Gadezz

Мертвые мальчишки Гровроуза

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

© gadezz, 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Посвящается всем, кто бродит в тумане

Глава 1. Добро пожаловать, птенчик

Кензи

DPR IAN – Don’t Go Insane

У Ромео аллергия на цветы даже после смерти. И он ненавидит, когда последнюю пачку молока с его инициалами допивает Базз. Каждый раз дерутся, будто в первый. Удивительно, как эти двое друг друга еще не угробили.

Вообще-то, здесь – в нежизни – с драками строго, но мало кого из мальчишек это останавливает. И все же покалечиться никто не хочет, а уж умереть и не воскреснуть – тем более. Страх неизвестности крепко держит нас за горло. Возможно, знай мы, что там, билборд не тревожил бы нас так сильно.

Взять, например, меня. Ляг я поперек своей могилы хоть сейчас, максимум иссохну и испорчу прическу. Я встречал мальчишек, которые так и делали: верили, что могут уйти на тот свет. Придурки. Если кто-то из этих безумцев встанет на моем пути, лучше обойду стороной и перекрещусь. На всякий случай…

Был один: закопался в землю и лежал, пока не превратился в зловонную мумию. Конечно, мы его к нежизни вернули (лишь бы не вонял). После чего его волосы росли пучками и смешно топорщились. И своей шевелюрой этот мальчишка перепугал всех девчонок, чем изрядно расстроил нашего главного ловеласа – Ромео.

Он, кстати, у нас душа компании. Его улыбка способна растопить даже самое черствое сердце. Была. Пока не обросла клыками и девчонки не стали убегать с кладбища, вопя от ужаса. Для подростка в пубертате – скажу вам откровенно – это трагедия вселенского масштаба. Уж поверьте!

Чужие эмоции я чувствую на расстоянии. Ромео, напротив, способен управлять ими через прикосновения, но почти (помашем ручкой вспыльчивому Баззу!) никогда так не поступает, зато часто бурчит о том, как важно прожить даже самые тяжелые моменты и что бывает, если раз за разом эти переживания проглатывать.

Я его отчасти понимаю, правда. Только многие здесь отдали бы все, лишь бы он коснулся их плеча и усыпил каждую вибрирующую клеточку в теле. А я – пускай и глупо – представляю, как однажды Ромео застанет меня за мытьем посуды и заставит испытывать прилив радости от грязных вилок и прилипших к кастрюле макарон.

Страшно. Очень страшно!

Грейнджер к чувствам равнодушен. Ему есть дело лишь до трех вещей: заумных книжек про молекулярную чего-то там, наушников и Nintendo. Если не зарядить игровую консоль вовремя – пиши пропало. Такого нытика еще поискать надо. Мне иногда кажется, он скорее выдержит неделю без крови, чем без игр. Зато его интеллект и феноменальная память не раз выручали нас при вылазках в город, где на каждом шагу подстерегают фантомы, но сейчас не о них.

Лучше вернемся к девчонкам. Обычно, когда они убегают в слезах с нашего кладбища, их замечает Уиджи: у него из трейлера хороший обзор на рощу. И тогда провинившимся мальчишкам приходится несладко, потому что город – хоть и стирает все наши промахи с восходом солнца – ошибок не прощает. Ночной туман, будто живой, питается витающими в воздухе страхами, и фантомы становятся сильнее.

Уиджи – парень со странностями. Порой от него и слова не дождешься, зато наши головы для него – открытый код. Ничего не зароешь. Все раскопает, аж бесит. А еще он ненавидит вытаскивать нас из передряг и особенно – Ромео, который попадает в неприятности почти так же часто, как пустоголовый Базз.

У Базза мозг в заднице. Это факт, известный нам всем. Когда они с Ромео остаются вдвоем – готовь гроб. Сведут в могилу. В позапрошлую вылазку они чуть не подорвали бензоколонку на окраине города, заманив туда десяток фантомов, а в том году разнесли стеллаж с пробирками, подравшись из-за пачки хлопьев. Грейнджер был в ярости.

Безумцы.

Базз у нас ранимый, хотя с виду не скажешь: высокий, плечи широченные настолько, что между некоторыми надгробиями ходит боком, а взгляд… О! Таким поджаривают маршмеллоу и заставляют младенцев замолчать навсегда.

А я парень простой. Без пяти минут автор международного бестселлера, и вот уже год, два, три – со временем тут разлады – сторожу кладбище возле Гровроуза[1]. Не путать с городком по ту сторону водохранилища – Гленлосс[2]. Это в нашей закусочной «Горячий Билл» готовят лучшие хот-доги в мире, и наши люди – самые вкусные на свете.

Добрые! Я хотел сказать «добрые».

Мне нравится думать о нежизни больше как о работе, чем о тюрьме. Иллюзия выбора. Знаю-знаю! Мы все тут в той или иной мере обманщики. Только лжем чаще себе. Чего не сделаешь, лишь бы не свихнуться…

– Чего расселся, Кензи? – пинает ножку моего табурета Уиджи. – Лучше бы помог парням с новеньким.

А вот и надзиратель…

Я захлопываю блокнот и с неохотой встаю, отодвигая шаткий табурет. В трейлере тесно, поэтому приходится ужиматься, чтобы разойтись вдвоем. Был бы еще один столь же спокойный уголок – непременно писал бы там. Но выбор невелик: покинутый людьми мотель, забитый провизией магазин на заправке, перевернутый внедорожник-пикап (надеюсь, однажды его сметет торнадо!), кладбище да трейлер, который Уиджи – без суда, следствия или хорошей драки – считает своим личным кабинетом.

Хотя буду откровенен: если бы за право отвоевать территорию пришлось, точно гладиаторы, бороться на арене, мои пятки бы уже сверкали в направлении канадской границы. Не из трусости! А, как однажды вычитал Базз, во имя «сохранения генов в ходе революции». Когда он это сказал, я рассмеялся громче всех, и мне прилетело в нос, а Базз еще пару дней бурчал что-то в духе: «Ничего эти придурки в науке не смыслят!» И после того случая я хорошо запомнил, что с громилой шутки плохи, и поставил мысленный стикер. Не розовый! Пожалуйста, не спрашивайте…

– Хэй! – ворчу я. – Ты с успешным писателем разговариваешь! Немного уважения не помешает.

– Будь любезен, – Уиджи делает неуклюжий реверанс и, распрямляясь, прикладывается затылком о верхнюю дверцу шкафчика, – завали и иди к остальным.

Телепат хренов!

Я мысленно транслирую ему трехэтажную брань, зная наверняка: каждое едкое слово доходит до профессора Икс точно по адресу.

– Кензи, я все слышу, – ворчит Уиджи.

Пол подо мной поскрипывает. Я притворно охаю, засунув в рот леденец на палочке, и с издевкой восклицаю:

– Не может быть!

Уиджи забирается на койку и достает одну из заумных книг Грейнджера. Готов поспорить, он даже название без запинки прочесть не сможет. Этот пижон считает себя умнее всех только потому, что на год старше и пару раз… Ладно, на самом деле постоянно вытаскивает нас из глубокой такой, мохнатой…

– Иди уже! – гаркает он на меня, пока я шнурую выцветшие от постоянных стирок кеды.

– Да иду я, иду!

Аккуратно прикрыв и без того дряхлую дверь трейлера, я спускаюсь и хлюпаю по влажной земле в сторону кладбища. Мерзкая морось пробирается за шиворот клетчатой рубашки, и я нахохливаюсь.

Почему мальчишки так любят воскресать в дождь? Столько лишней драмы, не находите? Книги с таким банальным сюжетом нагоняют на меня скуку. Ведь куда интереснее читать про перестрелки, вторжение пришельцев или, на худой конец, про охотников за нечистью, держащей в страхе весь город. Про тех кровососов, которым в финале достается красивая девчонка, а справедливость обязательно торжествует.

Диктатор Уиджи присоединится к нам позже, чтобы зачитать новенькому свод правил. Огроменный! Прям, как мой…

За спиной слышится приглушенный смех.

Да-да, смейся там.

Чего не отнять у Уиджи – это лидерских качеств. Без него мы бы давно пропали. Думаю я об этом, отойдя на приличное расстояние, когда знаю наверняка: этот придурок не услышит.

Помимо гундежа, в его обязанности входит обременять обязанностями других. Я не жалуюсь. Разве что иногда. Ведь в нежизни он торчит дольше всех, поэтому ему в этом плане не позавидуешь. Зато прическа цела и есть своя жилплощадь.

У нас, мертвых мальчишек, выбора особого нет – уйти за билборд в неизвестность, обратимо сдохнуть или – мое нелюбимое – иссохнуть.

После смерти в нежизни – хочешь не хочешь – почти всегда оживаешь. Раны затягиваются за пару дней, а переломы срастаются за неделю-две, но получать их никто не любит. Это больно.

Совет от меня: тонуть – плохая затея. Неделю выкашливаешь вонючую воду и просыпаешься, глотая ртом воздух. Хуже только лишиться головы. Никто из нас этот аттракцион не пробовал, но Грейнджер, на одной из вылазок в город, со слишком уж большим интересом рассматривал топор в супермаркете. И с того дня, зная его любовь к экспериментам, в строительный отдел мы его одного не пускали.

А безвозвратно отойти на тот свет можно верным способом – дать фантому себя сожрать. К счастью, мне такое видеть не доводилось. И даже рыжему Дрю – моему заклятому врагу – подобной участи не пожелаю.

Если вы еще не поняли – мы тут застряли. Я бы и рад убраться подальше, да только не могу. Кладбище держит всех, включая меня, словно на привязи. Изредка бросает кость в виде вылазок или подростков, решивших с какого-то перепуга, что земля с мертвецами – лучшее место для тусовки. Да и толку? Нам даже заговорить с ними не разрешается.

Ой, чего я нагнетаю!

Есть у нас способ отсюда вырваться – билборд в розовой роще. Рекламный постер, наклеенный на нем, давно выцвел от палящего солнца, а на ветру билборд поскрипывает так же жутко, как калитка в доме с привидениями. Если б не небо – до чего красивое! – над ним, я бы точно помер от сердечного приступа, оказавшись рядом с этой ржавой рухлядью. Тошно смотреть.

Раньше наш город жил. Мимо него проходила крупная дорога, и вдоль нее, подобно цветам, прорастали магазинчики, фермы и кафе. А сам Гровроуз становился все больше и громче – значимее. Родители рассказывали о временах, когда на том древнем билборде постоянно сменялись зазывающие слоганы, сверкали огни и даже птицы облетали его стороной. А потом… как это обычно бывает, все изменилось.

Один залетный предприниматель купил недалеко от города участок под казино и решил, что будущим посетителям негоже делать крюк через наше захолустье. Продавил, где надо. Отвалил денег нужным людям – и вуаля! – шоссе к его королевству проложено!

Капитализм победил.

С постройкой новой магистрали Гровроуз от большого мира будто ножницами отрезало. Проезжать через нас стало попросту тратой бензина, поэтому поток пошел напрямую к казино, а оттуда – к ближайшему мегаполису. И все, казалось бы, в плюсе.

Кроме нас.

Стремительно магазины, рестораны и прочий малый бизнес начали терпеть убытки. Стояли полупустые, объявив о банкротстве. Молодежь уезжала поближе к строящемуся королевству. И я ее понимаю. Правда. Только принять не могу то, как одному человеку и нескольким милям бетона хватило пары десятков лет, чтобы ввести в состояние анабиоза целый город, который держался – на минуточку! – больше века.

Сейчас одинокий билборд – единственное яркое напоминание о прошлом. Символ мертвой надежды. Доказательство того, что стремление – обманчивое движение, всегда ведущее к разочарованию. А разочарование – константа, число «пи». То есть полный пи… Ну, вы поняли. Не жизнь, а болото. Поэтому даже мои родители однажды выбрали этим миром не очаровываться. Уж не знаю, как у таких, как они, родился такой, как я.

Мечтатель.

Для нас же, мальчишек, билборд – дверь с табличкой «Выход». Роща из роз, окружающая его со всех сторон, выбрала ему совсем иную роль, нежели реальность. Роль надежды. Есть в этом некая ирония, не находите? Будто я очнулся вверх тормашками или попал в Зазеркалье.

Когда мальчишка готов, он уходит за линию и растворяется за горизонтом. И это зрелище – невероятное и жуткое одновременно. Но важно не только отпустить самому: отпустить должны и тебя. Если мир живых крепко держит, то застрять можно надолго. Как Уиджи, но хватит с него минуты славы. Это ведь мое вступительное слово.

Я перемахиваю через парные могилы супругов Белл, чтобы обойти огромную лужу на узкой тропе, и бросаю им извинения. Вряд ли они слышат, но всяко лучше подстраховаться. В траве рассыпался порванный браслет из разноцветных бусин. Наверное, это их дочь приходила высаживать цветы, а он лопнул – и шарики, точно конфеты, раскатились в разные стороны.

В голове роятся мысли. Думаю и гадаю, как бы поэффектнее начать свою книгу. Душераздирающий монолог? Погоня? Или…

«Стояла глубокая ночь. Луна нависала над затухающими вдали огнями Гровроуза. Редкие фонари слабо освещали каменные надгробия кладбища, создавая целые острова из ореолов тьмы…»

Так ведь начинаются самые скучные истории, верно?

А давайте-ка я расскажу, как все устроено на самом деле…

Мне страшно хочется крови. Желудок скручивает тугим узлом, и во рту скапливается слюна. За последнюю пачку хлопьев мы едва не подрались утром, но, если тело требует иного, еда становится суррогатом – перекусом до сытного ужина. А следующая вылазка за припасами и кровью лишь через пару дней. И этот зудящий голод куда хлеще, чем то чувство, когда сидишь в кабинете директора и знаешь заранее, что именно тебе скажут:

– Мне очень жаль, Кензи. Твой папа сегодня скончался.

А ты смотришь через толстенную оправу в маленькие глазки, которые вот-вот разродятся за тебя слезами, и ничего не чувствуешь.

Совсем.

«Тук-тук, тук-тук», – cтучат за твоей спиной стрелки часов на стене.

«Тук-тук, тук-тук», – слышу я все ближе и ближе глухие удары о дерево.

Это мальчишки откапывают новенького, и он в панике бьет кулаками в крышку своего гроба. Помню этот животный ужас. Открываешь глаза, а вокруг – темнота, запах сырой земли и плесени. Пытаешься пошевелиться и не можешь. Жуть.

Но бояться незачем. Знаю, мне легко говорить. Ведь я тут, а бедолага – там. А большинству и вовсе можно расслабиться, потому что вряд ли их ждет та же участь. Кладбище наше избирательно: подростки от шестнадцати до восемнадцати.

Никаких детей.

Никаких взрослых.

И никаких девчонок.

И вот за последних особенно обидно.

Не хочется драматизировать. Все мы однажды будем на кладбище. Ирония в том, что даже здесь человек вынужден быть один – одиноко лежать под землей и безвкусным серым камнем. В холодном гробу с дурацкой обивкой. Возможно, даже с розовой.

Лучше бы меня развеяли. Быть может, я бы вызывал приступ астмы у рыжего Дрю, который издевался надо мной в школе. Как бы я изводил его, летая в воздухе! Как бы изводил…

Слышу пиликанье Nintendo, а затем из-за надгробий выглядывает горшок из каштановых волос. Грейнджер оборачивается и радостно машет мне:

– Я прошел уровень!

Вот же зараза.

Знал же, спорить с этим задротом – пропащее дело. Придется две недели мыть за всеми посуду вне очереди. Ненавижу это! И почему мы не восстали из мертвых там, куда пришла цивилизация с посудомойкой? Где-нибудь на Грин-Вуд[3] в Бруклине.

– Нечестно! – кричу ему я, перебираясь через надгробие мистера Уилса, поросшее мхом. Так бывает, когда дети получают немалое наследство и их больше не заботит мертвый дед.

Я скольжу по мшистой траве, точно по льду, и врезаюсь в ствол дуба, который мы ласково зовем Генри. В его коре – поговаривают мальчишки – застряла пуля, и кто ее отыщет – надолго тут не задержится. Глупости, да и только.

Генри – особенное дерево. Не счесть, сколько ночей мы провели у его подножия с гитарой. Только в этот сезон осадков выпало до того много, что боюсь, как бы не сгнили корни.

– Это почему «нечестно»? – Грейнджер болтает ногами в потертых джинсах, глядя на меня сверху вниз с крыши склепа, и я уверен: смотрит он куда угодно, только не в глаза. Мы привыкли.

Недавно он вычитал: для установления лучшего эмоционального контакта нужно выбирать левый глаз. Это связано то ли с миндалем в мозгу, то ли с каким-то дальновидным телом. В общем, Ромео вдохновился и неделю тренировался на нас, приговаривая, что будет так цеплять девчонок на том свете. Только походило это на нервный тик, поэтому эксперимент быстро сошел на нет.

– Да ты с приставкой не расстаешься, – подтягиваюсь я к Грейнджеру, цепляясь носками кед за каменную стену. – Прям мегабосс, которого не победить.

– А чего спорил тогда?

Мне и ответить нечего. От скуки? У нас тут развлечений немного. Вот и спорим иногда на всякую ерунду. Да и время на кладбище течет странно и непонятно. У нас проходит месяц, а там, в Гровроузе, неделя или пара. И не пойму: то ли мы куда-то спешим, то ли они опаздывают.

Базз загоняет лопату в землю и вытирает испарину со лба:

– Готово.

Из могилы его голос звучит приглушенно. Я вытягиваю шею и заглядываю в вырытую им яму. Мальчишка в гробу притих. То ли обделался, то ли вот-вот обделается.

Оказавшись на его месте, я и сам скребся, кричал и бил кулаками. Но стоило мне услышать голоса, тело тут же сковало ужасом. Именно в тот момент я осознал, что это не сон. По сей день этот стук могу услышать, гуляя по кладбищу один, а иногда – в темноте, пока все спят. С заходом солнца треклятое воображение будто наступает мне на пятки.

Не нежизнь, а ужастик.

– Веселитесь, и без меня? – тренькает гитарой подошедший Ромео. Его волосы зачесаны назад, как в «Бриолине»[4], а кожаная куртка закатана до локтей.

Готов поспорить (спорить мы любим, если вы еще не поняли), он сидел на крыше бензоколонки и разглядывал загорающиеся огни Гровроуза. Представлял, пока солнце скатывалось за горизонт, как в этих крохотных окошках готовятся ко сну девчонки, переодеваясь в шелковые пижамы…

Извращенец.

Ромео тянет меня за ноги вместе со штанами – и я вскрикиваю, хватаясь за ремень джинсов.

– Опять летаешь в облаках? – Грейнджер лыбится и соскальзывает со склепа в траву.

– Предатель, – бурчу ему я.

У этого мальчишки расстройство аутистического спектра, и смеется он почти… никогда. Не то чтобы не умеет. Скорее неуместно. «Аккумулирует энергию», – однажды сказал Базз. А Базз редко выдает умные вещи. Поэтому мы привыкли различать улыбки и шутливо называть их «Пятьдесят оттенков Грейнджера».

Редкая «гогочу», когда появляются морщинки у глаз. Кривая линия губ и сжатая челюсть, если в холодильнике один из нас снова случайно задел выставленные по цветам йогурты, или хуже – разрядилась приставка. И моя нелюбимая «придурки» – одним уголком рта – часто достается мне. Вот как сейчас.

Сохранив штаны на месте, я спрыгиваю вслед за Грейнджером и запрокидываю голову. Тучи, затянувшие небо, скрывают от нас звезды. Морось щекочет ресницы, а от земли исходит запах прелости и влажной травы.

Не было эпизода, чтобы мальчишка выбирался в ясный день или в сухую облачную погоду. Грейнджер считает: это запрограммированная последовательность, будто мы в симуляции, а все вокруг не более чем квест. Базз ссылается на сучий (простите его за ругательство) случай. Ромео видит в этом загадку Бога. Из Уиджи, если он об этом и задумывается, слова не вытащить. Я же… подмечаю символизм: мы уходим в темноту, умирая; мы просыпаемся в темноте на кладбище и рождаемся мы тоже из темноты. По крайней мере, в нежизни хочется верить в существование после.

Иначе зачем оно все?

Сходимся мы в одном. Это треклятое место – то ли чистилище, то ли промежуток, где мы все застряли. И будем держаться поодиночке – долго не протянем. Разве что ноги.

Когда Базз отрывает заколоченную крышку гроба – он у нас сильный, в этом его способность, – к нам незаметно подходит Уиджи и хлопает меня по спине. Я подпрыгиваю, с трудом удерживаясь на скользкой земле от падения в яму.

Да чтоб тебя!

Уиджи

Simple Plan – Astronaut

В дождливый день нет ничего приятнее, чем испугать Кензи. Раньше он таким трусливым мальчишкой не был. То ли дело в его гиперчувствительности, из-за которой он заражается тараканами других, то ли в моем желании вызывать эмоции, поскольку на свои я, увы, бываю скуп.

Кензи до того тревожный, что проверяет, запер ли перед сном дверь (будто бы кто-то, кроме нас, может проникнуть в мотель), контролирует, закрыл ли микроволновку (иначе мы умрем от облучения, ха-ха), и по несколько раз заглядывает в душевую, дабы убедиться: кран закрыт, совершенно точно закрыт.

– Эй, – спрыгиваю я в яму и наклоняюсь над открытым гробом, – мы знаем, ты нас слышишь. Это не сон. Подъем!

Новенький нерешительно открывает сначала один глаз, потом второй.

– Я умер? – хрипит он.

Баззу, очевидно, не терпится поскорее отсюда убраться, поэтому он его и торопит:

– Умер, умер. Вылезай. Мне еще могилу закапывать.

Я протягиваю перепуганному птенчику руку:

– Не бойся.

На нем недорогой черный костюм, а вокруг разложены красные, не успевшие завять розы.

– Мы не кусаемся, – улыбается ему Ромео, демонстрируя клыки.

Птенчик предсказуемо орет как резаный, и я бросаю убийственный взгляд на Ромео. А он лишь брынькает несколько заунывных аккордов и напевает:

Однажды проснувшись в ночи,

Я брюки свои обмочил.

Грейнджер надевает наушники, кривясь и щурясь, и только после этого Ромео затыкается.

– Успокоился? – Я присаживаюсь на корточки рядом с птенчиком, а он невинно хлопает ресницами, словно и правда только вылупился. – Надо выбираться, пока яму не залило. Никто тебя тут не обидит. – Прочищаю горло, зыркая на мальчишек по очереди, и добавляю важное уточнение: – Сегодня.

– А з-завтра? – подает голос птенчик.

Я вздыхаю:

– А завтра будет завтра.

Он шмыгает носом и приподнимается. Бутоны и лепестки роз осыпаются с лацканов его пиджака на влажную землю, и Базз кромсает их лопатой. Его ухмылка зловеще сверкает в свете фонаря, подрагивающего от перебоев с электричеством. Птенчик громко сглатывает.

Придурки.

– Проверяют тебя на прочность, – успокаиваю его я, пока его пшеничные волосы дыбом не встали. – Весельчаки.

– Понятно, – отрешенно отвечает он.

– Базз подтолкнет тебя наверх, а Ромео вытащит.

– Угу.

Когда Ромео протягивает птенчику руку, тот опасливо косится на все еще скалящегося за спиной Базза, а он с легкостью поднимает новенького за корпус, точно перышко.

– Значит, вы – вампиры? – первым делом спрашивает птенчик.

Кензи тыкает его пальцем в грудь:

– Мы.

– Задай свой главный вопрос, – наклоняется к птенчику Ромео. Он изображает пальцами когти, подобно пластиковым монстрам с нижней полки детского отдела супермаркета, и клацает зубами: – Чем мы питаемся?

Базз закатывает глаза:

– И вот он опять заговорил цитатами из «Сумерек»…

Черное небо озаряется вспышкой молнии, и мы все на мгновение застываем, как перепуганные выстрелом птицы.

– Раз, два, три, четыре, пять… – считает Грейнджер, не отрываясь от игры в приставку. – Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать…

Кладбище сотрясается от раската грома, и даже я вздрагиваю.

Грейнджер поправляет очки и сообщает:

– Молния примерно в двух целых и тридцати пяти сотых мили[5] от нас, но это неточно, потому что для моих расчетов недостаточно данных.

– Ч-что? – сжимается птенчик.

– Когда ударяет молния, она издает громыхание. – Он активнее жмет на кнопки приставки. – На самом деле шум возникает примерно в то же время, что и молния, но мы слышим его через несколько секунд, потому что звук движется медленнее света.

Птенчик задирает голову, и по его щеке скатывается первая капля дождя. Он моргает:

– Вот оно как? Гром, значит…

Грейнджер снимает наушники, переключая внимание с Nintendo на нас, и смотрит на птенчика, как если бы тот был самой скучной книгой во всей Центральной библиотеке Гровроуза. Или хуже – мелкой брошюрой с засаленными страничками, выброшенной в мусорный бак у туристической фирмы.

– Это звуковое явление в атмосфере с электрическими разрядами – молниями.

Птенчик приоткрывает рот и тут же закрывает, дрожа от холода. Лицо серое, словно пасмурный день, а губы отливают синевой.

– Думаю, он понял. – Ромео пытается приобнять Грейнджера, но тот ловко уклоняется. – Ах да, прости, недотрога. Привычка.

Ромео – самый тактильный человек из всех, кого я когда-либо знал. Если бы объятия могли убивать, он стал бы невероятно успешным киллером.

– Знакомься, это наш малыш Кензи, – я толкаю того локтем, чтобы развеять напряжение, и он отбрыкивается, пиная меня в бок коленкой.

– Не малыш я! – верещит Кензи, точно несносный ребенок, и я над ним по-доброму смеюсь.

– Ладно-ладно, – уворачиваюсь я от ударов его длинных конечностей. – Сэр Маккензи Берд.

– Уже лучше.

Он приподнимает воображаемую шляпу и низко кланяется.

Я продолжаю знакомство:

– Мама у него кореянка. Папа – ирландец. Лицо айдола, но голос как у бывшей Базза, то есть… кхм. – Я смахиваю фальшивую слезу со своей щеки. – Его нет.

Базз, сидя на закрытом гробу, растягивает губы в улыбку пальцами:

– Ха-ха-ха.

– Подтверждаю, – трагично брынькает на гитаре Ромео. – Когда сэр Маккензи поет в душе, в округе подыхают птицы.

Кензи важно упирает руки в бока:

– А я думал, что они дохнут после того, как ты весь день не вылезаешь из сортира. Краденые суши вкуснее?

Ромео замахивается на него кулаком:

– Цыц, узай! Я приобщался к предкам Уиджи!

Кензи отпрыгивает и показывает ему язык.

Я ухмыляюсь, вспоминая мою пропажу из холодильника:

– Ну-ну.

«У-зай», – повторяю я про себя, наверняка с ужасным акцентом. Недавно мы услышали это слово в японском фильме, и мальчишки стали его повторять, словно их заклинило. Но никто из нас точного значения не знал. Кажется, это что-то про боль в заднице или раздражение. Не свали мой папаша в детстве, у меня, возможно, и был бы шанс выучить язык. А так… о родине отца мне известно обрывками – через призму интернета. А там перспектива искажена, как в неумелом рисунке начинающего художника.

– А это Ромео, – киваю я в его сторону. – Местный сердцеед. Держи свои вещи подальше – особенно еду – или подписывай, хотя это не особо помогает. Захочешь отомстить – подсунь ему под койку розы. Не умрет, зато обчихается знатно. У него аллергия на цветы.

– Не на цветы, а на пыльцу, – гундит себе под нос Грейнджер. – Поллиноз.

– То-о-чно, – иронизирую я, упираясь о высокое надгробие локтем. – Это наша ходячая энциклопедия по имени Грейнджер. У мальчишки расстройство аутистического спектра, поэтому советую погуглить, что это, прежде чем обижаться, когда он в очередной раз тебя интеллектуально унизит или проигнорирует.

Из ямы доносится храп, и я потираю затылок:

– А там Базз. Он безобиден, если не злить.

Птенчик пятится от ямы, и Ромео издает протяжное «О-о-о», а затем снова поет под гитару:

Однажды проснувшись в ночи,

Я брюки свои обмочил.

– Завали, – ворчит из ямы Базз, и все, кроме птенчика, смеются.

Птенчик переминается с ноги на ногу и тихо, почти неслышно, спрашивает:

– Я… умер?

Все резко затыкаются. И даже рука Ромео замирает над струнами, а потом и вовсе безвольно опускается.

– Да, – честно подтверждаю я, поскольку врать о таком, как показала практика, не имеет смысла. – И сейчас ты чувствуешь голод, с которым мы разберемся позднее. А для начала проведем тебе экскурсию.

Посиневшие губы птенчика поджимаются, и Кензи приобнимает его за плечи – не навязчиво, а слегка касаясь, и широко ему улыбается:

– Все образуется.

Мы покидаем кладбище через кованые ворота, и я рассказываю птенчику всякое: про наш мотель со «Стеной посланий», где красуется множество записей и артефактов от ушедших мальчишек; про крышу с неоновой вывеской, под которой мы часто зависаем с гитарой, разглядывая через рощу огни города; про заброшенную заправку без капли бензина и про будущее, которое ждет впереди.

Я оборачиваюсь на металлическую ограду, будто могу разглядеть больше, чем кажется на первый взгляд. Базз остается в яме. Он ненавидит новеньких из-за их частых истерик после пробуждения. В отделении хосписа, где Базз провел последние месяцы жизни, было много слез. Не только детских. Родительских тоже. Когда он выбирался на крышу, чтобы скрыться от медсестер, видел, как матери и отцы рыдали на парковке больницы, громко завывая или тихо всхлипывая – всегда по-разному.

Так он мне рассказывал, но я думаю, поднимался он совсем не поэтому… Неспроста этот громила боится высоты. Базз всегда говорит: «Меня убила лейкемия». Но почему-то никогда: «Я умер от лейкемии».

Мы идем вдоль рощи к мотелю, и гром гремит уже ближе. Когда птенчик видит наше сокровище, то застывает с открытым ртом:

– Откуда здесь розы?

– Сами не знаем. – Кензи кивает на рощу: – Она была тут до нас всех. Возможно, с нее нежизнь началась, ведь ей обычно все и заканчивается.

Я кашляю в кулак, давая Кензи понять, что не стоит вываливать все разом.

– Или за ней новое начало, – нагоняет нас Ромео, закинув гитару за спину. – Загадка, которую вряд ли кто-то из нас разгадает.

– Любую загадку можно разгадать, – парирует Грейнджер, идущий чуть поодаль от остальных. – Но научные эксперименты пока не дали должного результата.

– Научные? – оживляется птенчик.

Я вклиниваюсь:

– Не нуди, Грейнджер, дай мальчишке освоиться.

– А мне интересно, правда. Я давно увлекаюсь астрономией. Даже писал доклад о законе движения планет в Солнечной системе.

– Законе Кеплера, – протирает запотевшие очки Грейнджер. – Он первооткрыватель.

Ромео легонько бьет птенчика в плечо:

– Тогда будем тебя звать так.

– Кеплером? – впервые улыбается он.

– У нас тут не принято обращаться по старым именам, – поясняю я. – Мы выдумываем прозвища. Не сразу. Имя нужно заслужить. Даже если дурацкое, оно всегда с уважением. Никто не должен обижать никого. Это, правда, не правило, а, скорее, рекомендация, поэтому у нас тут постоянно новые сезоны мыльной оперы. Тебе повезло, что имя придумали быстро.

Кеплер косится на Кензи:

– А сэр Маккензи Берд?

Кензи деловито улыбается, прижимая к груди свой потертый блокнот с кучей наклеек, закладок и путаных мыслей внутри:

– А я тут рассказчик.

– Писатель недоделанный. – Я хватаю его за шею и взъерошиваю волосы, а он, естественно, верещит. – Вот ты кто.

– Как мы его только ни звали, но этот мальчишка… – хмыкает Ромео, – в упор не хотел откликаться ни на что, кроме своего настоящего имени.

Порыв ветра подхватывает облетевшие лепестки роз – и те кружат над нами, словно в танце. Кензи вырывается из моего захвата и злобно – на самом деле по-ребячески мило – зыркает на меня:

– Мне важно запомниться Маккензи Бердом. Не хочу скрываться за псевдонимом.

Я закатываю глаза, но молчу. На одном из надгробий сидит моя паучиха Люси. Она перебирает крохотными лапками, наблюдая за пролетающими мимо неоновыми сверчками. Я подхватываю ее, кладу в спичечный коробок и убираю в карман штанов.

У каждого мальчишки есть одна такая вещь, которую он приносит из прошлой жизни, и она всегда пурпурная. Люси – одна из них. Так за поворотом на обочине дороги покрывается ржавчиной фиолетовый – от кузова до шин – пикап. Его достал Ромео, и этим изрядно разозлил Кензи. В личное без надобности я не лезу. Их дела, пусть и разбираются.

Кеплер останавливается и указывает вдаль:

– А там что?

– Билборд, – встаю я с ним рядом – он оказывается на голову ниже. – То ли проклятие наше, то ли надежда.

– Надежда, – подбадривает его Кензи.

– Для меня этим были звезды. – Кеплер отрывает мечтательный взгляд от билборда, смотрит в искрящееся от молний небо и хмурится, точно туча: – У вас же они… есть?

– Ага, – взбирается на перевернутый пикап Ромео, и Кензи сводит брови. – Здесь часто бывают звездопады. Ты столько ярких светил нигде не встретишь. Увидишь – умрешь.

Я вдавливаю камушек в прибитую первыми каплями дождя дорогу и прикусываю от волнения щеку. Кеплер оглядывается на кладбище, затем вновь поворачивается к роще и смотрит на линию горизонта, будто ищет за ней ответы.

– Значит, это правда… Я мертв.

Никто не произносит ни слова.

Ветер тревожит готовые встретить рассвет бутоны. Склоняет их к земле, и их движение напоминает мне бушующие волны океана во время шторма. Сорванные лепестки поднимаются в воздух и, когда природа усмиряет свое дыхание, планируют вниз. Раскатистый гром сотрясает землю. По моей спине бегут мурашки, а волосы на руках встают дыбом. Пахнет озоном и чем-то едва уловимым, как перемена погоды.

– Идемте, – подталкиваю я всех вперед.

Кензи тянет меня за рубашку и с сочувствием смотрит на Кеплера. Тот обнимает себя руками и дрожит, словно его окунули в ледяную воду.

Вот дерьмо.

Нас ослепляет вспышка молнии. Дождь обрушивается ливнем, скрывая ото всех рыдания птенчика. Но это не спасает меня от фантомной пульсации незаживающих ран в моей груди. Я сжимаю челюсть и отворачиваюсь, стараясь скрыть выражение лица. И пускай Кензи читает мои чувства подобно открытой книге. Пока мы оба делаем вид, что это не так, я спокоен.

Почти.

Ромео натягивает капюшон и застегивает чехол с гитарой. Грейнджер с импульсивным остервенением пытается протереть линзы очков, а я опускаю взгляд на свою рубашку. Вижу пальцы Кензи, все еще сжимающие ее край. Его мысли перетекают мне в голову, сколько бы я их ни отталкивал. «Подожди», – думает он, а наши слова и чувства делятся поровну.

Глава 2. Бетельгейзе

Грейнджер

Приходящий с ночью пурпурный туман – единственная для нас, мертвых мальчишек, возможность пополнить запасы провизии и главное – напиться крови. Без нее мы протянем недолго. Как и без еды. Иссохнуть никому не хочется. Взять того же Ромео. Он настолько помешан на своей внешности, что готов тащить на несколько фунтов белковых продуктов больше, чем громила Базз. А за последнее в холодильнике яйцо и прибить может. Впрочем, я за свои йогурты тоже. И за их перестановку тоже.

Порядок в доме – порядок в голове.

Сколько себя помню, я любил все систематизировать. Если предметы стояли не в нужной мне последовательности, начиналась истерика. До поступления в школу многое в моем поведении списывалось на капризы, а после жизнь усложнилась. Я изо всех сил пытался контролировать свои реакции, но не мог. Не понимал, почему отличаюсь от остальных детей. И эта непохожесть становилась заметнее из года в год.

Первое время – в начальных классах – родители относились с пониманием. А иногда я слышал их разговоры за закрытой дверью, где папа успокаивал маму и просил ее проявить терпение. Она всхлипывала и соглашалась. Тогда пришло осознание, что слезы матери и задержки отца на работе – моя вина.

Я – бракованный.

Черная дыра, поглощающая всех вокруг.

Но начиналось все постепенно… С трех лет я расставлял игрушки по размеру: от трицератопса до тираннозавра, от диплодока до аргентинозавра. Став постарше, стратегию я неосознанно поменял. На седьмой день рождения мне подарили раскраску и целую гору фломастеров. Я настолько увлекся процессом, что не заметил, как разложил все по цветам.

Подход к динозаврам вскоре изменился. Теперь я систематизировал их по окрасу шкур и оперения, сверяясь с многочисленными иллюстрациями из книг. Возможно, это – оглядываясь назад – и стало для мамы последней каплей. Ведь до того она искренне верила: ее ребенок ничем не отличается от сверстников.

В детстве взрослые без особых усилий принимали правила моих игр. Умилялись моим проявлениям и считали их не более чем забавой – ярким гетерогенным[6] раствором в колбе среди гомогенных[7] смесей. Однако стоило этим правилам измениться – и все посыпалось.

Часто нас забавляют поступки детей, но с их взрослением мы ожидаем социально приемлемого поведения. Когда этого не происходит, всегда следует разочарование. Родители перестали меня принимать и постоянно нарушали мой распорядок. То забудут расположение носков в тумбе, то не в той цветовой последовательности выстроят чашки в сушилке… А еще вчера мы с папой вместе раскладывали фломастеры. Почему все изменилось? Каждый такой сбой в моей системе приводил к турбулентности, а за ней, точно доказательства за гипотезой, следовала сенсорная перегрузка и срыв.

В один из плохих дней мама впервые на меня накричала. Ее лицо покрылось багровыми пятнами. Руки дрожали. Из глаз на разрисованный линиями ковер падали слезы. Она долго кричала, а после – наверное, терзаясь муками совести, – плакала и обнимала меня, а я терпел и стискивал до боли зубы.

Вернув контроль над эмоциями, мама попросила прощения, и я на словах простил, поскольку не был уверен, что именно это означает. А в глубине меня, между нейронами – в синапсах – непонятные чувства циркулируют до сих пор. Как светлячки, которые двигаются по известной лишь им траектории, вдоль дороги. По той, которую жители Гровроуза позабыли из-за выстланного деньгами шоссе.

Поодаль в высокой траве стрекочут сверчки, а на милю вокруг слышны редкие автомобили, направляющиеся в большой город или казино. Из мотеля доносится смех. Я надеваю наушники и остаюсь наедине с собой. Бывает, даже собственные мысли такие шумные, что помогает лишь одно: уйти в цветущую рощу, лечь на землю и считать звезды, пока не наступит заветная тишина.

В магазинчике при заправке темно. Никаких раздражителей, кроме шума фильтра в аквариуме с пурпурной рыбкой-клоуном по имени Марлин. Поэтому я и предпочитаю собираться перед вылазкой заранее. Иначе тут не протолкнуться, а галдеж стоит такой, что не выдерживаю даже минуты.

В город мы всегда ходим группами. В пурпурном тумане нас поджидают неактивированные фантомы, принимающие облик людей, и зовем мы их лавандерами. Лица у них человеческие, а выглядят настолько искусственно, словно их облили фиолетовой краской. И носят они в себе наши непрожитые травмы, которые только и ждут повода, как бы развиться до черной сущности со светящимся оком и нас поглотить. Так оно и происходит: лавандеры лишь начальная ступень. Один неосторожный шаг – пиши пропало. Перейдут, точно в игре, на уровень выше, а за ним, возможно, есть еще. Считай, мегабосс. Но с подобным мы пока не сталкивались.

Я переключаю рубильник на стене магазина – и подвесные лампы, мигая одна за одной, освещают небольшое помещение. Раньше тут продавали предметы первой необходимости: теплую – из-за постоянно ломающегося холодильника – газировку, снеки и уйму контрацепции. Заходя сюда, я бросал взгляд на разноцветную полку с латексом и задавал отцу вопросы о сексе, совсем не понимая, почему он сгорал от стыда.

После сокращения из-за закрытия автомобильного салона отцу приходилось ездить в филиал соседнего города. Иногда по выходным он брал меня с собой, и я проводил там всю смену. Играл в кабинете и изредка высовывал нос, разглядывая машинки взрослых. Если продажи шли хорошо, мне разрешалось порулить понарошку. До педалей я не доставал, но это и неважно. Те мгновения – одни из самых счастливых в моей короткой жизни. Потому что за ними… просвета нет.

Глаза привыкают к яркому свету, и я прохожусь по рядам. Сейчас полки забиты всем необходимым для ночной вылазки. От сигнальных огней, бинтов, батареек, собачьих свистков до спичек и баллончиков, которые легко воспламеняются. Когда в генераторе заканчивается бензин, мы используем свечи. Нет свечей? Восковые мелки горят примерно полчаса. А еще «Читос» и «Доритос». Не спрашивайте меня. Задайте этот вопрос пустоголовому Баззу.

Я подхватываю из коробки изоленту и кладу в рюкзак. «Марсианин» четко дал понять: она залатает и скафандр, и жилой модуль. А уж с фантомами и подавно справится. Это, конечно же, шутка. Юмор у меня такой. Только обычно никто не смеется.

«Жаль, ей сердце не обмотать», – сказал мне однажды Ромео, пока мы сидели на крыше, наблюдая за метеорным потоком Геминиды.

А я ему и ответил: «Придется вскрыть грудную клетку».

Почему-то оказалось не смешно.

Зато изоленту удобно использовать в быту. Например, вместо пластырей для ног, а потом отдираешь ее с мозолью и диким воплем (последнее – мой личный опыт). И этот совет я заметил в журнале для охотников в разделе «Выживание в лесу». С тех пор на их вывеску с гризли смотрю с подозрением. А что до бега, то в нежизни без него никуда…

Вы читали повесть «Мгла» Стивена Кинга? Я – нет, и не собираюсь. Кензи рассказывал, что по сюжету городок охватывает таинственный туман, и группа людей застревает в супермаркете, сходя с ума от давящей изоляции. Однажды мне пришлось провести ночь в аптеке, окруженной фантомами, поэтому состояние тех героев понимаю хорошо. Не хотелось бы стать чьим-то поздним ужином. Кстати, об этом…

Корм у Марлина почти закончился, и я делаю мысленную пометку: «Захватить в зоомагазине пару упаковок». Один ушедший мальчишка достал рыбку из прошлого, чтобы не чувствовать себя одиноко. Не знаю, помогло ли ему это, но мне дополнительных забот поприбавило точно.

Никто, кроме меня, возиться с Марлином не захотел. Базз даже предлагал смыть его в унитаз, а Уиджи – приготовить из него суши. Кензи удалось подкупить батончиками, но он быстро научился притворяться забывчивой рыбкой Дори, не вспоминая о своих обязанностях, которые изначально мы поделили поровну. Но я на них не в обиде.

Привязанность всегда давалась мне с трудом, поэтому домашнего питомца у родителей я не просил. И теперь посмотрите, куда завела меня нежизнь. Оттираю со стенок аквариума зеленую муть, пока остальные веселятся на кухне мотеля.

Марлин виляет плавником, подплывая к поверхности, и выпрашивает еду.

– Прости, приятель, – высыпаю я ему остатки. – Придется потерпеть до завтра.

Он подпрыгивает на пузырьках аэратора, выказывая возмущение.

– А кому здесь легко…

По всем подсчетам, Марлин должен был отдать концы еще год назад, но, похоже, ему с нами нравится и уходить он не планирует. Базз считает, будто рыбку здесь держит та же неведомая сила, что и мертвых мальчишек, ведь обычно с их уходом пропадают и пурпурные вещи, но Марлин – посмотрите-ка! – никуда не собирается. Хотя… Возможно, в следующий раз, когда я зайду в магазин, Марлин исчезнет так же неожиданно, как и появился.

Собрав все необходимое, я прячу рюкзак под коробками за прилавком, чтобы никто ничего не вытащил, и выключаю свет. Сна ни в одном глазу, поэтому я огибаю магазин, дохожу до мотеля рядом и забираюсь по ржавой пожарной лестнице на крышу.

Наверху никого, и этот факт несказанно радует.

Я сажусь на край выступа и свешиваю ноги, вглядываясь в огни города.

Грозовые облака разошлись, оставив в память о себе ленивый ветер. Он изредка раскачивает потухшую неоновую вывеску мотеля над моей головой, а лунный свет разливается над рощей роз; отсюда бутоны кажутся совсем крошечными.

Днем цветы вдоволь напитались углекислым газом и водой, выделяя при этом побочный продукт в виде кислорода. С приходом ночи процессы замедлились, но не остановились насовсем. Сейчас, когда цветы мирно спят, свернув лепестки, в хлоропластах образуются простые сахара, замыкающие цикл.

Ничто не уходит в никуда. Все мы чем-то да будем. И даже звезды над Гровроузом когда-то станут чем-то иным, отличным от своей первоначальной формы. Ученые выяснили: если светило достигает массивных по меркам Вселенной размеров, то после взрыва оно превращается в настоящий космический фейерверк.

Красивый конец, не правда ли?

Хотя «красота» – спорное для науки явление, поэтому я предпочитаю говорить «социальный конструкт, навязанный человеком». Базз постоянно называет это «конструктором», чем выводит меня из равновесия, но вернемся к астрономии…

Порой привычные нам звезды – это следы того самого фейерверка. Смотрю я на сияющие точки в небе и все никак не могу выкинуть из головы: некоторые из них мертвы – давно погасли.

Насовсем.

Наверное, это и есть «смотреть в прошлое». Мне эта романтика дается с трудом. Не понимаю, зачем люди веками цепляются за что-то столь… бесполезное.

Есть такой красный гигант в созвездии Орион – Бетельгейзе. На расстоянии пятисот световых лет от Земли. Он ближайшее к нам светило, способное взорваться в любой момент. Бах! И нет его.

Жаль, мы не услышим, с каким звуком умирает частичка Вселенной. Возможно, увидим вспышку сверхновой где-то там, куда многие и не поднимут глаз из-за бытовых проблем – тех, что остаются на земле, а не нависают над головой.

Сначала на нас прольется дождь из безмассовых частиц, называемых нейтрино, а затем Бетельгейзе будет некоторое время напоминать о себе свечением, подобно Луне, медленно и тихо угасая, будто и не было этого гиганта. Наверное, станет тихо. Очень тихо.

А что есть тишина? Для многих – отсутствие звука. Но слышим ли мы ее? Этим вопросом я задался недавно, сидя здесь же, на крыше, пока вдалеке в честь праздника основания Гровроуза гремел салют. И я бы непременно им насладился, не раздражай меня шум.

Раз наша барабанная перепонка улавливает волновые колебания, значит, она работает непрерывно, верно? Но для чего? Чтобы понять: есть звук или его нет. Исходя из этого, получается, что мы и правда слышим тишину. Так я, по крайней мере, решил. И она для меня звучит гулом шумодава, когда подключаешь наушники к смартфону. Приятным ощущением уединения.

– Иисусе, Грейнджер, – слышу я, как из бочки, Ромео. Его голос доносится от пожарной лестницы слева и перемешивается с громыханием ступенек. – Ты опять в моем гнездышке. А я тут, между прочим, наблюдаю за птичками…

– Оно не твое. – Я стягиваю наушники из вежливости и с неохотой. – Потому что ты мертв, а мертвецам собственность не полагается. Можешь подать в суд. Но ты мертв, а ме…

– Да-да, я принял к сведению, зануда.

Он подходит ко мне, садится слишком близко, подгибая одну ногу под себя, и я отодвигаюсь. Не в обиду. Не люблю прикосновения. Мое личное пространство измеряется длиной вытянутой руки. В плохие дни – даже двух.

– А мертвые в суд не ходят, – заканчиваю я предложение, ведь иначе не могу.

Поэтому не люблю, когда меня перебивают.

Вот, посмотрите-ка! Ромео уже несколько раз нарушил мои правила. С ним всегда непросто. Шумный прилипала, которого я видел в последний раз без улыбки разве что… в гробу.

Конечно, это умышленная гиперболизация. Ромео умеет плакать. Например, над мультфильмами про умирающих животных. Мать Бэмби, Муфаса… И каждый раз как в первый.

В том году я спросил его прямо в лоб: «Почему ты их смотришь, раз они тебя расстраивают?» А он зачесал волосы пальцами и выдал: «Пока ты не задал вопрос, я и не задумывался. Наверное, проверяю, не умер ли я внутри».

Тогда я не понял ровным счетом ничего, а теперь, спустя столько туманных ночей, некоторые вещи стали для меня проясняться. Хоть мы и мертвые мальчишки, но не гнием заживо. И почти все болезни тела в нежизни нас оставили. Чего не сказать о стенаниях души…

Но эти рассуждения не для меня. И понятие душевности мне чуждо. Я верю в сознание. А мальчишки часто ведут дискуссии о прошлом, настоящем и том, что ждет нас там – за билбордом.

«Ничего», – вертится на языке, но… никогда не слетает.

– Зациклился на звездах из-за новенького? – Ромео прикрывает веки и подставляет лицо прохладному ветру. – Молчишь, аж в сон потянуло.

На подсчете я застревал и при жизни. Помню, мне было одиннадцать. Мы с родителями отправились в большой город. Небоскребы пробивали крышами облака, и я не мог отвести взгляд от бликующих на солнце окон. Такие сооружения мне доводилось видеть только в кино и на открытках, которые я часами рассматривал на стенде в редакции местной газеты. В реальности – ни разу.

И вот опаздываем мы на самолет, а передо мной, как из-под земли, вырастает здание из стекла. То ли офис, то ли элитное жилье. Я застыл с открытым ртом и стал считать этажи. Родители – особенно мама – все подгоняли, сбивая меня, и приходилось начинать заново. Произошла сенсорная перегрузка, и я на всю улицу закричал. А вокруг еще люди, машины и шум. Много шума. Пришлось закрыть уши руками, и только тогда мир затих.

Этажи я досчитал, но на самолет мы, естественно, опоздали. Мама злилась на папу. Папа злился на маму. Тогда я и понял, что на самом деле злятся они на меня, однако здравый смысл и общественное порицание не позволяли им делать это открыто. И в будущем, стоило ругани вспыхнуть вновь, я ощущал виноватым себя. Даже в те моменты, когда это очевидно было не так.

– Ничего я не зациклился, – резко отвечаю я, оторвавшись от неба, и следом ворчливо добавляю: – Может, немного.

Кошусь на Ромео. Тот поворачивает ко мне голову, приоткрыв один глаз, и усмехается:

– Начнешь считать звезды и зациклишься – зови. Мы же друзья.

Какой же приставучий мальчишка! Я заметил: если ты одинок, то склонен называть «дружбой» то, что обычно зовут «приятельством». Ромео – самая яркая звезда из нас всех. Но иногда мне кажется, будто он притворяется, а внутри – стремительно мчится к сверхновой.

– Мы не друзья, – бурчу я, всматриваясь в редкие огни Гровроуза по ту сторону рощи.

Ромео с шумом втягивает воздух. Затем не спеша – точно оттягивая момент – встает, отряхивает джинсы и легонько пинает меня мыском кед:

– Дурак ты, Грейнджер.

Ромео

Jagwar Twin – Happy face

Обида съедает мое нутро, поскольку я выбираю проглотить ее не пережевывая. Грейнджер неисправим. Да и стоит ли его чинить? Любого из нас… Все мы здесь сломаны. Сданы в утиль. И кто знает – возможно, на выходе через переработку из наших душ что-нибудь путное да выйдет. За свою, правда, уже не ручаюсь.

Восковая улыбка сходит с моего лица, и я спрыгиваю с лестницы на песок, чувствуя, как сводит скулы. Без гитары за спиной под кожей ощущается зуд. А с ней я чувствую себя так, словно ангел похлопывает меня по плечу в самый паршивый день, поддерживает и оберегает.

«Почему ты не улыбаешься? – спросила приемная мать, когда мы стояли в центре моей новой комнаты. – Такой красивый мальчик – и хмурый». Я сжимал в кулачке медиатор и не мог поверить, что наконец-то обрел дом. Настоящий. Не из фантазий перед сном, а тот, где можно побродить, который можно потрогать и рассмотреть.

Теперь у меня есть родители, и мечты обязательно сбудутся, но уже тогда в женщине, формально названной «мамой», сквозил холод. Я не мог его осознать, ведь он был чем-то глубоким и непостижимым. Но я его чувствовал.

В том, как она не дала попрощаться с детьми, которые стали мне роднее взрослых. «Они чумазые, а твоя новая рубашка из шелка, милый. Приедем к ним в другой раз. Не хочется попасть в пробки». И эти ее слова стали первым обманом. Ведь в приют мы так и не вернулись.

В том, как в машине я уронил долгожданное пирожное. Мать больно меня одернула и отчитала за недостойное для юного джентльмена поведение. На заправке водитель спрятал в моей ладошке конфету, и обида на мать постепенно затихла, а вера во взрослых – возросла.

В том укоризненном замечании, стоило мне побежать в саду за бабочкой и наступить на идеально подстриженный газон, об идеальности которого я даже не догадывался.

«Ну же, улыбнись», – повторила она настойчивее, пока мы застыли посередине комнаты, точно часть щепетильно подобранного интерьера. А мне не хотелось выбиваться из обстановки, поэтому я вспомнил страшные рассказы о возвращенных в приют проблемных детей и последовал последним наставлениям воспитательницы о послушании.

«А вдруг мне и гитару подарят?» – подумал семилетний я и улыбнулся.

Увидев, как растянулись мои губы, приемная мать с одобрением во взгляде погладила меня по голове и улыбнулась в ответ. Так и закрепилось: если хочешь получать от этой гребаной жизни хоть что-то хорошее – притворяйся и будь прилежным. Никому, кроме тебя, твое унылое дерьмо не нужно.

На кухне мотеля горит свет, и в окне мельтешат силуэты мальчишек. Я отряхиваю подошвы и захожу внутрь. В моей семье никто готовить не умел. Ходили в наши рестораны. В городе их три: два принадлежат отцу, а еще один находится в казино. Дома еду готовила эмигрантка, работавшая у нас на полную ставку и там, где подвернется. Орава детей часто встречала ее после смены, громко крича «мамочка», а я подглядывал из окна, порываясь пойти следом.

Жители из соседних районов, которые пользовались ее услугами в сытные месяцы, называли женщину «прислугой». И слетало это с их губ уничижительно и с пренебрежением. Для статусности. А на деле ни особняка, ни богатств у них, как в моей семье, не водилось. Так… пластмассовые богачи по меркам Гровроуза, которые любили скорее «казаться», чем «кем-то быть». Я же всегда обращался к ней с уважением. И готовила она и впрямь потрясающе.

Мне часто хотелось испытать те ощущения, когда ты переступаешь порог родительского дома – и тебя обволакивает аромат выпечки или жаркого. Это было у Кензи. Я с завистью смотрел на семейную идиллию друга, приходя к нему в гости по выходным. Тогда ничего о болезни его отца я не знал. Никто не знал. Пока все не стало… безвозвратным.

В нос бьет вонь моющего средства, вытаскивая из воспоминаний за шиворот, и к ней примешивается запах подгоревшей на сковородке яичницы, еще горячих тостов и постоянного «посетителя» нашей берлоги – бензинового амбре. Хотя резервуары с топливом под землей давно опустели и для электрогенератора мы вынужденно таскаем канистры с другого конца города, отголоски былой жизни здесь повсюду. В глубоких – пусть и заметенных временем – следах от шин бензовозов на подъезде. В испачканных мазутом перчатках, завалившихся за спинку дивана. В масляных следах на дверных ручках в комнатах мотеля, где останавливались дальнобойщики. И, кажется, в нашу кожу, волосы и одежду, как и в стены, запахи заправки впитались навсегда.

– Где Грейнджер? – Базз вытряхивает остатки чипсов себе в рот, и крошки падают на пол. Я беру веник и аккуратно сметаю их в совок.

– Да дрочит на крыше, – подтрунивает Кензи с леденцом во рту. – Интересно, кто кого: экзистенциальный кризис против Грейнджера. Ваши ставки, господа.

– Эк-зис-те… – Базз пытается выговорить слово, но выходит со скрипом.

Кензи хмыкает и указывает себе на грудь:

– Это как экзоскелет, но внутри.

Базз делает глоток лимонада и смачно рыгает:

– А-а-а! Вот почему Грейнджер такой зануда! Хрупкий? Ему бы подкачаться.

– Придурки, – говорю я, отталкиваю Базза от мусорного ведра и выбрасываю туда крошки. – Это о ментальной броне.

– И откуда столько слов понабрали… – зевает Базз.

Кензи вылезает из-за стола и подхватывает свой блокнот:

– Пойду проверю новенького.

Я отряхиваю руки над раковиной и поправляю тарелки в сушилке. Опять они расставлены не по цветам. Грейнджера удар хватит. «Порядок в доме – порядок в голове», – передразниваю я гнусавый голос. Если с первым помочь можно, то со вторым… Самому бы разобраться.

– Бушь? – Базз протягивает мне шоколадный батончик, жуя и чавкая. – А то последний.

– Не, сам ешь. Спасибо.

На кухню заходит Уиджи. Видок у него весь такой: «Я занят, олухи, чем бы занять и вас». Он ставит у холодильника набитый рюкзак и залпом опустошает стакан питьевой воды, запас которой тоже предстоит пополнить завтра ночью.

Наш лидер и Грейнджер всегда готовятся к вылазкам заранее, чего не скажешь об остальных. Мы предпочитаем тянуть до последнего, чтобы в минуту опасности обосраться со страху и проявить смекалку. По крайней мере, я себя именно так и оправдываю.

Уиджи скрещивает на груди руки, и из его кармана выпадают белые провода от наушников.

– Не хотелось бы лицезреть, как один из вас за еду бегает по роще голышом.

– Не бегал я за еду, – возмущается Базз и высокопарно, несвойственно для него складывает пальцы в щепотку на итальянский манер. – Я бегал за идею.

Уиджи хмыкает:

– Это ты слова Грейнджера повторил, когда он тебя уговаривал светить задницей?

– Ну, допустим.

Пару месяцев назад Грейнджер предложил нам попробовать преодолеть линию билборда без одежды. Снизить, так сказать, сопротивление. Мы посмеялись и, конечно, не согласились. Даже за пару батончиков, которые этот умник ныкает от нас по углам, потому что сам от сахара шарахается, точно вампир от чеснока. Видать, по старой памяти.

Каждый раз, если ему нужно наше участие в его безумных экспериментах, шоколад становится валютой. Как видите, без капитализма ни-ку-да.

– Признайся уже, нудист хренов, – ржу я над Баззом. – Ты бы и без батончиков согласился.

Базз лыбится:

– Ты за кого меня принимаешь? Я и бесплатно задницей сверкать? Да ни в жизнь! Но тебе могу показать и забесплатно.

Он приспускает спортивные штаны, будто на фоне заиграла дешевая музыка из стриптиз-бара. Я хватаю кухонное полотенце и смачно луплю его им под зад. Потом стягиваю его штаны до щиколоток, чтобы Базз не смог меня догнать, и даю деру в коридор.

– Ах ты, мелкий выхухоль! – орет он мне вслед.

Я несусь прочь, хохоча во все горло, а Базз спотыкается, натягивая штаны. Справившись с задачей, он бежит за мной, но я успеваю захлопнуть дверь своей комнаты прямо перед его кривым носом. Затем отклеиваю выцветший постер с фильмом «Пятый элемент» и посылаю воздушный поцелуй в дыру:

– В другой раз, чумба[8]!

Это отверстие Базз оставил кулаком в первые месяцы нашей притирки, и таких отпечатков его гнева по мотелю немерено. Я возвращаю плакат на место и щелкаю кнопкой настенного светильника, который – естественно! – пару раз с треском мигает и только потом тускло загорается под потолком моей конуры.

У меня есть время перед вылазкой, и я планирую отдаться сну. Кровать не заправлена со вчера. Надеюсь, она хотя бы не воняет, как моя одежда в мешке для мусора рядом. Еще немного – и придется клеить у входа виниловую наклейку «Зона биологической опасности». Эту идею подал Кензи, когда зашел в комнату Базза и чуть не задохнулся.

Базз бегает каждое утро. Каждое, ей-богу. Знаю, он делал это и до болезни, пока брат не уехал в горячую точку и… не вернулся. И хоть этот дурень не признается, я уверен: именно наворачивая круги вокруг кладбища, он чувствует себя по-настоящему счастливым. В солнечные дни мне даже кажется, что вместо одной фигуры я вижу две, будто братья бегут плечом к плечу. Но потом протираю глаза – и иллюзия рассеивается.

А с грязным бельем у нас сложности. Приходится раз в неделю таскать барахло в прачечную, а это недалеко от центра города, где постоянно ошиваются фантомы. В такие моменты я проклинаю нежизнь особенно рьяно. Тем более в паре с Кензи, который то мою белую рубашку постирает с черной одеждой, то устроит пенную вечеринку, не рассчитав количество моющего средства.

«Почему никто не выдумал нам стиралку?» – хоть раз размышлял любой из мальчишек. Но потом мы вспоминаем, как поколение до нас притащило из супермаркета целый генератор. Они обеспечили мотель и заправку перебойным светом, и я благодарен им за это. Но не от всего сердца, поскольку таскать канистры – то еще удовольствие.

Спасибо, хоть вода есть. Ржавая, но мы не жалуемся. Не знаю, сколько сменится поколений, прежде чем мальчишки с кладбища лишатся и этого. Поэтому мы своего рода счастливчики.

Стянув через голову толстовку, я подхожу к заляпанному зеркалу в углу конуры и смотрю на свое отражение, напрягая и расслабляя пресс. Свет от лампы подсвечивает витающие в воздухе пылинки и все те недостатки, которые я в себе так ненавижу.

Бока заплыли, хотя стараюсь держать вес. Бицепсы подсдулись вопреки новой белковой диете. А грудные мышцы? Я похож на игрушечного кена, лежащего в корзине «Все за доллар» на гаражной распродаже в самом захолустном районе города.

Бросаю штаны на зеркало – лишь бы это разочарование не видеть – и плюхаюсь на матрас. Под моим весом он с протестом поскрипывает. На комоде лежит батончик, оставленный, видимо, Уиджи. Постоянно пытается меня откормить, аж бесит.

Ничего он не понимает. Никто не понимает.

Рот наполняется слюной при мысли о шоколаде, и я сглатываю.

«Дорогой, пришли результаты твоего взвешивания, – сказала мать, обеспокоенно вглядываясь в экран смартфона, когда мне было четырнадцать. – Ты поднабрал. Давай я и тебе закажу тех овощных смузи?» А я кивал и улыбался, словно болванчик на присоске на передней панели пикапа.

Не подумайте, будто я кукла без своего мнения. Моя мать была помешана на фигуре и внешности. Мне же ничего не оставалось, и я подстраивался, ведь некрасивого сына она принять не могла. Так оно на подкорке и отложилось: любовь нужно заслужить.

Спасибо отцу. Он относился ко мне как к пустому месту – собачке, подаренной своей жене, которой к сорока годам внезапно наскучила роскошная жизнь. И чем бы я ни пытался заслужить отцовское внимание – без толку. Зато стоило стать разочарованием – и даже холодный папаша меня замечал. Прикладывал, что называется, руку к воспитанию.

И свой жестокий нрав он обосновывал взращиванием во мне мужчины, а мама ласково называла его методы «требовательными». С детства отец вбивал в меня мысль: «До тех пор, пока ты живешь в моем доме, будешь подчиняться моим правилам». Поэтому каждый раз, приходя в гости к Кензи, я чувствовал дурноту. Его мама лучезарно улыбалась и говорила: «Будь как дома, милый». А это последнее, чего мне хотелось.

В животе урчит, и я переворачиваюсь на бок. Через стенку доносятся приглушенные всхлипы Кеплера. Бедолага. Таким тут бывает тяжелее всего. Хрупким. Ему бы поскорее смириться с реальностью – и сразу станет легче. Всем нам. Проблемных мальчишек никто не любит.

«Не расстраивай маму, а то ведь знаешь, что будет, – вырываются из воспоминаний отцовские слова перед тем, как я проваливаюсь в сон. – Непослушных щенков выбрасывают на помойку».

Глава 3. Дисквалифицированный человек

Базз

Twenty One Pilots – Stressed Out

Всю ночь не могу уснуть, ворочаюсь. Новобранец то и дело хнычет в конце коридора, а я еле сдерживаюсь, чтобы не настучать ему по башке. К утру – на радость всем – силы его иссякают, и сон, видимо, берет свое. Из-за прошлой вылазки весь мой режим опять насмарку, а период перестройки я ненавижу. Днем на нас, мертвых мальчишек, накатывает сонливость, и способности слабеют, поэтому мы так любим ночь.

Из-за горизонта выползает солнце, и розы лениво, точно с недоверием, раскрывают перед ним свои бутоны. Лепесток за лепестком. На красоту я редко обращаю внимание. В нежизни и до нее вернее всего подмечать плохое. Вот вы решите, будто я пессимист, и будете правы. Лучше быть заранее готовым, что на дороге насрал барсук, чем наступить в его говно с улыбкой, натянутой до ушей.

Верить в лучшее – это про мечтателей типа Кензи. Наивных птенчиков, витающих в облаках. Обычно они не замечают ни орла, следящего за ними свысока, ни охотника, целящегося из ружья с земли. Я же предпочитаю сразу настраиваться на самое ужасное, потому что, если оно не произошло, ты ощущаешь себя так, словно выиграл в лотерею. А надеяться и проиграть – вдвойне обидно.

Таким я был не всегда. Пока брат не уехал, в нашем доме царила идиллия, как из дурацкого каталога со счастливыми семьями, который мама получала каждый месяц по почте. Семья у меня обычная. Не идеальная, зато родители всегда поддержат и выслушают. Все поменялось с его уходом, а потом… покатилось под откос, собираясь в огромный снежный ком. И этот ком – так себе представляю – наше гнездышко и разрушил. Образно выражаясь, конечно.

Даже сравнения у меня не шибко радужные, заметили?

Но вернемся к череде дерьма, преследующего меня в жизни.

Потом я заболел. Долбаная лейкемия. Нежданно-негаданно подвела к плахе в самом расцвете лет. А начиналось все безобидно. Сперва появилась усталость. За ней пришли кровотечения из носа – и люди на улице стали внезапно на меня оборачиваться. К этому прибавились инфекции, которые я был вынужден глушить антибиотиками. А бегать уже не мог, поэтому спорт пришлось бросить.

Трансплантация костного мозга мне нужна была позарез. Брат, узнав о моем несущемся в задницу здоровье, тут же взял увольнительную. Мне повезло: мы оказались совместимы для донорства. Он героически появился на пороге моей палаты. Мелькнул вспышкой фотоаппарата и пропал. Оставил от себя пару снимков, теплые слова поддержки и зияющую пустоту в груди.

После возвращения брата в горячую точку я о нем слышал мало. Паршивое чувство, но в тот приезд во мне зародилась надежда: и на выздоровление, и на воссоединение семьи разом. Представлял, как мама будет снова заказывать те дурацкие каталоги и ругаться с соседом, когда его пес предпримет очередную попытку оставить от посылки клочья. Что папа будет бегать за порванными страницами по всей улице и потом радостно трясти ими перед мамой: «Посмотри, целехонько. Сейчас в гараж схожу и склею. Будет как новенький».

Я думал, раз брат победил смерть однажды, то сможет проделать это вновь. Надеялся до последнего. Знать бы еще, где оно, это «последнее», – возможно, мне легче и стало бы… А так я сам себя чувствовал разорванным каталогом.

Радость от появления возможного донора быстро охладила суровая реальность. Оказалось, чтобы что-то пересадить, нужно освободить – грубо говоря – место под это «что-то», то есть разрушить имеющиеся стволовые клетки. И понеслась изнуряющая химиотерапия…

Слышали про фильм «Парень из пузыря»? Вот это я. Стерильные условия, как в операционной, и до тошноты белые стены. Изоляция двадцать четыре часа в сутки: ни войти, ни выйти. Врачи снуют туда-сюда, постоянные анализы, таблетки и контроль, контроль, контроль. Полное ощущение, будто ты отдан на растерзание системе и себе больше не принадлежишь.

Не подумайте, я врачам благодарен. Они-то сделали все возможное, а вот мне…

Мне чего-то да не хватило.

Я останавливаюсь у ворот кладбища и вытираю с лица пот, пытаясь отдышаться. Икры ноют, легкие горят, а все скачущие, как мяч, мысли исчезают за пределами воображаемого поля, оставляя за собой только рев толпы на арене.

Дурацкое кладбище часто со мной играет. Подкидывает образы, которые уже не станут реальностью. Или это я сам смириться не могу? Не-не-не, проще обвинять нежизнь, чем себя. На этом и сойдемся.

В позиции квотербека я отыграл пару сезонов. Тренер говорил, я молодец, подаю надежды. В росте и силе мне уже тогда не было равных, хотя у некоторых с моим переходным возрастом смириться не получалось. В школьном коридоре моя пергидрольная макушка-еж сверкала издалека, раздражая особо консервативных преподавателей. После тренировки, когда мы с пацанами из команды проходили мимо церковного прихода, взрослые косо на нас смотрели и раздосадовано качали головой.

Слишком шумные.

Слишком молодые.

Слишком… живые.

Город у нас своеобразный. Законсервированный настолько, что напоминает сухпаек с давно истекшим сроком годности. Всем тут и найдется место, и не место вовсе. Такой интересный парадокс. Раньше мне казалось: вот оно, счастье, – найти своих среди чужих и плевать, как про вас подумают. С тех пор многое изменилось. Изменился и я.

Солнце бьет в глаза, поднимаясь все выше над горизонтом, и тень от билборда следует за ним по пятам. Сделав растяжку, я направляюсь вглубь кладбища, маневрируя между надгробиями. Дуб по имени Генри встречает меня шорохом листвы на ветру. Этому дереву лет столько же, сколько и Гровроузу. В детстве я любил представлять его корни, тянущиеся отсюда до каждого дома, будто удерживающие наш город от разрушения. А однажды…

Однажды все жители устроили забастовку, когда администрация захотела его срубить. Видите ли, для похорон бывшего мэра в самом центре кладбища. Уму непостижимо, до чего люди способны опуститься, чтобы показать свою значимость. Я привык размышлять так: если тебе этому миру, помимо денег, дать нечего – задумайся, ты сам хоть чего-то стоишь?

К счастью, побороть сопротивление горожан у администрации не вышло. И тогда, поджав хвосты, все семейство уехало отсюда с позором, а могила их деда стоит тут по сей день. Никому, кроме смотрителя, не нужная. А сейчас и его нет.

Помню самые яркие дни лета. В ту двухнедельную забастовку взрослые разбили неподалеку от кладбища лагерь: с палатками, костром, барбекю. Не протест, а хиппи-фестиваль какой-то. Жара удушающая, комары и мошки норовят залезть в штаны, а музыка из колонок затихает глубоко за полночь.

Мне шесть. Брат еще не уехал по контракту в армию. О лейкемии никто и помыслить не мог. И я – счастливый до одури – ношусь вдоль ограды с другими ребятами, словно нас привели не на социальный протест, а в парк аттракционов. Генри – в чем я глубоко убежден – наше внимание нравилось. То гирляндой его обвесим, аж с конца поля видать, то взберемся по толстому стволу и сядем на ветку, кидая во взрослых бумажные самолетики.

Мертвецы под землей нас тогда не смущали. И сейчас, положив ладонь на прогретый солнцем ствол, я ощущаю себя рядом с Генри как дома. А где-то в его коре прячется застрявшая пуля, которую каждый из мальчишек хоть раз да пытался отыскать, изрядно раздражая этим Уиджи, мистера Не-люблю-бездельников. Один Ромео в этом соревновании предпочитает не участвовать.

– Мйау, – доносится из-за могилы, которая принадлежит основателю города – мистеру Гроуву[9]. И появилась она на кладбище одна из первых. Надгробный камень местами пошел трещинами, а между ними порос густой мох. Как-то раз Грейнджер рассказывал о бактериях с заумным названием, которые ученые обнаружили на Китайской стене. Выяснилось, именно благодаря тем крохотным созданиям ей и удалось выстоять. Так, мне кажется, память и устроена. Мы не можем ее увидеть, но она скрепляет живых и мертвых, как те бактерии удерживают от разрушения камень. И для каждого из мальчишек этот мох всегда свой.

Я выглядываю из-за дуба с опаской. Если эти придурки прознают про мою аллергию на котов, они ведь сразу притащат мохнатую задницу в мотель. Натрут ее мехом все мои простыни, чтоб я не храпел ночью, а наверняка откинулся от отека. С ними надо быть начеку и свои слабые стороны держать при себе, а чужие – выискивать. Только так среди проблемных мальчишек выжить и можно.

– Эй, – подхожу я к пурпурному шерстяному мешку, сидящему на надгробии. – Ты тут откуда? Раньше тебя не видел. Потерялся?

Он мурлычет.

– Понимаю. Все мы тут потерянные, приятель.

Кот поднимает хвост и с любопытством изучает пролетающую мимо бабочку. Я тянусь к нему вопреки здравому смыслу, но кот тут же ощетинивается, делает сальто в воздухе и, распушившись, скачет от меня боком.

– Вот и познакомились.

– Его зовут Блэксэд[10].

Писклявый голос Бога звучит прямо над моей головой, и я хватаюсь за сердце.

– Погодите, – я поднимаю руки к небу, – мне рано уходить!

– Так останься.

– А, это ты, – я угрожающе замахиваюсь кулаком на новобранца, который смотрит на меня с ветки дуба. – Чуть до инфаркта не довел!

– Прости, я уснул, – зевает Кеплер. – Блэксэду не нравятся люди. В этом мы с ним схожи.

– И давно ты тут?

– Пару часов или больше. Не спалось.

– Твой кот?

Кеплер слезает с дерева и отступает подальше.

«Да сдался ты мне, паршивец!» – думаю я, но чтобы лишний раз не нервировать мальчишку, сажусь на надгробие в паре ярдах от него.

Под моей задницей захоронена миссис Ле-ван-дов-ска-я, польская эмигрантка. Ни разу ее имя без запинки выговорить не получалось, поэтому все звали ее мисс Лаванда. Она не обижалась. Летом каждое воскресенье пожилой мужчина приносит ей букет полевых цветов – строго по часам и не изменяя себе. Ведет светские беседы, поглаживает могильный камень и с теплотой улыбается выгравированным на нем буквам.

– Кот мой, но… Умер он год назад.

– Понятно. – Я чешу затылок с пробившейся после недавней стрижки щетиной. – Тут такое дело… Это место умеет всякое. Сильные воспоминания способны возникать без нашего желания. Чаще они безвредные, не переживай. Как любимая рыбка или твой кот, а порой… – Я невольно цепляюсь взглядом за пикап Ромео, скрывающийся за рощей. – Порой мы тянем в нежизнь то, что отчаянно хотели бы забыть.

Кеплер облокачивается на ствол дуба и вглядывается в постепенно просыпающийся город. Если постараться, то отсюда можно рассмотреть точно игрушечные машины, в которых местные направляются кто куда: везут детей в школу, засыпая на ходу; едут на работу в казино, надеясь проскочить пробку на шоссе, или хотят успеть в супермаркет, пока не разобрали по акции вчерашнюю выпечку.

Где-то там стоит – как ни в чем не бывало – родной дом Кеплера. И возможно, в нем уже горит свет. А те, кому он дорог, скорбят настолько сильно, что голод съедает его изнутри. Всем нам это чувство по-своему знакомо – разрывающая нутро, словно прожженная дыра, жажда крови.

Хуже только застрять в черте Гровроуза до рассвета.

Никому такой участи не пожелаю. Даже пронырливому Уиджи, который сможет пролезть в любую щель в голове и выворачивает мысли, будто ты дамская сумка с ключами, а не человек вовсе.

Я на него обиды не держу. Он не виноват, что такая поганая способность ему досталась в нежизни. С этим тут согласны все, включая самого Уиджи. Не зря он от нас отселился в трейлер, где раньше жил смотритель кладбища. Лишь бы не подслушивать грязные сны Ромео о девчонках и бесконечный поток букв и символов в башке Грейнджера.

– Это… пуля? – нащупывает Кеплер отверстие в коре. – Мне Кензи рассказал.

Я подскакиваю к дубу. В центре ствола и впрямь странная выемка.

– Обалдеть!

Кеплер таращит глаза и смотрит в сторону билборда:

– Значит, мне пора?

– О! Да нет. Это дурацкое суеверие. Ты тут, скорее всего, надолго.

Он опускает взгляд, явно расстроившись.

Вот же успел понабраться!

Дверь трейлера приглушенно хлопает, и я – сам этому не рад – невольно напрягаюсь и выпрямляю спину. Есть в Уиджи что-то такое, заставляющее всех затыкаться, когда он громко молчит, изучая нас, точно под лупой.

Странно опасаться того, кто почти на голову ниже тебя, не находите?

Конечно, он не тянет на хичкоковского психопата… Максимум на Скайуокера до превращения в Вейдера. Не по накалу истерии, а по внутренним противоречиям.

Будь мальчишки франшизой «Звездных войн», то Уиджи непременно стал бы «Мандалорцем»: говорит по делу, думает быстро, подрабатывает нянькой, но чем дольше общаешься, тем сильнее желание отстраниться, как с последними сезонами. Умеет ткнуть в болевую точку, а ты о ней и не догадывался; будто шаолиньский монах или хмурый, вечно пьющий саке сенсей.

Грейнджер у нас типичный «Изгой-один»: отличается от остальных, а после некоторых его хлестких фраз хочется вздернуться. Потом еще неделю ходишь, размышляя о пыли в космосе, и, впечатлившись, чихаешь. У меня эта часть в любимых. Грейнджеру об этом знать необязательно.

Ромео – однозначно новая трилогия. Позер. Внешне красивый мальчишка, а в башке сидит мелкий Кайло Рен, разносящий все и вся, потому что кто-то съел (ну, допустим, я) последний протеиновый батончик. И чего орать-то?

А вот Кензи… Кензи тот самый Джордж Лукас. Вечно уткнется носом в свои заметки, а в последовательности его каракуль без таблеток от мигрени не разберешься.

А если про меня говорить, то тут выбор очевиден – «Праздничный спецвыпуск». Когда ты вышел настолько корявым, что даже создатель пытается тебя стереть и не вспоминать. Возможно, я драматизирую, но таким уж себя порой ощущаю – неуместным.

У всех тут свои таланты, а мне досталась физическая сила. Ску-ка. «Базз, передвинь то», «Базз, притащи это», «Базз, давай ты будешь сдерживать у двери фантомов, пока мы тут ржем». А я человек. У меня чувства есть. И поесть я тоже люблю, чего уж скрывать.

– Да понял я, понял, – пролезает через дыру в ограде Уиджи. – Я же попросил прощения. Трижды. И свои батончики, раз обещал, тебе отдам.

Я довольно улыбаюсь тому, что он прочитал мои мысли, и шаркаю ногой, будто пинаю невидимый камушек.

– Получу плату – и выдам прощение, а до тех пор планирую обижаться.

Уиджи улыбается и – в своем стиле – многозначительно молчит.

«Сам себе на уме» – так говорят про похожих на него людей. Мне же больше нравится другое выражение: «Молчи, за умного сойдешь». Я прочищаю горло, ловя неодобрительный взгляд Уиджи, и мысленно себя поправляю: «Конечно, к нашему лидеру это никакого отношения не имеет. Точка».

В тихом омуте – сами знаете… тараканы хорошо приживаются и вырастают гигантскими.

Это я вспомнил, как на биологии нам показывали фильм про жутких тварей из глубины океана. После просмотра я вынес хороший урок: если подкармливать своих тараканов загонами, они настолько разрастутся, что потом ни один мозгоправ не поможет вывести.

В последнюю вылазку мы все изрядно поругались. Это бывает, когда ситуация выходит из-под контроля. Что же приключилось? Фантомы загнали нас в тупик, и пришлось перелезать через забор, а я зацепился штанами и повис. Как в дурацких мультфильмах, на которые Ромео постоянно тратит наше электричество.

Вишу. Барахтаюсь. Эти придурки гогочут. Стянули меня еле-еле, и мы закрылись в магазине. Фантомы пустились за нами и стали ломиться в дверь. Я из последних сил схватился за ручки и с голой задницей их сдерживал, а мальчишкам смешно.

Между нами, девочками: мне было не до смеху, но показывать испуг я умею плохо. И вроде никто не внушал, будто страх – признак слабака. Только это убеждение прочно засело в моих мозгах.

Страх – сложная эмоция. И в себе я научился глушить его с того дня, как узнал о смертельном диагнозе. Хочешь или не хочешь, а приходилось в этой шкуре смертника жить. Постепенно этот комок из чувств вытеснило безрассудство. Это я сейчас понимаю, а раньше не особо догонял.

Когда завтра может не настать, берешь от жизни все, а что не дают, пытаешься отнять силой. Сломать тоже выход. Особенно если ломаешься сам. Помогает похлеще терапии, на которую меня затащили в хосписе.

Костный мозг не прижился, и мне настолько снесло крышу, что даже вспоминать стыдно. Разворотил мужскую раздевалку и сломал в ней пару раковин. Произошло это после того, как реальность проехалась по мне катком, а потом решила вернуться, чтобы не расслаблялся. Я-то наивно думал: пересадки будет достаточно, а потом чао, долбаная лейкемия.

Если бы.

Со спортом пришлось завязать, а я – настоящий зависимый – продолжал о нем думать. Принять этот факт и отпустить прошлое было почти так же сложно, как и смириться со смертью любимого человека. В напоминание о брате нам осталось лишь «Пурпурное сердце»[11], привезенное его лучшим другом вместе с личными вещами и письмами. А от спорта – пара бутс да дыра в груди…

Вы знали, что в ходе операции «Буря в пустыне» своими же были убиты около семнадцати процентов от общего числа погибших? Во Вьетнаме цифры разнятся от десяти до четырнадцати, а на Второй мировой войне эти значения колеблются от десяти до двенадцати. Я заучил их до дыр, и ничем их теперь не вывести.

Когда тебе сообщают, что гибель брата произошла по вине сослуживцев, а командование прикрыло свой позор наградами для пострадавших, то многое переосмысливаешь. Спасибо хоть «Пурпурное сердце» нам прислали не в помятой и отсыревшей коробке.

Два трагических события в жизни подростка – сами понимаете – уже слишком.

Навалилось все разом и разом обесценилось. Надежда на выздоровление и возвращение к футболу[12] блекла с каждым днем. «Зачем карьера, – крутилось в голове, путая мысли, – если на трибуне не будет того, кем дорожишь сильнее всего?»

Того, кто в трудную минуту находил нужные слова.

Того, кто поддерживал, даже обижаясь.

Того, кто принимал меня неидеальным.

К тому же я и так пропустил целый сезон, пока мотало по больницам, – то-се. Форму растерял, и, признаться, желание бороться тоже куда-то без предупреждения ушло. Наверное, у всех свой предел. К своему я тогда не приблизился. Бежал от него сколько мог, но он, будучи хорошим нападающим, вскоре меня нагнал и смачно приложил о газон.

– Сегодня ночью вылазка в город, – сообщает Уиджи, пока мы идем вдоль рощи.

Я моргаю несколько раз, прогоняя воспоминания о жизни, и кошусь на новобранца:

– Ты, должно быть, голоден.

Кеплер пожимает плечами:

– Да не особо.

Уиджи склоняет голову, прям как тот пурпурный кот:

– Ты тихий. Мало думаешь? Не слышу твоих мыслей.

– Эм, – мнется Кеплер. – Да… Наверное.

– Лев нашел свою овечку? – улыбаюсь я придурковато, передразнивая Уиджи.

Кеплер смотрит на меня с непониманием, и Уиджи хлопает его по плечу, еле сдерживаясь от смешка:

– Не обращай внимания на этого придурка. Покажем тебе кое-что захватывающее – и сразу полегчает.

– Эй! Ты кого придурком назвал? – запрыгиваю я на спину Уиджи, и мы вдвоем валимся в розы, приминая их. Колошматим друг друга, катаемся и ржем. Больше, конечно, смеюсь я. Уиджи хватает меня за капюшон, а я оттягиваю ему волосы, но не сильно. Жалею. Как вдруг…

Кеплер, запрокинув голову и схватившись за живот, смеется настолько звонко, что мне сперва даже не верится. Он потирает глаза, смахивая слезы, и улыбается нам. Солнце подсвечивает его волосы цыплячьего цвета, а я, словно мячом по башке огретый, застываю с открытым ртом.

Уиджи отходит от шока первым и шутливо меня отпихивает:

– Отвали. Воняешь, как барсучья задница.

Я встаю, предварительно ткнув его носом в свою подмышку, и в знак временного перемирия протягиваю ему руку:

– «У меня нет сил держаться от тебя подальше», – продолжаю я говорить цитатами из «Сумерек», чем еще сильнее всех веселю.

Возможно, я и не такой уж бесполезный.

Уиджи

Cavetown – Boys Will Be Bugs

До линии билборда мы доходим, болтая о всяком. То вспоминаем общую учительницу, которая все так же плюется на детей с первых парт, когда отчитывает их за плохую успеваемость или безнравственность современного поколения. То пускаемся в ностальгию о вечерах после матчей, объединяющих весь город в клубок из радости, досады и – вопреки любому исходу – чувства общности.

Даже если наша команда проигрывала соседям, люди искренне радовались друг за друга: обнимались, пожимали руки и поздравляли идущих по соседней улице болельщиков. Целое событие, а за ним – два законных выходных.

Неважно, какой ты веры и веришь ли вообще. Никто не смотрел ни на цвет кожи, ни на разрез глаз. Было плевать и на достаток, и на марку тачки, припаркованной на стоянке. В забегаловке «Горячий Билл», куда мы набивались битком, все были равны. И даже мы, мальчишки, могли остаться с отцами допоздна. Жаль, моего папашу к тому времени давно депортировали в Японию, но для того, чтобы стать частью компании, отец не нужен. Одобрительный кивок от «своего» легавого, и можно притвориться, будто ты такой же, как и все.

Меня спорт никогда не интересовал. Зато Базз в хорошем настроении способен говорить о нем столько, что не заткнуть. А иногда… лучше за ту линию с ним даже не заходить – огребешь. Поболтать по душам – это переменная опция.

Вот идем мы по роще, словно плывем в океане, а Базз никак не успокоится. Подпрыгивает, демонстрируя силовые приемы. Бросается терминами, из которых многие мне незнакомы. Даже не уверен, смогу ли я объяснить разницу между тачдауном и тачбэком без подсказки. Вечно путаю. Главное – кивать и вставлять короткие комментарии, чтобы Базза не занесло туда, где он оказаться не хочет, – в период после болезни.

Помнится, лежим мы с ним в роще. Духота стоит даже в тени. Насекомые стрекочут, точно переговариваются на незнакомом языке. Потоки ветра то и дело опускаются к земле, приводя бутоны в хаотичное, почти броуновское – как сказал бы Грейнджер – движение. И тут Базз выдает: «Не нежизнь, а мертвая зона[13]».

Сам не знаю, зачем я посещал те шумные матчи. Бывало, сяду в центре трибуны, заткну уши музыкой и наблюдаю за людьми. Наверное, нравилось ощущать сопричастность. И конечно, никуда без чувства зависти.

Взять того же Базза. Бежит он по полю после удачного броска. Улыбается, сверкая идеальным прикусом, и машет болельщикам. А ему в ответ такая отдача, словно он уже суперзвезда, которая об этом еще не догадывается. Неподалеку от меня держатся за руки его родители. Одеты как полагается: фирменные футболки с символикой команды и кепки, а над головами задран плакат, нарисованный с особым усердием. Счастливые и гордые.

Этот мальчишка меня восхищал. Своим усердием и тягой к жизни. Если он ставил перед собой цель, то непременно ее достигал. Помню, взбрело ему в башку научиться играть на барабанах. Догадайтесь, кто освоил их за полгода?

Баззу всегда было тесно в нашем маленьком городе. Это знали все. Думаю, понимал и он сам, только из вежливости вслух не произносил. Жаль, жизнь обошлась с ним сурово… Со всеми нами.

Каждый из нас «мертвый» мяч вне поля. Некоторые ощущали себя так и до попадания на кладбище, а я, кажется, с этим чувством родился. Моя мама в корне со мной не соглашалась. Она была уверена: все во мне потухло с уходом отца. А до этого – ребенок как ребенок. Смеялся громче всех. Плакал, если разбивал коленки. И настолько часто тянулся за лаской, что остальные матери моей завидовали.

Возможно, мама была права. Возможно, я запер ту часть себя, которая вызывала у окружающих взрослых бесполезное сочувствие и жалость у самого себя. Возможно, мне было легче стать кем-то иным – тем, кого не бросали. Притвориться, если в груди колет, что совсем не больно.

Знакомо ли вам чувство одиночества и страха, когда гуляешь с родителями по парку и внезапно твою ладошку отпускают? И ты стоишь посреди огромного мира, а родительский силуэт отдаляется. Я этим воспоминанием разве что не обмазываюсь. Постоянно вертится в голове, к месту и не к месту.

Помню, поделился этим с мамой, а она отмахнулась. Сказала, никто меня в тот день не бросал. Отец всего-то отошел на пару метров за сладкой ватой, а мое детское воображение – якобы – дорисовало страшную картину.

Если вы еще не поняли, мама мастерски умела обесценивать. Ей нравилось отвечать на любые мои проблемы стандартно: «Это ерунда, Уиджи. Поверь мне, в жизни бывают вещи и похуже». А после обязательно добавляла: «Я и сама была в твоем возрасте. Понимаю твои чувства». И эти два противоречия постоянно бились друг об друга в моей черепной коробке. Ведь если плохо прямо сейчас, как мне поможет мысль, что мои проблемы – это не проблемы в далеком мире взрослых?

Со временем я и вовсе перестал делиться переживаниями. Толку от них? Все решаемо, если это не конец света. И начал я это понимать в день похорон дедушки. Меня привели на кладбище, где я был единственным ребенком. Мама плакала навзрыд. Я пытался ее подбодрить: то принесу игрушку, то нарву одуванчиков. И день стоял настолько солнечный, точно издевательство. А она плачет и плачет, совсем не обращая на меня внимания…

Мне четыре года, и я ничего о потере знать не знаю. Когда стало особенно скучно, я взялся отрывать лепестки у цветов с гроба и подбрасывать в воздух. Хотел изобразить салют – порадовать угрюмых взрослых. Да только всех разозлил. Мама тогда меня больно оттащила от гроба, и я упал на землю.

Ревел долго: сначала от души, а потом ей назло. Сам не понимал, почему она так со мной обошлась. А мама – это я узнал годами позже – игнорировала мои чувства, поскольку ей, смею предположить, было стыдно. И вот с тех пор у меня на подкорке и отпечаталось: твои переживания никому не сдались, поэтому зарой их поглубже и не показывай. Да только кто же знал, что и положительные эмоции померкнут следом.

– А зачем мы здесь? – спрашивает Кеплер.

Мы останавливаемся в ярдах тридцати от билборда.

Базз обрывает лепестки роз, явно раздосадованный, что разговоры о футболе подошли к концу:

– Этим вопросом тут все задаются.

– Покажи ему, – я киваю Баззу.

Улыбка тут же прилипает к его лицу, а глаза загораются, как у ребенка на Рождество. Он прикрывает веки и в нетерпении проводит ладонью над рощей, оставляя рассеивающийся фиолетовый след. Затем выставляет правую ногу вперед, отводя левую назад. В руке у груди материализуется вытянутый мяч – пурпурный и полупрозрачный.

Базз делает замах и бросает. Мяч летит к билборду, но, преодолев невидимую границу, распадается, точно фейерверк, и падает искрами к земле.

Кеплер в изумлении охает:

– Как ты это сделал?

– Силой мысли, – указывает себе на лоб Базз и выглядит при этом таким довольным, словно вот-вот лопнет от счастья.

– В поле особая концентрация чего-то… – Я замолкаю, пытаясь подобрать слова, будто не рассказывал об этом десяток раз. – Мы не знаем, но здесь особое место, где мы можем проецировать любые предметы из прошлой жизни, а те обретают физическую форму. Закрыв глаза, мы представляем их. И можем оживить. При условии, что чувствовали положительные эмоции. Неболезненные.

– А за пределами рощи?

– Не-а, – я ладонью прикрываю глаза от слепящего солнца. – Магия вне Хогвартса не работает. Вытаскивать предметы можно только тут, и то небольшие.

– Вытаскивать? – сводит он брови.

Базз вновь материализует мяч и перекидывает его из одной руки в другую:

– Доставать из башки. Так называем.

Ветер раздувает мою футболку и ерошит волосы. Со стороны мотеля до нас долетает голос Кензи:

– Эй, придурки! Вы чего без нас сходку устроили?

За ним, сонно улыбаясь, плетется Ромео. А на крыше мотеля виднеется силуэт, который, стоит приглядеться, приобретает очертания Грейнджера. Наш умник уже проснулся, но предпочитает соблюдать дистанцию.

Базз срывается с места, поднимая пыль:

– Это ты нас придурками назвал?

Глаза Кензи расширяются, и он предпринимает бесполезную (к гадалке не ходи) попытку удрать. С Баззом и его длинными ногами соперничать не могу даже я. Когда он настигает глупца, то наваливается на него всем весом и применяет свою секретную тактику, годами оттачиваемую на брате. Щекотку.

Кензи то ли смеется, то ли плачет, умоляя о помощи. Ромео, долго не думая, запрыгивает к этим двоим придуркам на спины с криком «Кавабанга!», а мне только и остается, что идти их разнимать и быть готовым отхватить тумаков.

Вот все и в сборе.

Мертвое утро в нежизни такое же утро, как и все предыдущие.

Глава 4. Пурпурный туман

Кензи

LØREN – NEED (ooo-eee)

В пурпурном тумане наши травмы бродят, точно призраки в поисках острых ощущений. Вы простите за это сравнение. Гонка за адреналином – тот еще прыжок в пропасть. Вы бы видели, чем это заканчивается. Сегодня ты крутой парень в кожанке, а завтра повис на заборе и светишь голым задом на всю округу, словно прожектором. К таким ни одна порядочная девчонка не подойдет. И ничем хорошим это на моих глазах никогда не заканчивалось. Забавно, наверное, слышать проповеди от мертвого мальчишки… Но вы послушайте!

В позапрошлом году – насколько же сложно тут ориентироваться! – к нам попал тот еще адреналинщик. И самое интересное: перемкнуло его в нежизни, а до того – держался с переменным успехом. Отправились мы как-то все вместе на рядовую вылазку. Туман плотно висел в воздухе, поэтому мы особо не переживали и разделились два на три. Я пошел с тем мальчишкой на бензоколонку. Она похожа на нашу у мотеля, только рабочая и на другом конце города.

Мальчишка тот с нами жил всего ничего, и как же его ломало! Ни разу не видел, чтобы кто-то столь безбашенно подходил ко всему, не боясь ничего и никого. То залезет на крышу машины и снимет штаны перед прущими на нас фантомами, а перед этим – сам их и активирует. То замахнется пурпурной битой с гвоздями, и потом мы даем деру зигзагами, роняя на ходу припасы. Если б душа существовала на самом деле и сколько-то да весила, я бы ее со страху в тех вылазках всю и растерял.

Придурок он, согласитесь?

В ту ночь ох как я пожалел, что меня с ним связал жребий. Вы б знали!

Нам всего-то нужно было сделать несколько вещей: набрать канистры, приготовить на всех хот-догов в забегаловке «Горячий Билл» (это, считай, наш ритуал) и важнее всего – постараться не сдохнуть.

Все шло строго по плану, как я и люблю. До того момента, пока из-за стеллажей со снеками до меня не долетела фраза: «Оп-па, смотри чё!» А за ней последовал запах гари и подозрительно радостный гогот. Я, естественно, заверещал (не по-девчачьи, прошу отметить!) и побежал искать огнетушитель. Еле нашел. Что вам еще рассказать? С тех пор предпочитаю им не пользоваться. Даже не спрашивайте!

И вот будто кадр из кино Тарантино: стоим мы возле закусочной, два балбеса, прижавшись к багажнику чьей-то тачки, и наблюдаем пожар на бензоколонке, жуя остатки чипсов Doritos. Я весь в белой пене, глаза жжет от слез, а на роже у того мальчишки одна эмоция – детский восторг.

Повезло нам, что Гровроуз, точно заколдованный злой королевой, стирает все наши действия с восходом солнца. И хорошие и плохие. Иначе бы мать достала меня с того света и наказала за испорченную одежду. На заправку ей, скорее всего, было бы плевать. Моя мама из тех родителей, которые любимому ребенку помогут спрятать даже труп, но стоит не позавтракать – пощады не жди.

А что до мальчишки… Про его семью известно было мало. Наши компании до нежизни толком не пересекались. Так, столкнулись пару раз в школьном коридоре, и я сразу об этом пожалел. Слышал всякое, как это обычно бывает, но выводы держал при себе.

Здесь, на привязи у кладбища, мальчишка разрушался на глазах, и в итоге… За него взялся Уиджи. И видимо, своим занудным упорством и спас. Сближение этих двоих шло с сопротивлением – проще было гнуть металл. Мотель от их перебранок стоял на ушах, аж стены тряслись.

В общем, если вы еще не догадались, имя того придурка Базз. С тех пор за ним и закрепилось звание пустоголового.

Мы вшестером тормозим у черты города для инструктажа. Паркуем велики у обочины ярдах в двадцати от тумана и собираемся в круг, точно игроки перед важным матчем. Я говорю о последнем вслух, и Базз отдается фантазиям:

– Недостает только чирлидерш и забитого стадиона. Чирлидерш особенно.

Нам не до смеха. Вылазки – та еще нервотрепка. Никогда не знаем, чем все обернется. Хоть ты в первый раз в город въезжай, хоть в сто первый. Внешне по мальчишкам не скажешь, но меня не обманешь. Я их страх хорошо чувствую, но Кеплер будто ускользает…

Он спотыкается о педаль, чуть не падая, и ойкает. Смотрю на него с неприкрытым сочувствием. Тяжело быть новичком. Даже одежда на нем сидит странновато. Лямка рюкзака то и дело спадает, а он ее неловко поправляет. Шнурок развязался. Свисток под одеждой, а не над, что может кому-то из нас стоить жизни.

Уиджи кладет ладонь на плечо Кеплера и говорит с видом, полным ответственности:

– Повтори два основных правила, которые я тебе объяснял накануне.

Кеплер кашляет в кулак и, запинаясь, начинает перечислять:

– Мертвые мальчишки не ходят поодиночке.

Уиджи одобрительно кивает, а Базз без стеснения – громко и во весь рот – зевает.

Не знаю, как остальные, но я бы один и шагу не ступил в этом треклятом городе. Предпочитаю вписываться в группы по двое. Так безопаснее. Меньше мальчишек – меньше травм. Меньше травм – меньше фантомов. Меньше фантомов – целее будешь.

– Мертвые мальчишки не разговаривают с живыми, – увереннее вспоминает Кеплер.

Не то чтобы мы не можем. Во время пурпурного тумана люди пребывают почти под гипнозом. Твори всякое – они не заметят. Для большинства из них мы призраки. Мимолетное дуновение ветра, отворяющее входную дверь.

До полуночи город нас не пускает. Хоть убейся – бесполезно. Но если кто заглянет на кладбище, до них можно и достучаться. Только за это потом прилетит от Уиджи, поскольку мертвые мальчишки не разговаривают с живыми и цветы девчонкам не дарят. Насколько бы Ромео это ни печалило…

Все равно наутро живые нас забывают, но их страхи витают в воздухе на радость прожорливым фантомам, делая их опаснее и проворнее. Мучаются люди, наводняя разум необъяснимой тревогой. Будь иначе, я сидел бы на пороге своего дома до рассвета и наблюдал, как мама то розы в саду высаживает ни свет ни заря, то смеется над ситкомами. Лишь бы к ней поближе быть.

– Эй, сэр Маккензи Берд, – щелкает мне по лбу Базз и садится на велосипед, – ты чего застрял? О девчонках замечтался?

