За все в ответе

Н. Потапов

ПО ВЕЛЕНИЮ ДОЛГА И СОВЕСТИ

Пьесы, составившие этот сборник, в значительной мере определили пульс театральной жизни страны в последнее десятилетие, отразили ведущие тенденции развития советской драматургии. Созданные по ним спектакли — а они шли как на столичной, так и на периферийной сцене — активно вовлекали зрителей в обсуждение актуальных проблем нашего общественного бытия, заставляли задуматься о растущем значении нравственных аспектов трудовой деятельности человека. В ситуациях и коллизиях, развертывающихся на сцене, теснейшим образом переплетались вопросы экономики и политики, идеологии и этики. Авторы не боялись делать ставку на открытую публицистичность, на соединение анализа психологического с социологическим. В центральных фигурах этих пьес отчетливо угадывались типические черты передового человека наших дней, человека, задающего тон во всех сферах жизни общества. Наибольшая удача в этом отношении сопутствовала тем авторам, которые выявляли общезначимый смысл конфликтов, возникавших в сфере производственной и управленческой деятельности, ставили героев перед необходимостью принимать решения, требующие гражданской смелости и мужества, делать нравственный выбор.

Вскоре после победы революции В. И. Ленин писал в статье «Как организовать соревнование?»:

«Рабочие и крестьяне еще «робеют», еще не освоились с тем, что  о н и — теперь  г о с п о д с т в у ю щ и й  класс, еще недостаточно решительны. Этих качеств в миллионах и миллионах людей, всю жизнь вынужденных голодом и нуждой работать из-под палки, не мог создать переворот  с р а з у. Но в том-то и сила, в том-то и жизненность, в том-то и непобедимость Октябрьской революции 1917 года, что она  б у д и т  эти качества, ломает все старые препоны, рвет обветшалые путы, выводит трудящихся на дорогу  с а м о с т о я т е л ь н о г о  творчества новой жизни»[1].

Современная советская драматургия дает красноречивые свидетельства великой правоты этих слов Владимира Ильича. И рабочий Василий Потапов из «Протокола одного заседания» и колхозник Кэлин Абабий из «Святая святых» отнюдь не «робеют», когда надо возвысить свой голос в защиту общенародных интересов, навести порядок на стройке или в колхозе. Им, людям новой эпохи, неведомо чувство рабской приниженности. Рядовые труженики, они действуют решительно и смело, действуют как настоящие творцы и хозяева жизни. Это люди, на которых, как принято говорить, держится земля, держится народная нравственность.

Пьеса М. Шатрова «Синие кони на красной траве» («Революционный этюд») самой своей структурой как бы перебрасывает мост между прошлым и настоящим, помогает лучше увидеть историческую перспективу, острее ощутить огромность пути, пройденного страной под знаменем Октября. Драматург делает нас свидетелями диалога молодых граждан только что родившейся Республики Советов с Лениным, диалога, в ходе которого собеседники вождя приобщаются к началам науки о путях коммунистического строительства, о методах и принципах управления первым в мире государством рабочих и крестьян. Все, что говорит Ленин в пьесе, продиктовано его желанием видеть в комсомольцах и молодежи сознательных, убежденных творцов нового общества, а не «поддакивающих», не бездумных исполнителей, усвоивших науку коммунизма книжно.

Более шести десятилетий отделяет нас от того дня, о котором рассказывает публицистическая драма М. Шатрова. Но диалог с Лениным продолжается. В него вступают все новые и новые поколения. Уроки, которые они берут у Ильича, — это уроки борьбы за новые высоты коммунистического созидания, революционного преобразования мира. По Ленину они выверяют свою жизнь, в его наследии ищут и находят ключ к решению острых вопросов современности.

В центре почти каждой из пьес сборника — деловой человек в разных его психологических вариациях. Драматическое действие подчас замкнуто в пределах конкретной ситуации, а иные герои показаны лишь со стороны их общественных связей, трудовых взаимоотношений. При всем этом мы многое успеваем узнать о свойствах характеров этих людей, их духовном облике, мотивах поведения.

Пьесы эти порождены авторской убежденностью в том, что именно в сложной системе производственных, деловых отношений человек раскрывается с наибольшей полнотой, в единстве профессиональных психологических и нравственных качеств своей личности.

Работа, общественно-производительный труд, — это та сфера, где сплавлено личное и социальное, где человеку открывается возможность для самоутверждения, для реализации своих интеллектуальных и духовных потенций.

Конфликт этих пьес не укладывается в давно знакомую схему противостояния «новаторов» и «консерваторов», людей хороших и заведомо плохих. Привычны ситуации, когда правда одного героя спорит с правдой другого. Водораздел между ними возникает не из-за различия классовых устремлений или мировоззрений. Тут приобретает значение высота точки зрения. Чаще всего зрителю приходится быть свидетелем столкновения разных подходов к делу, к насущным проблемам — государственного и ведомственного, творческого и формального; забота об общенародном интересе сталкивается с проявлениями местничества, равнодушие человека к общественному смыслу своей деятельности — с осознанной гражданственностью и активностью жизненной позиции.

Научно-техническая революция, непрерывный рост масштабов экономики страны, взаимозависимость ее различных сфер со всей остротой поставили на повестку дня вопрос о качестве работы производственных коллективов и каждого отдельного труженика как категории не только экономической, но и этической. Прорыв в одном из звеньев современного хозяйственного механизма способен парализовать всю его цепь. Безответственность или некомпетентность решений отдельного человека оборачивается уроном для коллектива, отрасли, народного хозяйства в целом. Некачественная работа, каковы бы ни были ее истоки, — это акт антиобщественный, а тем самым и безнравственный.

Среди главных действующих лиц этих пьес мы непременно встречаем коммунистов, людей, привыкших соотносить свои конкретные действия и решения и генеральной линией партии, с актуальными задачами ее экономической политики, с требованиями ее Устава. Обращение драматургов к образам партийных работников, стремление показать многотрудность их забот, высокую меру ответственности за ход дел в обществе — явление не только отрадное, но и закономерное. Л. И. Брежнев отмечал, что руководящая, мобилизующая роль партии — это не отвлеченное понятие. Это сама жизнь, вся наша повседневная практика. Искусство утрачивает свою действенность, если не стремится черпать сюжеты и темы там, где «сама жизнь».

Следует по справедливости оцепить значительность того вклада, который внес в разработку темы партийного руководства драматург А. Гельман. Его пьеса «Протокол одного заседания» и появившаяся вслед за ней пьеса «Обратная связь» обращены к острейшим проблемам развития нашего общества, они вскрывают нравственный и политический смысл тех конфликтов, которые возникают в сфере управления производственной деятельностью в эпоху научно-технической революции.

…Внеочередное заседание парткома объявлено открытым. Присутствующим не терпится узнать, по каким причинам бригада Василия Потапова отказалась от получения квартальной премии. «Только-только мы увидели, почувствовали едва, — замечает драматург, — какие это разные люди, — и вдруг они стали одно целое: партком. От него исходит ощущение единства и силы».

По ходу действия пьесы «Протокол одного заседания» этому единству предстоит выдержать немалые испытания. Ведь признать правоту Потапова — значит признать, что на стройке нет порядка, что присуждение коллективу призового места в соревновании — это, по существу, подтасовка, что перевыполнение плана мнимое, ибо он был задним числом по настойчивой просьбе руководства треста скорректирован министерством. Легко ли это сделать начальнику треста Батарцеву, его ближайшим помощникам? Но в руках у Потапова — тетрадка со скрупулезным экономическим анализом положения на стройке. Это — зеркало, в котором отразились все гримасы бесхозяйственности, безответственности отдельных командиров производства, несовершенства стиля работы управленческого аппарата треста.

Для Потапова сфера коллективного труда, производственной деятельности — важнейшая сфера нравственного воспитания людей, формирования их гражданского облика. На заседании парткома он с горечью и болью говорит о том, что его бригада поставлена перед необходимостью уничтожать плоды собственного труда — долбить отбойными молотками уже готовый бетонный фундамент: «А ведь у меня, товарищи члены парткома, половина бригады — пацаны. Их же надо как-то воспитывать, прививать уважение к ремеслу. А на чем прививать? На вот этих примерах? Вы знаете, что мне сказал Колька Шишов, с которым я двери искал? Когда мы возвращались со склада, он говорит: «Да-а, коммунизм-то, видать, не скоро построится!» Это ли не свидетельство того, как тесно переплетаются в нашей повседневности чисто производственные, организационные дола с вопросами идейно-политическими, сколь большое влияние могут оказывать всякого рода «мелочи» на мировоззренческие установки личности!

Образ Потапова высветил важнейшую черту научно-технической революции в условиях развитого социализма — ее народный характер. Вовлекая в поле своего воздействия широкие массы рядовых тружеников города и села, НТР получает из глубин народных ответные мощные импульсы для своего ускорения.

Автор пьесы «Протокол одного заседания» делает нас свидетелями острейшего столкновения партийной принципиальности с «трестовским патриотизмом», преданности гражданскому долгу с заботой о личном благополучии. И в том, что большинством голосов партком в конце концов одобрил действия бригадира Василия Потапова, сказалась неумолимая логика жизни советского общества, где неустанная новаторская деятельность коммунистов-ленинцев обеспечивает победу всему, что служит благу народа, интересам социально-экономического и духовного прогресса страны.

Гордостью от причастности к той великой силе, имя которой — партия, дышат слова секретаря парткома Соломахина: «Мы — члены Коммунистической партии Советского Союза, а не члены партии треста номер сто один! Такой партии нет и никогда не будет!..»

На каждом историческом этапе работа партии наполняется новым содержанием. И в ее многомиллионных монолитных рядах всегда были, есть и будут руководители, наделенные острым чувством нового, чувством справедливости, истинные мастера человековедения, способные поднимать массы на решение самых сложных задач. Показать их художественно убедительно, полнокровно, во всем духовном богатстве и обаянии личности — почетная задача нашего искусства.

Подлинный коммунист, руководитель ленинского склада — это всегда выразитель общенародных, общегосударственных интересов. Для героев пьес, в которых воплотились лучшие черты нашего современника, отнюдь не безразлично, какой ценой завоеван производственный успех коллектива, района или области. Сегодняшние дела и задачи они рассматривают с позиций будущего.

Вряд ли случайно то обстоятельство, что драматурги охотно избирают драматические коллизии, связанные с работой коллективов строителей, действиями их руководителей. Крупные современные новостройки чаще всего развертываются в границах глубинного района или небольшого городка, становясь источником крутых перемен во всей их жизни, изменяя экономический профиль края, привычный жизненный уклад коренного населения.

Тут всегда возникает множество острейших проблем, связанных с оптимальным размещением строящихся объектов, перспективами развития экономики края, сохранением исторических ценностей, налаживанием быта тысяч людей, приезжающих из разных уголков страны. Напряженные сроки строительства — а иными они не бывают — неизбежно затягивают в тугой узел вопросы экономические и политические, социальные и демографические, находящиеся на пересечении функций хозяйственных и советских органов, центральных и местных ведомств, проблем, требующих постоянного внимания партийных комитетов разных уровней, компетентности их руководителей.

Характерен диалог между секретарем обкома партии по промышленности Окуневым и первым секретарем Новогуринского горкома партии Сакулиным из пьесы А. Гельмана «Обратная связь», не вошедшей в этот сборник. Тут сталкиваются не только два характера, но и два стиля руководства. Окунев предпочитает руководить «вообще», с помощью «волевых» методов, без опоры на экономический анализ, стремясь, если можно так выразиться, браконьерски использовать трудовой энтузиазм рабочих. Сакулин же стремится глубоко вникать в производственные вопросы, разбираться в экономической обоснованности социалистических обязательств треста. Отвечая Окуневу на обвинение в том, что он смешивает политические функции с хозяйственными, Сакулин убежденно говорит: «Просто наша жизнь так устроена, что они слиты. Мы не чистые политики, мы политические работники, которые руководят экономикой».

Нет ничего удивительного в том, что между руководителями стройки и, скажем, ее парторгом (а в других случаях это секретарь райкома, горкома или обкома) идет «выяснение отношений», связанных с их служебными функциями, правами и обязанностями. Как правило, руководители крупных строек — люди опытные, волевые, привыкшие управлять многотысячными коллективами. Они ревниво оберегают свое полновластие, склонны единолично решать вопросы, затрагивающие интересы многих и многих людей. И от местных партийных работников требуется характер и ум, настойчивость, чтобы заставить считаться с собой, с мнением партийного комитета. Безоблачная гармония тут скорее исключение, чем правило.

Об этом напоминают нам взаимоотношения между Одинцовой и Добротиным в пьесе А. Салынского «Мария», вобравшей в себя многообразный жизненный материал, затрагивающий различные аспекты партийной работы. Сцены официальных заседаний, острых споров по вопросам жизни города Излучинска и стройки ГЭС соседствуют здесь с эпизодами лирическими и комическими; персонажи поворачиваются к нам разными гранями своих характеров. Это относится прежде всего к центральной фигуре пьесы — Марии Одинцовой. Перед тем как занять пост секретаря райкома партии, она работала инженером, а затем парторгом на стройке. Принципиальность и воля соединились в ее характере с обаянием женственности и душевной открытостью. Мария легко находит верный тон в общении с самыми разными людьми, близко к сердцу принимает их нужды, малые и большие беды. Гуманистическая суть жизненных устремлений Марии выражена в ее словах: «Чего стоит работа с тысячами людей, если не сбережем одного человека?..»

В конфликте Одинцовой с Добротиным проявились два подхода к делу — подлинно государственный и ведомственный. Добротин стремится, не считаясь ни с чем, быстрее проложить дорогу к стройплощадке. От этого зависит, будет ли досрочно сдана Излучинская ГЭС, зависит и его репутация как руководителя стройки. Его решение взорвать мраморную скалу (она мешает избрать кратчайшую трассу для дороги) никак не устраивает Одинцову. Получаемый выигрыш во времени не стоит, считает она, столь высокой платы. В интересах народного хозяйства — и дорогу своевременно построить и ценный мрамор для промышленных разработок сохранить. Мария думает о будущем родного города, развитии его экономики, о том, чем занять местное население.

Прямо скажем, совсем не просто двадцативосьмилетнему секретарю райкома партии противостоять начальнику крупной стройки, находящейся на виду у страны. За Добротиным, человеком властным, прошедшим большой жизненный путь, — реальная сила, его хорошо знают и с ним считаются в высших инстанциях. Но Мария из той породы людей, что, уверовав в свою правоту, способны безбоязненно идти на обострение отношений, стоять на своем до конца. Она обнаруживает героические свойства своей натуры, когда, рискуя жизнью, бросается в зону взрывных работ, чтобы помешать уничтожению мрамора.

Ясно видеть жизненные перспективы, горизонты будущего — в этом важнейшая задача коммунистов-руководителей, тех, кто воплощает в себе волю и разум партии. «Партийная работа — тоже наука. Великая наука о будущем!» — в этих словах Марии Одинцовой выражен современный уровень понимания роли партийного руководства в жизни общества.

Возникают трения и между секретарем горкома Саттаровым и начальником стройки Байковым в пьесе Д. Валеева «Дарю тебе жизнь». Однако до открытого конфликта дело тут не доходит. Эти руководители сумели найти общий язык, так как каждый убедился в искренней озабоченности другого ускорением строительства, наилучшим решением неотложных проблем труда и быта большого коллектива. Это люди, способные к самоотречению, самопожертвованию, к полному растворению в деле, которое им поручено.

В откровенном разговоре с Байковым на его квартире Саттаров говорит о том, как пагубно сказывается на ходе дел сила инерции, неумение людей преодолеть текучку, привычка к бесконечным заседаниям, надежда иных командиров производств «на горло». Все это, как он считает, — свидетельство отсутствия того стиля в работе, который необходим для управления сложным организмом крупной современной стройки.

В ответ на реплику Байкова: «Ты своим делом занимайся, а в мои нос не суй! Пока я здесь начальник строительства…» — Саттаров говорит: «Ты за ход строительства отвечаешь, если уж хочешь о взаимоотношениях… А я ‹…› за все! За всю жизнь здесь. За то, чтобы вот эти огурцы… всегда были в магазинах. За то, чтобы люди жили лучше. И за то, как ты, Байков, работаешь!»

Убедившим, в том, что предложение инженера Сатынского — строить комплекс заводов на свайных фундаментах — сулит немалую экономию времени и средств, секретарь горкома становится его последовательным и упорным защитником. Он побывал в разных инстанциях, приложил немало энергии, чтобы устранить ведомственные препоны на пути практической реализации идеи Сатынского: «…пусть я сломаю себе здесь шею, но я доведу дело до конца! В конце концов, это и есть моя работа, дело моей совести». Человек отнюдь не богатырского здоровья (около сердца он носит пулю — память о службе на границе), но сильный духом, Саттаров становится надежной опорой не только для Сатынского, потерявшего было веру в торжество своей идеи, но и для Байкова, когда тому стало казаться, что нынешняя стройка ему уже не по плечу, что время его прошло.

Таковы характеры героев этих пьес, так живут и трудятся наши передовые современники, движимые верностью идеалам коммунизма, любовью к своему социалистическому Отечеству.

Борьба за претворение в жизнь решений партии, ее генерального курса — это повседневное творчество миллионов рядовых тружеников и руководящих кадров. Это поиск ответов на множество острейших вопросов, которые выдвигает перед народом практика коммунистического строительства. Поиск, требующий смелости и научного предвидения, целеустремленности и профессиональной компетентности. Даже самые взвешенные, тщательно обоснованные директивы не могут предусмотреть все возможные варианты конкретных решений, охватить всю многосложность жизненных проявлении и обстоятельств. А ведь порой приходится иметь дело и с такими рекомендациями, исходящими из разных инстанций, которые недостаточно учитывают реальное положение в области, районе или колхозе, все возможные последствия намечаемых акций. Чем ретивее берется в этом случае низовой работник за выполнение полученных указаний, тем печальнее может оказаться результат.

Требования к руководителю — органически соединять в себе партийность, принципиальность с глубокой компетентностью, дисциплинированность с инициативой и творческим подходом к делу — это неумолимое требование времени, когда решающим звеном становится дальнейшее совершенствование хозяйственного механизма, управления экономикой в самом широком смысле слова.

«Партия сильна потому еще, что ценит сопротивляемость человека, его твердость», — говорит один из персонажей новой пьесы А. Абдуллина. Сколько добрых начинаний заглохло бы на корню, не найдись у их инициаторов силы воли и упорства, способности противостоять маловерам и перестраховщикам, разного ранга чинушам. «Возмутители спокойствия» сознательно идут на риск и подчас, что называется, подставляют бока своим оппонентам и недоброжелателям. Благое дело, которое они творят, увы, не всегда укладывается в параграфы существующих установлений. Хитросплетения жизни бывают таковы, что, выбирая из двух зол меньшее, эти люди оказываются перед необходимостью преступить букву закона. Так случилось, к примеру, в жизни «тринадцатого председателя» Сагадеева.

Судебное разбирательство его дела и составляет содержание пьесы, которую ее автор, подобно А. Гельману, мог бы назвать «протоколом одного заседания». Из показаний выступающих в качестве свидетелей колхозников вырисовывается образ человека, наделенного хозяйской сметкой, смелого и независимого в суждениях, сумевшего превратить некогда захудалую сельхозартель в передовой колхоз-миллионер.

Ставка нового председателя на широкую гласность общественной жизни в селе, на развитие и упрочение демократических начал в управлении колхозом полностью себя оправдала. Люди почувствовали свою нужность, ощутили силу своей сплоченности, увидели реальные плоды своего добросовестного и инициативного труда.

Прошедший школу войны и партийной работы, Сагадеев — «крепкий орешек» для своих скрытых и явных недругов. Умен, тверд характером, умеет отстоять свою позицию («Тома Ленина, тома ученых стояли у него все в закладках, это было его оружием»). Он из тех, кто служит делу, а не лицам. Приспособленчество, чинопочитание — не в его натуре. «За время моей работы председателем, — говорит Сагадеев, — сменились шесть секретарей райкома. А у каждого — свой характер, свои взгляды. Если бы я подлаживался к каждому из них, я бы уже превратился в хамелеона…» Таким руководителям, как правило, живется нелегко. Но по-иному они не могут. Зато рядом с ними люди чувствуют себя надежно, уверенно.

В драматической судьбе Сагадеева, человека самоотверженного и бескорыстного, но по воле обстоятельств оказавшегося на скамье подсудимых, отразились реальные противоречия жизни. Она, эта судьба, заставляет думать о том, какими незаурядными духовными и гражданскими качествами должен обладать современный хозяйственный руководитель, чтобы обеспечить неуклонный рост общественного производства, органически соединив воедино интересы отдельной личности, трудового коллектива и государства в целом.

Государственный уровень мышления перестал быть как в жизни, так и в драматургии привилегией лиц, наделенных властью, занимающих руководящие посты. Выросли новые поколения людей, которые, будучи рядовыми тружениками, чувствуют себя подлинными хозяевами родного завода, города, края, страны. Повинуясь велению гражданского долга, они готовы, когда это требуется, пойти против течения, бросить вызов рутине, делом доказать свою преданность истине, интересам государства.

Пьеса В. Черных «День приезда — день отъезда» внесла свою ноту, свои краски в разработку производственной темы, в освещение фигуры современного делового человека. Она затрагивает один из актуальных аспектов связи науки с управленческой практикой; значение данных социологических и психологических исследований для повышения эффективности руководства трудовым коллективом, правильного решения кадровых вопросов, усиления творческой активности людей на производстве. В обращении к этой проблематике драматург избежал умозрительности, основу сюжета составляют эпизоды, показывающие, как ведут свою работу на одном из старейших периферийных заводов посланцы научно-исследовательского института — инженер-социолог Ольга Бурцева и психолог Михаил Петров. Перед нами возникают разные ситуации, разные судьбы, разные характеры. Будучи фрагментарной по своей композиционной структуре, пьеса дает тем не менее достаточно цельную и богатую характерными подробностями картину жизни рабочего коллектива, психологически достоверные портреты многих его представителей.

Центральное место в образной системе произведения по праву принадлежит психологу Петрову, которого автор наделил живой человеческой индивидуальностью. В натуре двадцативосьмилетнего Петрова нет ничего от кабинетного ученого. Для него (до поступления в вуз, он, как говорится, поварился в заводском котле) рабочая среда — родная стихия. Практическая отдача научных исследований — вот что интересует Петрова в первую очередь. И потому, не боясь, подобно Ольге Бурцевой, превысить свои «полномочия», он открыто выступает против начальника цеха Прокопенко, стиль руководства которого не соответствует требованиям времени, пагубно сказывается на производстве.

Следует отметить, что противостояние Петрова и Прокопенко, составляющее драматургический нерв пьесы, носит сугубо принципиальный характер. Между этими людьми нет и тени взаимной неприязни, каких-то личных счетов. Тридцатилетний инженер Прокопенко — квалифицированный специалист, он субъективно честен, по настоящему болеет за дело. Отдавая должное своему оппоненту, Петров говорит на заседании заводского парткома: «Мне симпатичны его напористость, чувство долга, здоровая злость и знание технологии производства. У него даже есть своя система. Но эта система порочна, потому что в ней исключен человек как личность». Единоначалие Прокопенко рассматривает как право и необходимость все в цехе решать самому. Люди для него — лишь послушные исполнители, чьи личные качества, склонности, настроения для него не имеют существенного значения. В условиях роста масштабов производства, перевода цеха на выпуск новой продукции подобный стиль руководства, оставляющий втуне инициативу рабочих, лишающий их чувства личной причастности к решению новых сложных задач, выявляет всю свою несостоятельность.

Все это, как показывает с фактами в руках Петров, лихорадит коллектив, мешает созданию в нем того духовного климата, такой нравственной атмосферы, которые дают выход творческой энергии специалистов и рабочих, раскрепощают силы их ума и души.

Как и во многих других произведениях, в том числе и включенных в этот сборник, высшей инстанцией, где выявляется принципиальная суть конфликта, дается нелицеприятная оценка позиций героев, их действий, становится в пьесе В. Черных заседание партийного комитета. Именно совместные усилия коммунистов, пользующихся авторитетом в коллективе, облеченных его доверием, приводят к тем решениям сложных производственных, хозяйственно-управленческих и иных проблем, которые отвечают линии партии, интересам общества. И тут, естественно, многое зависит от деловых и человеческих качеств, принципиальности партийного вожака.

Вряд ли нужно говорить, как непросто, например, Соломахину, секретарю парткома из пьесы «Протокол одного заседания», до конца пойти за бригадиром Потаповым и поддержать выдвинутое им предложение, ломающее привычный ход дел в коллективе, не только ставящее под удар престиж управляющего трестом, но и делающее проблематичным само пребывание последнего на своем посту. Вот и Константинов из пьесы В. Черных должен подняться над собой, чтобы открыто признать правоту Петрова, обнажившего порочность методов работы Прокопенко. Ведь все знают, что он, секретарь заводского парткома Константинов, — друг Прокопенко и это по его рекомендации Прокопенко, как человек, хорошо проявивший себя на прежней работе, был поставлен во главе крупнейшего цеха. Но коммунисты на то они и коммунисты, что превыше всего ставят интересы народа и партии, подчиняют им свои личные симпатии и антипатии.

Для многих героев современных пьес привычно оценивать свои сегодняшние дела и поступки с той духовно-нравственной высоты, на которую когда-то подняли их испытания военных лет, дни и ночи, проведенные на грани жизни и смерти.

Никогда не угасает память о войне как о суровой проверке людей на прочность их нравственных основ, на подлинную человечность в сердце Кэлина Абабия, героя пьесы И. Друцэ «Святая святых». Помнить о павших — значит думать о благе живущих, о судьбах грядущих поколений. Духовной сути простого молдавского колхозника враждебна убогая мораль обывателя, оправдывающего свою гражданскую пассивность тем, что он-де «маленький человек», от которого ничего не зависит. Для Кэлина любое полезное обществу дело ответственно и почетно. Став заведующим колхозной конефермой, он считает, что на него возложены «высокие полномочия».

Вчерашним солдатом, владеет «чувство святости перед землей», вскормившей и взрастившей его. Он неуемный воитель против всего, что оскверняет мир природы, ее извечную красоту и совершенство, является актом жестокости и варварства. «Живой человек ответствен за все живое, иначе все бессмысленно» — вот кредо, которым руководствуется Кэлин. Праведный гнев против бездушия и головотяпства не раз толкал «гвардии рядового в отставке» на действия столь решительные, что они оборачивались для него личной бедой. Эта особенность характера, жизненной судьбы Кэлина многое определяет в развитии драматического действия пьесы, овеянной поэзией, философски осмысливающей жизнь и труд нашего современника, его духовные связи с природой.

Через показ взаимоотношений Кэлина с другом его детства, товарищем школьных, а затем и фронтовых лет Михаем Груей драматург своеобразно решает большую тему — власть и народ. Когда нужно защитить правое дело, помочь человеку в несчастье, Кэлин появляется в кабинете Груи, с годами занимающего все более и более высокие посты в республике. На вопрос секретарши: «Вы по какому вопросу?» — Кэлин отвечает: «По личному, но он же может быть и государственным. Все зависит от того, кто стоит передо мной». В отношениях Кэлина и Груи живут дух человеческого равенства, верность дружбе детских лет, чувству фронтового товарищества.

Для Михая Груи негаданные встречи с Кэлином — это всегда как бы прикосновение к первоистокам жизни, жизни народа и природы. И они тем важнее для него, эти встречи, чем выше восходит он по ступеням служебной лестницы. После очередной беседы Груи с его старым другом мы как бы вновь говорим себе: с этим человеком все в порядке, не закоснела, не зачерствела в равнодушии его душа, не разучилась слышать чужую боль, не утратила жажды справедливости и добра.

И когда Михай узнает от Марии, с которой у него, как и у Кэлина, связаны дорогие воспоминания деревенского детства и юности, о смерти друга, узнает о том, что сердце гвардии рядового разорвалось в те дни, когда он был со стадом овец на высокогорных пастбищах Карпат, то он воспринимает эту горькую весть и как сигнал для принятия важных решений в отношении себя. Ведь в последнюю встречу с Кэлином он не уловил глубины его душевной драмы, ненароком оскорбил в нем достоинство солдата и труженика, которым тот не привык никогда и ни при каких обстоятельствах поступаться. Значит им, Михаем Груей, утрачено нечто важное в восприятии люден и жизни, без чего он не вправе вершить чужие судьбы, значит, пришла для него пора уступить свой пост тому, в ком еще молода душа и кто способен лучше, чем она, вести важное государственное дело.

Груя — из той плеяды воспитанников комсомола, сынов партии, для которых честное и бескорыстное выполнение своего служебного долга — потребность души, веление совести. Он судит свои действия, свою жизнь по самому высокому нравственному счету. Обращаясь к нему, Кэлин мог по праву сказать: «Мы с тобой солдаты-гвардейцы и отлично понимаем, что в человеческой жизни важно не  с к о л ь к о  ты прожил, а  к а к  ты прожил».

До сих пор мы вели речь о произведениях, в сюжете которых быт или вовсе не находит места, или играет подчиненную роль. И вот перед нами — «повесть о семье», где арена сценического действия — домашний и дачный двор. Это — «Дикий Ангел» А. Коломийца.

Но и тут герои не отгорожены от океана народной жизни, от тех процессов, что определяют ход нашего общественного развития. Свою жизнь, свои поступки они стремятся оценивать с позиций коммунистической нравственности.

В потоке пьес, тем или иным образом иллюстрирующих тревожную динамику бракоразводной статистики, показывающих ослабление фамильных уз, связей между представителями разных поколений, пьесу А. Коломийца трудно не приметить. Она утверждает традиционные ценности — авторитет старшего в семье, сплоченность всех ее членов, ответственность каждого за упрочение материального благополучия, достатка семьи.

Глава этой «семейной монархии» Платон Ангел всю жизнь проработал у станка, находит он занятие своим рукам и по выходе на пенсию. Его дети — а их у него трое — приучены к труду с малолетства. Безделье, праздность для Платона — тяжкий порок, нравственное уродство. Бесхозяйственность, нерачительное отношение к плодам труда человеческого вызывают его гнев. Главная его заповедь — каждый должен трудиться в полную меру отпущенных ему сил и способностей. То, что он своих уже взрослых детей журит за низкие порой заработки, может показаться поначалу проявлением психологии стяжательства, накопительства. Но для Платона это, по существу, главный критерий полезности человека обществу. Мало зарабатываешь — мало, неквалифицированно работаешь. Значит, тянись, лучше овладевай профессией, навыками. «И жить надо, — считает Платон, — не как попало, а хорошо, богато, с достоинством, чтобы все в доме было, и про запас тоже. ‹…› Чем больше мы работаем, тем лучше государству. Больше труда — крепче государство».

Платон стоит на том, что ни зрелый уже возраст детей, ни занимаемые ими должности не могут избавить его, отца, от ответственности за линию их жизни, за их общественное лицо. Семья — ячейка государства, обеспечивающая его прочность, материальную и духовную. «Совесть рода своего не дам пачкать», — говорит он старшему сыну Петру, узнав, что тот своей авторитетной подписью дал ход строительству жилого дома в таком месте, где людям из-за шума и грохота свет не мил покажется. Платон полагает, что так мог поступить только «временщик», человек равнодушный к последствиям своей деятельности. И он настаивает, чтобы Петр, пока еще дело можно как-то поправить, «написал куда следует», признав допущенную ошибку. Подобный шаг кажется сыну («Из пионерского возраста давно вышел») самоубийственным: наверняка погонят с должности, а может быть, и из партии…

«Может, и из партии… — твердо отвечает Платон. — И опять — ничего не поделаешь. Значит, не может партия таких держать! Она есть и должна быть чистой! Совесть свою очистишь, вину трудом искупишь — может, и восстановят».

В пьесе нигде впрямую не сказано, что сам Платон Ангел, подобно сыну, является коммунистом. Тем не менее у нас нет никакого сомнения в том, что дело Ленина, дело созданной им партии заводской ветеран: рассматривает как свое кровное дело. И в этом он един с миллионами других честных тружеников, партийных и беспартийных, которые все свои силы, всю свою энергию отдают строительству коммунизма. Мы по праву сегодня говорим о КПСС как о партии всего народа.

При всей новизне проблематики, коллизий и характеров, которой отмечены представленные здесь пьесы, родились они отнюдь не на пустом месте. Нити живой преемственности связывают их с лучшими произведениями драматургии предшествующих десятилетий (тут нужно вспомнить прежде всего пьесы Николая Погодина), по-горьковски утверждавшими труд как творчество, как главную сферу проявления сущностных сил человека.

Конечно, в каждой из рассматриваемых пьес можно обнаружить те или иные художественные изъяны. Не во всех случаях даже характеры главных героев, заявленных авторами свежо и интересно, выписаны объемно, во всей полноте их индивидуальных качеств. Встречаются и недостаточно убедительные сюжетные ходы и психологические натяжки в разрешении тех или иных коллизий.

Но важно указать на те свойства этих произведений, которые вызвали к ним повышенный интерес театров и зрителей, сделали их приметным фактом не только театральной, но и общественной жизни. Нельзя не видеть заключенный в них высокий заряд гражданственности, стремление драматургов говорить о том главном, что составляет смысл деятельности человека, определяет общественную ценность личности в условиях развитого социализма. Герои этих пьес сталкиваются с теми же проблемами, с которыми приходится иметь дело и людям, сидящим в зале. За конкретностью производственных и житейских ситуаций, изображенных драматургами, угадывается широкий социальный фон, те большие сдвиги, которые произошли в общественной жизни, в сознании народа за годы последних пятилеток. Отсюда — та степень зрительского сопереживания и доверия к происходящему на сцене, когда как бы исчезает грань между правдой жизни и правдой искусства и драматический герой начинает восприниматься как реальная фигура времени.

В дальнейших поисках нашей драматургии и театра важно сохранить столь отчетливо проявившиеся в этих произведениях активность художнического вторжения в современную действительность, идейную четкость авторской позиции, стремление показать людей труда как творческую силу истории, непримиримость к тем негативным явлениям, которые еще стоят на пути движения советского общества к светлому будущему.

В Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду партии говорилось:

«Бесспорны успехи творческих работников в создании ярких образов наших современников. Они волнуют людей, вызывают споры, заставляют задумываться о настоящем и будущем. Партия приветствует свойственные лучшим произведениям гражданский пафос, непримиримость к недостаткам, активное вмешательство искусства в решение проблем, которыми живет наше общество. Помните, как писал Маяковский: «Я хочу, чтоб в дебатах потел Госплан, мне давая задания на год». И нас радует, что в последние годы в литературе, кино и театре поднимались такие серьезные проблемы, над которыми действительно не мешало бы «попотеть» Госплану. Да и не только ему».

В этих словах не только поддержка того доброго, принципиально важного, чем отмечена наша творческая практика последнего времени, но и надежнейшие ориентиры для дальнейшей художественной разведки жизни, осмысления ее с позиций партийности и народности.

Михаил Шатров

СИНИЕ КОНИ НА КРАСНОЙ ТРАВЕ

(РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ЭТЮД)

Опыт публицистической драмы в двух частях

В этой пьесе три пласта:

взгляд из сегодняшнего дня — музыка и современные песни, вот почему на сцене — ребята с гитарами;

окно в двадцатый год — документы и материалы той прекрасной поры, отсюда обилие лозунгов и плакатов революции на сцене, в зале и фойе и Хор, участники которого помогут нам зримо и реально прочитать эти документы;

эпизоды одного дня жизни В. И. Ленина — поэтому на сцене его кремлевский кабинет, кухня и квартира и артисты — исполнители ролей[2].

Все это сейчас — в странном на первый взгляд соединении несоединимого. Важно, чтобы к концу спектакля нам перестало это казаться странным, чтобы мы сердцем и душой ощутили нерасторжимую связь времен.

Может быть, наш спектакль начнется словом от театра:

«Все мы родом из Революции…

Мы вопрошаем и допрашиваем прошлое не любопытства ради, мы хотим понять день сегодняшний,

мы хотим заглянуть в день завтрашний.

Мы хотим рассказать вам об одном дне жизни

Владимира Ильича Ленина…

Мы хотим вдохнуть жизнь в пожелтевшие документы той прекрасной и яростной поры…

Мы попробуем вместе с вами ощутить себя теми людьми, которые осенью двадцатого года на Третьем съезде комсомола слушали Ленина…

Мы не берем на себя смелость создавать иллюзию портретного сходства, мы попытаемся материализовать слова Надежды Константиновны Крупской: «Образ Ленина — это мысль Ленина».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Документы двадцатого года

«НАД ВСЕМ МИРОМ ВЕЕТ ПОДНЯТОЕ НАМИ КРАСНОЕ ЗНАМЯ ТРУДА, ПОД НИМ ПОГИБЛИ ТЫСЯЧИ, ПОД НИМ ПОБЕДЯТ МИЛЛИОНЫ».

«Извещение

Третий Всероссийский съезд Российского Коммунистического Союза молодежи откроется 2 октября 1920 года.

Порядок дня:

1. Военное и хозяйственное положение республики — докладчик от ЦК РКП(б) согласовывается.

2. Коммунистический Интернационал молодежи.

3. Доклад Ц. К-та.

4. Социалистическое воспитание молодежи.

5. Милиционная армия и физическое развитие молодежи.

6. Программа РКСМ.

7. Устав РКСМ.

8. Выборы ЦК».

«Москва. Кремль. Ленину.

Дорогой товарищ, я счастлив, что этим письмом имею возможность духовно и душевно приобщиться к вам. Как и вы, я был ранен в 18-м году, с тех пор прикован к постели и думаю о главных вопросах жизни. Лишь в редкие минуты, когда болезнь отступает, я могу взять кисти и краски, чтобы писать картину о грядущем царстве равенства и братства, когда человек действительно будет красив, окрылен и свободен. Я назову ее «Синие кони на красной траве». Я знаю, что не увижу этого царства. Его судьба в руках тех, кто идет за нами. Настоящим я прошу вашего разрешения завещать мою картину вам, поскольку непредвиденное со мной может случиться каждую минуту жизни. С коммунистическим приветом ваш товарищ по фронту гражданской войны

Алексей Леньков».

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Зажигается лампочка под зеленым абажуром на столе в кабинете Ленина.

Луч прожектора освещает у портала  а р т и с т а, который в нашем спектакле будет играть роль Владимира Ильича Ленина. Пока ничто нам об этом не говорит, может быть, только чуть-чуть — костюм, похожий на ленинский, и галстук — тоже в горошек. Портретного грима нет. Этот принцип распространяется на всех актеров, играющих роли исторических деятелей.

А р т и с т. В сентябре двадцатого года стояли необычайно ясные и теплые дни золотой осени. Владимира Ильича Ленина мучила бессонница. Усталый, вымотанный за день напряженной работой, он и ночью не мог отдохнуть. В один из последних дней сентября Крупская настояла на приглашении доктора Обуха — старого партийного товарища, которого Ленин очень любил как человека и которому доверял как врачу. Протелефонировав Обуху и договорившись о встрече, Владимир Ильич медленно направился в свой рабочий кабинет. (Входит в кабинет.) По просьбе скульптора, который работал в эти дни над его портретом, проверил, высохла ли за ночь тряпка, прикрывавшая бюст (проверяет), полил ее водой из банки (поливает), сел за стол (садится), взглянул на первую страницу «Правды», где были напечатаны вести с мест (быстро просматривает газету), еще раз перечитал письмо от юного художника, полученное накануне (читает письмо)…

На наших глазах должен произойти процесс внутреннего перевоплощения артиста.

…И только тогда попросил секретаря пригласить Владимира Александровича Обуха, когда тот приедет. (Снимает пиджак, вешает его на стул, развязывает галстук.)

В кабинет входит  а р т и с т, играющий  д о к т о р а  О б у х а.

О б у х. Доброе утро, Владимир Ильич!

Л е н и н. Доброе, доброе, Владимир Александрович.

Рукопожатие.

Простите, что я вас оторвал от действительно больных людей. Это все Надежда Константиновна — пристала с ножом к горлу, а Мария с ней, конечно, заодно.

О б у х. С таким дуэтом я бы тоже не совладал. Ничего, мы сейчас с вами посидим, поговорим, успокоим домашних и сами успокоимся. А раздевались зря, я вас слушать не собираюсь, а вот мерзавочку прощупаю…

Л е н и н. Вы о пуле?

О б у х. О ней, голубушке. Где она там у вас, подлая?

Л е н и н. Там, где вы ее оставили два года назад.

О б у х (прощупывая шею больного). Тогда здесь она должна быть, мерзавочка… Скажите, пожалуйста, — на месте! Вот она, вот она. А вторая глубоко, ее только лучами достанешь… Так, так. Не беспокоят вас эти нахалки?

Л е н и н. Не знаю. Нет, пожалуй.

О б у х. Убрать их к чертовой матери — и скорее! Так, так. На что жалуемся? Прошу прощения. Поставим вопрос правильно: на что считают необходимым пожаловаться сестра и жена? На бессонницу?

Л е н и н (улыбаясь). В этом вопросе я бы к ним, пожалуй, присоединился.

О б у х. Давно страдаете?

Л е н и н. Давненько.

О б у х. Невелика тайна, могли бы и раньше поделиться. Головные боли?

Л е н и н. Это, пожалуй, самое неприятное.

О б у х. Часто?

Л е н и н. Слишком.

О б у х. Ощущение, что сжимается стальное кольцо?

Л е н и н. Пожалуй.

О б у х. Не замечали: в глазах, особенно по краям, могло появиться некое дрожание, мы говорим — мушки бегают?

Л е н и н. Бывает.

О б у х. Устаете быстро?

Л е н и н. Пожалуй. Да, значительно быстрее, чем раньше.

О б у х. Так… так… ручку извольте… Пульс напряженный. Так. Очень хорошо. Отлично. Правильно. И здесь… все верно. Хорошо.

Л е н и н. Что, плохо дело?

О б у х (улыбнувшись). Пустяки. Одевайтесь. (В зал.) Всю свою жизнь доктор Обух будет помнить это утро и этот тревожный и пронзительный взгляд, который требовал от него правды и только правды. Как опытный врач, Владимир Александрович сделал все возможное и невозможное, чтобы задержать развитие болезни, а пока… пока предстоял трудный разговор.

Л е н и н (завязывая галстук, весело). Ну и как? Сколько мне осталось?

О б у х (в тон). А сколько нужно?

Л е н и н. Запрашивать с походом?

О б у х. Но по-божески…

Л е н и н (весело). На все про все… чтобы синие кони да еще на красной траве… мне нужно… лет двадцать пять. Что, запросил?

О б у х. Я бы прописал, но ведь с вами, батенька, иметь дело — хуже некуда. Уговоры наши и беседы — так, простое сотрясение воздуха. Вот возьму сейчас нарочно запугаю, навру с три короба, и разбирайтесь!

Л е н и н. У вас не получится. Вы врать не умеете.

О б у х. Еще как умею!

Л е н и н. Глаза выдадут.

О б у х. Тогда я не с вами буду разговаривать, а с двумя милыми особами, которые к моим словам отнесутся всерьез.

Л е н и н. Помилуйте!

О б у х. Нет, не помилую. Макушки-то опять не видно, весь в работе утонул, а что обещали? Когда бы я ночью ни шел мимо — окно горит. Вчера в двенадцать ночи вы вполне могли сказать: «Начинается шестнадцатый час моего восьмичасового рабочего дня».

Л е н и н. Вот и неправда. Вчера я был в концерте.

О б у х. Вот и неправда. Вы действительно пришли в Большой театр, публика вас узнала, устроила овацию, а вы тут же поднялись — и восвояси, вернулись сюда и работали до трех ночи. И напрасно. Можно было овации перетерпеть, но, уж во всяком случае, не лишать себя такого чудесного отдыха.

Л е н и н. При чем здесь овации? У нас просто некультурная публика, совершенно не умеет вести себя в концерте. Шаляпин уже вышел на сцену, а ему навстречу: «Да здравствует Ленин!» Он обратно, в кулисы. Идут слушать великого певца, а устраивают овации Ленину. Какое неуважение к артисту! Как я мог там оставаться? Пришлось передать Шаляпину мои извинения.

О б у х. Ну хорошо, вчера отдых не получился. А когда получился последний раз? Это ведь именно вас, а не Цюрупу надо привлечь за растрату государственного имущества — своего здоровья.

Л е н и н (весело). Вот уж на кого вы не похожи, так это на склочника.

О б у х. Когда вы отдыхали последний раз? Только без сказок! В конце концов, врача вы можете дезориентировать, но я такой же большевик, как и вы, и требую правды. Разговор у нас с вами партийный.

Л е н и н. Медицинский.

О б у х. Партийный.

Л е н и н (улыбаясь). Ну хорошо, партийно-медицинский.

О б у х. Товарищ Ульянов, извольте правду: когда вы отдыхали последний раз?

Л е н и н. Вы чем-нибудь всерьез обеспокоены?

О б у х. Обеспокоен. Всерьез. Тем, что вы себя безбожно убиваете. Вы работаете на износ.

Л е н и н (помолчав). Не я один, и ЦК и Совнарком — все завалены работой. Волей-неволей многое, в том числе и лишнее, падает на меня. Если бы не этот вековой запас усталости, который сидит во мне…

О б у х. Это заколдованный круг. Чем больше вы будете уставать, тем меньше вы сделаете.

Л е н и н. Я боюсь не успеть…

Пауза.

Владимир Александрович, что меня ждет? Что значат эти признаки? Поймите, я должен знать, я обязан знать, сколько в моем распоряжении… хотя бы примерно. Простите меня, я понимаю, что этот разговор вам в тягость, но на эти темы я не могу говорить ни с женой, ни с сестрой. Только с вами. Давайте действительно считать, что разговор у нас с вами партийный.

О б у х. Медицинский.

Л е н и н (улыбнувшись). Ну хорошо, медицинско-партийный.

О б у х. Батенька вы мой, да кто вам это может сказать? Это же мистика какая-то!

Л е н и н. Мистику к чертям! Нужна наука. На одной чаше весов все, что вам известно обо мне, — пятьдесят лет, ранен, головные боли, бессонница, на другой — ваши знания и опыт.

О б у х. Это не наука — знать то, что человеку знать не дано. Это не марксистская постановка вопроса. Вот!

Л е н и н. О марксистами я как нибудь договорюсь, они нас простят.

О б у х. Вы просите у меня гадания на кофейной гуще!

Л е н и н. Я прошу у вас немножко мужества. (Ходит по кабинету.) Если бы знать, если бы знать… это, кажется, у Чехова?

О б у х. Вам (подчеркивая) всего пятьдесят, объективные данные совсем неплохи, вы прекрасно плаваете, отлично стреляете, здоровье богатырское, если до сих пор не свалились от этой заседательской и бумажной каторги. Запас усталости? Изменим режим работы, и все войдет в норму.

Л е н и н. Я не властен это сделать, Владимир Александрович, и вы это прекрасно знаете.

О б у х. Меня в соучастники не берите: не знаю и знать не хочу!

Л е н и н (берет со стола кипу бумаг). Гражданская война на исходе, но в Крыму — Врангель, а на Западе — Польский фронт. (Бросает несколько листков на стол.) В Риге идут переговоры о мире, но с диким скрипом, сегодня ждем новые польские условия, очевидно, потребуют Литву и Белоруссию… (Еще один листок лег на стол.) Полная и всепоглощающая разруха. Объем продукции по всей стране — восемнадцать процентов довоенного. Мертвые поля, мертвые заводы, закоченевшие паровозы… (Летят и ложатся на стол листки документов.) Город голодает, а деревня стонет под бременем продразверстки. Уменьшаем разверстку — деревне полегчает, но умрет город. Увеличиваем разверстку — город чуть вздохнет, но потеряем деревню, повернем ее против себя. А что это такое в России? Вот телеграмма из Лондона от Красина — достал сто тысяч фунтов за нашу пеньку и пушнину, спрашивает, что покупать. Уже неделю идет дикая борьба всех наркомов за эти сто тысяч. Меня ловят днем и ночью, здесь и дома. Вот список предметов первой необходимости — паровозы, телеграфные аппараты, мясные консервы, проволока, электромоторы, гвозди… Более тысячи наименований. И все правы, и каждый рассчитывает на мою поддержку. Продолжать, Владимир Александрович?

О б у х. Нет. Всерьез позаботиться о своем здоровье. Вы должны сосредоточиться на главном, все остальное, даже срочное, но второстепенное, — другим товарищам. Работать в сутки не более десяти часов. С перерывом в два часа. Под страхом домашнего ареста каждый выходной — на природу. Плавать, охотиться, играть в городки, просто гулять каждый день не меньше двух часов.

Л е н и н. И пулю — к чертовой матери!

О б у х. При чем тут пуля?

Л е н и н (взгляд на Обуха). Все понял. (Поднимается.) Спасибо, Владимир Александрович, я все выполню.

О б у х. Но если все, о чем мы с вами тут договорились, останется простым сотрясением воздуха, я тут же пишу в Политбюро и прошу на меня не сердиться.

Л е н и н (улыбаясь). Не придумывайте, у вас никогда не было склонности к бюрократической переписке. Спасибо. Привет вашим домашним.

О б у х. Благодарю. Мои поклоны Надежде Константиновне и Марии Ильиничне.

Рукопожатие. О б у х  уходит.

Л е н и н (садится за стол, кладет руки, сжатые в кулаки, перед собой, застывает. Он напряженно сосредоточен, думает. Тихо насвистывает и напевает).

«В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я,

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь сочилася моя…»

(Внезапно, что-то решив, резко поднимается, идет к двери. Приоткрыв дверь.) Наташа, будьте добры…

В кабинет входит секретарь Председателя Совнаркома  Н а т а ш а — молодая девушка лет двадцати.

Что у нас сегодня?

Н а т а ш а (открыв блокнот). В двенадцать часов — корреспондент РОСТа Долгов, он вернулся из Лондона.

Л е н и н. Хорошо.

Н а т а ш а. В час дня — комиссия по сокращению госаппарата.

Л е н и н. Извинитесь, скажите, что я не смогу быть.

Н а т а ш а. В два часа — совещание всех хозяйственных наркоматов и представителей ВСНХ по поводу денег Красина.

Л е н и н. На завтра, на Совнарком.

Н а т а ш а. Восемнадцать часов. Товарищ Клара Цеткин. Но вы договорились с ней, что она придет к вам домой.

Л е н и н. Хорошо.

Н а т а ш а. Тут еще товарищ Брюханов…

Л е н и н. Помню. Нет, не смогу, пусть свяжется с Ломовым.

Н а т а ш а. Делегация Государственного издательства.

Л е н и н. Извинитесь, скажите, что я не совсем хорошо себя чувствую… (В ответ на испуганный взгляд Наташи.) Пустяки. Пусть обратятся к Луначарскому.

Н а т а ш а. Звонили комсомольцы из Цекамола, очень просят принять их. У них второго октября открывается Третий съезд, они хотят, чтобы вы выступили с докладом о военном и хозяйственном положении республики.

Л е н и н. С докладом?

Н а т а ш а. У них в Цекамоле очень большая дискуссия и склока, совсем запутались.

Л е н и н. О чем спорят?

Н а т а ш а. Ну, например, как называться — Коммунистический союз молодежи или Союз коммунистической молодежи?

Л е н и н. А какая разница?

Н а т а ш а. Ну что вы, они столько бумаги на это извели…

Л е н и н. Нет, я с этими вопросами совершенно незнаком, пусть Оргбюро разберет и решит.

Н а т а ш а. Но их, очевидно, интересует ваше мнение.

Л е н и н. Зачем же я буду заранее осложнять коллективное решение ЦК выражением своего личного мнения? Нет, в Оргбюро, в Оргбюро! Что еще?

Н а т а ш а. Что еще? Некто Сапожникова, работница Моссовета, просит о встрече. Ее собираются дисциплинарно арестовать на тридцать шесть часов, она говорит, что несправедливо и что вы ее знаете по какому-то митингу и сможете помочь…

Л е н и н. Сапожникова? Сапожникова… Не помню. Извинитесь и попросите ее обратиться в МК партии. Вечером, после восьми ничего назначать не будем, пойду гулять.

Н а т а ш а. Гулять?

Л е н и н. Да. Теперь каждый день буду гулять часа полтора. Наташа, и еще одна маленькая просьба: если можно, никогда не закрывайте окна шторами… какое-то неприятное чувство оторванности… как в мышеловке…

Н а т а ш а. Простите, Владимир Ильич, я не знала… (Открывает окна.)

Л е н и н. Наташа, и еще: найдите Луначарского, пусть позвонит. Скажите Цюрупе, что я жду его с материалами комиссии по сокращению госаппарата. Разыщите Кирова, пусть свяжется со мной по телефону. На три часа дня закажите прямой провод сначала с Западным фронтом, потом с Южным. Запросите в Реввоенсовете все материалы о Врангеле и в четыре часа — совещание по этому вопросу. Если будет звонок из Риги, немедленно, где бы я ни был, разыщите меня. В третьем доме Советов остановился ходок с Урала, комната шестнадцать. Я хотел бы поговорить с ним. В случае его согласия договоритесь об удобном для него времени сегодня или завтра. Когда у нас сегодня есть окошко?

Н а т а ш а. Только вечером, но вы хотели гулять.

Л е н и н. Нет, нет, эти часы трогать не будем. Может быть, сегодня в час дня, если он свободен? Как, вы сказали, фамилия этой женщины?

Н а т а ш а. Сапожникова.

Л е н и н. Нет, не помню. Не помню. И последнее: я получил вчера вот это письмо. Справьтесь, пожалуйста, об адресате. Не нуждается ли он в чем-нибудь? Только пусть товарищи наводят справки деликатно. (Передает ей письмо.)

Н а т а ш а. Хорошо. (Уходит.)

Ленин подходит к окну, долго смотрит на город.

Тихо, не спеша возникает песня «Синие кони на красной траве».

«Небо

крылом

Провело по земле —

Синие кони

На красной траве.

Долгие гривы —

Как водопад,

А под копытами

Травы кипят,

Алые травы,

Багряные,

рдяных корней,

Буйные травы

Российских

лесов и степей.

Ветер объял

Облака и траву,

Синие кони

Летят наяву!

Гордо и вольно

Рвутся вперед…

Вдруг замирают…

Ветер поет.

Свет

Революции,

Веры

дыханье моей —

Синие кони

Пронзительно-будущих дней!»[3]

Документы двадцатого года

«ГЕРОИ ПРОЛЕТАРИАТА ПРОСТЫ И ОБЫЧНЫ. ИХ ГЕРОИЗМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ЛИШЬ В ТОМ, ЧТО ОНИ ДЕЛАЮТ ВСЕ, ЧТО НУЖНО ДЕЛАТЬ В РЕШИТЕЛЬНЫЙ МОМЕНТ».

«ГЕРОИ, МЫ НЕ ЗНАЕМ ВАШИ ИМЕНА, НО МУЖЕСТВО ВАШЕ — НА ВСЕ ВРЕМЕНА!»

«Западный фронт.

Начальнику Особого отдела 15-й армии Берзину Я. К.

от члена РКСМ Богдановича С. Н.

Рапорт

Находясь на нелегальном положении в расположении войск противника 19 сентября с. г., я стал невольным свидетелем казни трех девушек молодого возраста за коммунистические убеждения, о чем и сообщаю.

Около десяти часов вечера все население станции Яськово, Петровского уезда было согнано солдатами на площадь, где в свете фар английских грузовиков у стены школы стояли, поддерживая друг друга, приговоренные. По их внешнему виду и состоянию стало ясно, что они подвергались физическим издевательствам.

На вопрос офицера, командовавшего «демократическими» палачами, о последнем желании, все трое изъявили желание спеть «Интернационал», в чем им было отказано. Тогда они назвали песню «Смело, друзья, не теряйте…».

Во время исполнения песни в толпе слышались слезы и причитания. Испугавшись возможных последствий, офицер оборвал песню залпом.

Все попытки узнать имена казненных не увенчались успехом, так как в данной местности они неизвестны и доставлены были сюда только на казнь. По непроверенным слухам — комсомолки из Питера, занимавшиеся коммунистической пропагандой среди местного населения.

Больше ничего по данному вопросу, глубоко пережитому мною лично, сообщить не могу, в чем и расписываюсь.

Богданович С. Н.»

Резолюция: «В архив. Хранить вечно».

Приложение (от автора).

«Смело, друзья, не теряйте

Бодрость в неравном бою,

Родину-мать вы спасайте,

Честь и свободу свою.

Если ж погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых,

Дело всегда отзовется

На поколеньях живых.

Стонет и тяжко вздыхает

Бедный наш русский народ.

Руки он к нам простирает,

Нас он на помощь зовет.

Если ж погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых,

Дело всегда отзовется

На поколеньях живых.

Час обновленья настанет,

Гимн наш народ пропоет,

Добрым нас словом помянет,

К нам на могилу придет».

«В ЦК РКСМ. Отдел Статистического учета.

Справка

о составе ячейки РКСМ Вторых механических мастерских Городского района гор. Москвы за 1918—1920 годы.

Ячейка была создана в марте 1918 года в количестве 13 человек в составе:

1. Кирсанов Сергей — убит под Царицыном.

2. Забелин Сергей — убит под Царицыном.

3. Нефедов Василий — погиб в продотряде.

4. Давыдов Семен — вышел.

5. Терновский Николай — убит на Восточном фронте.

6. Попов Борис — умер от ран в госпитале.

7. Светков Николай — убит на Восточном фронте.

8. Никитин Петя — убит в боях с Юденичем.

9. Обухова Лида — повешена петлюровцами.

10. Каршина Клавдия — умерла от тифа.

11. Нижник Игорь — расстрелян колчаковцами.

12. Соболевский Володя — убит белогвардейцами под Тулой.

13. Уварова Мария — работает по вовлечению в Союз новой молодежи.

В настоящий момент вступают 31 человек.

С подлинным — Уварова.

Москва. 17 августа 1920 года».

КАРТИНА ВТОРАЯ

Кабинет В. И. Ленина. Л е н и н  беседует с корреспондентом Российского телеграфного агентства  Д о л г о в ы м.

Л е н и н (Долгову). Планы наши в Азии те же, что и в Европе: мирное сожительство с народами всех стран, просыпающимися к новой жизни.

Д о л г о в (записывая). Основы мира с Америкой?

Л е н и н. Пусть американские капиталисты не трогают нас. Мы их не тронем.

Д о л г о в. Польский вопрос?

Л е н и н. Как известно, Польша сперва захватила Киев, но мы ответили контрударом и подошли к Варшаве, затем наступил перелом, и мы откатились на сотню верст назад. Сейчас в Риге идут переговоры о мире, завершения которых мы ждем с надеждой.

Д о л г о в (не выдержав). Эх, Владимир Ильич, если бы мне можно было сказать…

Л е н и н. Не только можно — нужно.

Д о л г о в. Я только что из Европы. Знаете, как оттуда выглядят наши уступки и просьба о мире?

Л е н и н. Очевидно, потребуется время и известная широта взглядов, чтобы понять: один день мира даст строительству социализма гораздо больше, чем десять дней пускай даже победоносной войны.

Д о л г о в. Нет, Владимир Ильич, победоносная война открыла бы для нас в Европе такие возможности…

Л е н и н. Милый Саша, сколько вам лет?

Д о л г о в. Двадцать три.

Л е н и н (помолчав). В политике нам всем нужно иметь не только горячее сердце, но и холодную голову, иначе всегда есть опасность остаться в дураках. (Повторяет.) Война откроет возможности… Война — это война, это гибель людей, это разруха, голод, разорение сотен тысяч крестьянских хозяйств, это снова безотцовщина…

Д о л г о в. Но ведь главное — конечный результат, а это будет победа — и какая! Почему вы молчите, Владимир Ильич?

Л е н и н. Я думаю о цене, которую каждый раз приходится платить за победу. Эта мысль не оставляет меня никогда — ни днем ни ночью…

Телефонный звонок.

(Снимает трубку.) Слушаю. Здравствуйте, Георгий Ипполитович… Нет, деньги от Красина еще не распределили… Завтра, на Совнаркоме… Нет уж, вы меня в союзники не берите, будем решать по справедливости, кому нужнее… Как мне понравился скульптор? Все это на совести Луначарского! Мало того, что меня просили по часу позировать — состояние абсолютно невыносимое для меня, — но я же еще в отсутствие скульптора должен периодически поливать бюст водой, так как иначе, видите ли, глина сохнет и трескается… (Смеется.) Так и знайте: я вам этой затеи не прощу, отмщение грянет!.. Договорились. (Опускает трубку.) Товарищ Долгов, а как мы выглядим оттуда? Что говорят и думают наши друзья?

Д о л г о в. К сожалению, вынужден вас огорчить: говорят и думают плохо.

Л е н и н. Почему?

Д о л г о в. Всеобщее настроение — большевики изменили своему интернациональному долгу. Мировая революция задыхается. Уповали на советизацию Европы, теперь же о ней вспоминают как о прекрасной, но, увы, несбыточной мечте. Очень трудно защищаться.

Л е н и н. То есть?

Д о л г о в. Вы напрасно улыбаетесь. Невозможно объяснить европейскому рабочему, почему Красная Армия остановилась перед Варшавой и Германией, когда достаточно было маленького толчка, чтобы буржуазные правительства полетели. Вместо того чтобы идти на поклон в Ригу, надо было перегруппировать силы и на плечах Пилсудского ворваться в Европу. Вы даже не представляете себе, что бы там наделала конница Буденного!

Л е н и н. В Европе? Представляю…

Д о л г о в. Тем более…

Л е н и н. Это мысли ваши или…

Д о л г о в. Это взгляды наших друзей, которые я разделяю. Возьмите Англию. Там есть прекрасная группа рабочих-индустриалистов. Они готовы начать революцию хоть завтра, но им нужны руководители, которых могли бы им дать мы.

Л е н и н. Это, очевидно, о них писала мне Сильвия Панкхерст: «Замечательные люди, в характере которых имеется некоторая беспощадность, что пригодится нам в дни революции». Кажется, так.

Д о л г о в. Абсолютно точно! Я встречался с Сильвией и знаю об этом письме. Она просила вас использовать ваш авторитет и обратиться к английским рабочим с призывом к революции, но вы отказались. Ваш ответ был странным и разочаровывающим. Откровенно говоря, я думал, что ваш ответ — результат неосведомленности. Но когда я приехал в Москву, мне стало не по себе. Люди интересуются гвоздями, мясом, и никто не думает о том, что в тюрьмах Европы гниют наши братья, которых могла бы спасти Красная Армия, останься мы революционерами! Потом наконец я понял в чем дело. Можно?

Л е н и н. Нужно.

Д о л г о в. По-моему, все дело в том, что старая гвардия просто устала. За плечами — тюрьмы, каторги, ссылки, болезни, раны, есть же предел человеческим возможностям?

Л е н и н. Думаете, в этом дело?

Д о л г о в. Конечно! Не случайно у молодежи совсем другое настроение.

Л е н и н. Какое?

Д о л г о в. Мне повезло, я в Москву добирался в теплушке вместе с комсомольцами, делегатами съезда. Знаете, о чем они говорили день и ночь? Как вы выйдете на трибуну и скажете: «Хватит заседать! Долой словоговорилку! Бери винтовку и штык и как один — на Польский фронт! Даешь Варшаву!» И единственное, о чем спорили, — одно будет заседание съезда и сразу же мобилизация или два, чтобы успеть новый ЦК выбрать. Если бы вы видели этих ребят, Владимир Ильич!

Л е н и н. Жаль, но, наверное, не сумею я у них выступить — очень много неотложных вопросов. Давайте пока с вами разберемся, если не возражаете?

Д о л г о в. С удовольствием.

Л е н и н. Вот тон мне ваш нравится, глаза мне ваши нравятся… Но такую чепуховину, простите, несете — зеленую!

Д о л г о в. Я не обиделся! Я не обиделся! Продолжайте.

Л е н и н (улыбнувшись). Идея мировой революции, Саша, нам очень дорога, но советизация Европы с помощью Красной Армии — это ведь революционная авантюра, и не более того! Мы никому не собираемся навязывать социализм штыками. Мы будем отстаивать социализм штыками, но это совсем другое дело. Революции не экспортируются, они рождаются изнутри. Почему мы сейчас в Польше проиграли? Из-за ошибок военных? Только ли? Мы до польского пролетариата не добрались, он был не с нами. И если кто-то рассчитывает при помощи чужих штыков или кучки «беспощадных революционеров», без поддержки народа, вопреки его воле и желанию прийти к власти и полагает такой путь правильным…

Д о л г о в. Владимир Ильич, а мы не фетишизируем народ?

Л е н и н. А разве для вас, Саша, народ — послушный, бессловесный объект руководства? Нет, извините! Когда я ответил английским товарищам не призывом к революции, что было бы преступлением, а советом работать в массах, просвещать массы и в конце концов завоевывать массы на свою сторону, вы сказали, что мой ответ…

Д о л г о в. Был странным и разочаровывающим.

Л е н и н. Откуда у молодого марксиста такое нежелание работать с массой, считаться с ней? И в то же время решать за народ, говорить от его имени? Почему мы победили в семнадцатом, хотя нас было всего лишь несколько тысяч? Потому что нас поддержали миллионы. В этом наша сила. И мы будем непобедимы, пока массы будут за нас. Самое святое для коммуниста — связь с народом. Порвутся связи, мы заживем своей жизнью, народ своей — быть беде. Поэтому не отмахивайтесь по-барски от народа, а если вы партия народа — извольте выражать его коренные интересы, извольте жить в гуще, а не отгораживаться, извольте знать настроения, знать все, понимать массу, уметь подойти к ней, завоевать ее абсолютное доверие и, конечно, не льстить массе, а говорить правду!

Входит  Н а т а ш а, протягивает пакет.

Н а т а ш а. Из Реввоенсовета, материалы о Врангеле.

Л е н и н (расписываясь на корешке). Спасибо. Из Риги не звонили?

Н а т а ш а. Нет. Ходок будет в час. Сапожниковой я все объяснила, она плачет.

Л е н и н. Попросите товарищей из МК отнестись к ней очень внимательно.

Н а т а ш а. Я уже позвонила.

Л е н и н. Спасибо. И еще, если вас не затруднит: достаньте где-нибудь чайник, наполните его холодной водой и вылейте на мою несчастную голову, будь она неладна!

Н а т а ш а  машинально кивает и выходит из кабинета.

Д о л г о в. Владимир Ильич, я внимательно выслушал ваши аргументы, многое заставляет меня задуматься. Но ответьте мне на такой вопрос: в чем же в таком случае заключается наш интернациональный долг?

Л е н и н. Построить подлинный социализм, дать народам мира осуществленную светлую идею, доказать преимущества социализма перед капитализмом практическими успехами. Это главное. Делать максимум осуществимого в одной стране для развития, поддержки, пробуждения революции во всех странах. Это интернационализм на деле!

Д о л г о в. Но если мы будем строить так, как сейчас, — в сутки по чайной ложке, — это никогда не кончится и ваши слова останутся лишь словами. Это с одной стороны. С другой стороны, вы говорите, что советизация Европы с помощью Красной Армии…

Л е н и н. Безусловно.

Д о л г о в. Но тогда, чтобы ускорить процесс, может быть, нам действительно необходим метод военного принуждения? Ведь человек действительно ленивое животное, без приказа и команды он работать не будет. Троцкий, на мой взгляд, прав и в том, что свободный труд производителен только в условиях буржуазного строя. В наших условиях экономику можно построить только на принудительной основе. Это лучший, идеальный метод для строительства…

Л е н и н (сдерживая себя). Чего?

Д о л г о в. Коммунизма.

Л е н и н. Какого? Того, которому Маркс дал очень точное определение — «казарменный коммунизм»?

Д о л г о в. Дело не в определениях, а в сути моей мысли.

Л е н и н. Какое отношение имеет казарма, где люди — безымянная масса, строительный материал, не больше, работают из-под палки, где отрицается личность человека, где боятся таланта и потому насильственно освобождаются от него, где отрицается культура и царствует нравственный застой, где нет жизни, а властвует регламент, — какое отношение, я вас спрашиваю, имеет эта казарма к коммунизму?

Д о л г о в. Я имел в виду нечто другое.

Л е н и н. Ничего другого вашим «идеальным» методом построить нельзя. Если замечательную идею осуществлять негодными средствами — знаете, что вы получите? Люди могут усомниться в идее и, не разобравшись, обвинить ее, а не средства — вот в чем гвоздь! (Ходит по кабинету.) Я только одного не могу понять, Саша, — откуда у вас, молодого человека, этакое барское, презрительное отношение к человеку, как к вещи? Если для коммуниста человек — это вещь, ленивое животное, тогда возможно все — от мировой революции с помощью штыков Красной Армии вплоть до мечты о коммунизме из-под палки! Но тогда, простите, это не коммунист! (Наливает из графина в стакан воду, пьет.)

Д о л г о в. Я вас очень расстроил, Владимир Ильич? Я понимаю. Но поверьте, было бы в тысячу раз хуже, я бы просто оскорбил вас, если бы стал поддакивать.

Л е н и н. Саша, я ненавижу поддакивающих. Будь моя воля, я бы во всех кабинетах повесил лозунг: «Да здравствует гибкость ума, а не гибкость поясницы!»

Д о л г о в. Я должен все это продумать, понять, а не просто запомнить.

Л е н и н. Браво, Саша! Наконец-то я слышу речь не мальчика, но мужа! Коммунизм не может быть заучен! Выстрадан, продуман, понят, освоен! Без работы мысли — это всего лишь вывеска.

Д о л г о в. И если я не приду к согласию с вами, я сам сделаю все необходимые выводы.

Л е н и н. Это какие же?

Д о л г о в. Очевидно, при таком несовпадении наших позиций я не смогу оставаться на своем посту.

Л е н и н (погасив улыбку). Какое у вас образование?

Д о л г о в. Неоконченное реальное, вытурили за листовки, потом — самообразование.

Л е н и н (обрадованно). Все дело в этом! Надо учиться, срочно, немедленно! Такая мешанина в голове…

Д о л г о в. Учиться? Сейчас? Кто меня отпустит?

Л е н и н. А вы скажите своему начальству: мне надо стать коммунистом, мне надо сесть за парту.

Д о л г о в. Я с пятнадцатого года большевик.

Л е н и н. Ну-ну, только не обижаться. У меня поводов для обид сегодня было гораздо больше. Я столько лет знаю вас, Саша, слежу за вами с откровенной симпатией, дома смеются, говорят, что влюблен… Неужели ваша чистая душа не подсказала вам, что все, что вы сегодня предлагали, — да, да, все от начала до конца! — противно большевизму, противно человеческому чувству?

Д о л г о в. Но почему?

Л е н и н. Потому что вы признаете и утверждаете единственное средство в отношениях с массой — насилие, вместо убеждения и примера.

Д о л г о в. Извините, Владимир Ильич, мы насилия не отменили и отменять не собираемся.

Л е н и н. Дорогой Саша, мы в идеале против всякого насилия. Насилие, к сожалению, может быть оправдано сейчас единственно как способ противодействия насилию, развязанному против нас, как насилие над насильниками, а не как способ управления народными массами. Неужели вы сами не чувствуете безнравственность вашей постановки вопроса?

Д о л г о в (сокрушенно). Нет, Владимир Ильич, не чувствую.

Л е н и н (после паузы). Саша, надо не просто учиться, не просто поглощать какие-то знания. Без воспитания в себе на основе этого знания коммунистической морали, коммунистической нравственности дело не пойдет. А одно лишь знание, без морали порождает то, что Маркс называл «профессиональным кретинизмом».

Д о л г о в. Владимир Ильич, а что такое коммунистическая нравственность? Как вы это понимаете?

Л е н и н (помолчав). Один мой адресат назвал свою картину, посвященную коммунизму, «Синие кони на красной траве». Так поэтически видит он будущее. (Улыбнулся.) Синие кони на красной траве… Придумают же такое… А впрочем, это право автора. Лично я — за коричневую лошадь, и на зеленой траве, но не будем из наших художественных симпатий и антипатий делать руководящие идеи, вдумаемся в суть: художник говорит о коммунизме. Человечество, сколько оно себя помнит, всегда мечтало о царстве разума, справедливости и правды. Пролетариат взял на себя великую миссию построить это царство. Из его борьбы за это общество мы выводим наше коммунистическое понятие нравственности. Все, что помогает утверждению на земле человеческой мечты о правде и красоте, — нравственно. Все, что мешает, — аморально. И каждый раз, решая для себя этот вопрос, делая выбор, коммунисту стоит вспомнить слова Маркса о том, что «цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель».

Д о л г о в (после молчания). Извините, я отнял у вас очень много времени. До свидания.

Л е н и н. До свидания, Саша.

Д о л г о в  уходит, появляется  Н а т а ш а.

Наташа, сколько у нас завтра вопросов на Совнаркоме?

Н а т а ш а. Двадцать три и еще деньги Красина — двадцать четыре.

Л е н и н. Дайте мне, пожалуйста, повестку.

Н а т а ш а. Пожалуйста.

Л е н и н. Так… так… К этим двум вопросам я, пожалуй, еще не готов. Будьте так добры, свяжитесь с Румянцевской библиотекой и попросите у них (передает записку) вот эти книги — на ночь. Рано утром они будут на месте.

Н а т а ш а. Хорошо, Владимир Ильич. Звонили комсомольцы, очень расстроились, что вы не сможете их принять. Они говорят, что очень надеялись на ваше выступление.

Л е н и н (помолчав). Нет, нет, в Оргбюро, в Оргбюро. Одну минуту, Наташа. Будьте так добры, узнайте, пожалуйста, сколько сегодня стоит хлеб на Сухаревке.

Документы двадцатого года

«ПОМНИТЕ О НЕДОБИТОМ ВРАГЕ, ПОМНИТЕ О ВРАНГЕЛЕ!»

«В РАБОЧИЕ РУКИ МЫ КНИГИ ВОЗЬМЕМ, УЧИСЬ, ПРОЛЕТАРИЙ, ТЫ БУДЕШЬ УМЕН!»

«ВСЛЕДСТВИЕ ТЯЖЕЛОЙ МЕДИЦИНСКОЙ УСТАЛОСТИ ОРАТОРОВ НИКАКИХ МИТИНГОВ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ НЕ БУДЕТ!»

Отчет

о вечере вопросов и ответов «Молодежь и культура» в клубе РКСМ Городского района г. Москвы

На вопросы отвечал т. Ярматов.

В о п р о с. Как у нас сейчас обстоит дело о культурой?

О т в е т. С культурой у нас, товарищи, обстоит очень хорошо. Мы разрушили старый мир. На его обломках идет строительство величественного дворца Труда и Свободы, составной частью которого является классово чистая пролетарская культура.

В о п р о с. Что такое пролетарская культура?

О т в е т. Это культура, созданная самим пролетариатом. Пролетариат сейчас выделяет из своей среды новых художников и писателей, кстати, желающие могут в конце у меня записаться. Эти пролетарские писатели и художники должны быть самостоятельны в своем творчестве и находиться вне вредных на них влияний со стороны буржуазных и крестьянских писателей. Посудите сами, товарищи: рабочий, если он владеет кистью или словом, передает нам свои впечатления непосредственно. Правильно? А интеллигент передает не непосредственные переживания, а наблюдения за тем, что переживает рабочий у своего станка. Так зачем нам эти переживания из вторых рук? Новая пролетарская культура будет создаваться и уже создается рабочими без отрыва от производства. Пролетарская культура ведет дело к тому, чтобы профессиональных архитекторов заменили строительные рабочие, живописцев — рабочие-маляры, а писателей и поэтов — рабочие-печатники.

В о п р о с. А как быть с крестьянством?

О т в е т. Крестьяне не могут создавать пролетарскую культуру, и мы должны от них отгородиться решительно и навсегда.

В о п р о с. А как же политика смычки с крестьянством?

О т в е т. На создание пролетарской культуры она не распространяется. Поймите, товарищи, мы должны создать культуру абсолютно классово чистую, без всяких деревенских примесей и влияний. Именно этим объясняется и наше отношение к культуре прошлого, которую мы отрицаем решительно и безоговорочно!

В о п р о с. Всю целиком?

О т в е т. Всю целиком! Если мы сейчас прикоснемся к культуре прошлого, не будучи сильными и крепкими, не пролетариат овладеет культурой прошлого, а она овладеет им как человеческим материалом для своих классово чуждых нам задач. Приведу пример. Что произойдет с вами, если вы начитаетесь всяких там Тургеневых и Толстых, Чеховых и Достоевских с их слезливо-мещанской рефлексией? Ваше сознание поддастся влиянию этих людей, выходцев из чуждых классов, начнется процесс переоценки пролетарских ценностей, начнется рефлексия, и прекрасный строительный материал, каким вы являетесь и из которого должно возводиться новое общество, будет загублен.

В о п р о с. Правильно ли это с марксистской точки зрения?

О т в е т. Абсолютно правильно. Наше марксистское отношение к культуре прошлого прекрасно выразил поэт Кириллов, наш первый пролетарский классик. Вслушайтесь в эти строчки!

«Мы во власти мятежного, страстного хмеля,

Пусть кричат нам: «Вы палачи красоты!»

Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля,

Разрушим музеи, растопчем искусства цветы!»

В о п р о с. А как же тогда понимать декреты Совнаркома о сохранении памятников старины? Говорят, что сам товарищ Ленин составил список, кому из писателей и художников предыдущей эпохи ставить памятники.

О т в е т. Товарищ, не давите на нас авторитетами. Вопрос о пролетарской культуре в наших партийных кругах и в кругах Советского правительства еще не пользуется полным гражданством, а только терпится. Но мы уверены, что и они дозреют. Товарищи, возьмите буржуазных писателей девятнадцатого века. Кого ни возьмешь — или сам граф и помещик, или подпевала. Чему они вас могут научить?

Выкрик с места: «Правильно! Нам «Евгении Онегины» в зубах навязли!»

Неужели вы, пролетарки, будете рыдать над страданиями какой-то графини Анны Карениной, этой сексуально-пресыщенной дамочки? Да что у вас общего? Вот у вас конкретно, что общего с этой тигрицей, ищущей полового удовлетворения среди гвардейских офицеров, верного оплота царизма?

Ответ с места: «Я не знаю. Наверное, она человек и я человек».

Вот-вот, видите, как вы теряете сразу классовую, пролетарскую точку зрения. Такая литература нам не нужна. Пролетариат выбросит ее на свалку истории.

В о п р о с. Я вот смотрел картину какого-то старого художника, там лес был нарисован. Хорошо нарисован, завлекательно. И самому туда захотелось. Как с этим вопросом быть?

О т в е т. Эта картина вам понравилась потому, что вы еще не выработали в себе классового подхода к произведению искусства. Какова конкретная польза этого произведения? Куда оно вас зовет — на баррикады? Ах в лес! А не рановато ли товарищ собирается на прогулки? Нет, товарищи, такая картина нашей борьбе не помощница. Вы не правы, утверждая своим вопросом, что нам нужна красивая картина, действующая на эмоции. Нам нужно будет выращивать красивые леса, но это другое дело. Запомните, товарищи: пролетариату эмоции не нужны, ему некогда витать в облаках, ему от искусства нужна конкретная, сегодняшняя польза.

В о п р о с. Что будет с театром?

О т в е т. Старый театр надо сломать! Кто не понимает этого, тот не понимает ничего!

В о п р о с. Скажите, а вот в газетах писали, что потом пролетариат не кинет ли нам упрека в том, что мы изгадили и сломали громадные ценности, не спросивши его самого?

О т в е т. Товарищи, я вам уже говорил: высказывайтесь от себя, а не от имени пролетариата. Заставьте работать собственную голову.

В о п р о с. Вы про музыку ничего не сказали. Как быть с Чайковским?

О т в е т. Музыка Чайковского, товарищи, меланхолична, насквозь проникнута специфически интеллигентской психологией и выражает тоску неудавшейся жизни. Пролетариату эта музыка не нужна.

В о п р о с. А как быть со старой интеллигенцией? Они иногда приходят, предлагают свои услуги.

О т в е т. Скажите ей: «Интеллигенция, иди туда, откуда пришла».

В о п р о с. У нас некоторые, особенно девчата, читают иногда стихи Ахматовой. Как вы к этому относитесь?

О т в е т. Хорошо, что вы спросили об Ахматовой, я как раз недавно ею занимался. Читать стихи Ахматовой могут только люди, утратившие классовую позицию, наивно думающие, что с помощью такой литературы можно воспитать свою личность. Личность воспитывается в борьбе. Стихи Ахматовой, товарищи, могут в молодых работницах воспитывать лишь невротические и покорно-страдальческие эмоции. Посмотрите на мир вещей Ахматовой, ибо мир вещей наиболее показателен для личности поэта, сразу ясно, куда он гнет. Вот мир ее последней книги: самое частое слово — «окно», тринадцать раз, «спальня» — десять раз, «гостиная» — семь раз, «шалаш», «терраса», «крокетная площадка» — по четыре раза, далее — «кольцо, муфта, меха, пелерина и, простите, простыня, одеяло». Узенькая, маленькая, будуарная, квартирно-семейная поэзия. А где классовая борьба? Где мир вещей, созвучный пролетариату: булыжник, винтовка, выстрел, красный флаг? Думаю, товарищи, что вопрос с Ахматовой пролетариат может сегодня закрыть окончательно, раз и навсегда.

В о п р о с. А я вот про Пушкина хочу спросить. Сколько времени он угробил на «Евгения Онегина», а шахтерам, допустим, ни одной минуты жизни не посвятил. Как это понимать?

О т в е т. С Пушкиным, товарищи, надо быть осторожным. Пушкин все-таки иногда спорил с царем и лично его не одобрял. Это мы в нем приветствуем, а его упадочничество и рефлексию — отвергаем. Что касается вашего вопроса, товарищи, то о шахтерах Пушкин не писал из-за цензурных гонений. Но и он все-таки умудрился сказать о шахтерах в лице декабристов. Есть у него такое стихотворение «Во глубине сибирских руд…». И если внимательно разобраться, то выяснится, что многие темы поэт осветил. Вот почему мы считаем, что с ним надо осторожно. Есть ли еще вопросы? Нет. Тогда желающих записаться в пролетарские поэты, писатели и художники прошу подойти ко мне.

В связи с отсутствием вопросов вечер на этом закончился. Было принято решение в следующий раз заслушать докладчика по этому вопросу, но с другой платформой.

В заключение состоялось прослушивание и утверждение частушек Агиттеатра в связи с началом кампании по перерегистрации членов партии.

Приложение (текст частушек):

«Шевелит осенний лес

Кленами ветвистыми.

Кто там в партию пролез

Зваться коммунистами?

Мусор с нашего лучистого пути

Эх, метелица, метелица, мети!

Видишь, сочный бюрократ —

Представитель Врангеля!

Дама с грудою ребят

От… «Михал-Архангела».

Ох, метелица, метелица метет,

За билетиком билетик отберет.

Вышла утром на крыльцо,

Баит мне Савося:

В нашей партии дельцов

Много развелося!

От метелицы повсюду вой и свист,

За борт выкинут бумажный коммунист»[4].

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Кабинет В. И. Ленина.

Н а т а ш а  вводит в кабинет  х о д о к а. Ленин стремительно идет ему навстречу.

Л е н и н. Здравствуйте, товарищ… здравствуйте…

Х о д о к. Любезный деятель, поклон тебе от наших мужиков.

Л е н и н. Благодарю вас, Герасим Севастьянович. Хотите чаю? У нас сегодня с сахаром.

Х о д о к. Благодарствуем. Пили-с…

Н а т а ш а  уходит.

Л е н и н. Садитесь, пожалуйста. Михаил Иванович Калинин просил меня встретиться с вами. Какое же дело привело вас в Москву?

Х о д о к. Да вот мы насчет власти…

Л е н и н. Что же именно?

Х о д о к. Да вот выбрали мы наших граждан, а они, как в Совет-то пришли, ружья-то взяли, все вооружены, и стали нас утюжить, ну и утюжат, ну и утюжат… житья нет. Развяжи ты нас от них, сделай милость…

Л е н и н (улыбаясь). Как же это они вас утюжат и за что именно?

Х о д о к. Да вот так и утюжат с утра до ночи, деваться нам некуда, просто страсть, хоть беги вон, и к вам-то я тайком приехал, а то узнали бы, сейчас арестовали бы и в кутузку — вшей кормить.

Л е н и н. Да что же они делают-то?

Х о д о к (оглянувшись и понизив голос). Да все! Добро отбирают, штрафы накладывают, сродственникам помогают, хлеб, муку на учет взяли, а сами его к себе тащат… Мы деньги на школу собрали, а они их — к себе в карман, детишки не учены.

Л е н и н. Да как же это так? Ведь это же ваши люди, ваши избранные? Небось лучшие, справедливые люди?

Х о д о к. Так-то оно так, что наши, это верно… А насчет справедливости — этого нет.

Л е н и н. Почему же?

Х о д о к (шепотом). Да они все больше конокрады да жулье. Прямо тебе сказать, арестанты — как были при Николашке арестанты, так и есть они арестанты…

Л е н и н. Ваши люди?

Х о д о к. Наши люди…

Л е н и н. Ничего не понимаю. Как же это могло случиться? Ведь вы же сами выбирали?

Х о д о к. Сами, это действительно верно, сами…

Л е н и н. Может быть, вас кто-то заставил?

Х о д о к. Да нет, в охотку выбирали.

Л е н и н. Так почему же вы так опрометчиво поступили?

Х о д о к (шепотом). В тюрьмах им сидеть привычно, потому и выбрали. Жулье и конокрады потому что…

Л е н и н. Ваши люди?

Х о д о к. Наши люди. Да что тут говорить, сказать по правде, не верили мы приходу новой власти, думали, все это ненадолго, придут потом какие ни на есть войска, казаки, опять же перепорют всех, а власть — первей всего — в остроги, в тюрьмы сидеть… Они как есть арестанты, народ привычный, конокрады больше, ну им все равно, а мы ведь хозяева, нам это неспособно… Вот мы их и выбрали… А они вот власть-то взяли и стали нас утюжить, вот и утюжат и утюжат…

Л е н и н (хохочет). Да, попали вы, попали…

Звонок телефона.

(Берет трубку.) Слушаю… Александр Дмитриевич, я сейчас занят. Я вам позвоню. (Кладет трубку.)

Х о д о к. Да видим мы, видим, что ошиблись… Видим, что власть надолго, можно сказать, насовсем… У соседей Совет выбрали — детишкам школу строят, а у нас — ворье, одним словом…

Л е н и н. Ваши люди?

Х о д о к. Наши люди…

Л е н и н. И сколько же времени они вас утюжат?

Х о д о к. Да вот уж, почитай, с Покрова.

Л е н и н. И школы нет?

Х о д о к. Нет. А без грамоты нам теперь в крестьянском деле совсем нельзя. И бабам школы хочется, особливо девчонкам, чтобы не быть к замужу дурами. Ты ведь умный у нас управитель, придумай, развяжи, сделай милость.

Л е н и н. Мы попробуем сегодня с товарищем Калининым что-нибудь для вас сделать. Но только в следующий раз выбирайте настоящих людей, самых лучших, какие только у вас есть.

Х о д о к. Это правильно, оно действительно так. Ошиблись мы, видим, что ошибка наша.

Л е н и н. А как вообще крестьянство относится сейчас к Советской власти?

Х о д о к. К центру?

Л е н и н. К центру.

Х о д о к. Дак… как тебе сказать. Когда Колчак шел, мы, прямо тебе скажу, к нему переметнулись. Не нравился нам большевик. По твердой цене хлеб забирал. Какая же это торговля? А посидели под Колчаком, глядим, опять помещик вертается, землю забирает, а которые не согласны — тому кнут али пули. Чесали, чесали мы маковки — просто страсть, мужику деваться некуда, а с рабочим выходит сподручней.

Л е н и н. Сподручней?

Х о д о к. Он, рабочий, тоже ничего хорошего не обещает, разверсткой душит, а все же легче.

Л е н и н. Почему — легче?

Х о д о к. При рабочем я какой-никакой, а хозяин, крестьянин, короче — человек, одним словом. А при Колчаке как был холоп, так холопом и остался.

Л е н и н. Хорошую школу вы прошли, однако.

Х о д о к. Хорошую школу, хорошую. Так всем миром и постановили — держаться рабочего, одним словом.

Л е н и н. А разверстка душит?

Х о д о к. Пищим, да писку уже и не слыхать. А люди только носят портфели, а ничего не сделали. При разверстке одинаково и лодырь и старательный облагается, а разве это справедливо? А какой, к черту, лодырь, когда ни сохи ни бороны? На бедняка нельзя валить и много взыскивать. Вот как я скажу: более к жизни близко и к сердцу бедных крестьян — здесь смысл находится.

Л е н и н. Понимаю. Но все-таки теперь — заодно с рабочими?

Х о д о к. Заодно. Но ты ему скажи, чтобы лапы-то разжал. А то как медведь зимой: обнимет — отпустит, а душа-то уже и вознеслась… Заинтересовать надо крестьянина. Иначе не пойдет телега. Я дрова пилю из-под палки. А крестьянское хозяйство из-под палки вести нельзя. (Поднимается.) Прости, любезный деятель, что держу тебя столько времени…

Л е н и н. Спасибо вам за беседу. (Протягивает руку.)

Х о д о к (с поклоном пожимая руку Ленина). Благодарствую. А теперь — разреши передать мужикам от тебя поклон.

Л е н и н. Обязательно передайте.

Х о д о к. А напоследок прямо тебе скажу: мы твоему святому свечу зажжем смотря по тому, избавишь нас от жулья али нет.

Л е н и н (весело). Зажигайте.

Х о д о к. Беседу вел Герасим Севастьяныч Зайчиков. (Кланяется и уходит.)

Л е н и н (повторяет). «И бабам школы хочется, особливо девчонкам, чтобы не быть к замужу дурами…» Так… «Более к жизни близко и к сердцу бедных крестьян…» Так… «Власть надолго, можно сказать, насовсем» — хорошо сказано! (Снимает трубку телефона.) Цюрупу. Александр Дмитриевич, я свободен. Жду. (В зал.) Александр Дмитриевич Цюрупа, народный комиссар продовольствия, через год — заместитель Владимира Ильича по Совнаркому. Одногодок, соратник, товарищ, пережил Ленина всего лишь на четыре года. Каждый день трудом, подвигом, кровью бойцов продотрядов, своим больным, надорванным сердцем он добывал для страны хлеб. Это он, человек, в руках которого были сосредоточены все продовольственные ресурсы, упал в голодный обморок на заседании Совнаркома. Кто-то может сказать — поза. Нет, для них это была не поза, это была внутренняя необходимость — жить одной жизнью с народом своей страны.

В кабинет входят  Ц ю р у п а  и  м о л о д о й  с о т р у д н и к  Совнаркома.

Ц ю р у п а. Вот, Владимир Ильич, посмотрите, как на деле выглядит сокращение штатов!

Л е н и н. А что такое?

Ц ю р у п а. Семен Ильич представил докладную — добился гигантских успехов, а на деле — вранье и очковтирательство!

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Александр Дмитриевич, вы напрасно драматизируете…

Ц ю р у п а. Нет-нет, успехи колоссальные: корреспонденты, например, сокращены на семьдесят процентов, а авиаторы по Наркомзему — на все сто!

Л е н и н. Семен Ильич, это какие же авиаторы были в Наркомземе?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. А по борьбе с вредителями.

Л е н и н. Ну что же они в самом Наркомземе-то делали? Добро бы на полях, а то ведь в Наркомземе! Кого же они там уничтожали?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Сидели без дела, летали без дела, вот их и сократили.

Л е н и н. Забавно. Стопроцентное сокращение?.. Всех сократили?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Всех.

Л е н и н. Сколько же их было?

М о л о д о й  с о т р у д н и к (помедлив). Один.

Ленин не выдерживает и смеется — настолько все нелепо. Смеется и молодой сотрудник.

Ц ю р у п а. И все остальное — таким же макаром! Общий процент по Москве — сорок!

Л е н и н. Так, фокус ясен… Ну-ка, дайте взглянуть. Какие ловкие комбинаторы… Контролеров сократили пятьсот человек, а инспекторов взяли тысячу двести. Какая разница между инспектором и контролером?

Ц ю р у п а. Никакой.

Л е н и н. Значит, лазейка под названием «переименование». Прекрасно, прекрасно…

Ц ю р у п а. И в результате многомесячной борьбы за сокращение штатов число сотрудников центральных наркоматов по одной только Москве увеличилось почти на две тысячи человек, а Семен Ильич сие безобразие своей подписью прикрыл.

Л е н и н. Семен Ильич, а вы над чем смеялись? Мы поручили этот участок работы вам, надеясь…

М о л о д о й  с о т р у д н и к (улыбаясь). Я перепоручил своему аппарату… и не проверил. Они явно запутались в среднестатистических данных…

Л е н и н. Они запутались. Вы не проверили. И подписали эту филькину грамоту. В расчете на что?..

Молодой сотрудник молчит.

Как это произошло, Семен Ильич? Вас кто-нибудь просил об этом?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Владимир Ильич, все хотят выглядеть хорошо… хотят доложить первыми, что декрет выполнен… ну и кое-кто чуть-чуть поэтизирует картину…

Л е н и н. Как вы сказали?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Поэтизирует… приукрашивает… Я их понимаю, товарищам трудно, огромный объем работы…

Л е н и н. Товарищам трудно… А тем рабочим, которым из-за вашей поэзии не хватит хлеба, — им будет легко?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Ну почему вы так ставите вопрос?

Ц ю р у п а. Штаты — это пайки.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Что значат в масштабе страны эти крохи?

Л е н и н. Даже если бы этими крохами мы спасли одного рабочего от голодной смерти, надо было бы сократить штаты. Семен Ильич, все можно потерять, но только не доверие народа. Доверие народа — это, если хотите, основной капитал нашей партии. Белоруссию, Литву можно вернуть — все можно вернуть, а вот доверие народа… Не забываем ли мы об этом?

Молодой сотрудник молчит.

Значит, дело не только в том, что вы перепоручили своему аппарату и не проверили среднестатистические данные… Кого же вы обманываете, Семен Ильич?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Владимир Ильич, вы не так поняли… Вы сами иногда идете навстречу, когда есть объективные причины. В данном случае, мне кажется, это делалось в интересах дела. Во главе каждого наркомата стоят испытанные большевики, и, если они берут людей, значит, для этого есть веские основания.

Л е н и н. Я очень хочу понять, как это делается в интересах дела… Мы принимаем декреты, а вы по-приятельски перезваниваетесь и превращаете эти декреты в пустопорожние бумажки. Затем мы печатаем в «Правде» ваши «опоэтизированные» сообщения о выполнении этих декретов, а люди начинают шептаться по углам и смеяться. Они читают наши слова, прекрасно зная ваши дела. Одним из самых больших зол и бедствий старого общества был полный разрыв печатного слова с практикой жизни. В книге все расписано в самом лучшем виде, а посмотришь вокруг — и вся отвратительная, лицемерная ложь как на ладони. Куда вы нас толкаете, Семен Ильич?

Молодой сотрудник молчит.

Наш принцип — говорить массам правду. Даже тогда, когда нам это невыгодно. Правда не должна зависеть от того, кому она будет служить. Мы будем непобедимы, если при всех поворотах истории будем говорить правду, не будем выдавать желаемое за сущее, не будем врать из так называемых «тактических» соображений. Наши люди способны на чудеса, они выдержат любые трудности, если вокруг будет царствовать правда.

Все молчат.

Нет, тут без подлинной школы коммунизма ничего не получится. Вон крестьянин — он эту школу на своей шкуре прошел, его теперь к господину Колчаку и караваем не заманишь! Он ее понял, выстрадал, осознал, а у нас сплошь и рядом… записываются… Не вступают, а записываются. Что можно ждать от записавшегося? Он на все готов — и на «поэзию» и еще кое на что похуже…

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Честное слово, вы напрасно так близко принимаете к сердцу эту глупейшую историю. И никакой подоплеки за ней, поверьте, нету.

Долгая, тяжелая пауза. Видно, что Ленин борется с желанием резко ответить.

Входит  Н а т а ш а, в руках у нее чайник с водой.

Н а т а ш а (Цюрупе). Александр Дмитриевич, вас к прямому проводу.

Л е н и н. Александр Дмитриевич, поручим Наркомтруду установить твердое количество пайков для каждого наркомата независимо от нынешнего наличия сотрудников. Только так сдвинем дело.

Ц ю р у п а. Согласен. (Уходит.)

Л е н и н (спокойно). Я получил сегодня письмо из Колумбии… (Берет со стола, читает.) «…Или вы переделаете мир, достигнув победы в установлении коммунизма, или же вы похороните идеалы большевизма в случае неудачи». Скажите, Семен Ильич, а вы чувствуете эту ответственность?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Владимир Ильич, это оскорбительный вопрос…

Л е н и н. Бросьте!.. Мы не институтки, давайте говорить по-мужски! Самое легкое досталось нам — начать, вы молоды, на плечи вашего поколения ляжет самое трудное — построить. И если вы не добьетесь успеха, история поставит под сомнение и нас. В ваших руках успех всего дела. И разве не естественно наше желание, чтобы эти руки были чистыми и умными?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Владимир Ильич…

Л е н и н. Вы прекрасно проявили себя в Октябре, а теперь прикрываете бюрократов! Вы — образованнейший большевик, а занимаетесь комвраньем! Вы считаете себя интеллигентом, а поступили просто непорядочно.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Владимир Ильич…

Л е н и н. Я стал бы презирать себя, если бы не сказал вам всего, что чувствую сейчас. Если бы не ваша молодость, я полагал бы необходимым предать вас партийному суду!

М о л о д о й  с о т р у д н и к (вспыхнув). Я прошу не делать скидок на мою молодость!

Л е н и н (яростно). Тогда… (Усилием воли сдерживается, резко поворачивается и идет к столу.)

Ему навстречу попадается Наташа с чайником в руке, она порывается поднять его, чтобы вылить воду на голову Владимира Ильича.

Л е н и н. В чем дело?

Н а т а ш а. Вот… холодная вода…

Л е н и н. Какая вода?

Н а т а ш а. Вы просили… чтобы я налила чайник холодной воды… и вылила… вам… на голову… «На мою несчастную голову, — вы сказали, — будь она неладна»…

Л е н и н. Скульптуру! Скульптурную голову! Глина! Сохнет и трескается!

Н а т а ш а. Но вы так сказали… (Направляется к бюсту.)

Л е н и н. Виноват. Я виноват. Но все-таки не эту, а ту голову.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Мне можно уйти?

Л е н и н. Идите. (Подождав, пока за молодым сотрудником закроется дверь.) Наташа, подождите, налейте мне в стакан воды…

Н а т а ш а. Владимир Ильич, вам плохо?

Л е н и н. Пустяки. Дайте мне воды! Пожалуйста. Спасибо. (Пьет.)

Н а т а ш а. Я позову…

Л е н и н. Не надо… Я немного устал. Отдохну, и все пройдет. (Садится на подоконник у раскрытого окна.)

Н а т а ш а. Ой, я так испугалась…

Л е н и н. Пустяки.

Н а т а ш а. Вам надо обязательно уехать на целый месяц и совершенно не думать о политике. Вот.

Л е н и н (задумчиво). Не думать о политике… Нет, Наташа, здесь я не властен над собой. Рига молчит?

Н а т а ш а. Молчит. Вам лучше?

Л е н и н. Совсем хорошо. Только рассказывать об этом… не надо. Хорошо? Обещаете?

Н а т а ш а. А это будет правильно?

Л е н и н. Очень правильно.

Н а т а ш а. Обещаю.

Л е н и н. А как фамилия той женщины из Моссовета?

Н а т а ш а. Сапожникова.

Л е н и н. И говорит, что я ее знаю?

Н а т а ш а. Вы разговаривали с ней на каком-то митинге.

Л е н и н. Сапожникова. Нет, не помню. А что там у нее?

Н а т а ш а. Точно не знаю, но ее должны дисциплинарно арестовать на тридцать шесть часов за какой-то проступок.

Л е н и н. Почему же молчит Рига? Знаете что, Наташа, позвоните-ка вы этой женщине, пусть приходит. В восемь часов вечера.

Н а т а ш а. Вы же хотели гулять в это время?

Л е н и н. Пойду завтра.

Н а т а ш а. Из-за каких-то пустяков и мелочей…

Л е н и н. Неверно, Наташа. Это такие мелочи, от которых зависит жизнь человека. Пусть приходит.

В кабинет входит  м о л о д о й  с о т р у д н и к.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Владимир Ильич, простите…

Л е н и н. Я слушаю вас.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Я все понял.

Л е н и н (помолчав). Семен Ильич… Никто в мире не сможет скомпрометировать коммунистов, если они сами себя не скомпрометируют. Никто в мире не сможет помешать победе коммунистов, если сами коммунисты не помешают ей.

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Документы двадцатого года

Дискуссия

«Проблемы пола в переходный от капитализма к социализму период, с точки зрения молодежи Красной Пресни».

Председательствующий, он же докладчик — Т и х о н о в - Л у г о в о й.

Присутствуют: от Горздрава — д о к т о р  Э п ш т е й н, от райкома Союза молодежи — З я б л и к о в а, союзная и несоюзная женская и мужская  м о л о д е ж ь  К р а с н о й  П р е с н и.

Т и х о н о в - Л у г о в о й. Дорогие товарищи! Вопрос о любви и тесно связанный с ним и даже вытекающий из него вопрос о половых взаимоотношениях волнует всю молодежь нашей республики начиная примерно с четырнадцатилетнего возраста. И поэтому не к лицу нам, марксистам, уклоняться от разрешения этих вопросов как в плане теоретическом, так и практическом. Великая революция разрушила старое общество с его грязной и лживой половой моралью. У всех у нас в сердцах давно созрел протест против половых взаимоотношений а-ля буржуа, против Эверестов — это такая высокая гора — лжи, которую насаждала и насаждает в своих постелях буржуазия. Все мы — за свободу любви, за то, чтобы естественное биологическое чувство, связанное с половым удовлетворением, не наряжать опять в одежды буржуазных браков, гражданских оформлений и других предрассудков. У нас, у коммунистов, все должно быть просто, естественно, как сама жизнь. В том числе и удовлетворение любовного инстинкта. Только тогда человек полностью свободен, когда половая проблематика не будет отвлекать его от строительства нового мира. Я утверждаю, что любовь у пролетарской молодежи времени не отнимает, она ей мозги не сушит! Другое дело — буржуазная молодежь, мещанско-обывательская. Поглядите на какого-нибудь буржуазного сынка или буржуазную дочку, когда они находятся в периоде так называемого полового созревания. Он или она сидит целый день в тресте или на учебной скамье, вздыхает, мечтает, пишет записочки, а потом вечером идет на долгожданное свидание. Он очень долго изъясняется в чистоте своих чувств. А дама сердца за это озаряет его благосклонным взглядом и максимум разрешением поцеловать ручку. Больше этого она, буржуазно-мещанская обывательница, воспитанная в условиях патриархальной косности и глубокой заплесневелости, ему не позволяет. Почему? Потому что биологическое удовлетворение связано у нее с браком, с оформлением, с целым рядом упований и надежд на семейный уют и обстановочку, на фикусы и канарейку, на белые занавески и прочие спутники мещанской добродетели. Но так как парню восемнадцать-двадцать лет и одних вздыханий и поцелуев ему мало, то он прямо со священного свидания отправляется на поиски полового удовлетворения. Куда? На Трубную площадь, на Тверской бульвар, в притон, к проституткам. Там он получит вторую половину своей любви. Совершенно другое мы видим у рабочей молодежи. Ведь и на Страстной площади и на Тверском бульваре торгуются с проститутками прилизанные молодые люди в пенсне, в моноклях, в крепко заглаженных брючках, а рабочего парня там не найдешь. У каждого рабочего парня есть своя рабочая девушка, они из одного социального камня, она знает нужду, как и он, работают вместе, и взаимоотношения их абсолютно просты. Парень получает получку, половину отдает родителям, а из второй половины он своей Маньке покупает ботинки, берет ей билет в кинематограф, ходит с ней на балешник. Отношения у них без надрыва и разных там эмоций, без недоговоренностей и без всяких мудрствований. А если поссорятся, то девушка начинает дружить с его товарищем, и трагедий никто из этого не делает. Рефлексии в рабочей среде нет. Уместно задаться вопросом: кто же хуже — наша скромная пролетарка от станка, которая дружит с товарищем по классу или завтра, может быть, с его другом, или жеманная красавица, берегущая свою невинную добродетель в ожидании богатого жениха, жениха с положением? Безнравственность этой невинности нам очевидна. Товарищи, уже сегодня как положительный факт мы можем отметить, что чем комсомолка держит себя менее натянуто, чем меньше она бравирует своими женскими отличиями, тем проще и дружественнее к ней относятся все парни, и никогда мы не увидим, чтобы к такой девушке существовало отношение как к женщине. Вся жизнь отдана работе, борьбе за новое общество. Вот почему лживой буржуазной половой морали марксизм уже сегодня противопоставляет теорию, согласно которой удовлетворить половое чувство в обществе будущего будет так же просто, как выпить стакан воды. И тот, кто сегодня живет так, помогает нам зримо и реально приближать это долгожданное будущее!

Д о к т о р  Э п ш т е й н (с места). Почему я не умер маленьким!

Прения по докладу

Г о н ч а р о в. Прохоровская мануфактура. Товарищи, мне очень понравился этот доклад тем, что он в такой запутанный вопрос вносит абсолютную ясность. Что понял лично я? Каждый комсомолец, пролетарий может и должен удовлетворять свои половые стремления. Половое воздержание следует квалифицировать как реакционное мещанство. Каждая комсомолка, рабфаковка, пролетарка, на которую пал выбор комсомольца, должна пойти ему навстречу, как товарищу по классу и партии, иначе она мещанка и недостойна носить звание комсомолки. Когда женская половина нашего союза это поймет и осознает, мы продвинемся далеко вперед.

Х р и с т о в о й. Студент. А я считаю, что среди комсомолок совсем все не так, как обрисовал докладчик. Я Тихонова-Лугового уже однажды слышал и, будучи по натуре практиком, задумал на практике познакомиться со взглядами комсомолок на половой вопрос. Повертелся я с одной, стараясь доказать ей, что, мол, так и так, мы с тобой без предрассудков, да притом люди зрелые, обоим по двадцать, волыниться, однако, я с тобой не намерен, говорю это прямо, по-товарищески. И что же? Получил, товарищи, такой ответ, что пришлось уйти не солоно хлебавши. А кепку вообще на улицу через форточку выбросили. И так не две, не три, а почти все комсомолки ответили мне решительным отказом. Они, конечно, не воздерживаются, но нужно не менее полумесяца стрелять, что называется, дабы ошеломить и обмануть. Но тем, что комсомолки поддаются на обман, я лично недоволен и считаю это достойным презрения, хотя одна комсомолка мне это так объяснила: «Дурак, всем нам любви хочется, вот и ошибаемся». Но я лично считаю причину отказа комсомолки в удовлетворении как себя, так и комсомольца в том, что они боятся ребенка. Поэтому я настаиваю на необходимости общественного воспитания детей. Мы будем рожать детей, а отдавать их государству. И государству хорошо — народ будет, его как хочешь, так и воспитывай, и нам хорошо — соединим удовлетворение биологического инстинкта с полезной для общества работой. На этом заканчиваю.

В о д о н о с о в. Вопрос к Христовому и докладчику: чем тогда человек будет отличаться, допустим, от свиньи?

П и в о в а р о в а. Учительница. Здесь касались только комсомольцев и призывали их к половой распущенности как к примете будущего общества. Но я вот молодая учительница и хочу сказать, что все у докладчика напутано, хотя сегодняшние проблемы поставлены верно. Но это относится не только к комсомольцам. Этим страдают и старшие товарищи, уже пожившие. Они на половую связь смотрят как-то поверхностно, не признают продолжительную связь. Это, дескать, скучно, какие-то названия — муж, жена, одно мещанство. Их очень оскорбляет, когда спросишь, где работает ваша жена. Они или отделываются усмешкой, или говорят: «Которая жена?» Я знала одного ответственного работника, который где работал, там и была жена. Куда бы он ни приезжал, везде он находил свою жену. На вопрос, можно ли так жить, ведь это скотство, он обычно отвечал так: «Ты молода, не понимаешь, что хорошо и правильно. С одной женщиной я связан психологически, со второй — физически, а к третьей я питаю и то и другое чувство вместе». И в конце концов обругал меня дурой, мещанкой, которая не понимает коммунистической точки зрения на половые отношения и подходит к ним как обывательница.

Н а р е н к о в а. Прохоровская мануфактура. У нашего докладчика все гладко получается, да только на бумаге, а в жизни? Кто должен расплачиваться за ваши комсомольские шалости? Женщина! Или вы забыли, как дети делаются? Тогда я вам сейчас напомню. Ах знаете? Вспомнили. Только что же вы там, за этими стенами об этом не вспоминаете? Сегодня с одной дружит, завтра — с другой, а под сердцем уже стучит. Откуда у нас столько абортов? Кто нам дал право разрушать здоровье женщины? Ведь от нее все живое идет! Я Маркса не читала, а только не верится, чтобы у него такое было написано. И почему это вы нас свободы лишаете? Он на меня посмотрит, а я уже должна лапки кверху, иначе мещанка. На-кась выкуси! Вы на себя посмотрите — что докладчик, что Гончаров! Да какая баба с вами пойдет? Вы для этого и придумали «стакан», чтобы легче было. А я так вам скажу: кого полюбила, с тем и сойдусь! А комсомол не поп, свечей держать не надо! Захочу рожать — рожу! И вы мне для этого только на десять минут и нужны, а дальше я сама воспитаю. На то она и была революция, чтобы бабе — свобода была, свобода свою жизнь решать.

Шум в зале.

Чего говоришь? Против Маркса? Может быть, против вашего Маркса — и против, а по нашему Марксу, с бородой который, — в самый раз!

П р е д с е д а т е л ь. Доктор Эпштейн, вы выступать будете?

Э п ш т е й н. Я уже сказал.

П р е д с е д а т е л ь. Тогда так и запишем в протокол: «Речь доктора Эпштейна: «Почему я не умер маленьким!» На этом дискуссию объявляю закрытой.

Резолюцию по докладу принять не удалось из-за крайнего несогласия присутствующих друг с другом. Резолюция — «Всем присутствующим на дискуссии, в том числе и докладчику, отработать эту ночь в Петровском депо в помощь железнодорожникам» — была принята единогласно.

«ДА ЗДРАВСТВУЮТ ЗДОРОВЫЕ ПАРОВОЗЫ, ВЫЛЕЧЕННЫЕ КОММУНИСТИЧЕСКИМ ТРУДОМ!»

«БЕЙ ГОЛОД И ХОЛОД ТРУДОМ И ДИСЦИПЛИНОЙ!»

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кухня в квартире Ленина в Кремле. Здесь всегда обедают, ужинают. А к т р и с ы, играющие в нашем спектакле роли  Н а д е ж д ы  К о н с т а н т и н о в н ы  К р у п с к о й  и  М а р и и  И л ь и н и ч н ы  У л ь я н о в о й, хлопочут по хозяйству.

Луч прожектора освещает у портала  а к т р и с у, которая будет играть роль  К л а р ы  Ц е т к и н.

А к т р и с а. Клара Цеткин застала жену и сестру Ленина за ужином, к которому тотчас же была приглашена самым сердечным образом.

У л ь я н о в а. Клара, заходите, пожалуйста. Мы всегда собираемся на кухне, здесь как-то по-домашнему.

К р у п с к а я. Присаживайтесь. По-русски говорится так: чем богаты — тем и рады.

Ц е т к и н (входит в кухню, садится). Благодарю вас.

У л ь я н о в а. Надя, а не поискать ли нам по этому случаю чего-нибудь сладкого?

К р у п с к а я. В шкафу должна быть баночка варенья.

Ц е т к и н. Уверяю вас, это лишнее, лишнее… (В зал.) Клара Цеткин не видела Крупскую почти пять лет. Ее симпатичное лицо с мягкими, добрыми глазами носило на себе неизгладимые следы предательской болезни, которая ее подтачивала. Но за исключением этого обстоятельства она оставалась такой же, как и раньше, — воплощением прямоты, простоты и скромности. Ее соединяла с Лениным самая искренняя общность взглядов на цель и смысл жизни. Она работала в Наркомпросе, несла заботы вместе с ним, пеклась о нем с чисто материнской заботливостью — вместе с его сестрой Марией, которая работала ответственным секретарем «Правды». Это они превратили ленинское жилище в родной очаг в самом благородном смысле этого слова. Конечно, не в смысле немецкого мещанства, а в смысле той духовной атмосферы, которая его наполняла. Здесь царил исключительный тон правды, искренности, понимания и сердечности. Когда позже пришел Ленин, Клара окончательно почувствовала, что она у себя дома. Но зная себя, она все время мысленно повторяла: «Главное, ни в коем случае не начать сразу же какой-нибудь спор, ведь мы так давно не виделись друг с другом…»

Появляется  Л е н и н.

Л е н и н. Здравствуйте, Клара!

Ц е т к и н. Рада видеть вас, дорогой мой друг!

У л ь я н о в а. Володя, только, ради бога, не начинай сразу же спорить! Ведь вы так давно не виделись… и вообще, Клара — наш гость!

Л е н и н. Никогда! Клянусь! (К Цеткин.) Чем вас угощают мои дамы? О! Варенье! Клара, вы не можете приезжать почаще? Настоящее варенье. Мама делала точно такое же.

Ц е т к и н (улыбаясь). Геноссе Ленин, вы должны быть выше этого.

Л е н и н. А я ниже. Каюсь. Меня уже целую неделю подмывало заглянуть в этот шкафчик, я выдержал настоящую битву с самим собой и, как видите, победил! А то чем бы мы вас угощали?

Ц е т к и н (в тон). Я всегда считала вас исключительно цельным человеком, но, оказывается, и вы не лишены противоречии и раздвоенности?

Л е н и н. Клара, это легенда: я вовсе не цельный и абсолютно раздвоенный. Когда Гёте сказал: «Ах, две души живут в моей груди», это он говорил и про меня. Я человек, раздираемый противоречиями. Ну например, я ужасно не люблю чистить обувь. Ужасно! С детства. И в то же время терпеть не могу ходить в нечищенных ботинках. И не могу видеть, если другие ходят в нечищенной обуви. И временами, Клара, просто не вижу выхода из этого противоречия. Спасает Надя. Посмотрит она на мои мучения и предлагает единственный выход: возьми щетку. Беру. И, проклиная все на свете, чищу, чищу эти дурацкие ботинки, будь они неладны!

Ц е т к и н (улыбаясь). Вы ужасный фантазер!

Л е н и н. Клянусь, это правда! Чем вы заняты?

К р у п с к а я. Маняша гранки статьи принесла, там все твои пятьдесят лет описаны, вот мы и начали фотографии перебирать.

Л е н и н. Что за статья?

К р у п с к а я. Чепуха сплошная.

У л ь я н о в а. Ну, Надя, не сплошная.

К р у п с к а я. Я эту статью в клочки разнесла, все напутано, и вообще затея зряшная…

Л е н и н (перебирая фотографии, Кларе Цеткин). Это отец. Он умер до ареста брата. Если бы он был жив, не знаю, что было бы…

У л ь я н о в а. Мама была крепче, у нее была громадная сила воли…

Л е н и н. Вы знаете, Клара, от нас отшатнулись все знакомые. Боялись здороваться. На улицах отворачивались, переходили на другую сторону. По вечерам всегда приходил играть со мной в шахматы вот этот старичок учитель… В семь часов вечера я сидел в столовой и прислушивался к каждому скрипу двери. Не пришел. И на следующий день не пришел. И — вообще… Я тогда многое понял… что такое в России быть родственником арестованного. С одной стороны, — страх, но с другой — были и помощь и сострадание…

К р у п с к а я (Ульяновой). А в статье что об этом написано? Читать стыдно. Откуда человек черпает свою нравственную силу? Из семьи. Для русских это особенно характерно.

Л е н и н (передавая Цеткин фотографии). Мама.

К р у п с к а я. Мы давно не были на маминой могиле.

Л е н и н. Я зимой поеду в Питер.

У л ь я н о в а (к Цеткин). А вот Надя перед Шушенским… Это село в Сибири, где они ссылку отбывали.

