову уйму усилий, чтобы поручиться за меня.

Феба нахмурилась, и ее золотистые глаза заблестели, когда она оглядела меня.

– Ты поклялась защищать эту девушку до последнего вздоха, – сказал я. – Не проси меня рисковать меньшим, особенно после всего, что я натворил. Уже несколько дней я не чувствую запаха Диор. У нас нет шансов настичь ее до того, как ее доставят в Дун-Мэргенн, и нам понадобится армия, чтобы вызволить ее оттуда. Так что, когда буря закончится, я отправлюсь просить помощи. С тобой или без тебя.

– Ты чертов псих. – Закатная плясунья задумчиво надула губы и бросила в огонь еще одну книгу. – Хотя, мне кажется, я вполне могла бы отправиться и без тебя. Рассказать о ситуации.

– Дерьмовый план. А я что? Должен просто сидеть тут и молиться?

– Уверена, твои браться-среброносцы не дадут тебе скучать.

– Ага, позволив болтаться в петле, – нахмурился я, бормоча сквозь стиснутые зубы. – Чертовы придурки. Из-за них мы потеряли целых десять дней. Ладно Ксавьер, он всегда был туп, как свиное дерьмо. Он, наверное, и руку потерял, когда пытался найти свой член, чтоб отлить. Но Лаклану следовало бы поразмыслить и понять, что все не так, как выглядит.

– Когда мы впервые встретились в Авелине, вы казались неразлучными друзьями. Неужели теперь он намерен увидеть, как тебя повесят?

– Не уверен, заметила ли ты, Кисуня, но у меня дар находить общий язык с плохими людьми.

Она усмехнулась, сверкнув острыми зубами.

– Это точно. Но, послушай, он для тебя кто? Знаю, что ты всех среброносцев называешь братьями, но этот показался мне особенным.

– Он и был таким, – ответил я, набивая трубку. – Таким и остается.

– Тогда расскажи мне о нем, шевалье. – Феба оглядела нашу маленькую комнату, заправляя одну косичку за острое ухо. – Если только ты не придумаешь, как лучше скоротать время.

Я вздохнул, вглядываясь в потрескивающее пламя.

В залах моей памяти тлели угли.

Кровь, серебро и сталь.

– Первым городом, который мы взяли во время оссийских кампаний, был порт под названием Бах-Шиде, – тихо начал я. – На самом деле это был всего лишь плацдарм для главного вторжения Толева. Пока он продвигался к Оссвею, у него за спиной в качестве охраны остались лишь пара высококровок и сотня рабов-мечников. По указу императрицы я возглавил атаку. Мне было девятнадцать. Черный Лев, любимец Изабеллы. Мы напали с моря, нанесли удар на рассвете. И хотя большинство воинов Дивока были обычными рабами, среди них нашелся один, который сражался как демон. Сильный, как высококровка, даже несмотря на черное солнце в небе. Я встретил его на стенах и был готов покончить с ним, но, когда мы столкнулись, по клейму у него на руке и по клыкам я понял, кто он на самом деле. Бледнокровка, как и я. Отданный в рабство Неистовым. Я спросил его, кто он и откуда. И он ответил, что он дитя Толева. Смертный сын самого Приора Дивоков. А потом он изо всех сил постарался снести мне голову.

– Но Черный Лев был величайшим из всех живущих мечников, – пробормотала Феба.

– Так поют менестрели. – Я пожал плечами. – А я скажу только одно – я получил от него все, что мог, но дал немного больше, и в итоге он лежал на окровавленном камне под острием моего меча. Он был врагом, я знал это. Сыном чудовища, убить которое меня и отправили в Оссвей, но… он был всего лишь мальчишкой. Самое большее лет пятнадцати. Я тогда и не знал, что подобные мне служат врагу. Мне стало его жаль. Поэтому я сохранил ему жизнь.

Феба слегка кивнула в знак одобрения.

– Милосердие – это благородно.

– Лаклан не разделял моих чувств. Он поклялся, что убьет меня, когда представится возможность. Толев вырастил его среди Неистовых, где выживают только самые безжалостные. Сострадание считалось уделом слабых. Милосердие – уделом трусов. По-видимому, Никита бросал Лаки в ямы с голодающими порчеными, когда ему было лет десять, желая посмотреть, кто выберется. Я счел это пыткой, а Лаклан в ответ назвал меня дураком. Он сообщил мне, что старший брат учит его быть сильным. Что благородный отец искренне любит его. Что Дивоки рождены править бесконечной ночью, а Толев будет ее бесконечным императором. Но он был всего лишь ребенком. Выросшим во тьме и не знавшим ничего другого. Грехи отца – это не грехи сына, уж мне-то это было известно лучше остальных. И я не стал его осуждать. Наоборот, я садился к нему в клетку каждую ночь. Читал Священное Писание. Проявлял доброту. Пытался доказать, что мы не враги, как его учили с детства. Конечно, ничего этого он никогда не видел.

Я покачал головой, глядя на огонь и назад, в прошлое, сквозь красную пелену времени.

– А потом мы освободили скотобойни в Трюрбале. Лаклан и понятия не имел, что там делали его сородичи. И когда я показал ему зверства, творимые семьей, о которой он так сильно переживал, сквозь темную маску любви пробился мимолетный проблеск ужаса и ненависти. Именно Лаклан рассказал нам, где можно найти его отца. Именно он указал нам путь к Багряной поляне, где Толев разбил лагерь. И хотя в тот день Приор пал от моего клинка, эта была не только моя победа, но и победа Лаки. Когда Толев умер, кровные узы были разорваны по-настоящему, и Лаклан увидел, какой была его жизнь. Он направился к ближайшему костру и сунул левую руку в пламя, намереваясь сжечь метку своего отца. Но я оттащил его. Сказал, что это не его вина. Предложил путь из тьмы к свету. Два года мы сражались бок о бок, пробираясь сквозь адский огонь и кровь. Лаки был не просто моим учеником, а моим младшим братом. Угодником, которого я любил и которому доверял больше всего на свете.

Я опустил голову и провел большим пальцем по имени на своих пальцах.

– А потом он узнал об Астрид и обо мне.

– Ох ты ж, Матушки-Луны. – Феба сощурила глаза. – Это он рассказал вашим братьям о романе?

Я покачал головой.

– Если бы сложилось так, мне было бы легче ненавидеть его. Но честь была для Лаки важнее жизни, и он никому не сказал ни слова. Но я видел разочарование в его глазах, когда он смотрел на меня. Узнав, что я нарушил клятвы, которыми учил его дорожить. Думаю, в этом он винил Астрид. Все еще стремясь удержать меня на пьедестале, который сам же и воздвиг. Но он предупредил меня, что она станет моей погибелью, что Бог обязательно накажет нас за грехи. Естественно, я его не послушал. Настолько был глуп. Глуп и тщеславен.

Я смотрел в грозовую ночь, тяжело вздыхая.

– Знаешь, я до сих пор задаюсь вопросом. Что бы произошло, если бы я послушал Лаклана, когда он предупреждал меня. Да, мы бы не жили вместе, зато Астрид была бы жива.

– Не стоит так думать, – сказала Феба, поднимая голову. – Пролитая кровь – потерянная кровь. Ищи утешение в радости, которую вы дарили друг другу, и сожги все остальное во имя Отца-Земли.

Я только нахмурился, уставившись в темноту. Феба со вздохом поднялась на ноги и направилась ко мне по холодному камню. Я слышал, как билось ее сердце, чувствовал запах дыма в ее волосах и огонь в венах. Она посмотрела мне в глаза, но я отвел взгляд.

– Матери-Луны, на тебе лежит такая тень, что она запросто может поглотить солнце.

– Многие бы сказали, что я ее вполне заслужил, мадемуазель.

Феба покачала головой.

– Я говорила Цветочку и повторю еще раз для тебя: в скорби можно найти утешение. И я понимаю, почему ты считаешь, будто заслуживаешь этого мрака. Легко найти спасение в выпивке, в ярости, послать все к черту и оттолкнуть от себя всех. Ведь кажется, легче жить с холодом, чем с болью, которая непременно придет, если ты снова впустишь в себя тепло только для того, чтобы опять обжечься. Но именно этот огонь и дает нам понять, что мы еще живы, Габриэль.

Я покачал головой, и у меня за спиной возникли две бледные тени.

– Сломанный клинок не починишь, Феба.

– Неужели ты не понимаешь? Мы не ломаемся. Нас уже создали сломанными. Мы не целое. Но если нам посчастливится, если нам хватит храбрости, мы сможем найти кого-то, чьи изломы совпадут с нашими. Как кусочки одной головоломки или осколки одного разбитого клинка. Того, кто по-своему дополнит недостающие в нас фрагменты.

В воздухе витал аромат ландыша, тени у меня за спиной густели, а в опустившейся голове звенело эхо моего обещания земле. Но Феба прижала свои когтистые ладони к моим щекам, заставляя посмотреть на нее.

– Я не та, кто сломит тебя, Габриэль де Леон. Я – не юная девушка, чтобы клясться в верности мужчине, которого едва знаю. Я – дикарка. Я – ветер. Я – колючки и ежевика, кровь и шрамы, и я не люблю тебя. Но я и у тебя не прошу обещаний. И не даю клятв сама. Скажу лишь: я здесь. Мне тепло. А завтра весь мир может поглотить зима.

Феба наклонилась, касаясь губами моих губ, но сердце у меня стучало как бешеное, и я отстранился.

– Не надо, – прошептал я. – Не прикасайся ко мне.

Она посмотрела мне в глаза, на расплавленном золоте играли отблески пламени.

– Хорошо. Я не буду тебя касаться.

Отступив назад, она убрала руку за спину и развязала шнуровку на платье. Часть меня хотела отвернуться, другая – предостеречь ее, но в остальном я был беспомощен и мог только наблюдать, как она, поводя плечами, сбрасывает с себя шелковистую кожу. Ее платье изумрудными волнами рассыпалось по каменным плитам у ног. Феба расправилась со мной одним движением. И теперь, заложив руки за спину и скрестив запястья на пояснице, не сводила с меня золотистых глаз.

– Но ты можешь прикоснуться ко мне. Если хочешь.

Я не мог отвести взгляд, прислушиваясь к мелодии ее изгибов, впитывая россыпь веснушек, татуировки и шрамы. Я почувствовал, как забурлила кровь и участилось дыхание. И хотя любимые тени все еще кружили вокруг, опутывая меня свинцовой паутиной, я вдруг обнаружил, что делаю неуверенный шаг к ней.

Но она тут же отступила.

– Ты хочешь? – шепотом спросила она.

Я шагнул ближе, ноги у меня дрожали, как у новорожденного жеребенка, но она снова отступила.

– Скажи это.

Мне не хотелось снова обжечься. Но все же какая-то часть меня жаждала ощутить это пламя, пусть даже на мгновение. В голове зазвучали слова Фионны, что нужно прислушиваться к музыке, держаться, пока я еще могу. И хотя тени продолжали тяжестью давить, мне чудилось, что среди аромата ландыша и сжимавшей душу боли я слышу шепот своей любимой, как когда-то, в далекие прекрасные дни из прошлой жизни.

«Сердца не разбиваются, только саднят».

Я смотрел на Фебу, обнаженную, храбрую, прекрасную, прислушивался к песне шрамов на ее коже. Губы у меня приоткрылись, сухие, как пепел, голодные и жаждущие. И я, наконец, сказал правду, которую, как мне казалось, я не скажу никогда:

– Хочу.

А потом она оказалась в моих объятиях, прижимаясь со всей яростью и жаждой бушующей снаружи бури. Поцелуй ее был страстным и обжигающим, но, верная своему слову, руки она держала за спиной, будто связанные. Она не касалась меня. Но я мог прикасаться к ней.

Я был ужасно неуклюж. Потерял всю свою уверенность. Целую вечность я не имел дел с женщинами. Но она прижалась ко мне. Тело ее было необузданным царством, диким и прекрасным, и я сгорал от желания познать каждый дюйм, позволить губам разжечь огонь среди этих холмов и долин, бросить вызов опасностям, таившимся в самых темных уголках. Но я помнил об осторожности, касаясь ее расписанными серебром руками, и поэтому просто проводил кончиками пальцев по ее формам: медленный, мучительный танец. Я выводил длинные осторожные спирали на ее покрытой мурашками коже, а наш поцелуй становился все глубже. Я погладил длинную, молочно-белую дорожку вдоль ее шеи, где жарко пульсировала жилка, тихо шепча мое имя, и спустился по изгибам ключиц к грудям. Ее сердце бешено стучало под моими руками, а вздохи разбудили давно забытых бабочек у меня в животе. У нее перехватило дыхание, когда я погладил ее, она ахнула, когда я нежно ущипнул ее, и я почувствовал, как она задрожала, когда изо рта у нее вырвался стон.

Феба снова отступила, и я последовал за ней, теперь уже как железо за звездчатым камнем. Она уселась на стол, все еще держа скрещенные запястья за спиной, приподнялась и крепко обхватила меня ногами за талию. У меня чуть не лопнули штаны, когда мы прижались друг к другу, и я скользнул ртом по линии ее подбородка. Ее запах был чистейшим безумием, огненные локоны рассыпались по спине, стоило ей откинуть голову назад. Руками я ласкал ее ягодицы, губами блуждал по шее, и под кожей у нее звучал запретный гимн. Клыки в деснах вытянулись и стали твердыми, и я боялся задерживаться, опасаясь того, что могу сделать дальше. Губы мои опускались все ниже, лаская ее татуировки, захватили в рот твердый, как камешек, сосок, облизывая и дразня. Пальцами я прочертил огненные линии по внутренней стороне ее бедер, и она зашипела от прикосновения серебра, задрожав, когда почувствовала иглы цвета слоновой кости.

– Боже, я должен попробовать тебя на вкус, – прошептал я.

– Я хочу, чтобы ты это сделал, – выдохнула она.

Она еще крепче прижалась к моей груди, и тогда я понял, о чем она говорила. О Поцелуе вампира. Она хотела его почувствовать и утонуть в обещанном блаженстве, воспарить и сгореть в темно-красных небесах. И хотя жажда во мне ревела и брыкалась, как дикая тварь, при этой мысли, я не посмел ей поддаться, опускаясь ниже. Феба со вздохом уступила, раздвигая ноги пошире, пока я осыпал ее поцелуями, кроваво-красные спирали притягивали меня все сильнее, по коже побежали мурашки, когда я встал на колени и погрузился в ожидающие меня шелковистые небеса.

– О Луны…

Она растаяла, почувствовав, как мой язык скользнул в нее, откинулась на стол, выгнув спину и широко раскрыв рот. На вкус она была как огонь и осенняя ржавчина, мед и соль. Кончики моих пальцев все еще блуждали по ее коже, пока язык выводил стихи на ее лепестках, трепетал на ее набухшем бутоне, пока она стонала и умоляла о большем, о богини, о большем.

Я спел для нее песню, старую как мир, просто желая услышать, как она поет свою. В каждом ее напряженном мускуле, в каждом едва слышном вздохе сквозило напряжение: колени у нее приподнялись, пальцы на ногах подогнулись, когти глубоко вонзились в дерево. Она начала брыкаться, умолять, сломленная моими прикосновениями, моим языком, а когда наконец сдалась и нарушила свое слово, запустив пальцы мне в волосы с такой силой, что выступила кровь, из нее вырвался крик, и она натянулась, словно тетива лука, а ее бесформенный возглас сложился в мое имя.

Я улыбнулся этой песне. Но у меня было всего мгновение, чтобы насладиться ее маленьким взрывом, ее землетрясением, а потом мне в плечи впились когти, и она зашипела:

– О Луны, иди ко мне, скорей… – И в голосе у нее звучал адский голод.

Когда Феба подтянула меня к себе, сама рванувшись навстречу, рты у нас сомкнулись с такой силой, что она разбила себе губу о мой клык.

Кровь.

Я отшатнулся. Задохнулся, когда она обрушилась на меня. Одна-единственная капля огня из ее вен смешалась с медом ее лепестков на моем покалывающем языке.

КРОВЬ.

Боже, это был экстаз. Это была агония. Спасение и проклятие переплелись, устремляясь в меня потоками раскаленного добела огня прямо мне в промежность, наполняя член. Жажда взревела, и я едва сдержался, чтобы не схватить Фебу за локоны и не запрокинуть назад ее голову, когда она расстегнула мне ремень, стащила штаны и вонзила когти мне в бедра.

– Хочу тебя! – выкрикнула она. – Прямо сейчас.

Вся она была огонь и желание. Феба обвила меня ногами и прижала мой ноющий член к себе. Боже мой, небеса были от меня всего в одном шаге, одном толчке, одном укусе. Желание казалось глубже, чем любой океан, сильнее, чем любая клятва, в него хотелось нырнуть и выпить досуха. Но сквозь ее прерывистое дыхание я услышал первобытный крик животного внутри меня, едва слышный из-за бури, но достаточный, чтобы вонзить ледяной кинжал прямо мне в живот.

Я оторвался от губ Фебы, и она застонала и снова стала искать мои губы, еще глубже впиваясь когтями в мою кожу.

– О Луны, Габриэль, я так тебя хочу…

– Подожди-ка, – выдохнул я. – Послушай.

И вот звук повторился снова. Безошибочно узнаваемый. Невероятный.

Хруст битого стекла.

Высоко в недрах черной башни Суль-Аддира Жан-Франсуа крови Честейн, историк ее светлости Марго Честейн, хлопнул ладонями по фолианту, лежащему у него на коленях.

– Ты, черт тебя возьми, шутишь?

Последний угодник пригубил вино, приподняв бровь.

– В каком смысле?

– Неужели прямо тогда, в тот самый момент? – спросил историк. – Ты точно не дразнишь меня ради собственного садистского развлечения? Неужели твои идиоты-враги решили появиться именно в тот самый момент?

– Мда уж… Они, конечно, могли бы выбрать более подходящее время. – Габриэль пожал плечами. – Или более неподходящее.

– Великий Спаситель! – воскликнул вампир, откинувшись на спинку кресла и уставившись в потолок, чтобы набраться терпения.

Монстр наконец обрел спокойствие и забарабанил пальцами по странице, встретившись взглядом с угодником.

– Скажи, что ты хотя бы заставил их страдать за то, что они вас прервали?

– За это можешь не переживать, холоднокровка.

Габриэль покачал головой, глядя на свои татуированные руки.

– Страданий было более чем достаточно.

X. Разбуженный зверь

Я едва успел застегнуть ремень, а он уже входил в дверь. Робин, услышав, как хрустит под его серебряными каблуками стекло, решил больше не красться. Я оттолкнул Фебу в сторону, и закатная плясунья выругалась, голой свалившись со стола. А младокровка, певчий птах, прицелился в своего героя.

– БАБАХ! – заорал Габриэль, подпрыгнув на кресле и хлопнув в ладоши.

Жан-Франсуа прервал запись и приподнял бровь.

– А это было обязательно, угодник?

– Обязательно что?

– Вести себя как пьяный трубадур в бордельной пантомиме.

Габриэль пожал плечами, снова наполняя свой бокал.

– В жизни всегда надо делать то, что любишь.

– Нет, я, конечно, понимаю, что за вечер ты выпил уже три бутылки, но, поверь, я знаю, какой звук издает колесцовый пистолет. И не надо при этом так орать.

– Но ведь твоя императрица требовала, чтобы я рассказывал все, разве нет?

– Требовала, – вздохнул вампир.

– И ты был вполне доволен, когда выслушивал все влажные подробности, как я разоблачаюсь. Уверен, если бы я пел о набухших бутонах и ноющей головке всю ночь напролет, то не услышал бы и слова жалобы.

Последний угодник приподнял бровь, но вампир хранил подозрительное молчание.

– Итак, на чем мы остановились?

Историк закатил глаза.

– Бабах?

– БАБАХ! – снова заорал Габриэль, подпрыгнув на кресле и хлопнув в ладоши.

– Спаси меня, ночь, – вздохнул маркиз.

– Пуля задела мне горло, – продолжил Габриэль, берясь за кубок с вином. – Прошла в полудюйме от яремной вены, и тогда я понял, что мы играем в игру под названием «Либо жив, либо мертв». Что я так и не выкурил трубку после ужина, слишком глубоко погрузившись между бедер Фебы, и теперь проклинал себя за это, рванув через весь зал к своим вещам. На меня мчался Робин, за ним по пятам следовала Сабля, а за спиной гончей маячил ее хозяин, здоровяк Ксавьер Перес. Я бросился на пол, схватил пистолет и выстрелил. Это был выстрел наугад, с целью выиграть хоть мгновение, но иногда Фортуна улыбается даже мне, вампир. Серебряная пуля попала Робину в плечо, обдав юношу алыми брызгами.

Из тени вылетела Феба, обнаженная и прекрасная, сверкая когтями в свете огня. Я перекатился и вскочил на ноги, выхватив двуручный меч Робина из ножен, а закатная плясунья прочертила четыре пылающие линии на спине младокровки. Сабля набросилась на меня, прищурив свои поросячьи глазки и широко распахнув пасть. Причинять боль животному всегда трудно, потому что жестоко. Но если это животное пытается оторвать тебе яйца, то угрызения совести отходят на второй план. Отступив в сторону, я пнул ее в ребра.

Собака пролетела через всю комнату, вывалилась сквозь ставни и скрылась в воющей темноте, пока Ксавьер звал ее по имени. Клинок Робина рассек воздух совсем рядом с головой Фебы, и закатная плясунья с угодником-младокровкой принялись выписывать ужасающие па. Когти Фебы могли разорвать плоть человека до костей, но Робин размахивал новым двуручным мечом Лаклана с лезвием, выкованным из чистейшей сребростали рукой старого мастера Аргайла. Одна ошибка с любой из сторон…

Где был чертов Лаки, я понятия не имел, но Ксавьер создавал много проблем. Прицелившись из ручного арбалета, он выстрелил, и болт пролетел так близко, что можно было побриться, а посеребренная цепь заскользила по кирпичам у меня за спиной – Ксав по крайней мере хотел, чтобы я дышал. Подняв украденный у Робина клинок, я бросился на своего старого боевого брата.

Габриэль сцепил покрытые татуировками пальцы на подбородке, не сводя глаз с историка.

– И знаешь, что я тебе скажу, холоднокровка. Двуручные мечи не так уж хороши, когда ты размахиваешь ими в переполненном помещении. Но было кое-что и похуже. Робин принадлежал крови Дивок и обладал такой силищей, перед которой бы мало кто из бледнокровок устоял. А уж клинок у него был просто чудовищен, вдвое длиннее, чем любой двуручный меч, и шире и тяжелее, чем все, чем я когда-либо дрался в своей жизни. Но в тот момент я сражался и за свою жизнь, и за жизнь Фебы тоже. Удивительно, на что способен человек, когда он смотрит в лицо смерти.

Мы с Ксавьером сражались бок о бок во время зюдхеймских кампаний, мы знали боевой стиль друг друга. Но с тех пор Ксав потерял руку, и хотя был накачан санктусом, я все равно каким-то образом остановил его, звеня сталью о сталь.

– Ах ты, поганая сука!

Услышав ругательство Робина, я рискнул взглянуть и увидел длинную полосу крови, стекающей у него по груди. К его чести, юноша сопротивлялся изо всех сил, но Феба была яростна как буря и стремительна как ветер. Дочь древних гор и королев-воительниц, с бурлящей кровью и сердцем, стучащим как боевой барабан, она пронзила руку Робина до кости. Юноша пошатнулся и вскрикнул, когда Феба, скользнув ему за спину, вонзила когти в горло.

– Не убивай его! – взревел я.

Она зарычала, сверкая глазами, но все же прислушалась и ударила его затылком о стену, вместо того чтобы свернуть шею. Размахнувшись одной рукой, она вышвырнула Робина головой вперед через разбитые ставни, торжествующе взревев, когда младокровка отправился вслед за бедной Саблей.

– Назови-ка меня сукой еще раз, ты, долб…

Пуля попала ей в плечо, отбросив в сторону ее тело, а кровь, выплеснувшись на стену, вскипела, как жир на сковороде для завтрака. Оглянувшись, я увидел у себя за спиной Лаклана, и у меня сжался желудок, когда я осознал свою глупость: используя свою темную силу, он взобрался на стену башни и прокрался вниз по лестнице, чтобы напасть сзади.

– Нет! – взревел я, увидев, как он поднимает второй пистолет, целясь в Фебу. – Лаки, НЕТ!

Серебряная пуля угодила ей прямо в грудь, вскрыв ребра, как любовное письмо. Голова Фебы запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике, она пошатнулась, схватившись за раскаленную рану над сердцем. Я выкрикнул ее имя, и наши взгляды встретились: ее глаза сияли золотом, мои горели яростью. По подбородку у нее стекала струйка крови, губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать. Сказать хоть что-нибудь. Но Феба а Дуннсар рухнула на пол без единого слова, без единого стона, превратившись в кровавые руины, а Лаклан прошипел:

– Умри, ведьма плоти.

Жан-Франсуа сидел ошеломленный, прижав руку к тому месту, где, возможно, когда-то у него было сердце. Шоколадные глаза устремились на человека напротив, алые губы приоткрылись в шоке.

– Господь Вседержитель. После того, как вы с ней только что…

– Да. – Габриэль кивнул.

Вампир подался вперед и перешел на шепот:

– И что ты сделал, де Леон?

Последний угодник залпом допил вино и вытер подбородок костяшками татуированных пальцев.

– В каждом человеке, холоднокровка, есть нечто, чего боятся даже дьяволы. Этого монстра большинство из нас держит глубоко внутри, зная, что произойдет, если дать ему волю. Мы ощущаем его дрожь, когда к нам в дом без приглашения входит незнакомец. Мы чувствуем, как он поднимает голову ночью при звуке скрипнувшей половицы. Но мы понимаем, что он просыпается по-настоящему, когда опасность грозит тем, за кого мы больше всего переживаем: нашим возлюбленным, нашим детям. И если мы позволим ему вырваться, Боже, помоги глупцу, который его разбудил. Я чувствовал, как этот монстр пробивается наружу, только однажды – в ту ночь, когда он постучался в мою дверь.

Последний угодник налил себе еще один бокал и откинулся на спинку кресла.

– Что я сделал, холоднокровка… – Последний угодник пожал плечами. – Я открыл клетку.

Мой первый удар пришелся по плечу Ксавьеру, пробив плоть до кости. Когда Лаклан выхватил из бандольера третий и четвертый пистолеты, я врезал рукоятью Ксаву в челюсть, лишив его большей части зубов. А когда мой бывший ученик направил оружие мне в спину, я вонзил меч в живот Ксавьеру, и лезвие вышло у него из спины, разбрызгивая кровь.

Лаклан выстрелил – БАБАХ-БАБАХ, – но я развернул Ксавьера лицом к себе. В ярости я был сильнее, чем даже сам мог представить. Оба выстрела попали Ксаву в спину, мой старый боевой брат ахнул, залив мне лицо своей кровью. Сильно пнув, я отправил его в полет через всю комнату, прямо на моего бывшего ученика. Лаки отступил в сторону, вытаскивая из-за пояса Пьющую Пепел, но тут я с ревом бросился на него и впечатал в стену так, что пробил им крошащийся камень, и мы вылетели в воющую ночь, пока я молотил его кулаком по лицу.

Мы пролетели три этажа, рухнули на каменные плиты, ломая кости, разбрызгивая кровь.

– Предатель, – выплюнул он.

– Ублюдок, – прошипел я.

– Трус! – взревел он.

– Дурак! – прорычал я.

В тот момент мы превратились в животных, несмотря на связывавшие нас годы и узы, – два дерущихся пса, оба в ярости. Я, предатель, убийца, еретик с руками, обагренными кровью верующих. И он, человек, который разбудил во мне монстра второй раз за все прожитые мною годы. Несмотря на то что он принадлежал крови Дивока, я в своей ярости нисколько не уступал ему, и каждый из нас был готов разнести себя на куски, лишь бы вырвать сердце своего врага.

Лаклан перевернул меня на спину и дал по лицу. Оседлав меня, он ударил меня головой о каменные плиты, достаточно сильно, чтобы проломить череп. Мой бывший ученик с налитыми кровью глазами сдавил мне большими пальцами горло, желая придушить. В отчаянии одной рукой я вцепился в его запястье, а второй ощупывал его бандольер. Мир окрасился в красный, в ушах гремели громы, в глазах вспыхивали черные звезды. Но в конце концов Лаклан замер, не двигаясь, только грудь у него тяжело вздымалась, когда я вдавил дуло пятого пистолета ему в шею.

– Даже у лучшего с-стрелка иногда бывают плохие дни, – прошипел я. – Но пять пистолетов – это многовато, Лаки.

Мой враг захрипел и стиснул клыки.

– Вероломный с-сраный пес…

– Ты говоришь так, б-будто это что-то п-плохое. Но я предупреждал тебя, что приберег несколько трюков.

– Ну давай, стреляй, – выплюнул он, готовый к этому. – Свидимся в аду, предатель.

Я покрепче сжал пистолет. Его глаза встретились с моими, и я представил выражение удивления и боли на лице Фебы, когда он застрелил ее. Зверь во мне взревел, в груди забурлили и разочарование, и страх – за Диор, за Фебу, за себя, – и я сильнее вдавил дуло ему в шею. И, держа пистолет окровавленными руками, я зашептал окровавленными губами:

– Если бы я был предателем, каким ты меня считаешь, Лаки, я б-бы убил тебя. – Я отшвырнул пистолет, и сребросталь зазвенела о камень. – Но в глубине души, мой младший братец, ты все же знаешь, чувствуешь, что это не так.

Его руки все еще лежали у меня на горле.

Взгляд стал жестким, когда он посмотрел на отброшенный мной пистолет.

– Ты у-убил их, – прошептал он. – Серорука. Сестру Хлою.

– Да, убил. И мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Но я бы убил их снова, Лаклан. И тысячу раз подряд. Потому что не только мир, но и судьба каждой души под небесами висела на волоске. – Глядя ему в глаза, я слизнул кровь с разбитых губ и выплюнул правду, которой хотел поделиться с тех самых пор, как мы встретились снова: – Диор Лашанс не ведьма, братишка. Не колдунья и не еретичка. Она – Святой Грааль Сан-Мишона.

Лаклан прищурился, и в глазах у него читались удивление и подозрение в равной мере.

– Она – сокровище, оружие, на поиски которого отправили Хлою, – сказал я ему. – Именно из-за нее Серорук отозвал всех угодников-среброносцев с заданий, приказав вернуться в монастырь. В жилах этой девушки течет кровь Спасителя, Лаклан. Именно поэтому холоднокровки охотятся на нее. Именно поэтому объединились закатная плясунья и угодник-среброносец, чтобы защитить ее. Именно поэтому Хлоя и Серорук пытались принести ее в жертву. И я расправился с ними, желая спасти жизнь этой девушки. Она – единственное, что еще стоит защищать в этом забытом богом мире. – Я стиснул зубы, сердце бешено колотилось в груди. – Единственное, что имеет для меня значение с тех пор, как Фабьен Восс забрал у меня жену и дочь.

При этих словах его глаза распахнулись, губы приоткрылись в шоке.

– О, Габи. Брат, я…

Я медленно взял его за руки, убирая их со своего горла.

– Я больше ни во что не верю, Лаклан. Но я верю в Диор Лашанс. А она прямо сейчас томится в лапах Дивоков, и из-за этого в опасности весь мир. Я поклялся защищать эту девушку. Как и та женщина наверху, которую ты только что застрелил. Поэтому либо убей меня, либо отвали к чертям. Ведь так уж случилось, что этой поганой ведьме плоти я обязан жизнью.

Я оттолкнул Лаклана, и он позволил мне подняться. Глаза у него были полны недоумения и печали. Держась за сломанные ребра, истекая кровью, я взял Пьющую Пепел и встал на дрожащие ноги. Голос Пью звучал у меня в голове серебристой песней, полной страха, боли, печали.

«О, Габриэльгабриэль, огневолосая…»

Желудок скрутило в узел, когда я, спотыкаясь, вернулся в комнату с расколотым вдребезги камином, пол которой был залит кровью. У разбитой стены корчился Ксавьер, пытаясь подняться на колени, опираясь на здоровую руку. Но мои глаза видели только…

«О, нетнетнетнетнет…»

Когда я подбежал к Фебе, сердце у меня колотилось где-то в горле, а желудок ухнул вниз. Она лежала, свернувшись калачиком, в красной луже, обнаженная кожа в крови, в спине зияла ужасная обугленная дыра. Я осторожно перевернул ее, нежно прижимая к себе. Но хотя она была смертельно ранена серебром, двумя выстрелами почти в упор, я все равно поразился, увидев…

– Семеро Мучеников, – выдохнул я. – Ты жива…

– К-кто-нибудь к-когда-нибудь говорил тебе, что… ты скорее хорошенький, чем… проницательный? – едва слышно прошептала она.

На губах у нее вздулся и лопнул кровавый пузырь, и она закричала, когда я перенес ее на стол, чтобы лучше осмотреть раны. Первый выстрел сильно задел ее плечо, но именно второй нанес настоящий ущерб: ребра были раздроблены совсем рядом с сердцем. К своему ужасу я увидел, что рана почернела от ожогов, и под кожей проступил черный узор вен. И в этот момент я понял: выходного отверстия не видно, а значит, пуля все еще внутри.

– Феба, ты меня слышишь? – прошептал я, тряся ее. – Феба?

Она застонала, а я схватил свою фляжку и вылил водку ей на рану. Феба взвыла, как ошпаренная кошка, выплюнув целую радугу ругательств сквозь окровавленные губы.

– Что-то не так… я ч-чувствую это…

– Серебряная пуля до сих пор внутри тебя.

– А-а, эти у-ублюдки, – рассмеялась она, сплевывая кровь, и уронила голову, ударившись о дерево. – Эти сраные ублюдки вроде как у-у-убили меня, да?

– Чушь. Ты пережила Дантона Восса, переживешь и это.

– Это не переживу. – Она сглотнула, облизав влажные красные губы. – Н-не серебро…

– Просто лежи спокойно, – взмолился я. – Не разговаривай.

В седельной сумке у меня был аптечный набор из монастырских запасов. Ксавьер все еще пытался подняться, и, пройдя через комнату, я успокоил его одним сокрушительным ударом в челюсть, взял аптечку и положил ее на стол. Кровотечение было сильным, освещение – паршивым, и я видел, как по венам Фебы медленно расползается темное пятно – яд серебра в крови. Стиснув зубы, я принялся за работу, пальцы дрожали, пока я ковырялся в ране щипцами. По коже у меня текла обожженная кровь, Феба застонала и наконец закричала от боли, а я тысячу раз выругался. Но как бы я ни старался, как бы ни желал…

– Я не могу ее нащупать…

Окровавленной рукой я отбросил волосы с глаз.

– Черт бы тебя побрал… вместе с долбаным богом…

– Перестань, – взмолилась Феба, схватив меня за запястье. – П-пожалуйста.

– Хрена с два я перестану.

– Ради Лун, перестань, я н-не хочу, чтобы последнее, что я ч-чувствовала на этой земле, было то, как ты меня разделываешь.

– Заткнись, Кисуня. Хоть раз в своей гребаной жизни просто делай, что тебе…

Слова у меня закончились, ее голос затих, когда она прижала красную руку к моей щеке, и на губах у нее снова запузырилась кровь.

– Я не требовала от тебя никаких об-бещаний. Н-никаких клятв. Но сейчас… поклянись, что спасешь Цветочек.

– Не собираюсь я тебе ни в чем клясться. И ты никуда не уходишь…

– Ты н-нужен Диор, Габи. Попрощайся с ней от меня. И скажи… – прохрипела она, запрокидывая голову, чувствуя серебряный яд в венах. – О-о, простите, тетя Цинна… Я попыталась…

Феба свернулась калачиком, тихо всхлипывая, а мои глаза распахнулись.

– Тетя Цинна… – прошептал я.

Провидица. Странница по снам. Величайшая целительница Высокогорья…

– Она сможет тебя вылечить? Твоя тетя?

Закатная плясунья только поморщилась, страдая от боли, вызываемой ядом.

– Я же говорила тебе, дурак, – простонала она. – Если ты отправишься в горы, ты умрешь.

Это было все, что я хотел услышать. Когда Феба застонала в знак протеста, я перевязал ее раны, натянул на нее платье и завернул в меха. И закинув себе на плечи все, что смог найти, я поднял раненую плясунью на руки. Кровь у меня все еще кипела, а в жилах бушевала какая-то отчаянная темная сила, пока я несся во двор замка, перепрыгивая через шесть-семь ступенек за раз. Теперь Лаклан стоял на коленях посреди разбитого двора, а истекающий кровью Робин помогал ему подняться с каменных плит, наблюдая, как я бегу в конюшню.

Из конюшни я выскочил на спине Аржена, Колючка следовала за нами. Окровавленная Феба лежала у меня на руках. Взгляд моего ученика был прикован к моим глазам, когда я резко остановился, и дыхание паром вырвалось в холодный воздух.

– Не преследуй меня больше, Лаки, – предупредил я. – Или, если все же решишься, приведи с собой гребаную армию в серебряных доспехах. Потому что тебе потребуется целая армия, чтобы помешать мне вернуться к той девушке.

С этими словами я развернул Аржена, подгоняя его. Глаза Фебы были закрыты, ресницы прилипли к окровавленным щекам, и мы устремились вперед, в затихающую бурю, мчась так, словно в спину нам дышал сам ад.

– Держись, Феба, – сказал я ей, целуя в лоб. – Просто дыши.

Это был глупый ход. А моя история, скорее всего, закончится тем, что меня зарежут и освежуют, как добычу. Но женщина в моих объятиях спасла мне жизнь, возможно, в большей степени, чем я готов был признать, и яд в ее вены проник из-за меня. И хотя это еще больше отдаляло меня от Диор и, скорее всего, вело прямиком к моей смерти, я все равно развернул разрисованную черепами морду Аржена к ветру и изо всех сил погнал его по нашему новому пути.

К залитым кровью горным пикам Лунного трона.

К теням, что танцевали в сумерках Дэсвельда.

К Высокогорью.

XI. Не время умирать

Я провел в седле шесть ночей, и все они слились в одно размытое пятно. Я почти ничего не ел. Постоянно курил. Каждую ночь сворачивался клубочком рядом с Фебой, чтобы поспать несколько минут, страшно боясь, что, проснувшись, могу обнаружить рядом с собой ее окоченевшее тело. Серебро в ее венах почернело, дыхание стало редким, кожа серой. Но я замедлил ее пульс с помощью чая из празднотени и дивношлемника, собранных в лощинах Дэсвельда, который становился все гуще. Никогда в своей гребаной жизни я не был так благодарен грибку. И все же, по мере того как мы поднимались выше, к утесам могучего Банн-Фигеал, моя благодарность улетучивалась. Деревья вокруг выглядели все более мрачными и уродливыми: опутанные тенеспином и душильником, они принимали кошмарные формы. Зловоние разложения пропитывало каждый вздох, по напоминающим когти ветвям ползли странные тени. Темные птицы пели голосами призраков, а между деревьями тянулась паутина, слишком большая для любого живущего под этим мрачным небом паука. Та мелкая дичь, что попадалась мне на глаза, погибала, шкуры зверьков покрывала бледная плесень и темные пятна гнили. Я понял, почему горные кланы были так изолированы: ни один здравомыслящий человек из ныне живущих не отважился бы добраться до них через эти леса. Но если я не пройду через них, Фебу придется здесь и упокоить.

Так я и ехал, день и ночь сливались в один бесконечный, леденящий душу и тело мрак.

Жил-был парень в Старом Лайлсе.

Он жонглерством увлекался,

Гильзы с порохом любил,

Но однажды затупил.

Оторвало ему я-яйца,

Разметав их по пригоркам,

Ну а ч-член его несчастный

улетел на острова.

– Ужасно. – Я взглянул на меч в своей руке. – Яйца ну никак не рифмуются с пригорками.

«Всякую х-х-хрень вообще очень трудно рифмовать, Габриэль. Одно из величайших разочарований в жизни».

Я нахмурился, пытаясь придумать слово, которое доказало бы, что Пью неправа. Но я был в полном смятении, и в голову ничего не шло. Уже три дня я ехал, крепко сжимая ее в руках, и хотя ее вес несколько утешал меня среди загаженного скверной сухостоя, ее болтовня, стоит признать, немного поутихла.

«Я подумала, что ты, м-может, хотя бы улыбнешься. Ты совсем перестал улыба-улыбаться, Габриэль…»

– Я улыбнусь, когда Феба и Диор будут в безопасности.

«Ты п-п-переживаешь за нее».

– Конечно, переживаю, Пью. Только из-за этой девушки я…

«Не-не-не Диор. О-огневолосая».

Прекрасная дама на рукояти меча уставилась на меня: эти незрячие серебряные глаза видели все и все замечали. Я уставился в ответ, и ее взгляд был почти так же тяжел, как и мое обручальное кольцо. Пьющая Пепел тоже разделила с нами день, когда Астрид надела мне на палец это кольцо. И даже после того, как меня изгнали из Ордена, клинок остался мне верен. Несмотря на величие ее истоков, на славу, которую она снискала за столетия своего существования, ей нравилось быть частью моей жизни. Она висела над камином в нашем маленьком доме-маяке, а вокруг нее цвела моя семья. Она была у меня в руках в ночь, когда пришел Король Вечности. И слышала, как я поклялся потом на могилах моих любимых.

«Позор, вот как я это н-н-назову».

Я опустил голову, проклиная себя и свою слабость, и взглянул на Фебу.

– Я знаю. Я не должен был допускать, чтобы наши отношения зашли так далеко.

«Нет-нет-нет. Ты не понял, что я хотела сказать. П-позор не потому, что ты нарушил свою клятву, мой друг. Но п-позор, что ты вообще дал такой обет».

– А что я должен был сделать? – прорычал я. – Похоронить ее и все воспоминания о ней в придачу?

«Когда крылья Манэ закрывают солнце, делай то, что д-должны делать все. Пой л-ласковые песни для своих усопших любимых. Но потом возьми в руки перо и н-напиши следующую строфу поэмы своей жизни».

– Я ненавижу менестрелей, Пью. Да и петь я ни черта не умею.

«А что ты тогда хочешь? Остаться угрюмым холостяком до конца своих дней?»

– Я не угрюмый. И не…

«Может, побреешь голову, отрастишь б-бороду и сменишь кожаные штаны истребителя вампиров на вретище монаха? Может, и кастрируешь себя заодно, а? В конце концов, для я-яиц очень трудно найти подходящую рифму. Но толку-то от этого вечному вдовцу».

– Пью…

«Быку от сосков и то больше пользы, чем вечному плакальщику от его мужского достоинства. Давай-ка я б-быстро отхвачу тебе ж-женилку – лезвие у меня острейшее. Давай, давай, шевалье, обнажай свой меч и дай мне сразиться с ним, вжик-вжик, и ГОТОВО!»

Я нахмурился, отказываясь поощрять ответом маленькую тираду Пью. Еще какое-то время она продолжала говорить, и ее слова звучали в голове, пока я ехал сквозь окружающий нас мрак. И когда она израсходовала последний из своих каламбуров о кастрации, я заговорил с ней голосом, таким же острым и резким, как и ее обломанное острие:

– Я любил Астрид, Пью. Любил ее тогда и люблю до сих пор. И ничего не могу с собой поделать.

Голос у нее смягчился, звуча мелодично и нежно у меня в голове.

«Я знаю. У тебя было то, чего нет у большинства людей. Но я знала и твою жену, Габриэль. И Астрид никогда бы не попросила тебя оплакивать ее вечно. Отрезать себя от жизни и от любви. Задохнуться в прошлом, вместо того чтобы дышать здесь и сейчас».

Я уставился на серебристую даму, и ее слова эхом отдавались в моем измученном сердце.

«Счастья, прежде всего с-счастья она бы ж-желала тебе. И чтобы я упокоилась рядом с ней. Мой с-самый дорогой друг».

При этих словах в глазах у меня защипало, и я быстро потер их костяшками пальцев.

«Как там огневолосая?»

Я посмотрел на женщину у меня на руках, ее влажные от пота локоны прилипли к щекам. Конечно же я не снимал перчатки – чтобы ладони не мерзли и чтобы не касаться кожи Фебы серебром. Но дыхание у нее было совсем слабое, как у птенца, а под кожей проступали темные вены.

– Хуже. – Я хмуро огляделся по сторонам. – А этому проклятому лесу, кажется, нет конца.

«Здесь так темно. Пугающе. Мне это нрави-нрави-нравится…»

– Напоминает Багряную поляну.

Я скользнул взглядом по колышущимся ветвям, по шелестящим листьям и теням, мелькающим в темноте.

– Ты помнишь тот день?

«…Нет».

Она ответила так тихо, будто выдохнула.

«И-и-иногда… я вообще ничего не могу вспомнить, Габриэль…» – произнесла она удрученно.

– У-ху?

Над головой сквозь вой ветра прозвучал голос, пронзительный, как скрежет когтя по стеклу. Взглянув вверх, я увидел пару сверкающих глаз и поднял Пью, крепко сжав ее в кулаке. Но пульс замедлился, когда я увидела всего лишь сову: рыжевато-коричневое оперение и золотистый взгляд: она изучала меня, склонив голову набок.

– У-ху-ху? Кто таков? – снова спросила птица, хлопая крыльями.

– Габриэль де Леон, месье, – пробормотал я, опуская клинок. – К вашим услугам.

Я услышал, как позади стремительно захлопали крылья. К первой сове присоединилась еще одна, серая и худая, уставившаяся на меня глазами цвета пламени. В спину мне подул холодный ветер, по коже бежал холод. На пустошь уже опускались сумерки, и я вскоре собирался остановиться на привал. Но, сам не зная почему, подстегнул лошадь, заставив ее пуститься быстрой рысью. Я ехал верхом на Колючке, чтобы Аржен немного отдохнул, и мой тарреун скакал за нами. Когда мы проезжали сквозь переплетенные ветви, я снова услышал песнь крыльев и заметил птиц над головой. Сначала несколько. Потом еще дюжину.

Совы.

Они наблюдали за мной, не мигая. У некоторых глаза были огромными, как блюдца, у других – маленькими, как наперстки. Одни крошечные, способные напугать только мышь, другие достаточно большие, чтобы утащить на ужин младенца. Во мраке, наступившем с приходом мертводня, большинство птиц в Элидэне зачахли и вымерли. Не родились плоды, и им нечем было питаться. Не росли цветы, и им было нечего пить. Совы одни из немногих, кому удалось выжить в эти ночи, охотясь на добычу, довольно мелкую, которая смогла выстоять в мире без солнечного света. Но увидеть в одном месте столько птиц, которые сообща наблюдали за мной…

– У-ху? Кто таков? – снова закричала одна из них.

– У-ху-ху-ху? Кто-таков-кто? – эхом в деревьях вторили ей остальные.

«А как называется группа сов?» – поинтересовалась Пью.

– Проблема, – пробормотал я, наблюдая за окружавшими нас ветвями.

«Не-не-не, не так. Это… с-с-с-сборище?»

Я пришпорил Колючку, и они с Арженом теперь быстро петляли меж кошмарных деревьев. Феба у меня на руках шевельнулась, и я крепче прижал ее к себе, целуя в холодный лоб. Вокруг собиралось все больше крылатых теней с горящими глазами и острыми когтями, и они все кричали и кричали.

– У-ху? – вопрошали они снова и снова. – КТО ТАКОВ?

«Свора?»

– Это про собак, – прошипел я.

– У-ху-ху? Кто-кто?

«Тогда к-к-колония?»

– Летучие мыши.

«Стадо? Рой? Туча орава орда ватага выводок скопище…»

– У-ХУ-ХУ? КТО-КТО?!

Я оглянулся, деревья теперь звенели от их криков, глаза сверкали в морозной тьме. Вокруг метались тени, Колючка стучала копытами, а фонарь на поясе отбрасывал безумные блики в темноте, пока мы ехали навстречу…

«Медведь!»

– Нельзя назвать скопление сов ме…

«Нет, СМОТРИ!»

Он неуклюже выступил из глубокой тьмы, стоявшей плотной стеной перед нами, снег под массивными лапами хрустел, и глаза у меня чуть не выпали из орбит, когда я его увидел.

«Это и вправду чертов медведь», – сказала Пью.

Но это был не какой-нибудь медокрад или горный гризли – нет, передо мной стояло чудище, плевок разума кошмарного леса или же черного и застывшего сердца ада. Он вырос десятифутовой башней, раззявив пасть в леденящем кровь РЕВЕ. Мех у него был цвета полуночи, а зубы настолько острые, что могли резать сталь. Колючка шарахнулась в сторону, и я, громко вскрикнув, выскочил из седла, когда его когти скользнули совсем рядом с моей головой. Изогнувшись, чтобы защитить телом Фебу, я почувствовал, как что-то треснуло, когда мы рухнули в снег, и прижал ее к своей груди. Я перекатился вместе с ней, чтобы вдохнуть и выдохнуть. На то, чтобы истечь кровью, времени у меня не было.

Чтобы покурить, к сожалению, тоже.

Колючка запаниковала и ускакала прочь, и я уже готов был услышать хруст ломающихся костей лошади у себя за спиной и добавить бедного Аржена к длинному списку несчастных коней, которых я похоронил на этом пути. Но вместо этого услышал свирепое рычание и, оглянувшись, увидел, что тарреун стоит на задних ногах перед этим огромным зверем – не в ужасе, а с вызовом. И чудище отпрянуло, когда мой боевой конь ударил воздух передними копытами.

– Да у тебя просто стальные яйца для мерина, – пробормотал я.

Я взвел курок и выстрелил, медведь взревел, когда пуля пролетела совсем рядом с его головой, задев ухо. Проклиная свой промах, я вскочил на ноги, сжимая в руке Пью, а монстр бросился на меня. Я перекатился по переплетенным корням и еще раз выругался, стараясь отвести его подальше от Аржена и Фебы. Грохоча словно гром и сотрясая землю, медведь развернулся мордой ко мне, быстро, как серебро, и голос Пью потонул в очередном оглушительном РЕВЕ. Зверь бросился снова размытой тенью с ужасающей скоростью и силой, лапы со свистом устремились к моему лицу, челюсти щелкали, заставляя меня отступать и отступать. Я нырнул за искривленный вяз, чтобы выиграть время на передышку, и, уклонившись от очередного шквала ударов, низко пригнулся и замахнулся мечом. Глаза у меня покраснели, клыки обнажились, и я торжествующе взвыл, вонзая Пью глубоко в бок монстра.

Я мог бы поклясться, что это был смертельный удар, но медведь только зарычал и развернулся, вырвав меч из моей руки. Когда он врезал мне, я взревел, и весь мир полыхнул белым. Отлетев назад, я влетел в ветви гнилого дуба, обломав их, и совы с криками разлетелись в разные стороны. Грохнувшись на снег, я поднял звенящую голову, из глаз летели искры, во рту была кровь, но медведь, исчадие ада, снова набросился на меня, ухватив своими челюстями.

Чудище держало меня за плечо и, тряся головой, швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Клыки пронзили мне кожу, мои кости треснули, и тогда я закричал, пронзительно и звонко: это был крик страдания, страха, но прежде всего ярости. В конце концов, я был Габриэлем де Леоном. Спасителем Нордлунда, Мечом Империи, гребаным Черным Львом, и время умирать еще не пришло. Я начал лупить зверя изо всех сил, по морде, по кровоточащему уху и, наконец, когда мне больше ничего не оставалось, укусил этого ублюдка в ответ, глубоко вонзив клыки ему в шею. Зверь запрокинул голову и взревел от боли, затем ослабил хватку, и я рухнул на снег, как мешок с переломанными костями, из моей пробитой груди и плеча хлынула кровь.

Боль меня ослепила, и от нее перехватило дыхание. У меня было с десяток переломов, плоть разорвана, в груди бурлило, снег вокруг пропитался красным. Но несмотря на залитую багрянцем действительность и хлюпающие кровью сапоги, я кое-как поднялся на ноги. Медведь тяжело бросился на меня: две тонны мышц, клыков и когтей. Пью до сих пор торчала в его боку. Сражаться мне было нечем, кроме как голыми руками. Но голыми руками убивали королей и холоднокровок. Голыми руками строили империи. Человек и его меч могут создать легенду. Человек и его армия могут покорить нацию. Человек и его бог могут переделать мир. Но мечи разбиваются вдребезги. Армии колеблются. Боги предают.

И только руки человека всегда принадлежат ему.

Монстр налетел на меня, опрокинув на задницу. Но когда его окровавленная пасть широко раскрылась, чтобы разорвать мне горло, я схватил его одной рукой за нижнюю челюсть, второй – за верхнюю. Зверь навалился всем своим весом, давил мне на грудь несколькими тоннами, по лицу у меня текли его слюна и кровь, а из открытой пасти вываливался язык. Я понятия не имел, как мне удавалось удерживать эти челюсти, потому что в ладони мне вонзались клыки, вспарывая голые руки. Чудище дергалось, тщетно пытаясь укусить, но от ярости и страха, кипевших в груди, я еще шире раздвинул ему пасть. Зверь бился, раздирая меня когтями, звуки лопающихся сухожилий и хруст костей перекрывали его мучительный рев, когда я изогнулся и с рычанием дернул так сильно, что челюсти у него просто сломались у меня в руках.

Брызнула кровь, медведь взвыл от боли и ярости. Я уперся ногами ему в грудь, сильно пнул, и чудище отлетело в сторону, несмотря на свой колоссальный вес. Он врезался в дерево в нескольких ярдах от того места, где лежала Феба, дуб накренился от удара. Земля содрогнулась, когда зверь хлопнулся о мерзлую землю и замер, из его разорванной пасти поднимался пар.

С трудом, но я поднялся на ноги, споткнулся, снова рухнул и пополз по залитой кровью серой земле. Язык у меня покалывало, когда я сплевывал медвежью кровь, все мои чувства пылали, но у меня была только одна мысль, один страх, не за себя, а за…

Фебу…

Она лежала там же, где упала, завернутая в меха, теперь укрытая еще и снегом. Колючка сбежала, но я выдавил из себя кровавую улыбку, увидев, что Аржен все еще стоит над телом Фебы, как верный солдат на своем посту, и при виде меня он заржал, выдыхая пар. Я подполз к нему и прижал окровавленную руку к его боку.

– Ты т-только что обрел д-друга н-на всю жизнь, парень.

Боевой конь тихо заржал, и я опустился рядом с Фебой, закашлявшись. Откинув одеяло, я почувствовал жгучую жажду, прислушиваясь к ее дыханию. Сердце сжалось, пока я ждал в тишине, вытащив ее руку из-под шкур и пытаясь нащупать пульс. Внутри все медленно наполнялось льдом, но затем я услышал слабый стук под кожей, и с ее пепельных губ сорвался тихий стон.

– Слава Мученикам.

В тишине послышался скулеж, и я поднял голову, понимая, что чудовищный медведь каким-то образом до сих пор жив. Теперь он пытался подняться, из разорванной пасти текла кровь, но глаза по-прежнему были устремлены на меня. Глубоко вздохнув, я с трудом встал, подошел к нему, шатаясь, и вытащил Пью из его кровоточащего бока. Песня меча звенела у меня в голове, почти заглушаемая боевыми барабанами пульса, когда я поднял клинок высоко над телом этого монстра…

«Нет, Габриэль, нет, ПОСТОЙ-СТОЙ!»

…и я застыл на месте. Моргая и тяжело дыша, я вдруг заметил на шее зверя ошейник – ожерелье из узелков. Узор из белых спиралей и лун, нанесенный на мех.

«Плясунья, смотри, плясунья, как огневолосая, н-н-не трогай ее, придурок!»

– Дэн стиир, – раздался голос.

Я оглянулся через плечо и увидел женщину с длинным луком из рога и ясеня, нацеленным прямо мне в сердце. Шкуры и меха на ней украшали веточки ежевики, раскрашенные в черный и серый. Ее было бы невозможно разглядеть в тени, если бы не мои глаза бледнокровки. Лицо женщины скрывали капюшон и шарф, а на плечах лежала накидка из перьев – самых разных видов. Перьев совы.

– Великий Спаситель, – прохрипел я, выпрямляясь. – Ты…

– Дэн стиир, – проревела она. – Алфунн дрэ’а кен!

Я услышал скрип еще нескольких луков, оглянулся по сторонам и назад и заметил новые фигуры: полдюжины женщин в тени деревьев. Они были одеты так же, как охотница, луки подняты, стрелы направлены прямо на меня.

«Яркоглазые, смотри-смотри, видишь… настоящие дочери леса, такие к-к-красотки».

В общем, я оказался в полной заднице, холоднокровка. Левая рука у меня была искромсана в лохмотья и поливала снег кровью. Судя по тому, как шумно я дышал, скорее всего, мне пробило одно из легких. Прибавь к этому сломанные ребра, вывернутое плечо и проломленный череп. Понятия не имею, как мне это удалось, но я все же выпрямился, встал над телом Фебы и поднял Пью окровавленной рукой.

– Ну и ладненько, – вздохнул я, сплевывая кровь. – Кто из вас, дамы, хочет потанцевать первой?

– Маоик, – сказала одна из расписанных девиц. – Дясаэ’эрр скэнн’а?

Взгляд предводительницы переместился с меня на женщину под моей защитой. Она зло сощурилась, когда увидела руку Фебы, бледную кожу с тонкими черными венами, украшенную спиралями фейри.

– Дщерь Фиан, – сказала она, обернувшись ко мне с яростью в глазах.

– Эта женщина под м-моей защитой, – прохрипел я, покачиваясь на слабых ногах. – Если вы прикоснетесь к ней, я, черт возьми, убью вас всех.

«Н-НЕ убьешь».

– Заткнись, Пью, – прошипел я тихо и яростно. – Я просто пытаюсь нагнать на них страху.

«Их ш-ш-шестеро, ты один, у них луки, у тебя клинок, они здоровы, у тебя кровь т-т-течет из нескольких свежих ран. Думаешь, они сильно испугаются?»

Я вздохнул, слушая звон туго натягиваемой тетивы. Это точно женщины клана, в этом я не сомневался. Но вот в каких отношениях они были с семьей Фебы, дружили с ними или враждовали, я не имел понятия. В голове одно за одним звучали все предостережения, которые я слышал о том, какие опасности таит это место. Но, подумав, я решил согласиться с Пью и, сердито взглянув на серебряную даму на рукояти, уронил ее в снег у своих ног.

Охотница целую вечность смотрела на меня, пока с моих пустых рук капала кровь. Наконец она опустила лук, выскользнула из укрытия и направилась ко мне. Когда женщина приблизилась, она откинула капюшон и стянула шарф с лица, и я увидел, что под гримом и грязью на лбу у нее были вырезаны полумесяц и полная луна, расположенные рядом, а по правой стороне лица тянулся узор из узелков и лун – Нэхь, татуировки воинов оссийского Высокогорья. Ее светло-русые волосы, заплетенные в дюжину косичек, украшало множество перьев и кожаных ремешков.

Я опустился на колени рядом с Фебой. Откинув одеяло, чтобы показать черные пятна в венах закатной плясуньи, я в отчаянии посмотрел на охотницу.

– Это Феба, благословенная дочь клана Дуннсар. – Я закашлялся и снова сплюнул кровь. – В нее в-выстрелили серебром. И пуля до сих пор внутри.

При упоминании серебра девица сощурилась. Приглядевшись, она заметила чернила у меня на руках и пальцах сквозь изодранный плащ и перчатки.

– Угэднк-сребрнос, – прошипела она, потянувшись рукой к ножу на поясе.

– Мир вам, мадемуазель. – Я поднял окровавленные руки. – Я недолго служил в ордене. Я пришел сюда в поисках Зимнего Собора и Цинны а Дуннсар в надежде, что она сможет исцелить раны своей племянницы.

Все еще настороженная и ощетинившаяся, охотница присела на корточки рядом с Фебой, прижав свою ладонь к ее лбу. Кто-то окликнул ее, она отрывисто ответила, и в ее голосе снова послышался страх. Я закашлялся, и кровь брызнула мне в кулак, затянутый в перчатку, дыхание пеной вырывалось из проколотых легких. Снег вокруг уже пропитался кровью, и мои сумерки быстро близились к полуночи – я уже должен был рухнуть камнем. Но хотя я и не знал как, я продолжал бороться с этой тьмой. Охотница оглядела меня, и на лице у нее отразились сомнения. То, что я каким-то образом оказался союзником Фебы, она наверняка поняла, но то, что я чужак, житель низин и угодник-среброносец, было еще понятнее.

– Она выживет? – раздался низкий скрипучий голос.

Я обернулся и увидел просто огромную женщину. Она стояла в только что опустившихся сумерках, широкоплечая, высокая, мускулистая и, если не считать ожерелья из узелков на шее, совершенно голая. На залитую кровью кожу, украшенную спиралями и лунами белого цвета, каскадом ниспадали черные волосы длиной до пояса, заплетенные в десятки косичек. По кровавой ране от меча у нее на боку и тени, которую она отбрасывала на снег, я понял, кто она такая, – та самая гора клыков и когтей, с которой я бился до последнего.

Закатная плясунья медвежьей крови.

– Род медведя, – прошептал я.

Одна из охотниц бросила ей плащ из ткани клана, и великанша обернула его вокруг талии, как килт. Прихрамывая, она подошла ближе, не спуская с меня глаз, и я увидел, что они у нее полностью карие, без белка. Отороченные темным мехом уши сидели на голове немного высоковато, и одно превратилось в рваный кровоточащий обрубок. Рука, которую она прижимала к ране на ребрах, больше походила на лапу: когтистая и покрытая густым темным мехом, который покрывал ее предплечья до локтей. У нее были сломаны нос и челюсть, рот в крови и синяках, но она все равно умудрялась говорить, хоть и невнятно и с таким густым акцентом, что я мог бы намазать его на хлеб вместо масла.

– Я узнаю твое имя, мэб’лейр, кровопивец проклятый. Веская п-причина, чтоб не прикончить тя прям щ-щас.

– Я назову вам три, мадемуазель, раз уж вы так вежливо попросили, – ответил я и поднял руку, загибая окровавленные пальцы. – Во-первых, я не вампир. А всего лишь сын вампира.

Медведекровка усмехнулась, дотрагиваясь до ран от укусов, которые я оставил на ее горле.

– Во-вторых, – продолжил я, поднимаясь на ноги, – пожалуйста, поймите, я не ставлю под сомнение вашу доблесть, но Феба а Дуннсар, скорее всего, скормит тебе твое гребаное сердце, когда узнает, что ты меня прикончила.

Великанша прищурила глаза, скрестив на груди массивные руки.

– А в-третьих?

– В-третьих… – Я поскреб себя по заросшему щетиной подбородку, – возможно, начать следовало с того, что… нашлась маленькая Богиня.

Я сделал паузу, прислушиваясь к шепоту, пронесшемуся по группе.

– И я знаю, где она, – добавил я.

Выпрямившись, я подождал, пока затихнут голоса.

– А что касается моего имени, мадемуазель… Меня знают многие. Спаситель Нордлунда. Меч Империи. Черный Лев Лорсона. Но моим первым именем было то, которое мне подарила моя дорогая мама́, и я думаю, вы его очень хорошо знаете.

Я снова перевел взгляд на закатную плясунью, посмотрев ей прямо в глаза.

– Меня зовут Габриэль де Леон, мадемуазель. И я совершенно уверен, что оно бежит впереди меня.

Жан-Франсуа тихо усмехнулся, царапая что-то в своем фолианте.

– Ты и вправду так сказал?

– Я и вправду так сказал, – усмехнулся Габриэль.

– Ну что ж. – Вампир пожал плечами. – Драматический выход обычно лучше всего.

– Не всегда. – Габриэль отхлебнул вина. – Но когда кто-то очень хочет помериться членами, а ты уверен, что самый большой – у тебя, иногда лучше просто достать и помахать им.

– Я знаю о кровавой истории между нашими родами, – сказал я. – Но мы не враги, мадемуазель. Если бы мы были врагами, стал бы кто-то моей крови рисковать жизнью, чтобы спасти кого-то из ваших?

Глаза медведекровки сощурились. Тени зашептались, в воздухе снова повисло напряжение. Охотница, все еще стоявшая на коленях рядом с Фебой, склонилась к ней, когда та застонала, и прижала руку к ее лбу.

– Она вся горит, Бринн. Нам нужно или позаботиться о ней, или похоронить ее прямо здесь.

Великанша ничего не ответила, пронзительно уставившись мне на горло, словно хотела вскрыть его.

– Поверьте мне, мадемуазель Бринн, – сказал я. – Судьба мира висит на волоске.

Феба снова застонала, мокрая от пота. Охотница посмотрела на великаншу широко распахнутыми встревоженными глазами. И медведекровка наконец вздохнула, расправив широкие плечи.

– Один неверный шаг, сребронос, и я сошью плащ из твоей шкуры, уяснил?

– Боюсь, из человеческой кожи получится ужасный плащ – кожа не та. – Я выдавил из себя кровавую улыбку. – Но, полагаю, в нем вам было бы теплее, чем в том, что сейчас на вас надето.

Медведица нахмурилась, оглядывая своих сестер.

– Этот умник идет с нами.

XII. Колыбель матери

– СТАЯ.

В холодной башне Суль-Аддира Габриэль де Леон оторвал взгляд от химического шара и бледного мотылька, тщетно стучащего по гладкому стеклу.

– Что ты сказал?

Жан-Франсуа пригладил пером прядь золотистых волос и быстро окунул его в чернильницу.

– Стая сов, де Леон. Это называется стая.

– Хмм. – Последний угодник кивнул. – Каждую ночь узнаешь что-то новенькое.

– И не одно, – улыбнулся вампир. – Если проводишь ночи в правильной компании. Я так понимаю, до места назначения ты добрался живым? Судя по тому немногому, что ты мне любезно показал, твоя шкура до сих пор цела, если не считать множества шрамов.

Габриэль кивнул, выливая остатки «Моне» в свой кубок.

– Ну да, можно считать, до Зимнего Собора мы добрались, холоднокровка. Но здесь начинается небольшая путаница. Возможно, мне придется еще выпить.

– Да? А я думаю, трех бутылок на сегодня достаточно.

– Мда, с тобой и не повеселишься, – усмехнулся Габриэль, поднимая кубок.

– Может, позвать Мелину и Марио? И я тебе покажу, как здорово со мной можно повеселиться.

– Его зовут Дарио, Честейн.

Габриэль вдохнул, откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на подбородке. И глубоко выдохнул, нахмурив брови, собираясь с мыслями.

Нам потребовалось две ночи, чтобы добраться до места. Мы шли тайными тропами, подгоняемые грозовыми тучами. И если Дэсвельд везде выглядел как темное пятно, словно плесень, расползающаяся по старому хлебу, то Высокогорье все еще радовало глаз живописными пейзажами. Дикие горы и вечные склоны, замерзшие ледяные водопады высотой в сотни футов. Я бы глазами ел эту красоту, но очень переживал за Фебу. Хотя целительниц среди охотниц не нашлось, но та, которую звали Маоик, владела тайной магией. Стая сов принадлежала именно ей, и она говорила с ними на каком-то диком языке. Благодаря амулетам, которые она накинула на шею Фебы, и чаям, которые заваривал я, наша львица продолжала дышать.

Эти женщины, как я узнал, были стражницами. Они называли себя Лунными девами – воительницами, избранными из числа горных кланов, призванными для охраны священных земель вокруг Зимнего Собора. Они двигались как призраки и, пока мы путешествовали, большую часть времени проводили в тени. Даже будучи бледнокровкой с присущей нам сверхчувствительностью, мне с трудом удавалось уследить за ними. Маоик шла передо мной и уверенно вела через лес Колючку и Аржена. Женщина-медведица следовала за мной, уставившись мне в спину темными глазами. А между нами на носилках лежала Феба. Полное имя великанши звучало как Бринн а Киллэх, и после нашей битвы в лесу она больше не принимала облик своего лесного духа. Теперь она была одета в тисненую кожу и килт из темной ткани, украшенный подвесками в форме двурогих лун. Особо разговорчивой великанша не стала, даже после того как зажила ее челюсть, но я понял, что она испытывает самые глубокие опасения по поводу моей компании.

– А дщерь а Дуннсар рассказала тебе, что такое Зимний Собор? – один раз спросила она. – Ты хоть что-нибудь знаешь о владениях Матерей-Лун, куда ты направлялся?

– Только то, что это опасно, – ответил я. – И что я могу умереть.

– И все равно пошел? Так сильно жить надоело, да, мэб’лейр, кровопивец?

– Я не вампир, – напомнил я ей. – И в этом мире очень мало людей, которых я считаю друзьями, мадемуазель Бринн. Но маленькая Богиня – мой друг. И, как ни странно, эта женщина на носилках – еще один мой друг. – Я пожал плечами. – А мои друзья – это высота, которую я не сдам.

– Тебе повезло, что ты еще жив, – прорычала она. – Твой языческий бог улыбнулся, глядя на тебя во время нашей битвы. Но, если мы сцепимся снова, я тебе задницу-то порву.

– Не сомневаюсь. Но учитывая, что шрамы от твоих клыков не пройдут до конца моих дней и что мне вообще-то очень нравится моя задница, давайте избегать дальнейших сцепок, хорошо?

Бринн нахмурилась и кивнула на Фебу.

– А почему она в бальном платье?

Несмотря на опасность и страх, я все равно усмехнулся, думая об этой бесстрашной девушке в тени Кэрнхема. Ее улыбка освещала мне тьму.

– Потому что всегда найдется кто-нибудь, готовый на все ради моды.

Мы шли дальше, среди мертвых деревьев порхали совы, а у меня в голове метались мысли о Диор. Каждый раз, когда я тянулся к ней, я ничего не чувствовал. Ничего, кроме страха и сожаления.

– Это праздник, – выдала наконец Бринн. – Зимний Собор. Празднуют отступление морозов и возвращение весны. Всематери и главы кланов со всего Высокогорья собираются под знаменем мира. Затихают споры. Заключаются перемирия. Устраиваются свадьбы.

– Увы. Боюсь, я уже занят, мадемуазель.

– Ты точно устал жить. – Великанша покачала головой.

– Может, мне просто нравится жить в опасности. – Я подмигнул.

Мы карабкались по извилистым горным перевалам, направляясь к вершине мира. Холод стоял смертельный, и с каждой милей я чувствовал на себе все больше взглядов, слышал шепот в ветвях – каким же глупцом я был, думая, что смогу пробраться через эти леса незамеченным. Среди деревьев мелькали фигуры, зоркие глаза и быстрые тени. Совы Маоик разносили весточки, надеясь предупредить всех, чтобы меня не утыкали стрелами. И вот, наконец, мы прибыли в долину, расположенную между двумя заснеженными шпилями, и у меня чуть не выпали глаза, когда я увидел, что меня ожидает.

– Ма’дэйр Крэт, – прошептала Маоик, стоя рядом и прижимая два пальца по очереди ко лбу, губам, сердцу. – Колыбель Матерей. Сердце Высокогорья.

– Именно здесь Ночь вскормила Луны, – сказала Бринн. – Именно здесь родились первые маленькие лесные духи, когда Матери занимались любовью с Горами.

– Великий Спаситель, – прошептал я.

Это была лесная долина, насквозь промерзшая в тисках зимы, но в отличие от царства внизу деревья здесь были здоровыми и целыми. Не было никаких признаков гнили, или грибка, или разложения, и мне сразу вспомнились леса моей юности: охота среди зелени еще до наступления мертводня.

В центре долины лежало покрытое льдом огромное озеро, а на его берегу возвышались две огромные статуи из необработанного базальта высотой в сорок футов: пара царственных красавиц, каждая из которых держала в руках каменный полумесяц. Это были статуи лун, Ланис и Ланэ, хотя я удивился, насколько они похожи на ангелов: широкие крылья за спиной, длинные волосы, усыпанные звездами. Между ними стоял бородатый мужчина с козлиными ногами и короной из оленьих рогов, протянувший каждой по руке – Малат, Отец-Земля, хранитель и муж обеих.

На берегу озера возвышался величественный дворец с двумя высокими башнями, одна из которых смотрела на запад, другая – на восток. Архитектура здания внушала благоговейный трепет, древние бревна и темный камень были украшены резьбой в виде узелков. Рядом с дворцом возвышались деревья-великаны, по стенам ползли огромные лианы, и мое сердце загорелось немного ярче при виде этого места – оно казалось цветком, единственным цветком, который по-прежнему рос, возможно, являя собой последний бастион нетронутого великолепия во всей этой империи.

– Какая красота, – прошептал я.

Вдоль идущей через лес тропы стояли многочисленные стражи – женщины, одетые в длинные меховые плащи, выкрашенные в красный цвет, который напоминал свет лун. На головах у них красовались странные закрывающие глаза шлемы, похожие на короны из горящих красных свечей. Посеребренные клинки, изогнутые полумесяцем, они вонзили в снег перед собой, руки лежали на рукоятях. Каждый дюйм кожи был покрыт кроваво-красными чернилами: спирали фейри и обрывки древних заклинаний.

– Наши сестры, – пробормотала Бринн. – Жрицы Колыбели. Они сохраняют это место нетронутым для Матерей и Отца и следят, чтобы во время собора не было насилия.

Первая в ряду женщина поклонилась и заговорила глубоким музыкальным голосом:

– Да благословят вас Матери, дорогие сестры. Отец улыбается вам всем. Кроме, боюсь… – Здесь спрятанные под шлемами глаза обратились ко мне. – Кроме… этого одного.

– Я пришел с миром, сестра, – начал я. – Только чтобы помочь своему…

– Мы знаем, зачем ты здесь, сребронос, – сказала жрица. – Ветер донес до нас слух о тебе, и леса шептали нам твое имя все эти ночи. Ты должен сдать оружие и сдаться сам. Обещаем, что позаботимся о тебе.

Вот эта самая мысль и не давала мне покоя: оказаться безоружным среди толпы, которая видит во мне только врага. Но если я хотел войти в это царство, похоже, другого выбора не было – я должен подчиниться. Бринн у меня за спиной напряглась, когда я снял пистолет и пороховницы, отстегнул от пояса ножны Пью, поцеловал посеребренную деву на рукояти и передал ее жрице. Хотя глаза ее скрывала странная корона с горящими свечами, женщина все равно уверенно взялась за меч.