Я смахиваю наваждение и тоже запрыгиваю на сиденье, пытаясь поскорее всех нагнать:

– Да нет, о мамке твоей фантазирую.

Базз даже не обижается, а только громко гогочет, отдаляясь от меня, и кричит:

– Давай шустрее, а то твоя меня заждалась!

Что за придурок… А ведь я могу и обидеться.

Въезжая в пурпурный туман, мы тут же невольно притормаживаем, включаем налобные фонарики и во все глаза смотрим по сторонам: нет ли кого. Уиджи показывает двумя пальцами в разные направления, будто прошаренный спецназовец, – и мы разъезжаемся парами по заранее обговоренным маршрутам. Даже если кто прозорливый нас и заметит, скорость прибавим да скроемся. Такое редко случается. Обычно жители по ночам не шляются. А туман они, по всей видимости, совсем не замечают. Как и фантомов в нем.

На Уиджи и Кеплере – прачечная, а затем они поедут утолять жажду Кеплера. Мальчишки, нагруженные мешками, сворачивают налево, а там несколько улиц – и приехали. Мне с ними сегодня нельзя, потому что по пути стоит мой дом, а через дорогу подальше – Грейнджера. Не хотелось бы столкнуться с моими лавандерами – теми самыми неактивированными фантомами. Меня частенько поджидает у дороги рыжий Дрю, а Грейнджера – пурпурная мама, копошащаяся в саду. Поэтому без надобности такие места лучше объезжать.

Травмы, если увяжутся, могут потащить за собой и другие. Надо действовать умнее. У нас в мотеле висит карта с отметками. Постоянно ее обновляем. Иначе не выжить. Суматоха приводит к хаосу, а хаос потом неделями разгребать, а я б лучше в кровати повалялся или за книгой посидел.

Думаю о рукописи и неосознанно потираю куртку, во внутреннем кармане которой запрятан мой блокнот. Стараюсь с ним не расставаться. Кто знает, где настигнет вдохновение? Оно, подобно жизни, бывает непредсказуемо.

Базз и Ромео, бренча канистрами, уезжают в направлении заправки – пополнить запас бензина. Мы с Грейнджером стараемся не шуметь, даже зная, что объезжаем все травмы стороной. Лавандеры хорошо слышат. И на глаза им тоже лучше не попадаться, хотя на свет они не реагируют – проверено. Вот мы и передвигаемся, держа в уме обходные пути. А чем плотнее туман, тем нам безопаснее: не видим мы, но и не видят нас.

Грейнджеру проще всех. Он ничего не забывает, и карта в его голове точно отсканирована. Такая ему способность досталась в нежизни: помнить всё. С ним безопаснее всего, поэтому жребий и придумали. Чтобы никому не было обидно.

С моей гиперэмпатией одни сложности. Толку от нее, как от чтения мыслей Уиджи. Всех мы только раздражаем. Но я поступил хитрее – соврал (не осуждайте), будто могу это контролировать, а на самом деле нет. Правду знает только Уиджи. А порой я ощущаю чужие эмоции настолько остро, что вынужден уходить подальше – в рощу или на кладбище.

Сбегать.

Считаю, мне повезло больше, чем Уиджи. Чувства не голоса в башке. Когда в ней собираются несколько мальчишек, наверное, можно сойти с ума. А мне налипшие эмоции потерпеть несложно. Главное – соблюдать дистанцию. Так, на подъезде к городу мне стало не по себе. От беспокойства, которое нас окружило, росло и преумножалось по мере приближения. А оно мне надо?

Помню, то ли из-за Базза, то ли по вине Ромео словил паническую атаку. При жизни со мной подобных фокусов не случалось, а тут – здрасьте… Кому-то приснился такой страшный сон, аж до меня добрался. Но я никому не рассказал. Не хотел жаловаться.

С Уиджи относительно комфортно. Он сухарь, и эмоции свои на меня, как одежду на стул, не скидывает. Зато Грейнджер – с виду нейросетка в коже – иногда улетает в депрессивные стратосферы, и находиться с ним рядом становится невыносимо. Сегодня иначе. Он едет впереди, подсвечивая влажный от дождя асфальт, а мне хорошо. Изредка долетает тревожность и тут же рассеивается.

Пахнет свежескошенной травой. За забором одного из домов тявкает пес. Видимо, чтобы остальные собаки на районе не забывали, кто тут главный. А чуть дальше, вверх по улице, орут коты, перебивая приглушенную ругань за первым горящим окном на пути.

С развитием казино Гровроуз сильно изменился. Раньше после захода солнца отпускать детей гулять родители не боялись. Мы слонялись до водохранилища, лазили по заброшенному заводу и бродили по кладбищу, прячась от смотрителя с сачком. Те дни прошли. Город обеднел, а там, где царит бедность, отхватывает кусок и криминал. И количество закрытых замков на дверях постепенно выросло.

У нас в запасе пара часов. Здесь сложно уследить за временем. Оно скачет или обманчиво тянется, поэтому приходится ставить таймер на наручных часах. До супермаркета один поворот направо, проехаться по прямой – и цель достигнута.

Школу мы все стараемся объезжать. Нет ни одного мальчишки, кому она не оставила бы шрама. Впрочем, церковь напротив тоже отличилась. Есть там люди хорошие и плохие, как и везде. Но поскольку однажды я потерял в ней сознание из-за духоты, мне, проезжая мимо, неосознанно хочется жать на педали сильнее.

Я бы так категоричен не был, если б не слова священника в тот день: «Не выносите мальчика на улицу! Раз ему тут дурно стало, то за стенами святой церкви и умереть может!» А я – ребенок, у которого недавно скончалась бабушка. Подумал, это она решила меня забрать на тот свет: не хотела скучать по любимому внуку. Испугался до икоты, но верить не перестал. Сам только не знаю, во что именно.

С Ромео иначе. В церковь он заезжает при любой возможности и заходит туда всегда один. Сидит там на коленях у алтаря и выпрашивает у Боженьки хорошенькую девчонку. Что же еще? Ума не приложу. Ладно, это всё мои фантазии. Уверен, он просит не сидя, а стоя, чтобы не испачкать моднявые рваные джинсы.

Как вы поняли, в пару с ним я встаю с неохотой. Особенно если его снедает жажда, хотя бывает это – по моим наблюдениям – реже, чем у остальных мальчишек. Объяснений этому два: родители не убиваются из-за смерти сына или сын не убивается в разлуке с родителями. В случае Ромео оба утверждения верные. С виду не скажешь, но травм у него не меньше, чем у Базза. И долго находиться с подобным мальчишкой в одном помещении мне сложновато. А с моей гиперэмпатией тем более.

За кровью мы выбираемся несколько раз в месяц. В первые полгода нежизни бывает и чаще. У всех по-разному. Происходит оно следующим образом: один караулит снаружи дома, второй – пьет. Часто покормиться не получается: то травма выскочит, то штаны за забор зацепятся. Вот и преследует чувство голода нас по пятам, словно тень, которую отбрасывают фонари вдоль дороги.

Супермаркет располагается на перекрестке в центре. Недалеко от школы, поэтому затариваться продуктами мы ходим с осторожностью. Куда ни плюнь – везде поджидают опасности. Вы не думайте, будто я невежда. Это устоявшееся выражение. Я бы плеваться не стал. Воспитательный подзатыльник от матери за выкинутый на дорогу фантик мне запомнился хорошо. С тех пор стараюсь не мусорить.

Припарковав велики, мы снимаем шлемы, подхватываем рюкзаки и, чуть присев, пробираемся к стеклянным витринам. Поблизости никого не слышно. Охранник наверняка спит, даже проверять не нужно. Но туман здесь больно редкий, поэтому лучше подстраховаться.

Дверь открываем без проблем: ключ тут не менялся годами. Один мальчишка из прошлого поколения стащил у директора магазина связку, и мы ей до сих пор пользуемся. За столько лет у нас собрался целый арсенал от всех дверей и замков в городе. Пока Грейнджер стоит на стреме – вернее, ковыряет в носу, – я открываю панель безопасности и замечаю, что товара на полках стало больше.

– Кажется, довезли твой любимый мармелад.

– Кислый? – оживляется он, вытягивая шею.

Я направляю на кассы свет выкрученного на минимум ручного фонарика и приглядываюсь к стеллажам, а затем прикрываю луч рукой. На всякий случай. Хоть лавандерам на свет и плевать, чувствительным к миру мертвых людям – нет. И с улицы мы для них как на ладони: «Смотрите, грабители!» Правда, сам я таких никогда не встречал.

– Ага, разноцветный, – подсвечиваю я знакомую упаковку.

Грейнджер улыбается, явно предвкушая, как будет увлеченно раскладывать мармелад по цветам. Раньше ему категорически нельзя было сладкое из-за диабета, но в нежизни есть свои плюсы. Я хватаю пару пачек и закидываю в рюкзак. На подкуп сойдет. Кислые конфеты завозят нечасто, поэтому иногда они становятся своего рода валютой. За одну упаковку Грейнджер вне графика и посуду помоет, и постирает. А мне запах порошка в кошмарах снится!

Я набираю на панели комбинацию «1997». Сигналка пиликает, и мы с Грейнджером радостно переглядываемся.

Сработало!

Мистер Робинсон – установщик сигнализаций и отъявленный любитель старья, как и я, поэтому он подрабатывает в магазине видеопроката и иногда, когда его выгоняет жена, остается там на ночь.

Раньше видеопрокатом владел сын четы Квинси. После гибели родителей в пожаре парень совсем расклеился и сразу после похорон решил выставить бизнес на продажу, чтобы на вырученные деньги свалить подальше от города.

Выяснилось, что из-за игр в казино у него скопилось немало долгов, а семейное дело ничего не стоит. Мистер Робинсон, узнав о возможном банкротстве, предложил погасить задолженность и выкупить все за бесценок. Он тогда влез в приличный кредит, зато спас бизнес, ведь, в отличие от предыдущего владельца, оказался более сговорчив и пошел на сделку с «Эдемом».

А позапрошлым летом я напросился в прокат консультантом, поэтому свистнуть в нежизни блокнот мистера Робинсона труда не составило. Благо предметы, забранные нами, возвращаются на прежнее место – у нас остаются копии. Поэтому если пропажа и обнаружилась, то вскоре о ней позабыли.

Мне нравится гадать, какой же фильм зашифрован в ту или иную комбинацию цифр, поскольку в них всегда скрывается год. Конечно, иногда они меняются. Тогда мы их попросту вычеркиваем и пытаемся проникнуть в здание другим способом. Например, выламываем замок с помощью суперсилы Базза или пропихиваем Уиджи, точно Санту, в вентиляцию. Ладно-ладно, о последнем я лишь грежу. С тех пор как Уиджи рассказал, что в детстве грабанул с отцом дом через трубу камина, я не унимаюсь, как Грейнджер, требуя эксперимента.

«1997, 1997…» – верчу я в голове комбинацию.

Вряд ли «Титаник». И для «Достучаться до небес» мистер Робинсон больно жизнерадостный мужчина. Фантастику он не ценит, чем меня неприятно поразил. Запрятал ее в дальний угол, где нет ни указателей, ни уважения к жанру. Меня это так расстроило, когда я оказался в прокате впервые, что я не заглядывал туда месяц. Но как только диски закончились, пришлось свое занудство перебороть и вернуться.

Вспоминаю на прилавке заляпанную кофе кружку с мистером Бином и делаю ставку, что 1997 – это «Лжец, лжец» с Джимом Керри, а если нет, то правды и не узнать. Интереснее всего сам процесс, а не результат… Результат всегда один – кладбище. Хоть ты в лотерею выиграй, хоть джекпот сруби.

Подхожу к Грейнджеру и заглядываю ему за спину:

– Дверь закрыл?

– Закрыл.

– Ловушку положил?

– Положил.

– Уверен?

Он вздыхает.

– Уверен. Так и передай своему ОКР.

Ничего не могу поделать с этим треклятым неврозом. Прилип ко мне, точно жвачка к подошве, и всячески о себе напоминает. А ловушка – это петух с пищалкой. Пес мой, Чоко, сошел бы с ума от одного только вида этой игрушки. Мы крепим ее на изоленту прямо на пол, и если кто из людей зайдет, то сразу узнаем. Лавандеры двери открывать не умеют, а активированные фантомы их попросту выламывают.

– Расходимся, – вытягиваю я ладонь.

Грейнджер натужно тянется, затем застывает с протянутой рукой, явно довольный сделанным над собой усилием, и говорит:

– Расходимся.

Никогда он не идет на прямой контакт первым, поэтому мне ничего не остается, как отбить его ладонь самому и слиться с тенями коридора.

Грейнджер

Полгода назад мы с мальчишками запоем посмотрели несколько сезонов «Агента времени». Даже мне понравилось, хотя чаще всего я предпочитаю в одиночестве отдаться «Геншину» в надежде выбить легендарного персонажа. И с того момента у нас вошло в привычку вот так расходиться, как Чэн Сяоши и Лу Гуан. Хотя в это сомнительное взаимодействие я упорно не хотел вписываться и предпочитал делать все по-своему.

Касания – вещь неприятная. Да и незачем тараканов Кензи подкармливать ритуалами, но что есть, то есть. В плохие дни этот жест подбадривает даже меня, и мотонейроны сразу оживают. Чего не сделаешь ради друга…

Дру-га.

Хорошее слово. Оно мне нравится, если вспоминать о Кензи.

Хотя о черничных йогуртах думать не менее приятно.

Я отвлекаюсь на знакомый гул, доносящийся из дальней части супермаркета, и иду на свет от холодильных камер со стеклянными распашными дверцами. В голову тут же лезут непрошеные характеристики: динамическое охлаждение, светодиодная подсветка, независимый термометр, максимальный уровень шума, габариты, энергопотребление. Значения всплывают, словно навязчивый белый шум, и становятся тише, когда я ощущаю приятное снижение температуры.

В отделе с молочными продуктами всегда прохладно и светло, поэтому мне сразу становится спокойнее. Не то чтобы я боялся темноты, но иногда – подсказывает опыт – в ней и правда прячутся монстры.

Наши монстры.

Я прыгаю по подсвеченным плиткам на полу, точно по островкам безопасности, стараясь не попадать на линии швов. Стоит мне увидеть за запотевшим стеклом свои любимые йогурты, как забываю об игре и тороплюсь так, будто они могут растаять на глазах.

Открываю холодильник. Лицо обдает морозным воздухом. Следом по спирали раскручивается раздражение. Опять все отсортировано не по цветам. И, теряя связь с реальностью, я берусь их переставлять, попутно проверяя сроки годности.

В дальней части у отдела с хлопьями насвистывает мелодию Кензи. Что-то из «Металлики», я не ценитель. Обычно меня его пение сильно нервирует, но здесь, в окружении неизвестности, придает смелости.

Я не один.

Мелодия отдаляется. Уходит на задний план, настолько я увлекаюсь цветами и вкусами: персиковый, клубничный с ванильными шариками, мой любимый черничный…

Но вернемся к поджидающим нас в темноте монстрам.

Мертвые мальчишки подобны частицам. А фантомы – анти. И если мы сталкиваемся, то случается взаимное уничтожение и превращение в нечто совсем иное – то есть происходит аннигиляция. Нет. Выражаясь языком Базза, случается полный мертвяк. Поэтому от фантомов лучше держаться на расстоянии.

К тому же у любой сложной динамической системы есть два пути: кануть в хаосе или перейти на новую ступень упорядоченности. Человеческая травма – это точка бифуркации, из которой мертвые мальчишки и выбираются. А события квантового мира и всей Вселенной, согласно принципу неопределенности, представляют из себя набор из разных возможностей, поэтому предсказать их и нельзя.

Внезапно недалеко от меня что-то падает – и я дергаюсь, будто сама смерть дохнула мне в затылок. Из тени прямо к моим ногам выкатывается металлическая банка.

Тушенка.

Мясо я не ем, поэтому на меня тут же накатывает тошнота и во рту появляется неприятный привкус оливок. Однажды, когда мне было семь, мама вычитала о вреде животного белка – и вся наша семья стала вегетарианцами. Ровно на год. Родителям быстро надоело, а я продолжил соблюдать диету по привычке, поскольку избавляться от затертой до дыр рутины и пробовать новое мне всегда было сложно.

Луч от моего фонаря проходит вслед за траекторией банки.

Ничего.

И никого.

– Кензи? – мой голос звучит уверенно, чему я очень рад. – Это ты?

– А? Что говоришь? – слышу я на приличном от себя расстоянии.

Я закрываю дверцу и осознаю свой промах.

Запотевшее стекло.

Кто-то здесь был, и совсем недавно…

– Код красный, – кричу я Кензи, подхватив рюкзак и сумку с набранными припасами.

Шаркая по полу, из темноты появляется фиолетовая от лица до одежды фигура ребенка. Он трет глаза под очками и озирается по сторонам – напуганный, прям как я, и совершенно потерянный. На голове – оленьи рога из магазина «Все по 50 центов», а в руке зажат пакет с йогуртами.

Кензи появляется за спиной ребенка, резко притормаживая, и почти неуловимо шепчет:

– Лавандер…

– Ш-ш, – торможу я его, взмахнув рукой. – Мой.

Мальчик разражается плачем, и его истерика разносится по всему магазину, отскакивая от стен и впиваясь инсулиновыми иглами мне под кожу. Я сокращаю расстояние между нами, стараясь не спугнуть.

– Эй, маму потерял, приятель?

Узнаю травму. Перед Рождеством в магазине народ толпился и мельтешил с полными тележками еды. Мама на минуту отошла в соседний отдел, но для меня, как обычно бывает, прошла целая вечность. Покупатели смеялись и громко разговаривали, стараясь огибать молчаливого мальчика, а кто-то – не нарочно – налетал, не глядя под ноги. Я зажался в угол и стал плакать.

Мама все не возвращалась, а затем я услышал по громкой связи объявление о пропаже ребенка и свои приметы. Оказалось, тревога увлекла меня за собой в отдел с овощами – и с мамой мы разминулись. Но вскоре ко мне подошла добрая женщина-продавец. Она разговаривала спокойным тоном, и ее монотонная речь помогла мне прийти в себя. Я отказался взять ее за руку, но женщина не стала настаивать и связалась с кем-то по телефону. А затем между полок показалась раскрасневшаяся мама.

Травма незначительная, поэтому я о ней и позабыл. С такой разобраться – задачка несложная, особенно если на кону йогурты и кислый мармелад. Опустившись на колени перед лавандером, я не испытываю чувство страха. И все же бдительность не теряю.

Мало ли.

– Привет. – Я протягиваю ему пачку кислых конфет, которые успел распихать по карманам. – Не бойся. Мама просила передать, что вот-вот вернется. Надо только подождать. Не уходи, хорошо? Вот, держи. Только всего пару штук можно, сам понимаешь.

Лавандер шмыгает носом и поднимает пустые – без зрачков и радужек – глаза.

Все они выглядят одинаково. До жути реалистичные фигуры, слепленные по нашему подобию. Пустые оболочки, которые никогда – никогда! – не плачут по-настоящему.

Копии.

Подделки.

Проекции наших непроработанных травм, действующие по скрипту – повторяющемуся сценарию.

– Мамы долго нет. – Он забирает мармелад и радостно прижимает его к себе.

– Давай пока посчитаем, сколько штук в упаковке. Как тебе затея?

Он мнет их, явно раздумывая, и едва заметно кивает.

Мои действия продиктованы скорее логикой, чем чувствами, но с травмами, подобной этой, серьезных усилий обычно не требуется. Гораздо сложнее с теми, которые мучают тебя до сих пор. С теми, при одном упоминании которых выворачивает наизнанку. Теми, которые наносят сердцу самые глубокие раны.

Пытаясь открыть упаковку, лавандер начинает нервничать. Я ему помогаю, не касаясь маленьких рук. Понимаю, насколько это неприятно, – контактировать.

– Одна, две, три… – бубнит он под нос, складывая мармелад себе в ладонь.

И тут из-за угла появляется моя мама. Это предсказуемо, но нутро все равно сжимается. Она такая, какой я ее и запомнил. Не хватает лишь одной детали – бьющегося в груди сердца.

– Милый, вот ты где! – подбегает она к моей копии.

– Смотри! – Лавандер протягивает ей мармелад и улыбается. – Меня мистер угостил. Уже одиннадцать зеленых насчитал.

Мама берет лавандера за руку и, поблагодарив меня, уводит прочь. Две фиолетовые фигуры отдаляются, расплываясь в смутные силуэты. А затем они растворяются в воздухе, оставляя от себя туман, следы пурпура в виде отпечатка ног и рассыпанный на полу мармелад.

Передо мной вырастает обеспокоенный Кензи:

– Ты в норме?

– Порядок. – Я поправляю очки на переносице.

– В этот раз постараемся без происшествий. – Кензи вновь протягивает ладонь. – Договорились?

Я поднимаюсь, становясь с ним одного роста, и уверенно протягиваю руку:

– Договорились.

Кензи отбивает пять.

Кензи

Xdinary Heroes – Happy Death Day

На полках со спортивным питанием опять странности. Один вид протеиновых батончиков выделяется среди прочих. Я знаю наверняка, что вкус «черника со сливками» давно пропал из продажи. Еще до того, как меня отправили в школу. И вот он здесь. Лежит аккуратно в коробке, будто так и надо. И ценник отличается. Зато на ощупь – обычный шоколад, и пахнет наверняка какао и маслом.

Беру побольше. В следующую вылазку их может и не оказаться, поэтому закидываю все в мешок, и на их месте из фиолетовой дымки появляются новые – банановые. Почти как тот закон: «Если где-то убыло, значит, где-то прибыло». Мне Грейнджер рассказал. Один умник другому написал письмо, и понеслось. Интересные они люди, эти ученые, только слова выдумывают уж слишком сложные.

Бывает, к нам, подобно батончикам, закидывает мальчишек из прошлого. Но билборд их забирает быстро, будто исправляет косяк невнимательного сотрудника в распределительном центре. Последний раз у нас пару часов пробыл мальчишка из одна тысяча девятьсот девяносто второго. Вот это мы знатно обосрались! Особенно Грейнджер. Он не на шутку словил треклятую перегрузку, поскольку все его выверенные теории и гипотезы тут же разрушились.

Что за паранормальщина тут творится? То ли сбоит система кладбища и надо звонить в небесную техподдержку, то ли оно так и надо. Не баг, а фича.

Помню, узнал, откуда Уиджи получил свое прозвище. Любил он издеваться над новенькими мальчишками. Сядет с ними за спиритическую доску и давай глаза закатывать. Я тогда про его вуду-штучки с чтением мыслей даже не догадывался, и, само собой, когда он стал рассказывать всякое о моей бабушке, чуть не поседел. Отсюда и «Уиджи» – говорящий с призраками. В честь доски и девчонки из древнего сериала. Моя мама смотрела его, затаив дыхание, вечерами у телевизора.

Ладно, только между нами. Я до усрачки боюсь всех этих штук, которые начинаются на «пара» и заканчиваются на «нормальные». Ничего в них нормального, скажу я вам, нет. Только прибавляют в нежизни новые травмы. Кстати, о них.

Травмы – штуки любопытные. Вот ходишь ты по рядам супермаркета, наизусть выучив каждую полку, а потом – бац! И, точно кролик из шляпы, выпрыгивает то, что давно позабыл. Не нравятся мне такие фокусы. Ой, не нравятся. Особенно разгребать их последствия…

Фантомы питаются скорбью наших близких, но если мы накосячим и перебудим половину города, то подкормим их еще и страхом. Поэтому нужно вести себя осторожнее. Такова уж нежизнь: ни к маме на чай не заглянешь, ни девчонку на выпускной не пригласишь. Однажды я попытался…

Это я о чае, конечно. Мама мой порыв не оценила от слова совсем. Неудивительно. Мертвый сын будит тебя среди ночи и орет в лицо. Жуть! Но через принятие безумной реальности проходят все мальчишки. Они некрасиво плачут, бьются в истерике и пускают сопли пузырями. Хорошо-хорошо, не обобщаю. Так было со мной. И естественно, наутро родные все забывают.

Всегда.

Хоть ты лекцию прочти, хоть пробуй пробиться по радиоволне, хоть запиши на бумаге или сними целый фильм… Чего мы только не делали! Вся «Стена Посланий» на кухне пестрит перечеркнутыми идеями. Ничего путного не выходит. Но пытаться нормально. Это означает: ты действительно жил. Ни один мертвый мальчишка не хочет, чтобы его забывали.

Отмотаем назад. Если травму не преодолеть, она, вся пузырясь, превращается в фантома и может тебя сожрать. Это мы называем «активацией». О том, что случается с мальчишкой, поглощенным фиолетовым слизняком, я стараюсь не думать.

Возможно, они и не склизкие вовсе. Я не знаю. Ни разу не попадался им на ужин. Как поймают, обязательно запишу ощущения в блокнот или выставлю в соцсети фотку.

А если видишь фантом на улице, то пора сматываться. Значит, один из мальчишек не справился с лавандером и понеслась голодная травма искать себе жертву – безумная и непредсказуемая. И в этой форме ей уже все равно, кем подкрепиться.

Когда их не видно, страшно тоже. Прячутся где-то, набираются сил и поглядывают на нас из темноты одним глазом – оком. А может, и не поглядывают. Может, и не глаз это вовсе, а клоака или вакуоль какая-нибудь… Так! Чего-то фантазия у меня разыгралась. От нервов, видать.

Утешает, что чаще всего прямую угрозу представляют только свои лавандеры и запрятанные в них травмы. До того момента, пока не превратятся в фантомов, конечно. А уж тем плевать – сожрут любого. Правда, бывает по-всякому…

От агрессивных лавандеров может случайно прилететь любому, если попадешься под горячую руку. Так что лучше не лезть. Вот как я стоял за Грейнджером и выжидал. Мальчишка всегда должен справиться сам. Иногда получается заговорить им зубы или отвлечь, но в целом систему не обманешь. Она за жопу схватит всегда, и умничать потом вряд ли захочется.

Таймер на наручных часах пикает, и я его отключаю.

– Грейнджер?

– Время, – приближается его голос, – слышу.

Я надеваю значительно потяжелевший рюкзак и поднимаю с пола несколько нагруженных канистр с водой. Супермаркет и бензоколонка – самые нелюбимые точки любого мальчишки. Зато Базз на все согласный. Он единственный не ворчит, если приходится делать по два захода, но сегодня обойдемся одним. Ночь предстоит неспокойная, и кто знает, чем она может обернуться…

Погрузив на велик себя и припасы, я замираю, будто испуганный зверек в траве. Темное, затянутое тучами небо в той стороне – где, предположительно, должны находиться Уиджи с Кеплером – разрезает красное свечение сигнального огня, и оно означает лишь одно: «Фантомы активированы».

Глава 5. Короче, план такой

Грейнджер

Когда мы вынужденно делаем крюк и возвращаемся объездным путем к роще, нас встречают встревоженные Базз и Ромео. Велики они побросали у дороги и всматриваются в черту города, словно надеются разглядеть там Уиджи и Кеплера. Мы всю дорогу с Кензи делали то же самое, хотя головой я понимал, что они сильно отстали или могли и вовсе застрять в доме Кеплера.

Проходит час, но граница тумана по-прежнему не выказывает признаков жизни. Базз несколько раз порывается отправиться на выручку. Ромео тянет его за рукав, и Базз оседает тряпичной куклой. Кензи дрожит, точно листья дуба на ветру, и отстраненно глядит в пустоту. Мне бы хотелось его приободрить и похлопать по плечу, но со своей сутью я ничего поделать не могу, поэтому изредка бросаю ему бесполезную фразу, которую он почему-то так сильно любит: «Все будет хорошо. Все будет хорошо».

И слова эти превращаются в мантру.

Базз сидит рядом с мальчишками на накрытых брезентом стройматериалах. В лучшие времена они должны были стать частью нового витка в истории Гровроуза – торговым центром с начищенными до блеска витринами и настолько яркими вывесками, что мы бы могли их разглядеть через всю рощу.

С Баззом мое знакомство при жизни не задалось сразу. Он учился на класс старше и талантливо игнорировал существование таких парней, как я. Умников. В его исполнении это всегда звучало уничижительно, но я привык.

Как-то раз дверь кабинета, где проходил наш кружок по астрофизике, распахнулась, и на пороге появился недовольный своей участью квотербек. Базза наказали за драку на поле, велев выбрать любой факультатив в качестве исправительной меры, потому что отстранение ключевого игрока перед матчем выглядело бы сомнительно.

Подавляющую часть времени он пинал воздух бутсами или спал на задней парте, сотрясая стены храпом, но не возмущался, когда из-за этого в него летели ластики и карандаши. Между корпускулярно-волновым дуализмом и квазарами Базз всхрапывал на несколько децибел выше, а при хоть сколько-нибудь знакомых словах вроде «черная дыра» разлеплял глаза и пялился в окно, чтобы послушать нас хоть немного. Так мне хотелось думать.

По первости я решил, будто интеллектуально Базз не слишком далек от улитки. Чего ожидать от качка-спортсмена? Грубости и бесчувственности. Умозаключение оказалось ошибочным. Не каждый способен понять особенности другого – проявить эмпатию. Базз – единственный мальчишка после Кензи, кто, узнав о моих особенностях, не посмотрел на меня с жалостью. Напротив – начитался в интернете информации и стал задавать выбивающиеся из его образа вопросы. Проявил самое настоящее любопытство ученого.

Мне было приятно, и подопытным кроликом я себя не ощущал. Скорее важным. Той частью системы, без которой не запустится ни один компьютер, – блоком питания. А весной, когда мы выбирались с телескопами в поле, Базз нес самые тяжелые сумки просто потому, что мог. Без нытья или уговоров. Однажды на вылазке в нежизни он вырвал у меня канистру с бензином и сказал: «В футболе не зря распределяют роли, умник. Каждый должен знать свои сильные стороны. Ты думаешь. Я подхватываю».

Так у нас и закрепилось.

Чем ближе мы становились, тем очевиднее казалось то, что с виду грозный и безбашенный мальчишка по-своему сообразителен. Удивительно, как, не посетив и половины занятий по физике, он тем не менее интуитивно понимал ее механизмы быстрее многих, стоило лишь объяснить ему основные принципы.

Шипение на нашей частоте связи возвращает меня к реальности.

Из рации доносится голос Уиджи:

– Прием. Меня слышно?

– Прием, придурок, – нажимает Ромео на кнопку, и все оживляются. – Паршивая ночка?

– Не то слово, – появляется и пропадает Уиджи. – Вы целы?

Ромео обводит нас взглядом:

– Порядок. А у вас там что?

В ответ тишина.

Кензи ерзает на брезенте, а Базз потирает запястье. Нервозность передается от одного к другому, как в электрической цепи, и вскоре мне тоже становится не по себе.

– Кеплер… – Связь вновь прерывается, затем возвращается через несколько секунд со странными звуками: – Мы заперты наверху… в дверь ломятся… активированные фантомы.

Ромео прижимает губы к рации:

– Сколько с округи набежало?

– Два в доме… Еще несколько… снаружи. Возможно, больше.

– Есть шанс выбраться?

Уиджи замолкает, и мы переглядываемся.

– Нет. Окно… заколочено, а… в истерике.

– Приняли, – вскакивает Ромео, а мы за ним следом.

Базз перехватывает рацию:

– Будем через пятнадцать минут. Постарайтесь не откинуться, а то ты мне, придурок, задолжал извинения батончиками.

Из рации сквозь помехи раздается смех и скрежет, будто что-то куда-то двигают.

– План помните?

– Помним, – кивает Базз, точно Уиджи с нами. – Конец связи.

Ромео отводит взгляд от тумана и поправляет прическу:

– Все мы понимали, что такое может произойти.

– Будем придерживаться плана и снизим риски до минимума, – закатываю я рукава клетчатой рубашки.

– Риск сдохнуть, – вставляет Кензи. – Но я готов.

– Один за всех, и все тут придурки, – хмыкает Ромео и протягивает нам ладонь. – Раз, два?

Базз разминает шею и делает несколько выпадов, размахивая кулаками, будто на воображаемом ринге. Затем мальчишки складывают руки башней, и я помещаю свою поверх их, едва касаясь.

– Раз! Два! Три! – выкрикивают они хором. – Сдохнем!

Базз

Kodaline – Brother

Короче, план такой: мы с Кензи попробуем подобраться к дому, а честь отвлечь на себя фантомов досталась Ромео и Грейнджеру. Эти двое проворные, справятся. Наш умник тут каждый угол знает, а если где-то щель есть, Грейнджер – точно свет – отыщет и пробьется. Смышленый он мальчишка, и это я даже не про знания из энциклопедии. Процентов десять на «Стене Посланий» – это его заслуга. И уж поверьте, в масштабах стольких лет цифра выглядит внушительной. Сам-то я не уверен, привнес ли туда хоть что-то полезное.

В старшей школе я ни с кем из мертвых мальчишек, кроме Грейнджера, почти не пересекался. Сталкивался иногда в коридоре, но – как вам сказать? – не замечал. Не потому, что они были в моих глазах незначительные или скучные. Напротив. Мне самому казалось: я не из их лиги. О чем со мной разговаривать – с недалеким громилой? Поэтому я и не пытался завести с ними дружбу.

Мои оценки всегда оставляли желать лучшего, по большей части из-за постоянных внеплановых «каникул» в больнице. Если я не сдавал очередной анализ или не шел на обследование, то старался вырвать время для себя. Считай, прогуливал, прикрываясь лечением. Знаю, звучит так себе. Но вы поймите, я подросток. В больнице – иглы да таблетки, а в классе в меня летит мел, поскольку шумлю и мешаюсь. Посмотрел бы, как они усидели на жопе в ожидании результатов, от которых зависит их жизнь. Вот я и пытался отвлечься. По-дурацки, согласен.

В школе о болезни долго никто не знал. Решение родителей. Проблемы семьи должны оставаться внутри, поэтому неудивительно, что меня до последнего считали – как сказал бы умник – радиоактивным элементом.

Учителя не мучили и спрашивали минимум, лишь бы помочь мне окончить школу. А были и другие. Те, кто в лицо говорили: «Ты мой предмет не закроешь, пока все не сдашь. Понял?» За глаза и похуже выдавали. Пророчили детскую колонию за вспыльчивость. А эмоции порой и впрямь брали надо мной верх и… всякое случалось.

Когда мое состояние скрывать стало невозможно, те вредные учителя сразу засуетились. Только извинений я от них не дождался. «Взрослыми» называли себя. Брехня! Неужели сложно было проявить понимание? Ведь каждый справляется с болезнью по-своему. И поступками многими я не горжусь, но наказание за сделанное и так отбываю.

Все эти неприятности по жизни взрастили во мне неуверенность в себе. Оттого я настолько безбашенный. Убежден, если в этой жизни не тормозить, никто твои шрамы разглядеть не успеет. Это из урока, который мне брат преподал, когда мы на полигоне для пейнтбола отстреливались краской. Правда, его слова звучали иначе. Что-то про «шевели задницей, раз не умеешь маскироваться». Но какая сейчас разница…

Я нажимаю на педали изо всех сил, надеясь добраться до дома Кеплера поскорее, и вспоминаю один паршивый эпизод. Мне тогда тренер после инцидента в раздевалке (о подробностях которого вам знать не обязательно) сказал следующее: «Брат твой – герой. Страну защищал. А ты? Посмотри на себя. До чего докатился».

Я и посмотрел в зеркало и ничего нового там не увидел. В расколотом отражении на меня глядел все тот же поломанный мальчишка, ни на что, кажется, не годный, кроме как разрушать.

Мысли мои возвращаются к Уиджи и новобранцу. Все пошло не по плану, и это страшно нервирует – незнание. Спортивная дисциплина и режим научили меня выдержке и терпению, да и болезнь, чего скрывать, тоже закалила. Иначе бы давно с катушек слетел. А неизвестность пугала всегда. То отъезд брата, то долбаная лейкемия. И жизнь стала как у диабетика на инсулине: от дозы до дозы. То писем ждал, то результатов анализов.

Паршивее чувства, чем ожидание, на ум не приходит. Сидишь у кабинета онколога и ждешь, когда доктор, точно судья, пригласит для оглашения вердикта. В коридоре трое: булькающий кулер да мы с матерью, едва не засыпающие, поскольку успеваем проскочить только на последний прием.

Страховка не покрывала всех затрат на медицинские счета и экспериментальное лечение, вот родители и пахали круглыми сутками. Забавно и весьма иронично выходит: пока один борется за жизнь, двое других ради него гробят свое здоровье. Наверное, это есть та самая безусловная любовь.

Так, Базз, соберись! И хватит витать в облаках, пока не ткнулся носом в асфальт со звуком «дзинь», будто блюдо для фантомов подано. Кстати, о них. Бывало, припрут – два или три, – а мы прошмыгнем в дыру и сбежим: языки через плечо, но самой смерти показываем средний палец.

Грейнджер однажды провел в аптеке ночь, но мы за него не сильно волновались. Металлическая роллета там изнутри опускается. Да и наверняка он это воспринял сродни поездке в Диснейленд – столько баночек с заумными названиями. Разворачивай инструкцию и дрочи на ту часть, где описано действие препарата.

У меня бы на его месте не выдержало сердце. Ненавижу и запах лекарств, от которого воротит, стоит ампуле треснуть, и звук вылетающей из блистера таблетки. И даже яркий флуоресцентный свет в аптеке напоминает о больнице. Но особенно я ненавижу сюрпризы, вылезающие у каждого больного свои. Язвы на слизистых или то, как слезает кожа с ладоней. Сонливость во всем этом хаосе кажется настоящим спасением.

«Бери стойку[14]», – мне и в нежизни снится в кошмарах. Порой лечение настолько изматывало, что я отрубался прямо на капельнице в кресле. Так что спящие люди, которые ожидают приема в отделении онкологии на диванах, – явление нередкое.

Читали «Бесконечную шутку»[15]? Увидел ее у Уиджи в трейлере и сразу понял – это про меня. Хотя постойте… Просто я ж… не буквально выражаясь, а как оно… Сообразно. Ой, образно, хотел сказать. А то вдруг в той книге главный герой – мажор, который занимается теннисом и бегает по корту в коротких шортах с такими же мажорами. Я не из этих.

Приближаясь к дому Кеплера, притормаживаю и смотрю в оба. На асфальте еще не просохли лужи после дождя, а пурпурная мгла застилает улицы и, кажется, заглядывает прямо в окна. Тихо… Слышу тяжелое дыхание Кензи позади себя. В зеркале заднего вида периодически отражается свет от его налобного фонарика, и когда его луч пересекается с моим, то я вздрагиваю, поскольку понимаю: в этот момент мы оба думаем об одном и том же.

Если не слышен шум, то, возможно, спасать уже некого.

Вот вы спросите: а чего мы на машинах не гоняем? Хорошо, наверное, сбивать фантомов направо и налево. А я отвечу: «Еще как!» Только почему-то жителям не нравится, когда их тачки угоняют и носятся в них по городу. Сам не знаю, чего они такие душные.

Мы оставляем велики в ярдах тридцати от забора. Выжидаем. Я приглядываюсь к дому и понимаю, что он похож на мой. Более дряхлый – явно давно не ремонтировался, – но даже расположение окон такое же. Чердака, судя по всему, нет. И туман собирается в округе, будто ограждая от нас участок. Видимость ухудшается.

– Эй, – я тереблю Кензи за рукав. – Знаешь сериал «Бесстыжие»?

– Пару сезонов смотрел. Когда девушка Липа залетела, моя мама велела найти более полезное занятие. Я включал втайне, но потом Фрэнка увезли в больницу, и мне стало тяжело продолжать, – тараторит он. – А там и отец Йена…

– Притормози! Помнишь их дом?

Кензи поднимает глаза к небу:

– Помню диван…

– И это всё? – Он по-дурацки улыбается, и я хватаюсь за голову. – Так. Понял. Слушай внимательно. Планировка схожа. – Я выглядываю из-за кустов и тяну с собой за шиворот Кензи. – Гляди. Обойдем дом и сразу на второй этаж по внешней лестнице.

– Вижу, – кивает Кензи. – А если не выйдет?

– Попробуем через первый. От двери на заднем дворе попадем сразу на кухню, а если ломанемся с главного входа, то уткнемся в крохотную прихожую. Справа от нее – проход в гостиную.

Кензи оживляется:

– Где стоит зеленый диван!

– Какой еще диван, дурень?

– Ты же сказал, как в «Бесстыжих»! – оттопыривает он нижнюю губу, разобидевшись.

Я легонько щелкаю ему по лбу:

– Планировка хоть сходна, а не один в один.

– Понял.

– Так, слушай дальше. Гостиная. Слева – одна из двух внутренних лестниц, а рядом с ближайшей – туалет. Если пройти прямо, то дальше находятся кухня и выход во двор. Второй подъем будет с кухни тоже слева. Запомнил?

– Базз, ты меня извини, но я ничего из сказанного тобой в стрессе применить не смогу.

– Дурень! – Я хватаю его за толстовку и встряхиваю. – Случится что-то, ты там один останешься. Повтори планировку первого этажа. Ну!

Он закатывает глаза.

– Прихожая, от нее направо – гостиная. Где-то там лестница…

– Налево, – подсказываю ему я.

– Слева лестница. Потом кухня и еще один подъем наверх.

Я хлопаю его по плечу, и Кензи лыбится, довольный собой.

– Дальше второй этаж. Четыре комнаты и ванная, а между ними – коридор. Но главное – это выход на внешнюю лестницу, с которой, в случае чего, сможем спуститься во двор. Сперва проверим ее. У меня в доме она ведет в гостевую спальню, над кухней. Не знаю, чья там комната у Кеплера, но ориентируемся на нее.

Таймер показывает минуту до начала спасательной операции, и сердце в груди срывается с катушек. Укрытия искать смысла нет, поэтому мы выглядываем из-за хилых зеленых насаждений, будто из халтурного укрепления.

У фантомов две формы – паршивая и совсем уж звездец. Ладно, давайте посерьезнее. Мы их зовем «активированными» и нет. Если перед нами человекоподобный вид – это неактивированный фантом. Их бывает две вариации – лавандер и прыгун. Внешне различаются наличием рожек на лбу, а приколы у каждого свои. Суть сходна.

Выглядят оба точь-в-точь как люди, только фиолетовые от макушки до пяток. Существуют так, словно им некуда спешить – жертва и сама придет к ним в пасть. Возможно, поэтому не бегают, хотя в замкнутых пространствах это преимущество выручает нас не сильно.

Обе формы реагируют на шум и замечают наши малейшие передвижения. Лучшая тактика – двигаться в плотном тумане или найти укрытие. Зато свет им безразличен, поэтому сияющая корона Ромео нас не выдает. Ха-ха! Ладно, отвлекся.

Активированных раздражает и одновременно притягивает ультразвук. И страшна активация тем, что такие фантомы, в отличие от лавандеров и прыгунов, чувствуют скорбь живых, а мальчишек они находят то ли по запаху безнадеги, то ли по колебаниям их сжатого очка. Спасибо, хоть не за сотню ярдов, а так… максимум двадцать пять, но мы всегда для уверенности берем запас в тридцать. А еще они могут нас сожрать. Сам не видел, но и желанием лицезреть не горю.

В общем, понимаете, почему активацию лучше не допускать? От неактивированных можно спрятаться, затаиться и не высовываться. Активированные же схватят за жопу, едва почуяв мертвого мальчишку, стоит ему попасть в зону досягаемости твари.

И это я пока о пурпурных псах не рассказал, но погодите! Не все сразу.

Все эти теории утомляют. Понимаю. Грейнджер в них хорош. Я же предпочитаю действовать по ситуации, но почему-то остальные зовут мою тактику «самоубийственной».

– Три, два, один… – шепчет Кензи, сидя рядом на корточках.

Собаки в районе стадиона поднимают вой, и он разносится над крышами, как сигнал. Значит, Ромео и Грейнджер рядом и подключили свистки. Результат не заставляет себя ждать. Раздается глухой удар, затем еще несколько. Похоже, фантомы выбили дверь. Из тумана, снося металлический забор и уронив мусорный бак у дороги, выплывает первый фантом. За ним – еще несколько.

Все активированные одинаково жуткие – черные субстанции с длинными человекоподобными руками. Их сгорбившиеся тела укрыты самой смертью, словно накидкой, а под капюшоном не разглядеть ничего, кроме темноты и единственного светящегося белым глаза. Или того, что им только кажется.

От фантомов исходит опасность, и я внутренне съеживаюсь, будто мой причиндал между ног на холоде. Они клубятся, и завихрения эти, точно живые, покрывают фантомов снизу доверху, а за ними на асфальте остаются следы переваренной скорби и страхов – пурпур.

Туман скрывает их фигуры, но я слышу звук, приходящий ко мне в самых жутких снах. Всем нам снится одно и то же. То, как фантомы трансформируются в пурпурных псов, завывая и сбрасывая на ходу черную дымку. И именно это сейчас и происходит. Теперь они быстрее, сильнее и проворнее, чем обычные. Охота началась.

Какая же беда произошла с тобой до нежизни, Кеплер?

Я слышу шарканье.

– Базз? – Кензи дергает меня за край толстовки.

– Да. Полный мертвяк.

Минутка про ультразвук. Тот самый, который недоступен человеческому слуху. Именно для этого мы носим на вылазку собачьи свистки и обязательно вешаем поверх одежды. Если произошла активация, важно вовремя успеть их достать. Уиджи мне как-то раз этим спас жизнь. В первый месяц моего пребывания на кладбище. Но проще сказать, чью задницу он не спасал…

Если на тебя прет активированный фантом, другой мальчишка может отвлечь его на себя свистом, а потом снова ты. Переманиваем их, словно перекидываем мяч. Это крайняя мера. Вернее всего сваливать, не оборачиваясь. Вот поэтому мы ходим парами, а не поодиночке, чтобы быть друг у друга на подхвате.

Свист, к сожалению, решение временное. У нас есть ограниченное количество минут, пока пурпурные псы не подобрались слишком близко к Ромео и Грейнджеру. Всегда проходит по-разному. Никогда нельзя предугадать, как долго мальчишки их смогут гонять по городу, прежде чем запахнет жареным.

Грейнджер мечтает создать переносную станцию и уже собирает детали то тут, то там. С такой штукой мы сможем приманивать псов на значительном расстоянии, и это куда безопаснее, чем гнаться со всей дури на велосипеде по улицам, где из каждого переулка на тебя выпрыгивают твои разъяренные травмы. А пока имеем, что имеем, или оно имеет нас.

– Прием, придурки, – переключаюсь я на нужный канал.

Ромео выходит на связь спустя слишком нервный промежуток времени:

– Прием. Мы уматываем. Как вы там?

Я выглядываю из-за кустов:

– Держитесь границы города. Псы вышли на охоту.

Ответа нет.

Я киваю Кензи в сторону дома, и мы выдвигаемся.

– Понял, – возвращается Ромео, тяжело дыша, явно прибавив скорости. – Конец связи.

– Конец связи, – отвечаю я, хоть он уже и не слышит.

Уиджи с Кеплером заперты, и у меня возникает резонный вопрос: почему они там застряли? Догадки лезут в голову, но я понимаю, что смысла в них ноль. Смысл всегда в действии. Делов-то: пробраться внутрь и вызволить их. Проще, чем выйти в овертайм победителем[16].

– Держи дистанцию, – бросаю я через плечо Кензи и достаю свою крошку из-за спины.

Пурпурная бита с гвоздями лежит в моей руке как родная. Сколько ей фантомов размазано, не счесть. Жаль, убить их нельзя, а лишь замедлить. Так бы я даже трико согласился напялить, лишь бы город очистить от травм. Хотя насчет трико, возможно, я и погорячился…

Кензи отстает от меня на пару шагов, пытаясь выйти на связь.

– Прием. Прием?

– Прием, вы на месте? – шепчет Уиджи.

– Да, будем обходить по периметру. Где вы?

Рация издает треск.

– Наверху… Внутри…

– Чего он в конце сказал? – понижаю я голос следом за Уиджи.

– Не разобрал.

Мы отключаем наши рации. Не хватало еще так глупо себя выдать.

В доме темно. Туман во дворе, точно живой, стягивается все плотнее. Клубится настолько, что свет от наших фонариков в нем будто застревает. Мы подкрадываемся к участку почти на ощупь, ориентируясь по очертаниям. Кензи натыкается на невысокую металлическую ограду, и та издает скрежет. Мы замираем. Прислушиваемся, не привлек ли звук гостей.

Кажется, пронесло.

Я зову Кензи за собой, стараясь не терять его из виду. Вытягиваю руку и не спеша иду вперед. Дыхание держу ровное, а бита придает уверенности. Наконец силуэт дома становится отчетливее. Двигаясь максимально бесшумно, я подкрадываюсь к окну.

В доме подозрительно спокойно. Кензи присаживается на корточки, а я прикладываю ладони к стеклу в попытке рассмотреть хоть что-нибудь значимое. Замечаю слабое свечение в гостиной, видимо, от оброненного фонарика, как вдруг… На одной из стен мелькает человекоподобная тень, и я отшатываюсь, чуть не поскользнувшись на влажном газоне.

– Твою ж…

– Кто там? – подхватывает меня под локоть Кензи.

– Похоже, лавандер или прыгун. Не разглядел.

Видимо, одного Уиджи и Кеплер все же не активировали, и теперь он снует туда-сюда, точно заблудившийся в стенах школы призрак. Есть у нас тут свои легенды… Но сейчас не об этом. Дело плохо, ведь разбираться предстоит самим. И одновременно хорошо, поскольку активируйся все фантомы разом, возможно, спасать стало бы некого.

Мы могли бы связаться с Ромео и Грейнджером, но мальчишки явно далеко. Вряд ли этот фантом услышит свисток, даже если мы его активируем, потому что радиус действия ультразвука примерно девяносто ярдов, а это охренеть как мало в масштабах города. Да и проблем пацанам добавлять не хочется. Им и так не позавидуешь. Удирать от псов – полноценная кардиотренировка, и у нас здесь действует своего рода правило: «Один мертвый мальчишка двоих не стоит, но два за одного постоять должны».

Однако риски есть всегда, и мы их стараемся учитывать. Они стараются. Я-то к анализу совсем не склонен. И – между нами, девочками, – свою жизнь на жизнь любого мальчишки я обменяю не раздумывая.

Мы обходим дом по периметру, для ориентира держась у стен. Влажность высокая, и я шмыгаю носом. Неприятный холодок гуляет по открытым участкам кожи – пощипывает и забирается под одежду. Мы подходим к лестнице во дворе, и я оставляю Кензи на стреме, а сам поднимаюсь по ступенькам. Преодолеваю несколько пролетов, и наконец я у двери.

Ручка не поддается.

Заперто.

– Уиджи? Кеплер? Вы там? – шепчу я, прижимаясь лицом к щели в дверном проеме.

В ответ тишина.

Прорваться внутрь силой не проблема, но я не знаю, в какой из комнат находятся мальчишки и почему они не могут выбраться. К тому же лишний шум нам ни к чему. Можно попытаться влезть на второй этаж по трубе, но этот дом старый – ветхий и пахнет плесенью. Выдержит ли? Сейчас такие не строят. Вот и мой скрипит настолько, что ночами слышат соседи. Придется обойти лавандера, не активировав до фантома, а для этого надо действовать хитрее.

Я спускаюсь, и Кензи вздрагивает.

– Это я, не ссы. Наверху не пройти.

– За задней дверью слышны шаги, – указывает он себе за спину.

– Придется через главный вход.

Он потирает руки, озирается и нерешительно кивает.

– Мне тоже это не нравится. – Я хлопаю его по плечу: – Пошли.

Мы возвращаемся к деревянному крыльцу, поднимаемся и прислоняемся к стене. Входная дверь практически выбита и висит на петле. Так активированные фантомы и выходят – напролом. А лавандеры, на радость нам, запертые двери открывать пока не научились.

Я заглядываю в пронизанный светом моего фонарика мрак, придерживая рукой Кензи, и осматриваю прихожую. Жаль, этим тварям плевать на свет. Увидеть, как они сгорают, словно вампиры на солнце, было бы наверняка приятно.

Туман уже пробирается внутрь, но видимость сохраняется. Если тут бродит агрессивный лавандер или прыгун, то мы в заднице. А чтобы узнать, так ли это, придется проверить на своей шкуре.

Кензи понимает с полуслова и достает из кармана крутящийся с писком мяч. Затем закидывает в просвет гостиной, будто гранату. Шагов фантома не расслышать, поскольку где-то на соседней улице разрывается автомобильная сигнализация. Видимо, мальчишки все еще гоняют псов по городу, и это меня воодушевляет. Они справляются. Остальное за нами.

Переступаю через порог прихожей и высовываюсь в дверной проем, ведущий в гостиную. Так тесно, что мне в бок упирается вешалка с верхней одеждой. Пахнет сальной кожей, потом и – на удивление – мятной жвачкой.

Над мячом стоит, точно забаговался, лавандер. Не прыгун, и этот факт приносит мне облегчение. Судя по габаритам, крупный мужчина. Возможно, отец или дед. Кеплер перевелся в нашу школу в тот период, когда часть моих воспоминаний съедали лейкемия и побочки от лекарств. Помню, меня постоянно терзало чувство, будто бегаю один на поле, а счет на табло идет не в мою пользу. И игра следует не тем правилам, к которым привык. Знаете, как пытаться играть в футбол в бассейне с помощью теннисной ракетки. Сплошное безумие.

Мяч затихает. Косяк, в который я упираюсь, издает под моим весом треск, лавандер поворачивает голову в мою сторону. Резко отшатнувшись, я вжимаюсь в стену и задерживаю дыхание. Спустя минуту решаюсь проверить, потому что движения совсем не слышно. Лавандера не видать. И это паршиво. Уиджи и Кеплер наверху, поэтому нам предстоит прошмыгнуть мимо, оставаясь незамеченными, а цель лучше всегда держать на прицеле.

Вероятно, этот лавандер, в отличие от тех других, не смог добраться до новенького, чтобы отработать скрипт. Или же появился позднее, и только это удерживает его от активации. На глаза ему лучше не попадаться, а если он еще и злющий, то нам не позавидуешь. Я бы мог заговорить ему зубы, но это их злит куда сильнее, чем промелькнувшая за секунду до столкновения с рожей бита.

К чужим травмам нос лучше не совать. Этот урок тут усвоили все.

Я подсвечиваю бледного Кензи на крыльце и показываю ему большим пальцем вверх: пора выдвигаться. Он кивает и идет следом. Прохожу в гостиную и внимательно вслушиваюсь. Гулкий, неспешный топот едва уловим шагах в десяти от меня. Прикидываю, что лавандер ходит в районе кухни, поэтому ступаю дальше, предварительно проверяя доски на прочность слабым касанием пятки.

Луч от моего фонарика натыкается на диван, и Кензи за спиной тихо выпускает носом воздух, явно гордясь собой. Так и вижу его детское ликование: «Смотри, Базз, как в “Бесстыжих”!» Закатываю глаза и двигаюсь дальше. Одна из лестниц должна быть слева. Направляю фонарик в темный угол. А вот и она!

За время в нежизни я заметил особенность: лавандеры запоминают расположение в доме иначе, чем мальчишки. Им не нужно нащупывать в темноте предмет, поскольку для них он там, где и был всегда. Поэтому порой передвигать мебель или скидывать вещи – неплохой способ на время сбить лавандеров с толку, но шум – наш враг.

Кензи подсвечивает кухню, и силуэт лавандера попадает в поле зрения и тут же, будто видение, исчезает. Я сглатываю, покрепче сжимая биту. Туман играет нам на руку и одновременно против нас. Не будь его, мы бы давно попались, но идти почти вслепую тоже непросто.

Шаги приближаются и отдаляются. И от этих эмоциональных качелей мои ладони моментально потеют, поэтому приходится вытереть их о джинсы с полным пониманием того, что, если спровоцируем лавандера, спасти никого не сможем.

Я ставлю ногу на первую степень. Вторую. Третью. Половица подо мной издает скрип. Мы застываем, а я пытаюсь побороть первобытный порыв бежать. На лавандера, а не прочь. Нанести удар первым. Но остатки разума твердят сдержаться. Насилие часто приводит к активации, чего мы не можем себе позволить.

Страх передается Кензи, и он стискивает мой локоть. Его частое дыхание щекочет мне затылок, и я ощущаю его как множество насекомых, запущенных мне за шиворот. Звуки пропадают. И даже сигнализация за окном отключается, словно город внемлет тому, что происходит здесь. Видимо, лавандер остановился в тумане, и, кажется, ближе, чем до этого. Явно прислушивается к нам так же, как и мы к нему. Кензи медленно сглатывает.

В свете фонарика, валяющегося на полу, мы точно мишени в тире, а сердце так гулко стучит в ушах, будто одновременно находится на дне темного бассейна.

По дому разносится пропитый и прокуренный мужской голос:

– Хэй, это ты, паршивец?

Лавандер приближается, и я практически вслепую тяну за собой Кензи, двигаясь вдоль лестницы. Надо спрятаться внизу. Переждать. На втором этаже такой возможности может не быть.

Ох, давно я не испытывал настолько зудящего волнения. И оно меня отрезвляет похлеще, чем рисковый пас команды противника, когда счет на табло сравнялся, а каждое действие может стать решающим.

Под лестницей я нащупываю ручку кладовки и с облегчением ее проворачиваю. Внутри много вещей и коробок, и Кензи с трудом поместится даже в одиночку. Мне места не хватит.

Полный мертвяк!

– Базз, – шепчет Кензи, хватая меня за руку с зажатой битой, как раз в тот момент, когда во мгле появляется силуэт крупного мужчины.

– Вот ты где, паршивец, – еле ворочает языком лавандер.

В душе я ликую и в предвкушении скалюсь.

Придется побегать. Идея вызывает новый всплеск адреналина, и дом превращается в воображаемое поле, на котором лавандер – невидимый мяч. И мне нужно донести его в зачетную зону.

Я вырываю запястье из хватки Кензи, толкаю его в кладовку и захлопываю дверь, едва не ломая рейки. Его расширенные от ужаса глаза – последнее, что вижу, прежде чем срываюсь по лестнице вверх…

Глава 6. План Б

Кензи

KANDANIEL – PARANOIA

Проходит пара минут, прежде чем мне удается выровнять скачущее, словно по горкам, дыхание. Наверху гремело и падало, а теперь… мертвецки тихо. Настолько, что я слышу, как сглатываю и втягиваю носом воздух.

Надеюсь, Базз цел.

Надеюсь, он смог выбраться или спрятаться.

Наверняка знаю одно: лавандер не активирован, иначе давно бы меня нашел.

Я прислушиваюсь к звукам. На улице лают собаки. Ветер наседает на деревья, и ветки поскрипывают, поддаваясь ему. Представляю раскачивающихся висельников: черные птицы выклевали им глаза – пустые, точно два темных колодца.

Кажется, лавандер ходит прямо надо мной или рядом, и от этого мое треклятое воображение слетает с катушек. Дорисовывает картинку, будто он паукообразный пришелец-лицехват, который выпрыгивает на меня из темноты, присасывается, а я барахтаюсь, не в силах ничего сделать.

Страх просачивается под кожу и завладевает разумом. Сердце колотится, стуча по барабанным перепонкам и отдавая в висках. Стены вокруг меня сжимаются. Дышать становится труднее. За пределами дома слышится завывание, но вскоре оно рассеивается – теряется в коридорах и застревает в трещинах, но я продолжаю держать его уме, как в клетке.

Псы… Они совсем рядом?

От этой мысли накатывает тошнота. Я сминаю рукава куртки и закусываю губу, чтобы унять подкрадывающуюся панику. Мне мерещится запах стирального порошка, но это отголоски прошлого. В кармане лежит еще один мяч – последний. Использую впустую – и потеряю преимущество.

Возможно, Ромео и Грейнджер выдохлись, гоняя псов по городу, и тот вой – предзнаменование, что они несутся сюда. Озлобленнее и ненасытнее, чем прежде. И почему Уиджи и Кеплер молчат? Вероятнее всего, не хотят спровоцировать лавандера, навредив нам с Баззом. Да, определенно дело в этом, а не в том, что их сожрали и отрыгнули.

Есть у лавандеров важная особенность – заскриптованность. Они, как любит говорить Грейнджер, напоминают отлаженный код и действуют по выверенной схеме. В мужчине – судя по всему, это папаша Кеплера, – прошит ряд действий, и он должен их выполнить. И чуйка мне подсказывает, что одно из них – найти сына.

Очевидно, травмы Кеплера оказались слишком сильны, раз даже Уиджи попал в передрягу. А мы? Мы все идем одной с ним дорогой. И если та ведет в обрыв, то и падать нам тоже вместе. Один за всех, и все тут придурки.

Лавандеры, проявляющие агрессию, опаснее всего. Одно дело – мои родители, которые снова и снова, точно в зацикленном кошмаре, сообщают мне о болезни папы. Совсем иное – чокнутый папаша Кеплера, моделируя фильм про маньяка, бегает за тобой по дому.

Как преодолеть столь глубокую травму?

Дать отпор?

Если так, надеюсь, Базз его поколотил. Но не сильно. Не хотелось бы активировать.

Постепенно приходит понимание: засиживаться нельзя. Время играет против меня. Не выйду, пока по дому снует лавандер, – застряну тут до рассвета и вряд ли выживу, когда вернутся псы. И все бы ничего, но Уиджи и Кеплер ждут помощи на втором этаже, а в кармане мой блокнот… Останусь в черте города до утра – и он исчезнет, а там, где я впервые его нашел, будет лежать полупустой – мертвый кусок бумаги. Сотрется все, написанное за время нежизни: сюжетные повороты, наметки конфликтов и арки персонажей.

Нет, потерять записи страшнее смерти. Они единственное, что держит меня на плаву. Заставляют бороться и двигаться дальше. Без рукописи нет меня. Нет и папы.

Вспоминаю его голос в тот последний вечер. Тогда я не знал, чем все обернется. Не знал, что отцу станет хуже и наутро за ним приедет скорая. Когда он, сидя в инвалидном кресле, пролистывал мои заметки, написанные о нем и нашей семье, то тепло мне улыбнулся и сказал: «Кензи, ты талантливый. Не бросай это дело. И пока частичка меня есть в твоих буквах, значит, буду жить и я».

Не могу избавиться от ощущения, что папа стоит за моей спиной, когда воображение рождает образы и переносит их на страницы. Глупо цепляться за прошлое? И, кажется, я выбираю быть глупым. Выбор – это то, что нежизнь не сможет у меня отнять.

Допустим, мне удастся проторчать в кладовке еще какое-то время, но сколько? На моих глазах озверевшие фантомы ломали двери, выбивали оконные стекла и сносили заборы на своем пути. Жуткое зрелище. Один пес оставил вмятину в металлической роллете, и с той ночи загнать себя в угол стало моей личной фобией.

Вдоль позвоночника бегут мурашки. Я вздрагиваю от каждого скрипа и шороха, и откуда-то сверху, наложившись на первую, доносится вторая пара шагов. Еще один лавандер? Или это Базз? Во мне мгновенно вспыхивает надежда, которая подталкивает открыть кладовую и выглянуть в гостиную.

Первый шаг требует силы воли, второй – смелости, а взяться за перила – значит одержать победу в борьбе с собой. Дверь на улицу совсем близко, искушает сбежать… Мне стоит вернуться в прихожую, выйти на крыльцо, пока не поздно, – и моя жизнь спасена. Пробраться до оставленных на дороге велосипедов – меньшая из проблем. Мальчишкам всегда можно сказать: «Простите, появился новый лавандер, и мне пришлось думать о себе». Все хоть раз да попадали в рисковые ситуации. Никто не осудит.

Никто, кроме меня…

– Трус, – произношу я одними губами и качаю головой.

Соберись, Кензи, и вспоминай слова Базза! Гостиная, а за ней – кухня. Справа… Нет, слева вторая лестница. Лучше поднимусь по ней. Надеюсь, она не скрипучая. Не хотелось бы вновь выдать себя столь же нелепо.

«Риск сдохнуть, но я готов», – вылетело из моего рта перед всеми мальчишками с такой уверенностью, что я и сам поверил.

Но то – показная бравада.

Мне страшно. И умирать совсем не хочется.

Внезапно на втором этаже раздается грохот, будто кто-то выбил дверь или уронил мебель. Затем что-то тащат по полу. После – непонятный шум, и вот уже снова шаги, но теперь вниз по лестнице. Я резко перевожу свет фонарика в сторону ступенек, очерчивая силуэт в тумане.

– Это я, без паники, – Базз подходит ко мне вплотную, и – какое же счастье! – я не верещу во все горло, поскольку, кажется, у меня случился сердечный приступ.

– За мной, сэр Маккензи. – Запыхавшись, Базз вытирает со лба испарину и уверенно тащит меня за собой. – Пропустишь все веселье.

– Постой, – я понижаю голос до шепота. – А лавандер?

– Заперт. Поспешим.

Мы поднимаемся на второй этаж и оказываемся, судя по всему, в коридоре, снедаемом тьмой. Я хлопаю по моргающему в моей руке фонарику – и тот вновь освещает нам путь. Тумана практически нет, он лишь слабо стелется по полу ковром. Должно быть, не успел подняться с первого этажа.

В шагах пяти-шести перед нами дверь. Она истерзана попытками фантомов проникнуть внутрь и выглядит так, будто зверь оставил на ней следы своих когтей. Справа от нее еще одна. А левее коридор уходит вглубь; там дверь одной из комнат подперта стулом, и из-за нее доносятся размеренные шаги.

Базз довольно кивает в ту сторону и подсвечивает фонариком.

– Я забежал вон в ту, выломал окно и вылез по трубе. Чуть без штанов не остался. И хорошо хоть землю в тумане не видать, иначе бы не спустился.

«Да уж, – думаю я, – со страхом высоты в нежизни несладко».

Базз проходит в соседнее крыло и переводит луч света на дальнюю дверь:

– Там гостевая спальня и выход на лестницу во двор, где мы с тобой не смогли пройти. Поднялся и выломал. А эту комнату с лавандером пришлось подпереть стулом. – Он невинно пожимает плечами. – Переусердствовал и чуть с петель случайно не сорвал. Не запиралась.

Лавандеры не гении мысли. Удастся их поймать в закрытом помещении – считай, спасся. Защелки они открывать пока не научились. Но если не запереть дверь, могут и выбраться. Например, подергав за ручку. Видел своими глазами. Теперь понимаете, почему я тут в параноика превратился и постоянно перепроверяю замки?

За подпертой стулом комнатой копошатся и бормочут: «Выходи, трус. Сюда иди, паршивец!» И пускай чокнутый лавандер адресует слова сыну, это не помогает. Я надеваю их на себя, как тяжелое от дождя пальто, и несу…

«Трус», – отражается эхом мой собственный голос в голове и разносится в те уголки сознания, которые я привык ото всех прятать.

Меня терзают сомнения. Не появись Базз, поднялся бы я по лестнице, чтобы спасти Уиджи и Кеплера? Боюсь, этого уже не узнать. «Трус? Неправда», – звучит уверенность. «Кого ты обманываешь?» – спорит с ней противный голос, и я заталкиваю его поглубже. И уже не отделить – где реальность, а где самообман.

– А ты хорош, – говорю я Баззу, пытаясь натянуть улыбку. – А где его родители?

– Понятия не имею.

Я оглядываюсь:

– Ты в норме?

– Не уверен, что вообще когда-то был, – он подгоняет меня битой в поясницу.

– Действительно, – бурчу я в ответ.

– Уиджи! – громко зовет Базз. – Кеп!

Слышу возню за дверью с отметками когтей и направляю туда свет. Базз крадется к ней, прислоняет ухо и трижды стучит. На нашем языке это означает: «Вы в порядке, придурки?»

– Эй, вы там? – спрашивает он в зазор.

Через секунду я слышу, как по ту сторону двигается мебель. Пол протестующе скрипит. Щелчок замка – и перед нами появляется Уиджи в изрядно потрепанном спортивном костюме.

– Долго же вы, придурки, – фыркает он, пропуская нас внутрь. – Думал, за дверью лавандер. Не разобрать было, вот мы и притихли.

– А где новобранец? – вытягивает шею Базз.

Луч от моего фонарика проходится по ковру и натыкается на сгорбленную за кроватью фигуру. Кеплер, не поднимая глаз, обнимает себя руками и дрожит, аж зубы стучат.

– Он… – сглатываю я свой страх. – Не в порядке.

По комнате прошелся ураган. Плакаты на стенах разворованы, одежда из комода вывернута наружу, а сам комод выглядит так, будто его много раз чинили наспех.

– Надо уходить, – моментально собирается Уиджи, словно ничего из ряда вон вовсе не случилось.

Через стенку доносится завывание, и его уверенность, на мгновенье откликнувшаяся во мне, тут же раскалывается, как хрупкая ваза. Это не псы, а нечто иное. Кеплер закрывает уши руками и раскачивается, ударяя себя по голове, пока Уиджи не перехватывает его запястья.

Я, точно завороженный, иду в соседнюю комнату на звук. И, подойдя к двери вплотную, понимаю, что оттуда доносится женский плач, который отскакивает от всех поверхностей и бьет в мою грудную клетку, сжимая сердце до боли.

На стене коридора развешаны семейные фотографии в рамках. Одна из них треснула и съехала, портя идиллию. Я возвращаю ее на место, будто это могло бы исправить произошедшее с Кеплером, но рамка снова съезжает.

До чего наивно…

Базз отодвигает меня в сторону:

– Давай-ка лучше я.

Уговаривать не приходится. Он толкает дверь битой, и я захожу в спальню следом. У туалетного столика справа сидит всхлипывающая женщина. На ней – легкая сорочка с кружевными оборками. Тонкие, как у ожившей скульптуры, плечи трясутся. Женщина замазывает синяки на шее и вытирает платком дорожки из слез на впалых щеках, но нас совсем не замечает, словно заперта в своем горе, где нет ни окон ни дверей, только она – пленница своего кошмара.

В кровати напротив входа сопит мужчина. На нем дырявая футболка в пятнах, оголяющая пузо, и штаны с расстегнутой ширинкой. Многодневная щетина покрывает оплывшее лицо, а рука свисает к бутылке на полу в извращенной инверсии «Сотворения Адама». Он продолжает спать, пока жена плачет, и это кажется мне настолько сюрреалистичным, что я не сразу отхожу от увиденного.

Сотворение зла.

Опустив взгляд, замечаю сжатое в его руке горлышко разбитой бутылки, которым – как тут же представляется – идеальные всего перерезать яремную артерию… угрожая жене.

Пахнет разлитым пивом, пропитавшим ковер, и, кажется, пары алкоголя въелись теперь и в меня. Они проникли без приглашения и превратились в воспоминания, отпечатавшиеся под веками навсегда.

Мужская туша переворачивается, и женщина с опаской оглядывается. Лунный свет неестественно выбеливает ее черты, делая их искусственными. Как у тех манекенов, которые торчали из мусорных баков, когда очередной магазин обанкротился. Никому не нужные и однажды забытые на свалке.

По всей видимости, это родители Кеплера.

Не лавандеры. Живые.

Из приоткрытого окна рядом с кроватью пробирается сквозняк. Женщина сжимается и вздрагивает, но, видимо, страшится даже с места сдвинуться, чтобы прикрыть створку.

Я снимаю с себя куртку и делаю к ней шаг.

– Кензи, – останавливает меня Базз, но я вырываюсь. – Через день она твой благородный жест и не вспомнит.

– Но помощь ей нужна сейчас.

Накрыв ее посиневшие от синяков плечи, я пячусь и врезаюсь в Уиджи.

– Что за… – он прикладывается лицом о мой затылок и на секунду замолкает, а потом вцепляется мне в плечо: – Сваливаем. Сейчас же!

С улицы доносится вой.

Уиджи

Our Last Night – Same Old War

– Соберись, – встряхиваю я Кензи, и его пустые глаза наконец находят мои.

Он отрешенно кивает и следует за мной в комнату к Кеплеру, как промокший бездомный котенок. Доверяет моим решениям, хотя я сам в них уверенности совсем не чувствую.

Вдалеке раздается завывание пурпурных псов. Мы трое на мгновение замираем в узком коридоре и тут же приходим себя. Желание жить – оно такое, быстро приводит в чувство.

– Надо найти способ выбраться, не спускаясь на первый этаж. – Я прикусываю щеку изнутри.

– В гостевой комнате есть выход на уличную лестницу, – говорит Базз. – Я выломал дверь.

– Проверь ее. Если псов нет, спустимся там. – Поворачиваюсь к вжавшемуся в угол Кензи и щелкаю пальцами перед его остекленевшими глазами. – Очнись! Следи за лестницами.

Базз бросается выполнять приказы, а Кензи заторможенно хлопает ресницами и так же медленно выходит в коридор. Я приближаюсь к Кеплеру и сажусь перед ним на корточки. Он смотрит перед собой и покачивается, точно кукла-неваляшка.

– Приятель, надо выбираться.

– Это моя вина, – его слова путаются, натыкаясь друг на друга. – Моя. Моя. Моя. Надо было спустить курок… Надо было…

– Нет тут твоей вины, – я кладу руку ему на предплечье и слегка сжимаю, пытаясь ободрить.

Кеплер отбрыкивается, пихая меня, и я заваливаюсь назад, ударившись о комод. На улице ревет сигнализация. Совсем близко. Буквально через стену. Значит, псы подобрались к дому.

В комнату влетает Базз:

– Они внизу. Во дворе. Поднимаются сюда.

Следом появляется Кензи:

– Один или два на первом этаже.

Снизу слышится грохот. Мы втроем переглядываемся. В глазах Кензи и Базза красной строкой мигает слово, начинающееся на «П». И это не псы.

Базз указывает битой на коридор:

– В комнате с лавандером открыто окно. Пока он трансформируется, успеем выбраться по трубе, но выдержит ли…

Лестница скрипит от топота лап, и я хватаю Базза за толстовку:

– Не успеем. Баррикадируй дверь и ломай окно! Спустимся по крыше.

Кензи освещает коридор. Луч фонарика вздрагивает, когда на лестнице появляются пурпурные псы. Их единственный правый глаз упирается в нас, а ноздри выпускают пар.

– Понял. – Кензи захлопывает дверь, закинув псам мяч.

Базз с легкостью перекрывает проход шкафом.

– Они ведь не смогут… – дом сотрясается, и Кензи отшатывается, – …сломать ее.

– Смогут, малыш, – похлопываю его по спине, надеясь вывести из ступора. – Тут все хлипкое, как твоя самооценка.

Он закатывает глаза, но уголок его рта дергается:

– Очень смешно.

Бегу к Кеплеру, а Базз рывком срывает штору с карниза и обматывает ею кулак. А после выбивает окно. Осколки от удара осыпаются на ковер вместе с деревянной рамой. Кензи бросает на них одеяло, чтобы никто не поранился, вылезая наружу. Псов не наградили высоким интеллектом, но силы им не занимать. Они уперто будут долбиться в дверь, пока не проломят ее или не прогрызут в ней дыру.

– Эй! – я встряхиваю Кеплера, наплевав на бережное отношение. – Нужна твоя помощь. Сейчас. Ты с нами?

Он поднимает на меня замыленный взгляд. Губы трясутся.

– Надо уходить. Мы тебя тут не бросим, но придется подняться. Понимаешь?

– Вы… не бросите меня?

– Говорю же, нет! Ты теперь один из нас – мертвый мальчишка.

Кеплер моргает, туго соображая. Мое сердце вот-вот проломит грудную клетку, а игнорировать ходящую ходуном дверь становится все труднее. Не могу же я сказать, что если он не соберется, то превратится в труп?

В доказательство моих мыслей по двери идет трещина.

Похоже, пробили.

Нас и псов разделяет лишь хлипкий шкаф. На счастье, дрожь Кеплера отступает. Он сглатывает, а затем предпринимает попытку встать. Его лицо в красных пятнах, а ноги точно ватные. Я поддерживаю его за пояс и подбадриваю на ходу:

– Облокотись. Ты молодец. Отлично справляешься.

Мы пробираемся к окну. Постепенно шаги Кеплера становятся увереннее, и я его отпускаю. Он горбит спину, весь сжавшись, но держится. Под моими ногами хрустит стекло. Я выглядываю на улицу и вслушиваюсь в звуки снаружи между ударами псов в дверь. Затем сообщаю:

– Все чисто. Спускаемся.

Первым на крышу выбирается побледневший Базз. После я подталкиваю к окну Кеплера и оттягиваю рукава его толстовки, будто ребенку, чтобы он их зажал в кулаках и не порезался. Следом идет Кензи, а я замыкаю процессию.

Псы продолжают рваться в комнату, и это прибавляет мне оптимизма. Их увлеченность дает нам шанс выбраться отсюда живыми. Главное – не шуметь, и доберемся до велосипедов целыми. Пока мы будем стоять под стеной, псы не поймут, что в комнате нас больше нет. Начнем отдаляться, и они побегут за нами. Надо действовать быстро. И сообща.

Мы спускаемся по деревянному столбу козырька, и Базз помогает каждому из нас не расшибиться о землю.

– Наши велики во дворе. – Я киваю Кензи и указываю ему на ориентир: – Верхушку дерева в тумане видишь? Они под ним.

– А наши у дороги со стороны главного входа, – шепчет Кензи. – Вы с Кеплером езжайте, а мы с Баззом обойдем дом и за вами.

– Нет. – Я отрицательно качаю головой. – Мы с Баззом уходим первые, бери наши. Они ближе. А мы отвлечем их свистом и поедем к границе города через стадион. Услышите, как псы выбегают, переждите. А после уходите к бензоколонке и держитесь окраины, чтобы мы не пересеклись. Встречаемся у главной дороги.

– Почему это вы с Баззом? – возмущается Кензи, чем вызывает во мне прилив раздражения. – Это твой велосипед, ты и садись.

В доме гремит мебель, и на мгновение я перестаю дышать.

– Нет времени на споры, малыш. Скоро рассвет.

– Я не маленький, – надувает он губы. – Не опекай меня.

– Раз не маленький, – я подхожу к нему вплотную и почти шиплю, стиснув зубы, – делай как велено.

Кензи мерит меня взглядом, затем отталкивает и отворачивается:

– Засунуть бы тебе твое геройство в задницу, да я пацифист.

Я игнорирую колкость, и мы с Баззом скрываемся во мгле.

Кензи

NF – Paralyzed

Небо светлеет, а туман отступает прочь. Утро подкралось незаметно, и я надеюсь, что все мы успеем выбраться, пока город не превратил нас в тыкву.

Меня одолевает гнев. Я зол так сильно, что даже страх отходит на второй план. Вот всегда Уиджи так поступает: лепит из себя героя, хотя никто не просил. Базз, если вдуматься, ему под стать. Им бы под руку и в Marvel. Такие спасатели гибнут от щелчка Таноса, пробивая весь зал на слезу, а потом возвращаются под шквал аплодисментов. Таких, как я, даже паук не укусит, потому что при виде него я бы бежал к канадской границе.

Боже, зачем про пауков вспомнил…

Я поглядываю на часы. Псы, снеся забор и кусты, убежали. И теперь, по моим прикидкам, они уже на приличном расстоянии от нас. В моменты озлобленности их встроенный радар, улавливающий мальчишек, будто сбивается, иначе бы нас с Кеплером сразу схватили за задницу.

Не пойму, от чего бешусь сильнее: оттого, что Уиджи в меня не шибко верит, или из-за его треклятой опеки. А я ведь и сам мог добраться до великов и по-геройски отвлечь на себя фантомов. Нет, Кензи, езжай с новеньким, ведь только в няньки ты и годишься!

– Идем, – тормошу я осевшего на траву Кеплера. – Пора ехать.

Он поднимается, и мы без проблем добираемся до великов под деревом, взбираемся на них и едем в сторону, противоположную от той, где скрылись Уиджи и Базз. Я пытаюсь отстраниться от своих же эмоций, но они, словно в гонке, настигают меня и бьются о бампер.

Смотрю в зеркало. Кеплер не отстает, и мне становится стыдно за свой ребяческий эгоизм. Мое пубертатное нытье – пустышка в сравнении с тем, что произошло с ним в том доме. Хоть триллер пиши.

Пиши…

Я резко торможу, разбрызгивая воду в луже. Кеплер чуть в меня не врезается, но успевает сбавить скорость. Мой блокнот остался в кармане куртки. Той самой, которой я накрыл его мать.

Каждая буква, впитавшаяся чернилами в бумагу.

Каждая строчка, отпечатанная на обратной стороне листов.

Каждая точка, поставленная ради того, чтобы дать жизнь новому предложению.

Все это сотрется раз и навсегда.

Кеплер нарушает молчание, голос его звучит сипло, с надрывом:

– Ты в порядке?

– Нет. – Я слезаю с велосипеда и начинаю ходить по кругу. – Одна важная для меня вещь осталась в твоем доме. Не заберу сейчас – с рассветом она сотрется.

– Мы можем пойти вместе.

– Плохая затея. – Я отмахиваюсь и пытаюсь связаться по рации с Уиджи или Баззом. – Непонятно, сколько твоих травм там еще вылезет. И светает. Нельзя медлить.

– Могу доехать до границы сам.

Я прекращаю нервно метаться, и мы встречаемся взглядами.

Все знают: мертвые мальчишки не ходят поодиночке. Если довезу Кеплера до черты города, то за блокнотом вернуться уже не успею. Отправить одного означает нарушить правило, которое ведь не зря придумали. Верно? Накосячу, и Уиджи никогда не сможет относиться ко мне как к равному. Без шансов.

– Не переживай, – наигранно улыбается Кеплер, и меня одолевает неумолимое предчувствие беды. – Буду гнать быстро. Обещаю.

– Уверен?

Он кивает.

Во мне идет борьба. На воображаемых весах я взвешиваю за и против и пытаюсь просчитать риски, но рассуждать здраво выходит со скрипом. Мгла почти рассеялась, а мысли мои все так же туманны. Все они о блокноте. Я блуждаю в них, точно потерянный. Вернуться – глупость и эгоизм, но могу ли я поступить иначе…

Да и что может случиться, правда ведь? Вернусь – туда и обратно. Мигом, будто за спиной развевается супергеройский плащ. Кеплер будет в порядке, а блокнот цел. Уиджи и Базз делают крюк, и я успею раньше них. Никто о моей шалости даже не узнает.

Кажется, решение давно принято…

– Гони. – Я поднимаю свой велосипед и перекидываю ногу через раму. – Срезай, где сможешь, и не останавливайся. Понял?

– Да.

Мы разъезжаемся, и беспокойство растет вместе с расстоянием между нами. Застревает где-то у горла, а затем опускается тяжелым грузом в распаленные скоростью легкие. Щеки горят. Икры требуют передышки, но, как говорится, отдохну – сдохнув.

И нравится мне, что слова эти – «отдохнуть» и «сдохнуть» – иронично сходны. Будто в детстве тебе не просто так дают кубики с буквами: чуть ошибешься в своем выборе, перепутаешь комбинацию – и пиши завещание. Вместо отпуска на Бора-Бора билет в один конец – гроб с вельветовой обивкой по акции и сырая земля.

В любую другую ночь я бы проявил осторожность. Без четкого плана и выверенной стратегии в туман меня не загонишь. Но даже перспектива застрять в кладовке до рассвета не страшит так, как исчезнувшие навсегда записи.

Правилам я привык следовать – без преувеличения! – с самого появления на свет. Мама рассказывала, что при рождении медсестра меня перевернула, похлопала по спинке и взглянула со всей строгостью, когда я не издал ни звука. Сказала как отрезала: «Плачь». Я и заплакал. Видимо, испугался. Грейнджер – кто бы сомневался – с этим не согласился и уверил, что мама в состоянии шока попросту перепутала слова «плачь» и «мальчик», поскольку не плакать сразу – вариант нормы, и никто в здравом уме такое не сказал бы. Я несколько дней с ним после этого не разговаривал. Умеет же он заумностями своими разрушить всю магию.

Я подъезжаю к дому Кеплера с заднего двора для экономии времени и бросаю велик в траве. Поблизости никого. Только свет загорается в редких окнах соседей. Я вбегаю по внешней лестнице внутрь, перепрыгивая через несколько ступенек, и проскальзываю в выбитую Баззом дверь прямиком в гостевую спальню. Из нее попадаю в темный коридор.

Перепрыгиваю через подпирающий дверь стул, цепляясь носком кед. Лечу вниз со стремительным притяжением, ударяюсь лбом и локтями об пол. Да так, что из глаз летят искры. С трудом нахожу в себе силы подняться и кое-как через боль в теле, держась за стену, бреду дальше.

В спальне родителей Кеплера приоткрыта дверь. Я захожу внутрь в надежде, что картина, въевшаяся мне в память, стерлась, но все на своих местах. Стараюсь не думать о том, сколько мать Кеплера пережила под этой крышей, но мысли – они без намордника – кусают больно и оставляют следы. Надеялась ли она, что с переездом в новый город все изменится, или давно потеряла веру? Об этом тоже не думаю. И о том, как будут развиваться события после моего ухода. Завтра и послезавтра. Совсем не думаю.

Чужие травмы всегда чужие.

Пусть так оно и остается.

Возможно, вы решите, будто мне никогда не доводилось видеть подобного, вот я и впечатлился, но это не совсем правда. Я наблюдал похожую трагедию одной семьи – прикрытую жаккардовыми занавесками под заказ и пропитанную ароматизатором для дома за пятьсот баксов. Настолько приторным, что находиться рядом было невыносимо.

Есть среди нас один мальчишка, которого мне отчаянно хотелось спасти. Мать его по-своему любила. Ядовитой любовью – отравляла, разъедала и оставляла шрамы, похожие на оспины. Не снаружи, а глубоко внутри – там, где увидит не каждый, спрятанные под восковой улыбкой и сияющим взглядом. Отец его… тут я не уверен, любил ли он хоть кого-то, кроме себя. Такие люди давать не умеют, а если и дают, то взамен всегда просят непосильную для человека плату.

С виду благополучная семья с гаражом на три машины, а на деле… Так уж сложилось в умах людей, что за идеально подстриженным газоном и низким забором проблем не спрячешь. Красивая картинка красива под любым углом. Мне же давно очевидно: сколько газон ни стриги, скелеты под ним никуда не денутся.

Всхлип матери Кеплера вырывает меня из воспоминаний. И я, слегка смущаясь, снимаю с нее куртку, достаю блокнот и вновь накрываю ее плечи. Она даже не вздрагивает. Лишь переводит на меня опустошенный взгляд и заторможенно моргает.

– Это все дурной сон, – внушаю я ей, и из моего рта вылетает облако пурпурного дыма. – Но просыпаться рано.

Снаружи завывают псы, а значит, Уиджи и Базз выехали за пределы города. Сердце уходит в пятки. Я отхожу назад и выбегаю из спальни. В конце коридора стоит лавандер отца Кеплера, которого я умудрился выпустить, споткнувшись о стул.

Браво, Кензи!

От осознания своей глупости пульс подскакивает; первая реакция – бежать, но резких движений лучше не делать. Двигаюсь по стене в сторону ближайшей лестницы в гостиную, и по какому-то нелепому стечению обстоятельств все происходит так быстро, что от неожиданности я застываю, будто олень перед светом фар.

Никаких игр в гляделки или фраз-прелюдий. Лавандер не мешкает. Шагает ко мне, шатаясь, и ухмыляется. Туша наваливается на меня, припечатывая к двери, а я едва уворачиваюсь от удара. Фонарик выпадает из моих рук, и луч света, как мячик, скачет по обоям, пока не останавливается.

Драки я всю жизнь обходил стороной.

И вот, поглядите-ка! Отхватываю за свой выбор.

Лавандер сжимает ворот моей толстовки, и его кулак летит мне в лицо. Перед неизбежным столкновением я зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи.

– Пап! – звенит знакомый голос.

Разлепляю веки и оборачиваюсь на крик. Слева у лестницы стоит Кеплер, сжимая в дрожащих руках пистолет, и тут я вспоминаю, что его отец – коп.

Лавандер отпускает мой ворот, разворачивается к сыну и, заплетаясь, движется к новой цели. Мое оцепенение оттесняется негодованием.

Зачем ты вернулся, глупый птенчик?

С первого этажа и улицы доносится грохот. Мое внимание рассеивается. Я верчу голову, глядя то на Кеплера, то на выбитую дверь в гостевой спальне. Псы уже в доме и вот-вот окажутся наверху. Во рту пересыхает. Руки и ноги немеют. Я сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность, но в мыслях только стук лап, скребущих по лестнице.

– Пап, – Кеплер снимает пистолет с предохранителя и направляет дуло на лавандера в шаге от него, – я тебя обыграл.

Затем одними губами Кеплер произносит «Пау» и нажимает спусковой крючок. Только выстрела нет. Глаза Кеплера в ужасе расширяются, и в этот момент на него сзади набрасываются пурпурные псы, а лавандер начинает менять форму, превращаясь в фантома. Он пузырится, становясь черным. Конечности хрустят и видоизменяются до бесформенных. Кто-то кричит. Возможно, это делаю я.

Псы вцепляются в лодыжки Кеплера, и их головы меняют форму: превращаются в пурпурную жижу, которая поглощает его ноги и поднимается выше. Пистолет выпадает из рук Кеплера, но тот даже не сопротивляется. И я трясусь так, что до крови прикусываю язык, но боли нет.

Оцепенение чуть отпускает, и я шарю по груди, нащупывая свисток, и хватаю его губами. Выпускаю воздух из легких в отчаянный свист. Когда фантом набрасывается на голову Кеплера, а жижа из лап и хвостов словно переваривает его, я снова и снова издаю свист, но это не помогает.

Из другой части коридора долетает рык. Я резко поворачиваюсь к гостевой спальне. В проеме, куда уже добираются предрассветные лучи, стоит еще один пес. Из его пасти стекает фиолетовая слюна. Он шагает в мою сторону и клацает зубами в предвкушении.

Я прижимаюсь к стене, будто хочу в нее провалиться, и пытаюсь заставить окаменевшие ноги двигаться – мелкими и неуверенными шагами. Ощущаю, что иду по стеклянному мосту, который вот-вот обрушится подо мной, но справа единственный для меня шанс спастись – комната, откуда мы до этого выбрались с мальчишками через окно. Дверь туда разломана. В ее центре зияет дыра, сделанная псами, и я не могу здраво оценить, получится ли у меня протиснуться через нее.

Всего лишь резко открыть дверь и протиснуться через дыру в шкафу, Кензи.

Открыть и протиснуться.

Проще простого.

Слышу мерзкие булькающие звуки. Бросаю взгляд в сторону Кеплера и тут же жалею. Он полностью поглощен пурпуром. Его фиолетовая рука тянется ко мне, словно прося о помощи. А на том месте, где раньше было лицо, образуется глаз.

Око фантома…

Кеплера не спасти.

Ком отчаяния встает в горле. Делаю шаг в противоположном направлении вдоль стены и ощущаю затылком рамку с фотографией. Я хватаю ее и бросаю в пса, срываясь к дыре в двери. Не знаю, попал ли, но пес издает рык, и его когти царапают деревянный пол за моей спиной.

Тяну за ручку с невиданной силой – и она чуть не отрывается. Наплевав на острые выступы в дыре шкафа, я пролезаю в нее, цепляясь одеждой. Толкаю свое тело вперед, чувствуя внезапный прилив энергии вопреки впивающимся в кожу щепкам и кровоточащим порезам на ладонях.

Пурпурный пес кусает меня за ногу как раз в тот момент, когда большая часть меня оказывается в шкафу, подпирающем дверь с той стороны. Я пинаю пса по морде и ору так, что саднит горло. Хватаюсь за свисток и дую. Пес на секунду прижимает уши и теряет бдительность. Этого достаточно, и мне удается вырвать из его пасти ногу, лишившись обуви. Тяжело дыша, я падаю на ковер спальни Кеплера, вывалившись из шкафа.

Немедля вскакиваю и бегу к выбитому Баззом окну. Один из осколков на полу врезается мне в пятку – и я невольно подгибаю ногу, стискивая зубы. А вот эту боль уже ощущаю. Она прорывается даже сквозь страх. Стоит выдернуть осколок – в глазах собираются жгучие слезы. Перекидываю через раму сначала одну ногу, упираясь в черепичный козырек, а затем и вторую.

На улицу выбираюсь, почти не соображая, и механически спускаюсь по столбу вниз. Руки дрожат, и я соскальзываю на землю, ударяясь копчиком. С усилием заставляю себя подняться. Затем бегу, прихрамывая, к велосипеду на задний двор. Практически падаю рядом с ним, спотыкаясь. Пес спускается по внешней лестнице и, когда его заносит, врезается на лету в ограждения.

Подняв велосипед, я запрыгиваю, хаотично соображая, как ехать, и – наконец! – мышцы вспоминают. Кручу педали вопреки ноющей пульсации в стопе. Носок влажный от пропитавшей его крови, а за спиной клацают челюсти. Я стискиваю зубы и через боль ускоряюсь.

Солнце поднимается из-за горизонта – и мою грудь пронзает адская боль.

Я должен успеть. Обязан! Иначе все будет зря…

Дорога передо мной превращается в размытое пятно, а на педали я жму так рьяно, что в ушах свистит ветер. Но сколько бы усилий я ни прикладывал, от случившегося в том доме мне не сбежать.

Оно будет стучаться в окно после захода солнца.

Оно будет дышать в затылок и исчезать, стоит мне обернуться.

Оно будет тем ноющим шрамом, что стягивает кожу даже спустя годы.

Оно просто будет, и никуда от этого уже не деться…

И насколько сильно бы меня ни возненавидели мертвые мальчишки за мою безответственность, никто из них не разочаруется во мне сильнее, чем я сам.

Когда туман остается за спиной, а рассвет удается обогнать, я падаю с велосипеда в траву. Вгрызаюсь в землю пальцами и кричу, кричу, кричу, пока желудок не извергает свое содержимое наружу. Чувствую на плече чью-то руку. В нос бьет запах лака для волос. Голоса мальчишек сливаются в белый шум, и темнота встречает меня объятиями, как самого близкого друга.

Глава 7. Расчет холодной вероятности

Грейнджер (до нежизни)

С кухни доносится звон посуды, шум воды и неразборчивая новостная сводка. Я свешиваюсь с лестничных перил второго этажа и бросаю в дверной проем кухни подушку, чтобы не подходить к источникам звуков и не кричать самому.

Жду реакции. Мама перекрывает кран, выключает телевизор и кладет пульт на стол. Не слышу, как отрывается бумажное полотенце, и раздражаюсь.

Она появляется в коридоре:

– Все хорошо, милый?

– Руки, мам. Нельзя трогать технику, не высушив кожи.

Ее губы изгибаются, и я давно выучил – это означает хитрость. Или инсульт. Оценив другие признаки, понимаю, что ничего угрожающего для ее жизни нет, поэтому выкидываю второе предположение из уравнения.

– Мам.

– Я вытерла о скатерть.

– Это еще хуже.

– Прости. Учту, милый. Ты что-то хотел? У меня духовка и…

Считываю это как «сделала вывод и впредь буду обходить твою систему умнее, но руки вытирать должным образом не стану, так и знай».

Мама продолжает говорить о еде, и я ее прерываю:

– Ты не против, если я пропущу ужин? Лягу сегодня пораньше.

– Уверен? – хмурится она. – Сегодня твои любимые макароны с сыром. И папа звонил, будет поздно. Нам больше достанется!

Слова про отца выбираю не комментировать. Одно упоминание о нем вызывает рефлекторное желание потянуться к наушникам, но, осознав неуместность этого, я тут же отдергиваю руку.

– Уверен. Отложи мне порцию. – Я пытаюсь улыбнуться. – Но не перепутай контейнеры. Съем завтра.

Квадратный – завтрак. Круглый – обед. Прямоугольный – ужин. Мама иногда забывает, и мне приходится есть не в срок, а это сбивает выверенный по часам график.

– Не перепутаю. Спокойной ночи, милый.

– Спокойной, мам.

Я возвращаюсь в свою комнату и запираю дверь. Если все пройдет по плану, мама ничего не узнает, следовательно, у нее не будет причин злиться на меня и отца, хотя моя ложь и рядом не стоит с его – он профессиональный обманщик.

В шкафу идеальный порядок. С минуту я, будто медитируя, любуюсь им, как и расставленными по цвету корешками комиксов на столе. Это успокаивает. Пытаюсь надышаться стабильностью, прежде чем добровольно обреку себя на хаос.

Город затихает, и вместе с этим растет моя тревога.

Стянув домашнюю одежду, я достаю втайне отпаренные черный костюм и белую рубашку. В таком только в гроб класть, а мама мечтает, чтобы через год я надел его на выпускной. Меня эта перспектива совсем не радует. Надеюсь, где-то между экзаменами и окончанием школы Землю захватят пришельцы и мне не придется никуда идти.

Ненавижу вечеринки.

Ненавижу шум.

А одно без другого точно квантовая механика без теории вероятностей – сложно представить.

Последний мой поход на подобное мероприятие обернулся провалом. Даже не знаю, в какой момент все стало слишком плохо: когда я заработал отравление или когда свалился в бассейн. Как так вышло? Спросите Маккензи Что-может-пойти-не-так Берда. Но готов поспорить: от комментариев он тактично воздержится.

Костюм куплен на вырост, поэтому выглядит так, будто его сняли с плеча старшего брата, которого у меня отродясь не было, или выхватили последний размер с распродажи. Я расстегиваю пиджак, как на фотографии отца в выпускном альбоме, и заправляю рубашку в брюки. Иначе, нежели это принято в приемной Гарварда, – более свободно. Без ощущения кола в заднице, когда тебе озвучивают сумму за семестр, а ты вынужден не показывать, что задумываешься об энтропии только при одном упоминании о счетах.

Я смотрю в зеркало и закрепляю фиолетовую розу на лацкане. Надеюсь, она будет перетягивать на себя внимание, отвлекая от моих неуклюжих социальных сигналов. А в это время легенда, заученная накануне, прокручивается в голове настолько механически, что становится похожей на правду.

Волосы укладываю гелем, одолженным у Ромео. Пытаюсь следовать видеоуроку, но прическа филигранно превращает меня в извращенца, который только и ждет случая продемонстрировать свое достоинство девушкам в парке. Прям как Ромео, задирающий футболку при любом удобном случае.

– Никуда не годится. – Я снимаю очки и пытаюсь понять, вписываюсь ли в конвенциональные понятия привлекательности.

Надеть линзы получается спустя двадцать минут, а проморгаться выходит еще через пять. Проще собрать компьютер с закрытыми глазами. За время мучений до второго этажа добирается запах макарон с сыром – и у меня урчит в животе. Я откусываю черничный батончик без сахара, а упаковку кладу в карман брюк. Комната не место для мусора.

Папины ботинки сидят в самый раз. Особенно если на тебе три пары носков.

Из отражения на меня смотрит незнакомец. Я верчусь перед ним, пытаясь примириться с одеждой, но бирка от рубашки неприятно царапает кожу шеи, и в какой-то момент я подумываю все отменить.

– Соберись.

Кивнув своему альтер эго, я проверяю, на месте ли удостоверение и карманные деньги, которые планировалось потратить на новый байк, но жизнь внесла свои коррективы. Хорошо, что на личные расходы мне выделяют еженедельно. Хоть какая-то стабильность в быстро меняющемся мире.

На улице темнеет. Закатное солнце пробивается через затянутое облаками небо, и вскоре комната окрасится в алый. Но меня в ней уже не будет. Стараясь не шуметь, я открываю окно и вылезаю на крышу. Затем пробираюсь по ветке к домику на дереве и спускаюсь по деревянным дощечкам, совсем не предполагающим мой нынешний рост и вес.

Папа построил его на мой день рождения, но я даже не понял зачем. Лазить мне не нравилось. Друзей тогда не водилось. Белки переносят заразу. А я хотел материнскую плату. Железо, не дерево. Как он мог перепутать?

Домик на дереве – худшая затея на свете. В особенности после аргумента «Другие на твоем месте были бы в восторге». К сожалению, мама и папа так до конца и не смирились с тем, что я никогда не стану как другие. Сколько бы усилий они ни приложили, чтобы меня перепаять.

Часто сгоревшее единожды сгорело навсегда.

Как материнская плата, понимаете?

Встречный ветер развевает мой пиджак, а залаченные волосы держатся намертво, придавая стойкости и мне. Наушники давят на голову, а от линз с непривычки слезятся глаза. Надеюсь, утром получится смыть последствия, иначе придется впервые прогулять школу – и я выбьюсь из учебного графика.

