Александра Баркова

Зельеварение на Руси. От ведьм и заговоров до оберегов и Лукоморья

Информация от издательства

Баркова, Александра

Зельеварение на Руси. От ведьм и заговоров до оберегов и Лукоморья / Александра Баркова. — Москва: МИФ, 2024. — (Страшно интересная Россия).

ISBN 978-5-00214-243-9

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Александра Баркова, 2023

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

Введение. «…Он узнаёт наследье родовое»

Откуда берется интерес современного человека к магическим снадобьям и ритуалам? Чего мы лишились, обретя благо современной цивилизации, какую утрату пытаемся восполнить, перебирая (руками или мысленно) пучки сушеных трав?

У нас есть достижения современной медицины, благодаря которым продолжительность жизни заметно увеличилась, а старение замедлилось. Несмотря на это, тема травничества становится все более популярной, а сайты о лечебных и магических свойствах растений множатся как сорняки, заглушая своим обилием научную информацию. Автор этой книги лично находила рассказ о целебных свойствах аконита без упоминания о том, что растение крайне ядовито, — и было бы страшно представить последствия подобного «лечебного» зельеварения. Остается лишь уповать на то, что интерес к целебным свойствам трав у большинства читателей таких статей останется теоретическим.

Причин же этого интереса можно выделить две.

Первая — это всеохватная тоска цивилизованного человека по природе. Как только уровень жизни горожан становится достаточно высок, они немедленно начинают воспевать природу, и в первую очередь — дикую, лишенную следов воздействия человека.

В идеале эта девственная природа должна располагаться прямо за окном — или хотя бы ее имитация, что делает профессию ландшафтного дизайнера чрезвычайно востребованной. Разумеется, такая роскошь во все времена была доступна немногим. Так, в эпоху Хэйан в Японии (Х век) посреди усадьбы аристократа непременно тек ручей, над которым склонялись столетние ивы, а по его берегам лежали замшелые валуны. Когда в Европу пришла эпоха романтизма, то подобное полюбили и в Англии. Садовники с величайшей искусностью перевозили дубы из лесов в усадьбы, не повреждая корни, — так же, как за столетия до них это делали в Японии. Другой формой любви к природе был регулярный французский парк, и, хотя гулять там могли немногие, восхищались им люди самых разных сословий: так, знаменитые коммуны социалиста-утописта Шарля Фурье подозрительно напоминают Версаль с его роскошными садами, он же мерещится нам за словами Маяковского «Здесь будет город-сад!».

Для большинства горожан любовь к природе — это любовь именно к природе в духе Версаля: к парку с цветниками, без единого сухого листа и тем более без гнилых коряг (играющих важную роль в живой экосистеме). В такой природе никто не умирает, увядшие цветы заботливо удаляют садовники, — в ней нет ничего уродливого. Так возникает основа для мифа о доброте природы. А еще горожанин круглый год может купить любой продукт в магазине, ему незнакомы проблемы сезонного голода и неурожая.

Относительно реальной «доброты» природы можно привести простой пример. Если у самки зверя или птицы родилось больше детенышей, чем она способна выкормить, то она не кормит слабого. С точки зрения сохранения вида она поступает правильно: обеспечивает выживание самого жизнеспособного. Человек же, увидев такое, пожалеет слабого детеныша и, возможно, попытается его выкормить. В этом принципиальное различие природы и цивилизации. Последняя ставит целью выживание всех, включая слабейших, и горожанин, тоскуя по идеализированной природе, в своем воображении наделяет ее качествами цивилизации, отторгая противоречащие этому факты.

Итак, первая причина тяги современных людей к зельеварению — стремление привнести хоть какую-то частицу природы в свою жизнь, причем природа воспринимается ими в лучших традициях Жан-Жака Руссо — как добрая мать (этот миф сформулировал именно он). Это любовь не к реальной природе, а к природе прекрасной и стерильной, и подлинные объекты все чаще заменяются пластиковой имитацией.

Однако есть и вторая причина, едва ли не более существенная.

Современные средства, которые должны сделать нас здоровее и красивее, какими бы эффективными они ни были, лишены эмоциональной составляющей. Таблетки с противоположным действием могут выглядеть совершенно одинаково. Пасты и шампуни «с травами» выглядят точно так же, как и «химические». Даже у еды — стандартная упаковка, стандартизированный вкус. Обычный горожанин не задумывается о том, что именно это сделало продукты доступными круглый год. Для него это часть проблемы, действительно страшной: отсутствия эмоциональной опоры в жизни.

Эта проблема возникла не вчера. Ее корни уходят в XIX век, в эпоху промышленного переворота, который, породив сначала чудовищную нищету среди пролетариев, в итоге обеспечил изобилие современного города. Эту проблему исключительно точно сформулировал Федор Тютчев, причем в то время, когда в России она еще только маячила на горизонте культуры:

…И человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь, и немощен и гол,

Лицом к лицу пред пропастию темной.

На самого себя покинут он —

Упразднен ум, и мысль осиротела —

В душе своей, как в бездне, погружен,

И нет извне опоры, ни предела…

И чудится давно минувшим сном

Ему теперь все светлое, живое…

Что это за «светлое и живое», которого лишился житель мегаполиса?

Это мир традиционной культуры, мир деревни. Разумеется, столь же идеализированный, как и природа. Однако мы сейчас не будем говорить об ужасах реальной деревни (речь об этом пойдет в книге дальше), мы рассмотрим те преимущества, которые были у нее перед городом в XIX–XX веках и которые стремится воссоздать город XXI века.

Принято считать, что современный человек страдает от постоянного стресса, а вот у наших далеких предков этой проблемы не было. Однако если представить себе реальную жизнь деревни с ее катастрофической детской смертностью, болезнями, бедностью, неурожаями, то наши жалобы покажутся неуместными. И тем не менее стресс — действительно бедствие современной городской цивилизации. Почему?

Потому что жизнь крестьянина представляла собой регулярное чередование труда и праздника. Это была жестко выстроенная система эмоций, где радость и печаль прописаны в календаре. Более того, эти эмоции всегда переживались коллективно, они имели заранее заданные формы проявления — крестьянин в любой ситуации четко знал, как он должен выражать свои чувства, будь то страх за урожай или радость от его сбора, любовь или ненависть, счастье после рождения ребенка или горе после смерти близкого человека. Все эти эмоции облекались в известные с детства слова, часто — в форму песни, и сопровождались ритуалами. Это помогало крестьянину выживать и сохранять психологическую устойчивость в мире постоянного риска, а горожанин, говоря словами Тютчева, покинут на самого себя.

Календарь 1749 года. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Кроме того, жизнь крестьянина была жестко привязана к календарным циклам, и это давало ему то самое ощущение стабильности, по которому тоскует современный горожанин. Крестьянин точно знал, какая работа его ждет в тот или иной месяц, в то время как горожанин либо вынужден делать одно и то же круглый год, либо постоянно сталкивается с новыми задачами. Однако если размеренность и предсказуемость сельского труда еще можно воссоздать, хотя бы выращивая цветы на даче, то поиск надлежащих форм для выражения чувств — это проблема, которая стоит перед современной цивилизацией крайне остро. Именно она лежит в основе глобального интереса к традиционной культуре, породившего, среди прочего, и эту книгу.

Современный город все лучше понимает, каким спасением от стресса могут быть календарные ритуалы. Ярче всего они представлены у виккан — последователей неоязыческого учения викка, возникшего в США в середине прошлого века. Основа викканской календарной практики — Колесо года, восемь праздников, четыре из которых имеют кельтское происхождение (Самайн — 1 ноября, начало зимы; Имболк — 1 февраля, начало весны; Бельтайн — 1 мая, начало лета; и Лугнасад — 1 августа, начало осени), три — скандинавское (Йоль — зимнее солнцестояние, Лита — летнее солнцестояние и Остара — весеннее равноденствие), а восьмой — Мабон, осеннее равноденствие, — является чисто викканским, не имеющим аналогии в народной культуре, поскольку сентябрьский праздник урожая у крестьян был приурочен к собственно сбору урожая, а не к какой-то календарной дате. Пример с Мабоном хорошо показывает, как различается мировоззрение тех, кто работает в поле, и тех, кто покупает еду в супермаркете. На страницах книги мы встретим радикальные расхождения между викканскими представлениями, прочно вошедшими в современную культуру, и взглядами наших предков. К сожалению, викка позиционирует себя как «древнее учение», и в этом качестве становится объектом критики (сам факт того, что современность трансформирует традицию, порождая новые духовные течения, разумеется, ничуть не плох).

Итак, то «светлое, живое», о котором тоскует город и которое пытается возродить современная культура, это, говоря научным языком, эмоциональная структурированность мировосприятия: мир должен представлять собой череду будней и праздников, причем каждый праздник должен быть связан с проживанием конкретной эмоции, и это проживание должно быть коллективным.

И мы вплотную подходим к проблеме новой коллективности, или, совсем по-современному, «деревни 2.0».

Часто можно услышать, что в традиционной деревне якобы все относились друг к другу по-доброму, а в современном городе мы настолько одиноки, что не знаем даже соседей по лестничной площадке. И то и другое не совсем верно. Взаимопомощь действительно была основой жизни в деревне, но причина ее лежала не в альтруизме, а в том, что в условиях ручного труда только слаженные действия здоровых людей могли дать необходимый результат. Забота о других членах коллектива была залогом выживания каждого. При этом деревенский социум крайне тираничен, он требует быть «такими, как все», не выделяться, не отступать от правил. И готовность помочь соседу — это форма демонстрации лояльности. Если же человек выбивается из коллектива, то его ждет травля (речь об этом пойдет в первой главе книги).

Промышленный переворот переселил людей в многоквартирные дома и действительно лишил их деревенского чувства единства, поскольку уничтожил его основу — коллективный ручной труд. Пока соседи по дому были людьми одной профессии, одного социального слоя, общность еще как-то сохранялась (танцы в городских дворах прекратились примерно в 1970-е годы), позже разобщенность горожан достигла максимума.

А затем появился интернет.

Интернет стремительно создал новые общности, и это снова общности по типу деятельности. Чем бы ни занимался человек, чем бы ни увлекался, он может найти себе единомышленников. Взаимопомощь внутри таких сообществ тем выше, чем теснее круг; грезы о деревенской отзывчивости стали новой реальностью.

Вернулись и коллективно проводимые ритуалы. Люди, находясь в своих квартирах, совершают одинаковые действия в одно и то же время, причем этому предшествует совместная подготовка, а затем они делятся некими результатами (фотографиями, рассказами). По сути, каждая такая группа — это небольшая деревня, живущая в выстроенной системе эмоций в лучших средневековых традициях. Именно «в лучших», поскольку современное сообщество открыто и для входа, и для выхода, конфликт не будет иметь таких трагических последствий, какие сопровождают конфликты при деревенском укладе.

Еще одна черта традиционной культуры, стихийно возрожденная благодаря интернету, это противопоставление праздничного и повседневного. Крестьянский наряд, надеваемый на праздники, был роскошным и, разумеется, не имел ничего общего с той простой одеждой, в которой занимались повседневными делами. Более того, праздники регулярно проходили в игровой форме: новобрачных величали князем и княгиней, на проводах русалок украшали девушку зеленью, святочное ряжение могло длиться неделю и дольше, причем ряженые все это время жили отдельно. К концу ХХ века городская культура настолько прочно забыла про это, что ролевые игры вызывали массовое осуждение, пока уже в наши дни не оказалось, что они востребованы в самых разных формах деятельности. Такое же осуждение «ненастоящего», «обманного», «фальшивого» вызывает популярное ныне в социальных сетях стремление украсить себя, свой внешний вид, свой дом, показывая всем роскошные фото. По сути, это возрождение традиционной праздничной трансформации, но оно лишено календарной и ритуальной приуроченности. Заметим, что такая трансформация требует максимального количества зрителей, ее основа — современный коллективизм. Перед нами снова явление «деревни 2.0»: внешние формы изменились, но суть возрождается.

Буквальное, «живое» возвращение в традиционную жизнь невозможно (да и не нужно), но через актуализацию глубинных механизмов культуры, того самого «родового наследья» выстраивается новый социум с новой эмоциональной структурой.

Продолжим цитатой из Тютчева:

…И чудится давно минувшим сном

Ему теперь все светлое, живое…

И в чуждом, неразгаданном, ночном

Он узнаёт наследье родовое.

Эти строки были написаны Тютчевым примерно в 1850 году. До начала систематического изучения русского фольклора оставалось еще десятилетие, до скачка в развитии психологической науки — около полувека, до понимания гормональных процессов в организме — более столетия. Неудивительно, что «родовое наследье» поэт называет неразгаданным и чуждым. Цель нашей книги как раз и состоит в том, чтобы раскрыть эти тайны или, говоря менее романтично, показать, как традиционная культура посредством обрядов способствовала психологической саморегуляции членов общества и почему это важно для нас сейчас.

Недаром празднование Нового года — календарного ритуала, охватывающего все общество, — со временем становится все масштабнее. Из семейного и детского праздника он перерастает в огромное событие, подготовка к которому начинается еще осенью. Причина этого — стремление к коллективному переживанию радости. Так что категорически устаревшим является тезис «Большой советской энциклопедии» о том, что у ритуала отсутствует практическая целесообразность. Новогодняя елка, натуральные или искусственные сезонные растения, которые меняют несколько раз в год, обрядовое оформление встречи нового сезона — все это, разумеется, не имеет прямой хозяйственной пользы, но позволяет психологически структурировать свой личный хронотоп, повышает уровень «хороших» гормонов, что в конечном счете служит физическому и психическому здоровью. Современная европейская культура активно заимствует опыт культуры японской, где сезонность пронизывает буквально все аспекты жизни. Более того, Япония — это единственная страна, которая органично вписала традиции в жизнь мегаполиса. На этом фоне общеизвестный факт японского долголетия выглядит закономерным.

Однако у традиционной культуры есть и другие аспекты. Для определенных слоев общества они не менее, а даже более привлекательны. Как мы увидим в этой книге, обрядовая практика крестьянина строится на твердом убеждении, что он является хозяином своей судьбы: если он будет правильно кидать, втыкать или сжигать ритуальные предметы, петь в положенное время соответствующие песни, не станет работать в праздничные дни, то его не настигнут ни болезни, ни падеж скота, ни неурожай; если же беда все-таки произошла, то причина этого — либо нарушение какого-то запрета, либо злая воля колдунов или нечисти. Незыблемая вера в то, что твоя судьба полностью в твоих руках, — это потрясающая психологическая защита. Неудивительно, что многие горожане обращаются к эзотерике и объясняют свои проблемы тем, что в прошлой жизни с ними произошли некие события. В народной культуре (и в мировоззрении оккультно-эзотерического города) нет места понятию «случайно», успех и особенно неудача имеют непременные мистические причины. В этом смысле цивилизованный человек, признающий, что он зависим от случайностей, действительно оказывается «немощен и гол» и «покинут на самого себя», как и писал Тютчев.

Есть в этом и любопытный парадокс: крестьянин, мнящий себя хозяином своей судьбы, оказывается жертвой самых разнообразных случайностей, начиная с глобальных — заморозков или засухи, ведущих к неурожаю. Это привлекательное ощущение себя микрокосмом на деле оборачивается гиперкомпенсацией собственного бессилия. И тем не менее, хотя мы и не предлагаем лечить болезнь заговорами или верить, что если в новогоднюю ночь кинуть кашу в потолок, то это обеспечит нам счастливый год, мы не можем не отметить огромную мощь стихийной народной психотерапии.

Итак, народную культуру можно представить многоуровневую систему управления стрессом, где каждый предмет, животное, человек, природный объект вызывает заранее заданные эмоции, переживаемые коллективно. Эти эмоции создают «правильные» гормональные всплески, так что ритуальные действия, которые нам кажутся абсурдными, могли иметь реальное терапевтическое значение. Разумеется, оно уступало медицинскому, но помогало выжить, когда медицина была недоступна.

Приведем простой пример из современной жизни, который знаком многим на личном опыте. На дворе ноябрь-декабрь, человек простужается. Однако у него сейчас происходит нечто ответственное — экзамены, или сдача годового отчета, или еще что-то важное и срочное. Чем важнее это для него, чем сильнее его стресс, тем с большей вероятностью болезнь пройдет сама, хотя бы на время. Механизм подобного «волшебного исцеления» нам вполне понятен: всплеск адреналина. А поскольку жизнь крестьянина — это постоянный риск, то подобные гормональные всплески для него не исключение, а норма.

По сути, мы сейчас подошли к научному объяснению того, что обычно называют словом «магия». «Волшебные» изменения — это управляемый стресс, иначе говоря — управляемый всплеск гормонов. И такой стресс способствует не только борьбе с болезнью. Он обостряет работу интуиции, то есть тех стремительных механизмов сознания, которые не отслеживаются логическим восприятием. Способность опираться на интуицию выглядит со стороны как подлинное чудо, хотя в основе ее — биохимия.

Как говорил известный профессор зельеварения, «отложите волшебные палочки». На страницах этой книги нас ждут не просто этнографические факты, но и иерархия эмоций, которые у славян были связаны с разнообразными растениями; какие-то из этих чувств покажутся привлекательными для современного человека, какие-то — неприемлемыми, но все они позволят читателю выстроить картину природы, с яркими акцентами, которая может стать для него подлинной броней от стресса современной жизни.

Глава 1. Ведьмы, колдуны и знахари

Ведьмы тогда и сейчас

Между нашей цивилизацией и миром традиционной деревни есть радикальное различие в отношении к магии. Горожане, живущие в атмосфере материализма и позитивизма, по магии скучают. Они называют прекрасную вещь «волшебной» и верят в чудо, а те из них, кто настроен мистически, интересуются историями о встречах с волшебными существами, пытаются призвать духов с помощью ритуалов и сами хотят обладать сверхъестественными способностями; если же они убеждены, что обладают таковыми, то смело рассказывают об этом. Говоря кратко, в городе магии нет (ну или почти нет) — и горожанам очень хочется, чтобы она была.

В традиционной деревне все строго наоборот.

В бушующем море эмоций, в котором живет крестьянин, каждое чувство персонифицируется как некая магическая сила или существо. Магией пронизано абсолютно все. Эти магические проявления хаотичны и непостижимы (например, град побивает посевы, несмотря на все обряды), поэтому крестьянин прежде всего стремится максимально отгородить себя от сверхъестественных сил, а поскольку это для него невозможно, то хотя бы свести контакт с ними к минимуму и предельно его упорядочить.

Там, где горожанин призывает духов, крестьянин ставит обереги от них. Там, где горожанин мечтает обрести мистические силы, крестьянин сам творит магию (далее нас ждут три главы об этом), но не считает ею свои обыденные ритуальные действия. Крестьянин чрезвычайно боится тех, чья магия превосходит его собственную. И это подводит нас к главному отличию цивилизации от традиции: горожанка с гордостью сообщает, что она практикующая ведьма, заводит соответствующий аккаунт в соцсетях и не прячет его от посторонних; в деревне же слово «ведьма» — это самое страшное ругательство, причем оно означает не только и не столько занятие магией, сколько любые недостатки характера.

В отношении к ведьмам и колдунам воплощался весь ужас перед иррациональностью бедствий, преследовавших крестьян.

Тоскующий по волшебству город сочинил идиллический миф о том, что ведьмы — это хранительницы языческой мудрости, что в древности их уважали и почитали, а в мрачное Средневековье инквизиция сжигала их на кострах.

Эзотерики дополнили это утверждением, что «ведьма» означает «ведающая мать». Подобные представления полностью ошибочны. Преследования за колдовство были известны за тысячелетия до инквизиции, еще в Древнем Риме и даже в Вавилоне; особых «тайных братств», хранящих языческую мудрость, не существовало ни в Европе, ни на Руси после прихода татаро-монгольской орды; ведьмы — это составная часть культуры народного христианства, впитавшего в себя многочисленные языческие верования. Что касается «мрачного Средневековья», то этот термин возник в эпоху Романтизма, причем собственно в Средние века процессов против ведьм вообще не было, они начались в конце эпохи Возрождения, а пик их пришелся на Новое время (при этом многие из сожженных за колдовство были мужчинами).

Народная культура гораздо страшнее, чем нам хотелось бы думать. На страницах книги мы встретим различные формы обряда «палить ведьму». К счастью, в таких обрядах ведьм уничтожали не физически, а символически, и все же невероятная стойкость этих ритуалов, доживших и до современности, говорит о той ненависти, которую испытывали крестьяне к носителям магии.

Костры инквизиции. Картина Николая Ломтева.

Национальный музей Варшавы

Слово «ведьма» означает «ведающая», «знающая». Почему слово «знающая» стало ругательством? Потому что крестьянин боится знаний ничуть не меньше, чем магии: любые новые знания рушат его цельный мир, уничтожают его психологические защиты. Кроме того, ведение традиционного хозяйства подразумевает максимально слаженные действия коллектива, а человек, который знает больше других, выбивается тем самым из социума и, вольно или невольно, угрожает самой основе крестьянской деятельности, то есть несет угрозу выживанию. Страх перед знающими людьми перекочевал и в городскую культуру, адресованную широким массам: достаточно вспомнить фильмы типа «Иронии судьбы» или «Москва слезам не верит», где чем образованнее герой, тем он отрицательнее.

Однако в народном понимании ведьма — не просто «знающая», но и «знающаяся», то есть общающаяся с нечистой силой. Это важный признак фольклорных представлений о ведьме, и этим (по крайней мере, теоретически) ведьма отличается от знахарки (обратим внимание на то, что оба эти термина образованы от корней со значением «знать», но отличаются сферой употребления как в народной культуре, так и в современной).

Знахари и знахарки действуют за счет собственных магических сил, а также благодаря знанию трав. Как мы увидим далее, базовыми навыками знахарства обладал каждый крестьянин и тем более крестьянка, к «специалисту» обращались только в особо трудных случаях. Как это согласуется с неприятием знающих людей? Мы увидим, что четкой границы между ведьмами и знахарками не было, знахарок могли бояться, их могли называть ведьмами, продолжая, впрочем, пользоваться их услугами. Так, автор этой книги лично общалась с восьмидесятилетней деревенской «ведьмой», которая, по сути, была знахаркой-шептухой, лечившей нашептыванием заговоров над водой. Соседи приходили к ней с просьбой наговорить воду, причем нисколько не смущаясь присутствия фольклориста.

Колдун в народном понимании — это не просто мужской эквивалент ведьмы. Его образ более мифологизирован: в подчинении у колдуна находятся несколько или даже много бесов и сам он состоит в иерархии — может быть главным над ведьмами и при этом подчиняться более могущественному колдуну.

Как нет четких границ между ведьмой и знахаркой, так же перетекают друг в друга представления о колдуне и знахаре.

Теперь подробнее рассмотрим эти образы и те растения, которые были с ними связаны.

Ведьмы и нечисть

Образ ведьмы зачастую настолько сильно мифологизирован, что она предстает как сверхъестественное существо. Так, в русских диалектах ведьму могли именовать «бесихой», то есть, по сути, женским эквивалентом беса; аналогично у западных славян термин «богиха», обычно означающий демоницу, вредящую беременным, роженицам, детям, мог относиться и к колдунье (и даже к знахарке). В рассказах о лиходейском колдовстве ведьм важное место занимал ветер, который вообще воспринимался как проявление нечистой силы, — ведьмы пускали по ветру заклятия. Особенно это касалось вихря и вьюги, которые всеми славянами воспринимались как свадьба черта — с чертовкой или с ведьмой. Это поверье нашло отражение в стихотворении Пушкина «Бесы», где вьюга называется свадьбой ведьмы. (Как мы увидим далее, Пушкин был хорошо знаком с народной культурой, в том числе и с колдовской традицией.)

Еще одна черта, общая для ведьм и нечисти, — нечеловеческие ноги. У бесов они просто звериные, а у ведьм, колдунов и даже знахарей — сильно волосатые, или кривые, или непомерно толстые либо тонкие; главное, что не такие, как у нормальных людей. Во всех мифологиях мира встречается идея, что нечисть обладает необычными ногами и передвигается нечеловеческим способом. В частности, умеет летать.

Шабаш ведьм. Фрагмент картины Класа Якобса ван дер Хека. 1636 г.

Рейксмузеум, Амстердам

До XIX века дожили представления о том, что ведьмы, как и колдуны, слетаются на шабаши на лысых (то есть безлесных) горах. Сам термин «лысый» связан с мифологической маркированностью волос, и если сейчас мы представляем себе чародея как человека с исключительно длинными волосами и бородой, то в народной культуре, наоборот, самый страшный колдун был лыс. Этим и объясняется такое, казалось бы, неподходящее место для тайных собраний. Общеизвестен образ ведьмы, летящей на метле или на помеле (специальном венике для обметания печи), при этом в народных представлениях ведьма могла лететь и на березовой ветке. Подобные «лохматые» предметы — не что иное, как воплощение мотива волосатости, связанного с магией. Береза же была частью культа русалок, так что образ ведьмы, летящей на березовой ветке, — это попытка наделить ее их чертами (о том, какие русалки умели летать и как они это делали, мы расскажем в следующей главе).

Итак, ведьма летела на метле или березовой ветке на лысую гору, чтобы там вместе с другими ведьмами и колдунами набраться колдовского умения у нечистой силы. В европейской мифологии такие шабаши происходили в Вальпургиеву ночь, с 30 апреля на 1 мая, и здесь прослеживаются отголоски древних кельтских ритуалов на Бельтайн. Как мы увидим, события, которые в Европе приходились на время Бельтайна, у восточных славян были смещены на Ивана Купалу: так, украинцы и белорусы полагали, что шабаш происходит перед этим праздником (вспомним повесть Гоголя «Вечер накануне Ивана Купала», где герой встречает и черта, и ведьму). В русской традиции дата иная — 1 сентября по старому стилю (14 сентября по новому), день допетровского Нового года.

Важная деталь: магическая сила, которую нечисть передает ведьмам и колдунам, — это не совокупность знаний, а некое качество, которое можно получить (вероятно, со временем оно ослабевает, отчего и надо каждый год летать на шабаш), но можно и отнять. Для этого необходимо ударить ведьму березовой метлой. Может показаться странным, что один и тот же предмет выступает как атрибут нечисти и как средство защиты от нее, но такова особенность мифологического мировосприятия: если нечто вызывает сильные эмоции, то эмоции эти зачастую оказываются противоположными; важна сила стресса, а не направленность чувств. На страницах этой книги мы неоднократно увидим, что растения, связанные с нечистой силой, оказываются оберегами от нее же.

В очень редких случаях считалось, что ведьмой можно не стать, а родиться, но для этого существовал ряд условий, близких к невыполнимым: например, и сама ведьма, и ее мать должны были появиться на свет вне брака (что почти нереально в традиционном обществе), или такое дитя должно было «родиться в рубашке» (то есть в неразорвавшемся околоплодном пузыре, что встречается примерно один раз на миллион родов), причем «рубашка» должна быть черной (это уже мифология, так как плодный пузырь белого цвета). Такое нагромождение маловероятных, практически невозможных факторов — не логическая концепция, не генетическая теория, а концентрация и визуализация страхов в обществе, где фактически отсутствует медицина. Чтобы понять, откуда берутся такие поверья, представьте себе мать, у которой ребенок заходится плачем, и свое бессилие перед его страданиями она персонифицирует в образе ведьмы, наславшей недуг. Для матери болезнь ребенка — это нечто неправильное, и источник этой беды будет для нее дважды и трижды неправильным. В таком ракурсе эти поверья окажутся вполне логичными.

Оборотничество и распознавание ведьм

Другое поверье о ведьмах и колдунах — их способность к оборотничеству. Если крестьянин во время некой негативной ситуации видел кошку, собаку, жабу, бабочку, ворону, утку, то он объявлял беду происками ведьмы, которая обернулась животным. Такое животное непременно пытались убить или хотя бы ранить — это должно было разрушить злые чары. И снова вспоминается Гоголь и его «Майская ночь, или Утопленница», где мачеха-ведьма оборачивается кошкой, которую ранит падчерица, и наутро у мачехи оказывается перевязана рука. Гоголь здесь исключительно точно воспроизводит народную традицию.

Однако образ ведьмы, вредящей человеку злыми чарами, относится скорее к литературе, чем к фольклору. С точки зрения крестьянина, основное зло от ведьмы — это то, что она отбирает молоко у коров. Разумеется, если я забочусь о своей корове, а у нее мало молока, то кто виноват? Ведьма! Так что перечисленные выше животные будут, скорее всего, связаны с историей о том, как у коровы пропало молоко и как его удалось вернуть, поразив ведьму в ее нечеловеческом обличье. И если в литературе зооморфной ипостасью ведьмы, вероятно, будет кошка, то в фольклоре — жаба: ее проще встретить в хлеву.

Существует множество версий, какими чарами ведьма отбирала молоко. Например, считалось, что в купальскую ночь она, обнажившись, собирала с полей росу фартуком или рубашкой, приговаривая: «Беру ужиток, но не весь», а дома выжимала ткань и давала выпить жидкость своей корове; или же она доила березу (о связи образов ведьмы и березы мы уже говорили). В любом случае это приводило к тому, что у каких-то коров молоко пропадало, а у ведьминой коровы — прибавлялось. Строго говоря, если у моей коровы пропало молоко, меня не интересует, какие именно чары применила ведьма, мне важно, во-первых, вернуть молоко, то есть распознать ведьму и навредить ей, а во-вторых, не допустить такой беды в будущем.

Оберегом от ведьм для коров считалась все та же береза: ее ветки втыкали над дверьми хлева на весенний Юрьев день (23 апреля / 6 мая) или на Ивана Купалу (24 июня / 7 июля); при первом выгоне трижды стегали корову березовым прутом, надевали ей на рога березовый венок. Другим магическим средством был барвинок — вечнозеленое стелющееся по земле растение, чьи переплетенные стебли наделялись колдовской силой — как вредоносной, так и отвращающей. Если корова была испорчена магией, то ее молоко следовало процедить через венок из барвинка; барвинок могли добавлять в корм, чтобы уберечь скот от ведьм. Интересно, что как колдовское средство барвинок был опасен не для скота, а для людей: если ведьма польет дорогу отваром из него, то человек, пройдя там, начнет «сохнуть», а через какое-то время умрет. К образу перепутавшихся стеблей барвинка мы еще не раз вернемся.

Однако самым надежным средством против ведьм были «зубастые» растения (все колючее) и предметы (борона). Почему от колдовства могли защитить именно колючки? Потому что их острые шипы являются персонификацией боли, причем и той боли, что человек испытывает сам, и той, что хочет причинить ведьме-похитительнице. В дальнейшем мы поговорим о самом разнообразном магическом использовании колючих растений, а сейчас обратим внимание лишь на одно поверье: если у коровы пропало молоко, то немногое, что удалось выдоить, выливали на боярышник, приговаривая: «Боярышничек, ты мой брат по Богу, верни мне сыр, молоко и сливки, а негодное отдай той, что наслала». Боярышник выступает здесь в роли чудодейственного помощника благодаря своим длинным острым шипам, но нам этот пример интересен с психологической точки зрения. Действия крестьянки кажутся абсурдными: она и так получила очень мало молока, но и то немногое не использует в хозяйстве, а выливает на куст. Почему же такие действия совершались настолько регулярно, что для них даже выработали устойчивую словесную формулу? Потому что здесь человек настолько находится во власти переживаний о нехватке необходимого, что, захваченный эмоциями, способен только воспроизводить эту недостачу.

Вернемся к зубастым предметам. Борона, подобно березе, считалась и магическим средством ведьмы, и оберегом против нее. Белорусы верили, что ведьма может доить борону, как доят корову, и от этого молоко чужих коров переходило ее скотине. Существовало и другое поверье: ведьма крадет кусок чужой бороны, кладет его в огонь и кипятит на нем молоко своей коровы, благодаря чему молоко чужих коров опять-таки переходит к ней. Такие поверья объясняют обычай непременно сжигать старую борону. При этом, чтобы ведьма не могла проникнуть в хлев, в нем хранили борону: подпирали ею вход снаружи, вешали ее на ворота, втыкали зуб бороны в столб ворот. Ту же магическую роль мог играть и боярышник: так, славяне Центральной Европы в Вальпургиеву ночь непременно втыкали ветки боярышника… в навоз в хлеву.

Еще раз подчеркнем, что в народной традиции ведьма — это не конкретная злая женщина, а персонификация постигшей кого-либо беды. Этим фольклор разительно отличается от литературы, где ведьма — персонаж, о котором сразу все известно. Ведьма в чаще леса (ее русский эквивалент — Баба-яга) — это образ, пришедший из древних обрядов и сохранившийся в сказках, но она, в отличие от деревенской ведьмы, не отбирает молоко у коров, не летает на шабаши, не знается с нечистью (потому что сама и есть нежить: она давно умерла и захоронена в лесной чаще), она опасна только для тех, кто забредет к ней. А деревенская ведьма выглядит как совершенно обычная женщина (если ее ноги и излишне волосаты, то она их тщательно прячет), ничем себя не выдает… только вот корова совсем доиться перестала.

И поэтому крестьянину так важно было распознать ведьму.

Для этого он использовал все ту же борону. Крестьянин сидел в хлеву за бороной и ждал, когда же ведьма придет доить его корову; как только появлялась жаба или другое животное, его следовало немедленно убить: это и была ведьма-оборотень. Такую борону часто делали из березы (оберег от ведьм) или из осины (универсальный оберег от нечисти); наибольшими магическими качествами наделяли борону, которую вытесывали ежедневно в течение целого года.

И все-таки сидеть в хлеву под бороной, даже самой чудодейной, крестьянину, как правило, было некогда. Поверья конкретизировались: так, увидеть ведьму можно было только в купальскую ночь, причем даже в том случае, если она пока не причинила никакого вреда. Если в утро после Купалы посмотреть сквозь борону на выходящее стадо, то можно увидеть ведьм, которые хотят украсть молоко. В украинском Полесье на Купалу бороновали дорогу: если женщина вдруг остановится на ней, то она ведьма; если там остановится скотина, то ведьма — ее хозяйка. Поверья о взгляде через борону — частный случай представлений о том, что нечисть можно увидеть только через какой-то магический предмет, отверстие между миром живых и мертвых. Например, через доску от старого гроба с глазком от сучка. Вряд ли крестьяне регулярно использовали столь могущественный магический предмет, скорее перед нами поверье о том, что, «если у тебя будет такая доска, ты всех ведьм увидишь».

Распознать ведьму можно было и на Юрия Вешнего: если женщина выйдет к стаду босой или в развязанной обуви, то она и есть ведьма. Это уже знакомые нам представления о «неправильных» ногах нечисти.

Но основным временем борьбы с ведьмами был день Ивана Купалы. В этом и заключался идущий еще из индоевропейской древности смысл праздника: уничтожение всего старого, отжившего, нечистого (как в прямом, так и в переносном смысле). В купальских кострах сгорали старые вещи, все ветви-обереги прошлого года, все некогда значимое, что отжило свой срок. Аналогичной была символика уже упомянутого кельтского праздника Бельтайн, но в более мягком климате Европы он приходился на май. Современному городу очень не хватает ритуала освобождения от старых вещей, которые хранить незачем, но выкинуть не поднимается рука.

Иллюстрация к сказке «Снегурочка». 1916 г.

Снегурочка: русская сказка. — Москва: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1916

Итак, купальский костер уничтожал нечисть, и поэтому считалось, что он сам по себе причиняет ведьме невыносимые страдания и она выходит к костру, чтобы их прекратить. В украинском Полесье ведьмой признавали женщину, которая не могла перепрыгнуть через огонь (вспомним и русскую сказку о Снегурочке, растаявшей в нем). Иногда эти поверья облекались в более сложные ритуалы: одного костра было недостаточно, на нем надо было кипятить цедилку (сито для процеживания молока), причем непременно украденную (стандартное условие для магии), желательно у вдовы; вместе с цедилкой могли кипятить осиновые колышки или иглы. И если какая-нибудь женщина выходила к такому костру, то ее немедленно объявляли ведьмой, похищающей молоко. У несчастной не было ни единого шанса доказать свою невиновность…

Обряд «палить ведьму»

Поспешим успокоить: речь пойдет не о физической, а о символической расправе. На Купалу уничтожали изображение ведьмы (соломенное чучело), либо предметы, символизирующие ее (деревце, ветки, пучки зелени на шесте, лошадиный череп на палке), либо животных, которых считали обернувшейся ведьмой (прежде всего жаб, но могли быть и другие). Чаще всего «ведьму» уничтожали именно в купальском костре, но известны и другие варианты: чучело бросали в воду, били, разрывали на части… Это напоминает другие ритуалы избавления от мифологических персонажей: сожжение Масленицы и изгнание русалок. Причем если Масленица и Купала сильно разнесены по календарю, то изгнание русалок могло либо совпадать с Купалой, либо находиться достаточно близко к нему по времени (о чем см. в следующей главе). Сожжение ведьмы и изгнание русалок — это, по сути, единый комплекс июньско-июльских обрядов освобождения от существ, которые наполовину люди, наполовину нечисть.

На Купалу ведьм могли не только уничтожать, но и пугать — криками, выстрелами, грохотом.

При этом Купала был не единственным праздником, когда палили ведьму. В Карпатах верили, что нечисть сильна накануне дня святого Андрея (30 ноября / 13 декабря), и особенно это относилось к ведьмам, отбирающим молоко. И там, и в Центральной Европе жгли на горах особые андреевские костры, веря, что они защитят скот, то есть уничтожат колдовскую силу ведьм. У болгар подобный ритуал был приурочен к зимнему солнцестоянию; считалось, что в эту ночь ведьма доит луну, отбирая тем самым молоко у чужих коров, поэтому болгары, чтобы уничтожить колдунью, ловили мух и сжигали их в пламени свечи или в очаге.

Ночь на Ивана Купалу. Картина Ивана Соколова. 1856 г.

Нижнетагильский художественный музей изобразительных искусств

В современной культуре (неоязыческой, эзотерической и условно-народной) ведьма — это девушка в венке из цветов, пляшущая у купальского костра, часто — организатор этого ритуала. Как мы видим, городская традиция развернулась на сто восемьдесят градусов по отношению к деревенской. И в этом нет ничего дурного (каждая культура порождает те ритуалы, которые ей необходимы), пока эти насквозь современные обряды не называют древней мудростью.

Девушка в купальском венке. Картина Фирса Журавлева. 1890-е гг.

Wikimedia Commons

Народ же отмечал Купалу страшно: это был не только праздник разгульной эротики (вплоть до разрешенного инцеста между родными братом и сестрой, если он был женат, а она замужем), но и праздник ненависти. Во введении мы говорили о том, что традиционное общество — это выстроенная система эмоций, и вот мы сталкиваемся с тем, что и ненависть в нем регламентирована. Причем купальские бесчинства имеют и психотерапевтическую природу: человек сбрасывает свою агрессию в игровой обстановке, а жертвой становится соломенное чучело или — в крайнем случае — сожженная жаба.

Залом, колдун и колтун

Потеря молока коровой — не единственная беда, которая персонифицируется в образе ведьмы. Не меньшей напастью была и утрата «спора» — то есть зерна из колоса. Зловредные действия ведьмы называли «зажин» и «залом», разница между ними состояла в том, что при зажине ведьма якобы особым образом срезала колосья, а при заломе — перекручивала их, оставляя на поле. И если отбирание молока — это специфически женское занятие, то зажин, по поверьям, могли совершать как ведьмы, так и колдуны.

Залом ржи. Картина Василия Максимова. 1903 г.

Wikimedia Commons

Существует несколько версий зажина: выстричь узкую дорожку в чужом поле (символ потери половины урожая), или срезать три колоса (три как знак множества), или срезать по колосу с четырех углов поля (углы как символ всего пространства). Считалось, что ведьма делает это в купальскую ночь, причем в Центральной России верили, что прежде она переворачивает все иконы у себя в доме и даже ходит по полю вверх ногами (метафора злодеяния как переворачивания порядка вещей).

На Русском Севере зафиксирован уникальный обряд посвящения в ведьмы: посвящаемая, пятясь, заходила в ржаное поле и не глядя срывала левой рукой колосок. Если он оказывался с двойным колосом, это означало, что ее магическая сила будет вдвое больше, чем у наставницы. Этот обряд явно возник под влиянием зажина, но здесь похищается не урожай, а магическая сила.

Любопытно, что оберегом от зажина мог быть… зажин. Это нормально для мифологии, ведь она основана на ситуациях, вызывающих стресс, а стресс может выражаться как в положительных, так и в отрицательных чувствах, важна лишь их сила. (Так, Купала — это и время разгула ведьм, и время борьбы с ними.) Зажин как оберег — болгарский ритуал на зимнее солнцестояние, который совершали сами хозяева, чтобы помешать забрать плодородие поля.

Если зажин — вредоносная магия узкой направленности, то залом мог приводить к самым разнообразным бедам. Колосья, cкрученные в жгут или особым образом, грозили потерей урожая, падежом скота, болезнями (особенно ломотой рук и ног, а также колтуном) и даже смертью хозяина поля. Судя по детальным объяснениям, как нужно обезвреживать залом, к этой вредоносной магии регулярно прибегали не мифические ведьмы, доящие луну, а крестьяне-соседи.

Почему же перекрученные стебли (как и спутанные в колтун волосы) стали символом страшных бед?

Народная культура жестко противопоставляет «прямое» и «кривое» как хорошее и дурное: Кривда как антипод Правды, «кривая дорожка» как преступный образ жизни и т. д. Кривизна, помимо прочего, символизирует болезни: одноглазого человека называют кривым, от боли кривятся, сильная боль скрючивает. Народная культура очень сильно боится контакта с недугами, это риск перехода чужой неудачи на тебя (именно поэтому болезнь традиционно скрывают, даже в современном городе многие не осмеливаются признаться в своих проблемах). По этой причине русские крестьяне, даже обезвредив залом, старались продать зерно с такого поля на сторону, а не есть его самим.

Итак, кривизна — это нарушение правильного порядка вещей, прорыв хаоса, грозящий самыми страшными бедами. И поэтому колтун (сбившиеся в узел волосы) считался внешним выражением проклятий, бед и болезней.

Нейтрализация и залома, и колтуна требовала изощренных магических действий. Как правило, их совершал знахарь, иногда — «хороший» колдун, иногда — священник и никогда сам человек (он считался магически испорченным). К залому ни в коем случае нельзя было прикасаться голой рукой — его вредоносная сила могла уязвить, поэтому его или сжигали на щепках самого могучего дерева-оберега — осины (как вариант: огораживали осиновыми колышками и поджигали, бросив на него солому), или же выдирали расщепленной осиновой палкой. Священник вырывал залом, обернув руку епитрахилью и читая специальную молитву, после чего сжигал его.

В народном понимании колдун — это тот, кто насылает колтуны (точнее, проклятия, выражающиеся в появлении колтунов). Несмотря на созвучие слов, они не родственны: «колтун» — это «колеблющийся» (качающийся узел волос), «колдун» же близок к индоевропейским словам со значением «сильный шум» и означает «громко призывающий» (духов). От того же корня произошло слово «колядовать», то есть громко петь ритуальные песни, призывая одарить поющих. О колдунах принято говорить как о наследниках волхвов — языческих жрецов, но это вряд ли верно с лингвистической точки зрения: слово «волхв» происходит от древнерусского термина со значением «невнятно бормотать» (возможно, шептать заговоры), а о громком голосе колдуна свидетельствуют данные как этимологии, так и этнографии: колдун приказывает ведьмам, змеям, чертям.

Приход колдуна на деревенскую свадьбу. Картина Василия Максимова. 1875 г.

Федеральное государственное бюджетное учреждение «Государственная Третьяковская галерея»

Принципиальное отличие колдуна от ведьмы заключается в его большей легальности: если ведьм можно было только «обнаружить», то колдуна нередко знали как реального человека, а то и специально приглашали на свадьбу, поскольку опасались, что какой-нибудь неизвестный колдун захочет навредить молодым, и тогда приглашенный должен был нейтрализовать соперника. Идея борьбы между колдунами отражена в фольклоре достаточно широко: порчу, насланную одним колдуном, снимает другой. Как уже упоминалось, колдун повелевает ведьмами; по украинским поверьям, он даже может ограничивать их вредоносность. На юге России и в Белоруссии верили, что шабаши колдунов и ведьм в вечер перед Купалой происходят на засохшем дубе или вязе (запомним этот образ, он нам понадобится в главе о заговорах).

И все же задача «распознать колдуна» оставалась актуальной. Снова крестьянин ждал помощи от осины: на Страстной неделе топили ею печь — пришедший в это время человек и был колдуном. Другое дерево, защищающее от нечисти, — рябина: во время пасхальной службы следовало держать ветку в руках, чтобы увидеть колдуна, стоящего спиной к алтарю.

Смерть колдуна и ведьмы

В фольклоре смерть колдуна и ведьмы описывается как тяжелая и мучительная. Они не могли умереть, пока не передадут свои знания другим. Колдун, кроме того, оставался в живых, пока, как верили в Закарпатье, не спадет срок его заклятий (например, если он превратил человека в волка на семь лет) или пока, как верили на Русском Севере, не передаст своих помощников-чертей другому колдуну (если у колдуна нет преемника, он переселяет чертей на палку или посох — кто возьмет его в руку, на того черти и перейдут).

В поверьях о колдунах и ведьмах сохранились следы древнерусских обычаев выносить покойников не через дверь, чтобы они не смогли вернуться в дом и погубить своих родных. (Так, согласно «Повести временных лет», поступил с телом князя Владимира его сын Святополк Окаянный.) Это трансформировалось в обычай разбирать крышу дома, где умирал чародей. В случае с соломенной крышей сделать это было довольно просто, в случае с деревянной ограничивались тем, что выламывали одну или несколько досок, поднимали конек.

Другое ритуальное действие — вбивание кола. Такой обычай можно трактовать и как поражение нечисти, мучающей умирающего, и как создание отверстия, через которое выходит душа. Этот ритуал проводили самыми разными способами: втыкали в порог иголки, просверливали дыры в потолке, вынимали половицы, вбивали в крышу зуб от бороны. Агонизирующей ведьме могли принести вырванную с корнями осинку (далее мы познакомимся с обычаем переносить болезнь на дерево, здесь же этот оберег должен был устранить бесов — персонификацию агонии).

Во время агонии и особенно во время похорон колдуна или ведьмы иногда сыпали мак или лен. Мы часто будем встречаться с этим видом оберега. Крестьяне объясняли этот обычай тем, что семена отвлекали бесов: те пытались пересчитать их и не могли терзать умирающего. В случае с агонией это выглядит логично, однако мак или лен иногда сыпали и в гроб, и на могилу. Как мы увидим дальше, этот оберег защищал и от других мифологических персонажей.

В основе этого обычая — универсальный миф о том, что возникновение мира из изначального хаоса связано с появлением отмеренности, счета (например, появляются светила, по которым исчисляют дни). Потусторонний мир — мир неисчислимый, поэтому если заставить любое сверхъестественное существо считать, то это как минимум его ослабит, а как максимум — уничтожит (легенды такого рода есть у самых разных народов). Как бы много ни было насыпано маковых зернышек, их число конечно, и нежить либо не справится со счетом (то есть будет занята), либо сосчитает все до последнего, отчего сгинет.

Ведун. Рисунок Николая Рериха. Из журнала «Всемирная иллюстрация». 1897 г.

Всемирная иллюстрация. — 1897.— № 1504

Крестьяне верили, что ведьмы и особенно колдуны и после смерти не успокаиваются, могут «бродить», то есть становиться вампирами. Именно поэтому и сыпали им в гробы мак или лен.