– Пожалуйста, позаботьтесь и о ней, сестра, – пробормотал я. – Она и я… мы вместе прошли через ад. О лучшей компании я не мог бы и мечтать.

– Та, что Пьет Пепел, – выдохнула женщина. – Душа Неба. Ниспосланная Небесами.

Осторожно подняв меч, она с интересом взглянула на Пью.

– Руки, что владеют ею сейчас, уже не так прославлены, как были когда-то. Но ее слава неизменна. – Женщина кивнула мне. – Мы будем относиться к ней со всем должным почтением, сребронос.

Мне стало интересно, откуда эта женщина знает имя Пью и ее прошлое, но прежде чем я успел спросить, появились еще сестры, которые подняли носилки с Фебой и понесли ее по лесной тропинке. Я поспешил за ними, Бринн маячила позади, и мы проследовали мимо этих неземных дев в долину внизу. Подойдя ближе, я увидел красивые домики из дерева и камня, построенные вокруг величественного дворца, – целый маленький город, расположенный в самом сердце этой чудесной колыбели, населенный очень странным народцем – таких людей я не видел никогда.

В монастыре нас растили на сказках о закатных плясунах, но, честно говоря, я и понятия не имел, что увижу в Ма’дэйр Крэт. Огромные мужчины и женщины с телами, покрытыми мехом. Люди с хвостами и когтями – полуживотные. Некоторые носили одежду и доспехи клана и больше напоминали людей, но облик некоторых изменился так сильно, что одежда и доспехи были им ни к чему и они просто ходили в обличье зверей. Я понял, что это единственное место в империи, где остались подобные существа – обычные горные львы, медведи и волки вымерли в незапамятные времена.

Шкуры животных были разрисованы спиралями фейри, а в глазах светился человеческий разум. Все пялились на меня из полумрака, кто-то с любопытством, но большинство с враждебностью, и хотя я никогда в жизни не проливал крови плясунов, я чувствовал себя крошечной рыбкой в океане голодных акул.

Фебу со всей поспешностью отнесли во дворец, а меня отвели в одну из боковых башен. Жрица, которая забрала у меня оружие, повела меня вверх по винтовой лестнице, и отблески свечей, падавшие с ее короны, мерцали на камнях. Бринн топала позади, ощетинившись молчаливой угрозой. Меня отвели в комнату на вершине, из узких окон которой открывался вид на могучие базальтовые статуи и замерзшее у их ног озеро. Я увидел горящие на берегу костры и тени, танцующие вокруг пламени, и ветер доносил до меня звонкое пение волынок и запахи пиршества.

– Ты останешься здесь, – приказным тоном произнесла жрица. – Юная Бринн будет стоять на страже внизу. Если понадобится, позовешь ее.

– И сколько мне ждать? – спросил я, сжав кулаки.

– Сколько пожелают Матери и Отец.

– У меня есть дело на юге, мадам. Мой самый близкий друг в большой беде. Мы пришли просить помощи у кланов, но если вы нам не поможете, нам придется искать тех, кто поможет. И быстро.

– Мы должны поговорить с дщерью Фиан. – Она склонила голову набок, и воск закапал на пол. – Все зависит от нее. Если твой языческий Бог слышит тебя, ты тоже можешь помолиться, чтобы она выжила.

– А если не выживет, – прорычала Бринн, – то мы убьем тебя, вампир, но по крайней мере быстро.

Я вздохнул, встретившись взглядом с медведицей.

– Значит, предложения руки и сердца не будет?

Великанша что-то пробормотала и повернулась, чтобы уйти, но мой голос заставил ее остановиться:

– Спасибо, мадемуазель Бринн.

Нахмурившись, она оглянулась через плечо.

– За то, что поверили мне, – сказал я. – Это очень важно – сделать первый шаг. Люди, которые не доверяют друг другу, обречены уничтожать друг друга. И Луны, и Земля знают, как много вокруг врагов в эти ночи.

Я протянул ей руку в изодранной перчатке.

– Я в долгу перед вами. И, надеюсь, со мной – весь мир.

Воительница посмотрела на мою руку. Хмыкнув, она пожала ее своей лапой, и ее хватка была такой, что у меня затрещали кости. Я вздрогнул, пытаясь сравняться с ней в силе, и в глазах у нее заискрилось веселье. Не попрощавшись, пара покинула мою камеру.

Конечно, на тюрьму она не очень походила, да и полагаю, что тюрьма в этом священном месте не была им особо нужна. Я мог бы вылезти в окно и попытать счастья, но это вряд ли бы мне помогло. Будущее – мое, Диор и всего мира – теперь было в руках судьбы, и если бы я верил в силу молитвы, я бы, черт возьми, уже стоял на коленях. Но я просто ждал, присасываясь к трубке, точно пиявка к вене, сгорая от постоянно растущей жажды и чувствуя, как от хождения по комнате в камне появляется колея.

На следующий день, поздно вечером, я услышал шаги на лестнице. Повернувшись к двери с кулаками и стиснутыми челюстями, я услышал печальную мелодию волынок, которая теперь наполняла горный воздух, и я подумал, не похоронная ли это песнь. Но дверь открылась, и я увидел ее. Я удивился тому, как сильно обрадовался. При нашей первой встрече я и представить себе не мог, что буду так счастлив увидеть ее живой.

Я видел, что она еще не совсем оправилась от ранения, под глазами у нее залегали глубокие тени. Но она оглядела меня с ног до головы, оценила и мою рваную и перепачканную одежду, отросшую щетину и засохшую кровь на лице. Уперев свою когтистую руку в бок, она улыбнулась.

– Кажется, тебе снова нужно помыться, среброносик.

– Феба, – выдохнула я. – Слава Деве-Матери…

Она рассмеялась, и я подхватил ее на руки, вдыхая аромат древесного дыма и медовой обманки, запутавшийся в ее заплетенных в косы волосах, и так крепко прижал ее к своей груди, что она задохнулась. Я притянул ее к себе, желая заглянуть в эти свирепые золотистые глаза, не зная, поцеловать ее или отругать. Но она кашлянула и кивнула на две фигуры у себя за спиной.

– Габриэль де Леон, это моя тетя Цинна, Ольд-Сис, старейшина рода Дуннсар, и мой кузен Брендан, брат Сирши и Риган-Мор моего клана.

Пара кивнула, женщина тепло, а молодой человек холодно, как льдом обдал, и я отпустил Фебу, отступив в сторону, чтобы они могли войти.

Тетя Цинна была, наверное, лет на пятнадцать старше меня, в уголках глаз у нее залегли гусиные лапки, а в уголках рта – тонкие морщинки. Светло-рыжие с проседью волосы были заплетены в замысловатые косички, свисавшие до талии и украшенные золотой нитью. Одежду она носила кожаную, украшенную изысканными узорами из вечных узелков и давно исчезнувших цветов, и клановый пояс из тонкой овечьей шерсти. По лицу и вокруг каждого пальца на руках вились прекрасные татуировки Нэхь, шепча о магии, древней и темной.

Кузен Брендан был человеком, напоминающим кирпичную стену, с квадратной, укутанной бородой челюстью, золотистыми глазами льва и заостренными ушами. Еще один закатный плясун, как я понял. Его песочного цвета волосы больше походили на гриву, заплетенную в косички и украшенную золотом и костями. Покрытые шерстью пальцы оканчивались острыми черными когтями, а под килтом из тонкой клановой ткани я разглядел, кажется, хвост, увенчанный кисточкой темного меха. На Брендане была красивая стальная кираса, одежда из темной кожи, и двигался он как воин. Охотник. Убийца.

В комнате у меня почти не было мебели – только кровать и стол, на полу лежали меха. Цинна и Феба без особых церемоний уселись у небольшого очага, а Брендан остался стоять у окна. Феба наконец-то избавилась от бального платья, припасенного Диор, и оделась так же, как и ее сородичи, – в выделанную кожу, густые меха и красивый килт черного и зеленого цветов ее клана. Золотистые волосы она заплела в косы, падавшие на плечи, и выглядела она точь-в-точь как королева-воительница. Но когда она встречалась со мной взглядом, я до сих пор видел знакомую мне женщину, которая снимала с плеч бальное платье, не оставляя между нами абсолютно ничего. Наконец я оторвал взгляд от нее и посмотрел на Цинну. Она задумчиво изучала меня, а голос у нее был тихим и туманным, как будто она только что пробудилась от глубочайшего сна.

– Ты привиделся мне во сне, – сказала она. – Черный Лев в красных снегах. С белым вороном на плече, мертвым медведем у ног, змеей на шее и звездой, падающей из окровавленной пасти.

Металл в косах Цинны тихо запел, когда она наклонила голову.

– Кто ты, Габриэль де Леон? Вестник добра или зла?

– Я никогда не верил снам, мадам Цинна, – ответил я.

– А следовало бы. В них обретается истина. – Женщина посмотрела в пустоту поверх моего плеча остекленевшими глазами. – Я вижу призраков, что преследуют тебя, и, кроме того, вижу чертоги твоего беспокойного сердца. Они прощают тебя, Лев. Ты несешь бремя, которое тебя никогда не просили нести.

Я взглянул на Фебу, слегка ощетинившись, желая перевести разговор в практическое русло.

– Полагаю, ваша племянница рассказала вам о Диор Лашанс? Об опасности, которая ей грозит?

– Моя племянница сказала, что вы нашли маленькую Богиню. – Цинна глубоко вздохнула и сжала колени покрытыми татуировками пальцами. – И что моей дорогой Сирши больше нет.

Феба протянула руку и коснулась руки Цинны, а Брендан сжал плечо своей матери, охваченной горем. Но Цинна уставилась на меня, и в ее глазах светились горе и гнев, которые были мне слишком хорошо знакомы. Нет большей трагедии на свете, чем когда родитель переживает своего ребенка, холоднокровка. Ни одно преступление не кажется таким… несправедливым.

Последний угодник вглядывался в мягкий свет шара, упершись локтями в колени. Историк продолжал писать, царапая пером по бумаге, а Габриэль опустил голову, и его черные локоны рассыпались по лицу. Голос звучал мягко, обволакивая, как трубочный дым.

– Знаешь… Пейшенс как-то спросила меня, что происходит, когда мы умираем.

Жан-Франсуа перестал писать и поднял шоколадные глаза на угодника.

– У нее была любимая птичка, – продолжил Габриэль. – Птенец чайки, которого она нашла среди камней. Это существо умирало, но у моей девочки было доброе сердце. Она поселила его в маленькой коробочке, которую я смастерил для него. Кормила его с руки. Назвала Звездочкой, потому что он упал с неба. Но он был слишком хрупким, и однажды утром Пейшенс пришла к нам с Астрид с несчастной Звездочкой на руках, плача, потому что птенчик не проснулся. Вот как объяснить ребенку, что такое смерть. Они неизбежно задают вопрос «Почему?», и, честно говоря, ответить на него по-хорошему невозможно. Мы довольствуемся тем, что рассказываем о Боге, который их любит. О хорошем месте, куда мы отправимся после, где не будет боли. И где нет смерти. Мы воспитываем наших детей с верой в эту ложь. Но моей Пейшенс этого было недостаточно. И она посмотрела на меня глазами, полными слез, и спросила, если Бог так сильно любит нас, почему он вообще поселил нас здесь? Почему он сразу не поселил нас в хорошем месте, где вообще нет смерти?

Историк грустно улыбнулся.

– Она была умной, твоя Пейшенс.

– Как и ее мама.

– И что ты ей сказал, Габриэль?

– Правду. Я сказал, что не знаю. – Последний угодник возвел серые, как грозовые тучи, глаза к небу, и они потемнели от ярости. – Но теперь знаю, ублюдок.

В комнате повисла тяжелая тишина, историк молча наблюдал за человеком напротив. Химический шар отбрасывал на пол длинные тени, бледный, как призрак, мотылек бился крыльями о стекло, но все было напрасно. И наконец Габриэль вздохнул, потирая щетину на подбородке, и продолжил.

Цинна вытерла глаза, но пальцы у нее остались сухими. Сердце женщины переполняло горе, но в ней чувствовалась сила, которую увидел бы даже слепой.

– Я поговорила с Ольд-Сис, сестрами-старейшинами других кланов. Тебе разрешат обратиться к Всематерям, Лев, и представить свое дело на рассмотрение собору.

– Мне? – я нахмурился. – Угодники-среброносцы столетиями охотились на закатных плясунов. Мы убили вашу величайшую королеву. Мне нет места в этом зале. Пусть лучше Феба…

– Моя племянница тоже расскажет эту историю. Но ты должен присоединиться к ее словам. Сребронос, рискнувший жизнью, чтобы спасти дщерь Фиан, – это поступок, который будет иметь вес. Время Оскверненной Крови жестоко, и мы долго искали того, кто мог бы положить ему конец. Но предсказание гласило, что маленькая Богиня будет родом из Высокогорья. Тебе придется убедить Всематерей, что наша спасительница действительно родилась, но не среди избранных Фиан, а в семье язычников из низин, и сейчас находится под опекой человека, который служил Ордену, уничтожившему Айлид Буревестницу.

– Вот так просто, да? – вздохнул я.

– Боюсь, что нет.

Я смотрел на Брендана, пока он говорил, скрестив покрытые мехом руки на груди. Чувствовал запах земли и дикого мускуса на его коже, видел тяжелые годы и мрачную смерть в его львиных глазах.

– Есть еще одно… осложнение, сребронос.

Я взглянул на Фебу, приподняв бровь.

– Неужели?

Настроение у Фебы испортилось, и в голосе слышалась тихая ярость.

– С тех пор, как я была здесь в последний раз, возникло еще больше проблем, которые обескровили Высокогорье, Габи. Ихэ, скверна, распространяется все больше, и леса тоже начинают гнить. А то, что гниет внутри, убивает дичь. Все Высокогорье воюет за территорию, которая пока остается нетронутой, и на фоне этих распрей и битв со скверной… – она покачала головой, кипя от злости. – Кланы не могли допустить распространение этой злой опухоли.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мы заключили перемирие, Лев, – ответила Цинна. – На Зимнем Соборе два года назад. Сестры-старейшины каждого клана связали себя узелками клятвы, которую высекли в камне.

– Перемирие? – я покачал головой. – Не понимаю, перемирие с кем?

– С Бессердкой, – сказал Брендан. – Женой Зимосреда.

Я моргнул, ошеломленный услышанным.

– Вы заключили перемирие с этой чертовой Лилид Дивок?

– Чтобы покончить с еще одной неприятностью, с которой мы не могли справиться, – прорычал закатный плясун. – С юга нас атаковала нежить, кланы вцепились друг другу в глотки, а скверна превращала в руины вообще все. Мы заключили мир с Бессердкой, чтобы решить свои проблемы. Она оставила наши земли в покое, а мы поклялись никогда не ступать на земли за пределами наших владений.

– Но это же гребаное безумие! Вампирам нельзя доверять, эти кровожадные чуд…

– Таково положение дел на сегодня, Габриэль де Леон, – отрезала Цинна, пресекая мою истерику. – За два года, прошедшие с тех пор, как был заключен мир, мы не видели ни одного кровопивца к северу от Дун-Фаса. Неистовые держат свое слово, и нарушить его означало бы войну с нежитью, когда большинство людей, живущих у этого дворца, последние два года только и делают, что хоронят дочерей и сыновей, жен и мужей, потому что с них содрали шкуру их же соседи. Если хочешь, чтобы они объединились и сразились с врагом, с которым у них нет никаких разногласий, тебе лучше придумать более убедительный аргумент, а не кричать, потрясая кулаками: «Пиявкам доверять нельзя». Маленькой Богине нельзя оставаться в руках Неистовых, и я не допущу, чтобы моя единственная дочь погибла ни за что.

Цинна в ярости выплюнула последнее слово, а когда моргнула, по ее татуированной щеке скатилась одинокая слезинка. Сильно шмыгнув носом, она смахнула ее рукой и поднялась на ноги.

– Я вас покидаю. Мне нужно найти более спокойные слова для разговора со Всематерями других кланов. Возможно, мне удастся заручиться поддержкой хотя бы среди представителей львиной крови. А Медведи и Волки…

Она покачала головой, оглядывая меня проницательными изумрудными глазами. Серебряные буквы у меня на пальцах, розы и черепа на руках, семиконечную звезду на ладони.

– Молишься ли ты своему Единому Богу, сребронос?

– Больше не молюсь. Он никогда не слушает, мадам.

Тут она встретилась со мной взглядом, и голос ее был тверд и холоден, как камень:

– Если ты ему не молишься, мальчик, что же именно он должен слушать?

XIII. Обагренные кровью снега

К следующему вечеру я почти пожалел, что не последовал совету Цинны.

Зимний Собор возобновился на рассвете. Когда хрупкие лучи солнца окрасили горизонт, я стоял у одного из окон своей башни, наблюдая, как каждый клан, сопровождаемый торжественной процессией лунных дев, входит в большой дворец. Феба сказала мне, что на оссийском языке это здание называлось Тэл’Лиед – Крепость Старейшин. Накануне вечером она удалилась вместе с тетей. Ей нужен был отдых после перенесенных испытаний, а еще, как я подозревал, родственники старались не спускать с нее глаз и опасались оставлять ее одну в компании бледнокровки. Но сейчас она стояла рядом со мной, в опасной близости, и я изо всех сил старался не обращать внимание на биение ее пульса, на осколки стекла у меня в животе, на пепел на языке.

– Уиланы, – пробормотала она, кивая на группу людей, входивших внутрь. – Много лет назад они были самым могущественным кланом среди медведекровок. Но три зимы назад клан Слейнов живьем содрал кожу с их Риган-Мор, а также с обеих ее сестер и всех троих детей.

– За что, черт возьми? – спросил я.

– Никто не знает. Слейны свою вину отрицают. Но старая Дейрдра Слейн ненавидит Уиланов с тех самых пор, когда ее муж сбежал с одной из них десять лет назад. – Феба пожала плечами. – Вражда старая. Беды новые. И всегда обагренные кровью снега.

Я наблюдал, как следом за ними вошла стая волкокровок, одетых в тонко выделанную кожу и элегантные стальные доспехи. Они шагали под предводительством старейшины, которого отличала от остальных ярко выраженная звероподобность – от покрытого звериной шерстью лба до сапог из серого меха. Хотя он по-прежнему держался прямо, как человек, но голова у него была волчья, на лбу красовалась корона из ежевики, а на плечах – плащ из рыжевато-коричневого меха. Трое младокровок, полагаю, его детей, шли рядом с ним, одетые как воины, свирепые и гордые.

– Клан Баренна, – прошептала Феба. – Ангисс и его сыновья. Они убили мою маму. – Она глубоко, прерывисто вздохнула. – И, возможно, моего Коннора.

– Ублюдки, – пробормотал я, оглядывая их.

– Это была война. А война – сложная штука. Видишь шкуру у него на плечах вместо плаща? Это шкура моей мамы. – Она встретилась со мной взглядом, и я в ужасе посмотрел на нее. – Так что да, они ублюдки.

– Великий Спаситель, – я кивнул на мужчину среди собравшихся. – А это что еще за хрен с горы?

– Кейлан а Мейрик. Его зовут Де’Фэн. Красный гнев. Впечатляет, да?

– Впечатляет? – я благоговейно покачал головой. – Скорее чертовски пугает.

– Э-э, возможно. Он мой троюродный брат. Мы знаем друг друга с детства, и он просто лапочка-котик.

Так называемый лапочка-котик был таким громадиной, каких мне вряд ли приходилось видеть. Из-за гривы его волос я не мог сказать наверняка, но предположил, что его рост превышал семь футов. Он выглядел настоящим исполином – я имею в виду, невероятно огромным, – мускулы громоздились друг на друге. Несмотря на то что они с Фебой были почти ровесниками, казалось, Время Оскверненной Крови наложило на него более тяжелый отпечаток. Руки у него напоминали лапы, а когти на кончиках пальцев были длинными, как ножи. На тело он накинул плащ из ржаво-красного меха, а из-за гривы, заплетенной в десятки косичек, выглядывала не человеческая, а львиная усатая голова. Несмотря на холод, он был без рубашки, в железных наплечниках и наручах, украшенных красивым узором из узелков, в длинном килте с толстым железным поясом, увешанным чем-то похожим на человеческие черепа.

– Напоминай мне, чтобы я его не злил, – пробормотал я.

– Но ты в этом так талантлив. Будет жаль, если ты не продемонстрируешь свои дарованные луной таланты.

Я оценил попытку пошутить, но не смог выдавить из себя улыбку. Глядя на членов разных кланов – на дружеские объятия или формальные поклоны, лукавые улыбки при приветствии, плевки на землю при расставании, – я ощущал море приятельства и вражды, слишком запутанных и старых, чтобы разглядеть дно. И хотя эти стены не были золотыми, я понимал, что передо мной двор – такой же опасный и плетущий интриги, как залы императорской власти в Августине.

– Как, черт возьми, ты собираешься провернуть наше дело, Феба?

– Буду говорить правду. Плечом к плечу с тобой.

– Боюсь, что мое присутствие здесь будет для тебя не чем иным, как обузой, Кисуня.

– Сейчас мы боремся за Диор. Имей хоть немного веры, среброносик.

Феба сжала мою руку в перчатке. Я встретился с ней взглядом, и у меня в животе запорхали бабочки, когда я увидел в этом золоте воспоминания о Равенспире. Но мы разжали руки, когда дверь у нас за спиной открылась и в комнату вошла Бринн.

Медведекровка была одета в кожаные одежды, плащ из волчьей шкуры и отбрасывала густую медвежью тень на камень у себя за спиной. Хотя она всегда казалась суровой и неразговорчивой, думаю, благодарность, которую я ей высказал, немного помогла растопить лед между нами. Но Бринн, очевидно стеснялась разговаривать с Фебой и избегала смотреть ей в глаза.

– Собор ожидает тебя внизу, славная дщерь, – пробормотала она.

– Благодарю тебя, дорогая дщерь. – Феба поклонилась. – И вдвойне благодарна за ту услугу, которую ты и твои сестры оказали, доставив меня сюда. Габриэль сказал мне, что я обязана тебе жизнью.

Великанша мрачно покачала головой.

– У меня сердце радуется, когда я вижу, что ты в порядке.

– Я в долгу перед тобой, храбрая дева Фиан. – Феба встала на цыпочки, чтобы обнять более высокую воительницу и поцеловать ее в щеки. – И я всегда буду помнить об этом.

Медведекровка что-то смущенно пробормотала и отступила в сторону. Пока Феба спускалась по лестнице, я стоял, сцепив руки, и наблюдал, как краснеют щеки Бринн.

– Какого черта ты пялишься на меня, кровопивец? – спросила она.

– Я не вампир, – снова напомнил я ей. – Мне просто интересно, может, нам все-таки сделают предложение руки и сердца?

Большая плясунья нахмурилась, ее когтистые лапы дернулись, и я бросился за Фебой, прежде чем она успела ими воспользоваться. У подножия лестницы нас встретила процессия лунных дев, молча кивнувших в знак приветствия. И, держа перед собой мечи, в коронах с горящими свечами, они повели нас в великую Крепость Старейшин, где и проходил Собор.

Участников, очевидно, предупредили о моем визите, но я все равно почувствовал перемену в настроении, когда вошел, – если бы кинжалы в глазах тех, кто наблюдал за мной, были из настоящей стали, с меня бы тысячу раз содрали кожу. Внутри крепость Тэл’Лиед выглядела так же великолепно, как и снаружи: огромная круглая комната, в центре которой пылал очаг, прогоняя всю зимнюю стужу. Я заметил три мощных колонны, каждая в виде одной из линий крови закатных плясунов: волк, лев и медведь стояли лицом друг к другу вокруг огня, упираясь лапами в землю и каждый поддерживая потолок и небо над ним. Стены украшали старинные магические рисунки и спирали фейри, а на стропилах были вырезаны узоры из вечнозеленых узелков. В воздухе витал аромат благовоний, а вокруг очага стояли длинные деревянные скамьи, покрытые мехами и до отказа заполненные людьми.

И снова я испытал благоговейный трепет перед собравшимся там странным народцем и весь был на взводе. Некоторые представители едва ли сохранили человеческий облик, а другие и вовсе отказались от него. Но я приметил среди них и обычных людей: в основном пожилые и почти все женщины, с седыми волосами, заплетенными в косы до пола. Это и были Всематери, самые почтенные и мудрые представительницы кланов. Женщины, которые прожили достаточно долго, чтобы помнить о глупостях прошлого, и, мне хотелось надеяться, достаточно прозорливые, чтобы избежать их в будущем.

Нас подвели к месту рядом с тетей Цинной, и, хотя Феба все еще выглядела бледной, она не моргая выдерживала любой взгляд, направленный в ее сторону. Кузен Кейлан, этот исполинский лапочка-котик, встретился с ней взглядом и кивнул в ответ. Клан Бареннов наблюдал за ней с едва заметной враждебностью, перешептываясь между собой. Их старейшина Ангисс так и не снял плащ, который сшил из шкуры матери Фебы, но я видел, что он был не одинок в этом деле – большинство закатных плясунов в зале носили на себе боевые трофеи: медведи набросили на плечи львиные шкуры, а львы – волчьи. По всему залу слышался едва уловимый шепот, напоминающий о старых обидах и кровавой истории.

Вокруг очага стояли три лунные девы, держа в руках серебряные мечи-полумесяцы, на их головах горели странные короны из свечей. Они заговорили на древнем оссийском диалекте. Их речь напоминала что-то среднее между песней и молитвой, и все присутствующие склонили головы. Первая из троих трижды ударила мечом об пол, и ее голос зазвучал высокой чистой мелодией.

– Братья и сестры кланов, сыны и дщери, а также Всематери, мы собрались здесь этим утром по призыву дочери Фиан и Дуннсар. Да будет ясно слышен ее голос, да будет истинна ее мудрость, и да будет известна воля Высокогорья.

Феба медленно встала, и все взгляды в зале – золотистые с вертикальными зрачками, горящие синие, обведенные черным зеленые – устремились на нее. И когда она взглянула в ответ на каждого, я был поражен, какой царственной стала ее осанка, как бесстрашно зазвучал ее голос. Она была всего лишь одной из многих присутствующих здесь воинов, вдовой несостоявшегося короля, но для меня она выглядела настоящей королевой.

– Мертвый встанет, свет падет;

Лес сгниет – нам край придет.

Лев рычит, и ангел льет

Слезы в грех, что тайну пьет.

Но неба радость нам вернет

Бог малой, что кровь прольет.

Феба оглядела зал, и в ее взгляде горел огонь.

– Так было сказано много лет назад авгурами медвежьей крови, провидцами волчьей крови, сновидцами львиной крови. Дети Лун и Земли давно предсказывали наступление накрывшей нас тьмы. Я вижу это предсказание на вашей коже, когда осматриваю зал. Я вижу это предсказание в зеркале своими собственными, новыми глазами. И вот теперь, когда оно нас настигло, сестры и братья, выстоим ли мы как одно целое против этой тьмы? Или будем ссориться, как это было на протяжении многих поколений, пока земли вокруг гниют, превращаясь в разоренные пустоши, а мир за нашими границами замерзает, превращаясь в лед?

– И какое нам дело до земель за пределами наших границ, Феба а Дуннсар?

Это произнесла женщина, старый воин с косой чертой Нэхь на глазах, шрамом на подбородке и седыми волосами, все еще заплетенными в косы истребительницы.

– Какое нам дело до бед жителей низин? Когда мои родные земли обагрены кровью моих внуков, с которых сдирают кожу те, кто собрался здесь под лживым предлогом мира?

Ей ответила другая женщина, на плечах которой была накидка из волчьей шкуры.

– Если уж ты заговорила о лжи, Дейрдра а Слейн, то давайте вспомним о коварстве твоих сородичей, которые с каждым днем все глубже вторгаются в земли Тиага.

По залу пронесся мрачный ропот, и в свете пламени было видно кивающие головы и прищуренные глаза.

– А что же нам, по-твоему, делать, Ниа? – спросила пожилая. – В наших владениях бродит скверна, и урожай гибнет прямо на грядках. Неужели Тиаг хочет, чтобы мы умерли с голоду?

Затем заговорил седовласый мужчина с бородой, похожей на серый куст:

– Некоторые могли бы назвать это справедливостью, Слейн. Не одну зиму твои бандиты кровавыми руками опустошали охотничьи угодья Уилана и Тиага.

– Да! – выплюнула зеленоглазая женщина, кивая. – Убийцы и шкурокрады – все!

Крики возмущения и согласия наполнили воздух, пока лунные девы трижды не ударили мечами об пол. После этого Феба повысила голос.

– Я не говорю, что ваши ссоры неправедны! Но говорю, что к ссорам нас привела рука одного рока! – Она огляделась вокруг, встречаясь взглядом с теми, кто кричал. – Это зараза – Скверна – губит леса и портит дичь, на которую мы охотились, чтобы прокормить наши семьи! Скверна пожирает наши посевы, прежде чем они успевают созреть! И с каждым днем становится все хуже!

– И что?

Это был Ангисс а Баренн, голос его напоминал влажное рычание. Странно было видеть прижатые к голове уши и волчью пасть, которая, сверкая длинными клыками, говорила человеческим языком.

– Ихэ распространяется все больше. Настало Время Оскверненной Крови. Все без исключения дщери Фиан знают это. Все благословенные чувствуют, как зверь все громче поет в их венах. Ты покинула эти земли две дюжины лун назад, детеныш. И вернулась только для того, чтобы отчитать нас за их состояние?

Раздалось еще больше одобрительных возгласов, и Феба заговорила громче, чтобы ее услышали.

– Я вернулась, чтобы сообщить, что малой Бог найден!

И тогда воцарилась тишина, подобная туману зимним утром. Сверкали глаза. Скалились зубы.

– Да, найден! – воскликнула Феба. – Тот самый, о котором говорилось в предсказании, и это – она! Она ходит по этой земле, и я ее видела! Ее зовут Диор Лашанс. Благословенная небесами! Дочь Всевышнего! Ее кровь – священное чудо, способное сжечь весь мир дотла одним прикосновением и исцелить любую смертельную болезнь одной каплей! И она вылечит наши земли и небо!

Кейлан а Мейрик наклонился вперед, упершись локтями в колени и скрестив массивные лапы.

– Анабх’Дхай, – произнес Красный Гнев, хрипло рыча. – Она – уроженка низин?

– Клянусь в этом, Кейлан. Кровью моей матери. На виду у Лун и Земли.

Крепость Старейшин заполнили недоверчивые смешки и яростный шепот. Рядом с Кейланом сидела величественная старуха, одетая в прекрасную кожу и золото. Она посмотрела на Цинну, затем в глаза Фебе.

– Какие у тебя есть доказательства, дитя?

Феба посмотрела на меня, и я тяжело вздохнул. Я не был уверен, что мои слова что-то изменят, но все же медленно поднялся, оглядывая зал. Сняв перчатку с левой руки, я поднял свою семиконечную звезду перед бормочущей толпой.

– Некоторые из вас слышали о моих подвигах. А имя мое известно многим. Я Габриэль де Леон.

По толпе прокатилось сердитое шипение, люди рвали волосы на голове, проклиная меня, и дважды сплевывали на пол.

– Много лет я сражался с нежитью. В Нордлунде, в Зюдхейме, в вашем родном Оссвее. В свое время я повидал невероятные чудеса. И ужасы, в которые невозможно поверить. Но скажу вам прямо, никогда я не видел такой девушки, как Диор Лашанс. Силой своей крови она воскрешала людей из мертвых у меня на глазах. Дантон, Велленский Зверь и дитя Фабьена Восса, был сожжен дотла ее рукой. Пророчества, сделанные и вашим родом, и моим, да и самой нежитью, предсказали ее рождение. И она родилась. Она реальна. Клянусь своей жизнью и своим именем.

Зарычав, поднялся один из Бареннов.

– И что же значит слово среброноса?

– Ты притащила сюда язычника, чтобы он клялся перед Лунами? – плюнула в сторону Фебы другая пожилая дама. – Как только этот кровопивец посмел ступить ногой на нашу священную землю?

В зале раздались гневные возгласы, и Ангисс а Баренн снова поднялся, свирепо глядя на Фебу.

– Ты что, с ума сошла? Сбежала от своих обязанностей, от семьи, чтобы преследовать безумцев среди язычников, а теперь привела этого разукрашенного серебром червя, чтобы засвидетельствовать его разумность?

Лунные девы снова ударили мечами об пол, требуя восстановить порядок. Когда воцарилась хрупкая тишина, Феба указала на меня.

– Этот человек спас мне жизнь, Ангисс а Баренн. Спас меня от крови и скверны не потому, что это правильно. Он и сейчас рискует, чтобы донести до вас эти истины. Он – убийца ихэ и древнего вампира. Он – не червь.

– Тогда докажи, что это правда.

Все взгляды обратились к Кейлану, когда он заговорил. Золотистые глаза могучего львокровки были устремлены на Фебу, а его рычание эхом отдавалось в моей груди. Я видел, какой силой он обладает, внушая страх и уважение в равной мере. Но также видел, насколько запутан этот узел, насколько глубока вражда, подозрения и опасения среди этих людей. Нет более глубокой любви, чем любовь в семье. Как нет и более горькой ненависти. Кто может ранить тебя глубже, чем родня? И, черт возьми, я даже не мог винить их в этом. В конце концов, со мной пыталась покончить моя же сестра.

– Ты говоришь, что дитя Бога родилось среди язычников вопреки предсказаниям, – сказал Кейлан. – И милостью Всематерей ты ее нашла. Я мог бы поверить в эту сказку. Ты – дщерь Фиан, Феба а Дуннсар, и я бы никогда не подумал, что ты способна лгать. – Кейлан пожал плечами, разведя руки в стороны и оглядывая зал. – Так где же это чудо-дитя?

Феба плотно сжала губы и посмотрела на меня. Я мог только кивнуть.

– Ее схватили и удерживают против воли, – сказала Феба. – И никто, кроме нас, ей не поможет. Горцы кланов Высокогорья должны сплотиться, все до единого, и тогда мы сможем освободить маленькую Богиню из тюрьмы.

– И где же находится эта тюрьма? – спросила Матерь рядом с Кейланом.

– Она на пути в Дун-Мэргенн. – Феба глубоко вздохнула. – Ее везут прямо в лапы Бессердки и графа Дивока.

Снова поднялась суматоха, быстро утихшая из-за стука посеребренных мечей.

– Я знаю, что у меня нет никакого права выступать здесь, – сказал я. – Но если я и могу о чем-то авторитетно говорить, так это о нежити. И сейчас я заявляю, добрые люди, что Дивоки представляют собой гораздо большую угрозу, чем любой лесной ужас или вражда между вами. Когда Толев погиб от моих рук, они были ослаблены, но не сломлены. Они обрели какую-то новую силу – какое-то ужасное колдовство, которое я никогда не видел. Дун-Фас, Дун-Арисс, Дун-Кинн, Дун-Садбх разгромлены до основания, будто стеклянные. Они захватили Дун-Мэргенн и трон Девятимечной в мгновение ока, хотя его стены не смогла даже поцарапать объединенная армия четырех кланов. – Я обвел зал сердитым взглядом, повысив голос. – Я знаю, что вы заключили с ними мир. Знаю, у вас свои проблемы. Но яд нежити со словами втечет тебе в уши, и как только эти пиявки высосут досуха земли низин, как вы думаете, куда они обратят свои мертвые взгляды? С ними нельзя дружить! Им нельзя доверять! Благая Дева-Матерь, они – вампиры!

– Да ты сам сын вампира! – выкрикнул кто-то.

И снова с ним многие согласились, снова начались плевки, вырванные волосы и проклятия. Я стиснул зубы и плотно сжал губы, чтобы скрыть клыки. Во мне закипало отчаяние, я боялся за Диор и переживал за Фебу, и, Боже, меня замучила чертова жажда…

Пожилая женщина, сидевшая рядом с Кейланом, покачала головой.

– Феба, мы уже несколько лет поддерживаем мир с Неистовыми. Мы поклялись не ступать ногой за пределы Высокогорья, и Дивоки держат слово, не нарушая наши границы. И хотя Бессердка может быть нашим союзником, она нам не друг. Если, как ты говоришь, она заполучила этот трофей, то что ты можешь предложить ей взамен?

– Ты неправильно поняла меня, мудрая Терин. Бессердка и ее брат скоро узнают, что стоит Диор. И не отдадут ее просто так. Я не предлагаю обменять маленькую Богиню. – Феба оглядела комнату, высоко подняв подбородок. – Нам придется забрать ее у Дивоков.

Сотня людей одновременно вскочила на ноги.

Сотня ртов вдохнула, чтобы взреветь.

И в зале воцарился настоящий сраный бедлам.

XIV. Реки и ливни

Подо мной простиралась замерзшая долина, наконец-то погрузившаяся в благословенную тишину.

Споры продолжались несколько часов, огонь в очаге догорел, обратившись в тлеющие угли, и к концу этого орущего сборища я был готов убить каждого ублюдка в Крепости Старейшин за единственный бокал водки. По закону Зимнего Собора после наступления сумерек никакие дебаты не разрешались, и, поскольку никакого решения пока даже не проглядывало, кланы к вечеру разошлись. Феба заверила меня, что настоящую политику делают за стенами Тэл’Лиеда, и вместе со своим кузеном и тетей отправилась агитировать за войну с нежитью. Мой же голос ни черта не значил, да и, честно говоря, мне было наплевать на закулисные разборки Всематерей. Поэтому у подножия лестницы я кивнул на прощание Бринн и поплелся в свою комнату, намереваясь утолить одновременно и жажду, и печали.

Мне удалось стащить с праздничного стола бутылку чего-то, воняющего гнилой картошкой, сваренной в воде, в которой мыли ноги, но оказалось, что это какая-то смоль Высокогорья. Морщась от ее вкуса, я стоял у окна и смотрел, как мелькают внизу между домиками тени, слушал шепот в темноте и тихую мелодию волынки. Попытавшись почувствовать Диор, я понял, что она вне пределов моей досягаемости, но постарался уверить себя, что с ней все в порядке. И так или иначе, но надежда есть.

Но… не было у нас никакой гребаной надежды.

За спиной раздался рык, отвлекший меня от мрачных мыслей. Нахмурившись, я глянул на пустую бутылку в руке – из чего бы ни была приготовлена эта кошачья моча, она настолько притупила мое внимание, что я даже не услышала шагов Фебы. И вот она ворвалась в комнату и хлопнула дверью с такой силой, что та чуть не слетела с петель.

Я прочитал все по выражению ее лица еще до того, как она заговорила.

– Ничем не порадуешь?

– Вообще ничем, – ответила она. – Клеоды и Баренны не хотят воевать с нежитью. Хирны и Киллэхи тоже. Ни одну Всематерь медвежьей и волчьей крови не удалось склонить на нашу сторону, а некоторые даже не верят, что дитя Бога родилось у жителей низин. Они считают, будто я просто помешалась под воздействием лун или, возможно, ты меня заколдовал.

– Неужели никто нас не поддержал? – удивленно спросил я, покачав головой.

Она пожала плечами.

– Кейлан посвятил Мейриков в дело.

– Это хорошо. Кейлан же пользуется авторитетом среди львокровок, да?

– Да, но он примкнет к нам только в том случае, если примкнут все остальные. Если их клан объединит силы против Дивоков, их владения станут уязвимы, и Кейлан не верит, что Слейны, Киллэхи или дюжина других родов не захватят их земли, пока он будет заниматься другими делами.

– Значит, они останутся здесь и будут драться за клочки умирающей земли, а не за весь мир? Будущее королевства висит на волоске! Неужели на них нельзя никак повлиять? Что должно произойти, чтобы они нам поверили?

– Может быть, чудо. – Феба покачала головой. – Да и то… только «может быть».

– Шило мне в рыло, – прорычал я. – В рот меня…

– Нет настроения, – вздохнула она.

Я схватил пустую бутылку и запустил в стену.

– Зимний Собор, в задницу твою мать! – взревел я. – Видишь, вот поэтому и нужны императоры, Феба! Вот поэтому возводят троны! А так-то да… пусть каждый придурок выскажется, и вы просто захлебнетесь в этом дерьме! А они все равно найдут способ обсудить, какого оно цвета, когда пойдут ко дну!

– Ну хорошо, если отбросить преимущества доброжелательной монархии, что, черт возьми, нам теперь делать?

Я повернулся к окну, вглядываясь в темноту глазами бледнокровки, глядя на статуи лун внизу, на полумесяцы из гранита и крылья ангела. Столько времени и усилий потрачено, чтобы попасть сюда, и все впустую. Я так сильно подвел Диор, Боже, это было похоже на удар мечом в живот. Я не видел выхода и не видел пути, но…

– Начнем с конца. Мне нужно добраться до Диор. Ее совсем скоро должны привезти в Мэргенн.

– Хорошо, и что мы будем делать, когда доберемся?

Пока Феба говорила, я смотрел на нее. Какая-то маленькая и глупая частичка все еще горела внутри меня, несмотря на ужасные тьму и холод снаружи. Странно, как одно слово может изменить мир. Странно, что в самых незначительных вещах кроется столько силы.

– Мы, – повторил я.

– Да. – Она подошла ко мне и заглянула в глаза. – Меня не волнует, даже если сотня армий нежити встанет у нас на пути. Я дала клятву крови этой девочке. И значит, – она положила руку мне на грудь, откидывая назад волосы, свирепая и бесстрашная, – мы.

– У меня нет никакого плана, Феба. И никаких молитв. Скорее всего, мы идем навстречу смерти.

– Мы умираем, только если о нас забывают, Габриэль де Леон. Горите ярко. Горите недолго. Но горите.

Я покачал головой, в изумлении глядя на этот сплав золота и платины, серебра и стали. В венах у меня бродил алкоголь, но, несмотря на тьму, что ждала впереди, а может, и из-за этой самой тьмы, вид Фебы грел меня сильнее. В глазах у нее плясали отблески огня, в ночи за окном завывал ветер, и мне вспомнились ее слова в Равенспире. Что нужно найти того, кто дополнил бы недостающие в нас фрагменты. Что для этого нужно быть довольно смелым. И хотя сердце у меня все еще кровоточило и я был уязвим, я медленно протянул руку, убирая прядь с ее щеки и прислушиваясь к биению ее учащенного пульса.

– Ты настоящая женщина, Феба а Дуннсар.

– Я не женщина. Я – глушь и дебри. Я – ветер.

– Колючки и ежевика, – улыбнулся я.

– Кровь и шрамы. – Она кивнула.

И тогда я поцеловал ее, глубоко, нежно, медленно, скользнув рукой по ее пояснице и притянув к себе. Феба вздохнула и с голодным рычанием обвила руками мою шею. Она прижалась ко мне губами и телом, и мы споткнулись и налетели на стол, чуть не упав. Со всех сторон нас окружала темнота, не было ни выхода, ни реальной надежды на завтрашний день. И мы оба отчаянно пытались защититься от холода, хотя бы на одну эту ночь.

Мои пальцы нащупали завязки у нее на тунике, ее руки скользнули к моему ремню. Наши языки соприкоснулись, и она прикусила мне губу, пока стаскивала с меня кожаные штаны. Я застонал, когда она погладила меня, сжала чуть сильнее, скользя когтями по моей пылающей коже. Она вздохнула, стоило мне оторваться от ее рта, и я стянул с нее тунику через голову, сорвал кожу и отбросил в сторону. И не успел я опомниться, как оказался на коленях перед этим ангелом, без усилий усадил ее на край стола. Она дрожала, пока я медленно прокладывал дорожку из жгучих поцелуев по внутренней стороне ее бедра.

– О Луны, – прошептала она.

Она со стоном откинулась назад, положив одну руку мне на затылок, чтобы направить меня в нужное русло.

Боже, желание обладать ею, нужда в ней захлестнули меня, как само таинство. Мы были высоко в башне, где нас никто не мог услышать, но Феба все равно прижала руку ко рту, прикусив палец, чтобы заглушить стоны. Она раздвинула ноги шире, притягивая меня к себе, запрокинула голову и покачивала бедрами, пока мой язык выводил гимны на ее коже.

Я вздохнул, ощутив ее вкус, желая задержаться, утонуть в нем, но она была нетерпелива, слишком долго она ждала, и вскоре подняла меня с колен. Я проложил поцелуями дорожку вверх по ее телу, по упругому животу и мягким изгибам, до опьяняющей опасности на шее. Ее пульс шептал мое имя, а моя жажда загнанно билась о прутья клетки. Мне хотелось попробовать ее, завладеть ею, поглотить ее, и когда я целовал ей шею, покусывая кожу, я не знал, чем это закончится. Но Феба обхватила ладонями мое лицо и притянула повыше, прижимая свои губы к моим, голодным и твердым. Ее мед смешивался на наших языках, пока наши тела прижимались друг к другу. Она залезла мне под тунику и стянула ее через голову, несмотря на мой протестующий шепот. Я ахнул, когда она провела когтями по моему животу, она зашипела в мольбе, когда наклонилась, чтобы снова поцеловать, и ее твердые соски коснулись серебра на моей груди.

– Ты поранишь с…

– Мне все равно, – выдохнула она. – Возьми меня, Габриэль.

От этого приказа в животе у меня запорхали бабочки, я весь затрепетал. Я боялся обжечь ее и не хотел, чтобы и меня обожгли в ответ, но я нуждался в том, чтобы эта женщина стала моей, пусть даже на эту ночь. Она ахнула, когда я перевернул ее, укладывая на стол перед собой. Мои глаза блуждали по спиралям, выведенным у нее на спине, по восхитительным ямочкам у основания позвоночника, по идеальным изгибам ягодиц. Она застонала, когда я взял ее за руки, скрестил их у нее на пояснице, обхватив пальцами ее запястья и прижав их. Теперь она вся была в моей власти.

– О Матушки-Луны… – прошептала она, раздвигая ноги.

Я провел рукой по ее промежности, и Феба прижалась ко мне, умоляя и вздыхая, такая теплая и мягкая, что я не мог остановиться. Она застонала, стоило мне немного проникнуть в нее, медленно-медленно, на один мучительный дюйм, сгорая от желания. Но я старался держать себя в руках, желая насладиться этим моментом, проводил кончиками пальцев по ее татуировкам и наблюдал, как она дрожит. С ее губ сорвался долгий протестующий вздох, когда я отстранился, но он превратился в стон, когда я снова начал двигаться по ней, лаская ее набухший бутон ноющей от желания головкой.

– О Богиня, не дразни меня, – взмолилась она. – Трахни меня.

– Я помню разговор в пабе об одном магическом слове…

– Сейчас же, – прошипела она, приподнимаясь в поисках моего рта.

Но я уклонился от поцелуя, продлевая наше мучительное наслаждение, рисуя, медленно и твердо, круги на ее лепестках и крепче сжимая ей запястья.

– Другое слово, мадемуазель… – зарычал я.

Феба застонала, когда я напрягся, сдерживая себя, в одном вздохе, в одном слове от того, к чему мы оба стремились. Теперь спина у нее была прямой, лопатки касались моей груди, серебро шипело. Щеки Фебы пылали, губы шевелились, и она что-то шептала, но так тихо, что расслышать ее было невозможно из-за грохота сердца в ее вздымающейся груди.

– Итак, что за слово? – выдохнул я, снова погружаясь в нее.

– Ах ты, ублюдок… – вздохнула она, когда я снова вышел из нее.

– Опять не угадала, – улыбнулся я, скользя губами по ее плечу.

Феба зарычала, я все еще сжимал ее запястья, и когтями она до крови расцарапала мне живот. Она снова повернула голову, приоткрыв губы, и я поцеловал ее, вдыхая ее запах, дрожа от желания. И тогда я позволил себе войти в нее, медленно, дюйм за дюймом. Она откинула голову, огненные локоны рассыпались по спине, и вздохнула, сдаваясь:

– О, пожалуйста…

Ее шепот прозвучал для меня приказом. Я был ее господином и слугой одновременно. И она застонала, а я наконец погрузился в нее, медленно, жестко и так глубоко, как только мог. Она задрожала всем телом и снова наклонилась, локоны упали ей на лицо, когда она прижалась ко мне. Так мы и танцевали, двигаясь в такт, наконец-то отдавшись друг другу.

– О-о-о, Луны, это…

Моя рука опустилась ей на ягодицу, и в воздухе раздался резкий треск. Когда я просунул руку ей между ног, она застонала, запрокинув голову, ощущая серебро на своей коже. Ее вздохи растворились в моих, пока я ласкал ее, медленно рисуя длинные круги на коже, а она дрожала. Я плыл по течению в шелковистом тепле, все еще сжимая ее запястья, погружаясь по самую рукоять с каждым движением и стараясь не потерять себя окончательно.

– Сильнее, – умоляла она.

Я повиновался, рыча, теперь уже почти как зверь, снова и снова притягивая ее к себе. Звук соприкосновений нашей плоти был почти таким же громким, как и ее крики, и треск эхом отдавался от стен, когда я в такт шлепал ее по розовеющим крепким ягодицам. Феба дрожала с головы до ног, на спине у нее блестел пот, а ее запах сводил меня с ума. Она начала стонать громче, стиснув зубы и поджав пальцы ног, сгибаясь, точно молодое деревце в бушующую бурю.

– О-о-о, пожалуйста…

Отпустив ее запястья, я проложил поцелуями дорожку вверх по ее выгнутой спине, глубже, сильнее, приближаясь к пику наслаждения. И Феба вздохнула, убирая со своей шеи длинные, мокрые от пота локоны: приглашение, заставившее меня вздрогнуть, зверь во мне напрягся, голодный, безумный, жаждущий.

– Давай, сделай это, – выдохнула она. – Сделай меня своей.

Ее ресницы трепетали, одна рука запуталась в моих волосах, другая опиралась на стол, пока мы прижимались друг к другу. Она застонала, когда мои поцелуи достигли ее горла, а пульс был таким громким, что я мог слышать только его, и хотя это был путь к проклятию – мы оба это знали, – мы вспыхнули еще ярче.

– Нельзя, – прошептал я. – Если я…

– Возьми меня, – умоляла она. – Попробуй меня на вкус.

Я вплел пальцы в ее локоны, еще сильнее запрокидывая ей голову, и из моей груди вырвался рык. Мои клыки коснулись ее кожи, словно перышком царапнули, от чего она вздрогнула и ахнула, наши тела переплетались и горели, жажда во мне ревела, вскипая красным.

«Только глоточек…» – твердила жажда.

– Пожалуйста, Габриэль, – шептала Феба.

«Только капельку…» – настаивала жажда.

– Пожалуйста… – молила Феба.

Я застонал, взорвавшись в темноте оргазмом. Ее мольба звучала как молитва, и моя сдержанность улетучилась, зверь разорвал ее в клочья. Оставалась последняя пелена – обещание, данное земле, – уже опаленная нашим поцелуем в башне, а теперь поглощаемая пламенем, пылающим между нами. Жажда вечна, холоднокровка. Голод вечен. Хотя я оплакивал все, что потерял, в конце концов, я всего лишь человек. И тогда я отпрянул от нее, как змея, как чудовище, и, да простит меня Бог, укусил. Безрассудно. Жестко. Забыв обо всем. Мои клыки вонзились в ее кожу, а член – в промежность, и весь мой мир превратился в кровь и огонь.

Поток, расплавленный и густой, насыщенный ее страстью, ее желанием, пропитал меня насквозь и наполнил до краев. Я не мог даже вскрикнуть, когда кончил, настолько потерялся в бешеном ритме ее пульса, в буре ее сердца. Феба кричала за нас обоих, одной рукой притягивая меня за голову, второй держась за член у нее между ног, полностью погрузившись в экстаз Поцелуя.

Я пил и пил ее, и наши тела все еще двигались, с каждым глотком погружаясь в глубину. Она была океаном, а я – пустыней. Я был рекой, она – ливнем. Прошло больше года с тех пор, как я в последний раз так сильно отдавался жажде, и с тех пор она только усилилась. Теперь она заключала меня в свои красные объятия, и кровь наполняла меня так, как никогда не смогли бы ни дым, ни спиртное, ни плоть. Феба закатила глаза, шепча бессвязные мольбы, а я глотал и глотал все, что она мне давала, и даже больше. И никак не мог погасить этот огонь. Заполнить эту дыру. Эта потребность, такая ненавистная, такая коварная. Ее невозможно удовлетворить, даже когда ты ее удовлетворяешь. Ты просто жаждешь, чтобы это никогда не заканчивалось.

– Г-габи, – прошептала Феба.

«Еще чуть-чуть, Габриэль…»

– Г-габриэль, хва…

«Еще глоточек, еще одна капелька, не останавливайся, не останавливайся, не…»

– П-прекрати! – закричала она.

И тогда я, наконец, пришел в себя. Страх в ее голосе отрезвил меня, как пощечина, и человек во мне схватил жаждущего монстра и начал его душить. Я был в ужасе, рот у меня полнился скользким теплом, когда с рычанием, задыхаясь, я оторвал губы от шеи Фебы. Совершенно ошеломленный, я отшатнулся, по подбородку струйками текла кровь, а Феба упала на меха, хватая ртом воздух и держась за раненое горло. И именно в этот самый момент…

Габриэль откинулся на спинку кресла, допивая остатки вина.

– В этот самый гребаный момент, ты не поверишь…

Жан-Франсуа, моргая, оторвался от своего тома.

– В этот самый гребаный момент что, де Леон?

Габриэль отставил свой бокал и покачал головой.

– В этот самый гребаный момент в дверь ворвалась Бринн.

XV. Багрец и золото

Последний угодник нахмурился, сцепив татуированные пальцы на подбородке.

– Да, признаться, это выглядело ужасно. Та еще была картинка…

На мехах лежала голая Феба, истекая кровью и прижимая руку к горлу. Над ней склонился я с глянцево-красным подбородком, с клыков у меня капала ее кровь, и я знал, что мои глаза тоже, наверное, залиты ею. Для местного лесного народца я был сыном вампира, которому не доверял никто, а большинство ненавидело. И крики Фебы, хотя они и полнились страстью, легко могли принять за что-то иное. Между удовольствием и болью такая тонкая грань, холоднокровка.

Губы историка изогнулись в темной развратной улыбке.

– А у таких, как мы, вообще нет грани.

Последний угодник пожал плечами.

– В общем, я не очень удивился, когда Бринн попыталась меня прикончить.

Шею мне сжала массивная лапа. Феба что-то слабо шептала, когда великанша с горящими яростью глазами дернула меня вверх, как мешок с хлопком. Кожа у нее зашипела и задымилась, когда руку обожгло серебро у меня на горле. Разразившись гневным проклятием, она отвела назад свой огромный кулак и с размаху ударила меня в лицо.

Я отлетел, словно выпущенный из пушки снаряд, и ударился о стену башни. Феба выкрикнула мое имя, кирпичи вокруг меня осыпались крошкой, а в голове вспыхнул белый свет. И, обнаженный и почти бездыханный, я вывалился в ночь и, кувыркаясь, нырнул во тьму.

Пролетев двадцать футов, я упал на крышу Крепости Старейшин, вокруг меня дождем сыпались обломки каменной кладки, а подо мной трещала черепица. Я успел перекатиться на спину, потрясти звенящей головой и лишь потом увидел, как Бринн с кровавым ревом вылетела из разрушенной стены следом за мной. Я откатился в сторону, хватая ртом воздух, но плясунья ударилась о крышу с такой силой, что пробила ее насквозь, превратив деревянные балки и черепицу в щепки и пыль. И когда древний потолок подо мной прогнулся, я пролетел еще сорок футов и оказался в подземелье Крепости Старейшин.

Бринн с силой грохнулась об пол, и по каменным плитам пошли трещины. Но когда я бросился за ней, у меня хватило сил ухватиться за одну из сломанных балок и швырнуть себя через всю комнату, когда та окончательно рухнула. Я приземлился на корточки, все еще обнаженный, отбросив с лица прядь черных волос. Из царапин на коже текла кровь.

– Мир, мадемуа…

Закатная плясунья взревела и бросилась на меня, обнажив клыки и подняв кулаки. Последний раз я курил ранним вечером, но когда Бринн налетела на меня, я почувствовал, как мое тело наполняется каким-то новым жаром: жгучая, дикая ярость, не похожая ни на что из того, с чем мне приходилось иметь дело, пробежала по моим пальцам. Воздух запел, когда когти плясуньи метнулись к моей голове, но я быстро, как серебро, схватил ее за запястье и швырнул в огромного резного льва, поддерживающего крышу.

Бринн не просто влетела в него. Она пролетела сквозь него с такой страшной силой, что в щепки разнесла древесину и сорвала колонну с креплений. Удивленный, я уставился на свои голые руки: я швырнул женщину так, словно она была сделана из…

– Габи!

Подняв глаза, я увидел, что из дыры в потолке выглядывает Феба. Она накинула плащ, была бледна и вся в крови, но двигалась, и я выдохнул с облегчением.

– Ты в пор…

В мою сторону со свистом летела одна из массивных деревянных скамей, стоявших вокруг очага. Я откатился в сторону, вскрикнув, когда за первой последовала еще одна: Бринн швыряла их, как копья. Вскочив на ноги, я бросился к ней, Феба ревела, требуя, чтобы Бринн прекратила, пока та отправляла в полет следующую. Но, чувствуя все тот же неукротимый огонь в венах, я скользнул в сторону, перекатился, пригнувшись, и, подняв оба кулака, изо всех сил ударил исполиншу в челюсть.

Плясунья полетела, как мешок с мякиной, и врезалась прямо в стену. Я вылетел за ней, сердце бешено колотилось, волоски на теле встали дыбом. Сердце превратилось в дракона, и его дыхание огнем разливалось по венам. Прошел год с тех пор, как я в последний раз пил так много крови, но таким живым я не чувствовал себя с тех пор, как… ну… целую вечность.

Теперь по всей Колыбели разносились крики, вспыхивали факелы, члены кланов злобно вопили, увидев голого среброносца и разъяренную плясунью, сражавшихся подобно грому и молнии. На меня со всех сторон налетели лунные девы, сверкая серебряными клинками. Опять же, я не мог их винить – они видели только то, что вампир-полукровка выбил дерьмо из дочери Фиан, осквернив при этом их священное место. Но я все равно подумал: это немного несправедливо, когда на меня набросились сразу двадцать человек.

– Мир, черт бы вас побрал! Я не хотел…

К моей голове по дуге устремился серебряный клинок, но в мгновение ока я поймал его – ХЛОП – прямо между ладонями. Крутнувшись, я сломал лезвие, как веточку, и ударом слева отправил лунную деву в полет на пятьдесят футов по льду. Теперь в бой бросились и другие закатные плясуны – огромные медведекровки, полуволки и львицы, но, Боже, мне казалось, что каждая капля моей крови была расплавленным железом. Пожав плечами, я разбросал дюжину нападавших, как солому. В следующее мгновение поймал за запястье когтистую лапу медведекровки и ударил его в грудь с такой силой, что сломал ему ребра. Я двигался, словно волна, бурлил, снося все на своем пути, цепляя мечи и разбивая их голыми руками, ломая кости и раскалывая черепа кончиками пальцев.

И тут на меня бросился Кейлан.

Феба описывала своего троюродного брата как большого лапочку-котика, но когда на меня ринулись все семь футов и пятьсот фунтов Красного Гнева, он был так же далек от котика, как я от угодника. Он вцепился мне в грудь когтями, а я сломал ему челюсть кулаком. Когда он наотмашь ударил меня по голове, я разбил ему морду костяшками пальцев. Пламя, бушующее внутри меня, было не похоже ни на что, а весь мой мир окрасился в красный, красный, КРАСНЫЙ. Но тут я услышал, как Феба выкрикивает мое имя, и тогда меня осенило: я бьюсь со всей Колыбелью и побеждаю. И на меня обрушилось другое откровение, тяжелое, головокружительное и гораздо, гораздо более мрачное.

Жан-Франсуа подался вперед, сверкая шоколадными глазами.

– И это было?

– Тебе лучше знать, холоднокровка.

– Ты выпил свою порцию, это правда. И ты всего лишь бледнокровка, де Леон, и ты вступил в схватку с целой сворой этих полукровок и успокоил их. Безоружный к тому же, – улыбнулся историк, лукаво и порочно. – Ты был гораздо сильнее, чем должен быть.

– Гораздо сильнее. Но почему?

– Потому что ты почти досуха высосал Фебу а Дуннсар. Точно так же, как поцарапал ей губу, когда целовался в Равенспире. Точно так же, как укусил юную Бринн, когда дрался с ней в лесу. Всего несколько капель, и ты, безоружный, умудрился одолеть трех угодников-среброносцев и разъяренную медведекровку-воительницу. А в этот раз ты напился почти досыта, и этого хватило, чтобы в одиночку расправиться с целой деревней рубак-высокогорцев, – улыбнулся историк еще шире, вертя в пальцах перо. – Потому что ты всегда был рабом страсти, де Леон, и, похоже, грех похоти служит тебе так же хорошо, как и грех гордыни.

– Что ж. – Габриэль с улыбкой откинулся на спинку кресла. – Это был мой любимый грех.

– Феба! – прорычал я, глядя на башню. – Принеси мой бандол…

Красный Гнев рванулся вперед, будто ад вырвался на свободу, прыгая по льду на четвереньках и приближаясь ко мне, как молния. Но я с криком поймал Кейлана в воздухе и швырнул в статую Ланис, огромного каменного ангела, обращающего свой полумесяц к небесам.

Кейлан грохнул, как бочка с черным игнисом, разнеся камень в осколки. Фигура богини Луны содрогнулась, крылья ангела затрещали. Брызнула кровь, раздробились кости, и когда Кейлан рухнул бесформенной кучей под статую, начался настоящий ад.

От удара гранит треснул, и основание раскололось, как глина. Кто-то закричал, трещины распространились дальше, и великая каменная богиня пошатнулась, точно пьяница, выпивший три пинты пива в последний момент. Статуя начала падать, выпевая ужасный гимн раскалывающегося на фрагменты камня, люди вокруг разбегались во все стороны: лунные девы, закатные плясуны, плясуньи и Всематери устремились подальше. Но под ней, прямо там, куда она должна была сверзиться, лежала бедняжка Бринн, все еще в забытьи и в крови, только-только собираясь выбраться из снега, куда я ее запустил.

Крича, я бросился к ней. Мне на спину упала тень, футов на сорок, и одному Богу известно, сколько тонн камня неслось прямо на нас, пока я летел. С оглушительным грохотом богиня упала, разбив вдребезги землю и стены Крепости Старейшин, превратив их в смесь каменной пыли и снега, в щебень и руины. А когда все стихло, я обнаружил, что лежу рядом со статуей на изрытой осколками земле, задыхаюсь, покрытый кровью, а переломанная Бринн, сотрясаясь, стонет в моих объятиях.

Вокруг собрались сотни людей, готовых разорвать меня в клочья. Я поднялся на ноги, кровь в венах все еще кипела, когда Ангисс а Баренн выпрямился и издал оглушительный рык.

– СТОЯТЬ!

Это взревела Феба, и ее голос отчетливо зазвенел в ночи. Она стояла на павшей богине Луны, одетая только в плащ, прокушенное горло до сих пор кровоточило. Она все поняла, пока смотрела, как я уничтожаю ее сородичей, и это открытие окрылило ее, хотя я выпил у нее столько крови, что чуть не убил. И в руке она сжимала мой бандольер, держа его высоко и показывая возмущенной толпе.

– Мертвый встанет, свет падет! – воскликнула она, указывая на небо. – Лес сгниет – нам край придет! – крикнула она, указывая на темный лес вокруг. – Лев рычит, и ангел льет, – продолжила девушка, указывая на меня, на разбитую статую, затем полезла в бандольер и закончила: – Слезы в грех, что тайну пьет!

А потом она выдала ответ на загадку, как, черт возьми, Дивокам удалось сокрушить Оссвей всего лишь за два года, если до этого они более десяти лет вязли в трясине.

– Золотой флакон, – сказал Жан-Франсуа. – Который когда-то болтался на шее Матери-Волчицы.

Габриэль кивнул.

– Я знал, что внутри была кровь, правда, прокисшая, но я почувствовал ее еще в «Белом кролике». Тот же самый сводящий с ума аромат теперь остался у меня на руках, на языке, наполняя меня силой, превосходящей все, что я когда-либо чувствовал.

Жан-Франсуа провел языком по губам.

– Кровь закатных плясунов.

– Да. Она дополнила мою собственную силу. Сначала я не мог этого понять – если кровь лесных духов такая особенная, то почему ее не обнаружили в Сан-Мишоне тайные маги и химики, сама нежить? И тогда я понял, что так было не всегда. С наступлением мертводня их кровь изменилась, историк. Отец-Земля вознесся и осквернился, Матери-Луны скрылись за завесой, и зверь в них стал сильнее, чем должен быть, делая тех, кто пьет их кровь, еще могущественнее.

– Время Оскверненной Крови, – пробормотал историк.

Последний угодник кивнул, улыбаясь.

Все смотрели на Фебу, стоявшую на вершине разбитого камня с золотым флаконом в руке. И когда она встретилась со мной взглядом, я увидел в ее глазах огонь – праведную ярость, мрачный триумф. Кланы Лунного Трона были безнадежно расколоты, раздираемые соперничеством, но песня, которую она мне пела, теперь зазвучала у меня в голове, как истина в бушующем сердце этих людей:

Я веду войну с сестрой, пока

Мы не начнем войну с родней, пока

Мы не начнем войну с горцами, пока

Мы не начнем войну с целым миром.

– Братья и сестры королевства Лунного трона! – воскликнула Феба. – Перемирие, заключенное с предателями, вовсе не перемирие! Клятва, данная лжецу, ничего не стоит! И сейчас я говорю вам, клянусь Лунами над головой и Землей под ногами, нас всех предали!

– О чем, во имя Малата, ты говоришь, женщина? – потребовал ответа Кейлан.

Феба бросила флакон своему троюродному брату-исполину, откинув назад свои косы.

– Я говорю о нежити, кузен. Я говорю о Черносерде и Бессердке. О падшем Дун-Мэргенне, о нарушенных клятвах и найденной малой Богине.

Она обвела взглядом собравшихся, и в ее золотистых глазах горел огонь.

– Я говорю о войне.

XVI. Огонь на языке дракона

– Как ты узнал?

В самой высокой башне Суль-Аддира историк Марго Честейн пристально смотрел на человека, сидящего напротив. Угодник-среброносец был уже совсем пьян, опустошив три бутылки вина, его губы окрасились в восхитительный темно-красный цвет. Габриэль оторвал взгляд от шара, над которым кружил мотылек, и убрал прядь волос с задумчивых серых, как тучи, глаз.

– Ты только что сам сказал, Честейн. Я высосал Фебу почти до смерти, с…

– Я говорю не про тайну крови плясунов, – оборвал его вампир. – А про то, как ты узнал, что все эти усилия были не напрасны? Все эти мили, все эти испытания. Ты ведь даже не чувствовал кровь, которую дал Лашанс. Мы живем в безжалостном мире, де Леон. Он питается как сильными, так и бессильными. Святой Грааль Сан-Мишона томился в темнице в самом сердце власти Дивоков, в холодной хватке Черносерда и в лапах Бессердки. Даже если бы ты добрался до нее, откуда тебе было знать, что она жива?

Последний угодник грустно улыбнулся, глядя на порхающего мотылька.

– Ты не знал Диор Лашанс так, как я.

Вампир только усмехнулся.

– Это не доказательство, шевалье. Судя по всему, ты знал, что к тому времени, как ты доберешься до побережья, эта девушка уже будет спать в неглубокой могиле. И все же ты был готов повести целый народ на войну ради тщетной надежды…

– Надежда для дураков, историк. – Габриэль встретился взглядом с вампиром. – Надежда убивает. Надежда ведет тебя прямо в огонь. А вера переносит через него. Я не надеялся, что Диор жива. Я верил в это.

– И был готов рисковать своей жизнью ради этой веры?

– А за что еще, черт возьми, стоит умирать? – Габриэль пожал плечами.

– Вы, смертные, меня восхищаете, – пробормотал вампир, качая головой. – Ваши жизни гаснут, как свечи во время бури, только что горела, а через миг… – Жан-Франсуа шумно выдохнул, словно хотел погасить пламя. – Если бы у меня была всего лишь горстка лет впереди, я бы над каждым годом трясся, как дракон над золотом. А вы… большинство из вас, глупцов, ведут себя так, словно у них впереди вечность.

Последний угодник посмотрел на семиконечную звезду у себя на ладони, на имя, выведенное на пальцах.

– Я лучше умру за то, что важно, чем буду жить впустую. И то, что человек прожил достаточно долго, чтобы обзавестись седой бородой и морщинами, не означает, что он на самом деле жил. Жить – значит рисковать. Бояться и терпеть неудачи. Человек должен станцевать на зубах дракона, чтобы сорвать огонь с его языка. Большинство таких сгорают заживо. Но лучше попытаться и погибнуть, чем ни разу не попробовать. Жаль не того, кто умирает слишком рано, а того, кто медлит слишком долго. Некоторые люди всю жизнь мирно лежат в своих постелях и однажды ночью незаметно для себя засыпают, чтобы больше никогда не проснуться… можно ли про них говорить, что они вообще бодрствовали?

Вампир оглядел угодника с ног до головы. Его серые глаза пылали, искорки света мерцали, как давно погасшие звезды.

– Ты, когда напиваешься, де Леон, становишься кем-то вроде поэта.

– Лучше быть поэтом, чем гребаным менестрелем.

Жан-Франсуа провел пером по рубиновым губам, скривившись в едва заметной улыбке.

– Интересно, кем еще ты можешь стать, если тебя как следует взбодрить.

Габриэль поднял свой пустой кубок.

– Принеси еще бутылку, и посмотрим.

Улыбнувшись еще шире, историк Марго Честейн с тяжелым стуком захлопнул том, лежавший у него на коленях. Достав из кармана сюртука шелковый платок, Жан-Франсуа закрыл чернильницу и с обычной тщательностью принялся протирать кончик пера. Габриэль приподнял бровь, продолжая поигрывать с ножкой своего кубка.

– Куда-то собираешься?

– Назад в ад, – вздохнул Жан-Франсуа.

Габриэль нахмурился.

– Я еще не закончил, Честейн. Мы почти подошли к самому интересному.

– Как бы то ни было, де Леон, боюсь, ты близок к тому, чтобы обогнать воспоминания своей дорогой сестры. И хотя разница в том, что я предпочитаю твое общество, а не ее, измеряется не каплями, а океанами, боюсь, если мы заплывем слишком далеко, то можем утопить драму, – улыбнулся вампир. – Если только ты не собрался уложить Фебу на ближайший стол и заставить ее еще раз сказать «пожалуйста», то твое определение лучшей части отличается от моего.

– Ты какой-то странный, холоднокровка.

– Неужели это так странно? – спросил историк, сияя шоколадными глазами. – Ярко жить? Радоваться вместе с тобой и ускоряться тоже вместе? Завидовать тебе?

– Завидовать мне?

Последний угодник расхохотался. Хрипло. Безрадостно. Он дрожал так сильно, что у него перехватило дыхание. Он сидел, сгорбившись и опустив голову, плечи вздымались, смех затих, как только он попытался подавить его. И наконец он откинулся назад, кашляя и вытирая слезы с глаз.

– Моя жизнь – дерьмо и страдания, историк. Моя страна в руинах. Моя жена умерла, и дочь лежит рядом с ней. А я торчу в этой камере, танцуя для вашего гребаного развлечения, во власти тех самых монстров, которые забрали у меня всех, кого я любил. – Он удивленно покачал головой. – Чему, во имя Господа Вседержителя, ты завидуешь?

– Тому, что ты вообще можешь любить, де Леон. – Жан-Франсуа склонил голову набок, задумчиво надув губы. – Возможно, именно поэтому вы, смертные, так яростно горите, потому что знаете, как коротка жизнь. Для нас, бессмертных, существует только потеря. Всякая привязанность увядает. Все умирает. Только кровь приносит истинный покой. И тебе тоже известна эта радость – этот идеальный момент, когда темнота становится красной, и мы чувствуем себя по-настоящему живыми. – Историк с улыбкой оглядел последнего угодника-среброносца. – Но ты еще и человек. Ты чувствуешь себя человеком, Габриэль. Живешь, любишь и теряешь как человек. Стоишь одной ногой в двух мирах, страдая и блаженствуя в обоих по собственной воле.

Историк закончил чистить перо и убрал его в деревянный футляр, помеченный гербом его дома. Поднявшись на ноги, он подошел к угоднику. Протянул бледную руку, мягкую как перышко и твердую как железо, и погладил гладкую щеку Габриэля.

– Ты прекрасен, друг мой. Как бы я хотел, чтобы мы встретились при других обстоятельствах.

Габриэль ничего не ответил, безмолвный и неподвижный, хотя историку показалось, что он услышал, как от его нежного прикосновения пульс среброносца участился. Жан-Франсуа вздохнул, откинул с лица золотистые локоны и приподнял подбородок.

– Но долг зовет. И ад ждет.

Вампир направился к двери, держа том под мышкой.

– Жан-Франсуа.

Монстр остановился, на бледных губах появилась легкая улыбка. Он повернулся к человеку, который все еще сидел в кресле: ввалившиеся глаза и пустой кубок, на татуированных пальцах поблескивает серебро. Казалось, угодник боролся с каким-то молчаливым врагом, проводя дрожащей рукой по волосам. А когда он заговорил, Жан-Франсуа услышал голос человека, который видит топор палача:

– Я хочу пить.

Улыбка монстра стала шире.

– Я попрошу Мелину позаботиться о тебе, угодник.

Жан-Франсуа вышел из комнаты в коридор, где его ждала домоправительница, одетая в черную парчу. Она стояла рядом с шестью рабами-мечниками и их капитаном, рука здоровяка лежала на рукояти меча, а острый взгляд был прикован к двери камеры, которую маркиз закрывал за собой. Поправив лацкан пиджака, Жан-Франсуа повернулся к рабыне.

– Мелина, принеси нашему гостю еще бутылку.

Женщина опустила взгляд, и по коже у нее побежали мурашки.

– Вы не хотите, чтобы я сопровождала вас вниз, хозяин?

– Увы, я вынужден отказаться от удовольствия побыть в твоем обществе из вежливости, любимая. Не бойся, славный капитан Дэлфин позаботится о моей безопасности. А если у меня возникнут другие потребности, я обойдусь Дарио и… О Боже, как ее зовут? Ясмир?