К р у п с к а я (взглянув). Ну и трепа же я…

У л ь я н о в а. Неправда. Очень хорошенькая. Володя, скажи.

К р у п с к а я. А как он Шушенское описал? Это смешно и стыдно. Сидим мы с тобой и с утра до вечера говорим только о революции и переводим с английского книгу Веббов о тред-юнионах. А ведь мы молодые тогда были, молодожены, только что поженились, крепко любили друг друга, первое время для нас вообще ничего не существовало, кроме поэзии молодой страсти. Неумен этот автор, Маняша, вот что я тебе скажу. Пусть свою молодость, голубчик, вспомнит!

Ленин молча целует жене руку.

У л ь я н о в а. Что же мне автору-то сказать?

Л е н и н. А что, если он поступит как Гоголь? Ручаюсь: потомки его не осудят.

У л ь я н о в а. Да ну вас, я — серьезно, а вам все шуточки. Ты вот лучше признайся, что тебе Обух сказал?

Л е н и н. Как я вам и говорил — ничего особенного. Гулять, отдыхать и так далее. Я вам сразу же после него позвонил, но никого обнаружить не смог.

К р у п с к а я. Я на собрании у железнодорожников была. Все тянут в одну дуду, а хочется, чтобы говорили по-своему. Наконец один нашелся: «Советская Россия непобедима на предмет квадратности и пространственности».

Л е н и н. Если бы еще — на предмет грамотности и культуры…

Ц е т к и н. Геноссе Ленин, не следует так горько жаловаться на безграмотность России. В некотором отношении безграмотность народа была для вас, большевиков, благом. Да-да, именно безграмотность облегчила вам дело революции.

Л е н и н. То есть?

Ц е т к и н. Безграмотность предохранила мозги рабочего и крестьянина от буржуазной пропаганды. Вы бросили свои большевистские семена на девственную почву. Легче сеять и пожинать там, где не приходится предварительно выкорчевывать целый первобытный лес.

Л е н и н (помолчав). Я не согласен с вами, Клара. На безграмотность мы не ставили. Безграмотный человек стоит вне политики. Безграмотность еще как-то уживалась с борьбой за власть, с необходимостью разрушить старый государственный аппарат. Но разве мы разрушали ради разрушения? Мы разрушали для того, чтобы создать нечто лучшее. А безграмотность плохо уживается, совершенно не уживается с задачей строительства. Это тупик. Сегодня мы народ нищий, абсолютно безграмотный…

К р у п с к а я. Володя, но сколько делается? (К Цеткин.) Ведем настоящую войну с безграмотностью. Библиотеки, избы-читальни, просветительские поезда…

Л е н и н. Капля в море при нашей квадратности и пространственности. Нам нужен второй Октябрь — культурный. А на безграмотность — молодежь направить.

К р у п с к а я. Этих учителей самих еще учить надо.

У л ь я н о в а. Но только не тому, чему их учат сплошь и рядом сейчас.

К р у п с к а я. Вот именно!

Ц е т к и н (заинтересованно). А чему их учат сейчас?

У л ь я н о в а. Есть у нас такие: все разрушено, вы пришли на пустое место, культуры прошлого нет.

Ц е т к и н. То есть как это?

У л ь я н о в а. А вот так: Пушкина — долой, Рафаэля — долой, Данте — долой!

Ц е т к и н. А что же не долой?

У л ь я н о в а. Ходят шарлатаны, изобрели какую-то особую, пролетарскую культуру и носятся с ней, как с писаной торбой. А Наркомпрос деликатничает, все боится по рукам ударить.

К р у п с к а я. Бить надо по нечистым рукам, а сложность в том, что в основном руки-то чистые…

У л ь я н о в а. Путано-перепутано тут у нас, Клара, и не раскопаешь. (В зал.) Пройдет несколько дней, и Владимир Ильич скажет: «Пролетарская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которое человечество выработало…» Он еще не один раз будет говорить о том, что не надо забивать голову хламом, а надо брать и развивать лучшие образцы, традиции, результаты культуры прошлого, но мысли эти не сразу будут всеми поняты и приняты, еще долго будут кипеть страсти.

Л е н и н (с иронией). Вы просто старики и не можете понять запросов современной молодежи.

У л ь я н о в а. А ты понимаешь?

Л е н и н. Я тоже старик!

У л ь я н о в а. Вот они, современные запросы… Прислали в «Правду» объявление… (Достает из пачки бумаг листок, читает.) «В пятницу состоится дискуссия «Проблемы пола в переходный от капитализма к социализму период, с точки зрения молодежи Красной Пресни». Нашелся какой-то идиот докладчик, а юношество валом валит…

К р у п с к а я. Действительно… (Читает.) «…с точки зрения молодежи Красной Пресни».

Л е н и н (смеется). А вы как думали? Тут принцип городского районирования имеет первостепенное значение. Одно дело — половая зрелость в Сокольниках, другое — на Красной Пресне, и уж совсем ни на что не похоже — в Хамовниках.

У л ь я н о в а. Толчея на этих дискуссиях стоит, как Надя говорит, непротолченная, сидят до петухов и публично в речах заголяются. А доктор Эпштейн из Горздрава, бедняга, просто дара речи лишился, одно только сказал: «Почему я не умер маленьким!»

Л е н и н (смеется). Как-как? Ай да Эпштейн! А ведь лучше не скажешь!

Ц е т к и н. Но, может быть, в этих дискуссиях нет ничего плохого? Может быть, вам просто слишком сгустили краски? Ведь и через обсуждение половых проблем можно прийти к историческому материализму.

Л е н и н (весело). Что-что? Ну-ка, ну-ка, Клара, выкладывайте. Это какой-то новый, не скрою — очень интересный и своеобразный путь к историческому материализму.

Ц е т к и н (улыбаясь). Геноссе Ленин, не спешите иронизировать, я говорю достаточно серьезно. Разве марксистский анализ половых проблем буржуазного общества не может привести к анализу самого общества и затем к выводу, что «Карфаген должен быть разрушен?» А ну-ка попробуйте доказать, что это не так?

У л ь я н о в а. Да, Володя, попался ты.

Л е н и н (азартно). Клара, вы хороший адвокат своих товарищей по партии и вы мой друг, но истина дороже. То, что вы говорите, справедливо, но при одном условии — если анализ действительно марксистский! Ручаетесь? Ведь для этого нужны серьезные научные силы. Где они есть? У вас? У нас? И тогда все оборачивается не историческим материализмом, а копанием в этих проблемах.

Ц е т к и н. Ну, при такой постановке вопроса я разделяю ваши опасения. Скажу больше, в Берлине я ругалась со своими за чрезмерное выпячивание проблем пола, но вы же знаете, нет пророка в своем отечестве — я получила только упрек в мещанстве.

Л е н и н. Плюньте! Меня тоже в связи с этим подозревают в мещанстве и ханжестве. Но я к этому отношусь спокойно. Переживем.

К р у п с к а я. Володя, но тем не менее ты не станешь отрицать, что сегодня эти вопросы занимают умы молодежи.

Л е н и н. Да, это я должен признать. К сожалению, значительная часть нашей молодежи занята так называемой ревизией буржуазной морали в вопросах пола. Должен добавить, что значительная часть нашей лучшей, действительно многообещающей молодежи… Этакая своеобразная детская болезнь левизны… Пройдет, конечно, пройдет, но…

Ц е т к и н. Почему вас это угнетает? Давайте посмотрим на это явление как марксисты. Война. Революция. Все привычное сдвинулось с места, все дыбом. Старые ценности рушатся, теряя свою сдерживающую силу. Новые только-только рождаются. Грязь буржуазного брака, гнусная лживость половой морали старого мира наполняют лучших людей чувством глубокого отвращения. Люди восстают против этой мерзости. Особенно бурно восстает молодежь. Слишком бурно? Каков возраст — таков пыл. Не думаете ли вы, что все это, может быть, неуклюже по форме, но по сути является протестом против буржуазии и ее духовных ценностей?

Л е н и н. А вам не кажется, что подхлестывающая жажда разнообразия в наслаждениях начинает легко приобретать самодовлеющую силу? Эту жажду разнообразия пытаются прикрыть теорией «стакана воды», от которой наша молодежь взбесилась, просто взбесилась. Эта теория стала злым роком для многих юношей и девушек. Кто-то им сказал, что эта теория — марксистская. Спасибо за такой марксизм! Я меньше всего мрачный аскет, но так называемая новая половая жизнь молодежи, да и взрослых тоже, довольно часто кажется мне чисто буржуазной, действительно представляется разновидностью «добропорядочного» буржуазного дома терпимости. Вот во что выливается у нас тот протест, о котором вы говорите.

К р у п с к а я. Не надо забывать об общественной стороне этого «стакана», а то получится дичее дикого. Питье воды дело, в конце концов, действительно индивидуальное. Но в любви участвуют двое, а возникает новая, третья жизнь. Ее-то со счетов не сбросишь.

Л е н и н. Нет-нет, все это не имеет ничего общего со свободой в любви, как мы, коммунисты, ее понимаем.

Ц е т к и н. Геноссе Ленин, а как мы, коммунисты, понимаем свободу в любви?

Л е н и н. Жалко, нет с нами Инессы Федоровны. У нас с ней в пятнадцатом году, когда она писала брошюру по этому вопросу, была жаркая дискуссия.

Ц е т к и н. А где товарищ Арманд?

Л е н и н. Мы ее выгнали из Москвы в Кисловодск. Поехала отдыхать с сыном. (В зал.) Никто из них не знал, что именно в этот момент над полями и лесами России по телеграфным проводам летела в Кремль телеграмма, в которой было всего лишь шесть слов: «Товарищ Инесса умерла спасти не удалось». Тяжкое горе обрушится на них только завтра, и завтра вечером они узнают, что виной всему холера. Через две недели, в три часа ночи они встретят оцинкованный гроб на Казанском вокзале. Гроб установят на траурный катафалк. Владимира Ильича будут уговаривать сесть в машину, но он скажет так твердо: «Пойду пешком за гробом», что никто не осмелится возражать. И вместе с Надеждой Константиновной они пойдут за гробом через всю утреннюю просыпающуюся Москву. Потом тысячи людей пройдут через голубоватый зал Дома Союзов мимо закрытого гроба, но уже никто никогда не увидит это некогда прекрасное, одухотворенное лицо замечательной женщины, которую связывала с Лениным и Крупской верная дружба, пронесенная через долгие и трудные годы, женщины, которую и при жизни и после смерти вся партия звала просто по имени, просто Инесса. Люди увидят около гроба венок, на атласных лентах которого будет начертано: «Товарищу Инессе — от В. И. Ленина». Но это все будет потом, после телеграммы, которая придет завтра утром…

Ц е т к и н. Геноссе Ленин, а как мы, коммунисты, понимаем свободу в любви?

Л е н и н (размышляя). Во всяком случае, это не свобода от серьезного в любви. И не свобода адюльтера. Очевидно, это свобода от материальных, финансовых расчетов в деле любви… От материальных забот… От религиозных предрассудков… От предрассудков общества… От запрета папаши… Это свобода от насильственных уз закона, суда и полиции… Это полная независимость человека, возможность в любой момент сказать «нет»… И так далее, тут много оттенков. Инесса кое в чем спорила со мной. Она мне написала, что даже мимолетная страсть и связь поэтичнее и чище, чем поцелуй без любви пошлых и пошленьких супругов.

Ц е т к и н. А разве не так?

Л е н и н. Мне всегда казалось с точки зрения логики, что поцелуям без любви надо противопоставлять поцелуи с любовью. Пошлому и грязному браку без любви — брак с любовью. А что касается мимолетной связи-страсти, то и она может быть абсолютно чистой, а может быть и грязной.

Ц е т к и н (удивленно). Мимолетная связь-страсть?..

К р у п с к а я. А разве в жизни так не бывает, Клара? Не признавать того, что есть…

Ц е т к и н. Да, наверно, вы правы. Какие сложные вопросы, как легко запутаться и получить справедливые обвинения в ханжестве. Черт возьми, черт возьми, я собой ужасно недовольна!

У л ь я н о в а. На этой дискуссии тоже напутали порядочно. На одной чаше весов у них — пролетарка, ведущая беспорядочную половую жизнь, а на другой — буржуазка, которая ни с кем не встречается, так как выискивает богатого жениха. Весь вечер выясняли, кто хуже.

Л е н и н. Обе девушки, к сожалению, на одной чаше весов, обе хуже. Мне кажется, что в половой жизни проявляется не только данное природой, но и привнесенное культурой человека, и тогда или все возвышенно, или все низко… Или вам нужны Пушкин и Толстой, или вас вполне устроит бульварный романчик и пошлый анекдот. Да-да, вот где гвоздь — культура! Культура! Иного пути нет. (Помолчав.) Сегодня у нас миллион проблем. Кому-то все кажется черным и безысходным. Но мы умеем мечтать! Вот увидите, мы еще потрясем мир своими успехами, и в культуре тоже!

Звонок телефона в коридоре. У л ь я н о в а  выходит.

Ц е т к и н. Геноссе Ленин, вы мечтатель, фантазер! Нет-нет, фантаст!

Л е н и н. Конечно, фантазер, Клара! Откуда же было в такой стране начать революцию без фантазеров? Мы победим, Клара, хочется верить, вот увидите! И вот тогда, чтобы верно понять и оценить, что сделали большевики с Россией, хотелось бы, чтобы мы почаще оглядывались назад и вспоминали этот голодный и холодный двадцатый год. (Улыбнувшись.) «Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…» Ничего, Клара, не унывайте, пусть в каких-то вопросах мы останемся стариками, главное — в революции быть молодым!

У л ь я н о в а (появляется в дверях). Володя, тебя Рига.

Л е н и н. Простите. (Быстро выходит.)

К р у п с к а я. Клара, хотите чаю?

Ц е т к и н. Нет, спасибо. Все-таки поразительно точно сказал о нем Джон Рид: «Необыкновенный народный вождь, вождь исключительно благодаря своему интеллекту».

Возвращается  Л е н и н. Он угрюм, сосредоточен.

Л е н и н. Новые польские условия мира.

К р у п с к а я. Тяжелые?

Л е н и н. Благоприятные — для Польши и очень тяжелые — для нас.

Ц е т к и н. Что же вы решили?

Л е н и н. Решать будет ЦК. Думаю, что все будет очень не просто и мне придется выдержать жесточайший бой с товарищами, как во времена Бреста. Мы, конечно, могли бы эту зиму продержаться. Но… но… У нас ведь еще Врангель. Есть много соображений и вопросов, но один главный: можем ли мы без самой крайней нужды обречь русский народ на ужасы и страдания еще одной зимней кампании? Наши люди столько вынесли лишений, столько терпели — ведь воюем с четырнадцатого года! — и снова на фронт? Снова голодать, замерзать, погибать в немом отчаянии? Нет, мысль об ужасах войны мне невыносима…

Документы двадцатого года

«СЛАВА ПАВШИМ В ВЕЛИКОЙ БОРЬБЕ! ДА БУДЕТ ИХ ДЕЛО — ДЕЛОМ ЖИВУЩИХ!»

«Московский комитет Российского Коммунистического Союза молодежи с величайшей печалью и скорбью извещает членов Союза, сочувствующих и весь цивилизованный мир о смерти после тяжелого фронтового ранения от преступной руки белобандита одного из основателей московской организации РКСМ, нашего друга и товарища Анатолия Перова на двадцать первом году его жизни».

Анатолий Перов

(Некролог)

«Вот и оборвалась на самой высокой ноте жизненная песня Толи Перова.

Его любимыми словами, его жизненным кредо была фраза Александра Ульянова, сказанная им на процессе народовольцев: «Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько горячо чувствуют несчастье своей Родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело». Одним из первых, несмотря на тяжелый недуг, Анатолий взялся за винтовку, и ни партийная организация, ни Союз молодежи не смогли удержать его от фронта.

Анатолий ненавидел войну. Мягкий по натуре, он любил строительную работу. Толя мог бы быть филологом, ученым, поэтом. Враги пролетариата заставили его быть солдатом. В жертву Великой революции принес Союз молодежи своего передовика.

Поклянемся же, товарищи, светлой памятью нашего Анатолия превратить в действительность лучистую мечту его: построить новый мир, где не будет кровавых призраков войны, не будет ненависти, где люди станут братьями.

Мы осиротели.

Я тебя никогда не забуду.

Прощай.

Ася».

Не выдержат ребята с гитарами, зазвучит «Реквием».

«Цепь потрясений, радостей, невзгод,

Звезда Полынь и страсти песнопенье…

Кровавой марлей застилает год

Наипоследний, двадцать первый, зренье.

Цепь испытаний, праздников, утрат,

Созвездья памяти над волнами пожарищ…

Твердь реквиема — смерть.

Прощай же, брат!

Медь смерти — реквием.

Прощай, товарищ!»[5]

«В последний путь.

Киев, 25 сентября, по телеграфу.

Всю ночь мимо гроба Толи Перова, любимца и вожака красноармейцев, шли бойцы и местная молодежь, объединенная им в Союз. У изголовья бессменно стояла Ася Истомина, представительница Московской организации РКСМ, она же произнесла последнее слово. Под звуки траурных маршей состоялись похороны юного героя. На могилу от московской молодежи был возложен огромный венок из желтых и красных кленовых листьев. Склонились красно-черные знамена, прозвучал залп.

Сразу же после похорон состоялось собрание, на котором в ряды РКП были приняты новые члены.

Видевший».

«ПРОЩАЙТЕ ЖЕ, БРАТЬЯ, ВЫ ЧЕСТНО ПРОШЛИ СВОИ ДОБЛЕСТНЫЙ ПУТЬ, БЛАГОРОДНЫЙ!»

Запись приема в члены РКП(б) Симагина Константина Алексеевича, 18 лет, члена РКСМ.

В о п р о с. Вы записываетесь или вступаете?

О т в е т. Вступаю.

В о п р о с. На какие преимущества и привилегии рассчитываете, вступая в ряды РКП?

О т в е т. Чтобы на опасность посылали первым.

В о п р о с. Как представляете себе дальнейший жизненный путь?

О т в е т. Не представляю.

В о п р о с. Что толкает на вступление в РКП?

О т в е т. Не могу быть в стороне, когда гибнут товарищи. Хочу заступить на их место. А вообще-то я все высказал в клятве. Разрешите сказать?

После произнесения клятвы Симагин К. А. принят в РКП единогласно.

Приложение (от автора).

«Нерушимое обещание-клятва коммуниста.

Сознательно, бескорыстно и без принуждения вступая в партию коммунистов-большевиков, даю слово:

считать своей семьей всех товарищей коммунистов и всех разделяющих наше учение не на словах только, но и на деле; бороться за рабочую и крестьянскую бедноту до последнего вздоха;

трудиться по мере своих сил и способностей на пользу пролетариата;

защищать Советскую власть, ее честь и достоинство делом и личным примером.

Обязуюсь:

не покрывать врагов трудового народа;

привлекать к учению коммунизма новых последователей;

воспитывать свою семью как истинных большевиков.

Обещаюсь:

встретить смерть за освобождение пролетариата от ига насильников с достоинством и спокойствием;

не просить у врагов трудящихся пощады ни в плену, ни в бою;

не прикидываться перед врагами инакомыслящим ради личных выгод или корысти.

Отрекаюсь:

от накапливания личных богатств, денег и вещей;

считаю позором азартную игру, пьянку и торговлю, как путь к личной наживе;

считаю недопустимым делить людей по религии, языку, национальности, зная, что в будущем все трудящиеся сольются в единую семью.

Я пощажу лишь того, кто обманут и увлечен по темноте врагами, и прощу и забуду старые преступления тех, кто искренне раскаялся, перешел к нам из стана врагов и делом искупил прошлое.

Если же я отступлю от своих обещаний сознательно, корысти или выгоды ради, то буду отверженным и презренным предателем. Это значит, что я лгал себе, лгал товарищам, лгал своей совести и недостоин звания человека».

КАРТИНА ПЯТАЯ

Кабинет В. И. Ленина. Л е н и н  за столом.

В кабинет входит  С а п о ж н и к о в а — молодая женщина лет двадцати четырех.

С а п о ж н и к о в а. Владимир Ильич, это какое-то недоразумение! Я — участница Октября, меня знают массы…

Л е н и н. Ну что вы, что вы… Успокойтесь, прошу вас. (Наливает воду.) Прошу вас… Пожалуйста.

С а п о ж н и к о в а. Спасибо. (Пьет воду.) Это такая несправедливость… такая несправедливость…

Л е н и н. Постарайтесь взять себя в руки… Ну пожалуйста, я вас внимательно выслушаю и всем чем смогу постараюсь помочь.

С а п о ж н и к о в а. Я сейчас… сейчас… Вы же меня знаете… когда в Лефортово выступали, я в президиуме сидела, и вы говорили со мной.

Л е н и н. Садитесь удобно… Вот так. Слушаю вас.

С а п о ж н и к о в а. Я работаю в Московском Совете. Ко мне попало заявление крестьянина Гречихина с жалобой на неправильную реквизицию кобылы. Я написала на заявлении, что работы и так много и некогда заниматься пустяками.

Л е н и н. Как же это вы так?

С а п о ж н и к о в а. Потому что действительно много работы и на всякую ерунду просто некогда тратить время. Тогда меня объявили бездушным чиновником, устроили целое дело и вот… (протягивает бумагу) хотят подвергнуть дисциплинарному аресту.

Л е н и н (просмотрев бумагу). Объясните мне, как и почему вы приняли такое решение?

С а п о ж н и к о в а. Да это же так просто! Мы в кольце врагов, то тут, то там восстания, контрреволюционные мятежи. Паны, Врангель опять же. Для Красной Армии все по крохам собираем — и хлеб, и оружие, и вещи, и лошадей. Ну, ошиблись с одной лошадью, но, может, именно эта кобыла нам победу принесла? А мы победили, спасли от капитализма, от царизма миллионы. Ради такой победы можно и жертвы принести, можно некоторым крестьянам ремешок потуже затянуть. Да ведь и не умер он без своей кобылы?

Л е н и н. А если бы умер?

С а п о ж н и к о в а. Ну что ж, с точки зрения исторической такая жертва оправдана. Но он не умер, выжил. Теперь наступил новый исторический момент. Готовим мировую революцию, боремся с голодом, решаем судьбы миллионов, начинаем строить коммунизм. Сидим с утра до ночи, бывает, по трое суток не спим, все мелочи стараемся предусмотреть, а тут этот мужик со своей лошадью…

Л е н и н. Скажите, что дала наша революция крестьянам?

С а п о ж н и к о в а. Землю.

Л е н и н. Но полученную землю надо обрабатывать, не так ли? Если у тебя есть земля и есть лошадь, можешь пахать, сеять, убирать — все ясно. А если нет несчастной кобылы? Тогда тоже все ясно: или будешь пахать на себе, а если сил нет, тогда шей суму и иди побираться… Значит, для вас и, как вы ошибочно полагаете, для Советской власти вопрос о лошади Гречихина — пустяк, ерунда, а для него это вопрос жизни и смерти…

С а п о ж н и к о в а. Так это вы подходите к вопросу не с точки зрения государства, а с точки зрения крестьянина!

Л е н и н. Теперь о жертвах. К сожалению, это та плата, которой народ вынужден расплачиваться за свободу. Но жертвы из-за безмозглости, тупости, косности… Этому не будет оправдания никогда!

С а п о ж н и к о в а. Владимир Ильич, когда думаешь о миллионах, одного Гречихина можно и упустить.

Л е н и н. Но ведь абстрактные миллионы состоят из конкретных Гречихиных, их детей, которые хотят есть, пить, жить… Вам это никогда не приходило в голову? И если ваша «государственная» точка зрения не будет учитывать этих простых, прозаических интересов своих граждан, то кому нужно такое государство?

С а п о ж н и к о в а. Так мы за деревьями леса не увидим, Владимир Ильич!

Л е н и н. На вашем месте, товарищ Сапожникова, вы решаете не судьбы миллионов, не так ли? Вам поручили заниматься конкретными человеческими судьбами, вам поручили помогать им. И никто не поручал вам плодить врагов Советской власти, ведь так?

С а п о ж н и к о в а. Владимир Ильич, да почему вы так говорите? Вы меня обижаете, честное слово!

Л е н и н. Давайте встанем на место Гречихина и постараемся понять его. Если Советская власть, а он еще в силу своей малограмотности не может отделить вас от Советской власти, вы, именно вы для него Советская власть, — так вот, если вы поступаете с ним несправедливо, унижаете его, обрекаете его на голод, на смерть, так скажите мне, зачем ему нужна такая власть? Почему он должен быть на ее стороне? Он должен, обязан быть нашим врагом. Он должен, обязан драться с нами не на живот, а на смерть!

С а п о ж н и к о в а. Эти крестьяне и так все… Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит.

Л е н и н. Извините меня, вы повторяете чью-то ерунду. Злую ерунду. Если Советская власть создает крестьянину условия для новой, человеческой жизни, а в этом был смысл революции, ни в какой лес он не побежит. А не создадите этих условий — не только крестьянина, вообще никого не удержите. (Ходит по кабинету.) Скажите, товарищ Сапожникова, но, может быть, вы наложили такую резолюцию потому, что Гречихин — крестьянин? А все крестьяне, как вы говорите, смотрят в лес?

С а п о ж н и к о в а. Ну что вы, я все решения о смычке с крестьянством знаю. Я бы и рабочему то же самое написала.

Л е н и н. Как вас зовут?

С а п о ж н и к о в а. Шура. Александра Тихоновна.

Л е н и н. Послушайте, Шура, Александра Тихоновна, а вам не кажется, что вы просто бюрократ? Живой молодой бюрократ?

С а п о ж н и к о в а (смеется). Что вы, Владимир Ильич? Какой же я бюрократ? Я в РКП состою.

Л е н и н. А что такое бюрократизм, по-вашему?

С а п о ж н и к о в а (смеется). Это даже смешно, что вы меня такие вещи спрашиваете.

Л е н и н. Почему же?

С а п о ж н и к о в а. Да я сама с докладами на эту тему перед массой выступаю.

Л е н и н. Это интересно. О чем же вы говорите?

С а п о ж н и к о в а. Прихожу в ячейку, спрашиваю у секретаря или заворга два-три факта бюрократизма, известных местной массе и на этих фактах развиваю главную мысль.

Л е н и н. Какую же?

С а п о ж н и к о в а. Начинаю всегда с положительных примеров, а потом говорю: «Старый бюрократизм разбит, но бюрократы остались. Войдя в советские учреждения, они внесли туда дух косности и канцелярской волокиты, бесхозяйственности и распущенности. Советская власть заявляет, что только вовлечение широких масс в дело управления… в дело управления…» Как же это там…

Л е н и н. Все верно, это было написано год назад. По-моему, вы дословно цитируете?

С а п о ж н и к о в а. Я вас всего наизусть учу.

Л е н и н. У вас хорошая память.

С а п о ж н и к о в а. Молодая. А на последние слова: «В коммунизме не будет места бюрократам» — всегда очень хлопают.

Л е н и н. А что вы подразумеваете под этим словом — коммунизм?

С а п о ж н и к о в а (улыбаясь). Я вашу речь, Владимир Ильич, слушала. Коммунизм — это электрификация на почве Советской власти.

Л е н и н. Значит, Советская власть и электрификация. Хорошо. Ну, а что такое Советская власть?

С а п о ж н и к о в а. Как — что? Наша власть. Раньше цари, помещики, капиталисты, а теперь — мы!

Л е н и н. Кто — «мы»?

С а п о ж н и к о в а. Ну, большевики, которых назначили… Сначала — вы, потом — Калинин, остальные. А пониже мы — государственный аппарат.

Л е н и н. Одному товарищу я недавно устроил экзамен по грамматике. Я спросил его, где в словах «советская власть» существительное и где прилагательное. Он ответил: существительное — «власть», а «советская» — прилагательное.

С а п о ж н и к о в а. А разве не так?

Л е н и н. С точки зрения грамматики и его понимания этой проблемы — правильно. Для нас же существительное — «советская», а «власть» — это уже прилагательное. Разницу улавливаете?

С а п о ж н и к о в а. Буду думать.

Л е н и н. В тех словах, которые вы выучили наизусть, но, извините, не поняли, сказано, что такое Советская власть. Это участие широчайших масс в управлении государством. И не формальное, когда массы голосуют, а решает и проводит в жизнь далекий от интересов массы чиновник, ну вот, например, как в вашем случае. Нет. Подлинное участие, вовлечение всех. Советская власть — это власть не для народа, а самого народа. Поэтому мы никогда не откажемся от нашего лозунга, что каждая кухарка…

С а п о ж н и к о в а. Должна управлять государством!

Л е н и н. Я этого никогда не говорил! Учиться, я подчеркиваю — должна учиться уметь управлять государством! В противном случае кухарка будет управлять государством по-кухонному. Ведь других знаний, кроме приобретенных среди плит и сковородок, у нее нет. Понимаете?

С а п о ж н и к о в а. Буду думать.

Л е н и н. Ну а что такое электрификация?

С а п о ж н и к о в а (смеется). Владимир Ильич, вы со мной как с ребенком… Это же яснее ясного. Электричество, электростанции, свет, лампочки, заводы, фабрики — промышленность, одним словом.

Л е н и н. А что за этим? Высочайший уровень развития культуры. Культуры, фундамент которой — поголовная грамотность, поголовное образование. Кто же мешает нам? Кто грозит погубить все дело? Бюрократизм. Бюрократ всегда будет стоять на пути широкого привлечения масс к управлению, боясь лишиться своей исключительности. Бюрократ всегда будет, даже неосознанно, воевать против подлинной культуры, против интеллигентности. Только культура будет решающим фактором в деле полного уничтожения бюрократизма. Понимаете?

С а п о ж н и к о в а. Буду думать.

Л е н и н. И когда вы во время дисциплинарного ареста все продумаете до конца, то вы без труда поймете, какую печальную роль сыграли и вы сами во всей этой истории.

С а п о ж н и к о в а. Ну что вы говорите, Владимир Ильич? Как же я, пролетарка, член РКП, могу мешать своей власти? Какой из меня бюрократ?

Л е н и н. К сожалению, это не так уж редко бывает, когда пролетарий по профессии играет роль мелкобуржуазного обывателя или бюрократа. Пролетарское происхождение? Это прекрасно, но этого мало… Какое у вас образование?

С а п о ж н и к о в а. Три класса. Сейчас хожу в кружок политграмоты.

Л е н и н. А что вы делаете в кружке?

С а п о ж н и к о в а. Изучаем «Азбуку коммунизма», брошюры, газеты…

Л е н и н. Как изучаете?

С а п о ж н и к о в а. Я отдельные места и лозунги в тетрадку переписываю, а потом наизусть учу.

Л е н и н. А вы не чувствуете иногда затруднений, что вам не хватает самых элементарных знаний?

С а п о ж н и к о в а. А для чего же я в политграмоту хожу?

Л е н и н. Ну а кроме политграмоты?

С а п о ж н и к о в а. Ой, Владимир Ильич, мне бы с этим разобраться.

Л е н и н. А все-таки вам, наверное, не помешали бы элементарные знания?

С а п о ж н и к о в а. Да бог с ними, мне главное — в текущем моменте разобраться.

Л е н и н. Как вы это понимаете?

С а п о ж н и к о в а. Куда ветер дует… чего контра затевает… как с поляками будет… опять же крестьянство. Какие новые установки? Чего массе отвечать?

Л е н и н (как с больной). Нет, дорогая Шура, Александра Тихоновна, так нам никогда не научиться коммунизму. Если изучение коммунизма будет заключаться в чтении коммунистических книг и брошюр, то получим мы тогда с вами только самоуверенных коммунистических начетчиков и хвастунов. Еще более опасным будет, если молодежь начнет усваивать только коммунистические лозунги… заучивать их наизусть… Сколько у нас в Союзе молодежи? Полмиллиона? Это сегодня, а завтра — миллион. Миллион юношей и девушек, которые после такого обучения коммунизму будут называть себя коммунистами? По-моему, это величайшая опасность, великий ущерб для дела коммунизма. Представляете, как будет легко в таком печальном случае разного рода демагогам и шарлатанам сбивать молодежь с толку, манипулировать ею, мять как воск, создавать нечто подобное себе?

С а п о ж н и к о в а. Буду думать.

Л е н и н. Мы бы сделали с вами, Александра Тихоновна, огромную ошибку, если бы решили, что можно стать коммунистом, не усвоив того, что оставило нам в наследство человечество. Да-да, учиться надо, Шура, элементарно учиться. И каждый день — что-то для общего дела… пусть маленькое, посильное, но для людей… А пока… поскольку сегодня объективно вы — порча Советской власти, помеха Советской власти, я думаю, самым правильным будет, если мы вас отделим от Советской власти.

С а п о ж н и к о в а. Сегодня — порча? А завтра?

Л е н и н. Это во многом будет зависеть от вас.

С а п о ж н и к о в а. Что же мне делать? Как-то растерялась я…

Л е н и н. Задуматься. Понять. Учиться. (После паузы.) Не расстраивайтесь, что вам придется уйти с этой работы. Для вас это к лучшему. На такой работе надо очень горячо любить людей. А вы даже не заметили, что обрекли человека на смерть.

С а п о ж н и к о в а. Простите.

Л е н и н (берет с этажерки книгу, быстро подписывает ее). Вот вам на память. Здесь много интересного, почитайте. Только заучивать наизусть не надо.

С а п о ж н и к о в а. Спасибо.

Л е н и н. До свидания…

С а п о ж н и к о в а  уходит. Ленин остается один. Сидит, глубоко задумавшись. Он очень расстроен. Входит  Н а т а ш а.

Когда-то Генрих Гейне очень горько сказал о некоторых своих продолжателях и подражателях: «Я сеял драконов, а пожал блох…» Что здесь самое неприятное? Что искажение марксизма иными будет приниматься за марксизм… (Внезапно.) Сволочи!

Н а т а ш а. Кто, Владимир Ильич?

Л е н и н. Тот, кто лишил ее знаний. Нет-нет, пока что это не вина ее, это беда ее… пока что… (Снимает трубку телефона.) Луначарского. Анатолий Васильевич, а что, если нам на все сто тысяч фунтов, которые достал Красин, купить за границей карандашную фабрику? Мы народ безграмотный, нам надо садиться за парты. Нужны миллионы карандашей. Хозяйственники, правда, мне голову намылят, но, если вы поддержите, я согласен принять бой. Договорились. Завтра выносим на Совнарком. (Опускает трубку.) Наташа, срочно разыщите товарищей из Цекамола. Пусть немедленно приезжают. Срочно.

Н а т а ш а. Владимир Ильич, но вы же должны пойти гулять. Доктор Обух уже второй час ждет вас во дворе. Он говорит, что вы жжете свечу с двух сторон и что это неправильно. И я с ним согласна. Вы сами утром сказали, что комсомольцы — это совсем не срочное дело.

Л е н и н. Ошибся. Сегодня это — самое срочное, самое главное дело, самое, самое…

Н а т а ш а. Будете выступать?

Л е н и н. Обязательно. Я правда, сегодня уже произнес эту речь… ну что ж… тем лучше… (Внезапно замолкает.)

Н а т а ш а. О чем вы, Владимир Ильич?

Л е н и н. Действительно: невежество — это демоническая сила, и оно послужит причиной еще многих трагедий… (Идет к столу.) Да, Наташенька, я просил вас утром…

Н а т а ш а. Я узнала, Владимир Ильич. Я просто не хотела вас огорчать.

Л е н и н. Умер?

Н а т а ш а. Да. Неделю назад.

Л е н и н. А картина?

Н а т а ш а. «Синие кони на красной траве»?

Л е н и н. Да.

Н а т а ш а. Он не успел.

Л е н и н (после долгого молчания). Позвоните комсомольцам. Я жду их. (Выходит на авансцену, в зал.) Третий съезд комсомола проходил в здании, где теперь работает Театр имени Ленинского комсомола… Над столом президиума висело огромное, как небо, красное знамя. Везде, куда ни кинешь взгляд, висели лозунги.

На наших глазах трансформируется сцена, превращаясь в президиум Третьего съезда РКСМ.

Самые предприимчивые делегаты пробрались на сцену, и было непонятно, каким образом здесь мог поместиться еще и докладчик. Время от времени кто-то из президиума просил «очистить помещение сцены», но все делали вид, что это относится не к нему, а к соседу. Вправо от сцены все первые ряды занимала питерская делегация, влево — москвичи, за ними — украинцы, туляки, уральцы. Когда Владимир Ильич сказал, что будет говорить о задачах Союза молодежи, все делегаты переглянулись: уж что-что, а эти задачи каждый из них знал назубок. Били Краснова, били Деникина, Колчака, панов. Кого еще надо бить? А он вдруг заговорил о том, что надо учиться, учиться коммунизму, заговорил о морали, о нравственности, о культуре. Чего греха таить, не все делегаты тогда сразу поняли его, только чуть позже, особенно в страшный январь двадцать четвертого года, стал многим из них открываться истинный смысл его речи. Ведь по сути, это было его завещанием молодежи, да, пожалуй, это самое верное слово — завещание. И в самой речи ведь вырвалась же у него мысль, что его поколение, сделав изумительную по своей исторической значительности работу, скоро уйдет, а самое трудное ляжет на плечи следующих поколений — в том числе и на наши с вами плечи… самое трудное! Но все это будет потом… А сейчас, второго октября тысяча девятьсот двадцатого года, вот здесь, никем не замеченный, появится Владимир Ильич Ленин. Извиняясь, стараясь ни на кого не наступить, снимая на ходу пальто, он пройдет к столу президиума… (Извиняясь, стараясь ни на кого не наступить, снимая на ходу пальто, Ленин проходит к столу президиума. Его уже узнали. Он стоит — простой, скромный, — улыбается.) Здравствуйте. Мне хотелось бы сегодня побеседовать с вами о задачах Союза молодежи…

З а н а в е с.

1977

Афанасий Салынский

МАРИЯ

Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МАРИЯ ОДИНЦОВА.

ЛИДИЯ САМОЙЛОВНА — ее мать.

ВАСИЛИСА — ее сестра.

АЛЕКСЕЙ БОКАРЕВ.

АНАТОЛИЙ ДОБРОТИН.

ЕГОР — его сын.

ВИКТОР МАТЮШЕВ.

ЕЛЕНА ФЕДОТОВНА — его жена.

КОНСТАНТИН АВДОНИН.

ТАМАРА — его жена.

ГУРЬЯНОВНА — его теща.

ТАРХОВ.

ЛЮБИМ ЗУЙКОВ.

МИРОНОВ.

ГАЛЬКА — его дочь.

БЕЗВЕРХАЯ.

ЯБЛОКОВ.

ФИЛИМОНОВ.

ЛОПАРЕВА.

ТОМБАСОВ.

КЛАВДИЯ НИКОЛАЕВНА.

МАКСИМ ПЕТРОВИЧ.

ПЕТЮНЯ.

РАБОЧИЕ СТРОИТЕЛЬСТВА ГИДРОСТАНЦИИ.

Действие происходит в Сибири.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Когда в зале еще темно, волнами накатывается музыка. В ней слышится жизнь Марии Одинцовой: ее тревога за счастье человеческое, спор с самой собой, битва за все лучшее в людях, которых она щедро одарила своей любовью.

Из летнего времени этой пьесы появляется  Г а л ь к а, смуглая, черноглазая девчонка.

Г а л ь к а (поет).

«Смотрела нам смерть

фронтовая, лихая

в глаза…

Но мы не сдавались,

сражались, не труся.

Потом, весь израненный,

наш командир

приказал:

— Отдайте, ребята, отдайте

патроны

Марусе.

Мы — в ранах, в бреду, а противник

пойдет поутру…

Одна лишь она среди нас

семерых сохранилась.

Ее берегли мы, как дочь,

как родную сестру,

Теперь и она нам

в решительный вас

пригодилась».

Нарастающая волна музыки как бы смывает со сцены  Г а л ь к у.

Появляется  М и р о н о в.

М и р о н о в. Знаете вы, что такое сибирская дорога в феврале? Как ревела пурга в ту ночь! Снежное море без берега. Вот-вот перевернется мой двадцатипятитонный самосвал, «четвертак». Мотор отказал. Бился я и так и этак — молчит, не заводится. Загораю… Был я одет, конечно, по-зимнему, да что там!.. (Надевает шапку-ушанку, полушубок.) Мороз кости пересчитывал. Все, замерзаю… Здесь и могилка моя — в оледеневшей кабине. Смотрю — фары. Прет через снежные завалы газик-вездеход. А за рулем — женщина. Однако повозилась минут десять — и запустила мотор, ожил мой «четвертак»!..

Музыка сибирской пурги заглушила голос Миронова.

Затем на левую половину сцены выходят те, кто будет играть случайных обитателей дорожного шоферского барака. А р т и с т ы  выносят стол, табуретки, железную печку. Ставят на стол бутылку с водкой, стаканы, закуску. В тот момент, когда музыка пурги, стихает, слышится гитара.

За столом  д в а  ш о ф е р а  и  Л ю б и м  З у й к о в. Он бледнолиц, строен, волосы с проседью.

П е р в ы й  ш о ф е р. Из дома ой давно… Жена соскучится!

В т о р о й  ш о ф е р. Какая соскучится, а какая…

П е р в ы й  ш о ф е р. И наш брат — не ангел.

Л ю б и м (слушает гитару). Тише! Сейчас Егор петь будет. Обрушит на нас лавину своей души.

В т о р о й  ш о ф е р. Да ну там!

Л ю б и м. Молчи, дитя цивилизации.

Входят  М а р и я  О д и н ц о в а  и  М и р о н о в. Последний громко откашливается, сбивая снег с валенок. Любим с неприязнью оглядывает вошедших.

М а р и я. Привет.

В т о р о й  ш о ф е р. Хо-хо! Обратный пол!

П е р в ы й  ш о ф е р. Давай, красотуля, к нашему столу, погрей душу.

В т о р о й  ш о ф е р. Где подцепил такую, Миронов?

М и р о н о в. Выручила она меня. Спасла, можно сказать. (Легонько подтолкнул вперед Марию.) Маруся, ты проходи, вон там в уголочке вроде бы свободней.

В т о р о й  ш о ф е р. Тут нары есть, прогоним одного-двух, уложим тебя с нею. А может, и нас кого не отпихнет! (Захохотал.)

М и р о н о в. Как бы тебе этими шуточками не подавиться.

Мария прошла вперед, в угол, сняла полушубок и села на пол. Когда свет падает на ее лицо, оно, полузакрытое шапкой-ушанкой и воротником жакета, усталое, бледное, с потрескавшимися на морозе губами, кажется грубоватым.

Л ю б и м. Источник всех бед человечества — женщина. В самый неподходящий момент она напоминает нам, что мы — мужчины. И разражаются мировые катастрофы. (Уходит с первым шофером в затемненную часть барака, откуда доносится тихий голос гитары.)

Второй шофер устраивается на полу.

М и р о н о в (присел рядом с Марией). Эх, Сибирь-матушка, резкая страна… Это ж вообразить, а? Я коченею под пургой, а Полинка моя ужинает с детишками, телевизор смотрит… Маруся, а у тебя семья есть?

М а р и я (закуривает). Есть. Мать и сестра…

М и р о н о в. Сколько ж тебе лет?

М а р и я. Двадцать восемь.

М и р о н о в. Ты что ж, начальника возишь?

М а р и я. Ну.

М и р о н о в. Большого?

М а р и я. Так себе, районного масштаба. Как заработок?

М и р о н о в. Рублей триста наматываю. Теперь-то хорошо… Жена при деле, детишки учатся. Мы — из Архангельской области. А когда ГЭС построим? Куда податься? Прижился я тут. А работы не будет.

М а р и я. Будет.

М и р о н о в. Тебе-то будет. Начальник твой, однако, останется.

М а р и я. Неизвестно.

М и р о н о в. Другого будешь возить. Ладно, спи.

Затихает барак. Притих и Миронов. В полутьме громче зазвенела гитара. Мужской голос поет:

«Мальчишка бежал, руками махал.

— Я летучий, я летучий! —

Он победно кричал.

Его сердце рвалось в голубые

края…

Отзовись, мое детство,

Это я, это я!

Это я пролетаю

над хмурой тайгой,

Ухватился за беличий

хвост голубой.

Это я комаром над

болотом пищу:

— Я летучий, я летучий,

Я счастье ищу…

Вертолет, не кружи,

не шуми надо мной,

Над моею могилой

в траве голубой,

Я устал, я упал,

нету сил у меня,

Чтоб взметнуть над

тайгой

Красный парус огня.

Мама, мама, бессмертная совесть моя…

— Я летучий, я летучий!

Прости, это — я…»

М а р и я (встает, прислушивается). Егор? (Проходит в полутьму, возвращается в освещенную часть барака, ведя за руку бородатого парня с гитарой, в потрепанном ватнике.)

Это — Е г о р  Д о б р о т и н.

Егор!.. Ох, бородища… Прямо-таки допетровский боярин. Идем-ка вот, ну! Сядем, пошушукаемся.

Е г о р (держится с подчеркнутой независимостью, даже высокомерно). Я могу разговаривать громко. Мне нечего скрывать.

М а р и я. Спят люди.

Они садятся на полу.

Где ж ты скитался полтора года?

Е г о р. Дальний Север. Таймыр, Диксон. Заполярье.

М а р и я (вынимает из кармана своего полушубка пакет, разворачивает). Есть хочешь?

Е г о р (берет, разламывает хлеб и колбасу, половину прячет в карман, а то, что оставил для себя, ест). Благодарю. Правда, Север снабжается неплохо.

Входит  Л ю б и м.

М а р и я. Домой, в Излучинск, путь держишь?

Е г о р. Домой не собираюсь. Излучинска на моей карте нет.

М а р и я. Ай-ай, какого большого масштаба карта у тебя!

Е г о р (отдает Любиму припрятанные хлеб и колбасу). Мой друг, Любим Зуйков.

Л ю б и м (жует, с улыбкой кивает). Можете при мне говорить с ним о чем угодно.

М а р и я. Вы что же, вроде цензора при нем?

Л ю б и м. Слово сильней закона, оно имеет обратную силу.

М а р и я (парируя). А иногда — никакой не имеет. Егор, отсюда совсем близко до Излучинска! Быть в тридцати километрах — и не навестить родных?

Е г о р. Родственные чувства — это манная каша для детей.

Заслужил одобрительный взгляд Любима.

М а р и я. Зачем же ты в песне сейчас вспоминал маму?..

Е г о р. Не я сочинил эти слова. Песня, не больше.

М а р и я. Хорош!

Е г о р. Ослабнешь в родном тепле — и, чего доброго, останешься дома.

М а р и я. И оставайся!

Е г о р. Я — не один.

М а р и я. Приятеля устроим тоже.

Е г о р. Не захочет он…

Л ю б и м. Не захочет.

Е г о р. За эти полтора года я кое от чего отрешился. (Встает.) Извините, я пойду спать.

Л ю б и м. Вот так, благородно и с достоинством. (Тоже встает.)

М а р и я. Но мы не поговорили!

Л ю б и м. Вы начали дискуссию. Это не для нас.

М а р и я. Я хочу его понять.

Л ю б и м. Когда люди начинают понимать друг друга, они связывают себя. Человек свободен лишь в одиночестве.

М а р и я (иронически). Тот, кто понял, что горе происходит от привязанности, удаляется в пустыню, как носорог?.. Живете по канонам древних мудрецов? Егор! А что сказать Василисе? Или ничего ей не говорить?

Е г о р (долго стоит спиной к Марии, думает). Вы ее увидите завтра с утра? Передайте ей вот это. (Складывает пальцы правой руки так, что указательный и средний торчат, растопыренные.)

М а р и я. Что это значит?

Любим обеспокоен.

Е г о р. Римская цифра пять.

М а р и я. Ну?

Е г о р. Василиса поймет.

Е г о р  и вслед за ним  Л ю б и м  уходят.

Тихо. Спит уже весь барак. Устраивается на полу, положив локоть под голову, и Мария. Справа от нее — шорох. Шевельнулся второй шофер, пододвинулся.

В т о р о й  ш о ф е р. Будем знакомы: Вася Атаманчик.

М а р и я (с присущим ей любопытством). Прозвище твое?

В т о р о й  ш о ф е р. Фамилие! Известный человек. А тут, видишь… Бичи. И этот. (Указывает на спящего Миронова.) В случае чего толкни мене. Я буду спать на страже твоих интересов… (Обхватил Марию, но тут же получил хорошую затрещину. Обиженно трет физиономию.) Я думал, ты чуткая женщина.

Еще в ту минуту, когда второй шофер навязывает свое «внимание» Марии, на правой стороне сцены, представляющей сейчас коридор управления строительства Излучинской ГЭС, появляется  Б е з в е р х а я, изящная женщина.

Б е з в е р х а я. Сказать, что я завидую Одинцовой, не могу. Она была здесь, на стройке, секретарем парткома, я — культработником. Теперь она, как говорится, в гору пошла. А я осталась тем, чем была. Зато я не потеряла уважения к себе. Я скромно занимаюсь художественной самодеятельностью, клубом, стенной печатью, наглядной агитацией… плакаты всякие, лозунги… но кругом все понимают, что я способна на большее, гораздо большее. Что — район, я, может быть, и в области кого-нибудь поучила бы принципиальности! Правда, Одинцова этого не понимала. Однажды так зарвалась, что поставила вопрос о моем служебном несоответствии. И что, вы думаете, спасло меня от увольнения? Получил наш клубный балет первый приз на областном смотре. Вот что значит вовремя и хорошо станцевать! Так что ничего не могу сказать об Одинцовой, тем более теперь. Когда человек на повышении, тут уж терпи со всей прямотой. (Прикалывает кнопками на фанерную доску бумажный плакатик.)

Входит  М а р и я.

М а р и я. Привет, товарищ Безверхая.

Б е з в е р х а я (заискивающе). Ох, как вы раненько!

М а р и я. Уже волк умылся и кочеток спел. Из Колотухи, от нефтяников еду, ночевала в пути. Начальник — на месте?

Б е з в е р х а я. Сегодня — еще нет.

М а р и я (замечает беспорядочно брошенные в угол измятые красные полотнища). Что это?

Б е з в е р х а я. Лозунги. Под дождем, под ветром выцвели, порвались. Отработали свое, вот я их и сняла.

По коридору приближается  А в д о н и н, курносый, с наивными, печальными глазами. Вид у него странный. Он в шапке, полушубке, в брюках и носках. Авдонин оглядывается, ищет дверь кабинета начальника стройки. Останавливается перед Марией, подпрыгивает, трет ногу об ногу. Безверхая в изумлении уставилась на Авдонина.

А в д о н и н (глядя куда-то мимо Марии и избегая взгляда Безверхой). Начальника мне, самого большого.

М а р и я (смотрит на ноги Авдонина). А что это вы так налегке, по морозу в носках?

А в д о н и н. Это ничего, это я так. Женщина, короче говоря, жена даже, можно сказать…

Б е з в е р х а я. От жены убежал?

А в д о н и н. Да нет… Она меня, короче говоря…

Входит начальник строительства ГЭС  Д о б р о т и н, лет за сорок, чрезвычайно перегруженный работой человек. Даже в суровости своей он обаятелен.

Д о б р о т и н. Мария Сергеевна! Доброе утро.

М а р и я. Спозаранку я к вам, Анатолий Мартынович.

Добротин нетерпеливо смотрит на Авдонина. Опускает глаза, видит его ноги — и удивленно приглядывается к его лицу: не пьян ли с утра?

Д о б р о т и н. Это что же, с утра маскарад?

А в д о н и н (решительно сдвинув брови, делает шаг к начальнику). Товарищ Добротин, вы мне, как самый главный, решите вопрос…

Д о б р о т и н. Пройдемте уж ко мне, в кабинет. Пожалуйста.

Левая часть сцены, туда проходит Добротин, а вслед за ним — Мария и Авдонин, осторожно ступающий в своих носках.

Так с чего начнем?

М а р и я. Вот у товарища, как видно, вопрос очень срочный. (Протягивает руку Авдонину.) Давайте познакомимся. Одинцова, секретарь райкома партии.

А в д о н и н. Авдонин.

Д о б р о т и н. Так что же стряслось?

А в д о н и н. Исключительная, короче говоря, ситуация… Не подпускает меня моя супруга… (Смущенно косится на Марию.) Целый месяц, после загса, супруга в своем общежитии женском, а я в своем.

Д о б р о т и н. Встречаетесь на нейтральной территории?

А в д о н и н. Да нет. «Пока, говорит, ты комнату не получишь, какой ты мне вообще, к черту, муж и какой у тебя авторитет, раз тебе комнату не дают, женатому человеку»…

Д о б р о т и н. А-я-яй! Всей бы душой, из чувства мужской солидарности… Но нет ни одной свободной комнаты.

А в д о н и н. Товарищ Добротин, я все это в тайне храню, никто не знает, а то бы засмеяли ребята… Это ж позор для всего мужского рода, короче говоря!

Д о б р о т и н. Действительно, критическое положение, но придется вам подождать. (Марии.) Извините, пожалуйста, я буквально на несколько минут к главному инженеру, срочное дело… (Уходит.)

А в д о н и н (провожает его взглядом, полным тоски). Пришел к ней сегодня раненько утром в общежитие. Девчонки из ее комнаты — в первой смене, как раз одну ее застал. Снял валенки, думаю, вот сейчас поговорим. А она — как огреет! Лапки у нее — дай бог… Я от нее — в коридор, а она — дверь на замок. Вот в носках и того… задал Отрыв Петровича…

М а р и я. Как — Отрыв Петровича?

А в д о н и н. Ну, значит, бежать. Здесь-то женское общежитие рядом, только озяб маленько.

М а р и я. Опять на мороз?!

А в д о н и н. Да я припущусь, такого дам Отрыв Петровича… Эх, жизнь!.. (Со слезами.) Хоть в прорубь головой. Не подпускает, и все. Прощайте, товарищ Одинцова.

М а р и я. Куда вы теперь?

А в д о н и н. Так в свою мужскую общагу, больше некуда.

М а р и я. Я вам не разрешаю так уходить. Посидите, мы что-нибудь организуем. Со склада валенки возьмем.

А в д о н и н. Самого себя на смех выставлять?.. Да тогда уж от позора хоть со стройки сматывайся. «Значит, это какой же Авдонин? Да тот, какого молодая супруга целый месяц после загса не подпускала, на мороз босого выгнала!» Тут и конец моему авторитету, короче говоря. Не-е-ет! (Бежит.)

М а р и я. Постойте! Мужское общежитие далеко, через весь поселок бежать… (Быстро оглядывается вокруг, смотрит на сапожки Безверхой, на свои валенки.) Малы… только на нос… (Бросает взгляд в угол, где лежат снятые плакаты. Хватает полотнище, надкусив холст, разрывает надвое.) Хоть ноги обмотайте.

А в д о н и н (растерянно отступает). Нет, ну что вы, такое… на ноги?

М а р и я. Берите и наматывайте!

Авдонин садится на пол и быстро наматывает на ноги куски старой выцветшей материи.

Мария в кабинете Добротина, ждет его, листая блокнот.

А в д о н и н. Спасибо. (Убегает.)

В коридоре появляется  Д о б р о т и н. Авдонин проскочил мимо.

Д о б р о т и н (смотрит на его ноги). Эй, эй!

Б е з в е р х а я (смеется и машет руками). Глядите! Вот задал стрекача!.. Все равно продерет дурака, сегодня ж под сорок градусов!

Д о б р о т и н (мимоходом). Что же вы плакаты на портянки раздаете?

Б е з в е р х а я (перепугалась). Это не я…

Добротин, не слушая ее, идет к себе.

Это — Мария Сергеевна. (Быстро отпихивает ногой подальше в угол старые полотнища.) Сама Одинцова… со стены сорвала и — на портянки…

Добротин с удивлением оглянулся на Безверхую, проходит в кабинет.

М а р и я. Жаль, не помогли парню.

Д о б р о т и н. Парней и девок — тысячи. И все с одной просьбой: женюсь, выхожу замуж, скорей давай комнату.

М а р и я. Семейный рай в шалаше не построишь.

Д о б р о т и н. Никто в палатках не живет, никто под открытым небом не ночует. Семейных тоже устраиваем. По возможности. (Улыбаясь.) Гм… Смотрю я на вас, и приходит мне запоздалая мысль: дать бы в свое время инженеру Одинцовой М. С. дурную характеристику и выжить со стройки… Вот и не избрали б ее в партком, а потом — в райком, и не стала б она секретарем!

М а р и я. Другой бы кто стал — чем было бы лучше?

Д о б р о т и н. Вот, скажем, Сударев, мой секретарь парткома, если б он райкомом руководил, считался б со мной больше, чем вы, уверен.

М а р и я. Это я — не считаюсь? Откровенно говоря, даже чуточку робею. (После паузы.) Я что заехала к вам, Анатолий Мартынович… Вы от сына, от Егора, письма получаете?

Д о б р о т и н. За полтора года — три письма.

М а р и я. Я с ним ночью повстречалась.

Д о б р о т и н. Здоров?

М а р и я. Ну. Не кашляет. Исчез из барака раньше меня, уехал с попутной машиной.

Д о б р о т и н. Молодой человек совершает путешествие! Хоть денег не требует. (По телефону.) Анна, что дома? Да просто соскучился. Гм… Вот что, возможно, приедет Егор… да, наш Егор! Спокойно, ты спокойно, имей в виду, и все. (Положил трубку. Марии.) Спасибо. От нас вы — в какую сторону, Мария Сергеевна? Могу подвезти. Я — на новый объект. Дорогу начинаем строить к правому берегу плотины.

М а р и я. Благодарю, я — на своем газике. А зачем — новую дорогу?

Д о б р о т и н. Старая, в обход гор, очень длинная. Удорожит и осложнит строительство электростанции. Ошиблись проектировщики, растянули серпантин.

М а р и я. Где пройдет эта новая дорога?

Д о б р о т и н. Вдоль реки.

М а р и я. Но вам помешает Таурский прижим! Там скала прямо к воде прижалась.

Д о б р о т и н. Взорвем. Отколем ленточку километров пять. Я в Средней Азии, когда Мургайский каскад строил, привык с горами на «ты» разговаривать.

М а р и я. Ох, боюсь. Здесь-то у нас скала мраморная. Микротрещины могут расползтись по всей толще, пропадет благородный камень.

Д о б р о т и н. Другого выхода нет.

М а р и я. Смотрите, ведь мрамор для нас, излучинцев, — жизнь… Сейчас население города кормится стройкой. Но пустят электростанцию. Обслуживать ее останется горстка специалистов. А чем занять двадцать тысяч взрослых мужчин и женщин? Где они заработают на хлеб, на одежду, как они прокормят свои семьи? Вспомните, когда вы здесь появились, сколько было пустых, заколоченных домиков… Уходили люди.

Д о б р о т и н. Помню.

М а р и я. Разбегались. Вот мы и мечтаем разрабатывать мрамор. Раньше электроэнергии не хватало, а теперь… Как только ГЭС будет пущена, построим карьеры, большой комбинат. Весной, когда потоки воды смывают дерн и мох, замечали, как хорош розоватый камень? Будем нарезать, обрабатывать мраморные плиты. Продавать станем — со всего света к нам за ним потянутся. Камнерезное училище откроем, художественное. Так что уж не лишайте нас, пожалуйста, хлеба насущного!

Д о б р о т и н. Этак вы у меня и слезу выжмете. А если я затяну строительство электростанции хотя бы на год… Вы представляете? Промышленно-экономический комплекс, который создается в нашем и соседних районах, — алюминиевый комбинат, химический, бумажный комбинаты, нефтепромыслы — вся эта громада замрет в ожидании энергии!..

М а р и я. При таком-то энергичном начальнике?.. Да вы своей собственной энергией всю эту громаду обеспечите.

Д о б р о т и н. Благодарю. А ваш-то городишко лучше затопить. Рентабельней.

М а р и я. Затопить? Как?

Д о б р о т и н. Водой. (В его тоне трудно уловить иронию.) Поднять отметку водохранилища — и… как сказочный град Китеж, он навсегда скроется под волнами!

М а р и я. Шикарный юмор.

Д о б р о т и н. Сразу все ваши проблемы были бы решены… И городское строительство, и трудоустройство населения.

М а р и я. Лучше меня утопите. Швырните в набежавшую волну.

Д о б р о т и н. Не стоит связываться, привлекут к ответственности.

М а р и я. Дорогой Анатолий Мартынович, тут наши дети и внуки жить будут.

Д о б р о т и н. Вы уверены, что внуки захотят тут жить?

М а р и я. Если вы не отберете у них завтрашний хлеб… Я думаю, можно успешно создавать новый промышленно-экономический комплекс, электростанцию, все, что угодно, и при этом не уничтожать почву, на которой мы стоим.

Молчание.

В общем, придется вам посоветоваться с учеными в Сибирском филиале Академии наук, они, я думаю, подскажут, как вести взрывные работы на мраморе для этой новой дороги.

Д о б р о т и н. Знаете, какая это задержка?! Ученые не торопятся. Я теряю сроки, — значит, я теряю стройку!

М а р и я. Мне не хотелось бы ставить вопрос резко… но… Анатолий Мартынович, иначе райком не разрешит прокладывать эту дорогу.

Д о б р о т и н. Диктуете? Мне?!

М а р и я. Я… я прошу…

Д о б р о т и н (сдерживая ярость). Вы, миленькая, потеряли чувство реальности. (Уходит.)

Мария, с горечью, понурясь, закуривает.

Затемнение.

Появляется  В а с и л и с а.

В а с и л и с а. Машка целую неделю где-то на своем газике носилась. Мама извелась. Только вида не показывает. Гордость: дочь — секретарь райкома! Добрая она, Машка, это не годится. Доброта должна быть с кулаками… Да свинчатка в кулаке. От меня до сих пор излучинские хулиганы шарахаются. Вот мне лет через… несколько… такую работку! Скрутила бы кого надо. А Машка — не-е-ет… Сломает себе голову. Шагай вперед, комсомольское племя…

Входит  Л и д и я  С а м о й л о в н а — седая, прямая, внушительная женщина, в руке держит письмо.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Из Москвы. От Бокарева. Ужасная фамилия: Бокарев. Откуда-то сбоку человек.

М а р и я. Ладно, мама. (Сбросила полушубок, валенки, сунула ноги в туфли.)

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Получи, с моим неудовольствием. (Отдав письмо, уходит.)

М а р и я. А тебе, сестра, вот что… (Складывает пальцы правой руки так, как это сделал Егор Добротин.)

В а с и л и с а (отступает). Ничего подобного… ничего подобного!

М а р и я. Я встретилась с Егором сегодня ночью.

В а с и л и с а. Не хочу о нем слышать.

М а р и я. Я обязана была передать. (Вскрывает конверт и, читая письмо, уходит.)

В а с и л и с а (сложив пальцы вилочкой, поворачивает их перед своим лицом, то отдаляя, то приближая; взглядывает на часы). Уже пять тридцать… пять часов тридцать минут… (Мечется, тыча воздух пальцами.)

Появляются  Е г о р  и  Л ю б и м. Увидев их, Василиса замирает.

Е г о р. Васька, я пришел.

В а с и л и с а. Что-то не узнаю. Кто же ты?

Е г о р. Твой Егор Добротин.

В а с и л и с а. Мой? Хм… Я тебя не звала. И на письма твои до востребования не отвечала.

Е г о р. Твоя сестра передала тебе? Где всегда, в пять. (Складывает пальцы.) Ты еще не забыла?

В а с и л и с а. Совершенно не понимаю, зачем ты пальцы свои корячишь.

Е г о р. Я так и знал, что ты не придешь сегодня к пяти на наше место…

Любим ходит вокруг Василисы, как бы принюхиваясь к ней.

В а с и л и с а (непреклонно). Уходи, Егор.

Е г о р. У тебя появился новый мальчик?

В а с и л и с а. У меня не было старого мальчика. Но за полтора года, пока ты гонялся за длинным рублем, я… я вышла замуж.

Е г о р (в отчаянии). Васька?!

В а с и л и с а. И родила двойню.

Е г о р (начинает понимать, что Василиса зло над ним шутит). Может быть, тройню?

Л ю б и м. Она еще не уточнила.

В а с и л и с а (строго). Разговор окончен, Гоша.

Е г о р. Хорошо, желаю счастья. (Собрался уходить.)

В а с и л и с а (испугалась). Гошка!..

Л ю б и м. Пошли! Эта младеница тебя сожрет, как росомаха.

В а с и л и с а (обняла Егора, удерживает его, со слезами). Гошка, я — дура. Я очень прямая — это мой порок. Я исправлюсь!

Л ю б и м. Исправится… то есть искривится.

В а с и л и с а (хочет поцеловать Егора, но не решается, стыдясь Любима). Отошли ты своего дружка… очень прошу! Эй, слушай, как тебя, до свидания.

Л ю б и м. Меня зовут Любим.

В а с и л и с а. Оставь нас, Любим.

Л ю б и м. А ты одна дома?

В а с и л и с а. Нет.

Л ю б и м. Тогда — какой прок?

В а с и л и с а (Егору, с разочарованием). Я сначала подумала: он при тебе, а оказывается — ты при нем…

Е г о р. Любим, давай встретимся в семь часов в «Излучине». Закажи, пожалуйста, столик на троих.

Л ю б и м. Хватит, Егор. Пойдем. Или — ты сделаешь глупость. Сегодня ты обязательно сделаешь глупость!

Е г о р. Я ее в сердце таскаю.

Л ю б и м. В сердце твоем кровь. Кровь свободного от предрассудков путешественника по жизни.

Е г о р. Любим, жди нас в «Излучине».

Л ю б и м. Запомни этот момент. Ты теряешь себя. И нашу дружбу тоже.

Е г о р. Не надо преувеличивать.

Л ю б и м. Я предвижу большое несчастье. (Уходит.)

В а с и л и с а. Что он у тебя — пророк?

Е г о р. У него высшее философское образование.

В а с и л и с а. Оно и заметно. Подчинил себя какому-то бичу.

Е г о р (снова вспыхнул). Для чего ты меня оставила?!

В а с и л и с а. Садись. Ты дома был?

Е г о р. Не был.

В а с и л и с а (польщена). Прежде — ко мне?.. Ох, тебя покормить надо.

Е г о р. Поедим в ресторане. Любим закажет столик на троих.

В а с и л и с а (тихо, как бы сожалея). Гошка, я не пойду с тобой в ресторан.

Е г о р. Почему?

В а с и л и с а. Зачем ты так долго был далеко от меня?

Е г о р. Хотел заработать денег, от отца не зависеть. А потом — вернуться и жениться на тебе.

В а с и л и с а. Ты ж должен быть мудрым. Ты на целый год старше меня, тебе девятнадцать лет… Если бы ты знал, как я горевала! Лекции у нас в педучилище скучные, так я сижу, думаю и ругаю тебя, ругаю…

Е г о р. Теперь мы сможем пожениться. Вот, смотри, сколько денег! (Вынимает деньги, с гордостью показывает.) Три тысячи. Целый год я вкалывал как дьявол. Взрывником на Медвежьем Ручье, под Норильском. Там раза в два больше платят.

В а с и л и с а. Я не выйду за тебя замуж, Егор. Сбежал зарабатывать деньги!..

Е г о р. А что, что же тут Плохого?!

В а с и л и с а. Ради чего! Халатики нейлоновые, двуспальную кровать покупать? А нужны мне деревяшки, нужны мне тряпки? Ты меня спросил?!

Е г о р. Но эти полтора года уже прошли. Их не вычеркнешь.

В а с и л и с а. Миленькое первое воспоминание…

Е г о р (смотрит на деньги). Хорошо, у нас с тобой будет яркое, очень яркое воспоминание!.. (Щелкнул зажигалкой, поджигает деньги.) Свирепо горят, северные… не хуже березовой коры!..

В а с и л и с а. Гошка…

Е г о р. А, жалко стало?! Самый дорогой костер в моей жизни. Грейся, грейся, Васенька. Медвежий Ручей… Гром застрял в барабанных перепонках… гранитная пыль на зубах… Давай-давай! Глубже бурить! Две смены могу, я молодой, я хочу заработать! Догорает пламечко… Васька, ура, да здравствует наше первое яркое воспоминание!

В а с и л и с а. Молодец. Спасибо… Теперь ты — мой муж.

Входит  Л ю б и м.

Л ю б и м. Эй, что тут у вас горит?

Е г о р. Костер любви, друг.

Л ю б и м (ползает на четвереньках). Да это же деньги… купюры… Ты, ты — сжег?!

Е г о р. Я сжег.

Л ю б и м. Я говорил, ты сделаешь глупость. Отдал бы мне!.. (Бросается к Егору, вцепился в него.) Еще есть? Не все, не все сжег?! Говори же, безмозглый питекантроп!

Е г о р. Отзынь. (Ударом сбивает Любима с ног.)

Л ю б и м (встает). Я предвижу большое несчастье… (Уходит.)

В а с и л и с а (вслед ему). А вот я счастье вижу!

Е г о р (ладонью стирает слезы со щек Василисы). Я ударил его. Догоню, извинюсь.

В а с и л и с а. Только попробуй!

Е г о р. Нельзя так кончать дружбу.

В а с и л и с а. Где ж твоя гордость?!. Иди! Но сюда не возвращайся.

Е г о р. Василиса, ты в самом деле — дура? (Уходит.)

В а с и л и с а (вслед ему). Зря ты сжег свои три тысячи!

Входит  М а р и я.

М а р и я. Это ты намусорила?

В а с и л и с а. Я намусорила, я и подмету.

М а р и я. Чего на своих бросаешься?

В а с и л и с а. Сейчас — свои, через час — чужие. Пришел, миллионер… От ворот поворот.

М а р и я. Кто пришел?

В а с и л и с а. Гошка. Видела б ты, как денежки тут пылали!

М а р и я (всматривается в пепел на полу). Глупо. И прогнала?

В а с и л и с а. Товарищ Одинцова, я совершеннолетняя.

М а р и я. Сердце у тебя или топор?

В а с и л и с а. Я-то со своим сердцем проживу. Посмотрим, как ты без топора справишься. (Уходит.)

Мария остается. Но в ее повадке появляется деловитая собранность.

Может быть, меняется какая-то одна деталь оформления, характеризующая перемену места и времени. Когда раздается звонок телефона, Мария отвечает, и мы понимаем, что она уже не в комнате, а в своем райкомовском кабинете.

М а р и я. Да. Одинцова. Как понять ваш звонок?.. Стройка жмет? Идем с опережением на год, потому и жмет… Лес нужен, а не жалобы, лес! Для стройки. Видите ли, я инженер-механизатор. Мне трудно разбираться в ваших таежных делах по бумагам. Лучше я к вам в леспромхоз приеду на днях… Нет, завтра я выезжаю в Юхонь… (Слушает.)

Появляется  М а т ю ш е в, председатель райисполкома, молодцеватый, лет около пятидесяти.

М а т ю ш е в. С кем она сразилась, Одинцова, из-за этого нашего мрамора — с самим Добротиным! Какая-то, можно сравнить, букаха — против гиганта. Да его в Москве по одному звонку знаете какие лица принимают!.. Хорошо бы, конечно, сохранить, не порушить белые наши скалы, но вопрос явно обреченный. И тут уж ничего не поделаешь. Трудоустройство излучинских жителей? Так это ж еще когда-а!.. Обойдемся как-нибудь. Тоже и городская застройка. Добротин будет лепить общежития, времянки, город строить не станет. Ох, не втянуться бы в эти распри! И руки — чешутся — в драку ввязаться, а надо выстоять, проявить выдержку.

М а р и я. Пока! (Положила телефонную трубку, схватила Матюшева за руку.) Смотрите, смотрите, ледоход! Лед с каким грохотом дробится!.. Вскочить на льдину и поплыть к Ледовитому океану!..

М а т ю ш е в. Да… так ска-за-ать, поэтично… Весна начинается от реки. Отсюда, из окон райкома, ледоход лучше смотреть, чем из окон райисполкома, видней.

М а р и я. Как вчера прошел райисполком? Вопросы городского строительства?

М а т ю ш е в. Туго. Если бы вы сами были вчера…

М а р и я. Но там был Тархов.

М а т ю ш е в. Смирный он, ваш второй секретарь.

М а р и я. Ну? В бюджете Излучинской ГЭС предусмотрены специальные суммы — на оплату убытков колхозам и совхозам, поля которых зальет водохранилище, на постройку дорог, мостов и — на городское строительство…

М а т ю ш е в. Так если Добротин возражает, эти деньги пустой цифрой останутся. Нам ведь и техника нужна, и люди, и стройматериалы. Взял высокое обязательство: идти с опережением графика на год. А это требует денег. Откуда? Ясно, сэкономить на нуждах города и района.

М а р и я. Вы, лично вы вчера настаивали? Виктор Николаевич, исполком районного Совета — власть. И вы — глава местной власти.

М а т ю ш е в. Я?

М а р и я. Да, вы.

М а т ю ш е в (смешался). В общем, настаивал… но не очень. Ведь он, Добротин, большая личность, а я кто? А главное: есть у нас тут инстанция повыше, райком партии.

М а р и я. Мы доверяем нашей родной Советской власти.

М а т ю ш е в. Извините, вы, Мария Сергеевна, молодой секретарь райкома… А я, как вам известно, бессменно… уж я-то всего повидал. Ваш предшественник иной раз в приемной выдерживал меня, как просителя… Вот вы настаиваете: осуществляй власть. А другой на ваше место сядет?

М а р и я (с улыбкой). А я не пущу! Виктор Николаевич, райком не снимает с себя ответственности за экономику, за строительство, сельское хозяйство. Но мы не будем подменять органы власти. Руководите! Пожалуйста. Всеми делами и людьми, в том числе и Добротиным. Вежливо, с уважением к таланту, потребуйте считаться с законом, с нуждами района и города. Именно вы потребуйте, вы, глава Совета, власть.

М а т ю ш е в, растревоженный, уходит.

Появляется председатель колхоза в селе Юхонь  Ф и л и м о н о в. Навстречу ему идет  М а т ю ш е в.

М а т ю ш е в. Осмотрели мы школу, Филимонов. Это — срам. Крыша течет, парты поломанные, штукатурка облетела — тепло не держится. Выкручивайся перед секретарем райкома как знаешь!

М а р и я (входит). Красивое село Юхонь. И колхоз богатый, а почему школу так безобразно содержите?

Ф и л и м о н о в (худощавый, с лицом аскета). Строительных материалов нет, ни леса, ни кирпича, ни тесу…

М а р и я (оглянулась). А там, смотрите-ка! Это когда же вы такую ладную церквушечку отгрохали?

Ф и л и м о н о в. Неделя, как открылась. Освятили, как говорится.

М а т ю ш е в. Райисполком разрешил перенос кладбища. Оно находилось в зоне будущего затопления. А они… гм… вместе с кладбищем и церковь перенесли.

Ф и л и м о н о в. В решении райисполкома сказано прямо: «Разрешается перенести кладбище со всеми постройками». А на старом кладбище самой главной постройкой была церковь. Ее и перенесли.

М а р и я. Вот это — старая церковь?! По бревнам еще смола течет.

Ф и л и м о н о в. Старая была совсем ветхой, гнилушки, архитектурной ценности не имела. Вот за две недели всем миром — новую…

М а р и я. И стройматериалы нашлись?! А давайте-ка зайдем в церковь, ведь сегодня праздник, вознесенье.

Ф и л и м о н о в. Я, к вашему сведению, атеист.

М а р и я. Так-то ваш атеизм выражается!

Ф и л и м о н о в. Скажите, хоть что-то русское должно быть на русской земле?..

М а р и я. Если русское, то разве обязательно церковь?

Ф и л и м о н о в. Да что же еще, что?! Ребятишки в школе по-английски шпикают. В клубе западные танцы — твисты. Лекции — про всякие другие страны… А где же — русское, наше исконное?! Хоть церковь вот стоит, отовсюду видать!

М а р и я. Стало быть, другие народы по старинке должны свои села и города обозначать мечетями и костелами?..

Ф и л и м о н о в. Мне все эти другие народы уже вот где, под самой завязкой сидят!

М а р и я. А если и они так скажут? Каждый народ. Обособится и на других — ноль внимания?

Ф и л и м о н о в. Мы не маленькие. Россия! Сами проживем.

М а р и я. Вот она куда, ваша церквушечка-то, смотрит! (Матюшеву.) Виктор Николаевич, зайдемте?

М а т ю ш е в. Принципиально не хочу. (Уходит.)

М а р и я (с глубочайшей тревогой обращается к большой аудитории). Товарищи, партийный актив района, я хочу поделиться с вами… Вошла я в церковь. Богослужение — в самом разгаре. Поет хор на клиросе. Слушаю, всматриваюсь в лица тех, кто опустился на колени и молится. Молодые есть, молодые, вот что самое обидное!.. Я выхожу из церкви и вижу: по ступеням на церковную паперть поднимается молодая женщина-крестьянка и ведет мальчишку, еще только начинающего ходить. Мать бережно держит мальчика за ручки и говорит ему: «Вот… так… ножкой… еще, Сергунечка… То-о-оп! Теперь другой ножкой… То-о-оп! Еще ножкой… То-о-оп!» Товарищи, это были первые шаги младенца… шаги человека!.. В стране победившего разума.

Строительную бригаду колхоза бросили на «ударный объект» — возводить церковь. А школа стоит разоренная… Любовь к родине, скажет Филимонов?.. Истинные патриоты никогда не тянули Россию к национальной ограниченности, шовинизму и мракобесию!

Расходится собрание партийного актива. С Марией прощаются знакомые строители, колхозники, городские работники.

— До свидания, Мария Сергеевна.

— Вы из Шаброва?

— Оттуда.

— Вы клуб когда пускаете?

— Строительных материалов нет.

— Строительных материалов? — вспыхивает Мария.

— Все равно сделаем! Найдем, изыщем! — пятится от нее товарищ из Шаброва. — Изыщем, изыщем…

Л о п а р е в а (женщина с каштановой косой, обмотанной вокруг головы). Мария Сергеевна, — я из Юхони…

М а р и я. Из Юхони?! Слушаю вас.

Л о п а р е в а. Я — колхозница, Лопарева. Я и парторг.

М а р и я. Ах, значит, вас недавно избрали? После церкви?

Л о п а р е в а. После церкви! Совсем вот на днях.

М а р и я (ее глаза потеплели). Как вас зовут?

Л о п а р е в а. Катя.

М а р и я. Трудновато вам придется, Катя. Вокруг Филимонова лепятся всякие смекалистые мужички, вы их знаете лучше меня. Весь интерес жизни: набить брюхо, залить мозги водкой. Под пьяные песни и звон церковного колокола промчаться на мотоцикле, врезать соседу по физиономии, похвастаться дорогим костюмом… Смекалистые ваши мужички всех в кулаке держат, чтоб никто против них не пикнул. (С улыбкой.) Идеал Филимонова, этакий юхонский социализм!

Л о п а р е в а. Нам такой социализм не нужен, юхонский.

М а р и я. Значит, понимаете?

Л о п а р е в а. Я и хочу с вами посоветоваться… Менять надо председателя у нас.

М а р и я. А народ как? Пойдет на это?

Л о п а р е в а. Пойдет. Обиделись. Школа обветшала, вы же видели, клуба нет. И сам грубит.

М а р и я. Кого вместо Филимонова?

Л о п а р е в а. Агроном у нас с высшим образованием. Приехали бы к нам еще разочек, на собрание колхозников.

М а р и я. Да сами это собрание проведите!

Л о п а р е в а. Боюсь…

М а р и я. Чего боитесь?

Л о п а р е в а. Характера не хватает.

М а р и я. Характер — дело наживное. Вот попросите, может, Виктор Николаевич к вам съездит.

Л о п а р е в а. У нас надо решительно повести разговор…

М а р и я. А разве Виктор Николаевич нерешительный? Да он на фронте за «языком» ходил прямо в немецкие окопы, был начальником разведки. (Матюшеву.) Съездите?

М а т ю ш е в. Можно, конечно…

Л о п а р е в а. Ладно, уж попробую сама.

М а р и я. Денечка за два-три до собрания позвоните мне в райком. Ну! В добрый час.

Л о п а р е в а. До свидания. Ой, что будет!.. (Уходит.)

Расходятся  л ю д и.

М а р и я (положила руку на плечо пожилого человека, Тархова, второго секретаря райкома партии). Вы удачно выступили, Александр Владимирович, тонко, с большой остротой и не обидно.

Т а р х о в. Очень уж вопрос горячий.

М а р и я. Вашу стенограмму чуточку развернуть — и получится хорошая статья для газеты.

Прислушиваются к разговорам Марии работники райкома — К л а в д и я  Н и к о л а е в н а  и  М а к с и м  П е т р о в и ч.

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а. Поднимает она Тархова, второго секретаря поднимает, своего, можно сказать, сменщика, если что.

М а к с и м  П е т р о в и ч. Да, нерасчетливая баба.

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а. Второго надо подбирать поглупей, чтобы не было конкуренции, держать в черном теле. А она, смотри, работает с умным человеком да еще расхваливает его!

М а к с и м  П е т р о в и ч. Да, нерасчетливая баба.

Входит  Т о м б а с о в, начальник районной милиции.

Т о м б а с о в (в милицейской форме, погоны майора, пожимает руку, протянутую Марией). Мария Сергеевна, происшествие…

М а р и я. Ну?

Т о м б а с о в. Труп в реке найден. Молодой, лет до тридцати человек. Вероятно, утонул зимой или под весну. Может быть, попал в прорубь. Теперь всплыл. Экспертиза им занимается, прокуратура. Документов нет, не опознан. Но в кармане полушубка, что был на покойнике, нашли две половинки красного холста, разорванное надвое полотнище.

М а р и я (в смятении). Неужели это тот парень?..

Т о м б а с о в. Какой парень? Вы его знали? Фамилия?

М а р и я. Забыла… (С болью.) Забыла!.. (Останавливает проходящего Добротина.) Анатолий Мартынович! Помните, парень приходил к вам в марте, просить комнату? В полушубке и в носках. Молодожен.

Д о б р о т и н. Все молодожены просят комнату.

М а р и я. Фамилию его, может быть, вспомните?

Д о б р о т и н. Нет, не помню. А почему, собственно, вы так волнуетесь?

М а р и я. Парень этот грозился в прорубь броситься. Просил комнату…

Д о б р о т и н. У меня есть заместители, хозяйственники, квартирная часть. Я не построю даже баню, а не то что гидростанцию мирового класса, если я буду с каждым молодоженом возиться.

М а р и я. Ладно, теперь, вот видите, возится прокуратура.

Д о б р о т и н. Пожелаем прокуратуре успеха. А также и милиции.

Т о м б а с о в (Добротину, с холодком). Благодарю вас. (Поклонился, уходит.)

Ушел  Д о б р о т и н, потом сцену покидает  М а р и я. Появляется  Г а л ь к а.

Г а л ь к а (переполненная своими тревогами). Я, между прочим, Галина Миронова, а не какая-нибудь там Галька! (Бьет пальцем по губам.) Брень-брень-брень… (Садится на спинку скамейки, задирает голову к небу.) Между облаками голуба-а-ая лужица… Эй, а ты сможешь из этой лужицы напиться? (Соскакивает со скамейки, убегает.)

Входит  Л и д и я  С а м о й л о в н а.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Излучинск — городок небольшой. Это сейчас его встряхнула стройка. А раньше тут жили так: на одном конце города чихнешь — на другом говорят «будьте здоровы». Ах, Маша, Маша! И в самом деле, как можно, первое лицо в районе — и вдруг роман, на виду у всех… С каким-то приезжим, да еще семейным. «Интерес человека к миру — это просто переизбыток его интереса к самому себе»… Этот парадокс Бернарда Шоу взволновал меня, когда мы с Машей смотрели в нашем театре пьесу «Дом, где разбиваются сердца». А дочке было не до парадоксов… Да и смотрела она больше не на сцену, а в ложу, где сидел этот Бокарев. После спектакля, на улице, она мне его представила. (Укладывает в сумку семейный театральный бинокль.)

Входят  М а р и я  и  Б о к а р е в.

М а р и я. Мама, познакомься, пожалуйста, Алексей Тихонович Бокарев.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Лидия Самойловна. Спектакль вам понравился?

Б о к а р е в. Да, спектакль, в общем, неплохой. Но я видел эту пьесу в Англии, в постановке несколько лучшего театра.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. А чем вы занимаетесь, Алексей Тихонович, когда бываете не в Англии, а у нас, в Излучинске?

Б о к а р е в. Я? (Смутился.) Я, собственно, археолог.

М а р и я. Алексей Тихонович — руководитель экспедиции. Обрабатывает дно будущего водохранилища. Чтобы под водой не скрылись навечно какие-либо древние тайны человечества.

Л и д и я  С а м о й л о в н а (оценивающе прощупала взглядом Бокарева и утопила подбородок в воротнике пальто). Я не знаю, как в Лондоне играют, но артист Арнаутов — капитан Шотовер — мой бывший ученик, между прочим. Я его всегда отмечала, он отлично знал литературу. Мне кажется, он играл превосходно.

Б о к а р е в (поспешно соглашается). Отлично играл, отлично.

Мария с улыбкой покосилась на Бокарева.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. До свидания. (Подает руку Бокареву и, видя, что Мария не торопится проститься, нетерпеливо посматривает на нее.) Маша?

Б о к а р е в. Мария Сергеевна, а не пройтись ли нам немножко?

М а р и я. Да, Алексей Тихонович, в самом деле, давайте хоть несколько минуток подышим свежим воздухом.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Прощайте, Алексей Тихонович. (Уходит.)

Б о к а р е в (мальчишески озирается). Теперь тебя можно называть на «ты»?

М а р и я. Я только мамы боюсь.

Б о к а р е в (целует Марию). Здравствуй… Как я ожидал эту весну! Там, в Москве, каждый день, каждую минуту я думал: что с тобой, как ты тут… Это давало мне какие-то удивительные силенки. Я так много сделал за эту зиму…

М а р и я. А знаешь, я тоже очень хорошо, просто необыкновенно хорошо в эту зиму работала! Не знаю, как это казалось другим, ведь моя работа — незаметная, много ли толку, не сразу поймешь. Но работалось действительно хорошо в эту зиму. Видишь, какое совпадение?

Б о к а р е в. Серьезно?

М а р и я. Ну. (Утвердительно двинула подбородком.)

Б о к а р е в. Это твое «ну» — на все случаи жизни! (Ловит ее руку, обцеловывает.) Мозолистая ладошка.

М а р и я. Пойдем. (Уходят.)

Входит  Л и д и я  С а м о й л о в н а.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Маша и Бокарев до рассвета бродили по берегу реки. А когда вышли к улице, ведущей в город, я встала со скамеечки у чужих ворот и двинулась им навстречу.

Появляются  М а р и я  и  Б о к а р е в.

М а р и я. Мамочка!

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Скажите, какая неожиданность! (В хорошо поставленном голосе старой учительницы — деланное удивление.) А я вот, видите ли, тоже вышла прогуляться. Гуляю и гуляю, и дошла до самого конца города. Бессонница одолевает. (Обходит взглядом Бокарева, а встречаясь глазами с дочерью, многозначительно вздергивает брови.)

М а р и я. Тебе холодно, мама?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Нет-нет.

Б о к а р е в. Позвольте, я накину вам на плечи свою куртку.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Нет-нет, благодарю.

Мария обняла мать, укрыла ее плечи полой своего жакета.

Какой дорогой вы, Алексей Тихонович, обычно ходите домой? Я надеюсь, вы не испугаетесь добираться ночью по нашим улицам?

Б о к а р е в. Спасибо, я привык, я бываю в местах и поглуше. До свидания, Лидия Самойловна.

Л и д и я  С а м о й л о в н а (демонстративно). Алексей Тихонович, прощайте.

Б о к а р е в. Маша, до свидания.

М а р и я (отошла с ним на несколько шагов и, как бы извиняясь перед ним за мать, поцеловала). Звони мне, Алеша.

Б о к а р е в. Сегодня, попозже, когда ты будешь на работе. (Уходит.)

М а р и я. Сегодня? Да, ведь уже утро, мамочка, раннее-раннее… Доброе утро, окошечки!

Л и д и я  С а м о й л о в н а (осуждающе покачивает головой). Разум ты потеряла, что ли, или тебе восемнадцать лет?

Слышится четкий стук каблуков, и появляется  Т о м б а с о в.

Т о м б а с о в (увидев Марию, еще издали отдает честь). Здравия желаю, Мария Сергеевна.

М а р и я. Доброе утро, Геннадий Гаврилович.

Т о м б а с о в. Очень приятно. Обхожу караулы, а попросту — посты милицейские. (Тоном рапорта высшему начальству.) Ничего недозволенного сегодня ночью не произошло.

М а р и я. Вы уверены, товарищ майор, что не произошло ничего недозволенного?

Т о м б а с о в. А что, Мария Сергеевна?

М а р и я. Желаю вам полного спокойствия и никаких неожиданностей.

Т о м б а с о в. Всегда на зорьке просыпаетесь, Мария Сергеевна?

Л и д и я  С а м о й л о в н а (поспешно объясняет, боясь, как бы дочь, в ее дурашливом настроении, не ляпнула чего-нибудь лишнего). Бессонница у меня, товарищ майор. Вот сама встала и дочку взбулгачила. Прогуливаемся.

Т о м б а с о в (берет под козырек). Всего вам доброго. (Уходит.)

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Вот видишь! (Провожает начальника милиции испуганным взглядом.)

М а р и я. Что, мама?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Как — что? Представь, начальник милиции встретил бы тебя не со мной, а с тем археологом, Бокаревым.

М а р и я. И что же?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. А ты не стала бы скрывать. Знаю я тебя! Еще и поцеловала бы археолога при всей милиции.

М а р и я. Поцеловала бы.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Вот-вот. Господи, да ты сошла с ума! Взглянула бы на себя.

М а р и я. Ну?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Оставь наконец это свое «ну». Не вышибла с детства, так и присохло… Мария, у тебя глаза блуждают… Я ждала тебя на улице всю ночь. (Всхлипнула и закрыла лицо рукой.)

М а р и я. Мамочка! Милая ты моя… Вот почему ты так продрогла. (Снимает свой жакет, укрывает им плечи матери.) Ну зачем, зачем ты так?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Чтобы проводить тебя домой.

М а р и я. Но я бы сама, мамочка, я бы сама пришла.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Сама, да, вместе с археологом. И здрасте пожалуйста — майор… Слушай, Маша, что же с тобой происходит? И… и что уж в этом Бокареве такого?

М а р и я. Не знаю… С ним интересно… Он побывал во многих странах и, когда рассказывает о своих раскопках…

Л и д и я  С а м о й л о в н а (не слушает, хватает дочь за руку). Но он женат!..

М а р и я. Они с женой давно чужие.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Нашла бы здешнего, ничем не связанного человека! Мало, что ли, здесь порядочных людей?

М а р и я. Много. А нашла его.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Маша, ты пойми: ты первое лицо в городе, в целом районе. Здесь никого нет выше тебя, никого.

М а р и я. Выше?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Ты на посту. Всегда, каждую минуту. Ты посмотри на эти окна, посмотри! В каждом доме люди ждут от тебя совета, примера.

М а р и я. Но чем я подаю плохой пример?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Местные кумушки скажут: Мария Одинцова разрушает здоровую семью.

М а р и я. Пускай говорят.

Л и д и я  С а м о й л о в н а (тоном материнского приказа). Ты можешь встретиться с ним еще один раз, чтобы проститься. Я еще раз посторожу, хоть и всю ночь, как сегодня.

М а р и я. Спасибо, мама, я не собираюсь с ним прощаться.

М а р и я  и  Л и д и я  С а м о й л о в н а  уходят.

Появляется  Д о б р о т и н.

Д о б р о т и н. Цель отодвигается сама, если не стремишься к ней со всей страстью… Дорога, дорога, дорога!.. Станцию надо пускать на год раньше, а не позже на год. Подумать только, все может испортить одна маленькая женщина. Фанатическая преданность родным местам. Скалой стала на пути, мраморной… Страшно сыплются дни! Что дни — минуты бьют в темя, словно капли воды в пытке… Рекомендации ученых! Благодарю покорно за быстрый ответ. Если бы я действовал по вашим инструкциям, господа ученые, я до-о-ол-го гладил бы гору. Гладил, но не взрывал… А почему я должен принимать эти рекомендации? Я их оспариваю. Дискуссионность — в духе времени! Я спорю и в то же время экспериментирую. Обыкновенный технический риск!

Возникает шум бурового станка.

Е г о р  Д о б р о т и н  входит, в рабочей спецовке.

Е г о р (увидел отца). Отец! Мы бурим мраморную скалу под усиленные взрывные заряды?

Д о б р о т и н. Откуда тебе известно, какие будут заряды?

Е г о р. Я не первый день бурю.

Д о б р о т и н. Бурить!.. А интересоваться будут те, кому положено.

Е г о р. Отец…

Д о б р о т и н. Вернулся — учить меня?!

Е г о р. Я уезжал, чтобы отвыкнуть от тебя.

Д о б р о т и н (схватил сына, подтянул близко к своему лицу, всмотрелся). Отвык… (Уходит.)

Е г о р. Я устал, я упал, нету сил у меня… (Непримиримо.) Если у меня их нет, у кого есть?

Заседание бюро райкома партии. Ведет  М а р и я. Атмосфера заседания предельно накалена.

Д о б р о т и н (отчаянно защищается). Это — технический риск! Обыкновенный эксперимент!

Т а р х о в. Кому нужен такой эксперимент? Хорошо, что вы не успели сделать ни одного взрыва. Вам успели помешать. Главный инженер стройки считает ваши действия авантюрой. Благодарите его и рабочих, которые остановили ваши варварские намерения.

М а р и я. Вы знаете, какой ущерб вы могли бы нанести государству? Электростанция бы этого не стоила. Миллиарды рублей.

Я б л о к о в (плотный, широченный, седые клочья волос). Здесь, я вижу, сегодня выступают густо… мне, Яблокову, негде упасть. Торопиться не люблю, но учту регламент. Анатолий Мартынович, почему вы не использовали рекомендацию ученых? Чтобы без порчи мраморной скалы. Оторвать от скалы аккуратно полоску вдоль реки…

Д о б р о т и н. Мы «гладили» бы гору. Понимаете, товарищ Яблоков? А нам нужна новая дорога, позарез! И взрывники пошли на риск, увеличили заряд.

Т а р х о в. Значит, варварство продуманное?

Я б л о к о в. Погоди, Тархов. Мы в своей бригаде строителей-монтажников на плотине взяли обязательство по экономии. Копейки, но экономим! А неужели ж руководитель стройки такой вертопрах, извините, что не хочет сберечь для страны мрамор на миллиарды рублей?! Значит, встает вопрос передо мной, как членом бюро райкома. Отвечаю — себе и вам: поверим товарищу Добротину, на преступление образованный человек не пойдет, если он не вредитель наших уважаемых тридцатых годов эпохи. (Садится.)

Д о б р о т и н. Вот наконец голос трезвого ума! Но кое-кто здесь рассуждает на элементарном уровне. А сейчас — век мысли, век техники.

М а р и я. Анатолий Мартынович, мы душу человеческую строим. А если — по-вашему, так и человека с хорошими задатками можно превратить в бездумного, раболепного исполнителя! Сегодня он послушно взорвет мрамор, а завтра будет жить по самой подлой формуле: мы люди темные, нам абы гроши да харчи хороши…

Д о б р о т и н. Мария Сергеевна, в вашем подходе к этому случаю я не вижу мудрости.

М а р и я. Мудрости уступок?.. Нельзя строить коммунизм по подряду.

Д о б р о т и н. Это как — по подряду?

М а р и я. Как в старину купцы-подрядчики. Лишь бы подряд выполнить, а кругом — хоть трава не расти.

Д о б р о т и н. Вот этого уж я не потерплю! Меня… коммуниста — с купцом в один узел! Не-ет!

Б е з в е р х а я. Разрешите слово? Одинцова занимается очернительством! (Бросила взгляд на Добротна.) Это Анатолий-то Мартынович — купец? Одинцова ставит под удар строительство ГЭС, а сама способствует возведению весьма сомнительных объектов.

Г о л о с а. Что за чушь?

— Голословные обвинения.

Б е з в е р х а я. Не голословные! В селе Юхонь, нашего района, недавно появилась новехонькая церковь. Не сама поднялась, как гриб-боровик. Построена из добротных материалов. Знал об этом райком? Не мог не знать!

М а р и я (смотрит на председателя райисполкома Матюшева, как-то вяло пригнувшегося к листочкам, разложенным на столе). Виктор Николаевич? Мы же вместе с вами ездили в Юхонь…

Матюшев молчит.

Т а р х о в. Райком не занимался строительством церкви в селе Юхони.

Б е з в е р х а я. Так можно все оправдать! Но когда уважаемая Мария Сергеевна лично чем-то занимается, тоже получаются картинки, я бы сказала, несовместимые.

Г о л о с а. Факты?

— Выкладывай сразу!

Б е з в е р х а я. Пусть Одинцова расскажет, как распорядилась с одним бетонщиком, что пришел в контору без валенок, и где теперь этот человек!..

Т а р х о в. Товарищи! Внимание… Мы ушли от повестки дня.

Д о б р о т и н. Нет, не ушли! Вы, Одинцова, чего же добиваетесь? Защищая мрамор, вы, по существу, срываете ударные сроки строительства электростанции. Огромный трудовой коллектив набирает ритм, темп, намерен досрочно вести строительство, а вы… Я никогда еще не работал в подобных условиях! Меня держат за руки. Что это: помощь, партийный контроль?.. Нет, издевательская опека. Местничество руководителя райкома невыносимо, оно граничит с прямым саботажем… Я отказываю Одинцовой в политическом доверии!

Г о л о с а. Это слишком!

— Давно такого не было!

Т а р х о в. Оставим эту резкость на совести товарища Добротина. Давайте же решать вопрос о судьбе мрамора!

Я б л о к о в. Здесь такой получился камуфлет, что сегодня мы ничего решить не сумеем.

Б е з в е р х а я (скандально громко). Зато мы видим, все видим, как вырисовывается политическое лицо Одинцовой!

Разошлись  у ч а с т н и к и  з а с е д а н и я  б ю р о  р а й к о м а. Мария сидит одна, переживая свое поражение. Звонит телефон.

М а р и я (берет телефонную трубку). Да. Райком.

Б о к а р е в (высвечивается). Это я, здравствуй, Маша! Я сейчас — в палатке, большой зеленой палатке, над которой хлещет дождь. Говорю с тобой по радиотелефону.

М а р и я. Где ты? В каком месте?

Б о к а р е в. Километров сто пятьдесят от тебя. Курасово. Мы здесь начинаем раскопки древнего городища. Между прочим, нашли женское ожерелье. Модницы в нем прогуливались две тысячи лет назад. Красивое. Но, Маша, ты слышишь, таких красавиц, как ты, не было тогда и никогда не будет.

Мария слушает, унимая душевную боль. Ей не хочется переносить на Бокарева тяжесть сегодняшнего дня.

Почему ты молчишь, Маша?

М а р и я. Я к тебе приеду.

Б о к а р е в. Даже не верится! В самом деле?

М а р и я. Ну.

Б о к а р е в. Что ты сказала? Ты чем-то огорчена?

М а р и я. Ничего. Сказала «ну».

Б о к а р е в. Но твой голос… Маша, что случилось?

М а р и я. Я приеду, мы поговорим.

Б о к а р е в. Милая… (Голос его осекся.) Маша, ты не волнуйся… Маша!

В его трубке частые гудки. Мария стоит, прижимает лежащую на аппарате телефонную трубку обеими руками.

М а р и я. Вырисовывается лицо Одинцовой… (С гневным сарказмом.) Оспорь мало-мальски сильную личность — и тут же у тебя появляется политическое лицо!..

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Б о к а р е в  один.

Б о к а р е в. Если б можно было угадать, что случится с тобой, с близким тебе человеком… Многое можно было бы предупредить, отвести беду. Маша запаздывала. Дожди размыли дорогу. Я беспокоился, как она проедет. Ругал себя: зачем согласился ждать ее здесь, не выехал сам. Но надо знать Машу. Раз она решила… Недавно я раскапывал древнее захоронение. Нашел останки какого-то знатного человека. Рядом с ним его оружие и — женщина. Не мешало бы хоть чуточку от этого обычая перенести в мои отношения с Машей! Разумеется, при жизни. А то я — в Москве, она — здесь, в Сибири. Я прилетаю в Излучинск, она мчится куда-то в Юхонь, или на рудники, или к разведчикам газа, к рыбакам, к лесорубам… Без нее — не оправдывается мое присутствие на этом свете… Я вскрываю курганы, раскапываю развалины стен, памятники. Всматриваюсь в черепа гениев, страдальцев, героев. Вижу следы труда, побоищ, мора, жестокостей… Следы! Исчезают цивилизации, народы, страны. Бессмертна лишь любовь. Ее силой продолжается жизнь.

Входит  М а р и я  в дорожной одежде.

М а р и я. Здравствуй, Алеша.

Б о к а р е в. Маша! Приехала. (Целует ее.) Сама за рулем?

М а р и я. Сама, как всегда. У машины и у собаки должен быть один хозяин. (Оглядывается.) Хорошо тут! Раскопки… Здесь было селение? Большое?

Б о к а р е в. Такое, как Излучинск, не меньше.

М а р и я. Райцентр? А кто тут был секретарем райкома?

Б о к а р е в (смеется). Смотри, ожерелье.

М а р и я. Ого! Какая красота! (Надевает ожерелье, смотрится в зеркальце.) Я подошла бы в жены какому-нибудь царьку?

Б о к а р е в. Лучше бы — мне.

М а р и я (возвращая ожерелье). Сознайся, где купил?

Б о к а р е в. Да точно — глубокая древность!

М а р и я. Фокусник! Теперешнее, современное. Такой примитив сейчас — крик моды.

Б о к а р е в. Вини свою женскую психологию. Завидное постоянство! Что неандерталки на себя цепляли, то и вы. Только у твоих древних подруг не было таких глаз. (Целует ее глаза.) Милая моя… моя милая…

М а р и я (отстраняясь). Алеша, увидят археологи твои. (Тихо усмехнулась.) Аполлинера помнишь?

«Цыган мой, ты слышишь,

трезвонят опять?

В глазах у меня туман.

А думала я,

никому не

узнать,

Что тебя я люблю, цыган…»

Б о к а р е в. Эти стихи тоскливо кончаются. Забудем их?

М а р и я. Забудем. (Закуривает.) Хорошо бы еще кое-что забыть.

Б о к а р е в. Маша, прости, я после телефонного разговора с тобой позвонил кое-кому. Знаю, что у тебя вчера произошло на этом твоем заседании в райкоме.

М а р и я. Обидно. Ведь не на памятник себе хочу я сберечь излучинский мрамор! Для жизни он здесь всем нужен. И про парня того, со стройки… Рассказывали тебе?

Б о к а р е в. Угу.

М а р и я. Места себе не нахожу!.. Ночами просыпаюсь — вижу этого парня. Переминается в своих носках, глаза печальные, словечки смешные… Как я могла даже фамилию его не запомнить?! Не проверила, что с ним потом было. Забавный, трогательный человек… И вот…

Б о к а р е в. Перестань себя казнить. На стройке есть всякие начальники. Местком, партком. Пусть они казнятся.

М а р и я. Могла бы я позвонить в тот же партком, поинтересоваться… Нет, забыла. Прокуратура занимается. И я ищу: вдруг он жив, парень тот! Все-таки жив-живехонек?! Каждый день на плотину езжу. В общежитиях расспрашиваю. На улице, в клубе, в автобусах — в лица заглядываю… Массы! Вал! План! Охват! Чего стоит работа с тысячами людей, если не сбережешь одного человека?.. Одного! Текучка… В глазах рябит.

Б о к а р е в. Может быть, уйти? Из райкома?

М а р и я. Сбежать?

Б о к а р е в. Гм… С Добротиным ты уже не сработаешься. Такую глыбу, как он, передвигать не станут. Тебя могут попросить. Придется уйти.

М а р и я. Нет.

Б о к а р е в. Добротин не посчитается ни с чем. Он будет рвать гору, даже если твой райком вынесет тридцать решений подряд! Я хорошо его знаю. Дорога ему нужна срочно. И он не пожалеет мрамор, не промедлит, не свернет и не отступит. (Горячо.) Маша, подумай о себе, обо мне! Семьей заживем. Прежде — тут, пока экспедиция работает. А потом — в Москву. А? Мама успокоится! Что ты мотаешь головой! Какой тебе смысл носиться по району, рвать нервы на заседаниях, драться со всякими демагогами, выслушивать оскорбления? А что в итоге? Скажи, что останется от твоей работы? Протоколы заседаний.

М а р и я. Дружок, почему бы тебе не бросить свою археологию?

Б о к а р е в. Сравнила! Археология — это наука. Великая наука о прошлом.

М а р и я. Партийная работа — тоже наука. Великая наука о будущем! Конечно, ты бы очень поверил моей работе, если б меня ухлопали кулаки из обреза! Не то время…

Б о к а р е в. И слава богу.

М а р и я. Нет, когда человека несли в гробу под красным знаменем, каждый зевака понимал, что человек этот что-то доброе в своей жизни сделал, что не зря гремят винтовочные салюты!

Б о к а р е в (с легкой иронией поет). «Я все равно паду на той, на той далекой на гражданской… И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной…»

М а р и я. Не шути, Алеша. Это для меня свято.

Б о к а р е в. А для меня! Для всех свято. Вопрос в том, на что полезней тратить силы ради тех же святых принципов. Словеса — или дело? Ты — инженер. Деловые люди, знаешь ли, созидают конкретный, осязаемый мир…

Мария все более отчужденно слушает, курит.

Тот же Добротин. Ему тоже нельзя отказать в известной логике. Человеку поручили строить гидростанцию…

М а р и я (резко встает). Я поехала, Алеша.

Б о к а р е в. Что так? Куда? Утром, на рассвете поедешь. Маша!

М а р и я. Скучно мне что-то стало. Будь здоров. (Уходит к своей машине.)

Слышится шум мотора.

Появляется  А в д о н и н.

А в д о н и н. Мою фамилию забыть нетрудно. Простая фамилия: Авдонин. Тогда, значит, задал я Отрыв Петровича… Темновато еще было, никто меня не заметил. В свою мужскую общагу прибежал. Сосед по койке спал после ночной смены. Выручился я обувкой, пока свои валенки не вызволил. Решительная же эта Одинцова! Если б не она, плакали б мои ножки. Мороз был сорок градусов. От всего мужского рода, короче говоря, поклон вам, товарищ Одинцова.

А в конфликте с моей супругой Тамарой я сделал глубокий вывод. Женщина не может победить человека! Если она не просто баба, а человек — как человек. Не дождались мы комнаты. Тамара присмотрела на окраине поселка гидростроителей «усадьбу» — хибарку и сарайчик. Стал я домовладельцем. Мгновенно в сарайчике замычала корова, захрюкал поросенок. Вместо будильника начал служить петух. Так я и раздирался между частной собственностью и стройкой коммунизма.

Участок бетонной кладки на строительстве плотины. Грохот похожих на отбойные молотки вибраторов в руках бетонщиков.

Свет имитирует огромную бадью, опрокинутую сверху, и, как тесто, вывалившуюся из нее бетонную массу. Машет рукой невидимому крановщику, подает сигналы  А в д о н и н. Опустевшая бадья, описывая в воздухе кривую, отходит, и он, схватив вибратор, вводит его в бетон. Однако тут же выключает свой гремучий инструмент.

(Достает кошелечек, где хранятся деньги, предназначенные для столовки, и, высыпав в ладонь несколько серебристых монеток, швыряет их в бетонное месиво). Лети, серебро!

П е р в ы й  р а б о ч и й. Костя! Зачем? Это же только в первый, самый первый бетон монеты бросают…

А в д о н и н. А я — на задуминку!

В т о р о й  р а б о ч и й. На что?

А в д о н и н. На задуминку.

П е р в ы й  р а б о ч и й. На хорошую?

А в д о н и н. На очень хорошую!

В т о р о й  р а б о ч и й. Берегись, Костя, Тамарке доложим! Разбрасываешься деньгами!

А в д о н и н (в наивных глазах вспыхивают свирепые огоньки). Скоро будет порядок.

П е р в ы й  р а б о ч и й. Добьемся мы освобожденья!..

Ребята хохочут.

А в д о н и н. Найдем припарку и на Тамарку!

П е р в ы й  р а б о ч и й. Ребята! Костя в бетон монеты бросил. Говорит, на задуминку. Да еще — на хорошую. Поддержим?

Рабочие бросают в бетон серебристые монеты.

А в д о н и н. Спасибо, дорогой мой коллектив, герои труда и зарплаты!

П е р в ы й  р а б о ч и й. Поехали?

А в д о н и н. Поехали!

Рабочие взялись за вибраторы.

«Усадьба» Авдонина. На бревне, возле старого сарая, стоит  Т а м а р а, жена Кости. Освещенная предвечерним солнцем, дебелая молодая баба с полураспущенными русыми волосами. Крепкие босые ноги. В загорелой, сильной руке поблескивает плотничий топор. Она ремонтирует сарай, подтесывает новое бревно. Тамара хорошо видит, что делается на ее маленькой усадьбе и вокруг нее.

Т а м а р а (кричит громко и басовито). Ма-атк!.. Ты гляди, старая, гляди!.. (Машет рукой.) Хряк в огород к соседям… Дырошватить, а!.. Леший, как бульдозер, изгородь вздымаить!

Старуха лет под семьдесят, Г у р ь я н о в н а, мать Тамары, семенит по тропинке, надсадно дыша.

Г у р ь я н о в н а. Лип… етим… лимпийским чемпионом сделаисси.

Т а м а р а (сноровисто взмахивает топором. Снова кричит, поправляя волосы). Ма-а-атк! Ты гляди, куда корова направилась, гляди! Прям к центру!.. Опять хлебный магазин распужаить!

Гурьяновна, изнемогая, бежит догонять корову.

Да за курями гляди!

Входит  М а р и я.

М а р и я. Эй, гражданочка, здесь Авдонины живут?

Т а м а р а. Здесь. А что?

М а р и я. Вы жена Константина Авдонина?

Т а м а р а. Вроде бы. А чего?

М а р и я. Давайте познакомимся, поговорим.

Т а м а р а. Недосуг мне. В ночную смену севодни.

М а р и я. А где вы работаете?

Т а м а р а. Да где все, на гесе.

М а р и я. Хозяин-то пришел с работы?

Т а м а р а. Не. Шлындраить… Активным заделался. Домой не загонишь. Вот, сама сарай ремонтирую. Для скотины, для птицы. Хочу до зимы… А вы — чего?

М а р и я. По партийной линии.

Т а м а р а. Ых!.. Трепота! (Уходит за сарайчик.)

Мария прошлась по тропинке. Появляется  А в д о н и н.

А в д о н и н (ускоряя шаг). Товарищ Одинцова!

М а р и я. Здравствуйте! (Протянула обе руки. Она счастлива тем, что встретила наконец живого Авдонина.) Авдонин! Живой!

А в д о н и н (удивился). С чего это мне мертвым быть?

М а р и я. Да замечательно, что живой! Неделю вместе с прокуратурой искала вас.

А в д о н и н. За что же меня — с прокуратурой?

М а р и я. Человека, молодого, нашли в реке неделю назад. Кто он, бедолага, опознать невозможно. А в кармане полушубка — две половинки плаката. Эти куски полотнища — единственная примета. Ну, я, простите меня, и подумала: уж не тот ли парень, которого я на мороз обула?

А в д о н и н. Сгинул, значит, бич… Тот, что полушубок мой стянул.

М а р и я. Вы знали его?!

А в д о н и н. Один вечер я с ним в компании посидел. Трепался он затейливо. Философской головой своей хвастался, а кончил моим полушубком… Я даже в милицию не заявил, пожалел алкоголика.

М а р и я. А вы не помните ли, как звали этого бича, «философа»?

А в д о н и н. Друг с ним был. Любимым его звал. Смешно даже.

М а р и я. Как звали друга?

А в д о н и н. Егором. Сейчас он на стройке взрывником работает. Встретил я его недавно. «Здорово, — говорю. — Где ж твой Любимый?» Смутился Егор. Говорит: «Тогда еще, в марте, мы с ним разбежались».

М а р и я. Разбежались?..

А в д о н и н. Так, может, утонул совсем другой кто-то? Вполне возможно, что Любимый кому-нибудь мой полушубок загнал…

М а р и я. Прокуратура выясняет. Авдонин-то — живой! Я на плотине, на вашем участке сегодня побывала. Ударник!

А в д о н и н. Живой ударник, верно… Изнемогаю, товарищ Одинцова!.. (Опасливо оглянулся.) В борьбе с частной собственностью. Книги, кино — все побоку.

М а р и я. Хозяйство? А если в городе вам квартиру дадут? В новых домах?

А в д о н и н. Решение всей проблемы жизни!

М а р и я. Вы сибиряк?

А в д о н и н. Да излучинский я! Только уезжал подработать. Я у вашей мамы учился! Лидия Самойловна. Литературу и русский язык преподавала. Жива, здорова?

М а р и я. Здорова.

А в д о н и н. Переживает небось за вас?

М а р и я. Почему — за меня?

А в д о н и н. Слухи всякие ходят. Будто вы и то, и другое…

М а р и я. Что же?

А в д о н и н. В общем, не угодили кой-кому, курс не разгадали. Опять на стройку, инженером вернетесь?

М а р и я. Не знаю. Расскажите еще о себе, как живете?

А в д о н и н (понизив голос). Меня в члены партии из кандидатов должны вот-вот переводить. А перед ребятами стыдно. Погряз.

Возвращается  Т а м а р а.

Т а м а р а (грозно). Явился… Где шлындраишь?

А в д о н и н. Тамарочка, не выражайся…

Т а м а р а. Я тут… женщина… с топором… как галдиатор… из последних сил выбивайся… Активный стал? А скотина пропадай, птица подыхай? Чтобы ты сам исдох! Чтоб тебя на бетон шмякнуло да бетоном придавило! Я ж тебя из общежития вытащила! Я ж тебе зажиточную, светлую жизнь строю!..

А в д о н и н (берет за руку Марию). Отступим временно… на заранее подготовленные позиции…

М а р и я  и  А в д о н и н  уходят. Тамара, гневно поигрывая топором, смотрит им вслед.

Появляется  Е л е н а  Ф е д о т о в н а  М а т ю ш е в а — свеженькая, изящно по-летнему одетая, полная сил радетельница за своего супруга.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Муж властвует над женой или жена над мужем — это не вопрос. Я со своим Матюшевым никогда власть не делила. Он — советская власть, я — домашняя. Да и когда ему вникать в семейные дела? Город, район, стройка. Между нами говоря, драка Одинцовой с Добротиным потрясла Виталика. Душой он на стороне Одинцовой, хотя я и не одобряю. Реальная сила у кого? Безусловно, у Добротина. Хозяин главного тут производства, ГЭС. Так ты, если не глуп как председатель райисполкома, держись реальной силы! Ах, мрамор! Ах, будущее нашего Излучинска! Жить надо тем, что сегодня звенит. В тот день, когда мой Матюшев повис на волоске, было очень жарко.

Входят  М а т ю ш е в  и  М а р и я.

М а т ю ш е в (в изнеможении присел на скамейку, вытирает пот). Хватит, пожалуй? Весь город обошли.

М а р и я. Поднатужимся, Виктор Николаевич. Мы должны знать, чем живет наша детвора летом. Те, кто не уехал в пионерские лагеря. А то по сводкам все охвачены чуть ли не птичьим молоком.

М а т ю ш е в. Со всеми излучинскими сорванцами перезнакомились. Семь часов на ногах, рабочий день.

М а р и я. Сунем нос еще вот в этот двор.

М а т ю ш е в (тяжело встает). Ох-хо-хо… Потребую в бухгалтерии сверхурочные… И — чтоб давали мне бесплатное дополнительное питание за вредность работы с секретарем райкома.

Они уходят.

Во дворе здоровенный парняга лет шестнадцати, П е т ю н я, моет автомобиль «Москвич». Поливает машину водой из шланга, орудует щеткой. Явно рисуется перед девчонкой  Г а л ь к о й.

М у ж с к о й  г о л о с (откуда-то сверху, из окна). Петюня! Стекло протирай замшей!