Другой магический способ упокоить колдуна — схоронить его босым. На обычных людей надевали новые лапти, а в гроб клали вторую пару, чтобы помочь им отправиться в страну мертвых. Неправильного же человека и хоронили неправильно, это помогало нейтрализовать зло. Как мы видим, в мифологии, как и в алгебре, минус на минус дает плюс; мы будем часто встречаться с подобным. Чтобы мертвец не «ходил», с его ногами надо было совершить любые неправильные действия: связать их побегами ежевики (это еще и магия колючих растений, знакомство с которой ждет нас дальше), подрезать пятки или сухожилия, в исключительных случаях — отрубить умершему голову и положить ее между его ног. О таких классических оберегах, как осиновые ветки в гробу, или осиновая доска на гробе, или осиновый кол, забитый в могилу, и говорить нечего.

Почему у славян не было шаманов?

Мы могли бы завершить наш абрис представлений о ведьмах и колдунах, если бы не необходимость оспорить распространившееся в последнее время мнение, будто бы у славян был шаманизм. Обычные аргументы сторонников этой концепции таковы: у шамана есть духи-помощники, у колдуна — бесы, которые ему подчиняются, следовательно, колдун — славянский шаман. Это рассуждение на уровне знаменитой цитаты из Ионеску: «Все кошки смертны. Сократ смертен. Следовательно, Сократ — кошка».

К сожалению, огромный вред нанесла книга Мирчи Элиаде «Шаманизм. Архаические техники экстаза», в которой шаманизм приписан практически всем народам. Эта книга, рассчитанная на широкий круг читателей, вызвала критику ученых, но увы — их работы адресованы специалистам и остаются неизвестны тем, кто поверил Элиаде.

Итак, в чем сходство и в чем разница между шаманами и колдунами (ведьмами)?

Выход души из тела. Дух шамана выходит из тела во время камлания, дух колдуна может выйти из тела при оборотничестве. Однако на этом сходство заканчивается. Дух шамана — «двойник», то есть без него шаман не просто способен ходить и говорить, а именно в этом состоянии он и камлает, то есть исполняет многочасовую пантомиму под аккомпанемент бубна, рассказывая о странствиях своего двойника. Что делает ведьма, когда ее душа странствует в виде животного? Она лежит в беспамятстве. Более того, есть поверья, что если ведьму перевернуть так, чтобы ноги оказались на месте головы, то она потеряет колдовскую силу, потому что ее дух не найдет пути назад.

Область странствий духа. Дух шамана странствует по иным мирам, которых великое множество, причем в некоторых мифологиях есть не только верхние и нижние, но и миры, расположенные не вертикально, а на уровне среднего (человеческого) и не локализованные вообще. Каждый из этих миров может быть разделен на уровни (девять слоев небес и т. п.), каждый населен сонмом благосклонных или враждебных духов.

Дух колдуна странствует в человеческом мире, находясь, как правило, в материальном теле животного, реже в предмете или в вихре.

Цель странствий духа. Чаще всего причина камлания шамана — болезнь человека, которая объясняется тем, что его дух-двойник вышел из тела и попался некоему монстру. Шаман должен отыскать пропавшего и вернуть его обратно в человека.

Цель странствий духа колдуна — причинение вреда селянину.

Духи-помощники. Для шамана духи — это его свита в магическом путешествии, они имеют облик животных, шаман призывает их перед камланием. Колдуна же сопровождают бесы, они находятся при нем всегда, причем пребывают в мире людей.

Получение магического дара. И у колдунов, и у шаманов дар передается от предка. И снова на этом сходство заканчивается. Шаман получает дар от того, кто умер давно или очень давно, колдун получает дар от умирающего в момент его предсмертной агонии.

Обстоятельства смерти. Смерть как колдуна, так и шамана иногда сопровождается ветром, вплоть до урагана.

Посмертная судьба. И колдун, и шаман после смерти не успокаиваются. Колдун может стать вампиром, пьющим жизненные силы из живых. Шаман после смерти остается духом в среднем, человеческом мире, он ждет, пока среди его потомков подрастет преемник, которого умерший станет мучить, требуя, чтобы тот стал шаманом. В случае отказа последствия для потенциального наследника могут быть трагичными, в случае согласия — он становится шаманом, а предок — главным из его духов-помощников. Как видим, в обоих случаях неупокоенный дух терзает живого человека, но этим сходство и ограничивается.

Итак, сходства между шаманом и колдуном явно не больше, чем между Сократом и кошкой. Все действия колдунов и ведьм — «посюсторонние», никаких иных миров в их магической практике нет, а душа, покидая тело, переходит в другой материальный объект.

Интересные детали добавляет изучение темы знахарства. Знахарь, как и шаман, прежде всего лечит, причем лечит посредством магии — заговоров. Как мы увидим в главе «Заклинания: магия слова», в славянских заговорах регулярно описываются потусторонние миры, они могут иметь черты сходства как с Верхним, благим, так и с Нижним, ужасным миром шаманизма. Знахарь, в отличие от шамана, не впадает в экстатическое состояние и, в отличие даже от колдуна, не имеет духов-помощников. Там, где шаман каждый раз совершает новое, уникальное мистическое путешествие, о котором рассказывает в ходе многочасового камлания, знахарь произносит наизусть фиксированный выученный текст длиной в несколько строк.

Шаманы. Иллюстрация из книги Густава-Федора Паули «Этнографическое описание народов России». 1862 г.

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peoples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I’occasion du jubile millenaire deI’Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

Так что вопрос о шаманизме у славян следует считать закрытым (и хочется вогнать в него осиновый кол, чтобы он больше не поднимался).

Знахари: между магией и медициной

В отличие от однозначно зловредной ведьмы и преимущественно зловредного колдуна, знахарь — это тот, кто лечит. Его функция — фактически исправление вреда, причиненного ведьмами и колдунами, ведь болезни людей и скота воспринимались как результат сглаза, злых чар, проклятия и т. п. Помимо лечения, в задачи знахаря входила защита от колдовства, отгон градовых туч, предсказание судьбы. Для этого он использовал силу слова (заговоры) и силу воды и магических растений (как мы увидим, иногда это была реальная медицинская помощь, иногда — чистое суеверие). У знахарей нет духов-помощников, их искусство передается обычным человеческим способом, отчего в народном сознании знахарь нередко был близок к кузнецу, мельнику, музыканту и другим представителям деревенских профессий (все они магические, с точки зрения крестьянина).

Знахарей называли шептунами (шептухами), потому что они произносили заговоры шепотом, или зелейниками, потому что использовали травы, но чаще просто говорили «бабка» или «дед» (вспомним современное выражение «к бабке не ходи», где имеется в виду гадалка, помощь которой не нужна). На Смоленщине был даже глагол «дедить» в значении «колдовать». Кроме того, могли говорить «ведун» и «ведунья».

Это противопоставление колдунов и знахарей отлично выглядит на бумаге, но в реальной жизни все было гораздо сложнее, поскольку ведьма, как мы уже знаем, — это не род занятий, а совокупность страхов и подозрений односельчан. Знахарей могли обвинять в злом колдовстве, поскольку народу свойственно винить во всех болезнях врачей — взять хотя бы древнерусские судебные документы против зелейников, осуждаемых за лечение как за колдовство, или убийство докторов во время холерных бунтов в царской России, или недавнюю ярость по отношению к врачам во время потрясшей мир эпидемии.

Знахарь. Картина Григория Мясоедова. 1860 г.

Саратовский государственный художественный музей имени А. Н. Радищева

И все-таки знахари и ведьмы могли четко противопоставляться: так, на юге России верили, что в день Афанасия Зимнего знахари изгоняют ведьм. Обезвреживание заломов — это одна из важнейших функций знахаря. И если ведьму иногда называли змеей (вспомним и о превращении в жабу), то знахарь — тот, кто лечит от змеиного укуса, а во время Петровского поста совершает обряд запирания змей: объезжает поле верхом на помеле, приговаривая: «Запрещаю всякому гаду выходить во ино поле».

Получение знахарского дара

Представления о том, что знахарем можно родиться, встречаются крайне редко. Например, уверяли, что знахарем мог стать седьмой сын в семье, где все дети — мальчики. Или младенец, родившийся с зубами либо в ночь на понедельник. Однако подобное упоминается буквально в единичных этнографических записях; общеславянское представление о передаче знахарского дара — иное.

Считалось, что заговоры потеряют силу, если перейдут от младшего к старшему. Большинство знахарок обучали своих внучек. В некоторых регионах знахарство передавалось только «по прямой крови»: если не было внучки, то внуку, либо от матери к дочери, в других же местностях свекровь могла обучить сноху. У южных славян существовала целая система посвятительных ритуалов: заговоры передавались девочкам, которые затем должны были их трижды повторить, закрепив магию с помощью вербы: либо девочка залезала на вербу после захода солнца и произносила заговор там, либо же знахарка ставила ее в таз с водой, давала ей вербу в руки и заставляла ее повторять слова за собой. Кроме того, девочка должна была еще и «завенчаться» с заговорами, то есть произнести их во время венчания в церкви, либо трижды проговорить их на трех мостах (магическая область, граница миров), а потом во время церковной службы. Однако применять заговоры она могла только после смерти своей наставницы.

Знахари и травы

Относительно народной медицины есть две противоположные точки зрения: «все это шарлатанство» и «сила в травах, а не в таблетках». Истина, безусловно, находится посередине, причем некоторые, на первый взгляд, шарлатанские действия знахарей на самом деле оказываются эффективными с точки зрения медицины. Однако, к сожалению, примеры обратного многочисленны.

У знахаря. Гадание на воде о пропавшей лошади в Тамбовской губернии. Открытка с картины И. М. Львова. 1912 г.

Wikimedia Commons

«Целебная сила трав» зачастую понималась магически, то есть знахарю достаточно было держать в руке колоски, или ветку вишни, или стебель базилика, чтобы быть убежденным, что растение поможет. От колотья в боку рекомендовалось пить отвар колючих растений (каких? любых!). Лихорадку следовало лечить синими цветами, а желтуху — желтыми, их можно было использовать для умывания или пить в виде отвара (проблема в том, что лютик и его сородичи ядовиты в свежем виде, но, будучи высушенными, теряют опасные свойства, действительно становясь лекарственными). Чтобы избавиться от желтухи, рекомендовалось глядеть на морковь (опять же по сходству цвета). Подобные примеры мы встретим дальше.

С другой стороны, может показаться совершенно абсурдным способ лечения посредством… битья розгами. При современном развитии медицины так и есть, но в условиях отсутствия врачебной помощи порка (или даже угроза порки) вызывала мощный стресс, то есть всплеск гормонов, который давал больному шанс победить болезнь. Еще пример: когда ребенок болел, его купали в воде с хлебом. Кажется, что перед нами обычный оберег (в народной культуре хлеб выступает как благая сила, поглощающая все злое), однако это средство может оказывать и какой-то медицинский эффект, поскольку хлеб печется на дрожжевой закваске, а дрожжи могут обладать противомикробным и пробиотическим действием.

Знахарка. Картина Фирса Журавлева. Вторая половина XIX в.

Государственное бюджетное учреждение культуры Калужской области «Калужский музей изобразительных искусств»

Каким образом знахарь узнавал силу целебных трав? Современный человек, привыкший учиться, предположит, что зелейник получал знания от наставника. Отчасти да, и все же в традиционном обществе гораздо важнее был фактор развитой интуиции, которая не опирается на логику, а через эмоциональные всплески обращается непосредственно к мощи подсознания и генетической памяти, практически перекрытой у горожан.

И все же на одного фармацевта-самоучку среди знахарей приходилось девять магов. Наилучшим средством от лихорадки считалось следующее: в Васильев день (31 декабря) знахарки брали золу из семи печей, растворяли ее в воде, а затем обмывали этой водой дверные притолоки в домах. Это называлось «смывание лихорадок» — дом на весь год считался защищенным от них. Если же человек все-таки подхватывал лихорадку (вероятно, из-за происков ведьм), то лечить ее надо было под осиной, ведь это дерево вечно дрожит. С детской болезнью «испуг» боролись так: больного вели в поле, знахарка очерчивала на земле его тень, срезала дерн, переворачивала дерн землей вверх и говорила: «Когда пласт вернется как был, тогда и испуг вернется!» Распространено было лечение на мосту или под мостом, где с больного смывали болезнь, трижды окатывая его водой (о магии моста как границы потустороннего мира мы уже упоминали).

Лечение проходило более эффективно, если цвет волос знахаря совпадал с цветом волос больного. Лечение всегда было адресным (о привлекательности этого подхода мы говорили во введении); южные славяне верили, что если бы знахарь дал одинаковое лекарство двум больным, то одному оно помогло бы, а другому — нет.

Поскольку магическое слово считалось не менее, а то и более важным, чем травы, знахарское лечение было окружено рядом вербальных запретов. Категорически запрещалось благодарить знахаря и прощаться с ним по окончании ритуала — нормальные человеческие выражения прощания и благодарности превратили бы волшебные слова в обычные и уничтожили бы всю силу лечения. Если человек шел за лекарством (травами или заговоренной водой) не для себя, то на обратном пути он не должен был открывать рта, чтобы магия заклятья не вылетела из него. Возвращаясь от знахаря, ни в коем случае нельзя было оборачиваться (стандартный запрет при общении с иномирными силами, вспомним миф об Орфее).

Смерть знахаря

Знахарю, как и другим представителям мира магии, необходимо было передать свои знания, иначе смерть его могла быть мучительной (заметим, что в этом представлении психологии больше, чем мистики, — так, смерть ученого, не имеющего преемников, действительно ужасна). Большинство знахарей находили себе учеников, в противном случае знания перед смертью сплавляли по реке. О необъяснимом стуке в избе говорили, что это дух ведьмы или знахарки, которые не смогли передать свою силу.

Странник. Картина Василия Перова. 1870 г.

Федеральное государственное бюджетное учреждение «Государственная Третьяковская галерея»

Специфических представлений о посмертной судьбе знахаря не было, имело значение только то, отождествляли ли знахаря с колдуном. Если да, то на похоронах гроб так же обсыпали маком, а труп калечили (к перечисленному ранее добавим обычай загонять шипы боярышника под ногти умершему, чтобы нейтрализовать его магическую силу и не позволить ему стать бродячим покойником). Тела знахарей, которых считали колдунами, нередко связывали перед погребением. Поскольку невежественным людям присущ страх перед знаниями, что, в свою очередь, порождает ненависть, то можно не сомневаться: чем больше реальной пользы приносил знахарь, тем выше были шансы, что его будут хоронить как колдуна.

Нищие

Существовала еще одна категория чародеев: нищие и странники. Уже из-за своего маргинального положения они воспринимались как представители потустороннего мира, поэтому от них ждали магических действий. Нищего или странника пускали жить в дом и кормили, но за это он заговаривал зубную боль, болезни глаз, бесплодие. Такие люди считались способными снять порчу с человека и скотины. Была у них еще одна весьма специфическая магическая обязанность: они помогали вдовцам и вдовам, если к тем являлась нечисть в виде умерших супругов. Легко понять, почему в этой ситуации требовалась помощь странника и не годился деревенский знахарь: о такой деликатной проблеме не следовало говорить односельчанам, чтобы избежать сплетен. Велика вероятность, что, когда человек выговаривался гостю, тоска по умершему действительно переставала его терзать. Это хороший пример того, что работающая, эффективная магия в большинстве случаев — спонтанная психотерапия.

Когда мы произносим слово «зельеварение», перед нами возникает образ профессора Снейпа (Снегга) из «Гарри Поттера». Несмотря на то что этот персонаж был изначально представлен весьма отталкивающим, он сразу же приобрел поклонников, число которых от книги к книге (и от фильма к фильму) только росло. Почему?

Первая причина — любовь современной культуры ко всему «неправильному». Мрачный, нелюдимый, некрасивый герой должен быть непривлекателен — и парадоксальным образом он привлекает именно этим! Так проявляется глобальная настроенность современной культуры на антитрадиционность, на радикальную переоценку ценностей, что, в свою очередь, является и следствием, и причиной стремительного развития современных технологий, когда вековой опыт оказывается обузой.

Внешний вид Снейпа соответствует каноническим представлениям о колдуне: нездоровый цвет кожи, крючковатый нос, сальные волосы, темные пустые глаза. Интереснее другое: на протяжении первой книги герои абсолютно во всем винят Снейпа — нередко без малейших на то оснований. Роулинг с идеальной точностью воспроизводит фольклорное отношение к ведьмам и колдунам как к источнику бед. Фактически перед нами резюме того, о чем написано в этой главе: если произошла необъяснимая неприятность — виноват тот, кто варит зелья. Твердая опора автора на фольклор оказывается ловушкой для читателей. В этом вторая причина интереса к Снейпу: не все читатели оказались столь доверчивы.

Третья причина уже изложена во введении: современная любовь горожанина к природе и желание поиграть в зельеварение (хотя бы на уровне составления травяных чаев) не позволяют воспринимать образ зельевара как негативный. А культура мрачных черных ведьм среди адептов викки и нью-эйджа стала питательной средой для любви к такому герою.

Из книги в книгу Роулинг делает Снейпа не то чтобы более положительным, но более человечным (впрочем, и сама сказка постепенно превращается в роман в духе магического реализма), то есть трансформация литературного персонажа буквально повторяет процесс развития культуры — от безликих социальных функций фольклорного сюжета к многогранному и индивидуальному образу литературы.

Глава 2. Нелюдь и нечисть… И где она обитает

Нечисть тогда и сейчас

Мы уже убедились в том, что представления о ведьмах в деревне и в городе сильно различаются. Ничуть не меньше различаются и представления о сверхъестественных существах и духах.

Что такое домовой для современного горожанина? Фигурка, изображающая волосатого старичка или лохматого мальчика (домовенка Кузю из мультика), который держит или яркий камушек, или веник, наметающий деньги, или просто пачку купюр. Зачем покупают такую фигурку? Чтобы в доме был достаток. Иными словами, домовой — это дух, обеспечивающий благополучие, причем прежде всего материальное (хотя встречаются изображения с пожеланием тепла, любви, уюта, радости, лада в семье).

Что такое домовой для традиционной культуры? Грохот за печкой, который нельзя объяснить рационально, спутанная за ночь грива лошади, тяжелый сон хозяйки («домовой давил»), любое происшествие в доме. Крестьянина мало волнует, как выглядит домовой, ему нужны ответы на вопросы, почему вдруг вытекло молоко из крынки и можно ли задобрить «дедушку», чтобы этого не случалось в дальнейшем.

Аналогично леший для горожанина — это сказочный персонаж, про которого, правда, сказок почему-то нет, а если и есть, то литературные, вроде «Снегурочки» Островского. Этакий человеко-пень. Еще в начале ХХ века возникла отличная идея женить его на Бабе-яге! И правда, он живет в лесу, она живет в лесу, оба одинокие…

Что такое леший для крестьянина? Это прежде всего риск заблудиться в лесу и погибнуть или — в самом лучшем случае — вернуться с пустыми руками (напомним, что крестьянина лес кормил, грибы были основной пищей не только в многочисленные посты, но и при неурожае). Заблудиться и сгинуть в лесу мог не только человек, но и корова (далее мы познакомимся с ритуалами, которые должны были отвести эту беду). Леший — это внезапно потерянный путь, ужас от надвигающейся темноты, страх и отчаянье… Как этот ужас мог бы жениться на Бабе-яге? А сама она, заметим, древняя ведунья, похороненная в чаще в гробу-домике на курьих, то есть окуренных дымом, деревянных столбах; тот самый дух умершего шамана, который не покидает мир людей, а поджидает своего преемника. Этот образ относится еще к охотничьей эпохе, а потому сохранился в сказках, но не в верованиях крестьянина-земледельца.

Леший и Баба Яга. Картина Николая Сергеева. 1910 г.

Государственное бюджетное учреждение культуры Ставропольского края «Мемориальный музей-усадьба художника Н. А. Ярошенко»

С русалкой для горожанина все ясно: это женщина с рыбьим хвостом. Правда, увидев на улице девушку с длинными распущенными (особенно светлыми) волосами, он безотчетно скажет: «Русалка какая!», но это не считается. Горожанин с детства знает, что пушкинское «русалка на ветвях сидит» подразумевает рыбо-деву, и не задается вопросами, как русалка со своим рыбьим хвостом смогла залезть на дерево и зачем она это сделала. Она же волшебная, какие тут могут быть вопросы!

Для крестьянина русалки — это надежда на весенние и летние дожди, риск получить солнечный удар, работая в поле, страх за жизнь маленьких детей и опасность купания в реке — вдруг затянет в омут! И при всем многообразии обликов русалок — от дитенка в грязной рубашке без пояса и красавицы в венке до голой безобразной старухи с грудями, перекинутыми за спину, — рыбо-девы в их числе нет. Она не русалка вовсе.

То, что городская культура так далеко ушла от традиционной, закономерно. Сменяются формы быта, грибы из замены мяса становятся лакомством, уходят в прошлое чудовищная детская смертность и изнурительный труд в поле, но остаются имена мифологических персонажей. Их начинают встраивать в современные формы культуры.

Однако мы будем говорить о традиционных.

Домовой: опора на предков

Чтобы понять, на чем основывается мифологическое представление, надо искать ту эмоцию, которую оно персонифицирует (и помнить, что в современном городе эта эмоция, скорее всего, утрачена). Домовой — это «дед», «хозяин», «большак», «набольший», то есть это не дух-покровитель, которым полезно обзавестись, не воплощение достатка, не персонификация справедливости типа «к стараниям прибавится богатство, а к лени беда». Нет, домовой — это нечто большее, это связь со своим родом, со всеми предками, которых помнишь, и с теми, о ком и не знаешь, это глобальное ощущение защищенности, которое человеку памятно по чувствам к собственным дедушке и бабушке.

В этом принципиальное отличие отношения людей к домовому от отношения ко всей остальной нелюди (и тем паче — к нежити). Домового не избегали, а если он разгневался и в хозяйстве начались проблемы, то его пытались унять, но ни в коем случае не изгнать, поскольку дом без домового был обречен на неудачи и трагедии. С домовыми, как и с любыми сверхъестественными существами, был связан ряд запретов, однако, с точки зрения современного человека, они вполне понятны даже для самых решительных материалистов. На первом месте идет запрет на брань в доме, особенно на непристойную — это крайне сердит домового. С точки зрения психологии этот запрет абсолютно рационален, поскольку любая брань фиксирует сознание человека на проблеме, а не на ее решении, и чем больше человек бранится, тем глубже увязает в проблеме, то есть, говоря языком крестьянина, испытывает на себе гнев домового. Домового также могло рассердить то, что женщина вышла из дому с распущенными волосами, — этот запрет берег крестьянку от скандала размахом на несколько деревень: как мы уже говорили, в народной культуре волосы, особенно женские, считаются вместилищем магической силы, поэтому недопустимо показаться «простоволосой», то есть с волосами, не заплетенными в косу (у девушки) или в косы, убранные под головной убор (у женщины). Такую крестьянку немедленно ославили бы ведьмой, и это навсегда убило бы ее репутацию. Простоволосыми представляются русалки и сестры-лихорадки, страшные демоницы (о них далее). Другие запреты более мифологичны: так, нельзя стоять на мусорной куче (для крестьянина это вопрос не гигиены, а противопоставления человеческого и инфернального), нельзя что-то класть на любимое место домового, нельзя работать ночью (время темных сил).

Женские головные уборы. Иллюстрация из книги Густава-Федора Паули «Этнографическое описание народов России».

Pauly Theodore, de. Description ethnographique des peoples de la Russie. Par T. de Pauly. Publie a I’occasion du jubile millenaire deI’Empire de Russie. Saint-Petersbourg, 1862

Широко распространены, в том числе благодаря сувенирам, представления о домовом как о волосатом длиннобородом старике, живущем за печью. Его волосатость — это уже знакомое нам качество сверхъестественных существ, именно из-за него домового соотносят с веником. Лохматый веник достаточно часто представляется местом обитания домового, причем не только в избе, но и в современных квартирах (автор лично беседовала с жительницами весьма комфортабельных домов, убежденных, что сантехника, компьютеры и прочие современные механизмы выходят из строя потому, что в доме отсутствует обычный веник и домовому негде жить; по их словам, после покупки веника техника работала исправно). Обиталище домового — любой лохматый предмет, это может быть сосновая или еловая ветка, подвешенная во дворе, пряди нечесаного льна, оставленные для него на чердаке или в подполе. Относительно же внешности домового заметим, что основное народное представление о нем — невидимый, а известные по этнографическим описаниям «старик» или «на одно лицо с хозяином дома» — это скорее ответы на вопросы фольклористов. Так что сувениры, изображающие домового в виде веничка, пожалуй, более мифологически точны, чем фигурки милого старичка.

Мотив лохматости и волосатости в образе домового — это проявление его связи со скотиной. Широко распространено поверье, что скотина домовому должна быть «в масть», и тогда она будет сыта, здорова и плодовита. Из-за важности цвета волос домового возникло поверье, что он на одно лицо с хозяином дома. Болезни и смерть скотины — свидетельство недовольства «деда». В некоторых случаях необходимо было увидеть домового, для этого человек проводил ночь в хлеву, спрятавшись за бороной (уже известный нам способ распознавания нечистой силы); а поскольку верили, что домовой может принять обличье кошки, зайца, собаки, то шанс на успех был. (Сходство с ритуалом обнаружения ведьмы — классический пример амбивалентности в мифологии.)

Домовой. Рисунок Ивана Билибина. 1934 г.

Mythologie generale. Paris: Larousse, 1934

Поскольку домовой — это персонификация связи с историей своего рода, то при переезде в новый дом его непременно забирали с собой. Предметы, в которых «переезжал» домовой, могли быть разными. Чаще всего это был горшок с углями из старой печи, что однозначно связывает домового с культом предков (у самых разных народов было распространено почитание предков у очага), сюда же относится переезд в помеле (веничке для обметания печи). Поскольку веник — символ домового, то неудивительно, что в нем его тоже перевозили. Домовой мог переезжать в деже с тестом или просто в куске хлеба — это говорит о его связи с культом мертвых, поскольку, по народным верованиям, покойные предки весьма активно участвовали в процессе выпечки хлеба. И совершенно шокирующим может показаться нам переезд домового в куске навоза из старого хлева, но следует помнить, что навоз — это удобрение, в некоторых ритуалах он символизирует скотину, так что таким образом показывали, что «дедушко» не разлучается со своей скотинушкой.

Домовой достаточно мало связан с магией растений, хотя мы и упомянули уже ветку хвойного дерева во дворе, в которой он может жить. В день Юрия Вешнего, когда скотину выгоняли на пастбища, и осенью, когда ее возвращали домой, к домовому обращались с просьбами заботиться о животных. Эти действия сопровождались ритуалами, где активно использовались растения. Любопытно, что домовому иногда приписывается сезонность: зимой он живет в доме, а летом или в хлеву (поверья Русского Севера), или даже на пастбищах, чтобы надежнее приглядывать за скотиной (украинские верования).

Лес и леший

Как ни странно, в народной культуре это совершенно разные, в чем-то противоположные мифологические персонажи. Лес — это составная часть мифологического хронотопа, то есть единства пространства и времени. А для любой мифологизированной культуры, хоть традиционной, хоть современной, пространство и время качественно неоднородны. Поскольку мифология — это выстроенная система эмоций, которые не могут быть только положительными, то персонификация негативных эмоций совершенно необходима и в этом смысле полезна.

Лес — это образ «того света», но не в угрожающих формах христианского ада, а в спокойном восприятии человека древности, когда о смерти говорили «отойти», что подразумевало буквальную пространственную близость мира мертвых. Это мировоззрение основывалось на крайне высокой ранней смертности, в возрасте тридцати-сорока лет, что было нормой в охотничью эпоху. Избушка Бабы-яги, расположенная не в чаще, а на краю леса, — отголосок той древней культуры. Захоронения в чаще и демонизация чащи — явления более поздние. А от охотничьей древности остались ритуалы лесного погребения, дожившие до начала ХХ века, — правда, хоронили уже не человека, а «русалку» и других мифологических персонажей, которых в обряде изображали чучела.

Леший. Рисунок Н. Брута для обложки одноименного журнала. 1906 г.

Леший. — 1906.— № 1

Именно поэтому в лесу проходили праздники, имевшие языческое происхождение, прежде всего Купала. Во время праздников крестьяне буквально уходили на тот свет, а затем возвращались в мир живых. Современному горожанину такое спокойное отношение к смерти чуждо, и потому мы впадаем в одну из двух крайностей: или воспринимаем лес на руссоистский лад с его понятием, что «природа добрая» (отчего лес в нашем сознании лишается не только мифологических, но и вполне реальных опасностей), или же превращаем его в обиталище чудищ (вспомним Запретный лес в книгах о Гарри Поттере и Темнолесье в «Хоббите» Толкина — в обоих случаях лес населен гигантскими пауками, которые довольно удачно персонифицируют страх горожанина перед чащей, а еще тот факт, что обычный горожанин в лесу заметит только насекомых и им подобных существ).

Итак, для крестьянина лес — это законная и правильная иномирная часть реальности, связанная со смертью. Это касалось не только пространства, но и времени, причем наибольшее значение имел весенний период, когда лес одевается листвой. В южных местностях считалось очень важным, чтобы лес зазеленел к Юрию Вешнему (6 мая), иначе год будет неурожайным. У всех славян, от севера до юга, крайне дурной приметой было, если кукушка первый раз куковала «на голый лес» — это предвещало неурожай, голод и падеж скота. Природная примета мифологизировалась, и любой громкий голос, прозвучавший до появления лесной листвы, стал считаться магической причиной неурожая: в это время нельзя было петь и вообще следовало избегать громких звуков. Подобные запреты сходны с запретами, связанными с покойниками в доме, что снова возвращает нас к образу леса как мира мертвых.

Другой весенний запрет построен на буквальном восприятии метафоры «голый лес»: у гуцулов женщинам запрещалось прясть во дворе, пока на деревьях не появится листва, иначе лес проклянет: «пусть будут одеты, как я теперь». Заметим, что запрет этот вполне практичен и рационален: в это время еще слишком холодно, чтобы неподвижно сидеть на улице.

Суммируем: лес как мифологический персонаж — это сила смертельная, но неагрессивная, карающая только в исключительных случаях при явном нарушении запретов. Лес с его сезонными ритмами — это воплощение Закона, поэтому пастухи и охотники регулярно заключали с лесом договор, который затем тщательно соблюдали.

Не будет преувеличением сказать, что леший… противоположность лесу.

Если лес воплощает в себе глобальный порядок, то леший действует индивидуально и хаотично: он запутывает людей, причем беспричинно, может спонтанно принимать любой облик, от животного и птицы до человека, в том числе родственника и женщины. Леший — ходячая неправильность: в человеческом облике его одежда запахнута на левую сторону; и это же является средством борьбы с ним: если человек заблудился, он должен надеть всю одежду наизнанку и даже поменять обувь местами, тогда дорога найдется. Эффективность этого магического действия подтверждают многие грибники, и психологи не возражают, поскольку такие заведомо неправильные действия заставляют посмотреть вокруг свежим взглядом и принять решение, отличающееся от предшествующих, неверных. Неудивительно, что место обитания лешего — «неправильные» деревья: вывороченные с корнем, дуплистые.

Русские крестьяне верили, что леший уходит спать на зиму в день Ерофея (17 октября), причем его уход — стихийное бедствие: он напускает страшный ветер, который валит с корнем вековые деревья, разгоняя таким образом зверей по норам. В этом поверье гораздо больше наблюдений за природой, чем мифологии. Двадцатые числа октября — действительно время ураганных ветров, причем они фиксируются от Ирландии через Москву и до Алтая, куда долетают примерно за сутки. Это время главного события кельтского календаря — Самайна, начала зимы. Ирландцы и виккане отмечают его 1 ноября, в древности он, вероятно, считался по новолунию конца октября — начала ноября. Почему это время считалось началом зимы? Потому что перед нами календарь не земледельца. Скотоводам-кельтам необходимо было вернуть до Самайна овец с дальних пастбищ; русский леший, как мы видим, загоняет домой диких зверей. Лютые ледяные ветра конца октября прекрасно известны тем горожанам, кто выращивает растения в открытом грунте: что не будет убрано или укутано заранее, то погибнет. Масштабный образ кельтского Самайна с его Дикой охотой или эльфийскими кавалькадами подходит здесь больше, чем леший, с шумом уходящий спать.

Будучи воплощением всего неправильного, леший притягивает к себе подобное. Широко были распространены поверья, что дети, проклятые матерью либо некрещеные, попадали к нему. Та же участь могла постигнуть и скотину, на которую накричал хозяин, — она попадала во власть лешего, бродила по лесу, но ее не замечал ни один человек, даже если находился рядом. Однако, поскольку леший не связан с идеей справедливости, то он мог «закрыть» и ту корову, которую никто не проклинал. Наконец, существовало аналогичное поверье и про молодых девушек, которых обругала мать: леший забирал их и делал своими женами (сказка «Маша и медведь» — это очень сильно адаптированная версия истории про брак девушки с лесным хозяином). Вернуть человека или животное, оказавшихся во власти лешего, мог только знахарь с помощью специальных ритуалов.

Существуют поверья о том, что у лешего есть жена — лешиха или лешачиха; ее волосы распущены, как и у любой нечисти, в них вплетены зеленые ветки. Свадьба лешего сопровождается бурей, выворачивающей деревья с корнями, когда молодые проносятся по лесной дороге (поэтому на лесных дорогах опасно спать). Из языческих времен идет поверье, что громовержец может ударить молнией туда, где леший празднует свадьбу, отчего все ее участники превратятся в росомах (предания Русского Севера, где этот крайне опасный зверь водится до сих пор).

Девочка, заблудившаяся в лесу. Лоскутное панно по рисунку Марии Якунчиковой. 1899 г.

Wikimedia Commons

Проявления лешего — это ветер, гудящий в кронах деревьев (откуда и поверье, что он может быть огромного роста), а также свист, хохот и любые громкие звуки в лесу, особенно по ночам. Далее в мифологическом сознании срабатывал принцип подобия: считалось, что такие же звуки от человека будут лешему или по душе, или вызовут его ярость, но непременно будут, говоря научным языком, мифологически маркированы. Многочисленные былички (жанр фольклора, повествующий о встрече с нечистой силой) рассказывают о том, что случилось с теми, кто свистел или шумел в лесу, — такие люди не только блуждали по чаще и терпели неудачи на охоте, но и сталкивались с карой лешего в деревне — например, когда тот выбивал стекла в их доме.

Итак, неправильное поведение гарантирует неудачу при общении с лешим, но правильное не гарантирует ничего. Именно поэтому лесного хозяина пытались задобрить, поднося ему разнообразное угощение.

Как и в случае с колдунами и знахарями, в конкретных верованиях образы леса и лешего могли смешиваться, то есть, говоря научным языком, в книге обрисовывается семантическое ядро, а живая культура может как быть близкой к нему, так и отдаляться от него. И все же представления о лесе как о воплощении порядка, а о лешем как об иррациональном и стихийном демоне существуют даже у современных туристов и неформалов, выезжающих в лес на ролевые игры и т. п. Одно и то же действие, обращенное к лесу и к лешему, может иметь противоположную символику: так, современный обычай «первый хлеб, первое мясо и первый алкоголь — в костер» существует, по словам тех, кто его придерживается, не для того, чтобы задобрить лес, не потому, что в противном случае он накажет, а из уважения и в знак благодарности. Как ни далеки современные ролевые игры от мира традиционного крестьянина, мы видим в них устойчивость представлений о лесе.

В отдельных случаях верили, что леших несколько, они могут играть между собой в азартные игры, так что исчезновение или, наоборот, резкий прирост дичи объясняли тем, что леший проигрался или выиграл. В исключительных случаях говорилось об иерархии леших и о лесном царе. Встреча с ним нас ждет на страницах этой книги.

Покойные и беспокойные

Традиционная культура в своих представлениях о загробной судьбе радикально отличается не только от современной, но и от христианской культуры. Для крестьянина нет ада и рая, и, даже если ему веками внушать эти понятия, он все равно будет говорить об умершем «отошел», станет ждать от него помощи в разных хозяйственных делах, а приходя на кладбище, поздоровается с предками как с теми, кто живет непосредственно рядом с ним.

В народной культуре отсутствуют понятия «грешный» и «праведный», загробная судьба человека определяется исключительно обстоятельствами его смерти. Смерть в пожилом возрасте оценивается как хорошая — человек станет «покойным». И если выражение «умереть хорошей смертью» для кого-то кажется странным, то выражение «умереть дурной смертью» — вполне понятно даже сегодня. Какая же смерть считалась неправильной?

Панночка и Хома Брут. Иллюстрация Михаила Микешина к повести Николая Гоголя «Вий». 1870-е гг.

Wikimedia Commons

Прежде всего это смерть человека в расцвете лет — от несчастного случая, от злого умысла, от болезни. Исключительно плохая смерть — утопление; сложный случай был с убитыми молнией: иногда они считались праведниками, которых бог забрал, иногда — страшными грешниками. Хуже всего, конечно, было самоубийство — про самоубийцу говорили, что его земля не примет, поэтому тело могли отнести далеко в лес и там забросать ветками (оттуда термин «заложные»).

Такое отношение к смерти строится на народном представлении, что всякому человеку отпущено некое количество жизненных сил, и если он умрет, не изжив их, то, значит, он «умер до срока», не успокоится и станет ходячим мертвецом, вампиром, будет «бродить» и тянуть жизненные силы из близких людей. Неважно, насколько добрым или злым человек был при жизни: раз он умер раньше времени — значит, стал монстром, и при его погребении надо применять те же средства, что и при погребении колдунов (мы еще поговорим об этом, потому что тема обширна, так как в условиях отсутствия медицины бытовал страх, что умерший потянет за собой живых).

Кстати, заметим, что представления о лимите жизненных сил касалось не только продолжительности жизни, но и количества испытанных эмоций, прежде всего горя и радости. Так, невеста до свадьбы должна была плакать, веря, что тем самым избавит себя от слез в новой семье (вспомним выражение «она уже выплакала все свои слезы» в современном языке); точно так же чрезмерная радость считалась опасной.

Не менее опасным считалось и превышение лимитов сил. О стариках, живущих слишком долго, говорили, что они «чужой век заедают», то есть они подобны тем самым неупокоенным мертвецам, тянущим жизненные силы из родни, — но долгожитель делает это при жизни.

Могила самоубийцы. Картина Вильгельма Котарбинского. 1900 г.

Национальный музей Варшавы

Иным было отношение к ранней смерти. Абсолютное большинство детей не доживали до взрослого возраста, примерно четверо из пяти умирали, больше всего смертей приходилось на младенчество. К этому вопросу мы вернемся, когда будем говорить о русалках. Сейчас же отметим, что чем младше был умерший ребенок, тем более естественной, менее магически опасной считалась его смерть. Неудивительно, что смерть женихов и невест воспринимали наиболее мифологизированно — во-первых, они уже в том возрасте, когда риск умереть минимален, во-вторых, время просватанья — довольно короткий период, и если беда приходится на него, то, уж конечно, виноваты ведьмы, нечисть или другие магические причины. Именно поэтому умершие до брака ассоциируются у нас прежде всего с духами девушек-невест, которые остаются неупокоенными, несмотря на все магические ухищрения, и несут смерть всем, кто был с ними связан при жизни. Самой известной такой легендой назовем сюжет балета Адана «Жизель» со сравнительно хорошим финалом (Жизель не губит своего возлюбленного и даже спасает ему жизнь) — следствие обработки фольклора в соответствии со вкусами городской публики. Пример неупокоенного духа ребенка, который устрашает, но реальной опасности не несет, — это, конечно, Плакса Миртл из «Гарри Поттера». Интересно, что в той же книге есть еще один образ, несомненно вдохновленный представлениями об умерших детях, которые не смогли обрести покой, однако Роулинг очень серьезно отходит от его народной трактовки. С ним мы столкнемся совсем скоро.

Прежде мы еще раз вернемся к покойным. Они не угрожали живым, от них не надо было защищаться, поэтому на страницах этой книги они нам больше не встретятся. Однако это не значит, что с ними не было связано никаких поверий. Наоборот, считалось, что умерший крестьянин получает год на посмертный «отдых» (последние поминки проходили через год после дня смерти). Все это время он сохранял некую индивидуальность, а затем становился одним из множества «дедов», помощников и защитников. Так, известное выражение «чур меня!» является призывом к предкам (чурам) с просьбой о защите, а глагол «чураться», обозначающий «опасаться, избегать», изначально имел смысл «призывать предков в случае опасности». Огромную роль покойники, почтительно именуемые «душеньками», играли на всех этапах приготовления хлеба. Об этом мы подробно говорили в предыдущей книге «Славянские мифы: от Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы».

Крылья, груди, хвост: такие разные русалки

Современный горожанин знает славянскую русалку в основном по пушкинскому «русалка на ветвях сидит» и представляет ее женщиной с рыбьим хвостом, какой увидел ее когда-то в детской книжке. Зачем рыбо-деве сидеть на дереве? Как она туда забралась? Этими вопросами мы не задаемся, поскольку воспринятое в детстве редко подвергается сомнению. В конце концов, русалка — волшебное существо, пусть себе сидит на ветвях.

Проблема в том, что словом «русалка» обозначают трех совершенно разных мифологических персонажей, один из которых имеет рыбий хвост, а другой может сидеть на деревьях. Начнем с рыбо-девы — с ней разобраться проще всего.

Изображение рыбо-девы в европейском манускрипте XIII в.

BL Sloane 3544, f. 28v. Британская библиотека

В народной культуре рыбо-деву называют фараонкой по крестьянскому восприятию библейской книги «Исход», где рассказывается о том, как «народ фараонов» поглотило море. Слово «фараонов» воспринималось на слух как существительное во множественном числе. Образ рыбо-девы встречается в резьбе мастеров Русского Севера и некоторых центральных областей. Русский Север — это допетровский морской путь в Европу, в которой наши мореходы в числе прочего могли видеть изображения мелюзин, то есть водных духов, имевших вид женщин с одним… или двумя рыбьими хвостами. Такими рыбо-девами, названными фараонками, мореходы украшали свои избы. Этот образ не связан ни с какими поверьями, обрядами и прочим, он чисто изобразительный.

Почему же фараонка стала русалкой? Потому что два других вида русалок, собственно славянские, были связаны с водой. И когда в XIX веке начали развиваться фольклористика и иллюстрированное книгопечатание, то народная русалка (девушка в неподпоясанной одежде с распущенными волосами, в лучшем случае украшенная венком) проиграла по зрелищности заморской мелюзине-фараонке.

Откуда же взялось слово «русалка»? Удивительно, но оно имеет латинские корни и произошло от названия римского праздника — Розалии, поднесение роз умершим; праздник приходился на начало лета, и уже в христианские времена это название стали применять к празднику Троицы. В древнерусских текстах XI–XII веков, когда еще вовсю существовали многие языческие обычаи, священники негодовали, что их паства по-прежнему «скачет в русалиях». И такие обряды, с неистовыми танцами, зачастую доводящими участников до экстатического состояния, сохранились до начала ХХ века, особенно у южных славян. Впрочем, у восточных славян проводы русалки тоже могли проходить буйно, особенно когда в роли русалки была девушка, украшенная зеленью: в финале обряда с нее срывали зеленые ветки и кидали их в воду, после чего все бросались врассыпную, а девушка пыталась кого-нибудь догнать… И если ей удавалось, то это считалось очень, очень дурной приметой.

У восточных славян русалок провожали на Русальной неделе, которую в разных областях отмечали после Троицы, или перед Иваном Купалой, или после Купалы, то есть в июне или в начале июля, и это был девичий праздник. Однако у южных славян дружины русальцев состояли из мужчин; они обходили деревни на Рождество, ни с кем не здоровались, не разговаривали даже между собой, а своими неистовыми песнями и плясками (иногда и с оружием) изгоняли болезни из односельчан. По окончании ритуала русальцы шли на церковное очищение.

Кого же изображали русалки обоего пола? Тех, кому подносили розы древние римляне. Речь идет об умерших до брака, от младенцев до женихов и невест. Они не изжили свой век, поэтому могли стать неупокоенными мертвецами, и их необходимо было отправить в страну мертвых. Посмотрим на неистовые «скакания в русалиях» с точки зрения психологии. Как уже говорилось, в среднем один ребенок из пяти доживал до взрослого возраста, а это значит, что у каждого мальчика и девочки, юноши и девушки были умершие друзья, братья, сестры. Они испытывали страх смерти, понимая, что могут стать следующими. Однако защитой от этого страха выступали радость и смех (у некоторых народов похороны — очень веселый праздник); дети и подростки провожали умерших сверстников со всем неистовством, на которое способна юность… А поскольку все это вызывает мощный гормональный всплеск, то такие обряды могли стать защитой от болезней по вполне медицинским причинам.

Если «русалка» изначально — реальная девушка, участница русалий, то как же называли тех, кого провожали на русалиях? Поучения против язычества донесли до нас это слово в древнерусском варианте, а из книг Гоголя мы с детства знаем его украинский вариант. Это слово «навьи», которое трансформировалось в «навки», а оттуда — в «мавки».

Слово «навьи» означало тех самых неупокоенных мертвецов, почивших до срока, о которых было сказано ранее. Так, в «Повести о Петре и Февронии» героиня говорит о своем брате-бортнике, что он ушел «в нави смотреть», то есть он, лазая по деревьям в поисках меда, может стать неупокоенным мертвецом, если сорвется. К сожалению, слово «навь» было воспринято неоязычниками как название мира мертвых, и триада «Явь — Правь — Навь» является сегодня отчетливым маркером их сочинений. Отчасти так проще ориентироваться в информации: если в тексте встречается такая формула, значит, эта «древняя мудрость» написана в наши дни. Однако вернемся к фольклорным знаниям.

Стараниями Гоголя мы представляем себе мавок как красивых девушек в белых рубашках и венках. Это очень поэтично, такой образ полностью удовлетворяет вкусам городской публики хоть времен Гоголя, хоть современности… и имеет мало общего с фольклором. В самом деле, если мавки-навки — это те, кто умер до брака, то логично ожидать, что прежде всего это будут не взрослые девушки (кстати, и юноши!) и даже не дети, а младенцы. И действительно, в украинском фольклоре мавка выглядит как маленький ребенок, одетый в грязную неподпоясанную рубашонку; если человек его увидит, то должен дать ему имя (Иван да Марья) и перекрестить его, отчего мавка исчезнет, то есть уйдет в страну мертвых.

Поклонники «Гарри Поттера» уже наверняка узнали этот образ, представленный в романах в виде домовых эльфов. Мы не знаем, отчего Джоан Роулинг так вольно обошлась с фольклорным мотивом (в конце концов, это право писателя), но заметим, что судьба Добби, страдающего в мире людей и освобожденного в финале романа, до какой-то степени соотносится с судьбой несчастного мавки-ребенка, который избавляется от блужданий в мире живых и уходит в вечный покой.

Малороссийская невеста в венке. Рисунок Федора Солнцева.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Почему русалка-мавка непременно представляется нам в венке? Это отголосок обычая посмертной свадьбы: поскольку девушка так и не вступила в брак, ее следовало или выдать замуж символически (про эти обычаи речь пойдет далее), или хотя бы похоронить в наряде невесты, важнейшим атрибутом которого был венок. И поскольку образ юной и прекрасной девушки, умершей до свадьбы, гораздо более поэтичен, нежели образ мертвого младенца, то в фольклоре он обрастал трагическими сюжетами, где в финале героиня топилась (как и у Гоголя мавка — утопленница). Утопленники любого пола и возраста были особой категорией неупокоенных мертвецов, и в фольклоре именно образ мавки-утопленницы стал затмевать более универсальные представления.