Обычно дорога до казино занимает полчаса. Но из-за вынужденного крюка время увеличивается до сорока минут. Не хотелось бы попасться кому-то из знакомых, норовящих залезть мне за шиворот с надоедливыми вопросами из любопытства… «Решил прогуляться?» – любят спрашивать соседи. А я люблю ускорять шаг.

Вечером шоссе оживает и машины собираются в пробку, которую я объезжаю без проблем. Водителям, замученным летней жарой, ничего не остается, кроме как бросать мне в спину недовольные взгляды. Одни возвращаются с работы, другие спешат моим же маршрутом – занять столик и спустить все заработанные за месяц деньги за раз. Только цели мы преследуем разные.

Вдалеке сверкают огни, напоминающие парк аттракционов, куда я так и не смог попасть из-за непреодолимого страха словить перегрузку. Достаточно завести с родителями диалог об университете – и прокатишься на карусели похлеще, чем «русские горки».

До поступления пара лет и… прощай, Гровроуз.

Неизбежный отъезд меня пугает. Когда я об этом думаю, мой пульс всегда ускоряется, а во рту ощущается привкус оливок. Вывод: не думать о том, от чего зашкаливает пульс и появляется привкус оливок.

Жаль, мое отсутствие тут вряд ли заметят…

Моя значимость в плоскости школы столь мала, что я напоминаю себе элементарную частицу. Такие невозможно увидеть человеческим глазом, поэтому ученые в качестве эксперимента придумали визуализировать их по оставленным «разрушениям». В специальной камере[17] они создали слой охлажденного пара. И частица, пролетая над ним, вынуждала его конденсироваться, создавая – как сказали бы некоторые – красивые артефакты.

Вот и я за собой что-то да оставляю, а для других – невидимка.

То уроню комикс, и на него обязательно кто-нибудь наступит. А потом поднимет взгляд и с таким удивлением откроет рот, будто я материализовался из воздуха, что абсолютно антинаучно.

То вызовут отвечать с докладом, а ученики в классе заняты кто чем, но не моим рассказом о загадке Вселенной и о том, почему наблюдается асимметрия между веществом и антивеществом[18]. Зато стоит начать приводить примеры неточностей в кинематографе, включается Кензи, коверкая мои аргументы, и все непременно смеются, замечая и меня тоже.

То рыжий Дрю споткнется о мой рюкзак, набитый книгами по астрофизике. Не потому, что он выставлен в проходе, а оттого, что немногие в этой жизни пользуются глазами по их физиологическому назначению.

Свет проходит через зрачок и хрусталик.

Фокусируется на сетчатке перевернутым изображением.

Кому это надо? Когда это рыжий Дрю понимал уроки буквально? После одного занятия он подкараулил меня на выходе из школы. Поднял вниз головой над экскрементами – как он решил, кота – и повторял, мерзко смеясь: «Перевернулось там у тебя в мозгу хоть чё, неудачник? А если потрясти?»

В класс отстающих перевели его, а «неудачником» почему-то стал я.

Меня тогда охватило бешенство: пинался, кусался, царапался. Рыжий Дрю меня отпустил, отшатнулся и потом целый месяц почему-то бегал за мной с санитайзером или пытался изгонять демона водой из унитаза.

И прошу заметить – просто для ясности – те экскременты принадлежали еноту.

Еще в начальной школе я превратился в того самого ребенка со странностями, которого стоит обходить стороной. В заразного, сломанного и чуждого. Несмотря на старания родителей, друзей у меня не водилось. Учителя, казалось, относились ко мне терпеливо только из-за сданных в срок работ и отличной успеваемости. Для всех остальных я был тихим мальчиком на последней парте в огромных очках для исправления косоглазия, уткнувшимся в прорисовку идеального компьютера.

Не личностью.

Вещью.

Мне нравилось изучать устройство систем – от конденсаторов на материнской плате до тепловых трубок видеокарты. Представлять, что произойдет, когда я нажму кнопку включения. Будут ли вертеться кулеры? Каким цветом загорится видеокарта и захочется ли мне минимизировать подсветку корпуса, чтобы она меня не отвлекала?

Порой эти мысли забивали голову, и я не замечал, как оставался в классе в одиночестве. Никто не приглашал меня сесть за один столик в столовой. Никто не передавал записки, хихикая, когда отвернется учитель. Никто не звал в группу для выполнения лабораторного задания, а если и звали, то только для перекладывания всей работы на меня. Я не очень понимал, зачем одноклассники это делали, но догадывался, что их взаимодействие друг с другом – важная часть социума. Признак принадлежности к стае.

Никто – так бы я о себе думал по сей день, если бы не одно важное событие.

Моя застенчивость всегда граничила с затворничеством. Не потому, что я не хотел найти своих, а потому, что не знал, как иначе. Чувствовал себя астронавтом, выброшенным за пределы космического корабля, в открытый космос, где вокруг миллионы разных по составу звезд, но каждая понимает каждую, а я… А я говорю на непонятном языке. И когда я почти смирился с участью астероида, появился Кензи.

Возможно, вы рассчитываете услышать особенную историю. Разочарую сразу. Он просто подсел ко мне на обеде после очередных летних каникул и решительно поставил перед фактом: «Будем дружить. Зайдешь ко мне после школы, поиграем в GTA».

Мне тяжело давалось говорить «нет».

Кензи болезненно переносил отказы.

На том мы и сошлись.

Закрепив велосипед, я одергиваю пиджак и поправляю фиолетовую розу.

Парковку заполняют машины, и к полуночи тут будет не протолкнуться. В «Эдем» стекаются из двух близлежащих городов и одного мегаполиса. Для кого-то это не более чем развлечение на туристическом маршруте. Повод вырваться из семейной рутины, спрятаться на виду у всех и затеряться среди таких же потерянных.

Для другого – способ легкой наживы и уверенность в непременном успехе. Потирая ладони, точно обмывая будущий выигрыш, такой человек заходит в зал с автоматами как к себе домой. И верит в силу справедливости, ведь на прошлой неделе его неприятный сосед, с которым они не поделил пару ярдов земли, выиграл десять тысяч долларов, а разве он сам чем-то хуже?

Это не более чем ошибка выжившего. Наивная вера в свою исключительность и игнорирование того большинства, что вышло за золотые ворота «Эдема» с пустыми карманами.

Отец ждет меня на парковке для персонала за баром у мусорок, и я бреду туда, стараясь не смотреть по сторонам, но иногда поднимаю глаза, чтобы не споткнуться. Среди снующих сотрудников казино и туристов жителя Гровроуза выделяют «непременные атрибуты в виде раздутой от важности груди и взгляда бывалого». Так говорит отец, а я все думаю, какова взаимосвязь между раздуванием грудной клетки, уверенным взглядом и верой в свою исключительность. По мне, прямой корреляции не прослеживается. Просто многих я узнаю в лицо, да и только.

Некоторые глазеют на крутящееся яблоко с фигурой полураздетой леди на крыше казино и роняют челюсть из-за нескромно одетых девушек в перьях у бара. Никак не возьму в толк, почему мужчин привлекают неприкрытые молочные железы. По-моему, с ними неудобно: не побегаешь, не попрыгаешь.

Жителей Гленлосса определяю по заправленным в джинсы клетчатым рубашкам и загорелой от работы на солнце коже. «Фермеры», – посмеивался отец, сидя с друзьями за пивом у нас в гостиной, но я не понимал, что с этим словом не так.

Мама рассказывала, как еще пятнадцать лет назад наши деды так же вели хозяйство, устраивали совместные выездные конференции и обменивались опытом. Пока все не стало необратимым. Я задумался и ответил: «Возможно, папа тоже хотел носить клетчатую рубашку и не мог». Мама лишь сдержанно улыбнулась.

– Ты пришел. – Отец тушит окурок и поправляет галстук. – Спасибо, сын.

Его одежда помята, а на подбородке и щеках остались следы от неудачного бритья. Наверняка старался успеть уехать из дома до пробуждения мамы и поторопился.

– Мистер Дик на месте? – Я надеваю беруши, и мир вокруг сразу стихает.

– Официанты видели босса в башне.

Мистер Дик – владелец казино, а башня – это громко сказано. Всего-то кабинет на третьем – и последнем – этаже. Но я заметил, что люди склонны преувеличивать. Кензи как-то объяснил, что так придают вес маленьким вещам. Я все равно не понял: ведь название ничего не меняет, суть остается прежней.

– Деньги принес, пап?

Отец хлопает себя по карманам, озирается и протягивает мне пачку купюр:

– Последние.

– Понял. Езжай домой, мама волнуется.

– Лучше тут подожду, – упирается отец, а сам поглядывает на стоянку, где припаркована машина.

Возможно, ему на меня не плевать. Или нет. Я не уверен, что должен чувствовать. Но спрятать страх под силу не каждому. Рефлексы выдадут даже профессионального покериста, коим отец очевидно не является. Иначе мы бы тут не стояли, будто два вора на шухере. Это не мои слова. Кензи научил выражаться по-всякому. Раз на раз, да выскочит что-то в мыслях, но вслух? Скорее Бетельгейзе взорвется, чем такое случится.

– Тогда подожди в салоне, пап. Отоспись.

Отец нервно кивает.

– Я пошел, – киваю и я, но сам отчего-то стою на месте.

– Будь осторожен. – Он тянет руку к моей спине, но одергивает сам себя. – Столько лет прошло, а я все никак не привыкну.

– Ага.

Разговор выходит крайне неловким. Не хочу выдать неуместную реакцию, поэтому не нахожу лучшего решения, чем развернуться и молча уйти под приглушенный шум барной кухни, пререкания на парковке и аккомпанемент из раннего взросления. Меняться ролями с родителями я не планировал, но планы – величина непостоянная и зависят от непредвиденных обстоятельств.

Деньги аккуратно скреплены. На части купюр остались следы машинного масла. Нужда вынудила отца-инженера подрабатывать сначала менеджером в автомобильном салоне, а теперь и механиком. Если он не сдаст выручку за последние три смены до понедельника, его ждет увольнение и статья, а таким за решеткой особо несладко – системным винтикам, которые даже правила создают, лишь бы им следовать. В этом мы с отцом похожи.

Я убираю пачку к остальным купюрам и тараторю под нос законы планетарного движения Кеплера, чтобы снизить уровень кортизола:

– Планеты вращаются вокруг Солнца по эллиптической орбите. Линия, соединяющая планету с Солнцем, образует равные площади через равные промежутки времени. Планета, которая относительно близка к Солнцу, имеет гораздо более короткий орбитальный период, чем дальние. Планеты вращаются вокруг Солнца по эллиптической орбите, – брожу я по кругу в своей голове и приближаюсь к входу в казино, оттягивая края пиджака. – Линия, соединяющая планету с Солнцем…

Когда удается справиться с сенсомоторными проявлениями волнения, я выдыхаю и разжимаю побелевшие пальцы. У главного входа меня встречают вращающиеся стеклянные двери в золотой раме. Я отвлекаюсь на мелодию из «Интерстеллара», и в меня врезается белобрысый парень моих лет, судорожно ищущий телефон.

– Да, пап? – отвечает он на гавканье в трубке, а мне шепчет одними губами: – Извините.

Мы учимся в одной школе. Его семья переехала к нам совсем недавно. Перед летними каникулами он записался на соревнования по физике в Гленлоссе, но в последний момент снял свою кандидатуру, подставив команду. Мне такое не нравится.

Я утыкаюсь взглядом в пол и быстро прохожу мимо парня.

Комплекс из отеля, спа и кинотеатра собран в единый стеклянный куб, а в центре «Эдема» бьется сердце – бар, который накачивает гостей, делая их податливее. От игровых залов, как артерии и вены, тянется сеть из запутанных коридоров.

На первом и третьем этажах – пищеварительная система из двух ресторанов, один из которых принадлежит местному бизнесмену. Само же казино, точно легкие, занимает большую часть здания, а ведет к его автоматам-альвеолам длинный, будто трахея, коридор.

Ходят слухи, что перед архитектором поставили две задачи: все пути должны вести к игровым залам; все выходы должны стать входом в игровые залы. Сотрудники «Эдема» периодически меняют опознавательные знаки, водя посетителей по лабиринту – путая, заставляя сомневаться в стабильности рассудка. Но это не более чем легенда. К сожалению, без сказок нет волшебства, а магическое мышление свойственно многим посетителям «Эдема».

План помещений изучен мной досконально. Каждый день после работы я садился на автобус и ехал по шоссе в сторону Гленлосса. Мы пересекались с папой на парковке у забегаловки, где – по экспертному мнению Кензи – подают отвратительные хот-доги.

Отец и сын ужинают вместе, и неважно, что за общим столом мы не сидели уже не упомнить сколько лет. Но, несмотря на его нелогичное предложение, я согласился. Выбирать не приходилось. Дома готовиться мы не могли. Родителей отталкивало друг от друга подобно одноименно заряженным телам. Они редко разговаривали или занимались чем-то вместе, а если пересекались в комнате, то один из них всегда выходил. Папа сказал, что маме не следует ничего знать, поскольку новость о финансовой яме доведет ее до слез. А расстраивать мать мне не хотелось.

На изучение правил покера ушло ровно два месяца. Больше тысячи игр было сыграно с отцом, и еще больше – с игроками онлайн. И все для того, чтобы привлечь внимание мистера Дика, но не настолько, чтобы вызвать подозрения у бдительной охраны, следящей по камерам за теми, кто возомнил себя умнее прочих.

У меня есть четкий план. И само его наличие одновременно успокаивает и тревожит при одной лишь мысли, что ситуация может выйти из-под контроля. Последовательность – мой козырь, но необходимость местами быть креативным и спонтанным вынуждает пасовать. И к последнему, как бы ни старался, подготовиться попросту невозможно. Планы имеют неприятное свойство менять агрегатное состояние и разочаровывать результатом.

Пройдя ресторан насквозь и миновав несколько капиллярных коридоров кровеносной сети, я нахожу уборную. Она выглядит будто мочевыделительная система и пахнет соответствующе. Даже запах хлорки не способен перебить запечатанное в воздухе зловоние. А еще на полу валяется использованное бумажное полотенце. Я брезгливо морщусь и затыкаю нос. В отражении зеркала – незнакомец, который так сильно не похож на меня настоящего, что хочется отвернуться. После езды на велосипеде под палящим солнцем весь отточенный образ тает на глазах.

Я привожу незнакомца в порядок: убираю редкие выбившиеся из прически пряди; разглаживаю руками пиджак; расправляю на лацкане лепестки розы. Ровно так, как выглядел в выпускном альбоме папа. Мама всегда улыбалась, разглядывая фотографии с ним, и говорила, какой же он красивый.

Кра-си-вый.

Не уверен, что у меня вышло повторить снимок, но я хотя бы постарался.

Видел бы меня сейчас Кензи – пришел бы в восторг. Он парень хоть и скромный, но поучаствовать в авантюре никогда не откажется. Смерть отца сильно сказалась на нем, но в тот период я не понимал, почему мой друг не хочет проехаться на великах до озера, чтобы поймать редкую бабочку, или поиграть в саду. Ведь люди умирают каждый день. Разве это не естественно?

Мама сказала, что Кензи нужно время, поэтому я приходил к крыльцу их дома и ждал. В дождь. Снег. Зной. А когда он вышел, его нужно было заново учить бегать, прыгать и крутить педали. Сам ничего не мог. Уверен, это из-за отсутствия витамина D. Других объяснений нет.

На входе в игровую зону казино посетителей пропускает пара охранников. Один из них преграждает мне путь, и в сознании тут же всплывают варианты ходов, будто подсказки в компьютерной игре: протянуть удостоверение, улыбнуться, протянуть удостоверение, улыбнуться, протянуть удостоверение…

Я протягиваю одному из них удостоверение личности. Он внимательно его вертит и переводит взгляд с меня на фальшивый пластик. У охранника отвратительная осанка, кожа со шрамами от постакне и раздутые на стероидах мышцы, а костюм едва не трещит по швам. На пиджаке у воротника маленькая брошь с медведем гризли.

В такие моменты я испытываю благодарность скачку роста. Правда, из-за него вся моя спина покрылась белыми, словно тигриные полоски, растяжками. По крайней мере, в вечер выпускного я похожу на старшеклассника[19], а настоящие выпускники завалятся сюда лишь под утро, но меня здесь, надеюсь, уже не будет.

Стараясь сохранить беспристрастное выражение лица, я улыбаюсь уголком губ, следуя задуманному, в надежде, что изображаю уверенность верно.

– Сбежал с выпускного? – охранник пялится на мою пурпурную розу.

Из-за берушей в ушах голос его звучит как из канализации в туалете, из которого я недавно вышел. Неприятно.

– Девушка, с которой мы договорились пойти вместе, отшила прямо перед балом. Прикиньте? – Я развожу руки, прокручивая в голове уже следующую реплику, которую тоже подглядел в одном из фильмов. – Ну остался пару раз на второй год. С кем не бывает?

Лжец из меня как из квотербека балерина, но, похоже, моего хромого обаяния вполне хватает.

Охранник хмыкает и отдает мне удостоверение:

– Она еще пожалеет. Приятного вам вечера, сэр.

– Спасибо, – убираю я пластик в карман и внутренне выдыхаю.

Стоит пересечь заветную черту, и в голову врезается Don’t Stop Me Now группы Queen, разрывающая колонки у бара. Слышно так, словно они орут у самого уха. Меня пригвождает к полу. Я делаю пару глубоких вдохов и выдохов, прогоняя про себя закон планетарного движения Кеплера. Песня зацикливается, и все звуки уходят на второй план: пиликанье игровых автоматов, раздача карт крупье за столом для блек-джека, перекатывание шарика на рулетке, ругань и смех. Все затихает разом.

Похоже, месяц засыпания под приглушенный шум казино, записанный для меня отцом, сработал – и мои слуховые анализаторы справляются. Я подхожу к стойке регистрации, покупаю фишки на кассе и направляюсь через автоматы и бар к пит-зоне, где карточные игры соседствуют со столами для рулетки. У каждого стола стоит строго одетый крупье, за которым непременно следит инспектор. С потолка свисают экраны, а между рядов расхаживает, подобно надзирателю, пит-босс.

Мой взгляд то и дело упирается в пол, чтобы справиться с буйством цвета. На посетителей стараюсь не смотреть. Когда кто-то пробует со мной заговорить, я улыбаюсь – и вскоре от меня отворачиваются. Столики приходится менять каждые полчаса.

Главное – запомниться человеку, следящему за играми по камерам. Именно от его решения зависит, смогу ли я попасть в «Вавилонскую башню» к мистеру Дику.

Покер – игра, основанная на математике. А математика – моя стихия. В голове я разом держу планы А и Б со стратегией выхода и анализирую решения свои и соперников на несколько шагов вперед. Определяю процентную вероятность, стараясь себя не выдать. Увлекаться нельзя. Если поймут, что я считаю, меня выпрут без возможности оправдаться.

За соседним столиком слышу отголоски знакомого смеха, смешивающегося с остальными раздражителями, точно несовместимые реагенты в колбе. Я оборачиваюсь и встречаюсь с расширенными глазами Ромео. Он, с губной помадой на щеке, сидит в окружении возрастных женщин в меховых накидках. И это при такой-то жаре снаружи! Одна из этих дам залпом выпивает рюмку с чем-то темным.

Ромео отворачивается первым, и губы его растягиваются в подобие улыбки. Крупье бьет ладонью по нашему столу, знаменуя переход на новую улицу[20], – и я подпрыгиваю. Взгляды сидящих устремляются ко мне. Пытаюсь унять сбивающееся дыхание и механически пародирую мимику Ромео. Игроки, по всей видимости, одобряют мое социальное поведение, и мы возвращаемся к покеру.

Люди сменяются быстрее, чем я успеваю за ними уследить. Когда очередного соперника удается выбить, думаю только о завершении ночи. После всего этого мне положена награда – два черничных йогурта вместо одного. Это не страшно, поскольку отхождение от привычного графика оценивается мной как приемлемая месячная погрешность. А поскольку с анализом я на ты, то заслужил целых два, чего не скажешь о некоторых игроках за столом…

Новичка в покере вычислить легко. Они выдают себя бурной реакцией на проигрыш, заходят с мусорной рукой, путают понятия «уравниваю», «ставлю ноль» или «повышаю» и выкладывают фишки поштучно, словно пересчитывают монетки на кассе.

Так, пожилой мужчина во фраке, сидящий через стул от меня, прижимает карты к груди и пытается подсмотреть обе разом. Затем он делает ничем не подкрепленную ставку на терне[21]: значительно меньше, чем была сделана им на флопе. Всячески пытается залезть в смартфон. Видимо, проверяет, выпало ли ему что-то стоящее.

Парень, надушенный ядовитым парфюмом, прокручивает на пальце ключи от Dodge Challenger, наверняка подаренного ему на совершеннолетие отцом. Это гипотеза, требующая дополнительных вводных данных, на которых мне сложно сосредоточиться, потому что информация о машине вспыхивает в сознании беспорядочным потоком: двигатель шесть и четыре литра, автоматическая коробка передач, четыреста девяносто две лошадиные силы…

Раздача карт крупье разрывает связь, и я перевожу взгляд на лицо парня. Каждый раз, когда фишки уходят мне, вена на его лбу вздувается и норовит лопнуть. В итоге он зачем-то пинает стул и удаляется, оставляя пустой стакан со льдом.

Не понравился напиток?

Нас остается на одного меньше, и игра возобновляется. Я просчитываю вероятности на префлопе для понимания, с какой примерной частотой буду получать качественные руки. От минимальной возможности до максимальной. Так, карманные тузы дают ноль целых сорок пять сотых процента, а две одномастные карты – целых двадцать четыре. Остальные комбинации раскладываю в уме так же.

Основа всему ауты – карты для усиления комбинации, блокеры – те, которых точно нет у соперников или в колоде, и эквити – шансы на победу в раздаче. Когда мне на префлопе попадаются король и дама, а на флопе – валет, десятка и тройка, я понимаю, что для построения стрита мне необходимо заполучить короля или девятку. И в сумме это даст мне восемь аутов. Тем самым вероятность выйти на стрит в третьей улице стремится к шестнадцати процентам, а в четвертом – к тридцати двум.

Сложно прикинуть, меняет ли выражение мое лицо при просчете и кажется ли поведение в целом нормальным, поэтому я стараюсь потягивать крем-соду через трубочку и присоединяться к волне хохота, если все за столом над чем-то смеются.

Не выделяться для инспекторов.

Выделяться для мистера Дика.

И эти задачи не пересекаются, точно силовые линии электростатического поля.

Когда крупье отходит к пит-боссу – высокому мужчине с закрученными усами, они о чем-то перешептываются, поглядывая на меня. Я путаюсь в их невербальных сигналах, и мне становится страшно. Воображение рисует, как служба безопасности пересматривает записи моих игр, и я оказываюсь за порогом – блохастым котом, который, вместо того чтобы приносить хозяину грызунов, съедает выводок цыплят.

Казино цыплят отдавать не любит. Казино любит забирать.

Чем я себя выдал?

В попытке отмотать события назад и проанализировать чувствую, как потеют ладони.

– Сэр? – звучит над моей головой голос пит-босса.

Я сглатываю, и стакан едва не выскальзывает из рук.

– Д-да?

– Если вы доиграли, не могли бы пройти со мной?

«Вот и все», – мой провал проносится перед глазами, и я поднимаюсь с места слишком долго. Оставшиеся игроки замолкают и переглядываются.

Из шумной пит-зоны выхожу, еле волоча ноги. Мысли оплетает хаос, вынуждая их сталкиваться, подобно частицам с античастицами, и аннигилировать, высвобождая вместо гамма-излучения нарастающую тревогу.

«Планеты вращаются вокруг Солнца по эллиптической орбите, – проговариваю раз за разом про себя, чтобы не терять контроль. – Линия, соединяющая планету с Солнцем, образует равные площади через равные промежутки времени».

Мы поднимаемся на лифте до предпоследнего этажа, после чего проходим через несколько коридоров. Потом еще и еще. Заворачиваем пять раз влево и шесть вправо. Итого: одиннадцать поворотов.

Пит-босс ведет меня мимо отдающей жаром кухни, пропахшей соевым соусом и сырой рыбой. Мы останавливаемся между морозильными камерами и запасным выходом, где нас встречают двое из «Райских змеев».

Один – темнокожий парень с дредами – проводит языком по зубам и сплевывает на пол, вероятно, листья от сэндвича. Его упаковка лежит в урне поверх смятых кольцевых бандерольных лент и вскрытых пакетов для транспортировки десяти пачек по сто банкнот в каждой – так называемых кирпичей.

Парень с набитым ртом кивает тому, кто сидит на ящиках с овощами у грузового лифта. У этого «змея» сгорбленная спина и понурый вид. Рядом лежит бита. Его пальцы обмотаны пластырями, а нога притоптывает в такт доносящейся до нас неразборчивой музыке из его проводных наушников. Давно устаревших. Никто такими уже не пользуется.

Оба на полголовы выше, чем я. В черных спортивных костюмах с тремя полосками по бокам. Стоит парню снять наушник и повернуться, я узнаю в нем ученика старших классов. Что-то мне подсказывает – назовем это «последовательным выводом с учетом погрешностей» – меня он тоже узнаёт.

Не уверен, помнит ли Нэджи хотя бы мое имя. В том году я согласился помочь ему подтянуть физику. Но от занятий он сразу отказался, заплатив за молчание, а мне как раз не хватало до покупки коллекционного комикса. На том и сошлись.

Похоже, я просчитался…

Иногда в моменты сенсорной перегрузки я ощущаю себя нестабильным атомным ядром. Мне становится страшно стать радиоактивным для окружающих, тем, кто способен причинить вред, теряя стабильность. И как раз в эти минуты она стремительно куда-то утекает.

Когда наши глаза встречаются, я невольно задерживаю дыхание.

Он кивает пит-боссу, и тот молча уходит.

– Мистер Дик приглашает вас за свой стол, – ошеломляет меня Нэджи, не подавая виду, что мы знакомы. – Хотите сыграть, сэр?

Глава 8. Безвозвратно утерянное

Кензи

Yusuf / Cat Stevens – Father And Son

Удивительно, как один поступок способен в корне поменять жизнь человека. Или нежизнь. Иногда я представляю свою в виде совокупности разных решений – удачных или как посмотреть. И неважно, кто ты и каких высот достиг. Работяга или начальник. Учитель или ученик. В этом мире нет ничего сильнее, чем последствия выбора.

Вот предпочел я, скажем, прогулять школу… Мам, если ты это читаешь, все ложь и неправда. У нас тут разворачивается гипотетический пример для наглядности. Так, о чем это я рассказывал? Ах да, предпочел прогулять школу. Это решение создало две временные линии на отрезке моей жизни. Да, прям как в Marvel. Ничего своего не придумал, но слушайте дальше…

В одной из них одна версия меня, раздражительная и сонливая, пересилила себя и встала с кровати, а другая – осталась валяться дома в крошках от начос, вымазанная в сырном соусе, зато счастливая.

Нравится мне воображать, что где-то там есть моя копия, чей папа остался жив. Справился с болезнью и сдержал обещание – отвез другого меня в Лос-Анджелес. Там они прогулялись по «Аллее славы», а потом зашли поесть картошки фри, и другой я макал ее в молочный коктейль, рассказывая с набитым ртом хронологию «Людей Икс» со всеми вытекающими проблемами адаптации. Они с отцом обязательно яро спорили о саге «Темный Феникс». Обсудили сюжетную линию Джин Грей и непременно сошлись на том, что с Гамбитом поступили несправедливо.

На следующий день – и наплевать на погоду – другие я и отец поднялись на гору Ли к знаменитой надписи «Голливуд». Естественно, папа припарковался в неположенном месте, и их оштрафовали, но приключение от этого стало только лучше.

Представляю того Кензи. Каким бы он вырос с отцом. Кем стал или не стал вовсе. Росла бы у него борода или, как у меня, пробивались бы только редкие три волосины. Додумываю всякое, пока сердце не защемит от боли.

Если вы сочтете мои фантазии детской глупостью, то я вас сильно осуждаю, так и знайте. Но отмотаем чуток назад…

С отцом – хочется верить – выбора я никакого не делал. Но однажды с моих губ слетели пропитанные ядом слова, за которые меня до сих пор разъедает чувство вины. Они не дают мне покоя по ночам, отбирая сон, и путают мысли при свете солнца, вытаскивая ненависть к себе из тени.

«Я хочу, чтобы ты исчез», – врезается в меня воспоминание о нашей ссоре, будто под дых бьет, и я тут же отталкиваю его, как свою злую копию. Сбрасываю с обрыва в бездну, надеясь, что темнота поглотит тот отрезок жизни навсегда.

Почему-то в мире взрослых – и жаль, я понял это так рано – принято давать всему срок: молодости, любви, жизни. И у каждого в голове эти цифры свои. А кем и где они обговариваются, мне непонятно до сих пор.

С потерей отца я не мог смириться долго. Настолько, что, кажется, тоска стала неотъемлемой частью меня – проросла сорняком в сердце и продолжает отравлять до сих пор. Помню, как первое время внимательно относились ко мне окружающие. Интересовались моим самочувствием и делились собственными переживаниями. Шли месяцы. И отчего-то все, точно сговорившись, решили за меня: пора двигаться дальше, Кензи, а ты стоишь на пороге взросления, мнешься.

Ничего эти взрослые не научились принимать и отпускать, а лишь мастерски зарывают свои травмы, да поглубже. Обрастают непробиваемым щитом, сквозь который не проникнуть чужому опыту. Верю, именно из-за этого они кажутся нам – мальчишкам – настолько преисполненными. А внутри… подкачала прокачка. Играют в жизнь, будто в ролевую игру без гайдов, считай вслепую. Совершают ошибки, а их, увы, в реальности не откатишь.

И растут такие взрослые раздражающе занудными. Нацепят на себя тяжелую броню, отливающую на солнце золотом, из стереотипов и ценного мнения, а сами-то, по сути, не прокачались даже до средней. Зато сколько пафоса, громких слов и всяких дурацких заклинаний! «Кензи, а если у тебя не получится? Потом не плачь и не жалуйся». «Кензи, ты мне потом спасибо скажешь». «Вот будет у тебя свой ребенок, Кензи, поймешь». И коронное, когда мама злится: «Кензи, да делай ты что хочешь!» После этого заявления я непременно хлопал дверью – и погромче! – а сам садился на край кровати и понятия не имел, чего же я действительно хочу. Особенно без папы рядом…

А его я вспоминаю часто. Страшно, но родное лицо постепенно теряет четкие очертания. Забывается голос. Тише звучит смех. Боюсь однажды проснуться и не суметь воскресить его мысленный образ. Отпустить – так постоянно внушают взрослые. А у меня не получается, да и не хочется вовсе. Жить дальше – я уверен! – можно и не отпуская. Не цепляться, а позволять идти рядом. И иногда оглядываться через плечо, а он там… Улыбается. Рукой машет.

Помните, как в кино банально показывают момент с прощанием? Герой делает первые шаги, а близкий остается позади. И чем дальше отходишь, тем более расплывчатым становится силуэт. Я эту концепцию считаю вредной. Мой папа не воспоминание. Он – человек. Личность. И если мне нужно за него держаться, чтобы он не превратился в пятно – я буду. И буду изо всех сил. Не за боль свою, поймите. За любовь, как бы слащаво для мальчишки это ни звучало. Мне даже не стыдно. Вот нисколечко. Хотите, даже заору об этом на всю рощу? Потом, правда, расплачусь. Поскольку жалею о многом…

О том, что ни разу не сказал вслух «Я тебя люблю». И в ответ не услышал тоже. У нас в семье делиться переживаниями было не принято. Все закоулками, обходными путями и коридорами. Азиаты, одним словом. Вы уж простите за это культурное обобщение, но я так чувствую.

Как же жаль, что я не смогу обнять его! Когда его увозили в больницу, я ведь наивно продолжал верить в волшебное выздоровление. Приезжал к нему каждые выходные, а он от воскресенья к воскресенью угасал. Сливался с белыми простынями и стенами палаты. А в один момент показалось, будто он растерял свой привычный запах геля после бритья и дезодоранта. Больница проникла в каждую его клеточку и, кажется, этим разрушила.

Больнее всего было услышать, как, будучи на обезболивающих в нашу последнюю встречу, папа сказал: «Вот поправлюсь, Кензи, поедем с тобой на велосипедах к озеру. Научу тебя рыбу ловить». Он грезил о выписке, а я мечтал, что побегу к нему навстречу, обниму крепко-крепко и больше не отпущу. Так это фальшивое воспоминание и въелось, точно чернила ручки в бумагу моего блокнота.

Жизнь надо мной посмеялась знатно. Над наивностью моей. Тем не менее я на нее не сержусь. Раньше, если честно, бывало. Сердился на отца. Вот вы, возможно, удивитесь, но у меня не получалось простить ему его же смерть. Я чувствовал острую необходимость если не горевать, то хотя бы злиться.

Злился на врачей, которые не смогли совершить чуда. Злился на него самого, вдруг решив, что папа меня оставил по собственному желанию: не уследил за здоровьем или слишком поверил в себя и обманулся. В общем, сами понимаете, я нуждался во всех чувствах. И только так и получилось выйти из треклятого круга горевания – позволив себе испытывать все.

Хотел плакать? Плакал.

Хотел кричать? Кричал.

Хотел молчать? Молчал.

С ощущением справедливости пришлось тяжелее всего. С детства нам внушают, что она есть, а на деле… Обман, да и только.

Перед папиной смертью мы год делали в доме ремонт. А в больницу его забрали прям у самого финиша. Оставалось всего-то покрасить крыльцо и засеять газон. И вот я представляю: тянет папа к справедливости руку, а жизнь по ней бьет без предупреждения.

Позднее мы покрыли крыльцо свежей краской. Газон вырос тоже. Зеленый настолько, будто выкрасили той же кистью, что и перила на лестнице. Увы, посидеть со мной рядом на ступеньках папа не успел. Не застал вид с нового крыльца: как на закате красиво скатывается солнце по крышам домов прямо за линию горизонта. Меня преследовало стойкое чувство, словно папа переступил порог нашего дома и навсегда остался стоять там – за дверью. Стучи не стучи, с того света еще никто не возвращался.

Кстати, о небесной канцелярии.

Есть у нас в Гровроузе лавка по ремонту часов с непостижимым для жителей графиком. Надпись на вывеске гласит: «Приходите, когда буду». Как не заглянешь – закрыто. Я даже стал подозревать, что никто в ней не работает, а если кто-то говорил, будто удавалось застать табличку «Открыто», то веры в это мало – городская легенда.

Часовщик тот – пожилой тип со странностями. Видел я его иногда на улице и поражался. Наденет на запястье по три пары часов и так ходит. Будто время от него убегает, а ему за ним глаз да глаз нужен. Может, поэтому он в лавку и не торопился?

Держу пари, до небесной канцелярии – существуй она на самом деле – точно так же не дозвониться и не дописаться. И жалобы постоянно не на тот адрес приходят. Так бы я письмами к отцу ее завалил или отец – меня.

Не могу перестать возвращаться к проблеме выбора. Не вернись я в тот треклятый дом за блокнотом, Кеплер остался бы нежив. Или мне не стоило становиться писателем? Тогда бы блокнот, подаренный отцом, даже не появился. Пытаюсь раскрутить запутанный клубок и понять, где же я совершил ошибку, но не могу поймать ускользающую нить…

И вот сижу я в облеванной толстовке, уперевшись спиной в кору Генри, и боюсь выйти за пределы кладбища. Когда я рассказал мальчишкам о произошедшем в доме (а мне пришлось), сперва они не поверили. Ждали, что в любую секунду из пурпурного тумана появится Кеплер. Солнце взошло. Туман рассеялся. Рассеялся для них и я. Превратился в поблекшую копию того, кому они доверяли. Лучше бы наорали… Или стукнули.

Мне пока не доводилось видеть столько разочарования за раз. Для ранимого подростка это слишком. Поэтому я сел на велосипед и поехал туда, откуда все началось – на кладбище, проклятое то ли самим Богом, то ли злыми девчонками. Я пока не определился.

Снова и снова вспоминаю лицо Уиджи – уставшее и с вымоченной в уксусе улыбкой. Настолько его оглушил мой поступок, что, кроме пустоты при виде меня, он ничего не почувствовал. Я ощутил это столь явно, будто он произнес это вслух.

Грейнджер выкинул очередную жуткую статистику (сколько убийств совершается в Америке каждый час), после чего уткнулся в приставку, и с концами. Мастерски он умеет уходить от проблем.

Ромео – не оставь гитару в мотеле – непременно сыграл бы мне пару унизительных аккордов про мальчишку, который не смог. Не смог за столько лет заиметь мозги.

А Базз? Наверняка обрадовался. Ведь наконец-то провинился не он! Я бы это считал в его эмоциях, если бы он не ушел, хмуро уставившись в землю.

Сижу, пялюсь на надгробие папы и наматываю сопли на кулак вот уже час или час тридцать, если вы сильно дотошные. Я б засек время, но у нас – вы помните – оно проблемное. Часовщику в нежизни бы понравилось…

Из травы торчит мой блокнот, из-за которого я растерял последние мозги. И торчит он с осуждением. Ручаюсь. Меня одолевает обида (на себя, на это место и на мальчишек), и я подхватываю этот кусок бесполезной бумаги и швыряю через ряды могил.

В Уиджи.

Конечно, я попадаю в него.

Ведь лучшего момента для эффектного появления он найти не мог.

– Ты бы так не разбрасывался тем, за что новенький нежизнью заплатил. – Уиджи поднимает и отряхивает выпавшие листы с заметками.

Я чувствую, как краснею:

– Ну вот, посмотрите. Теперь мне еще совестливее, чем раньше. Спасибо-не-спасибо.

Он садится рядом, но блокнот не отдает. Касается затертых уголков и водит пальцами по кожаному корешку. Трещины на сгибе походят на выбеленные временем шрамы, а потертости обложки напоминают сиденья в машине моего отца.

Уиджи, не говоря ни слова, подставляет лицо прохладе, и листва дуба, точно смеясь, шелестит над нами, лишь изредка затихая. Ветер скользит по отросшей траве, просачивается сквозь проржавевшие пики забора и улетает через приоткрытые ворота кладбища, спеша по своим делам.

Пахнет полевыми цветами, мхом и безысходностью. Смятая травинка в моей руке дает сок, и ее аромат перекрывает все остальное. Уверен, если бы у горевания был запах, то в Гровроузе он бы состоял из оттенков свежевскопанной земли, живых роз, соли со щек близких и лакричных конфет, которые любил раздавать священник.

– Ты даже не накажешь меня? – не выдерживаю я гнетущей неизвестности.

Уиджи запускает пальцы мне в волосы и взъерошивает:

– Малыш, никто не накажет тебя сильнее, чем ты сам.

И отчего-то в его словах слышится куда больше, чем он решается сказать. Словно между строк скрывается нечто неуловимое и поэтому для меня непостижимое. Как читать книгу на чужом языке: буквы, слова и предложения знакомы, а в смыслы они не складываются.

– Это моя вина. – Я жадно отрываю пучок травы и от стыда проглатываю звуки. Не уверен, не уносит ли мое откровение ветер. – А что, если поглощенные фантомами мы не сможем перейти на ту сторону и застрянем здесь навсегда?

– Эй, – толкает меня локтем Уиджи. – Мне стоило расспросить о его семье подробнее. Посмотри-ка, кто не справился. Похоже, Кеплер был закрытым, и в нежизни это переросло в способность – ментальный щит. Кто ж знал, что Базз попал в яблочко?

Внезапно меня одолевает злость. Я отпихиваю его и вскакиваю.

– Да брось! Ты сам на себя ношу лидерства взвалил. Никто тебя не просил… И вины твоей тут нет. А моя – есть! Треклятый блокнот. – Я бью кулаком в кору Генри, и тут же прижимаю руку груди, стискивая от боли зубы.

В кино оно поэффектнее выглядит…

Уиджи ничего не говорит. Слышу его тяжелый вздох сквозь свист ветра и злюсь сильнее. Я благодарен ему. Правда. Но до чего паршиво внутри. Особенно чувствовать жалость. Все тут по-своему одинокие – изгои. Кто-то больше, кто-то меньше. Не хочется уж слишком драматизировать, но… Вы простите меня за это. Непросто быть мальчишкой, ощущающим чужие эмоции как свои. Ох, непросто…

Внезапный вопрос сбивает с толку:

– Хочешь быть лидером?

Я поворачиваюсь к Уиджи, совладав с нарастающим отчаянием:

– Нет.

– Вот и мне не хочется, но один из нас должен брать на себя ответственность. Так уж в нежизни сложилось, что это я. А ты, – бросает он в меня отвалившийся от надгробия камешек, – моя головная боль. Значит, отвечать за последствия нам тоже вместе.

– Ты так говоришь, чтобы мне стало легче.

Уиджи отводит взгляд к дальней части кладбища, где могилы посвежее. Потирает тыльную сторону запястья, запрятанную под рукавом толстовки, и задумчиво произносит:

– Или чтобы легче стало нам обоим.

Копать глубже совсем не хочется, поэтому я вновь опускаюсь на землю и прижимаюсь спиной к дубу. Уиджи листает мой блокнот, не вчитываясь в исписанные страницы, и мои щеки снова горят.

– Кензи, могу я задать личный вопрос?

– Более личный, чем мысли мои читать?

Уиджи ухмыляется уголком рта:

– Возможно.

– Ладно уж. – Я вырываю блокнот из его рук и кладу рядом с собой. – Заинтриговал.

– Ты же делаешь в нем пометки для книги?

– Ну допустим.

– А ради чего? Ведь она не будет опубликована.

– Может, и не будет. – Я чувствую в своем голосе колебания печали. – Важнее то, что однажды я ее допишу.

– Даже если никто и никогда ее не прочтет?

– Даже если никто и никогда ее не прочтет, – повторяю я за ним, а сам улыбаюсь.

Так мы и сидим, пока солнце не оказывается в зените, добравшись до нас через крону Генри. Каждый думает о своем, и болит у каждого наверняка по-своему.

Когда я появляюсь на кухне, мальчишки замолкают. Уиджи заходит за мной, и все при виде него выдыхают. Меня задевает такая реакция, но их можно понять. Ведь это не они, а я пару часов назад убил мальчишку…

Бреду по длинному коридору, опустив взгляд на свой грязный носок. Рана, оставленная осколком в комнате Кеплера, уже заживает, но та, что глубоко внутри, ноет и кровоточит. Тишина преследует меня по пятам. Она давит грузом на плечи и прибивает к полу. Стоит мне отойти подальше, как мальчишки оживляются. Их голоса издевательским эхом отскакивают от стен коридора и колют в самое сердце.

Будто мне среди них не место.

Будто я прокаженный.

Будто все хотят, чтобы меня и вовсе… не существовало.

Генератор, дребезжание которого слышно даже в мотеле, издает предсмертное тарахтение. Гаснет свет. Так неожиданно, что я прохожу еще пару ярдов на автомате, пока то ли не спотыкаюсь о чьи-то тапки, то ли не путаюсь в самобичевании. Мальчишки перекидываются возмущением. В раковине гремит посуда. Слышится топот, а потом голоса стихают.

Я замираю и вижу в конце коридора пурпурный силуэт Кеплера. Узнаю его сразу. Он стоит и смотрит прямо на меня, а его губы шевелятся, складываясь в неразборчивое, словно заклинание, бормотание. С отставанием я улавливаю обрывки звуков и складываю их по слогам в два слова: «По-мо-ги мне».

Вот это да! Только завывания не хватает для полноты картины. Мне кажется, что именно так жертвы на своих убийц и глядели бы, если б могли. Лишь бы он исчез, а то я вот-вот заверещу, чем еще сильнее подпорчу себе репутацию.

Я нащупываю косяк и врываюсь в комнату, хлопнув дверью так, что сверху осыпается штукатурка. Сердце уходит в пятки, а оттуда будто падает на пол и прячется под кровать, где продолжает стучать отдельно от тела. Мне мерещится светящееся око. Пурпурная рука хлопает по матрасу, и свет загорается. Кто-то оживил генератор.

На заправленной наспех кровати лежат…

«Раз, два, три», – считаю я про себя.

Диктофоны.

Никто из мальчишек рассказать мне свою историю лично не согласился. Стеснялись, наверное. И тогда мне пришла идея: они записывают все, что взбредет им на ум, а после их ухода за билборд я имею полное право прослушать все разговоры и использовать это для книги.

Ромео попросил почаще упоминать о его неподражаемом обаянии.

Грейнджер взял слово, что я сделаю сноски ко всей научной ерунде, которую он будет нести, и назвал это «просвещением». Хренов далай-лама от мира физики!

С Уиджи мы заключили сделку, и теперь я своего рода раб: убираюсь раз в неделю у него в трейлере. А я ему кто? Темный дворецкий[22] или горничная? Нашлось графье!

А Базз… пару лишних батончиков или черничный йогурт – и кассеты мои.

На каждом из диктофонов, разложенных на покрывале, наклейка с именем: «Ромео», «Базз», и последнее особенно добивает – «Грейнджер». Уиджи то ли забыл меня выкинуть на обочину жизни, то ли сжалился. Кто ж его разберет?

Вот именно с таким звуком писательские мечты и разбиваются. Со звуком заброшенной под кровать пыльной коробки с кассетами. А скрип пружин неплохо вписывается в симфонию моей страдающей души. Ждите, скоро выпущу ремикс…

Постойте-ка, или и души у меня нет? Наверное, у таких проблемных мальчишек, как я, нет в первую очередь мозгов, хотя Базз – глядите-ка! – справляется и без них. А без души тем более прожить можно. Хотя Ромео со мной бы не согласился.

Да ну их всех!

Вновь меня одолевает злость.

– Плевать, – развалившись на кровати, я упираюсь взглядом в потрескавшийся потолок.

Если мне суждено провести остаток дней в бойкоте, так тому и быть. И без них книгу напишу. Или не напишу. Что хочу, то и буду делать!

– Без вас обойдусь! – ворчу я, вытирая со щек слезы, и проваливаюсь в сон.

Уиджи

Nirvana – Come As You Are

Рюкзак не беру. Сигнальные ракеты оставляю тоже. Говорят, передвигаться проще налегке. Да только все мы с собой что-то да носим. Груз – не тот, что снаружи, а тот, что внутри, – всегда со мной. А у кого иначе? Все мы, взрослея, набираем целый багаж с травмами, оттого и спины, убежден, у нас такие сутулые. И порой мы эту ношу перекладываем на других – намеренно или невольно. А иногда другие ее взваливают на нас. И нести или бросить – наша ответственность.

Лидером я становиться не желал. Знаете, если выбирать между фишками в один доллар и тысячу, я хотел бы быть сотней. Тем, кто карты раздает, а не разыгрывает. Проще говоря, кем-то посередине.

Ты не совсем уж на дне, но и вверх голову не задираешь. Мне и при жизни не нравилось выделяться, а уж после смерти и подавно…

А теперь появилось ощущение, будто по полю бегаю я, а не Базз. И взгляды с трибун направлены в мою сторону, чтобы каждый провал зафиксировать и разнести под хештегом #лузер. Все мальчишки от меня чего-то да ждут: весомого слова, разрешения спора, поддержки или даже чуда. А я не волшебник, и порой мне так сильно хочется сбросить груз лидерства, что самому от себя тошно.

Наверное, для того совесть и придумали. Хороший это инструмент, удерживающий от эгоистичных решений. Если б не моральная ответственность, то мир бы давно схлопнулся, гарантирую. Однако есть то, что заботит меня сильнее прочего.

Легитимность.

Никто ведь меня не выбирал. Сам не понял, как однажды проснулся главным. Не помню час или время суток. О чем я тогда размышлял и думал ли вообще. Если переломный момент и был, то подкрался к нам на цыпочках и тихо ушел. Точно мой отец в ту ночь, когда из дома отправился на дело и больше не вернулся.

Детство с отцом запечаталось в моей памяти урывками. Словно смотришь фотоальбом с пропущенными страницами. И чем дальше листаешь, тем больше попадается выцветших снимков. Одни воспоминания – хочется верить – со мной навсегда, а некоторые с годами тускнеют до неузнаваемости. Голос отца узнаю только в записи, а без… не могу воспроизвести в памяти. Поначалу меня это даже пугало, а потом… смирился.

У отца я научился многим вещам. Но не тому, как бриться или общаться с девчонками. Он обучал – так ему нравилось говорить – взрослой жизни. И будучи доверчивым ребенком, я всему верил.

Однажды – мне было лет пять – мы украли из магазина по пачке Pop-Tarts. Мне стыдно признаться, но это были самые вкусные печенья из всех, которые я когда-либо пробовал. То ли из-за адреналина, то ли потому, что разделил их с отцом.

Вскоре к совместным кражам добавились другие «воспитательные меры». Отец занялся моей физической подготовкой. Вечера мы проводили на спортивной площадке в парке и могли застрять до заката, пока по улице не разносился грозный голос матери. Не упомнить, сколько труб я облазил, сколько преград преодолел…

В игровой манере отец заставлял меня протискиваться в самые мелкие отверстия, бегать спринты и проходить полосы препятствий. Перед собой, как сейчас понимаю, он ставил две задачи: сделать меня проворнее и выносливее, будто я не ребенок, а пластилин, из которого можно слепить, что ему вздумается.

Инструмент.

Отмычка для любых дверей.

Стоило детскому телу окрепнуть, как игры перешли на новый уровень. Мне восемь. И вот я пролезаю в зазор между створкой окна и рамой, царапая спину, а затем спускаюсь и отпираю отцу ворота от сокровищницы.

Сказками я жил долго. Не теми, что рассказывают перед сном детям, а теми, что убаюкивают и ловят в сети лжи, точно в паутину. То мы спасали золото из лап дракона, который якобы притаился наверху. То отправлялись на поиски ожерелья для принцессы (мамы), ожидающей нас в замке. Я даже прикладывал ухо к двери комнаты, воображая за ней вход в пещеру, и слышал сопение грозного чудовища. Это храпел мистер Робинсон.

В ту ночь мы мало чем поживились, хотя до женитьбы его берлога и правда походила на заброшенный замок. Тут и там стояли коробки с кинофильмами. Я представлял на их месте древние манускрипты, а себя – фигуркой из настольной игры «Подземелье», которую в качестве поощрения мы иногда доставали после ужина. Коридоры домов превращались в туннели крепости, а комнаты – в темные гробницы. Свет, естественно, мы никогда не включали, и оттого мое детское воображение расходилось все сильнее, а реальность отступала в тень.

Как-то раз мне подарили пластиковый меч, но я его случайно обронил, сражаясь с невидимым монстром, пока отец обчищал сейф чиновника из Гленлосса. За тот промах мне сильно досталось. Оказалось, ментальное насилие такое же зубастое, как и физическое, но шрамы от него остаются навсегда – глубоко под кожей.

Мои болят до сих пор.

В наказаниях отец отличался особой изощренностью. Самым травмирующим стало игнорирование. Он наказывал меня молчанием и оставлял с мамой, когда я слезно просил пойти с ним. Отворачивался, чтобы не слушать. Сбрасывал пальцы, сжимающие рукав его кожаной куртки, запах которой можно уловить в родительской спальне даже спустя годы.

В ночи, если слежка не окупалась наживой, отец превращался в чудовище из «Подземелья» и зубы свои смыкал на матери, уверяя, будто та – раз воспитала бездарного сына – заслужила быть перекушенной.

Очевидно, ни в какое чудовище он не превращался. Отец был им всегда, но на виду у всех мастерски скрывался, как настоящий вор, притворяясь приветливым соседом и порядочным семьянином. Меня он тоже учил не выделяться. Тогда я думал: это чтобы оставаться незаметным для драконов из «Подземелья», а позднее осознал: ему было проще писать на чистом холсте, чем править готовый. И мою индивидуальность он стирал, пытаясь изобразить меня заново.

А рисовать я и сам любил… Буквально.

Знать бы еще, почему я так отчаянно цепляюсь за карандаш и бумагу даже в нежизни. До нее рисование было моей возможностью – дверью, ведущей к свободе. Подальше от поблекшего города, некогда пестрившего красками. Города, где даже в художественную лавку иронично перестали завозить былое разнообразие палитр, а казино стало единственным ярким пятном на выжженном безнадежностью клочке земли.

Свои рисунки приходилось прятать. И делал я это хорошо, поскольку мне достался талантливый учитель. Но любому везению приходит конец. И однажды отец попался… А с его уходом мои крылья словно раскрылись, но я по-прежнему стеснялся и прятался, пока за год до смерти, вернувшись домой из школы, не увидел в своей комнате перемену: втайне от меня мама развесила мои работы на стенах и сказала, что скрывать их больше нельзя – ими нужно гордиться.

А что до отца, то он попался на деле. Не успел отсидеть срок, как его депортировали в Японию без права на обратный въезд. Я искренне верил: если б не наши суровые законы, то папа обязательно бы вернулся домой. Жаль, у веры есть обратная сторона – разочарование.

Сперва я отправлял письма каждый день. С годами все реже, а потом и вовсе перестал, потому что ответных почти не приходило. Раз в полгода получу весточку – уже праздник. Оказалось, отец женился. Обзавелся семьей и открыл скромный бизнес.

Помню смазанную фотографию из соцсетей, которую я тайком от мамы распечатал, обрезал и долго хранил под матрасом. На ней отец стоял в обнимку с женой, оба в фартуках на фоне рыбного рынка. Улыбки до ушей. И не было ни одного снимка, где бы папа был также счастлив в Америке. Со мной.

Поначалу это сильно задевало. Но я его простил и даже ждал. Ждал, когда он снова напишет и подкормит пустыми обещаниями о том, как однажды купит мне билет в Токио. Там я бы сел на экспресс линии Тюо на станции Синдзюку, в направлении Мацумото, и вышел в городе Сува, префектура Нагано. Дорога заняла бы два с половиной часа.

Откуда я так хорошо это знал? Не счесть, сколько раз прокладывал маршруты и мечтательно заглядывал на вырезанный из путеводителя клочок карты, хранившийся в коробке с красками. Прикидывал путь и из Осаки, и из Киото. Куда бы жизнь меня ни забросила в моих фантазиях, мне было важно, чтобы все дороги вели в Сува – к отцу.

После моего приезда мы бы обязательно прокатились на велосипедах вдоль набережной, посетили синтоистский храм и поднялись на гору, с которой бы открылся вид на озеро в окружении бескрайних гор. Могло и повезти: я бы застал фестиваль и ослепительной красоты фейерверки.

А ослепляться мне болезненно нравилось: накладывать на реальность свои наивные иллюзии и тонуть в них, пока голова не уйдет под воду. В иллюзии я горячо верил. Каждое утро перед школой подходил к почтовому ящику и заглядывал внутрь, а там – пусто.

Шли дни, а писем не приходило. В ящике даже паук поселился. Я отчего-то решил, будто это непременно «она», и назвал ее Люси. Паучиха жила в этой узкой металлической коробке и умудрялась находить себе пропитание, но и я ей время от времени подкидывал жучков и букашек. Хорошо еще, почтальон передавал счета лично в руки, поэтому Люси не угрожало быть однажды прихлопнутой стопкой бумаги.

Потом, правда, похолодало, и в глубине ящика я нашел ее засохшее тельце. В тот день я понял: если буду, как Люси, сидеть в коробке и ждать писем, то точно сдохну. Мир – он огромный. Где захочу, там и сплету паутину. И отец мне для этого совсем не нужен.

Прошла пара лет. Я вновь – взбрело же в голову! – зашел посмотреть в соцсетях, что там у ускользающего родителя. Проверил. С тех пор отца у меня нет. Он обзавелся детьми. Аж двумя. Девочки-близняшки. И на семейном фото их уже было четверо. Бизнес процветал, сакура отцветала, почтовый ящик мой пустовал… Как вам такое хокку?

Пускай мне не свезло с отцом, но у меня был лучший друг по имени Киба. И за многое я ему благодарен. В особенности за слова, сказанные в ночь, когда мы оба прошли посвящение в «Райских змеев». Сидели после на разваливающейся крыше его дома и наблюдали за засыпающим городом, попивая рутбир[23]. Окна гасли одно за другим, будто звезды падали с неба и затухали, коснувшись земли. А из комнаты доносился черный рэп, который я скорее терпел, чем слушал.

– Если тебя посадят, – внезапно выдал Киба, – писем не жди.

Я уже хотел было замахнуться кулаком и под ребра поддать, но он добавил:

– Буду лично приезжать.

– Врешь. – Конечно же, я ему не поверил и отвернулся.

Он пихнул меня в бок и слишком уж серьезно сказал:

– Слово даю, чувак. Хоть на Луну отправлюсь, хоть в дурацкую Сува.

– Слово «змея»?

– Слово брата, – показал он жест серфера[24], обнажая в улыбке крупные белоснежные зубы.

К океану Киба был неравнодушен столько, сколько его помню. С той поры, как посмотрел «Короли Догтауна»[25], а за ним еще сто пятьсот фильмов про серфинг. Для меня подобная увлеченность выглядела сомнительной.

Гровроуз – город не то что без океана, у нас даже реки нет. Так, старое водохранилище на окраине. Бесконечные заброшенные поля, в которых блуждают отголоски прошлого. Запутанные, точно сама жизнь, линии электропередач. И крохотное стеклянное озеро, где Киба отказывался плавать до захода солнца. Из-за витилиго. В этом он никогда не признавался, но я же не слепой.

В общем, рассказы о гавайских волнах я слушал вполуха, пока не понял, насколько облажался, обесценивая его фантазии. Киба купался в них вовсе не из-за красочной картинки голливудских кинолент. Его влекло то, что испытываешь на гребне волны.

Чувство свободы.

И для кого-то она бескрайний океан. А для кого-то – паутина, которую ты можешь раскинуть где вздумается, потому что дом не место. Дом – это те, кого ты любишь. Кто любит тебя в ответ. Кто не отвернется и не оставит – спасая свою шкуру – одного посреди чужой гостиной в оглушительном вое сигнализации, припечатывающей в ужасе к полу. Дом – он внутри. И мой для Кибы был нараспашку, а для отца закрылся навсегда.

Вновь вспоминаю паучиху Люси. Жила она в почтовом ящике и понятия не имела, какой за его пределами огромный мир. Вот и я себя так в Гровроузе ощущал. Как в асбестовой коробке, которая меня медленно убивала. Киба чувствовал то же самое.

Бывало, летит он на скейте по улице вниз, аж дреды развеваются, а за спиной, точно крылья, вырастает надежда. И видим мы ее оба. Надежда на то, что наступит время только для нас. Без чувства безысходности, когда открываешь очередной конверт с задолженностью по счетам. Без страха, приходящего с каждым звонком в дверь в ожидании копов. Без опасения за завтрашний день и за то, хватит ли денег, когда кассир назовет сумму за продукты на ленте. И мы мечтали из этого порочного круга вырваться…

Но если меня устраивало быть средним (фишкой в сто баксов), Киба стремился стать номиналом в тысячу. И возможно, не заглядывайся он на вершину, которую хотел покорить, не оступился бы и не покатился вниз. Но все это лишь бесполезные домыслы…

В нежизни я понял: есть вещи куда страшнее, чем застрять тут навсегда. Не потеряться самому, а потерять тех, кто тебе дорог. И хотя смерть нагнала мертвых мальчишек, никто из нас к ней оказался не готов.

Я думаю о словах Кензи. Если поглощенный фантомами Кеплер застрял здесь навсегда в личине монстра, то участь хуже вообразить сложно.

«Суперлавандер» – то, чем, вероятно, он и стал. По крайней мере, это единственное вразумительное объяснение, найденное нами на «Стене Посланий». А у нее, между прочим, мы просидели до тех пор, пока не изучили каждый ее дюйм, и только потом я отправился за Кензи на кладбище.

Один.

И на асфальте у дома Кибы я тоже сижу в одиночестве. Прокручиваю от скуки спицы на заваленном в траву велике, и колесо крутится, крутится, крутится, подобно моим беспорядочным мыслям. Вдалеке тявкают собаки. Через пару участков поскрипывает на ветру незакрытая калитка. А я все размышляю о том, каким образом так вышло, что стоило жизни покатиться в пропасть – и вновь я здесь.

Раньше мы с Кибой жили в трейлерном парке рядом с Гровроузом, и эта территория не давала покоя администрации. Портила цивильный вид города. И пока одна его часть росла, точно опухоль, безнадега и нищета поедали вторую. Но проще гасить симптомы, чем разбираться с причиной.

Каждый последующий мэр днями и ночами мечтал расселить трейлерный парк и выбросить на обочину, как мусор, а жители этому противились. Не потому, что внезапно обрели благородство, а из страха перенести гетто к их идеально выкрашенным заборам, будто они еще не отгородились от нас, сделав это задолго до…

Одним ранним утром рев бульдозеров перебил пение птиц. Их колеса подмяли под себя и протестные плакаты, и сопротивление, и трейлеры. А поскольку денег у нас не водилось – иначе чего бы жили в таком месте, – купить новое жилье мы не могли, поэтому нас разбросало по ветхим домам, где непременно кто-то умер. И хорошо, если от старости, как в моем, потому что знавал я всякие истории…

«Ради чего затевалась возня?» – спросите вы. И кому же мешал трейлерный парк? Ответить проще, чем поместить начинку в пончики. Место, где мы жили, отлично подходило для крупного торгового центра, и кучка отребья для администрации помехой не была. Вбухали в проект молла часть городского бюджета, а по итогу строительство встало. Материалы подорожали, погодные условия не состыковались с графиком, сбились сроки, задерживались зарплаты рабочим, и из ниоткуда в бюджете появились дыры. А со временем и все стройматериалы растащили и перепродали.

Поговаривают, мистер Дик, владелец казино, отмывал через стройку деньги, но я в те дела не лез. Почему? Фишка в сотню баксов, а не в тысячу. Верно! Хотя для большинства жителей я вряд ли потянул бы и на двадцать пять.

В школе дети из благополучных семей с усердием нас, переселенцев из парка, сторонились, потому что мы отбросы. А делали они это не по собственной воле, а по наставлению родителей. По крайней мере, поначалу…

Случалось всякое. Нам с Кибой по одиннадцать. Идем довольные к казино, предвкушая, как потратим будущие деньги. Работенка попалась простая: доводить пьяных мужиков до такси и бегать по мелким поручениям. Мистер Дик платил за это неплохо – по меркам подростков.

И вот приближаемся мы к казино. Солнце печет голову, пахнет подсушенной травой, пылью и немного бензином. Вдруг нам прилетает в затылки: «Эй, потерялись, щенки? Помойка в той стороне!»

Парни на великах окружили нас, точно волчья стая, и давай зажимать. То на асфальт толкнут, то плюнут. Моей естественной реакцией в те годы было закрыться и не скулить, а Киба… Киба рычал, огрызался и бросался с кулаками, прям как Базз в первые месяцы в нежизни.

Тогда я не понимал, откуда в наших обидчиках, лишь немногим старше нас самих, столько злости. А она – мне так видится – шла от их безделья и безучастности родителей. Раньше в Гровроузе был кинотеатр, а в старом торговом центре стояли детские автоматы и даже карусель. По выходным в парке у церкви устраивали ярмарки и фестивали, где разливали самое вкусное безалкогольное сливочное пиво, взрывались салюты и выступали музыканты. На школьном стадионе гремели трибуны, а вечерами к «Горячему Биллу» съезжались жители со всех концов города.

Постепенно все куда-то ушло…

Владелец кинотеатра разорился. Футбольная команда вылетела из лиги. Автоматы разграбили. Починкой карусели никто не занимался, и ее растащили тоже. Иногда, проезжая мимо домов в Верхнем районе, можно было наткнуться на облупившуюся лошадку, запрятанную в саду, или обнаружить на чердаке куски, с жадностью вырванные из прошлого: манекены, мягкие игрушки из автоматов, киноафиши или старую спортивную форму, в которой наши отцы выигрывали матч за матчем.

Незаполненные дыры остались по всему городу, будто в него выстрелили из дробовика в упор, не оставив шанса на выживание. И такая пустота найдется в любом доме. Напоминание о прошлом, словно след от снятой фоторамки на обоях. А пустоту эту, чтобы глаза не мозолила, чем-то хотелось заполнить. И в результате подросткам приходилось занимать себя самим: кто ушел в спорт или учебу, кто погряз в тусовках или, что похуже, застрял в криминале.

Родители все в работе. Им не до детей. А какой вырастет волк из волчонка среди таких же покинутых волчат, как и он? А я отвечу. Забитый и оттого озлобленный на целый мир, потому что с ранних лет учился скалить зубы. И покинутых волчат банда «Райских змеев» принимала к себе с радостью.

Родители Кибы, когда ему и двух лет не было, потеряли работу и погрязли в долгах. И с тех пор они сидят на поводке у мистера Дика, точно на инсулиновой игле. Часть денег выплатят, а там и проценты набегут. Так Киба и попал к «змеям». Хотел помочь семье, а в итоге… Даже вспоминать не хочется.

Следом через испытание присоединился и я. Ничего особенного. Банда выбирает для кражи дом, а дальше все зависит от ловкости твоих рук: выкрадешь атрибут роскошной жизни, не попавшись копам, – и ты принят на испытательный срок. И во время такого проникновения я познакомился с Ромео. Влез в их «родовой дворец» с идеальной лужайкой. В жаркий сезон богачи разъезжаются по горнолыжным курортам. А куда ж еще? Летом они улетают в зиму, а зимой ищут лета. Мне их причуды никогда не понять.

С сигналкой пришлось повозиться. И вот пробрался я внутрь, поднялся по стеклянной лестнице и пошел по коридору туда, где по плану должен был находиться кабинет. Вдруг до меня долетела приглушенная сопливая песня. Вернуться я не мог. Это значило бы провалить испытание. Поэтому я прокрался к двери и заглянул в комнату, подсвечивая фонариком кафель. Передо мной предстала картина, будто из сводок криминальных новостей: в джакузи лежал труп…

Ладно, так я сперва подумал. Ромео поднял голову в тканевой маске на все лицо, убрал огурцы с глаз и сощурился от слепящего света. По поверхности воды плавали шапки пены, а на бортиках ванны догорали свечи. Пахло настолько приторно, что мне захотелось почесать через балаклаву нос. Ромео внимательно осмотрел мой прикид – спортивный костюм и торчащий из кармана провод от наушников – и буднично спросил:

– Это ограбление?

От такой прямоты я опешил и даже решил было бежать, но остался стоять в дверном проеме, с интересом гадая, куда нас приведет разговор. Ситуация казалась сюрреалистичной, и я подыграл:

– Допустим, ограбление.

Ромео зевнул.

– Вскроешь сейф – и отец меня убьет. Просто к сведению.

В его голосе я поймал не то скуку, не то смирение. Было что-то ненормальное во всем происходящем. Чувство, когда смотришь на человека, который вроде и жив – губами шевелит, дышит и двигается, а выходит это искусственно и по инерции. И мне стало не по себе. Я вспомнил своего отца и то, насколько он бывал жесток со мной за мои провинности.

«Что, если отец этого парня и впрямь способен на убийство?» – пронеслось тогда в голове.

– Мне нужна всего одна вещь, – сказал я вслух. – Яркая, подороже. Такая, которая есть лишь у вас. Возможно, ключи от спортивной тачки или бесполезная медалька за вклад в упадок города.

Усмехнувшись, Ромео замолчал. В полутьме эмоций было не разобрать. Я боялся, что он выскочит из джакузи, набросится на меня голышом, и мне придется защищаться. Драться с парнем в пене мне тогда не доводилось, и тем более я не горел желанием этот гештальт закрывать. А открывать – и подавно…

Ромео внезапно заговорил:

– Спустись в гараж и возьми в металлическом шкафу с садовым барахлом биту. Не перепутаешь. На ней запеклась моя кровь.

Последняя фраза заставила меня вздрогнуть, но я ее проигнорировал:

– И как бита докажет, что я побывал в вашем доме?

– На ней автограф того бейсболиста, который золотую перчатку взял, и семейный герб.

По всей видимости, мои сведенные брови вынудили его внести ясность:

– Отец любит преувеличивать свою значимость. Тебя инициалы на воротах совсем не смутили?

Вопрос я оставил без ответа, но задал свой:

– А если спохватится?

– Поверь, ему плевать. У него много игрушек. – Он прикрыл глаза и прибавил музыку, через которую до меня долетело: – И дверь закрой, Нэджи. Дует.

На этом разговор оборвался. Я с легкостью попал в гараж, забрал биту и долго смотрел со двора на свет в окне ванной, осознав, что Ромео назвал мое имя. Но ни на следующий день, ни потом копы ко мне не заявились, и я выдохнул. Хотя к скрипу калитки прислушивался пару месяцев – ждал подвоха. Вот и входная дверь в доме Кибы издает скрежет, развеивая мое прошлое, – и я замираю.

От возможной травмы меня отделяет тридцать ярдов. С которой, как ни крути, столкнуться я не готов. И если это лавандер…

На пороге появляется Киба собственной персоной с натянутым на глаза капюшоном толстовки. Туман путает его очертания и стирает силуэт, но в понурой фигуре я сразу узнаю лучшего друга. Он съезжает на коляске по самодельному пандусу, придерживаясь одной рукой за перила. Выходит неловко, но, приложив усилия, он справляется. Затем доезжает до почтового ящика, озирается и достает оттуда сверток, кладя взамен другой, – с деньгами. Затем Киба вновь оборачивается на дом, поглядывает в обе стороны от дороги и убирает посылку в карман. Перед крыльцом он тормозит, вглядываясь в скрывающую меня темноту.

По неизвестной причине некоторые из людей восприимчивее к нежизни, чем остальные. Чувствуют они нас, мертвых мальчишек, подобно землистому аромату роз, пропитавшему после похорон ткань костюма. Уходишь с кладбища и запах уносишь с собой. Хочется верить, что именно так мы и ощущаемся живыми, а не мертвецким душком, шевелящим волоски на затылке.

Киба пытается взобраться по пандусу и матерится: бьет себя по исхудавшим ногам снова и снова. Увиденное причиняет мне боль, и бороться с ней – будто игнорировать плохой расклад карт в покере: в конце непременно проиграешь. Следом за ней – без стука и звонка – появляется чувство вины. Всегда ходят парой. И въелись они в меня, точно ржавчина на цепи, которая мешает крутить педали велосипеда, а мне – двигаться дальше.

Знать бы еще куда…

Безучастное наблюдение за угасанием лучшего друга меня убивает. Но мне ничего не остается, как бессильно опустить сжатые в кулаки руки и размеренно выдохнуть. Позволить вине и боли быть. Течь по венам и разноситься к каждой клетке в теле. Не отталкивать, притворяясь, будто скорби по прошлой жизни не существует. Не впускать разъедающие череп мысли о том, где допущена ошибка. Не пытаться повернуть время вспять, чтобы все исправить, поскольку это – затягивающая трясина. И вылезти из нее я должен самостоятельно. Мне это убеждение однажды подселила в голову мама, а теперь я сросся с ним намертво, как и мои ступни с этим асфальтом.

Я шаркаю к велосипеду, с трудом сдвинувшись с места. Делаю пару шагов, и этого хватает.

– Кто здесь? – реагирует Киба.

Ветер подхватывает шелестящую пачку из мусорки у соседнего дома и проносит ее по дороге между нами, словно разграничивая миры. Невольно я вспоминаю день, когда Киба учил меня кататься на скейте. Как я падал, разбивая коленки, и поднимался. Кровь пропитала тогда мои джинсы. Содранная кожа ладоней саднила. Пот стекал со лба, скатывался капельками за ворот футболки, но я игнорировал его вместе с болью от падений.

Когда я вернулся домой в таком виде, папа разозлился. Но свой разрушительный гнев он направил не на меня, а на маму. Из гостиной доносился грохот. Мама никогда не скулила и своей стойкостью взваливала на мои плечи дополнительный груз ответственности.

– Терпи, волчонок, – ее слова в ушах звенели детским прозвищем, пока она обрабатывала мне ссадины после неудачного падения со скейта. – Ты уже взрослый.

И вновь противоречие сбивало с ног. В этом была вся мама – шаг вперед и шаг назад. Стагнация в собственных травмах, будто в леднике, мешала ей выбраться. А что случается с дрейфующими в океане айсбергами? Они или тают, или пробивают дно кораблей.

А мамин так и не растаял…

– Но мне больно. – Я вытирал жгучие, как мазь на коленках, слезы.

Мама подняла на меня один глаз – второй заплыл и не открывался благодаря отцу – и проронила:

– А кому нет, волчонок?

И я мирился. Следовал, словно пес, команде, потому что выучил важный урок: если отца слушаться, маме терпеть не придется, а уж я… как-нибудь да справлюсь.

Мне было шесть. И с той поры к скейту я не притрагивался.

Из воспоминания меня выталкивает движение коляски по пандусу. Киба, осмотревшись еще раз, с сопением поднимается и скрывается за дверью. Хлопок – и с притолоки осыпается облупившаяся краска.

«Терпи», – отзывается эхом и рассеивается в пурпурном тумане мамин голос.

Стоять и пялиться в мои планы не входит, поэтому решаю поскорее отсюда убраться, пока из-за крыш не показалось солнце. Останавливаюсь в паре ярдов от велика и прислушиваюсь.

По коже бегут мурашки, сигнализируя об опасности.

Сквозь покачивающиеся кроны деревьев и стрекот насекомых пробивается звук, который я узнаю даже с закрытыми глазами. Звук трения колесиков об асфальт.

Скейт.

Желудок скручивает, а в груди сплетается тугой узел, стягивающий внутренности.

Я медленно поворачиваю голову и вижу: из тумана появляется лавандер с лицом лучшего друга. Он рассекает воздух плавными поворотами и стремительно мчится вниз. Пятясь, я лихорадочно вспоминаю травму, случившуюся здесь, но на ум ничего не идет, кроме той из детства, когда я в первый и последний раз учился кататься.

Лавандер – не ребенок, подросток – тормозит, сохраняя дистанцию, подхватывает скейт и снимает капюшон куртки. Глаза его пусты, а сам он – треснувшая фоторамка без снимка, которая изо всех сил притворяется цельной, но никогда ей не станет.

– Эй, чувак. Чё как?

Сердце стучит в ушах и отдает импульс во все тело – бежать, бежать, бежать. И анализировать не нужно: с этим лавандером что-то не так. Мне необъяснимо хочется…

– Нэджи, бро, ты чего такой кислый? – он стремительно направляется ко мне, и я почти спотыкаюсь о брошенный велик.

Лавандер склоняет голову к плечу, и краешек его губ дергается в ухмылке.

– Не спится, чувак?

– Дышу воздухом. – Я поднимаю велосипед. – А ты?

– Да так… За тобой приехал.

– За мной?

Отвечать пространно или вопросом на вопрос – хороший способ выиграть время. Однако стоит ему понять, что его водят за нос, и активация неизбежна. Поэтому я, изображая скуку, перекидываю ногу через раму, хотя внутри покрываюсь инеем. Удивлен, почему еще не трясусь.

– Увиливаешь, чувак?

Улыбка исчезает с губ лавандера, и моя стена из самоконтроля рушится.

– Ты… другой.

– А ты, – подходит он ближе, и я отшатываюсь, – совсем не изменился, Нэджи.

Манера речи. Образ мыслей. Движения тела.

Все в нем внушает мне страх, ставший в нежизни чем-то рутинным, предсказуемым и оттого не более чем раздражающим. Страх, который я научился за столько лет складывать в воображаемую коробку и отдавать на съедение Люси.

– Молчишь. – Лавандер пинает скейт, и тот откатывается в туман, съедаемый ночью. – Знаешь, чего от тебя хочу?

Я сжимаю руль до скрипа:

– Удиви.

В его руке материализуется бита, чего лавандеры никогда – никогда! – не умели. Доставать вещи – способность мертвых мальчишек. Вдруг я слышу клубок из чужих мыслей, словно приглушенный радиоприемник, и это на мгновенье выбивает из колеи. Я приоткрываю рот, и лавандер, точно наслаждаясь реакцией, перестает притворяться и безэмоционально отвечает:

– Хочу, чтобы ты страдал. Так же, как и я.

В груди зарождается нездоровый смех, но мне удается поймать его у горла. Из моего рта сдавленно вылетает:

– Неужели? – Я ставлю ногу на педаль, но любопытство сильнее. – И что же ты мне сделаешь?

Он поджимает губы, будто раздумывая. Скалится, как бешеный пес, и отвечает:

– Я тебя сломаю, волчонок.

Глава 9. Геометрия одиночества

Кензи

Stray Kids – Cover Me

Я просыпаюсь от скрипа двери, укрытый одеялом. В животе урчит голодный зверь. Пытаюсь разобраться, хочу ли я крови или это привычная потребность в пище. Кажется, второе. Продрав слипшиеся от слез глаза, я сажусь на кровати и поднимаю опущенные жалюзи.

Темно. Лунный свет голубовато-белесым покрывалом стелется в роще. Из окна комнаты она напоминает бушующий под порывами ветра океан, где редкие огни спящего города зазывают путников, подобно хаотично разбросанным маякам. Летний зной идет на убыль.

Похоже, я проспал целую вечность, но даже ее оказывается мало, чтобы отвращение к себе утихло. Казалось, за несколько лет пребывания здесь мне стоило бы поумнеть. Ведь если задуматься (с этим у меня явно проблемы), технически – пускай не телом – я совершеннолетний. Но как повзрослеть при отсутствии опыта? Дни походят один на другой, и их вереница сливается в месяцы. «Завтра» не отличить от «вчера», а «раньше» повторяет «теперь».

Развитие неотделимо от ошибок. И только так – верю – мы и растем. Тогда почему, когда я представляю столкновение с разочаровавшимися во мне мальчишками, возникает такое чувство, будто я лечу вниз? Падаю, вязну в трясине, барахтаюсь и не могу выбраться. Даже сейчас, касаясь ступнями пола, нет уверенности, что он подо мной не разверзнется. Утащит в болота, где даже пение птиц теряется в топях, а из воды торчат иссохшие обломки деревьев.

Именно так я себе вину и представляю – зловонной зеленой жижей сродни той из склизких водорослей, которую бабушка упорно звала «супом». А в семье она слыла бунтаркой, поэтому готовила его без нашего желания – шла против системы. И страдать животом у нас дома стало обычным делом.

Я нащупываю под матрасом заначку леденцов и засовываю один в рот, с наслаждением прикрыв веки. Если однажды меня одолеет кариес, я без капли сомнения сдамся ему на съедение. Только бы с сахаром не расставаться.

«Кушай хорошо, – с сильным корейским акцентом часто повторяла мне бабушка. – Спи хорошо. И учись прилежно. Не расстраивай омма[26]».

Я кивал. Раскланивался. Делал, как велено, лишь бы родители мной гордились. Боялся не оправдать надежд, возложенных на меня, будто цветы на могилу. Ожидания достигли настолько высокой планки в небесах, что Гровроуз с ее высоты казался игрушечным – пластмассовым городом для кукол, не подходящим для маленького Кензи, который однажды вырос бы в достойного джентльмена, гордо носящего имя Маккензи Берд. По правде говоря, об этом мечтали скорее мама и бабушка, а отец, уроженец Ирландии… молчаливо соглашался.

Женская часть семьи расписала план на мою жизнь вплоть до женитьбы. Только в нем отчего-то не было меня. Проскользнул между учебой в колледже, успешной сдачей экзаменов и получением степени в стоматологической школе[27]. Провалился в «не хочу, но надо» и покатился в «чрезмерную опеку», где бабушке отводилось особое место.

В Америке она прожила половину своей жизни, но полноценной американкой стать у нее не вышло. Кореянкой в общепринятом смысле она тоже уже не была. Застряла на границе: ни туда ни сюда. Так, бабушка могла по привычке надеть резиновые тапки и дойти до магазина зимой, как это принято на родине, а по возвращении сетовать на погоду. Затем она непременно стучалась в мою комнату и просила включить «того очаровательного ведущего Чимми-щи», и я сразу понимал, о ком идет речь, – о Джимми Фэллоне.

Старые фильмы мы смотрели с ней вместе. Особенно ей нравились истории, где кто-то совершал безумства ради мечты или любимой, потому что она выросла в строгой семье, где никто не смел идти наперекор воле старших. А если кому неудобно – подвинься.

Обиду на своих родителей бабушка пронесла под сердцем до самой смерти. И несмотря на бегство от ненавистных с детства требований, те приехали вместе с ней сюда, в Гровроуз. Тихо и без разрешения прокрались в чемодан и поселились уже у нас в доме.

С годами посаженные в ней семена проросли. Оплели ее крепкими корнями, которые не упускали случая дотянуться и до остальных членов семьи. Не успела бабушка опомниться, как стала похожа на родителей, от которых когда-то сбежала под луной с красивым американским военным. Замуж за него она, кстати, так и не вышла, а иронично сошлась с корейцем – моим дедом.

И вот по прошествии лет из зеркала на нее глядела поседевшая женщина с прямой осанкой матери и волевой челюстью отца. В день, когда она это осознала, сильно расстроилась. А я долго не мог допытаться, в чем же дело, пока не застал ее за просмотром старого семейного фотоальбома. Тогда мы наконец поговорили, и после она долго гладила меня по спине, хотя поддержка нужна была вовсе не мне.

«Кушай хорошо, – повторяла мне бабушка, будто постарев разом лет на десять. – Спи хорошо. И живи счастливо». А через неделю… ее не стало.

Внезапная смерть близкого человека разбивает тебя на части, как случайно задетую вазу. И ты – маленький и напуганный – пытаешься ее собрать до прихода взрослых и даже неумело склеиваешь, но ваза уже не станет прежней. И когда в нее наливают воду, она медленно стекает по столу вниз, а мама тихо плачет. Вот и я с уходом бабушки прежним стать не смог.

Звезды с трудом пробиваются сквозь затянутое облаками небо. Воздух насыщен цветочным ароматом. Таким привычным и успокаивающим, что хочется разбежаться и прыгнуть в рощу, словно на гигантский матрас, а затем – обязательное условие! – плавно погрузиться в сон.

Хочется слышать шелест травы, поскрипывание билборда и гул линий электропередач. Как тревожит закрытые бутоны ветер, проносятся мимо страхи и рассеиваются на дороге, ведущей отсюда прочь, пылью. Как издали звучат убаюкивающие аккорды Ромео и ругань Базза с Уиджи из-за графика дежурства на кухне. И непременное тарахтение генератора, который Грейнджер вновь пытается реанимировать, будто парамедик – пациента.

И совсем не хочется думать о Кеплере, молотящем в мою голову, точно непрошеный гость в дверь во время грозы. Поэтому я ускоряю шаг в надежде проветрить душные мысли. Но на моем пути до кладбища вырастает треклятый пикап. Я бы и рад его по частям разобрать и на свалку отнести, да не могу. Пытался, а он латает дыры и возвращает все на прежнее место, подобно тем батончикам в магазине.

Подтянувшись на руках, я взбираюсь на машину (чего никогда раньше не делал) и свешиваю ноги. Достаю из кармана леденец на палочке и откусываю половину разом, ощущая непривычную пустоту…

Впервые за долгое время я один. Без блокнота и желания делать в нем записи. Не уверен, что после случившегося я способен хотя бы на строчку. И оно понятно. Буквы вязнут в отвращении к себе и перерождаются в злость. А злюсь я сильно. Быть может, даже сломал бы что-нибудь в духе Базза. Или починил бы, как Грейнджер. Эх, кто бы меня починил… Отредактировал, точно текст, и отправил в крупное издательство со множеством, словно соты улья, маленьких кабинетов. А потом оттуда непременно пришел бы отказ: «Разберитесь с вашей подпорченной репутацией, мистер Берд».

Терзаясь тревогой о будущем, я нахожу глазами блеклый огонек окна трейлера.

С Уиджи наши миры до нежизни не пересекались. Будто я рос в цветочном горшке дома, а он снаружи – диким сорняком, который город пытался вырвать с корнями. Знаете, а ведь именно в такой густой траве змеи и водятся. И если одна заползет в сад, то ничего хорошего оно не сулит. Вот я и держался от банды на расстоянии. Чаще ярдов двадцать, не ближе. Не хотел привлекать к себе их внимание, поэтому стоило одному из них повернуть в мою сторону голову, я по взмаху волшебной палочки растворялся в воздухе. Не буквально, конечно. Образно. Делало ли меня это трусом? Не знаю. О мертвых ведь либо хорошо, либо ничего, но я свидетельствовать против себя не стану.

В школе из «Райских змеев» училось двое. Уиджи и… Киба. Да, точно. Оба старшеклассники, и все девчонки по ним сохли, словно они квотербеки, а не опасные элементы в периодической системе, как сказал бы Грейнджер.

Проходя мимо своего фан-клуба, Киба широко улыбался. Бывало, заведет глупую беседу, а девчонки только и ждут внимания кумира. Смех их был приторнее, чем мои любимые подушечки на завтрак, которые постоянно раскупали. Приходишь – полка пустая, а на ней лишь слой пыли. Так у меня и с противоположным полом не складывалось – извечное «распродано».

Уиджи использовал иную стратегию, и она меня страшно бесила. Наденет наушники и сядет на пустую трибуну стадиона. Базз с остальной командой наматывает круги по полю, а Уиджи глаза прикроет и ногой притопывает в такт музыке, хуже которой только скрип мела по доске. Ветер непременно развевал его волосы, а он их зачесывал пальцами под томные вздохи чирлидерш. Мне эти помпоны отобрать хотелось и… Даже не знаю. Потрясти ими. Мол, смотрите, я здесь! Тоже ничего. А кей-поп вам нравится? Могу стать вашим оппой[28]. Люблю собак и пользуюсь дезодорантом.

Девчонки почему-то мои азиатские корни по достоинству не оценили. Стоило мне открыть рот – и мой фан-клуб тут же расформировывался. А я виноват, что петь не умею?

Им нравились совсем другие парни: задумчивые и с отрешенным видом, как Уиджи, которые излучают абсолютную незаинтересованность. Черные коты, гуляющие сами по себе. Те, что с надменным взглядом воротят носы от всего невкусного.

Я всегда был послушным мальчишкой, виляющим хвостом: «Люби, корми и никогда не бросай». И скулящим, если не гладили. Горжусь тем, что заделался профессиональным нытиком. Мастерски овладел этим навыком и искусно могу уложить им на лопатки сочувствия любого, кто заговорит о маскулинности и о том, что «мужчина должен».

Мама твердила, будто девчонки начинают ценить хороших и порядочных юношей, лишь повзрослев, поэтому мне оставалось смириться и ждать. Пускай я понимал, что не дотягиваю до школьных красавчиков, но ни с кем из них поменяться местами мне бы не хотелось. Даже потерявшись во тьме, я искал себя.

И во многом мне помогло умение сопереживать, которому меня научил отец. Ведь с раннего детства он твердил: «Кензи, порой бабушка холодна, но ты на нее не обижайся. Это не ее вина, воспитание идет из семьи», «Кензи, мама тебя отругала не со зла. День был тяжелый. Вот увидишь – завтра отойдет», «Кензи, рыжий Дрю – брошенный родителями ребенок, оттого и злится на целый мир. Не у всех есть любящие родители».

Я впитывал его слова и со временем решил для себя, что никогда не стану глыбой льда, утаскивающей на дно целые корабли. Пускай ценой станет излишняя чувствительность, из-за которой я буду пускать сопли пузырями над каждым плаксивым мультфильмом. Не то что Грейнджер…

С ним «Вверх» или «Тайну Коко» лучше не смотреть. Не советую. Найдет к чему придраться. Зато с Ромео мы готовы рыдать даже в обнимку. Жаль, что стоит пойти титрам, он вновь закрывается и бежит в ванную – посмотреть, не сильно ли опухло его идеальное лицо.

Ромео – мечта любой девчонки. Так бы и треснул его за это. Но он выше и ловчее, легко мне наподдаст, поэтому я стараюсь себя сдерживать. А мечта по трем причинам. Во-первых, красавчик. Во-вторых, богатый красавчик. В-третьих, богатый красавчик с манерами джентльмена, с которым любая мама отпустит свою дочь гулять без долгих уговоров и драматичных сцен. В отличие от того же Уиджи или Кибы. С ними матери из благополучных семей даже своих собак не выпустили бы на прогулку.

Появился Ромео в своей семье довольно странным образом. Для моего детского воображения – словно по волшебству. Вот мистер и миссис живут вдвоем. И все делают вместе. Напоказ, это я понял позднее. Они суррогат семьи. Идиллия, картинка для социальных сетей, из которой все лишнее вырезают. Затем, ни с того ни с сего, в их доме появляется третий – маленький мальчик с большими глазами и такими пышными ресницами, что девчонки обзавидуются.

Он был вечно чем-то занят. Как ни проеду мимо на велике, на улице – никого. Один садовник да журчащий фонтан. И ни разу я не заставал Ромео играющим во дворе со своим писклявым псом. «Наверное, пес злющий, – думал я, будучи совсем маленьким. – Так бы они непременно бегали вместе, как я со своим».

Каждый раз, проезжая белый особняк, я невольно – честное слово, не из любопытства! – заглядывал в огромные окна. И в одном из них часто наблюдал силуэт мальчика за пианино. Бывает, еду в магазин – сидит. Если б не движения рук, решил бы, что за занавесками притаилась гипсовая статуя, не человек вовсе. Проведу пару часов, гуляя меж стеллажей, поиграю на площадке с ребятами и возвращаюсь, а Ромео все там же, будто на привязи.

В школе, когда постарше стал, из прилежного улыбчивого мальчишки он превратился в настоящего ловеласа. Часто – ходили слухи – оставался у девчонок на ночь, или они у него. Парни Ромео сторонились. Чувствовали, видать, в нем конкурента, точно бабуины какие-то.

Познакомились мы на уроках сольфеджо. Целый год был убит мной на освоение четырехструнной мандолины. Знаете этот инструмент? Вот и я предпочел бы не знать, если б не отец, который внезапно опомнился, что в семье надо перетягивать одеяло на свою ирландскую сторону. Поскольку мама и бабушка всерьез решили вылепить из меня корейца, папа тоже присоединился к лепке, но по-своему.

На родителей я не сержусь. На папу тем более. Позднее сложил два и два и понял: именно тогда он и заболел. И видимо, испугался не оставить во мне ничего от себя, а потому отрабатывал год за три. Это тогда он меня научил, что в День святого Патрика разрешается стукнуть того, кто одет в зеленое. А рыжий Дрю часто носил зеленое, вот я и воспользовался шансом на реванш. Рыжий Дрю мою попытку постоять за себя не оценил, поэтому я еще месяц отдавал ему деньги на завтрак – за себя и за Грейнджера. Потом Ромео пригрозил нашему обидчику судебным иском – и Дрю сразу сдулся.

С сольфеджо я вскоре завязал. Мне не нравилось играть на мандолине, а Ромео ненавидел пианино. Так мы и сдружились. Увидели с соседних концов зала кислые лица друг друга и все поняли. Он один, и я один, только причины одиночества были разными.

В сплоченные коллективы мне удавалось вливаться с трудом.

Недостаточно американец.

Недостаточно кореец.

В окружении многим мои привычки казались странными. Порой одноклассники надо мной смеялись, бросали в мою сторону косые взгляды и перешептывались. Над тем, что я ел палочкам. Таскал с собой вонючую – по их мнению – еду и кланялся учителям и взрослым, будто пришелец. Встроиться, как бракованному пазлу, в общую картину города мне не удавалось вплоть до старших классов. А там гормоны устроили бунт и оповестили всех: Симба вырос.

Хуже непохожего на остальных подростков только прыщавый непохожий на остальных подросток. Но сейчас – хоть вы и не видите – я красавчик. Поверьте на слово и передайте всем знакомым девчонкам. Пусть знают.

От размышлений о былом меня отвлекает скачущий по полю луч фонарика. И движется он прямиком от трейлера Уиджи. Это настораживает. За кровью мы всегда ходим парой: один на стреме, второй пьет. Момент это интимный, и поначалу всегда испытываешь неловкость: перед родителями и перед мальчишкой, что ждет за дверью. Но жажда сильнее любого стыда.

Без хлопьев с молоком мы и неделю не проживем, а без крови и подавно. Только есть одна загвоздка. Или даже две. Кровь, которой можно перекусить, как батончиком, не насыщает надолго, и вкусовые качества тем хуже, чем слабее была при жизни связь у мертвого мальчишки с донором. Такая тут у нас терминология. Толерантная. Всяко лучше, чем называть людей «пищей». Тем более если доноры – твои мама или папа.

Отвратительно, понимаю. Сам примириться не могу.

А существует кровь – та, что самая вкусная, – от тех, кто по тебе сильнее всего скорбит. Вот из-за нее жажда и просыпается. На моей памяти случалось всякое. Бывало, скорбит тот, о ком и подумать не мог. Или хуже всего, когда вцепился ты сам и даже не думаешь отпускать.

Самое интересное: некоторые из нас, чьи семьи примиряются с потерей довольно быстро, могут и вовсе не испытывать тяги. Взять меня. Мой голод затихает с каждым месяцем, но все еще на порядок выше жажды Ромео, с которым мы, на минуточку, оказались в нежизни разом. Быстро же его предки оправились…

И прошу, не бегите в полицию писать на нас заявление. Я вас умоляю! От упадка гемоглобина еще никто не пострадал. Мы берем-то самую малость – на один зубок. Вернее, на два.

Уиджи любит разбрасываться пафосными изречениями: «Вы должны отпустить, и отпустить должны вас». Говорит он ладно, а на деле дольше всех здесь торчит. Я, конечно, понимаю причину. Следит за лучшим другом, будто верит, что сможет до него дотянуться. Наивно, но все мы его по-своему понимаем.

Есть в этом всем нечто… метафоричное. Уродливо красивое.

Практика показывает: матери горюют громче всех, а отцы тише и дольше. Именно папы не готовы отпускать своих детей годами. Не умеют они выражать чувств, вот и копят, копят, копят их в себе. А переживания эти костенеют и срастаются с ними. Вот и вынуждены мальчишки жить на кладбище, пока билборд наконец не позовет.

Месишь ты скорбь, точно глину, так и сяк. Лепишь монстра. Особенно если вдоволь насыпать вины. Закидываешь результат в печь, достаешь оттуда урну и ставишь на воображаемую полку в своем сердце – на самое видное место. А надо бы отпустить – развеять и жить дальше.

Знаю, легко сказать… Но вернемся к роще.

Когда странная прогулка Уиджи начинает напоминать вылазку, я спрыгиваю с пикапа, поднимая под ногами пыль, и оглядываюсь на бензоколонку у мотеля. Мальчишки спят. Идти в город без рюкзака и велика не то чтобы рискованно – это самоубийство. Но я и шагу не сделаю с места, на котором стою.

Топчусь, нервно прикусывая губы, а свет фонарика Уиджи все отдаляется.

Мертвые мальчишки носят черное.

Мертвые мальчишки не дарят цветов.

Мертвые мальчишки держатся вместе.

Мертвые мальчишки приходят за полночь.

Мертвые мальчишки не говорят с живыми.

Первое правило скорее формальное. Технически мы пробуждаемся в костюмах и ходим в черном на вылазки, чтобы сливаться с тенями. Но при летнем зное такой дресс-код превращается в пытку. Не знаю, кто это выдумал и зачем. Фан-сервис для девчонок, не иначе! Ведь настоящие суровые мертвецы ходят в заляпанной соусом футболке, рваных на заднице штанах и носках разной расцветки. Я вам как профессиональный мертвец сообщаю.

Поэтому я быстро сдался в угоду удобству, хотя вначале – мамой клянусь! – пытался придерживаться готического стиля, лишь бы казаться круче. Представлял, как встречу на кладбище красивую девчонку, скорбящую у могилы своего непутевого бывшего. Появлюсь перед ней у склепа, точно Дракула, под взмах крыльев воронов. Весь такой загадочный. Генри мне обязательно подыграл бы, шелестя листвой даже в безветренную погоду, а потом, после тайных свиданий, она бы меня спросила на манер Беллы из «Сумерек»:

– И давно тебе семнадцать, Маккензи?

Я бы приблизился и прошептал, обнажая клыки:

– Беги, маленькая овечка.

И Ромео бы побежал.

Ладно, шутка так себе. Да и сценарий оставляет желать лучшего, но я над ним еще поработаю. Может, однажды расскажу, как мальчишки подшутили надо мной после пробуждения и почему с тех пор я не люблю розовый…

А с девчонками и правда обидно. Ни цветы не подарить, ни заговорить без наказания от всеслышащего Уиджи. Мы, конечно, можем перекинуться парой слов с жителями, но только в двух случаях: чтобы память стереть или успокоить.

Кстати, об этом тиране.

Нагнать Уиджи оказывается задачей не из легких. Я бегу через рощу по диагонали, стараясь срезать путь. Делаю это практически вслепую, ориентируясь на свет его фонарика. Розы хлещут по ногам. Сминаются под моими шагами. И грудная клетка расправляется, когда я ловлю потоки воздуха ртом.

Мгла не такая плотная, как в прошлые ночи, и Уиджи ступает в нее столь уверенно, что во мне просыпается зависть. Сам-то я держусь на границе и переступаю с ноги на ногу, прежде чем решаюсь сделать хотя бы шаг, а затем еще один. Задерживаю дыхание при малейшем шорохе.

Лишь спустя десяток глубоких вдохов и игр в гляделки с ночью я понимаю, что торчу посреди Гровроуза, и никто об этом знать не знает. Ни один из мертвых мальчишек. И если случится беда, они даже не узнают. Сожрет меня моя травма и переварит в пурпур, по которому потом проедется чья-то шина от велика. Или того хуже. Стану с приставкой «супер». В кои-то веки, но не совсем так, как хотелось бы, а подобно Кеплеру – суперлавандером.

Внезапно во мне просыпаются неведомые ранее чувства. Стараюсь не обманываться. Благородство среди них вряд ли найдется, ведь, вернее всего, в темноте скрываются иные помыслы. Те, что на свету чахнут, точно светобоязливые растения. Бродит со мной бок о бок в тумане отчаянное желание подловить нашего мистера Пять Правил и сместить фокус гнева мальчишек с меня на него. Понимаю, это гнусно, поэтому я сразу эти помыслы отметаю.

Мало-помалу страх пропадает, и на его место приходит любопытство. Если б не оно, честное слово, бежал бы без оглядки к черте города, теряя на ходу мужество.

Попался, Уиджи!

Свет от фонарика в фиолетовой мгле становится все более тусклым, и я ускоряюсь, боясь упустить цель. Уиджи направляется к одному из домов, где мы часто берем велики. Мне даже не нужно это видеть. Я уже знаю. За столько времени на привязи у кладбища мы изучили каждый закоулок этого треклятого города.

На пути, точно крепость, встает дом Ромео. Особняк без единого темного пятна на фасаде, и игнорировать его невозможно. Не из-за травм. Вряд ли хоть один лавандер выпрыгнул бы из-за забора. Разве что мелкий злющий шпиц. Так он и до калитки в холке не достанет. Переживания накатывают из-за Ромео. Не хочется заглядывать в огромные пустые окна, в которых я больше никогда не увижу его силуэт…

Нормально ли горевать по тому, кто умер одновременно с тобой, а вы и не расстались? Ответа так сразу и не найти. Возможно, я и не горюю вовсе, а дело в той дружбе, которая в тот день разбилась вдребезги и отправилась под пресс. И пускай я давно примирился со случившимся; пускай в отношениях между нами нет той горечи, как раньше… Штиль обманчив: часто океан затихает перед самой бурей. А на кладбище мы будто птицы в клетке. Оттого я, наверное, и боюсь, что однажды недомолвки сметут нас всех и унесут в такие дебри, из которых не выбраться.

Никто здесь не любит ссориться всерьез. А если уж пошла трещина, стараемся латать чем подвернется: ненароком брошенным добрым словом, крепкими объятиями, отданным из личного запаса батончиком, ободряющей улыбкой. Это было до того, что я натворил. Въехал на таране в наш громкий от перебранок мотель и сломал в нем крепкие стены. Такое не залатаешь. Такое надо отстраивать заново. Знать бы, с чего начать…

Туман, будто упавшее на землю небо, оплетает и подгоняет вперед. Вернее, то, что в нем может скрываться. За Уиджи я почти не переживаю. Особенно когда вижу его уверенный шаг по улице, точно сегодня «Счастливый вторник». Это название мама придумала.