– Жасмин, хозяин.

– Ах, да, конечно. Жасмин.

Вампир взял руку своей домоправительницы и поцеловал все костяшки пальцев по очереди.

– Что бы я без тебя делал, любовь моя?

Женщина покраснела и присела в глубоком реверансе. Жан-Франсуа сунул руку в карман и выпустил на пол маленькую черную мышку. Бросив взгляд на капитана, маркиз развернулся на каблуках и начал спускаться по лестнице в сопровождении своей свиты из рабов. Дарио и Жасмин ждали его у подножия башни и последовали за ним. Один нес незажженный фонарь, другая – новую бутылку, до краев наполненную теплой, сочной красной жидкостью.

Их небольшая группа спускалась все ниже и ниже, сквозь сгущающуюся тьму, и маркиз проводил красным языком по губам. Приближался рассвет, аромат кожи Дарио и волос Жасмин рассеивал сумрак вокруг, а от мысли о быстром и приятном ужине перед сном у Жана-Франсуа по коже побежали мурашки. Но желание быстро испарилось при мысли, что наверху его ждет мать, а внизу прячется чудовище. И наконец, глубоко в недрах замка, вне досягаемости света и смеха, он остановился перед обитыми серебром дверями. Достав из кармана сюртука ключ, который доверила ему его дама, он протянул его юному Дарио.

– Окажи честь, любимый.

Красивый юноша поклонился и вздрогнул, когда его руки коснулись серебряного замка и цепи, и он отомкнул замок. Солдаты широко распахнули дверь камеры, и оттуда донеслось громкое журчание воды, запах старой крови, а по мраморной коже историка пробежали внезапные мурашки.

– Если я позову вас, капитан, не медлите ни секунды, – пробормотал Жан-Франсуа.

Дэлфин поклонился, и, бросив взгляд на Жасмин, Жан-Франсуа вошел в камеру. Единственным источником света был фонарь на блюде рабыни, и в темных бурлящих водах отражались тысячи звезд. Жан-Франсуа уселся в кожаное кресло на берегу реки, Жасмин поставила на стол фонарь, а рядом – бутылку и бокал.

– Что-нибудь еще, хозяин?

– Спасибо, нет, – ответил Жан-Франсуа, не отрывая взгляда от воды. – Отправляйся к Мелине, любимая. Возможно, ей потребуется помощь, в зависимости от того, насколько сильно славный кавалер хочет пить.

Жасмин сделала реверанс, и темные локоны упали ей на лицо. Не поворачиваясь спиной – умный шаг, – она удалилась, закрыв за собой дверь.

Жан-Франсуа решительно всматривался во тьму немигающим взглядом шоколадных глаз. Теперь он разглядел ее: тень, колышущуюся в луче фонаря. Тихий шорох босых ног по камням под журчание воды, тихое голодное шипение, когда маркиз вскрыл восковую печать на новой бутылке, выпустив в холодный воздух аромат крови.

– Да ты храбрый человек, маркиз, – раздался шепот.

Жан-Франсуа улыбнулся, наполняя свой бокал.

– Я не человек, мадемуазель Кастия. И если вы считаете, что для того, чтобы просто сидеть с вами в одной камере, требуется храбрость, то вы путаете отношения между заключенным и тюремщиком, как понятия рая и ада.

– Ты неправильно понял. Мы не говорим о твоем присутствии в этой камере вместе с нами.

Селин шагнула в дрожащий свет фонаря, и Жан-Франсуа вздрогнул от открывшегося зрелища – длинные темно-синие волосы, черные глаза, серебряная решетка на внушающих ужас зубах.

– Я говорю о том, что ты оставил моего брата наедине с одним из своих слуг.

– Ваша забота трогательна. Но в ней нет необходимости. К нам предательски подкрадывается рассвет, и я бы хотел закончить эту главу до того, как солнце поднимет голову.

– К чему такая спешка? – Селин подошла на шаг ближе, склонив голову набок. – Ты говорил, что у твоей хозяйки куча времени. Разве бессмертные не могут петь наши песни вечно?

– Простите меня, мадемуазель. – Он поднял свой бокал в мрачном тосте, и на губах играла холодная улыбка. – Но я не нахожу ваше общество таким уж приятным.

– Если бы нам удалось пересечь эту реку, маленький маркиз, оно могло бы оказаться очень приятным. – Чудовище приблизилось еще на шаг, не сводя с него черных глаз. – По крайней мере, для некоторых из нас.

Жан-Франсуа демонстративно закатил глаза, отхлебывая из своего бокала, напряженно держа его твердой рукой. Кровь была сочной и теплой, тяжело скользила по языку, прогоняя холодок, который он почувствовал, когда взгляд чудовища метнулся к его горлу.

– Ваш брат был очень любезен, мадемуазель Кастия. Но, боюсь, если мы с ним двинемся дальше, ваши пути пересекутся. – Он отставил свой бокал в сторону и открыл свой том. – Вы добровольно продолжите свой рассказ? Или собираетесь увиливать, пока я не буду вынужден снова пригрозить вам?

– Не вижу смысла молчать, пока Габриэль блеет, как резаный ягненок. – Взгляд монстра метнулся к столу. – Но когда много говоришь, очень хочется пить.

Историк наклонил голову и швырнул бутылку через реку. Она пролетела тридцать футов, мерцая темно-зеленым стеклом в свете фонаря, и бледная рука подхватила ее в воздухе. Последняя лиат схватила свой подарок и, запрокинув голову, прильнула к горлышку, сделав сначала один полноценный глоток, потом второй. Но все допивать не стала, зато дочиста облизала серебряные прутья. И, поставив полупустую бутылку рядом с собой, она уселась на берегу, скрестив ноги и глядя на него поверх воды.

– Итак, на чем мы остановились? – прошептала она. – Юноша-псарь и его единственная. Капитан и чернопалый. Грааль и Тля. Странно, как все сходится. Еще более странно, как все разваливается. Подумать только, что судьба мира зависит всего от нескольких человек. Таких маленьких. Таких юных.

Она подняла глаза к небесам и тихо вздохнула.

– Пути Вседержителя неисповедимы.

Жан-Франсуа достал из-за пазухи перо и открыл новую бутылку чернил.

– Давайте начнем, мадемуазель Кастия.

Селин долго сидела молча, уставившись в потолок, будто смотрела в лицо своему несчастному Богу. Но наконец обратила черные голодные глаза к историку.

– Нет, вампир, – прошептала она. – Давай закончим.

Книга пятая. Рассыпаясь в прах

И небеса стали красными, как кровь сердца, и буря расколола небо, и дождь был подобен слезам всего крылатого воинства падших. И жрецы фальшивых богов и нарушенных заветов, пересчитав пальцы на пылающей руке ада, застыли в мрачном изумлении. И тогда Спаситель поднял взор к престолу своего Отца Вседержителя, и сердце его окрасило кости земли, и голосом, подобным грому, он воскликнул:

«В крови этой да обрящут они жизнь вечную».

Книга Плача, 7:12

I. Любовь и война

Мы вернулись в Дун-Мэргенн днем позже, стараясь пропорхнуть под завесой морозного рассвета.

У нас не было сил смотреть, как Лилид Дивок сломала волю Диор, связав девушку своей кровью и заставив избить бедную служанку докрасна. Но и долго оставаться в стороне мы тоже не могли. Наши раны заживали медленно, подпитываться мы могли только от бродивших по округе порченых, но тем не менее мы постепенно исцелялись. И какой бы безнадежной ни казалась нам сейчас судьба Диор, мы не могли просто бросить ее. Бог никогда бы мне этого не простил.

Мы вернулись в Дун едва заметным мотыльком на маленьких красных крылышках, прорвавшись сквозь бушующий в бухте шторм. Но спустившись в подземелья крепости, мы поняли, что Диор там больше нет. Поэтому мы понеслись наверх, мимо пьяных от крови монстров, дремлющих в Зале Изобилия, мимо клейменых, тащивших на кухню трупы, мимо служанок, смывающих кровь с полов, пока наконец не обнаружили Диор в верхних палатах – раскинувшись, она лежала на кровати из красного атласа.

Обнаженная. В объятиях Лилид Дивок.

Она была дивной красоткой, как на картинке, – ошибиться было невозможно. Прелестную родинку на щеке прикрывали пепельные локоны, на губах алели пятна крови. Вздохнув во сне, Грааль обняла лежавшую рядом Лилид, уткнувшись носом в шею чудовища. Но вампирша не спала, а когда грянул гром, ее глаза цвета полуночи устремились в потолок. На ней остался только полукорсет из китового уса – черный бархат с красной отделкой, – по правде говоря, она, похоже, никогда его не снимала. И когда удушенное солнце выползло из-за горизонта, Бессердка оттолкнула руку Диор и поднялась с кровати.

– Вы куда? – послышался сонный шепот.

Графиня Дивок надела черную сорочку, и волосы рассыпались у нее по лицу, словно реки крови. Каждый ее жест был сверхъестественно точен – ни одного лишнего или бесполезного взмаха. Алебастровая поэзия в движении, писанная столетиями.

– Восходит утренняя звезда. И прежде чем я усну, мне нужно успеть кое-что сделать.

– Нет, – вздохнула девушка.

Диор поднялась с кровати. И наши сердца оборвались, когда мы увидели свежее клеймо на ее левой руке – вычурную корону с витыми рогами, выжженными на ее плоти.

– Останься со мной, – прошептала Диор, скривив губы. – Хозяйка.

Лилид вздохнула, и ее холодное дыхание защекотало горло Диор. Мы знали, что мало какие удовольствия могли бы тронуть столь старое существо, ведь такое древнее чудовище, как Бессердка, на протяжении веков потворствовало всем и каждому из своих самых темных желаний. Но несмотря на покрытые пылью веков кости, мы заметили, как Лилид оживилась от прикосновений девушки.

– Матери-Луны, этот аромат, – выдохнула она. – Как бы мне хотелось попробовать тебя на вкус…

Откинув голову, она вздохнула, как только иглы цвета слоновой кости коснулись ее покрытой мурашками кожи.

– И мне тоже этого хочется, – выдохнула она. – Но… я боюсь сжечь тебя.

Отстранившись, она встретилась с бездонными глазами вампирши.

– Я люблю тебя.

– Не люби меня, смертная, – улыбнулась Лилид, мрачной пустой улыбкой. – Обожай меня.

– Обожаю. – Диор снова взмолилась: – Останься со мной.

Древняя коснулась щеки Грааля и кончиком когтистого пальца провела по изгибу ее окровавленного рта.

– Лилид спит одна, малышка. И в знаниях, которыми ты поделилась, есть над чем поразмыслить. Я достаточно стара, чтобы помнить имя Эсани со всей присущей ему ядовитой ненавистью. И мне необходимо обдумать, как лучше всего использовать откровение в своих интересах перед Железносердами, – мягко улыбнулась она. – Не отвлекаясь на твое сладкое общество.

Наше сердце сжалось от страха, когда мы услышали эти слова, осознали, что Диор, должно быть, рассказала графине обо всем – о Праведниках, о Матери Марин, почившей в вечных сумерках где-то в этом городе, даже о нас. Наши крылья замерли: вдруг эти темные глаза найдут нас на потолке, вдруг уловка провалилась, вдруг Лилид теперь знает, где нас искать.

Великий Спаситель, что мне делать?

Лилид запустила когти в волосы Диор, притягивая ее ближе, и заговорила:

– Мы пируем на закате. Ты должна преклонить колени по правую руку от своей хозяйки. Оденься соответственно.

И с этими словами древняя повернулась, открывая двери будуара. У порога снаружи сидел Принц. Быстро подняв голову, одноглазый волк завилял хвостом, как щенок, при виде любимой хозяйки. Проходя мимо, Лилид погладила его по спине, и зверь повернулся, чтобы посмотреть на Диор своим единственным здоровым глазом. Он был бледным и холодным, сапфирово-синим, сверкающим дикой хитростью. Но Лилид окликнула его по имени, и Принц повернулся, устремившись за ней по коридору. Диор со вздохом закрыла двери. Теперь, когда чудовище ушло, в комнате стало не так холодно, и она долго стояла обнаженная в темноте, прижав кончики пальцев к окровавленным губам. Затем она подошла к остывшему камину и взяла лежавшую рядом кочергу.

Пока мы наблюдали, она начала практиковаться, выполняя упражнения с мечом, которые показал ей дорогой Габриэль. Вместо клинка она использовала кочергу. Живот, грудь, горло, повтор. После долгих миль пути и испытаний тело у нее окрепло, стало стройнее и выносливее, дыхание больше не сбивалось, да и с клинком она начала обращаться довольно искусно. И все же мы удивились, зачем она вообще тренируется…

Ее спальня, одна из многих в стенах крепости, была роскошно обставлена. Большие окна смотрели на внутренний двор внизу, на залив за ним, всю мебель изготовили из красного дерева и отделали латунью. На двойных дверях красовались волк и девять мечей клана Мэргенн, но, как и во многих замках того времени, в спальнях скрывались тайные двери и ходы. И пока Диор тренировалась, мы увидели, как у нее за спиной бесшумно повернулся книжный стеллаж на смазанных петлях и в комнату проскользнула фигура.

Это была Тля.

Служанка до сих пор была в синяках от побоев, на лице виднелись черно-синие пятна. Но двигалась она тихо и быстро, а ее глаза, изумрудно-зеленый и сапфирово-голубой, впились в спину Диор. И мы почувствовали, как наше давно умершее сердце пронзил острый страх, когда заметили кинжал в руке служанки.

Она тихо кралась по мехам на полу, стиснув зубы, и, хотя мы знали, что это подвергнет нас еще большей опасности, мы не могли не предупредить Диор. Тогда мы слетели со стропил и захлопали крылышками по ее щеке. Но девушка только отмахнулась, обращаясь к фигуре, которая приближалась сзади:

– Я ждала, что ты меня навестишь.

Тля застыла с ножом наготове.

Диор повернулась к ней.

– Брось-ка мне вон ту сорочку, – сказала она, указав на кровать. – Я бы оделась, если бы знала, что ты придешь так рано.

Тля оглядела Диор с ног до головы, прищурив окруженные синяками глаза и поджав разбитые губы.

– Скажи-ка мне, что за игру ты ведешь, девочка?

Диор склонила голову набок, обнаженная и блестящая от пота.

– Разве похоже, что я играю, chérie?

Тля поджала губы, не сводя глаз с Диор, и бросила девушке в лицо светлую шелковую сорочку. Диор отступила на шаг на случай, если в проницательных разноцветных глазах мелькнет какая-нибудь хитрая мысль. Но Тля не двигалась с места, и, поймав сорочку кочергой, Диор натянула ее через голову, убрав с лица копну пепельных кудрей.

– Ты ослушалась Лилид, – пробормотала Тля. – Когда она приказала тебе избить меня. Ты устроила представление и на самом деле только притворилась, что пинаешь. Ты пила ее кровь уже трижды, и она заклеймила тебя своей рукой. Ее желание должно быть для тебя приказом. Но ты ослушалась.

Тля забарабанила пальцами по рукояти ножа.

– Ты ей не раба.

– Ты тоже, – ответила Диор. – По крайней мере, больше не раба.

– Откуда ты это знаешь?

– Ты странно себя вела, когда одевала меня. Защитила от Никиты. Нашла время, чтобы дать совет, хотя для этого мне пришлось соблазнить Лилид. И ты никогда не называешь ее хозяйкой, если ее нет в комнате. Но я это поняла, только когда столкнулась с Хоакином.

– Этот новый парень-псарь? – Тля покачала головой.

– Он видел, как я убегала из подземелий пару ночей назад, но не выдал меня. Дело в том, что, когда я сбежала по пути сюда, он выследил меня первым и чуть не погиб из-за этого. Получил три удара ножом в грудь, пытаясь угодить своей дорогой Матери-Волчице. И я начала задаваться вопросом, почему он отпустил меня сейчас? Что изменилось?

– Ты исцелила его, когда он умирал, – догадалась Тля. – Как исцелила меня.

Диор кивнула и выдала несколько слов, которые весили не меньше, чем весь мир:

– Моя кровь разрушает связь между хозяином и слугой. Она освобождает рабов.

При этих словах на лице служанки отразился трепет, такой же, какой почувствовали и мы в собственной мертвой груди. Мы никогда не слышали о подобном и не представляли себе такого чуда.

– Но почему ты не стала рабой? – настойчиво спросила Тля.

– А черт его знает. Никак не могу понять, – ответила Диор, покачав головой. – Но Воссы не могут читать мои мысли. И я только притворяюсь, что подчиняюсь, когда Дивоки используют свой Хлыст. Полагаю, вполне логично, что кровь вампиров не может превратить меня в раба, учитывая, что моя сжигает их дотла.

– Как такое возможно? – Тля в недоумении посмотрела на свои руки. – Мои узы с Лилид разорваны, но сила, которую она мне дала, никуда не делась. Мои синяки все равно заживают быстрее, чем если бы я была простой смертной. Ты – колдунья? Какая-нибудь служительница преисподней или дитя Падших?

– Я… – Диор сделала глубокий вдох перед тем, как признаться: – Я – потомок Спасителя. Знаю, что это звучит кощунственно и безумно, просто поверь мне. Иногда мне самой трудно в это поверить. Но сын Вседержителя был простым смертным, и до того, как его распяли на колесе, у него родился ребенок от Мишон, его первой ученицы. Дочь по имени Эсан.

– Это имя… – Служанка вопросительно нахмурилась. – Кажется, это старотальгостский?

При этих словах Грааль прищурилась, и мы тоже удивились, что простая служанка смогла распознать этот древний язык.

– Оно означает «вера», – сказала Диор. – Эсан была дочерью Мишон и небес, и в моих венах течет ее святая кровь. Она сжигает холоднокровок дотла. Лечит любую рану. И если то, что говорили мои друзья, правда, она может положить конец мертводню раз и навсегда.

– Великий Спаситель, – прошептала Тля, опустив кинжал.

– Боюсь, он мне всего лишь дальний родственник, – поморщилась Диор, извиняясь.

Служанка подошла к дверям, проверяя, заперты ли они. Щеки у нее пылали, пульс участился, пока она мерила шагами комнату. Несмотря на диковинное заявление Диор, казалось, Тля была вполне благоразумна, чтобы поверить в то, что видела собственными глазами.

– Дева-Матерь, ты понимаешь, что это значит? – прошипела Тля. – Мы можем вернуть этот город! Освободить каждую покоренную душу от их власти! Каждого солдата, каждую мечницу! Разбить оковы, в которые эти монстры заковали нас, и сжечь всех этих ублюдков прямо в постелях!

Улыбка Диор была холодна, как замерзшая река:

– Да, ты верно все понимаешь.

Мы опустились ей на плечо, и она посмотрела на нас, когда наши крылья пощекотали ей кожу. Мы были в восторге от всего этого, мы понимали, что наши секреты в безопасности, и Диор в безопасности тоже. Мы не могли не восхищаться ее смелостью и ее коварством – этим поцелуем она одурачила даже нас. Танцевать так близко к опасности, не дрогнув. Пройти сквозь огонь, не опалившись. И в этот момент я поняла, что Вседержитель все правильно сделал, выбрав в Избранницы – ее.

– Я не сказала Лилид ничего стоящего, – пробормотала она нам. – Я рассказала ей о сестре Хлое и отце Рафе. Рассказала, что книга с ритуалом прекращения мертводня все еще спрятана в библиотеке Сан-Мишона. Открыла ей тайну, в которую она поверила, и теперь у нее есть задача, над которой она будет думать. Но я ничего не рассказала ей об Эсане. Или о Матери Марин. Или о тебе.

– Что это? – прошептала Тля, глядя на красного мотылька.

– Один из друзей, про которых я говорила, – ответила Диор. – Селин может нам помочь.

– Друг? – Служанка покачала головой. – Я исходила эту империю вдоль и поперек, Диор Лашанс. Но никогда не встречала девушки и вполовину такой странной, как ты.

– Я вообще мало что видела в этой империи. Но с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, околачивалась в Лашааме. Когда бродяжничаешь и попрошайничаешь, первое, чему учишься, – это распознавать других людей. – Диор изучающе посмотрела на служанку. – Ты не служанка. Из тебя простушка, как из меня благородная. Кто ты, черт возьми, такая?

Тля глубоко вздохнула, глядя прямо в глаза Диор.

– Меня зовут Рейн. Я пятая дочь Ниав Девятимечной, которую император Александр III провозгласил герцогиней и правительницей этой страны. Я – потомок королевского дома Мэргенн и, после моей сестры Ивейн, законная наследница этих земель.

Мы с Диор уставились на Тлю, внимательно изучая ее с ног до головы. Несмотря на домотканую одежду, синяки и пятна крови, теперь мы разглядели и царственную осанку, и неподдельную гордость в разноцветных глазах. Леди Рейн стояла, высоко подняв подбородок, ее рыжеватые волосы блестели в тусклом рассветном свете, и нам невольно вспомнилась статуя, стоявшая в замке внизу, – сама всемогущая Девятимечная. Женщина, которая покорила эту страну в возрасте двадцати пяти лет и расплавила мечи своих поверженных врагов, чтобы выковать собственный.

– Принцесса Оссвея, – пробормотала Диор. – Я говорила Габи, что хотела бы познакомиться с кем-нибудь из вас. На тебе ведь нет пояса верности под этим домотканым платьем?

– Что?

– Ничего. – Диор моргнула и покачала головой. – Нам нужно заняться этим.

– А как она работает, твоя кровь? Она должна попасть прямо в рану смертного или…

– Понятия не имею. – Диор провела рукой по волосам. – Если нам придется тыкать всех ножом в грудь перед тем, как освободить от рабства, у нас тут быстро все наперекосяк пойдет. Но раз глотка вампирской крови хватает для порабощения, может, глотка моей хватит, чтобы освободить от него?

Рейн снова принялась расхаживать по будуару, заложив руки за спину.

– Нам необходимо проверить, так ли это. Мои дамы часто обедают вместе, и обычно блюда подаю я. Если ты накапаешь мне немного, я найду возможность освободить их всех одним махом.

– Твои дамы… – Диор моргнула. – Лилид забрала у тебя служанок. Заклеймила их. Заставила избивать тебя, – вздохнула Грааль. – Садистская корова.

– Они не простые служанки, Диор Лашанс, – ответила Рейн. – За королевскими дочерями Оссвея присматривают мечницы, а не камеристки. Леди Арлинн и ее сестры – воительницы по рождению и воспитанию. – Она поморщилась, потрогав свои синяки. – Мои бедные ребра.

– Хорошо. – Диор схватила маленькую вазочку и протянула руку. – Дай-ка мне заточку.

Леди молча уставилась на Грааль. Ее, очевидно, одолевали сомнения, и мало кто мог бы ее обвинить за это, но в разноцветных, как у фейри, глазах мы видели прагматизм длинных дорог и широких горизонтов. Это была не та принцесса, что всю жизнь провела в высоких башнях и в шелковых платьях. Это была дочь завоевательницы, вписавшей свое имя в историю.

– Вопрос в том, доверяю ли я тебе настолько, чтобы вручить клинок? – пробормотала она.

– По правде говоря, я тебе тоже не доверяю, леди а Мэргенн. У меня никогда не было времени, чтобы тратить его на благородных. И я никогда не видела, чтобы имущие занимались чем-то другим, кроме как отбирали все у неимущих. Но любовь и война – странные партнеры, и, на случай, если ты этого не заметила, – Диор огляделась по сторонам и пожала плечами, – прямо сейчас мы с тобой противостоим всему этому гребаному миру.

Рейн еще мгновение смотрела на нее, затем перевернула лезвие и подала его Граалю рукоятью вперед. Диор села на кровать, прижимая нож к мягкому изгибу стопы.

Рейн нахмурилась.

– Почему ты…

– Моя кровь лечит других, но не меня. – Диор поморщилась, аккуратно собирая алые капли в амфору. – Если Лилид увидит порез сегодня вечером, скажу, что наступила на стекло. И если это сработает, в следующий раз захвати с собой фонарь. Я прижгу рану, чтобы у нее было меньше шансов учуять запах. – Грааль передала ей маленькую амфору, до краев наполненную святой ярко-красной жидкостью. – Будь осторожна с этим. Действуй быстро. Нежить чует запах моей крови, как гончие – добычу.

– Не бойся. Я знаю тайные тропы в этом замке. И скоро в нем начнется охота на вампиров. – Рейн взяла амфору, и ее голос был холоден, как зимний рассвет. – Эти чудовища прикончили моих сестер. Убили мать. Уничтожили мою страну. И клянусь своей кровью и дыханием, они заплатят за все.

Диор прижала ладонь к ране, чтобы остановить кровотечение, и протянула руку Рейн.

– Удачи, леди а Мэргенн.

– Оссийцы не вверяют свои судьбы в руки Ангела Фортуны, мадемуазель Лашанс. Моя мать не объединила бы эту страну, полагаясь на надежду. – Леди Рейн стиснула зубы, и ее глаза фейри вспыхнули гордостью. – Мы, Мэргенны, сами прокладываем себе путь и сами создаем свою удачу.

– …Тогда пусть за тобой присмотрит Дева-Матерь.

Рейн взяла Диор за руку, и Грааль вздрогнула от ее мозолистой хватки.

– И за тобой.

Диор посмотрела, как леди Рейн выскользнула в дверь для прислуги с кровью в руке. И еще долго после ее ухода Грааль сидела, уставившись в одну точку, и со вздохом водила кончиками пальцев по губам.

– Оссийская принцесса…

II. Во что стоит верить

В залах Дун-Мэргенна властвовала зима, и дни Диор казались такими же холодными, как и ночи.

И те и другие пролетали один за другим, а от Рейн не было ни слова. Дни она проводила в будуаре, спала и тренировались с мечом, пока мы безуспешно искали в городе гробницу Матери Марин. А ночи проходили в кровавом Зале Изобилия, окутанные вонью жестокости, которая сменялась холодными объятиями Лилид. Но Диор Лашанс была плутовкой, и хотя она практически безукоризненно исполняла роль послушной рабыни, мы чувствовали, как растет ее разочарование. Устав долго сидеть без дела, она решила сама предпринять кое-какие шаги.

Морозы стояли лютые, камень был ледяным, от холода щипало кожу, а изо рта вместе с дыханием вырывались белые облачка. Согреться при этом, хотя бы на мгновение, не получилось бы: огонь в этой чертовой крепости горел только на зубчатых стенах или в омерзительных кухнях. Поэтому Грааль поплотнее закуталась в меха и вышла из своего будуара.

Одета она была в наряд, подаренный хозяйкой: жемчужно-белое платье из дорогого шелка и накидку из густого волчьего меха. Шею обвивало ожерелье из рубинов, и мы прижали крылья к этим драгоценным камням, чтобы было удобнее наблюдать, оставаясь незамеченными. Она все более уверенно держалась на изящных каблуках и теперь почти не качалась при ходьбе. В коридоре на страже стояли клейменые, в том числе и два рыжеволосых кавалера, которые постоянно охраняли вход в покои Никиты и Лилид. Но им хватило одного взгляда на клеймо Диор, чтобы отвести глаза.

Все же в роли рабыни чудовищного зла тоже были свои преимущества.

Пройдя через Зал Корон, она вышла в замерзший внутренний двор. Хотя теперь в окружающей тьме, казалось, забрезжил тусклый свет, и легионы Воссов пока еще были в пути, но уже скоро Никите придется выбирать: отдать Диор Королю Вечности или вступить в битву с Железносердами, чтобы оставить ее себе. В конце концов, все может зависеть вовсе не от него. Если кровные лорды Никиты решат не жертвовать собой ради Диор, то графу придется подчиниться воле Фабьена, чтобы успокоить их. Диор, конечно, надеется разорвать рабские узы. Все-таки, пусть высококровок в этом замке около сотни, но порченые исчислялись тысячами. Но даже если если они отвоюют город у Неистовых, им придется столкнуться с Железносердами.

Что может сделать одна свеча против наводнения?

Борясь с порывами ветра, она, спотыкаясь, прошла мимо казарм, мимо зловония винокурни, мимо теплого свечения кузницы. Внутри мы увидели силуэт ее друга Батиста, смуглая кожа которого сияла в свете факелов. При виде него у Диор перехватило дыхание, она прижала руку к сердцу и прошептала его имя. Но мы оба знали, что теперь он принадлежит Матери-Волчице, и пока Рейн не подаст весточку, Диор не знала, каким способом лучше разорвать узы его рабства – просто напоить или пустить кровь. Поэтому Грааль прошла мимо, проследовав в конюшню.

Стойла были почти пусты – в здании, которое в более счастливые времена могло бы вместить целую армию, осталось всего несколько десятков животных. Вокруг очага, где готовилась еда, собралось около дюжины человек: конюхи, лакеи и уборщики пили из кружек только что сваренную на винокурне черную смоль, чтобы согреться. Клейменым не подавали столь же ужасающую пищу, как «скоту» Дивока, поэтому они ели рагу из грибов и ростков, запивая его спиртным. Среди них был и Собачья Ляжка – один из тех негодяев, которые увезли Диор из Найтстоуна. Под ногтями у него засохла кровь, а на поясе висели мясницкие ножи. А рядом, слишком красивый для окружающей его компании, сидел юноша-псарь из Авелина. Хоакин Маренн.

Когда вошла Диор, Элайна подняла морду и завиляла хвостом.

– Мадемуазель Лашанс, – пробормотал Хоакин. – Что вы…

– Моя возлюбленная госпожа Лилид попросила меня поговорить с вами. Наедине.

Конюхи посмотрели на клеймо у нее на руке и, не говоря ни слова, вышли в морозную бурю. Хоакин не сводил глаз с Диор, пока она сидела рядом, а его собака обнюхивала ее левую туфлю. Парня, похоже, слегка развезло от выпивки – многие солдаты Дивоков пытались забыть об ужасах жизни в этой крепости, регулярно заливаясь доморощенным пойлом. Но рука у него не дрожала, когда он почесывал за ухом Элайну, одаривая Грааль одной из своих мрачных, кривых улыбок, пока потягивал из кружки.

– Почему ты до сих пор не сбежал? – прошептала Диор.

Парень моргнул, изображая замешательство.

– С чего бы мне убегать? Моя великая госпожа…

– Ты больше не привязан к Киаре, Хоакин, – прошипела она. – С того самого дня, когда я исцелила тебя в лесу. Именно поэтому ты меня и не остановил той ночью, когда я пыталась сбежать. – Она покачала головой. – Так почему же ты, черт тебя побери, до сих пор здесь?

Он набрал в грудь воздуха, чтобы возразить, но Диор схватила его за запястье, когда он попытался встать.

– Я тоже с ними не связана. Меня от них защищает моя кровь. Та самая кровь, которая разорвала узы твоего рабства и спасла тебе жизнь. – Она умоляюще сжала его руку. – Поверь мне, Хоакин. Я говорю о жизни каждого бедняги в этом городе. О тех, кого скармливают порченым в Ньютунне. О тех, кто поедает плоть мертвых в Ольдтунне. Всех рабов в этой проклятой крепости.

Юноша молчал, осмысливая слова Диор. Он посмотрел на свежевыжженное клеймо на ее ладони и крепко сжал квадратную челюсть. Его пальцы коснулись груди, на которой не было шрамов, несмотря на полученные смертельные раны. Диор спасла его от смерти.

– Исла, – наконец прошептал он. – Я не сбежал из-за Ислы.

– Твоей единственной на всю жизнь, – поняла Диор. – Ты ее не бросишь.

– Ни за что не брошу, – прошипел он. – Я пытался пробраться к ней, но… она служит Черносерду, а нам запрещено подниматься наверх. Я даже не знаю, жива ли она…

– Она жива. С ней все в порядке. Я все время вижу ее в покоях Никиты.

Юноша сглотнул, побледнев как смерть.

– Она… Он…

– Она убирает у него. Ничего больше. Он хорошо ее одевает. Следит, чтобы ее кормили. У нее дела идут лучше, чем у большинства в замке. – Диор опустила глаза и посмотрела в сторону кузницы. – В последнее время Никита занят Аароном.

Хоакин сохранял невозмутимое выражение лица, но, несмотря на пары спиртного, мы увидели, как сквозь маску спокойствия пробились ярость и надежда. Мы удивлялись силе этого мальчика – ведь было непросто сохранять самообладание среди этих зверств, преклонять колени в тщетной надежде, что он когда-нибудь снова увидит свою любимую. И мы знали его таким, каким он был тогда.

Жан-Франсуа обмакнул перо, бормоча что-то себе под нос.

– Глупым дураком?

– Верующим, – ответила последняя Лиат, глядя на противоположный берег реки.

– Некоторые сказали бы, что это одно и то же, мадемуазель Кастия.

– Некоторые сказали бы. – Она кивнула. – Но они не знают того, что знаем мы.

Диор заглянула в глаза юноше-псарю.

– В замке есть еще один человек, которого я освободила, Хоакин, – прошептала она. – И мы намерены освободить еще больше людей. Нам понадобится твоя помощь здесь, среди солдат. Можем ли мы рассчитывать на тебя?

Юноша посмотрел на погруженный в тень дун, вспоминая свою запертую в нем возлюбленную.

– Я знаю Ислу всего восемь месяцев, – пробормотал он. – Она пришла в Авелин после того, как Дивоки уничтожил Дун-Кинн. У нее не осталось никого. Ни семьи. Ни друзей. Она выглядела такой грустной. Но собаки ее полюбили. Элайна хорошо разбирается в людях. – Он потрепал собаку по подбородку, и та завиляла хвостом. – Когда я выгуливал щенков, Исла обычно ходила со мной. Она говорила, что любит тишину. И однажды я сказал ей, что она хорошенькая. Поцеловал ее, не спросив разрешения. – Он огорченно покачал головой. – С такой внешностью, как у меня, быстро привыкаешь, что девочки не возражают против поцелуев. Но Исла меня пнула. Прямо в живот. – Он усмехнулся, потирая подбородок. – И я сразу понял, что это именно та девушка, на которой я хочу жениться.

Диор улыбнулась, и ее бледно-голубые глаза засияли.

– Она действительно похожа на хранительницу очага.

– Я так и не поблагодарил вас, – сказал он, встретившись с ней взглядом. – За то, что спасли меня. Вам не нужно было этого делать. Но если вы сможете спасти ее, мадемуазель Лашанс, вы можете рассчитывать на меня. До самой смерти.

– Этого мы постараемся не допустить. Я не хочу, чтобы кто-то умирал.

– Тогда ваше здоровье. – Юноша поднял свою кружку с вонючим напитком. – За вечную жизнь.

Сжав его колено, Диор быстро поднялась.

– Я сообщу тебе, когда смогу, как мы планируем действовать дальше. А пока будь осторожен, ладно? Обещаю, мы справимся. Все вместе.

Он кивнул. И в его глазах мы увидели свет, который слишком хорошо знали, – этот свет зажигался в глазах всех, кто встречался с Диор. Благоговейный трепет верующего, который наконец-то нашел то, во что стоит верить.

– Да пребудет с вами Бог, мадемуазель Лашанс.

– С нами обоими, месье Маренн.

Она вышла из конюшни и быстро пересекла двор, как будто шла по делам своей хозяйки. Проходила мимо ужасных клеток, заставляла себя вдыхать зловоние, разглядывала людей внутри. Большинство пленников смотрели либо вниз, либо в сторону, и каждый боялся, что именно он будет следующим, кого выберут на ужин для порченых. Но одна фигурка все же встретилась взглядом с Граалем, смотря сквозь решетку воспаленными глазами.

– Мила… – прошептала Диор.

Девчушка, отдавшая Габриэлю золотой флакон в Авелине. Грязные светлые волосы и заплаканное лицо. При виде нее Диор уже вдохнула, собираясь заговорить, но мы стали выбивать предупреждение на ее коже – шшух-шшух-шшух-шшух. Что она могла сказать этой несчастной малышке? Ничего. И пообещать тоже ничего не могла, иначе все могло бы закончиться, так и не начавшись. И тогда она со слезами на глазах прижала руку к груди.

– Дева-Матерь присмотрит за тобой, chérie…

Затем она повернулась, вытирая замерзшие слезы с ресниц, и прошла мимо клейменого стражника назад в крепость. Остановившись у подножия лестницы в Зале Корон, она посмотрела на могучую статую – Ниав Девятимечную, закованную в доспехи, с клинком, зажатым в поднятом кулаке. А в ее тени, одетая в грубую домотканую одежду и держащая в руках только фонарь, стояла младшая дочь Девятимечной.

Рейн а Мэргенн бросила на Диор многозначительный взгляд, прошла мимо и исчезла за дверью для прислуги. Диор медленно последовала за ней, и только учащенное сердцебиение и блеск выступившего пота выдавали бушевавшую внутри бурю. Следуя за светом фонаря по коридору, мимо служанки с охапкой окровавленных простыней, она спустилась в промерзшие помещения из темного камня.

В этой части замка почти не убирались, и ущерб от нападения был все еще очевиден: повсюду валялись треснувшая штукатурка и битое стекло. Рейн шла впереди и, помахав фонарем, проскользнула в дверь, на которой виднелись волк и девять мечей ее дома. Диор присоединилась к принцессе, и они оказались в простом читальном зале, уставленном полками со старыми пожелтевшими книгами.

– С тобой все в порядке? – прошипела Диор. – Прошло черт знает сколько времени с тех пор, как мы разговаривали, я…

Рейн прижала палец к губам и повернула канделябр на стене. Диор услышала, как камень скрежещет о камень, и по ее щеке скользнул легкий ветерок, когда книжный стеллаж повернулся, открыв широкий проход.

Пара скользнула в узкий туннель, и Рейн закрыла за собой вход, повернув другой канделябр. Когда стеллаж с глухим стуком встал на место, все погрузилось во тьму, освещенную только маленьким фонарем в руке Рейн.

– Что ж, сюрпризов в этом месте хватает, – пробормотала Грааль.

– Я же говорила тебе, Диор Лашанс, – прошептала Рейн. – Я хорошо знаю замок своей матери. Теперь двигайся и говори тише. У этих проклятых пиявок очень острый слух.

Рейн подняла фонарь, освещая длинный участок холодного каменного туннеля впереди.

– Надеюсь, ты не боишься темноты?

Диор покачала головой.

– Нет. Только крыс. А ты?

– Я ничего не боюсь, – усмехнулась Рейн.

Принцесса зашагала по коридору, и Диор последовала за ней, но не так быстро, и в итоге выругалась и сбросила изящные каблуки, чтобы не отставать. Пара шла тайными ходами, ступая мягко и бесшумно. На ногах Диор были только шелковые чулки, в руке она сжимала свои чертовы туфли. После нападения Неистовых туннель был поврежден, и когда девушки нырнули под обломок скалы, мы испытали странное чувство, которое усиливалось с каждым шагом. Не болезненное, но неуютное: ощущение неправильности происходящего, ощущение, что нас здесь видеть не желают. Оно давило на крылья, едва ли не размазывая их по драгоценному камню, где мы покоились.

– Послушай, ваше высочество, я не то чтобы тебе не доверяю, – наконец прошептала Грааль, – но несколько дней назад ты чуть не пырнула меня ножом, и с тех пор, как я дала тебе свою кровь, ты как сквозь землю провалилась. Может, будешь так добра и скажешь, куда, черт возьми, мы направляемся?

– Моя прапрабабушка ходила к мессе четыре раза в день, – прошептала Рейн. – Поэтому распорядилась построить этот ход, чтобы ее не беспокоили простолюдины.

– Простолюдины, – усмехнулась Диор, оглядывая Рейн с головы до ног. – Может, ты и выглядишь как служанка в этом платье, но говоришь, черт возьми, как принцесса.

– Если бы все были исключительными, мадемуазель, исключительности бы не осталось.

– Так ты говоришь, куда мы идем…

– В церковь, oui.

Рейн остановилась, надавила на стену и открыла еще одну потайную дверь.

– Мы прямо под Амат дю Миаг’дэйр.

– Усыпальница Девы-Матери, – прошептала Диор, взглянув вверх.

Это объясняло, почему мир вокруг казался нам таким неправильным: собственно, потому, что мы стояли не на самой святой земле, а под ней. Но все же мы чувствовали постоянную тревогу, и как только Диор ступила в туннель, она только усилилась и больше давила мрачной тяжестью. Коридор был коротким и упирался в величественную дверь из железного дерева, украшенную гравюрой с изображением Девы-Матери, вырезанную в архаичном стиле и больше походившую на оссийскую воительницу, чем на Невесту Небес. На ней была клановая одежда и нагрудник, волосы заплетены в косы по местному обычаю, а вокруг головы, подобно нимбу, тянулся отрывок из Священного Писания, выполненный древними оссийскими рунами.

Рейн толкнула тяжелую дверь и прошла в помещение. Но когда за ней последовала Диор, мы почувствовали, что нас отшвырнуло назад, словно рукой Божьей. Ошеломленные, мы выпорхнули из колье и по спирали опустились на пол. Увидев, как мы упали, Диор наклонилась, чтобы поднять нас, но мы шарахнулись назад, трепеща крыльями. И, оглядевшись, Грааль наконец поняла.

– Святая земля, – прошептала она.

Мы отступили, наблюдая, и, слегка кивнув мне, Диор зашла внутрь за Рейн. Помещение представляло собой крипту, огромную и темную, освещенную лишь несколькими мерцающими точками света. Когда-то, судя по всему, это было грандиозное сооружение, вмещавшее древние мраморные гробницы, расположенные длинными рядами. На них возвышались статуи погребенных дам и лордов, обряженных как убийцы. Но когда усыпальницу наверху разрушили, это нанесло ущерб и внизу: потолок частично обвалился, гробницы раскололись, побитые каменной кладкой, кости высыпались на каменные плиты.

В полу мы заметили странные углубления – какие-то загадочные геометрические фигуры, которые были нам непонятны. Стены украшали огромные мозаичные портреты Семерых Мучеников, но только один, вернее, одна из них пережила бойню почти невредимой: прекрасная Мишон, с льняными волосами, в доспехах, с высоко поднятым мечом, возглавляла свою армию праведников в священной войне.

Под этой мозаикой находился мощный свод, достаточно большой, чтобы вместить полудюжину тел. Его сотворили из прекрасного мрамора, потрескавшегося во время нападения, и увенчали великолепной скульптурой, которую, как мы поняли, отлили из чистого серебра, потемневшего от пыли. На ложе из черепов покоилась женщина, длинные косы переплетались в нимб вокруг головы. Одета она была в кольчугу и доспехи, на груди лежал длинный меч. Крылатые херувимы несли трубы и гирлянды цветов, а огромные и свирепые серафимы стояли с обнаженными серебряными мечами, охраняя пустой гроб. Ибо это была Та-лай дю Миаг’дэйр, гробница Матери-Девы, построенная в ее честь после того, как ее тело вознеслось на небеса, где она восседала по правую руку от Отца.

И перед этим памятником предку Диор стояли четыре женщины.

Рейн, надежно скрывавшая под одеждой служанки воительницу королевской крови. А рядом – три новых игрока: элегантные лебеди, готовые исполнить любую прихоть Бессердки. Они носили красивые зеленые платья с вышитыми на них волками клана Мэргенн, роскошные одежды и драгоценности. Но теперь они вели себя по-другому, и мы не могли не отметить, что стояли они не с опущенными плечами и взглядами, а расставив ноги для равновесия, и руки держали так, словно привыкли сжимать в них меч. Глядя им в глаза, Диор поняла, что произошло, так же ясно, как и мы.

– Это сработало, – вздохнула она.

– Oui. – Рейн улыбнулась свирепо, как волк ее дома. – Потребовалось время, чтобы сделать это незаметно, но в конце концов мне удалось добавить твою кровь им в утреннее кушанье. К концу завтрака все были свободны. Это напоминало пробуждение от мрачного сна.

– В еще более мрачном кошмаре, – пробормотала одна из женщин.

Она была самой старшей: лебедь со шрамом на подбородке и жесткими руками. Высокая, худощавая и гибкая, словно ива, лет сорока, с длинными седеющими волосами и пронзительными голубыми глазами.

– Диор Лашанс, это Арлинн, камер-дама в моих покоях и леди Фэнуотч.

Затем Рейн кивнула двум другим служанкам, которые были всего на год-два старше нее.

– Это леди Джиллиан а Мэргенн и ее сестра, леди Моргана. Обе – мечницы, кузины и подруги, а также верные клинки моего дома. И все мы выражаем вам нашу глубочайшую благодарность.

Все дамы присели в реверансе, а когда выпрямились, осенили себя знаком колеса. В глазах старшей мечницы мелькало подозрение, но молодые рыжеволосые сестры смотрели на Диор с нескрываемым удивлением.

– Когда с нас сняли черное заклятие крови Лилид, леди Рейн рассказала нам, кто ты такая. – Юная Моргана взглянула на мозаику над головой. – Дочь самой святой Мишон. Первая возрожденная мученица.

– Я не мученица, – ответила Диор. – И не имею ни малейшего желания быть ею. Я просто хочу покончить с этим и, Господи… помочь людям там, наверху… – Она посмотрела в сторону двора, где над головой грохотал гром. – Их осталось совсем мало. И с каждой ночью становится все меньше. Мы должны что-то предпринять.

– Не бойся, – Рейн кивнула. – Теперь, когда мы знаем, как это работает, мы с этим справимся.

Затем заговорила Джиллиан, быстрая и пылкая девушка со шрамом на лбу, испещренном веснушками:

– Если темные чары можно разрушить всего лишь одним глотком твоей святой крови, мы можем подать ее сегодня вечером на ужин. Освободить все души в дуне одним махом.

– И как же мы добавим кровь в блюда, юная Джиллиан?

Это заговорила Арлинн, и ее суровые голубые глаза приковали юную даму к месту.

– Леди Рейн потребовалось несколько дней, чтобы найти возможность освободить хотя бы нас троих. Может, нам повальсировать на кухне с ведром крови, надеясь, что Кейлих и ее подручные ничего не заметят?

– Ведро, – фыркнула Моргана, кивая на Диор. – Да вы посмотрите на нее. Она похожа на мешок с костями. Думаете, из нее можно нацедить лишнее ведро кларета?

– Думаю, они учуют в любом случае, – пробормотала Диор. – Вонь из этих кухонь разносится по всему замку, а моя кровь для этих ублюдков как духи.

Джиллиан надулась.

– Слабоумная, – пробормотала Моргана, закатив глаза.

– Отвали, маленькая шлюшка. – Девушка толкнула младшую сестру локтем.

Моргана ударила сестру по руке.

– Не смей называть меня шлюхой, сама шлюха хренова.

– Как мне заблагорассудится, так и буду тебя называть и разнесу тебя в пух и прах, пока…

– Дамы. – Рейн подняла бровь, глядя на сестер. – Время и место, merci.

Арлинн расхаживала взад-вперед, задумчиво нахмурив брови.

– У нас есть одно преимущество. Мы скрыты в тени и пока невидимы. Мы ходим среди них свободно, как доверенные слуги. Но если нежить уловит хотя бы намек на этот заговор, нам в мгновение ока придет конец.

– Мы должны действовать медленно. – Рейн кивнула. – Сначала надо освободить тех, кому мы доверяем больше всего. Вашего супруга, леди Арлинн, Бранна. – Она взглянула на Моргану и Джиллиан. – Ваших кавалеров, Деклана и Мейрона, дамы. Начнем с малого, а затем распространимся, как чума. Сегодня шесть, завтра двенадцать.

– Но что потом, миледи?

Все взгляды обратились к Моргане, которые смотрела на них ясными, широко распахнутыми глазами.

– Допустим, мы полностью освободим замок, и ни одна женщина, ни один мужчина не потеряют самообладания. – Девушка подняла глаза к потолку и еще больше понизила голос. – Высококровки захватили эту крепость, несмотря на целую армию, стоявшую на ее защите. И как мы, с тем, что от нас осталось, сможем ее вернуть?

– Я размышляла над этим, – пробормотала Диор, прикусив губу. – Думаю, армия нам не понадобится. Мы просто воспользуемся мечом, который уже занесен над головой Никиты.

Моргана только моргнула.

– Каким мечом, святая дева?

– Я это и раньше замечала, – выдохнула Диор, не сводя глаз с мерцающего фонаря. – Стычки… между Киарой и Кейном по дороге сюда. В Зале Изобилия, когда меня привезли. Но по-настоящему поняла, только когда увидела, как Никита и Лилид рвут друг другу глотки.

Она подняла глаза, обводя взглядом непроницаемые лица.

– Эти твари ненавидят друг друга, – прошептала она. – Никита правит не посредством любви, если не брать в расчет любовь, которую он причиняет рабам. Он покупает лояльность этого двора кровью. Эти ублюдки сражаются вместе не из-за братских, племенных или даже семейных уз. Они просто ненавидят друг друга чуть меньше, чем весь остальной мир, и пока довольствуются обществом монстров, которые, по их мнению, должны поставить этот мир на колени.

Она мягко улыбнулась, говоря правду, которую поведал ей мой брат.

– Самые лучшие доспехи прочны настолько, насколько крепка пряжка, удерживающая их на месте.

Рейн и ее дамы понимающе переглянулись. Улыбка Диор погасла, как будто она вернулась к себе, в окружающие ее тьму и холод.

– Но мы не можем долго ждать, чтобы нанести удар. Я не собираюсь сидеть сложа руки, пока клетки с людьми опустеют.

– Конечно. Но давайте начнем с малого. – Принцесса а Мэргенн вытащила из-за корсажа короткий клинок. – Сможете накапать еще несколько глоточков? Чтобы хватило для возлюбленных мужей моих дам?

– Ислу тоже надо освободить, – сказала Диор, усаживаясь на одном из надгробий. – Это девушка, которая убирает в покоях Никиты. Она возлюбленная Хоакина, и без нее он не станет нам помогать.

– Мы вместе ночуем в комнате для прислуги. – Рейн кивнула. – Я найду способ, не переживай.

Диор вздохнула, стягивая шелковые чулки. Все мечницы принесли с собой небольшие сосуды – пузырек с притертой пробкой, старый флакончик из-под духов или плоскую фляжку для спиртного. И пока они смотрели, Диор развернула домотканые обмотки и снова порезала себя, морщась от боли. Юная Моргана прошептала молитву, Арлинн осенила себя знаком колеса, а Диор наполнила до краев пузырек.

– Будь очень осторожна, – сказала она Джиллиан. – Если они унюхают это, нам конец.

Девушка кивнула, принимая пузырек с почтением, подобающим священной реликвии. Мечницы наблюдали, как Диор наполняет сосуды, как капает яркая густая кровь. Даже мы, крошечный мотылек, находясь за пределами склепа, чувствовали ее запах и трепетали от этого божественного аромата и от страха, что эта девушка так близка к катастрофе.

– Давайте кровь только тем, кому полностью доверяете, – предупредила Рейн. – И только в полной тайне. И вообще не рискуйте после захода солнца. Мы балансируем на лезвии ножа, мои дорогие дамы. И если падет хоть одна из нас, погибнут все.

Она обвела взглядом группу, удерживая взгляд на каждой из женщин, пока не убедилась, что все поняли, насколько высок риск. В голосе звучала сталь:

– Будьте осторожны. Ступайте с Богом.

Юная Джиллиан на мгновение поколебалась, но затем взяла руку Диор и поцеловала, низко присев.

– Наша благодарность, святая дева. Да благословит и сохранит вас Матерь.

– Да. – Моргана опустилась на колени и прижалась губами к костяшкам пальцев Диор. – Да благословит вас Матерь, миледи.

Мечницы кивнули, и старшая, Арлинн, коснулась щеки Диор и пробормотала молитву. И одна за другой троица скрылась в тени, спрятав кровь Божьего Спасителя под своими одеждами, и впервые за долгое время в их сердцах вспыхнула искорка надежды.

Рейн забрала у Диор клинок и поднесла его к вьющемуся над фонарем дымку.

– Мне кажется, это как-то неправильно, – пробормотала Диор. – Мы делаем слишком мало.

– Мы должны действовать осторожно, – сказала Рейн. – Если нас обнаружат, мы не сможем вообще никому помочь.

– Скажи это людям, которых сегодня ночью выдернут из клеток.

– Это ужасно, – кивнув, согласилась Рейн. – Обрекать людей на смерть. Будь то солдаты или невинные люди, с каждой потерей теряется и часть тебя самого. Но это и значит быть лидером.

– Я – не лидер. Я – дочь шлюхи. Я спала в сточных канавах. Даже у моих блох были, сука, свои блохи.

Рейн указала на мозаику над головой.

– А Мишон была охотницей. Самой обычной. И все же возглавила армию и привела мир к спасению. Ты – это не место, где ты родился, мадемуазель Лашанс. И не человек, от кого ты родился.

– Тебе легко говорить. Ты родилась у легенды.

Рейн усмехнулась.

– Поверь, не такая уж это честь, которой можно было бы завидовать.

Диор покрутила в пальцах прядь светлых волос, кивая.

– Я своей мама́ тоже не очень нравилась.

При этих словах разноцветные глаза Рейн потемнели.

– Я не сказала, что не нравилась своей матери. Ниав а Мэргенн была величайшим лидером, которого когда-либо знал Оссвей. Моя мать подчинила себе девять враждующих кланов и объединила эту страну. Всем, что у меня есть, всем, кто я есть, я обязана ей. И я ей благодарна.

– Да я просто… – Диор пожала плечами, прикусив губу. – Эти картины. В этом замке повсюду есть портреты Ниав и ее семьи. Но… ни на одном из них нет тебя.

Рейн ощетинилась, стиснув зубы.

– У тебя очень зоркий глаз, мадемуазель Лашанс.

Диор кивнула, но промолчала. Щеки Рейн порозовели, взгляд стал жестким: очевидно, для леди а Мэргенн это была больная тема, и Диор решила не давить на нее. Она, нахмурившись, посмотрела на себя, подняв в ладонях колье на шее.

– Я только сейчас поняла… если ты была ее младшенькой, то, вероятно, вещи, которые я ношу, были твоими. Твои платья. Твои драгоценности. Прости.

Рейн глубоко вздохнула и пожала плечами, словно пытаясь прогнать холодок со спины.

– Тебе идет, – пробормотала она, мягко улыбаясь. – Возможно, за исключением каблуков.

– Честно говоря, не понимаю, как кто-то может вообще ходить в такой одежде.

– Такова цена тщеславия, мадемуазель, – ответила Рейн. – Как я уже говорила, красота может быть чем-то вроде доспехов. Но для тебя у меня припасены другие доспехи – они подойдут тебе больше. Латы, кольчуга из звеньев тройного плетения и длинный клинок из оссийской стали в придачу. – Их глаза встретились, изумруд и сапфир смотрели в бледно-голубое небо. – В один прекрасный вечер я одену тебя именно так, святая дева, клянусь.

Диор откашлялась, покраснев, и мы вспомнили тот момент в гардеробе, когда Рейн застегивала ей подвязки на чулках и ее руки медленно скользили по покалывающей коже.

– Я не дева, – пробормотала она. – Я хотела сказать, что технически это, может, и так, но…

Рейн изогнула бровь, ухмыляясь.

– Ты либо дева, либо нет.

– Ну ладно. – Диор отбросила волосы с глаза, щеки у нее пылали. – Я никогда не была ни с одним мужчиной, вот что я хочу сказать.

– А-а. – Щеки принцессы тоже заалели. – Понятно.

Диор снова кашлянула, и голос у нее стал тверже, когда она указала на лезвие.

– Давай приступим. Если Лилид или кто-нибудь из этих ублюдков учует запах крови, нас оттрахают сильнее, чем упитого в хлам докера после последнего предупреждения.

Рейн улыбнулась грубым ругательствам Диор и посмотрела на ее ногу.

– Может, лучше я?

– Спасибо. Но я сама справлюсь.

– Это я уже заметила, мадемуазель Лашанс.

– Можешь звать меня просто Диор.

Рейн перевернула лезвие и передала его Граалю, присев в реверансе, словно перед рыцарем из старинных сказок.

– Мадемуазель Диор.

Девушка усмехнулась, взяла горячий нож из рук Рейн и встретилась с ней взглядом, когда кончики их пальцев соприкоснулись. И, стиснув зубы, Диор прижала лезвие к изгибу стопы, чтобы прижечь рану. Запах паленого мяса смешался со слабым запахом смерти, а шипение горящей крови сопровождалось тихим шипением от боли. Но вместо того чтобы сморщиться, Диор вытаращила глаза, а Рейн что-то изумленно зашептала, увидев, как по коже Грааля растекается кровь.

– Что это за хрень, во имя…

Кровь Диор двигалась.

Дрожа, собираясь в бусины, как ртуть, она откатывалась от горячего металла, словно реагируя на боль Грааля. Изумленная Диор убрала нож, и кровь застыла, капая на камень как ни в чем не бывало. Над головой прогремел гром, и мы застыли, охваченные недоумением и неверием.

– Твоя кровь всегда так себя ведет? – прошептала Рейн.

– Насколько я знаю, нет, – выдохнула Диор.

– А что еще она может делать?

– Да я и про это понятия не имела!

Мы взлетели на тонких крылышках, кружа в воздухе на пороге гробницы.

– Нам пора уходить отсюда, – прошептала Диор, глядя в нашу сторону. – Мне нужно поговорить с другом.

Натянув туфлю, она осторожно попробовала встать, прикусив губу.

– Когда у твоих мечниц будут новости, найди меня.

Рейн кивнула, помогая хромающей девушке подняться.

– Да пребудет с вами Бог, мадемуазель Диор.

– И с вами, миледи а Мэргенн.

– Зови меня просто Рейн.

Диор перевернула лезвие и вернула его принцессе, присев в реверансе, как перед королевой в старых сказках.

– Миледи Рейн.

Принцесса хихикнула, Диор улыбнулась, и, словно тени, они выскользнули из древней крипты в густую тьму. Но когда их шаги затихли, мы задержались на этом мрачном пороге, закружили в холодном воздухе. Все мы теперь были в недоумении.

Сначала мы этого не заметили, возможно, потому что особо не приглядывались – были уверены, что на святой земле не может быть и следа Матери Марин. Но когда леди Рейн подняла фонарь, мы кое-что увидели – то же самое, что и в некрополе Мэргенна: мозаика на стене состояла из жемчужно-белых ракушек. Символ, хорошо знакомый мне, как собственное имя. Мечта, ради которой я пожертвовала своей душой.

На облаках за поднятым мечом Мишон были выгравированы два черепа Эсаны.

А между ними – символ Грааля.

III. Клятва

Диор стояла по правую руку от Лилид, окутанной медно-темным зловонием крови.

В Зале Изобилия раздавался рев и одобрительные возгласы, звон металла о металл. Бессердка и Черносерд сидели на своих тронах, все еще упорно игнорируя друг друга после стычки, которая произошла несколько недель назад. Вдоль стен стояли на страже клейменые, с люстр, как обычно, гроздьями свисали несчастные пленники. За столами собрались придворные Никиты с наполненными до краев кубками, а Мать-Волчица и Драйганн пытались убить друг друга.

Их оружие рассекало воздух громче, чем шумела над головой буря. Вампиры метались по комнате в стиле, который Дивоки называют «анья». «Смерч». Драйганн сражался без рубашки, и на его бледной плоти виднелись выведенные чернилами морские чудища и девы. В забрызганной кровью бороде сверкали золотые клыки. Он размахивал клинком, который был больше и толще Диор, держа его одной рукой, рассекая им воздух, словно косой, подпрыгивая и кружась. Мать-Волчица тоже разделась, оставшись только в коже и тунике. За спиной у нее развевались грязные косы. Киара быстро откатилась в сторону, и меч Драйганна разбил каменные плиты там, где она только что стояла.

– Стоять и сражаться, трусиха! – заревела Аликс.

Возлюбленная Драйганна сплюнула на пол, проведя рукой по своей коротко остриженной голове. Стоявший рядом с ней Кейн-Палач подал знак одной из служанок, и та послушно принесла новые кубки с кровью для него и серого шута. Когда Киара сломала Драйганну руку своей могучей кувалдой, придворные зааплодировали. Никита поднял кубок за свою дочь, а сражающиеся холоднокровки отступили, кружа вокруг друг друга. Сцена битвы была написана красным – картина резни и жестокости при дворе мерзостей, жаждущих еще больше крови.

И в центре этой сцены стояла Диор, а кровь у нее в венах тихо вскипала.

По правде говоря, она вскипала всю неделю. После ее встречи с Рейн и мечницами мы с Диор поговорили, и нам пришлось кропотливо выводить у нее на коже букву за буквой – на это ушла куча времени. У нас не было никакого объяснения, почему ее кровь так отреагировала на обжигающее лезвие, и это уже само по себе разочаровывало. Мы рассказали ей о символе Эсаны, обнаруженном нами в Усыпальнице Девы-Матери, но все равно знали, что Марин не могла лежать в этой гробнице – ни один вампир, ни древний, ни зрелый, ни молодой, не мог спать на святой земле. Но хуже всего было то, что мы сказали ей, что, хотя и выздоравливаем, мы пока не готовы сражаться. Уже скоро, обещала ей я. Скоро. Но не сейчас. И это слово горело у нее в глазах, вырывалось сквозь зубы, а кулаки сжимались так сильно, что белели костяшки пальцев.

Скоро.

Это было ужасно – молча сидеть, пока другие страдают. Но те, кто слишком сильно торопится, очень часто спотыкаются. Заговорить здесь было бы равносильно смерти. Сражаться здесь было бы равносильно падению. Иногда труднее всего ничего не делать, и мы видели, что, хотя Диор была подавлена, она понимала правила этой ужасной игры. И, по крайней мере, теперь она играла не одна.

Фрейлины Рейн кучкой стояли за спиной Лилид, а сама принцесса распростерлась ниц перед троном графини. И в те моменты, когда решимость Диор колебалась, она смотрела на леди Рейн а Мэргенн – дочь герцогини, которую Лилид использовала в качестве подставки для ног. И маска снова возвращалась на лицо Диор, а воля становилась железной.

Рядом с Никитой стоял Аарон. В темных шелках и плаще из синей бархатной парчи он был великолепен. По плечам у него рассыпались длинные волосы, словно струи жидкого золота, а красивое лицо превратилось в маску, когда он наблюдал за схваткой отпрыска своего создателя с Драйганном. Каждый день Аарон проводил в будуаре Никиты – мы видели, как бедняжка Исла выносила из комнаты тела, раздавленные, разорванные в клочья. И хотя мы все еще чувствовали родство с этим неопытным птенцом-убийцей, нам было интересно, что же Аарону пришлось сделать и что он выбрал. Любовь – это сумасшествие, по крайней мере, так говорят поэты, и влюбленный готов почти на все, желая доставить удовольствие своей половине. Так что за тьма обрушилась на благородного капитана Авелина?

Диор прекрасно видела страдания Аарона, но, как и мы, знала, что есть только один способ освободить его. В конце концов, он потомок вампира, поэтому ему нельзя было пить ее святую кровь. Спасти павшего владыку Авелина Диор могла, только уничтожив его хозяина. На это она и надеялась.

Но как? Как она могла победить таких могущественных врагов?

Дивок взревел, когда Киара снова пустила кровь Драйганну, а сама уклонилась от удара кузена, сломав ему половину ребер кувалдой, используя вес оружия, чтобы уклониться от его устрашающего контрудара. Никита усмехнулся, стоило паре снова закружиться, глаза их горели взаимной ненавистью. Лилид посмотрела на своего старшего сына, который теперь хромал, не сводя сурового взгляда с врага.

– Прекрати играть с ней, Драйганн, – крикнула она.

Вампир взглянул на мать своего выводка, сплюнул кровь и зарычал. Толпа взревела, и он вихрем налетел на кузину, заставив Киару отступить: уж слишком яростен был его удар, чтобы его парировать, а увернуться ей бы не хватило времени. Но Киара действовала быстрее, она откатилась назад по разбитому полу. Драйганн с яростным криком бросился в погоню, и из-за тяжести своего двуручного меча и сам взвился в воздух. Но Киара все уклонялась, пока он приземлялся, и в ответ двинула старшего брата в грудь своей могучей кувалдой. Драйганн рухнул на каменные плиты с такой силой, что они разлетелись в пыль, а Мать-Волчица наступила сапогом на его окровавленные ребра.

– Вот так пал и Черный Лев, – прорычала она. – Это была наглядная демонстрация, как я и обещала, дорогой кузен.

– С-сдаюсь, – сплюнул Драйганн, на его золотых клыках блестела кровь.

– За Неистовых! – пронесся крик по залу, и вверх взметнулись бокалы в тосте. – Santé!

В ответ Киара подняла окровавленную кувалду, бросив торжествующий взгляд на своего отца. Но улыбка слегка померкла при виде Аарона, стоящего рядом с темным троном и пьющего из кубка, который протянул ему довольный Никита.

Лилид поднесла к губам свой полный до краев кубок. В этот вечер Бессердка была в одеждах из кроваво-красного шелка и в короне из изогнутых козлиных рогов.

– Твоя дочь хорошо сражается, брат, несмотря на молодость.

Никита в ответ отпил из своего кубка.

– В конце концов, она – моя дочь. Возможно, твой Драйганн недооценил ее мастерство и переоценил свой возраст.

– Ошибиться просто.

– Дураки часто совершают простейшие ошибки.

Лилид задумчиво надула губы, постукивая по ним пальцем, пока изучала племянницу.

– Она выглядит какой-то мрачной эти ночи, тебе не кажется? Несмотря на новые лавры, которые принесла ей победа над Львом? Может, ее, твою Киару, раздражает, что ее место узурпировали?

– Узурпировали? – усмехнулся Никита. – Она, как всегда, стоит по правую руку от моего трона.

Бессердка взглянула на Аарона, скривив губы, когда ее бездонный взгляд скользнул ниже пояса брата.

– Я не говорю о ее положении в тронном зале, брат.

Аарон ничего не ответил, его взгляд был устремлен прямо перед собой. Взгляд Киары задержался на отце, который сердито смотрел поверх кубка. Но если Никита и намеревался что-то возразить, то не успел. Двери резко распахнулись, и по залу эхом разнесся грохот. На пир ворвалась Сорайя, ее смуглая кожа блестела, а в косах драгоценными искрами вспыхивал свежий снег.

Никита приподнял бровь.

– Дочь?

Сорайя взглянула на Киару, которая, торжествуя, стояла на окровавленном камне. Взгляды сестер встретились, и Мать-Волчица нахмурилась, увидев выражение лица своей младшей сестры.

– Дочь, – прорычал Черносерд. – Говори.

– Прости меня, отец, – поклонилась Сорайя. – К воротам прибыл гонец.

Лилид почесала Принца за ухом, и огромный белый волк забарабанил лапой по камню, как какой-нибудь измученный щенок.

– Снова принцы Восса явились просить милостыню для своего нищего короля?

Сорайя покачала головой, глядя на Никиту, и ее желание угодить своему сеньору и отцу боролось со страхом стать гонцом с дурными вестями.

– Мне… кажется, будет лучше, если вы пойдете и посмотрите сами, мой лорд.

Бездонные глаза Никиты сузились, бледные пальцы погладили подлокотник трона, украденного у Девятимечной. Груз долгих лет тяжело лег на его чело, он был не из тех, кто любит гадать. Он встал, медленно расправил полы своего великолепного кителя и лишь потом спустился с возвышения.

– Будет лучше, если вы возьмете с собой Эпитафию, отец, – прошептала Сорайя.

По залу прокатился рокот, а лорды крови Никиты переглянулись. Черносерд нахмурился и потянулся за оружием, лежащим на его троне. Огромный меч был устрашающих размеров – больше человека. На рукояти разинул пасть в реве медведь, а клинок из темной стали покрывали руны на старотальгостском и зазубрины, полученные в бесчисленных битвах. Никита назвал его Эпитафия, и это имя было вполне заслуженным – одному богу известно, скольких пронзило его острие.

Положив оружие на плечо, Никита проследовал через зал. Он шел, а его лорды крови стояли, с подозрением глядя на Сорайю. Но юная вампирша уже маршировала в ногу со своим отцом, бросив еще один мрачный взгляд на Киару, шагавшую рядом. За ними последовали остальные, постепенно скрываясь в снегу, пока не опустела вся комната.

Ушли все, кроме Лилид.

Бессердка стояла, поджав губы, и водила позолоченным кончиком пальца по одному из рогов на своей короне. Ее мечницы переглянулись, затем перевели взгляд на Рейн, и вопрос о внезапной возможности был настолько ошеломляющим, что принцесса едва не забыла про Лилид, которая с раздраженным вздохом вскочила на ноги. Рейн крякнула, когда Лилид наступила ей на спину и придавила к разбитым каменным плитам. Щелкнув пальцами, вампирша направилась вслед за братом, за ней скользнули фрейлины и волк, а за ними поспешила Диор, чтобы не отстать на своих нелепых каблуках.

Все вышли через главные двери, прямо в шторм над заливом, где гремел гром. И прошествовали дальше. Мимо любопытных рабов, Хоакина возле конюшни, Батиста в кузнице, маленькой Милы, дрожащей в своей клетке. Мимо развалин Усыпальницы Девы-Матери в Ольдтунн, где смертные в ужасе отпрянули назад, заметив мрачную процессию.

При их приближении со стен раздались звуки рога, донесшиеся до самого Ньютунна. Могучие ворота распахнулись, открывая вид на второй разрушенный город. Тысячи порченых, скрывавшихся среди руин, обернулись на звук, те, у кого еще сохранились остатки разума, воем или шипением выражали свой голод. Оскалив клыки, они выскальзывали из разрушенных домов, воняющих тухлятиной канализационных стоков и разгромленных поместий. Но, увидев Черносерда, начинали дрожать, как собаки перед Повелителем Волков, и прятались назад, в тень.

Диор все это время шла рядом с Лилид, держа руки перед собой, как святая сестра. Но глаза у нее стали серо-голубыми, а едва заметная морщинка на лбу выдавала недоумение по поводу того, что же такое могло отвлечь графа Дивока от его пира. Когда снова прогремел гром, Никита поднимался по лестнице на возвышение, идущее вдоль разрушенных внешних стен. Его лорды крови отступили в сторону, и по правую руку встала Лилид, вглядываясь в темноту.

Они выстроились на вершине разбитых зубчатых стен, являя собой сотни лет и тысячи жизней. Кейн и Аликс, Драйганн и Серый Шут, Сорайя и Киара и остальные. И в темноте Диор услышала мелодию волынки и тихое рычание нагрянувших с нежданным визитом гостей. И хотя Лилид сохраняла маску спокойствия, с губ у нее сорвалось едва уловимое шипение, когда снова прогремел гром.

Ночь была слишком глубокой, чтобы глаз смертного мог хоть что-то разглядеть, и Грааль, прищурившись, вглядывалась. Но тут небо прорезала молния, ослепительный разряд осветил развалины под стенами Дун-Мэргенна, и Диор ахнула, увидев выстроившийся там легион. Массивные фигуры и сверкающие клыки, серповидные лезвия и золотистые глаза, меха в пятнах крови и покрытые чернильными шрамами кожи. Мир снова погрузился во тьму, Диор моргала, а волынки тихо пели о смерти и войне. И снова сверкнула молния, лезвием прочертив дугу в небесах, прокатился по тучам рокот грома, напомнив о клятве, которую он давным-давно дал ей.

«Не знаю, куда приведет нас этот путь, девочка. Но я пойду по нему вместе с тобой, какая бы судьба нас ни ждала. И если сам Бог решит разлучить нас, если весь Несметный Легион встанет у меня на пути, я все равно найду дорогу назад даже с берегов бездны, чтобы сражаться на твоей стороне».

Слезы наполнили ее глаза.

«Я не покину тебя, Диор».

Ее шепот затерялся в буре.

«Я тебя никогда не покину».

– Габриэль.

IV. Черная ночь, красный рассвет

Я не знала, что чувствовать при виде него.

Радость и ярость. Зависть и гордость. Но голоса в голове пели в основном о страхе. Он стоял во главе этой бури, этой армии Лунного Трона, объятой грохочущим громом, держа в руках обнаженную Пьющую Пепел. Он шагал вперед, а рядом с ним шла Феба а Дуннсар. Огненно-рыжие локоны ведьма плоти заплела в густые косички с золотыми нитями. Кроваво-красный плащ Габриэля и его иссиня-черные волосы развевались на зимнем ветру, а глаза были такого же серого цвета, как тучи, сквозь которые проносился его рев:

– ДИВОК!

Приор Неистовых стоял на разрушенных стенах своего города. Челюсти сжаты, на плече – ужасная Эпитафия, а вокруг – лорды крови, словно темные ангелы. В Киару летели полные ярости взгляды, и Мать-Волчица стояла, склонив голову и сжав кулаки при виде живой легенды, которую, как она утверждала, убила и которая, по-видимому, выжила. Но Никита даже не взглянул ни на свое дитя, ни на ее позор, а уставился на врага.

– Черный Лев! Почетный гость! Добро пожаловать, дорогой! Никита приглашает тебя!

– Слушай, я знаю, что ни у кого из твоих псов не хватит духу сказать тебе это, – ответил мой брат, качая головой. – Но ты хоть представляешь, каким придурком выглядишь, когда говоришь о себе в третьем лице?

Никита рассмеялся.

– Рад узнать, что слухи о твоей смерти оказались необоснованными, де Леон. Богам и дьяволам молился я, чтобы однажды ночью мы встретились снова!

– Прошу прощения! Что-то не припомню, чтобы мы с тобой встречались! Где же? На Багряной поляне? Я тогда был слишком занят, счищал с меча остатки твоего отца, поэтому не представился должным образом!

– Так давай представимся сейчас! – Черносерд распахнул объятия, будто хотел обнять город, к захвату которого его прародитель даже не смог приблизиться. – Я покоритель Дун-Фаса! Разрушитель Дун-Садбха! Разоритель Дун-Кинна! Осквернитель Дун-Арисса! Весь Оссвей сейчас преклоняет колени у моих ног или лежит, погребенный моей рукой! Добро пожаловать в Королевство Дивока, де Леон! Никита – его правитель, и все здесь отдают ему дань уважения!

Глаза Габриэля блуждали по разрушенным стенам, разбитому камню, руинам, в которые Никита превратил королевство в своем стремлении захватить его.

– Мне нравится, что ты сделал с этим местом.

Никита рассмеялся, сверкнув клыками при вспышке молнии.