П е т ю н я (не удостоил папашу ответом). Я скоро сам водить буду, права получу.

Г а л ь к а (доверчиво кивает головой). Петюня, а меня покатаешь?

П е т ю н я. Там посмотрим. Подтяни-ка шланг.

Г а л ь к а (подтягивает шланг). Шоферские права тебе не дадут, только с восемнадцати. Мой батя…

П е т ю н я (перебивает). Твой батя — на самосвале! (Выдернул из рук Гальки шланг, струей воды хлестнул себя по лицу и взвизгнул.) Ты чего обливаешь?!

Г а л ь к а. Ты же сам…

П е т ю н я. Завидуешь?!

Г а л ь к а. Чего завидовать, мы свою купим, «Волгу»!

П е т ю н я. Ха! «Волгу»! На какие шиши?! Сколько твой батя зарабатывает, знаешь?

Г а л ь к а. «Сколько», «сколько», да он… он ударник коммунистического труда! На Доске почета висит!

П е т ю н я. Твой на доске висит, а мой на «Москвиче» ездит, собственном! (Подкрепляет словесную атаку струей из шланга.)

Конечно, он тут же получил сдачу от Гальки. Вот в этот момент и появились во дворе  О д и н ц о в а  и  М а т ю ш е в. Хозяин «Москвича» замахивается щеткой, но Галька успевает пригнуться. Слышится треск.

(Кричит сиплым баском). Галька стекло в машине разбила!.. Щеткой шарахнула.

Г а л ь к а. Не я, не я! Дядь! Теть! (Бросается к Матюшеву и Одинцовой.) Скажите, что не я.

М а т ю ш е в (заслонил Гальку). Постой-ка, молодой человек…

Галька, боясь, что все-таки могут ее обвинить, мчится в дом, звать на подмогу родителей.

Ты чего же врешь?

П е т ю н я. А вы кто такой тут вмешиваться?!

М а т ю ш е в. Ишь, бицепсы накачал… В жизнь выходить пора, на работу, на стройку. А ты — трусишка и лжец. Как быть?

Призванный расторопной Галькой, во дворе появляется ее отец, М и р о н о в, шофер самосвала, так хорошо знакомый Марии.

М и р о н о в. Маруся!

М а р и я. Привет, Миронов.

Они обмениваются крепким рукопожатием.

М а т ю ш е в (степенно подает руку, словно бы побаиваясь, что и его этот огромный широкоскулый шоферяга назовет вдруг Витей). Матюшев. Председатель райисполкома.

М и р о н о в (Марии). Ясно, кого возишь. Отчаянный, однако, у вас водитель, товарищ председатель. Гонит в самую пургу, хоть бы что! Машину знает не хуже инженера. Как выручила меня однажды!

Мария улыбается, наблюдая недоумение Матюшева.

М а т ю ш е в. Большая честь для меня, но….

М а р и я (не дает ему закончить). Пошли! Будь здоров, Миронов. (Проходя мимо Гальки, задерживает шаг.)

М а т ю ш е в (Миронову). Дочка ваша не виновата.

Мария и Матюшев, уходя, остановились возле скамейки.

Г а л ь к а. «Смотрела нам смерть, фронтовая, лихая, в глаза…»

М и р о н о в. Откуда ты эту песню знаешь?

Г а л ь к а. В электричке услышала, запомнила. (Уходит, взяв за руку отца.)

М а р и я. Славная пичуга эта Галька. Хорошо, что вы за нее вступились.

М а т ю ш е в (смущенно). За случайную девчонку вступился, а за вас — сдрейфил… Простить себе не могу своего малодушия… когда на бюро райкома разговор зашел про церковь в селе Юхони… Райисполком виноват. Я — персонально. А теперь на вас и это все взвалили.

М а р и я. Ничего. Грязь не зараза, отмывается.

М а т ю ш е в. А Добротин еще больше силу теперь почувствовал. Нужно поговорить с ним о городских делах, так и не знаю, на какой козе к нему подъехать.

М а р и я. Зачем подъезжать? Хозяева-то здесь — мы!

М а т ю ш е в (подтянулся). Вроде бы, конечно, мы.

Появляется  Е л е н а  Ф е д о т о в н а.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Виталик!.. Здравствуйте, Мария Сергеевна.

М а р и я. Добрый вечер.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Я тебя заждалась. А ты, оказывается, гуляешь с самой красивой женщиной Излучинска.

М а р и я. Целый день, с утра, гуляем. Мы даже искупались и полчасика полежали на Пионерском пляже. Всего доброго. (Уходит.)

Матюшев присел на скамейку, вытирает пот с лица и шеи. Свежесть, избыток сил, изящные босоножки на ногах жены, ее улыбка, волнистой копной взбитые волосы — все это сейчас раздражает его.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а (ласково). Виталик! Устал… Сегодня мне удалась окрошка.

М а т ю ш е в. Опять к себе из парикмахерской вызывала?

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Виталик… не могу же я, как Одинцова, в очереди торчать.

М а т ю ш е в. Как Одинцова?..

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Виталинька… пойми, я только ради тебя, для субординации.

М а т ю ш е в. Домой! Под кран!

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Изверг! Обломок культа… Нет тебе окрошки! Где хочешь, куда хочешь!.. (Уходит.)

М а т ю ш е в  со свертком (пакет с едой) входит в свой служебный кабинет. Оглядывается так, будто видит все здесь впервые. Положив сверток, набирает номер телефона.

М а т ю ш е в (быстро и суховато). Анатолий Мартынович? Матюшев… Хорошо, что застал вас. Прошу вас прибыть в райисполком. Ко мне… Жду вас. Что? Всенепременно прошу. В исполком районного Совета депутатов трудящихся. (Положив трубку, пристраивается на уголочке стола, где стоит графин с водой. Открыв коробку консервов, ест перочинным ножом.)

Появляется  Д о б р о т и н.

Д о б р о т и н (с подчеркнутым радушием трясет руку председателя райисполкома). Походный ужин? (Указывает на консервы, хлеб и стакан с водой.)

М а т ю ш е в (вкладывает свой смысл, вспомнив ссору с женой). Походный… Вы сайру в томате любите? (Пододвинул коробку с остатками консервов.)

Д о б р о т и н. Спасибо, у меня печень.

М а т ю ш е в. Тогда — приступим… (Открывает папку с бумагами.) Анатолий Мартынович, у района, у города к стройке очень большой счет. Вот, читайте.

Д о б р о т и н (просматривает бумаги). Возведение нового жилого массива в центре города? Размахнулись! Я не могу отпустить на нужды города такие большие суммы.

М а т ю ш е в. Райисполком требует те деньги, которые стройка обязана давать по закону. Это — вопрос принципиальный.

Д о б р о т и н. Местнические нужды района и города заслоняют у вас главное… Э-ле-ктри-фи-кация! Вспомните Ленина.

М а т ю ш е в (бьет ладонью по столу). Нет.

Д о б р о т и н. Как — нет?!

М а т ю ш е в. Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация! Прежде всего Советская власть! Так извольте считаться!

Д о б р о т и н. Я думал, вы, может быть, единственный в районном руководстве благоразумный человек… Жаль, очень жаль. (Уходит.)

Звонит телефон.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а (освещается с телефонной трубкой в руке). Виталик?.. Виталик, ты голодный…

М а т ю ш е в. Я сыт. Я даже Добротина угощал. Так угостил, что запомнит.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Ты обострил с ним отношения?.. Ах, молчишь… И тебя втравила Одинцова!

М а т ю ш е в. Елена, перестань хныкать.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Что же ты ел?

М а т ю ш е в. Сайру в томате.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Ты забыл про свой гастрит?!

М а т ю ш е в. Зато кое-что другое вспомнил. И очень крепко.

Е л е н а  Ф е д о т о в н а. Виталик, и ты повис на волоске!..

Стройка. Появляется  Я б л о к о в.

Я б л о к о в. Членом бюро райкома я, можно сказать, по трудовому почету. А на стройке ГЭС я — секретарем партийного бюро того самого участка, где так же ударно вкалывает Костя Авдонин. Мы проводили партийное собрание. Планировали переводить Авдонина в члены партии. Решение партбюро вынесли, есть рекомендации, честь по чести. А вышло все наоборот… Вынуждены были заниматься его безобразным поведением. В своем быту разбой устроил. Так квалифицировала его действия собственная супруга, Тамара, в заявлении… Оно бы ничего, вложили б Косте ума. Если б разговор пошел откровенный… Но вмешалась одна особа, а я не сразу раскусил, что наш Авдонин для нее — только зацепка.

Левая половина сцены. Партийное собрание.

Сообщаю, товарищи, у нас на собрании присутствует член парткома стройки товарищ Верхняя.

Б е з в е р х а я. Безверхая.

Я б л о к о в. Значит, наоборот. Извините. Слушается персональное дело кандидата в члены партии Авдонина. Расскажи партийному собранию, Авдонин, как ты загремел по наклонной плоскости?

А в д о н и н (встал, одернул свитер, кашлянул). Историю моих личных отношений с супругой Тамарой докладывать или знаете?

«Знаем!» — раздается довольно дружный ответ. Смех.

Я б л о к о в. Для смеха мы регламента не отводили.

А в д о н и н. Тогда — один последний факт. (Собрался, очень серьезно.) Это, короче говоря, случилось в прошлую среду, вечером, когда супруга работала в ночной смене…

Правая половина сцены. «Усадьба» Авдонина.

Г у р ь я н о в н а (входит, задыхаясь). Ох, скончаить меня дочкино хозяйство! Кость, где ты, а? Кость?

А в д о н и н  входит, опустив голову, щека перевязана платком.

Загони ты корову… уся я выдохласи на дистанции…

А в д о н и н  уходит. Гурьяновна отдыхает.

А в д о н и н (возвращается). Надо с этим частным сектором кончать.

Г у р ь я н о в н а. Господи, а я… разве я за такой жизней к дочке, к моей младшенькой, из Смоленщины ехала?! Я от хозяйственности еще с молодости отвыкши. Как после революции подалась в город, так на льняном заводе четыре десятка годков и отбарабахала на льняной трепальной машине. Орден трудовой заслужила. Думала, на старости лет при покое буду. В президимах сидела! Пенсия ж у мене. А она… (Передразнивая Тамару.) «Ма-а-атк! Хряк дырошватить!.. Ма-а-атк!» Курей ей, понимаешь, загоняй. (Всхлипывает.) Одно утешение: хорошего человека себе Тамарка нашла. За что она тебя севодни лупила?

А в д о н и н (держится за перевязанную щеку). Мне квартиру в профкоме предложили. Я ей и объявил… В новом доме, с ванной…

Г у р ь я н о в н а. Чего ж я и ехала, чего ж я и мечтала!

А в д о н и н. Как пантера набросилась… «На черта мне твоя ванна?! У мине свиньи, у мине курей сколько, у мине скотина…» И давай, короче говоря.

Г у р ь я н о в н а  выходит и возвращается с бутылкой и стаканами.

Г у р ь я н о в н а. Костенька, не отпускай удачу, потом не споймаешь, улетит квартирка! Давай маленько — за новоселье?

А в д о н и н (взял стакан). Свежую мысль не забить, стратегию жизни…

Выпили.

Г у р ь я н о в н а (захмелела). Корова да свиньи… мою счастливую старость… под копыто.

А в д о н и н. Я тебя, мать, в обиду не дам.

Г у р ь я н о в н а (еще наливает вина). А мине обидеть тоже, ну-ка, не просто! Я вот етими руками еще в семнадцатом годе барскую усадьбу разоряла.

А в д о н и н. Ма-а-амка, Гурьяновна, идея! Где лом, где топор?

Г у р ь я н о в н а. Да вон стоит. Для чего?

А в д о н и н. На Тамаркину крепость! Долой царицу Тамарку!

А в д о н и н  и  Г у р ь я н о в н а  скрываются. Слышны их голоса, треск, грохот.

А в д о н и н  появляется, снимает с лица повязку, прикрывавшую синяк, и переходит на левую половину сцены, туда, где продолжается собрание.

А в д о н и н. Вот так и получилось, короче говоря… Разорили сарай. В порядке можешь ты не быть, по человеком быть обязан!

Хохочут коммунисты, его друзья по работе.

Я б л о к о в (пытается ввести собрание в солидное русло). Товарищи, какие будут вопросы?

П е р в ы й  к о м м у н и с т. Имущество записано на тебя?

А в д о н и н. На меня, движимое и недвижимое, как на мужа.

В т о р о й  к о м м у н и с т. От новой квартиры не отказываешься?

А в д о н и н. Хочу жить в современном стиле, короче говоря.

Т р е т и й  к о м м у н и с т. Дать Авдонину квартиру!

П е р в ы й  к о м м у н и с т. Я предлагаю снять с обсуждения заявление жены.

В т о р о й  к о м м у н и с т. А я предлагаю перевести Авдонина из кандидатов в члены партии.

Собрание взрывается гулом голосов, аплодисментами.

Г о л о с а. Сознательный парень!

— Лучший на бетоне!

— Ставь на голосование!

Я б л о к о в (утратил свою монументальность). Будем обсуждать вопрос о приеме Авдонина в члены партии? Так?

Аплодисменты.

Густо пошли мнения-прения! Мне, Яблокову, негде упасть.

Б е з в е р х а я. Товарищ Яблоков, дай-ка мне слово.

Я б л о к о в. Тише! Слово предоставляется товарищу… к-хм… Безнижней.

Б е з в е р х а я. Без… ну и ну, товарищ Яблоков. Рано вы снимаете с повестки дня персональное дело Авдонина. Когда я шла к вам на собрание, я думала, что коммунисты серьезно отнесутся к проступкам этого товарища в быту.

П е р в ы й  к о м м у н и с т. А мы и отнеслись серьезно. Решили не обсуждать чепуху.

Я б л о к о в. Дайте говорить, не перебивайте… к-хм… члена парткома.

Б е з в е р х а я. Многовато подсобралось чепухи. Да вы не все еще знаете. Ответь-ка своим товарищам, Авдонин, ты вместо портянок полотнище красное лозунга носил на ногах?

А в д о н и н (не сразу). Носил. Минут пятнадцать.

Б е з в е р х а я. Слышали?! Может, не пятнадцать минут, а пятнадцать дней таскал?

А в д о н и н. Говорю, как было. Как в общежитие прибежал, сапоги Валерки Балоняна позаимствовал, тут же и носки его теплые надел. А плакат, две половинки, аккуратно свернул и в карман полушубка положил.

В т о р о й  к о м м у н и с т. Зачем тебе понадобилось плакат на портянки переводить?

Т р е т и й  к о м м у н и с т. Где ты плакат взял?

П е р в ы й  к о м м у н и с т. Когда это случилось?

Я б л о к о в. Товарищи, по порядку!

Б е з в е р х а я. Вот-вот, пускай ответит.

А в д о н и н. Моя супруга, Тамарка…

Т р е т и й  к о м м у н и с т. Ты — давай про себя.

А в д о н и н. Так началось-то с нее. Выгнала меня на мороз в одних тонких носках. Из своего, женского, общежития. В начале марта, мороз еще был градусов сорок. Утром случилось. Побежал я, короче говоря, в контору. Комнату просить. Очень плохо соображал…

Т р е т и й  к о м м у н и с т. Под газом?

А в д о н и н. Какой — под газом! Рано утром.

Я б л о к о в. Ближе к делу, Авдонин.

А в д о н и н. Когда обратно выскакивать, снова на мороз, тут я и… схватил старое полотнище. Чтобы ноги не отморозить…

Б е з в е р х а я. Зачем ты врешь партийному собранию, Авдонин? Кто плакат со стены сорвал и тебе на портянки подсунул?

А в д о н и н. Со стены? Да ты что?! Сам взял. Плакаты валялись в углу. Старые, выцветшие, никому не нужные.

Б е з в е р х а я. Ты все же отвечай за свои слова.

А в д о н и н. Отвечаю. Хоть режь на части — сам взял! Ясно тебе, товарищ Безверхая?!

П е р в ы й  к о м м у н и с т. Простите, а почему мы это все обсуждаем?

Б е з в е р х а я. Неужели непонятно?

Я б л о к о в. Нет, в этом факте все-таки что-то такое есть…

П е р в ы й  к о м м у н и с т. Конечно, плакаты на ногах не носят. Но ведь случай исключительный! Значит, пускай бы Костя Авдонин остался без ног?.. Товарищи, человек дороже всего.

Я б л о к о в. Тоже верно.

Б е з в е р х а я (понизив голос). Тверже, Яблоков. Рабочий ты человек! Откровенно тебе скажу: в этом замешана Одинцова. Помнишь, как она набрасывалась на Анатолия Мартыновича? Историю с церковью в селе Юхони помнишь? Доживает она в райкоме последние денечки… А ты — член бюро. Мой тебе совет: сориентируйся и займи позицию. Накажем этого парня, — значит, принципиально осудим Одинцову. Это — живой материал для пленума райкома, который будет ее снимать…

Я б л о к о в. Знакомые приемчики.

Б е з в е р х а я. Ты соображай, а не задирайся. (Громко.) Авдонин, не изворачивайся! Признай свою вину. Тогда тебя в партию чистого примут, без пятна. Главное пятно на тебя не ляжет, не волнуйся.

Я б л о к о в. Мы, старики, всякие такие пятна видали… Авдонин, а что было написано на полотнище?

А в д о н и н. Это я помню: «Привет участникам смотра художественной самодеятельности!»

Коммунисты смеются.

Я б л о к о в. Тише! Погоди-ка, Безверхняя, а кто тебя на наше собрание направил?

Б е з в е р х а я. Я — член парткома стройки.

Я б л о к о в. Секретарь парткома тебя послал?

Б е з в е р х а я. Меня моя совесть уполномочила!

Я б л о к о в. Товарищи, предлагаю поклеп уважаемой уполномоченной, я бы сказал — далеко идущий поклеп, больше не обсуждать.

Одобрительный гул.

Ставлю голосовать. Кто за мое предложение? Кто против? Кто воздержался? Единогласно! Товарищи, продолжаем партийное собрание… Вопрос один и тот же: о приеме в члены партии Константина Авдонина, передовика нашей стройки.

А в д о н и н. Стало быть, не зря все же бросал я серебро в бетон, на задуминку!..

Б е з в е р х а я. Ты поплатишься, Яблоков.

Я б л о к о в. Платился, колотился, да к пакости не скатился.

Б е з в е р х а я. Ох, помолчал бы, Яблоков. Слово дольше ворона живет. И быстрей летает.

Правая сторона сцены. Райком. Появляется  К л а в д и я  Н и к о л а е в н а, работник райкома. Ей навстречу идет Б е з в е р х а я.

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а. А, Людочка!.. Все хорошеешь?

Б е з в е р х а я. Стараюсь, Клавдия Николаевна. Что у вас тут в райкоме новенького? Просвети.

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а (на ходу). Анонимки на Одинцову посыпались. Сюда, в область, в Москву. И все больше — про ее любовь с археологом Бокаревым. На машинке напечатаны, а слог-то, чувствуется, женский. Очень складно пишет…

Б е з в е р х а я. А что же вы эти письма — рассматриваете, даете им ход или — в мусор, в огонь?

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а. Раньше всего ей передаю, Одинцовой. А что она с ними потом делает, не могу знать. Одно вижу: позеленела она, извелась.

Б е з в е р х а я. Поднялись здоровые силы районной общественности.

Входит  Т а р х о в.

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а (идет с ним рядом). Александр Владимирович, опять анонимки…

Т а р х о в (понизив голос). Одинцовой не показывайте, ей уж и так тошно.

К л а в д и я  Н и к о л а е в н а. Буду подшивать. Для истории. (Уходит.)

Б е з в е р х а я (Тархову). Одну минуточку… Хочу похвастаться: самодеятельность стройки опять выходит на первый приз на областном смотре. Балет!

Т а р х о в. Везет вам.

Б е з в е р х а я. Хорошо свой воз везу, вот мне и везет. (Уходит.)

Быстро входит  Д о б р о т и н.

Д о б р о т и н (поздоровался с Тарховым). Александр Владимирович, сейчас на счету уже каждый миг работы… Стройка ждет новую дорогу — и я ее начинаю форсировать. Заехал — ставлю в известность.

Т а р х о в. Так заглянем к Марии Сергеевне?

Д о б р о т и н. Мне с ней не о чем говорить.

Т а р х о в. Тогда, извините, и мне с вами говорить затруднительно.

Появляется  М а р и я.

М а р и я. Здравствуйте, товарищ Добротин.

Д о б р о т и н. Гм… здравствуйте.

М а р и я (сдерживая гнев). Я только что со стройки. Снова начинаете крушить мрамор?

Д о б р о т и н. Мы много времени потеряли в пустопорожних спорах с вами, товарищ Одинцова. Теперь хотим наверстать.

М а р и я. А что же будет с мрамором, с нашим Излучинском? Люди хотят жить, прочно здесь обосноваться… Вы растопчете их надежды?

Д о б р о т и н. Я ничего не хочу топтать, я — спешу! Я живу в ощущении постоянного штурма… Да, я кого-то там не заметил, кого-то обидел, природу неосторожно пошевелил, виноват, ви-но-ват! Не могу предусмотреть всех тонкостей. В главном бы успеть! Время горячее, тревожное…

М а р и я. Если б вы с вашим умом, с вашей масштабностью видели реальную жизнь, а не только штурмовые цифры плана… Люди ждут ответственного понимания их судьбы, их души, если хотите. Внимания и любви ждет от нас природа…

Д о б р о т и н. Время нежности еще не пришло. Все. Я поехал. (Уходит.)

Появляется  Е г о р  Д о б р о т и н.

Е г о р. Мощный человек мой папаша. Восхищаюсь я иногда… В городе и на стройке уже многие знали, как тяжело жилось в последнее время Марии Одинцовой. Горько вспоминать… Пригодилась бы твоя философия, Любим, чтобы понять все это? Вряд ли. Ты видел в каждом человеке индивидуалиста, который отрывается от других людей, отчужден. Мой отец — коллективист. Так тесно прижимается к людям, что им дышать становится невмоготу. Обожает ближнего своего, в объятиях сплющивает. Одинцова шла навстречу опасности… (Уходит.)

Д о б р о т и н (на стройке у телефона). Сколько прошли по скале за ночную смену? Опять собираетесь гладить гору?! Кто митингует? Снять! Журналист приехал? Ласково проводите его. А очень просто, по соображениям техники безопасности: взрывные работы.

Входит  Б о к а р е в.

(Положил телефонную трубку.) Археология… Чем обязан, Алексей Тихонович?

Б о к а р е в. Земные заботы, далекие от науки. Впрочем, она сказала недавно: партийная работа — великая наука о будущем…

Д о б р о т и н. Кто — она?

Б о к а р е в. Мария Сергеевна, Одинцова.

Д о б р о т и н. А с чего это вы ее взялись цитировать?

Б о к а р е в. Очень, знаете ли, хочется вас помирить.

Д о б р о т и н. Странно… Вы?… Вас Одинцова командировала? Погодите, а вы ей — кто? Друг, родственник?

Б о к а р е в. Я? Да никто, уж поверьте! Огорчительно, весьма, но… Анатолий Мартынович! Взгляните вы на конфликт с Марией Сергеевной по-мужски, по-рыцарски!.. Женщина.

Звонит телефон.

Д о б р о т и н (взял трубку). Слушаю.

М а р и я (на другом конце провода). Товарищ Добротин, я решительно прошу, прекратите взрывные работы на скале.

Д о б р о т и н. За стройку отвечаю я.

М а р и я. Вам никто не давал права на варварство!

Д о б р о т и н. Тут от вас парламентер, с мирными предложениями, а вы кипятитесь.

М а р и я. Какой парламентер?

Д о б р о т и н. Алексей Тихонович Бокарев.

Б о к а р е в. Зачем же вы ей!.. (Выхватывает трубку.) Ма… Мария Сергеевна, прошу прощения… Зашел тут по делу…

М а р и я. Отдай трубку Добротину.

Д о б р о т и н (принял трубку). Ах, мне бы ваши дела!

М а р и я. Остановите взрывы.

Д о б р о т и н. В городе слышно? Стекла дрожат в кабинете? Извините, ударная стройка. (Опускает трубку.)

М а р и я (по телефону). Соедините с главным инженером… Где он? С начальником взрывных работ. Куда уехал? Есть телефон в этой Кривой Балке? А, черт!..

Д о б р о т и н. Вернемся к вашим делам, Алексей Тихонович?

Б о к а р е в (холодно, учтиво). Сожалею, что отнял время. (Уходит.)

М а р и я (по телефону). Тогда дайте еще раз кабинет Добротина…

Звонит телефон. Добротин не берет трубку. М а р и я  бросает трубку своего телефона на рычаг и выбегает. Загрохотали отдаленные взрывы.

Вспыхивает надпись: «Ходить запрещено! Взрывные работы». Бежит  М а р и я. Опять полыхает надпись: «Стой! Опасно. Взрыв!»

М и р о н о в (мчится наперерез). Стой, дура! (Сбивает Марию с ног, падает, прикрывая ее своим телом.)

Взрыв. Еще и еще. Черным дымом затянулось небо. Миронов и Мария поднимаются, отряхиваются от земли, выплевывая пыль.

Маруся?!

М а р и я. Миронов… Ну и тяжел ты, Миронов! Как тут оказался?

М и р о н о в. Подогнал свой «четвертак» к экскаватору, мрамор взорванный отвозить.

М а р и я. Спасибо, Миронов… Вот и ты меня подвыручил!

М и р о н о в. Чего бежала? Ведь прямо на смерть.

М а р и я. Надо — вот и бежала.

М и р о н о в. Куда ты опять?

М а р и я. В Кривую Балку. Пункт управления взрывными работами там?

М и р о н о в. Там.

М а р и я. Звонила — не дозвонилась. Хочу остановить эту пальбу. Будь здоров! (Срывается с места.)

М и р о н о в. Бой-баба… Да ее ли это дело? (С тревогой смотрит ей вслед.)

Снова сотрясает землю канонада.

Маруся!

Ему надо бы упасть, прижаться к земле, но он бросился под взрывы. Возвращается, неся на руках  М а р и ю.

Тишина. Лишь бешено взревел мотор мироновского самосвала.

И опять — тишина. Левая половина сцены.

Д о б р о т и н  один.

Д о б р о т и н. А если она умрет?..

Входит  В а с и л и с а.

В а с и л и с а. Здравствуйте.

Добротин кивнул.

Егор дома?

Д о б р о т и н. Дома.

В а с и л и с а. Я — жена Егора.

Д о б р о т и н. Жена?

В а с и л и с а  молчит.

(Зовет.) Егор! Садитесь, пожалуйста. Будем знакомиться. Анатолий Мартынович.

В а с и л и с а. Василиса Одинцова.

Д о б р о т и н. Мария Сергеевна — ваша сестра?

В а с и л и с а. Сестра.

Е г о р  молча подходит к отцу и Василисе.

Д о б р о т и н. Сегодня я уже дважды побывал в больнице. Вызвал сюда профессора из Москвы. (Егору.) Мне нравится твоя жена.

Е г о р. А мне, представь, не очень.

Д о б р о т и н  выходит.

Как Мария?

В а с и л и с а. Так же, как вчера. Плохо. Дежурим возле нее, то мама, то я. Да еще Бокарев все время сидит.

Е г о р. Какой Бокарев?

В а с и л и с а. Археолог тут один.

Е г о р (после паузы). Почему ты сказала отцу, что ты — моя жена?

В а с и л и с а. Разве не так?

Е г о р. Три тысячи я спалил в феврале. А сейчас — июнь. Семейные люди встречаются чаще.

В а с и л и с а. Я ждала, пока ты придешь ко мне.

Е г о р. А я не собирался.

В а с и л и с а. Правда, эта гордость — против меня. Но все-таки гордость.

Молчание.

Гошка!.. (Плачет.)

Е г о р. Что ты?

В а с и л и с а. Я боюсь.

Е г о р. За Марию?

В а с и л и с а. И за нее, и… ох, как все одно к одному!.. За тебя тоже боюсь.

Е г о р. Но я… в порядке.

В а с и л и с а. Вчера Маша перед тем, как уйти на работу… утром-то ведь не думала, не гадала, что днем с ней случится… вот она с мамой разговаривала, советовалась. Я услышала. Стала за дверью и, как последняя гадина, подслушала… Но мне не стыдно.

Е г о р (стирает ладонью слезы с ее щек). Что говорили-то?

В а с и л и с а. Нашли труп в реке. Любима, твоего друга.

Е г о р. Любима? В реке… Спасли?

В а с и л и с а. Говорю тебе, труп. Еще зимой утонул. А теперь только всплыл. Один парень, у которого он украл полушубок, подтвердил, опознал.

Е г о р. Помню я этого парня, помню. (Горестно.) Нашел ты наконец полное отчуждение, Любим.

В а с и л и с а. Тебя могут заподозрить?

Е г о р. В чем?

В а с и л и с а. Ведь не ты его убил, не ты?!

Е г о р. Я?.. Откуда такая ерунда?

В а с и л и с а. Бывает. Случайно как-нибудь. Выпили, поссорились. Толкнул его, а он — в прорубь…

Е г о р. Да, мы с ним поссорились, это верно.

В а с и л и с а. Ага, ага…

Е г о р. Любим украл полушубок. Я сказал ему: ты — подонок. Он ушел. В краденом полушубке. С тех пор мы с ним не встречались. Мне говорили потом, что часто видели его пьяным.

В а с и л и с а. Мария, когда с мамой советовалась, за тебя волновалась. Одно подозрение — и то уже… посадить могут.

Е г о р. Могут. (Задумался.)

В а с и л и с а. Ты правду сказал, да? О чем ты думаешь?

Е г о р. Сейчас — о твоей сестре. В больницу к ней — можно?

В а с и л и с а. Нельзя.

Е г о р. Врачи что говорят?

В а с и л и с а. Врачи говорят, что ее может спасти только чудо. (Уходит.)

Е г о р (в крайнем возбуждении). Где же взять чудо, где взять чудо? (Зовет.) Отец!

Входит  Д о б р о т и н.

Д о б р о т и н. Тише. Мама спит, ей нездоровится.

Е г о р. Сколько тебе потребуется времени, чтобы оставить стройку? Совсем уйти, уволиться. Или перевестись куда-нибудь…

Д о б р о т и н. Странный вопрос.

Е г о р. Две недели хватит? Или — мало? Конечно, надо же договориться в министерстве. Может быть, съездить в Москву. Попросить. Потом кому-то сдать дела. Нет, если решительно взяться…

Д о б р о т и н. Ты… гм… в своем ли уме?

Е г о р. Отец, нужно чудо! Очень! Чтобы осталась жива Мария Одинцова… Чтобы осталась жива здесь земля. Помнишь новеллу про больную девочку и слона, помнишь?! Мы с тобой устроим чудо, отец.

Д о б р о т и н. Устраивай без меня.

Е г о р. Можно что-нибудь придумать… Предлог уйти со стройки. Болезнь. Ты не очень здоров. Если ты попросишь, теперь тебя не станут задерживать. Уйди сам, ради чуда!

Д о б р о т и н. Право, ты наивен для своего возраста, сынок.

Е г о р. Послушай, отец, послушай… Прокуратура ведет следствие. В реке обнаружен труп моего друга Любима Зуйкова. Я сегодня пойду к прокурору и заявлю, что я — убийца. Меня осудят, скандал. Сын Добротина.

Д о б р о т и н. Мой сын — фантазер, но он не мог убить человека. Тебе не поверят.

Е г о р. Я нарисую жуткую картину. Поверят! Законопатят в тюрьму, как пить дать.

Д о б р о т и н. Ты слышал, что такое презумпция невиновности, читал? Твое признание — еще не доказательство вины. Мальчишеский шантаж! Ты лишь испортишь себе жизнь.

Е г о р. Мария Одинцова целиком отдает свою жизнь. А я свою — лишь испорчу. Отец, пойми, это — не шутка. Я пошел. Делать чудо.

Д о б р о т и н. Одинцову подвижницей видишь?!. Да разве это подвиг? Ведь она — инженер! — и так грубо нарушила технику безопасности… Создала чепе!.. Секретарь райкома бросается на рожон… Рядовому солдату под стать, пожарнику, юному пионеру… Беги, валяй! А я на стройку поеду. Мне жаловаться некогда. Я среди ночи вскакиваю, мчусь на плотину. Мечтаю о том часе, пока далеком часе, когда взревут турбины! Хотя бы первая из десяти. Я тут сердце заложил в эти берега… Беги, сынок, беги!..

Е г о р  сел, крепко обхватив свои плечи руками.

Какой-либо лаконичной деталью, может быть — осенним пейзажем, сцена передает движение времени: прошло два месяца. Входят  Л и д и я  С а м о й л о в н а  и  М а р и я.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Там скользко… вот сюда, Маша… Да не торопись…

М а р и я. Мама, я уже отлично хожу сама.

Л и д и я  С а м о й л о в н а (бережно поддерживает дочь под руку). Присядем на скамеечку, она сухая, отдохнем.

Садятся.

М а р и я. Видишь, уже и листья лето останавливают: желтый свет, красный свет… Соскучилась я по своему газику. Стоит в гараже, горюет.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Еще кто-то горюет… Я знаю, ты обостренно воспринимаешь эту тему… но… Маша, прости, я была так сурова с Алексеем Тихоновичем!

М а р и я. Мама?..

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Да, я помню, помню все, что тебе говорила. Но… больница… Все-таки два месяца. Понимаешь? Мы подолгу бывали с ним вместе. Возле тебя. Поверь мне, дочка… Алексей Тихонович — надежный человек.

М а р и я. Надо же.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Любит он тебя, и в нем это прочно.

М а р и я. А что скажут местные кумушки?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Ты на всех кумушек плюй с верхнего этажа! (Испуганно оглянулась.) Если б меня услышали сейчас мои ученики!

М а р и я. Анонимки на меня какие-то добрые люди пишут.

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Алексей Тихонович говорил мне — и я ему верю: он уже давно живет врозь со своей бывшей супругой. Ведь придет же когда-то ему развод. Теперь сия процедура, говорят, очень разумно облегчена…

М а р и я. Спасибо, мама.

Спешно идет, почти бежит  А в д о н и н.

А в д о н и н. Здравствуйте!

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Здравствуй, Костя.

А в д о н и н. Я, Мария Сергеевна, в райком бегу! Мне еще несколько дней назад сказали: Авдонин, партийный билет получай. А я знаю, вы вот-вот на работу выходите… Хочу от вас получить, короче говоря.

М а р и я. Ну. Сейчас я на открытие дороги поеду. В райкоме буду часам к двенадцати. Приходите.

А в д о н и н. Я тоже на Таурский прижим слетаю. Разговоров тут про вас!.. Волновался я за ваше здоровье… все волновались.

Вблизи остановилась машина. Входит  Д о б р о т и н.

Сейчас как себя чувствуете?

М а р и я. Есть такие детские стишки… Собака, оживая, встает из-под трамвая, встает из-под трамвая, мерси, говорит, жива я!

А в д о н и н. А я где увижу детские стишки, книжки красивые, так сразу покупаю. Тамарка моя… Скоро, короче говоря, родителем стану.

М а р и я (Добротину). Узнаете молодожена?

Д о б р о т и н. Гм… узнаю.

М а р и я. Сегодня получает партийный билет.

Д о б р о т и н. Поздравляю.

А в д о н и н (колюче глянул на Добротина). Растем над собой. (Лидии Самойловне, доверительно.) Если родится дочка, Марусей назову! (Уходит.)

Д о б р о т и н. Модный костюмчик. Пижон.

М а р и я. Сегодня ж праздник! Слышите, музыка играет? Рабочие едут к мрамору целыми семьями, с женами, детишками… Анатолий Мартынович, строительство коммунизма — дело радостное. Руками унылых терпеливцев его не построишь. И жизнь человеческая не согреется огнем даже самых сильных лампионов, если не будет душевного тепла.

Д о б р о т и н. Меня умиляет ваш чувствительный гуманизм. (Смотрит на часы.) Свидание с Егором назначили. Здесь, в сквере. Домой не появляется. Вы хоть бываете там у них, в этой конуре, что они с Василисой снимают?

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Бываем.

Д о б р о т и н. Как повернуть мозги этого молодого человека, Мария Сергеевна? Вы — его кумир…

Л и д и я  С а м о й л о в н а. Если моя дочь для него кумир, то можете быть спокойны, мозги его в порядке. До свидания, милый сват. Жаль, не могу продолжить приятную утреннюю беседу, у меня уроки. (Придирчиво осмотрела костюм Марии, что-то поправила, уходит.)

Д о б р о т и н (опять глянул на часы). Остается полчаса, не больше. А потом — открытие дороги.

М а р и я. Ну, Анатолий Мартынович, как будем жить дальше?

Д о б р о т и н. Ответ напрашивается сам собой, ведь мы теперь — родственники.

М а р и я. Сегодня мне речь держать на митинге. Хочется порадовать земляков перспективой… Город будем застраивать?

Добротин молчит.

Будем, Анатолий Мартынович! Уже этой осенью начнем закладку жилого массива в центре города. Стройка почти ничего не дает Излучинску. И в этом году из того, что вы должны были сделать, не заложено ни камня. Общежития, времянки лепите.

Д о б р о т и н. Мария Сергеевна, городишко ваш уйдет под воду.

М а р и я. Вы уже шутили так однажды.

Д о б р о т и н. А теперь не шучу. Пока вы болели, я тянул дорогу к правому крылу плотины. Мучился, но тянул, как вы потребовали. Мрамор сохранил. Однако этот случай с новой дорогой и мрамором заставил меня строже проверить все проектные данные. Я обратился к ученым. Они два месяца работали. И вот их заключение — сегодня утром получил. (Подает Марии бумагу.) То есть это — лишь резюме, выжимка из целой кипы расчетных документов и карт. Оказывается, водохранилище ГЭС в период паводков будет заливать территорию Излучинска и большую часть района.

М а р и я. Как — заливать?.. (Читает бумагу, потрясена.) Почему же это раньше не было известно?!

Д о б р о т и н. Довольно обычный случай в строительной практике. Начинается строительство, а потом выясняются некоторые дополнительные детали, иногда — неожиданные. Вот одну ГЭС строили… Исследовали место под плотину и не заметили трещину в каменном дне реки. Огромную трещину. Проворонили — и все! Так и возвели плотину, а потом за голову схватились. Пришлось спасать положение. Сотни вагонов цемента в трещину закачали. Всякое бывает.

М а р и я. Как вы можете так спокойно, так сухо рассуждать?!

Д о б р о т и н. Заключение солидного научно-исследовательского института. Вы же верите ученым. Это я еще по мрамору понял.

М а р и я. Я вижу, вы это слишком хорошо поняли…

Д о б р о т и н. Что вы хотите сказать?

М а р и я. Что тут говорить?! Что уж тут говорить!..

Д о б р о т и н. Мария Сергеевна…

М а р и я. Это же погибель, разор… Еще казаки Ермака срубили здесь, на излучине реки, деревянную крепость… Люди обживают эти места! Почти триста лет стоит город. Излучинская пойма — она всю нашу область хлебом кормит. И ее затопить?.. Безумие! Недра еще не разведаны. Да разве же можно так?! Или все можно, когда настаивает «большой» человек? Огромный ваш, подавляющий авторитет…

Д о б р о т и н. Вам вредно волноваться, Мария Сергеевна.

М а р и я. Нет, я не дам погубить эту землю!..

Д о б р о т и н. Гм…

М а р и я. Мы будем строить дамбы! Вот-вот, именно… Чтобы задерживать воду.

Д о б р о т и н. Инженер, да, вы — инженер, верно мысль пустили… Возможная вещь — дамбы. Но это требует особых согласований в правительстве, ассигнований. Деньги, деньги… А выгодно ли? Решение такого вопроса, это, знаете ли, может длиться годами. А я ждать не могу. Сами понимаете, государственные сроки. Меня стройка торопит.

М а р и я. Ох, как вы отбросили все, отшвырнули…

Появляются  Е г о р  и  В а с и л и с а.

Е г о р. Здравствуйте, Мария Сергеевна.

Мария молча кивнула.

Отец, извини, я опоздал. А теперь уж на открытие дороги пора…

Д о б р о т и н. Я туда же. (Ищет глаза сына.) Так ты и Василиса — может, вы со мной поедете?

Егор смотрит на Василису.

В а с и л и с а. Мы — на автобусе.

Д о б р о т и н. Вольным — воля.

М а р и я. Анатолий Мартынович, вы когда-нибудь в детстве птичьи гнезда разоряли?..

Д о б р о т и н. Нет, я был хорошим мальчиком, я строил скворечники… (Уходит.)

Е г о р. Мария Сергеевна, да что вы такая грустная?! Ведь все в порядке! Дорога лежит как линейка, мрамор сияет под солнышком… Теперь все, все в порядке!

М а р и я. Спасибо, Егор, спасибо.

Е г о р. До свидания.

Е г о р  и  В а с и л и с а убегают. Слышится музыка.

М а р и я. Все в порядке… (Вдруг заплакала. Оглянулась, не видит ли кто, кулаком вытерла слезы.) Ну! (Закурила. Стоит, думает.)

Появляется  Г а л ь к а. И — заканчивает песню, которую она услышала в вагоне электрички.

«Мы встречали рассвет,

как прощальное

солнце свое.

Приближалось последнее

грозное дело…

Но с душой семерых,

с остротой семерых,

наша девочка в темное

поле смотрела…»

Поет она тревожно, торопливо, как поют настороженные птицы в людных местах.

З а н а в е с.

1969

Диас Валеев

ДАРЮ ТЕБЕ ЖИЗНЬ

Драматическая хроника в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

САТТАРОВ.

БАЙКОВ.

АХМАДУЛЛИНА.

АЛСУ.

ВАДИМ.

САТЫНСКИЙ.

ГОГОЛЕВ.

КАЧАЕВА.

ВИКТОР.

ТАИСИЯ.

МУНИР.

ДУНАЕВ.

САЛИКОВА.

РУШАНЬЯ.

ВЕРА.

ГАУХАР.

НЮРА.

КОРНЕЙ ПЕТРОВИЧ.

ПЫПИН.

ЗАХАРЫЧ.

ИНЖЕНЕР.

ЮРИЙ.

АШОТ.

ДЕВУШКА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Площадка полигона, а дальше степь, развороченная, распластованная на десятки километров, держащая в себе панораму гигантского строительства.

Какие-то конструкции, головоломные и фантастичные; падают искры от сварки, натужный вой, урчание тяжелых, многотонных машин. И не поймешь, что это — день, ночь…

И во всем своя музыка. И на эту грубую музыку, на гул работающей степи, обнажившей древнее свое нутро, ложатся отдельные сцены.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

В и к т о р. Ребята, бетон! Принимай, раззявы!

Г а у х а р. Что долго так? Дождь же! Если не работать, совсем крышка! Для вас же дорогу делаем, для твоего ишака!

В и к т о р. Это не ишак, а «МАЗ»! И не оскорбляй мою машину!

Г а у х а р. Тоже мне, князь выискался!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Г о л о с а. К нам давай. Триста рублей плюс командировочные.

— На черта мне эти деньги!

— Через два месяца — квартиру! Поработаешь года два, в Москве дадут!

— На черта и квартира!

— Там НОТ. Школу надо пройти.

— На черта НОТ?! Здесь я на самом пике! Здесь ты влепишь кому-то, приедут, тебе вломят по загорбку — жизнь!

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

На междугородной.

И н ж е н е р. Алло, алло!.. Ну вот, значит… Ну, приехал!.. А черт его знает! Грязь страшная, народу тьма! В столовках так кишмя все кишит!.. Посмотреть надо… Посмотреть!.. Не поймешь сейчас ничего, говорю! Не пойме-ешь!..

На крыше вагончика — А л с у.

А л с у.

Широченное поле. Раздолье.

Необъятное чистое поле.

Скачет по полю жеребенок.

Ни тревог, ни забот, ни горя

Лошадиный не знает ребенок.

Жеребенок красив — до боли.

Плещет молодость в стройном теле,

Ноги стройные — загляденье!

Как мне хочется стать

Жеребенком…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч  С а т ы н с к и й, К а ч а е в а, Г о г о л е в. Умолкнувшая Алсу — свидетель разговора.

Г о г о л е в. Результаты испытаний, конечно, внешне эффектны. На первый взгляд. Но, Николай Николаевич, дорогой мой, мы же не знаем, как эти фундаменты поведут себя во времени. Мы хотим посадить на них весь этот гигантский комплекс заводов, а насколько они надежны?

С а т ы н с к и й. Вы читали «Маленького принца» Сент-Экзюпери?

Г о г о л е в. Кажется. В далеком отрочестве. И что?

С а т ы н с к и й. Маленький принц попал к богу.

К а ч а е в а. Не к богу, к королю.

С а т ы н с к и й. Да-да, к королю! Простите, к королю. Так вот он спросил у короля: «Можешь ты приказать, чтобы солнце зашло?» Король сказал: «Могу, но зачем? Все сразу запутается. Вот когда настанет час заката…»

Г о г о л е в. Не понимаю!

С а т ы н с к и й. В том-то весь комизм, что вы все, Алексей Борисович, и те, кто стоит за вами, уподобясь этому королю, ждете, когда ситуация созреет, когда она покажется естественной даже самому последнему, простите, кретину. И не сомневаюсь, когда это произойдет, даже самый последний кретин не преминет заявить о своем приоритете в этой области.

Г о г о л е в. Если бы я не знал вас давно, Николай Николаевич. Но, слава богу, я работать начал у вас.

С а т ы н с к и й. Ну что вы, что вы? Вы карьеру начали у меня, не работу!

К а ч а е в а. Николай Николаевич, конечно, пока это мое личное мнение, но хотелось бы, чтобы вы провели еще ряд испытаний. Нужна предельная ясность.

С а т ы н с к и й. Вам все еще не ясно?

К а ч а е в а. Через несколько дней приедут остальные члены госкомиссии, и в ваших же интересах продумать…

С а т ы н с к и й. Спасибо, спасибо. Вы очень милы, что заботитесь о моих интересах. Французские духи? Прекрасный букет!

К а ч а е в а (смеясь). Экий вы, в шипах. Есть хочу. Вчера я жила сигаретами и вашим чаем. Не поедете с нами?

С а т ы н с к и й. Мне довольно одних сигарет и чая. Благодарю. (Вынимает из кармана пачку чая, снова засовывает ее в карман.)

К а ч а е в а  и Г о г о л е в  уходят.

Слышен шум отъезжающей машины.

С а т ы н с к и й  один, что-то бормочет про себя, машет вдогонку кулаком. Входит  А л с у.

А л с у. Опять сами с собой разговариваете, дядя Коля?

С а т ы н с к и й. Я не разговариваю. Я договариваю… За всю жизнь ни одного, прошу прощения… нецензурного слова не употреблял. Про себя только.

А л с у. А сейчас употребляете? А как это? Употребите, а?

С а т ы н с к и й (вынув из кармана носовой платок). Маневрирование сложное. Тот, кто видел воздушные бои… (Смотрит на Алсу.) Ты не видела. Тебя не было.

А л с у. Не было. Я после войны, дядя Коль, появилась.

С а т ы н с к и й. Кто хоть раз видел воздушные бои… Целый ряд маневров. И все. Бесконечные петли маневров… Но так выглядит все с земли.

А л с у. Издалека?

С а т ы н с к и й. Полей-ка мне лучше. А то я руки… какие-то пожимал.

Алсу исчезает на мгновение в вагончике, затем появляется с кружкой… Вытерев руки, Сатынский бросает платок на землю.

А л с у. Комиссия опять была, дядя Коль, да?

С а т ы н с к и й. Госкомиссия на днях приедет, а это так… Маневры. Шпионить приехали, вынюхивать… (Протягивает пачку чая.) Ну-ка, чаю мне завари. Покрепче.

А л с у (вернувшись). Сегодня сюда министр приезжал! Я думала, министры все толстые от кабинетной работы. А он ничего, нормальный. Я как раз каркасы для свай варила. Он и ко мне подошел. Варишь, говорит. Варю, говорю. Он и пошел. Седенький такой, симпатичненький. Вот как вы! Измученный тоже. А один хахаль моложавый из его свиты даже куры начал мне строить, но я на него так… небрежно очень посмотрела. Он и побежал сразу догонять.

С а т ы н с к и й (засмеявшись). Глаза у тебя как блюдца. Умирает, наверное, народ, глядя на тебя?

А л с у. Я сама теперь умираю.

С а т ы н с к и й. Да… Сорок лет назад… У Фроси такие же глаза были.

А л с у. У какой это Фроси?

С а т ы н с к и й. Строили тогда домны и мартены в Кузнецке… Она стала моей женой. Через год, выступая на одном собрании, она кричала на весь зал, что я… классовый враг и что она порвала со мной навсегда на политической почве. Она была прекрасна в своей убежденности. И чиста. Ты, наверное, тоже… По-своему.

А л с у. Это вы про что, Николай Николаевич?

С а т ы н с к и й. Про что?.. Маленький объект, который я возвел тогда… Я только дискредитировал идею! А год назад опять увиделись. Случайно… Старик, больная старуха и те же фундаменты. Та же золотая рыбка! Все возвращается на круги своя. А ее глаза — у тебя остались.

А л с у. Остались? А она что? Умерла уже? Да?

С а т ы н с к и й. Мне доказать надо! Доказать, что я был прав тогда! Всем доказать! Стране нужны были тогда мои фундаменты. Они нужны ей и сейчас, мои фундаменты!

А л с у. Вы счастливый. У вас все было. Вы и любили! А сейчас парни все какие-то практические! Сразу бросаются лапать. Скучно!

С а т ы н с к и й. Лапать?.. Некрасивое слово.

А л с у. Вчера лежим. Скулит, скребется в дверь. Пьяный. К одной там у нас пришел. И требует — как окрошку в столовке.

С а т ы н с к и й. Окрошку?

А л с у. Ну, я примерно говорю!

С а т ы н с к и й. Да-да.

А л с у. Ну, я разозлилась, что спать не дает, говорю, давайте, девочки, из него стриптиз устроим. Затащили, разнагишали в минуту — и за дверь. Ладно, ночь была. Какая же это любовь? Унижение одно, а не любовь. Я по-другому любовь представляю, когда от нежности, быть может, взглядом боишься тишину нарушить… Вы не слушаете, Николай Николаевич?

С а т ы н с к и й. Хорошо. Тишину взглядом не нарушишь… Хорошо.

А л с у. Я все своего жду, дядь Коля. Ведь должен ко мне он прийти. Для кого я создана, а?

С а т ы н с к и й. Не знаю. Не знаю. Ничего я не знаю.

А л с у. А может, он есть уже? Только я не знаю сейчас, он это или не он? Машина пылит!

С а т ы н с к и й (поднимаясь). Значит, уеду в гостиницу. Тяжелые дни у меня, Алсу, будут. Тяжелые.

А л с у. А я думала, накормлю вас. Ребята уехали, а я картошку варю. И чай?

С а т ы н с к и й. Да-да, спасибо. В другой раз. Картошку в мундире и чай — в другой раз.

А л с у. Мы все сделаем, дядя Коля. Не беспокойтесь. Ночью будем работать!.. Дядя Коль, ведь у вас нежелатели есть, да?

С а т ы н с к и й. Нежелатели?

А л с у. Хотите, порчу на них напущу, туман? Я все могу. Взгляд у меня тяжелый.

С а т ы н с к и й. Ну, если взгляд тяжелый, не надо. Не надо!

А л с у. Боитесь или не верите?

С а т ы н с к и й. Верю, верю.

А л с у. А хотите, погадаю? По руке могу. На картах. По чертам лица. Хотите, узнаю, сколько лет жить будете? (Глядя пристально, не мигая, сильно растягивает пальцами кожу лба у него над бровями.) Не бойтесь, чего вы?

С а т ы н с к и й (опешив от неожиданности). Ты что? Что ты?

А л с у (отойдя в сторону). Сейчас вам шестьдесят два? Еще двадцать четыре года. Умрете, когда вам будет восемьдесят шесть лет. Можете пить, курить, бросаться под машины — ничего не будет!

Незамеченные, появляются  С а т т а р о в  и  А х м а д у л л и н а. А х м а д у л л и н а  тут же уходит.

С а т т а р о в. А мне погадаешь? Тоже хочу пить, курить, бросаться под машины, и чтобы ничего не было. Привет, Николай Николаевич.

С а т ы н с к и й (здороваясь). После отпуска? Что-то быстро!

С а т т а р о в (Алсу). Ну, погадаешь?

А л с у. А ты кто такой? (Узнавая.) А-а… Нет, вам не буду.

С а т т а р о в. Это почему?

А л с у. Нельзя, наверное, вам. Вы начальство…

С а т т а р о в. И ты знаешь, что мне можно и что нельзя? Все все знают, только я не знаю… А может, погадаешь? И не поверю тебе, а все равно… думать буду. Погадаешь?

А л с у. Ну, если хотите. (Подходит к Саттарову, обхватывает пальцами его лоб… и вдруг словно отшатывается.)

С а т т а р о в (потирая лоб). Ну, и сила у тебя. Не пальцы, а черт знает что… Чего молчишь?

А л с у (растерянно). Тридцать семь…

С а т т а р о в. Что тридцать семь? Мне сейчас тридцать семь!

А л с у. Не знаю. Ничего я не знаю.

С а т т а р о в. Говори!

А л с у. Это так… игра. Глупо. (Уходит.)

С а т т а р о в (после долгой паузы). Вот гадалка! Тебе все рассказала, а мне не хочет… (После паузы.) Кто такая?

С а т ы н с к и й. Сварщица. Алсу. Познакомились каким-то странным образом. Вот и разговариваем иногда.

С а т т а р о в (уже другим тоном). Ну, как дела? Что нового? Слышал, на днях госкомиссия?

С а т ы н с к и й. Были… Только что… Вынюхивать приехали. Качаева, дамочка из конкурирующего проектного института. Гоголев — из субподрядного министерства…

С а т т а р о в. Дама из Амстердама… Ну?

С а т ы н с к и й. За! Все — за! Но, говорят, надо продолжать эксперименты. Боюсь я, Гайнан… Салимович. Это не государственная комиссия будет! Ведомственная, узковедомственная. И не только по составу, но и по своим позициям.

С а т т а р о в. Ничего! Задавим их результатами испытаний! Хотят открытой борьбы — пусть ставят на карту престиж, имя, свое положение!

С а т ы н с к и й. Не все так просто.

С а т т а р о в. Мы выиграем целый год… Выиграем, Николай Николаевич, выиграем год, который уже проиграли в другом! Красиво!

С а т ы н с к и й. Что красиво?

С а т т а р о в. Не надо копать котлованы, перекидывать с места на место сотни миллионов кубов земли… Когда в работе заложена мысль!..

С а т ы н с к и й. Я о деле, Гайнан Салимович.

С а т т а р о в. А я о чем?

С а т ы н с к и й. Не все так просто. Контракты с фирмами, договорные отношения с поставщиками!.. В это дело втянуто, втравлено все! Всем надо пересматривать все. Что, дело в этом Гоголеве, Качаевой? Они лишь то, что выступает на поверхность. Даже сами заказчики против! А степень риска! Практически ни один завод не стоит на таких фундаментах!

С а т т а р о в. Не стояли, будут стоять! Ну? Держи! (Прощаясь, протягивает руку.)

С а т ы н с к и й. На меня начинают уже смотреть как на какого-то кустаря-одиночку! Как на старика зануду, мешающего всем! А я — проектировщик! Как будто все это не моя обязанность, а только моя блажь, бред! А это не бред! Не блажь!

Вдруг — шум.

К р и к и. Гараев… прораб…

— Где Гараев?

— Нет его!

— Байкова сюда! Скорей!

— Надо позвонить!

— Что звонить? Не звонить, везти, пока живой!..

Входит  В и к т о р  Д у р ы л и н  с лопатой в руках.

В и к т о р (Сатынскому). Алсу не видели?

С а т т а р о в. Такая черненькая, глазастая?

В и к т о р (вспыхивает в ярости). А твое какое дело, что глазастая? Не у тебя спрашивают!

С а т т а р о в. А что? Стар, что ли? (Жестко.) Что случилось?

В и к т о р (глядя на Сатынского). Начальничек небось какой-нибудь?

С а т т а р о в. Ну, не совсем. А что?

В и к т о р (надвигаясь с лопатой). А то, что не на девок глаза надо пялить, а делом заниматься во время работы!

С а т т а р о в. Ну?!

В и к т о р. Не нукай! Не запряг! Диспетчеров всяких много. Начальников! Ставят два экскаватора впритык друг к другу, а потом люди гибнут!

С а т т а р о в. Дальше!

В и к т о р. Дальше? Позавчера гравий возил. Полдня мотался. Никаких указателей на дорогах. И — в отвал! Понял?

С а т т а р о в. Понял.

В и к т о р. Вчера бетон, клиентов на этот раз нашел, а они — его в отвал! Заявку на бетон сделали, а не надо! И в отвал! Понял?

С а т т а р о в. Понял.

В и к т о р. А сегодня — человека в отвал! Корешка моего — в отвал! Понял? А если понял, то и пяль глаза на это. Бардак один! Разговаривать здесь еще с каждым! (Уходит, швырнув лопату в сторону.)

Появляется  В а д и м  Б а й к о в.

С а т т а р о в (хватая его). В чем дело?

В а д и м. Извините, Гайнан Салимович! Надо позвонить!.. Чтобы с носилками встретили! (Убегает.)

С а т т а р о в (Сатынскому). Пошли. (Уходят.)

Появляются  В и к т о р  и  А л с у.

В и к т о р. Вот такие пирожки. Глиной накрыло… Глиной!

А л с у. Кого?

В и к т о р. Петьку Лесняка… Петьку! Еще на Саратовской ГЭС корешили, а здесь… Баба его из роддома только выписывается. Так по-идиотски расставили механизмы!

А л с у. А он что?

В и к т о р. Кто?

А л с у. Ну… он?

В и к т о р. Петька? Увезли. (После паузы.) Ты не про него! Ты… о мальчике большого папеньки? Ничего! Не беспокойся! Папаша выручит!

А л с у. Зачем пришел? Мстить?

В и к т о р. А ты? Как вчера со мной? Раздели! Унизили!

А л с у. Чтоб я пьяным тебя никогда не видела! Пришел, приполз. Гордости у тебя нет.

В и к т о р. Нет перед тобой у меня никакой гордости! И не надо ее мне перед тобой! Вчера нарочно выпил! Люблю я тебя! С Токтогульской из-за тебя сюда приехал. Ты же моя!

А л с у. Это чем ты меня купил, что я твоя? Не надо мне тебя.

В и к т о р. А кого тебе надо? Его, что ли? Я помню, как ты на него смотрела и как он смотрел! Я год из-за тебя уже отсидел, когда, помнишь, того очкарика до бессознания изметелил. Еще сяду! Я через этого твоего на КрАЗе проеду! Он друга у меня убил! Тебя отнял!

А л с у. Иди! Уходи!

В и к т о р. Нужна ты ему. Сын начальника строительства… Что, он на тебе женится? Да таких, как ты, в базарный день…

А л с у (с яростью). Таких, как я… Я одна такая! На земле миллионы лошадей, каждая из них единственная. Каждая! Это только мы говорим, лошади. Знаем, что бегают быстрее нас, что не умеют летать. А может быть, какая-нибудь и умеет летать?

В и к т о р. При чем лошади? Какие лошади?

А л с у. Ну не лошади, так сосны! Недавно стихотворение одно читала. Про сосну. Во дворе стояла, посреди асфальтовой лужи. Гвозди в нее вбили, веревку натянули, чтобы белье сушить. А она взяла да ушла. Вместе с бельем в лес.

В и к т о р. Я сегодня опять напьюсь. И опять приду.

А л с у. Может, ты и любишь меня, а мне… не надо, понимаешь? Я чем виновата?

В и к т о р. Чем? Красива! Чем!.. Тебя убить надо, убить, чтобы спокойно было, тихо было! Что, я один из-за тебя маюсь? Все равно от тебя не отстану!

А л с у. Не дождешься ты меня никогда. Я своего жду. А ты не для меня. Не для меня.

В и к т о р. Я же люблю.

Появляется  В а д и м.

А л с у. Люби, если любится. Я что могу сделать, люби!.. Все любят и друг друга губят. А я вот не люблю, а тоже гублю.

В и к т о р (увидев Вадима). И ты сюда?.. Как раз и встретились.

В а д и м. Это вы мне говорите?

В и к т о р. Тебе… Идем, поговорим о жизни.

В а д и м. Что?

А л с у (Виктору). Пожалуйста, уйди, Виктор. Очень прошу. Очень!

В и к т о р (после долгой паузы). Ну, еще встретимся. Встретимся!.. (Хрипло, на блатной манер.) «За что же Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват? Она сама его морочила, а он ни в чем не виноват. Она по проволоке ходила, махала белою ногой…» (Уходит.)

А л с у. Я тебя знаю. Тебя зовут Вадим.

В а д и м. А ты — Алсу!..

А л с у. Да.

В а д и м. Алсу… Я знаю даже, что твое имя в переводе с татарского значит. Вода, возьми! Су ал.

А л с у. Да.

В а д и м. Или розовая вода. Или нежность.

А л с у (задерживая его). Тебе плохо? Он будет жить?

В а д и м. Не знаю. Почти полтонны глины. Увезли сейчас. Это я… виноват.

А л с у. Ты шел… Ты ко мне сейчас шел?

В а д и м. Не знаю.

А л с у. Тебе плохо, да?

В а д и м. Не думал я, что в такой день с тобой встречусь.

А л с у. Я знала, что придешь. И ждала.

В а д и м. А я… Помнишь, месяц назад…

А л с у. Ага…

В а д и м. Ты, видно, не поняла?

А л с у. Поняла.

В а д и м. А я…

А л с у. Да…

В а д и м. Я ночью ходил около вагончика…

А л с у. Да. Я знала.

В а д и м. Какие у тебя глаза. Как у колдуньи.

А л с у. Я — татарка!

В а д и м. Почти полтонны глины! Его, наверное, всего переломало!

Появляются  Г а у х а р  и  Н ю р а.

Н ю р а (увидев Алсу и Вадима). Ого!

Г а у х а р. Какой молоденький!

В а д и м. Салют.

Г а у х а р. Привет!

В а д и м. Я пойду, Алсу. (Уходит.)

Г а у х а р. Ни-че-го!

Н ю р а. Вот это да!

2

Кабинет начальника строительства. Видимо, где-то рядом общежитие. Гремит музыка.

Б а й к о в  и помощник его, М у н и р.

Б а й к о в (по телефону). Это не первая моя стройка! Но без этого мы не можем! Самое тяжелое время настает. Ну, аппетит… Аппетит от масштабов стройки… Пятидесяти семи миллионов рублей не хватает… (Зажав рукой микрофон, с яростью.) Что, мы целый день эту музыку будем слушать?!

М у н и р. Какой-то балбес, очевидно.

Б а й к о в. Балбес, так надо привести в чувство! А то подумают там в Москве, что мы музыку только слушаем! И узнай там у городских властей, как они вообще к музыке относятся.

М у н и р. Хорошо, Иннокентий Владимирович. (Исчезает.)

Б а й к о в (по телефону). Проектировщики, проектировщики все время портачат. Один свинорой у них, а не проекты… Хорошо, хорошо. До свидания… (Бросает трубку, морщится.)

Входит  Д у н а е в, включает радиодинамик.

Д у н а е в. О нас сейчас. В приемной услышал…

Г о л о с  д и к т о р а. Наш корреспондент встретился на днях с начальником строительства гиганта отечественной индустрии и попросил его рассказать, чем живут строители в эти дни.

Г о л о с  к о р р е с п о н д е н т а. Иннокентий Владимирович, пожалуйста!

Г о л о с  Б а й к о в а. Если коротко, то нынешний год — решающий для строительства комплекса. Начинаются работы на всех главных объектах. Мы все уверены, что решающий этап будет пройден в ударном темпе…

Б а й к о в (бросив папку с документацией на стол и выключив динамик). Подпиши! С подписью главного механика солиднее.

В кабинет заглядывает  С а л и к о в а.

С а л и к о в а. Иннокентий Владимирович, извините, когда к вам можно зайти? Посоветоваться?

Б а й к о в (недоуменно). О чем посоветоваться?

С а л и к о в а. Посоветоваться, Иннокентий Владимирович, относительно несчастного случая… Я имею в виду… относительно Лесняка. На участке… литейного завода.

Б а й к о в. Что советоваться? Расследуйте.

С а л и к о в а (подойдя к столу). Да, да! Там инженер один, прораб, ссылается на болезнь… Бросил котлован, ушел самовольно.

Б а й к о в. Результаты расследования и проект приказа мне на стол. (Дунаеву.) Ну? Чего стоишь?

Д у н а е в. Опять просить дополнительную технику?

Б а й к о в. Запас не помешает.

Д у н а е в. Не слишком ли часто мы пишем слезные бумажки в Госплан? Я устал уже подписывать!

С а л и к о в а. Извините. Я поняла. (Направляется к двери.)

Б а й к о в (раздраженно). Ничего! Титька есть, надо сосать.

С а л и к о в а (уже у двери). Поняла!

Б а й к о в. Что?

С а л и к о в а. Поняла! (Исчезает.)

Д у н а е в. Карман у страны большой, конечно!

Б а й к о в. Ты меня не убеждай в том, что я сам знаю!

Д у н а е в. Техники на наш объем строительства по нормам достаточно. А мы еще просим. Мы совесть потеряли.

Б а й к о в. По нормам, говоришь? А где есть нормы, по которым такая махина строится в такие сроки? Что, мне твоей совестью землю копать?

Входит  М у н и р, втыкает штепсель динамика в розетку.

М у н и р. Иннокентий Владимирович…

Г о л о с  Б а й к о в а. Проблема хозяйского использования…

Б а й к о в (резко вырывая вилку из розетки). Ты что? Байки слушать есть время? Кто тебя просил проводить сюда всю эту музыку? Убери ее к чертовой матери!

Помощник поспешно отступает к двери, унося с собой репродуктор. Музыка, врывавшаяся в окно, в этот момент стихает.

Вот… хоть здесь победили. Одного балбеса все-таки победили… (Засмеявшись.) А паникуем!.. (Дунаеву.) Ну?

Д у н а е в. Я не могу отстоять в Госплане такую потребность в материально-технических ресурсах.

Б а й к о в (как бы равнодушно). Врагом стройки хочешь стать?

Д у н а е в. Не надо выговоров, Иннокентий Владимирович. Я уже столько их за свою жизнь наполучал, что могу ими вместо обоев квартиру оклеить.

Б а й к о в. До сих пор я считал вас неплохим специалистом! До сих пор вы были способны отстаивать в плановых органах все, что нужно.

Д у н а е в. Мне в глаза уже говорят, что я грабитель с большой дороги. Вы сами… езжайте в Госплан и сами отстаивайте.

Б а й к о в. Нет, дорогой, поедешь ты.

Д у н а е в. Нет, Иннокентий.

Б а й к о в. Я никогда не держал рядом тех, кто не был патриотом стройки.

Д у н а е в. Стройки или страны?.. Так просто я не уйду, Кеша. Заявление об увольнении по собственному желанию я тебе на стол класть не буду! Нет у меня такого желания. Ты мне другое скажи, до каких пор все-таки мы будем спекулировать на важности стройки? Надо идею Сатынского быстрее пробивать, а мы только хапаем и хапаем технику, деньги!

Б а й к о в. Да пошел ты с этими идеями! Журавлей в небе много! А тут черт знает что! Цемента вон всего на два дня. Баржи — еще за шестьсот километров! Подпишешь или не подпишешь?

Д у н а е в (после паузы). Нет.

В кабинет врывается  Т а и с и я  с плачущим ребенком, без стеснения отбиваясь от щуплого на вид, но четко знающего свои обязанности помощника.

М у н и р. Занят, занят он!

Т а и с и я. Пошел, пошел! Чего ребенка толкаешь? Не успеет человек родиться, а его толкают!

М у н и р. Иннокентий Владимирович принимает в четверг, в три часа.

Т а и с и я. А до четверга, до трех часов что я буду делать?

Б а й к о в. Тихо! Базар устроили. (Помощнику.) Впусти. Ну? В двух словах!

Т а и с и я. Вот родила!

Б а й к о в. Поздравляю.

Т а и с и я. А пока рожала, из общежития выписали… Езжай, говорят, домой, воспитывай, говорят. Заботятся! А где у меня дом-то, спросили? Жена я Петина! Куда я от его могилы?

Б а й к о в. Какого Петина? Какого Петина?!

Т а и с и я. Пети Лесняка! Экскаваторщик который! Который два дня назад погиб. Плакать сейчас надо, а я о другом вот думаю!

Б а й к о в. Постойте, постойте. (Нажимая на кнопку селектора.) Дания Каримовна, на минуту!

Т а и с и я. Куда же я с ним теперь? В общежитие с ребенком нельзя, комендант говорит. Жилья нет.

Б а й к о в (задумавшись). Жилья не хватает, потому что не хватает рабочих. Рабочих не хватает, потому что не хватает жилья… Как сбалансировать?

Т а и с и я. Мне баланс расписывать ни к чему! Не пойму все равно! (Указывая на ребенка.) Мне крышу надо для этого вот человека устроить. Не уйду никуда. Мне за штукатурку, а тебе за балансирование деньги платят. Вот и балансируй, как следует быть!

Б а й к о в. Д-да… Извините. (Встает, подходит к ней, смотрит на ребенка.) Человек, значит, родился… (Дунаеву.) Чего с ним делать теперь? (Женщине.) Устала? (Устраивая на своем громадном столе, сплошь заваленном бумагами, нечто вроде постели.) Положи вот пока…

Т а и с и я. На бумаги эти? Ему не бумага нужна!

Д у н а е в. Положи, положи!

Б а й к о в. Здесь будущее всего края! На будущем полежит. (Таисии.) Взбалмошная ты баба… Ваш брак официально был зарегистрирован?

Т а и с и я. Я в жилстрое работаю, штукатурщицей. Мы в разных общежитиях жили.

Б а й к о в (терпеливо). Вы были расписаны?

Т а и с и я. Расписаны, не расписаны! Что ты понимаешь в бабьей любви! Нет!.. Он… Мы только собирались как раз!.. (Плачет.) Его на участке, где сын твой работает, задавило!

Б а й к о в. Знаю!

Т а и с и я. Я… ничего. Я так.

Б а й к о в. Расследуют… Сын, не сын… Разберутся. (Глядя на ребенка.) Сын… (Склоняется над пацаненком.)

Смотрит на него и  Д у н а е в. И, склоняясь, они сталкиваются.

Подпишешь или не подпишешь?

Д у н а е в. Слушай, а он тебе будущее не обмочит сейчас?

Оба хохочут.

Б а й к о в (давя Дунаеву плечо). Ладно, иди! Потом!

Дунаев уходит.

Я вот о таком внуке мечтаю… Хоть недельку бы понянчить, а?

Т а и с и я. И-и, нянька из тебя. И грудь сам давать будешь? Это тебе не баланс!

Б а й к о в. Хоть недельку…

Входит  А х м а д у л л и н а. Что-то неуловимо твердое во всем ее складе — деловое лицо, деловая походка, сухость, решительность.

(Ахмадуллиной.) Вот… э-э… женщина… Пока находилась в родильном доме, место в общежитии у нее заняли. Поручите кому-нибудь срочно разобраться. Коменданта… вплоть до увольнения…

Т а и с и я (с надеждой). Всегда в балансе дырку можно найти!

Б а й к о в. Ладно, мать, ладно. Иди. Всего хорошего. Поможем. Что же делать?

Т а и с и я (глядя то на Байкова, то на Ахмадуллину). Пока совсем не устроите, никуда не уйду!

Б а й к о в. Да, выделите ей малосемейку. Из резерва.

А х м а д у л л и н а. Не надо широких жестов, Иннокентий Владимирович. У меня нет сейчас квартир.

Б а й к о в. Найдите!

А х м а д у л л и н а. У меня квартир нет.

Б а й к о в. А я говорю, найдите!!

А х м а д у л л и н а (бесстрастно смотрит на женщину, потом на клочке бумаги что-то пишет, достает ключ). Вы устали и измучились. Вот адрес, ключ. Извините, сейчас у меня нет времени заняться вами.

Т а и с и я. Это квартиру… вы мне даете?

А х м а д у л л и н а. Ключ от моей квартиры. Будете жить пока там. Идите. Идите!

Т а и с и я  уходит.

Б а й к о в (нажимая на кнопку звонка и глядя на моментально вошедшего в кабинет помощника). Ты что, Мунир? Повторяю, прием по личным делам у меня в четверг, в три часа. Людям напоминать об этом следует не в моем кабинете, а в приемной. Но выталкивать женщину с ребенком?! По таким вопросам!..

М у н и р. Понимаю, Иннокентий Владимирович. (Исчезает.)

Б а й к о в (Ахмадуллиной). Благотворительностью занимаешься? Почему не заселяешь передвижные дома?

А х м а д у л л и н а. Они без коммуникаций. Ничего там нет. Только стены.

Б а й к о в. Мне нужно принять в этом месяце пятнадцать тысяч человек. Иначе план второго полугодия рухнет… Где я их буду расселять? Куда я эту женщину дену? Ребенка ее? Это, кстати, наш уже с вами ребенок, Дания Каримовна. Строительный ребенок. Сегодня же начните заселение.

А х м а д у л л и н а. Там нет даже воды.

Б а й к о в. Потерпят! Будем возить пока в цистернах.

А х м а д у л л и н а. Если все это не остановить…

Б а й к о в. Вы что? Перед своими принципами хотите всю стройку на колени поставить! Думаете, я не понимаю? Жизнь требует.

А х м а д у л л и н а. Позавчера подошли четыре списанных парохода. Поселок я заселять пока не могу. И не буду.

Б а й к о в. Не можешь? Не будешь? (Снова вспыхивая.) Тогда сама и занимайся его строительством!

А х м а д у л л и н а. Если вы считаете, что у вашего зама по быту мало обязанностей и в его задачу входит еще строительство…

Б а й к о в (нажимая на кнопку звонка). Ломать вас надо, Дания Каримовна, ломать.

А х м а д у л л и н а. Ломайте. Гнуться как-то не способна!

Б а й к о в (морщась, со скрытым раздражением). Ладно! Отложим вселение на две недели.

А х м а д у л л и н а  уходит. Входит  М у н и р.

Если зайца часто лупить по голове, то и он должен научиться спички зажигать, а? Должен же!

М у н и р. Не знаю. Я не заяц, Иннокентий Владимирович!

Б а й к о в. Не о тебе! Я вообще, вообще!.. Ладно, давай… докончим записку. (По селектору.) Никого не впускать! (Муниру.) Что там было? На чем остановились?

М у н и р (скороговоркой читая написанное). На стройке создалось тяжелое положение… Не можем набрать необходимого темпа работ…

Б а й к о в (перебивая и расхаживая по кабинету). Пиши! Детальной инженерной проработкой установлены просчеты, допущенные при формировании плана. Для ввода объектов, предусмотренных постановлением правительства, требуется дополнительно пятьдесят шесть и девять десятых миллиона рублей.

М у н и р. Дорого у нас все получается против проекта. Проектировщики, наверное, будут утверждать, что мы вводим в заблуждение Госплан. А, Иннокентий Владимирович?

Б а й к о в (в запале). Это они вводят в заблуждение плановые органы! Не рассуждай, а пиши!.. Победителей не судят. Точка. Пятьдесят шесть и девять десятых миллиона рублей. Точка!..

3

Панорама ночной степи. Звезды и движущиеся огни на земле. Группа  п а р н е й  и  д е в у ш е к.

А ш о т. Где же здесь отдел кадров?

Ю р и й. Ничего, перекантуемся до утра! Гражданка, гражданочка, можно я вам помогу? Вы откудова? Случайно не из моей деревни? По-моему, мы где-то встречались?

Р у ш а н ь я. Ну, репей! На, неси!

Ю р и й. Ах ты моя заинька! Я сразу был тронут твоим видом, когда смотрел на тебя с верхней полки. Смотрю и думаю: лицо такое родное, милое. Лапочка ты моя!

Р у ш а н ь я. Я тебе не лапочка, я уже шесть лет баба!

Ю р и й. Баба! А мне как раз баба и нужна. Приехал строить завод и семью. А ты, сестренка? Как это тебя мама отпустила?

В е р а. Я сама.

Ю р и й. Такая, значит, самостоятельная?

Р у ш а н ь я. Ну, чего пристаешь к малолетке?

Ю р и й. Ты, моя лапочка, не ревнуй!.. Я тебя люблю, я тебе сказал уже. (Вере.) Дай, дай, понесу что-нибудь. А то у меня ни кола, ни двора, ни собственного чемодана.

В е р а. А вы мне… потом отдадите?

Ю р и й. Ух ты, моя маленькая! Как же я тебя обижу? Я только больших обижаю! (В сторону Рушаньи.) Больших! Вот таких баб, таких крокодилов!.. Ишь какой крокодильчик!

Р у ш а н ь я. Трепло!

Д е в у ш к а. Огней-то! Не наврали в газетах!

Ю р и й. А это кто?

А ш о т. Преподавательница французского языка.

Ю р и й. Чего, чего?.. Слышишь, Ашот… училка?! (Рушанье.) Вот! По-французски с тобой будем объясняться!

Все уходят.

Шум останавливающихся машин. Лучи от фар, скрещивающиеся друг с другом. Появляется  С а т т а р о в, затем  Б а й к о в.

С а т т а р о в (увидев Байкова). Домой?

Б а й к о в. Домой.

С а т т а р о в. Машины гуляют с землей. Посмотреть вышел.

Б а й к о в. Два дня после отпуска уже, а еще по-настоящему не виделись.

С а т т а р о в. Здесь, где стоим, что будет?

Б а й к о в. Здесь?.. Завод тоже… Может, будет стоять заводской буфет и будут торговать пирожками… с луком и яйцами. Поесть бы!

С а т т а р о в. Вот… Хочешь?.. (Дает ему сухарь.)

Б а й к о в (разламывая сухарь). Устал. С полшестого как заводная машина. Домой в одиннадцать, в двенадцать. Нажрешься, как удав. Сто граммов для расширения сосудов — и спать. Сколько лет — ни воскресений, ни отпусков. Деградируем мы так постепенно… Сутки бы. И ни о чем!..

С а т т а р о в. Ты не устал. Ты растерялся просто.

Б а й к о в. А ты не растерялся? Нас двое здесь сейчас… Построить за эти годы? Растерялся… Да! До осени надо сдать под монтаж около двух тысяч фундаментов. Это что, пустяки? Каждую ночь они на меня!.. Как в склепе, в этих фундаментах! Как заживо замурован в них, и мечешься, мечешься. Если в этом году не успею сделать жилье, не пущу предприятия стройиндустрии, железные и шоссейные дороги, не начну разворачивать работы на основных заводах, тогда хана! Хана! Знаешь, об инфаркте иногда мечтаю. Чтоб отдохнуть…

С а т т а р о в. Брось.

Б а й к о в. Жена не поймет. Перед подчиненными не будешь раздеваться. Но сколько можно душить в себе?

С а т т а р о в. У нас есть фундаменты Сатынского. Если их применить…

Б а й к о в. Пока еще дадут «добро»…

С а т т а р о в. Можно и поторопить.

Б а й к о в. Все только начинается. Эшелоны с оборудованием, техникой, продовольствием, даже пробившись сюда, ко мне, неделями стоят неразгруженные! Мало людей, нет еще жилья! Средний разряд у рабочих — два и шесть десятых! И эти два и шесть должны строить черт знает что! Чего вообще не строили в мире. Начальник производственного мальчишка, сопляк. В техническом отделе — старый болтун и демагог. А я должен мириться с их бездарностью.

С а т т а р о в. Почему мириться?

Б а й к о в. А потому, что объект жареный. Потому что толковые люди боятся сюда идти, боятся сломать себе хребет! И только я, старый дурак и болван, сунул в этот хомут голову! Он уже петлей на мне!.. А с другой стороны… Хе-хе!.. Без этой петли…

С а т т а р о в. Я считаю, тебе есть на кого опереться. Не прибедняйся. Дунаев, например, а? Одна Ахмадуллина чего стоит.

Б а й к о в (морщась). А-а, Ахмадуллина! В постели, что ли, она чего стоит? Тебе о ней, конечно, лучше знать.

С а т т а р о в. Что?

Б а й к о в. Давно вы с ней… ну… это самое?..

С а т т а р о в. Что?!

Б а й к о в. Ничего… Она ничего… Извини… Она ничего баба. Зверь. Тянет. (Подчеркнуто.) Самостоятельна только… слишком!

С а т т а р о в. Знаешь, выходит?

Б а й к о в. Ну, шептуны же есть, стараются иногда услужить. Тебе, поди, обо мне мимоходом докладывают, а мне о тебе. Думают, наверное, вдруг пригодится?

С а т т а р о в. Мы с ней из одного детдома. Ладно, все об этом!

Молчание.

Б а й к о в. Нас двое… Нас только двое тут, быть может, знают, что в такие сроки невозможно построить! Вот в чем… суть, Гайнан!

С а т т а р о в. Мы не знаем с тобой этого!

Б а й к о в. Брось, брось, Гайнан Салимович, знаем. Нет-нет, мы же, мы с тобой знаем, что и не построить нельзя! В том-то и трагедия наша! Лезть на колючую проволоку под пулеметы без артиллерийской подготовки? Я лез и бросал свою роту в войну, когда это было нужно. Я полезу и сейчас! Я все брошу! План этого года я тоже дам!.. Только все это будет стоить недешево. Дорого будет стоить! Много стоить!

Шум остановившейся машины. Возбужденные голоса. Вбегает  М у н и р.

М у н и р. Несчастный случай, Иннокентий Владимирович. Машину у нас просят… до больницы!

Б а й к о в. Ну так дай! Что стоишь! Что там?

М у н и р. Током сильно ударило. Сварщица с испытательного полигона. Алсу какая-то. К госкомиссии торопилась. Две смены работала и… (Исчезает.)

Б а й к о в. Опять! Я всю войну прошел. Сотни, тысячи людей… на моих глазах! Но когда здесь… У сына в котловане несчастный случай. Под суд его надо отдавать!

С а т т а р о в. Гадалка. Себе… не нагадала.

Б а й к о в. Что?

С а т т а р о в. Так…

Б а й к о в. Ремнем бы за такой героизм! Перед комиссией. Несчастный случай. Этого еще не хватало! Хотя, конечно… На таких колоссальных объектах издержки неизбежны. Лет рубят — щепки летят.

С а т т а р о в. Много щепок — мало леса! Слишком большие щепки. И слишком часто они у нас летят! Смысл в чем? И ради кого все это? Щепки!..

Б а й к о в. Что? А, ну-ну! Что ж, твое дело философию в стакане воды разводить. А мое дело — строить. Мне вон… пятидесяти семи миллионов рублей сейчас не хватает. Что я без них?.. В связи с более детальной инженерной проработкой выяснилось, что сметные-то показатели занижены! Кто-то за это там премию получил. А вот кто-то своим горбом отдувается.

С а т т а р о в. К концу года, когда ты сделаешь еще более детальную проработку проекта, тебе, может быть, еще двадцати миллионов рублей не хватит? Ты… никогда не думал, где эти пятьдесят семь миллионов берешь? Ты их у страны, у народа берешь! Здесь — ты, там — другой… Ты никогда не думал, что благодаря таким, как мы с тобой, люди еще не так живут, как могли бы?

Б а й к о в. Для тебя это первая большая стройка, а для меня…

С а т т а р о в. Фундаменты Сатынского, Иннокентий. На них мы с тобой должны стоять. Ты же сам Сатынского сюда перетащил. Затеял все это? А теперь пальцем о палец не бьешь… Месяц меня не было здесь, и ничего не сдвинулось! Ничего!

Б а й к о в. Так что, я против, по-твоему?

С а т т а р о в. Ты не против. Ты — за! Все — за! Но чего ты ждешь? Ты погряз в текучке и ждешь. Чего ты ждешь?

Б а й к о в. «Добро» мне нужно. Официальное!

С а т т а р о в. Плевать на решение комиссий. Они примут, они вынуждены будут дать «добро». Тебе же надо готовиться.

Б а й к о в. На стройке голод, бетонный голод. Ты это понимаешь?.. В общем, знаешь, эти ночные разговорчики!.. Днем их не хватает! Ладно, будь здоров!

С а т т а р о в. Со мной поедешь? Машину… свою отпустил.

Б а й к о в. Нет.

С а т т а р о в. С текучкой нам надо кончать, пока не поздно, Иннокентий. Вот что я тебе скажу. А то засосет она нас со всеми потрохами. По шею! По горло!

Б а й к о в. Спокойной ночи, милый!

С а т т а р о в. Будь здоров! И тебе такой же желаю, родной мой!

Расходятся в разные стороны.

4

Полигон. С а л и к о в а  и  В а д и м.

С а л и к о в а. Ответьте на такой вопрос. Давали ли вы указание прорабу строго следить за безопасностью работ?

В а д и м. Ну, говорил, конечно. Положено говорить — и говорил.

С а л и к о в а. Нам известно, что прораб, непосредственно ведущий котлован, где и произошел несчастный случай, приехав на смену к семи утра, в котловане не был и неизвестно по какой причине уехал, не спросив ни у кого разрешения. Вы… полагаю, подтверждаете это?

В а д и м. Что? То есть как? Я не пойму. Вы… имеете в виду Гараева?

С а л и к о в а. Да, конечно. Вашего прораба.

В а д и м. Нет, он отпрашивался у меня. Приехал на смену и, отпросившись, сразу же уехал домой… Он был в тот день нездоров.

С а л и к о в а. Кто-нибудь присутствовал при этом разговоре?

В а д и м. Нет.

С а л и к о в а. Вот видите. Больничного, как выяснилось, у него тоже нет.

В а д и м. Мы так договорились. Зачем больничный лист? В поликлинике народу тьма, не пробиться.

С а л и к о в а. Очень, знаете, все непринципиально, нехорошо получается.

В а д и м. Что — непринципиально?

С а л и к о в а. Он ваш друг, кажется?

В а д и м. Друг.

С а л и к о в а. И давно?

В а д и м. Что давно?

С а л и к о в а. Друг?

В а д и м. В одной комнате в общежитии жили, когда учились. Вместе сюда приехали.

С а л и к о в а. Все шесть лет вместе жили?

В а д и м. Я не понимаю. Какое отношение это имеет к делу?

С а л и к о в а. Самое определенное! Вы заняли довольно скользкую позицию. Защищаете своего приятеля, выгораживаете, помогаете ему уйти от ответственности! А он инженер! Он должен, обязан был знать, что работать на таком тесном клочке двум экскаваторам опасно. Имело, наконец, место нарушение проекта производства работ!

В а д и м. Да я же с вами не спорю! Но при чем здесь он? При чем Гараев здесь?

С а л и к о в а (перебивая). Я… понимаю вас. Выручить из беды товарища — долг каждого. Но в данном случае?.. Прислушайтесь ко мне как к человеку, имеющему гораздо больший жизненный опыт.

В а д и м. Гараева не было тогда в котловане!

С а л и к о в а. Такие вещи мы не можем прощать. Никто нам не позволит прощать их! Это подсудное дело. Материалы расследования будут переданы в прокуратуру.

В а д и м. Я понимаю… Но при чем?..

С а л и к о в а. Этот Гараев подвел и вас. Отговаривается болезнью, тем самым бросая тень на вашу… фамилию.

В а д и м. Зачем же вы так? Зачем? Ведь вы женщина!

С а л и к о в а. Вы меня не понимаете? Защищая друга, хотите подвести под удар себя и тем самым… Иннокентия Владимировича. Мало у него своих забот… А ваш друг, этот Гараев…

В а д и м. Гараев правду сказал!

С а л и к о в а. А где доказательства этой правды? Где факты этой правды?

В а д и м. А какие факты вы собираете? Человек погиб. У него ребенок родился, без отца будет. Я сказал вам, в этом деле виноват я один. Вы что, хотите, чтобы я стал еще предателем? Чтобы я предал Гараева? Мало мне того, что по моей вине погиб человек?!

С а л и к о в а. Успокойтесь, успокойтесь. Я просто… просила бы вас подойди со всей ответственностью…

В а д и м. Это что? Приказ отца?

С а л и к о в а. У каждого из нас своя жизнь… Вы только поймите всю сложность ситуации. Вам по молодости все кажется просто. А жизнь, она, знаете, забавная. Бывают обстоятельства, когда нужно выбирать. Поймите, Вадим…

В а д и м. Иннокентьевич.

С а л и к о в а. Вот именно… Иннокентьевич… Поймите, иногда один необдуманный шаг, и все в жизни может поплыть по другому руслу. Я в матери вам гожусь.

В а д и м. Да вы и… никогда не были матерью!

С а л и к о в а (с горечью). Ну пусть… Вы правы…

В а д и м. Простите.

С а л и к о в а. Поэтому мне и жаль вас. Как сына, жаль.

В а д и м. Ладно. Хватит. Пишите. Пишите так. С целью форсирования работ по выемке грунта из котлована… я приказал прорабу Гараеву ввести в забой второй экскаватор! Я лично! Несмотря на его возражения… Пишите, пишите… Я считал, что когда появится опасность, я… выведу один экскаватор из забоя… Почему вы не пишете? Если это официальный документ, то вы обязаны писать!.. Я сказал, пишите!

С а л и к о в а. Ах, он сказал. Вы посмотрите на него — он сказал. Да кто вы такой? Разве дело в вас! Вы никто! Никто!

В а д и м. Ну, почему же никто? Я — сын Байкова. Но я еще и сам Байков! Я еще, наверное, человек сначала! Пишите! Запишите все, что я сказал!

С а л и к о в а. Хорошо… Идемте на место обвала.

Уходят.

Появляются  Д у н а е в  и  М у н и р.

Д у н а е в. Им что? Они приехали и уехали, а мы здесь — вкалывай и расхлебывай. Что комиссия? Им бы только командировки отметить. Я людей и технику на рытье котлованов ставлю, а завтра, быть может, их засыпать придется.

М у н и р. Называется — научная организация труда.

Уходят.

Появляются  С а т ы н с к и й  и К а ч а е в а, чуть позднее — Г о г о л е в.

К а ч а е в а. Комиссия же ничего не решила. Что вы истерику устраиваете? Пришли же к выводу, что надо продолжать испытания.

С а т ы н с к и й. Вы так наивны? Вы — счастливый человек… Комиссия, и вы в том числе, и приехала сюда, чтобы ничего не решать! О-о, какой у вас изящный запах духов. Из Парижа?

Г о г о л е в (ввязываясь в разговор). Ну, Николай Николаевич, родной вы мой, стареете вы, что ли? Расплакались. Нас бог знает в чем обвиняете. (С улыбкой глядя на Качаеву и уже говоря как бы от имени обоих.) Конечно, приверженцы любой группы склонны приписывать себе самые лучшие намерения. Позиция же оппонента всегда неблаговидна. Если не находится конкретных пунктов, по которым могут быть сделаны возражения, под вопросом вдруг оказывается его искренность. Впрочем, я на вас не обижаюсь.

С а т ы н с к и й. Вы были у меня самым талантливым. Печально! Который час?

Г о г о л е в. Без двадцати три.

С а т ы н с к и й. А я думал, сегодня среда. Всего хорошего. (Уходит.)

Г о г о л е в. Вот старик… С его головой карьеру можно было сделать. А он всю жизнь так вот… Но ты молодец. Ты говорила так хорошо, так убедительно… Так аргументированно. Я сам… после твоего выступления на секунду даже усомнился… в целесообразности применения этих фундаментов.

К а ч а е в а. Странный юмор!

Г о г о л е в. Шучу. Шучу! В гостиницу? Купим сейчас хорошего винца, поговорим за жизнь! Выключимся из всего этого! А то знаем друг друга двадцать лет… ну, ну, десять… ну пять месяцев, а я как-то никогда не смотрел на тебя как на женщину.

К а ч а е в а. А ты циничен. Значит, не лжешь… Хоть самому себе не лжешь…

Г о г о л е в. Что?

К а ч а е в а. Ты думаешь, я не понимаю. Я же все прекрасно понимаю! Еще бы, под угрозой политический капитал, престиж нашего института, а мы законодатели мод, самая солидная проектная фирма страны, у нас заслуги… (С истерическим смехом.) И потом — проект сдан, вагон чертежей, деньги затрачены, перепроектировать невозможно. Люди здесь что-то делают! Девчонка эта по своей неосторожности чуть не погибла! А мы радуемся. Еще один повод придраться. Хотя… при чем здесь фундаменты? Да… Я говорила очень аргументированно.

Г о г о л е в (оглядываясь). Ну ладно, я понимаю, надо очиститься. (Снова с привычной усмешкой.) Вот и будем вместе очищаться… от грехов. (Смотрит на ее ноги.) Какие у тебя… руки… красивая.

К а ч а е в а. Нехорошо что-то мне. Ты иди. Иди, очищайся. Может, твоему шефу надо еще чем-то услужить?

Г о г о л е в. Слушай, детка!

К а ч а е в а. А-а, ты мужчина! Я задела твою мужскую гордость? Прости.

Г о г о л е в (с трудом улыбаясь). Что ж, будем считать, что ты извинилась.

К а ч а е в а. Ты тоже как по инструкции шпарил.

Г о г о л е в. Все страхуются… от неприятностей.

К а ч а е в а. Правильно, все. И я тоже. А некоторые почему-то не страхуются.

Г о г о л е в. Я люблю Сатынского, люблю. Я ученик его, но он не понимает жизни! Он попадает всегда со своими прожектами в межведомственную склоку и думает, что кругом патентованные дураки. Не дураки! Идея оценена. Очень и очень положительно. На какой-нибудь другой стройке потом будет использована. Когда он сам остынет и будет морочить голову всем другой ересью. А сейчас? Если начнут гнать эти фундаменты… Это же будет поток! Мы не поспеем!.. Сейчас наш министр ходит и жалуется, что у нас нет фронта работ! А если применить фундаменты Сатынского! Если сроки строительства будут сорваны, виноваты будем же мы, наше министерство. Пока в деле проект вашего знаменитого института, мы, слава богу, гарантированы от неприятностей. Так что вы должны быть только благодарны нам, должны спасибо сказать нам за поддержку вашего дерьмового… прости!.. склеротического проекта, от которого пахнет по меньшей мере тридцатыми годами, не нынешним днем!

К а ч а е в а. Но мне зачем играть в такую игру? Мне? Господи, что я там говорила, что говорила!

Г о г о л е в. Ну, брось, старая, брось. Что, ты не хочешь работать в своем институте? Сейчас посидим в номере, все забудем. Отключимся.

К а ч а е в а. Не хочу сидеть. Не хочу говорить.

Г о г о л е в. Да успокойся, ради бога, успокойся. Все все знают и все все понимают. Согрешим, покаемся. Покаемся, согрешим. Все правильно. Если опять будет совещание, ты повторишь снова все, что говорила. Мы маленькие люди. Очень маленькие.

К а ч а е в а. Да, я знала! Все знала!

Г о г о л е в (с усмешкой). То, что делает человек, в большей части предписано пониманием им своей роли. Чтобы ориентировать себя в какой-то ситуации, человек сначала устанавливает, в чем состоят его собственные интересы, а затем делает все, что может, чтобы овладеть обстоятельствами в соответствии с этими интересами. Не в наших интересах… Повторяю, мы лично люди маленькие.

К а ч а е в а. Маленькие? Почему непременно — маленькие?! Почему?

Г о г о л е в. А вот этого не надо. Не надо! (Гладя Качаеву по голове.) Маленькие, и все! Вон мой шеф — тоже маленький. Перед людьми такого ранга, как мы, он во!.. крупный, а вообще — вот, маленький. И шеф моего шефа маленький. Видел как-то, на цирлах в одном кабинете стоял и дрожал, маленький-маленький. Все мы небольшого роста. И у всех нас есть маленькие детки, которых мы хотим вырастить маленькими счастливыми людьми. И этих маленьких деток мы очень любим. И свое положение любим. И разве мы виноваты в этом?

К а ч а е в а. Тошно мне! И от твоей философии — тошно!

Г о г о л е в. Вон что! Чистенькой себя хочешь чувствовать?! (Зло.) Не выйдет! Потому что даже в дружной семье, где все обожают друг друга, существуют определенные процедуры, с помощью которых грешников приводят к норме. Если один маленький человек даже и убежден в правильности своих впечатлений, а кто-то другой, на сантиметр выше ростом, заявляет, что его точка зрения ошибочна, у первого уже обязано появиться сомнение, что он не прав! (Презрительно.) Ты напряги свой красивый лобик, поразмышляй!

К а ч а е в а (отстраняясь от него). Ладно, оставь меня. Иди!

Г о г о л е в. Больших людей мало. (Криво улыбаясь.) Не всем дано, значит.

К а ч а е в а (с испугом глядя на него). Ты иди, Алексей, иди к этим маленьким. Иди.

Г о г о л е в (искренне). Да, я чиновником стал, обыкновенным чиновником! Но, думаешь, мне всегда хорошо? Тоже паршиво бывает… Ну, как знаешь!.. (Холодно.) Только уж тогда извините, если что!..

Появляется  С а т т а р о в.

С а т т а р о в (взглянув на Качаеву и Гоголева). У вас кислый вид. Что же вы не торжествуете?

Г о г о л е в. Был весьма рад познакомиться с вами. Завтра улетаю. Всего доброго. Думаю, что разные позиции в некоторых принципиальных вопросах не помешают…

С а т т а р о в. Разумеется! Я тоже был необыкновенно рад познакомиться с вами.

Г о г о л е в (протягивая руку). До свидания.

С а т т а р о в. Счастливого пути.

Г о г о л е в  уходит.

К а ч а е в а (поспешно). Я хочу сказать вам, объяснить!

С а т т а р о в. Не надо мне ничего объяснять.

К а ч а е в а. Я понимаю, что…

С а т т а р о в (держась рукой за грудь). Надо совершать поступки, а не объяснять.

К а ч а е в а. Но еще ничего не потеряно! Ведь комиссия не приняла никакого решения. Ни отрицательного…

С а т т а р о в, не отвечая, уходит.

Ни положительного!…

5

Комната в общежитии. А л с у  на кровати.

В е р а. Девочки, а у меня руки больше стали. (Смотрит на свои руки удивленно.) Некрасивые!

Р у ш а н ь я. Ничего! Крепче обнимать будешь!

В е р а. Я уже сегодня стены затирала. И рамы шпаклевала.

Г а у х а р. Дура ты.

В е р а. Почему — дура?

Г а у х а р. Бросить третий курс института! Что тебе стройка даст? Сама же знаешь, штукатуром потом не будешь.

В е р а. Я… сама собой хочу быть. Ты же вот…

Г а у х а р. У меня другое! Я парня себе для жизни хорошего, работящего выбрала, потом квартиру хорошую получу, обставлю ее.

В е р а. Меня в детский сад водили. В музыкалку водили. Всю жизнь водили…

А л с у. Чего ты привязалась к ней?

Г а у х а р. Я не привязалась, а правду говорю!

А л с у. Любишь ты своей правдой тыкать! И всегда не к месту.

В е р а. Я, миленькие… Домой мне нельзя теперь. Отец не простит.

Н ю р а. Да что тебя, гонят, что ли?

Р у ш а н ь я. Девки, а Верка ведь стихи пишет. Поэтесса!

Н ю р а. Стихи?

Борьба, шум, визг, хохот.

Р у ш а н ь я (читает).

«Я тебя избегаю,

В разговорах нарочно груба,

Чтобы ты не узнал,

Что в тебя влюблена».

Н ю р а. Про любовь?!

В е р а. Зачем? Как не стыдно!

Р у ш а н ь я.

«Я встречаться с тобой не решаюсь

И украдкой взгляд не ловлю.

Но когда ты находишься рядом,

Я знаю —

Даже если спиной стою».

Н ю р а.

«На лицо я некрасива,

Зато завлекательна,

Семерых любить не буду,

Троих обязательно».

Р у ш а н ь я. Ну, Верка, обидчивая ты. Вчера надо мной хохотали, ничего, хохотала! (Гладя и успокаивая ее.) А над тобой похохотать нельзя. Обхохочешься!

А л с у. Любит он тебя. Я знаю.

В е р а (с надеждой). Правда, да?

А л с у. Правда.

В е р а. Все мы, наверное, должны кого-то любить. И нас, наверное, кто-то должен… Если бы совпадало всегда!

Г а у х а р. Дурами только не надо быть. Любовь любовью, а за глотку их — и в угол! Попробовал бы меня кто бросить!.. Я бы стишков, Верочка, не писала.

Н ю р а (Вере). Ты на меня не сердись. Я всегда чего-нибудь ляпну. Не со зла же!

Р у ш а н ь я. А я бы тоже хорошей была… Преданной!.. Верной!..

А л с у. Что с тобой?

Р у ш а н ь я (засмеявшись). Нет, нет, это я так… Нарочно! Над Веркой вот смеюсь. Эх, телевизора нет!

Г а у х а р. А мы с моим через две недели уже расписываться пойдем. Хватит уж, отлюбила, отстрадала, жить надо.

А л с у. Отлюбила? Как — отлюбила?

Г а у х а р. Любви у меня по край было. Уважение мне сейчас надо от человека.

В е р а. А где вы жить будете?

Г а у х а р. Устроимся. Квартиру обещают.

Н ю р а. Он у тебя непьющий, это хорошо.

Г а у х а р. Будет непьющий!

В е р а. А я сегодня туфли купила. Английские.

А л с у. Ну-ка, чего же ты?

Вера вынимает туфли из коробки, надевает тонкие чулки, прохаживается по комнате.

Для тебя, Вера, и сделали их.

В е р а (радостно). Правда? Если кому-нибудь нужно куда сходить, берите!

Р у ш а н ь я. Это тридцать четвертый-то размер? Ха-ха!

В е р а. А сказку? Алсу, сказку!

Н ю р а. Ну да. Телевизора нет.

Р у ш а н ь я. Ты ее только долго рассказывай. И чтобы все закручено было. И чтобы про любовь больше! И про деревню.

Затих вагончик, ушел в слух, в детство. Тоненькая мелодия пробивается на свет через радиоприемник.

А л с у. Это сказка о любви. Настала первая ночь…

Молчание.

В е р а. Ну, чего же ты молчишь?

А л с у. Я не молчу, я смотрю. Костер горит… Джигиты всегда ищут своих любимых. Вот и он искал свою прекрасную Фирдаус! Он очень устал в тот день и лег вместе со своими зверями возле огня. И вдруг видит: на ближнем дереве — молодая красавица. Но только он подошел к ней, красавица обернулась отвратительной старухой, стала хохотать и всячески ругать джигита скверными словами.

Р у ш а н ь я. Поматерно?

А л с у. Поматерно… Джигит поднял ружье и выстрелил в старуху! Но пуля отскочила от нее, как горошина от доски. Тогда джигит догадался, что это не простая старуха, а убыр. Та самая убыр, которая погубила душу его прекрасной Фирдаус. Достал он тогда особую серебряную пулю, прицелился и выстрелил.

Р у ш а н ь я. Старуха же.

В е р а. Какая это старуха!..

А л с у. Перевернулась убыр в воздухе восемь раз и упала на землю. Схватил ее джигит: это ты, говорит, погубила мою прекрасную Фирдаус?!

Появляется  В и к т о р.

В и к т о р. «Зачем же Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват!..» Не нравится? А я еще могу! «Она по проволоке ходила, махала белою ногой, и страсть Морозова схватила своей безжалостной рукой…»

А л с у. Уходи! Слышишь?

Р у ш а н ь я. Кто тебя сюда приглашал?

В и к т о р. Я в жизнь без приглашения вошел! (К Алсу.) Да, пьян! Пьян! Потому что кореш мой погиб! Потому что виноват один, а пойдет под суд другой! Сын большого папеньки… Га-ад! Он же и тебя продаст! Гнида эта!..

А л с у. Врешь!.. Все врешь…

В и к т о р. Вру?

В е р а. Как же это? Человек погиб, а вокруг смерти грязь какая-то!

В и к т о р. Вру? Грязь? А это вот что? Вот, сорвал! Приказик! На видном месте подвешенный. Гараева под суд, а сыночка отстранить от работы на пару месяцев. Чтобы объективнее, значит… Зачем же Ваньку-то Морозова, а?!

Незаметно входит  С а т ы н с к и й, нерешительно приглядывается ко всем.

Вру, значит… (Сминает бумагу в комок, бросает Алсу в ноги.) Ладно! Целуйся со своим чистеньким… Со мной любая пойдет! (Смотрит на Рушанью, но отворачивается.) Этого товара здесь достаточно. (Глядя на Веру.) Вот ты, куколка… Ничего! Пойдем, а?

Р у ш а н ь я. А со мной? Со мной не пойдешь?! Отойди от нее! Ненавижу!

С а т ы н с к и й. Слушайте! Вы, молодой человек!.. Вы!.. Ну-ка, вон отсюда, слышите! Вон!

В и к т о р. Ты, папаша… Ух, какие мы!.. Ладно, морду я другому бить буду.

С а т ы н с к и й. Это почему?

В и к т о р. Ты старый очень. Пока. (Уходит.) «Зачем, зачем же Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват!..»

Алсу подходит к кровати, бросается в нее ничком.

С а т ы н с к и й. Здравствуйте.

Д е в у ш к и. Здравствуйте.

С а т ы н с к и й. Сегодня воскресенье, а на улице дождь. Я тут не наслежу вам? Тряпочку бы…

В е р а. Кто это? А?

С а т ы н с к и й (к Алсу). А ты лежи, лежи. Я пришел в больницу, мне сказали, что ты выписалась. Ходил, гулял. Вот грибы собрал.

Н ю р а. Это нам?

С а т ы н с к и й. Это вам. (К Алсу.) А это конфеты тебе. Ты любишь конфеты?

А л с у. Спасибо.

С а т ы н с к и й. Как ты себя чувствуешь?

А л с у. А что мне себя не чувствовать? Я себя чувствую… Девочки, это дядя Коля.

Н ю р а. Дядя Коля!

Р у ш а н ь я. Что же ты сразу не сказала? Снимайте плащ, у нас дождя нет.

С а т ы н с к и й. Спасибо. (К Алсу.) Тебе спасибо!

А л с у. Ну, а мне за что?

С а т ы н с к и й. Никогда у меня такой ярой сторонницы не было. Тебя же током и убить могло!

Г а у х а р. Вот скажите ей, дядя Коля!

А л с у. Ничего со мной не будет. Я столетней старухой помру. Живучая, как кошка.

С а т ы н с к и й. Ну, если так!.. Я помню… Давно это было. Строили Комсомольск-на-Амуре… На сплаве тогда затор получился, бревна полезли друг на друга. Вода стала подниматься. Все растерялись, никто не знал, что делать.

А л с у. Выбить надо было!

С а т ы н с к и й. Да-да! Правильно. Не помню уже его фамилии. Парень деревенский. Взял топор и пошел по бревнам. Я как раз на его пути стоял… Подмигнул мне. Потом нырнул в воду, выбил затор, а вся груда бревен рухнула на него, пошла… А вот фамилии его я уже не помню.

Р у ш а н ь я. Жалко… А его насмерть?

С а т ы н с к и й. А его… насмерть!

Р у ш а н ь я. Жалко. А вы чего там делали?

С а т ы н с к и й. Завод и город… строили.

Р у ш а н ь я. Вы — завод и город, мы — завод и город… Обхохочешься!

Г а у х а р. А квартиру вам дали там?

С а т ы н с к и й. Нет.

Г а у х а р. Ну вот.

Р у ш а н ь я. Всегда так. Распишут малину квартирную…

С а т ы н с к и й. Может, и дали бы. Я уехал оттуда в Кузнецк.

Г а у х а р. А там дали?

С а т ы н с к и й. Там? Там — дали, да…

Г а у х а р. А что… плохую дали?

С а т ы н с к и й. Нет, ничего… Человек везде живет.

А л с у. Девочки, чаю, а? И бутылочка где-то у нас есть. Сухого.

Д е в у ш к и. Пожалуйста, садитесь. Сейчас мы с вашими конфетами… У нас чашки только разные. Вот вам самая красивая… Вот сюда. Девочки, а где же пряники? Вера, был полный пакет пряников!

С а т ы н с к и й. А курить можно у вас? Скажите, а как вас зовут?

Н ю р а. Меня Нюра.

С а т ы н с к и й. А вас?

В е р а. Вера.

С а т ы н с к и й. А вас?

Г а у х а р. Гаухар.

С а т ы н с к и й. А вас?

Р у ш а н ь я. Рушанья.

С а т ы н с к и й. А меня — Коля.

Р у ш а н ь я. Обхохочешься.

А л с у. Давайте, девочки, сейчас выпьем за что-нибудь настоящее. (Обнимая Сатынского.) Вот кто, девочки, настоящий. Вот кто!

С а т ы н с к и й. Хорошо у вас. Как это я раньше к вам не приходил?

В е р а. А вы теперь приходите сюда почаще.

С а т ы н с к и й. Приду, приду обязательно.

А л с у. Вы не расстраивайтесь. Я, например, вам верю. И ребята в нашей бригаде тоже верят. Вы мне покажите кого-нибудь из комиссии, который особенно вредничает. Самого главного. Я его в пустую скважину столкну нечаянно. Будет пастись с умным видом и на мои ноги глядеть, и — столкну. Или министр приедет на полигон, седенький-то, симпатичненький. Я ему скажу, чтобы разобрался! Мне все равно, министр он или дворник.

С а т ы н с к и й. Не надо. Ты поправляйся лучше, поправляйся.

А л с у. А чего? Для пользы государства и пострадать можно. Пойдет человек и от моего взгляда… об воздух вдруг… споткнется.

С а т ы н с к и й. Фундаменты у завода должны быть прочными. Из железобетона, а не из дерь… прости, пожалуйста… Не из шлака! Не из шлака!

В е р а. Дядя Коля, я хотела спросить… Правду говорят, что город, который мы строим, будет самым прекрасным из всех новых городов на свете?..

Н ю р а. Дядя Коля, у меня второй разряд, а работу мне дают по четвертому, а платят по второму! Это же несправедливо! Дядя Коля!

С а т ы н с к и й. Милые вы мои, хорошие, ну откуда я это знать могу?

Н ю р а. Ой, дядя Коля, вы да не знаете.

В дверях — В а д и м.

В а д и м. Здравствуйте.

А л с у (после паузы). Уйдите, а! Дядь Коль, не обижайтесь! Не обижайтесь! Уйдите все, пожалуйста! Мне поговорить надо.

С а т ы н с к и й. Конечно, конечно.

А л с у (глядя на опешивших девушек). Ну, а вы чего? Оставьте нас! Идите!

С а т ы н с к и й. Девочки, знаете что, поехали ко мне в гостиницу. Я вас чаем угощу. Я умею прекрасно чай заваривать. Секрет есть.

Г а у х а р. Поехали.

Р у ш а н ь я. Ой, давно чаю горячего не пила!

Уходят, оставив Вадима и Алсу наедине.

В а д и м. Алсу, ну, не хочешь… Ничего не говори… Я уже все знаю.

А л с у. Знаешь?

В а д и м. Я был в больнице. Мне сказали, что ты здесь. Я — сюда… Тебе лучше? Бледная… Вставать-то можно?

А л с у. Мне все можно.

В а д и м. А что с тобой?

А л с у. А с тобой что?

В а д и м. А что со мной? Со мной ничего.

Алсу поднимается, встает на кровати во весь рост.

(Подхватывая ее и обнимая.) «Разлука приближает. Человек, забравшийся впервые на Луну и разговаривающий с Землей по радио, ей будет ближе всех. Не потому ль и ты, далекая… Разлука приближает».

А л с у. Пусти! Не надо!

В а д и м. Смотри! (Заводит прыгающую обезьянку.) Забавно, правда?

А л с у. Забавно. (Подходит к скомканному и лежащему на полу приказу, берет его, разворачивает на столе.) У вас, Вадим Иннокентьевич, все в порядке. Вы не виновны оказались. Так что могли бы прямехонько… прямо с аэродрома бежать домой, к папе…

В а д и м (прочтя приказ). Я, пожалуй… пойду. (Уходит.)

Обезьянка все прыгает. Алсу подходит к ней, накрывает рукой.

А л с у. А еще стихи… Слова какие-то. Слова!..

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

6

Квартира Ахмадуллиной. Задумавшись, А х м а д у л л и н а  полулежит на тахте, стучит на машинке. Работа не оставляет ее и поздним вечером.

Укачивая ребенка, по комнате ходит  Т а и с и я.

Т а и с и я. Не мешаем?

А х м а д у л л и н а. Ничего, ходи, ходи.

Т а и с и я (останавливаясь). Смотрю на тебя, бледная ты, не ешь целыми днями. Бумажки все какие-то, дела. Не женское это дело. Мужика б тебе хорошего. Ты хоть спереди, хоть сзади фигуристая, а мужика у тебя, я гляжу, нет. Нехорошо. Про женскую породу свою забыла.

А х м а д у л л и н а. Забыла, забыла.

Т а и с и я. Замуж тебе надо.

А х м а д у л л и н а (усмехаясь). Не берет никто.

Т а и с и я. Не берет! Сама, поди, не берешь.

А х м а д у л л и н а. И я не беру.

Т а и с и я. Ну вот! А бабе чего надо? Тихой быть, ласковой. Рожать почаще. Вот я когда здесь с Петькой сошлась… да белье его стала стирать уже как жена, счастливой себя почувствовала. Мы ведь с ним… Он собой видный был! А мне ребеночка очень хотелось… За тридцать уже! Чтоб одинокой не быть, я у него ребеночка выпросила. По-хорошему так попросила. Так вот и привязались друг к дружке, полюбили. Ребеночек — вот, а сам погибнуть вздумал. (Плачет, утирая слезы.)

А х м а д у л л и н а. Ладно, Таечка, ладно. Что же делать?

Т а и с и я. Любовника себе заведи. Ты и не слушаешь.

А х м а д у л л и н а. Некогда мне, Тая, некогда.

Т а и с и я. Чего же тогда не выгонишь меня?

А х м а д у л л и н а. Осенью много домов будем сдавать… Найду где-нибудь тебе комнатку… (Стучит на машинке.)

Т а и с и я. Странная ты баба. Дома никакого женского уюта. Кормишь меня часто на свои деньги. Я бы, к примеру, если бы на твоем месте была, а ты на моем, давно бы взашей тебя вытурила.

А х м а д у л л и н а. Каждый по-своему живет.

Т а и с и я. Давай хоть белье твое постираю! Давай!

А х м а д у л л и н а. Не надо. Сама.

Т а и с и я. Детдомовка ты. Как не было у тебя дома, так и сейчас нет. (С жалостью глядя на нее.) А годы твои уходят. (Глядя на ребенка.) Ах ты мой маленький! Пеленочки, Петенька, пеленочки! (Ахмадуллиной.) И тебе родить надо!

Звонок в дверь.

Сейчас открою, сейчас! (Уходит в прихожую, потом, радостная, появляется в дверях.) Мужик к тебе, Данька, пришел! Раздевается!

А х м а д у л л и н а. Какой мужик?

Т а и с и я. Настоящий. Такой… в соку. Сочный! (Положив ребенка на кровать, быстро перепеленывает его.) Скорее, Петенька, скорее, миленький. Не будем тете мешать, скорее.

А х м а д у л л и н а. Ты чего, Тая? Ты чего?

Т а и с и я. Что мы, твоему счастью мешать будем, что ли?

Входит  С а т т а р о в.

Проходите, проходите.

С а т т а р о в. Добрый вечер.

А х м а д у л л и н а. Здравствуй.

Т а и с и я. Вы проходите, проходите. Я сейчас, сейчас. Я вот пройдусь, собралась воздухом подышать. Ребеночку надо.

А х м а д у л л и н а. Чего ты выдумываешь?

Т а и с и я. Гулять надо… Выгуливать пацаненка перед сном. (Саттарову.) Дания Каримовна все так занимается и занимается. Очень… хорошо, что пришли. Развлечете. Уж пожалуйста! Развлеките, пожалуйста.

С а т т а р о в. Развлечу… Тьфу, черт, развлеку.

Т а и с и я  скрывается за дверью.

Это что… за фея?

А х м а д у л л и н а. Таисия. А вот… поммашиниста погиб, экскаваторщик.

С а т т а р о в. А-а… Ну да. Правильно.