После того как надежда на папино выздоровление стала затухать, в доме поселилось парализующее отчаяние, а мы втроем, вместо того чтобы сплотиться, разбежались по углам скорби и стали покрываться пылью. Хотя папа еще не умер!

В самые плохие дни я притворялся больным – настолько не хотелось выбираться из-под одеяла в реальность. Крошки от соленых крендельков, которые я ел в постели, оставляли по всему телу красные пятна и впечатывались в кожу. Простынь сминалась от беспокойного сна. Мысли путались тоже. И все, чего хотелось, – накрыться с головой, приняв позу эмбриона. Проснуться, когда мир станет прежним. Таким, каким он запомнился мне до всего плохого, что стало с нашей семьей.

И в одно такое утро мама (а женщина она не из робких) спустя три настойчивых стука в дверь ворвалась в мою комнату подобно торнадо и, несмотря на мои взбрыки, стащила с меня одеяло. На завтраке, который не лез нам с папой в горло, она торжественно объявила о «Счастливом вторнике». И звучало это весьма многообещающе. Я скривил лицо и тут же съежился под строгим материнским взглядом. Зато папа впервые за долгое время позволил себе рассмеяться…

Так у нас и повелось. Раз в неделю мы проводили время вместе. Играли в настольные игры. Совместно готовили ужин по рецепту из кулинарного телешоу, где показывали блюда из разных стран. И много – ох как много! – гуляли. Вопреки любой погоде и настроению.

Вот и Уиджи бредет в тумане, словно неуязвимый, а я следую за ним робкой тенью. Когда он берет велик со стоянки круглосуточного магазина – пока сонный продавец клюет носом, – то никакой бег не в силах помочь мне нагнать нашего лидера. Я мечусь от забора к забору и лишь через пару домов намечаю цель – не по размеру девчачий велосипед с заниженной рамой, но выбирать не приходится. Наверняка он еще и розовый. В полутьме не разобрать.

Я запрыгиваю на сиденье, цепляясь взглядом за крохотную точку фонарика Уиджи, мелькающую вдалеке. Жму педали, а сам про себя думаю: «Хоть бы не розовый».

Что тут скажешь? Я предвзят к цветам. Должны же быть недостатки у такого славного мальчишки. Иначе бы я в Марти Сью превратился, и читатели непременно бы на это мне указали: он слишком хорош. Закажу себе такую футболку – «Марти Сью». Возможно, даже тату набью. Над бровью, как у Базза. Всем назло.

Прежде чем нахожу Уиджи, наматываю два или три круга по району, где он жил раньше. На последнем заходе я было даже отчаиваюсь, но нет. Сперва слышу, как крутятся спицы на поваленном им в траву велике. Затем, спрыгнув на асфальт, держась за руль своего, подбираюсь ближе. То ли дверь, то ли калитка издает пренеприятнейший скрип. Здесь, на отшибе Гровроуза, все поношенное. Испускающее предсмертный вздох.

Когда жителей трейлерного парка полностью расселили, родители высказывали недовольство при каждом удобном случае. Так, между тем, как они раскладывали по тарелкам лазанью, и тем, как убирали грязную посуду в раковину, до меня то и дело долетали обрывки разговоров, а их я, будучи маленьким, понять не мог. Те слова напоминали белый шум, из которого я изредка цеплял обрывки: «гетто», «несчастные дети», «плохая успеваемость», «нет будущего», «не город, а призрак», «выручка падает», «переезд».

Где-то на фразах про «треклятых республиканцев» и «пронырливых демократов» я окончательно терял нить разговора, а мама с папой затевали горячий спор – гремя чашками и личным мнением, – после которого расходились по разным комнатам, игнорируя мое существование.

Бабушка тихонько ругалась на корейском, ерошила мне волосы и велела идти спать, приговаривая: «Дракон и тигр под одной крышей. Не обращай внимания, чаг ын сэ[29]». Я плелся по коридору, сжимая в руках тест с оценкой «хорошо», ошибочно думая, что родители ссорятся из-за меня и вскоре, как многие взрослые, непременно разведутся. А меня отправят жить в то жуткое место под названием «гетто» к зловещим то ли «республиканцам», то ли «демократам». Не знал, кто и хуже.

Родительские слова с кухни складывались в непонятную мешанину, будто завтрак, обед и ужин подавали разом, и долго крутились в голове. Так принести плохую оценку стало непростительным прежде всего для себя, а страх оказаться поводом для родительской ссоры следовал за мной по пятам: из класса в библиотеку, из библиотеки в класс. Конечно, по прошествии лет я понял, что те перебранки со мной никак связаны не были. Жаль, никто не удосужился мне объяснить это вовремя.

Пока я стою посреди дороги, объятый ночью, кажется, даже воздух меняется и тяжелее спускается по альвеолам в легких. Велосипед оставляю на асфальте и крадусь к дому. У почтового ящика копошится темнокожий парень в инвалидном кресле. Капюшон толстовки опущен на глаза. Он дерганно тянется за содержимым, словно там, как в трейлере Уиджи, притаился огромный паук.

Что за имя такое для монстра – Люси? Каждый раз, приходя посидеть в тишине за книгой, я сперва осматривал стол и все к нему прилегающее на предмет потенциальной опасности. Сканировал пространство трейлера в поисках жаждущих вцепиться в меня лапок. Иногда мне мерещилось, будто паучиха пробирается за шиворот или, чего хуже, в слуховой проход, а там… Плетет паутину и нашептывает всякие гнусности устами Уиджи, а я, точно зомби, им внемлю. И вот, не успеваю моргнуть, мою вне очереди за ним посуду, подметаю пол и – представить страшно! – стираю вещи.

Если Люси оказывалась в зоне моей досягаемости, то в тот же миг я исчезал за порогом. Не потому, что верещал, пока отряхивался! Уступал территорию даме. Из уважения, естественно. А вы что надумали?

Парня на коляске узнаю с лязгом и громыханием в мозгу шестеренок, будто сама Люси оплела их паутиной…

Киба.

С самой трагедии я его в школе не видел. Поговаривали всякое. Думал, семья из города уехала, а, оказывается, вон оно как… Печальное зрелище. Однако мощнее под дых бьет не оно, а нахлынувшая вереница эмоций Уиджи, пригвождающая меня к земле. Боль и такая вина, что моя рядом с ней кажется крохотной и незначительной – копией оригинала.

Вижу Уиджи, стоящего посреди улицы, будто неуместный столб. Чувствую тяжесть, взваленную им себе же на плечи, и та невольно опускается на мои. Стараюсь выстроить стены, но те – себе не изменяя – рушатся на этапе фундамента.

У меня никогда не получалось контролировать свою способность. Это в кино показывают: главный герой обуздывает в финале силу и спасает мир, деву в беде и, возможно, целую Вселенную. Моя гиперэмпатия столь же бурная, как горная река. Никакой дамбы на пути не приемлет. Мальчишки прыгают в поток со своим багажом и несутся, пока я изо всех сил пытаюсь их вытолкнуть на берег. Какая же дурацкая эта способность, раз в ней ты теряешь себя! Вот и сейчас так.

Киба исчезает за порогом под изнывающий скулеж ветхой лестницы, и чувства Уиджи притупляются, а я расслабляю пальцы, крепко сжимающие руль. Не знаю, сколько мы так стоим. Мимо туда-сюда проносится шуршащий мусор. Ветер играет с ним, будто кошка с мышкой, не желая отпускать добычу. К Уиджи приближаться я не решаюсь. Не хочется дать ему возможность прочесть мои мысли, точно случайно отправленное сообщение.

По шее, спускаясь к позвоночнику, пробегают мурашки. Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть за спиной тянущиеся руки лавандера, но там… никого. Лишь одинокий поблекший фонарь, словно последний на поле сражения воин, пытающийся с треском отбиться от подступающей со всех фронтов тьмы.

Слышу странный звук. Сквозь плотный туман – собирающийся точно на представление – ничего не разглядеть. Нечто катится по склону вниз. Если бы не ситуация, мог бы спутать с тележкой из супермаркета, в которую мы иногда забирались, чтобы, видимо, свернуть шеи, но это не она.

Прежде чем меня охватывает собственный страх, под кожу мне пробирается Уиджи. Ощущаю его продолжением себя. И за первой открытой дверью в его голову находится комната, заполненная тревогой. Ей на смену распахивается вторая. И неприятные эмоции впиваются в меня, подобно пиявкам. Смятение, а за ним – легкое раздражение, подпитывающиеся желанием кому-нибудь врезать.

Наплевав на безопасность, я бросаю велик и подбираюсь ближе. Впереди два силуэта. Мгла жмется к ним обоим вплотную. Мешает рассмотреть. И наконец я вижу…

Лавандер с лицом Кибы прокручивает в руке биту и опускает ее с хищной улыбкой себе на плечо. Он приближается к отступающему Уиджи. Его слова, до этого неразличимые, обретают смысл.

– Хочу, чтобы ты страдал. Так же, как и я, – голос лавандера звучит жутко.

– Неужели? – Уиджи ставит ногу на педаль велосипеда и хмыкает, пытаясь казаться смелее, но я ощущаю, как в его голове звенит страх. – И что же ты мне сделаешь?

Становится слишком тихо, и острая, словно лезвие, фраза лавандера разрезает ночь:

– Я тебя сломаю, волчонок.

Дальше события развиваются стремительно. Бита пролетает над головой Уиджи, но тот успевает уклониться, повалившись с велика. Уиджи пинает лавандера в живот так сильно, что у меня самого сжимается желудок, норовя вывернуться наизнанку. Затевается драка.

Уиджи и лавандер месят друг друга, подобно бездомным псам на обочине у бензоколонки, а я не могу заставить себя даже пошевелиться. И должен ли?

Чужие травмы всегда чужие.

Если вмешаться, станет только хуже. Но почему лавандер не превращается в фантом? Отыгрывает свой скрипт? Не успеваю уследить за мельтешением, как оба замирают, и в меня снова врезаются чувства Уиджи. Влетают на огромной скорости, будто машина на трассе. Так, что я отшатываюсь. Ощущаю иглы, впивающиеся глубже и глубже. Отделиться от его эмоций становится все сложнее.

Прихожу в себя не сразу. Двигаюсь, набираясь решимости, к лежащим на асфальте телам. Вижу широкую спину Кибы, навалившегося на Уиджи. Они замерли в странной позе, и мне становится по-настоящему жутко. Первая мысль: Киба его душит. Но стоит подойти ближе, меня одолевает животный ужас, который бесконтрольно смешивается с чужеродными эмоциями, и уже не отделить, где чьи.

Пурпурная бита валяется в стороне. Я подхватываю ее без долгих раздумий и со всей дури бью лавандера по хребту и ребрам. Слышится мерзкий треск костей. Лавандер отрывается от шеи Уиджи и мычит, а я каменею от увиденного. По его губам стекает струйка крови, и он слизывает ее, обнажая клыки.

Суперлавандер пьет кровь мальчишек?

Я настолько шокирован представшей картиной, что растерянность уступает невиданной ярости. Зубы едва не скрипят от бурлящей ненависти, охватившей меня как пламя. Никогда прежде мне не доводилось видеть Уиджи таким беспомощным. Никогда наш лидер не подставлялся. Всегда находил выход даже там, где, казалось, его нет.

И вот лежит он недвижимый посреди пустынной улицы и едва дышит.

Беззащитный и замученный.

Из моего горла вырывается рев. Я сжимаю биту и сбиваю ей мерзкую улыбку с лица суперлавандера. Пинаю его в бок, совсем теряя контроль. Бью, бью, бью. А он сдавленно смеется, как обезумевший. Или безумен уже я…

Меня хватают за лодыжку, и бита застывает в воздухе. Дышу тяжело и прерывисто. Грудь вздымается. Тело сотрясается, словно меня окунули в ледяную воду. Но почему внутри все горит и плавится?

– Кензи, – едва слышно звучит хриплый голос снизу, – остановись.

Я опускаю голову. Бледные в свете луны пальцы Уиджи сжимают мои джинсы. Он прикрывает второй рукой свою шею, и через нее на асфальт сочится кровь. И этот вид отрезвляет похлеще любой пощечины.

Глава 10. Рука мертвеца

Уиджи (до нежизни)

Three Days Grace – Animal I Have Become

Кабинет мистера Дика пропитан запахом сырой рыбы, рисового уксуса и специй, как бы он ни старался скрыть его кубинским табаком и тайскими эфирными маслами, оставленными массажисткой. А амбре дешевого пива не перекрыть португальским портвейном десятилетней выдержки. Ведь для всех в казино, кроме босса, вполне очевидно: можно занести в дом трон, но дворцом он от этого никогда не станет.

Мистер Дик из тех людей, кто выбрался с самых низов и достиг вершины методами, которые нельзя назвать благородными. И щеголяя в невидимой короне, он регулярно забывает «надевать к ней штаны». Так в прошлом году мы громко отпраздновали его пятидесятипятилетие в одном из ресторанов «Эдема».

Столы в тот вечер ломились от морских деликатесов. Количество приборов у тарелок заставляло «змеев» неловко переглядываться. Официанты задирали носы, перечисляя сорта вин и степень прожарки стейков. Белоснежные полотенца свисали с их рук, а в меню без дешифровки было не разобраться.

Стоило одному из нас заправить тканевую салфетку за воротник, а другому вытереть ей соус с бороды, как дамы в дорогих одеждах переходили на шепот. Но когда то же самое проделывал мистер Дик, они замолкали, уткнувшись в свои крохотные десерты. Впрочем, съели высокопоставленные гости и выходки босса, и его пьяные шутки, и даже заказ из местной пиццерии.

В заведениях такого толка мне бывать не приходилось, однако наблюдать за людьми – часть моей работы. Поэтому, когда официант уносил мою пустую тарелку раньше всех, а новое блюдо появлялось передо мной быстрее, чем у остальных, «змеи» называли это «магией», хотя все было куда проще – этикет. Я попытался им объяснить, что подглядел связь вилки и ножа у людей за соседними столиками, но вызвал у парней только гогот и колкое «сэр». Каждый из них, отрывая от омаров куски, даже не скрывал презрения к состоятельным гостям этого ресторана.

Босс и прежде пытался добиться признания у элиты. А она отвергала его, как собаку без родословной, пока его фамилия не оказалась на табличке кабинета в «Вавилонской башне». С открытием «Эдема» даже самые лощеные псины стали обивать пороги за право посетить закрытые двери ВИП-залов.

Оказалось, богатых привлекает не количество нулей на счету швейцарского банка, не число офшоров или статус, а то, чем машут у них перед носом и что затем демонстративно убирают. Так у казино появились инвесторы, постоянные клиенты и ВИП-карты, за которыми вставали в очередь и которые ждали годами.

Мистер Дик обладал терпением змеи. В этом ему равных не было, чего не скажешь обо мне. В банде меня шпыняли. А право кем-то среди них стать приходилось выгрызать, поскольку разговаривали они на языке силы.

После очередной неудачной потасовки босс заметил мои ссадины и подозвал к себе. Слова его отпечатались в голове, будто их высекли плетью. Он сказал: «Змеи изворотливы. Если хочешь добиться уважения, стань хитрей. Затаись и укуси ровно в тот момент, когда волки этого не ждут». Я спросил, как мне понять, что нужный момент настал. Босс посмеялся и загадочно ответил: «Когда сука сыта, а кобель голоден».

Не уверен в правильности толкования этой фразы, да это уже и неважно. Спустя несколько месяцев отношение ко мне поменялось. Своих я кусать не стал. Выбрал действовать в открытую, чем изрядно повеселил босса. Если мне давали задание, я старался выполнить его быстрее и качественнее любого взрослого. Удавалось, конечно, далеко не всегда. И часто меня поднимали на смех. «Щенок, – бросали они. – Щенок, возомнивший себя волком».

Как-то раз, понаблюдав за очередной сценой моего бодания с одним из членов банды, мистер Дик подвел меня к террариуму со своим питоном-альбиносом. Постучал по закаленному стеклу и прохрипел: «Видишь его? Посмешище для матери-природы. Существо, которое никогда не станет похожим на сородичей. И посмотри, где он теперь. Живет лучшую жизнь, потому что в своей уникальности оказался полезен хозяину – мне. Но особенность необязательно должна быть внешней, Нэджи. – Босс ткнул меня в грудь пальцем. – Она может таиться внутри. Найди ее в себе и принесешь семье пользу. Нет? Рай для тебя закроется».

С того самого разговора каждый раз, заходя в кабинет, я бросал мимолетные взгляды на террариум и гадал, почему жизнь в стеклянной коробке считается «лучше», чем свободная от клетки и чьей-то над тобой власти. Мне потребовалось перелистнуть несколько лет и пройти через ряд дурных решений, чтобы понять: если ты сидишь за стеклом, то всегда есть тот, кто наблюдает за тобой по ту сторону. И этому кому-то выгодно держать тебя сытым, ведь голодный кобель всегда смотрит за забор.

Босс умел посылать двойственные сигналы. С одной стороны, мы семья, которая держится вместе. С другой – туго сплетенный клубок змей, где сильный способен задушить слабого. А с неугодными он расправлялся с особой жестокостью. Впрочем, сами «змеи» тоже…

Постепенно мое положение укрепилось. И тогда всплыла информация, расставившая прошлые события по местам. В банде прознали, как мой отец пытался сделать себе поддельный паспорт. Готовил отход и копил деньги. Да не просто откладывал, а воровал у своих. Когда гнойник вскрылся, папашу захотели убрать, но копы добрались первыми. Мистер Дик рассчитывал, что под финальные аккорды отсидки, будто в насмешку, отцу помогут отойти на тот свет. Отберут надежду у самого края.

Про нелегальную отцовскую жизнь в Америке «змеи» не знали. Но о розыске в Японии ходили слухи. Поэтому стоило ему оказаться за столом подсудимых, приговор не заставил себя ждать – депортация. Кто бы мог подумать, что порой криминальное прошлое способно оградить от смерти.

Прознав о соскоке отца с заточки, «змеи» с катушек слетели, а тут подвернулся парень для битья, то есть я. С клеймом сына предателя в банде карьеру не сделаешь. И избавляться от него пришлось с особым упорством. Увы, лучшим я стать не сумел даже спустя годы. И вторым не стал тоже. За упрямый характер и наблюдательность босс меня ценил по-своему, но я не обольщался. Знал, какими бывают последствия за мельчайшие проступки. Как семья ощетинивалась, стоит перейти им дорогу.

Мистер Дик любил повторять: «Не ломай птице крылья. Это слишком легкая смерть. Она быстро станет добычей для хищника. Лучше выжги ее лес, чтобы ей некуда было возвращаться. Дом – самое ценное, что у нас есть». После он зачитывал заученную наизусть проповедь о братстве и преданности, а «змеи» молчаливо кивали, ловя воодушевленные взгляды друг друга. Гордо расправляли плечи, будто каждое слово босса раскрывало за их спинами видимые лишь им крылья.

Вот и сейчас мы с Кибой стоим у стены и внемлем происходящему, пока крупье по кличке Баран готовит стол к игре. В его речи слышен славянский акцент. Рубашка пропиталась потом, на ремне виднеется кобура с пушкой, с которой он не расстается, даже уходя отлить. В его волосах пробивается седина, а улыбка сверкает золотым зубом. После инцидента с поехавшим должником, учинившим стрельбу, требования к сотрудникам ужесточили. Но мы с Кибой – несовершеннолетние, поэтому обходимся битами. Соблюдение закона, учитывая нашу противоправную деятельность, выглядит лицемерием. Волки под шкурами овец, держащие в страхе соседние города. Буду лжецом, если скажу, что не получаю от этого удовольствие. Это месть за то, что общество нас отвергло.

Дреды Кибы торчат в разные стороны, словно у Медузы горгоны. Мы переглядываемся, и он кивает мне на забитого парня в углу дивана, сидящего среди остальных гостей. Задрот из класса, на год младше нас, пытается – и, похоже, весьма успешно – притвориться выпускником.

В том году, когда мои оценки ухудшились, мама уговорила меня на репетиторство по физике. Тогда-то пацан и подвернулся. Я заплатил ему всю сумму, только бы отвалил. С предметом еле-еле справился, а выигранное время смог уделить делам казино. Алиби лишним не бывает: «Мы прилежно учились, господин полицейский. Никак нет, сэр. Ограбить дом того джентльмена? Как вы могли такое обо мне подумать, сэр?»

Пару месяцев назад пацан подошел ко мне во дворе школы, заглянул через мое плечо в набросок и сказал самую странную вещь на свете: «Твой рисунок похож на бездомный квазар[30]». А я рисовал торнадо, сметающий город. Не чудик ли?

Рядом с пацаном сидят еще четверо.

Мужчина средних лет с завитыми кверху усами, в старомодной шляпе, презрительно разглядывает собравшихся, то и дело счищая несуществующие пылинки с наглаженных брюк. Представился он мистером Ханом, но между собой мы зовем его Петух. За все хорошее.

Петух держит парочку галерей, разбросанных по штатам. Кичится этим так, будто на каждой картине отпечатал свой немецкий зад во всех ракурсах, и всякий американец жаждет на это полюбоваться. Пару раз я пытался завязать с ним разговор об искусстве, надеялся обрасти связями, но он быстро заканчивал разговор и переключался на сомнительные намеки в адрес хостес. А однажды Петух и вовсе заблевал мои ботинки, пока мы с Кибой тащили его до такси.

В центре дивана, точно королева, расселась Роза. Настоящего имени мы не знаем, да и не наше это дело. Роза – сорокалетняя мексиканка с лицом, подтянутым пластическим хирургом лет на тридцать. Не знаю, какие дела связывают ее с мистером Диком. Поговаривают, якобы она посредник между ним, картелем и торговцами огнестрелом.

За последние пару лет нелегальные «пистолеты-призраки» без серийных номеров заполонили улицы. В перестрелках это дерьмо унесло немало невинных жизней. Путь от «смотри, какая пушка» до дырки в чужой груди – короткий: опрометчивый взвод курка, а за ним – одна дорога: отсидка или канава. От правосудия непросто уйти даже «змею». И настанет день, когда последствия непременно постучат, а ему остается надеяться, что не в крышку его же гроба. Такова цена улиц: или ты, или тебя.

К Розе пытается клеиться пузатый лысеющий мужик, завсегдатай автоматов по кличке Банкир, но вне казино его знают как мистера Пэриша. Он заведует частью финансовых операций мистера Дика. Не теми, что предназначены для налоговой, а общаком. При мне Банкир ни разу не обыгрывал босса, но, судя по хрюкающему смеху после неудачной партии, он здесь вовсе не за победой. И если самовлюбленному Петуху переносить проигрыш с достоинством не позволяет гордость, то Банкир всегда приходит и уходит навеселе.

На отдельном кресле, широко расставив ноги, сидит Слепой – начальник полиции Гленлосса. Нет, со зрением у деда все в порядке. По крайней мере, декольте Глазастой Молли, работающей в закусочной, он видит хорошо. Хрусталик помутнел, когда псина от брови до скулы разорвала зубами кожу, но в банде его так прозвали, потому что Слепой мастерски закрывает глаза на дела казино. Он похотливо проводит пальцами по усам, разглядывая вырез на платье Розы, и облизывает потрескавшиеся губы. Я отворачиваюсь, сдерживая рвотный позыв.

– Прошу прощения, – мямлит пацан и протягивает Розе бокал, чуть не расплескав содержимое.

– Не переживай, сладкий. – Она гладит его по коленке, и тот вскакивает с места и отсаживается на самый край дивана. Затем проводит рукой за спиной, достает то ли браслет, то ли резинку с цветными бусинами и начинает что-то бормотать, будто пересчитывая шарики.

Я смотрю на него с жалостью. Пацан старательно пытается создавать видимость уверенности, а сам уже раз двадцать вытер ладони о пиджак. Теперь еще вот это. Такие гости – не ВИПы – здесь по одной из двух причин. В роли шутов – посмешищ, которых зовут за стол ради забавы, своеобразное избиение младенца. Или тузов – выдающихся игроков, которых мистер Дик выцепляет из зала и приглашает за стол. Нравится ему наблюдать, как бедолага обыгрывает людей вроде Петуха и как с каждой раздачей все заметнее проступает их звериная натура. «Наступить на горло» – так называл это босс. Видать, неприятие элиты настолько задело гордость мистера Дика, что обида не утихает до сих пор.

Стрелка настенных часов будто вязнет в песке. Любит же босс задерживаться. Нет, он не набивает себе цену – скорее предпочитает давать гостям время на знакомство. Обычно он говорит: «Сука должна быть мокрой».

Устав стоять, пока гости заняты трепом, я упираюсь лопатками в стену и разглядываю уже приевшийся антураж. Вкуса и моральных ориентиров у босса нет и не было, словно он смешивает на холсте акрил с маслом, закрепляя результат акварелью.

На стене цвета красного бархата висит картина давно почившего еврейского художника и немца, служившего во времена рейха. За стеклом высокого шкафа стоит привезенная младшим братом босса ритуальная маска Чокве, олицетворяющая дух плодородия. Рядом с ней в рамке – фотография, на которой этот же брат приобнимает за плечи повстанцев. Тех, кто зверски убил сто пятьдесят человек и пустил их вниз по реке Конго, набив камнями вспоротые животы. Следующий снимок – сам мистер Дик пожимает руку спецпредставителю ООН, словно кровавой бойни в Конго и не было.

Стол из африканского сруба породы сапели, подаренный русским воякой по долгу службы, подпирает крышка от арахисовой пасты: неприкасаемый одноглазый амстафф по кличке Пуля погрыз одну из ножек вместе с коробкой, пока подарок месяц пылился на складе. Я не стал передавать, что пес полюбил мочиться на картон. Мне нравилось наблюдать, как мистер Дик первое время принюхивался, подписывая накладные на товар, и переспрашивал: «Тут сдох барсук?» А мы с парнями переглядывались.

Каждый раз Киба придумывал новую причину вони, связанную с ненавистной боссу тещей: «Заходила мать вашей жены, передала свою стряпню» или «Ваша теща хвасталась новым парфюмом». Мистер Дик всегда громко гоготал и непременно отвешивал всем парням в смене лишнюю сотню баксов, а после работы мы шли в бар, где Киба наедался за наш счет до отвала.

О своих любимых женщинах – жене и дочерях – босс отзывался однозначно: «Я нас всех одеваю, а они раздевают!» Но стоило кому-то из них приехать в казино, он тут же превращался из питбуля, натасканного убивать, в покорного пуделя, готового приносить тарелку для фрисби, если те попросят. Особенно младшая дочка – Джульетта.

А вот для меня дни ее приезда становились невыносимыми. Она постоянно просила напеть что-нибудь из кей-попа, а я изо всех сил старался не закатывать глаза. В каждый ее приезд приходилось ездить в большой город и по жаре подрабатывать мальчиком на побегушках – носить неудобный костюм и таскаться по бутикам с пакетами. Так себе работа для подростка. Скука. Кстати, о ней…

Крупье открывает мистеру Дику дверь, и он заходит в нее немного боком, не вписавшись широкими плечами в проем. Все замолкают. Его бычью шею я не смог бы обхватить и двумя руками, а ростом достаю едва ли до подбородка с уродливым шрамом. Галстук-бабочка затянута на нем настолько сильно, что создается давящее ощущение, будто она вот-вот срежет голову с плеч. Костюм, сшитый на заказ, позволяет боссу двигаться грациозно вопреки внушительной фигуре и оставленным позади годам. Широко посаженные глаза оглядывают собравшихся и останавливаются на пацане.

– Юноша, вы впервые у нас?

Пацан испуганно озирается и кивает:

– Тут – да.

– Вижу, вы сорвались к нам раньше остальных выпускников. – Мистер Дик берет стакан бренди из рук крупье и делает глоток. – Что же заставило вас покинуть бал?

– Меня бросила девушка, – говорит он слишком громко, и все в кабинете переглядываются. – И я решил отпраздновать это в казино.

Губы босса растягиваются в ухмылке.

– Так отпразднуем же это вместе, дамы и господа! Приглашаю вас за стол.

Он занимает место первым, и остальные присоединяются к нему. Роза садится по правую руку от мистера Дика, перекидываясь с ним пустыми фразами, а место по левую, как и в любую другую игру, занимает Слепой. Пацан оказывается прямо напротив босса. И пока собравшиеся заняты пустой болтовней о предстоящих осенью президентских выборах, пацан раскладывает свои фишки – методично и скрупулезно выверяя стопки. Я начинаю жалеть, что не развернул его еще на входе в кабинет. Выигрывать в этих стенах бывает опасно. Впрочем, чужие решения – это не моя проблема, и отвечать за них я не собираюсь. Хочет играть? Пускай.

Крупье заканчивает разливать напитки и закатывает рукава рубашки, оголяя тюремные татуировки. Роза обмахивается веером. Кондиционер мистер Дик не включает, точно издеваясь, хотя у самого испарина собирается на сморщенном лбу, а волосы, зализанные в хвост с сединой, блестят в приглушенном свете ламп.

Первая игра проходит на волне игристого и легкого флирта Розы с мистером Диком. Когда на столе складывается стрит, Петух потеет, предвкушая победу, и соглашается на любую ставку, но я знаю, что ничего, кроме выстрела в живот[31], ему не светит. Проиграв, он раздувает щеки и нервно притоптывает ногой.

Банкир выдает дилетанта во всем. Прикладывает карты к груди, на которой вот-вот разойдется рубашка, и смотрит сразу обе. Постоянно уточняет у немногословного крупье, сколько ему ставить. Уходит в пас и тут же жалеет о сделанном, заливая оплошность алкоголем. Пересчитывает фишки по одной. Заходит с мусорными руками. Делает ничем не подкрепленные ставки или, напротив, выдает хорошие карты слишком высокими.

Мой угол обзора позволяет видеть карты Банкира, будто открытую книгу. Получив два короля, он ерзает в кресле, и его распирает от радости. Роза ломает его неумелую игру своим раскладом и выходит победителем. Банкир снимает воображаемую шляпу, принимая поражение. Такие люди теряют тысячи баксов с удовольствием и присущим им достоинством. В отличие от других. Тех, кому деньги достались далеко не своим трудом, а свались с неба на голову. Как Петуху.

Он протирает лицо салфеткой и бросает озлобленный взгляд на пацана, уже дважды обыгравшего его в финальном раунде. Пацан поправляет розу на лацкане пиджака и посылает Петуху улыбку, чем зарабатывает себе вместо очков врага. Если бы не раскатистый грудной смех босса, пацан бы мог выйти отсюда с переломанными пальцами. Мистер Дик радуется раскрасневшемуся лицу Петуха, точно вредный ребенок, раздавивший червяка на дороге после дождя. Злобно.

Перемешав карты в двух стопках, крупье открывает улицу. Бывалые при заходе закладывают три стека. Если играют на тысячу баксов, держат в уме три. Проигрывая все, они встают и уходят. Залетные новички или игроки в кураже могут остаться без трусов и влезть в долги. Я не раз наблюдал, как босс уничтожает людей в этой комнате. А от упавших на самое дно казино получает особое наслаждение. Это никогда не приносило мне радости, а выбивать долги я искренне ненавижу.

Пацан действует уверенно. Независимо от руки делает одинаковые ставки. Не выдает свои намерения остальным гостям даже движением брови. Играет молча, выбивая одного за другим, ни перед кем не пасуя. Взгляд бегает по столу – рыщет, словно пес в аэропорту в поисках запрещенки. И вскоре становится очевидно: он считает карты. Мистер Дик ловит мой кивок, но подмигивает, давая понять: никакой проблемы нет.

Проходит несколько часов. В кабинет вносят закуски, на которые жадно налетает Банкир – давно выбывший, но с интересом наблюдающий за игрой. Слепой смотрит свои карты по одной – через верхний левый угол, прикрыв рукой. Профессионально. Своими реакциями он пускает по кругу ложные сигналы и путает этим собравшихся. Кроме пацана. Ему будто плевать на все, кроме самой игры.

Параллельно Слепой успевает заигрывать с Розой. Сама Роза реагирует сдержанно, не переходя черту. Когда она делает ставку в пятьсот, Петух, вместо того чтобы молча повысить, бросает выдающую его с потрохами фразу:

– Давай-ка поглядим, что там у тебя.

Поведение нетерпеливого новичка.

Роза лишь ухмыляется. С Петухом она играет впервые и – браво! – теперь знает, кого опасаться за столом ей точно не стоит. Обосравшись в очередной раз, Петух резко вскакивает, опрокинув стул, и спешно покидает кабинет. Киба пихает меня локтем, парадируя вспыльчивого гостя, а я еле успеваю сдержать смех.

Атмосфера накаляется. Пацан выбивает Слепого и Розу, оставаясь один на один с боссом. Лучше бы ему проиграть и свалить ни с чем, но он, дураку понятно, хочет победы. Привлекать внимание в этой комнате – все равно что добровольно вешать себе на шею петлю. Ты можешь обыграть любого за столом, и любому позволено обойти мистера Дика. Но к приглашенным из общей игровой зоны это правило не относится. Увы, пацан об этом даже не догадывается. Инстинкт самосохранения у него отсутствует напрочь.

Его ставки на протяжении всех игр осторожны, но на терне он задерживает решение примерно на пять секунд дольше, чем обычно. Сомневается? Банк вырос до пятидесяти тысяч долларов. Риски велики, как и соблазны.

Мистер Дик играет агрессивно: повышает, блефует и пытается взять контроль. Когда приходит время открываться, в кабинете воцаряется гробовая тишина. Пацан выкладывает валет, два туза и две восьмерки.

Рука мертвеца.

Согласно легенде, именно эти карты держал в руках «гроза Дикого Запада» Билл Хикок, когда был застрелен в салуне города Дедвуд, Дакота. Во многих вестернах комбинация – предвестник гибели, поэтому Киба ловит мой удивленный взгляд, и мы перекидываемся молчаливым «Твою ж мать!».

Мистер Дик достает сигару, изгибает губы в кривоватой улыбке, стянутой шрамом, и откладывает свои карты в сторону рубашкой вверх.

– Поздравляю с победой, юноша.

Игроки за столом молчат, и Банкир сглатывает, чуть не подавившись виноградиной.

– Ну же, деньги ваши.

Пацан заторможенно собирает выигранные фишки и двигает их к мистеру Дику. Тот вскидывает бровь и отводит руку с сигарой в сторону. Пепел осыпается в подставленную Розой пепельницу.

– Что ты делаешь? – спрашивает пацана Слепой, и в его голосе сквозит раздражение.

Я поворачиваюсь к Кибе, но он лишь наслаждается представлением, ковыряясь в зубах. Пацан выглядит слишком спокойным для того, кто вляпался в неприятности. Закрепленная на лацкане пиджака роза съехала вбок, а зафиксированные лаком волосы потеряли форму.

– Отдаю долг, – говорит он уверенно. – За своего отца.

И тут все дерьмо складывается в одну картину.

Твою ж…

В кабинете остались только я и мистер Дик. Свет от террариума дотягивается до пустого стола, в центре которого в столбик стоят фишки, оставленные пацаном. Рядом пепельница и пустой бокал бренди. Кондиционер гудит, как и все мое тело, от перенапряжения и ожидания. Босс, развалившись в кресле, почесывает светлый шрам на подбородке. Я сижу на диване напротив, поглядывая то на смятый под подошвой босса фантик от черничного батончика, то на стрелки часов.

– Сэр, почему вы позволили ему уйти?

Мистер Дик из тех людей, кто предпочитает брать несколько билетов на спектакль, чтобы решить на месте, где лучше окажется звук и вид. И если есть возможность усидеть на двух стульях, он непременно выбирает снять зал целиком. Не знаю, скольких людей он подкупил, но каждый полицейский в Гровроузе здоровается с ним лично, а всякий фермер из Гленлосса отвешивает, как королю, поклон. Оттого мне так тяжело поверить, что босс примет поражение без последствий.

– Лишь для того, Нэджи, – подбрасывает он в руке золотой кубик Рубика с черными гранями, – чтобы проучить.

Я закусываю щеку и впиваюсь пальцами в подлокотник.

– Хотите избить его отца или…

Мистер Дик загадочно улыбается, будто предвкушая расправу.

– Сломать птице крылья – слишком легкая смерть.

– Мне… выжечь лес? – с осторожностью спрашиваю я, а у самого футболка липнет к спине и потеют ладони. – Обычно вы не поручаете мне такие задания…

– Знаешь, я отношусь к тебе как к сыну, – внезапно откровенничает босс. – Такое тонкое дело тупым громилам не доверишь. Понимаешь?

Питон из террариума за его спиной поднимает голову. Наши глаза встречаются, и я, словно заглянув в будущее, вижу, что этот момент будет преследовать меня долгие годы. Душный кабинет. Спертый запах пота, алкоголя, дыма и кожи. Сузившиеся глаза мистера Дика, горящие безумством и жаждой расправы.

Чужие решения не моя проблема, но отвечать за них, похоже, придется мне.

– Понимаю, сэр, – сглатываю я никому не нужное мнение.

– Свободен.

Я моргаю и поднимаюсь на ватных ногах. Сердце отплясывает в груди, а в ушах слышится звон. Прохожу мимо террариума, и питон ползет параллельно со мной, точно за добычей, пока не бьется мордой в стекло. У самой двери, схватившись за косяк, я медлю:

– Сэр, а все-таки… какие у вас были карты?

Не отрываясь от кубика, он скучающе роняет:

– Стрит-флеш.

От удивления я широко распахиваю глаза:

– Но… вы победили.

«Отобрать надежду у самого края», – проносится у меня в голове.

– Разве не весело, – ухмыляется мистер Дик, – когда легенды оживают?

Вопрос риторический, поэтому я заторможенно киваю и тянусь к ручке.

– Пусть Киба зайдет.

– А? – оборачиваюсь я. – Да… Да, сэр.

Выхожу в коридор. По спине скатывается капля пота.

– Все путем? – Киба наклоняется ко мне, держа биту наперевес. – Ты бледный.

По правде говоря, от «Все путем» я далек так же, как от отъезда из этой дыры. Поджигать дома неразумно. В последний раз огонь перекинулся на соседние здания слишком быстро. Пожарные не успели потушить – и пострадали невиновные. Это не моя работа. Моя – воровать ценности и информацию.

Я улыбаюсь Кибе, а сам сгораю изнутри от ощущения неизбежности.

– Да душно. Босс просит тебя зайти.

– Меня? – тыкает он пальцем себе в грудь.

– Ага. – Я направляюсь к лифтам и бросаю ему через плечо: – Буду ждать тебя внизу.

Дохожу до кухни. В нос бьет запах соевого соуса с морепродуктами, а с ним в меня врезается щуплое тело. На кафель падают вещи. Белобрысый пацан не старше меня присаживается на корточки и собирает книги. Выглядит как задрот из тех реклам с благополучными семьями, чем еще сильнее меня злит.

– Прошу прощения, – мычит он себе под нос.

Под ногами – учебники по математике, астрономии и тетради. Я бросаю раздраженный взгляд на цыплячью макушку и пинаю пацана ногой в бок. Он падает на задницу, приложившись затылком о металлический кухонный шкафчик, и его глаза округляются от ужаса.

– Смотри, куда прешь! – гаркаю я, злясь прежде всего на ситуацию с мистером Диком.

– П-п-простите.

Не удостоив его ответом, я достаю из ящика мусорный мешок со спортивной курткой, которую положил в него, чтобы та не провоняла рыбой. Затем лезу в карман за плеером, затыкаю уши музыкой и направляюсь к грузовому лифту. По дороге хватаю оставленную у стены биту и бросаю беглый взгляд на кухню. Пацана не видно. Интересно, чего такой задрот делает здесь? Неужто решил в банду податься?

Я издаю смешок, но гитарные риффы в наушниках его съедают. Двери лифта открываются. Передо мной вырастает высокая фигура в форме. Первая реакция – дать копу в живот и валить, но здравый смысл берет верх. Будь коп не из наших, то до башни даже бы не добрался.

Он кладет руку на кобуру, расставляя ноги пошире, и лопает пузырь от жвачки. Пузо нависает над ремнем брюк. Алкоголем несет за версту. Мне проблемы не нужны, потому отхожу, делая шутливый реверанс. Он харкает, и плевок приземляется рядом с моим ботинком, а коп исчезает в лабиринтах кухни, пихая одного из поваров к шкворчащей плите.

Я отвожу взгляд и захожу в лифт. Нажимаю первый этаж. Из заляпанного зеркала меня разглядывает пара уставших глаз. И лицо, которое с каждым днем все больше становится болезненно похожим на отцовское.

Bring Me The Horizon – Blasphemy

Ночь постепенно накрывает асфальт одеялом тумана, и из окон «Эдема» огни города кажутся разбросанными по земле звездами. Фойе заполняется гостями – шумными и ненасытными, а казино встречает их пиликаньем автоматов, громким смехом и звоном бокалов. Я прислоняюсь лбом к стеклу, и оно запотевает от моего дыхания.

Кажется, все здесь противоестественно. Прозрачная коробка с запрятанным у всех на виду злом, вынуждающая смириться с новой нормальностью. Словно алчность поместили под купол и возвели грех в абсолют ценою всего.

Внутри разбросаны банкоматы, чтобы посетитель всегда смог снять наличку и просадить последние деньги. Хочешь обменять фишки на выигрыш? Придется пройти мимо игровых зон, которые манят вновь испытать удачу. В воздухе намеренно увеличивают концентрацию чистого кислорода. Этот трюк добавляет бодрости и снижает усталость. А в интерьере использованы пестрые узоры – они до того неприятны глазу, что взгляд сам по себе возвращается к столу.

Я разворачиваюсь к коридору и вижу знакомое лицо.

Ромео – сын владельца одного из ресторанов, где официанты воротят нос, если ты одет не по дресс-коду, – заливисто хохочет. С двух сторон его обнимают возрастные дамы. На нем костюм с пиджаком нараспашку, будто снятый с отцовского плеча, и лакированные остроносые туфли из змеиной кожи. Губы Ромео расходятся в приторной улыбке в подарок всем желающим, встречающимся на его пути. Такой же фальшивой, как ксилит, когда пьешь рутбир без сахара, а на языке ощущаешь неприятный привкус обмана.

Встретившись со мной взглядом, Ромео отворачивается, и троица выходит из казино. Подъезжает такси. Дамы забираются на заднее сиденье салона. Одна из них протягивает Ромео сверток и хватает его за запястье, пытаясь – хихикая и кокетничая – затащить внутрь. Он вежливо вырывается и раскланивается, посылая им воздушные поцелуи.

Только такси отъезжает, Ромео бросается пересчитывать деньги, затем достает из внутреннего кармана пиджака записную книжку и делает в ней пометки. Его силуэт то очерчивается неоном, то пропадает в тени. Это Люси, девушка на крыше «Эдема», крутится на своем яблоке и освещает собой территорию казино. Маяк для погрязших во грехе путников.

Между мной и Ромео шагов пять или шесть. Он отделяет часть купюр и прячет их в карман пиджака. Сверток с оставшимися деньгами убирает в другой и смотрит прямо на меня пустым взглядом, словно бы сквозь. Двое из разных миров, которым, как двум параллельным линиям, не пересечься. Один имеет все, а другого имеет жизнь. Накатывает раздражение, но я быстро смекаю: он видит свое отражение и понятия не имеет, кто стоит за стеклом.

Похоже, сегодня на один секрет в Гровроузе стало больше, а, насколько известно, тайны имеют свойство всплывать. Мы стоим так, застыв в потоке белого шума: голосов посетителей, снующих туда-сюда; звуков шин, соприкасающихся с гравием; музыки, орущей из бара, когда посетители входят или выходят. Я – в стеклянной коробке, а он – там, снаружи. Но почему-то попавшими в ловушку выглядим мы оба.

– Вы посмотрите-ка! – слышу я приглушенный голос с улицы. – Какой лощеный павлин нарисовался!

У входа в казино появляются трое парней. Один громила и двое поменьше – коренастые. Все подвыпившие. Судя по их наглым лицам, на разборку они нарываются намеренно и отступать не собираются.

– Мне проблемы не нужны, – отвечает им Ромео, и меня будто пробивает током.

«Мне проблемы не нужны», – звучат эхом мои же мысли и бьются в ментальные двери, запертые на засов. Совесть, словно часть неповоротливого механизма «Эдема», давно проржавела и болезненно скрипит. Стала среди «змеев» тем устаревшим понятием, которое вышло из обихода безвозвратно. А в этом месте каждый за себя и за своих, а свои – чужих бьют. Если ты отбился от стаи, тебя непременно сгрызут.

Парни гогочут и обступают Ромео со всех сторон. Он широко улыбается, манерно зачесывая волосы пальцами, чем злит их еще сильнее, и ему прилетает тычок в грудь.

– Гони бабки, павлин!

Почему он просто не скажет, чей сын? Какое бы быдло перед ним ни стояло, все узнают фамилию самого богатого человека в Гровроузе даже в невменяемом состоянии. Белый особняк на холме не видел разве что слепой и, возможно, Господь Бог, потому что облака закрыли деду обзор.

Завязывается потасовка. Самый крупный парень замахивается, но Ромео оказывается быстрее и ловко уворачивается. Второй пихает его в спину, и удар третьего достигает цели. Ромео прилетает в челюсть, и я морщусь, будто зарядили мне. Он отшатывается, теряя равновесие. На представление стягивается толпа зевак. Такое внимание к казино босс не одобрит, поэтому я выхожу на улицу, чтобы их разнять. И только поэтому.

За ночь похолодало. На стеклах машин, припаркованных у входа, собирается конденсат. Ветер гоняет смятую банку по асфальту и забирается мне за шиворот, вызывая волну мурашек, а по дороге неторопливо ползет туман.

Ромео валят на землю и пинают, поднимая пыль. Выскочки бьют, не щадя: не пытаются проучить за дерзость, а со всей звериной злобой. Он группируется и закрывает голову, выставив локти, но не издает при этом ни звука. Словно быть грушей ему не впервой.

Я даю сигнал парковщикам – и они оттаскивают пьяную свору.

– И это все? – Ромео сплевывает кровь, зажимая ребра, и безумно улыбается. – Слабовато.

Громила пытается достать его ногой, но тут встреваю я:

– Джентльмены! Вечер окончен.

– А ты еще кто такой? – борзеет тот, что пониже, и из его носа и рта вырывается пар, как из ноздрей бешеного быка.

– Это «змей», – оттягивает его приятель, тотчас протрезвев. – Не лезь.

– Свалили! – Я прокручиваю в руке биту и наступаю.

Один из них заикается:

– У н-нас не обменены фишки.

– Да срать я хотел! Валите, пока в черный список не попали.

И все трое отходят назад.

Я подхожу к лежащему на дороге Ромео и протягиваю ему руку.

– Вставай, красавчик.

Он хватает мою ладонь, улыбаясь окровавленными зубами:

– Подоспел рыцарь в сияющих доспехах!

В толпе зевак проносится волна хохота, и я резко дергаю Ромео вверх. Он издает едва слышный вздох, стискивая зубы. После чего разворачивается к толпе и кланяется, явно превозмогая боль. Делаю ставку на то, что без трещин в парочке ребер дело не обошлось.

Когда на нас направляют камеры, я указываю на знак, запрещающий съемку:

– Советую удалить записи, если хотите сохранить членство в клубе. – Толпа возмущается, и мне, переступая через гордость, приходится добавить любезности в каждое слово: – Леди и джентльмены, для сохранения вашего покоя важно уважать всех гостей «Эдема».

Они перешептываются, копаются в телефонах и расходятся. Как удачно, что, подписав документы, казино учло и непредвиденные случаи, способные навредить его репутации. Встретиться в суде из-за ролика в интернете не захочет даже состоятельный ВИП-клиент.

– Спасибо. – Ромео поправляет грязный костюм и прическу, будто это способно спасти патовую ситуацию. – За помощь с мудаками и… видео. Папаша бы всю дурь из меня выбил.

– Это не ради тебя, принцесса.

Ромео звонко смеется, тут же хватаясь за бок.

– Ты как? – кладу я руку ему на плечо. – Медиков вызвать?

– Нет-нет! – он натягивает восковую улыбку. – Присесть бы, отдышаться.

Я бросаю взгляд на вход в казино и заглядываю в окна. Кибы не видно.

– Ладно, иди за мной.

Он мешкает, но плетется следом. Мы проходим казино насквозь, оказавшись в зоне для персонала. Я прикладываю пропуск и толкаю металлическую дверь. Мы выходим на паркинг для сотрудников и присаживаемся на бетонные ступеньки. Справа от нас – мусорные баки. Слева – пирующие крысы. А перед нами раскинулось бескрайнее поле, где за линией горизонта виднеется полоса большого города. Того, куда я так отчаянно мечтаю попасть. Мегаполис сливается в смазанные блики, а магистраль, соединяющая наши миры, уходит в звездное небо, словно растворяясь среди созвездий.

– Раз мне выпала честь спасти твою тощую задницу, – облокачиваюсь я на холодный бетон, – то могу задать вопрос.

– Валяй.

– А я не спрашивал разрешения. – В ответ на это Ромео хмыкает и вытягивает ноги. – Видел тебя с теми женщинами. Зачем оно тебе надо? Это какой-то вид кайфа?

Он странно смотрит на меня. Один глаз начинает припухать, оттого кажется меньше второго. Треснувшие губы алеют от проступающей крови, а на скуле проявляется синева.

– Мне платят, чтобы они не скучали за игрой. Это называется «работа».

Я шмыгаю носом, пытаясь абстрагироваться от вони из мусорки, но она пробивается сквозь аромат травы и запах с барной кухни рядом.

– Разве мало отцовских денег?

Ромео горько смеется, и до меня начинает доходить. Возможно, я видел его жизнь через стекло «Эдема» – однобоко. Такой, как мне хотелось, для легализации моих чувств зависти и ненависти к этому мажору. Стоило догадаться, что жизнь его не сахар…

В прошлом месяце в ресторане, принадлежавшем его отцу, официанта уволили за расстегнутую верхнюю пуговицу на рубашке. Поэтому текучка там постоянная, хоть платят исправно. Владельца, папашу Ромео, я видел лишь на расстоянии, но всякий раз хотелось выпрямить спину. То ли под тяжестью холодного взгляда, то ли из-за золотых запонок и вдолбленной в меня привычки прислуживать людям с деньгами.

– Он мне и цента не дал. – Ромео выстукивает ритм по ступеньке, точно по клавишам, и я ловлю себя на мысли, что хотел бы услышать мелодию. – Все финансы контролируются. Покупки делает мать. Мои желания никогда не учитываются. «Поддакивай и будь благодарен» могло бы стать девизом нашей семьи. А твой отец?

Обычно никто не спрашивал о таком. Все в моем окружении знали, остальные предпочитали отстраняться. Не наплевать ли, откуда упало сгнившее яблоко?

– Ушел из семьи, – с трудом проговариваю я и понимаю: это впервые.

Ромео улыбается уголком губ:

– Сочувствую. Обнимемся или?..

– Сломаю тебе руку.

– Понял.

– И не обольщайся. Мы не друзья. – В подтверждение своих слов я невольно отодвигаюсь. – С рассветом все вернется на круги своя.

Мы замолкаем. Крысы пищат, раздирая добычу. Ветер гуляет между рядами машин, разнося мусор из баков. Под прессом тишины Ромео сдается первым:

– А зачем ты занимаешься, – он разводит руками, – этим? Криминалом.

– За тем же. Деньги.

– Копишь?

– Тебе какое дело? – поглядываю на него с подозрением, и он ржет.

– Да забей, можешь не говорить. Поддерживаю светскую беседу.

Я бурчу под нос и отвечаю, лишь бы не сидеть тут в тишине:

– Уехать хочу. И маму забрать.

Его брови ползут вверх.

– Вот и я тоже.

– Хочешь забрать мою маму? – поддеваю я с ухмылкой. – Я тебе зубы выбью.

Он смеется и протягивает мне руку:

– Спасибо за помощь. Кажется, мы раньше виделись… Вне школы.

– Возможно. – Я с сомнением пожимаю его ладонь с длинными пальцами. Настолько изящными, будто он ни разу не ломал ими кости.

Не то что мои – костяшки обмотаны пластырями, а суставы припухли.

Случай, когда мы столкнулись в его особняке во время моего посвящения, предпочитаю замять. Я отпускаю руку, и мажор прихлопывает на шее комара.

– Так, значит, ты Ромео…

– Формально. – Он отводит взгляд к горизонту. – Приемные родители решили меня перепрошить, и старое имя осталось в приюте. Но его у меня никто не отнимет. И не узнает.

– Странный ты. Я ведь в два счета выясню.

Ромео хитро улыбается, разглядывая падающую в небе звезду.

– Невозможно.

– Звучит как вызов, – я отпускаю смешок.

Неожиданно Ромео хватает меня за рукав куртки, оголяя мою татуировку со змеей:

– Загадал желание?

Я вырываюсь, одергивая рукав:

– Мне не пять, придурок.

Ромео фыркает, а желание само формируется в моей голове.

Хочу… стать свободным.

Загадываю и сразу чувствую себя глупо.

В это время Ромео достает из кармана фишку с символикой казино и прикладывает ее к небу – туда, где повисла полная луна, – и прищуривает один глаз.

– Знаешь, – говорит он, – лучше б я был фишкой в сотню баксов, а не в тысячу.

Меня словно пронзает молния, и я смотрю на Ромео широко распахнутыми глазами.

– Повтори.

– Говорю, что хотел бы быть средним. Может, это принесло бы мне счастье.

– Вот ты где, чувак! – Мы с Ромео подскакиваем от голоса Кибы. – Ищу тебя, ищу…

– Да тут, – подбираю я слова, – инцидент произошел. Пора домой. Задницу отморозил.

Мне стоит предложить Ромео поехать с нами, но язык не поворачивается. И имя его произнести тоже не могу. Незачем привязываться к тем, кто никогда не встанет на одну ступень с тобой. Волк и птица из разных плоскостей. Даже если смотрим в одну сторону, наши пути не пересекутся. Сегодня не более чем слом реальности. Баг системы, который при любом удобном случае жизнь сразу бы выправила. Да так, что мало не покажется.

– Бывай. – Я сжимаю биту и спускаюсь по ступенькам.

Снова накатывает гнилостный запах. Ромео ничего не говорит, и Киба идет за мной следом по парковке. Мы проходим зону для персонала и маневрируем между машинами класса люкс. Случайно поцарапаю – не расплачусь год. А деньги мне нужны. Не то чтобы кому-то здесь нет. Но мне – особенно.

Киба нагоняет меня:

– Это случайно не сын…

– Как прошел разговор с боссом?

– Ну-у-у… – принимает он мои правила игры. – Велел подстраховать тебя на деле.

Резко торможу, и Киба чуть не врезается мне в спину:

– Вау, чувак!

– Он мне не доверяет? – хмурюсь я.

– Брось! – Киба вскидывает руки. – Ты его любимчик. Видать, переживает.

– Видать. – Внешне я спокоен, хотя внутри волны бьются о скалы. – Разузнаю утром адрес. Будем дежурить по очереди. Надо выяснить время, когда никого нет дома.

Мимо проходит элегантно одетая пожилая пара – и мы замолкаем. Киба напевает знакомую мелодию, но я настолько вымотан сегодняшней ночью, что не в состоянии угадать.

– Знакомая песня.

Он неумело насвистывает.

– «Песочный человек»[32], а чего спрашиваешь?

– Да так. Вертится в башке.

Киба оглядывается:

– Насчет дела. Ты в норме? Сам не свой.

Я шкрябаю битой об асфальт, пряча глаза.

– Обычно такой работенкой занимаются люди Чико. Не пойму, зачем босс поручил это мне. Думаешь, я в чем-то провинился?

Есть такая поганая черта у мистера Дика – изводить, пока сам не поймешь, где облажался.

– Уверен, ты не налажал.

– Тогда что? – поднимаю я взгляд.

– Ладно. – Киба пододвигается ближе ко мне, понижая голос. – Чико отходит от дел. У него мама заболела, и он пришел к боссу просить о переводе в Мексику к Розе. За выслугу лет. Получил разрешение.

– Почему я не в курсе?

Не так давно дядя Чико чуть не присел за преднамеренное убийство: завалил несговорчивого копа, но вышло отмазаться. Киба рос без отца, поэтому сблизился с Чико плотнее, чем бы мне хотелось. До вступления в «Райских змеев» его дядя промышлял всяким. Поднялся до работы решалой при боксерском клубе, называя это «семейным бизнесом». Слухи о его мутных делах летали по городу, точно стая стервятников. После многолетней войны между клубом и казино он присоединился к «змеям» на условиях подчинения, но мистер Дик позволил ему сохранить подобие самостоятельности.

– Заходил бы почаще в гости на шакалаку[33], знал бы все сплетни от бабушки.

Я хмыкаю, вспоминая пожилую женщину и ее чуткий не по годам нюх на любые перемены в городе. Не выходя за стены дома из-за болезненных суставов, она умудряется знать куда больше, чем любой из «змеев». Мы шутим всей улицей, что бабушка и Глазастая Молли – пронырливая официантка из нашей любимой закусочной – родились на этом свете не просто так, а чтобы утереть нос ФБР.

– Значит, босс присматривает меня на его должность?

Киба отстраняется и отвечает вопросом на вопрос:

– Думаешь?

Я кошусь на него, и он отводит взгляд к небу. Мне хочется спросить, не его ли приметил мистер Дик на лакомое место в боксерский клуб, но вместо этого говорю:

– Парни Чико – отбитые торчки.

– Уверен, они о нас такого же мнения, чувак.

Мои губы трогает улыбка.

– Пожалуй, ты прав.

– Я всегда прав, – вздергивает он подбородок.

– Вовсе нет.

– А вот и да.

– Нет.

– Да!

Так мы спорим до самой машины. Забираемся в салон, врубаем музыку и уезжаем под тяжелый рок прочь от казино. А я все поглядываю на меркнущие огни мегаполиса в зеркале заднего вида. Отдаление часто начинается с малого, а когда становится ощутимым, то менять ситуацию, вероятно, уже слишком поздно.

Череда аккуратных домов сливается в смазанное пятно. Закатное солнце будто перескакивает с крыши на крышу, пока я гоню на велосипеде по улице вниз. Жара идет на убыль, и ветер раздувает мою спортивную куртку. В наушниках чистые вокальные партии сплетаются с мрачными альт-рок мотивами. Они навевают мне воспоминания о ранних металкорных альбомах, сменившихся в угоду массовому слушателю на более легкие.

Пойти против недовольной сменой жанров аудитории – прыжок веры. Хотелось бы и мне иметь столько же смелости, чтобы вырваться из рамок, в которые сам себя – порой кажется – и вогнал. «Да, сэр», – прочно засело в башке и давно пустило корни. Я провонял этим городом, как отцовская куртка – табаком. А ведь мама до сих пор не отдала ее в химчистку, тем самым признавая собственное поражение. Отпускать мы оба так не научились.

Начать новую жизнь там, где никто не знает моего прошлого, – давняя мечта. Налепить любое имя, влезть в чужую одежду и даже придумать себе акцент. Стать таким, каким всегда хотел, – свободным. Однако чем глубже я зарываюсь в мысли о переезде, тем отчетливее вижу свою несостоятельность. Бегство от себя – бег на одном месте. Если к альбому любимая группа сделает пометку «Новое звучание», оставив его прежним, ничего не поменяется. Ведь налепленная наспех этикетка в любой момент может оторваться, обнажив неприглядную реальность. Вопрос времени и мастерства в искусстве притворяться кем-то другим.

Когда перед летними каникулами я снова поднял вопрос о продаже дома, мама улыбнулась одной из тех улыбок, которая говорит громче слов, и сказала:

– Мне нравится этот город, волчонок. Настолько, что готова мириться даже с вредной миссис Муди и очередным скандалом из-за ее драгоценных роз. Знаешь почему?

Я покачал головой, и мама подвела меня к окну. Затем отодвинула занавеску и постучала по стеклу указательным пальцем:

– Смотри, за домом миссис Муди живет пожилая пара. В День благодарения они разносят всем соседям пироги и теплые пожелания. Напротив нас поселилась семья, которая ждет ребенка. На прошлых выходных их отец пригласил нас на барбекю, но ты был очень занят делами казино, поэтому я пошла одна. Было весело.

Мама положила ладонь на мое плечо.

– Еще через пару участков живет пожилой джентльмен, с которым мы периодически играем в шахматы и пьем подаренный ему покойной женой чай, совершенно отвратительный. Но я ни разу не отказывалась. Он рассказывает о своей яркой жизни. Мы хихикаем, сплетничаем о соседях и обсуждаем политику. Представляешь, он голосовал за демократов!

– Мам, – я задернул занавеску, – этот дом разваливается, как и все вокруг.

Она насупилась, и на лице отразилось непонимание.

– Волчонок, мне жаль, что ты видишь город испорченным.

За ужином, разрезая на тарелке мясо, мама продолжила разделять свои поступки на плохие и хорошие. Обвинять себя в моем надломе. А я взялся ее успокаивать, словно ребенка, принимая роль взрослого. В тот день я испугался, что чудища, заползающие в мою детскую комнату, забрали и маму. Подменили незнакомой женщиной и вернули подделку. Иначе как объяснить ее беспросветную слепоту к реальности?

Кстати, о семье, недавно переехавшей и ожидающей ребенка. Муж – бывший коп – уже успел засветиться у мистера Дика. Слышал, им пришлось сменить штат после истории с убийством темнокожего подростка. Вопрос напрашивает сам собой: зачем сбегать, если ты непричастен?

Пожилой мужчина, играющий с ней в карты, разглядывает девочек в коротких юбках и отпускает сальные комментарии. В молодости он чуть не присел за попытку изнасилования. Дело замяли, ведь подобные скандалы отпугивают и без того редких туристов города.

А те очаровательные соседи, разносящие пироги в День благодарения… Наверное, и правда неплохие люди. Надеюсь, их подвал не хранит секреты и залитые бетоном кости.

Да, мы с мамой разные. Там, где я вижу засохший цветок, она замечает возможность. Цепляться у нас в крови, и, если бы не умение договариваться с совестью, мама давно бы зачахла. Мне же с каждым годом все сложнее следовать по стопам отца. И этот путь я не выбирал. Меня на него поставили, подтолкнули и велели идти.

Вдалеке раскатисто гремит гром. Я оборачиваюсь в тот момент, когда молния пронзает небо. С делом, порученным мистером Диком, надо успеть до дождя. Сегодня – по моим наводкам – семейства нет дома. Уехали на кремацию родственницы в соседний город и вернутся завтра вечером – с пепла на пепел. Весьма иронично…

В благополучном районе я чувствую себя сорняком, выросшим среди прихотливых цветов. Дома здесь выстроены по линейке. Лужайки усеяны чудаковатыми клумбами. А единственные цветы, которые светят мне, – это розы в гроб.

Два мира, разбросанные по разным полюсам. Так бы я это назвал. Мусор на моей улице вывозят с переменным успехом, поэтому порой запах стоит невыносимый. Даже доставщики побаиваются заезжать на машине. Кражи у нас не редкость. Поэтому многие сотрудники предпочитают оставлять транспорт у полицейского участка и доходить пешком.

Здесь же, в райском саду, пахнет свежескошенной травой, подсыхающей на аккуратном заборе краской и надеждой на светлое будущее. Аромат, раскрывающийся нотами того, что зовут «успехом»: учеба в университете, диплом, престижная работа и счастливая семья, получающая с почтой мебельные каталоги вместо просроченных счетов. На День благодарения такие люди непременно разносят пироги соседям и собираются у камина в гостиной на Рождество, чтобы распаковать подарки.

Я оставляю велик в тридцати ярдах от забора и набрасываю капюшон, пряча лицо. Рука в кармане теребит провода от наушников. Тревога следует за мной по пятам, щекочет волоски на затылке и собирается каплями пота на висках. Ощущая ее зловонное дыхание, я оборачиваюсь, но за мной – никого.

Большинство жителей улицы уже вернулись с работы или прямо сейчас стоят в пробке. Дети давно дома. Идеальное окно для незаметного проникновения. Только огороженные заборами участки плотно теснятся, и это добавит нам проблем. Если огонь перекинется на соседние дома…

Нет. Мы все рассчитали. Пожарная машина добирается от станции до адреса примерно за семь минут после звонка в 911. Если позвонить в нужное время, они успеют еще до того, как огонь дойдет до крыши. Затянем – послание от мистера Дика окажется бесполезным, а босс промахов не терпит.

Способов устроить пожар немало, но у «змеев» есть почерк – пепельница с инициалами казино и зажженная сигара. Несколько лет назад я спросил Чико, что делать, когда должник не курит, ведь это сразу укажет на «Эдем». Он посмеялся и взъерошил мои волосы: «Послушай, ихо[34]. Наш дон – человек неглупый. Подрасти и вот тогда задайся этим вопросом».

С той поры прошло немало лет. И я понял: если ты восседаешь в башне, подсвеченной неоном, то точно не хочешь скрываться, а твои инициалы на месте преступления – это дорога к царству, вымощенная желтым кирпичом.

Путь до нужного мне дома подсвечен слепящими глаза фонарями. А лампы на моей улице постоянно бьют, поэтому разгуливать на свету, словно с мишенью на спине, мне дискомфортно. Настолько, что желание натянуть капюшон ниже превращается в навязчивый зуд.

Киба стоит со скейтом у забора и колупает краску, нервно оглядываясь.

– Ты долго, – шмыгает он носом. – Пара зевак прошла мимо, но я спрятался. Один мажор отправился на пробежку. Нет, ты прикалываешь? Они тут бегают для здоровья, а мы так выживаем. Надеюсь, ему трико в задницу врезалось.

Я прохожу через калитку и направляюсь к дому, выкрашенному в цвет морской волны. Под ногами – каменная тропинка. Повсюду пышные кусты роз. Их бутоны прикрывают лепестки на ночь, но смесь цветочного аромата и еле уловимого запаха застоялой воды в бассейне заполняет весь двор.

– Ждал, пока мама на смену уедет. Сегодня в ночь.

– Волнуешься? – Киба заглядывает в окна.

– Нет, – зачем-то лгу я, будто он не сможет прочесть это в моих дерганых движениях и бегающем взгляде. – А ты?

Киба включает фонарик и светит мне прямо в лицо:

– С чего бы?

Когда он отвечает вопросом на вопрос – это нервозность под напускным весельем. Так было всегда, сколько его помню. Месяц назад, сидя на крыльце с тарелкой дымящейся шакалаки, я спросил: «Ты как? Бабушка согласилась на операцию?» Он ответил: «Не-а. В отказ. Но не умрет же она завтра, правда?» Сверкнул зубами, перевел взгляд на падающую звезду и замолчал.

Интересно, загадал ли Киба тогда желание или посчитал это глупостью? Думаю спросить, но не решаюсь.

– Так тихо, аж жутко, чувак. Волосы на заднице шевелятся.

С дверью на задний двор я расправляюсь в два счета и достаю из кармана фонарик.

– Погнали.

Внутри пахнет яблочным пирогом. Мы проходим через кухню, и я делаю глубокий вдох, мысленно откусывая кусочек. Затем провожу рукой по теплой плите и заглядываю в мойку, где лежит форма для запекания с налипшим на нее песочным тестом.

У мамы никогда не хватало часов в сутках на приготовление школьных завтраков, а о чем-то более праздничном разговор даже не шел. Отец и вовсе не признавал из еды ничего, кроме риса, отвратительных склизких водорослей и морепродуктов, на которые еще в детстве у меня развилась страшная аллергия. Киба любит шутить, что даже мои японские корни отвергли меня, начав гнить.

– Ш-ш-ш! – Я задираю голову к потолку. – Слышал?

Киба выглядывает на лестницу и пожимает плечами.

– Холодильник, чувак.

Я кошусь на серебристую махину, и та, словно в подтверждение, дребезжит.

– Да… извини. На самом деле мне не по себе.

– Мне тоже. – Он ставит пепельницу на подоконник, и мы оба долго подсвечиваем инициалы «Эдема», словно те, если не моргать, исчезнут. – Но это всего лишь дом. Наверняка застрахован.

– Думаешь? – я смотрю на друга, ощущая нехватку кислорода.

– А кто в этом районе без страховки? – помедлив, улыбается Киба.

Я достаю сигару и зажигалку. Представляю, как огонь быстро перекидывается от ажурного тюля на кухонные ящики в стиле прованс, проползает, подобно змеям, по коврам в гостиную и впивается в кожаный диван, будто смерть в иссохшего старика.

На полу стоят маленькие миски с водой и кормом.

– Погоди. – Я оставляю вещи у пепельницы. – Проверю, нет ли внутри животных.

Киба закатывает глаза:

– Давай. Поищу хлопья.

– Ага, – хмыкаю я и направляюсь к лестнице.

Даже если в доме есть кот, вряд ли он добровольно выбежит навстречу незваным гостям. Поэтому лучше открыть окна. Сомнительное благородство, но я не убийца. И никогда им не стану. Ни ради мистера Дика, ни ради кого-то еще.

На полу валяется подушка. Я обхожу ее и поднимаюсь на второй этаж. Лестница издает скрип.

– Кыс-кыс-кыс.

Луч от фонарика скользит по широкому коридору. На стенах развешаны рамки с фотографиями, на которые я стараюсь не смотреть. По углам расставлены цветы в горшках, а на одной из ближайших дверей висит табличка «Вход запрещен», обклеенная космическими наклейками, ядовито светящимися в темноте. Захожу в каждую комнату по очереди.

– Кыс-кыс-кыс.

За первой дверью – ванная. Я наклоняюсь просмотреть углы и слышу щелчок замка одной из дальних комнат. Сердце уходит в пятки, словно сорвавшийся с тросов лифт. Страх несется по венам, и ноги прилипают к полу. Я отдираю их и выхожу в коридор, вцепившись в дверную ручку.

У лестницы стоит пацан, одетый в пижаму. Тот, который попытался обыграть мистера Дика, но еще не понял, что проиграл сам. Свет моего фонарика делает его кожу бледной, превращая в подобие мертвеца. На нем разноцветные носки с динозаврами. Волосы стоят торчком, а рука с йогуртом застыла в воздухе. Он приоткрывает рот, как рыба, и пятится.

– Эй! – Я делаю шаг к нему, а пацан – два назад. – Не бойся.

Его пятка ищет опору. Я бросаюсь вперед, надеясь поймать. Тяну к нему руку, но он теряет равновесие. Все замедляется. И, кажется, я, потеряв связь с реальностью, разрываюсь на «до» и «после».

Последнее, что вижу, – взгляд испуганных глаз. Пацан смотрит на меня, но будто бы сквозь. А потом исчезает из поля моего зрения. Я слышу звук ударов тела о ступеньки и хруст костей, впивающийся иглами в барабанные перепонки, и в доме становится болезненно тихо.

Глава 11. Оксюморон реальности

Ромео

Sleeping Wolf – You Don’t Know What It’s Like

Сон подбирается ко мне под минорные ноты, а затем плавно отступает. Так я ворочаюсь час или два. Не уследить. Думаю о Кеплере, и мысли эти тут же навевают тоску. В голове звучат заученные наизусть аккорды: соль мажор, си мажор, до мажор и до минор. Отыгрываю мысленно бой, и пальцы с фантомным медиатором сами двигаются по струнам воображаемой гитары. Пока не рождается заветное четырехтактное звучание, повисающее в воздухе, словно живое.

Когда становится душно, я сбрасываю одеяло и сажусь. Ступни касаются прохладного пола. Лунный свет пробирается в комнату, оставляя на поверхностях синие отпечатки. Если бы Грейнджер не сопел за стенкой, то непременно указал бы мне на ошибку. Ведь видим мы солнечный свет, отраженный от поверхности Луны, а не ее собственный и бла-бла-бла. Откуда мне это известно? Сдерживаться и не поправлять меня этот умник попросту не умеет.

Однажды Грейнджер спросил, каким образом я кадрил девчонок. О! У меня для каждой находилась своя методика, но сводилась она к простому – перестановке фраз в нужной последовательности. Поскольку опытным путем выяснилось: всем им нужно одно – красноречивый богатый парень с рельефным телом.

Девчонки приходили и уходили. И не счесть, сколько раз выталкивали меня на улицу через окно под осуждающие взгляды соседей. Ветер свистел в ушах, собаки поднимали шум, а во рту всегда стоял привкус горечи.

Впрочем, тайны из своих намерений я никогда не делал. Всегда обозначал условия: отношения без «должна» и «должен». Никаких чувств и гротескных рыданий. Лишняя драма мне была не к чему.

Они давали. Я забирал.

Мной пользовались тоже.

Давайте начистоту. Мне и самому было невыносимо тяжко. Вы, возможно, думаете, будто я плохой человек. И будете отчасти правы… С девчонками я держал дистанцию. Даже если б захотел близости, не смог бы ее дать. Из пустой шляпы кролика не достанешь, а я – к фокуснику не ходи – чувствовал себя бездонной черной дырой, в которую что не вложи – испортится и извратится.

Отец часто повторял: «Посмотри, до чего ты довел меня? Вынудил руку поднять, щенок! Порченный! И все, к чему ты прикасаешься, становится таким же»

Думаю, узнав, что мы всей семьей дружно ходили по воскресеньям в церковь, вы не удивитесь. Но мы с отцом искали в ней разное. Он часто просил: чтобы бизнес пошел в гору, новый ресторан окупился, инвесторы стали сговорчивее и – любимое – защиту от лукавого. Я же не просил ничего и никогда. Боялся, что Бог меня и правда услышит…

Месяц назад, сидя на крыше бензоколонки, я изобразил Грейнджеру пару незамысловатых аккордов и напел строки, всегда срабатывающие на последнем этапе соблазнения. Имя в тексте я менял на нужное мне в моменте: Синти, Джемма, Кейси, Мэнди… Всех не упомнить. Когда мой маленький секрет с песней «для тебя одной» раскрывался, я знатно отхватывал, и вполне заслуженно. Но что поделать, если метод был рабочий?

Грейнджер мою песню не оценил и назвал ее «требующей доработки во избежание неприятных с точки зрения обеих сторон инцидентов, которые с высокой долей вероятности повлекут за собой повышение децибел, выделение кортизола и усиление потоотделения». Простыми словами – разборки с криками. Ничего он в соблазнении не смыслил…

Хотя соблазнение – громко сказано, конечно. Уверен, не открывай я рот и вооружись гитарой или пианино, результат был бы тот же. Те девчонки, тайком пробиравшиеся в мою комнату, хотели не разговаривать. У каждой из них были свои причины быть со мной. Порой они резонировали с моими, и это чувствовалось даже без слов. Болезненная тяга к теплу и нестерпимое желание заполнить дыру, прицельно оставленную в груди кем-то близким. Я не спрашивал. Вопросы о моих синяках и ссадинах не задавались тоже. Да и привычки выставлять свои проблемы напоказ я не имел. До поры до времени.

С улицы слышно дребезжание генератора. Оно смешивается с гулом холодильника и тревожащими меня мыслями о будущем. Думаю, что зря мы решили наказать Кензи таким образом. Молчанием ни один конфликт разрешить еще не вышло.

Натянув джинсы и толстовку, я подхватываю гитару и выхожу в коридор, застыв у комнаты Кензи. Прикладываю ухо и вслушиваюсь. Тихо. Приоткрываю дверь, а он там – лежит на кровати, свернувшись в клубок, словно побитый жизнью котенок. Бормочет что-то во сне и вздрагивает, весь сжимаясь. Так, в одежде, и уснул.

Я поднимаю упавшее одеяло и осторожно накрываю им Кензи, чтобы ненароком не разбудить. Из-под кровати торчит край коробки для кассет, на которые мы записываем наши истории для его будущей книги. Вернее, записывали.

На комоде – стопка книг, где «Поступь хаоса» уживается с «Цветами для Элджернона», а «Над пропастью во ржи» лежит запыленная, с закладкой в середине. Блокнот валяется в куче одежды среди разбросанных на полу комиксов, пустой банки от арахисовой пасты и пачки начос. Спортивные гири стоят ровно в том же положение, что и месяц назад.

Мне любопытно, что же скрывается под обложкой. Какие слова сказаны обо мне, а какие посвящены остальным мальчишкам, и посвящены ли вообще. Сколько эпитетов, метафор и сравнений использовано для передачи всей моей неотразимости и чарующего обаяния. Есть ли на полях корявые пометки или каждая буква выведена идеально. Следует ли Кензи строгому плану или отдается творческому хаосу. Делает ли зарисовки. Смяты ли уголки страниц или порваны в писательском порыве. Видны ли отпечатки от чайных кружек, как на рисунках Уиджи, которые он старательно прячет, когда кто-то – точно туча – нависает над его плечом.

Открыть блокнот я не смею. Знаю, каково жить в прозрачной коробке, где нет ничего, действительно принадлежащего тебе. Особняк с идеальными углами в девяносто градусов и белыми стенами без единой трещинки домом и с натяжкой нельзя назвать. Как и стены приюта, так легко отторгнувшие меня, когда администрация втайне согласилась на сумму побольше, чем могла предложить семья, показавшаяся мне куда отзывчивее и добрее нынешней.

Часто, лежа в кровати и изнывая от боли в ребрах, я представлял свою жизнь совсем иной. Той, какой она стала бы, обернись время вспять. Грезил домом мечты. Тем, куда я буду возвращаться с улыбкой и откуда не захочу уходить.

О первой семье я помню мало. Они пару раз приезжали в приют, и мы сразу друг другу понравились. С той поры мне долго мерещились их размытые надеждой лица в прохожих. Я гадал, тот ли это мужчина или та ли женщина, которым не дали стать мне любящими родителями. Упрекал за опоздание любого взрослого, подходящего под воспоминания. Ведь приди они чуть раньше, моя жизнь сложилась бы иначе – и непременно лучше.

Полагаю, виной всему стал самообман, въевшийся в мое неокрепшее сознание, точно следы от маркера в пальцы Уиджи. Мне верилось в мир, где чужая лужайка наверняка зеленее. Казалось, будто птицы за соседским забором, откуда временами доносился детский смех, поют чище и звонче. Мне стоило быть благодарным за то, что я не попал в семью нудистов-хиппи или чего хуже – к гаражным рэперам. Да только радоваться не получалось…

С детства я научился подмечать всякое. Не из-за скуки, а ради выживания. Расписание родителей знал досконально: только так и мог избежать острых, словно бритва, слов матери и уклониться от ударов отца за любой поступок и неверно подобранную в разговоре интонацию. И в этих жестоких играх я ходил по канату над пропастью. Оступлюсь – и этот шаг станет для меня последним.

Будни любил особенно. В эти дни отец возвращался поздно и всегда в срок. Придя из школы, я успевал подготовиться к занятиям, позаниматься сольфеджо и только потом садился за пианино. Играл до прихода отца с работы, а затем накрывали ужин.

За столом мы с матерью слушали сухой пересказ из жизни ресторанов и кивали, где требовалось. Отец, точно по расписанию, просил меня передать соль (хотя та стояла в зоне его досягаемости) и приходил в ярость, если мои пальцы не вписывались в некий стандарт, придуманный им самим.

Так, сегодня вторник. В голове тут же всплывает поминутный распорядок. Я знал наверняка, сколько времени проходит между стихшим ревом газонокосилки через три дома от нас и шорохом колес отцовской машины, коснувшихся подъездной дорожки. Две минуты на то, чтобы мистер Пэриш – наш сосед – ограничился скромным приветствием, прервав стрижку газона. Три, если в субботу прошла теннисная игра и они с отцом перекидываются парой слов о ее итогах.

Семнадцать секунд опускалась роллета гаража. До задней двери дома ровно одиннадцать ярдов. Семь ступенек по крыльцу и пять цифр на двери с кодом. Щелчок замка, после – звон ключей о мраморный поднос на комоде. Именно в этот момент прислуга, опустив взгляд, подносила тапочки. Всегда точно и выверенно.

Две минуты тратила чирлидерша, чтобы выбраться из моей комнаты через окно и спуститься по козырьку в траву. На остальных девчонок – менее спортивных – я закладывал три. Кензи успевал за минуту тридцать секунд. Личный рекорд, которым он чрезвычайно гордился. Грейнджер мог позволить себе войти и выйти через парадную дверь. Отец считал, что из таких отличников можно извлечь пользу и общение с ним не мешает моей дисциплине. Конечно, пока родителей не было дома, никто из прислуги нас не сдавал и мы могли хоть немного расслабиться.

С персоналом у меня сложились теплые отношения. В благодарность за уважение они прикрывали мои ночные вылазки в казино или мастерски, достойно Оскара, подыгрывали моим фальшивым простудам.

Одна из служанок проносила мне в комнату лед и теплый куриный суп, чтобы боль от отцовских наказаний проходила скорее. Будучи многодетной матерью, она смотрела на меня с такой жалостью, с которой не глядел никто. Порой мое задетое самолюбие вырывалось наружу – и я отталкивал ее вместе с тарелкой. Та с грохотом падала на пол, разбрызгивая содержимое. Вел я себя – сразу понимал – отвратительно. Поэтому наутро всегда извинялся и обязательно оставлял щедрые чаевые из своего тайника, но та служанка – одна из всех – всегда неодобрительно качала головой и отказывалась брать мои деньги, причитая на испанском.

Злился я прежде всего на себя. На отца и целый мир, породивший такого монстра, как он, злился тоже. Знаю, что вынужденное молчание съедало женщину не меньше, чем оголодавший пес грыз бы кость. Уходя, она тихо отворачивалась от кровати и на испанском – почти неразборчиво – произносила: «Lo siento mucho, Señor»[35].

Однажды я переиграл на гитаре, когда родители уехали открывать очередной ресторан в соседнем городе. Еще не огрубевшие подушечки пальцев стерлись в кровь, а наутро пошли волдырями. Любое прикосновение к струнам причиняло жгучую боль. Отец вернулся не в настроении, поскольку что-то пошло не так. Всегда что-то идет не так, ведь определение «так» известно лишь ему одному.

Как и всегда, мы сели ужинать. Салфетки были свернуты в виде роз, столовые приборы лежали в строгой последовательности, а сервиз сверкал блеском чистоты и роскоши. Весь дрожа, я протянул через блюдо солонку. Отцовский кулак сотряс стол, после чего последовал незамедлительный рев: «С ума сошел, щенок?» Мама сглотнула и поперхнулась, когда еда встала в горле комом.

Я глотал слова, не в состоянии объяснить произошедшее. В тот вечер очередная гитара была разбита о стену, а мне, словно натянутой струне, приходилось молча опускать голову, сжимаясь от хлестких ударов мокрого полотенца о ноги, бедра и спину. Совершенно голым. Если заслонялся, отец свирепел сильнее, потому что руки и лицо он старался не трогать. Мамин шпиц долго скулил под дверью – или это скулил я, стискивая зубы и принимая удары.

На следующий день на кровати лежала новая гитара – всегда обязательно дороже предыдущей: извинение, не произнесенное вслух. Такое, которое едва ли скрашивало неделю, проведенную дома за зализыванием ран. Мама беззаботно заходила в спальню, одергивала занавески и, чтобы «не смущать персонал», рутинно маскировала следы от побоев. Нет, вернее будет сказать «наказаний». Так она говорила, чтобы я думал, будто заслужил их. Мама подменяла слова и смыслы в попытке усыпить совесть. В своих визитах ко мне она была педантична, точно отец, исправно посещающий исповедь.

Отец был скрупулезен во всем, к чему прикасался, и требовал того же от всех, на кого распространялось его влияние: от официантов в ресторанах с трехстраничным списком штрафов до прислуги в доме, вынужденной ходить по струнке. Вещи он складывал по цветам, а маникюр держал в идеальном для мужчины состоянии – ни заусенцев, ни неровного края. Оставлять царапины на моей коже ему претило. Он считал, что следы от ногтей – забава строптивых женщин, какой много лет назад была мать. «Но и на таких найдется управа, сын», – непременно добавлял он, поучая меня.

Первое время в приемной семье я наивно полагал, будто ничто не способно ранить глубже, чем пряжка ремня или бита, выбивающая воздух из легких. Даже слова ранили слабее. Особенно если год за годом учишься выстраивать стену. Увы, эта иллюзия вскоре рассеялась. Молчание оказалось болезненным. И его вес лег тяжким грузом мне на грудь, сдавливая отбитые ребра, вынуждая просыпаться ночью от нахлынувшей паники. Днем же, когда я пытался вести привычную жизнь, мои легкие горели так, что терпеть становилось невыносимо.

За год до моей смерти я ощутил надлом. У всех есть свой предел, согласны? Вот и мой оказался между отвернувшейся матерью и безучастными, пустыми взглядами учителей, увидевших синяки на ключицах и шее. Те, которые я впервые от них не скрыл, а вынес позорно на сцену перед всеми собравшимися. Смотрите, меня бьют! Помогите же мне! Разве не поэтому вас гордо зовут «взрослые»?

Скромничать не стану, на тему паршивой доли я бы мог не то что написать эссе – защитить диссертацию. Но, честное слово, и буквы тратить на родителей порой жалко. Столько они отняли… И в первую очередь – нормальную жизнь.

Вот вы читаете мои стенания и, возможно, думаете: очередной мажор, записавший себя в страдальцы. Бедный мальчишка из особняка с прислугой. Что, Ромео, когда ждать мемуары о тяготах жизни золотого ребенка?

Подвиньтесь поближе. Да-да. Вот так. Еще немного…

А теперь слушайте внимательно и записывайте под диктовку:

Идите.

На хрен.

С таким.

Мнением.

Всем остальным спасибо, но жалость оставьте при себе. Ей я сыт по горло.

Ветер стихает, будто переводя дыхание. Роща роз лишь изредка вздрагивает от его порывов и сердито замирает, как разбуженный среди ночи подросток. Вывеска мотеля потрескивает над головой, мигает и вновь оживает. Ее фиолетово-синий свет падает на заметенную песком дорогу. Так рождается мелодия.

Прикрыв веки, я вытягиваю руки параллельно земле, удерживая свод кисти и пальцы в воздухе. Запястья работают в вертикальной плоскости. Одна нота в легато перетекает в другую. Пытаюсь подобрать ритм. Отыгрываю крещендо, перебрасывая пальцы в гамме вверх, а затем веду вниз.

Фоном, ускользая и вновь возвращаясь, звучит строгий голос учителя, как в те моменты, когда мои квинты оставляли желать лучшего: «Ты прибиваешь аккорды. Музыке нужен воздух!» А я долго не понимал, каким образом чувствовать то, что легко воспринимается слухом и столь трудно уловимо касаниями. Если бы он ответил: «Сердцем», я бы тут же рассмеялся ему в лицо. К счастью, учитель искал новые подходы. Стоило нам зайти в тупик, он награждал меня тяжелым вздохом, поджатыми в улыбке губами и бездонным терпением. Но черту не переходил.

Из страха – думалось тогда.

Из сочувствия – показало время.

«Ты талантливый, но твои движения механические, – сказал мне учитель, а синяки на теле изнывали и жгли. – Словно внутри тебя сжатая пружина, которая не позволяет отпустить разум и дать волю чувствам».

Я пожал плечами и продолжил следовать указаниям, угасая с каждым аккордом.

Пианино я ненавидел рьяно. И отдавать ему что-то, кроме времени, совсем не хотелось. Но кто бы меня понял, расскажи я о том, что болело сильнее ссадин? О том, как я мечтал попасть в консерваторию в Нью-Йорке – начать музыкальную карьеру или хотя бы попытаться… О том, как отец раздавил мечту, сурово поставив перед фактом: «Музыка не прокормит, а ты должен оправдать вложенные в тебя инвестиции».

Иногда отец следил за процессом обучения. На одном из уроков он услышал о зажатости и разрешил педагогу ужесточить мое обучение любыми способами. Схватил за шкирку, точно щенка, и велел отполировать пианино до блеска. По мнению отца, так рождалось уважение – через уничтожение недостатков. Даже если те придают личности шарма, как шероховатости и сколы добавляют вещи индивидуальности.

Все то время, пока отец и учитель пили чай в гостиной, я дюйм за дюймом убирал любые несовершенства с лаковой поверхности, боясь пропустить отпечаток или взвесь из пылинок. Себя я стирал в угоду родителям с не меньшим усердием, и у этого появился новый молчаливый свидетель.

С того чаепития учитель не критиковал ни мою игру, ни движения, а отцу сообщал исключительно об успехах, даже если те были кристальной, как идеально сыгранная токката[36], ложью. И в конце каждого занятия его тяжелая, испещренная морщинками и следами от солнца ладонь ложилась мне на плечо. Учитель, будто без слов, говорил то, что я пронес с собой до финальных аккордов: «Après la pluie, le beau temps[37], мальчик».

Клода Дебюсси в тот период я стал играть заметно чаще. Мне казалось, мы совсем не гармонируем с ним, но учитель настаивал. А мои пальцы просили Рахманинова или Шопена. Ноты Дебюсси звучали слишком рафинированно и сладко, а я хотел резкости, отточенных форм и напряженной колокольности аккордов.

Он рассказывал, как «Титаник» шел ко дну, утягивая за собой жизни. Гремели революции и вершились человеческие судьбы. Альберт Эйнштейн разрабатывал теорию относительности. Зажигались электрические лампочки. Полным ходом шла Первая мировая война. А Дебюсси – вопреки бурям и грозам – писал «Лунный свет».

Возможно, учитель поступал правильно, желал дать мне этим надежду. И нет его вины в том, что брать ее из его рук мне было невыносимо страшно, словно та походила на хрупкий хрусталь, а не на закаленную, точно бронированное стекло, уверенность. Ведь все, чего я касался в ту пору, всегда разбивалось вдребезги…

Со стороны рощи подкрадывается скрип билборда, но тут же отступает – уносится свистящим над ухом воздухом и рассеивается вместе со стучащим в дверь прошлым. Я дерганно хмыкаю и открываю глаза.

Здесь, с крыши мотеля, город выглядит ненастоящим, каким когда-то казался себе и я – заводной куклой с витрины пыльного магазина. Но, приобретая меня, родители не хотели провернуть ключ и услышать заветную мелодию. Их волновала исключительно моя обертка. И поэтому долгие годы я ощущал себя фантиком.

Таким, который закидывают в урну и увозят на свалку, если конфета съедена. Таким, который будет разлагаться столетие, потому что фольга снаружи – блестящая и переливающаяся – создана радовать глаз, но в основе – тяжелая, как металл, структура, утаскивающая на глубину, где даже у одиночества наверняка есть собственное одиночество.

На границе с Гровроузом, где светящиеся окна превращаются в размытые точки, мелькает луч фонарика. Вначале мне кажется, что это иллюзия из-за редких фонарей, разбросанных по окраине, или рой светлячков, внезапно решивших станцевать перед подступающим рассветом.

Присматриваюсь.

Нет, это не обман зрения.

Сердце глухо стучит в груди, словно почуяв неладное. Я поднимаюсь, отложив гитару. Движется свет не рвано, а плавно. И быстро. Так издалека выглядит фонарик, но кто из мальчишек в здравом уме полезет в пурпурный туман, не предупредив?

Постепенно на дороге проявляется силуэт. Смазанный, сливающийся с тенями. Вскоре становится очевидно: к мотелю приближается велосипед. Не огибая, а напрямую, беспощадно подминая под шины розы. Скорость его замедляется, будто крутить педали сидящему становится сложнее и сложнее, а затем, прорезая ночь, над рощей проносится крик:

– На помощь!

Голос принадлежит Кензи.

Солнечные лучи пробиваются через занавески на кухонном окне, падают в забитую тарелками мойку, крадутся по полу к столу и прячутся в подушках на диване, где лежит побелевший Уиджи. Его прикрытые веки дрожат, а размеренное дыхание ничуть не успокаивает. Напротив. Каждый из мальчишек попеременно подходит, чтобы проверить – жив ли он.

– Да в порядке я! – отмахивается Уиджи, касаясь шеи и шипя от боли.

Базз поджимает губы, но пересаживается на край дивана от греха подальше.

– Милый чубчик. Дашь номерок стилиста?

Уиджи открывает глаза, и во взгляде читается раздражение:

– О чем ты?

– Твои волосы у лба… Они стали пурпурными.

Кензи подносит к его лицу оторванное от машины боковое зеркало, и я подмечаю: оба избегают зрительного контакта. Дрожащая рука Уиджи тянется к зеркалу. На пальцах запеклась кровь. По выражению лица не поймешь, что на самом деле творится в его душе, поэтому я даже не пытаюсь найти к ней ключ, а просто отворачиваюсь и зеваю.

Ненавижу солнце.

Пахнет свежемолотым кофе, который мы выпили скорее для бодрости, чем из искреннего желания. Горячие тосты с джемом медленно остывают. Никто так и не решается к ним притронуться. Кусок в горло не лезет. Особенно когда оно перевязано у Уиджи. Бинты пропитались кровью, а ее запах заполняет комнату и, кажется, решает остаться здесь навсегда.

Сижу на полу у «Стены Посланий» и пялюсь на нее битый час.

Она разрослась до огромных размеров. И раскинутых рук не хватит, чтобы измерить. Исписана снизу доверху словами на незнакомых языках, чудными почерками и разными цветами. И если отойти, то от количества каракулей в глазах все рябит и пляшет. Некоторые написаны маркерами и давно выцвели. Другие старательно закреплены на бумаге, разверни ее – и послание раскроется гармошкой до самого пола. Где-то приклеены на жвачку, а часть намертво вбита гвоздями, от которых, будто на доске в криминальном сериале, раскинуты нити.

Я долго вожу пальцами по схеме, спрятавшейся между фотографией незнакомых мальчишек и пурпурным билетом на музыкальный фестиваль. Маркером, а поверх – чем-то острым сделана зарисовка, точно наскальный рисунок: лавандер, затем стрелка вправо с вопросительным знаком, а дальше – суперлавандер.

Из-за случившегося ночью напряжение в комнате достигает предела. Базз подходит к раковине и с раздражением теснит Кензи к холодильнику.

– Эй, ты чего?

– Только не думай, – выдает ему Базз, включая воду, – будто спас Уиджи, и мы резко забудем о том, что произошло с Кеплером.

– И не думал, – голос Кензи подрагивает, точно задетая струна.

Базз бурчит, вырубая кран и вытирая руки о футболку:

– Оно и видно. Вы с Уиджи последние мозги растеряли.

– Негативные эмоции, – заводит пластинку Грейнджер, – не являются движущей силой к решению любой из задач, включая конфликты в социуме…

Базз – и гением быть не нужно – вот-вот взорвется, забрызгав нас мозгами. Впрочем, у него их нет, поэтому, может, останемся чистенькими, даже если его черепушка лопнет. Я поднимаюсь и кладу руку ему на плечо, пользуясь силой. Гнев и растерянность в нем стихают, но Базз успевает меня отпихнуть:

– Не делай так. Знаешь же, бесит.

– Знаю.

А про себя добавляю: «И самому противно». Особенно когда вспоминаю, какие эмоции в семье мне было дозволено чувствовать, а какие стоило прятать. Проделывать это с мальчишками я ненавидел всем сердцем. Жаль, они так и не поняли почему.

Я поднимаю взгляд на Кензи, но он весь в себе. Сжался и нахохлился, точно птенчик. Пытаюсь представить его злым – разъяренно размахивающим битой, – но выходит с трудом.

– Думаете, – я подаю голос, стараясь перевести тему к более насущным проблемам, – суперлавандер опаснее обычных?

Кензи подходит к «Стене Посланий», сторонясь Базза, и садится рядом со мной на табурет:

– Суперлавандер разговаривал, как… как…

– Как человек, – кашляет Уиджи. – Разумнее и хитрее. И появился там, где никакой травмы возникнуть не могло. Будто он был привязан не к месту, а ко мне.

Мы замолкаем. Наши взгляды мечутся между друг другом, словно мотыльки, бьющиеся в тусклую лампу над столом. За время нежизни нам приходилось выбираться из тех еще передряг, но это…

Базз смачно рыгает, но никто не улыбается, и он тянется к тостам:

– Чего вы такие унылые? Давайте соберем все, что выяснили о суперлавандере, в одну корзину.

– Разумно, – поддакивает ему Грейнджер.

– Например, – я провожу пальцами по струнам, и они издают минорные звуки, – ничего?

Уиджи выстукивает ритм бледными пальцами по спинке дивана.

– Скорее всего, он умеет менять облики, подстраиваясь под конкретного мальчишку.

– И не привязан к травме на карте, – осторожно добавляет Кензи.

Я зачесываю волосы назад и поглядываю в свое расплывчатое отражение в окне.

– Ведет себя как мудак.

Грейнджер поправляет на носу очки и упирается подбородком в коленки, устраиваясь в кресле поудобнее:

– А что у него был за скрипт?

Уиджи клацает клыками:

– Сожрать меня?

– Похоже на то, но не проще ли ему было развиться до фантома и поглотить? – спрашивает Кензи и делает паузу, косясь на Базза. – Как… как случилось с Кеплером.

Грейнджер кивает.

– Согласен с доводом. Зачем суперлавандеру кусать Уиджи, если он не хотел его съесть? Разве что…

– Заразить? – заканчивает фразу Уиджи.

– Заразить, – повторяет Грейнджер. – Но это всего лишь гипотеза. Посмотрите на волосы Уиджи. – Мы синхронно переводим взгляды. – Меланин в области лба внезапно дал фиолетовый цвет. Как у лавандера.

Базз чешет затылок:

– Это намек, умник?

Я открываю кухонный ящик, достаю пачку начос с банкой соуса. После отвинчиваю крышку, обмакиваю кукурузные чипсы в сырный соус и кладу в рот. Падаю в кресло, предвкушая шоу.

– Это не намек, – ровным тоном констатирует, словно очевидное, Грейнджер. – Я говорю прямо. Цвет волос определяется пигментами эумеланина и феомеланина. Гены Уиджи дают о себе знать более темным оттенком, потому что его предки жили в регионе с высокой степенью интенсивности ультрафиолетовых лучей.

Он хватает ртом воздух и начинает тараторить, как взорвавшаяся энциклопедия:

– Эумеланин хорошо поглощает и рассеивает свет. Лавандеры же выходят лишь в ночное время суток, поэтому им бы быть белыми, но они… пурпурные. Я много думал, почему происходит именно таким образом. И на этот счет у меня есть своя гипотеза. Во-первых, вероятно, они не нуждаются в витамине D…

– Кто-нибудь, заткните его! – не выдерживает Базз, но Грейнджер словно не слышит.

– …Во-вторых, антоцианы – весьма любопытные пигменты из группы гликозидов флавоноидов. Так, например, окрашена голубика или смородина. Для чего? Снижение окислительного стресса. Однако подвести это к фантомам весьма проблематично. Возможно…

Базз расхаживает по кухне как заведенный.

– Возможно, их окрашивание обусловлено эволюцией. Не только их самих, но и нашей, – протирает очки Грейнджер, будто открывая второе дыхание: – Чтобы мы в нежизни могли замечать лавандеров сразу, отделяя их от фоновой окружающей среды. В этом и заключается моя гипотеза – в приспособлении видов, но отчего-то, знать бы наверняка, эволюция не на стороне хищников, а на нашей.

Он выдыхает и даже – прости господи – улыбается.

Базз воет, как расстроенная гитара, и ищет поддержки:

– Кто-нибудь понял хоть слово?

– Весьма пренеприятно, – фыркает Грейнджер, – что на некоторых индивидуумах в нашем шатком биоценозе[38] эволюция отыгралась с особым коварством.

– Это ты обо мне? – Базз приоткрывает в изумлении рот. – Назвал каким-то «шатким биоценозом»? Да ты мышцы мои видел, умник? – Он снимает футболку, красуясь так и сяк. – Гляди во все четыре глаза! Да я вершина этой твоей эволюции!

– Революции, – подшучивает над ним Кензи.

– Революции! Я так и сказал! – Базз обиженно выпячивает нижнюю губу. – Вершина революции шаткого биценоса, вот!

Кензи кашляет в кулак:

– Мне показалось, Грейнджер говорил про «занозу»?

– Как в заднице? – повышает голос Базз, и Кензи кивает:

– Как в заднице.

– Ну, держись у меня…

Они начинают пререкаться, а Уиджи пытается их разнять, слегка пошатываясь. Базз размахивает руками, точно Годзилла, но Кензи уворачивается. Грейнджер надевает наушники и улетает в немыслимые для меня стратосферы. Я подхватываю гитару и нащупываю саундтрек сегодняшней ночи. Отыгрываю нисходящее легато раз за разом, разминая руки. После чего большой палец правой руки идет на шестую струну, указательный – на третью, средний – на вторую, безымянный – на первую. Касаюсь свободной, отыгрываю восьмые ноты и расслабляю кисть полностью.