Итак, на Русальной неделе, приходившейся, вероятно, на летнее солнцестояние, молодежь сначала веселилась со своими мертвыми юными друзьями и родственниками, а в конце праздника бешеной пляской отправляла их в страну мертвых. Те уходили туда навсегда (случайные встречи с мавкой-ребенком — это досадное исключение), а на следующий год выжившие провожали уже новых умерших… Из русалок-навьев в мир живых не возвращался никто.

Существовали и совершенно другие русалки. Так, если младенец, оставленный жницей в борозде, не орал на все поле, а, напротив, улыбался и агукал, то не было сомнений, что приходила русалка, покормила его грудью, и улыбался ребенок именно этой волшебной нянюшке. Время жатвы — август-сентябрь, а значит, Русальная неделя осталась далеко позади. Очевидно, это была не та русалка, которую изгоняли.

О груди русалок, которых можно встретить на хлебном поле, стоит сказать отдельно. Такую русалку именуют полудницей, поскольку увидеть ее можно в полдень и она способна зашибить человека, то есть, по сути, является персонификацией теплового или солнечного удара. Полудниц описывают как обнаженных женщин, которые бегают по полям, придавая силу колосу, причем груди их настолько огромны, что закинуты за спину. Этот колоритный образ требует двух научных примечаний. Во-первых, демоницы с грудями, закинутыми за спину, встречаются практически по всей Евразии — от мифов Крайнего Севера и степей до сказки итальянского драматурга Карло Гоцци. Особенно прекрасны они в кавказском эпосе, потому что там грудь обыграна сюжетно: герой вбегает в пещеру, видит великаншу с грудями за спиной, приникает к одной из них, выпивает пару капель молока, отчего становится демонице молочным сыном, и вот она уже не может его съесть, а должна его защищать. Во-вторых, в образе существа, называемого русалкой, также есть акцент на груди: имеются в виду поверья о русалках — покровительницах растений, о которых бабушки предостерегали внуков весной: «Не ходи в огород, русалка зашибет тебя своей железной титькой». Перед нами совершенно новый образ русалки: она имеет особенную грудь, взаимодействует с детьми (может покормить, а может и убить) и, самое главное, благотворно влияет на рост и силу растений. Иными словами, русалка с необыкновенной грудью — это дух плодородия.

Жатва. Картина Александра Маковского. 1896 г.

Национальный музей Варшавы

Мифология амбивалентна, то есть мифологический образ может отличаться от человеческого в любую сторону, как в лучшую, так и в худшую. Соответственно, русалка может быть как косматой старухой с отвислыми грудями, так и красавицей, и тогда ее грудь будет интересовать не младенцев, а мужчин. Мы подошли к мифам о любви русалки и смертного. У восточных славян такие сюжеты представлены мало, лишь встречаются упоминания, что юношам следует избегать длинноволосых красавиц на берегу, потому что они зазовут «на ветвях колыхаться», а потом юноша зачахнет от тоски. У южных славян эта тема проработана лучше, таких духов называли вилы, самовилы, самодивы, они могли иметь обличье девы-лебедя. Существует широчайший круг сюжетов о любви к деве-лебедю, и в народной культуре все они трагичны. Кстати, балканские вилы (самовилы) в русском переводе «Гарри Поттера» превратились в «вейл», хотя в английском оригинале написаны правильно (veela); они предстают как прекрасными и соблазнительными девами, так и отвратительными полуптицами (правда, Роулинг снабдила их чешуйчатыми крыльями вместо лебяжьих).

Царевна-лебедь. Иллюстрация В. Н. Курдюмова на титульном листе «Сказки о Царе Салтане». 1913 г.

Сказка о царе Салтане / Рисунки В. Н. Курдюмова. — Москва: Изд. И. Д. Сытина, 1913

Слово «вилы» известно и по древнерусским поучениям против язычества XI–XII веков, причем там их называют сиринами. Это дает нам представление об облике дево-птиц: они подобны древнегреческим сиренам, имеющим женские голову и грудь и птичье тело.

Когда говорят о том, что русалки прилетают на первые цветы, то, конечно, имеют в виду вил-сиринов. Когда в обрядах, обращенных к русалкам, пытаются вызвать дождь, столь необходимый посевам, речь идет о них же. Как мы уже сказали, эти русалки так или иначе взаимодействуют с детьми, что подводит нас к крайне любопытной теме о детях русалок.

Если человек находил в лесу оставленного младенца, то он считал его ребенком русалки. И если он забирал его в свою семью, то не сомневался, что русалка будет ему признательна за заботу о своем дитяти, станет приходить к ребенку и кормить его грудью, отчего приемыш вырастет более сильным и здоровым, чем собственные дети приемных родителей. Сколько в таких поверьях мифологии? Немного. Как мы уже говорили, до взрослого возраста доживал в среднем один ребенок из пяти, но в реальности это означало, что были семьи, где дети умирали, и были те, в которых выживало большинство. Сильная женщина способна родить двадцать и более раз, а о многодетной семье русский народ говорил «семеро по лавкам скачут». Что же делать, если снова родился крепкий и здоровый ребенок? Об этом мы уже говорили во введении, правда на примере животных. Выход один — не кормить его, чтобы не лишать куска более сильных и взрослых детей. В такой ситуации отец мог отнести ребенка в лес, давая ему шанс выжить. Кто бы забрал такого младенца в свою семью? Тот, у кого детей нет или мало. С высокой вероятностью подкидыш действительно окажется более крепким, чем родные дети. Так что поверье о детях русалки — это мифологическое описание совершенно реальных социальных и биологических механизмов.

Птица Сирин. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки. 1881

Чтобы не заканчивать эту главу на мрачной ноте, стоит рассказать историю, случившуюся с автором книги двадцать лет назад на озере Селигер. Двое охотников, будучи довольно далеко от деревни, вдруг увидели на берегу девушку с длинными русыми волосами, в белой юбке до земли и зеленой кофте. Один другому сказал: «Смотри, русалка!», второй с ним согласился — и оба поспешили скрыться в лесу, не рискнув приблизиться к незнакомке (которая сейчас и пишет этот текст). Так двое мужчин испугались одинокой девушки. Учитывая то, чем, согласно фольклору, опасны такие встречи на берегу, этих охотников легко понять.

Глава 3. Травология: магия растений

Символика растений

Прежде чем говорить о том, какие медицинские и магические действия крестьяне совершали с растениями, нам необходимо понять, какую символику они им приписывали, какие их качества были определяющими в народной культуре (и при необходимости — почему горожане считают иначе).

Здесь перед нами встает вопрос классификации. Было бы нелепо рассматривать растения в алфавитном порядке, и немногим лучше — пытаться следовать какой-то ботанической системе, поскольку мифологическая символика объединяет подчас несхожее с научной точки зрения. Мы рискнем создать собственную шкалу для знакомства с растениями, а поскольку тема наша — мифология, то и шкала эта будет основана на мифологических признаках.

Итак, мы рассмотрим деревья и травы по степени возрастания в них благих качеств. Однако здесь следует сделать две оговорки. Первая: как мы увидим, неблагие растения служили великолепными оберегами. Самый яркий пример — осина. В поверьях это дерево упоминается исключительно в негативном контексте, однако осиновый кол (или даже осиновая щепка) считается надежной защитой от вампиров, ведьм и прочей нечисти. Обратный пример: плодовые деревья — растения в высшей степени благие, которые не только не бывают оберегами, но и сами нуждаются в непрестанной магической защите. Итак, градация по возрастанию благой силы основывается на поверьях, а не на магической практике. Второе: поскольку в мифологии все амбивалентно, то есть на каждое положительное проявление объекта мы можем найти отрицательное (пример: белый как цвет счастья и света и белый как цвет смерти), то для того, чтобы определить, является растение благим или наоборот, надо поднять огромное количество материала. Статистика здесь имеет решающее значение. Однако поскольку эта книга — не специальное издание с гигантской библиографией и дюжиной сносок на каждое утверждение, а текст для широкого круга читателей, то мы вынужденно опускаем всю доказательную базу. Не исключено, что читатель, хорошо знающий фольклор, захочет возразить, приводя контрпримеры. Да, их несложно найти, но это более редкие представления. Мы же будем говорить о самых распространенных.

Чем опасны цветы

Начнем с самых неблагих растений.

Первое место среди них в народной культуре заслуженно занимают… цветы. Что, конечно же, может шокировать горожанина, поскольку в его культуре цветы — это один из самых прекрасных символов (или даже лучший). Здесь необходимо понять разницу между полевыми и — нет, даже не садовыми, а оранжерейными цветами, которые выращивали специально для аристократии, для украшения дворцов, отделки платьев и так далее, что сделало букет символом выражения чувств, причем чувств не только к девушке, но и к деятелям искусства, а затем и к любому уважаемому человеку.

Однако нас интересуют цветы в традиционной культуре, то есть полевые, мелкие, не имеющие ничего общего с роскошными букетами. Главное их отличие заключается даже не во внешнем виде, а в том, что они цветут весной. Во время, во-первых, голодное, во-вторых, отличающееся перепадами температур, отчего легко заболеть, и, в-третьих, во время психологической неустойчивости и обострения сосудистых заболеваний, то есть тех проблем, которые еще недавно не считались болезнью («не притворяйся, соберись!»), а в традиционном обществе воспринимались как сглаз или иные действия нечистой силы. Итак, время цветения — пожалуй, наихудшая часть года.

Мы с детства знаем сказку Маршака «Двенадцать месяцев» (оригинал — словацкая сказка, записанная Боженой Немцовой), где падчерица приносит зимой из лесу корзину подснежников. Однако в пересказе Маршака сообщается очень мягко, что же случилось с мачехой и с ее родной дочкой, которые также пошли к двенадцати братьям-месяцам и были наказаны: «Так они и остались в лесу, ждать весны». Очевидно, что весной найдут только их трупы. Иными словами, сказка про цветы оборачивается весьма мрачной историей.

Подснежники (галантусы) растут преимущественно в Центральной Европе и на Балканах, где их называют цветком самовил и считается, что на пригорки, покрытые подснежниками, прилетают прекрасные девы-лебеди. Не рекомендуется ставить дом там, где много этих цветов, — нечисть замучает. Одно из названий подснежника на Балканах — «хитрец», и это подразумевает, что он цветет до апрельских заморозков, способных погубить урожай. Неудивительно, что сказка про подснежники закончилась двумя смертями. В народных сонниках говорится, что видеть белые цветы во сне — к покойнику.

Однако, как мы уже сказали, белый цвет максимально амбивалентен, поэтому первые белые цветы считались и хорошим символом (магия всего первого); женщины собирали их, купали детей в воде с лепестками, чтобы те росли здоровыми и красивыми, как цветки. В этом действии присутствует не только магия подобия, но и народная медицина: лепестки благодаря фитонцидам обладают антимикробным действием.

Резко негативными считались желтые цветы; если первый цветок, который увидишь весной, — желтый, то это к неудаче и болезни. Так, примулу называют «ключики святого Петра», но поскольку у святого Петра хранятся ключи от рая, а примула растет на земле, то получается, что ключи он выронил. Не самая позитивная легенда…

Пожалуй, лучше вспомнить другое народное название примулы — Юрьевы ключи. По поверьям, святой Юрий (святой Георгий, святой Егорий) владеет ключами от ада, и именно ими он размыкает землю, когда приходит весна. Это трансформированное языческое поверье о том, что на зиму жизненные силы закрыты в преисподней, которую отпирают весной. Цветы играют огромную роль в праздновании Юрия Вешнего: ими украшают скотину, их добавляют в хлеб, которым могут кормить и животных тоже.

Распространено поверье, что увидеть первым в году красный цветок — к удаче. Оно может показаться мифологическим, основанным на том, что красный — цвет крови и одновременно жизни, однако перед нами тот случай, когда за мифологией стоит биология. Красным растениям требуется гораздо больше солнечных лучей, чем остальным, поэтому в естественных условиях сначала расцветают белые и желтые цветы, а лишь затем — красные, что легко увидеть на примере примул всех оттенков, растущих вместе: когда распускаются красные, бело-желтые уже вянут. Недостаток солнечного света влияет и на человека, приводя к нехватке витамина D, что вызывает целый ряд проблем со здоровьем. Таким образом, появление красных цветов означает, что и растения, и человек получают достаточно света, а это хорошая новость даже для тех, кто прежде увидел цветы бледных оттенков.

Самое положительное восприятие цветов связано с девичеством и свадьбой. Цветок — это символ девичьей красоты, часто — девственности невесты (в чем народная традиция совпадает с психоанализом). Украинские девушки специально высаживали цветы перед домом в знак того, что они стали достаточно взрослыми, чтобы к ним можно было свататься. Цветами украшали венок невесты (но ни в коем случае не желтыми!), цветок на шапке носил и жених. Все это кажется светлым и радостным, но стоит помнить, что свадьба воспринималась как смерть и перерождение. Накануне невеста в специальных причитаниях оплакивала девичью жизнь и расставание с подругами — так что свадебные цветы имеют не столь уж и радостное значение.

Еще один круг символов, где и по сей день важны цветы, — это похороны и могила. Поскольку цветы — вместилище нелюди, их выбрасывали из избы, когда кто-то умирал (также следовало завесить зеркала, вылить воду из ведер, то есть перекрыть все каналы, связывающие наш мир с потусторонним). Цветы на похоронах актуальны до сих пор. В традиционной культуре ими прежде всего сопровождали умерших детей и молодежь; кроме того, мы увидим разнообразные обряды символической свадьбы тех, кто умер до брака, и, в частности, это касается похорон девушки в брачном венке. Специально украшать могилы цветами — скорее городской обычай, в деревне в основном было запрещено срезать на кладбище растения с могил. В некоторых случаях цветы могли высаживать специально, особенно там, где похоронены девушки.

Итак, в традиционной культуре цветы являются персонификацией потустороннего мира, сверхъестественных существ, прекрасных, но оттого не менее смертоносных для человека. Другие негативные растения значительно уступают им по масштабу мифологизации.

Вершки и корешки

Перейдем к осоту, то есть к растению, которое большинство называет просто травой. Поскольку это сорняк (и о край его листа можно порезаться), крестьяне приписывали его создание дьяволу. На Черниговщине рассказывали, как Бог творил травы словом, а дьявол подслушал, но все перепутал и вместо «овес и гречиха» произнес «осот и горчица», так эти растения и появились. Поросшие осотом поляны считают подходящими для плясок нечисти (впрочем, то же говорят и о грибных местах).

Во время свадебного ритуала, когда веселье достигало пика, иногда появлялась подставная невеста; это была пародийная игра, поэтому на девушку надевали венок не из цветов, а из осота или из крапивы. Могли его надеть и на дружку жениха. Одним словом, с осотом связан мотив фальшивого, обманного, подложного.

Дьявольским изобретением также считались табак и картофель, завезенные в Россию Петром I и вызывавшие большее или меньшее неприятие среди крестьян вплоть до ХХ века. Так, русские староверы говорили о них как об «антихристовых нововведениях» и писали: «Картоха проклята, чай двою проклят, табак да кофе трою». В народном православии есть легенда, что табак вырос из тела Иуды (в более древних версиях — хрен, лук, чеснок). В народных сказках курение табака (равно как и пьянство) придумано чертом, чтобы доводить людей до греха. Такие сюжеты известны еще с XVII века, где немец (то есть иностранец) отождествляется с бесом, и бесовским оказывается все европейское, включая табак и картофель.

Оба растения встречаются в древних сюжетах о могилах грешников: так, костромские крестьяне рассказывали, что царевна (или дочь Ирода) творила блуд с псом, и там, где зарыли пса, вырос картофель, а из могилы царевны — табак. На Вологодчине эта легенда лишена библейского колорита, в ней речь идет о любовниках, которых убили, и на его могиле появился картофель, а на ее — табак. Есть история и об инцесте брата и сестры: на их могиле также вырос табак (широко известна ее версия с цветком иван-да-марьи).

Сбор картофеля. Рисунок А. Афанасьева в альманахе «Живописная Россия». 1899 г.

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. — Т. 6. — Санкт-Петербург: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1899

Поскольку табак вошел в крестьянский обиход, вскоре он стал одной из мелких ценностей, которые человек носит с собой, и, когда возникала необходимость откупиться от нечисти, крестьянин мог бросить мелкую монету, а мог — щепотку табака. Это была символическая жертва лешему и особенно водяному; леший еще принял бы краюху хлеба, но водяной был настолько чужд людям, что кидать в воду хлеб было нельзя. Связь «табак — деньги» прослеживается в фольклоре довольно четко: так, в украинской быличке умерший богач никак не может успокоиться оттого, что брал у бедного табак взаймы и ни разу не отдал, и его сын вынужден выплатить долг отца, после чего душа богача находит успокоение.

Табак можно сопоставить с хреном и чесноком не только по негативным качествам, но и по способности изгонять нечисть. Так, считается, что его не выносят кликуши (женщины, заходящиеся в истерическом припадке; по народным представлениям, в них вселился бес).

Значительно сложнее обстоит дело с корнями. С одной стороны, корень символически принадлежит Нижнему миру, а все низкое народ воспринимает негативно (вспомним выражение «низкий поступок»). С другой стороны, он часть дерева, и если дерево имеет положительную символику, то и корень будет считаться хорошим. Парадоксальным образом в этом случае он принадлежит к Верхнему миру. Ярче всего это проявлено в апокрифической «Книге Еноха» (X–XII века), хорошо известной на Руси, где в рассказе о рае упоминается Древо жизни, прекрасное, благоуханное, «златовидно, огнеобразно», оно покрывает собой весь рай, и там же находятся его корни, из-под которых бьют два источника: один несет мед и молоко, второй — елей и вино. Однако и в фольклорных текстах встречается мотив мира под корнем Древа жизни. Так, в песнях, чествующих молодоженов, есть такие слова: «Под корень деревца / Да тут беседушка стоит, / Во беседушке сидит Иванушка господин / Да с молодой своей женой». Мотив «верхнего корня» неожиданно встречается и в поверьях о кладах: так, дятел приносит в гнездо, находящееся высоко в дупле, чудесный корень, отмыкающий любые замки.

Это поверье подводит нас к следующему мотиву: к связи корня и подземных богатств. Едва ли стоит проводить аналогию, что корень, как и клад, находится в земле, следовательно, он имеет его признаки. Нет, ситуация тоньше и сложнее. Это мифологема Подземного мира, который даже в самой благой ипостаси представляет собой мир смерти, и потому все связанное с ним является неживым. Одна из форм неживого — металл. Именно этим объясняются золотые, серебряные и даже булатные корни волшебных яблонь в свадебных песнях. Корень из серебра известен нам и по поверьям о кладах: так, в купальскую ночь в поле искали стебель с двумя колосьями, под которым можно обнаружить волшебный корень, причем он приносил не столько материальное богатство, сколько удачу и счастье. Отсюда же вытекает и поверье, что существуют некие корни, которые нужно ежедневно кормить зерном и молоком, и тогда через девять лет из них явится дух в виде черного кота и станет приносить хозяину деньги (это вариация поверий о духе под названием «хованец», о котором мы говорили в «Славянских мифах»). В завершение разговора о связи корней и подземных сокровищ следует сказать о магии подобия: когда человек выкапывал корень из земли (например, в лечебных целях), он непременно клал на его место мелкую монету или хлеб, считая, что иначе корень не поможет и даже навредит. Эти действия легко понять с точки зрения психологии: человек, желая получить богатство или жизненные силы, отдает нечто символизирующее их, тем самым имитируя достаток.

К теме жизни под корнем мы уже обращались в предыдущей главе, когда говорили о лешем, живущем под вывороченными корнями дерева. Поверья о самых страшных духах, обитающих под выворотнем, известны по всему славянскому миру. Впрочем, они могли жить и просто под корнями — именно с этим поверьем связан обычай не корчевать срубленные деревья. Крайне дурной приметой считалось падение дерева с корнем — это сулило или эпидемии, или смерть хозяина поля, сада. Однако если корова плохо доилась и крестьянин был уверен, что виновата ведьма, то ему следовало вылить молоко на выворотень со словами: «Чтоб твою корову так же выкормило!».

И здесь мы сталкиваемся с тем, что растение с негативной символикой оказывается могучим оберегом от сил зла. Математики бы сказали «минус на минус дает плюс», мы же заметим, что, когда человек, будучи в угнетенном состоянии, концентрирует внимание на чем-то внешнем, резко негативно окрашенном, это вызывает у него мощный стресс, всплеск гормонов, прилив сил, то есть, говоря мифологическим языком, в этот момент свершается ритуал изгнания злых сил. (Современный человек с той же целью смотрит фильмы ужасов или что-то еще более негативное.) Вряд ли, конечно, такой ритуал вернет корове молоко, но в случае с болезнью принцип «минус на минус» может сработать эффективно, о чем мы уже упоминали во введении и будем говорить далее. В частности, нас ждет крайне распространенный обычай протаскивания больного под корнем дерева (это сложный символический комплекс, но часть его нам понятна уже сейчас).

Выворотень. Рисунок в альманахе «Живописная Россия». 1881 г.

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. — Т. 1. — Санкт-Петербург: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1881

Отождествление верха и низа в символике корня встречается не только в благих образах, но и в негативных. Так, чтобы отогнать градовую тучу (если град побьет посевы, то это приведет к потере урожая, голоду и смерти), следовало зарезать черную курицу и вылить ее кровь на корень дерева, где обитает мифический громовой змей. Здесь через образ молнии-змеи смешиваются верх и низ; пролитая кровь должна унять небесную воду. В этом ритуале мы видим нагромождение негативных символов: черный цвет курицы и чернота градовых туч, кровавая жертва и грядущий голод, змей и корень. Мы можем высокомерно назвать происходящее бессмысленным, но следует понимать, что ритуал совершается «не для того, чтобы», а «потому что», это не логически выстроенная концепция, а выплеск эмоций, объективация ужаса, царящего в душе крестьянки, которая мчится к заветному дереву с курицей и ножом, а вокруг сгущается мрак от градовых туч и день обращается в ночь. Ее действия не более бессмысленны, чем визит к современному психотерапевту, который просит зарисовать свои страхи.

Завершая разговор о негативной символике корня, следует упомянуть и «блудный» корень, то есть тот, наступив на который в лесу человек начинал блуждать.

Другая символика корня — это рост и развитие; она также может быть как положительной, так и отрицательной. Человеческая семья уподобляется дереву, известному нам как генеалогическое древо, однако в фольклоре разных регионов корень может означать как отца, так и потомков (в лексике русских жителей Сибири).

В язычестве, а затем и в христианстве особо почитали сросшиеся деревья разных пород. Так, отвар корней дуба и березы, растущих вместе, давали пить и молодоженам для взаимной любви, и ссорящимся супругам, чтобы прекратить раздоры. А народное православие уверяет, что подле корней таких деревьев появлялись чудотворные иконы Богоматери, которые так и называли — коренными (известны Костромская коренная, Курская коренная иконы). Отростки корней таких деревьев подвешивали в избе, веря, что это убережет дом от чертей.

Мандрагора. Миниатюра из травника XV в.

BL Sloane 4016, f. 56v. Британская библиотека

Частный случай уподобления растения человеку — представления об антропоморфных корнях. В европейской культуре известна мандрагора, а у славян — красавка (белладонна), их корни действительно очень выразительны и напоминают человеческую фигуру. Корню красавки приписывали способность столь пронзительно кричать, когда ее выкапывают из земли, что человек или глох, или утрачивал разум, так что следовало затыкать уши. Впрочем, народная мифология не советовала выкапывать красавку по другой причине: если о ней заботиться, огородить ее, поливать молоком, то она принесет человеку богатство и счастье.

С помощью корня наводили порчу. Для этого надо было украсть что-нибудь из одежды того, кому хочешь навредить, и повесить на дерево. Затем следовало полить дерево сывороткой, окопать его и обрубить корни. Ожидалось, что после этого проклинаемый человек заболеет.

В нашей речи есть выражение «корень зла», берущее свое начало еще из Библии, и «корень бед», но нет «корня добра» или «корня счастья». Так современный язык сохраняет архаические негативные представления. Любопытно, что это слово и в лингвистическом смысле (корень слова), и в математическом (квадратный корень) — перевод с латыни, где отношение к корню зафиксировано афоризмом Litterarum radices amarae, fructus dulces sunt («Корни наук горьки, плоды — сладки»).

Так что негативное отношение к корню присуще отнюдь не только традиционной славянской культуре.

Грибы

Значительную неприязнь в народной культуре вызывали грибы. И это означает, что положительная или отрицательная символика растений не связана с их хозяйственной ценностью. До революции потребление грибов было огромным, поскольку сто девяносто пять дней в году приходилось на пост, когда они заменяли мясо. Однако даже в скоромные дни у крестьянина редко бывало мясо на столе. Этнографы пишут о том, что крестьянская семья за осень и зиму могла съесть одну ляжку коровы и десять ведер сушеных грибов. И такой важный продукт предстает в мифологии совершенно отвратительным!

К языческим временам восходит представление о грибах как об отбросах или плевках мифологических существ. На Балканах их называли объедками самодив. В народном православии Украины и Белоруссии была распространена легенда о том, что святой Петр или святой Павел ел хлеб тайком, выплюнул его, чтобы не быть уличенным, и из этого хлеба и возникли грибы.

Грибы ассоциируются с мужскими гениталиями и вообще с эротикой. Девушке гриб снится к жениху, замужней женщине — к беременности, беременной — к рождению мальчика. Считается, что супружеская жизнь способствует успешному сбору грибов: пошли в лес две замужние да две вдовы, замужние набрали полные корзины, а вдовы — нет.

У всех славян грибы связаны с нечистой силой. Грибные круги — это ведьмины круги у русских, а у южных славян они вырастают из-за плясок самодив. В польском пограничье существует поверье, что из-под гриба может выскочить дьявол в виде черного козла с золотыми рогами; на Русском Севере говорят, что самый тяжелый гриб в корзине оборачивается чертом. Ведьма может превратиться в гриб или превратить в него человека.

Среди поверий об оборотничестве грибов особое место занимает белорусское предание, что после «рубанины», то есть Отечественной войны 1812 года, боровики превратились в валуи.

Царь грибной — боровик. Иллюстрация Елены Поленовой к сказке «Война грибов». 1889 г.

Вой на грибов. Русская народная сказка / Рисунки Е. Поленовой. — Москва: Фототип. Р. Ю. Тиле, 1889

Грибы воспринимаются как нечто среднее между растениями и животными. Общеизвестно выражение «расти как грибы после дождя» — в преданиях так растут карлики или, наоборот, великаны. Встречаются и поверья о том, что грибы умеют говорить и голос их похож на писк. И разумеется, любой грибник знает, что они умеют слушать: идя по грибы, ни в коем случае нельзя об этом сообщать; сколько бы ни набрал грибов, скажи, что их немного (в эпоху мобильных телефонов это поверье приобретает особую актуальность). Широко распространено поверье про нож в корзине: он ни в коем случае не должен быть в руке, иначе грибы испугаются и спрячутся. Это вполне можно объяснить с психологической точки зрения: целеустремленность заглушает интуицию. По той же причине многие утверждают, что, когда грибов нет, стоит только присесть по физиологической надобности — сразу их увидишь. Это возвращает нас к народным представлениям о грибах как об отбросах или даже помете мифологических существ.

Гроздь рябины, осиновый кол

Осина в поверьях и легендах представлена весьма негативно. Причиной такого неприятия, вероятно, послужили ее вечно дрожащие листья и черные волокна коры. Кроме того, осина подвержена заражению грибком, отчего загнивает сердцевина ствола; ее сучья очень хрупкие, их легко обламывает ветер, а ее кору любят зайцы… малейшая рана на дереве — и грибок проникает под кору, поражая его изнутри. И хотя осина по многим качествам не уступает сосне, березе и дубу и даже превосходит их, но найти не гнилое дерево так сложно, что поневоле станут понятны все дурные легенды про нее. Самое известное хозяйственное применение осины в традиционной русской культуре — лемех, то есть дощечки, которыми покрывали крыши и купола деревянных церквей. Они приобретали знаменитый серебристый цвет и надежно защищали от дождя.

Однако репутация гнилого дерева, увы, убийственна. Осину ни в коем случае не сажали возле дома — считалось, что это привлечет болезни (особенно лихорадки), бедность, ссоры, нечисть или что случится того хуже: посадивший ее человек сам на ней и повесится. В народном православии осина — дерево, на котором повесился Иуда (это, разумеется, миф с точки зрения ботаники). Ей не было места в доме — избы из нее практически никогда не строили (упоминания об избах из осины единичны, и это всегда нечто удивительное), из нее не делали утварь, особенный запрет стоял на колыбели и детские игрушки, ее не использовали в качестве троицкой и свадебной зелени, ее веткой не били скот.

Зато, поскольку осина практически не гниет (если удалось срубить здоровое дерево), из нее делали колодезные срубы и бани. Последнее — идеальный пример совпадения мифологии с хозяйственной практикой, ведь баня — это место контакта с потусторонним миром, в котором снимали крест, рожали (что для крестьянина являлось крайним воплощением ритуальной нечистоты), — и проклятая осина оптимально подходила для такого строения.

В каком-то смысле осина была антидеревом: если в обычной медицинской магии жизнь человека уподобляется жизни дерева, то с осиной все было наоборот. Когда заболевал ребенок, у дома могли специально посадить осинку: если дерево засохнет, то ребенок выздоровеет. Увы, осина очень живучее дерево, а детская смертность в традиционном обществе была зашкаливающе высокой, так что раз за разом выживало дерево, а не ребенок…

Осина растет очень быстро (молодое деревце прибавляет по метру за год), отсюда и всевозможные легенды о том, как она появляется на могилах, и о людях, обращенных в осину. Как легко догадаться, эти истории — одна страшнее другой. Девушка убивает своего внебрачного ребенка, из его могилы вырастает бузина, а мать-убийца обращается в осину. В другой легенде мать проклинает свою дочь, отчего та становится осиной (и вечно дрожит от материнской ярости; психологи хорошо понимают эту проблему). На могиле злодея и убийцы тоже непременно должна вырасти осина. Так она превращается в дерево разлада и ссор, поэтому в черных заговорах, направленных на то, чтобы рассорить людей, именно на ней черт с чертовкой «бьются, дерутся, царапаются в кровь».

Это подводит нас к следующему аспекту осины как к месту обитания демонических персонажей. Прежде всего это относится к реальным осинам, под которыми запрещалось пережидать грозу, поскольку там прячется черт, а Бог с небес бьет в него молнией (осина в среднем не выше березы или ели, так что молния вряд ли ударит в нее, но поскольку ее ветки очень ломкие, а ствол может быть прогнившим, то пережидать под ней непогоду действительно не стоит). Осинники традиционно считались местом, где «вьются» и «гуляют» черти; на этом дереве может сидеть лешачиха. В преданиях, чтобы изгнать Смерть, Бабу-ягу, мифического Змея из мира людей, герои вешают их на осину или прячут под вывороченную осину — тем самым они отправляют нечисть в другой мир, лишив их возможности пакостить людям.

В Белоруссии была распространена легенда о музыканте, который шел вечером на свадьбу, наткнулся на обгорелую осину и увидел за ней дом. Там царило веселье, и музыкант играл всю ночь, за каждую песню ему кидали в шапку деньги… а когда утром он проснулся, то обнаружил себя под осиной, шапка его была полна осиновых листьев, а скрипка висела на самой верхушке дерева.

Хотя в магической практике осина — дерево, которое защищает и от ведьм, и от неупокоенных мертвецов, в легендах она предстает атрибутом ведьм: свои зелья они готовят на ее огне (в обычной жизни осиновые поленья не использовали, ведь велика вероятность, что дерево гнилое). На страницах книги мы еще не раз встретимся с осиной в ее благом аспекте, когда дерево с гнилым нутром освобождало людей от страха перед ведьмами.

Немногим лучше относились к рябине, оказавшейся в числе негативных растений из-за горького вкуса своих ягод. Само ее название происходит от слова «рябая», которое в деревенской культуре имеет отрицательное значение (вплоть до бригадира Рябого в исполнении Высоцкого в фильме «Хозяин тайги»). В древесине рябины содержится много влаги, что делает ее непригодной для бытовых нужд, за исключением тех случаев, когда требуется гибкое дерево. Например, кнутовище из рябины считалось самым лучшим.

Белорусы рассказывали о рябине так: когда Бог изгнал Адама и Еву из рая, Ева заплакала кровавыми слезами, из которых потом и выросла рябина. Однако негативное отношение к этому дереву возникло до принятия христианства: южные славяне звали ее деревом самодив.

Гроздья рябины — популярный мотив хохломской росписи.

Darya Ryabova / Shutterstock

По всему славянскому миру рассказывали о том, что рябина — это погибшая девушка или молодая женщина. Это могла быть невестка, которую прокляла или обратила в дерево злая свекровь; когда же по ее требованию сын стал рубить рябинку, из нее брызнула кровь и раздался голос: «Не рябину сечешь ты — молоду жену, / Не кудрявую — с малыми детками!» Это могла быть девушка, которую некий мифический олень перекинул через реку, она упала на другой берег и обратилась в рябину (насквозь мифологический сюжет, где река — граница мира живых и мертвых, а олень — универсальный символ переправы в иной мир, у многих народов он выступает похитителем дев). Это могли быть любовники, которых разлучили и погубили, на их могилах выросли рябины и переплелись кронами (общеевропейский сюжет, известный, например, по «Тристану и Изольде», но рябина в нем — чисто славянское явление). В редких случаях мотив «рябина — смерть» связан с мужчиной, но женская тема там все равно остается: умирающий на чужбине просит друга посадить рябину на его могиле, чтобы туда прилетала пташка с вестями о его жене и детках.

На этом фоне неудивителен запрет сажать рябину возле дома: «мать помрет», «будет несчастье», «к слезам».

Рябина также была символом молодости, и, хотя ее чаще связывали с образом девушки, она упоминалась и в рекрутских причитаниях, где об уходящем в солдаты пели: «Не доросла, кудрявая рябинушка». В некоторых случаях трагический аспект отступал — отсюда обычай купать ребенка в отваре рябины, чтобы он вырос красивым, а также обычай… сажать рябину у дома, чтобы девушки в нем росли стройными.

Так сажать или не сажать рябину? Дурной или благой это символ? Перед нами яркий пример амбивалентности мифологического мышления. Такое же неоднозначное отношение вызывали «рябинные ночи» (в некоторых местностях название мутировало в «воробьиные») — ночь с зарницами, иногда с молниями и раскатами грома, но без дождя. Автору доводилось наблюдать их на Русском Севере, где это зрелище необыкновенно красиво: голубые, сиреневые, желтоватые всполохи окрашивают дальние облака, нередко в полной тишине. Неудивительно, что о таких ночах говорили противоположное: и что это «свадьба русалок» (или просто разгул нечисти), и что это молнии бьют ведьм и нечистую силу.

Запрет рубить рябину также носит амбивалентный характер. Причина его то ли в почтении, то ли в страхе. Говорили, что у того, кто просто замахнется топором на рябину, отнимется рука или нога; в Белоруссии такому человеку вообще сулили смерть кого-то из близких; существовало поверье, что у того, кто станет топить печь рябиновыми дровами, разведутся блохи и тараканы.

Далее нас ждут представления о рябине как об обереге и дереве лешего, которого так и называли — рябинник. Здесь же упомянем лишь легенду о том, что лешачиха попыталась соблазнить лесоруба, приняв облик его молодой жены, а тот ударил ее веткой рябины, отчего демоница превратилась в собаку.

Цветок купальской ночи

Кто из нас не слышал легенды про папоротник! Про чудесный жар-цвет, распускающийся в купальскую ночь. Кстати, пока мы недалеко ушли от рябины, заметим: украинцы верили, что папоротник цветет именно в рябинную ночь, независимо от дня и даже месяца, когда она случится; в этом поверье чудесный небесный огонь отражается в еще более чудесном огне земном.

Однако, прежде чем излагать легенды про цветущий папоротник, попытаемся разобраться в их источнике. Ведь это рассказы не про далекие страны, где никто не бывал, так что пусть там хоть люди с песьими головами живут — не проверишь. Это рассказы про свой лес, куда как раз в купальскую ночь все и ходят! Там жгут костры, «палят ведьму», там царит любовный разгул… В этом и заключается ответ на вопрос, откуда же взялась уверенность, что где-то в чаще огненным цветом горит папоротник. Перед нами снова объективация эмоций. Любовь, вожделение — жгущее чувство, в языке (и в мифологии) оно передается через метафоры огня («зажглась в сердце», «разгорелась», «угасла»), купальский костер — физическое воплощение этой метафоры, и жар-цвет папоротника выступает как квинтэссенция страсти. Так что в него все верят, хотя его никто не видел.

Рассказ о человеке, добывшем папоротник, в общем виде выглядит так: некто уходит в лес, например отыскать пропавших коней, на его глазах распускается папоротник, цветок случайно попадает ему в обувь, отчего человек обретает магические знания, начинает понимать язык животных, находит пропавшие вещи, однако на обратном пути ему встречаются черти или барин и обманом отнимают цветок, отчего исчезают и знания.

Этот незамысловатый сюжет обнаруживает потрясающее сходство с одним из древнейших мифов человечества — вавилонской поэмой о Гильгамеше (XVII век до н. э.). Гильгамеш, потеряв своего побратима Энкиду, сильно страдает и решает найти бессмертие. После долгих странствий он добирается до Ут-Напиштима, единственного человека, пережившего потоп, и рассказывает ему о своей цели. Ут-Напиштим сомневается в способности Гильгамеша получить бессмертие и дает ему несколько испытаний, которые тот с треском проваливает. Все же Ут-Напиштим сообщает ему, что бессмертие скрыто в чудесном цветке, растущем на дне моря. Гильгамеш спускается за ним, а затем отправляется с добычей в мир людей. Однако по дороге, пока он купается, змея похищает цветок.

В поисках цветущего папоротника в купальскую ночь. Картина Витольда Прушковского. 1875 г.

Национальный музей Варшавы

Сходство этих двух сюжетов потрясает. В мировой культуре не так много сказаний о безвозвратно утраченной добыче и уж совсем мало историй, в которых герой недостоин сокровища, доставшегося ему. И если простоватый крестьянин в этой роли выглядит органично, то великий герой Гильгамеш смотрится трагично и неожиданно (поэма о Гильгамеше — авторское произведение, многие мифы в ней переработаны).

Конечно, такое сходство нуждается в объяснении. Влияние вавилонского текста на славянский фольклор абсолютно исключено: между вавилонской культурой и формированием славянского этноса — более двух тысяч лет. Культур-посредников между ними не было. А это значит, что причины сходства надо искать не в миграции народов и сюжетов, а в психологии.

Есть качества, о которых человечество мечтает: всеведение, понимание языка животных, бессмертие. Почему они воплощаются в цветке? Потому что символическое отождествление человека с растением — норма для традиционной культуры, а цветок — это максимальная персонификация эмоций. Страстную мечту действительно уместно представить в этом образе. Однако она недостижима для людей, поэтому герой, обретя цветок, должен его утратить, из чего закономерно вытекает, что герой слаб и недостоин сокровища. Так сходные художественные задачи порождают идентичные сюжеты без малейшего взаимовлияния.

Вернемся в славянские леса.

Есть и другой вариант этой легенды. В ней человек специально отправляется в лес за папоротником, и, поскольку знает об опасности, он вооружен отличным средством против нечисти — корзиной из осиновых прутьев, которую плел каждый день на протяжении года (ежедневная работа часто встречается в магических ритуалах). Сквозь корзину, как и сквозь борону, он может видеть нечисть, оставаясь для нее неуязвимым. К полуночи собирается нечистая сила, хочет напасть на него, но осиновые прутья защищают. Когда расцветает папоротник, человек разрезает себе ладонь и вкладывает цветок в ранку. Когда ранка зарастет, он сможет прикосновением руки открыть любой замок.

Так жар-цвет превращается в другое магическое растение — разрыв-траву. Говорят, что она цветет только в купальскую ночь, и длится это всего несколько минут (человек едва успевает прочесть три молитвы). По другим поверьям, обнаружить разрыв-траву можно только одним способом: когда косишь — потому что коса переломится о нее.

Связь папоротника с огнем и преисподней закономерно порождает еще один образ: золота, клада (золото в мифологии не только зачастую взаимозаменяемо с огнем, но и выступает атрибутом потустороннего мира). Когда найдешь цветок папоротника, то увидишь все клады под землей, — уверяют украинские и белорусские предания. В центральной Европе славяне верили, что если в купальскую ночь вырвать папоротник с корнем, то можно найти золотой перстень.

Удивительно то упорство, с которым сельчане излагают фольклористам правила поиска жар-цвета. Прежде всего его следовало искать, не произнося ни слова. Молчание — способ общения с мертвыми (мы его знаем как ритуальную «минуту молчания», но произошел он от взаимодействия с погибшими насильственной смертью — чтобы неупокоенные духи съели кого-то другого, а не нас). Крестьяне, приглашая к себе покойных на ритуал или для помощи в работе (например, при выпечке хлеба), строго соблюдали тишину. Молчание при поиске цветка папоротника — это сопричастность миру мертвых (в самом деле, с кем еще можно говорить в таких обстоятельствах?). Второе требование — это снять пояс. Пояс — важнейшая часть костюма, символизирующая статус в мире людей. Без пояса ходили только маленькие дети и совсем дряхлые старики; те и другие еще и уже не вполне принадлежат миру живых (вспомним выражение «распоясаться» о дурном поведении, нарушении социальных норм). Итак, чтобы обрести цветок папоротника, следовало, по сути, символически перестать быть живым человеком. И это вполне логично, поскольку папоротник мыслился обиталищем нечисти (так, русалки, спустившись с небес на подснежники, потом переселяются на папоротник, причем им не приходится далеко идти: галантусы и папоротник могут расти на одном и том же лесном пригорке, и, когда первоцветы увядают, побеги папоротника уже заметно возвышаются над ними). Связь папоротника и нечисти порождает представление о том, что цветок горит синим огнем (синий — устойчивый цвет мира смерти в мифологии).

В Полесье считали, что цветущий папоротник можно увидеть, только будучи полностью обнаженным. Это отражает максимальную степень нечеловечности или эротического разгула купальской ночи. В любом случае перед нами единый комплекс: летняя жара, ведущая к гормональному сексуальному возбуждению, зашкаливающие эмоции ритуала, объективация происходящего в образе жар-цвета, который полыхает где-то в чаще, и то, что надо освободиться от всего человеческого, чтобы его увидеть. По сути, цель ритуала именно в максимальной потере человеческого облика, то есть в мощном выбросе гормонов, который происходит у всех одновременно; это даст сильный приток жизненных сил, но и позволит потом человеку вернуться к будничной крестьянской жизни, где абсолютно все подчинено жесточайшим правилам.

Неудивительно, что папоротник оказался символически соотнесен и с небесным огнем — молнией. Мы уже упоминали поверье о том, что он цветет в рябинную ночь; в Полесье говорили, что он распускается в страшную грозу. Сюда же относятся поверья, что если срезать папоротник, то пойдет дождь.

Другие легенды о папоротнике связаны с невидимостью. Крестьяне знали, что он размножается спорами, и в Центральной Европе, где споры отдельных видов папоротника созревают к Иванову дню, ходили в лес именно за ними. У восточных славян эти представления были перенесены на цветок, а в уже известной нам истории о крестьянине, которому цвет папоротника попал в обувь, тот получил не всеведение, а невидимость.

«Святой папоротник» или «цветок дьявола»? Не только мифический цветок папоротника был магическим, но и реальные листья наделялись волшебной силой. Его считали средством против ведьм, подвешивали в хлеву как оберег для скота, а в легендах добавляли цветку весьма интересную функцию: с его помощью можно было исправить вред, причиненный ведьмами. Поскольку достать цвет папоротника удавалось, мягко говоря, нечасто, то функцию оберега от нечисти брал на себя корень растения — его носили с собой.

В поисках цветка папоротника могли быть задействованы христианские атрибуты. Так, с собой следовало взять сретенскую свечу, а магический круг, защищающий от нечисти, надо было чертить ножом, которым разрезали пасху (кулич), наилучшими же магическими артефактами считались… пояс священника или евангелие, причем краденое (о магии краденых предметов поговорим позже). К поискам следовало подготовить себя постом и молитвой.

Однако поскольку яркий мифологический объект вызывал у людей мощные и, соответственно, противоречивые эмоции, то неудивительно, что гуцулы говорили: «Все травы от Бога и только папоротник от черта». Считалось, что при появлении жар-цвета следует очертить пальцем круг и сказать: «Бес в круг, а Бог из круга», иначе цветок не дастся в руки. В самых разных областях его называли «колдуний цвет». Уже известная нам легенда про цветок, вросший под кожу, рассказывает о колдунах. Связь папоротника с колдовством нашла отражение и в языке: один из видов этого растения именуется «колтун».

Папоротник может быть и атрибутом нечисти. И если в Центральной Европе в его зарослях живут русалки, то на Русском Севере рассказывают о хозяине моря, который появляется перед рыбаками в венке из морского папоротника.

Неудивительно, что жар-цвет следует искать там, где не слышно петушиного крика, — петух отпугивает нечисть. А если удастся добыть папоротников цвет, то все, что ни сделаешь с его помощью, будет к худу.

Лубок с изображением поющего петуха.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

В каком-то смысле верны и те, и другие поверья. «Святой папоротник», изгоняющий все лихо, — это эмоциональный и гормональный всплеск, придающий невиданные силы и вдохновение, а «все к худу» — это закономерное чувство бессилия и опустошенности после него.

От гороха до винограда

Оставим позади лес с его мистическими папоротниками и вступим на территорию растений с благой символикой. И начнем мы с гороха — символа изобилия. Горошины запекали в ритуальном хлебе: кому они достанутся — тот будет счастлив; во время праздников хозяин сыпал горох на стол, называя его золотом, и все хватали его, ловя тем самым удачу; курицу в Сочельник кормили горохом, чтобы принесла столько яиц, сколько горошин склюет. Подобных примеров множество, они известны по всему славянскому миру.

Другой смысл гороха связан с браком. Эвфемизм беременности — «покушала горошку», «наелась бобов» (в некоторых местностях так говорили о забеременевшей вне брака). На венчание невеста брала с собой столько горошин, сколько детей хотела, или же молодых осыпали горохом и затем считали детей по горошинам, застрявшим в одежде невесты. Брачным ложем могла служить гороховая солома. На Псковщине молодых после венчания стегали гороховыми плетями. В Центральной Европе, когда делали жатвенные венки, девушке предназначался венок из трав, а молодке — из гороха.

Однако, как мы знаем, всякий яркий символ во время сильного стресса мог трактоваться и противоположным образом. Так что горошины фигурировали и в тех случаях, когда девушка не хотела беременеть. В сербских ритуалах невеста брала с собой тайком на венчание столько горошин, сколько лет хотела быть бездетной, по прошествии этого срока она должна была посеять их, вырастить и съесть, чтобы забеременеть. Радикальным средством контрацепции считались два-три зажаренных боба, которые держали в руке при венчании.

Чрезвычайно широко были распространены сказания о гороховом или бобовом стебле, выросшем до небес, по которому герой добирается до страны изобилия, откуда приносит золотые предметы или просто монеты. Так мы снова возвращаемся к метафоре «горох — золото». Образ «гороха с небес» нашел интересное воплощение на западе славянского мира, где во время рождественской службы в церкви его сыпали с хоров на прихожан, что символизировало счастье. Горох связан с Верхним миром, и в ритуале движение не обязательно должно идти сверху вниз, можно и наоборот: в Карпатах на Рождество сельчане подкидывали вареный горох к потолку, и если горошин налипало много, то это сулило богатый урожай. Вряд ли современный горожанин захотел бы повторить такое гадание…

Горох и его дикорастущие родственники. Страница из ботанического атласа 1916 г.