А х м а д у л л и н а. От совести, наверное, спасаюсь. И легче людям в жилье отказывать.

С а т т а р о в. Ей не благотворительность нужна, не милостыня, а то, что положено!

А х м а д у л л и н а. Нет у меня сейчас ничего! Нет!

Молчание.

С а т т а р о в. Может, чаем напоишь? (Обнимает ее.)

Т а и с и я (всунув в дверь голову). Дания Каримовна, я совсем забыла. Мы с Петюнчиком ночевать сегодня не будем.

А х м а д у л л и н а. Ты здесь никому не мешаешь!

Т а и с и я. Не, не! Я и забыла, в гости меня звали, а оттуда далеко добираться. В общежитии-то бабы. Каждой понянчить ребеночка охота. И жалеют меня, и завидуют. Знаете, что они ему подарили? Конструктор! Ну, зачем ему конструктор?

А х м а д у л л и н а. Тая!..

Т а и с и я. Зачем? Когда он, кроме писанья, ничего не знает!

С а т т а р о в. А это ничего, знаете, ничего. Пусть соображает с младенчества. Дания Каримовна, между прочим, абсолютно права. Оставайтесь. Я и вас развлекать буду. И Петюнчика вашего. Я это умею. Оставайтесь!

Т а и с и я. Нет. Нет. Спасибо, пожалуйста. Развлекайтесь спокойненько. Извините, пожалуйста. (Исчезает.)

Молчание.

С а т т а р о в. Давно не был у тебя. В халатике ты…

А х м а д у л л и н а. Чай горячий. Чего же не пьешь?

С а т т а р о в. Что?

А х м а д у л л и н а. Налить тебе?

С а т т а р о в. Чай? Нет, не хочу… Похудела, осунулась.

Молчание.

А х м а д у л л и н а. Очередной выговор сегодня получила. Две недели назад ты об этом позаботился, сегодня партком.

С а т т а р о в. Выговор? Это хорошо, выговор. За что?

А х м а д у л л и н а. Оформление… Текст надо было сделать на первом большом здании: «Слава строителям гиганта, первопроходцам будущего!»

С а т т а р о в. Ну?

А х м а д у л л и н а. Распорядилась, а буквы непрочно закрепили. И вот запятая…

С а т т а р о в. Ну?

А х м а д у л л и н а. Упала. На одного как раз из славных строителей. Мужик, ладно, крепкий оказался. Взял эту запятую, а она метра полтора в длину, и пошел в партком с ней.

С а т т а р о в. Ну?

А х м а д у л л и н а. Ну, и выговор.

С а т т а р о в. Вот я и говорю, правильно, что выговор. Если бы на тебя такая запятая свалилась! Кстати, что вы делаете с передвижными домами? Швыряете их где попало, а вода, газ? Потом вопите: люди бегут со стройки. А почему им не бежать?

А х м а д у л л и н а. Я сама об этом…

С а т т а р о в. Сама! От совести надо спасаться, заботясь о всех. Не только об одной.

А х м а д у л л и н а. Лавина хлынула. Байков через мою голову распределил дома по управлениям, а те ставят где попало. Лишь бы заселить!

С а т т а р о в. У тебя всегда Байков виноват! Хорошую идею на корню губишь!

А х м а д у л л и н а. Чего ты кричишь? В моем доме могу кричать только я!

С а т т а р о в (усмехаясь). Ладно, оставим этот вопрос для бюро горкома партии. (Садится рядом, обнимает ее.)

А х м а д у л л и н а. Не грози. Я делаю все, что могу.

С а т т а р о в. Мало ты можешь.

А х м а д у л л и н а. А ты? Ты сам?

С а т т а р о в. Да…

Молчание.

А х м а д у л л и н а. Волноваться тебе вредно, между прочим. И работать сутками тоже. Как ты себя чувствуешь?

С а т т а р о в. Хорошо.

А х м а д у л л и н а. Называется хорошо. Никто ведь не знает, что у тебя с сердцем!

С а т т а р о в. Ну ладно, хватит!

А х м а д у л л и н а. Осколок не беспокоит? Пакт о ненападении с ним заключил?

С а т т а р о в. За нас вечность. Иногда я чувствую себя бессмертным.

А х м а д у л л и н а. Встретила здесь одного. (С иронией.) Рассказывал про твою былую героическую службу на границе… Я спрашиваю, как ты себя чувствуешь?!

С а т т а р о в. Ты спросила — я ответил: хорошо. И вообще хватит! Понятно? Хватит! Каждый миг, каждая секунда!..

А х м а д у л л и н а. А вдруг?

С а т т а р о в. Никаких вдруг! Я здоров! Здоров! И все это знают. (Вдруг поднимает ее, кружит.)

А х м а д у л л и н а. Отпусти!.. Господи!.. Что?

С а т т а р о в (сгорбившись). Вчера вечером звонил тебе… Скрутило тоже… Ничего, ничего… Сейчас отойдет… До телефона дотащился даже, а потом так и не взял трубку. И одиночество вдруг! Тоска какая-то!

А х м а д у л л и н а. Что тебе все-таки сказали врачи? Я же знаю. Ты же не в отпуск уехал!.. Ты на обследование уехал! Чтобы здесь никто ничего не знал! Что тебе сказали врачи?

С а т т а р о в. Ничего. Все в порядке. Недавно мне здесь гадалка одна гадала — сколько проживу… Долго проживу! Врачи… то же самое сказали. Спицы только надо купить!..

А х м а д у л л и н а. Какие спицы?

С а т т а р о в. Вязать… чтобы.

А х м а д у л л и н а. Что вязать? Что ты все время смеешься? Почему ты вчера не дозвонился до меня?

С а т т а р о в. Я… к тебе… насовсем пришел, Дания.

Долгое молчание.

А х м а д у л л и н а. Насовсем? Теперь насовсем?.. Осчастливил.

С а т т а р о в. Дания!

А х м а д у л л и н а. Недавно сидела здесь за столом, за бумагами. И вдруг точно все последние годы из жизни стерлись. Снова стала девчонкой. Нас уложили спать в детдоме, а мы из своих комнат выбрались на цыпочках в коридор, и ты делил на две части конфету. Была ночь, и мы шептались, как будем жить, когда станем взрослыми! Проплакала всю ночь! А очнулась, опять я… И ничего нет! Страшно!.. Такие переходы! А наши детские мечты, а наши клятвы? Помнишь?

С а т т а р о в. Помню, Дания… И как разбросало нас. И как я искал тебя.

А х м а д у л л и н а. Искал!..

С а т т а р о в. Но ведь я же нашел тебя!

А х м а д у л л и н а. Нашел! А где ты? Мне ничего не достается. Наверное, за это я и люблю тебя. Но мне никогда ничего не доставалось.

С а т т а р о в. Зачем нам прятаться от людей?

А х м а д у л л и н а. Поздно ты это, наверное, все надумал… Если бы тогда…

С а т т а р о в. Не понимаю.

А х м а д у л л и н а (улыбаясь, с болью). Убил мне душу и говоришь, что не понимаешь. И я тебя жалеть еще должна?.. Не хочу я тебя жалеть! Ты меня жалел? Жалел ты меня?!

С а т т а р о в. Погоди… (Трогая ее волосы.) Погоди, значит, ты эту женщину с ребенком… Ты ее потому взяла…

А х м а д у л л и н а. Глупый ты. Родной и единственный.

С а т т а р о в (обнимая ее). Ну, если мы с тобой здесь встретились опять почти через двадцать лет, значит, не случайно, а?

А х м а д у л л и н а. Осколки клеить? Нет!.. Ну, целуй, целуй же!

Саттаров отходит от нее.

(С яростью.) Да люби она тебя всем своим существом, эта твоя жена, она за всю жизнь не дала бы тебе столько любви, сколько я за один день!

С а т т а р о в. Ревнуешь к тому, что было столько лет назад?!

А х м а д у л л и н а. Осколки клеить, Гайнан… Почему мне, мне осколки?! Я не ревную, не ревную…

С а т т а р о в (тоже вскипая). Ну, было! Ну, ошибка! Что мне… Стреляться, что ли, теперь? Я тебе предлагаю: пойдем сейчас ко мне. Оставь эту квартиру ей… этой женщине с ребенком, а жить будем у меня. Пошли! Мы же люди… Мы же люди, в конце концов!

Молчание.

А х м а д у л л и н а. А ее, жену свою, ты забыл?

С а т т а р о в. Жену! Какая она мне жена? Мы с ней шесть лет не живем. Не развелись через суд только потому, что мне некогда, а ей лень! Ты мне жена!

А х м а д у л л и н а (осторожно дотрагиваясь). Пульс у тебя бьется. На шее жилка.

С а т т а р о в. Ты больше, чем я сам… Худо мне сейчас. Плохо.

А х м а д у л л и н а. Трудно нам… Мы и друг без друга не можем, и вместе…

С а т т а р о в. А так можем? Так же убить можно друг друга. Почему ты не боишься сложной лжи и боишься простой правды?

А х м а д у л л и н а. Ты о чем? О чем ты говоришь? Господи, разве в этом дело? Все эти годы я — одна, одна. Чего это мне стоило? Сколько во мне погибло, умерло… ласки, нежности. Я окаменела вся! Высохла! Боюсь! Я не прощу тебе, наверное, этого никогда! Через этот порог ни мне, ни тебе не переступить! Таисии завидую. У нее сын. (С жалкой улыбкой.) Поздно уже. Поздно.

С а т т а р о в. Почему — поздно? Почему?

А х м а д у л л и н а. Я боюсь. Ну и какие мы с тобой муж и жена? Ты привык властвовать, а со мной!.. У меня самой люди гнутся в руках!

С а т т а р о в. Я думал… Когда я шел к тебе, я думал…

А х м а д у л л и н а. Какая я теперь жена? Мы с тобой просто друзья. Друзья, враги, полулюбовники какие-то! Не поймешь что! Ты мне как сын теперь, которого у меня нет и которого никогда не будет. Как наш сын! И как своего сына я люблю тебя.

Саттаров стремительно встает, уходит.

(Рванувшись.) Гайнан!

Стук двери. Ахмадуллина неподвижна. Потом тихо встает, ходит по комнате. К двери, к окну. Дверь открывается. Но появляется не Саттаров — А л с у.

Что? С ним? Что-то случилось?

А л с у. Нет-нет, ничего… Извините! Недавно помощник экскаваторщика погиб… Я слышала, его жена здесь, у вас, живет. Может, ей помочь чем-нибудь надо. Я хочу ей помочь! Я должна! Поэтому я и пришла.

А х м а д у л л и н а. Она куда-то вышла… Куда же она вышла?

А л с у. Я не вовремя? Простите меня. Вы… бегите! Вы его догоните. (И вдруг плачет, прижимается к Ахмадуллиной.)

А х м а д у л л и н а. Ты что? Что с тобой?

А л с у. Вы его любите. Я ему… гадала… Вы… тоже любите… любите…

А х м а д у л л и н а. Ты плачешь? Кто ты?

А л с у. Я тоже… я до этого никого еще не любила! Никогда! А теперь ненавижу!.. Я должна помогать теперь, помогать…

7

Ночь. А ш о т  с  д е в у ш к о й. С а т т а р о в, почти наткнувшись на них, отходит, отступает в сторону.

Д е в у ш к а. Смотри, луна.

А ш о т. Вот раньше — лес и луна. Антураж был для любви. Ну, у какого-нибудь Тургенева, например. Вздохи, ахи и луна.

Д е в у ш к а. А теперь? Теперь же то же!

А ш о т. А сейчас, видишь, краны, балки, не поймешь, где луна. Черт знает, как мы изменились!

Д е в у ш к а. А чувствуем так же, глупый! (Целуются.) Осторожней, кто-то идет!

А ш о т. Вот я и говорю, раньше был антураж, а теперь никакого антуражу.

Появляются двое парней, это В и к т о р  и  Ю р и й.

В и к т о р. Ну, сегодня мы с Лехой — я на «КрАЗе», а он на «БелАЗе». Давлю на газ и — по степи!

Ю р и й. А какой Леха?

В и к т о р. Ну, Леха. Со второй колонны.

Ю р и й. Слушай, Витек, а у тебя с собой пожрать ничего нет?

В и к т о р. У тебя не желудок при тебе, а ты при желудке.

Ю р и й. Просто аппетит. Целый день на свежем воздухе.

Появляется  Г а у х а р.

Г а у х а р. Юра! Ты чего? Я тебя жду-жду! Пошли!

Ю р и й. Витя, знакомься, Гаухар.

В и к т о р. Да ладно…

Ю р и й. Невеста, невеста моя.

Г а у х а р. Я тебя жду, жду.

Ю р и й. А чего ты — жду, жду! Вот он я. Здесь.

Г а у х а р. Опять напился?

Ю р и й. У меня баллон сел, виноват я, что ли?

Г а у х а р. Ну-ка, иди сюда! Какой баллон, ты что мне голову морочишь?!

Ю р и й. Гаухар, да что ты руками…

Г а у х а р. Руками не руками, а какой баллон?

Ю р и й. Уважай во мне личность! (Уходит вместе с Гаухар.)

Уходят. Появляется  С а т ы н с к и й — с чайником, с кошелкой.

С а т т а р о в. Николай Николаевич! Николай Николаевич!

С а т ы н с к и й. Я устал от разговоров, Гайнан Салимович! Устал от противников, от поклонников. От всех. Виноград зеленый? Продолжать испытания надо? Пусть будет зеленым. Вот чайник купил. Утюг. Не всегда в магазинах есть. Подарю Алсу. И все!

С а т т а р о в. Мы резче поставим вопрос, Николай Николаевич.

С а т ы н с к и й. Вопрос может стоять сколько угодно. А вместе с ним — дело.

С а т т а р о в. Вы можете меня выслушать?

С а т ы н с к и й. Чего вы от меня хотите, Гайнан Салимович! Я устал ставить вопросы, устал поднимать вопросы, устал заострять вопросы, обивать пороги с этими вопросами!.. Устал! Байков меня сюда вытащил. Поддержал! Спасибо. Теперь, когда комиссия топчется, он — в кусты. А вы? Когда вы — в кусты?

С а т т а р о в. В кустах у меня уже нет времени сидеть.

С а т ы н с к и й. Скажите, мне это лично нужно? Лично?

С а т т а р о в. Поймите, стройка на перепутье сейчас. Она может пойти по обычной формуле — за казенный счет и без счета! С приправой российского мата в качестве научной организации труда. А может — по другой! На какой путь толкнем ее мы все! Вы, я!..

С а т ы н с к и й. А я уже толкал. Знаете, я всю жизнь толкаю. Славы не нашел! Другое нашел!

С а т т а р о в. Николай Николаевич, я больше всего боюсь знаете кого? Нет, не сильных людей… Слабых людей!

С а т ы н с к и й. А я слабый человек. Жизнь у меня проиграна. Я на пенсию выйду.

С а т т а р о в. Не выйдешь ты на пенсию. Рано тебе еще выходить! Пойми, Николай Николаевич, не было бы тебя, Сатынского, был бы другой Сатынский! Такая ситуация, что ты необходим, должен, обязан быть. И если уж ты есть!.. Я не дам, просто не дам тебе предать себя!

С а т ы н с к и й. Слушайте! Вот вы все говорите, говорите! Вы поддерживаете, Гайнан Салимович. Но что вы, извините меня, делаете? Конкретно? Я беспартийный.

Появляется  А х м а д у л л и н а, останавливается вдали.

А вы секретарь горкома. Зачем же вам партией власть дана, авторитет, если вы его только на слова тратите? Вы даже Байкова не можете убедить, что эти фундаменты — наше спасение. Да и дело разве в фундаментах? Сегодня они, завтра что-то другое. В принципе дело, в сути!! Вы, извините меня, Гайнан Салимович… Вы лучше отдайте свой партбилет. Да, сами придите и сами на стол положите, пока у вас его не отобрали! Как у неспособного! Честь имею! Честь имею! (Уходит.)

А х м а д у л л и н а. Я тебя везде искала.

С а т т а р о в (после паузы). Старик прав… Мы не можем… не имеем права быть побежденными! Старая хитрая перечница! Надо лететь в Москву! С ним, с Байковым! Подключать верха!

А х м а д у л л и н а. Только береги себя.

С а т т а р о в. Нет, я сломаю себе здесь шею, но я доведу дело до конца! В конце концов, это и есть моя работа, дело моей совести. И конечно, дело не только в данной конкретной цели! В принципе дело!

А х м а д у л л и н а. Ты со многими обострил отношения. Это тебе повредит. Делу повредит. И не волнуйся так!

С а т т а р о в. Закончу это дело и никогда больше волноваться не буду.

А х м а д у л л и н а. Сколько было этих слов и этих дел!

С а т т а р о в. Это последнее. (Засмеявшись.) А потом куплю два мотка мулине, сяду у окна, буду вышивать. Или спицы куплю… для вязания!

А х м а д у л л и н а. Честное слово?

С а т т а р о в. Ты мне другое скажи, Дания. Ссора эта наша тоже… последняя?

А х м а д у л л и н а. Последняя.

С а т т а р о в (оглядываясь и обнимая ее). Правильно этот парень сказал: нет антуражу для любви.

Уходят.

8

Квартира Байкова. Кухня.

Звонок в дверь. Входит  С а т т а р о в.

Б а й к о в (впуская гостя). Проходи, проходи… Сейчас мы с тобой…

С а т т а р о в. Это ничего, что я поздно?

Б а й к о в. Для кого — поздно? Давай, давай садись. Хорошо, что пришел. Мы с тобой тогда… Чуть не поцапались, а?

С а т т а р о в. Да ладно, что вспоминать.

Б а й к о в. Хорошо, что пришел. Рад. Слушай, сейчас мы с тобой… Давай втихую, лады? А то жена спит. Сына несколько суток уж не видел. Сейчас мы с тобой?

С а т т а р о в. Понятно.

Б а й к о в. Что будешь, коньячок или сухое?

С а т т а р о в. Да что дашь.

Б а й к о в (доставая из аптечки бутылку коньяка). Смотри, не спишь, значит?

С а т т а р о в. Ты тоже не спишь, гляжу.

Б а й к о в. Да, вот надо было поглядеть кое-что… Дела, документы. Газеты за неделю нечитанные. Так… за что же мы сейчас выпьем? Давай так. Давай за мир между нами!

С а т т а р о в. Давай за победу, Иннокентий!

Б а й к о в. Нам с тобой надо ладно жить, хорошо жить. Сырком вот побалуйся или… палтусом… Да, за победу. Будет ведь она все-таки, черт возьми!

С а т т а р о в. Если мы найдем в себе мужество!.. А если нет? Тогда нас со всеми нашими потрохами — на свалку! Победить или погибнуть! Старый клич индейцев, Кеша.

Б а й к о в. Ковбой!.. (Смеясь.) Ты ешь лучше, ешь эти потроха. У меня переночуешь?

С а т т а р о в. Ты знаешь, зачем я пришел? Я думаю, к этой сваре с фундаментами надо срочным образом подключать центр. Завтра… Я звонил сейчас в обком. Завтра мы с тобой вдвоем и… вылетим, а?

Б а й к о в. Погоди, погоди! Куда лететь? У меня стройка.

С а т т а р о в. Два дня всего. Мало ли ты зря представительствуешь?

Б а й к о в. У тебя есть время — вот и лети.

С а т т а р о в. Я не начальник строительства. Я секретарь горкома.

Б а й к о в. Вот и занимайся своими делами, своими, понимаешь? И вообще, Гайнан Салимович, давай мы с тобой условимся. Здесь, в моем кабинете…

С а т т а р о в. Это не твой кабинет — это твоя кухня.

Б а й к о в. Точно! Вот именно — кухня! Надо разбираться в кухне! Иногда, знаешь, кажется, что дело можно решить в десять минут — так оно просто. А оно не решается за десять лет. Я должен строить комплекс заводов. У меня сроки.

С а т т а р о в. Ты же сам… первый ухватился за идею Сатынского?

Б а й к о в. Да, я! Но кто мне позволит ждать, пока аппараты двух министерств и проектанты двух уважаемых проектных институтов придут к единому мнению? Журавлей в небе много, да только далеко они. Не достанешь!

С а т т а р о в. А зачем ждать? Зачем отказываться от борьбы?

Б а й к о в. Какой борьбы? Борьбы нет. Есть прохождение вопроса через инстанции. Через инстанции, понял? Давай закусывай!.. Десять лет назад я строил ГЭС на Севере. В то время плановые органы убедили правительство в необходимости преимущественного строительства тепловых станций. Мода пришла тогда такая! И один из проектировщиков выдвинул проект строительства тепловых станций и там, на Севере. На угле, до которого три тысячи километров. На мазуте, который при тамошних морозах надо рубить топором! Представляешь? На газе, который там еще тогда не открыли. Ха! И вот представь себе, как ни смешно, этому самому кретину удалось затормозить дело и задержать строительство на целый год. Слушай, дорогой мой, дураков так еще много и все это мне так знакомо!

С а т т а р о в. Дураков выводить надо.

Б а й к о в. Гайнан Салимович, мне с теми, на кого ты сейчас прешь… мне-то, понимаешь, работать и работать. А кроме того, я тебе так скажу, лететь в центр, ультиматумы предъявлять? Во-первых, риск большой, а во-вторых, слушай… Ты как полагаешь, ты думаешь, что?.. Нету риска с этими фундаментами? Я исполнитель, солдат. У меня есть проект, я строю. Дадут проект получше, буду по нему строить. А терять время и силы на бессмысленную болтовню… Ультиматумы предъявлять?

С а т т а р о в. Твое участие необходимо!

Б а й к о в. Некогда мне. Некогда мне в дебатах участвовать. Мне строить надо. ГЭС строить, ТЭЦ строить, промбазы строить. Завод, город строить. Слушай, ведь я бухнул в землю уже шестьсот с лишним миллионов рублей! Ведь это нам с тобой морду бить будут круглый год, если…

С а т т а р о в. Конечно, я понимаю, понимаю! И так корпуса слепить можно. И вообще, на кой черт вся эта идея с новыми фундаментами? Мелочиться! Бандитизмом лучше, легче, привычней заниматься. Тем более опыт есть!

Б а й к о в. Каким бандитизмом?

С а т т а р о в. Каким? Ты под себя гребешь.

Б а й к о в. Что?

С а т т а р о в. Скажи мне, ты всегда страну грабил? На всех стройках грабил? Дешевле, дороже — тебе все равно?

Б а й к о в. Ну, в общем, давай с тобой условимся… Да, Гайнан Салимович! Мои дела — мои дела. И пока я здесь начальник строительства, комиссарства вот этого… комиссарства твоего не потерплю!

С а т т а р о в. Есть люди, которые всю жизнь все отношения сводят к вопросу о власти. Кто кого выше? Я на твои права не претендую.

Б а й к о в. Я не понимаю!.. Не понимаю, что у нас с тобой за взаимоотношения?

С а т т а р о в. Ты за ход строительства отвечаешь, если уж хочешь о взаимоотношениях…

Б а й к о в. Да-да.

С а т т а р о в. А я — за все! Я — за всю жизнь здесь. За то, чтобы вот эти огурцы, которыми мы с тобой закусываем, всегда были в магазинах. За то, чтобы люди жили лучше. И за то, как ты, Байков, работаешь!

Б а й к о в. Как я работаю? Ну-ну! В общем, я вижу, ты из фундаментов… фундамент себе хочешь сделать — для прыжка? Демагог! Для таких, как ты, эта стройка — трамплин. Думаешь — поболтал и все? Может, сюда звезду нацепить хочешь? (Бьет себя по груди.)

С а т т а р о в. От скромности не умру, если нацепят. Только нам с тобой звезды никто не даст. Нам с тобой ее не за что давать… Иннокентий Владимирович, ты никогда не задумывался над такой проблемой?..

Б а й к о в. Потише!

С а т т а р о в. Я помню, помню, что супруга твоя спит… Так вот, ты никогда не задумывался над проблемой — человек и его дело? Не задумывался, что происходит с человеком, если дело крупнее его? И что происходит с делом, если человек мельче его? А мы с тобой мельче его, мельче!

Б а й к о в. Брось, не философствуй.

С а т т а р о в. «Не философствуй». Я не строитель, но я не понимаю, как ты, профессиональный строитель!.. Те же фундаменты Сатынского… ведь со всего этого начинает завязываться какой-то новый стиль строительства! Ведь страна его ждет. Она уже не может без него! Она беременна им! Миллионы рублей, десятки миллионов, по стране — сотни миллионов рублей мы бросаем в котлованы, которые уже не надо копать! По инерции бросаем и бросаем! Да дело и не только в этом! Люди мы или не люди! Есть у нас своя цель, человеческая цель, или мы ее утратили, отдав все на откуп чему-то, что вне нас?! Торчим на заседаниях до полуночи, глотки дерем — нет стиля! А наша бедность при богатстве? А этот стиль все же складывается. Здесь, у нас складывается. Пусть с кровью, пусть в муках! И человек складывается. Чистый свободный человек рождается! Это же надо шкурой своей ощущать! Только в этом случае придем мы к тому, к чему стремимся!

Б а й к о в. Язык у тебя — ничего, подвешен. Посоветовать, может, в общество «Знание»… лектором тебя возьмут?

С а т т а р о в. Напрасно, значит, бисер метал? (Поднимая стакан.) Иннокентий Владимирович! Давай-ка мы сейчас выпьем лучше…

Б а й к о в. Давай.

С а т т а р о в. За то, чтобы на наше место пришли сильные люди. Более сильные, а? Давай!

Б а й к о в. Так-так! (Отставляя стакан.) Будем, значит, конфликтовать?

С а т т а р о в. Ты хороший мужик, Иннокентий Владимирович. По-человечески я даже люблю тебя… И одно дело, если ты не понимаешь. А вдруг ты слабый стал? Ведь многое изменилось за эти годы. Иные масштабы.

Б а й к о в. В общем, кому-то из нас уйти придется.

С а т т а р о в. Пойми это, Иннокентий… Владимирович, иначе тебя выгонит сама жизнь. И я первый буду голосовать.

Б а й к о в. А почему ты думаешь, что твой голос будет весомей, чем мой, а? Да нет, дорогой мой, я сам таких, как ты, с одного раза перекусываю. Вот теперь давай выпьем… Ты огурчиком вот закуси… Огурчиком!

С а т т а р о в. Я верил в тебя, Иннокентий. Но вдруг из-за этой веры в тебя дело стоит? И не туда идет? Завтра я лечу в Москву. (Уходит.)

Б а й к о в. Валяй, лети куда хочешь! (Взгляд его скользит по комнате, натыкается на телефон. Он подходит к телефону, нерешительно останавливается, потом, решившись, раздраженно крутит диск.) Алло, Байков… Пожалуйста, срочно!.. Москву… Да, да, немедленно!..

9

Полигон. В середине — приехавший из центра ответственный работник — К о р н е й  П е т р о в и ч. Тут же  С а т т а р о в, С а т ы н с к и й, Б а й к о в, Д у н а е в, директор проектного института  П ы п и н, К а ч а е в а  и  Г о г о л е в.

П ы п и н. То, что вы приехали сюда сами, Корней Петрович, и вызвали руководство нашего проектного института… Да, вы все увидели теперь своими глазами! Конечно, мы не против самой идеи. Сама по себе она очень и очень неплоха.

С а т ы н с к и й (зло). Я пришел сюда не выслушивать комплименты! Я пришел в надежде, что дело наконец сдвинется с мертвой точки!

П ы п и н. Я и говорю как раз о том, что ваши разработки, Николай Николаевич, несомненно, имеют перспективу. В будущем…

С а т т а р о в. Товарищ, товарищ Пыпин! Вы всегда таким образом способствуете разработке перспективных идей?

П ы п и н. Простите, товарищ Саттаров… У вас какое образование?

С а т т а р о в. Я… юрист по образованию.

П ы п и н. Ах, вот как! Да-да, все понятно. Нам, конечно, было бы полезней выслушать мнение более компетентных людей. Странно все же видеть в городе, где ведется такое колоссальное строительство, в роли… Вы простите меня, товарищ Саттаров, но вы присваиваете себе право делать указания специалистам. Это, знаете ли, очень опасное увлечение.

С а т т а р о в. Вы считаете!..

К о р н е й  П е т р о в и ч (перебивая). Товарищ Пыпин, я думаю, что здесь… нет некомпетентных людей! Об увлечениях же поговорим на досуге!

Г о г о л е в. Разрешите мне, Корней Петрович? Совершенно очевидно, что огромный комплекс заводов должен стоять не на прекрасных идеях, а на прочных фундаментах, которые уже прошли проверку временем…

С а т т а р о в. В течение столетий?

Г о г о л е в. Даже ничтожная ошибка, уважаемый товарищ Саттаров, при строительстве таких колоссальных масштабов может иметь гибельные последствия! И если государственная комиссия до сего времени не смогла принять определенного решения…

С а т ы н с к и й. А я еще раз заявляю: это была ведомственная комиссия! И по позиции, и по составу ее членов!

Д у н а е в. Мы просим, Корней Петрович, о срочном назначении новой государственной комиссии, которая объективно разберется в существе вопроса.

Г о г о л е в (Дунаеву). Поймите, мы сами с большим нетерпением следим за экспериментами товарища Сатынского. Мы были бы крайне рады…

С а т т а р о в. Бросьте! Вы отлично понимаете, что сядете с головой в галошу, если фундаменты будут сделаны в срок или даже раньше, а вы не будете готовы к развороту монтажных работ! Ну, признайтесь! Вы же не готовы? Ваше министерство не готово? И в этом — вся суть!

Г о г о л е в. Простите! (Корнею Петровичу.) С такими методами полемики я не встречался до сих пор!

Д у н а е в. Вы привыкли не называть вещи своими именами.

С а т т а р о в. А у нас здесь чуть-чуть другой темперамент!

П ы п и н. Вы ставите под сомнение заключение государственной комиссии?

С а т т а р о в. Да, ставлю!

П ы п и н. На каком основании?

С а т т а р о в. Вот я смотрю на вас, товарищ Пыпин… Вы — руководитель головного проектного института… Я смотрю на вас и думаю, неужели вы… не понимаете, что речь сейчас идет не столько о технической стороне проблемы, сколько о подходе к этой проблеме. А подход у вас…

П ы п и н. Авантюристические прожекты, Корней Петрович, всегда вызывают ажиотаж в глазах несведущих людей. Да вы что, товарищи! Ради короткой славы рисковать будущим гигантского завода? Вы меня извините!..

С а т ы н с к и й. Всю жизнь упреки в техническом авантюризме. (Взрываясь.) Где у вас доказательства, что это авантюра?

П ы п и н. Неужели вы думаете, уважаемый Николай Николаевич, что проектировщики нашего института недостаточно эрудированны, чтобы не быть в курсе всего нового, что есть в мировой строительной практике? Наивно и самонадеянно считать, что мы просто упустили что-то из виду. Дело в ином! В высокой ответственности, которую налагает на нас правительство. Вы же, Николай Николаевич, все время, как мальчик, бегаете с обнаженной саблей! А ее надо обнажать только в настоящем бою!

С а т ы н с к и й. А это что? Бой с собственной тенью?!

К о р н е й  П е т р о в и ч. Товарищи, товарищи! Лишние слова отнимают у нас время. Мне непонятна позиция начальника строительства. Создается впечатление, что все это нужно только секретарю горкома и главному механику. Иннокентий Владимирович?..

Б а й к о в. Корней Петрович, видите ли…

С а т т а р о в (улыбаясь). Ну, Корней Петрович, неужели вы думаете, что я как секретарь горкома или Дунаев как главный механик обратились бы к вам и поставили бы так резко и крупно вопрос, если бы у нас не было согласованности действий с нашим уважаемым… дорогим Иннокентием Владимировичем?

Б а й к о в. Корней Петрович… Видите ли, какая вещь. В принципе я вполне солидарен с идеей товарища Сатынского. Я уже… говорил товарищу Сат… тынскому. Конечно, вопрос важный. Ежели мне дадут официальное добро, что ж… Это в интересах стройки… Да!..

П ы п и н. Майя Михайловна, у вас, как у члена комиссии, должно быть наиболее четкое представление. Ну, я прошу вас! Что вы молчите?

К а ч а е в а (с трудом). Да, действительно, четкое. Я, как член государственной комиссии, подписала это заключение.

Долгое молчание.

П ы п и н. Ну, что вы замолчали? Прошу вас!

К а ч а е в а. О чем вы просите? Я не могу говорить то, о чем вы просите! Не могу больше! Да, я подписала заключение! Подписала! Но дело все в том, товарищи, дело все в том, что это заключение было составлено вчерне еще там, в Москве. За две недели до приезда сюда!

П ы п и н. Вы что?! Да это же!..

К о р н е й  П е т р о в и ч. Продолжайте, продолжайте, Майя Михайловна…

К а ч а е в а. С моей стороны это было предательство. Да! Да! Я знала, знала, что техническая целесообразность применения фундамента Сатынского обоснована целой серией испытаний.

Г о г о л е в. И несчастных случаев, не так ли? Технология устройства еще ие разработана. Эта девушка, сварщица, Николай Николаевич, помните? Как она себя чувствует, кстати?

С а т ы н с к и й. Прекрасно себя чувствует! Прекрасно!

К а ч а е в а. Несчастный случай на полигоне произошел от других причин. Фундаменты надежны. Наше заключение… Мы… видимо, сами… как личности ненадежны.

П ы п и н. Это невероятно! Как же вы могли?

Г о г о л е в. Не ожидал. Ведь вы же, Майя Михайловна…

К а ч а е в а (Пыпину). Я сегодня же, сейчас же подам заявление об уходе.

П ы п и н. Заявление?.. А вы понимаете, что это уже… подсудное дело? Вы понимаете, что то, что вы совершили, называется подлогом, служебным преступлением?! Сознательно дезориентировать!.. А теперь хотите отделаться заявлением?

С а т т а р о в. Товарищ Пыпин, чиновники обычно исповедуют три правила благополучия. Во-первых, они доказывают, что новое решение нецелесообразно и не нужно. Во-вторых, что этими вещами должны заниматься кто-то и где-то. И третий постулат их веры — не торопиться, никогда не торопиться. Но четвертого правила я еще не знал. Оказывается, за собственные грехи они могут отдавать других и под суд?

П ы п и н. Я просил бы оградить меня от оскорблений! Я приехал сюда вести профессиональный разговор!

К о р н е й  П е т р о в и ч. Спокойнее, товарищи, спокойнее!.. Без эмоций… Никто не хочет больше высказаться?

Молчание.

Что же, точки зрения ясны. Да, вопрос очень серьезный. В конечном счете речь может пойти о переводе всех строек страны на какую-то иную основу. О новой технической политике в области строительства. С кондачка такие проблемы не решаются… Я могу вам, Иннокентий Владимирович, обещать только одно. Государственная комиссия, а я надеюсь, что в ее составе будут объективные люди, соберется здесь еще раз. Я думаю, определенный материал для выводов будет ею собран, и она даст свое заключение. Все, товарищи. Спасибо.

П ы п и н. Корней Петрович?

К о р н е й  П е т р о в и ч. Вы тоже можете быть свободны, товарищ Пыпин. Мы разберемся. Майя Михайловна, до свидания.

Все расходятся.

Иннокентий Владимирович, ты езжай к себе. Я скоро. Поговорим.

С а т т а р о в. Майя Михайловна, если будет очень трудно, если наберетесь смелости, приезжайте сюда. Чего-чего, а работы у нас…

Д у н а е в. Работы невпроворот.

С а т т а р о в. Вот он вам ее обеспечит.

К а ч а е в а. Спасибо.

С а т ы н с к и й. Майя Михайловна, как же вы могли? Ай-ай…

К а ч а е в а. Николай Николаевич!

С а т ы н с к и й (церемонно целуя ей руку). Руку, рыцарь! Идемте! (Уходит вместе с Качаевой и Дунаевым.)

К о р н е й  П е т р о в и ч (оставшись наедине с Саттаровым). Воюешь, значит, с технократами? Не нравится мне твой вид, юрист. Не болен?

С а т т а р о в. Да нет, не болен.

К о р н е й  П е т р о в и ч. Тяжело?

С а т т а р о в. Тяжело.

К о р н е й  П е т р о в и ч. Ну, если так, рассказывай, где тяжело, как тяжело и почему тяжело? Кстати, что у вас с Байковым?

С а т т а р о в. А что?

К о р н е й  П е т р о в и ч. Ничего.

С а т т а р о в. Так… спорим иногда.

К о р н е й  П е т р о в и ч. Ну-ну… А как вообще Байков?

С а т т а р о в. А что?

К о р н е й  П е т р о в и ч. Завод крайне важен для будущего страны. Это будет удар — и в стратегическом, и в экономическом, и в политическом отношении. У руля такой стройки…

С а т т а р о в. Конечно, бывает — руководители вдруг снимают. Но приходит другой, а неизвестно еще — кто приходит, а проблемы? Те же!

К о р н е й  П е т р о в и ч. Ну?

С а т т а р о в. Насколько я знаю… Доносится кое-что порой… Так вот, насколько я знаю, в министерстве сейчас начинают думать о том, как бы найти рыжего, на которого можно было бы свалить всю организационную неразбериху начала строительства. Дабы самим остаться чистенькими! И опять же, насколько я знаю, в колоде карт, которая тасуется сейчас…

К о р н е й  П е т р о в и ч. Ну, а Байков?

С а т т а р о в. Что — Байков? Он нужен стройке. Это его стройка, несмотря на то что…

К о р н е й  П е т р о в и ч. Несмотря на что?

С а т т а р о в. Я верю в Байкова.

Молчание.

К о р н е й  П е т р о в и ч. Защищаешь, значит? Ну что ж, хорошо. Очень хорошо, что между вами такое взаимоотношение и… такая любовь. А то до меня кое-что… тоже донеслось. Ну ладно, пойду. Будь здоров.

С а т т а р о в. Буду.

К о р н е й  П е т р о в и ч  уходит. Появляется  С а т ы н с к и й.

С а т ы н с к и й. Гайнан Салимович! Гайнан Салимович, я тогда оскорблял вас из тактических соображений.

С а т т а р о в. Чего-чего?

С а т ы н с к и й. Знаете, я еще больше хотел вас раздразнить.

С а т т а р о в. Ах, значит, нашел себе подопытного кролика? Эксперименты производишь?

С а т ы н с к и й. Вы меня простите, Гайнан Салимович, простите, пожалуйста. Вы знаете, у меня там далеко, дома, есть единственная ценная вещь — этюд Левитана с автографом. Я его вам пришлю!

С а т т а р о в. Николай Николаевич, ну что мы сейчас с вами будем друг другу в любви объясняться? Закончим это дело, поставишь магарыч, и будет хоть что вспомнить, когда выйдешь на пенсию.

С а т ы н с к и й. На какую пенсию?

С а т т а р о в. А говорил, что выйдешь на пенсию?

С а т ы н с к и й. На какую пенсию?

С а т т а р о в. Но ведь грозил же!

С а т ы н с к и й. Что я буду делать на пенсии? Тоже сказал, на пенсию! А что я буду делать на пенсии? Сам выходи на пенсию! (Уходит.)

С а т т а р о в. Старая перечница! Ничего, доживем как-нибудь и до победы!

10

Служебный кабинет Байкова. Поздний вечер. Б а й к о в, С а л и к о в а  и  М у н и р.

С а л и к о в а. Я бьюсь, как могу, Иннокентий Владимирович.

Б а й к о в (листая бумаги). Чего?

С а л и к о в а. Устала.

Б а й к о в. Все мы, брат, устали.

С а л и к о в а. Уже забыла, что я женщина.

Б а й к о в. Чего?

С а л и к о в а. Вы тоже устали. Себя не бережете. А люди этого не ценят. (Помолчав.) А мы… не такие уж крепкие. Нам надо беречь друг друга. Мы с вами одного поколения.

Б а й к о в. Хватила! (Подписавшись и отдавая бумаги.) У вас все?

С а л и к о в а. Ах да, влезла тут со своей лирикой… Но я ведь прихожу к вам только по делу. (Направляясь к двери.) А относительно положения на строительстве литейного комплекса вы абсолютно правы, Иннокентий Владимирович. Я разберусь.

Б а й к о в. Что?

С а л и к о в а (уходя). Я все поняла.

Б а й к о в (расхаживая по кабинету). Ты что морщишься? Написал?

М у н и р. Нет еще. Не люблю я ее.

Б а й к о в. Можно понять. Трудный возраст. А львицей была, красавицей… Царила!.. А сейчас — вот… В общем-то… деловой бабой была.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Иннокентий Владимирович, сын вас спрашивает, просит принять. Что ему сказать?

Б а й к о в. Сын?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Вадим.

Б а й к о в. Скажите, что для личных вопросов у него есть вечер и ночь. Пусть проваливает к чертовой матери! Так… (Муниру.) Пункт третий: в июле смонтировать и ввести в действие шесть передвижных бетонных заводов… Пока я по объектам ездил, Саттаров не звонил?

М у н и р. Нет.

Байков поднимает трубку, но, не набрав номера, кладет ее снова.

А все-таки подтолкнул он эти фундаменты, а, Иннокентий Владимирович? Дело, может, сдвинется?

Б а й к о в. Что? (Взрываясь.) Тебе, наверное, не у меня, а у него работать помощником надо! Я тоже, знаешь ли, действовал по своим каналам.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Иннокентий Владимирович, ваш сын очень просит принять его.

Б а й к о в (после паузы). Ладно, пусти. (Муниру.) Давай прервемся, Мунир. Пошли кого-нибудь за крюшоном. Духота.

М у н и р  уходит. Выпотрошенный, вконец уставший Байков сидит, подпирая лоб ладонями.

Появляется  В а д и м.

Ну? (Снова поднимает трубку и снова кладет ее.)

В а д и м. Почему такой приказ? Я сейчас из прокуратуры, со следователем разговаривал.

Б а й к о в. Ну?

В а д и м. Несколько дней я не могу с тобой встретиться.

Б а й к о в. Каяться пришел? Совесть заговорила? Подонок!

В а д и м. Почему каяться?

Б а й к о в. Товарища предал. Свою вину на другого решил свалить, пользуясь обстоятельствами?

В а д и м. Какими обстоятельствами? Какими? Я же говорил, я же давал показания, что виноват только я! Кто тебя просил давить на эту сволочь из отдела техники безопасности? Зачем ты подписал такой приказ?

Б а й к о в. Приказ появился на основании результатов расследования несчастного случая. Я читал твои показания, где ты отрицал свою вину. Больше того, упорно и довольно ловко топил своего прораба.

В а д и м. Я? Я топил прораба?

Б а й к о в. А кто? Я, что ли? Каяться пришел? (Бьет его по лицу.) Думаешь, я тебе здесь тепличную обстановку буду создавать? Вон! Вон отсюда!

В а д и м (не защищаясь). Я не отрицал своей вины! Я не сваливал все на другого! Я не давал… Не давал… таких показаний! Я никого не топил!

Б а й к о в. Что?.. Что же, эта Саликова по собственной инициативе, что ли?.. Почувствовала, что заменить ее хочу, решила подстраховаться, сделать мне подарочек?

Молчание.

В а д и м. Суда, отец, я не боюсь. За карьеру свою блестящую тоже не дрожу.

Б а й к о в. Если все, что ты сказал, соответствует действительности, Саликова будет уволена и пойдет под суд. По другой статье. Не по той, по которой пойдешь ты.

В а д и м. Ты прораба, ты — Гараева… Я за этим пришел.

Б а й к о в. Прораба твоего я восстановлю на работу. (Обнимая сына.) Прости. (Подталкивая его к двери.) Ну, в общем, ладно, иди. Некогда мне сейчас. Иди! Все! Все! Черт бы вас всех побрал!

В а д и м (направляясь к двери). А все-таки нам, отец, на одной стройке работать не надо было.

Б а й к о в. Ступай, ступай.

В а д и м (остановился). Мне надоело жить на процентах с твоего имени! Может, я уже давно сам по себе Байков и мне уже пора свои проценты делать?!

Б а й к о в. Я хотел, чтобы ты настоящим человеком стал, потому и сунул тебя в самое пекло, на самый пик. Тебе продолжать. Вам всем.

В а д и м. Ты сделал меня сразу начальником участка! А ты хоть раз поговорил со мной, ты выяснил: трудно мне или нет? Мы с тобой, отец, шесть лет, пока я учился, ни разу не поговорили по-человечески. И даже здесь. И даже когда случилось все это!

Б а й к о в. Ах, по-человечески!.. А со мной кто-нибудь когда-нибудь говорит по-человечески? Я — должность, мальчик ты мой! Я — номенклатурная единица. Я живу и мыслю не как человек, а как номенклатурная единица. Я не имею права даже говорить сейчас с тобой! Да, да, тратить на тебя время, на тебя — сына. Ты думаешь, меня волнуют сейчас все эти твои неприятности? Ты полагаешь, я о них думаю, что ли? Ничего подобного. Я сейчас думаю о новых фундаментах. И о том, что стройке пора выходить на рубеж освоения миллиона рублей в сутки! И о полугодовом отчете перед министерством! Вот о чем я думаю! Вот когда на пенсию выгонят меня, взашей выгонят, тогда и поговорим по-человечески!

В а д и м. Так вот, пока на пенсию тебя не выгнали, я хочу тебе сказать, отец. Зачем тебе нужно лезть во все мелочи? Что ты, людям, что ли, не доверяешь? Ты вспомни, приехал на стройку, на участок ко мне на две минуты — то да се, чего у тебя второй экскаватор — суй его в котлован!..

Б а й к о в. Ну и что?

В а д и м. Я и сунул. Продолжать… А — куда продолжать? Что продолжать?

Б а й к о в. Погоди, погоди… Так что же ты это? Ты — на меня?.. Я приказал тебе форсировать работу! Форсировать, а не подставлять людей под глыбы земли! Пи-жон!

В а д и м. Ты меня не понял. Ты ведь начальник всего строительства. А мыслишь иногда на уровне начальника СМУ! У тебя у самого — сотни этих самых СМУ… Порой обидно, отец. Ты на уровне начальника самого паршивого СМУ… иногда мыслишь!

Б а й к о в. Самого паршивого, говоришь?

В а д и м. Я ведь все газетные статьи о тебе собирал. Все журнальные вырезки, все очерки о тебе у меня есть. Если хочешь начистоту, отец, я и в строительный пошел, потому что ты… потому что мечтал быть рядом с тобой! Не около, а рядом!

Б а й к о в. На уровне самого паршивого, значит? Может быть, и так… Я не знал, что эта стройка будет слишком большой для меня. Я думал, что она будет моей лебединой песней. У меня нет ничего в жизни, кроме работы. У меня нет города, который я бы назвал родным, потому что я живу везде. Нет дома, в котором я бы знал, что умру там. Вы, семья?.. Так!.. Я остался для вас чужим, потому что совсем не видел вас… Всю свою жизнь целиком, без остатка я отдал стройкам! Я не мыслю себя вне, вне… профессии! Я ведь исчерпываюсь своей профессией!.. Знаешь, Вилюй, Ангара, Балхашстрой, Асуан… Но тогда все было проще. Легче. Понятнее.

В а д и м. Ты это лучше все Саттарову скажи!.. Ему!.. И вместе с ним работай! Вместо того чтобы звонить!

Б а й к о в. Погоди, погоди! Я не понимаю, а при чем тут Саттаров?!

В а д и м. Ты же его закладывал!..

Б а й к о в. Нет, я не могу понять, Саттаров-то здесь при чем? Ты думаешь, я буду благодарен ему за его благотворительность? За то, что он снял вопрос о моей отставке, благодарить его буду? Я не выношу никакой благотворительности! Землю из-под ног вынуть хочет? Дал шанс на победу, на жизнь, но отнял веру в себя! Ненавижу! Я ненавижу его и не выношу!

В а д и м. Не кипятись, отец! Пойми! Он часть твоей ноши взял на себя.

Б а й к о в. Что?! Какой ноши? Что ты чирикаешь! Господи! Вот я!.. Я медленно, мучительно медленно вытесал себя из ничего. Я прошел все ступени, не минуя ни одной! Я честно их прошел, зарабатывал каждую своим горбом! Всей своей волей, всей жизнью своей я себя сделал тем, что я есть! Господи, мною столько построено, а он что построил? Саттаров-то твой? Ты скажи мне? Он что построил?

В а д и м. Успокойся.

Б а й к о в. Нет, нет! Он что построил? Чего же ты мне тычешь тогда в нос Саттаровым? Зачем ты мне им тычешь? Это строительство мне доверили. Мне!.. На меня понадеялись!.. Почему же он сильнее? Почему?!

В а д и м. Успокойся, отец, у тебя все получится. Ты только пойми, что тебе нельзя одному. Нельзя.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Иннокентий Владимирович?

Б а й к о в. Да, Надя, да!

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Возьмите трубку. Саттаров вас… ищет.

В а д и м. Я пойду, отец. (Уходит.)

Б а й к о в. Да, Гайнан Салимович!.. Да… Да… Понятно. Когда? В три? Ну хорошо. Буду. Буду… (Бросает трубку.) Почему же он сильнее?! Почему?!

11

Полигон. Снова, как в начале, — грубая, физическая жизнь земли, с трудом подчиняющаяся человеку.

С а т т а р о в  и  С а т ы н с к и й.

С а т ы н с к и й. Гайнан Салимович, пожалуйста, пожалуйста! Все свои другие дела… куда-нибудь их, куда-нибудь! Пожалуйста, не опаздывайте! Госкомиссия в другом составе приехала, а вдруг?!

С а т т а р о в. Держи хвост пистолетом и будь здоров. Не опоздаю.

Расходятся.

Тут же появляются  А ш о т  и  В и к т о р.

В и к т о р. Ну что тебе, что?

А ш о т. Что ты привез мне опять третьи этажи? Мне первый этаж нужен! Понимаешь, первый!

В и к т о р. Ой, да отстань ты от меня! Отстань, ради Христа!

А ш о т. А что мне делать с этими панелями? Зачем они мне?

В и к т о р. Ну, что мне дают, то я и везу! Виноват я, что ли? Им нужно площадки освободить, на ЖБИ, вот они и дают что попало.

А ш о т. Слушай, ты езжай к Геворгяну, завали ему контору этими панелями, пожалуйста! Скажи ему, что он олух, пожалуйста!

В и к т о р. Уйди, не до тебя сейчас… Ну, послать тебя, да? Далеко послать? Дружок мой лучший, Юрка, женится, а ты со своими панелями!.. Чтоб они тебе в гробу приснились!

А ш о т. Юрка? Что ты говоришь, Юрка? Я тоже жениться буду.

Уходят навстречу свадебному шуму и смеху.

Появляются  З а х а р ы ч, пожилой мужчина, Т а и с и я  с коляской и  Р у ш а н ь я  с самоваром в руках.

З а х а р ы ч. Здесь встретим. (Рушанье.) Ставь самовар.

Т а и с и я. Судьба, значит, такая. Кому — полную чашку, а кому — на донышке. Хоть погляжу!

З а х а р ы ч. Терпи, мать. Плюнь мне в глаза, если полную чашку тебе жизнь еще не нальет. (Глядя на самовар.) А хочешь, те… самовар подарю? От себя? Так сказать, лично?

Т а и с и я. Зачем самовар?

З а х а р ы ч. Ха!.. (Растерянно.) Чай пить.

Т а и с и я. Я из чайника пью… чай!! Ох, блюдолюб!

Р у ш а н ь я. С самоваром, Тая, подкатывается, а? Обхохочешься!

З а х а р ы ч. Эх, вы!..

Вываливается свадьба. В центре — молодожены — Г а у х а р  и  Ю р к а. Тут же  А л с у, Н ю р а, В е р а. Тут же уже и  В и к т о р  с вечной, словно приклеенной к его губам песней: «Зачем же Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват!..» Здесь же и  А ш о т.

Ю р и й. Захарыч, пошли пить! Последний раз пью. Не разрешает!

Г а у х а р. Куда ты привел, тут грязь какая! Хорошо, ты в сапогах, а у меня туфли!

Н ю р а. Ничего, ничего! Юра, бери невесту на руки.

Юрий берет на руки Гаухар.

Г а у х а р. Ты что, с ума сошел? Ты что?

Р у ш а н ь я. Не урони, Юрка! Ой, сейчас уронит!

Г а у х а р. Ой, спасибо!

Ю р и й. А ты боялась!

З а х а р ы ч. Я сейчас речь скажу!

Н ю р а. Тихо, тихо, Захарыч говорить будет!

З а х а р ы ч (откашлявшись). Что мы видим сейчас? Мы видим большой электрический самовар. Этот самовар мы преподносим торжественно и интимно… тысячной паре новобрачных.

Н ю р а. А почему — интимно?

Ю р и й. А потому что тысячная пара.

З а х а р ы ч. На его эмалированной поверхности…

Н ю р а. Никелированной, Захарыч!

З а х а р ы ч. Виноват, самовар никелированный. Да!.. Не перебивай! Я речь держу!.. Так вот, на его никелированной поверхности мы сейчас, товарищи, видим наши сияющие лица!

Р у ш а н ь я. Ой, Захарыч, ну и чудной! Обхохочешься!

З а х а р ы ч. И еще вот что, пескарики… Сегодня в профкоме, в исполкоме разговор был… Тысячной паре новобрачных в первом же доме, с ходу — однокомнатную квартиру…

Н ю р а. Ура, девочки!

Ю р и й. Я ей говорил — с балконом!

Г а у х а р. Это я тебе говорила!

З а х а р ы ч. Так вот что, пескарики! Когда будете вы старенькими совсем, вы посмотрите в этот самовар, вспомните наши сияющие лица.

А ш о т. Говоришь и говоришь, у меня голова болит! Дай мне сказать. За сияние вашей трогательной любви!

Т а и с и я. А мне горько! Горько!

В с е. Горько! Горько!..

Н ю р а (Захарычу). Нам с Веркой тоже надо по непьющему человеку и по самовару!

В е р а. Ой, Нюра, что уж ты?

С песней свадьба уходит. Только чуть задерживаются Алсу и Рушанья да «приклеенный» к Алсу Виктор. Все та же песня у него на губах: «Она по проволоке ходила, махала белою ногой, и страсть Морозова схватила своей безжалостной рукой».

А л с у. Ну, что ты все тянешь, тоску наводишь? Горько мне сейчас тоже, Витька! Горько!

Появляется  В а д и м.

В и к т о р (заметив Вадима). Вон он! Вон!.. Иди, иди тогда, если горько…

В а д и м. Я думал, это твоя свадьба.

А л с у. Ты что?

В а д и м. Я бы, наверное, убил и тебя, и… себя.

А л с у. Я знаю все!.. Я не поверила тогда тебе. А потом… поняла, но думала, что уже поздно, что не вернуть. Я твоих глаз не видела тогда.

В и к т о р. Прощай, Алсу.

А л с у (недоуменно). Что?

В и к т о р. Прощай. Я, знаешь… я… уеду куда-нибудь! Земной шарик — он ведь большой! Потеряться можно. Прощай! «Зачем же Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват!.. Ему бы что-нибудь попроще, а он циркачку полюбил…» (Уходит.)

Р у ш а н ь я. Он уедет ведь?! Он — уедет!

А л с у. Ты? Ты его любишь?

Р у ш а н ь я. Да! Да! Да! (Бежит за Виктором.)

Тут же стремительно появляется  С а т т а р о в, вслед за ним — и н ж е н е р.

И н ж е н е р. Товарищ Саттаров, товарищ Саттаров!.. Я прошу отпустить меня! В конце концов!..

С а т т а р о в. Бежать? Вы хорошо знаете, что без очистных сооружений не будет ни города, ни завода! И бежать?.. (Увидев Алсу.) А, гадалка! Не убежишь теперь, погадаешь? Жива? Рад. Привет, Вадим.

И н ж е н е р (непримиримо). Я добровольно сюда приехал. Добровольно и уеду! Я прошу вас, дайте указание, чтобы меня сняли с учета!

С а т т а р о в. Мы вас сначала из партии исключим, потом поезжайте куда хотите! На фронте дезертиров расстреливали. И мы будем… И мы железной метлой… будем выметать всех болтунов!.. Всех демагогов… для кого партбилет лишь орудие карьеры!..

Молчание. Саттаров вдруг медленно отступает и тихо присаживается на какой-то штабель досок.

И н ж е н е р. Что с вами?

С а т т а р о в. Иди, иди! Уезжай к чертовой матери, доброволец! С такими добровольцами…

А л с у. Вам плохо?

И н ж е н е р  и  В а д и м (перебивая друг друга). Я сейчас позвоню, сейчас! Надо позвонить. Будь с ним!.. (Убегают. И уже издали.) Товарищ Байков, Саттарову плохо! Иннокентий Владимирович!.. Отец!

С а т т а р о в. Не успел…

А л с у. Что мне делать?.. Скажите! Сейчас, мой маленький! Сейчас! Потерпи! Потерпи, миленький. Вот здесь мы сядем. Все будет хорошо! Все будет очень хорошо!

С а т т а р о в. Ты мне нагадала правильно, гадалка. Правильно.

Появляется  Б а й к о в.

Б а й к о в. Гайнан Салимович, ты что это? Что с тобой?

С а т т а р о в. Ничего. Сейчас все пройдет. Ничего.

Б а й к о в. Только не двигайся, не двигайся. Спокойненько! Сейчас неотложку вызывают. Ничего, ничего… Ничего! Полежишь недельки две, отлежишься. Все пройдет! Мы еще тут с тобой… знаешь!..

С а т т а р о в. Я в тебя очень верил, Иннокентий. Знай это, верил.

Б а й к о в. Ну что ты, что ты? Господи! Все только начинается. Мы еще вместе с тобой… тут такое состряпаем! Сейчас, сейчас неотложка будет. Дания Каримовна, Дания Каримовна, иди скорей! Сюда!

А х м а д у л л и н а (появившись). Гайнан!

С а т т а р о в. Жизнь, оказывается, так коротка. Ничего у нас с тобой… не вышло, Дания.

А х м а д у л л и н а. Ну что ты? Что ты!

С а т т а р о в. Прости… Наверное, был какой-то смысл в нашей жизни… Был, был.

А х м а д у л л и н а. Я тебя люблю, Гайнан. Я люблю тебя!.. Что же делать? Помогите кто-нибудь! Помогите же, помогите! (И страшно, режуще, с ужасом.) Гай-на-ан!..

В снопе света — д е в у ш к а  с телефонной трубкой.

Д е в у ш к а. Алло, алло! Мама, мамочка! Это я, я! Вот видишь, видишь, четыре тысячи километров, а слышно! Мамочка, знаешь, я скоро здесь буду шестнадцатиэтажные дома строить!.. Да нет, мамочка, нет! Что здесь со мной случится, одна, что ли! Здесь все другое, знаешь, все другое! Жизнь другая, люди! Я как ошалевшая все хожу… Что? Ошалевшая!..

И снова  А х м а д у л л и н а, Б а й к о в, С а т ы н с к и й, Д у н а е в, А л с у, В а д и м, и н ж е н е р, Т а и с и я  с коляской, З а х а р ы ч.

А х м а д у л л и н а. Что он сказал еще? Он ведь что-то сказал, что-то прошептал в последнюю минуту?

И н ж е н е р. Мы ругались. Я сказал, что мне надо ехать домой… Я…

С а т ы н с к и й. Не верю. Почему он, а не я! Я старше. И я что-то должен был ему сказать. И вот забыл. Что же я забыл?

А х м а д у л л и н а. Тогда я не понимала, а сейчас вспоминаю!.. Он знал, он знал, что он обречен!.. Знал!

Д у н а е в. Знал?

А х м а д у л л и н а. Да. Да!..

Б а й к о в. Он был сильнее… Почему? Почему?..

А л с у (задумчиво).

«Широченное поле. Раздолье.

Необъятное чистое поле.

Скачет по полю жеребенок.

Ни тревог, ни забот, ни горя

Лошадиный не знает ребенок…»

З а н а в е с.

1972

Александр Гельман

ПРОТОКОЛ ОДНОГО ЗАСЕДАНИЯ

Пьеса в двух действиях с прологом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПОТАПОВ ВАСИЛИЙ ТРИФОНОВИЧ — бригадир, 47 лет.

ЖАРИКОВ ТОЛЯ — бетонщик в бригаде Потапова, 18 лет.

МИЛЕНИНА ДИНА ПАВЛОВНА — экономист планового отдела, 28 лет.

ЧЛЕНЫ ПАРТКОМА:

СОЛОМАХИН ЛЕВ АЛЕКСЕЕВИЧ — секретарь парткома, 35 лет.

БАТАРЦЕВ ПАВЕЛ ЕМЕЛЬЯНОВИЧ — управляющий строительным трестом, 52 года.

КОМКОВ ОЛЕГ ИВАНОВИЧ — бригадир, 36 лет.

МОТРОШИЛОВА АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВНА — крановщица, 53 года.

СЛИВЧЕНКО ИГОРЬ АНТОНОВИЧ — газосварщик, 30 лет.

ЛЮБАЕВ РОМАН КИРИЛЛОВИЧ — начальник отдела кадров, 40 лет.

АЙЗАТУЛЛИН ИССА СУЛЕЙМАНОВИЧ — начальник планового отдела, 45 лет.

ФРОЛОВСКИЙ ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ — диспетчер, 56 лет.

ПРИГЛАШЕННЫЕ НА ПАРТКОМ:

ЧЕРНИКОВ ВИКТОР НИКОЛАЕВИЧ — начальник стройуправления, в котором работает Потапов, 34 года.

ЗЮБИН АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ — прораб того же стройуправления, 42 года.

Кассирша, сотрудница отдела труда и зарплаты, прочие участники пролога.

ПРОЛОГ

На сцене темно.

Постепенно усиливаясь, слышится глухой рокот бульдозеров, перезвон башенных кранов, гудки самосвалов — мы словно подъезжаем все ближе и ближе к строительной площадке. Шум оглушает, становится невыносимым — вдруг обрывается.

В центре сцены высвечивается окошечко, полукругом — надпись: «Касса». В окошечке — к а с с и р ш а.

К а с с и р ш а (кричит в телефонную трубку). Але, але, ты меня слышишь? Че-пе у нас, поняла? Чепе, говорю! Бригада Потапова… Коммутатор! Я с трестом разговариваю, а вы… Что значит — срочно? Им срочно, а мне не срочно? У меня чепе на стройке! После сами будете отвечать, что я не вовремя доложила! А вот так! Вы их отключите, а меня включите!.. Але, але, это я! Тут че-пе! Васю Потапова знаешь? Так вот его бригада отказалась получать премию! Что? Да выключи там радио в конце концов! Я говорю — бригада Потапова отказалась получать премию!.. А кто его знает почему! Пацан от них прибежал и… Але! Коммутатор! Вы там что, издеваетесь, что ли?! Ой, это вы, извиняюсь… Да вот я докладываю — че-пе у нас! Бригада, вся как есть, целиком, отказалась премию получать! Представляете? Потапова бригада! А вот так!.. А кто их знает почему! Пацан прибежал от них, лыбится — нам, говорит, премия ни к чему, мы и так богатые!.. (Смотрит в ведомость.) Нормально начислили: Потапову семьдесят, другим по пятьдесят, по сорок… Все остальные получили! А эти деньги мне сдавать или как? Але?.. Здравствуйте!.. Да! От премии отказались! Вся бригада, семнадцать человек, как один! Бригадир — Потапов Василий Трифонович!.. Да! Вот я и говорю — чепе! Сколько работаю — первый раз такая история… Да сижу я, сижу, жду! У меня касса все время открытая!.. (Кладет трубку, придвигает к себе счеты и до конца пролога щелкает на них и что-то записывает.)

Слева высвечивается длинный канцелярский стол, уставленный множеством телефонов. К столу одновременно подбегают  ч е л о в е к  в о с е м ь - д е с я т ь  строительного начальства, некоторые судя по одежде, примчались прямо со стройки. Среди них одна  м о л о д е н ь к а я  ж е н щ и н а. Все они бросаются к телефонам и начинают вразнобой, лихорадочно набирать один и тот же номер. Каждый действует как бы сам по себе, не замечая остальных, словно находится один в своем кабинете — за общим столом они собраны условно.

Тревожные телефонные звонки. Справа высвечивается часть бригадной бытовки. На полочке надрывается телефон. Вбегает  Т о л я  Ж а р и к о в, хватает трубку.

Т о л я (зычно). Бригада Потапова слушает!

З ю б и н (остальные продолжают дозваниваться). Это Потапов?

Т о л я. Я за Потапова.

З ю б и н. Потапова давай! Быстро!

Т о л я. Потапов не может, бетон пошел.

З ю б и н. Что там у вас такое с премией? Почему премию не получаете? Не можете как все люди? Из-за вас кассир сидит!

Т о л я (весело). А мы премию получать не будем!

З ю б и н. Как это вы не будете? Почему это вы не будете?

Т о л я. А нам, знаете, деньги надоели! То их клади в карман, то вынимай из кармана — возни больно много!

З ю б и н (со злостью). Остряк! Давай Потапова немедленно!

Т о л я. Занят Потапов. А почему от премии отказались — узнаете на парткоме.

З ю б и н. Ты как говоришь?! Я еще пока прораб у вас! Я должен знать или не должен?..

Т о л я (вразумительно). Будет партком — узнаете.

З ю б и н  уходит в затемнение, на его месте — другой дозвонившийся. Это  Л ю б а е в.

Л ю б а е в (строго). Товарищ Потапов! Значит, я вас попрошу сейчас взять листочек, сесть и написать объяснительную — по какой причине ваша бригада отказалась от премии!

Т о л я. Во-первых, я не Потапов. Во-вторых, он писать не будет. А в-третьих, по какой причине — узнаете на парткоме!

Л ю б а е в. Молодой человек! Немедленно приведите к телефону Потапова!..

Т о л я. А что за спешка? Пожар, что ли? Мы ж не от работы отказываемся — от премии! Ясненько?..

Теперь дозвонилась женщина, это молоденькая  с о т р у д н и ц а  отдела труда и зарплаты.

С о т р у д н и ц а (тоненько). Это правда, что вы отказались от премии?

Т о л я (игриво). Правда!

С о т р у д н и ц а. А что у вас случилось?

Т о л я. Военная тайна.

С о т р у д н и ц а. Ас нарядами у вас все в порядке? Нормально закрыли наряды?

Т о л я. Нормально.

С о т р у д н и ц а (осторожно). Значит, к отделу труда и зарплаты у вас претензий нет?

Т о л я. Нет.

С о т р у д н и ц а. Или есть?

Т о л я. Не-ту!

С о т р у д н и ц а  исчезает, на ее месте появляется следующий, потом еще два…

(С трубкой у уха каждому продолжает повторять с той же терпеливой интонацией.) Потапов занят… Узнаете на парткоме!.. Занят Потапов!!! Узнаете на парткоме… На парткоме узнаете… На парт-ко-ме!!!

З а т е м н е н и е.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Помещение парткома треста. Столы составлены, как обыкновенно, буквой «Т». Телефоны, селектор.

На сцене  М о т р о ш и л о в а — коренастая, с обветренным, грубоватым лицом и сильной короткой шеей, волосы забраны под берет; она вяжет.

Входит  К о м к о в — здоровый, крепкий, широкоплечий, в огромных резиновых сапогах, заляпанных грязью, в рабочем комбинезоне. Кивнул Мотрошиловой, посмотрел на часы.

Входит  С о л о м а х и н — еще молодой человек, худощавый, рыжеватый, порывистый от природы, но научившийся сдерживать себя.

С о л о м а х и н. Добрый день.

М о т р о ш и л о в а. Здравствуйте, Лев Алексеевич.

Входят  Ч е р н и к о в  и З ю б и н. Оба садятся в стороне, рядом. Черников — молодой человек в длинном свитере, очень высокий, худой, чем-то похожий на горнолыжника, вынимает из портфеля книгу в яркой обложке, начинает читать. Зюбин угрюм, расстроен, нервничает.

Появляется  Ф р о л о в с к и й, поздоровался с Соломахиным и другими. Садится к телефону, начинает звонить.

Входит  Л ю б а е в — энергичный, веселый, с папочкой в руке.

Л ю б а е в (всем). Добрый день (Подходит к Черникову.) Здравствуйте. Что читаем?

Ч е р н и к о в. Дюдюктив.

Вбегает  С л и в ч е н к о — в брезентовой робе, в каске, озабоченный. Через стол наклонившись к Соломахину, начинает ему что-то страстно внушать.

Входит  А й з а т у л л и н — в новеньком отглаженном костюме, с портфелем «дипломат» в руке, серьезный, сдержанный.

А й з а т у л л и н. Приветствую вас, товарищи! (Любаеву.) Управляющий будет?

Л ю б а е в. Должен быть.

Айзатуллин направляется к телефонам, садится рядом с Фроловским и тоже начинает дозваниваться. Сливченко, не найдя понимания у Соломахина, ищет, к кому бы ему обратиться за поддержкой. Подбегает к Мотрошиловой, быстро ей шепчет, старается убедить.

М о т р о ш и л о в а (укоризненно). Ты прямо, Игорь, как маленький. Сказано — срочное заседание. Как все, так и ты!

Сливченко от нее отходит.

Ф р о л о в с к и й (по телефону). …Так что я тебя очень прошу — зайди, раз такое дело, к дежурной по станции и проследи, чтобы не было составлено акта на простой вагонов! Але! Да нет, какой кирпич — с кирпичом займемся завтра. Я же объясняю — у меня срочное заседание парткома…

С л и в ч е н к о (Соломахину). Лев Алексеевич, отпустите с парткома! Это же экзамен, это не шутка! Если меня не будет, у них в голове все перемешается!

С о л о м а х и н. Слушай, прекрати. Сейчас все подойдут, послушаем Потапова — и все, ты свободен! Полчаса ты можешь спокойно посидеть?

С л и в ч е н к о. Лев Алексеевич! Вы поймите! Такой день! Они ж девчонки совсем. А тут комиссия, чужие люди… растеряются. Они же как сварщицы еще совсем неопытные — ученицы… Я ж помню, как сам первый раз сдавал на разряд! Лев Алексеевич, мне обязательно надо там быть!

Л ю б а е в (проходя мимо). Да брось, Сливченко, не заливай! Ты их так подготовил — сдадут и без тебя! В прошлом году вся твоя группа во как сдала! И эти не хуже…

С л и в ч е н к о (возмущенно). Они ж еще неопытные сварщицы, ученицы! Если меня рядом не будет, растеряются, не сдадут! Там тринадцать членов комиссии!

Ф р о л о в с к и й  и  А й з а т у л л и н (вместе). Товарищи!

С л и в ч е н к о. (Подходит к Соломахину). Лев Алексеевич, отпустите…

С о л о м а х и н. Да ты и так будешь там через полчаса!

С л и в ч е н к о. У них через десять минут начинается! Мне с самого начала нужно!

Ф р о л о в с к и й (по телефону). Так что зайди обязательно к дежурной по станции насчет простоев! Подари ей шоколадку от моего имени, ладно? Не забудь!.. Да нет же — сегодня не успеем! Здесь партком на два часа, не меньше!

С л и в ч е н к о. Ну вот! Лев Алексеевич! Отпустите! Вот так надо! Они ж мне этого никогда в жизни не простят!

К о м к о в (резко). Всем надо. Ее вон (на Мотрошилову) с крана сорвали, меня с бригады! Лев Алексеевич, я вообще не понимаю — на черта мы здесь торчим? Смех один — партком целого треста пошел на поводу у бригады Потапова! Вон его управление сидит (кивает на Черникова и Зюбина), книжки читает — могли бы со своим Потаповым как-нибудь сами разобраться!

А й з а т у л л и н (положив телефонную трубку). Скоро вообще докатимся — уборщица веник потеряет, а мы будем партком треста собирать по этому поводу.

Ф р о л о в с к и й (по телефону). …ну если нет простоя — не надо дарить шоколадку, естественно!..

Л ю б а е в. Неправильно, товарищи. Потапов категорически отказался давать объяснения. Кроме как на парткоме. Я с ним разговаривал, Зюбин уговаривал сколько… Нет — и все! Как бульдозер уперся и ни в какую. Но мы же должны знать, почему целая бригада от премии отказалась?!

К о м к о в. Я вам заранее могу сказать почему. Мало! Мало премии дали! А сейчас фокусничает — чтобы добавили!

З ю б и н (вскочил). Нормально дали! Потапову — семьдесят, остальным — по сорок, по пятьдесят… (Сел.)

С л и в ч е н к о (с отчаянием). Все!

Ф р о л о в с к и й. Что — все?

С л и в ч е н к о. Все — все! Все…

Ф р о л о в с к и й. Ну что, все?

С л и в ч е н к о. Экзамен. Тринадцать членов комиссии. Чужие люди. Растеряются. Не сдадут… Все!..

С о л о м а х и н. Вот ведь человек! Ну, хорошо, иди.

С л и в ч е н к о. Куда? (Вдруг, поняв.) Можно?! (Обрадованный убегает. В дверях.) Спасибо, Лев Алексеевич!

В дверях  С л и в ч е н к о  чуть не сбивает с ног  Б а т а р ц е в а, извиняется и исчезает.

В с е (вошедшему Батарцеву). Здравствуйте, Павел Емельянович!

Манера, с которой держится управляющий трестом Батарцев, выражает его давнюю, закоренелую уверенность в том, что каждый его взгляд, жест, поворот головы замечается тотчас, воспринимается с определенным значением и что слова его никогда не остаются неуслышанными. При виде Батарцева Мотрошилова, смутившись, сунула не глядя свое вязанье в продуктовую сумку под столом, а Фроловский, закруглив разговор по телефону, освободил место Соломахина.

Б а т а р ц е в (громко). Ради бога, Лев Алексеевич, извини!

Л ю б а е в (опережая других). А вы не опоздали, Павел Емельянович. Самого главного человека еще нет!

Б а т а р ц е в (удивленно). Потапова нет? Может, он уже и парткому не доверяет? Прямо министру решил докладывать? (Проходит вдоль стола, издалека протягивая Соломахину — первому — руку для рукопожатия.)

С о л о м а х и н (с появлением Батарцева стал сдержаннее, строже). Утром виделись, Павел Емельянович.

Б а т а р ц е в. Ну, с секретарем парткома лишний раз поздороваться не грех! (Пожимает Соломахину руку и поворачивается к сидящему у окна Черникову.) Виктор Николаевич, ты разберись там с этой бригадой, что такое, что за круговая порука? Сегодня они от премии отказались, завтра еще что-нибудь придумают. (Говоря это, он поздоровался с Черниковым, заодно пожал руку Зюбину, который сидел рядом.) И вы, товарищ Зюбин! Вы там прораб или как? (Черникову.) Он премию получил у тебя, Виктор Николаевич?

Ч е р н и к о в (отчужденно). Да, получил.

Б а т а р ц е в (не обращая внимания на неприветливость Черникова). А вот напрасно, понимаешь! У него там черт знает что творится, а он премию получает!.. (Поворачивается к Мотрошиловой.) А ты, голубушка, чего здесь? (Соломахину.) Лев Алексеевич, она у нас должна быть где? В Польше или в Венгрии?

С о л о м а х и н. В Болгарии. В четверг выезжает.

Б а т а р ц е в (Мотрошиловой). Ты смотри мне там не загуляй! Мужу-то наготовила обедов на две недели?

М о т р о ш и л о в а. Ничего, в столовку походит!

Б а т а р ц е в (основательно встряхивая руку Комкову). Вот ты, сам бригадир, как думаешь, чего там мудрит Потапов?

К о м к о в (хмуро). Павел Емельянович, у меня от своих дел голова трещит! Вы меня на поликлинику бросили, а там завал тот еще… В общем, я насчет Первого мая не ручаюсь!

Б а т а р ц е в. Ты брось мне. Сегодня опять звонили, я сказал к Первому мая будет! Они — не верим! А я говорю: я туда Комкова перевел, лучшую бригаду каменщиков! Тогда, говорят, другое дело. Понял? Управляющему не верят, а Комкову верят! (Айзатуллину.) Вот так, Исса Сулейманович. Мы с тобой сколько эту премию выбивали, чуть не на коленях стояли в главке, а нам ее швыряют обратно! (Соломахину.) Лев Алексеевич, где Потапов?

Стучат в дверь.

С о л о м а х и н. Да, можно!

Входят  П о т а п о в  и  Т о л я  Ж а р и к о в. Потапов в новом костюме, в белой рубашке, выбритый, наглаженный, при галстуке — в лучшем виде. У Толи на плече яркая спортивная сумка на «молнии», в руке — мотоциклетная каска. Оба усатые. Бросается в глаза, что Толины усы в точности похожи на усы Потапова. Очевидно, это свидетельствует о глубоком Толином уважении к бригадиру…

П о т а п о в (от волнения чересчур громко). Здравствуйте, товарищи! Я — Потапов, если кто не знает. Сразу начнем или можно присесть?

М о т р о ш и л о в а (смотрит на часы). Товарищ Потапов! Вам во сколько было велено явиться?

П о т а п о в. Шлагбаум задержал. Только подъехали — товарняк!

М о т р о ш и л о в а. Товарищ Потапов! Я двадцать четыре года отработала на производстве и ни разу, никуда, ни на одну минуточку не опоздала. Ясно вам?

Потапов промолчал.

Л ю б а е в. Он исправится, Александра Михайловна!

М о т р о ш и л о в а. Вот-вот! Это говорит начальник отдела кадров треста! Потом удивляемся: дисциплина хромает! Как это так? На заседание партийного комитета человек идет! (Батарцеву.) И так у нас всюду, Павел Емельянович!..

С о л о м а х и н. Садитесь, товарищ Потапов.

Потапов отодвигает от стола стул, что поближе, садится. Про Толю он внезапно забыл. Толя толкает его в бок.

П о т а п о в (вскакивая). Прошу прощения! Это — Толя Жариков, так сказать, личный телохранитель и комсорг бригады. Тоже желает присутствовать. Если, конечно, можно.

Теперь все взоры обращены к Толе, который от такого внимания к его персоне сильно покраснел.

С о л о м а х и н. Пускай присутствует. Садись.

Толя долго пристраивает под столом свою сумку, затем усаживается рядом с Потаповым.

Товарищи, из одиннадцати членов партийного комитета у нас сегодня присутствуют семь. Потрясов в отпуске, Савушкин еще в командировке, Петю Дувакина не смогли предупредить — погнал бульдозер в карьер, а связи там до сих пор нет. Хотя Павел Емельянович, если не ошибаюсь, еще два месяца назад распорядился, чтобы она там была. И отсутствует у нас еще… (Оглядывает всех, чтобы вспомнить.)

Л ю б а е в (подсказывает). Сливченко сейчас отпустили.

С о л о м а х и н. Отпущен Сливченко. Товарищи, я пригласил на партком Виктора Николаевича Черникова, начальника стройуправления, в котором трудится бригада Потапова, и прораба Зюбина, которому бригада Потапова подчинена непосредственно… Предлагаю внеочередное заседание парткома считать открытым, Возражений нет? (Передает Мотрошиловой листки бумаги для ведения протокола.) Прошу, Александра Михайловна.

Члены парткома выжидательно смотрят на Потапова. Только-только мы увидели, почувствовали едва, какие это разные люди, — и вдруг они стали одно целое: партком. От него исходит ощущение единства и силы. Потапов молчит.

(Строго.) Ну что, товарищ Потапов, давайте рассказывайте, что у вас там в бригаде стряслось?

П о т а п о в (загадочно). У нас в бригаде, Лев Алексеевич, на днях произошла научно-техническая революция.

Л ю б а е в. О-го!

С о л о м а х и н. И выразилась она, значит, в том, что вы от премии отказались?

П о т а п о в. Так ведь всякая революция от чего-нибудь отказывается, Лев Алексеевич. А иначе, какая же это революция. Баловство одно.

Б а т а р ц е в. Что же вы, понимаете, целых три дня такую важную новость от нас скрывали?

П о т а п о в. Тактический ход, Павел Емельянович! Вы же как руководитель знаете: мало родить хорошую идею, надо еще преподнести, верно? А то разболтаешь, потом сам себя не узнаешь! Пришел бы я сюда — а вы уже все знаете, все обсудили, все решили. Неинтересно. Если б в жизни не было тайн, Павел Емельянович, люди бы давно со скуки поумирали!

К о м к о в. Потапов, давай ближе к делу!

П о т а п о в. А ты, Комков, не подгоняй. Куда скачешь? Тут, кажется, партком, а не ипподром.

С о л о м а х и н. Товарищ Потапов, вы доложите коротко и ясно, почему ваша бригада отказалась от премии?

П о т а п о в (серьезно). А потому, Лев Алексеевич, что эта замечательная премия бьет рабочего по карману! Невыгодно нам получать ее, эту премию!

Б а т а р ц е в. Вот это уже интересно!

С о л о м а х и н. Только пока непонятно.

К о м к о в. Что-то ты, друг, подзагнул. Как это — невыгодно?!

П о т а п о в (поднимается). Объясню. Вот (показал на Толю, который с готовностью привстал) наглядный пример. (Комкову.) Ты знаешь, сколько этот Толя Жариков — третий разряд бетонщика — за год потерял в заработке из-за простоев? Толя, скажи ему.

Т о л я (радостно). Четыре сотни!

П о т а п о в (Толе). А сколько тебе премии начислили?

Т о л я. Полста!

П о т а п о в. Тоже за год. Вот какой баланс получается! Это же смешно! На что ему такая премия? Вы ему дайте сначала те четыреста заработать, а потом уже на них накиньте премию. Тогда другое дело. Тогда это будет премия!

Л ю б а е в (разочарованно). В огороде бузина, а в Киеве дядька: простои, премия…

К о м к о в (морщась). Ничего не понял! Ну, потерял на простоях, так почему же премию не взять? Пятьдесят рублей уже не деньги, что ли? Помешают?

П о т а п о в (как маленькому). А-а-а! То-то и оно! Премия — ведь как понимать ее надо! Как оценку! Нам же она дадена за третье место по соцсоревнованию! Выходит, оценку нам дали «отлично» или, скажем, «хорошо»! И получается: кладет он (показал на Толю) эту премию в карман — значит, он с этой оценкой согласен. Признает ее. А что же он признает? С чем он согласен? С простоями? С тем, что четыре сотни потерял?

А й з а т у л л и н (возмущенно). При чем здесь простои?! Премия-то дана тресту за перевыполнение плана! Премию надо связывать с планом, а вы сюда простои суете! Надо ж разбираться немного! Все-таки бригадир!

П о т а п о в. Одну минуточку! Давайте разберемся, Исса Сулейманович, что такое премия. Премия, между прочим, — это деньги, которые даются человеку сверх основного заработка! Верно?

А й з а т у л л и н. Допустим.

П о т а п о в. Так вот. У вас оклад. Для вас эта премия — премия. А для него (показывает на Толю) — нет. Потому что он сдельщик. У него бетона нет — он в прогаре. Еще чего-то нет — он в прогаре. Для него простои — это как вычет из зарплаты. Недоработал — недозаработал. Он же из-за простоев четыре сотни не добрал до основного заработка! Какая ж это для него премия? Для него это подачка. И насмешка, если хотите знать!..

Б а т а р ц е в. А ведь он правильно рассуждает, Исса Сулейманович! (Соломахину.) Ты понял, Лев Алексеевич, ход его мысли?

Соломахин не отвечает. Даже когда говорят другие, он внимательно смотрит на Потапова.

А й з а т у л л и н. Он неправильно рассуждает! Он недоволен заработком — это ясно. И ясно еще одно — в тридцать третьем управлении, которым руководит уважаемый Виктор Николаевич Черников (язвительный кивок головой в сторону Черникова), он не нашел ответа на свои вопросы. А почему? Почему, минуя своего прямого начальника, Потапов вынужден обращаться в партком треста? Я хотел бы знать, как расценивает этот факт Черников?!

Ч е р н и к о в (холодно). Я нормально расцениваю этот факт. Очевидно, вера в партком у Потапова сильнее, чем вера в меня, и это, по-моему, вполне естественно. Или вы бы хотели, Исса Сулейманович чтобы было наоборот?

У Фроловского, сидевшего с полуприкрытыми глазами и безразличным выражением лица, неожиданно вырвался короткий смешок.

А й з а т у л л и н (слегка смешавшись). Но он все равно рассуждает неправильно! Премия и потери из-за простоев — разные вещи! Они не соприкасаются!

Б а т а р ц е в. Это у тебя в плановом отделе они не соприкасаются. А у него в кармане соприкасаются!

М о т р о ш и л о в а. Вот именно!

Б а т а р ц е в (неодобрительно покосившись на Мотрошилову, всем). Другое дело, что на сегодняшний день я не могу сделать так, чтобы у него простоев не было. (Соломахину.) Понимаешь, Лев Алексеевич?..

Его перебивает телефонный звонок.

С о л о м а х и н (берет трубку). Слушаю. Кого? Потапова?

Потапов вскакивает, идет к телефону.

Нет, нельзя! У нас заседание парткома, товарищ.

Потапов вновь садится.

Б а т а р ц е в (подчеркнуто выждав, пока Потапов усядется на место. Соломахину, продолжая). Понимаешь, Лев Алексеевич, премию я еще могу организовать, а вот работу бесперебойную… (Развел руками.) Тресту на сегодняшний день недопоставлено материалов по одиннадцати позициям! (Потапову, доверительно.) Конечно, кое-какие внутренние резервы имеются, товарищ Потапов. И я попрошу сегодня Виктора Николаевича, мы его специально сюда пригласили, посмотреть внимательно и сделать все возможное, чтобы в вашей бригаде простои сократились до минимума. (Поворачивается к Черникову.) Просто я прошу тебя, Виктор Николаевич, лично прошу — обрати особое внимание на эту бригаду! Дай ей все, что надо! Дай! (Потапову.) Сколько у вас человек?

П о т а п о в. Семнадцать.

Б а т а р ц е в. Я вам скажу, чтобы семнадцать человек рабочего класса единогласно отказались от премии, от живых денег — это о многом говорит! Я имею в виду — о многом хорошем! Значит, там есть дружба, есть авторитет бригадира, есть определенный уровень, между прочим, культуры, образования. И поэтому, Виктор Николаевич, и вы, товарищ Зюбин, давайте с этими людьми работать умно. (Потапову.) Вы член партии?

П о т а п о в. Да.

Б а т а р ц е в. Я прошу вас правильно понять одну вещь. В строительстве в настоящее время происходят крупные, серьезные перемены. И в области планирования, и в области финансирования, и в области снабжения. Но на сегодняшний день процесс этих перемен еще не завершен. И не потому, что кто-то тормозит. Просто масштабы работ в стране огромные, проблемы очень сложные, и они не могут решиться так быстро, как нам с вами хотелось бы. Понимаете?.. Конечно, я могу наказать Черникова, наказать Зюбина. Но я знаю и вы знаете, что они не во всем виноваты. Я знаю, что начальник вашего стройуправления — Виктор Николаевич — делает все, что в его силах! Талантливейший инженер, между прочим.

Черников чуть заметно поморщился.

Он как-то просидел одну ночь над чертежами и утром преподнес тресту тринадцать тысяч рублей чистой прибыли! А вот (показывает на Фроловского) сидит главный диспетчер, Григорий Иванович Фроловский. (Фроловскому.) Проснись, Гриша, я о тебе! (Потапову.) Мы с ним четырнадцать лет неразлучны, стройка за стройкой… Так вот он раньше всех приходит на работу и позже всех уходит с работы. А когда он наконец появляется в своей квартире — за ним следом телефонные звонки! Как рой пчел!.. Я к чему это говорю? Не все зависит от нас. Конечно, вам до этого дела нет, вы пришли работать и хотите работать. (Всем.) Между прочим, должен вам сказать, товарищи, что простои — это прямое нарушение Конституции! Он (показывает на Толю) согласно Конституции обязан и имеет право в течение полных восьми часов работать, то есть в течение полных восьми часов зарабатывать! (Потапову.) И вы правильно делаете, что ставите вопрос жестко. Чем жестче вы будете ставить вопросы, тем лучше будут у нас мозги крутиться!..

В это время раздается треск селектора. Соломахин нажимает на клавишу.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Лев Алексеевич! Управляющий не у вас случайно?

Б а т а р ц е в (подходит к селектору). Я слушаю.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Здравствуйте, это Стекольникова докладывает! Комиссию встретили, выезжаем на приемку жилья!

Б а т а р ц е в. Без меня справитесь?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Да постараемся, Павел Емельянович, но вы же знаете — один корпус у нас под большим вопросом…

Б а т а р ц е в. Екатерина Николаевна, я хочу, чтобы вы помнили одно — в ваших руках квартальный план треста. Так что поработайте, поработайте с комиссией, раз не сумели вовремя поработать на площадке. Все! (Выключает селектор. Всем.) Ну что, товарищи, давайте закругляться?

С о л о м а х и н. Павел Емельянович! По-моему, Потапов еще хочет что-то сказать…

Б а т а р ц е в (недовольно). Не знаю! По-моему, он сказал все. Он сказал: мы молодые, крепкие, здоровые ребята, мы желаем отдавать в полную силу и получать в полную меру! Партком на это также конкретно и четко отвечает… (Мотрошиловой.) Запишите, Александра Михайловна. (Диктует.) «Поручается Виктору Николаевичу Черникову лично разобраться и принять меры к тому, чтобы бригада Потапова больше с простоями не зналась». А премию — они завтра пойдут в кассу и получат. И все! Так, товарищ Потапов?

П о т а п о в. Нет, не так.

Б а т а р ц е в (настороженно). Не понял!

П о т а п о в. Это, конечно, можно — одну или две бригады поставить в особые условия, дать заработать. Только мы сюда не за этим пришли, Павел Емельянович. Мы не крохоборы. Нам вообще непонятно, как при таких огромных простоях — они же по всему тресту! — план оказался перевыполненным? Что это за план такой?

Б а т а р ц е в (сухо). Я слушаю, слушаю.

П о т а п о в. Так я вопрос задал.

Б а т а р ц е в (помолчав). Товарищ Потапов. Я очень не люблю чувствовать себя идиотом, мне уже за пятьдесят. (Соломахину.) Он же прекрасно знает, почему трест перевыполнил план. (Потапову.) Или я ошибаюсь?

П о т а п о в. Допустим, знаю.

Б а т а р ц е в (раздраженно). Знаете или не знаете?

П о т а п о в. Знаю.

Б а т а р ц е в. Что вы знаете?!

П о т а п о в. Я знаю, что в начале года у нас был другой план, который мы не выполнили. А год прошел — и задним числом нам тот план скостили. И пожалуйста, новый план перевыполнен, третье место по соцсоревнованию! Так уж надо было побольше скостить, Павел Емельянович! Дали бы первое место, раз пошло такое «соревнование»!

Б а т а р ц е в (грубо). Что-то, по-моему, вы не в те дебри полезли!..

С о л о м а х и н. Павел Емельянович…

Б а т а р ц е в. Да нет, Лев Алексеевич, я ему не затыкаю рот, боже сохрани! Но я просто уже начинаю разочаровываться в человеке! А мне не хотелось бы! (Потапову.) Вам известно, почему тресту, как вы выразились, план «скостили»?

П о т а п о в. Известно. Была бумага отправлена, что трест не выполнил план исключительно по объективным причинам. Цемента не было, не было труб, не было леса, субподрядчики плохо работали…

Б а т а р ц е в. Правильно! Бы правильно говорите.

П о т а п о в. А вот сейчас, Павел Емельянович, я скажу неправильно. Не потому мы тот первоначальный план не выполнили, что у нас цемента и труб не было. А потому, что на стройке порядка не было! Не было и нету! И никакого места мы не завоевали! Премия эта — липовая. Хапнули тридцать семь тыщ и радуемся — вот мы какие хорошие! (Резче.) А какими, интересно, мы окажемся, когда придется комбинат сдавать? Или, может, уже отменили пуск в этом году?

Наступило неловкое молчание. Айзатуллин торопливо строчит записку. Передает записку Батарцеву, тот прочитал, разорвал.

Л ю б а е в (добродушно). Товарищ Потапов, вы давно на строительстве?

П о т а п о в. С семнадцати лет.

Л ю б а е в. Значит, это не первая ваша стройка?

П о т а п о в. Конечно. Одиннадцатая.

Л ю б а е в. На тех стройках получали премии?

П о т а п о в. Получал.

Л ю б а е в. Не отказывались?

П о т а п о в. Не отказывался.

Л ю б а е в (поглядев на Батарцева и Соломахина, чтобы привлечь их внимание). Так неужели наша стройка хуже тех, где вы раньше работали? А, товарищ Потапов?

П о т а п о в. Хуже не хуже… Мне уже на пенсию скоро — пора уже, чтобы лучше было! А для наглядности я могу нарисовать одну неделю нашей работы. Нарисовать?

Любаев неопределенно пожимает плечами.

П о т а п о в (Айзатуллину). Нарисовать, Исса Сулейманович?

А й з а т у л л и н. Рисуйте, рисуйте…

Б а т а р ц е в (раздраженно). Вы говорите, говорите!

П о т а п о в (спокойно). Хорошо. Возьмем хотя бы прошлую неделю. В понедельник бригада простояла полсмены без бетона. Во вторник бригада простояла полсмены без бетона. В среду бригада простояла полсмены без бетона. А почему? Цемент на стройке есть, щебенки навалом, песка навалом, бетонный завод на ходу! А мы без бетона сидим. Почему?

Л ю б а е в. Очевидно, потому, что мощности бетонного завода не соответствуют еще нашим потребностям.

П о т а п о в. Так вы мне скажите: Потапов, завтра тебе бетона не будет. Я другим делом займусь. Но мне же этого не говорят! Заявки мои принимают! Говорят, жди, будет бетон! (Батарцеву.) И все три дня так, Павел Емельянович. Это что, объективная причина невыполнения плана?

Батарцев молчит.

Берем четверг. Толя, я двери когда искал, в четверг или в пятницу?

Т о л я (вскочив). В четверг!

П о т а п о в. Так вот, в четверг. Надо мне поставить три двери. Заявку подал, написал по форме: какие двери, сколько дверей, куда привезти. А дверей нет. Звоню. А мы, говорят, и не собираемся вам двери возить. Как так? Я же заявку подал! Ну и что — заявка, мы двери вообще не возим. Надо — приезжай сам, ищи свои двери. Еду. А что делать? Есть у меня два петеушника — одного взял, и поехали. Приехали. Павел Емельянович, вы давно были на складе столярки?

Б а т а р ц е в (буркнул). Это не имеет значения.

П о т а п о в. Вы полюбопытствуйте, Павел Емельянович. Очень интересный склад. Там порядок — как после Куликовской битвы. Полдня с этим мальчишкой, с Колькой, искали три двери! И они там были, я их нашел! Это что, тоже объективная причина невыполнения плана, Павел Емельянович?

Батарцев молчит.

Берем пятницу. Вообще обхохочешься. Сделали мы один фундамент в компрессорной. Постарались, отлично сделали (кивнул на Зюбина): Сан Саныч — свидетель. Две недели трудились. И вот приходит представитель заказчика. Братцы, говорит, вы же не тот фундамент сделали! Как не тот? Я чертеж волоку: вот, гляди, тютелька в тютельку! А он: что вы, братцы, мы вашему тресту давным-давно выдали другой чертеж! Тут будет импортная машина стоять — этот фундамент не пойдет! Звоним в техотдел: был новый чертеж на фундамент такой-то? Подождите, говорят, поглядим. Поглядели. Да, говорят, такой чертеж у нас имеется, завтра пришлем… Три месяца, Павел Емельянович, не могли переправить чертеж — из треста на участок! Это что, тоже объективная причина невыполнения плана? А теперь в субботу и воскресенье, выходные дни, будем отбойными молотками долбить. Собственными руками уничтожать собственный труд!..

Б а т а р ц е в (по телефону). Наташа, сейчас же позвоните в техотдел, пусть Осетров свяжется со мной, я в парткоме!

П о т а п о в (продолжает). А убыток какой? Фундамент-то тысчонку стоит. Кто за него заплатит? (Батарцеву.) Вы из своего кармана не положите, верно? Не скажете бухгалтеру — я плохо руковожу, денег мне не давайте?!

Л ю б а е в (возмущенно). Товарищ бригадир, вы все-таки думайте, прежде чем сказать! Павел Емельянович за ваш счет не наживается, он не капиталист!

П о т а п о в. Ну и что — не капиталист! Может, нам за то, что мы не капиталисты, надо медали выдавать? Ордена? Премии? (Любаеву.) Между прочим, Роман Кириллович, то, что капиталист награбил, рано или поздно рабочий класс у него заберет! А вот этот фундамент, который мы отбойными молотками будем долбить, уже никогда и никому не достанется! А ведь у меня, товарищи члены парткома, половина бригады — пацаны. Их же надо как-то воспитывать, прививать уважение к ремеслу. А на чем прививать? На вот этих примерах? Вы знаете, что мне сказал Колька Шишов, с которым я двери искал? Когда мы возвращались со склада, он говорит: «Да-а, коммунизм-то, видать, не скоро построится!»

С о л о м а х и н. И что вы ему ответили?

П о т а п о в. Ничего не ответил.

А й з а т у л л и н (внезапно поднялся). Товарищ бригадир, почему вы явились на заседание партийного комитета в нетрезвом виде?

Стало тихо. Соломахин настороженно вскинул голову. Любаев насупился. Все смотрят на Потапова.

П о т а п о в (вскочив). Я?! Вы что? Вы что говорите?

А й з а т у л л и н (спокойно). Я говорю, что вы выпили и в таком виде пришли на партком.

Т о л я (вскочив). Как вам не стыдно!

П о т а п о в (беря себя в руки). А вы можете это доказать?

А й з а т у л л и н. А вы — можете доказать? То, что вы говорите, вы можете доказать? На каком основании вы утверждаете, что у треста не было объективных причин для изменения плана? Видите ли, ему двери не привезли! Ну и что? Вы же обвиняете трест в том, что он подложным путем выбил себе премию! (Батарцеву.) Он же поэтому отказался от премии! В знак протеста! (Потапову.) В таком случае шли бы прямо к прокурору, если здесь жулики! Как можно говорить о делах треста, об огромной организации, насчитывающей три тысячи человек, делать далеко идущие выводы, не имея за душой элементарного представления, что в этом тресте происходит, в какой он живет обстановке, что у него есть, чего у него нету? Безобразие!

Т о л я (Потапову, шепотом). Достать?

П о т а п о в. Сиди тихо.

Л ю б а е в. Разрешите, Лев Алексеевич, два слова.

Соломахин кивает.

(Повернувшись к Айзатуллину.) А мне, Исса Сулейманович, вполне понятно, почему Потапов отказался от премии. И я не нахожу здесь никакого желания охаять трест! Я даже в этом не нахожу никакой особенной погони за заработками, за деньгами. Товарищи, давайте поставим себя на место Потапова. Что видит Потапов каждый день с утра до вечера? Каждый день с утра до вечера он видит то одни, то другие недостатки в работе нашего треста. Действительно, недостатки есть. Я, правда, не стал бы на себя брать такую ответственность — утверждать, что у нас их больше, чем на любой другой стройке СССР. Но они есть. И Потапов их остро воспринимает. Они его выводят из себя. Они ему мешают нормально работать. В конце концов они ему просто мешают получать удовольствие, радость от своего труда. Вот что здесь важно!.. (Меняет интонацию.) Другое дело — способен ли Потапов со своей бригадирской колокольни составить себе объективное представление о положении дел в масштабах треста? (Поворачивается к Потапову.) Вы поймите, товарищ Потапов, у вас в результате каждодневного, так сказать, общения с неритмичной подачей бетона и прочим произошел в сознании некоторый перекос в сторону наших внутренних недостатков. Причем в этом вы совершенно не виноваты. Потому что каждый человек видит жизнь со своей горки… (Поворачивается к Соломахину.) Что я предлагаю, Лев Алексеевич. Надо кому-нибудь из нас, членов парткома, посетить эту бригаду. Надо потолковать с товарищами. И я уверен, после такой беседы многое встанет на место…

К о м к о в (резко). Да чего там толковать?! Потапов, ты хоть знаешь, какой главный недостаток у тебя в бригаде?

П о т а п о в (с вызовом). Не знаю!

К о м к о в. Тогда я тебе скажу. У тебя в бригаде никудышный бригадир! Что значит — тебе не дали бетона? А ну пускай попробуют мне бетона не дать! (Усмехнулся.) Один раз попробовали: я вышел в ночь, Павел Емельянович, а бетона нет. Так я тогда сел в самосвал и к директору бетонного завода на квартиру! Организовал ему подъемник в три часа ночи, посадил в машину — и на завод. И бетон был! И до сих пор есть!.. Чтоб я пошел на склад искать двери? Извините! Нет дверей — телеграмму в райком партии: «Сижу без дела. Бригадир Комков», И будут двери. На сто лет вперед! Ты плохо руководишь бригадой, Потапов. Может быть, не умеешь? Тогда скажи — найдут замену. (Черникову.) Пожалуйста, я могу вам сосватать бригадира, Виктор Николаевич. Вот такой парень у меня есть. Огонь! Комкова за пояс заткнет. Серьезно.

А й з а т у л л и н (Мотрошиловой, сокрушаясь). Как можно! Как можно с бухты-барахты давать оценку тресту! Сколько самоуверенности должно быть в человеке!

М о т р о ш и л о в а (громко). А все потому, что дисциплины нет! (Поворачивается к Батарцеву.) Потапов про простои правду говорит, Павел Емельянович. На сто процентов с ним согласна. Вот у меня был случай. В двадцать шестое управление затребовали кран. Причем как затребовали! Орут. Пишут докладные. Стоим!.. Значит, погрузили мой кран на трейлер, привезли. Смонтировали. А работы-то нет! Не нужен им кран, оказывается! Он им только через неделю понадобился! И я эту всю неделю, честное слово вам говорю, сидела ка верхотуре, в кабине, и вязала внучке носки!..

А й з а т у л л и н. Дорогая Александра Михайловна! Никто же не говорит, что на стройке не бывает простоев. Бывают! Но вот вы — вы же не стали из этого случая делать выводы по всему тресту!

М о т р о ш и л о в а. Не стала…

А й з а т у л л и н. А он стал! Вот же о чем идет речь!

Л ю б а е в (вдруг). Слушайте, а не напрасно ли мы все кипятимся? (Соломахину.) Лев Алексеевич, я вообще подозреваю, что товарищи сгоряча отказались от премии, сделали жест, а теперь и рады бы дать задний ход, но уже неудобно. Ведь вся стройка уже знает!

К о м к о в. Та-ак! Ясно. Он значит (кивнул на Потапова), сделал глупость, а сейчас партком должен думать, как ему из этой глупости выкрутиться! И ради этого собирались?!

Л ю б а е в. Олег Иванович, ну что ты все время в бутылку лезешь? Конечно, надо помочь товарищам. А как же! Надо же найти какое-то разумное объяснение этому ихнему «отречению» от премии — чтобы хоть не смеялись над ними!..

П о т а п о в (перебивает). Минуточку, Роман Кириллович! Я еще не утонул — меня спасать не надо! (Толе.) А ну-ка, достань!

Толя словно только и дожидался этой команды — мигом полез под стол и исчез там. Общее недоумение. Потапов невозмутимо ждет. Наконец растрепанный, взлохмаченный Толя вылез из-под стола со своей сумкой в руках: сумка расстегнута, битком набита всякой всячиной; видно, что Толя долго шарил там и что-то безуспешно искал.

(Гневно.) Ну?!

Т о л я (торопливо бормочет). Сейчас, сейчас… (Ставит сумку на стол и поочередно; вещь за вещью, вынимает: рубашку, шахматную доску, старые джинсы, книжку, мотоциклетную деталь, старый берет, брезентовые рукавицы… — все это он передает Потапову.)

Толины вещи — у Потапова в обеих руках, на плече, на шее. Потапов выхватывает из Толиных рук предмет за предметом. Наконец извлек то, что искал…

Вот. (Передает Потапову две тетради в клеенчатых переплетах.)

Потапов шепотом сказал Толе какое-то выразительное слово, кинул ему его вещи, выхватил тетради. Толя как попало сунул вещи в сумку и толкнул ее снова под стол.

П о т а п о в (держит тетради в руке, спокойно). Я, Исса Сулейманович, знаю, что, ежели что-то говоришь, надо доказывать. Я, Роман Кириллович, знаю, что с седьмого этажа видно дальше, чем с третьего. Вот в этих тетрадях, товарищи члены парткома, имеются расчеты, которые черным по белому доказывают, что тот первоначальный план трест выполнить мог! Никаких причин не было план уменьшать. Так что премию мы взяли незаслуженно и незаконно! (Потряс тетрадями.) Здесь все доказано! (Протягивает тетради Соломахину.) Пожалуйста! От бригады Потапова — парткому на память. Только, надеюсь, не на долгую…

Сначала в комнате очень тихо. Потом — очень шумно. Кто-то встает за спиной Соломахина, чтобы взглянуть в тетради. Батарцев взял себе одну тетрадь. Листают, спрашивают. Только один Фроловский безучастен.

К о м к о в (встал). Лев Алексеевич, кажется, мы здесь не в кошки-мышки играем. То он три дня скрывал, почему от премии отрекся, теперь тетради под столом прячет! (Потапову.) Ты что явился сюда — издеваться над парткомом? Тактикой занимайся у себя в бригаде, а не здесь! (Соломахину.) Я предлагаю, учитывая поведение Потапова на парткоме, как коммуниста Потапова наказать! Да, наказать, Лев Алексеевич!

М о т р о ш и л о в а (Потапову). Действительно, некрасиво получается. Зачем скрывал-то?

Потапов не отвечает.

С о л о м а х и н (негромко). Товарищи, давайте не будем становиться в позу обиженных. Человек принес расчеты — очень хорошо. Давайте заниматься расчетами Потапова, а не поведением Потапова.

К о м к о в. Так мы, Лев Алексеевич, превратим партком черт знает во что!

Соломахин не отвечает.

А й з а т у л л и н (он уже успел полистать одну из тетрадей). Потапов, у вас какое образование?

П о т а п о в. У меня?

А й з а т у л л и н. Да, у вас.

П о т а п о в. У меня в бригаде один человек кончает строительный институт, один на третьем курсе, двое учатся в техникуме…

А й з а т у л л и н. А лично у вас?

П о т а п о в. А лично у меня девять классов.

А й з а т у л л и н. Сколько, сколько?

П о т а п о в. Девять классов.

С о л о м а х и н. Значит, эти расчеты делала вся бригада?

П о т а п о в. Да, вся бригада. Под моим руководством.

К о м к о в (резко). Никогда не поверю, чтобы бригада такими делами занималась… весь трест обсчитали!

Л ю б а е в (с улыбкой). Олег Иванович, не горячись! Меня, например, радуют эти тетради! Понимаете, Лев Алексеевич, даже если эти расчеты не очень точны, а я в этом не сомневаюсь…

П о т а п о в (перебивает). Почему это вы не сомневаетесь?

Л ю б а е в. Да вы не торопитесь, выслушайте сначала! Я же не против вас хочу сказать, наоборот — за вас! Поймите только: провести такого рода анализ даже опытным экономистам не так-то просто. Дело не в том, товарищ Потапов, точны ваши расчеты или не точны…

П о т а п о в (перебивает). Как это — не в том?! Именно в том!

Л ю б а е в. Вы поймите, уже одно то, что вы, бригада, взяли в руки карандаш, начали считать, одно то, что вы задумались о целом тресте, — это уже само по себе говорит о вашем коллективе с самой хорошей стороны! Понимаете? Тут важно само чувство ваше, ваше желание вмешаться, не смириться с теми простоями, которые имеют место! Понимаете? (Соломахину.) Что я предлагаю, Лев Алексеевич. Сейчас нам дальше вести этот разговор смысла не имеет…

П о т а п о в (перебивает). Как — не имеет? Я же дал расчеты!

Л ю б а е в. Но расчеты ваши надо проверить. Никто же не может, вот так полистав, сказать — правильно все или неправильно!

П о т а п о в. Что надо проверить — согласен.

Л ю б а е в. Дорогой товарищ Потапов, так я ведь об этом и говорю! Сейчас надо заседание парткома закрыть и в рабочем порядке организовать комиссию по проверке этих расчетов… Вот и все!

А й з а т у л л и н. Подождите. Еще далеко не все! (Потапову.) Товарищ бригадир, у меня к вам имеется вопрос. (Листает тетрадь.) Где вы взяли такие данные, как: общее количество простоев по тресту за год, выработка на одного работающего по месяцам, сводка наличных ресурсов, остатки ресурсов на первое января… Причем у вас тут показано: отдельно материалы, поступившие железнодорожным транспортом, отдельно — автомобильным транспортом, отдельно — речным транспортом. Где вы взяли все эти цифры, меня интересует?

Потапов молчит.

В чем дело — почему молчите?

П о т а п о в. На этот вопрос я отвечать не буду.

А й з а т у л л и н. Как это — не будете? Я прошу ответить! Зачем же нам разбираться с вашими расчетами, если вы от нас скрываете… Давайте отвечайте!

П о т а п о в. Я сказал: на этот вопрос я отвечать не буду. Вы разбирайтесь по существу, а где я взял, у кого — не имеет значения.

А й з а т у л л и н (торжественно). Лев Алексеевич! У меня очень сильные подозрения, что за спиной Потапова кто-то стоит!

С о л о м а х и н. Кто же этот злодей, Исса Сулейманович?

А й з а т у л л и н. А ваша ирония неуместна, Лев Алексеевич! Я понимаю, вы бы желали, чтобы все, что говорит Потапов, было правдой, и я знаю, зачем вам это надо!

Б а т а р ц е в (резко). Прекратите, Исса Сулейманович!

А й з а т у л л и н. Павел Емельянович! Потапов — подставное лицо! Эти данные (ткнул пальцем в тетради) могли быть взяты или у меня в плановом отделе треста, что совершенно исключено, или у товарища Черникова! Что совершенно не исключено!

Б а т а р ц е в. Исса Сулейманович, я вас прошу прекратить. Меня не интересует, где были взяты эти данные!

А й з а т у л л и н. А меня, Павел Емельянович, это очень интересует. Прошу прощения, но я нахожусь сейчас не у вас в кабинете. Пора положить конец той совершенно невыносимой атмосфере, которую в тресте создал Черников. А вы, Павел Емельянович, своей бесконечной добротой и терпимостью поощряете его, я вам об этом не раз говорил! И предупреждал, что это к хорошему не приведет! Ведь работать невозможно. Любое указание, любое распоряжение треста Черниковым торпедируется. Все воспринимается в штыки! Все берется под подозрение! А с тех пор, как Черников потерял надежду занять пост главного инженера треста, стало просто невыносимо! Короче говоря, Лев Алексеевич, прошу вас, несмотря на ваши личные симпатии к Виктору Николаевичу и те большие надежды, которые вы возлагаете на его исключительные таланты, внести в этот вопрос полную ясность: я хочу знать, кто дал Потапову цифры!

С о л о м а х и н (спокойно, негромко). Я вас очень прошу, товарищ Потапов, объясните партийному комитету, где вы взяли данные, которыми интересуется Исса Сулейманович. Возник вопрос, надо его снять.

П о т а п о в. Лев Алексеевич, я не могу этого сделать. Понимаете, не могу!

Торжествующая улыбка на лице Айзатуллина.

С о л о м а х и н (Черникову). Виктор Николаевич, может, вы нам что-нибудь скажете?

Черников молчит.

А й з а т у л л и н. А вы напрасно молчите, Виктор Николаевич. То, что я здесь сказал, опровергнуть ведь невозможно.

Ч е р н и к о в (презрительно усмехнувшись). Зачем же вы требуете от меня каких-то слов, если опровергнуть невозможно?

А й з а т у л л и н. Значит, вы согласны? (Ткнул в тетради.) Ваша работа?

Черников молчит.

Молчание — знак согласия, Виктор Николаевич!

Ч е р н и к о в (холодно). Исса Сулейманович, я инженер. Я предпочитаю более точную логику, чем логика поговорок.

А й з а т у л л и н. Значит, вы не согласны?

Черников молчит.

Л ю б а е в (как всегда, добродушно). Товарищ Потапов, я сейчас вот о чем подумал. Ведь ваша бригада трудится в управлении Виктора Николаевича. Почему же вы вдруг сделали анализ всему тресту, а не своему родному управлению? (Поворачивается к Черникову.) Логично было бы наоборот, верно, Виктор Николаевич? А он почему-то управление оставил в стороне и взялся за трест. (Потапову.) Как это объяснить?

П о т а п о в. Очень просто, Роман Кириллович. Мы пытались сделать расчеты по управлению, но у нас ничего не вышло.

А й з а т у л л и н. Очень интересно! Значит, по управлению не вышло, а по тресту вышло?!

П о т а п о в (стараясь быть спокойным). Правильно. Я когда в Мурманске работал — у нас трест был в Москве, и там все на управление замыкалось. А здесь — нет. Тут же все в руках треста. Бетон, склады, чертежное хозяйство, отдел комплектации. Тут хозяин всему — трест. От управления мало зависит.

Л ю б а е в. Тогда такой вопрос. Вам известно было, что между начальником вашего управления, Виктором Николаевичем, и руководством треста существуют определенные трения?..

Б а т а р ц е в (перебивает). Прекратите! (Айзатуллину.) Кому мы можем поручить проверку расчетов Потапова, Исса Сулейманович?

А й з а т у л л и н (сухо). Милениной.

Б а т а р ц е в. Очень хорошо. Дина Павловна Миленина — лучший экономист треста, товарищ Потапов.

С о л о м а х и н. Я думаю, что для ускорения дела, Павел Емельянович, надо двух человек назначить.

А й з а т у л л и н (вскочив). Вы уже не доверяете моим сотрудникам?! Дина Павловна — честнейший человек! Или вы мне не доверяете? Что вообще происходит?

Б а т а р ц е в (поднялся). Успокойтесь, Исса Сулейманович! Пусть будет два человека. Это ж для ускорения дела.

А й з а т у л л и н. Хорошо. В таком случае этим вторым человеком буду я. Вы не возражаете, Лев Алексеевич?

С о л о м а х и н (вынужденно). Не возражаю.

Б а т а р ц е в. Теперь давайте срок назначим. Я предлагаю две недели. Не возражаете, Лев Алексеевич?

С о л о м а х и н. Не возражаю.

Б а т а р ц е в (поворачиваясь к Потапову). Значит, товарищ Потапов, давайте еще раз уточним позиции. Вы ставите вопрос о том, что тресту был необоснованно скорректирован план. Так?

П о т а п о в. Так.

Б а т а р ц е в. Доказательством чего служат вот эти две тетради. Так?

П о т а п о в. Так.

Б а т а р ц е в. Теперь мы вашему анализу делаем наш анализ и через две недели докладываем вам результат. Так?

П о т а п о в. Так.

Б а т а р ц е в. Все? Есть еще вопросы, жалобы, пожелания?

П о т а п о в. У меня есть просьба.

Б а т а р ц е в. Какая просьба?

П о т а п о в (обращается к Соломахину). Лев Алексеевич, я прошу партком задержаться на десять минут. Я сейчас приведу человека, который давал нам цифры.

На сцене общее недоумение, замешательство.

Б а т а р ц е в. Товарищ Потапов, нас не интересует, кто вам давал эти цифры, и не надо никого сюда приводить. Мы проверим ваши расчеты и доложим вам результат…

С о л о м а х и н. Объявляется перерыв на десять минут!

Батарцев смотрит на Соломахина. Соломахин молчит.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Действие как бы возвращается: та же мизансцена, что в конце первого действия, до просьбы Потапова.

Б а т а р ц е в. Все? Есть еще вопросы, жалобы, пожелания?

П о т а п о в. У меня есть просьба.

Б а т а р ц е в. Какая просьба?

П о т а п о в. Лев Алексеевич, я прошу партком задержаться на десять минут. Я сейчас приведу человека, который давал нам цифры.

Б а т а р ц е в. Товарищ Потапов, нас не интересует, кто вам давал цифры, и не надо никого сюда приводить…

С о л о м а х и н. Объявляется перерыв на десять минут!

П о т а п о в  убегает. После небольшой паузы все задвигались, встали.

Черников вновь извлек из своего большого черного портфеля, прислоненного к ножке стула, книжку в яркой обложке, устроился поудобнее, стал читать. Фроловский пересел на соседний стул, раскинул вольно локти, лбом уткнулся в стол — решил вздремнуть. Айзатуллин унес обе тетради Потапова к окну, поближе к свету и, даже не садясь, облокотись о подоконник, снова стал тщательно изучать их, делая оттуда выписки в свой блокнотик — двумя авторучками сразу, очевидно, разного цвета. Здесь же, у окна, суетится Мотрошилова — она поочередно снимает с батареи свои не до конца отмытые сапоги и медленно рукой прощупывает их изнутри. Сапоги еще влажные — вздохнув, она опять их пристраивает за шторкой. Батарцев резко поднимается и выходит из комнаты, затем появляется на авансцене, как бы в коридоре, и там вышагивает. Комков тоже ходит взад и вперед, но в комнате. А Толя тем временем занимается своей сумкой: вынул ее из-под стола, поставил на стул, все содержимое вытряхнул на соседний стул и стал не торопясь заталкивать в сумку свое имущество.

Л ю б а е в (Толе, шутливо). Телохранитель! Кого же, интересно, сейчас твой Потапов приведет?

Т о л я (не отрываясь от своего дела). Он же сказал — человека!

Л ю б а е в. А фамилия у человека имеется?

Т о л я. Имеется.

Л ю б а е в. Какая?

Т о л я. Не знаю.

М о т р о ш и л о в а. Человек-то этот где работает? У вас в управлении?

Т о л я. Не знаю.

К о м к о в (на ходу, со злостью). Потапов-два растет! Во — усы! Копия!

Т о л я. А у нас, между прочим, вся бригада усатая! До одного! (Черникову. Яркая обложка его книжки Толю уже давно заинтересовала, он даже специально приседал на корточки, чтобы снизу разглядеть название.) Виктор Николаевич, вы что читаете?

Ч е р н и к о в (нарочно коверкая слово). Дю-дюктив!

На авансцене Батарцев останавливается.

Б а т а р ц е в (Соломахину). Лев Алексеевич! На минуточку!

Соломахин через двери выходит к Батарцеву.

(Сухо.) Лев Алексеевич, я хочу понять, что происходит?

С о л о м а х и н. В каком смысле?

Б а т а р ц е в. А в том смысле что я хотел бы знать, чего ты добиваешься? Ты очень странно и непонятно для меня ведешь сегодня партком. Решил поднять большой шум вокруг этой истории?

С о л о м а х и н. А вы бы как хотели?

Б а т а р ц е в. Я, дорогой мой, всегда хочу одного: чтобы у нас с тобой по любому вопросу было одно мнение, а не два!

С о л о м а х и н (сдержанно). У меня окончательного мнения пока еще нет. Я хочу разобраться.

Б а т а р ц е в. Разбираться тоже надо с умом!..

Соломахин не отвечает — оба стоят молча, думая о своем.

В комнате парткома.

М о т р о ш и л о в а (Толе). А Потапов ваш женатый?

Т о л я. А как же! На Лиде. Она в детском саду работает. Вообще-то она маляр четвертого разряда, но Машка у них болеет всю дорогу, и Лида нянечкой устроилась в Машкин детсад. В заработке они потеряли, конечно, но зато надежнее. И Танька там же.

М о т р о ш и л о в а. Какая Танька?

Т о л я. Ну, вторая. А может, первая. Они с Машкой близнецы…

На авансцене.

Б а т а р ц е в. Знаешь, в чем твоя беда, Лев Алексеевич? Твоя беда в том, что ты чувствуешь себя над коллективом, а не внутри коллектива!

С о л о м а х и н. Я чувствую себя секретарем парткома, не больше. Но и не меньше! А вы хотели бы, чтобы партком находился на положении одного из отделов треста. Есть производственный отдел, плановый отдел, отдел комплектации и наряду с ними есть еще и партком…

Б а т а р ц е в (рассмеявшись). Побойся бога, Лев Алексеевич! Ты что, всерьез считаешь — я стремлюсь подмять под себя партком? Да ведь я ни одной планерки, ни одного совещания не начинаю, пока ты не сядешь рядом! Спроси Иссу, любого начальника отдела — сколько раз бывало: придут с бумагой, а я не подписываю, идите, говорю, в партком, согласуйте со Львом Алексеевичем! Я ни одного решения не принимаю без согласования с парткомом, лично с тобой!

С о л о м а х и н. А Черников?

Б а т а р ц е в. Что — Черников? Ну что — Черников! Нельзя Черникова главным инженером, понимаешь? Я хотел, но нельзя!

С о л о м а х и н. Потому что Исса Сулейманович поставил ультиматум: он или Черников?

Б а т а р ц е в (задушевно). Лев Алексеевич, я Витю Черникова люблю! Ты его знаешь год, а я — ого сколько! Но Витя Черников умудрился восстановить против себя все управление треста. Если сделать его главным, в этом здании начнется… это самое… бой быков! Коррида! А мы, Лев Алексеевич, вышли сейчас на финиш, девять месяцев до пуска осталось! А потом — или грудь в орденах или голова в кустах! Вот так! Мне сейчас нужен трест, единый как кулак!.. А ты говоришь, я партком зажимаю. Я же, наоборот, стараюсь сейчас любую мелочь согласовывать, чтобы было полное единство!

С о л о м а х и н. Правильно. Вы очень любите согласовывать со мной пустячки, третьестепенные вопросы. А когда речь заходит о вещах принципиальных?

Б а т а р ц е в. Например?

С о л о м а х и н. Например, еще месяц назад, оказывается, производственный отдел представил вам анализ, согласно которому пуск комбината в этом году находится под серьезной угрозой срыва! А я узнал об этом только сегодня, да и то совершенно случайно!

Б а т а р ц е в (опять рассмеявшись). Дорогой мой парторг, пуск — это такая хитрая вещь, которая всегда будет находиться под угрозой срыва. А мы с тобой должны умудриться, это наше дело, как, несмотря на все угрозы, комбинат пустить! И мы это сделаем! Но только не надо самим себе палки в колеса вставлять. Потаповские тетрадки — это дела прошлого года. Понимаешь? А нам с тобой, Лев Алексеевич, сейчас надо смотреть вперед, а не назад!..

В комнате парткома Зюбин разговаривает с Любаевым.

З ю б и н (продолжая). …а я тут еще учиться решил на старости лет, вы же знаете. Черников меня сам и сагитировал… Он понимает, а новый придет — мне, скажет, прораб нужен, а не заочник.

Л ю б а е в. А Черников что, точно увольняется?

З ю б и н. По всему получается, уйдет он теперь…

Звонит телефон. Комков на ходу подхватывает трубку.

К о м к о в (по телефону). Але! Потапова позвать? А его здесь нету. Нет, не кончился партком… Бригадир-то ваш?.. Жару дали вашему бригадиру… побежал проветриться! (Кладет трубку.)

Пока он разговаривал, в комнату вошла молодая женщина. Это  М и л е н и н а. На ней мягкое, светлое, красивого свободного покроя пальто и маленькая меховая шапочка. А на ногах, как у большинства здесь, резиновые сапоги. Приоткрыв дверь, поискала кого-то глазами, не нашла и вновь закрыла дверь. Но через мгновение все-таки нерешительно вошла.

М и л е н и н а. Здравствуйте.

Л ю б а е в (увидев Миленину, возбужденно). О! Исса Сулейманович! К тебе! Здравствуйте, Дина Павловна!

А й з а т у л л и н (поднял голову, снял очки, обрадованно). Дина Павловна! Вам уже передали? (Хлопнув рукой по тетрадям.) Видите? Нашлись, с позволения сказать, экономисты…

Батарцев и Соломахин входят в комнату.

Б а т а р ц е в (широко поведя рукой в сторону Айзатуллина и Милениной — Соломахину). А ты говоришь — Исса! Смотри! Не успели решить, а она уже здесь, Миленина! Уже он объясняет ей задание… и во всем он так! (Подойдя поближе, Милениной.) День добрый, Дина Павловна! Как квартира новая? Довольны? (Соломахину, шутливо.) Даже на новоселье не пригласила! А книг, говорят, у нее, книг… читать все равно некогда, хоть поглядеть бы! (Милениной.) А? Позволите?

Миленина, продолжая стоять, неловко повела рукой — мол, заходите, буду рада.

А й з а т у л л и н. Кстати, Лев Алексеевич, я хочу попросить Дину Павловну остаться на заседании парткома, вы не возражаете? Ей это будет полезно.

С о л о м а х и н. Пожалуйста.

В дверях появляется  П о т а п о в.

П о т а п о в (громко). Лев Алексеевич, все в порядке.

С о л о м а х и н. Подождите… вы же пошли человека позвать!

П о т а п о в. А я позвал! Вот — человек! (И кивком головы указал на Миленину.)

Общее замешательство.

А й з а т у л л и н (еще не веря). Вы, Дина Павловна? Вы? Почему же вы мне не сказали? Дина Павловна, дорогая! Почему вы от меня это скрыли?

Миленина молчит. Потапов стоит за ее спиной, за спиной Потапова стоит Толя, готовые каждую секунду вмешаться и прийти на помощь. Все окружили их.

Б а т а р ц е в. Ничего не понимаю!

С о л о м а х и н. Садитесь, товарищи, продолжим?

Садятся, но кто где, прежнего порядка уже нет. Миленина продолжает стоять.

Б а т а р ц е в (нетерпеливо). Так ваше участие в этих расчетах в чем, собственно, заключается?

М и л е н и н а (негромко). Ну… сама идея, сам принцип такого анализа принадлежит бригаде. Принцип довольно оригинальный. Они начали копать снизу, с простоев. И все расчеты делали они. Конечно, я во многом помогала — кое-какими коэффициентами, дала им все необходимые цифры… в конце я все расчеты тщательно проверила. Они безукоризненны.

К о м к о в. А почему, простите, именно к вам обратились?

М о т р о ш и л о в а. Вот-вот!

М и л е н и н а. Я по совместительству преподаю математику на подготовительных курсах… Туда ходят ребята из этой бригады: Толя Жариков, например (кивнула в сторону Толи), Валера Фроловский…

Фроловский неловко кашлянул.

Они просили меня помочь. А потом познакомили меня с Василием Трифоновичем. (Улыбнулась Потапову.)

Б а т а р ц е в (перебивая, ошарашенно, Фроловскому). Так это у него в бригаде твой парень?

Ф р о л о в с к и й. У него.

Б а т а р ц е в (Потапову). У тебя?

П о т а п о в. У меня.

Б а т а р ц е в (Фроловскому). И тоже от премии отказался?

Фроловский опускает голову.

Гриша, как же так? Ты, выходит, все знал, в курсе дела! Не пришел, не предупредил… И тут сидишь молчишь?

Фроловский не отвечает.

Ну и денек! Открытие за открытием! (Закуривает.)

С о л о м а х и н. Дина Павловна, в чем, по вашему мнению, ценность этого анализа?

Батарцев быстро взглянул на Соломахина.

М и л е н и н а. В том, что он провел четкую разграничительную линию между тем, что зависело от нас, и тем, что от нас не зависело. Насколько мне известно, идея этого расчета возникла у ребят после одного спора: одни говорили — «у нас вообще так», порядка, мол, не было, нет и не будет никогда, а другие, в том числе и Василий Трифонович, всю вину возлагали на руководство стройки. (Поворачивается к Потапову.) Ничего, что я все рассказываю?

П о т а п о в. Ничего, ничего.

М и л е н и н а (продолжает). Главный вывод этого анализа я бы сформулировала так: оказывается, мы страдаем не столько от дефицита стройматериалов, сколько от собственной неорганизованности.

Черников улыбается.

М о т р о ш и л о в а. Что же получается: руководство треста сознательно пошло на обман, чтобы премию выбить? (Милениной.) Так надо понимать?

М и л е н и н а. Я не могу сказать, чтобы здесь был сознательный, заранее обдуманный обман. Я по себе сужу. Когда Василий Трифонович первый раз объяснил мне, с какой целью они задумали свой анализ, я была абсолютно убеждена, что они заблуждаются. Я была уверена: этот анализ наверняка докажет, что у треста были самые веские основания скорректировать план. Ведь я прекрасно знала — стройка недополучила целый ряд конструкций, материалов. Об этом так много всегда говорили — на всех совещаниях, на планерках. Но точных расчетов никто не делал. А когда посчитали, получилось, что Василий Трифонович прав… Очевидно, желание руководства, чтобы на стройке все выглядело хорошо, сильно преувеличило значение недопоставленных материалов. Психология взяла верх над фактами… Я могу про себя сказать, если бы не Василий Трифонович, мне бы в голову никогда не пришло сделать подобный анализ! Зачем он? Зачем доказывать, что мы плохие? Мы-то в отделе у себя привыкли думать всегда наоборот: как доказать, что мы лучше других. Это же наш трест!.. А у рабочих, оказывается, обзор гораздо просторнее, и они гораздо объективнее, гораздо спокойнее, строже смотрят на свою стройку… У них этого нашего трестовского патриотизма гораздо меньше. (Мотрошиловой.) Вы меня про руководство спрашиваете? Я, например, уверена, если бы такой расчет (показала на тетради) был бы у Павла Емельяновича на столе до того, как он ходатайствовал об изменении плана, он не стал бы этого делать.

Л ю б а е в. Но почему вы все-таки не сказали Иссе Сулеймановичу? Это же не просто так? Серьезнейшие расчеты! Почему вы ему не сказали, что делаются такие расчеты, что они есть?

Миленина молчит.

Б а т а р ц е в (очень сухо). А почему Потапов из вашего участия делал тайну? Это уже совсем непонятно.

М и л е н и н а (оглядываясь на Потапова). Нет, тут совсем другое. Я думала, Павел Емельянович, что когда расчеты будут готовы, мы пойдем к вам, покажем, объясним…

Б а т а р ц е в (перебивая). Почему же вы так не сделали?

М и л е н и н а. Я сейчас объясню… На днях ко мне пришли ребята. Всей бригадой. Василий Трифонович сказал: поскольку сейчас дают премию, бригада решила от нее отказаться. Он сказал, что и я тоже должна так сделать. Раз они так решили, очевидно, это имело смысл. Но я… я не смогла. (Смутившись.) Я не из-за премии, конечно… в смысле не из-за денег… просто я как-то не умею, не готова к таким… В общем, мне показалось, что это не совсем правильно. Мы тогда даже поспорили, и даже из бригады кое-кто со мной согласился… (Оглянувшись на Потапова.) Василий Трифонович, ничего, что я рассказываю?

Потапов кивает.

Но потом они все же остались при своем решении. А я премию получила. После этого, я так думаю, Василий Трифонович и не стал упоминать мое имя. Может быть, он подумал, что я боюсь неприятностей, не знаю. Во всяком случае, я ему не поручала делать тайну из моего участия. И когда он пришел сейчас за мной, я даже обрадовалась. Я не жалею, что так получилось и что вам теперь все известно.

С о л о м а х и н. Дина Павловна, вы близко узнали бригаду. Какое же у вас от нее впечатление?

М и л е н и н а. Ребята, по-моему, в основном очень толковые. Искренние, честные. До всего хотят докопаться, понять… Видите ли, я жила здесь на стройке довольно одиноко, а теперь у меня есть друзья, (Улыбнулась.) Недавно на охоту меня взяли. Я первый раз в жизни стреляла. В утку.

Б а т а р ц е в (с горечью). Стреляли в утку, а попали в трест!

М и л е н и н а (помолчав, тихо). В утку я не попала…

С о л о м а х и н. Спасибо, Дина Павловна, что пришли и помогли нам разобраться. И спасибо еще за то, что вы были так внимательны, когда рабочие к вам обратились за консультацией и за помощью.

М и л е н и н а. До свидания. (Уходит.)

Все молчат. Вдруг начинает подавать сигналы селектор. Соломахин нажимает кнопку.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Павел Емельянович! Это Осетров!

Б а т а р ц е в (раздраженно). Что такое?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Я не знаю. Мне передали — срочно с вами связаться.

Б а т а р ц е в. Правильно вам передали. Почему был задержан чертеж на фундамент для компрессорной? Почему такое совершенно непростительное безобразие?!.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Я все понимаю, Павел Емельянович. Так получилось. Прошу прощения.

Б а т а р ц е в. Так вот, чтобы вы еще лучше понимали… В субботу возьмете весь свой отдел в полном составе и к восьми утра прибудете на компрессорную! В распоряжение бригадира Потапова! Он вам вручит отбойные молотки и будете долбить свой никому теперь не нужный фундамент! Вам ясно?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Ясно…

Б а т а р ц е в. Имейте в виду, я лично приеду на площадку и буду смотреть, как вы долбите! (Выключает селектор.)

После небольшой паузы поднимается Потапов.

П о т а п о в (Батарцеву). Я хочу уточнить, Павел Емельянович. Наши расчеты теперь уже не надо проверять? Или как?

Молчание.

Выходит, не надо. (Поворачивается к Соломахину.) Тогда я хочу, Лев Алексеевич, от имени бригады внести предложение парткому. Можно?

Л ю б а е в. Какое еще предложение?

С о л о м а х и н. Пожалуйста.

П о т а п о в. Значит, так. Поскольку план нам скостили неправильно и незаконно, моя бригада предлагает поставить вопрос перед главком, чтобы перевыполнение плана нам зачеркнули. И восстановили тот старый план, который мы могли выполнить, но не выполнили. Чтобы было все по правде. Второе. Поскольку премия дадена нам липовая, моя бригада предлагает всю эту премию вернуть обратно в Госбанк! Все тридцать семь тыщ! Это чужие деньги, и надо их вернуть. Вот такое у нас предложение, Лев Алексеевич. Оно принято единогласно на собрании бригады. (Достает из внутреннего кармана пиджака сложенный листочек.) Вот протокол. (Протягивает Соломахину листочек.)

Батарцев тяжело вздыхает. Пауза.

К о м к о в. Это что же ты предлагаешь — деньги обратно у людей забрать?

П о т а п о в. Да, забрать.

К о м к о в. Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты знаешь, что может быть, если такое сделать?

П о т а п о в. А что может быть?

К о м к о в. А все что угодно! Люди тебе что, игрушки? То дали, то забрали! Вот ты семнадцать лет на стройках — был хоть один случай такой?

П о т а п о в. Не было. Ну и что? А мы поставим так вопрос — и будет! И тогда что-то изменится на этой стройке! Когда мы вернем премию все до одного, когда нам зачеркнут третье место, когда из хороших мы станем плохими, как и есть по правде, и весь этот позор переживем — а позор большой будет! — тогда дела пойдут по-другому!.. Так что, Лев Алексеевич, я предложение внес и прошу решить: принимается оно или не принимается!

Т о л я. Да или нет?!

Пауза.

Б а т а р ц е в. О-хо-хо! (Соломахину.) Ты знаешь, Лев Алексеевич, о чем я сейчас подумал? Ведь скоро наступит такое время в недалеком будущем, когда никто не захочет садиться, так сказать, в руководящие кресла.

Ф р о л о в с к и й (усмехнувшись). По-моему, ты преувеличиваешь, Павел Емельянович…

Б а т а р ц е в. Не знаю, не знаю. Может быть, преувеличиваю, а может быть, и преуменьшаю. Но я бы сейчас с величайшим удовольствием поменялся вот с ним (показывает на Потапова) местами! И чтобы не он, а я встал и сказал: у меня есть одно предложение! Премию вернуть! Перевыполнение зачеркнуть! А управляющего трестом Потапова Василия Трифоновича перечеркнуть! Я просто хочу себя почувствовать в положении человека, который может подняться и вот так взять и сказать! Я никогда не был в таком положении. В сорок пятом вернулся с фронта, мне было двадцать три года. Год проработал на заводе. Четыре года институт. И все! А потом время от времени кто-то поднимался и говорил: Батарцева надо перечеркнуть! Я всегда был виноват. Я тот, который виноват! (Фроловскому.) Напрасно своего Валерку в институт толкаешь, Гриша! Он сколько у нас работает?

Ф р о л о в с к и й. Восемь месяцев.

Б а т а р ц е в. Пожалуйста! Мальчишка проработал восемь месяцев, и он уже отказался от премии! Уже от его имени — ведь от его имени тоже! — сидит здесь бригадир и говорит: перечеркнуть Батарцева, перечеркнуть Соломахина!.. Ну, вот ты, Лев Алексеевич, ты как относишься к его предложению? Если так — по первому движению души?

Пауза.

С о л о м а х и н. Я думаю, Павел Емельянович, что если мы примем предложение Потапова, это будет правильно.

Б а т а р ц е в. Так… Хорошо! (Поднимается и начинает ходить взад и вперед по комнате.) Спасибо за откровенность, Лев Алексеевич! (Останавливается перед Соломахиным.) Но только объясни мне, пожалуйста, почему так получается: он — «за», ты — «за», а я — «против»? Всей душой против! Почему ты такой свободный человек, а я весь, понимаешь, в цепях и этих самых… веригах?! Почему?

С о л о м а х и н. Павел Емельянович, давайте послушаем членов парткома. Вы уже знаете, что я «за», я знаю, что вы «против», послушаем других товарищей.

Батарцев резко отодвигает стул и садится.

(Комкову, который сидит первый с правой стороны.) Олег Иванович, тебе слово.

К о м к о в (встает). Я не знаю, был ли кто из вас на стройке, когда премию давали? Товарищи дорогие, это же был праздник! Люди были рады, довольны, по-человечески все восприняли! А теперь что? Допустим, все тут правильно (показал на тетради). Допустим. Но при чем люди, при чем рабочие? Я категорически против предложения Потапова, Лев Алексеевич! Как хотите рассуждайте, но рабочие не виноваты!

С о л о м а х и н. А как нам быть с этими тетрадками?

К о м к о в. А вы их в сейф положите, Лев Алексеевич, и пускай они там на здоровьечко лежат! Поздно теперь ручками махать! Если надо кого-то наказать — давайте накажем. Давайте! Но забирать деньги — нельзя! Лев Алексеевич, это — ра-бо-чи-е! Понимаете?

П о т а п о в. Ну и что — рабочие? Они что — бестолочь? Или как? Не чепай его, а то взбрыкнется? Рабочий!.. Не надо, Комков, пугать рабочими. Я — не пугало, и ты — не пугало. Пожалуйста, соберите всех бригадиров стройки, я буду сам объяснять. Почему надо от этой премии отказаться. Почему эта премия — ни рабочему лично, ни государству лично — невыгодная!

К о м к о в. А я считаю, что рабочие эту премию заслужили! Вот просто так, заслужили, и все! Ну хотя бы тем, что они были готовы и тот, первоначальный план выполнить и перевыполнить. От них не зависело. Они бы сделали. И еще сделают!

С о л о м а х и н. Премия все-таки выдается за реальные результаты, а не за желаемые и не за возможные в принципе.

К о м к о в. Но эта премия уже выдана, Лев Алексеевич. Вы-да-на! (Садится.)

Л ю б а е в (поднимается). Товарищи, давайте поймем одно. Чего добивается Василий Трифонович? Конечно же, он, во всяком случае, как я понимаю, добивается не изъятия премии. Он просто хочет, чтобы в тресте было больше порядка. Вот его цель. Но это ведь и наша общая цель тоже. Лев Алексеевич, что я предлагаю. Необходимо срочно выработать серьезный, продуманный, реальный план мероприятий по улучшению организации труда на стройке. Предварительно составить анкеты, раздать бригадирам, мастерам, послать делегации на передовые…

П о т а п о в (перебивая). Я не согласен!

Л ю б а е в. Почему это вы не согласны?

П о т а п о в. Потому что у нас таких планов мероприятий навалом! Оргтехмероприятий. Мероприятий по улучшению качества. Мероприятий по улучшению количества. Еще есть по сокращению, по уменьшению, по увеличению и не знаю еще по чему! А толку нет никакого!

Л ю б а е в. Хорошо, давайте сделаем так. Соберем всех инженерно-технических работников треста и попросим товарища Потапова Василия Трифоновича, исходя из этих расчетов (показал на тетради), выступить перед ними с докладом. Я считаю, что это будет иметь большое воздействие. И вообще это хорошо — когда рабочий как равный выступает перед инженерами! Лев Алексеевич, вы согласны?

П о т а п о в (едко). Роман Кириллович, а чего уж мелочиться — инженеров треста собирать? Давайте соберем министров, начальников главков, ученых — и я встану перед ними как равный и буду их уму-разуму учить! Здорово, правда? А потом по телевизору всем покажем! На весь Союз прогремим! А Александра Михайловна в это время будет на спицах носки внучке вязать — в кабине башенного крана!

Л ю б а е в. Уважаемый Василий Трифонович! Как я понимаю, вы внесли свое предложение для того, чтобы заострить вопрос. И в таком качестве я ваше предложение приветствую! Если же вы действительно хотите, чтобы тресту опять корректировали план и прочее… тогда, извините, мне непонятен исток ваших действий! Показные жесты никому не нужны, Василий Трифонович!

С о л о м а х и н. Короче говоря, вы против, Роман Кириллович?

Л ю б а е в (поворачивается лицом к Соломахину). В таком случае — да. Против. (Садится.)

С о л о м а х и н. Вас прошу, Александра Михайловна.

М о т р о ш и л о в а (сидя). Я опять насчет дисциплины скажу, Лев Алексеевич. (Батарцеву.) У нас на стройке, Павел Емельянович, нет слова «нельзя». Все можно у нас. Опоздать на работу — можно. Ничего не будет. Прогулять — можно… Чертеж, видите, тоже можно не прислать вовремя, тоже ничего не будет. Наш трест, Павел Емельянович, двор без забора, везде можно пройти! А когда все можно — коллектива не получится! Даже муж и жена, если все можно, — уже семьи не будет… Вот я крановщица. Мой кран по рельсам ходит: отсюда и до сих пор. И высоту имеет определенную. Так и в тресте: надо, чтобы рельсы были по всем вопросам. (Толе.) Во, улыбается! Дисциплина, рельсы, свободы нет… Ты свободно думай, куда рельсы эти проложить и какие, а что они нужны — это уж точно!..

А й з а т у л л и н (перебивает). Александра Михайловна! Вы скажите, как к предложению Потапова относитесь?

М о т р о ш и л о в а. Хорошо отношусь!.. Толковое предложение. Когда у людей высчитывать начнут, каждый задумается! Почему дают премию, люди не спрашивают, а почему отнимают — спросят. И это хорошо.

Телефонный звонок.

Л ю б а е в (в трубку). Слушаю!.. Потапов не может подойти к телефону, идет партком! (Кладет трубку, всем.) Товарищи, давайте закругляться, а то бригада Потапова явится сюда в полном составе демонстрировать единство!

Соломахин кивает Фроловскому — его очередь выступать. Фроловский поднимается. Батарцев на секунду взглянул ему в глаза и отвернулся.

Ф р о л о в с к и й. Тяжелый вопрос сегодня решается у нас, товарищи. На мой взгляд, он вот в чем состоит. Как бы вам объяснить? Например, один мужчина может разрешить своей жене пойти вечером в кино с соседом. Он считает, что это нормально. А другой мужчина — стоит его жене улыбнуться кому-то в автобусе, так он ей такой скандал закатит дома, что стены дрожат. И это он считает вполне нормальным. Весь вопрос в том, где у нас в душе проходит граница между допустимым и недопустимым!.. Знаете, у меня на днях уже был один партком. Дома. Вечером прихожу — жена сообщает: так и так, у нас новости. Валерка отказался от премии, вся бригада у них отказалась. Я поднял его с постели: «Это правда?» «Правда, папа», Так вот, завтра утром, говорю, ты пойдешь в кассу и получишь свою премию! И больше в этой бригаде ноги твоей не будет! А он стоит передо мной в трусиках: «Я могу уйти из дома, папа, но из бригады не уйду!» Дело дошло до того, что жена кинулась нас разнимать… Я всю ночь проговорил со своим сыном. Как мужчина с мужчиной. И как работник треста с работником треста. Так вот, там, у меня на кухне, за столом, прав был мой сын. А здесь, за этим столом, прав Потапов!.. (Батарцеву.) Паша… Я не знаю, как это случилось… Но с каких-то пор ненормальное мы считаем нормальным, недопустимое — допустимым, неположенное — положенным!.. Вчера Валерка говорит: «Ну, что папа, ты, конечно, завтра выступишь против нашей бригады?» — «А почему ты так думаешь?» — «А потому, говорит, что Павлу Емельяновичу наш поступок наверняка не понравится, а ты против Павла Емельяновича никогда в жизни не пойдешь». И добавил: «Я могу тебе, папа, совет дать. Ты завтра на партком не ходи. Скажи — заболел». Вот такие дела, Павел Емельянович. Извини меня, но я — за предложение Потапова. (Садится на свое место, закуривает.)

Поднимается Айзатуллин — его очередь.

А й з а т у л л и н. Я убежден, товарищи члены парткома, что мы должны быть честными. Но я не убежден, что мы должны быть глупыми! Я тебя, Григорий Иванович, слушал и никак не мог понять, где я, собственно, нахожусь — в институте благородных девиц или на крупном современном производстве? Как-никак мы деловые люди. Не очень, правда, еще деловые, но все-таки! А вы посмотрите, в каком идиотском положении мы можем сейчас оказаться! Совсем недавно мы доказывали, требовали, умоляли — измените нам план! С большим трудом главк пошел нам навстречу. С большим трудом! А теперь мы должны поехать в этот же главк и таким тоненьким голоском сказать: тут у нас один бригадир подсчитал, что, оказывается, план мы выполнить могли, так что, пожалуйста, восстановите его… Это же скандал! Все наши отношения с главком немедленно летят к чертовой матери! Ведь после того, как главк подписал нам изменение плана, он за это отвечает больше, чем мы! Вы понимаете, что отсюда вытекает? Товарищи, давайте не витать в облаках! Для нас очень важно то обстоятельство, что руководство главка относится к тресту доброжелательно! Это отражается и на снабжении, и на фонде заработной платы, и на других жизненно важных вещах. Ведь пока еще не роботы решают вопросы, а люди. И нам очень важно, чтобы те люди, которые решают вопросы, уважали нас… Тут Дина Павловна говорила: мы слишком любим свой трест! Да, любим! Это закон жизни — стараться, чтобы твоя организация выглядела лучше! И этот закон главк понимает. А вот то, что предлагает Потапов, — этого главк не поймет!.. Так же нельзя. Пришел Потапов, принес две тетрадочки, и сразу все пошло вверх тормашками! А если бы товарищ Потапов не работал в нашем тресте? Если бы нам немножко меньше повезло в жизни? Тогда, очевидно, вопрос не стоял бы. Значит, все зависит от одного человека?..

С о л о м а х и н. Один человек — это не так мало, Исса Сулейманович. Вот, скажем, взять вас. Если бы на вашем месте был другой…

А й з а т у л л и н (не сдержавшись). Если бы на моем месте был другой, вас бы давно всех разогнали!.. (Садится.)

С о л о м а х и н (обращаясь к Зюбину). У вас будет что-нибудь, Александр Александрович?

Зюбин, который за все время не произнес ни слова, встает.

З ю б и н. Тут Павел Емельянович упрекнул меня премией. Дескать, я ее не заслужил. Так вот, Павел Емельянович, завтра утром я свою премию сдам обратно в кассу. Можете меня снимать, я пойду работать к Потапову в бригаду. Простым бетонщиком. Вы, Павел Емельянович, наверное, не знаете, что значит на нашей стройке работать прорабом. Это значит, Павел Емельянович, бегать с утра до вечера высунув язык, как собака! Я здесь с первого колышка — и не было ни одного дня нормального, спокойного! (Сел. Но тут-же встал снова.) И еще я хочу сказать Комкову. Запомни, Комков, тебе до Потапова далеко. Ты — только за себя. Хватать за горло — твой метод. Но уже скоро такие бригадиры, как ты, уйдут в тень… Не улыбайся. Ты в передовиках ходишь только потому, что на стройке порядка нет! (Снова садится, на этот раз окончательно.)

С о л о м а х и н (Черникову). Виктор Николаевич… вы будете говорить?

Ч е р н и к о в (не сразу, сидя). Как я понимаю, если предложение Потапова будет принято, Павла Емельяновича снимут с работы. (Помолчав.) Я от всей души поддерживаю это предложение.

А й з а т у л л и н (вскочив). Вы карьерист! Вы бы всех тут уволили, одного себя оставили! Когда вам светила должность главного инженера, вы поддерживали Павла Емельяновича! А теперь осмелели? Рано хороните! (Резко поворачивается к Соломахину.) Это вы виноваты, что партком принимает такой оборот! Лично вы! Поторопились: «Я — за». Вы что, думаете, если свою точку зрения как секретарь парткома высказали первым, вас обязательно поддержат?

С о л о м а х и н. Успокойтесь. Ничего страшного не происходит.

А й з а т у л л и н. Значит, вы согласны с заявлением Черникова?

С о л о м а х и н. Я считаю, надо сначала выслушать Черникова.

А й з а т у л л и н. А по-моему, сейчас не время обсуждать этот вопрос!

С о л о м а х и н (Черникову). Прошу вас, Виктор Николаевич…

Ч е р н и к о в. А мне больше сказать нечего.

Возможно, препирательства продолжались бы еще, но поднялся Батарцев.

Б а т а р ц е в (старается говорить спокойно). Пока Павла Емельяновича еще не уволили из треста, он, с вашего позволения, скажет несколько слов. Честно говоря, я не ожидал, что наш сегодняшний разговор зайдет так далеко. И не буду скрывать, я в некоторой растерянности. От многого, что я здесь сегодня видел и слышал. Но раз уже пошло в эту сторону, то, я думаю, надо идти до конца. Вы, товарищ Потапов, и понятия не имеете, в какой момент, в какое сложнейшее переплетение обстоятельств вы влезли со своими тетрадочками!.. Я собирался доложить об этом членам парткома несколько позже, не сегодня, но вот придется сделать это сейчас. (Пристально посмотрел на Соломахина.) Вы все знаете, что к концу этого года страна ждет от нас пуска комбината. Та продукция, которую будут здесь выпускать, уже разнаряжена, расписана на десятки предприятий. И даже за рубеж! Так вот, я должен вам сообщить: пуск комбината под угрозой срыва!

Соломахин вскинул голову.

(Прямо встретил его взгляд.) Да, Лев Алексеевич, к сожалению, дела обстоят именно так… Нам придется пускать комбинат без некоторых объектов. Без центральной лаборатории. Без ремонтно-механической базы. И без очистных сооружений.

С о л о м а х и н. Павел Емельянович, нам никто не позволит пускать комбинат в урезанном виде!

Б а т а р ц е в (резко). А почему нам позволили три года назад начинать строить этот комбинат задом наперед?! Труб не было! Технической документации не было! А план был! И вместо того чтобы сначала провести подземные коммуникации, построить дороги, построить базу, я начал возводить здания, цеха, класть стены! А начало стройки, чтоб вы знали, — это ген, из которого потом все дальнейшее произрастает! Вы посмотрите на нашу площадку: все перекопано, перерыто, вся технология нарушена! А почему? Потому что мы так начали! (Чуть спокойнее.) Теперь я хочу вам объяснить, товарищ Потапов (поворачивается к Потапову), почему так беспокойно ведет себя сегодня Исса Сулейманович. Дело в том, что, пока вы с Милениной делали свой анализ (показывает на тетради), он (кивает на Айзатуллина) сидел ночами и делал другой расчет. Расчет, доказывающий, что с первого дня строительства трест был поставлен в такие условия, которые дают нам сегодня право настаивать на изъятии из пускового комплекса некоторых объектов!..

С о л о м а х и н. А почему партийный комитет ничего не знает об этом расчете?

Б а т а р ц е в. Потому что он еще не готов, Лев Алексеевич. Я от партийного комитета ничего не скрывал и скрывать не намерен. Хотя ты меня в этом сильно подозреваешь! (Потапову.) Я не хочу сказать, что здесь (показал на тетради) — неправда. Если брать отдельно тот год, который здесь (опять похлопал по тетрадям) отражен, то все точно. Все правда. Но эта правда в немалой степени порождена той правдой, которую в своем анализе показывает Исса Сулейманович. Вы все учли, за исключением того момента, что стройка была начата технологически неверно… А теперь представьте, что и ваши тетрадочки и расчет Иссы Сулеймановича — он на днях будет готов — вместе и одновременно поступят в главк! Товарищи, спросят нас, в чем дело? Вот у вас какие резервы (он потряс тетрадочками Потапова), вот где собака зарыта! В вашем неумении организовывать труд людей! А не в том, что вы не так начали! И ходатайство наше об изменении пускового комплекса будет отклонено! Пускайте, скажут! Полностью, как надо, пускайте, и никаких гвоздей!.. Стройка будет поставлена в тяжелейшее положение. (Соломахину.) Полного пуска все равно не будет, Лев Алексеевич. А будет кошмар штурмовщины, причем бесполезной… (Потапову.) Я вас прошу, очень вас прошу, товарищ Потапов, и как человек, проживший на свете пятьдесят два года, и как управляющий трестом, заберите свои тетради. Снимите с повестки дня свое предложение! Поверьте мне — это будет во всех отношениях и правильно и справедливо. Поверьте, что я вас прошу об этом не потому, что боюсь наказания за срыв пуска. Во всяком случае, не только поэтому.

Наступило молчание. Соломахин было встрепенулся, хотел что-то сказать, но не стал. Очевидно, он решил сначала послушать, что ответит управляющему Потапов. Все сейчас смотрят на Потапова. Потапов, опустив голову, молчит. Тогда поднялся Комков. Он взял со стола обе тетрадки и подошел с ними к Потапову.

К о м к о в (протягивая тетради). От парткома бригаде Потапова на память. Надеюсь, на до-о-олгую!

Потапов взял тетради. Он прошел несколько шагов и остановился перед Батарцевым.

П о т а п о в (негромко, Батарцеву). Зачем же вы начали, Павел Емельянович?

Б а т а р ц е в. Что — зачем я начал?

П о т а п о в. Стройку зачем вы начали?

Б а т а р ц е в (усмехнувшись). Вы, наверное, думаете, если я управляющий, я уже все могу? У меня был приказ. Был план!

П о т а п о в. И вы не сопротивлялись?

Б а т а р ц е в. Чему я должен был сопротивляться?

П о т а п о в. Ну, чтоб не начинать в таких условиях. Вы же знали наперед, чем дело кончится.

Б а т а р ц е в. Сопротивлялся, товарищ Потапов, как же вы думаете! Конечно, сопротивлялся!

П о т а п о в. А как вы это делали, Павел Емельянович?

Б а т а р ц е в. В главке разговаривал, с руководством главка: втолковывал, доказывал! Матом даже ругался!

П о т а п о в. А они?

Б а т а р ц е в. А они меня по спине хлопали: ничего-ничего, все будет нормально…

П о т а п о в. А вы?

Б а т а р ц е в (уже раздражаясь). Что — я?!

П о т а п о в. Но вы же могли поставить вопрос ребром. В крайнем случае — написать заявление: или отодвиньте начало строительства, пока не будет все, что положено, или сымайте с должности.

К о м к о в. А ты, оказывается, Потапов, наивный парень! Ну и сняли бы Павла Емельяновича. Пришел бы другой и начал!

П о т а п о в. Не скажи! Когда вопрос ребром ставится, люди начинают думать. Прояснение в мозгах происходит, когда вопрос ребром ставится.

Л ю б а е в. Ну, это же несерьезно, Василий Трифонович! Заявление, ребром… Вы опять рассуждаете с горки бригадира.

П о т а п о в. А вы гляньте, что получается, Роман Кириллович! Павел Емельянович — со своей горки — говорил тут, что у меня простои потому, что в стране с планированием плохо. А я вот вижу — со своей горки, — что именно Павел Емельянович тем, что начал стройку, когда ее начинать нельзя было, это самое планирование и запутал. (Батарцеву.) Тут крупная промашка с вашей стороны, Павел Емельянович… (Кладет тетради на стол.)

Б а т а р ц е в (Потапову, мягко). Вот здесь сидит начальник ваш — Виктор Николаевич. Вы уже поняли, что относится он ко мне далеко не дружелюбно. Но даже он вам скажет, как я не хотел тогда начинать стройку. В чем угодно я грешен, но только не в этом.

Ч е р н и к о в. Лев Алексеевич, разрешите?

Соломахин кивает.

Я не собирался говорить, но уж раз меня призывают в свидетели — скажу. (Встает.) Вы неточно выразились, Павел Емельянович. Это неправда, что вы не хотели начинать стройку. Вы хотели не хотеть! Понимаете? Эмоций было много, а практических шагов ноль… Вы помните — три года назад, примерно на этом месте, где мы сейчас сидим, стояли вы, я, Григорий Иванович и Айзатуллин. Эта земля тогда еще не нюхала бетона. Ничего еще не было: ни хорошей работы, ни плохой работы. Просто была земля, и стояли четыре человека, которым поручили на этой земле построить комбинат… Я хорошо помню ваши слова. «Ребята, — сказали вы тогда, — это же так здорово, что мы начинаем строить на совершенно новом месте!» Сейчас самое главное — все продумать, все учесть, самое главное, вы говорили тогда, правильно начать стройку. Как и сегодня, вы говорили, что начало стройки — это ген. И добавили: я вас уверяю, все беды строительства оттого, что неумно, необдуманно начинают. Не конец — делу венец, сказали вы тогда, а начало! И еще крикнули громко, на весь лес: на-ча-ло! Вы говорили тогда: я клянусь вам — до тех пор пока мы не проложим по всей площадке подземку, пока не сделаем все дороги, ни один объект, ни одна стена не будет начата!.. А потом, полгода спустя — вы помните? Когда уже начали, когда уже все пошло не туда, но еще можно было исправить положение, вы помните, мы сидели у вас дома до двух часов ночи. Договорились: черт с ними, с квартальными показателями, с прогрессивками, с премиями — надо решать главное: пуск! Клянусь тебе, Виктор Николаевич, сказали вы, что больше ни одного нового объекта начинать не будем! И я в очередной раз поверил: нет, все-таки Павел Емельянович — это Павел Емельянович! А через неделю — телефонограмма: приступить к строительству нового объекта!.. Как будто и не было ночного разговора. Я позвонил: «Павел Емельянович, как же так?» — «Виктор Николаевич, дорогой мой, не волнуйтесь, надо с этим кварталом расправиться, а потом уже все будет по-другому». Но я вам тогда еще верил. Верил, что ничего страшного, как вы говорили, что все уладится, как вы говорили, что главное сейчас — не портить отношения с главком, как вы говорили. Я думал: «не портить отношения с главком» — это ваша тактика, а это оказалось вашей стратегией, Павел Емельянович… Да, мне несколько обидно, что вы решили не назначать меня главным инженером. Но вы знаете, Павел Емельянович, мне больше обидно не за себя, а за вас. Вы сами предложили мне эту должность, вроде поддерживали мои идеи, мои планы перестройки работы треста… Но стоило Иссе Сулеймановичу сказать «нет» — и вы пошли на попятную. Не потому, что вы Иссу Сулеймановича цените и уважаете больше, чем меня. Нет. А потому, что Исса Сулейманович вписывается в вашу стратегию. Потому, что его знаменитая пословица: «Я перед главком отчитываюсь за каждый квартал в отдельности, а не за всю жизнь сразу» — это в конечном счете и ваша пословица, Павел Емельянович… Вы сложный человек. Это правда. И это меня всегда подкупало. Но теперь я знаю: сложность — это не качество. Это всего лишь структура. Сложный может быть и хорошим и плохим… Вы виноваты, Павел Емельянович, в том, что мы тогда так начали стройку. И в том, что мы ее сейчас так заканчиваем! (Кончил говорить, но не садится и в упор продолжает смотреть на Батарцева, ожидая ответа.)

Павел Емельянович молчит. Тогда заговорил Соломахин.

С о л о м а х и н. Ну что же… Я думаю, все высказались, — пора уже что-то решать. Давайте будем определяться…

А й з а т у л л и н (перебивает). Подождите! Я хочу спросить… вас, Лев Алексеевич, вас, товарищ Потапов, и вас, товарищ Черников. Я хочу спросить… почему, я хочу вас спросить, для того, чтобы работать нормально, всего лишь нормально, я подчеркиваю, — управляющий трестом должен был совершить чуть ли не подвиг? Ведь в этом вы обвиняете Павла Емельяновича! Он должен был, по-вашему, ставить вопрос ребром, сопротивляться, рисковать своим положением, которого он добился всей своей жизнью! И все это во имя того, чтобы работать элементарно нормально! Товарищи, это же абсурд! Это же ненормально, когда для того чтобы работать нормально, надо быть героем! Почему так, я вас спрашиваю?

З ю б и н (вскакивает). Да при чем здесь подвиг?! При чем героизм?! Почему вот эти расчеты сделал Потапов, а не вы, Исса Сулейманович?! Вы свой долг — элементарный, я подчеркиваю! — не выполнили, а ему из-за этого приходится подвиг совершать. Это вы его заставляете быть героем! Потому что за все наши просчеты, за все наши ошибки, за все наши трестовские патриотизмы расплачивается он! Ниже уже не на кого перекладывать! Но скоро этому придет конец! Потому что Потаповых будет с каждым днем все больше и больше… и они в конце концов заставят всех работать честно! Заставят! (Сел.)

С о л о м а х и н (спокойно). Товарищи, я хочу предложить вашему вниманию проект решения, который одновременно является и моей точкой зрения по затронутым здесь очень серьезным вопросам. Значит, предлагается следующее постановление. (Берет в руки листочек, на котором раньше записывал.) Первое. Партийный комитет полностью одобряет принципиальные действия коммуниста товарища Потапова и возглавляемой им бригады. Второе. Партийный комитет обязывает управляющего трестом Батарцева ознакомить руководство главка с расчетами бригады Потапова и на основании этих расчетов поставить вопрос о ликвидации ранее внесенной в годовой план треста ничем не оправданной корректировки. Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

А й з а т у л л и н (перебивает, горячо). Нельзя! Не нужно этого делать! Нельзя заниматься самоубийством!

С о л о м а х и н (спокойно). Товарищи, я еще вот что должен отметить. Необоснованной корректировкой плана мы извратили само понятие социалистического соревнования. Какое же это соревнование, если оно зависит не от реальных усилий коллектива, а от манипуляций с цифрами? (Помолчав.) Пункт третий. Партийный комитет предупреждает управляющего трестом Батарцева о принципиальной недопустимости некомплексного пуска комбината.

А й з а т у л л и н (не выдержав). Значит, по-вашему, лучше сорвать вообще пуск?

С о л о м а х и н. Я считаю, что лучше — для государства лучше! — сдать комбинат несколько позже, но зато в абсолютно качественном и законченном виде. Конечно, за срыв срока кто-то поплатится. И это, очевидно, будем мы с вами, Павел Емельянович. Но это не может быть оправданием. Вы, Павел Емельянович, здесь говорили — вы начинали стройку не по-человечески. Не было одного, не было другого, не было третьего. А сейчас вы, Павел Емельянович, пробивая идею усеченного пуска, заставляете тем самым директора будущего комбината тоже начинать так, как три года назад начинали вы. У него тоже не будет одного, другого, третьего. И тоже будет руками разводить — я не виноват, объективные причины! А эти объективные причины не с неба падают! Они рождаются безответственностью… Зачем же, спрашивается, это делать? Во имя чего? Ведь этот комбинат наш не только теперь, когда мы его строим. После того как мы его сдадим — он тоже будет нашим! И я себе не мыслю здесь, в стенах парткома, другого взгляда на эти вещи.

Он еще не кончил — резко прозвенел телефонный звонок. Трубку поднял Любаев.

Л ю б а е в (раздраженно). Идет партком! (Положил трубку, но телефон зазвонил снова.) Ну что такое?! Я же сказал — идет партком!.. Что? Да, слушаю вас. Так… Так… Хорошо, передам. (Положил трубку — многозначительно и выжидательно обвел всех глазами.)

М о т р о ш и л о в а (нетерпеливо). Ну?

Л ю б а е в. Товарищи, небольшое сообщение. (У него вдруг вырвался нервный смешок.) Звонили из бухгалтерии. Вот только сейчас бригада Василия Трифоновича (вежливый кивок в сторону Потапова) получила премию!

П о т а п о в (растерянно). Что?

Л ю б а е в. Ваша бригада получила премию. (И развел руками.)

М о т р о ш и л о в а. Ох ты, господи!..

Айзатуллин откровенно ухмыльнулся.

К о м к о в (Потапову). Ничего не поделаешь. Жизнь свое берет.

Никто не смотрит на Потапова. Но тут, словно очнувшись, вскочил  Т о л я  Ж а р и к о в.

Т о л я. Подождите! Это неправда! Это все подстроено! (Схватил каску.) Вася, я сейчас на мотоцикле, все уточню! (Вдруг сообразив.) Нет, я по телефону! (Кидается к телефону в каске.) Але! Але! Мне бухгалтерию тридцать третьего управления! Бухгалтерия? Тридцать третьего управления? Из парткома говорят! Насчет бригады Потапова! Премия! Откуда известно, что они премию получили?.. Все?.. Нет, вы фамилии зачитайте! Да, слушаю… Голованов? (Подпрыгнул от радости.) Какой еще Голованов, у нас нет такого! (Потапову.) Я ж говорил, Вася! (В трубку.) Лучше я вам буду называть фамилии, а вы смотрите, получил или не получил! Шишов! Шишов Николай! (Просияв.) Не получил? (Всем победно.) Колька Шишов не получил! (В трубку.) А Фроловский Валерий?.. Ага, не получил! А говорите, все! Матвеев Егор?.. (Забеспокоившись.) Нет, вы хорошо проверьте!.. И роспись его стоит? Ну ладно… Самохвалова смотрите… (Упавшим голосом.) Тоже получил? Кириллов… Никитенко… Корольков… Иван Иванович… Тоже получил?.. Курочкин… Петров… Так… Так… Ну ладно, спасибо вам… (Кладет трубку, повернувшись к Потапову.) Всего двенадцать человек получили. А еще говорят — вся бригада! (И внезапно, с отчаянием.) Вот гады!

Потапов тяжело поднимается. Пока Толя звонил в бухгалтерию, он сидел неподвижно, с застывшим лицом, положив на стол большие, судорожно сжатые кулаки. Теперь он встал. Хочет что-то сказать и не может. Поворачивается, берет со стола тетради и слепо идет к двери.

Вася! (Рванулся было следом, но Соломахин с силой положил ему руку на плечо.)

Дверь за  П о т а п о в ы м  захлопнулась.

Эх, черт! Это ребята, наверно, потому и звонили — хотели Васю предупредить… (Рванулся к столу, схватил свою сумку. Батарцеву.) Ну что, Павел Емельянович, довольны?.. (Выходит.)

Пауза.

А й з а т у л л и н (сухо). Думаю, пора расходиться, товарищи. Хватит.

Все поднимаются, чтобы уходить.

С о л о м а х и н. Партком продолжается, Исса Сулейманович! (Встает. С нарастающей горячностью.) Я считаю, оттого что часть бригады получила премию, для нас с вами ничего не изменилось! Я считаю, если мы сейчас не примем предложение Потапова, нас, как партком, надо гнать отсюда к чертовой матери! Мы умеем и любим подниматься на трибуну и говорить красивые слова о рабочем классе! Он у нас и грамотный, и современный, и умный, и культурный, и настоящий хозяин своей стройки! А когда он сюда пришел, этот хозяин, к нам, когда он выложил все, что у него наболело, мы его не узнали! Сначала мы решили, что он враг! Потом мы подумали, что он демагог! Потом мы пришли к выводу, что он подставное лицо! А потом мы сказали: ты парень хороший, но, пожалуйста, забери назад свои тетрадочки! Они нам мешают! А вы знаете, Исса Сулейманович, почему эти двенадцать человек получили сейчас премию? Потому что они не верят! Не верят, что Потапов чего-нибудь добьется, что можно что-нибудь изменить на этой стройке! Так неужели мы сейчас подтвердим это? Во имя чего мы так поступим? Во имя чего мы погубим в людях самое важное — веру в то, что ты не пешка в этой жизни, что ты можешь что-то изменить, переиначить, сделать лучше? Мы — члены Коммунистической партии Советского Союза, а не члены партии треста номер сто один! Такой партии нет и никогда не будет!..

Зуммер селектора прерывает Соломахина.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у (радостный голос уже знакомой нам женщины-начальницы). Павел Емельянович, докладывает Стекольникова! Вы меня слышите? Павел Емельянович, с домами все в порядке! Все четыре дома сдали! Так что квартальный план в кармане! Этот дом — ну, который не готов у нас был, — так что я придумала: я сначала повела комиссию в два дома, потом на обед свезла их — в столовую, а после обеда я повела их опять в один из тех домов, которые они уже смотрели до обеда! (Смеется.) Они и не заметили! Приняли один дом два раза! Дома-то все одинаковые! Представляете! Павел Емельянович? Вы меня слышите, Павел Емельянович?..

Батарцев подошел к селектору и выключил его. Все молчат.

С о л о м а х и н. Ставлю на голосование предложение коммуниста Потапова. Кто за это предложение — прошу поднять руку. Голосуют члены парткома (И сам поднял руку.)

Подняла руку Мотрошилова. Поднял руку Фроловский.

Опустите. Кто против?

Против — Айзатуллин, Комков и Любаев. Трое — «за», трое — «против». Не голосовал лишь Батарцев. Странное у него сейчас лицо.

А вы, Павел Емельянович? Воздержались?

Б а т а р ц е в (встрепенувшись). Нет, отчего же, я «за». (Поднял руку и так подержал ее немного — один. Потом медленно опустил.)

С о л о м а х и н. Большинством голосов предложение товарища Потапова принимается. Заседание партийного комитета считаю закрытым. Все свободны.

Никто не встает. Все сидят за столом, только Батарцев стоит в стороне.

Б а т а р ц е в (негромко, грустно). Будь здоров, Лев Алексеевич. Я пойду домой. (Ушел.)

Остальные продолжают сидеть молча.

К о м к о в (поднялся). Ну чего сидим — пошли!

Никто ему не ответил. Махнув рукой, сел обратно.

Ф р о л о в с к и й (вздохнув). Александре Михайловне хорошо — она в Польшу едет…

К о м к о в. В Болгарию она едет!

Они продолжают сидеть молча — каждый думает о своем, — пока не опустился занавес.

З а н а в е с.

1974

Ион Друцэ

СВЯТАЯ СВЯТЫХ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

КЭЛИН АБАБИЙ — гвардии рядовой в отставке, колхозный труженик.

МАРИЯ — односельчанка Кэлина, одинокая женщина, прозванная Святой.

САНДУ — ее сын-подросток, мечтающий поступить в пехотное училище.

МИХАЙ ГРУЯ — друг детства Кэлина и Марии, бывший фронтовик, занимающий высокие государственные посты.

СЕКРЕТАРШИ, работающие с товарищем Груя в разные периоды его жизни:

ДЕВУШКА-БЛОНДИНКА.

ДЕВУШКА-БРЮНЕТКА.

ДЕВУШКА В БЕЛОМ ПЛАТОЧКЕ.

ДЕВУШКА-ШАТЕНКА.

ДЕВУШКА В СЕДОМ ПАРИКЕ.

ДЕВУШКА В РЫЖЕМ ПАРИКЕ.

ОДИН ИЗ ЗАСЕДАЮЩИХ.

КАПИТАН — дежурный по отделению милиции.

Берег реки. Ива, под которой все еще живут и общаются меж собой голоса старых друзей. Кроме того, в представлении участвуют лошади, коровы, овцы и другие существа большого бессловесного мира, прирученные некогда человеком и сопутствующие ему в его долгой и трудной истории. Действие происходит в наши дни. Место действия — Буковинские Карпаты, север Молдавии, Кишинев и Москва.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Овчарня на склонах Карпат — ветхая хибара пастуха, край овечьего загона, несколько бочек, над которыми висит связанная узлами брынза.

К э л и н  хлопочет над вечерним надоем. С а н д у, орудуя длинной палкой, разучивает ружейные приемы. Висящий в кожаном чехле транзистор передает военный марш. Труба и барабан явно взбудоражили подростка и привели его в командирский раж.

С а н д у. Ррота, слушай мою команду!! Равняйсь! Смирна!! (Делает несколько чеканных шагов по направлению к Кэлину.) Товарищ рядовой боец…

К э л и н. Гвардии рядовой. Сколько можно говорить.

С а н д у. А что, гвардии рядовой и просто рядовой не одно и то же?

К э л и н. Ну, хватил! Одно дело — просто рядовой, и совсем другое дело — гвардии рядовой.

С а н д у. Но ведь, в конце концов, оба они рядовые! И погоны, и получка, и права, и обязанности у них одинаковые…

К э л и н. Одинаковые-то одинаковые, и все-таки там, где гвардии рядовой пройдет, туда простому рядовому и не сунуться.

С а н д у. Но как же их отличить? Вот идут два бойца, двое рядовых, и как мне узнать — кто из них гвардии, а кто просто рядовой…

К э л и н. Ты сначала скомандуй «вольно», а потом уж мы с тобой сядем да потолкуем.

С а н д у. Кому скомандовать «вольно»?

К э л и н. А кого ты только что поставил по стойке «смирно»?

С а н д у. А, нет, я просто так сказал, шутя. К тому же они давно разбежались.

К э л и н. В жизнь не поверю! Солдаты, которых поставили по стойке «смирно», будут стоять не дыша, пока не окаменеют, если им не скомандовать «вольно».

С а н д у. А если кто не выдержит и упадет в обморок?

К э л и н. Ну, упадет так упадет. Полежит, очухается и встанет в строй, опять вытянув руки по швам.

С а н д у. Со страху, что ли?

К э л и н. При чем тут страх?

С а н д у. Ну а с какой радости он, едва поднявшись, опять выпятит грудь?

К э л и н. Дисциплина. Солдат обязан беспрекословно слушать и подчиняться, а уж дело старших — распоряжаться и командовать.

С а н д у (после паузы). А вот как вы думаете: смог бы я с небольшой группой бойцов, ну вот с ротой, скажем, — смог бы я выиграть небольшой такой бой?

К э л и н. Отчего же не выиграть! Если ребята не измотаны длинным переходом, если достаточно патронов, гранат и к тому же сумеете занять хорошие позиции.

С а н д у. И все? Смелые ребята, патроны, гранаты и хорошие позиции?

К э л и н. Пожалуй, еще немного везения не мешало бы. Везение оно, знаешь, никогда не лишнее.

С а н д у. Да откуда ты его возьмешь, везение-то, на поле битвы? Его и в мирные времена кот наплакал, а тут, когда земля горит под ногами…

К э л и н. А вот представь себе — именно когда земля горит под ногами, глядишь, то одному солдату, то другому улыбнется удача. Важно только, чтобы в нужную минуту удача та была бы под рукой…

С а н д у. А что, вы помните такой случай в своей жизни, когда в самую-самую последнюю минуту везение-то как раз и оказалось под рукой…

К э л и н. Ну, случаев таких было множество, о них тебе каждый вояка расскажет, но вот однажды действительно произошла забавная история…

С а н д у. А расскажите.

К э л и н (после долгой паузы призадумавшись). Правда, приключилось все это уже после войны. Вернулись мы в сорок пятом, а в сорок шестом — засуха. С осени, как только пошли большие дожди, начали недоедать. К рождеству, глядишь, то тут, то там повесили полотенце над входной дверью, а до нового хлеба было еще далеко-далеко. Сам-то я выкручивался как-то, но на деревню накатывала великая печаль. А это было неправильно, политически было неправильно, и вот в самую распутицу собрался и пешком потопал в районный центр…

Райком комсомола.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а  украдкой прихорашивается. К э л и н  норовит прошмыгнуть мимо в какой-то кабинет.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а. Товарищ, вы куда?!

К э л и н. Солдата не спрашивают — куда, солдата спрашивают — на сколько.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а. Извините. И, стало быть, вы на сколько?

К э л и н. Минут пять. От силы — десять.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а. Товарищ Груя занят. У него — совещание.

К э л и н. Между прочим, еще сегодня утром, выходя из деревни, я как-то подумал: а вдруг он будет занят, а вдруг у него — совещание?! Но, обратите внимание, с дороги не свернул, перегруппировку сил не сделал.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а Вы по какому вопросу?

К э л и н. По личному, но он же может быть и государственным. Все зависит от того, кто стоит передо мной. С кем то есть разговариваю.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а. Придется подождать. У нас сегодня важное совещание — обсуждается развоз рыбьего жира.

К э л и н. Да ну? Вот уж не поверил бы, что ради вонючего рыбьего жира… (Заинтригованный, открывает дверь и входит.)

Кабинет, в котором идет совещание. Кэлин вошел, встал в дверях и поздоровался громко, как обычно старшие здороваются с подчиненными.

К э л и н. Здравствуйте, товарищи!!

О д и н  и з  з а с е д а ю щ и х. Это еще что такое?

К э л и н. На солдата не говорят — что, а говорят — кто таков, из какой, мол, части.

З а с е д а ю щ и й. Ну и из какой же ты части?

К э л и н. Сто сорок девятый гвардейский стрелковый ордена Кутузова и Александра Невского…

З а с е д а ю щ и й. И что из этого следует?

Г р у я. Оставьте, это мой односельчанин, известный в деревне балагур.

К э л и н (гордо). Мы с ним — друзья с детства, а кроме того, — школьные товарищи.

Г р у я. Ну да, друзья детства и школьные к тому же… Послушай, друг детства, тебе разве в приемной не сказали, что тут занято, идет важное совещание?

К э л и н. Сказали.

Г р у я. Ну а раз сказали, что занято, чего прешь?

К э л и н. У меня более важный вопрос. Я по вопросу о хлебе насущном, а вы тут занимаетесь черт знает чем. Говорят, развоз рыбьего жира обсуждаете…

З а с е д а ю щ и й. Ничего себе — друг детства…

Г р у я (несколько смущенно). Что ж, товарищи… В общих чертах мы все решили, а если что и осталось, то уж, как это водится, в рабочем порядке…

З а с е д а ю щ и е  уходят, остаются только Груя и Кэлин.

Садись, чего торчишь в дверях.

К э л и н. Я не приучен, чтобы без приглашения, в чужом доме…

Г р у я. Ну пожалуйста, сделай такую милость, присядь. Для чего ты садишься-то у самых дверей? Как же мы с тобой разговаривать будем через всю комнату?

К э л и н. Я прошел восемь километров по раскисшей дороге, и ты из уважения к пройденному мною пути можешь выйти из-за стола и сделать несколько шагов мне навстречу, так чтобы мы смогли посидеть и поговорить на равных.

Г р у я. Во зараза! Разруха, страна после тяжелой битвы встает из руин, а он — чтобы непременно все было на равных. (Выходит из-за стола, идет и садится рядом.) Ну, выкладывай, что там у вас.

К э л и н. У нас плохо. У нас — голод.

Г р у я. Из-за этого не стоило тащиться восемь километров по раскисшей дороге. Эта новость нам давно известна.

К э л и н. Ну и какие вы тут меры…

Г р у я. Делаем все, что в человеческих силах… Вот сегодня на рассвете, например, отцепили для вас два вагона с рыбьим жиром.

К э л и н. Наши не любят рыбий жир. Наших тошнит, и они, получив его, смазывают им ботинки, предпочитая умереть в начищенной обуви, чем жить на таких харчах.

Г р у я. Да уж, вкусного в нем мало, что и говорить! Только вот для ребятишек достали очищенный, тресковый, и нужно, чтобы каждый школьник глотал по три ложки в день. Сегодня это для нас — государственная задача. Вагоны с хлебом уже в пути, а пока мы их не выгрузили, обязаны продержаться на рыбьем жире.

К э л и н. Ну а как быть с теми, кто не дотянет, пока тот хлеб будет к нам добираться?

Г р у я. Ты-то дотянешь, не беспокойся.

К э л и н. А я и не беспокоюсь за себя. Я пришел сказать, что Мария гибнет.

Г р у я. Какая Мария?

К э л и н. Ну вот, теперь ты уже спрашиваешь, какая Мария… Та самая, с которой ты обручился, перед тем как идти на войну, и на которой раздумал после демобилизации жениться…

Г р у я (после долгой паузы, огорченно). Кэлин, мы же с тобой договаривались, что больше ты не будешь об этом заводить разговора. За время нашего отсутствия слишком много войск прошло через нашу деревню…

К э л и н. Мария не выходила в поле уговаривать полки, чтобы они свернули в нашу деревню. Войска шли по заранее разработанным маршрутам. Так ли, иначе, а деревня ее не осудила, деревня ее прозвала Святой, и мы с тобой теперь обязаны заботиться о ней.

Г р у я. Почему это — обязаны?

К э л и н. Да потому, что все детство пасли втроем коров на речке, играли в камушки там под старой Ивой. Та Ива, между прочим, до сих пор так и стоит на берегу речки и будет еще стоять долго, потому что деревья, которые в детстве укрывали нас от дождя и зноя, — это же Святая Святых…

Г р у я. Боже мой, да с кем мы только коров не пасли, под какими Ивами в камушки не играли!

К э л и н. Да, но насчет Марии старики уже тогда нас предупреждали: ребята, имейте в виду, Мария — сиротка, и те, что играют с ней в камушки, те и должны будут заботиться о ней потом…

Г р у я. Но ведь потом, когда мы подросли…

К э л и н. Потом пошли посиделки: один раз ты Марию проводишь домой, другой раз — я. Я-то все больше помалкивал, а у тебя уже тогда язык был подвешен что надо. Ты уже тогда забивал ей голову всякой чепухой, и старые люди, видя, как она развесила уши, говорили: ребята, имейте в виду…

Г р у я (после паузы). И, что же, у ней в доме прямо ни крохи?

К э л и н. Не тебе об этом спрашивать. У ней и был-то всего один мешок кукурузы, и в прошлом году, когда ты был у нас председателем, ты же ей и велел свезти тот мешок и сдать государству. Она не посмела тебя ослушаться, потому что любила тебя. Свезла свой мешок, а теперь вот гибнет. Ты угробил ее, Михай.

Г р у я. У нее была большая недоимка, нужно было хотя бы частично ее погасить. Меня тоже не жалели — лупили директивами так, что успевай только поворачиваться…

К э л и н. Ты меня за дурачка не считай. Я и сам во время ночных дежурств начитался достаточно тех директив, но не помню, чтобы хоть в одной шла речь о том, чтобы одинокая девушка свезла свой последний мешок.

Г р у я. Послушать наших крестьян — у них каждый мешок последний, но потом, глядишь, появляется еще один, и тоже последний…

К э л и н. Марии ты мог бы и поверить, но ты был зол на нее. Ты не мог простить бедной девушке, что пока мы воевали…

Г р у я (после долгой паузы). Ну ладно, оставим это. Что там у нее? Слегла, опухла?

К э л и н. Да нет, не слегла и не опухла, но, понимаешь, от недоедания у нее стали волосы выпадать. Прямо, знаешь, целыми прядями. А девушка она статная, видная из себя, ей еще замуж нужно выйти.

Г р у я (порывшись в кармане). Галочка!

Входит  с е к р е т а р ш а, девушка-блондинка.

Галочка, ты у нас генерал по этим делам. Как бы мне отоварить пару талонов из карточек будущего месяца. Вот, зашел односельчанин…

К э л и н. Друг детства.

Г р у я. Ну да… Так вот, хорошо бы передать туда в деревню хотя бы буханку, а карточки у меня все вышли…

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а (выходит и тут же возвращается). Вот, три талончика. Как раз буханка и будет.

Г р у я. А ты-то как выкрутишься?

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а. Ничего, выкручусь. На худой конец, нас же раз в день кормят.

К э л и н (после того как девушка ушла, восхищенно). А волосы, бог ты мой, какие у ней волосы! С ума сойти…

Г р у я (сухо). Она их не в нашем учреждении получала. Они ей от папы и мамы достались. На вот. Зайди через дорогу в продмаг, возьми буханку. Половину маме отнеси, половину отдай Марии.

К э л и н. Ну а кроме хлеба и привета что мне еще Марии передать?

Г р у я (вспыхнув). Да никакого я ей привета не собираюсь передавать! Отнеси хлеб, положи на стол, до свидания и будь здоров.

К э л и н (возвращая талоны). Ну нет, если так стоит вопрос, лучше не надо. Я не какой-нибудь дикарь, я не могу войти в дом девушки, положить хлеб на стол и тут же дать деру. Как говорится, не хлебом единым…

Г р у я (подумав). Ну, сбрехни там что-нибудь от себя, только не много и без намеков… так, два-три слова…

Входит  д е в у ш к а - б л о н д и н к а.

Д е в у ш к а - б л о н д и н к а (взволнованно). Михаил Ильич, срочно, Москва на линии!

Г р у я. Бегу! Ну, будь здоров, Кэлин, и смотри не потеряй карточки!

Поздние сумерки. Холодный, непротопленный дом. Укутанная в старую шаль  М а р и я  сидит, уставившись в одну точку. Отщипывает маленькие кусочки от принесенного Кэлином хлеба и думает, думает о чем-то про себя…

М а р и я. А что, там, где Михай работает, там есть и барышни?

К э л и н. Нет, одних парней понасовали по комнатам. Правда, в самом конце коридора сидит какая-то накрашенная гусыня. Бегает туда-сюда, но ты же знаешь, что Михай терпеть не может накрашенных. Как только покажется в дверях, он ей тут же — кыш, чертова кукла!

М а р и я (прыснув). А он не осунулся, в той же гимнастерке ходит?

К э л и н. И гимнастерка та же, и сапоги и галифе те же, что и раньше. Но лицом, правда, спал — не то служба заела, не то тоска извела. Как увидел меня в окошке, прямо весь просиял. Тут же распустил собрание, принялся меня обнимать и прямо не знал, как бы меня получше принять, куда бы получше усадить… Тут как раз стали им развозить хлеб по кабинетам. Схватил он свою буханку и говорит: пошли, я маму давно не видел, по Марии, говорит, соскучился… Вышли мы вдвоем, перешли железнодорожную насыпь, уже стали было спускаться полями к тем прудам, как вдруг с насыпи кто-то заорал: «Товарищ Груя, товарищ Груя!»

М а р и я. Та, накрашенная, кричала?!

К э л и н. Представляешь, она. Говорит, Москва на линии. По прямому, говорит, проводу…

М а р и я. А что значит — Москва на линии?

К э л и н. Это значит, что великая столица тебя приметила. Окликнула, и, стало быть, в одном конце — ты, в другом конце — Москва. Больше ни одной живой души на линии, и никто даже не имеет права строить догадки, о чем между вами шел разговор…

М а р и я. Как бы его та барышня не запутала…

К э л и н. Ну да, его запутаешь! Он, если хочешь знать, во время войны, когда мы стояли в Австрии, заходил даже в театр оперы и балета и ничего, живой вышел.

М а р и я. Но, однако, как только она его окликнула…

К э л и н. Вернулся, потому что Москва вышла на линию. Дисциплина! Но видела бы ты, как он опечалился, когда мы расставались! Отдал мне буханку, сказал: подели ее пополам, половину занеси маме, другую половину, говорит, отдай той, о которой я день и ночь, где бы я ни был, с кем бы я ни был…

Берег речки.

Старая Ива, под которой живут голоса.

Г о л о с  Г р у и (свирепо). Ты что делаешь, сукин сын! Ты чего городишь?!

Г о л о с  К э л и н а. А что? Разве я что не так сказал?

Г о л о с  Г р у и. Да откуда ты взял, что и днем и ночью, где бы я ни был и с кем бы я ни был…

Г о л о с  К э л и н а. Извини, тут я должен быть чуть-чуть приврать, но я это сделал только ради тебя, чтобы тебя выручить…

Г о л о с  Г р у и. Это ты меня выручал?!

Г о л о с  К э л и н а. Да, тебя. Потому что, когда позвонили по прямому проводу, я сразу догадался, что ты на хорошем счету, что тебя ждет повышение, а деревня наша о тебе говорила плохо. Мне нужно было ее задобрить, чтобы она не помешала твоему продвижению, и я, сам до чертиков голодный, трижды прошелся с той буханкой по деревне, перед тем как разломить ее пополам…

Г о л о с  Г р у и. Ну, положим… А зачем нужно было Марии все это разукрашивать?

Г о л о с  К э л и н а. Мария была в этом деле самая главная.

Г о л о с  Г р у и. Да не смеши ты меня! Кто с ней там считается!

Г о л о с  К э л и н а. С ней, правда, мало кто считается, но она была для тебя опасней всей деревни. Она могла тебя проклясть.

Г о л о с  Г р у и. Я не суеверен. Ну, прокляла бы она меня, и что же в моей жизни могло измениться?

Г о л о с  К э л и н а. А представь себе, что после того проклятия тебя бы вдруг не оказалось на месте, когда звонили из Москвы по прямому проводу, и тогда позвонили бы другому…

Г о л о с  Г р у и (заливается смехом). Ну ты загибаешь, друг детства, загибаешь…

Г о л о с  К э л и н а. А ты не надрывай себя ненужным смехом. Вместо этого ты лучше поразмысли на досуге, скольким людям в жизни не повезло только потому, что в решительную минуту, когда их окликнула столица, их не было на месте.

2

Овчарня на склонах Карпат. Солнце едва укрылось за горами, а по ущельям уже ползут вечерние туманы. Тут и там пастухи зажигают костры, тонкие нити дыма сверлят вечернее небо. К э л и н, присев на корточки, разводит огонь в маленькой печурке, а  С а н д у, подтянув ремень, продолжает муштровку своих войск.

С а н д у. Ррота, слушай мою команду! Ложись! К бою!

К э л и н. Сначала, пожалуй, нужно скомандовать «к бою!». Только в редких случаях, когда противник ведет прицельный пулеметный или минометный огонь…

С а н д у. Шквальный огонь!

К э л и н. Ну, тогда, пожалуй что, ты и прав — сначала нужно положить солдат. И что же дальше?

С а н д у. Короткими перебежками, по одному или по два…

К э л и н. Ну нет, приказ должен быть точным и не оставлять места для кривотолков. А то один поймет, что надо по одному, другой поймет, что надо по два, и начнется такая чехарда…

С а н д у. Хорошо. (Продолжает командовать.) Короткими перебежками по два, рывком и не поднимая головы…

К э л и н. То есть как — не поднимая головы?!

С а н д у. Ну, я хочу сказать, чтобы не особенно высовывались. Чтоб бежали ссутулившись, втянув голову в плечи…

К э л и н. Ну что ты, такой команды и в уставе-то нету — втянув голову в плечи! Как можно скомандовать гвардейцу — вперед, не поднимая головы!!

С а н д у. Из гордости, что ли, им нельзя?

К э л и н. Дело не только в гордости. Хороший солдат должен видеть своими глазами всю картину боя. Он должен первым унюхать победу, если дело идет к победе, и должен первым учуять поражение, если к неудаче клонится бой.

С а н д у. Это ему нужно для спокойствия?

К э л и н. Это ему нужно для того, чтобы в любую секунду быть готовым выполнить свой долг.

С а н д у. А что, был ли у вас на войне такой случай, когда солдаты поначалу хотели втихаря переждать бой, но потом, плюнув на все, выскочили из окопов и, высоко подняв головы…

К э л и н. Такие случаи бывали сплошь и рядом.

С а н д у. А расскажите.

К э л и н. Да ведь эти истории лежат, как камешки на дороге: чуть пригнулся — и вот он. Хотя история одна вот приключилась — ну прямо ни на что не похожая! Дело было уже после войны. Создали колхоз. Около года я проработал прицепщиком, но после контузии ни тракторного гула, ни запаха солярки не переношу. Попросился к лошадям. Одну зиму проработал конюхом, потом назначили заведовать фермой. Сначала я был очень доволен — должность пришлась как раз по ноге, но потом, смотрю, дела идут все хуже и хуже. И вот надумал я поехать в Кишинев. Как-никак столица. Пройдусь, думаю, по городу, разыщу старых фронтовых товарищей, разузнаю, какие цены на рынке…

Приемная в ЦК комсомола Молдавии.

Д е в у ш к а - б р ю н е т к а  украдкой подводит брови. К э л и н, проторчав некоторое время в приемной, старается проскочить в какой-то кабинет.

Д е в у ш к а - б р ю н е т к а. Товарищ, вы куда?

К э л и н. Солдата не спрашивают — куда. Он идет туда, куда ему приказали. Солдата самое большее можно спросить — на сколько.

Д е в у ш к а - б р ю н е т к а. Ну и — на сколько?

К э л и н. Минут десять, пятнадцать. Не более.

Д е в у ш к а - б р ю н е т к а (упорно занимаясь своим туалетом). Товарищ Груя занят.

К э л и н. А вы думаете, что вчера вечером, садясь в поезд, я не догадывался, что он занят? Мне прямо сердце говорило: зря деньги проездишь, зря мир перебаламутишь. Но, как видите, отход на заранее подготовленные позиции — это не моя тактика.

Д е в у ш к а - б р ю н е т к а. У нас сегодня важное совещание.

К э л и н. А вы думаете, что всю прошлую ночь, трясясь в битком набитом вагоне…

Зазвонили сразу два телефона. Девушка в одну трубку кинула как-то безразлично: «Минутку», а другой трубке любезно улыбнулась, сказав кокетливо: «Слушаю вас». И пока она с трубками возилась, Кэлин прошмыгнул мимо.

Большой кабинет, два стола — рабочий и для заседаний. За длинным столом заседает  ч е л о в е к  в о с е м ь.

К э л и н (стоя в дверях). Здравствуйте, товарищи!!

О д и н  и з  з а с е д а ю щ и х. В чем дело?

К э л и н. Разве в этом городе на «здравствуйте» принято отвечать «в чем дело»?

З а с е д а ю щ и й. Чего-чего?!

Г р у я. Оставьте, это мой односельчанин.

К э л и н. Друг детства и школьный товарищ.

Г р у я. Ну да, ясное дело, раз односельчанин… А слушай, друг детства и школьный товарищ, тебе там в приемной не говорили, что тут идет совещание?

К э л и н. У меня срочное дело.

Г р у я. Более срочное, чем то, которое мы тут обсуждаем?

К э л и н. Во сто крат.

Г р у я. Что ж, если во сто крат, тогда, конечно, крыть уже нечем. (После паузы.) Ладно, товарищи. Основное мы так или иначе прикинули, и, если не возражаете, остальное — в рабочем порядке…

З а с е д а ю щ и е  уходят, и в кабинете остаются двое старых друзей. Один — в дверях, другой — за столом.

Садись, чего торчишь в дверях?

К э л и н. Я не приучен, чтобы в чужом доме, без приглашения…

Г р у я. Не валяй дурака. Врывается, понимаешь, как дикарь, когда совещание идет полным ходом, и никакого ему разрешения не надо, а тут, видишь ли, он стесняется, не может сесть без разрешения… Да не там, садись вон сюда, поближе.

К э л и н. Я проехал двести восемьдесят пять километров, и если ты верен нашей дружбе, то оставшиеся пять шагов сделаешь сам навстречу мне, так чтобы мы смогли поговорить на равных…

Г р у я (улыбаясь, выходит из-за стола, идет и садится рядом). Слушай, откуда у тебя столько гонору? Помню, на тебе еще штанов порядочных не было, а уж гонору хоть отбавляй.

К э л и н. Этот гонор у нас в деревне называется чувством достоинства.

Г р у я. Ах да, чувство достоинства… Твоего деда, помню, Господарем прозвали. (Вошедшей секретарше.) Галочка, принесите, пожалуйста, два чая.

К э л и н. Три чая.

Г р у я. Ты хочешь выпить сразу два стакана?

К э л и н. Но… Разве эта барышня не будет с нами пить чай?

Д е в у ш к а - б р ю н е т к а. Спасибо, но на работе нам не полагается чаи распивать.

К э л и н (после ее ухода). Жаль, а то она мне очень уж приглянулась. (После паузы.) Она тебе кем приходится?

Г р у я. Она мне секретаршей приходится.

К э л и н. Ну, дай бог, как говорится, дай бог.

Г р у я. Дай бог. (После того как принесли чай.) Как там у вас дела, что нового?

К э л и н. Плохи наши дела, очень плохи. Сеем, когда все сроки выйдут, убираем, когда пора уборки прошла. Кушать садимся, когда весь аппетит перегорел.

Г р у я. Чего так долго раскачиваетесь?

К э л и н. Да потому, что чуждые элементы одолевают. Я вот конефермой заведую. Зерна не хватает — ладно, фураж завозят черт-те когда — ладно, так ведь крыши конюшен протекают! Как только набежит тучка, спины лошадей в конюшнях лоснятся, точно они с пахоты вернулись. Пахоты, однако, не было — просто дождик прошел. Хорошо, когда лето, а поздней осенью я прямо неделями маюсь без сна.

Г р у я. Отчего же не спишь?

К э л и н. Заботы не дают заснуть. Лошадей жалко. Мне кажется, что они знают меня в лицо, знают, какие высокие полномочия на меня возложены. Сквозь сон врываются ко мне табуном и спрашивают: что же ты, товарищ заведующий?! А что заведующий может!

Г р у я. А председатель?

К э л и н. Дак он и есть главный вредитель.

Г р у я. Я понимаю, что он вредитель, но насчет крыш-то для конюшен что он говорит?

К э л и н. А, послушать его — так прямо сам Карл Маркс наказал не перекрывать старые конюшни. Он говорит, что для коллективного хозяйства лошадь бесперспективна. Вместо того, говорит, чтобы потратить сто рублей на крыши, я, говорит, лучше куплю запчасти для тракторов на те же деньги. Чуждые элементы, они, знаешь, умны и начитанны, ну да мы тоже не лыком шиты. Я его проучу. С тем вот и приехал.

Г р у я. Что же ты собираешься предпринять?

К э л и н. Хочу добиться, чтобы лишили его власти.

Г р у я. То есть как — лишить власти?! Отстранить?

К э л и н. Его отстранишь! Там без конвоя ничего не выйдет.

Г р у я. Ну зачем так прямо с ходу калечить человеку жизнь! Можно ведь и поговорить с человеком и поспорить…

К э л и н. Да было, все было! Ничего не помогает. Ты не знаешь, куда мне обратиться по вопросам конвоя?..

Г р у я. Да, понимаешь ли, боюсь, что из этого ничего не выйдет — у них там ремонт идет полным ходом.

К э л и н. Тоже мне, нашли когда ремонтироваться…

Г р у я. Ты где остановился, в какой гостинице?

К э л и н. Туда не пускают. Говорят — сначала в баню сходи, а то конюшней воняет, а баня — что она даст! Сапоги и шинель в бане не оставишь. Так что я устроился на вокзале — часика два за ночь подремлю на скамейке, и тут же тебе — кофе с булочкой по утрам. Выпил кофе, закусил булочкой, закурил и пошел. Чисто, культурно.

Г р у я. И долго ты собираешься баловать себя по утрам кофием да булочкой?

К э л и н. Да как тебе сказать… Сегодня какой день? Суббота?

Г р у я. Суббота.

К э л и н. Ну, денька два я еще побуду…

Г р у я. А почему ты спросил, какой сегодня день?

К э л и н. Вот те на! Раз мы из колхоза, то нам уже не нужно знать ни какой день, ни какое число?..

Г р у я. Что-то ты о Марии долго не заводишь разговор.

К э л и н (после большой паузы, устало). А, живет себе. Здоровая, веселая, такая же красивая.

Г р у я. Что же ты на ней не женишься, раз вон сколько лет прошло, а она все такая же красивая?

К э л и н. Да ну, какой там из меня жених! Война когда кончилась, а на мне та же шинель, те же сапоги. К тому же вокруг нее уже вьется какой-то тип, так что об этом и заговаривать-то уже поздно.

Г р у я. Что за тип?

К э л и н. А бог его знает — не то южанин, не то северянин. Специальность у него тоже какая-то неопределенная — не то санинструктор, не то санинспектор, только не по нашей части, а по линии животноводства. А так — красив собой, хорошо одевается и потрясающе свистит…

Г р у я. То есть как — свистит?

К э л и н. Обыкновенно. Идет по улице и свистит. До того красиво, что, когда он проходит, дети так и висят на заборах. Должно быть, тот свист и вскружил голову нашей Марии. Смотришь — и вечером он там у нее и утром там. Женихались они, женихались…

Г р у я. Да она что, с ума сошла? Ты не мог с ней поговорить?

К э л и н. Пробовал, да было уже поздно. Теперь вон свадьба уже на носу.

Г р у я. Нет, мы эту свадьбу расстроим.

К э л и н. Как же ты ее расстроишь, когда свадебные голубцы уже заложены в горшки и огонь под теми горшками бушует вовсю…

Г р у я. Слушай, ты чего мне голову морочишь? Она что, выходит замуж?

К э л и н (совсем тихо). Выходит.

Г р у я. Когда у них свадьба?

К э л и н. Сегодня у нас какой день? Суббота?

Г р у я. Ты уже спрашивал. Суббота.

К э л и н. Ну если сегодня суббота, то свадьба у них должна быть на следующий день. То есть в воскресенье. То есть прямо завтра.

Г р у я. И ты отсиживаешься по вокзалам, пока не пройдет ее свадьба? Да любил ли ты Марию хоть когда-нибудь?!

К э л и н. Я ее не только любил, она и сегодня для меня, можно сказать, самая что ни на есть самая-самая…

Г р у я. Слушай, на тебе шинель и гимнастерка, а рассуждаешь, точно малое дитя. Если ты ее любишь, то должен был любой ценой помешать этой свадьбе. Ну а раз не сумел, проглоти обиду и поезжай, погуляй на ее свадьбе: ведь Мария, даже выходя замуж за другого, она той же Марией остается.

К э л и н. Да какая там гульба, когда у того свистуна ничего за душой нету. Искали музыкантов, да не нашли. Дали задаток одному гармонисту, дак тот, сукин сын, вернул задаток, потому что в соседней деревне тоже свадьба в воскресенье и ему там больше посулили.

Г р у я. Ну нет, мы Марию выдадим замуж как полагается, по всем канонам и обычаям. (Садится за рабочий стол, достает какие-то засаленные записные книжки, перелистывает, набирает номера телефонов.) Это квартира генерала Стручкова?.. Можно к телефону… А, здравствуйте, очень рад и горд тем, что вы не только мой голос, но и мое имя-отчество запомнили… Нет, я вас тоже запомнил, но, знаете, приличия требуют, чтобы, звоня в дом к замужней молодой женщине, особенно если муж у нее — генерал, делать вид, что не узнаешь ее голос сразу… Скажите, как бы мне связаться с Николаем Андреичем?.. А ему туда нельзя позвонить?.. Записываю… Большое вам спасибо. (Набирает другой номер.) Из ЦК комсомола беспокоят — можно Николая Андреича?.. Товарищ адъютант, дело спешное, так что, если только возможно… Жду… Добрый день, Николай Андреич!.. Вот видите, не зря вы про меня сказали: из молодых, да ранний! Действительно, ранний — не успели вы высказать свое расположение, а я тут как тут… Да дело это, как вы сами понимаете, связано с организацией молодежи… Хочу выпросить на воскресенье хороший полковой оркестр… Нет, не в пределах города. Мероприятие это состоится на севере республики, километров двести… А, нет, пусть вас это не беспокоит — у нас свой транспорт, так что к указанному месту и сроку оркестр будет доставлен… Нет, я бы не сказал, что мероприятие это сугубо политическое, хотя веселая молодежь, танцующая под звуки полкового оркестра, — это тоже политика… Что?.. Да, вот именно. Хорошо. Завтра в восемь утра автобус будет стоять у входа в здание нашего ЦК. Послезавтра выгружаем оркестр у проходной. Без материальных потерь, разумеется. Очень вам благодарен.

К э л и н (в ужасе). Ты что, целый полковой оркестр?

Г р у я. А что?

К э л и н. Да они объедят там всю деревню — мы ведь еле еле очухались после засухи…

Г р у я (набирает еще один номер). Марья Васильевна, голубушка, как перед богом сознайтесь: что есть в нашем буфете такого, чтобы погрузить на машину и поесть в деревне?.. Одна ливерная и ничего, кроме ливерной? А хлеб есть?.. Хорошо. Тогда весь запас ливерной и еще один ящик с хлебом. Ведомость на все эти товары передайте в бухгалтерию, пусть удержат из моих получек.

К э л и н (задумчиво). Боже мой, до чего докатился мир! Пройти всю Европу, водрузить знамя победы над рейхстагом, и все это только для того, чтобы какой-то свистун мог жениться на девушке, которую мы оба любили…

Ива над Прутом. Голоса старых друзей.

Г о л о с  Г р у и. Ладно тебе печалиться, Кэлин, ведь свадьба-то какая получилась!

Г о л о с  К э л и н а. Свадьба, конечно, была на славу. После свадьбы тот свистун набрал такого авторитета, что чуть не свалил председателя и не стал сам на его место. Теперь ходит гоголем и еле-еле здоровается с народом.

Г о л о с  Г р у и. Не нужно держать на него зло. Все мы люди-человеки, у каждого — своя судьба, своя планида…

Г о л о с  К э л и н а. А я и не держу на него зло. Хотя, чего греха таить, бывают дни, когда чувство ненависти захлестывает так, что прямо света божьего не вижу…

Г о л о с  Г р у и. Да стоит ли тот фармазон, чтобы из-за него прямо-таки весь белый свет…

Г о л о с  К э л и н а. Да нет, я не его возненавидел.

Г о л о с  Г р у и. Кого же?

Г о л о с  К э л и н а. Тебя.

Г о л о с  Г р у и. А я-то при чем?

Г о л о с  К э л и н а. Да неужели ты не понимаешь, что я приезжал тогда в Кишинев не для того, чтобы ты помог мне потерять, а для того, чтобы ты помог мне вернуть Марию. Терять я мог ее и без тебя, без шумной свадьбы и полкового оркестра.

3

Овчарня на склонах Карпат. В подвешенных котелках готовится ужин. К э л и н  хлопочет у огня, а  С а н д у  разворачивает вовсю военные действия.

С а н д у. Рота, слушай мою команду! Высота триста, прицел двести, по вражеским позициям — огонь! Огонь! Огонь!

К э л и н. Ну зачем столько крику! Солдаты не любят, когда их дергают. Скомандовал — и уже не суйся, пока не изменится обстановка.

С а н д у. А если враг подпирает, а стрельба в моих рядах идет на убыль?

К э л и н. А ты оглянись и вникни. Солдат не меньше тебя жаждет победы, и, если враг подпирает, а стрельба твоих бойцов пошла на убыль, значит, что-то не так. Либо боеприпасов маловато и солдаты их берегут, либо силы слишком неравны и они опасаются, что не выстоят, либо в воздухе запахло окружением. У командира, так же как и у каждого бойца, должен быть точный слух, и нюх, и зрение.

С а н д у. А если и вправду окружают, тогда что?

К э л и н (подумав). Ну, на худой конец надо отойти на заранее подготовленные позиции.

С а н д у. А если уже поздно? Если и туда пути отрезаны?

К э л и н. Тогда остается круговая оборона. Увести раненых в укрытие, подсчитать патроны, гранаты, распределить бойцов, дать каждому задание и ждать атаки. Бить только в упор, только наверняка. Кидать гранаты в самую гущу…

С а н д у. И потом?

К э л и н. То есть как — потом?

С а н д у. Ну, били наверняка, стреляли в упор, покидали гранаты в самую гущу, а потом что делать?

К э л и н. Да, невесело будет, что и говорить! Надо драться и ждать своих.

С а н д у. А если свои не подоспеют?

К э л и н. Этого не бывает. Свои рано или поздно придут, потому что им иначе, как по этой дороге, к победе не пройти. Другое дело, что иной раз они приходят слишком поздно, когда из обороняющихся в живых-то никого не осталось, но все-таки приходят…

С а н д у. А тогда, если и в живых-то никого не осталось, какой толк…

К э л и н. Санду, как ты можешь так говорить!! Если для павших не так уж и важно, то для живых, для дела победы…

С а н д у. А был ли у вас такой случай, когда вот ты окружен, и боеприпасы кончились, и никакого спасения, и вдруг — свои…

К э л и н. Был такой случай.

С а н д у. А расскажите.

К э л и н (после большой паузы). Дело было уже после войны, и случилась тогда у нас жуткая заваруха. Хотя поначалу все выглядело прилично и даже шикарно. Республиканский слет коневодов. Посылают и меня. Два дня сижу в президиуме как пришибленный, так что ни покурить, ни по своей нужде не выйдешь. Потом начали раздавать подарки. Лично мне достался приемник «Беларусь» — красивая такая штука, но тяжелая, собака. Пуда четыре в нем, не меньше. Пока дотащил до вокзала, пока пролез с ним в вагон, света божьего невзвидел.

Холл в общежитии Высшей партийной школы.

Д е в у ш к а  в  б е л о м  п л а т о ч к е, дежурная по общежитию, читает, сидя за столиком. Дверь тихо открывается, и входит статная  ж е н щ и н а, несколько медлительная и по-деревенски нерешительная.

М а р и я. Добрый вечер.

Д е в у ш к а. Вы по какому вопросу?

М а р и я. Мне нужно видеть одного человека. Его зовут Михай.

Д е в у ш к а. Время приема давно прошло. Теперь в общежитии все спят.

М а р и я. Скажи как они тут рано ложатся! Кто бы мог подумать!

Д е в у ш к а. У вас было условлено, он назначил вам время?

М а р и я. Как мы с ним могли условиться, когда он тут, а я — вон где, в Молдавии!

Д е в у ш к а. Как же вам выписали пропуск?

М а р и я. Какой пропуск?

Д е в у ш к а. Послушайте, да вы откуда взялись, как проникли сюда?

М а р и я. А, вы о том старичке, что торчит в проходной! Да он меня с самого обеда не пускает, и, пока не подъехала какая-то важная машина и он не побежал открывать ворота, я так и не смогла проскочить.

Д е в у ш к а. Дела творятся в наше время, дела… Ну а этот ваш… Как его фамилия?

М а р и я. Груя Михай.

Д е в у ш к а (изучая висящий на стене список). Кем он вам доводится? Кум, брат, племянник?

М а р и я. Нет, мы с ним не состоим в близком родстве.

Д е в у ш к а. Но в таком случае кем же вы ему доводитесь?

М а р и я. Я его возлюбленная.

Д е в у ш к а. Слушайте, что вы тут городите!! Это же Высшая партийная школа! Вы хоть соображаете, где вы находитесь? Выражаются прямо так, что уши вянут.

М а р и я. Вы не волнуйтесь, у нас с ним давно все было. Он, верно, уж и не помнит меня.

Д е в у ш к а. Ну хорошо. Положим, возлюбленная. А понимаете ли вы, что теперь уже без пяти двенадцать, что все уже спят?

М а р и я. Скажи как время быстро пролетело! Тогда, с вашего позволения, я посижу тут на стульчике и подожду, пока он проснется.

Д е в у ш к а. Пожалуйста. (После паузы.) И вы что же, так думаете тут всю ночь и проторчать?

М а р и я. Большое дело! Вон, чуть что — и уже петухи поют, а от петухов и до первой зорьки — рукой подать…

Д е в у ш к а (выудив из списка какие-то цифры, набирает номер). Михал Ильич?.. Что, уже спит?.. А не смогли бы вы его разбудить? Тут к нему приехали… Нет, дежурная по корпусу говорит… Что, не спит еще? Да вы мне толком объясните… А, это вы, Михал Ильич?.. Добрый вечер. К вам тут приехали… Имя не знаю, но она заявляет, что она ваша любовница… Нет, я не острю, нам во время дежурства запрещено острить… Спросить, как зовут?

М а р и я. Марией меня зовут, Марией.

Д е в у ш к а. Говорит — Мария… Что, святая? Да теперь уже вы надо мной издеваетесь?!

М а р и я. Святая, Святая! О господи, он меня узнал, еще не видя, узнал!

Д е в у ш к а. Михал Ильич, ну сами посудите, какая она святая… Алло, алло, да что они там, на самом деле!!

Набирает снова и снова номер, и тут  Г р у я  скатывается с лестницы…

Г р у я. Мария, милая ты моя…

Маленькая гостевая комнатка. Два стакана чая и два человека: один — в одном конце стола, другой — в другом. Сидят тихо, не шелохнувшись.

М а р и я. Я приехала упросить тебя, чтобы ты заскочил к нам, хотя бы на несколько дней. Очень я тебя прошу, Михай.

Г р у я. Это невозможно. У нас завтра начинается сессия. Больных и тех вон накачали антибиотиками, а о краткосрочном отпуске не может быть и речи.

М а р и я. Сессия — это что такое?

Г р у я. Ну, понимаешь, что-то вроде экзаменов.

М а р и я (после долгой паузы). Если ты не приедешь, Кэлин погибнет. Увезут — и больше мы его не увидим.

Г р у я (рассеянно). Кто увезет? Куда увезет?

М а р и я. Разве я тебе не говорила, что он арестован?

Г р у я. Кэлин арестован? Да когда, за что? Расскажи мне толком.

М а р и я. А за вооруженное нападение.

Г р у я. Что за чушь, какое там вооруженное нападение? Он же заведовал конефермой?

М а р и я. Вот с той самой конефермы все и началось. С одной стороны, все было хорошо, а с другой — все было плохо.

Г р у я. То есть как это — с одной стороны, хорошо, а с другой — плохо?

М а р и я. Хорошо, что лошадей много и выкормлены все. Плохо было то, что поля пашут и убирают тракторами, а лошадям работы нету, они все по конюшням с жиру бесятся. Зерно им полагается по закону. Людям закон не гарантирует зерно, люди делят то, что остается, а лошадке килограмм зерна вынь да положь. Получалось как-то так, что лошади нас объедают, и пришел приказ сверху что-то делать с лошадьми, слово какое-то странное, я позабыла…

Г р у я. Выбраковать.

М а р и я. Вот-вот, выбраковать! Кэлин об этом знал и не ерепенился, потому что поначалу лошадей грузили в вагоны и отправляли их туда, где они были нужны. Потом, то ли вагонов уже недоставало, то ли вывозить уже было некуда, но пришел другой приказ: выбраковывать лошадей на месте и только шкуры сдавать.

Г р у я (тихо). Идиоты.

М а р и я. Шутка ли сказать, из четырех конюшен оставить только двести лошадей, а остальных браковать и сдавать шкуры! Ты-то вот наш и небось помнишь, что у нас не то что убивать — у нас считалось дикостью бить лошадей, грехом считалось есть конину, а тут целые конюшни сразу! (Передохнула, отпила глоток чая.) Долго откладывали, боялись Кэлина: он ведь у нас контужен, у него и справка есть. Правление тянуло, тянуло, а тут как раз Кэлина вызвали в Кишинев на слет коневодов, и колхоз решил быстро, пока его нету в деревне, избавиться от лошадей. Подрядили двух ублюдков, которые все спорили меж собой и никак не могли договориться, кто из них лучше стреляет. Согнали из реутских конюшен лошадей в ту закрытую балку, а там, где выход из нее, там, где горловина, залегли те ублюдки, с винтовками…

Г р у я. О господи, что за кретины, что за канальи!!

М а р и я (после паузы). Рассказывать дальше или не нужно?

Груя сидит, облокотившись на стол, горестно обхватив голову руками. И Мария после некоторого колебания продолжает.

Ну и пошла пальба там в балке. К тому же те ублюдки напились с утра — палят и не попадают. Раненые лошади встают, они опять заряжают, опять стреляют. И вот тут-то, под вечер, возвращается Кэлин. Шел по улице — прямо ноги заплетались, шутка ли сказать, нес со станции на себе ту холеру.

Г р у я. Какую холеру?!

М а р и я. Да приемником его там наградили, «Беларусь» называется. Ну, втащил он ту коробку в дом, поставил на стол, пошел соседей звать — похвастаться премией, а люди как-то стали от него прятаться. Он в один дом — никого, в другой — тоже никого. Видит — что-то не так, что-то стряслось и так прошел до самой окраины, а там вышел в поле и прямо беда направила его в реутские конюшни. Входит, а там никого, только в самом конце старая кляча хворая лежит. Видать, в темноте не заметили, а то бы тоже согнали в балку. Ну, разыскал он там уздечку, помог той кляче встать и пошел с ней по следу, потому что виден был след табуна до самой балки. А ублюдки знай себе палят. Кэлин спустился с пригорка, пошел с клячей по конским трупам, стал посреди балки и сказал: «Вот, герои, еще две клячи завалялись там в конюшне… Бейте, говорит, только цельтесь хорошо, потому что, если вы меня с одного выстрела не уложите, тогда я сам уложу вас». Те как-то сразу протрезвели. Побросали винтовки и сначала тихо-тихо, а потом давай деру. Кэлин взял одну винтовку и кинулся за ними. Если бы догнал — убил бы, но был измотан: шутка ли сказать, такой ящик приволок на себе с самой станции! Перед деревней, видя, что уже не догонит, залег и стал палить по ним. Одного ранил в ногу, другого — в голову. Потом еще по деревне гонял всю ночь, хотел пристрелить председателя, а к утру приехали из милиции, связали, и вот уже две недели никто его не видел. Даже передачи для него не берут. (После долгой паузы.) Он правда совершил преступление, Михай?

Г р у я. Он не должен был в них стрелять, потому что хоть они и ублюдки, но человек — это не лошадь.

М а р и я. Боюсь я, Михай, что, если ты не приедешь, Кэлина увезут и больше не увидим его.

Г р у я. Когда идет туда поезд?

М а р и я. Да один так уйдет прямо вот-вот…

Г р у я. Выпей чаю и приляг на кушетку, пока я соберусь…

Ива на берегу реки.

Г о л о с  К э л и н а. Вот этот ваш бросок был для меня, что называется, самым-самым…

Г о л о с  Г р у и. А, какой там бросок! Тебе же все-таки дали три года!

Г о л о с  К э л и н а. Ну, три — это не двадцать пять, как того хотел прокурор. Но самое главное, чего я всю жизнь не забуду, — так это нашу встречу. Когда меня ввели в зал и я увидел возле окна тебя и Марию, у меня все нутро всколыхнулось и я понял, что окружение прорвано и я опять среди своих. Это было для меня самым главным, а там могли пришить и три, и пятнадцать, и двадцать пять. Это не суть важно.

Г о л о с  Г р у и. А что же важно?

Г о л о с  К э л и н а. Мы с тобой солдаты-гвардейцы и отлично понимаем, что в человеческой жизни важно не  с к о л ь к о  ты прожил, а  к а к  ты прожил.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

4

Овчарня в Карпатах. Расплылись в густых сумерках и склоны, и обрывы, и ущелья. Только силуэты гор мягко чернеют на густо настоянном синем небе.

Пастухи уже поужинали. К э л и н  моет посуду, а  С а н д у, подзаправившись, продолжает командовать.

С а н д у. Ррота, слушай мою команду! Товарищи бойцы! Дорогие мои ребятки! Родные мои!

К э л и н. А чего это тебя вдруг так разобрало?

С а н д у. Солдатиков жалко.

К э л и н. Чем они тебя так разжалобили?

С а н д у. Так ведь шутка ли сказать — четыре дня и четыре ночи, такой немыслимый бросок! Ребята еле на ногах стоят, а тут еще незнакомая местность, всюду ощущение опасности, и где свои, где противник — неизвестно. Может, враг — вон за теми дальними холмами, может, он тут, за кочками, целится в нас.

К э л и н. Во-первых, командир ни при каких обстоятельствах не должен раскисать. Даже когда ты потерял ориентир, потерял связь со своими, ты не должен показывать виду. Солдат должен быть всегда уверен в своем командире.

С а н д у. Ну хорошо, я сделаю какой нужно вид, но потом, как мне потом выкрутиться из той переделки, в которую попал?!

К э л и н. Во-вторых, дай солдатам передохнуть, раз они измотаны. В-третьих, нужно отправить два дозора: один — в предполагаемые места расположения противника, другой — в тыл, чтобы прощупать обстановку.

С а н д у. В тыл-то зачем? Мы же только что оттуда.

К э л и н. Тыл солдату нужен как воздух. Имея крепкий тыл, боец и без патронов все еще боец, а без тыла он уже ничто. Сиди да жди удара в спину.

С а н д у. Это очень страшно — удар в спину?

К э л и н. Жуткая вещь. Против нее солдат почти бессилен. И не то что физически — морально трудно переносить эти удары.

С а н д у. И что же, бывали с вами такие случаи?

К э л и н. Был со мной один такой случай. Был.

С а н д у. А расскажите.

К э л и н. Ах, какие были дела, какие дела! (После паузы.) Отсидел я, стало быть, свой срок и вернулся. Приехал домой, гляжу — пацаны, что бегали еще недавно без штанов, теперь уже на колесах. Кто шофер, кто тракторист, кто уже в бригадиры рвется. Один я без твердой специальности, и, как на грех, курсов никаких. Сижу и думаю: куды мужику податься? Тут как раз одна доярка вышла замуж в соседнюю деревню, и некому стало ее коров доить. Охотников было мало, потому что стояла весна, грязь непролазная, а фермы — под самым лесом.

С а н д у. Ну, стали вы дояром.

К э л и н. С год проработал дояром, потом вдруг приезжает председатель и говорит: ты чего замызганный такой ходишь? Ты заведующий фермой, мой боевой товарищ, заместитель по части крупного рогатого скота… Словом, Чапая из себя изображает. Я говорю: с каких пор эта должность на мне? А, говорит, еще с прошлой недели, так что поимей в виду… Жутко я расстроился, потому что как раз начался отел, а отвечать за скот во время отела — это самое что ни на есть последнее дело… Деваться, однако, некуда. Взял хозяйство в свои руки, работа пошла, и кто знает, по каким бы кабинетам я нежил сегодня свой зад, если бы не тот невероятный удар в спину…

Просторная приемная и большой кабинет в кишиневском Доме правительства.

В кабинете товарищ  Г р у я  ведет какое-то важное совещание. На стенах развешаны чертежи выставочно красивых промышленных комплексов.

В приемной гора таких же проектов лежит штабелями. Н е с к о л ь к о  ч е л о в е к  то вносят проекты в кабинет, то выносят.

С е к р е т а р ш а, девушка-шатенка, взвинченная царящей вокруг суматохой, нервно отвечает на телефонные звонки.

Д е в у ш к а - ш а т е н к а. Занят… Да, очень занят… Нет, и после обеда не выйдет… Как хотите.

Входит  К э л и н. Спотыкается обо что-то, долго оглядывается, соображая, что же тут происходит.

К э л и н. Барышня, будьте любезны…

Д е в у ш к а - ш а т е н к а (агрессивно). Что — будьте любезны!! Как я могу быть любезна, когда вы правительственную приемную превратили в склад! Сначала вынесите отсюда все эти ваши планшеты и только потом попросите меня быть любезной…

К э л и н. Ну, это для нас пара пустяков… (Хватает десять-пятнадцать планшетов, выносит их куда-то, затем, вернувшись, входит прямо в кабинет. В дверях.) Здравствуйте, товарищи!!

О д и н  и з  з а с е д а ю щ и х. Это в каком смысле?

К э л и н. В смысле запланированного здоровья на много тысяч лет.

О д и н  и з  з а с е д а ю щ и х. Что он говорит?

Г р у я (устало). Оставьте, это мой односельчанин.

К э л и н (гордо). Друг детства и школьный товарищ.

Г р у я. Ну да, друг детства и так далее… Что же, товарищи, мы первые наметки сделали, основное обговорили, так что давайте на сегодня закруглимся, а остальное, как говорится, в рабочем порядке…

З а с е д а ю щ и е  расходятся, и в кабинете остаются двое.

Г р у я. Раз вошел, чего торчишь в дверях? Садись.

К э л и н. Я в чужом доме не привык без того, чтобы…

Г р у я. Ну пожалуйста, садись.

К э л и н (садясь на краешек стула, у дверей). Ноги-то, ноги как ноют!

Г р у я. Пересядь поближе.

К э л и н. Ну нет. Я проехал двести восемьдесят пять километров, и если вы хотите, чтобы разговор наш получился толковый, доброжелательный и в атмосфере, как говорится, дружелюбия и полного взаимопонимания…

Г р у я. Ну, ради всего этого… (Болезненно морщась, вылезает из-за стола и идет, садится рядом. Вызвав секретаршу.) Галочка, принесите-ка нам два чая.

К э л и н. Три.

Г р у я. Боюсь, что Галочка не станет тут с нами чаи распивать…

К э л и н. А прикажите ей.

Г р у я. Не имею права. У нас, понимаешь ты, демократия. У нас с кем девушка хочет, с тем чаи и распивает…

К э л и н. Жаль, а то она мне уж очень приглянулась. Такая живая, расторопная, с перчиком — ну, прямо как наши деревенские.

Д е в у ш к а - ш а т е н к а (поставив чашки с чаем). Михаил Ильич, я считаю своим долгом предупредить вас, что этот нахал — рабочий из архитектурных мастерских. Он планшеты с проектами выносил.

Г р у я. Вот и попью чаю с рабочим человеком. От интеллигентов устал до смерти.

К э л и н (после ухода секретарши). Я их тоже, этих интеллигентов, не особенно жалую.

Г р у я. Ты-то чего на них взъелся?

К э л и н. Капризный и вредный народ. Приехал я вот со старшим сыном Марии — устроить его в автодорожный техникум, так совершенно замучили бедного парня. Там не так написал, там не так высчитал, там не так сказал. А войти в положение не хотят.

Г р у я. В какое положение не хотят войти?

К э л и н. Ну, что парень окончил сельскую школу и против городских ему туговато. Что он старший в семье и, оставшись без отца, должен был матери помогать. Мария — рядовая колхозница, трудится на черновой работе, а содержать дом и двоих детей, будучи на самой что ни на есть рядовой работе в колхозе…

Г р у я. Погоди-погоди… А куда девался тот красавец свистун?

К э л и н. А, уехал с год тому назад и даже развестись не приехал — просто потребовал развод по почте. Свистун, одним словом.

Г р у я. Он бросил Марию или сама Мария выгнала его?

К э л и н. Да дело было вовсе не в этом. Обстоятельства вынудили его податься в другие края.

Г р у я. Какие обстоятельства?

К э л и н. Известно какие. (После паузы.) Затеял жуткую драку, и уже после той драки ему было невозможно остаться в нашей деревне.

Г р у я. С кем же он подрался?

К э л и н. А со мной.

Г р у я. Вот это новость! Хотя еще тогда, на свадьбе, я подумал: не поладят они. Выходит, не смог ты ему простить женитьбу на Марии.

К э л и н. Да при чем тут Мария, дело было вовсе не в ней! Поначалу, если хотите знать, мы с ним сошлись очень даже хорошо. Пили вместе, гуляли вместо, только работали врозь, и вот я как то с похмелья подумал: а почему нам работать врозь? Отправил его на курсы, а когда он вернулся с курсов, взял его к себе на ферму ветеринаром. В жизни не прощу себе, что пригрел на груди такую гадюку.

Г р у я. Он тоже оказался вредителем?

К э л и н. Какое там! Самая что ни на есть вражина. Я даже не удивлюсь, если со временем выяснится, что этот голубчик на оккупированной территории…

Г р у я. Ну, ты уж заломил, Кэлин, заломил…

К э л и н. А вы не спешите, дайте рассказать, как было дело. Чай пить не будете?

Г р у я. Нет.

К э л и н. В таком случае я от своего тоже откажусь. По правде говоря, еще не завтракал сегодня, так что мне этот чай, как говорят у вас в городе, до лампочки… Надеюсь, это не мат?

Г р у я. Да не совсем…

К э л и н. Так вот, приехали мы с сыном Марии поступать в автодорожный техникум, а эти хлюпкие интеллигентики…

Г р у я. Давай уж по порядку. Расскажи про того свистуна. Только, если можно, не долго, потому что я тороплюсь. Коротко. Одну суть.

К э л и н (подумав). Если коротко, то я лучше как-нибудь в другой раз.

Г р у я. Ты коротко не умеешь?

К э л и н. Умею, но не люблю. Я и так всю жизнь тружусь возле бессловесных животных. У меня постоянная жажда поговорить, и потому я не хочу неволить слово. Ничего, если не я, другие расскажут, как там у нас с ним было. Не это меня волнует, потому что пришел я к вам по совершенно другому делу. Хочу попросить, чтобы вы замолвили словечко за сына Марии. У нее двое сыновей — младшего я возьму на себя и позабочусь о младшем, а старшему надо бы помочь. Как только они станут на ноги, мы можем разойтись, можем вовсе не видеться, если не будет у вас такого желания, но сегодня им помочь — это наш святой долг.

Г р у я. Что значит — святой долг?

К э л и н. Ну, как же… Вместе пасли коров, играли в камушки там под Ивой, потом горланили песни на вечеринках. Нас еще тогда старики предупреждали: ребята, имейте в виду, Мария — сиротка и те, что играют с ней в камушки, те, что провожают ее с вечеринок…

Г р у я. Из-за чего ты подрался с ее мужем?

К э л и н. А не будете торопить?

Г р у я. Нет.

К э л и н (отпив глоток чая). Дружили мы дружили, потом прихожу я однажды на ферму, а мои доярки — у меня было шесть доярок, и все молоденькие, только что после школы — все шестеро ревут белугами. Отставить, говорю я, что за вой! Говорят — коровушек жалко. А дня за два до этого мы сдали на мясо около двадцати коров и закупили вместо них других, симментальской породы. Чего, говорю, реветь — они еще с Нового года, даже еще с осени были намечены на мясопоставки. Так-то, говорят они, так, но коровы были в таком положении… Хоть бы дали им отелиться, говорят, хоть бы телят пожалели… Откуда, говорю, им телиться, когда их осенью не осеменяли? Нет, говорят, их осеменяли, когда вы были на совещании животноводов, когда вам приемник подарили. Ветеринар осеменил и наказал, чтобы мы вам, не дай бог, не сказали. И тут меня охватило бешенство: ах ты поганая морда, думаю про себя, да ты на что руку подымаешь?! Сажусь на мотоцикл и дую на Бельцкий мясокомбинат. Захожу с полбутылкой, как положено, шуточки да прибауточки, заглядываю туда-сюда, во все закуточки. Глянь — а в ямах, куда они внутренности сбрасывают, живые телята, то есть не то что живые, они еще не успели родиться, но по всем своим статьям…

Г р у я (сухо). Достаточно. Хватит об этом.

К э л и н (с сожалением). А говорили — не будете торопить.

Г р у я. Я и не тороплю. Просто сказал, что достаточно. Все ясно.

К э л и н. Да как вам может быть все ясно, когда вы не знаете, из-за чего мы с ним сцепились? Можно, я доскажу уж до конца?

Г р у я (присев за своим рабочим столом и что-то записав). Только покороче.

К э л и н. Коротко я не могу. Это не из тех историй, которые можно длинно, но можно и коротко, в двух словах. Это можно рассказать только так, как оно рассказывается, и никак не иначе. Продолжить, что ли?

Г р у я. Продолжай.

К э л и н. Возвращаюсь в деревню, думаю, где бы мне этого молодчика заполучить, а тут как раз кидается под колеса мотоцикла Антон Тунару, он теперь у нас бригадир. Глуши, говорит, у меня новоселье. Я ему говорю — переодеться, умыться бы с дороги, а он говорит — вон кран и мыло под вишней, а полотенце я тебе счас вынесу. Переодеваться, говорит, некогда, мы уже по второй наливаем. Затаскиваю мотоцикл во двор, умываюсь, вхожу. Усадили они меня на хорошем месте, но как-то так получилось, что сел как раз напротив того свистуна. Вот так сижу я, а вот так, прямо напротив, они с Марией сидят. Ну, выпили, закусили. Сижу и скрежещу зубами. Внутренности клокочут, а драться нельзя: у человека новоселье. Люди вон строились, старались, готовились — это же понимать надо…

Г р у я (иронически). Ты, конечно, взял себя в руки.

К э л и н. А вот представьте, взял себя в руки — и никаких. Весь вечер разглядывал то тарелки, то стаканы, чтобы не упустить контроля над собой, а он, гад, все сверлит меня своими наглыми глазенками, все шуточки подпускает. Потом все это показалось ему мало — пихает меня под столом коленями и спрашивает: «Чего сидишь как кипятком ошпаренный?» Я бы и это проглотил, но за столом рассмеялись. Понравилась им, видишь ли, острота. Даже Мария улыбнулась. И тогда я подумал: ах вы сукины сыны! Я терплю из последних сил, а вы еще смеетесь надо мной?!

Г р у я. Ну, теперь-то уж наверняка понятно. К сожалению, я сегодня очень занят.

К э л и н. Нет, я все-таки доскажу. Недолго осталось. Если вы заняты, если вам куда-то нужно идти, то прикажите секретарше, пусть придет и дослушает — я уже не могу остановиться…

Г р у я. Ладно, дослушаю я, только покороче.

К э л и н. Тут и растягивать-то особенно нечего. Я ему говорю: что же ты, говорю, сволочь такая, осеменил коров, намеченных на мясо? А он нагло так улыбается и говорит: чтобы мяса было больше. Колхозу, говорит, это в карман пойдет, да и ты, говорит, лишнюю премию получишь. Я ему говорю: ты понимаешь, говорю, подонок ты этакий, что ты пред материнством совершил преступление?! А он говорит: материнство бывает только у женщин. У коров это называется отел. Я ему говорю: у кого и как бы оно ни называлось, размножение живых существ в природе есть святая святых. И тут он ухмыляется и говорит: ты бы, говорит, вместо того чтобы рассуждать о материнстве, нашел бы какую-нибудь теху и сам бы стал отцом, а то рассуждаешь о вещах тебе недоступных. Тут за столом опять прыснули, но кто больше всего меня поразил, так это Мария. Она, знаешь, тоже как-то ухмыльнулась. И тут я не выдержал. Выплеснул стакан вина в его поганую рожу и, пока он вытирался, схватил быстро за грудки. Опрокинули мы стол, и драка началась.

Г р у я. Большая была драка?

К э л и н. Да месяца полтора ездили вместе в район на перевязки. Потом комиссия проверила факты. Мне дали выговор, а его лишили права быть ветеринаром. Он разобиделся и уехал.

Г р у я. С фермы тебя не уволили, и то хорошо.

К э л и н. Нет, мне дали только выговор. Но с фермы я все же ушел.

Г р у я. Зачем тебе было уходить с фермы?

К э л и н. Как же — скандал произошел! Имел ли я после этого моральное право заведовать дальше фермой? Вон газеты пишут — чуть что, так во всем мире, во всех странах ответственные лица сразу подают в отставку. Вон в Австралии, жутко посмотреть, как далеко от нас та Австралия, и то на днях весь кабинет ушел…

Г р у я. А ты думаешь, уход со своего поста — это признак большого ума, большого мужества? И потом, ты что же, приравниваешь себя к ним?

К э л и н. Нет, конечно. Я простой человек, а может, и того меньше, просто былинка в поле, но и у меня есть чувство святости перед землей, на которой живу. И если эта святость была нарушена и я хотя бы косвенно, но все же замешан в этом, то должен непременно бросить службу и уйти на менее ответственную работу.

Г р у я. Ну и что теперь ждет тебя после такого гордого ухода?

К э л и н. А, как-нибудь да проживу. Вон овец предлагают — у нас их мало, штук двести осталось. Пасти стало негде, все склоны перепахали и засадили виноградниками. Теперь правление решило — попробуем на лето вывозить их в Карпаты, если не получится — сдадим на мясо. А мне не хотелось бы, чтоб деревня осталась совсем без овец, и вот подумываю податься с овечками в горы.

Г р у я. Ты с кем живешь? У тебя там есть кто в деревне?

К э л и н. Есть одна, но мы с ней живем как кошка с собакой — то сходимся, то опять расходимся.

Г р у я. Теперь у вас с ней какие отношения?

К э л и н. Полный разрыв.

Г р у я. Твои вещи тут, при тебе?

К э л и н. У солдата всегда самое лучшее находится при нем.

Г р у я (поразмыслив). Понимаешь, мы тут планируем создать несколько механизированных птицефабрик. На днях открываем школу для операторов автоматического управления фабриками. Ты вот все жалуешься, что не повезло, когда направляли на хорошие курсы. Давай, дуй. Жилье и пищу дадут, остальное как-нибудь сам усвоишь.

К э л и н. А документ?

Г р у я. Что — документ?

К э л и н. Дадут и документ, что я действительно окончил, что мне присваивается и так далее…

Г р у я. Дадут, конечно… Только, понимаешь ты… Там принимают со средним образованием, так что в графе «образование» ты просто пиши — не окончил. При разговорах старайся не касаться этой темы.

К э л и н. А если припрут?

Г р у я. Если припрут, скажи: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь…»

К э л и н. Это что же — стихи?

Г р у я. Стихи.

К э л и н. Стало быть, поэтам, бедным, тоже доставалось… А с сыном Марии как быть?

Г р у я. Возьми и его с собой. Специальность эта редчайшая, она даже больше, чем техникум. Вы с ним одолеете ее, он по части грамоты будет сильнее, ты — по части житейского опыта…

К э л и н (подумав). Пожалуй, я чай этот допью. Та девушка бросила в стакан два кусочка сахара, а чтобы получить два кусочка сахара, знаешь какой корнеплод надо вырастить и сколько вокруг него надо ползать на коленях!

Ива на берегу речки.

Г о л о с  Г р у и. Странный ты человек, Кэлин… Такая хорошая была в тот раз у нас встреча — откуда ты высчитал тот удар в спину?

Г о л о с  К э л и н а. Удар тот нанесла мне Мария. Она ухмыльнулась, когда тот поганец высмеивал мое отцовство…

Г о л о с  Г р у и. Но ты на Марию не должен обижаться. Мы же с тобой договорились не обижаться на нее. Она и без этого настрадалась довольно, не зря же ее все еще зовут в деревне Святой…

Г о л о с  К э л и н а. А я и не обижаюсь. Просто, коротали время с тем мальчиком, зашел разговор о военных операциях, и правда, есть такая операция — удар в спину. А обижаться на Марию я и не думал.

5

Овчарня в Карпатах. Костер потух, очертания гор растаяли в ночи. Одни звезды ярко мигают, да темень ночи то скатывается, то снова оседает на крутых склонах гор.

К э л и н  притих в глубокой задумчивости, а  С а н д у, борясь со сном, отдает последние распоряжения.

С а н д у. Рота, слушай мою команду… Унести раненых в укрытие, запастись патронами и приготовиться к последнему штурму…

К э л и н. Ну, положим, командир тоже не может знать, последний ли это штурм или придется еще раз штурмовать.

С а н д у. Ну а тогда как мне им сказать, что — умереть или победить?

К э л и н. Так и говори — к решительному, мол, штурму…

С а н д у. Рота, слушай мою команду… Унести раненых в укрытие, запастись патронами, приготовиться к последнему, к решительному, мол, штурму… А солдат может вот так вдруг, с ходу упасть?

К э л и н. То есть как — упасть?

С а н д у. Ну, поднял я их в атаку, они с криком «ура!» бросились вперед, и вдруг, когда цепь подбиралась уже к позициям противника, один из бойцов рухнул во весь свой, рост…

К э л и н (после паузы). Ранили, что ли?

С а н д у. А ни единой царапинки.

К э л и н. Взрывной волной, может быть?

С а н д у. И никаких взрывов.

К э л и н. Ну, споткнулся, попросту говоря?

С а н д у. Какое там! Споткнувшись, человек тут же встает и несется дальше, а тут вот он лежит, кровь идет горлом, и нету больше солдата.

К э л и н. А что же произошло? Не может солдат вдруг, ни с того ни с сего…

С а н д у. Разрыв сердца.

К э л и н (уклончиво, после долгой паузы). На войне всякое бывает. И разрыв сердца случается.

С а н д у. А доводилось ли вам хоть один раз увидеть, как вот солдат бежал и вдруг, с ходу, с размаху…

К э л и н. Видел.

С а н д у. А расскажите.

К э л и н. Гм… Истории эти всегда запутаны, их не так сразу и поймешь и не так просто о них расскажешь… Только в новой ткани легко проследить, где начало той нитки и где ее конец, а в жизни человеческой, да когда она и без того на закате, — поди да поищи, где начало и где конец… (После долгой паузы, грустно и неохотно как-то.) Ну, закончил я тогда школу операторов, дали удостоверение. Красивое такое, в кожаном переплете, как и у тех, что с высшим образованием. Только значка такого, как у них, не дали. Приехали в район — тут же направление на межколхозную птицефабрику. Работа — ну прямо заново на свет родился. Восемь часов сидишь себе в чистом помещении, в тепле и уюте. Телефон, свежий номер районной газеты, радио тихо наигрывает, чтобы не скучно было. Надеваешь белый халат, садишься в мягкое кресло, которое к тому же еще и вращается вокруг своей оси, и восемь часов смотришь телевизор. Только на экране не исторические битвы, не «Кабачок «Тринадцать стульев», а живые птицы. Тут — цыплята, там — утята, там — куры-несушки. Тем нужно воды, этим нужен подкорм. Утятам надо поплавать, индюкам надо проветрить помещение. Сидишь себе и ублажаешь всех. Кнопки, кнопки, кнопки…

С а н д у. И платили к тому же хорошо?

К э л и н. Мало сказать — хорошо! За один год дом перекрыл шифером, мотоцикл с коляской купил и уже стал на «Москвич» засматриваться, но вдруг опять посылают в Кишинев на слет. Я уже давно заметил, что эти слеты для меня — чистое наваждение. Как только пошлют на слет да еще к тому же наградят приемником, так и жди каверзы какой-нибудь. А тут не успел я толком сойти с поезда, как мне уже суют в руки приемник — малюсенький такой…

С а н д у (снимая из-под застрешья приемник). Вот этот, что ли?

К э л и н. Ну да, он самый. Только был он тогда поновее, и кожа чехла лоснилась, и кнопки все застегивались…

Еще одна приемная в Доме правительства. Огромный кабинет.

С е к р е т а р ш а, девушка в седом парике, сбивается с ног, готовясь к приему иностранных корреспондентов. Цветы, бутылки с минеральной водой, чашечки для черного кофе. Все это вносится из приемной в кабинет, расставляется в нужном порядке.

Телефоны разрываются, но девушке в седом парике не до них.

Г р у я  вместе со своими  п о м о щ н и к а м и  перелистывает какие-то бумаги.

Г р у я (помощникам). Напрасно вы приводите эти цифры. Зачем иностранцам забивать голову конкретными цифрами о нашей пищевой индустрии? У них и без этого забот достаточно. Эти три пункта вычеркните и дайте — пусть быстро перепечатают, так, чтобы к их приходу материалы были уже под рукой.

Д е в у ш к а  в  с е д о м  п а р и к е (пробегая в очередной раз мимо телефонного столика, машинально схватила какую-то трубку). Слушаю, да… Что?.. Министерство внутренних дел? Здравствуйте… Ну задержали, так при чем мы?.. Что-что?.. Одну минутку, подождите у телефона. (Входит в кабинет.) Михал Ильич, звонят из Внутренних дел. Говорят, задержали какого-то вашего родственника из деревни — не то друга детства, не то бог знает еще кого.

Г р у я (рассеянно). Соедините.

Д е в у ш к а  в  с е д о м  п а р и к е. Прямо сейчас, перед приемом иностранцев? Это так важно?

Г р у я. То, что не важно, я обычно пропускаю мимо ушей. (Берет трубку.) Василий Гаврилович, здравствуйте… Да, мне сообщили, что ваши ребята задержали моего земляка. Передайте им, пожалуйста, пусть выпустят и направят его ко мне… Невозможно? А что за тяжкие такие грехи числятся за ним? Не беспокойтесь, я с него взыщу… Не мое это дело? То есть почему это не мое дело?.. (После паузы, побагровев.) Василий Гаврилович! Если я с вами говорю в мягком, вежливом, просительном тоне, то это вовсе не значит, что я собираюсь упрашивать вас сделать для меня что-то не дозволенное законом. И если вы так понимаете вежливость, давайте перейдем на строгий официальный язык. Итак, товарищ Жгутов! Распорядитесь отправить ко мне задержанного. Об исполнении доложите через помощника. Будьте здоровы. (Бросив трубку.) Черт знает что такое! Галя, вынесите эти фрукты и воду в приемную, достаньте пару номеров журнала «Советский Союз» и развлеките там иностранцев, пока я тут разберусь…

Д е в у ш к а  в  с е д о м  п а р и к е. Извините, Михал Ильич, что я вмешиваюсь, но разве это невозможно отложить и распутать уже после приема иностранцев?

Г р у я. Нет. Вопросы чести не откладываются, иначе они перестают быть таковыми…

Секретарша быстро перетаскивает обратно все в приемную, устраивает из маленького столика и нескольких кресел уютный уголок.

Груя взволнованно ходит по кабинету, и вот наконец в приемную заявляются  к а п и т а н  м и л и ц и и  с  з а д е р ж а н н ы м.

Д е в у ш к а  в  с е д о м  п а р и к е. У себя.

К а п и т а н (Кэлину.) Проходи, чего застрял.

К э л и н. Надо бы сначала у этих барышень разрешения спросить: они обижаются, если так, самовольно…

К а п и т а н. Вали давай, некогда мне тут с тобой…

Входят. Кэлин встает у самых дверей, а капитан без особой охоты рапортует.

Товарищ член правительства! По вашему приказанию задержанный Кэлин Абабий доставлен.

Г р у я (сухо). Хорошо. Можете идти.

К а п и т а н. То есть… мм… Если я вас правильно понял, мне пока подождать в приемной?

Г р у я. Нет, вы меня не так поняли. Вы свободны и можете вернуться по месту службы.

К а п и т а н. Простите, но задержанный…

Г р у я. Он останется в моем распоряжении.

К а п и т а н. Но, видите ли, случай этот уже занесен в книгу происшествий по городу, так что мы обязаны в графе о принятых мерах…

Г р у я. Так и пишите: передан в распоряжение члена правительства такого-то.

К а п и т а н. А подпись?

Г р у я. Подпишет моя секретарша или помощник. И круглую печать вам поставят, если нужно.

К а п и т а н (задумчиво). Нет, круглая печать, пожалуй, будет уже лишней. (После паузы.) Прошу только при решении этого вопроса учесть, что при задержании Абабий оказывал сопротивление.

Г р у я. Каким же образом он сопротивлялся?

К а п и т а н. Словом и действием.

Г р у я. Хорошо. Учту.

К а п и т а н. Разрешите идти?

Г р у я. Идите.

К э л и н (после ухода капитана). Ишь ты! Мигом хвост поджал.

Г р у я. Раз вошел, садись, чего торчишь… Да не там, садись вон сюда, поближе…

К э л и н. Я проехал двести восемьдесят пять километров…

Г р у я. И пройдешь еще четыре метра. Ничего с тобой не случится.

К э л и н. Да с превеликим удовольствием… Я это говорил только в смысле равноправия, а так — пожалуйста… (Садится на указанный стул.) Вот ведь в какую переделку занесла меня нелегкая!

Г р у я. Рассказывай. Только коротко. Времени у меня в обрез.

К э л и н (после небольшой паузы). Чаю пить уже не будем?

Г р у я. Нет.

К э л и н. Жаль. Очень жаль.

Г р у я. А что?

К э л и н. Очень уж мне нравилось смотреть, как тут у вас девушки чаи разносят. Сами стройные, кисти рук тонкие, белые, прямо хочется ее на ладошку взять вместе с той чашечкой, которую она несет… Эта седая, должно быть, актриса какая-нибудь?

Г р у я. Не знаю, не интересовался. Ну, ты давай про свои похождения.

К э л и н. Да я, право, и не знаю, с чего начать.

Г р у я. Начни с чего хочешь, только покороче. У меня времени в обрез. Иностранцы ждут приема.

К э л и н. Вот эти, в желтых кожаных тужурках, — иностранцы?

Г р у я. Иностранцы.

К э л и н. Ну и как они к нам относятся? Лояльно?

Г р у я. Лояльно. Давай выкладывай, у меня времени нет.

К э л и н. Ишь ты, лояльно! А было время — артачились. (Помолчав, с досадой.) Ну как я вам расскажу коротко, когда вот я не люблю неволить слово. (После паузы, умоляюще.) Отпустили бы вы меня. Помогли выпутаться из милиции — и на том спасибо…

Г р у я. Нет, расскажи, за что тебя задержали. Только коротко. Две минуты я тебе даю.

К э л и н (грустно). Две минуты, значит. Ну что ж, на войне за две минуты можно многое выиграть, еще больше можно проиграть. Ладно, была не была. Попробуем в двух минутах… Итак, приезжаю я вчера на слет. Премию дали — чудесный такой радиоприемничек, ну прямо как воробушек. Сунешь его в карман — он тебе и в кармане попоет. Японский, говорят. Забрали вот в милиции. Как вы думаете, отдадут?

Г р у я (записывая что-то). Отдадут. Дальше.

К э л и н. Ну, переночевал в гостинице, все чин чином, сегодня утром вышел и гуляю себе по центру столицы с приемником на ремешке. Милое дело, не то что раньше дарили «Беларусь» — пудов пять, грыжу наживешь вместо славы, а тут — такой вот милый воробушек.

Г р у я. Про воробушка ты уже говорил. Дальше.

В приемную входят чопорные  и н о с т р а н н ы е  к о р р е с п о н д е н т ы. Секретарша их усаживает, угощает, улыбаясь, лопочет что-то по-английски.

К э л и н (взволнованно). Они уже пришли. Может, я подожду в коридоре? Может, как-нибудь в другой раз?

Г р у я. Нет, теперь. Итак, идешь ты по улице…

К э л и н. А сколько мне времени осталось еще из тех двух минут?

Г р у я. Одна минута.

К э л и н. Ну, если поднажать, можно успеть и за одну минуту. Иду, я, значит, с приемником по городу, погода чудная, настроение хорошее, до поезда еще часа три. По правой и по левой стороне проспекта — магазины. От нечего делать захожу то в один магазин, то в другой, чтобы узнать, что да почем. И вдруг — «Мясо — рыба». Вот думаю, где наши царство, красота и смысл нашего труда. В отделе «Птица — дичь» заглядываю сквозь витрину холодильника и прямо глазам своим не верю — гора уток с проломленными черепами. Прямо в каждую утиную головку можно мизинец просунуть. Вызываю продавца и хватаю его, да грудки…

Г р у я (в бешенстве). Да какое ты имеешь право хватать продавца за грудки? Он тебе что — кум, сосед, собутыльник?!

К э л и н (твердо). Я имел право хватать его за грудки. Мы с ним работаем в одной отрасли. У меня — полмиллиона птиц, я сутками, до слепоты слежу по телевизору за ними. У нас считается чепе, если у одного птенчика свиснет подбитое крыло, а тут такое явное, такое неприкрытое варварство…

Г р у я. Но, дурья твоя голова, при чем тут продавец?!

К э л и н. Это я только потом сообразил, что продавец ни при чем. Вызываю тогда директора и хватаю его…

Г р у я. Тоже за грудки?!

К э л и н. А его иначе и не ухватишь — жирный весь, в белом халате, попробуй ухвати. Значит, сцапал я его, голубчика, и говорю ему: что же ты, говорю, сукин сын, делаешь… Ты посмотри на себя в зеркало, а потом возьми одну утиную головку и внимательно ее разгляди. И череп, и глаза, и клюв — ведь это же совершенство! Зачем же ступать на это совершенство сапогом! Красота и совершенство всего живого — это святая святых жизни нашей, это единственное, чем она может защитить себя, и кто дал вам такое право… (Пауза.) Другими словами, хотел поговорить с ним просто, по душам, но заведующий оказался трусом. Тут же достал свисток и принялся работать легкими. Ну, известное дело, что бывает после свистка…

Г р у я (включив селектор). Антон Владимирович, поступило сообщение, что на центральной улице продается в магазинах птица, в обезображенном виде. Срочно выясните и доложите по селектору. Жду у аппарата.

К э л и н (восхищенно). Милое дело, когда у тебя такой вот телефон. Раз — и ты позвонил. Раз — и тебе позвонили.

Г р у я. Ты чего все время куда-то в сторону смотришь? У тебя фонарь, что ли, под левым глазом?

К э л и н. Небольшой такой синячок.

Г р у я. Где засветили! В милиции?

К э л и н (заносчиво). Гвардейцу невозможно фонарь засветить. Гвардеец может самое большее по неосторожности удариться о дверной косяк.

Г р у я. Ну да, я понимаю. Сам косяк, однако, где находится — в магазине, в гостинице, в милиции?

К э л и н (тихо). В милиции.

Заурчал селектор.

Г р у я. Слушаю.

Г о л о с  п о м о щ н и к а. Михал Ильич, случай подтвердился. В городе получены три тонны обезображенной птицы из Салагурского мясокомбината.

Г р у я. Чем вызвана эта порча мясопродуктов?

Г о л о с  п о м о щ н и к а. По нерадивости работников комбината в барабаны по очистке пера были запущены птицы, минуя убойный цех.

К э л и н (потрясенно). То есть живых уток запустили?!

Г о л о с  п о м о щ н и к а. Директор комбината — Моронгуц Николай Антонович. Вызвать его?

Г р у я. Вызывать его не нужно, но отправьте туда комиссию из двух-трех инспекторов и, если материал окажется достаточным, подготовьте на Президиум. Спасибо. Выключаю. (Записывает что-то.)

К э л и н (грустно). Я свободен? Могу идти?

Г р у я. Можете идти. Заберите в милиции свой воробушек и катите домой. Если на поезд не успеете, катите на аэродром.

К э л и н (задумчиво). Боюсь, что и на самолет не успею, так что придется ехать автобусом. А если ехать автобусом, то самое милое дело — через Теленешти: оттуда рукой подать до Салагурского мясокомбината. Лично я в работу этих комиссий не верю. Я люблю своими глазами, своими руками…

Г р у я. Не приведи господь! Имей в виду: я в последний раз тебя выручаю, и если ты еще раз затеешь какую-нибудь драку…

К э л и н. Поеду туда непременно! Я должен увидеть своими глазами его лицо, потому что этот Моронгуц — вы знаете, кто он такой?!

Г р у я. Он плохой, безответственный работник…

К э л и н. Ну уж нет, извините… Он — фашист.

Г р у я. Не фашист, а двоеженец — я этого прохиндея знаю: у него две семьи. Одна — в Одессе, другая — здесь, в Кишиневе.

К э л и н. А разве кто-нибудь сказал, что у истинного фашиста должна быть только одна семья? Могут быть и две и три — это дела не меняет.

Г р у я. Слушай, я давно все собираюсь тебя спросить: тебе не надоело каждого встречного-поперечного обзывать? В семье не без урода — бывают и у нас жулики, воры, преступники, даже садисты попадаются, но называть их фашистами?!

К э л и н (после паузы). Извините, я это делаю, должно быть, автоматически, чтобы оживить прошлое, вернуть себе боевой дух…

Г р у я. Что-то слишком часто ты возвращаешь себе боевой дух. К тому же с каких-то пор ты прямо сошел с ума на этой домашней скотине — то у тебя лошади, то коровы, то птицы…

К э л и н. Домашний скот до сих пор остается у человека в рабстве, и я, как честный гвардеец, принял сторону угнетенных. Человек волен поступать со своей скотиной как ему вздумается, и ни в чем он так не проявляет свою низость, как в отношении к слабому и беззащитному животному. Я за расширение заповедников, но разве это справедливо, что любая косуля охраняется государством. Кинешь в нее палкой — и тебе дадут пять лет. И тут же, через дорогу, точно такая же коза блеет во дворе лесника, но она уже не охраняется законом и лесник волен поступать с ней как пожелает. И вот они с похмелья, оттого, что поссорились с любовницами или с соседями, запускают живых уток в барабаны. А между тем даже в Библии сказано: если ты по дороге встретишь отбившуюся от стада скотину врага своего, то не вымещай на ней свою злобу, а поймай и приведи хозяину, сказав при этом — вот ваша скотина. А если та скотина будет голодной или непоенной, ты сначала накорми, напои и только потом приведи к хозяину…

Г р у я. И ты хочешь сказать, что в нашем обществе, в отличие от римских провинций, в которых происходили события, описанные в Библии…

К э л и н. Я про Рим ничего не могу вам сказать, я там никогда не бывал, но я твердо знаю, что и убийство лошадей в Реутовской балке, и сдача коров на мясо перед самым отелом, и запуск живых уток в барабаны есть свидетельства самого что ни на есть оголтелого…

Г р у я (задыхаясь). Ты осмеливаешься произнести еще раз это слово…

К э л и н. Осмеливаюсь. И произнесу.

Г р у я. Вон из моего кабинета, отщепенец!!

К э л и н (ошарашенный). Извините, я, может, что не так…

Г р у я. Чтобы духу твоего тут больше не было!! (Достает из стола таблетки, запивает глотком воды.) Да, мы строим новый мир, и нам не сразу все дается. Да, мы иногда ступаем по живому и потом забываем вернуться и извиниться. Как говорится, лес рубят — щепки летят. Нас критикуют за бездуховность, за бесчеловечность, но это делают наши враги. И вдруг ты, мой старый, мой фронтовой товарищ…

К э л и н (отчужденно как-то). Извините меня, пожалуйста. Я как-то свыкся с мыслью, что мы друзья детства, школьные товарищи. Оба прошли войну, оба вернулись гвардии рядовыми… И совершенно упустил из виду, что война вон когда кончилась! За это время многие рядовые так рядовыми и остались, зато другие рядовые… Разрешите идти, товарищ член правительства?

Г р у я. Идите.

К э л и н  неумело берет под козырек, кое-как делает налево кругом и удаляется.

После его ухода секретарша широко раскрывает обе половинки дверей, начинают входить иностранцы.

Груя стоит неподвижно у окна и долго смотрит на площадь, на арку Победы и на серый, облезлый купол собора.

Ива на берегу речки.

Г о л о с  Г р у и. Ну хорошо, я понимаю, ты обиделся и все такое… Но скажи мне, пожалуйста, почему ты в таком случае… Ты слышишь меня, Кэлин? Эй, есть тут кто?

Г о л о с  М а р и и. Никого нету. Осталась я одна.

Г о л о с  Г р у и. Мария, сходи за Кэлином, мне надо с ним объясниться…

Г о л о с  М а р и и (после большой паузы). Он говорит, что не может прийти.

Г о л о с  Г р у и. Почему не может?

Г о л о с  М а р и и. Говорит, что болен.

Г о л о с  Г р у и. А что с ним такое?

Г о л о с  М а р и и. Он говорит — разрыв сердца.

Г о л о с  Г р у и. Пусть он голову не морочит, он понятия не имеет, что такое разрыв сердца. Пусть меня спросит, я вон всю жизнь мучаюсь с сердцем. Ну, если не хочет идти, сама узнай: почему он не вернулся на птицефабрику? Даже вещи не забрал оттуда.

Г о л о с  М а р и и (после большой паузы). Говорит, что вынужден был уйти. Говорит — обстоятельства вынудили подать в отставку.

Г о л о с  Г р у и. Но почему же, почему?! Ведь не на их же фабрике все это случилось, не он ответствен…

Г о л о с  М а р и и (после долгой паузы). Он говорит, что живой человек ответствен за все живое, иначе все бессмысленно. Сама наша планета, говорит, если взять ее в целом…

Г о л о с  Г р у и. Да при чем тут жизнь, при чем тут планета!! (После паузы.) Ты слушаешь еще меня, Мария?

Г о л о с  М а р и и. Слушаю.

Г о л о с  Г р у и. Узнай у него, почему не вернулся на фабрику.

Г о л о с  М а р и и (после паузы). Он говорит, что, когда потолок дает осадку, должна хоть одна мышка взять на себя ответственность за эту осадку…

Овчарня в Карпатах. Огромная луна плывет над горами, светло, как среди бела дня. И мягкие скаты, и крутые обрывы, и ущелья таинственно плывут куда-то.

Растянувшись у потухшего костра, К э л и н  мурлычет про себя какой-то мотив военного времени, а сонный  С а н д у  из последних сил отдает последние приказания.

С а н д у. Рота, слушай мою… (Зевает.) А что, не пора идти спать?

К э л и н. Ты иди ложись, тулуп там, а я еще пободрствую, пусть овечки отдохнут. Намаялись, бедняжки, лазая по горам. Они у нас степные, лазать по горам не привыкши.

С а н д у. Ну так давайте вместе — и мы отдохнем, и они себе пусть отдохнут.

К э л и н. Понимаешь, одним сном спит отара, когда пастух бодрствует и другим — когда и он уснул. Если пастух бодрствует, овечки спят как булыжники на мостовой — прямо не шелохнутся, зная, что их охраняют, что в случае чего их защитят. А если пастух уснул, отара спит уже тревожно, поминутно просыпаясь и вздрагивая от каждого шороха.

С а н д у. Нет, я больше не могу, мне хочется спать… Рота, слушай мою… (Зевает.) А что, не скучно вам сидеть вот так в одиночку по ночам?

К э л и н. Это не скука, это истинная жизнь! Посмотри сам — благодать-то какая кругом! Тишина, свежий воздух, ясное небо, зеленые горы — ведь это же бездна красоты! Ради этой красоты, ради этого покоя мы вынесли такие муки и лучшие из нас сложили свои головы.

С а н д у. Разве павшие на войне — это лучшая часть войск?

К э л и н. Конечно же, лучшая часть… В бою всегда лучшие падают первыми — в этом счастье для них и трагедия для оставшихся.

С а н д у. А у меня вот уже глаза слипаются, я уже слов не отлеплю друг от друга. (Уходит в хибару, но вдруг выныривает обратно.) Дядь Кэлин, а почему вы не переберетесь к нам? Ну какой вам смысл всю жизнь маяться — то перезимуете у одной, то у другой. Все же знают, что вы маму нашу, и только ее, любили, ради нее вы и к нам так хорошо относитесь…

К э л и н (несколько опешив). Дак, понимаешь, вопрос этот сложный, тут не все от меня зависит… Надо, чтобы и Мария сказала свое слово…

С а н д у. Ну что ты будешь делать — когда мы дома маму пилим, она говорит, что не только от нее это зависит, надо, мол, чтобы и вы сказали свое слово, а когда вам говорят…

К э л и н. Сказала она так?

С а н д у. И сколько раз она так говорила!

К э л и н (после большой паузы). Что ж, если к тому все идет, может, этой осенью я и в самом деле переберусь к вам…

С а н д у. А чего тянуть! Вон осень уже на исходе. Не завтра, так послезавтра польют дожди, и чего овечкам мокнуть тут на этих горах! Свободных земель поздней осенью у нас и дома полно! Давайте тихо перегонять отару, и пока доберемся…

К э л и н (задумчиво). Кто знает — может, ты и прав…

С а н д у. А то, если хотите, я завтра первым же автобусом махну домой. Маму ведь нужно предупредить, чтобы успела перемыть, прибрать, постирать. Замужество как-никак.

К э л и н. А и в самом деле — поезжай утречком…

С а н д у. И что мне маме с ваших слов передать?

К э л и н. А чего ей передавать! Она хорошая хозяйка, сама знает, что к чему. Скажи только, пусть ведер новых накупит — я страсть как люблю пить воду из нового цинкового ведра. Калачей румяных пусть напечет, и пусть нашьет как можно больше полотенец — у нее, помнится, было много льняного полотна, а уж из льняного полотна какие полотенца — одно загляденье…

С а н д у. Зачем так много полотенец?

К э л и н. А я, знаешь, после долгой и трудной осени люблю войти в дом так, чтобы всюду висели новые полотенца, а на столе стояла бы гора свежих, румяных калачей…

Кабинет в Доме правительства. Просторный зал, два стола — один рабочий, другой для совещаний. Г р у я  стоит у огромного окна в той же неподвижности, в которой мы его оставили в предыдущей картине.

Большая приемная, в которой хозяйничает энергичная  с е к р е т а р ш а, девушка в рыжем парике. Человек десять ждут приема, а телефоны разрываются. Секретарша едва успевает отвечать на звонки.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Слушаю вас… Нет, прием еще не начался, народу многовато… Да человек десять-пятнадцать… Что?.. Положите трубку, гражданка, и не беспокойте нас больше… Слушаю… Нет. Он у себя, но просил не беспокоить… Обязательно передам… Спасибо… Взаимно… О, опять эта женщина! Да что вы, в самом деле, с ума посходили? (Идет в кабинет.) Михал Ильич, какая-то психичка домогается вас все утро. Я уже собиралась позвонить в приемную, пусть свяжутся с узлом связи и выяснят, кто это нас беспокоит все время.

Г р у я (тихо, не отходя от окна). Если позвонит еще раз, соедините.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Вы себя плохо чувствуете? Может, вызвать врача?

Г р у я. Нет, не нужно. У меня аритмия, с самого утра сердце никак не настрою. Соедините, если женщина опять позвонит.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Хорошо. Должна, однако, вас предупредить, что она жуткая хамка. Она даже по имени-отчеству не хочет вас называть, а просто вопит в трубку: «Михай! Михай!»

Г р у я. Все равно соедините.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. И даже если она позвонит во время приема?

Г р у я. Даже тогда.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Хотя вряд ли нужно будет так долго дожидаться. (Едва дошла до столика и взяла одну из трубок.) Во, сейчас я вас соединю.

Г р у я (сев за свой рабочий стол). Слушаю… Да, я у телефона. Кто говорит?.. Мария?.. Какая Мария?.. Святая — это что же, фамилия у вас такая?.. Ах, это наша Мария, ну как же, как же… Здравствуй, Мария… Ты давно в Кишиневе?.. Уже два дня? Почему же ты мне раньше не звонила?.. А что за срочные такие дела у тебя?.. Я тебе обязательно помогу, только говори медленно, не волнуйся… Ну хорошо, разрешение на перевозку, это я понял. Дальше… Разрешение на перевозку гроба?!. Откуда и куда перевезти? И потом, погоди, что значит — гроб? Чей гроб ты собираешься перевезти?.. Мария, милая, ты успокойся, не плачь, скажи мне по слогам, по буквам расскажи, что там у вас стряслось… (После долгой паузы, совершенно бесцветным голосом.) Да, теперь я понял. Приходи ко мне, Мария. Приходи прямо сейчас же… Как называется учреждение, в котором я работаю? Да как тебе сказать — Домом правительства называется… На какой оно улице находится? Да как тебе сказать — не на улице, а на площади стоит наше учреждение, на площади Победы. Номер тебе не нужен, подойдешь к милиционеру у главного входа, скажешь ему, что ты идешь ко мне, что я тебя жду, и он тебя направит… (Положив трубку, вызывает секретаршу.) Передайте там, что приема сегодня не будет.

Овчарня в Карпатах. Хмурый осенний день. Н е с к о л ь к о  ч е л о в е к  разбирают ветхую хибару пастуха, собирают его скромный скарб и перетаскивают вниз, где ждет машина. С а н д у  задумчиво сгребает в кучку угли давно потухшего костра.

С а н д у (после большой паузы). Забыл вот спросить…

К о л х о з н и к. Что ты забыл у него спросить?

С а н д у. Забыл спросить: а когда гибнет гвардии рядовой, то как же после этого его семья?

К о л х о з н и к. А что — семья гвардии рядового? Поплачет, устроит небольшие поминки, сожмется комочком над своим горем да так и потопает с ним по белу свету. Потому что солнце по-прежнему всходит и заходит, как для гвардии рядовых, так и для гвардии генералов…

Дом правительства. Приемная опустела. Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е  мечется, встревоженная, растерянная, а в кабинете Груи стоит надломленная горем  М а р и я. Стоит, плачет и не может слова вымолвить.

Г р у я. Мария, скажи мне, что это неправда. Скажи, что это ты нарочно придумала, чтобы меня наказать…

М а р и я (вдруг косо на него посмотрела и овладела собой совершенно). Нет, это правда. Я сама опускала его в могилу и этими вот руками бросила первый ком глины на крышку его гроба.

Заурчал селектор. Груя его выключил, затем долго и устало бродит по кабинету.

Г р у я. Когда это случилось?

М а р и я. Кто знает, пастухи — народ одинокий, такая у них работа. Видели, может, овечки, когда он скончался, но овечки молчат…

Г р у я. И где это случилось?

М а р и я. Тоже наверняка ничего не могу сказать. То есть знаю, что в Карпатах, место это я сама видела, но как та гора называется, не знаю. Кажется, Полонина.

Г р у я. И как это случилось?

М а р и я. Кто знает… Говорят, умер во сне, от разрыва сердца, но истинную правду опять-таки знают одни овечки…

Г р у я. А разве там врачи…

М а р и я. Что могут врачи после двух недель… Там, правда, на той верхотуре все время дуют ветры, но дни стояли жаркие…

Г р у я. Мария, это для меня такое же большое горе, как и для тебя, поэтому прошу тебя, расскажи мне все подробно.

М а р и я (усаживаясь). О господи, хоть бы гроб побыстрее перевезти. Говорят, придется ехать в Киев, потому что Карпаты — это уже другая республика.

Г р у я. Да не думай ты все время об этом… Расскажи мне все, начиная с того самого дня, когда вот ты жила, ничего такого не ведая, и вдруг…

М а р и я. А и вправду так было! Мы только что начали в тот день уборку сахарной свеклы. Сидим себе всем звеном, чистим сахарную свеклу от ботвы, и вдруг вижу я, как по чистому полю идет мой Санду. У меня прямо сердце екнуло. Они должны были вдвоем и с отарой вернуться, но вот он возвращается почему-то один… Прямо камнем сердце прищемило.

Г р у я. Так. Потом…

М а р и я. Потом, вечером, сын говорит: и все-таки дядя Кэлин на тебе женится. Это я устроил. То есть, говорит, не то что женится, но с будущей недели, как вернется, будет жить у нас. Мы, говорит, с ним столковались. Я как-то вскипела прямо и говорю: он, старый индюк, не может сам со мной поговорить и посылает детей свататься?! И тут сын прямо ошарашил меня: ты не спеши, говорит, он вот еще что наказал… И заговорил про новые ведра, про румяные калачи да про чистые льняные полотенца… У меня прямо все перед глазами затуманилось — сын молодой еще, ему и невдомек, когда и зачем нужны человеку цинковые ведра, полотенца и теплые калачи, но мы-то с тобой знаем, что это пища, которую готовят усопшему для той, загробной жизни…

Женщина тихо и безутешно, как ребенок, плачет. Груя налил ей в стакан воды и долго дожидается, когда она придет в себя.

Г р у я. Соберись с силами, Мария. Мне очень важно знать все до конца, ибо, как говорил один западный писатель, кто знает, по ком звонят колокола. Оплакивая других, мы, может быть, тем временем оплакиваем самих себя…

М а р и я (передохнув). Ну, побежала я в колхоз, говорю им: так, мол, и так, боюсь, что скончался Кэлин там в Карпатах, дайте срочно машину, я поеду за ним, а они давай надо мной смеяться. Что ты, говорят, он там на свежей брынзе так разгулялся, что гуцулки век будут помнить и благодарить нашего гвардейца. А машины, говорят, нету, началась вывозка свеклы, откуда, говорят, мы тебе машину возьмем… Ушла я из правления, но хожу сама не своя, вою днем, вою ночью, и бедный парень, видя, как я убиваюсь, говорит: чего время тянуть! Сядем давай в поезд, а там — автобусом, а там — пешочком…

Мария опять умолкла. Груя налил ей воды, но она не взяла стакан.

Пить не хочу. Глоток свежего воздуха хочу. Тут у вас, кажется, и форточек нету, эти огромные окна — они разве не открываются?!

Г р у я. Нет. У нас, понимаешь, кондишн…

М а р и я. Это что такое?

Г р у я. Ну, понимаешь, это такая штука, когда по идее должен быть все время свежий воздух, а его все время нету.

М а р и я. Ну, тогда извините. Я просто так посижу немного молча, пока не уговорю себя, что я сильная, что я все смогу.

Г р у я. Ну пожалуйста, уговори себя, что ты сильная, что ты все сможешь… (Садится за стол, пишет что-то, вызывает секретаршу.) Галочка, свяжитесь с Художественным фондом. Я видел у них на днях заготовку пятиметрового обелиска из серого мрамора. Не знаю, для кого они его там готовили, но передайте, пусть выгравируют на нем вот этот текст.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Может, мне лучше сделать на машинке, чтобы они чего там не напутали?

Г р у я. Сделайте на машинке, если вам не трудно.

С е к р е т а р ш а  уходит.

М а р и я. Ну, я, кажется, теперь смогу досказать… Только, если можно, пусть эта девушка сюда не заходит, пока я не кончу.

Г р у я (идет и защелкивает дверь). Она не будет заходить, пока ты не кончишь.

Женщина мучительно долго собирается с силами.

М а р и я. Ну вот, так на чем я остановилась… Да, поехали мы вдвоем с сыном… Два дня пролазили по горам — его нет как нет. Вещи валялись на овчарне: и пиджак с двумя медалями, который он носил по праздникам, и хромовые сапоги, и маленький тот приемничек — все было на месте, но ни Кэлина, ни овец… прямо как сквозь землю провалились. Уже и гуцульские пастухи принялись нам помогать, и старую собаку-ищейку нашли — без той собаки, мы, верно, до сих пор бы его искали. А собака понюхала его пиджак и так понеслась, что мы еле за ней поспевали. Сначала овец нашли. На самой верхотуре была такая поляночка, и овечки лежали на той поляночке кружочком, все двести, бочок к бочку, голова к головке, точно кто их нарочно уложил, а вокруг земля была так выпасена, что даже корешков от травинок не осталось. Выели все, но не вставали, точно у всех двухсот ноги отнялись.

Г р у я. Да что ты мне все про овец — ты мне про Кэлина расскажи!

М а р и я. Как же можно рассказать про Кэлина, не рассказывая про овечек, если он лежал там же с овечками, в самой их середке. Лежал на пустом мешке — должно быть, днем прилег отдохнуть и умер во сне, а овечки не знали, что он умер. Им казалось, что он спит, и, собравшись вокруг него, с неделю прождали, когда он проснется и погонит их по горам. А он уже давно окоченел.

Телефон долго урчит. Груя не откликается на его сигналы, и входит  с е к р е т а р ш а.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Москва просит.

Г р у я. Кто именно? Москва большая. Около десяти миллионов.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. По голосу это как будто помощник Василия Антоновича.

Г р у я. Скажите, что я не в состоянии с ним говорить.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. То есть… Сказать, что вас нету?

Г р у я. Нет, зачем же говорить неправду! Скажите, что он здесь, но теперь, в данную минуту, по личным мотивам не в состоянии с вами говорить по телефону.

С е к р е т а р ш а  уходит.

М а р и я (удивленно). А как же она вошла, после того как вы закрыли двери?

Г р у я. Я забыл, что и у нее есть ключ от кабинета…

М а р и я. А ты не смог бы отобрать у ней?

Г р у я. Нет. У кого-нибудь да должен быть еще один ключ. Вечны только должности, которые мы занимаем, а люди ведь не вечны.

М а р и я. В молодости эти секретарши как-то побаивались тебя, а теперь, я вижу, совсем обнаглели…

Г р у я. Что ж тут удивительного…

Опять входит  с е к р е т а р ш а.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Михал Ильич! Художественный фонд хочет узнать, где будет установлен обелиск и кто будет за него платить.

Г р у я. Установлен он будет, как я там и написал, на могиле гвардии рядового, а стоимость его оплатит Родина.

М а р и я (после ухода секретарши). Он что, в самом деле так красив, тот мрамор?

Г р у я. Очень красив. Пепельный, с белыми прожилками. Таких памятников наше сельское кладбище еще не видало за всю свою многовековую историю.

М а р и я. А можно, чтобы и мне вырыли могилу там же, рядышком?

Г р у я. Что ты, Мария!

М а р и я (растерянно). Разве нельзя подобрать место так, чтобы сразу было для двух могилок?

Г р у я. Да не в том дело, но, понимаешь, ты…

М а р и я (в отчаянии). Но должны же мы хоть там, в земле, быть рядом! Мы, право же, любили друг друга, весь мир — свидетель тому.

Г р у я. Да нет же, Мария… Тебе нельзя потому, что ты живая еще, теплая, мыслящая, борющаяся, тебе еще жить да жить…

Входит  с е к р е т а р ш а.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Москва просит.

Г р у я. Кто именно?

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Сам Василий Антонович.

Г р у я (берет трубку). Слушаю… А, здравствуйте, Василий Антонович. Добрый день… Телеграмму получил еще вчера вечером, но, как видите, я еще не в самолете и даже зубную щетку не закинул в портфель, чтобы отправиться в путь-дорогу… Что меня заставляет так долго раздумывать над зубной щеткой?.. Видите ли, причин слишком много для того, чтобы они могли выглядеть еще и вразумительными. Главная же из них та, что у меня большое горе — умер старый друг, и я еду хоронить его… Нет, он в нашей системе не работал, и должность его была самая маленькая. Попросту говоря, он был рядовым колхозником, но это один из тех старых друзей, к которому нужно ехать на похороны, чтобы сохранить чувство уважения к самому себе… Кстати, о бренности мира и суете сует… Помнится, еще весной вы как-то высказали мысль: а не засиделся ли я на своем нынешнем месте? По наивности я подумал было, что это шутка, скрывающая за собой возможное повышение, и только сегодня я понял, сколько суровой правды было в тех ваших словах… И, поняв, решил предпринять все возможное, дабы не задерживать собой вечное движение вперед, как это именовалось у Маркса. Молодым везде у нас дорога — это, как я понимаю, не только строчка из песни… О, разумеется, я сначала переговорю со своим начальством, все будет сделано с соблюдением всех установленных правил, но, как бы в дальнейшем ни сложились мои дела, я уже сегодня считаю себя обязанным поблагодарить вас за то, что в трудные минуты жизни находил у вас взаимопонимание и поддержку… Что-что?.. Нет, большие глупости мне уже не по плечу, а малые не в счет. До свидания.

Д е в у ш к а  в  р ы ж е м  п а р и к е. Художественный фонд спрашивает: «Родина» — это что такое? Артель, колхоз или организация какая?

Г р у я. При чем тут артель, при чем тут колхоз! Родина — это организация, и передайте им, что ради этой организации во второй мировой войне двадцать с лишним миллионов сложили свои головы!

Глубокая осень. Берег, на котором еще недавно стояла Ива. С а н д у  и  Г р у я.

С а н д у. Давайте присядем. Мы слишком много ходим. Доктор говорил, что через каждые сто, максимум двести метров…

Г р у я. Тут прошло мое детство, и ему нет дела до того, что говорят доктора…

С а н д у (грустно). Несправедливо это как-то… Была Ива, и нету вот Ивы…

Г р у я. Почему — несправедливо? Это логично. Одни Ивы стареют, сохнут, другие встают на их место. Была бы только речка — Ивы падки до речной влаги…

С а н д у. А вдруг и речки не станет?

Г р у я. Куда она денется! Река может изменить русло, может уйти вглубь, может замелеть или разлиться, но исчезнуть совсем она не может, потому что вода, и воздух, и солнце — это же наша святая святых!

З а н а в е с.

1974

Алексей Коломиец

ДИКИЙ АНГЕЛ

Повесть о семье в двух действиях

Перевод с украинского автора.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АНГЕЛ ПЛАТОН НИКИТИЧ.

УЛЬЯНА — его жена.

ПЕТР }

ФЕДОР }

ПАВЛИК } — их сыновья.

ТАНЯ — их дочь.

ЛИДА — жена Петра.

ОЛЯ — жена Павлика.

КЛАВА — участковый врач.

МАЛЯР — муж Клавы.

КРЯЧКО — пенсионер.

КЛОКОВ — корреспондент.

ВИЛЯ — художник.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Небольшой дворик. Крыльцо одноэтажного дома с пристройкой — домашней мастерской. Посреди двора — стол, сбитый из досок. Столб, на нем — умывальник, а с другой стороны — телефон под козырьком. Самодельное кресло-качалка. В стороне — лавочка.

Т а н я  причесывается у столба с умывальником. Ф е д о р  ремонтирует стул. Л и д а  устроилась в кресле-качалке. У л ь я н а  накрывает на стол.

Л и д а. Ваш дом — как маленькая неприступная крепость. Покой и ощущение полной безопасности. В прошлый раз, когда я приехала к вам, на улице меня застала гроза. Я так испугалась! А вбежала сюда, во двор, — и страх пропал. Словно громы и молнии не смеют сюда даже приблизиться.

Т а н я. Конечно, не смели, если отец был дома.

У л ь я н а. Брось болтать, Таня!

Л и д а. Цветной телевизор и это самодельное кресло у вас поразительно уживаются друг с другом.

У л ь я н а. Коль тебе у нас так все правится, зачем было ехать на курорт? Здесь бы и отдыхала.

Л и д а. Море…

Т а н я. С высоты море кажется большой лужей.

У л ь я н а. Когда это ты видела море с высоты?

Т а н я. Не видела — так увижу.

У л ь я н а. Вбила себе в голову — стать стюардессой.

Л и д а. А отец?

У л ь я н а. Она такая, что и отца уломает.

Ф е д о р. Сколько же ты, Лида, не дожила у моря?

Л и д а. Семь дней.

У л ь я н а. А деньги вернули?

Л и д а. Нет.

У л ь я н а. Надо было бы до конца пробыть.

Л и д а. Вас хотела проведать да и о доме уже соскучилась. О Петре. И сына надо забрать у мамы. Мы с Петром без него просто не можем.

У л ь я н а. А Петр и в прошлом году и в этом без отпуска. Хотя бы к нам наведался.

Ф е д о р. Зазнался.

У л ь я н а. Разве о брате так можно?

Ф е д о р. Можно.

Л и д а. Не зазнался, а работы по горло. Он такой же жадный на работу, как и все вы.

Т а н я. Меня можешь исключить из этой компании.

У л ь я н а (дочери). Хватит красу наводить. Сбегай лучше на огород, лучку нарви.

Таня уходит.

Л и д а. У вас уже и огород свой?

У л ь я н а. За гаражом грядочка. Из-за клочка земли столько неприятностей…

Л и д а. Зачем же брали?

У л ь я н а. А как же без грядки-то, без свежих овощей? Пучок укропа на базаре — гривенник! Ни чести, ни совести у людей. Десять копеек — за пучок травы. Слишком дорого борщ обходится.

Л и д а. Петр часто повторяет: вот бы такого борщика, как мама готовит.

У л ь я н а. Для борща и овощи свежие нужны и мясо с базара…

Входит  Т а н я, кладет лук на стол.

Да, чуть было не забыла… Кто со мной завтра на базар поедет?

Л и д а. Далеко собираетесь?

У л ь я н а. Куда-нибудь в район, где подешевле.

Т а н я. Я не поеду.

Ф е д о р. Это почему же?

Т а н я. А потому, что я только-только права получила… Воскресенье, машин много, еще в аварию попаду.

На крыльцо выходит  П а в л и к.

П а в л и к. Ма-ам, где моя белая сорочка?

У л ь я н а. Там, где глаженое… Павлик, поедем завтра на базар?

П а в л и к. Категорически — нет! (Возвращается в дом.)

У л ь я н а. И зачем только машину покупали — чтобы в гараже стояла?.. Такие деньги выбросили.

Т а н я. В гараже… Да наш «Запорожец» все дешевые базары уже пообъездил.

Л и д а. Я, правда, еще одна ни разу не ездила, но на права сдала. Мы с Петром решили машину купить.

У л ь я н а. А деньги?

Л и д а. Будем откладывать понемногу.

На крыльце — П а в л и к.

П а в л и к. Ма-ам, у сорочки верхняя пуговица отрывается.

У л ь я н а. Таня, пришей.

Т а н я. Были паны, были рабы, а теперь все — товарищи!

П а в л и к. Ма-ам, где иголка?

У л ь я н а. В рушнике.

П а в л и к  скрывается в доме.

Т а н я (подходит к Лиде). Какое все модное на тебе. И где только ты это достаешь?

Л и д а. Петр достает. Он лучше в нарядах разбирается, чем я.

Т а н я. Мне бы такого муженька, как наш Петр.

Л и д а. Ты девушка красивая, выберешь себе жениха по вкусу.

Т а н я. Теперь такие женихи пошли, что сами на бутылку клянчат, где уж им о нарядах для жены думать.

Ф е д о р. Небось Петр по полтысячи в месяц зашибает?

На крыльцо вышел  П а в л и к.

П а в л и к. Ма-ам, а где галстук, вроде белесый такой?

У л ь я н а. Там, где бросил, на спинке кровати.

П а в л и к  вернулся в дом.

Ф е д о р. Зазнался наш Петр, мог бы и навестить.

Л и д а. Я же говорю — от работы его не оторвешь. У вас, у Ангелов, у всех один характер.

Т а н я. Корреспондент из области приехал, со мной говорил — хотел очерк о нашем отце писать. Да, видно, передумал, что-то ему не понравилось. И Федор тоже не понравился. Бурбон, говорит, а не человек.

У л ь я н а (сыну). Это почему же он так… о тебе?

Ф е д о р. Да я как следует и не расслышал, о чем он спрашивал. Вот и сказал — в перерыве, мол. Сам он бурбон. Работаешь, а он под руку лезет.

Т а н я. И сюда приходил. Может, и сегодня появится.

У л ь я н а. Надо отцу сказать.

Т а н я. А может, и не придет…

У л ь я н а. Тебя не разберешь: то придет, то не придет.

Врывается песня «Мой дед — разбойник»:

«Мой дедушка, разбойник, разбойник, разбойник,

Был в самом деле очень знаменит.

Кто мимо дедушки пройдет,

Все деньги сразу отдает.

Иначе будет бит,

Иначе будет бит.

Где ж ты, времечко лихое,

Когда можно было жить разбоем, да, да?!»

Опять своего черта включил.

Т а н я (подходит к телефону, набирает номер). Ванек, Ванек! Выключи, дурак, бегемотию. Дай пообедать. Слышишь? (Кладет трубку. Лиде.) Это наш сосед Ванек Крячко забавляется…

Песня обрывается.

Л и д а. Послушался!

У л ь я н а. Он уже отца за ворот хватает… Такого разбойника — поискать надо. Танюшки нашей, правда, побаивается.

Ф е д о р. Тань, съездила бы завтра на базар?

Т а н я. Кому отец скажет, тот и поедет.

Л и д а. «Кому отец скажет»! Наш сын тоже уже распевает песенку, которую вы в детстве пели… Как это? (Пробует вспомнить, напевает.)

«И сказала мама: «Шалостям конец.

Не дурите, дети, вон идет отец!»

И сказала мама: «Шалостям конец.

Ешьте, дети, быстро, вон идет отец!»

Сами сочинили или где-то слышали?

Ф е д о р. Это еще не вся песня. Она долго поется… (Запевает.)

«И сказала мама: «Шалостям конец,

За работу, дети, вон идет отец…»

Т а н я. Этот куплет Федор небось на всю жизнь запомнил. Когда-то он санки свои поломал, а чинить не хотел. Так отец ему всыпал.

У л ь я н а. Всем понемножку доставалось. Разве что Павлика немного миловали.

Т а н я. Любимчик.

Именно в этот момент входит  П а в л и к.

П а в л и к (Тане). Завяжи, пожалуйста, галстук.

Т а н я (завязывает). Пора бы уж и самому научиться.

П а в л и к. Узел пошире.

Т а н я. Что с тобой? Ты словно украл что-то: руки трясутся и глаза — как у цыгана на ярмарке. Боишься, что за тройку тебе влетит?

У л ь я н а. Молчи, отец услышит — обед пропадет. Павлик, а стипендию не отберут?

П а в л и к. Нет.

У л ь я н а. И то хорошо. Таня, зови отца — пора обедать.

Т а н я (подходит к пристройке, стучит кулаком в дверь). Господин президент, кушать подано!

Л и д а. Петр рассказывал: никогда не видел, чтобы отец отдыхал… Все что-то мастерит.

Из пристройки выходит  П л а т о н. Видно, когда-то сильный был человек. Лицо суровое, усталое. Подходит к умывальнику, моет руки.

Павлик выносит полотенце.

Л и д а. Простите, конечно, за бестактность, но не утерплю, скажу. Вот смотрю: Ульяна Ахтисьевна готовит обед, Федор — что-то мастерит. Отец молча моет руки, а Павлик наготове полотенчико держит. Точно так все было и в прошлый мой приезд. Я словно во второй раз смотрю тот же самый фильм.

Т а н я. А какой же следующий кадр?

Л и д а. Наверное, Ульяна Ахтисьевна скажет: «Пора обедать, ставьте стулья».

У л ь я н а. И то правда. Берите, дети, стулья. Федор, принеси Лиде.

Л и д а. Не будем нарушать традицию. Каждый сам себе принесет.

Павлик, Таня, Лида несут себе стулья. Федор принес матери. Себе ставит починенный. Павлик тащит большое самодельное кресло, ставит его в центре — для главы семьи. Все рассаживаются.

Л и д а (достает бутылку вина). Крымское.

Ф е д о р. Не обед, а просто пиршество.

Т а н я. А перед пиршеством — экспроприация, или, говоря обычным языком, грабеж среди бела дня.

П л а т о н (садится в кресло). Вино?

Л и д а. Это я из Крыма. Сегодня ведь суббота.

Т а н я. День зарплаты — почти праздник.

П л а т о н. Вино не для обеда. (Достает блокнот, надевает очки.)

Л и д а. Даже блокнот тот же самый!

Т а н я. С папиным почерком этого блокнота на всю оставшуюся жизнь хватит. Не буквы, не цифры, а маковые зернышки.

Ф е д о р (подходит к отцу, достает из кармана деньги, отдает). Двести тридцать.

Отец берет деньги, пересчитывает.

У л ь я н а. Стыдно сыну не верить.

П л а т о н. А вдруг кассир недодал? Пересчитывать деньги не стыдно, а вот приносить двести тридцать рублей, словно юнец ты безусый, стыдно!

Ф е д о р. Новый станок, еще не приноровился.

П л а т о н. Двести тридцать рублей в месяц — слесарь-инструментальщик… Да при таком здоровье…

Ф е д о р. Платят не за здоровье, а за работу.

П л а т о н. То-то и оно, что за работу. Сверхурочные бери!

У л ь я н а. Дай же Феде на расходы.

П л а т о н. В прошлом месяце брал. Куда он их потратил?

Т а н я. Двести тридцать рублей отцу мало… Мне бы такие деньги! А впрочем — один черт: на заводе получишь — дома отдашь, только и знаешь, что перенесешь из одной кассы в другую.

П л а т о н. У тебя сколько, Таня?

Т а н я (отдает деньги). Сто пять.

П л а т о н. А премиальные?

Т а н я. А вы откуда знаете?

П л а т о н. Меньше болтай.

Т а н я. Двадцать пять себе оставила — на платье.

П л а т о н. У тебя их и так хватает.

Т а н я. Из моды вышли.

П л а т о н. На моду денег нет.

У л ь я н а. Да пусть себе купит.

П л а т о н. Будут лишние — купит.

Т а н я. Раздобрился отец. Так, говорят, когда-то кулаки плодились.

П л а т о н. Может быть… может быть…

Т а н я. И на курсы надо пятнадцать рублей.

П л а т о н. Какие еще курсы?

Т а н я. Я уже говорила. Иностранных зыков… Стюардесса должна знать минимум два языка.

П л а т о н. Хочешь на курсы — подработай. Ты ведь собиралась в сборочный — вот и переходи. Там зарплата побольше.

Т а н я. Обещали, да не переводят.

П л а т о н. Чтобы перейти, надо к этому готовиться. Походить, посмотреть, за кого-нибудь поработать. Из цеха в цех — это тебе не из трамвая в трамвай.

Т а н я. Все ясно. А на курсы — давайте!

П л а т о н. Сказал — подработай. Подработаешь — лучше учиться будешь. (Павлику.) Что у тебя, студент? Стипендию еще не получил? Порядки у вас там… (Снимает очки, прячет блокнот.) Ты, сынок, на каникулах на завод теперь не пойдешь. Разве это годится: за два месяца — триста рублей! Нет, хватит!

У л ь я н а. Наконец-то отец опомнился. А то у других дети летом отдыхают, только наш почему-то на заводе.

Л и д а. Мой Петр тоже сдавал деньги в отцовскую кассу?

П л а т о н. Тут жил, одевался, питался — значит, и деньги в общую кассу. Все на равных правах.

Т а н я. Вы, отец, как вышли на пенсию, еще скупее стали.

П л а т о н. Станешь скупее. Вон как плохо в этом месяце потрудились. Нет, не пойдешь, Павлик, больше на завод… Запишешься в те бригады, что на север едут!

У л ь я н а. На север?

П л а т о н. Север — тоже наша земля.

У л ь я н а. Ты свое дитя и в ад послал бы ради денег. Не даешь отдохнуть ребенку.

П л а т о н. Это после каких таких трудов? Десять месяцев с портфельчиком побегал?.. Перетрудился! Недавно по телевизору показывали — школьникам ключи вручают от Артека. Среди этих деток такие здоровяки были, что им бы впору камни ворочать, а их — в Артек. Сейчас им — ключи от Артека, потом — от Сочи, а там и без ключей начнут родительские карманы выворачивать… И карманы и души. Подавай им развеселую жизнь!.. (После паузы.) Хватит разговоров. Обедать! Наливай, Федор, пива.

Л и д а. Может, лучше винца?

П л а т о н. Пусть постоит — не пропадет. А ты, Павлик, что задумался? Пообедаем, а потом уж и думай, коли есть о чем.

Федор наливает пиво.

У л ь я н а. Как же не думать — на север дитя посылаешь. Там небось и летом-то мороз. Захворает еще.

П л а т о н. Может, в Артек его?

У л ь я н а. Разве наши дети знали Артек? Вон! (Жест.) В твоей мастерской с трех годиков.

Т а н я. У нас гостья, а мы перебранку завели… Давайте перенесем этот вопрос, как говорят в месткоме, на следующее заседание.

У л ь я н а. На север! Да у нас и одеть-то ребенка не во что!

П а в л и к. Никуда я не поеду!

П л а т о н. Это еще что такое?

П а в л и к. Есть причина.

П л а т о н. Говори.

П а в л и к. Я вам потом скажу.

П л а т о н. Говори, здесь все свои — чужих нет.

Пауза.

П а в л и к. Я женюсь!

Пауза.

У л ь я н а. Глупые шутки.

П л а т о н (задержал пристальный взгляд на сыне). Придет время — женишься.

П а в л и к. Я не шучу.

П л а т о н. Я тоже. Будем мы сегодня обедать или нет? (Берет в руки бокал.) Если тебе, сынок, и забрела в голову такая мыслишка, гони ее прочь! Закончишь институт, поработаешь, чтобы в кармане завелось, тогда и женись. Иначе как жить будешь?

П а в л и к. Как-нибудь проживу.

П л а т о н. Десять тысяч выиграл в лотерею? Жениться приспичило, желторотый?

У л ь я н а. Ты, отец, не кричи. Сказал — «не позволю», и хватит.

Ф е д о р (дает Павлику бокал). На, выпей пивка, это лучше, чем дразниться.

П а в л и к. Мы уже расписались.

Все поражены. Один Платон словно и не расслышал, даже головы не повернул в сторону сына. Медленно, очень медленно выпил пиво.

Т а н я. Может, и свадьбу уже сыграли?

П а в л и к. Сыграли.

У л ь я н а. Люди добрые, что ж это делается на белом свете?

Т а н я. Ничего особенного: ребенок женился!

У л ь я н а. Павлик!..

Ф е д о р. Он правду говорит.

У л ь я н а. Как же так, без отцовского разрешения?

Т а н я (напевает).

«И сказала мама: «Шалостям конец.

Как жениться — тоже скажет вам отец!»

П а в л и к. Знал, что не разрешите…

Ф е д о р. Своим надо было сказать.

Л и д а. Конечно, глупо жениться без копейки за душой. Но недаром говорят, что с милым рай и в шалаше.

П л а т о н (не выдержал). Лодырь и дурак выдумали эту глупость. «В шалаше»! В шалаше — значит, в нищете, а нищета у всякой любви горло перегрызет, какой бы сильной она ни была. Есть у тебя крыша над головой?! Сможешь ты прокормить, одеть свою жену? Женись! А нет — зайцем по миру будешь бегать, может, и всю жизнь пробегаешь! Думал ты, как жить-то будешь?

П а в л и к. Думал.

П л а т о н. Из чужой тарелки жену кормить собрался?

У л ь я н а. Прокормим — не обедняем…

Т а н я. Напали на парня. А вдруг невесточка такая красавица, что перед ней только на коленях стоять. Где она у тебя, Павлик?

П а в л и к (посмотрел на часы, показал куда-то неопределенно). Вон там… ждет.

Т а н я. Ну так пусть заходит.

Все ждут, что скажет отец, но он молча ест.

Л и д а. Неудобно как-то. Это ведь жена твоя, Павлик… Расписались — значит, жена…

П а в л и к (еще колеблется). Отец…

У л ь я н а. Зови.

П а в л и к  взглянул на отца и быстро вышел.

Т а н я. Ты, отец, не ругай при ней Павлика, он ведь теперь взрослый, муж…

Ф е д о р. Ну и Павлик…

Т а н я. Завидно? Павлик уже женатый, а ты…

У л ь я н а. Угомонись, Татьяна!

Т а н я. Молодец, Павлик! Тихо-мирно, молчком взял да и женился.

Ф е д о р. Так не годится.

Т а н я. Когда с отцом насчет своей женитьбы будешь советоваться, не забудь меня позвать, интересно послушать.

Вновь врывается песня «Мой дед — разбойник».

(Подбегает к телефону, набирает номер.) Ванёк, перестань! Мы еще обедаем!.. Что… Не твое дело. Выключай! (Вешает трубку.)

Музыка затихает.

Л и д а. Залетела молния и в нашу крепость.

Т а н я. Еще и гром будет.

Входит  П а в л и к  и чуть ли не тянет за собой  О л ю. Остановились. Оля, тоненькая девочка, выходит вперед, все еще держась за руку Павлика.

О л я. Добрый день!

У л ь я н а. Здравствуй. (Пауза.) Как же тебя зовут, барышня?

О л я. Оля.

У л ь я н а. Присаживайся, Оля, к столу.

Л и д а. Садись, Оля, со мной. Я тоже невестка. Две невестки — на одном стуле. Тесно, зато удобно, в случае чего вдвоем будем отбиваться.

Оля робко садится.

Пообедаем, разговаривать будет легче.

О л я. Я… а мы недавно с Павликом пирожки ели.

У л ь я н а. Сколько же тебе лет, голубка?

О л я. Восемнадцать.

У л ь я н а. Рано ты замуж собралась.

О л я. Павлик позвал, вот и собралась…

У л ь я н а. Говорят, и свадьбу сыграли? Где же это вы?

О л я. В общежитии, в тринадцатой комнате.

Т а н я. Тринадцатая комната! Хорошенькое начало семейной жизни!

У л ь я н а. Учишься?

О л я. В медучилище, на втором курсе.

Т а н я. Прекрасно!

Л и д а. Вот и вино пригодилось. Выпьем за здоровье молодых. Таня, дай рюмки, а ты, Федор, раскупоривай бутылку.

Федор берет бутылку, смотрит на отца, вроде спрашивая разрешения. Таня вносит рюмки, ставит на стол, Федор наливает.

Т а н я. Вот так суббота!

Л и д а. Оля, привыкай к этой прекрасной семье. Люди здесь очень хорошие, только неразговорчивые. За исключением моего Петра.

О л я. Павлик тоже разговорчивый…

Л и д а (поднимает рюмку). За здоровье молодых! Чтоб жили они дружно и счастливо.

Все пьют, только Оля и Платон держат рюмки, смотрят друг на друга. Наконец Оля пригубила рюмку и поставила ее на стол, а Платон выпил до дна.

У л ь я н а. Павлик, что это ты вроде не у себя дома?.. Оле стул принес бы.

Павлик выносит табуретку, но Федор забирает ее себе, а стул ставит Оле.

Перед людьми как-то неловко, скажут — тайком женили сына.

Т а н я. Заново переженим. Кто там видел свадьбу в тринадцатой комнате! А тут — такси с флажками, «горько» покричим, «Запорожец» по районным базарам пошныряет, дешевой свинины привезет, отец раскошелится, выдаст из своей казны рублей… Сколько, папа?

У л ь я н а. Ты бы меньше тарахтела.

Ф е д о р. Ольга, а родители у тебя есть?

О л я. Мама в Иванковском районе работает, медсестрой.

Ф е д о р. А отец?

О л я. Не знаю. Сбежал, когда я еще маленькой была.

У л ь я н а. Мама знает, что ты замуж вышла?

О л я. Мы с Павликом ей еще не говорили.

П л а т о н  поднялся, ушел в дом.

Т а н я. Ты, Оля, уже ориентируешься — кто есть кто? Я — Таня, сестра твоего Павлика, это — Федор, брат твоего Павлика. Ульяна Ахтисьевна — мама твоего Павлика. А это Лида, жена нашего старшего брата Петра. Ну и отец Павлика. Наш отец! Он в дом пошел.

Л и д а. Вроде мимо гроза прошла. Платон Никитич угомонился.

У л ь я н а. Если бы…

Л и д а. Ну как, ребята, будете настоящую свадьбу справлять? Или остается в силе то, что было в тринадцатой комнате?

Ф е д о р. Разве это свадьба была? Надо как у людей.

У л ь я н а. И так все о нас судачат: «Скупые, зажимистые»… И всякое такое…

Т а н я. Небось веселую свадьбу справили в тринадцатой? Ты, Оля, в фате была?

У л ь я н а. Уж больно дорого они теперь стоят.

О л я. Мы с Павликом фату не покупали. Я взяла у одной подружки — она уже три раза замуж выходила, а фата — как новенькая.

Т а н я. Мама, ты выпытай, может, и Федор уже женился, так две свадьбы вместе бы справили. Расходы меньше будут.

У л ь я н а. И чего ты к Федору привязалась?

Т а н я. Он знает.

Ф е д о р. Много болтаешь, Татьяна. Если бы столько же и работала…

Т а н я. А ты все одним аршином меришь. Жить тебе, Оля, у нас будет хорошо, но и работать заставят как каторжную.

У л ь я н а. Как будет, так уж и будет!.. Ты, Оля, собери свои вещички да и переходи к нам. Федор завтра свободен, поможет все перевезти…

О л я. Да что вы… У меня один чемоданчик легонький… Я его с собой взяла. Он там, у ворот.

Т а н я. Еще украдет кто-нибудь приданое… Неси скорее в дом.

О л я. Я забрала, как Павлик сказал. (Выбегает.)

Л и д а. Вот повезло мне — на свадьбу угодила.

У л ь я н а. К следующему воскресенью, думаю, успеем все приготовить. Надо, чтоб и Петр приехал.

Л и д а. На свадьбу приедет.

У л ь я н а. Ох, Павлик, Павлик, не признался отцу. Что он теперь о тебе подумает?

Л и д а. У родителей сердце доброе.

Входит  О л я  с небольшим чемоданчиком, со связкой книг и тетрадей.

О л я. Вот мои вещи. А это книги и конспекты. Павлик велел все захватить.

Т а н я (улыбнувшись). Вот мы и переехали.

Л и д а. А жить где будете?

О л я (глянула на Павлика). Павлик…

У л ь я н а. У нас, где же еще…

Т а н я. Я в мамину комнату перейду, а они — в моей.

Входит  П л а т о н  с двумя чемоданами в руках, ставит их у стола.

П л а т о н. Твои вещи, Павел. (Вынимает деньги.) А вот девяносто семь рублей, это все, что от твоих осталось. Бери — и, как говорят, в добрый путь! Живите!

У л ь я н а. Куда ты его гонишь?! Опомнись, Платон!

П л а т о н. Сам себя выгнал. Женился — своя семья, своя жизнь. С нами не советовался, выходит, у него свои планы. Выбрал себе дорогу — пусть идет!

У л ь я н а. Господи! Да куда же им идти-то?

Пауза. Тишина.

О л я. Павлик, лучше уж я… куда-нибудь, чтоб тебя из дома не выгоняли.

Ф е д о р. Пусть у нас живут, отец…

Т а н я. У нас ведь места — хоть танцуй.

П л а т о н. Выбрал дорогу — пусть идет, и точка! (Павлику.) Вот так, сынок! Живи своим умом. (Сел к столу, ест.)

Немая сцена. Все поражены решением Платона.

О л я (подошла к Павлику, тихо). Может, ты останешься, а я пойду?

П а в л и к (берет чемоданы). Пошли!

О л я  и  П а в л и к  уходят.

У л ь я н а. Сыночек, обожди! Платон, останови его! Павлик! (Выбегает.)

Ф е д о р. Это уж слишком, отец. (Выходит.)

Т а н я. Феодализм какой-то! (Убегает.)

Л и д а. Сомневаюсь в мудрости вашего поступка, Платон Никитич.

П л а т о н (выпил рюмку). Не вмешивайся, Лида. Павлик — мой сын. (Идет в дом.)

Л и д а (ему вслед). Неужто у вас нет ни любви, ни жалости к сыну? Куда они все?.. (Выбегает за ворота.)

Из дому выходит  П л а т о н  с курткой в руках.

П л а т о н. Как же я забыл куртку положить?.. Вернется — заберет… Не вернется… (После паузы.) Жалости у меня, видишь ли, нет. Не люблю, видишь ли, своего сына… Может, и он меня разлюбит. (Выходит на авансцену.) А что скажут люди? Иные родители покупают любовь своих детей: маленьких — за игрушки, за мороженое, потом — за пять, десять копеек, за двадцать, за рубль, за трояк. А потом «дитя» уж само — к ним в карман. А там, смотри, и жену приведет — кормите! Хочешь, отец, чтоб тебя любили, — сиди да помалкивай… Нет, я на это не пойду. «Прогнал сына!» Ну и пусть. Пусть его жизнь помнет, поморозит, попечет. Жизнь — не отец, не мать, подарков не подносит. Жалости у меня, видишь ли, нет! Да кто его без меня-то пожалеет? Люди? У них своих забот полон рот.

Возвращается  Л и д а.

Л и д а. Пошли на автобусную остановку… Куда же теперь Павлику с женой?

П л а т о н. Это его дело.

Входит  К р я ч к о. Он тут частый гость. Садится на лавочку, старательно причесывается и только после этого обращается к Лиде.

К р я ч к о. В гости, Лида?

Л и д а. В гости.

К р я ч к о. Тогда здравствуй.

Л и д а. Доброго здоровья.

К р я ч к о. Петр жив-здоров? В начальстве ходит? Мы вот с Платоном в самом высшем ранге пребываем — пенсионеры! Живем лучше всех. Работать — не работаем, а деньги получаем. Разговоры разговариваем, развлекаемся, как собственный умишко подсказывает. Тот, что еще остался. Никто уж ничего к нему не прибавит и от него не отнимет!.. Смотрю — пошел Павлик с чемоданами. Догадываюсь: погнал Платон парня куда-то деньги зашибать. А зачем они тебе, Платон, деньги? У тебя и так добра всякого на десятерых. Знаю я тебя без малого тридцать лет, и все тебе покоя нет. Работаешь, зарабатываешь, подрабатываешь, сверхурочные, премиальные… Уж, казалось бы, на пенсию, так нет! Устроился приемщиком в хлебный магазин. Ночью товар принимает, или сам, или Федора посылает, чтоб не упустить из рук несчастные шестьдесят рублей. Такие, как ты, Платон, обдирают государство как липку.

Л и д а (наливает). Выпейте лучше, дядя, пива.

К р я ч к о. Выпьешь пива, а у Платона кровь закипит — добро его переводят… За копейкой он не то что нагнется, — а и в пыль ляжет!.. Была революция, политкружки, наглядная агитация, пятилетки, соцсоревнование… А Платон выстоял со своей идеей: «Гони копейку!»

Л и д а. Живете — значит, и зарабатывать надо.

К р я ч к о. У меня вон и домик похуже, чем у Платона, нет ни «Запорожца», ни цветного телевизора, ни сберегательной книжки. Я не признаю капиталистической философии, не позволю, чтобы копейка мной руководила…

Платон засмеялся.

Что это с тобой, ты ведь раз в году смеешься.

П л а т о н. Нищетой человек похваляется…

К р я ч к о. Не нищетой, а социалистическим сознанием. Я не голодный и не голый, что мне еще нужно? (Наливает пива, пьет. Снова сел на скамейку.)

П л а т о н. У тебя, Крячко, мировоззрение как у козы: летом она пасется, а зимой ест, что дадут.

Л и д а (умиротворяюще). Живите как считаете нужным, а Платон Никитич будет жить по-своему.

К р я ч к о. Нет уж, я всю жизнь активист! Пока на заводе работали, я его на всех собраниях песочил. А теперь приходится в индивидуальном порядке. Я все ему готов простить, а вот стяжательства не могу. На фронте мы в одном взводе служили. Платон летом шапку в ранце носил. Кто тогда знал, доживет ли до зимы. А он шапку берег. Все старается, все ему мало. Думаешь, сто лет проживешь? Нет! А впрочем, ты крепкий, как дуб, может, и до ста дотянешь.

П л а т о н. Ты чего пришел?

К р я ч к о. Дай пятерку до пенсии.

Платон дает деньги.

Оно, правда, не годилось бы деньги брать у подсудимого. Ну да ладно, до суда отдам. А куда сынок-то подался? Может, и моего бы прихватил, никак на работу не пристрою.

П л а т о н. Потому что ворюга.

К р я ч к о. Что?

П л а т о н. Ворюга твой сын!

К р я ч к о. Как ты смеешь! Да он свое готов отдать, не то что украсть.

П л а т о н. Не работает, а ест — значит, ворюга. Не заработал, а тратит.

К р я ч к о. Мое ест, не твое.

П л а т о н. Он еще хуже того вора, что ночью крадет, исподтишка, потому что твой — средь бела дня…

К р я ч к о. Кулацкое отродье, ему, видишь ли, и моего добра жаль.

П л а т о н. Все государственное, все наше и все мое!

К р я ч к о. С такой формулировочкой ты завтра не то что пустырь луком засадишь, а и всю дорогу. Ну, за это дело я тебе еще на суде покажу.

Л и д а. На каком суде? О чем это вы?

К р я ч к о. Понимаешь, был при дороге (жест) такой-сякой пустырь. Мы хотели там стенд поставить. Разрисовать, расписать, каким станет поселок в новой пятилетке. А Платон взял да и заграбастал этот пустырчик, луком-укропом засадил. Будем судить товарищеским судом, а я — общественный обвинитель. Уж я там изолью душу… Скоро домой едешь, Лида?

Л и д а. На днях.

К р я ч к о. Ну, я пошел. Что-то сердце колет.

Л и д а. Я тоже пройдусь. До магазина.

К р я ч к о  и  Л и д а  выходят. Платон остается один.

П л а т о н. Пичужка и та гнездо вьет: чтоб и ветер не сорвал, чтоб и дождь не залил, чтоб и птенцам теплее было. А Крячко и пичуге сказал бы: богатеешь, кулацкое отродье! А по мне, родился человек — живи! И гнездо свое по-хозяйски устраивай, чтобы ни дождь, ни ветер, ни холод не страшны тебе были.

Входит  К л о к о в, останавливается в отдалении, присматривается к Платону. Щелкает фотоаппаратом. Платон молча наблюдает за ним.

К л о к о в. Доброго здоровья. Если не ошибаюсь, вы Платон Никитич Ангел? А я Клоков, из газеты. Вот… (Протягивает удостоверение.)

Платон Никитич даже не взглянул.

Хотелось бы поближе с вами познакомиться. Кое-что мне уже известно. Стаж работы, высокая квалификация. Сын и дочь на заводе. Словом, потомственная рабочая семья.

П л а т о н. Верно.

К л о к о в. Предварительно хочу уточнить несколько моментов. Только договоримся — отвечайте мне просто, без казенных слов, словно разговариваете с добрым приятелем.

П л а т о н. Давай как с приятелем.

К л о к о в (отходит подальше, фотографирует, затем достает блокнот, приготовился записывать). Когда началась ваша трудовая деятельность?

П л а т о н. С двух лет.

К л о к о в. То есть?

П л а т о н. Штанишки сам надел, потом игрушки начал себе мастерить, потом — по хозяйству, потом — школа, потом — завод…

К л о к о в. На войне были?

П л а т о н. Был.

К л о к о в. Героические поступки, примеры?

П л а т о н. Вся война — пример.

К л о к о в. Ваша цель в жизни?

П л а т о н. Хорошо жить.

К л о к о в. Что, по-вашему, для этого необходимо?

П л а т о н. Здоровье и деньги.

К л о к о в. Уточните насчет денег.

П л а т о н. Или заработать, или украсть. Третьего способа нет.

К л о к о в. Общественная работа за время пребывания на заводе?

П л а т о н. У станка.

Пауза.

К л о к о в. В многотиражке я вычитал, что вы любите деньги?

П л а т о н. Не люблю, а отношусь к ним с уважением.

К л о к о в. Там вас нарисовали ангелом, а вместо крыльев — пятирублевые бумажки. И подпись: «Стяжатель».

П л а т о н. Правильно, потому что все тяну к себе, а, по-вашему, надо к соседу?

К л о к о в. Высшая цель вашей жизни?

П л а т о н. Вот это и есть высшая — жить по-человечески.

К л о к о в. А может быть, следовало сначала о государстве подумать?

П л а т о н. Не пойму тебя, приятель…

К л о к о в. Через государство — к своему личному?

П л а т о н. А мы вместе с государством и планируем и богатеем… Правда, я чуть-чуть впереди. Потому как у него еще много дармоедов: кто-то совсем не работает. Кто-то много болтает и мало работает… А в моем государстве этого нет… Как заработал, так и ешь! Как заработал, так и одевайся. Будем кончать, приятель.

К л о к о в. Что это вы стругаете?

П л а т о н. Ложку.

К л о к о в. Давайте сделаем несколько фото. Надеюсь, вы часто вспоминаете завод, свой станок? Станьте так, словно вы задумались.

П л а т о н. Мысли не сфотографируешь.

К л о к о в. Ну, тогда возьмите пенсионную книжку и посмотрите на нее так, будто вам подарили огромную радость. И спокойную старость.

П л а т о н. Не подарили — заработал. И не в ней радость и покой.

К л о к о в. Не могу же я сфотографировать, как вы ложку стругаете, это не кадр.

П л а т о н. Сколько тебе платят?

К л о к о в. А что такое?

П л а т о н. Я тебе все выкладываю, а ты таишься.

К л о к о в. Сто пятьдесят.

П л а т о н. Немало. За такие деньги пора научиться соображать. (Пошел в дом.)

К л о к о в. Бурбон. (Хочет уйти.)

Навстречу ему — Т а н я.

Т а н я. Здравствуйте.

К л о к о в. Привет.

Т а н я. Виделись с отцом? Не подходит? Отрицательный тип, да?

К л о к о в. Почти.

Т а н я (улыбнулась). А я в героини для вашего очерка не гожусь?

К л о к о в (тоже улыбнулся). Думаешь, заинтересуешь читателя?

Т а н я. Я будто специально готовила себя для вашего очерка. А что? Школу окончила с медалью и пошла работать на завод…

К л о к о в. Баллов не хватило?

Т а н я. Даже документы никуда не подавала.

К л о к о в. Интересно.

Т а н я. Зайдете в цех, на доске Почета (жест) — мой портрет.

К л о к о в. Интересно.

Т а н я. Люблю литературу. Толстой, Достоевский, Джек Лондон, Фицджеральд, Сент-Экзюпери, Распутин, Гончар, Загребельный…

К л о к о в. Интересно.

Т а н я. Мечтаю стать стюардессой, взглянуть на планету с высоты полета лайнера. Люди оттуда будут казаться мне точечками, и даже вы, корреспондент, со своим аппаратом покажетесь мне чем-то вроде божьей коровки, муравья или даже блохи.

К л о к о в (сдерживает возмущение). Слишком много болтаешь. Ну, до встречи.

Т а н я. Надеюсь, ее не будет. (Прошла несколько шагов вслед за корреспондентом, имитируя его походку.)

Затемнение.

Раннее утро. П л а т о н, как всегда, что-то мастерит. Входит  К р я ч к о.

К р я ч к о. Не спится? Я тоже не сплю. Представляешь — во всем мире люди спят, а пенсионеры, словно совы, глаза выпучили, не спят. А если и переворачиваются на другой бок, то тихо, чтобы других не разбудить. (После паузы.) Вчера я позавидовал было, Что Павлик на работу поехал, а мой бездельничает. А оказывается, все не так… Павлик, оказывается, женился и ты его прогнал… Он жену привел, а ты их — из дому. Я своего пьяницу терплю, а ты трезвых — со двора… Сына — из дому! Дикий ты человек! Зашибать копейку ты, может, и научил своих детей, а вот чтобы полностью подчинить их своему авторитету — то уж пас! Что касается копейки — ты царь, а вот чтобы детьми управлять — пас! У нас, родителей, по отношению к ним столько же прав, сколько у английского короля: что напишут, то и читай! Вон мой два года не работает, а я что? Побить — уже не осилю. Голодом взять — мать накормит. А ему что: сорочка, джинсы, бутылка «чернил» — и кум королю!

П л а т о н. Перед детьми один раз спасуй, в другой они тебя и спрашивать не будут.

На крыльце появляется  Л и д а.

К р я ч к о. Пойду. (Уходит.)

Л и д а. Не надоел вам этот въедливый сосед?

П л а т о н. Да я уж и привык к нему, как к хронической болячке. Разбудил он тебя?

Л и д а. Я крепко сплю, если знаю, что спешить некуда.

П л а т о н. Выходит, любишь поспать: куда человеку спешить, если он вольная птица.

Л и д а. У меня тоже работенка не из легких.

П л а т о н. Так ты работаешь? А я и не знал.

Л и д а. Работаю.

П л а т о н. По какой же специальности?

Л и д а. Моя специальность — жена. Сложная специальность.

П л а т о н. Впервые слышу такое.

Л и д а. Уметь любить своего мужа не так уж просто и не так легко.

П л а т о н. А ну, давай примеры, как говорил один корреспондент.

Л и д а. Взять хотя бы нас о Петром. Что бы у него на работе ни случилось, он знает: дома его ждет мир, уют и тепло. Я изучила его привычки, его вкусы. Знаю, какой костюм ему нравится, какую сорочку приготовить, какой завязать галстук. Знаю, какие книги ему по душе, угадываю, что бы он хотел на ужин, на обед, на завтрак. Какое любит освещение, какой цвет терпеть не может. Он выбирает для меня платье, туфли — я разрешаю. Ему нравится это делать, а я рада вдвойне. Он часто подолгу задерживается на работе. Но, как бы поздно он ни пришел, всегда его ждет крепкий, горячий, по всем правилам заваренный чай. Ему не придется самому рыться в буфете, искать сахар, хлеб, масло, варенье. Я ему все приготовлю, все поставлю на стол, покрытый белой хрустящей скатертью. Если вернется раздраженный, опечаленный или возмущенный — на работе всякое бывает, — нужно уметь его успокоить. Согреть душу. Думаете — мещанская философия?

П л а т о н. Собрался я было подумать.

Л и д а. Если мужчина знает, что в тылу у него, то есть дома, все в порядке, он и на работе будет больше стараться. (Улыбнулась.) Вот бы завести такой порядок: когда человека берут на работу, требовать характеристику не только на него, а и на его жену. Потому что, если жена у него злая, бездельница или неряха, какой из него работник! Голова его одним будет занята: что там ждет его дома?

П л а т о н. Твоя лекция мне, Лида, понравилась. Аплодировать не стану, а вопросики есть. Получается так, что жене и работать-то не нужно? Пусть в тылу старается?

Л и д а. Именно в тылу и есть ее настоящая работа.

П л а т о н. А чтобы помочь мужу для семьи деньги заработать?

Л и д а. Иной раз заработать восемьдесят рублей втрое легче, чем крутиться с утра до вечера дома. Жаль только, не все женщины имеют такую возможность, приходится и им идти на трудовой фронт. (После паузы.) Крячко знает о Павлике?

П л а т о н. Правды не утаишь.

Л и д а. А может, Павлик завтра же и вернется.

П л а т о н. Не вернется.

Л и д а. Откуда вы знаете?

П л а т о н. Характер его знаю. Сын.

Пауза.

Л и д а. Пойду на озеро. Искупаюсь.

П л а т о н. Осторожно, там глубоко.

Л и д а  уходит.

(Бросил мастерить, садится на стул. Теперь видно, что он утомлен.) Думал, у меня дети послушные… А Павлик… (Берет куртку, снова вешает на стул.) То ли недоглядел чего… то ли не понимаю я их, молодых?..

Входит  К р я ч к о.

К р я ч к о. Снова я. Увидел, что Лида на озеро пошла, вот и вернулся. Только не на добро тебе вернулся. Павлик — еще не все твое горе… Хотел было не говорить, так ведь собаке и той хвост не по кусочку обрубают, а сразу, весь. Так и я: пусть будет все сразу, знай! О Федоре твоем разговор… Я сначала не поверил. Работяга из работяг, серьезный, рассудительный, не пьяница. Да еще в такой семье, как твоя… В общем, я коротко, Платон: врачиху нашу участковую знаешь? У нее муж — маляр, квартиры красит, белит. Знаешь или нет?

П л а т о н. Знаю.

К р я ч к о. Так вот, твой Федя за врачихой волочится. А маляр — что? Красит, белит, ему и невдомек, что его благоверная другого райскими яблочками угощает. Федя ее тайком то на машине подвезет, то проводит вечерком переулками, что поглуше да потемнее, а люди все видят, все замечают. Одним словом, кроме тебя да маляра, почитай, все знают об этой парочке. И откуда оно берется: в твоей семье — и такой моральный конфуз? В общем, держись, Платон! Если что, я всегда с тобой! (Уходит.)

Платон сидит некоторое время молча, потом берет ложку, принимается стругать. Входит  Ф е д о р.

Ф е д о р (снимает пиджак). Смешная работа — хлеб разгружать; вроде бы и легкая, а не приловчишься.

П л а т о н. На завод успеваешь?

Ф е д о р. Конечно. Правда, теперь мне пораньше приходить надо. Мальца одного взялся делу обучить.

П л а т о н. В наставники записали?

Ф е д о р. Сам, добровольно взялся. Заводу хорошие слесари-инструментальщики ой как нужны!

П л а т о н. Толковый парень?

Ф е д о р. Присматриваюсь, вроде бы берется.

П л а т о н. Почему-то считают, что для музыки нужен талант, для песни — стих, а мастеровым вроде бы любой может стать… Смотри, человека учить — не резьбу нарезать.

Ф е д о р. Понимаю. (Хочет идти в дом.)

П л а т о н. Погоди, Федор. (Помолчал, окинул сына тяжелым взглядом.) Правду говорят, что у тебя с врачихой… (подыскивает слово) шуры-муры?

Федор взглянул на отца.

(Понял, что оскорбительным показалось сыну это слово.) Называй как знаешь, по-своему.

Федор молчит.

Что же ты себя и отца срамишь? С замужней женщиной. На смех и пересуды семью нашу выставляешь… Что молчишь, язык проглотил?

Ф е д о р. Я люблю Клаву.

П л а т о н. Девчат тебе мало?

Ф е д о р. Я Клаву люблю.

Пауза.

П л а т о н (едва сдерживает себя). Любишь?.. Любовь не водят по закоулкам, не прячут! Любовь не крадут, Федор!

Ф е д о р. Мы с Клавой еще не знаем…

П л а т о н. Среди дороги остановились? Ни туда, ни сюда? Жизнь наедет и раздавит вашу любовь, коль она у вас такая!..

Ф е д о р. Мы с Клавой подумаем, решим…

П л а т о н. Единый советчик во всем, и в малом и в большом, — правда! Слышишь — правда!

Ф е д о р. Да. Правду сказать надо. А как это сделать?

Затемнение.

Ранний вечер. П л а т о н  что-то мастерит.

Входит  м а л я р.

М а л я р. Добрый вечер, Платон Никитич. В трудах и заботах? Правильно, надо же как-то время убивать. Человек на пенсии — все равно что в чистилище: впереди — либо рай, либо ад. Третьего не дано. Трудитесь, дай вам бог здоровья. А что же это ваших не видно?

П л а т о н. Невестка повела мать и Таню на концерт — японцев слушать. Говорят, поют хорошо. А Федор скоро будет.

М а л я р. Пусть себе поют, а у нас свое дело. Знаете, я даже не поверил, когда вы позвонили…

П л а т о н. Почему?

М а л я р. Известное дело: вы любите деньги в свой карман складывать, а вынимать… (Жест.) А тут раскошелиться придется. Вам побелка-покраска?

П л а т о н. Да.

М а л я р. Даю материал для размышлений: если будем договариваться официально, побелка затянется на месяц, а то и на два. Если же договоримся по-человечески, три-четыре дня, знак качества — и будь здоров! Вот и вся история с эпилогом!

П л а т о н. А успеете и на работе и здесь?

М а л я р. Ассигнации ваши — дело наше. Каждому хочется не просто хлеба, а хлеба с маслом.

П л а т о н. Крадешь, воруешь?

М а л я р. Кручусь! Темными, запутанными дорожками приходится человеку бродить в поисках масла к хлебу, Платон Никитич. У меня семья: жена — врач, дочь в школу ходит. Деньги мне очень нужны.

П л а т о н. Жена тоже зарабатывает?

М а л я р. Не зарабатывает, а зарплату получает. Зарабатывать, я считаю, — это то, что сверх зарплаты. Она, бедняжка, ходит по домам, людей обслуживает, ищет всякие недуги в человеке, а пользы от этого — ноль целых… У меня закон: зарплату-до последней копейки семье, а навар — это уже мое.

П л а т о н. Куда же ты расходуешь свой навар?

М а л я р. Вы уже в таком возрасте, что долговато вам объяснять придется. Ближе к делу. Магарыч! Потом уж разговор — таково правило трудящегося человека.

П л а т о н. Хорошо. (Выносит бутылку и какую-то закуску.) Ты почему с завода ушел?

М а л я р. Ямку нашел. (Наливает рюмку.) Если бы вы рыбачили, то знали бы: рыба, как правило, ямки любит. Почему? Там корм собирается. Я откровенно с вами, потому что вы мне почти крестный отец. Помните, в детстве меня пацаны дубасили, а вы защищали? (Кивнул на бутылку.) Еще по маленькой.

Платон наливает рюмку.

А себе?

П л а т о н. Не могу.

М а л я р. Неволить не стану. Водка — это лекарство: от хандры, от горя, от счастья, от безделья, от переутомления, от любви, от ревности… Единственное универсальное лекарство. (Пьет.) К нему привычка нужна. (Налил еще рюмку, выпил.) Говорите, ворую? Все воруют. Кто может, кто умеет, кому есть где украсть, тот и ворует. С ними борются, а они воруют… Один потянет — ему выговор. Другой — его с работы, третий — его в кутузку… А сколько неуловимых? Платон Никитич, их легионы! Я как раз из тех, которые вроде бы и крадут и не крадут. На грани… Для меня статьи не существует.

П л а т о н (увидел кого-то). Ну, закусишь потом, иди обмерь комнаты, осмотри, чтобы знать, какова работа.

М а л я р. Что мне обмерять… Я глазом поведу — и дело в горшочке. (Идет в дом.)

Входит  К л а в а, красивая женщина лет тридцати.

К л а в а. Немножко задержалась.

П л а т о н. Простите, что я в выходной вас позвал.

К л а в а. У болезней нет выходных, да и у врача тоже. Сердце пошаливает, наверное?

П л а т о н. Все, что ни есть, на сердце ложится, Клава.

К л а в а. Пойдемте в комнату, я вас послушаю.

П л а т о н. И здесь можно.

К л а в а (раскрывает чемоданчик). Измерим давление?

П л а т о н. Не трудись, Клава.

К л а в а. Надо обязательно.

П л а т о н. Обойдемся.

К л а в а. Вы недооцениваете медицину…

П л а т о н. Человек и без врача знает, что к чему.

К л а в а. Зачем тогда вы меня позвали? Чай пить?

П л а т о н. Можно и чаем угостить.

Из дома выходит  м а л я р.

М а л я р (увидел жену). Клава, Клавочка, Клавуся, за мной пришла?

К л а в а. К больному.

М а л я р. Это кто — больной? Платон Никитич? Да он и в двадцать первом веке будет пополнять свою сберегательную книжку.

П л а т о н. Если доживу — буду.

М а л я р. Вовремя ты явилась. Будешь теперь знать, почему иной раз я прихожу домой не в форме. Разве я собирался выпивать? И в мыслях не было! А вот Платон Никитич выставил. Видишь?! (Жест.) Садись, Клавочка, с нами.

К л а в а (Платону). Выходит, я вам не нужна?

П л а т о н. Нужна. Садитесь, я вас чаем угощу. С земляникой.

К л а в а. Вызвали врача, чтоб земляникой угостить?

П л а т о н. А почему бы и нет? (Идет в дом.)

М а л я р. Видишь, не мог я отказать, пригласил человек о работе договориться — и сразу рюмку на стол.

К л а в а. Пей, пей… И вторую, и третью, и четвертую…

М а л я р. Ты вот меня ругаешь, а я тебя люблю. Знаешь за что? Красивая ты! Я ведь настоящий художник, хоть и пошел в маляры. Но талант во мне живет… До сих пор меня волнует твоя фигурка, твои губки…

К л а в а. Не болтай.

М а л я р. А молодцы мы с тобой, Клавочка: грыземся, грыземся, а все равно нас водой не разольешь! (Наполнил рюмку.)

П л а т о н  выносит самовар.

П л а т о н. Чаю выпьем, спасибо, что заглянула, Клава, сейчас я чашечки…

К л а в а. Дайте я помогу.

П л а т о н. Чашки на кухне.

К л а в а  ушла в дом.

М а л я р. Красивая у меня жена, правда?

П л а т о н. Дружно живете?

М а л я р. Не без ссор, но ничего… Она мне многим обязана. Я ее воробышком общипанным взял, выучил. Институт закончила — врач… Не так просто было…

К л а в а  приносит посуду, ставит на стол.

Входит  Ф е д о р. Увидел гостей, на какое-то мгновение растерялся.

Ф е д о р. Добрый вечер…

М а л я р. Ну вот, будет с кем рюмку выпить. Не люблю с бутылкой один на один.

П л а т о н. Иди к нам, Федор.

Федор садится за стол.

М а л я р (наливает Федору). Давай.

Ф е д о р. Я не пью.

М а л я р. Пей, пока неженатый… Женишься — сразу под боком окажется милиционер в юбке. Кстати, знакомься, это Клава. Может, узнаешь ее? Врач. Моя жена. (Целует Клаву.) Мы любим друг друга. Я — ее, а она — меня. Выпьем за нее.

К л а в а. Тебе уже хватит.

М а л я р. Между прочим, Клавочка, больше я пить не стану… Сейчас мы зайдем домой за дочкой — и айда все вместе в парк… Я вас на чертовом колесе покатаю. Люблю радовать семью. А сегодня просто удача: пришел, договорились, выпили, а тут тебе и супруга. История с эпилогом. Давайте еще по одной. (Берет бутылку, наливает.)

П л а т о н (забирает бутылку). Успеем. А сейчас поговорите… У вас есть о чем поговорить.

Пауза. Федор и Клава поняли намек Платона.

М а л я р. Хитрец ты, Платон Никитич, устроил театр на дому. Захотелось интересные истории послушать. Вот я расскажу одну: дело было в СМУ-3. Узнает один парень, что товарищ к его жене, так сказать, неравнодушен и она тоже, взаимно… Что делает парень? Покупает жене билет на БАМ и говорит: поезжай, поостынешь там, одумаешься, вернешься через год, упадешь передо мной на колени, а я посмотрю, простить тебя или нет. Что было дальше, и не угадаете. Взяла она билет и поехала. А дальше… еще удивительнее! Его дружок тоже махнул на БАМ. И, наконец, — балдеж! Муж бросил все — и вдогонку за ними. Что там в тайге между ними тремя происходит, одни медведи, поди, знают. Вот вам и история с эпилогом. Понравилась?

П л а т о н. Понравилась.

М а л я р. А теперь о деле! Триста целковых… Пять дней… Я знаю, вы тугодум. Завтра забегу, скажете — да или нет. Пошли, Клавочка.

П л а т о н. Может, еще у кого-нибудь есть история с эпилогом?

М а л я р. Бутылку на стол — и у меня историй до рассвета хватит. (Наливает рюмку.) Пей, Клава, для общности духа. Сердись, Клавочка, только люби меня. (Целует ее.)

Пауза.

К л а в а. Я Федора люблю.

М а л я р. И я люблю Федора, хороший парень. (Хотел выпить, но поставил рюмку.) Клавочка шутит — хорошая примета.

К л а в а. Я не шучу. Федор — родной мне человек. Я все думала, как тебе об этом сказать. Теперь ты знаешь.

М а л я р. Что за театр?! Что за комедия?! Поиздеваться решили над пьяным? Да я трезвее вас всех! Я пью, потому что хочу, потому что моей душе так хочется! Я живу!.. Живу сегодня!.. Пью сегодня!.. Завтра — никто не знает, какое оно будет. Что такое завтра? Его может и не быть. Бомбочка… шарахнет — и нет тебе ни Федора, ни стола, ни меня, ни Клавы, ни даже Платона Никитича, вот так… Кучка пепла — и все. И никого на свете. Ни амебы, ни президента!

К л а в а. Ты понял, что я тебе сказала? Я люблю Федора…

Пауза.

М а л я р (трезвым недобрым голосом). Меня разлюбила Клава-Клавочка, мурашечка моя. Ха-ха… Отчего же ты, мурашечка, разлюбила?

К л а в а. Ты сумасшедший! Не могу я изо дня в день видеть дома… твое лицо.

М а л я р. Бил? Щипал? Кусал?

К л а в а. Тихий или буйный — все равно пьяный, сумасшедший. Сумасшествие твое невзлюбила, а потом и возненавидела.

М а л я р (встал, подошел, отошел, словно захотел издали взглянуть на Клаву). Когда-то этот сумасшедший купил тебе красную кожаночку, ты надела и, чтоб увидеть себя в зеркале, стала на табуретку… Понравилось, полюбилось, прямо с табуретки повисла у меня на шее. Чуть не задушила, целуя: «Любимый, родной мой, труженик, спасибо!..» Помнишь?

К л а в а. На первом курсе, восьмого марта…

М а л я р. А как квартиру мне дали и я ее покрасил под янтарь и под синь небесную… Руки целовала, х-ха… Мурашка, было?

К л а в а. Было.

М а л я р. Федор, посмотри мне в глаза. Что ты в них видишь?

Ф е д о р. Шары лупатые.

М а л я р. А Клава в них озера увидела и в тех озерах — искорки солнца… Она говорила это, у меня память острая. И мечтала, чтобы дочь была на меня похожа. Так и получилось — похожа, особенно глазами. Теперь мурашечка-потаскушечка переметнулась… Теперь Федор любимый-родной, у него — озера, и в них плавают искры солнца… Теперь будем мечтать, чтобы на него были дети похожи… ха… ха… (Недобрый смех.)

Федор не выдержал, поднялся, подошел к маляру.

П л а т о н. Сядь, Федор!

К л а в а. Любила. Было. Потом ты начал убивать нашу любовь. Травил, травил… Я ее лечила, спасала, ночами над ней плакала, а она все чахла да чахла. И умерла.

М а л я р. Где же ты ее закопала? Пойду на могилку, погляжу, помяну, выпью, оградку, памятничек поставлю.

К л а в а. Любовь где родилась, там и хоронят. В сердце.

М а л я р. Ишь ты, поэтесса! Я и не знал. А может, просто шлюха? (И уже совсем другим голосом.) Пора домой! Дочь одна, будет бояться.

К л а в а (поднялась). Пора.

Маляр достает игрушечную машину «Волга», заводит ее и ставит на стол. Игрушка объехала стол.

(Всем.) До свидания. Спасибо за чай! (Быстро направляется к воротам.)

Ф е д о р (преградив путь маляру). Смотри! И пальцем не смей тронуть Клаву! Не один, сто вас, маляров, станет меж нами — всех смету! Люблю Клаву… Она моя судьба! (Выходит.)

М а л я р (едва не задохнулся от злости. Молчит, затем с нескрываемой ненавистью Платону). Вот как вы, Платон Никитич, изволите развлекаться? Театр на дому? А я-то и вправду подумал, что вам ремонт нужен, что магарыч приготовил старик… Наслушался ее, теперь меня послушай! Все, что она здесь болтала, Клава-Клавочка, ромашечка-мурашечка, я собрал, все! Собрал до последнего слова и верну ей, заткну в глотку, чтобы не захотелось еще раз пускать на волю-вольную! Я это сделаю! Потому что это наше семейное дело! А если вы, порядочные люди, Ангелы, станете разорять мое гнездо, я ваши крылья огнем спалю! Любит — не любит, это никого не касается. У меня семья, дочь! А Федору своему передайте: бороться с ним я не буду, он посильнее меня. Бороться не буду, а убить — убью! (Криво усмехнулся.) Вот вам и история с эпилогом! А кто ее рассказал? Я? Федя? Клава? Нет! Ты ее молча рассказал, старый Каин! Ты!.. (Усмехнулся.) Историю с эпилогом.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

2

Двор. П л а т о н  мастерит. Входит  К р я ч к о.

К р я ч к о (садится на лавочку). Дай выпить!

П л а т о н (кивнул на бутылку). Пей, если осталось.

К р я ч к о. Да нет, не этого. Валерьянки…

П л а т о н  ушел в дом.

Все чаще и чаще хватает. (Берет бутылку.) Что это они запивали? Может, магарыч ставили маляру, чтоб жену Федору уступил?..

Входит  П л а т о н, дает пузырек и чашку с водой.

П л а т о н. Сколько капель? Тридцать?

К р я ч к о (выпил). Гадость! Это уже в третий или четвертый раз меня так. Словно гвоздь под лопатку. (После паузы.) Хочу, Платон, посоветоваться, как дальше жить. Тебя дети малость шарахнули, теперь ты и меня скорее поймешь… Вчера вечером Ваню моего забрали. Нализался, скандалил… Постригут, метлу в руки — и подметай на виду у всех. Что делать? Ну что?.. (Берет рюмку, вылил из бутылки остатки водки, выпил.) Как мне, отцу, в такой ситуации? Говори… Ты ведь считаешь, что ты умный, вот и говори… Что делать? Он на виду у всех улицу будет подметать, а я?

П л а т о н. Достань и себе метлу, стань рядом, вдвоем и подметайте.

К р я ч к о. С какой это ты стороны заезжаешь?

П л а т о н. С какой надо, с той и заезжаю.

К р я ч к о. Нет, не туда поворачиваешь. Вот я скажу! В воспитании молодежи ошибочки были! И есть! Учится балбес кое-как, а ему все равно троечки ставят. Потому как школа соревнуется с другой школой — и надо победить по успеваемости. Балбесничал, не учил и не учит, а его переводят из класса в класс, потому что нужно опередить соседнюю школу; и в комсомол бездельника приняли, потому что нужно, чтобы росла организация… Возьмем милицию… Вот мой оказался в плохой компании. А почему эта компания существует? Потому что милиция ходит — руки в брюки. А нет того… Встретил милиционер хулигана — по башке, по башке! Где там?! Дунет в свисток, а сам наутек! Вот тебе и страж порядка.

П л а т о н. А ты сам не пробовал сына… по башке?

Пауза.

К р я ч к о. Уже не осилю… Да и Жалко. Сызмалу надо было учить. Но как?

П л а т о н. Трудом! Здоровую руку привяжи, чтоб не двигалась месяц-другой, а потом освободи: ослабеет рука, стакан воды не удержит! А если твой сын не два месяца, а двадцать лет ничего не делает, то ясно, что калекой стал… Есть-пить ему хочется, а работать — нет. Калека и есть калека.

К р я ч к о (взорвался). Других учишь, а у самого?.. Федор с врачихой… Младшего с женой прогнал! Видно, царство твое уже развалилось, а я все хожу сюда на экскурсию — на последнюю семейную монархию взглянуть! (После паузы.) Твои-то ведь трудились! Ты их с трех лет приучал к работе, а теперь что?! Ну что? Ты для них ноль без палочки! Десять нолей без палочки! Нечему мне у тебя учиться, да и не хочу! Будь здоров! Меня учит, а у самого полная разруха в семье.

Затемнение.

Утро. У л ь я н а  хлопочет у стола. П л а т о н  сидит в стороне, рассматривает куртку Павлика.

У л ь я н а. Базар был хороший, и мясо дешевое, и овощи, я и для соседа нашего Крячко купила кое-что. А машин понаехало — и из города и из села. Один на «Ладе» прикатил — поросят продавать.

П л а т о н (теребит куртку). Пуговицы укрепи, а то потеряются. Таких теперь не найдешь. Немецкие.

У л ь я н а. Забыл куртку положить?

П л а т о н. Забыл — и точка.

У л ь я н а. Спрашиваю, куда ж вы? Куда, Павлик? А он молчит… Садится в автобус… Заходи, говорю, а он молчит! И она, пичуга, льнет к нему. Выгнать ребенка! И бог и люди нам не простят.

П л а т о н. Самостоятельно жить захотел.

У л ь я н а. Души у тебя нет!

Платон подошел, включил репродуктор, услышал слова: «Поставьте ноги на ширину плеч» — и выключил.

П л а т о н. Люди давно работают, а оно говорит — «на ширину плеч».

У л ь я н а. Где они будут жить, где есть? Во что одеваться?

П л а т о н. Женился — значит, думал об этом.

У л ь я н а. Надеялся, мы поможем.

П л а т о н. Почему это — мы? Им Конституция в восемнадцать лет даст право выбирать, а в двадцать один каждый членом правительства может стать. А я бы записал: «С шестнадцати лет свой хлеб есть!» (После паузы.) Иначе все насмарку пойдет. Ни газеты, ни кино, ни собрания, ни лекции не помогут! Если не приспособлен к труду, значит, калека.

У л ь я н а. Это наш-то Павлик неприспособленный? Грех так думать.

П л а т о н. Значит, проживет.

У л ь я н а. Мы в молодости терпели нужду. Пусть бы уж дети…

П л а т о н. «Мы терпели нужду… Пусть бы уж дети…» Это враг Советской власти придумал, чтоб детей развращать. Одно дело — терпеть нужду, а другое — работать. И жить надо не как попало, а хорошо, богато, с достоинством, чтобы все в доме было, и про запас тоже. Заработала моя семья на «Запорожец», а государству мы два «Запорожца» заработали; себе — телевизор и государству — два телевизора. Чем больше мы работаем, тем лучше государству. Больше труда — крепче государство. Моя арифметика проще простого.

У л ь я н а. Лида завтра едет, так я купила им сала. У них такого не найдешь. Килограмма три… И еще кое-что. Только не тяжело ли ей будет? У нее чемодан и сумка.

Пауза.

П л а т о н. Я с ней поеду.

У л ь я н а. Куда?

П л а т о н. К Петру. На пару дней поеду. Посмотрю, как живет, как на хлеб зарабатывает.

3

Раннее утро. Дача Петра. Полное впечатление, что это двор Платона. Крыльцо домика с пристройкой. Дощатый стол, столбик с умывальником. Бросаются в глаза только изящное кресло-качалка да цветные летние стулья вокруг стола.

П л а т о н  стоит посреди двора, осматривается. Подошел к столу, сел и тут же спохватился; попробовал, крепко ли вкопан стол. Прошелся по двору, вроде бы ища себе дела за забором.

Появился В и л я, молодой парень в джинсах, длинноволосый, с гитарой, сорочка разрисована пальмами. Некоторое время наблюдает за Платоном.

В и л я. Привет, папаша! (Входит во двор.) Столяр? К Петру Платоновичу пожаловали? Вы обещали еще на той неделе. А где инструменты? Хотя, правда, тут все есть. Вон пристройка-мастерская, там и материал и инструменты. Я слышал, хозяин хочет, чтоб ему поставили здесь лавочку, но главное — на крыльце наверху петушка, а по бокам вот такие… (жест) узоры из дерева.

П л а т о н. Зачем это ему?

В и л я. У его отца точно так. А он хочет, чтобы у него все было, как у отца. Капризы великих!

П л а т о н. Как я понимаю, это дача не его собственная?

В и л я. Эту дачу он каждое лето арендует. Иди, старик, в мастерскую и вырезай петушков, курочек, цыпляточек, узоры разные. За деньгами дело не станет, дадут сколько запросишь. Они у них водятся… Только мне сдается, ты тоже не из бедных.

П л а т о н. На лбу написано?

В и л я. Печатными буквами.

П л а т о н. Дачник?

В и л я. Да.

П л а т о н. Государственный?

В и л я. Отец — государственный, а я при нем.

П л а т о н. Отдыхаешь?

В и л я. Кейфую.

П л а т о н. Слово какое-то чудное.

В и л я. Иначе говоря, предаюсь приятному безделью, беззаботности и безмятежности.

П л а т о н. Понял. (После паузы.) Счастливый отец!

В и л я (усмехнулся). Удовольствие получить хотите?

П л а т о н. Хочу.

В и л я. Поучите меня, как надо жить. Я весь — внимание. (Садится, словно собрался долго слушать.)

П л а т о н. Если до сих пор не научили, уже не научишь. Как тебя зовут?

В и л я. Виля.

П л а т о н. Поёшь?

В и л я. Спеть?

П л а т о н. Бесплатно?

В и л я. Только для вас. (Запел, аккомпанируя на гитаре.)

«А ветер времени все подгоняет

Корабли, корабли, корабли!

Однажды старая ворона

Нашла кусочек сыра

И стала молодую поучать,

Как сыр тот не отдать

Лисице.

А ветер времени все подгоняет

Корабли, корабли, корабли!

И молодая поняла

И сыр у старой забрала,

Чтобы за хвалу себе

Тем сыром одарить

Лисицу.

А ветер времени все подгоняет

Корабли, корабли, корабли!»

Концерт окончен, приятно было познакомиться. Можете приступать к работе. Скоро прибудет хозяин. До встречи. (Идет к воротам, напевая.)

«А ветер времени все подгоняет

Корабли, корабли, корабли!..»

П л а т о н (проводил его взглядом). Вроде бы и не такой уж глупый. (Осматривает дом.) И впрямь как у меня. Лавочки, правда, недостает.

Входит  Л и д а.

Л и д а. Ну и рано же вы встаете. Где были? Я уж подумала, не в город ли махнули?

П л а т о н. Лугами любовался. Райские места.

Л и д а. А я в село ходила, молока взяла. Тихо здесь у нас. В будний день — ни души.

П л а т о н. А я уже видел. Тут один заходил.

Л и д а. Кто же это?

П л а т о н. Паренек с гитарой. Патлатенький такой. Вилей называется.

Л и д а. Это вон с той дачи.

П л а т о н. Отец — шишка?

Л и д а. Шишка.

П л а т о н. А сынок — шалтай-болтай?

Л и д а. Ошибаетесь. Известный художник. Его работы часто бывают на выставках, даже за границей. Талант!

П л а т о н. Иной раз взглянешь на человека и сразу поймешь, глупый он или умный, а уже потом обратишь внимание — блондин или чернявый. А тут не разгадал.

Л и д а. Устали, наверное? Отдохните.

П л а т о н (улыбнулся). Петушка да узоры буду выстругивать.

Л и д а. Петр сказал?

П л а т о н. Виля.

Л и д а. Петр все хочет как дома! И пристройку соорудил. В выходные что-то мастерит, и маленький Платончик приучается.

П л а т о н. У твоих родителей малый будет зимовать?

Л и д а. Ну что вы… На осень домой привезу. Когда сынок с нами, и дышится легче. (Идет в дом).

П л а т о н (про себя). Не вернется Павлик! (После паузы.) И Федор запутался. «Разваливается семейная монархия», — говорит Крячко. Кто ее разваливает? Проглядел ты что-то, Платон. Ведь как бывает в жизни! Вон: отец — шишка, а сын работящий, художником стал. А у Крячко из дырявого кармана сын вино цедит.

Из дома вышла  Л и д а.

Л и д а. С кем это вы разговариваете?

П л а т о н. Вслух размышляю. У нас гости будут или сама куда собралась? Ишь как нарядилась.

Л и д а. Петр с минуты на минуту приедет. Перед гостями можно так-сяк, а для мужа — лучшее платье… Меня Петр никогда не видел растрепанной или в затрапезном халате.

П л а т о н. Как на праздник…

Сигнал машины.

Л и д а. Это Петр. Но не на своей, а на какой-то другой машине.

П л а т о н. Жизнь — будни…

Входит  П е т р  со свертками.

П е т р (целует Лиду). Доброе утро! Как вы себя чувствуете, отец?

П л а т о н. Ничего.

Л и д а. На чьей машине приехал? Сигнал не такой.

П е т р. Новую «Волгу» дали.

Л и д а. За новую не грех и шампанское на стол. (Спешит в дом.)

П л а т о н. Это как же — дали?

П е т р. Служебная машина.

П л а т о н. А дача?

П е т р. Тоже служебная.

П л а т о н. Бесплатно?

П е т р. Нет, плачу.

П л а т о н. Здорово ты живешь, сынок. Квартира, машина, дача. Да и зарплата немалая. Держись, Петр, за такую работу! Держись! Лишний час-два на работе побудешь — корона с головы не свалится. Думал, ты неплохо устроился, но чтоб так — и в голову не приходило. Держись!

П е т р (засмеялся). Постараюсь!

П л а т о н. Видишь, сколько тебе государство дает, может, даже лишнего. (После паузы.) Ты уж смотри, не подведи. Если сын в достатке и почете, то отец вдвойне счастлив!

П е т р. Все, что я имею, только благодаря вам… (Напевает.)

«И сказала мама: «Шалостям конец.

За работу, дети, вон идет отец!»

И сказала мама: «Шалостям конец.

А как жить-трудиться — скажет вам отец!»

П л а т о н (усмехнулся). Не забыл?

П е т р. Ничего не забыл…

П л а т о н. И петуха и резьбу хочешь? Сделаю.

П е т р. Вдвоем за выходной и управимся.

Входит  В и л я.

В и л я. Начальство приехало?

П е т р. Виля, привет!.. Просим на завтрак. Знакомься, это — мой отец. А это Виля, признанный талант!

П л а т о н. А мы знакомы.

П е т р. Уже побывал у нас?

В и л я. Рано-раненько заходил в надежде на серьезный разговор с вами, Петр Платонович.

П е т р. Серьезный разговор состоится в рабочие часы, а сейчас — завтракать.

Л и д а (из дома). С шампанским!

В и л я. В рабочее время мне не пробиться сквозь бесконечные заседания и совещания.

Л и д а (выглянула из дверей). Бедненький Виля, он такой скромный да несмелый, что и не пробьется… Позавтракаем и поговорим.

П е т р. Оставляю вас на минутку. (Идет в комнату.)

П л а т о н. По какому делу к Петру?

В и л я. Квартиру выбиваю.

П л а т о н. У родителей живешь?

В и л я. Жил у родителей, а теперь отлучают, как теленка от коровы.

П л а т о н. Пора! А разве Петр раздает квартиры?

В и л я. Он один из сотни тех, кто должен поставить резолюцию для получения.

П л а т о н. Один из сотни? А девяносто девять уже обошел?

В и л я. Ваш сын — правофланговый.

Входят  П е т р  и  Л и д а, ставят на стол тарелки и блюда.

Л и д а. Виля и Петр — шампанское. А вы, Платон Никитич?

П л а т о н. Ничего.

В и л я. Мы люди цивилизованные, не будем обременять себя условностями. К вам приехал отец. Вам лучше побыть в тесном семейном кругу, а мне главное — решить свой вопрос и уйти. Меня ждет более интересное общество.

П е т р. Конкретно: что тебе нужно?

В и л я. Помощи насчет квартиры. Не в смысле светлого будущего, а весомо, грубо, зримо…

П е т р. Ты заслужил…

В и л я. Лучше сказать — заработал. Не люблю слова «заслужил». Какой-то привкус в нем…

П л а т о н. «Заработал» — лучше.

П е т р (засмеялся). Сговорились. Ну, если уж на то пошло, так это ты, Виля, должен ставить мне шампанское. Считай — квартира у тебя уже есть.

В и л я. Мне эта сказка нравится. (Делает вид, будто считает пульс.) Даже пульс зачастил.

П е т р. Пока речь идет об однокомнатной.

В и л я. Как говорится, вместо акварели — карандаш!

П е т р. В этом году начинаем строить.

В и л я. В каком райском уголке?

П е т р. В конце Качаловской.

В и л я (помолчал — словно мысленно осмотрел участок). Иных полотен не имеется?

П е т р. К сожалению.

В и л я. Спасибо за внимание!

П е т р. Не устраивает?

В и л я. Кто будет жить в этом доме?

П е т р. Двести квартир — двести семей.

В и л я. Точнее, около тысячи невинных, осужденных на каторгу…

П е т р. Слишком мудро высказываешься.

В и л я. Петр Платонович, вам не подходит роль наивного чиновника. Добра и счастья! (Поклонился, выходит, напевая песню.)

«А ветер времени все подгоняет

Корабли, корабли, корабли!..»

П е т р. Перекипит.

Л и д а. А почему ему это место так не нравится?

П е т р. Немного шумно. Так ведь город — не село, всюду шум.

Л и д а (ставя на стол шампанское, бокалы).

«И сказала мама: «Шалостям конец.

Ешьте, дети, быстро, вон идет отец!»

П е т р. Эта песня словно и не утихает в душе… Я иногда работаю и ловлю себя на том, что беззвучно напеваю нашу семейную песню. Отец, как я рад, что ты приехал.

П л а т о н. Я тоже. Увидел, как вы живете. Хорошо живете. Дорожи, Петр, своей работой… Еще раз скажу, не обижайся. Много тебе дано, так что и ты работай на совесть.

Вдалеке слышится песня — поет мужской голос.

(Прислушивается.) Ну-ка тише… Вроде бы голос Павлика… Почудилось… И сон снился…

Затемнение.

Ранний вечер. П л а т о н  у мастерской вырезает узорный карниз. Мимо ворот проходит  В и л я.

В и л я (остановился). Добрый вечер. Значит, не ошибся… Вы настоящий мастер. И тут Петр Платонович сэкономил… Любит он экономить — и свое и чужое.

П л а т о н. Зайди. Я собирался искать тебя.

В и л я. Я вам нужен? (Заходит во двор.) Хотите портрет заказать? Не выйдет.

П л а т о н. А кого же ты рисуешь, если не секрет?

В и л я. Не так просто объяснить.

П л а т о н. Попробую понять.

В и л я. Искатели женьшеня долго, очень долго ходят по тайге, пока найдут заветный корень. Вот так и я среди человеческой тайги ищу того, кто… засветится во мне… Засветится — его и пишу.

П л а т о н. Хорошо сказал — засветится… Торопишься куда?

В и л я. Один мудрый человек говорил: хочешь поспеть — не спеши! Хочешь долго прожить — не думай об этом! Хочешь, чтобы тебя любили, — не лезь людям на глаза!

П л а т о н. С квартирой тоже не спешил?

В и л я. И не спешил, да споткнулся.

П л а т о н. Что же там за место такое, на этой Качаловской?

В и л я. Интересуетесь?.. Может, Петр Платонович и вам там квартиру предлагает?

П л а т о н. Я тебя про местность спрашиваю. Рассказывай!

В и л я. С одной стороны — завод, словно гигантский испорченный желудок, бурчит день и ночь. С другой — через пять лет построят мост, и весь грузовой транспорт пройдет под окнами дома… А если учесть современную звукоизоляцию…

П л а т о н. А может, сынок, ты не в курсе дела?.. Бывает, болтают люди…

В и л я. Информация точная!

П л а т о н. Знали, что будет шумно, и планировали?

В и л я. Типичный случай!

П л а т о н. И жить, говоришь, там плохо будет?

В и л я (засмеялся). Весело! Интервью окончено… Позвольте откланяться. (Уходит.)

Затемнение.

Л и д а, в кресле-качалке, листает журнал. П е т р  за столом просматривает газеты, заметно волнуется.

Л и д а. Не волнуйся, Петя. Платон Никитич скоро вернется.

П е т р. Не пойму, что произошло. Отец собирался сегодня домой… Вдруг вздумалось ему поехать в город, да еще одному, без меня…

Л и д а. Может, надумал купить что-нибудь.

П е т р. Воскресенье, магазины закрыты.

Л и д а. Не маленький, не заблудится.

П е т р. Пора бы уж и прийти.

Л и д а. Подождем. Думаю, к обеду вернется.

П е т р. Давай, Лидок, пройдемся перед обедом.

Л и д а (поднимается). До автобусной остановки?

П е т р (усмехнулся). Угадала. Подумал — встретим отца.

Л и д а. При отце ты еще больше похож на мальчишку. Пошли, мой мальчик.

Ушли. А вскоре появляются  П л а т о н  и  В и л я.

В и л я. Вон ваши куда-то пошли.

П л а т о н. Небось на остановку, меня встречать.

В и л я. Увидят такси, догадаются, что вы приехали. Смотрите, уже возвращаются. Пойду. А то и мне достанется.

П л а т о н. Думаешь, ничего не выйдет?

В и л я. Если бы даже знали, что завтра это место провалится или что там вдруг проснется вулкан, все равно будут строить. А как же? Есть подпись! Есть постановление…

П л а т о н. Зачем преувеличиваешь?

В и л я. Для лучшего восприятия.

П л а т о н. Что же это за хозяева?

В и л я. Все они чьи-то сынки, чьи-то внуки… Ну, побежал. Всего вам доброго, Платон Никитич. (Уходит.)

Появились  Л и д а  и  П е т р.

Л и д а (смотрит на часы). Без десяти три.

П л а т о н. Я вчера приметил, что вы ровно в три обедаете, ну и старался не опоздать.

Л и д а. А у меня все готово, даже вареники с медом. Кто пожелает, можно и со сметаной. (Идет в дом.)

П л а т о н. Потолкуем, Петр, пока Лида с обедом хлопочет.

П е т р. Где вы были?

П л а т о н. На Качаловской.

Пауза.

П е т р. Виля возил?

П л а т о н. Наоборот. Я его возил. А он при мне вроде бы проводником был.

П е т р. Зачем вам это было нужно?

П л а т о н. Когда ты малышом был, все просился: «Возьми меня на завод, покажи, что там делают». И я водил тебя. Теперь и мне захотелось посмотреть, что сын делает.

П е т р. Не я один…

П л а т о н. И ты тоже.

П е т р. Государственная комиссия…

П л а т о н. Государственная!

П е т р. Виля вас втянул в эту историю! Хочет чужими зубами меня укусить.

П л а т о н. На Качаловской уже экскаваторы морды позадирали.

П е т р. Вы приехали к нам на каких-то два дня в гости… И уж если толковать нам о чем, так о своем, о наших близких… Я вот все думаю, как там Павлик…

П л а т о н. Я тоже думаю. (После паузы.) А ты, Петр, согласился бы жить в том доме, на Качаловской?

П е т р. Припекло бы — жил…

Незаметно входит  Л и д а, садится на стул, слушает.

(Еле скрывая раздражение.) Давайте сразу отвечу вам на все вопросы, связанные с этим домом, вернее, с его строительством.

П л а т о н. Вот так бы и сразу, сынок. Ты ведь умный малый. Скажи, ты тоже подписывал бумагу о том, что можно строить на Качаловской?

П е т р (усмехнулся). Подписывал.

П л а т о н. Такая должность у тебя?

П е т р. Такая.

П л а т о н. А если бы твоей подписи не было, стали бы строить? А может — нет?

П е т р (заколебался). Может быть, и не стали бы. (Улыбнулся.) Вопросов больше нет у прокурора?

П л а т о н. Есть. Почему же ты все-таки подписал?

П е т р. Да не так все просто, как вы думаете… Если бы дом построили где-то дальше, дороже было бы связать его с коммуникациями, затянулось бы само строительство. А здесь мы уложимся в срок. И, наконец, этот дом, так сказать, украсит, увенчает Качаловскую улицу. Вырисовывается определенный ансамбль…

П л а т о н. Но ведь сотни людей трудом заработали новое жилье, они ждут, когда получат квартиру, свой уютный уголок… Это тебе не гостиница — приехал, уехал. Там будут жить семьи, в этих стенах будут рождаться, взрослеть, стариться, умирать. А вы — «коммуникации», «план», «увенчать Качаловскую».

П е т р. Живут, умирают… Уж очень далеко заглядываете.

П л а т о н. Сейчас — завод гудит. А скоро мост появится, машины задымят, заревут…

П е т р. Мост будет через пять лет. Да о нем мало кто и знает.

П л а т о н. А через пять лет жильцы пожалуются, начнут разбираться, почему дом в таком месте построен, а там и твоя подпись, Петр. И скажут: совести у него не было. И с работы выгонят, и все вверх тормашками.

П е т р. Отец! (Объясняет учительским тоном.) Через пять лет я, может, и работать здесь не буду, переведут на другую должность. И кому через пять лет в голову взбредет возвращаться к периоду строительства. А если и вздумают копаться — в крайнем случае выговор дадут. Вот так! (После паузы.) Лида, государственный разговор мы кончили. Теперь можно и обедать. Я, батя, достал чешского пива. Специально для вас, помню наши обеды с пивом раз в неделю. У вас еще цела та кружка глиняная, не разбилась?

П л а т о н. Цела.

П е т р. Пиво с тараночкой — высший деликатес!

П л а т о н. Петр, скажи, ты любишь свою землю, людей своих, государство свое?

П е т р (вспыхнул, тихо). Только вам я могу простить такие вопросы!

П л а т о н. Любишь, иначе и немыслимо. (Помолчав.) А знаешь, кто больше всего вреда приносит нашей земле, людям, государству? Маленькие временщики!

П е т р. При чем тут я?

П л а т о н. При том! В тебе тоже временщик проклюнул… Через пять лет, мол, меня, может, и не будет на этой работе… Другой, мол, отвечать будет — вот она, философия временщика. Дров наломает, напакостит, напутает, грядку свою испоганит — и на другую работу! Сам уйдет, или перекинут его… Сухим из воды! За каждый год, за каждый месяц, за каждый час своей работы отвечай! Умрешь — тогда память о тебе ответит за дела твои. Иначе немыслимо… (Помолчав.) Говоришь, в крайнем случае — выговор. Эти выговора в печенке у народа сидят!.. Выговора! Все выговора, вынесенные в стране, можно в один сейф собрать! Понял — в один сейф! А бракованные стройки, заводы, уничтоженные реки, тысячи испорченных машин и на миллиарды рублей бракованных тряпок… Это ведь те же самые выговора, но их в сейф не упрячешь. (Усмехнулся.) И на человеке его не увидишь. Вот если бы выговор, как гирю, на шею вешали сучкиным сынкам, чтобы поясница у них трещала. Вот так, Петр…

П е т р. Послушать вас, так за каждую мелочь — под суд?

П л а т о н. Труд человеческий как свой ценить надо! Человека ценить и себя!

Лида наливает Петру и Платону пива.

«Жильцы»!.. А можно их иначе назвать, а то ведь они налоги платили, чтобы вас в институтах учить… Выучили, а вы их — в шум и в гам на Качаловскую…

Л и д а. Выпейте, ораторы.

П е т р. Я аудитория, а оратор у нас один — отец.

П л а т о н. Есть такие, сынок, которые мне разные прозвища придумывают — и стяжатель я, и корыстолюбец, и скряга… Пускай себе. Иногда видишь: трубы валяются поржавевшие, цемент под дождем мокнет… И мне жаль, поверь, как своего, прямо душа болит… Потому что все это — наше… общее… государственное. Хотим жить хорошо? От завода до последней соломинки, до гвоздика, до кирпичика — все беречь нужно! Скупыми быть! Не транжирами и не равнодушными. А заботливыми! Хозяйственными! Иначе и немыслимо!

П е т р. Пора кончать диспут.

П л а т о н. Пора… (После паузы.) Пока не поздно, сынок, напиши куда следует… Напиши: ошибся. Сознайся, что ошибся. Пусть строят не там… Сядь и напиши.

Л и д а. Так просто — сядь и напиши.

П е т р (удивленно). О чем писать?

П л а т о н. Пиши, что жить там людям нельзя. И докажи.

П е т р. Хорошенькое дело! В строительство уже вложены десятки тысяч рублей. Призываете быть скупыми, а тут — тысячи на ветер. Кто нам такое позволит?

П л а т о н. А истратить миллион на дом, в котором жить будет хуже чем на каторге? Миллион — это еще большая расточительность… Да еще и неуважение к людям… Так что, пока не поздно, пиши…

П е т р. Собственно, с какой стати я должен держать отчет перед вами за свои служебные дела?

П л а т о н. Я твой отец.

П е т р. Из пионерского возраста давно вышел.

П л а т о н (не сдерживая гнева). Из возраста моего сына никогда не выйдешь! Тебя не Петькой называют, а Петром Платоновичем! А значит, Платон за тебя и за дела твои тоже в ответе. И совесть рода своего не дам пачкать!

Л и д а (пропела).

«И сказала мама: «Шалостям конец.

А как жить-трудиться — скажет вам отец!»

Петр бросил в ее сторону сердитый взгляд.

Просто вспомнила.

П е т р (ему не по себе, налил пива, пробует улыбнуться). Напишу… Подтвердится, прекратят строительство, а меня — с работы…

П л а т о н. Жаль… да уж ничего не поделаешь. Так случилось. Найдешь другую.

П е т р. Такая работа, как моя, на дороге не валяется.

П л а т о н. Какую уж дадут.

П е т р. И из партии тоже.

П л а т о н. Может, и из партии… И опять — ничего не поделаешь. Значит, не может партия таких держать! Она есть и должна быть чистой! Совесть свою очистишь, вину трудом искупишь — может, и восстановят.

П е т р (ударил кулаком по стулу). Хватит, наигрались словами… (Опомнился.) Простите, не сдержался… Но и вы тоже… У государства хватает организаций, которым положено проверять и следить.

П л а т о н. У государства вас — миллион, за всеми и не уследишь, а у меня вас — четверо. Каждого должен видеть и за каждым посматривать! Испокон веков так родителям велено!

П е т р. Вас не убедишь… Давайте хоть передохнем…

П л а т о н. Напиши, а потом уж и отдохнем.

П е т р. Что? Что писать?!

П л а т о н. Я, Ангел Петр Платонович, хочу признаться…

П е т р (хрипло). Ну и пишите!

П л а т о н. Писать будешь ты!

Затемнение.

Слышен голос Платона: «Я, Ангел Петр Платонович, признаюсь, что решение о строительстве жилого дома по улице Качаловской ошибочно. В этом и моя вина…» Голос Платона замирает.

Возникает песня под гитару: «А ветер времени все подгоняет корабли, корабли, корабли…»

4

Ранняя осень. Двор Платона. П л а т о н  мастерит. Входит  К р я ч к о, наблюдает за Платоном.

К р я ч к о. Пыхтишь уже, Платон… А почему? Дети изматывают здоровье родителей. О Павлике не слыхать? А как Петр? Переживает?.. Такая работа была, а теперь — рядовой инженер. Квартиру оставил. Стыдно стало, и к отцу! А Лиды не видно. Бросила? Такая красавица, ей небось деньги нужны, а рядовой… не тот коленкор. И Федор, вижу, все ходит со своей врачихой… У них до сих пор все в тумане? Дети! (После паузы.) Твои хоть на воле, а моего — на три года в колонию… Ездил проведать… Там такая шпана, что попа туда посади — выйдет бандюгой первого сорта! (Вынимает из кармана пузырек.) Зашел вот в аптеку, купил ландышевых капель. Ты еще крепкий, а я на лекарствах… (Посмотрел за забор.) Маляр идет. Пьяный в стельку. К тебе, видно.

Входит  м а л я р, что он пьян, заметно не сразу.

М а л я р (окинул взглядом двор, словно желая убедиться, что кроме него здесь еще только двое. Подошел к Крячко). Гражданин Крячко, активист и агитатор, член товарищеского суда, жэка, отец арестанта… Какие еще у тебя чины? Вспомнил: пенсионер! Ничего не делаешь, а тебя кормят, одевают… А зачем? Удобрение для общества! Вот ты кто!

К р я ч к о. Маляр! Ты кистью своей стены малюй, а людей не трогай.

М а л я р. Не сердись, товарищ Крячко. Я не по злобе. Просто я начал людей изучать… В анфас они красивенькие, а с тыла облеплены кизяком жизни… И хочется мне составить книгу «Кто есть кто?».

К р я ч к о. С себя начинай.

М а л я р. Я личность сложная. Ты, Крячко, смотрел когда-нибудь в длинную трубу, что лежит на земле? Глянешь — и далеко-далеко виднеется кружочек пустоты. Вот такой мне иногда моя жизнь представляется… И с той стороны и с этой — пустота. (Садится на стул, голова тяжело падает на грудь, мгновенно заснул.)

К р я ч к о. Набрался ни свет ни заря. А может, еще с вечера.

П л а т о н. Будешь идти, забери его. Домой заведешь.

К р я ч к о. Его нести надо, а силенок нет.

М а л я р (проснулся. Снова окинул взглядом двор). Платон Никитич, подойдите… Хочу вам что-то сказать при свидетелях.

Платон подходит.

Я к вам свататься пришел… Отдайте мне мою жену. Да, да, отдайте! Живем мы, еще не разведенные, в одной квартире, но она уже ваша… Отдайте! Я на ней заново женюсь. Свадьбу сыграю. Было дело, и ругал я Клаву и бил понемногу… Видите, как на духу перед вами… Даже изменял ей, потому что казалась она мне какой-то пресной: и глаза, и руки, и как повернется, как пройдет — все мне не нравилось. А теперь (с дурацким смехом)… все нравится!.. Нравится!.. Отдайте мне ее. Магарыч поставлю… Свадьбу заново сыграем.

К р я ч к о. Не к Платону, а к Федору обращайся.

М а л я р. Платон здесь всему голова, он дела вершит! (Вроде что-то вспомнил.) Она беспутная барахольщица, ей бы все наряды, она и Федора и вас разорит. Она деньги на ветер швырять привыкла… У меня навар был, и все она… Не ко двору она вам… Голова болит… Не успел опохмелиться…

К р я ч к о. Пойдем, отведу.

М а л я р. Здесь, недалеко… «чернила» продаются. Опохмелюсь и приду, я вам такое расскажу…

К р я ч к о  с  м а л я р о м  выходят.

(Возвращается.) Забыл сказать… спалю я ваше коршунье гнездо, а ее, Клавдию то есть, покалечу. И будет еще одна история с эпилогом… (Ушел.)

Платон присел к столу: видно, на душе у него тяжело и сердце болит. Не заметил, как вошел  П а в л и к. Он вроде бы возмужал, даже вырос, а может, так кажется, потому что одет в модную куртку. Вошел во двор, снял шляпу. Смотрит на отца, от волнения растерял приготовленные слова.

П а в л и к. Отец…

Платон не оглянулся; может, не расслышал, а может, подумал, что почудилось.

Отец!..

П л а т о н (оглянулся). Это ты?.. Павлик… (Встал.)

П а в л и к. Я, папа…

П л а т о н. Вернулся… (Пошел, прикрыл дверь в мастерскую.) Где пропадал?

П а в л и к. Как мама?.. У нас все благополучно?

П л а т о н. Понемножку, все благополучно… А ты институт не бросил?

П а в л и к. Договорился — на вечерний перейду… А каникулы и вот несколько дней сентября прихватил — на севере в стройотряде…

П л а т о н. А на север все же поехал?

П а в л и к. Поехал. И не жалею… Трудно было, а потом — ничего, освоился.

П л а т о н. А Оля?

П а в л и к. Со мной. Обед всей бригаде варила… Заработали мы там немало… Около двух тысяч…

П л а т о н. Так много?

П а в л и к. Много? Посмотрите на руки!..

П л а т о н. Прости, сынок, что тогда так…

Пауза. Отец и сын словно снова пережили ту памятную разлуку.

П а в л и к. Было да сплыло.

П л а т о н. И Петр теперь с нами живет…

П а в л и к. Переехал сюда на работу?

П л а т о н. Домой приехал и на работу здесь устроился.

П а в л и к. А Лида?

Пауза.

П л а т о н. Олю почему не привел?

П а в л и к. Мы уж завтра, на субботний обед.

П л а т о н (необычным голосом, будто сдерживая и плач и радость). Собирается семья… Сынок, Павлик, здравствуй! (Подошел, обнял сына.)

Затемнение.

С противоположных сторон выходят  Т а н я  и  В и л я. Они заметили друг друга. Приблизились, остановились, будто никак им не разминуться. И выжидают, кто первый скажет слово.

Т а н я. Вы так смотрите на меня, будто узнаете.

В и л я. Узнаю.

Т а н я. Меня?

Пауза.

В и л я. Свою суженую.

Т а н я. Вы…

В и л я. На этом и остановимся, девочка. (Движением руки словно снял с глаз какую-то пелену.) Бывает же такое, будто судьбу свою встретил… А теперь спокойно посмотрю. Кого-то ты мне напоминаешь… Не дочь ли Ангела Платона Никитича?

Т а н я. Да… (Встреча произвела на нее впечатление.)

В и л я. Где он живет?

Т а н я. Отца сейчас дома нет.

В и л я. Когда вернется?

Т а н я. К обеду. Сегодня обед в пять, вся семья собирается.

В и л я. Зайду в семь.

Т а н я. Можно и сейчас.

В и л я. Мне обещали номер в гостинице… Часа через два.

Т а н я. Что сказать отцу?

В и л я. Передайте, что Виля приехал. Портрет его писать.

Т а н я. Портрет отца?

В и л я. Скажите, что он… засветился.

Т а н я. Засветился?.. Не понимаю.

В и л я. Платон Никитич поймет. Таня, и вы тоже будьте дома в семь! (Уходит.)

Т а н я. Художник… Хочет рисовать отца… А может, как тот корреспондент, сбежит. Везет же мне на встречи. Не буду отцу сейчас говорить, лучше уж — после обеда.

5

Двор Платона. У л ь я н а  накрывает на стол. Т а н я  причесывается, Ф е д о р  ремонтирует стул. П л а т о н  моет руки, возле него стоит  О л я  с полотенцем. П а в л и к  вытаскивает из дома отцовское кресло.

У л ь я н а. Федор, да оставь ты этот стул. (Считает стулья.) Тут уже для всех хватит…

Ф е д о р. Еще две минутки — и готово будет.

П л а т о н (Оле). Молодцы. На север слетали. А мама знает?

О л я. Мы с Павликом написали.

Т а н я. Папа, только пиво? Или можно вино? В честь приезда Павлика?

П л а т о н. Обойдемся.

Ф е д о р (ставит к столу отремонтированный стул). Пусть на столе будет вино.

П а в л и к. А борщ как вкусно пахнет!

Входит  Л и д а, как всегда, одета модно. Все удивлены, глазам своим не верят.

Л и д а (улыбнулась). В театре это называется немая сцена. Удивляетесь, будто я с того света. И вы тоже, Платон Никитич, удивлены?

П л а т о н. Почему без вещей?

Л и д а. А так — легче.

Входит  П е т р.

П е т р. Кто поможет? Разучился галстук завязывать. (Вдруг увидел Лиду.)

Пауза. Тишина. Лида подходит к Петру, завязывает галстук.

Л и д а (отступила на полшага и кричит). Ну, поцелуй же, окаянная твоя душа. (Кинулась, обняла Петра.)

У л ь я н а (перекрестилась). Слава богу!..

Ф е д о р (усмехнулся). К тому шло…

Л и д а (Платону). Хотела развестись, чтоб не видеть его. Знаете, что сотворил ваш сынок? Оставил записку: «Можешь ко мне не возвращаться, я тебя пойму и прощу, меня уже сняли…» Да напиши, что нищим по миру пошел, все равно любить буду… Судьбинушка ты моя единственная…

Т а н я. Лида, дай я тебя от всех присутствующих расцелую. (Целует.) Ты наша!

П л а т о н. Наша!

Т а н я. И еще моднее стала…

Л и д а. Теперь уж мне нужно еще больше мужу нравиться… Хотел, видишь ли, сбежать от меня.

П л а т о н. А вещи — на станции? В камере хранения?

Л и д а. Не дотянула сама, набрала всего, даже машинку пишущую… Я ведь до замужества училась стенографии и машинописи. Теперь возьмусь за дело.

П л а т о н. Вон ты какая!

Л и д а. И такая…

У л ь я н а. За стол, дети…

Т а н я. Да, сегодня праздник что надо!

У л ь я н а (пересчитывая стулья). Этот лишний.

Ф е д о р. Пусть стоит…

Когда все уселись, Платон достает блокнот, надевает очки.

Т а н я. Па-ап, ради гостей можно было бы денежный вопрос на завтра перенести.

П л а т о н. Здесь нет гостей, все свои.

Федор, который все время поглядывал на дорогу, встал. Входит  К л а в а.

К л а в а. Добрый день. Значит, не пропащая моя судьба — на обед попала.

П л а т о н (встал, пошел навстречу). Не пропащая! Может, как раз наоборот, только родилась… (Взял за руку, подвел к свободному стулу.) Садись обедать с нами. Вот, Клава, твое место будет и твой стул. (Вернулся к своему креслу.)

Т а н я. Папа, перенесем на завтра?

П л а т о н. Зачем переносить?

Т а н я (отдает деньги). Сто семьдесят. Тридцатку оставила на курсы.

П л а т о н. Уже неплохо.

Т а н я. В сборочный перешла.

П л а т о н. Чего ж молчала?

Т а н я. Сюрприз решила сделать.

Ф е д о р (отдает деньги). Двести восемьдесят…

Т а н я. Растет человек. Похвалите его, папа!

П л а т о н. Ему много и надо.

П е т р. Возьмите, отец, и мои.

Платон посмотрел на Лиду.

Л и д а. Берите, берите. Традиции Ангелов нарушать не годится.

П л а т о н. Я уже завел на тебя графу, Петр. Сколько там?

П е т р. Сто семьдесят пять.

П л а т о н. Маловато…

П е т р. Чистая зарплата… Прогрессивка — в конце квартала.

П л а т о н. Присматривайся, как бы подработать.

П е т р. Присматриваюсь.

П а в л и к. А от нас с Олей, папа, вам подарок. (Вносит узел, развязывает — там кожух. Набрасывает кожух отцу на плечи.)

П л а т о н (встает). Вот это кожух, сноса ему не будет… Павлик, Оля, спасибо вам… Но этим, сынок, не отделаешься. (Садится в свое кресло.) Вы там заработали с Олечкой около двух тысяч, их тоже сюда надо. (Постучал пальцем по блокноту.)

Т а н я. Ну, уж это — слишком…

У л ь я н а. Только-только ведь оперяются.

Ф е д о р. Они же еще студенты.

П л а т о н (словно и не слышал, что говорят). Надо в общий котел. Вот у Федора собрано — хватит на кооперативную квартиру. У Петра, как у философа Сковороды, — одни книги. Надо ему помочь на кооператив. Ты, Павлик, будешь жить с нами. Вы с Олей оба учитесь, вам и поесть надо, и одеться, и то-другое приготовить. Словом, у нас останетесь.

Т а н я. Это совет или директива?

П л а т о н (едва заметно усмехнулся). Постановление. (Захлопнул блокнот, снял очки, встал.) Сегодня пообедаете, детки, без меня. Пойду отдохну… (Пошел в дом, на крыльце оглянулся на своих, словно хотел вернуться к ним, и исчез в доме.)

Л и д а. Платон Никитич, как же…

У л ь я н а. Пусть немножко полежит, устал он.

Т а н я. Постановление будем обсуждать?

О л я. Мы с Павликом согласны, как отец сказал.

В это время врывается музыка и песня «Мой дед — разбойник». Она заглушает все, но так же неожиданно обрывается.

Т а н я. Неужели Ванек вернулся?

Ф е д о р. Ему же три года колонии дали.

У л ь я н а. Опомнился — и помиловали.

Т а н я. Пришел — и снова за свою музыку. Позвоню.

У л ь я н а. Пусть играет, потерпим…

Ф е д о р. Придется мне взяться за Ванька.

Т а н я. Побьешь?

Ф е д о р. На завод отведу.

Т а н я. Я помогу.

Входит  К р я ч к о.

К р я ч к о (про себя). Собралось столько, что и не сосчитать. (Всем.) Добрый вам день!

У л ь я н а. Сын вернулся? Вот и вам радость…

К р я ч к о. Где там — вернулся… Трубить да трубить ему еще…

Т а н я. А музыка?

К р я ч к о. Такая тоска напала, все сына вспоминаю… Взял и включил его музыку. Хоть на секунду, словно он в доме…

Пауза.

У л ь я н а. Садись, пообедаешь с нами.

К р я ч к о. А где Платон?

У л ь я н а. Отдыхает.

К р я ч к о. Платон отдыхает? Такого свет не видел. Пойду к нему. (Ушел в дом.)

У л ь я н а. Все остынет… Ешьте, дети. Федор, наливай вино.

Федор наливает вино в рюмки.

Л и д а. Кому же — первый тост? Самому старшему!

Т а н я. Или самому младшему. Маме или мне.

У л ь я н а. Говори, доченька, какой уж из меня оратор.

Т а н я (поднимает рюмку). За отца! Но прежде, чем выпить, давайте запоем нашу детскую. Вот увидите, отец не утерпит, сразу выйдет! Он не признается, но любит эту песню. (Поет.)

За ней подхватывают все.

«И сказала мама: «Шалостям конец.

Не дурите, дети, вон идет отец!»

И сказала мама: «Шалостям конец.

Спать, ребята, мигом, вон идет отец!»

И сказала мама: «Шалостям конец.

Ешьте, дети, быстро, вон идет отец!»

В это время из дому выходит  К р я ч к о, он сам не свой. Идет на авансцену.

И сказала мама: «Шалостям конец.

За работу, дети, вон идет отец!»

К р я ч к о. Как им сказать, что нет уже у них отца! Нет отца!.. (Едва сдерживает слезы.) Нет больше Платона!

Т а н я (поет).

«И сказала мама: «Шалостям конец.

Как жениться — тоже скажет вам отец!»

И сказала мама: «Шалостям конец.

А как жить-трудиться — скажет вам отец!»

З а н а в е с.

1978

Валентин Черных

ДЕНЬ ПРИЕЗДА — ДЕНЬ ОТЪЕЗДА

Хроника одной командировки в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МИХАИЛ ПЕТРОВ — психолог, 30 лет.

ОЛЬГА БУРЦЕВА — инженер социолог, 33 года.

ТАТЬЯНА — работница, 25 лет.

ОЛИМПИАДА — работница, 50 лет.

КОНСТАНТИНОВ — секретарь парткома, 35 лет.

БАСОВ — директор завода, 60 лет.

ФЕДОР УВАРОВ — рабочий, 28 лет.

ПРОКОПЕНКО — начальник цеха, 30 лет.

САМСОНОВ — начальник участка, 60 лет.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА — инспектор отдела кадров, 30—35 лет.

КАШКИН — заместитель начальника цеха, 45 лет.

ФИЛЯШИН — председатель завкома.

ВИКА — секретарь дирекции.

ЧЕРНОВ }

БАЙКОВ }

САМОХИН ВИКТОР }

БОДРЕНКОВА }

ЛУКАШИНА }

ТИМАКОВА }

ШУВАЛОВ }

ПРОХОРОВ }

ПОТАПОВА }

ВИШНЯКОВА }

МУЖЧИНА } — рабочие завода.

Работницы, рабочие, командированные — все эти действующие лица появляются время от времени в различных сценах. Действие происходит в цехе завода, в кабинетах, квартирах. Учитывая, что все кабинеты похожи один на другой, кабинет может быть один, с незначительными изменениями интерьера, то же самое — с квартирами. Но это мнение автора, режиссер, без сомнения, может найти и другое решение.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Кабинет директора завода. Здесь  Б а с о в, К о н с т а н т и н о в и Ф и л я ш и н. Входят  П е т р о в  и  О л ь г а, поздоровались.

Б а с о в. Директор завода Басов.

К о н с т а н т и н о в. Секретарь парткома Константинов.

Ф и л я ш и н. Председатель завкома Филяшин.

О л ь г а. Руководитель группы инженер-социолог Бурцева.

П е т р о в. Петров, психолог.

Б а с о в (по селектору). Вика, пока я с товарищами, не соединяйте меня ни с кем.

Все рассаживаются за столом заседаний.

Ф и л я ш и н (радушно улыбаясь). Я думаю, вам понравится у нас. Наш завод имеет богатые трудовые традиции. Коллектив, сложившийся в грозные годы войны…

П е т р о в. Нам не заказали пропуска. Мы потеряли сорок минут рабочего времени, а учитывая, что нас двое, — час двадцать минут. В денежном исчислении заводу это обошлось в двадцать четыре рубля.

Б а с о в. Мы это учтем на будущее… Моя машина — в вашем распоряжении. Устраивайтесь, знакомьтесь с городом. А завтра начнете.

П е т р о в. Мы, собственно, уже начали. А для продолжения нам нужна следующая документация…

Затемнение.

О л ь г а  и  П е т р о в  работают в отведенном для них кабинете.

П е т р о в. Все сходится на подготовительном.

О л ь г а. У меня тоже…

В дверь кто-то постучал.

П е т р о в. Входите.

Входит  К о н с т а н т и н о в.

К о н с т а н т и н о в. Моя помощь еще в чем-нибудь требуется?

П е т р о в. Спасибо, пока не требуется.

К о н с т а н т и н о в (улыбнувшись Ольге). Ну, тогда пока.

П е т р о в. Пока. (Когда Константинов вышел.) Кажется, он на тебя глаз положил.

О л ь г а. Неужели ты замечаешь, когда на меня обращают внимание?

П е т р о в. Учти! Так и до аморалки недалеко. А он наверняка человек семейный и положительный. Да, кстати, раз уж ты так быстро и напрямую установила контакт с парторганизацией, посмотри протоколы партийных собраний подготовительного. Они обычно хоть и эмпирически, но нащупывают самые горячие точки.

О л ь г а. Предложение дельное… Ты это и сделаешь… Сегодня же. А начнем с подготовительного… Я — в инструментальную, а ты — на сборку.

П е т р о в  наблюдает за работой  с б о р щ и ц. А сборщицы, не отрываясь от работы, поглядывают на Петрова. Среди них и  Т а т ь я н а. Петров отметил ее еще у проходной. И вдруг Татьяна встает и идет в сторону Петрова. Он не мог еще раз не отметить ее стройную фигуру, но сейчас Татьяна шла как-то по-особенному, покачивая бедрами, как ходят модницы, уверенные, что на них обязательно обратят внимание. На Татьяне очень коротенький халат, такой короткий, что больше напоминает курточку, отчего ее длинные ноги кажутся еще длиннее. Она останавливается невдалеке от Петрова, принимает картинную «мечтательную» позу. Сборщицы поглядывают в их сторону, ожидая — что же предпримет Петров. А Петров подошел к пожилой сборщице  Б о д р е н к о в о й и присел рядом с ней.

П е т р о в. К ней все подходят?

Б о д р е н к о в а. Все… Мужик, он нынче какой? Помани его — и за любой юбкой побежит.

П е т р о в. А потом вы над ним всем цехом смеетесь?

Б о д р е н к о в а. А что, надо посмеяться иногда. А то совсем отупеешь на этой сборке. А как ты догадался?

П е т р о в. У меня такая профессия.

Б о д р е н к о в а. И про меня можешь угадать?

П е т р о в. Могу… Вам сорок… пять лет. Начали вы трудиться сразу после войны, но потом был значительный перерыв, пожалуй, около двадцати лет. Пока правильно?

Б о д р е н к о в а (ошеломленно). Да.

П е т р о в. Мастер вами не очень доволен, вы не всегда выполняете норму. У вас собственный дом, большой огород, сад… у вашего мужа язва желудка…

О л ь г а  беседует с  Ф и л я ш и н ы м.

О л ь г а. Меня интересует только участок штамповки.

Ф и л я ш и н. За три месяца на участке было выдано сто сорок больничных листов.

О л ь г а. Значит, практически каждая работница за эти месяцы переболела дважды. Скажите, на этот участок специально набирают болезненных женщин?

Ф и л я ш и н. Вы хотите сделать вывод, что на участке существуют постоянные условия, которые располагают к систематической заболеваемости?

О л ь г а. Я только собираю данные. Выводы будут делать другие. Если вы не возражаете, я и впредь буду обращаться к вам за необходимой информацией.

Ф и л я ш и н (без энтузиазма). Конечно, заходите, буду рад…

О л ь г а  подходит к  р а б о ч и м  и задает им вопросы.

О л ь г а. Сколько времени у вас уходит на получение инструмента?

Б а й к о в. Когда Олимпиада в смене, то мало. Минуты три. Очень хороший работник.

Ш у в а л о в. Когда Олимпиада в смене, еще ничего. Но когда Верка, не приведи господи. Очень стервозная баба… Извините, женщина.

А в кабинете отдела кадров в это время идет прием на работу. Л ю д м и л а  И в а н о в н а  просматривает трудовую книжку  П р о х о р о в а.

Входит  П е т р о в.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Подождите в коридоре.

П е т р о в. Я подожду здесь.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. А почему вы должны ждать здесь?

П е т р о в. В коридоре нет стульев.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Вы сюда пришли устраиваться на работу или сидеть на стуле?

П е т р о в. Я бы хотел совместить и то и другое.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а (многозначительно). Ладно… (И снова обращается к Прохорову.) А что это вы, Прохоров, скачете с места на место. Пятое место, между прочим, меняете. У нас коллектив стабильный. Вчера мы двум товарищам значки ветеранов вручали. Двадцать лет в одном цехе проработали.

П р о х о р о в. Чего только не бывает.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Что значит «не бывает»? Это должно быть нормой. Наладчиком пойдете?

П р о х о р о в. Я по специальности хочу.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Подумайте.

П р о х о р о в. Я уже подумал.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Я же вам добра желаю.

П р о х о р о в. А мне не надо чужого добра. Оформляйте фрезеровщиком или давайте книжку обратно.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Ладно… Идите. Оформим.

П р о х о р о в  уходит.

(Петрову.) Ну что же, молодой человек, давайте документы, посмотрим, так сказать, на ваш жизненный путь…

В кабинете начальника цеха.

П р о к о п е н к о  нажимает на клавишу селектора. И зазвучал его голос, усиленный громкоговорителями.

П р о к о п е н к о. Триста двадцать второй не поступает на сборку. Какие приняты меры?

Г о л о с  и з  с е л е к т о р а. Все, какие можно. Ремня только не применял. Нет тары. Я им говорю…

П р о к о п е н к о. Меня не интересует, что вы им говорите, я вас предупреждаю в последний раз. Если через пятнадцать минут детали не поступят, подавайте заявление об уходе. Как поняли?

Г о л о с  и з  с е л е к т о р а. Понял хорошо… Ну, я сейчас тебе козу заделаю!.. Извините, это я не вам…

В кабинете инспектора отдела кадров.

П е т р о в  и  Л ю д м и л а  И в а н о в н а просматривают бумаги.

П е т р о в. Людмила Ивановна, в чем вы видите свою главную задачу?

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Помочь человеку найти свое место в жизни.

П е т р о в. Нет. Главная ваша задача — помочь заводу найти наладчиков, потому что завод задыхается без наладчиков, а пока завод в лице гражданина Прохорова лишился именно наладчика.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Он же отказался.

П е т р о в. Он не понял еще, от какого блага отказался. Смотрите. В свое время он окончил техническое училище. Радиомонтажник. А станки с программным управлением — та же электроника, с которой он знаком. За время переквалификации ему будут платить среднюю. Радиомонтажник, возможно, его юношеская мечта, что-то у него не получилось, он переучился на фрезеровщика. А мы его вернули бы к его мечте. Каждый человек хочет вернуться к своей мечте. И еще. Его необходимо направить не в пятый цех, а в подготовительный.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Это почему же? В пятом тоже не хватает.

П е т р о в. А в подготовительном больше половины — женщины. А он не женат. Мужчина в его возрасте должен и, главное, хочет быть женатым.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Я что, и о его женитьбе должна думать?

П е т р о в. Обязательно. Что есть женщина? Женщина есть стабилизирующий фактор. А нам нужны стабильные работники. К тому же давно замечено: женатые мужчины работают лучше, чем неженатые. Отсюда вывод: при приеме на работу особое внимание уделять женатым, а для тех, которые не женаты, надо создать благоприятные условия, чтобы они в конце концов женились.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Ну, не знаю! Наверное, я не гожусь для этой работы.

П е т р о в. Я так не думаю. Во-первых, вы — женщина неглупая.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Ну спасибо…

П е т р о в. А чего вы обижаетесь? Очень много есть глупых женщин. А во-вторых, вы — человек неравнодушный, а это уже много. Некоторое время мы с вами поработаем вместе и должны будем разрешить следующую задачу: судя по сводкам, из подготовительного слишком часто увольняются рабочие.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. К сожалению, это так…

П е т р о в. Так вот, нам и надо выяснить — почему?

Инструментальная.

О л ь г а  и  О л и м п и а д а.

О л ь г а. Скажите, пожалуйста, производство щитов в этом году увеличилось?

О л и м п и а д а. Увеличилось.

О л ь г а. А почему же это не отражено в заявках на инструмент?

О л и м п и а д а. Заявку не я составляла, а начальник.

О л ь г а. Но у вас должна быть нехватка инструментов, как же вы обходитесь?

О л и м п и а д а. Как все. Выкручиваемся.

О л ь г а. А зачем? Не лучше ли заказать инструмент, чтобы его хватало.

О л и м п и а д а. Вы думаете, все так просто?

О л ь г а. Думаю, что да. А что здесь сложного?

П е т р о в  идет мимо участка сборки щитов. С б о р щ и ц ы  провожают его взглядами. Как и в первый раз, со своего места встает  Т а т ь я н а, на этот раз она подходит к Петрову.

Т а т ь я н а. Извините меня за тот розыгрыш.

П е т р о в. А я тебя заметил еще у проходной. Ты шла с такой рыжей интересной женщиной.

Т а т ь я н а. Это моя мама.

П е т р о в. Теперь я знаю, какой ты будешь через тридцать лет.

Т а т ь я н а. Какой?

П е т р о в. Очень привлекательной.

Т а т ь я н а (смутясь). Спасибо.

П е т р о в. А почему бы нам не встретиться после работы?

Т а т ь я н а. Зачем?

П е т р о в. А ты мне нравишься. На танцах будешь?

Т а т ь я н а. Буду.

П е т р о в. И я буду. Значит, до встречи…

О л ь г а  и  П р о к о п е н к о.

О л ь г а. Скажите, пожалуйста, как получилось, что в цехе создался дефицит с инструментом?

П р о к о п е н к о. Очень просто. Человек, который должен был составить заявку на инструмент, не сделал этого вовремя, а потом просто переписал с прошлогодней, хотя программа и увеличилась. Сейчас положение выправляется.

О л ь г а. А почему ни заведующий инструментальной, ни, в конце концов, сами инструментальщицы не сигнализировали об этом?

П р о к о п е н к о. Тоже просто. Привыкли. Всегда чего-то не хватает. И люди перестают на это обращать внимание. Вчера жена послала меня купить яйца. Я обошел почти все магазины города. Яиц не было. Позавчера они были. Вы думаете, произошла катастрофа на птицефабрике? Ничего подобного. Какой-нибудь головотяп забыл оформить заявку. Завтра спохватится, послезавтра яйца будут снова. Ничего страшного. Я позвонил в горторг. Я думал, что это будет тысячная жалоба. Ничего подобного. Я был первый. У нас ведь часто так. На нет — и суда нет. Народ в России терпеливый. Мы ведь как мерим: что было, и что есть. А в прошлые годы в общем-то было несладко, трудно жили, сейчас ведь живем хорошо… Кстати, у себя в цехе мы это ломаем. Человек, по вине которого возник дефицит с инструментом, мною наказан и понижен в должности.

В провинции еще сохранился обычай выходить на главную улицу погулять — на других посмотреть и себя показать. Прогуливаются и наши герои. Среди них — П е т р о в  и  О л ь г а, У в а р о в  с  Т а т ь я н о й. Петров не удержался и оглянулся на Татьяну.

О л ь г а. Послушай, Петров! Ты начинаешь смотреть на женщин явно озабоченно. Тебе пора жениться.

П е т р о в. На ком?

О л ь г а. На мне, например.

П е т р о в. А любовь?

О л ь г а. Ты ведь всегда говоришь: народ мудр. А народ говорит: стерпится — слюбится.

П е т р о в. Ты же знаешь, я нетерпеливый. А ты что, серьезно?

О л ь г а. Да нет, конечно.

Появляются  К о н с т а н т и н о в  и  П р о к о п е н к о.

(Увидя их.) Вот они-то нам и помогут.

К о н с т а н т и н о в. Добрый вечер.

П р о к о п е н к о. Добрый вечер.

О л ь г а. Добрый. Вы — хозяева, мы — гости. Сможете нас впихнуть в ресторан? Я плачу. Я женщина обеспеченная, только голодная, а буфет в гостинице уже закрыт.

К о н с т а н т и н о в. С этим делом у нас туго. Два ресторана — и все! После шести попасть туда практически невозможно. Строительство ресторанов не поспевает за возросшим благосостоянием. Знаете что, поужинаем у меня?

О л ь г а. Ну, не думаю, что ваша жена обрадуется, увидев у себя в доме такую наглую бабу, как я.

К о н с т а н т и н о в. У меня нет жены.

О л ь г а. Как же это вам удалось?

К о н с т а н т и н о в. Я вдовец. Жена умерла три года назад. Живу с мамой, а еще у меня две дочери, сейчас они в лагере.

О л ь г а. Простите.

К о н с т а н т и н о в. Вот так… А вы?

О л ь г а. У меня все нормально. Была замужем. Два раза. Один раз бросили меня, один раз бросила я. А может, все-таки попытаемся прорваться?

К о н с т а н т и н о в. Давайте попытаемся.

П р о к о п е н к о. Я считаю, что надо прорываться из принципа. Кто не играет, тот ведь и не выигрывает.

У в а р о в  провожал  Т а т ь я н у.

Т а т ь я н а. Может, зайдешь?

У в а р о в. Неудобно. Поздно уже.

Т а т ь я н а. Ну, как знаешь.

У в а р о в. Значит, до завтра.

Т а т ь я н а. До завтра. (Входит в свою квартиру.)

У в а р о в  удаляется.

В квартире Татьяны.

О л и м п и а д а. Ну, что он?

Т а т ь я н а. Ничего.

О л и м п и а д а. Намекает или нет?

Т а т ь я н а. О чем ты?

О л и м п и а д а. Все о том же. Хоть разговоры-то заводит о женитьбе?

Т а т ь я н а. Заводит, заводит.

О л и м п и а д а. Не ешь так много хлеба, растолстеешь. Ну а ты ему что?

Т а т ь я н а. Тоска меня с ним берет.

О л и м п и а д а. А ты знаешь, сколько он зарабатывает?

Т а т ь я н а. Больше начальника цеха.

О л и м п и а д а. Это, между прочим, немаловажно в нашей жизни. А потом, он из Уваровых. Этой династии в Красногородске более трехсот лет.

Т а т ь я н а. Мама, я ведь не принцесса английская, мне муж из династии совсем не обязателен… Мне выть коровой хочется от тоски, когда он рядом.

О л и м п и а д а. Ну и повоешь, невелика беда. А ты думаешь, если муж, так все в комплекте у него должно быть? И веселый, и кучерявый, и с гармошкой, и деньги зарабатывает, и не пьет, и почет и уважение имеет… Такого не бывает. Из комплекта два, от силы три качества могут быть — и то радоваться надо.

Т а т ь я н а. Он и двух не имеет.

О л и м п и а д а. Он пять имеет. Зарабатывает хорошо — раз, не пьет — два, уважение имеет — три, высокий — четыре…

Т а т ь я н а. Не ворует.

О л и м п и а д а. А что, есть еще которые и воруют. Ты мне мозги не заговаривай. Упустишь Федора — вовек не прощу.

В кабинете директора завода.

Б а с о в (в селектор). У селектора Басов. Первый цех?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Порядок.

Б а с о в. Второй цех?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Без изменений. В графике.

Б а с о в. Третий цех?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Все нормально. Правда, со скрипом.

Б а с о в. Ну так смазывайтесь, чтоб не скрипеть. Подготовительный! На завтра задел есть?

Г о л о с  С а м с о н о в а. Есть, Иван Степанович! Только вы лучше у Прокопенко спросите, теперь он сам все рассчитывает. Да вы не беспокойтесь, в случае чего он шороху наведет. Теперь у нас все крутятся-вертятся. Он порядок навел.

Ресторан, открытая веранда.

О л ь г а, П е т р о в, К о н с т а н т и н о в  и  П р о к о п е н к о  сидят за столиком. Тут же пожилой, мрачноватый  м у ж ч и н а. Собственно, за его столик они и подсели.

Под радиолу танцует молодежь.

К о н с т а н т и н о в. Скажите, а вы сами-то верите, что сможете нам помочь?

О л ь г а. А вы что, не верите? Зачем же тогда нас вызываете, платите деньги, и, замечу, довольно большие.

К о н с т а н т и н о в. За моду, наверное. Сейчас ведь модны всякие исследования, опросы общественного мнения, используем и их методы тоже. (Махнул рукой в сторону.)

П е т р о в. Если вы имеете в виду Запад, то он — там. (Махнул рукой в противоположную сторону.) А вы считаете, что мы можем обойтись без исследований?

К о н с т а н т и н о в. Там, может быть, и не могут обойтись, а у нас зайдите на любое партийное собрание — все мнения сразу узнаете. Вы ведь не случайно начали с чтения протоколов партийных собраний.

П е т р о в. Не случайно.

К о н с т а н т и н о в. В следующем году мы перейдем на выпуск новой продукции. Не все еще, конечно, пока благополучно, но вот отыскали его (кивнул на Прокопенко), бросили, так сказать, на прорыв, на самый ответственный участок. Кстати, присмотритесь к нему — очень перспективный руководитель.

О л ь г а. Если перспективный, я обязательно присмотрюсь. Очень люблю перспективных.

К о н с т а н т и н о в. Завод у нас…

П р о к о п е н к о. …великолепный. Коллектив…

К о н с т а н т и н о в. …сложившийся.

П р о к о п е н к о. Вот только директор. Отстает он уже от времени. Вот если ваш анализ поможет нам это доказать, мы будем рады вашей помощи.

П е т р о в. А вот этого вам обещать не сможем. Будем исходить все-таки из объективных данных. Кстати, именно Басов вызвал нашу бригаду, следовательно, для него главное — интересы дела. А это не так уж и плохо.

П р о к о п е н к о. Интересы дела? Не думаю. Скорее, перестраховка. Он ведь из показушников. Старая школа. Всю жизнь крутился. Подхватывал на лету и шумел больше зачинателей. У него всегда были первые стахановцы, гагановцы… Теперь вот — социологические исследования. Потом отрапортует по начальству и в газетах. Он уже сейчас готовит себе защиту от возможных неприятностей в будущем.

П е т р о в. А что в этом плохого?

П р о к о п е н к о. Как — что?

П е т р о в. Это же естественно — защищать себя. Когда у вас насморк, вы же идете в поликлинику. Мы ведь думаем не только об интересах производства, но и о своих собственных. А если происходит совмещение, то это заслуживает только благодарности и даже денежной премии. Если я не прав — возражайте.

М у ж ч и н а (до того молчавший, встрепенулся). Ну что вы все за дела да за политику.

П е т р о в. Уже скоро начнем говорить о женщинах.

М у ж ч и н а (одобрительно). Ну! Вот у меня такой случай…

О л ь г а. О женщинах мне неинтересно. Константинов, идемте танцевать.

О л ь г а  и  К о н с т а н т и н о в  уходят.

М у ж ч и н а. Ты вот все объясняешь. Так объясни и мне. У меня трехкомнатная квартира. Спальный гарнитур, кухонный. А она от меня ушла к оборванцу. Как это понять?

П е т р о в. Это понять почти невозможно. Но все-таки попробуем разобрать вашу ситуацию. Во-первых, кто она?

М у ж ч и н а. Как — кто?! Баба!

П е т р о в. Вот! Уже что-то проясняется.

П е т р о в  идет по цеху и записывает номера неработающих станков. За ним хмуро наблюдают рабочие.

Б а й к о в. Зачем номера, вы лучше фамилии запишите. Я, например, Байков, токарь высшей квалификации. Сижу, лясы точу. А почему?

П е т р о в. И действительно, почему? (Присел рядом с ним.)

Подготовительный цех.

П р о к о п е н к о  у селектора. П е т р о в  сидит рядом с ним.

П р о к о п е н к о. Шестьсот сорок четвертый перенести на третью линию, тысячу сто двадцатый — на вторую, пятьсот двадцать седьмой поручается лично товарищу Самсонову. Предупреждаю, если через час не дадим шестьсот сорок четвертый на сборку, остановится конвейер. У меня все. Никаких отговорок и оправданий не принимаю. (Отключив селектор, повернулся к Петрову.) Теперь я готов выслушать ваши вопросы.

П е т р о в. Рабочий день в цехе начался в восемь?

П р о к о п е н к о. Разумеется.

П е т р о в. Протокол дефицита поступил к вам в восемь тридцать?

П р о к о п е н к о. Да. Но, надеюсь, вы понимаете, что это не наша вина?

П е т р о в. Разумеется. Но между восемью тридцатью и девятью пятнадцатью еще не работало двадцать два станка. Итак, потеряно двадцать семь часов тридцать минут, из них по вине руководства цеха — шестнадцать часов тридцать минут. Так?

П р о к о п е н к о. Так. Моя вина. Был на директорском совещании. Когда я на месте, я сразу задаю соответствующий ритм.

П е т р о в. А выход ли это?

П р о к о п е н к о. А у меня нет пока другого выхода. Здесь привыкли раскачиваться. Я применил жесткие меры, даже уволил несколько самых отпетых разгильдяев. Ну и что? Они перешли на нефтехимический — сейчас всюду не хватает людей. Мы можем выправить дело в одном месте, но эти же люди завалят дело в другом месте. (По селектору.) Виктор Степанович, когда вы будете переналаживаться? (Петрову.) И еще психология провинции — обижаться. Не понравилось — уйду в другой цех. И его берут: на одной улице выросли, в одну школу ходили. Здесь все поддерживают друг друга. С этим вы еще познакомитесь. Есть у меня начальник участка Самсонов. Человек с принципами. Так он не берет к себе на участок парней, у которых волосы чуть длиннее, чем его полубокс. Он работает только со стариками.

П е т р о в. А что же вы?

П р о к о п е н к о. А что я? У него один из лучших участков. Убери его — в цехе будет еще одной дырой больше, а у меня их и так хватает. Но я все-таки выведу цех из прорыва. Костьми лягу, но выведу.

П е т р о в. Ну, если костьми ложиться, то у нас вместо новых заводов надо сразу кладбище организовывать.

П р о к о п е н к о. А мне не смешно. Для меня это цель и смысл. Я хочу и дальше жить и двигаться вперед. Цех — для меня это не предел. И в этом нет ничего зазорного. И это не карьеризм. Это — желание принести больше пользы, использовать свои возможности. Знаете, мне вчера понравилась ваша мысль, чего тут скрывать: человек думает не только о производстве, но и о себе тоже. Главное, чтобы эти интересы совместились… А для меня сейчас очень важно наладить работу в цехе. Мне впервые доверили такой большой участок работы. Если я выиграю, я пойду дальше, если проиграю — это меня отбросит сразу на несколько лет назад. У нас ведь долго помнят неудачи, а в провинции об этом помнят всю жизнь. И, честно говоря, я очень рассчитываю на вашу помощь…

Кабинет директора завода.

Б а с о в  и  П е т р о в.

Б а с о в. Ну, каковы ваши первые впечатления?

П е т р о в. Их еще надо систематизировать… Иван Степанович, а с какой целью нас пригласили на завод? Мы всюду слышим: завод прекрасный, коллектив, традиции… Правда, сейчас модно проводить исследования…

Б а с о в. Понятно. С Константиновым говорили?

П е т р о в. И с Константиновым тоже.

Б а с о в. Между прочим, его точку зрения многие разделяют. Вы об этом еще услышите. Главное что? Работать надо! И все придет. Кое-что, конечно, устарело… Я, например. Хорошо бы заменить более молодым. В эпоху научно-технической революции надо быть молодым и спортивным. (Провел рукой по своему довольно большому животу.) А что такое — устарел? Возраст? Так я знаю людей, которым сегодня нет еще тридцати, а они уже устарели.

П е т р о в. В чем?

Б а с о в. Не знаю… По-видимому, потому что слишком современны… Недавно мы выдвинули на должность начальника цеха молодого инженера. Все при нем: эрудиция, деловитость, знание технологии и проблем управления, а дела с каждым днем идут все хуже. Ведь все данные у него есть, и решения его правильные, а дело не идет.

П е т р о в. Попробуем разобраться…

Б а с о в. Ну а если по существу, то на заводе положение только в общем благополучное. У нас старый завод. Мы жили много лет слишком спокойно. Конкуренции никакой. Единственное крупное предприятие — в Красногородске. У нас весь город кормился. А сейчас вошел в строй нефтехимический, и у нас катастрофически увеличилась текучесть!

П е т р о в. Естественно. У людей появилась возможность сравнивать: где хуже, где лучше.

Б а с о в. А я вот и хочу знать, где у них лучше, а у нас хуже. Я ведь не гений, я организатор. Главная задача — не упустить то, что можно использовать для пользы дела… Сейчас много говорят о научно-технической революции. А революция — это прекрасно! Революция выявляет истинную ценность человека. Раньше на то, чтобы доказать, что дурак есть дурак, требовались годы. А если это был осторожный дурак, на это не хватало и жизни. Сегодня ошибка увеличивается сразу десятикратно, сегодня дураки раскрываются быстрее!

П е т р о в. Это же великолепно!..

Б а с о в. Да. Но только на место одного может прийти другой, и снова государству влетает это в копеечку. Раньше было проще. Главным были анкетные данные, лучше, если было рабоче-крестьянское происхождение, потом добавилось образование. Теперь мы давно все советские, независимо от происхождения, и все с образованием. По каким признакам теперь будем оценивать работника?

П е т р о в. По делу, я думаю.

Б а с о в. Да, все вроде идет к тому…

Отдел кадров.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а  и  П е т р о в  ведут прием.

Перед ними сидит рабочий, В и к т о р  С а м о х и н.

П е т р о в. Виктор, вы уже подыскали себе другую работу?

В и к т о р. Да.

П е т р о в. Мне очень жаль, что вы приняли такое решение.

В и к т о р (с вызовом). А мне нет. Мне всю жизнь внушали, что надо быть честным.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Да какая это у тебя-то жизнь!

В и к т о р. Какая ни есть, она моя. Но, оказывается, неважно, как работаешь, важно, какие у тебя отношения с начальством. У кого хорошие, тому — выгодная работа, а нам — самую трудную. В школе нам говорили: приходите на завод, вас тут ждут. Никто никого не ждет. Да и Самсонову не нужны молодые. Им нужны асы, которые дают план. И за это им — почет, премии, награды. А мы ведь еще не все умеем и тянем участок назад. Чего с нами возиться? Может, это и справедливо с их точки зрения. Простите, но это мое твердое решение. Я ухожу.

П е т р о в. А куда? Если не секрет.

В и к т о р. На нефтехимический. Там уже много наших.

П е т р о в. Счастливо. Но мы будем рады, если вы передумаете и вернетесь.

В и к т о р. Я не вернусь. (Уходит.)

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Надо было его еще поагитировать.

П е т р о в. Этого мы упустили.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Да они сами не знают, чего хотят.

П е т р о в. Они, может быть, и не знают, но нам бы знать не помешало…

В конторке цеха.

С а м с о н о в (кричит в телефонную трубку). Да, требую, да, жалуюсь. (Кладет трубку.)

П е т р о в (входя). На что жалуетесь, Петр Самсонович?

С а м с о н о в. Я лично всем доволен.

П е т р о в. Плохо. Для нашего общества более важна здоровая критика, чем безудержный оптимизм.

С а м с о н о в. Это почему же?

П е т р о в. Если человек всем доволен, он сам не двигается вперед и не помогает двигаться обществу. У нас еще много работы, много недостатков, у нас нет причин быть довольными. Вы со мной не согласны?

С а м с о н о в. Еще не знаю.

П е т р о в. Петр Самсонович, я к вам, собственно, за советом. Сегодня подал заявление об увольнении Виктор Самохин. Мне в сводке надо указать причину, а я из его объяснений не все понял.

С а м с о н о в. А чего понимать? Трудностей испугался.

П е т р о в. А вы ему специально трудности устраивали?

С а м с о н о в. Почему — специально?

П е т р о в. Я просмотрел наряды. Зарабатывал он меньше всех. Работу ему давали какую потруднее.

С а м с о н о в. Конечно, я регулирую. У меня есть рабочие многодетные. Ветераны. Им надо дать заработать. На них и план держится. Надо — они и после работы останутся, чтобы завод выручить, а Самохина никаким рублем не заманишь лишние два часа поработать. Для него, видите ли, личное свободное время дороже денег. Никакого патриотизма, никакого уважения к традициям и нуждам завода.

Входит  Ч е р н о в. Он в хорошо сшитом комбинезоне и в берете, из-под которого виднеются длинные волосы. Достает журнал, делает в нем какие-то пометки.

Ты чего?

Ч е р н о в. Мы останавливаем прессы третьей линии.

С а м с о н о в. Ты что! Да начальник никогда согласия не даст. План и так заваливаем.

Ч е р н о в. На этих прессах работать опасно. Инженера по технике безопасности я предупредил. До свидания. (Уходит.)

С а м с о н о в. Вот так. Все знают, обо всем могут судить. Вы обратили внимание на его волосы?

П е т р о в. Очередное колебание моды.

С а м с о н о в. Какое тут колебание! Все перепуталось. Раньте такого волосатого встретишь на улице, и ясно: фарцовщик, стиляга. А сейчас требуется осторожность. Я одного такого приложил на улице, а он следователем из милиции оказался! Вы думаете, почему я так спокойно с ним разговаривал? Не оборвал ни разу. Никаких нотаций. А ведь я мог и просто приказать.

П е т р о в. Я думаю, вы с ним хорошо разговаривали.

С а м с о н о в. Правильно! Хорошо! А вы знаете, что он член парткома завода и депутат горсовета? Как это понимать? Член парткома — и волосья, из-за которых даже шеи не видно. Куда же мы идем? И это не только ослабление этики и элементарного порядочного поведения, здесь мы уступаем идеологически.

П е т р о в. А как вы относитесь к лысым?

С а м с о н о в. Как — к лысым?

П е т р о в. Ну, у которых совсем нет волос на голове. Это же тоже ненормально. У всех есть, а у них нет. Может быть, запретить им в таком виде появляться в обществе?

С а м с о н о в. Иронизируете?

П е т р о в. Почему же? Я вполне серьезно. И готов обсудить этот вопрос…

П е т р о в  и  Б о р и с  Ч е р н о в  у пресса, который Борис ремонтирует.

Ч е р н о в. Все верно. А что с ним сделаешь? У него лучший участок в цехе. А про молодежь и что она наше будущее — все это лирика. Он сегодняшним днем живет. Он план делает.

П е т р о в. Ну хорошо. Ты вот студент третьего курса. Почти инженер. Будущий, так сказать, командир производства. Возникает такая ситуация. Самсонов уходит на пенсию. Тебя ставят начальником участка. Ты видишь, что молодых зажимают. Что ты предпринимаешь?

Ч е р н о в. Ну, во-первых… Я бы платил, конечно, за индивидуальную выработку, но премии давал, если бы план выполнил не только участок, но каждый рабочий. Тогда бы и мастера, да и сами рабочие зашевелились бы, сразу стали бы заинтересованными, чтобы все получали выгодную работу. Во-вторых…

П е т р о в. Не надо — во-вторых. Что, это разве трудно? Ты этого не можешь добиться?

Ч е р н о в. Могу… Но…

Но  П е т р о в  уже стремительно зашагал из цеха.

В квартире Татьяны.

О л и м п и а д а  наблюдает за  д о ч е р ь ю, которая собирается на танцы. Примерила одно платье, поколебалась, решила надеть другое.

О л и м п и а д а. А тебе он нравится?

Т а т ь я н а. Не знаю еще. Малость странный он.

О л и м п и а д а. Это не он, а ты должна быть для него странной. Если хочешь знать, мужик скроен очень примитивно, он всех женщин разделяет на два разряда — которые сразу и которые не сразу. А ты ему выдаешь третий вариант — непонятный. Его надо удивлять. И поддерживать к себе интерес. А то он начнет сравнивать. Ага, ты, скажем, похожа на Лариску, а это уже неинтересно. Ты должна быть ни на кого не похожа. Чтобы он помучался, разгадывая твой кроссворд.

Т а т ь я н а. А если он в меня влюбился и я в него влюбилась? Зачем тогда эти игры?

О л и м п и а д а. Ну, если любовь, то это счастье большое…

Т а т ь я н а. Может, лучше и подождать этого счастья?

О л и м п и а д а. Так можно всю жизнь прождать. Ничто, милочка, само не приходит. Иногда приходится свое счастье и за шиворот брать.

Т а т ь я н а. Я тебя, мать, чего-то не пойму. Кого будем за шиворот брать — Федора или этого психа?

О л и м п и а д а. Пока держи в напряжении обоих. В нашей женской доле никогда нельзя знать, где найдешь, где потеряешь. Танька, да у нас ведь интересная жизнь начинается. Но было ни одного, а теперь два кавалера, есть из чего выбирать.

В гостинице.

Собирается на танцы и  П е т р о в. Тут же  О л ь г а.

О л ь г а. Я тебя видела в галстуке только один раз. Сегодня — во второй. Что случилось?

П е т р о в. Иду на танцы.

О л ь г а. Я бы, пожалуй, тоже не отказалась от этого мероприятия. Лет десять на танцах не была.

П е т р о в. Пойдем. Только сегодня я не смогу уделить тебе должного внимания. У меня свидание.

О л ь г а. Ну тогда я лучше останусь.

П е т р о в. Извини, но лучше оставайся.

На летней танцплощадке.

Оркестр все убыстряет темп, и  т а н ц у ю щ и е  уже понеслись вскачь. Современная мода завоевала и Красногородск: здесь и традиционные костюмы с обязательными галстуками, и яркие рубашки с джинсами, и длинные юбки «бананы», и уже консервативно-привычные «мини».

П е т р о в  танцует с  Т а т ь я н о й, что-то ей говорит, Татьяна смеется. Затем она танцует с  У в а р о в ы м, а Петров стоит в стороне.

Петров в одиночестве возвращается с танцев, за ним медленно двигается группка  п а р н е й  во главе с Уваровым. Петров остановился, остановились и парни.

К Петрову подходит  Б о р и с  Ч е р н о в.

Ч е р н о в. Михаил Петрович, вас, кажется, бить собираются.

П е т р о в. Кажется, да.

Ч е р н о в. Я вас провожу.

И они пошли вместе, а за ними двинулись парни.

Михаил Петрович, мы тут толковали с ребятами. Нехорошо получается. Вы исследуете, а мы вроде подопытных кроликов. Ничего не знаем. Может, рассказали бы, что и зачем? Я говорил в парткоме. Там такое мероприятие поддерживают.

П е т р о в. Давай. Расскажу.

Ч е р н о в. Тогда после работы в красном уголке.

П е т р о в. В уголке жарко. Давайте у речки. Наберем пива.

Ч е р н о в. А это будет считаться мероприятием?

П е т р о в. Конечно. Суть ведь останется. А если к пиву вяленой рыбки и соленых сухариков, очень даже совместится приятное с полезным.

Ч е р н о в (неуверенно). Давайте попробуем…

П е т р о в (оглядываясь). По-видимому, начнут на пустыре, у сквера. С одной стороны — стена, с другой — пруд.

Ч е р н о в. Конечно, это нехорошо. Но нам надо начинать первыми. Иначе накостыляют. А так у нас будет хоть внезапность.

П е т р о в. Пожалуй, драться придется. Но только я и он, один на один. Так будет справедливо.

Приближается  У в а р о в.

Ч е р н о в (глядя на него). Опасно. Он вас потяжелее килограммов на двадцать. Если зацепит — рассыпетесь.

П е т р о в. Ну, это еще надо зацепить. (Уварову.) Федор! Ты меня, наверное, очень боишься, если собрал столько помощников. Давай один на один.

Уваров выходит вперед, расстегнул ворот рубашки, отпустил галстук. Петров снял пиджак, и они пошли навстречу друг другу.

Отдел кадров.

П е т р о в  и  Л ю д м и л а  И в а н о в н а  ведут прием. Под глазом у Петрова налеплен пластырь.

П е т р о в. Начнем, что ли?

Л ю д м и л а  И в а н о в н а (распахивая дверь). Пожалуйста.

Входит  У в а р о в.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Федор, а тебе чего у нас надо?

Уваров молчит.

П е т р о в. Людмила Ивановна, нам с Федором наедине поговорить надо.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а  уходит.

У в а р о в. Что будем делать дальше?

П е т р о в. Ничего. Вчера было пятеро на двоих. Завтра будет десять на десять… Послезавтра город разделится пополам. Потом все это перекинется на область, потом мы будем драться в масштабах Российской Федерации, потом…

У в а р о в. Я серьезно. Государства договариваются, неужели мы не можем договориться?

П е т р о в. Государства могут, а мы — нет. Федор, только она сама может решить.

У в а р о в. Решать буду я… Не прощаюсь.

П е т р о в. Я тоже…

П е т р о в  и  Т а т ь я н а  в кинотеатре. На них поглядывают.

Т а т ь я н а. Ну, уже пошло… Теперь разговоров не оберешься.

П е т р о в. Каких разговоров?

Т а т ь я н а. Что Таньку Елкину приезжий подцепил.

П е т р о в. А может, она — приезжего? Тань, а ты на танцах плохо поступила.

Т а т ь я н а. А я никак не поступила. Я просто ушла.

П е т р о в. Не так просто. Ты ведь как рассчитала: с Уваровым пойдешь — я могу обидеться, со мною — Уваров тарарам устроит. Лучше сбегу одна пораньше. А сколько ни бегай, выбор придется сделать. Ты ведь знала, что меня бить будут?

Т а т ь я н а. Точно не знала, но предполагала.

П е т р о в. А в беде бросать нехорошо… Знаешь, человек, который думает только о себе, счастливым не бывает!

Т а т ь я н а. Если хочешь знать, я специально ушла. Если бы ты сбежал, когда тебя били, я бы с тобой и разговаривать не стала. Какой это мужик, если он трус.

П е т р о в. Понятно… Значит, это была заранее запланированная акция. А что ты теперь планируешь?

Т а т ь я н а. Ничего не планирую. Будь как будет…

П е т р о в. А если меня снова бить будут?

Т а т ь я н а. Рядом с тобой встану, конечно… Если ударить не смогу, царапаться буду… Не провожай меня.

П е т р о в. Почему?

Т а т ь я н а. Я не хочу, чтобы нас увидела мама… У нее на меня другие планы…

Отдел кадров.

П е т р о в  и  Л ю д м и л а  И в а н о в н а беседуют с работницей  П о т а п о в о й.

П о т а п о в а. Стал он ездить, а потом сделал мне предложение. Продала я, значит, дом в деревне, перебралась из колхоза в город. Квартира у него от завода хорошая. Надо, значит, устраиваться. Куда? Он говорит — на наш завод. Будем вместе. Мне понравилось в цеху. Освоила пресс. И заработок хороший. А тут начали меня бросать по разным станкам. Хоть и разницы особой нет, а все надо приноравливаться. Устаю, значит, нервничаю. Прихожу домой совсем замотанная. И хозяйство домашнее начала запускать, да и не женщина я к вечеру для мужа от такой усталости. Дерганая стала. Нет, думаю, надо кончать. Кончать надо… Насмотрелась я уж на такие семьи. Он на нее: «Ты того-то не сделала…» А она на него: «А ты — этого…» А оба работают. И некому успокоить. Глядишь — развод. Молодые еще могут снова семью создать, а мне рисковать нельзя. Я и так вдовою двадцать лет ходила. Так что надо мне уходить с завода.

П е т р о в. Не надо уходить. Вы будете работать только на одном прессе. Не будут вас перебрасывать с места на место.

П о т а п о в а. Меня не будут, другую заместо меня будут — на чужом несчастье своего счастья не наживешь.

П е т р о в. Сегодня, пожалуйста, работайте, а к концу смены мы ваш вопрос решим.

П о т а п о в а. Ты у нас человек новый… У нас быстро ничего не решается… (Уходит.)

П е т р о в. Этот вопрос надо срочно решать с Прокопенко.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Михаил Петрович, я к Прокопенко не пойду. Он со мной разговаривать не станет.

Кабинет начальника цеха.

П е т р о в  и  П р о к о п е н к о.

П е т р о в. Поймите, она всю жизнь работала в колхозе. Привыкла к простым и примитивным операциям. Перестраиваться ей трудно.

П р о к о п е н к о. А надо перестраиваться. Интересы производства требуют взаимозаменяемости. И это не так уж и сложно.

П е т р о в. Не сложно в двадцать лет и даже интересно, но не в сорок пять.

П р о к о п е н к о. У меня нет другого выхода.

П е т р о в. Сколько в цехе не хватает рабочих на сегодня?

П р о к о п е н к о. Двадцать шесть человек. А что?

П е т р о в. А теперь будет не хватать двадцать семь. Чего вы добились?

В парткоме.

П е т р о в  и  К о н с т а н т и н о в.

П е т р о в. Ну а я не знаю, как ему доказывать.

К о н с т а н т и н о в (нажав на кнопку селектора). Передайте Прокопенко, чтобы он срочно зашел в партком.

П е т р о в. Мне, пожалуй, лучше уйти. При мне он не изменит своего решения. Чисто психологически его можно понять.

К о н с т а н т и н о в. Не надо уходить.

Входит  П р о к о п е н к о, увидя Петрова, усмехнулся.

Догадался, о чем пойдет речь? Так вот, с завтрашнего дня ты ее не будешь перебрасывать с места на место. Причины, по которым это надо сделать, тебе объяснил психолог, а я с его доводами согласен.

П р о к о п е н к о. А я не согласен.

К о н с т а н т и н о в. Что же будем делать?

П р о к о п е н к о. А это смотря что тебя интересует. Дело или благотворительность?

К о н с т а н т и н о в. Заботу о человеке ты называешь благотворительностью?

П р о к о п е н к о. А это уже демагогия! Ты отлично знаешь, в каком состоянии находится цех. Если он не будет работать, как хорошо отлаженный механизм, это скажется на всей работе завода.

К о н с т а н т и н о в. Уже сказывается.

П р о к о п е н к о. Вот именно. А я за это отвечаю в первую очередь и поэтому прошу мне не мешать. А все эти исследования только будоражат и отвлекают людей. Сейчас они не работают, а ждут. Вот приехал барин — барин разберется. Мол, скоро все пойдет по-другому. А по-другому ничего не пойдет, если они сами не будут работать по-другому.

К о н с т а н т и н о в. Ну, это мы еще обсудим, а пока меня интересует конкретная работница.

П р о к о п е н к о. Мои действия она может обжаловать в завкоме. Я придерживаюсь прежней точки зрения.

К о н с т а н т и н о в. Ладно, тогда я завтра по этому поводу соберу партком.

П р о к о п е н к о. Я думаю, только по этому поводу собирать партком не стоит… Она будет работать на одном месте… Но повод для заседания парткома, по-видимому, найдется, и в очень скором времени. Ко мне есть еще вопросы?

К о н с т а н т и н о в. Нет вопросов.

П р о к о п е н к о  уходит.

П е т р о в. И вся психология.

К о н с т а н т и н о в. А иногда без психологии результативнее. Вот когда поумнеет, тогда и будем воздействовать психологией…

П е т р о в. Ну, это тоже психология, и, к сожалению, довольно распространенная в наше время. Главное — добиться, неважно как… В данном случае и ты и Прокопенко действовали одними и теми же методами. Не очень-то вы отличаетесь друг от друга.

К о н с т а н т и н о в. А почему я от него должен отличаться? Я такой же, как и он. Еще год назад я был таким же начальником цеха. Ты что думаешь, я родился секретарем парткома? Но я бы хотел, чтобы ты понял тоже: ему трудно сейчас, ему труднее, чем нам, его надо поддерживать, и мы его будем поддерживать и помогать независимо даже от тех выводов, к каким вы придете.

П е т р о в. Тогда зачем же мы огород городим, если вам и так все ясно?

К о н с т а н т и н о в. Не цепляйся к словам. Если бы ты знал, какой начальник до него был! На оперативках засыпал.

П е т р о в. Ну тогда ты мне ответь на следующий вопрос. До Прокопенко был плохой начальник цеха, вы его заменили, а теперь вдруг выясняется, что при нем работа была намного лучше, чем при Прокопенко. И это действительно так, мы подняли всю документацию.

К о н с т а н т и н о в. К сожалению, это так…

П е т р о в. Но почему же — к сожалению… Прежний был ленивый, необязательный, плохой инженер и к тому же засыпал на оперативках, а дела шли очень даже неплохо. Прокопенко энергичный, знающий, не боящийся брать на себя ответственность, а работа заваливается. Логично?

К о н с т а н т и н о в. Да, логично. Трудности роста это называется.

П е т р о в. Ну, это еще называется: кто ничего не делает, тот не ошибается. Попробовал бы сам…

К о н с т а н т и н о в. Ну а твои выводы?

П е т р о в. Пока никаких… пока только вопросы…

В инструментальной.

О л ь г а  беседует с  О л и м п и а д о й.

О л ь г а. А почему вы раскладываете инструменты не так, как указано в инструкции?

О л и м п и а д а. А вы всегда поступаете по инструкции?

О л ь г а. И все-таки…

О л и м п и а д а. Так мне удобнее… Рабочие ведь на меня не жалуются?

Входит  П е т р о в.

П е т р о в. Здравствуйте, Олимпиада Васильевна.

О л и м п и а д а. Здравствуйте, Михаил Петрович.

П е т р о в. Олимпиада Васильевна, а почему бы вам не пригласить меня в гости?

О л и м п и а д а. Как — в гости?

П е т р о в. Если вы против, то, конечно, не надо…

О л и м п и а д а. Ну почему же… Я не против.

П е т р о в. Тогда в воскресенье. Часика в три.

О л и м п и а д а. Ну пожалуйста…

П е т р о в. А какой ваш адрес?

О л и м п и а д а. Вторая Нагорная, восемь.

П е т р о в. Значит, до воскресенья. Ольга Петровна, я вас жду. (Уходит.)

Обе женщины молча смотрят ему вслед.

В парткоме.

К о н с т а н т и н о в  один. Входит  Ф е д о р  У в а р о в.

К о н с т а н т и н о в. Садись, Федор! Что случилось?

У в а р о в. Вы знаете, что на заводе работают эти проверяющие? Петров и эта, с ногами…

К о н с т а н т и н о в. Ну, все женщины с ногами.

У в а р о в. Вы знаете, что у меня дружба с Татьяной Елкиной?

К о н с т а н т и н о в. Татьяну знаю. Хорошая девушка.

У в а р о в. Так вот. Петров пудрит ей мозги.

К о н с т а н т и н о в. А при чем здесь партком?

У в а р о в. Очень даже при чем. Я с вами откровенно говорю. Его предупредили. Он не понял. Тогда его отлупили.

К о н с т а н т и н о в. Ну а он что?

У в а р о в. Дерется и говорит, что будет драться до конца.

К о н с т а н т и н о в. Ну и правильно. Если бьют, надо отвечать.

У в а р о в. Вообще-то правильно. Я его и дальше собирался лупить. Но загвоздка вот в чем. Я узнавал. Он партийный, я тоже. Два коммуниста дерутся из-за женщины. А какую позицию в этом вопросе займет партком?

К о н с т а н т и н о в. Думаю, для начала получите по выговору.

У в а р о в. Тоже правильно… Но, может, меры какие принять?

К о н с т а н т и н о в. Какие?

У в а р о в. Смотрите, что получается. Я свое дело делаю, даю государству электроаппараты. Кто-то людей лечит, кто-то порядок охраняет. Если утечка газа получается, я же в магистраль не лезу, там специалист нужен, газовщик, а у меня сейчас тоже катастрофа. Этим делом тоже кто-то должен заняться, кто понимает…

К о н с т а н т и н о в. Чего ты от меня хочешь?

У в а р о в. Ничего. Посоветоваться пришел.

К о н с т а н т и н о в. Ничем я тебе, Федор, помочь не могу… Любовь — дело такое, что совета лучше всего у себя спрашивать. Да и нет у меня в парткоме специалистов по этому вопросу. Есть технологи, литейщики, экономисты, фрезеровщики… Мне бы самому кто дал совет, и нравится мне одна женщина, а с какого бока подступиться…

У в а р о в. А может, мне все-таки написать заявление?

К о н с т а н т и н о в. Это кто же тебя надоумил?

У в а р о в. Да никто. Я недавно кинофильм смотрел. Примерно такой же случай показывали. Только там жена в партком написала.

К о н с т а н т и н о в. И что же написала? Мой муж — подлец, верните моего мужа?

У в а р о в (улыбнулся). Да вроде этого… Ладно, попробую сам решить.

К о н с т а н т и н о в. Давай! Только помни: инициатива, конечно, на нашей стороне, но в общем-то мы ничего сами решить не можем, решают они, женщины.

О л ь г а  и  П е т р о в  обсуждают результаты исследований.

П е т р о в. Мне непонятно вот что. Начинал Прокопенко в общем-то хорошо, а потом пошел спад. Почему? Где тут собака зарыта? Посмотри, что в цехе происходило с мая по август? В эти месяцы и начался завал.

О л ь г а. Повлиял отпускной период. Не хватало сорока рабочих. Были перебои со снабжением. Перевели его заместителя Кашкина в другой цех. Нет, это было в апреле.

П е т р о в. Стоп. Кашкин! Другие перемещения в руководстве цеха были?

О л ь г а. Нет.

П е т р о в. Кашкин, Кашкин! Знаю я его, толстяк такой, со сборки. Значит, в апреле? Какое-то время могло катиться по инерции. Обязательно выяснить: почему ушел. Не сработались? А может быть, именно он тянул на себе цех? Впрочем, я займусь этой ситуацией сам. Включи его фамилию в анкету. Что о нем думают рабочие и мастера… А что у тебя с инструментальной? Что-нибудь не ясно?

О л ь г а. В общем-то ясно. В этом полугодии они увеличили выпуск аппаратов. А заявку на инструмент переписали с прошлогодней. Естественно, возник дефицит с инструментом.

П е т р о в. Чья накладка?

О л ь г а. Все следы ведут к нашему знакомому Прокопенко. Он все делает сам. Полная централизация руководства. И, естественно, многое упускает. Упустил и с инструментом. А инструментальщица Елкина Олимпиада запутала еще больше. Одним может дать, другим — отказать, а раскладывает его так, что, кроме нее, никто не может разобраться. В ее смене все нормально, полный порядок, но, когда работает другая инструментальщица, весь цех в напряжении. И что самое непонятное — выгоды она с этого никакой не имеет. Инструмент ведь не продашь, как дефицитный импортный костюмчик. Но тем не менее дезорганизовала всю работу. Она просто сознательная вредительница.

П е т р о в. Очень интересно.

О л ь г а. Первый такой случай в моей практике. Может, ты сам подключишься к объяснению этого явления, если, конечно, тебе не помешает составить объективное мнение личное знакомство с этой семьей…

П е т р о в. Не помешает, не помешает. Только поможет…

В квартире Татьяны.

О л и м п и а д а  и  Т а т ь я н а  в ожидании визита Петрова.

Т а т ь я н а. Ты зачем его пригласила?

О л и м п и а д а. Сама не знаю, как получилось. Бедовый мужик! Раньше такие часто попадались. Раз-два — и окрутит. Ох и любила я таких. Давно, правда, это уже было… Но тебе он нравится, а?

Т а т ь я н а. Вначале просто интересно было… а теперь он мне по ночам снится.

О л и м п и а д а. Как — снится?

Т а т ь я н а. Что мы вместе. И что целует меня. И мне так хорошо.

О л и м п и а д а. Тогда точно влюбилась. Ой, милочка, боюсь, ничего из этого не выйдет… Раз он в этой комиссии, значит, из партработников. А у них за аморалку строго. Если женат, жену бросить не разрешат.

Т а т ь я н а. А Никишев из горкома ушел от жены.

О л и м п и а д а. Ну и что? Вмиг освободили от работы.

Т а т ь я н а. Тоже мне несчастье! Не под машину же попал. Работы, мать, всем до конца жизни хватит.

О л и м п и а д а. Ладно! Заварили кашу, сами и расхлебывать будем. Давай в магазин, возьми водки и красненького.

Т а т ь я н а. Может, он спиртного принесет?

О л и м п и а д а. Он интеллигент! А интеллигенты приходят с цветами.

Стук в дверь.

Пожалуйста!

Входит  П е т р о в.

П е т р о в. Добрый день. (Достает из портфеля две бутылки — вино и водку.)

Татьяна, взглянув на мать, рассмеялась. Петров достает из портфеля букетик цветов. Теперь торжествует Олимпиада.

О л и м п и а д а. Садитесь, пожалуйста.

Петров садится. Татьяна и Олимпиада расположились напротив него.

Какое впечатление на вас произвел наш город?

П е т р о в. Хорошее.

Больше он ничего не говорит, и пауза затягивается. Олимпиада подыскивает второй вопрос, но никак не может его найти… и тут ее выручает гость.

Знаете что? У вас, наверное, есть обед? Я бы с удовольствием съел супчику.

О л и м п и а д а (обрадованно). Ну, за этим дело не станет. Татьяна, накрывай на стол!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

О л и м п и а д а  подливает  П е т р о в у  водки. Т а т ь я н а  с улыбкой наблюдает за ними.

П е т р о в. Стоп! Я свою норму уже взял.

О л и м п и а д а. Это хорошо, когда мужчина знает свою норму. А про вас разные слухи по заводу ходят. Будто вы посмотрите на человека и можете все про его жизнь рассказать.

П е т р о в. Могу.

О л и м п и а д а. А вот интересно, как вы про Бодренкову со сборки все узнали. Если это не тайна, конечно.

П е т р о в. Не тайна. Я по ее часам все узнал.

О л и м п и а д а. Как — по часам?

П е т р о в. Обыкновенно. У Бодренковой — часы «Звезда». Выпускали их сразу после войны. Уже много лет прошло, как их сняли с производства. А у нее сохранились. Значит, берегла, мало пользовалась.

О л и м п и а д а. Не понимаю.

П е т р о в. А чего тут понимать-то? У нее явно был перерыв в работе. Может быть, дети росли, может, муж хорошо зарабатывал. Если бы работала все время, обязательно сменила бы часы. Все женщины следят за модой. Вот у вас «Заря» последнего выпуска. А то, что работает недавно, тоже видно сразу — мельтешила, суетилась, работала неритмично. Да и руки ее к другой работе привыкли. Кожа обветрена, в трещинах: с землей на огороде много лет работала.

О л и м п и а д а. И все так просто?

П е т р о в. Все очень просто.

О л и м п и а д а (осторожно). Вы кроме этой профессии еще что-нибудь умеете?

П е т р о в. Умею. До армии я слесарем работал, в армии — шофером, а когда в университете учился, и дворником был, и почтальоном, и санитаром в психбольнице.

О л и м п и а д а. Значит, в случае чего семью сможете обеспечить?

П е т р о в. Обеспечу…

После обеда они пьют кофе и рассматривают альбом с семейными фотографиями.

О л и м п и а д а. Это Танин отец. Погиб на фронте.

П е т р о в. Тань, а тебе, оказывается, больше тридцати?

О л и м п и а д а. Это почему же? Ей двадцать пять.

П е т р о в. Но война закончилась больше тридцати лет назад.

О л и м п и а д а. А, он погиб при выполнении боевого задания. Ну, это тоже как фронт. Он был военным моряком. Искал мины на Черном море. Это тралением называется. Подорвался, и осталась одна фотография.

П е т р о в. Я думаю, эту фотографию следует увеличить. Сделать хороший портрет. Я это могу.

О л и м п и а д а. Если сделаете, я буду очень благодарна. Это ведь единственная память о нем. Были еще письма, но сгорели. У нас на старой квартире пожар был…

В цехе.

П е т р о в  и работница  В и ш н я к о в а.

П е т р о в. А почему вы так считаете?

В и ш н я к о в а. А у нас все так считают. Знаете, как у нас между собой нового начальника называют?

П е т р о в. А меня как называют?

В и ш н я к о в а. Псих ненормальный… Вы не подумайте чего, мы это по-доброму.

П е т р о в. А начальника как?

В и ш н я к о в а. Механизм.

П е т р о в. Почему?

В и ш н я к о в а. А он всегда говорит: цех должен работать как механизм. Вот все и крутимся-вертимся. При Кашкине было по-другому.

П е т р о в. Кашкин начальником цеха не был.

В и ш н я к о в а. Все равно он все подпирал. У нас ведь как: если начальник глуповатый, ему заместителя поумнее подбирают.

П е т р о в. А в чем при Кашкине было по-другому?

В и ш н я к о в а. Работа в удовольствие была, а этот только командует. Ты мне скажи, чего мужики так любят командовать? Все чтобы по-военному. Даже в газетах все — штурм, битва, схватка, широким фронтом… Чего смеешься-то? Я правду говорю. Война давно кончилась. Если бы вы работали одни, без баб — ну и командовали бы друг другом, а чего нами командовать? С нами надо разговаривать ласково. Кашкин, бывало, зайдет на участок к нашему мастеру, улыбнется так во весь рот и скажет: «Серафима, и чего это ты с утра такая красивая!» Так Серафима весь день как на крыльях летает. А этот только: «номенклатура изделий, протокол дефицита, я сделаю выводы…».

В конторке начальника участка. К а ш к и н  и  П е т р о в.

К а ш к и н (по телефону). Ну что, милый, ты сам все знаешь, зачем тебе указания? Третью бригаду только не выпускай из-под контроля, там много новичков. Все. Спасибо. (Кладет трубку.) Так на чем мы остановились? Да. Прокопенко. Думаю, что месяца через два его снимут.

П е т р о в. Почему вы так считаете?

К а ш к и н. Сейчас подготовительный дает номенклатуру изделий в две тысячи единиц. С переходом на новые аппараты будет давать до трех тысяч. И он уже не в состоянии будет контролировать. Он не справится с нагрузкой.

П е т р о в. А кто, по-вашему, мог бы справиться?

К а ш к и н. Никто. Человеку это не под силу. Несколько лет назад, когда цех был маленьким, Прокопенко был бы идеальным руководителем. Он все помнил бы, держал бы в своих руках, все контролировал. Концентрация власти необходима, но до определенных пределов. Руководитель может принять десять обоснованных решений в час, но двести решений за это время — никто не может. Для пользы дела здесь надо делиться ответственностью.

П е т р о в. А если люди не хотят брать ответственность? Без ответственности проще и легче жить.

К а ш к и н. А это смотря какая ответственность. Отвечать, не имея возможности изменять, — одно, а отвечать за свои решения — это, кроме всего прочего, еще и интересно, это еще и удовольствие. Сделал и видишь — получилось, а если не получилось, так знаешь почему.

П е т р о в. Именно поэтому вы и ушли из цеха?

К а ш к и н. Да. С Прокопенко неинтересно работать.

П е т р о в. А если бы вас поставили начальником подготовительного, вы смогли бы вытянуть цех из прорыва?

К а ш к и н. А меня не поставят начальником.

П е т р о в. Почему?

К а ш к и н. На мне клеймо заместителя. На каждом человеке есть какое-нибудь клеймо. Этот — весельчак, этот — дамский угодник, а я — заместитель. Я всегда был хорошим заместителем. К этому уже привыкли.

П е т р о в. А может быть, вы сами к этому привыкли?

К а ш к и н. Может быть…

В кабинете начальника участка. П р о к о п е н к о  отдает распоряжения.

П р о к о п е н к о (по селектору). Шестую и седьмую линии перевести на шестьсот двадцать четвертый. Как меня поняли?

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Понять — поняли. Переналаживаться опять надо.

П р о к о п е н к о. Значит, надо.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. А нельзя с запасом, что ли? У меня рабочие матерятся уже.

П р о к о п е н к о. Это указывает только на низкий уровень воспитательной работы на вашем участке. У меня все.

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Господи, когда эта свистопляска кончится? На повышение его выдвинули бы, что ли…

Прокопенко отключил селектор. Входит  С а м с о н о в, положил на стол анкеты.

П р о к о п е н к о. У меня уже есть.

С а м с о н о в. Между прочим, в них есть вопросы, касающиеся и нас с вами, и даже фамилии наши указаны. Не знаете, им дано такое указание или это их самодеятельность?

П р о к о п е н к о. Я думаю, это не имеет принципиального значения.

С а м с о н о в. Не понимаю. Если они чего хотят узнать, в отделе кадров все известно. Что бы все это значило?

П р о к о п е н к о. Ничего не значит. Новые веяния. Я читал, что на других заводах вот так же проводят анкетирование и мастеров не назначают, а выбирают сами рабочие. И пишут, что работа улучшается.

С а м с о н о в. Ну, не знаю. Так далеко можно зайти. Вначале мастеров будут выбирать каких хочется, а там и до руководящих органов дойдут.

В гостинице.

О л ь г а  у себя в номере. Стук в дверь.

О л ь г а. Вваливайся.

Входит, не очень уверенно ступая, П е т р о в, ставит на стол две бутылки пива, выложил из портфеля вяленую рыбину.

П е т р о в. От рабочего класса!

О л ь г а. И где же состоялось это мероприятие?

П е т р о в. На берегу речки. Взяли пивка. Потом песни пели.

О л ь г а. И только-то?

П е т р о в. Ну почему же? Поговорили. Я рассказал, чем мы занимаемся, они высказали свое мнение, почему цех план заваливает. Кое в чем мы сошлись…

О л ь г а. А чего это ты занялся благотворительной деятельностью, а? Кому это надо?

П е т р о в. Это надо мне. С того дня, как я приехал сюда…

О л ь г а. Мы приехали.

П е т р о в. Не перебивай. С того дня, как я приехал сюда, я радуюсь, потому что я приехал к своим.

О л ь г а. А до этого ты жил среди чужих?

П е т р о в. Не перебивай! Да, я приехал к своим. Потому что я такой же, как и они, и мне это приятно. Потому что я вырос в таком же городишке и начал работать на таком же заводе слесарем.

О л ь г а. Я никогда не думала, что ты провинциал.

П е т р о в. Да, я провинциал. Девяносто процентов людей в России живет в провинции.

О л ь г а. Понятно. Тебя потянуло домой. И ты мечтаешь о своем домике, о том, как ты в сатиновых шароварах выйдешь на свой огород и будешь окучивать свои огурцы.

П е т р о в. Ты дура! Ты даже не знаешь, что окучивают картошку, а не огурцы. А свой дом — это прекрасно, и огород — прекрасно, и сад! И если люди этого стесняются, они становятся беднее, потому что человек был и всегда будет связан с землей. Можешь смеяться, но я здесь живу по-настоящему.

О л ь г а. Еще как! Тебя здесь уже все знают!

П е т р о в. Да! И я знаю всех. И это приятно — знать друг друга. И это высшая радость людей — общаться друг с другом. Общаться, а не функционировать. Когда я работал на своем заводе, у нас тоже не все получалось, но я тогда ничем не мог помочь. А сейчас я могу. И должен это сделать, потому что, если я этого не сделаю, я буду…

О л ь г а. Сукиным сыном…

П е т р о в. Правильно. Кое-что ты все-таки понимаешь.

О л ь г а. Я-то понимаю. А ты, кажется, нет. Наше дело — провести исследования, сделать выводы и выработать рекомендации. Зачем ты влезаешь во все дыры?

П е т р о в. Рекомендации — это прекрасно! Но ты не хуже меня знаешь, что мир уже имеет рекомендации на все случаи жизни: и как руководить, и как подчиняться, и как делать табуретки. Но любая рекомендация — это только рекомендация, которую можно принять или не принять. Главное все-таки — сделать. И если я помог конкретной работнице — это конкретно, это останется.

О л ь г а. А может быть, ты ошибся в выборе профессии? Может быть, тебе надо было стать плотником? Тогда бы сам делал табуретки. Это очень конкретно. Сам сделал — сам сидишь…

П е т р о в. Но почему же? Я бы и табуретки делал для других. Пусть сидят на здоровье.

О л ь г а. Ты же ученый, ты исследователь…

П е т р о в. А почему ты думаешь, что я ученый, я еще лично об этом не знаю.

О л ь г а. Вообще-то, пора бы уже знать…

П е т р о в. Удивительно! Ну и поколение! Знают, когда пора и когда не пора. Знают, как жить и что делать. Вот Лев Толстой, тот не знал. Он до восьмидесяти лет все чего-то искал, искал…

О л ь г а. Ну что же, ищи… Кстати, ты говорил с Прокопенко?

П е т р о в. Конечно. И не раз.

О л ь г а. И наши соображения ему высказывал?

П е т р о в. А чего здесь темнить?

О л ь г а. А ты знаешь, что подготовительный уже несколько дней дает план?

П е т р о в. Это не имеет значения. Прокопенко не прав в главном. Это временное улучшение.

О л ь г а. Но победителей не судят. Ты не думаешь, что вся наша работа пойдет насмарку?.. Как у тебя с ней?

П е т р о в. Хорошо… Думаю, что я ее люблю. Тебя устраивает этот ответ?

О л ь г а. Меня-то это совсем не устраивает…

На улице.

П е т р о в  провожает  Т а т ь я н у.

П е т р о в. С тобой Федор говорил?

Т а т ь я н а. Поговорили…

П е т р о в. На чем порешили?

Т а т ь я н а. Я ему сказала, что выйду за него замуж, потому что, судя по всему, ты меня брать не собираешься.

П е т р о в. Лазейку оставляешь?

Т а т ь я н а. Оставляю. Мы ведь, бабы, жалостливые. А потом, для нас ведь важнее, когда нас любят, а не когда мы.

П е т р о в. Все наоборот. Главное, когда сам любишь. А совсем хорошо, когда все это взаимно.

Т а т ь я н а. Я тоже так думаю.

П е т р о в. Ты же только что утверждала совсем другое?

Т а т ь я н а. А я очень восприимчивая к другим идеям. Как скажешь, так и буду думать. А чего это ты все время людей рассматриваешь?

П е т р о в. А интересно.

Т а т ь я н а. А чего интересного?

П е т р о в. Просто интереснее людей ничего на свете нет!

Т а т ь я н а. Так уж и нет?

Они остановились у дома Татьяны.

П е т р о в. Не раздирайся сомнениями. Я пойду в гостиницу.

Т а т ь я н а. А я и не сомневаюсь.

П е т р о в. Сомневаешься. Пригласить или не пригласить? Можно и пригласить, мать в ночной смене, соседи спят, но ведь неизвестно, как он себя поведет, а с другой стороны, интересно: как он себя проявит, когда одни останемся…

Т а т ь я н а. Да ну тебя. Пошли, чаем напою.

Уходят в дом.

По пустынной улице идет  О л ь г а.

В комнате Татьяны.

П е т р о в  и  Т а т ь я н а  лежат в постели.

Т а т ь я н а. А знаешь, как это показали бы в кино?

П е т р о в. Что показали бы?

Т а т ь я н а. То, что у нас с тобой сейчас было. Значит, так. Он входит, за ним закрывается дверь, и сразу он ее встречает у родильного дома. Они всегда пропускают самое интересное. Ой, только бы мать не узнала!

П е т р о в. Все равно когда-нибудь узнает.

Т а т ь я н а. Пока не надо. Она у меня напуганная жизнью. Боится, как бы и я на бобах не осталась. Она красивая была в молодости.

П е т р о в. Она и сейчас красивая.

Т а т ь я н а. Ее тут все бабы боялись. Как бы не отбила. Ведь ее всех женихов на войне поубивало. Что ей оставалось делать? А она женщина энергичная. Ей очень хотелось замуж выйти и чтобы семья была и дети. Не получилось. Ее очень за это презирали, я думаю, что она и меня родила, когда отчаялась.

П е т р о в. Ну, твой отец красивый был, перед ним было, наверное, трудно устоять.

Т а т ь я н а. А это не мой отец.

П е т р о в. А чей?

Т а т ь я н а. А ничей. Может, у него и детей никогда не было. Я это недавно узнала. Наверное, она его выдумала, чтобы передо мной оправдаться и чтобы соседи уважали. Она у меня самолюбивая.

П е т р о в. А кто же этот моряк?

Т а т ь я н а. А никто. Актер. Был такой старый фильм «Голубые дороги». Он там не главную роль играл, но очень запоминался. Она и добыла его фотографию. Я этого «отца» недавно в новом фильме видела. Постарел. Толстый, с животом — кулака играл. Ты только не проговорись. Пусть думает, что я не знаю. Ей тяжело досталось. У мамы ведь никого из родных нет. Все погибли в войну. А знаешь, как хочется куда-то поехать, чтобы тебя ждали, чтоб встречали, как родную…

П е т р о в. Чего-чего, а родни у меня хватает. Я с тобой поделюсь.

Т а т ь я н а. А теперь она боится, что я замуж тоже не выйду.

П е т р о в. Ну, я думаю, что тебе это не угрожает.

Т а т ь я н а. Не скажи. Конечно, я не уродка, можно сказать, даже красивая, но ведь вы-то больше всего красивых и боитесь. Погулять — да. А в жены берете поскромнее. Тогда можно себя и королем почувствовать… Я раньше думала, если парень, так он уверенный, а вы такие же неуверенные, как и мы.

П е т р о в. Я уверенный.

Т а т ь я н а. Какой ты уверенный? Ты просто наглый…

Затемнение.

Проснулись они от хлопанья двери. О л и м п и а д а  пришла после ночной смены.

О л и м п и а д а. Молодой человек! Я думаю, вам пора возвращаться в гостиницу. (Отвернулась, давая Петрову возможность одеться.)

П е т р о в. Пожалуй, я прямо на завод пойду.

О л и м п и а д а (не оборачиваясь). Вы еще не ушли?

П е т р о в. Простите… А может, мы все-таки позавтракаем?

Татьяна хихикнула. Олимпиада уничтожающе взглянула на нее и, демонстративно звеня чашками, начала накрывать на стол. Потом они втроем молча завтракают. Татьяна размешивает кофе.

П е т р о в. А молока нет?

О л и м п и а д а. Да!.. Я думаю, этот товарищ не пропадет в жизни.

П е т р о в. Не пропаду, не пропаду…

В отделе кадров.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а  и  П е т р о в  просматривают личное дело Кашкина.

П е т р о в. Интересно! Очень интересно. Как только где заваливаются дела, так туда бросают Кашкина.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Это понятно. Он хороший работник, любой участок вытянет.

П е т р о в. А чего он всю жизнь в заместителях?

Л ю д м и л а  И в а н о в н а (ткнув пальцем в потолок). Это решаю не я, а там…

П е т р о в. На небе, что ли?

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. У высокого начальства.

П е т р о в. А высокому начальству тоже иногда надо подсказывать.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Как? Приду я, что ли, к директору завода и скажу: «Иван Степанович, Кашкина надо начальником ставить». Так, что ли?

П е т р о в. Именно так.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Да вы что? Да директор мне скажет: «Ты чего, Людмила, чокнулась, что ли? Твое дело — подготовить документы, а решать будем мы».

П е т р о в. Правильно. Решать будут они. Но подсказывать им надо обязательно.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Вы что, серьезно?

П е т р о в. Вполне.

В гостинице.

П е т р о в  лежит на кровати, смотрит в потолок. В дверь постучали. Петров не ответил.

Г о л о с  О л ь г и. Я знаю, что ты у себя.

П е т р о в. Если знаешь, тогда входи…

О л ь г а (входя). Мне надо с тобой поговорить.

П е т р о в. Мы уже говорили.

О л ь г а. Что у тебя с этой девочкой?

П е т р о в. Ольга, это мое личное дело…

О л ь г а. Уже не личное. Константинов сказал мне сегодня, что этот парень хочет устроить скандал.

П е т р о в. А это его личное дело.

О л ь г а. Извини меня, но этот командировочный роман несколько затянулся. Не пора ли тебе спустить на тормозах. Не собираешься же ты на ней жениться?

П е т р о в. На этот вопрос я тебе ответить еще не могу. Он у меня в процессе осмысления…

О л ь г а. Может быть, мои доводы тебе в чем-то помогут…

П е т р о в. Давай доводы.

О л ь г а. Ты собираешься ее брать в Москву?

П е т р о в. Такой вариант не исключен.

О л ь г а. Куда? У тебя же нет даже квартиры. В ту клетушку, которую ты снимаешь? Большая для нее будет радость? А что она будет делать в Москве?

П е т р о в. Что делать? Наверное, то же, что и здесь, — работать на заводе.

О л ь г а. Извини за банальность, но так и напрашивается: зачем же в Тулу везти самовар? В Москве восемь миллионов жителей. Половина из них — женщины. Отбрось старух и детей, и то останется не меньше миллиона молодых и прекрасных женщин. Ты только вдумайся: миллион. Какие возможности для выбора. А если серьезно… Я понимаю, каждый может увлечься, но увлечения проходят. Потом остается главное: чтобы с тобой рядом был человек, который бы тебя понимал. А умение варить борщи — это еще не самое главное.

П е т р о в. Я не знаю, как она варит борщи. Хотя мне хотелось бы, чтобы она это делала хорошо. Моя мать готовила великолепно.

О л ь г а. Ну, опыт наших матерей, к сожалению, не очень годится.

П е т р о в. Годится, годится. Этот опыт проверен веками! Как бы вы ни эмансипировались, мы по-прежнему любим добрых, нежных и верных… А кстати, умение готовить совсем немаловажно в нашей мужской жизни, учитывая, что общепит у нас еще на недосягаемой высоте, а язвенников становится все больше.

О л ь г а. Я-то думала, что понятие «любовь» в наше время чуть сложнее и многозначнее.

П е т р о в. Не верь тому, кто это говорит. Все даже проще и однозначнее: хочется или не хочется…

О л ь г а. Ну а тебе…

П е т р о в. Эту проблему я буду решать все-таки один на один с собою.

О л ь г а. Ну что же… мне почти все ясно, хотя, честно говоря, я этому вначале не придавала особого значения.

П е т р о в. Я тоже… (Уходит.)

О л ь г а (подходит к телефону, набирает номер). Подготовительный? Позовите Таню Елкину… Она в другой смене? (Снова набирает номер.) Таня?.. Это Ольга Петровна Бурцева. Мне надо с вами срочно поговорить.

Вечер. П е т р о в  провожает  Т а т ь я н у.

Т а т ь я н а. Как ваши исследования продвигаются?

П е т р о в. Заканчиваем. Через два дня будут слушать нас на парткоме.

Т а т ь я н а. Вика говорила, что вам уже билеты заказаны на воскресенье.

П е т р о в. На воскресенье? Раз, два, три, четыре, — пожалуй, успеем закруглиться.

Они подошли к дому Татьяны.

Ты меня не приглашаешь?

Т а т ь я н а. Нет… В восемь часов мы с Федором в кино идем. Я прошу тебя больше не приходить сюда.

П е т р о в. Очень интересно! Что случилось?

Т а т ь я н а. Ничего не случилось. Я так решила. То, что между нами было, не имеет никакого значения. Я уже забыла.

П е т р о в. Но я не забыл.

Т а т ь я н а. И ты забыл. За восемь дней ты даже не вспомнил обо мне…

П е т р о в. Извини. Все как-то навалилось, одно за другим.

Т а т ь я н а. Если хочешь знать, это самое оскорбительное, когда тебя ставят в очередь со всеми делами… Я все обдумала. Никаких обязательств мы друг другу не давали. А мне пора думать, как жить дальше. Мне ведь уже двадцать пять. И если не получилось большой любви, пусть будет хоть крепкая семья. А мне очень хочется, чтобы была семья. И у нас с Федором она будет. Дерево рубят по себе. Я ведь нормальная, обыкновенная баба с восьмилетним образованием и учиться дальше не хочу. Что бы ни говорили, у всех наших инженеров жены с высшим образованием. Да это и понятно. Больше общих интересов. И ты женишься на образованной. Будете вместе исследовать, обсуждать…

П е т р о в. Ну, женятся в основном не для обсуждений. О делах можно поговорить на работе и совсем не обязательно — в постели.

Т а т ь я н а. Прости меня… Мне было с тобой и приятно и интересно, но я, дура, замуж хочу…

П е т р о в. Ты хочешь сказать, что я должен тебе сделать предложение?

Т а т ь я н а. Вот видишь — должен! А никто никому и ничего не должен. Человек хочет или не хочет… Так вот: нам надо сегодня разойтись. Так будет лучше для меня. Ты же знаешь, у нас в городе все и про все знают. Пусть лучше люди не думают, что ты меня бросил, со мной такое уже один раз случилось, а если еще раз случится, мне отсюда уезжать надо. Люди как ведь рассуждают: если у нее с двумя не получилось, наверное, у нее дефект какой есть. А мне и вправду замуж пора… Спасибо тебе за все. Только больше никаких действий не надо. Я тебя очень прошу об этом… Двадцатого мы с Федором подаем заявление в загс. О тебе я ему рассказала. Он мне простил. (Убегает в дом.)

В отделе кадров.

П е т р о в  занят подсчетами на обычных конторских счетах, В кабинет врывается  Л ю д м и л а  И в а н о в н а.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Михаил Петрович, скандал. Надо милицию вызывать. Пусть их проучат на пятнадцать суток. Это же мелкие хулиганки.

П е т р о в. А что случилось?

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Три дня назад мы двух абитуриенток приняли — Лукашину и Тимакову.

П е т р о в. Как же, помню! Тимакова, блондинка с хорошенькими ножками.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Так вот, эта, с хорошенькими ножками в Самсонова пепельницей запустила.

П е т р о в. Я ее понимаю. Мне самому очень хочется в Самсонова пепельницей запустить. Давайте их сюда.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а  вводит  д е в у ш е к  в комнату и встает за ними.

(Девушкам.) Вы совершенно правы.

Л у к а ш и н а. Вы же не знаете, чего мы требуем?

П е т р о в. Знаю. В подготовительном надо наводить порядок. Я с вами совершенно согласен.

Т и м а к о в а. Конечно, мы как угорелые кошки бегаем за тарой по площадкам. А пришли к Самсонову — он начал на нас кричать и топать ногами. На меня в жизни еще никто не кричал. Какое он имеет право?!

П е т р о в. Никакого! Это позор!

Т и м а к о в а. Поэтому мы требуем нас уволить. Мы не намерены работать с таким хамом.

П е т р о в. Вы совершенно правы. Давайте ваши заявления.

Девушки протянули заявления.

А теперь идите работать. Через две недели мы вернемся к этому вопросу.

Т и м а к о в а. Мы протестуем! Мы требуем нас уволить немедленно.

П е т р о в. Это невозможно. Есть закон. (Достает сборник постановлений КЗОТа, раскрыл его и показал девушкам.) Только через две недели с момента подачи заявления.

Л у к а ш и н а. Мы этого не знали… Но мы все равно уйдем.

Д е в у ш к и  вышли.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Удивительные вещи. Вот Самсонов — работник ведь хороший, а характер у него дурной.

П е т р о в. Дурной характер товарища Самсонова обошелся заводу за прошлый год в семь тысяч рублей. Академик обходится государству дешевле, чем товарищ Самсонов. (Набрал номер телефона.) Константинова, пожалуйста. Это Петров. Мне надо с вами поговорить. Хорошо. Я буду на месте. (Повесил трубку, и тут же раздался телефонный звонок. Послушал.) Это вас, Людмила Ивановна.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а (в трубку). Да!.. А какие?.. Бегу!.. (Вешает трубку.) Михаил Петрович, можно я отлучусь минут на двадцать?

П е т р о в. Можно. А что случилось?

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Сосиски привезли. Молочные. Вам взять?

П е т р о в. Спасибо, не надо.

Входит  К о н с т а н т и н о в.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а. Я вам нужна, товарищ Константинов?

К о н с т а н т и н о в. Это вы с Михаилом Петровичем решайте.

П е т р о в. У нее срочное производственное задание.

Л ю д м и л а  И в а н о в н а  благодарно улыбнулась Петрову и исчезла.

К о н с т а н т и н о в. Побольше бы таких работников. Я ее буквально отвоевал в заводском музее.

П е т р о в. Конечно. Все завоеванное дорого.

К о н с т а н т и н о в. Ты что, недоволен ею?

П е т р о в. Доволен — не доволен. Не в этом суть. Вопрос надо ставить точнее: годится или не годится.

К о н с т а н т и н о в. Тогда я не знаю. Кому же, как не учительнице, здесь работать. А она — учительница, значит, воспитатель.

П е т р о в. Именно поэтому.

К о н с т а н т и н о в. Разве это плохо?

П е т р о в. Это не плохо. Но когда человека воспитывают непрерывно, это раздражает. А раздраженный человек очень часто поступает наоборот. Она учительница и говорит истинами. Она привыкла иметь дело с детьми, а здесь взрослые, которые сами знают, что можно и чего нельзя, что хорошо и что плохо. Но не получается иногда. И у меня не получается и у тебя. И надо хотя бы понять — почему? А это, между прочим, самое сложное. А у нас часто работают с людьми те, которым просто противопоказано работать именно с людьми. Машину не доверяют человеку, у которого нет шоферских прав, даже перекрывать вентили в котельной и то нужны специальные знания. Людмила Ивановна — добрая, порядочная женщина, но она не подготовлена, чтобы работать с людьми, правда, ее можно еще научить. А вот ее начальник Гладков, который всю жизнь занимался охраной мясокомбинатов, почему он у вас руководит отделом кадров? Почему эксперт по охране должен быть экспертом по работе с людьми? Или Самсонов?

К о н с т а н т и н о в. А что опять Самсонов?

П е т р о в. Сегодня снова с его участка две работницы подали заявления об уходе. Вчерашние абитуриентки Тимакова и Лукашина.

К о н с т а н т и н о в. Жаль… Тимаковых целая династия на заводе. А что случилось?

П е т р о в. Накричал на них. Когда двадцать лет назад он кричал на их матерей, те даже не волновались. Мало ли, накричал — не рассыплюсь, может, у человека настроение плохое. И вообще, мужик — хозяин. Сейчас все изменилось. Неужели такие, как Самсонов, этого не понимают? Сегодня эти мальчики и девочки понимают, что такое хорошо, что такое плохо, их этому научили. Теперь они приходят не просто работать, они еще ищут в этом смысл.

К о н с т а н т и н о в. Ты думаешь, мы этим не занимаемся? Да мы все делаем для выпускников школы. Пришли на завод самые совершенные полуавтоматы. Мы на них ставим только молодых. А они поработали и разбежались. Видите ли, неинтересно! Поставил, снял, поставил, снял.

П е т р о в. Ну и прекрасно! Знаешь, в геологии существует принцип: важно не только найти руду, не менее важно доказать, что в данном месте нет руды и искать ее здесь больше не надо. И что вы прицепились к этим полуавтоматам? Пусть на них работают женщины. Приятная, привычная, почти механическая работа, почти как стирать или гладить. А молодых надо бросать на узкие участки, где еще надо искать выход из трудных положений. Ведь искать же всегда интересно. Да и себя можно показать.

К о н с т а н т и н о в. Ты прав. Мы это делаем, только мало и медленно. Этим надо специально заниматься…

П е т р о в. Надо. И в первую очередь — парткому.

К о н с т а н т и н о в. С удовольствием. Только кому? Вот состав парткома. Три мастера, дай бог им на своих участках разобраться. О начальниках цехов и говорить не приходится, два литейщика, три токаря, директор завода, сборщица, наладчик, фрезеровщик. Они специалисты в другом деле. Я, например, технолог по холодной обработке металлов и год всего, как секретарь парткома, Вот ты все понимаешь. Приходи на завод, создадим тебе лабораторию, выделим экспериментальный участок. Пробуй, ставь все по науке. Так ведь ты не придешь на завод. Ты наукой будешь заниматься в тиши кабинета. Это чуть-чуть проще. Ты слышал, что вчера в подготовительном заваруха была?

П е т р о в. Еще не знаю.

К о н с т а н т и н о в. Борис Чернов с наладчиками потребовали у Прокопенко объяснить свое распоряжение. Тот, конечно, уперся. В результате всего этого базара два часа станки не работали. Дневной план, конечно, завалили.

П е т р о в. Очень интересно!

К о н с т а н т и н о в. Ничего интересного. В горкоме уже знают об этом. Прокопенко и Самсонов написали заявление в партком, где всех кошек вешают на тебя. На послезавтра я партком назначаю.

П е т р о в. Что ж, поговорим…

К о н с т а н т и н о в. Ты подготовься… Прокопенко и Самсонов сильно против тебя настроены. Да и еще кое-кого у нас ты раздражил, наверняка всплывет вся эта история с Елкиной Татьяной.

П е т р о в. Ну, уж в этом-то я разберусь сам…

О л ь г а  за столом. В кабинет входит  К о н с т а н т и н о в, заулыбался.

О л ь г а. А чему вы улыбаетесь, Константинов?

К о н с т а н т и н о в. Вы сегодня такая яркая и красивая, что у меня мгновенно улучшилось настроение.

О л ь г а. Ну, все! Теперь вы для меня самый лучший секретарь парткома на свете. Но вы же без дела не заходите. Выкладывайте.

К о н с т а н т и н о в. У меня сразу два дела. Кстати, Ольга, а откуда вы знаете производство?

О л ь г а. Откуда все. Я ведь инженер. Кончила политехнический. Девять лет проработала на заводе. Прошла путь от мастера до начальника цеха. Я ведь даже орденоноска. Имею «Знак Почета». За труд.

К о н с т а н т и н о в. Да ну?

О л ь г а. Вот и ну! Вы думали, я какая-нибудь вертихвостка? А я женщина трудовая. Ой, был смешной случай. Я раньше жила в коммунальной квартире. Так соседи-старушки меня очень презирали за короткие юбки. Однажды я прикрепила орден и вышла на кухню. Вы представляете, что было?

К о н с т а н т и н о в. Представляю! Зауважали.

О л ь г а. Еще как.

К о н с т а н т и н о в. Ольга! Вы мне понравились сразу, как только вас увидал.

О л ь г а. Не надо, Константинов.

К о н с т а н т и н о в. Почему — не надо? Вы не замужем, я не женат…

О л ь г а. Я люблю другого.

К о н с т а н т и н о в. Понятно… он в Москве?

О л ь г а. Он здесь.

К о н с т а н т и н о в. Понятно.

П е т р о в… Так ведь у него здесь…

О л ь г а. Я знаю.

К о н с т а н т и н о в. Может быть, мне с ним поговорить… А впрочем, о чем? Если только о том: Петров, она мне нравится, но женись на ней ты. Так, что ли?

О л ь г а. Ну, одно дело мы с вами, кажется, решили, а какое второе?

К о н с т а н т и н о в. Второе? Да, второе… На послезавтра назначено заседание парткома. Возможно, возникнет вопрос о ваших предварительных выводах.

О л ь г а. Я, как руководитель бригады, категорически возражаю.

К о н с т а н т и н о в. Ольга, а вы разве не уверены в своих выводах?

О л ь г а. Поймите, Константинов, мы собираем данные, а потом будем участвовать в их обработке еще с целой группой специалистов. И только после этого вы получите анализ и рекомендации.

К о н с т а н т и н о в. Когда мы их получим?

О л ь г а. Месяца через три.

К о н с т а н т и н о в. Через два месяца мы обязаны запустить уже несколько серий. И если ваш предварительный прогноз окажется верным, мы завалим программу еще десятков заводов, с которыми мы скооперированы.

О л ь г а. А если мы ошиблись в чем-то? Я привыкла отвечать за свое дело.

Цех.

П е т р о в  и  Т а т ь я н а.

Т а т ь я н а. Я тебя просила не приходить.

П е т р о в. А я не к тебе. Это объект моей работы. Я тебя подожду до конца смены.

Т а т ь я н а. Нет.

П е т р о в. Не дури.

Т а т ь я н а (отложив деталь, подошла к телефону, набрала номер). Федор! Ты что делаешь? Да, смена кончается через сорок минут. Хорошо. Тогда я — у проходной.

П е т р о в  молча уходит.

Партком.

П е т р о в  развешивает схемы и графики. Входит  О л ь г а.

О л ь г а. Послушай, у меня есть предложение. Доложим данные, но без выводов и рекомендаций. В конце концов, партком — коллективный орган, пусть он и решает.

П е т р о в. Он и будет решать. Но свою точку зрения мы высказать обязаны.

О л ь г а. Миша, совсем не обязаны! Да, они завалят программу. Предположим, здесь ты подложишь свои руки. Но в других местах, в десятках других мест, где также заваливаются программы, ты ведь рук не подложишь. Не на каждом участке найдется такой самоотверженный борец, как Петров.

П е т р о в. Ты не права. Эта фамилия довольно распространенная.

О л ь г а. Тогда еще один вопрос. Последний. Почему ты взбеленился именно здесь? Что, у нас в институте, даже в нашей лаборатории, меньше прорех и дыр? Ты что, не знаешь, что наш начальник Сахно — дурак и перестраховщик, что его главная цель — дотянуть до пенсии, а до пенсии ему тянуть еще семь лет! Ты что, не знаешь, что половина нашей лаборатории состоит из папиных сынков и дочек, от которых и сейчас никакой пользы, а через несколько лет, когда они высидят свои начальственные оклады, от них уже будет конкретный вред, потому что они пришли заниматься не своим делом. Почему же ты молчал у себя дома?

П е т р о в. Да, молчал! А теперь не буду молчать. Приеду и скажу: Сахно, вы дурак. И пусть он на меня подает в суд.

О л ь г а. Я серьезно.

П е т р о в. А если серьезно, — если я отступлюсь, я себя уважать перестану.

О л ь г а. Ну, что же… размахнись… Я на парткоме не буду. Я не обязана отчитываться перед ними. Я выполняю конкретную хозрасчетную работу и ею отчитаюсь. А тебя пусть как следует высекут, чтобы не мешался под ногами. Может быть, поумнеешь… Хочешь, я предскажу результаты этого заседания?

П е т р о в. Не ошибись.

О л ь г а. Не ошибусь. Все останется как прежде. А если ты будешь слишком настойчивым, они напишут в парторганизацию института, что коммунист Петров, вместо того чтобы заниматься своим делом, устроил на заводе склоку. А когда получат наш анализ, попробуют доказать, что он выполнен некачественно! Я буду ждать тебя в номере, ужинать не ходи, я приготовлю поесть. (Уходит.)

Петров остался один в круге света.

А когда сцену залил общий яркий свет, п а р т к о м  уже в полном составе. Говорит  П р о к о п е н к о.

П р о к о п е н к о. Товарищ Петров, доказывает, что состояние, в котором мы сейчас находимся, ненормально, он это даже внушил члену парткома Чернову.

Ч е р н о в. А у меня своя голова, есть на плечах. Что же получается? Когда вы не согласны, это естественно и нормально. Когда с вами не согласны, это уже чепе, и вы сразу же принимаете меры.

П р о к о п е н к о. У нас высоко развито чувство справедливости. Зло должно быть и будет наказано. Когда у нас в доме не работает лифт, жильцы пишут сразу в Верховный Совет или лучше — в Политбюро. Оттуда, мол, наведут порядок. А порядок надо наводить отсюда. Если товарищ Петров очень хорошо объяснил, как надо правильно работать, от этого немногое изменится, если мы сами не научимся работать. Я согласен с товарищем Петровым, что труд — это радость, но труд — это еще и дисциплина, и умение подчиниться приказу, и высокий профессионализм, которого у нас нет. Да, я готов кланяться в пояс каждому, кто умеет и хочет работать. Ведь немного у нас таких.

Б а й к о в. Куда же они делись?

П р о к о п е н к о. Вот данные товарища Петрова. Состав рабочих цеха за год обновляется больше чем наполовину. Часть рабочих дает деревня, но они с трудом приспосабливаются к современным ритмам производства. Каждую осень, проваливаясь на экзаменах, приходят в цех абитуриенты, чтобы уйти через год снова.

П е т р о в. Вы хоть задавали себе вопрос: «Почему?»

П р о к о п е н к о. Все мечтают о космосе, о лазерных установках, о генетике. Простите, но надо еще работать на станках и стоять у конвейера, и надо давать план. Каждый день. И это очень конкретно. У меня точная программа выпуска продукции. И я ее выполняю. Пока с трудом. И не могу обещать, что в ближайшее время будет легче. Может быть, у вас есть рецепт, как коренным образом изменить обстановку? Только конкретно, исходя из конкретных обстоятельств, которые существуют в цехе, учитывая, что мы работаем с конкретными людьми. Если есть, — пожалуйста, я его с удовольствием приму.

П е т р о в. Рецептов нет. Правда, мы выработали рекомендации, исходя именно из конкретной обстановки, но не думаю, что вы их примете с удовольствием.

К о н с т а н т и н о в. Пожалуйста, предлагайте!

П е т р о в. Пункт первый! Освободить от занимаемой должности начальника цеха Прокопенко. Желательно это сделать немедленно, потому что вред, наносимый сегодняшним руководством цеха, с каждым днем становится все ощутимее.

Прокопенко поднял голову и улыбнулся.

Естественно, возникает вопрос. Почему? Сегодня, когда подготовительный наконец начал выполнять план и даже наращивает темпы. Это уже успех? Да. Временный. Сегодня пятнадцатое августа. Двадцать пятого сентября вы запускаете новую серию. С двадцать второго сентября конвейер у вас будет простаивать сорок минут в смену, к пятнадцатому октября — более часа; с десятого ноября, когда вы запустите все серии, у вас произойдет полный завал.

К о н с т а н т и н о в. Пожалуйста, объясните.

П е т р о в. Пожалуйста. На сегодня номенклатура изделий подготовительного — две тысячи двести единиц. Цех дает их с огромным напряжением. Почти тридцать процентов рабочих сегодня перерабатывают, рабочий день мастеров и начальников участков увеличился с восьми практически до двенадцати часов.

П р о к о п е н к о. Переход на новую продукцию всегда требует известного напряжения. И это вполне естественно.

П е т р о в. И главную причину ухудшения работы цеха мы видим в сегодняшнем руководстве цеха. Мы проанализировали работу товарища Прокопенко на прежнем его месте. Уже там проявлялись его тенденции к прямолинейному администрированию, полному единоначалию, когда любой вопрос никто, по сути, не имел права решать без него. А для пользы дела нужно делиться ответственностью. И из подготовительного начали уходить инициативные работники, резко возросла текучесть, в цехе — нервозная обстановка. Анкетирование показало, что девяносто два процента рабочих не согласны со стилем руководства товарища Прокопенко…

К о н с т а н т и н о в. Вы считаете, что дирекция и партком ошиблись, выдвинув молодого, способного инженера Прокопенко?

П е т р о в. Да!

Б а й к о в. А вы знаете, что прежний начальник цеха Большаков был бездельником и пьяницей и, как только его перевели на другую работу, он с треском ее завалил?

П е т р о в. Мероприятия, которые были подготовлены прежним руководством цеха, были разумны и своевременно предусматривали модернизацию и переход на выпуск новой продукции. Большаков, кроме того, что бездельник и пьяница, был, по-видимому, еще и неглупым человеком. Он умел подбирать заместителей. За него работал Кашкин.

Б а й к о в. Что значит — подбирал? Ему подбирали.

П е т р о в. Тем более. Продолжаю! Пункт второй. Предлагая освободить от занимаемой должности товарища Прокопенко, мы рекомендуем на эту должность товарища Кашкина.

С а м с о н о в. Товарищ секретарь! Товарищи! Что же это происходит? Я хоть не член парткома, только приглашенный, но, как член партии, не могу молчать и не буду! Откуда эти люди? Кто они? Ученые. Хорошо. Но они-то приехали, заварили кашу и уехали, а нам теперь все расхлебывать! Вот вы, товарищ секретарь, сказали, что к нам в подготовительный придут двое ученых, посмотрят, что к чему, что хорошо у нас, что плохо, и потом они нам все научно объяснят. Ну, думаю, ладно. Ходите, посматривайте. Куда там! Я, значит, приказываю, что и как делать… а рабочие в ответ: «А вот товарищ Петров говорит…» А мне наплевать, кто и что говорит. У меня лучший участок в цехе. А вот после мероприятия с пивом молодежь вообще стала самовольничать: пресс остановили, каждый приказ обсуждают. Что ж я, прежде чем отдать приказ, должен подумать, как примут его рабочие? И еще: другая товарищ ученая все к Олимпиаде Елкиной приставала. Вот почему у вас инструментов не хватает, а рабочие в цехе все вами довольны, а вот работой вашей сменщицы недовольны? И невдомек товарищу, что Олимпиада досконально знает, как надо инструмент регулировать.

П е т р о в. Не надо регулировать, надо просто выдавать.

Б а с о в. Вот с Елкиной я чего-то не понял. Зачем ей всю эту свистопляску надо было с инструментом устраивать?

П е т р о в. Опять же — желание решать что-то самому. И для уважения.

С а м с о н о в. У нас каждый труд уважаем.

П е т р о в. Но в данном случае это положение не сработало. В инструментальной Елкина работает пять лет. Ни одной премии и благодарности. Человека не замечали — работает и работает. Но когда не стало хватать инструментов, все переменилось. Теперь от нее что-то зависело. Ее заметили. Ее стали уважать, потому что она могла обеспечить или не обеспечить. Она почувствовала себя человеком. Она даже специально все запутала, чтобы могла разобраться только одна она, и тоже для уважения, чтобы ее хвалили. К тому же она человек деятельный и энергичный, а это еще больше усугубило тот хаос, который на сегодня имеется в инструментальной.

С а м с о н о в. А с Татьяной Елкиной товарищ Петров…

К о н с т а н т и н о в. Товарищ Самсонов…

С а м с о н о в. Хорошо, я человек интеллигентный и поэтому говорить на парткоме об этом не буду. Но почему же товарищ Петров с Федором драку учинил? Это что — нормально? Нет, все это ведет товарища Петрова к аморальным поступкам.

К о н с т а н т и н о в. Могу дать справку: товарищ Петров не женат и вполне морально устойчив в пределах сегодняшних моральных норм. И прошу по существу.

Ф и л я ш и н. У меня вопрос к товарищу Петрову. Вы лично знаете Кашкина?

П е т р о в. Лично — очень плохо. Разговаривал с ним один раз, но мы очень внимательно проанализировали его деятельность на заводе. На сегодня это наиболее вероятная кандидатура для руководства подготовительным цехом!

С а м с о н о в. Да вы что, с луны свалились? Да подготовительный уже неделю план дает! А то, что мы по двенадцать часов работаем, то в войну мы по двадцать часов из цеха не выходили! Потому что надо было.

Б а й к о в. В войну каждый миг мог решить, кто кого, а у нас в цеху и минута ничего не значит.

К о н с т а н т и н о в. Кашкин ведь техник. А у нас на заводе шестьдесят шесть инженеров с высшим образованием, многие уже по нескольку лет в мастерах ходят. У меня дверь в кабинете не закрывается, приходят ребята, инженеры с образованием, говорят — мы имеем право, и действительно, они имеют на это право…

П е т р о в. Правильно. Право имеют, но еще к этому и личные данные надо иметь. Вы представьте армию. Там точная регламентация. Каждый офицер через три года службы может получить очередное звание. Лейтенантами становятся в двадцать лет. Следовательно, через двадцать один год все лейтенанты — генералы. Каждый двадцать один год у нас миллион новых генералов, а еще через семнадцать лет — миллион маршалов, а, учитывая, что средняя продолжительность жизни в стране все возрастает, представляете — одновременно будут служить несколько миллионов генералов и маршалов.

Ф и л я ш и н. Ну, представьте, мы начальником крупнейшего цеха поставим техника. И это в эпоху научно-технической революции! Не говоря о том, что это в принципе неверно, да мы и разговоров не оберемся.

П е т р о в. Простите, вам что важнее — разговоры или дело? Будет у вас талантливый руководитель с высшим образованием — радуйтесь, нет его — ставьте талантливого техника. У вас нет на сегодня, кроме Кашкина, человека, который смог бы возглавить подготовительный цех завода, вы его не подготовили. Упустили это время.

Б а й к о в. Я думаю, что товарищ Петров не прав. Главное — все-таки отладить дело. А Прокопенко его отладил. План мы даем. Хотя в цехе не хватает двадцати шести человек. А твердая рука еще нужна на производстве.

П е т р о в. Скажите, а вам лично, коммунисту, человеку честному, уважаемому отцу семейства, — нужна твердая рука?

Б а й к о в. Мне лично — не нужна…

Ч е р н о в. Мне тоже. Я через год защищаю диплом инженера. Так если мне предложат самую высокую должность в подготовительном, я уйду в другой цех, чтобы только не работать с Прокопенко. Я и сам хочу решать, а не только выполнять указания.

С а м с о н о в. Ну, это еще надо посмотреть, какой из вас получится руководитель, а Прокопенко уже доказал, что он может. Если Прокопенко не нравится Петрову, это еще не значит…

П е т р о в. Я этого не утверждал. Скорее, наоборот. Прокопенко мне по-человечески больше нравится, чем не нравится. Мне симпатичны его напористость, чувство долга, здоровая злость и знание технологии производства. У него даже есть своя система. Но эта система порочна, потому что в ней исключен человек как личность.

Б а й к о в. А почему молчит начальство? Я же помню, что мы Прокопенко выдвигали по предложению секретаря парткома.

К о н с т а н т и н о в. Я скажу… Мы с Прокопенко друзья. Я поддерживал Прокопенко, буду поддерживать его и дальше, потому что я в него верю. Человек может ошибаться! И чем с большей страстью работает человек, тем ощутимее могут быть его ошибки. А если у Прокопенко есть сегодня ошибки, я лично вместе с ним несу за них ответственность. Мы говорим много слов о человеке. Все от человека, и все для человека, для общего, несколько абстрактного нашего советского человека. Я сам на каждом совещании привожу факты, отрадные факты, что каждый год мы строим все больше квартир, построили заводской профилакторий, решили проблему детских садов и ясель. И грош цена будет нашим успехам, когда всем вроде бы должно быть хорошо, а каждого в отдельности все-таки что-то жмет. И надо хотя бы понять — почему. На сегодня нет ничего сложнее человека и никогда не будет. Сегодня взяли окончательный расчет две девочки из наших потомственных династий, боюсь, что их дети уже никогда не придут на завод. И разобраться в этих человеческих потерях — для нас самое важное, так как процесс этот может стать необратимым. Я согласен с товарищем Петровым: система, которая исключает человека, — порочна. Так что, если думать о будущем, Прокопенко надо освобождать от должности начальника цеха.

Б а с о в. А я — против. И не потому, что освободи мы Прокопенко, и он завтра же уйдет с завода, а потому, что у него должна быть возможность многое пересмотреть и начать заново. Если мы лишим его такой возможности, мы сами уподобимся сегодняшнему Прокопенко. И вот еще что. На заводе нужны постоянные исследования и, значит, нужна постоянная лаборатория. Зарплата у начальника будет приличная. Можно и квартиру дать однокомнатную из директорского фонда. Так ведь не пойдете вы к нам, Михаил Петрович. А человек должен в своей жизни хоть раз создать что-то свое, с нуля. Не каждому выпадает такое счастье, а я бы дал вам такую возможность — самому создать лабораторию на заводе. Подумайте об этом, Михаил Петрович.

У Татьяны.

Т а т ь я н а  одна. П е т р о в  постучал и вошел.

Т а т ь я н а. Спасибо, что зашел попрощаться, но проводить тебя, к сожалению, не смогу.

П е т р о в. А это не требуется. Басов предлагает мне остаться, дает лабораторию. Даже квартиру обещал, но, думаю, обманет. Конечно, я могу поселиться в общежитии. Но какой смысл? Туда-сюда. Может, мне сразу переехать к вам?

И вдруг у Татьяны показались слезы.

О л и м п и а д а (входя в комнату). Ничего! Ничего! Прокормим и без него. Успокойся. Я тебя вырастила без отца. Вырастим и твое дитя. Вырастим и воспитаем не хуже, чем другие. А вам, молодой человек, с этого дня придется забыть дорогу в наш дом.

Т а т ь я н а. Мама, да все наоборот…

О л и м п и а д а. А чего ты тогда, дурочка, ревешь?

В кабинете.

П е т р о в (по селектору). Иван Степанович, напоминаю, что завтра начинаем анкетирование заводоуправления.

Г о л о с  Б а с о в а. Воздержитесь.

П е т р о в. Почему?

Г о л о с  Б а с о в а. Вы что, сами не понимаете?

П е т р о в. Не понимаю. (Пауза). Вам что, не нужны новые исследования?

Г о л о с  Б а с о в а. Нужны, но дайте спокойно разобраться с теми, которые уже провели. И так на вас жалуются.

П е т р о в. И будут жаловаться.

Г о л о с  Б а с о в а. Самсонов подает заявление об уходе.

П е т р о в. Подпишите немедленно, иначе он передумает.

Г о л о с  Б а с о в а. Да, спокойной жизни с вами, я чувствую, не будет…

П е т р о в. Не будет, не будет. Я вам это обещал, а я свое слово держу.

З а н а в е с.

1975

Азат Абдуллин

ТРИНАДЦАТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Современная драма в двух частях

Перевод с башкирского автора.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

САГАДЕЕВ.

КАДРИЯ.

ЗАКИРОВ.

САУБАН-АПА.

ВЬЮГИН.

ХАРИСОВА.

КУДАШЕВ.

ХАЛИДА.

БАИМОВ.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ.

УЛИН.

ЯКУБОВ.

ПЕРВЫЙ ЗАСЕДАТЕЛЬ.

ВТОРОЙ ЗАСЕДАТЕЛЬ.

ДЕВУШКА-СЕКРЕТАРЬ.

ДЕВУШКА.

КОНВОЙНЫЙ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Доносится старинная башкирская песня. Низкий мужской голос поет приглушенно и раздумчиво. Приближаясь издалека, где-то рядом вихрем проносится табун лошадей, слышны ржание, голоса людей. Топот и гул затихают. И возникает небольшой зал заседаний. За окнами видны угловатые силуэты больших зданий. Над крышами проглядывает кусочек неба в облаках.

Справа дверь в коридор. Слева в глубине видна вторая дверь. За довольно длинным столом — п р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Ему лет шестьдесят. Это тяжелый, несколько неповоротливый человек, скромно одетый. По одну сторону от него — п е р в ы й  з а с е д а т е л ь, привлекательная тридцатилетняя женщина, одетая со вкусом. По другую сторону — в т о р о й  з а с е д а т е л ь. Она худощава, ее темные волосы тронуты сединой. В данную минуту она углубилась в чтение документов, которые кипами лежат на столе. За отдельным столиком — д е в у ш к а - с е к р е т а р ь.

Слева за своим столом — У л и н. Это прокурор. Ему двадцать семь лет. На лице — выражение серьезности и значительности. Рядом с ним расположился  Я к у б о в — человек с военной выправкой, заведующий зверофермой в колхозе. Ему пятьдесят пять лет. Он слушает с напряженной сосредоточенностью.

На скамье подсудимых сидит  С а г а д е е в — внешне самый обыкновенный мужчина. Единственное, что может привлечь внимание, — его крутой лоб и шрам над левой бровью. Ему столько же лет, сколько и Якубову. Он неподвижно, безучастно смотрит на пустое место адвоката.

Сзади него вытянулся молодой  к о н в о й н ы й. В зале неподалеку от Сагадеева сидит, уставившись перед собой, Х а л и д а, невидная хрупкая женщина лет сорока пяти.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (мягко и серьезно продолжает зачитывать обвинительное заключение). …и таким образом, вина осужденного признана доказанной. На основании материалов предварительного следствия Сагадеев Мурат Гареевич обвиняется по статье девяносто второй, часть третья, и по статье сто семьдесят второй Уголовного кодекса РСФСР. (Снимая очки.) Подсудимый.

Сагадеев поднимается.

Вам понятно, в чем вас обвиняют?

С а г а д е е в. Понятно.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях?

С а г а д е е в. Я хотел бы воздержаться от ответа, пока не допросят свидетелей.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Скажите, почему все же вы отказались от услуг защитника? Ведь это ваше право.

С а г а д е е в (осевшим голосом). Если я виновен, защитник мне не поможет.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Однако на районном суде у вас был адвокат. Он плохо защищал?

С а г а д е е в. Нет, этого нельзя сказать…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Тогда в чем же дело?

Сагадеев молчит.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Значит, за те месяцы, пока вы сидели, что-то поняли?

С а г а д е е в (лицо его меняется, словно от злого чувства, с трудом переламывая себя). Скорее, не то, что надо делать, а то, чего делать не следует.

Председательствующий прямо смотрит на него.

(Уже спокойнее и легче.) То, что я сделал, — сделал. А ваше дело — судить.

Входит  В ь ю г и н — рослый, плотный, краснолицый мужчина. Он в добротном костюме, при галстуке. Ему лет пятьдесят пять.

В ь ю г и н (бодро). Здравствуйте, товарищи! (Скрипя протезом, проходит вперед; без паузы.) Извините, что опоздал. Приехал раньше всех, а ночью зуб так схватило — утром рта раскрыть не могу. Пока вырвали зуб…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (обескураженно). Вы кто?

Сагадеев садится.

В ь ю г и н (замер). Назар Вьюгин. В прошлом — матрос Черноморского флота, ныне — заведующий консервным цехом колхоза «Красный луч». Вызван как свидетель. Теперь куда?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Пожалуйста, выйдите. Вас вызовут когда нужно.

В ь ю г и н (посмотрев на Сагадеева). Что ж, выглядишь совсем неплохо. Сделал дело — отдыхай смело. (Уходит.)

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Решается вопрос о порядке судебного следствия. Товарищ прокурор, ваше мнение?

У л и н. Я считаю, сначала следует допросить подсудимого.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Гражданский истец, ваше мнение?

Я к у б о в. Согласен с мнением прокурора.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Подсудимый, ваше мнение?

С а г а д е е в. Считаю, сперва нужно допросить свидетелей.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (коротко посовещавшись с заседателями). Судебная коллегия определила: начать судебное следствие с допроса свидетелей. (В стоящий перед ним микрофон.) Вызывается свидетель Кудашев.

В зал входит  К у д а ш е в. Он маленький, узколицый и лобастый. В глазах наивно-строгое крестьянское выражение. Ему где-то за тридцать пять.

Напоминаю вам: за дачу ложных показаний несете уголовную ответственность.

Кудашев кивает.

Назовите, пожалуйста, ваше имя и должность.

К у д а ш е в. Кудашев Ильяс. Начальник отдела строительства колхоза «Красный луч».

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Расскажите суду, как вы приобретали для колхоза сантехническое оборудование.

К у д а ш е в (рассудительно, что как-то не вяжется с его обликом.). Тут заранее надо было принять к сведению… что вся эта затея с квартирами городского типа, больницами и прочим для колхозников несколько преждевременна.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Объясните.

К у д а ш е в. Мы оказались между двумя жерновами. С одной стороны, колхозники негодуют: «Что, мы не заслужили?» С другой — нет оборудования. А стены стояли. Труд в колхозе стал круглогодичным. Молодежь требовала квартир и детяслей. Чуть ли не с ножом к горлу.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Вы обращались к кому-нибудь?

К у д а ш е в. И в райсовет и повыше… да не стоит перечислять.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. И что же?

К у д а ш е в. Говорили — фондов нет. Нет фондов. А деньги у колхоза были. (Вздохнул.) Тогда мы поехали в СМУ, в строительно-монтажное управление. «Продадим, — говорят там, — но ставить будете сами, а платить за установку — нам». У них план горел, а у нас — нужда.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. И вы тут же согласились?

К у д а ш е в. Нет, уехали. Созвали небольшой совет. Сагадеев спросил: «Что делать? Постройки пойдут прахом, мы больше потеряем». «Молодежь надо удержать, — сказал я. — Их вон города заманивают». «Защищаться надо! — поддержала Салманова, секретарь правления. — Скоро нас город задавит…»

У л и н. На какую сумму приобрел колхоз сантехническое оборудование?

К у д а ш е в. На сто тысяч триста рублей.

У л и н. В эту сумму входила установка оборудования?

К у д а ш е в. Входила.

У л и н. А кто фактически его устанавливал?

К у д а ш е в. Колхозные сантехники.

У л и н. Им тоже платили?

К у д а ш е в. Да.

У л и н. Значит, платили и слесарям СМУ и колхозным… За одну и ту же работу заплачено дважды. Кто в колхозе подписывал акты?

К у д а ш е в. Первым — Сагадеев, вторым — я.

У л и н. Вы понимали, что разбазариваете колхозные деньги?

К у д а ш е в. Если на сильном морозе окажетесь без шапки, вы купите ее — хоть за двойную цену?

У л и н. Я куплю на свои деньги.

К у д а ш е в (мягко кивнув). Для себя. А мы для колхоза покупали. Колхоз имеет на то право. Когда на пользу дела.

У л и н. А законы против этой пользы?

К у д а ш е в. Но тут с законами проскочить нельзя было. Маленько не в ногу пришлось идти.

Я к у б о в. А ты знаешь, что делают с солдатом, когда он идет не в ногу?

К у д а ш е в. Если один. А если много?

Я к у б о в (судьям). Видали?..

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (взглянув на заседателей, Улина и Сагадеева; Кудашеву). Садитесь.

У л и н (председательствующему). Я прошу вызвать Салманову.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (в микрофон). Вызовите свидетельницу Салманову.

Входит  К а д р и я, останавливается перед судейским столом, кинув на Сагадеева короткий проницательный взгляд. Это ладная, миловидная женщина. Ей тридцать два года.

Назовите, пожалуйста, ваше имя и профессию.

К а д р и я. Салманова Кадрия. Агроном колхоза «Красный луч». До прошлого года — двенадцать лет — была секретарем правления.

У л и н. Вы участвовали в решении вопроса о покупке сантехоборудования?

К а д р и я. Да.

У л и н. Как решался этот вопрос? Кто был инициатором?

К а д р и я. Сама ситуация была инициатором. А высказывались многие.

У л и н. Кто именно?

К а д р и я. Кудашев, я… и другие.

У л и н (раскрывая том материалов, лежащий перед ним). Позвольте огласить протокол заседания правления. «Слушали: сообщение председателя колхоза Сагадеева о положении с сантехоборудованием для жилых домов, детского сада, теплиц и котельной. Постановили: поддержать предложение Сагадеева — купить сантехоборудование на условиях, выдвинутых СМУ-три». (Кадрии.) Протокол вели вы?

К а д р и я. Я.

У л и н. Почему в нем не отражены высказывания других членов правления?

К а д р и я. На правлении рассматривается много вопросов; подробности опускаются.

У л и н. Следовательно, самое существенное было — предложение Сагадеева?

Кадрия, не отводя от Улина взгляда, пытается что-то сказать.

Больше вопросов не имею.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Салманова, можете сесть.

К у д а ш е в (вскакивая с места, Улину). Почему руководство СМУ не привлечено к ответу? (Хлестко и зло.) Это они использовали наше тяжелое положение! Это они за наш счет выполнили план, получили премиальные!

Председательствующий стучит по графину.

У л и н. Это к данному делу не относится. (Расставляя слова железным порядком.) Вы получили, фактически дав взятку, дефицитное оборудование, предназначенное по плану, возможно, такому же колхозу, у которого тоже нужда, тоже дети, но он не имеет возможности отвалить куш. Значит, побеждает богатый?..

Кудашев садится.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (посмотрев в бумаги). Вызывается свидетельница Аллаярова.

Появляется  С а у б а н - а п а — невысокая, убеленная сединами женщина. Ей шестьдесят пять лет.

С а у б а н - а п а (близоруко озираясь). Я ничего не вижу. Я разбила очки.

Кадрия, вскочив, быстро подходит к ней.

В левую дверь просовывается голова  д е в у ш к и.

Д е в у ш к а (скороговоркой). …рис… лманович.

Улин оборачивается.

Вас к телефону. (Исчезает.)

На вопросительный взгляд Улина председательствующий кивает. Тот направляется к двери.

С а у б а н - а п а. Где он? Где?

Кадрия подвела ее к Сагадееву и остановилась. В это мгновение слева освещается столик с телефоном.

У л и н (поднимает трубку). Мама?

С а у б а н - а п а. Мурат… мальчик мой. (Давясь слезами, неожиданно утыкается лицом в грудь Сагадеева.)

Конвойный растерялся — не знает, что предпринять.

У л и н. Схватки? Рожает? Как — рожает? Но ведь восемь месяцев… Пока вызови неотложку! Все.

Столик с телефоном погружается в темноту.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Да будет вам, гражданка…

Кадрия садится. У л и н  возвращается.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Назовите, пожалуйста, ваше имя.

С а у б а н - а п а. Аллаярова Саубан.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Кем вы работаете в колхозе?

С а у б а н - а п а. Заведующей фермой. Я всю жизнь заведую фермой.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. С какого времени вы знаете подсудимого?

С а у б а н - а п а. Мы росли в одной деревне. По работе знаю с пятьдесят восьмого года, как он стал председателем.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Скажите, а как он стал председателем?

С а у б а н - а п а (вздохнула). Весной того года Мурат… Мурат Гареевич приехал к нам в деревню. Он работал в обкоме партии, мы с ним долго не виделись. Думали, забыл родину, не мила деревня стала. Оказалось, он каждое лето жену на лечение возит… Собрались мы вот так, разговариваем, а кого ни коснись — поездила жизнь на горбу у каждого. Люди тогда уже ни во что не верили. Многие подались в город. Несколько десятков человек еще держались за колхоз; как говорится, до победного конца… А как до войны у нас хорошо-то было… Полно молодежи. Вечером как с песнями, с гармониями пойду-ут… А теперь — какие уж там песни.

У л и н (председательствующему). Простите, какое это имеет отношение к делу?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (взглянув на первого заседателя и получив неопределенный жест, второму заседателю). Вы настаиваете на своем вопросе?

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Да, настаиваю.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (к Саубан-апа). Продолжайте.

С а у б а н - а п а. Ну вот, взялся Мурат… Гареевич за голову. «Это самый худший признак, говорит, когда люди перестают петь…» До войны у нас председателем был его отец. Он и организовал колхоз. Под Москвой погиб… Как раз в эту пору мы без председателя были. Уже двенадцать их после войны сменилось. Теперь вовсе зашли в тупик: со стороны, чужого, уже ни за что не хотели, а у себя — выбирать некого. Тут один из мужиков и спрашивает: «Мурат, а если мы тебя выберем, ты имеешь право отказаться?» «Оставьте, — говорю, — не знаете, где он работает!» Но притихли… И вот Мурат отвечает: «Если выберете, нет у меня такого права…»

К у д а ш е в. Тут-то дед мой и сказал — число нехорошее: тринадцатый…

Председательствующий строго посмотрел на него.

С а у б а н - а п а. Ага… Ладно. Собрали общее собрание — проголосовали. Единогласно! А через неделю он приехал насовсем — с женой и дочкой. Ах ты господи, увидали мы его жену — и ахнули! (Смотрит перед собой, будто видит все, о чем рассказывает.) Стройная, лицо белое, волосы черные, а в глазах — счастье, и нежность, и боль…

К а д р и я (не поднимая глаз, тихо). Не надо, Саубан-апа…

С а у б а н - а п а. Они, оказывается, на войне поженились. Там ее и изранили; теперь с одним легким жила…

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Простите, она…

С а у б а н - а п а. Умерла. На третий год, как в колхоз переехали… Умирала уже, угасала, а каждый вечер выходила в поле И ждала мужа. Как увидит его — встрепенется вся, засветится… Умирала, а не делила жизнь на счастье и несчастье, знала: жизнь — она и есть счастье и недуг…

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. С чего Сагадеев тогда начинал?

С а у б а н - а п а (закивала головой). Пошли мы с вам на другой день по хозяйству — было у нас несколько десятков лошадей, овечек, сорок три коровы, один племенной бык и одна коммунистка. Это я, значит. Иду и думаю: с чего же начнет? Триста тысяч долгу, корма нет, коров собираемся на веревках подвешивать, работать никто не хочет. Мурат вот так зажал лоб руками: «Ох, голова раскалывается, Саубан-апа», — говорит. Гляжу на него и думаю: глупый ты, глупый, от такого места отказался… Ведь двенадцать председателей ничего не смогли. Их как-никак райком ставил… Ну вот, остановились мы наконец перед племенным быком. Ручеек его звали. А как раз время случки начиналось. «В деревне есть еще бык?» — спрашивает Мурат. «Нет, — говорю, — все этим пользуются». «Вот с него и начнем, — говорит он. — За случку — сто рублей». «Иди-ка ты, — говорю, — спокон веку пользовались бесплатно, а ты…» — «Делай, что сказано!» Я и примолкла…

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. И что же — платили?

С а у б а н - а п а. А куда подашься — без случки ни телка, ни молока. Почесались колхозники да стали приводить… Я ходила вокруг быка и так ласково приговаривала: «Ручеек, Ручеек, ну-ка еще ручеек!» Сделает свое — сто рублей. Мурат подзывал шофера, говорил: «Дуй в город! На половину купи бензина, на остальное — пищевые отходы». Так и спасли всех коров. (Вздохнула.) Вот таким путем он и начинал…

У л и н. Разрешите мне?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (кивает). Да.

У л и н. Как была организована туристическая поездка? На Черное море.

С а у б а н - а п а (убирая волосы под платок). Вопрос решился на правлении. Бригадирам, заведующим было сказано: выдвигать лучших, тех, кто держал колхоз в самые трудные годы.

У л и н. Путевка и проезд были бесплатны, но вы решили еще и заработок сохранить?

С а у б а н - а п а. Когда мы предложили путевки, многие отказались ехать.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (непроизвольно). Отказались?

С а у б а н - а п а. Детки мои, за долгую свою жизнь я все-таки кое-чему научилась. Научилась глядеть не только своими глазами. А смотришь глазами других — все выглядит иначе. Ехать-то должны были в основном женщины. А у всех дети: у кого по пять, у кого и по семь — у нас рожать еще не разучились… Опять собрали правление. Обмозговали и решили: оплатить дни поездки как рабочие дни. Как поощрение. Потому что…

У л и н. Кто это предложил?

С а у б а н - а п а. Мы поддержали эту идею, стало быть…

У л и н. Отвечайте, пожалуйста, на вопрос: кто предложил?

С а у б а н - а п а. Мы решили вместе.

Я к у б о в. Ты, видно, забыла, Саубан. Я напомню: предложил Сагадеев.

С а у б а н - а п а (вдруг беспомощно). Он никогда категорически не говорил, только задавал вопрос: «А может, вот так?..», «Ну а что, если…»

Я к у б о в. И вы покорно, по-овечьи соглашались…

У л и н. Вы сами ездили?

С а у б а н - а п а. Да, меня выдвинули.

У л и н (мягким, проникновенным тоном). Вы понимаете, что это было преступно — решение правления о сохранении зарплаты? Речь идет не об одном человеке — о целой группе.

На лице Саубан-апа появилось выражение удрученности; одной рукой взялась за спилку стула, другой схватилась за грудь и, прерывисто дыша, с мольбой посмотрела на председательствующего, потом через плечо — на Кадрию; та встала с места.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (видя, что со старухой творится что-то неладное). Пожалуйста, садитесь.

Халида подняла голову, Сагадеев бросил беглый взгляд на Саубан-апа; Кадрия взяла ее под руку и усадила рядом с собой.

(Взглянув на лист бумаги.) Вызывается свидетельница Харисова.

Входит  Х а р и с о в а, крупная, плечистая женщина со смуглым, грубоватым лицом. Ей сорок шесть лет. Все за судейским столом смотрят на нее.

Ваше имя и род занятий.

Х а р и с о в а. Харисова Надия. Трактористка.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Вы ездили вместе с группой колхозников на Черное море?

Х а р и с о в а. Ездила.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Вам начислялся заработок за время отдыха?

Х а р и с о в а. Да.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Как это оформлялось?

Х а р и с о в а. Как всегда — составляли табели.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Что в них указывалось?

Х а р и с о в а. Что — вспашка.

Я к у б о в. Пляж пахала…

У л и н. Кто подписал платежные документы?

Х а р и с о в а (чуть помолчав). Не помню.

У л и н. Салманова, вы тоже не помните?

К а д р и я (поднимаясь). Нет, я помню. Подписали Сагадеев с бухгалтером, опираясь на решение правления.

У л и н. Вы вели протокол заседания правления по этой поездке?

К а д р и я. Да.

У л и н. Выступал ли кто-нибудь из членов правления, против сохранения заработка?

К а д р и я. Выступали трое. Один из них — здесь, наш истец.

У л и н. Что они говорили?

К а д р и я. Запротестовали, когда Сагадеев сказал: избрать лучших из числа тех, кто работает в нашем колхозе не меньше десяти лет.

У л и н. Сколько человек ездили?

К а д р и я. Сорок.

У л и н. И все за это время получили зарплату?

К а д р и я. Получили.

У л и н. А Сагадеев ездил?

К а д р и я. Да, его избрали.

У л и н. Вы сами ездили?

К а д р и я. Меня тоже избрали.

У л и н. И тоже получили зарплату. (С подчеркнутой медлительностью.) И считаете, что это было законно?

Кадрии вдруг стало не по себе. Халида тревожно взглядывает на нее.

У меня вопросов больше нет.

К а д р и я (устремив взгляд на Улина). В деле, что перед вами, должно быть заключение эксперта.

У л и н. Мы это знаем.

Второй заседатель начинает перебирать кипы документов.

К а д р и я. Эксперт, я слышала, пишет: правление колхоза было правомочно решать данный вопрос в пределах сметы, утвержденной общим собранием колхозников.

У л и н (порывшись в документах). Позвольте огласить заключение второго эксперта. «Решение правления колхоза о сохранении за участниками поездки заработка является незаконным. Составление подложных табелей свидетельствует об умысле скрыть присвоение колхозных денег, что в свою очередь привело к удорожанию продукции в хозяйстве».

К а д р и я (облизнула пересохшие губы). Поездка на Черное море… это было рассчитанным действием председателя. Решимостью пойти на необходимый, оправданный риск. Речь шла о том, чтобы отблагодарить колхозников за прошлые труды, за годы лишения…

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Послушайте…

К а д р и я. …и дать им почувствовать, что они хозяева колхоза!

Х а р и с о в а. Вот именно.

Я к у б о в (председательствующему). Разрешите? (Поднимаясь.) «Оправданный риск»… (Кадрии, с железной хваткой.) Может ли, допустим, директор завода повезти рабочих, служащих на отдых — с бесплатной путевкой да еще с сохранением зарплаты, выбросив на это семь тысяч государственных денег? Может?! Жест купца — вот что это было. (Садится.)

К а д р и я. «Семь тысяч»… В это время колхоз имел пять миллионов чистой прибыли — в пятнадцать раз больше, чем соседние колхозы!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Свидетельница Салманова, богатство еще не дает права на нарушение закона. (Посмотрел на заседателей; Харисовой и Кадрии.) Можете сесть. (В микрофон.) Вызовите свидетеля Вьюгина.

Харисова и Кадрия садятся. Входит  В ь ю г и н.

Вы опоздали, судебная коллегия предупреждает вас: за дачу ложных показаний несете уголовную ответственность. Распишитесь.

Вьюгин расписывается.

Пожалуйста, ваше имя и должность.

В ь ю г и н. Вьюгин Назар. Заведующий консервным цехом колхоза «Красный луч».

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Расскажите суду, как был организован в колхозе консервный цех.

В ь ю г и н (вытер лоб). Вернулся я с фронта на костылях — и стал пожарником. (Жест.) Не по мне работа. Пошел завклубом. Нет таланта. Что за притча? Начал сапожничать. Не по душе было мне и это, да деваться некуда. А тут дети пошли — только успевай. Деньги капали, да еще огород был. Понял: ничего лучше, чем это, у меня уже не будет. Врать не хочу — закладывал. Даже…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (с глухим раздражением). Нельзя ли без истории?

В ь ю г и н (вроде бы и не слыша его). Живу так мирком-ладком, от земли не убегаю; ничего мне неохота — тоска-а… Весной шестидесятого… лежу, похмеляюсь, голова лопается по швам, и тут — вызывает меня Сагадеев. Сидит с парторгом и (показал на Кадрию) секретаршей. «Назар, — грит, — тут у нас идея».

Кудашев улыбается.

Вышел он из-за стола, стал ходить. Смотрит загнанно, осунулся — мослы на спине выпирают. «У нас, — грит, — тяжелое положение. Земли мало, суглинок, севообороты нарушены, структура стада плохая. Бьемся два года — сдвигов нет. Как выбраться из этого?.. «А я почем знаю», — говорю. У меня в голове туман, еле сижу, а он мне: «Вот вспомнил, — грит, — отца твоего — лесника. Как вы до войны с ним огурцы выращивали, консервировали. Ведь вся деревня лакомилась! Откуда вы все это брали?..» Помню, когда я был мальчонком, учитель один отцу моему покойному книгу подарил. Старинную. Вот там мы и прочли о сортах огурца, теперь уже забытых. И решили мы с отцом добиться их многоплодия. Удалось. Радость. А радость негоже переживать в узком кругу. У нас на огороде даже уроки школьников проводили…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Ближе к делу.

В ь ю г и н. Это я для разбежки… «Мы даем тебе, — вдруг грит Сагадеев, — бригаду из женщин. Будете выращивать овощи и сами консервировать. Ну, берешься?» Я растерялся… «А ты верить, — спрашиваю, — что я потяну? У меня ведь грехов много и баб щупать люблю…» «Назар, Назар, — грит Сагадеев, — ты же был лучшим среди нас, когда в школе учились. Взбодрись, браток, помоги». Меня даже пот прошиб от радости. «Ведь чего я всегда хотел, братцы, — уже кричу, — чтоб весело было! Такие консервы сочиню — весь район оцепенеет!»

Колхозники тихо смеются.

И пошло помаленьку, поехало. Летом мы — в поле, зимой — на консервах. Маткин берег, откуда что и взялось, будто я заново родился; как будто мне в мозгу несколько новых извилин вырезали. А бабы мои… они что любят — чтобы за ними походили, да с лаской, с лаской — тогда они все открывают, на все идут. На третий год мы такой цех воздвигли, что твой завод. В город каждый день уходил крытый грузовик с консервами, с парниковыми овощами. «Бабы, — говорю, — нервов не ослаблять, на успехи не обращать внимания, полный вперед!»

У л и н (председательствующему). Можно? (Вьюгину.) На каком сырье работал цех?

В ь ю г и н. На нашем и на чужом.

У л и н. На каком — чужом?

В ь ю г и н (простодушно). Покупали у других колхозов.

У л и н. Что именно?

В ь ю г и н. Ну, капусту, помидоры… Клюкву, специи там у потребсоюза приобретали. А уж сбыт налаживали сами. (Не без гордости.) На четвертый год — уже восемьсот точек имели. Отбоя не было.

У л и н. Вы знали положение, по которому колхоз может перерабатывать только собственное сырье?

В ь ю г и н. Ну?

У л и н. Точнее!

В ь ю г и н. Знали.

У л и н. Знали и нарушали… (Ровно и убеждающе.) Выпускали то, что является монополией государственной торговли и потребкооперации. Покупали у колхозов, вместо того чтобы самим выращивать. По сути, колхоз получал доходы, значительная часть которых не ему полагалась. Выращивали другие, а прибыль, навар присваивали вы, одни.

В ь ю г и н (вытирает пот со лба, задумавшись). Значит, теперь мы сукины дети…

У л и н. У меня больше вопросов нет.

В ь ю г и н (едва сдерживая закипающий гнев). Что же вы не спрашиваете, почему мы (взрывается) у других колхозов покупали?!.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Давайте тоном пониже. И не задавайте суду вопросов.

В ь ю г и н. Это почему же? Думаю, что я имею право. Я имею право!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Садитесь. Вы мешаете работе суда.

В ь ю г и н (замер, растерянно заморгав). Ладно, буду молчать. (Скрипя протезом, тяжелой поступью зашагал по залу.) Если вам от этого легче.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Вызывается свидетель Закиров.

Из двери в глубине  д е в у ш к а  шепотом подзывает секретаря. Секретарь, поговорив с ней, возвращаясь, что-то шепчет председательствующему на ухо.

Хорошо, он сейчас будет вызван.

Входит  З а к и р о в, останавливается. Он среднего роста, поджарый и подтянутый. В глазах его словно какая-то затаенная мысль.

Пожалуйста, ваше имя и профессия.

З а к и р о в. Закиров Вали. Инженер-механик.

У л и н. В каком году вас избрали секретарем парткома колхоза?

З а к и р о в. В шестидесятом.

У л и н. Ушли сами?

З а к и р о в. Меня сняли. Сразу же, как исключили Сагадеева из партии.

У л и н. За что?

З а к и р о в. Я не стоял в стороне, когда он творил дела…

У л и н. …и выпускал продукцию, далекую от сельского хозяйства. Вы поддерживали его?

З а к и р о в (продолжает без всякого выражения). В колхозе я был человек со стороны, родом я из другого района. Пригласил меня к себе Сагадеев. В свое время… он решил судьбу моего отца.

У л и н. При вас открыли цех побочных промыслов?

З а к и р о в. Да, в тот год, как я приехал… колхозники начали вить веревки, делать канаты…

В т о р о й  з а с е д а т е л ь (перебивая). Простите, а из чего?

З а к и р о в. Сагадеев разведал о залежах старого каната в балтийских портах. И договорился, чтобы эти канаты продавали колхозу. В колхозе их раскручивали, из цельных волокон свивали новые — для спортивных обществ. И из негодной части делали каболки, уплотнители — дефицитный материал в строительстве.

У л и н. Как вы на это реагировали?

З а к и р о в. Я возмутился. Тогда Сагадеев собрал стариков и спросил: «Чем занимались здесь предки, до колхоза?» «Мясом и маслом, — отвечают. — Зимой веревки вили, дерево обрабатывали. Хлеба сеяли мало». — «Почему?» «Земля так велит, — говорят, — луга хорошие, трава богатая…» После того Сагадеев мне сказал: «План таков: свернуть на мясо и молоко. Тем более — в магазинах говядины нет. Срочно обновить стадо и строить коровники. Срочно! Да нет средств. Вот мы и открыли промыслы, — говорит, — чтобы пришли деньги». Я опять засомневался: имеем ли мы на то право? А он был как в лихорадке. «На скудную зарплату, — кричит, — не можем наскрести, долг растет. Денег! Хотя бы пятьдесят тысяч, но не в долг! Семь бед — один ответ, А права рождаются — из готовности тяжесть брать на себя!» И тут я сдался… (Прижимает руку к темени.)

Я к у б о в. Так что и пикнуть потом не мог…

У л и н (берет бумагу). Я приведу всего две цифры из финансового отчета колхоза. Рубль, вложенный в сельхозпроизводство, приносил в колхозе сорок копеек прибыли, а подсобные промыслы на каждый рубль давали более четырех рублей. Эту разницу не сотрешь, если даже эффективность основного производства повысить в десять раз! А коли так, стоит ли особо стараться его увеличивать?..

Я к у б о в. Зачем же? Будем есть канаты вместо хлеба…

З а к и р о в (прижимает ладонь к виску и морщится). Не за это осудили Сагадеева…

У л и н (с металлом с голосе). Но с этого все и началось.

З а к и р о в (сжимая голову). Товарищи судьи… у меня страшно болит голова. Мне нужно выйти, принять лекарство.

Сагадеев, сидевший не меняя позы, оборачивается к Закирову, пристально смотрит на него. Где-то на улице тихо заиграло радио.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Я прошу вас не покидать здание суда.

З а к и р о в  уходит.

(В микрофон.) Пригласите товарища Баимова.

Входит  Б а и м о в. Он холодновато-сдержан. Лицо по-своему приятное и внушительное. Глаза глубоко посажены. Ему пятьдесят шесть лет.

Б а и м о в. Я прошу простить меня — в дороге машина сломалась.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Назовите, пожалуйста, ваше полное имя и должность.

Б а и м о в. Баимов Даут Усманович. Секретарь райкома.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Судебная коллегия просит вас охарактеризовать подсудимого и его деятельность в качестве председателя колхоза. Давно ли вы его знаете?

Б а и м о в. Как председателя колхоза знаю шесть лет. (С простотой и сердечностью.) В первые годы моей работы отношение у нас к Сагадееву было хорошее. Трудился нормально, был трезв. Он говорил, только цифрами, добавляя при этом: «Это выгодно», «А это не выгодно». (Сморщил лоб.) Должен сказать, среди причин, объясняющих деловые удачи и срывы, есть одна, неизменная везде. Причина эта — руководитель. Сагадеев умел увлечь людей… Но вскоре его положительный заряд изменился. Появилась уверенность: раз я предприимчив, мне все дозволено…

Мужской голос по радио поет мягко, едва слышно.

Мы оказались в сложном положении. Официально колхозам разрешено развивать подсобные промыслы: дают дополнительный доход. Но они у Сагадеева скоро поменялись местами с основным производством. Это вело к углублению неравенства в положении колхозов. В соседних хозяйствах люди получали меньше, хотя работали не хуже. Мог ли Сагадеев получать миллионы, везти колхозников на отдых, сохраняя им заработок, не будь у него промыслов, откуда ему деньги так легко текли? Могли ли мы оставаться нейтральными, когда искривлялась в колхозе вся хозяйственная линия?.. Мы предупреждали Сагадеева, даже наказывали. Он продолжал свое. А в последнее время стал вовсе неуправляем. Ни с кем не считался. А у себя либеральничал. Показывал себя щедрым за счет колхоза: мог запросто подарить доярке колхозную корову. Это создавало ему определенный авторитет. (Вздохнул.) У каждого есть право честно заблуждаться, если человек осознает свою ошибку. К сожалению, этого-то с Сагадеевым не случилось… А когда обнаружились большие нарушения, он был исключен из партии. Вот и все, вкратце.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Скажите, пожалуйста: какое место занимал колхоз в районе — при Сагадееве?

Б а и м о в. Да, колхоз выглядел более выигрышно, нежели другие хозяйства. С точки зрения экономики он добился немалого… Но, не уяснив моральное, человеческое измерение этой экономики, не понять ее значимости, а также виражей в карьере Сагадеева.

Приглушенно поющий голос умолкает.

Я не берусь определить, что такое уважение. Но в понятие это несомненно входит признание той правды, что нельзя строить свое благополучие на слабостях, на нуждах других; на оголтелом предпринимательстве; на ожесточенной погоне за прибылью. Мы многое Сагадееву прощали. Замашки его слабостью считали. Однако когда колхозное строительство превращается в биржевую игру, когда общественная собственность становится групповой, когда принцип «обогащайся!» внедряется в сознание колхозников, когда колхоз, наконец, становится замкнутым кругом, строго охраняющим свои привилегии, и все это заявляет о себе… мы уже не можем мириться. Ибо такая политика не может не выработать психологию стяжателя, рвача. Гори весь свет огнем, было бы одному мне хорошо… Это маска благополучия. Без которой, кстати, Сагадеев чувствовал себя неуверенно. Да это и понятно. Тут его можно сравнить с капитаном судна, когда перед ним светит не один, а два маяка, показывающие в разные стороны. (Слегка вздохнув.) Без аварии тогда не обойтись. Что в данном случае и произошло.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (взглянув на заседателей и Улина). Вопросы будут?

У л и н. У меня нет.

Заседатели отрицательно качают головами.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Подсудимый, у вас будут вопросы?

С а г а д е е в. Нет.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (Баимову). Спасибо. (Коротко пошептавшись с заседателями.) Объявляется перерыв на десять минут.

Вдалеке поезд стучит колесами. Колхозники сидят не шелохнувшись. Кадрия широко открытыми глазами смотрит перед собой, и рука ее прижата к горлу.

Затемнение.

Загорается свет над столиком с телефоном.

У л и н (набрав номер). Мам, ну что? Увезли?.. Я на суде. Нет, продолжается. Значит, это родовые схватки?.. А ты туда зачем?.. (Слушает.) Если что, позвони мне оттуда… Да.

Свет над столиком гаснет. Освещается зал заседаний. У окна вдоль стены на стульях молча сидят подавленные  К у д а ш е в, С а у б а н - а п а, В ь ю г и н и  Х а р и с о в а.

С а у б а н - а п а. Выходит, ты вчера еще приехал?

В ь ю г и н. Я должен иметь запас времени. (Вытянув протез.) Иначе как же мне угнаться за вами. (Понимая общее настроение.) Устроился вчера в гостинице, думаю — дай-ка на город погляжу. Иду, смотрю — мужики бегут. Один, молодой, сбил женщину, вдарился в меня, я цап его за шкирку: «Куда спешишь? На стадион?» «Какой стадион?» — спрашивает. «В библиотеку?» — «Какая библиотека?» — «Так куда же?!» — «Хоккей, — грит, — сегодня, по телевизору». — «Ах, мать-перемать, что же ты из-за этой дури людей калечишь?..» Вдруг слышу: «Вы что тут хулиганите?» Оборачиваюсь — девушка. Это она мне, оказывается. (Виновато.) «Извините, — говорю. — Больше не буду». И пошел. (Стряхнув пепел в коробку от папирос.) Иду, смотрю — ресторан. Дай, думаю, ублажу себя маленько.

Кудашев хмыкнул.

Сижу один, закладываю, размышляю… Тут музыка заиграла — начались танцы. Ма-аткин берег, что тут поднялось — не разберешь, где мужик, где баба, все задом подрыгивают, хапают друг друга, шум, гам, свист… (Наклонив голову в сторону Харисовой.) Веришь, вышел оттуда: что в голове, что в кармане — хоть шаром покати.

Кудашев и Харисова тихо смеются. Саубан-апа сидит, опустив меж колен руки, и словно пытается решить трудную для себя задачу.

У меня такое впечатление: люди из кожи вон лезут, чтобы развлечь себя…

Отдаленно грохочет гром.

С а у б а н - а п а (вполголоса). Детки мои, туго дела-то идут… Так ли?.. С чем вернемся?

К у д а ш е в. Похоже, нам не вывернуться…

В ь ю г и н. Эх, сейчас бы мне грамм сто…

Появляется  С а г а д е е в  вместе с  к о н в о й н ы м и. Он еле заметно прихрамывает. Колхозники встают, Сагадеев приостанавливается, будто что-то припомнив.

К у д а ш е в (неожиданно для себя). Дядя Мурат, наших спортивных лошадей продали. И ипподром закрыли.

Сагадеев смотрит на Вьюгина.

В ь ю г и н. Чехи у нас скакунов искали. Вот им и продали. Сказали — накладно, блажь.

Ни словом не отозвавшись, Сагадеев идет на свое место и садится.

Мда. (От обжегшей вдруг мысли.) Короче, нервов не ослаблять. Еще такое может взыгра-ать — зад вспотеет. (Посмотрев на часы.) Пора.

Все идут по своим местам. Появляется З а к и р о в, за ним — К а д р и я, Х а л и д а. Входят  Б а и м о в, Я к у б о в. Из двери в глубине показываются  с у д ь и. У л и н  вместе с Якубовым проходит за свой стол. Рассаживаются. Садятся и все остальные.

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Действие не прерывалось[6].

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Все присутствующие свидетели опрошены. Судебная коллегия переходит к допросу подсудимого.

К а д р и я (сразу же поднимаясь). Товарищ председатель… мы еще не все сказали.

Улин вскидывает на нее глаза.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Простите, вам дали возможность высказаться по обстоятельствам дела.

Х а р и с о в а. Вы услышали только то, что хотели услышать.

В ь ю г и н. Все в полном порядке, больше мы не нужны. Напрасно триста верст махали…

К у д а ш е в. Нам и на районном суде не давали говорить. Только отвечай на вопросы…

К а д р и я (невинным тоном). А разве Верховный суд республики не указал… при новом рассмотрении дела — более тщательно исследовать все показания?.. Я прошу суд выслушать меня еще раз.

Улин ждет, что ответит председательствующий.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (коротко посовещавшись с заседателями). Что вы хотите сообщить?

К а д р и я. Я бы хотела рассказать всю жизнь Сагадеева в колхозе. Но я не могу, не имею такой возможности… Да, он был скор на решения, человек внезапных действий. И многие из тех, кто осуждал его за это, мало что знали о людях, с которыми вместе работали или которыми руководили. (Загораясь.) А он знал каждого из нас, знал, кто чем болен, кто кого обманул, кто добр, а кто злобен, у кого нужда, а у кого прихоть, блажь. (Бросив на Баимова короткий взгляд.) «Мог запросто корову подарить»… Это он (показав на Халиду) ей выделил: она отдала колхозу все — молодость, красоту, жизнь под коровами просидела, да еще четырех детей растит, без мужа, одна. Чего она видела? Уж такая выпала ей судьба. И проси она две коровы, он не посмел бы отказать.

Х а р и с о в а (тихо). Да.

К а д р и я. «Стал неуправляем»… А что же им управляло — все эти семнадцать лет, до последнего дня, когда застывал, видя наш дремучий эгоизм, когда смеялся над собой, и при всех людях, когда оплакивал смерть каждого колхозника, когда делился тем, что открыл, что вычитал, сгорал и мок, сиял и бледнел? И цена всему, через что он прошел, что сделал, — снятие с работы, исключение из партии, суд и три года. (У нее перехватывает горло.) Почему мы такие жестокие? Неблагодарные? Кто виноват в этом?

Я к у б о в (глядя на нее в упор). Судят его не за то, что краснел и бледнел. Правда в том…

К а д р и я. Лучше бы умереть — вот в чем правда!

Отдаленный гром. В лице председательствующего что-то дрогнуло. Саубан-апа затуманенными глазами поводила по сторонам.

Я к у б о в. Извини, Кадрия, ты тут не можешь быть объективной.

К а д р и я. Почему?

Я к у б о в. Сама знаешь.

К а д р и я. Что, была любовницей?

Я к у б о в. Тебе видней.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (поглядев на Якубова, стукнул пальцами по столу; Кадрии). Я вас прошу говорить по существу.

К а д р и я. Я по существу.

Откуда-то зазвучал далекий, еле слышный голос. Песня, сдвинув что-то в душе, обрывается.

(Глядя перед собой, негромко.) Мурат Гареевич… помните, когда я вернулась с летней сессии, перешла на последний курс, о нас уже болтали всякое. Я была готова на все. Я ждала, верила — вот-вот свершится. Через неделю вы мне сказали: «Давай так: последний курс окончишь очно». И вместе с Саубан-апа повезли меня… устроили в институт и на вокзале, прощаясь, сказали — при Саубан-апа: «Кадрия… я всегда помнил, что твой отец покойный был моим другом, лучшим другом. Немало мы с тобой вынесли, вынесем и это… Будь счастлива, родная. Прощай». У меня потемнело в глазах. Я как стояла — так и осталась стоять… (Проглатывает комок в горле.)

С а у б а н - а п а. Все так, так было.

Второй заседатель смотрит на Кадрию не сводя глаз. Сагадеев сидит, низко согнувшись.

К а д р и я. Я не знала тогда, какая туча на вас надвигалась. Я не поняла, что вы берегли меня… (Властная память в ней вдруг берет верх.) Мы много можем сказать только о человеке, с кем были несчастны. Пусть он трижды виноват, преступник, но лишь с ним я знала, где я, верила — не зашибусь, не о том думала, что было, а о том, что будет. Да, я не могу быть объективной. Но перед вами — люди, колхозники, которые прожили с ним семнадцать лет, все пережили. Разве им нечего сказать?! (Опускается на стул.)

С а у б а н - а п а (поднимаясь). Товарищ судья… тут прокурор меня спрашивал, понимала ли я, что поездка эта — на Черное море — была преступлением. Мне плохо стало. Я отвечу.

Председательствующий обменивается взглядом с заседателями.

(Глядя куда-то вдаль и будто рассказывая кому-то другому.) «Послушай, — сказал мне как-то Мурат, еще до поездки, — ты присматриваешься к своим людям?» — «А что, говорю, работают». — «Это верно, — он мне, — слов нет». В самом деле: мы от земли и скотины получали уже намного больше, чем в других колхозах. (Точно самой себе.) Чего только мы не делали с нашей землей — такой бедной… Все обработали. Оставался пустырь, гектаров двадцать, там ничего не росло. Построили оранжерею, засеяли цветами. Сорок пять рублей дохода получали с каждого метра. Каких только цветов…

У л и н. Да при чем тут цветы?..

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Ну почему же?..

С а у б а н - а п а (тихо вздохнула). О чем я хотела сказать, дай бог память…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (как-то особо уважительно). Пожалуйста, покороче.

С а у б а н - а п а (тут же вспомнив). «Работают, слов нет, — говорит Мурат. — Проснулся утром: поле, коровник, навоз, ужин, сон — так изо дня в день… замкнутый круг. А не скрывает ли он от нас правду о человеке?..» — «Куда ты гнешь, — я разозлилась, — чего ты хочешь?..»

У л и н (задвигался на стуле). Простите, я вынужден…

С а у б а н - а п а (словно бы и не слыша его). Я поняла это, когда они с Назаром привезли нас в Севастополь; повезли в Одессу, в Керчь, где они оба воевали, кровью истекали; поняла, когда мы по братским могилам ходили, плакали вместе со всеми, что там стояли, — ведь многие из нас были вдовами, женами погибших; поняла, когда мы по морю плыли, на людей глядели, на закаты, думали, как быстро пролетели наши годы…

Вдалеке чуть слышны звуки органа.

(С глубокой интонацией, словно вновь воочию видит то, о чем вспоминает.) Женщины наши как-то засветились все, загорелись, все такие милые; мы не могли наговориться, будто затем только и приехали сюда, чтобы вылить свою душу, освободить себя от выпавших нам переживаний, а не пузо греть на солнышке, не жир сгонять, как другие. И оказывается, трудно носить это бремя. А скинув его, делаешься мягче — тебе легче прощать и получать прощение. И плакали мы, и смеялись, пели хорошие песни и долго молчали, думали об жизни… А то ведь мы-то все вперед, вперед, задыхались уж, запинались — куда там задуматься… Какими же счастливыми вернулись мы домой, будто заново родились все… Никогда не забыть мне эту поездку, что бы там ни говорили. До конца жизни буду помнить… (Медленно садится.)

Наступает короткое молчание. Все только переглянулись, и каждый подумал о своем.

У л и н (более мягким тоном). Я понимаю, что вы испытывали в этой поездке. Уважаю ваши чувства. Но речь идет о другом: о незаконном получении — причем целой группой — зарплаты по фальшивым документам. (Непререкаемо.) Вы же ездили на деньги, которые вам не полагались, получили обманным путем. Почему об этом никто не задумывается? Уж тем более вы, старая коммунистка.

Х а р и с о в а (встает). Дайте-ка мне слово. (Похоже, что редко кому удается навязать ей свою волю.)

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (коротко посмотрев на заседателей, добродушно-настойчиво). Свидетельница, мы ограничены во времени. Если у вас есть что сообщить по делу, то пожалуйста… если нет…

Х а р и с о в а. Вот уж двадцать девять лет я трактористка, все в одном колхозе. Как села в семнадцать лет на трактор, так и не слезаю. Хотя силы уже не те. (Вздохнула.) Первый раз мы его увидали тогда, Черное море. С непривычки да с невидали я все охала: сплошное веселье… За двадцать семь лет я не была в отпуске. Знай ишачила. Пятерых-то детей надо кормить, одеть — муж с фронта инвалидом вернулся. Потом и его лишилась. Я не знала, что такое воскресенье… Здесь спрашивали: может ли директор завода везти рабочих на отдых, сохраняя им зарплату? А можно двадцать семь лет работать без отпуска?

Председательствующий с прищуром смотрит на нее. Второй заседатель сидит сжав губы. Якубов, взяв один из томов, лежащих перед ним, начинает листать его, ища что-то.

И вот недавно бухгалтер мне говорит: «Если собрать все твои отпускные да выходные, то можешь пять лет получать зарплату, ничего не делая»… Вот ведь какие дела-то. А вы увидели эти несчастные сто двадцать рублей, которые мне дали… Мы не такие, какими нас считает гражданин прокурор. Мы не хапуги, но и не кролики. Мы — колхозники! Колхоз — это жизнь. По крайней мере для нас. (Садясь.) Да и для вас тоже, полагаю…

В ь ю г и н. Мать честная…

Х а р и с о в а (поднимаясь). Еще слово… «Либеральничал»… (Кивнув на Сагадеева.) Да он за один брак, худую работу человека раздавить мог! Неужели мы такие простофили, дети малые? (Садится.)

Я к у б о в. Можно огласить один документ, потом задать вопрос?

Председательствующий, глянув на него, кивает.

Показание главного бухгалтера колхоза. В данное время он болен. (Читает.) «Я был против сохранения зарплаты за участниками поездки на Черное море. Сагадеев сделал мне внушение и сказал: «Ты в колхозе человек новый и не знаешь обстоятельства». Я ему заметил: «Обстоятельства везде одинаковые, и на беззаконие меня не толкай». Однако под давлением Сагадеева я подписал документы вторым. В чем раскаялся и помогал следствию». Харисова сама, видно, того не желая, проговорилась: Сагадеев мог раздавить человека. Кудашев, может, ты скажешь, как он с тобой обошелся, тебя искалечил?

К у д а ш е в. А тебе, собственно, какое дело?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (мягко). Вопрос поставлен, пожалуйста, отвечайте.

Кудашев встает. Колхозники напряженно ждут, что он ответит.

З а к и р о в. Скажи как есть.

К у д а ш е в. Я тогда еще прорабом был. Поддался уговорам строителей — детишки, пожалей — и завысил объем работ. Оформил — не подкопаешься. Назавтра иду по полю — Сагадеев. «Ну как, — говорит, — идешь прямо или криво?» — «Прямо», — говорю. «Прямо?..» И ка-ак даст по шее! Я отлетел. Лежу, кровь из носа булькает, голову не могу поднять. А он сидит возле. «Я тебя, — слышу, — из утробы мамы твоей вытаскивал. Ты в поле родился — за неделю до войны; мы с отцом твоим покойным сено косили. Я тебя на руках в деревню понес. Потом выучили, колхозную стипендию платили, в люди вывели. А теперь мне — нож в спину. Мало других? Ты-то зачем? Хотя бы ради памяти…» Смотрю — весь бледный, губы дрожат… Пришел к строителям и заорал: «Сволочи, деньги на стол — или катитесь вон!» (Как-то раздумчиво.) После того у меня полгода голова дергалась, еле вылечился…

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Ничего себе…

Я к у б о в. То-то и оно.

К у д а ш е в. Недавно я вычитал у Маркса: «Все подвергай сомнению». (Сел.)

Улин переводит взгляд на председательствующего, желая сказать что-то, но не успевает.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. У меня вопрос к Закирову.

Тень недовольства проходит по лицу Улина. Закиров встает.

Сколько вам было лет, когда вы стали секретарем парткома колхоза?

З а к и р о в. Двадцать два.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Стали после чего?

З а к и р о в. После Тимирязевской академии.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Теперь в том же колхозе… инженер-механик?

З а к и р о в. Пока да.

В ь ю г и н. Если хотите знать, он написал диссертацию. (Вставив слово, снова угас.)

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. О чем? По какой теме?

З а к и р о в. По усовершенствованию топливной аппаратуры тракторов. Словом, по мотору.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. И защитили?

З а к и р о в. Только что рекомендовали к защите.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Рекомендовал кто?

З а к и р о в. Кафедра Тимирязевской академии.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Говоря о Сагадееве, вы обронили фразу: «Решил судьбу моего отца». В каком смысле?

Все кроме Баимова и Сагадеева смотрят на Закирова.

Пожалуйста, если можно.

З а к и р о в (ни к кому особенно не обращаясь, с тем же хладнокровием, ровным голосом). В пятьдесят втором году отец мой был начальником политотдела МТС… Как-то ехали вдвоем со вторым секретарем в район. В пути разговорились. Отец возьми и скажи: «Мы боимся быть зрячими и предпочитаем быть слепыми». Секретарь промолчал, а по приезде доложил первому. Созвали бюро. И слова отца истолковали так, что его исключили из партии, сняли с работы. Дело послали выше. Все остальное я узнал потом в обкоме партии. Дело поручили инструктору обкома — нынешнему подсудимому, Он просмотрел материал и сказал заведующему отделом: «Не вижу ничего крамольного». Тот опешил. «И шефу так доложим?» (Слегка подчеркнуто.) — «Доложим». Секретарь обкома выслушал и тоже опешил. «Может, ты и первому так скажешь?» — «Придется». Пошли.

Отдаленно грохочет гром.

Первый секретарь выслушал и спросил: «А ну, скажи, почему ты считаешь, что мы боимся быть зрячими и предпочитаем быть слепыми?»

В ь ю г и н. Ишь ты…

З а к и р о в. «Коммунисты, — отвечает наш герой, — имеют право критиковать самих себя. Если это неверно, надо перечеркнуть Устав партии. — И продолжает: — Этот начальник, видно, честный человек. Ехали они вдвоем, свидетелей нет, он мог сказать — клевета. Тогда досталось бы второму». Тут первый секретарь всех выгнал из кабинета… Скоро отца восстановили в партии и на работе. А могло повернуться совсем по-другому… Тогда Сагадееву не посчастливилось бы сидеть сегодня здесь.

Вьюгин криво усмехнулся. Председательствующий с какой-то новой приглядкой взглянул на Сагадеева, потом невольно посмотрел на Улина. Их взгляды встречаются.

У л и н (на этот раз его взгляд холоден и тверд). Разрешите?

Председательствующий кивает.

(Закирову.) Я должен напомнить — на суде побеждает не послужной список, не похвальные отзывы, а право, и только право. Речь идет о закулисной деятельности в сфере деловых отношений, искривлении политики в вопросе оплаты, точнее — об их следствии, о фактах нарушения закона. Только в этих рамках должно рассматриваться данное дело.

З а к и р о в (все поджидая подходящего момента, чтобы приступить к главному, о чем собирается сказать). Факты — свет лишь с одной стороны. Их не понять в отрыве от жизни… и от жизни самого человека. Случай, о котором я рассказал (Улину), по смыслу глубже «похвального отзыва». Не о том ли он говорит, что можно не склоняться в подобных ситуациях и все же остаться в живых?.. Никто у нас не мог противостоять — у себя — реформам-выкидышам, которые печенки проедали, «авторитетам», у которых бывало семь пятниц на неделе, — сей кукурузу, ликвидируй лошадей, личную скотину…

Неподалеку грохочет гром.

(Взглянул на Сагадеева.) Один он у нас смог, осмелился. Я испугался за него и стал умолять: давай свертывать подсобные — из-за них его собирались снимать. Тогда-то я понял…

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Что вы поняли?

З а к и р о в. Он осадил меня вопросом: «Чем мы выиграли войну? Только оружием? Нет, и отличной памятью! Было что вспоминать, чем дорожить. Почему крестьяне покидают землю? Мы успели отравить им память! (С чувством.) Надо расшатать ее, их больную память, и навязывать здоровую. Пока не поздно. Деньги нужны для этого! Чуда не жди». (Иным тоном.) Смелость — это еще не оригинальность. Она хороша, когда подталкивается тревогой… Так бы и сняли его тогда, но тут состоялся Пленум ЦК. Шестьдесят пятого года. Призыв к личной инициативе, экономическим методам управления… лучше применяться к земле, на которой живешь, — все это совпало с тем, что уже делал Сагадеев.

Улин взглядом и движением бровей просит у председательствующего разрешения.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (кивнул ему; Закирову). Спасибо.

Закиров садится.

У л и н. Закиров. (Неопровержимо.) Человек, как я понимаю, — это то, что он есть сегодня. И всегда неловко, когда сегодняшнее человека начинают подпирать его прошлым. Прошлое его обретает вес только в связи с его настоящим.

Председательствующий внимательно смотрит на него, словно почувствовав его железную хватку.

Товарищ председатель. Как я и предполагал, повторные сообщения свидетелей ничего нового не добавляют по существу. Мы топчемся на месте. Поэтому я настаиваю на прекращении подобных показаний.

Я к у б о в. Я поддерживаю.

В ь ю г и н (грузно поднимаясь среди напряженного молчания зала, сдавленным, хрипловатым голосом). Я прошу дать мне слово. У меня есть кое-что новое. (Скрипнув протезом, опирается на здоровую ногу.)

Во взгляде Улина — требование не отклонять его ходатайство.

Второй заседатель что-то шепчет председательствующему на ухо; тот оборачивается к первому заседателю; из ее жеста и шепота трудно понять что-либо.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (Улину). Простите. (Вьюгину.) Что вы хотите сообщить нового? Только по делу.

В ь ю г и н (с ходу). В страшную засуху, два года подряд — вы ее должны помнить, — мы вылетели бы в трубу, порезали бы весь скот, растеряли людей, если б не было у нас консервного цеха, подсобных промыслов, деятельность которых прокурор назвал чуть ли не экономической диверсией! (С жаром.) Мы выдержали эти два года, когда все выгорело, и сохранили заработок людям еще и потому, что десять лет укрепляли хозяйство, всего накупили, понастроили, вернули колхознику веру в труд, в колхоз! В засушливые годы мы не взяли у государства ни одного рубля. Если бы мы позволили засухе застать нас врасплох, вырезали бы всю скотину, взывали к государству о помощи, как делали это другие, нахапали бы кредиты, ссуды, а потом бы обивали пороги, чтобы их списали, — вот тогда, по-вашему, мы поступили бы правильно и все было бы законно!

Х а р и с о в а. Вот именно…

В ь ю г и н. Три года назад в нашем колхозе проводили семинар. Руководителей колхозов, совхозов из нескольких союзных республик. Вместе с учеными. Что же они писали в нашей многотиражной газете? (Разворачивает газету.)

У л и н (председательствующему). Это отвлечение суда от существа дела.

Второй заседатель что-то шепотом доказывает председательствующему.

В ь ю г и н. Я займу всего минуту…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (Улину, извиняющимся тоном). Давайте послушаем. (Вьюгину, сухо и строго.) Только коротко.

В ь ю г и н. Директор павильона экономики сельхозпроизводства ВДНХ. (Читает, еле сдерживаясь.) «Павильон родился в муках. Скептики говорили — едва ли найдем материалы об экономических достижениях сельхозпредприятий. Не будь таких колхозов, как «Красный луч», не было бы и павильона». Профессор Института экономики сельского хозяйства: «Красный луч» отвечает всем современным требованиям». Председатель колхоза, Герой Соцтруда. Белоруссия».

Баимов оборачивается к Вьюгину, точно намереваясь что-то сказать.

(Упрямо.) «Когда я ехал в этот колхоз, думал — нам полезно будет посоревноваться. Теперь вижу: мы конкурировать не можем. Надеюсь, скоро товарищ Сагадеев будет носить звание Героя Труда».

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Достаточно.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (Вьюгину). Это где опубликовано?

В ь ю г и н. В многотиражке колхоза.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Колхоза, где председателем был Сагадеев?..

В ь ю г и н. Да.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (заметно поморщившись). Спасибо.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Можете сесть.

Вьюгин уставился на первого заседателя. Рука с газетой так и замерла.

Б а и м о в. Позвольте мне? Председательствующий Пожалуйста.

Сжав губы, Вьюгин опускается на стул. На лице его нет торжества победителя.

Б а и м о в (поднимаясь). Я не навязываю суду своего мнения, но хочу сказать — «эмоциональный» суд здесь явно недостаточен, он не задевает самого существа явления. (Точно в кругу сочувствующих ему людей.) Дело с Сагадеевым осложнялось еще тем, что он имел вдохновителей; они расхваливали его, глядя на вещи со стороны, видя лишь то, что лежало поверху… Да, деньгами тебе дается сила. Только всегда ли она бесспорна, всегда ли сопутствует победе?.. Поневоле вспоминается мне признание одного — одаренного — писателя, как он стал зарабатывать деньги выступлениями. Шло время, и вот вдруг обнаружил: говорить стало легче, чем писать…

Я к у б о в (невольно). Хе.

Б а и м о в. Конечно, он приносил свою пользу. Но где же книги, его детища? Благополучие оказалось мнимым. Мастер обессилел. А слова ушли вперед… Когда побочное дело становится отцом благополучия, такой отец начинает поедать своих детей… Толкать крестьян на то, чтобы зашибали деньги побочным делом, — это значит отучать их от земли. Крестьянский труд оправдан, надежен только привязанностью к земле.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (раздумчиво и тихо). Да.

Б а и м о в. Что хотят доказать свидетели? Колхоз был богат. Но вот тот же факт с обратной стороны. Когда мы Сагадееву говорили: ты богат — забудем, за счет чего, — раз ты вырвался, то подтяни соседей, это даст вашему богатству глубину, протяни им руку, помоги, — он показывал чуть ли не кукиш… Хочешь далеко пойти — умей жить и ничего не выпускай из рук. Сила — вот источник права. Я — это то, что имею, а не то, что вокруг меня. При такой морали ускользает самое главное — духовное, идеологическое обеспечение твоего дела. Тогда даже случайность начинает работать с точностью закономерности. Я должен был сказать об этом, имея в виду, что понять это важно не только судебной коллегии. (Садится.)

В т о р о й  з а с е д а т е л ь (не допуская паузы). У меня снова вопрос к Закирову.

Улин, выразительно вздохнув, покачал головой. Закиров поднимается.

Какую позицию вы занимали, когда Сагадеева исключали из партии?

З а к и р о в (с каким-то смирением). На парткоме колхоза на какой-то момент казалось, что удастся спасти Сагадеева… Решил один голос. На бюро райкома, где я присутствовал, против исключения выступили двое — первый секретарь райкома комсомола и директор совхоза. Они были в меньшинстве.

Коротко прогремел гром.

(Теперь он более сосредоточен, чем когда бы го ни было; без укора.) Даут Усманович, вы же поддерживали его, советовались с ним. В первое время. Что потом-то случилось?

Б а и м о в (непринужденно). Мы с ним не конфликтовали. Лично мне он…

З а к и р о в. …не сделал зла?

Б а и м о в (невозмутимо). Что ж, пусть будет так.

З а к и р о в. Сагадеев не раз выручал район. Говорю «Сагадеев» — в последние годы я почти все время болел, после сотрясения мозга. Так вот, в год засухи, когда в других хозяйствах резали скот, он скупил у них более тысячи голов телят.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. У него не было засухи?

З а к и р о в. Предыдущий год был урожайным, соломы было очень много. Осенью и весной колхозы сожгли ее в скирдах — пахать мешала. А Сагадеев — нет. Хотя у нас был годовой запас кормов. На соломе и запасе он сохранил и свой скот и вырастил тех телят — в последний год пятилетки. И дал столько мяса… Я могу подтвердить цифрами. И район вышел в передовые. По мясу.

С а у б а н - а п а (с отсутствующим видом, тихо). Господи, куда все это ушло?..

З а к и р о в. Дауту Усмановичу тогда дали орден Ленина. А одному председателю колхоза присвоили звание Героя; хотя ему было далеко до Сагадеева. А Сагадееву — ничего…

Б а и м о в. Ты же знаешь…

З а к и р о в (будто и не слыша). Я вышел из больницы и пошел к нему… и застал в поле. «Друг ты мой, — вздохнул он, — когда-либо я ходил у них в любимчиках? Тем более сейчас — вон следствие ведут… — И глядел на колхозников, что в поле работали. — Вот они — мое счастье и награда. Больше я ничего не хочу». Это было сказано с такой грустью и достоинством — я не нашелся что ответить…

С а у б а н - а п а (глубоко задумавшись, слегка кивает). Он знал не только радость, но и горе своей победы…

З а к и р о в (задержав взгляд на Баимове). Вы помните, как у нас проездом был работник ЦК? Осмотрев хозяйства, собрал маленький актив и спросил: «Как же так, товарищи, у вас один колхоз, по подсчетам Госплана, ушел на двенадцать лет вперед?! Почему такой разрыв, другие отстают?» А в подтексте было: значит, вяло работаете?..

Баимов, оборачиваясь, намеревается что-то сказать, но не успевает.

(Ему в лицо.) Сагадеев бросил всем вызов и — как яркий маяк — высвечивал все вокруг и обессмысливал вашу работу. Вот почему его все одергивали — не вырывайся! — а он бежал, бежал вперед. Это граничило с безумием. Но то было «безумие», устремленное в будущее!

Все сидят не шелохнувшись.

И еще одно… (Пронзив Баимова коротким взглядом.) Сагадеев мыслил лучше и быстрее, чем мы с вами, и был образованнее. (Накаляясь.) Тома Ленина, тома ученых стояли у него все в закладках, это было его оружием. Обо всех переменах он имел точное, глубокое мнение, и плохо тому приходилось, кто пыжился перед ним — лишь по чину. На партконференциях его выступления ждали кто с нетерпением, а кто — с тревогой. Он называл стул — стулом, а боль — болью; прямое слово, считал он, — это и будет по-ленински. (Слабая улыбка кривит его рот.) Долго ли станут терпеть такого человека?.. (Лицо становится жестким и раздумчивым.) Да, необычность человека необычного не так страшна, оскорбительна, как необычность человека обычного…

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Простите, я не совсем…

З а к и р о в (не обращая на нее внимания). У него, как видите, внешность самого обычного смертного. И всего-навсего председатель колхоза… Как же он может, смеет пророчествовать, критиковать, учить! Он же опасный… И жизнь человека перелицевали в житие злодея…

У л и н. Товарищ председатель…

З а к и р о в. Партия сильна потому еще, что ценит сопротивляемость человека, его твердость. А для нас часто человек, попавший в номенклатуру, проваливший не одно дело, переставляемый с места на место, податливый, как вата, ценнее…

У л и н (решительно). Я заявляю протест.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Поддерживаю.

Я к у б о в. Я тоже поддерживаю.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. Я против протеста.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Протест принят. (Закирову.) Вы что-то еще хотите сказать?

Сагадеев теперь полностью в происходящем. Отблески мук, отчаяния, прозрения колхозников еле уловимо отражаются на его лице. Оно то смягчается грустной улыбкой, то покрывается бледностью, то становится сосредоточенным, он ошеломлен неожиданной искренностью выступающих.

З а к и р о в (опустив голову, осевшим голосом). Я виноват перед Сагадеевым… Муратом Гареевичем. Будь жив мой отец, он бы это мне не простил… Да, я болел. Но это не оправдание. Мы все, его друзья, и те, кто шли к нему прислониться, набраться тепла, ума, когда в том нуждались, переоценили его силу. И верили: возьмет верх правда. Он был силен, когда за других боролся, а пришел день постоять за себя — у него силы и не оказалось. И мы прозевали эту минуту… Но одна мать сказала о своем сыне: хорошо, что ему разбили сердце — теперь он будет действовать. Драма произошла не в нашем колхозе, а обнаружилась в нашем колхозе. (Садится.)

У председательствующего брови наползли на глаза.

Х а л и д а (словно очнувшись, поднимает голову и встает; негромким голосом). Можно мне? (Голова ее чуть заметно дрожит, она точно в ознобе.)

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Простите…

Х а л и д а (ни на кого не глядя). Юнусова Халида… доярка.

К у д а ш е в. Та самая, которой корову подарили…

У л и н. Товарищ председатель, обвинение протестует против сообщения человека, не вызванного в суд.

Халида тем временем останавливается почти что возле Сагадеева, приглаживая волосы медленным, выжидательным движением, как человек, готовящийся к схватке.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь (Улину). Я бы не хотела, чтобы присутствующие в зале ставили под сомнение даже справедливый приговор только потому, что мы кому-то не дали слова. Я прошу выслушать гражданку, если она хочет дать показания.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (посмотрел на первого заседателя, на Сагадеева и, видя, что оба, потупившись, молчат). Просьба удовлетворяется.

Х а л и д а (словно и не слыша). Я тоже виновата… Нас так обрабатывали, внушали: Сагадеев — противник нашей линии, преступник… капали, капали… я тоже поддалась. Что я понимала?.. (Тем же исповедальным тоном, ни к кому не обращаясь.) Глаза мои открылись, когда прошлой осенью новый председатель выступал на собрании, говорил, — колхоз получил небывалый урожай капусты, и Баимов расхваливал его; мол, колхоз является школой, образцом для других хозяйств, колхоз после Сагадеева идет вперед, а не назад, как путали некоторые. Тогда я не выдержала, выступила: какой же небывалый урожай, если посадили сто сорок гектаров, а показали — сто, чтобы превысить урожай? Какой же образец, если себестоимость молока — тридцать копеек, а продаем за двадцать пять? Был колхоз школой при Мурате Гареевиче, когда молоко обходилось в девятнадцать копеек. После Баимов отвел меня в сторону и сказал: «Ты что делаешь? Мы тебя депутатом райсовета выбрали, а ты что делаешь?» Я ответила: «Не могу черное называть белым, вот и все. Что сделал Сагадеев, то и есть. Нарастающего нет».

С а у б а н - а п а (глядя перед собой, шепотом). Господи… Господи…

Х а л и д а (застыв на мгновение). Когда Мурата Гареевича исключали из партии, я была членом парткома. Половина членов были уже новые, пришлые. Когда голосовали… (почти шепотом) я подняла руку. И это все решило. Потом я уснуть не могла, всю ночь проплакала… Назавтра дочка моя… от меня отвернулась… (Какой-то звук, как в удушье, вырывается из ее горла; глаза наполнились слезами, рот перекосился.) За что… за что… (плачет, не может вымолвить слова) в тюрьме… пять месяцев… (На грани безумия. Посмотрела на Якубова, на Баимова, срывающимся голосом.) Будьте вы прокляты! (Как бы надломившись, упала Сагадееву на плечо, обхватила его руками и завыла.) Это я… я погубила-а-а…

Колхозники зашевелились, завздыхали. Конвойный снова растерялся.

Прости… прости меня… (Плачет навзрыд.) Умереть… лучше умереть…

Зашумел дождь.

С а г а д е е в (поглаживает ее по голове). Успокойся, Халида, успокойся. (Кадрии.) Воды.

Второй заседатель быстро наливает из графина воды и протягивает стакан Кадрии. Она подходит к Халиде, та отстраняет стакан.

К а д р и я. Пожалуйста, Халида, родная, успокойся… ну прошу тебя, пожалуйста… (Ей наконец удается усадить Халиду; поправляет ей волосы и садится рядом.)

На протяжении этой сцены Баимов не смотрит ни на кого. Улин украдкой поглядел на него. Саубан-апа вытерла глаза. Второй заседатель встала и, скрестив руки и сжав губы, прохаживается. Председательствующий сидит, обхватив голову руками.

Дождь шумит за окном.

Х а р и с о в а (встает, как бы про себя). Что еще?.. Одно чувство другое вызывает…

В ь ю г и н (вдумчиво). Как дважды два — четыре не выходит…

У л и н (осаживая его). Не надо передергивать.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь (садясь). Скажите, как реагировали колхозники, когда Сагадеева исключили из партии?

Харисова колеблется.

К у д а ш е в. Скажи, не робь.

Х а р и с о в а. Трактористы побежали к машинам, завели моторы. Чтобы колонной ехать в город.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь. И что же?

Х а р и с о в а. Мурат Гареевич встал посреди дороги. Прокричал: «Оставьте!» И пошел прочь.

К у д а ш е в (тихо). Все правильно.

Х а р и с о в а (только председательствующему, кивнув на Якубова). А этот три года назад вернулся в деревню — подполковником, с большой пенсией. Дом поставил — на особицу, с глухим забором, с овчаркой. Никогда у нас такого не бывало… Сперва без дела слонялся; пожуривал Сагадеева: зачем подсобные промыслы, зачем колхозникам норки продаешь? А норки эти — семь тысяч шкурок сдавали каждый год. Этого было мало. Норки — экспорт, валюта, не смей Давать колхозникам. Да, мы все в норках ходили. Сагадеева били за это. А он отвечал: мои колхозницы — не хуже английских принцесс, пусть радуются своему труду. Он на нас, на женщин, опирался; всегда говорил: мужчина состоятелен настолько, насколько сумеет договориться с женщиной, (коротко улыбнулась.)

В ь ю г и н. Истинная правда.

Х а р и с о в а. И вдруг этот (на Якубова) на звероферму стал рваться. В районе поддерживали — там он на задних лапках ходит…

Я к у б о в (побагровев, суду). Я прошу суд…

Х а р и с о в а (перекрывая его голос). Вернулся бы ты, если б не гремел колхоз?!

У л и н. Товарищ председатель…

Х а р и с о в а (быстро). У Сагадеева были враги в районе, да и в колхозе. Выжидали. Они-то и подняли голову (кивнув на Якубова) во главе с ним и с тем самым председателем — Героем Труда! Не мытьем, так катаньем! Слова разудалые — мысли короткие. (На Сагадеева.) А он, бедный, и сник, подкосило его. До общего собрания колхозников — как исключили из партии — выгнали его из его кабинета.

Кадрия встает и, не глядя ни на кого, приложив ладонь к щеке, как при зубной боли, делает круг перед стулом и садится снова. Все поглядели на нее с недоумением.

(Уставившись в одну точку.) Однажды, в эти дни, его увидели на кладбище. Он лежал (голос пресекся) у могилы жены и плакал…

Глухо прогремел гром.

В районе нам говорили: не он, это вы поднимали колхоз! Вы!

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. По-вашему, все было наоборот?

Б а и м о в. Выходит, он один поднимал? Колхоз в единственном лице?..

Х а р и с о в а. Как-то наш учитель нам легенду читал. О Данко. Писателя Максима Горького. Он дважды прочел строчку: «И вот вдруг лес расступился перед ним… и остался позади». Потом спросил: «Почему перед ним, а не перед ними? Ведь Данко шел не один…» В этом слове, рассказывал учитель, — весь смысл легенды…

Вьюгин покачал головой.

Х а р и с о в а (размышляя). Всяким бывал Сагадеев. Он не бог, он человек. Но там, где нам казалось — тупик, выхода нет, он шел и открывал дорогу. (Садясь, тихо.) Все.

Не допуская паузы, Вьюгин тяжело поднимается.

В дверь просовывается голова  д е в у ш к и.

Д е в у ш к а. …рис… лманович.

Улин, чуть вздрогнув, оборачивается.

К телефону. (Исчезает.)

На взгляд Улина председательствующий кивает. Тот быстро уходит.

В ь ю г и н. Товарищ председатель. Тут наш истец — от имени правления колхоза — предъявил Сагадееву иск: на девять тысяч рублей, которые Сагадеев, как сказано в обвинении, растратил из корыстных побуждений. Разрешите сказать два слова.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Пожалуйста, но только коротко и по делу.

В ь ю г и н. Когда описали имущество Сагадеева… Якубов, какова стоимость имущества?

Якубов сидит надувшись.

(Четко.) Девятьсот семьдесят три рубля. Холодильник, телевизор, сервант и настенный ковер… Денег на сбережении не было… Перед тобой, Якубов, он просто бедняк.

В т о р о й  з а с е д а т е л ь (не сводя с Вьюгина глаз). С кем же он жил?..

В ь ю г и н. Вместе с дочерью. Она еще не замужем. (Переносит тяжесть тела на здоровую ногу, скрипнув протезом.)

Никто не осмеливается его прервать.

Второй факт. В шестидесятом году к нам приехали четверо девчат. По призыву комсомола. Сагадеев, помню, созвал митинг. «Товарищи, — сказал он тогда, — они — первые ласточки. Потому встречаем с цветами. Мы будем их любить. Но лет через семь кто захочет к нам приехать или вернуться — не примем, не сможем принять». До-олго смеялись мы над ним… И через семь лет, когда стали ломиться к нам, к двери правления мы прибили объявление: «В рабочей силе колхоз не нуждается».

Председательствующий, будто услышав собственный голос, смотрит на Баимова, потом на Закирова.

З а к и р о в. Да, это правда. Пока единственный у нас колхоз.

В ь ю г и н (с внезапной печалью). В общем, он совершил такое… только без славы и на чужую пользу. (Садится.)

К у д а ш е в (почти со злостью). Мы не чужие ему, дядя Назар!

Дождь затих. Солнечные лучи то копьями падают в окно и ложатся на пол и на людей, сидящих в зале, то снова угасают.

В ь ю г и н (будто только теперь поняв, вполголоса). Да, ты прав, Ильяс. (Кивнул самому себе.)

Слева освещается круглый столик с телефоном. К нему подходит  У л и н.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Сагадеев… хотите ли вы дать показания?

У л и н (в трубку). Что? (Ошеломленный.) Родила?..

Сагадеев поднимается.

Восьмимесячный?.. (Дрогнувшим голосом.) Но они, восьмимесячные, вроде не живут… (Смиренно.) Хорошо… да… хорошо. (Кладет трубку и, прислонившись к стене, вздыхает.)

Свет над ним гаснет.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (Сагадееву). Слушаем вас.

Появляется  У л и н  и садится на свое место.

С а г а д е е в (на лице его невозмутимое спокойствие). В первобытном обществе, как вы знаете, семьи не было… Но отцы были. Как же они появлялись? Женщина рожала, стонала, а какой-нибудь мужик ложился рядом и кряхтел. Рождался ребенок — тот становился отцом: он же сочувствовал…

Кудашев смотрит на него, вытянув шею.

Так бывало и с нами иной раз. Мы стонали, потом обливались, а кое-кто стоял рядом и кряхтел. Если рожали хорошо, они говорили: мы отцы, мы организовали!

Колхозники заулыбались.

Но бывает — рождается и урод… или раньше времени.

Взгляд Улина застывает.

Вот тогда они открещивались: нет, это он отец, он виноват!

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (без паузы). Говорят, у вас колхозники получали по триста рублей.

С а г а д е е в (точно споткнувшись). Получали.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Это как же так? Мы, например, юристы, получаем гораздо меньше, чем колхозники, у которых подчас нет даже среднего образования…

С а г а д е е в (деликатно). Простите, вы коммунистка?

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Да, конечно.

С а г а д е е в. Тогда к чему эти провокационные вопросы? (Смотрит прямо, как обычно, притягивающим взглядом.)

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (задетая). Почему — провокационные? Я же училась, окончила университет.

С а г а д е е в (мягко осаживая). Если вы учились, окончили университет — считайте, это ваше счастье. (Показывая на колхозников.) Они не имели такой возможности. И не потому, что глупее… Вот Кадрия, Мечтала быть врачом. Она по натуре врач. Окончила школу с серебряной медалью. А на экзаменах провалилась. Всего полбалла недобрала… От отчаяния чуть себя не порешила.

С а у б а н - а п а (кивает самой себе, тихо). Да.

С а г а д е е в. Не один раз мне говорили: вот потолок — и выше не платить. А объясняли так: мы с тобой морально готовы получать и четыреста рублей, а некоторые до этого еще не доросли. Мол, от больших денег они могут развратиться, заразиться духом стяжательства. Это те колхозники, которые вынесли бремя Отечественной войны, чьим трудом мы питались, жили после войны, те, что давали источник жизни — хлеб, сами часто его не имея.

Все смотрят на него.

Не знаю, как думают на этот счет экономисты, ученые; я же себе отвечаю так: блага, заслуженные честным трудом, развратить человека не могут. Развращают они тогда, когда добываются нечестно и не трудом!

С улицы слышен останавливающий кого-то свисток.

Неравенство в зарплате не прихоть. Сельское хозяйство имеет элемент риска. Вы, юристы, видно, думаете, что дождь падает с неба…

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. А что, разве не с неба?..

С а г а д е е в (коротко усмехнувшись). Дождь падает из тучи. А туча — она привольная. Здесь пролил, а там — нет. Значит, и колхозникам — нет. А у вас зарплата стабильная…

В ь ю г и н (многозначительно). Мда…

У л и н. Я протестую, товарищ председатель, это не имеет никакого отношения к делу.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (быстро посовещавшись и получив от первого заседателя положительный, а от второго заседателя отрицательный ответ, глядя перед собой). Протест отклонен.

Улин смотрит на него пронизывающим взглядом.

С а г а д е е в (с перепадами в голосе). Да, я виноват, что бог дал мне, неказистому, помятому войной мужику, такой проклятый норов, что оказывался ершистей, чем надо, и, бывало, режешь какому-нибудь чинуше правду-матку, а потом терзаешься, жалеешь его, ночь напролет не спишь, а назавтра сыплются на голову такие обвинения… За время моей работы председателем сменились шесть секретарей райкома. А у каждого — свой характер, свои взгляды. Если бы я подлаживался к каждому из них, я бы уже превратился в хамелеона…

К у д а ш е в (как бы сам с собой). Так рвут связь родства…

С а г а д е е в. На долгом опыте я убедился: если мы сами будем на должной высоте, то и с людьми будет все в порядке. Если мы с Закировым вот так, как прокурор, стали бы обрывать колхозников на полуслове, мы бы мало чего добились. У нас в колхозе бытовал другой закон: дать всем высказаться — чем они болеют, чего хотят. И снимали шепот. (Убежденно.) Открытость никогда не выродится в то, во что может выродиться скрытность. В уважении к открытости, к сомнению — сама молодость общества. Это — готовность спрашивать, а не уклонение от ответа, стремление к ясности, а не бегство от боли, это недовольство собой, а не самодовольство блаженного.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (решив овладеть положением). Вы признаете себя виновным в незаконном приобретении сантехники?

С а г а д е е в. Я признаю, что нарушил закон. От того, будет ли у нас сантехническое оборудование, зависела в тот момент судьба нашего колхоза. При том темпе, какой мы взяли, людям надо было дать возможность жить в тепле, не думать о топливе, вовремя мыться, иметь детсады и ясли. В тех колхозах, где сидели и ждали, сегодня заколачивают окна. Да, закон я нарушил.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь. Признаете себя виновным в незаконной выплате зарплаты колхозникам?

С а г а д е е в. В первые три года моей работы в колхозе… люди не получали ни копейки. Именно тогда сложился костяк, опора колхоза, примерно из сорока человек. Мы говорили колхозникам: придет время — отблагодарим… Шли годы, мы многого добились. Я видел, как те люди поизносились, на моих глазах старели, седели… выходили из строя — с небольшой пенсией. Надо было отблагодарить. (Внятно.) Обещание — обнищает, когда его не исполняют.

И словно теплом дохнуло на колхозников. Но всего на один миг.

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (усиливая драматизм). Признаете себя виновным в искривлении хозяйственной линии в колхозе?

С а г а д е е в (чуть подумал). Я приму на себя долевую вину.

У л и н (глядя зорко и бесстрастно). Что значит «долевую»?

С а г а д е е в. Искривление — если вы так считаете — происходило при товарище Баимове.

Я к у б о в. Демагогия. (И посмотрел на Баимова, рассчитывая на одобрение.)

Б а и м о в (Сагадееву). Разве мы тебя не предупреждали? Не наказывали?

С а г а д е е в (в глазах его мелькнул скрытый гнев). Наказания-то были журящие. Приняли вы хоть одно решение, что запретило бы подсобные промыслы? А вы имели такую власть. В одно ухо вы мне кричали: перестань, а в другое: выполняй план, доход не снижай. Это напоминает мне анекдот, как во время революции один мужик ходил в порт и кричал: «Долой царя! Долой царя!» Потом рассказывал людям об этом. А кричал он, когда пароходы давали гудок. Вот и разбери…

В ь ю г и н (забывшись). Гы-гы-гы… (Закрыв рот, смеется в кулак.)

П е р в ы й  з а с е д а т е л ь (не без язвительности). Да, хорошо вы защищаетесь…

Б а и м о в (приподнимаясь, с жесткой добринкой). Я не хочу повлиять на решение суда. (Сагадееву.) Значит, все, что ты делал, было единственно законно… и вне круга нашего понимания… Ты вправе так думать. Но ты не вправе выдумывать. (Пронзив его холодным, усмиряющим взглядом, садится.)

С а г а д е е в (облизнув пересохшие губы, глухо). Я выдумщик… (Уставившись на Баимова.) То, как в свое время, будучи инструктором обкома, ты приехал к нам, в район, ликвидировать лошадей, личную скотину и, как ни молили: смягчите удар, кампанию провел с блеском, оставив без молока детей, внуков, — выдумки? А теперь — без меня — снова… (дрожа от гнева) наш табун, спортивные лошади… (Словно поперхнулся.)

З а к и р о в. Что нам кровью достались…

К у д а ш е в. На них мы традиции предков поддерживали, детей воспитывали!

С а г а д е е в. То, что в колхозе с «искривленной линией» стабильный труд — когда не было у нас промыслов, люди работали в году сто пятьдесят дней, сейчас — триста, — с корнем вырвано пьянство, а в других твоих колхозах — зимой, от безделья, — водку глушат; что у нас привес скота, привес за сутки, был килограмм, а в других колхозах — триста грамм; мы забыли, что такое кредит, а другие твои колхозы жить без него не могут; у нас кругом асфальт, а в других твоих колхозах — грязь непролазная — это что, я выдумал?!

Его упорствующая напряженность словно парализовала всех. Баимов оборачивается к Сагадееву с изменившимся лицом.

Разве не вы осуждали нас за цветы? Но мы их не только ради денег растили. Возле них мы делились и горем, и радостью, успокаивались, возвращали забытые песни… и не вычеркивали день, а провожали и каждый уходящий день воспринимали как победу. Как это просто — и как бесконечно много… Народ, который цветы и песни считает своим богатством, — богатый народ! Народ, переставший петь свои песни, обречен на вырождение. (Баимову.) Вы этого хотите?! Я искривлял… Но в наших климатических условиях, когда в зимние месяцы колхозникам нечего делать, а еще столько недоделанного, столько неудовлетворенных потребностей, замыкать жизнь крестьян (с силой) только работой на земле — это равносильно заговору против народа!

У л и н. Вы что же, решили поднять здесь меч гнева?..

С а г а д е е в (уставившись на него). Меч гнева?.. Его поднимают от горечи (четко) поражения разума! Я еще не потерял в него веру.

Улин не в силах сказать что-либо.

Подо все, что мы делали, Баимов подвел идеологическую основу, исходя из того, что я не помогал соседям. Да, это верно. Не помогал… Принцип социализма: благо — по труду. У нас две руки, и у других — две. Когда мы, не жалея сил, работали круглый год, потели, а соседи в потолок поплевывали, нас никто не сравнивал; а как мы поехали на Черное море, стали жить богато — завопили…

В ь ю г и н (негромко). Маткин берег…

С а г а д е е в. Колхозников, крестьян можно развратить только одним — помощью со стороны.

Х а р и с о в а. Вот именно.

С а г а д е е в. Мы хотели помочь соседям. Опытом. Но нам сказали: не пропагандировать! По философии Баимова, чтобы общество развивалось, нужно каждому вносить свой вклад постепенно, жить без натиска и тревоги. Мы должны идти, не вырываясь из общего ряда. Но при таком вкладе мы передаем далеко не самое ценное. Это ценное мы не можем отдать, как мы отдаем пальто или передаем факел. Ибо человек — не факел, а само пламя!

З а к и р о в (самому себе, тихо). Да.

С а г а д е е в (тише). Я твердо решил не раскрывать рта на этом суде. Я молчал не потому, что нечего было сказать. А потому (кивнув на колхозников), чтобы они заговорили… Поэтому отказался от адвоката. Они не смирились, заговорили. Теперь я доволен.

Колхозники, радостно ошеломленные, переглянулись.

Что же касается реплики «хорошо же я защищаюсь»…

В открытую форточку откуда-то врывается приглушенная расстоянием песня. Старинный башкирский напев.

(С отрешенным лицом.) Я не раз умирал в этой жизни. Первый раз — в сорок втором году, на войне… Жаль, думал я, мало жил. Ничего не успел сделать… Из огня, из кошмара меня вытащила на себе хрупкая девчонка. Она стала моей женой… И я выжил. (Чуть помолчав.) Второй раз я умирал в колхозе, в шестьдесят четвертом. Отказало сердце. Руки-ноги уже холодели… Жаль, думал я, еще рановато. Но кое-что сделал… И все же судьба пощадила. (Тихо вздохнув.) Третий раз умирал пять месяцев назад в тюрьме, в первый день. Я упал там на нары и чувствовал: вот-вот сойду с ума… и потерял сознание… Первое, что я увидел, — цветение дня. День распускался, как цветок. Сначала алым цветом, потом голубым…

Халида утирает слезу.

И думал, сколько в своей жизни встречал талантливых председателей… Половина их здоровья, душевной энергии уходила на то, чтобы отбиваться, доказывать, противостоять… Может быть, ошибка состоит в том, что мы привыкли талант мерить удачей…

У л и н. Товарищ председатель, я категори…

С а г а д е е в. Но удача — кратковременна. Она не может быть мерилом систем и истин. С утверждением такого мерила жизнь была бы удручающе обеднена. (Достает из кармана пожелтевший листок ученической тетрадки.) В сороковом году, вступая в партию, я писал в своем заявлении (читает): «…я буду служить своему народу — во имя наших высоких идеалов». Бумага пожелтела, а слова свежи для меня до сих пор. (Садится.)

Сагадеев вдруг становится реальностью. Реальнее всех, кто сидит вокруг него и перед ним. Председательствующий понурил голову. По всему видно: его терзают сомнения. Песня стихла.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Слово предоставляется государственному обвинителю.

У л и н (медленно встает, словно ничего не видя перед собой, скованный недобрым предчувствием. Прямо ему в лицо смотрит поражение. На секунду задержав взгляд на бумаге, лежащей перед ним, легонько откашливается и ровным, располагающим голосом). В жизни бывают ситуации… когда закон оказывается на стороне не слишком приятного человека. И наоборот. (Чуть подумав.) Я не буду останавливаться на тех противозаконных действиях, в которых Сагадеев обвиняется. Хочу сказать другое… Представим себе, что мы оправдали Сагадеева… Тогда завтра вспыхнет… вспыхнет тенденция хозяйственников действовать в обход закона — тенденция, которая существует. Они будут ориентироваться на наше решение; тем более что данное дело получило широкую огласку. Выигрывая в частном случае, мы проиграем в целом… Можем ли мы пойти на это, исходя из трогательных (колхозникам) ваших слов? И можете ли вы упрекать нас, что здесь подтасованы факты? Может быть, Сагадеев не знал законы? Даже это к нему неприменимо. О нарушении закона ясно заявлено им самим. (Вдруг слегка наклоняется вперед.) Так что же делать? Переплата была, ущерб, нанесенный колхозу, налицо, факты проверены, а нам сказать: обманных действий не видим?

С а у б а н - а п а (самой себе, тихо). Ой-ёшеньки…

У л и н (теперь он полностью овладел собой). Может, сделать исключение? А закон делает для кого-то исключения?.. Попытка оправдания противозаконных действий всегда выглядит как низкосортное прощение, которое никогда не приводило к хорошему. Попирание закона поблажками не преодолевается. Тем более когда подсудимый не раскаивается в содеянном, твердо стоит на своем. (Оттеняя каждое слово.) Дело Сагадеева проливает свет на одну важную истину: чем человек талантливее и убежденнее в своей правоте, тем больше от него может быть общественного вреда, если он станет игнорировать законность.

В ь ю г и н (про себя). Во как…

У л и н. Юридическая квалификация действий Сагадеева по существу определена районным народным судом правильно. А мера наказания избрана в соответствии с содеянным и данными, характеризующими личность виновного. Поэтому я остаюсь при своем мнении. (Голос еще больше окреп.) Буду поддерживать ранее вынесенный приговор. (Садится и собирает бумаги.)

Харисова обводит зал ошеломленным взглядом.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Сагадеев. Вам предоставляется последнее слово.

С а г а д е е в (поднимается). Я все сказал. Больше мне нечего добавить. (Садится.)

Председательствующий сидит, поглаживая пальцами бровь, — перед выбором, который ему предстоит сделать. И его скрываемая напряженность отражается на лицах колхозников, пугая и обнадеживая. Он поднимается. Вслед за ним встают заседатели и все остальные.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й (глядя в зал). Суд удаляется для вынесения решения.

Судьи направляются к двери в глубине. Остальные сидят недвижимо.

З а н а в е с[7].

1979

Примечания

1

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 199.

2

За режиссурой остается полная свобода в решении очень важной задачи — одновременного существования на сцене всех трех пластов пьесы.

3

Стихи С. Бобкова.

4

Стихи А. Жарова.

5

Стихи С. Бобкова.

6

Желательно антракт не делать.

7

Если потребуется открыть занавес, то, показав пустой зал, где только что разыгрывалась драма, занавес должен закрыться снова. Без вызовов. (Примеч. авт.).

Content

За все в ответе

Н. Потапов ПО ВЕЛЕНИЮ ДОЛГА И СОВЕСТИ

Михаил Шатров СИНИЕ КОНИ НА КРАСНОЙ ТРАВЕ (РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ЭТЮД) Опыт публицистической драмы в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Афанасий Салынский МАРИЯ Пьеса в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Диас Валеев ДАРЮ ТЕБЕ ЖИЗНЬ Драматическая хроника в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Александр Гельман ПРОТОКОЛ ОДНОГО ЗАСЕДАНИЯ Пьеса в двух действиях с прологом

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Ион Друцэ СВЯТАЯ СВЯТЫХ Драма в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Алексей Коломиец ДИКИЙ АНГЕЛ Повесть о семье в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Валентин Черных ДЕНЬ ПРИЕЗДА — ДЕНЬ ОТЪЕЗДА Хроника одной командировки в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Азат Абдуллин ТРИНАДЦАТЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ Современная драма в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Примечания