Базз зажимает голову Кензи подмышкой и трет его по макушке так, словно пытается развести огонь. Мне побоку. Делаю тихие движения, прогревая мышцы. Не хватает метронома, но в этом шуме все равно не сосредоточиться.

Зажимаю пальцами левой руки минорный аккорд и замысловато перебираю струны, чередуя шестую с четвертой, а пятую с третьей. Не только в прямой последовательности, но и в обратной. Уклоняюсь от летящего в меня полотенца, сдувая со лба волосы, будто ничто не способно помешать мне сохранить контроль.

Когда потасовка переходит в драку, я подбираю бой и во все горло пою:

Их пятеро было.

А мозга, а мозга, а мозга…

А мозга всего четыре.

Базз, верхом на Кензи, ловит рассекающий воздух кулак Уиджи и сводит брови:

– Это ты про меня, что ли, свиристель?

– Менестрель, – снимает наушники Грейнджер.

– Я так и сказал!

Грейнджер пожимает плечами:

– Нет.

Я улыбаюсь и отыгрываю новую тему:

Жил-был в лесу великан,

И за мозги он все бы отдал.

Но как-то под летней луной

Повис он вниз головой.

Ведь будь великан не баран,

Не попал бы в свой же капкан.

– Какой еще капкан? Я что, по-твоему, совсем дурак?

Мой музыкальный ответ не заставляет себя ждать:

Когда мозги раздавали,

Барану мозги не дали.

– Ну, держись! Я сейчас струны тебе на задницу натяну!

На секунду обрываю мелодию, подхватываю освободившейся рукой подушку и швыряю в Базза. Он бросается на меня, но я уклоняюсь от захвата его ручищ и спрыгиваю с кресла. Вместе с гитарой перекатываюсь по полу и вскакиваю. Кензи, весь раскрасневшийся, с благодарностью выдыхает, и его губы трогает хрупкая улыбка. Базз, выхватив мою гитару, играет невпопад так, что уши вянут:

Джульетта Ромео звала

И долго ждала у окна.

Я закатываю глаза, когда он зависает над следующей рифмой, и нараспев продолжаю:

Ромео хотел бы прийти,

Но от зеркала не смог отойти.

– Самокритично, – хмыкает Базз и протягивает гитару назад. – Мне нравится.

– Что? – притворно спрашиваю я, будто не расслышал.

Базз повторяет, и я переспрашиваю снова, чем изрядно его раздражаю.

– Прости, не разберу слов. – Я отыгрываю ля мажор и блею, как баран: – Бэ-э-э!

Все смеются, и Базз прыгает на меня, подминая и щекоча в своей устрашающей технике. Пока сквозь смех не прорывается хриплый, точно на износ, кашель Уиджи. Он складывается пополам. Его спина и плечи трясутся. Затем Уиджи убирает руку ото рта, и мы все замираем. На его повернутой к нам ладони остаются пурпурные следы крови.

Глава 12. Чердак с историями

Базз

Twenty One Pilots – Blackslide

Кажется, я вдохнул заразу и помираю тоже.

Ромео выглядит чересчур обеспокоенным моим состоянием, поэтому я его отпихиваю. Пускай он и остальные мальчишки – если эта пурпурная хрень заразна – поживут подольше. Туго соображая, я нечленораздельно мычу про наследство в виде батончиков. Рассказываю, где их запрятал, а потом прикусываю язык.

Молчи, дурень!

Утащу шоколад в могилу! Буду как тот вредный дед, который откинулся в соседнем доме, а своим детям и внукам завещал пойти на хрен. Серьезно. Все родственники, подобно гиенам, только и ждали момента, чтобы наброситься на наследство. И он записал видео, а в конце показал им средний палец, объявив о слитых в казино накоплениях.

Уиджи явно читает мои мысли и кривовато – точно его карандашные наброски – улыбается, приходя в себя, а мне все никак не удается утихомирить пульс. Так и скачет, словно упавший на поле мяч. Вместе с колотящимся сердцем срывается и дыхание, чего давненько не случалось даже после дополнительного круга вокруг кладбища.

Дряхлею?

Превращаюсь в неврастеника?

С колой на обед, завтрак и ужин, похоже, надо завязывать. Кофеин и таурин, прощайте, мои малыши! Не знаю… Переходить на диетическую или, последовав за матерью по коридору дурости, заняться афер-чем-то-там. Аферизмом? Аффирмацией? А, пофиг! Освою медитации, где надо долго пялиться в стену. Прям как сейчас. Это ведь оно и есть – преисполниться в сознании? Чувствую тошноту. Видимо, негативная энергия наружу просится. Спасибо, не через задницу.

– Тебе нужно снизить уровень кортизола, – шевелит губами Грейнджер, слова из него вылетают, а осмыслить их у меня не получается.

Прикладываю ладонь к груди в области солнечного сплетения, пытаясь унять сердце, и резко спрашиваю:

– Чего-чего?

Уиджи, нависая надо мной вместе со всеми, переводит с языка умников на человеческий:

– Он хочет сказать, что пора разжать очко, Базз.

– У тебя паническая атака, – накидывает Кензи, а моя башня самоконтроля и так на соплях держится.

– Паралитическая чё? – переспрашиваю я.

Грейнджер кашляет:

– Па-ни-чес-ка-я а-та-ка.

– Какая еще атака? – стараюсь дышать ровнее, но будто прыгаю через препятствия. – Да я любое нападение отразить могу!

– Это другая, Базз, – не унимается Кензи. – Она из головы идет.

– Да плевать я хотел! – рычу, поддаваясь на мгновение внушению. Сам-то я ни разу не паникую. Вообще. – Пусть уходит, откуда пришла!

Уиджи заводит коронное:

– Тебе надо ее отпустить.

Я шиплю на него:

– Ага! Прям как ты это мастерски делаешь.

– Базз, дыши глубже, – он использует дурацкий прием дзен-ниндзюцу, и тут до меня доходит…

Хватаюсь одной рукой за подлокотник кресла, а другой за голову:

– А волосы? Стали фиолетовыми? Да? Господи помилуй! – Я вцепляюсь в толстовку Ромео и тяну за нее: – Еще не поздно сходить в твою церковь? Чё ты лыбишься, придурок?

Кензи вытаскивает леденец из кармана штанов и переглядывается с Уиджи, который для умирающего кажется слишком радостным:

– Базз, не хочу расстраивать, но у тебя их особо и нет. Волос.

– Что значит нет? – Я тянусь спустить штаны, и на меня тут же все, кроме Грейнджера, налетают, удерживая ремень на месте. – Вдруг задница покрылась пурпурной сыпью? Надо проверить. Забыли, как Уиджи раскашлялся, а я надышался? Точно вам говорю, это заразно! Чешется.

– Вероятно, – Грейнджер выглядывает из-за плеча Ромео, – оно, чем бы ни являлось, воздушно-капельным не передается, а лишь через слюну – укус. И все мы находились в зоне потенциального заражения, но нестабильное поведение демонстрируешь один ты.

– То есть… я не умираю?

Грейнджер поднимает палец вверх:

– Технически ты уже…

– Да понял, понял. Не заразился ли я какой дрянью?

– …мертв, – заканчивает он фразу. – Касаемо второго вопроса. Предполагаю, не заразился.

– Уверен?

– Для точного ответа нужно провести лабораторные исследования или просчитать вероятности, однако…

Ромео его, к счастью, перебивает:

– Посмотри, мы же в порядке.

Грейнджер уходит, бубня под нос расчеты.

Заявление Ромео звучит сомнительно. Поначалу. Я осматриваю всех поочередно. Выглядят они обеспокоенно, хоть и пытаются храбриться. Слышу хлопок дверцей холодильника. Вновь появляется Грейнджер. Он машет руками, чтобы мальчишки разошлись, и те расступаются. Он, точно Иисус, протягивает мне черничный йогурт, а я смотрю на упаковку, выпучив глаза. Слюна сразу же скапливается во рту.

– Совсем ослаб и не можешь с картоном справиться, умник?

– Это тебе, – мычит Грейнджер. – Пей.

– За какие такие заслуги?

Он зависает, словно пытается понять смысл вопроса и составить слова в предложения. Неловко чешет за ухом, и очки съезжают.

– Когда в прошлый раз я разрешил тебе взять йогурт, ты стал на порядок счастливее. Вот, – тычет в меня упаковкой, – становись снова.

В моем животе урчит, и я осознаю, что паралитическая атака отступила.

– Уверен, метод рабочий. Давай сюда, умник.

Я забираю упаковку, и он отходит, хлопая себя по карманам, очевидно, в поисках приставки. На благодарности не размениваюсь – до того вкусно ощущать себя прежним.

Дорога до моего дома занимает минут двадцать. Пока мы с мальчишками тянули жребий, чуть не переругались. Я не хотел ехать в особняк с Ромео, а Кензи ворчал и выказывал нежелание идти в паре со мной, потому что, видите ли, у меня «недобрый взгляд». А я просто хотел крови и на него из-за Кеплера почти не злился. На самом деле никто из нас, но сказать об этом вслух оказалось непросто. Вот и пререкались мы, кто и с кем пойдет. Не хотели ощущать неловкость рядом с Кензи…

В первые месяцы нежизни никто со мной не ругался, зато я провоцировал всех по случаю и без. Постоянно искал конфликта и повод подраться. Поначалу мальчишки не лезли (читай: терпели). А я отчаянно и болезненно пытался вывести всех на эмоции.

Напоминал нервный комок. Не мог примириться со смертью, ее последствиями и с миром, который так беспощадно выблевал меня на обочину. Ненавидел себя за слабость. И это самоедство разрушало день ото дня. Я гнил заживо глубоко внутри – там, где никто не мог разглядеть. Но один из мальчишек оказался проницательнее остальных – Уиджи.

Спас, не запросив аванса или встречной услуги. Просто потому, что мог.

Вы, возможно, скривились и думаете, насколько слащаво это звучит для громилы. Наверное, это правда. Иногда я тот еще романтик. Не зря перед отъездом брат шутливо ткнул в область моего сердца и сказал: «Нельзя тебе со мной, слишком громко оно стучит. Ты нас всех разом выдашь». А я посерьезнел и указал на грудь ему: «Тогда пускай мое бьется в твоей. Тихо. Никто не услышит». Брат на мгновение задумался и крепко обнял. Плакать у меня не получалось, поэтому из любви я его попинал. Нежности ведь не для мальчишек. А драки были неотъемлемой частью моего взросления.

Так и Уиджи нашел ко мне подход – выбивал из меня дурь. Нет, не колотил лежачего, а помогал выпускать пар. Сколько мы синяков наставили друг другу, костей сломали… Не счесть! А я ведь тогда сильнее всех на кладбище был: мог в челюсть прописать – и та у мальчишки неделю заживала.

Уиджи никогда не жаловался. Заводил заунывные речи – все удивляюсь, как у меня не развилась на них аллергия. А в первые полгода напугал меня настолько, аж очко сжалось. Я пригвоздил его к стене в ванной, занес кулак и говорю ему сдуру: «Отвали, а то убью!»

Вода капала из проржавевшего крана в раковину. Следы от осколков зеркала хрустели под подошвой. Свет выбелил потрескавшийся кафель. Уиджи – с оплывшим фингалом и разбитой губой – улыбнулся так жутко, что мне захотелось отшатнуться. А потом сплюнул кровь и ответил: «В этой комнате убийца только один, приятель».

Те слова меня испугали до усрачки. Стали бы вы к такому психопату лезть после подобных заявлений? Вот и я дистанцию держал. И каждый раз, когда он подбирался ближе, чем пара ярдов, мне становилось жизненно важно двигаться в противоположном направлении, напевая Psycho Killer. Ходил по краю, знаю-знаю. Но давайте вернемся к дракам.

Желание причинять боль постепенно сошло на нет. Словно отеки от синяков или боль от ссадин. Терзания отступили следом. Уникальным мертвым мальчишкой себя я больше не чувствовал. У всех на кладбище – надо же! – обнаружились тараканы, с которыми каждый пытался найти общий язык. В результате я решил новых травм не добавлять. Ни себе, ни другим. И с того момента появилось много времени на размышления о всяком…

Например, я не понимал, почему такой – сжатая пружина амортизатора. Почему другие мальчишки сдержаннее? Откуда во мне столько обиды, гнева и безрассудства?

Не счесть, сколько миль вокруг кладбища я накрутил, чтобы понять важные для себя вещи – добавить крохотные пазлы в картину и взглянуть на себя со стороны.

Все мы играем в жизнь. Кто-то по правилам, кто-то создает помехи или выходит в офсайд. И позиции на поле у нас тоже разные, как и реакции на оглушительную победу или позорное поражение.

Мое кредо: нападай или отступай для дальнейшего нападения.

Квотербеком был, им и остался, поэтому и в злость вцепился, точно в мяч.

Из-за непрожитой потери, которую я запер на десять замков. Из-за неумения выражать эмоции. Из-за болезни. Из-за обид на родителей. Из-за нарушенного братом обещания вернуться. За то, что после его ухода моя жизнь не стала прежней. За то, что прежним не смог стать я.

Калейдоскоп эмоций расцветал и находил выход в ненависти к целому миру, который, казалось, меня отверг. Будто на заводе N я стал той конструкцией, что вышла на конвейер бракованной. Полетела на переработку и выпала по дороге. Закатилась в пыльный угол и списалась со счетов. И раз мир оказался ко мне жесток, я решил дать ему сдачи столько раз, сколько смогу. В отместку за все хорошее, как говорится.

Когда моя агрессия вышла из берегов, Уиджи предоставил мне выбор. Такой, какой мне раньше никто не давал. Сомнительный, конечно. Но чего ожидать от придурка? Он протянул мяч с отметкой «Мудила», велел отойти на несколько шагов и спросил, каковы будут мои действия: бежать сломя голову вперед, передать из рук в руки другому или выбросить за пределы поля.

В общем, я для себя тогда две вещи понял.

Первое: с игрой надо завязывать, пока под траву не закатали.

Второе: Уиджи в футбольных правилах профан, поэтому и аналогия у него получилась через задницу. Он пытался провести параллели с приемом «шотган», но при нем квотербек, естественно, мяч за пределы поля не выбрасывает, а бежит или пасует члену команды. Во время матча сумасбродство очков еще никому не добавляло, но куда там Уиджи до таких тонкостей…

– Эй, – нагоняю я его на велике, рассекая пурпурный туман. – Помнишь тот мяч, на котором было написано маркером, какой ты мудила?

Он поворачивается, ослепляя меня налобным фонариком, и вновь возвращается к дороге.

– Помню тот, где мудаком был ты. Зачем спрашиваешь?

Я ржу, и смех разносится по всей улице. Подхватывается встречным потоком ветра и, надеюсь, не стучится в окна к спящим. Мы сворачиваем с главной дороги налево, чтобы не застрять в глубине города, а объехать по окраине – так безопаснее. Мой дом находится за стадионом, но я лучше в башке своей разберусь с травмами, ошивающимися рядом с ним, чем приму бой на их территории.

– Да так, – отвечаю. – Вспомнил, что перед нежизнью свой мяч я оставил в раздевалке школы.

– И? – ускоряется Уиджи, будто в попытке сбежать от начавшегося допроса.

– Думал, школа – запретная зона для всех.

«Кроме тебя, по-видимому», – сквозит в словах невысказанное и наверняка легко считывается Уиджи, точно я ору об этом в громкоговоритель, а не думаю про себя.

– К чему ты клонишь, Базз?

– Ты ходил туда один?

Он резко тормозит. Я проезжаю несколько ярдов мимо, прежде чем тоже остановиться. В воздухе стоит запах жженой резины и неразрешенного конфликта.

– Тебе показалось. – Уиджи выключает фонарик. Я делаю то же самое. – Чего прицепился?

Пожимаю плечами:

– Пытаюсь понять, насколько наш лидер спятил. Ведь ты полез на запретную территорию и принес мой мяч. И не говори, будто взял первый попавшийся в магазине. Мы оба знаем, что это ложь.

Школа не могла себе позволить закупать инвентарь ежегодно, вот и въедался он игрокам в память: трещинами, сколами или потертостями. Хочешь не хочешь – запоминается. И чаще руками, когда каждую деталь узнаешь даже с закрытыми глазами: от швов до воздушного клапана; от марки компании до виниловой шнуровки.

Все заводят любимчиков. Я не был исключением. Мяч, который Уиджи мне притащил, был моим четырехлистным клевером. Стоило пальцам коснуться кожи, я узнавал его по насечкам и автографу любимого игрока. Но резонный вопрос возник поздновато: откуда Уиджи узнал, что мяч для меня значил?

В совпадения я верю так же, как и в справедливость. С переменным успехом. Жаль, тогда не пустился в размышления. Да и мало ли, вдруг я подзабыл, что мяч завалялся в доме, а там его подобрал Уиджи. Мне и в голову не пришло, будто кто-то из мальчишек попрется в школу в одиночку. А сейчас, когда раскрылись неприятные факты, они потянули за собой и обрывки давно забытых воспоминаний.

– Если станет легче, – он вздыхает, – я не раз обносил школу. Использовал лазейки, мимо которых другие пройдут и не заметят. Так что стащить мяч труда не составило. Рисков не было тоже, если тебя волнует именно это.

– Риски есть всегда.

– Если начнешь считать вероятности, придется тебя стукнуть, Базз.

Неподалеку верещат коты, и мы отвлекаемся. Они бегут друг за другом, сцепляются в поединке, делают в воздухе сальто – точно неумелые чирлидерши – и замирают при виде несущегося на них пса с одного из участков.

Тот тявкает. И вот эти двое уже не заклятые враги, а братья по несчастью. Черные хвосты трубой. Шерсть дыбом. По забору на ближайшую крышу они залезают тоже вместе. Сидят, прижавшись, и посматривают на подбежавшую дворнягу с презрением.

– А почему именно тот мяч? – возвращаюсь я к разговору и чешу затылок. – Из десятка таких же.

– Ты о нем думал чаще, чем о девчонках.

Я вяло улыбаюсь, но опору у этой улыбки выбил бы даже младенец.

– Хочешь сказать… ты сделал это ради меня?

Уиджи садится на велосипед, устремив взгляд на дорогу, и неспешно едет мне навстречу. Подъехав почти вплотную, он ровным тоном произносит:

– Не обольщайся, Базз. На этом поле лидер – я, и о команде заботиться тоже мне. Хочешь разозлиться? Твое право. Выдай красную карточку. Посидим в разных углах, как в начальной школе, а потом пожмем руки. А может… – Он задумывается. – Пропустим драматическую сцену и двинемся дальше?

– Не уверен, смогу ли простить кое-что, – я хватаю его за ворот толстовки.

Уиджи сводит брови, но даже не моргает:

– Просвети.

– Не прощу, – наклоняюсь к нему вплотную, и наши лбы сталкиваются, – что за столько времени ты так и не запомнил главное: красных карточек в футболе не существует. Это тебе не соккер[39].

Разжимаю пальцы, и Уиджи отстраняется.

– Ты такой придурок, Базз.

В этот раз опора для улыбки мне и не требуется.

Bohnes – You’ve Created a Monster

В окне гостиной родительского дома горит свет. Опять. С момента моей смерти такое случается часто. Бессонница, точно старуха в деменции, засела в башке и, стоит закрыть глаза, стучит по батарее. Так мама, наверное, себя и ощущает без меня.

Вы не подумайте, будто я мудак, который вот так бесстыдно насмехается над больными старушками. Жизнь быстро мне под ребра напихала и указала, как псу, мое место. Да так, что я понял сразу: без цинизма в этом мире не выжить. Ты или закаляешься, ставя между собой и дерьмом стену, или отхлебываешь через воронку. А ее тебе готов подставить любой. И отсутствие выстроенных границ – билет в долгий рейс, с пересадками или без, но всегда в один конец – вниз.

Перед дверью я застываю, разглядывая замызганный коврик с надписью «Добро пожаловать». Рядом стоят промокшие под дождем коробки от Amazon, а сверху, словно в довершение, насрали птицы. Видать, родители забаговались в своей депрессии, но признавать ее, естественно, не хотят.

Готов поспорить: разрежь картон, а там баночка к баночке лежат сомнительные витамины и прочая бесполезная без анализов чушь. Добавки в еду без доказанной эффективности или инновация за сто баксов – трекер сна, чья точность оставляет желать лучшего и абсолютно бесполезна, если ты бодрствуешь посреди ночи.

Я переминаюсь с ноги на ногу и бросаю взгляд на Уиджи, который усаживается на крыльцо со своим скетчбуком и утыкается в зарисовки. Из кармана его спортивных штанов торчат провода белых наушников, а между губ зажат второй карандаш. Ума не приложу, зачем ему целых два! Но стараюсь в такие моменты его не отвлекать. Вдруг он, как Джон Уик, мне один из них в глаз засадит? Нет уж, спасибо.

Уиджи, словно чувствуя мое промедление, подмигивает:

– Если ситуация накалится – верещи.

– Шутник, – ухмыляюсь я и почесываю запястье.

Этот жест – привычка, оставшаяся со времен больницы. Призрак браслета стягивает кожу, зудит и не дает забыть о том, что бывает, если удача дала тебе ногой под зад. А тут еще и последние события из меня невротика делают…

Взять Кеплера. Кажется, он умер. Упорхнул навсегда или навсегда заперт в нежизни. Стал суперлавандером или переварился в пурпур – поди разбери. Произошло это в похожем на мой доме. И стоя в эту секунду на своем крыльце, я ощущаю в груди нарастающую тревогу, будто воронка болезненных воспоминаний затягивает меня обратно. Я сжимаю до побелевших костяшек ручку, не в силах открыть дверь, – или хватаюсь, чтобы окончательно не засосало? Не уверен, понимаю ли разницу.

А ведь в доме Кеплера в тот злополучный момент я даже не находился. Значит, не имею никакого морального права испытывать эти дурацкие вибрации по всему телу. Верно же? Пусть уходят! Не нравятся они мне. Но от моего сопротивления накатывает только сильнее.

Уносит в больницу – последнее на земле место, где я бы хотел оказаться снова. Толкает в пропасть, а там – моя палата… Падаю в нее с огромной высоты и расшибаюсь. Еле-еле прихожу в себя. Заходит доктор, и лицо у него хоть вешайся: приклеенная улыбка и пустые глаза, в которых не отражается ничего, кроме светящейся надписи «Сожалею, но…»

– Базз. – Я чувствую руку на своем плече и фокусирую взгляд.

Передо мной – дверь, а я все так же цепляюсь за ее ручку.

– Базз? – Уиджи говорит таким тоном, словно есть о чем беспокоиться. – Ты в норме? Даже слышать тебя перестал.

Какой же настырный мальчишка!

Я сбрасываю его ладонь и прочищаю горло:

– Порядок. Задумался.

Никакие паралитические атаки мне не страшны. Бывало, разозлюсь, помашу кулаками и успокоюсь. Болезни башки пустоголовых трогать не должны. И почему она на меня одного набросилась? Даже Кензи проблевался и, вроде, отошел. А я, будто тряпка, продолжаю волочиться по полу.

Уиджи не унимается:

– Вчера… Тебе стало плохо.

Я к нему даже не поворачиваюсь. Он ловит намек и отступает.

– Вчера не повторится, – скриплю я зубами, злясь скорее на себя. – Потерял форму. С кем не бывает? Разберусь.

– Уверен? Что, если…

– Уверен! – прерываю я его попытку меня успокоить. – Если начнешь считать вероятности, придется тебя стукнуть, Уиджи.

Он хмыкает, и я толкаю дверь.

Не заперта, как и ожидалось. Хотя следовало бы. Мама так и не научилась быть внимательнее. Я захожу в дом, отряхивая по привычке ботинки и отпускаю под нос ругательства. Район у нас средней паршивости, к грабежам и разбоям тут почти привыкли. И с моим уходом ничего не поменялось.

Тумана почти нет, и пахнет лазаньей. Видимо, накрылась вентиляция. Обычно даже зимой заслонки решеток мы закрывали везде, кроме спален. Для экономии. Не из прихоти.

На полу в прихожей стоят мои спортивные бутсы. Ровно там, где я их и оставил. Только шнурки завязаны бантиком, а сбоку болтается брелок с китом. Дело рук соседкой девчонки, чей отец погиб на войне. Наши семьи эта трагедия сблизила, и с той поры, если позволяло мое здоровье, мы забегали друг к другу в гости. Сам бы я банты так не завязывал. Это по-девчачьи мило, а я – парень суровый. Но мне, признаться, нравится.

Я пытаюсь улыбнуться. Растягиваю губы, как в последний год перед болезнью, когда одна из чирлидерш шутки ради пыталась меня усадить на шпагат. И там и тут чувства те же – на разрыв.

Отрываю взгляд от бутс и иду в гостиную. Мамы в ней нет, и я прохожу дальше.

Из кухни льется тусклый свет. Снова папа забыл поменять перегоревшую лампочку. Он был рассеянным, сколько его помню. Перед выездом в аэропорт оставлял на кровати важные документы, а затем в спешке возвращался и часто опаздывал на рейс. Забывал пакет с завтраком и весь день на работе – так и вижу – пытался унять урчащий от нездоровой еды живот.

Для меня же понятия «нездоровая еда» – в отличие от мамы-вегана – не существовало. В нашей семье нездоров оказался я. Долбаная лейкемия. Чувствую, скоро в этом словосочетании дыру протру, но такова уж его доля – раздражать. Но вы не подумайте…

Моя болезнь – лотерея. И никаких обид на Вселенную или сучий случай я не держу. Родители же постоянно кого-то винили: себя, экологию, злые языки и даже испорченную лазанью, съеденную мамой аккурат перед родами.

Я бы хотел сказать «меня их убеждения не задевали», да не могу.

Из крана льется вода. Это чтобы папа не услышал из спальни наверху, как мама навзрыд плачет. Но папа наверняка не спит. Представляю, что он лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Туда, где штукатурка пошла трещинами. Это я, когда мне стукнуло одиннадцать, твердо решил стать рок-звездой. А поскольку в гараже стояла отцовская тачка, приходилось нам с пацанами собираться на чердаке. Прыгали мимо нот так, что в родительской спальне тряслась люстра.

Эх, давно я не садился за инструмент. Барабаны мы не продали. Я все повторял: «Да буду я играть, буду!» А это «буду» так и не наступило, поскольку сверху мне постучали и сказали: «Собирай вещи, мы едем в больницу. Ты умираешь».

Думаю, родители надеялись до последнего, что я им еще сыграю. А я… сыграл в ящик.

Ха.

Ха.

Ха.

Останавливаюсь в арке, когда в поле зрения появляется спина матери, сгорбившейся за столом. Раковина набита грязной посудой. Видимо, лежит со вчера. Ждет, что я вернусь из нежизни и вымою. Нравился мне процесс. Тарелки очищаешь, и мысли разом проясняются.

Рука тянется закрыть кран, но я знаю – это паршивая затея. Мертвых мальчишек живые обычно не замечают, но резкие звуки или перемещение вещей способны их напугать. А оно мне надо, чтобы за счет страха моих близких насыщались фантомы? Нет уж. Лучше в эту копилку монетки не складывать.

Холодильник дребезжит. Касаюсь пальцами засечек у стены возле него, провожу по цифрам и задерживаюсь на имени брата. Родители каждый год отмечали наш рост, и, знаете, я его однажды даже обогнал. В отца пошел. Понял я это, когда брат приехал ко мне в больницу и крепко обнял. А ведь в воспоминаниях он почему-то всегда казался на голову выше…

Я беру в гостиной плед и накрываю им маму, уснувшую за просмотром фотоальбома с моими детскими снимками.

– Сынок? – звучит приглушенный женский голос снаружи.

Помяни дьявола.

Шагах в пяти от меня, в стекле двери, ведущей на задний двор, появляется фиолетовый силуэт и исчезает. Через секунду он оказывается в окне рядом, обретая четкие черты: фиолетовая кожа, фиолетовая одежда и даже белки глаз фиолетовые, а на лбу – два рога. Какие вы думаете? Фиолетовые! Аж тошно. Будто ее выблевал единорог или, скорее, высрал, а потом умчался обратно на радугу.

Моя немать жутковато машет мне через стекло и отступает в туман.

Три, два, один…

– Сынок, – материализуется она у стола и вновь пропадает.

Я верчусь, пока не нахожу ее в гостиной. Из дома все еще можно выйти, дав сигнал Уиджи, и вернуться завтра ночью. Но жажда слишком сильна, и рассуждать взвешенно не получается. Особенно когда кровь так близко…

Облизываю губы и тут же их прикусываю.

Соберись!

Зря я тут задержался. Надо было сразу идти к отцу и сваливать, а теперь немать встала поперек прохода и не дает подняться к спальням. В кухне есть другая лестница, но толку?

Такие фантомы, как она, самые отвратные и изворотливые после агрессивных. Мы их зовем прыгунами. Если травма повторялась в разных локациях, то и перемещаться может произвольно. Такую можно запереть только в том месте, где она точно меня не ранила, но вернее разобраться – преодолеть и с концами.

Сказать проще, чем сделать. Не хотел прошлое ворошить, но придется.

– Вот увидишь, – прыгун подходит ближе, весь такой счастливый, аж ком в горле встает, – ты обязательно поправишься, сынок. Пьешь те травяные смеси?

Когда она вытирает со своей сухой щеки ненастоящую слезу, я сжимаю кулаки.

– Да, мам. Пью. Кажется, они помогают. – Напрягаю бицепсы, скрытые под толстовкой, и демонстрирую, хотя и не видать ничего. – Мне лучше, гляди. Окреп.

– Хорошо. – Она ко мне даже не прикасается. – Прочла, что они выводят токсины от химиотерапии. Скоро полегчает, сынок.

Через толстовку мышцы не разглядишь, но лавандерам и прыгунам – как я заметил – важнее иное. Они залезают под кожу и разглядывают тебя с особым пристрастием, вороша и перебирая реакции. Часто им на слова плевать. Важнее то, что за ними скрывается.

Можно говорить всякое. И это всякое не должно причинять мальчишке острой боли или откровенно водить травмы за нос, поскольку стоит им почуять обман или самообман – активируются. Это не означает, будто болеть не должно совсем. Однако без перестройки в башке договориться с фантомом не получится.

Я натягиваю улыбку:

– Да, мам. Снова смогу играть на барабанах, выйду на поле…

– Так и будет, сынок. – Она кладет ладони мне на грудь, и от близости твари бегут мурашки. – Завтра к тебе придет женщина… Целительница. Обязательно на ноги поставит.

Хочется закатить глаза, но я сдерживаю порыв.

Похоже, травма уже не колет… Раздражает, не более.

Справлюсь.

По спине бежит холодок, и я разворачиваюсь, освобождаюсь из рук прыгуна. Она не сопротивляется.

– Хватит нести в дом ересь, – появляется на кухне пурпурный неотец с бутылкой пива в руке. – Его нормальные врачи лечат, а ты в могилу раньше времени сведешь своими припарками, отварами и заговорами! Сколько можно…

Или не справлюсь. Полный мертвяк!

Это уже не прыгун. Обычный лавандер.

Не многовато-то ли на одного меня?

Я стою посередине гостиной, зажатый с двух сторон, и обдумываю, что делать дальше. Слышу, как Уиджи трижды стучит в дверь.

– Я буду в порядке, – сообщаю ему чуть громче, встраиваясь в ситуацию.

Прыгун прижимается ко мне и поглаживает по спине:

– Конечно, дорогой. Мама тебя вылечит.

– Или угробит, – встревает лавандер.

И они начинают ругаться.

Этот эпизод фантомы особенно любят. То был период, когда пересадка костного мозга не помогла, и родители справлялись каждый по-своему. Мама ударилась в крайности: водила в дом (а позже и в палату) шарлатанов или тащила в цирк к клоунам уже меня.

Папа вскоре запил. Потерял часть клиентуры. Юридическая контора едва его не уволила. Еще чуть-чуть – и родители бы развелись, а горе… Оно или объединяет, или разделяет. Третьего не дано. Вот я и умер, разрушив их планы на развод и поработав свахой. Повезло же!

Знаю, не смешно. Но вы там посмейтесь, пока я из дерьма выбираюсь. Фоновый смех в ситкомах даже подбадривает. Представлю, что не один, а с кем-то. Хотя нет… Жуть какая-то. Обосраться можно. Не надо смеяться!

Я прерываю грызню внезапной мыслью:

– Мам, пап. Хотите, сыграю вам на барабанах?

Эмоции на лицах лавандера и прыгуна моментально стираются, точно перестраиваясь под мою реплику. И это выглядит искусственно. Первым отвечает лавандер, резко изображая радость:

– Было бы здорово, сын! – Он оборачивается к прыгуну: – Правда же, дорогая? Так давно не играл.

Прыгун склоняет голову набок и мерит меня изучающим взглядом, а затем с неохотой натягивает материнскую любовь, как одежду на манекен:

– Папа прав. Ты давно не садился за инструмент. Думаешь, тебе по силам?

– Еще бы! – киваю я на лестницу за спиной прыгуна. – Мам, пап, идем?

Она берет меня за руку, будто я снова ребенок. Ее кожа ощущается на моей неприятно, и я борюсь с желанием выдернуть ладонь. Такое чувство, словно маму напечатали на 3D-принтере и пытаются уверить, что конструкция живая.

Мы поднимаемся.

Лавандер следует за нами. Ощущаю его не оборачиваясь. Слышу тяжелые шаги, под которыми половицы скрипят, а перила шатаются. Наверняка именно так надзиратели ведут заключенного в карцер. Или животное на убой. С улыбкой, поглаживая по холке. Приговаривая: «Больно не будет».

Поднимаемся на второй этаж, а с него на чердак. Свет не выключен. Видимо, опять заходил настоящий отец и сидел за барабанами, молча пялясь перед собой. Ушел и забыл выключить.

Я оглядываюсь. Установка на месте, а вот барахло мое запрятано по коробкам, и это настолько неожиданно, что на пару секунд я теряю связь с реальностью. Сколько ни ходил сюда на вылазки, вещи всегда стояли по своим местам. Изредка мама вытирала с тарелок пыль, а спортивную форму никогда не трогала.

– Ну же, дорогой, – подталкивает меня к барабанам прыгун.

Я иду без особого энтузиазма, но не из-за них…

Коробки как почву из-под ног выбили. И надо бы сосредоточиться на лавандере и прыгуне, но мысли бродят и путаются. К счастью, мои новые – до этого незнакомые – чувства их не касаются, потому что эти фантомы питаются совсем другими травмами: отчаянием матери, переродившимся в уродливое желание вылечить сына любыми средствами, и сопротивлением отца, привыкшего мыслить рационально.

Сажусь за установку, и лавандер с прыгуном улыбаются. Мой взгляд опускается на их сомкнутые руки. Прыгун кладет голову на плечо лавандеру и говорит с придыханием:

– Посмотри. Наш сын совсем взрослый.

Воспоминания наслаиваются друг на друга. Воображение дорисовывает живые краски на их лицах, превращая почти в настоящих родителей. В груди щемит, но не от боли, а совсем иначе. Помню, как мама с папой смотрели на меня с гордостью, а я играл, сбиваясь с ритма. И так же они смотрят сейчас.

Я шмыгаю носом и прочищаю горло. Правую ногу ставлю на бас-бочку[40], левую – на хай-хэт[41]. Беру палочки, прокручиваю их между пальцев, вспоминая механику. Выпрямляю спину. Затем разминаю шею, плечи, кисти. В руках чувствуется зажатость, но это нормально после долгого перерыва и меня не беспокоит. А когда поднимаю взгляд на лавандера и прыгуна, то от них остаются лишь пурпурные следы на полу и легкая дымка, рассеивающаяся в воздухе.

Да я хорош!

Улыбаюсь, точно дурак, своему ощутимому прогрессу: в первые месяцы в нежизни я вылетал из дома, снося дверь с петель. А потом разъяренно садился на помятый велик, который до этого сам же и сломал. И посмотрите, каков красавчик!

Но времени радоваться нет. Желудок скручивает – и по чердаку разлетается урчание.

Я напоследок сжимаю палочки и оставляю их на табурете.

Вопреки крепкой хватке голода спускаюсь по ступенькам на второй этаж не вприпрыжку, а замедляя каждый шаг, будто ступни вязнут в зыбучем песке. Отец с матерью хоть и не развелись, в одной комнате спать перестали. Если футбольный мяч сдувается, ты его накачиваешь. Форму латаешь. Ссадины обрабатываешь. А как поступают взрослые со своими отношениями – мне неведомо.

Подхожу к спальне и делаю пару глубоких вдохов. В доме Кеплера я увидел за похожей дверью то, что не могу не переносить на эту – запертое в стены горе одной семьи. И теперь оно, не щадя, стучится в мою башку и бьет по барабанным перепонкам. У меня в семье никто и никогда ни на кого не поднимал руку, но от этого легче не становится.

С чердака в коридор падает свет, но до меня он не дотягивается, поэтому включаю фонарик и толкаю приоткрытую дверь. Отец лежит на кровати, точно труп на столе у патологоанатома, вытянув руки вдоль тела. Бледный и замученный.

С моей смертью финансовые проблемы не исчезли, и родители по сей день выплачивают долги. Мама складывает ровные стопки счетов в ящике у кровати, а отец подкрепляет к ним чеки из банков. Уверен, все по-прежнему. И от этого понимания в области груди неприятно оседают сожаления.

Я подхожу к кровати, волоча по ковру ноги. На тумбочке лежат брошюры юридической фирмы, папки с делами и книга, которую я раньше не видел, – «Она и ее кот». Бегло пролистываю и закрываю. Аллергия на кошачьих мне досталась от отца, поэтому его выбор мне кажется странным, но я на нем не зацикливаюсь. Как и на таблетках, стоящих на краю тумбы. Такие принимает Ромео. Странно… Возможно, родители все же решились завести кота.

Фонарик оставляю на краю матраса, и луч проскальзывает в окно, рассеиваясь в ночи. Навстречу ему в комнату падает лунный свет, и от этого лицо отца кажется бледнее, а постельное белье отливает синевой.

Костюм на завтра выглажен и висит на вешалке у шкафа, как еще один неизменный показатель стабильности. Кажется, даже землетрясение или торнадо не помешают маме взяться за отпариватель, потому что внешнее для нее всегда было превыше внутреннего. Она из тех людей, кто ловит кадр за один щелчок затвора фотоаппарата, а ради рамки обойдет все лавки и барахолки в городе.

Я опускаюсь на колени рядом с отцом и медленно наклоняюсь. Из моих приоткрытых губ вырывается облако пурпурного дыма. Ресницы отца подрагивают.

– Просыпаться рано, – шепчу я ему на ухо, и он глубоко вздыхает.

Мой желудок скручивает спазм. Я прикрываю веки и на мгновение зажмуриваюсь.

Не встречал ни одного мальчишки, кто бы искренне любил пить кровь, но слышал разное. Вот и я не могу ни примириться, ни избавиться от отвращения. Жажда подступает, и судорога проходит по телу, точно молния. Когда мои губы касаются запястья отца, ненависть к себе будто смешивается с собравшейся во рту слюной, и на языке ощущается горьковатый привкус. Стоит клыкам войти в плоть, как все за пределами этой комнаты для меня меркнет.

Теплая солоноватая струйка спускается по моему подбородку. Капает на простыню, оставляя на ней раскрывающиеся, словно розы, пятна. Стекает по моим запястьям и впитывается в рукава толстовки.

Вернувшись в мотель, этот запах придется запереть в пакете для мусора, а затем еще в одном – для верности. А потом как можно скорее отнести в прачечную. Вывести с одежды химикатами и вывести из памяти. Обмануться.

Мои ноздри жадно сужаются, втягивая воздух. Запах железа тяжело оседает в легких.

Пахнет лавкой мясника. Стейком, поданным в ресторане в честь победы на очередном матче. Близостью с семьей и своей исключительностью в этот особенный вечер. Жарким летним днем и мясом на гриле, когда во дворе собираются все соседи. Мимолетным счастьем.

Пахнет коленками, которые расшибаешь в детстве, бегая с друзьями по дворам и лазая в самые труднодоступные места. Взрослением и бунтарством. Ценой побед и многочисленными тренировками.

Пахнет отчаянным стремлением жить и застрявшим криком в горле, когда на поле боя зажимаешь рану в груди близкого друга, а над головой свистят пули. Пахнет коробкой с «Пурпурным сердцем», когда стоишь перед дверью его семьи, ожидающей встретить героя живым.

Пахнет скорбью, а значит… пора остановиться.

Последние чувства мне не принадлежат. Они отцовские. В его венах и артериях течет образ, принесенный нам вместе с соболезнованиями о смерти брата. Рассказ, который каждый из нас домыслил и запечатал в сердце по-своему.

Клыки с хлюпающим звуком выходят из плоти, и я облизываю нижнюю губу, ненавидя себя за это. Затем отстраняюсь и встаю на ноги, избегая смотреть на отца. Мне стоило почувствовать грань раньше, но теперь последует расплата. Она всегда настигает жадных мертвых мальчишек.

Как привидение, я выхожу в коридор и плетусь в ванную. Свет на чердаке пару раз мигает и оживает. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, тяжело дыша и сжимая фонарик. Тошнота подступает и застревает горечью в горле.

Кажется, теперь я понимаю, почему мертвые мальчишки на самом деле носят черное. Этот цвет скрывает те стороны тебя, которые замечать не хочешь. Прячет между волокнами ткани постыдное чувство голода. Мы пьем кровь, чтобы жить, но этим же иссушаем других.

Отвратительно. И в эти моменты себе я отвратителен тоже. Обостряются все чувства, до этого с таким усердием удерживаемые на привязи. Извращаются и подменяются. Путают. Заводят в самые темные уголки лабиринта сознания и достают из-под земли то, что давно закопано.

Подойдя к зеркалу, я включаю подсветку и упираюсь ладонями в края раковины. Грудь сдавливает от нехватки воздуха. Со лба скатывается капля пота, а в ушах звенит, будто по мне прилетел мяч. По спине проходит мелкая дрожь, и я стискиваю до боли зубы. Открываю кран, прополаскиваю рот и сплевываю несколько раз, пока привкус крови не притупляется.

Это пройдет. Надо перетерпеть. Собрать все чувства – и по клеткам. Пусть тявкают.

Кровь стекает в слив. И я с остервенением тру руки, точно пытаюсь содрать с них кожу. Из-под ногтей достать сложнее, приходится выскребать. Вода сразу становится алой. Запах железа и маминого геля для душа трансформируется в моем сознании в нечто извращенное – в монстра Франкенштейна, изуродованного реальностью.

Зрение теряет фокус. Сознание уплывает, а потом возвращается в пазы снова. Ощущаю себя так, словно мне подбросили ствол и в дом ломятся копы. А я пытаюсь избавиться от отпечатков на нем, но руки предательски трясутся.

Отцу утром не позавидуешь. Проснется разбитым и весь день на работе будет рассеянно бродить по офису с кружкой двойного эспрессо, а к вечеру у него непременно разболится голова. Моя, кажется, вот-вот взорвется и забрызгает любимые полотенца мамы. Те, что она вывешивала для гостей, но нас с отцом это не останавливало.

Ополаскиваю лицо и выключаю кран. На нем собирается капля. Она срывается в слив, и через стенку поскрипывает. Я отпрыгиваю от зеркала, выхватываю из-за спины биту и вслушиваюсь в дыхание дома.

С лестницы у ванной – с первого этажа – доносятся шаги. Такие, будто кто-то совсем не торопится. Половицы скрипят ближе, и к этому прибавляется царапающий звук. Тут же представляю фантома с когтистыми пальцами. Как он скребется с того света прямиком мне в душу, забирается в мои внутренности и завязывает их в тугой узел.

Шаги приближаются. И я отчетливо слышу их уже в коридоре. Напротив меня. Сжимаю биту крепче. Если это лавандер или прыгун, придется попробовать заболтать, а только потом бить. Иначе Уиджи выпотрошит меня раньше любого фантома.

По ту сторону ни звука. Когда тишина начинает давить мне на виски, я подхватываю фонарик и свечу им в крупную щель между дверью и косяком. В зазоре виднеется соседняя стена. Луч упирается в нее и резко перекрывается темной фигурой.

Я отшатываюсь, словно насекомое забралось мне за шиворот, и отступаю к дальней стене.

– Уиджи, если это ты, то не смешно.

Ответа нет.

Этот кто-то по-прежнему там. Поджидает в засаде или дразнит. Лавандеры действуют выверенно. Да, они выглядят жутко, точно манекены в заброшенном магазине, но никогда не играют. А пугающая мимика и речь лишь эффект зловещей долины.

– Эй, шизик! – узнаю я голос одного из членов команды.

– Чууу-диии-щеее, – подхватывает нараспев другой.

– Какого хрена? – кричу им. – Вас тут быть не должно!

Они мерзко смеются. Я тянусь к ручке, и за спиной – отскакивая эхом от кафельных стен – раздается звонок моего смартфона. Сердце замирает. Мой телефон разбит вдребезги и никак не может находиться здесь.

– Ну же, – вновь доносится до меня из-за двери, – возьми трубку. Мамочка заждалась.

Вибрация так оглушительна, будто идет из моей черепной коробки. Медленно, дюйм за дюймом, я поворачиваюсь. На дне душевой лежит пурпурный телефон с брелоком-китом, подаренным соседской девчонкой, – мой.

Тот вечер перед игрой стал роковым, и возвращаться в него – все равно что добровольно снять противогаз и надышаться ядовитым дымом. Все в нем отравляет. Сводит с ума. А контроль, который я держал до этого вспотевшими ладонями, выскальзывает и падает на пол. Уползает в самый темный угол и шипит на меня, словно я больше ему не хозяин.

Я наклоняюсь, беру дрожащей рукой телефон. На экране мигает входящий и надпись «Мама». На фотографии она улыбается, и такой мы с отцом не видели ее давно. Это воспоминание настолько затерлось, что ее улыбка кажется мне утерянной насовсем.

Набравшись мужества, я принимаю звонок и ставлю на громкую связь.

– Сынок? – трещит динамик. – Это мама. Меня слышно?

Надо подыгрывать травме. Не противиться ей.

Подыгрывать. Не противиться, Базз.

В конечностях неприятно покалывает, и я выдыхаю:

– Да, мам. У меня выход на поле через пять минут. Это не может подождать?

Тишина. Я знаю, что за слова последуют дальше. Именно они стали спусковым крючком. Кнопкой, взорвавшей мой мир снаружи и внутри, под аплодисменты ликующей толпы и свет софитов с трибун.

– Звонил доктор. – Мама замолкает, и я слышу, как она старается сдержать слезы, шурша носовыми платками. – Знаю, эта игра важна для тебя.

– Как и все, мам, – завожусь я, хотя понимаю: ее вины в случившемся нет.

Никто. Не виноват.

– Да-да, конечно… Но этот матч будет особенным, сынок.

В воздухе повисает невысказанное: «Потому что последний».

Я прикрываю веки и произношу, едва размыкая губы:

– У меня… лейкемия.

Мама всхлипывает, не в состоянии сдерживаться. Моя рука с телефоном трясется, и реальность уходит из-под ног. Сам того не осознавая, я оказываюсь в раздевалке среди гогочущих парней. Они мельтешат. Их лица сливаются в трудночитаемые пятна и отдаляются, оставляя меня наедине с самим собой.

– Показатели не так плохи. Доктор сказал, что шансы есть. Мы поймали болезнь в зачатке. Слышишь, сынок? – А я не слушаю и безвольно опускаю руку с телефоном вниз. Он выскальзывает из пальцев и бьется о кафель, разлетаясь на части. Мамин голос прерывается треском и искажается: – Спорт придется бросить, но это временно. Подлечишься и…

Я бью кулаком в зеркало снова и снова, не чувствуя ничего. И даже физическая боль – вероятно, обосравшись – отступает в тень, но душевная… Она, сука, всегда без стеснения зловонно дышит мне в лицо. Шепчет, склонившись к уху, какой я неудачник. Прячу этот секрет в карман, но он проваливается сквозь дырку в штанах, оказывается на виду у всех – и трибуны разрываются: «Неудачник! Неудачник! Неудачник!»

– Базз? – мамин голос прорывается между ударами, и мой кулак застывает в воздухе.

Она звучит иначе… отстраненнее. И голос принадлежит уже не ей.

Кусок стекла отрывается от зеркала и падает в раковину. Мое лицо в исчерченном патинами отражении искажается – и себя я в нем уже не узнаю.

– Ба-а-азз… – напевает мама, будто ходя по кругу. – Ба-а-а-азз.

Собравшись с мыслями, я осознаю, что по ту сторону не обычный лавандер или прыгун. Этот отходит от привычного скрипта и издевательски зовет меня по выдуманному в нежизни имени.

– Заткнись, – бросаю я суперлавандеру, тяжело дыша. – Заткнись.

Голос вновь сменяется:

– А то что, шизик?

Зверь во мне издает рык. Я открываю дверь в тот момент, когда пурпурному игроку в полном обмундировании прилетает в бок от Уиджи. Затем он выхватывает у суперлавандера биту, срывает шлем и прописывает ему в челюсть с самым приятным на свете треском костей. Суперлавандер набрасывается на Уиджи. Оба падают. Сцепляются в клубок, как защищающие территорию коты. Руки и ноги переплетаются.

Я вспоминаю о бите в своей руке. Перекинув ее через голову суперлавандера, точно удавку, пытаюсь стащить его с Уиджи. Челюсти обоих клацают. Этот звук на мгновение отбрасывает меня в воспоминание о душном подвале, где проводились подпольные собачьи бои. Там я был по глупости и больше не возвращался, потому что победителей в стычках насмерть никогда не бывает. Есть те, чья смерть поставлена на отложенный таймер.

– Он и правда не умеет активироваться? – ору я.

Суперлавандер кряхтит и со всей дури бьет затылком мне в переносицу. Я вою от боли, теряя ориентацию в пространстве. Он разворачивается ко мне, зловеще ухмыляется и резво – даже не улавливаю – оказывается у моего горла, царапнув зубами кожу. Меня одолевает животный ужас – и я теряю драгоценные секунды. Бита поднимается с усилием, будто налилась свинцом.

Клыки клацают опасно близко, и в этот миг Уиджи отрывает от меня суперлавандера, оттягивая его на себя. Затем хватает запястье монстра одной рукой, резко его разворачивая. Мне кажется, он сейчас зажмет его голову подмышкой. Так мы играли с братом. Он ерошил мои волосы, я пинался, и мы смеялись…

Но Уиджи пихает суперлавандера себе за спину и молниеносно прижимает его шею к своему плечу в грубом захвате, потом резко сгибается пополам и перекидывает тело суперлавандера вперед, впечатывая того макушкой в пол. А затем наседает всем своим весом. По коридору разносится хруст шейных позвонков. Когда тело обмякает, я сдерживаю рвотный позыв, прикрыв ладонью рот. Все произошло так быстро.

– Этот такой же, как тот, что пришел ко мне у дома Кибы, – пытается отдышаться Уиджи. – Не знаю почему, но он не превращается в фантома.

– И он… – хлопаю я ресницами. – Он мертв?

– Не знаю. Пора уходить.

Я смотрю на замершее в неестественной позе тело. Внезапно его сотрясает конвульсия. За ней – новая. Суперлавандер тянется руками к своей шее и с хрустом вправляет ее на место позвонок за позвонком. Уиджи шипит, оголяя клыки, а я стою, разинув рот.

– Валим, Базз.

С моего языка слетает лишь:

– Какого…

– Эй. – Уиджи хватает меня за грудки и, видя мое выражение лица, улыбается окровавленными зубами: – Отдохнешь – сдохнув, помнишь?

Уиджи

Asking Alexandria – Psycho

Мы отбегаем от дома на тридцать ярдов, и я вызываю по рации мальчишек:

– Прием.

– Прием, – прерывается помехами голос Ромео. – Что-то стряслось?

– На нас напал суперлавандер. Мы смогли отвязаться. Сейчас едем в мой дом. Как слышно?

Я забираюсь на велик, и Ромео возвращается:

– Слышно хорошо. Вас понял. Будем осторожнее.

Перед глазами встает Кензи и то, с какой неистовой яростью он колотил битой суперлавандера, принявшего облик Кибы. Пурпур забрызгивал асфальт, а фонарь зловеще мигал, будто хохоча.

– Чем занята наша восходящая звезда литературы? – интересуюсь я невзначай по рации.

Базз изображает из себя писателя, пародируя Кензи, и расхаживает с важным видом, но напоминает скорее английского сноба в напудренном парике.

– Спасибо, что беспокоишься, мамочка, – врывается на частоту Кензи. – Меня почти не наказывают молчанием и один раз даже доверили постоять на стреме, пока они ссали.

– Понял, – смеюсь я. – Конец связи.

– Конец связи, – отвечает уже Ромео.

Я убираю рацию в портфель, закрепленный на багажнике, и Базз смотрит на меня вопросительно:

– Думаешь, он в порядке?

Улыбка соскальзывает с его губ, и я ее точно подхватываю.

– После объявленного бойкота вместо поддержки?

Базз переводит взгляд на линии электропередач, такие же запутанные, как и весь этот город. Я ставлю ногу на педаль, не готовый копаться в чужих промахах, и думаю: «Поскорее бы эта ночь закончилась».

– Правила нарушили мы оба, Базз.

– Тебя побаиваются… – он выдерживает паузу. – А Кензи…

– Не дает сдачи?

Базз чешет затылок:

– Кеплер ведь умер по его вине. Ты рисковал лишь собой.

– Я бы умер тоже, если бы не Кензи.

– Мне перестать и с тобой разговаривать? – поднимает он брови.

Свет в гостиной за спиной Базза гаснет. Я устало вздыхаю.

– Советую начать думать своей головой.

Черный кот выпрыгивает из мусорного бака рядом с нами. Бренчит упавшая крышка, Базз переминается с ноги на ногу и вяло разгоняет туман битой.

– Что-то еще? – раздражаюсь я, поскольку голод мешает сосредоточиться.

– Ты… ты когда-нибудь… кого-то…

Мне не нравится, к чему он клонит, и помогать ему в этом я не собираюсь.

– Говори прямо, Базз.

– В тот раз, когда меня накрыло, ты сказал…

– Я помню, что тогда сказал.

Вслух не произношу, хотя фраза едва ли не звенит в воздухе: «И пожалел».

Базз разглядывает свои бутсы с бантиками и вновь смотрит прямо.

– Ты… ты раньше убивал?

«В этой комнате убийца только один, приятель», – повисает между нами.

– Суперлавандер, если не заметил, не умер, – добавляю я вдогонку мыслям.

– Да, но умер бы, будь человеком. Его шея…

Вспоминаю звук и вздрагиваю.

– Он не человек, Базз.

– Поэтому ты такой спокойный? А я чуть не проблевался в первом же кусте.

Меня одолевает сонливость. Даже не злость. Я устал быть примером. Устал находить решения и раскладывать эмоции мальчишек на составные части, как Грейнджер уравнения, когда и сам чувствую себя неизвестным. Устал соответствовать чужим ожиданиям.

– Забыл, кто был моим боссом?

– Мистер Хер[42].

На моих губах нет и тени улыбки. Во времена расцвета казино мистер Дик за такие шутки отбивал пальцы и выбивал коленные чашечки. Я расставляю ноги по обе стороны от рамы и засовываю руки в карманы кожаной куртки. Базз, стоя напротив, убирает биту за спину и, вряд ли осознанно, зеркалит мой жест.

– На моих глазах ломали кости и ломали людей. Паковали, как сардины, в бочки с химикатами. А как-то раз одного несговорчивого копа подожгли в машине, пока его дочь попивала молочный коктейль в закусочной рядом.

Базз потирает переносицу, а я наматываю на палец торчащий из кармана шнур от наушников в попытке совладать с самим собой. Даже прикосновение к прошлому вызывает рефлекторное желание отряхнуться.

– Если тебе станет легче, то до этого мне никогда не приходилось ломать шею руками. Испытал ли я сегодня особое удовольствие? Нет. Сделал бы это снова, чтобы спасти кого-то из вас? Да. Не раздумывая. Доволен?

Он поднимает взгляд в небо, чешет затылок и сверкает улыбкой:

– Ты как Джеки Чан, чувак. Серьезно. Научишь парочке шаолиньских приемчиков?

Базз издает сомнительный в своей мужественности писклявый звук «Ки-и-я!» и делает несколько неуклюжих замахов длинными ногами в прыжке. Я закатываю глаза и трогаюсь с места.

– Ну ты и придурок, Базз. Это дзюдо, а не кунг-фу.

– Нет разницы, каким словом надирать задницы, чувак! – орет он, нагоняя меня, и мы въезжаем в плотный туман. Огни дома остаются позади.

Мама наверняка спит. Завтра ей предстоит побороться с брюзжащей машиной и вновь обогнать рассвет, чтобы успеть в больницу на утренний обход палат. До большого города добираться два часа, и это еще без пробок. Если не выехать на рассвете, непременно встрянешь. За опоздание последует штраф, равносильный трем полноценным обедам и десерту из любимого кафе, куда мы ходили после каждой маминой зарплаты.

В любую погоду – дождь, снег или зной – мы занимали столик у окна с отвратительным видом на нескончаемую стройку, но нам было плевать. Я брал большой молочный коктейль, а мама – пончики с самой вкусной начинкой в мире. Это было время только для нас двоих. Стабильность без суеты и переживаний о завтрашнем дне – легальный способ обмануться.

У дома припаркована ее машина по кличке Сузи. На багажнике оставлен помятый пакет из того самого кафе. Красный цвет бюджетного мини-кроссовера под слоем грязи выглядит сродни запекшейся крови. Похоже, между мойкой и вкусной едой мама по-прежнему выбирает второе.

Возвращаясь с ночных смен, она частенько не замечает ни границы участков, ни сломанный поворотник. Завтра непременно получит поток отменной брани от пожилой леди, чья мелкая собака будет тявкать, воображая себя цербером. Мама, потирая виски, извинится перед старушкой и расплатится за причиненный ее розам ущерб. Миссис Муди будет показательно пересчитывать купюры, смачивая пальцы слюной, а потом отдаст все до цента своему нерадивому сыну, чтобы тот смог выплатить долг перед казино. Я бы не злился, если бы на одной из вылазок не наблюдал картинку, как эта дамочка – пока никто не видит – приминала цветы ногами, инсценируя порчу газона.

Пакет не трогаю, хотя руки так к нему и тянутся. Базз салютует мне с крыльца, и я захожу в дом. Коридор заполняет пурпурный туман. Свет от аквариума едва дотягивается до темных углов и натыкается на стены. В воздухе витает запах маминого кофе и бунтарства, оставленный отцом перед уходом. Пахнет кожей, кремом для обуви, табаком и едким дезодорантом.

Все, что касается отца, не более чем воспоминание – полотно, которое увидел однажды, но подзабыл. И стоит мазнуть похожими красками, как память дорисовывает образ, вновь играя с моим воображением.

Отец часто и подолгу курил. Оставлял горсти пепла на крыльце, когда стряхивал его мимо пепельницы, или прожигал обивку в диване, заснув у телевизора. Весь дом пропах дымом, но его самого в этом запахе осталось мало. От никотина у него горели легкие, поэтому он часто кашлял. Зубы отдавали желтизной, и на последних снимках отец перестал широко улыбаться. Иногда он уходил перекурить надолго, и, казалось, сигареты становились поводом для его легального бегства: от бытового шума, ругани с мамой и любой ответственности… Жалкое зрелище.

Мою тоску по нему мама не выносила, и со временем я научился оставлять свои чувства за порогом. «Уиджи, твой отец был нехорошим человеком. И переживаний никаких не стоит», – сказала она мне, застав за просмотром поляроидных снимков. Спустя время я понял, что это было хрупкой попыткой залечить мои раны. Да вышло хреново.

Отца она ненавидела всем сердцем и в эту ненависть окунула с головой и меня. А я, точно преданный ему щенок, противился, поскольку с детства мою руку крепко держал авторитетный образ родителя, и стерла его лишь череда болезненных разочарований.

Со дня его ухода (если так можно назвать депортацию) дом мало изменился. Потрескалась штукатурка. Отошли обои. Прохудилась крыша. Металлический забор проржавел. Скворечник на дереве пуст чаще, чем заполнен птичьим шорохом, а ласточки не вьют гнезда на чердаке, как раньше.

Но некоторые вещи остались неизменны.

В пыльном шкафу, словно в склепе, висит кожаная куртка. Застывшая в том времени, куда мама не любила возвращаться, но выбросить которое – целый отрезок жизни – была не готова: в нашей семье черное всегда чередовалось с белым. Но даже в самые темные дни на перемены она не решалась.

Когда папа не приносил денег, она брала ночные смены, а под утро приходила с кругами под глазами, будто отделение онкологии высасывало из нее жизнь, подобно мертвым мальчишкам-кровопийцам.

Быть медсестрой – тяжелое бремя, и несла она его в одиночку. Работа на мистера Дика приносила больше затрат, чем прибыли. Бессонные смены оставляли на маме следы. Несколько грыж в позвоночнике из-за того, что ей регулярно приходилось поднимать тяжелобольных пациентов. Красные зудящие пятна от аллергии на дезинфицирующие растворы. И конечно же, вечный спутник – выгорание, в яме которого сил на мое воспитание часто не оставалось.

Я вспоминаю ее сморщенные от постоянного ношения латекса подушечки пальцев. То, как мама касалась ими моих детских ладоней, нежно улыбалась и просила не шуметь в комнате отдыха, иначе взрослые в халатах не позволят мне играть. А я, будучи маленьким, боялся, что ее руки останутся с бороздами навсегда. Но кожа непременно разглаживалась. Все возвращалось на круги своя, и в этом цикле, казалось, менялся лишь я.

Из дальнего конца коридора доносится мяуканье, возвращающее меня в реальность. В тумане проглядывается крохотный силуэт. Я присаживаюсь на корточки, протягиваю руки, и в них прыгает пурпурный кот.

– Теби, – я тереблю его за ухом, и он ластится. – Охраняешь маму?

Он трется и мурлыкает, бодаясь головой.

Фантомы в обличье животных, если потеря не связана с кровоточащей раной или трагическими событиями, чаще всего безобидны. Теби умер от старости, когда мне исполнилось одиннадцать. К тому моменту ему было больше двадцати лет. Воспоминания, связанные с ним, исключительно теплые, поэтому его приходу я искренне рад.

К таким фантомам особо чувствительны живые коты и некоторые собаки. Поэтому внимательно наблюдающий за чем-то странным в углу комнаты питомец еще не повод вызывать охотников за привидениями. Возможно, он ощущает смерть так же, как мы чувствуем осенний ветер в волосах или наблюдаем, как листья падают с деревьев. Естественной частью жизни.

Теби мяукает на прощание и растворяется в тумане.

Я включаю фонарик. Прохожу на кухню и заглядываю из любопытства в холодильник. Лицо обдает холодом, щекоча нос. Внутри стоят банки с содовой, бутылка молока, яйца, а морозилка забита полуфабрикатами. На столе оставлены полупустой стакан с водой и блистер со снотворным. Цветы на окне пожухли, но к ним прибавился новый сосед – кактус. В сушилке чайный сервиз, который мы доставали на праздники, а в мусорном ведре – увядшие розы, видимо подаренные маме в отделении благодарным пациентом.

Лестница на второй этаж поскрипывает. Улавливаю запах стирального порошка с фруктовым кондиционером из прачечной. Машинка наверняка достирала, а белье так и осталось преть в барабане. Наутро мама будет ругать себя, что рано уснула, и станет впопыхах запихивать сырые вещи в сушилку. Позавтракать из-за этого, уверен, она не успеет.

Дверь в родительскую спальню приоткрыта, и из зазора разливается сияние ночника. Я прохожу внутрь, стараясь не шуметь. Привычка, оставшаяся из жизни. Когда отец проводил ночи, занимаясь делами казино, неокрепшее воображение часто разрисовывало стены моей спальни чернильными кляксами. Они, как и тени от крючковатых веток деревьев, скользили по комнате, словно чудовища.

Мне снились кошмары, в которых монстры утаскивали папу и приходили к нам в дом. Поэтому, сжав подушку, я на цыпочках шел к маме и забирался к ней в кровать. Она прижимала меня к груди, напевая колыбельную, и мы засыпали – под стук наших сердец и капель дождя о стекло. «Мужчина не цепляется за материнскую юбку», – осудил бы отец, увидев эту картину. А я бы сжался от тяжести его слов, точно в открытом поле в грозу, стараясь сдержать подступающую дрожь и жгучие слезы.

Но пугал меня вовсе не гром или вспышки молнии. На самом деле я боялся, что чудища заберут мою маму, как однажды забрали душу отца. Работа на мистера Дика оставила от него лишь жестокую оболочку, которая – вижу сейчас – не сильно отличалась от пустых лавандеров. Возможно, именно поэтому я злился, когда мама ставила мне в упрек проклюнувшиеся отцовские черты – сдержанность, холодность и скрытность. Ведь стать «таким же» означало одно – превратиться в того, кого в нашем доме больше не ждут.

Эмоции отец выбивал умеючи. Не физически, а морально. Он с детства воспитывал меня на благо казино: лепил не личность, а полуфабрикат – солдата, исполняющего приказы. Будто не рисовал мои черты яркими красками, а по частям печатал на черно-белом принтере. И именно за это меня ценил мистер Дик.

Для босса члены банды были простыми винтиками в системе, хотя он умел придавать ценность каждому из них. Так же хорошо он умел запугивать. Например, мог прижечь руку повару, пересолившему ужин, на глазах новичков и наслаждаться реакцией дрожащих сотрудников, выстроенных в ряд. А затем подозвать одного из побелевших рекрутов и сказать осипшим голосом: «Так бывает с теми, кто подводит семью. Ты услышал?» Затем он непременно хлопал новичка по плечу и предлагал в знак доверия кубинскую сигару.

Будучи винтиком, надо уметь эту неповоротливую машину двигать. Быть глазами и ушами. Докладывать обо всем, а уж босс решит, что из сказанного имеет вес или не стоит и цента. Все в банде знали: если мистер Дик позвал в кабинет – тебя выделили. Когда один из нас выходил из его двери, то плечи «змея» сами собой широко расправлялись, а другие члены банды смотрели ему вслед с завистью.

Казино слабаков не терпело. И ими считались те, кто смел иметь личное мнение или перечить приказам. Поэтому с боссом я вел себя словно послушный щенок, которого подобрали с улицы. Был готов вилять хвостом, если после пинка гладили. И радостно тявкать, когда давали подойти к корму из опрокинутой миски. Мир кривых зеркал, но понимаешь это только на расстоянии.

Луч от фонарика в отражении маминого шкафа слепит меня – и я отворачиваюсь к комоду у другой стены. На нем лежат пудреница и губная помада, хотя раньше мама не красилась. А около них выстроены в стопку медицинские книги, среди которых затесалась «Зима тревоги нашей» Стейнбека. Из любопытства листаю ее до закладки. С прошлого моего появления прошел месяц, но мама не сдвинулась ни на страницу. Зато стопка с конспектами стала на порядок выше.

После моей смерти мама ушла в учебу. Решила осуществить давнюю мечту – стать детским онкологом. Хотел бы я увидеть, как она улыбается, получая диплом. Сказать, что горжусь ей. Но это несбыточные мечты, не дающие разжать мои пальцы на ее запястье. Ядовитые грезы, отравляющие нас обоих. И я знаю: мои действия пропитаны эгоизмом…

Еще в том году, когда бы ни вернулся в дом, в глубине души – под десятью слоями красок – я ожидал увидеть на его месте развалины. Доказательство того, что без меня мамина жизнь разрушилась, но с каждым моим приходом дюйм за дюймом пространство оживало. В прошлый раз в спальне отклеились обои, и посмотрите – она содрала старые и поклеила свежие. Чайный сервиз для праздников больше не ждет случая, ведь вся мамина жизнь превратилась в событие. Порошка уже недостаточно, поэтому постельное белье благоухает кондиционером. И пончики с джемом не требует повода, как и простое желание быть.

С этими открытиями пришло понимание, что мама справляется. Тоска, смешавшись с детским чувством обиды, растворилась во мне, и на ее месте глубокими корнями проросло смирение.

От остальных родителей, которых я повстречал за время нежизни, мою маму всегда отличало невероятное и непоколебимое стремление к выживанию. Терпение, превозносимое ею в абсолют, сделало из нее временами черствую, словно засохшие краски, женщину. И все же суть ее оставалась неизменной, а палитра пестрила разнообразием.

Нависая над ней, как туча, я испытываю чувство вины. Голод, просыпающийся раз в месяц, – хороший признак отдаления, но он… по-прежнему голод.

Присев на край кровати, я выдыхаю ей в лицо:

– Просыпаться рано, мам.

Глажу ее по растрепанным волосам и поправляю сбившееся одеяло. Когда хрупкое запястье оказывается у меня в руках, мой пульс учащается. Я надкусываю кожу, будто сомневаюсь, и затем вонзаю клыки глубже. Теплая кровь стекает по моим обветренным губам, заполняя в них трещинки. Ее полуприкрытые веки подрагивают, и я делаю глоток за глотком, позволяя жажде перехватить контроль.

Запах железа бьет в ноздри – и я вздрагиваю от отвращения. Пахнет испорченной едой или залежавшейся одеждой в комнате Базза. Ненормально. Желудок сводит спазм. Я хватаюсь за живот, сгибаясь пополам, и падаю на ковер. Меня пробивает пот. В глазах двоится. Сердце бешено, точно прощаясь, стучит в груди.

Пытаюсь разогнуться, но меня выворачивает кровью. И только после нескольких позывов становится легче. Туман клубится вокруг, словно наблюдает лучшее представление за ночь, а снаружи гудит сигнализация.

Прислонившись к стене, я вытираю со лба испарину, все еще тяжело дыша. Мама морщит во сне нос и переворачивается на другой бок как ни в чем не бывало. Слышу топот на лестнице, и в комнату влетает Базз. Его силуэт растекается, подобно акварели по холсту, и ускользает.

– Что… – Он застывает. – Что произошло?

– Меня стошнило. – Сузи, машина мамы, верещит за окном. – Фантомы?

Базз присаживается рядом со мной:

– Идти можешь?

– Не уверен.

– Полный мертвяк. – Базз отходит и выглядывает в окно, раздвигая жалюзи. – На улице вся футбольная команда. Или часть. Не знаю. Лавандеров пять точно. Вышли из тумана. Молча двинулись на меня. Я запер дом, но…

– Базз, помедленнее. Какие еще лавандеры? Мы далеко от школы.

– Проделки супера?

Я отвожу взгляд, пытаюсь определить масштаб катастрофы.

– Возможно.

Базз возвращается ко мне и садится на кровать, морщась от вида крови на полу. Мое зрение постепенно приходит в норму, а тошнота отступает.

– Тут как в гребаном «Американском психопате», чувак.

– После укуса суперлавандера, – я вытираю рот рукавом и пытаюсь переварить произошедшее, – что-то во мне… сломалось.

– Так, – нога Базза ходит ходуном от нервного перенапряжения, и он останавливает ее тряску, положив ладонь на колено, – дело дрянь. Я спущусь на первый этаж и посмотрю, сколько их, а ты побудь тут. Лады?

Я вяло киваю. Базз обеспокоенно разглядывает меня, достает из-за спины биту и уходит. Его шаги отдаляются, пока не превращаются в неразборчивое шарканье. Сигнализация маминой машины перестает орать, но в затылке продолжается пульсация ей в ритм.

Собрав все силы в кулак, я поднимаюсь, держась руками за стену. Голова кружится, но по крайней мере мне удается удерживать себя в вертикальном положении. Во рту чувствуется отвратительней привкус горечи. В дверном проеме появляется Базз, и глаза его наполнены ужасом.

– Говори как есть.

Он сглатывает:

– Нас окружили. Отсюда не выбраться. Мы застряли, Уиджи.

– Походу, – я прикусываю щеку, – супер получил апгрейд и научился призывать других лавандеров. Затерялся среди них или уже в доме. И раз он способен перемещаться как прыгун, то у нас проблемы.

– Думаешь, он стал сильнее из-за нашего бездействия? С ним нужно справляться, как и с другими травмами?

– Не знаю, Базз… Погоди, слышишь?

– Прием, – трещит голос Ромео из моего кармана.

Я достаю рацию и нажимаю кнопку:

– Прием.

Сквозь помехи прорывается запыхавшийся Ромео:

– Мы наткнулись на суперлавандера. Еле удрали.

– Когда он появился?

– Сразу после того, как вы вышли на связь.

Я думаю. Похоже, он может свободно перемещаться по городу, но вряд ли способен находиться в двух местах одновременно. И все же ситуация паршивая, потому что теперь надо быть начеку даже там, где раньше было относительно безопасно.

– Нас окружили лавандеры, – сообщает Базз, оттянув мою руку с рацией.

Ромео замолкает и возвращается более встревоженным:

– У нашего дружка появилась новая фича? Едем к вам.

– Нет. – Я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Они бродят в тумане и выглядят миролюбиво, но их слишком много. – Мы переждем до утра или поищем способ выбраться незамеченными.

– Уиджи…

– Это не обсуждается, – прерываю я Ромео. – В доме мы в безопасности.

В рации слышатся искажения, и его вопрос звучит роботизированно:

– А если появится суперлавандер?

– Надерем ему зад, – говорит Базз, прижав растянутые в улыбке губы к микрофону. – Ты бы видел ниндзюцу Уиджи. Даст просраться любому лавандеру с приставкой и без.

Ромео вновь пропадает. Скорее всего, прямо сейчас мальчишки спорят о том, что делать, и прикидывают, каковы их шансы нам подсобить. Ответ мне известен. Ехать сюда – безумие.

– Прием, придурки, – вызываю я их, не дожидаясь, пока они наделают глупостей. – Лавандеры не активированы. Пусть такими и остаются. Гонять их по городу – плохая затея. Мы пересидим до рассвета, а вы – готовьте могилы.

– Прием, – слышу я Кензи. – Будет сделано, босс.

– Не зови меня так, – ворчу я, и Базз лыбится.

– А ты вернись и заставь. – Кензи растягивает слово: – Бо-о-о-сс.

Я хмыкаю:

– На связи, придурки.

– На связи, – Ромео издает противный чмокающий звук.

Мы с Баззом смотрим друг на друга, и улыбки синхронно смазываются с наших лиц.

My Chemical Romance – Welcome to the Black Parade

Лавандеры по-прежнему бродят, как призраки, вокруг моего дома, а туман плотнее стягивается у стен. Мы с Баззом насчитываем семь или восемь фигур, и это слишком много, чтобы пробраться мимо них незамеченными.

Таймер на наручных часах предупреждающе пиликает. До рассвета остается час. Нервозность витает в воздухе. Базз обнаруживает в кухонном шкафчике свои любимые хлопья и радуется, точно дитя. Почти вприпрыжку он идет к холодильнику и достает оттуда молоко.

– Даже не думай. – Я направляю на Базза фонарик, когда его губы тянутся к горлышку бутылки.

Он фыркает:

– Душнила.

В тарелку сыпятся шоколадные шарики, и их стук возвращает меня в день, который я помню смутно. В окна бил град, а деревья кренило от порывистого ветра, принесенного с севера штата. Мне было пять. Я увлеченно раскрашивал крепость и сторожащего одну из башен дракона. На кухне стоял запах тушеных овощей с мясом. Мама подпевала радио и пританцовывала, помешивая жаркое на плите.

Довольный результатом, я потянул ее за фартук, чтобы показать рисунок. Она облизнула палец, прикрыв от удовольствия веки, и потрепала меня по макушке. «Покажи папе, волчонок, – кивнула мама наверх. – Пусть спускается к ужину». Подхватив раскраску, я отправился на второй этаж, крепко держась за поручни.

Папа нашелся в моей спальне. Тогда мне не показалось это странным, как и то, почему при виде меня он занервничал и дерганно поправил ковер. Град бил в окно, и тени от деревьев ползли по стенам, точно пауки. «Нэджи! – воскликнул папа, расправляя одежду. – Напугал». Я посмеялся вместе с ним и протянул ему раскраску.

Зазвонил телефон. Папа приложил палец к своим губам, сделав мне знак «Ш-ш-ш!», и ушел в соседнюю комнату, зло перекидываясь малознакомыми словами с собеседником на линии. А я так и остался стоять на ковре, сжимая раскраску, пока дождь заливал стекла. На ужин отец не остался, потому что дела казино давно стали превыше семьи.

– Эй, – трясет меня за плечо Базз. – Ты это слышишь?

Я моргаю, прогоняя воспоминания, и прислушиваюсь. В гостиной кто-то ходит, но входная дверь не хлопала. Базз направляет фонарик в арку. Луч вязнет в тумане, повисая и рассеиваясь, и подсвечивает мелкодисперсную пыль. К нам приближается силуэт. Базз достает биту и встает в стойку.

«Ш-ш-ш!» – я прикладываю палец к своим губам и тяну Базза за рукав к лестнице.

Он подхватывает тарелку с хлопьями и следует за мной, похрустывая шариками.

На втором этаже туман стелется по полу, закручивается вокруг наших ног и играет со светом фонарика, как кот с мышью. Из дальней части коридора доносится шорох, и мы с Баззом переглядываемся.

«Двое?» – показывает он мне пальцами и сводит брови.

Дверь в мою комнату приоткрыта. Я подкрадываюсь к ней, чтобы успеть закрыть от греха подальше, но из-за нее появляется пурпурный ребенок с мягкой игрушкой дракона в руках.

– Пап? – заспанно спрашивает он. – Ты пишел заблать сокловища?

– Сокровища? – переспрашиваю я, цепляясь за дверную ручку.

Лавандер берет меня за край толстовки и тянет за собой. Выбора не остается, и я иду за ним в комнату. Луч моего фонарика скользит по плакатам рок-групп, проходит по аккуратно заправленному черному покрывалу и останавливается над столом, вся стена над которым завешана эскизами. И некоторые сочли бы их весьма жуткими для подростка.

Незадолго до трагических событий я взялся за изучение анатомии, поэтому большая часть набросков детально изображает руки. Мне нравилось разглядывать людей. Фиксировать в голове линии и пропорции. Переносить их на бумагу со всеми шероховатостями и изъянами, которые выглядели в моих глазах куда интереснее идеальности. Возможно, потому, что я и сам чувствовал себя рисунком с нарушенными формами и искаженной перспективой.

– Мой дакон защитяет их. – Лавандер останавливается там, где раньше лежал ковер, пока мама не устала оттирать его от брызг масляных красок.

Я оглядываюсь на Базза в дверном проеме. Он наблюдает за нами с тарелкой в руках, будто смотрит шоу в телевизоре. Лавандер садится на пол и стучит по доскам. Глухой звук разносится по комнате легким эхом.

– Пап, – тянет он меня за собой. – Принц оставил сою колону в сокловинице, когда исугался моего дакона. Давай досанем?

– А дракон нам позволит?

Борьба с ребенком в его же игре, где правила выстраиваются, не поддаваясь логике взрослых, – бесполезное занятие, а с лавандером может и вовсе обернуться активацией, поэтому я выбираю идти за травмой не сопротивляясь.

– Конечно позолит! – улыбается лавандер и обращается к дракону: – Мы с папой только посотрим. Можно?

Дракон кивает, и лавандер меняет голос на более грозный:

– Залатите за плоход, путники.

Отец учил: «В этой жизни или платишь ты, или тебе». Я быстро прочувствовал этот механизм на своей шкуре, поэтому спокойно подхожу к столу и достаю из ящика старый альбом с карандашами. Обнимая дракона, лавандер внимательно следит за моими действиями. Детское любопытство он изображает с провисанием, будто непрогруженная текстура.

– Что ты деаешь, пап?

– Дракону нужна дань, верно? Плата за вход.

Лавандер сжимает игрушку и кивает.

За спиной Базз чавкает и бренчит ложкой. Я бросаю на него испепеляющий взгляд – и Базз с невинным выражением лица отставляет тарелку на стол. Рядом с ним, в углу, стоит мой мольберт, истерзанный красками, а композиция на холсте – оборванная, как и моя жизнь, – изображает выжженную рощу со стадом мертвых овец.

– Как насчет пары овечек? – Я нахожу в альбоме чистый лист, опускаясь на пол, и начинаю рисовать животное. – Или ему нравятся коровы?

– Пичики, – серьезно сообщает лавандер.

– Птички? – изображаю я локтями крылья. – Курочки?

– Нет, – он качает головой из стороны в сторону и поджимает нижнюю губу. – Кулочек жалко. У них есь детки. Налисуй яички.

Я отзываюсь на его слова улыбкой и приступаю к наброску. Родители со мной намучились. После того как соседские дети рассказали, откуда берется мясо в тарелке, я отказывался есть все то, что когда-то мычало или хрюкало. Я был упрям, и маме пришлось проявлять изобретательность. Мы сошлись на яйцах, молоке и рыбе. Папа считал это глупостями, которые с возрастом непременно уйдут, но посмотрите-ка, кто действительно ушел…

Лавандер приближается и заглядывает в альбом.

– Бошая мама-пичка у яичек.

– Да-а-а, – я заштриховываю корзину с яйцами и показываю лавандеру, – чтобы дракон наелся. Пропустит он теперь нас в сокровищницу?

Повисает молчание. Лавандер вглядывается в рисунок, затем смотрит на меня, будто копаясь в моих мозгах. Чувствую себя вывернутым наизнанку, и холодок бежит от шеи к пояснице. Когда начинает казаться, что моя искренность дала трещину и активация неизбежна, лавандер шепотом просит дракона позволить мне войти, после чего прислоняет игрушку к своему уху и внимательно слушает.

– Можно, – стучит он по полу, и уголок моих губ нервно дергается.

Базз издает вздох облегчения.

– Давай-ка тогда заглянем. – Я беру из ящика художественный нож-скальпель и поддеваю им одну из досок. – Так, что тут у нас…

Лавандер восхищенно машет руками:

– Сокловища!

В тайнике лежит коробка с документами, пачка денег, пистолет, патроны, пурпурная корона из фольги и письма, перевязанные атласной лентой. На годовщину мама подарила папе подарок – кожаную куртку. Она была запакована в шуршащий пакет и коробку, которая осталась еще с Рождества.

Я запомнил ленточку так хорошо, потому что мама разрешила мне завязать ее собственноручно. На попытки ушел весь день. Когда папа открывал подарок, бант сорвался и упал на пол, а я все никак не мог отвести от него расплывающийся от подступающих слез взгляд.

Письма в тайнике сбивают меня с толку. Воспоминания перемешиваются, словно беспорядочные мазки на холсте. Они, точно потерянный пазл, встраиваются в общую картину, и сейчас, держа их в руках, я испытываю смятение.

– Уиджи? – зовет Базз, и его голос звучит как со дна ямы.

По коже бегут мурашки. Я оборачиваюсь.

Мой пурпурный отец стоит за спиной Базза, обхватив его за плечи и прижимая к виску ствол. На губах безумная улыбка, а в глазах – пустота.

– Теперь ты большой мальчик, – говорит мне супер-лавандер и кивает на письма. – Знаешь буквы. Читай вслух. Нам всем очень любопытно. – Он наклоняется к уху Базза, и тот сжимает кулаки. – Правда же?

Я сминаю письма, сдерживаясь от нарастающего гнева, но ленточку развязываю. На конвертах в графе «Куда» указан адрес казино – офис мистера Дика. А отправлены они из города Сува, префектура Нагано. Читаю еще раз, и сердце глухо стучит в груди.

– Вслух! – орет суперлавандер, и даже маленький лавандер вздрагивает и забивается в угол, так и не сняв корону. – Читай. Вслух.

Раскрываю первое письмо. Бумага пожелтела и выглядит так, будто его не раз перечитывали: смятые листы, затертые чернила и надорванные края. Все слова написаны иероглифами.

– Тут все на японском, – говорю я с раздражением.

Он ухмыляется и щелкает пальцами.

– Фокус-покус! – Буквы перестраиваются на моих глазах, меняя геометрию. – Давай, пока я не прострелил башку твоему другу, волчонок.

Меня передергивает от этого прозвища, и я интуитивно бросаю взгляд на нож-скальпель. Затем набираю в легкие воздуха и зачитываю:

– «Дорогой муж… – Я спотыкаюсь и сглатываю болезненный комок, вставший поперек горла. – Зима выдалась морозная. Озеро покрылось толстой коркой льда. Подступает весенняя оттепель, и трещины заполняются водой. Жрецы святилища Яцуруги предсказывают хороший урожай. Надеюсь, и мы с тобой скоро встретимся…[43]»

Чувствую тяжесть в груди. Нарушая тишину, с чердака доносится знакомое копошение. Похоже, ласточки все же вернулись… Запрокидываю голову и всматриваюсь в потолок. Мысли лихорадочно кружат в голове, словно стая ворон.

– Следующее! – приказывает суперлавандер.

Я прикусываю щеку, бросая взгляд на побелевшего Базза, и делаю как велено:

– «Дорогой муж, – однотипно начинается новое письмо, – погода выдалась солнечная. Редкие облака собрались у верхушек гор в полдень, но к обеду небо окрасилось в яркий лазурный цвет, будто его окунули в озеро. Мы с мамой взяли велосипеды и провели пару незабываемых часов в верхнем святилище[44]. Главный храм в это время года особенно прекрасен».

– Дальше, – шипит он мне, стоит прерваться хоть на секунду.

– «Через месяц наступает Омбасира[45], – продолжаю я. – Как бы мне хотелось, чтобы ты поскорее вернулся из далекой Америки. Дому не хватает твоей крепкой руки, а твоя мама с каждой весной все слабее…»

Во рту пересыхает. Язык с трудом ворочается. Мне становится физически больно следить за строчками, и я на мгновенье прикрываю веки. Перед глазами вырастает фигура отца и тут же рассеивается от звука, напоминающего спуск предохранителя. Базз издает мычащий звук. Я дерганно разворачиваюсь и вижу, как суперлавандер сжимает его горло и давит дулом в висок.

– Открой то самое письмо. Ты знаешь какое.

Сперва я в недоумении пролистываю пачку, но вскоре в сознании всплывает образ, увиденный однажды в глубоком детстве, да и то мельком: затертый по краям конверт с изображением горы Фудзи и следами от кружек с кофе. Найти его не составляет труда. Конверт самый толстый из всех и, кажется, до сих пор источает запах цветочных духов. Я заглядываю внутрь и достаю оттуда фотографию. На ней изображена молодая женщина, а за ней раскинулась горная гряда, по которой скатывается закатное солнце. Рядом – отец. Молодой и счастливый.

В подростковые годы я думал, будто та женщина в Японии – разлучница. Видел ее на снимках у рыбного рынка. Рассматривал застывшую идиллию, а потом месяцами не мог стереть из памяти, путаясь в простынях до утра. Не нужно быть сыщиком, чтобы сложить дважды два: мой отец лгал всем.

Суперлавандер присвистывает:

– Сколько трагизма! Волчонок оказался для папочки не номер один, вот досада… – Он толкает Базза в комнату, переводя дуло то на меня, то на него, будто мы мишени в тире. – Семья на замену. Бедный, бедный волчонок.

Базз делает шаг в тень.

– Куда собрался? – трясет перед ним пушкой супер-лавандер. Базз поднимает раскрытые ладони вверх, и я прячу в рукав нож-скальпель, подловив момент. – Не держи меня за дурака, а то мозги по стене размажу. Он поворачивается ко мне и рявкает: – Вставай!

Мысли Базза пробираются мне в голову: «Вытащу биту и проломлю ему череп. Ты только отвлеки». Он заводит одну руку себе за спину, и я рявкаю:

– Нет!

Базз быстрый, но пулю обогнать – это не по полю бегать.

Думай, Уиджи!

Лихорадочно оглядываю комнату и прикидываю варианты, где никто из нас двоих сегодня не умрет. Мальчишки возвращаются к нежизни, кости срастаются, а раны затягиваются. Но никто из нас не знает, что будет, если к смерти приложит руку суперлавандер. Не поглотит, а застрелит… Мысли Базза лезут в мои, наслаиваясь, и я пытаюсь силой их вытолкнуть, но они липнут одна к другой.

– Не-е-т? – растягивает суперлавандер и подходит на шаг ближе. – Не встанешь?

Я рассматриваю пистолет. Это Sig Sauer. Девятимиллиметровая модель P320 для скрытого ношения, а в тайнике лежала запечатанная коробка с патронами. До меня доходит.

– Это не тебе, мудила, – поднимаюсь я с пола.

Повисает тянущаяся, точно жвачка, пауза.

– Повтори, сучонок, – цедит он сквозь сжатые зубы.

– Это. Не. Тебе. Мудила. – Я поправляю толстовку, нацепив скучающее выражение лица. – А моему другу, который, только моргни, выбьет из тебя мозги. Если, конечно, они у вас, тупых ублюдков, есть.

Он входит в секундный ступор, а затем громко хохочет:

– Ты спятил? Крыша потекла? У меня пушка, сучонок!

– Так стреляй. – Я подмигиваю ему, чем привожу в ярость.

Базз смотрит на меня ошалелым взглядом, приоткрыв рот.

– Стреляй, сука, – иду я вперед, незаметно доставая из рукава нож-скальпель.

Суперлавандер заторможенно моргает и спускает крючок. Пистолет не стреляет. Не теряя времени, я набрасываюсь на суперлавандера и всаживаю в горло лезвие. Маленький лавандер в углу комнаты истошно вопит и затем… Его крик переходит в нечленораздельное бульканье.

Он активирован, и у нас есть минута, чтобы скрыться.

Базз выходит из оцепенения и оттаскивает от меня хрипящего суперлавандера, истекающего пурпурной кровью. Мои руки, одежда и пол блестят.

– Бежим, – пихаю я Базза в плечо.

– Куда? Дом окружен.

– Доверься мне.

Я вытаскиваю из-за стола стул, мы выбегаем из спальни и подпираем им дверь. Активированного фантома это сдержит, но ненадолго. Базз соображает на лету. Он подтаскивает комод и отряхивает руки.

– Есть план Б, босс?

– План «Крепость», – слабо посмеиваюсь я, стараясь храбриться, но тело не обманешь. Неприятное онемение растекается от макушки до кончиков пальцев. Сердце колотится так, что вот-вот разорвет грудную клетку, а ладони липкие от крови. Невыносимо хочется отмыться. От этой ночи и от себя самого, но холст уже испорчен.

За дверью булькает то ли ломающий свои кости обычный лавандер, то ли подыхающий с приставкой супер. Он неразборчиво хрипит через дверь, царапая по ней ногтями, и я пячусь к лестнице на чердак, едва не споткнувшись о Базза.

Все звуки, кроме нашего дыхания, резко пропадают, будто теперь мы отрезаны от остального мира. И через секунду обрушиваются, примораживая нас к месту. От удара дверь содрогается, как при землетрясении, а за ней раздается протяжный вой.

Базз дергает меня, разворачивая к себе, и я щурюсь от попавшего в лицо света фонарика:

– Твой лавандер дожрался до пса!

– Полезай, – подталкиваю я его вперед. – Живо.

Из-за закрытой двери в спальню раздается звон разбившегося стекла, и мы, поддавшись панике, ускоряемся. Базз забирается первым, а я лезу следом. Я подгоняю его, хлопая по спине, словно это имеет смысл. Деревянная лестница, круто уходящая вверх, шатается под нашим весом, но выдерживает. Пурпурный пес, судя по треску щепок, проламывает себе проход и движется к нам.

– Твой дом бумажный, что ли? – орет Базз и подает мне руку из недр чердака.

Я взбегаю по скрипучим ступенькам. Он тянет меня наверх. У моих ног клацает челюсть пса. Базз ударяет его пяткой – и тот отлетает кубарем вниз.

– Он был аварийным еще до моего рождения. – Я ловлю ртом воздух.

Мы пытаемся дернуть лестницу на себя, чтобы ее сложить и затянуть наверх, но проржавевший механизм не поддается. Базз оттесняет меня в сторону, спускается и в несколько рывков собирает конструкцию как гармошку, едва успев избежать укуса.

Я выглядываю и свечу фонариком. Озлобленная псина подпрыгивает раз за разом в попытке добраться до нас, но падает. Издает рык, из ее ноздрей валит пурпурный пар, а белое око поглощает луч, точно бездна. Базз захлопывает проход и валится на задницу, вытирая со лба испарину.

Я поднимаюсь на ноги и помогаю ему встать.

– Подсвети.

Пахнет пылью, подгнившими досками и старой бумагой. Почти все пространство чердака заставлено запечатанными коробками с книгами. Ряды возвышаются над нами, точно башни. Удивительно, что под таким весом пол чердака еще не провалился.

Когда библиотека закрылась на ремонт, мама взяла часть архива на хранение. Прошло два года, и то здание по-прежнему в строительных лесах, поскольку город находит более важные дела, чем цепляться за буквы. Думаю, этот чердак – такое же кладбище, как наше, с надгробиями и мертвыми мальчишками, только похоронены здесь истории.

Я подбегаю к грязному окну под крышей и взбираюсь по нагромождениям из картона, словно на гору. Базз лезет следом, кряхтя по-дедовски, и я подаю ему руку:

– Какой же ты тяжелый.

– Это мозг, чувак.

– А я думал – яйца.

Базз кривовато улыбается, и я помогаю ему удержаться на шатких коробках. Окно поддается со скрежетом, будто его не открывали со времен постройки дома. Мы выглядываем наружу и всматриваемся во двор. Туман все еще расстилается по округе, но уже не так плотно, а небо, раскрываясь рассвету, золотит крыши домов. Желудок сводит только при мысли застрять тут, и я сглатываю переживания, обдумывая план действий.

– Видишь хоть одного лавандера?

– Нет, – мотает головой Базз и отстраняется от окна.

– Похоже, они исчезли вместе с супером. – Я свешиваюсь через раму для лучшего обзора. – Высоковато. Можно сообразить канат.

– Из книг, чувак?

Он прав. Дело дрянь.

– Ты можешь спустить меня на вытянутых руках. Прыгать будет больно, но вряд ли переломаюсь. Поищу тебе лестницу или…

– Уиджи. – Базз останавливает мой поток слов и показывает сначала на наручные часы, затем на улицу. – Взгляни на небо. Солнце вот-вот взойдет. Можешь оставить меня с голым задом – соорудим из одежды веревку, но сам я туда не полезу, чувак. Спущу тебя, и ты сможешь успеть к границе города.

– И бросить тебя?

– Не драматизируй, – похлопывает он меня по плечу, как обычно это делаю я. – Нет в этом твоей вины. Высоты ведь боишься не ты. Это моя проблема.

Я пристально смотрю ему в глаза, пытаясь отыскать там сомнения. Свои или его – я уже ни в чем не уверен. Базз ослепительно улыбается, но взгляд остается стеклянным.

– Так не пойдет. – Я вытягиваю ноги, чтобы усесться на башне поудобнее.

– Эй! – светит он в меня, вынуждая сощуриться. – Да брось, мамочка! Геройствовать необязательно.

– Завали. Один за всех, и все тут придурки. Забыл?

– Вот, погляди, – хватается Базз за сердце. – До слез меня довел, чувак.

Я хмыкаю. Он садится рядом и выключает фонарик. Тени поглощают его черты, а над нами – просыпаясь вместе с городом – в гнезде копошатся птенцы.

– Базз?

– М-м?

– Можешь не обращаться ко мне «Чувак»?

– О, – склоняет он голову к плечу, изучая меня. – Лады.

– Спасибо. Кстати, ты раньше так не говорил. Почему начал?

Он почесывает затылок:

– Да посмотрел «Очень страшное кино» с Ромео, и налипло. А чего?

– Так говорил Киба.

– О, – он увлеченно разглядывает шнуровку на бутсах. – Мне жаль. Прости, чу… Уиджи.

– Нет в этом твоей вины, – я зеркалю его же фразу. – Я и сам не понимал, что это задевает, пока мы не перестали куда-то торопиться. Но когда в тебя тычут пушкой, в голове щелкает.

– К слову об этом. Как ты понял, что в пистолете нет патронов?

– При нашей первой встрече суперлавандер достал биту, – вспоминаю я пурпурного Кибу. – Она не связана с травмой, но важна. И я решил, что с пистолетом вышло так же. Это вещи, которые мы видели при жизни. Не случайные предметы и не совпадения.

Из окна за нашими спинами лениво поднимается солнце. Лучи проходят через паутину в балках у крыши и растекаются по полу под нами, словно озеро.

– Когда мне было четыре, – продолжаю я, – отец на моих глазах залез в свой тайник. Мне стало любопытно, но открыть его я смог лишь год спустя. До этого не хватало мозгов. Читать тогда не умел, поэтому письма оказались бесполезны. Да и иероглифы все равно бы не разобрал. Но фотографию с женщиной я видел сегодня не впервые. Ее вытеснило, как и многое из детства. А рядом с пушкой лежала запечатанная пачка патронов, поэтому я допустил, что раз в руках супер-лавандера то же оружие из тайника, то магазин пуст.

– Погоди, если даже пачка не была вскрыта, то магазин все равно мог быть полным.

Пес все еще пытается забраться к нам, и я, запрокинув голову, вижу ласточкино гнездо и улыбаюсь. Через щели в досках сквозит ветер. И от этого гуляющего между башнями из коробок свиста мы с Баззом время от времени вздрагиваем.

– Мог быть и полным. – Я прислоняюсь спиной к стене под окном, ощущая затылком прохладу.

– То есть ты рисковал.

– Да, – пожимаю я плечами.

– Ты чокнутый.

Базз трясет ногой, и конструкция, на которой мы сидим, шатается.

– Знаешь, когда на тебя направлен пистолет, то вариантов всего два. – Я достаю из кармана наушники и пытаюсь их распутать. – Или ты, или тебя. И в моменте вдруг выясняется, что умирать уже не так страшно, как жить.

– Ты поэтому один в город пошел? Сдохнуть решил?

– И бросить вас? Не дури. До появления Грейнджера я несколько месяцев был в нежизни один. И на вылазки тоже ходил в одиночестве.

Базз оглядывает меня со скепсисом:

– Так себе отговорка.

– Помнишь, какой силы жажда после пробуждения? Мне приходилось бывать в городе по нескольку раз в неделю. – Я с облегчением вздыхаю, размотав наушники. – Это не оправдывает мой поступок, но, не появись супер-лавандер, ты бы даже не узнал о моей выходке.

– Ты мог бы позвать кого-то из нас. – Базз поджимает ногу под себя и теребит шнурок-бантик. – Меня хотя бы. Думаешь, никто здесь тебя не понимает? Все мальчишки по кому-то скучают.

– Дело не в этом.

– Объясни. Вы меня тупым считаете, но…

– Ты не тупой, Базз. – Он удивленно распахивает глаза, и я стараюсь подобрать слова: – Думаешь… креативно. И сердце у тебя огромное, даже бесит.

– Это охренеть трогательно, но от ответа тебе не уйти.

Я разочарованно вздыхаю, пытаясь распутать свои мысли, точно провода, но они завязаны крепче, чем узлы, которые нас всех тут держат.

– Посуди сам. Как будут звучать слова про необходимость отпускать от того, кто сам вцепился намертво?

Базз поджимает губы:

– Искреннее?

Не удержавшись, я улыбаюсь.

– Знаешь, Уиджи, ты для нас всех тут пример. Раздражающий, попрошу заметить. – Базз поворачивается, и веселье разом стирается с его лица. – Ты слишком много на себя взвалил. Мы все – мертвые мальчишки, и ты вечно забываешь, что у нас тут общее поле и правила на всех тоже одни.

Я пытаюсь ответить, но Базз шикает:

– Понимаю, почему ты это делаешь. Пытаешься нас всех поймать над пропастью во ржи, да только это командная игра. И тебя, если попросишь, подстрахует любой. – Он замолкает, закатив глаза, и поправляет себя: – Любой, кроме Кензи. Он постоянно витает в облаках, а Грейнджер по земле ползает. У Ромео и вовсе на уме одни девчонки.

– Вау, – я вскидываю бровь. – Не знал, что ты умеешь читать.

Он зависает, а когда до него доходит, пихает локоть мне под ребра.