– Судя по твоему виду, ты проделал долгий путь. Жаждешь гостеприимства, не так ли? – Граф Дивок указал на массивные ворота. – Входи и будешь желанным гостем, де Леон. Но, молю тебя, приходи один. Тогда мы сможем поговорить в более интимной обстановке.

– Скоро, ублюдок, – пробормотал Габриэль, сжимая в кулаке клинок.

– Не пойдешь? – Никита улыбнулся. – Ах, как жаль. Тогда нам придется удовлетвориться лишь одним симпатичным сыном Сан-Мишона. Но не бойся, Лев. Мы им очень довольны, как, впрочем, и он нами.

Граф Дивок оглянулся через плечо, подзывая к себе свою новую игрушку.

– Не так ли, Златокудрый?

Сквозь стаю дьяволов прошла фигура, заняв свое место рядом с Никитой. И когда Габриэль взглянул ему в лицо, я увидела, что и без того разбитое сердце моего брата раскололось еще сильнее.

– Все так, – ответил Аарон де Косте. – Хозяин.

– О Боже, – прошептал Габриэль. – О, нет…

Аарон и Габриэль смотрели друг на друга сквозь падающий снег и океан времени. Когда они впервые встретились, они были мальчишками, ненавидевшими друг друга, но между ними завязалась невероятная дружба, горевшая ярко, как серебряное пламя. Их братство сияло в самые темные времена – если бы не Лорд Авелина, Габриэль и Грааль попали бы в лапы Велленского Зверя. Но теперь Аарон находился во власти еще более темных сил.

Габриэль крепко сжал челюсти, в глазах горела ненависть, несмотря на то, что они были полны слез. Еще одна потеря. Еще одна отнятая у него жизнь. И тогда часть меня задалась вопросом, много ли огня осталось у моего брата внутри, чтобы отдавать.

Он взглянул на Диор. Грааль стояла рядом со своей госпожой, и на ресницах у нее ледяными комочками замерзли слезы. Его взгляд блуждал по разрушенным зубчатым стенам, по двору крови, добыче великого Толева. Неистовые, все до единого, сильные как горы и холодные как зимы, за два коротких года превратили в руины страну, защищая которую он в юности рисковал и жизнью, и душой.

– Я сотру в порошок каждого из вас, черт возьми, – прошипел он.

– И зачем вы здесь?

Это спросила Лилид, ее кроваво-красные волосы развевались на ветру, словно плащ, а черные глаза смотрели на Фебу.

– Ты прошла долгий путь из обители своего клана, дщерь Фиан, – крикнула она. – С тех пор, как мы заключили перемирие, нога ни одного Дивока не ступила на священную землю Высокогорья. И все же вы тут, стоите на пороге нашего дома, готовые к войне? Вопреки клятве, запечатленной в слове и камне? – старейшая Дивок обвела взглядом легион за спиной Габриэля, возвысив голос над раскатами грома. – Неужели у сыновей Малата и дочерей Ланис и Ланэ не осталось чести? Позор на твою голову! Позор за то, что нарушила священную клятву, данную на священной земле!

Феба шагнула вперед, сердито глядя на стены. Глаза у нее были обведены лунной кровью, острые зубы обнажены в оскале. Она доронулась до своего стального нагрудника с гравировкой, расстегнула кожаный ремешок на шее и вытащила маленький флакон, подняв его, чтобы всем было видно. И с проклятием швырнула его в стены. Металл сверкнул тем же золотом, что и ее глаза, когда небо прорезала дуга идеально белого света.

– Вот твоя гребаная честь, жена Зимосерда!

Никита сердито глянул на свою сестру, но Лилид все еще смотрела на ведьму, поджав губы.

– Вы украли силу Фиан! – воскликнула Феба. – И, клянусь Матерями-Лунами и Отцом-Землей, нашей кровью и дыханием, мы здесь, чтобы вернуть ее! – Она указала на разрушенные зубчатые стены, взывая к легионам за спиной. – Смерть предателям! Смерть Дивокам!

– СМЕРТЬ! – раздался рев у нее за спиной.

Сотни и сотни убийц застучали мечами по щитам, от их зубов и когтей отражались сверкавшие молнии, и волки, медведи и львы воем взывали к своим невидимым матерям наверху.

– СМЕРТЬ!

Из темноты вылетел камень, огромный, как лошадь, бесшумный, как дым. Габриэль схватил ведьму плоти и едва успел оттащить ее в сторону, когда обломок парапета врезался в снег, где она только что стояла, с силой тысячи молотов. Мерзлую землю разорвало на куски, которые разлетелись осколками, а камень отскочил в сторону легионов закатных плясунов. Они бросились врассыпную, но валун все равно нагнал их. Снова грохнул гром, и снег повалил стеной. За первым обломком парапета последовал еще один, брошенный Черносердом, – древний швырялся ими, точно какой-нибудь мстительный бог. Габриэль и Феба отскочили назад, и гранитный брус с грохотом упал на землю и разлетелся на дюжину мелких осколков, градом осыпавших солдат. В их рядах воцарился хаос, строй плясунов окончательно распался, когда на них обрушился еще один здоровенный кусок стены и разбился вдребезги, словно стекло.

Никита стоял на стенах своего города, держа в руке еще один огромный, весом в несколько тонн обломок каменной кладки, и размахивал им так же легко, как ребенок палкой. Обнажив клыки, он метнул его с богоподобной силой, отправив в полет сквозь тьму, дальше, чем любой требушет или катапульта, и попал в самую гущу отступающих закатных плясунов.

– Да, бегите! – взревел он. – БЕГИТЕ! Уносите свои трусливые туши обратно в трясину, которая вас породила, иначе я устелю эту землю вашими изъеденными блохами шкурами!

Дивоки улюлюкали и свистели, но ни один не осмелился спуститься со стен, чтобы броситься в погоню за врагом. И хотя они плевали в отступающих горцев, все знали, что они вернутся, когда на небе засияет потухшее солнце, но даже оно сможет ослабить вампиров. Когти и зубы закатных плясунов могли покончить со всем вампирским выводком мгновенно, а количество, которое собрали Габриэль и его ведьма плоти, должно было устрашить любого, кто хотел бы жить вечно.

И не только жить, но и править.

Никита спустился с крепостных стен, и его двор следовал за ним, переговариваясь приглушенными голосами. Добравшись до каменных плит, Приор Дивок с горящими глазами повернулся к своим лордам крови.

– Каждый из вас поставит здесь, на внешней стене, своих клейменых. Пусть скот истечет кровью первым. Мы, высококровки, будем охранять стены Ольдтунна и Портунна, сдержим их там, если они прорвутся сквозь строй наших грязнокровок.

Повернувшись к Кейну, он заговорил железным голосом:

– Волкособов сегодня ночью не кормить. Пусть как следует проголодаются, когда заявятся плясуны. Сорайя, – он повернулся к своей младшенькой, – возьми шестерых всадников, и отправляйтесь к Орду. Найдешь там дамочек Восс. Передай Душегубицам, что к их приезду мы трофей их папаши разделаем и завяжем в узел. Но, если они хотят, чтобы эта юница осталась цела и невредима, пусть поспешат на ее защ…

– Что за бред ты несешь?

Никита повернулся и сердито посмотрел, как Лилид спускается по разрушенной каменной лестнице.

– Готовлюсь к битве, сестра. Хотя, конечно, откуда тебе знать.

– Собрался отдать мою собственность без моего…

– Это МОЯ собственность! – прорычал Никита, подбегая и нависая всего в нескольких дюймах от лица своей темной сестры. – Приор – Никита, и у тебя есть только то, что он тебе позволяет взять! Он согласился пожаловать тебе эту, – он махнул рукой в сторону Диор, – пока ты помогала! Но раз уж ты потерпела крах…

– И в чем же мой крах? – спросила Лилид. – Это я дала тебе оскверненную кровь для твоих завоеваний! Я дала легион лордов для твоей армии! Я заключила перемирие с закатными плясунами…

– Ты еще смеешь блеять о перемирии с врагами, которые толпятся снаружи, ожидая только рассвета?

– Не блею я, а кричу! Я высекла его на камне собственной рукой! Не там ищешь виноватых. И в том, что оно нарушено, вини не свою сестру, Никита, а свою дочь!

Бессердка повернулась и мрачно взглянула на Киару.

– Простите меня, госпожа, – нахмурилась Мать-Волчица. – Но я не…

– Не усугубляй свой провал дальнейшей ложью! Мы прекрасно знаем, что ты потеряла свой флакон в погоне за Львом! Наши секреты попали к врагам, и ради чего? Правосудие восторжествовало, но не свершилось? Для мертвеца Де Леон выглядит слишком уж бодренько.

Киара пристально посмотрела на Кейна, стоявшего на снегу рядом с Драйганном и Аликс. И хотя ни у одного вампира масло во рту не растает, историк, но Палач устроил целое шоу, показав поистине ледяное спокойствие. По всему двору замка лорды Дивок перешептывались, что украденные лавры Киары теперь рассыплются в прах. Диор сохраняла каменное выражение лица, но взглянула в сторону мечниц, и пульс у нее участился, когда Арлинн встретилась с ней взглядом, а Джиллиан рискнула слегка улыбнуться.

Вот и трещины побежали. Союз Никиты начал рушиться.

Как быстро он рухнет, если они слегка поднажмут?

– Скачи во весь опор, дочь, – рявкнул Никита, сердито глядя на Сорайю. – Не жалей хлыста. Передай Альбе и Алине, что они получат трофей своего отца, если выделят войска для ее защиты. Если нет, – он сердито посмотрел на Диор, – они смогут забрать то, что останется от нее после пира ворон.

Сорайя поклонилась и, бросив сердитый взгляд на Кейна и печальный – на сестру по выводку, направилась к конюшням. Вокруг засуетились высококровки, отдававшие приказы войскам смертных занять внешние стены. План казался слишком жестоким, но мы понимали, что граф Дивок был генералом, заслуживающим уважения. Сначала горцам придется пробиться сквозь ряды смертных рабов-мечников, проредив свои силы, затем – сквозь строй грязнокровок в Ньютунне, и лишь потом они смогут добраться до высококровок на стенах Ольдтунна. Портунн и Волчий залив занимал флот Драйганна, и, кроме того, у горцев не было кораблей, а вместе с ними и выбора – только лобовая атака. И первыми в этой бойне пали бы мужчины и женщины, которым пришлось бы держать оборону только потому, что этого требовала их кровь.

Среди общего шума Киара подошла к своему темному отцу и бывшему любовнику, который стоял под падающим снегом как каменный. Алебастровый лоб Никита сморщил в раздумье, глаза цвета полуночи устремились на стены над головой. Но когда Киара заговорила, его взгляд упал на нее:

– Прости меня.

– Значит, это правда? – спросил он. – Это ты нарушила мое перемирие, преследуя Льва?

– Я просто хотела доставить тебе удовольствие, – прошептала Киара, поднимая на него глаза. – Убить убийцу твоего благородного отца. Чтобы ты снова смотрел на меня, как когда-то. Никита, я…

Его рука метнулась вперед и схватила Мать-Волчицу за горло. Киара захрипела, когда ее оторвали от земли, словно она была пушинкой, и ее плоть медленно сползала в ужасной хватке Никиты.

– Я дал тебе эту жизнь, дочь моя. И так же просто я могу ее забрать.

– Если на то будет воля моего господина, – прошептала она. – Я всегда ей п-подчинюсь.

Никита оглядел свое дитя темными бездонными глазами. Мы видели, что в нем не осталось и следа прежней привязанности к ней. Ни капли любви. Киара была добычей: ягненком, который после заклания неожиданно превратился в волка. Телом, которое можно использовать, а затем выбросить.

Мы удивлялись, почему она до сих пор преклоняет колени в его тени – ведь было совершенно очевидно, что прошли долгие годы с тех пор, как она пила из его запястья, а любая ничем не подкрепляемая привязанность с годами исчезает. Возможно, дьявол, которого знаешь, всегда лучше неизвестности. Возможно, несчастье одно не ходит, а любит компанию, и нет никого более несчастного, чем дети проклятых. Но тогда она сказала простую истину, о которой мы никогда не задумывались:

– Я люблю т-тебя.

Но Никита только покачал головой.

– Ты мне надоела.

И легким движением запястья он отбросил ее, впечатав в стену. Сила древнего монстра впечатала ее в камень с раскатом грома, ломая кости, сминая плоть. Когда Мать-Волчица рухнула на плиты, остальные члены двора Никиты смотрели на нее без жалости, а Кейн ухмылялся, наблюдая за тем, как его старшая сестра впала в немилость. Никита навис над ней, и взгляд у него был чернее неба. И на глазах у всех Мать-Волчица снова поднялась на колени и, истекая кровью, опустилась в тени своего отца.

– Лгунья, – пробормотал Драйганн, качая головой.

– Трусиха, – усмехнулась Аликс. – Неистовые не преклоняют колен ни перед кем.

Среди придворных крови пронесся ропот, послышались проклятия, ударились о камень кровавые плевки. И Черносерд, скривив бледные губы, без капли жалости посмотрел на свою старую любовь.

– Убейся об стены. И благодари своего Бога, что я не отправил тебя вон к тем.

Никита повернулся и зашагал обратно через руины, окинув взглядом орду порченых, когда проходил мимо. Посмотрев на крепостные стены, Аарон последовал за своим хозяином. Затем ушла Лилид, а с ней – Драйганн, что-то быстро говоря ей. Двор Дивоков готовился к битве.

Небо прорезала молния, прогремел голодный гром.

И среди грохота и вспышек Киара с трудом поднялась с колен.

Вернувшись в крепость, Никита направился в Зал Изобилия, чтобы переговорить там с лордами крови. Лилид отослала служанок в покои и приказала Диор запереться в будуаре, выставив снаружи стражу из рабов-мечников. Пока за закрытыми дверями разрабатывались планы, Грааль стояла у окна и смотрела в ночь. Мы чувствовали, как участился ее пульс, как забилось сердце, когда она прижала руку к стеклу и вздохнула.

– Охереть…

Книжный стеллаж у нее за спиной открылся, и в комнату проскользнула леди Рейн. Принцесса а Мэргенн подошла к Граалю, сжала ее плечо и свирепо улыбнулась.

– Хвала Господу и Деве-Матери.

– За что же им, черт возьми, хвала? – пробормотала Диор.

– За спасение! – прошипела Рейн, указывая в темноту за окном. – Черный Лев Лорсона пришел тебя защищать! А с ним целый легион горцев! Помню, как я познакомилась с ним, когда был совсем маленькой, и моя мать посвятила его в рыцари в этом самом городе. Она всегда рассказывала истории о его доблести. О том, как он великолепен в битвах. Это то самое чудо, о котором мы молились!

– Чудо – это моя красивая задница. А здесь будет гребаная бойня.

– Для Дивоков, oui. – Рейн взяла Диор за руку и крепко сжала. – Соберись с духом, мадемуазель Диор. Мы не сидели сложа руки. Муж леди Арлинн уже свободен от уз крови, как и кавалеры Джиллиан и Морганы, которые служат стражниками в покоях Лилид. Еще несколько глотков – и с Божьей помощью у нас будет достаточно сил, чтобы нанести удар…

– А что случится на рассвете? Когда Габи и его друзья пойдут в атаку на эти стены?

– Неужели ты не понимаешь, что это наш шанс! Лилид – не воин, она не будет стоять на крепостной стене рядом с Никитой и его лордами. Она останется одна. Будет уязвима. И если мы нанесем ей удар клинками, обагренными твоей кровью, всех ее слуг можно будет освободить одним махом! Сотни людей, десятки…

– Я имею в виду, что будет с ними?

Диор указала через окно на двор замка внизу. Приготовления к битве шли полным ходом: каждый, кто еще мог размахивать клинком, получал его, и, хотя они и были смертны, все же представляли собой немалую силу. За этими разрушенными крепостными стенами, с мощью своих темных хозяев в жилах, клейменые Дивоков сначала окрасят снега кровью горцев и лишь потом падут.

Черная ночь, нависшая над ними, обещала наступление красного рассвета.

– Габриэль заявил, что пройдет сквозь легионы ада, чтобы прорваться ко мне, – сказала Диор. – Уверена, что он, черт возьми, не задумываясь искромсает этих несчастных ублюдков на куски. Но эти люди не хотели воевать. У них нет выбора. Они сражаются, потому что их заставляют!

– Это война. – Рейн покачала головой. – Я же говорила тебе. Посылать людей на смерть – это не просто, но это и значит быть лидером. Если…

– Я – не лидер! Я не имею ни малейшего гребаного понятия, что делаю!

– Это лучший способ сделать то, чего еще никто не делал.

Диор моргнула, не зная, что это – мудрость или безумие.

– У тебя золотое сердце, Диор Лашанс. – Взгляд Рейн смягчился. – Возможно, именно поэтому Вседержитель избрал тебя носительницей его крови. Но хотя мы все молимся, чтобы такие ночи, как эта, никогда не наступали, по-настоящему важным будет то, что мы сделаем завтра.

Диор нахмурилась и провела дрожащей рукой по волосам.

– Нам нужно остановиться. Подумать.

– Мы не можем позволить себе такой роскоши, – голос Рейн был полон огня, глаза горели. – Битва за город начнется на рассвете, и, что касается меня, я готова умереть за него.

Диор посмотрела на принцессу, внимательно изучая ее. Она была выше, крепче – дочь своей матери во всем. Волосы цвета летнего пламени, глаза – словно два драгоценных камня, и хотя в замке не висело ни одного ее портрета, Диор легко представила ее изображение на стенах Зала Корон внизу. Не в одежде служанки, а в сверкающей стали, с мечом, вознесенным к небесам, и Божественным огнем в глазах.

– Не могу сказать, что мне очень нравится мысль о твоей смерти, – пробормотала Диор.

– Не бойся того, что грядет, Диор. Оно же все равно произойдет.

– Знаю, просто я…

Принцесса все еще держала Грааль за руку, и, пока она говорила, Диор нежно провела большим пальцем по коже Рейн. Грааль рискнула заглянуть в разноцветные глаза в поисках хоть капельки тепла. Но хватка Рейн ослабла, она отпустила руку Диор, и выражение ее лица стало мрачным и холодным.

Грааль вздохнула, ругая себя, и отвернулась к окну. Она вглядывалась в темноту за окном, плотно сжав губы и стиснув челюсти.

– Прости, – прошептала она. – Это было глупо. И чертовски по-детски, сейчас не время…

Голос у нее дрогнул, по коже побежали мурашки, когда она почувствовала прикосновение к своей руке, легкое, словно перышко. Обернувшись, она обнаружила, что принцесса смотрит на нее, и ее волшебные глаза сверкнули, когда молния прорезала небо. Теперь выражение ее лица было не озабоченным, но полным боли, словно они стояли на краю огромного нового берега, на который никогда не ступала нога человека.

– Сейчас не время для чего-то более приятного, мадемуазель Диор, – печально улыбнулась Рейн. – И времени тоже нет. Совсем.

Грааль прикусила губу, и сердце ее внезапно воспламенилось.

– Значит, нам нужно его немного прикупить. Я имею в виду, не для… – Диор сглотнула и кивнула в сторону двора, где войска готовились к войне, конца которой не увидят. – Для них.

Рейн покачала головой.

– Даже если счесть это разумным, как это сделать? Рассвет никого не ждет, а Черный Лев придет вместе с ним.

Диор снова провела рукой по волосам, не сводя глаз с бушующей за окном бури. И хотя мы знали, что последует дальше, кровь застыла у нас в жилах, когда она заговорила:

– Селин.

Взмахнув тяжелыми крыльями, мы слетели с красных драгоценных камней у нее на шее и опустились на кончик ее вытянутого пальца. Она поднесла нас к своему лицу, словно изучая: капля крови, наделенная волей и формой, бледно-голубые и ярко-красные глаза встретились друг с другом.

– Мне нужно, чтобы ты поговорила с Габриэлем.

– Шшух-шшух.

– Я знаю, что он не будет рад тебя видеть. – Она покачала головой. – Знаю, что тебе надо кое-что закончить и что ты имеешь какое-то отношение к его падению в Кэрнхеме, но…

– Шшух-шшух.

– Это слишком важно! Речь идет о тысячах жизней – и горцев, и клейменых! Ты должна убедить их, чтобы они отложили нападение. Габи говорил, что никто так не боится смерти, как те, кто живет вечно, и ни один из этих ублюдков не захочет оказаться на стенах, когда на них обрушится ад. Если мы покончим с Никитой и Лилид, весь этот гнилой карточный домик рухнет!

Наши крылья были неподвижны, если не считать легкого подрагивания.

– Пожалуйста, Селин, – прошептала она. – Я знаю, что между нами огромная разница, и часть меня все еще не доверяет тебе полностью. Но если ты действительно служишь Вседержителю, как утверждаешь, ты не обречешь этих невинных людей на смерть. Нет, если есть шанс спасти их.

Дочь Девятимечной наблюдала за происходящим, но Грааль смотрела только в наши глаза. Это было глупо – рисковать стольким ради милосердия одного ребенка. Но мы уже однажды позволили ярости и страху управлять нами, когда отправили брата на смерть, и с тех пор все погрузилось в огонь и страдания.

Голоса внутри зашумели, завыли бурей, возмущением, презрением и недоверием, и нам на мгновение показалось, что все эти чувства захлестнут меня. Тогда я подумала о могиле Дженоа, о словах, которые он начертал на ней своей кровью. «Это ожидание слишком затянулось. Это бремя слишком тяжело». Я завидовала тишине, которую он, должно быть, сейчас познал. Но за криками, за эхом всех тех украденных душ, которые делили эту бессмертную оболочку, звучал вопрос, который задавала себе только Селин Кастия:

Если я не могу вложить свою судьбу в руки Вседержителя, могу ли я говорить, что верю в него?

А если я не верю в него, почему он должен верить в меня?

И поэтому, несмотря на рев протеста у меня в голове, на эхо и галдеж внутри, на вопящую мрачную несогласицу, я вложила себя в руки Господа.

И, расправив крылышки, хлопнула ими. Один раз.

Шшух.

V. Среди волков

В ту ночь смерть ходила так близко от нас, что мы чувствовали ее тень.

Мы все понимали, как сильно рискуем, как глубоки эти воды. И легион душ во мне нестройным хором исполнял песнь предупреждений, перекрикивая друг друга и звуча полной какофонией. Тело мы прикрыли одеждой какого-то мертвеца, лицо замотали тряпками, а вместо плаща накинули вытертое до ниток одеяло. Кожа у нас стала совсем тонкой и потрескалась – слишком мало краски и слишком много холста, – она сохраняла серый оттенок после ужасного поцелуя огня. Мы и раньше приближались к берегам ада, но такого страха я не испытывала никогда: так много поставлено на карту и так много вражды и ненависти между нами.

Брат.

Костры войска закатных плясунов были едва видны тлеющими искрами среди бури: сотни крошечных огоньков усеивали горный хребет над лесом мертвых деревьев – далеко-далеко, чтобы Черносерд не дотянулся. Мы уловили запах крови и мяса, меха и кожи, увидели тени монстров, припавших к земле у этих костров. Мы слышали обрывки пения волынки под завывания ветра, густой оссийский акцент и хруст снега под легкими шагами далеко от нас. Слева. Справа. Позади.

– Я пришла с миром! – прошипели мы, и в моей руке затрепетала тряпка, которая когда-то, давным-давно, вероятно, была белой.

Заскрипели луки. Завыл ветер. Никто не произнес ни слова.

– Я хочу поговорить с Габриэлем, Черным Львом Лорсона!

Тогда вокруг нас раздались шаги, и сквозь пелену снега мы мельком увидели женщин, обвешанных ветками ежевики, с ясеневыми луками в руках. Вперед вышла одна из них, ростом около шести с половиной футов, грозно замаячив в темноте. Уродливая такая зверюга: с широкими плечами и могучими руками, с черными как ночь волосами, заплетенными в косы убийцы. Кожа разрисована спиралями крови, оставшимися с лунных времен, лицо почти звериное – даже не лицо, а морда, как у медведя: карие глаза без белков, заостренные, покрытые шерстью уши, сидевшие слишком высоко на черепе, а одно наполовину отсутствовало. Предплечья покрывала темная шерсть, а пальцы заканчивались когтями, похожими на изогнутые кинжалы.

– Назови свое имя, мэб’лейр-кровопивец, – потребовала закатная плясунья. – И только одну причину, по которой мы не должны превратить тебя в пепел прямо здесь и сейчас.

– Меня зовут Селин Кастия, ведьма плоти, – ответила я. – Я сестра Габриэля де Леона. И если этого вам недостаточно, чтобы позволить мне пройти… – мы порезали себе ладонь и взмахнули запястьем, чтобы призвать клинок из крови, – я могу просто убить вас всех на месте и все равно пройду.

Тетива у луков загудела, туго натягиваясь, и мы встретились взглядом с предводительницей, пока у меня в голове нарастал разлад. Конечно, это был чистый блеф – если бы они попытались покончить с нами, мы бы просто развеялись по ветру, прежде чем их стрелы успели достигнуть цели. Но мы знали, что воины, подобные этим, восхищаются доблестью, а не жеманством, и я тихо молилась, чтобы имя Габриэля помогло нам преодолеть остаток пути.

Медведица нахмурилась, обнажив кривые зубы, надолго уставившись на меня пристальным взглядом, но потом хмыкнула и жестом пригласила следовать за ней. Одна из лучниц тихо зашипела, нацелив стрелу в наше мертвое сердце.

– Ты доверяешь мэб’лейру, Бринн? Откуда нам знать, что она та, за кого себя выдает?

Зверюга усмехнулась, оглядывая меня с ног до головы.

– С таким самомнением? Она точно его кровная сестра…

И когда та, которую звали Бринн, уверила недоверчивых стражниц, что мы пришли повидаться со Львом, нас повели вверх по склону. Я только читала о закатных плясунах в библиотеке мастера Вулфрика, но никогда не видела их воочию, за исключением Фебы а Дуннсар, и хотя среди их легиона были обычные люди, меня поразило то, как ужасно их языческая магия исказила остальных. Через пламя костров на нас смотрели отвратительные особи: верзилы из мышц, зубов и когтей, полулюди-полузвери. В свете костров сверкали хищные глаза, мелькали заостренные уши, хвосты и острые зубы, лица украшали спирали лунной крови, дающей им силу земли и богинь одновременно.

Прогуливаясь по этому бестиарию, мы сотворили знак колеса.

Нас привели к шатру в центре лагеря, увешанному знаменами дюжины языческих кланов. Прорычав нам «стоять», та, которую звали Бринн, шагнула внутрь, оставив нас в окружении злобного зверинца. Казалось, у нас за спиной собралось все войско горцев: сверкали клинки и клыки, а из пастей и ртов на холоде поднимался пар.

Мы услышали рык, и кто-то окликнул моего брата по имени. И он в мгновение ока оказался передо мной, откинув полог шатра, с обнаженным проклятым клинком в руках.

Глаза горели красной яростью, клыки обнажились, и когда он шагнул ко мне, в голове у него была только одна мысль – убить меня.

– Успокойся, брат, – закричали мы. – Меня послала Диор!

Его ярость поутихла, но лишь на каплю, слишком сильно он был разгневан. Если бы в нем не текла наша кровь, кто знает, что бы он мог натворить? Для него не имело значения, что я бы никогда не подвергла себя такой опасности без веской причины.

Последняя лиат покачала головой и вздохнула.

– Мой брат всегда слушал свое сердце, а не голову.

– Вот уж точно, ни к одной из своих голов он не прислушивается, – ухмыльнулся Жан-Франсуа, делая наброски в книге.

Селин обратила на историка свой испепеляющий взгляд, черный, как воды между ними.

– Твое желание его заполучить достойно сожаления, грешник. Ты же знаешь, что он убьет тебя в мгновение ока, если ему представится такая возможность? Как так получается, что люди смотрят на моего брата и видят только то, что хотят? Как получается, что он живет, пленяя и очаровывая всех и каждого, а мне досталось вот это?

– Ты говоришь так, будто ненавидишь его, – задумчиво произнес Жан-Франсуа, работая над портретом Селин, стоящей среди моря закатных плясунов. – И все же в основе твоей ярости лежит преступление, в котором его никак нельзя винить. Можно посетовать на невезение – это понятно, мадемуазель Кастия, но возлагать вину за прихоть небес на смертного…

Историк улыбнулся, и его темные глаза блеснули.

– Ну… с вашей стороны это несколько нечестиво, мадемуазель.

– Ты не понимаешь, – прошептала она. – Не знаешь. Чего он мне стоил.

– Мне, – ответил историк. – Не нам. Вы как-то странно используете множественное число – каждый раз по-разному. Иногда вы говорите о себе как о многих, а иногда – только как о Селин. Простите, но из-за этого вы кажетесь несколько… несбалансированной, неуравновешенной. И, что еще хуже, довольно ненадежной рассказчицей.

– Гораздо надежнее, чем другой твой рассказчик, грешник.

– И что же тогда? Мне или нам?

– И то и другое. И ни то, ни другое. Все именно так, как мы говорим.

Историк закатил глаза и поднял перо, а Селин продолжила.

Мы стояли на снегу, уставившись друг на друга, как в детстве, когда играли в гляделки, но сейчас это были не они – а борьба между силой воли Габриэля и моей. У него за спиной мы увидели ведьму плоти а Дуннсар, которую темная магия исказила еще сильнее: на нас смотрели глаза животного, которое облачилось в ее кожу. Хотя она бросила на меня хмурый взгляд, но все же коснулась его запястья и что-то тихо зашептала ему на ухо: и прикосновение, и тон были гораздо более интимными, чем когда-то не так давно.

Мы перевели взгляд с ее руки, лежащей на руке Габриэля, на его глаза.

– Мы видим, сколько бессонных ночей вы провели, пытаясь добраться до Диор. Не теряли время даром, да?

Ведьма плоти повернулась ко мне, сверкая окаянными глазами.

– Мы можем тебя прирезать за два вздоха, пиявка. На твоем месте я бы потратила их более разумно.

– Ты – не я. И никогда мной не будешь. Благодари за это своих языческих богов.

– Чего ты хочешь, Селин? – рыкнул Габриэль.

– Диор велела мне поговорить с тобой, брат.

– Ты говорила с ней? – спросила Феба, широко распахнув глаза. – Как она?

Мы взглянули на легион теней у нас за спиной, на лесной народец в шатре за спиной брата, шкуры у них были расписаны кровавыми заклинаниями, а тела искажены слепым идолопоклонством.

– Довольно неплохо, учитывая ее отчаянное положение. Дивоки попытались поработить ее, но святая кровь делает ее невосприимчивой к их воле, хотя роль свою она играет безупречно.

При этих словах глаза моего братца чуть не вывалились из орбит.

– С помощью своей крови она способна разрывать узы рабства, Габриэль. И сейчас, в этот самый момент, она разжигает пламя мятежа в замке и просит тебя отложить атаку, чтобы она могла освободить как можно больше клейменых, которых поработили Неистовые.

– И в чем смысл этой задержки? – спросил он. – Мы собираемся сжечь дотла всех холоднокровок в Дун-Мэргенне, поэтому их рабы в любом случае обретут свободу.

– Никита отдал приказ всем смертным солдатам отправиться на внешние крепостные стены. Тебе и твоим… новым друзьям нужно будет прорваться сквозь них, прежде чем вы доберетесь до Черносерда.

– И что? – это спросил человек-волк с головой зверя, голос которого скрежетал как мокрый гравий. – Они служат пиявкам. Пусть сдохнут вместе со своими хозяевами.

– У них нет выбора, – тихо сказал Габриэль. – Не по своей воле они им служат.

Мы кивнули.

– Вот поэтому Диор просит тебя дать ей немного времени. Бессердка – это ремень, который связывает Неистовых воедино. А Черносерд – пряжка. Без них…

– Никита – древний, – прошипел Габриэль. – Он старше, чем сама гребаная империя. А Лилид – старейшая из Дивоков, что топчут эту землю. Как Диор может думать…

По лагерю разнесся крик, и все обернулись. По снегу к нам вышагивала дюжина горцев в тисненой коже, с вымазанными кровью лицами. Возглавлял их такой великанище, каких я никогда не видела. Он больше походил на льва, а не на человека. Лицо с искаженными чертами было обрамлено гривой заплетенных в косы волос, а тело покрыто рыжим мехом. На одном плече у него болталось тело: истерзанное и окровавленное, но все равно пытающееся сопротивляться хватке этого чудовища.

Когда он увидел нас, то остановился, оскалив острые клыки.

– Спокойно, Кейлан, – пробормотала Феба. – Это сестра Габи.

– А это еще кто, черт возьми? – спросил мой брат, кивая на плечо зверя.

Бросив на нас убийственный взгляд, ведьмак плоти бросил тело в снег. Мы увидели длинные черные косы, смуглую кожу, ставшую серой, как смерть, и маленькие круги крови, размазанные по щекам. Лицо у нее разодрали до костей когти плясуна, а руки вырвали из плеч. Мы прищурили глаза, когда до нас донесся запах ее крови.

– Сорайя, – прошептали мы. – Младшая дочь Никиты.

Среди собравшихся пробежал ропот, мечи и когти сверкнули в свете костра. Сорайя попыталась подняться, но тот, кого звали Кейлан, поставил ей на грудь сапог, вдавив в снег. Безоружная вампирша зашипела, корчась от боли и ненависти.

– Мой отец увидит, как с-с тебя с-сдерут шкуру за это!

– Поймали ее, когда она ехала на север с полудюжиной других, – сказал Кейлан. – Джеррик сбил ее с ног.

– Крысы, – прорычал человек-волк. – Бегут с тонущего корабля.

– Нет, – ответил большой лев. – Думаю, их отправили с вестью.

– Для кого? – спросил мой брат.

Кейлан пожал плечами.

– Не знаю. Но нас было только трое, а их шестеро. Некоторым удалось бежать. Порабощенные лошади слишком быстрые, не догнать.

– Куда они направились? – спросил Габриэль, не сводя глаз с Сорайи.

Высококровка рассмеялась, и ее окровавленное лицо скривилось от боли.

– Скоро узнаешь, Лев, н-не бойся.

– Я и не боюсь. – Он присел рядом с ней с холодным суровым лицом. – Но мне почему-то кажется, что ты боишься.

Мой брат занес Пьющую Пепел над сердцем высококровки. И когда сломанное острие этого ужасного клинка коснулось ее груди, мы действительно увидели, что Сорайя дрожит, крепко сжимая свои кровоточащие челюсти. Ей было несколько десятков лет. Но на ее счету числилось, вероятно, много сотен, а, может, и тысяч жертв. И хотя она пыталась скрыть страх, но, когда звездчатая сталь вошла на полдюйма в кожу, она превратились в испуганного ребенка.

– Скажи мне, – пророкотал мой брат. – И я тебя отпущу.

– Врешь. Н-никогда ты меня не отпустишь.

– Ты меня не знаешь, мадам. Я не убийца.

– Ты убил Толева, – выплюнула Сорайя. – Ты убил великих Даника и Анеке́. И еще целую кучу моих сородичей, таких великих, что снега до сих пор окрашены в красный цвет. Ты – убийца.

– Я убивал в битве. А ты – пленница. Я не из тех, кто убивает беспомощных женщин.

Тогда заговорили мы, и наш голос был едва слышен на ветру:

– Габриэль…

– Заткнись на хрен, Селин.

Мы, конечно, знали ответ на вопрос, который он задал Сорайе. Знали, кому она должна была передать послание своего отца. Но лед, по которому мы шли, был очень тонок, и, более того, думаю, часть нас хотела увидеть, из чего на самом деле сделан мой брат. Насколько далеко он может зайти. Волкоподобный недовольно заворчал, глядя на Сорайю.

– Она пиявка, Лев. Мы не можем просто так ее отпустить, она…

– У нее нет гребаных рук, Ангисс. Думаю, можно с уверенностью предположить, что она не сможет переломить ход битвы. – Габриэль снова встретился взглядом с Сорайей, и вампирша напряглась от страха. – Нет, она хочет сбежать, эта дамочка. Она хочет выжить. Она будет жить вечно, если никто ее не убьет, можешь себе представить? Ни тебе старости. Ни болезней. Единственное, что может ее прикончить, – это пламя или клинок. Представь, от чего ты готов отказаться, чтобы сохранить что-то столь ценное.

Он крепче сжал рукоять Пью, и звездчатая сталь сверкнула в свете костра.

– Скажи мне то, что я хочу знать, холоднокровка. И я подарю тебе шанс на вечность.

Сорайя встретилась с ним взглядом, ее глаза были залиты красным. И хотя мы, по правде говоря, задавались вопросом, поверила ли она ему, но тонущая женщина, в конце концов, хватается даже за соломинку.

– К Душегубицам, – прошипела она. – Недавно они прибыли в Оссвей с посланием Короля Вечности. Восс страстно желает заполучить эту девчонку, Лашанс. И сейчас в их распоряжении целый легион порченых. Мой отец отправил нас сообщить им, что отдаст дитя, если они придут ему на помощь.

– И где этот так называемый легион?

– Они расположились за рекой Орд. Ждут вестей от моего Приора.

– Ты лжешь мне, холоднокровка.

– Не лгу! – Она вздрогнула, разорванная плоть покрылась кровью, глаза наполнились слезами ужаса. – Душегубицы придут, но идти им еще несколько дней. Клянусь своей душой!

Габриэль кивнул, потирая щетину на подбородке.

– Знаешь, мне до сих пор снятся клетки в Трюрбале. И я до сих пор чувствую вонь, когда закрываю глаза. – Он покачал головой и вздохнул. – Я не убиваю беспомощных женщин. Но тебя вряд ли можно назвать беспомощной. И клясться своей душой ты точно не можешь – ее у тебя попросту нет, вампирша.

– Нет! – выплюнула Сорайя. – Нет, п…

С силой надавив на меч, Габриэль пронзил сердце высококровки. Звездчатая сталь рассекла ее плоть, рот Сорайи широко открылся в крике. И в мгновение ока Габриэль вытащил клинок и отсек голову Сорайи от тела. Ее труп бился, извиваясь, и к нему тянулись руки времени, чтобы забрать свое. Серая плоть таяла на костях, черная кровь сворачивалась и с шипением превращалась в пыль. Вскоре на снегу остался только никому не нужный скелет.

Феба с рычанием плюнула на дымящийся труп.

– Наслаждайся вечностью, пиявка.

Теперь все взгляды обратились к нам, и серые, как буря, и сверкающие золотом и изумрудно-зеленые. Мы стояли, окутанные дымом от останков Сорайи, не отводя глаз от взгляда брата.

– Я так понимаю, ты знала об этом легионе Восса? А мне собиралась рассказать или нет?

– Я говорю тебе только то, о чем меня просила Диор. Брат.

Габриэль усмехнулся, вытирая кровь со своего дымящегося меча.

– Что ж, значит, она сказала правду. Несколько недель назад мы видели легион Воссов. Там тысячи, и все они направлялись на юг. Я предполагал, что они собираются напасть на Мэргенн, но если Никита сейчас просит у них помощи, у нас нет другого выбора, кроме как нанести удар до их прибытия.

– Душегубицам потребуется время, чтобы добраться сюда, Габриэль. Они стоят лагерем в нескольких днях пути. Диор просит лишь об одном дне, чтобы она смогла нанести свой удар. Чтобы избавить тебя и твоих товарищей от многочасовой резни, чтобы пощадить бедняг на этой стене, которые стоят там только потому, что их заставили.

Он покачал головой, поджав губы.

– Мы не можем…

– Она попросила напомнить тебе о шахматной доске в Кэрнхеме, брат.

Он моргнул, услышав это заявление, даже несмотря на ветер, завывавший в пропасти между нами.

– Она велела спросить тебя, какой бы ты хотел видеть победу.

Он взглянул на дун, на фигуру, раскинувшую руки на гарде меча. Нам было интересно, что этот демон прошептал ему своим серебряным языком.

– Верь, Габриэль. – Мы умоляюще посмотрели ему в глаза. – Верь в нее, как верю я.

Мой брат взглянул на свою ведьму плоти, а она, в свою очередь, посмотрела на окружавших их убийц. Мы заметили ярость горцев: праведный гнев за то, что для нападения на Оссвей Никита использовал их кровь, оставляя после себя трупы и развалины. За это полагалась месть, мы все это знали. Но все же в глазах Габриэля мы видели и другое – как и когда сражались с Велленским Зверем на реке Мер. Несмотря на все его неудачи, на все его слабости, я могу сказать одно в пользу моего дорогого брата: его вера в Диор не ослабевала никогда.

На последнем слове она вздохнула.

– Даже в самом конце.

– Я видел Аарона рядом с Черносердом, – тихо сказал он. – Батист тоже там?

Мы кивнули.

– Порабощен Матерью-Волчицей. И наверняка будет в авангарде.

Габриэль провел рукой по лицу, глубоко вздохнув. Мы видели страх в его глазах. Страх, который испытывает каждый родитель, отпуская своего ребенка одного из родного гнезда. Страх за своих друзей в этих разрушенных стенах – высоту, которую он не сдаст.

– Мы можем дать нашей маленькой Богине один день, – заявил он.

– Габи… – пробормотала ведьма.

– Один день, – твердо повторил он, сжимая ее руку. – Если это может спасти жизни людей на стене, мы подарим ей завтрашний день, Феба. Мы должны это сделать.

Ведьма плоти посмотрела на своих сородичей в поисках согласия – Габриэль был там кем-то вроде вожака, но только одним из многих. Никто из горцев, казалось, не обрадовался такой перспективе – зубы оскалились, глаза прищурились. Но, в конце концов, Диор была их малой Богиней, рожденной на Земле и благословленной Лунами, о которой говорилось в древних предсказаниях и в недрах мира мертвых.

И кто они такие, чтобы не подарить ей единственный заход солнца?

– У тебя есть глаза в замке? – спросил нас Габриэль. – Есть какой-нибудь способ поговорить с Диор?

– С ней остается капля нашей крови. Мотылек. То, что видит он, видим и мы. То, что знает он, знаем и мы. Он не может говорить, но тем не менее может передавать сообщения.

– Что ж, он может передать Диор, что у нее есть время до рассвета на prièdi. Остальная часть тебя останется здесь.

– Мы бы предпочли…

– Класть я хотел на твои предпочтения, – прорычал он. – Таков уговор. Диор хочет один день, а твоя предательская задница останется там, где я смогу ее видеть.

Мы встретились с ним взглядом и поняли, что он не потерпит возражений. Бросив на него испепеляющий взгляд, мы присели в реверансе, подобрав полы нашего потрепанного одеяла, словно это было самое нарядное платье при дворе.

Феба обратилась к своим сородичам, попросив их передать новости всему войску. Над головой прогремел гром, и группа разделилась, устремив нам в спину пронзающие, как тысячи кинжалов, взгляды. Глаза Габриэля наполнились гневом, дурными предчувствиями, страхом. Но, наконец, откинув полог, он кивнул в сторону шатра.

– Похоже, у нас впереди вся ночь. Возможно, нам стоит поговорить. Сестра.

При этих словах мы прищурились и впились в него взглядом. Глаза нашей матери были черные как уголь, но Габриэлю совершенно точно достались глаза его отца.

И стоя там, в темноте и холоде, я задавалась вопросом, что еще он унаследовал от этого монстра.

Наверное, пришло время это выяснить.

– Как угодно. Брат.

И, отряхнув снег с плеч, мы вошли внутрь.

VI. Подземье

Диор стояла под землей – прямо под Священной Усыпальницей – и смотрела на мать матерей.

Теперь вокруг нее собралась стайка заговорщиков, которые спорили, какой выбор им предстоит сделать. И среди них, конечно же, была леди Рейн, королевская особа в домотканом платье и с горящими глазами. Ее камер-дама, благородная леди Арлинн, спорила с парой молодых людей, рыжеволосых и голубоглазых, которые выглядели как братья. Это были кавалеры мечниц Джиллиан и Морганы – та самая пара любезных стражников, которые спасли Диор от падения с коварных каблуков у дверей покоев Никиты. Рядом с Арлинн стоял пожилой мужчина с подстриженной седой бородкой – ее муж, лэрд Бранн. Последней была юная Исла Куинн, горничная из будуара Никиты, с двумя родинками на щеках и запекшейся кровью под ногтями.

Мы наблюдали за всем этим с порога, будучи не в силах ступить на священную землю Усыпальницы Девы-Матери. Присутствующие кричали друг на друга и огрызались, их приглушенные голоса эхом отдавались от стен пустой гробницы. И все это время Диор не сводила глаз с мозаики Сан-Мишон на стене, с символа Эсаны, вырезанного над Первой Мученицей из ярко-белого камня.

– Почему бы не освободить кухонную прислугу? – вопрошал один из кавалеров. – Тогда у нас будет доступ к утренней пище каждого раба в замке.

– Думаешь, стоит рискнуть, Деклан? – спросила Арлинн. – Если мы освободим этих девушек от рабства, у кого из них хватит духу продолжать разделывать мертвецов на ужин, как думаешь? Если хоть одна из них сорвется, нам всем конец.

– Шут-серомут все равно смотрит, как мы едим, – проворчал другой парень. – Стоит в казарме и просто пялится на нас. Если вы говорите, что нежить может учуять запах крови леди Лашанс…

– Может, – Рейн кивнула. – Для них она – как духи.

– Тогда и шут может ее учуять. – Моргана сжала руку Деклана, качая головой. – Мы не можем рисковать, любимый. Один неверный шаг, и мы пропали.

Снова заговорил его брат, молодой воин по имени Мейрон, с руками, загрубевшими от работы с клинком, и глазами, слишком старыми для его возраста.

– Нам необходимо что-то предпринять в любом случае. Если мы этого не сделаем, то, когда на стены ворвутся язычники, мы умрем. Ты говоришь, что мы уговорили горцев подождать с нападением лишь на один день. Значит, у нас нет времени освобождать каждую душу в этом замке, одну за другой.

– Отсеки гадюке голову, и тело умрет, Мейрон, – сказала Рейн. – А это место – их настоящее гнездо. Если мы покончим с Никитой и Лилид, их союз распадется, я в этом уверена.

Тогда тихим голосом заговорила Исла:

– Но… как вы это сделаете?

– Да, как? – спросил Деклан, оглядывая собравшихся. – Это же чудовища, обладающие силой веков. В ту ночь, когда они захватили дун, Черносерд швырял в стены валуны размером с фургон. Я видел его. Не стоит и надеяться, что мы сможем его обезвредить.

– Да, он силен, – кивнула Арлинн. – Но даже самое могучее дерево в лесу можно сжечь.

– И даже монстрам нужно спать.

Все взгляды обратились к Диор, когда она заговорила, и в склепе воцарилась тишина. Мейрон и лэрд Бранн склонили головы, Джиллиан и Деклан сотворили знак колеса, будто каждый раз, когда Грааль открывала рот, происходило чудо. Они уставились на нее, все до единого, и мы увидели огонь абсолютной веры в их глазах. На девушку, которая освободила их от вечного рабства, от когтей кошмара наяву, правую руку Самого Господа на этой земле.

– Миледи Лашанс…

– Можете называть меня Диор, лэрд Бранн, – улыбнулась она. – Я не заслужила титула.

– По-моему, вы заслужили все почести в этом королевстве, девочка.

Пожилой мужчина улыбнулся. Он выглядел простодушным и добрым, как дедушка, но рука с клинком была крепка, а ладони огрубели от меча.

– Но ни чертова Лилид, ни Никита не спят без охраны.

– Не спят, – согласилась она. – Но Неистовые свято верят в свои узы крови. И никогда не задумывались, что может случиться, если они разорвутся. И половина людей в этой комнате – как раз те, кто стоит на страже у двери Никиты, пока он спит. Исла убирает в его покоях. Рейн знает потайной ход в его будуар. Селин может проследить, когда его голова коснется подушки. А потом мы его ударим.

– Их, – прорычал юный Деклан. – Этот блондин, с которым он льет кровь на свои простыни, – настоящий дьявол. Он заслуживает того же ада, что и его хозяин.

– Нет, – резко ответила Диор. – Никто не тронет Аарона. Он ни в чем не виноват.

Молодой рыцарь низко поклонился, прижав руку к сердцу.

– Миледи Грааль…

– Черт возьми, зовите меня Диор.

– Миледи Грааль Диор, вы никогда не видели, что они вытворяют. А я видел, в каком состоянии были тела, которые Исла убирала вчера. Скажи ей, девочка.

Горничная сглотнула, когда Деклан посмотрел в ее сторону, крепко сжав руки.

– Они оба… они занимались этим вместе. Но хозяин Никита…

– Нет, – жестко ответила Диор. – Аарон спас мне жизнь, он не такой. Все, что он делает, он делает по принуждению Черносерда. Аарон де Косте под запретом, это ясно?

Юный Деклан нахмурился, но все же низко поклонился.

– Воля ваша, миледи Грааль.

Диор со вздохом помассировала виски.

– А что, если они сегодня не лягут спать? – спросила Джиллиан. – У них на пороге целая армия закатных плясунов. Вдруг они потеряют желание поваляться на подушках.

– Тогда мы попросим Габи подождать еще денек, – сказала Диор. – Им все же нужно спать хоть иногда.

– А как быть с этой тварью Лилид? – спросила Арлинн с ненавистью, пылающей в глазах. – Даже если не брать в расчет охрану у ее покоев, она никогда не бывает одна. Этот проклятый волк всегда следует за ней по пятам.

– Oui, – вздохнула Диор, отводя взгляд. – Но когда она приходит ко мне в будуар, Принц ждет снаружи. Поэтому, если нанести удар и Лилид, и Никите одновременно, все, что мне понадобится, – это острый нож и несколько мгновений, чтобы отвлечь ее.

– И как же вы собираетесь отвлечь ее, миледи Грааль? – спросил Бранн.

Диор приподняла бровь, изогнув губы в озорной улыбке.

– Я расскажу вам, когда вы станете старше, милорд.

Старик, наконец, схватился за рукоять, покраснел и уставился на свои сапоги. Колдовские глаза Рейн лукаво блеснули, и они с Диор посмотрели друг на друга и рассмеялись, несмотря ни на что. Джиллиан и Моргана переглянулись, леди Арлинн прочистила горло в наступившей тишине:

– Мы многим рискуем, нанося такие удары. И хотя ваше появление – чудо, леди Грааль, эти монстры уничтожили нашу страну. Хватит ли одной вашей крови, чтобы покончить с ними?

– Не знаю, – пробормотала Диор. – Она сжигает их, в этом я уверена. Правда, с ее помощью я уничтожила только одного древнего – заколола заколдованным мечом, смазанным моей кровью.

– Полагаю, в этом платье у тебя нет заколдованных клинков? – спросила Рейн.

– В этом корсете и для меня-то едва хватает места. – Диор поморщилась, поправляя свое экстравагантный наряд. – Какого черта вы все носите эти вещи, я понять не могу…

– А серебряный клинок мог бы поразить их сердца? – поинтересовалась Моргана.

Диор задумалась над ее словами, прикусив губу.

– Серебро причиняет им боль, это точно. Если бы я была азартным игроком… Да, я бы поставила на серебро.

– Ну и какая разница? – прошипела Джиллиан. – Серебряных клинков у нас тоже нет.

Моргана сердито посмотрела на старшую сестру, убирая с лица огненно-рыжий локон, и указала за спину Диор.

– Вон они, серебряные клинки, овца тупая.

– Не смей называть меня тупой овцой, сама ты туп…

– Дамы, пожалуйста! – рявкнула Арлинн.

Диор обернулась, приоткрыв рот.

– Семеро Мучеников, она права.

Под мозаикой раскинулся величественный свод, Та-лай дю Миаг’дэйр, Гробница Девы-Матери. Мрамор был разбит и покрыт трещинами, но свод венчала огромная скульптура из чистейшего серебра. Образ Девы-Матери лежал на ложе из черепов, в кольчуге, прижав к груди длинный меч. Вокруг нее собрались крылатые херувимы и свирепые стражники-серафимы, высоко подняв серебряные клинки, чтобы охранять пустое место упокоения внизу.

Рейн оглядела скульптуру, и ее колдовские глаза заблестели.

– Сможем ли мы…

– Давайте попробуем, – выдохнула Джиллиан.

Диор наблюдала, как Рейн и ее товарищи карабкались по гробнице Девы-Матери, пытаясь вырвать клинки с помощью нечестивой силы своих хозяев, все еще живущей у них в венах. Стоя рядом с Граалем, Исла сотворила знак колеса, прошептав про себя молитву о прощении за богохульство.

Диор покачала головой.

– Мы прошли долгий путь от часовни в Авелине, мадемуазель Куинн.

Исла кивнула с мрачным выражением лица.

– И мы пришли, мадемуазель Лашанс.

Диор наблюдала, как Рейн сражается с мечом, и взглядом скользила по своему предку, пока шепталась со стоявшей рядом девушкой:

– Знаешь, я так часто думаю о том, что ты сказала в ночь, когда мы прятались у реки. Про ощущение, будто дождь идет всю нашу жизнь.

– Я была неправа и сказала это от отчаяния, – ответила девушка, коснувшись руки Диор. – А вы были правы, подарив мне надежду. Я боялась, что никогда не увижу конца этого пути. Но искренне верю, что Бог привел нас туда, где мы должны быть. С теми, кого любим.

– Я видела Хоакина на днях. – Диор искоса улыбнулась Исле. – В конюшне.

– С ним… все в порядке? – тихо спросила девушка, опустив голову.

– С ним все хорошо. Он спрашивал о тебе. Холодность, которую он проявил к тебе, когда вас везли в караване, была просто уловкой, подруга. Он не забыл тебя. – Диор сжала руку девушки и заглянула ей в глаза. – Не бойся, Исла. У вас двоих все будет хорошо, обещаю.

Остальные все еще боролись со скульптурой, но безрезультатно. Мейрон выругался под нос, дергая за один из клинков, зажатых в кулаке ангела. Лицо Морганы стало ярко-красным от напряжения, Деклан навалился всем весом на другой клинок, пытаясь вырвать его из посеребренной хватки. Но даже с силой клейменого…

– Нет, н-никак не получается…

– Черт, эта штука заделана намертво…

– Джилли, это моя нога, черт бы тебя побрал…

– Это бесполезно, – выругалась Рейн, убирая рыжеватые локоны с вспотевшего лица. – Это цельный кусок металла. Он скорее согнется, чем сломается.

– Может, его можно отрезать? – предположила Моргана.

Ее кавалер, Деклан, потер подбородок.

– Чем?

– Пилой из кузницы? У них наверняка есть такая.

Ее сестра прикусила губу и неохотно кивнула.

– Неплохая идея, Морги.

– Да, спасибо, Джилли. – Моргана искренне улыбнулась, довольная.

– Неужели сама додумалась? Головой или ман…

Моргана хлопнула сестру по руке, и парочка, ругаясь, затеяла потасовку.

– А в кузнице-то у нас никого нет. – Красная от напряжения Рейн, нахмурившись, теребила длинный клинок в руке Девы-Матери, глядя на Ислу. – Может, твой приятель Хоакин с…

И в этот миг меч в руке принцессы дрогнул, скульптура задрожала, с серебра посыпалась пыль. Исла вскрикнула, остальные отпрыгнули в сторону, когда вся гробница содрогнулась и куски мраморного фасада отвалились. По всему помещению разнесся страшный скрежет камня, и пока мы наблюдали с порога, могучий свод из мрамора и металла откатился назад, подчиняясь силе какого-то древнего механизма, скользя по странным желобкам в полу. И внизу, в каменной кладке, мы увидели отверстие и потайную лестницу, ведущую еще глубже под землю.

– Благая Дева-Матерь, – прошептала Рейн, сотворяя знак колеса.

– Это что? Колдовство? – удивилась Арлинн.

Диор взглянула на мозаику наверху – символ Эсаны в облаках над головой Мишон. Грааль смотрела на нас, а мы кругами порхали в воздухе, шурша крылышками, и чувствовали страшное разочарование, что не можем переступить порог и увидеть сокрытое. Мы знали: это место точно не может быть местом упокоения Марин – только не на священной земле. И все же, ковыляя на своих изящных каблуках, Диор указала на узор, вырезанный на камне.

– Еще один символ Эсаны, – выдохнула она.

– Что еще за чертова Эсана? – прошептала Джиллиан.

– Боже всемогущий, как же здесь воняет, – сказал лэрд Бранн, закрывая лицо рукавом.

Его жена, леди Арлинн, взяла его за руку и устремила пронзительный голубой взгляд на Диор. Моргана подошла к краю, носком ботинка сбросив маленький камешек со ступенек. Ее сестра, подскочив, резко подтолкнула ее к отверстию. Моргана выругалась и оттолкнула старшую. Все собравшиеся посмотрели на Диор. Но Грааль только покачала головой.

– Понятия не имею, что там внизу.

Рейн стояла на краю лестницы, морщась от неприятного запаха.

– Может, нам…

– Нам пора возвращаться, – сказала Исла, ломая руки. – Если их совет в Зале Изобилия закончится и они обнаружат, что мы пропали…

Диор кивнула Рейн.

– Исла права. Я могу спуститься одна.

– Черта с два, – сказала принцесса. – Или спустимся вместе, или вообще не будем спускаться.

Грааль оглядела собравшихся, закусив губу. Мы в ярости молотили крыльями по воздуху, молясь Господу Вседержителю, чтобы нам удалось воззвать к ней. Но она смотрела на меня, и мы до сих пор видели ее недоверие и тревогу – из-за того, кем я была, из-за того, что все это значило. И, поджав губы, она взяла фонарь Рейн, кивнув остальным.

– Хорошо, давайте поторопимся.

Мы безмолвно кричали, обезумев от страха. Деклан и Мейрон настояли на том, чтобы идти первыми, Моргана и Джиллиан – следующими, остальные последовали за ними. Они спустились в подземье, и мы ничего не могли поделать. Священная земля словно стена пламени преграждала нам вход. Мы могли только наблюдать.

И молиться.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они ушли. Моя плоть сидела с Габриэлем у него в шатре, рассказывая о былых временах и пролитой крови. Но та крошечная частичка меня все это время находилась на пороге в гробницу, наблюдая, прислушиваясь, пытаясь уловить хоть какой-то звук, хоть какую-то зацепку. Нам было трудно удерживать мысли в двух местах одновременно, мы метались между шатром и гробницей, разрываясь между мирами. Мы уставились на изображение Девы-Матери, вырезанное на двери из железного дерева на пороге. Ее застывшее лицо было холодным, руки сложены в молитве, вокруг головы – ореол из древних рун. Время тянулось бесконечно долго, внутри меня остался только страх, который выражали и голоса в голове, – страх и ярость. Но после бесконечной тьмы мы услышали тихие шаги, увидели, как фонарь осветил камень, и, наконец, из дыры появилась Диор.

Глаза широко распахнуты. Губы сжаты в тонкую линию. На лице отражался не столько ужас, сколько отвращение. За ней следовала принцесса а Мэргенн, настолько бледная, что больше походила на труп. Появились и остальные: молчаливая Исла с вытаращенными глазами, леди Арлинн, опирающаяся на руку мужа, Моргана под локоть с сестрой, и рядом их кавалеры. Обувь у всех была мокрой от воды, которая воняла соленым болотом, тайная компания будто изменилась: не в чертах лиц, а в сердцах. Как будто они увидели то, о чем невозможно забыть.

– Я не понимаю, – прошептала Джиллиан, подняв полные слез глаза к потолку, словно в поисках ответа. – Не понимаю…

Так они и стояли в темноте, бледные и испуганные, как будто мир каким-то образом навсегда ушел из-под ног. Но Грааль не медлила, с фонарем в руке она решительно направилась к выходу. Теперь к отвращению прибавилась ярость. Мокрые юбки облепили ее, когда она пронеслась мимо резной двери, выскочив из гробницы Девы-Матери.

– Миледи Диор? – позвала ее Рейн. – Ты куда?

Мы подлетели к ее горлу, но она с шипением оттолкнула нас.

– За долбаной пилой.

VII. Несколько тихих слов

– Хочешь выпить?

Мы с Габриэлем сидели в командирском шатре, а снаружи в темноте завывал ветер. Стены состояли из старых шкур, на полу лежали меха, воздух был удушающе теплым. В каменной яме в центре горел костер, и мы уселись как можно дальше от него, подняв глаза, когда Габриэль протянул мне деревянную чашку с чем-то, воняющим гнилыми фруктами, обоссанными пьяными котами.

– Шутишь? – прошипели мы.

– Вообще-то, да. Но, если хочешь, сдохни от гребаной жажды, мне все равно.

Опрокинув в себя пойло, он налил еще. Взяв и чашку, и бутылку, он уселся на меха у очага, держа на коленях пепельницу и не сводя с меня взгляда, так напоминавшего его отца.

– Мне следовало бы убить тебя прямо сейчас, Селин.

– Если ты привел нас сюда, чтобы угрожать, побереги дыхание. Ты пережил падение, которым мы тебя одарили в Кэрнхеме, и выглядишь довольно неплохо, так что прекрати свои…

– Не морочь мне голову, я не про мост говорю! А про вино!

Мы удивленно заморгали. Должна признать, что нас это немного впечатлило.

– Та бутылка «Монфор», которую ты случайно обнаружила в погребе Дженоа? – настаивал он. – Я мечтал о тебе, Селин. Любая тихая мысль, любой момент без защиты, и ты тут как тут. В это вино ты подмешала свою кровь, да? Значит, я связан с тобой уже двумя глотками.

Мы ничего не ответили, и Габриэль, наклонившись вперед, зарычал.

– Ты говорила, что Эсани, которые крадут души других вампиров, крадут и дары их крови тоже. Ты выпила душу какого-то Илона, верно?

Мы, дрожа, смотрели на свои руки, когда в голове раздался слабый крик.

– Да, это было мое первое причастие. Первый из сородичей, которого меня заставил поглотить учитель. Она была едва ли не птенцом. Ее звали Викторина. Я до сих пор слышу ее голос у себя в голове…

– На мосту в Кэрнхеме, – прошипел мой брат. – Пока спорили мы с Диор, ты нашептывала мне все эти слова. Тобой правит гнев. Твой гнев растет. Ты не успокаивала меня, ты давила на меня силой, которую украла. Пытаясь вбить клин между мной и Диор. И я поднял свою гребаную руку на эту девушку – из-за тебя.

– Не вини меня за…

– Я виню нас обоих, – выплюнул он. – Я не трус, чтобы отрицать свою причастность к тому, что сделал. Это было мое падение, oui. Но ты толкнула меня прямо к пропасти, не отрицай этого.

– Мы и не отрицаем. – Я опустила глаза, скривив губы под тряпками. – Ты сказал, что повезешь Грааль в Высокогорье. Я… мы не могли этого допустить, Габриэль.

Он недоверчиво покачал головой.

– Ты ядовитая гребаная сука.

– Я же говорила тебе! – закричала я, вскакивая на ноги. – Говорила, что поставлено на карту! Спасение этого мира и всех душ в нем, включая мою! – Я сорвала тряпки со своего лица, чтобы он увидел, как оно ужасно. – Я ПРОКЛЯТА, Габриэль, понимаешь? Навеки заперта в этом мире, в этом теле! Паразит, завидующий мертвым, но страшащийся смерти! Потому что, когда я умру, моя душа будет гореть вечно, если Грааль не исполнит своего предназначения! Вот что я вижу, когда закрываю глаза! Бездну! Бездну, что ждет меня!

– И ты винишь в этом меня? – рявкнул он, тоже поднимаясь. – Не своего драгоценного гребаного Бога? И не того мелкого садиста, который устроил для тебя этот ад и назвал его жизнью? Семеро Мучеников, Селин, я был мальчишкой! Лаура Восс планировала вторгнуться в Нордлунд и полностью захватить его, когда я сжег ее в Косте. Но ты возлагаешь вину за свои страдания на меня, а не на создателя этой гребаной вселенной?

Он озадаченно покачал головой.

– Великий Спаситель, что, черт возьми, с тобой случилось, сестра?

– Это долгая история, брат.

– Что ж, у нас есть время до послезавтра, до рассвета. Я тебя ни на шаг не отпущу.

Он снова уселся, опрокинув в себя чашку черной смоли.

– Но, если хочешь, давай просто сидеть здесь и смотреть друг на друга, пока не взойдет солнце. Я так понимаю, ты передала Диор то, что я сказал?

– Мы передаем ей это прямо сейчас. Она… выражает недовольство тобой.

– Это на нее не похоже. – Его усмешка угасла, челюсти сжались. – Ты уверена, что у нее все под контролем? Потому что… я, конечно, люблю Батиста и Аарона, но если придется выбирать между ними и ею…

– Она старается. Ей приходится танцевать на тончайшем льду. Под которым скрывается Лилид.

– Как Лилид это сделала? – спросил он, нахмурив брови. – Она и Никита? Мы знаем, что они используют кровь закатных плясунов, но не знаем, где они ее взяли. Я подумал: может, в венах Лилид что-то есть, раз она уроженка Лунного Трона?

– Мы не знаем, – вздохнула я. – Мы были слишком заняты поисками гробницы Марин за пределами дуна, чтобы что-то разглядеть внутри. Но мы уверены, что в центре всего этого стоит Бессердка.

Габриэль покачал головой, и, смирившись с неизбежным, мы опустились на корточки. Прядь волос прилипла к коже у нашего горла, и мы вытащили ее, скользкую от темно-красного. Обшарив пол вокруг, мы нашли тряпку, которую отбросили в сторону, и обернули ею лицо.

– Тебе не нужно прятать лицо от меня, Селин.

Услышав это, я посмотрела Габриэлю в глаза.

– Ты моя младшая сестренка, – сказал он. – Неважно, как ты выглядишь или как отвратительно себя ведешь. Ты – единственная, кто остался у меня из семьи.

Мы опустили глаза, сжимая тряпку в кулаке. Габриэль снова предложил свою чашку.

– Уверена, что не хочешь выпить?

– На вкус как пепел.

– Конечно, смоль – это тебе не клубничный ликер. Но она не так уж плоха.

– Для меня все на вкус как пепел. – Мы снова встретились взглядами. – Ты знал об этом? Еда. Вино. Вода. Все это напоминает мне пепел. С той ночи. С тех пор, как она… – Я вздохнула, уставившись на кулак. – Боже, как мне хотелось убить ее. Посмотреть ей в глаза, когда она умирает. Каждую ночь на службе у Вулфрика я мечтала вернуть то, что отняла у меня Лаура. Ты лишил меня еще одного, брат. Мести.

– Я не знал, Селин. Не знал, что она сделала.

– Ты до сих пор не знаешь. Чем я за это заплатила.

Я опустила голову, и волосы снова прилипли к нашей истерзанной плоти.

– Помнишь, как умерла Амели? Когда мы были детьми?

Габриэль кивнул, и тень нашей сестры упала ему на глаза.

– Конечно, помню.

– Я помню тот день, когда она исчезла. Собирала грибы… Боже, из-за чего можно умереть.

Мы вздохнули, кусая губы.

– Я помню, как она вернулась домой. Как ты схватился с ней. Как ее сожгли. Но больше всего мне запомнились ее похороны. После того, как ее прах развеяли на распутье, мы поговорили, ты и я. Помнишь?

Он покачал головой, и мое лицо исказилось в подобии улыбки.

– Воспоминания – странная штука: то, что дорого нам, абсолютно неинтересно другим. Мы сидели на крыльце часовни, и от наших волос пахло пеплом Амели. Я спросила тебя, неужели она попадет в ад. А ты ответил, что не знаешь, и я попыталась смириться с этим. Но, по правде говоря, я думала, будто это я виновата в смерти Ами. У меня была тайна, Габриэль. Грех. Я думала, Бог наказывает меня за это.

– Тебе было всего одиннадцать, Чертовка. Какой такой грех ты могла совершить, чтобы он тебя наказал?

Я покачала головой, не желая отвечать на его вопрос.

– В тот день ты заверил меня, что все в порядке. Ты сказал, что это вина Падшего. И что мне нечего бояться, пока ты жив. А потом ты опустился на колени, взял меня за руки и сказал: «Я твой брат, Селин. Если когда-нибудь ты окажешься одна в темноте, просто позови меня, и я приду. Теперь ты моя единственная сестра. Моя кровь. Моя родня. Только ты и я против мира, Чертовка. Всегда вдвоем. Никогда не уступая».

Габриэль печально улыбнулся, и его глаза заблестели.

– Всегда Львы, – прошептал он.

– Всегда Львы, – я кивнула – Боже, как я тебя обожала. Да и как можно было не обожать такого красавца? Мама наполнила тебя таким огнем, чтобы ты согревал всю комнату, и мне было теплее даже просто сидеть рядом с тобой. А потом ты ушел. Отправился в свое грандиозное приключение. Оставил меня в грязи Лорсона.

– А что мне было делать, Селин? – спросил он. – Что я мог сделать?

– Мог бы отвечать на мои письма. Уделил бы хоть одну минутку, притворился бы, что тебе не все равно. Нет, я понимаю, ты был занят. Но у тебя, конечно же, нашлось время написать мама́ и спросить о своем отце. На то, что имело значение для тебя, у тебя было время.

Тогда он опустил голову. Мы вздохнули, глядя на ненавистный огонь.

– Помнишь, как папа́ называл меня, когда я была маленькой девочкой?

– Маленькая Гора.

– «Сталь ржавеет. Лед тает. Но камень стоит. Так и мы стоим». Так он говорил. «Мы способны вынести невыносимое». Звучит необычно, особенно для ребенка. Конечно, не так вдохновляет, как «Лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем». Но все же я прислушивалась к его словам. Я не жаловалась на свою участь и не сетовала на судьбу. Нет, я решила жить жизнью, полной приключений, как мой старший брат, которого я так обожала. Но когда я стала старше, мама настояла, чтобы я отказалась от детских фантазий. Даже папа намекнул, что мне скоро придется забыть о том, какой я была. «Повзрослей, Селин, – постоянно повторялось у нас за столом. – Ради Бога, повзрослей». Я знала, что они задумали для меня. Маленький дом. Маленькую семью. Маленькую жизнь. Помнишь Филиппа?

– Сын каменщика. – Габриэль кивнул, доставая трубку.

– Мы вместе ходили за грибами – после того, что случилось с Амели, никто не ходил поодиночке. Однажды он вырезал наши имена на умирающем дереве, обвел сердечком, и я назвала его болваном. А потом он поцеловал меня. Филипп, благослови его Господь, был не самым ярким языком пламени в этом костре. Но он развлекал меня, мы часто гуляли по лесу, но грибов приносили все меньше, зато возвращались с распухшими губами, и у меня в волосах вечно торчали листья.

Мой брат раскурил трубку и выдохнул в воздух облачка красного дыма, а я продолжала говорить:

– Моей целью было добраться до семейства Леонов – прямой путь к побережью. Если бы в доме нашего дедушки я не встретила радушного приема, то отправилась бы на корабле в Дун-Мэргенн или Ашив. В те далекие города, о которых я мечтала еще девчонкой. Я была уверена, что у края неба меня ждут приключения. Я знала, что Филипп поедет со мной, если я попрошу. Но, честно говоря, в его компании я совсем не нуждалась. Ты сбежал из гнезда, и я бы тоже с радостью так поступила – сбросила бы свою кожу и улетела бы как можно дальше, в темноту, и кто знает, чем бы это закончилось. Но уж точно я бы не пожалела об этом.

Я опустила голову, и Габриэль молча наблюдал за мной, не двигаясь.

В тот день я лежала в объятиях Филиппа и чувствовала, как его сердце бьется быстрее обычного. Мы устроились под нашим деревом, приближалась зима, и мне хотелось уехать из Лорсона, пока не стало слишком холодно для путешествия. Я знала, что буду скучать по нему, когда уеду, но все равно уехала бы. Раскинув руки, бросилась бы навстречу будущему. Так ворчал Филипп.

– Селин, я должен попросить тебя кое о чем…

Он порылся в своих штанах и достал полоску ткани, расшитую цветами. И я поняла, что он держал браслет верности. Который я должна была носить на запястье, пока его не сменит кольцо. И тогда я увидела, как это чертово будущее неслось на меня с крошечного горизонта Лорсона.

«Повзрослей, Селин. Ради Бога, повзрослей».

Он заговорил, но я умоляла его остановиться. Он был хорошим мальчиком, этот Филипп. И стал бы прекрасным мужем, но все это – дом, семья, жизнь – казалось мне тогда сущим адом. Теперь, оглядываясь, я задаюсь вопросом, предпочла бы я все это по-настоящему ожидавшему меня аду.

Наблюдавшему за мной аду.

– Bonsoir, мои милые, – прошептала она.

Мы оба вздрогнули от ее голоса и испуганно приподнялись. И тут я в темноте увидела, как пристально она уставилась на меня, и по коже побежали мурашки. Она выглядела как обычная женщина. На ней был длинный плащ алого цвета, а по фигуре струились густые рыжие волосы. Но, когда она вышла из мрака, в тени ее капюшона я увидела глаза, черные и опасные, точно океаны.

– Лаура Восс, – пробормотал Габриэль.

Филипп спросил, не заблудилась ли она, но она смотрела на меня не отрываясь. Тогда я поднялась на ноги, рукой скользнула к ножу, который папа подарил на день святого, и спросила, кто она такая.

– Да просто усталая путница, милая. Недавно приехала из Косте в поисках дорогих друзей в Лорсоне. И я тебя знаю, ты же из семейства де Леон?

Я открыла рот, чтобы заговорить, и почувствовала это в своей голове – словно шепот, словно поцелуй. Эта женщина рылась в моих мыслях, моих секретах, образах моей мамы и мальчика, которого она так любила, мальчика, который не ответил ни на одно из моих писем, но пообещал быть рядом, если я когда-нибудь его позову, если я когда-нибудь окажусь одна в темноте…

Я крикнула Филиппу, чтобы он бежал. Но она уже угнездилась у нас в мыслях, опутала своей волей, и пусть больше всего мне хотелось унестись отсюда поскорее, она приказала нам преклонить колени, и мы повиновались, погрузившись в мертвые листья и свежий снег. А потом она показала нам свое лицо.

О, она была красавицей. Пылающие волосы и губы в пятнах цвета вина. Но с глазами черными и твердыми, как камень, и серой кожей в трещинах, будто она слишком долго сидела на солнце. Рука у нее выскользнула из-под плаща, приподняла мне подбородок, и тогда я задрожала. Потому что поняла: пятна у нее на губах не от вина.