Монтеверде Н. А. Ботанический атлас. — Петроград: А. Ф. Девриен, 1916

Обычай раскидывать вареный горох по избе на Рождество был связан не только с гадательной практикой. Так угощали покойных. Его могли бросать по углам (ведь покойные приходят оберегать потомков и помогать им), за печь (печь, а до того очаг — самый известный канал связи с миром мертвых), его могли раздавать нищим на кладбище (нищий воспринимался как представитель потустороннего мира).

Горохом угощали не только мертвых, но и зверей. Проходило угощение также на Рождество: хозяин кидал вареный горох по углам сеней, приговаривая: «Волк, волк, приходи есть горох, чтобы ты в этом году больше не приходил». В других случаях ритуал проводили для медведя.

Угощение горохом связано с белорусским праздником Комоедица, известным всего по одной записи и, увы, обросшим множеством неоязыческих домыслов и фантазий. Этот праздник представлял собой ритуальное кормление медведя, в том числе и комами из гороха, после чего все члены семьи как бы ложились спать, но не спали, а медленно перекатывались с боку на бок, изображая тем самым пробуждение медведя. Праздник был приурочен к Благовещению и отмечался 6 апреля. Увы, сейчас интернет переполнен информацией о том, что Комоедица — якобы языческое название Масленицы, а поговорка «первый блин комом» раньше звучала как «первый блин комАм», где «ком» — древнее название медведя. Абсурдность этих утверждений очевидна. Разумеется, ни в одном древнерусском тексте медведя не называли «комом». Народная культура жестко различала блюда из зерен и из молотой муки, потому перепутать комы из гороха с масленичными блинами мог только современный горожанин. В описании Комоедица предстает семейным праздником, который никоим образом не мог проводиться вне дома, ведь он был посвящен медведю в берлоге! В отличие от Масленицы, символическая составляющая которой как раз и есть выход, освобождение жизненных сил из зимнего заточения. В праздновании Масленицы участвовало все село, Комоедица же была семейным делом. Как видим, Масленица и Комоедица различаются абсолютно во всем, и отождествить их мог только тот, кто совершенно не знает народной культуры.

Медведь с козою прохлаждаются. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Почему пробуждение медведя имело такое значение? Этот зверь чрезвычайно опасен, опаснее волка: волк охотится на крупных копытных и без веской причины на человека не нападает; медведь же всеяден, встреча с ним может быть внезапной, а единственный удар лапы — смертельным. Именно поэтому крестьянину было необходимо магически заручиться его благосклонностью.

Завершая разговор о гороховых комах, нельзя не упомянуть, что в современной белорусской кухне комы — это шар-запеканка из картофеля, внутри которого находится мясо. Но вернемся к гороху.

Итак, горох — это связь (в буквальном смысле) с потусторонним миром, угощение предкам, символическое подношение самым опасным животным. Неудивительно, что он символизирует нечисть и нежить. Это относится как к растению в целом, так и к его зернам. Горох — любимая пища водяного (напомним, что подносить хлеб водяному запрещено). Гороховое поле считалось местом обитания русалок, кикимор, Бабы-яги или ее украинского аналога — железной бабы. Горох не следовало есть натощак, иначе можно было кого-то сглазить. О ведьмах говорили, что они способны высиживать в лесу горошины — и тем самым призывать град. Еще одно поверье связано с легендой о превращении свадебного поезда в волков — считалось, что это мог сделать колдун, если найдет стручок с двенадцатью зернами.

Известное выражение «шут гороховый» или «чучело гороховое» довольно мрачно по своему происхождению: оно или означало Смерть-Маржану (польский аналог русской Масленицы), или же отсылало к рождественскому ряжению в гороховую солому, что изначально символизировало мертвецов и нечисть, ходящих по земле во время зимнего солнцестояния.

Святки в деревне. Гравюра Мечислава Далькевича из журнала «Всемирная иллюстрация». 1881 г.

Всемирная иллюстрация. — Т. 25. — Санкт-Петербург: Изд. Германа Гоппе, 1881

Мрачная символика гороха находит отражение и в уподоблении горошин слезам. В разных легендах горох называют слезами Адама или Богородицы: когда Адам, изгнанный из рая, пахал землю, он плакал; либо то плакала Богородица от жалости к людям, когда Бог наказал их голодом. Общеславянским является поверье, что увидеть горох во сне — к слезам. Эта же тема отражается в украинских свадебных песнях, где невеста во сне видит горох и оплакивает свою девичью волюшку.

Еще более почитаемой лозой является виноград. У восточных славян это растение встречается редко, зато в культуре оно распространено исключительно широко: до Архангельска и Мурманска в любой деревне (и почти в любой избе) можно было найти полотенце с вышитым виноградом. В этом смысле он уступает только розе, тоже южной и считающейся еще более благим растением. Популярность винограда в народном искусстве определялась прежде всего его исключительной художественной выразительностью (его изображение легко было вышивать крестом) и поддерживалась христианской символикой. Виноград называли святым растением, и считалось, что под ним человек может спрятаться от черта, вампира, волколака. Таким образом, в поверьях виноград, как и горох, предстает символом верха, он тоже оказывается мифической лестницей между небом и землей: в народном православии Центральной Европы человек спасся от потопа, забравшись по виноградной лозе на небо. На территории Украины получила распространение средиземноморская аллегория степеней опьянения (храбрость льва, кривляния обезьяны и скотство свиньи) в виде легенды о Ное, который посадил первую лозу и полил ее кровью этих животных. Так что виноград так или иначе ассоциируется с преодолением потопа. Использование вина при причастии объясняют легендой о том, что Бог порезал палец, кровь капнула на землю и из нее выросла лоза (снова мотив вертикали и объединения неба и земли).

С виноградом также связаны поверья, знакомые нам по разделу о горохе. Это рождественское угощение для мертвых, которое могли относить на могилы и раздавать нищим. При сборе винограда самую красивую гроздь не срезали, а украшали цветами и лентами, называли ее «богу брада» и так и оставляли. Мы знаем аналогичный русский обычай, связанный с последними хлебными колосьями и сохранивший языческое имя бога Велеса: «Велесу на бородку».

Как мы видим, по своей символике виноград в чем-то схож с горохом (лозой), а в чем-то — с хлебом (священным растением как в народной культуре, так и в христианстве). Еще один обряд роднит его с плодовыми деревьями — это ритуальное битье. Виноград уникален тем, что мог быть и веткой, которой бьют, и объектом битья. О ритуальном битье мы уже говорили в главе о знахарях: оно вызывает сильнейший стресс, способный ускорить излечение. Разумеется, польза таких процедур весьма относительна, но при полном отсутствии медицинской помощи это лучше, чем ничего. Виноградными лозами могли бить наудачу (мы бы назвали это общестимулирующим воздействием на организм, что-то вроде физиотерапии с использование электрического тока. Вера в целительную силу битья была такой, что ее переносили на животных и даже на растения. Скотину били виноградной лозой для здоровья и плодовитости, а в день Избиения младенцев (28 декабря) можжевельником стегали в том числе и растущий виноград, чтобы было больше ягод. Конечно, ни на скотину, ни на лозу такая порка не могла повлиять, но не стоит считать ее абсолютно бессмысленной, в ней есть важная психологическая составляющая: ведь действия, направленные на то, чтобы чего-то прибавилось, подразумевают, что сейчас этого мало, то есть человек, желая лучшего, готовит себя и к худшему, а стресс от ритуала придает дополнительных сил.

Можжевельник. Страница из ботанического атласа Flora Rossica. 1788 г.

Pallas P. Flora rossica seu Stirpium imperii rossici per Europam et Asiam indigenarum descriptiones et icones, 1788

Еще раз подчеркнем, что мы не предлагаем использовать подобные методы, а лишь объясняем механизмы, которые позволяли нашим предкам выживать. Мощный стресс поначалу придает сил, а позже приводит к опустошенности и бессилию, поэтому чрезмерное буйство ритуалов, помогая преодолевать одни проблемы, порождало другие. Как говорил Парацельс, «все — яд и все — лекарство, разница в дозе».

Удар виноградной лозой мог также быть знаком брачного интереса, причем ударить мог как юноша, так и девушка. Это подводит нас к обширной области брачно-эротической символики винограда.

В этом контексте он имеет однозначную фаллическую символику. Если женщина была бездетна, она варила лозу и мылась отваром. Если мужчина страдал от импотенции, ему следовало распутать в винограднике несколько лоз. Когда в купальский костер бросали лозу, то перепрыгнувшую через нее девушку ожидало скорое замужество. Ягоды винограда, подобно гороху, несли символику зачатия: так, невесту во время венчания могли осыпать сушеным виноградом, чтобы у нее было много детей. Впрочем, лоза выступала и женским символом: в сербских свадебных песнях она представала образом новобрачной, которая ищет опору в супруге.

Эта символика добралась и до тех мест, где виноград не растет. Мы снова возвращаемся на Русский Север. В свадебных песнях виноград (то есть лоза) — символ жениха, ягода — невесты. В рождественской обрядности возник целый комплекс колядок-виноградий, названных так по припеву «Виноградье, красно-зелено мое!». Такие песни исполнялись также на посиделках, причем в них могли вставлять имена потенциальных жениха и невесты; это называлось «припевать невест виноградьем». Таким образом, брачная символика винограда дошла от жарких Балкан до русских снегов.

Колючие растения

Пришло время познакомиться с символикой разнообразных колючих растений. Часть из них — хвойные, часть — лиственные, но с иглами, а некоторые вообще — травы (правда, высотой до трех метров). Их объединяет одно: они отгоняют нежить и нечисть, служат могучими оберегами. Колючая ветка за дверной притолокой была привычным предметом в крестьянской избе.

Хвойный лес. Иллюстрация из альманаха «Живописная Россия». 1881 г.

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. — Т. 1. — Санкт-Петербург: Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа, 1881

Начнем с елки. Может показаться странным, что это дерево стоит так высоко в списке, выше винограда и гороха, ведь елка неплодна, а из-за сумрачной хвои про нее говорят «в дубовом лесу молиться, в березовом веселиться, в еловом удавиться». Эти негативные представления действительно существуют (и дошли до современного города), но в народной культуре елочка была одной из форм обрядового деревца (о котором горожанин знает мало или ничего) и основной формой свадебного деревца (о существовании которого горожанин и не подозревает). Сразу оговоримся, что о новогодней елке речи не пойдет, поскольку ель как рождественское дерево — это не просто позднее заимствование из Германии, но, что важнее, заимствование сугубо городское (во всем известной песне мужичок срубил елочку для городских детишек); новогодней она стала только в советское время и уже потом в этом качестве минимально проникла в деревню.

В народных представлениях деревья делились на мужские и женские, причем исключительно по грамматическому роду слова. Ель — устойчивый женский символ, особенно на Русском Севере. В этом контексте любопытный казус произошел с сосной, поскольку ей тоже следовало быть женским символом, но сосна в лесу — прямая, без веток — никак не ассоциируется с женской фигурой (у южных славян это слово мужского рода, что сразу снимает проблему); ель же идеально воплощает женский образ. На Русском Севере огромная могучая ель воспринималась как хозяйка леса, то есть божество, заслуживающее почитания. У лешего в облике получеловека-полудерева были еловые ветки (образ мохнатости, характерный для нелюди, плюс отождествление еловой лапы с рукой — собственно слова «лапа» и «лапник» являются наилучшим объяснением этого). Однако чаще ель считали не воплощением нечисти, а местом ее обитания; именно этим объясняется уже упомянутое поверье, что домовой может жить в еловой ветке во дворе.

Из-за того, что нечисть якобы обитает под елью, возник запрет, абсурдный с практической точки зрения: под елью нельзя прятаться во время грозы. Любой, кого буря заставала в лесу, знает, что именно под ней и надо пережидать непогоду: сквозь ее иглы, густо покрывающие ветви, не пробьется обычный дождь, а ливень если и промочит, то несильно. Почему же запрет приходит в такое очевидное противоречие со здравым смыслом и жизненным опытом? Причина именно в символической связи ели с нечистой силой. С языческих времен у славян бытовал миф о том, что громовержец Перун бьет молниями существ, связанных с миром смерти, которые пытаются укрыться от него под камнем, под деревом, но удар настигает их. (Увы, реконструировавшие этот миф В. В. Иванов и В. Н. Топоров считали, что так Перун бьет Велеса, бога преисподней, что неверно: ни в одной мифологии громовержец не пускает молнии в другого бога, его жертвы — это всегда чудовища или другие зловредные существа.) Миф о громовержце, повергающем нежить, которая скрывается под елью, был так силен, что благополучно перешел в народное православие, где Перуна сменил христианский Бог. Страх, что молния ударит в ель, основан скорее на мифе, чем на реальной высоте деревьев (хотя ель бывает немного выше березы, но это скорее зависит от конкретных деревьев — обе они могут достигать тридцати метров, а в исключительных случаях и того больше). Этим же мифом и страхом перед молнией мотивирован запрет сажать ель у дома и использовать ее для строительства. Другое объяснение того же запрета — отсутствие у ели плодов: она передаст свое бесплодие скоту, посевам, а в доме ничего не будет водиться. В первую очередь это касалось дома с новобрачными. Запрет выглядит довольно алогично, особенно с учетом того, что березу, действительно неплодовое дерево, сажали около дома (при этом варенье из еловых шишек довольно известно, да и отвар хвои весьма полезен). Видимо, все запреты, связанные с елью, возникли из-за ее мрачного облика.

Облик ели сделал ее деревом мертвых. Однако эти слова не всегда подразумевают горечь утраты. Как мы знаем, общение с покойными было привычным делом для крестьянина, а блины (поминальная пища) — атрибутом веселого праздника Масленицы. Из современного масленичного ритуала практически ушло катание со снежных гор, а между тем это было одной из основных праздничных забав как в деревне, так и в городе еще в XIX веке. Напомним, что идеальным местом для масленичного веселья считалась покрытая льдом река, так что и кататься можно было с крутого склона. При чем здесь ель? Маленькие елочки стояли по всей длине накатанной горки. Мы бы сейчас сочли такое убранство неуместно новогодним — видимо, потому и исчезли масленичные елки, что их вытеснили рождественские.

Елочки вдоль катальной горы. Рисунок из книги Гейслера «Живописное изображение нравов русских и татарских». 1803 г.

Гейслер К., Хемпель Ф. Живописное описание обычаев, нравов и развлечений русских, татар, монголов и других народов Российской Империи. — Лейпциг, 1803

Поскольку ель — дерево, связанное с Нижним миром, преисподней, миром мертвых, то нас не должно удивлять, что она не просто активно использовалась в погребальной обрядности, но и… сама могла быть местом захоронения. Именно так поступали определенные группы старообрядцев-беспоповцев: они подкапывали в лесу корни большой ели, немного выворачивали ее из земли, клали под корни тело умершего, а затем возвращали ель на прежнее место. Такой способ захоронения встречался редко, зато практически повсеместно был распространен обычай устилать еловым лапником дорогу похоронной процессии — он дожил до XXI века, хотя сейчас встречается редко (автор видела подобное в Суздале). На Русском Севере лапником устилали пол в избе, где был умерший, а также крыльцо и лестницу; после выноса гроба лапник сжигали. Еще один обычай, успешно интегрированный в городскую культуру и даже в современный мир пластика, — еловые венки на могилах. Свежую могилу непременно обкладывали лапником. Эти обычаи связаны с представлением о том, что мертвец обязательно захочет вернуться домой (подчеркнем, что речь идет о человеке, умершем своей смертью, а не о том, кто обречен пополнить ряды неупокоенных мертвецов), поэтому, во-первых, он не должен найти дорогу (лапник, по которому несли гроб, собрали и уничтожили), а во-вторых, колючие иглы должны помешать его возвращению. Способность хвои удерживать покойных от «хождения» перенесли и на древесину: гроб нередко изготавливают из еловых досок.

Ель — одно из немногих деревьев, которое могли специально сажать на кладбищах. Это делалось в том случае, если кто-то умирал молодым, до вступления в брак. Елочку наряжали цветами или лентами, превращая тем самым похороны в символическую свадьбу, а дерево из похоронного — в свадебное. Так мы подходим к теме «смерть — свадьба», огромной, многоплановой.

Отождествление свадьбы с похоронами происходило прежде всего в самом свадебном обряде, поскольку невеста оплакивала свою волю (и страх перед новой судьбой). Персонификацией девичества становилось свадебное деревце — небольшая елочка, украшенная цветами, иногда — яблоками. Ее наряжали непосредственно перед свадьбой, несли впереди свадебной процессии, за нее подруги невесты требовали выкуп, а на пиру ее полностью или частично раздирали (что символизировало дефлорацию), забирая ветки с собой на удачу. Свадебное деревце сжигали сразу или позже, в ходе ритуалов плодородия.

Ель приобретает черты свадебного символа (возможно, из-за метафоры «смерть — свадьба», но, возможно, и из-за внешнего сходства с женщиной в сарафане). Она фигурирует в ритуале еще на этапе сватовства: дать ответ девушка должна была иносказательно, ей задавали вопрос: «Ель или сосна?» (вариант — «Береза или дуб?»), ответ «ель» либо «береза» означал согласие. В поговорке «Венчали вокруг ели, а черти пели» ель фигурирует и как свадебное дерево, и как дерево нечисти. Запрет сажать ель возле дома в некоторых случаях объяснялся тем, что из-за этого девушки останутся вековухами (то есть старыми девами), — логика его понятна: ель символизирует девушку, и так как она не может сдвинуться с места, то и девушка тоже не покинет дом. На Русском Севере этот запрет объясняли иначе: «мужики из дома выведутся», то есть ель, будучи воплощением женского начала, вытеснит мужское.

Сосна по символике очень близка к ели, за исключением одного аспекта: она сильно связана с христианством. Это священное дерево. Существовали легенды, что около старых могучих сосен являются чудотворные иконы; в легендах о граде Китеже и озере Светлояр обязательно присутствуют приметные сосны. В некоторых местностях Центральной России поклон священным соснам входил в обряды церковных праздников (в том числе и в Троицу, хотя обычно там фигурирует береза). Распространены были поверья о том, что рядом с кельей или могилой местночтимого святого непременно вырастает сосна, которую нельзя рубить не только живой, но даже и после того, как она засохнет, а упавшие ветки следует втыкать в землю; если же буря повалит дерево, то из него делали придорожные кресты, предметы церковного обихода, амулеты.

Иван Билибин. Эскиз декорации к опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».

Wikimedia Commons

На Русском Севере почитали многочисленные культовые места, где росли исполинские сосны, лежали крупные валуны и бил родник. Туда ходили за исцелением, причем, например, считалось, что крест из священной сосны избавляет от зубной боли, если откусить от него кусочек, — отчего он был буквально изгрызен; в других местах грызли непосредственно почитаемую сосну. Большинство легенд об ушедших под землю церквях, что стояли около приметных сосен, также существовали на Русском Севере, в том числе и в старообрядческой среде; упоминание о звоне, доносящемся из-под земли около этих сосен, можно объяснить исключительно насыщенным сосновым ароматом, который легко приводит к звону в ушах, повышению давления и тому подобному, что крестьянин, разумеется, объяснял воздействием сверхъестественных сил.

Культ священных сосен был старше христианства, и черты язычества ясно просматриваются в ритуалах «дорожного дерева»: отправляясь в путь, крестьянин делал подношения такой сосне (клал монеты, повязывал ткань), а по возвращении благодарил ее и молился. Смешением языческих и христианских поверий является использование сосновых ветвей как оберега от грома: в основе этого обычая лежит вера в то, что демоны не могут спрятаться под священным деревом и, следовательно, громовержец не станет бить в него молнией. В народном православии это верование трансформировалось в обычай на Пасху втыкать ветки сосны вокруг церкви, после чего их водружали на крышу дома.

Широко распространены поверья о том, что если рубить священную или просто особенную сосну, то из ствола потечет кровь. Такие сосны упоминаются в балладах (песнях трагического содержания) — о гонимых влюбленных, которых убил жестокий отец, о загубленных царских детях и т. д. Особенно популярны были такие сказания у южных славян, поскольку в их языках сосна именуется «бор», то есть и по облику дерева, и по грамматическому роду названия идеально подходит для мужского персонажа.

Еще один круг символики, где сосна не имеет ничего общего с елью, это колодка, символ осуждаемого безбрачия. Во введении мы говорили о том, что традиционная культура жестко требует от всех соблюдения социальных норм, в частности — вступления в брак. Строго говоря, понятие «личная жизнь» у крестьянина отсутствует, поскольку регламентировано практически все: время и обстоятельства ухаживания, поведение в период до свадьбы, секс или его отсутствие в брачную ночь, супружеский секс (как обязательный, так и запретный), оргии и свальный грех, в определенных ситуациях — имитация секса стариками. Сложно сказать, насколько символика сосны определяется очевидными фаллическими ассоциациями, — хотя этот вывод напрашивается, вряд ли он верен, поскольку в обряде «колодка» холостые парни должны были волочь по деревне бревно, привязанное к ним. Прямой сосновый ствол отлично подходил для этой задачи. Колодка была масленичным ритуалом: с одной стороны, на Масленицу чествовали всех новобрачных, с другой — порицали холостых.

Сосна как символ отсутствия пары фигурирует и в традиции посиделок, когда девушки собирались вместе, а парни приходили к ним веселиться: тот, кого ни разу не приглашали в игры, говорил о себе: «Сосну волоку».

Любопытно, что в Центральной Европе, если в течение года в селе не было ни одной свадьбы, устраивали шуточный брак — либо парня с елью, либо девушки с сосной. Мотив брака с сосной приводит нас к уже известному образу свадебного деревца — это могла быть не только ель, но и сосна. На Русском Севере нередко встречались хвойные свадебные букеты (особенно зимой!), сосна с ее более выразительной хвоей имела очевидное преимущество перед елью.

Так же, как и ель, сосна — дерево нечисти, лешего. Широко известное выражение «блуждать в трех соснах» относится именно к этому кругу поверий. Чтобы попросить лешего выпустить тебя из лесу (или обратиться с другой просьбой), следовало сесть на сосновый пень. У жителей южной России и Украины огромные сосны — место сборища ведьм. Речь не о по-корабельному прямых соснах северных лесов, а о соснах, растущих на просторе, с раскидистыми ветвями и искривленными стволами, на которых вполне комфортно может разместиться нечисть, слетевшаяся со всей округи.

Наконец, сосна, как и ель, — это дерево смерти. Из ее древесины делали гроб, хвою использовали при похоронах — здесь почти нечего добавить к уже сказанному о елке, кроме одного обычая. Сосновую ветку использовали в качестве мерки для покойного — по ней делали гроб. В этом обычае слились представления о сосне как о символе человека и символе смерти.

Сосны на кладбище. Рисунок Леона Вычулковского. 1916 г.

Национальный музей Варшавы

В целом же сосна считается счастливым деревом, что неудивительно — золотистая кора, бодрящий дух и светлые сосновые боры делают ее заслуженно любимой крестьянами.

Еще одно «святое дерево», растение, почитаемое как доброе и счастливое, — это можжевельник, он же верес. В Восточной Европе его сравнительно мало, поэтому он не занимал отдельного места в мифологии. В Западной Европе, напротив, он был известен прежде всего как вход в потусторонний мир, царство фей и эльфов, где время течет иначе, так что годы там могут обернуться днями в мире живых и наоборот. На Руси можжевельник перенял ряд символических качеств сосны (в меньшей степени елки, хотя его иногда называли можжеёлкой) — прежде всего языческую по своей сути святость: к можжевельнику могли обращаться с просьбами, ожидая благосклонного ответа именно от самого растения. Просьбы в основном касались здоровья, разрешения семейных ссор, в некоторых случаях — богатства.

Можжевельник считался могучим оберегом, его ветки держали в доме, чтобы он защищал от болезней (поверья Центральной России), ограждал скотину и людей от диких зверей, защищал от нечисти. Вера в обережные свойства можжевельника возникла не случайно: он выделяет значительно больше целебных фитонцидов, чем другие хвойные и тем более лиственные породы. Это яркий пример того, как мифология интуитивно нащупывает научные факты. Таким образом, идти к можжевеловому кусту с просьбой о здоровье — вполне разумная идея, если просишь за себя. Ставить «вересиночку» (ветки можжевельника) в доме тоже полезно, особенно пока он свежий. К сожалению, его часто использовали для окуривания, особенно при эпидемиях, что убивало его исключительные целебные свойства — причем именно тогда, когда он мог помочь! Эти примеры хорошо показывают, что, даже когда народная культура правильно определяет лечебные свойства растений, способы их применения могут оказаться ложными.

Можжевельник сжигали и в магических целях: им топили печь после похорон, чтобы покойник не вернулся; согласно украинскому поверью, только можжевеловый огонь был способен сжечь упыря. На Русском Севере можжевельник использовали для отпугивания нечистой силы; это роднит его с крапивой и чертополохом, о которых речь пойдет далее. Вообще можжевельник — не то куст, не то дерево — занимал промежуточное положение между хвойными и колючими растениями, принимая магические свойства и тех и других. Причем не только положительные, но и негативные: поскольку он «можжеёлка», то заросли можжевельника считались местом сборища ведьм или самодив, под ним опасно было спать, да и просто сидеть. Как и елку, его не следовало сажать у дома. С учетом целебных качеств можжевельника эта народная традиция выглядит особенно печально.

Нас ждет растение, чьи магические свойства прописаны в его общеизвестном названии: чертополох, то есть пугающий чертей (вспомним «переполох» с тем же корнем). Его нередко путают с другим растением, называемым репейником, если речь идет о колючих соцветиях, или лопухом, если важны его большие широкие листья. Именно по листьям проще всего отличить чертополох от репейника: у чертополоха они длинные, со множеством зубцов-отростков с каждой стороны. Однако если с точки зрения ботаники эти растения различны, то в магической практике они совершенно одинаковы. Более того, к ним примыкают и кустарники, которые точно никто не спутает с лопухом: шиповник, боярышник и терновник.

Главное их качество в народной магии — способность отгонять нечистую силу, что прямо выражено как в общеизвестном слове «чертополох», так и в его диалектном названии шишобар, то есть «борющийся с чертями» («шиш» — народное название черта).

Крестьяне верили, что черта и даже самого дьявола можно прогнать веткой боярышника и, более того, их даже можно убить ножом с рукоятью из ствола этого дерева. В Центральной Европе куклу Смерть (аналог Масленицы) по окончании ритуала вешали на куст шиповника — считалось, что это убережет от лихорадок.

Чрезвычайно интересен обычай, распространенный в белорусском Полесье и части Украины: на Купалу складывали кучу из колючих растений (чаще всего из репейника, иногда из крапивы) — и прыгали через нее, не поджигая. Считалось, что это убережет от нечисти так же, как и собственно костер. Нельзя не заметить, что в наше время, с его очень строгими противопожарными правилами, этот малоизвестный обычай имеет шанс получить новое рождение. По опыту автора, он пользуется огромным успехом у людей, далеких от язычества, но любящих народную культуру.

С другой стороны, как и в случае с осиной, растение, считающееся оберегом от нечисти, также воспринималось и ее обиталищем. Про все колючие растения говорили, что их посадил дьявол, чтобы люди цеплялись за них, ругались и тем самым грешили. Русская загадка о шиповнике упоминала его «дьявольские когти». Южные славяне верили, что в его кустах живут самодивы. То же говорили и про боярышник, называя его «деревом дьявола» и «чертовой яблоней». В случае с боярышником это определялось не только его колючестью, но и тем, что его древесина плохо горит.

Однако вернемся к благим качествам растений.

В первой главе мы уже упоминали, что боярышник препятствует посмертным бесчинствам колдунов и других неупокоенных мертвецов. А поскольку даже умерший правильной, хорошей смертью мог потянуть за собой живых, то следовало «замкнуть» дом, для чего под порогом вбивали колышек из боярышника. Южным славянам помогал шиповник, его использовали в качестве мерки для умершего, которой затем измеряли длину могилы, — и это гарантировало, что покойный не вернется. Особенно это было важно, когда умирали одномесячники, то есть люди, родившиеся в один месяц (тем более в одну неделю или в один день): вероятность, что умерший поведет за собой живого, считалась такой большой, что мерку снимали уже не с мертвого, а с живого — и хоронили ее с одномесячником (широко распространенное представление о замене человека деревом). Для этого ритуала использовали или шиповник, или ежевику — ее длинный колючий побег.

Шиповник. Страница из ботанического атласа Flora Rossica. 1788 г.

Pallas P. Flora rossica seu Stirpium imperii rossici per Europam et Asiam indigenarum descriptiones et icones, 1788

На территории Западной Украины известны общеевропейские представления о подменышах. Считается, что нечистая сила всячески хочет заполучить себе здорового человеческого младенца и, как только мать допустит какую-то ритуальную ошибку, подменяет его. Признаки подменыша — ребенок не говорит или не ходит, у него огромный живот и тонкие руки и ноги (то есть рахит), он непрерывно плачет… Словом, любой серьезно больной ребенок объявлялся подменышем. В легендах сообщается о способах, которыми можно заставить подменыша признаться в том, что он нечисть (например, делать что-то заведомо неправильное — и младенец вдруг скажет: «Сто лет живу, а такого не видел», после чего, разоблаченный, исчезнет). Легенды о подменышах всегда заканчиваются счастливо, то есть родителям удается вернуть своего ребенка, так что хочется верить, что те способы изгнания, о которых сейчас пойдет речь, относятся к фольклору, а не к реальному обращению с тяжело больными детьми. Впрочем, поверья утверждают, что подменыш, если его не изгнать, умрет до семи лет. С учетом того что подменышами считали больных детей, эти поверья кажутся вполне реалистичными.

Итак, если ребенок имел признаки подменыша, его следовало вынести на перекресток (место контакта с нечистью), взять девять прутьев боярышника и бить его ими до тех пор, пока на крик не прибежит «лесная баба» с подмененным. Она схватит подменыша со словами: «На тебе твое. Бей свое, а не мое!» — и исчезнет с ним, вернув человеческое дитя людям. Другие легенды рассказывают о том, что надо бить ребенка веткой шиповника или метлой (то есть березовыми ветками) на куче навоза (навоз — устойчивая метафора преисподней в мировой мифологии). Во всех случаях «своего» ребенка после этого возвращали.

К сожалению, известна и другая группа поверий, где подменыша относят в лес и оставляют под кустом шиповника, ожидая, что нечисть его заберет, а настоящего ребенка вернет. Последствия таких магических действий легко представить… Этот обычай, чудовищный с нашей точки зрения, был гуманным в обществе без медицины: он берег силы родителей для того, чтобы они вырастили здоровых детей.

Колючие растения наделяли еще одним магическим свойством. Поскольку все они способны не только причинять боль, но и просто цепляться, их активно использовали в любовной магии. На Юрьев день девушки вплетали в венки цветущий боярышник или терновник, чтобы «зацепить» суженого. Ударить девушку веткой репейника или просто кидаться колючками — все это имело откровенный сексуальный подтекст. Свадебное деревце могло быть не только украшенной елочкой, но и репейником.

Дьявол подменяет ребенка. Картина Мартино ди Бартоломео. Начало XV в.

Wikimedia Commons

Среди всех колючих растений особое место занимает роза. И если с точки зрения ботаники ее распространение ограничено южными и отчасти центральными регионами славянского мира, то в культуре и мифологии оно не знает преград, доходя до русского Заполярья. Утварь, украшенная розочками, розы в вышивке — на фартуках, полотенцах, занавесках, коврах (появившихся под влиянием города); венки из бумажных роз на иконах и так далее — все это можно было встретить почти в каждой избе. Символика розы тесно связана с христианством: «Господь меня сажает, Господь поливает» — говорили про нее. Южные славяне называли розу «сестрицей по Богу»; в представлениях о райском саде непременно фигурируют розы. Рассказывают о том, что роза стала благословенна после того, как Богородица повесила на нее сушиться пеленки младенца Христа. Другая легенда более динамична: дьявол убегал от Бога, но наткнулся на куст розы и запутался в нем, тогда он проклял розу, отчего на ней выросли шипы; Бог же в благодарность наделил ее прекрасными цветами. На этом фоне неудивительно, что розу считали способной не просто отгонять нечисть (как все колючие растения), но и обращать оборотней в людей и уличать ведьм.

В символике розы просматриваются и дохристианские представления, классическое уподобление растения человеку: алые розы выросли из крови невинно загубленной девушки (менее трагичный вариант: после того, как девушка укололась, белые цветы стали красными).

Алконост с розовой ветвью. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Как и другие колючие растения, роза несла в себе и эротическую символику, отчего ее активно использовали (и используют) в свадебной обрядности. В Центральной и Южной Европе розы непременно вплетали в свадебный венок, или же его плели на розовом пруте; розами украшали свадебные атрибуты. Наряду с живыми цветами на свадьбе можно было увидеть и розы из теста — ими украшали каравай.

Благая сила розы мыслилась настолько мощной, что под ее куст ставили целебные отвары, чтобы увеличить их лечебную силу. Задержим наше внимание на этом ритуале. Как мы уже видели (и еще увидим), народная медицина далеко не всегда несла реальную врачебную пользу, и на одного настоящего травника приходился десяток тех, кто лечил колотье в боку отваром колючих растений. В глубине души крестьянин подозревал, что зелья не помогут, и выражал свое смятение — через эти действия. Иными словами, если мы совершаем ритуал, чтобы увеличить целебную силу снадобья, значит, мы точно знаем, что ее недостаточно. (Аналогично современные ритуалы привлечения удачи или денег, которыми пестрят страницы интернета, по сути представляют собой психологическую фиксацию на отсутствии желаемого, а не на его получении.) В этом смысле обычай ставить зелье под розовый куст оказывается полезен, но совершенно не так, как ожидается: он как бы является психологической подготовкой к неудаче, и, когда зелье не поможет, крестьянину будет легче это пережить.

Светлые растения

Мощнейшим оберегом является полынь — «божье деревце» у самых разных народов. Ее название на латыни (Artemísia) несет в себе имя богини Артемиды, в славянской традиции оно связано с громовержцем и этимологически родственно русскому слову «пылать». Крестьяне верили, что молния не ударит в дом, где висит полынь; при этом, чтобы вызвать грозу, следовало бросить полынь в воду. Если, услышав первый гром, воткнуть полынь (или крапиву) в волосы, то можно было стать неуязвимым для магии.

Почитание полыни — это составная часть мифа о том, что громовержец (сначала языческий, затем — христианский Бог) бьет нечисть, которая пытается от него спрятаться. Неудивительно, что растение громовержца — надежный оберег от нечистой силы и прежде всего от русалок (мавок, самодив), особенно опасных в период от Троицы до Купалы. В это время недостаточно просто носить с собой полынь — следует скатать из ее листьев три шарика и проглотить их, тогда русалки тебя не увидят.

Целебные свойства полыни были широко известны, поэтому и возникло ее русское название «нехворощь». Почитание полыни в значительной степени обусловлено ее мощным запахом — бодрящим и придающим сил.

Встречаются упоминания, что ее использовали ведьмы для вредоносной магии, но эти случаи единичны среди множества поверий об обережных свойствах «святого деревца».

В фольклорных текстах — песнях, пословицах — акцент делается на горьком вкусе полыни, отчего она приобретает негативную символику: «Не я полынь-траву садила, сама окаянная уродилась»; «Чужая жена лебедушка, а своя — полынь горькая». Известны сюжеты про то, как свекровь отравила сноху полынью или же как девушка увяла от горя, словно полынь. Слова «горе» и «горький» этимологически родственны, так что метафоры в этих сюжетах совершенно неудивительны.

Береза — дерево светлое и в прямом, и в переносном смысле. Ее благие качества ярче всего проявлены в обычае сажать березы возле дома. Еще раз подчеркнем, что в этнографическом описании важно все многообразие поверий, как позитивных, так и негативных, но в реальной культовой практике критична частотность — и в этом ракурсе негативные качества березы оказываются в явном меньшинстве.

Про березу у дома говорили, что она защищает от молнии, и эту трактовку, вероятно, следует считать не мифологической, а хозяйственной: дерево высотой до сорока метров способно принять на себя удар молнии и тем самым защитить избу. Такие вполне прагматичные соображения экстраполируют защитные качества высокого дерева на любые его части — так что крестьяне втыкали ветки березы на чердаке, полагая, что это защитит избу.

Почему еще березу сажали перед домом? Благодаря белой коре она воспринималась как светлое и радостное дерево (этимологически ее название означает «светлеющая, белеющая»), в народе ее называли счастливой, приносящей благополучие семье, отпугивающей зло. Однако возможна и более мифологичная трактовка.

Как мы увидим дальше, в славянской обрядности береза — это исключительно женское дерево: ее наряжали в девушку, а девушку — в нее. Троицкая березка, украшенная лентами, — это одно из многочисленных проявлений универсального мифа о Богине-матери, которая может иметь обличие дерева. Тема эта обширна, древнейшие изображения Богини-матери как почитаемого реального дерева насчитывают пять тысяч лет, и конкретные формы этого мифа известны как минимум по всей Евразии (а также в древнем Египте). Удалось также реконструировать миф о полотняном мосте: Богиня находится наверху, путь до нее пролегает по полотняному мосту, смертный мужчина стремится к ней, но гибнет. Разнообразные формы этого мифа мы разбирали в книге «Славянские мифы: от Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы». В фольклоре восточных славян мотив гибели смертного на мосту не отражен (это есть у южных славян и за пределами славянского фольклора), но образ Богини в виде дерева нам важнее сюжета, а белый цвет березы позволяет соотносить ее с образом белого полотняного моста. Почитание березы — сугубо женское дело. Нижегородские священники с негодованием писали о женах и девицах, которые шли к березе с подношением пирогов, каши и яичницы, поклонялись ей и пели песни. Иными словами, гибель героя в мифе символизирует недопущение мужчин к обряду.

Троицкая березка. Лубок.

Wikimedia Commons

Образ русских женщин, которые водят хоровод вокруг березы, почитая ее как богиню, находит потрясающую параллель в искусстве доарийской Индии, в котором нередко встречались изображения деревьев в виде вместилищ женских божеств, причем перед таким деревом может стоять ряд девушек с длинными косами. Между этими культурами нет прямой генетической связи, это именно отражение универсалий, то есть таких мифологических конструкций, которые воплощаются в разных культурах независимо друг от друга.

Троицкую березку украшали лентами или просто одевали в девичий сарафан, ее завивали, то есть закручивали на ней ветки; березку могли срубить и носить по деревне, а затем устанавливали в центре, у церкви, у моста или в хлебном поле, в финале обряда ее уничтожали — бросали в воду, сжигали, раздирали или кидали в ржаное поле. В украинской и белорусской традициях Троицкую березку берегли до Купалы и сжигали в купальском костре.

Как уже было сказано, ее могли наряжать в девушку, а девушку — в березку. Это связано с формой проводов русалок, когда в качестве «русалки» выбирают одну из подруг, обвешивают ее березовыми ветвями, всю неделю величают, а в финале срывают с нее березовые ветви и бросают их в воду, после чего все стремительно разбегаются.

До нас дошло огромное количество языческих амулетов эпохи двоеверия на Руси, но ни одного идола. Знаменитый каменный Збручский идол относится к западнославянской традиции. И есть весьма обоснованная гипотеза, что отсутствие идолов у восточнославянских язычников — следствие не гонений со стороны христианства, а того, что все они создавались к праздникам и уничтожались в конце ритуала. Иными словами, бог или богиня приходили к людям в виде Масленицы, Троицкой березки, Ярилы или Мары на Купалу, мужской фигуры на Николу Зимнего — и затем уходили.

В Центральной Европе на Троицу приносили столько березок, сколько девушек жило в селе, и ставили их перед домами, причем для старших — деревца побольше, для младших — поменьше. Их также ставили к придорожным крестам, фигурам святых и т. д. Считалось, что на эти березки снисходит Дух Святой. Таково было христианское оправдание древнего языческого обычая.

Отдельная часть троицких ритуалов — плетение венков и гадание по ним. Прежде всего надо подчеркнуть, что венок — это именно девичий атрибут (с соответствующими эротическими коннотациями), юноши же носили цветок или зелень на шапке (и здесь эротическая символика тоже вполне просматривается). Широко распространенный в искусстве образ пастушка в венке из цветов и трав (например, Лель в «Снегурочке» Островского) — это продукт городской, а не народной культуры. По окончании праздника венки также уничтожали: их пускали по воде или забрасывали на дерево. То и другое было гаданием: венок, зацепившийся за ветки с первого раза, предвещал скорое замужество, утонувший венок символизировал безбрачие или смерть, другие результаты трактовали по-разному. Так образ венка подводит нас к двум следующим темам — к свадебной и похоронной символике березы.

Береза. Страница из ботанического атласа Flora Rossica. 1788 г.

Pallas P. Flora rossica seu Stirpium imperii rossici per Europam et Asiam indigenarum descriptiones et icones, 1788

Эти две темы не так уж далеки друг от друга, поскольку в свадебном обряде березка связана с ритуальным мытьем невесты в бане, а баня, как мы знаем, имеет отчетливую символику мира смерти, равно как и все предсвадебные ритуалы — это оплакивание невесты, которая умирает как девушка, чтобы родиться как женщина: она оплакивает свою девичью волю, подруги оплакивают расставание с ней. Использование березы в ритуале абсолютно закономерно, поскольку это дерево Богини-матери, которая является воплощением жизни и смерти в их двуединстве.

Баня. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Особенно детально этот ритуал был проработан на Русском Севере: березовые ветки втыкали во все щели в стенах и потолке бани, вдоль дорожки от бани к избе стояли украшенные березовые веники, водруженные для этой цели на шесты; баню желательно было топить березовыми дровами.

Чтобы оценить мрачность такой обстановки, надо знать эвфемизм «в березки собирается» — так говорили об умирающем человеке. Археологам хорошо известен древний славянский обычай выстилания могил берестой — и в этом контексте берестяные личины, которые в отдельных местностях надевали на Троицу ряженые, выглядят как уподобление мертвецам. Крестьяне центральных областей России считали, что на Троицких березках обитают души умерших, так что Троица — один из праздников общения с покойными. Березы могли специально сажать на могилах.

В многочисленных балладах береза вырастает из тела невинно загубленной девушки, а в истории свекрови, сгубившей невестку и сына, из их тел вырастают береза и дуб (об этой паре деревьев мы еще поговорим). Считалось, что под одиноко растущей березой (особенно искривленной, сросшейся и т. п.) покоится загубленная девушка, и если порезать кору, то вместо сока потечет кровь.

Эти сюжеты подводят нас к представлениям о березе как о дереве русалок. Плакучие березы с ветвями до земли, особенно растущие в поле, считались местом их сборищ, и если человек оказывался там ночью, то русалки могли затанцевать его до смерти. (Сразу вспоминается либретто балета «Жизель».) Во время Русальной недели на березы, растущие у дома, вешали рубахи и другую одежду для русалок.

Береза нередко фигурирует в рассказах о ведьмах, причем символика ее бывает как положительной, так и отрицательной. Про ведьм говорили, что они летают на березовых ветках и могут надоить с березы молоко. В рассказах о встрече человека с чертом лукавый дарил ему белых коней, которые в итоге обращались в кривые березы, и хлеб, который оказывался березовой корой. И наоборот: существовало поверье, что если ударить ведьму березовой метлой, то она лишится колдовской силы.

Как мы увидим далее, благая и негативная символика березы во многом определяется формой ее ствола: прямые (особенно кудрявые) — счастливые деревья, плакучие более опасны, а кривые, с недостатками — обиталище демонов.

Этот рассказ о символике березы завершим поверьем о том, что наросты на ее стволе возникают от «бабьих проклёнов», то есть от женских ругательств.

Плодовые деревья

Плодовые деревья мифологизированы совершенно иначе. Они являются не столько персонажами мифологии, сколько объектами ритуалов: они не защищают, а сами нуждаются в защите. При этом такие деревья постоянно уподобляют человеку (по способности порождать), и единственный круг продуцирующей магии, в котором они задействованы, — это деторождение и свадьба. Из всех плодовых деревьев наиболее ярко в поверьях представлена яблоня. Под нее закапывали плаценту новорожденного, чтобы у матери потом были другие дети. С той же целью под плодовыми деревьями хоронили мертворожденных младенцев и тех, кто умер некрещеным. Ту же символику имел известный всем славянам обычай выливать под любое плодовое дерево воду, в которой купали новорожденного. В отдельных случаях дерево при этом получало имя ребенка. Иногда его сажали специально, чтобы новорожденный рос, подобно дереву, причем такое наделение жизненной силой мыслилось взаимным: деревце-побратим должно было стать исключительно плодоносным.

Это переносит нас в обширную область представлений об отождествлении человека с деревом. Они разнообразны, но в случае с плодовыми деревьями особенно сильны. Гибель яблони, груши и так далее предвещала смерть хозяина или хозяйки сада, а если дерево носило человеческое имя — то смерть этого человека. Далее мы будем говорить об обычае переносить болезни на дерево — сейчас же отметим, что с этой целью никогда не использовали плодовое дерево и, более того, подобные действия с ним считались черным колдовством: одна из форм вредоносной магии заключалась в том, чтобы вылить под него воду, в которой мыли больного или покойника.

Алконост на яблоне. Лубок.

Wikimedia Commons

Отождествление дерева и человека отражалось и в погребальном обряде: в Полесье после смерти домочадца следовало срубить в саду грушу или яблоню. Символика этого действия понятна: если дерево — субститут человека, а после смерти важно, чтобы умерший не вернулся, то его двойника следовало уничтожить. Особо детализирован был обряд в случае смерти юноши или девушки: следовало найти молоденькую яблоню, которая только начала плодоносить, выкопать ее с корнями, посадить на могиле вместо креста (!) и… ждать, пока дерево засохнет. Говорили, что это произойдет, когда душа юноши или девушки достигнет рая. В ритуале переплелось несколько поверий, и отсутствие креста указывает на его очень древнее, языческое происхождение. Во-первых, это представление о том, что каждый человек обязательно должен вступить в брак, если и не при жизни, то после смерти. Во-вторых, поверья о том, что всякому отпущено свое время, умерший молодым — умер до срока и не может уйти в страну мертвых без магической помощи (помощью в данном случае является ритуальное умерщвление дерева как двойника человека). Любопытно, что в этом ритуале яблоня выступает сразу в двух функциях — ипостаси умершего и его посмертного супруга; это не должно нас смущать, поскольку мифология, как мы знаем, не система логических концепций, а буйство переживаний, где один и тот же объект может вызывать самые разные чувства или, говоря научным языком, иметь различные эмоциональные сопричастия. В-третьих, ритуал несет весьма любопытную психотерапевтическую функцию: помощь в горевании. Народная культура жестко запрещает оплакивать умерших слишком долго, уверяя, что от этого они могут вернуться с того света (неизбежно став вампирами), здесь же срок горевания четко обозначен временем жизни яблоньки на могиле. Как только она засохнет — душа в раю, нет больше повода для слез. А садоводы знают, что пересаженное деревце с трудом приживается даже в саду, на хорошей почве, окруженное заботой садовника, так что у яблоньки на кладбище, за которой не ухаживает никто, нет ни единого шанса выжить.

В свадебном обряде яблоня символизирует невесту, и, хотя это не самый яркий из брачных образов, он был распространен от Русского Севера и до Балкан. Однако климат вносил свои коррективы: в Вологодчине яблоня фигурировала в свадебных формулах и песнях, на юге славянского мира — в венках, на свадебном знамени в виде цветущих веток и т. д. Символическое место яблони среди других деревьев видно по свадебному причитанию, где невеста, прощаясь с матерью, говорит, что если на месте их расставания вырастет яблоня, значит, ей хорошо живется замужем, если береза, то средне, если же осина, то ей хуже некуда.