– Придурок. Я ведь и обидеться могу, – надувает губы Базз, пародируя Кензи. – Это Грейнджер пересказал кратко. Слушай сюда, – пододвигается он ближе. – Один пацан нашего возраста завалил пять предметов из девяти, и его отчислили. А до этого из другой школы он тоже свалил. Я сначала не понял, что еще за утки и поле во ржи…

– А потом понял? – подтруниваю я над ним.

– Еще бы! В общем, смысл таков: учись хорошо – и вопросы про уток задавать не придется. Это основы зоологии, как сказал Грейнджер.

– А при чем тут рожь?

Базз косится на меня с раздражением, будто уловил мою насмешку.

– Так он потом свою сестру уму-разуму научил. Поймал над пропастью. Это называется, – он чеканит слово ладонью, – ме-та-фо-ра.

– Вот оно что, – я пытаюсь сдержать хохот. – Базз?

– Чего?

– Прочитай книгу сам, ладно?

Базз отворачивается и бурчит себе под нос, какой же я сухарь. А я вспоминаю главного героя романа «Над пропастью по ржи» – Холдена Колфилда – и сцену, где он, потеряв ориентиры в жизни, спрашивает незнакомого таксиста: «Куда деваются утки в Центральном парке, когда пруд замерзает?»

И ведь действительно – куда?

У меня урчит в животе, и Базз бьет себя по лбу:

– Я точно тупой.

– В чем дело?

– Да так… – пинает он коробку напротив и выглядит при этом несчастнее щенков на тех смешных видео, где им не дают лакомство. – Оставил хлопья в твоей комнате.

Я смеюсь, ощущая подступающую боль в теле. Таймеры на наших наручных часах синхронно пиликают, и солнце заливает чердак.

– Начинается. – Я протягиваю ему один наушник и цепляюсь взглядом за его запястье с задранным рукавом.

Мой взгляд фокусируется на пульсирующей вене Базза, а во рту собирается слюна. Я отворачиваюсь, когда мышцы ног сводит судорога, и стискиваю зубы от голода и боли, которую приносит рассвет.

Баззу явно не лучше, чем мне. Он натянуто улыбается и затыкает ухо дрожащей рукой. Я делаю то же самое. В плеере нахожу самую громкую песню и врубаю. Не хочу слышать ни сошедшее с рельсов сердцебиение, ни завывания пса, ни собственные мысли, но они… прорываются даже через гитарные риффы и рычащий вокал.

Перед глазами встает холст с мертвыми овцами и коробка, запрятанная под половицами в моей спальне. Ее скрывали от меня тени. Прятали, но от этого она не перестала существовать.

У каждого художника есть любимые краски и те тюбики, чей приговор – засохнуть. Так и с отцом. Мне было не по силам заглянуть внутрь, достать забытое и осознать свою ненужность, которую я ощущал с детства. Боялся вновь стать выкинутым из палитры ребенком.

И вот я ее открыл.

Мой мир, к удивлению, не разрушился. Стены ментальной крепости не обрушились под тяжестью строчек из писем, а темные коридоры не сгорели от злости. Теперь я знаю, что решения моего отца определяли лишь его самого. Быть обманутыми мы с мамой не выбирали, а стать засохшими для кого-то не означает умереть для себя.

И если я никогда не узнаю, куда исчезают утки в Центральном парке, так тому и быть.

Глава 13. Взаимообратная теория виновности

Грейнджер

Солнечный диск еще не поднялся над горизонтом, а небо уже напитывается цветом, как губка, пропуская свет через атмосферу Земли. Это происходит из-за рефракции, искривляющей путь лучей в воздухе. Она позволяет нам видеть восход еще до фактического появления светила. Так ощущается и нависшая над кладбищем тревога – задолго до причины ее появления.

С высоты склепа открывается хороший обзор. Мальчишки заканчивают раскапывать могилы. Ромео вонзает лезвие лопаты в отсыревшую землю и вытирает испарину со лба. Темные волоски липнут к его побледневшему лицу. Грудная клетка вздымается. Кензи выбирается из дальней ямы, запыхавшись, и валится на траву. Затем раскидывает руки и ноги в стороны и смотрит в небо широко распахнутыми глазами.

Природа замерла вместе с нами. Даже листва Генри не шуршит на ветру, а птицы смолкли в его ветвях, будто в ожидании. Запахи рвоты, крови и пота вызывают болезненные воспоминания. Из-за этого я весь сжимаюсь. Страх накрывает меня, подобно тому как затмение отбирает у Земли свет. Путает мысли и вытесняет их другими – гораздо мрачнее.

Нам словно пытаются сказать: мертвым не место среди живых, что звучит весьма претенциозно. И сопротивляться этому порядку так же бесполезно, как и цепляться за прошлое.

Ощущение беспомощности – когда город низвергает тебя в точку отсчета, где и положено быть мертвецам, – забирается мне под футболку. Я оттягиваю воротник, пытаясь ослабить давление на горло. Полчища насекомых ползают в черепной коробке. Скребут в барабанные перепонки, и я тянусь к наушникам, надеясь прервать нарастающее копошение.

– Ты в порядке? – Кензи хватается за каменную плиту и забирается ко мне на крышу склепа.

Мои руки застывают в воздухе и опускаются, напряженно сжимая колени. Мне нужно произнести отрепетированную речь, но слова вязнут во рту, прилипая к зубам, будто желейные конфеты.

– Знаешь, – я поправляю на носу очки, – будь наши глаза устроены иначе, мы бы смогли видеть небо таким, какое оно есть. Фиолетовым. Но иногда наших ресурсов, чтобы разглядеть больше, попросту недостаточно.

Он садится на расстоянии, склоняет голову к плечу, и я продолжаю:

– Животные способны увидеть колебания солнца при любой погоде, даже если небо затянуто тучами. Такая особенность зрения называется поляризацией. А люди для этого придумали специальные очки. Ты, – поворачиваюсь я к нему, – не животное. – И тут же вношу ясность: – Конечно, если мы не говорим о биологической принадлежности к группе приматов, а выражаемся патетически.

– Эм… – Кензи хмурит лоб. – Наверное… спасибо?

– Наверное.

Я, довольный собой, постукиваю пяткой по стене склепа, и с нее в россыпь незабудок и мха осыпается мелкая крошка. Ромео забирается к нам и свешивает ноги слева от меня, придвинувшись опасно близко. Мою кожу с его стороны неприятно пощипывает, и я потираю руку от локтя до плеча, постепенно успокаиваясь.

– На языке умников это означает «ты не виноват». – Ромео кидает через меня травинки в Кензи. – В том, что Кеплер стал суперлавандером. По крайней мере, напрямую. Ответственность – дело иное. Ты ее понимаешь и сам.

Поднимается ветер. Я шмыгаю носом, развязываю узел из рукавов толстовки на животе и принимаюсь натягивать ее на себя.

– О, – открывает рот Кензи, пожевывает губу и отворачивается.

С взрослением понятие вины стало существовать со мной в параллельных плоскостях, но я заметил, что большинство нейротипичных людей этот процесс сопровождает всю жизнь. И из-за этого недуга они страдают почти так же, как из-за высокой температуры при заражении вирусом.

Почему-то добрые люди, которые сделали все возможное, склонны винить себя сильнее тех, кто в равной ситуации не приложил и ньютона силы. У меня есть концепция. Я назвал ее «взаимообратная теория виновности». Она звучит так: величина виновности, зависящая от сопротивляемости индивидуума агрессивной среде, прямо пропорциональна приложенным силам и обратно пропорциональна давлению социума извне. Но, как известно, у любого правила есть исключения…

Когда я рассказал о теории Кензи, он – этого стоило ожидать – ничего не понял. И я пояснил:

«Бывает, скажешь: “Ты не виноват”. И слова вызывают обратную реакцию. Человек еще больше закрывается в себе, думая, что его жалеют. Или напротив. Если бросить обвинение в лицо, то психика встанет в позу: “Неправда”! А чем добрее человек, который не в состоянии отгородиться от жестокого мира, тем вероятнее он подвержен самобичеванию. Взять злодеев. Они редко жалеют о содеянном, когда уничтожают целые города. Однако эти выводы не означают, будто не нужно пытаться утешить человека, испытывающего вину. Друзьям важна поддержка».

– Ромео выразил мою мысль верно, – бурчу я в ворот толстовки, протискивая через него голову. – Твоей вины в том, что суперлавандер пытается нас всех убить, нет.

Когда ткань обволакивает мое тело, защищая от воздействия внешней среды, мне становится комфортнее.

– Спасибо, – произносит Кензи едва слышно, и мне приходится прислушаться, но он уже возвращает свое обычное выражение лица и улыбается: – Кажется, я проголодался.

В подтверждение его слов мы слышим урчание. Мальчишки смеются, переговариваются о всяком малоинформативном, а я уношусь мыслями за пределы рощи. Настолько далеко, что перестаю чувствовать тело.

Долгое время в нежизни взломать систему было для меня не более чем вызовом. Научным экспериментом. Однажды, по глупости, я застрял в аптеке. Мне не понравилось, но любопытство оказалось сильнее страха, поэтому мои исследования продолжились.

В качестве испытания я отправлялся в разные точки Гровроуза. Измерял радиацию дозиметром, высеивал колонии микроорганизмов, собирал пробы и делал смывы. А однажды, отчаявшись – в духе самых нелепых фильмов про паранормальные явления, – взял с собой диктофон и записал тишину. Так странно я себя не чувствовал, даже болтаясь вниз головой, пока меня тряс рыжий Дрю.

Опыты шли один за другим. Под ультрафиолетом пурпур приобретал ядовито-зеленое свечение. Тепловизионная камера оказалась бесполезна, как и инфракрасный лазерный пирометр. Детектор электромагнитного поля выдавал отклонения, а в другие ночи ничего, выбивающегося из нормы, не происходило. Зато часы с компасом сходили с ума. До причин сбоев я докопаться не сумел. И от этой загадки в голове свербит практически не переставая, но, оказалось, не мне одному было интересно, что же запрятано под оберткой нежизни.

Ромео по собственной воле оставался в городе после рассвета лишь раз. В первые месяцы после воскрешения он забрался в церковь и ждал. Не знаю, чего хотел добиться этот мальчишка таким сомнительным экспериментом. Результатов измерений я от него не получил. Позднее выяснилось: он их и не делал. Не делал! Уму непостижимо.

С того света на этот мы вытаскивали Ромео, едва не лишившись сил. Вылезая из гроба, он заляпал мои кеды завтраком. После чего отходил неделю, валяясь в кровати, а я суетился вокруг, словно ученый над лабораторной мышью. По непонятной мне причине ему это не понравилось.

Голоса мальчишек вновь возвращаются. Они проносятся мимо склепа вместе с ветром и ускользают к могильным плитам. Небо меняет цвет. Проходя через более плотные слои атмосферы еще до преодоления горизонта, солнечные лучи окрашивают его в розово-фиолетовые оттенки, рассеивая больше коротковолнового света. Когда солнце поднимается выше, его свет становится ярче и переходит в красно-оранжевый спектр. Каждый рассвет уникален и зависит от множества факторов. Я начинаю их перебирать, но Кензи спрыгивает в яму и орет:

– Началось! Началось!

Неохотно я спускаюсь на землю и мечусь от могилы к могиле, пока не останавливаюсь между обеими ровно посередине. Хотя заявлять такое в состоянии паники – весьма опрометчиво, ведь никаких измерений я не проводил, а мой глазомер оставляет желать лучшего. Я опускаюсь на траву и зажимаю уши руками, но даже это не помогает заглушить грохот.

Сперва трясутся гробы, и земля под ногами вибрирует. Звук навевает отголоски прошлого, когда к соседям ломились «Райские змеи». Папа велел мне закрыться в комнате и не выходить. Услышав выстрел, мама расплакалась. Полиция приехала только через час, и нас допрашивали по очереди.

От офицера пахло крепким кофе, сигаретами и немытым телом. Он задавал нелогичные вопросы, будто мы преступники. Раздражался, если я молчал. Давал оценки моим реакциям.

В мельчайших деталях я описал ему увиденное, но этим, кажется, только разозлил. Терпение офицера, точно пузырь из его жвачки, лопнуло. Он встал из-за стола и вышел на крыльцо, громко хлопнув дверью. Родители, обнявшиеся в углу дивана, вздрогнули.

Папа разозлился, узнав, что я рассказал правду. Про то, как чернокожий мужчина крупного телосложения убегал вверх по улице и на ходу выкинул трудноразличимый предмет в мусорный бак. Мама расстроилась тоже. Но становиться разочарованием семьи мне было не впервой, поэтому я принял события той ночи за норму, не выбивающуюся из привычного хода вещей. В отличие от кладбища…

Оно, заявляя свои права, выталкивает меня из прошлого. Сквозь шелест взметнувшегося ветра разносятся глухие удары и болезненные стоны. Они пробираются ко мне из самой глубины, и я застреваю в них, словно в гробу. Сгораю изнутри и, распадаясь на частицы, уношусь прочь вулканическим пеплом. Рассыпаюсь, не в состоянии снова стать цельным. Перед глазами мелькают кадры из передачи про вулканы с National Geographic. Когда лава извергается, я зажмуриваюсь и закрываю уши руками, тараторя законы планетарного движения Кеплера:

– Планеты вращаются вокруг Солнца по эллиптической орбите. Линия, соединяющая планету с Солнцем, образует равные площади через равные промежутки времени…

Меня выбрасывает в открытый космос, а в космосе мой крик никто не услышит. Никто не придет на помощь. Это настолько пугает, что мне приходится заставить себя потянуться к телесности, подобно атомам антивещества, влекомым к Земле.

– Тяну! – доносится знакомый голос, а за ним раздается сильный кашель. – Уиджи! Дыши. Давай… Не засыпай! Иначе я тебе искусственное дыхание сделаю, и меня тоже вырвет!

– Только попробуй, – хрипит Уиджи. – Я тебе ногу сломаю, придурок.

– Сколько пальцев показываю?

Уиджи сипло отвечает:

– Пошел ты!

– Только с тобой, – узнаю я смех Ромео, и мое сознание постепенно проясняется.

Когда я открываю глаза, небо приобретает сине-лиловые оттенки, а тучи растекаются над Гровроузом, будто разлитые рыжим Дрю краски на моем итоговом проекте под громким названием «Научное обоснование невозможности существования Вселенной игр Mass Effect».

Мне пришлось переделывать испорченную работу за ночь. Я прочел доклад перед всем классом, гордый своим исследованием. После этого Кензи не разговаривал со мной неделю. Это его любимая игра, и, будучи предвзятым, с моими логичными доводами он в корне не согласился. Свои аргументы привести не смог, и я обозвал его твердолобым, хотя к подобному оскорблению и относился со скепсисом, ведь лоб твердый у всех…

Люди, как я изучил методом наблюдения, часто поддаются эмоциям в ущерб логике. Папа называл это «упрямством», и именно я, с его точки зрения, был упертым с детства. Мы долго спорили. Поскольку представленные им аргументы не соответствовали моей парадигме, я с ним в корне не согласился. Он улыбнулся и вечером пересказал наш спор за ужином. Оливки были невкусные, поэтому я выковыривал их из салата. Мама смеялась. Когда тот же салат поставили передо мной на следующий день, пришлось сразу отодвинуть тарелку подальше. Лишь бы родители снова надо мной не смеялись.

За шиворот скатывается первая капля дождя. Небо, будто раздумывая, разглядывает нас сверху, и я запрокидываю голову, прикрыв глаза. Волоски под толстовкой встают дыбом. Это электризуется воздух. «Природа злится за нарушение установленных правил», – сказали бы мальчишки, не будь так заняты. А для меня все гораздо приземленнее: одни явления отвечают на другие, поскольку энергия не уходит в никуда. Она трансформируется.

Так происходит всегда, если мы застреваем в черте Гровроуза до рассвета. Город выталкивает нас на кладбище, истязая тело, и мы просыпаемся, полные ужаса, в том месте, где нас захоронили – в гробу или в земле. Как в тот самый первый день.

Ромео говорит: «Это кара небесная за попытку пролезть в мир живых». Базз уверяет, что такая реакция нежизни – начало чего-то похуже, просто мы с этим «похуже» еще не столкнулись. Уиджи обычно пожимает плечами и затыкает уши скрипучими песнями из старого плеера. А Кензи…

Он наблюдатель. И для него любое «похуже» еще один повод запереться в трейлере со своей книгой. Базз бы сказал: «Кензи там попросту дро…» Так, не будем об этом. Проверять то заявление на состоятельность я, конечно, не стал. И тем более не собираюсь проверять его в будущем.

Кто знает? Возможно, они и правы. Вдруг нежизнь – это аналог огромной черной дыры, образовавшейся из погибшей звезды, где не работают привычные законы физики, и живые не в состоянии заглянуть в нее, пока не умрут. Мертвые мальчишки, точно бездна, вглядываются в мир живых на другой стороне. А возможно, все совсем иначе…

Что, если все частицы на мельчайшем уровне и правда состоят из струн? И мы, как круги на воде, создаем своими действиями колебания. А нежизнь – всего лишь еще одно измерение из множества. Когда я поделился этими рассуждениями с Ромео, он мечтательно улыбнулся и сказал: «Если у Вселенной есть струны, то кто-то наверняка придумает ей симфонию». По-моему, для того смельчака это стало бы чрезмерно самонадеянно, но подумал я об этом про себя.

– Эй, умник! – Базз садится рядом со мной на корточки. Растрепанный. Под глазами мешки, а губы пересохли. – Когда ты пялишься в одну точку и покачиваешься – это мертвецки жутко.

Я оглядываюсь. После чего отрываю побелевшие и скрюченные пальцы от своих плеч, осознавая, что все это время сидел на могиле. Вскакиваю и брезгливо отряхиваюсь, словно наступил в муравейник и его обитатели бегают под моей толстовкой.

Уиджи опирается на Ромео и кривовато, будто через боль, улыбается. От макушки до пят его покрывает грязь, поскольку он – единственный из мальчишек, у кого нет гроба. Кензи подходит последним. Смахивает со лба челку, а из-за пояса выглядывает его потрепанный блокнот.

Над нами сверкает молния, и я начинаю отсчет:

– Раз, два, три, четыре, пять…

– Шевелите задницами, – подталкивает всех Базз. – Пока Ромео не испортил под дождем прическу.

Продолжаю считать:

– Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать.

Громыхает. Я мысленно высчитываю:

– Молния на расстоянии…

– Две целых тридцать пять сотых мили от нас, умник, – закатывает глаза Базз. – Как и всегда.

– Две целых тридцать пять сотых мили от нас, – раздраженно повторяю я.

Кензи протягивает Уиджи леденец:

– Хочешь пососать? Угрюмый ты слишком.

– Отвали, придурок, – пихает он его локтем, убирая руку с шеи Ромео.

– А вот я пососу. – Ромео засовывает леденец в рот и убегает, крикнув: – Шпашибо!

– Эй, – вскидывает кулак Кензи. – Вернись!

В груди нарастает тревога. Я надеваю наушники и замечаю за металлическим забором кладбища пурпурный силуэт. Между прутьев стоит рыжий Дрю и улыбается, оскалив зубы.

Кензи задевает меня плечом и бежит за Ромео, перепрыгивая через могилы.

Передо мной встает Уиджи:

– Все нормально?

На его бледное, как мел, лицо падает капля дождя и скатывается по щеке вниз. Дыхание учащенное, а взгляд не отрывается от ворота моей толстовки. Мои внутренности скручиваются в клубок непонятных эмоций, словно я съел оливки. Много оливок. Когда я оглядываюсь и пытаюсь отыскать силуэт рыжего Дрю вновь, его уже там нет. А Уиджи… Уиджи продолжает загипнотизированно смотреть на мою шею.

Кензи

MARK – Child

На покрывале в своей комнате я нахожу записку, накарябанную корявым почерком, и замечаю выдвинутую из-под кровати коробку. Зачитываю про себя: «Забрали диктофоны, чтобы ты закончил свою треклятую рукопись. Базз».

Ниже приписка выверенными буквами: «Журналы для взрослых не трогали. Ромео». И ниже еще одна подпись Базза: «Потому что у тебя их нет. Но теперь есть. Не благодари, дурень».

Я заглядываю в коробку, заворачиваю рукав толстовки и брезгливо – через ткань – беру замызганный глянец с датой издания «1996». Видимо, оставшийся здесь со времен динозавров. Затем открываю мешок с мусором и слышу голос из кухни:

– Сэр Маккензи! – кричит Уиджи. – Тебе персональное приглашение нужно?

От этой фразы мне хочется, словно ребенку, завернуться в теплое одеяло и никуда не выходить. Комната наполняется фантомным запахом стирального порошка. Я сглатываю накатывающие воспоминания и кричу слегка осипшим голосом:

– Иду, мамочка!

Базз гогочет:

– У него руки заняты!

Теперь смеются и остальные. Я закрываю мешок, кидаю взгляд на обложку и откладываю это непотребство в сторону. Выброшу позже. Непременно выброшу.

На кухне полный сбор. В кастрюле закипает вода. Рядом стоит пачка макарон, часть из которых разбросана по полу. На тарелке с обколотыми краями горкой сложен натертый сыр. Из приоткрытой духовки пахнет подгоревшей выпечкой. От дыма слезятся глаза, и я их тру.

– У нас сдох барсук?

Базз подкидывает попкорн и ловит ртом.

– Скорее кулинарные способности Грейнджера.

Грейнджер поправляет очки и поднимает палец вверх.

– Пропорции были высчитаны правильно, но Ромео не услышал звук таймера.

– Ах да, – Базз падает на диван, – наша принцесса час проторчала в ванной, спрашивая у зеркала: «Кто на свете всех милее?»

– Я все слышу!

В комнату входит Ромео. Волосы его влажные после душа и топорщатся, точно корона. Штаны небрежно сидят на бедрах, а через плечо перекинуто полотенце. По груди скатываются капли воды, и он трясет головой, как соседский ретривер, вылезающий из нашего семейного бассейна жарким летом. Позер.

– К солнцу моя кожа особенно чувствительна, – запускает он пальцы в волосы, явно вообразив себя моделью из рекламы шампуня. – Вы не представляете, насколько тяжело, когда одно средство вызывает покраснения, а то, что их убирает, забивает поры. Не говоря уже о…

Базз поднимает руку и сжимает кулак, безмолвно говоря: «Достаточно». Мы все смотрим на него так удивленно, будто он за секунду превратился в красивую девчонку.

– Вы чего уставились?

Уиджи бросает макароны в кипящую воду и оборачивается, ухмыляясь.

– С каких пор ты командуешь?

– Кто-то же должен перехватить пост. – Базз вальяжно раскидывает руки на спинку дивана, и Грейнджер пересаживается от него в кресло. – Раз ты решил стать лавандером.

Цвет лица Уиджи съезжает в полутона.

– Не становлюсь я им.

– Теоретически, – Грейнджер подтягивает коленки к подбородку, – такое возможно. До случившегося мы не знали о наличии у суперлавандеров клыков. – Очки соскальзывают ему на кончик носа, и он их поправляет. – И о возможном заражении тоже. Много новых переменных. Таких, как реакция Уиджи на человеческую кровь. Она нетипична. А еще – тяга к нашей.

Ложка замирает над кастрюлей, и спина Уиджи напрягается под устремленными на нее взглядами. Повисает молчание. Ромео брынькает на гитаре пару аккордов и завывает:

Граф Дракула из могилы восстал,

Но кровь у девиц пить он зассал,

Поэтому под красной луной

Граф Дракула работал рукой.

Никто не смеется, и Ромео продолжает перебирать струны, но уже тише.

– С ним надо разобраться, – излишне серьезно объявляет Базз. Ромео берет ложку, принимая грозный вид. – С суперлавандером, свиристель. Не с твоим пением.

Грейнджер раскладывает салфетки по цветам и поправляет Базза:

– Менестрель.

– Я так и сказал!

– Вовсе нет, – поджимает губы Грейнджер.

– Проехали. Слушайте, – Базз прочищает горло, – мне неловко признаваться, но у меня очко сжимается при воспоминании о том пурпурном чудике, а вы знаете: меня напугать трудно.

Атмосфера становится унылой. Я подтягиваю табурет и сажусь, прислонившись к стене. Над моей головой свисают бумажные самолетики, исписанные посланиями от ушедших за билборд мальчишек. Они закреплены над потолком на десятках разноцветных нитей. Ветер заглядывает через приоткрытое окно кухни и покачивает их из стороны в сторону, рождая приятный шелест.

– Вдруг Уиджи превращается в охотника на вампиров? Типа Блейда. – Все оборачиваются и пристально смотрят на меня. – Эй, вы чего? По-моему, потрясно!

– Башкой ударился? – Базз кидает в меня подушку в виде единорога, и я ловлю ее. – Ты и есть вампир, дурень! Он тебя первым и сожрет.

– Да, тут ты прав, – соглашаюсь я, немного поразмыслив. – Ничего личного, Уиджи. Ночью сплю с колом.

Уиджи достает тарелки из шкафчика над головой и раздраженно шваркает стопкой о стол, посуда чудом не трескается. Мы все переглядываемся, пока он занят порчей общего имущества.

– Возможно, у меня мало времени, – спокойно произносит Уиджи, будто зачитывает рецепт шоколадного печенья из интернета. – Вы знаете последствия отказа от крови, а нападать на кого-то из вас в мои планы не входит.

– Я бы на твоем месте подумал. – Ромео зачесывает волосы. – Иссохнуть – вариант, но обезвоженная кожа выглядит печально.

– Предлагаешь себя в качестве пайка? – обращается к нему Базз.

Ромео затыкается, а чайник на плите медленно закипает. Грейнджер сверлит его взглядом. Когда свист становится все более раздражающим, Уиджи приоткрывает крышку и выключает конфорку.

– За фиолетовый цвет, – Грейнджер роется по карманам своих джинсов, – в крови у некоторых видов беспозвоночных отвечает белок гемэритрин. Например, у кольчатых червей.

– И? – Базз вздергивает бровь, не донеся попкорн до рта. – К чему это?

– Подумал, вам будет интересно знать.

– То есть никакой мудрости не последует?

Между бровей Грейнджера залегает морщинка.

– Нет.

– Нет? – переспрашивает Базз.

– Нет.

– А если ты, – я накручиваю выпавшую из толстовки нитку на палец, – и правда укусишь кого-то из нас? – Тут же поднимаю ладони вверх. – В крайнем случае.

Уиджи с громким стуком закрывает ящик со столовыми приборами и разворачивается, скрестив на груди руки. Передник с уточками на ком-то из мальчишек еще никогда не выглядел настолько неуместно.

– Исключено.

– Как знаешь, – бубню я в пустоту, ощущая себя лишним, подобно «Андромеде» в серии Mass Effect. – А что будем делать, если суперлавандер появится здесь? Если Грейнджер видел его на кладбище, то и мое видение в коридоре после отключения генератора могло быть реальностью.

– Фантом, который сразу исчез? – со скепсисом спрашивает Базз. – Сомнительно.

Я пожимаю плечами:

– Паранормальщина.

– Мы могли бы попробовать его уничтожить. – Грейнджер достает из кармана моток проводов, а затем болты и клубки пыли с невнятным мусором. – Я доделываю ультразвуковые усилители. Они будут более мощные, чем собачьи свистки.

– Но ведь на ультразвук реагируют только псы, – чешет затылок Базз.

– Верное утверждение. Поэтому нам нужно его активировать, ведь по своей сути он – лавандер с фичами. – Грейнджер поднимает глаза к мигающей лампе под потолком. – И раз суперлавандера насыщают наши страхи, то высока вероятность трансформации.

Базз морщит лоб:

– Да что-то он не активировался до сих пор, а мы уже несколько раз применяли к нему силу.

Ромео хлопает пачкой безглютеновых чипсов – и все вздрагивают.

– А преодолевать травму с помощью рефлексии никто не планирует?

Мы поворачиваем к нему головы и молчим, будто он сморозил самую большую глупость на свете.

– Ладно. – Он убирает волосы обручем. – Напролом так напролом.

За время пребывания в нежизни я понял простую истину: горе у всех одно, но проявляется оно совершенно по-разному. Одни сразу после утраты собирают все вещи близкого человека и выносят их на свалку. С глаз долой! Другие – напротив. Каждый день проходят мимо застывших во времени экспонатов, изредка сдувая с них пыль.

И все это нормально. Уж поверьте моей суперэмпатии. Внутри у потерянных людей – черные дыры. Только кого-то – взять мою мать – они пожирают изнутри, а кто-то сам становится черной дырой, снедаемой горем, и поглощает всех вокруг. Грейнджеру бы такое сравнение понравилось.

Он пример для подражания и пример точно уравнение, которое вроде и состоит из знакомых переменных, но решить его ты не можешь. Всегда завидовал тому, как он задумывался, а потом поправлял очки и выдавал заумную трехслойную фигню. А я эти слова, будто флешбэки, вспоминал весь оставшийся день: когда чистил зубы или задумчиво перелистывал страницы книги.

– Узкоглазый урод, – кричит мне лавандер с лицом моего одноклассника рыжего Дрю, когда мы с Грейнджером и Баззом проезжаем мимо его дома.

Угораздило же нас жить с ним через участок. К счастью, отец Дрю – вскоре после моей смерти – получил повышение, и они всей семейкой укатили на Аляску. Помню, в средней школе он взял за привычку пускать газы в мой портфель. К чему это я рассказываю? Если ледники начнут таять быстрее обычного, мы хотя бы будем знать, по чьей вине.

– Пошел ты, Дрю. – Я показываю ему средний палец, и мой обидчик застывает в изумлении.

Нажимаю на тормоза. Не хватало еще, чтобы Дрю превратился в пурпурного слизня и сожрал нас всех разом. В конце концов, у меня под кроватью припрятана пачка начос, и в мои сегодняшние планы входит с ней расправиться.

Дрю стряхивает оцепенение:

– Чё сказал, урод?

Базз улыбается, передавая мне биту, и я с радостью ее забираю. В темноте пурпурные глаза Дрю кажутся еще меньше, чем есть на самом деле, а нелепая футболка, давно вышедшая из моды, вызывает лишь смех. Я замахиваюсь, словно собираюсь отбить не мяч, а его голову:

– Повторить, придурок?

Дрю кричит:

– Мама! – и убегает, растворяясь в тумане. В траве остаются пурпурные следы.

– Видишь, иногда нужно уметь давать отпор, – щелкает меня по лбу Базз, и я пихаю его под ребра, а потом сожалею. Ведь те еще не зажили. Мальчишек, застрявших в городе до рассвета, кладбище перемалывает, точно мясорубка.

– Спасибо, сенсей, – я возвращаю ему биту и снова сажусь на велик. – То-то мы без твоего совета не поняли.

Базз чешет затылок:

– Чё сказал, дурень?

Я громко хмыкаю:

– Вас, громил, в одной школе придурков учили разговаривать?

– Тебе конец! – Он забирается на сидушку своего велосипеда, но я уже далеко.

«А ты попробуй догони!» – крикнула бы дерзкая версия меня, но лимит смелости, похоже, на сегодня исчерпан.

Самое паршивое, что травма, даже если ты с ней справишься, может проявиться снова. «Лавандеры не уходят навсегда» – так написал один из мальчишек на нашей стене. Предположим, Грейнджер смог побороть одного из них в супермаркете, но это не означает, будто травма не вернется однажды – опаснее и злее.

Такое случалось со мной не раз, но один эпизод запомнился отчетливее других. Мне удалось переступить через болезненное событие – кому Грейнджера. Я испытывал страшную вину, поскольку не был с ним рядом, чтобы предотвратить трагедию. И его лавандер долго преследовал меня, шепча, точно в фильме ужасов: «Это все ты… ты…» А происходило это в доме Грейнджера, поэтому я старался к нему не приближаться. А в одну из ночей меня накрыла удушающая паника, когда лавандер помахал нам в окно. Если б не Уиджи, то я вряд ли бы справился. Умеет же он давать раздражающе мудрые советы.

Как сейчас помню. Мой покореженный велосипед стоял у забора. Ровно на том же месте, куда я его притащил от школы. Уиджи на него показал и сказал:

– Вот, глянь. Что видишь?

Я посмотрел: два колеса, клаксон, рама, руль и – прошу заметить! – не девчачья, а очень даже мужественная корзинка.

– Вижу, меня ждет лекция.

Уиджи усмехнулся и поскреб велик.

– Проржавел. Ржавчине потребовалось время. И тебе оно нужно. Но не для того, чтобы прийти в негодность. Наоборот. Не дай этим ядовитым сожалениям тебя разъесть. И сам, – Уиджи ткнул двумя пальцами мне в лоб, – себя не запускай. Погрустил и дальше поехал. Так далеко, насколько сможешь. Потом снова привал. Договорились?

И я понял. С того дня так и поступаю: даю себе право на передышку. А раньше бы бежал марафон и винил себя за любое промедление. «В этой жизни главное – не останавливаться, чаг ын сэ», – твердила бабушка, закладывая в меня шаткий фундамент тревожности.

Хочешь не хочешь, но из-под родительских установок без борьбы не выбраться. Семья укладывает их в голову ребенка – пускай и с любовью – кирпичик за кирпичиком. Только во взрослую жизнь ты выходишь не законченным зданием. В лучшем случае – набором из мешанины чужого опыта. Проектом, нарисованным не инженерами, а простыми людьми без диплома с отличием по специальности «Родитель». Нет школы мам и пап, где бы обучали проектированию детей. И с каждым годом из всей этой кучи непонятных загогулин приходится отбрасывать все ненужное, вести пересчеты и латать бреши, лишь бы здание устояло.

И я родителей не виню. Они привыкли жить так, как умеют, им трудно понять, каково это – по-другому. Ведь нет ничего сложнее, чем преодоление себя. Менять затвердевшее – будто ломать плохо сросшийся перелом. Этот вам не лепить личность из податливой глины!

Уверен: разглядывая сегодня потолок, буду снова и снова гонять в памяти момент с Дрю. Всяко лучше, чем видеть Кеплера, тянущего ко мне руку. Слышать хлюпающие звуки. Ощущать мороз по коже, когда свет в мотеле гаснет. Вы не подумайте: я не заржавею, подобно велику на моем заднем дворе. Вот отдохну и дальше поеду.

Одного не пойму: почему, даже избавившись от вины из-за Грейнджера, я до сих пор иногда замечаю лавандера в виде его силуэта? Докопаться бы, да сил уже нет. А Грейнджер молчит, словно воды в рот набрал. Повторяет как заведенный: «Никто не виноват».

Проезжаем втроем мимо его лазурного домика, и я вновь заглядываю в окно, но в этот раз там… никого. Паранормальщина. Говорю же!

При виде своего забора с торчащими между колышками кустистыми розами на душе становится так светло, будто ночь отступила, а туман рассеялся. У калитки стоит лейка, которую помню со времен начальной школы. Взяв пример с отца, я наполнял ее доверху и помогал маме поливать клумбы. Естественно, расплескивая половину воды по пути.

Позднее появился насос со шлангом, но лейку мама выбросить не решилась. До сих пор ведь надрывает спину, приговаривая: «Цветы похожи на детей. Они чувствуют вложенный в них труд и растут здоровее». Бабушка по тому же сомнительному принципу до самой смерти мыла посуду руками, хотя отец давно купил нам посудомоечную машину.

– Выпусти Чоко. – Базз потирает ладони и, сложив их лодочкой, выдувает в них облако пара. – И если чё, знаешь протокол. Верещи.

Пропускаю мимо ушей его подколку и надеваю поверх толстовки куртку. Блокнот, насколько бы голым я себя без него ни чувствовал, после инцидента с Кеплером с собой не ношу. И впредь не стану. Он проклят и приносит одни несчастья. Уверен.

– Кензи, – останавливает меня Грейнджер. – В школе, когда мы стали общаться…

– Дружить, – закатываю я глаза. – Называй ты вещи своими именами.

Он поправляет очки, изучая, по-видимому, структуру асфальта.

– Когда мы стали общаться, со временем рыжий Дрю от меня отстал. Почему? Не вижу корреляции между событиями.

«Чего это он внезапно», – думаю я.

– То ты не догадываешься.

– Предпочитаю точную информацию.

Базз мастерски делает вид, что заусенцы на его пальцах – самая интересная вещь на свете. Я кряхчу, распрямляя спину.

– Пообещал ему отдавать деньги с завтрака, а взамен он должен был от тебя отстать. Но на то он и рыжий Дрю, чтобы поступать бесчестно. Переключился на меня и при этом грабил.

Грейнджер закусывает губу:

– Ты не жаловался.

– Ты тоже. – Я бросаю взгляд на крыльцо, желая уйти от разговора.

– Спасибо, Кензи.

Я хлопаю ресницами, приоткрыв рот. Обычно социальные нормы поведения даются Грейнджеру тяжело. Особенно те, где нужно проявлять учтивость. В средней школе он мог неуместно сказать: «И вам того же, когда ему наступали на ногу, вместо «Ничего страшного». Или «Добро пожаловать отсюда», если приходили гости.

Пауза становится неловкой. Базз издает чмокающие звуки, имитируя поцелуи, и я ухожу в сторону дома, бурча под нос, какой же он бестолковый придурок.

Входная дверь заперта. За ней слышится топот лапок по деревянному полу и любопытное фырканье. Я поднимаю горшок с растением на третьей ступеньке и достаю ключ. Замок заедает на втором обороте, но мы с мамой давно выучили угол наклона. Щелчок, и я тяну ручку.

Только появляется зазор, как в него просовывается блестящий черный нос.

Чоко – мамин сын. Коротколапое брауни, покрытое мехом. Помесь кого-то с кем-то. Тявкает по-собачьи, а общество предпочитает кошачье. Любой дворовый кот принимает его за своего. Чоко обманул систему. Возможно, поэтому он может учуять мертвых мальчишек еще у порога.

– Привет, малыш, – чешу я пса за ухом.

Он тявкает в ответ и смотрит мне за спину. При виде Базза его хвост вертится, точно пропеллер. Когда пес пулей проносится мимо меня по крыльцу вниз, я закатываю глаза:

– Предатель.

Какова же несправедливость! Человек с аллергией на кошек пользуется беззаветной любовью всех хвостатых, а ко мне они без лакомства не повернутся даже пузом. Раздосадованный и отвергнутый, я прохожу в дом. Если вы решите пошутить, мол, это потому, что я – якобы! – ем собак, то ждите порчу.

Из гостиной по полу льется голубоватый свет, бликующий от сменяющихся кадров работающего телевизора. Из него доносится неразборчивый гул голосов, гуляет по коридорам и натыкается на стены, в которых с моим уходом поселилась тоска. Она, как плесень, забралась в углы комнат, проникла в трещинки штукатурки и притаилась в стыках. А споры ее летают в воздухе. И каждый раз, переступая порог, я будто ныряю в ядовитое облако.

Возможно, это иллюзия, созданная мной для меня. Детская позиция: если я сойду с карусели – она остановится. Но карусель, как и весь остальной мир… продолжает нестись дальше. Без тебя.

Мама заснула у телевизора с пультом в руке. Выражение лица расслабленное, словно ей снится сон, где все посаженные по весне цветы распустились. На экране идет «Бруклин 9–9». Я натягиваю плед ей на плечи и забираюсь в кресло рядом. Она обожает ситкомы. В первые месяцы после моей смерти не было и ночи, чтобы я не застал ее плачущей над самыми смешными шутками. И поглядите-ка, жизнь налаживается. Теперь она под них спит.

По полу разбросаны игрушки Чоко, а кухонный шкафчик – и заглядывать не нужно – полон косточек, вяленого мяса и всевозможных ароматных сухожилий. Раньше тот ящик был забит сладким для меня: леденцы на палочке, жевательный мармелад и все виды Milky Way.

Раньше я забегал в дом, скидывая на ходу обувь. Бросал рюкзак на пол. Проносился по лестнице, перепрыгивая через пару ступенек разом. Запирался в комнате и до папиного возвращения заходил с Грейнджером покатать в Overwatch.

Знал бы, чем обернется моя жизнь, то не совершил бы две вещи: не засиживался в комнате, точно Дракула в склепе, и не покупал бы Overwatch 2. Насчет него заявляю со всей ответственностью: «Большая ошибка».

Устав от мерцания, я отворачиваюсь от телевизора и разглядываю маму. Меж ее бровей залегли тонкие неглубокие морщинки. В области аккуратного носа и губ – тоже. Раньше я их не замечал.

Кушаешь ли ты хорошо, мама? Высыпаешься ли? Так же забываешь убрать молоко в холодильник? Научилась ли пользоваться электронной книгой или по-прежнему покупаешь бумажные? Пересматриваешь «Один дома» в Сонтанчоль[46] или выбираешь «Гарри Поттера» в память обо мне? Прикрываешь ли рот, когда смеешься? Достаешь ханбок в Соллаль[47] или оставляешь пылиться, поскольку без папы больше «не перед кем красоваться»? Бежишь ли к телевизору, бросая все дела, если в новостях рассказывают о Южной Корее?

Пытаюсь отыскать в мамином лице ответы, но это как искать узор на чисто-белой стене – бессмысленно. Повисшие вопросы оседают вместе с пылью на развешенные в гостиной рамки с семейными фотографиями. Мама посапывает и кутается плотнее в плед, а я ловлю себя на пугающей мысли. Той, что зашла в комнату на цыпочках и села на соседнее кресло, когда совсем не ждал.

Я не хочу крови.

– Маккензи, – слышу папин голос из кухни, – подойди, пожалуйста.

Его тон звенит беспокойством, и оно, точно по электропроводам, передается мне с вибрацией. Мое тело начинает бесконтрольно дрожать. «Нам нужно серьезно поговорить», – скажет мама, сжимая папину руку под столом. Эта картина мне знакома так хорошо, как если бы ее повесили над кроватью в моей спальне и я бы просыпался каждое утро, видя ее перед собой. Впрочем, от правды это недалеко.

Сделав телевизор погромче, я заставляю себя встать.

– Просыпаться рано, – шепчу на ухо маме, чтобы она спала крепче.

До кухни иду, шаркая ногами и вжав подбородок в грудь, будто нашкодивший щенок, хотя прекрасно понимаю: моей вины в болезни отца нет и ответственность тоже нести не мне. Но проходить через травму снова и снова – почти то же, что застрять на сложном боссе в игре. Выход из такой задницы всегда один: раскачаться до крепкой брони, изучить каждый дюйм карты и стереть кнопки в попытках превзойти себя, став изворотливее и сильнее. Взрослые называют это «опыт». И мой мне подсказывает: к ментальной драке я готов.

Свет от гостиной до кухни не дотягивается, поэтому я включаю фонарик. Выпрямляю спину, и за плечами словно вырастают невидимые крылья. В первые мои месяцы нежизни Ромео сказал то, что прочно засело в моей голове: «Каждый музыкант однажды исполнял под фанеру, а если нет, то непременно споет. В такой момент важно умело создавать видимость – и зал тебе поверит. Себя обмануть сложнее, но этого и не нужно. Притворная уверенность – как хороший грим: если не присматриваться, фальши и не заметишь».

За столом сидят лавандеры – мама и папа.

Со скрипом я отодвигаю стул и присаживаюсь. Одну из ножек погрыз Чоко, поэтому меня слегка клонит к окну. За ним плотно собирается пурпурный туман, а луна, будто бумажная, прибита к ночному небу, и все это делает разыгрывающуюся сцену особенно карикатурной.

В детстве одна из соседских девчонок принесла на площадку бумажных кукол. У нее были проблемы в развитии, и никто с ней дружить не хотел. Меня тоже отвергали, ведь внешне я отличался от других детей.

Девочка сидела в траве и наряжала кукол в платья, закрепляя их на телах бумажными язычками. Разыгрывала сцены и лепетала под нос. Солнце играло в ее волосах, путалось в завитках и разрисовывало щеки веснушками, а мимо носились мальчишки, которых девочка, кажется, не замечала.

Я присел рядом и наблюдал. Когда мимо нас пролетела бабочка, девочка подняла на меня большие глаза, обрамленные пышными ресницами, и протянула куклу-мальчика:

– Будешь папой, а я, – девочка показала на себя пальчиком, – мамой.

В процессе игры выяснилось, что ее родители постоянно в разъездах, а в парк с ней приходит бабушка. И вязание ей куда интереснее, чем внучка. Возясь с куклами, притворялись счастливой семьей, но за пределами площадки игра для меня заканчивалась. Но не для нее.

Так выглядят и лавандеры, сидящие передо мной. Бездушные картонки, неспособные на чувства. Словно кто-то играет ими в семью. И настоящее тепло такое притворство никогда не заменит.

– Маккензи, – начинает немать, – нам нужно серьезно поговорить.

– Мам, – я чувствую раздражение, – ты же понимаешь, как это пугающе звучит.

Она старается улыбаться, но это выглядит искусственно.

– Прости. Прости, милый…

Громкость ее голоса резко падает, точно срывается в пропасть. Немать изображает рыдания. Затем вскакивает и скрывается в коридоре, оставляя нас с папой пережевывать эту драму на двоих.

– Маккензи, – вздыхает он.

И весь монолог, следующий дальше, проходит мимо меня. Губы лавандера двигаются, но до моего слуха слова долетают искаженными, будто их записали на бумаге, а затем смяли.

Меня захватывают воспоминания.

Через год после смерти папы я часто возвращался к мысли: мы сделали недостаточно. Эта мысль приходила ко мне каждую ночь. Ложилась в кровать рядом. Гладила по волосам и нашептывала в ухо: «Ты, это все ты…» Но моей вины в случившемся нет и не было.

Пускай из меня не вышло идеального сына, но и из отца родителя, лишенного изъянов, не сложилось тоже. Мы все совершаем ошибки. Если не провалить сложный уровень, никогда и не узнаешь, как же его пройти. Порой для этого нужно не раз оступиться. Выучить все препятствия, ходы и повороты. И в финале, будучи подготовленным, сразить монстра мечом.

– Это из-за тебя, – ядовито выплевывает лавандер. Он откидывается на стуле и покачивается. – Помнишь, как ты сказал мне: «Я хочу, чтобы ты исчез»?

Мои пальцы стискивают скатерть – и солонка с перечницей съезжают.

– Мне было одиннадцать, и я злился, когда мне запретили подходить к компьютеру из-за драки в школе. Дрю задирал моего друга!

Лавандер ухмыляется. Во мне закипает злость.

– Ты уходил из дома, лишь бы не видеть смерть, а я нуждался в тебе.

– Мне, – голос дрожит, а во рту становится сухо, – было больно смотреть, как он угасает…

Кухню сотрясает громом одно лишь слово:

– Эгоист.

– Неправда, – произношу я, едва шевеля губами. Затем вскакиваю и кричу в лицо обескураженному лавандеру, стукнув по столу ладонями: – Я не виноват! Не может ребенок нести ответственность за взрослого. Слышишь? Всем было тяжело!

Луч от фонарика разделяет нас световой границей.

Мой язык не поспевает за мозгом, поэтому речь выходит невнятной:

– Да, я мог бы проводить с тобой больше времени. Да, мог бы обнимать чаще. Да, мог бы говорить, насколько ты важен, хоть каждый день. – Мои глаза сужаются, когда логика, наконец, включается: это непривычный сценарий. Обычный лавандер не вел бы себя так агрессивно. – А знаешь, что мог бы сделать ты?

Суперлавандер поднимает бровь, и я чеканю:

– Пойти. На хрен.

В кухне становится тихо, и только стрелка настенных часов перемещается в такт грохочущему в моих ушах: тик-так, тик-так…

– Как ты догадался? – лицо суперлавандера сводит судорогой.

– Мой папа никогда бы не сделал мне больно намеренно. Он не винил никого, и тем более не стал бы осуждать. Ты, – скольжу я пяткой по полу, пятясь от стола, – жалкая пародия.

Стул с грохотом падает.

В дверь стучат трижды, и суперлавандер встает с места. Моя грудная клетка вздымается, а ногти до боли впиваются в кожу ладоней, но замечаю я это лишь сейчас. Страх будто обволакивает меня, стискивая ребра. Пытаюсь закричать, но губы дрожат, и я упираюсь спиной в шкафчик. Стук раздается вновь – настойчивее и громче.

Суперлавандер вот-вот на меня набросится.

Вцепится в шею и выпьет до дна.

Превратит в подобного себе, а потом…

Не в силах смотреть в его пустые глаза, я отворачиваюсь, словно от мертвой птицы в парке, и вижу в трех шагах от меня подставку с ножами, которые гипнотизируют меня блестящими в полутьме лезвиями. Если сделать рывок, никто из мальчишек не пострадает. Тошнота подбирается к горлу. Чувствую привкус желчи на языке.

Я смогу. Я справлюсь. Я…

Входная дверь бьется о стену в коридоре, сбивая – судя по звуку – штукатурку с потолка, и через пару секунд в проеме появляется берсерк Базз. Он вращает битой на манер меча и вертит головой во все стороны.

– Где? Где он?

– Базз, ты прости, – оседаю я на холодный пол, – но меня сейчас вырвет.

Грейнджер заглядывает на кухню, сжимая электрошокер, а потом нерешительно подходит ко мне. В глазах темнеет. Я хватаюсь за его плечо и фокусирую взгляд. Не будь мне так хреново, я бы обязательно извинился за нарушение личных границ, а вместо этого продолжаю цепляться.

– Мне нечем дышать.

– Но, Кензи… – Он не спускает взгляда с моей руки, весь окаменев. – Кислород повсюду.

Базз судорожно носится туда-сюда, гремя шкафчиками. Затем подбегает к плите и садится рядом со мной, подставляя кастрюлю. Чувствую отвратительный запах супа из водорослей.

– Это…

Договорить я не успеваю. Грейнджер мило придерживает мне челку.

Грейнджер

Несколько месяцев назад я начал собирать приборы для переносной станции – приманку для псов. Перепробовал разные комбинации из корпусов и излучателей: широкополосные, резонансные, фазированные решетки. Для эксперимента из каждой вылазки старался приносить нужные детали.

В первый свой заход в отцовском гараже я нашел осциллограф. Он необходим для контроля уровня сигнала. Во второй – забрал ультразвуковой генератор, сердце всего проекта. А в прошлый раз, порывшись на полках строительного отдела супермаркета, захватил расходники: пластиковые сантехнические трубы, сетки, герметик и провода.

Все это занимает место, и приходится рассчитывать свои физические возможности. Когда со мной идет Базз, я испытываю прилив серотонина. Быть с ним в паре означает утащить больше – намного больше! – полезного. Того, что мальчишки неуважительно зовут: «та штука», «хреновина», «хлам» и «мусор». Я на них за это не сержусь. Всего лишь запоминаю, как и все вокруг.

Мы с Баззом и Кензи подъезжаем к моему дому. Кензи замыкает, а я всегда впереди. У меня в голове целая сеть – карта с расположением всех встреченных нам ранее фантомов. Иногда мне кажется, будто мысли зашифрованы в мозгу квантовой криптографией[48]. И лучше бы я умел их транслировать окружающим на доступном языке или делать чего покруче, чем помнить все.

Взять Вундеркинда из Marvel. Он владеет технопатией и – вопреки законам физики – умеет превратить инвалидное кресло в болид «Формулы-1», а машину – в трансформер. Мог бы я быть настолько же результативным? Мог. Но я скорее Джубили из «Людей Икс», которая создает разноцветные «фейерверки». Эффектно, но большую часть времени бесполезно.

Мальчишки вечно спорят, у кого самая дурацкая суперсила или чей непарный мягкотканный трубчатый орган больше. Если с первым параметры определить сложно, то со вторым достаточно провести контрольные измерения. Когда я это предлагаю, все на меня странно смотрят. Прям как мои родители. А я всего лишь говорил им, что слушаю тишину. Кстати, о них.

В спальне горит свет. Видимо, читают перед сном. Папа – о ремонте шасси или механизме газораспределителя в двигателе автомобиля. Мама – о проблемах экологии и осознанном потреблении. Так и представляю шелест бумажных страниц и щелканье кнопок электронной книги.

Мама гаджеты не признаёт. Считает их бездушными машинами, «убивающими романтику». Знать бы, каким образом можно убить романтизм… Может, поэтому женщины ее возраста любят говорить, что рыцари перевелись?

Она из тех, кто верит, будто микроволновая печь вызывает рак, а вакцины придумали для внедрения в нас чипов. С матерью Базза они бы подружились. Отец всегда поступает по-своему, но для видимости молча соглашается с мамой. Не знаю, откуда у него эта суперспособность – помалкивать. Мне она не досталась, поэтому влезать, куда не просят, стало моей константой, раздражающей окружающих. Один эпизод из школы запомнился особенно сильно.

Перед летними каникулами весь наш кружок по физике отправился на викторину в Гленлосс. У нас была сформированная команда, но один из новеньких, записавшись, не пришел. После перевода к нам школу он появлялся редко. Низкий иммунитет или низкая социальная ответственность. Сказать сложно. Пришлось его заменить Баззу. А Базз… За время отбывания наказания в кружке хоть и расширил свои знания по предмету, в сомнологии[49] по-прежнему разбирался явно лучше.

С командой соперников мы шли вровень. Так уж вышло, что ответ Базза стал бы решающим. Он выбрал категорию «Спорт», и все замерли в ожидании. Ведущий зачитал вопрос: «При ударе по сферическому предмету траектория его полета изменяется. Как называет этот эффект?»

Базз привык иметь дело с вытянутым мячом, а не круглым, но однажды – в ожидании кометы, пролетающей над рощей, – он показал мне видео, где игрок в соккер[50] вытворял «настоящую магию»: пнул мяч – и тот направился прямо, но затем обогнул защиту и залетел в угол ворот. Мне пришлось объяснять ему, что это совсем не волшебство, а самая настоящая наука – эффект Магнуса.

Помню, как Базз стоял за трибуной, вцепившись в нее пальцами. Уши красные. Глаза бегали между счетом на табло и зрителями. Жара тогда была невыносимая. Собравшихся обдувал дохлый вентилятор у сцены, в воздухе повис запах волнения и свежей краски из приоткрытого окна. Это перед приездом администрации города садовники красили выгоревшую под аномальным солнцем траву.

Недолго думая, соперник Базза ударил по кнопке с противным писком и – что за чудесное мгновение! – ответил неверно. Да еще и несусветную чушь – эффект Коанда. Я засмеялся в голос. Это такое физическое явление, когда струя жидкости, вытекающая из сопла, стремится отклониться по направлению к внешней стенке и при определенных условиях стекает прямо по ней[51]. Проще говоря, как сказал бы Кензи, сравнил «Геншин» с ВуВа[52], то есть «жопу с пальцем».

Когда подошел черед Базза, он расправил плечи и заявил во всеуслышание: «Эффект Магнето». Да, именно так и сказал. Буква в букву. В общем – стоит догадаться – мы провалились с треском, заодно развеселив весь зал.

Вскочив с места, я стал объяснять, что Базз ошибся в названии, но имел в виду совершенно верный ответ. Члены моей команды присоединились к аргументации, то и дело парируя выпады судей. И где-то между внезапно охватившей меня паникой и повышением голоса друг на друга кто-то выкрикнул: «Очкастый выскочка!» За ним долетело еще одно оскорбление: «Гуманоид!»

Я застыл, а хаос вокруг огибал меня, точно ртуть – воду. Затем раздался удар – и все мы разом смолкли, словно оказались в вакууме. Это Базз врезал одному из наших соперников в нос. Через пару секунд шок спал. Завертелась безумная драка, а дальше помню плохо. Автобус до Гровроуза, заполненный учениками, никогда еще не был таким тихим.

В школе нас всех вызвали к директору, но мы – вопреки дисквалификации – ощущали эмоциональный подъем. Баззу пригрозили отчислением, и я, сам от себя не ожидая, впервые соврал. Так при всех и отчеканил: «Гленлоссовцы начали первыми». И ведь технически ложью это не являлось. А поскольку администрация знала о моей вездесущей честности, мне поверили. Выходя из кабинета с родителями, весь помятый и растрепанный, я кое-что для себя понял…

Во-первых, важно уметь проигрывать. Во-вторых, во время драки лучше снимать очки. В-третьих, если в тебя летит стул, плохая затея – высчитывать траекторию его падения стоя столбом; уклониться – куда эффективнее.

И вот сейчас, переминаясь с ноги на ногу перед дверью своего дома, я снова мешкаю. Система жизнеобеспечения дает сбой. Диктует, с какой частотой колотиться сердцу и подниматься диафрагме. Прикрыв на мгновение веки, я задираю голову, и небо, исчерченное хвостами комет, будто обрушивает на меня всю Вселенную разом.

Мне не нравится возвращаться.

Дом – он со вкусом оливок и тех родительских объятий, которые сжимают тебя против воли. С болью от закушенной до крови щеки и жжением в ладонях от впившихся в них ногтей. Со звуком перегрузки, когда барабанные перепонки разрываются, а я становлюсь оголенным проводом.

Не в пример другим мальчишкам я ни одну серьезную травму преодолеть не сумел. И ума не приложу, зачем мне это нужно. Они – такая же часть меня, как рука или нога. Иногда ноют, словно коленки бабушки на погоду, но жить не мешают. Уиджи, бывает, начнет читать лекции, которые Кензи именует «вуду-анализом», и я сразу впадаю в ступор.

Базз, когда мы сидели на крыше после очередной вылазки, выдал запутанную мысль: «Ты это… Не принимай близко к сердцу. Уиджи отчаянно борется за каждого мальчишку, но эта битва давно превратилась в средство избавления от собственных фантомов».

По правде говоря, я ничего из сказанного не понял. Особенно часть про сердце.

До разговора в городе произошел инцидент. У школы на нас выпрыгнул рыжий Дрю, и у меня… ничего не вышло. Дрю – будь он неладен! – активизировался. В результате, убегая со всех ног, мы потеряли часть припасов. После случившегося Уиджи долго объяснял мне важность рефлексии, а я упорно отказывался слушать. Поэтому с той ночи мы стараемся моих лавандеров объезжать. И ведь могли же так делать и раньше, но надо было меня мучить бессвязными словами!

Вот в супермаркете вышло легко. Я хотел кислые конфеты, а лавандер – сожрать нас с Кензи. Чем не повод разобраться? Другое дело – ругающиеся родители. Я всегда боялся громких звуков. И стоило маме с папой сцепиться, их останавливала лишь моя перегрузка.

В первые месяцы нежизни я возвращался домой, и меня то и дело подстерегали травмы. То папа уходил, хлопая дверью. То мама запиралась в ванной и тихо плакала. А незадолго до моей смерти родители вздумали объявить о разводе. «Почему бы им не перестать друг на друга кричать?» – думал я. Непонятные взрослые. Квантовый мир куда проще, чем их многогранные сложности.

Мне оно не надо – лоб в лоб встречаться с лавандерами. Напротив, я хотел бы от них отстраниться и больше не вспоминать. Было и было. Нет же…

Кензи такой же твердолобый (все еще настаиваю на странности этого слова). Пытался меня примирить с моими же тараканами, но есть ли в этом толк? Ведь я с собой никогда и не ссорился. И тараканов мы из мотеля давно вывели. К чему излишняя трата энергии?

У всех есть события в жизни, которые взяли и случились. Поменялось у человека агрегатное состояние, да и ладно бы с ним. В играх, чтобы получить меч или доспехи, часто нужно соединять разный лут[53]. И не всегда новые предметы лучше, просто… другие. И я другой тоже. Людям со мной тяжело, но и мне с ними непросто.

Был один день из начальной школы, когда – оглядываясь назад – кое-что о травмах я все-таки осознал. Класс разделили на группы. Наша взялась за создание действующего вулкана Сангай из Южной Америки. Огромного! Высота над уровнем моря – семнадцать тысяч триста сорок три фута[54]. Целых три кратера! Тогда я был не сильно смышленым, поэтому никак не мог сообразить, почему лава на макете не извергается. Так наш Сангай превратился в Фудзияму[55] – давно затихшую, но не спящую гору Фудзи.

В нежизни я попытался объяснить мальчишкам, что сильно хотел бы стать спящим вулканом, и этим заявлением, похоже, всех напугал. Глаза у них сделалась огромные. Возможно, конечно, они переели острых крылышек, припрятанных Баззом, и началось несварение… Не знаю. Но я всего лишь хотел донести им всем мысль: оставьте меня в покое.

Я сам себе Галактика, как и все вокруг. Чем сильнее на нас действует гравитация, тем больше звезд рождается внутри. Закручиваемся, образуя множество рукавов. Другие, в форме плоского диска, будто сломаны и на такие причуды Вселенной неспособны. И потенциал у нас, подобно электрическому, у каждого тоже свой. Переделывать равняется вмешиваться в установленный порядок вещей, то есть приводить к энтропии.

Раздается скрип, обрушивающийся на меня, точно приступ паники. Как когда опаздываешь на занятие на одиннадцать минут или забываешь дома черничный йогурт и вынужден брать в школе пудинг со вкусом банана. Он подозрительный плод: с виду фрукт, а на деле – ягода. Ему доверять нельзя. Если в мультфильмах лежит кожура, то кто-то непременно набьет шишку. Хуже только оливки. И зачем я про них вспомнил…

От оливок меня отвлекает Кензи, который облокачивается на крыльцо моего дома.

– Кого ждем?

Базз прижимается плечом к косяку рядом, нарушая мое личное пространство, и усмехается:

– Пришествия индуса.

– Иисуса, – исправляю я.

– Да я так и сказал, умник! – задирает нос Базз.

– Нет.

Со стороны шоссе к городу плывут грозовые тучи. И молнии, словно декартова система координат, рассекает небосвод. Скоро циклон поглотит свет звезд, погрузив город во мрак.

Надо торопиться.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и спускаюсь по ступенькам. Мальчишки идут следом, шурша по траве кедами. Базз нагоняет первым:

– Ты куда это, умник?

– Изменил стратегию своего поведения из-за новых переменных. Заберу инструменты из гаража – и можем возвращаться.

– Погоди, – нагоняет Кензи. – А… кровь?

– Мне она не нужна.

Базз преграждает мне путь, и я вынужден остановиться перед выросшим препятствием.

– Ч-что ты сказал?

– Мне она не нужна.

– Да нет же… – Он почесывает затылок. – И давно?

– Вот уже один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один…

Кензи размахивает руками:

– Постой-постой, не тараторь.

И я замедляю темп речи:

– …тридцать четыре, пятьдесят пять дней не пил кровь[56].

Оба смотрят на меня так, словно я нарушил законы гравитации.

– Но… – Кензи бросает взгляд на Базза. – Но ты не рассказывал.

– Не посчитал эту информацию влияющей на однородность системы наших отношений.

Базз хмурится, и кожа с татуировкой над бровью немного морщится.

– Чё?

– То есть, – Кензи прикусывает губу, как делал в детстве, – тебя в нежизни ничего не держит? И ты… уйдешь за билборд?

Поднимается ветер. Он подхватывает мою кепку с Риком и Морти, унося прочь, и мы все молчаливо за этим наблюдаем. Кепка пролетает над выставленными баками и исчезает в пурпурном тумане.

Я приглаживаю волосы, ощущая себя голым.

– Входных данных для ответа недостаточно. Мне… мне надо закончить дела.

Базз упирает руки в бока, становясь еще крупнее, подобно птеродактилю, раскрывшему крылья перед взлетом.

– И какие же, мистер Си-Три-Пи-О?

– Дурацкие, вероятно. – Подбородок Кензи подрагивает, а глаза поблескивают в свете фонарей. Он сжимает кулаки и кричит: – Дурацкие дела!

Базз пытается поймать его за рукав, но Кензи уходит, бросив напоследок:

– Жду у велосипедов. И побыстрее, а то Грейнджер свалить от нас не успеет.

Базз водит кроссовком по газону, очерчивая дугу.

– Ну дела, умник.

– Он так сильно боится грозы? – делаю я самый логичный вывод из возможных.

– Разве вы с ним не друзья?

Здесь расчеты мне не требуются, поэтому я отвечаю социально одобряемо:

– Да.

– Тогда чего не рассказал ему о скором уходе? – Базз подбрасывает фонарик и ловит, а я сосредоточенно рассматриваю дверь гаража. – Друзьям, знаешь ли, свойственно скучать, если один из них… исчезает. Понимаешь?

Кто-то, в ярдах пятидесяти, выкидывает мусор, но я слышу это так, будто все происходит совсем рядом. Шелест пакета и стук крышки оглушает, но затем исчезает. Я хватаюсь за заусенец на пальце и тяну за него. Больно.

– Привязанность – эволюционный механизм. Программа, созданная для воспроизведения потомства.

Губы Базза превращаются в прямую линию, но ямочка на правой щеке не появляется.

– Послушай, вот кепка твоя улетела. Ты ее постоянно носил, а в последнее время совсем не снимал. Хотел бы, чтобы она… Ну, всегда с тобой была?

Я смотрю в темноту, где скрылся головной убор.

– Наверное. Волосы в ней не топорщились.

– И тебе из-за этого грустно? Из-за потери.

– Грусть – понятие…

– Да-да, знаю.

Кажется, Базз становится раздражительнее.

Магнитные бури? Или тоже грозы боится?

– …понятие относительное, – заканчиваю я свое предложение. – Но я бы испытывал дискомфорт, если бы пришлось возвращаться за кепкой в дом. В прошлый раз меня поджидал там лавандер.

– Ладно, умник, – похлопывает воздух у моего плеча Базз. – Пошли за твоими хреновинами в гараж.

– А Кензи?

– За него не переживай. И за его гамастаз тоже.

– Гомеостаз. Постоянство.

– Я так и ска… – Он отмахивается от меня и пинает траву. – Да неважно.

В гараже из навесного шкафа я достаю коробку. Забираю оттуда старый удлинитель, изоленту, резисторы. На изучение снятых рамок с фотографиями из коридора трачу меньше минуты. В металлическом ящике беру запасной паяльник, канцелярский нож, батарейки и еще по мелочам.

Базз постоянно переспрашивает: «Эту штуку надо? А вот эту? Смотри какая!» И протягивает то одно, то другое. Клацает плоскогубцами перед моим носом или изображает из себя лесника с бензопилой, которого я почему-то должен бояться. С чего бы это? Вот дереву стоило бы побеспокоиться.

До границы города мы возвращаемся под звуки грома. Уиджи и Ромео, нагнав нас, молчат тоже. В мотеле Кензи отдает мне перепачканную кепку и уходит в свою комнату – весь наэлектризованный и ершистый, – громко хлопнув дверью. А я ощущаю во рту привкус оливок.

До восхода солнца я вожусь в магазинчике при заправке. Марлин наматывает круги по аквариуму, выпрашивая корм, а фильтр успокаивающе булькает. На импровизированном рабочем месте, где раньше стояла касса, разложены мои инструменты. У металлической сетки, где когда-то висели жвачки и шоколадки, стоит осциллограф, подключенный к хлипкой розетке. Монитор показывает волновые колебания ультразвука, и прибор издает монотонный писк.

Для своего эксперимента я перепробовал разные схемы. И все они оказались неудачными. Если сначала процесс приносил удовольствие, то сейчас, стоит воспроизвести в сознании электросхему из цепей питания, у меня урчит в животе, словно я съел целую гору оливок.

Ультразвуковые микрофоны лежат в запечатанной упаковке. Опытным путем выяснилось: они отрицательно реагируют на статику, поэтому пайка с заземлением пошла не по плану – и несколько из них пришли в негодность.

Холодильник с напитками дребезжит у стены. Мы с Марлином осуждающе на него смотрим. По крайней мере, я точно. Над моим столом горит энергосберегающая лампочка. В полутьме в стекле холодильника отражаются колебания осциллографа, а полки внутри забиты всевозможными лимонадами с таким уровнем сахара, что в прошлой жизни я бы сразу лег в гроб.

Хотя я и тогда не особо увлекался сладкими напитками и вредной едой. Предпочитал в забегаловке вместо картошки фри заказать сельдерей с соусом блю-чиз и плевать хотел на насмешки в сторону моих «дедовских вкусов». Влиял ли диабет на мой выбор еды? Не могу сказать наверняка. Зависимость от инсулина и ограничения вынуждают становиться ответственным. А для окружающих ответственность часто равняется скуке.

Я зеваю во весь рот и потираю уставшие от долгой работы глаза. Между делом заходит Базз и приносит макароны с сыром. Съедаю их на автомате, забыв отнести тарелку в мойку сразу, чтобы та не засохла. Утро делает всех мертвых мальчишек сонливыми, а меня – еще и забывчивым. Рассвет отбирает у нас силы.

Когда солнечные лучи дотягиваются от окон до кассовой зоны, я выключаю свет и решаю немного поспать. Самую малость. Укладываюсь на рюкзаки в углу, натянув до подбородка кожаную куртку Уиджи, и засыпаю – под журчащие пузырьки воздуха в аквариуме, гул холодильника и собственное ровное дыхание.

Пахнет гарью. Пожарная сигнализация режет слух, точно бритвой. Я с трудом разлепляю тяжелые веки, вскакиваю и, путаясь в мыслях, спросонья хватаюсь за все подряд. Перед глазами – непробиваемая стена мрака. Ступаю нерешительно, теряясь в пространстве. Ищу опору и упираюсь в полку с припасами. С нее падает, судя по звуку, картонная коробка – и оттуда высыпается содержимое, хрустящее под подошвой подобно осколкам стекла.

Загораются потолочные лампы. Так ярко, словно болид[57] свалился на Землю. Свет врезается в меня и выбивает из равновесия. Я зажмуриваюсь, прикрывая лицо ладонями. Когда зрение возвращается, первым делом вижу рассыпанные цветные колечки хлопьев, которые так любит Ромео. Слышу крик, но бросаюсь их подбирать, разделяя на зеленые, синие, розовые, оранжевые…

– Один, два, три, пять, восемь зеленых, – складываю я их горками. – Тринадцать, двадцать один…

Раздается треск, и я поворачиваюсь в его сторону. У кассовой зоны дымовая завеса. Летят искры, а потом всё схлопывается. Исчезая под прозрачным куполом, пожирая звуки и запахи.

Передо мной появляется лицо Кензи: глаза распахнуты; губы двигаются; волосы растрепаны. Он показывает на выход, тянет меня за рукав, и я бегу от него прочь. Мечусь между стеллажей, как ребенок, потерявший маму в супермаркете. Паника кусает за пятки. Из-за дыма выступают слезы, а горло саднит.

Меня отталкивают. Я прижимаюсь спиной к стеллажу. Мимо – шальной молнией – проносится Уиджи. Он забегает в подсобку и появляется оттуда с огнетушителем в руках. Весь мой многомесячный труд покрывается белой пеной, будто синоптики ошиблись в прогнозе погоды и за минуту выпала недельная норма осадков в виде снега.

Мое тело немеет. Лишь легкое покалывание в кончиках пальцев и тяжесть в ногах напоминают, что я еще жив. Язык опух и с трудом помещается во рту. Кажется чужеродным и стук сердца в груди. Он нарастает вместе с окружающим меня хаосом, и мир, точно мыльный пузырь, лопается. Фотоны света врезаются в мое лицо, а звук распространяется в среде болезненно громко, переходя в звон. Я зажимаю уши руками и бью по ним несколько раз ладонями.

– Где-то допущена ошибка, – меряю я шагами периметр комнаты, пока Базз открывает нараспашку двери. – Между стоками выходных транзисторов высокое напряжение. Я ошибся в расчетах? Дело в дросселях?

Кензи что-то бормочет, но я не слышу и пытаюсь найти коробку за завесой дыма у кассы. Когда нахожу, то внимательно вчитываюсь в маркировку:

– Недостаточное активное сопротивление?

Я кашляю, задыхаясь, и Базз подталкивает меня вперед.

– Ну же, умник! Давай. Тут дышать нечем. Проснись уже!

В потоке гипотез я совсем теряюсь и даже позволяю себя вести. И вдруг в мозгу щелкает: «Проснись». Проснись? Что, если…

Слова наскакивают друг на друга, спотыкаются о мысли и тонут в тревоге:

– Импульсное напряжение увеличилось, и излучатели перегрелись? Мне стоило поставить резисторы. Почему я не поставил резисторы?

Шлепаю себя по щекам. Тяну за волосы.

– Зачем? Зачем ты уснул?

– Эй, – касается моего плеча чья-то рука.

Я отпрыгиваю от нее, как от огня, и срываюсь прочь сквозь нависшие по обе стороны стеллажи. Скорее к безопасному месту. Продираюсь к выходу, подобно Земле, проходящей через обломки льда и камней, оставленных кометой Свифта – Туттля. Ночь принимает меня в объятия прохлады. На контрасте с ней мои щеки полыхают, и я ощущаю себя частью шлейфа – пылевой частицей. Мельчайшей песчинкой, сгорающей в земной атмосфере.

Грудную клетку жжет изнутри. Я бегу к мотелю, и каждый вздох дается через силу, словно по альвеолам течет раскаленная магма. С облегчением мои пальцы впиваются в перила лестницы, и та скрипит, сопротивляясь. Я взбираюсь, не обращая внимания на догоняющие меня крики.

Когда ноги касаются крыши, мое учащенное дыхание постепенно выравнивается, но голова от перенасыщения кислородом кружится. Город подмигивает мне гаснущими и вновь загорающимися окнами. До крыши доносится скрежет билборда, и он впивается в мои барабанные перепонки. Царапает каждую клеточку в теле, вынуждая закипать.

Закрываю уши, но звуки не смолкают. Ветер свистит за спиной, пробирая до костей. Тьма обволакивает. Давит и путает. Вывеска мотеля резко мигает перед глазами, и я царапаю кожу в попытке добраться до черепа.

Слишком громко.

Слишком ярко.

Слишком.

– Грейнджер!

Узнаю в полутьме Уиджи и пячусь.

– Нет, нет, нет. Уходи! Я все испортил.

– Это… – Он поднимается на крышу и пытается отдышаться. – Это перепад напряжения. Твоей вины в этом нет. Слышишь?

– Перепад… напряжения? – Я убираю ладони от ушей и разворачиваюсь к нему лицом. – Это сомнительное утверждение.

– Да, генератор накрылся. Надо починить. Спускайся.

Уиджи делает шаг ко мне, а я – два назад. Звездное небо отражается в скопившихся от дождя лужах там, где просела обшивка крыши, и падающая звезда перескакивает из одной зеркальной поверхности в другую.

– Коэффициент отражения света зависит от угла падения, а еще, – я поднимаю палец вверх, – от его поляризации.

– Поляризации? – переспрашивает очевидное Уиджи.

– То есть от направления колебаний вектора электрического поля.

Лестница вновь скрипит, и из темноты появляется макушка Кензи.

– Эй! Ты нас всех…

Я неосознанно смещаю пятку назад и поскальзываюсь на мокром брезенте, а затем… Не чувствую ничего. Только воздух под стремительно клонящейся назад спиной. Гравитацию. Мозг посылает сигнал в мышцы – и руки взмывают вверх в поисках опоры. Координация нарушается.

– Грейнджер! Грейнджер! – сливаются в какофонию голоса.

Сила моего удара о землю будет зависеть от массы тела и скорости его движения. Собираться обратно, точно трансформер, и сращивать кости будет болезненно. Очень.

– Руку! – кричит Уиджи. – Дай мне руку!

Все замедляется. Мимо, как бегущей строкой, пролетают слова Базза, сказанные мне однажды на крыше: «Гравитация – это, конечно, штука важная. Но ты там это… Не забывай, что тебя на ногах держит». «И что же» – скептически спросил я, ожидая услышать глупость вроде «клей на подошвах». Так надо мной подшутил рыжий Дрю, но мне было не до смеха. А ответ Базза меня удивил: «Дружба, что ж еще? Тебе не дадим упасть мы. Не забывай об этом, лады?»

Странный он мальчишка. Я ведь ничего не забываю. Пора бы и ему запомнить…

Перед глазами появляется Уиджи. Он тянется ко мне, крича мое имя, а за его спиной ночное небо разрывают метеоры, проходящие через атмосферу Земли. Их хвосты отражаются в глазах Уиджи, точно фейерверки, и я протягиваю к ним руку.

Рывок – и все смешивается: звезды, метеоры, мысли.

Я оказываюсь на крыше, а передо мной, хватая ртом воздух, сидит на коленях Уиджи. Он до боли сжимает мою ладонь, а лицо – белое, как пожарная пена.

– Ты… – дрожит его голос. – Ты чуть не умер.

Очки сползли с переносицы, и я поправлю их костяшками пальцев.

– Технически…

– Заткнись, придурок. Просто заткнись.

Ветер гуляет по крыше мотеля, ероша наши волосы. Приносит с собой аромат роз и предчувствие перемен. Я отрываю взгляд от дрожащих плеч Уиджи и выглядываю ему за спину.

Кензи стоит в десяти шагах от нас. По его щекам текут слезы. Во рту появляется привкус оливок, и мою руку в области соприкосновения кожа к коже с ладонью Уиджи покалывает, но я ее не отнимаю. Когда на губах ощущается солоноватый привкус, понимаю, что – по какой-то неведомой причине – плачу тоже.

Radiohead – How to Disappear Completely

Ночь укрывает нас одеялом. Кометы вспыхивают и, сгорая, гаснут. Мы впятером сидим на крыше, свесив ноги. Разглядываем испещренное звездами небо. Попиваем рутбир и передаем из рук в руки пачку с чипсами. Ромео без радости жует низкокалорийные колечки из яблок.

– Как думаете, куда попадают девчонки после смерти? – спрашивает у нас Кензи, отпивая газировку.

– Сразу в рай, – мечтательно произносит Ромео.

Базз толкает его плечом и смеется:

– Скорее в магазин одежды и блуждают там, блуждают…

Кензи манерно отбрасывает воображаемые волосы:

– Или попадают в закрытый Барби-клуб, где вместо старого мотеля – спа-салон.

Ромео с ним чокается:

– Моей теории про рай не противоречит.

– Не все девчонки такие стереотипные, малыш, – пихаю я Кензи локтем под ребра.

Перед глазами встает образ мамы. Раньше на ее туалетном столике, предназначенном для прихорашивания, неизменно лежали три вещи: слой пыли, блистеры с таблетками от мигрени и бейджик медсестры. И больше ничего. А слово «салон» напоминало ей лишь о предстоящем ремонте мини-кроссовера, который то и дело ломался.

Когда я замечаю, что говорю о ней в прошедшем времени, сердце болезненно екает.

– Будто ты эксперт, – надувает губы Кензи, и я выдавливаю улыбку. Он переспрашивает: – Не эксперт ведь?

– А если они тоже застряли на кладбище? – нахохливается Ромео, натягивая капюшон на голову.

Грейнджер высасывает через трубочку остатки черничного йогурта и говорит:

– А в Гленлоссе кладбище стоит посреди кукурузных полей.

– И где тогда мертвым мальчишкам жить? – разводит руками Кензи. – Как в фильме «Дети кукурузы»? Прям… там? Бр-р.

Поднимается ветер, и роща колышется под ним, точно волны. В ночной тишине до нас добирается шелест роз и жутковатый скрип билборда, словно мы разом оказались в фильме ужасов.

– Не завидую городам с крематорием, – фыркает Базз, и газировка идет у него носом.

Кензи на него косится:

– Нашел время.

– Боюсь вас разочаровать, – болтает ногами Грейнджер. – И все же скажу. Девчонки попадают после смерти в землю, где начинается ра…

Базз открывает в нетерпении новую банку – и газировка разливается на всех нас. Кензи визжит, а Грейнджер невозмутимо снимает очки и протирает их рукавом толстовки. Умопомрачительный рассказ о разложении тел теряется в гундеже Базза и нашем смехе.

– Никогда не думал, что скажу это, – Ромео хлопает Базза по спине, – но ты такое трепло, Базз. Спасибо, правда.

– Ха-ха. – Базз выпивает газировку до дна и сминает банку одной рукой. – Я ведь могу и обидеться, – поворачивается он к Кензи, передразнивая его. – Кстати, может, наконец расскажешь, почему вы с Грейнджером не разговаривали, когда ты проснулся в нежизни? Разве вы не были друзьями до?

Кензи скукоживается, словно кожа на пальцах после мытья посуды.

– Думал, он меня ненавидит.

Я всматриваюсь в редкие огни города, желая провалиться сквозь землю. Мальчишки не знают, по чьей вине Грейнджер впал в кому. А если догадываются, то помалкивают.

Базз наклоняется, пытаясь поймать взгляд Кензи:

– И что ты натворил? Дай угадаю! Перепутал в разговоре с ним понятия метеор и метеорит – и его хватил удар? Или… – почесывает он подбородок. – Или хуже: назвал астрономию астрологией? Тогда удивлен, как ты цел остался.

– Прекращай, Базз, – спокойно говорю я и прокручиваю грифельный карандаш между пальцев, пытаясь успокоить нервы. – Это их дело.

Грейнджер достает Nintendo и запускает игру:

– То, что произошло, – это не более чем статистическая случайность.

– Слышал, ты упал с лестницы, – влезает Ромео, и я сую руки в карман, сжимая их в кулаки.

– Споткнулся, – увиливает Грейнджер с невозмутимым видом.

Мое сердце делает протяжное ту-дум, и я облизываю пересохшие губы. В животе урчит, но мальчишкам, насколько все плохо с жаждой, я не признаюсь. Сегодня у меня закружилась голова, а вчера начался легкий тремор. Паршиво.

Базз щурится:

– А мы все думали, что тебя столкнули за отцовские долги.

– Твоя информация не соответствует действительности, – отвечает ему Грейнджер, сосредоточившись на прохождении уровня. – Люди оступаются. И, Кензи?

– М-м? – резко распрямляет он спину.

– Если кто и виновен в моей смерти, то это носки с динозаврами.

Кензи переспрашивает:

– Носки… с динозаврами?

– Да. Очень скользкие носки с динозаврами.

– Какая нелепая смерть, – потягивается Базз, хрустя позвоночником, точно дед. – А мог бы ведь траекторию падения рассчитать. Сгруппироваться, в конце концов…

– А ты, Уиджи? – Ромео достает медиатор и задумчиво вглядывается в горизонт. – Что произошло с тобой?

Я всматриваюсь в его профиль с острыми гранями. Губы поджаты. Когда он сглатывает, кадык ходит вверх-вниз. На меня Ромео не смотрит, будто я самая скучная картина во всей галерее.

– Оступился, – повторяю слова Грейнджера. – И расплатился за свои ошибки.

– Вот оно что…

Приставка вибрирует, сообщая всем о развернувшейся виртуальной перестрелке. Ветер усиливается, и Грейнджер натягивает кепку с Риком и Морти пониже.

– Иногда мы даже не задумываемся о тех вещах, которые нас окружают. Вот вы знаете, почему мотыльки и другие насекомые летят на свет ламп?

Мы молчим, и лекция возобновляется:

– Это сбой. Пролетая над источником света, мотыльки делают петли и падают. Насекомые всего лишь пытаются удержать свет позади спины, – указывает он на луну. – Дорсальный ответ называется.

Базз поднимает брови:

– А мудрость за этим какая-нибудь последует, умник?

– Нет, – серьезно отвечает ему Грейнджер.

– Нет?

– Нет.

Ситуация становится нелепой, и мы смеемся, а затем… Кензи таращит глаза, уставившись в одну точку – на руку Ромео, через которую видны дырки на джинсах, когда он почесывает коленку.

– Ты прозрачный! – вопит Кензи.

Все к нему поворачиваются, а я отвожу взгляд к беспокойной от ветра роще. Отсюда билборд не разглядеть, но он всегда там. Напоминание о том, какие мы неудачники.

– Ах да, – широко улыбается Ромео, а сам прячет руку в карман. – Забыли с Уиджи вам сказать. На вылазке кое-что произошло.

Базз сминает очередную банку:

– Кое-что?

– Ага. Мой дом выставлен на продажу, а родители собирают вещи. И я… – Он набирает полную грудь воздуха и объявляет: – Я исчезаю.

Глава 14. Мертвая зона

Базз (до нежизни)

Livingston – Gravedigger

В раздевалке погашен свет. Я прохожу по памяти между шкафчиков, бросаю сумку на пол и – полностью опустошенный – сажусь на скамью. В коридоре за дверью слышны редкие шаги самых отчаянных умников, которых за пределы школы выгонит разве что аттестат, запущенный в голову самим директором. Такие зубрят свои книжки даже после завершения занятий и носят учебники всем напоказ – под мышкой. По правде говоря, раздражают они меня по одной причине: у них есть будущее. И настолько они в него верят, что готовятся к нему заранее. Хотя даже у таких, видел сам, случаются осечки…

Помню утро в больнице, окончательно сорвавшее пелену с моих глаз. Отец отвез меня на капельницы, а сам уехал на работу. Солнце пробивалось из-за туч, целовало распускающиеся почки на деревьях и вскрывало все дерьмо, накопившееся под снегом за зиму. Я ждал в приемной и видел в окно, как скорая привезла человека. Нашего престарелого библиотекаря. Когда его отправили в бессрочный отпуск после закрытия здания на ремонт, он постепенно сник, будто все его существование зависело от пыльных книг и заставленных ими шкафов, выстроенных в бесконечные ряды.

Конечно, это всего лишь нелепое совпадение. Сучий случай. Но в моменты уязвимости мне нравится думать иначе – отбрасывать цинизм и влезать в шкуру птенчика, верящего в существование тайных связей, в шепот Вселенной и в то, что платформа 9 ¾ действительно существует. Нравится на хрупкий миг окунуться в детство. А потом реальность врезается в ноздри знакомыми запахами: гнилостным, словно опрокинутый дебоширами из Верхнего района мусорный бак; жженым, словно резина в жаркий день на стадионе, где я никогда больше не побегаю; приторным, словно запекшаяся на пластыре кровь от инъекций.

Жизнь всегда берет свое, а я чувствую себя человеком, живущим в кредит. От анализа к анализу, от взноса к взносу. И если один не гасишь, то падаешь в долговую яму. Знать бы, чем я плачу этому миру…

Меня вновь утягивает в воспоминания. Онкологическое отделение располагалось на первом этаже корпуса B, который соединялся с основным зданием больницы переходом с видовыми окнами. До того, как меня поместили в бокс после трансплантации костного мозга, я часто выходил из палаты и прогуливался до зала ожидания, где стоял автомат с протеиновыми батончиками. А еще в том переходе было тихо, яркий свет не бил в глаза, диваны казались мягче. Если мама задерживалась, я брал плед и разглядывал пациентов, снующих внизу по дорожкам в парке.

Того библиотекаря забрали в реанимацию, а через полчаса вся огромная семья – от внуков до дальних родственников – толпилась в приемной. Автомат с кофе быстро опустел, и вскоре к ним спустился врач. Я сидел в кресле в дальней части – оцепеневший от ужаса – и наблюдал чужое горе.

Тот день напомнил мне другой. Обычная суббота. Каникулы в самом разгаре. Многие разъехались, и город точно вымер. Слухи у нас опережают ветер, поэтому новость о трагедии в благополучном районе разлетелась быстро. Чернила в типографии местной газеты еще не высохли, а моя мама уже охала, обсуждая подробности по телефону с подругой.

Мальчишка из моей школы попал в реанимацию: то ли сам упал с лестницы, то ли ему помогли из-за долгов отца. В ту же ночь очевидцы видели двух подозрительных людей, но расследование зашло в тупик. А у меня в тот период как раз шли капельницы.

В утро после происшествия у ворот больницы толпились журналисты. Ждали родственников пострадавшего, а я наблюдал за этим цирком через окно. То, что это умник из кружка физики, я понял не сразу. А осознав, точно пришибленный, бродил по этажам, пока не наткнулся на дверь с красной мигающей надписью «Выход» и долго на нее смотрел. В конце коридора рябил маленький телевизор, издавая шум помех. Лампы над головой потрескивали, а я трещал по швам.

К моменту, когда меня прокапали, пресса уже разошлась. Однако спуститься в реанимационное отделение и подойти к дверям с вывешенными списками я так и не сумел. Возможно, боялся застать там смерть. Или привести ее под руку за собой. Сам не знаю.

Свет в раздевалке мигает, и я убираю руку с выключателя. Глаза режет, будто в них насыпали песка. Грудную клетку сдавливает от жалости к самому себе, и каждый вдох дается с усилием. Скрипя зубами, я достаю из сумки свой «четырехлистный клевер» – мяч с автографом любимого игрока. Узнаю рельефы и потертости даже с закрытыми глазами. В прошлом году, после очередной победы, всю нашу команду повезли на завод по изготовлению мячей. А там все как в армии – с соблюдением строгих нормативов.

Для укрепления кожи на все четыре вырезанные секции будущего мяча вшивали хлопковые и виниловые подложки. Затем ставили марки спонсоров и накладывали хранящееся в строгой тайне количество внутренних швов. После этого в верхней секции перфоратором пробивали отверстие для воздушного клапана и под шнуровку. Далее помещали на пятнадцать секунд под пар для размягчения кожи и обе части соединяли, выворачивая лицевой стороной, а вовнутрь вставляли пузырь из полиуретана. Следом продевали шнуровку и наполняли воздухом. Завершающим этапом становилась проверка по всем стандартам.

Перед последней игрой мне позвонила мама и сообщила, что спорт придется бросить, а я почувствовал себя тем непригодным мячом, который не прошел тесты. Бракованным. Тренер сказал пару ободряющих слов, натянуто улыбаясь. Члены команды похлопали меня по спине и пошли праздновать победу в «Горячего Билла», кинув мне напоследок всего одну фразу: «Поправляйся!» Кажется, всей серьезности моего положения никто и не понял. А я остался в школе после закрытия и, плавая на спине в бассейне, долго смотрел в потолок.

Оказывается, если кричать под водой, тебя почти не слышно.

Оказывается, если кричать посреди толпы, порой тебя не слышно тоже.

Мои ладони касаются ершистого затылка, и я сжимаю шею. В больнице сказали, что волосы все равно выпадут. И говорили они так, словно всё знали еще до результатов обследования, поэтому я решил, что хочу сделать это на своих условиях. Вернувшись домой с той игры, мама зашла в ванную и в мусорном ведре обнаружила состриженные машинкой волосы – мое будущее. За ужином, когда с работы приехал отец, мы молчали, а почти вся еда осталась нетронутой.

После курса химиотерапии и пересадки костного мозга я полагал, будто смогу выйти на поле вновь. Даже вещи свои не забрал из шкафчика. В общем, поступил так же наивно, как и родители, которые не продали барабанную установку в надежде на мое выздоровление. Похоже, слепая вера у нашей семьи в крови.

Постепенно мне становилось хуже, и мне снова назначили обследования. Врач зашел в палату и буднично сообщил: «К сожалению, произошло то, чего мы все опасались. Началось отторжение». Воцарилась тишина, разбиваемая капля за каплей раствором из капельницы, пущенным мне по венам. Мама заплакала, сотрясаясь всем телом. Губы отца задрожали. Дальнейшие слова слились в неразборчивый шум про лимфоциты, тимус, дефект и острое течение.

То-то мы с родителями не поняли, почему мне так паршиво последние месяцы. Кожа шелушилась, будто я змея или ящерица. В глазах ощущалась постоянная сухость. Вес резко пошел вниз. Выворачивало так часто, что во рту постоянно стоял привкус желчи. Стоило родителям отвлечься, я встал с кровати, вышел из палаты и… просто пошел.

Коридоры сменялись один за другим, а лица медперсонала размывались. Краем глаза я заметил табличку «Выход». Поднялся на крышу и долго смотрел вниз, не в состоянии осознать, как трансплантат может быть против хозяина, если мой донор – родной брат. Тот, кто умер за родину, за меня и домой не вернется.

С того дня родители переменились. Странное это ощущение. Замечать, как мама, словно сдавшись, стала скользить по мне взглядом, а потом впиваться и долго, не моргая, смотреть сквозь. Так поступают с вещью, которой суждено отправиться в гараж или уехать на свалку. Ты проходишь мимо нее, но раз за разом цепляешься, раздражаешься и понимаешь: она уже не вписывается в интерьер.

За папой я замечал похожее отстранение. Бывало, сидим с ним в гостиной. Я – по совету одного умника – смотрю «Футураму». Каждый сосредоточен на своем. И вдруг – стоит мне издать шум – папа вздрогнет, облив себя кофе, и нервно засмеется: «Ох, напугал!»

Казалось, меня похоронили заживо. Или я сам так воспринял поведение родителей. Теперь уже и неважно…

Шкафчик открывается непривычно громко. Режет слух, и этот скрип возвращает меня в болото реальности. На дверце приклеены фотографии: на первой – вся команда, на второй – я с тренером и отцом в обнимку. Из свежего – Млечный Путь с подписью маркером «Мы здесь», а рядом висит открытка с «Риком и Морти». На ее обратной стороне надпись: «Ты лучше, чем тебя видят другие. Ты намного лучше, чем видишь себя ты сам. Но учись усерднее. Э.»

Я улыбаюсь и снимаю открытки. После чего кладу в сумку бриджи и щитки, затем докидываю перчатки, бутсы, капы. Когда достаю шлем, во мне ломается важная деталь, о существовании которой я даже не догадывался. Сходит с пазов и тянет за собой все то, что так отчаянно пряталось по ящикам в темных комнатах подсознания, зарывалось поглубже и присыпалось землей, а теперь…

Меня трясет, и все закрытые на замок двери внутри меня распахиваются, выпуская наружу уродливый комок из злости и боли. Я сжимаю шлем и со всей дури бью им в шкафчик. Снова и снова, оставляю на нем вмятины, как это делает со мной жизнь. Не щадя.

Фокус сужается до единственной цели – разрушать. Оставить это место таким же искореженным, каким стал и я. Без шанса на восстановление. Из груди вырывается крик, и я пинаю скамейку. Та с грохотом отлетает к ряду из раковин. Из зеркала на меня смотрит осунувшееся лицо с бледной, точно больничный кафель, кожей и запавшими глазами. Уверен, так выглядят израсходованные жизнью материалы – трупы.

Схватив шлем, я швыряю его в свое отражение. На пол со звоном сыплются осколки. Мне этого мало. Кровь закипает от ярости. Я бью в уже разбитое стекло кулаками, чтобы не видеть в нем себя. Таким, каким стал в собственных глазах.

Жалким.

Мое отражение идет паутиной еще более мелких трещин. Белая раковина окрашивается в алый, но я ничего не чувствую. Меня останавливает только резкая боль в груди и солоноватый привкус крови на губах. Раньше бы я разворотил тут все, даже не сбив дыхания. Сейчас же хватаю ртом воздух, будто сопляк, который впервые вышел на поле.

Я поднимаю голову, впившись в края раковины пальцами. От перенапряжения по телу проходит мелкая дрожь. Свет бьет в глаза. Режет без ножа. Дверь в раздевалку приоткрывается, и в проеме появляется белобрысая голова.

– Привет. Я услышал шум. Тебе нужна помощь?

– Отвали. – Я поднимаю сумку и с трудом закидываю ее через плечо.

Он пятится, давая мне пройти. Я пихаю дверь плечом – и та с грохотом отлетает в стену. Мальчишка отскакивает. И одна из книг, зажатых под мышкой, выпадает на пол. Мой взгляд цепляется за обложку со звездным небом. Буквы складываются в «А-стро-но-мия».

Я притягиваю его за ворот рубашки, встряхиваю и прижимаю к косяку. Ремень моей сумки соскальзывает.

– Откуда она у тебя? Отвечай!

– Взя… взял в библиотеке, – заикается он, съежившись, как перед ударом.

– Ясно. – Я его отпускаю и хлопаю по плечу. – Подкачайся. И не позволяй всяким мудакам себя к стене жать.

Школьный коридор пуст. Я бреду по инерции, а в голове – пустота.

– Ты забыл свои вещи! – выкрикивает мальчишка.

Я оборачиваюсь. Сумка с амуницией одиноко валяется на полу, точно чужая. Гляжу на нее и ничего не чувствую. Настолько та жизнь – до болезни – от меня далеко. Бежит в противоположном направлении, а последнее, чего мне сейчас хочется, – догонять.

– Мне они не нужны, – я накидываю капюшон толстовки и выхожу на улицу под проливной дождь.

Небо, словно фингал, налилось сине-фиолетовыми чернилами. За чертой города и дальше через поля виднеется полоса просвета, но она столь тонкая, что почти сливается с горизонтом. Я подхожу к парковке и пинаю первый попавшийся велосипед. Вкладываю в удары всю злость. Чувствую боль в ноге, но продолжаю изливать ярость. Когда пелена ярости идет на спад, вижу покореженную раму и сломанное колесо.

Полный звездец.

Неловко почесав затылок, я опускаю голову, сгорая от стыда, и поднимаю велосипед. Трудно сказать, кому он принадлежит. Детский клаксон, рама, девчачья корзинка с фиолетовым дождевиком внутри, а размер почти мой.

Крупная, должно быть, девчонка. Такая и побить может.

Думаю об этом, и тут же жалею о своей несдержанности. Зря я его сломал, ох, зря…

Кое-как ставлю велик на место и вскоре становится очевидно: далеко на нем не уедешь. Поэтому без особого сожаления достаю из кармана ключ от замка своего горного монстра и кладу в корзинку под дождевик. Здесь всего-то три припарковано. Думаю, хозяйка сообразит сразу. Девчонки умные. Лишь бы замена ее устроила. Не хотелось бы встретиться с ней в темном переулке. В том году на разминке мне заехали в лицо кулаком с помпоном. Весь день проходил со льдом. А ведь та чирлидерша даже не старалась!

До остановки плестись милю, но ливень растягивает расстояние до двух. Кроссовки хлюпают, а толстовка липнет к спине. Завтра наверняка проснусь с температурой, и мама обрушится с токсичной заботой. От ее травяных смесей меня воротит, стоит почуять их запах еще из коридора, а последний наш поход к очередному шарлатану закончился моей с ним дракой и вызовом копов.

Папа вряд ли и слово скажет. После смерти брата он совсем потух. Замкнулся и хватается за любую командировку. Лишь бы убраться из дома подальше. Я его не виню. Мог бы сбежать от самого себя, давно бы надел любимые кроссовки и рванул, покуда хватило бы сил. А их теперь мало. Хватит разве что до кладбища…

Вдалеке гремит гром. Молния рассекает небо надвое, и я обнимаю себя за плечи, спасаясь от холода. На остановке безлюдно. Я сажусь на скамейку, облокачиваюсь, вытянув ноги, и задираю голову к мутной стеклянной крыше. Дождь барабанит по ней, размывая тучи. Выглядит так, будто я снова надел очки умника, как когда пытался его пародировать. Кто бы мог подумать, что он меня в смертельном марафоне обгонит…

Из стены воды появляется темная фигура. Парень вздрагивает, а я бы и дернулся тоже, да устал. На нем кожаная куртка. Под ней – спортивный костюм с тремя полосками на лампасах, в руке бита. При виде нее сил покрепче сжать очко у меня хватает. Он оглядывает меня с ног до головы и садится на другой конец скамьи.

Нэджи. Так его звать. Учимся в одном потоке, но он на своих ошибках, похоже, нет. Вступил в «Райских змеев» и увеличивает число приводов в полицейский участок, как счет на табло. И каждый раз умудряется соскочить – отмазывают. Не помню, чтобы мы с ним и словом перекинулись. Он из тех парней, кто своим молчанием может заставить весь класс выйти из кабинета или голубей – обделаться. Насчет второго не уверен, но знаю наверняка: такие парни непредсказуемы, поэтому я с ним ни в поле срать не сяду, ни в разведку не пойду.

– Паршивый денек? – буднично интересуется он, не глядя в мою сторону.

Черные волосы облепили его лицо, точно болотная тина, а кожа бледнее, чем у меня после бега с препятствиями. Ненавижу прыгать, поэтому баскетбол, уступив футболу, отвалился сразу.

Я изучаю биту, оставленную в зоне моей досягаемости, и с промедлением отвечаю:

– Полный мертвяк.

Похоже, Нэджи на мой счет не переживает, хотя выгляжу я внушительно. Вернее, выглядел. Да и чего одному из «змеев» опасаться зомбака, который не сможет пробежать и ста ярдов по полю без одышки.

В первый и последний раз между мной и бандой завязалась потасовка на парковке закусочной. Я им тогда хорошенько навалял. Потом, правда, мне сломали пару ребер и откололи часть переднего зуба, но из уважения к моим спортивным достижениям дальше не пошли.

Родители велели не писать заявление, а я их – упрямый до мозга костей – не послушал. В результате коп почти сломал мне пару пальцев прямо в отделении. В носу до сих пор стоит запах пота, кофе и звук лопающейся жвачки, когда к тебе наклоняются, выдохнув дым в лицо, и четко дают понять: не суй свой нос, если не готов сдохнуть за свои убеждения.