– Его сестра. О, да это будет просто настоящая песня.

Филипп потребовал отпустить меня, и ее взгляд упал на браслет, который он хотел мне отдать. Она подняла его из снега, и Филипп взревел, что это не ее.

– Кому же мне его вручить? Этой львице рядом с тобой? Разве ты не знаешь ее планов сбежать из вонючей грязи, где она родилась, от тяжеловесных рук паршивого каменщика, который думал, что сможет ее приручить? Селин Кастия не любит тебя, Филипп Рамос.

Я закричала на нее, требуя прекратить все это, но она только смотрела на Филиппа и улыбалась.

– Посмотри ей в глаза, мальчик, и сам увидишь. Посмотри на правду, в которой она тебе отказала. Пусть твоим последним ощущением под этим несчастным солнцем будет ощущение разбитого сердца…

Я умоляла его не слушать. Не смотреть на нее. Но он не смог сопротивляться. В глазах у него блеснули слезы, когда он прошептал мое имя. И она раздавила ему горло. Просто положила руку ему на горло и сжала. Я вся была в его крови, я кричала и кричала, звала его по имени. Тогда она опустилась передо мной и стала размазывать его кровь по моим губам, пытаясь утихомирить – закрыть мне рот пальцем.

– Ах, милый ангел. Почему же ты плачешь? Надо радоваться, а не лить слезы. Ведь исполнилось твое желание. Ты хотела свободы, разве нет? Хотела вырваться из душной клетки грязных улиц и с головой броситься в яркие ночи в далеких-далеких местах?

– Пожалуйста… – умоляла я ее, сжимая нож. – Пожалуйста…

– Тогда поцелуй меня. Поцелуй меня, и я исполню все твои желания.

Когда она прижалась холодными губами к моим, желудок сжался. Но я была дочерью де Леонов и Кастия. Маленькая Гора. Каменная львица. И когда наши губы разомкнулись, я вонзила свой нож прямо ей в шею, вложив в удар весь свой страх, всю ненависть. Но клинок, сделанный папой, просто разбился, ударившись о ее кожу. И когда ее рука сомкнулась у меня на горле, я закричала снова. Но я звала не папу. И не Бога. Нет, я звала мальчика, который обещал спасти меня.

Тебя, Габриэль.

Она вырвала мне горло. Как ненужную страницу из книги. Кости захрустели, словно бумага. Я услышала звук рвущейся ткани и поняла, что это моя кожа. И тогда Призрак в Красном принялась за пиршество, которое для меня могло бы обернуться болью и страхом, если бы не Поцелуй. Когда ее клыки вонзились в плоть, меня охватил мрачный восторг. Ужас и эйфория. Смятение и блаженство.

Я посмотрела поверх пламени на трубку в руке моего брата.

– Жуть, правда? Любить тварь, которая разрушает тебя? Но, к счастью, она была не сильно голодна, Габриэль. В тот день Лаура уже полакомилась кем-то в Лорсоне. Так что мне относительно повезло и все закончилось быстро.

Мой брат смотрел на меня в свете костра, трясущимися руками набивая трубку. Я заметила, как в глазах у него блеснули слезы, и когда он заговорил, голос у него был хриплым и дрожащим:

– Мне жаль. Мне очень жаль, что это случилось с тобой. Я не знал, Селин. Не понимал, какие они. И как далеко готовы зайти ради мести.

– Теперь понимаешь.

Он кивнул, глядя на обручальное кольцо на своем пальце.

– Теперь понимаю.

Он выдохнул красный дым и провел рукой по лицу. Я видела, как сильно он устал, как измучен и изранен, и сердце у него разрывалось от горя из-за Батиста, Аарона, Диор, да и из-за меня тоже. Но отступиться он не мог. Точно ребенок, который смотрит на ослепляющее его затмение и не может отвести взгляд.

– Но как ты нашла Эсани? Как стала…

– Этим?

– Да, – он кивнул сглотнув. – Как стала такой?

– Грех, о котором я говорила, – вздохнула я, глядя на пламя и вспоминая далекие годы. – Тот самый, за который, как я думала, Бог и наказывает меня. Моя сделка с дьяволом.

– Не понимаю, Селин. С каким еще дьяволом?

– С самым первым вампиром, которого я встретила.

– Амели? – нахмурился Габриэль. – Она…

– Нет, Габриэль, это была не наша сестра, – вздохнула я. – Когда бедную Ами убили, мне было одиннадцать. Но впервые я встретилась с дьяволом, когда мне было десять.

Брови моего брата потемнели, и в крови у него забурлило подозрение. И хотя я думаю, что он уже знал ответ, он все равно спросил, не отрывая взгляда от того места, куда смотреть не следует.

– С кем ты встретилась, Селин?

– С твоим отцом, конечно же.

VIII. В опасной близости к опасным местам

В кого только не приходилось перевоплощаться Диор Лашанс в своей жизни, грешник. В вора. В лжеца. В мессию. Даже за то недолгое время, что мы ее знали, она сменила много обличий: и отчаявшийся мальчишка, и спасительница птенцов, и Красная длань самого Господа. Но в дополнение к этому следует сказать, что она всегда была девушкой, так или иначе, старавшейся следить за модой.

Носить личину мадемуазель Диор не привыкла, поскольку большую часть своей жизни скрывалась под личиной месье. Однако, заметив, как леди а Мэргенн провожала ее взглядом, когда думала, что Диор не видит, мы подозреваем, что Грааль начала ценить платье, подаренное Лилид, несмотря на первоначальное недовольство.

Но, как говорилось ранее, корсеты мало чем помогут в искусстве прикарманивания кошельков каких-нибудь бедолаг, а многочисленные нижние юбки будут только мешать в преступных замыслах. Поэтому Диор оставила платье в будуаре и, переодевшись в домотканый наряд служанки, прокралась по тайному лазу за книжным шкафом, спустилась по узкой лестнице, прошла через вход для прислуги и выскочила во двор, где свирепствовала буря.

Надвигающаяся атака внесла сумятицу в ряды вампиров, и во внутреннем дворе Дун-Мэргенна царил настоящий хаос. Клейменых толпами отправляли к внешним стенам, бесконечно сновали туда-сюда гонцы и слуги, а интенданты призывали к порядку. Среди пленников в Ольдтунне, по-видимому, распространилась весть, что нападение неминуемо, и сотни несчастных смертных пленников теперь стояли у ворот дуна, требуя, чтобы их впустили. Среди солдат вспыхивали ссоры – кровная вражда между вампирами-хозяевами выплескивалась наружу среди клейменых. И в довершение всего буря бушевала все сильнее, и снег валил такой густой, что почти ослеплял.

И среди всего этого бедлама – украденный Святой Грааль Сан-Мишон в одежде простой служанки. Хотя вокруг царило настоящее столпотворение, она была девушкой, выросшей в тени, воровавшей, чтобы не умереть с голоду, и лгавшей, чтобы выжить. Под крики и раскаты грома она прошла мимо казарм, винокурни и, наконец добравшись до кузницы, припала к земле в теплом полумраке задней части здания. Внутри все кипело, между наковальней и огнем сновали Батист и другие кузнецы, доделывая последние работы перед штурмом. Мы увидели железную пилу, висевшую на стене вместе с другими инструментами с острыми зубьями. Но даже девушка, рожденная в тени, создана все же не из нее, и потому она никак не могла стащить что-то незаметно.

Закусив губу, она попятилась и снова отмахнулась от нас, когда мы попытались устроиться у нее на коже. Мы не знали, что она увидела в потайной комнате под гробницей Девы-Матери, но понимали: она, кажется, сильно злилась на нас, и ее бледно-голубые глаза сверкали, когда она отмахивалась от нас. Оглядевшись, среди суматохи и суеты она заметила возле конюшен юного Хоакина Маренна, стоявшего на коленях и обнимавшего свою собаку Элайну.

– Прощай, девочка, – бормотал он. – Теперь тебе придется самой о себе заботиться. Боюсь, что я…

– Не стоит пока прощаться с ней, месье Маренн.

Мальчик чуть не выпрыгнул из кожи, когда Диор прошептала эти слова, присев рядом с ним на корточки в тени конюшни. Увидев ее, Хоакин выдохнул с облегчением и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Элайна обнюхала Диор, виляя хвостом, и обслюнявила ее лицо. А Хоакин вытащил из-за голенища фляжку и сделал большой глоток.

Присмотревшись к нему повнимательнее, мы увидели, что юный Хоакин уже вооружен и экипирован для боя: слишком большая кольчуга криво сидела у него на плечах под поношенной, но теплой шинелью и зеленой накидкой, на поясе висел меч. Юноша выделялся среди солдат, как деревянный конь в диком табуне, и, когда он закрывал фляжку пробкой, руки у него дрожали.

– Они отправляют тебя на стены… – выдохнула Диор.

– Они всех отправляют на эти чертовы стены, – выплюнул он. – Я в жизни меч в руках не держал, а там целая армия жаждущих крови горцев.

Диор сжала ему руку.

– Не бойся. Они мои друзья.

– Твои друзья? – прошипел он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. – Все, кто в состоянии сражаться, отправятся на укрепления Ньютунна, и когда наступит рассвет, твои чертовы друзья пройдут прямо у нас по головам!

– Дыши спокойно. – Диор наклонилась ниже и зашептала совсем тихо. – Сегодня мы нападем на Никиту и Лилид. Отрубим голову, и эта змея сдохнет.

Хоакин судорожно сглотнул, и лицо у него побледнело.

– А как Исла…

– С ней все в порядке. Она с нами, – улыбнулась Диор. – Я обещала ей, и обещаю тебе то же самое: вы оба получите свою счастливую сказку, даже если это убьет меня. Но мне нужна пила, а в кузнице полно народа. Получится у тебя отвлечь их внимание? Мне нужно всего полминутки.

Дыхание юноши участилось, он до сих пор испытывал страх при мысли о завтрашнем нападении, а еще боялся того, что может случиться с его возлюбленной этой ночью. Но он взял себя в руки, посмотрел в глаза Граалю, и в его взгляде мы снова увидели все тот же пылающий огонь абсолютной веры.

– Да, мадемуазель Диор, думаю, получится.

Грааль сжала его ладонь, он снова откупорил фляжку и сделал еще один глоток для храбрости. Очевидно, Диор тоже была необходима порция храбрости, и она схватила фляжку и осушила ее одним глотком. Поморщившись, она провела костяшками пальцев по губам.

– Семеро Мучеников, вкус у этого дерьма еще хуже, чем запах.

– Зато оно согревает. – Хоакин одарил ее грустной ухмылкой. – По крайней мере, до тех пор, пока не начнется смертоубийство.

Она оглядела двор – копошившиеся там мужчины и женщины готовились умереть на рассвете. Большинство из них были в ужасе: едва ли половина умела сражаться, остальные же едва держали в руках меч, как бедняга Хоакин. Они стояли, сбившись в кучки, дрожа от холода, или смотрели на пугающую яму с костями, или мрачно и безмолвно топали к стенам Ньютунна. Диор провела большим пальцем по фляжке, которую держала в руке, на металле были выгравированы инициалы Хоакина и его возлюбленной Ислы. Она посмотрела в сторону винокурни, затем на кузницу, где на фоне света четко вырисовывался силуэт Батиста.

– Селин, пойдем, присмотришь за мной в кузнице, – скомандовала она.

При этих словах наши крылья неуверенно затрепетали. Мы сидели на навесе у нее над головой – алое пятнышко на сером снегу. Мы попытались проникнуть в ее мысли, желая увидеть, какую игру она задумала, но нам это не удалось, впрочем, как и всегда. Она снова взглянула на нас и сплюнула, когда в глазах отразилось то, что она увидела в той комнате под гробницей Девы-Матери.

– Быстрее, Селин.

Мы неохотно повиновались и перелетели через двор, подгоняемые завывающими ветрами. Попав из метели в свет и тепло кузницы, мы уселись на стене, и наши крылья задрожали от жара пламени. Всего мы насчитали четырнадцать человек – чернопалых и их помощников, которые стучали молотами, таскали, взвешивали, поднимали.

Но, вернувшись к Диор, мы увидели, что она уже покинула свое укрытие и прокралась к задней части кузницы. Мы услышали шум: лай Элайны, лязг металла в кузнице. И стремительная, как ветер, Диор пробралась внутрь, под гул голосов. Хоакин извинялся, а Грааль выскользнула через заднюю дверь, пряча что-то под юбками. Мы устроились у нее на плече, и теперь ее, казалось, больше не заботило, что мы снова оседлали ее. Мы пробрались вдоль стен к дуну, мимо ужасной ямы с замерзшими костями, и снова прошли через вход для слуг.

Она уже поднималась по тайной лестнице, когда ее поймала Рейн, шедшая навстречу. Во взгляде принцессы до сих пор были заметны остатки смятения, охватившего их после спуска под гробницу, но у Диор глаза сияли от волнения.

– Я достала пилу, – прошептала она. – Нам нужно…

– Нам нужно доставить тебя наверх, сейчас же, – прошипела Рейн.

– Зачем? – еще тише спросила Диор, моргнув.

Рейн говорила на ходу, увлекая Диор к спальням.

– Перед рассветом Никита выступит с речью в Зале Изобилия. Соберутся все его капитаны и лорды. Он потребовал, чтобы ты тоже явилась, одетая должным образом.

– Да зачем, черт возьми?

Рейн поднималась по лестнице, увлекая за собой Диор по узкому проходу.

– При дворе ходят слухи о мятеже. Он хочет, чтобы ты была при нем в качестве доказательства, что Воссы придут им на помощь. Хочет поддержать мужество в своих кровных лордах, прежде чем горцы нанесут удар.

Диор посмотрела на свою грязную одежду служанки.

– Черт, я не…

– Я помогу тебе, не бойся. Но нам нужно спешить.

Книжный стеллаж со скрипом повернулся, открывая проход, и парочка прокралась в будуар Диор, закрыв за собой потайную дверь. Вытащив из-под юбок железную пилу, Диор бросила ее на кровать.

– Не знаю, можно ли этим резать серебро, но, похоже, у них нет ничего острее.

Рейн кивнула, пряча лезвие под покрывало.

– Я отнесу его Джилли и Моргане, как только мы закончим. Давай-ка поторопимся.

Диор сбросила туфли и чулки, и я увидела, что нога у нее кровит: рана на своде стопы снова открылась. Стащив с себя домотканое платье и отбросив его в сторону, она стояла почти обнаженная, одетая только в шелковую рубашку, бледная, худая и дрожащая.

– Есть в этом что-то неправильное.

– Ничего такого, чего бы я не видела раньше, – поддразнила ее Рейн, натягивая на Диор нижнюю тунику через голову.

Диор посмотрела на принцессу и усмехнулась, но ее улыбка быстро погасла.

– Я не это имела в виду. Я говорила про Джилли и Моргану. Неправильно просить их подвергать себя опасности.

– Тебе не придется просить. Они сами предложат. – Рейн посмотрела ей в глаза. – В этом и заключается любовь и верность, и теперь они будут хранить и то и другое ради тебя, не сомневайся.

– Но они даже не знают меня. Как они…

– Они знают, что ты рискуешь всем ради людей, которых никогда не видела. Они знают, что ты освободила их и молодых людей, которых они любят, от служения паре самых извращенных злодеев в этом мире. Они знают, что, если понадобится, ты прольешь за это свою последнюю каплю крови.

Рейн опустилась на колени и перевязала кровоточащую ногу Диор свежей полоской ткани.

– Они знают тебя так же хорошо, как и я, Диор Лашанс. Они знают, что ты храбра, как мученики, светла, как небеса, и свирепа, как волки. Что за тебя стоит сражаться.

Грааль нахмурилась, потянувшись, чтобы убрать копну пепельных волос с лица. Но щеки у нее вспыхнули от лести, сердце забилось быстрее от улыбки Рейн, от ее нежного прикосновения, когда та стала натягивать новые шелковые чулки на ее обнаженные ноги. И снова руки принцессы оказались в опасной близости к опасным местам, и, возможно, чтобы отвлечь себя от мыслей о том, как высоко взлетают кончики ее пальцев, Диор заговорила:

– Почему у тебя нет акцента?

Рейн заморгала от странного вопроса, завязывая шелковый бант на бедре Диор.

– На самом деле у меня есть акцент.

– Не оссийский. У Джилли и Морганы достаточно заметный акцент – как корабль в пустой гавани. Но у тебя голос звучит… по-другому.

Рейн глубоко вздохнула, закончив завязывать чулок. Кончики ее пальцев скользнули по внутренней стороне бедра Диор, и сердце девушки заколотилось, как у боевого коня на скаку. Но, встав, Рейн попросила Диор поднять руки, чтобы надеть платье из светлого бархата. Парочка, ругаясь, немного повозилась с нарядом, но в конце концов он сел так, как и было положено. Откинув волосы с лица, Диор увидела, что принцесса пристально смотрит на нее, и этот непривычный взгляд стал тяжелым.

– Ты спросила, почему меня нет ни на одном из портретов в замке.

– Я никогда не спрашивала почему, – ответила Диор. – Это не мое дело.

– Моя мать… так сказать…

Рейн замолчала, нахмурив гладкие брови. Диор неуверенно потянулась к ней, чуть касаясь ее кожи кончиками пальцев.

– Ты не обязана ничего мне рассказывать, Рейн. Все хорошо.

Но девушка решительно покачала головой.

– Я рассказывала тебе, что муж моей матери погиб во время Войны кланов. К тому времени она правила Оссвеем от Расколотых островов до владений Лунного трона. Свершилось все, за что она боролась. Но… когда ее муж ушел, она осталась совсем одна.

Рейн со вздохом откинула назад выбившуюся прядь волос.

– Во время своих походов она встретила мужчину. Странника. Молодого воина с севера. Он был знаток поэзии и философии и очаровал уставшую от сражений вдову своими рассказами и улыбкой. Думаю, она любила его. Но… недолго. А потом он ушел.

– Он был твоим отцом, – пробормотала Диор.

– Я даже не знаю, как его зовут, – вздохнула Рейн. – Но знаю, что, когда он ушел, он разбил сердце матери. И, думаю, всякий раз, когда она смотрела на меня, она видела того мужчину, который выставил ее дурой. Наверное, я была ее позором. Поэтому она отослала меня прочь. Я выросла в Элидэне, у троюродных братьев и сестер.

– Вот уж дерьмо так дерьмо, – прошептала Диор. – Ты же не виновата, что твой папа́ был таким псом.

– Нет, – вздохнула Рейн. – Теперь закрой глаза и повернись. Я постараюсь быть нежной.

– Ты… что?

Принцесса приподняла ужасный корсет. И, застонав от понимания, Грааль повиновалась, задержав дыхание, когда Рейн начала затягивать на ней ремешки.

– Но мать хотя бы не жалела денег на мое воспитание, – сказала она, затягивая корсет. – Думаю, это было принципиально. Меня обучали фехтованию у великих Chante-Lames, Певцов клинка в Монфоре. А образование я получила у святых сестер Евангелины в Гранд-Академии Августина.

– Да, везет же некоторым. – Диор поморщилась, внутренне успокаиваясь, когда Рейн затянула на ней узилище из китового уса. – Моя мама́ почти и не кормила меня никогда.

– Интересно, кто хуже, – холодно и безрадостно улыбнулась Рейн. – Мать, которой все равно, или мать, которая только притворяется, что ей не все равно.

– Держу пари, что с притворщицей ты неплохо питалась и одевалась, ваше высочество.

– Туше, – усмехнулась Рейн, услышав это.

Диор уселась перед зеркалом, закрыв глаза, и принцесса начала ее пудрить.

– Что же тогда заставило тебя вернуться в Оссвей?

– Я вернулась, когда ожесточились войны с Дивоками. Здесь моя родина, и я хотела помочь. Но ни мать, ни ее двор, ни мои сестры не были рады моему возвращению. Они относились ко мне как к бастарду. Полукровке. Я молча присутствовала на военных советах и каждый день проходила мимо этих портретов, и нигде не было ни одного моего. Я знала, что все они думают обо мне. Когда Черносерд напал на город, Уну назначили командующей легионами матери. Кейт стала капитаном ее флота. А мне поручили охранять эти чертовы продуктовые склады. – Рейн усмехнулась, горько и резко. – Ради этого я провела тринадцать лет, обучаясь у великих мечников – Певцов клинка Монфора. Солдаты следовали за мной только потому, что им приказали. Но нам даже не пришлось вступить в бой.

Глаза Диор были закрыты, потому что Рейн подводила их тушью, но она услышала, как девушка вздохнула.

– Я родилась дочерью величайшего лидера, который когда-либо был в этой стране. И никто за всю мою жизнь не ожидал от меня ни капли величия. Даже она.

– Значит, она была идиоткой.

Диор открыла подведенные глаза и увидела, что Рейн сердито смотрит на нее.

– Не смей так говорить о моей матери, – выплюнула принцесса. – Ниав а Мэргенн объединила девять враждующих кланов, чтобы занять свой трон. Она покорила весь Оссвей к тому времени, когда ей исполнилось…

– Двадцать пять, знаю, знаю. – Диор закатила глаза. – Она выковала клинок из мечей своих врагов и стреляла огненными шарами из собственной задницы, а еще у нее были идеальные сиськи и ни одной растяжки после того, как она родила пятерых щенков, я уверена. Это не значит, что она не была настоящей мандой.

– Да как ты смеешь! – огрызнулась Рейн, отступая на шаг. – Кто ты такая, чтобы так говорить? Какая-то простолюд…

– Я знаю, каково это – расти с матерью, которой на тебя насрать. И подозреваю, что женщина, которая установила собственную статую в собственной чертовой прихожей, вероятно, была одержима какими-то демонами. А ты росла в тени этой статуи и, вероятно, тоже ими немного одержима.

Диор поднялась на ноги, не сводя глаз с принцессы.

– Но ты же сама говорила мне, ваше высочество. Мы – не место, где мы родились, и не люди, от кого мы родились. Для тебя это верно вдвойне. Люди, которые следуют за тобой в эти ночи, делают это не потому, что ты дочь Ниав. Они делают это потому, что в тебе горит огонь, согревая всех вокруг. Потому что нет ничего невозможного, когда ты рядом.

Диор поцеловала принцессу в щеку.

– Тень Девятимечной не может тебя скрыть, Рейн а Мэргенн. Ты слишком ярко горишь, – глубоко вздохнула Грааль. – А теперь я, пожалуй, пойду…

Диор замерла, когда Рейн коснулась ее щеки, проведя кончиками пальцев по напудренной коже. Рука принцессы дрожала, а зрачки были расширены и темны, как небо над головой. И, сделав глубокий вдох, она медленно, словно в оцепенении, шагнула вперед и прижалась мягкими губами к губам Диор.

– В первый раз? – выдохнула Диор.

– Надеюсь, не в последний. – Принцесса вздрогнула.

– Есть о чем молиться. А теперь приведите меня в порядок, ваше высочество, пока они не оторвали мою хорошенькую гребаную головку.

И это единственное слово – «они» – убило все тепло, согревавшее этот момент, снова пригласив в комнату горький холод. Рейн очень быстро уложила башню из напудренных локонов на макушке Диор, нанесла тонкий слой красной краски на губы, словно ужаленные пчелами, и немного темной туши на родинку на щеке. Но когда Грааль встала, их пальцы соприкоснулись, всего на один вздох, на одно мгновение, и за этот крошечный отрезок украденного времени тепло вернулось, и между ними вспыхнуло пламя, обещая что-то более теплое после рассвета – еще одну причину дожить до него.

Разомкнув пальцы, но все равно оставаясь вместе, девушки спустились на пиршество.

IX. Семья – навсегда

– Моим отцом…

Габриэль уставился на нас поверх потрескивающего пламени, а из ноздрей у него повалил такой красный дым, будто он собирался дохнуть на меня огнем. В общем, это было непросто – одновременно следить за тем, что происходит в шатре и с Диор, и за разговорами здесь и там. Бо́льшая часть моего разума была с братом, но одна наблюдала за Диор, как она следует за принцессой Рейн к Залу Изобилия.

– Твоим отцом, – ответили мы.

– Ты его знала.

– Я была с ним знакома. Не уверена, может ли кто-нибудь сказать, что действительно знал его.

Мой брат недоверчиво покачал головой.

– Какого черта ты мне не сказала?

– Я была ребенком, Габриэль. И была напугана.

– А потом? – спросил он. – Все это время, что мы вместе шли по этому пути?

Я уставилась на него нашими мертвыми глазами, и сверкавшая в них ненависть была моим единственным ответом.

– Двадцать один. Двадцать один год, и ты все это время знала. – Он сердито взглянул на меня, его глаза цвета грозового неба стали почти черными. – Расскажи сейчас. Кем он был? Как ты с ним познакомилась?

Мы сцепили кончики пальцев, прижав их к окровавленному подбородку. Годы и тени показались столь многочисленными и глубокими, что мне стало страшно снова окунуться в них. Шепот тех душ, которые я носила в себе, теперь доносился отчетливее, бурля под толщей мыслей. В некоторые ночи он становился таким громким, что я вообще ничего не могла слышать, кроме него, – особенно оглядываясь на прошедшие годы. Так что я понимала, почему мастер Дженоа покончил с собой. Простить его слабость я не могла, историк, но понять, каково это, – вполне. Как же сложно, наверное, было тем Праведникам, которые веками жили с таким грузом. Любой мог запросто утонуть в потоке этих воспоминаний, чужих жизней и мыслей.

Вот какую цену приходится нам платить, чтобы быть Праведниками…

– Ты сильно заболел, – сказали мы брату. – Когда тебе было двенадцать, помнишь?

– Дизентерия? – Габриэль нахмурился и покачал головой. – Я плохо помню…

– Ты почти все время был в бреду. Болезнь так сильно и быстро расправилась с тобой, что отец Луи совершил над тобой последний обряд. Жены старейшин тоже не смогли найти лекарства. Мама потеряла покой и сон и все сидела рядом с тобой – своим единственным сыном, своим любимцем, – шепча отчаянные молитвы и наблюдая, как ты угасаешь с каждым днем. Пока не дошла до крайнего предела – отчаяния. Ты презирал моего папа́ за то, как он обращался с тобой, Габриэль. Но, как бы вы ни ругались, он все равно преодолел семьдесят миль до Бринлифа, чтобы привести аптекаря. Он был настоящим Кастия, во всех отношениях. Амели поехала с ним, но я отказалась покидать тебя и сидела с мама́, молилась и смотрела, как ты увядаешь. Мы с мама́ никогда не были близки. Возможно, потому что слишком похожи. Но в тот момент любовь к тебе нас объединила как никогда.

Я опустила голову, уставившись на потрескавшуюся кожу на наших руках.

– На шестую ночь твоей болезни я вдруг проснулась среди ночи. У меня перехватило дыхание, когда я поняла: вокруг царит тишина. На какой-то ужасный миг я испугалась, вдруг мамины молитвы прекратились, потому что тебя больше нет. Но, выглянув с чердака, я увидела, что она не сидит с тобой, а стоит у очага. У нее на ладони я заметила отблеск огня – мне показалось, будто это рубин величиной с ноготь большого пальца. Но пока я смотрела, она бросила камень в камин, и я услышала шипение, почувствовала запах, который тогда был мне незнаком, но со временем я запомнила его так же хорошо, как свое собственное имя.

– Кровь, – прошептал Габриэль.

На следующий день она вела себя как обычно, и я подумала, что все это мне приснилось. Но спустя три ночи, в самый разгар колдовского часа, я услышала, как кто-то скребется в нашу дверь.

Мама взглянула на меня, но я притворилась, что сплю, наблюдая сквозь ресницы, как она встает с твоей постели. И, вынув из камина горящее полено рябины, она дрожащими руками открыла дверь. У меня по спине пробежал холодок, когда я увидела на пороге не мужчину и не женщину, а кошку. Глаза красные, как кровь. Мех черный, как полночь.

– Bonsoir, Грейс, – пробормотала мама. – Отведи меня к своему хозяину.

Дверь щелкнула, когда она ушла, а я лежала в темноте, размышляя. Я не имела ни малейшего понятия, что делать, но от всего этого попахивало дьявольщиной. И поэтому, убедившись, все ли с тобой в порядке, и прихватив нож, который папа подарил мне на день святого, я выскользнула в ночь. Следить за мамой, когда она пробиралась по грязным улицам Лорсона в лес, далось мне легко. Мне было очень страшно и холодно, но если бы здесь творилось зло, так я бы хотя бы поняла, в чем дело. Мама́ я, конечно, любила, но по-своему. А в действительности она мне никогда не нравилась, и мысль, что она может быть кем-то вроде ведьмы, казалась не такой уж далекой от реальности.

Я встретилась взглядом с братом, улыбаясь нашим изуродованным лицом.

– Видит бог, папа́ часто именно так и называл ее, когда был пьян.

Габриэль усмехнулся, опустив голову, и я продолжила рассказ.

Мама́ следовала за кошкой, а я за ней, во тьму. Животное добралось до поляны среди мертвых деревьев и уселось, облизывая лапы. Мама ждала, подняв над головой факел, бледная и холодная. Я спряталась во чреве расколотого дуба неподалеку, выглядывая наружу сквозь сухие кусты и размышляя, стоило ли мне вообще вставать с постели.

И тогда я увидела его, Габриэль. Он не то чтобы появился из темноты, но возник, как мираж, обретая четкие очертания. Будто он, возможно, всегда и был там, но увидеть себя позволил только сейчас.

Он был таким же высоким, как ты. Бледная кожа и длинные темные волосы, развевающиеся на ночном ветру, словно пряди тончайшего шелка. Его глаза, такие же серые, как у тебя, и, Господи, пронзали насквозь, словно ножи, которыми можно сердце вырезать из груди. Я была всего лишь девчонкой, но понимала в человеческой красоте. И этот мужчина превосходил все представления о ней. За такую красоту люди готовы умереть. И даже убить.

Он был весь в черном, как сама ночь. Как ее повелитель. Ее принц. Когда он двигался, казалось, будто и ночь двигается с ним. Он опустился на колени, чтобы погладить кошку, и она с обожанием выгнула спину. И, не сводя глаз с мамы, он встал и низко поклонился ей, как знатной даме при дворе. Он заговорил таким теплым и глубоким голосом, что я вздрогнула. И хотя этот бледнолицый принц с виду был приятнее, чем любое другое существо, которое я когда-либо видела, он внушал мне ужас.

– Моя дорогая, – сказал он, словно обращаясь к ангелу.

– Мой драгоценный, – ответила она так, будто это слово ей было больно произносить.

– Ты… изменилась.

– Ты совсем не изменился.

Они оба казались опечаленными этим, и на мгновение он отвел взгляд. Я подкралась ближе, пригнувшись, бесшумно, сжимая нож в кулаке. Я не знала, кто этот человек, но по тому, как они с мамой смотрели друг на друга, я чувствовала между ними что-то более глубокое – тайну, темную, как вино, и сладкую, как шоколад.

– Спасибо, – сказала мама. – Что пришел, когда я позвала.

– Мне бы хотелось прийти раньше. Но дорога из Сан-Ива стала еще более опасной, чем когда-либо. Мертводень привел в смятение все и всех. В воздухе витает угроза крови, Ауриэль. Крови и конца всему сущему.

– Все меня не волнуют, – сказала мама. – Меня волнует только один.

Он опустил глаза, и на его лицо будто опустился черный занавес.

– Ты была всего лишь девочкой, Ауриэль. Ты подарила мне то, что я считал навсегда утраченным, и это изменило меня. Но я виню себя за то, что принял твой дар. Было неправильно требовать это тогда. И вдвойне неправильно требовать это сейчас.

И тогда она рассмеялась, жестоко и холодно.

– Самодовольный дурак. Я говорю не о тебе.

От этих слов настроение у него резко изменилось. Его гордость уязвили. Мама собралась с духом, сжав кулаки:

– Наш сын умирает.

И это слово поразило меня, как удар молота. Сердце провалилось в пятки. Но, присмотревшись повнимательнее к очертаниям его подбородка и серым глазам, я наконец поняла, почему папа так сильно бил тебя, брат. Хотя нас с Амели он любил. Я знала это так же точно, как свое собственное имя…

– Но ты сама решила оставить ребенка. Он – твой сын, Ауриэль. Не наш.

Она сжала челюсти и вздернула подбородок.

– Значит, мой сын умирает.

– Значит, отправь за священником.

Она протянула ему чашку из нашей кладовой.

– Ты можешь вылечить его от недугов. Как когда-то вылечил меня.

Я увидела, как смягчилось его лицо: между ними возникло какое-то нежное воспоминание. Но затем тень вернулась, затуманив эти опасные глаза. Когда он скрестил руки на груди, я снова увидела ту черную кошку, которая сидела рядом и наблюдала за мамой, пока бледный принц холодным голосом говорил тяжелые слова:

– Если Вседержитель желает его смерти, значит, он умрет.

– Ты, ублюдок, – выплюнула мама. – Знаешь ли ты, чего я лишилась из-за любви к этому мальчику? И теперь ты, который ничего не потерял, говоришь мне, что я должна сидеть смирно и молчать, когда теряю и его тоже? Этого я не потерплю! – Она подняла горящий факел, лицо ее исказилось от ярости. – Ты у нас в долгу! Ты у меня в долгу!

Тогда он стал выше ростом. Продемонстрировав всю свою мрачную властность. Пламя в маминой руке искрилось в его глазах, тени вокруг него стали глубже. Зашептались птицы на умирающих деревьях, сгустилась чернота, и его голос зазвучал, как железо и камень:

– Не смей говорить нам, что мы должны. Мы отдали больше, чем ты можешь себе представить.

– Если не дашь, я сама заберу, черт бы тебя побрал!

Мама зарычала и бросилась вперед, размахивая факелом, как дубинкой. Но он, быстрый, точно воробьиные крылья, отбил пламя в сторону и схватил ее за запястья. Она будто вступила в схватку со статуей, брыкалась в ярости, и волосы выбились у нее из косы. Но бледный принц был неподвижен.

– Прекрати, – сказал он ей.

Мама боролась с ним еще мгновение, лицо у нее стало красным. А затем она просто осела, и ярость перешла в отчаяние, когда она опустилась на колени. Она была гордой женщиной, наша мама. Никогда не унижалась перед мужчиной. И все же, когда она открыла рот, я поняла, что следующий вдох она сделает только для того, чтобы попросить.

– Дай ей это, – потребовала я.

Они обернулись, глаза принца сверкнули яростью, а мамы – страхом. Я стояла на краю поляны, сжимая в одной руке нож, а в другой держала за шкирку эту хорошенькую черную кошку. Я не знала, действительно ли принца волнует жизнь зверька, но если от него зависело твое спасение, брат, я была готова рискнуть и навлечь на себя его гнев. Так сильно я любила тебя.

– Не знаю, что ты можешь дать, – сказала я. – Но дай…

Я не видела, как он пошевелился. Я знала только то, что жизнь этой кошки была полностью в моей власти. А в следующее мгновение я повисла в его руке. Он прислонился к сухому дереву, и его лицо появилось в нескольких дюймах от моего – так близко, что я смогла разглядеть его фарфоровую кожу и зубы, острые, как у волка. Я страшно перепугалась. Но мы понимаем, что ярко горим, только когда нас уже бросили в адское пламя. Маленькая Гора. Так называл меня папа, и в ту ночь я узнала, что я, как он и сказал, сделана из камня.

Я ударила ножом по руке, которая держала меня, но плоть у него была твердой, и лезвие лишь оцарапало его. Мама кричала, чтобы он отпустил меня, но он не обращал на нее никакого внимания, вместо этого он смотрел на струйку крови, выступившую из раны, которую я ему нанесла. И тогда я увидела в нем голод, зверя, столь нестареющего и ужасного. Я описалась. Я очень испугалась. Господи, мне было так страшно! Но почему-то и ярость моя стала сильнее.

– Отпусти м-меня, монстр, – прошептала я.

И тогда я увидела, как это слово поразило его, точно я бросила камень в эти голодные глаза. Казалось, и он тоже увидел себя таким – не принцем, облаченным в ночь, за которого смертные женщины готовы были убить, а ужасом из страшной сказки, которую рассказывают дома у очага. Дьяволом, вцепившимся в перепуганную описавшуюся девочку, пока ее мать умоляет сохранить ей жизнь.

– Господь Вседержитель… – прошептал он.

Он опустил меня на землю, глядя на свои руки, будто они ему не принадлежали.

Мама крепко обняла меня, но я не сводила с него глаз, и мое сердце замерло, когда я увидела, что он плачет. Вот только слезы на его ресницах были кровавыми.

– Простите меня, мадемуазель де Леон.

– Меня зовут Кастия, – выплюнула я.

Он уставился на меня, и его голос стал похож на голос потерявшегося маленького мальчика.

– Ты носишь имя своего отца. Но сердце у тебя – твоей матери. Я и забыл, как яростна эта песня.

Наклонившись, он поднял упавшую мамину чашу. Мама крепко обняла меня, всхлипывая, когда он впился зубами в запястье и наполнил чашу до краев. Когда он поставил ее на землю, потерявшийся маленький мальчик, которого я видела, исчез.

– Не зови меня больше, Ауриэль. Ради себя самой. И ради своих детей.

И его серые, цвета грозового неба глаза остановились на мне, и в их глубине все еще таился зверь.

– Говорят, у всех кошек по девять жизней, малышка. У львиц тоже, – он склонил голову, – постарайся сберечь те восемь, что у тебя остались.

Кошка зарычала.

Тени заколебались.

И, как сон на рассвете, он исчез.

Я закончила свой рассказ. Мы с Габриэлем сидели в шатре, и единственным звуком, который разделял нас, была песня бури за окном. Он глубоко затянулся своей проклятой трубкой, глаза у него покраснели от причастия среброносцев, и, наконец, он встретился со мной взглядом.

– Мама напоила меня его кровью?

– И к рассвету ты был здоров и невредим. – Я кивнула. – Я понимала, что это какая-то чертовщина, но мама велела мне никому ничего не рассказывать. Тогда я спросила ее, не сын ли ты этого существа, и увидела в ее глазах печаль, когда она ответила: «Он – твой брат. Только это имеет значение, Селин. Сталь ржавеет. Лед тает. Даже любимый камень твоего папа́ со временем превращается в песок. Но семья… – Она так сильно сжала мне руку, что мне стало больно. – Семья – это навсегда».

Габриэль смотрел на меня сквозь пламя, а изо рта у него валил дым.

– Ты спасла мне жизнь.

Тогда я пожала плечами, и мое изуродованное лицо исказилось в подобии улыбки.

– Всегда Львы.

Он опустил голову, закрыв глаза рукой. И, прикоснувшись к нашим собственным глазам, я обнаружила, что они мокрые от крови. Иногда это так странно, грешник, быть кому-то родной сестрой или братом. Так много в этом злобы и любви, ненависти и историй, что бурь настоящего никогда не бывает достаточно, чтобы потревожить пруд прошлого. Это так здорово – расти вместе, бок о бок, от семечка к деревцу. Эти узы выкованы из железа, и требуется огромная сила, чтобы разорвать их.

– Всю свою жизнь я гадал, кто он, – вздохнул Габриэль. – Почему я никогда его не знал. Иногда я думал, что он не общался со мной, потому что не знал о моем существовании. Но он, оказывается, знал. Ему просто было плевать.

Затем он кивнул, как будто самому себе.

– Ну и ладно. Я могу с этим смириться.

– Думаю, что ему было не все равно. Какой-то его части. Но в твоем отце было много чего намешано.

Габриэль взглянул на нас.

– Мне показалось, ты сказала, что не знала его?

– Я и не знала. Даже представить не могу, чтобы кто-то действительно его знал. В нем было заключено бесчисленное количество душ, Габриэль. Думаю, что твой отец и сам не знал, где заканчиваются они и начинается он. Большую часть ночей он был жесток и холоден, но иногда горел ярким пламенем. Я засыпала, понимая, за что мама любила его, но просыпалась в ярости. У него была тысяча лиц, тысяча настроений, он рвался в тысяче разных направлений. Вера была единственным, что удерживало его на плаву. Его непоколебимая вера в учение Иллии, поход Эсаны против неверных, уверенность в том, что однажды Грааль будет найден, врата в царство небесное откроются, и будут спасены и он, и все проклятые души, которые он носил в себе.

Глаза моего брата впились в мои, и мы увидели, как в его темно-сером взгляде наконец-то забрезжило понимание:

– Той ночью он сказал маме, откуда он пришел. Сан-Ив. И после того, как Лаура убила тебя… ты отправилась на его поиски.

– И я его нашла. Его звали Вулфрик, Габриэль.

– Мой отец… – прошептал он.

– Твой отец был моим учителем, – я кивнула.

X. Единственный на всю жизнь

Ночь заканчивалась, близился рассвет. Двор Черносерда был в полном сборе. Сердце Диор билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Чудовища наблюдали за ней, когда она проходила через Зал Изобилия, одетая в шелка и бархат, белая, как древние снега, в сопровождении молчаливой Рейн. Лорды Никиты предавались последнему пиршеству перед битвой, и в воздухе из-за свежепролитой крови стоял запах железа и меди. Менестрели наигрывали веселую мелодию, а двое клейменых сражались на потеху придворным – голодающие пленники, раздетые до набедренных повязок, кололи друг друга тупыми ножами. Прочих подвешивали к потолку, вскрывали им глотки, как вскрывают подарки на день святого, и служанки подставляли под теплые струи кубки, стараясь наполнить их до краев.

Киара стояла у стены одна. Теперь Мать-Волчицу избегали все сородичи, хотя когда-то превозносили хриплыми кровавыми речами. Время от времени она бросала взгляд на отца, и над ее головой собирались грозовые тучи, но Никита полностью ее игнорировал, сосредоточившись на Диор. Кейн сидел с Драйганном и Аликс, детьми Лилид, которые перешептывались между собой, наслаждаясь унижением кузины. Сама Лилид, одетая в платье из кроваво-красного шелка, возлежала на троне, возвышаясь надо всем этим. Ее лоб украшали козлиные рога. Принц лежал рядом с хозяйкой, и льдисто-голубой глаз волка неотрывно смотрел на принцессу и Грааль, пока те приближались.

Диор же не сводила взгляда с Бессердки. Приблизившись, она изогнула губы в застенчивой улыбке, играя роль одурманенной влюбленной со всей хитростью мошенницы. Но, судя по биению пульса под нашими крыльями, мы знали, что она думает только о плане: о смертельном ударе, который, если повезет, обрушится в этот самый день. Джиллиан и Моргане нужно было только выпилить серебряные мечи в подземной крипте Девы-Матери, и тогда оставалось дождаться подходящего момента. Габриэль верил в нее, Феба тоже, и с ними – целая армия. И как бы ни опьянели от крови эти изверги, они должны были когда-нибудь заснуть.

Джилли, Моргана и леди Арлинн, как всегда, стояли за спиной Лилид, великолепные, в платьях из зеленой бархатной парчи. Деклан и Мейрон ждали среди клейменых Никиты, прямо за троном Черносерда. Все старательно игнорировали ее, безупречно играя свои роли, – оступиться было равнозначно смерти, и все это понимали. Справа от Никиты возвышался бледный и величественный Аарон, облаченный в черный шелк. Когда Диор взглянула на него, мы заметили, что белки у него покраснели, будто он вот-вот расплачется. Но капитан сохранил каменное выражение лица, когда Диор и Рейн подошли к тронам и присели в реверансе.

– Хозяйка, – пробормотали они, склонив головы.

Затем повернулись к Никите.

– Граф Дивок.

Лилид сердито посмотрела на Рейн.

– Как всегда, опоздала, Тля.

– Прошу прощения, хозяйка, – сказала Рейн, склоняясь еще ниже. – И смиренно прошу вас о снисхождении.

– Проси как хочешь. А я подумаю, не скормить ли тебя этим дикарям снаружи.

– Это была моя вина, хозяйка. – Диор опустилась на колени, глядя на Лилид, как поэт на свою музу. – Просто я хотела выглядеть как можно лучше. Для вас. Очень хочется доставить вам удовольствие.

Ярость Лилид слегка поостыла, и черные глаза оценивающе блуждали по платью Диор. Позади нее раздались одобрительные возгласы, когда один клейменый ранил ножом другого и на черный камень брызнула кровь. Бессердка взглянула на Рейн, вонзив длинный коготь в резной подлокотник трона.

– Я дарую тебе прощение, – прорычала она. – Благодари своего бога, этой ночью у нас есть более неотложные дела, и нам будет некогда рвать тебя на куски.

– Merci, моя госпожа. – Рейн с трудом сглотнула, пульс забился сильнее. – Merci.

Принцесса заняла свое место в тени. Диор опустилась на колени справа от Лилид, глядя на море сородичей своих повелителей, на дерущихся рабов. До восхода солнца оставался всего час, и, насколько было известно кровным лордам Никиты, Черный Лев и его горцы собирались атаковать на рассвете. Несмотря на праздник, устроенный для них Приором, мы видели, как напряжены лица, замечали беспокойство в глазах каждого. Всех. Кроме Никиты, у которого скривились губы, когда он взглянул на свою сестру.

– Ты слишком снисходительна к недостаткам своего питомца, сестра, – пробурчал он. – Мне кажется, ты слишком к ней привязалась. Что будешь делать, когда придется отказаться от нее?

– Подчинюсь воле моего приора, – ответила Бессердка, старательно избегая взгляда брата. – И будь проклят тот дурак, который упустит этот трофей из рук.

Никита усмехнулся, отпивая из кубка с кровью.

– Ты все еще бросаешь мне вызов.

– Я не бросаю тебе вызов, – пробормотала Лилид тихим голосом со спокойным выражением лица. – Просто говорю, что мы можем победить в этот день, не отдавая наши сокровища Воссам.

– Твой многолетний военный опыт привел тебя к такому выводу?

– Здравый смысл привел меня к такому выводу, – прошипела она. – На худой конец, мы контролируем Волчий залив. Внизу ждет флот Драйганна. – Она кивнула на своего сына, все еще общавшегося с Аликс и Кейном. – Если ты так испугался, брат, мы могли бы прекратить это…

– Испугался?

Среди придворных пробежал тихий ропот, когда Черносерд поднялся на ноги.

– ИСПУГАЛСЯ?

Менестрели замолчали, сражающиеся рабы замерли, в зале воцарилась ужасающая тишина, а эхо рева Никиты со звоном отскочило от стен.

– Скажи мне, чего я боюсь? – выплюнул он, сердито глядя на свою сестру. – Того, что ты предлагаешь нам поджать хвост и бежать из города, за завоевание которого мы проливали кровь? Мы – Дивоки! Нас не остановит тявканье горстки блохастых шавок-горцев!

– Ты, конечно, прав, Приор, – сказала Лилид, все еще не встречаясь с ним взглядом. – Мы просто должны вручить Святой Грааль Сан-Мишона Фабьену Воссу и его дочерям-гадюкам, и все трое вонзят клыки в твое горло в ту же секунду, как только им представится такая возможность.

– О, ты так далеко видишь, Лилид, – прорычал Никита, отвешивая насмешливый поклон. – Намного дальше, чем скучный Никита. Мы так счастливы, что у нас есть такая образованная, такая мудрая сестра.

И, повернувшись к своим рабам-мечникам, Никита ткнул пальцем в их ряды.

– Ты. Пойди сюда.

Он указал на Мейрона. Кавалера юной Джиллиан. К его чести, молодой рыцарь, не моргнув и не дрогнув, шагнул вперед, с обожанием глядя на своего лэрда и ударяя кулаком по черному стальному нагруднику.

– Хозяин, – сказал он.

– Обнажи клинок.

Парень повиновался, звон стали эхом пронесся в стропилах. Теперь все в зале наблюдали за разворачивающейся драмой, и сердце Диор забилось быстрее, когда она рискнула взглянуть на Рейн. Повернувшись к мечницам, собравшимся за троном Лилид, Никита подозвал Джиллиан.

– Иди сюда, дитя, – улыбнулся он.

Надо сказать, историк, что леди Джиллиан была собственностью Лилид, а не ее брата. И несмотря на опасность неповиновения, горничная бросила вопросительный взгляд на свою хозяйку. Лилид наморщила нос, словно утомленная этими выходками и угрозой новой истерики.

– Что за игру ты затеял, Никита?

– Да, да, назови это игрой, – улыбнулся он, указывая на Диор. – Если Никита так дорого заплатит за салонные фокусы этой щепки, самое меньшее, что она может сделать, это развлечь его ими.

Теперь он сердито посмотрел на Джиллиан пылающими черными глазами.

– Иди сюда.

Голос Черносерда Хлыстом щелкнул по камню, и юная мечница повиновалась, спустившись с помоста, чтобы предстать перед Никитой и своим женихом. Моргана наблюдала за своей старшей сестрой, щеки, усыпанные веснушками, бледнели. Дыхание Джиллиан участилось, зрачки расширились, когда она посмотрела в глаза своему кавалеру. И тогда Никита, будто рюмку портвейна заказал после ужина, произнес простой приказ:

– Пронзи ее.

Этот момент длился вечность. Сердце Диор замерло, и все в свите Лилид затаили дыхание. Одному Богу известно, что творилось в голове Мейрона. Смотреть в глаза девушки, которую любишь, и понимать, что если ослушаешься, все будет потеряно – не только она, но и заговору, и заговорщикам придет конец. А кровь Грааля способна исцелять раненых, и Никита сказал, что это всего лишь игра…

С умоляющим взглядом, Джиллиан едва заметно кивнула, приказывая возлюбленному, ради всего святого, нанести удар. И Мейрон, с совершенно бескровным лицом, повиновался, как любой раб повиновался бы своему хозяину, пронзил мечом тело своей нареченной. Но ее младшая сестра не сдержала крика:

– Джилли!

– Замолчи, – рявкнула Лилид, хмуро оглядываясь через плечо.

Моргана наблюдала, как ее сестра поникла и упала на колени. Ее кавалер ударил не так, чтобы убить – все-таки ему приказали не это. Он вонзил свой клинок в живот Джиллиан, где боль сильнее, но опасность меньше. Задыхаясь, Джиллиан прижала красные от крови руки к ране, когда Мейрон вытащил меч.

Диор сразу же подошла, чтобы вылечить ее, но Никита сурово взглянул на нее.

– Я не приказывал тебе двигаться, девочка.

Грааль взглянула на Джиллиан, чувствуя, как учащенно бьется пульс у нее под кожей.

– Простите меня, лэрд, я думала, вы…

– Не бойся, не бойся, – улыбнулся Никита, отмахиваясь от нее. – Придет и твоя очередь, – сказал он, поворачиваясь к своим рабам, и указал на Деклана. – Теперь ты иди сюда.

Тот шагнул вперед и встал рядом со своим дрожащим братом, ударив кулаком по нагруднику. Мейрон был бледен как полотно, он не сводил глаз с возлюбленной, которую только что заколол, а лужа ее крови медленно текла к его сапогам.

Черносерд перевел взгляд с Деклана на Мейрона.

– Это же твой брат, да?

– Да, хозяин.

– Хорошо, хорошо, – улыбнулся Никита, протискиваясь между ними.

– Пронзи его.

Братья посмотрели друг на друга широко распахнутыми холодными от ужаса глазами, и это мгновение длилось целую вечность. Да, историк, здесь-то и крылась проблема, потому что вся охрана Никиты носила тяжелые нагрудники и кольчуги тройного плетения. Даже рабу было бы трудно проткнуть длинным клинком стальную пластину. Хотя юный Деклан мог проткнуть кольчугу своего брата под мышкой или у горла, это означало бы гораздо более быструю смерть, чем удар в живот.

Деклан посмотрел на своего лэрда.

– Его доспехи, хозяин…

– Давай, давай, я помогу тебе, – проворковал Никита и, взглянув на Мейрона, нежно улыбнулся. – На колени, мальчик.

– Слушаюсь, х-хозяин.

Не сводя глаз с брата, Мейрон опустился на камень. Весь двор Черносерда погрузился в такую тишину, что, клянусь, нам было слышно пение далеких волынок в завывании ветра. Не обращая внимания на неистовое биение наших крыльев о кожу, Диор шагнула вперед, беспомощно сжав пальцы в кулаки. Но Никита хищно вскинул голову, и его голос пронзил воздух:

– Стоять.

Он предостерегающе поднял палец, словно призывая ее к неповиновению.

– Стой, где стоишь, – повторил он уже мягче.

Именно вмешательство Диор избавило бедного Деклана от мучительного решения: его брат схватил клинок и прижал острие между плечом и шеей. Их взгляды встретились, Мейрон кивнул, бросив на Диор взгляд, полный безмолвной мольбы. А потом, стиснув зубы, он вонзил острие в собственную плоть, помогая брату нанести поражающий удар.

Деклан хватал ртом воздух, и его чуть не стошнило, когда он вытаскивал меч. Кровь хлынула потоком, ритмично пульсируя, струясь по коже Мейрона, пока его брат умирал у ног Никиты. Джиллиан застонала, протянула к своему кавалеру окровавленную руку, прижала к его ране и посмотрела сначала на Диор, затем на Лилид.

– Х-хозяйка?

– Что за глупости ты тут вытворяешь, Никита? – спросила Лилид. – Неужели у нас столько мечников, что мы можем позволить себе пустить их в расход за час до битвы?

– Не бойся, не бойся, – улыбнулся он. – Игра, как ты говоришь, скоро закончится.

Затем он посмотрел на Диор, сверкая черными глазами, словно призывая ее пошевелиться. Но Грааль осталась неподвижной, словно во власти его силы.

– Мой лэрд… – пробормотала она сквозь стиснутые зубы.

– Молчать, – рявкнул Никита и взглянул на Моргану. – Теперь ты иди сюда.

Кровных уз, а значит, и обязательств между мечницей и древним не было, и ей теперь руководил только страх – страх, который исходил от самих стен. Но, взглянув на Рейн, юная Моргана повиновалась, дрожа приблизившись к лэрду Дивоку и присев в реверансе. Теперь Диор покрылась потом, и пульс у нее бешено стучал. Она посмотрела на Аарона, но капитан избегал ее взгляда, крепко сжав челюсти, и его красивые волосы отливали золотом в угасающем свете.

Никита вынул меч из онемевших рук Деклана и передал его невесте юноши.

– Пронзи его.

Моргана побледнела, поворачиваясь к Лилид.

– Хозяйка…

– Не смотри на нее! – взревел Никита. – Смотри на меня!

Моргана повиновалась, сжимая рукоять окровавленного клинка побелевшими костяшками пальцев. Тогда мы увидели в ее глазах проблеск безумной надежды, и на мгновение в сознании девушки всплыл вопрос: «А что, если…», но здравомыслие быстро вернулось к ней – здравомыслие и страх за принцессу, за сестру, за то, что все задуманное пропадет впустую, если она потерпит неудачу, ударив этого зверя, обагренного кровью веков.

– Брат, – вздохнула Лилид, совершенно раздосадованная. – Какой смысл в этом безумии?

– Это послужит уроком.

– В чем урок, скажи на милость? В залитых кровью полах?

– Просто доставь мне удовольствие. – Черносерд низко поклонился, прижав руку к сердцу. – Такие дары, такая проницательность, такой совет ты дала, милая сестра. Считай это еще одним подарком для твоего слабого брата, который так многим тебе обязан? – Он указал на Моргану, обнажив в улыбке клыки. – Прошу, прикажи своей кровожадной служанке повиноваться мне. Игра, это все игра, сестра.

Лилид поджала губы и провела когтем по подбородку. Моргана застыла, в ужасе переводя взгляд со своего возлюбленного на принцессу и хозяйку. Лицо Рейн было белым, точно у привидения, в разноцветных колдовских глазах читалась мука. Диор едва держалась, словно треснувшее зеркало, и каждая частичка ее тела дрожала, как и наши крылья на ней. Мы понятия не имели, что за забаву придумал Никита, но случайностью это точно не было – ведь он выбрал четырех участников заговора…

– Делай как он приказывает, дитя, – сказала Лилид.

Никита коварно улыбнулся Моргане, указывая на Деклана.

– Пронзи его.

Моргана повиновалась, направив меч на своего возлюбленного. Деклан повернулся боком, обнажив прореху между передней и задней частями нагрудника, и клинок, пробив кольчугу, вонзился ему в живот. Лицо Морганы исказилось, Деклан, задыхаясь, опустился на камень рядом с братом, кровь хлынула на плиты, скапливаясь в трещинах. Никита положил бледную руку на плечо Морганы и вынул окровавленный меч из ее руки.

– Хорошо, дитя, – проворковал он. – Очень хорошо.

И с рыком швырнул девушку через всю комнату.

Моргана с воплем ударилась о стену, раздался влажный ТРЕСК, на камень брызнула кровь. Рейн выкрикнула ее имя, леди Арлинн схватила принцессу за руку, не отрывая голубых глаз от Никиты. В мгновение ока Черносерд возник перед Диор, и его лицо теперь нависло над ней. Он уставился на нее глазами цвета полуночи, скривив кроваво-красные губы и оскалив жемчужно-белые клыки.

– Одаришь нас хотя бы парой слов?

Диор сжала челюсти и с трудом сглотнула. Заговорить, даже пошевелиться значило бы показать, что дары Никиты не имеют над ней власти. Но стоять смиренно и молча…

– Нет? Совсем ничего не скажешь?

Диор встретилась взглядом с Никитой, скрипнув зубами, когда сжимала челюсти, чтобы удержать острый язык. Мы видели тьму в его взгляде, бессчетные убийства, бесконечные равнины с безымянными могилами. Монстр, который разрушил королевство, чтобы стать его королем. Никита вложил окровавленный меч в руки Диор, наклонившись близко, и его губы коснулись ее губ.

– Тогда продолжим игру, дитя.

Он повернулся к возвышению, похлопал себя по бедру и свистнул.

– Тля. Иди сюда.

Лилид вздохнула.

– Никита…

– Не бойся, не бойся. Эта забава уже близится к концу.

Взгляд Рейн был прикован к Диор, мышцы у нее на скулах напряглись. Она прошла по залитым кровью каменным плитам, и все придворные Никиты наблюдали за ней, а их голодные глаза сверкали, как угли затухающего костра. Джиллиан, Деклан и Мейрон лежали в растекающейся красной луже, в воздухе стоял густой запах крови и разорванных внутренностей. Моргана лежала растерзанная там, куда ее бросили, и невозможно было сказать, жива она или мертва. Никита подцепил когтем подбородок принцессы, вглядываясь в холодные магические глаза.

– Посмотри на нее.

Рейн повиновалась и перевела взгляд на Диор, но во взгляде у нее не было ни слезинки, ни волнения. Принцесса а Мэргенн сделала так, как ей велели, – не для того, чтобы подчиниться, а чтобы защитить тех, кто зависел от этой лжи, какой бы тонкой ни казалась ниточка надежды. Грааль снова взглянула на Аарона, в глазах которого стояла боль, смешиваясь с кровавыми слезами. Ее взгляд заклинал его, молчаливо, умоляюще, но капитан едва заметно покачал головой.

– Смотри на меня, девочка.

Диор снова повернулась к Никите, выглядывая из-за плеча Рейн. Щека Черносерда прильнула к щеке принцессы, глаза были глубоки, как тьма между звездами.

– Я заставил ее мать кричать перед смертью. – Никита провел острым когтем по щеке Рейн, слишком мягко, даже не поцарапав кожу. – Но, по крайней мере, могущественная Девятимечная погибла, сражаясь. А вот эту мы нашли в зернохранилище, съежившуюся от страха, словно тля. Так мы ее и назвали.

Никита мягко, но неумолимо давил на плечи Рейн, заставляя ее встать на колени перед Грааль. Вампир опустился рядом с девушкой, поднял руку Диор с окровавленным клинком и приставил острие к груди Рейн. Диор по-прежнему играла роль, подчиняясь, словно во власти Никиты, не говоря ни слова, не двигаясь.

– И сейчас эта тля умрет, стоя на коленях. – Взгляд его черных глаз переместился на Грааль. – Если только ты не найдешь слов протеста.

– Никита, хватит! – закричала Лилид, и Принц вскочил на ноги, шерсть у него на загривке вздыбилась. – Как она заговорит, если ты заставил ее замолчать!

Черносерд приподнял бровь, все еще наблюдая за Диор.

– Совсем ничего не скажешь?

Грааль стояла неподвижно, как камень, с поднятым клинком в руке.

– Пронзи ее.

Диор отвела меч, занесла клинок для удара, поддерживая его свободной ладонью и не сводя глаз с Рейн.

– Никита! – снова крикнула Лилид.

Принц зарычал, обнажив клыки, но Черносерд только взглянул на свою сестру и улыбнулся.

И в этот момент Диор нанесла удар.

Тогда мы поняли, чем была для него эта игра, и она, конечно же, тоже это поняла – очередная пытка, придуманная чудовищем. Заговор каким-то образом раскрыли. Все надежды превратились в пепел, все молитвы остались без ответа, за исключением, возможно, этой последней, отчаянной. Грааль провела ладонью по острому лезвию меча, окропив клинок своей святой кровью и попыталась вонзить его в изуверское сердце Никиты.

Но Никита, быстрый, как муха, выбил клинок из ее рук, и Диор закричала от ярости и боли, схватившись за запястье. Окровавленное лезвие со звоном ударилось об пол, и Никита, извиваясь, точно змея, схватил Диор за горло и оттащил от камня. Когда придворные с ревом поднялись на ноги, Рейн бросилась к упавшему мечу, но Никита без всяких усилий отбросил принцессу. Отлетев, словно тряпка, Рейн ударилась о возвышение, и ее голова разбилась о камень. Диор закричала от ненависти, вырываясь из рук Черносерда, Принц зарычал от ярости, а Лилид вскочила на ноги и взревела:

– Никита, прекрати!

Диор схватила древнего за запястье своей кровоточащей ладонью, и Никита, взвыв от боли, отпустил ее, когда его собственная рука вспыхнула ярким пламенем. Грааль грохнулась на пол, хрустнув костями. Черносерд взревел, и тогда Арлинн, леди Фэнуотч и камер-дама принцессы Рейн, низко наклонилась и схватила клинок, обагренный кровью Диор. Эта старая дама-мечница долго страдала от издевательств и глумления, сдавшись этим дьяволам, вынужденная унижать принцессу, которой поклялась служить. И, вложив в удар всю ярость и ненависть, она закричала и вонзила меч в сердце Никиты. Но, хотя она сохранила хорошую форму, которая заставила бы устыдиться многих мужчин, ее враг, увы, не был просто человеком.

Он схватил ее за запястье, которое хрустнуло, как кости птенца. Никита вонзил свою пылающую ладонь меж ребер Арлинн, гася пламя на своей коже у нее в груди. Ее кровь вскипела, плоть зашипела, и лэрд Бранн взревел в страшной ярости. Старый солдат бросился на защиту жены с обнаженной сталью в руке. Но тут ему нанес удар Аарон, встав между ним и своим любимым хозяином, и его огромный меч разрубил старого лэрда надвое. Никита вырвал сердце из груди Арлинн, чуть не разорвав ее пополам. Брызнула красная кровь, капая с черной руки древнего, который повернулся к Диор.

Грааль подползла к Рейн, прижимая окровавленные ладони к разбитому черепу принцессы, размазывая святую кровь по восковой коже девушки. Не сводя с нее глаз, Никита наступил Деклану на голову, и она лопнула, как бурдюк, разметав по каменным плитам ошметки мозгов. Диор закричала, когда он проделал то же самое с Мейроном и Джиллиан. Ее надорванное горло хрипело и кровоточило, но она все равно обзывала его свиньей, животным, ублюдком, монстром. Чавкая по камню красными от крови сапогами, Никита шагнул к ней, и его обожженная рука сжалась, как клешня, когда он потянулся к ее горлу.

Вспыхнув белым, Принц с низким рычанием кинулся на защиту Грааля, встав между ними и вцепившись зубами в протянутую Никитой руку. Черносерд на секунду отступил, а в следующую рванулся вперед. Схватив зверя за шкирку, он вздернул его к небу, выставив когти перед оскаленной волчьей мордой.

– Отправить тебя к твоим Матерям-Лунам, маленький принц? Или просто лишить тебя второго глаза?

– НИКИТА, ПРЕКРАТИ! – взревела Лилид.

Граф Дивок перевел взгляд на свою сестру, и в комнате воцарилась тишина. Он отшвырнул Принца в сторону, и волк, взвизгнув, с хрустом врезался в камень, скользя по запекшейся крови. Черносерд и Бессердка уставились друг на друга, усмешка Никиты пузырилась красным.

– Называешь меня глупцом, сестра? Считаешь слепцом? Разговариваешь со мной как с ребенком? Но ты сама настолько слепа, что не заметила гнезда змей, свернувшихся клубком у тебя на груди.

– Какое еще гнездо? Что за ерунду ты несешь?

– Я говорю о предательстве, – выплюнул он. – Вероломстве. Все твои слуги освободились от уз. Их красные оковы разбиты проклятой кровью этого отродья.

Черные глаза Лилид сурово прищурились, и взгляд ее упал на Диор.

– Она хотела убить тебя, Лилид, – сказал Никита. – И меня вместе с тобой. Мы оба сгорели бы в своих постелях. Боги, уничтоженные насекомыми.

– Как ты узнал? – Диор посмотрела на вампира и зашипела. – Как ты смог…

– Сокровище? – произнес Никита, и его губы слегка изогнулись, когда он встретился взглядом с Диор. – Иди сюда, любимая.

В притихший зал через дверь для прислуги вошла фигура, одетая в длинное красивое платье. Она прошла сквозь монстров, ступая по растекающейся влой луже. Кровь забрызгала ей туфли, кровь запеклась у нее под ногтями, но она шагала, не сводя обожающего взгляда со своего лэрда. И глаза Диор наполнились слезами.

– Исла… – прошептала она.

Девушка подошла к Никите, и вампир коснулся ее щеки и, улыбнувшись, погладил. В руках Исла держала сверток с одеждой, и сердце Диор бешено заколотилось, когда мы узнали меха с ее кровати. И, развернув их, девушка бросила на пол пилу. Звук удара металла о камень расколол воздух одновременно с раскатом грома за окном. Исла уставилась на Диор такими же холодными и дикими глазами, как и бушующая над головой буря.

– Но м-мы же освободили тебя, – в ужасе прошептала Диор. – Я освободила тебя.

– От чего? – недоуменно спросила Исла. – От любви?

Никита улыбнулся, встав за спиной Ислы и накрыв ее своим темным плащом. Девушка задрожала, когда он осыпал ее шею холодными поцелуями.

– Как ты думаешь, мадемуазель Лашанс, почему Авелин обошелся нам так дешево? Как думаешь, кто убил стражников и открыл нам ворота глухой ночью? Это она – навеки по-настоящему преданная мне. Мое Сокровище. Всегда служит мне верой и правдой, с той самой ночи, когда мы познакомились после падения Дун-Кинна. Она упросила меня взять ее на службу, чтобы не умирать вместе с остальными.

Диор заглянула в глаза Исле. Когда Никита целовал ее в шею, по коже у девушки бежали мурашки, и она вздрогнула, когда он крепче обнял ее. И мы, наконец, поняли.

Некоторые присоединяются добровольно. Из жажды власти или по темному зову сердца.

Другие – просто дураки, думают, что если их укусят, они будут жить вечно.

– Я принадлежу ему, – сказала Исла. – И всегда была его.

– Так твой единственный на всю жизнь – это он?

Диор покачала головой, по щекам у нее текли слезы.

Девушка улыбнулась, запустив пальцы в волосы Черносерда.

– Мы будем вместе. Во веки веков. Теперь он вознаградит меня так же, как вознаградил капитана.

– Какая же ты дура, – прошипела Диор. – Так это не работает. Он не может просто…

И тут Исла ударила ее, жестоко, стремительно, просто пнула ногой в лицо. Она уже занесла окровавленный каблук для нового удара, когда Никита рассмеялся, подхватил девушку на руки и поцеловал в щеку.

– Умерь свой пыл, Сокровище мое, умерь немного. Мы должны сохранить этот трофей для Короля Вечности в целости и…

В этот момент ночь расколол звук рога, далекий, слабый, почти затерявшийся в реве бури. Но когда Никита наклонил голову, прислушиваясь, к нему присоединился другой, уже громче. Дун огласился песнью тревоги, эхом отражающейся от окровавленного и разбитого камня. Придворные Дивоков переглядывались между собой, перешептывались, все они знали, что означает эта песнь.

Это приближался Черный Лев и его горцы, и весь этот ад вот-вот должен был обрушиться на их головы. И, хотя они опьянели от крови и на шеях у них сверкали золотые флаконы, в огромном зале витал страх. Серебро, и огонь, и когти закатных плясунов – все это может запросто покончить с ними и прямо сейчас приближается к стенам замка, надвигаясь на двор Черносерда. И в конце ночи вечность – это ценный приз, которым стоит рискнуть ради верности.

– Услышьте меня сейчас!

Рев Никиты разнесся меж стропил, и в зале воцарилась тишина.

– Дети мои! Лорды мои! – Черносерд воздел окровавленный палец к небесам. – Ангел Смерти уже парит в небесах над нашими головами на расстоянии одного выдоха! А по правую руку от Манэ Ангел Страха расправляет свои темные крылья! Так же, как и вы, я слышу порхание Федры на ветру, и вот, говорю я вам, я улыбаюсь! Ибо так и должно быть, и ужасные братья и сестры пришли сегодня, чтобы засвидетельствовать это! Разве ягненок не должен бояться зубов волка? Разве корова не должна трепетать перед ножами мясника? А те, кто сейчас копошатся в грязи у наших врат, разве они не животные? Животные! Скот! Свиньи и дворняги, овцы и шавки, посмевшие тявкать на нас, вечных?

По двору пронесся одобрительный рокот, несколько голов закивали.

– Это королевство наше! – взревел Никита. – Оно создано кровью и завоеваниями! Мы правим этой землей и этой ночью, для этого мы и рождены! Не обращайте внимания на лай этих псов снаружи, потому что мы – сильны! А те, кто осмелился предстать пред нашими стенами сегодня? Они – слабаки!

Никита достал из-за своего трона Эпитафию и воздел ее к небу.

– Мы – охотники! Они – добыча!

Голодный ропот пронесся среди сородичей, обнажились клыки, прищурились глаза.

– Мы – потомки могущественного Толева! Наши победы измеряются не словами, но делами, и я клянусь вам последней каплей крови, что ваши сегодняшние дела будут звучать в стенаниях повергнутых целую вечность!

Он отцепил золотой флакон от своего ожерелья из клыков и поднял его в тосте.

– Santé! Неистовые!

– Santé! – раздался рев, и сотни флаконов поднялись в ответ. – Дивок!

Крики неслись меж стропил, смешиваясь с лязгом клинков и яростью освободившейся вечности. Никита одним глотком осушил содержимое флакона, провел окровавленной рукой по губам и снова посмотрел на Принца. Волк поднимался с пола, куда он его швырнул, сверкая голубым глазом.

– Я поцелую их на ночь за тебя, маленькая дворняга.

Никита прижался холодными губами к губам Ислы, и девушка улыбнулась своему единственному.

– Этих двоих отвести вниз и крепко запереть. Король Вечности получит свой трофей, а принцесса еще может нам пригодиться, – негромко пророкотал он, указав на изломанные тела Диор и Рейн, которые пока еще дышали.

– Киара, – позвал он, поворачиваясь к дочери. – Мой Златокудрый, – улыбнулся он, взглянув на Аарона. – Мои лорды и леди! – воскликнул он, обращаясь к своему двору. – Обнажите сталь и закалите сердца! Сегодня мы пьем кровь жизни Лунного Трона!

Он поднял Эпитафию, и крик эхом отразился от стен.

– Дела, а не слова!

Вампиры взревели, и придворные, все как один, ринулись к стенам, готовясь к резне. Аарон поклонился своему сеньору, Киара ухмыльнулась, одарив Никиту вымученной улыбкой, когда он послал ей воздушный поцелуй. Когда все в Зале Изобилия устремились навстречу буре, Лилид стояла посреди кровавой бойни у тронов, уставившись в спину своего брата, словно желая истыкать его кинжалами.

– А что же граф Дивок хотел бы получить от своей старейшины?

Тогда Никита повернулся, неподвластный времени, возносясь надо всем, медленно взошел на возвышение и навис над сестрой. Глаза их встретились, черные, бездонные, вечные – больше тысячи лет они были вместе. И кто знает, что видели и что делали все это время: два старейших Дивока, которые до сих пор топтали эту умирающую землю. И пока Принц, тихо рыча, наблюдал за происходящим, Никита поднял руку и большим пальцем смахнул алые брызги с бледной щеки Лилид.

– Твое благословение на предстоящую битву? – тихо спросил он.

Лилид заморгала, не произнося ни слова. Никита взял сестру за руку, прижался рубиновыми губами к бледным костяшкам, и его губы тронула дразнящая улыбка.

– Твое прощение? Простишь своего дерзкого и невоспитанного брата, который так любит тебя?

Тогда она смягчилась – словно первый вздох лета на зимнем морозе.

– Конечно, я п…

– И твое понимание, – перебил он, и его голос стал мягким, но смертоносным, – почему Приор здесь – Никита и почему Лилид всегда будет жить в его тени.

Взгляд Лилид снова стал суровым, вернулась зима. Никита улыбнулся еще шире.

– А сейчас я иду защищать твой трон, сестра. А ты согревай мой, пока меня не будет.

И, отпустив руку Лилид, Черносерд отправился в бой.

Последняя лиат прервала свой рассказ, склонив голову и обхватив пальцами колени. У себя в голове, помимо голосов, которые постоянно что-то ей нашептывали, она слышала звон стали, грохот осыпающихся каменных стен, испуганные крики умирающих бессмертных. Битва сейчас казалась ей такой близкой, в голове возникали яркие образы – такие редкие в эти ночи, когда столько воспоминаний, жизней и прошлого переполняло ее. Она с трудом могла вспомнить, каково это – остаться наедине со своими мыслями. Хотя бы минуту побыть в тишине. Хотя бы на секунду обрести покой.

– Капитан?

Селин подняла голову, услышав голос маркиза, зазвеневший в темноте. Глаза Жана-Франсуа на мгновение встретились с ее глазами, воздух между ними сгустился от предчувствия предстоящего нападения. Она могла бы почувствовать вкус крови на губах, если бы попыталась. Увидеть красную длань и голубые глаза Диор, взывавшие к небесам, прежде чем все рухнет в ад.