Завершая разговор о плодовых деревьях как о носителях магии, заметим, что они могли мыслиться воплощением жизненных сил как таковых, и еще в древнерусских текстах встречается запрет их рубить, поскольку это может привести к засухе.

Однако в реальной обрядовой практике плодовые деревья были в основном объектом магических действий. Например, их нередко били, если они плохо плодоносили. Битье могло быть самым разнообразным: символическим (вербовой веткой или корзинкой, в которой несли куличи) и реальным (палками, хлыстом, обухом топора — с угрозой срубить). В полевой практике автора встречаются современные поверья о том, что неурожайное дерево следует обругать, а если не поможет, то заломить на нем ветку (заметим, что обрезка в любой форме стимулирует рост). Традиционная культура также придавала огромное значение ритуальному шуму: во время битья дерева следовало громко кричать, звенеть в колокольчики, стрелять по кронам, а при колокольном звоне — бежать в сад и говорить: «Ты, яблоня, дай урожай!» Возможно, современная уверенность в пользе ругани является рудиментом этих обычаев.

Наконец, если не помогало ничего, то супругам следовало совершить половой акт под неплодным деревом (как мы знаем, в народной культуре секс — социально регламентированное занятие, это касается как запрещенного, так и обязательного секса).

Вор на яблоне. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Однако и урожайное дерево нуждалось в постоянной магической защите. На него могли навести порчу, украв первое созревшее яблоко или вылив на него воду, в которой женщина стирала белье после менструации (в этом состоянии она считалась ритуально нечистой). Чтобы избежать порчи, на плодовые деревья вешали чеснок, окуривали сад рождественской соломой, обвязывали деревья красными ленточками; могучим оберегом был череп коня.

О дубе

Царем деревьев по праву считался дуб — дерево, способное расти веками и достигать пятнадцати метров в обхвате. Дуб вместе с липой и уже знакомой нам сосной — это священные деревья, то есть они могли выполнять функции храма, а конкретные исключительные деревья считались святынями сами по себе. Византийский император Константин Багрянородный писал о жертвоприношениях русов под огромным дубом на Днепре: вокруг дуба были воткнуты стрелы (знак громовержца), а в жертву приносили петухов. В 1975 году со дна Днепра подняли дуб, в который были врощены девять кабаньих челюстей (кабан, бьющий своими клыками, также является животным громовержца); в 1910 году в Десне нашли дуб с четырьмя кабаньими челюстями. Немецкие авторы XII века пишут о почитаемых славянами дубах и о том, как эти святыни были срублены. Хотя христианство и боролось с культом священных деревьев, уничтожить его оно не смогло: если в селе не было церкви, то богослужения проходили под дубом, а даже если она и была, то после венчания молодые трижды обходили вокруг дуба (что вызывало закономерный гнев церковников). Впрочем, чаще две религии находили компромисс: рядом с таким деревом (или даже в нем самом!) находилась часовня, стоял крест, так что объект поклонения не вызывал проблем. У южных славян крест мог быть вырезан в самом дереве, по праздникам его заполняли воском. Мы уже писали о том, что на Русском Севере, где нет дубов, почитали сосны. Добавим сюда и знаменитую Пензенскую липу Исколену (три мощных ствола, растущих из одного корня); народная этимология уверяет, что она выросла из колена убитой девушки. Ветки, упавшие со священного дерева, запрещалось трогать, однако в некоторых случаях священник после службы раздавал их как благословение.

В следующей главе мы познакомимся с поистине потрясающими дубами, а сейчас отметим, что они могли считаться местом обитания негативных мифологических персонажей. На дуб слетались ведьмы, черти, самодивы, под ним обитал исполинский змей. С этими поверьями был связан запрет спать под дубом: считалось, что от этого на теле могут появиться нарывы. В Белоруссии дуб был настолько мифологизирован, что в преданиях рассказывается, как ведьмы слетаются не только на дубы, растущие на лысых горах, но и на лысые горы, находящиеся на дубах. Это подводит нас к образу дуба как мирового древа. Отметим, что в легендах разных народов такое древо обычно дорастает до неба, где, конечно, могут быть свои горы (например, в скандинавской мифологии), но чтобы горы находились непосредственно на дубе — это уникальный миф.

И все же дуб прежде всего — это дерево громовержца. В языческое время им был Перун (известна местность под названием Перунов Дуб), затем его сменил христианский Бог, но на обычаи это повлияло мало, поскольку молния бьет в дерево независимо от того, какому богу оно посвящено. Связь дуба с грозой воспринималась двояко: с одной стороны, запрещалось сжигать его листья — это могло вызвать бурю, с другой — дубовые ветки, заткнутые за окна, должны были служить магическим громоотводом.

Дуб — яркий мужской символ; отчасти это связано с эротической символикой громовержца, отчасти — с исключительной твердостью древесины. Метафорой женщины и мужчины становятся береза и дуб; воду, в которой мыли новорожденного мальчика, выливали непременно на дуб, чтобы мальчик рос крепким. Если плодовое дерево не давало урожая, в него могли вбить дубовый колышек, что несет в себе откровенную сексуальную символику.

Наконец, дуб был и остается символом смерти: общеизвестно выражение «дать дуба». О смерти говорится в загадке: «На горе Горенской стоит дуб Веретенский. Мимо дуба не пройти, не проехать ни царю, ни царице, ни красной девице». С глубокой древности известны погребения внутри дубовых колод; с приходом христианства дуб стал материалом для намогильных крестов, реже — для гробов. В Полесье категорически запрещали сажать его около дома: считалось, что посадивший его человек умрет, когда дуб перерастет его, или же умрет хозяин дома, когда дерево станет такой толщины, что из него можно будет сделать крест.

Дуб мыслился настолько могущественным, что олицетворял собой не только жизненный цикл, но и само время, что отражено в загадке: «Стоит дуб, на дубу двенадцать гнезд, на каждом гнезде по четыре синицы, у каждой синицы по четырнадцать яиц, семь беленьких и семь черненьких» (ответ: год).

Лук и чеснок

И все же дуб, при всем своем величии, не мог сравниться по обережной силе с луком и чесноком. Все поверья о том, что эти растения надо носить с собой для отпугивания нечисти, являются мифологизированным объяснением их реальных антисептических свойств. Разумеется, они защитят не всегда и не от всего, но некоторую дезинфекцию все-таки обеспечат. Это выражено в русской пословице: «Кто ест лук, того Бог избавит от вечных мук».

Из-за резкого вкуса им приписывают негативное происхождение: из зуба Иуды или Ирода. Однако это, во-первых, единственное дурное, что о них говорили, во-вторых, оно тонет во множестве обережных поверий, а в-третьих, сама форма долек чеснока наводит на мысль, что это зуб какого-то монстра. Далее мы рассмотрим ритуал проращивания лука и чеснока через череп змеи, что представляет собой материализацию этой мифологемы; такой ритуал является исключительно благим. Так что мотив «зуба монстра» не несет в себе негатива.

Считалось, что лук и чеснок способны перекрывать путь смерти и даже изменять посмертную участь. Когда в семье кто-то умирал, глава семьи рисовал чесноком кресты на всех стенах дома, чтобы уберечь от той же участи живых. Чтобы покойный не вернулся, в гроб клали луковицу или головку чеснока, иногда его зубчики сажали в углах могилы или выкладывали из них крест.

Лук входил в набор для поминального одаривания нищих: поскольку они считались представителями потустороннего мира, им следовало непременно что-то поднести на похоронах — считалось, что тогда они замолвят словечко за покойного, и ему на том свете будет лучше. Обычно отдавали что-то из вещей умершего, но в съедобные дары могла входить луковица. Квинтэссенцией этих поверий является включение лука в бродячий сюжет о спасении грешника из преисподней. Эта история пришла из Индии и в русском варианте выглядит так: жадные супруги некогда подали луковое перо нищему, после смерти они попадают в озеро кипящей смолы, но сын спасает их, протянув им то самое перо лука. В украинском варианте таким же образом нищий спасает женщину, которая при жизни дала ему маленькую луковку.

Если умерший все же стал упырем, то лук и чеснок защищали от него, причем их функции были разными. По всем известному поверью, чеснок отпугивает нежить, а луковые косы и шелуха, напротив, являются их пищей, не позволяя им тянуть жизненные силы из живых. На этом был основан запрет выкидывать шелуху (и плетенки, с которых срезали все луковицы) туда, где пасется скот, — опасались, что нежить устремится за лакомством и навредит животным.

Зубчик или головка чеснока фигурируют в несчетном множестве обрядов, сопровождавших человека с рождения во всех событиях личной жизни и на многих этапах хозяйственной деятельности. О некоторых из них мы расскажем в следующих главах, а здесь обратим внимание на уникальное использование чеснока в ритуалах — им рисовали линии и кресты. Понятно, что эти действия основаны на его антибактериальных свойствах и являются формой дезинфекции. Так, в Центральной Европе натирали чесноком все двери, чтобы не проникла нечисть, под Рождество; украинцы делали это на Юрия Вешнего; у русских рисование крестов на дверях и воротах не имело календарной привязки. Чесноком могли натереть младенца или намазать ступни детям, считая это защитой от ведьмы. Сеятель натирал им руки, чтобы мыши не ели посев. Любопытны магические действия с хлебной дежой: если хлеб не удавался, дежу нужно было натереть чесноком, поскольку неудача считалась следствием сглаза. Вера в магическую защиту чесночных линий приводила к тому, что их иногда рисовали цельным зубчиком: так, в Белоруссии перед венчанием вокруг голов новобрачных проводили зубчиком чеснока, а затем давали им откусить от него (в этом обряде интересно магическое дублирование церковного ритуала). При ночевке в лесу чесноком могли начертить круг от ночных демонов.

На фоне таких поверий не вызывает удивления то, что женщина, которая отказывалась есть чеснок, считалась ведьмой.

Злаки и другие сыпучие зерна

Мы подходим к наиболее благим растениям, которые объединяет одно: это сыпучие зерна. Перечислим их в порядке возрастания доброй силы: мак, лен, овес, рожь и, наконец, пшеница. Хозяйственные функции мака весьма скромны и меркнут перед магическими, что отличает его от льна и злаков. Все эти растения задействованы в обрядах осыпания.

Фреска со сценой жатвы. Церковь Илии Пророка в Ярославле.

Lemtal Sergei / Shutterstock

Обряд осыпания имеет две функции: наделение благополучием и создание границы от нежити. В первом случае могут использоваться практически все эти растения, но предпочтение отдают зернам, во втором случае сыплют мак и — реже — лен, а использование зерна почти всегда запрещено.

В первой главе мы уже говорили о мифологической символике границы из семян: как бы много ни было маковых зерен, но их число конечно, так что в этом обряде исчислимость предметов, присущая миру людей, борется с представителями мира «несметного». Согласно народным верованиям, нежить отвлекается на пересчитывание семян (только в одной головке мака их может быть до сорока тысяч). Иногда к первичному объяснению добавляется вторичное: демоны будут заняты счетом до петухов, которые прогонят их своим пением, или уснут из-за снотворных свойств мака… Все это рационализация, а в основе поверий — магия счета, дезактивирующая нежить. Подобного рода мифы известны и другим народам.

Нас сейчас интересует сущность осыпания как такового. Ведь жизнь крестьянина — это постоянный риск неурожая, а тут немалое количество зерна расходуется на разнообразные обряды. Такова психология: если у человека чего-то мало, его чувства настолько поглощены недостачей, что он отдает и то, что есть (в весьма недавнем прошлом на этом строились финансовые пирамиды). На страницах этой книги мы познакомимся с поистине жуткими обрядами, во время которых отдавали последнее.

Когда мы говорим об осыпании как о способе наделить благополучием, мы тем самым объединяем великое множество обрядов. Прежде всего это символика изобилия во всех календарных ритуалах: сыпали зерно, чтобы получить «столько копен хлеба, сколько зерен на пол упало»; осыпать могли участников обряда, ритуальные предметы, плодовые деревья и почитаемые места (например, родник). А могли и хозяина, вернувшегося с сева. При строительстве осыпали будущие дом и хлев, чтобы в них жилось богато, на свадьбе — жениха и невесту, чтобы у них было много детей и в доме царил достаток. Сюда же относится довольно редкий обычай, когда неженатая молодежь осыпала друг друга овсом: девушки получали столько же ухажеров, сколько и зерен, а парни — силу и резвость. Еще один вид осыпания — очистительное. Зерну приписывалась священная чистота, и потому крестьяне верили, что оно способно превратить обычные вещи в сакральные. Прежде всего это касалось рождественских атрибутов — так, украинцы осыпали зерном сноп, который становился символом грядущего урожая. Другой пример — родильный обряд, во время которого роженица и повитуха осыпали друг друга (роды с ритуальной точки зрения — нечистое событие). Наконец, осыпание могло быть и целительным: больному ребенку зерно якобы придавало жизненных сил.

Как видим, зерна сыпали много и часто.

Теперь рассмотрим каждое из этих растений подробнее.

Мак не только перекрывал пути нежити, но и считался магическим средством для распознавания ведьм. Так, если на Пасху взять его с собой в церковь и во время службы после слов «Христос воскресе!» дотронуться до него и сказать: «А у меня мак есть!», все ведьмы обнаружат себя. Здесь проявляется еще одно представление о маке — о его способности давать сверхзрение, всевидение. В Полесье его звали «ведун» и «видюк», у украинцев — «зыркач», у русских — «слепой», но, как мы знаем, в мифологии тождество противоположностей — одна из основных черт мировосприятия, а слепцам регулярно приписывается провидческий дар (и это вполне оправдано, поскольку слепота может обострять аналитические способности).

Следующий комплекс поверий связан с маком как с магической границей, но не от нежити, а опять-таки от ведьм: если мак-самосейку рассыпать по дороге, где ходит скот, то корова ведьмы не сможет через него переступить, побежит назад, а затем у нее пропадет молоко. А чтобы ведьмы не украли молоко, украинцы просверливали корове рог, сыпали туда мак и забивали отверстие осиновым колышком. Последний пример интересен тем, что в нем нет физически очерчиваемой границы — мак несет в себе магическую функцию преграды, и этого достаточно.

Лен занимает особое место среди этих растений: хотя его семена вполне можно употреблять в пищу (льняная каша очень полезна, ее особенно любят те, кто следит за фигурой), его растят не ради них, а ради стеблей, из которых ткут полотно. Так что лен, с одной стороны, это растение, которое умирает и воскресает, а с другой — оно лишено той живительной символики, которая есть у жита. Так лен крепко связан с символикой мира смерти — и именно поэтому он точно так же, как и мак, оказывается магической границей, запирающей нежить.

В качестве своеобразного посла мира живых в мире мертвых лен по-разному взаимодействует с нежитью, нечистью и нелюдью. Как мы уже сказали, нежить он запирает в мире мертвых, и граница, созданная им, практически непреодолима. Нечисть он изгоняет, точнее — отгоняет, защищая от нее в данный момент. Так, по поверьям белорусов, если человека начинают мучить духи бани (или черти в бане), то ему следует рассказать о «муках» льна — от посева через все этапы обработки волокон до изготовления полотна. (Поскольку «черти в бане» — это мифологизированный образ резкого повышения давления, которое случается в горячем и влажном воздухе, то в такой ситуации концентрация сознания на поэтапном проговаривании некоей логической конструкции реально поможет не потерять сознание, справиться с дурнотой и благополучно помыться. Это прекрасный пример того, как магическая практика оказывается действительно эффективной.) То же изложение «мук» льна является защитой от русалки-полудницы, которая есть персонификация солнечного удара.

И снова мы становимся печальными свидетелями того, как ритуал, способный принести реальную пользу, превращается в чистую мифологию. Итак, если у человека темнеет в глазах, звенит в ушах, то есть происходит то, что он считает воздействием нечисти, и он в ответ принимается рассказывать о «муках» льна, то это поможет ему справиться с приступом. Однако в магической практике таким же способом лечили больного, то есть пытались изгнать болезнь, которую тоже считали демоническим существом: «Я посеял лен, сжал его, намочил его, истрепал его, вытряс кострику, выткал его, выбелил его. И боли рассеялись!» Легко понять, что польза от такого лечения будет зависеть только от эмоционального настроя больного: если ритуал произведет на него впечатление, боль может на какое-то время отступить.

Приготовление почвы для посева льна в Вологодской губернии. Картина Иллариона Прянишникова. 1880-е гг.

Нижнетагильский художественный музей изобразительных искусств

Итак, лен запирает нежить, отгоняет нечисть, а с нелюдью вступает в некий договор. В Белоруссии его считали оберегом от волков (которые в народных верованиях выступали в благой роли — были свитой святого Юрия-Егория и так далее, о чем подробно сказано в «Славянских мифах»). По этой причине любые ткацкие инструменты, взятые взаймы, возвращали с прядью льна — это должно было охранить скотину от волков. Особенно показателен обычай на день святого Николы приносить жертвы волку в церковь (!) — и этими жертвами являются лен и конопля. В данном случае идея установления связи между человеком и волком понимается буквально.

По белорусским же поверьям, лен помогает взаимодействовать с покойными: чтобы их увидеть, надо смотреть через льняной пояс, свернутый в кольцо. Это позволяет еще лучше понять обычай ставить зеркало во время беления льна: «Смотрись, белись и в зеркало глядись». С одной стороны, здесь отражены идеи нарядной одежды, женской красоты, с другой, зеркало — это еще и способ коммуникации с миром мертвых, с которыми у льна тесная связь.

Иллюстрация Ивана Билибина к «Сказке об Иване-царевиче, Жар-птице и о сером волке».

Сказка об Иване-царевиче, Жар-птице и о сером волке / Рисунки И. Я. Билибина. — Санкт-Петербург: Издание Экспедиции заготовления государственных бумаг, 1901

Обратим внимание на магическую равнозначность семян льна (при осыпании), созревшего растения (как жертвы волку) и просто упоминаний льна (при отгоне нечисти). Такова сила этого растения, что физическое ее воплощение оказывается вторичным.

Все эти обряды составляют едва ли десятую часть ритуалов, связанных со льном. В остальных он выступает не как субъект, а как объект магии. И все они имели лишь одну цель: чтобы лен уродился долгим.

Магическая подготовка к новому урожаю льна начиналась еще на святки. Выбирали самую высокую женщину и осыпали ее семенами льна, которые потом собирали и смешивали при севе с остальными. В Центральной Европе ряженые плясали специальные танцы с подскоками — все это должно было сделать лен еще выше. Восточнее эти обряды переходили в масленичные: на Вологодчине, во Владимирской и Московской губерниях катались с гор на донцах от прялок или просто на длинных шестах — «чтобы лен уродился долгим». В Полесье, где существенно теплее, на Масленицу водили хороводы по улицам — чем длиннее хоровод, тем лучше. С той же символической целью русские дети на Пасху бегали из конца в конец деревни. А чуть позже, заслышав пение жаворонка, приговаривали: «Чтоб лен такой был, как жаворонок высоко летает!» Наконец, непосредственно при севе лен пытались разжалобить, показать ему, как он необходим крестьянам, — с этой целью могли сеять обнаженными.

Воплощением счастья и богатства было жито — так называли несмолотый хлеб, то есть рожь и пшеницу (в некоторых областях также овес и ячмень). Именно поэтому на дно сундука для приданого клали колоски ржи или пшеницы, на девичник непременно вносили в избу ржаные снопы, а к венчанию невеста брала с собой один-два колоска. Благая символика жита заключена в самом слове, недаром оно является однокоренным к слову «жизнь».

При всем сходстве символики ржи и пшеницы они различаются. Это связано и с хозяйственными причинами, о которых сказано в поговорке: «Пшеничка по выбору кормит, а матушка-рожь всех дураков сплошь», и с тем, что рожь более неприхотлива: пшеница предпочитает чернозем, а рожь способна расти на песке, на скудной и даже глинистой почве, которую еще и улучшит своими корнями; пшенице нужно тепло, поэтому бесснежный мороз погубит озимые, а рожь способна перенести даже самую суровую зиму. На этом фоне народные поверья про то, что рожь забирает все плохое, выглядят не мистикой, а обобщением трудового опыта. Рожь действительно нейтрализует самые негативные природно-климатические обстоятельства… А поскольку в народном сознании повышенная кислотность почв метафорически преображалась в образы деда-полевика и простоволосой демоницы, то мы закономерно переходим к теме «рожь и мифологические существа».

В предыдущей главе мы уже говорили о полудницах, бегающих по ржаному полю. Духов во ржи множество: житная баба и житный дед (у него аж три головы и огненные языки — образ колоритный, но едва ли широко распространенный в фольклоре), ржица или ржаница (злобный дух, создающий заломы); на Русском Севере, в Карелии такого духа называют росомаха и представляют в виде полузверя-полуженщины с длинными черными волосами. Эти существа персонифицируют или проблемы с урожаем, или солнечный удар во время полевых работ. Неудивительно, что самые страшные образы возникли на самом севере (росомаха как метафора неурожая на скудных почвах) и самом юге (украинский житный дед, палящее солнце).

Более благосклонными считаются русалки (то есть те, кого в Древней Руси называли вилы-сирины). Они живут на ржаном поле во время его цветения (с конца мая по начало июля), танцуют или просто бегают по нему (метафора колышущихся всходов). Благодаря танцам русалок рожь «красуется», то есть густо цветет, что потом даст налитые колосья. Русалки оберегали поле от всяких бед.

Поскольку ржаное поле буквально перенаселено нечистью и нелюдью, то неудивительно, что по окончании обрядов на него относили изображения мифологических персонажей. На него, например, кидали Троицкую березку, чучела «русалки» после Русальной недели и чучело «соловушки».

Наконец, по полесским представлениям, именно во время цветения ржи Бог отпускает мертвецов с того света.

Как видим, мифологическая символика ржи очень напоминает символику льна: оба растения сильно связаны с потусторонним миром (и решительно отличаются этим от пшеницы). Неудивительно, что и ритуалы в их честь частично совпадали: танцы, которые должны были обеспечить долготу льна, исполнялись и для ржи.

Противопоставление ржи и пшеницы видно, например, в таком украинском ритуале: на день Юрия Вешнего девушки, мечтающие о скором замужестве, ходили «купаться» в рожь: раздевались донага, катались по всходам и приговаривали: «Жито, жито, не пшеница, я есть перша отданица» («Рожь, рожь, не пшеница, я первой выйду замуж»).

Исключительно для ржи на Смоленщине совершался следующий ритуал: на Юрьев день женщины шли в ржаное поле, пили водку, срывали платки и дергали друг друга за волосы, чтобы рожь уродилась такой же густой и высокой. Нам, привыкшим к тому, что хлеб есть в любом продуктовом магазине в любое время, этот ритуал покажется диким. Однако посмотрим на него без городского снобизма. Это Смоленщина, то есть нечерноземные почвы. Женщин обуревает страх перед неурожаем — и они заглушают его вспышкой буйства, причем совершенно непристойного: они в буквальном смысле простоволосятся, что для традиционной деревни так же недопустимо, как показать волосы на половых органах. Неудивительно, что для столь отчаянного ритуала им нужно хорошо выпить! Ритуал — мир антиобыденного, поэтому самое запретное оказывается дозволенным и непременным. Причем этот ритуал является дважды перевернутой реальностью: и по отношению к повседневным приличиям, и по отношению ко многим обрядам, где девушки у растений просили, чтобы те наделили их косы длиной и густотой. Здесь, как видим, продуцирующая магия направлена в обратную сторону: женщины делятся с рожью силой своих волос.

В чем практический смысл этого ритуала? Как ни дери себя за волосы, вряд ли кислые почвы Смоленщины превратятся в чернозем… И участницы ритуала в глубине души понимают это. Яростным весенним буйством они, по сути, готовят себя к осеннему отчаянью из-за плохого урожая. Непристойное обнажение головы и физическая боль помогут им пережить трагедию, когда она произойдет. Им еще понадобятся душевные силы, чтобы долгие месяцы кормить семью лебедой и сосновой корой, потому что, как говорится в пословице, «не то беда, когда во ржи лебеда, а то две беды, когда ни ржи, ни лебеды».

Наш рассказ о мифологии растений венчает пшеница — «дар божий». С глубочайшей древности пшеничный хлеб почитали как благую силу, способную одолеть любую нечисть; краюха хлеба за пазухой была амулетом, оберегающим от всякого зла. С приходом христианства и обряда причастия эта символика обрела дополнительный смысл. В народном православии существуют легенды о пшенице, выросшей за одну ночь, — по слову святого Петра или Богородицы; последняя версия связана с бегством в Египет, в ней колосья сбивают со следа погоню.

Не только хлеб, но и зерна пшеницы наделялись силой изгонять нечисть. Практически по всему славянскому миру верили, что пшеница бережет от ведьм. По украинской версии, чтобы спастись от козней ведьмы, надо было положить под язык зерно пшеницы, которое прежде использовалось в святочных ритуалах. Особую мощь зерно обретало в церкви: если брать его с собой двенадцать раз, а потом зарядить им ружье, то выстрелом можно уничтожить упыря. Согласно другим поверьям, такое зерно служит оберегом не только от ведьм и упырей, но также от вполне человеческих ножа и пули. Как мы видим, пшеница и выстрел соседствуют во многих фольклорных текстах. Еще одна легенда повествует об охотнике, который двенадцать раз выстрелил в черта зернами пшеницы, отчего обрел исключительную силу.

Пшеница защищала не только от нечисти, но и от сил противоположных — от грозы. В мифах громовержец и его противник — непримиримые враги, и мы уже упоминали поверья про то, как он бьет чертей, русалок и прочих существ, скрывающихся в растениях. С приходом христианства имя языческого громовержца заменили на святого Илью или Бога, но суть осталась прежней. А ритуалы отвода громовой тучи свидетельствуют о том, что хлеб мыслился силой, способной остановить громовержца, — не одолеть, конечно, но удержать, разжалобить, уговорить пожалеть людей. Причем не было разницы, использовался сам хлеб, предметы, связанные с ним, или просто упоминалось зерно, — защитную силу хлеба крестьяне видели в любых его ипостасях. В некоторых случаях считалось достаточным положить кусок хлеба на окно (иногда уточняли, что класть его надо горбушкой к улице), в других — следовало вынести на улицу каравай; в Полесье кидали во двор хлебную лопату (капли дождя обожгутся о нее и гроза перестанет), а в Центральной Европе существовали специальные песни о «муках пшеницы», в которых описывалась вся судьба колоса от созревания и сбора до съедания хлеба, — такие песни должны были убедить бога сжалиться и не пускать грозу бить хлебные поля.

Итак, пшеницу и хлеб наделяли способностью отгонять враждебные силы, но существовала категория сверхъестественных сил, которым хлеб не только не противопоставлялся, но от которых он, напротив, зависел. Это покойные, они же «деды», они же «душеньки» — предки, умершие своей смертью и помогающие живым. Им подносили кутью, то есть блюдо из пшеничных зерен, и блины из молотого зерна, а они помогали своим потомкам, в частности, в выпечке хлеба. Именно поэтому сажать его в печь следовало в полной тишине и желательно было все время, пока он пекся, не произносить ни слова, потому что молчание — это язык мертвых, а именно от покойных зависит, удастся ли хлеб.

Глава 4. Заклинания: магия слова

Слово, действие, предмет

В трех финальных главах мы разберем основные формы магических действий с растениями: заклинания, использование предметов и ритуалы. На первый взгляд, наша задача проста и ясна. Но только на первый…

Возьмем, к примеру, рукописный заговор XVII века «от портежа, насылки и переполоха», то есть различных видов порчи и страха: «Слова говорить над рябиною в весне, найти на муравьи на молодом месяцы. “Господи и Боже, благослови, отче… А ты, рябина… вынеси надобье, чтоб меня не взял никаков портеж, ни насылка, ни переполох, а чтобы то было надобье самому и людям”. Заговор надо произносить, держась за рябину, а потом сделать из нее посох, носить его с собой и даже грызть, оставляя кусочек рябинового дерева за щекой». Перед нами заговор, причем довольно развернутый, то есть магия слова. Но чтобы он сработал, человеку необходимо пойти в лес на восходящую луну, найти рябину, сделать из нее посох — все это, несомненно, ритуал. Благодаря ритуалу рябиновый посох станет амулетом, который и будет защищать от порчи, особенно если его погрызть; это магия предмета. Так в какую из трех глав поместить этот текст?!

Об этой черте традиционной культуры пишут во всех книгах по мифологии, ее вроде бы все понимают… до тех пор, пока самым неприятным образом не сталкиваются с ней на практике: синкретичность, то есть изначальная слитность, нерасчлененность явлений, которые мы привыкли различать и даже противопоставлять.

Мы должны быть готовы к тому, что заговор — это не обязательно только слова (например, ворожея может держать растение в руке для усиления магии), что ритуал зачастую сопровождается словесными формулами и что с магическими предметами почти всегда совершают какие-либо действия. Однако, поскольку нам надо классифицировать этот огромный объем представлений, мы будем разносить его по трем главам следующим образом: если текстовая часть значительно ярче и выразительнее ритуальной, то это магия слова; если предмет после магических манипуляций продолжает служить долгий срок (например, могилу осыпали маком, чтобы запереть мертвеца) — это магия предмета; если же результат достигается благодаря действиям, а элементы ритуала дальше никак не используются (например, осыпание молодоженов зерном на свадьбе) — это магия действия.

Заговоры

Итак, мы переходим к собственно заклинаниям.

И здесь нас ждет некоторое разочарование. Мы хотим увидеть развернутые сюжетные заговоры, чтобы там присутствовал Алатырь-камень и чудесные существа при нем… Однако абсолютное большинство заговоров — это довольно короткие формулы. Ну что прекрасно-загадочного в заговоре «Клещ, клещ, на елку лезь»? И таких текстов — большинство. Мы ожидаем, что магию слова творила ведунья, но фразу про клеща, как легко догадаться, проговаривал обычный человек.

Так что, прежде чем перейти к заговорам масштабным, сюжетным, подлинным жемчужинам народного творчества, мы рассмотрим заговоры «непрофессиональные», которые произносила мать над ребенком (то есть их знала каждая крестьянка) или же любой человек сам для себя.

И еще одно предварительное замечание. Поскольку ключевая тема нашей книги — растения в мифологии, то мы будем рассматривать только заклинания ботанической тематики. Великое множество словесных формул, где растения не упоминаются, мы оставляем за рамками нашего анализа.

В малых заговорах, направленных на самого себя или на своего ребенка, часто воплощается принцип уподобления человека дереву: «Как на дереве сучок подсох и отсох и во веки веков не оживет, так и на твоем белом теле, на подколенной жиле, на горячей крови чирей отживет». Как мы уже говорили, женским деревом является береза, мужским — дуб, поэтому заговор мог меняться в зависимости от пола человека. «На березке листочки сидят, улетят, на то место не прилетят, так бы на твоем теле болячки отживали» и «Добрый день тебе, дуб! На тебе, дуб, крикливец и плаксивец, ты крикливец себе, дуб, забери, а крепкий сон дай!» (от детской бессонницы). Любопытно, что, даже если дерево не упоминалось в тексте, оно могло быть частью ритуальных действий: например, заговор «Дед лесной, баба лесная, заберите ночницы, дайте сон!» следовало произносить под березой; также широко известна традиция носить больного ребенка под дуб и заговаривать там бессонницу.

Иногда заговор от детской бессонницы приобретал своеобразный сюжет: «Добрый вечер, кум мой дуб! Побратаемся, посватаемся — у тебя дубок, а у меня березка, у тебя сынок, а у меня дочка, возьми себе крикливицы, а дай моей дочке сонливицы-дремливицы». Мужской вариант: «Глухой дуб, посватаемся, побратаемся, твои дубки, а мой сыночек, твои дубки рубят и они шумят, а мой сыночек пусть спит» («глухой» в данном случае — густо заросший). Почему же дуб фигурирует в заговорах и для мальчика, и для девочки? Представим себе мать, чей ребенок кричит которую ночь по непонятной причине (даже современная медицина далеко не всегда правильно ставит диагноз!); в чем же нуждается такая женщина? В психологической опоре, в моральной поддержке, которая даст ей сил не спать ночами, укачивая ребенка и пытаясь облегчить его боль. Регулярное упоминание дуба в таких заговорах — это скорее психология, чем мифология.

Заклинание от бессонницы может быть, говоря современным языком, амбигендерным: «Пусть ворота скрипят, дуб и береза шумят, совенята кричат и верещат, волчица кричит, пташки щебечут, куры кокочут, змеенята кричат, лесные дед и баба кричат и верещат, чужой ребенок кричит, дети лесных деда и бабы кричат, а мой ребенок спит». Этот заговор интересен не только объединением дуба и березы, но и тем, что шум приписывается существам, которые вряд ли способны кричать: совятам и особенно змеятам; кроме того, помимо лесных деда и бабы, здесь появляются некие их дети — персонажи, практически не представленные в мифологии.

Впрочем, в заговорах от детской бессонницы могли фигурировать и другие деревья: «Добрый вечер, грушечки, добрый вечер, сливочки, добрый вечер, яблоньки, возьмите наши криксуньки, возьмите наши плаксуньки» — или совсем коротко: «Верба-вербица, забери у имярек ночницы».

Огромное количество коротких заговоров построено на символике невозможного: «Как покойнику не встать, камню не цвести, песку не взойти, так и у имярек не может быть боли». Один из таких заговоров: «Не от папоротного цвету, не от камени воды, от меня, имярек, ни крови, ни руды» — то есть как папоротник не может зацвести, а из камня не может пойти вода, так и из меня должна перестать течь кровь. Этот заговор не только несет в себе магическую структуру, но и четко выражает народное понимание того, что папоротник не цветет, а все рассказы про купальскую ночь — это способ пощекотать нервы, а не руководство к действию (в отличие от заговоров!).

Пейзаж с сухим деревом на картине Аксели Галлен Каллелы. 1893 г.

Palokärki, 1893. Национальная галерея Финляндии. Фотография Ханну Алтонена

В подобного рода заклинаниях мы часто встречаем образ сухого дерева, которое не может зазеленеть. Любители средневековых легенд сразу вспомнят германское сказание о менестреле Тангейзере, возлюбленном богини Венеры: он отправился в паломничество в Рим, чтобы ему простили грех любви с богиней, но папа Урбан IV ответил ему, что скорее зацветет его папский посох, чем Тангейзер получит отпущение; менестрель вернулся к Венере, а папский посох зацвел. Сравнение этой легенды с заговорами показывает пути фольклора и литературы: заговорный текст описывает реальную стандартную проблему — зубную боль, радикулит (утин), лишай (круг), сглаз (урок, от слова «речь»), для разрешения проблемы привлекается другая столь же реальная ситуация — «на стенке сучок не отрастает, не расцветает»; чудо должно произойти на стыке двух реальностей. Легенда, напротив, уникальна и посвящена невозможному (любовь смертного и богини, да еще и с переносом античной Венеры в средневековую Европу), поэтому проблема решается тоже через невозможное и уникальное (посох зацветает). Этот пример отлично показывает, что в мифологическом сюжете важнее образ (сухое дерево и мотив цветения), а получит ли он положительное или отрицательное воплощение (не может зазеленеть / зеленеет), зависит от контекста и прагматики сюжета.

Внимательный читатель уже заметил заговоры такого типа в начале этой главы. Добавим еще несколько. «Иверенъ сук! Тебе на земле не стоять, в землю кореньев не пускать и вверх отростки не давать. А у меня, раба Божьего, моим зубам не болеть»; «Как этим розочкам на пеньку не бывать, ветвями не качать, так и сглазу не бывать»; «Летнему цвету зимой не распускаться, а боли этой навек прекращаться». Такого типа заговоры известны и в древнерусских рукописных лечебниках: «Как сломленыя ветви не пристанут к святому древу кипарису и кедру, так бы ко мне, рабу Божию имярек, не приставали словеса быльныя и небыльныя».

Мир таких заговоров — небольшой, компактный. В нем или вообще отсутствуют пространственные характеристики, или они подчеркнуто незначительны: «Как на стенке сучок не отрастает, так у меня бы бородавки не росли»; «У этого мерзлого дерева не было ни утину, ни уразу [ни радикулита, ни ушиба], так у меня бы, имярек, не было ни утину, ни уразу». Даже если и возникает мотив расстояния, то оно невелико: «Стояла белая березка у краю дорожки, не боялася ни стуку, ни грому, никакого оговору, так и мой младенец не боялся бы ни стуку, ни грому, никакого оговору». Это же касается и реальных дорог; таков, например, заговор для благополучного ночлега в лесу: «Ель-еленица, красная девица, оборони от темненькой ночи». Хорошо видно, что эти слова человек произносит сам для себя, никаких ведунов здесь нет и быть не может.

В заговорах типа «передача болезни дереву» расстояние исчезает: их произносили, обнимая дерево. Говорили при этом так: «Тебя тряска [лихорадка] пусть трясет, меня солнце пусть печет»; «Не с тебя трясу росицу, а с меня трясу грозницу [лихорадку]». Такие заговоры показывают, насколько честна народная культура: больному человеку хочется поддержки, участия, но все, что он может, — это пойти и крепко обнять дерево (раз уж его самого никто не обнимет). «Ты не дождешься помощи от людей», — говорит народная культура; эта прямота кажется жестокой, но сколько горожан оказываются психологически беспомощны в такой ситуации? «Не выдумывай, пей таблетки», — говорит им городская культура, предлагая физическое лечение, но напрочь лишая их моральной поддержки.

Еще одно замечание об этом типе заговоров. В научных работах их классифицируют как передачу болезни дереву, но давайте посмотрим на них с точки зрения психологии. Вам плохо, никто не может помочь, вы обнимаете дерево и просите: «Забери мою боль!» Вряд ли вы действительно желаете самому дереву заболеть — нет, это просьба освободить вас от недуга.

Впрочем, сильная боль делает человека агрессивным, так что неудивительно, что заговоры от лихорадок нередко сопровождались угрозами. Так, могли загнуть ветку на березе, подвязать ее поясом больного и сказать: «Отпусти имярек, Марья Иродовна, тогда я тебя отпущу». «Марья Иродовна» — это имя лихорадки, связанное с древним текстом о сестрах-лихорадках, дочерях Ирода, выходящих из моря; береза, будучи деревом, на котором может обитать нечисть, сама становится воплощением болезни.

Еще один тип заговоров строится на принципе мал мала меньше, символически уменьшая болезнь: «В семенное зерно, из семенного в просо, из просяного в маковое, на четыре, на восемь, как дым»; «Опухоль, проклятая, ты как яблоко, с яблока как орех, с ореха как боб, с боба как горох, с гороха как мак, с мака как ничто».

Среди таких «непрофессиональных» заговоров много текстов, возникших из ритуалов. Синкретизм традиционной культуры подразумевает, что магические действия не обязательно совершать, их достаточно описать словесно. Так, упомянув вампира, следовало добавить: «Терновник ему на дорогу!» — уже известный нам обряд запирания неупокоенных мертвецов с помощью колючих растений. (В этом ракурсе интересно посмотреть на русское присловье «Типун тебе на язык!», которое произносят, если человек предсказал нечто неприятное: формально оно выглядит как пожелание вреда говорящему, но по сути является охранительным заговором, запирающим опасные слова.) Иногда магическая символика заговора и сопровождающих его действий — разная, то есть мы получаем как бы «два в одном»: так, русские крестьянки, сажая капусту, втыкали в грядку ветку рябины и приговаривали: «Рябинка-рябинка, святая деревинка! Как рябинка цветет, так капустка растет!» Нет сомнений, что рябина используется здесь как оберег — это охранительная, а не продуцирующая магия, и, более того, в самом действии нет магии подобия, потому что даже цветущая ветка рябины быстро завянет, а заговор компенсирует это. Еще более интересный пример — балканский ритуал от змей: первого мая девушки обходили село с песней о том, что все змеи убежали, а одна исколола глаза о две колючки терновника, о четыре колючки шиповника. Здесь мы видим и магическую силу кругового обхода, и защитную символику колючих растений, и замену действия словом, но, пожалуй, самое прекрасное в этом примере — групповое исполнение заговора.

Святой Михаил побивает лихорадок-трясавиц. Фрагмент иконы. 1831 г.

Иконы из частных собраний: Русская иконопись XIV — начала XX века: Каталог выставки. — Москва: Тетру, 2004

Итак, образ бабушки-ворожеи, живущей в лесной избушке, тает на наших глазах. Мы убеждаемся в том, что заклинания знали практически все; любая мать заговаривала болезни ребенка, любой человек мог заговаривать сам себя, заговоры исполняли хором. Чем ниже уровень развития медицины, тем сильнее вера в силу слова, но чем сильнее вера, тем более мощный всплеск гормонов вызывает заклинание, а стало быть, тем выше шанс, что оно окажется действенным. Разумеется, его эффективность крайне мала по сравнению с эффективностью бездушной таблетки, но это больше, чем ничего.

Не-дуб

Мы наконец переходим к тем самым развернутым сюжетным заговорам, где «на море-окияне, на острове на Буяне стоит дуб, а на дубе том сидят…». Однако, прежде чем мы узнаем, кто же обитает на этом дубе, разберемся с происхождением таких заговоров.

На предыдущих страницах мы приводили примеры из фольклора не только восточных славян, но и западных и южных, причем единство славянской культуры таково, что географические различия определяются по ареалам произрастания растений, а в остальном почти незаметны. Это же касается и малых заговоров. Однако развернутые заговоры — исключительно восточнославянское явление. Это означает, что перед нами тексты достаточно поздние, возникшие не просто после разделения славян на три ветви, но, более того, даже после монгольского вторжения. Они сформировались на Русском Севере, куда не дошла орда, где сохранилась и развивалась культура Киевской Руси (именно поэтому там уцелели былины о Добрыне и Потыке, сохранилась память о святом Илье Чоботке, о котором сложили новые сказания, так что он стал известен всем как Илья Муромец). Эта традиция, формально христианская, но языческая по сути, породила тип развернутого заговора, где в центре мироздания может находиться Алатырь-камень (название, происходящее от слова «алтарь»; варианты «Латырь», «Златырь» и т. д.), а может, и церковь. Мифологичность таких заговоров, как мы увидим, крайне высока. Они относятся к области действительно профессиональной культуры, причем задействованы как минимум две сферы: во-первых, создавать такие тексты могли только подлинные художники слова, во-вторых, в этих заговорах сверхъестественные силы нередко помогали не больному преодолеть болезнь, а знахарю исцелить больного. Разумеется, каждый автор заговоров был знахарем, но не каждый знахарь мог слагать новые тексты.

А что же дуб?

Напомним, что дубы на Русском Севере не растут (нас ждет ботаническое разнообразие в таких текстах). Именно поэтому в большинстве севернорусских заговоров будет фигурировать Алатырь-камень, реальные прообразы которого — навигационные знаки северных мореходов. Точно так же и церковь «на море-окияне» — больше чем христианский храм, это лоцманский знак. По словам очевидцев, на Русском Севере до сих пор используют кресты-маяки: если держать курс на два креста так, чтобы они совпали, пойдешь фарватером, в обход мелей и подводных камней. Иными словами, образ спасительного исполинского камня, церкви или дерева в таких заговорах — это не миф, а реальность. Реальность северных кормчих.

Затем эти тексты распространились южнее — в Центральную Россию, Белоруссию, на Украину. Там мотив огромного камня, защищающего от всякого лиха, уже не актуален, а священные деревья и даже отчасти церкви слились в образ исполинского дуба, который растет где-то очень далеко (ведь все эти территории были лишены выхода к морю). Наконец, Пушкин написал свое «У лукоморья…», окончательно закрепив этот мотив.

Мы называем такие заговоры сюжетными, но действующее лицо в них не мифологический персонаж, а реальные люди — те, кто произносит и слышит заговор, потому что они стремительно приближаются к сакральному центру мира. Это до невозможности напоминает кинематограф и современные компьютерные игры — собственно, потому эти чудеса техники и возникли, что культура многие века творила визуализации словом.

Итак, надеваем шлем виртуальной реальности и отправляемся в путешествие. «На море на Окияне, на быстрым Буяне стоит липовый куст; под тем кустом лежит бел камень, на белом камне черно руно, на черном руне змея-шкурлупея, сестра Пелагея, тетушка Евфимья. А ты, змея-шкурлупея, сестра Пелагея, тетушка Евфимья, смиряй своих змей, а то буду просить Михайла-архангела — он тебя громом забьет, молниею спалит. Унимай своих змей шипучих, летучих, ползучих, земляных, водяных, навозных». Этот заговор записан в Белоруссии, но, как видим, он сохранил северный колорит первоисточника: во-первых, в нем нет дуба, во-вторых, упоминаются летучие змеи, явно пришедшие из былин. Текст сохранился не очень хорошо: остров Буян (с высокой вероятностью это остров Руян, он же Рюген) стал чем-то «быстрым», а высокое дерево обратилось в куст, да еще липовый, чего не бывает в природе (в аналогичном брянском заговоре это классический «ракитов куст»). «Змея-шкурлупея», она же «шкарабея», — это искаженное слово «скарабей», через книжную традицию пришедшее на Русь, а затем мутировавшее в фольклоре. Заговор интересен своей магической структурой: хотя помощь христианских святых не отрицается, заклинатель рассчитывает на силу непосредственного контакта с мифической змеей. Что же наделяет заговор таким могуществом? Несомненно, это то чувство защищенности, которое северный мореход испытывал при виде узкой кромки земли на горизонте (в тексте заговора — море-окиян, затем остров); по мере приближения он замечал высокое дерево, под ним — известный лоцманам камень, а на берегу, на камне, видел овечью шкуру и змею на ней. Смена общего плана на крупный — это однозначно движение корабля и последующий выход на сушу. По сути, перед нами готовая раскадровка фильма или виртуального приключения.

Остров Буян на иллюстрации Ивана Билибина к «Сказке о царе Салтане». 1905 г.

Пушкин А. С. Сказка о царе Салтане. — Санкт-Петербург: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1905

В научной литературе такие заговоры называют «обращением в сакральный центр», поскольку силы, которые должны помочь человеку, являются несомненно благими.

Рассмотрим еще один заговор от укуса змей, где мотив центра выражен даже ярче, но нас будет интересовать не он, а крайне неожиданное упоминание растений. «Стану я, раб Божий имярек, поутру раненько, обуюся гладенько, умоюся беленько, Богу помолюся; пойду я, раб Божий, из избы дверьми, благословясь, из двора в вороты, перекрестясь, под утреннюю зарю, к Океану-морю. На Океане-море лежит Златырь-камень, на Златыре-камне стоит соборна церква, в той церкве соборной стоит престол, а за престолом стоят триста коней железных и триста мужей железных. Приду я, помолюсь, поклонюсь и покучусь: “Гой еси вы, триста коней железных и триста мужей железных, берите вы по луку железному и по триста стрел железных, гоните вы скоро-наскоро и стреляйте во ужево жало и во змеино”. Как матушка-земля стоит на трех кедрах, не тряхнется и не ворохнется, так стой, ужево жало и змеино, не тряхнись и не ворохнись. Аминь».

Остров Буян на иллюстрации Сергея Малютина к «Сказке о царе Салтане». 1899 г.

Пушкин А. С. Сказка о царе Салтане / Рисунки С. В. Малютина. — Москва: Изд. А. И. Мамонтова, 1899

Внимательный читатель обнаружит, что в русской мифологии земля стоит на трех кедрах (имеется в виду сосна, а не сибирский и тем паче не ливанский кедр). Сложно сказать, является ли сама идея, что мир удерживают три объекта, заимствованной, или она возникла независимо от книжной традиции, но то, что в ней задействованы сосны, — факт, несомненно, оригинальный.

Еще нас интересуют обитатели этой церкви: железные мужи и особенно неуместные здесь железные кони. Железные существа нередко встречаются в мифологии, они символизируют мощь — и в данном случае силу, которая должна запереть змеиные жала. Кого-то нам эти триста витязей напоминают… Но об этом позже.