В тот день я понял: город сгнил и держаться за него смысла нет.

Нэджи достает из кармана куртки наушники и распутывает провод, а тот прочно завязался в тугой узел и не дается.

Я ему киваю:

– Крутая бита. Дашь подержать? На ней автограф…

Не успеваю договорить, как он мне ее протягивает. Глаза полуприкрыты, а радужка впитала в себя все грозовые тучи разом. Я беру биту и ощущаю вес. Не тот, который физический, а тот, что приходит с грузом ответственности. Провожу пальцами по потертому автографу, и мои губы невольно растягиваются.

– Хочешь? Подарю. – Он поворачивается ко мне, и улыбка сползает с моего лица.

Я изгибаю бровь:

– Чтобы держать в страхе город?

Нэджи пропускает колкость мимо ушей и выплевывает слова, будто пропускает их через измельчитель:

– Бери. Дарю.

– В смысле? – Я пялюсь на биту, и рука с ней повисает в воздухе.

– В прямом. – Он затыкает одно ухо громкой музыкой, а провод со вторым наушником болтается в клубке.

– Знаешь, давно ведь изобрели затычки с такой штукой под названием «блютус».

Над нами громыхает небо, и верхушки деревьев, шелестя листвой, склоняются под порывами ветра. Нэджи оглядывает меня, точно американский психопат свою будущую жертву – безэмоционально. Я старье не смотрю, но по мемам тот образ запомнился мне хорошо. Жуть. Если он сейчас улыбнется, могу ведь и завизжать.

– Хотя вы же, – я прокашливаюсь, – наверное, их и изобрели.

Он приглушает музыку:

– Мы?

– Ну, азиаты. Вечно придумываете… всякое.

Нэджи на секунду отворачивается – мне наверняка чудится, – чтобы ухмыльнуться. Но обратно поворачивается с осуждающим выражением на лице. Я почесываю затылок:

– Наверное, это прозвучало расистки…

– Прости, я не очень понимаю по-английски, – показывает он на свое ухо.

Краска бросается в лицо.

Откуда ж мне было знать…

– Какой же я невежа! Прошу прощения.

– Ты нанес мне глубочайшее оскорбление, – Нэджи еле сдерживает смех. – Такое у меня на родине потянет на сэппуку[58].

До меня медленно доходит:

Он говорит без акцента!

– Издеваешься? – Я скрещиваю на груди руки и отворачиваюсь. – Да меня обмануть так же легко, как ребенка. Низко.

– Без обид. Не ожидал, что стереотипы про спортсменов не стереотипы.

– Это ты на мой ум намекаешь? – гневно спрашиваю я, чем еще сильнее веселю Нэджи.

– А если да, ты мне… врежешь?

Я кошусь на него и на биту рядом со мной:

– Мы в разной весовой категории.

О сказанном тут же жалею. Выгляжу я, должно быть, жалко. Мышцы сдулись. Под глазами залегли синяки, а щеки впали. Ощущаю на себе его взгляд, но прячу глаза, уставившись на собирающиеся в ручьи лужи.

– Ты ведь тот квотербек, которому пришлось уйти из-за болезни?

– Ага. – Я ковыряю краску на скамейке.

Нэджи отключает звук в плеере, и из-за возникшей неловкости шум дождя становится обманчиво громче.

– И насколько все серьезно?

Раздумываю: сказать правду или увильнуть. Обычно я лгу. Люди обожают слащавые истории про выздоровление и совсем не любят, если им говорят обратное. Они сразу оглядываются себе за спину, будто кто-то их внезапно позвал. Давятся неловкостью и лепят из слов несусветную чушь. Но в этот раз врать нет сил. Усталость подобралась так близко, что впервые с тех пор, как я узнал о диагнозе, мне становится плевать на все чувства, кроме своих.

– Я умираю, – произношу и сам удивляюсь, насколько сильно это отличается от «болею».

Тяжелое признание падает между нами. Обрушивается, точно циклон на город. Я прячу руки в карманы толстовки и сжимаю их в кулаки, сдерживая дрожь. Хочется вскочить и побежать на поиски ближайшего подвала. Укрыться там, будто меня преследует не неловкость, а огромный торнадо. Когда приближается автобус, я почти расслабляюсь. Не хватало еще вляпаться в диалог с «Мне жаль». Хуже только «Сочувствую» или мое любимое – «Все будет хорошо».

Автобус подъезжает, рассекая лужи шинами. Я поднимаюсь со скамейки, не глядя на Нэджи, и направляюсь к распахнутой двери. Он, кажется, идет следом, а потом шорох подошвы пропадает. Темнокожий водитель в фуражке задорно постукивает по рулю в такт песне, а пассажиры оживленно обсуждают последние новости. Вставляю карту в слот валидатора и бросаю взгляд через плечо.

За мной – одинокая остановка с битой. Я выглядываю наружу и вижу удаляющийся силуэт Нэджи.

– Эй! – кричу ему я, и он останавливается. – Ты не едешь?

Его руки в карманах, а воротник куртки поднят.

– Иду увольняться.

Я открываю рот, но не успеваю ничего спросить. Нэджи скрывается за стеной дождя, оставив на остановке незаданные вслух вопросы и биту.

Мою биту.

Глава 15. До, ре, ми, фа, соль…

Ромео

Jnthn – I Pissed Somebody Off

Моя мама никогда меня не обнимала…

Так я бы начал очередную главу своей жизни, но давайте оставим это дерьмо за порогом и сменим слезливый трек на мотивчик повеселее. На этот раз.

The Strokes – The Adults Are Talking

Уже лучше.

Кензи, знаю, ты прослушаешь все мои кассеты для книги. Будь добр, попроси Уиджи изобразить мой портрет для обложки рабочей стороной, иначе я вас с этого и с того света достану. Меня он не слушает и постоянно угрожает сломать какую-нибудь кость (каждый раз новую). Чокнутый тип.

Спасибо.

Тучи расходятся на горизонте, но дождь продолжает накрапывать. Генри укрывает меня пышной кроной, а гитара в руках унимает внутреннюю дрожь. Я сижу, крепко держась ногами за ствол дерева, и перебираю струны, стараясь заглушить тревогу. Выходит фальшиво. Неизвестность пугает, но знать финал, пожалуй, было бы даже страшнее. Зато есть надежда, что нежизнь меня не вычеркивает, как Кензи – неудачные строчки из своей истории, или не выбивает с поля, как Базз – мяч.

Разговор о моем исчезновении выдался тяжелым. После него я долго стоял у «Стены Посланий», ощущая себя новеньким в школе. Тем, кому забыли выдать инструкцию, схему кабинетов и расписание занятий. Долго рассматривал каждый дюйм, пытаясь отыскать ответы, хотя заранее знал: их на стене нет.

На ней между пожелтевшим лотерейным билетом и запечатанной валентинкой черным маркером написано: «Если близкие, с которым связан жаждой, покидают город, мальчишка становится прозрачным и уходит». А сбоку – знак вопроса и подпись: «Но куда?»

Когда стало совсем невыносимо гадать о своей судьбе, я ушел к себе в комнату. Залез на кровать и вслушивался в каждый шорох, будто смерть могла постучаться в мою дверь. Вскоре мотель затих, убаюканный шумом генератора и стучащими по крыше каплями.

Мальчишки разошлись. Отгородились невидимой линией, через которую – негласно – нельзя переступать другому. Заперли двери. Поверили, что если зажмуриться, то проблема исчезнет. Не отыщет под одеялом и не утащит туда, где больнее всего. В реальность.

Мне эти механизмы знакомы.

Притворство – пилюля для выживания, и я ей давлюсь с детства. Но есть те, кто замком на сердце не обзавелся. И им приходится сложнее всего. Наивным мечтателям, переживающим за других как за себя. Однако у доброты существует обратная сторона – низкая сопротивляемость невзгодам. За спиной у таких людей хрупкие крылья бабочек, ломающиеся даже от дуновения ветра. Кензи – один из них. И однажды своей действительностью я его невольно покалечил…

Если мой отец возвращался с работы не в настроении, дом пустел. Прислуга старательно избегала столкновения с недовольным хозяином. Мама находила любой удобный повод куда-нибудь уйти. Казалось, даже диктор из телевизора говорил тише, а садовник неожиданно менял планы и уезжал за удобрениями в Гленлосс. А я… а я был ребенком, и хитрости взрослых долго оставались для меня непостижимы. Учился на своих ошибках и расплачивался за них тоже сам.

Со временем стало проще. Взрослея, я набирался опыта. Но даже его не всегда хватало, чтобы избегать отцовского гнева. В мужской раздевалке к моим синякам привыкли. Вернее, научились отводить взгляд. Я стягивал футболку, и после секундной заминки хохот возобновлялся, но одноклассники смеялись громче, будто пытаясь заглушить свою совесть. Вот только сочувствия от сверстников я не ждал, как и не искал у них защиты.

Мои травмы видел и Кензи. Не вывернутые наизнанку, а урывками. Я позволял ему подсматривать в скважину, но дверь всегда оставлял закрытой. Для его же безопасности, да и, чего скрывать, своей тоже. Но одним днем – я того не хотел – все перевернулось.

Случилось это незадолго до комы Грейнджера. До каникул было рукой подать. Лето уже засматривалось на город, а холодные ветра отступали. Отец уехал решать взрослые дела. Мама отправилась прожигать остатки молодости в наш ресторан. А я позвал Кензи посмотреть новый сериал из вселенной «Звездных войн». Сюжет был так плох, что от смеха у нас разболелись животы.

Гематомы на моих ребрах от последней вспышки отца еще не прошли, но их я почти не чувствовал. Картошку мы не доели. Напитки не допили. Шаги отца в коридоре – вернувшегося раньше времени – прозвучали внезапным басом в моих ушах, фальшивой, неуместной партией.

Моменты счастья делают нас уязвимыми – усыпляют бдительность. В солнечный день мы часто не замечаем предвестников непогоды. И цена за потерю контроля бывает высока. Особенно если плату взимает мой отец, считающий должником каждого, кто находится в его власти.

Кензи улыбался моей шутке, а я – под грохот шагов – схватился за ворот его футболки и резко потянул вверх. Он обмяк от шока и даже не сопротивлялся. Продолжал механически растягивать губы. А я запихнул его в шкаф и закрыл дверцу.

Отец никогда не бил кого-то, кроме меня, но впервые я испугался. Он умел произвести неприятное впечатление одним пригвождающим к месту взглядом, брошенным в мою сторону, или многозначительным прищуром, обычно достающимся матери. Однако на наши семейные представления гостей не звали. Стоило кому-то застать его в разгар действа, как объявлялся негласный антракт. Временное перемирие, после которого удары без свидетелей всегда наносились с особой жестокостью. Будто отец наказывал меня за свой промах – тень, отброшенную на безупречную картинку нашей семьи. Или… он попросту был мудаком.

Склоняюсь к последнему.

Я отошел от шкафа. Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге, конечно, стоял папаша, и тень за его спиной казалась особенно устрашающей.

– Сэр. Добрый вечер, сэр, – поздоровался я.

Мне не нужно было меняться с ним местами, чтобы понять, какой для него предстала комната. Грязной. Кровать не заправлена. На сенсорном экране телевизора остались жирные отпечатки пальцев. Крошки начос покрывали пол. Моя пижама была заляпана сырным соусом, а стол заставлен бумажными пакетами с инициалами «Горячего Билла».

Нет, ругать за соотношение белков, жиров и углеводов было по материнской части. Отец злился совсем по иной причине. Я, будучи его визитной карточкой, не мог себе позволить посещать нишевые заведения «для скота». Именно так он называл жителей Гровроуза, продолжая вести здесь бизнес и жить припеваючи. Если бы меня увидели в забегаловке, в парадигме семьи я бы опозорил нашу фамилию на несколько поколений вперед.

Отец испустил вздох и проронил свою коронную фразу, нашпигованную иглами:

– Ты меня вынуждаешь. Раздевайся.

То была не самая приятная часть моей жизни – ремня и холодной пряжки. Я сглотнул, сжавшись, и стал снимать одежду. Аккуратно сложил верх и низ, не давая отцу повода. Ему болезненно нравился порядок.

– Тебе особое приглашение нужно? – холодно произнес отец, когда я замялся.

Вместе с вещами я сбросил с себя все эмоции. Затем вышел в центр комнаты и стиснул зубы. Отец поставил меня на колени. Снял с себя крестик и аккуратно положил на стул вместе с галстуком. Неторопливо закатал рукава. Вытянул из брюк ремень. Расправил плечи, точно разгневанный ангел, и занес руку. Время замерло, как толпа за секунду до того, как гильотина опустится на шею приговоренного, а потом в ушах зазвенело.

Удары не самое страшное. Гораздо хуже – их последствия. На следующий день кожа саднит от кровоподтеков, до синяков невозможно дотронуться. Одежда, соприкасаясь с телом, вызывает вспышки жгучей боли, а обезболивающие таблетки дают лишь временную передышку.

Кензи знал, что меня бьют.

Кензи не знал, насколько сильно.

О том случае мы так и не заговорили. Он, правда, пытался. Не подпустил я. Однако многое в нашей дружбе изменилось. Надломилось, словно кость, и зажило, но как раньше уже не стало. Особенно после трагедии с Грейнджером.

Кензи стал чаще звать меня на семейные ужины, и самым ярким событием в тот период стало Рождество. Впервые за всю жизнь я раскрыл подарки в кругу тех, кто искренне проявлял ко мне заботу, а не получил чек с отцовской подписью, которая, кажется, из документа в документ совершенно не менялась. С кухни доносился запах запеченной индейки. На елке мигали разноцветные огни. Я был по-настоящему счастлив.

С Грейнджером же наши отношения всегда были на расстоянии. Буквально. В первый год нашего знакомства он с умным видом сказал, что никто не касается никого в общепринятом смысле. Завел пластинку об атомной структуре, а я этим воспользовался и привел это как аргумент для законных объятий. Ему мой весомый довод не понравился. И я – заталкивая свою натуру поглубже – старался к нему не лезть. Очень старался.

Не уверен, дружили бы мы, не будь между нами клея по имени Кензи. И хоть часто я чувствовал себя третьим лишним, им двоим был безмерно благодарен. Помню, на шестнадцатый день рождения меня затащили на дерево, где красовался домик, подаренный Грейнджеру его папой. Мы с трудом помещались на маленькой площадке у двери втроем. Кензи торжественно перерезал ленточку. Пахло свежескошенной травой вперемешку со смолой, голову припекало, а птицы насвистывали знакомые мотивы лета.

Раньше – в жаркие ночи – я частенько забирался в тот домик и уходил оттуда под утро. Лишь бы не возвращаться к себе. Мог бы ночевать в спальне Грейнджера, но он так нервничал, если кто-то вторгался в его личное пространство, что не затыкался и болтал о движении планет или пересказывал комиксы от первого выпуска до последнего.

И в день моего рождения за перерезанной лентой в домике на дереве меня встретила уютная надувная кровать, вентилятор, лак для волос (надеюсь, то была шутка) и мини-холодильник на пару банок газировки, от которого по ветке тянулся провод до окна. А в углу была сложена стопка комиксов. И не каких-то! Редкие издания. Кензи сдувал с них пыль, а Грейнджер смотрел с неприкрытой завистью.

Обычно на людях я не плакал. И сцен не устраивал тоже. Пускай в семье меня методично ломали, как куклу, но жалкой историей я себя никогда не чувствовал. Но тогда… Наверное, во всем виновата аллергия на цветы и их обволакивающий аромат из сада. Лицо раскраснелось, а я долго кашлял, пока спускался по лестнице, пряча глаза от яркого солнца.

– Мйау, – слышу я у подножия дуба с кошачьим акцентом, и меня вырывает из воспоминаний, словно резко отрывают от ссадины пластырь.

– Мйау! – звучит настойчивее.

Я похлопываю ладонью по месту рядом с собой:

– Прыгай.

Пурпурный кот цепляется когтями за ствол и оказывается наверху.

– Чей ты такой, а?

– Мйау.

– И я ничейный, дружок, – поглаживаю его по холке, и он мурлыкает. – Интересно, а если у тебя заведутся блохи, они тоже будут пурпурными?

Неподалеку шуршит трава. Кот отвлекается на бабочку, спрыгивает на землю и убегает, скрываясь за надгробиями.

– Подкинь эту задачку Грейнджеру, – слышу я насмешливый голос Уиджи. – И мы спасемся от его новых гениальных замыслов хотя бы на пару дней.

Я улыбаюсь:

– Что с твоей жаждой?

Уиджи прислоняется спиной к Генри. На его ладони сидит паучиха Люси, и он играет с ней, словно та – очаровательный котенок с восьмью лапами и несколькими парами глаз. Крохотная, поэтому такая жуткая. Заползет ночью в ухо и…

– Под контролем, – отвечает он с заминкой, прерывая мой внутренний монолог.

Надо прекращать смотреть фильмы про пришельцев, подкинутые мне Кензи. Ловлю себя на этой мысли, и мои пальцы замирают над струнами. А ведь я могу исчезнуть в любой момент. Никаких больше киносеансов с попкорном. Никакого смеха над тем, как Базз коверкает умные слова. Никаких громких ссор из-за графика уборки. И никакого меня…

Уиджи задирает голову, постукивая по стволу:

– Точно не хочешь прощальной вечеринки? В конце концов, у тебя день рождения.

– Как трогательно, что ты помнишь дату. И даже когда родился Базз-ненавижу-праздники?

– И даже эту злосчастную дату. – Он усмехается и добавляет: – Если расскажешь ему, я сломаю тебе нос.

Я закатываю глаза, от души улыбаясь, и почти готов передумать. Возможно, будучи в шаге от нервного срыва, я зря отказался от вечеринки. Стоило согласиться. Всяко лучше, чем исчезать в одиночестве. Но признаться, насколько сильно мне не хочется оставаться одному, оказывается сложнее, чем я предполагал.

– Итак? – торопит с решением Уиджи.

– А луковые колечки из «Горячего Билла» будут?

– Будут. И молочные коктейли тоже. Грейнджер настолько разнервничался из-за пожара, что починил автомат для напитков, две сломанные рации и электрический чайник.

Я обдумываю:

– Дай угадаю. Вы опять оттащите мою кровать со мной в рощу?

Он загадочно улыбается, и я понимаю: они оттащат мою кровать в рощу.

Придурки.

Я. Ненавижу. Вечеринки.

Но, видимо, каждый раз забываю об этом.

В свой день рождения я просыпаюсь и первым делом громко чихаю. Лежу посреди рощи роз на кровати, которую эти придурки вытащили из моей комнаты. Над головой пестрит буйное небо. Звезды падают одна за одной, оставляя за собой длинные, как от самолетов, хвосты метеорной пыли. Глаза слезятся из-за аллергии, и я потираю их костяшками пальцев.

Моя кожа стала еще прозрачнее, и впервые я радуюсь отсутствию зеркала. Вытянув руку вверх, я рассматриваю через нее сливового оттенка ночь, зажженную тысячью крохотных огней. Затем сажусь на край матраса и опускаю ноги в заботливо оставленные мальчишками тапочки.

У подушки лежит небольшая коробка, а на ней налеплен стикер с подписью: «Проснись и пой, принцесса. Ждем у Генри». Ниже строчка, накарябанная почерком Базза: «Петь необязательно». Я достаю блистер и принимаю антигистаминное. Таблетка застревает в горле и нехотя скользит по пищеводу.

Да почему диабет Грейнджера в нежизни прошел, а я мучаюсь?

Сон все еще цепляется за рукава и штанины моей пижамы, поэтому на пути к кладбищу меня то и дело одолевает приставучая зевота. Пахнет домом: бутонами надоедливых роз, сырой от бесконечных гроз землей, молодой травой и свежестью росы. Лунный свет падает на песчаную дорогу, играя в причудливых лужах. Погода безветренная, но билборд, будто по старой памяти, продолжает поскрипывать за моей спиной.

На кладбище подозрительно тихо. Я захожу в кованые ворота и сбавляю шаг. Мальчишки – знаю наверняка – притаились неподалеку. Во тьме пышные ветви дуба кажутся жуткими, изломанными корягами, точно вывихнутые конечности, а корни превращаются в шипящих от голода змей. Но этот звук мне знаком. И стоит мне понять, что это гудит переносной генератор, Генри вспыхивает ярким светом, вынуждая зажмуриться.

– С днем рождения! – кричат мальчишки.

Я опускаю веки, и их лица озаряются улыбками. Ствол и крона дуба украшены мигающими гирляндами. У всех, кроме Грейнджера, в руках бенгальские огни. Он пытается изобразить улыбку, и Кензи ему что-то настойчиво шепчет.

– Ну же. Пора, – разбираю я его слова по движению губ.

Грейнджер опускает взгляд на свой кулак и с промедлением подбрасывает в воздух конфетти из блестящих частичек. Те оседают ему на плечи и волосы, и он их сдувает.

Уиджи вытаскивает из-за спины торт:

– Мертвецки поздравляем, принцесса.

– Ха-ха. – Я подхожу к ним, а сам еле-еле сдерживаю слезы счастья. – Какие же вы придурки! У меня же мог случиться анафилактический шок из-за роз, вы в курсе?

Кензи надевает мне бумажный колпак на голову:

– У меня от твоих слов филологический шок.

Базз ухмыляется:

– Это была бы самая нелепая смерть на «Стене Посланий» после «Утонул в пустом бассейне».

– Да была там вода, – пихает его Кензи и показывает себе на пупок. – Вот по сюда аж.

– Кто ж виноват, что ты плавать не умеешь, малыш, – улыбается уголком рта Уиджи.

Кензи упирает руки в бока и со всей суровостью, на которую способно его мальчишеское лицо, смотрит на Грейнджера исподлобья:

– А чей лавандер меня загнал туда?

Грейнджер смахивает со своего плеча остатки конфетти и поднимает указательный палец:

– На тело, находящееся в воде, действует архимедова сила, но в некоторых случаях ее можно преодолеть. Например, когда сила тяжести перевешивает.

– И что в итоге случится? – поднимает брови Кензи.

– Ты снова утонешь, – невозмутимо отвечает Грейнджер, и мы переглядываемся.

Базз зажигает свечи, и Уиджи протягивает мне торт:

– Загадывай желание.

Я набираю полную грудь воздуха и задуваю их, а про себя говорю: «Хочу, чтобы все мы однажды встретились снова». Огонь гаснет, и дымка от потухших фитилей вьется спиралями.

– Попробую догадаться, – наклоняется ко мне Базз. – Загадал остаться с нами навсегда?

– Придурок. – Я толкаю его в грудь и прохожу к столу, заставленному едой и напитками.

Базз нагоняет меня в пару размашистых шагов:

– Не угадал? Может, найти друг друга в следующей жизни?

Я раздражаюсь из-за того, что он попал цель, и накидываюсь на луковые колечки с особым пристрастием. Базз хмыкает, будто все про меня понял, и забирается на склеп вместе с Кензи. Набив щеки, точно хомяк, я подхватываю гитару и с разбегу прыгаю на диван, который мы притащили из мотеля, как на батут.

– Вам спеть грустную или веселую? – провожу я по струнам пальцами.

Уиджи подхватывает попкорн и садится на надгробие неподалеку.

– Веселую.

– Ты сломал момент.

– Укуси меня, – хмыкает он.

Подобрав бой, я задорно пою:

Фиолетовый закат.

Фиолетовая мама.

Фиолетовый отец.

Я один не фиолетовый.

Базз хмурит брови:

– Мне одному не нравится такое начало?

– Ш-ш-ш, – шикает на него Кензи.

И бегу день ото дня

От людей всех фиолетовых,

Мне кричат, кричат, кричат,

Чтобы правилам их следовал.

– Тоскливо, – наигранно зевает Базз.

Повстречались мне друзья

И ведут себя приветливо,

Но почему-то кожа их

Стала резко фиолетовая.

– А вот сейчас я даже напрягся.

Кензи затыкает Баззу рот. На крыше склепа начинается потасовка. Грейнджер достает приставку и демонстративно ото всех отодвигается.

Я в толпе людей стою,

Всеми ими вдруг отвергнутый.

Под гитару пропою,

Как мне это фиолетово.

Допев до конца, я откладываю инструмент и закидываю ноги на подлокотник дивана. Базз спрыгивает на землю и с хлюпающим звуком отпивает молочный коктейль через трубочку.

– Теперь мне грустно, – хватается он за сердце. – Твоя вина.

Уиджи ловит мой взгляд, и я отвожу его, уткнувшись в небо, как последний трус.

Передо мной встает сцена на крыше, когда все увидели, что я исчезаю. Мальчишки столпились вокруг меня, обеспокоенно разглядывая полупрозрачные руки. Базз остался сидеть спиной к нам. А Грейнджер забился в угол, бубня астрономические законы. Первым эмоционального накала не выдержал Кензи. Он вцепился в ворот Уиджи и, побелев, закричал:

– Сделай же что-нибудь! Он исчезает!

Лицо Уиджи превратилось в непроницаемую маску.

– Мне жаль, малыш. Я не волшебник.

Мир вокруг зазвучал на несколько тонов ниже. Непривычно, словно новое произведение, которое впервые играешь на пианино, неуверенно перебирая пальцами по клавишам. И находиться в этом состоянии стало физически больно. Ничего не сказав, я направился к лестнице.

Базз подхватился с места и поймал меня за край толстовки:

– Ромео?

А я сжал челюсть, выдал лучшую из своих улыбок и сказал:

– Все путем.

Кажется, мне никто не поверил. Да я даже себя убедить не смог. А ведь важная часть притворства – обмануться самому…

Когда вечеринка подходит к концу, я снимаю колпак и оставляю его на своем надгробии.

– Ты куда это собрался? А десерт? – окликает меня Базз, дожевывая последние палочки картошки фри.

– Прогуляться. Скоро вернусь.

Я ему подмигиваю и добавляю:

– Оставь мне кусочек.

Базз хитро улыбается, и я понимаю, единственное, что останется, – это немытая посуда. Уиджи помогает Грейнджеру резать торт, слушая очередную лекцию. Кензи играет с пурпурным котом. А я выхожу с кладбища и, сам того не осознавая, дохожу до пикапа, перевернутого на дороге. Забираюсь наверх и свешиваю ноги.

Ночное небо наливается предрассветными красками. Тонкая линия горизонта алеет, и роща роз, соприкасаясь с ней, будто бы вспыхивает ярким пламенем. По Гровроузу движется тень, которая дом за домом зажигает в окнах свет. А я все думаю о том, насколько иронично было пытаться вырваться из этого города и застрять в нем под финальные аккорды.

– Прячешься? – Кензи возникает за спиной, как моя тень.

Я зачесываю назад волосы и подставляю лицо легкому ветру.

– Такую красоту не спрячешь.

Кензи смеется, но смех его словно помещен в хрупкую стеклянную вазу.

– Ты совсем прозрачный, знаешь?

Решаю не отвечать, но подаю ему руку. Он хватается за мою ладонь, забирается на пикап и садится рядом. Потом ерзает и внезапно говорит:

– Хорошо, что одежда исчезает с тобой. Вдруг переместишься на новое кладбище вслед за родителями, а та-а-а-м… – Он хитро улыбается. – А там девчонки.

– Умеешь ты подбодрить. – Я силюсь улыбнуться, а сам хватаюсь за его мысль, точно за соломинку.

Не за девчонок. За простую возможность еще побыть.

Мы замолкаем. Небо расправляет крылья из облаков, и те постепенно укрывают рощу роз пышной периной. До нас доносится шепот. Я поворачиваюсь в сторону билборда и спрашиваю Кензи:

– Слышишь?

– А? – вытягивает он шею. – Шоссе оживает?

– Да, наверное.

Я ощущаю странное покалывание, и карман джинсовки будто тяжелеет. Хлопаю себя по бокам, лезу внутрь и достаю оттуда фишку из казино.

– Она пурпурная, – хлопает ресницами Кензи, приоткрыв рот.

– Ага. – Я вытягиваю ее, зажмуриваю один глаз и закрываю фишкой солнце. Затем – на раскрытой ладони – протягиваю Кензи и говорю: – Отдай Уиджи. Он поймет.

Кензи меняется в лице. Надувает губы и воротит нос.

– Отдай сам.

Я с грустью улыбаюсь:

– Пожалуйста.

Он ворчит, но все-таки забирает, разглядывая фишку со всех сторон. А потом аж подскакивает.

– Погоди-ка, если это предмет, который ты достал из жизни, то… – Кензи опускает взгляд на машину под собой, – …то этот пикап…

– Достал ты сам, – заканчиваю я его мысль. – Не я.

Он отворачивается к роще, сжимая ладонями свои коленки до побелевших костяшек.

– Я ведь так злился на тебя первое время.

Улыбка сходит с моих губ.

– И злость была заслуженной. Ты ведь умер из-за меня.

– Да, но… Мне искренне казалось, что этот пурпурный пикап твой. Почему… Почему ты не сказал раньше?

– Не хотел тебе навредить. – Я вздыхаю. – И видимо, – постукиваю по крыше пяткой, – таким образом твоя травма всплыла в нежизни.

– Вот оно как. – Он чертит пальцем круги на своих штанах и, спотыкаясь о слова, задает вопрос: – А куда… Куда ты в тот вечер так торопился?

Мой желудок делает кувырок, и во рту ощущается вкус горечи.

– Увидел то, что видеть был не должен. И оно преследовало меня месяцами. В вечер аварии я рассказал об этом родителям. Мать… велела молчать. Отец впервые дал пощечину. Прежде по лицу он меня не бил. – Я облизываю обветренные губы. – Наверное, я не выдержал молчания. У всех свой предел, понимаешь?

– И подробнее не расскажешь?

– Прости, это… не моя история.

– Понимаю.

Кензи убирает фишку в карман толстовки и шокирует меня признанием:

– А я больше не хочу крови.

– Совсем?

– Похоже, да. – Он достает леденец на палочке, распаковывает и закидывает рот. – В последнюю вылазку понял.

– Мальчишки знают?

– Нет. Только ты.

– Скажи Грейнджеру.

Кензи меня передразнивает, меняя голос:

– «Скажи Грейнджеру». Он-то мне не рассказал.

Я смеюсь, но Кензи смотрит на меня как на привидение.

– Ромео… ты…

Слова теряют смысл. Перетекают в гул ветра и исчезают в воздухе. Шепот рощи нарастает и резко обрывается, а следом приходит ощущение нежных объятий долгожданной тишины.

Глава 16. Тригонометрия дружбы

Кензи (до нежизни)

Alec Benjamin – Mind Is A Prison

Однажды Эллиот сказал, будто мы с ним – тангенс и котангенс. Лежим в одной плоскости знаний, но формулы отличаются. Тогда мы учились в средней школе, и эти понятия для меня оказались чужды. Но в тот же вечер я открыл дома поисковик с желанием разобраться.

Оказалось, тригонометрия – та еще задница. И я скрестил пальцы, чтобы до начала ее изучения на нашу школу упала комета размером с коровью ферму. Стоит такая на подъезде к Гленлоссу, и вонь от нее разносится ветром на мили вокруг.

А на следующий день случилось еще одно потрясение. Мой лучший друг признался в страшном: «Фильмы про Гарри Поттера – скука, а Гермиона Грейнджер – выскочка». Ладно, он выразился иначе и более мудрено, но смысл я уловил верно. Вот так общаешься с человеком, а потом наступает озарение: его, судя по всему, воспитали Дурсли.

А я сижу в пустом классе, размахивая от скуки карандашом, точно волшебной палочкой. Через щель в приоткрытом окне доносится детский смех и попадает в меня, как брошенная в лицо издевка. Листва на деревьях приобрела оттенок спелой тыквы. Ее подхватывает накрывший город циклон – и листья ускользают от садовника, подобно нашкодившим детям, которые прячутся от учителя. Мама не выпускает меня из дома без дождевика. Стараюсь с ней не спорить, хотя с годами сдерживаться все сложнее. Недавно я вычитал, что «конфликты – естественная часть взросления». Может, оно и правда. Скорее бы уже вырасти, но Эллиот…

«Его больше нет», – врезается осознание, словно я перешел дорогу в неположенном месте – и жизнь, будто тяжеловесный фургон, выбила меня с трассы. Такой, на котором под веселую мелодию разъезжают жутковатые мороженщики. Иначе и не объяснить, почему я дрожу, будто похоронен под горой льда.

Тяжелые, как спертый воздух слова, ложатся передо мной на пустую парту, а затем мысленно я вывожу на доске мелом: «Его. Больше. Нет».

Делаю глубокий вдох и на выдохе выпускаю свои переживания наружу. Этому учил наш школьный психолог. Эллиот был у нее пару раз после инцидентов с рыжим Дрю, и та посоветовала такой способ для снижения тревожности. Эллиот ей ответил в присущей ему манере: «Если я выдыхаю тревогу, то тут же вдыхаю ее обратно. Бессмыслица». Когда он описал мне выражение лица психолога после их диалога, я долго смеялся. Ничего эти взрослые не понимают. Но есть те, кто хотя бы пытается…

Неделю назад я постучался в дверь, трещинки которой заучил наизусть, и мне открыла мама Эллиота – миссис Харрис. Серая, будто страницы в книгах, а в волосах – чего не замечал раньше – проступила седина. В последнее время она не отходила от постели сына, поэтому сад в их дворе потерял краски и пожух. И, стоя у ее порога, я сдуру спросил: «Если кустовые розы погибли – это навсегда?» Она задумчиво на меня посмотрела и слабо улыбнулась. Так делают старики перед смертью, я это проходил с бабушкой и дедушкой, вот и испугался. Ведь напротив меня стояла взрослая, но совсем не пожилая женщина.

Она сказала:

– Даже если розы завяли, ты всегда сможешь посадить новые, Кензи.

Я возмутился:

– Но это будут совсем другие цветы!

Наверное, мое негодование отразилось на лице, и миссис Харрис с нежностью погладила меня по плечу. По-родственному. Не наигранно. И мне сразу стало стыдно за свое поведение. Ведь не я один потерял близкого. Больно было всем.

Следующие ее слова меня поразили:

– Ты прав, Кензи. Но однажды пустота заполнится, а розы обязательно распустятся снова. Для этого нужно время. – Она жестом пригласила меня в прихожую, и я вошел. – Если открыться чувствам, они способны вырастить в душе самые прекрасные цветы.

Я тогда разревелся. Громко всхлипывал, пока чужая мать терпеливо ждала, когда буря закончится. И ведь разговор зашел всего лишь про треклятые розы! Может, я спросил даже не для себя, а для своей мамы. Однако, если быть с собой честным, слезы лились вовсе не из-за сада…

После вкусного ужина (отказаться я попросту не мог, хотя так и посматривал на выход) я, осмелев, спросил, могу ли зайти в комнату Эллиота, чтобы забрать одну важную для меня вещь. Она кивнула, и я направился на второй этаж, перешагивая через скрипучие ступеньки, зная наизусть каждую из них.

Передо мной выросла дверь с табличкой «Вход запрещен». Мои пальцы замерли над ручкой, и я с усилием ее нажал, заходя внутрь. Комната выглядела так, будто Эллиот задержался в школе и вот-вот вернется. Самообман. Экспозиция, созданная в доме руками родителей. Для полноты картины не хватало стеклянной витрины и плаката с пустыми словами о том, кем был при жизни Эллиот. Прям как в том музее с мумиями, который мы посещали прошлой осенью всем классом.

Просидев полчаса на кровати, я встал и спустился на кухню. Вода шумно текла из крана, а миссис Харрис безэмоционально смотрела на посуду в раковине. Я постучал по дверному косяку, невольно ее испугав, и вежливо попрощался. Она заторможенно, словно не отошла ото сна, кивнула и попросила заходить почаще. Мое обещание сорвалось с губ, но с того дня мы пересеклись всего дважды. Домой я ушел с пустыми руками. Редкие выпуски комиксов забрать не решился. Кепку с Риком и Морти не тронул тоже. Так и осталась она лежать на подушке. Вернувшись домой, я бродил из комнаты в комнату, как призрак, и все думал про ночь, когда оборвалась жизнь моего лучшего друга.

Все началось с того треклятого утра. Мне позвонил Эллиот и сказал, что родители уехали на кремацию бабушки. Предложил прийти к нему: поиграть в приставку или посмотреть кино. У особенностей его нервной системы есть приятный бонус – иммунитет к трагедиям. И все-таки порядочный друг спохватился бы сразу, но в тот период я закрылся в себе и закрылся в собственной спальне. Из-за Ромео и увиденного через рейки в шкафу мое эмоциональное состояние колебалось, подобно шаткой башне в дженге, и норовило разрушиться от любого неосторожного слова.

С того дня мы с Ромео так и не поговорили. Я пробовал к нему подступиться, но он попросил закрыть эту тему раз и навсегда, но секрет продолжать греметь под землей, словно кости невинно убитого младенца. И вместе с ними звенела, как колокольчик над той могилой, моя совесть, а позднее к ней присоединилась и вина за падение Эллиота. «Зря я не пришел тогда», – думалось мне, стоило, как и сейчас, столкнуться с давящей тишиной.

Подхватив рюкзак и свои сожаления, я встаю из-за парты и выхожу в коридор. В такое время в школе можно застать или спортсменов, готовящихся к соревнованиям, или учеников-задротов, живущих на игле знаний, или странного уборщика, слепого на один глаз, который разговаривает со шваброй, точно та живая.

За дверьми школы меня встречает морось. Я достаю из рюкзака фиолетовый дождевик и надеваю, стараясь не думать, что мама опять оказалась права. Родители склонны допускать, будто знают своих детей лучше, чем они сами. И пожалуй, во многом это и правда так. Но откуда же им известен еще и прогноз погоды, если утром не было и облачка? Ответ один: похоже, я магл и родился в семье волшебников. Иначе как магией эти предсказания объяснить попросту невозможно.

Живот издает голодное урчание. Мой завтрак состоял из хлопьев, и после этого в рот не попало ни крошки. Решаю не дожидаться автобуса и пройтись до «Горячего Билла» пешком. Если бы мой велик не сломали перед началом учебного года, ехал бы сейчас налегке. Нет же. Все мои карманные деньги уйдут на покупку нового. Когда я пожаловался на порчу имущества директору, рыжего Дрю даже не наказали. Треклятая система…

До забегаловки дохожу, запыхавшись. Спорт и я сродни прологу и эпилогу в книге, то есть не пересекаемся. Считаю, что он может пригодиться лишь в двух случаях: когда убегаешь от зомби во время апокалипсиса или, что куда правдоподобнее, от самого себя и навалившихся из ниоткуда проблем.

В кармане рюкзака лежит мой блокнот. С лета я не записал в него ни строчки. Меня едва хватило на план будущей истории, а первый абзац я переделывал бесконечное число раз. Жалкое зрелище.

Какой же я писатель, если не пишу?

У входа в закусочную снимаю дождевик, отряхиваю и, войдя внутрь, вешаю на крючок. Сегодня будний день, и большинство посетителей еще на работе, поэтому в зале пустовато. Я выбираю уже родной диван с прожженным подлокотником у окна. Молли вытирает руки о передник и широко мне улыбается:

– Как обычно, красавчик?

Мои щеки краснеют.

– Да, спасибо, миз[59].

Она подмигивает мне и исчезает на кухне.

В «Горячем Билле» все делают с полной отдачей: громко наорут в ответ на просьбу поторопиться с вашей едой; от души унизят за просьбу сделать кофе на альтернативном молоке; удавятся за лишние пару салфеток или дополнительный флаер с акцией на следующий заказ.

Это такое место, где кофемашину моют – на счастье! – раз в неделю. Под столом можно найти затвердевшую жвачку, прилепленную со дня открытия заведения. Столики у туалета всегда грозят испортить аппетит. Дырки на сиденьях замазывают красным лаком для ногтей. Детская зона – это буквально любой угол в зале, который ребенок сочтет своим, а выбор игрушек так разнообразен: от солонки до бутылки с кетчупом. Зато в путеводителе сказано: «Редкий гость нашего города остается равнодушным к легендарным хот-догам из “Горячего Билла” с фирменной сосиской на гриле».

Вопреки очевидным недостаткам бывать здесь я люблю. Управляющая заведением – добрая женщина. Однажды, когда Ромео боялся идти домой, она разрешила ему переночевать в подсобке. Это я узнал от него лично. Хорошо, что он рассказал, а то, увидев его и Молли, выходящих оттуда вместе, в голову полезло всякое.

А Молли Белл на пару лет старше меня, и за полгода работы в закусочной успела обзавестись прозвищем Глазастая. То ли за глубокое декольте, то ли за способность видеть даже спиной, словно та у нее настроена на самые горячие сплетни в городе.

Вместо колледжа ей приходится выплачивать долги родителей, которые погибли при весьма странных обстоятельствах. Мутная история, как и все в этом городе. И с той трагедии Молли переменилась: ушла с головой в пересуды, будто в попытке закрыть зияющую дыру в сердце ширмой из пустой болтовни.

На стене у моего столика висит рамка с приколотыми бабочками. Смертельная красота, сотворенная руками человека. Их пурпурные крылышки подобны распустившимся лепесткам роз из сада моей мамы. Кажется, если долго смотреть, бабочки пробьют стекло и улетят прочь.

У рамки мелким шрифтом подпись: «Говорят, что даже такая мелочь, как взмах крыла бабочки, может, в конце концов, стать причиной тайфуна на другом конце света»[60]. А в углу указана дата отлова и инициалы «М. Б.».

Я вспоминаю папу. Когда мы узнали о его диагнозе, мама предложила составить карту желаний, и та получила название «список Бердов». И чем мы после этого только ни занимались…

Закончили картотеку всех рыб, обитающих в озере. Опубликовали на городском сайте незаконченную научную статью о фауне Гровроуза, которая давно лежала файлом в компьютере отца.

Чуть не спалили дом, пытаясь приготовить ужин по рецепту из кулинарной книги бабушки. Если бы не вовремя вбежавшая мама, я бы лежал в безвкусном гробу на кладбище, задохнувшись угарным газом.

Фотографировали живность в поле и убегали в ответ на крики пожилой леди о «недостойном поведении». Она, видите ли, решила на старости лет позагорать топлес и, вероятно, заработать меланому. А возмутилась, потому что случайно попала в кадр ненакрашенной. Кажется, этот факт смутил ее куда сильнее, чем нагота.

«Вам не стыдно? – ворчала она еще месяц, встречая нас в супермаркете. – Меня в таком виде даже ныне покойный муж не заставал». После того случая мы с папой в поле не ходили, поскольку нет зрелища хуже, чем старая дама в белом солнцезащитном креме, выпрыгивающая на вас среди поросшего пустыря.

– Приятного аппетита, красавчик, – Молли оставляет заказ на столе, спугнув мои воспоминания о папе. На ее запястье – браслеты из цветных бусин, и звуки, с которыми они бьются друг о друга при малейшем движении, гипнотизируют меня.

– Спасибо, – тереблю я салфетку, пока Молли поправляет передник.

Затем она делает кокетливый реверанс и уходит в конец зала к новому посетителю. В пожилом сгорбленном мужчине, одетом не по погоде тепло, я узнаю часовщика. Он садится за столик, заказывает клубничный молочный коктейль и молчаливо, будто ведя немой диалог сам с собой, разглядывает в окно проезжающие мимо машины.

Я опускаю взгляд на принесенную еду – и внутри все холодеет. Передо мной две порции картошки и два стакана газировки, один из которых без сахара.

«Как обычно, красавчик?» – спросила меня Молли, а я не подумав заказал классический набор, словно жду Эллиота в самый обычный осенний день.

Надо мной раздается грубоватый мужской голос:

– Привет.

Я поднимаю взгляд – выше. И еще выше. Возле меня стоит громила с подносом в руках – квотербек, который покинул команду из-за болезни в прошлом учебном году. На голове у него смешная шапка с кошачьими ушками, а тату над бровью заклеена пластырем.

– Привет. – Я сглатываю нарастающую панику.

Он показывает на вешалку:

– Твой дождевик висит? Фиолетовый.

– Мой.

В этот момент – честное слово – со страху я готов вскочить и крикнуть ему: «Забирай! Только не бей». Слухи об этом парне ходят не самые хорошие, поэтому меня сразу бросает в пот.

– Могу присесть?

Я оборачиваюсь, но за моей спиной пусто.

Похоже, это он мне.

– Если… хочешь.

– Хочу.

Он занимает место напротив, едва помещаясь с его ростом в проем между столом и диваном, и откусывает смачный кусок от своего бургера. Над его верхней губой остаются усы из соуса. Я натужно улыбаюсь и потягиваю газировку из трубочки.

Решаю проявить вежливость:

– Приятного аппетита.

– Шпашибо. – Громила чешет затылок и выглядит при этом смущенным. – Слушай, тут такое дело. У тебя велик есть?

– Был. Сломался.

– Или сломали?

– Угу, еще летом.

Он широко улыбается, обнажая зубы, измазанные в кетчупе.

– Наконец-то тебя нашел! Ты извини, это моя вина. Пнул пару раз, не сдержавшись после паршивых результатов обследования, ну и… Сам видел.

– О, – только и могу ответить я.

– Лучше скажи, почему не взял мой велосипед.

– Твой?

– Ну да. Я ж тебе ключ оставил в девчачьей корзинке. – Громила показывает большим пальцем назад, в сторону вешалок. – Положил под этот дождевик.

И тут я вспоминаю. Стоял непроходимый ливень. Психолог попросила меня задержаться, и мы поговорили о моих чувствах из-за комы Эллиота. Обошлось без дыхательных упражнений. Выйдя из школы, я увидел свой велосипед, и его будто переехал бульдозер. Я постоял, помялся, схватил дождевик и пошел на остановку. Мне послышался звон, но я не стал проверять под дождем. Не хотелось заболеть и неделю есть отвратительный суп из водорослей.

– Эй, – громила кивает на мою нетронутую картошку. – Смотрю, ты не ешь. Могу помочь.

– Ах да, угощайся.

Он ее утаскивает, не успеваю я договорить.

– Значит, это ты сделал.

– Да, прости еще раз. Давай я тебе адрес напишу свой?

– Зачем это?

– Затем, чтобы ты забрал мой велик, все равно скоро умру. Горный. Шатуны качественные, педали прям по кайфу крутить. Дисковые гидравлические тормоза…

Характеристики льются из его рта потоком, точно он примерил на себя роль консультанта в магазине, втюхивающего мне модель подороже, а я только и слышу на повторе: «Все равно скоро умру».

– Погоди. – Я прихожу в себя от шока, а он начинает изображать, как едва не переломал кости, когда катался на заброшенной стройплощадке торгового комплекса.

Я произношу настойчивее:

– Погоди! Ты… правда умираешь?

По его лицу пробегает тень, но улыбка вновь берет свое.

– Да, зацени.

Он задирает рукав. На запястье бумажный браслет, а в области воротника, под курткой, я замечаю пижаму и, кажется, подключичный катетер, который ставили моему отцу. И это возвращает меня в один из дней летних каникул…

Мы с мамой поехали в большой город. Устроили вечер для себя: кино, попкорн, кола. И вот выходим мы радостные из кинотеатра и решаем сократить путь через парк у больницы. Весьма отрезвляющее зрелище, знаете ли.

Окна были открыты. Я бросил взгляд на одно из них и увидел знакомое лицо. Хмурое и недовольное настолько, что мне захотелось отвернуться. Громилу я признал не сразу. И взгляд тот мне еще долго снился. Пустой и злой на целый мир, но словно и на меня тоже. А потом оно позабылось, и вспомнил я о той странной встрече только сейчас.

– Ты сбежал из отделения?

Он прикладывает палец к своим губам и шикает:

– Тише. Имею право на одно желание.

– Разве его не должны исполнить джинны[61]?

– Я попросил поездку, – с серьезной миной заявляет он. – Не для себя. Девочке, живущей по соседству. Она мечтает увидеть китов.

– Получается, ты отдал свое желание… какой-то девчонке?

– Не какой-то, – хмурится громила. – Она многое потеряла. Мы оба. Но ей еще жить и жить. Пусть порадуется. У ее семьи и так проблемы с деньгами. Никаких выплат за гибель отца они не получили. Бюрократические проволочки, чтоб их. – Он показывает на бургер: – А это уже мое желание. Только врачи не в курсе.

Я теряю дар речи, а он протягивает мне раскрытую ладонь:

– Есть где записать адрес?

Я хлопаю себя по карманам и лезу в рюкзак за блокнотом и ручкой. Зал заливает красно-синими огнями. Громила резко сползает по сиденью вниз, прячась от тормозящей машины копов.

– Быстро они за мной.

Картофель фри застревает в моем горле, и я начинаю сильно кашлять от одной только мысли, что меня повяжут за укрывательство беглеца. А когда комок проваливается в желудок, громилы за столом уже нет.

Через главный вход в закусочную, точно шериф с Дикого Запада, протискивается пузо офицера, а за ним – и он сам. При виде молоденькой официантки его губы похотливо растягиваются, и Молли опускает руку на тревожную кнопку, о наличии которой я узнал, застав драку после одного из футбольных матчей. Должно быть, ее жест неосознанный, ведь полиция прямо перед ней. Увы, наш город давно перестал быть безопасным, поэтому при виде служителей закона я и сам испытываю животных страх.

– Привет, куколка, – коп подходит вплотную к прилавку. – Мой сын закончил с посудой?

– Да, сэр. Я за ним схожу.

Молли бросает на меня обеспокоенный взгляд и скрывается на кухне. Полицейский, не стесняясь, пялится на ее задницу, отчего мне становится не по себе. Затем он надувает жвачку – и та лопается так громко, что на мгновение заглушает музыку из колонок в зале. Я подпрыгиваю от неожиданности. Коп поворачивается в мою сторону, но быстро теряет интерес. И мне этого достаточно, поэтому я кладу на стол деньги с чаевыми и, опустив взгляд, иду за дождевиком.

– Пап, – слышу я голос и бросаю взгляд за прилавок. – Прости, пришлось задержаться.

– Шевелись. У тебя еще смена в казино.

Белобрысый мальчишка моего возраста выходит из кухни. И коп отвешивает ему подзатыльник. Я застываю на полпути к вешалкам. Пол уходит из-под ног. Пульс ускоряется, а по спине бегут мурашки.

– Да давай уже, паршивец! – коп горланит на всю закусочную так громко, что кажется, будто стены трясутся. – Тебе особое приглашение нужно?

Эта фраза утаскивает меня в шкаф в комнате Ромео и так же резко возвращает в реальность. Я сдерживаю рвотный позыв, выбегаю из закусочной, наплевав на дождевик. Еле успеваю скрыться за углом, и меня выворачивает наизнанку. Руки трясутся. Ноги ватные. И в этот уязвимый момент мне хочется одного – вернуться домой. К маме.

Ухватившись за лямки рюкзака ради мнимой уверенности, я на заплетающихся ногах иду к автобусной остановке. На улице пусто. У закусочной припаркована полицейская машина. И ее мигалка отражается в лужах на асфальте и в витринах, словно так коп напоминает этому городу, кто тут главный. На громилу из онкоцентра ему было совершенно плевать.

Я снова вспоминаю Ромео. Звуки ударов ремнем и кровавые полосы на его белой коже. Душный шкаф. Запах стирального порошка от одежды. То, как при первой возможности я трусливо сбежал в окно и неделю не приходил в школу, свалившись с температурой.

Щеки горят. Тело не слушается. В глазах пляшут мутные огни фонарей. Они слепят меня, и я щурюсь, прикрывая лицо рукой. Слышу рев мотора. На дорогу, словно из ниоткуда, выныривает пикап. Его заносит на повороте, и он мчится на огромной скорости прямо в мою сторону, а я даже не успеваю увернуться. Меня пронзает резкая боль. Мир отключается.

Глава 17. Камера хранения

Ромео (до нежизни)

Alec Benjamin – I Sent My Therapist To Therapy

«Эдем» – казино, забравшее души тысячи грешников. Место в окружении выжженных солнцем полей, где соблазняют фишками и звуком выигрыша из автоматов. Как только ночь берет свое, мимо – не свернув шею – проехать почти невозможно. Фигура Люси на крыше сияет, словно Полярная звезда, но обманчиво ведет путника вовсе не на север, а в лапы самого дьявола.

Болото, утягивающее всех на дно, здесь повсюду. И часто жители склонны считать, будто все началось именно с казино, но я с этим мнением не согласен. Не могло все развалиться только потому, что один бесчестный человек при деньгах проложил шоссе к своему сверкающему дворцу и назвал его «Эдемом». Всему виной безразличие. Так считаю я.

Гровроуз давно стал походить на дженгу, где всякий, предчувствуя падение башни, пытается урвать кусок. А со смертью надежды пробуждается зверь. И зреет в нем нечто темное и первобытное, вынуждая сбиваться в стаю с себе подобными, а чужих отгонять. Вот и живем – за заборами в своих головах.

А звериное нутро развращают деньги, и кто-то скажет: «Капитализм победил». Это любимая отговорка стариков, не готовых брать на себя ответственность. А я отвечу: «Все пошло под откос не без помощи жителей города. Ведь в двери к проигравшимся стучится не владелец казино. Долги для него выбивают наши люди. Отворачиваются, убирая совесть в камеру хранения, наши люди. Пока местная полиция пирует на взятках».

Легко говорить: «От меня ничего не зависит». Легко договориться с совестью, когда соседский дом грабят, а ты убеждаешь себя, что в веренице беззакония твое гнездышко не станет следующим. И совсем непросто проявить человечность, если все вокруг ее растеряли.

Казино вытягивает из Гровроуза жизнь, и с этим поспорить трудно. Оно превращает жителей города в рабов, вынужденных отдавать больше, чем те имеют. Подселяет в пустые головы несбыточные мечты о богатстве, а затем возвращает к реальности, больно о нее приложив.

Вокруг меня снуют посетители. Они передвигаются по залу, будто марионетки, нити которых дергает большая рука мистера Дика, обитающего в своем кабинете на последнем этаже. В воздухе висит легкая пелена, как если бы босс пускал через вентиляцию кольца табачного дыма, словно жирная гусеница из «Алисы в Стране чудес».

Я сижу за столом для игры в крэпс[62], стараясь сдержать зевоту. Поглядываю на наручные часы, отсчитывая минуты до конца смены. Работа хостом весьма утомительна.

– Пожелайте мне удачи, юноша, – протягивает мне игральные кости клиентка.

Она отпивает из бокала пузырящийся напиток – и на стекле остается отпечаток красной помады. Меня передергивает от ощущения дежавю. Сперва они все кокетничают, прикидываясь порядочными женщинами, но спустя бутылку-другую теряют достоинство, забывают о манерах, а их моральные рамки размываются.

В волосах клиентки пробивается седина. Видимо, появившаяся в результате череды измен мужа и бесконечных бракоразводных тяжб. Обручальное кольцо, сверкавшее еще пару месяцев назад на безымянном пальце, пропало, а таблоиды, почуявшие кровь, не смолкают. Изящные руки покрыты пигментными пятнами. Лицо запечатано слоем макияжа в попытке удержать увядающую молодость. Тональный крем забился в морщинки у глаз, а на бровях-ниточках заметны следы перманентного татуажа.

Главный зал гудит разрозненно, словно оркестр, где музыканты играют каждый свою композицию, выбивающуюся из общей партитуры. Я прикладываю шестигранные кубики к своим губам и возвращаю клиентке. Она делает ставку против казино и, закусывая щеку, бросает кости на стол. Те бьются о противоположный край игрового стола, отскакивая к центру. В предвкушении выигрыша рука клиентки ложится мне на бедро и сжимает через ткань брюк.

Выпадают «змеиные глаза»[63]. Клиентка с досадой хлопает по своей маленькой люксовой сумочке и залпом допивает бокал. Белокурый официант тут же оказывается у нашего игрового стола и неуклюже – с легким тремором – разливает напитки гостям. Он улыбается так широко, что губы едва не трескаются. Вид у него взвинченный, а передник надет навыворот – инициалами казино вовнутрь. Если это увидит шеф с кухни, парня наверняка оштрафуют.

Новенький, не иначе.

Я незаметно дергаю за край белого передника, безмолвно указывая на ошибку. Официант опускает взгляд, приоткрывает в удивлении рот и одними губами шепчет: «Спасибо». Атмосфера за столом накаляется. Моя клиентка нервно постукивает фишкой, и я ловлю сигнал.

Работа хостом подчинена нескольким правилам. Пункт первый: посетитель должен уйти из заведения довольным. Пункт второй: моя прямая обязанность – приложить все усилия для обогащения казино. Пункт третий: когда клиент проигрывает, читай пункт один.

– Не отчаивайтесь, – целую я ее шероховатое запястье. – Вечер только начался. Жаль, вы не видели, как официант засмотрелся на вас, чуть не опрокинув поднос. Незабываемое зрелище!

Ложь, но клиентка с легкостью ловит ее с моего языка. Мне же совершенно плевать, какими средствами двигаться к цели. Ровно до тех пор, пока счет за бал не моя головная боль.

Мать бы мной непременно гордилась…

Клиентка тут же забывает о проигрыше, расцветая подобно розе:

– Правда? Вы такой льстец, юноша.

– Разве я посмел бы вас обмануть? – лукавлю я не краснея.

Так уж повелось: в мире денег нет иного расклада, как верить в свою исключительность. Если софиты загораются, то непременно ради тебя. Клиентка приторно хихикает, прикрывая рот ладонью.

Для нее мальчишка-хостес не более чем аксессуар. А вещи – всем известно – должны радовать своего обладателя. В противном случае от них попросту избавляются. Этому научила меня мать. Ведь моя работа – быть украшением напрокат. Стаканчиком из «Эревон»[64] за семнадцать баксов, который покупатель выкинет в мусорку, допив смузи до дна. За полгода в казино я привык быть приложением.

Кому-то покажется противоестественным, что отец позволяет мне работать таким образом. Я бы удивился сам, не будь это предложено моей матерью и одобрено им лично. Помню тот вечер, как «Лунный свет» Дебюсси, а его я могу сыграть даже с закрытыми глазами.

В прошлом году я попросил отца разрешить мне подработать в одном из его ресторанов и получил ожидаемый отказ. «Нет, что о нас подумают соседи?» – сказал он, затягивая галстук. Правила не пошатнулись. Уверен, даже во время конца света отец будет ждать сигнала светофора, обрекая нас на погибель, пока все остальные проносятся мимо. И в багажнике нашей машины будет лежать растерзанный им же труп. В этом и заключается его извращенная избирательная логика, раскалывающая личность пополам. А там, где появляется трещина, часто образуется гниль…

Он одновременно продолжал следовать социальным нормам и участвовал в грязных делах казино. Тем, что не марают прекрасный фасад его дома. И раз моя работа хостом могла поспособствовать налаживанию деловых связей, отец с чистой совестью закрыл глаза на сомнительное для подростка занятие со словами: «Я не против, если это принесет пользу бизнесу». На том и сошлись, но прежде у меня состоялся разговор с матерью…

Набравшись смелости, я решился спросить у нее совета. Уже тогда все мои предложения о подработке в черте Гровроуза были отброшены с холодным безразличием. Но когда мать услышала про казино и возможности, то задумчиво провела рукой по моей щеке и заправила мне волосы за ухо. Затем проронила острое, точно осколок стекла, предложение: «Дорогой, ты красивый мальчик. В твои-то годы пора бы научится пользоваться своими преимуществами». Поэтому, когда я приступил к обязанностям в казино, она лишь довольно улыбнулась.

Пока моя подработка не выходила за пределы «Эдема» и не портила репутацию семьи, всем было плевать. К тому же никто не отменял негласное правило: происходящее в стенах казино здесь и остается. Взять учителя математики, играющего тут каждую субботу. В школе он мастерски изображал, будто вечером ранее мы не столкнулись у автоматов.

Прозрачные стены, которые все тут зовут «личными границами», не перестают меня удивлять и теперь. И я устал на них натыкаться. Возможно, поэтому и обзавелся мечтой – убраться из города подальше.

Не успеваю углубиться в воспоминания, как часы на запястье бесшумно вибрируют. Мое время в зале подходит к концу. Поэтому я встаю из-за стола, коротко кланяюсь и с прискорбием в голосе сообщаю клиентке, что вынужден ее покинуть. Она, не изменяя тактике поведения всех женщин до нее, надувает губы и умоляет продлить наше общение за дополнительную плату. Я возвращаюсь к пункту первому: посетитель должен уйти довольным.

– В следующий раз, – наклоняюсь к ней, и меня обдает ее мускусным парфюмом, – шепните мне на ушко пароль «Роза», и мы договоримся о бонусном часе и бутылочке шампанского в качестве комплимента от мистера Дика.

Она игриво хлопает меня по груди и облизывает нижнюю губу.

– У тебя, наверное, роща из роз, юноша.

Проиграв за вечер по меркам местных целое состояние, моя клиентка оказалась хоть в чем-то права. Таких, как она, у меня длинный список. Проводив ее до такси, я достаю записную книжку, листаю страницы с названиями цветов и нахожу «Розу». В ее анкете указываю новые детали: «В процессе развода, любит мускусный парфюм, имеется слабость к алкоголю (подчеркиваю). Любит распускать руки: да. Перспективы: да (восклицательный знак)».

Я ставлю точку и улыбаюсь сверкающим, точно звезды в небе, перспективам.

Разве я не говорил, что мама бы мной гордилась?

До конца смены остается десять минут. Я прохожу через запутанные коридоры казино, выбитые, словно сеть сосудов на обратной стороне моих век, и успеваю проскочить в закрывающийся лифт. Выхожу на частной подземной парковке. С потолка тонкой струйкой стекают грунтовые воды, собираясь на асфальте в графитовую лужу. Капли разбивают стеклянную гладь, образуют на ней круги, и звук их падения разносится звонким эхом, которое отскакивает от бетонных стен. Я слышу приближающийся стук каблуков, но в сторону Джульетты даже не смотрю. Чувствую лишь липкий шлейф духов, лака для волос и вечных неприятностей.

– Ты давно не играл в церкви.

Вспоминаю косые взгляды прихожан, когда слухи о моей подработке в казино расползлись по городу, и еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Бросил.

– Да, это ты умеешь, – говорит она, намекая на наш разрыв, но скорее смеется, чем обижается. – Так и скажи: выперли из-за твоей сомнительной работенки.

Ее слова попадают точно в цель, и я фыркаю.

Джульетта хлопает меня по плечу:

– Завидую тебе, Ромео. Знаешь, что сказала мне мадре[65]? Если не буду послушной, не найду себе жениха. Вздор!

– И в чем она не права? – Я кривлю губы в ухмылке и сажусь на ступеньки.

– Ха-ха. – Она ковыряет каменный столб, поддевая потрескавшиеся кусочки краски, и понижает голос, стараясь придать себе значительности (таким тоном разговаривают диктаторы и мама Кензи, когда тот отказывается есть суп из водорослей): – Узнай о твоем поведении мой отец, оторвал бы тебе яйца и поставил их у себя в кабинете в качестве трофея.

Я напрягаюсь, но виду не подаю:

– Разве я обещал любовь до гроба?

Джульетта фыркает, признавая мою правоту, и садится рядом, задирая юбку на грани пристойности.

В семье мистера Дика ждали мальчика. Хотели назвать Джулианом, но Джульетта нарушила план и продолжает разрушать острыми шпильками строгие мексиканские устои. Она из тех девушек, кто на выпад «У тебя упала корона» отвечает с издевкой: «Так подними, малыш».

– Тебе повезло, Сомбреро, я не из злопамятных. – Она щиплет меня за щеку, словно ребенка, а затем стискивает рукой мой подбородок, царапая ногтями. – Личико у тебя красивое. Не хотелось бы его испортить.

Я вырываюсь, шутливо прогоняя ее взмахом ладони.

– Кыш, злодейка! Возвращайся в казино, пока «змеи» не заметили пропажи принцессы.

– Кстати, о них… – Джульетта прокручивает на пальце кольцо с семейным гербом и озирается по сторонам. – Один из банды пожелал уйти. Нэджи. Будет выход.

– И зачем ты мне это рассказываешь?

Она закатывает глаза:

– Отговори его. Вы же учитесь в одной школе.

Я громко смеюсь, запрокинув голову:

– Прости, но ты думаешь, мы – одна большая семья?

Джульетта резко вскакивает с места, отряхивает юбку и нависает надо мной:

– Позвони копам. Расскажи родителям. Сделай что-нибудь. – Она отодвигается, кивая через плечо, где в шагах тридцати, как из-под земли, возникает телохранитель. – Ты же понимаешь, я не могу даже зевнуть без сопровождения.

Шея затекает смотреть на нее снизу вверх, и я откидываюсь на локти ступенькой выше.

– Почему тебе не плевать?

Джульетта отводит взгляд, нервно постукивая каблуком по асфальту:

– Не люблю перемены. И натыкаться на объявления о пропаже подростков, когда хожу за покупками, тоже. Это… расстраивает.

– Дела «змеев» меня не касаются.

Она вздергивает нос, наклоняется ко мне и понижает голос до шепота:

– Твой отец отмывает моему деньги, а ты в белом? Не смеши.

Я приподнимаю брови.

– Погоди, ты не знал? – Джульетта закусывает губу, и помада остается на зубах. – Mierda![66] Ты не знал…

– Я догадывался, но… верил, что дальше взяток дело не зашло.

Ее телефон раздражающе пиликает. Джульетта отвечает на испанском, активно жестикулируя, и сбрасывает.

– No tengo palabras![67] Прости, надо бежать. – Она наклоняется и целует меня в щеку, хотя я отстраняюсь, и напоследок повторяет сказанное ранее, но уже настойчивее: – Сделай что-нибудь, Сомбреро.

– Прости, но у меня целибат.

Я встаю, расстегиваю с серьезной миной пиджак и одним резким движением распахиваю. Джульетта сперва отшатывается, а потом, прищурившись, читает вслух надпись на моей белой футболке:

– «Ни-ка-ких девчонок».

– Именно, – я важно упираю руки в бока. – Знал же, что ты приедешь и снова попытаешься втянуть меня в неприятности.

– Это ты так наши отношения называешь?

– Именно.

Джульетта с шумом выдыхает, сдерживая улыбку.

– Не смешно, Сомбреро. Мой отец тебя за такое прикончит.

– И об этой трагедии обязательно сложат баллады.

Ее телефон вновь разрывается. Она машет на прощание и уходит к лифту, оставляя меня наедине с мыслями о неожиданной, точно гром в ясном небе, новости. Я выжидаю некоторое время, потом тоже бреду к лифту и поднимаюсь на этаж выше. Дохожу до парковки на заднем дворе казино, прокручивая одну и ту же мысль.

Нэджи покидает «Райских змеев». И это меня не касается.

Я оставляю свою совесть в камере хранения, как и все в этом городе. Дохожу до своего пикапа, забираюсь внутрь салона, громко хлопнув дверью, и с особым остервенением завожу мотор. Дорога, будто издеваясь, растягивается на многие мили, а «Эдем», даже оставшись позади, продолжает преследовать меня в зеркале заднего вида.

Всю дорогу до дома я думаю о словах Джульетты. Без последствий из «Райских змеев» не выйдешь. Слышал, что мистер Дик ставит непростые условия. Считай, смертельные. В том году труп одного из членов банды показательно скинули в канаву за городом. Во рту у бедолаги была зажата сигара, а глаза, остекленевшие от ужаса, отражали небо.

В убийстве признался один из «змеев», пожелавших выслужиться перед боссом. Когда его сажали в полицейскую машину под вспышки фотокамер, он – довольный собой – скалил зубы. А я свои стискиваю, и мантра возобновляется…

Нэджи покидает банду.

И это меня не касается. Не. Касается.

Я его толком не знаю. Пересекались в школе на смежных занятиях. Не уверен, что обменялись хоть словом. Вечно понурый. Волосы лезут в глаза, а еще эта жутковатая бита из гаража моего отца… Сложно сопереживать парню, когда знаешь девиз банды, который красноречиво говорит за них: «Нельзя отнять то, что сам дал». Весьма циничная позиция. Так с чего мне помогать ее последователю? Выход из «змеев» нужно заслужить. Ценою здоровья или даже жизни.

Совесть возвращает меня в ночь нашего странного знакомства. Нэджи пробрался в дом к моим родителям – не дурак ли? – и заявил, глядя мне в глаза, что собирается нас обокрасть. Чокнутый парень, поверивший в себя. Конечно, он помог мне с теми обрыганами у бара, но я бы и так перетерпел, верно же? К боли мне не привыкать. Это не повод подставляться.

Не повод, и точка.

У дома на подъездной дорожке – отцовская машина. Солнце уже встало, и его лучи бросают на воду в фонтане переливающиеся, точно рыбья чешуя, блики. Я паркую пикап и выхожу из салона, поправляя пиджак. Затем разглаживаю брюки и смотрю на свое лицо в боковое зеркало. Уверившись, что выгляжу опрятно, я расправляю плечи и иду к главному входу.

В доме тихо. Значит, отец снова не в настроении. Хочу проскользнуть наверх, но на лестнице меня останавливает ледяной тон:

– Надеюсь, ты не планируешь пропустить занятия?

Уговор есть уговор. Моя подработка в казино не должна мешать учебе. Даже если я буду засыпать в классе, мое присутствие там обязательно. В последний раз, когда директор вызвал родителей из-за падения успеваемости, синяки проходили долго.

– Нет, сэр, – я принимаю стойку смирно. – Как раз собирался принять душ и переодеться.

Ложь. Надеялся, что он задержался в командировке и я отосплюсь.

– Ромео?

Я поднимаю взгляд, а внутри трясусь, судорожно пытаясь вспомнить, где же оступился. Отец ослабляет галстук. На внутренней части воротничка его рубашки заметен след от помады. Алый. Мама предпочитает розовые оттенки. И он даже не пытается создавать видимость. Не скрывает, прекрасно осознавая, что ему сойдет это с рук. Всегда сходило. Похоже, слабость к женщинам передается в нашей семье по наследству. С прискорбием признаю: каков отец, таков и сын.

– Нитка, – показывает он себе на грудь. – Убери ее.

Я смотрю на свой пиджак и замечаю на одной из пуговиц торчащую нить.

– Да, сэр.

– Свободен.

Отец уходит на кухню, включаясь в рабочий созвон. В подобные моменты я особенно рад, что не застал своего деда, дослужившегося до полковника, в живых. К своему сыну – со слов моей матери – он относился как к рядовому офицеру и за всю свою жизнь ни разу не обнял. Узнав об этом, я стал искать любви. Настолько во мне пророс страх однажды проснуться таким же холодным ублюдком, каким был дед и каким вырос отец.

Я поднимаюсь по лестнице и хватаю себя за запястье, унимая дрожь. Не выдержав напряжения, тяну за пуговицу и отрываю вместе с ниткой, после чего убираю ее в карман брюк.

У самой двери мне под ноги бросается шпиц. Он радостно тявкает и вертится юлой. Из жалости – пока никто не видит – я чешу его за ухом, поскольку мать обычно прикасается к собаке так пренебрежительно, словно трогает скользкую жабу.

– Ромео!

К слову, о матери…

– Да, мама? – я приоткрываю дверь в родительскую спальню, где на кровати разложены горы платьев, а на полу расставлены десятки пар люксовых туфель.

– Мне идет? – Она прикладывает к груди розовый, точно пирожное, жакет. – Иду завтра на благотворительный вечер.

– Какая тема?

Мать морщит нос:

– Кажется, дети, больные онкологией, или лесные пожары.

Я кашляю в кулак, пряча за этим слова:

– Интересный разброс.

– Что говоришь?

Ее глаза припухли. Похоже, она снова плакала. Губная помада на воротничке отца и – наверняка – чужой парфюм не остались без внимания. И сам того не желая, я вспоминаю яркий эпизод из детства…

Мне было десять, и мы с другими детьми играли у фонтана. А мать, сидя в саду с подругами, раздавала им непрошеные советы: «Мужчины всегда заглядываются на автомобили поновее, дамы. Поэтому не стоит отправлять их в салон одних. Старение неизбежно, зато в наших руках возможность его оттянуть, а когда настанет время обновить салон, важно внушить, что вы – редкая ретромодель, стоящая целое состояние».

– Ромео?

– Прости, задумался. Надень фиолетовое платье с розами, – я широко улыбаюсь, хотя внутри весь горю от злости на отца.

Мать подхватывает вешалку и крутится у зеркала.

– Думаешь, дорогой?

Дорогой. Она обращается так, поскольку искренне верит, что за право стать матерью заплатила высокую цену. Помню, перед первым учебным днем она опустилась на колени, поправила воротничок моей рубашки и сказала: «Ты – самый ценный подарок, который я когда-либо получала. Не разочаруй мамочку. Веди себя достойно и не хмурься. Договорились?» А я кивнул, принимая привычные правила игры.

– Ага, – возвращаюсь я в реальность. – Это цвета нашей футбольной команды.

– О! – она хитро подмигивает мне в отражении и уходит в гардеробную переодеваться, оставив дверь приоткрытой. – На благотворительных вечерах обожают отсылки.

– Не сомневаюсь, – зеваю я, расхаживая по комнате.

– Представляешь, недавно через фонд я исполнила желание одного больного подростка. Оказалось, он из твоей школы. Попросил поездку к китам для какой-то соседской девчонки.

– И как прошло знакомство?

– Даже не знаю. Мне предложили подарить ему билеты лично, но… – слышу возню с молнией и пыхтение, – но я побоялась. Вдруг он заразен.

– Мам, это лейкемия, – понимаю я, о ком идет речь. – Это не…

Мать распахивает дверь:

– Знаю-знаю, это ведь не ВИЧ[68]. – Она идет походкой от бедра. – Подстраховка. На всякий случай.

Спорить с ней нет смысла. Я настолько выжат, что все мои мысли сводятся к двум вещам – к завтраку и крепкому сну, но вместо этого мне предстоит пережить еще один школьный день.

– Мам, мне пора.

– Ступай, дорогой. И не забудь выпить смузи из шпината. Твоя порция в холодильнике. Ты поднабрал. Попробую уговорить отца на модельное агентство, но тогда придется сбросить пару килограмм.

При воспоминании о неделе детокса к горлу подкатывает тошнота.

– Ага. Понял.

Глубоко в душе ей всегда есть дело только до одного человека в семье – себя самой. И если существует шанс, что одна из этих престарелых леди из казино предложит мне более выгодные условия общения, мать закроет глаза на все красные линии. Но когда дело касается ее самой, она – как бы это ни звучало – видит будущее. То, в котором мой отец оставляет ее ни с чем ради жены помоложе, и единственным, на кого ей можно будет опереться, буду я. Наверное, именно поэтому матери настолько важно в меня инвестировать, ведь однажды она снимет с этих вложений проценты.

Я закрываю дверь своей спальни, прижимаюсь к ней спиной и выдыхаю ядовитый воздух, успевший осесть в легких, а после… Все сливается: душ и наспех натянутая чистая одежда; дорога до школы; вставший поперек горла смузи и пропущенный обед; неловкий разговор с Кензи о моем отце и тот искусственный мемориал у шкафчика Эллиота. И ведь кома еще не смерть…

В коридоре между занятиями я пересекаюсь с белокурым официантом, и мы оба отводим взгляд, действуя по протоколу казино. И это вновь возвращает меня к Нэджи. От него – придется признаться самому себе – я отворачиваюсь тоже.

Вернувшись домой из школы, первым делом я падаю на постель, но вместо сна долго ворочаюсь до самого вечера. Отец кричит на кого-то по видеосвязи. Шпиц тявкает в саду на птиц, а телевизор из гостиной вещает о рецессии в экономике. Раздраженно вскочив, я мечусь из угла в угол, точно пойманная под купол бабочка. Затем сажусь на край кровати, ощущая груз ответственности, и гипнотизирую взглядом шкаф, в глубине которого запрятан мой тайник.

Дела «змеев» меня и правда не касаются. И все же, если отвернусь от человека в беде сегодня, не прощу себе этот поступок завтра. Поэтому я подхожу к шкафу, открываю створки и достаю запрятанную вглубь коробку. Нет, не с совестью, а с тем, что для меня ценнее, – со своим будущим.

Открыв крышку, я берусь пересчитывать накопленные за время работы в казино деньги. Забираю их все и, терзаясь сомнениями, складываю в рюкзак. Суммы должно хватить, чтобы Нэджи с семьей смогли собрать вещи и до рассвета покинуть город, пока в банде не заподозрили неладное.

Когда я, наконец, нахожу нужный адрес и добираюсь наспех до Верхнего района, дверь в доме открывает заспанная мама Нэджи, явно удивленная моим появлением:

– Ты его друг? Знаешь, вы разминулись. Он уже уехал на кладбище.

И кажется, крышка гроба моего плана с грохотом захлопывается…

Капли дождя отбивают дробь по лобовому стеклу пикапа, а гром будто насмехается над моей жалкой попыткой успеть…

Всю дорогу до кладбища я только и думаю о своем безумном порыве влезть туда, где мне быть не следует. Впрочем, на выезде из города сомнения отступают. С собой я везу лишь багаж из страха, заставляющий сердце трепыхаться в груди, а руки – сжимать руль до скрипа.

Я торможу на обочине, и ночь пробирается в салон. Лишь тусклый боковой свет раздирает темноту, и та заползает мне под кожу. Дворники качаются перед глазами, как маятники, и я прикрываю веки, оставшись один на один со своими тягучими мыслями.

План есть. И звучит он так, словно меня выпихивают на сцену со скрипкой, а я десять лет играл на пианино. Выражаясь иначе – нелепой шуткой. Сперва мне нужно добраться до трейлера, где раньше жил смотритель кладбища по имени Мэнни Блант. Эксцентричный мужчина средних лет, который – я более чем уверен – взялся за охрану мертвецов из-за работы на свежем воздухе.

Он вечно ходил по улицам с сачком наперевес, будто надеясь в этой жизни поймать хоть что-то. Но все, что ему светило, – шальная пуля в перестрелке, и теперь Мэнни Блант лежит под землей у забора, а сверху – поросшее мхом надгробие. Наверное, если я закончу свои дни в этом городе, меня ждет та же участь…

Выхожу из машины и вздрагиваю от порывов ветра. Дождь затекает мне за шиворот, и я накидываю капюшон джинсовки. Затем подбираюсь ближе к кладбищу и прячусь в высокой траве заросшего поля.

Пахнет сырой землей, глиной и болотистым оврагом неподалеку, где нашли труп бывшего члена банды. За оградой снуют тени десятков людей. Они, как мотыльки, кружатся в свете автомобильных фар, а машин много… Насчитываю у ворот не меньше одиннадцати. Похоже, выход для «змеев» сродни представлению. Шоу, на котором я безбилетник.

Подходить слишком близко опасно. Моя цель на сегодня – зафиксировать преступление и позвонить копам. Выжить – план на ближайшие дни. Пускай попытка привлечь полицию отдает наивностью, но приехать по вызову они обязаны. Пара фотографий на почту газет – и город наводнят журналисты. К тому же, зная о свидетеле, Нэджи не тронут. И в это я верю так же отчаянно, как, прыгая с разбегу в пропасть, надеешься, что там тебя ждет батут.

Безумие.

Я почти подползаю к забору кладбища и заглядываю между прутьев. Дождь стучит по крыше трейлера с меньшим остервенением, а ночь накрывает мои плечи тенью, спасая от взора «змеев». Машину мистера Дика – серебристый внедорожник – я не вижу. Вероятно, все его ждут. Нэджи, если он и бродит среди мельтешащих силуэтов, мне не разглядеть.

Ночное небо, изрешеченное – точно пулями – звездами, повисло над кладбищем. Ничего не происходит. Мои коленки затекают, и я сажусь в сырую траву, наплевав на стучащие от холода зубы. Футболка неприятно липнет к телу. От дождя остались лишь воспоминания в виде блестящей листвы дуба. Свет от фонарей дотягивается до его ствола, подчеркивая на коре глубокие борозды. Такие же оставляют прожитые годы на лицах стариков…

Время тянется подобно змее, кусающей себя за хвост: члены банды выходят из нагретых салонов, бродят между могил и возвращаются в свои автомобили, вынуждая меня сжиматься от каждого шороха.

Наконец к воротам кладбища приближается громоздкий серебристый внедорожник, и я тут же припадаю к прутьям, словно к экрану телевизора. Дверца открывается, и из машины, раскачивая подвеску, выбирается мистер Дик. Бандиты замолкают. Со стороны водителя выходит его личный крупье – Баран. Слышал, он получил свое прозвище в честь русского фальшивомонетчика[69], когда отсидел срок за подделку купюр. Видок у него такой, будто его и впрямь недавно выпустили из тюрьмы.

Мистер Дик проходит по тропе и останавливается у дуба. За ним четверо крупных парней несут два металлических ящика. Ветер усиливается, и с кроны на костюм босса падает россыпь капель. Они, словно стеклянные бусины, отскакивают от широких плеч босса и исчезают во тьме.

Атмосфера накаляется. «Змеи» собираются вокруг дуба, обступая дерево полукругом. В центр выходит фигура в капюшоне. Толпа издает улюлюкающие звуки. Незнакомец открывает лицо, и я узнаю в нем Нэджи. Он убирает руки в карманы, пряча провода от наушников, и бросает взгляд в толпу.

Мистер Дик вскидывает подбородок:

– Ты веришь в дьявола, сынок?

– Нет, – без раздумий отвечает Нэджи.

Губы мистера Дика изгибаются, и в темноте ночи это выглядит жутко. Даже вытянутая тень, застывшая за своим хозяином, кажется частью смертельного спектакля.

– Правила выхода из семьи тебе известны. Поскольку мы почти родня, – он раскидывает руки в стороны, замахнувшись в моем воображении на статую Иисуса Христа в Рио-де-Жанейро, – я позволяю тебе покинуть нас с достоинством.

– Благодарю, сэр, – отвечает Нэджи, делает шаг и встает по левую сторону от босса.

– Подойди, – теперь мистер Дик хлопает по правому бедру и подзывает Барана, точно своего личного пса. Для одних это стало бы унижением, но, судя по реакции крупье, прислуживать он только рад.

Баран семенит к боссу, встает справа от него, разминает плечи и переступает с ноги на ногу, словно штаны пережали ему яйца.

Мистер Дик обнимает обоих за плечи, обращаясь к Нэджи:

– Сынок, цена твоего выхода – победить моего лучшего бойца.

По толпе проходит волна шепота.

– Скажу честно, это была моя первая идея, – продолжает он издевательски. – Подумав, я решил, что вы, мои преданные люди, сочтете это несправедливым поединком. И будете правы.

Кто-то из банды кивает, выражая солидарность с боссом. Все переглядываются.

– И так уж сложилось, что один, – он теребит за шею Барана, – мой сильнейший воин. А второй, – сжимает плечо Нэджи, – хитрейший вор. Посему будет честнее отдаться на волю случая.

У меня перехватывает дыхание. Мистер Дик выдерживает паузу и достает из кармана пиджака крохотную вещь, которую отсюда мне не разглядеть.

– Это фишка в сотню баксов из нашего рая. – Он поднимает ее над головой. – Выпадет номинал – быть поединку. Символика «Эдема»? Решим дело вскрытием сейфов. – Все поворачиваются в сторону металлических ящиков, стоящих в траве. – Итак, не вижу причин затягивать.

Мистер Дик подбрасывает фишку большим пальцем. Та, прокручиваясь, замирает в воздухе и падает ему на ладонь. Он прихлопывает ее, как комара, другой рукой и переворачивает. После чего открывает зрителям то ли Божий замысел, то ли дьявольский промысел. Я невольно вытягиваю шею.

– Номинал, господа.

Толпа не ликует. Повисает гнетущие молчание, и от досады из-за результата у меня встает в горле ком. Похоже, члены банды не рады тоже. Только Баран вовсю ухмыляется.

Внезапно в центр круга выходит темнокожий парень с дредами.

Киба. Мы ходим вместе на биологию.

– Сэр, – он указывает на Нэджи кивком, – он мой брат. Не по крови, но по духу. И мне известно о правиле, разрешающем биться кровь за кровь. Я вызываюсь вместо него.

«Змеи» начинают шуметь, и не разобрать – от возмущения или от восторга.

Мистер Дик поднимает кулак, без слов приказывая всем заткнуться, и голос его звучит на несколько градусов холоднее:

– Так тому и быть. Ты, – он указывает на Кибу, – против Барана.

Нэджи пытается протестовать, но босс прикладывает палец к своим губам – и Нэджи, поймав взгляд Кибы, уходит к остальным в толпу.

– Кровь за кровь, – громогласно объявляет мистер Дик.

Толпа взрывается оглушительным ревом:

– Кровь за кровь! Кровь за кровь!

Крики, хлопки, топот – все сливается, превращаясь в шквал гула. Киба показывает Нэджи жест серферов и подмигивает:

– Все путем, чувак.

Киба встает напротив Барана, и оба снимают куртки, отбрасывая их в сторону. Баран отстегивает кобуру с пистолетом и кладет на землю. Начинается драка, правила которой мне не совсем ясны. Как определяется победитель? До первой крови или сломанной кости? Они кружат и совершают такие маневры, что их схватка напоминает дзюдо и кунг-фу разом. Один наседает, широко расставив ноги, а второй отпрыгивает, уворачиваясь от захвата.

Их бой не выглядит для меня зрелищно. Никто не бьет в челюсть. Не трещат сухожилия. Не наносятся удары. Киба и Баран хватаются друг за друга, подобно оленям, сцепившимся рогами, и кружат, кружат, кружат. Мышцы их рук напряжены. Клубы пара от дыхания смешиваются.

Каждый старается измотать противника. Кибе удается перехватить инициативу, но ненадолго. Стоит ему потерять бдительность, и Баран тут же хватает Кибу за запястье, резко тянет на себя и зажимает его шею подмышкой, как в тиски. Киба приоткрывает рот, жадно хватая воздух, и пытается вырваться.

– Проси пощады, щенок, – рычит Баран.

Толпа разом притихла, будто выключили звук у шипящего до этого радио.

– Проси, кому сказал!

Губы Кибы дергаются в ухмылке:

– Пошел ты, пес.

Баран давит сильнее. Киба хрипит. И я вспоминаю услышанное однажды правило: «“Райские змеи” пощады не просят». Это ловушка. Если нарушить устав, станешь шавкой. Последним в иерархии. О тебя будут вытирать ноги, а единственной наградой станет возможность почистить ботинки названного хозяина. Мне доводилось видеть такое не раз. Жалкое зрелище.

– Просто скажи, что он просит. – Нэджи дергается, пытаясь вырваться вперед, но босс хватает его за капюшон и тянет к себе, словно Нэджи ничего не весит.

– Не лезь. Это выбор твоего брата.

Нэджи сжимает кулаки, но перечить не смеет. Вместо этого он пытается поймать взгляд Кибы, постоянно от него ускользающий. Киба сплевывает кровь и повторяет, чеканя слова:

– Пошел. Ты. Пес.

Мурашки бегут по моему позвоночнику, щекочут волоски на затылке и вынуждают сжаться от холода. Опомнившись, я достаю дрожащей рукой из заднего кармана штанов телефон и набираю вызов. В трубке раздаются гудки. И в этот момент раздается хруст, а за ним следует крик.

– Служба 911, что у вас случилось? – слышу я женский голос из динамика, а сам не могу перестать смотреть на лежащего у корней дуба Кибу.

– Ах ты, сука! – Нэджи вырывается из хватки босса, поднимает с земли пистолет Барана, снимает с предохранителя и направляет дулом в перекошенное гневом лицо цепного пса. – Ты мог отпустить его!

– Служба 911, вы меня слышите?

Я сбрасываю звонок. Баран вытирает пот со лба, опускается на корточки рядом с бесчувственным Кибой и прижимает пальцы, нащупывая у воротника пульс.

– Он принял решение. Жить будет. Другой вопрос – как.

– Иди на хер, пес!

– Убери ствол, – шипит Баран. – Забываешься?

И в этот момент раздается щелчок. Мистер Дик взводит курок своего револьвера, направляет на затылок Нэджи и нажимает спуск. Раздается звук выстрела, и я падаю в траву, прикрыв рот рукой. Слышу, как тело Нэджи с глухим звуком падает на землю.

– Если ты не веруешь в дьявола, – спокойно, без единой ноты сожаления, произносит мистер Дик, – это не означает, что его не существует, сынок.

Я еле сдерживаю рвотный позыв.

– Что делать… с трупом, босс? – спрашивает один из банды, его голос дрожит от благоговения и ужаса одновременно.

– Срежь тату с запястья и найди ему гроб. Не найдешь, сойдет и яма.

– С-срезать? Но он ведь… мертв.

Я приподнимаюсь из кустов, ухватившись за прутья забора.

– Сдох псиной, ты это хотел сказать? – Мистер Дик плюет на бездыханное тело и пренебрежительно отмахивается, будто от назойливой мухи: – Не «змеем». А собаке – собачья смерть.

Он поднимает воротник пальто и уходит по тропе к воротам, ни разу не обернувшись. Когда Нэджи, точно мешок с мусором, забрасывают в сырую могилу и засыпают землей, кладбище пустеет. Меня выворачивает шпинатным смузи, и все тело сотрясает мелкая дрожь. Руки и ноги холодеют.

Придя в себя, я вытираю рот и нахожу в себе силы набрать 911, чтобы вызвать помощь для Кибы, который, надеюсь, жив. Сотрудник на другом конце линии просит представиться. Я спотыкаюсь на имени и называю свое настоящее, отобранное у меня при усыновлении. Затем вешаю трубку и чувствую, как затягивается невидимая удавка на шее…

Глава 18. Последний фронтир

Кензи

YOUNGBLUD – breakdown

Ночь заглядывает в приоткрытое окно. Лунный свет разгоняет голодные тени по углам, а с кухни доносится свист чайника. На моей кровати лежит диктофон с кассетами, а возле него – сложенный в несколько раз лист бумаги, который я только что нашел в коробке под дверью. Каждый уголок идеально примыкает к другому, а чернила просвечивают насквозь. Я раскрываю послание и вижу нарисованную карту. С обозначением домов, путаных линий, пометок и даже креста с припиской «Клад».

Я свожу в недоумении брови и судорожно перебираю кассеты. На одной из них – на той, что с наклейкой в виде планеты-кота, – написано: «Прослушай меня». Нервно сглотнув, я усаживаюсь поудобнее на пол, вставляю запись в плеер и нажимаю кнопку воспроизведения. Пленка уже перемотана на нужный фрагмент.

– Привет, Кензи! Это твой друг Эллиот, – голос Грейнджера звучит так далеко и одновременно близко. – Если ты это слушаешь, значит, я уже ушел за билборд.

Его имя из времен до нежизни звучит непривычно. Как если бы меня попросили влезть в вещь, из которой я давно вырос…

Он прочищает горло:

– Не печалься. Или что вы там, нейротипичные, делаете? Ой, погоди… – Я слышу, как шуршит бумага. – Итак… Даже Вселенная однажды остынет, но это не точно… Нет, погоди.

Грейнджер делает паузу и начинает заново более торжественным тоном:

– Даже Вселенная однажды остынет. А перед этим, когда водород не сможет создавать новые звезды, наступит эпоха черных дыр. Согласно Хокингу, при их испарении информация о поглощенной материи сотрется навсегда. Как и со смертью человека уходят яркие улыбки, звонкий смех, прочитанные книги, пролитые над дурацкими фильмами слезы и штрафы за парковку. Звучит пессимистично, понимаю… Это называется «информационный парадокс»[70].

Судя по шелесту, он переворачивает лист:

– Однако важно помнить: возмущение, внесенное нами во Вселенную, не исчезло насовсем. Мы все сделали вклад в субатомный шум. Ты, я, Ромео, Уиджи и даже громила Базз повлияли на возрастание энтропии.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я их смахиваю.

– Помни, звезда загорается благодаря слиянию протонов. В результате образуются ядра гелия и высвобождается энергия. Так до нас доходит свет. Но протоны – крохотные частички, Кензи. И на своем пути они встречают стену электрического отталкивания и – ты только вообрази! – преодолевают ее.

Грейнджер делает шумный вдох, будто до этого не дышал вовсе, и продолжает:

– Все мы, мертвые мальчишки, точно звезды. Не буквально, конечно. И чтобы сиять, приходится побороться. С зудящими, как от укуса комара, травмами и вечно жужжащими над ухом родителями, но прежде всего – с самими собой.

Темп его речи меняется, став привычным. Видимо, отложил написанное.

– Не забывай: стена – это лишь еще одна преграда. А любое препятствие можно разрушить, но делать этого я не советую. Лучше поискать дверь. Ведь где-то же она есть, правда? Знай я вводные данные, просчитал бы вероятности. В общем, мне кажется, насчет суперлавандера Ромео был прав. Кстати, это он и помог мне с этим посланием.

Когда Грейнджер замолкает, я до боли в ладонях сжимаю кулаки, а через минуту запись возобновляется:

– Базз захрапел, а я думал, генератор опять сломался. Так, о чем это я? Из головы вылетело. Ладно. Надо сворачиваться, а то пленка заканчивается. Оставляю тебе свой стратегический запас батончиков и прикладываю к ним маршрут. И прости, что не сказал все это лично. Когда ты плачешь, у тебя текут сопли, а еще ты несанкционированно лезешь обниматься. Мне такое не нравится.

Я ерзаю на месте. Что-то падает, Грейнджер копошится, бормоча под нос, а затем добавляет:

– Передай Уиджи: его вины в случившемся со мной нет. А то он весь такой Нептун. Снаружи не скажешь, а внутри штормит. От нас, землян, он очень уж далеко, и, кажется, поэтому мои слова до него не доходят. И проследи за Баззом. Я отдал ему все свои йогурты. Даже черничные. Знаешь же, он немного Сатурн с этими кольцами… Вечно отгораживается. Я ему протянул подарок и говорю: «Бери!» Он раскраснелся, промямлил нечто неразборчивое и ушел на пробежку. Вот скажи, – Грейнджер сопит, точно раздражаясь, – зачем бегать, когда тебя в холодильнике ждут йогурты? Эх, ладно.

В комнате становится слишком тихо, и я хватаюсь за плеер в страхе, что запись внезапно оборвалась, но Грейнджер вдруг говорит:

– Я не придумал окончание монолога. Наверное, оно и к лучшему. Ты же здесь писатель, Маккензи Берд. Тебе и решать, чем все закончится…

Диктофон издает скрежет, и я прислоняю ухо к динамику:

– Встретимся на просторах Вселенной, Кензи. Конец связи.

Сообщение обрывается. Я опускаю руку и отрешенно – ощущая в сердце черную дыру – смотрю на стену, увешанную плакатами старых фильмов. А теперь все они сливаются в одно пестрое пятно. В носу щиплет. Вытираю лицо рукавом толстовки и вскакиваю с пола. Перерываю кассеты в поисках продолжения, но не нахожу.

– В чем был прав Ромео? – спрашиваю я пустую комнату.

Моя нижняя губа предательски трясется, и я шмыгаю носом.

– И какие еще сопли, придурок?

Дрожь переходит на все тело.

– Друзья так не поступают, – шепчу я пустоте, уставившись перед собой. – Не уходят без предупреждения.

Перед глазами встает лицо папы. Его потрескавшиеся синеватые губы и обещание, слетевшее с них невзначай: «До следующего воскресенья, сынок». А на следующий день… он умер. Не было никакого следующего.

Не было…

В попытке отвлечься я достаю свою коробку из-под кровати и остервенело складываю туда кассеты с покрывала. На дне лежат записи Ромео, взятые без зазрения совести из его спальни. В свою защиту скажу: у нас тут после ухода за билборд все вещи мальчишек становятся общими. Только в комнату Ромео я зашел так же быстро, как и вышел. Выскользнул, стараясь не смотреть по сторонам. И вещи ни его, ни Грейнджера мне не нужны. И они сами не нужны мне тоже.

Обхватив себя руками, я зажмуриваюсь и изо всех сил стараюсь сдержать слезы. А они прорываются, словно вода через брешь в дамбе: сперва тонкой струйкой просачиваются в трещину, а затем с шумом. Я бью кулаком по подушке и сползаю с кровати на пол, прикрыв лицо руками.

– Какие же они придурки.

Раздается стук.

– Ты там цел, дурень? – глухо спрашивает Базз.

– Уходи!

– Дык я это… и не зашел. Между нами, – он стучит еще раз, – дверь.

С ним даже не разозлиться нормально!

Что за мальчишка такой?

– Просто отойди тогда!

Базз шаркает, и я слышу удаляющиеся шаги. Затем открывается холодильник. Газировка в стеклянных бутылках дребезжит похлеще генератора. Спустя минуту Базз возвращается, но, кажется, просто проходит мимо. Я выдыхаю. А когда решаю выйти, то натыкаюсь на упаковку черничного йогурта у порога. Поднимаю ее и долго смотрю на закрытую дверь Грейнджера, на ручке которой висят наушники.

Похоже, свою тишину он уже нашел.

Раскинув руки, я лежу совсем один. Во рту – леденец. Подо мной – смятые розы и прогретая моим телом земля. Ночь скользит прочь, словно ветер между столбами электропередач. Солнце бьет в глаза, и я зеваю, пытаясь бороться со сном. Думаю о мальчишках. О тех, кто ушел, и тех, кому это предстоит. За время нежизни я успел ко всем ним привязаться. Прямо как к сладкому…

Базз – конфета с цельными орехами. Можно обломать зубы, но она того стоит. Ромео – дорогой шоколад в красивой упаковке, поэтому такой не стыдно подарить даже девчонке. Грейнджер – кислый мармелад. Читаешь состав, а там – таблица Менделеева и заумные слова. Уиджи – залежавшаяся ириска. Пристанет и не отлипает. Лежит на самой верхней полке, и без акробатики ее не достанешь. Подержишь во рту – тает.

Размечтавшись о батончиках Грейнджера, обозначенных на карте, я не слышу приближающихся шагов. Надо мной нависает тень.

– Привет, – запрокинув голову, я различаю понурое лицо Базза. – Переживаю из-за твоего гамостаза.

Леденец чуть не выпадает изо рта, и я раскусываю его напополам.

– Гамо… чего?

– Гамостаза. Ну, – он чешет за ухом, – лежишь тут и не двигаешься уже много часов. Оно так называется. Постоянство.

– Все в порядке у меня с гомеостазом.

Уголки моих губ против воли ползут вверх, хотя в груди продолжает ныть. Я с кряхтением сажусь, подворачивая под себя ногу, и отбиваюсь от надоедливой пчелы.

– Был бы здесь Грейнджер, он бы тебя поправил. – Я срываю травинку и отбрасываю, затем рву следующую. – Но его здесь нет.

Базз треплет меня по волосам:

– Зацени.

Он достает из прошлой жизни мяч для соккера – круглый и пурпурный. Затем приминает ногой розы, кладет его сверху, отходит чуть назад и с размаху пинает.

– Смотри. Пропустишь же!

Базз прикладывает ладонь к бровям, пытаясь против яркого солнца разглядеть траекторию полета. Мяч летит к билборду по прямой линии, но внезапно делает дугу, облетает его и разбивается в фейерверки. Я приподнимаюсь, вытягивая шею:

– Ух ты!

– Эффект Магнуса, – с гордостью упирает руки в бока Базз и задирает нос.

– Круто, – искренне говорю я и хлопаю рядом с собой.

Улыбаясь во весь рот, Базз опускается в траву и вытягивает длинные ноги перед собой. Я снимаю с головы чуть пожухлый венок и надеваю ему на голову.

– Это в честь чего? – он поправляет его, сияя, точно ребенок, заполучивший сладость.

– Тебе идет.

Базз довольно ухмыляется:

– Спасибо.

Мы молча разглядываем горизонт, над которым, словно цепляясь за кучевые облака, скользит, скрываясь за холмами, косяк птиц. В поле гудят шмели и стрекочут кузнечики. Ветер заигрывает с розами, сталкивая их и склоняя к земле. Мимо нас пролетают две бабочки. Они кружатся в танце и исчезают в густой траве, оставив о себе лишь воспоминание.

– Так глупо сидеть тут и ждать, что Ромео и Грейнджер вернутся. – Неожиданно сам для себя я нахожу дверь в невидимой стене и тут же смущаюсь: – Ты не подумай, мне за них радостно, просто…

– А если Ромео исчез навсегда? Он ведь мог проснуться на новом кладбище. Там, где поселились его родители. – Базз смотрит в небо, провожая взглядам пролетающий над нами самолет. – Вдруг наше – одно из многих. Говорят же, что, куда бы ты ни отправился, травмы последуют за тобой.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – тихо, почти глотая звуки, произношу я. – Ты знал, насколько Ромео ненавидел возвращаться домой? Не как большинство мальчишек. – Я поворачиваюсь к Баззу, пытаясь поймать его взгляд. – По-настоящему.