– Зовешь своих псов, грешник? – спросила она. – Я снова напугала тебя?

Историк одарил ее слабой улыбкой, когда у него за спиной открылась тяжелая дверь и в комнату ворвались рабы-мечники. Горящие факелы, которые они принесли с собой, казались слишком яркими после долгого пребывания в темноте и вызывали еще больше неприятных воспоминаний. Силуэт охваченного пламенем Сан-Ива. Вкус бесчисленных вечностей, омывающих ее язык, когда кричал ее учитель.

Селин отвела глаза.

– Вы звали, маркиз? – капитан оглядел комнату, держа руку наготове.

– Расслабься, Дэлфин, – ответил Жан-Франсуа. – Мне нужен Дарио. Иди сюда, дорогой, – он кивком подозвал раба.

Молодой раб вышел вперед, бледный, как нордлундец, и красивый, как тысяча дьяволов. Опустив глаза, он встал на колени рядом со своим хозяином. Жан-Франсуа отвел назад длинные пряди своих волос, и раб вздрогнул, когда вампир наклонился ближе и что-то зашептал ему на ухо, щекоча бескровными губами мочку. Дарио взглянул на Селин расширившимися зрачками и кивнул, всего один раз. Жан-Франсуа взял его за руку, осыпая поцелуями костяшки пальцев, спускаясь к запястью. Красавчик вздрогнул, губы его приоткрылись. И с темной улыбкой и мягким шлепком по заду вампир отправил его восвояси.

Дарио отступил, а историк вернулся к книге, ободряюще кивнув капитану. Рабы-мечники снова оглядели комнату, напряженные и настороженные, но, не обнаружив ничего подозрительного, поклонились своему хозяину и удалились. Дверь с глухим стуком закрылась, цепи вернулись на место, и в камере снова сгустился мрак.

– Пожалуйста, продолжайте, мадемуазель Кастия, – сказал Жан-Франсуа, взмахнув пером.

– Все в порядке? – прищурилась Селин.

– Неужели вы задаете мне этот вопрос на полном серьезе? – усмехнулся Жан-Франсуа.

Историк обмакнул перо и выжидающе посмотрел на нее.

– Близится рассвет, мадемуазель. И мне хотелось бы оказаться в своей постели до восхода солнца. План Грааля был сорван, горцы были уже в пути, и все балансировали на лезвии ножа. А как насчет вас с братом?

– Мы тоже балансировали, грешник. – Селин склонила голову, глядя в темные воды. – Мы тоже балансировали.

XI. Не молитва

– Мой отец был твоим учителем.

Я сидела напротив брата в шатре командующего. Ярко вспыхивая, плясали языки пламени, но они не могли разогнать холод между нами. Мы слышали, как воющий ветер разносит звуки волынки, слышали раскаты грома над дуном. Габриэль пристально смотрел на нас, а мы щурились, защищая глаза от света пламени и чернил, горящих у него на руках.

– Oui, – пробормотала я. – Мастер Вулфрик.

– Ты говорила, что твой учитель мертв.

Мы кивнули, сглотнув изуродованным горлом.

– Так и есть.

Мы видели, что эта новость его разозлила, но не совсем поняли почему. Ведь Габриэль даже не знал монстра, который его породил, а Вулфрика никогда и нисколько не волновала жизнь моего брата. Почему же ему не все равно, как закончилась жизнь его отца? Он все же заговорил, и голос его потрескивал, как ненавистное пламя в очаге рядом с ним.

– Как? – спросил он. – Почему?

– Это еще более длинная история, Габриэль. Не думаю, что…

И тут голоса у нас в голове внезапно затихли, и мы сразу же вскочили на ноги, а холод в шатре стал еще сильнее. Габриэль попытался продолжить, но мы жестом заставили его замолчать, обратив все внимание на кровавое пятно в Зале Изобилия, наблюдая, как Никита Дивок подзывает к себе несчастного юного Мейрона. Мы стали свидетелями драмы, разыгравшейся в том ужасном зале. Мы видели, как Черносерд мучил детей, которые предпочли изувечить друг друга, но не раскрыть свою тайну, покончив с той малой надеждой, что у них оставалась.

Габриэль смотрел на нас, рука его скользнула к проклятому сломанному клинку, и когда наши взгляды встретились поверх потрескивающего пламени, он сразу понял, в чем дело.

– Диор, – выдохнул он.

– Ее план раскрыт. Все кончено, Габриэль, мы долж…

Но он уже исчез, вскочил и бросился прочь из шатра со скоростью объятого ужасом человека. Он во все горло звал свою ведьму плоти и товарищей-язычников, а мы стояли и наблюдали, как разыгрывается эта ужасная сцена в Зале Изобилия. Как Диор демонстративно бросает вызов, направляя обреченный на неудачу удар в сердце Никиты. Мы смотрели на сбросившую маску предательницу, проклиная себя за глупость: мне следовало приглядеться повнимательнее, и тогда я смогла бы обнаружить эту подлую изменщицу, если бы мы так отчаянно не искали гробницу Марин. И когда Исла Куинн уложила Диор жестоким пинком в лицо, мы услышали звук, доносимый ветром, – бодрый звон одного рога, к которому присоединился другой, песню волынок, заглушаемых бурей. Рев поднимающихся воинов Лунного Трона, призыв к отмщению, жажду крови, крики о…

Тяжелый стук в дверь прервал рассказ Селин. Последняя лиат подняла взгляд, нахмурив брови, когда маркиз сказал:

– Войдите.

Сквозь шум реки снова был слышен лязг цепей и открываемого замка, скрежет камня о камень. Дверь за спиной Жана-Франсуа широко распахнулась, темноту прорезали горящие факелы, и в помещении волнами хлынуло тепло. Капитан Дэлфин и его люди снова шагнули вперед.

– Пленник, как вы и просили, хозяин, – произнес Дарио, опустив глаза.

При этих словах Селин зло нахмурилась, и с ее губ сорвалось тихое шипение, когда она заметила фигуру, стоявшую рядом с ощетинившейся Мелиной. С тех пор, как она в последний раз видела его, прошли долгие и кровавые ночи, и ее удивил его вид. Весь он излучал опасность, даже тень была тяжелой, грозной, и само его присутствие, казалось, наполняло комнату огнем.

Боже, как она ненавидела огонь.

– Габриэль, – прошептала она.

Под бдительным оком капитана последний угодник-среброносец сделал шаг вперед, к кромке воды, царапая посеребренными каблуками холодный камень. Она видела, что под глазами у него залегли тени от бессонных ночей, заметила усталость в развороте плеч, два шрама в форме слез, катившихся по щеке. Но одежда у него была безупречно чистой, подбородок гладко выбрит, а глаза красные от курения трубки. Для пленника он выглядел вполне прилично, учитывая все неприятности, которые доставлял своим тюремщикам.

Габриэль посмотрел на бурлящие воды и мягко улыбнулся.

– Подземная река. Очень умно.

– Я обязательно сообщу моей императрице о вашем одобрении, – ответил Жан-Франсуа.

Взгляд темно-серых глаз обрушился на нее, словно удар молота, а руки сжались в кулаки.

– Привет, предательница, – прорычал он.

– Привет, трус, – выплюнула она.

– Вижу, они держат тебя внизу, – сказал он, обводя взглядом камеру. – Поближе к тому месту, где ты в конце концов сгоришь.

Селин вскочила на ноги с горящими глазами.

– Там мы с тобой и увидимся, ублюдок.

– Дети, пожалуйста. – Маркиз закатил глаза. – Я привел славного шевалье сюда, вниз, вовсе не для того чтобы вы могли обменяться оскорблениями.

– Тогда зачем ты его привел? – спросила Селин.

Жан-Франсуа повертел перо в бледных пальцах.

– Как я уже говорил вам, мадемуазель, мне хотелось бы оказаться в своей постели до восхода солнца. Мы подходим к самому острию нашего клинка повествования. И поскольку вы оба присутствовали во время битвы при Мэргенне, я подумал, что будет благоразумнее рассказывать о ней вдвоем. Это избавит меня от последующей необходимости определять, что из ваших утверждений правда, а что ложь, если они будут противоречить друг другу.

– Правда? – усмехнулся последний угодник. – Разве от этой змеи можно услышать правду?

– Мне помнится, ты говорил, что представители крови Честейн не склонны к жестокости, – сказала Селин. – А каждое его слово равносильно пытке. Дайте мне дыбу и пламя…

– Хватит, – сказал маркиз, переводя взгляд с одного на другую. – И это не просьба. Я уже устал угрожать вам обоим. Так что давайте просто скажем, что каждая минута, которую вы оба потратите на позерство сейчас, будет стоить вам голодной ночи потом, и покончим с этим.

Маркиз щелкнул пальцами, и один из слуг принес еще одно кожаное кресло, поставив его напротив историка. Дарио водрузил на стол новую бутылку «Моне» и бокал с рельефным изображением золотых волков. Химический шар отбрасывал длинные тени на камень, призрачно-бледный мотылек выныривал из мрака и бился о стекло. Жан-Франсуа сверкнул глазами, потемневшими от гнева.

– А теперь сядьте, вы оба.

Брат и сестра застыли на месте, глядя друг на друга через бурлящую реку. Воздух между ними вибрировал от ненависти, Габриэль оскалил клыки, Селин так прищурилась, что ее глаза стали похожи на кинжалы. Но в конце концов оба смирились, отступив на пару шагов: Габриэль опустился в кресло, а Селин снова уселась на голый камень, поджав под себя ноги. Жан-Франсуа со вздохом поправил платок и кивнул капитану.

– Думаю, вам и вашим людям лучше остаться, Дэлфин.

– Согласен, маркиз. – Великан кивнул, не сводя глаз с Габриэля.

Историк взглянул на солдат.

– Там, в тени, есть несколько уютных закутков. Думаю, ваш запах может возбудить наших гостей.

Габриэль взглянул на рослого капитана и послал ему воздушный поцелуй. Дэлфин нахмурился, кивнул своим людям, и рабы-мечники отступили в темные глубины камеры. Дарио тоже отступил, чтобы встать рядом с солдатами, а Мелина спряталась за плечом историка, время от времени бросая взгляды на Габриэля. Но брат и сестра смотрели только друг на друга, будто в этой камере больше не было ни души.

– Итак. – Жан-Франсуа взглянул на Габриэля. – Мы с вашей сестрой достигли точки невозврата, шевалье. План Лашанс по освобождению рабов Никиты и Лилид сорвался. На стенах Мэргенна перед вами стояла армия рабов. У вас было только три варианта: отступить и отдать Грааль в руки Короля Вечности, подождать несколько дней и быть раздавленным между наковальней Дивоков и молотом Воссов или атаковать в тот же миг. А ведь на крепостных стенах стоял твой друг Батист, де Леон. И сотни невинных людей, захваченных в Авелине, Кинне, Садбхе, Фасе. Солдаты, единственным преступлением которых было то, что их поработили, а не убили. Если уничтожить их хозяев, рабов можно освободить. Но до хозяев можно добраться, лишь прорвавшись через рабов. Какой путь вы выбрали?

– Они стояли между мной и Диор, – тихо произнес Габриэль.

Историк открыл новую страницу, разгладил пергамент и усмехнулся:

– Они никогда не молились, не так ли?

Габриэль наклонился вперед, глаза у него затуманились, а голос стал мягким, как дым.

– У кавалеристов в Элидэне есть поговорка. Каждый вспоминает о Боге, когда вокруг летят стрелы. Когда между тобой и смертью лишь несколько звеньев кольчуги или пара футов камня, трудно не отдать себя в руки Бога. У каждого в бою есть молитва, Честейн. Проблема в том, что тот, кому они молятся, редко слушает.

– У каждого есть своя молитва, кроме тебя, конечно.

– Нет, не так. – Габриэль тяжело вздохнул, глядя в небо. – Только не в тот день. Мы собрались там на рассвете, встали войском перед этими могучими стенами. Рядом со мной стояла Феба, перед ней – ее тетя Цинна, выписывая на ее коже защитные заклинания священной кровью. Ритм пения нарастал, пульс у меня под кожей стучал все чаще, а адреналин бурлил в венах все сильнее. Когда над горизонтом поднялось тусклое солнце, я почувствовал, что под этим черным небом меня ждет страшная битва. Все, что я сделал, все, что я выстрадал, все это свелось к одному – стремительной атаке на стену зубов и мечей, чтобы спасти девушку, к горлу которой уже приставили клинок. Впереди нас ждала резня и океан крови, но даже если бы мы выжили, Никита уже знал: это из-за Диор. Если битва закончится его неудачей, только мученикам известно, что бы он с ней сделал в отместку. И мы не смогли бы остановить его. Я понимал, что потребуется чудо, чтобы она все это вынесла и выжила. И поэтому я молился об этом. – Последний угодник покачал головой.

– Ты? – усмехнулся историк. – Молился?

– Мы оба молились, грешник.

Жан-Франсуа и Габриэль посмотрели на Селин, когда она заговорила, устремив глаза в потолок.

– Мы стояли среди них, мой дорогой брат и я, бок о бок. Армия Лунного Трона выстраивалась перед стенами Мэргенна, взывая к своим языческим богам под раскаты грома. Самые свирепые из них стояли в авангарде: огромные, больше похожие на животных, чем на людей, волки, медведи и львы, с мехом и клыками, в килтах, с когтистыми лапами. Иссохшие старухи расхаживали взад и вперед по рядам, рисуя у них на коже алые богохульства под звуки волынки и ритмичного пения. Они топали ногами в такт, рычали, вздымаясь волнами, – море ревущих лиц и сверкающих глаз. Ведьма плоти Габриэля…

– Не называй ее так, – рявкнул угодник.

– Колдунья Габриэля стояла по другую руку от него с измазанным алыми письменами лицом. Жажда крови среди горцев росла, их души были охвачены безумием, идолопоклонством и яростью. И в разгар этого исступления я опустилась на колени, обратила наше лицо к небу и, закрыв глаза, начала молиться. Эту молитву произносит каждый солдат-Праведник, когда смотрит в лицо врага и, возможно, своей смерти. Благословение на битву.

Господь – мой щит нерушимый!

Он – пламень, сжигающий всякую тьму!

Он – буря, что вознесет меня в рай.

А потом я открыла глаза, потому что рядом со мной, стоя на коленях в снегу, молился мой неверующий брат, и наши голоса, сплетаясь, звенели.

Его свет – мое спасение, его любовь – мое искупление.

Его меч упокоит моих врагов.

И, если я встречу свой конец до Судного Дня,

Я вверю ему свою душу.

– Véris, – прошептала я, сотворяя знак колеса.

– Véris, – ответил Габриэль, сложив руки перед собой.

Тогда я посмотрела на него, на бушующую над нами бурю, на ревущий между нами океан.

– Мы думали, ты поклялся ни о чем не просить повелителя небес, брат, – сказали мы. – За исключением возможности плюнуть ему в лицо, прежде чем он отправит тебя на тот свет. И он ответил…

– Я молюсь не за себя, – сказал Габриэль.

Селин кивнула, глядя на ту сторону черной реки глазами, темными как ночь.

– Он молился за нее.

Жан-Франсуа, маркиз крови Честейн, посмотрел на Габриэля.

– Я так понимаю, тебе, черт возьми, следовало бы быть умнее?

Последний угодник-среброносец вздохнул.

Последняя лиат опустила голову.

– Ему, черт возьми, следовало бы быть умнее.

Книга шестая. Красная длань бога

Да свершится правосудие.

Кредо Крови Эсана

I. Буревестница

– Мы поднялись с колен, – продолжила Селин. – Рассвет уже коснулся края мира, и черное небо стало красным. Крошечная частичка нас, которая находилась с Диор, сейчас сидела в подземельях Дун-Мэргенна, запертая вместе с ней в ее крошечной камере. Мы били хрупкими крылышками по ее разбитой щеке, пытаясь разбудить, заверить, что мы пришли ее спасти. Но после жестокого удара Ислы она так и не пришла в сознание, и ее кожа была холодной на ощупь. И тогда остальная часть меня, пребывавшая за этими стенами, раскрыла ладони, обнажив клинок, тонкий и острый, как сломанная кость, и цеп, длинный и сверкающий красным. Воздух наполнился запахом крови, когда мы, стиснув зубы, уставились на несчастных, которых отправили нам на убой.

Габриэль поднял «Моне» и наполнил свой кубок до краев. Хотя это была его пятая бутылка за вечер, последний угодник выглядел вполне трезвым и проницательным, а в его глазах горели воспоминания.

– Я и раньше участвовал в штурмах замков, холоднокровка, – сказал он. – Десятки раз. Я знал, какой ад ждет нас впереди. Нам придется пробираться по колено в крови невинных сквозь поток порченых, все время находясь под обстрелом высококровок Никиты, обосновавшихся на внутренних стенах. В любом случае чаша весов уже склонилась, и резня была неизбежна.

Я не знал, как спросить, не знал, имел ли я вообще на это право после того, как причинил ей боль в Колыбели, но знал: в предстоящей битве мне понадобится все, что я смогу использовать. Но когда я повернулся к Фебе с пересохшим от жажды ртом, она уже расстегнула наруч на предплечье, не сводя с меня золотистых глаз.

– Феба, я бы не стал просить, если бы…

– В этом нет необходимости. Это мое, и я отдам ее тому, кого выберу. – Она коснулась моего лица, и, хотя она говорила о крови, я знал, что она имела в виду нечто большее. – Я выбираю тебя.

Я взял ее за руку, чувствуя устремленные на нас взгляды, тихое рычание и невнятные проклятия. Позади маячила Бринн, хмуро наблюдая за нами и подергивая большими лапами. И хотя мы стояли в океане зубов и когтей, клинков и крови, на мгновение мне показалось, что мы совершенно одни, как в ночь, когда танцевали в «Белом кролике». Не сводя глаз с Фебы, я поднес ее запястье к своим губам, и она улыбнулась, стоило поцеловать ее нежную, точно перышко, кожу. Но ее улыбка угасла, губы приоткрылись, а мои приподнялись, обнажая десны, и я вонзил клыки в ее вену.

Ее кровь омыла меня, прошла сквозь меня – поток тепла, земли и пламени, который я ощущал в Колыбели Матерей, снова хлынул из моего желудка в каждую клеточку моего тела. Каждый мускул напрягся, каждый нерв воспламенился, сила гор, стремительность рек и мощь костей этой оскверненной земли – все оказалось внутри меня. Я глотал и глотал, впиваясь все глубже, сильнее, и жажда внутри ревела, требовала, умоляла: «Еще один глоток, еще одну каплю». Но я оттолкнул ее – ДОСТАТОЧНО. Пока я еще не стал ее рабом. И, дрожа с головы до ног, я ослабил хватку, отстранился от запястья Фебы, целуя ранки на ее коже.

Она смотрела на меня, дыхание у нее участилось, рука дрожала в моей. И тогда она поцеловала меня, под этими грозовыми небесами, под пение волынок и запах грядущей бойни. Ее кровь все еще была у меня на губах, и, зарывшись когтями мне в волосы, она притянула меня ближе, теснее, и я обнял ее, прижимая ее тело к своему.

Я вспомнил, как она говорила, что мы не ломаемся, но нас уже создали сломанными. И мы оба были изранены, в этом я не сомневался, и мы до сих пор кровоточили от ран, которые нанесла нам жизнь, из-за того, что у нас отняли любимых. Честно говоря, я все еще боялся, вдруг мои раны никогда не заживут полностью. Но когда я держал эту женщину в объятиях, я понял, что она говорила правду. И если нам посчастливится, мы сможем найти кого-то, чьи изломы совпадут с нашими. Как кусочки одной головоломки или осколки одного разбитого клинка. Того, кто по-своему дополнит недостающие фрагменты и сделает из нас единое целое.

Я прекрасно понимал, что ее губы, возможно, в последний раз касаются моих. Этот поцелуй запомнился мне надолго. Слишком мало времени мы провели вместе, а теперь и оно, наверное, подошло к концу. И когда мы оторвались друг от друга слишком быстро, она заговорила, изогнув рубиново-красные губы в улыбке:

– Я не люблю тебя, Габриэль де Леон.

Я поцеловал костяшки ее пальцев – все по очереди.

– Я тоже тебя не люблю.

Тогда она рассмеялась, хотя глаза ее уже горели яростью и жаждой битвы.

– Увидимся в дуне.

И, развернувшись, Феба шагнула вперед и заговорила, перекрикивая гром:

– Братья и сестры Лунного Трона! Мы, представители разных кланов, сегодня стоим здесь вместе, сплоченные перед лицом общего врага. У нас один разум и одна воля! Такого не было со времен Айлид-Буревестницы! За этими стенами ждут воры, которые украли нашу священную кровь и разграбили нашу родину! Про́клятые и лжецы, клятвопреступники и предатели!

– Смерть Дивокам! – проревел кто-то.

– Смерть! – разнеслось по рядам. – СМЕРТЬ!

– Нет! – закричала Феба, перекрывая шум. – Нет, услышьте меня сейчас!

Крики смолкли, осталось лишь небольшое бурление.

– Мы правы, что хотим отомстить! – крикнула Феба. – Но за этими стенами сейчас находится спасение нашего мира! Конец мертводня! Настоящая юная Богиня! Сегодня мы будем биться не за преступления прошлого, но ради надежды на будущее! Так что, если нам суждено пасть, пусть это будет ради тех нерожденных младенцев и тех еще не озаренных рассветом дней, которые скоро придут в этот мир по воле ее! И если вам хочется кричать, кричите имя той, за кого мы сражаемся! Пусть наши враги трепещут при звуке ее имени!

Феба оскалила зубы, указывая на разрушенные стены.

– Диор!

– ДИОР! – пронесся по рядам новый рев. – ДИОР!

Тысячи голосов заревели как один, перекрывая раскаты грома над головой. Селин подняла клинок, выкрикивая имя Грааля, и я тоже оказался во власти чар Фебы, выхватив из ножен Пьющую Пепел и подняв в бушующее небо. Народ Лунного Трона всегда говорил о том дне, когда возродится Айлид Храбрая, королева, которая объединила кланы Высокогорья и заставила содрогнуться небеса. И, глядя на Фебу, когда она выкрикивала свои призывы, на ее золотистые глаза, пылающие волосы и острые, как лезвия, когти, мне подумалось, что некая доля правды в этом пророчестве есть.

«Она п-п-прекрасна, Габриэль», – раздался серебристый шепот у меня в голове.

– Да.

«Как ее з-з-з-зовут?»

– Буревестница, – улыбнулся я.

Феба перевела взгляд на стены, обнажив зубы.

– ЗА ЮНУЮ БОГИНЮ!

Рев, эхом прокатившийся по рядам, был таким громким, что небо над головой содрогнулось, и мы начали атаку, сотрясая землю под ногами. Нас были тысячи: солдаты Высокогорья, лунные девы Колыбели, медведекровки, львокровки, волкокровки, а еще поющие волынки, сверкающие клинки и изогнутые когти. А потом мы добрались до первой гребаной канавы.

Жан-Франсуа приподнял бровь, оторвавшись от записей.

– Канавы?

Последний угодник кивнул, сделав большой глоток вина.

– Канавы, – повторил он.

– Ты имеешь в виду ров вокруг стен или…

– Я имею в виду канаву, холоднокровка. Обычная яма в земле. Дун-Мэргенн был самой могущественной крепостью к западу от Августина, но его стены не возвышались на сотню футов над землей и уж точно не были сложены из костей мертвого бога или еще какой-нибудь ерунды из детских сказок. Защита большинства крепостей выглядит совершенно обычно. Просто канава вокруг частокола. И чем больше крепость, тем чаще повторяется эта схема. Канава. Небольшая стена. Потом канава поглубже и стена побольше. В общем, никакой зауми – все очень просто. Но эта схема работает. Канавы снижают скорость атаки, заставляя солдат спотыкаться. Из-за них невозможно подкатить осадные орудия достаточно близко к стенам, не подвергаясь обстрелу во время их установки. Я где-то читал, что площадь Дун-Мэргенна составляла всего около трех квадратных миль, зато защищала крепость стена протяженностью более тридцати миль.

Причина, по которой Дивоки так преуспели в осадной войне, заключалась в том, что, напившись крови закатных плясунов, эти ублюдки могли швырять в защитников крепости валуны, сами при этом находясь вне пределов досягаемости. Вот почему Ньютунн был в таком плачевном состоянии – Никита и его лорды крови разгромили небольшие внешние стены и швыряли их обломками в бойницы, пока находившиеся там солдаты не превратились в кашу. Затем, взяв город, он починил их, как смог.

Но у нас не было осадных орудий, холоднокровка. И осадных башен тоже не было. У нас была грубая сила и звериная ловкость и стремительность, магия, настоянная на лунной крови, штормовые ветры за спиной и около пятисот ярдов битого камня, канав и артиллерийского огня впереди, прежде чем мы достигли стен Ньютунна. И мы бросились в этот ад.

Сначала раздался пушечный залп – большая часть тяжелой артиллерии Ниав была уничтожена, когда Никита захватил город, но несколько более крупных орудий все же сохранилось, и они гавкали, грохотали и изрыгали огонь вдоль стены. Это были многозарядные огнеметы. Знаешь, что это?

Жан-Франсуа открыл рот, чтобы ответить, но Габриэль продолжил, как только сделал еще один глоток вина.

Противопехотное средство. Предназначено для массового уничтожения наземных войск. Феба говорила мне, что закатного плясуна может убить только серебро или старость, но я понимал: многих мы потеряем из-за увечий. И когда раздались выстрелы, я увидел, какой урон они наносят. Оторванные руки и ноги, вспоротые животы, и все это разбросано по снегу. Я продолжал бежать, от канавы к стене, от стены к канаве, охваченный пламенем крови Фебы. Присев на корточки рядом с разрушенным укреплением, я прокричал, перекрывая грохот пушек:

– Укрывайтесь от огня! Атакуйте, пока они перезаряжают оружие!

Феба сидела рядом со мной, щека у нее была рассечена и кровоточила. Я увидел, как почти ползком пробирался вперед большой Кейлан, а за ним на корточках Бринн, выковыривая когтями шрапнель из своего плеча. Пушка взревела снова, полетел снег, задрожала земля, а звук металла, раскалывающего камень, практически оглушал. Но их командир был неопытным: он дал еще один залп, когда большинство из нас залегло на землю. Так бывает, когда скармливаешь вражеских капитанов своим войскам, вампир. Если бы Никита сохранил в живых еще нескольких командиров Ниав, кто-нибудь на этих стенах, возможно, понимал бы, что они, черт возьми, делают.

Орудия замолчали, перезаряжаясь, и мы снова бросились в атаку, ослепленные снегом, в клубах поднимающегося дыма. Феба бежала рядом со мной, но Селин я потерял из виду, пригнувшись, когда пушка вновь открыла огонь. Мы сорвались с места и сразу же двинулись вперед, подбираясь все ближе к зубчатым стенам, к кричащим на них темным фигурам. Но как только мы подошли достаточно близко, они пустили в ход требушеты и баллисты, камни и стрелы посыпались вокруг нас градом, настолько сильным, что безопасного окна для атаки больше не было. Я видел, как почти раздавили Кейлана – он отскочил в сторону, и в запасе у него была всего секунда, но как раз в этот момент на его укрытие обрушилась тонна валунов. В Ангисса а Баренна попало что-то ужасное – волк был по пояс в крови. В воздухе висел запах черного пламени, раскаты грома сотрясали землю, а требушеты и пушки плевали смертью в наши ряды.

Бах. Бах.

БА-БАХ.

Мы побежали дальше. Выбора не было. Впереди ад и кровь, но лучше вперед, чем назад. Вверх и вниз, дым и вонь, гром и снег. Во мне бурлила кровь Фебы, поднимая меня, приказывая бежать вперед, сквозь эту мясорубку, к людям, которых я должен убить. Я пытался разглядеть Батиста среди силуэтов на стенах, надеясь, что если доберусь до него первым, то смогу каким-то образом уберечь от участи, которая постигнет всех остальных бедняг, когда мы до них доползем. Потому что, несмотря на залпы орудий, мы двигались вперед.

Габриэль покачал головой, осушая свой бокал.

– И да поможет им Бог, двигались мы быстро.

– Можно я продолжу?

Последний угодник поднял взгляд, и выражение лица у него стало ледяным, когда он посмотрел на свою сестру. Селин уставилась на него, сомкнув острые зубы, заключенные за серебряной решеткой на челюсти.

– А надо?

– Мы уверены, что ты предпочел бы, чтобы мы сидели в безмолвном страхе, пока могучий Черный Лев…

– Мы, – усмехнулся Габриэль, взглянув на историка. – Она сказала тебе, что это на самом деле значит, Честейн? Эта чертова змея сказала тебе, кто она есть…

– Но я тоже там была в тот день, – выплюнула Селин. – А сижу тут и молчу. Ради чего, спрашивается?

– Пусть она тоже расскажет, Габриэль, – пророкотал Жан-Франсуа. – Как бы это ни было забавно, но я привел тебя сюда не для того, чтобы смотреть, как ты плюешься ядом.

– В каждом вздохе ложь. – Габриэль наполнил свой кубок. – Но как угодно.

Селин прищурила темные глаза, вглядываясь в глубины памяти.

Мы действовали быстрее, чем мой брат со своими язычниками, бросаясь из канавы на стену и снова в канаву. В одежде мертвеца, прикрывающей нашу спину, двигаясь вперед к мертвецам, пытавшимся нас убить. Мы были уже довольно близко, когда они начали стрелять из арбалетов, и горящие болты засвистели мимо наших щек. Всего в нескольких дюймах слева от нас рухнул камень, пушечные выстрелы прошили наше тело, но затем мы достигли опоры, добравшись до гравия у основания стены Ньютунна, и взмыли, преодолевая трещину за трещиной, стрелой устремляясь к небесам. Наш цеп змеей зацепился за зубцы стен наверху, наши ноги с силой оттолкнулись, и мы побежали вертикально вверх по стене. Уворачиваясь от горящих арбалетных болтов, мы слышали, как громко кричали люди наверху. Но когда мы увидели, что происходит, то, если бы в нашей мертвой груди все еще билось сердце, оно бы сжалось от ужаса. Они поднимали корыто, доверху наполненное горящими углями, и собирались его опрокинуть.

Я вспомнила об ужасном пламени в Кэрнхеме, и меня сковал страх. Я закричала, прижав руку к лицу и пытаясь увернуться от обжигающего ливня. Мы почувствовали жар. Почувствовали запах дыма. Представили себе агонию. Но затем услышали крик и звук, будто мясо ударилось о камень. Это упали те, кто поднимал угли, и вместе с ними опрокинулось и их корыто.

Мы взобрались на зубчатую стену и бросились в толпу людей. Они были так близко, что мы чувствовали запах только что выпитого спиртного в их дыхании. Но когда мы взмахнули клинком, готовые разрубить все вокруг на части, мы услышали знакомый голос, полный страха.

– Во имя Диор, нет!

– Хоакин, – прошептали мы.

Юноша-псарь стоял среди дюжины других, бледный, испуганный и забрызганный кровью. Они набросились на мужчин с углями, прижали их к земле и заставили пить из фляжки, как мы поняли, оссийскую смоль. Она так воняла гнилой капустой и кошачьей мочой, что у нас заслезились бы глаза, будь в них хоть капля воды. Но когда мы оглядели крепостные стены сверху вниз, то везде увидели одну и ту же картину: клейменых сбивали с ног их же товарищи, заставляя приложиться к фляге, а те ругались и плевались.

– Что это за безумие? – прошептали мы.

Хоакин поднял фляжку, открыл пробку. Она была уже пуста, но нашу кожу все равно начало покалывать от чудесного аромата, витавшего внутри.

– Кровь Диор, – поняли мы, вспомнив ее раненую ногу. – Она наполнила твою фляжку сегодня утром в конюшне. После того, как отослала меня…

Юноша кивнул, бледный и мрачный.

– Я добавил все это в утреннюю порцию спиртного, прежде чем меня отправили на стену. Именно так, как она мне велела, и вонь смоли заглушила запах ее крови.

Он снова кивнул, помогая встать человеку, которого только что сбил с ног. Пушка замолчала, требушеты замерли. Тех немногих, кто не успокоил свои страхи глотком перед битвой, теперь по всей стене удерживали их товарищи, заставляя пить святую кровь Диор, добавленную в смоль. И тогда мы возблагодарили Бога за хрупкость и мужество смертных.

Закатные плясуны тоже добрались до крепостной стены, и среди них Габриэль и его ведьма плоти. Но мы вскочили на зубцы, крича: «Стойте! СТОЙТЕ!», моля Бога, чтобы они прислушались.

Габриэль кивнул, глаза его загорелись, и он продолжил рассказ.

– Я вскарабкался одним из первых, цепляясь за стену голыми руками. Но когда добрался до зубцов, услышал крик Селин. А когда занес над головой Пью, она тоже заголосила: «Стой, придурок, СТОЙ!» Тогда и я увидел это: по всей стене освободившиеся мужчины и женщины разрывали кровавые узы рабства у последних клейменых. Святая кровь, спрятанная в бочонке с доморощенной оссийской мочой девушкой, которая промышляла в сточных канавах задолго до того, как взвалила на себя звание Спасителя мира.

Габриэль покачал головой и улыбнулся.

– Маленькая хитрая сучка.

– Но как она догадалась так поступить? – спросил Жан-Франсуа, поднимая глаза. – Откуда ей было знать, что рабы выпьют перед боем?

Последний угодник усмехнулся.

– Ты говоришь как человек, который никогда не видел сражений.

– Но разве воинам не хотелось бы проявить себя с наибольшей энергией в самый разгар сражения? – удивился Жан-Франсуа. – Когда им есть что терять?

– Именно поэтому они и пьют, вампир, – ответил Габриэль. – Солдат может найти утешение в молитве. В мыслях о семье, о любви своих братьев…

– Но нет ничего лучше, чем капля мужества, которая поможет тебе устоять, когда все вокруг будут кричать, – улыбнулся вампир, покачав головой. – Как ты и говорил Диор в Авелине.

Последний угодник поднял свой кубок.

– Она всегда была сообразительной, эта девчонка.

– Язычники перелезли через зубчатые стены, – продолжила Селин, – и были готовы все разнести на куски. Но к моему голосу присоединился голос Габриэля, и Феба тоже закричала, и на всем протяжении разрушенных стен Ньютунна ни один раб не поднял меч, чтобы вступить в схватку. Кейлан тоже проревел: «Отставить!», и это слово передавали по рядам, и животные, еще мгновение назад готовые учинить кровавую бойню, теперь стояли не перед врагами, но слышали приветствия, благословения и мольбы о прощении и видели улыбающиеся лица. Легион мужчин и женщин, погруженных во тьму, пробудился благодаря дару единственной девушки. Дару, о котором они даже и не догадывались, и не молились. Дару свободы.

Габриэль улыбнулся, и они обменялись взглядами, эти родные брат и сестра, которые так ненавидели друг друга. И хотя ее зубы были скрыты, казалось, Селин тоже улыбнулась, глаза ее сияли в память о маленькой победе над разрушенными стенами.

– Я услышал крик, – сказал последний угодник. – Кто-то звал меня по имени. А потом и Пью заголосила у меня в голове: «Чернопалый, о, милый чернопалый!» И вот он уже мчался сквозь толпу клейменых, сбитых с толку закатных плясунов, и его улыбка была такой же яркой, каким когда-то было солнце.

– Батист! – взревел я.

– МАЛЕНЬКИЙ ЛЕВ! – воскликнул он, бросаясь в мои объятия.

И хотя я не осмеливался крепко обнять его, боясь убить, Боже, он чуть не вышиб весь воздух из моих легких, оторвав меня от земли. Слезы навернулись на глаза, когда я обнял старого друга, и его широкие плечи тоже сотрясались от рыданий. Я мог только представить, какие ужасы ему пришлось пережить за последние ночи, но, по крайней мере, мы избавились от необходимости биться друг с другом. И когда мой старший брат поставил меня на камень, я посмотрел на небо и впервые за все время тихо возблагодарил Бога.

– Я думал, что больше никогда тебя не увижу, Габи, – прошептал он, вытирая глаза.

– Боюсь, тебе не повезло, – усмехнулся я.

Батист посмотрел на зубчатые стены вокруг, на Фебу рядом со мной, на легион выстроившихся на стенах плясунов.

– И это все ради меня? Не стоило так надрываться, mon ami.

Мы рассмеялись, но ненадолго, а затем обратили наши взгляды на Ньютунн. Из развалин внизу выползали фигуры, гнилые и иссушенные, голодные и шипящие – армия плоти нежити, изголодавшаяся по крови. И на нас уставились тысячи пустых глаз.

– Габи, – пробормотал Батист. – Аарон, он…

– Знаю, брат. – Я сжал его плечо. – Я собираюсь вернуть его, клянусь.

– Нет. – Батист поднял тяжелую кувалду, не сводя глаз с моря зубов внизу и со стен Ольдтунна, где его ждал возлюбленный. – Я сам его верну.

– Аарон сейчас принадлежит Никите. – Я покачал головой. – И единственный способ спасти его…

– Он был моим задолго до того, как стал принадлежать Черносерду. – Здоровяк расправил плечи, похлопывая молотом по ладони. – Любовь побеждает все, Габриэль.

Я стиснул зубы, желая удержать его от необдуманного поступка, но знал, что он все равно не послушает. Батист и Аарон отказались от всего, чтобы быть вместе. Я видел, как они любили друг друга, стоя бок о бок в битве у Близнецов, но даже несметного легиона Короля Вечности не хватило, чтобы разлучить их. И я был дураком, думая, что и армии Никиты не удастся справиться с этим.

– Хорошо, – пробормотал я. – Просто держись поближе ко мне, слышишь?

– Просто постарайся не отставать, – улыбнулся мой старый друг, поднимая свой молот.

– Сребронос! – раздался рев.

Я посмотрел со стены вниз и увидел окровавленную Бринн среди стаи лунных дев. Медведекровка-великанша стояла на вершине разбитого камня, и ее черные косы развевались на штормовом ветру, когда она указала на тени, сгущающиеся на зубчатых стенах Ольдтунна.

– Чего мы ждем? Позолоченного приглашения?

Я взглянул на молодого человека, стоявшего рядом с Селин, темноволосого и темноглазого. Руки у него дрожали, когда он вытаскивал меч, и по его хватке я понял, что он был совсем зеленым, как трава. Оглядев стены, среди закаленных мечников я увидел и других новичков, таких же испуганных.

– Как вас зовут, месье? – спросил я его.

– Хоакин. Хоакин Маренн.

– Что ж, Хоакин-Хоакин Маренн, этот мир в долгу перед вами. Но, думаю, сегодня вы сделали достаточно, чтобы помочь нам в борьбе с врагом. – Я посмотрел на копошащихся внизу порченых, на только что освобожденных мужчин и женщин на стенах вокруг, перекрикивающих гром. – Вы прошли через ад и тьму, но никакие командиры не имеют права приказать вам сражаться здесь, и никакие обещания не обязывают вас здесь оставаться! Нет ничего постыдного в том, чтобы прожить еще один день, а сразиться в другой!

Но Хоакин покачал головой, обращаясь к своим товарищам.

– Я не собираюсь стоять в стороне, пока девушка, освободившая меня, томится в плену! Я готов пролить свою кровь за ту, которая отдала свою кровь ради меня! Диор Лашанс рисковала всем, чтобы спасти нас, и пусть будет стыдно каждому, кто побоится рискнуть!

По стенам прокатились одобрительные возгласы, и Хоакин высоко поднял меч.

– За Деву Грааль! За мадемуазель Грааль!

– Грааль! – раздался рев горцев и клейменых. – Грааль!

«Прекрасная р-р-речь», – прошептала Пью.

– Неплохая, – согласился я.

«Лучше, чем у тебя чемутебя…»

– Ну не умею я говорить речи, – пробурчал я.

Феба стояла рядом со мной, из пореза у нее на щеке текла кровь, взгляд был устремлен на стены за спиной. Теперь там собрались вампиры, порченые и высококровки, и чуда в последнюю минуту не произойдет. Каждый дюйм земли будет омыт и пропитан кровью. Каждый шаг будет жестокой войной.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил я.

– Я готова, – ответила она.

Я повернулся к Бринн и кивнул ей.

А потом поднял свой сломанный клинок к небу.

– ЗА ДИОР!

И мы, как один, бросились в ад.

II. Песнь бойни

– Три дороги лежали перед нами, – вздохнул Габриэль. – Три залитых красным дороги.

Первые две вели на восток и на запад вдоль дамб. Укрепления, окружающие Ньютунн, соединялись с зубчатыми стенами вокруг Ольдтунна – человек мог войти через привратницкую у ворот дуна и шагнуть прямо в город, даже не коснувшись ногами булыжников. Проблема заключалась в слишком маленьком расстоянии между этими стенами. Любая сила, ведущая вдоль них атаку, оказалась бы зажатой в узком проходе. И атакующие стали бы легкой мишенью для Дивоков, которые швыряли камни с такой скоростью, с какой гости наливаются дешевым пойлом на оссийской свадьбе.

Но и третий путь был ничуть не лучше – мы попали бы прямиком в самое сердце Ньютунна, сражаясь буквально за каждый дом против порченых Никиты, и все это время представляли бы прекрасную цель для врага.

– Пресловутые молот и наковальня, – задумчиво произнес историк.

Габриэль нахмурился.

– В этом не было ничего пресловутого, вампир. Высококровки собирались буквально закидать нас камнями.

Жан-Франсуа закатил глаза.

– И какой же путь ты выбрал?

Угодник-среброносец откинулся на спинку кресла, скрестив ноги, и побарабанил пальцами по столу.

– Ну, ни один из них не показался мне особенно привлекательным. Но если мне суждено было погибнуть, я бы предпочел пасть сражаясь, а не стоять в очереди, как моряки у дома твоей матери, когда в городе находился флот.

– Ахаха, шутка по поводу неразборчивости в связях моей дорогой мамочки. – Историк зевнул. – А то я уж начал думать, что что-то прослушал. Целая минута прошла с тех пор, как ты шутил последний раз.

– Это как раз про то, что она… – щелкнул пальцами Габриэль.

– Великий Спаситель, может, вы двое уж просто поцелуетесь, – выплюнула Селин, – и избавите нас всех от наших проклятых страданий?

– Мы выбрали тропку посередине, – сказал Габриэль, хмуро глядя на сестру. – Направились в Ньютунн. Я подумал, что это лучше, чем забивать дамбы. Кейлан повел отряд львокровок на восток, Ангисс с отрядом волкокровок отправились на запад…

– Нет, – сказала Селин.

Габриэль моргнул.

– Что ты имеешь в виду…

– Нет, – повторила лиат. – Кейлан отправился на запад, Габриэль. А Ангисс – на восток.

– Чушь собачья. Я видел их. Я был там.

– И мы были.

– Мне ли этого не знать, – прорычал он. – Это из-за тебя все закончилось так, как закончилось.

– Дети. – Жан-Франсуа медленно, успокаивающе вдохнул. – Пожалуйста.

Брат и сестра уставились друг на друга, и в их взглядах опять засверкали кинжалы. Маркиз был уверен, что если бы между ними не текла река, они вцепились бы друг другу в глотки, и плевать на последствия. Он удивлялся той злобе, которая царила между ними. Удивлялся их ненависти.

Все это, конечно, из-за девушки.

Чаша была разбита. Грааль утрачен.

– Неважно, – наконец вздохнул Габриэль. – Волки и Львы укрылись за стенами. А все остальные спустились в Ньютунн и нырнули к нежити.

Я бывал в Дун-Мэргенне и в более счастливые дни. Мы с Лаки приезжали туда после победы на Багровой поляне. В тот день, когда Девятимечная посвятила меня в рыцари, эти улицы были заполнены ликующими горожанами, а теперь они так же забиты нежитью. Сколько их, я не мог понять точно из-за метели, из-за разрушенных зданий и кровавого хаоса битвы. Я бы сказал, несколько тысяч. Старые и молодые. Мужчины, женщины и дети. Пустые глаза и черное дыхание. И ничего общего между ними, кроме жестокого поворота судьбы, заставившего их восстать из могил.

Мы сражались улица за улицей, дом за домом. Феба – по правую руку от меня, Батист – по левую. Мои серебряные бомбы и патроны я израсходовал в первые же несколько минут. И хотя на коже у меня горела защита, плащ я не снимал, опасаясь, что свечение сделает меня слишком заметной мишенью со стен, полагаясь только на огонь крови Фебы в моих венах.

Боже правый, я никогда не чувствовал себя таким сильным. Таким живым. Вокруг гремело – не гром над головой, а град гранитных камней, сокрушающий и порченых, и плясунов, и солдат. Снег под ногами превратился в красную слякоть, а воздух был таким удушливым, что я не мог отличить пепел от снега. Сквозь вонь горелой плоти и вспоротых животов я чувствовал запах Волчьего залива за стенами, напоминающий мне о маленьком маяке на берегу моря. Я старался не зацикливаться на факте, что эти существа когда-то были людьми, думая только о своей клятве Диор. И все это время в голове у меня пела Пью – не детскую колыбельную, что поют на ночь, и не арию, а моряцкую песню, которая эхом отдавалась в моей голове, перекрывая гимн далеких волн и крики испуганных чаек.

Когда из Мэргенна уплыл я далеко, любовь моя,

Целуя меня, поклялась ты сердечно, что будешь ждать меня.

Раскинулось Древнее Море широко – я счастье свое в нем искал

И в синих и пенных просторах бескрайних тебя лишь одну вспоминал.

Закрою глаза я, моя дорогая, и сразу же вижу тебя:

Стоишь на причале под ласковым солнцем, и знаю, что ищешь меня.

Но в этот раз шторм нас настиг небывалый, где волны и ветра вой,

Разбилось суденышко наше о скалы, оставив меня лишь с тобой.

В могилу свою погружаясь, родная, жалел о своей я судьбе,

И в час свой предсмертный, тебя вспоминая, молился я лишь о тебе.

Теперь у меня есть невеста морская – пучина, что примет меня,

А клятву твою я тебе возвращаю…

– Не жди меня, любовь моя, – вздохнул Жан-Франсуа, закончив.

– Мы пошли по тропе вдоль крепостных стен, – заговорила Селин, и ее голос оживился при воспоминании о битве. – У меня не хватало духу убивать мертвых женщин и детей или отправлять и без того проклятые души в ад. Да и времени утолить жажду, выпив хоть одну из них, не было.

– Как великодушно, – усмехнулся Габриэль. – Пусть вместо тебя другие пачкают руки в крови.

– Можно подумать, с твоих кровь не капала, – прошипела Селин.

– Шевалье, – рявкнул историк, сверкнув глазами. – Не перебивай.

Габриэль нахмурился, поигрывая своим кубком, а Селин продолжила рассказ.

Мы рванули на запад вдоль дамбы, рядом с нами бежал Кейлан а Мейрик, закатный плясун, семь футов и пятьсот фунтов ярости, десятки языческих убийц, с воем несущихся за Красным Гневом. Дивоки швырялись обломками размером с лошадь, разбивая камни вокруг нас, размазывая язычников по каменным плитам – в венах придворных Никиты, как и в венах Габриэля, текла сила, украденная у Лунного Трона. И хотя мой брат и его товарищи прокладывали кровавый путь через Ньютунн, Никита и для нас приберег все, что смог.

Мы видели его впереди: шепот цвета полуночи и шелест цвета океанской сини, глаза, опасные, как море. Они были устремлены на нас, на окровавленный клинок и цеп в наших руках, и я поняла, что он уже знает, кто я. Теперь Черносерд стоял вместе с двумя самыми преданными ему людьми: его бывшей возлюбленной Киара и его нынешним возлюбленным де Косте. Он поднял Эпитафию, и могучий клинок запел, рассекая воздух. И, не говоря ни слова, все трое бросились на нас.

До схватки в Авелине я никогда не дралась с Дивоками. Во всяком случае, с такими сильными. Я не совсем понимала, что должно было произойти, иначе мы бы закричали, предупреждая, как это сделал Габриэль, но его голос прозвучал сквозь раскаты грома, слишком слабо, слишком поздно.

– Анья, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Смерч Дивока, – кивнула Селин. – Не знаю, сколько весила Эпитафия. Может, полтонны? Но когда Никита замахнулся своим могучим клинком, его потащило вперед, словно тайфун из плоти и железа. И когда он ударил Кейлана а Мейрика, Красный Гнев просто… взорвался, разлетевшись на куски, осыпав все вокруг дождем из конечностей и внутренностей. Никита полетел дальше, рассекая горцев, как коса во время жатвы, а за ним следовали де Косте и Мать-Волчица. И когда троица резко остановилась в дальнем конце тропы, там, где они только что прошли, остались только трупы да язычники, лежащие на животах, сбитые с толку и залитые кровью.

Мы отступили в сторону от Дивоков, и наше тело шлепнулось на булыжники, когда мы проскользнули меж их клинками: мой трюк с обманом зрения, мое заклинание Крови. Но, оглянувшись, мы увидели, как Никита занес ногу, и закричали, предупреждая тех, кто все еще лежал посреди этой бойни:

– Вставайте, ВСТАВАЙТЕ…

Его сапог грохнул по парапету, и словно взорвались сотня бочек с черным игнисом, зубцы стены перед ним, взвизгнув, разлетелись на части. Господь Вседержитель, никогда я не видела такой силищи. Стена раскололась до самого основания, древняя каменная кладка развалилась, словно мазанка из глины с соломой. И те, кому удалось увернуться от его первого удара, были в ту же секунду погребены, когда на них со звуком адского грома обрушилась вся дамба.

– Никогда я не забуду этого зрелища, – вздохнул Габриэль, допивая «Моне». – Стена, простоявшая столетия, сотни закатных плясунов, рубак и солдат были уничтожены одним ударом. Вот что делает кровь Лунного Трона в жилах древнего Неистового.

– Но мы добрались до стен Ольдтунна, – сказала Селин. – Поднимаясь с камня, мы в одиночестве уставились на Дивоков-высококровок, пока у нас за спиной оседала пыль. На восточном подступе плясуны сражались не на жизнь, а на смерть, но, как и предвидел Габриэль, они оказались в затруднительном положении. Мой брат вел кровавое сражение в Ньютунне, и улицы были залиты кровью. Но тут Габриэля заметил Никита и заревел, перекрывая звуки бойни.

– Де Леон! Теперь ты запомнишь имя Никиты!

Черносерд устремился вверх, преодолевая бурю. Каменные плиты раскололись, когда он с грохотом приземлился на мостовую за спиной моего брата и его товарищей, подняв в воздух смесь из каменной пыли и снега. И когда ветер унес это облако, мы увидели, как он стоит на расколотых булыжниках – этот черный принц, высеченный из мрамора, омытый алым, а его темные волосы и плащ развеваются на воющем ветру.

Лиат выжидающе посмотрела на брата. Габриэль приподнял бровь.

– О, теперь и мне можно вставить пару слов? Как это мило с твоей стороны.

– Боже, ты ведешь себя как ребенок, – вздохнула она.

Габриэль потянулся за бутылкой, чтобы наполнить свой бокал.

– Я обернулся на крик Никиты, – сказал угодник. – Ударная волна от его приземления сотрясла каменные плиты, разнеся наших лунных дев в клочья. И, хотя я не хотел делать из себя мишень, но в тот момент, поверьте, я сорвал с себя плащ. Чернила на моей коже горели как пламя в бурю, порченые вокруг нас таяли как дым.

Никита стоял вместе со своими самыми верными подданными. Мать-Волчица с горящими ненавистью глазами, огромной кувалдой в кулаке, косы развеваются на воющем ветру. Она думала, что убила меня в Кэрнхеме, и теперь я не сомневался: она отдала бы все, чтобы похоронить меня на самом деле.

Рядом с ней стоял мой старый друг Аарон, одетый в черное и темно-синее, белки его глаз были залиты красным. Его меч сломался, когда он погиб в битве при Авелине, и я увидел, что теперь у него в руках другой, длиной с меня. У Аарона всегда был царственный вид, холодный, как зима, за исключением тех случаев, когда он улыбался. Но сейчас он казался кем-то другим, чем-то бо́льшим и чем-то меньшим одновременно, и сердце у меня разрывалось при виде него. Батист стоял рядом, его лицо тоже было забрызгано кровью, костяшки пальцев покраснели. Я услышал, как у него перехватило дыхание, когда он посмотрел на возлюбленного и прошептал:

– О, мой красавец. Что они с тобой сделали?

Аарон встретился взглядом с Батистом и улыбнулся.

– Ничего такого, чего бы я сам не хотел.

– Прости, брат, – сказал я. – Прости, что меня не было рядом, чтобы помочь тебе, как ты помогал мне.

– О, Габриэль, – вздохнул Аарон. – Ты подводишь всех, кого любишь. Почему со мной должно было произойти по-другому?

Я покачал головой.

– Сегодня я увижу, как с тебя снимут оковы, клянусь, Аарон.

– И чего стоит это твоя клятва? Обещание лжеца?

– Скажи мне кое-что, де Леон.

Теперь заговорил Никита, стряхивая каменную пыль со своих лацканов. Вокруг нас бушевал хаос битвы: плясуны убивали высококровок на стенах, клейменые сражались с нежитью на улицах. Но сейчас во мне пылала кровь Фебы, весь мир был ярким, сверкая как игла на забытом солнце, каждая снежинка падала медленно, будто время замирало, и в воздухе витали четко различимые запахи: кровь, дым, пепел, пот, дерьмо. И на мгновение мне показалось, что во всем мире остались только мы шестеро: Феба, сердито глядевшая на Киару, Батист, наблюдающий за Аароном, и я, устремивший взгляд на Черносерда.

– Мне сказали, что, когда ты убил моего отца на Багряной поляне, ты нанес ему удар в спину, – улыбнулся Никита, щуря черные глаза из-за бьющего от меня яркого света. – Что великий Толев был уже ранен, а снег вокруг него – усеян посеребренными трупами. Мне сказали, ты подкрался к нему, как вор в ночи. Как трус. Как шавка.

– Другими словами, тебе сказали, что я оттрахал твоего отца сзади?

– Мой лэрд, позволь мне уложить этого ублюдка, – прорычала Киара, поднимая дубину.

Никита покачал головой.

– У тебя был шанс, дочь моя. И ты потерпела неудачу.

– Отец, позволь мне…

– Замолчи! – рявкнул Никита, и его голос эхом прокатился по руинам.

– А ты знаешь, он прям умолял меня перед смертью. Твой могучий Толев. – Я поднял Пьющую Пепел, и в моих венах вскипела ярость из-за судьбы Аарона. – Вы все умоляете, Никита. Но об этом тебе никто не скажет. Когда вы понимаете, что вам конец, несмотря на весь этот блеф и бахвальство, на всю вашу древнюю силу и мощь, в самый последний момент вы умоляете, как гребаные дети. И издыхаете, как гребаные псы.

Я поднял окровавленную руку, подзывая его к себе.

– Приди и издохни, Черносерд.

– Нет! – взревел Никита, взмахнув клинком как косой, и направился ко мне.

Я с криком отскочил в сторону, увлекая за собой Батиста, и Эпитафия рассекла лишь воздух. Но ударная волна, когда Никита пронесся мимо, была подобна грому – даже дома вокруг нас рухнули. Он резко затормозил в пятидесяти футах от дороги, разбивая в пыль булыжники под собой. С проклятием я вскочил на ноги и бросился на его спину, кожа горела от яростной веры в девушку, которую упрятали за этими стенами, девушку, которую я поклялся защищать. Киара подняла дубинку, когти Фебы сверкнули при вспышке молнии, и тогда среди этой бойни мы вступили в битву.

Киара, страстно желая исправить свой провал в глазах Никиты, бросилась на меня. Но Феба, огненно-красная и острая как бритва, в мгновение ока пронеслась сквозь снег тенью и пронзила бок Киары, вспоров мертвую плоть до кости. Закатную плясунью не волновала ни запятнанная честь Киары, ни ее ссора со мной – Феба была в долгу перед Матерью-Волчицей за свое поражение в Кэрнхеме, и там, под бушующим небом, надеялась получить причитающееся.

Аарон поднял меч, тоже готовый встать на защиту своего господина, чтобы ударить в спину старого друга и брата. Но когда он шагнул вперед, на его пути возникла фигура с темной кожей, покрытой пылью и кровью, и глазами, полными боли.

Боль и безграничная, безнадежная любовь.

– Не делай этого, Аарон, – прошептал Батист. – Пожалуйста.

– Отойди в сторону, Батист, – прорычал Аарон, поднимая двуручный меч. – Предупреждаю тебя.

– Я не хочу драться с тобой. Но и тебе не позволю никому причинить боль.

Габриэль на мгновение задумался, нахмурив лоб и уставившись в кубок с вином. Теперь он слышал шум битвы у себя в голове, чувствовал запах крови и металла, и сердце у него стучало как бешеное.

– Вот так я и оказался в дерьме, холоднокровка, – вздохнул он. – Изначально я планировал увести Никиту подальше от Фебы и Батиста, но теперь, когда он обратил на меня внимание, я понятия не имел, что с этим делать. Солнце взошло, и это уже кое-что значило. Но, что бы я ни говорил, Никита Дивок не был жалким дворнягой. Шестьсот лет он воевал, и, что еще хуже, в тот момент его распаляла выпитая кровь закатных плясунов. И хотя менестрели в борделях могут сколько угодно петь, что я величайший из ныне живущих мечников, надо все же помнить, что Черносерд не числился среди ныне живущих.

Если бы не моя эгида, я бы уже подох. Но каким бы сильным ни был Никита, невозможно убить то, чего не видишь. В тот день я сражался за Диор, ведь поклялся защитить ее. Свет моих чернил ослеплял, и этого хватило, чтобы сохранить мне жизнь, – я, конечно же, все равно уклонялся от клинка Никиты, когда он вытанцовывал свой Смерч, разрывая все вокруг в клочья.

Батист и Аарон кружили среди руин, как гром и ветер. Чернопалый держался на расстоянии, и Аарон ругался, когда тот отступал, парируя удары, но не атакуя в ответ. Но как только Аарон обращал внимание на меня, Батист наносил удар, швырял камень или делал выпад в бок, не подпуская Аарона ко мне сзади. Рыча, Аарон насмехался над Батистом, используя дары Илона, доставшиеся от бессмертного отца, пытаясь спровоцировать кузнеца на бой.

– Сразись со мной! – ревел он.

– Нет, – отвечал Батист.

– Убей меня! Возненавидь меня!

– Никогда. Я люблю тебя, Аарон. Люблю тебя.

Так они сходились, кружили и расходились, как приливы и отливы, играя в кошки-мышки среди обломков, тел и крови. Клянусь, несчастная ярмарочная площадь Мэргенна пропиталась ею насквозь. Кровью плясунов и убийц, высококровок и порченых, а арена битвы была залита ею так сильно, что я подумал, пятна на мостовой наверняка останутся навечно. Как назовут это место после окончания того дня? Захлебнувшийся город? Алая могила?

Гробница Грааля?

Теперь я был на грани отчаяния. Я дважды пустил кровь Никите, но он мог позволить себе совершать ошибки, а у меня не было ни одного шанса на риск. Когда я приближался, то попадал под смертельную дугу Эпитафии. Но если бы я отступил, Черносерд затопал бы по булыжникам и послал бы в меня ударную волну сквозь землю или просто взмахнул бы своим клинком и полетел бы за ним, разрезая воздух на ленты. Вот бы дотянуться рукой до горла Никиты, тогда я смог бы заставить кровь плясуна в его венах вскипеть, и он бы сгорел вместе с ней. Поэтому я подбирался ближе к этому ужасному клинку, ускользая в сторону и перекатываясь под ударами, выжидая удобного случая.

Фебу настигла кувалда Киары, и ее левая рука безвольно повисла, но Мать-Волчица тоже была в крови – ее горло пересекали четыре рваные раны. Аарон преследовал бывшего возлюбленного с перекошенным от ярости лицом. Но Батист снова отступал, пригибаясь под гулкими взмахами клинка Аарона.

– Прекрати убегать, трус! – взревел Аарон.

– Я не буду драться с тобой, милый, – сказал Батист, уклоняясь от удара.

– Не называй меня так! Я никогда тебя не любил.

– Теперь я знаю, что ты лжешь, – улыбнулся здоровяк.

– Лгу?

Аарон замедлил наступление, глядя на свою бывшую любовь, и его голос стал мягким и печальным.

– Полагаю, нельзя винить тебя за то, что ты так думаешь. Я тоже считал это любовью. – Аарон посмотрел на Никиту, изогнув губы. – Пока он не доказал мне обратное.

– Это неправда, Аарон. Мы были счастливы вместе!

– Счастливы? – Молодой лорд рассмеялся, жестоко и холодно. – С тобой? Да я играл в семью в этом жалком хлеву. Питался объедками и перебивался крошками. Я и понятия не имел, что такое счастье.

– Аарон, это говорит его кровь. Он тебя скрутил.

– О, да, он скрутил меня, точно. – Аарон провел рукой по горлу, прикусив губу. – Он скрутил меня. Завязал узлом. И оставил влажным, воспаленным и умоляющим о большем.

– Перестань, – прошипел Батист, сверкая глазами. – Я не собираюсь это слу…

– Боже, что он со мной творит. То, чего ты никогда не делал. Да и не смог бы.

– Аарон, прекрати.

– Я никогда и не знал, что такое любовь. Пока не встретил его.

– ПРЕКРАТИ, черт бы тебя побрал!

Это было краткое помешательство: ярость, порожденная горечью и бешенством, но не по отношению к Аарону, а по отношению к тому, кто его сломал. Но Батист все равно взревел и поднял молот, нацелившись на него. И, уклоняясь от удара, Аарон наконец оказался на расстоянии выстрела.

– Ты всегда был дурак, когда дело касалось любви, Батист.

Его пальцы сомкнулись на руке здоровяка, и раздался хруст ломающейся кости.

– А теперь ты просто дурак.

Другой рукой Аарон обхватил Батиста за шею, и кузнец, задыхаясь, вцепился тому в запястье. Аарон оторвал Батиста от каменных плит, чернопалый болтался в его ужасной хватке – от смерти его отделяло одно движение. Несмотря на то, что я был занят, сражаясь с Никитой, я все же услышал сдавленный крик Батиста:

– Ради бога, Аарон, НЕТ!

Вместе со мной закричала Пьющая Пепел, когда я подбросил ее в воздух. Просвистев, она долетела до пары и, прорезав снег серебряной косой, ударила Аарона в грудь. Батист вырвался из его хватки, задыхаясь и хрипя. Аарон отлетел и рухнул в кровавую слякоть, описав ярко-красную дугу.

Но, спасая Батиста от рук Аарона, я оставил себя открытым для удара Никиты.

По сей день я не понимаю, что меня ударило. Знаю только, что оно налетело сзади, отбросив, как мякину, как тряпку. Я слышал раскаты гром вокруг и понимал, что это звук моего собственного тела, проламывающего дом за домом: бум, БУМ, БУМ, БУУУМ. Раскалывались камни, рушились крыши, вспыхнул белый свет, затем красная боль, и наступила чернота.

Из мрака меня вырвал крик Фебы. Рот у меня был полон снега и крови. Когда Никита прыгнул на булыжники рядом со мной, задрожала земля. Увидев, как я падаю, Феба растерялась, и Мать-Волчица нанесла ей такой удар, что она пролетела сквозь руины старой табачной лавки. Никита занес надо мной Эпитафию, и когда я смотрел на него снизу вверх, с залитыми кровью глазами и ртом, я услышал, как Астрид зовет меня на ужин, а Пейшенс смеется рядом, тепло и радостно. И я улыбнулся, потому что знал: я скоро увижу их.

Улыбка вампира стала шире.

– Приятных снов в аду, де Леон.

И в этот момент мне показалось, что у него за спиной из-за облаков выглянуло солнце. Не эта безжизненная звезда, скрывающаяся за пеленой мертводня, но солнце, которое светило мне в детстве, целуя лучами кожу, когда мы с Селин и Амели лежали на берегу реки, в такие далекие дни, что они уже потускнели в памяти и я забыл их тепло. Сияние было ослепительным, из огненно-красного превратилось в горящее серебро, и сквозь гром, гремевший совсем рядом, я услышал знакомый гимн, воспаривший над звоном у меня в ушах.

Песнь серебряного рога.

Никита выругался, в воздухе взорвались серебряная щелочь и черный игнис, его кожа и плащ тлели от взрывов, вспыхивавших у него на спине. Опаленный, он обернулся и зарычал, глядя на фигуру, которая врывалась в городские ворота. Мужчина с зелеными глазами, подведенными черной тушью, с серебряными розами на щеке и пылающим медведем на груди.

– ГАБРИЭЛЬ! – закричал он.

Я до сих пор помню тот день, когда нашел его: он был совсем малыш, но с клыками, обнаженными в злобном оскале, он дрался за свою жизнь на стенах Бах-Шиде.

Боже, подумать только, кем он был в самом начале.

И кем стал…

– Лаклан.

III. Нарастающий хаос

– Лаклан… – прошипел Никита.

Черносерд нависал надо мной, когда бывший ученик устремился к нам, ярко сияя серебром среди снежной бури и пепла. Я лежал на спине у ног Никиты, оглушенный и окровавленный, а Лаки выпускал по пять зарядов из пистолетов в порченых вокруг, уничтожая их одного за другим. Никита наблюдал за происходящим с Эпитафией в руке, и губы его кривились в бессмысленной улыбке.

– Сколько лет, сколько зим, маленький братец! – крикнул он.

И взгляды этих двух сыновей Толева, смертного и бессмертного, встретились среди резни и хаоса. Среди тел, омывших Мэргенн красным, детей в ночных рубашках и матерей, вынашивающих младенцев, которые никогда не родятся. Остатки тысяч жизней, безумия и адских амбиций, превративших этот город в руины, а эту страну – в пепел.

Лаклан с горящими глазами поднял пистолет.

– Не брат ты мне.

В лицо Никите ударил выстрел, разорвав ему щеку и раздробив заднюю часть черепа. Вампир пошатнулся, упал на колени, поднес руку к зияющей ране и яростно взревел. В ответ Лаклан поднял рог и протрубил в него еще раз, и над полем боя снова зазвенел серебристый гимн. И сквозь эту клубящуюся пелену снега и пепла, ошеломленный, истекающий кровью, я все-таки еще видел – их, прорывающихся сквозь врата за спиной Лаклана. Может, их было всего пятьдесят, но стоили они целого легиона, на лицах у них светом небесной ярости сияли ангелы и святые.

– Господь – мой щит нерушимый! – воскликнул один из них.

– За Сан-Мишон! – раздался рев. – ЗА САН-МИШОН!

– Угодники-среброносцы, – прошептал я.

Среди них я увидел Робина, огромный меч младокровки был поднят в защиту своего павшего героя. Вслед за сладкоголосым птахом бежал большой Ксавьер Перес, швыряя серебряные бомбы в центр бойни, и его верный пес Сабля. Но кроме них, я увидел лица, знакомые мне по годам службы в Ордене: людей, рядом с которыми я сражался и проливал кровь на Багряной поляне, в Сэттунне, Тууве и Кадире. Максим Са-Шайпр и Томас Тайлер, Куртис Башня и даже старый мастер-кузнец Аргайл, выкрикивающий цитаты из Священного Писания. Он бросился в атаку с боевым молотом из серебряной стали, зажатым в железной руке. За ними следовали сестры из Серебряного сестринства, стреляя в нежить из колесцовых ружей серебряной дробью. Их явление перевернуло ход битвы, и Черносерд не был к этому готов.

Лаклан бросился к Никите, с ревом выхватывая свой огромный меч. Древний все еще стоял на коленях, кровь из раны от серебряной дроби капала ему на лицо. Глаза Лаки горели священным пылом, когда он бросился на монстра, растившего его, и когда он замахнулся, целясь в череп Никиты, в ход пошла вся мощь крови Толева.

Металл зазвенел о металл, когда кувалда Киары отразила удар Лаклана, а древком Мать-Волчица отбросила моего бывшего ученика назад, на булыжную мостовую. Она возвышалась, вся в крови и снегу, и когда Лаклан, шатаясь, поднялся на ноги, воздух вокруг нее вспыхнул от серебряных бомб и пуль. Она была изранена, изорвана когтями плясунов, но, стоя одна против пятидесяти, все равно готовилась защищать своего любимого упавшего лорда.

– Вот тебе урок, щенок, – прорычала она. – Верность.

– Научи верности его, пиявка, – улыбнулся Лаклан, вытирая кровь с подбородка.

Киара обернулась на звук шагов за спиной, и лицо у нее вытянулось. Вместо того чтобы, поднявшись из руин, сражаться бок о бок со своей дочерью, Никита поднял Эпитафию и взмыл в небо. Плащ вампира дымился едким серебром, и за ним тянулся тонкий шлейф дыма, когда он летел по воздуху – назад, к дуну, бросив свою бывшую возлюбленную на окровавленных улицах.

Историк усмехнулся про себя, открывая новую страницу.

– Никто так не боится смерти…

– Как твари, живущие вечно. – Габриэль кивнул, потягивая вино.

Аарон опустился на колени, руки у него почернели от ожогов, пока он вытаскивал Пьющую Пепел из груди, а рядом с ним, на окровавленных булыжниках, хватал ртом воздух Батист. На коже Аарона взорвалась серебряная бомба, его плащ вспыхнул, и мой старший брат сорвал его с плеч, чтобы не сгореть вместе с ним. Киара стояла в оцепенении, наблюдая, как убегает ее отец, пошатываясь и вздрагивая при взрывах бомб. А потом и ее настигли выстрелы серебряной дробью: одна порция попала в плечо, а другая – в грудь. Аарон уже вскочил на ноги и с клинком в руках бросился вслед за хозяином сквозь дым и бурю. Видимо, это наконец-то вывело Киару из оцепенения, и Мать-Волчица вскарабкалась за ним по разбитой каменной кладке и, закинув на плечо кувалду, перемахнула через разрушенную стену.

Неистовые бежали с поля боя.

Ньютунн был нашим.

Я почувствовал, как меня схватила чья-то рука, и застонал, когда Лаклан поднял меня с алого снега. У меня были сломаны ребра, легкие кровоточили, и я едва мог дышать, но все равно чувствовал безумную радость, когда смотрел ему в лицо.

– Рад снова видеть тебя, брат, – улыбнулся он.

Сил у меня хватило только на то, чтобы покачать головой.

– Какого ч-черта ты здесь делаешь? – просипел я.

– Ты же сказал мне привести с собой гребаную армию в серебряных доспехах, когда я приду за тобой в следующий раз. – Лаклан пожал плечами, и его зеленые глаза заблестели, когда он взглянул на чудо, вершившееся вокруг. – Вот я и привел.

Я посмотрел на Батиста, который с трудом поднимался на ноги. Бледный и истекающий кровью, он все же мог двигаться. Из-под обломков выбралась искалеченная Феба. Она напряглась при виде человека, который стрелял в нее, но мой бывший ученик поднял руку, призывая к миру.

– Светлой зари, мадемуазель. Клянусь Богом, я рад видеть вас в добром здравии.

– Все в порядке, Феба, – сказал я ей, встретившись взглядом с Лаки. – Он – с нами.

Мой бывший ученик оглядел меня с ног до головы.

– Выглядишь дерьмово.

– Не сомневаюсь. – Я отбросил волосы назад окровавленной рукой. – Я – это я, как всегда.

У Лаклана сверкнули глаза, а я изогнул губы в улыбке. Он бросился ко мне первым, но и я не сильно отстал. Мы заключили друг друга в такие крепкие объятия, от которых обычный человек просто бы умер. Я поднял его, несмотря на все свои раны, крепко прижал к себе и заорал во все горло:

– А ну-ка подставляй свои вишневые губки, ты, красивый маленький ублюдок!

Последний угодник откинулся на спинку кресла, и глаза у него засияли при этом воспоминании. Перо Жан-Франсуа скрипело по странице, а губы тоже изогнулись в улыбке. Селин взяла полупустую бутылку, которую передал ей историк, и, прижав горлышко к решетке, закрывавшей ей рот, плеснула немного красного на язык и продолжила рассказ.

Казалось, ангел Фортуна наконец-то улыбнулся нам. Мы сражались против высококровок на стенах Ольдтунна, но когда в Ньютунн прорвались угодники-среброносцы, мы почувствовали, как по рядам Дивоков пробежала дрожь. И когда Никита сломался, отскочив назад к стенам Ольдтунна, страх уже сотрясал всех без исключения вампиров.

– НАЗАД! НАЗАД В ДУН! – раздался рев Черносерда, и все высококровки выскочили из укрытий, когда он взревел.

Дивоки бросили своих сородичей, сраженных Ангиссом а Баренном и его волками и Брэнданом а Дуннсаром и его львами. Но закатные плясуны пока еще не наступали, колдунья Габриэля призывала своих товарищей перегруппироваться на крепостных стенах Ольдтунна, и по всей линии нападения разнесся крик, что прибыли братья ордена Сан-Мишон, и с ними пришло спасение.

Низко пригнувшись, прижимаясь животом к камню, мы в одиночестве крались вдоль западной стены, через морские ворота к Портунну, подбираясь все ближе к дуну. Среди клубов дыма и вихрей снега мы выглядывали из-за зубчатых стен, наблюдая за врагами. Двор Никиты здорово пострадал, погибло около двадцати вампиров, и их решимость теперь висела на волоске. Укрывшись в украденной крепости, граф Дивок сердито смотрел на фигуры, копошащиеся на стенах Ольдтунна, наблюдая за тем, как все, ради чего он трудился, растворялось в яркой песне серебряных ро́гов.

Его дочь стояла рядом с ним с полными ярости глазами.

– Ты бросил меня, – прошипела Киара, прижимая руку к кровоточащей груди.

– Я живу гораздо дольше тебя, – пробормотал Никита сквозь окровавленную челюсть. – Так что прибереги свое блеяние для ягнят, Киара. А сегодня – день волков.

– Все эти годы. Я столько для тебя сделала…

– А что именно ты сделала? – Никита повернулся к дочери, на губах у него алели пятна крови. – Лев, которого ты якобы убила, выставил против нас две армии! Собрав их тем самым оружием, которое ты выпустила из своих ни на что не годных рук!

– Я только хотела угодить тебе! Все, что я делала, я делала из любви к тебе…

– Любви? – взревел он. – Неужели ты так ничему не научилась? Любовь – это хрупкость в железном обличье, Мать-Волчица! Ложь, которую баран блеет овце, чтобы посадить в ее чреве семена и получить еще больше овец! То, что тебе дают, всегда могут отнять, а то, что заставляет тебя переживать, делает тебя слабым! А теперь отстань от меня со своими дурацкими пустяками для смертных, пока наши враги толпами собираются у порога!

Киара прикусила губу, глаза у нее наполнились кровавыми слезами. Аарон стоял рядом со своим хозяином, кожа его была обожжена, грудь кровоточила – если не от столкновения с Батистом, то наверное от поцелуя острия Пьющей Пепел. Вокруг Никиты столпились придворные, осыпанные пеплом собратьев, устремив черные, как кремень, глаза на стены Ольдтунна. Закатные плясуны уже открывали огромные ворота во внутренний город, поднимая тяжелую опускную решетку, и в город хлынули серебристые фигуры. Аарон стоял, сжав челюсти, вампиры вокруг были мрачны и рычали.

– Что будем делать, хозяин? – спросил капитан.

– Наш флот ждет нас в заливе внизу, – пробормотала Аликс, глядя на воду у них за спиной. – Океаны пока еще наши, Приор. Мы могли бы погрузиться на корабли и дожить до…

«Вжик!» – пропела Эпитафия, начисто снеся голову Аликс с плеч. Удар был таким сильным и стремительным, что телу вампирши потребовалось целое мгновение, чтобы осознать: оно мертво. Падая со стены, Аликс рассыпалась в прах, голодная рука смерти вернула себе украденные годы, и череп превратился в пыль еще до того, как коснулся булыжной мостовой. Драйганн взревел, когда его возлюбленную обезглавили, и широко раскрытыми от ярости глазами уставился на Никиту. Но Приор Дивоков стоял, окутанный клубами черного дыма, приставив к горлу племянника окровавленный клинок, а его пустые глаза цвета полуночи были по-прежнему устремлены на врага.

– Следующего труса, который предложит отступить, постигнет та же участь, – произнес он.

Драйганн дрожал от ярости, скаля в рыке сверкающие золотом клыки. Его татуированная кожа была забрызгана кровью, покрыта гарью битвы, но, но тем не менее он не осмеливался произнести ни слова протеста. Дела сердечные оставляют самые глубокие раны. Это правда. Но ведь в груди проклятых сердца не бьются, историк. А вечность – слишком долгий срок, ради которого можно отказаться и от любви.

– И что теперь? – выплюнул он, – Чего ты хочешь от нас, Приор?

Никита взглянул на своих защитников, потирая рану от серебряной пули на щеке. Здешние стены были крепче, но по ним бежало множество трещин после их нападения несколько месяцев назад. А значит, закатные плясуны и бледнокровка сумеют отыскать множество точек опоры, которыми и воспользуются при подъеме. В крепости не было ни требушетов, ни пушек, только железные желоба, чтобы сбрасывать на поднимающиеся войска камни и лить кипяток. Но теперь желоба опустели – камень использовали для ремонта укреплений, а в дуне, где пламя было почти под полным запретом, не нашлось бы обжигающей воды. Но, глядя на котлы, Черносерд вдруг заулыбался и повернулся к Аарону.

– Приведи мне скот.

Аарон взглянул на ужасные клетки на заднем дворе, где лежали жалкие замерзшие остатки добычи, захваченной в Авелине.

– Какой именно, хозяин?

– Всех, что есть.

Аарон поцеловал руку своего лэрда, и на коже Черносерда остался след от его окровавленных губ. Никита повернулся спиной к врагу. Угодники-среброносцы уже хлынули в Ольдтунн: впереди, хромая, шагал Лев, его ведьма плоти, чернопалый и этот проклятый изменщик. Все они истекали кровью, но были целы. За ними маршировал целый легион бывших клейменых Дивока, спасенный благодаря хитрости проклятой девчонки. Взгляд Черносерда вспыхнул ненавистью, когда он увидел юного Хоакина, который, подняв окровавленный меч, призывал солдат к битве, и их крики теперь разносились по ветру.

– Мадемуазель дю Грааль!

– Приведи мне эту проклятую девчонку, – прорычал он, повернувшись к Киаре.

Мать-Волчица молча застыла, уставившись острыми, как ножи, глазами на горло своего отца, которые затем скользнули к пятну от губ Аарона на его руке. Ее собственные губы приоткрылись, а взгляд…

– Сейчас же! – рявкнул Никита, и от его голоса чуть не треснул камень.

И, сжав пальцы в кулаки, Мать-Волчица повернулась, чтобы повиноваться.

– А почему вы до сих пор не освободили ее?

Селин подняла взгляд, когда историк прервал ее. Жан-Франсуа все еще что-то писал в книге, неестественно быстро, бросив на нее короткий взгляд, когда обмакивал перо в чернила.

– Если вы могли по желанию принимать облик маленького крылатого легиона, то почему просто не обошли врага стороной и не проскользнули в подземелья Дивока, чтобы освободить Лашанс?

Габриэль налил себе еще вина, глядя на Селин, приподняв бровь.

– Отличный вопрос. Почему ты не освободила ее, сестра?

– Мы понимали, что на стенах от нас будет больше пользы, – ответила Селин. – Диор была заперта в своей камере. Да, ее ранили, но пока она находилась в достаточной безопасности. Пока не прибыли среброносцы, наше нападение на Неистовых шло не самым лучшим образом, и в этой схватке был нужен каждый клинок.

– Ужасно заботливая Селин. – Габриэль наклонил голову. – А может, ты просто надеялась устроить себе еще один дерзкий пир в этом хаосе? Спасти еще одну проклятую душу от гибели, как ты сделала с Рикардом в Авелине? А может, на этот раз надеялась полакомиться зрелой кровью? Или осушить сочного древнего, чтобы промочить горло? Чем старше твои жертвы, тем больше похвала твоего возлюбленного Создателя? Или ты просто крадешь больше силы для себя?

– Ты ничего не знаешь, – выплюнула она. – И все равно скулишь, как побитая собака. Ты сам-то не устаешь от звука собственного голоса, брат?

– Ты могла остановить это, – прорычал Габриэль. – То, что произошло потом. Могла бы…

– Прекратите! – рявкнул Жан-Франсуа, хлопнув по странице. – Продолжайте, мадемуазель Кастия. О чем вы говорили?

– Я говорила, – прошипела она, все еще сердито глядя на Габриэля, – что мы сражались на стенах, пока не прибыли угодники-среброносцы. А вскоре после этого мы сражались не на жизнь, а на смерть, рискуя всеми нашими жизнями. И хотя мой дорогой брат больше всего на свете хотел бы возложить вину за все случившееся на меня, я сделала все, что могла. – Она вздохнула и опустила голову. – Вряд ли можно было сделать больше.

Габриэль усмехнулся, но, поймав острый взгляд Жана-Франсуа, придержал язык, отхлебнув из своего кубка. И, бросив на него последний сердитый взгляд, его сестра продолжила.

Киара ворвалась в дун по приказу Никиты, и в душе у нее бушевала такая же буря, как и над головой. Она вся была изранена: Феба растерзала ей кожу, Лаклан и его братья повредили плоть серебряной дробью, а Никита разбил сердце. И кто знает, что причиняло больше боли. Мы потеряли ее из виду, когда она вошла в крепость, но та частичка нас, которая была с Диор глубоко в подземельях, слышала, как Киара приближается к камере.

Новая игрушка Никиты, Исла, стояла на страже у клетки Грааля по приказу своего единственного, а рядом с ней несли вахту несколько рабов-мечников. Рейн а Мэргенн наблюдала за происходящим через зарешеченное окошко в двери камеры напротив. Принцесса вся была в синяках, но святая кровь Грааля исцелила ее, и она враждебно посмотрела на приближающуюся Мать-Волчицу.

– Леди Киара. – Исла сделала реверанс. – Как успехи у моего возлюбленного лэрда?

Мать-Волчица проигнорировала девушку, поворачивая ключ в замке камеры Диор.

– Леди Киара? – снова спросила Исла. – Как успехи у лэрд…

Медленно протянув руку, Киара обхватила лапой прелестное личико Ислы и без единого предупреждения впечатала ее в ближайшую стену. Голова девушки лопнула, как переполненный бурдюк с вином, и превратилась в кашу. Рабам-мечникам потребовалось мгновение, чтобы среагировать. Мозги и кровь забрызгали их сапоги, но к тому времени, когда они потянулись за оружием, Киара уже сметала их, ломая шеи, как сухие ветки, и так жестоко ударила одного в живот, что у него кишки вылетели наружу через рот. Полы залило красным, и красными от крови руками Киара рывком открыла дверь камеры Грааля.

– Что ты делаешь? – спросила Рейн.

Диор лежала на полу, из носа и ушей у нее текла кровь. Та часть нас, которая была с ней, дрожала, крошечная и беспомощная, а часть меня, оставшаяся на внешних стенах, теперь кипела. С полными ярости глазами Киара перевернула девочку на спину. И, потянувшись к сапогу, она вытащила короткий острый нож, которым свежевала де Косте во время долгой дороги в город Мэргенн.

– Нет, остановись! – взревела принцесса. – Прекрати, не трогай ее!

– Заткни свою гребаную пасть, маленькая шавка, – прорычала Мать-Волчица, взглянув на девушку.

Рейн стала стучать кулаками по двери.

– Если ты причинишь ей вред, я убью тебя!

– Я причиню вред не ей, – выплюнула Киара, снова поворачиваясь к девушке, лежащей без сознания. – Я причиню вред ему.

Мать-Волчица уставилась на клеймо на своей ладони – черное сердце, окруженное шипами, знак любви, который давно должен был исчезнуть. И, вонзив лезвие в мраморную кожу, она срезала свой шрам верности, прижав рану к губам Диор. Грааль застонала, ее язык окрасился алым. Хоть это и была кровь всего лишь зрелого вампира, но и ее хватило, чтобы Диор пришла в себя после жестокого удара по голове. Девушка медленно разлепила залитые красным глаза, и те чуть не выпали из орбит, когда она увидела нависшую над ней Мать-Волчицу. Тогда Диор окончательно очнулась и начала медленно отползать по камню. Она вытерла пальцами кровоточащий нос, выставив перед собой пальцы, напоминающие кинжалы. Но Мать-Волчица лишь усмехнулась и поднялась на ноги.

– Ты все еще быстро бегаешь, мышонок?

– Что? – Диор моргнула.

– Вставай. Я тебя отпускаю.

Мать-Волчица повернулась и поплелась по коридору к камере Рейн, а сбитая с толку девушка наблюдала, как Киара открыла дверь и кивнула в сторону Диор.

– Ей понадобится твоя помощь. Высочество.

Принцесса на мгновение замерла, не уверенная, стоит ли доверять Киаре, уставившись на кровоточащую рану у нее на ладони – след от срезанного клейма того, кого она предала.

– То, что заставляет тебя переживать, – сказала Мать-Волчица, – не должно делать тебя слабым.

Протиснувшись мимо вампирши, леди Рейн вбежала в камеру Грааля и обняла стонавшую девушку. Помогая ей сесть, Рейн прижалась губами ко лбу Диор и к ее щекам.

– Ты в порядке? – яростно прошептала она.

– Сейчас уже лучше, – тоже тихо ответила Диор. – А ты…

– Шевелите задницами, обе! – рявкнула Киара. – Пока я не передумала.

Рейн взяла Диор за руки и помогла подняться на ноги. Киара немного постояла в коридоре, сердито глядя на них, а потом развернулась на своих окровавленных каблуках и начала подниматься по лестнице. Девушки медленно последовали за ней. Диор, прихрамывая, шла рядом с Рейн, а принцесса обнимала Грааль за талию. Диор нахмурилась, увидев Ислу и красные пятна, оставшиеся на стенах от клейменых.

– Что, черт возьми, происходит? – прошептала она.

Мать-Волчица, поднимаясь по темной лестнице и слизывая запекшуюся кровь со своих пальцев, заговорила, обращаясь через плечо к двум идущим следом девушкам:

– Твой Габриэль у ворот. Но прежде, чем он доберется до тебя, прольются океаны крови. Найди место, где можно спрятаться от Черносерда, пока не закончится битва.

Жан-Франсуа поднял руку, прерывая рассказ Селин.

– Прошу вас, мадемуазель Кастия, не будем забегать слишком далеко вперед.

Обмакнув перо в чернила, историк взглянул на второго пленника.

– А где был ты, дорогой угодник, во время этого восхитительного предательства?

Габриэль отпил из кубка, провел костяшками пальцев по губам.

– Я и понятия не имел, что все это вообще происходило. Мы продолжали сражаться на стенах Ольдтунна, уничтожая шайки грязнокровок. Мы хорошо потрудились, заставив Никиту и его высококровок вернуться в дун, но я сражался с нежитью большую часть своей жизни, историк, и я знал, что вы, ублюдки, опаснее всего, когда вас загоняют в угол.

– Закон четвертый, – пробормотал Жан-Франсуа.

– У нежити чувства зверя, внешность человека, но дохнет она как дьявол. – Габриэль кивнул. – Но теперь, когда Серебряный Орден был на нашей стороне, я знал, что мы можем победить. Лаклан и другие угодники выстроились внизу, Хоакин и бывшие клейменые пополнили их ряды. На востоке и западе вдоль дамб встали два отряда закатных плясунов, окружая дун, в то время как серебряные сестры и лунные девы прикрывали нас с помощью колесцового оружия и луков. Феба стояла рядом со мной, и когда мы смотрели сквозь снег на холоднокровок на стенах, она сжала мою руку. Высоко подняв Пьющую Пепел, я набрал в грудь воздуха, чтобы призвать всех к наступлению.

«Г-Г-Г-Габриэль, Габигаби, с-с-с…»

Я нахмурился, услышав серебристое заикание, и взглянул на даму на клинке.

– Пью?

«С-с-с-с…»

Я прижал свои окровавленные пальцы к ее лицу.

– Что такое, mon amie?

«С – С-С – СЗАДИ!»

– Сребронос! – взревела Бринн. – Берегись!

Я обернулся на крик, и у меня заныло в животе. И тут, крадучись по красным рекам-улицам Ньютунна, у нас за спинами появились они. К нам приближались грязнокровки. Навскидку их было больше тысячи – нищие и лорды, солдаты и крестьяне, родители и дети. Мозги у них давно сгнили, превратившись в руины, а тела служили лишь оболочками для бушующей внутри жажды. За ними шли люди, сотни и сотни людей. Их щиты и плащи украшали белые во́роны, на головах сидели шлемы в виде черепов, а наплечники выглядели как руки скелетов. Впереди маршировали воины с мечами, за ними – стрелки с колесцовыми ружьями за плечами и смертью в глазах.

– Это чертов Восс! – воскликнула Бринн.

– Не может быть, – прошептала Феба. – Мы же поймали их гонцов сегодня утром. А до Орда несколько дней пути.

И тогда до меня дошла простая истина. Хотя до реки оставалось несколько дней пути и послание Никиты никогда бы не дошло вовремя, это бы имело значение только в том случае, если бы Душегубицы ждали там, где обещали. Если бы их хозяин сдержал слово, данное своему старому другу.

– Фабьен солгал Никите. – Я покачал головой. – Он так или иначе намеревался кинуть Черносерда, как только представится такая возможность. А мы просто подарили ему этот шанс. Пусть Дивоки и мы схлестнемся и размажем друг друга по камням, а им потом останется убрать останки и забрать Диор по дороге к выходу.

– Благие Матери-Луны, – прошипела Феба.

Последний угодник облизнул перепачканные вином губы, уставившись в кубок.

– Вот так мы и влипли, историк. Оказавшись между молотом и наковальней, в аду по самые яйца, и со стороны задницы нас подстерегал новый ад. Еще больше тысячи грязнокровок, с рабами-мечниками за спиной, свежими и бодрыми, еще не обагренными кровью битвы. И, прищурившись сквозь дым и снег, я увидел их – эту парочку маленьких славных императорш. Они шли в самом хвосте войска. Две крошечные фигурки, одетые в белое и черное, с руками, залитыми красным.

Я до сих пор помнил, как они пришли к моему дому в ту ночь, когда в дверь постучался их ужасный отец. Они стояли и смотрели, как он убивал моих ангелов. Они смеялись, когда мои ангелы умирали. И я поклялся, что уничтожу их, всех до единого.

– Что будем делать, Габи? – прошептала Феба.

Я поднял клинок, и чернила у меня на коже запылали.

– Пришло время сдержать клятву.

IV. Еще холоднее

– ГАБРИЭЛЬ!

Крик перекрыл вой ветра и топот тяжелых сапог за нашими спинами. Я посмотрел вниз, на городские улицы внизу, а Лаклан, поймав мой взгляд, указал назад.

– Я вижу их! – рявкнул я. – Сможешь прикрыть нас от Дивока?

Лаклан с мрачным окровавленным лицом взглянул на дун, затем кивнул.

– Твоя спина! Мой клинок!

– Ангисс! – крикнул я. – Веди своих волков на запад, за ворота Портунна, и там, у дуна, вы объединитесь с Лаки.

Затем я повернулся к кузену Фебы.

– Брендан! Веди своих рубак на восток. Бринн, ты со своим отрядом идешь с нами! Серебряные сестры прикрывают угодников, лунные девы – наши спины!

Я успел нырнуть в укрытие, когда валун размером с небольшой дом снес стену рядом со мной. Я увидел, как Никита руками отрывает еще один кусок.

– Эй вы все, уходите! УХОДИТЕ!

Мы бросились на врагов: половина – на Неистовых перед нами, остальные развернулись, чтобы расправиться с Железносердами за спиной. Мы с Фебой спрыгнули с осыпающейся крепостной стены, Батист приземлился рядом, вздрогнув, когда над головой треснул парапет, а каменная пыль и кровь прилипли к коже. Правая рука у него была сломана, ее придерживала перевязь, а в левой он сжимал молот из чистейшей сребростали, позаимствованный у мастера Аргайла.

– Габи, я должен спасти Аарона!

– Черт возьми, Батист! – прорычал я. – Единственный способ освободить его – это убить Черносерда! И хотя я очень люблю тебя, mon ami, но ты не способен на такой подвиг!

Мы снова вздрогнули, когда над головой опять посыпались камни. Сзади приближались Железносерды.

– Да не могу я взять и оставить его! Ты бы бросил свою жену среди этих монстров?

И тогда я покачал головой, чувствуя боль в груди. Я понимал, что мой старый друг прав – я бы никогда не оставил своего любимого человека, чего бы мне это ни стоило. Но если не произойдет чуда, Батист отправится на верную смерть. И, Боже, прости и помоги, у меня не хватило духу остановить его.

– В книгах полно глупцов, которые гибнут ради любви, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Так оно и есть. – Угодник кивнул, потирая щетину. – И хотя я тоже могу показаться глупцом, историк, я все равно скажу – я этому рад. Например, если ты сражаешься просто так – ни за что, ни про что, – то именно это ты и отдашь. Ты ничего не отдашь. Но если ты борешься за что-то ценное – я имею в виду за то, что действительно имеет значение, – то пойдешь на любые меры. Братство. Семья. Верность. Любовь. За все это стоит бороться. За все это можно и жизнь отдать. В конечном счете именно это и отличает нас от вас, вампир. И то, что нас отличает, делает нас могущественными, – улыбнулся Габриэль.

Поэтому я пожал брату руку и произнес слова, которые мы с Аароном сказали друг другу во время Битвы у Близнецов, когда стояли рядом, глядя в глаза смерти:

– Оставим страх. И примем ярость.

Батист поцеловал меня в окровавленную щеку и повернулся, чтобы присоединиться к угодникам-среброносцам, устремившимся к дуну. Горцы бросились навстречу Железносердам, прорываясь сквозь авангард порченых. Раскрашенная по локоть, Бринн представляла собой источник кровавой силы и мощи, сражаясь зубами и когтями, окруженная морем своих воющих сородичей. Я видел, как медведь размером с фургон набросился на полдюжины порченых, разорвав их в клочья. Сквозь бурю пролетел ливень из стрел, пронзая рабов-мечников Восса, в воздухе затрещали выстрелы – это палили из колесцовых ружей. Некоторые части города были охвачены пламенем, нежить спасалась от огня, в воздухе висели клубы черного дыма. Сквозь темную завесу я смог разглядеть высококровок в войске Воссов, ведущих вперед рабов-мечников, но мои глаза были прикованы только к двум фигурам, светлой и темной, притаившимся за их спинами. Эти два ужасных генерала уже были старыми, когда империя только расцветала, по их вине погибла моя семья. Я слышал шелест ткани и шлепанье мягких сапог по снегу, запах свежей крови в воздухе. Обернувшись, я увидел рядом с собой Селин с лицом, закрытым пропитавшимися алым тряпками. Ее мертвые глаза тоже неотрывно смотрели на Душегубиц.

– Ты должна пойти и помочь Диор, – сказал я ей. – Проберись в дун в этом хаосе и…

– Диор пока в безопасности. Ее забрала Киара.

– Киара? Гребаный кошмар, и ты говоришь, это безопасно?

– Матери и сыновья. Отцы и дочери. Сестры и братья. – Она покачала головой. – Мы – те, кто называет себя семьей, – порой сплетаем настоящую паутину. Но пока Мать-Волчица надежно хранит Диор под своим крылом. А тебе понадобится наша помощь, чтобы победить моих тетушек, брат.

– Я думал, что тебе нет до этого дела, сестра.

Тогда она посмотрела на меня мертвыми глазами, обведенными красным, такая спокойная среди этой бури.

– Мне ес-с-сть до этого дело, Габриэль, и я всегда бес-с-спокоилась о тебе. Вот почему мне было так больно, когда я думала, что тебе на меня наплевать.

Она подняла меч и цеп, с яростью глядя на Душегубиц.

– А теперь давай пойдем и пус-с-стим кровь в память о моей племяннице.

Последний угодник наклонился вперед, и пустой кубок чуть не выпал из его безвольных пальцев. Его сестра хранила молчание, наблюдая за темными водами реки, неподвижная, как камень. Габриэль уставился на нее, его дыхание с тихим шипением вырывалось сквозь зубы и стало немного быстрее. Жан-Франсуа перестал писать и взглянул на капитана Дэлфина, когда атмосфера в камере стала еще мрачнее. Рабы-мечники в тени напряглись, готовые ринуться в бой, если в глазах угодника внезапно вспыхнет ярость, но Габриэль только сжал кулаки так, что побелели костяшки, смяв в руке золотой кубок.

– Знаешь ли ты, что такое Деянова победа, холоднокровка? – пробормотал он.

Историк снова взглянул на Дэлфина и жестом велел отойти.

– Да, – Жан-Франсуа кивнул. – Она названа так в честь короля Деяна Тальгостского, который сражался с Максимиллом Мучеником и одержал победу при осаде Каринфеля в 8 году до нашей эры. Он загнал августинцев в тупик, но потерял при этом более девяноста процентов своих сил. Эта фраза описывает триумф столь дорогостоящий, что он сродни поражению.

Габриэль смотрел на Селин, и еще мгновение воздух был тяжелым, как свинец. Выпустив из рук свой раздавленный кубок, он взял бутылку вина и отпил прямо из горлышка.

– Мы бежали вдоль разрушенной западной стены, – сказал он, слегка запинаясь. – Назад, в тыл линии Воссов. Бринн и ее отряд врезались в авангард Железносердов, но продвижение было медленным и кровавым. Я планировал обойти их с фланга и ударить по Душегубицам сзади. Схватив плащ мертвого солдата, я прикрыл свою эгиду, и мы побежали, втроем: Феба, Селин и я, перебираясь через обломки и разрушенный парапет. Дым и снег были такими густыми, что мы казались лишь тенями. Буря и битва – такими громкими, что мы казались лишь шорохом. А запах крови – таким сильным, что они никогда не почувствовали бы нашего приближения. Так мы и бежали дальше, быстро и уверенно, пробираясь сквозь завалы, сквозь бушующий шторм, не сводя глаз с этой парочки.

Они стояли на полуразрушенной арке над внешними воротами, наблюдая за разворачивающейся битвой мертвыми черными глазами. Терпеливые, древние, готовые выпустить из своих солдат всю кровь до последней капли, лишь бы в конце концов получить желанный трофей. Наши воины были измотаны сражением, а войска Восса – еще свежими. Порченые Дивоков атаковали нас бездумно и беспорядочно, а грязнокровки Восса, повинуясь воле Железносердов, делали ложные выпады и маневрировали, тесня Бринн и плясунов там, где они были слабее всего, а затем отступали для перегруппировки. Я видел, как могучая медведекровка рухнула под горой грязнокровок, видел, как падают лунные девы, поверженные залпами огня из колесцовых ружей. Предоставленный сам себе, выводок Фабьена в этот день одержал бы победу. Но отруби голову пастуху, и овцы разбегутся, вампир, а мы, три льва, как мне казалось, могли бы оторвать хотя бы парочку.

В конце концов они все же почувствовали наше приближение – даже с прикрытой эгидой практически невозможно подкрасться к монстрам, которые умеют чувствовать мысли. Но тем не менее в этом хаосе нам это почти удалось, и когда Альба и Алина повернулись к нам, я увидел, как они вздрогнули, как по рядам грязнокровок пробежала рябь. Гремели выстрелы, в нас с разрушенных улиц палили рабы, и пули со скрежетом врезались в камни вокруг, но мы продолжали бежать. От когтей Фебы летели искры, с клинка Селин капала кровь, а в моей голове пела Пьющая Пепел, разжигая огонь в груди – колыбельную, которую я напевал Пейшенс, когда она была маленькой и просыпалась ночью из-за страшных снов:

Спи, моя милая, детка, усни,

Папа прогонит темные сны.

Чудищ не бойся, и ночи не бойся,

Глазки закрой и теплее укройся.

Папа твой рядом, папа не спит,

Он от чудовищ тебя защитит.

Солнышко встанет, страхи растают,

Папа души в тебе, детка, не чает.

Спи, моя милая, детка, усни,

Папа прогонит темные сны.

На нас уставились черные глаза, за ними устремились две черные силы, давя мне на лоб тяжестью кровавых веков. Их разум был настолько стар и холоден, что смертный не мог его постичь. Сколько им лет? Сколько убийств они совершили? Но все же я почувствовал, как они дрожат, глядя на Селин, на кровавый клинок, струящийся у нее в руке, на клыки, сверкающие в челюстях, когда она сорвала тряпки, обнажив руины, оставленные на лице и шее Лаурой.

Я чувствовал это в их шепоте.

Их ненависть.

Их страх.

– Эсани…

Габриэль замолчал, когда Селин вскочила на ноги. Последняя лиат, казалось, была захвачена очарованием битвы, как и историк, чье перо летало по странице.

– Мы тоже это видели. Это висело в воздухе. Альба и Алина были дочерями Фабьена, сестрами чудовища, которое убило меня, и то, что мы заметили хотя бы намек на беспокойство в Душегубицах, вызвало улыбку на наших изуродованных губах. Но когда мы попали на крышу привратницкой и увидели, как Габриэль и его ведьма плоти рубились с Альбой, а мы – с Алиной, все самодовольство обратилось в прах. Когда Алина извлекла клинок из своего хлыста и уклонилась от нашего удара, мы оглянулись на нашу частичку внутри Дун-Мэргенна, и с моих губ сорвался шепот:

– Киара.

Мать-Волчица добралась до Зала Корон, прячась в тени статуи Девятимечной, вместе с ковыляющими за ней принцессой и Граалем. Но вдруг она застыла, и ее глаза распахнулись, когда холодный голос произнес ее имя. Дым повис на ветру вместе с гимном серебряных ро́гов и волынок горцев, зовущей песнью о грядущем роке. Диор выругалась, Рейн стиснула зубы. Обернувшись, они увидели позади себя три фигуры, не сводящие глаз с вероломной Матери-Волчицы.

Первым был Кейн, на плече которого покоился ужасный двуручный меч Палача. Вторым – покрытый шрамами рычащий Принц. А третьим… облаченная в красивое черно-алое платье, с короной из оленьих рогов на лбу и стальной кирасой на груди…

– Лилид, – прошипела Диор.

– И что бы это значило, милая племянница? – Бессердка улыбнулась, поглаживая рычащего волка по макушке. – Куда же ты направляешься, обремененная столь тяжелым грузом?

– Моя ужасная госпожа. – Киара поклонилась, кивнув в сторону шума и ярости снаружи. – На помощь Льву явились угодники-среброносцы. Битва продолжается. Лэрд Никита потребовал, чтобы девчонку доставили к стенам. – Она сердито посмотрела на Кейна. – Где и тебе следует быть, кузен.

– Девчонку? – Лилид перевела взгляд на Рейн. – А я вижу перед собой двух.

Графиня вопросительно наклонила голову.

– А может, вообще трех?

– Моя госпожа, я…

– Думаешь, я не только глуха, но и слепа? – Бессердка взглянула на окровавленную руку Киары, с которой было содрано клеймо ее отца. – Считаешь меня дурой, маленькая племянница?

Мать-Волчица стиснула зубы, встав между Лилид и Граалем. Диор все еще выглядела вялой и оглушенной, и Рейн крепко держала ее. Но когда пара начала отступать к двери для прислуги, Принц зарычал, сверкая глазами. Кейн поднял свой клинок, сердито глядя на старшую кузину, но Киара смотрела только на Бессердку, сжимая в кулаке могучую кувалду. Древняя никогда не проявляла к племяннице ничего, кроме жестокости и презрения. Мы не знаем, считала ли Киара себя лучше Лилид в бою. Не знаем, представляла ли она графиню под этим стальным нагрудником нежным созданием, сотканным из шепота и шелковых простыней. А может, она просто устала. Была в ярости из-за того, что ее предали. Истекала кровью. Мы не знаем, что творилось у нее в душе, историк. Мы знаем только то, что она сказала.

– Считаю тебя садисткой, – бросила Киара. – Гадюкой и клятвопреступницей. Считаю тебя сестрой ублюдка, – она взглянула на Кейна, – и матерью трусов, и архитектором разрушения, который воцарился на троне, купленном кровью, которую ты с удовольствием пила, никогда и ничем не рискуя.

Мать-Волчица сплюнула красным на разбитый камень.

– Я считаю тебя трусихой, Лилид.

И с этими словами Киара взмахнула рукой и швырнула свою кувалду через весь зал.

Да, она была всего лишь зрелой вампиршей, но в ней текла кровь закатных плясунов и воительницы Неистовых, закаленная десятилетиями сражений. Кувалда Киары рассекла воздух с такой силой, что задрожали окна, и хотя Лилид попыталась увернуться, Дивоки славились своей силой, но не скоростью. Кувалда попала прямо в Бессердку, и она отлетела в потоке крови, столкнувшись со статуей Девятимечной с такой силой, что ту разнесло на куски. Гранит множеством острых ножей рассек воздух, а легендарный клинок Ниав запел, ударившись о плиты. Лилид пролетела дальше, врезавшись в стену, и фронтоны над головой зловеще заскрипели, когда она рухнула на камень.

Кейн взревел, увидев, как упала его мать, и бросился на Киару со своим двуручным мечом. Та получила два удара: первым ей отсекло по локоть левую руку, а второй глубоко пронзил грудь. Но, отплевываясь кровью и ругаясь, Киара отбросила Кейна в сторону, яростно врезав слева. Выставленные в зале доспехи задрожали, когда Палач ударился о дальнюю стену и с булькающим стоном рухнул на пол. Взревев от боли, Кейн обнаружил, что его пригвоздили к камню его же собственным мечом, который Киары вырвала из груди и швырнула через всю комнату. Пронзив ему ребра, клинок вошел по рукоять в камень.

Сжав правую руку в окровавленный кулак, Мать-Волчица направилась к своей упавшей тетушке, и в глазах у нее светилась жажда убийства.

– Снаружи все катилось к чертям собачьим, – продолжил Габриэль. – Бринн и ее сородичи разрывали Воссов в клочья, но и их рвали на части так же. За смерть каждого врага приходилось платить смертью нашего воина. Горцы, грязнокровки и рабы-мечники рубили, кромсали и вспарывали друг друга, никого не жалея. Лаки и его среброносцы добрались до дуна, и там битва была самой жестокой, а кровь лилась рекой. Чернила горели в тусклом рассветном свете, крики бессмертных разрывали воздух. Угодники бросались на разрушенные стены, запрыгивали и карабкались вверх, навстречу врагам, стоявшим на зубчатых стенах. Но вместо камней, которые градом сыпались вниз, Лаклан и его угодники-среброносцы обнаружили, что на их головы обрушилось другое, не менее жуткое испытание. Это был замысел Никиты. У меня до сих пор внутри все переворачивается при этом воспоминании, хотя мой разум восхищается его гениальностью. Пока мы собирались и перегруппировывались, несчастных пленников мясных фургонов вытащили из клеток, как и приказал лэрд. Прихожан Авелина, матерей, детей – всех вскрывали и резали на куски, как спелые фрукты, и швыряли в желоба вдоль зубчатых стен, которые затем опрокидывали, вываливая огромные исходящие сгустками пара куски на угодников, карабкавшихся вверх.

– Кровь, – понял Жан-Франсуа, – смешанная с пеплом, снегом прилипала к их коже…

– И это приглушало свечение их эгиды. – Габриэль кивнул. – Настолько, что Дивоки, по крайней мере, смогли дать отпор. И когда среброносцы достигли зубчатых стен, на них бросился Аарон, неземной в этом приглушенном серебряном свете. Вместе с ним сражался Никита, вытанцовывая Смерч рядом со своим темным возлюбленным. Их дуэт наводил ужас, прокладывая кровавые борозды среди рядов угодников-среброносцев. На пару они отправили в могилу полдюжины братьев: юный Робин был обезглавлен одним ударом, Томас, Максим и даже старый Аргайл пали от их клинков. Стоя среди закатных плясунов, несущихся вдоль дамбы, Батист, пораженный в самое сердце, с ужасом наблюдал, как его возлюбленный смеялся вместе с Никитой, убивая верных сынов Сан-Мишона.

У самых ворот мы схлестнулись с Душегубицами, все пятеро превратившись в размытое пятно на фоне падающего снега. Мы с Фебой стремительно вальсировали с Альбой, и, хотя нас было двое, а наш враг – один, кожа Душегубицы казалась стальной, а разум постоянно давил, нашептывая родными голосами, едва слышным эхом отдававшимися у меня в голове. А в уголках глаза постоянно двигались тени.

– Папа?

Это был голос Пейшенс, испуганный и тихий. Она была рядом, и я чувствовал, как она тянется ко мне, как тянулась, когда совсем еще крошкой просыпалась ночью от страха.

– Папа?

Голос Астрид я тоже слышал: он звенел в темных камерах моего сердца. Я видел ее на крепостной стене перед нами, она переводила взгляд с Фебы на меня, и в ее глазах, полных слез, плескалось горе.

– Ты обещал. Как ты мог?

«Не слушай, Габриэль, – сказала Пью. – Цветы завяли, картины поблекли. Она у-у-ушла».

– Папа?

– Ты обещал!

«Они у-ушли».

– Ты подвел их, Лев.

Альба улыбнулась, резко дернув головой как раз в тот момент, когда мой клинок врезался ей в щеку, оставив лишь царапину на мраморной коже. Уклоняясь от удара Фебы, вампирша взмахнула мечом, спрятанным в хлысте для верховой езды, не сводя с меня черных как полночь глаз.

– Ты подвел их обоих.

– Заткнись!

– Не слушай, любовь моя, – прошипела Феба. – Это все сплошная ложь.

– Папа, ты где?

– ЗАТКНИСЬ!

Габриэль прервал свой рассказ, сделав еще один большой глоток из бутылки. Проведя рукой по лицу, он издал такой вздох, который, казалось, шел из самых его глубин. Последняя лиат стояла на берегу реки, устремив на брата черные глаза, терпеливая, как паук. Но когда стало очевидно, что он не заговорит, она продолжила вместо него.

Когда в Зале Корон завязалась битва, принцесса а Мэргенн повернулась, чтобы бежать. Рейн не думала, как помочь Матери-Волчице, она думала только о девушке, повисшей у нее на руках, и потащила все еще оцепенелую Диор по парадной лестнице. Но из темноты стрелой вылетел Принц, и принцесса с Граалем с криком упали на камень. Рейн закричала, когда ей в плечо вонзились клыки, брызнула кровь, хрустнули кости, огромный зверь обладал дьявольской силой. С яростным ревом Диор вскочила с каменных плит, нацелилась в череп волка и попала точнехонько в раскрытую пасть Принца – своим изящным острым каблуком.

– Хоть на что-то сгодились, – выдохнула она.

Лилид лежала тихо и неподвижно, когда Киара потянулась к ней своей единственной здоровой рукой. Но в этот момент Палач с ревом ударил Мать-Волчицу в спину. Череп у него был проломлен, грудная клетка разорвана, но он все равно летел как копье, врезался в ее позвоночник, и они оба свалились. Киара заклокотала, рыча и плюясь кровью, а ее огромная рука сомкнулась на горле Кейна. Но большой палец Палача вонзился ей в глаз, раздавив его, как виноградину, и с хрустом проникая в глазницу. Дрались они, эти кузен с кузиной, яростно и жестоко, и даже кровь между ними сгустилась от ненависти. Но Киара была старше и сильнее и, собрав всю свою мощь, впилась пальцами в шею Кейна.

– Сколько раз я тебя просила, братец, следить за своим языком.

С рычанием Мать-Волчица вырвала у Палача и челюсть, и вывалившийся язык. И, вздохнув, Киара снова ударила Кейна окровавленным кулаком по черепу, размазав его по разбитым каменным плитам.

Принцу не понравился удар в морду, и теперь он напал на Диор. У Грааля никаких планов не было, она просто хотела отогнать зверя от Рейн и отползла назад, к обломкам статуи. Волк набросился на нее, вонзив клыки в голень и задрожав, сотрясаясь от боли. Грааль закричала, перекрыв глухое рычание. А позади него Рейн а Мэргенн подняла меч, валявшийся среди обломков, – меч матери, которая на самом деле никогда не была матерью и не ждала от дочери и грамма величия. И с яростным криком вонзила клинок по самую рукоять в спину Принца.

Волк взвыл, булькая кровью и скуля, но наконец упал на камень. Вскрикнув, Рейн вытащила из него клинок Девятимечной, подхватила Диор и подняла ее на ноги, и девушки, истекая кровью и пошатываясь, побрели через Зал Корон.

С руки Киары все еще стекал ее кузен, но она, прихрамывая, снова направилась к тетушке. Лилид так и лежала с закрытыми глазами на разбитых в щепы бревнах, в нагруднике, раздавленном кувалдой Матери-Волчицы. Киара возвышалась над поверженной старейшиной, окутанная вспышками молний и облаком пыли, сжимая в руке окровавленный молот. И если бы это была история об искуплении или о героях, Мать-Волчица, возможно, убила бы Бессердку прямо здесь и сейчас. Но когда ее племянница высоко подняла оружие, на алые губы Лилид упала капля крови.

И графиня открыла глаза.

– П-прекрати.

Кипящая от ярости, но бессильная перед Хлыстом, Киара остановилась.

– На колени.

Беспомощная, как младенец, Киара опустилась, когда Лилид поднялась из-под обломков.

– Умри.

И, собрав в окровавленных пальцах силу семи столетий, Бессердка снесла голову Матери-Волчицы с плеч, разметав обломки костей и кровь по залу.

И Киара Дивок умерла.

В темной камере в подземелье Суль-Аддира воцарилась тишина, и Жан-Франсуа поджал губы.

– Хм. Позор. Под конец она мне даже немного понравилась.

– Она была чертовым извергом. – Габриэль уставился затуманенным взором на маркиза, голос у него стал хриплым от вина. – Палачом, казнившим тысячи людей. Убийцей невинных женщин и детей. Кровожадной тварью, у которой даже близко не было совести.

– Так я и говорю. – Жан-Франсуа пожал плечами. – Немного понравилась.

Тишину нарушил скрип пера – историк возобновил запись. Последний угодник покачал головой, отхлебнув из бутылки.

– За пределами дуна, – продолжил он, – на стенах все еще сражались угодники-среброносцы с Дивоками. Неистовые несли ужасные потери, а теперь еще прибыли закатные плясуны. Ангисс и Брэндан прорвались вдоль дамб и обрушились на фланги высококровок. Батист бежал с волками, со сломанной рукой. Этот проклятый сумасшедший обмакнул свой боевой молот в смолу, поджег его с помощью огнива какого-то угодника и теперь размахивал им, как горящей сребросталью дубинкой. Битва перемахнула через стены, выплескиваясь во двор дуна, на улицы Ольдтунна, Дивоки метались в своем неистовстве, кружась в Смерче, но весь их порядок рушился в сладких объятиях хаоса.

Никита и Аарон продолжили прорубать кровавую полосу вдоль зубчатых стен, но среброносцы теперь сплотились под предводительством Лаклана. Он был бледнокровкой и сыном могущественного Толева, мой ученик, и он рос среди Неистовых, прежде чем я научил его убивать их. Оставив одного высококровку без ног, а второго обратив в пепел на камне, он бросился на Аарона, скрестив мечи с юным темным лордом.

– Мне всегда говорили, что ты ублюдок, де Косте, – выплюнул он.

– А знаешь, что мне о тебе говорили, мальчик? – прошипел в ответ Аарон, швырнув Лаклана спиной на камень. – Абсолютно ничего.

Полетели искры, когда сребросталь Лаклана ударилась о двуручный меч Аарона, и теперь птенец и среброносец сражались клинок к клинку. Они могли потягаться в силе, а возможно, и в ярости, и обоим было что терять. Но Аарона все-таки еще инициатом изгнали из Ордена, а Лаклан дорос до настоящего угодника-среброносца, за плечами которого лежало семнадцать лет войны. Поскольку Аарона слепил свет окровавленной эгиды, хоть и тусклый, меч Лаклана нашел брешь в защите врага. Разрубив плечо Аарона до кости, Лаклан довел дело до конца. Одним движением он полностью обезоружил моего брата. Сверкнув, двуручный меч Аарона отлетел от зубчатой стены и со звоном ударился о камни двора внизу. Обнажив клыки, Лаклан занес свой сребростальной клинок для смертельного удара.

– Я передам Габи, что ты умер достойно.

И в этот момент в гущу схватки с криком бросился Батист, ударив Аарона прямо в грудь. Сцепившись, чернопалый и птенец скатились со стены и рухнули с высоты в пятьдесят футов в окровавленный снег. Лаклан намеревался броситься в погоню за этой парочкой, но когда брат Ксавьер превратился в красный туман всего в нескольких футах слева от него, он понял, что оказался в гораздо более глубоких водах. Он с грохотом приземлился на разрушенные зубчатые стены, с головы до ног покрытый запекшейся кровью, с глазами, сверкающими темными впадинами.

– С божьим утречком, братишка, – улыбнулся Никита.

– Там, у врат, – продолжила Селин, – мы все еще дрались с Душегубицами. Под нами, в Ньютунне, рабы-мечники и грязнокровки сцепились с рубаками и закатными плясунами, но на крыше привратницкой мы сражались в одиночку. Ведьма плоти разорвала своими когтями стальное горло Альбы, Габриэль прижимал ее со спины. У него текла кровь из раны на щеке и на груди, горевшей красным огнем. Этот проклятый свет обжигал глаза не только нашим врагам, но и мне, делая нашего противника еще более опасным. Кожа Алины была цвета темно-серого мрамора, и хотя ее наряд изорвался в клочья, наш клинок не оставлял ран на ее коже – лишь рубцы и крошечные трещинки на руках, груди и горле.

Она проникла к нам в голову, я чувствовала, как она играет на моих страхах, терзает меня сомнениями. Наши руки с мечом дрожали, в голове звучали отголоски непрошеных воспоминаний. Их сестра, моя ужасная мать, снова и снова разрывала мне горло и лицо на части. Снова и снова я испытывала красный ад смерти в объятиях Лауры, и переплетенные вместе ужасная боль и наслаждение усиливались и отдавались эхом в голове.

– Мы знаем тебя, предательница, – улыбнулись близнецы. – Приспешница рода, лишенного зрения, преданного праху истории. Мы видели, как лучшие из вас уже сгорели, и их пепел толстым слоем покрывает руины Шарбурга. Мы были там в ночь, когда вера Отступников пошатнулась. И ты, дитя, думаешь, что сможешь выстоять против нас?

Сверкнули посеребренные клинки, брызнула кровь сквозь снег и пепел, и темные глаза остановились на Фебе.

– Не лезь ко мне в голову! – взревела ведьма плоти.

– Бедная кошечка, – шептали они. – Привела своих сородичей на верную смерть. Никакая ты не возрожденная королева, никакая не вестница бурь. Тень былой славы давно угасла под грузом провалов. Ты теперь просто шлюха жалкого пьяницы. Овдовевшая мать мертворожденного младенца. Как же сильно ты подвела своего несчастного погибшего мужа. Да Коннор бы провалился сквозь землю от стыда за тебя.

– Закрой свой гребаный рот! – прорычал Габриэль, потянувшись к горлу Душегубицы.

– Ах ты, посеребренная развалина. Цепляешься за ложную надежду, как нищий за бутылку. Думаешь, если спасешь ее, то забудешь музыку их криков? Думаешь, Диор Лашанс когда-нибудь сможет заполнить пустоту в сердце, которое у нас на глазах разбил наш отец?

Габриэль взревел, взмахнул Пьющей Пепел, от удара меча Альба покатилась по камню. И тогда его ярость стала чудовищной, внушающей ужас. Мы увидели, что вместо того, чтобы сломить его дух, Душегубицы добились противоположного, поскольку растущее в нем безумие стало совершенно неуправляемым. Он врезался в Альбу, не обращая внимания на ее клинок, повалил ее, но древняя пронзила ему грудь и горло. Габриэль навалился сверху, из ран у него хлестала кровь, глаза стали дикими, клыки обнажились, и когда он прижал руки к ее бледной шее, дар его темного отца наконец-то высвободился. Ужасный крик разорвал пепельный воздух, и кровь в венах у Альбы закипела.

Алина обернулась на крик сестры, в черных глазах у нее вспыхнул страх, и в этот момент мы воспользовались шансом. Моя оболочка разбрызгивала красное по камню у ног Душегубицы, а остальная часть меня встала у нее за спиной, схватила ее за волосы и, запрокинув ей голову, вонзила клыки в кожу на шее, проколов словно ножами этот покрытый рубцами, потрескавшийся камень. Крик Алины превращался в сдавленный вопль, затем в душераздирающий, дрожащий стон, пока я углубляла наш Поцелуй, пока мы пили, я пила, и свинцовая тяжесть ее крови, ужасная сила ее лет, вечная тьма в ее душе рушилась и таяла на нашем сухом как пыль языке. Давно я так сытно не вкушала, давно ни к кому так не присасывалась… мы все пылали, обнимая сильными руками Железносердку, пока она пыталась сопротивляться, точно так же, как это делала я, когда меня убивала ее сестра.

Альба все еще билась в объятиях Габриэля, и его большие пальцы теперь погружались в ее тающие глаза. Она вцепилась ему в горло, выгибая спину, и из расширяющихся трещин на ее коже сочился дым. Феба в ужасе смотрела на нас двоих: я сжимала в своих смертельных объятиях Алину, а Габриэль зарывался пальцами в пепельную кожу Альбы. Мы чувствовали страх Алины, слышали ужасный крик Альбы, доносившийся с порывами ветра, а в это время к нам уже тянулась холодная рука Смерти.

– Габриэль?

Голос был тихим. И звучал не у нас в голове, но прорывался сквозь бурю, крики битвы. Он был пронзительным, как скрежет битого стекла. И, подняв глаза, с полным ртом восхитительного, тяжелого как свинец блаженства, на заснеженных зубчатых стенах мы увидели его, устремившего свои бледные глаза на моего брата.

– Габриэль? – повторил он.

Мальчишка-грязнокровка, который вел переговоры при дворе Черносерда. Следы гниения на губах и кончиках пальцев, по глазам и лбу размазана полоса свежей крови. Он стоял и смотрел, как мой брат поднимает голову. Хотя зима была в самом разгаре, воздух вокруг нас стал еще холоднее, когда это мертвое существо улыбнулось. И губы Габриэля скривились от ярости, а глаза потемнели, когда он узнал монстра, сидевшего внутри гнилой оболочки.

– Фабьен.

V. Простейшая истина

Жан-Франсуа взглянул на Габриэля, приподняв бровь. Но угодник сидел неподвижно, как статуя, с бутылкой вина в руке, по щеке стекали шрамы, словно две слезы.

– Больше года прошло с тех пор, как я видел его в последний раз, – наконец сказал он. – Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я снова вижу его лицо. Сотни ночей прошли с тех пор, как мы с ним разговаривали, но каждую ночь я слышу его голос: «Ты лев, что заигрался в агнца. Вот почему оставлен ты Богом и почему натравил Он меня на тебя».

Его глаза были прикованы к моим, хоть он и бросил взгляд на каждую из дочерей. Вены Альбы почти высохли, плоть ее осыпалась под моими пальцами, как пепел жизни, которую он когда-то разрушил. Алина упала на колени, высосанная до серой бледности. Селин так жадно глотала ее кровь, что она стекала у нее по подбородку.

– О-отец… – шептали они. – Н-н-не дай ему забрать нас…

– Отпустите их, – приказал он.

И тогда я рассмеялся. По-настоящему рассмеялся среди этой бойни, этого безумия, этой бурлящей от вскипающей крови молотилки, которую мы называем войной. Рабы-мечники ринулись на помощь хозяйкам, но Феба встретила их на лестнице и разорвала в клочья. Повсюду люди испускали последние вздохи, взывая к своим матерям, к своим возлюбленным, к Богу, которому на все это наплевать. И я уставился в глаза Фабьену, еще глубже погружая пальцы в горло Альбы, чувствуя, как ее плоть превращается в прах, когда она снова закричала:

– Ты понесешь невообразимую потерю, Габриэль, если не уберешь свою руку. – Вечный король обнажил клыки, и голос его дрожал от ярости. – Несчастный глупец, не ведаешь ты, что творишь.

Он впился в меня глазами, обрушив на меня всю свою мощь, весь груз времени, ярости и ненависти, стоявших за ним, вдавил меня в камень. Но я представил себе лицо моей ненаглядной Пейшенс. Почувствовал, как обхватили меня руки моей Астрид. И ощутил в себе нерушимую силу.

– Я знаю, что отнимаю то, что тебе дорого, – выплюнул я, не сводя с него глаз. – Так каково это – терять то, что любишь, ублюдок?

– О том же спрошу тебя я, когда Диор Лашанс ляжет в холодную могилу и всякая надежда на спасение будет потеряна.

Фабьен взглянул на Селин, но губы моей сестры так и были прижаты к горлу Алины. Она продолжала пить, утоляя жажду и отчаянно стеная. Душа древней Железносердки висела на волоске, и в ее взгляде читались и ужас, и неописуемое блаженство, пока моя сестра высасывала. Клянусь, я видел, как в глазах Фабьена заблестели слезы, смешиваясь с ядом на языке.

– Посмотри на это, – прошипел он. – Мерзость. Анафема. Отступники были чумой, Габриэль, движимой безумием, высокомерием и обманом. Никто на этой земле не заслуживает того ада, который мы им подарили. – Затем он покачал головой, и его кровоточащий взгляд снова упал на меня. – Ты застелил себе постель настоящим злом, старый друг.

Я покачал головой, почти потеряв дар речи.

– Как… смеешь ты… говорить мне о зле?

Я снова посмотрел на Альбу, дрожащую в моей хватке. Из ее расплавленных глаз текли черные слезы, а в голосе звучал старый знакомый ужас – она пыталась просить. Умолять. Но дело в том, что я уже видел все это раньше. Этих бесчисленных монстров, уложенных в могилу. Едва ли они были героями, про которых мне рассказывали когда-то. Несмотря на весь блеф и бахвальство, на всю древнюю силу и мощь, в самый последний момент вы все, историк, умоляете, как дети.

Габриэль пристально посмотрел на свою сестру на другом берегу реки.

– И вы умрете как собаки.

– П-пожалуйста, – выдохнуло то, что осталось у меня в руках. – Отец, с-спаси м…

А потом и оно исчезло. Разрушилось. Уничтожилось. Все эти столетия провалились в пустоту и превратились в обугленные останки и пепел. Я видел, как вздрогнул Вечный Король, когда умерла Альба. Дернулся, будто я ударил его. И тогда, поднявшись над останками его дочери, я бросился на него, схватил за горло, впиваясь пальцами в гнилую замерзающую плоть. Когда я стаскивал его со стены, я понял, что этот жалкий порченый и близко не походил на Фабьена – всего лишь марионетка из мяса, на которой тот ездил, чтобы мучить меня. Но тем не менее я молился изо всех сил, чтобы он хотя бы почувствовал боль, когда я заставил вскипеть кровь у него в жилах.

– Ты убил мою жену, – выплюнул я. – Ты зарезал моего ребенка. Ты отнял у меня все, что я любил. И я клянусь всем, кто я есть, и всем, кем когда-либо буду, ты будешь гореть в аду за то, что сделал.

Я плюнул ему в лицо, на языке у меня кипела ненависть.

– Там и увидимся.

Нежить зашипела, и мне показалось, что да, он действительно почувствовал боль: его черная кровь закипела, стекая по моей руке, а глаза наполнились алыми слезами, ослепленные светом моей эгиды. Но Фабьен все равно оставался в этом теле, терпя муки, чтобы в последний раз уколоть меня.

– Да, я убил твою семью. Кровь за кровь – это правило, и мы оба его знали. И, возможно, однажды ночью ты отправишь меня в ад. Воистину, часть меня все еще молится об этом, старый друг. Но, интересно, будешь ли ты так же ненавидеть ту тварь, что у тебя за спиной? Питать к ней такую же злобу? Ведь и твоей сестры руки запятнаны кровью твоей семьи, Габриэль.

– Ты гребаный лжец. Яд нежити со словами…

– Да, да, – улыбнулся он, глаза его заблестели. – Но Селин Кастия произошла из моего рода, угодник. Как так получилось, что Железносердка заполучила силу Отступников? По годам она всего лишь птенец. Как получилось, что в ее жилах течет сила древних?

Я повернулся к Селин, которая все еще сжимала горло Алины, высасывая последние капли из ее вен: ее силу, ее душу и ее дары. Налитые кровью глаза моей сестры переместились на меня. Голос Фабьена у меня в голове затихал.

– Бедный Вулфрик.

Тело у меня в руках вздрогнуло, а его шепот эхом отдался в моей голове.

– Спроси ее, как он умер, де Леон.

Порченый у меня в руках рассыпался в прах, и ветер развеял его по воздуху.

– А потом спроси, кому ты должен служить.

Алина закричала, ее тело дернулось, пальцы сжались, изогнувшись, как когти, когда зверь внутри нее попытался уцепиться хоть за что-то. И, издав последний сдавленный вопль, Душегубица рассыпалась дождем из пепла, который буря вырвала из рук Селин и унесла вдаль. Моя сестра опустилась на колени на то, что осталось от древней, запрокинув голову и широко раскинув руки, а вокруг нее заклубилась черная пыль. И тогда я увидел это точно так же, как тогда, в Авелине: ужасная рана на ее горле и подбородке уменьшилась, на кости снова наросли мышцы, уплотнилась кожа на изуродованной плоти.

– В крови этой, – выдохнула она, – да обрящем мы жизнь вечную.

– Мы, – понял я.

– Мы.

– Ты убила его, – прошептал я.

И в этот момент Феба, переполненная торжеством, выкрикнула мое имя. Грязнокровки и солдаты Воссов отступали после убийства хозяек, горцы объединялись, Бринн ревела, наблюдая за кровавой резней. Взгляд Селин метнулся ко мне, и я увидел, что ее глаза немного потемнели, стали почти такими же карими, какими были когда-то, и осознание этого осело пылью у меня на плечах.

Но она ничего не отрицала. И тогда я понял, что это правда.

– Ты выпила моего отца.

В темнице под Суль-Аддиром последний угодник-среброносец и последняя лиат смотрели друг на друга через мрачные и коварные воды. Глаза угодника были темно-серыми, как грозовые тучи на фоне темно-красных белков. А глаза Лиат были абсолютно черными, затопленными до краев, темными и бездонными, как река перед ними. Жан-Франсуа переводил взгляд с брата на сестру, чувствуя, что воздух между ними пропитан ненавистью. И в этой неловкой тишине историк прокашлялся и заговорил:

– Так, а что же с Граалем? Что в это время происходило в дуне?

Брат и сестра злобно пялились друг на друга целую вечность, но все же заговорили. Странная это вещь – быть братом и сестрой. Столько злобы и любви. Ненависти и историй. Эти узы выкованы из железа. И чтобы разорвать их полностью, нужно приложить немало усилий.

Но это возможно.

– На крепостных стенах, – прорычал Габриэль, – у нас теперь не было глаз. О том, что происходило, я знаю только от тех, кто выжил. Закатные плясуны и угодники-среброносцы рвали Дивоков на части, и некоторые из них сломались и бежали к своему флоту в заливе, чтобы выжить и столкнуться с нами в другую ночь. Но вокруг Никиты бушевали буря и ярость: вампир сражался на крепостной стене со своим смертным братом, которого он воспитывал, мучил, ваял из камня. От его схватки с Лакланом кровь стыла в жилах, я это точно знаю. О таких битвах слагают стихи поэты и поют баллады менестрели: Черносерд против угодника-среброносца, брат против брата, и все вокруг них превращалось в прах и руины.

А внизу, среди разрушенных строений Ольдтунна, едва дышал Батист. Он спас жизнь Аарону, когда сбросил себя вместе с ним со стены, но ему после удара о каменные плиты стало хуже. У него уже была сломана рука, а теперь треснули и ребра. Аарона обезоружил Лаклан, но он извлек из-под обломков топор, достаточно большой, чтобы снести человеку голову. И все выглядело так, будто именно это он и намеревался сделать, преследуя хромающего Батиста по руинам города Ниав.

Батист, убегая, взывал к Аарону, все еще отчаянно пытаясь разрушить чары крови Никиты. И среди всей этой резни и ужаса он рассказывал ему истории о радости и горе, о том, что было между ними: о маленьких эпизодах из прошлого, которые два живущих вместе человека помнят так же хорошо, как собственные имена.

Батист напомнил Аарону, как на день святого тот сделал букет цветов из обломков железа. О ночи, когда они только поселились в Авелине, и об их ужасном споре, кто кого внесет в дом на руках. Но когда Батист заговорил об их юности в Сан-Мишоне, забрезжил луч надежды.

– Ты тренировался в Перчатке, – сказал чернопалый. – Снова и снова орудовал Косой. А я устанавливал новое препятствие на Шраме, помнишь?

Аарон зарычал от досады, преследуя свою жертву по разрушенному поместью без крыши. Батист уклонился от удара и поднял для защиты молот, уже совсем отчаявшись.

– Я подозревал, что ты, возможно, наблюдаешь за мной. – Здоровяк почему-то улыбнулся, парировал удар и отклонился назад. – Краем глаза. Поэтому я снял рубашку, чтобы проверить свою теорию, и ты тут же налетел на одно из бревен, помнишь?

Аарон споткнулся, занеся топор для удара, но так и не опустил.

– Ты чуть не сломал себе челюсть, – ухмыльнулся Батист, тяжело дыша. – Помнишь?

Теперь они стояли среди падающего снега и пепла, в двадцати футах друг от друга, посреди обломков и руин. Посреди этого хаоса, под действием слов Батиста, на них снизошла тишина, и хотя глаза Аарона все еще пылали, теперь в них горела не ярость, а… воспоминание.

– Ты… смеялся надо мной, – прошептал он.

– Так и было. А потом предупредил тебя, чтобы ты следил за своим лицом.

Губы Аарона чуть заметно изогнулись.

– А я спросил… что не так с моим лицом.

Голос Батиста смягчился, улыбка исчезла. И, еще не смея надеяться, он сделал один маленький шажок навстречу своей любви.

– А я ответил, что я в своей жизни не видел ничего прекраснее.

Аарон стоял на снегу, и его золотистые волосы развевались на ревущем ветру. Битва была оглушительной, но их будто объяло тишиной. Тогда огромный топор задрожал, а затем выскользнул из пальцев Аарона, и мой друг посмотрел на свою окровавленную руку, как на чужую.

– И тогда я понял, что ты – мой, – сказал Батист, подходя еще ближе. – А я – твой. Что ничто и никогда не разлучит нас. Я помню все так, будто это было вчера. А ты помнишь?

– Я…

Аарон сильно заморгал, и на ресницах у него выступила кровь.

– Я…

И тут с неба упала черная фигура, приземлившись между ними с раскатом грома. Плиты раскололись, и Батист вскрикнул, когда его отбросило назад. Сребростальное оружие выпало из рук, а сам он врезался в кованую железную ограду поместья. И когда снег и каменная крошка рассеялись, среди останков он увидел склонившегося над землей Никиту. Плащ у него был разорван и забрызган кровью, левая рука оторвана по самый бицепс, грудь, плечо и живот рассечены до костей. Но и его клинок был обагрен кровью брата – брата, которого он победил.

Лаклан лежал под ним на обломках, разбитый и изломанный, едва дыша, лишь глаза мерцали серебром сквозь пепел, а кожа была залита кровью. Поднявшись над тем, что осталось от брата, Никита сплюнул на разбитые камни.

– Слабак, – прошипел он.

Затем Черносерд огляделся, и его мертвые глаза остановились сначала на Аароне, а затем на его друге, все еще скрюченном на груде кованого железа. И с холодной улыбкой на губах Никита наклонился и сомкнул ладонь на горле Батиста.

– Они бежали через дун, – прошептала Селин. – Рейн и Диор. С разодранной ноги Грааля капала кровь, плечо принцессы было прокушено до кости, и клинок ее матери безвольно висел в окровавленной руке.

– Остановись, да остановись же ты! – умоляла Диор.

Задыхаясь, она прижала руку к разорванному плечу Рейн, и раны от укусов затянулись благодаря силе святой крови. Снаружи доносились звуки рогов и волынок, но надежда, казалось, была за тысячу миль отсюда. И они побежали дальше, Рейн наполовину тащила, наполовину несла Диор. Так они и добрались до маленькой гостиной, едва дыша. Леди а Мэргенн повернула канделябр, прошептав благодарственную молитву, когда книжный стеллаж повернулся, открыв проход.

Они ковыляли по полуразрушенному коридору к убежищу, обернувшись, когда за их спинами выросла тень. Едва слышные шаги, зимний холод – к ним по туннелю стремительно мчалась Лилид. Она все еще была в помятом нагруднике, сталь которого покрывали останки Киары. Глаза темны и глубоки, как полночь. Думаю, она бы их схватила, если бы не то самое ощущение, которое испытывали и мы: святое негодование, исходящее от священной земли расположенного наверху собора давило на плечи Лилид, заставляя ее спотыкаться. Как бы то ни было, девушки едва успели добраться до святилища, мокрые от пота и крови, чуть не упав, когда вместе переступали порог и оказались в крипте под Святой Усыпальницей.

Мотылек остался снаружи, оторвавшись от кожи Диор, когда она ступила на святую землю. Но когда наша красная частичка опустилась на каменные плиты, я успокоилась, осознав, что если мы не можем пройти, то и Лилид не сможет. Бессердка, оскалив клыки, с шипением остановилась у огромной двери из железного дерева, высеченной в камне с изображением Девы-Матери. Она не успела схватить их.

И теперь они были в безопасности.

Рейн оттащила Диор подальше, пол под ними был залит красным, нога Грааля была разорвана. Оторвав подол своего домотканого платья, принцесса туго перевязала раны Грааля, останавливая кровотечение, пока Диор шипела от боли.

– Тебе от меня не убежать, Тля.

Рейн подняла на нее взгляд, лицо у нее было залито кровью, а разноцветные глаза горели. Лилид стояла на пороге, злобно глядя на принцессу, которую поработила, которую избивала и унижала.

– Мне нет нужды убегать, – выплюнула Рейн, торжествующе оскалив зубы. – Мы будем просто сидеть здесь, на святой земле, пока не появится Черный Лев, и поаплодируем, когда он покончит с тобой.

– Спрячетесь в темноте, – фыркнула Лилид. – Точно так же, как спряталась ты, когда мы захватили этот город, когда разделали вашу могущественную мадам и все ее хваленое стадо. Бедная Тля. Вечно обездоленная. Нежеланная. – Черные глаза остановились на окровавленном мече в руке Рейн. – Клинок лгуньи в руках у жалкой бедолаги. Незаконнорожденная дочь легенды потерпела неудачу. – Взгляд Лилид стал острее, пригвоздив Рейн к полу. – Но я все же могу даровать тебе милость, если ты отдашь ее мне. Даю тебе один шанс. Послужи мне, как служила когда-то, и я избавлю тебя от того, что грядет.

– И что же грядет? – усмехнулась Рейн, поднимаясь на ноги. – Армия горцев? Легион солдат, которых ты пыталась поработить? Герой, убивший твоего отца?

– Ад грядет, сука, – провозгласила Диор, встав рядом с Рейн. – Для тебя.

Взгляд Лилид скользнул по порогу крипты, по двери из железного дерева и выгравированной на ней Деве-Матери в окружении ореола рун.

– Ты же получила образование в Элидэне, да, плод греха? У святых сестер Евангелины? – Взгляд темных, как полночь, глаз упал на Диор. – А ты, мелкое шлюшье отродье… ты вообще умеешь читать?

– Ну и какое, на хрен, это имеет значение? – выплюнула Грааль.

– Не слушай ее. – Рейн сжала руку Диор. – Она просто лгунья, любовь моя.

– Лгунья, да, – Лилид кивнула. – Но не просто. Еще убийца. Чудовище. И к тому же жрица. Не знали, да? Моя мать была одной из святых жен Лунного трона. Она сохраняла истинные истории с каменных скрижалей, предсказывала будущее по внутренностям зверей, читала по звездам над головой, о, я помню звезды, девочки, – прошептала она, глядя вверх. – Их было так много на небесах прошлого, и сосчитать их значило сойти с ума. Я должна была пойти по стопам матери, пока могущественный Толев не забрал меня к себе. Но прежде чем мой темный создатель вырвал у меня сердце, моя мать научила меня читать, мои сладенькие. Начертанное на камнях. На внутренностях. И конечно же на древнеоссийском.

Лилид протянула руку к двери из железного дерева, погладив руны над головой Девы-Матери. А потом заговорила шепотом, произнося цитату из Книги обетов, той самой, что украшала порог в Кэрнхеме:

– «Ищущие прощения в свете Господа, входите и будьте желанными гостями».

– О Боже, – прошептала Рейн.

Полуночные глаза Лилид остановились на Граале.

– На мой взгляд, это приглашение.

– Вот дерьмо, – выдохнула Диор.

Я не знала, чем это обернется, и, думаю, сама Бессердка тоже не знала. Ни один наш сородич не мог ступить на священную землю или войти в дом без приглашения. Но быть приглашенным на священную землю словом самого Господа? Чем это может закончиться?

Лилид закрыла глаза, обратив лицо к небесам, и прошептала:

– Прости меня, отец. Ибо должна я согрешить.

И, устремив свой бездонный взгляд на девушек, Лилид вошла в крипту.

– ГАБРИЭЛЬ!

Последний угодник посмотрел на свою пустую бутылку и вытер рот рукавом.

– Этот крик донес до меня ветер, и я его услышал. Мы стояли на окровавленной привратницкой у ворот. У моих ног валялись обугленные останки Альбы, у ног Селин – выпитая до пепла Алина. Я посмотрел на сестру и по ее глазам понял, что Вечный Король сказал правду. И сразу стало ясно, почему она вышла в мир, не имея истинного знания о том, что нужно делать Диор. И почему она так мало знала о культе, к которому принадлежала. Она убила своего учителя, присвоила себе его силу до того, как он успел научить ее всему.

Своего учителя.

Моего отца.

И никогда не говорила мне об этом.

– И с чего бы мне об этом рассказывать? – спросила лиат, сердито глядя на брата с другого берега реки. – И с чего бы считать, что тебя хоть капельку заботит монстр, который ни капли не заботился о тебе?

– Он меня не заботил, – ответил Габриэль. – И не заботит. Но дело, черт возьми, не в этом. Это была еще одна ложь, Селин. Еще одна соломинка, брошенная на спину мерину. Которая могла бы проломить ему хребет прямо там и тогда, когда я узнал, что моя маленькая чертовка создана из одной лишь лжи. Но ты в тот момент взглянула в сторону дуна, и в глазах у тебя заплескался страх.

– МЫ НУЖНЫ ДИОР СЕЙЧАС!

И на этом все и закончилось. Сил злиться не было. Как не было и времени на обвинения. В течение последнего года каждую ночь, когда я ложился спать, я слышал их голоса. Моей прекрасной жены. И моей доченьки. Они до сих пор бродили по этой земле, в которой гнили, задыхаясь от мысли, что я подвел их.

Я знал, что, если бы не девушка, заключенная в замке, я был бы уже мертв. Моя жизнь уже бы закончилась в бессмысленной борьбе с Вечным Королем или утонула на дне бутылки. Диор показала мне: есть кое-что еще, во что стоит верить, и хотя мы с ней были словно порох и пламень, огонь и лед, я любил ее как родную. Иногда семья – это нечто большее, чем кровь, вампир. И когда все сказано и сделано, когда стихают овации и умолкает музыка, когда истории о тебе уходят в тишину, а песни о тебе уносит одинокий зимний ветер, человек остается наедине с простейшей истиной.

– И что это за истина, Габриэль? – пробормотал Жан-Франсуа.

– Что ничто на этой зеленой земле не прорастает так глубоко, ничто не сияет так ярко на всех фронтонах рая, ничто не горит так яростно в пылающем сердце ада, как любовь родителей к своему ребенку.

И со слезами на глазах последний угодник покачал головой.

– Я взглянул в ее сторону – через весь горящий город, через огонь и кровь, смерть и крики – и, подняв клинок, бросился вперед.

Селин уставилась на брата, глаза ее были обрамлены черными, как вороново крыло, локонами. Но он не смотрел на нее, его взгляд блуждал по темным и бурлящим водам, что разделяли их.

– Они побежали, – наконец произнесла она. – Диор и Рейн. Они пробрались назад по камню к пустому гробу Девы-Матери и спустились по потайной лестнице в склеп, который нашли не так давно. Лилид последовала за ними, медленно ступая по камню, и с когтей у нее падали красные капли.

Мотылек по крайней мере мог наблюдать за происходящим, и пока все мы молились о прощении, эта крошечная капелька поднялась в воздух за спиной графини. Преисполненная подозрений, Лилид остановилась на краю скрытой в тени лестницы, коснувшись носком символа Эсаны, выгравированного на камне. Взглянув вверх, она увидела тот же мотив: два черепа, а между ними – Грааль, выполненный мозаикой над головой Мишон. Теперь мы заметили в ее глазах неуверенность. И даже страх, длившийся целую вечность, пока она застыла на пороге. Но в городе наверху оглушительно гремела песнь хаоса и резни, приближаясь к крещендо, и, плотно сжав окровавленные губы, Бессердка, наконец, шагнула в темноту.

Мы поняли, что это был склеп. Склеп более древний и изысканный, чем тот, что наверху. Помещение уходило далеко вглубь, тусклый и далекий свет шел только от фонаря, который Рейн а Мэргенн прихватила с собой из читального зала. Теперь вампирша стояла далеко внизу, у подножия длинной винтовой лестницы, в самом сердце огромного и холодного помещения. Нигде не было видно ни следа принцессы или Грааля, но наши глаза замечали кое-какие мелочи, пока Лилид медленно спускалась.

Это пространство напомнило мне часовню Дженоа в Кэрнхеме – стены здесь тоже были круглыми, с вырезанными на них огромными барельефами, изображающими Войны Крови. Сотни фигур в старинных доспехах: вампир сражался с вампиром, смертный убивал смертного. Мы снова увидели Вечного Короля, с вороном на плече и мечом в руке, ведущего своих рыцарей Крови против Праведников. И тогда мы поняли, что это за место.

И кто там покоился.

Помещение было заполнено темной соленой водой примерно до колена, просочившейся туда в течение неторопливых столетий, неподвижной, застоявшейся. Из этого зловонного пруда торчало целое поле надгробий: сотни и сотни покрытых грязью мраморных плит, расходящихся концентрическими кругами. На каждой было вырезано имя, принадлевшее убитому вампиру: Лисса Честейн, Рейнальдо Дивок, Теширр Илон. В самом центре стоял каменный короб, отяжелевший от слизи и копоти веков. На каменном навершии красовалось изображение покоящегося ангела со сложенными вместе ладонями и открытым ртом, словно он пел. На груди у него висел мерцающий фонарь, а над ним склонилась огромная мраморная статуя Спасителя. Сын Божий, пригвожденный к своему колесу, стоял с открытым ртом, как у ангела под ним, будто его прибили, когда он выкрикивал свои последние слова. Свой завет тем, кто построит Его церковь на этой земле после Его смерти.

– В крови этой, – пробормотал Габриэль, – да обрящут они жизнь вечную.

– Но в отличие от других часовен в империи, – продолжила Селин, – здесь вокруг статуи Спасителя стояло еще пять, возвышавшихся высоко, как дома, вокруг черного пруда. Они были выполнены с поразительной детализацией: жрецы и жрицы в старинных одеждах опустились на колени перед телом сына Божьего. Они выглядели измученными, рвали на себе одежды и беззвучно кричали. А в их открытых ртах мы увидели длинные и острые клыки.

Как и в часовне Дженоа, перед гробом стоял постамент, на котором лежала открытая книга из серого, уже покрывшегося пятнами мрамора. На левой странице на древнетальгостском был выбит тот же пророческий стих, который Хлоя Саваж передала Габриэлю.

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет,

Один человек, что вернет небу цвет.

Но на правой странице мы увидели другой стих, почерневший от времени и грязи, но написанный той же древней рукой. И в отличие от своего двойника в Кэрнхеме, здесь пророчество сохранилось, и у нас затрепетали крылья, когда мы прочитали эти древние, священные слова:

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь,

Святой клинок падет стремглав,

Священная прольется кровь…

– Завесу тьмы с небес сорвав, – закончил последний угодник голосом, который был тверд и холоден, как и его глаза.

– Уже разгадала загадку, ты, шлюшье отродье? – крикнула Лилид, и ее голос эхом разнесся в темноте. – Уже знаешь, кто ты такая? И что, в конце концов, все это значит?

Графиня шагнула в пруд и поплыла сквозь черноту, как акула. Казалось, она бродила бесцельно, но все это время она следовала за медовым ароматом крови Диор, витавшим в воздухе. И, обойдя возвышающуюся фигуру рыдающей жрицы, Лилид бросилась вперед, готовая схватить Грааль своими окровавленными когтями.

Но не обнаружила ничего, кроме пятна крови, плавающего в мутной водице, и ее безупречный лоб потемнел. В этот момент у нее над головой зашуршала ткань, и она взглянула на статую, но слишком поздно: из складок каменного одеяния поднималась Рейн а Мэргенн с мечом своей матери, по лезвию которого стекала свежая кровь Диор.

– Сто…

Удар был точным и тяжелым. Это дитя, хоть и было принцессой, но обучалось у великих Певцов Клинка в Монфоре. Лезвие рассекло лицо графини, срезав кожу, обнажив мышцы и кости. Лилид выругалась и отшатнулась. Плоть вспыхнула, как трут, и ее крик пронзил воздух – святая кровь Грааля сжигала ее.

– Это за леди Арлинн, – выплюнула Рейн.

Принцесса спрыгнула со статуи и бросилась в пруд, подняв брызги. А следом за ней скользнула Диор. Бледно-голубые глаза сверкали, как осколки стекла, а Лилид все кружилась и кружилась, сдирая пылающую кожу, а потом бросилась в соленую воду у ног. Зашипев, Бессердка откинула с лица прядь мокрых волос и вскочила на ноги. Пламя погасло, но ущерб был ужасен: челюсть висела, как сорванная с петель дверь, алебастровая кожа почернела. Рейн двинулась вперед, рассекая воздух окровавленным клинком. И хотя Лилид подняла руку и выплюнула приказ, ее лицо было настолько изуродовано, что Хлыст превратился в бессмыслицу, густую, как каша, булькающую от крови.

– Больше никаких приказов, – бросила Диор. – Хозяйка.

Рейн ударила графиню по руке, и Лилид вскрикнула, когда у нее отлетело два пальца, превратившись в пепел, не долетев до воды. Ее плоть пылала там, где ее касалась кровь Диор, древняя вспыхивала со сверхъестественной скоростью и погружала чернеющую плоть в озеро, чтобы погасить священное пламя.

– Это за Джилли и Моргану, – выплюнула Рейн.

Принцесса двинулась вперед, и у нее в глазах теперь пылали все негодование и ненависть, скопившиеся за последние нескольких месяцев. Ее клинок рассекал воздух, ее фигура была устрашающей. И хотя Лилид питала многовековая сила, Бессердка все же не умела сражаться. Лилид попятилась, испуганная видом крови, брызжущей и дымящейся на стали, прищурив от ненависти глаза. С Грааль за спиной Рейн а Мэргенн высоко подняла меч.

– А это за меня, – прошипела она сквозь стиснутые зубы.

И с кровавым криком принцесса бросилась на врага.

Габриэль медленно подался вперед, и его серые глаза вспыхнули.

– Батист повис в железной хватке Черносерда. На крепостных стенах все еще бушевала битва. Внизу на камне неподвижно лежал окровавленный Лаклан. Никита бездушно улыбнулся, глядя на чернопалого, как паук на муху. Аарон стоял за спиной хозяина, переводя взгляд с одного мужчины на другого: его старый любовник оказался в ужасных объятиях нового. Глаза у него были полны кровавых слез, но лицо оставалось безмятежным. Они прожили вместе целую жизнь, он и Батист. Они любили друг друга так страстно, как ни одна пара из тех, кого я знал. Но любовь смертна, историк. А кровь вечна.

– Хозяин, – позвал Аарон.

Черносерд повернулся, приподняв бровь, наблюдая, как Аарон опускается на одно колено.

– Пожалуйста, – сказал он, взглянув на Батиста. – Позволь мне прикончить его.

Красные губы Никиты изогнулись в довольной улыбке, полуночные глаза засияли. Повернувшись к Батисту, он, казалось, наслаждался тем, как в глазах чернопалого угасает последний свет. Смерть любви. Смерть надежды. Господи, что за рок. Каким же опустошенным надо быть, чтобы радоваться только при виде таких же обездоленных. Считать слабостью заботу о ближнем… это сущий ад.

– Какое же удовольствие видеть тебя на коленях, Златокудрый, – сказал Никита.

И, опустив Батиста на камень, он протянул меч своему рабу.

– Докажи, что твое сердце принадлежит мне.

– Клинок Рейн рассек воздух, – продолжила Селин. – Просвистел совсем рядом с кожей Лилид, сбив Бессердку с ног, опалив ей плоть, сломав челюсть. Но все же она была древней, сильной, как горы, и ее нельзя было недооценивать. К сожалению, принцесса сделала именно это, обагрив клинок своей матери кровью Грааля. Ее губы растянулись в улыбке, когда она остановилась, чтобы подразнить врага, вертя в руках меч.

– Я вскрою тебе грудную клетку, дьяволица. Посмотрим, на самом ли деле у тебя нет сердца.

Она сделала выпад, лезвие рассекло воздух, Диор у нее за спиной крикнула, чтобы она была начеку. Лилид скользнула в соленую воду, быстро поплыла, извиваясь, протянула руку и изо всех сил дернула за один из надгробных камней, вырвав его. Тот раскололся, будто глина. Метнув его, как копье, она заставила принцессу отскочить в сторону, и зазубренный мраморный обломок просвистел совсем рядом с ее головой. Лилид скакнула назад, вырвала еще один камень и снова швырнула его, как какая-то мстительная богиня из древних сказок. Рейн, задыхаясь, уклонилась. В нее полетел еще один камень, и еще один, быстрее, сильнее. Мрамор раскалывался, трескался, грохотал. Предупреждающе вскрикнув, Диор, прихрамывая, двинулась вперед с горящими глазами. И когда Рейн выругалась, споткнувшись о незаметный выступ, в грудь ей врезалась мраморная плита размером с фургон.

Треснули и раздробились кости, принцесса вскрикнула и упала, разбрызгав вокруг кровь и соленую воду. Диор выкрикнула ее имя, споткнувшись из-за своей прокушенной ноги, а Лилид улыбнулась, и ее мертвые глаза вспыхнули, когда она смотрела на пепельные волосы Грааля, прилипшие к скользкой от пота коже. Диор наклонилась и подняла из воды упавший меч Рейн. Несмотря на раны, она все же была ученицей Черного Льва, и, встав в позицию северного ветра, начала свой танец, нанося удары: живот, грудь, горло, повтор. Но клинок Девятимечной упал в воду, как и Рейн, и кровь Диор смыло с его лезвия. И когда он вонзился в плоть Лилид, почти безвредный, Бессердка схватила Диор за горло черной рукой.

Высоко подняв Диор, Лилид отбросила ее назад, к одной из огромных статуй – рыдающему жрецу с вороном на цепи. Ладонью, разрезанной, чтобы окропить меч Рейн, Диор попыталась вцепиться в изуродованное лицо Лилид. Но графиня оказалась проворнее, первой схватила ее за запястье, зашипев, когда мертвая плоть задымилась на окровавленной коже Диор. Грааль ахнула, когда ее снова швырнули на статую: из легких выбило весь воздух, череп затрещал, во рту загорчило от желчи. Она предприняла последнюю попытку, прокусила себе язык и плюнула в лицо Лилид. Графиня закричала, чувствуя, как горит ее плоть, и потянулась к своему корсажу за золотым кинжалом. И, высоко подняв его, вонзила в ладонь Диор, пригвоздив ее к камню.

Диор взвыла, Лилид с пылающей кожей отшатнулась. Она снова упала в воду, и пламя, зашипев, погасло. С трудом поднявшись на ноги, мокрая и окровавленная, графиня потянулась к своему изуродованному подбородку и, рыча, вправила себе челюсть. То, что когда-то было лицом богини, теперь представляло собой ужасную картину – обгоревшую до кости плоть. Но губы ее искривились в неприятной улыбке, когда она зашептала в темноте:

– Весенняя отб-браковка овец жестока, как жестоки и в-волчьи зубы для лани…

Диор стонала от боли. Ее левую руку прибили к статуе, кинжал так глубоко вонзился в камень, что рукоять раздробила кости. Боль наверняка была невыносимой, но она все равно пыталась высвободиться, и святая кровь ярко-красным потоком заливала ей кожу. И пока она выла и билась, она снова увидела то же, что и в крипте наверху: кровь, стекающую по ее руке, по пальцам… И эта кровь не просто стекала… Она двигалась.

Диор не понимала, что это значит и как этим можно воспользоваться, но все же знала: она может спалить своего врага кровью, как огнем. Со слезами на глазах она протянула свою красную, мокрую руку к Лилид и приказала крови повиноваться.

– Двигайся, – прошипела она.

И кровь двинулась, а у Диор перехватило дыхание, бледно-голубые глаза распахнулись, и капельки на кончиках пальцев задрожали. Лилид отступила, прищурившись, опасаясь какого-то нового заклинания. Но хотя кровь Диор струилась по кончикам вытянутых пальцев, дрожа так, словно приближался конец света… Но больше ничего не происходило.

Ничего, кроме дрожи.

– Шевелись! – завопила Диор.

Лилид улыбнулась, осмелев, и ее изуродованные черты исказила злоба. Она наклонилась и подняла упавшую принцессу, как мешок с тряпьем. Рейн закричала от боли, когда ее высоко подняли, рука и плечо у нее захрустели, кости заскрежетали, и теперь она болталась в холодных когтях Лилид. И, вытянув мизинец, Лилид слегка надавила на грудь Рейн, сломав ей дюжину ребер.

– НЕТ! – взревела Диор. – Не трогай ее!

Рейн сопротивлялась, с шипением выдыхая воздух сквозь зубы, сжимая здоровой рукой ладонь, которая душила ее. Лилид нежно сжала ей запястье, раздавив его, как стекло, и принцесса снова закричала.

– ПРЕКРАТИ! – взревела Диор.

Бессердка повернулась к Диор, сжав Рейн в ужасающей хватке так, что у ней хрустнул позвоночник, и принцесса взвыла. Вампирша заговорила, и голос у нее звучал хрипло, гортанно. Челюсть сильно обгорела, но ее острое, как нож, шипение никуда не делось, отдаваясь эхом во мраке под холодным взглядом Спасителя:

– Умоляй меня.

– Пожалуйста! – воскликнула Диор. – Пожалуйста, прекрати!

– Громче!

– Пожалуйста! Не трогай ее, н…

– Д-диор, – прошептала Рейн. – Н-не надо.

И тогда их взгляды встретились над темной водой. У этих девушек было совсем мало времени, а теперь и оно подошло к концу – эту истину понимали обе.

– Она все равно убьет меня…

Принцесса задохнулась, когда Лилид сжала ее сильнее, выдавив из нее почти весь воздух и лишив возможности говорить.

Диор закричала от ужаса и ярости, наблюдая, как бьется и хрипит Рейн в объятиях Лилид. Лилид не сводила с принцессы холодных черных глаз. Это был взгляд акулы, которая приближается к тонущему пловцу, широко раскрывая пасть и обнажая бесконечные ряды острых зубов.

– Мы сильные – пробулькала Лилид.

Она притянула Рейн ближе, и девушка сделала последний вдох.

– А ты – с…

И в этот момент из темноты вылетел силуэт – размытое пятно матово-белого и мерцающе-красного. Он прыгнул на спину Лилид, вонзив зубы в ее шею. Лилид вскрикнула и, уронив Рейн, нанесла удар слева, от которого бело-красная фигура отлетела к надгробиям. С глухим треском раскалывающегося камня он перелетел через полдюжины могил и рухнул в воду, а потом вскочил на лапы и, прищурив голубые глаза, зарычал.

– Принц?.. – выдохнула Диор.

– Когда я бросился к дуну, Феба громко звала меня по имени, – вклинился Габриэль, – но я не обратил на это никакого внимания. И вместо того, чтобы отпустить меня сражаться в одиночку, она бросилась в атаку вместе со мной и горцами, всеми до единого, позволив окровавленным остаткам легионов Восса бежать, и мы с ревом хлынули по улицам Ньютунна назад в Ольдтунн.

Там, на развалинах дома знатного рода, стоял Никита Дивок, покрытый пеплом и снегом. Аарон поднялся на ноги, не сводя глаз с Батиста. Чернопалый стоял на коленях, безмолвный и убитый горем, когда Аарон взял меч хозяина. Никита улыбнулся своему темному любовнику, наблюдая, как сердце Аарона увядает и умирает у него в груди. Аарон поднял Эпитафию высоко над головой.

– Я помню, – прошептал он, глядя в глаза Батисту и изо всех сил взмахнул Эпитафией.

И если бы это была детская сказка, историк, он бы развернулся на пятках и снес голову Черносерда с плеч. Он бы доказал, что поэты не лгуны, а менестрели не ублюдки, твердящие, будто любовь всегда побеждает все. Но у Аарона вряд ли бы хватило сил разрушить порочные чары крови Никиты, зато у него были силы отбросить клинок, который, сверкая, улетел в руины. И, повернувшись к Никите, он сплюнул.

– Возможно, ты и владеешь моим сердцем. Но не целиком.

Никита взревел и наотмашь ударил Аарона по лицу здоровой рукой с такой силой, что юный темный лорд перелетел через железную ограду, пробив еще одну стену. Но когда Черносерд отвел взгляд от Батиста, он совершил большую и последнюю ошибку.

Габриэль улыбнулся, и его серые глаза засияли.

– Потому что иногда любовь побеждает все.

Удар пришелся Никите в затылок – удар молотом из чистой сребростали, принадлежавшим человеку, который всегда сражался только от чистого сердца. Череп древнего раскололся, Никита пошатнулся и развернулся, рыча. Рана была ужасной, но даже ее бы не хватило, чтобы уложить его в могилу. Никита поднял окровавленную руку, намереваясь похоронить Батиста. Но тут к нему протянулась другая рука, схватила его за лодыжку и железной хваткой раздробила кость.

Лаклан лежал среди обломков там, где его и оставил Черносерд. Он был окровавлен и растерзан, но не сломлен. Он улыбнулся, красно и пронзительно, удерживая своего брата на месте, когда второй удар Батиста начисто снес челюсть Никиты. Древняя плоть разорвалась, как бумага, Никита споткнулся и поднял здоровую руку, чтобы оттолкнуть Батиста. Но в этот момент чернопалый обрушил на него еще один удар, растворившись в ревущей ярости. Это была ярость оскорбленного любовника, мужа, которого предали, в сочетании с силой раба. Он наступал на спотыкающегося Никиту, обрушивая молот ему на голову, снова и снова, превращая кости и мозг в кашу. Шипела кровь, соприкасаясь с сребросталью, и вампир визжал, сыпя проклятьями и молотя руками.

– Он был моим до того, как стал твоим, ублюдок, – выплюнул Батист.

И, опустив молот в последний раз, он разбил голову Черносерда вдребезги.

Спина Никиты выгнулась, он взмахнул рукой, и из его разорванного горла вырвался клокочущий крик. Вся боль, вся ярость, весь ужас бессмертного, увидевшего конец своей вечности. А потом он просто взорвался, разлетевшись на части. Батист вздрогнул, а Лаклан торжествующе зашипел, когда Никита превратился в уголь и пепел, и голодный ветер подхватил его останки, развеяв их по руинам королевства, которое он так отчаянно пытался создать.

Батист выбрался из останков Никиты, и его темные глаза горели.

– Некоторые любят вечно.

Габриэль замолчал, проводя пальцами по улыбающимся губам. Казалось, даже историк был тронут и тоже слегка улыбнулся, продолжая быстро писать. Но конец уже был близок, и Селин, охваченная его чарами, продолжила.

– Принц бросился на Лилид, – сказала она. – Летел, как стрела, нацелившись на горло графини. На мгновение нам стало интересно, что же произошло с этим томящимся от любви зверенышем, который, как мы видели, всегда следовал за ней по пятам. Но потом мы вспомнили, как волк вцепился в ногу Диор, и, конечно, конечно же, связывавшие его узы разорвала святая кровь Грааля. Лилид схватилась за изуродованную шею, отступила в сторону и, когда зверь уже был рядом, ударила его, впечатав в одну из огромных статуй. Такой удар убил бы любого обычного волка, но Принц в мгновение ока вскочил на ноги, стряхнул воду и снова прыгнул на графиню.

И хотя зверь и чудовище сейчас сражались за ее судьбу, взгляд Диор был прикован к…

– Рейн!

Когда волк нанес удар, принцесса вырвалась из рук графини и упала в воду. Рука Диор до сих пор была прибита к статуе кинжалом Лилид, лезвие вошло глубоко в камень, и ладонь придавило рукоятью. Но Рейн не двигалась, плавая лицом вниз в затхлой соленой воде. И вместо того, чтобы беспомощно висеть и смотреть, как она тонет, Диор схватила себя за запястье, уперлась ногами в камень и потянула.

Она закричала от боли, когда сталь разрезала плоть, раздробила кости. По руке Диор потекла кровь, густая и яркая, лицо исказилось, на глазах выступили слезы, но она расставила ноги пошире и снова напряглась. Рука порвалась, как сырой пергамент. Сухожилия натянулись и лопнули, точно мокрые веревки. И наконец, издав последний крик, Диор вырвалась на свободу и рухнула в воду, оставив три пальца статуе.

Принц увернулся от брошенного Лилид куска надгробия и снова прыгнул, целясь в горло вампирши. Шея у нее уже превратилась в руины, челюсть снова отвисла. Она пыталась приказывать, но издавала лишь каркающие звуки, которые волк полностью игнорировал. Они врезались в гроб в самом сердце склепа, статуя Спасителя беззвучно рыдала над ними. Руки Лилид сомкнулись на шее зверя, а ее кровь пролилась на ангела у нее за спиной. Фонарь Рейн с шипением упал в воду, погрузив склеп почти в полную темноту.

Единственным источником освещения был свет, пробивающийся из крипты наверху, и все вокруг казалось вырезанными на камне силуэтами. Волк обезумел от ярости, но Бессердка все же принадлежала роду Дивок, и в ее жилах текла кровь Неистовых. Она сомкнула руки вокруг пасти зверя. Волк злобно заурчал, зарычал и, впиваясь когтями в нагрудник, в конце концов сорвал его. Но Лилид с ревом вывернула его голову набок, начисто сломав ему шею.

Откинув от себя тело зверя, она поднялась на ноги. Руки у нее перепачкались в крови, и гроб за спиной тоже залила кровь – ее и волка. Плоть Лилид была обожжена, лицо изуродовано, тело разорвано, но она все равно стояла непокоренная. И, зарычав, повернулась, отошла от останков Принца и наткнулась…

Прямо на три фута окровавленной стали.

Лилид уставилась на меч, глубоко, по самую рукоять, вонзившийся в ее грудь. Диор, хватая ртом воздух, держала клинок, распахнув голубые глаза и не сводя их с Бессердки. Грааль вытащила его и, спотыкаясь, направилась к Рейн, которая теперь лежала у одной из разбитых статуй. На левой руке у Диор теперь не хватало трех пальцев, и из раны текла кровь. Именно ей был окроплен меч, которым она только что пронзила сердце Лилид. Графиня прижала ладонь к изуродованной груди, ее плоть начала тлеть, а тишину нарушил булькающий шепот.

– Н-не так…

И тут она вспыхнула.

Крик, вырвавшийся из горла Лилид, был ужасающим криком живого существа. Черного, изуродованного, несчастного. Она завертелась на месте, когда из ее раны вырвалось белое святое пламя и побежало по телу, как лесной пожар по сухой траве. Диор ударила ее снова, клинок Девятимечной вонзился в плоть древней, и огонь на коже Лилид вспыхнул ослепляюще ярко. И по мере того, как ее платье превращалось в пепел, а тело увядало и осыпалось, крик Лилид становился все громче. Диор больше не могла его слышать. Она закрыла глаза, заткнула уши и заорала сама. Она орала до тех пор, пока останки монстра не рухнули в воду, а голос не умолк навсегда.

Диор бросилась в воду, подхватила Рейн на руки, обливаясь слезами, оставлявшими светлые дорожки на окровавленных щеках. Она смазывала раны принцессы своей кровью, но Рейн уже не дышала. Диор звала ее по имени, поглаживая усыпанную веснушками щеку, обнимала в темноте, и ее рыдания заглушили все прочие звуки в окружающем мире.

– Пожалуйста, не покидай меня, – умоляла она.

Ее слезы дождинками катились по лицу принцессы.

– Все покидают меня…

Затем она почувствовала, как ее схватили чьи-то руки и откуда-то издалека глухо прозвучал голос. Она едва услышала его из-за грохота в своей груди, из-за эха собственных рыданий. И, пытаясь вырваться, она закричала, дико, страшно, зазубренные обломки костей у нее на руке располосовали тому, кто держал ее, щеку, рассекая плоть до кости.

– Это я! – взревел он. – Диор, ради всего святого, это я!

Она замерла, уставившись распахнутыми глазами, когда его крик отразился от стен. Дыхание у нее перехватило, она уже больше ни на что не надеялась, когда фигура в кроваво-черном заключила ее в свои объятия.

– Г-габриэль?

– Я здесь, милая, здесь, – выдохнул он, прижимая ее к груди.

И, дрожа, она обвила руками его шею, рыдая, как новорожденное дитя. Габриэль тоже плакал, наконец-то заключив девушку в объятия. Он бы точно ее раздавил, если бы прижал к себе так крепко, как ему хотелось. Но она могла себе это позволить. Так они и стояли, обнявшись, на коленях в мутной воде. Диор истекала кровью, ее трясло, и Габриэль выглядел потрясенным, увидев, как сильно она пострадала, сколько отдала, чего ей это стоило.

– Ох, Диор, – прошептал он, беря ее за израненную кровоточащую руку. – Бедная моя девочка.

– Ты п-пришел, – прошептала она. – Я знала, что ты придешь.

Феба помчалась вниз по лестнице, а я за ней, подняв кровавый клинок. Мы пытались найти хоть какие-то признаки Лилид, но видели только пепел. Ведьма плоти подбежала к Диор, погрузилась в красную воду и обняла обоих Габриэль разорвал свою рубашку и обмотал раненую руку Диор, крепко прижимая к себе и ее, и Фебу. Коснувшись губами лба Грааля, он посмотрел вверх, на статую Спасителя, и ненависть в нем истекла кровью в эту темную воду, когда все его молитвы были услышаны.

– Merci, – выдохнул он дрожащим голосом. – Merci, брат мой.

Рядом с ними раздался кашель, и Диор вскрикнула от радости, когда принцесса а Мэргенн застонала и медленно открыла глаза. Рейн вся пропиталась кровью и соленой водой, но святой дар Грааля сделал свое дело. Девушки бросились в объятия друг друга, рыдая и держась изо всех сил. Феба вздрогнула, взглянув на рану на лице Габриэля, которую нанесла Диор: глубокий и длинный порез под правым глазом, спускающийся вниз по щеке. Она поцеловала его окровавленными губами, но Габриэль пробормотал, что рана заживет, что теперь все будет хорошо. Он поверил в это, стоя на коленях там, в этом склепе под криптой, рядом со своей семьей.

Он оглядел окрестности, охваченный благоговейным страхом и недоумением: разбитые надгробия, окровавленный ангел, мраморный фолиант, пять статуй, возвышающихся вокруг статуи Спасителя. Его красные от крови глаза горели в полумраке, и теперь они уставились на меня.

– Что это за место? – прошептал он.

Но я ничего не ответила, все мое тело напряглось, когда я услышала, как что-то движется в воде, там, в тени перед нами. Габриэль тоже услышал этот звук и выбрался из пруда, крепко сжав Пьющую Пепел в окровавленной руке. Его ведьма плоти встала рядом с ним.

Из тени, прихрамывая и тяжело дыша, выступила фигура, покрытая светлой шерстью, с которой капала морская вода и кровь. И, хотя мы слышали, как ему свернули шею, он все равно стоял там, в темноте, сверкая одним глазом, не отрывая взгляда от закатной плясуньи.

– Милые Матушки-Луны… – прошептала Феба, едва дыша.

Она сделала шаг вперед, бледная и совершенно сбитая с толку.

– Коннор?

VI. Безупречное мгновенье

– По глазам мы увидели, как разбилось его сердце, когда она произнесла это имя.

Селин наблюдала за братом, глядя на него через бурлящую воду, сжав зубы за серебряной решеткой. Жан-Франсуа тоже искоса взглянул на Габриэля. Даже Мелина и юный Дарио посмотрели на него, и в глазах у них мелькнуло некое подобие жалости. Но последний угодник молча взирал на пустую бутылку у себя в руке, барабаня пальцами по стеклу.

– Голос закатной плясуньи дрожал, пока она, шатаясь, шла к зверю, – продолжила Селин. – И, словно освободившись от какой-то ужасной удавки, которая долго сжимала его горло, волк прыгнул вперед, издав нечто среднее между воем и криком. Они бросились друг к другу одновременно, крепко обнявшись. Ведьма плоти опустилась на колени и крепко прижала волка к груди. Вот вам и ключ к разгадке тайны, откуда у Лилид взялась кровь закатных плясунов, которая помогала завоеваниям ее брата, – из принца, украденного из своего дома в Высокогорье. По перепачканным щекам Фебы катились слезы, и голосом, хриплым от радости и горя, она возносила благодарственные молитвы. Он не мог говорить, но радость Коннора от воссоединения с женой светилась в его голубом глазу и вырывалась рокочущим рычанием из груди. И хотя вернуться в прежнее обличье он сможет только когда опустятся сумерки, эти несколько часов после столь долгой разлуки казались им сущей ерундой. И тогда ничто не помешает Коннору заключить свою жену в объятия. Потому что он – муж Фебы а Дуннсар.

Ее муж.

Мы видели, как потемнели серые глаза Габриэля от этой мысли, и подкатил комок к горлу, который он отчаянно пытался сглотнуть. Феба взглянула на него, и в ее сияющих золотом глазах, теперь полных слез, мы увидели ту же пронзительную боль. Некогда утраченное нашлось. А недавно обретенное теперь потерялось. И эта невысказанная мысль повисла между ними – это был разрыв, холодный, как сталь, и болезненный, как рана, нанесенная зазубренным клинком. Габриэль отвернулся, стиснув зубы, и сосредоточился на девушке в своих объятиях, на крошечном, бьющемся, истекающем кровью сердце его мира. Ведь ему пришлось перевернуть небо и землю, переплыть океан крови, сразиться с легионами дьявола, чтобы вернуться к ней.

Ведь, в конце концов, если с ней все в порядке, значит, вообще все в порядке.

– Он п-помог нам. – Рейн посмотрела на огромного окровавленного волка, и ее разноцветные глаза остановились на его единственном, голубом. – Он спас нас. Не знаю почему.

– Неважно, – пробормотал Габриэль, целуя Грааль в лоб. – Важно, что ты теперь в безопасности.

– Я тебя поранила. – Диор сморщилась, прикоснувшись к его порванной щеке. – Прости.

– Все в порядке, милая, успокойся, – прошептал он, убирая с ее лица окровавленные волосы. – Тебе не за что извиняться. Это я причинил тебе боль. И хотя всех извинений мира будет мало, но я все равно принесу их тебе. Прости меня, Диор.

– За что? – Она покачала головой. – Ты же сдержал обещание. Не бросил меня.

– И никогда не брошу, – поклялся он, и глаза его заблестели от слез. – Я так горжусь тобой.

– Merci, – прошептала она, уже плача. – Папа́.

А затем они снова крепко обнялись, прильнув друг к другу посреди всей этой тьмы и всего этого холода, – такие теплые, такие милые и светлые. Ибо Святой Грааль был в безопасности. Пророчество явило себя полностью. Мы могли покончить с мертводнем. И показалось, что в мире все в порядке. Битва наверху стихла. Буря затаила дыхание. И на один краткий миг исчезла боль, но появилась радость. Убралась восвояси смерть, но ее место заняла надежда. Не было никакого рая, он был здесь и сейчас. Одно восхитительное, безупречное мгновенье, ради которого стоило пожертвовать чем угодно, если бы история на этом закончилась. Но знаешь, историк, хотя такие мгновения и жизнь далеки друг от друга, как рассвет и закат, у них все же есть кое-что общее.

Жан-Франсуа вопросительно приподнял бровь.

– Они недолговечны, – пробормотал Габриэль.

– Рука Диор была искалечена и окровавлена, – снова заговорила Селин, – ткань, которой Габриэль перевязал ее, уже пропиталась красным. Вид у нее был бледный и хрупкий. Шок начал отступать, и Рейн взяла ее за здоровую руку. Но тем не менее Диор взглянула на меня, и на лицо ей набежала тень, ставшая глубже, когда она снова посмотрела на моего брата, на статуи вокруг и на возвышающегося Спасителя.

– Ты видишь?

Этот шепот повис в воздухе, тяжелый, как вечность. К нам в тишину подземья просачивались звуки битвы в городе, дикий рев волынок, ритмичное пение. Наша обильно политая кровью победа звенела среди руин мечты Девятимечной. Песнь бури теперь казалась далекой, хотя сердитый раскат грома все же отражался эхом от стен. Габриэль теперь по-настоящему оглядел склеп, в котором мы все застыли. Пять фигур в старинных одеяниях жрецов с разверзнутыми в страдании клыкастыми ртами собрались вокруг одной. Лицо моего брата побледнело, когда он увидел, что у каждого на шее висел собственный символ – волки-близнецы, розы и змеи, медведь и расколотый щит, два черепа и наконец бледный ворон в полете. Взглянув в лицо этой последней фигуры, он прошептал в темноту имя:

– Фабьен.

Это был он. Воссозданный скульптором, но все же безошибочно узнаваемый. Юноша, неистовый и дерзкий, прекрасный даже в своем темном ужасе. И тогда Габриэль произнес цитату из Священного Писания, которую знает каждый ребенок в Элидэне. Книга плача.

– И небеса стали красными, как кровь сердца, и буря расколола небо, и дождь был подобен слезам всего крылатого воинства падших. И жрецы фальшивых богов и нарушенных заветов, пересчитав все пальцы на пылающей руке ада, застыли в мрачном изумлении.

– Пять п-пальцев. – Диор сглотнула, переводя взгляд с пятен крови на ее коже на рыдающие фигуры под колесом Спасителя. – Пять жрецов.

– Пять линий крови, – понял Габриэль.

– Благие Матери-Луны… – прошептала Феба, поднимаясь на ноги.

– И тогда Спаситель поднял взор к престолу своего Отца Вседержителя, – продолжила Диор, поворачиваясь ко мне, – и сердце его окрасило кости земли, и голосом, подобным грому, он воскликнул…

– В крови этой да обрящут они жизнь вечную, – прошептал Габриэль.

– Ад. – Я посмотрела на эти коленопреклоненные фигуры и кивнула. – Вечный ад.

– На мессе нам обычно говорили, что таково было обещание Спасителя праведникам. – Теперь Диор стояла, обняв Рейн за талию, и голос у нее дрожал. – Его завет тем, кто построит его церковь после его смерти. Но это священники, которые убили его, – сказала она, махнув в сторону пяти фигур. – Его последние слова были обращены не к нам. Он обращался к ним.

– Он проклял их, – прошептала Феба. – Своим последним вздохом. Этих священников.

Диор кивнула, холодно глядя на нас.

– Они стали первыми вампирами, которые появились на земле.

Мой брат смотрел на фигуры из светлого камня, стоящие на коленях перед сыном Божьим, которого они убили. А затем на Спасителя, которому он молился в тот самый рассвет.

– Все это, – выдохнул он. – Все страдания. Вся кровь. Все эти годы мы ждали от тебя спасения. Но… это ты проклял нас.

Мой брат покачал головой, и по его окровавленным щекам текли слезы, когда он говорил со статуей.

– Ты создал их.

А затем он повернулся ко мне, и в глазах у него вскипела ярость.

– И ты знала.

В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Жан-Франсуа. Рабы переглянулись: Мелина, Дарио, Дэлфин и его люди были ошеломлены открытием. А историк просто продолжал писать, хотя никто не знал, сохранял ли он самообладание благодаря практике или потому, что уже знал правду. Но молчание затянулось, перо замерло, а Селин Кастия все еще молчала.

Теперь она сердито смотрела на брата, и черные глаза у нее горели, как два крошечных солнца. Габриэль наконец оторвал взгляд от своей пустой бутылки, щеки у него пылали от ярости.

– Ну? И чего ты ждешь? – пробурчал он заплетающимся от выпитого языком.

– Чтобы ты закончил, – ответила она.

– Да пошла ты, – прошипел он.

– Это была твоя вина, Габриэль.

– Пошла. Ты.

– Это все ты. Ты и твой идиотский гнев, – прорычала она, оглядывая его с ног до головы. – Твоя упрямая, тупоумная гордость. Если бы тебе удалось сдержать хоть один из этих грехов, ничего бы не…

– Ты знала! – взревел Габриэль, поднимаясь. – Ты знала все это гребаное время! Ты обманывала нас месяцами! Скармливая нам ложь за ложью! Выпивая души! Рискуя Диор! Вонзая нож мне в спину!

– А ты до сих пор блеешь об этом! Ты, ноющий пьяный дурак…

– ХВАТИТ!

Рев историка сотряс воздух, заставив брата и сестру замолчать. Сжимая в руке том, Жан-Франсуа вскочил на ноги, и его шоколадные глаза горели яростью.

– Я слушал ваши препирательства большую часть ночи! И хотя у меня впереди вечность, я не могу больше тратить ни секунды на это ребячество! Близится рассвет, мадемуазель и месье, и мне хочется вкусить постельных удовольствий, прежде чем солнце полностью взойдет, или, клянусь Вседержителем, вас обоих ждет расплата! А теперь сядьте ровно и давайте закончим!

В камере воцарилась глубокая тишина, рабы не осмеливались даже дышать.

– Да поможет мне Бог…

– Я бросился на нее, – прорычал Габриэль. – Нацелившись прямо на гребаное горло. Вся ложь, вся ярость, все потери, ее предательство в Кэрнхеме, мой отец, это… слишком много всего навалилось на меня в тот момент. В детстве мы всегда сражались бок о бок. С палками в руках, спина к спине, бились с бесчисленными легионами воображаемых врагов.

«Всегда в меньшинстве, – говорили мы. – Никогда не уступая. Всегда Львы».

Теперь все это осталось в прошлом, превратилось в прах. И как бы сильно я по нему ни скучал, я понимал: мы никогда не сможем преодолеть разверзшуюся между нами пропасть. Я все еще видел кровавое блаженство в ее глазах, когда она дотла высасывала Алину. Слышал ее голос, когда она говорила мне довериться ее ненависти. Не уступил я и в этот раз, летя к ней сквозь темноту, как нож, извергая из себя все накопившееся горе, и яростно врезался в нее. Диор выкрикивала мое имя, когда мы с Селин, сцепившись, рухнули на пол. Феба выпустила из рук Коннора и зарычала, чтобы я прекратил. Но я был ослеплен – ложью, предательством. Но еще больше, сильнее всего, меня терзала мысль, что все, от чего пострадал этот мир, было его замыслом.

Какая-то часть меня всегда это знала. Когда ты по-настоящему задумываешься об этом, сидя в одиночестве в предрассветный час, когда смолкает музыка и затихает болтовня, ты пристально вглядываешься в кровавое зеркало своей души и понимаешь: совместить идею о великодушном создателе с жизнью, которая выглядит вот так, невозможно. Невозможно убедить себя, будто всевышнему не все равно, когда в мире творится столько ужаса, боли и ненависти. Только слепой станет смотреть в адское пламя и улыбаться. Только трус поднимает кулак на свое дитя и называет это любовью. И я снова вспомнил о разговоре о смерти с Пейшенс. Она держала в ладошках мертвого птенчика и спрашивала, почему он умер. Я говорил тебе, вампир, как трудно объяснить смерть своему ребенку, но, по правде говоря, это невозможно объяснить никому. Так мы решили. Все это миф… и его великий замысел. Каждая сказочка о Боге, который любит нас. Мы приучаем себя верить в ложь, в то, что все это обретет смысл, как только мы умрем.

– Но на самом деле во всем этом нет ни слова правды. Мы страдаем, потому что он этого хочет. Нам больно, потому что он этого хочет. Мы умираем, потому что ему это нравится. И если и есть у него какой-то замысел, холоднокровка, то вот он – здесь, – Габриэль махнул рукой на стены из темного камня вокруг и пустую ночь снаружи. – Мир, что стоит на коленях. Моля лишь об одном мгновении милосердия. Истекая кровью своих жалких останков в пасти монстров, которых создал его собственный гребаный сын.

Мои руки сомкнулись на горле Селин, а ее – на моем. Я чувствовал, как закипает наша кровь – ее и моя. К нам бросилась Феба, пытаясь разнять нас. Диор снова выкрикнула мое имя, умоляя меня остановиться: «Папа́, пожалуйста», – устремив на меня ясный взгляд своих голубых глаз.

Поэтому она и не заметила выросшую у нее за спиной тень.

Та поднялась из воды. Черные искореженные останки. Волосы у нее сгорели полностью вместе с платьем и шелками, превратив ее в скелет, обтянутый обугленной кожей. Лица не осталось совсем – только голый безглазый череп, но она все равно чувствовала витавший в воздухе запах святой крови, густой и спелый. И вытянув вперед обе когтистые руки… то, что осталось от Лилид… она…

Голос Габриэля дрогнул и затих.

– Она…

В камере воцарилась тишина, нарушаемая только журчанием воды. Глаза последнего угодника-среброносца наполнились слезами, руки тряслись, длинные черные волосы саваном упали на лицо, когда он опустился на колени на темном берегу.

– Не понимаю, – сказал Жан-Франсуа. – Лашанс же ударила Лилид клинком в грудь. Ее крови оказалось достаточно, чтобы похоронить древнего – сына Фабьена Восса. А уж после удара клинком в сердце эта дуэль, несомненно, должна была закончиться.

– У нее не было сердца.

Историк моргнул, уставившись на угодника.

– Она сама об этом рассказывала. Толев вырвал его в ночь, когда убил ее.

– Мы остаемся в том состоянии, в каком умерли, историк, – пробормотала Селин. – Как думаешь, почему она никогда не снимала корсет? Как думаешь, почему ее назвали…

– Бессердка, – вздохнул Жан-Франсуа.

– Первым ее почувствовал Коннор, – сказал Габриэль, и его голос стал жестким и холодным. – Он развернулся к Лилид, когда она потянулась к Диор, но не успел. Хватка Лилид сомкнулась на лице Диор, и та закричала, взмахнув руками, отчаянно пытаясь вырваться. И хотя пальцы вампирши напоминали обожженные прутики, в ней до сих пор сохранялась ужасная мощь. Не богиня, но существо, которое стольких убило. И рыкнув безликим черепом, Лилид с яростной ненавистью свернула шею Диор с такой силой, что чуть не оторвала голову.

Габриэль опустил голову.

Уставившись на свои протянутые руки.

Дрожащие руки.

– Звук, который мы услышали, был ужасен, – прошептала Селин. – Несмотря на то, что мы дрались и ругались, а Феба кричала, мы все равно слышали этот звук – влажный хруст. А потом в отчаянии закричала Рейн, и весь свет в мире померк. С бешеным рыком, Боже, с такой яростью и ненавистью, что задрожали стены, Коннор бросился на Бессердку, сомкнув клыки на ее горле. Когтями он разорвал грудную клетку, а зубы вонзил в почерневшие остатки шеи. С последним ударом, полным ненависти, уже стоя на краю ада, в который упала, Лилид вогнала кулак в ребра могучего волка, и из груди у него брызнула красная струя. И когда храбрый Коннор Лаклейн, наследник Лунного Трона и Айлид Буревестницы, сорвал голову Лилид с плеч, она тоже завладела его бесстрашным сердцем, вынув его из груди.

Они оба упали, Лилид, наконец, превратилась в кучку обугленного пепла, Коннор ударился о черную воду, которая тут же окрасилась в красный. Феба, рыдая, бросилась к нему, встав на колени рядом с мужем, в отчаянии прижимая руки к дыре у него в груди. Но не было никакой надежды. Жизнь уже покинула его. И когда смерть взяла его за руку, темная магия в его венах наконец отступила, и его тело приняло свой истинный облик – кости выправились, шерсть исчезла, остался просто человек, безжизненный, изломанный, лежащий на руках у плачущей вдовы. Он был суров и красив, старше нее, этот принц Лунного Трона, истерзанный битвами и покрытый шрамами испытаний, его единственный голубой глаз все еще был открыт, а пепельные волосы намокли от воды и пропитались кровью. И, прижав его к груди, Феба запрокинула голову и завыла.

Рейн тоже рыдала, прижав к себе изуродованное тело Диор и покачивая ее взад-вперед, как ребенка. Мы с Габриэлем так и лежали в воде, слишком потрясенные, чтобы хоть что-то выдавить. Даже пошевелиться не могли, разве что ослабили обжигающую хватку ненависти на горле друг друга. Но чары тишины рассеялись, когда мой брат понял, что произошло – что мы сделали, чему позволили случиться. По красной от крови воде он подошел к Диор, обнял ее. Его сердце пронзил ужас, и он никак не мог и не хотел верить в произошедшее.

– Нет, нет, детка, не уходи, ОЧНИСЬ! – без конца повторял он, крепко прижимая ее к своей вздымающейся груди.

А потом он в отчаянии посмотрел на меня, безумие набухало и трескалось в уголках его глаз. И хотя кровь древних могла бы вырвать душу из когтей смерти, даже глупцу было ясно, что мрачный Мане уже заполучил свою добычу: голова девушки безвольно свисала с раздробленного позвоночника – ни пульса, ни дыхания, ни жизни.

Святой Грааль Сан-Мишона раскололся.

– Диор? – прошептал Габриэль, встряхивая ее.

По нашим щекам текли кровавые слезы.

В нас умерла всякая надежда.

– ДИОР!

Последняя лиат покачала головой, и ресницы окрасились в темно-алый цвет от пролившихся слез.

– Я видела бездну на расстоянии вздоха от своего лица, грешник. Слышала мольбы бесчисленных бессмертных, когда они умоляли о вечности. Слышала рыданья тысяч осиротевших младенцев, овдовевших мужей, матерей, потерявших детей, вопли королевства, доведенного до полного разорения, и, уверяю тебя, крик, который издал тогда мой брат, не был похож ни на один из звуков, который я когда-либо слышала. В нем крылась не ярость. И не страх. А… осколки разбитого сердца. Разбитого окончательно и бесповоротно. Так кричал человек, который с трудом держался на самом краю отчаяния, а теперь стремительно падал во тьму. Человек, который поставил все – свое сердце, душу, рассудок – на то, что никогда больше не подведет того, кто его любит.

Это был крик про́клятого.

Там, в темноте, я опустилась на колени, совершенно потерянная. Все, что я сделала, – каждая ложь, каждое предательство, каждый грех – я сделала ради нее. Для нее. А теперь ее не стало. Я взглянула в пасть ожидающей меня бездны, украденные мной души карабкались вверх внутри меня, зная, что теперь ни для кого из нас не будет спасения. Я не знала, как поступить. Может, просто покончить со всем этим? Теперь, когда исчезла всякая надежда. Или отправиться на встречу со своим Создателем, попытаться убедить его, что моя рука не касалась ножа? Умолить: «По крайней мере, я пыталась»?

По крайней мере, я пыталась.

Все погрузилось во тьму. По лицу у меня текли слезы, Феба рыдала над мужем, Рейн – над своей первой любовью, а Габриэль отвел пепельные волосы с безжизненного лица Диор, поцеловал ее в холодный лоб и запел. Его голос тихо звучал во мраке.

Спи, моя милая, детка, усни,

Папа прогонит темные сны.

Чудищ не бойся, и ночи не бойся,

Глазки закрой и теплее укройся.

Папа твой рядом, папа не спит,

Он от чудовищ тебя защитит.

Солнышко встанет, страхи растают,

Папа души в тебе, детка, не чает.

Спи, моя милая, детка, усни,

Папа прогонит темные сны.

VII. Опустошенность

– Он не остался на ее похороны, – вздохнула Селин.

Там, в развалинах города Ниав, собрались все – все, кроме него. Горцы, улившие эту землю своей кровью, как водой, и недоумевающие, ради чего, черт возьми, все это было. Лаклан а Крэг и жалкие остатки Серебряного братства оплакивали Грааль и своих павших собратьев. В этой битве не выжил больше ни один угодник-среброносец, кроме бывшего ученика Габриэля. Пленники, которых Диор спасла, выползали из подвалов Ольдтунна, не веря своим глазам. Рабы в синяках и побоях, которых она освободила и которым не дали возможности отблагодарить ее. В ужасных клетках во дворе замка под лохмотьями и замерзшими трупами обнаружилось несколько детей – горстка, спасенная милосердием Аарона де Косте в ужасный последний час. Среди них нашлась маленькая Мила, стоящая в снегу со своей тряпичной куклой, в окровавленном платье, с недоумением во взгляде, слишком взрослом для ребенка. Рейн отыскала юного Хоакина Маренна, который бродил по руинам со своей собакой Элайной, выкрикивая имя своей дорогой Ислы. Он искал свою единственную.

По сей день мы не знаем, рассказала ли принцесса ему всю правду.

Диор похоронили в руинах Амат дю Миаг’дэйр, Усыпальницы Девы-Матери, куда пришли все, чтобы отдать ей дань уважения. Рейн одела ее так, как обещала в ту ночь, когда они разговаривали в крипте, и этот наряд шел Граалю гораздо больше, чем любые шелка, украденные в логове древнего Дженоа, и любой наряд из гардероба принцессы. Сверкающая кольчуга тройного плетения и длинный клинок оссийской стали. Длинные пепельные волосы помыли и расчесали, уложив светлым ореолом вокруг головы, руки скрестили на груди. Правая была затянута в латную перчатку, но левую прятать не стали, чтобы все могли видеть, какую боль она перенесла ради них: от нее остались только искалеченные указательный и большой пальцы. Некоторые называли ее Красная Длань Бога. Мадемуазель дю Грааль. Но чаще всего сначала шепотом, который перерос в крик, ставший гимном, когда они собрались на разрушенных ступенях величественной часовни, ее называли просто Сан-Диор.

Ее истинное имя.

Сан-Диор.

Небеса, мрачные, яростные и тяжелые как свинец, звенели в ответ, когда люди пропели ее имя, прощаясь. И в этом прощании не было радости, только горе и утрата, и, по правде говоря, никто из нас не знал, что теперь делать. Аарон де Косте стоял и наблюдал за похоронным обрядом с вершины дальней стены рядом со своим любимым Батистом, и все ужасные вещи, которые он совершил, висели между ними, как тень, скрывавшая лицо Никиты Дивока. Феба а Дуннсар произнесла надгробную речь, воздав Диор почести перед своим народом и воющими небесами. Но сердце ее разорвалось так сильно, что она выглядела почти как призрак, и оскверненная кровь продолжила течь и в ней, и во всех ее сородичах. А в шатре, завернутый в окровавленный саван, ждал похорон еще один ее возлюбленный.

А Габриэля нигде не было.

Мы не знаем, когда он уехал и попрощался ли с кем-нибудь. Мы знаем только, что, отправившись на его поиски, мы не смогли найти никаких следов, как не смогли найти и храброго Аржена среди лошадей горцев. Мы долго думали, не пуститься ли за ним в погоню.

Последняя лиат покачала головой и усмехнулась.

– А потом я передумала. Что касается меня, то мне было невыносимо присутствовать на ее похоронах. Лаклан а Крэг приподнял тяжелую посеребренную крышку пустого гроба Девы-Матери и положил в него Диор, чтобы она вечно хранилась там под надзором серафимов и их посеребренных мечей. Мы сидели внизу, глубоко под сводами гробницы Марин, по пояс в кровавой воде, и по лицу у нас текли кровавые слезы. Гимны Серебряного сестринства звучали для меня похоронной песней. Все молитвы и имена я едва разбирала. Святая. Дева Грааля. Красная Длань Бога. Но как ни назови, а для меня она была девушкой, о которой я заботилась. Девушкой, которую я подвела. Девушкой, имя которой мы шептали там, в этой ужасной тьме, когда сверху на нас мрачно взирали небеса, а внизу зиял ад.

Диор.

– О которой ты заботилась?

Слова прозвучали так, будто их выплюнули, а не произнесли. Габриэль, пошатываясь, поднялся над темной линией берега. Глаза у него горели пьяной яростью, кулаки были крепко сжаты.

– Заботилась?

Селин вздрогнула, когда он швырнул в нее пустую бутылку, и стекло разлетелось на сотни сверкающих осколков, разбившись о ее серебряную маску и мраморную кожу.

– Тебе всегда было НАПЛЕВАТЬ НА ВСЕХ, КРОМЕ СЕБЯ!

И с жутким ревом Габриэль бросился в реку, его длинные черные волосы развевались на ветру, рот распахнулся в злобном оскале. Он преодолел темные воды прежде, чем Жан-Франсуа успел закричать, и, налетев на сестру, повалил ее на камень. Сжав кулаки, ревя от бешенства, он ударил ее по лицу раз, другой, с такой яростью, что металлическая решетка у нее на губах треснула и развалилась с визгом истязаемого металла. И тогда Селин набросилась на него, и они сцепились, вдавливая друг друга то в пол, то в потолок, царапая и раздирая друг друга в ярости – две тени и два языка пламени. Маркиз не мог последовать за угодником через реку и лишь громко призывал на помощь Дэлфина. Капитан и его рабы-мечники кричали, прыгали в поток глубиной по грудь и переходили его вброд, пока брат с сестрой дрались.

Последняя лиат и последний угодник-среброносец напоминали дерущихся детей, которые молотят друг друга кулаками, пинаются, щиплются и плюются. Но в конце концов Селин удалось вонзить зубы в горло Габриэля. Брызнула и потекла кровь, и она глотала, глотала, ресницы у нее трепетали, дыхание стало прерывистым, губы кривились. А потом появились мечники, направив на Селин горящие головешки, так что ей пришлось отступить. Закричав от страха перед пламенем и отскочив назад, она забилась в самый темный угол, какой ей удалось найти. Жан-Франсуа почти не видел ее лица за завесой длинных черных волос и крови, только глаза, широко раскрытые и блестящие от ужаса.

– Не убивайте ее! – взревел он. – Среброносца верните назад, НЕМЕДЛЕННО!

Солдаты подчинились, помогая истекающему кровью, пьяному Габриэлю, зажавшему рукой разорванное горло, подняться на ноги. Заметив свою сестру, съежившуюся в тени, он обернулся и снова бросился на нее, но Дэлфин и пятеро его самых рослых людей остановили угодника.

– Лживая СУКА!

– Вероломный ТРУС!

– Клянусь, я увижу тебя мертвой! – взревел он, вырываясь из рук рабов, когда они оттащили его назад. – Слышишь, Селин? Клянусь Богом на небесах и дьяволом в аду, я расскажу им все, что знаю о тебе и твоих деяниях, просто чтобы посмотреть, как ты горишь!

– Так высока твоя цена? – крикнула она, сплевывая на пол его кровь и глядя на Жан-Франсуа. – О, не обманывайся, маленький маркиз! Мой брат продал бы тебе ключи от рая за бутылку, чтобы в ней утонуть, и за шлюху, чтобы ее выпить!

– Сдохни! – взревел Габриэль, протягивая к ней руки, пока его волокли по каменистому берегу. – Просто войди в эту реку, Селин, и пусть она смоет тебя в преисподнюю! Только на это ты и годишься! Только этого и стоишь! Ты же, сука, последняя из них, так что просто покончи со всем этим!

– И не собираюсь! Я камень, слышишь? Я – ГОРА!

– Уберите его отсюда! – взревел Жан-Франсуа. – Уберите!

Габриэль стал вырываться, сломав одному рабу руку, а другому челюсть, прежде чем они заставили его подчиниться. Дэлфин и полдюжины мечников вытащили последнего угодника-среброносца на берег, окровавленного, насквозь пропитанного вином и водой, и, подхватив под руки, поволокли по каменным плитам. Но сквозь мокрую завесу волос его взгляд не отрывался от сестры, по щеке каплями слез стекали два шрама, клыки обнажились в абсолютной ненависти.

Жан-Франсуа остался на берегу в звенящей тишине, сжимая в руках том. Мелина стояла рядом с осунувшимся бледным лицом. Откинув золотистый локон со своей безупречной щеки, историк уставился через воду на это существо, на эту девушку, на это чудовище. Она забилась в самый дальний и темный угол камеры, все еще дрожа от страха перед пламенем. Губы у нее были перепачканы кровью брата, спутанные темные волосы паутиной спадали на лицо, а черные глаза смотрели прямо на него.

Его голос отчетливо прозвучал в темноте:

– Почему вы и вправду до сих пор не сделали так, как он советовал, мадемуазель?

Лиат склонила голову в молчаливом вопросе.

Историк указал на реку.

– Если чаша разбита, если Грааль ушла, то и всякая надежда на ваше спасение исчезла, разве нет? – Он пожал плечами. – Зачем оттягивать неизбежное? Почему бы просто не покончить с этим?

– Сталь ржавеет. Лед тает.

Она откинула волосы с лица, освобожденные от серебряной решетки губы были обведены красным. И хотя в камере было темно, он все равно видел ее рот, подбородок, шею, не покрытые шрамами и не испорченные. Безупречные и целые под этими чернильно-черными глазами.

– Камень стоит, – прошипела она.

Вампиры наблюдали друг за другом через воду, свежая кровь была у нее на губах, на камне, в воздухе. По коже Жан-Франсуа побежали мурашки, в глазах потемнело, клыки заострились.

– В этой истории скрыто гораздо больше, чем вы рассказываете, мадемуазель Кастия, – тихо произнес он.

– Завтра наступает всегда, грешник, – пробормотала она в ответ.

Удерживая тяжелый том под локтем, Жан-Франсуа поправил платок, разглаживая его тонкими руками, собственнически и покровительственно. За спиной у него маячила Мелина, водя мягкими, как перышко, пальцами по его спине, пока он смотрел на Селин сверху вниз.

– Прежде чем я отправлюсь спать, мадемуазель, хочу спросить, не нужно ли вам что-нибудь?

– А ты бы дал мне это, если бы мы попросили?

Тогда он улыбнулся, холодно и жестоко.

– Нет.

Улыбка исчезла с его лица, и он едва заметно кивнул ей.

– Au revoir, мадемуазель Кастия.

– Передавай наши наилучшие пожелания своей императрице, маленький маркиз.

По каменным плитам застучали шаги, удаляясь вместе с химическим шаром в руке Мелины. Хлопнули тяжелые двери, и все погрузилось во тьму.

И в этой тьме последняя лиат прошептала:

– Скажи Марго, что мы скоро с ней увидимся.

На рассвете

I

Убийца стоял у узкого окна, все еще ожидая конца.

В комнате все осталось по-прежнему, как и было, когда его утащили в ад. Каменные плиты, выскобленные почти дочиста, пятна крови, прикрытые старым ковром из овечьей шерсти. Потухший очаг, и все же в его отсутствие снова разводили огонь, прогоняя холод. В центре комнаты расположились два старинных кресла, а между ними – небольшой круглый столик. На нем стояла бутылка холодного зеленого стекла, пустая, но вселяющая надежду.

Из камеры в подземелье его снова притащили сюда. По костяшкам пальцев у него была размазана кровь сестры, а из прокушенного горла стекала собственная. По залам его пронесли в объятиях рабов-мечников маркиза, мимо бледных придворных Марго, мимо чудесных фресок на стенах, и он мысленно считал каждый шаг. А когда стало ясно, что гнев его иссяк, Габриэля отпустили, сопроводив обратно по лестнице в башню, где он теперь ожидал неудовольствия маркиза Жан-Франсуа крови Честейн.

И тот не заставил долго себя ждать.

Когда он смотрел на горы за окном, то почувствовал, будто кто-то щекочет его, будто чья-то рука смахнула волосы с шеи.

Обернувшись, он увидел холоднокровку в двадцати футах от себя, в окружении рабов: Мелина, Жасмин и Дарио, а за спиной маячил Дэлфин.

– Надеюсь, ты доволен собой, шевалье? – спросил вампир.

– Я буду доволен, когда эта гребаная змея окажется в могиле.

– Я не давал тебе разрешения прикасаться к ней.

– Она это заслужила. Все до капли.

– Как бы то ни было, Селин Кастия – собственность моей императрицы, а не твоя. – Жан-Франсуа сердито взглянул на него. – И если ты еще раз попытаешься причинить ей вред, я буду вынужден снова тебя наказать. По-моему, прошло не так много времени, чтобы забыть, насколько это неприятно.

Историк разгладил свой сюртук, и ярость, тлеющая в его глазах, утихла.

– Тем не менее. В целом отличная ночная работа, mon ami. – Он одарил угодника очаровательной улыбкой и похлопал по фолианту, который держал под мышкой. – Великая Марго будет очень довольна. И хотя я уверен, что в этой истории есть кое-что еще и вы со своей любимой сестрой что-то недоговариваете, на данный момент нас настиг мрачный дневной свет. Меня зовет сон и призывает будуар.

– Сладких снов, вампир. – Угодник наклонил голову, постукивая пальцем по губам. – Нет, подожди-ка… Тебе ведь нужна душа, чтобы видеть сны, разве нет?

– А тебе ничего не нужно, прежде чем мы удалимся на покой?

– Нет.

– Уверен?

Последний угодник-среброносец встретился взглядом с вампиром, в глубоких шоколадных глазах которого сверкнуло веселье. Взгляд Габриэля переместился на Мелину, на колье, туго сидевшее на длинной бледной шее, на тонкие голубые прожилки вен на груди. Затем – на Жасмин, скользнув по порочным глазам, умным рукам и идеальной смуглой коже, и остановился на Дарио. Длинные черные волосы юноши обрамляли квадратную челюсть, а чуть ниже гулко бился пульс. Щеки Габриэля вспыхнули при воспоминании о том, как они были в бане прошлым вечером, как младокровка осыпал нежными поцелуями его плечо, а девушка медленно водила кончиками пальцев по внутренней стороне его бедра. Взгляд вампира опустился к его промежности, и губы изогнулись в понимающей улыбке.

– Проси, и дано будет тебе, угодник.

– Merci, – прорычал Габриэль, отворачиваясь, на лбу заблестел пот, когда он крепко сцепил руки за спиной. – Но я пока еще не настолько ублюдок.

– Если шевалье хочет пить, хозяин… я мог бы принести ему еще бутылку?

Это заговорил Дарио, и его красивые с поволокой глаза остановились на историке, которому младокровка всегда стремился угодить. Жан-Франсуа поджал губы, взгляд блуждал по телу юноши, его рукам и губам. Но Мелина нежно погладила его по спине, шепнув что-то на ухо, и вампир, видимо, пришел к выводу, что на сегодня хватит ее и Жасмин.

– Что скажешь, шевалье? – Он взглянул на Дарио. – Как я уже говорил, это изысканное вино.

Последний угодник стиснул зубы. Он почувствовал аромат пота Дарио, услышал учащенный стук пульса младокровки, когда оглядел его: резкие очертания челюсти, бьющаяся чуть ниже артерия – все это гипнотизировало. После санктуса, который он выкурил накануне, жажда укатилась куда-то во тьму, где и осталась. Но сейчас она вернулась, как и всегда. Заполнить пустоту внутри было невозможно. Как и утолить эту жажду.

Ненавидеть то, что тебя дополняет.

Любить то, что разрушает тебя.

– Наверное… да, еще бутылку, – наконец хрипло прошептал он.

Жан-Франсуа улыбнулся, мрачно и коварно, кивнув рабам-мечникам за спиной. Когда Дэлфин и его люди вышли из комнаты, он взял Дарио за руку.

– Позаботься обо всем, что может понадобиться шевалье, мой милый.

– Как угодно, хозяин.

– Забери с собой свои гребаные глаза, Честейн, – прорычал угодник, оглянувшись через плечо. – Я здесь не для того, чтобы устраивать чертово шоу.

Вампир усмехнулся и направил свою волю через комнату. Из тени очага выползла маленькая черная фигурка и быстро побежала к нему по полу. Наклонившись, Жан-Франсуа осторожно взял на ладонь маленькую черную мышку, заглядывая в темные глаза фамильяра.

– Пойдем, Арман, – проворковал он. – Наш гость такой застенчивый.

Жасмин выскользнула из камеры, за ней, затаив дыхание, с мурашками по коже последовала Мелина, терпеливо ожидая за порогом с мечниками. Жан-Франсуа по-прежнему смотрел в спину угодника-среброносца, и на его лице играла улыбка, острая, как лезвие бритвы.

– В конце концов, – пробормотал он, – ты отдашь зверю причитающееся.

Габриэль оглянулся на вампира, и голос его прозвучал глухо, как пепел:

– Или он сам все возьмет.

Маркиз поклонился.

– Santé, шевалье.

– Morté, холоднокровка.

Вампир выплыл из комнаты, точно дым, закрыв за собой дверь на засов. Габриэль прислушался к их шагам, затихающим на холодных каменных ступенях, к дыханию мечников прямо за дверью камеры. Он слышал участившийся пульс юноши у него за спиной, ощутил на костяшках пальцев аромат своей крови, смешанный с кровью сестры, почувствовал, как пересыхает у него в горле, вспомнил мягкую кожу у себя под руками, теплую и гладкую струю, которая, коснувшись языка, проникала в рот, от чего он весь вспыхивал ярким пламенем.

Он отвернулся от окна, и взгляд его серых, как грозовая туча, глаз упал на подарок, оставленный маркизом. Дыхание участилось. Руки сжались в кулаки. Целую вечность он смотрел на него, восхищаясь красотой младокровки, его темно-карими глазами, белоснежной кожей и чернильно-черными волосами. А когда убедился, что все ушли – вампир укрылся мягкими шелками в своем будуаре, чтобы заглушить ту агонию, которая была ему слишком хорошо известна, – бледнокровка сделал шаг к своей цели.

И еще один. И еще.

Младокровка вздернул подбородок, когда на него упала тень угодника-среброносца, тяжело сглотнул, и зрачки у него расширились в предрассветном сумраке. Габриэль шел как человек, идущий к виселице, остановившись достаточно близко, чтобы почувствовать тепло юноши на своей коже. Сердце у него в груди было тяжелым, точно железо, а шепот – острым, словно нож во тьме.

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь,

Святой клинок падет стремглав,

Священная прольется кровь…

Младокровка прижал указательный и большой пальцы левой руки к сердцу.

Завесу тьмы с небес сорвав.

– Тебе лучше быть готовым, – предупредил Габриэль. – Хоакин-Хоакин Маренн.

Юноша кивнул, и в его темных глазах блеснула сталь.

– За Грааль, шевалье.

– За Грааль. – Габриэль кивнул.

II

Последняя лиат сидела в темноте, в одиночестве, но не одна.

Перед ней по реке неслись черные воды, стремительные, как кровь ее брата, которая теперь билась в ее жилах. В аду, который они ей устроили, света теперь не было, маркиз отправился в свою постель, его слуги – к нему в объятия, а угодник-среброносец – в башню наверху. Но внизу, среди осколков разбитого стекла, застывающих брызг красного и обломков серебряной решетки, которая когда-то сковывала ей рот, Селин чувствовала его.

Биение крошечного пульса в темноте.

– Иди сюда, малыш, – прошептала она. – Мы не причиним тебе вреда.

Она потянулась к существу своими дарами – да, украденными, но все равно ее – в самый дальний угол своей камеры. Она чувствовала его маленький разум, слышала, как его лапки зацокали коготками по камням, когда она позвала. Селин положила бледную руку на землю, позволив ему забраться в ладонь, и поднесла его к своим черным глазам, достаточно мертвым, чтобы неплохо видеть в холодной темнице. Маленькая мышка деловито чистила усики лапками, глядя на нее такими же темными и суровыми глазами, как у нее самой.

– И как называет тебя твой хозяин, маленький брат?

Мышка пискнула в ответ, тоненько и пронзительно.

– Марсель, – повторила она. – Красивое имя.

На последнем слове она улыбнулась острой, как сломанный клинок, улыбкой.

– Ты здесь, чтобы шпионить за нами, Марсель?

Мышка утвердительно пискнула, совершив круг по ладони. Она грустно кивнула.

– Твой хозяин действительно не знает, с чем имеет дело, верно?

Марсель протестующе запищал, и она наклонила голову, прислушиваясь.

– Не обижайся, petit frère. На самом деле никто не знает. Но позволь нам угостить тебя вкусняшкой в качестве искренних извинений. Чтобы набить твой маленький животик до отвала. Впереди нас ждет мрачный и одинокий день, и кто знает, сколько пройдет времени, прежде чем мы снова поговорим. Мы жестоки, Марсель, и холодны, но не настолько, чтобы оставить тебя недовольным. Так что давай закончим, малыш. Финал должен быть достойным.

Она откинула с лица длинные волосы цвета полуночи, облизала красные губы, такие же, как у ее матери: гладкие, полные, в форме бантика.

– Мы рассказали твоему хозяину о похоронах Грааля. Об именах, которыми ее нарекли, и о песнях, спетых в ее честь, и о черном ответе небес, и о том, что мы не видели, как ее хоронили. Все это правда. Мы ждали внизу, в склепе Матери Марин, в окружении безмолвных изваяний и разбитых надгробий. Мы сидели в воде и смотрели на эти слова. Эти истины.

Не зная их значения.

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет,

Один человек, что вернет небу цвет.

Пред тем, как пятеро соберутся вновь,

Святой клинок падет стремглав,

Священная прольется кровь,

Завесу тьмы с небес сорвав.

Марсель пискнул, и Селин улыбнулась, погладив его лоб кончиками пальцев.

Не знаю, сколько времени мы ждали, petit frère. Достаточно долго, чтобы, наконец, смолкли песни. Чтобы в городе наверху угас красный восторг победы и начал проявляться шок от цены, которую они за нее заплатили. Темные воды, в которых мы ждали, окрасились красным. Красным, как слезы, которые я пролила. Красным, как жизнь, которую она потеряла. Красным, как пятна на мраморном гробу перед нами: кровь древнего Дивока смешалась с кровью принца закатных плясунов и пролилась на каменного ангела, капая из его открытого рта.

В рот внутри.

И теперь мы чувствовали, как она оживает. Страх пронзал нашу грудь, опускаясь темным рваным саваном на плечи. Как бы я это объяснила? Какую причину могла бы назвать, какое оправдание придумать? Какие чары я могла бы сплести из вещей, таких слабых и хрупких, как слова, пытаясь объяснить: я нашла все, что мы искали эти долгие и одинокие столетия, только для того, чтобы в конце концов позволить этому выскользнуть из пальцев и разбиться вдребезги, точно стекло об пол?

– Прости меня, Матерь, – прошептали мы.

И тогда ангел зашевелился, мрамор слегка задрожал, и этот огромный и тяжелый камень-навершие затрясся так, будто затряслась сама земля. Мы поднялись на ноги, склонив голову, ужас рассеялся, когда крышка наконец съехала в сторону и упало в соленую воду, а из ноющего нутра, из пустоты поднялась темная фигура.

Она была ребенком.

Девочка. Ростом чуть больше младенца.

Кожа бледная, как алебастр, зубы острые, как истина, а глаза пустые, как вечность.

Она обрушилась на нас со всей яростью небес, со всей ненавистью ада, изголодавшаяся за столетие, проведенное в спячке под священной землей. Мы закричали, когда ее маленькие ручки схватили нас, когда ее маленькие зубки впились в нас, когда ее колоссальная жажда обрушилась на нас. Опустошенная, иссохшая до пыли, но, Боже мой, ее жажда была так сильна, что мы знали: она просто уничтожит нас. Сильная, как горы, могучая, как сами кости этой колыбели, этот маленький монстр окутал нас и прижал к себе, ненасытный, вытягивающий из моих вен все, вплетая эйфорию и ужас. Бездна уже зияла у наших ног, а она пила и пила. Еще один глоток, еще одна ярко-красная капля, и мне бы пришел конец.

– Матерь М-марин, – прошептала я. – Пожалуйста…

И тогда она остановилась. Замерла. Из ее разинутой пасти капало красное, маленькие глазки, глубокие, как бездна, теперь смотрели вверх, на гробницу высоко над нашими головами.

На крипту, где ее похоронили, на плиту, куда ее уложили. Туда, где покоилась Грааль. Она так и была одета в доспехи и кольчугу, пепельные волосы уложены нимбом вокруг головы. Они назвали ее Красная Длань Бога. Мадемуазель дю Грааль. Но чаще всего, сначала шепотом, который перерос в крик, ставший гимном, ее называли просто истинным именем…

– Сан-Диор, – выдохнула Марин.

Сан-Диор.

Она была красавицей, застывшей в темноте после жизни, проведенной в борьбе.

Спасительница.

Грешница.

Святая.

Девушка, о которой я заботилась.

И там, в темноте, эта девушка открыла глаза.

Благодарности

Спасибо и кровавые поцелуи следующим людям:

Питеру, Клэр, Янгу, Лизз, Лейле, Лене, Гектору, Сейре, Джонатану, Полу, Лизе и всем сотрудникам издательства St. Martin’s Press; Наташе, Робин, Вики, Флер, Хлое, Ройзин, Сиан, Эмили, Ким, Клэр, Саре, Элис, Фионнуале и всем сотрудникам HarperVoyager UK; Майклу, Томасу и всем сотрудникам HarperCollins Australia; удивительным Марко, Сэму и всем моим зарубежным издателям; Бонбонатрон, Джейсону, Керби, Микаэле, Вирджинии, Orrsome, Кэт, LT, Тому, Фионе, Джошу, Трейси, Анне, Саманте, Стивену, Товесу, Джозефу, Эмили, Вове, Татьяне, Аликс, Элли, Тиффани, Клариссе, Андреа, Маре, Дафне, Эйвери, Тейлору, Гонсало, Биллу, Джорджу, Энн, Стивену, Рэю, Робину, Чайне, Уильяму, Кристоферу, Джорджу, Пэт, Энн, Нику, Кэри, Нилу, Эми, Энтони, Джо, Лэйни, Марку, Стиву, Стюарту, Тиму, Крису, Стефану, Крису, Брэду, Марку, Биджу, Рэйфу, Визу, Пэрис, Джиму, Людовико, Марку, Рэнди, Вессел, Эллиоту, Си-Джею, Уиллу, Питу (посмертно), Тому (посмертно), Дэну, Сэму, Маркусу, Крису, Уинстону, Мэтту, Роббу, Оли, Ною, Филипу, Роберту, Мейнарду, Ронни, Кори, Кортни, Крису (посмертно), Энтони, Лочи, Яну, Бритону, Тренту, Филу, Сэму (посмертно), Логану, Тони, Кэт, Кайли, Николь, Курту, Джеку, Максу, Поппи; моим читателям – за любовь, моим врагам – за продажи; бариста Мельбурна, Сиднея, Перта, Барселоны, Лилля, Ренна, Бордо, Лиона, Монпелье, Тулузы, Франкфурта, Лейпцига, Штутгарта, Страсбурга, Лукки, Рима, Милана, Венеции, Лондона, Парижа и, самое главное, Праги.

Наконец, и особенно Аманде, за то, что дополнила недостающие во мне фрагменты.

Примечания

1

«Я бы прыгнул в неизвестность, если бы не упал духом. В результате я попаду в ад, которого заслуживаю» (припев из песни Gone With The Wind, группа Architects, Великобритания).

2

Фамильяр (англ. familiar, франц. familier) – волшебный дух, который, согласно средневековым западноевропейским поверьям, служил ведьмам и колдунам. Традиционно принимал облик животного.

3

Дик (англ. dick) – одно из сокращений от имени Ричард, а также букв. мужской член, хер.

4

Дун – крепость.

5

Робин (англ. Robin) – малиновка.

Content

Джей Кристофф
Империя проклятых

Действующие лица

На закате

Книга первая. Святые и грешники

I. Ничего, кроме тьмы

II. Как и почему

III. Дурная кровь

IV. Заблудимся вместе

V. Старые времена

VI. Руины

VII. Через кровь эту

VIII. Когти и зубы

IX. Больше, чем чудовище

X. Ненависть к тебе

XI. Хрупкая, как крылья мотылька

XII. Ничто не вечно

Книга вторая. Тень сына

I. Кэрнхем

II. Огонь горит

III. Праведники

IV. Что важнее

V. Сволочь и дура

VI. Сжигая мосты

VII. Чрево зверя

Книга третья. Неистовые

I. Маленькая гора

II. Челюсти медведя

III. Собаки и поводки

IV. Круг ада

V. Дун-мэргенн

VI. Пиршество черносерда

VII. Верность, писанная кровью

VIII. Козырь в рукаве

IX. Под гнетом противотока

X. Кинжал истины

XI. Без ответа

XII. Урок

XIII. Когда кричат во́роны

XIV. Конец надеждам

XV. И снова прольется священная кровь

Книга четвертая. Оскверненная кровь

I. Божественный ад

II. Песнь шрамов

III. Белый кролик

IV. Изумруд и пламя

V. Капля радости

VI. Подавать холодным

VII. За что стоит умереть

VIII. Львица

IX. Ни обещаний, ни обетов

X. Разбуженный зверь

XI. Не время умирать

XII. Колыбель матери

XIII. Обагренные кровью снега

XIV. Реки и ливни

XV. Багрец и золото

XVI. Огонь на языке дракона

Книга пятая. Рассыпаясь в прах

I. Любовь и война

II. Во что стоит верить

III. Клятва

IV. Черная ночь, красный рассвет

V. Среди волков

VI. Подземье

VII. Несколько тихих слов

VIII. В опасной близости к опасным местам

IX. Семья – навсегда

X. Единственный на всю жизнь

XI. Не молитва

Книга шестая. Красная длань бога

I. Буревестница

II. Песнь бойни

III. Нарастающий хаос

IV. Еще холоднее

V. Простейшая истина

VI. Безупречное мгновенье

VII. Опустошенность

На рассвете

Благодарности

Примечания