Последнее, что следует отметить: заговор представляет собой сочетание традиции морской (океан — остров — камень и церковь, видные издалека — берег и вход в церковь) и сухопутной (изба — двор — выход за ворота — некое магическое пространство). Такое сочетание двух несовместимых маршрутов лучше всего свидетельствует о том, что все эти перемещения происходят только в виртуальной реальности (и в этих словах нет шутки: как видим, виртуальная реальность существовала задолго до компьютеров, и взаимодействовали с ней с куда большим погружением, чем сейчас).

Во многих подобных словесных формулах центр мира обозначен мировым древом. Оно может нести благую силу само по себе или же его мощь подкрепляют христианские образы. Вот два заговора от грудной жабы (воспаления легких): «Встану я, имярек, благославяся, выйду перекрестяся, из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду я в чистое поле. В чистом поле стоит белая береза, на ней сидит Нагай-птица. Она заплевывает, заклевывает, заговаривает всю грудную, пожильную, пожельчную грудницу»; «Ложилася имярек спать, помолясь и благословясь. На Окияне-море лежит камень Латырь; возле того камня Латыря стоит престол пресвятыя Богородицы; возле того престола стоит дерево суховерьхо; на этом дереве суховерьхе сидит птица — железны нос, булатны когти, щиплет, теребит жабу сухую и мокрую, присно, во веки веков». Как видим, в обоих случаях воспаление легких должно пройти от того, что его на мировом древе клюет мифическая птица. Символика железной птицы нам уже понятна; во втором заговоре — прекрасная лоцманская примета: сухое дерево возле валуна. Что же касается престола Богородицы, то он совершенно не влияет на сюжет и магическую составляющую, он связан только с личными религиозными взглядами заклинателя.

Сюжет «птица уничтожает болезнь своими когтями или клювом» очень широко распространен в заговорах. Вот еще пример полтавского заклинания: «В чистом поле сине море. На синем море стоит черный явор, на черном яворе сидит черный ворон: черна голова, черны очи, черны брови, черны когти, черны ногти. И он кричит-покрикает, когтями-ногтями загребает, уроки-урочища выдирает». Море, возникшее посреди полтавских полей, — это эталонный пример механического заимствования мотива. И поскольку заклинатель явно не пытался осмыслить локацию заговора, то мы вынуждены признать, что явор здесь растет прямо из моря. Заклинатель явно сосредоточен на переживании черноты ворона — негативный черный цвет должен побороть «уроки», то есть сглаз.

Что касается явора, то это дерево (оно же белый клен, иногда ошибочно именуемый платаном) считалось магическим отнюдь не только на Полтавщине. Так, в далеком шотландском Глазго до сих пор показывают явор, под которым королева Мария I излечила своего больного мужа Генри Стюарта. Так что лечение под деревом (или передача болезней дереву) — отнюдь не исключительно славянская магия.

Мотив Мирового древа на тканом рушнике.

«Метрополитен-музей», Нью-Йорк

Сакральный центр может быть обозначен не только мировым древом, но и чудесным садом (причем без библейского влияния): «В чистом поле зелен сад, и в том саду ходит петушок, золотой гребешок, масляна головушка, шелкова бородушка. И ходит он, петушок, выклевывает все сады и винограды. Я ему помолюсь: ты, петушок, клюй-выклевывай все чирьи-верьи, чёсы-копосы и прочие нечисти». Этот заговор интересен тем, что в нем используются формулы из детских потешек, — возможно, он должен был уберечь ребенка от паразитов.

Какие же еще деревья фигурируют в лечебных заговорах? Как ни странно, по частотности первой после дуба идет груша, а затем — яблоня. Это заставляет предполагать, что дерево в таких заговорах появилось после распространения традиции на юг. Южные яблони бывают поистине великолепны: в гомельском заговоре это дерево «с тридевятью верхами, кореньями и кокотами» (ветвями). Реже встречаются липы и ракиты. От Русского Севера до Дона в словесных формулах фигурирует береза, причем иногда она — «белая береза вверх кореньями» (образ перевернутого мирового древа встречается в мировой магической практике, хотя и не очень часто). Реже всего упоминается верба (иногда она «золотая»).

Русская магическая традиция отнюдь не исчерпывается лечебными заговорами. Еще есть любовная магия. Вот, например: «Встану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, в чистое поле. В чистом поле стоит тернов куст, а в том кусту сидит толстая баба, сатанина угодница. Поклонюсь я тебе, толстой бабе, сатаниной угоднице, и отступлюсь от отца и от матери, от роду, от племени, Поди, толстая баба, разожги у красной девицы сердце по мне, имярек». Или: «Стану я, раб дьявольский имярек, не благословясь, пойду, не перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота новобрачных, и выйду я во чисто поле, во дьявольско болото. Во чистом поле стоят ельнички, а на ельнички сидит сорок сороков — сатанинская сила. А во дьявольском болоте Латырь бел камень, а на Латыри бел камени сидит сам сатана. И пойду я, раб, к Латырь бел камню, и поклонюсь я имярек самой сатане и попрошу его: “Ой же ты, могуч сатана, как ты сумел свести (имена мужа и жены), так сумей и развести, чтоб друг друга не любили, друг друга колотили и порой ножом порезали. Ведь я твой раб, я твой слуга, и по сей день, и по сей час, и по мой приговор — во веки веков”».

Черный ворон. Иллюстрация Бориса Зворыкина к сказке «Марья Моревна».

Wikimedia Commons

Таковы примеры русской черной магии. Здесь фигурируют колючие растения, что не должно нас удивлять, поскольку метафора любви, пронзающей сердце, всем известна по образу Купидона с луком, а молодежная культура предпочитает изображение двух сердец, посаженных на английскую булавку. Неожиданно другое: что всякая любовная магия использует мотив укола — направленная и на то, чтобы девушка влюбилась, и на то, чтобы молодожены рассорились. Это уже известный нам принцип мифологии: важен мотив, который может реализоваться как положительно, так и отрицательно.

Мы привыкли идеализировать любовь, и нам кажется странным, что любовный заговор («присушка») относится к откровенно деструктивным. Это логично, поскольку речь идет о подчинении чужой воли.

Легко видеть, что черные заговоры вторичны по отношению к лечебным; это касается и системы ценностей («не благословясь», «раб дьявольский» — черная магия отрицает белую, но не создает что-то свое; пожалуй, это буквальный пример известного тезиса, что Зло может только искажать, но не способно творить), и механического заимствования формул («чисто поле», то есть лишенное растительности, где… растут ельники). Что касается Латырь-камня, то в различных фольклорных текстах он теряет свою изначальную благую символику, становясь местом обитания любых мифологических существ, например исполинского орла в былине о Дюке. Этот орел так огромен, что, когда он шевелится, на синем море начинается буря. Не он ли действует в следующем любовном заговоре?

«Восстану я, имярек, и пойду из избы не во двери, со двора не в вороты, и пойду я не в восток, не в восточную сторону. Не в востоке, не в восточной стороне есть Окиан-море, на том Окиане-море лежит колода дубовая, на той на колоде, на той на дубовой, сидит Страх-Рах. Я этому Страху-Раху поклонюсь и помолюсь: “Создай мне, Страх-Рах, семьдесят семь ветров, семьдесят семь вихорев; ветер полуденный, ветер полуночный, ветер суходушный, которые леса сушили, крошили темные леса, зелены травы, быстрые реки; и так бы сушилась, крушилась обо мне, об рабе имярек, раба имярек”. И пойду я не в восток, не в восточную сторону, на заднее крыльцо, в подымное окно, под гнилое дерево, пойду не дорогой, а стороной, мышьей норой, собачьей тропой; идет мне навстречу, рабу, раба, ударю ее по ретивому сердцу, и распорю я ее белу грудь, и напущу на нее тоску тоскущую, кручину кручинскую; запру я эту тоску тоскущую, кручину кручинскую ключами и замками; брошу я ключи и замки в Окиан-море. Есть в Окиане-море Златырь-камень, под тем под Златырем-камнем стоит щука-калуга, ключи и замки подхватила; никто эту щуку-калугу не может изловить ни неводами, ни нережками, ни мелкими ловушками».

«Любовь крепка яко смерть». Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Первое, что хочется сказать про этот заговор: он создан подлинным поэтом, любовь которого, конечно, страшна, но не может не впечатлять силой своего чувства. Несмотря на то что заговор отчасти зеркален по отношению к лечебным («не в двери», «не в восточную сторону»), он создает собственные образы — лютые ветра, несущие жар, неправильная дорога, и особенно «закрепка» заговора (в финале многих заговоров упоминается ключ, которым запирают сказанное, но здесь это разворачивается в дополнительный сюжет).

Однако нас интересуют растения. Из них здесь упомянут только дуб, но в виде какой-то странной дубовой колоды. Что же это за колода? Ответ мы найдем в еще одном любовном заговоре, на сей раз это отсушка, то есть заговор на уничтожение любви: «На море на Окияне, на острове на Буяне стоит столб; на том столбе стоит дубовая гробница; в ней лежит красная девица, тоска-чаровница; кровь у нее не разгорается, ноженьки не подымаются, глаза не раскрываются, уста не растворяются, сердце не сокрушается. Так бы и у имярек сердце бы не сокрушалося, кровь бы не разгоралася, сама бы не убивалася, в тоску не вдавалася. Аминь».

Дубовая колода и дубовая гробница на столбе — это один и тот же крайне древний культовый объект, который всем нам известен как… избушка на курьих ножках. Речь идет о так называемом «воздушном погребении», когда выдающегося человека (вождя, жреца, шамана) после смерти клали в выдолбленную дубовую колоду, где его тело оставалось нетленным долгое время; чтобы колода не подгнила, ее ставили на столбы (или на обрубленный ствол дерева), а их с той же целью окуривали дымом (отсюда и «курьи ножки»). У славян эта традиция ушла в прошлое более тысячи лет назад, и, возможно, упоминание дубовой колоды — это память о тех временах, когда климат был теплее, так что ареал распространения дуба был шире.

Избушка на курьих ножках. Картина Виктора Васнецова. 1870-е гг.

Государственный историко-художественный и литературный Музей-заповедник «Абрамцево»

Всем древам царь

Мы все еще пребываем во власти любовной магии.

«Сорвать древесный плод и над ним говорить: “На море на океане, на острове на Буяне растет дуб на двенадцати пнях, на дубу двенадцать сучков, а на сучках двенадцать бесов. Пойду до царя их Вельзевула, дал бы мне двенадцать дочерей, чтобы разжечь кровь рабе человеческой имярек, и она бы ела, пила, гуляла да меня имярек не забывала”. Потом этот наговоренный плод надобно отдать ей, чтобы съела, потому что как съест, то никого уже больше не полюбит и выйдет замуж за него».

Страшный заговор. Мало того что «на дубе том» сидят не сказочные существа, известные нам с детства, а бесы, но, что еще хуже, заклинатель насылает на девушку двенадцать дочерей Сатаны, то есть сестер-лихорадок, жуткие болезни.

Кажется, с нас хватит любовной магии. Нам срочно нужен какой-то хороший дуб.

Самое время вспомнить научный термин «амбивалентность», то есть способность одного и того же мифологического объекта быть положительным и отрицательным.

Дуб часто упоминается в заговорах, призванных изгнать лихорадки. Некоторые из них очень коротки, например: «Дуб, дуб, дуб, я тебе скажу: у Ирода было двенадцать дочерей, и всего их было двенадцать сестер. Отпустите раба Божьего имярек». Другие, напротив, весьма развернуты: «Встану я, раб Божий имярек, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в вороты, путем-дорогой к синему Окиану-морю. У этого Окиана-моря стоит древо карколист; на этом древе карколисте висят: Козьма и Демьян, Лука и Павел, великие помощники. Прибегаю к вам, раб Божий имярек, прошу, великие помощники Козьма и Демьян, Лука и Павел, сказать мне: для чего-де выходят из моря-Окиана женщины простоволосые, для чего они по миру ходят, спать-есть не дают, кровь сосут, тянут жилы, как червь, точат черную печень, пилами пилят желтые кости и суставы? Здесь вам не житье, жилище, не прохладище; ступайте вы в болота, в глубокие озера, за быстрые реки и темны боры: там для вас кровати поставлены тесовые, перины пуховые, подушки вересные; там яства сахарные, напитки медовые; там будет вам житье, жилище, прохладище — по сей час, по сей день; слово мое, раба Божьего имярек, крепко, крепко, крепко».

Второй заговор показывает нам весь ужас лихорадок. Как правило, их называют дочерьми Ирода, их двенадцать или девять сестер (в «Славянских мифах» мы подробно рассказывали о том, как из-за лихорадки Коркодии возникли представления о том, что на Руси водились… крокодилы).

Вернемся к дубу. Первый заговор, несмотря на свою краткость, показывает суть магии этого дерева: оно настолько могуче, что достаточно только обратиться к нему, чтобы желаемое исполнилось. Строго говоря, любовный заговор строится на том же принципе, то есть сила дуба не злая и не добрая, она просто есть, и она огромна.

Второй заговор объединяет в себе два других — совершенно разных. Сначала идет обращение к дубу, названному «карколистом» (словосочетание «дуб карколист» нередко встречается в заговорах, возможно, этот эпитет сохранил древний корень со значением «гора», то есть это дуб, растущий на возвышенности), на нем обитают уже не бесы, а святые (спойлер: русалок на дубе мы не увидим никогда); по логике мифа одного вопроса к дубу, почему из моря выходят лихорадки, должно быть достаточно, чтобы их изгнать. Однако какому-то заклинателю показалось недостаточно силы и дуба, и святых, и он добавил вторую часть, представляющую совершенно самостоятельный заговор, в котором болезнь отсылают в приятные для нее места (эти заговоры нас еще ждут далее).

Кстати, в этом заговоре мы обнаруживаем чисто бытовую ботаническую деталь: в одном ряду с перинами пуховыми оказываются «подушки вересны», то есть набитые хвоей можжевельника, ароматной и сравнительно мягкой (заметим, что подушки, набитые травой, использовались в деревне еще в конце ХХ века).

Итак, какие же болезни, согласно заговорам, мог исцелять дуб? Мы не сильно преувеличим, если скажем, что любые — от укуса змеи и сглаза до грудной жабы и рожи (кожного воспаления). Вот два очень похожих текста, где мощь дуба проявляется непосредственно, без каких-либо мифологических персонажей: «Ой на море на Окияне, на острове на Буяне стоит дуб, в том дубе — сруб, а в срубе — змеиный зуб»; «Месяц в небе, сердце в дубе, возьми у (имя и фамилия) боль в зубе»[1]. После «дубовых гробниц» мы легко узнаем мотив воздушного погребения, но здесь он переосмыслен: запирается или сама боль, или ее источник. Похоронить змеиный зуб (то есть запереть риск быть укушенным змеей) — вполне логично, а «сердце в дубе» оказывается неким погребением самого себя заживо (вероятно, заклинатель имел в виду помощь дуба). Сопоставление этих двух заговоров показывает, как защита от одной болезни может преобразиться в защиту от другой.

Однако заговоры от укуса змей и зубной боли принадлежат к числу самых распространенных, их множество вариантов, а вот как выглядит заговор от довольно редкой болезни — бельма: «На море, на лукоморье стоит дуб, на том дубу золота кора. Под тем дубом лежат три хорта [пса]. Рябый — лизь, серый — лизь, черный — лизь, чтобы у имярек зрель открылась». Хоть здесь дуб и действует через посредников, но они не относятся к мифическим существам.

Нам впервые встретилось знакомое и непонятное с детства «лукоморье». Это залив, то есть место, где море делает излучину. Лукоморье — северное понятие, и для мореходов этот образ весьма позитивен, ведь залив защищал их лодьи от бури. Получается, что «дуб у лукоморья» — это сочетание двух благих образов: исходного, северного, морского и вторичного, южного, равнинного. В целом, конечно, результат фантастический, но это только начало ожидающих нас чудес.

Многие заклинания строятся на принципе невозможного. Вот еще один заговор от зубной боли, очень похожий на уже известные: «На поле море, а в море дуб, а в дубе яйцо. Кто срубит тот дуб — повредит мой зуб». Как видим, ирреальная топология заговора не ошибка, остров здесь не подразумевается: перед нами совершенно невозможный дуб. Яйцо здесь никак не обыгрывается, но его значение нам понятно (и заставляет нас вспомнить сказку о Царевне-лягушке, где Кощеева смерть похоронена точно так же, как змеиный зуб в заклинании). Однако магический принцип этого заговора другой: как нельзя срубить невозможный дуб, так не должно быть зубной боли. И это только начало цепочки невозможного.

«На синем море стоит дуб. На том дубе — тридцать три каракуля [кривых сука] и тридцать три ворона. Как этим воронам по земле не хаживать, на небо не глядывать, так и имярек недугами не баливать». Но отчего же эти вороны не могут ходить и глядеть?

Иллюстрация Ивана Билибина к стихотворению Пушкина «Два ворона».

Wikimedia Commons

«На сиянской горе стоит дуб без листьев, без корня и без коры, без веток и без верха. На том дубе сидит птица без крыл, без перьев, без ног и без кишок, без головы, без клюва и без очей. И как той птице не взлететь, так имярек испуга не иметь». Сиянская гора — это, конечно же, бывший «окиян», который совершенно утратил свое значение и исчез из текста, мутировав в значимую для заклинателя гору. Обратим внимание на то, как описывается бескрылый ворон: после того как он назван безголовым, упоминается уже неинформативное отсутствие клюва и глаз. Почему? Потому, что перед нами не фэнтезийный текст, где надо дать портрет фантастического существа, а страстное желание унять плачущего ребенка («испуг» — название детской болезни); заклинатель в исступлении твердит, что у ворона нет ни крыльев, ни головы, ни глаз, потому что он всеми силами хочет, чтобы не было детского плача.

Обратим внимание на любопытную композиционную особенность этого заговора. Когда мы говорили об исходных морских сюжетах, мы отмечали эффект «наезда камеры», перехода с общего плана к крупному, который отражает движение реального морехода. Здесь море исчезло, но художественный прием остался. Абсурдное упоминание отсутствия глаз — следствие «наезда камеры», которая продолжает укрупнять даже несуществующие детали.

С бескрылым вороном связан и другой магический прием: он не летит, зато сам изгоняет болезнь. «…Сороки, вороны, без ног, без крыльев; они не ходят, не летают, только оговоры отгоняют» (то есть болезнь, вызванную тем, что кто-то сам себя невольно оговорил, упомянув ее).

Дальше мы еще встретимся с персонажами, которые ничего не делают — только изгоняют болезни.

Интересно, что логика исцеления невозможным обнаруживается еще в Древнем Египте, причем это текст уже времен христианства, и заклинателя совершенно не смущает соседство священных имен разных религий: «Иисус! Гор, сын Исиды, пошел на гору, чтобы отдохнуть. Он исполнил свою музыку, поставил свои сети и поймал сокола, птицу берега (феникса? пеликана?), дикого пеликана. Он зарезал его без ножа, приготовил без огня и съел без соли. У него была боль, и область вокруг его пупа причинила ему боль, и он громко плакал». С высокой вероятностью перед нами заговор от боли в животе: этой боли не должно быть так же, как невозможно зарезать птицу без ножа.

А теперь оставим безногих и безголовых воронов и обратимся к персонажам антропоморфным, но не менее жутким. Начнем со вполне мирного заговора от «грызи», то есть от любой сильной боли внутренних органов: «На синем море стоит дуб, на дубу три каката [сука], на тех какатах свечки горят, под тем дубом камень, бабка сидит. — Бабка! Ты умеешь ткать-прясть? — Не умею прясть-ткать, только умею грызь замовлять».

Казалось бы, это заговор уже известной нам структуры: если не существует А (действие персонажа), то не будет существовать и Б (болезнь человека). Столь колоритное описание — дуб со свечами на ветвях, под ним камень, на котором сидит мифологическая героиня, — наводит на подозрение, что прядение упоминается здесь не случайно. Как-то подозрительно эта «бабка» напоминает богиню судьбы, прядущую нить жизни… И действительно, если мы обратимся к другим заговорам, то увидим там тех, кто умеет рукодельничать. «На море, на окияне стоит дуб, под тем дубом три девицы — родные сестрицы. Одна шила, вторая вышивала, а третья уроки, испуги, переполохи отгоняла». Более того, такого рода заговоры встречаются и в Европе; вот, например, сербский: «Около дороги белая верба. Тут сидят три девушки: одна прядет, другая вяжет, третья уроки разгоняет».

Безусловно, в таких заговорах совместились два мифологических образа: героиня, своим «бездельем» изгоняющая болезнь, и три богини судьбы. Мы вспоминаем греческих Мойр и латинских Парок… Да, конечно, одна из них перерезает нить жизни, но все же они не страшны. Это мы еще не выяснили, что же такое они вяжут. Обратимся к латинскому заклинанию Марцелла Эмпирика (V век): «Посреди моря стояло дерево, и на нем висело ведро, полное внутренностей человеческих, три девы кругом обходили, две связывали, третья — развязывала». И еще более развернутое описание этого рукоделия мы встречаем в скандинавской «Старшей Эдде», в «Песни валькирий»:

Сделаем ткань

из кишок человечьих;

вместо грузил

на станке — черепа,

а перекладины —

копья в крови,

гребень — железный,

стрелы — колки;

будем мечами

ткань подбивать![2]

И далее рефреном повторяется, что валькирии ткут боевой стяг (из кишок), и это предвещает кровопролитную битву.

Можно предположить, что и у славян девицы вязали судьбу из человеческих внутренностей — исключительное сходство латинского заклинания с русскими заговорами позволяет существовать этой гипотезе. Если искать реальную основу такого мифа — она в нас самих: мы жалуемся на то, что боль скручивает нам внутренности, так что те две девы, что связывают, — это вполне убедительная метафора боли. Недаром и в эддическом тексте стяг, сотканный валькириями, сулил не победу, а гибель в битве. Если наша гипотеза верна, то две рукодельницы создают боль, а третья от нее освобождает.

Наши заговоры хранят удивительно глубокие пласты мифологии, которые перекликаются с представлениями народов, весьма далеких от славян. Например, «на дубе том» могут сидеть такие птицы: «птица-галица, перья золотые, когти медные, серебряный нос», «птица с яркими очами, со стальным клювиком, с медными коготками». Или же это может быть иное существо: «В чистом поле стоит дуб, в нем сидит баба-яга, глаза оловянны, зубы железны, я ей покорюсь-помолюсь: заешь, загрызи у моего младенца грыжу». Этим персонажам соответствует ветхозаветный образ колосса на глиняных ногах, у которого голова была золотой, руки серебряными, бедра медными, голени железными, а ступни глиняными. В библейском тексте (и в современной фразеологии) этот образ — символ слабости, в заговорах же такие существа — символ силы. Мы снова сталкиваемся с тем, что заговор и повествовательные сюжеты зеркальны.

Наконец, в некоторых заклинаниях пытаются избавиться от болезни, отправив ее… на пир: «На море, на лукоморье стоит дуб, под тем дубом столы позастланы, кубки поналиты. За теми столами сидят двенадцать панов, мед-то пьют, от имярек скулу [нарыв] зовут: иди к нам, скулище-нарывище, пить, гулять, с красными паннами играть».

Пушкин и русские заговоры

Что сказать… Ай да Пушкин, ай да знаток фольклора! Знал он заговоры, очень хорошо знал — и использовал в лучших литературных традициях, то есть переделывая с точностью до наоборот. Ужасное он превращал в светлое, смертоносное в доброе.

Что слова «у лукоморья дуб зеленый» взяты из заговоров — это более-менее известно. Что остров в «Сказке о царе Салтане» возник оттуда же — тоже не новость. Однако внимательный читатель наверняка уже нашел фольклорные прототипы многих пушкинских образов.

Итак, «Три девицы под окном / Пряли поздно вечерком», причем две хотят заниматься обычными женскими делами, а третья — нет, две — отрицательные героини, третья — положительная. Перед нами те самые девы-пряхи из заговора: две связывают тело болью, а третья прясть не умеет, боль изгоняет. Пушкин очень смягчил этот мотив, но логику заговора не нарушил: рукодельницы действительно причиняют много боли героям. Однако Пушкин поступает интереснее: он объединяет сразу два негативных образа из заговоров. Какой пир собирается готовить фольклорный прототип Поварихи? Это тот самый пир, куда приглашают болезни.

Что касается царицы, якобы родившей неведому зверушку, то нас еще ждет заговор, в котором рождается совершенно неправильное дитя (поверьте, оно будет ужасно), так что навет на героиню — это тоже цитата. И спасибо Александру Сергеевичу за это, потому что он, кажется, знал текст, не дошедший до русских фольклористов: страстное перечисление «царица родила не то, не другое, не третье» очень похоже на прямую цитату из заговора.

Далее царица с Гвидоном попадают на остров посреди моря, на котором растет дуб. Мы узнаем локус заговоров, где на море-окияне остров то ли подразумевается, то ли дуб прямо из моря и вырос, но у Пушкина все просто и логично. Затем на острове вырастает город «с златоглавыми церквами» — и это снова цитата из северного заговора, где нет дуба, зато есть церковь. Как мы помним, в ту церковь заклинатель поместил триста коней железных и триста мужей железных… Кони Пушкину не понадобились, а железные мужи пригодились аж дважды: «В чешуе, как жар горя, / Тридцать три богатыря», «И тридцать витязей прекрасных / Чредой из вод выходят ясных». Почему же Пушкин оба раза заставляет их выходить из моря? Мы знаем персонажей, которые выходят из моря: это сестры-лихорадки. Такие беспощадные героини поэту не нужны, он переносит их действие на полюбившихся ему богатырей.

Три девицы. Иллюстрация Валерия Курдюмова к «Сказке о царе Салтане». 1910 г.

Пушкин А. С. Сказка о царе Салтане / Рисунки В. Н. Курдюмова. — Москва: Изд. И. Д. Сытина, 1913

Корабельщики, развозящие новости между Гвидоном и Салтаном, — это те самые северные мореходы, взгляд которых и отражен в сюжете наших заговоров.

Тридцать три богатыря. Иллюстрация Валерия Курдюмова к «Сказке о царе Салтане».

Пушкин А. С. Сказка о царе Салтане / Рисунки В. Н. Курдюмова. — Москва: Изд. И. Д. Сытина, 1913

Так что «Сказка о царе Салтане», несомненно, вдохновлена заговорами, художественно переработанными, но все равно весьма узнаваемыми. То же относится и к знаменитому «Лукоморью» — само это слово вошло в наш обиход благодаря Александру Сергеевичу, а иначе бы его знали только специалисты по фольклору. Эти строки написаны значительно раньше «Сказки о царе Салтане», и, кроме самого дуба у Лукоморья, в них практически ничего от заговоров и нет, но… есть одна странная деталь.

Как мы знаем с детства, вокруг дуба «по цепи» ходит кот, рассказывающий сказки. В абсолютном большинстве иллюстрированных изданий кот ходит по цепи лапами, так что совершенно неясно, зачем ею обмотали дуб. Однако Пушкин имел в виду прямо противоположное: кот прикован цепью к дубу, как сажают на цепь собаку. Почему?

Это сказочный крайне малоизвестный образ: Кот-Баюн, людоед, наш аналог античных сирен. Он прикован к столбу и, завидев героя, начинает рассказывать сказки, чтобы привлечь его, усыпить и съесть (сирены, как мы помним, с той же целью пели). Пушкин, по сути, приписывает себе подвиг Одиссея: он слушал сказки этого кота и не был съеден (впрочем, поэт последовательно превращает все жестокие образы в добрые, ярче всего это выражено в трансформации колдуньи и неверной жены Марьи Лебеди Белой из былины о Потыке в Царевну-Лебедь). Если кот, рассказывающий поэту сказки, исходно людоед, то и пир в финале «Лукоморья» тоже может оказаться трансформацией. В таком случае перед нами не радостное празднество, каким обычно кончаются сказки (как правило свадебное, а в «Лукоморье» никакой свадьбы нет), перед нами пир именно под дубом у лукоморья, где, как мы только что убедились, пируют болезни, которые туда изгоняют, чтобы они не терзали людей. Вполне подходящие сотрапезницы для жуткого кота. Вот такой пир превратил Пушкин в сказочную картину, известную нам с детства.

Ужас народного лукоморья и Кота-Баюна передает знаменитый художник Иван Крамской на своем рисунке.

Лукоморье. Иллюстрация Ивана Крамского к поэме «Руслан и Людмила».

Всероссийский музей А. С. Пушкина

Заметим, что пушкинисты дотошно исследовали русские и европейские сказки, которые использовал Пушкин, но из мотивов заговоров, повлиявших на его творчество, упоминают лишь остров Буян, причем без конкретизации (также в одной из статей встречается утверждение, что Бабариха — персонаж из заговоров, но сам заговор не приводится). Так что материал этой книги является принципиально новым словом в пушкиноведении.

От центра к границе

Как мы уже видели, силы сакрального центра считаются способными уничтожить болезнь самим фактом своего существования, даже если та отправляется к ним пить-гулять. Четкое выражение символики центра — это все тот же северный остров; если же заговор описывает некое поле, то подчас неясно, как характеризовать это мифологическое пространство: как средоточие сил блага или как периферию, на которую отсылают болезнь по принципу «куда подальше». Вот несколько примеров.

«На море на Кияне, на большом острове на Буяне стоят три высокия дерева. Под ними лежит заяц; ты, зубная боль, к тому зайцу переселись»; «Есть святое море-окиян, на море-окияне есть белой камень, на белом камени есть две рябины, две кудрявые, есть межу двема рябинами кудрявыми золота колыбель, в золотой колыбели лежит младенец, грызет его грызь»; «Червь, ты, червь, не точи, не верти у имярек зубы, точи и верти в поле дупленастую березу».

В первом из этих заговоров, хоть и упомянуто море, речь явно идет о поле — зубная боль должна как-то дойти туда. В двух других нет дерева, которое могло бы быть мировой осью, — ни две рябины не годятся для этого, ни тем паче береза с дуплом (дупло вообще имеет символику провала, то есть края мира). Мы сталкиваемся с ситуацией, характерной для мировой мифологии: образы мировой оси и границы мироздания сливаются. И то и другое — это бесконечно далекие от человека мифические места, которые могут вызывать общие эмоции, из-за чего появляются одинаковые тексты о них.

Как мы увидим в дальнейшем, яркие образы центра и периферии — дуб у лукоморья и гнилые болота с сухими деревьями — связаны с совершенно разными магическими сюжетами, но между ними огромное количество текстов, где все эти рябины, березы, безымянные деревья будут просто символами дальней дали, куда и должна отправиться болезнь.

…где пустота

Нам представляется, что мы уже насмотрелись жути народной культуры, которая когда-то казалась нам милой и прекрасной, но нет — впереди еще много ужасов… Вы ведь именно ради них и взялись за эту книгу?

Следующий заговор связан с зельями. Так что у нас есть прекрасная возможность оценить, как четки были народные рецепты и полезны народные отвары.

Заговор от ломоты в голени с язвой (эту болезнь называли «волосатик», потому что, по поверьям, боль, пронизывающая ногу, возникала из-за существа по имени «волос»): девять ржаных колосков с зерном (а можно и без зерна) кладут в горшок, заливают водой из ручья (не из колодца), заваривают, потом колосья прикладывают к тому месту, где волосатик ломит кость, а воду черпают ложками и льют в маленький горшок, произнося при этом: «Волос, волос, выйди на колос, да все волоса выйдите на девять колоса, хоть ты водяной, хоть деревянный, хоть ты желтый, хоть седой, хоть белый, хоть рыжий, хоть черный, хоть красный, хоть вишневый, хоть зеленый, хоть синий, и те все волоса, выйдите на девять колоса. Я тебя отрекаю, ключевой водой обмываю. Выговорю тебя из кости, из тела, из крови, изгоняю тебя на осот, на чертополох, на шипшину [шиповник]». Это нужно произнести девять раз. По фольклорным данным, «потом, когда баба уже договорит и развернет тот пучок, то волос там… так много, так много, целая пропасть — и всякие: и черные, и белые, и синие — всякие». Мы не рискнем комментировать это утверждение, заметим лишь, что у ржи весьма волосатый колос.

В этом заговоре девять цветов волосатика соответствуют девяти колосьям (как мы помним, в рожь отсылали иномирных существ). В отличие от сюжетных заговоров, он очень мало структурирован — эпитеты идут в произвольном порядке, критично лишь их число (их строго девять), и кажется, что их можно не только поменять местами, но и заменить. Точно так же не структурирован список растений, на которые изгоняется болезнь. Важно лишь то, что это растения неблагие или не очень благие.

Итак, важная черта таких заговоров — аморфность. Нас ждут бесконечные перечисления, и кажется, чем длиннее этот ряд — тем надежнее заклинание.

Если сюжетные заговоры были только у восточных славян, то такой тип встречается и в Центральной Европе, вот, например, чешский: «Заговариваю вас, болезни… Уходите на горы, леса, холмы, скалы, на боярышник, на колючий кустарник!».

Современного читателя такие заклинания, кажется, могут вылечить от бессонницы: до такой степени утомительны эти однотипные перечисления. Так, в заговоре от рожи (кожного воспаления) надо сначала сказать: «Ясно солнышко, развесели нас!», затем обратиться к Богородице и перечислить всех святых, каких только можешь вспомнить, и лишь после этого начать собственно заговор: «Рожечка-звездочка! Хоть ты синя, хоть ты красна, хоть черна, хоть бела, хоть ты водяна, хоть ветряна. Водяна с шумом уйдешь, ветряна с ветром полетишь. [Перечисляются другие качества рожи, затем они изгоняются.] А я тебя заговорю, ко всем святым молитву сотворю, а тебя посылаю-отсылаю, где поля не засевают, где петухи не запевают, там тебе и гулять, сухие листья развевать, рабе Божьей кость не ломать». Заговор следует повторить трижды, а затем на красный пояс надо настругать бузины, на нее положить белую глину и все это завязать (магия подобия: белая глина поглощает красную бузину, и так же должно уняться красное воспаление). Этот заговор интересен во многих отношениях. Прежде всего, отлично видно, до какой степени заклинатели не воспринимают свои действия как наследие язычества. Кроме того, этот текст добавляет деталей в образ периферии колдовского мира: в данном случае говорится о сухих листьях, то есть перед нами мир увядший. А в целом такого рода заговоры рисуют весьма неприглядный пейзаж: крутые горы, глубокие норы, текучие овраги, топкие места, зыбучие мхи, гнилые колоды на болотах, дремучие и темные леса, горькие осины, скрипучие деревья, густые бурьяны, стелющиеся или сухие лозы…

Перед нами мир, куда не ступала нога человека. Неудивительно, что в нашем заговоре не только не поют петухи, но и не засеваются поля. И это отсылает нас… на пять тысяч лет назад, в древний Шумер.

Дремучий лес на иллюстрации Ивана Билибина к сказке «Василиса Прекрасная». 1902 г.

Пушкин А. С. Василиса Прекрасная. — Санкт-Петербург: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1902

Среди шумерских клинописных табличек есть поэма о боге Энки, которого можно назвать шумерским богом-творцом, но с одной оговоркой: он творит не мир в целом, а отдельные его части. В поэме действие происходит в «непорочной стране» Дильмун. Приведем лишь некоторые фрагменты ее описания:

А там, в Дильмуне, ворон не каркает.

Птица смерти не накликает смерти.

Там лев не бьет.

Волк ягненка не рвет.

Там собака сторожевая, как козлят стерегут, не знает.

Там хворь глазная — «я хворь глазная» — не говорит.

Там старица не говорит — «я старица».

Там старец не говорит — «я старец».

Там девушка не умывается, водой из окна не плещется.

Там перевозчик — «навались!» — не кричит.

Там певец песнопений не распевает,

Плачей за городом не заводит.[3]

Мы видим знакомую аморфность текста. Перед нами совершенно хаотичное перечисление того, чем Дильмун отличается от мира людей: в нем животные еще не обрели свои качества, в нем нет болезней (хворь не является хворью), в нем нет старости и смерти. Как и в наших заговорах, любой элемент из списка можно добавить, опустить или переставить.

И если шумерский текст мы сократили, то восточнославянское описание этой страны приведем подробнее. Особенно выразительны украинские заговоры (тексты мы даем в переводе, сохраняя, сколь возможно, колорит оригинала). Итак, там «ягоды не растут, птицы не поют», «птицы не летают, зверь не пробегает», «собаки не брешут, девки кос не чешут, хлопцы дров не рубают», «петухи не поют, молодицы на гуляния не идут, казак коня не седлает, дивчина кос не заплетает». Как видим, сходство местами просто текстуальное (особенно часто упоминается отсутствие лая собак).

Настроение шумерского и славянского волшебных миров различно: для шумеров это страна неведения — мир без смерти и болезни, для славян — мир, где болезням самое место, поэтому заговоры его рисуют зачастую очень мрачным в буквальном смысле слова: «где солнце не восходит, луна не заходит», «где свет не светит, где солнышко не ходит, где пивней [петухов] глас не доходит», там «не веет ветер» и «буйны дожди не промочат». Этот перечень отрицаний иногда резюмируется: «Выйди в чисто поле, где пустота»; «Ссылаю я вас в землю пустую, бесконечную».

Интересно, что образ бесконечной пустой земли, где нет никаких признаков привычного человеку бытия, уводит нас к совсем другой культуре: в тибетском буддизме так описывается рай Абхирати, то есть земля, где нет страданий (причем отдельно уточняется, что женщины там никогда не мучаются от менструальных болей). Там нет ни гор, ни холмов, ни камней; свет солнца и луны там неярок. Иными словами, картина, которая в народной культуре предстает негативной, в высоких религиях переосмысливается как благая.

Что же происходит дальше в шумерской поэме? Энки съедает восемь растений, которые вырастила богиня Нинхурсаг, отчего его поражают болезни по числу съеденных трав. Нинхурсаг жалеет Энки и создает восемь богинь исцеления. Очень знакомая картина: в первом заговоре девять волосатиков изгоняли девятью колосьями.

Перед нами снова текст, глубоко связанный с магической практикой. И поскольку влияние шумерского мифа на славянский заговор полностью исключено, мы можем говорить о том, что это универсальная логика заговора. Мы снова видим отличие повествовательного текста и магического (говоря научным языком, их прагматика противоположна): поэма рассказывает о событии уникальном, а заговор, наоборот, связан со стандартной ситуацией и должен ее разрешить. Именно поэтому «страна неведения» у шумеров предстает перед нами в зачине поэмы (а в конце мы видим сам факт исцеления, который происходит впервые в мироздании), а в заговоре этот волшебный край появляется в финале: как в этой земле нет ничего, так и болезни не должно быть. Сходство и различие шумерского и славянского текстов позволяют нам сделать два вывода: во-первых, аморфность славянских заговоров с мотивом периферии — не художественная слабость и не признак умирания жанра, а принципиальный прием, чрезвычайно древний; во-вторых, шумерская поэма представляет собой переработку заговорного текста в литературный (ах, Александр Сергеевич, вы не были первым, так делали еще за пять тысяч лет до вас!).

Вернемся к нашей теме. Растительный мир в этом типе заклинаний гораздо более значим, чем в предыдущем (где вне нашего анализа осталось огромное число северных заговоров с Алатырь-камнем), — болезни изгоняют за пределы мира людей, а это если не болота, то леса. «Я, раб Гаврила, отговариваю раба Василья болезни и скорби. Пади, сия болезнь, на землю, а с земли на воду, а с воды на бел горюч камень, а с камня на буйныя ветры, в темныя лесы на сухое дерево, на осину, на березу, на колоду на гнилую». Негативная символика осины нам понятна, а береза, как мы знаем, часто является местом обитания демонических персонажей. В заговоре от чирея говорится, что ему «место в чистом поле на пустом месте на кривой березе».

Этот мир не обязательно уродлив и болотист. Вот заговор от скулы, то есть нарыва: «Ты, скула-скулица, красная девица, уходи, отступи на зеленые луга, на ясные боры, на широкие листья, на толстые деревья».

Иллюстрация Ивана Билибина к «Сказке о Царевне-Лягушке».

The Russian Fairy Book. New York: Crowell, 1907

Нередко болезнь отсылается вниз — на низкие растения (камыш, сухие лозы, мхи), либо на высокие растения, превратившиеся в низкие (так, в одном из заговоров встречаем «березов куст»), либо на пни и корни: «Притчи, уроки, прикосы, уйдите в пенья, коренья» («притча», она же «прытка», — народное название самых разных недугов: сглаза, кожной болезни, припадка, ломоты в спине, ушиба, который считался следствием сглаза… название это возникло от глагола «ткнуть», передать болезнь прикосновением. То же самое выражено и в термине «прикос»). Болезнь «колтун» изгоняли таким заговором: «На яворах колышься, по кореньям садись, а от белого тела отступись». Это все представления о Нижнем мире как месте обитания злых сил, так что мотив корня здесь вполне понятен.

Тема трав, тростников, камышей получает в этих заговорах еще одно развитие. В основном это касается белорусских заклинаний. «Шел ляк [сглаз]: ноги камышовые, руки конопляные, голова восковая. Руки-ноги поломались, голова растопилась, имярек ляк миновал». В других заговорах у болезни могут быть «конопляны ноги, камышова спина, льняна борода; я тебе ноги поломаю, спину перебью, бороду спалю»; или «трухлявое тело», «соломенное чрево». Мы снова встречаем вариант «колосса на глиняных ногах», но теперь он уже уязвим во всех своих частях.

Хотя в основном такие заговоры сосредоточены в Беларуси, их можно встретить и в других регионах. Так, у сербов про демонов говорится: «У них голова из соломы, глаза из снега, зубы из хлопка», но, несмотря на эту слабость, они «головой его напугали, глазами его прострелили, зубами его изгрызли», однако затем герой встречает Богородицу, которая изгоняет демонов. За пределами славянского мира, в карельском заговоре от змей, рисуется образ черного змея: «У тебя глаза из семян льна, туловище из трухлявой древесины, уши из листьев березы», — и с учетом того, что перед нами заговор, такое составное описание должно сделать змея неопасным.

Мы уже встречали такой «фольклорный конструктор», но там из деталей собирались благие существа, так что элементы были золотые-серебряные, как минимум — металлические. Здесь же персонаж отрицательный, поэтому детали слабые, притом связанные с Нижним миром. Вероятно, любое расчленение означает гибель (вспомним и библейского колосса, символ гибели царства). Неважно, кто расчленен — сам антагонист или помощник заклинателя, неважно, из золота, железа или камыша этот магический конструктор, — раз есть расчленение, значит, антагонист будет уничтожен. Посмотрим русские рукописные заговоры XVII века, они не связаны с мифологией растений, но хорошо проясняют логику заклятий. Мы приводим их в переводе с древнерусского. «Ковал я, и думал я лихую порчу и думу. Ковал я, брат мой, меч, и копье, и стрелы, и ножи, и всякое оружие. И сами вы станете оловянными, сердца ваши вощаными, ноги ваши каменными». Этот заговор наводит порчу на вражеское оружие, для чего заклинатель отождествляет себя с кузнецом. Порча же происходит за счет того, что противник превращается в составное существо (сердца из воска — это, конечно, уязвимость, но тело из олова сравнительно прочно, то есть критичен сам факт «конструктора»). В другом заговоре, направленном на порчу оружия врага, говорится: «А сердцевина их огненного оружия пусть станет горячим воском, а древко станет пеплом и водой». Здесь уже происходит разбор на бессильные «запчасти».

Это подводит нас к пониманию одного из древнейших древнерусских заговоров — надписи из собора Софии Новгородской (вторая половина XII века): «Голод железнец, каменная грудь, медная голова, липовая челюсть». Перед нами заговор от голода. Поскольку голод грызет человека изнутри, то именно его челюсть представлена как наиболее слабая.

К болезням применяли те же магические методы, что и к неупокоенным мертвецам: «Поди, заря [детская бессонница], в лес, сядь на елку, считай себе иголки. Там тебе дело, там тебе работка. Моего дитятка сердечного — знай не задевай». Здесь прежде всего работает магия счета, который является частью мира живых и самим фактом своего упоминания обессилит или уничтожит нечисть. Плюс к тому, как мы знаем, любые иглы нейтрализуют нежить, так что добавление в заговор иголок должно сделать его вдвойне магически сильным. В других заговорах этот мотив мутирует в бесконечный пересчет, отвлекающий болезнь от терзания человека: «Пока не сосчитаешь песок в море, звезды на небе, на деревьях листья, в лесах пни, на лугах мох, до тех пор оставь мое больное тело в покое»; «там тебе гулять и скакать, гнилые колоды перевертать, желты пески пожирать, сине море выпивать»; «иди себе на сухой лес, на бесплодное дерево, там будешь сушиться-вялиться». Возвращаясь к символике растений, отметим, что гнилое дерево с болот и сухое дерево совершенно равнозначны в данном случае — они оба уже мертвы. Это хороший пример тождества противоположностей в мифологии.

Примером того же может быть и описание места, куда отсылают болезнь: «заросли боярышника тебе будут ночлегом», болезнь ждет «ужин из терновника, постель из боярышника» (и мы легко узнаем магию колючих растений), но ей могут предложить пойти и «на мхи, на болота, на всякие цветы; там девки ждут-прижидают, столы настилают, там будет еда-обпиванье, разговор-плясанье».

Мы уже встречали пир у лукоморья, в центре «хорошего» потустороннего мира. Теперь через самые неприглядные места мы добираемся… до того же самого пира. Если читать эти заговоры как единый текст, то получается картина, близкая к сказочным мотивам: герой долго странствует по пустоземью, и вдруг перед ним возникает волшебная страна: «Ты, сплёк [боль в спине], ступай, тут тебе не место! Тебе место в чистом поле, под сырыми борами, с буйными ветрами: столики дубовые, скатерти шелковые, вины зеленые, пироги печеные»; «В сырых борах, в темных лесах есть распрекрасный большой луг, на широком красивом лугу стоит ракитов куст, под ракитовым кустом сидит маменька, пироги печет, вас в гости зовет, там вам, урокам, почиванье». «Иди ты, бельмо, на лес, на сухое коренье, там сможешь хорошо пожить и красиво пребывать».

Иногда эта картина становится и вовсе роскошной: «Ночницы-матушки, идите в реку под золотой мост и золотую вербу. Там золотые миски, там золотые ложки, идите тогда к зеленому лесу. Там зеленая травица, там холодная водица, идите, пейте и наспитесь». Эта роскошь нечеловеческая, а значит, ее легко можно заменить другими нечеловеческими качествами. Дорога на пир может быть вот такой: «Отправляю вас, колики, в пустой лес, где молодых не венчают, где детей не крестят. Там еда и питье». В этом заговоре нарушение социальных норм обозначено довольно мягко. А вот в донском заговоре все сказано куда яснее: «Тут тебе, болезнь, не жить. Тебе быть под зеленым дубом, где солнце не греет, где месяц не светит, где ветер не веет, ручей не бежит, где кум с кумой, где брат с сестрой». Да, здесь речь идет об инцесте и о любовной связи крестных отца и матери, которая также запретна. Так заговоры с сюжетом потустороннего пира превратились в сюжет о нарушении социальных норм. «Нарушение» — это еще очень просто, очень мягко сказано. Вот болгарский заговор — он настолько страшен, что его нельзя привести без цензуры: «***** брат сестру под лещиной, над лещиной. И родили дитя безо рта, без ноздрей, без глаз, без рук, без ног». Так вот от каких заговоров отталкивался Пушкин, когда писал свое «Родила царица в ночь…»! Откуда же взялся этот кошмар? Представим себе измученную и отчаявшуюся мать, чье дитя кричит от боли, и никакие травы и прочие средства не помогают, женщина почти не спит (помимо больного ребенка, у нее другие дети, хозяйство, скотина, добавим к этому бесконечную ругань в семье — ведь болезнь не добавляет людям спокойствия!). И вот наша мать буквально звереет от отчаянья, и у нее бьется только одна мысль: «Это неправильно! Неправильно! Неправильно!» — ужас от неправильности происходящего выплескивается в чудовищных образах заговора (помимо прочего, инцест происходит не то под ореховым кустом, не то каким-то образом над ним!), и этой анормальностью, подобно тому как клин клином вышибают, она надеется исправить ситуацию… Не исправит, как мы понимаем. Если в дело пошли такие заговоры, то, увы, ребенок наверняка умрет. Заговор поможет матери перебить реальное отчаяние мистическим кошмаром и за счет этого продолжать жить самой и заботиться о тех, кто будет жить дальше.