Он смотрит на меня минуту, не выдерживает и отводит глаза.

– Догадывался.

– И травмы у него уродливые. Такие не преодолеть, пока тебя душат и не дают сделать глоток свежего воздуха. Поэтому Ромео мечтал отсюда убраться. Уехать туда, где родители его не достанут. – Я отрываю бутоны роз и бросаю их в сторону билборда, будто угрожаю всей роще. – Надеюсь, эта рухлядь его забрала. Если на той стороне Ромео нет, вернусь и…

– Обидишься? – посмеивается Базз.

Я надуваю губы, готовый вот-вот применить секретную технику щекотки, как слышу шелест травы со стороны мотеля. Мы с Баззом поворачиваемся и замечаем Уиджи. Вровень с ним бежит пурпурный кот. Его хвост топорщится как труба.

– Это Кеплера, – разъясняет мне Базз.

Они подходят к нам. Кот запрыгивает Баззу на коленки, ластится и, точно по щелчку пальцев, мурлычет.

– Постой-ка, – я пристально смотрю на комок шерсти, словно могу видеть насквозь. – Если он здесь, то Кеплер… не потерян?

Уиджи засовывает руки в карманы штанов и покачивается на пятках.

– Возможно. Но та пурпурная рыбка осталась в аквариуме, хотя мальчишка давно ушел. Особо не надейся, Кензи.

– Это потому, что мы ее кормим, – ухмыляется Базз. – Я бы и сам уходить не захотел.

Я хмыкаю и поглядываю на Уиджи с подозрением:

– Ты чего это не спишь?

– Собирал вещи, – он зевает, прикрывая ладонью рот. – Ночью вылазка.

Базз кусает травинку:

– Так скоро?

– Нас трое. Еды и воды нужно меньше, но и разделиться мы не сможем. И надо запастись впрок на случай ухода одного из вас.

– Из нас? – Я скрещиваю руки на груди. – То есть о своем уходе ты даже не задумываешься?

Уиджи закусывает щеку, разворачивается назад к мотелю и бросает через плечо:

– Капитан покидает судно последним.

– Капитан тонет с кораблем, – я кричу ему в спину, а затем добавляю: – А мне что делать без тебя? Подыщи другую метафору! Я же не умею плавать! А если шлюпка перевернется?

Он засовывает руки в карманы спортивных штанов, и по роще разносится его смех, резонируя с моим предчувствием беды.

Ненавижу запах стирального порошка. Постоянно ищу повода избежать вылазки в прачечную любыми способами. Не подумайте, будто я грязнуля. Отдаю мешок с вещами одному из мальчишек, и bbai[71]! Но не могу же я им назвать истинную причину, почему отлыниваю?

Это было бы примерно так: знаете, в один погожий солнечный денек меня заперли в шкафу, и я слышал, как моего близкого друга бил отец, но ничего не смог сделать, а потом просто сбежал. Ах да, в нежизни меня снова закинули в кладовую. После этого фантомы сожрали Кеплера, и теперь каждую треклятую ночь он приходит ко мне в кошмарах. Да-да, не жалейте меня. Давайте сюда ваши дырявые носки! Я прокручу их все на деликатном режиме.

Нет уж. Лучше наплести, что мои белые рученьки созданы для пера. До этого работало почти безотказно, хотя порой отмазываться не удавалось, поэтому в каждый свой поход в прачечную я умело пакостил. Притворялся, будто не в состоянии разобраться то в моющих средствах, то в кнопках для оплаты стирки.

Однажды закинул шерстяной свитер на шестьдесят градусов, и тот, естественно, сел. Упс! Когда Базз попытался его натянуть, тот сидел на нем как обтягивающий топ. А белоснежную рубашку я постирал с цветными вещами. Ткань окрасилась в грязно-серый, и Ромео причитал из-за этого неделю.

Как вы поняли, я своего рода бунтарь.

Вот взять сейчас. Еду по дороге в разных носках, точно Грейнджер. Рассекаю туман велосипедными шинами и кручу педали, а впереди Базз и Уиджи, нагруженные мешками с одеждой. Мы молчим и изредка переглядываемся, ведь один из нас может внезапно бесследно исчезнуть.

Прачечная находится в Нижнем районе. Чуть дальше по улице – направо к стадиону, мимо сгоревшего дома семьи Квинси, и вниз по дороге. Сколько я с Уиджи ни проезжаю мимо дома Грейнджера, всегда из его окна на меня смотрит лавандер. Улыбается, поправляет очки и рукой машет.

Помню, я как-то сказал Уиджи в шутку: «Знаешь, ты мой несчастливый билет. В паре с тобой в окно лучше не заглядывать». А он тогда чуть с велосипеда не навернулся. Не от смеха, а, наверное, от раздувшей его обиды непонятно на что. Посмотрел на меня исподлобья и весь путь не разговаривал.

Если вы решите, будто я дурак, то будете не так уж далеки от правды. Мне и в голову не приходило пораскинуть мозгами. Знаете, провести красные линии от кнопок с уликами, развешанными на пробковой доске, виртуозно разгадать и закрыть дело.

Про прошлое Уиджи я был наслышан, но свести воедино падение Грейнджера и сплетни, бродившие по городу о той злосчастной ночи, я не додумался. Да и со свидетелями вышла засада. Двоих мужчин в капюшонах приметил пожилой часовщик, возвращающийся с работы пораньше. Позднее полицейские спросили, в каком часу его машина оказалась на той самой улице перед происшествием, а он – парадокс, не иначе! – сказал, что не обратил на время внимания. Часовщик, на чьей руке была пара-тройка циферблатов! Только представьте!

Услышав эту новость, я долго истерично смеялся. Мама сильно испугалась. А тут Грейнджер в нежизни просит передать Уиджи: «Его вины в случившемся со мной нет». Сперва, осознав ситуацию, мне захотелось нашему лидеру хорошенько навалять. Правда, погревшись на солнце в роще, я вспомнил его слова, сказанные мне после трагедии с Кеплером: «Никто не накажет тебя сильнее, чем ты сам».

И ведь верно говорил. Ни одна колкая или случайно брошенная фраза с чужих губ не ранит так сильно, как те слова, что звучат – только дай повод! – в голове, поэтому я помалкиваю. Как и сейчас, когда притормаживаю у прачечной.

Я снимаю шлем, выключив фонарик, и искоса поглядываю на Уиджи.

– Ты слишком шумный, Кензи. – Он снимает с багажника пакеты с грязным бельем и грубо бросает их на асфальт, разбивая пурпурный туман на завихрения спиралей. – Если у тебя ко мне вопросы, для этого есть рот.

Базз широко улыбается, и на его щеке появляется ямочка:

– А можно и подраться!

Мы смотрим на него, и он вертит башкой, стреляя взглядом между мной и Уиджи, будто подначивает.

– Чё вы такие серьезные? Хотите потрансгрессировать? Да пожалуйста.

– Порефлексировать, – исправляю я, внезапно почувствовав на плече руку Грейнджера.

– И ты туда же, – ворчит Базз и помогает Уиджи с вещами.

Я оборачиваюсь, но за спиной лишь туманная улица с огнями фонарей, словно повисшими в воздухе, и ощущением тревоги. В соседних магазинах темно. Их витрины отражают ночь и кажутся бездонными, точно колодцы, в которые лучше не всматриваться. Грейнджера, конечно, здесь нет. И среди опознавательных знаков и указателей я чувствую себя особенно потерянным.

Уиджи достает из кармана гремящую связку ключей с ядовито-зеленым помпоном, открывает дверь, и мы заходим внутрь, включая фонарики. Поскольку сеть принадлежит мистеру Дику, сигнализации нет. Никому не придет в голову ограбить владельца казино.

Когда я об этом узнал, мне было семь. Мама носила сюда одежду, а я сидел на скамейке, наблюдая за крутящимися барабанами, и гадал, каким образом мистер Дик – со слов родителей – отмывал тут деньги. Ведь купюры попросту промокнут. Уж мне ли было не знать! Годом ранее я постирал двадцатку, отложенную на покупку конструктора, и долго плакал, не решаясь сознаться родителям.

Заметили, насколько я плаксивый? Бабушка всегда говорила, что перед миром я хожу будто голый. Мне тогда это выражение показалось странным, и я смутился. Сегодня те слова звучат совсем иначе, но, надеюсь, на мне если не броня, то хотя бы носки с надписью «Плюс сто к храбрости»…

– Шевелись, – Базз пихает меня в спину. – Чего лыбишься, дурень? Не хочу тут застрять.

Я переступаю порог и врастаю в пол. В воздухе стоит запах порошка, безумная смесь из кондиционера и хлорки. Удушающая чистота въелась в швы кафельной плитки на полу, запряталась по углам, где валяются забытые крышки от моющих средств, и осела в системе очистки воздуха, прилипая к вентиляционным решеткам с пылью.

Какое счастье, что тут нет шкафов, куда бы меня запихали.

– Извольте, сэр Маккензи, – Базз вручает мне мой же мешок.

Я его забираю и хватаю пустую пластиковую корзину на входе.

Это здание – бывшая типография. Сейчас, соседствуя с плесенью, редакция занимает последний, третий этаж. И печатают там – помимо городской газеты – в основном устаревшие открытки да предвыборные плакаты и объявления о продаже очередного дома.

Во времена расцвета местную прессу читали и у нас, и в Гленлоссе, и, поговаривают (в чем я очень сомневаюсь), ее заносило даже в маленькие киоски большого города, разбросанные в спальных кварталах.

Бабушка рассказывала, что типография разорилась одна из первых, и объясняла причину просто: «Чаг ын сэ, люди не любят новости, которые их расстраивают или заставляют сомневаться. Нет гонца? Можно притвориться, что нет и плохих вестей».

Тираж нынешней газеты сократился втрое, и станок для печати простаивает без должной нагрузки уже несколько лет. В том году его решились продать. Когда приехал покупатель, сотрудники столкнулись с непредвиденными обстоятельствами: дверные и оконные проемы оказались малы, поэтому вынести станок не получилось. Так случай решил их судьбу. И редакция продолжила выпускать еженедельник с беззубыми новостями.

Мой взгляд блуждает по бугристой краске на стенах. Под ней, словно эхо былых дней, сокрыты остатки клея и отпечатки газет. Именно здесь, этажами выше, зародилась моя тяга к книгам, когда всем классом нас привели на экскурсию. Настолько огромных рулонов бумаги я прежде не видел. Их прогоняли через громоздкую машину с валиками и роликами. Механизмы гремели. В запыленном помещении все гудело и скрежетало.

Стоял запах чернил вперемешку с краской, целлюлозой и лигнином – веществом, содержащимся, помимо бумаги, еще и в клетках растений и водорослей. Это я узнал от Грейнджера, то и дело тянущего руку для ответа на вопросы экскурсовода, которым выступал начальник бывшей типографии – мистер Уилс. За жизнь он умудрился скопить приличное наследство для своих никчемных внуков, потому что, как сказала моя бабушка, «вовремя вложился в казино, чаг ын сэ».

На той экскурсии – прямо при нас – газеты резали и упаковывали. Уже тогда былые масштабы производства сократились, но это не помешало мне прийти домой и торжественно объявить: «Мам, пап. Я стану писателем. Можно?» И прошлым летом я оказался на подработке в редакции. Помогал с любой свалившейся на меня задачей, лишь бы прикоснуться к напечатанным на пожелтевшей бумаге буквам.

Жаль, не застал времена до развала типографии. А после чего тут только не открывалось и не закрывалось. Прачечная держится дольше всех. На втором этаже сейчас крохотный офис турфирмы. Долгие годы в нем работала пожилая женщина с катарактой. Перепутав направление, она запросто, щелкнув не на ту кнопку, могла отправить клиента вместо курорта в глушь.

Иногда перед закрытием к ней заходил часовщик с букетом, а затем по традиции оба шли в закусочную попивать молочные коктейли. Она всегда брала клубничный, а он держал ее за руку и слушал, как прошел день.

Эту милую пару знал каждый в городе. За год до моей смерти женщина мирно ушла на покой в своей постели, а на прикроватной тумбе осталась ваза с цветами. И я верю, что их запах поселился в той комнате навсегда.

Поднимаю голову к потолку и морщусь, вспоминая свою первую неудачную стрижку, из-за которой меня дразнили. Через стену от турфирмы – салон красоты. Там меня и обкорнали. Владелица – миссис Муди – дама специфичная. У нее есть пунктик по поводу мигрантов, поэтому до скандала она брала на работу только белых и едва выносила соседство с престарелой полячкой. Той самой, путающей рейсы из-за катаракты. А сын у миссис Муди – заядлый игрок. И все заработанные в салоне деньги уходят на уплату долгов. Удивлен, как она не разорилась.

Через стенку от турфирмы до сих пор ютится магазинчик для охоты. В детстве их вывеска с рычащим гризли доводила меня до истерик. Сын хозяина подрабатывает охранником в казино и, поговаривают, занимается незаконной торговлей оружием. Верю с трудом. Видел его пару раз через витрину боксерского клуба. Если он чем и занят в свободное время, так это самолюбованием в отражении, подняв на камеру вес потяжелее.

Вот и Базз разглядывает свои мускулы в витрине, пока Уиджи занят мешками с одеждой и возится у стиральных машин. Поставив корзинку поверх сушилки, я вытряхиваю в нее накопленное за неделю белье. Что-то падает на пол. Я наклоняюсь поднять и вижу…

Свой блокнот.

Я что, схватил его вместе с одеждой с пола?

Дурак! Дурак ты, Маккензи Берд!

Прачечная начинает греметь громче, запахи становятся ярче, а стены движутся на меня, зажимая в капкан. Пульс подскакивает. Сердце бьется в ушах: ту-дум, ту-дум. И барабан стиральной машины, загруженный кроссовками Базза, стучит в унисон с моим страхом.

– Кензи? – слышу я свое имя и прижимаю блокнот к груди.

– Мне надо вернуться.

Я разворачиваюсь и рвусь к выходу.

Чья-то рука цепляется за мою футболку и тянет назад.

– Кензи!

Не успеваю добраться до своей цели, как передо мной возникает Уиджи, перекрывая проход. Я мечусь в узком коридоре между ним и техникой и тону под толщей паники, будто надо мной образовалась непробиваемая корка льда. Она утаскивает якорем на дно и разрывает легкие. Кажется, все дверцы разом открылись и помещение стремительно заполняется водой. Я глотаю ртом воздух. Барахтаюсь, размахивая руками. Прикусываю губы.

– Да в чем дело? – Уиджи сжимает мои плечи. – Твои мысли как взорвались. Дыши глубже, Кензи.

– Ему тут не место, – трясу я блокнотом, раздражаясь, что приходится объяснять очевидные вещи. – Его надо вернуть в мотель. Он… Он приносит несчастья.

Уиджи подводит меня к скамье, сажает на нее и наклоняет мою голову к коленкам.

– Вдох. Выдох. Давай же.

Слушая его голос, я механически выполняю указания, стараясь игнорировать давящее чувство в груди. Дышать так тяжело, словно я пытаюсь крутить педали проржавевшего велика.

– Помнишь свой первый день в нежизни? – внезапно спрашивает Уиджи.

– Д-да.

– А мои слова у твоего надгробия?

Я перебираю воспоминания, точно ищу чистую футболку среди горы грязных, и достаю, кажется, нужное:

– Ты сказал: «У тебя на штанах блевотина».

Уиджи сопит, и я почти уверен, что он улыбается.

– После этого.

Пялиться на кеды мне быстро надоедает. Я выпрямляю спину и касаюсь затылком прохладной стены. Ощущение, будто кто-то отпустил кнопку перемотки – и мир постепенно вернулся к привычным скоростям.

– «Если кладбище зовет, – я повторяю по памяти, – значит, есть незакрытые двери. И ты не обязан храбриться, когда вокруг темно и страшно».

Базз появляется в проходе, жуя батончик.

– А мне он сказал, цитирую: «Все самое плохое уже произошло».

– Это вуду-анализ, Базз, – хмыкаю я, приходя в себя. – Индивидуальный подход.

Уиджи встает со скамьи и тычет двумя пальцами мне в лоб, вообразив себя Итачи[72]. Базз садится рядом со мной, широко расставляя колени.

– А обязательно разговаривать загадками? – Он подрисовывает над губой воображаемые усики и продолжает, пародируя мудреца: – Когда вокруг темно и страшно, возможно, вы в заднице.

Я присоединяюсь к нему и передразниваю Уиджи, пародируя серьезный тон:

– Когда вокруг темно и страшно, возможно, вы забыли включить свет.

Мы с Баззом смеемся, он дает мне «пять».

– Мне бы хватило простого «не ссы», – ржет Базз и добавляет, спохватившись: – Кстати, об этом. Пойду отолью, а то тревога на мочевой давит.

Он уходит, оставляя нас с горой одежды. Я запихиваю блокнот в рюкзак и отношу к своему велосипеду. Затем утрамбовываю все это в треклятую розовую корзинку с глаз долой.

Базз

MISSIO – Dizzy

Уиджи раскидывает светящиеся неоном стики по прачечной, и ядовито-зеленое свечение разгоняет тени по углам. Кензи распределяет одежду перед стиркой, а я, насвистывая знакомый мотив, поднимаюсь на второй этаж. Передо мной – салон красоты. Я прохожу мимо опущенной металлической роллеты по коридору налево. В Т-образном крыле – туристическое агентство и охотничий магазин. Мне мимо них и прямо. С первого этажа доносится смех мальчишек, и я, противясь своей темной-претемной натуре, улыбаюсь как дурак. Но мой настрой разбивается о вонь.

Пахнет хлоркой, и этот запах напоминает мне о днях в больнице…

Возможно, вы насмотрелись сериалов, где неудачники, похожие на меня, находят в стационаре друзей и обязательно влюбляют в себя самую красивую девчонку. Брехня! Сегодня ты знакомишься с соседом по палате, через неделю он умирает в реанимации, а вы не успели собрать пазл, не доиграли в скребл[73], не подружились. И с каждым ушедшим в конец коридора мальчишкой сам понемногу отходишь в мир иной.

Особенно отвратительно себя чувствуешь, когда силы есть, но прежняя жизнь уже машет тебе на прощание ручкой. Спиленные в первую неделю вены и синяки под одеждой уже не скроешь. Сидишь на капельнице с такими же везунчиками по жизни, а время тянется, словно раствор, – по капле. И самое ужасное во всем этом – гнетущая тишина. Мне казалось, именно с таким аккомпанементом опускают в могилу гроб.

Тишина – звук безысходности.

В кабинете, где мне делали химию, я садился у окна, поскольку остальные места часто были заняты. Сразу понял почему. Никто из заболевших не хотел наблюдать, как жизнь проходит мимо, пока мы застряли где-то посередине. А еще, точно в насмешку, напротив онкологического центра располагался цветущий парк, где часто гуляли семьи с детьми. И мне приходилось созерцать мир, который – хоть сиюминутно сдохни – без меня бы уж точно справился.

Между нами, девочками, я себе придумал гнусное развлечение. Даже неудобно рассказывать, но мы с вами – надеюсь – не чужие друг другу люди. Особенно после того, как вы узнали про мой инцидент с порванными на заднице штанами. Так о чем это я? Была у меня игра – придумывать болячки счастливым подросткам по ту сторону стекла. И чем радостнее они выглядели, тем коварнее я им накидывал. От герпеса и хламидий до чего похуже. Сейчас мне за это стыдно, а тогда развлекался без угрызений совести.

Однажды мимо больницы проходил Кензи вместе с мамой, и наши взгляды пересеклись через окно. В отместку за улыбку до ушей я наградил его стригущим лишаем. Надеюсь, когда он переслушает мои записи, то поймет и простит. Ведь кому-то выпало и похуже. Например, геморрой. С этой мыслью я захожу в мужской туалет, расстегиваю ширинку и…

Слышу из коридора глухие шаги.

– Уиджи? Кензи?

Звук пропадает, и мой голос теряет уверенность:

– Эй! Не смешно.

Я тянусь за спину, но вспоминаю, что оставил биту внизу. Если позволить страху загнать себя в угол, значит, заведомо проиграешь даже без боя. Не бывать такому! Это мой город. Мое поле. И пускай на моей стороне неудачники, мы команда.

– Пошло оно!

Толкаю дверь и выхожу, грозно – насколько это возможно – свечу фонариком туда, откуда пришел. И тут эхом разлетается вибрация от смартфона. Я хмурюсь и первым делом по привычке похлопываю себя по карманам.

Но это суперлавандер затеял игру.

– Ну, давай поиграем, сука.

Луч света натыкается на стены и скользит через крохотное окно, застревая в ночи. Я поворачиваю налево. Дышу часто, приоткрыв рот. Не из-за страха, а от адреналина, стучащего изнутри в ребра. Он разносится по телу к каждой мышце и органу, точно весть о скором сражении.

Поворачиваю за угол. Миную турфирму и охотничий магазин, но теперь они слева. Замечаю в тупике на полу свечение. Стены, как живые, двигаются и давят со всех сторон. Я было наклоняюсь подобрать телефон, но слышу за спиной движение. Резко разворачиваюсь, направляя в его сторону фонарик. Луч дотягивается до конца коридора, подсвечивая в воздухе взвесь пыли, и я прислушиваюсь. Уверен, мне не показалось. Кто-то затаился в тенях, надеясь на их милость.

Суперлавандер просчитался, если думает, что я боюсь темноты. Я жил в ней слишком долго, и мы стали одним целым. Сросшимися частями, которые однажды – через сопротивление – в себе принимаешь.

Я отвожу пятку назад, опускаюсь на корточки и, не теряя бдительности, нащупываю телефон. Конечно, пурпурный. Все повторяется. Город действует подобно магнитно-резонансной томографии. Только магнитная коробка, куда нас всех поместили, значительно больше. И в моей башке уязвимые зоны раскиданы, словно обозначения на карте. Фантомы давят на них, пока не сломаешься. Да, это больно. Впрочем, к боли, которая неотделима от рака и спорта, я привык тоже.

«Ты целеустремленный, но без тормозов, – сказал мне тренер, когда я чуть не загнал себя до смерти. – Да, бывает так, что результатов добивается самый отчаянный. Тот, кому нечего терять, а на горизонте видит только победу. Но у таких ошибки следуют одна за другой, поскольку мозги затуманены. А ты… работай усердно и не забывай про отдых. Поверь моему опыту, риск – это не про длинную дистанцию, сынок. Тебе это не нужно».

После неудачного падения во время дружеского матча тренер пару месяцев занимался моим восстановлением: бассейн, массаж, уколы и физиотерапия. Если бы разобраться с тараканами в голове было так же просто, то жить стало бы на порядок легче. Хотя в разрезе одно другому не противоречит. Травмы тела и травмы души лечатся похожим образом, и притормозить – совет дельный, но в жутковатом коридоре вряд ли уместный.

На экране смартфона застыла фотография мамы. Я выдыхаю и поднимаю трубку, включив громкую связь.

– Сынок? – ее взволнованный голос разносится эхом. – Это мама. Меня слышно?

– Да, мам. Слышу хорошо. Мне на поле через пять минут. Поговорим позже?

Молчит.

– Звонил доктор… Знаю, эта игра важна для тебя.

– Да. Это решающий матч, – подыгрываю я ей. – Приехали репортеры и какие-то шишки. Хотят на меня посмотреть, представляешь?

– Это… здорово, Базз. Я так за тебя рада.

Я моргаю, прогоняя иллюзию, и распрямляюсь во весь рост.

Мама становится спокойнее и холоднее:

– Базз?

Тембр по-прежнему принадлежит ей, но кажется совсем чужим – подделкой на дешевом виниле или старой, перезаписанной много раз кассетой.

– Она никогда не звала меня этим прозвищем, мудила ты пурпурная.

На противоположном конце коридора появляется темный силуэт. Я свечу на суперлавандера фонариком, и его губы кривятся сильнее. В этот раз лицо принадлежит моему тренеру. От неожиданности я отступаю, но позади – холодная стена. Телефон в моей руке рассеивается, оставляя за собой пурпурное облако.

Суперлавандер открывает свой поганый рот:

– Я всегда знал, что ты слабак, сынок.

– Брехня! – Я сжимаю кулаки. – Тренер обо мне так не думал.

Он ухмыляется и делает шаг в мою сторону, затем еще один. Нас разделяет ярдов пятнадцать, и расстояние неспешно сокращается. Суперлавандер снимает с шеи свисток, зажимает его в руке и ведет по стене линию, с мерзким звуком царапая штукатурку.

– Тренер? Нет. Это твои слова. – Он вырывает мои же мысли, и меня прошибает пот. – Слабак, которому чего-то да не хватило.

– Заткнись.

Суперлавандер смеется, показывая фиолетовые десны и зубы.

– Трус, пытающийся храбриться. Ты прячешься под личиной, но мальчишки видят тебя насквозь. – Он тычет в меня пальцем. – Обманщика.

В груди зарождается давящее чувство, и я прикладываю к ней ладонь, пытаясь сделать вдох.

– Это… не так.

– Неужели? А твои друзья знают о тебе все, Базз?

За ним появляется надпись «Выход». Она мигает пурпурным, и мне становится дурно. Пол уходит из-под ног. Ладони потеют. Я жмусь к стене, ощущая на коже ветер, хотя в помещении нет и щели.

– В чем дело? – Суперлавандер оказывается совсем близко. – Неприятно признавать свою суть?

– Я не… – мой язык заплетается.

– Ты не… что? – Тренер подходит вплотную, наклоняется к моему уху и шепчет: – Не искал выход?

Образы в голове путаются, и становится сложно отличить реальность от вымысла. Запах больницы – лекарств и горя – просачивается в коридор, и я слышу шум воды. Дрожу, вспоминая холодный душ, мокрый кафель и привкус крови во рту. Это отрезвляет.

– Нет! – Меня охватывает дикая ярость, и я отталкиваю его. – Думать не делать, мудила.

Суперлавандер продолжает улыбаться:

– Уверен?

Я тянусь к самой темной части на задворках сознания, которую не показывал никому. Скрывал даже от себя, страшась разрушительных последствий. В этой убранной в дальний угол коробке сидит испуганный подросток в пижаме. Промокший до нитки. Голова обрита. Ключицы торчат так, что о них, должно быть, можно порезаться. Разветвления вен проступают под кожей. Губы покрыты запекшимися корочками – так часто он закусывал их от боли. Язвы и синяки по всему телу, а сосуды в глазах полопались настолько жутко, что на роль в фильме ужасов он бы прошел даже без кастинга.

Увидев меня, мальчишка обхватывает себя руками и скалится, точно дикое животное. «Тебе страшно, – я опускаюсь перед ним на колени. – Но бояться неизвестности – нормально. Ты сильнее, чем о себе думаешь». Он поднимает глаза и кривит рот: «Базз, ты плохой человек».

Я отшатываюсь и снова оказываюсь в темном пространстве на втором этаже, зажатый между стен. Напротив меня стоит пурпурный Кеплер. В руках – учебник по астрономии. Цыплячьи волосы окрашены фиолетовым, как одежда и кожа. Суперлавандер повторил даже россыпь веснушек на щеках и у носа. Воротничок рубашки загнут, а галстук заправлен в жилетку.

Кеплер дрожит и пятится назад, будто бояться надо меня, а вовсе… не его.

На первом этаже оживление. До меня доносятся звуки беготни и крики.

– Базз! – Уиджи появляется за спиной суперлавандера, тяжело дыша. Замирает при виде Кеплера и растерянно сообщает: – Нас окружают. Уходим!

– Так быстро? – обращается ко мне Кеплер, и я замечаю на его шее знакомую нить.

Инстинктивно заношу ногу в попытке его остановить, но не успеваю. Кеплер дует в собачий свисток – и по моей коже бежит холодок. Если фантомы активированы, то в радиусе двадцати пяти ярдов они прямо в эту секунду превращаются в пурпурных псов. А псы разнесут хрупкую витрину прачечной, где остался Кензи, вдребезги.

Уиджи отталкивает Кеплера и встряхивает меня:

– Базз, бежим!

А я не в состоянии даже пошевелиться.

Мы все здесь умрем, потому что я… не справился с травмой.

Уиджи

Asking Alexandria – Into The Fire

Я хватаю Базза за рукав и тащу за собой к лестнице. Он не сопротивляется, но и не помогает, еле переставляя ноги. Суперлавандер остается позади нас, даже не пытаясь нападать или менять форму. Довольно скалится, будто занял кресло в первом ряду и ждет, когда поднимется занавес.

– Да приди же в себя! – кричу я Баззу, осознавая, что каждая секунда промедления нам дорого обойдется.

Базз бессвязно бормочет:

– Это из-за меня, Уиджи… Я толкнул парнишку… В раздевалке.

Мое терпение достигает предела.

– Послушай, – я прижимаю Базза к стене, уперев локоть ему в ключицы. – Тебе нужно собраться. Прямо. Сейчас.

Мое сердце стучит в висках, прогоняя слабость в теле, но она все еще со мной. Притаилась за спиной. Дышит в затылок, ожидая возможности наброситься. И голод. Дикий голод… Набухшая вена на шее Базза манит, и я сглатываю слюну. Базз даже не замечает:

– Прости, Уиджи, я… кажется, опять натворил дел.

Он прикрывает веки, разрывая наш зрительный контакт.

– Взгляни на меня!

Я хватаю его за ворот толстовки и хорошенько встряхиваю. Базз оседает, оказываясь на уровне моих глаз, моргает и на мгновение приходит в себя. Бледный и потерянный. Зрачки расширены. Мне приходится собрать все оставшиеся силы, чтобы удерживать его тряпичное тело в вертикальном положении. Кажется, если отпущу, он сползет вниз, не сможет подняться, и псы…

Нет! Никто не умрет.

Не сегодня.

– Мы со всем справимся, – прижимаю я свой лоб к его так сильно, что чувствую давление черепа. Держу Базза за затылок, не давая возможности отстраниться. – Ты, я и Кензи. Но для этого надо постараться. Слышишь?

Снизу доносится шум.

– Ребят! – вопит Кензи. – Лавандеры превращаются в псов! Я ничего не делал, клянусь!

Базз меняется в лице, выходя из ступора.

– Чтобы лавандер обратился в пса… – развивает он мысль.

Я отстраняюсь и договариваю:

– …необходимо его активировать.

Базз продолжает:

– А фантом должен быть сыт. Это сделал…

– Суперлавандер, – говорим мы почти одновременно, осознавая, как выстроенный годами лор рушится на глазах.

Кензи вновь кричит: «Ребята!» – и я срываюсь с места, перепрыгивая через ступеньки. Базз обгоняет меня, в два больших прыжка пересекая пролет, врывается на первый этаж и бежит между рядами работающих стиралок. Его тень следует за ним по кислотно-зеленой стене, подсвеченной разбросанными стиками. Я влетаю вслед за Баззом и бьюсь о сушильную машину. Бок пронзает боль. Кензи пытается тащить наши рюкзаки, и я ору ему через всю прачечную:

– Брось их! Нам надо наверх! Живо сюда!

За стеклом поджидает, словно хищник, туманная ночь. И я слышу превращение псов. Чавкающий звук жижи, перемешанный с хрустом треснувших костей и разорванных сухожилий. Некоторые лавандеры, пузырясь и лопаясь, еще сохраняют человеческие черты. Все лица одинаковые и принадлежат Кеплеру. Они открывают рты в немом крике, тянут руки к витрине.

Первый обращенный пес ломает окно – и осколки с дребезгом рассыпаются по помещению. Базз скользит по полу, подхватив биту, и с размаху бьет тварь по морде. Кензи, еле удерживая равновесие, отпрыгивает в сторону. Пес приходит в себя, вскакивает и вгрызается Баззу в ногу, издавая утробное рычание. Слюна капает на плитку.

Я бегу на помощь. Не успеваю. Через брешь в витрине, цепляясь за острые края, пробирается второй пес. На стекле остается пурпур. Разъяренный, он прыгает Баззу на грудь и валит его на пол. Базз зажимает ему челюсть и с отвратительным звуком разрывает пасть. Оказавшись рядом, я пинаю вцепившегося Баззу в щиколотку пса – и тот, поскуливая, отлетает на ярд. Вынимаю из кармана запасной карандаш и всаживаю в светящееся белым око.

– Так вот зачем тебе два, – присвистнув, выдает Базз.

Я протягиваю ему руку и помогаю подняться. Кензи направляет скачущий в его дрожащих руках луч фонарика на ногу Базза и охает. Штанина разодрана. Фиолетовая кровь смешивается с красной. Я вдыхаю запах железа и чувствую свои острые клыки языком.

Взволнованный голос Базза вырывает меня из состояния транса:

– Уиджи?

– Порядок. Валим.

Снаружи доносится звенящий вой. Один из лавандеров бьет ладонью по витрине, и его пурпурные белки вытекают из глазниц. На их месте слева появляется око, как у фантомов и псов. Челюсть удлиняется, выступают клыки, а тело распадается на бурлящий пурпур.

– Я их задержу. – Базз поднимает биту, прокручивая запястье, и подталкивает меня к Кензи. – Уходите. Догоню вас позже.

Для споров времени нет. Базз сделал свой выбор, а я – свой. И знаю, что так будет правильнее для всех. Никто не умеет выживать в одиночку. Никто не провел свое детство, изучая каждую лазейку и закоулок этих улиц. Никто не превращается в лавандера.

Никто, кроме меня. И раз мне суждено стать монстром, я сделаю это по своим правилам.

Наши с Баззом глаза встречаются.

Всего мгновение – и решение принято. Мной.

– Уезжайте к границе. – Я хлопаю Кензи по плечу и выскакиваю за дверь прямо на улицу, пока никто из мальчишек не опомнился. Выбегаю, едва не поскальзываясь на сброшенной лавандерами, точно змеиная кожа, жиже. В груди чувствую тяжесть от принятого решения, но нести этот груз, а не бросить – мой выбор.

Кензи

Foreign Figures, Jonny T – Dark Room

Я бесполезен.

Никчемный мальчишка, путающийся под ногами.

Не спас Ромео от тирана-отца, когда должен был кричать во все горло.

Подвел Эллиота. Подвел Кеплера. Подвел себя…

Словно из ниоткуда появляется встревоженный Базз.

– Уиджи дал нам шанс. Давай-ка его не просрем.

Я сверлю взглядом витрину. Кромешная тьма всматривается в меня, переворачивая внутренности вверх тормашками. Почти все псы убежали, когда Уиджи использовал свисток, а те, что обращались, продолжают меняться. Туман скрывает их от нас, но звуки – они облизывают каждую клеточку тела, будто шершавый язык проходится по нервным окончаниям, заставляя волоски вставать дыбом.

– Кензи, – ладонь Базза ложится на мое плечо, и он, будто меняясь с Уиджи ролями, говорит мне с серьезным видом: – Я тебя не оставлю. И ты меня, уж постарайся, тоже не бросай. Один за всех, и все тут придурки, помнишь?

Базз прав. Нельзя просто стоять, нельзя позволить страху управлять тобой. В конце концов, я сэр Маккензи Берд. Будущий автор мирового бестселлера. Умру здесь – кто за меня допишет книгу?

Мы должны справиться.

Ради Эллиота. Ради Кеплера. Ради себя.

Соваться на улицу опасно. Голодные псы вот-вот ворвутся в прачечную и поглотят нас, вгрызаясь в плоть и царапая кости. Вой запускает во мне механизм выживания, и я следую его зову.

– Выход есть, Базз. За мной!

Мы бежим к лестнице по лабиринтам из стиральных машин. Базз практически наступает мне на пятки, и мы влетаем в сушилки. Врезаемся друг в друга и оглядываемся на вход: смотрим, не прорвались ли псы. Это невозможно не услышать, но паранойя туманит разум, дорисовывая самые жуткие образы.

– Подержи. – Базз отдает мне биту, а сам вырывает из розетки автомат – тот, в котором мы покупаем карточки на стирку, – и тащит его к дверям.

Надпись «С вас три доллара и одиннадцать центов» мигает и гаснет. Базз затаскивает автомат к лестничной клетке, толкая дверь спиной. Он кривится от боли в лодыжке, и мы пытаемся создать баррикаду. Надолго препятствие их не задержит, зато у нас появился шанс. И в этот момент из прачечной доносится хруст стекла под множеством лап.

– На третьем этаже есть выход на крышу, – я возвращаю Баззу биту. – Надо добраться до пожарного спуска.

Один из псов врезается в дверь, и мы отскакиваем. Переглядываемся, понимая друг друга без слов, и бежим по ступенькам наверх. Эхо ударов разносится по лестничным пролетам. Мои пальцы сжимают перила сильнее, и я чувствую каждый новый удар нутром. Все здание будто содрогается.

Мы добираемся до последнего этажа. Тяжело дышим и улыбаемся, как придурки. Мои икры горят, а мышцы сводит от перенапряжения. Перед нами дверь с позолоченной табличкой, покрытая прозрачным, местами потрескавшимся лаком. Напоминание о былом величии типографии. Болезненный отпечаток прошлого.

Базз толкает дверь плечом и со второго раза выбивает ее вместе с замком. Я подсвечиваю помещение фонариком. Над головой нависает система альвеол всего здания – лабиринт из балок и воздуховодов. Столы сотрудников и стойка администратора занимают лишь малую часть комнаты, а остальная отдана под коробки, которые никто не решается отнести на свалку. Слева за стенкой – помещение, где стоит старый печатный станок, который ломается чаще, чем машина мамы Уиджи.

Уиджи… Надеюсь, он жив. Иначе я его – клянусь! – с того света достану!

– Помоги мне, Базз, – хватаюсь я за один из офисных столов и тяну его к дверям.

Таких рабочих мест здесь всего пять, и кресло начальника среди них. Его бывший кабинет давно превратился в пыльный склад с бумагой, расходниками и канцелярий. Бабушка рассказывала: когда типография занимала здание полностью, гомон сотрудников был слышен даже с улицы. Сейчас единственные звуки здесь – это свистящий ветер из щелей в окнах, вой псов и мое колотящееся в висках сердце.

– Давай-ка лучше я. – Базз перехватывает стол и задвигает его к двери. Затем тащит поближе еще парочку и завершает наше укрепление стульями.

Здесь душно. Пытаясь нас всех уморить, лето делает последний рывок, не желая уступать осени. Мои руки взмокли. Футболка липнет к спине. Я вытираю ладони о штаны и осматриваюсь.

– Нам нужна комната для печати. – Я свечу прямо, и луч фонарика скользит через заставленную растениями стойку администратора. – Нам туда. Через склад.

Базз отряхивает одежду, гордо разглядывая башню из мебели. Судя по грохоту снизу, псы прорвали заграждения на первом этаже и несутся по лестнице к нам. Я пячусь и хватаюсь за грудь.

– Кажется, у меня паралитическая атака, Базз.

– Ты это… – Он вытирает рукавом испарину со лба. – Держи свой гоместаз под контролем, дурень. Вдруг он заразен.

– Не могу обещать.

Не дожидаясь прорыва псов, мы двигаем в сторону склада. Дверь не заперта. Забегаем внутрь, и я смачно чихаю, вспоминая подработку. Платили символически, а дел наваливали так, будто меня приняли полноправным сотрудником в штат. Но я не жаловался, даже если приходилось развозить газеты по адресам или таскать тяжелые рулоны, которыми здесь все заставлено до потолка. Между ними особо не развернуться. Несколько стеллажей в ряд. Чуть наклонишься вправо или влево – и бьешься плечом в бобину бумаги.

– Тише, – шикает Базз.

Он давит мне ладонью на затылок, вынуждая пригнуться к полу, и аккуратно – почти бесшумно – прикрывает дверь склада. Я слышу шаги в типографии.

– Тук-тук, – разносится эхо знакомого голоса.

– Кеплер? – ловлю я спутанный взгляд Базза.

Он едва слышно шепчет:

– Это. Не. Кеплер.

Меня охватывает страх.

– Тук-тук, – повторяет суперлавандер. – Кто там?

По спине бежит холодок. Тревога Базза словно передается по воздуху, усиливая мою, и я сжимаю фонарик еще крепче. Суперлавандер выхаживает за дверью типографии прогулочным шагом, точно он здесь хозяин.

– Эй, – наклоняется ко мне Базз. – Бегать он не может или не хочет. Нас двое против одного.

– Понял. – Я поднимаюсь и нащупываю полку стеллажа для опоры. – Есть идея.

Стагнация, окутавшая весь город, впервые играет нам на руку. Прочный скотч для коробок все там же – третья полка снизу. Базз встает и подсвечивает мне. Я трясу находкой и показываю, как обматываю воображаемую фигуру:

– Свяжем его.

Базз кивает, подбирается к приоткрытой двери, ведущей в типографию, и заглядывает в зазор:

– Иди за мной.

Мы с осторожностью, друг за другом, пробираемся в типографию, и я придерживаю Базза за толстовку, пытаясь получить хотя бы иллюзорное ощущение контроля над ситуацией.

Наши фонарики, подобно псам, рыщут по углам, натыкаются на расставленные вдоль стен принтер, плоттер, термопресс и стол для раскройки. В центре помещения возвышается печатный станок. Модель устарела, поэтому ее габариты значительно превосходят размеры современных машин. Если бы я стоял в полный рост, то мы бы почти сравнялись по высоте.

Я слышу шарканье, выглядываю из-за плеча Базза и вижу, как из темноты появляется суперлавандер с лицом Кеплера:

– Тук-тук, – тянет он.

Я смотрю в знакомое лицо. В нос бьет запах порошка, и меня подташнивает.

В его руке – пистолет. Пурпурный, как и сам суперлавандер. Он усмехается и направляет дуло на Базза. Затем снимает оружие с предохранителя, склоняя голову к плечу.

– Разве сложно так ответить, кто там? И я бы сказал: «Это. Ваша. Смерть».

Базз делает шаг в его сторону:

– Он блефует. В магазине нет патронов.

Помещение сотрясает оглушительный грохот, взрывной волной выбивая из меня дух. В ушах звенит. Фонарик выпадает из моих рук, но удара не слышно. Мир вращается, точно на карусели. Базз оборачивается ко мне, широко раскрыв глаза, прижимая ладонь к ключице, а затем показывает свои блестящие пальцы:

«Кензи, это кровь», – читаю я по его губам.

Базз медленно оседает на пол и смотрит перед собой пустым взглядом, словно его отключили от сети, как тот автомат для оплаты стирки. Я зажимаю рот рукой, стараясь сдержать крик.

Суперлавандер громко смеется, но смех искажается звоном. Этот смех звучит так, будто я нахожусь в колодце, и каждый отзвук скачет эхом по его стенкам.

– Вы правда думали, что я не учту ошибки?

– Кензи, беги, – орет Базз осипшим от ужаса голосом.

– Да, – повторяет за ним суперлавандер, скривив губы в извращенной улыбке. – Слушайся друга. Спасайся, малыш.

Он переводит ствол уже на меня. Я бросаю в супер-лавандера фонарик и бегу к двери склада. Пуля врезается в дверной косяк. Летят щепки. Мой пульс зашкаливает. Сознание сужается до проходов между стеллажами. В голове – хаос. Я протискиваюсь по рядам и на ходу сбрасываю содержимое полок. Бумага, скрепки, папки – все летит на пол, а мое ощущение реальности – в пропасть.

– Тук-тук, Кензи, – суперлавандер заходит на склад.

Слышу, как он натыкается на коробки, и понимаю: вот мой шанс. И другого не будет. Фантомы умом не блещут. Пускай этот особенный, но он все еще упрямая травма. Не человек. Собрав волю в кулак, я отрываю скотч от бобины. Затем – в кромешной темноте – открываю дверь, ведущую к стойке администратора, и громко хлопаю. Пускай суперлавандер думает, что я покинул склад, а я останусь внутри.

Нащупываю дверную ручку, обматываю ее клейкой стороной скотча наружу и оставляю болтаться. Затем, стараясь не издавать ни звука, прячусь за стеллаж позади.

– Кензи, куда ты собрался? – голос Кеплера звучит опасно близко.

Через щели стеллажа я вижу движущуюся тень. Пурпурные кеды то появляются в блеклом свете фонарика, брошенного мной на полу, то снова пропадают из виду.

– Тук-тук-тук, малыш Кензи.

Если он вздумает повернуть голову, мне конец. И эта мысль застревает в голове вместе со страхом. Я сглатываю ее и вслушиваюсь в слабый гул ветра в вентиляционной системе потолка. Он, как и глухие удары псов, маскирует мое дыхание и посвистывает, словно обнаружил заветную лазейку в лабиринтах воздуховодов. Мои ребра стискивают легкие в капкан. Кажется, им не хватает в груди места, оттого мне так тяжело сделать нормальный вдох.

Слабо очерченный силуэт появляется в поле зрения. Суперлавандер подходит к двери и свободной от пистолета рукой тянется к ручке. Его ладонь тут же прилипает, но пройдут секунды, прежде чем он освободится. Я вскакиваю, налетаю на суперлавандера со спины и бью его лбом о дверь. Он охает от неожиданности. Я вырываю пистолет из его правой руки, воспользовавшись заминкой. После чего отхожу в свет фонарика и направляю дуло ему в затылок.

– Какая нелепая стратегия, – раздраженно говорит суперлавандер, освобождая ладонь от хватки скотча, и медленно поворачивает в мою сторону голову, а потом и все тело. – Думаешь, детские фокусы меня остановят? И что теперь? Застрелишь меня, малыш?

Мой палец ложится на спусковой крючок.

– Да. Не подходи.

– Так стреляй.

Он приближается. Я почти готов закончить все здесь и сейчас, но затем понимаю, что не смогу заставить себя это сделать. Знаю: передо мной даже не человек. Монстр, который – подвернись ему случай – застрелил бы меня без капли сожаления. И все же… насилие не выход. Оно точка входа для нового насилия. Порочный круг. Давать сдачу рыжему Дрю – это не то же самое, что пустить пулю в грудь обидчика. Если Кеплер где-то там, внутри этой фиолетовой оболочки, мы должны попробовать до него достучаться.

– Нет, – твердо говорю я. – Не подходи ближе.

Суперлавандер застывает восковой куклой и шевелит только ртом:

– Нет?

– Кензи? – раздается голос Базза справа от меня.

Мой взгляд всего на мгновение отрывается от супер-лавандера, скользя к дверному проему типографии, где стоит Базз, облокотившись о косяк. И в этот момент краем глаза я ловлю движение и рефлекторно стреляю. Отдача бьет в меня, отбрасывая тело назад к стеллажу за спиной. Барабанные перепонки едва не лопаются. Мир звенит, точно под ухом кто-то ударил в церковный колокол.

– Эй, ты цел? – Базз оказывается рядом, и я поднимаю голову, набитую ватой.

Суперлавандера нет. Он исчез. Я его не убил. И от осознания этого меня переполняет облегчение. Пистолет растворяется в пурпурном облаке, а пальцы по инерции остаются в том же скрюченном положении, хватаясь за пустоту.

– Д-да, вроде нормально, – отвечаю я Баззу. – А ты? Твое плечо…

– Двигаться могу. Хорошо же меня приложило.

Я обхожу и осматриваю его спину. Ткань толстовки пропитана кровью.

– Пуля прошла навылет, но нужно перевязать рану.

Вся редакция гремит. Псы продолжают прорываться.

– Тут лучше не задерживаться. – Базз вертит головой. – Куда дальше?

Смотрю на него с подозрением. В полутьме лица толком не разглядеть, но я слышу, как поверхностно он дышит. Базз зажимает рану ладонью, и его рука трясется.

– Держись, – я подхватываю его.

Он без сопротивления и напускной мужественности опирается на меня, и я понимаю, что дело дрянь. Однажды Базз подвернул ногу, и даже тогда ковылял сам.

– Тут недалеко, – я пытаюсь бодриться.

Мы выбираемся – медленнее, чем хотелось бы, – со склада, подхватив по дороге упавший фонарик. У металлической двери в типографию я начинаю молиться и замечаю не сразу, что делаю это вслух:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Давлю на ручку – и дверь открывается. Замок не заперт.

– Спасибо Боженьке и сотрудникам, забывающим запирать типографию в конце рабочего дня.

Кряхтя и задыхаясь, мы протискиваемся на лестницу, ведущую на крышу. Каждая ступенька превращается в испытание. Запах крови бьет в нос, смешиваясь с прохладой улицы.

– Кензи…

Я крепче сжимаю ладонь на пояснице Базза:

– Если ты посоветуешь мне бросить тебя, то лучше сразу заткнись.

Он хмыкает, тут же шипит от боли и затыкается.

На крышу мы почти вываливаемся. Лиловое небо нависает над нами, будто впитало в себя пурпурный туман, а на горизонте уже видны предрассветные переливы.

– Там, – киваю я в сторону перил у края.

Мы подходим к ним, и Базз убирает мою руку:

– Дальше по одному.

И он прав. Пожарная лестница выглядит хилой: шатается и скрипит даже от ветра. Я опускаю одну ногу, опираюсь и топаю, пытаясь расшатать конструкцию.

– Все нормально, идем.

– Ага. – Базз поджимает губы, и, обернувшись, я впервые вижу его бледное лицо в предрассветных сумерках. Толстовка блестит, почти полностью пропитавшись кровью, а на штанах – алые, точно лепестки осенних роз, разводы. Меня охватывает ужас.

– Да в порядке я, – пытается улыбнуться он. – Двигайся.

Порыв ветра закручивается вокруг нас и раздувает мою футболку.

– Давай руку, – тянусь я к Баззу.

Он принимает помощь, и мы спускаемся. Туман начинает рассеиваться, и я понимаю: времени остается мало. Надо поторопиться. Не знаю, что будет, если застрять с дырой в плече до рассвета в черте города. И проверять мне не хочется.

Мы смотрим вниз. Базз отходит к стене и зажмуривается. Лестница обрывается – видимо, она сломана уже давно, – и нам остается только прыгать. Я подбираюсь к краю, оценивая обстановку.

Внизу, прямо под нами, открытый контейнер для мусора, набитый черными мешками и хламом. В нем наверняка найдутся и разбитые бутылки, и острые консервные банки. Не мягкий матрас, как показывают в кино. Что ж. Раны затянутся. Боль пройдет. Мы выживем.

– Надо прыгать, Базз. Я первый, – разминаю лодыжки и шею, – потом ты. По сигналу.

На его щеке появляется ямочка.

– Договорились, дурень.

– Обещай мне. Дай слово, что прыгнешь, или я толкну тебя и протащу за волосы до самой границы города. Так и знай!

Базз улыбается шире:

– За волосы будет сложновато.

Я оглядываю его короткий ежик, и в этот момент вдалеке слышится вой псов.

– Давай, – подталкивает меня Базз. – Я за тобой.

– Не вздумай юлить!

Сделав максимально возможный разбег, я отталкиваюсь и прыгаю, заставив лестницу громыхать и трястись. Лечу вниз, разбивая руками воздух, и приземляюсь во что-то мягкое и одновременно твердое. В бедре и лопатке нестерпимо жжет – и я вскрикиваю от колющей боли, прикусив щеку до крови.

В носу стоит запах тухлых овощей и гниющего мяса. Меня почти выворачивает, но я сдерживаю позыв, хватаюсь за край контейнера и подтягиваюсь наверх. Озлобленные псы рядом, и от адреналина по телу проходит дрожь.

Почувствовав ногами асфальт, я делаю глубокий вдох. Бедро горит. Боль сковывает каждое движение. Я нащупываю в ране осколок и задерживаю дыхание, как перед прыжком с трамплина. С силой дергаю, сгибаясь пополам, и зажмуриваюсь так крепко, что перед глазами мелькает калейдоскоп из искр. Пытаясь сдерживать крик, я поскуливаю, точно побитый пес. От частого дыхания становится только хуже. Схватившись за край контейнера, я собираюсь с духом и потихоньку – дюйм за дюймом – выпрямляю спину.

– Ты норм? – шепчет Базз с лестницы.

Область лопатки пульсирует, но, дотянувшись до нее, я не нахожу ничего, кроме мокрой раны. Должно быть, просто царапина. Глубокая и ноющая.

– Порядок, – я поднимаю большой палец вверх и начинаю перебирать пакеты с мусором, стискивая зубы. Постоянно оглядываюсь, замираю и прислушиваюсь. Через пару секунд возни подложка с мусором кажется мне безопасной, я поднимаю взгляд.

– Прыгай, – хлопаю я по пакетам.

Базз отрицательно мотает головой, и мне становится по-настоящему страшно. Будто все, пережитое до этого, было детской игрой – невинной шалостью, созданной треклятым городом. Но не это – ужас от возможности потерять кого-то еще.

– Если ты не прыгнешь, – я показываю на асфальт, стараясь говорить тише, – то мы останемся здесь. Оба. Меня сожрут псы, и я буду приходить к тебе в кошмарах!

Базз жует нижнюю губу и озирается по сторонам.

– Не могу, Кензи.

– Можешь! Ты обещал, – говорю я и тут же понимаю, что нет.

Не обещал.

В порыве отчаяния я отворачиваюсь и прислоняюсь лбом к холодному металлу, посматривая на воображаемые часы. Время тянется. Базз мнется. Слышу, как он мерит шагами лестницу, видимо, настраивая себя перед прыжком. Надеюсь, так оно и есть.

Наконец, лестница издает скрежет. Не успеваю повернуть голову, и Базз, матерясь, падает на мешки. Он вскрикивает, схватившись за плечо, и я зажимаю ему рот ладонью.

– Потерпи. – Я убираю руку. – Грейнджер оставил мне карту с батончиками. Все твое!

Он пытается рассмеяться, но шипит от боли.

Базз приподнимается, прерывисто дыша. Так, словно воздух встречает препятствие. Капля пота стекает по его скуле и скатывается за ворот толстовки. Он прикрывает дрожащие веки и облизывает посиневшие губы. Затем открывает глаза, и я помогаю ему выбраться. Замечаю на его плече прилипший лист бумаги, исписанный корявым почерком, и шкурку от картофеля. Я стряхиваю их, и меня пронзает осознание.

– Кензи? Ты в порядке? – кряхтит Базз.

– Мой блокнот…

Я поворачиваюсь к тому месту на углу прачечной, где мы оставили наши велики. Базз подсвечивает мне фонариком, и в луче проскальзывают очертания пса, рыщущего по улице. Мы резко отступаем на несколько шагов назад.

– Он нас почуял? – я стараюсь говорить шепотом.

– Не думаю. Тут ярдов тридцать. А насчет блокнота…

– Неважно.

– Важно. Тебе. – Базз кладет здоровую руку мне на плечо и наклоняется, поймав взгляд. – Там велосипеды. Туда и обратно. Я подожду. Все равно придется ехать на багажнике. Если что, отвлеку их свистом.

– И как ты в таком состоянии убежишь? – Базз молчит. – Вот именно. Никак. Жди здесь. – Я перевожу луч фонарика в противоположную сторону переулка, в самый темный угол. – Там, кажется, чисто. Метнусь к видеопрокату и вернусь. Видел, там припаркован велик.

– Но твой блокнот…

Я стараюсь вложить в улыбку уверенности:

– Заведу новый.

– Ладно, – с сомнением отвечает Базз и сползает на асфальт, не в силах даже спорить.

– Если нападут псы… – я склоняюсь к нему.

– …то я заверещу, – он смотрит он на меня с усмешкой.

– Я серьезно!

– И я, дурень.

Базз беззвучно ржет, и я закатываю глаза:

– Придурок.

Светлеет, и фонарик уже не нужен. Слабый туман окутывает меня, а страх придает сил и притупляет боль. Через десять ярдов я оборачиваюсь, но Базза уже не видно. Добежав до угла, я выглядываю на улицу. Прислушиваюсь к шелесту вылетевшей из урны бумажки, чтобы за ним не скрылось сопение псов. Всматриваюсь в мигающий светофор и проверяю, не притаились ли неподалеку фантомы.

До стоянки видеопроката я добираюсь перебежками, тревожно оглядываясь на собственную тень. Велик стоит на том же месте – у парковки. Видимо, мистер Робинсон снова поссорился с женой, та его выгнала из дому, и ему пришлось переночевать в магазине. Я посылаю воздушный поцелуй в небо, внезапно уверовав в высшие силы, и перекидываю ногу через раму.

В витрине отражается происходящее на экране включенного телевизора. Из-за кассы виднеется голова мистера Робинсона, натянувшего кепку на глаза и храпящего так, что слышно даже снаружи.

Оттолкнувшись, я давлю на педали и через минуту добираюсь до контейнера. Не вижу Базза, и на несколько секунд меня накрывает паникой. Но, подъехав поближе, замечаю знакомую фигуру, скрючившуюся в темноте. Увидев меня, Базз вяло улыбается. Это заставляет меня прибавить скорости, а добравшись до его убежища, я торможу так резко, что шины визжат. Но на шум мне уже наплевать.

– Как ты? – я опускаюсь перед Баззом на колени.

Он пытается улыбнуться:

– Кровь не останавливается, но все путем. И не от такого оживали.

«Верно», – думаю я и закусываю губу. Да только никто не знает, что бывает, если тебя подстрелил суперлавандер. Но эти мысли я отметаю и помогаю Баззу подняться. Веду его к велосипеду и, сняв тот с подножки и придерживая руль одной рукой, второй помогаю Баззу устроиться на багажнике.

– Держись за меня и не вздумай отпускать! – Я, неуклюже пытаясь сохранить равновесие, забираюсь на сиденье. Базз слабо обхватывает руками мой торс. Когда его щека прижимается к моей спине, Базз сдавленно охает от боли. Моя лопатка горит огнем, но я стискиваю зубы, потому что расклеиваться не время.

– Терпимо? – оглядываюсь я.

– Д-да, – говорит он, но на самом деле это звучит как «нет».

Я отталкиваюсь ногой и со всем усилием, на которое только способен, давлю на педали. Велосипед поскрипывает под нашим весом. Базз сжимает меня крепче, и я чувствую, как моя футболка намокает от его крови.

Мы выезжаем из подворотни и мчим, пытаясь обогнать солнце. Пот льет с меня градом. Мышцы горят, но я не сбавляю темп ни на секунду. Лопатка изнывает. Бедро, куда воткнулся осколок, болит все сильнее. И где-то между поворотом к границе тумана и показавшейся вдалеке рощей мне становится дурно. Не от наступающего на пятки рассвета, а от ощущения полной беспомощности. Что делать, если мы вырвемся из лап города, но для Базза это не поменяет ровным счетом ничего?

Однажды, когда один из мальчишек рассек руку, Уиджи зашил рану простой иголкой и нитками. Царапины он заливал медицинским клеем, а синяки и ссадины проходили за пару дней сами. Я оживал, утонув однажды, но то была моя ошибка. Никто не вытаскивал пули от пурпурного пистолета, и на «Стене Посланий» об этом не написано ни слова.

Мои мысли возвращаются к Уиджи. Он будто стучится в мой ментальный барьер, который держится на остатках надежды. Я зажмуриваюсь всего на пару вздохов, пытаясь остановить навернувшиеся слезы. Если бы мы могли связаться по рации…

И тут я вижу свой велосипед! Узнаю его по треклятой розовой корзинке и жму на педали, игнорируя отдающую во всем теле пульсацию от ран. И вдруг нас нагоняют псы. Несутся, стремительно сокращая расстояние. Лают, клацают зубами и скребут когтями, словно пытаются содрать асфальт. Еще чуть-чуть – и мы окажемся в безопасности.

– Базз, – бормочу я, чувствуя, как его хватка слабеет, – мы почти добрались! Держись.

Он хрипит, постепенно соскальзывая.

Мгла рассеивается. Отступает вместе с ночью. Я торможу, слыша в ушах биение сердца, и помогаю Баззу осесть на землю. Он облокачивается на столб у дороги и прикрывает веки. Мой велосипед лежит в ярдах двадцати. Рюкзак валяется рядом. Пытаюсь отыскать взглядом Уиджи, но его нигде нет.

– Уиджи! – кричу я. – Уиджи!

Я верчусь во все стороны и, прихрамывая, брожу вдоль рощи.

– Нэджи! – я вкладываю в вопль остаток сил, да так, что сразу же захожусь сиплым кашлем.

И вдруг среди бутонов роз появляется рука, сжимающая мой блокнот. Я протираю глаза, боясь, что мне это привиделось. Затем Уиджи приподнимается, как граф Дракула из гроба, и говорит:

– Чего разорался?

Я бегу к нему, продираясь сквозь кусты цветов. Сжимаю зубы каждый раз, когда наступаю на больную ногу. Налетаю на него, точно смерч. Опрокидываю на спину и крепко сжимаю в объятиях. Затем утыкаюсь носом ему в плечо и всхлипываю, словно девчонка:

– Ты жив!

– Кензи, – Уиджи похлопывает меня по спине и хрипит: – Задушишь же.

Я приподнимаюсь.

– Чуть было не выбросил твой рюкзак, спасаясь от псов. – Он поднимает с земли мой блокнот и протягивает мне, лежа на спине. – Но увидел его.

– Спасибо. – Я забираю свое проклятое сокровище, не веря чуду.

Уиджи сводит брови:

– Ты ведь в курсе, что девчонки крепче, чем тебе кажется?

– А? – Я шмыгаю носом.

Он ухмыляется:

– Забудь. Где Базз?

Я чувствую покалывание в груди. Уиджи протягивает мне руку, я хватаюсь за его ладонь и охаю, когда он резко поднимает меня на ноги. В воздухе пахнет цветами, росой и сырой землей. На проводах электропередач распеваются птицы, а солнце выглядывает из-за горизонта, постепенно пробуждая город ото сна. Но моя тревога лишь нарастает.

– Кензи? – зовет меня Уиджи, а сам, не моргая, смотрит на дорогу широко распахнутыми глазами.

Я слежу за его взглядом и съеживаюсь, словно испуганный кролик в траве. Из тумана выходят десятки… Нет, сотни лавандеров! Они идут колонной, как на параде, который мне доводилось видеть на День независимости в парке. Один из них – тот, что ведет всех, – останавливается у черты города, и остальные следуют его примеру.

Я понимаю: их ведет суперлавандер.

Уиджи бежит к дороге, где остался Базз, а я следую за ним по тропинке, которая ведет сквозь примятые розы. Мы резко тормозим у дороги, поднимая клубы пыли, и Уиджи выходит вперед. Расстояние между ним и суперлавандером сокращается до десяти ярдов:

– Ты не можешь переступить черту.

Наш лидер старается говорить уверенно, но я улавливаю в его голосе сомнение. И для этого совсем не нужно уметь считывать эмоции.

Суперлавандер, булькая и искажаясь, превращается в маму Уиджи.

– Неужели, волчонок?

Уиджи громко выдыхает.

– Фантомы не выходят за пределы города, – громко говорю я, будто так мои слова обретают силу. – Это правила.

– Неужели, чаг ын сэ?

Облик Кеплера пузырится, плавится, и теперь он выглядит точно моя покойная бабушка.

Во рту становится сухо, и мой язык еле ворочается:

– Прекрати! Чего тебе от нас нужно?

– Вы правда верите в то, что можно запереть травму? – Суперлавандер заносит ногу, подняв подол платья, и выходит из тумана, возвращая лицо Кеплера, словно маску натягивает. Затем машет воображаемой волшебной палочкой и торжественно, улыбаясь во весь рот, восклицает: – Алле-оп!

Мои ноги врастают в землю, а Уиджи – и в этот момент я завидую его смелости – заслоняет меня собой. Суперлавандер поднимает ладони и монотонно хлопает:

– Ой-ой. Какие мы герои! Браво! А всегда ли ты был таков, волчонок?

Вопрос явно с подвохом, но понимает ли это Уиджи? От суперлавандера его отделяет ярдов пять или шесть.

– Не усвоил прошлый урок? – Уиджи хрустит шеей, и я понимаю, что его задели за живое. – Подойди, повторим.

Суперлавандер снова рисует в воздухе дугу, точно колдует палочкой, – и в его руке появляется пурпурный пистолет. Я хватаю Уиджи за локоть, а сам едва могу сформулировать мысль:

– В нем патроны.

За моей спиной раздаются странные, приглушенные звуки, словно в кармане шипит рация. Я оборачиваюсь и вижу, как шевелятся потрескавшиеся губы Базза, а белки его глаз дрожат под прикрытыми веками. Он пытается что-то сказать, но я не могу разобрать и слова. В два прыжка я оказываюсь рядом с ним и, упав на колени, наклоняюсь близко-близко.

– Повтори, Базз.

– Притормозить, – он будто жует предложения, оставляя от них огрызки. – Надо… притормозить. Был прав… Ромео… был прав.

Сперва это кажется мне бредом, но картинка в голове медленно складывается. Пазл за пазлом. В воображении появляется Грейнджер. Он улыбается и протягивает мне кассету. Его голос звучит в моей голове и бродит, бродит, бродит кругами, пока не собирается в осмысленное предложение: «Мне кажется, насчет суперлавандера Ромео был прав».

– В чем? – спрашиваю я Грейнджера, а моя рука сжимает ладонь Базза.

Воспоминания, подобно кассете, перематываются в начало. Я прокручиваю в ускоренном режиме все разговоры с Ромео, точно раскладываю пыльные папки из архива по ящикам. Вспоминаю встречу с суперлавандером на кухне моего дома и то, как он исчез, когда я дал отпор. Не физический, а ментальный.

Постойте-ка…

Прокручиваю вперед. На складе я отказался стрелять – и суперлавандер растворился в воздухе. Что, если… Внезапно я слышу голос Ромео, будто он совсем рядом: «А преодолевать травму с помощью рефлексии никто не планирует?»

Я вскакиваю, ошарашенный внезапным озарением. Уиджи уже повалил пурпурного Кеплера на землю и давит ему локтем на шею. Свободной рукой он хватает суперлавандера за запястье и пытается выбить пушку ударами их сцепленных рук о землю. Лавандеры стоят у границы города, словно восковые куклы, и молча, не шелохнувшись, наблюдают.

– Уиджи, – я подбегаю и как раз успеваю отбросить ногой выпавший из хватки Кеплера пистолет, – отпусти его!

Он обнажает клыки, когда Кеплер шипит. Я хватаю Уиджи за капюшон толстовки и изо всех сил тяну на себя, но тот вцепился в суперлавандера намертво.

Уиджи брыкается:

– Ты чего творишь, Кензи?

– Да выслушай! Так ты только его подпитываешь!

Зубы Кеплера клацают близко к шее Уиджи.

– Он нас сожрать хочет!

– Это механизм! Ты бередишь травму, она – нападает. Вспомни! Если мы применяли насилие, суперлавандер становился сильнее. И вот к чему это привело.

Наконец-то мне удается их разнять. Когда Кеплер пытается урвать от Уиджи кусочек, я пинаю суперлавандера в грудь – и он отлетает в сторону. Мы с Уиджи отползаем назад и поднимаемся, помогая друг на другу.

– Послушай, – говорю я ему, а сам не спускаю глаз с поднимающегося с земли Кеплера, – он связан со мной. С нами. Не знаю. Перед смертью в закусочной я видел, как его отец, мерзкий коп, вел себя с ним так, будто он мусор. Я ничего не сделал. Просто ушел.

Я обращаюсь к Кеплеру, и он внимательно за мной наблюдает, склонив голову к плечу:

– Мне… Мне нужно перед тобой извиниться.

Уиджи берет меня за локоть и разворачивает к себе:

– Кензи, ты чего удумал?

– Смотри, – я шикаю на него и выхожу вперед. – Кеплер, в тот вечер я ничего не сделал. Знаю, это жалкое оправдание, но, пожалуйста, позволь мне сказать.

Кеплер не двигается, и я воспринимаю это как приглашение к диалогу:

– Мой лучший друг, Эллиот… Он умер. И я чувствовал себя потерянным. Не хотел жить дальше. – Я делаю еще шаг. – А незадолго до того, как Эллиот упал с лестницы, Ромео избил отец. У меня на глазах, понимаешь?

Я кусаю губы и продолжаю:

– Мне стоило рассказать органам опеки, взрослым или учителям, но я был так напуган, что не мог спать…

– Ромео хороший. – Кеплер моргает. – Мне он нравится.

– Эм, да. – Я мельком смотрю через плечо на Уиджи, и на его лице читается недоумение.

Кеплер меняет одежду на ту, что носят официанты в казино.

– Он помог мне, и шеф не оштрафовал меня за вывернутый фартук.

– Это… здорово, Кеплер.

Мои мысли вращаются в голове юлой, и я понятия не имею, как быть дальше.

– Гляди, – Уиджи сжимает мое запястье и кивает на Кеплера.

Я смотрю на пурпурную руку: с нее сходит мерзкая жижа, позволяя нам увидеть человеческую кожу.

– Нужно продолжать, – шепчет Уиджи, и я киваю.

– Прости, что ничего не сделал, когда твой отец…

– Мой отец жалок. – Кеплер прерывает меня и переводит взгляд на толпу лавандеров. Я вижу среди них того самого копа. – А ты… Ты всего лишь подросток.

Я набираю полную грудь воздуха, словно вместе с ним можно набраться смелости, и выдаю:

– Но в твоем доме все повторилось. Я струсил! С Ромео я поступил так же!

Кеплер поворачивает голову обратно ко мне и вздыхает:

– Ты не виноват, Кензи. Разве он не попросил тебя молчать?

– Д-да. – Я припоминаю просьбу Ромео прямо перед тем, как оказался в шкафу. – Так и было.

– И ты ведь боялся навредить ему, если кому-то расскажешь?

Глаза щиплет от непрошенных образов.

– Боялся, но с тобой…

– Со мной нельзя было знать всего, – он перехватывает инициативу, и пурпур освобождает часть его лица и одежды, стекая на землю. – Ты видел лишь дырявую ширму, через которую не смогли подглядеть даже взрослые.

Уиджи выходит вперед, и Кеплер пятится.

– Я вспомнил.

– Неужели, волчонок? – холодный тон суперлавандера возвращается.

– В казино, когда мы столкнулись на кухне, я отпихнул тебя. Мне… жаль.

– И это все?

Я начинаю переживать. Уиджи сжимает и разжимает кулаки, косится на меня и снова обращается к Кеплеру:

– Мистер Дик велел мне спалить дом. Приставил лучшего друга, чтобы проверить предел моей верности. Меня переполнял гнев, – он понижает голос, и я чувствую, насколько трудно ему дается это признание: – И страх.

Кеплер делает шаг навстречу:

– Почему?

Уиджи прикусывает щеку:

– Я боялся потерять благосклонность босса, который звал меня сыном. Боялся лишиться семьи. Или того, чем мне тогда казалась банда. Боялся перемен… Прошу, прости меня.

– Но смог ли ты сам простить себя? За Кибу.

– Нет, – без раздумья отвечает Уиджи.

Я задерживаю дыхание, наблюдая за реакцией Кеплера.

– Это… – задумчиво отвечает он, расхаживая перед нами, будто дрессировщик в цирке, – по крайней мере, честно. Знаешь, иногда травмы остаются с нами навсегда.

Уиджи выдерживает взгляд Кеплера:

– Знаю, как никто другой.

Кеплер поднимает голову к чистому небу и отстраненно повторяет то, что я слышал от него на кладбище:

– Я давно увлекаюсь астрономией. Даже писал доклад о законе движения планет в Солнечной системе…

У его ног – как из ниоткуда – появляется пурпурный кот. Кеплер опускается перед ним на одно колено и поглаживает за ухом.

– Его зовут Блэксэд.

– К-кеплер? – с осторожностью спрашиваю я.

Он поднимает на меня человеческие глаза, и остатки пурпура превращаются в дымку.

– Гляди, – пихает меня в бок Уиджи и устремляет взгляд на город.

Лавандеры, ожидающие команды «Фас!», отступают и идут прочь до тех пор, пока не пропадают из виду.

Базз издает хрипящий звук, и мы с Уиджи резко к нему поворачиваемся.

– Простите…

Я подхожу к нему, опускаюсь на землю, и его рука тянется ко мне.

– Простите, но придется… – Он сглатывает. – Придется прервать вашу сцену воссоединения. Правда, очень трогательно… Не было бы так паршиво, разревелся… Честное… слово.

Кеплер вглядывается в рощу и говорит:

– Его зовет билборд.

Страх пробирает меня до самых костей.

– Нет, – я сжимаю окровавленную ладонь Базза, словно пытаюсь удержать его на этом свете.

Уиджи подходит сзади и кладет ладонь мне на плечо:

– Он потерял слишком много крови.

– Оживет! – выкрикиваю я, совсем от себя не ожидая.

– Я слышу его, Кензи, – улыбается Базз, и уголок его губ подрагивает. – Кеплер прав. Мне… пора.

Моя нижняя губа предательски дрожит. Я шмыгаю носом, крепко сжимаю ладонь Базза, но заставляю себя разжать побелевшие пальцы. Медленно покачиваясь, я встаю на ноги. Бедро, в которое попал осколок, пронзает острая боль, как будто рана начинает расползаться.

Глубоко вдохнув, я едва заметно киваю. Мы подхватываем Базза втроем. Удивительно, но, несмотря на дыру в теле, он не издает ни звука. И это осознание лишает меня последней опоры.

– Я сам, – мой шепот уносится ветром, и я говорю громче: – Пустите! Он просил меня не бросать его.

На лицах мальчишек непонимание, смешанное с испугом.

– Кензи, – Уиджи тянется ко мне, но я отбиваю его руку и тут же жалею о своей резкости.

– Прости. Просто… не мешайте нам.

Они опускают Базза на землю и отходят. Я хватаю его за подмышки и тяну в сторону рощи. Мои раны саднят, но физическая боль не идет ни в какое сравнение с той, что терзает душу. Силы, которые почти покинули меня минуту назад, нарастают с каждым рывком. Розы сминаются под тяжестью Базза, отдавая цветочный аромат, и меня начинает мутить.

Не знаю, сколько я тащу почти безвольное тело, но силуэты Уиджи и Кеплера сливаются в темные пятна – кляксы, размазанные на холсте города. Эти образы чужие. Они принадлежат не мне – Уиджи. Он мысленно дотягивается до меня даже на таком расстоянии, и от этого в моей груди все переворачивается. Я отталкиваю от себя его жалость, сосредоточившись на шагах.

Раз-два. Раз-два.

– Кензи, – шепчет Базз. – Слышишь?

За спиной скрипит билборд.

– Тише. Береги силы, придурок!

Внезапно до меня, словно шелест листвы дуба, долетает шепот. Всего мгновение, которое похоже на мимолетный поцелуй матери в жаркий летний день. На взмах птичьих крыльев перед тем, как вылететь из гнезда. На первый луч солнца, проникающий в остывшую за ночь комнату. На вспышку молнии, озаряющую своим светом целый город.

Чувства накатывают на меня, они так сильны, что я не выдерживаю и валюсь на землю.

– Кензи? – зовет меня Базз, с трудом приподнимая веки.

Я сажусь, укладываю его голову себе на колени и смотрю на его бледное лицо:

– Да? Я здесь.

– Кажется, мне и правда пора, – тихо говорит он.

Мое сердце сжимается.

– Куда?

– Сам не знаю. – Базз всматривается в небо, и солнечные лучи путаются в его ресницах. Затем он находит мои глаза своими и улыбается краешком губ: – Ты ступай. Тебе еще рано.

– Но…

– А я тут останусь.

Мой мир идет трещинами, точно разбитая ваза, которая, даже склеенная, никогда не станет прежней.

– Базз…

По роще проносится ветер. Он срывает лепестки с роз – и те кружатся в воздухе, как бабочки в танце. А билборд, будто ребенок, не умеющий ждать, скрипит все настырнее и протяжнее.

– Все будет хорошо. – Базз щелкает меня по лбу двумя пальцами, и его рука обессиленно падает в траву. – Еще сыграем, дурень.

Он опускает веки. Его дыхание становится поверхностным, и грудная клетка поднимается реже, реже и реже, пока почти не перестает двигаться. Я чувствую, как Базз ускользает, а потом… меня, точно ядовитой стрелой, пронзает осознание: вот и все.

Мои руки в крови – моей, его и, кажется, даже роща отдала мне часть своей.

Я аккуратно, придерживая затылок, опускаю Базза в цветы, которые окружают его голову будто ореол. Поднимаюсь на ватных ногах, стараясь не смотреть вниз. Бреду назад к дороге. Следую за крохотной бабочкой, перелетающей с бутона на бутон, словно за путеводной звездой. Вытираю рукавом слезы, и внезапно шепот билборда скользит, словно дуновение ветра, рядом со мной. Я резко оборачиваюсь, пытаясь найти взглядом Базза, но его… больше нет. А роща простирается так далеко, что впервые кажется мне бесконечной.

Эпилог

Кензи

The Rose – Childhood

С той треклятой вылазки прошло ровно четыре месяца. Без теплого свитера в рощу уже не выйти. Ветер вырывает с корнями воспоминания об осени и разносит облетевшую листву дуба по кладбищу. Под ногами хрустят первые заморозки, а засохшая трава припорошена редким снегом. Зима, точно мотылек в коконе, пытается прорваться в наш мир, раскрыв свои белоснежные крылья.

Уиджи, кажется, стало лучше. С момента исчезновения Базза он сумел многому обучить Кеплера и двух новых мальчишек. Кибы среди них нет. Когда я пытался о нем заговорить, Уиджи – в свойственной ему манере – затыкал уши тяжелыми риффами и произносил свою коронную фразу: «Я тебя не слышу».

Намеки, как вы поняли, я понимаю с полуслова. Поэтому стоило ему возвести стену, и я преследовал его до самой рощи и орал во все горло, перекрикивая музыку, какой же он придурок. Потом мы непременно падали в вечно цветущие розы, катались по земле и дрались, пока один из нас не начинал молить о пощаде.

Ладно, этим кем-то всегда был я.

– Знаешь, я тут много размышлял об этом месте… – сказал я Уиджи в последний день лета, надеясь вывести его на разговор о Кибе и маме. – Может, смысл в том, чтобы не пытаться найти способ связаться с теми, кто остался там, а принять разделяющую нас линию?

Мы лежали среди цветов, мечтая о первом снеге, и представляли, как будем делать снежных ангелов, прыгать в сугробы с крыши мотеля и обязательно спалим духовку с яблочным пирогом внутри. Я не стал рассказывать, что зов билборда становится громче с каждым днем, а его шепот мерещится мне в шелесте кроны Генри и путается, гуляя вместе со мной меж надгробий. Билборд меня ждал.

Уиджи тогда ответил:

– Это ты так говоришь, поскольку обрел смирение. Легко тебе рассуждать, Кензи. В любой потере есть это «между». Шок, отрицание, гнев, торг… И когда доходишь до принятия, то, само собой, остальные этапы со временем теряют ценность. А я… – Он замолчал, словно обдумывая что-то, и добавил: – Все еще на пути.

– И опять ты прав, аж стукнуть хочется.

Спрашивать, слышит ли Уиджи билборд, мне было по-детски страшно. Боялся узнать правду. Что роща для него замолкла, а значит, он останется здесь навсегда – потерянным мальчишкой, как Питер Пэн в Неверленде. Или, напротив, что этот зов громче моего, и Уиджи уйдет раньше, оставив меня в нежизни одного. А ведь я без него – уверен! – пропаду… Если бы не рукопись, то точно свихнулся бы.

Утро и ночь сливались в череду дней, а я, нависая над ноутбуком Грейнджера, печатал историю, лихорадочно клацая по клавиатуре. Одна из клавиш постоянно залипала, и некоторые буквы на них от частого использования почти стерлись. Мои чувства и мысли обретали форму, разделенную строками и абзацами. И где-то между рутиной – то ли когда я нажимал на пробел, то ли когда потягивался от усталости – я вспоминал ушедших мальчишек…

Я часто думал о Баззе, который наматывал круги вокруг кладбища или ворочался в постели перед сном. Если бы у меня была возможность, я бы выбирал думать о нем всегда. Верил, что именно так он со мной и останется.

Над книгой трудились вместе.

Смеялись вместе.

И плакали тоже вместе.

Порой меня мучила бессонница, и я, лежа в кровати ночью, вытягивал перед собой руки и разглядывал пальцы. На коже плясали тени и путался лунный свет. А потом ладони всегда окрашивались в алый. Я всегда ощущал запах крови. Всегда тосковал. А потом мы вернулись в его дом. Уиджи рассказал мне о ночи, когда они застряли на чердаке, и о многом другом, что ускользнуло от меня, как бабочка из сачка. Так я постепенно примирился с утратой – позволив скорби быть.

Каждый раз, когда я брал в руки гитару Ромео, я вспоминал о нем и о его вере в силу души, судьбу и провидение. Я сидел ночью на перевернутом, будто вся наша жизнь, пикапе и разглядывал цепляющиеся за небо звезды. Представлял, что Ромео переродился где-то здесь – в семье любящих родителей, принимающих его целиком и полностью. Или подальше отсюда – в шумном городе у именитого музыканта. И теперь он с младенчества привыкает к аплодисментам.

Грейнджер, как бы я ни старался, тоже из головы не шел. Я открывал холодильник, а там были они – черничные йогурты. Заглядывал на заправку – на стеллажах стояли его штуки и хреновины. И слышал, будто наяву, его голос, стоило кому-нибудь ляпнуть антинаучную глупость или исковеркать заумное слово.

Все мальчишки – яркие звезды, рисующие на ночном небе причудливые узоры, которые принято называть созвездиями. Я отрываю от них взгляд и переступаю порог мотеля, пока все остальные спят. На кухне темно. Лишь белый свет от экрана ноутбука рассеивается по поверхностям, но отступает перед тенями. Вскоре ночь засвистит закипающим чайником, забренчит посудой и запахнет горячим кофе и шкворчащей яичницей.

Я вытираю о коврик подошву от мороси и подхожу к «Стене Посланий», оставляя за собой мокрые следы. Перечитываю записки прежних мальчишек и провожу подушечками пальцев по рельефным буквам. Вытираю слезы со щек и прикрепляю флешку с дописанной книгой над картой с кладом, оставленной мне Грейнджером.

Мои ботинки зашнурованы бантиком. На глаза натянута кепка с Риком и Морти. За окном приятно шумит ветер. Холодильник издает гул и изредка тарахтит. В воздухе чувствуется аромат яблочного пирога и ожидание грядущих перемен.

Вы знали о способности небесных светил меркнуть и набирать яркость вновь? Ученые наблюдали такое явление у Бетельгейзе. Грейнджер рассказывал. Вот я и думаю, что у нас – мертвых мальчишек – со звездами и впрямь много общего. Светим для одних – гаснем для других.

Возможно, нежизнь похожа на шоу Трумана, где за нами – с той стороны – наблюдает манипулятор. И происходящее вокруг не более чем проект. Часть отведенного мне здесь времени именно так я и думал, поддавшись рассуждениям Грейнджера о симуляции. Он несколько месяцев был одержим этой теорией, когда заметил пропажу своих йогуртов. Конечно же, разгадка вскоре нашлась: их таскал Ромео.

Людям свойственно верить в силу контроля, но Вселенная – я полагаю – ему совсем не подвластна. Мы хотим полагаться на правила, структуру и формулы. И неважно, чем является жизнь и смерть на самом деле – результатом последовательности наших и чужих решений, Божьей волей или столкновением молекул.

Ушедшие близкие становятся частью прошлого – потертыми снимками в старом фотоальбоме, который изредка достаешь, листаешь со светлой грустью и убираешь обратно на полку. Или той папкой в компьютере со скучным названием «Фото» и набором из памятных дат. И для тех, кто нас помнит, мы продолжаем сиять.

И пускай любая хорошая история непременно заканчивается, я верю, что моя… только начинается.

Благодарности

Написать благодарности. Такую задачу я поставила себе, когда редактура подходила к концу. На горизонте маячили сроки по сдаче рукописи, поэтому, взяв себя в руки, я села за компьютер…

Над городом повисло грозное ночное небо. По вентиляции разносился шум дождя, а в аквариуме гудел фильтр. Отопление уже заработало, но мне по-прежнему не хотелось вылезать из-под пледа, а текст продолжал цепляться за меня даже после эпилога. Отдавал помпезностью, будто я выходила на сцену и вручала каждому из моего длинного списка грамоту.

Я печатала и удаляла.

Печатала и удаляла, буквы не складывались.

Вы заметили, что в благодарностях принято писать слова, будто их автор вот-вот лопнет от избытка чувств? Взорвется и забрызгает стены приторным послевкусием. Это здорово. Мне бы красноречие сейчас пригодилось, но предложения словно падают с обрыва, не давая закончить мысль.

«А что, если сказать правду? – вертится в голове. – Мою. Без ломания себя и натягивания на лицо маски». Давайте попробую.

Я чувствую пустоту.

Такую, словно со взрослением понятие «мечта» для меня поблекло. Заменилось серой массой. Превратилось в сухое и угловатое, обросшее цинизмом слово «цель». Возможно, это вырежут и на полях напишут: «Так оставлять нельзя». Однако все эти чувства – часть любого пути. Из точки А мы доходим в точку Б, и перед нами вырастает новая цель, а затем все начинается опять.

«Может, мне стоит все удалить и попробовать заново?» – думаю я, постукивая ногтями о подлокотник кресла, пока кот мирно сопит под боком.

Вырезать и забыть. Замазать черным, подвергнув себя цензуре.

Написать нормально. Если бы знать как!

Дорога до издания длиною в десятки и десятки авторских листов позади. За спиной накопившаяся за годы усталость, а впереди новая развилка. Но прежде чем выбрать поворот, я смогу подержать свою книгу в руках, вдохнуть запах типографской краски и насладиться шелестом страниц.

Ничего из этого не могло бы случиться без – прежде всего – командной работы.

Будь «Мальчишки» фильмом, в эту самую минуту на соседних креслах засуетились бы зрители. Зашуршали бы пустые ведерки из-под попкорна. В зале загорелся бы свет, а по экрану побежали бы титры в стиле «Звездных войн», которые обязательно сопровождались бы эпичной музыкой, поскольку именно таких масштабов заслуживают люди, приложившие силы к изданию.

Хочу сказать спасибо всей команде издательства «МИФ» и тем, чьи имена на этом этапе мне неизвестны, но заочно я испытываю безмерную благодарность к каждому.

Спасибо руководителю редакции, Анне Неплюевой, которая держала со мной связь все те нервные месяцы, пока я судорожно дописывала рукопись, и шеф-редактору Павле Стрепет. За веру в меня и в моих «Мальчишек».

Без моего ответственного редактора случилась бы – я уверена! – катастрофа, и мир разом бы схлопнулся. У меня даже возникли серьезные вопросы к студии «Марвел», поскольку в списке их супергероинь я до сих пор не увидела имени Арины Ерешко. Непорядок!

Отдельную благодарность выражаю боссу «Чердака с историями» – Алине. Львице-тигрице, которая вкладывает всю себя и является мостом, соединяющим писателей и читателей со всех уголков страны и за ее пределами.

Спасибо моим корректорам – Дарье Журавлевой и Лилии Семухиной – за ваш кропотливый труд и чуткость. Вы отобрали мои «ё», но я верю, что не от чистого сердца, а с болью в душе. Вас заставила система, знаю-знаю.

Низкий поклон арт-директору Софии Цой, верстальщику Владимиру Снеговскому и художникам! Вы раскрасили книгу яркими красками. Вдохнули в историю частичку себя – и та обрела воздух в крыльях. Спасибо!

И конечно же, спасибо литературному редактору – Яне Ткачевой. За глубокую работу с текстом, чуткость к моим тараканам и стальное терпение. Так и знай: отныне ты для мальчишек крестная мама.

Спасибо моим близким, которые поддерживали меня с самого начала. Верили даже тогда, когда переставала верить я сама. Люблю, но обниматься не буду. Вы знаете, я не из «этих» – странных тактильных людей, мечтающих кого-то зажать.

Спасибо друзьям, готовым слушать мои стенания, и спасибо чату с настолько непотребным названием, что я не могу написать его, иначе книга сразу сменит рейтинг на «18+» и расплавит в магазинах полки.

Спасибо моим будущим читателям и тем, кто ждет «Мальчишек» с момента их анонса. Ваша поддержка оживляет буквы и становится топливом для моего вечно бухтящего двигателя.

Вот вроде бы и все.

Ах да.

Назначаю вам свидание на похожей странице, но то будет… совсем другая история.

«Чердак с историями + МИФ»

Серия-коллаборация «Чердак с историями + МИФ» объединяет сложные истории Young Adult зарубежных и русскоязычных авторов. Герои их романов ищут свое место в мире, влюбляются, делают трудный выбор и проходят через испытания, после которых уже не остаются прежними.

Серию помогает создавать книжный скаут Алина, основательница и автор сообщества «Чердак с историями». Алина пишет: «Я стараюсь отбирать книги, в которых автору удается погрузить читателя в историю, в которых есть идеальный баланс между живыми героями, проработанным миром и смыслами».

Больше информации о канале «Чердак с историями» по QR-коду!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературный редактор Яна Ткачёва

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор София Цой

Иллюстрация на обложке lewisite

Леттеринг Валерия Шило

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Ирина Киян, RACCUN

Оформление блока Osa

Корректоры Дарья Журавлева, Лилия Семухина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Notes

1

Groverose – вымышленный город, дословно переводится как «Роща роз». Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

2

Glenloss – вымышленный город, дословно переводится как «Потерянная долина».

3

Одно из самых дорогих кладбищ в Америке, которое известно ухоженным газоном, озерами и скульптурами.

4

Музыкальный фильм режиссера Рэндала Клайзера, созданный в 1978 году по мотивам одноименного сценического мюзикла. В фильме показана Америка 1950-х годов, где еще нет ни нефтяных кризисов, ни войны во Вьетнаме, ни панк-рока, преобладают длинные авто с открытым верхом, а мужчины носят зализанные бриолином прически.

5

Приблизительно 3,78 км.

6

Гетерогенный – неоднородный.

7

Гомогенный – однородный.

8

От афроамериканского сленга chombatta или choomba, что означает «близкий друг». В русский язык слово пришло из игры Cyberpunk 2077.

9

Английская, шотландская и англо-нормандская фамилия, произошедшая от нормандско-французского Le Groux, имени человека, жившего в роще или чаще.

10

«Блэксэд» (фр. Blacksad) – популярная серия нуарных комиксов, созданная испанскими авторами Хуаном Диасом Каналесом (сценарий) и Хуанхо Гуарнидо (рисунки), которая публикуется французским издательством Dargaud.

11

Военная медаль США, которую вручают американским военным в результате их гибели или получения ранения.

12

Здесь и далее будет подразумеваться американский футбол с мячом-дыней (регби), где игроки бегают по полю в экипировке. В Америке по популярности он занимает лидирующие позиции, сильно опережая регби или тот футбол, в который играют в России и Европе. Сами американцы привычный для нас футбол с круглым мячом зовут «соккер». Поэтому Базз и остальные мальчишки, используя термин «футбол», говорят именно об американском его варианте, а не европейском.

13

Американский футбол состоит из серии коротких по продолжительности отдельных попыток, за пределами которых мяч называют «мертвый» или «не в игре».

14

Имеется в виду стойка с капельницей.

15

Роман американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса, написанный в 1996 году. Объемное и сложное произведение, повествующее о событиях, происходящих в полупародийной версии будущей Америки, затрагивает множество тем: теннис, программы избавления от наркомании, депрессию, жестокое обращение с детьми, семейные отношения, рекламу, популярные развлечения, теорию кино и квебекский сепаратизм.

16

Матч в американском футболе длится 60 минут: 4 четверти по 15 минут. По истечении 60 минут при равном счете команды играют дополнительный 15-минутный отрезок. Если и после него происходит ничья, то в матчах регулярного сезона больше не играют и засчитывают ничейный результат, а в плей-офф дают овертаймы, пока не определят победителя.

17

Для поиска видеоролика наберите «Thermoelectric Cloud Chamber». Грейнджер был бы счастлив, что вы так заинтересованы его рассказом.

18

Антивещество, или антиматерия, – вещество, состоящее из античастиц. Например, для электрона античастицей является позитрон. Асимметрия вещества и антивещества во Вселенной – одна из нерешенных задач современной физики и предмет многочисленных споров.

19

Важно отметить, что к игровой зоне в США допускают с разного возраста в зависимости от штата. Где-то это 21 год, а где-то, как по сюжету, с 18 лет. С алкоголем строго с 21 года.

20

Улица – раунд.

21

В техасском холдеме несколько этапов. Префлоп – участники партии получают по две карты. Флоп – раздача трех общих карт на стол. Терн – сдается еще одна общая карта. Ривер – выкладывается последняя, пятая карта. Шоудаун возникает, если после ривера осталось не менее двух игроков.

22

Герой одноименной манги, написанной и проиллюстрированной Яной Тобосо. Сюжет построен на событиях, разворачивающихся вокруг юного графа и его слуги-демона.

23

Традиционный напиток из США. Имеет слегка травяной, солодковый привкус. Безалкогольный.

24

Знаменитый hang loose, жест, когда подняты большой палец и мизинец (обычно правой руки), а три остальных пальца прижаты к ладони. В вольном переводе hang loose может иметь значение: «расслабься и получай удовольствие», «не парься», «не принимай близко к сердцу».

25

Биографический драматический фильм 2005 года режиссера Кэтрин Хардвик. Сюжет рассказывает о молодых серферах и о становлении скейтбординга в Южной Калифорнии в 1970-х годах.

26

Обращение к матери в Корее.

27

В американской системе образования высшие профильные учебные заведения часто именуются «школой».

28

Оппа – обращение девушек и женщин к старшим братьям, близким друзьям-мужчинам или парням.

29

В переводе с корейского означает «маленькая птичка».

30

Класс астрономических объектов, одних из самых ярких (в абсолютном исчислении) в видимой Вселенной. Считается, что квазары – это галактики на раннем этапе своего развития, в которых расположена поглощающая материю сверхмассивная черная дыра. «Голый квазар» и «бездомный квазар» необычен, поскольку не обнаружена содержащая его галактика.

31

Гатшот – стрит, в котором не хватает девятки посередине.

32

Киба напевает песню группы Metallica под названием Enter Sandman. В интервью 2007 года солист группы поделился, что хотел отразить в тексте ментальную сторону вопроса, когда на ребенка оказывают влияние слова взрослых. Строчка «Take my hand, we’re off to Never Never Land» содержит отсылку к детской сказке про Питера Пэна.

33

Острый африканский овощной релиш, популярный в Южно-Африканской Республике и Эсватини.

34

Hijo (исп.) – «сынок». Заботливое обращение старшего к младшему в Мексике. По-отечески.

35

«Мне очень жаль, сеньор» (исп.).

36

Инструментальная пьеса быстрого, четкого движения равными короткими длительностями. Например, Бах с его Toccata and Fugue in D minor, которую Ромео часто играл в церкви.

37

Дословный перевод с фр.: «После дождя хорошая погода».

38

Биоценоз – совокупность животных, растений, грибов и микроорганизмов, населяющих относительно однородное жизненное пространство (определенный участок суши или акватории), связанных между собой, а также окружающей их средой.

39

Европейский футбол, который, собственно, и называется футболом в России.

40

Бас-барабан входит в состав ударной установки, и ударяют по нему с помощью специальной педали, соединенной с колотушкой.

41

Комбинация двух тарелок и педали, установленных на металлической подставке.

42

Игра слов. На английском фамилия Дик/Dick созвучна с наименованием мужского полового органа, хотя в быту таких ассоциаций обычно не возникает, поскольку сначала образовалась фамилия и только позднее сленг.

43

По легенде, образование нагромождений льда (торосов) происходит, когда Такэминаката переходит озеро из Камися в Симося, чтобы навестить свою жену.

44

Подразумевается комплекс из четырех синтоистских святилищ, расположенных вокруг озера Сува, – Сува-тайся.

45

Фестиваль, проводящийся раз в шесть лет в районе Сува, в год Обезьяны и Тигра по китайскому календарю. Состоит из двух частей – Ямадаси и Сатобики. Первый этап проходит в апреле, следовательно, отрывок из письма датируется началом марта.

46

Рождество.

47

Лунный Новый год. Совпадает с началом нового года по китайскому календарю и приходится на конец января – начало февраля.

48

Метод защиты коммуникаций, основанный на принципах квантовой физики. В отличие от традиционной криптографии, которая использует математические методы, чтобы обеспечить секретность информации, в основе квантовой криптографии лежит физика.

49

Наука о сне.

50

Так в США называют привычный нам с вами футбол, где есть ворота, а мяч отбивают ногами. Базз, напомню, играет в американский футбол с мячом-«дыней».

51

Простыми словами: вы наливаете воду в кружку, а струя предательски стекает по чайнику. Отсюда второе название «эффект чайника». Применяется в том числе в самолетах.

52

ВуВа, или Wuthering Waves, – это гача-игра, которая в массах называлась «убийцей Genshin Impact», но в результате на старте вызывала шквал разочарования у пользователей.

53

Жаргонный термин из компьютерных игр для трофеев, найденных персонажами игроков на телах убитых монстров и в процессе вскрытия тайников в их логовах.

54

Приблизительно 5286 м.

55

Стратовулкан, расположенный на японском острове Хонсю, Япония. Гора Фудзи в последний раз извергалась с 1707 по 1708 год.

56

Грейнджер считает дни без крови по системе Фибоначчи. Это последовательность чисел, где каждое следующее число равно сумме двух предыдущих.

57

Метеор, превосходящий по яркости Венеру.

58

Форма самоубийства, принятая среди самурайского сословия средневековой Японии. Сэппуку совершалось либо по приговору как наказание, либо по инициативе самого самурая.

59

В англоязычных странах «миз» (ms) – обращение к молодой женщине, когда собеседник точно не уверен, замужем она или нет. «Мисс» (miss) называют девочек и девушек-подростков, а по достижении совершеннолетия девушку чаще всего начинают звать «миз». «Миссис» (mrs) зовут только женщин, в замужнем статусе которых уверены.

60

Цитата из фильма «Эффект бабочки» (2004).

61

Кензи имеет в виду благотворительный фонд Make-A-Wish, который исполняет последнее желание, если человек смертельно болен. Например, он упоминается в книге «Виноваты звезды».

62

Игра в кости, при которой игроки совершают ставки на исход броска кубиков.

63

Два очка.

64

Бренд смузи из Лос-Анджелеса, покоривший соцсети и весь Голливуд. Почти каждый напиток выпускается в коллаборации со знаменитостью и стоит немалых денег.

65

Обращение к матери в Испании.

66

Аналог нашего «Дерьмо!» в испанском языке.

67

«У меня нет слов» (исп.).

68

К сожалению, мама Ромео, как и многие люди, не знает, что вирус иммунодефицита человека не передается по воздуху или в быту. Подробнее об этом можно узнать на официальном сайте Минздрава o-spide.ru или на spid.center (Внимание! Сайт содержит информацию для лиц, достигших восемнадцати лет). Берегите себя и своих близких.

69

Виктор Иванович Баранов (1941–2016) – советский и российский изобретатель, художник. В 1978 году за изготовление фальшивых денег был арестован и приговорен к 12 годам лишения свободы.

70

Эффект полной потери информации о падающих в черную дыру объектах и излучении, входящий в противоречие с положениями квантовой механики.

71

Вариация заимствованного английского Bye! («Пока») в переводе с корейского.

72

Один из основных персонажей манги «Наруто». В переводе с японского имя героя означает «ласка». Он шиноби-отступник, который уничтожил весь свой клан, оставив в живых лишь своего младшего брата Саске.

73

Популярная настольная игра в Америке, где из букв на доске собирают слова.

Content

Gadezz
Мертвые мальчишки Гровроуза

Глава 1. Добро пожаловать, птенчик

Глава 2. Бетельгейзе

Глава 3. Дисквалифицированный человек

Глава 4. Пурпурный туман

Глава 5. Короче, план такой

Глава 6. План Б

Глава 7. Расчет холодной вероятности

Глава 8. Безвозвратно утерянное

Глава 9. Геометрия одиночества

Глава 10. Рука мертвеца

Глава 11. Оксюморон реальности

Глава 12. Чердак с историями

Глава 13. Взаимообратная теория виновности

Глава 14. Мертвая зона

Глава 15. До, ре, ми, фа, соль…

Глава 16. Тригонометрия дружбы

Глава 17. Камера хранения

Глава 18. Последний фронтир

Эпилог

Благодарности

«Чердак с историями + МИФ»

Над книгой работали

Notes