После такого ужаса хочется как-то очиститься, поэтому мы посмотрим на два заговора о воде. В обоих упоминаются корни, так что они вполне относятся к нашей теме. «Утрення зоря Дарья, вечерня зоря Марина, свежа вода ключева по пенью шла, по коренью, мыла пенье-коренье, серо каменье. Так же смой с меня, с имярек, притчи-призоры, все оговоры, материны думы, отцовы мысли». В сущности, тоже довольно мрачный заговор — заклинатель защищает себя от сглаза и злого слова, но это недобрые мысли его родителей. Идиллия любящей деревенской семьи существует только в сказках…

Второй заговор не так трагичен. Его даже можно назвать современным, он воплощает модную ныне идею самоочищения: «Добрый вечер, вода-водица, божья помощница. Текла ты от красного солнца, из-под ясного месяца, из-под алтаря-камня, мыла-помывала желты пески и круты бережки, бело каменье, сырое коренье и шелкову траву. Омой-помывай меня, имярек».

Что ж, как мы помним, чем сильнее веришь в мощь заговора, тем больший всплеск гормонов он вызовет и тем больше пользы принесет.

Глава 5. Защита от темных искусств и болезней: магия предмета

Инструменты магии

В начале предыдущей главы мы уже говорили о том, что разделить магию предмета и магию действия сложно: чтобы предмет стал оберегом, с ним надо что-то сделать (хотя бы положить в карман), а для ритуала почти всегда необходимы какие-то предметы. Здесь мы рассмотрим две ситуации. Первая — с предметом совершают некие магические действия, но настоящая его мощь проявляется уже после этого и сохраняется без дополнительных условий (например, растение становится оберегом). Вторая — предмет превращает обыденные действия в магические (например, ребенка купают с чудодейными травами).

Когда мы в предыдущей главе говорили о деревьях, то мы воспринимали их целиком, от корней до макушки, как то место, где творилась магия, независимо от того, благие это были деревья или нет, реальные или фантастические. В этой главе мы практически не встретим подобного. Нас ждут ветки, цветы, зерна, коренья, солома и прочие части растений, и все они выступят инструментами магии. Здесь не будет магического локуса, ни реального, ни воображаемого: волшебные предметы для того и нужны, чтобы действовать в привычной повседневности, преобразуя ее из хаотичной в управляемую. В каких-то случаях эта управляемость не более чем иллюзия, необходимая для того, чтобы у человека появились душевные силы для выживания, но в целом такая магическая практика обостряет интуицию (напомним, что крестьянин, в отличие от мистически настроенного горожанина, действует в условиях реального риска для жизни, что само по себе развивает интуицию). Совсем скоро мы убедимся, что «магические» действия могли нести реальную пользу, хотя и совершенно не таким образом, как думали деревенские ведуньи.

Нас ждет мир, где рядом с гениальными медицинскими прозрениями соседствует дикое суеверие, которое, конечно, в качестве формы управляемого стресса тоже полезно, но ритуалы от этого не становятся менее безумными. Наверное, именно эти переходы от зачатков науки к суеверию, каждый раз внезапные, могут показаться читателю самыми трудными.

Здоровье человека

Принцип уподобления человека растению — «оно растет, и человек растет» — обуславливает магию растений. Особенно ярко и концентрированно он выражается в том, что касается родов и младенчества. Напомним, что смертность при родах и в первый год жизни составляла пятьдесят процентов, так что почти любое действие с новорожденным носило магический характер.

В качестве первого оберега назовем хлеб и все, что с ним связано. Беременные носили хлеб с собой для облегчения родов (он действовал как воплощение блага); в некоторых случаях этот хлеб замешивали на крови черного петуха (напомним о крайне высокой смертности рожениц; петух выступал заместительной жертвой). Если роды завершались благополучно, то есть мать и дитя были живы, то им вместо постели стлали ржаную солому на полу (роды считались нечистым делом, а во ржи, как мы помним, обитает всякая нечисть; по той же причине угол, где лежала роженица, осыпали маком). При первом купании мальчику могли бросить в воду рожь, чтобы он стал хорошим хозяином, а девочке — ржаную солому, чтобы волосы росли длинными. Как вариант, в воду клали кусок хлеба, «чтоб при хлебе был» и рос крепким. Именно этот ритуал имел реальную медицинскую пользу: дрожжевые бактерии, попадая в воду, благотворно действуют на микрофлору кишечника младенца, так что его шансы вырасти здоровым действительно увеличиваются.

Растения, с которыми купали новорожденного, разнообразны, и многие из них несут реальную пользу: семена горчицы сыпали, чтобы духи болезней занялись пересчетом и не вредили ребенку (а семена обеззараживают воду), мак добавляли для спокойного сна; девочек купали с ромашкой, «чтобы была румяна» (целебные свойства такой ванны перечислять долго: успокаивающее, противовоспалительное, антисептическое и другие, так что шанс вырасти румяной повышался), мальчика купали с яблоком, «чтобы был красненьким» (если яблоко при этом разламывали, то польза возрастала, поскольку его сок при наружном применении заживляет раны и обеззараживает), девочке также могли добавить в воду букетик цветов, «чтобы парни любили», «чтобы скорее замуж вышла», а у южных славян младенцам в ванночку сыпали лепестки роз (антисептическое воздействие). Там, где растет роза, ее активно используют как оберег для новорожденного: осыпают его лепестками (снова обеззараживание), выливают воду после купания под розовый куст (а это уже суеверие: роза должна забрать все его болезни). Из других растений стоит упомянуть барвинок: длинные стелющиеся побеги добавляли в воду, чтобы жизнь новорожденного была такой же долгой, а с учетом того, что при наружном применении он выступал как антисептик, шанс на успех ритуала возрастал. Барвинок как символ долгой жизни фигурирует и на крестинах — им одаривали гостей (что ж, от антисептика всегда будет польза).

Возвращаясь к символике хлеба, отметим южнославянский ритуал: в день крестин мать втыкала высоко в стену ржаную соломину — рожь была оберегом, а высокое расположение — пожеланием вырасти.

Ржаную солому клали в колыбель от сглаза. С той же целью могли положить под подушку боярышник и мяту (успокоительные свойства мяты общеизвестны).

Когда ребенка стригли первый раз, его волосы относили к розе, тем самым желая ему всех благ, которые это растение символизирует. Розу активно использовали не только для заботы о младенце: так, воду и отвары после любых лечебных действий выливали на розовый куст, а на Пасху непременно умывались водой с розовыми лепестками или листьями для здоровья и красоты. С той же целью девушки на все праздники непременно добавляли розы в венки.

Венок мог быть и лекарством: если после празднования Троицы праздничный венок разрывали, а не пускали по реке, то его части сохраняли, а при болезни заваривали и пили отвар из них. Учитывая то, что такой напиток обладает антисептическим, желчегонным, мочегонным и многими другими свойствами, медицины в этом обычае больше, чем магии.

Символом девичьей красоты была коса, и с ней девушкам помогала рожь. В одних местностях в рожь ходили расчесывать волосы, в других — втыкали ржаной стебель в косу, в третьих — опоясывались им.

И наконец, существовали универсальные обереги. Например, горошина, если ее найти на дороге и носить при себе.

Коса — девичья краса. Рисунок Федора Солнцева.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Существенно ближе к медицине было использование лука и чеснока как оберега: так, в Сочельник непременно клали на стол двенадцать луковиц и три головки чеснока, лук вешали над входом в дом.

Корни многих растений носили как обереги, проще всего было подвязать такой корешок к нательному кресту (это идеально демонстрирует сочетание языческого и христианского в народном православии). В качестве универсальных оберегов использовали корень полыни и папоротника — они защищали от порчи, нечистой силы и прочих бед.

Оберегом считалось также возжигание живого огня, то есть того, что добыт трением. Этот обычай был известен по всему славянскому миру. Чаще всего для него использовали дуб, а там, где дуб не растет, — ясень, березу, можжевельник. С благой силой этих растений мы уже познакомились.

Здоровье животного

Оберегами для домашней скотины были различные колючие и хвойные ветки. Как мы знаем, все они так или иначе считались магическими средствами против ведьм, при этом многие из них выделяют фитонциды, то есть летучие вещества, обеззараживающие воздух. Прежде всего это относится к можжевельнику, заслуженно считающемуся оберегом номер один, причем магия и медицина здесь идут рука об руку. Можжевельник втыкали в стену хлева, скот обмывали водой, в которой лежала его хвоя, ею же украшали крынки при ритуальном доении. При доении на Юрьев день над воротами хлева вешали венок из шиповника, в порог или в навоз могли воткнуть ветки шиповника и крыжовника. Все эти растения также выделяют фитонциды, хотя и значительно менее сильные, чем фитонциды можжевельника. Магическая символика таких действий понятна: в праздник покровителя скотины необходимо защитить животных от ведьм, оберег должен располагаться на границе (неважно, вверху, то есть на воротах, или внизу, то есть на пороге), или же он должен охранять магического двойника животного — его навоз (известный принцип, когда часть равняется целому).

Как уже было сказано, с медицинской точки зрения колючие растения уступают хвойным, так что еловые ветки использовали как оберег шире и чаще. Их втыкали перед воротами, в стреху крыши, в щели на стенах и т. д. Особенно важно было сделать это перед купальской ночью, чтобы защититься от ведьм. Для тех же целей применяли сосну (отличный источник фитонцидов), репейник (его запах отгоняет насекомых), крапиву (увеличивает надои, так что полезнее скормить ее коровам, чем магически оформлять ею интерьер хлева).

Итак, мы видим, что магические обереги для домашних животных являются более или менее эффективными медицинскими действиями. Один из обычаев, основанный на суеверии, — подкладывание курам под насест веток, украденных в чужом саду, что должно было увеличить количество яиц. Магия воровства нам уже встречалась — она дает сильный эмоциональный и гормональный всплеск. Как авантюра с похищением веток из соседского сада скажется на птице? Передастся ли ей волнение хозяина и будет ли оно благотворным? Сложно сказать…

Освящение пространства

Нас снова ждет встреча с колючими и хвойными растениями, которые использовали в том числе для очищения дома и хозяйства.

Можжевельник могли высадить как ограду — магическую, физическую и, как мы понимаем, бактерицидную. Когда строили дом, хвою можжевельника клали под основание печи — чистая магия, конечно же, но зато на этом примере отлично видно, как высоко ценили очищающие свойства растения. Его ветку нередко втыкали в потолок дома или под балку в хлеву. Особенно много можжевельника было в доме на Троицу — ветки прикрепляли и над окнами, и над воротами, могли даже выкопать можжевельник с корнем и принести во двор. Делалось все это для защиты от злых сил и болезней и, как мы понимаем, давало неплохой результат, ведь именно в это время молодые побеги «можжеёлки» благоухают, обеззараживая воздух.

Колючие ветки втыкали в землю на границах полей как средство магической защиты. Прямой пользы в этих действиях, разумеется, нет, но есть психологическая: такое построение символической иерархии пространства становится эмоциональной опорой (то есть тем, чего так не хватает современному горожанину).

Еще одним средством освящения пространства была рожь. При строительстве дома ржаные зерна сыпали под все углы или только под красный угол. На новоселье гости приносили ржаные колосья как благопожелательный дар. Общеславянский обычай — вносить ржаные снопы в дом на Рождество, чтобы в семье был достаток.

Символика освящения территории приобретала огромное значение, когда случалась эпидемия холеры или чумы. В таком случае в дело шли осиновые кресты, которые ставили по четырем углам деревни, чтобы не пустить болезнь. Другим средством магической защиты был боярышник — его ставили перед домом, ветки клали на окна, чтобы он своими шипами магически запер пространство.

Защита в пути

Дорога была полна опасностей как реальных, так и мифических (которые, по сути, так же реальны, но их фантастическая персонификация является средством психологической защиты), поэтому требовала особых оберегов. Они были многообразны.

Палка из боярышника считалась надежным оберегом от любого лиха в дороге (особенно ночью).

С можжевельником связан трогательный болгарский обычай, отчасти напоминающий сказку: когда мужчина уходил на заработки, он прощался с женой у можжевельника; та срывала с куста ветку, втыкала ее дома над входом, и ветка оставалась там, пока муж не вернется. В этом обычае можжевельнику приписывается способность охранять жизнь человека на расстоянии.

Особая удача требовалась охотникам и рыбакам.

Магическим растением рыбака был лук. Его объективные целительные свойства гиперболизировали до способности приносить удачу. Так что рыбак готовил удачу заранее: в церкви на Пасху он был подпоясан косичкой из лука и на словах священника «Христос воскрес» шепотом отвечал: «У меня для рыбы цыбуля [лук] есть». Затем следовало так же подпоясаться луком непосредственно во время рыбалки. Ну а если, несмотря на все эти действия, улов был плохим, то всегда можно было объяснить это сглазом.

Любопытное поверье связано с охотниками: чтобы бить метко, они носили с собой землянику. Трудно объяснить логику этого действия. Зато не вызывает вопросов поверье, что ружье необходимо натереть чесноком или обмыть отваром полыни. Перед нами классическое превращение лечебных растений в растения, приносящие удачу.

Дуб, раздробленный молнией. Картина Максима Воробьева. 1842 г.

Федеральное государственное бюджетное учреждение «Государственная Третьяковская галерея»

Особую роль в магии охотников играл прострел (он же сон-трава). Это один из первых весенних цветов, что делает его сильно мифологизированным. Легенды, восходящие, вероятно, еще к язычеству, гласят, что стебель прострела полый изнутри потому, что Бог поразил молнией нечисть, обитающую в этих цветах (откуда и название). Так что охотники опускали этот стебель в дуло своего ружья, чтобы оно не давало осечки.

И наконец, есть еще один комплекс поверий, связанных с дорогой: защита уходящего на войну. Прежде всего для этого использовали громобой, то есть дерево, пораженное молнией. Крестик из громобоя, особенно из дуба, считался наилучшим оберегом от пули. Многие уходили на войну с такими крестами.

Другим средством, защищающим от пули и ножа, считали пшеницу. Достаточно было взять одно зерно, тайком отнести его в церковь и положить под Евангелие, затем так же тайком забрать — и носить при себе как оберег.

Защита от животных-вредителей

Волк, конечно, страшный зверь, а медведь еще страшнее, но в повседневной жизни крестьянина куда более лютыми врагами были блохи, мыши, змеи и прочие весьма некрупные (или совсем мелкие) существа.

И поскольку нас интересуют растения, большинство магических средств окажутся вполне практичными, некоторые из них используют и сейчас.

Громобой считался защитой не только от пули, но и от… клопов. Его щепки раскладывали по дому, полагая, что от этого насекомые выведутся. Другие средства от клопов были (и остаются) менее мифологичнымы: полынь и мята, а также папоротник. С папоротником связан целый ритуал: надо было убить змею, принести ее в дом вместе с листьями папоротника и сказать: «Змея в дом — клопы вон!» Папоротник считался также средством от блох, хотя основные растения, защищающие от них, — опять-таки мята и полынь (а также родственная ей блошница, название которой говорит само за себя). Те, у кого есть домашние животные, знают, как эффективны эти травы. Крестьяне клали их в постель, в одежду и т. д. Веником из полыни подметали пол, чтобы избавиться от насекомых (и в этом уже совсем не было мифологии).

Полынь, а также гвоздику и другие сильно пахнущие травы использовали как средство от моли. В Духов день (понедельник после Троицы) растения несли в церковь, стояли на них коленопреклоненными, а затем раскладывали их по дому.

Из-за целебных свойств и мифологизированности образа березы считалось, что она защищает от различных вредителей. Например, чтобы избавиться от вшей, следовало походить босиком по березовым листьям, а лучше — положить их в обувь. Другое поверье — что она защищает капусту от гусениц, а урожай — от червей, мышей, насекомых, птиц и лягушек. Из перечисленного достоверно только последнее, поскольку березе летом требуется до шестидесяти литров воды в день, что осушает почву и закономерно изгоняет лягушек. Что касается защиты от насекомых, то тут ситуация скорее обратная, поскольку листьями березы питается майский жук, в них же он откладывает личинки, которые будут поедать всходы. Так что народная примета «сажать березу в огороде — к раздору в семье» — это не суеверие, а обобщение хозяйственного опыта. Однако крестьяне упорно верили в благотворность березы, так что ее ветки втыкали в полях и в огороде, венки из нее вешали и клали в амбарах и погребах.

И вот мы дошли до амбара, где приходилось защищать запасы от крыс и мышей. Прежде всего помогал можжевельник (его используют в этом качестве до сих пор) — его запах отгонял грызунов. С той же целью и по той же причине применяли чеснок и полынь (особенно могущественной считалась полынь, освященная в день Успения Богородицы). Еще одним средством, рекомендуемым до сих пор, служит репейник: им затыкали норки мышей и крыс, его раскладывали по полу — колючки вцепятся в шерсть крысы, ей будет мучительно их выдирать, и она с высокой вероятностью не вернется на это место. Что же касается обычая класть колючий шиповник для устрашения грызунов, то он, конечно, относится к магии.

Вера в то, что колючие растения изгоняют вредителей так же, как они изгоняют нечисть, неистребима. Например, считалось, что для защиты посевов от птиц необходимо бросить три зерна в колючие заросли.

Другой способ охранить посевы, записанный еще в XVII веке, заключался в том, что надо было изготовить посох из рябины и с ним совершить ритуальный обход поля.

Палки-обереги нам уже встречались. Так, палка из рябины или боярышника защищала от змей (по словам опытных грибников, палка из рябины действительно хорошо оберегает от них благодаря своей гибкости: ею надо раздвигать перед собой траву, и, скорее всего, удастся прогнать или хотя бы обнаружить змею).

Мы подошли к теме оберегов от змей. Когда в качестве такого средства используют чеснок или хрен — перед нами действительно практичный совет, что же касается колючего шиповника, то это явно магия. Сюда же относится и использование папоротника, который, как мы видим, часто оказывается связан со змеей и с темой убийства змеи. Вероятно, из-за формы листьев, напоминающих змеиный узор, а также из-за того, что папоротник — растение, символизирующее молнию, которая, в свою очередь, уподобляется змее, что приводит к их отождествлению и противопоставлению.

Еще одно растение, защищающее от змей, — осина. Это поверье основано на том, что осина, как мы помним, легко гниет на корню и в ней якобы обитает всякая нечисть. Считалось, что если убитую змею повесить на осину, то она тотчас оживет. Впрочем, по закону тождества противоположностей говорили также, что змею следовало вешать на осину, как раз чтобы она не ожила. Заговоры от укуса змей читали над осиновой корой. В этом вихре суеверий внезапно обнаруживаем медицински верную информацию о том, что свежие листья осины помогают от укусов змей (а также насекомых) — их сок устраняет воспаление.

Вера в обережные силы осины была так велика, что ее ветки втыкали в огороде как защиту от кротов, а также от червей, поедающих капусту.

Громовой. Гравюра Николая Уткина. XIX в.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Защита от грозы

Из-за отсутствия громоотводов гроза представляла собой страшную опасность, спасения от которой не знали. Так что средства защиты от нее были чисто мифологическими.

Мы только что говорили о символической связи папоротника и молнии. Подчеркнем еще раз, что в мифологии важна именно связь объектов, а будет ли она положительной (объект помогает) или негативной (объект надо уничтожить) — неважно. Так что нас не должно удивлять, что при грозе жгли папоротник, которым на Купалу застилали пол в доме. Кроме того, могли жечь и вербу, хранящуюся с Пасхи. Защита огнем от огня легко объяснима с точки зрения психологии: когда ты в ужасе от того, что твой дом может загореться, ты не способен думать ни о чем, кроме пламени, и поэтому зажигаешь растение, которое имеет символику огня.

За защитой от грома обращались и к можжевельнику. Если гроза застигала в лесу, то старались спрятаться под ним (что разумно, поскольку он достаточно низкий и густой). На Троицу можжевеловые ветки ставили на углах полей, чтобы град не побил посевы; в Центральной Европе на чердаки клали «пальмы» — специальные пасхальные украшения, в которых использовали можжевельник, это должно было уберечь от молнии.

Такие ритуалы основаны на абсолютизации лечебных качеств растения: помогает от одного, поможет и от другого. Только этим можно объяснить болгарский обычай защищаться от грозы с помощью… лука: чтобы молния не ударила в дом, на крышу надо было поставить два, а лучше три кувшина с луковицами.

Белорусы ждали помощи от елки. Прежде всего еловые ветви закладывали под углы дома еще при строительстве, чтобы они оберегали от грозы. С той же целью хранили ветки, которые на Крещение ставили вокруг проруби, — их держали за иконами, а при грозе втыкали в крышу, в стены, относили в подпол. Эти же ветки могли привязать к яблоням, чтобы буря не поломала их, а также к крестам в полях, чтобы град не побил посевы.

Гроза. Из сибирских зарисовок Людвига Франсуа Бомануара. Начало XIX века

Музей «Альбертина», Вена

Мы видим уже привычный нам список колючих растений-оберегов, а также едкий лук, то есть их реальные лечебные свойства, а также магические охранительные качества экстраполируются и на грозу. Тем же можно объяснить владимирское поверье, что для защиты от молнии надо прислонить к стене дома рябиновые колья: во-первых, рябина это мощный оберег, во-вторых, она, как и папоротник, несет символику огня. А огнем от огня пытались отгородиться, как мы уже выяснили.

Любовная магия

Мы продолжаем тему огня и рябины. По полесскому обычаю, чтобы новобрачные жили в любви и согласии, их надо было напоить отваром коры сросшихся воедино рябины и дуба. На первый взгляд, перед нами символика единения мужского и женского, однако все гораздо сложнее. Любовь в народной культуре — огненная стихия: она зажигается в сердце, разгорается, угасает. Для поддержания любви нужно нечто огненное — и рябина вполне годится, даже если и не брать ее красные ягоды. По той же причине в любовной магии могли задействовать и калину.

Для приворота использовали самые разнообразные травы; некоторые из них надо было носить с собой, другие — наоборот, тайком подложить объекту своих чувств. Для этих целей подходил розмарин, в Центральной Европе — зверобой, поскольку там его называли «любовник». Вообще названия трав часто играли главную роль в соответствующих заклинаниях, как, например, в случае с сорняком «липайцем», который девушки вплетали в косы на Юрьев день, чтобы к ним прилеплялись парни.

Отдельно стоит упомянуть один полесский обычай: чтобы увидеть во сне будущего жениха, девушка должна была сорвать подорожник и положить его под подушку; экзотичность этого ритуала заключалась в том, что срывать его следовало не рукой, а зубами.

Свадебные обереги

Поскольку свадебный ритуал должен был обеспечить молодым благополучную жизнь, то и оберегов в нем использовалось столь великое множество, что мы сможем проанализировать лишь малую их часть.

У белорусов, украинцев и западных и южных славян в подготовку к торжеству входило создание свадебного венка (сейчас он мутировал в диадему, но хотя бы в таком виде сохранился) и свадебного деревца, прочно забытого в настоящее время. Венок символизировал девственность невесты (со вполне прозрачными фрейдистскими коннотациями); в финальной части свадебного ритуала его торжественно снимали с новобрачной и далее использовали как оберег для дома, сада, животных; подруги невесты могли отломить от него кусочек, чтобы скорее выйти замуж; иногда его хранили до весны, чтобы пустить на семена. Для венка использовали вечнозеленые растения, особенно барвинок (из-за длинных стеблей он символизировал долгую жизнь), розмарин, гвоздику, базилик (сильный запах этих специй делал их оберегами), плющ и виноградную лозу (образ женщины, держащейся за мужа, и символ долгой жизни); могли также взять ветки орешника, яблони и других плодовых деревьев (знак плодородия), а также луковицу в качестве оберега. Везде, где растет роза, вплетали и ее.

Старинный обряд благословения невесты в г. Муроме. Картина Ивана Куликова. На полу можно увидеть колосья ржи.

Государственный Владимиро-Суздальский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

Свадебное деревце было распространено повсеместно, но у русских и белорусов для него чаще всего брали елочку (сосенку, можжевельник), а южнее с большей вероятностью использовали плодовое дерево. Его устанавливали в доме невесты, чтобы жених его выкупил, или ставили на крышу либо на ворота, его несли перед свадебной процессией, а если деревце было небольшим, то могли поставить на праздничный стол. С этим перекликается обычай украшать можжевельником или свадебный каравай, или даже бутыль с вином (причем можжевельник для подобных украшений срезал жених).

Среди свадебных оберегов огромную роль играла рожь, и начинали ее использовать задолго до свадьбы, когда девушка еще только готовила себе приданое: в сундук непременно клали колоски или сыпали зерна. Жениху в воду для умывания добавляли три колоса ржи и три яблока, символизирующие плодородие. Молодым связывали руки стеблями ржи. Свадебный каравай украшали колосьями. И важнейшим из всех этих оберегов было брачное ложе, которым служили необмолоченные ржаные снопы.

Конечно же, свадьба не обходилась без роз. Использовали в том числе бумажные розочки и вышивки на полотенцах — так что даже там, где роза не растет, она все равно могла быть в числе свадебных символов. Жениха брили около высоких роз, оставляя волосы на растении, чтобы он цвел как роза; прутом розы снимали с невесты покрывало, которое затем оставляли на розовом кусте.

Из других оберегов упомянем мак. Его засыпали невесте в чулок, чтобы ее не сглазили, с той же целью ей давали с собой луковицу. Сглаза на свадьбе боялись чрезвычайно, поэтому в дело шло еще одно растение — рябина. Причем совершенно неважно, какая ее часть: могли положить в обувь листья, засыпать жениху за голенище сапога коренья, взять целое деревце либо рябиновый посох в свадебный поезд — все это должно было уберечь новобрачных от злых сил.

Защита от нелюди

Рябина — настолько мощный оберег, что достаточно даже одного ее упоминания, чтобы она подействовала, потому лешего звали рябинником. Такие поверья были особенно сильны на Русском Севере, где леший фактически проникал в дом: если пропадали вещи, то это считалось проделками лешего (обычно винят домового или черта), и следовало сказать: «Кнут тебе, рябинник», отчего тот должен был испугаться и вернуть спрятанное. Для защиты от лешего рябину специально высаживали у дома. Если же дела в доме шли совсем плохо, то знающие люди говорили, что это подселился чужой домовой и его необходимо выгнать. Для этого по стенам хлестали рябиновыми ветками. Если же причиной бед был все-таки свой домовой (как видим, леший и домовой взаимозаменяемы в этих поверьях), то действовали гораздо мягче: следовало заткнуть ветку рябины за балку-матицу, но сделать это должен был не хозяин, а особый колдун.

Что касается кнута из рябины, то он существовал не только на словах, но и на деле (поскольку рябина гибкая и идеально подходит для изготовления кнутовища) и считался мощным оберегом от любой нечисти. Это поверье было распространено не только у славян, но и в Западной Европе.

Еще одно поверье о рябине, зафиксированное далеко за пределами славянских земель (оно отражено даже в скандинавских мифах): что она защищает от гибели на воде. Поморы непременно брали с собой на лодью ветку рябины, чтобы уберечься от демона, которого они называли «морской сотон». Это свойство рябины отражено и в рассказах о попытке добыть цвет папоротника: герой таких историй, придя купальской ночью в папоротники, очерчивал круг рябиновой палочкой, чтобы защититься от нелюди.

Впрочем, и сам папоротник защищал от нее — его боялись как черти, так и колдуны. Вместе с полынью папоротник служил оберегом от водяного.

Вернемся к неугомонным домовым. Если «суседко» слишком буйствовал (терялись или ломались вещи, слышался необъяснимый стук в доме и т. д.), то следовало повесить во дворе ветку можжевельника. Он же был оберегом и от кикиморы, но не белорусской болотной, позднее растиражированной в литературе и кино, а домашней, севернорусской, пакостящей по мелочам. К солонкам привязывали хвою «можжеёлки», чтобы кикимора не забралась внутрь.

Впрочем, возиться со всякой нечистью поименно было слишком сложно. Надежнее было привязать колючие ветки к воротам, заткнуть их над дверьми и окнами, повесить в хлеву… Восточные славяне использовали для этого можжевельник и репейник, западные — шиповник и крыжовник, южные — боярышник и терновник. Магические действия с боярышником кажутся особенно колоритными: его шип вбивали в крылья ветряной мельницы, чтобы самодивы ночью ее не остановили; ветку боярышника втыкали в головной убор для защиты от нежити, когда шли на кладбище, и засовывали в дымоход, если был риск, что в дом проникнет вампир. От вампира также защищал шип терновника, который следовало носить вместе с нательным крестом (крест, видимо, не справлялся с этой задачей). Если же человек был болен, его одолевали тяжелые сны, мучили кошмары, то боярышник следовало положить под подушку (хочется верить, что речь идет о ягодах, а не о ветках с шипами).

Под подушку также могли спрятать венок из мака, который защищал мать и дитя от демониц. В исключительных случаях маком осыпали всю усадьбу, чтобы уберечься от упырей (карпатский обычай).

Широко распространенным оберегом и от нечисти, и от духов болезней, и от нежити считались ветки березы. Можно было развешивать и большие ветви, и прутики, и венки, и даже запас веников годился. С той же целью венки из березы надевали коровам на рога.

Если человек хотел уберечься от лешего, ему следовало в Сочельник съесть горошину, причем сделать это надо было под открытым небом. Если же, наоборот, человек хотел завести дружбу с лешим, то ему следовало найти в лесу поваленную осину, встать на ее ствол, обратиться к лешему — и надеяться, что дружба принята.

Гуцулы носили с собой луковицу — и она должна была защитить сразу от всего.

Защита от колдунов и ведьм

Обереги от колдовства схожи с оберегами от нечисти, но их используют более строго по календарю. Это уже привычные нам ель, шиповник, другие колючие растения, а также береза, но втыкали их в стены и крышу хлева на Юрьев день, или в четверг перед Троицей, или на Ивана Купалу. Славяне Центральной Европы делали это в Вальпургиеву ночь — следовало воткнуть боярышник в навоз, а также в порог хлева.

Везде, где растет шиповник, непременно вставляли в стену его ветку.

Все эти действия должны были прежде всего сберечь молоко у коровы (основная форма вреда от ведьмы), а также сделать скотину неуязвимой для колдовства.

С той же целью на праздники использовали ветки бузины.

В Полесье, богатом на уникальные и колоритные обычаи, делали так: в день Сорока мучеников пекли из ржаной муки фигурку сороки и скармливали ее корове, чтобы ведьма, оборотившись сорокой, не смогла похитить молоко. Легко догадаться, что способность ведьмы превращаться именно в сороку в данном случае обусловлена игрой слов в названии праздника. Это максимальное проявление календарной приуроченности таких ритуалов, когда само название праздника диктует магические действия.

Ведьма могла отобрать не только молоко, но и «спор», то есть обильный урожай зерна. Чтобы этого не произошло, по углам поля втыкали осиновые ветки. А чтобы ведьма не похитила тесто прямо из дежи, белорусы старались делать дежу из громобоя.

Русские сибиряки защищались от ведьм, закапывая мак под воротами, а также под порогом, но такие действия — скорее исключение.

С нечистым знается. Картина Константина Савицкого. 1879 г.

Федеральное государственное бюджетное учреждение «Государственная Третьяковская галерея»

Зато горох и хлебные зерна широко использовали как могущественные обереги. Горох следовало собрать с трех полей, освятить на Успение — и можно быть уверенным, что ведьмы не причинят зла.

В этой главе мы уже встречались с магией зерна пшеницы, которое тайно подкладывали под Евангелие в церкви, — оно превращалось в оберег и от ведьм, и от упырей. А зерно с Сочельника, положенное под язык, не просто защищало от козней ведьмы, но и давало возможность распознать ее (разумеется, только в то время, пока зерно лежало под языком). Южные славяне считали оберегом от ведьм не только пшеницу, но и просо.

Рассказывали, что пшеницей можно было даже убить ведьму. Разумеется, для этого годилось не всякое зерно. По сербским поверьям, ружье следовало зарядить тремя зернышками. По украинским — достаточно было одного, но его следовало двенадцать раз сносить на всенощную (им же можно было убить упыря). Легко догадаться, что вряд ли кто-то действительно занимался подобным, эти рассказы были нужны, чтобы придать уверенности, почувствовать, что ты способен одолеть непостижимые беды.

А вот ритуалы распознавания ведьмы явно проводились нередко. Для этого по пермским обычаям требовалась рябина, но не всякая, а та, что росла в муравейнике, была вырвана на Купалу и целый год хранилась дома. Затем ее следовало воткнуть себе за голенище корнем вверх и сказать: «Как рябина эта стоит вниз головой, без воли моей не перевернется и не встанет, так и идущий знахарь без воли и слов моих не пошевелится». Остановившийся человек и был колдуном.

По всей Белоруссии, Украине и на территории западных славян был известен значительно более простой способ: следовало развести костер из осины. Человек, который выйдет к этому костру, и есть ведьма или колдун.

Осина — это и магическое средство самого колдуна, и защита от него. Так, белорусы рассказывали, что колдун может сбить с пути пешего и конного, если бросит на дорогу осиновую ветку. А чтобы защититься от его чар, нужно упереться безымянным пальцем в осиновый сучок или ударить ведуна осиновой палкой (рекомендации, судя по всему, столь же трудновыполнимые, как и стрельба зернами).

В завершение расскажем еще об одном поверье, связанном со свойствами осины: что делать, если тебя обокрали. Надо было воткнуть в след вора осиновый кол — после этого тот или вернется на место кражи (тогда его можно схватить и выяснить, где украденное), или через двенадцать дней умрет. О результате таких магических действий нетрудно догадаться… Что ж, это своеобразная психологическая компенсация для ограбленного человека.

Обереги на похоронах

Пережил старуху. Картина Василия Максимова.

Wikimedia Commons

В начале главы мы выяснили, что человек рождался на ржаной соломе. На такой же соломе он и умирал. Это отражение уже известного нам представления о том, что рожь нейтрализует все вредоносное. Магическая сила такой соломы была так велика, что после похорон ее можно было просто выбросить, без ритуального уничтожения. Лишь в редких случаях солому отвозили на границу селений или кидали в реку.

Иногда, чтобы защититься от смерти, осыпали рожью лавку с умершим или даже всю избу (порой еще до похорон), иногда — могилу, приговаривая: «Сею-сею рожь, нашу семейку не трожь!»

Везде, где растет роза, ее использовали как воплощение благих сил на похоронах. Под розовый куст выливали воду, которой омывали мертвеца (тем самым нейтрализуя силу смерти), розами украшали умершего ребенка, ее сажали на могилах, особенно на могилах девушек. Эти обычаи выглядят трогательно и даже романтично — но ровно до тех пор, пока мы не вспомним о символике любых колючих растений и не сравним эти ритуалы с другими, где используется боярышник. Самый мягкий вариант: положить колючие ветки боярышника в гроб (а воду после обмывания умершего вылить в колючий кустарник) или после похорон воткнуть ветку в могилу, положить ветки вокруг нее либо посадить на ней куст. Вариант посуровее: набить мертвецу рот боярышником. Если же мертвец был колдуном, или погиб насильственной смертью, или, что хуже всего, был самоубийцей, то в дело шли радикальные средства: следовало загнать шипы боярышника мертвецу под ногти, пробить шипом его пятку, воткнуть шип ему в живот. Если, несмотря на все труды, мертвец все-таки начинал «ходить», то есть неким образом являться и вредить живым, то следовало вооружиться колом из боярышника, откопать тело и пробить ему сердце, причем сделать все это должен был сын умершего.

Читатель уже наверняка вспомнил про осиновый кол в сердце вампира. В интернете можно встретить увлекательную концепцию, согласно которой изначально осиновый кол был большим (фактически заостренным стволом дерева) и помогал обездвижить ходячего мертвеца, осину же выбирали потому, что она медленно гниет (разумеется, если не сгнила на корню) и дольше задержит вампира в могиле. Что ответить на подобные фантазии? Авторы так увлекаются развенчанием стереотипов в литературе и кино, что забывают о том, что ходячие мертвецы все же существуют только в сознании, а не в физическом воплощении. Русский фольклор проблему ходячего мертвеца решал радикально: надо было вбить умершему в сердце небольшой осиновый колышек, а голову отрубить. Считалось, что этих действий вполне достаточно.

Самое интересное, что осиновый кол не обязательно вбивали в сердце. Когда колдун умирал (как мы помним, смерть его была мучительной), колышек из осины следовало забить в потолок дома, тем самым символически выпустив душу (именно так это и осознавалось крестьянами: «Чтобы черт его душу забрал»). Если же в момент смерти колдуна рядом оказывалось черное животное, то его считали душой колдуна, вышедшей из тела, и протыкали осиновым колом. Осиновыми колышками сбивали доски гроба. Кол (или просто сук) втыкали в могилу. Задача такого ритуала — выпустить душу мертвеца, поскольку, как мы помним, суть поверий о ходячих покойниках, упырях, вампирах в том, что они не способны уйти в мир мертвых и продолжают находиться среди живых.

Еще одним оберегом, который мог превратить мертвеца в покойника, была полынь (иногда в сочетании с мятой, папоротником, репейником). Водой с полынью и травами обмывали умершего, пахучее зелье клали в гроб, полынь высаживали на могилах, вешали на кресты перед Троицей (опасаясь, что на Русальной неделе из земли выйдет даже самый смирный покойник).

А если все было в порядке, то душа покойного уходила в дерево. В Полесье это поверье дало обычай покрывать тело умершей ветками березы, а тело умершего — ветками тополя. В некоторых традициях (например, в Закарпатье) на могилах специально высаживали дерево и ухаживали за ним. В других случаях категорически запрещалось рубить деревья на кладбищах. И повсеместно до настоящего времени на могилах высаживают цветы — это отголосок тех же самых представлений.

Похороны. Из сибирских зарисовок Людвига Франсуа Бомануара. Начало XIX в.

Музей «Альбертина», Вена

Глава 6. Защита от темных искусств и болезней: магия действия

От магии к медицине

Мы начнем главу с наиболее колоритных примеров народной медицины, и можно предположить, что вряд ли хоть один читатель захочет последовать этим инструкциям. Еще раз подчеркнем: то, что мы сегодня называем «народной медициной», — это современный опыт травничества, и хоть исходные сведения действительно были получены от талантливых деревенских знахарок, но систематизировали и обобщали знания уже люди с высшим биологическим образованием. (Мы сейчас принципиально говорим только о подлинном знании, отсекая смертоносное невежество типа «лечения аконитом», о котором шла речь на первых страницах нашей книги.) Ситуации, когда внучка деревенской травницы оканчивала биологический факультет, далеко не единичны. Иными словами, народная медицина сейчас предстает перед нами в очищенном наукой виде.

Сколько было таких травниц в деревнях сто лет назад?

Трагическую беспомощность перед болезнями ярко отражает народное поверье, что для того, чтобы понимать язык растений, надо съесть испеченного ужа. А еще этой способностью наделял цветок папоротника… Поскольку добыть его было невозможно, то большинство болезней лечили растениями, созвучными с ними по названию или сходными по признакам.

Мы уже упоминали, что колючие растения считались полезными при колотье в боку и при желудочных коликах. Причем репейник действительно может быть полезен при заболеваниях печени («колотье в боку»), а боярышник, шиповник, ель, сосна, чертополох — при желудочно-кишечных проблемах. Смешение совершенно разных заболеваний абсурдно и трагично. И это мы еще не уточняем, какие именно части растения использовали и как их заваривали. Например, у репейника целебными свойствами обладает корень, но принцип «колючее от колотья» наводит на мысль, что заваривать следует сами колючки.

Рассмотрим другие примеры. Обряд от бесплодия совершали под плодовым деревом (как вариант — под дубом, поскольку желуди — это тоже плоды); травник XVIII века советовал мазать половые органы соком рябины. Перед нами вполне очевидное перенесение качеств дерева на человека. Иногда растение, которое реально могло помочь, применяли как магическое (и бесполезное): так, от бешенства и при укусе змеи советовали использовать чеснок. Теоретически при укусе больного животного чесночная кашица, нанесенная на поврежденную кожу, может обеззаразить рану. Увы, в лечебниках об этом не было ни слова, а советовали пить некое «вино с чесноком»… Ядовитое растение белена считалось способным изгнать зубную боль. Дым от тлеющих листьев или пар отвара действительно может помочь в таком случае, но поскольку растение — галлюциноген, то, вероятно, от боли лечили ягодами и тем экстатическим состоянием, которое они вызывали. Считалось также, что белена способна излечить болезнь под названием «волос», то есть гнойный нарыв на пальце. И вновь при наружном применении она действительно помогла бы справиться с нарывом, но какова вероятность, что растение использовали правильно, а не для того, чтобы заглушить боль галлюциногенными свойствами? (Вспомним у Пушкина: «Что ты, баба, белены объелась?» — то есть безумствовать из-за передозировки беленой было обычным делом.) Одним словом, даже если растение верно соотносили с болезнью, применяли его зачастую самым фантастическим образом. Неудивительно, что крестьяне верили, что в стволе дерева-громобоя есть «огненная свеча», которая способна исцелить всякую болезнь.

Колтун

Как мы уже убедились в предыдущих главах, народные названия болезней указывают скорее на их мистическую причину — уроки, оговоры, прикосы, сглаз… Что может болеть в таком случае? Да что угодно! Тут не только медицинский диагноз не поставить, но даже и больной орган не определить. Однако сейчас речь пойдет о противоположном явлении.

Что мы называем колтуном? Волосы, спутанные в такой большой узел, что его остается только отрезать. Это, конечно, неприятно, но вряд ли горожанин сочтет колтун болезнью. Тем удивительнее обнаружить, что в народной культуре он считался именно недугом, причем настолько страшным, что слово «колдун» понималось как «насылающий колтуны». Средства исцеления от него были весьма разнообразными, что еще больше удивляет: почему проблеме с волосами придается такое значение? Когда же мы читаем о том, как лечить колтун, то вообще перестаем понимать что-либо.

Вот, например. Колтун нельзя было обрезать, человеку следовало ходить с ним год и шесть недель (или пока он на ладонь не отстанет от головы); если срезать его раньше, то болезнь уйдет обратно в голову, и это принесет невообразимые мучения. Когда колтун «созревал», знахарь выходил вместе с больным из дому до восхода, отстригал колтун, затем они ловили ящерицу, протаскивали ей через глаза нитку, после чего закапывали ее вместе с колтуном под дубом или в лесу в муравейнике.

На первый взгляд это дичайшее суеверие, но мы продолжаем читать этнографические записи и узнаем, что колтун — это вовсе не узел из волос, а некое существо, которое живет в каждом человеке: в глазах, мозгу, жилах, костях, сердце, руках, во всем теле. Он не причинит вреда, если его не раздразнить, но, если это случится, начнутся нестерпимые муки: прежде всего головная боль (голову пробивает, как гвоздем, отчего в Полесье его так и зовут — «гвоздец»), сильное головокружение, боли в костях, общее недомогание. В таких случаях говорили, что колтун ищет выход из тела человека и поселяется в волосах, сбивая их в ком. Боли были так сильны, что могли привести к потере рассудка.

Итак, колтун — это отнюдь не проблема с волосами. Это головные боли, а собственно колтун — их внешнее проявление. Ритуал с ящерицей и ее глазами, а также упоминание, что колтун живет в том числе и в глазах человека, позволяет предположить, что среди симптомов была и чувствительность к яркому свету.

Перед нами фольклорное описание сосудистых проблем головного мозга. И поскольку кровоснабжение мозга затруднено, то это вызывает не только боли, головокружения и прочее, но и выпадение волос. Так что волосы, выпадающие клочьями и сбивающиеся в колтуны, — это действительно следствие болезни «колтун». Здесь народная медицина совершенно права.

Спектр симптомов «колтуна» позволяет сопоставить его с таким распространенным (хотя и сомнительным) современным диагнозом, как вегетососудистая дистония.

Самое интересное ждет нас в способах его лечения. Ритуал с ящерицей — это финал, а что же следовало делать в течение того года, когда колтун нельзя было срезать?

Его лечили барвинком и папоротником, причем их отвары следовало применять как наружно, так и внутрь. В работах по этнографии объясняют использование этих трав тем, что они (особенно барвинок с его длинными спутанными стеблями) напоминали колтун, то есть перед нами магия подобия. При этом барвинок — вечнозеленое растение, что символизирует долгую жизнь, а его цветы — голубые, что отсылает к «мертвенности смерти» (по объяснениям информантов в Полесье). У читателя, вероятно, возник вопрос, как растение с символикой смерти может помочь? Увы, этнографические материалы не дают ответа. И когда мы читаем, что барвинок следовало носить на груди, а на листьях папоротника надо было спать, то мы уверяемся в том, что перед нами — очередное суеверие.

Однако на самом деле такие способы лечения «колтуна» (если считать его болезнью сосудов головного мозга) могут быть и примером народной интуиции, предвосхищающей научные открытия. По крайней мере, в XX веке препараты на основе алкалоидов, полученных из барвинка, действительно стали использовать в лечении нарушений мозгового кровообращения, головных болей, а также для снижения артериального давления.

То же касается и папоротника. Этнографические материалы не дают ботанических названий различных видов папоротника, поэтому мы просто перечислим, что настойка на корневищах страусника и отвар листьев орляка действуют как успокоительное, с той же целью наружно применяли отвар кочедыжника, настой его листьев использовали при головных болях (напомним, колтун — это прежде всего нестерпимая головная боль). Сюда же добавим и лечение колтуна отваром гороховой соломы — по мнению этнографов, его практиковали из-за схожести побегов гороха колтуна, при этом информацию о пользе такого отвара для нервной системы можно найти и сейчас, но связана она уже вовсе не с его магическими свойствами.

На этом примере мы видим, как сильно нашей науке не хватает междисциплинарных исследований.

Как же быть с колтуном в волосах, который не отрезали год? Как быть с ритуалом под дубом и убитой ящерицей? Суеверия это или что?

Барвинок в ботанического атласе 1916 г.

Монтеверде Н. А. Ботанический атлас. — Петроград: А. Ф. Девриен, 1916

При проблемах с сосудами головного мозга, особенно когда медицинского лечения нет или оно не назначено, остается практически только одно средство, которое не лечит, но облегчает состояние, — это управляемый стресс. И чем он мощнее, тем большее облегчение чувствует больной. А теперь представим себе человека, уверенного в том, что раньше срока колтун отрезать нельзя: вернутся те жуткие боли, от которых он лечится барвинком или папоротником. Целый год этот человек напряжен, он высчитывает время до того дня, когда сможет срезать ненавистный ком в волосах. Это постоянное напряжение способствует усилению боли. Затем происходит долгожданный ритуал (заметим, действие с ящерицей — единичный случай, а ритуальное срезание колтуна было всегда), он вызывает огромнейший всплеск эмоций (а значит, и гормонов), который на более или менее долгое время реально улучшит самочувствие.

«Но если колтун срезать раньше времени, то болезнь вернется», — говорили знахари. Иными словами, все зависит от серьезности проблемы. Кому-то отвара барвинка и ритуального стресса хватит, кому-то нет. Что ж, у современной медицины — те же проблемы, и «вегетососудистую дистонию» зачастую ставят в тех случаях, когда точный диагноз неизвестен и приходится назначать разные препараты, предполагая, что какие-то из них помогут. Автор этих строк ждала правильного диагноза сорок девять лет… И все это время управляемый стресс был наиболее эффективным из лекарств.

Утин

После такого гимна народной интуиции читатель, вероятно, ожидает, что лечение других болезней также окажется медицински обоснованным. Увы, мы снова вступаем в область магии, то есть нас не ждет ничего реально полезного, кроме управляемого стресса.

Термин «утин» или «утюн» означает боли в спине (от корня «тянуть»), то есть фактически радикулит. Его лечение в лучшем случае выглядело так: больной ложился на порог, ему на спину клали березовый веник, который затем… аккуратно рубили топором, приговаривая: «Что рубишь?» — «Утюн рублю». — «Руби его, чтобы век с повеку его не бывало».

Такие действия являются некоей формой массажа, от которого будет польза (так что лучше бы изрубить десяток-другой веников…). К сожалению, ритуал могли проводить и без пациента: просто рубили на пороге веник или пучок соломы, сопровождая действия диалогом.

Выбор порога понятен: это граница двух пространств, идеально подходящая для любых магических действий, то есть для перехода из одного состояния в другое. Березовый веник и солома в данном случае заместители человека, то есть максимально близкие к нему представители растительного мира (именно поэтому использовался веник, а не просто березовые ветки: веник — человеческая вещь).

Мерка

С самыми разными болезнями пытались справиться, снимая с человека мерку. Меркой могла быть тонкая ветка или льняные пряди, она как магическая замена человека должна была вобрать в себя болезнь и сгинуть вместе с недугом.

Так, чтобы излечить падучую, то есть эпилепсию, срезали ветку шиповника или орешника в рост больного, а затем относили ее на заброшенную могилу. Как вариант, больной сам должен был пойти на кладбище, найти заброшенную могилу, измерить себя виноградной лозой, положить ее вдоль могилы со словами: «Я кладу свою болезнь сюда». Либо же он шел со знахаркой на перекресток, ложился там, знахарка измеряла его ореховой веткой и зажигала свечу, которую сделала из воска умерших пчел, затем ветку и свечу ставила у головы больного, а тот должен был встать и бежать домой не оглядываясь. Наконец, если в селе кого-нибудь хоронили, то человек, страдающий эпилепсией, мог положить свою ореховую мерку в гроб умершего.

Так лечили не только эпилепсию, но и любую длительную болезнь. Южные славяне делали мерку из колючих веток (шиповника, терновника, ежевики), восточные — из орешника, березы. Иногда больной оставлял мерку под большим камнем, а сам уходил не оглядываясь. Иногда ее клали не на заброшенную могилу, а на могилу родственника.

Для другого способа лечения меркой использовали лен — пряди или нити, и в большинстве случаев лен по окончании ритуала сжигали. Исключением были только болезни ребенка: нитку, которой его измерили, хранили, будучи уверенными, что ребенок выздоровеет, когда перерастет свою мерку. Впрочем, при лечении детской бессонницы льняные пряди сжигали, а ребенок должен был вдыхать дым (дым расслабляет, так что в этом случае ритуал мог и помочь). Иногда, чтобы дыма получилось больше, ребенку измеряли льном не только рост, но и руки и ноги.

И наконец, меркой лечили паралич, который называли «подвей» (считалось, что его насылает злой дух, кружащийся в вихре). Дергающуюся конечность перевязывали нитью, которую потом сжигали, и вдыхали этот дым, — и судороги проходили (или как минимум ослабевали). Это, в принципе, можно объяснить успокаивающим воздействием дыма от трав, из которых нить была изготовлена.

Нас ждет несколько комплексов магических действий, которые обычно трактуют в науке как перенос болезни на растение. Нам уже встречалась такая практика с деревьями. Другая форма передачи болезни — загнуть ветку и придавить камнем, пообещав не освобождать ее, пока человек не выздоровеет. Кроме того, недуг отсылали, просверлив в дереве отверстие. И наконец, больного могли протащить через раздвоенный ствол дерева или под корнем.

Старик и смерть. Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Как мы увидим далее, эти действия продиктованы не только верой в то, что растение способно забрать болезнь, — перед нами сложные, многоуровневые комплексы мифологических представлений.

Отверстие и кол

Этот вид лечебной магии основан на том, что болезнь следует отправить в Нижний мир, а вход туда находится в некой дыре, причем дыра может быть как уже существующей, так и просверленной в ходе ритуала. Важно, что в мифологическом сознании любая дыра — это катастрофа, нарушение цельности, то есть она несет символику Нижнего мира независимо от того, находится ли она внизу (дыра в земле) или на уровне роста человека (дупло в дереве).

По украинским поверьям, зуб следовало лечить так: в нем ковыряли сосновой щепкой, которую затем вкладывали в отверстие в осине. Осина, как мы знаем, негативное дерево, так что она отлично подходит на роль воплощения Нижнего мира.

Когда болел ребенок, ему стригли волосы или ногти и вкладывали их опять-таки в щель в стволе осины. Мы снова сталкиваемся с верой в то, что, когда ребенок перерастет болезнь (в данном случае — станет выше того места, куда спрятали состриженное), болезнь уйдет. Это поверье было распространено почти по всей Украине и Беларуси.

Когда же от лихорадки лечили взрослого, то совершали те же действия и надеялись, что осина просто заберет «лихоманку» в себя. Иногда для этого в ней делали отверстие, и больной должен был подуть в него, после чего дыру затыкали. То, что лихорадку лечили осиной, обуславливалось магией подобия: листья осины дрожат, как больной человек.

Осину использовали не только для людей, но и для животных. Если в молоке коровы обнаруживали кровь, то в место, куда вылили это молоко, вбивали осиновый кол.

Кол мог быть не только из осины, но и из боярышника. В известном нам ритуале, когда болезнь (волосы или ногти больного) вбивали в дерево, порода дерева не имела значения, важен был только колышек из боярышника.

Его же могли использовать как оберег во время эпидемии. В таком случае все сельчане связывали свои пояса или платки в длинную веревку, растягивали ее — и там, где она заканчивалась, вбивали в землю кол боярышника со словами: «До кола хворь дошла, а кол не перешла и в мой дом не попала».

Щель

Лечебное пролезание через щель — ритуал, известный самым разным народам (в частности, он представлен в шаманских практиках Сибири). Исторически он восходит к представлениям о том, что мир мертвых находится во чреве монстра и, чтобы обновить свои жизненные силы, человек должен умереть (то есть быть проглоченным этим монстром) и воскреснуть (то есть выбраться из чудища наружу). Соответственно, зубастые дощечки сибирских шаманов или славянские ветки колючих растений, через которые должен пролезть больной, — это зубы монстра. Эти представления о смерти и перерождении относятся к слишком глубокой древности, и в славянской культуре уже не осознаются. Хотя пролезание через дерево воспринималось как новое рождение.

Психотерапевтическое значение такого ритуала понятно. Когда же через щель протаскивают одежду больного — это чистая магия.

У славян пролезание через растение имело две основные формы: использовали либо сравнительно тонкий ствол, который расщепляли и/или свивали в кольцо, либо же корень дерева, развилку сросшихся деревьев, дупло и т. д. Во втором случае старались найти деревья, росшие на меже, на границе с другим селом, то есть к магии смерти и возрождения здесь добавлялась магия границы, символически более чем уместная в данном случае. Строго говоря, порода дерева не играла особой роли, внимание обращали на дупла, выступающие корни, а также на место, где оно росло, но все-таки этнографы фиксируют, что чаще других использовали березу, дуб, бук, вяз. Пролезание под корнем дуба считалось средством от больной спины — что ж, такая гимнастика действительно могла помочь при защемленном нерве.

Древнейшие мифологические представления о том, что больной перерождается, пробираясь через подземного змея, сохранилось и в сербском ритуале: следовало убить первую змею, которую встретишь, рассечь ее пополам, скрутить в кольцо — и через это кольцо надо было пролезть больному. Однако подобный ритуал уникален, а вот скручивание колец из прутьев — широко распространенное явление.

Прежде всего их скручивали, конечно, из розы и шиповника: во-первых, болезнь мыслилась как демоническое существо, а для изгнания демонов нужны зубья, колья, шипы, во-вторых, именно эти растения больше других колючих (ежевики, боярышника и т. д.) воплощали идею здоровья. В некоторых случаях колючий прут просто сворачивали в обруч, но чаще его расщепляли, и больной пролезал сквозь такое кольцо. Затем прут могли закопать вместе с чем-то из одежды больного, то есть происходило совмещение магии отверстия и магии щели.

Как легко догадаться, чем дальше на север, тем вероятнее вместо шиповника будут использовать растения без колючек. В первую очередь гибкую рябину, затем осину (близкую родственницу тополя, то есть достаточно хрупкую). Последнюю использовали как локус для болезни из-за ее магических качеств оберега, о которых мы говорили выше; если через нее надо было непременно пролезть, то нагибали молодое деревце.

Варианты лечебной магии, в которой задействована рябина, разнообразны. Можно было провести стандартный ритуал (расщепить ствол молодого деревца и пролезть через него), а можно было вообще ничего не делать, а просто пробраться через рябиновые ветки, благо они густые, гибкие и растут очень низко.

Наиболее колоритный способ пролезания через рябину зафиксирован на Русском Севере, в записи олонецкого знахаря середины XVII века. Обряд прежде всего интересен тем, что лечебная магия здесь направлена не на больного, а на целителя, который таким образом получал чудодейные силы для лечения, причем давал их ему… леший. Мы уже упоминали исключительную мощь северных леших, фактически вытесняющих других мифологических персонажей. Итак, нашему знахарю необходимо было узнать причину болезни. С этой целью он отправлялся в лес, находил рябину, расщеплял ее пополам, пролезал через щель, затем клал себе рябиновые ветки за пазуху и за спину и писал лешему челобитную, причем именовал его «царем Мусаилом», спрашивая, кто и за что наслал недуг на больного. Грамоту он оставлял в расщепленном стволе. К сожалению, мы не знаем, каким образом он получал ответ. «Царь Мусаил» — это, конечно, искаженное библейское «Мафусаил». Это имя, а также собственно переписка с лешим свидетельствуют о сравнительно высоком уровне образованности лекаря. И хоть подобное «лечение» представляется нам диким суеверием, в защиту олонецкого знахаря стоит сказать то, что сам факт его сомнения в собственных знаниях делает ему честь (нужно иметь достаточно высокий интеллект, чтобы признать, что ты чего-то не знаешь).

Тему пролезания через растения можно продолжить большим венком из трав, а также магией хлеба: из ржаной муки, взятой в девяти домах, пекли огромный калач, через который затем протаскивали больного сухоткой.

Еще один тип растений, который также могли использовать для этого ритуала, по понятным причинам никогда не срезали, не расщепляли, а щель делали, просто пригибая ветви к земле. Речь идет об излечении бесплодия фруктовыми деревьями. Бездетная женщина пролезала в такое отверстие, обращаясь к яблоне, груше, сливе: «Как ты не бесплодна в своем роде, так я буду не бесплодна в своем».

Придавливание

Для этого типа ритуалов растение также пригибают к земле, но пролезть под ним не пытаются, да и в большинстве случаев сделать это невозможно. Например, если у скотины в ране завелись черви, то следовало найти или одуванчик, или коровяк (высокое травянистое растение с вертикальной стрелкой желтых цветов), прижать его цвет камнем к земле и сказать: «У моей коровы есть в ноге черви; не выну тебя, коровьяк, из-под камня, пока черви не вылетят из ноги». По поверьям, в течение трех дней после этого черви должны выйти, после чего растение следовало освободить.

Растения «мучили» таким образом не только ради скотины, но и ради людей. Так, больного подводили к березе, скручивали над ним ее ветки и обещали отпустить их, когда хворь отпустит. Хоть мы уже не верим в подобную магию, наш язык устойчиво сохраняет ее основу — глагол «отпустить».

Лечение зубов

Ботаническая стоматология обширна и разнообразна. Прежде всего это реальная медицинская помощь: чеснок, соль, табак, хрен, редька, гвоздика, дурман — растения, которые лечат зубы или хотя бы уменьшают боль. Целебным средством считался громобой: как дерево устояло под молнией, так и зубы должны быть неподвластны боли — так что щепки громобоя грызли для профилактики («чтобы зубы были крепкими, как гром!»), а если зуб все-таки заболевал, то такую щепку прикладывали к нему либо полоскали рот отваром коры громобоя. Учитывая, что с наибольшей вероятностью громобой — это дуб, средство реально помогало: дубовая кора уничтожает бактерии, борется с пародонтитом, стоматитом и другими проблемами.

Далее начинается магия: например, к зубу надо было приложить пепел от освященного льна. Колоритно выглядит поверье о том, что при боли надо набрать полный рот гороха и выплюнуть его в ямку на могиле, — тут и магия подобия (горошины как зубы), и отсылка болезни в Нижний мир, и некий аналог мерки, которую хоронят.

Наиболее сложный магический ритуал связан с рябиной. Следовало встать перед ней на колени, помолиться, поцеловать ее и пообещать больше никогда ее не есть, не ломать ветвей, не рубить и не жечь, после чего надо было… погрызть рябину и положить кусочек коры в рот. Все это скреплялось заговором: «Рябинушка-матушка, возьми мою болезнь, я никогда тебя не буду есть». На первый взгляд, перед нами чисто психотерапевтический ритуал: человеку больно жевать, поэтому он обещает не есть вообще и тут же делает это, иначе говоря, он хочет есть нормально, но не может, и его бросает из крайности в крайность. Однако в основе это ритуала — народная медицина: кора рябины обладает дезинфицирующими свойствами, так что она способна помочь.

Битье

Как мы уже говорили в начале книги, ритуальное битье не просто считалось средством изгнания болезни, но в какой-то степени и было им — за счет резкого всплеска гормонов. Напомним, что болезнь мыслилась мифическим существом, иногда — бесом, вселившимся в человека, поэтому с помощью битья хотели ее испугать, заставить покинуть человека. По этой причине ритуальное битье нередко было символическим.

Более того, битье фактически могло иметь форму перенесения болезни на дерево: так, в Сибири, чтобы изгнать лихорадку, срубали березку и волочили ее за пределы деревни. Как легко понять, при этом считалось, что болезнь переселилась в дерево.

И все же такие случаи единичны. Березовыми ветками били детей, чтобы изгнать недуг. Если думали, что болезнь наслала ведьма, то больного трижды ударяли ветвью терновника — считалось, что после этого боль перейдет ведьме.

Особенно тяжело приходилось людям, страдающим эпилепсией. Их стегали и можжевельником, и чертополохом, и осиной…

Горох, лен, зерно

Считалось, что горох способен исцелить от кожных заболеваний (рожи, лишая, мозолей и т. д.). К сожалению, это тот случай, когда растение могло помочь, но применялось неверно. Горох действительно способен облегчить состояние при кожных болезнях, но для этого нужно использовать гороховую муку. А фольклорные источники говорят о том, что следует взять пять или семь горошин, прикоснуться ими к пораженным местам, а затем бросить их в печь или в колодец. В идеале для этого брали горох, украденный с трех полей на новолуние. Очень горько видеть такие «рецепты», особенно когда реальная помощь была так возможна.

Сходные действия совершали и при появлении ячменя на глазу. По принципу подобия его пытались лечить… ячменем. Брали зерна, три или девять, каждым обводили вокруг пораженного места, затем зерно резко отбрасывали, а в горницу запускали курицу, чтобы она все съела. Бесполезность этих действий не нуждается в комментариях.

Точно так же считалось, что и другие зерновые и бобовые способны поглотить беду. Например, если подозревали, что болезнь произошла из-за сглаза, то к бобу могли привязать длинную красную нить, затем его опускали в дымоход, держали там, пока он не почернеет, и несли в лес, где привязывали к кусту шиповника (колючий шиповник должен был запереть ведьмовские силы).

Немного лучше с медицинской точки зрения обстояло дело с семенами льна. Самые разные болезни лечили льняным настоем — и он действительно полезен прежде всего для желудочно-кишечного тракта, а также как успокоительное. Так что лечение «испуга» у детей святой водой, в которой девять дней лежали семена льна, хоть и не лучший вариант, но все-таки немного полезный. Куда печальнее кажется попытка лечить головную боль льном с освященными травами, приложенным ко лбу… Обидно, когда так путают лекарства наружного и внутреннего применения!

В использовании ржи тоже смешались медицина и магия. От головной боли надевали венок из зеленой ржи, освященной в Юрьев день. Чтобы справиться с радикулитом, следовало встать на Юрия до восхода, прийти на чужое ржаное поле и покататься по всходам. От лихорадки должен был защитить цвет ржи, который собирали с трех, шести или девяти колосьев и съедали. На Юрия же девушки умывались росой с колосьев ржи, чтобы не было веснушек (чистая магия; об умывании цветочной водой мы расскажем позже). Огромное количество заговоров произносили, держа в руке несколько ржаных колосьев. Колос могли запечь в святочную пищу как оберег от болезней на целый год. И все же встречались и реально действенные методы. Так, при кашле пили отвар ржаной соломы, ребенка купали в воде с хлебом, что, как мы помним, было полезно. Вероятно, не совсем суеверием является и обычай лечить хлебом укус змеи — процесс, конечно, сопровождался молитвами и/или заговорами, однако задачу продезинфицировать рану хлеб хоть как-то решал (напомним, крестьянин носил с собой хлеб практически всегда, и не столько в качестве пищи, сколько как оберег); и уж точно никакого другого дезинфицирующего средства тогда под рукой не бывало.

Аналогичным образом обстояло дело и с пшеницей. Ее саму и отвары из нее употребляли для лечения самых разных заболеваний: простудных, желудочных, сердечно-сосудистых, и это было действительно эффективно. Дальше начиналась беспримесная магия. Так, от падучей следовало лечиться пшеничной мукой, смолотой в полночь и замешенной на воде, в которой отразились солнце и месяц; а от укуса бешеной собаки должна была помочь пшеница, смолотая на жерновах, вращающихся влево. Пшеницу, мед и базилик относили на перекрестки в качестве жертвы мифологическим персонажам, которых считали причиной болезни.

Этот краткий рассказ о медицинской магии хочется завершить советом из рукописного лечебника. Чтобы помочь человеку, страдающему увеличением зоба (болезнью щитовидной железы), лекарю нужно было высушить корень какого-нибудь растения. Однако если больной не платил за лечение, то этот корень следовало пустить по реке, чтобы зоб стал еще больше, чем был.

Теперь мы перейдем к другим магическим обрядам, в основном к охранительной и продуцирующей магии.

Как мы уже говорили, плодовые деревья, овощи и злаки регулярно подвергались магическим действиям, подобно людям и животным. Их нужно было оберегать от природных бедствий, от порчи и колдовства, необходимо было совершать ритуалы, которые увеличат урожай. И если в предыдущих главах мы говорили о том, как человек ждал помощи от растений, то теперь рассмотрим и обратную ситуацию.

Жито как объект магии

Магическая подготовка к страде начиналась еще зимой, на Святки. В первые дни Святок было запрещено мотать нитки: считалось, что иначе ветер извертит рожь (любопытно, что этот обычай зафиксирован не где-то в глубинке, а в Московской губернии). Повсеместно бодрствование в ночь на Пасху наделяли дополнительным смыслом: если ляжешь спать, то поляжет рожь. Украинцы считали, что если сушить белье на улице в день Благовещения, то рожь уродится с пустым колосом. Целый ряд запретов сопровождал период сева: нельзя было плести лапти и вить веревки, иначе рожь поляжет, нельзя было стирать, иначе колос будет пустым. Наконец, через засеянное поле ни в коем случае не должна была проходить похоронная процессия, иначе «рожь умрет».

Помимо системы запретов, существовала еще и система продуцирующих магических действий. И опять-таки подготовка к страде начиналась еще на Святки, когда за потолочную балку засовывали ржаную соломину, чтобы рожь уродилась высокой. Мы уже упоминали масленичные танцы с подскоками и прыжки через купальские костры, которые выполняли с той же магической целью. Этому же были посвящены ритуалы на Вознесение (сорок дней после Пасхи). Находясь на поле, подбрасывали ложки и приговаривали: «Как высоко моя ложка летает, так бы высоко рожь росла»; пекли печенье в виде лесенок, сплетали стебли ржи и приставляли к ним эти лесенки; тянулись как можно выше, чтобы рожь доросла до самого неба (ритуал Московской губернии).

Жатва. Картина Влодзимежа Тетмайера.

Национальный музей Варшавы

Борьба с сорняками и вредителями тоже была магической и тоже начиналась загодя: иногда перед севом, а иногда и в конце жатвы, в счет будущего года. Когда завершали жатву, последние колосья, которые оставляют на поле, тщательно пропалывали — чтобы на следующий год не выросли сорняки; с той же целью над ними ритуально мыли руки. Весенний обряд изгнания сорняков (прежде всего спорыньи) заключался в том, что в посевное зерно надо было положить «чистую», то есть серебряную монету. Во время сева часть семян следовало бросить в крапиву, чтобы вредители размножались там. А еще лучше было бросить горсть семян… назад промеж ног: считалось, что это кощунственное действие своей неправильностью изгонит и сорняки, и птиц, а заодно и от сглаза убережет (так поступали с самыми разными семенами). Наконец, когда хлеб уже собрали, приходило время защиты от мышей. Для этого знахарь брал пучок колосьев, клал их в печь и поджигал раскаленной кочергой.

Важно было уберечь поле от града. Это можно было сделать на этапе сева: следовало подмешать золу в семена или осыпать ею поле (символика этого действия заключается в том, что свой огонь, огонь печи, борется с огнем небесным). Для этого же в Полесье в поле бросали и закапывали остатки пасхальной трапезы, а в Подмосковье — Троицкую березку. Практически повсеместно в Вербное воскресенье в полях ставили освященные ветки.

Чтобы рожь «пошла в трубку», то есть заколосилась, в Полесье… трубили в трубы.

Магическая защита посевов от засухи была заблаговременной: после окончания жатвы следовало полить водой «Велесу на бородку», то есть последние колосья, оставленные несжатыми (изначально — в жертву Велесу/Волосу, богу преисподней).

На Русальной неделе девушки приходили в рожь с Троицкой березкой, ставили ее там, съедали принесенную с собой яичницу, а кусочки ее кидали через голову, приговаривая: «Чтобы колосок рожки уродился с ложку, а комелек рожки со Христову ножку», а потом катались по ржи. Такое катание (где-то на Юрьев день, где-то на Троицу) наделяло их здоровьем. Как видим, рожь одновременно была и объектом, и субъектом магии.

Вызывание дождя

Рожь входила в число магических артефактов, с помощью которых пытались вызвать дождь. Кроме нее, для этого использовали всевозможные семена: мак, лен, просо, коноплю и др. Действия с ними совершали понятные: имитировали дождевые капли. Во время засухи зерна сыпали в колодец, причем желательно, чтобы это сделала беременная (символ матери-земли, беременной урожаем).

Чтобы предотвратить засуху, на похоронах за гробом следовало сыпать зерна ржи.

А если засуха была сильной, то прибегали к магии неправильного: не беременная, а вдовица, не в поле и не у колодца, а на деревенской улице, где земля утоптана до состояния камня, пыталась «вспахать» дорогу: тянула борону, сеяла мак и поливала его сквозь решето. Тщетность ее усилий показывает нам, в каком отчаянье были крестьяне из-за засухи. Так они объективировали страхи; подобным же образом работают рисунки по заданию психотерапевта. Разница лишь в том, что страх здесь коллективный и ритуал объективирует ужас всей деревни.

Другими растениями, широко применявшимися для вызова дождя, были лук и чеснок. Причина понятна: они заставляют плакать. Их так же кидали в колодец, причем для этого использовали растение не со своего огорода — его обязательно надо было украсть. Логика этого проста: любое воровство — это гормональный всплеск, а когда все вокруг никнет от засухи, человек оказывается в глубокой депрессии, так что такое действие будет благом. Краденый лук не вызовет дождь, но поможет выдержать депрессию.

Засуха несла смерть, так что неудивительно, что с ней пытались справиться при помощи самой настоящей некромантии. Так, надо было убить змею и повесить ее на березе. Змея — персонификация водной стихии. Почти у всех народов есть мифы об исполинском змее, который выпил реку или запасы дождя, а когда его убили, то воды освободились. Береза здесь, возможно, символизирует Верхний мир, побеждающий монстра преисподней.

Другой ритуал не связан со столь масштабными мифами, но выглядит действительно жутко. Если от засухи не было спасения, то крестьяне брали осиновые дрова и… шли на кладбище к могиле утопленника. Они выкапывали его тело и сжигали на этих дровах. Символика ритуала такова: если человек утонул, то он превращается в монстра, властвующего над водной стихией. Засуха — его рук дело. Такого монстра надо изгнать; осиновые дрова нейтрализуют его зловредную силу.

А если в селе не было утопленников, то подобный ритуал могли совершить над прахом человека, которого считали колдуном. Просто потому, что во всех бедах виноваты ведьмы и колдуны.

Осевание

И мы снова говорим о ритуале с осыпанием семенами, но теперь их символика другая — изобилие, то есть и плодородие, и богатство. Это важный момент: одно и то же растение, одно и то же действие, но совершенно разный смысл. На таком примере хорошо видно, что всегда важен контекст, в котором совершается ритуальное действие, само по себе оно не имеет универсального значения.

Итак, осевание зерном и, реже, маком было связано с двумя большими праздниками: свадьба и Святки. На свадьбе зерном, маком, горохом осыпали на самых разных этапах: при отъезде из отчего дома невесты, при выходе из церкви, при входе в дом жениха; также могли заранее высыпать рожь на дорогу, ведущую от церкви к дому жениха, чтобы охранить новобрачных от порчи и сглаза, — и не без причины, ведь, согласно легендам, колдун мог бросить на эту дорогу стручок с девятью горошинами, отчего участники свадьбы превратились бы в волков (как видим, в этих поверьях множество символизирует благо, а счетность — беду).

Святочные ритуалы также были направлены на изобилие: на Рождество мальчики-посевальщики осевали улицу зерном и просили Бога уродить жито-пшеницу; хозяйки кормили кур маком, чтобы курица снесла столько яиц, сколько зернышек склюет.

Из более редких ритуалов отметим польскую магическую защиту от сорняков: зимой по полям рассеивали овес, приговаривая: «Убегай, дьявол, с осотом, идет Степан с овсом» (о противопоставлении овса и осота мы говорили в начале книги).

Магия границы

О значимости очерчивания магической границы уже говорилось ранее. Рассмотрим примеры, связанные с защитой жита.

В Закарпатье, если считалось, что нечисть грозит урожаю, знахарю следовало в полночь прийти на поле, раздеться донага и трижды обойти посевы, волоча за собой ветку терновника.

Осину использовали от нечисти, если в поле возникал залом: прежде чем его срезать, знахарю следовало оградить его осиновыми ветками.

В Полесье оберегали посевы от птиц с помощью могильной мерки: когда человек умирал, мерку для гроба снимали березовой или сосновой веткой (ни в коем случае не ветвью плодового дерева — боялись, что это лишит его плодовитости); после похорон мерку клали на могилу и не прикасались к ней, за исключением особых магических случаев. Считалось, что если с этой меркой обойти поле, то птицы не станут клевать зерно — их не пустит магическая граница. На этом примере хорошо видна сила той защиты, которую персонифицируют покойные.

Окуривание и огонь

Везде, где растет можжевельник (он же верес), его использовали для окуривания — как лечебного, так и превентивно-магического. Мы уже говорили о том, что это весьма досадная практика, поскольку она убивает целебные свойства растения. Однако таковы были ритуалы. При падеже скот окуривали можжевеловым дымом, причем от живого огня, то есть добытого трением, при этом приговаривали: «Вереса, святое дерево, ты не боишься ни бурь, ни гроз, ни осенних мелких дождичков, так бы имярек мила скотинушка не боялась бы оговоров». Сквозь дым можжевельника гоняли коров и для того, чтобы они дали больше молока. Подойники могли парить его ветвями, чтобы сметана была гуще. Применялось окуривание и для защиты от ведьмы, а также и во вполне медицинских целях — после отела. В этом случае непременно использовали ладан, а также травы (душицу, мяту, мак, репейник). Для защиты от сглаза могли взять мох с четырех углов дома и окуривать им.

Дым можжевельника обожают и современные эзотерики: они вдохновенно пишут о том, что он «повышает вибрации» и «открывает чакры».

На Русском Севере дом и все хозяйство окуривали можжевельником в Чистый четверг — это должно было уберечь на весь год от ведьм, болезней и грехов. Для этого девушки еще затемно отправлялись в лес, там приветствовали «царя лесного и царицу лесную», наламывали можжевеловых веток, которые раскладывали в избе по полу, на печи, а затем поджигали и перепрыгивали через них для очищения.

Опахивание — еще один ритуал, связанный с границей. Рисунок Ивана Владимирова. XIX в.

Wellcome Collection

С той же целью можжевельник подкидывали в купальский костер, а у южных славян — в костер Бабы Марты (первого марта), причем мартовский костер должен был изгнать змей и ящериц, а купальский — лишить ведьм их колдовской силы.

Костер из можжевельника считался магическим. В случае опасности знахарь разводил его на границе села, чтобы изгнать или не пустить беду. Когда умирал человек, после похорон печь топили можжевельником — по словам крестьян, чтобы мертвец не смог найти запах родного дома. Это частный случай магии, направленной на изгнание смерти с помощью колючих растений.

Мы уже встречались с использованием колючих растений в похоронном ритуале. Неудивительно, что если мертвец внушал слишком сильный ужас, то их применяли радикально: ведьму или упыря сжигали на костре из боярышника или терновника.

Любопытно, что эта магия переносилась и на пепел колючих растений, по которому могли прогнать скотину на первый выгон и который подмешивали в корм коровам на Купалу и/или Троицу, чтобы защитить их от ведьм.

Мы уже рассматривали символику щели, говоря о магической медицине. И эта символика положительна: проход через магическую арку — это переход из одного состояния в другое, он меняет к лучшему. На практике символическую щель часто трудно отличить от противоположного по символике действия — перегораживания. В обоих случаях растение искривляют (скручивают, придавливают камнем), но щель — благой символ, а залом — максимально вредоносный, поскольку он связан с идеей кривизны, нарушения прямого (оценочные качества понятий «прямой» и «кривой» до сих пор сохраняет наш язык). Перегораживание — менее деструктивное магическое действие, чем залом, оно не несет вреда, а просто разрывает связи. Приведем пример.

На Юрия хозяин мог сделать из шиповника, вербы, орешника магическую арку для своей скотины — как средство от сглаза и для хорошего надоя. Это, несомненно, щель.

Когда человек хотел навсегда покинуть родные места (работник хотел уйти от хозяина, юноша собирался искать лучшей доли), он мог заломить ветку осины у дороги со словами: «Уйду, и осиною заломлю дорогу». Так же делали, желая оберечься от русалок. Это перегораживание.

Как видим, хотя в обоих случаях ветки гнут и ломают, это практически противоположные магические действия.

Сквозь череп змеи

Магия щели имеет много разных реализаций, но, пожалуй, самой впечатляющей является ритуал проращивания ростков сквозь череп змеи. У восточных славян этот обычай был известен гуцулам, далее он распространяется на Балканы. В обряде сплелось несколько магических практик. Прежде всего это собственно магия проращивания, когда зерна сеют в горшок, а всходам приписывают магическую силу. Как мы уже говорили, основа всех ритуалов — чувство уверенности в том, что ты контролируешь все естественные процессы, так что проращивание дает уверенность в самом главном — в урожае. И этот магический урожай должен созреть… к Рождеству. Понятно, почему обряд был распространен на Балканах, а не в более северных районах, где не хватало или тепла, или света.

Итак, балканский чудесный «сад» в горшке должен был вырасти к Рождеству и стать украшением праздничного стола. Каждый член семьи съедал по несколько стебельков, остальное отдавали скотине, ожидая хорошего приплода и надоя. У западных славян этот ритуал сместился к Пасхе, а всходы помещали в символического барашка.

Те же всходы использовали и в любовной магии: девушки вплетали их в волосы, парни затыкали за шляпу.

Если эта магия была связана со змеиным черепом, то она усиливалась многократно. В таком случае сила растений приходила буквально из мира смерти (и мы вспоминаем общемировой миф о Змее преисподней, внутри которого находится царство мертвых, оно же средоточие неистощимых сокровищ).

Какая змея требовалась для ритуала? Иногда любая, но чаще были дополнительные условия: например, первая змея в году (и если ты не сумел ее убить, то логично, что никаких чудодейных трав не вырастишь), или убитая в определенный день (первого марта, на Благовещение, на Пасху; особое значение придавали змее, убитой в Юрьев день), или та, которой голову отсекли, когда она была еще живой. В голову змеи закладывали семена, ставили ее на грядку и ждали всходов, а выросшее растение носили с собой как оберег.

Что же в ней выращивали и для чего?

Наиболее очевидное применение всходов — от укуса змеи. С этой целью македонцы проращивали горох. Шире распространено было представление о том, что такие всходы помогают от болезней, для этого проращивали чеснок. Пророщенный чеснок могли носить просто как оберег, без конкретизации. Болгарские женщины проращивали лук, если у них умирали дети. Однако гораздо чаще такие растения использовали не с лечебной целью, а как средство от ведьм и, главное, против ведьм. Пророщенный таким образом чеснок, по сербским поверьям, был оберегом от колдуний. Украинцы Закарпатья верили, что если положить такой чеснок под шапку, то можно распознать ведьму, когда она будет выходить из церкви. На Балканах для того же следовало прорастить горох, но не прятать его, а воткнуть в шапку.

Однако и этого мало. Если уж мы берем силу прямиком из преисподней, то и власть должны получать над кем-то посерьезнее деревенской колдуньи. А посему сквозь череп змеи проращивали базилик — и с его помощью рассчитывали увидеть нечистую силу и даже самого дьявола. Если же прорастить через череп чеснок, то можно не только увидеть черта, но даже подчинить его себе. По другим поверьям, такой чеснок дает невидимость, а также пророческий дар. Впрочем, обладатель этого оберега мог получать знания и от злых духов, которых он подчинит себе.

Невидимость (и неслышность) была нужна чешским охотникам и браконьерам. На Страстной неделе они вкладывали по горошине в глазницы убитой змеи, череп закапывали и придавливали камнем. Когда же горох прорастал из-под этого камня, они плели из него венок, надевали его под шапку и шли охотиться в твердой уверенности, что их не увидит ни зверь, ни человек.

Иллюстрация Георгия Нарбута к сказке «Теремок». 1910 г.

Сказки: Теремок. Мизгирь. — Москва: Изд. Кнебель И. Н. Москва, 1910

Еще один магический аспект этих растений — приворотный. Девушки проращивали через череп змеи базилик, носили его при себе и старались дотронуться им до парня, которого хотели приворожить. Мужчины с той же целью проращивали чеснок. Другими растениями с таким действием были горох и пшеница.

Эти же растения использовали и для того, чтобы нанести порчу, причем череп змеи могли легко заменить на конский или вообще на борону. В Полесье проращивали горох, высушивали его, истирали в порошок, а порошок подсыпали в питье. После него человек начинал сохнуть. С помощью овса, пророщенного внутри бороны, кобылу лишали приплода. Украинские знахари поступали совсем просто: если они находили конский череп, сквозь который проросли травы, то использовали травы из глазниц для любого колдовства.

Вернемся к змеиному черепу. Как мы видели, основные растения для проращивания сквозь него — это чеснок, горох и базилик. В редких случаях могли использовать пшеницу или коноплю — конечно, дьявола с их помощью не вызвать, но и проращивали их со вполне благими целями: всходы должны были излечить заболевшую скотину. По хорватским обычаям кнут, которым гнали скотину на базар, оплетали пророщенной через череп коноплей — это должно было помочь с быстрой продажей.

Основное условие таких ритуалов — теплый климат круглый год, ведь пророщенные всходы могут понадобиться совсем скоро. Неудивительно, что у русских есть только один подобный ритуал — от лихорадки, когда больной должен был принести в рукавице несколько хлебных зерен, посеять их, а всходы затем растоптать. Смотрится это, увы, весьма скромно на фоне болгарского вызова дьявола пророщенным базиликом.

Учитывая любовь современных горожан к проращиванию и множество пластиковых черепов, которые продаются на любой ярмарке крафта, мы полагаем, что у таких ритуалов может быть увлекательное и бурное будущее в нынешней магической среде.

Некоторые пастушеские ритуалы

Тема щели и ритуального терзания растений приводит нас к обрядам, которые трудно однозначно охарактеризовать, поэтому мы объединим их не по символическому принципу, а по внешнему: все они оберегают скотину.

На Русском Севере пастух перед первым выгоном скота вырывал с корнями рябинку, елочку и сосенку, расщеплял их от корня до макушки, клал в ворота и по ним выгонял животных на пастбище. Мы узнаём здесь элементы магии щели (расщепление дерева, проход через магические врата), но в достаточно трансформированном виде. Это связано с прагматикой ритуала: протащить коров через физическую щель слишком сложно. Перед нами еще один пример тождества противоположностей: проход через растение и проход поверх него магически тождественны.

Рябина, как мы знаем, — это дерево лешего, а на Русском Севере это практически самый могущественный из мифологических персонажей. Так что нас не удивляет еще один пастушеский ритуал, связанный с ней, причем его смело можно назвать уникальным: перед первым выгоном пастух вырывал с корнем рябинку, обходил стадо, держа ее в одной руке, а в другой — икону святого Георгия (напомним, что Георгий-Егорий — «волчий пастырь» в славянской мифологии, покровитель и повелитель волков), по окончании ритуала рябинку сажали в землю. Уникальным этот ритуал делает то, что дерево сажают обратно, но по сути он близок к другим обрядам. В Центральной России пастух прятал «отпуск» (заговор для защиты скота) в можжевеловый куст. Чтобы был хороший приплод скотины, хозяева делали следующее: купив корову, выстригали из ее хвоста девять волосков, выдалбливали в пороге углубление, прятали туда волоски и приговаривали: «Тот у меня возьмет приплод, кто эти волоски возьмет, если только место узнает сам, а не от других».

Во всех этих случаях фигурирует некое отверстие, по сути — символ входа в потусторонний мир, куда направлены слова заговора. После окончания ритуала этот «канал связи» желательно было запечатать (сравним традиционную закрепку заговора «Будьте слова мои крепки и лепки, аминь» или образ замка в его финале).

Битье на удачу

Ранее мы говорили о том, что жечь можжевельник (в лечебных целях или как оберег) — значит губить большую часть его целебных качеств. Так что на ритуалы, о которых сейчас пойдет речь, следует смотреть как на проявление народной интуиции: удары свежей можжевеловой ветвью помогают распространить фитонциды, оздоравливающие воздух, то есть придают сил и энергии. И поскольку чем сильнее удар, тем он эффективнее, то били неодушевленные предметы.

Можжевельником били подойники, чтобы охранить молоко от порчи. Им стегали скотину во время первого выгона или «чтобы не лягалась». На Масленицу ряженый щекотал всех, особенно девушек, можжевеловой веткой, в Вербное воскресенье или на Пасху ею ритуально били детей, на Пасху — девушек и молодок для здоровья и счастья.

Особенно интересен обряд Центральной Европы, когда в день Невинных младенцев (28 декабря) маленький ребенок бил можжевеловой веткой родителей или вообще всех домочадцев. Напомним, что дети с их исключительно высокой смертностью воспринимались как представители потустороннего мира («зайчики», «птенчики», «ангелочки»), поэтому можжевеловая ветка в их руках считалась более мощной магической защитой. Интересно также, как трансформировалось в народе библейское избиение младенцев в ритуальное избиение младенцем.

Зачастую можжевельник заменяли не менее чтимыми, но менее полезными растениями. В ритуале Невинных младенцев ветка могла быть хвойной (тоже выделяет фитонциды, но в значительно меньшем количестве) или ореховой (практически бесполезной). Для изгнания чужого домового по стенам били не можжевельником, а шиповником, так же как и для защиты скотины от ведьм — при первом выгоне. Чистым суеверием был ритуал с последним снопом, который стегали березовыми ветками, — это считалось магической защитой от грызунов. Не лучше было и средство от блох: в Пепельную среду человека следовало побить березовым прутом. И если березовые листья содержат в себе немало фитонцидов (все мы помним про березовые веники в бане), то от прута, конечно, никакой пользы нет, кроме гормонального всплеска.

Защита от ведьм

Мы завершим наш рассказ самыми страшными ритуалами. Страшны в них не действия, а та степень отчаяния и ненависти к беде, персонифицируемой как «ведьма», которой эти ритуалы вдохновлены. Еще страшнее понимать, что эти действия не дадут желаемого результата (только яростный гормональный всплеск, который придаст сил, чтобы пережить катастрофу).

Как мы помним, «ведьма» — это прежде всего персонификация потери молока у коровы. Чтобы ведьмы не смогли навредить скотине, следовало взять девять зубчиков чеснока и девять лепешек коровьего навоза, растолочь их, развести в воде и этой жидкостью окропить хлев (навоз как символический заместитель животного нередко встречается в ритуалах).

Если же, несмотря ни на что, у коровы пропало молоко, то следовало окропить ее водой, а остаток воды вылить на боярышник со словами: «О боярышничек, по Богу ты мой брат, верни мне сыр, молоко и сливки, как было у меня раньше, а то, что не годится, дай той, чье оно».

Стремление вернуть причиненную беду объединялось со стремлением распознать ведьму. В том и другом помогала осина. Следовало разжечь огонь из осиновых веток и кипятить на нем цедилку для молока либо на обычном огне кипятить в горшке осиновые щепки — все это должно было причинить ведьме невообразимые муки, и, согласно поверьям, ведьма являлась сама и умоляла не жечь ее огнем, клялась никогда больше не вредить. Остается только посочувствовать реальным соседкам, которые имели несчастье зайти во время такого ритуала.

А самый драматичный ритуал был таким. Если у коровы пропадало молоко, то скудный надой следовало вылить на навозную кучу и бить по ней веткой шиповника — это должно было причинить муки ведьме. Вдумаемся в суть этих действий. Молока и так очень мало (напомним, молочные продукты и яйца — основные животные белки в рационе крестьянина, птицу ели редко, мясо еще реже). И что же делает хозяйка? Она собственной рукой выливает на навоз то немногое, что удалось выдоить, и в ярости лупит по экскрементам колючим прутом, причем из-за жидкости они начинают вонять еще сильнее. С психологической точки зрения действия крестьянки понятны: она настолько переживает из-за нехватки необходимого, что готова расстаться и с тем немногим, что есть (принцип, отлично известный финансовым аферистам). На этом примере мы видим, что народная культура стремилась решать психологические проблемы иногда даже во вред объективному благополучию (и именно этим ритуалы привлекательны для современного горожанина, потому что наша культура ударилась в другую крайность). Говоря языком психологии, этот безумный ритуал по сути — закрытие гештальта: сначала выявили причину нехватки молока (ведьма), потом удовлетворили желание отомстить и сделали все, чтобы это больше не повторилось (ведьма получила удары шиповником и больше не станет воровать молоко у коровы — крестьянка проживает ее чувства в лучших традициях гештальт-терапии). Порок наказан, добродетель торжествует, можно жить дальше.

Как мы видим, магия не столько спасала от голода и бед, сколько защищала от отчаянья, давала надежду и силы свернуть горы. Именно поэтому наши предки и выжили в тех условиях, которые сейчас нам кажутся чудовищными, а для них были обыденными.

Вместо заключения

СТОИТ ЛИ УМЫВАТЬСЯ ЦВЕТОЧНОЙ ВОДОЙ?

На просторах интернета возникла дискуссия: можно ли стать «всех милее, всех румяней и белее», если в вечер на Ивана Купалу собрать цветы, поставить их в воду, а утром умыться «росой» (водой, в которой они стояли)? Поскольку это народное средство «без химии», то оно кажется привлекательным. С другой стороны, а вдруг это просто суеверие?

Попробуем разобраться.

Вода с цветами — народное «магическое» средство. Говоря современным языком, цветочный сок в какой-то степени обеззараживает воду.

Нуждается ли наша водопроводная вода в дезинфекции? Вряд ли.

Станет ли вода лучше от того, что в ней ночью полежали цветы? Это зависит от того, где их собрали и сколько пыли и грязи с цветов попало в воду. Если их сорвали вдали от пыльных дорог и цветы не были обработаны, например, химическими средствами от вредителей, то да, вода станет лучше.

Заменит ли эта вода современные косметические средства? Лучше ли она? Ответим с осторожностью: вряд ли.

Так, значит, умывание цветочной водой бесполезно? Однако это так замечательно: собрать с вечера красивый букет, а утром, по холодку, пока на лепестках еще дрожат капли росы, умыться этой водой, как делали в старину…

Нет, это отнюдь не бесполезно. Только польза от ритуала иного рода. От того, с какими мыслями и чувствами вы будете собирать букет и умываться цветочной водой, зависит, какой у вас будет гормональный фон. Этот ритуал (как и любой другой) — форма психотерапии. То, что принесет вам ощущение стабильности и радости. Этот эффект можно объяснять магией, можно — психологией и биохимией. И если с дезинфекцией и косметическими задачами современные средства явно справляются эффективнее, то с психологической поддержкой… Принесет ли даже самый лучший лосьон столько удовольствия, сколько этот ритуал? Говоря научным языком, он повышает уровень гормонов счастья — серотонина, дофамина и эндорфина.

Итак, ответ на вопрос, полезно ли ритуальное умывание цветочной водой, прост: смотря что вам важнее — кожа или нервы. Для кожи — в целом нет, для нервов — безусловно.

Впрочем, однократное умывание цветочной водой придаст радость и бодрость лишь на короткое время. Любые подобные действия, тем эффективнее, чем регулярнее они совершаются. Например, если утром и вечером расслабленно умываться с заговором «Вода-водица, смой мое тяжкое, дай мое легкое», то очень скоро этот процесс будет вызывать радостные чувства. Скептик назовет это самовнушением, коуч — аутотренингом, мистик — повышением вибраций и раскрытием чакр, ученый — управляемым гормональным всплеском. А врач-невропатолог скажет, что это, возможно, позволит сэкономить на антидепрессантах.

И каждый будет прав.

При написании книги была использована энциклопедия «Славянские древности» в пяти томах под редакцией академика Н. И. Толстого, труды таких выдающихся специалистов по народной культуре, как Т. А. Агапкина и А. И. Топорков, знаменитые «Великорусские заклинания» Л. Н. Майкова, личный полевой опыт автора.

Автор сердечно благодарит всех своих коллег по Ботаническому саду МГУ, а также невропатолога Ю. А. Подколзину за ценные консультации и другую помощь при работе.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Анастасия Новик

Литературный редактор Александра Хоменко

Корректоры Татьяна Бессонова, Анна Матвеева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024

Примечания

1

Заговор в современной записи, передан информантке из Самары бабушкой.

2

Перевод А. И. Корсуна.

3

Перевод В. К. Афанасьевой.

Content

Александра Баркова
Зельеварение на Руси. От ведьм и заговоров до оберегов и Лукоморья

Информация от издательства

Введение. «…Он узнаёт наследье родовое»

Глава 1. Ведьмы, колдуны и знахари

Глава 2. Нелюдь и нечисть… И где она обитает

Глава 3. Травология: магия растений

Глава 4. Заклинания: магия слова

Глава 5. Защита от темных искусств и болезней: магия предмета

Глава 6. Защита от темных искусств и болезней: магия действия

Вместо заключения

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания