Алексей Алёхин

Цель поэзии

© Алексей Алёхин, 2024

© «Время», 2024

* * *

Цель поэзии – поэзия – как говорит Дельвиг (если не украл этого).

Пушкин. Из письма к Жуковскому, 1825 г.

От автора

Это не книга критики. Это собранные под общей обложкой статьи, рецензии, заметки и выступления разных лет. Иные темы, доводы и даже цитаты в них могут повторяться, а некоторые оценки, наоборот, менялись со временем. Что не удивительно: это живой взгляд на русскую поэзию и происходящее в ней. Охватывающий больше четверти века, с середины 90-х годов по нынешний день.

Статьи

В жанре конспекта. Русская поэзия на переломе веков

Эти беглые заметки, призванные очертить чрезмерно обширное поэтическое пространство – чуть ли не три десятилетия (!) – и к тому же обращенные к иноязычному читателю[1] (а потому с минимумом поэтических цитат), поневоле – лишь конспект. Волей-неволей за бортом остается масса интересных имен и явлений.

Задача моя лишь наметить общие контуры, основные тенденции и образ существования современной русской поэзии. Причем главным образом – ее сегодняшний, весьма многоголосый и, заметим априори, многообещающий день. Но начать надо с предыстории.

Конец эпохи

Условно говоря, весь описываемый период, понимаемый в широком смысле как «поэтическая современность» – то есть не успевший еще окончательно перекочевать в школьные учебники, – можно поделить на три неравных отрезка. И первый из них совпадает с началом 70-х годов теперь уже минувшего века.

Этот водораздел определился не только тем, что еще прежде, в 60-х, ушли последние живые классики, принадлежавшие Серебряному веку, – Пастернак и Ахматова, а лучшие поэты советского периода – такие как Леонид Мартынов, Арсений Тарковский, Борис Слуцкий – вступили в пору старости (все трое завершили свой путь в 80-х). Сменилась сама атмосфера жизни, а поэзия существует не в безвоздушном пространстве.

Советская империя погрузилась в свой последний период, позже весьма точно охарактеризованный словом «застой». Остались позади энтузиазм и надежды, связанные с десталинизацией и относительной либерализацией жизни конца 50-х – начала 60-х. Это они породили бум молодой «эстрадной» поэзии – переполненные слушателями десятитысячные стадионы отнюдь не легенда. Но свежий ветерок фронды и веры в будущее, что витал на этих грандиозных поэтических вечерах и окрашивал собою звучащие с эстрады стихи, канул в прошлое, а сами стихи оказались частью не столь уж глубоки (Е. Евтушенко), частью стали сходить на нет в погоне за ставшим уже привычным успехом (А. Вознесенский), да и у тех знаменитых шестидесятников, что еще более-менее удерживали планку, уже не являли новых открытий – в лучшем случае демонстрировали вариации прежних (Б. Окуджава, Б. Ахмадулина).

Публичным поэтическим открытиям не способствовали и чисто внешние обстоятельства: подобно всякому выдохшемуся режиму, позднесоветский склонялся все более и к консерватизму эстетическому, что в условиях тотальной цензуры прямо отражалось на печатной продукции. Это не значит, что серьезных творческих удач не было вовсе. Но они возникали не на «магистральных» направлениях – как, скажем, городская «интимная» лирика Владимира Соколова, или не смогли вполне реализоваться – как творчество яркого, рано погибшего вологодского поэта Николая Рубцова. А несколько очень крупных мастеров, о которых речь пойдет позже, как бы «присутствовали не присутствуя», чтобы во весь масштаб оказаться востребованными уже в самом конце столетия.

Но закат империи имеет не только минусы. Дряхлеющий режим давил, но все ж большей частью уже не смертельно. За стихи можно было пострадать, но не лишиться жизни. И это открыло поэзии возможность внецензурного существования – самиздата (сам термин принадлежит оригинальнейшему поэту Николаю Глазкову, издававшему официально сборники вполне «деревянных», хотя не без издевки, «цензурных» стихов – и массу самодельных, вручную переплетенных книжечек с поэзией ни эстетически, ни содержательно ни на какую цензуру не рассчитанных).

Разумеется, лишенный цензуры, но и мало-мальски квалифицированного редакторского глаза, и – по моральным причинам – строгой читательской оценки, самиздат (не только печатный, но и изустный) в первую очередь привел к расцвету графомании. Однако и дал возможность сформироваться очень ярким поэтам и даже целым направлениям. Самым крупным из них стал, разумеется, будущий нобелевский лауреат Иосиф Бродский, чья судьба и творчество ныне всемирно известны. Еще одним – его старший друг, тогда ленинградский, а затем московский поэт Евгений Рейн. В Москве возникла весьма интересная и формально и содержательно «лианозовская школа» – по названию пригородного поселка, где собирались ее участники: Генрих Сапгир, Игорь Холин и другие, давшие начало так называемой барачной поэзии. Они без прикрас рисовали жизнь предместий и заполонивших их бараков – отвратительных, перенаселенных строенией, обитателями которых были городские низы, включая и отторгаемых системой художников, литераторов; активно вовлекали в поэтический текст «непоэтический» по природе материал – язык улицы, заборных надписей, официозных газетных передовиц и лозунгов, детских считалок. Формально они отчасти продолжали поиски разгромленной еще в сталинские времена ленинградской группы ОБЭРИУ (Объединение реального искусства), заложившей в русской литературе традиции поэзии абсурда:

Дамба. Клумба. Облезлая липа.

Дом барачного типа.

Коридор. Восемнадцать квартир.

На стенке лозунг: «Миру – мир».

Во дворе Иванов

Морит клопов, –

Он – бухгалтер Гознака.

У Макаровых пьянка.

У Барановых драка.

Игорь Холин

Все названные авторы, так же как и, например, не названная еще московская молодежная поэтическая группа СМОГ («Самое Молодое Общество Гениев», по другой расшифровке: «Смелость, Мысль, Образ, Глубина»), заявили о себе в поэзии еще в 60-х, а иные и раньше, но именно в 70-е, на фоне очевидно деградирующей «официальной» поэзии, сделались востребованными и значимыми. А к концу описываемого периода к ним присоединилась целая плеяда новых молодых поэтов – «поколение дворницких» (не желая ни «пробиваться» в закоснелые журналы, ни делать карьеру на ином поприще, они зачастую довольствовались ничтожными должностями в городском коммунальном хозяйстве). Избранный образ жизни имел и плюсы, и минусы – полную творческую свободу, но и чисто литературную, а не только социальную, маргинализацию. Однако в их числе явилось несколько очень талантливых поэтов, которые на следующем этапе (впрочем, часто в компании с не очень талантливыми) во многом и задали тон поэтической жизни.

Штурм и натиск

Когда идеологический ледник принялся давать трещины и бурно таять, то есть примерно с середины 80-х, накопившееся в поэзии напряжение поиска, эксперимента, роста, так долго сдерживавшееся, прорвалось наружу. Но не одномоментно, а как бы порциями, причем по большей части оформленными, с той или иной степенью условности, в группы.

Первыми по времени заявили о себе «метаметафористы» – Алексей Парщиков, Александр Ерёменко, Иван Жданов и близкие к ним Юрий Арабов и Нина Искренко. Говорить о цельности предложенной ими эстетической платформы («метаметафора», «метареальность» как основа нового поэтического языка) довольно сложно, ибо и сами участники группы заметно расходятся в ее трактовке. Объединяло же заметное (и на тот момент прозвучавшее освежающе) усложнение образной системы (хотя у разных авторов оно имело, по-видимому, разные истоки – от поэтики позднего Мандельштама до позднего сюрреализма) в неожиданном сочетании с откровенно злободневным иронизмом (что на раннем этапе перестройки звучало не менее свежо и захватывающе). Иногда и то и другое соединялось в одном стихотворении, как, например, в таком четверостишии Александра Ерёменко:

Древесный вечер. Сумрак. Тишина.

Расшатанные, длинные коровы.

Их звать никак, их животы багровы,

и ихний кал лежит, как ордена.

Ерёменко (в последние годы, к сожалению, переставший писать стихи), рано ушедшая из жизни Нина Искренко и Иван Жданов были наиболее яркими представителями этой группы поэтов, чьи пути затем разошлись. Жданов пишет немного, продолжая разрабатывать свою весьма пластичную и интравертную версию постмандельштамовской поэтики. Алексей Парщиков ушел в крайний герметизм и практически утратил читателей.

Второй по времени выхода, на этот раз уже на печатные страницы, оказалась упомянутая выше «лианозовская школа» – теперь это были мэтры андеграунда, разом оказавшиеся в центре внимания и читателей, и критики.

Наконец третьей из сформировавшихся вне официальной печати и громко заявившей о себе «новой волной» стали те, кого с большой степенью условности обобщенно поименовали «постмодернистами» (ассоциируя этот термин не столько с явлением как таковым, сколько с более-менее определенной литературной группой). Одна из ее особенностей заключалась в том, что помимо поэтов она включала единомышленников-критиков, в значительной мере обеспечивших первым идеологическую поддержку и соответствующую известность. Другая – в том, что нарочно трудно придумать поэтов более несхожих и менее поддающихся объединению под одной вывеской. Достаточно сравнить стихи Сергея Гандлевского – неоклассициста и явного продолжателя В. Ходасевича, или формально (но не по существу) вполне «традиционного» Тимура Кибирова – с авангардистскими текстами Льва Рубинштейна.

Наиболее известными, особенно за рубежом, представителями этого течения сделались «московские концептуалисты» – прежде всего, Л. Рубинштейн и Дмитрий Пригов. Причем, как ни парадоксально, именно зарубежное признание явилось первичным. Отчасти это объясняется тем, что авторы эти, еще будучи на положении андеграунда, попали в поле зрения зарубежных славистов. Отчасти, возможно, тем, что тексты их весьма просты для перевода, центр же тяжести эстетической платформы перенесен в игровую плоскость, перевода не требующую, и в чисто логическую область комментариев. Собственно тексты Д. Пригова малоинтересны: на раннем этапе это среднего уровня ироническая поэзия с включением формальных элементов поэзии абсурда, позже – скорее письменный повод для концептуалистских автокомментариев («предуведомлений»), чем самостоятельно значимое явление. Что же касается текстов Льва Рубинштейна (которые при публичных выступлениях он считывает с перекладываемых из стопки в стопку библиографических карточек), то они и сами по себе образуют довольно яркие и своеобразные по форме произведения, иногда – на грани эссе и поэтической прозы, иногда – стихотворения в роде версэ. Правда, последние годы он практически отошел от поэтического творчества.

Особняком стоит в этом ряду Тимур Кибиров, чьи ранние стихи построены на потоке аллюзий и прямых цитат из расхожих советских песен, стихов, из обыгрывания множества примет быта той эпохи, окрашенных легкой иронией, но главное – неподдельным и очень мощным лирическим чувством с примесью ностальгии по ушедшим детству и юности. Проблема этой по-своему замечательной поэзии, однако, в том, что главная ее прелесть – в узнавании реалий, малознакомых уже следующему поколению читателей, а для тех, кто лет на двадцать моложе, требующих развернутого комментария. Автор сам, уже в середине 90-х, почувствовал уязвимое место своей поэтики и сделал попытку нащупать иной путь, написав ряд превосходных чисто лирических стихотворений. Но затем продолжил поиск в сторону иронично-брутальных стихов, по согласному мнению критики не представляющих серьезного интереса.

Ярко вспыхнув на в целом однообразном и скучноватом фоне позднесоветской поэзии, участники всех трех упомянутых «волн» андеграунда привнесли в поэтический пейзаж свежие или хорошо забытые старые краски сложной метафорики, раскованности языкового эксперимента или просто непосредственного чувства и «неотредактированной» жизни.

Все перечисленные поэты – москвичи. Но схожие процессы, хотя и в заметно меньшем масштабе (поэзия этого периода ощутимо «москвоцентрична») происходили и в других городах, особенно в Санкт-Петербурге. Следует упомянуть по крайней мере двух ярко заблиставших в те годы петербургских поэтов: недавно скончавшегося Виктора Кривулина и Сергея Стратановского. Оба они по возрасту принадлежат к поколению, непосредственно следовавшему за шестидесятниками и сделавшему следующий, неизбежный шаг к более глубокой, более психологичной и в то же время более пластически выраженной поэзии – и отчасти именно потому уже не допущенной на печатные страницы. Творчески же продолжают то, что можно назвать «главным течением» русской поэзии середины века, берущим начало в поэтике Серебряного века, а точнее – в поздних стихах последних его представителей. Интересно, что Виктора Кривулина при этом нередко причисляли к «петербургскому авангарду», что отражало скорее круг его знакомств, чем поэтическую практику. Однако время, в которое им довелось пройти основную часть сознательного творческого пути, отразилось в этих поэтах не отрицанием всякой вообще сложившейся поэтической формы и даже не спасительным иронизмом, но пронизывающим трагизмом, как в таких, например, строках С. Стратановского:

Нет Пошехонья. Где были поля и деревни

Синее море шумит

Видно, буденновский конь топнул железным копытом

И провалилась земля

И вот теперь иногда

Слышен бывает со дна

Звон церквей затонувших:

это священники мертвые

Рыб созывают к обедне

Этот поэт и сейчас работает весьма продуктивно, парадоксально сочетая социально актуальную проблематику с метафизической открытостью и глубиной собственно поэтического мышления.

Читательские симпатии и творческие пристрастия нередко объясняются принципом контраста. После весьма выхолощенной поэтической печатной продукции позднесоветских времен, на грани 80–90-х то и другое закономерным образом сдвинулось в сторону эксперимента, авангарда, эпатажа. Самый шумный успех выпадал на концептуалистские действа Пригова, опыты Рубинштейна с библиотечными карточками. Заметно активизировались (правда, главным образом на любительском уровне) последователи раннеавангардистской «зауми». Сделались очень известными пребывавшие прежде в андеграундной тени поэты старшего поколения: москвич Геннадий Айги, перешедший к этому времени от поэзии элюаровского толка к более радикальным, хотя, быть может, и менее осмысленным экспериментам, и филологичный ленинградец-петербуржец Виктор Соснора.

Другим заметным явлением стало «возвращение» эмигрантской поэзии – не столь новой по формальным, как по семантическим признакам. От поэтов-эмигрантов первой волны (1920-х годов), как Ходасевич, Г. Иванов, до Бродского, на чью долю выпал самый громкий и широкий успех, тут же породивший целую армию эпигонов.

И в это же время стали доступными писанные в стол тексты поэтов старшего поколения, таких, как очень известный и в былые годы Борис Слуцкий или известный лишь узкому кругу Вениамин Блаженный (поэт из Минска, «открытый» еще В. Шкловским и Б. Пастернаком и практически не печатавшийся). Их поэтика чаще не столь радикальна внешне, как по существу:

Как обманчиво слово «покойник»,

Оно вызывает больше тревоги, чем сто орущих мужиков,

Мужики поорут-поорут, успокоятся,

А этот так молчит,

Что у вселенной звенит в ушах.

…И лопаются ушные перепонки.

Вениамин Блаженный

Но по-настоящему востребованной эта поэзия делается уже только в нынешнее время.

После бури

Конец 90-х, который и подводит нас непосредственно к сегодняшнему поэтическому дню, оказался не совсем таким, как это ожидалось большинству присутствовавших при грандиозном выходе андеграунда на переломе 80–90-х. Прежде всего потому, что самые приметные фигуры периода «штурма и натиска» кто вовсе перестал писать стихи (Ерёменко, Рубинштейн), кто окончательно «герметизировался» (Парщиков, Айги), кто вступил в пору творческого кризиса (Кибиров), а кто откровенно коммерциализировался и перешел «в телевизор» (иронист Игорь Иртеньев, Пригов).

О причинах случившегося можно гадать. Тут и переход в иную возрастную категорию, и банальное «испытание славой», и причины личного свойства. И, в немалой мере, эффект андеграунда, при выходе из которого – то есть из малого круга близких по духу и всепонимающих друзей – поэт испытывает нечто вроде кессонной болезни. Но и некоторая «закономерность маятника», который с экспериментального левого края медленно, но верно стал перемещаться к поэтике более глубокой по существу и делающей ставку не столько на внешние эффекты и подчеркнуто формальную новизну, сколь на более долгоживущие поэтические ценности.

Неслучайно едва ли не единственным из «восьмидесятнических» звезд первой величины – и едва ли не лучшим в поколении теперь уже пятидесятилетних – действующим поэтом остался Сергей Гандлевский, отчетливо ведущий свою генеалогию от мастеров старшего поколения (от Ходасевича до Чухонцева) и принадлежавший в прошлом к формально умеренной, делавшей акцент на «факт бытия» группе «Московское время», к которой принадлежали и такие яркие поэты, как активно и сейчас работающий Бахыт Кенжеев, умерший в 1990-м Александр Сопровский, перешедший ныне на прозу Алексей Цветков. Кстати, прозу пишут и оба других, и последнее, может, не так уж случайно: завет Ходасевича «гнать каждый стих сквозь прозу» многое объясняет в поэтике этих авторов, общее и привлекательное в которой – умение извлекать «поэтическое вещество» из самого обыденного, повседневного, раскинутого вокруг и лежащего под ногами:

За окнами октябрь. Вокруг приметы быта:

Будильник, шифоньер, в кастрюле пять яиц.

На письменном столе лежит «Бхагаватгита» –

За месяц я прочел четырнадцать страниц…

Сергей Гандлевский

Нашумевшись на поэтических эстрадах и на оформленных в авангардистском духе страницах полусамодельных журнальчиков и альманахов, во множестве возникших в ту пору, поэзия словно стала возвращаться в берега – не традиционалистского, но, по выражению одного из самых значительных поэтов этого времени Евгения Рейна, «неомодернистского» русла. В термине этом заложена перекличка с эстетикой модернистского Серебряного века. А главными действующими лицами на фоне спада «новой волны» 80-х оказались вступившие в 90-е в пору необычайного творческого взлета «старые» поэты – из тех, кто в 60–70-х печатался крайне мало, как Олег Чухонцев, или почти не печатался, как Рейн, или печатался много, но словно находился в тени и не до конца был понят, как Александр Кушнер.

На какой-то момент показалось, что при всем многообразии явленных в эту пору поэтических манер, за ними просматривается некое общее, мощное и магистральное течение, нечто вроде нового «большого стиля», в формировании которого, не сговариваясь и даже почти не соотносясь друг с другом, участвуют разом представители чуть ли не всех поколений, от стариков до двадцатилетних. Этому «стилю» присуща пришедшая из акмеизма подчеркнутая «вещественность», даже можно сказать предметность, образов – в ущерб образам умозрительного, абстрактного характера. Вообще внимание к вещественным приметам жизни – к тому, что можно «потрогать», непосредственно ощутить. В наиболее выраженных случаях этот «сенсуализм» трансформировал облик мира в образ какого-то невиданного аукциона, лавки second hand, а то и просто большого гастронома, как в известном стихотворении Евгения Рейна «Елисеевский»:

Здесь плыла лососина,

как регата под розой заката,

и судьба заносила

на окорок руку когда-то,

и мерцала огранка

янтарного чистого зноя,

и казала таранка

лицо всероссийски речное…

Как закономерный следующий шаг – повышенное внимание к бытовой, повседневной стороне бытия – детализация (в значении «Бог – в деталях») мира и вынесение на поверхность частностей, за которыми и угадывается обобщение более серьезное, чем за умозрительными категориями. Быть может, это естественная реакция на длившееся десятилетия засилие «общих идей», а может, и просто приближение к тому пониманию поэзии, которое Бродский выразил в свое время определением: «апофеоз частного дела». Задачей стало

…Вспомнить, как пахла в серванте халва,

и подобрать для серванта слова, –

как декларировал в одном из лучших своих стихотворений середины 90-х Тимур Кибиров.

Поэзия эта вступила и в совершенно особые отношения со временем, которое не то сжалось, не то раздвинулось, но сделалось вдруг единым, нерасчлененным. То есть в отличие от прежних поэтов, порой ощущавших себя на сломе времен, порою – у их начала, поэты, похоже, все чаще стали ощущать себя, вторя позднему Мандельштаму и позднему же Бродскому, живущими сразу во всех временах – едва ли не современниками, чуть ли не очевидцами сразу и Античности, и Пушкина, и сталинской империи, и сегодняшнего дня. При некоторой внешней схожести, за этим стоял, однако, не постмодернистский тезис о невозможности историко-культурной иерархии, но некий новый «хронологический космополитизм», вызванный скептическим осознанием краткости и хрупкости человеческой цивилизации вообще и ее нынешние версии в частности – ощущением жизни «в окрестностях Атлантиды», когда, вообще-то говоря, лучше всего

Родиться в семье миллионера,

Учиться в Кембридже, носить полосатый галстук,

Занять первое место в академической гребле, трепать фокстерьера,

Доверять больше «Плейбою», чем Екклесиасту…

Александр Кушнер

Именно эти два поколения – «остатки» поколения «новой волны» (ныне – пятидесятилетние) и главным образом не только «живучие», но и активно эволюционирующие «старики» (все они сейчас давно уж перешагнули шестой десяток) определили лицо и уровень поэзии конца 90-х. Следующая поэтическая генерация удивительным образом пропала: при обилии подававшихся надежд, я могу назвать только одно имя действительно значительного и яркого, хотя и неоднозначно воспринимаемого, поэта, впервые заявившего о себе в середине того десятилетия и оставшегося на авансцене. Это Вера Павлова, сразу привлекшая внимание своими чувственными, необычайно искренними, порой нарочито эпатирующими стихами:

Почему я, твое самое мягкое,

сделана из твоего самого твердого –

из ребра?

Потому что нет у тебя твердого,

которое не превратилось бы в мягкое

во мне… –

временами она и правда заигрывается, излишне педалирует известные ноты, но во множестве лучших, безукоризненных по языковому чутью стихов являет небывалый в русской поэзии пронзительный образ женского восприятия мира.

Кстати, еще одним открытием 90-х стала также поэт-женщина, но гораздо более старшего возраста: Инна Лиснянская. Начавшая печататься еще в 50-х, она была довольно обычной, хотя и явно талантливой советской поэтессой. Широкую известность приобрела в самом конце 70-х, но не столько стихами, сколько участием в бесцензурном альманахе «Метрополь» и благородным поведением во время травли его создателей. Но именно после этого, в 80-х и 90-х, она делает творческий рывок, пик которого, быть может, и сейчас еще не достигнут: особенно поразительна удивительная по искренности и силе чувства любовная лирика, обращенная семидесятилетним автором к девяностолетнему мужу.

На перепутье

Все перечисленные мною в предыдущей главке действующие лица конца 90-х (и многие, по недостатку места не упомянутые, хотя того заслуживающие) остаются таковыми и сейчас. И все же прогноз на ближайшее будущее не оправдался: реальная поэзия оказалась и многообразнее, и непредсказуемей и явно не хочет укладываться ни в какой, даже самым широким образом понимаемый, «большой стиль».

Последнее можно обнаружить не только в общей панораме поэтической продукции, но и в резкой и подчас неожиданной эволюции очень крупных мастеров, таких как Олег Чухонцев. Вошедший в поэзию еще в 60-х, мало печатавшийся, но всегда заметно присутствовавший в литературном пространстве, на протяжении нескольких десятилетий он оставался одним из самых тонких по письму стихотворцев. Его поэзия, одновременно философская и «физиологичная», с одной стороны, явно восходила к русской поэтической традиции XIX, XVIII и даже более ранних веков, с другой – парадоксально вбирала в себя широкую палитру непосредственных реалий окружающей повседневной жизни. Но буквально за несколько лет наступившего тысячелетия он продуцировал едва ли не новую, хотя и генетически связанную с прежней поэтику, причем сразу на двух направлениях – то обращаясь к прозаизированному белому стиху для создания лишенных сюжета, но скрепленных внутренней фабулой лирических «повестей», то разрабатывая краткие, головокружительные по синтаксису формы в «постмандельштамовском» духе:

И не то чтобы тайна сия велика

или светит мне путь роковой,

только я истекаю тщетой, как река

из последних своих рукавов…

В целом русская поэзия, какой она вступила в новое тысячелетие, оказалась и разборчивей, и бережней к доставшемуся ей наследству, чем столетие назад. Эпоха авангарда, зародившегося в 1910-е годы, но окрасившего собой чуть ли не целый век, кончилась. Возможно, переломным моментом стала смерть последнего крупного мастера этого направления – Генриха Сапгира, но скорее даже не его уход, а само его творчество. Ибо он, причисляя себя, да и внешне апеллируя в своей поэтике к авангарду, в сущности, наметил пути выхода из него, продекларировав (при сохранении авангардистского «инструментария») главенство «выражаемого», натуры – над приемом. Неслучайно последняя его книга называлась: «Проверка реальности». На «левом» рубеже остались главным образом эпигоны, тиражирующие новации столетней давности в области звукописи, беспредметной поэзии и т. п. – либо имитирующие уже также не новые схемы авангарда западноевропейского: сюрреализма, дада. Но это не значит, что десятилетия экспериментов, поисков, расшатывания и прослушивания словаря пропали без следа. Сделанная прививка послужила и освежению русского стиха, и обновлению поэтического зрения.

В основной своей массе современный русский стих, в отличие, скажем, от западноевропейского, остается традиционно силлабо-тоническим. Но это уже не тот «летучий», не отягощенный никакими изъянами, абсолютно естественно звучащий стих, что ввел в русскую поэзию Пушкин и беззастенчиво эксплуатировали последующие поколения стихотворцев. «Гладкость» перестала быть достоинством. У разных по возрасту и творческому темпераменту поэтов можно заметить сходные перемены: утяжеление, удлинение, прозаизацию стиха. Пушкинская и послепушкинская легкость, полтора столетия задававшая основной тон, сменяется нарочитой сбивкой метра, в поэтический обиход активно входит и неравностопный акцентный стих – кстати, показательно, что резко возрос интерес к «тяжеловесной», как бы еще не вполне гармонизированной поэзии XVIII века: к Ломоносову, Тредиаковскому, находящим продолжателей и подражателей среди молодых поэтов. Предвосхищенное еще в 50–60-е годы Л. Мартыновым чуть ли не бесконечное удлинение поэтической строки стало обычным явлением:

Я готова отдать все картины мира,

Весь европейский пейзаж:

Шикарный Гамбург с массивными кораблями, издающими воинствующие звуки: «у-у!»,

Незабвенный Париж, нежно перебирающий самые легкие струны сердца, и оно кружится и танцует, словно Давид…

Олеся Николаева

Стих нарочито пропускает слоги, имитируя естественную речь, – и все же остается в рамках «регулярного», демонстрируя все новые и новые его возможности.

На этом фоне происходит и утверждение русского верлибра, к которому все чаще обращаются и поэты, в принципе приверженные метрическому стихосложению. Впрочем, у русского свободного стиха своя история. После первых и довольно успешных опытов в начале минувшего века, с 30-х годов, как и многие другие экспериментальные направления, он попал под определение «формализма», то есть фактически под запрет. Правда, некоторые официально признанные поэты и 50-х, и 60-х годов (Д. Самойлов, К. Симонов, В. Солоухин, А. Вознесенский) время от времени публиковали написанные верлибром стихи, а Е. Винокуров даже довольно много (и фактически создал одну из первых в современной русской поэзии достаточно разработанную версию свободного стиха), но их официальное признание основывалось исключительно на стихах традиционных. Тех же, кто последовательно работал в этой поэтической технике, просто не печатали. Ну а в среде «непечатаемых» поэтов свободный стих был весьма распространен – настолько, что, когда в 80-е годы андеграундная поэзия вышла наружу, заговорили даже о наступившем в русской поэзии «времени верлибра». Это, конечно, преувеличение. Но правда и то, что русский свободный стих оказался вполне реальным и широким явлением и даже имел своего признанного лидера и теоретика Владимира Бурича (ск. в 1994 г.). Вот его стихотворение «Теорема тоски» из единственного прижизненного сборника «Тексты» (1989):

В угол локтя

вписана окружность головы

Не надо

ничего

доказывать

Чрезвычайно лаконичный и зрительно точный стиль Бурича сегодня уже воспринимается как классика русского верлибра и имеет последователей. В то же время развиваются и иные по стилистике и ставящимся задачам версии. Свободный стих в русской поэзии не стал (и в обозримом будущем вряд ли имеет основания стать) превалирующей системой стихосложения, однако постепенно сделался одной из поэтических техник, развивающейся на равных правах с прочими и по тем же законам.

Особый интерес представляет облик нового поэтического поколения, серьезно заявившего о себе именно в эти годы. Речь идет о поколении «тридцатилетних» – ибо именно в этом возрасте в современной русской поэзии пора дебютов сменяется временем реального присутствия в поэтическом пространстве. Самое показательное, что поэты эти практически ни в чем не похожи в пристрастиях на своих непосредственных предшественников. Впрочем, это и неудивительно: они выросли в иную эпоху, разделение на «официальную» поэзию и андеграунд для них – факт истории, а театрализованный «выход» авангарда – знакомое и поднадоевшее шоу. Эти поэты серьезнее и знают, что искусство – не совсем игра.

При всем том они очень разные. Тут и опыты с архаикой (Максим Амелин), и филологичные эксперименты со словом (Санджар Янышев), и экспрессионистские экспедиции за смыслом жизни:

…Что касается рыбной ловли,

Своими удочками, похожими на оглобли,

Мы умудрялись вытаскивать на этот свет

Таких рыб, которым названья нет…

Дмитрий Тонконогов

А с другой стороны, очень характерным для поэзии этой генерации стало еще недавно «запретное» возвращение к прямому высказыванию, смелость говорить от первого лица – о вещах самых простых и существенных. Это могут быть и события жизни молодого, остро чувствующего артистизм и расхристанность нового времени интеллектуала, как в стихах москвича Глеба Шульпякова, а могут оказаться и переживания отчасти деклассированного лирического героя-провинциала, как в пронзительных строчках трагически ушедшего из жизни екатеринбургского поэта Бориса Рыжего:

Много было всего, музыки было много,

а в кинокассах билеты были почти всегда.

В красном трамвае хулиган с недотрогой

ехали в никуда…

Порой стихи молодых не чураются брутальности, смакуют называние вещей «своими именами», но скорее теперь уже актуальна обратная тенденция: поэтическое слово стремится быть печатным, а не «непечатным».

Поэзия у себя дома

Если судить по числу выходящих в свет поэтических изданий – книг, альманахов, антологий, а также по числу ежегодно присуждаемых за поэзию премий, от крупных до мелких и мельчайших, то Россия переживает подлинный поэтический бум.

Но если брать в расчет число читателей – тиражи этих самых книг и альманахов, и количество слушателей, приходящих на поэтические вечера, то «поэзия умерла»: сравнительно не только со «стадионными» шестидесятыми, но и с семидесятыми-восьмидесятыми и то и другое упало не в десятки, а в сотни раз.

На деле ничего страшного и удивительного не случилось. Самые знаменитые книги Серебряного века издавались как раз такими вот мизерными тиражами в сотню – несколько сот экземпляров и вошли не только в литературный обиход, но и в историю. Аномалией было, скорее, повальное увлечение стихами, когда они вынужденно заменяли собой все то, чего был лишен в духовной жизни «советский человек». Поэзия – сложное искусство, в том числе и для восприятия, и трудно ожидать от нее такой же массы поклонников, как, скажем, у эстрадной песни.

Число серьезных любителей поэзии всегда не слишком велико и к тому же колеблется в зависимости от разных, необязательно связанных с самой поэзией, обстоятельств. Другое дело, что на фоне предыдущего «перепроизводства» такой резкий спад аудитории кого-то поверг в уныние, а других, наоборот, вдохновил: ведь теперь тиснутая на свои деньги любительская книжонка формально почти сравнялась с «профессиональной». Грань между тем и другим как бы размылась. Дилетанты подняли голову и при массовости своей едва не почувствовали себя хозяевами положения, чему способствовало мгновенно разросшееся «квазилитературоведение» – наподобие того, что мы видим в некоторых западных странах, где на одной университетской кафедре филологии издают сборничек, а на другой его изучают, – и наоборот, минуя «просто» читателей; кстати, тем же западным коллегам переправляются и результаты аналогичных российских штудий, так что порою диву даешься, обнаружив в перечне участников очередной переводной «антологии» имена, о которых за пределами той или иной литературной компании никто и слыхом не слыхивал.

Тем не менее поэзия пока еще осталась в России профессиональным занятием. Освободившись от лукавого советского критерия «членства в Союзе писателей» (тем паче что теперь этих союзов пруд пруди, а многие крупные мастера и вовсе ни в какие союзы не входят), она осталась, как и всякое серьезное искусство, иерархичным организмом, где репутации возникают не враз и не на пустом месте, а складываются из многолетних оценок коллег по цеху, критиков, просто читающей публики. Одним из важных элементов этой системы критериев и отбора по-прежнему остаются толстые литературные журналы – хотя и резко сбавившие тиражи и несвободные от односторонности и просто человеческих слабостей, они продолжают длящуюся вот уже два века кропотливую работу по «просеиванию» и представлению читателям новых стихов и новых имен, их оценке и анализу. Круг этих изданий ныне невелик, ведущие – это по-прежнему московские «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», в несколько меньшей степени «Октябрь» (публикующий главным образом круг «своих» авторов) и петербургская «Звезда» (в основном ориентирующаяся на творчество питерских же поэтов). Кроме того, с 1994 года ежеквартально выходит первый российский «толстый» профессиональный поэтический журнал «Арион», охватывающий практически весь спектр и географию современной русской поэзии, все направления и все возрастные группы – от мэтров до молодежи. Помимо названных стихи печатают некоторые региональные журналы и периодически возникающие и исчезающие локальные издания, но они чаще обслуживают местные или самодеятельные литературные группы и по понятным причинам не могут похвастать ни взыскательностью отбора, ни резонансом в культурной среде.

На фоне моря самопорождающейся книжной продукции особую роль приобретают пользующиеся авторитетом книжные серии – как правило, также малотиражные и некоммерческие, но серьезно воспринимаемые и самими поэтами, и критиками и реально, пусть и с относительной достоверностью, вводящие это книжное море хоть в какие-то берега. Самой старой, обширной и авторитетной из них, безусловно, остается выходящая с 1994 года в петербургском «Пушкинском фонде» поэтическая серия «Автограф». Гораздо менее многочисленна, но также весьма престижна книжная серия журнала «Арион» – «Голоса». В последние годы очень активно развивается и внешне отчасти копирующая петербургскую поэтическая серия московского клуба «Проект О.Г.И.». Есть и другие серии, представляющие новую поэзию, но они по большей части по уровню отбора не отличаются от общей массы книжной продукции.

В условиях практически развалившегося рынка «интеллектуальной» литературы, к которой можно причислить и поэзию, заметно – как, кстати, и в начале минувшего века – выросла роль поэтических вечеров. Именно они свидетельствуют, что нижняя отметка падения интереса к стихам уже несколько лет как пройдена и спрос на них медленно, но верно идет вверх. Если в середине 90-х в Москве проходило от силы два-три таких собрания в неделю, число слушателей на каждом из них редко превышало 20–25 человек, а главное – практически равнялось числу выступавших: то есть люди приходили не столько послушать стихи, сколько почитать, – то теперь ежевечерне проводится по пять, а то и больше таких мероприятий, и число посетителей порой исчисляется сотнями. В меньшем масштабе, но та же тенденция прослеживается и в Санкт-Петербурге, и во многих провинциальных городах. Число литературных «салонов» быстро растет, регулярно собираются послушать стихи и в библиотеках, в разного рода музеях.

Отдельная и колоссальная по численности армия читателей поэзии сформировалась в Интернете – настолько, что иные горячие головы заговорили о новом поэтическом буме на уровне легендарных 60-х. Действительно, число поэтических сайтов исчисляется тысячами (а точнее, никто и не в состоянии их сосчитать), в том числе есть и очень крупные – на одном из них, например, представлено тридцать семь тысяч (!) авторов, при соответствующем количестве посещений. Но не надо иллюзий: такая «демократизация» вряд ли имеет какое-либо отношение к поэзии. В сущности, это просто свалка текстов, в которой, даже если изрядно покопаться, удастся обнаружить лишь единицы приличных стихов (серьезный поэт их туда не отдаст), а львиная доля читателей и суть их авторы. Создатели «демократических» сайтов уже начали осознавать проблему и задумываются над тем, как наладить на них серьезную редакторскую работу – иными словами, превратить в те же классические журналы, но в виртуальном исполнении. Вероятно, со временем так и будет. Ну а пока, за небольшим исключением, серьезную поэзию можно обнаружить в виртуальном пространстве лишь на сайтах, где размещаются электронные версии все тех же «толстяков».

И все ж сами цифры обнадеживают. Есть надежда, что среди всех эти десятков тысяч пишущих стихи попадаются и читатели. Да и пишущие не все же графоманы. И действительно, число людей, всерьез занимающихся поэзией – притом что окружающие к ней равнодушны и «прокормиться» стихами теперь уже вряд ли кому удастся, – не только очень велико, но и растет, редакции журналов завалены рукописями, и проходящие то тут, то там всевозможные семинары молодых поэтов собирают сотни претендентов.

Столь же обширна и география сегодняшней русской поэзии. Естественно, больше всего серьезных поэтов в столицах – Москве и Санкт-Петербурге. Но и в провинции они не только рассеяны, но и причудливым образом образуют целые плеяды, во всяком случае – «месторождения»: можно всерьез говорить о плеяде молодых екатеринбургских поэтов, пермских, челябинских, иркутских… И плюс – целые и часто довольно мощные зарубежные поэтические «провинции», особенно североамериканская, израильская. Там есть не только действительно крупные поэты, но и возникают, возможно, свои версии русской поэзии – вроде того, как в свое время это случилось в англоязычной поэзии, хотя и в заметно меньшем масштабе.

Подводя итог и пытаясь в очередной раз предсказать, можно понадеяться, что в ближайшем будущем поэзия сохранит свою роль главной «пружины», сердцевины русской литературы. Во всяком случае, избежит угрозы «филологизации» – окукливания в резервациях университетских кафедр. Основаны эти надежды не только на очевидном многообразии и высоком уровне создаваемых поэтических текстов и наличии действительно крупных действующих мастеров, но и на том, что поэзия наша, притом и в лице нового поколения стихотворцев, вновь тяготеет – не в ущерб сложности – к внятности высказывания. А значит, у нее возможны не только авторы, но и читатели.

И еще одно соображение, из области социальной. Одна из причин снизившегося интереса к чтению стихов видится в тех реальных трудностях, чрезмерных и психологических, и чисто физических перегрузках, которые в переходный для страны период испытывают самые ценные потребители поэзии – техническая и гуманитарная интеллигенция: у нее просто не остается на стихи ни времени, ни сил. Есть надежда, что, обновив свою экономику, Россия даст людям больше чисто человеческой свободы. И тогда они вернутся к этому сложному чтению – разумеется, если новые поколения не утратят вкус к чтению вообще. Но это уже в значительной мере зависит от самой литературы, в том числе – от поэзии.

2003

Границы поэтического текста

«Что за ерунда! – подумал король. – Я ничего не вижу! Ведь это ужасно! Глуп я, что ли?..»

Г. Х. Андерсен. Новое платье короля

Границы поэзии внутри литературы отделяют ее от прозы, и они никогда не были абсолютно неподвижными. С обеих сторон шло и идет освоение сопредельных территорий: с одной возникает верлибр, версэ, стихотворение в прозе; с другой – опыты ритмической прозы в духе Андрея Белого или Артема Весёлого. Но только XX век сделал нас свидетелями попыток вывести поэзию за пределы не только стиха, но и вообще литературы.

Что я имею в виду?

Примерно с конца 80-х мы в очередной раз наблюдаем всплеск настойчивых – а можно сказать, что и навязчивых – поползновений безбрежно расширить границы собственно поэзии за счет разного рода театрализованных действ, визуального оформления текстов, эксплуатации некоего специфического гротескного образа автора и прочих внелитературных приемов. Теоретики этого направления, вразнобой именующего себя то концептуализмом, то авангардом, то постмодернизмом, объясняют данное явление новыми культурными условиями, в которых сам текст уже не имеет значения, а важен «контекст». Причем контекст не в широком смысле слова – как массив культуры, в котором все люди обитают, как рыбы в море, и вследствие которого мы, например, дети средиземноморской цивилизации, воспринимаем то или иное произведение искусства иначе, чем, скажем, китайцы. И даже не в конкретно-историческом значении специфики эпохи, места, ситуации. Нет, «контекст» по преимуществу трактуется прежде всего как способ и обстановка преподнесения «текста» публике. Они-то, якобы, и несут в себе основную эстетическую нагрузку в условиях, когда этого не может больше делать «скомпрометировавшее себя» слово.

Возможно. Однако на деле весь «контекст» сплошь и рядом реализуется то в легенде о двадцати не то тридцати тысячах стихотворений Д. А. Пригова (являющейся, по-видимому, его основным произведением), то в опусах Ры Никоновой, заключающихся в произносимом со сцены наборе звуков (порой – режущих ухо, иногда – мелодичных), а в области «визуальной» в произведениях вроде того, что принесли не так давно в поэтический отдел одного «толстого» журнала: это был стишок о дожде, напечатанный для большей выразительности на мелко нарезанных полосках бумаги, должных изображать дождевые струйки…

Прошу понять меня верно: я вовсе не против такого рода экспериментов. Кому-то они нравятся, порою, на мой вкус, и правда получается занятно. Но какое отношение все это имеет к поэзии?

Если допустить, что в таком оформлении преподносится и в самом деле поэтический текст, то речь, образно говоря, идет о гарнире – а то и о блюде, на котором нам его подают. Тот и другое могут быть и впрямь превосходны. Но все ж, согласимся, они не должны подменять собою, если продолжить гастрономическую параллель, собственно куска говядины (не говоря уж о том, что когда хозяйка слишком много говорит о гарнире и сервировке, невольно закрадывается сомнение: а хорош ли бифштекс?).

О наличие «мяса» в предлагаемой кухне – чуть ниже. А пока – об увлечении гарнирами.

Явление это в нашем веке не новое. В русской поэзии оно менее чем за столетие пережило по крайней мере три заметных пика.

Первый – во времена футуристов с их эпатажем и рассчитанными на скандал концертами. Второй – в поэзии 60-х, к которой так и приклеился ярлык «эстрадной». И наконец, нынешний авангардистски-концептуалистский виток. И всякий раз на первых порах вся эта театрализация выглядела и ярко, и освежающе, и захватывающе – а затем скучновато и как-то слишком уж по-коммерчески деловито.

Думается, у этого спорадического увлечения зрелищной, игровой стороной поэтического дела есть вполне объективные причины.

Первая – потребность в рекламе, в привлечении к себе внимания, что вполне естественно для входящего в литературу нового поэтического поколения.

Вторая видится в искреннем заблуждении – в несколько упрощенном, примитивном понимании бахтинского тезиса об игровом начале в искусстве. Искусство, разумеется, в некотором смысле игра – а именно в том, что оно отлично от реальной жизни, что оно как бы понарошку. Но отнюдь не в том, что это легкое, незамысловатое и не требующее особых усилий занятие вроде детских игр. И даже в театральном смысле слова подлинное искусство вовсе не любительский спектакль, затеваемый ради интеллектуального времяпрепровождения, но тот, о котором Пастернак писал:

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

Третья причина, увы, совсем обидная и прозаическая: в авангардном и концептуалистском гарнире проще замаскировать свою творческую беспомощность. Ведь занятный и зрелищный «перформанс», как это теперь называется, все же куда легче придумать и изобразить, чем написать одну хорошую поэтическую строчку.

Вот тут и встает вопрос о «мясе»: о поэтическом тексте – том единственном, что на протяжении вот уже тысячелетий только и остается от поэтов. Ведь даже от греческих рапсодов – а их искусство было и вправду синкретическим – если и сохранилось что, то чудом уцелевшие строки да обросшие легендами воспоминания.

Давайте говорить откровенно. Что остается от приговских виршей за вычетом легенды об их несметном количестве и образа эстрадного шута, то есть – в книге? В лучшем случае – снабженная косноязычными «предуведомлениями» смесь средней руки ирониста с эпигоном обэриутов. К худшим же вполне применимо высказывание Мандельштама по адресу Алексея Крученых: «…есть же на свете просто ерунда»!

Творения Ры Никоновой и ей подобных по большей части вообще не переносимы на бумагу, это не литературный, а сценический жанр[2].

Ну а об опусах вроде нарезанного из бумажек дождичка как-то вообще неловко говорить, до того они наивны.

Разумеется, не все так просто. Есть и другие авторы. Есть, например, Лев Рубинштейн, чьи лучшие тексты, будучи перепечатаны удобочитаемым образом, являются (на мой, по крайней мере, взгляд) весьма интересными поэтическими произведениями. С другой стороны, придуманное им эстрадное чтение этих текстов с библиотечных карточек, перекладываемых в процессе чтения из стопки в стопку, неплохой театральный ход (хотя, к примеру, появление сопровождаемых молчанием пустых карточек, должных обозначать паузу, при повторении этого приема выглядит достаточно простодушным). Но трудно понять, зачем следует смешивать два этих ремесла – литературу с эстрадным номером. В этом смысле меня разочаровала долго ожидавшаяся и вышедшая наконец в Петербурге его книга «Регулярное письмо», графически воспроизводящая всё те же карточки. Она как бы отсылает нас к концертной версии как к основной. Но в таком случае было бы последовательным не книгу печатать, а выпускать видеокассету. И числиться не поэтом, но автором-исполнителем оригинального жанра. А то получается что-то вроде песенника.

Повторяю: как раз в данном случае поэтический текст временами – есть. Беда то, что у подавляющего большинства других подобных экспериментаторов он или откровенно плох, или вообще отсутствует. Но это-то печальное большинство и стремится всего более зачислить свои опусы по поэтическому ведомству (именно по поэтическому – романом, или, что было бы логичней, пьесой, или, скажем, цирковой репризой почему-то раздачу зрителям бумажек а-ля та же Ры Никонова – есть у нее и такой номер – никто не называет). И в журналы эту продукцию несут не в отдел эстрады или «Умелые руки» (если уж вырезан бумажный дождик), а именно в отдел поэзии. Видимо, поэзия всего беззащитней.

А секрет ведь прост. Один уважаемый мною, хотя и противоположных взглядов критик на мои аналогичные приведенным выше соображения с обидой заметил: «Вы говорите о том, что это не поэзия, а подразумеваете, что вообще не искусство!» На что пришлось возразить, что дело, быть может, обстоит как раз наоборот: авторы подобных опытов стремятся утвердить их под ярлыком «поэзия», чтобы заодно они оказались и под титлом «искусство».

Однако неинтересно говорить долее о том, чего нет. Лучше вернемся к тому, что есть, – к случаю, когда за игрой и театрализацией угадывается и поэзия.

Помимо упомянутых выше причин увлечения зрелищным (и «зрительным») преподнесением поэтических текстов, у нынешнего к тому и другому пристрастия имеется и еще одна объективная причина, связанная с литературной судьбой заметной части действующего поколения поэтов. А именно: долгая отчужденность от печатного станка.

Правда, многие из них, в том числе и поэты замечательные, утверждают, что никакого желания печататься в годы своего андеграундного бытия вовсе не ощущали. У меня нет ни малейшего повода сомневаться в искренности этих утверждений, однако поверить в то, что их авторы не заблуждаются относительно собственных ощущений, я все же не могу. Хотя бы по той простой причине, что как только это сделалось возможным, все они принялись публиковаться, и даже весьма широко. И это очень хорошо.

Ну а в те годы, когда этого было нельзя – либо потому, что не печатали, либо потому, что отдавать свои стихи в лживое советское издание было противно, – выход на более-менее широкую публику был найден как раз в таких «перформансных» формах. (Либо – в самиздате, который при своей полиграфической нищете подталкивал, как и футуристов в начале века, к визуальным экспериментам, компенсирующим убогие возможности пишущей машинки. С подведенной под это соответствующей философской базой, разумеется.) И сегодняшнее цепляние за «эстрадные», внепечатные формы бытования поэзии суть по большей части не более чем рудимент тех времен. За исключением злокачественных случаев, как уже говорилось, когда они маскируют отсутствие поэзии как таковой.

И ссылка на великих предшественников (особенно смешная, когда речь идет об авангарде) тут мало что дает. Положа руку на сердце: что, по большому счету, осталось в поэзии от футуристического бума? То, что осталось бы в ней, даже если бы никакого бума вовсе не было: за малым исключением – ранний Маяковский и половина Хлебникова. Ну ведь не крученыховский же «дыр бул щыл» и не Василиск Гнедов с его «Поэмой конца», состоявшей из одного молчаливого жеста! Эти – добыча литературоведов и утешение обиженных талантом потомков: скандальная слава предшественников брезжит надеждой хоть на какую-то собственную известность, раз не досталось иной.

В этом месте я предвижу выкрики негодования и насмешки. Но прошу еще миг помедлить.

Да, эскапада футуризма – страница в истории нашей культуры, и довольно заметная (как, впрочем, и «стадионные» вечера поэзии 60-х). Но и не более того. Это как с «Черным квадратом» Малевича, который, несомненно, явление культуры, но вряд ли – изобразительного искусства. Ибо он – «знак» живописного произведения, но не собственно произведение: в него бессмысленно вглядываться и довольно даже, без ущерба для восприятия, словесно описать. Точно так же бесполезно вчитываться в «дыр бул щыл» – всего лишь обозначающее поэзию и в принципе заменимое любым другим сочетанием звуков.

Впрочем, я готов допустить, что отдельные любители помедитировать над тем и другим все же находятся – убедить себя можно в чем угодно. Более того, признать, что шумиха, организуемая вокруг несуществующих текстов, есть тоже некий род искусства – но только не поэтического, а искусства массового действа. Вроде того, какому мы обязаны феноменом марсельдюшановского «Фонтана» (который от этого не перестал быть просто писсуаром – в отличие, скажем, от водопроводных вентилей и батарей парового отопления, преображенных Вадимом Сидуром). Но все же давайте помнить, что первым «перформансом», судя по всему, было шествие андерсеновского короля. Только вот проклятый мальчишка все испортил.

И самое последнее. Все-таки истинным поэтам с этим карнавалом надо быть поосторожнее. Вспомним, что как раз Хлебников к бенефисам с перевернутым роялем относился равнодушней всех. Чем кончил Маяковский, мы знаем. Да и от недавних «эстрадников» осталось, увы, не много.

«Арион», 1998, № 3

Прощание с авангардом

– Вас обманывают! – кричал он надрываясь. – Это никакие не чудеса! Это обыкновенная ловкость рук!

Л. Лагин. Старик Хоттабыч

Конец века обязывает: настало время потревожить наших священных коров.

Потребность определенно высказаться на эту тему я ощутил впервые несколько лет назад, на выставке «Москва – Берлин». С выставки той я вышел с тоскливым чувством. Причина крылась не в организации экспозиции – она-то была великолепной. Причина заключалась в самом ее содержании. Причем не та, какую можно было предположить: искусство тоталитарной эпохи, фашистской – в Германии, сталинской – у нас, разумеется, тоже производит чудовищное впечатление, но, во-первых, иного никто и не ожидал, а во-вторых, все это настолько не имеет к искусству отношения, так от него далеко, что, в общем, при теперешнем положении вещей почти безвредно – разве что нелепо. Тягостное чувство оставил предшествующий период 20–30-х годов: собранный, быть может впервые, с такой удручающей полнотой русский и немецкий авангард.

Я хочу, чтобы меня поняли верно. Для всех нас, живших в ледниковую коммунистическую эпоху, каждая встреча с полузапрещенным в ту пору авангардом была глотком свежего воздуха на фоне официальной художественной и литературной рутины. Позже, когда он сделался доступнее и, пользуясь выражением одного из большевистских вождей, массовидней, начали закрадываться первые сомнения. Но только теперь, когда наш великий авангард был выставлен на осмотр во всем объеме, сделалось очевидным, сколь быстро остроумное и изобретательное озорство, с которого началось, – все эти морковки в петлицах, перевернутые рояли над сценой, розочки на щеках – превратилось в агрессивную, очень ловкую и мастеровитую, порой не лишенную таланта, но, увы, абсолютно бездушную рыночную индустрию. И невольно шевельнулась мысль: а таким ли уж простодушным и искренним было то раннее озорство? И не ближе ли к истине откровенная похвальба Маяковского о «мертвой хватке» футуризма, «взявшего Россию»?

Совестно признаться, но при переходе из авангардистских залов в тоталитарные я даже испытал нечто вроде облегчения: все эти грудастые волейболистки и задастые фрау, конечно, невероятно похабны – но и похабство как-то человечней холодного бездушия.

Более того, переход этот к тотальному имперству показался закономерным – не в том, разумеется, смысле, что авангардисты привели коричневых и красных (хотя на взаимность последних, как известно, весьма рассчитывали), а в том, что отразили такой невероятный духовный вакуум, за которым и приходит фашизм.

Необходимо признать: ХХ век был веком торжества авангарда. Во всяком случае, внешне. Во всяком случае, по количеству произведенного шума, скандалов и посвященных ему искусствоведческих работ. И уж точно – по сумме гонораров на единицу затраченного труда.

Авангардистский подход в искусстве предполагает известную смелость: отказаться от освященных традицией художественных приемов и обратиться к небывалым; сменить привычный взгляд на само предназначение искусства; попытаться разрушить границы между различными, порой генетически несовместимыми, видами искусства и посмотреть, что получится из их синтеза; наконец, просто взять нечто и объявить это произведением – и даже убедить определенное число готовых внимать в своей правоте…

Но сегодня несомненной смелости требует уже обратное: простая попытка усомниться в художественной состоятельности авангарда, в ценности созданных им творений, в обладании им серьезной перспективой – за исключением перспективы быть превознесенным, проданным, похороненным в музее (или экстравагантно изданном томе) и многажды изученным.

Попытка такая, как и любое диссидентство, дело рискованное, поскольку мода на авангард столь же распространена среди сегодняшних литературных обывателей (а обыватель этот больше всего боится отстать от моды), сколь среди их предшественников в начале века был принят добропорядочный консерватизм. К тому же затрагивает реальные амбиции и материальные интересы. Однако попробуем усомниться.

Разговор этот носил бы вполне схоластический характер, не будь мы, по крайней мере в поэзии (хотя отнюдь не в ней одной), свидетелями небывалой активности приверженцев крайнего формального эксперимента. Все эти рассуждения о «параллельной литературе» (параллельной – чему? – литературе?), о «точках роста», «актуальной поэзии» и т. п. давно уже стали общим местом. От окруживших этот род художеств теоретических построений просто захватывает дух. Самое же робкое сомнение побивается простым обвинением в ретроградстве и ссылкой на великие традиции (sic!) нашего авангарда.

Так давайте оглянемся на традиции и попробуем оценить древо по плодам его.

В ту героическую эпоху, в начале века, как и сегодня, много и шумно декларировались новации и наивные футуристические «открытия» – вроде «передней», «средней» и «обратной» рифм, стихотворений из одних гласных («о е а / и е и и / а е е»), стихов из чисел и знаков препинания и тому подобной чепухи. Каков же урожай?

Го оснег кайд

М р батульба

Сину ае ксел

Вер тум дах

Гиз

А. Крученых

Или вот так:

Это ли? Нет ли?

Хвои шуят, – шуят

Анна-Мария, Лиза, – нет?

Это ли? – Озеро ли?

Дулла, лолла, лулла-ли.

Хвои шуят, шуят…

(и т. д.)

Е. Гуро

А лучше эдак:

Гагага́га гэгэгэ́!

Гракаха́та гророро́

Лили э́ги, ляп, ляп, бэмь.

Либиби́би нираро́

Синоа́но цицири́ц…

и т. д.

В. Хлебников

И уж совсем хорошо вот такое:

«Ю» –

это не случайно затесавшаяся в наборе литера, это целиком «поэма» В. Гнедова.

Меня могут упрекнуть, что я нарочно выбрал примеры исключительно из поэтической «зауми», а к таким стихам, вероятно, применима реплика Короля из сказки про Алису: «Если в них нет смысла, это избавит нас от хлопот и поисков такового…» Но разве это не классика «великого авангарда» – или, по крайней мере, не ее существенная часть? И разве к ней не применимы всё те же теории, коими оперируют новаторы чуть поумеренней?

Вопрос заключается в том, где они теперь, все эти крученыхи, гуро и гнедовы, помимо формалина литературоведческих томов, откуда извлекаются время от времени в качестве диковин – для аргумента в полемике или включения в очередной такой же том? Кто их читает, да и когда-либо всерьез читал? И может ли уважаемый читатель вообразить себе любителя поэзии, наслаждающегося на сон грядущий – или в минуту разлада душевного – бессмертными строчками «Дыр бул щыл…»? (Мне возразят, что они и не предназначены для услаждения, но являют собой лабораторный – или «слесарный», пользуясь определением Маяковского, – опыт. Но, во-первых, об этом-то я и говорю, а во-вторых, именно к «опытам» в итоге авангард и свелся.)

Реальным урожаем эпохи оказался отнюдь не крайний эксперимент, но вполне «умеренно-традиционное» (по нынешним меркам) творчество Пастернака, Мандельштама, Ходасевича и т. д., не говоря уж о вовсе ретроградном Есенине. И лишь наравне с ними – Маяковский и Хлебников – но отнюдь не целиком и не потому, что «новаторы» (строго говоря, не новаторского искусства вообще не бывает), а в силу дарования своего, которое, как известно, и есть «единственная новость».

Не стоит думать, что только «заумь» и только начала века столь безнадежно скучна. Попробуем отведать современных авторов.

…пусть – так поются! это наше счастье

что так их можем представлять!

но есть – не только представляемое:

есть светлое один – в любой поляне:

как важно это для меня! –

то рода свет (одно и то же гласное:

поет – во всех местах в лесу

его один и тот же Бог) –

эта претенциозная и малограмотная галиматья – из метящего уже в современные «классики» Айги.

А вот из другого претендента, Вс. Некрасова:

Ян Палах

Я не Палах

Ты не Палах

А он

Палах?

А он

Палах

Он Палах

А ты не Палах

И я не Палах

Правда здорово? А вот из автора попроще, но тоже в узких кругах довольно известного, М. Нилина:

Пробило

на массу,

маюсь животом:

чего-то съел.

(Опус приведен целиком.) Не знаю, как кто, а я – наелся. И множить примеры – только переводить бумагу.

Если судить об итогах почти векового развития авангарда не по написанному о нем, а по созданному им, то они удручающе ничтожны. Собственно, история этого направления не столько корпус произведений (их редко кто читает, даже в монографиях), сколь сумма деклараций о намерениях: манифестов, апологетических статей, комментариев, а теперь уже и воспоминаний и прочей побочной (на деле – основной) продукции.

Кстати, сами «зачинщики», будь то в поэзии или в изобразительном искусстве, достаточно скоро этот свой «дефект» обнаружили: Малевич, по свидетельству Варвары Степановой, говорил, что «может быть, уже теперь не надо больше и писать, а только проповедовать». Оно и правда, открытия такого рода одноразовы – ну, еще «Черный квадрат», ну «Красный…», ну, та же Степанова, ну, Гуро… – это как один и тот же анекдот рассказывать в прежней компании. Недаром, по меткому наблюдению В. Перельмутера, авангардисты первых призывов довольно скоро и весьма дружными рядами двинулись из чистого искусства в «прикладуху» – в агитки, рекламу, сценографию, дизайн… Заметим кстати, что агитки Маяковского и Хлебникова зачастую до того по форме беспомощны, что их неловко читать. А из чашек Родченко невозможно пить, как и сидеть на его стульях…

Не станем, однако, утверждать, что вся идеология авангарда от начала и до конца лишь плод умозрительного штукарства (как и того, что цитировавшиеся авторы определенно недобросовестны, – они вполне могут добросовестно заблуждаться).

Генезис авангардизма вполне отчетливо просматривается, и сама возможность (а на мой взгляд – опасность) его довольно естественно вытекает из хода развития искусства конца минувшего – начала нынешнего столетия.

Тут необходимо сделать небольшое техническое отступление. У разных авторов и в разных работах обнаруживаются различные толкования терминов «авангард» и «модерн» – от их слияния до полного противопоставления. Такая разноголосица означает, что термины эти, в сущности, еще не устоялись и, следовательно, могут быть и дальше использованы пишущим по его усмотрению. Отнюдь не претендуя на единственно «верное» их употребление, но лишь ради удобства изложения, я буду использовать их в настоящих заметках в своем понимании – каком именно, скоро станет ясно.

Так вот, модернизм (первоначально – в изобразительном искусстве, а затем и в иных), был порожден во второй половине прошлого века осознанием того простого факта, что жизнеподобие отнюдь не является универсальным художественным инструментом. По той простой причине, что воспроизводимая жизнь составляет лишь часть того, что хочет выразить художник – а другая, зачастую бо́льшая, заключена внутри него самого (художник передает не столько «натуру», сколько свои с ней отношения) и потому никакой определенной «формы» не имеет. Плоды искусства должны, в идеале, передавать синтез того и другого. Но поскольку они (картины, стихотворения и т. д.) представляют собой только «форму», которая и есть переносчик «содержания», то есть замысленного впечатления, то добиться желаемого результата возможно сознательной (хотя и интуитивной по природе творчества) коррекцией жизнеподобных форм. Разумеется, точно так же, хотя и неосознанно, поступали и старые мастера – за счет выбора объекта, композиции, слов, красок и т. п. – но модернистский подход развязал руки и сделал вторжение в форму куда более активным.

В изложенном выше нет ничего нового, это просто краткое резюме. «Формальный» (в смысле – осознанно свободный в обращении с формой) подход породил выдающиеся произведения искусства, их нет нужды перечислять. Но породил и великий соблазн.

А состоит он в переключении интереса и внимания исключительно на форму и в ее относительной самостоятельности – способности, помимо творца, порождать как бы смыслы («содержание»). «Форма» в какой-то момент отделяется от породившего ее впечатления (или – переживания, что в данном контексте одно и то же) и, перестав в нем нуждаться, на первых порах еще существует сама по себе: так одежда сохраняет форму тела, пока не повисит в шкафу. Но далее тепло и запах плоти улетучиваются и остается то, что и должно: пустота. Вот тут-то и проходит водораздел, и в этом смысле все разговоры об «авангарде» – разговоры о пустоте.

Иными словами, разница между «модерном» и «авангардом» (в предлагаемом мною смысле) заключается в том, что первый ничего, в сущности, специально не «изобретает», но просто подгоняет свой художественный инструментарий к решаемой задаче, суть которой – «выразить невыразимое». Второй – сосредотачивается именно на изобретательстве, которое делается самоцелью (иногда – весьма занимательной). То есть техническая задача подменяет эстетическую. А место открытий занимают находки…

Быть может, самым существенным и роковым для судеб искусства ХХ века стало именно то, что опасности, открываемой этим грандиозным соблазном, не избежали и сами великие модернисты, такие, как Хлебников – в русской поэзии, Пикассо – в мировом изобразительном искусстве. За свою творческую жизнь они не раз неосторожным шагом переступали черту, за которой начинается «авангард» и кончается искусство. Чтобы убедиться в том, что это именно так, предлагаю желающим, применительно ко второму случаю, внимательно и непредвзято осмотреть фундаментальную экспозицию Музея Пикассо в Париже. А применительно к первому… Один из приведенных в начале этих заметок примеров поэтической белиберды как раз Хлебникову и принадлежит. Но в том-то и заключается породившая заблуждение тонкость проблемы, что внешне он почти не отличается, к примеру, от вполне вменяемого и всем известного «Бабэо́би пелись губы…»

Двусмысленность ситуации, однако, в том, что если о Льве Толстом, например, вполне допускается сказать, что вот, дескать, два романа у него – великие, а третий – весьма так себе, святочные же сказочки последних лет – просто слюнявая ерунда (и при этом никто тебя в обскуранты и гонители русского гения не запишет), то попробуйте только заикнуться о том, что «Герника», скажем, шедевр весьма сомнительный, – с лица земли сотрут!

И это неслучайно: ибо единственно на авторитете заплутавших в авангард великих модернистов и держится все реноме этого «направления». А пословицу про Юпитера и быка никто и никогда не желал применять к себе.

В свое время Иосиф Бродский неосторожно обронил нещадно эксплуатируемую ныне фразу о том, что «язык порождает поэтов». Думаю, истинный пафос этого высказывания заключен в его второй части – «а не поэты порождают язык» – и состоит в том, что обращаться с этим тонким инструментом следует осторожно и нельзя хозяйствовать с ним слишком уж вольно и безответственно. Приверженцы авангардной ориентации уповают, однако, похоже, как раз на первое: на то, что коли уж язык есть, то, повозившись с ним, непременно получишь если не поэта, то – поэзию.

Суть авангардного искуса, соблазнительного и для имитаторов-штукарей, и для вполне искренних графоманов, заключена в упоминавшейся уже самостоятельности формы, открывающей перед наивным изобретателем волнующую перспективу построения своего рода вечного двигателя: надо только верно пригнать колесики и крутить ручку.

Действительно, форма – не безмолвна, особенно в словесном искусстве. И можно только поражаться вслед за гоголевским Петрушкой, «что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит». Ну а из слов – какой-нибудь да смысл.

Кстати, футуристы об этой способности языка вполне отдавали себе отчет: «новая словесная форма создает новое содержание, а не наоборот» – это из их декларации 1913 года.

А раз так, то какие головокружительные возможности!

И вот, покричав про то, что «поэзия умерла», пишут и пишут, да и отчего не писать:

грянет март как будто будто

будет

когда-нибудь ни будь не будет

будет

март морт смотрит мор сморит

смотрит март мирт мирты

мир мор с мором

ты ты ты будь ты

будет не

будет –

ну и так далее. А другие – по-другому:

шляпка – иокаста:

ниспадая на лицо

хладнокровная ткань

подносит себя зеркальцем ко рту

женщины

которая освежающе мертва

шляпка – уголек:

черное тело

тряпочки-фюрера

покрыто красной сыпью

будущих германий

шляпка – крик рыбы:

прекращение слежки

за металлическими внутренними страницами

стихотворения-крючка –

там у А. Сен-Сенькова этих шляпок еще полстраницы, а могло бы быть и двести страниц, как в томике первого из цитированных авторов (Е. Мнацакановой). Потому что заполнять вот так бумагу, не встречая никакого сопротивления материала, можно сколь угодно долго – пока чернила в ручке не кончатся или клавиатура не полетит.

В этом и заключается, увы, главное и притягательнейшее свойство авангарда: не надо ничего уметь. И работать, в общем, тоже не надо: «любят трудиться бездарности и ученики», как замечали футуристы.

Ну как тут не вспомнить старушку-диалектику с ее хитрыми взаимоотношениями противоположностей – ведь начиналось-то (у модернистов) с невероятного утончения и даже рафинирования мастерства! Кстати, иные из тех мастеров предчувствовали опасность: в 1948 году Матисс после раздумий отказался от выставки своих работ в США именно из опасений, «что молодежь, увидев эту видимость легкости и небрежности рисунков, прикроется моим примером».

Прикрылись, разумеется, и не только его примером. Место преодоления мастерства, продемонстрированного иными из модернистов (видимая «небрежность»), заступил отказ от него – то есть от учения. И если продолжить изобразительную параллель, то такой недоучка будет похуже Глазунова с Шиловым: эти могли бы хоть малевать портреты на Арбате, а его – куда? Разве в маляры…

В сущности, авангард знаменовал собой победу материала над духом. И, как всякий сугубо материальный род человеческой деятельности, выше других всех законов над собою ставит законы рынка («авангард, – заметил Бродский, – термин рыночный»). Ну а товар на литературном рынке в первую очередь должен иметь свое лицо.

Родоначальники нашего поэтического авангарда, от Бурлюка до Шершеневича и дальше, заботились о своей «непохожести» вполне откровенно и деловито (хотя до занавешивания окон шторами, чтоб не подсмотрели и не украли, как в мастерской Малевича в пору изобретения супрематизма, кажется, не доходило). И нынешние их последователи в этом отношении ничем от своих предшественников не отличаются.

Все эти образчики «визуальной», «компьютерной», «синтетической» (кстати, «синтез» в искусстве чаще всего бывает признаком дилетантизма), «голографической» и прочих поэзий – не что иное, как попытка создать свою «торговую марку». Авось удивятся и – заметят. Не следует только думать, что за этим непременно стоит корыстный интерес. Графомания, например, чаще всего вполне бескорыстна – авторские амбиции сами по себе дорогого стоят. Но есть и коммерческий, пусть в широком смысле, расчет.

Ни для кого не секрет, что вокруг авангарда – что в литературе, что в изобразительном искусстве, что в театре – выросла целая индустрия. Оно и понятно: голая форма, порожденная приемом, куда легче поддается изучению, чем ускользающее, расплывчатое «содержание». Написаны тысячи монографий, защищены десятки тысяч диссертаций, заняты сотни мест на всевозможных университетских кафедрах, проведены и еще готовятся сотни и сотни семинаров, симпозиумов, ретроспектив, «чтений» (о примитивной прибыли картино- и книготорговцев я уже просто не упоминаю), – ну а про число состоявшихся как «ведческих», так и собственно творческих репутаций всяк может догадаться сам. Это машина, уже давно воспроизводящая себя сама, и нужно только немного веры в удачу и сметливости, чтобы попробовать вспрыгнуть на конвейер.

Увы, многие это понимают и действуют вполне сознательно. Другие – чуют интуитивно и тоже действуют. А в результате снежным комом множится число текстов, которые даже и не предназначены для чтения, но сразу и через головы читателей – для ве́дения.

Такое положение устраивает обе стороны, ибо оставляет и тем и другим полную свободу рук. Один молодой, но пользующийся широкой в узком кругу известностью московский критик недавно даже публично обрушился на мешающих делу читателей-любителей – противопоставляя им, видимо, читателей на зарплате (судя по доходящим сведениям, именно таковые, за отсутствием иных, составляют теперь большинство в США, при университетских кафедрах, – приятная перспектива). А один из наших литературоведческих журналов, претендующий на роль законодателя моды, без затей именует свой раздел, публикующий литературные новинки, отделом «практики» – что-то вроде экспериментально-производственных мастерских при большом академическом институте…

Обо всем этом не стоило бы и писать – какая разница, в конце концов, кто чем балуется и кто чем зарабатывает на жизнь. Если бы не простая истина: «…дурная поэзия изнурительна для культурной почвы, вредна, как и всякая бесхозяйственность» (Мандельштам).

В этом смысле графоман, пишущий «под Есенина», ничем, разумеется, не лучше другого, кропающего под Бурлюка. Но второй почему-то всегда оказывается куда агрессивней. И, соблазненный сам, сеет среди таких же слабых духом иллюзию найти там, где не клал. Но и это не вся беда.

Мы сплошь и рядом слышим сетования на крошечные тиражи стихотворных сборников и ничтожную аудиторию поэтических залов (как и на пустующие, помимо дней вернисажей с фуршетами, картинные галереи), перемежаемые ностальгическими воспоминаниями о стадионах 60-х. Ну, на стадионы-то привлекала толпы не одна лишь высокая страсть к поэзии. Но только ли «промышленные заботы» столь капитально отвратили от высокого искусства сотни тысяч почитателей? И нет ли тут изрядной вины как раз вот этих нарочито герметических авангардных экспериментов: «чем больше в искусстве непонятного, тем оно больше действует» (Варвара Степанова)?

Пару лет назад, изрядно потолкавшись в «классических» и импрессионистских залах крупнейшего кёльнского музея, я вдруг обнаружил себя в полном одиночестве в просторной выгородке, представлявшей собою «инсталляцию» Ильи Кабакова. Но и правда, чего разглядывать в пустом помещении, все содержимое которого – стремянка, валяющийся на полу молоток да свисающая с потолка голая лампочка на электрическом шнуре?

Я не хотел бы, чтоб все, написанное выше, было воспринято как призыв загнать весь авангард обратно в подполье и целиком – в музейные запасники. Это – часть нашей истории, если не искусства, то – культуры. К тому же всяк волен писать как бог ему на душу положит и искать своих читателей и почитателей. Но дело-то обстоит как раз наоборот, и растиражированная (фактически – официальная) точка зрения, оглашаемая сонмом «ведов» и громкоголосой тусовкой, кажется, почти уже подготовила нас к тому, чтобы снести в запасники все, что ее диктату неподвластно.

К счастью, реальное творчество, похоже, все основательней расстается с величайшей художественной химерой ХХ века. Во всяком случае – в русской поэзии. И не только в состоявшейся, где магистральное течение, совершив оборот, все отчетливей являет черты чего-то вроде «нового модернизма» (термин Евгения Рейна), но и в молодой, тридцати- и двадцатилетней.

Авангард, показавшийся таким свежим и привлекательным в конце 80-х, в пору выхода поэтического андеграунда – и на фоне предшествовавшего безвременья, – очень быстро выдохся и предстал во всей своей выдаваемой за веселье скуке и однообразии. Привлекающих внимание (не станем говорить о трогающих) авангардистских текстов – все меньше. И это – тоже знамение времени.

Художник, разумеется, имеет право на тупики и просто обязан вести свой поиск. И даже в тупиках может отыскать порой нечто стоящее. Но тень (а весь авторитет авангарда не что иное, как отблеск золотого запаса его непосредственных предшественников) должна знать свое место. И не может вечно жить на старые векселя.

Не думаю, что авангарду в XXI веке уготовано сколь-нибудь серьезное будущее. Потому что «подлинный поэт всегда выбирает между репутацией и правдой. Если его интересует больше репутация, он может стать “новатором” или, наоборот, “архаистом”. Если его больше занимает правда – он стремится говорить своим собственным голосом. И собственный голос всегда скорей оказывается традиционен, ибо правда о человеческом существовании сама по себе архаична» (Иосиф Бродский).

«Арион», 1999, № 4

Резиновая муза

– Вам полкило «любительской»?

– Хотелось бы профессиональной…

Диалог в гастрономе, начало 80-х

У грядущих библиофилов будет смешная трудность с нашим временем: редкостью, а потому и ценностью, окажутся поэтические книжки без автографов.

Парадокс или закономерность, единогласия нет, но печальный трюизм: освободившись, с одной стороны, из тисков подцензурной печати, а с другой – из теплицы некритичного кухонного андеграунда и впервые за две трети века обретя публичное, то есть естественное, существование, поэзия оказалась почти что без читателей.

Можно сетовать на бесстыдно занятую насущными и полезными «промышленными заботами» публику; можно самоутешаться естественными взлетами и падениями интереса к стихам – вот ведь и безумие вокруг оперных теноров или, к примеру, разведения тюльпанов кануло в Лету, – но «жалкий тираж», по выражению Бродского, и правда стал участью современного стихотворца.

Это – проблема социальная, проблема культуры, и мы к ней еще вернемся. Но она прямо сказывается и на поэзии как искусстве, и – на перспективах ее выживания.

Сегодня тиражи новых книг даже очень известных поэтов редко переваливают за тысячу. Помимо трудностей житейских и технических, хотя и досадных (гонорары если и платят, то мизерные, да и без них издателя днем с огнем не сыщешь), эта неприятная реальность порождает другую. Стремительно, и не на пользу словесности, размывается грань между поэзией профессиональной и любительской. Непринципиальное различие между тиражом книжки мастера (Рейна, Чухонцева, Кушнера, Гандлевского, Олеси Николаевой – добавьте других, я просто глянул на тираж первых попавшихся томиков на полке), изданных под самыми известными в сегодняшнем поэтическом мире марками, и собранием опусов подающего или вовсе не подающего надежды имярека, отпечатанным в муниципальной типографии уездного города N на средства замороченного автором торговца макаронами, порождает иллюзию, что и содержательная разница между ними не столь уж велика. Тем более что у всех на памяти случаи, когда и машинописное издание тиражом в пять экземпляров задним числом оказывалось действительно литературным событием в противовес 120-тысячному тому писателя-лауреата (к спекуляциям вокруг этих прецедентов мы тоже еще вернемся).

Нет, боже нас упаси. Вернувшаяся возможность кому угодно издать себя малотиражной книжицей за собственный ли счет, за счет ли друзей и доброхотов – не только благо, но необходимое условие нормального литературного процесса: естественный путь вхождения в литературу. Но и – искушение великое.

Россия – страна традиционно стихотворческая. Я подсчитал: стишками баловались у нас как минимум четыре генсека из шести; пописывают мэр, несостоявшийся кандидат в президенты, состоявшийся премьер, с десяток депутатов… Это – на одном конце общества. А на всем прочем его протяжении: студенты, школьники, зэки, бухгалтеры, школьные учителя, следователи районной прокуратуры, прозекторы и педиатры, челноки, лесорубы – тьмы, и тьмы, и тьмы. И что бы ни говорили снобы – дело это хорошее. Даже вполне простодушное, на бытовом житейском уровне прикосновение к поэтической речи, будь то просто сочиненное в стихах поздравление коллеге-юбиляру, ну скажем так, облагораживает чувство слова и развивает слух (все-таки надо и размер почувствовать, и рифму угадать). Ну а систематическое занятие сочинительством, сопряженное с попыткой выразить себя и свое отношение к миру, то есть уже достаточно серьезное и глубокое увлечение поэзией, дарует не просто радость сочинительства (то есть просто – радость!), но и переводит на иной уровень взаимоотношения с языком, развивает творческое воображение, будит неведомые нестихотворцам чувства – сообщает внутреннему миру сочинителя новое качество. Однако… еще не делает его более чем просто любителем. И тут-то казус.

Дело в том, что описанные выше плюсы любительского стихотворчества, если убрать специфику поэзии, те же, что при любительских занятиях театром, пением, живописью – словом, любым из известных искусств. Но если создатели самодеятельного спектакля, отрепетировав по выходным год, просто показывают его в зале, например, ДК, собрав друзей, знакомых и благожелательных пенсионеров, но обычно не требуют перенесения постановки на сцену МХАТа, как и любители пения не претендуют на сцену Большого театра (исключений практически нет: МХТ основал не театрал-любитель Алексеев, а профессионал Станиславский), то члены бесчисленных лито, литклубов, самодеятельных поэтических объединений и «союзов» да и одиночки-кустари отнюдь не ограничиваются размноженными на ксероксе (а теперь и типографским способом) сборничками для единомышленников и друзей, но ничтоже сумняшеся шлют свою продукцию во все, какие знают, «толстые» и прочие журналы – то ли для напечатания, то ли рецензий ради.

Честно сказать, так было всегда. Новизна ситуации в том, что теперь (не дождавшись ни публикаций, ни рецензий) объединившиеся в кружки и союзы любители все чаще пытаются уже собственными силами (а чуть не в каждом таком объединении отыщутся и свои теоретики-критики) выдать свою самодеятельность за вполне полноценное искусство, иногда с расплывчатым эпитетом «актуальное». И если судить по вторичным признакам, почему бы и нет? Книжки – налицо. Поэтические вечера – собрались вдесятером и устроили. Рецензии и даже обзоры – сами пишем. А читатели… мы ж с того и начали, что их у всей поэзии раз-два и обчелся. Да и что тут плохого?

Плохое все же есть. И с точки зрения поэзии как искусства. И с точки зрения ее существования как культурного и социального феномена. Начнем с первого.

«Он знал, что нельзя было запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать, что им угодно, но ему было неприятно. Нельзя запретить человеку сделать себе большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой пришел и сел пред влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно. Такое же неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронского; ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно».

Продолжая образ Л. Н. Толстого, заметим, что теперь куклу не просто ласкают, но пытаются представить эти свои интимные отношения с резиновой музой как вполне законный вариант любви – своего рода новую сексуальную ориентацию…

Бог с ним, что смотреть неприятно, можно и потерпеть. Но каждому, кто имеет дело со стихотворным «потоком», знакомы плоды такого брака.

В свое время Борис Пастернак назвал одного весьма шумевшего тогда поэта «жертвой… доступности стихотворчества как эмансипированного ремесла». Эмансипация – штука хорошая, когда речь идет о забитых женах. Но искусство не эгалитарно в принципе. Сущность его в порождении неких эстетических образцов – chef d’œuvre’ов в изначальном смысле слова. И массовая продукция, тем паче дилетантизм, разрушают искусство как институт. Страшно сказать, но поэзия недемократична даже на уровне чтения: восприятие стихов отнюдь не врожденный рефлекс, но тоже умение, вырабатываемое образованием и воспитанием и далеко не всем дающееся. Если угодно, читатель стихов – род читательской элиты. Правда, куда более доступной, чем цех поэтов: из тысячи взявшихся за перо в минуту отроческого восторга или уныния даже в серьезных любителей вырастают единицы (тоже элита, кстати говоря), но и из тысячи последних поэтами становятся один-два. Ну а о настоящих поэтах – умолчим, о них судить потомкам…

Беда в том, что пишущих себе в удовольствие для друзей, знакомых, чтоб снискать благосклонность девушки или порадовать приятелей за походным костром да просто в заветный дневник становится исчезающе мало. Зато полагающих себя вправе разместиться со своими опусами на книжных полках ни в чем не провинившихся посторонних людей – пугающе много. Помимо от природы присущего человеку честолюбия и склонности преувеличивать свои возможности, у соблазна этого имеются корни в недавней нашей истории. Пострадавших от него можно разделить по генетическому признаку на два подвида.

Одних подвела многолетняя демагогия про всеобщее равенство – у нас и государством-то кухарки управляли, что уж там о стихах: опусы рабочих, колхозниц и многодетных матерей с мазохистским наслаждением печатала к 8 Марта да ко Дню Советской Армии едва ль не каждая газета. Впрочем, и массовая стихопродукция оснащенных членскими билетами завсегдатаев ЦДЛ порой не сильно отличалась от кухаркиной и вызывала законный вопрос: а мы-то чем хуже? Жертвы этого искуса больше напирают на доходчивость и трогательность чувств (кстати, весьма похвальных: любовь к жене-мужу-детям, матери, Родине, березкам и проч. плюс праведный гнев на разорителей Отчизны), ну а стилистически, не ломая голову, тиражируют разношенные классиками советской поэзии до полного удобства «пушкинские» ямбы. Мне попадались претолстенные томищи, коллективные и авторские, таких опусов. Вкуса к чтению они не прививают, но, к счастью, их и не читают особенно, а главное – о них в профессиональной периодике почти не пишут и не говорят.

Других соблазнили две другие легенды советских времен: об авангарде и самиздате-андеграунде. В обеих, как и во всякой легенде, правда щедро приправлена мифом. О первой я уже писал (см. «Прощание с авангардом»); применительно к нашей теме есть смысл задержаться на второй.

Правда общеизвестна и заключается в том, что официальная подцензурная печать была пресна, невероятно консервативна эстетически и потому, даже помимо идеологии, строила тысячи препон всякому сколь-нибудь выходящему за пределы заурядного художественному явлению: культивировала серость. Яркое, таким образом, выдавливалось в самиздат. Но правда состоит и в том, что советская издательско-писательская машина состояла не сплошь из надсмотрщиков-чинуш и приспособленцев, но и из писателей от Бога, и из редакторов, искренне любящих литературу и кое-что в ней смыслящих – и держащих на тумбочке у постели отнюдь не «Краткий курс», а Фета, Элюара или того же Хлебникова. А еще в том, что андеграунд, в свою очередь, состоял отнюдь не из одних лишь первоклассных непризнанных гениев (коих вообще-то в истории, да не только нашей, а мировой, было один-два), но в огромной массе – из самых что ни на есть дилетантов и просто графоманов, и цинизму официозной литературы вполне адекватно противопоставлял дворницки-бойлерный снобизм, отголоски которого мы и нынче слышим. Слава богу, что самиздат был. Много чего замечательного он сделал нам доступным задолго до того, когда оно сделалось общедоступным, да и само это время общедоступности приблизил. Но оборотную сторону это замечательное явление имело: именно из-за полного почти отсутствия внутри него тех самых редакторов-профессионалов, из-за неслышимости (в том числе и по этическим причинам) всякого критического голоса, самиздат в немалой мере поощрил любительщину, в том числе и нынешнюю, – особенно после того, как несколько действительно ярких имен из андеграунда стали общеизвестны и общепризнанны.

Кстати, их оказалось совсем немного, что неудивительно. Все ж для поэта, числящего себя профессионалом, даже и в те времена естественным было стремиться печататься в «легальной», а значит, широко читаемой печати – и пусть урывками, это удавалось практически всем: Бродскому, Рейну, Айги, Сапгиру, Буричу…

Я вытащил с полки первый попавшийся том (признаюсь, не слишком любимого мною) «Дня поэзии» – он оказался за 66-й год. А в нем, наряду с мало что говорящими именами, обнаружил Антокольского, Мартынова, Слуцкого, Кирсанова, Матвееву, Чухонцева, Винокурова, Вознесенского, Мориц, Солоухина, Межирова, Искандера, Окуджаву, Лиснянскую, В. Соколова, Шаламова, Рубцова, Глазкова, Левитанского, Бурича… – я еще половину достойных упоминания пропустил. Не удовлетворившись чистотой эксперимента (все ж таки «послеоттепельный» год!), взял уже сознательно том застойного 1981-го, там имена в указателе шли по алфавиту: Ахмадулина, И. Ахметьев, Берестов, Битов, Бурич, Винокуров, Вознесенский, Высоцкий, Глазков, Жданов, Мандельштам, Мартынов, Олеся Николаева, Окуджава, Пастернак, Рубцов, Самойлов, Слуцкий, В. Соколов, Тарковский, Шкляревский… – половину опять выпустил. И это не самиздат.

Проблема, однако, не в преувеличении чисто художественных (человеческие – несомненны) достоинств того новодельного самиздата (о машинописных перепечатках Мандельштама, Пастернака, Гумилева, естественно, речи нет, тут все понятно) – людям свойственно приукрашать прошлое, а в том, что эти, пусть преувеличенные, но реально значительные в творчестве двух-трех выдавленных в андеграунд поэтов достоинства теперь уже безо всяких оснований переносятся на «самиздат» нынешний, который, включая и вполне типографские издания, сделался уже откровенным прибежищем и синонимом поэтической самодеятельности.

«Самиздат в России не может уйти в прошлое. Самиздат – это форма самовыражения», декларирует первый номер самиздатского журнальчика, начавшего в прошлом году выходить в Питере. И являет миру поэтические откровения такого рода:

Из апорий не рвется Нева.

Чернота обернулась квадратом.

По Вселенной гуляющий атом

Шапку сунул пешком в рукава.

Месяц вышел, поскольку – дыра,

Из тумана с ножом и ножовкой

Отпилить сами ножки на жестком

Ложе именем смертным одра…

– и далее в этом духе. Или:

дураада милоада

дурарая милорая

дурарада милорада

дурафая милофая

дураванда милованда –

и так далее, всего, если я не обсчитался, 75 строк.

В общем-то, и это не беда. Легко догадаться, что «посторонних» читателей у всей этой самодеятельности немного. Но тут примешивается еще одно не вполне стороннее и не безобидное обстоятельство.

Дело в том, что с общим и заметным сужением читательской аудитории коренным образом изменилась ее структура: ведь число читателей «по службе» (филологов, «ведов», аспирантов-диссертантов и т. п.) осталось неизменным. С уменьшением числа «просто» читателей доля тех других приблизилась к критической отметке, и налицо реальная опасность «филологизации» поэзии, когда ее пригодность для «ведения» (написания всякого рода исследований, диссертаций, изготовления концепций и проч.) ценится выше собственно художественных достоинств – то есть пригодности для чтения. И неслучайно развелось такое количество «экспериментаторов» (неглубокий исследователь, как известно, пуще всего ценит в искусстве формальный эксперимент, независимо от результата, – его легче препарировать): «филологическая», в упомянутом смысле, поэзия начинает активно вытеснять всякую иную, отпугивая скукой уже последних «непрофессиональных» читателей[3]. И в перспективе мы рискуем увидеть поэзию окончательно закуклившейся в резервации филологических кафедр, как это уже почти случилось в некоторых странах.

В отличие от садоводов-любителей, отнюдь не мечтающих о статусе сельскохозяйственного рабочего, в поэзии дело обстоит ровно наоборот. Сказать «любитель» – чуть ли не обругать. И это очень тяжелый вопрос – о профессиональной поэзии. Я не берусь его решить, разве что наметить проблему и дать толчок обмену мнениями. Но затеять разговор необходимо, потому что, лишившись профессиональной поэзии, мы рискуем ее утратить вовсе.

И правда, кем был в поэзии, скажем, действительный тайный советник Тютчев? А с другой стороны, к примеру, многотомный лауреат Егор Исаев (пока не отдался всецело разведению кур)?

В искусстве вообще практически нет объективных критериев, всё сплошь субъективные, но попробуем хоть наметить ориентиры.

Кстати, и проблема-то, если вглядеться, не одна, а две, хотя пересекающиеся: профессиональный поэт и профессиональная поэзия. То, что первого не характеризует наличие красненьких корочек какого-нибудь из многочисленных писательских союзов, не требует доказательств. Как и канувшая – увы, но и слава богу! – возможность жить поэтическим заработком: на стихи более не «живут» и, скорей всего, никогда уж не будут.

Но вот жить поэзией профессионал обязан. Прежде всего, в значении служения, то есть принятия на себя этой роли как предназначения жизни, как бы по-старомодному это ни звучало. Как-то одна литературная дама, вращающаяся в андеграундно-перформанистском кругу, возразила мне на сходное рассуждение: «Да что вы так серьезно! Литература же веселое дело!» Не знаю. Радостное – да. Увлекательное – да. Иногда – мучительное. Но «веселое» – это скорей о времяпрепровождении.

Дело, однако, не только в самоощущении. Профессионал неизбежно должен «жить поэзией» и в ином смысле – профессионально ей служить, то есть быть литератором. Поэзия должна составлять если не единственный, то, безусловно, главный предмет его и дневных и ночных забот. Он обязан читать стихи, находить стихи, писать о них или как-то еще продвигать на неоплодотворенную искусством почву. Кстати, одна из приметных черт поэтов-дилетантов: они больше пишут, чем читают. И если «продвигают» – то себя и свою компанию. И это объяснимо: подсознательно они чувствуют непричастность свою литературе, и что им до нее.

Профессиональная поэзия узнаваема прежде всего по наличию художественной задачи в каждом без исключения произведении. Профессионал может потерпеть неудачу, но не имеет права писать «просто так», чтоб выговориться стихами. По законам искусства, решение такой задачи всегда сопряжено с разработкой новой формы. А с другой стороны, формотворчество мастера опирается, по определению, на мастерство: на безусловное владение ремеслом поэта. И не менее, а тем более – при экспериментальном, «разрушающем» форму творческом стиле, как бы оставляющем формальное совершенство позади. Все дело в этом «как бы» – любители-то принимают призыв побросать кого ни попадя с «парохода современности» за чистую монету.

Последнее заблуждение (и спекуляции на нем!) усугубляется тем, что поэзия, искусство вообще, на пути обновления периодически отказывается от старых, канонизированных профессиональных форм и обращается то, по Тынянову, к «неглавным», побочным жанрам, а то и чуть ли не к вовсе «дилетантским» (о Пушкине и «альбомных стишках» написано предостаточно). Фокус, однако, в том, что занимаются этим именно что профессионалы – и профессионально: это ими случайное, «низкое» и бытовое преобразуется в литературный факт. И обратной силы данная метаморфоза не имеет: альбомные стишки так и остаются альбомными стишками и после Пушкина. Как и базарные лебеди остаются, чем были, и после Пиросмани (по жизни своей, заметим, – абсолютного профессионала).

И еще один, почти важнейший, признак профессионализма. Профессионал своим творчеством всегда обращен и вовне, за пределы узкого круга коллег и критиков – он подразумевает не только адепта-исследователя, но и просто читателя, пусть не в поколении, а в потомстве. Будучи апофеозом «частности человеческого существования» (Бродский), профессиональная поэзия, в отличие от любительской, частным делом не является. И, в сущности, и становится таковой, лишь выйдя за пределы «своего», пусть и очень элитарного, круга. Она не путает аристократизм со снобизмом. И потому, кстати сказать, не боится быть интересной. Я бы даже сказал, что скучноватость стихов – верный признак любительщины, да, боюсь, Вольтер поймает на плагиате.

Такой вот парадокс: профессиональная поэзия – та, что обращена и к непрофессиональному читателю. Думаю, этот редкий ныне, драгоценный вид любителя словесности не только должно, но и можно уберечь от исчезновения, хотя стадионов не будет. Только не эстрадными (теперь это зовут «перформансом») облегченными уловками, приучающими скорее к шоу, чем к стихам, а профессиональным качеством и глубиной последних. Кстати, едва ли не лучшими читателями оказываются «честные» любители-стихотворцы.

Поэты решают свои художественные задачи. Но поэзия даже в самые непоэтичные времена уберегает своего читателя и тем, что у нее – помимо главной, эстетической, – имеется социальная роль. На фоне памятной еще гипертрофированной социальности (гражданственности) об этом как-то не принято говорить, а стоит. Собственно, эта социальная роль поэзии едва ли не во все времена неизменна: она в отстаивании частной территории человека. В этом смысле Пастернак, Мандельштам были для моего поколения куда социальнее гражданственного Евтушенки. Поэзия помогала частной жизни противостоять тоталитаризму идеологии и власти. Но и сегодня она помогает противостоять тоталитаризму – рынка, масскультуры, телеэкрана. И кстати, эта социальная функция ничуть не противоречит эстетической, ибо «эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание – всегда частное» (Бродский).

Но индивидуальность приносит в искусство именно профессионал, а не кружок дилетантов. Это живая муза единственна и неповторима – резиновых делают на конвейере.

«Арион», 2001, № 4

Поэзия как поэзия

Цель художника в том, чтобы заставить любить жизнь.

Лев Толстой. Из письма к Боборыкину

Давайте припомним, опираясь только на текст, чем занимался пушкинский Арион после того, как в застигшую корабль бурю потерял всех своих товарищей. Если не присочинять лишнего, то, поблагодарив, вероятно, богов за чудесное избавление и разложив платье на просушку… пел. Причем пел прежние гимны, то есть – те самые, полные «беспечной веры», какими во время не предвещавшего беды плавания радовал – и вдохновлял – «пловцов», ворочавших «мощны веслы». Вообразите себе этого мирно распевающего на солнышке под скалою грека – редкое бессердечие! Федор Михайлович, учитывая известный пассаж про поэта после Лиссабонского землетрясения, были бы недовольны…

Школьный учебник трактовал иначе: про оду «Вольность» и послания декабристам. Но достаточно просмотреть корпус стихов, написанных певцом Людмилы и Руслана после 14 декабря 1825 года, чтобы усомниться в сделанном поэтом «гражданственном» выборе – даже если он имел его в виду, сочиняя стихотворение. Оно и правда о себе. И выбор был правда сделан. Пушкин не стал чем-то вроде «декабристского Солженицына». Зато оставил нам «На холмах Грузии лежит ночная мгла» и «Пьяной горечью Фалерна»…

Арион – поэт par excellence и получился у Пушкина, пусть против воли, как раз таким. Удивительно ли, что поэт выбирает – поэзию?

Известная формула цель поэзии – поэзия поражает емкостью и, значит, содержит нечто большее, чем просто тавтологию. Стало быть, во втором случае слово это обозначает не то же, что в первом, то есть уже не сами стихи, а нечто иное. Что? Рискну предположить, что не поэтическое ремесло, не процесс составления слов, но поэзию: гармонию, красоту, разлитые, а чаще разбросанные по окружающему миру и жизни, порою плохо различимые за наслоениями мусора, но все же просвечивающие в соре повседневности – чтобы в явном, извлеченном и сфокусированном виде быть воплощенными в стихах. Это и есть цель поэзии и работа поэта: он «постоянно занимается реставрацией разорванной картины мира» (чешский поэт Ян Пиларж). Или, словами Пастернака:

Рука художника еще всесильней

Со всех вещей смывает грязь и пыль.

Преображенней из его красильни

Выходят жизнь, действительность и быль.

В конечном счете все, что делает поэт, это предлагает свой способ соединения с жизнью. Собственно, он и начинает себя осознавать таковым в некий миг, когда, обычно в ранней юности, вдруг, через слово, необычайно остро ощущает свою с окружающим гармонию: родство и нераздельность со всеми этими облаками, тротуарами, девушками, звездами и паровозами, трубящими на каких-то неведомых перегонах. Вообще-то такое чувство называется любовью. И если его нет, если остро переживаешь не общность с миром – пусть даже таким несовершенным, а разлад с ним, то лучше, наверное, идти не в поэты, а, к примеру, в революционеры. «Я думаю, что поэт похож на художника. А живопись живет любовью к жизни, восхищением жизнью и ничем иным. Можно обладать гением, но, если художник не в ладах с жизнью, он заставит людей спорить о нем, превозносить его, но никого не обрадует…» (Анри Матисс, в передаче Эренбурга).

Увы, мир не безупречен. И эта небезупречность его – тоже предмет поэзии. Вопрос лишь в том, воспринимает ли она дисгармонию как отклонение от некой гармонии высшего порядка, угадываемой в общем замысле или заложенной в человеке, – или все столь омерзительно, что достойно лишь горестной фиксации, а по возможности изничтожения… Второе вряд ли может быть художественной задачей. Поэтому я не верю в поэтические «гроздья гнева». Одно из известных и, на мой взгляд, верных определений поэзии: светская молитва. Как в свое время чудесно сформулировал Сергей Гандлевский, «бесхитростная благодарность миру за то, что он создан». И негоже на манер пушкинского Евгения грозить кулаком творению: «Ужо тебе!..»

Единственный художественный инструмент восприятия гармонии – чувство красоты. А естественное воплощение дисгармонии – антиэстетизм. Преодоление последней, только и доступное поэту, состоит во включении ее в некую гармоническую систему, как бы предполагающую возможность того же, в широком смысле, в жизни: поглощение безобразного красотой. На этом построены, например, многие ранние стихи Заболоцкого. Но тут есть опасность. Эстетизация «разлада» увлекает и легко норовит перетекать в его оправдание. Кстати, именно в этом одна из моих главных претензий к «новейшему» искусству.

Как-то в середине 90-х мы с поэтом Евгением Рейном ходили по громадному кёльнскому музею, постепенно перемещаясь из залов Средневековья, Возрождения и новой живописи к обширному разделу авангарда начала века, в значительной мере русского, состоящего из похожих друг на дружку эпигонов Малевича, а после и современного – с «инсталляциями» из гофрированного картона и плохо сваренными кусками рваного железа на постаментах. Нет слов, среди них были и весьма эффектные, и с несомненной эстетической идеей. Вот только мне не хотелось бы не только остаться с этими экспонатами в музейном зале на ночь, но и даже уносить память о них в душе. По счастью, я заранее присмотрел на первом этаже того же музея большую тематическую выставку мирового пуантилизма, приберег ее на сладкое, и туда-то, к переполненным светом сёра, синьякам и матиссам, мы и отправились, точно смывая вкус несъедобного во рту глотком хорошего вина.

Один из потенциальных меценатов на упрек в том, что он не хочет помогать современной поэзии, заметил: «А вы ее почитайте…» Ему не откажешь в доле правды.

Я думаю, к этому месту меня уже вполне можно упрекнуть в гедонизме и, того хуже, в буржуазности: ну а как же иначе, если я имею неосторожность утверждать, что поэзия (и вообще искусство) призвана воспевать жизнь и, вообще-то говоря, доставлять удовольствие? Подход потребительский, а значит – «буржуазный».

Что ж, почему бы и правда поэзии, побыв и пролетарской, и деклассированной, вместо того чтоб угодить в итоге в филологические заповедники, не сделаться буржуазной? Тем более если понимать под буржуа не карикатурного мещанина, а слой людей, обладающих достатком, определенной независимостью, досугом и в то же время – образованием и культурой.

Была же вся русская поэзия XVIII и изрядной доли XIX века сплошь «дворянской». И между прочим, она-то, страшно далекая от народа, по большей части именно «воспевала». А «влагание перстов» и физиологические экскурсы вошли в моду с поэзией «разночинской» (то есть скорее как раз предбуржуазной, если иметь в виду социальную эволюцию). Что и говорить, на то были общественные причины, выбор был сделан не-арионовский, и это именно тогда поэт у нас сделался «больше, чем поэт». Но только не был ли при этом сделан шаг в сторону от поэзии? И дело не в одном том, что, как заметила в своем эссе «Конец письменности» Наталья Иванова, «русская литература приучила нас, что страдание и есть счастье». А и в том, что обличение, гнев, презрение, фронда – сильные и общедоступные средства, легкие для тиражирования. Любовь – чувство более интимное и трудное, и выразить ее сложней. В том числе в стихах.

После того как бороться стало (по крайности временно) особенно не с кем, напор дешевой отрицательной энергии уже целиком переместился едва ли не на бытие как таковое. Такое впечатление, что добрая половина пишущихся теперь стихов выходит из-под пера обиженного судьбой Смердякова. Или что это неприютность и сиротство легендарной андеграундной «бойлерной» пропитали своим духом поэзию на поколение вперед. Впрочем, у тусклой и безрадостной этой поэзии есть и свои идеологи, подводящие под нее теоретическую базу: «Одни ищут в поэзии нечто более сильное, более яркое и привлекательное, чем собственный внутренний мир, – для других необходимо отражение, позволяющее осознать душевный разлад… ощутить, что это же состояние переживает и другой» (Дмитрий Кузьмин. «После концептуализма»). Возможно, кого-то чужая тоска и вправду утешит, но мне она кажется скорее эксплуатацией темы, вроде бесконечной чернухи по телевизору.

«Возможно ли вообразить живописца, выбравшего мотивом пейзаж, предмет или модель, которые ему неприятны? Он должен не только остро ощущать их, но и любить, – писал Поль Валери в своих “Тетрадях”. – То же и в поэзии».

Я не знаю, к чему испытывал любовь автор, к примеру, таких вот строк:

На спор женскую ложбинку рисовал он, как картофелину мелкую в разрезе;

В ракурсе томительном глазок уретры перепутал и гнильцу влагалища.

Или таких:

В тех башнях три женского (так! – А. А.) тела сидят

и белые груди едят.

Оба автора не какие-нибудь там прыщавые юнцы, изживающие комплексы. Напротив, они весьма известны, а вторая цитата и вообще из книги, снискавшей Большую премию Аполлона Григорьева. Так что, похоже, вечные истины, о которых я талдычу, сегодня не такие уж и прописные. И чтобы выйти из прозекторской, куда нас столь настойчиво приглашают, есть смысл робко напомнить о позаброшенной стихотворцами за поисками эффектов другой линии – прослеживающейся в русской поэзии от Ломоносова и Державина, через Пушкина и Фета, до Мандельштама 20-х годов и Пастернака. Она и старше, условно говоря, «разночинской», и обширней, и, смею думать, читаемей – если под чтением стихов понимать их перечитывание, а не одноразовое проглатывание, как гамбургер или свежий анекдот. Но перечитывают те, кто ищет в поэзии – поэзию, а не очередную порцию по-особому приготовленных газетных страшилок. Числом последние, увы, поболе. И неслучайно у одного из самых гармоничных и тонких наших лириков Александра Кушнера помнят главным образом вырванное из контекста «Времена не выбирают…», а не хотя бы соседнее:

Евангелие от куста жасминового,

Дыша дождем и в сумраке белея,

Среди аллей и звона комариного

Не меньше говорит, чем от Матфея…

За давностию лет мы как-то подзабыли, что поэзия, и вообще искусство, всегда от избытка и в конечном счете – от счастья, которое она и призвана приумножать. Даже если речь о страдании, которое стихи именно преодолевают. Только не надо путать преодоление с «сублимацией», чем частенько грешат стихи совсем молодых стихотворцев, изливающих (и с пользой для себя) свои юношеские печали. Хуже, когда этим злоупотребляют в стихах, предполагающих читателя: я знаю, например, поэтессу, которая прямо заявляет, что стихами «лечится», но не уверен, что хочу присутствовать при чужих лечебных процедурах.

Любящий взгляд не равнозначен благостному, и присущее поэту чувство внутренней гармонии с миром не означает безоблачного согласия с непосредственной реальностью. Более того, судьбы поэтов часто трагичны именно потому, что те слишком привязаны к жизни – а слишком любящий нечасто встречает взаимность. Но и за трагедией поэта всегда лежит золотой запас любви. И если он пишет «Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож…», то тут же, о нем же, чуть ли не на том же листе:

Как он хорош, как весел, как скуласт,

Как на лемех приятен жирный пласт,

Как степь лежит в апрельском провороте.

А небо, небо – твой Буонарроти…

Ощущая даже острей других разломы жизни, поэт самим фактом поэзии обнаруживает мостик, соединяющий трагическую подчас реальность – с заложенной в ней возможностью, земное – с вечным. Именно таковы столь поразившие нас в последние годы стихи Инны Лиснянской с их темой неизбежного расставания:

Ягода вышла – осталась у кустика

Скука кювета.

Музыка вышла – осталась акустика

В сердце поэта.

Именно таковы едва ли не самые трагические в русской поэзии последних полувека «Разговоры с богом» Геннадия Русакова: самою возможностью таких разговоров.

Все дело в том, что поэзия, применяя формулу того же Поля Валери о живописи, «позволяет увидеть вещи такими, какими были они однажды, когда на них глядели с любовью» – только «вещью», объектом тут оказывается целиком весь мир и вся жизнь. Вот почему поэзия такого совсем не мажорного и не избалованного подарками судьбы поэта, как Олег Чухонцев, оказывается удивительно светлой и утверждающей бытие даже при обращении к ушедшим и уходящему:

Не исчезай! – еще и гнезд не свили

малиновки, и радость не остыла.

А если в путь, пропой на суахили:

– Фифиа!..

Любовь всегда уязвимей ненависти. Уязвимость взгляда, который я пытаюсь отстаивать, отчасти в обстоятельствах, лежащих за пределами собственно поэзии. Не только в дальних исторических корнях, но и в не столь далекой действительности, когда любой «контакт с жизнью» легко трактовался как контакт с советской жизнью. Не думаю, что это обманывало вдумчивых читателей (да и литературных начальников, памятуя литературную судьбу хоть того же Чухонцева), но «осадок остался». И неслучайно самой востребованной и сопровождавшейся шумным успехом «волной» новой поэзии, вышедшей на поверхность с началом перемен в стране, оказалось поэтическое направление с отчетливым иронически-ерническим оттенком (хотя подлинное достоинство, например, стихов раннего Тимура Кибирова, на мой взгляд, как раз в их пронзительном ностальгически-детском «заговоре с жизнью», противостоящем советской фальши и чепухе). Но мне кажется, что время такой поэзии уже ушло, а время смердяковщины, даст Бог, и вовсе не наступит.

Мало-помалу поэзия как поэзия возвращается. И притягательность ее не в том, что она пропускает мимо глаз прозу бытия, а в том, что умеет включить ее в картину мироздания, которое по природе поэтично:

Новый быт

позаброшен, позабыт.

К прошлой жизни нет возврата,

Вижу, выйдя в огород,

в лопухах торчит лопата,

подперев небесный свод… –

вот эта подпирающая небо лопата, парадоксальным образом соединившая его с нашей грядкой, и есть метафора тенденции, о которой речь. И кстати, очень ярко проявившейся в творчестве процитированного поэта – Владимира Салимона. Но показательно, что приметной и в стихах многих молодых, тридцати- и двадцатилетних стихотворцев, живущих порой за тысячи километров друг от друга. Да и нынешнее повальное увлечение миниатюрами в «японском» стиле, при всех издержках, свидетельствует о том же: японская поэтика принципиально ориентирована на «любование» миром, доставшимся нам в пользование.

Ну и в заключение пару слов о поэтическом «быте». Когда-то, в конце XIX века, и не у нас, а в Париже, прескучившись рутиной салонов, новая поэзия отважно переместилась в кабаки. Если брать Россию, то там она и провела, от богемного свинства «Бродячей собаки» вплоть до бойлерных и дворницких и новейших стилизованных под дворницкую кабаков, без малого век. Породив заодно романтическую легенду об отвергнутых и пьющих гениях, которой, по крайней мере во втором пункте, многие легковерно последовали. Не знаю. Насколько мне известно, все крупные русские поэты, за единичными исключениями, были в первую очередь людьми письменного стола. Ну а что до кабаков… По-моему, и тут давно уже пройден момент, когда «контрреволюционное» вновь делается «революционным», и поэзии пора столь же решительно вернуться из прокуренных подвалов обратно в уютные залы с удобными креслами. Что она, по моим наблюдениям, уже и делает. Все-таки поэзия – и даже слушание стихов, – занятие аристократическое, хотя бы по духу.

«Арион», 2003, № 3

Суп из топора

Из ничего не выйдет ничего.

Шекспир. Король Лир, акт I

Минувшей осенью на головы тем, кто так или иначе занимается поэзией, свалился кирпич – без малого шестисотстраничный том «специального» (поэтического!) выпуска «НЛО».

Вообще-то за такое чтение надо бы выписывать молоко: начиная с преамбулы, обещающей «проинспектировать (меж)дисциплинарный теоретический арсенал гуманитариев на предмет их боевой готовности к осмыслению феномена современной инновационной поэзии», он весь почти таким вот претенциозным волапюком и заполнен. Что касается содержательной стороны «инспектирования», то оставлю ее другим. Выскажусь о явлении, которое в этом томище проявилось наконец во всей наглядности.

Уже давно я обратил внимание на способность целой когорты филологов, особенно из молодых, городить обширные, грамматически связные, но абсолютно искусственные и потому пустые по сути теоретические построения вокруг самых ничтожных в эстетическом отношении стихотворных текстов. Поначалу я полагал это чем-то вроде филологической «чумки» у не нашедших пока своей темы и места обладателей университетских дипломов. Но скоро понял, что мы имеем дело с очередным обострением довольно старой болезни – агрессивного (или – «актуального») литературоведения.

В русской традиции она восходит, пожалуй, к рубежу позапрошлого и прошлого веков. До того между литературоведением и критикой существовало довольно четкое разделение поля деятельности. Первое занималось уже состоявшимися явлениями культуры, осмысливая, анализируя и определяя их место в исторической перспективе постфактум: понятия «классицизм», «романтизм» появились значительно позже описываемых ими направлений. Вторая оценивала и трактовала, что называется, «в режиме реального времени» – как раз и пытаясь разобраться, есть ли тут явление искусства, состоялось ли оно. Первому, соответственно, присущ научный – более бесстрастный, но и более точный инструментарий. Вторая сродни самому искусству, скорее опирается на здравый смысл и вкус – которые могут и подвести.

Первыми, кто попробовал привлечь аналитический аппарат науки к самому своему выходу, были символисты, заранее обзаведшиеся и самоназванием: литературоведческое (а не критическое!) по сути обеспечение помогло им сразу громко заявить о себе. Футуризм вышел на сцену уже с целой обоймой записных толкователей, среди которых тоже были и весьма талантливые, как Шкловский. То есть такое «подкрепление» стало, говоря сегодняшним языком, довольно распространенным пиаровским ходом. В чем есть как плюсы, так и минусы: действительно облегчается выход нового, а потому непривычного искусства – но и создается возможность создания дутых репутаций, своего рода супа из топора (классический пример – Алексей Крученых).

Вообще-то среди серьезных поэтов такое прижизненное литературоведческое обрамление почиталось не очень приличным. В советские времена услугами «изучателей» целенаправленно пользовались главным образом официозные «классики». Не то теперь.

Почти все, что сказано выше о традиционном разделении труда между литературоведением и критикой, хотя и с несколько иными акцентами, изложено и в одной из открывающих теоретическую часть нынешнего «НЛО» статей («Текущий литературный процесс»). Но далее автор уверенно освобождается «от иллюзии непреодолимости того барьера, который традиционно подразумевается между критикой и литературоведением» – литературоведение переходит «к реализации своих потенциальных возможностей». Предполагается, что – исследовательских. Но боюсь, что – рекламных.

Оно ведь и правда, авторитет науки – штука серьезная. Вкус критика можно оспорить. Более того – критик может (а то и должен!) быть увлечен предметом своих писаний, даже ангажирован увлекшим его явлением. Иное дело – бесстрастный исследователь. Он объясняет что, как и почему тут «устроено». Как функционирует. С чем соотносится. Как следует толковать. Он, пользуясь словечком того же автора, «интерпретирует». А вопрос «хорошо» или «плохо», без которого, умри, ничего не бывает в искусстве, – даже не поднимается (разве что в смысле «хорошо устроено»). Ученый – в стороне. А автор – на нужном месте…

Чем-то это напоминает известную телерекламу про шампунь, «усиливающий жизненную силу волос на 72 процента».

Если отбросить подробности, весь смысл этих порождаемых «актуальным» литературоведением теоретических построений заключается в том, чтобы создать такую систему координат, в которой взятый в качестве объекта произвольный текст, или корпус текстов, предстал бы – значимым, даже – значительным. Причем совсем не обязательно за этим стоит какой-то злонамеренный умысел. Приближенный к предмету штудий исследователь тоже имеет право искренне увлекаться…

Помнится, в начале 90-х мне довелось читать в машинописи тогда еще черновой вариант обзора современной поэзии, принадлежавший перу Михаила Айзенберга. Там было много интересных сведений, тонких наблюдений. Это было добросовестное – субъективно-добросовестное – исследование. Но с занятным фокусом. С самого начала проделана была (полагаю, что искренне) некая трансформация всех точек отсчета – таким образом, что практически весь передний план в этой новой литературной перспективе занимали величественные, прямо-таки циклопические фигуры Вс. Некрасова и Д. А. Пригова (не то в обратном порядке), далее, чуть поодаль, возвышались близкие автору концепции – Л. Рубинштейн и Т. Кибиров, а еще дальше, быстро уменьшаясь, все остальные – причем чем большую опасность конкуренции данный автор мог составить избранникам, тем пристрастней оказывалось уменьшительное стекло, вплоть до выглядывавшего где-то совсем уж на горизонте из-за веточки крошечного и вредного Бродского.

Кстати, в своих нынешних (напечатанных в «НЛО») заметках Айзенберг гораздо осторожней, взвешенней, даже, я бы сказал, растерянней – что нормально, когда человек не построения сооружает, а просто размышляет. Возможно потому, что на этот раз систему координат вывернули без его ведома, и на переднем плане оказались мало ему интересные сен-сеньковы да голынки-вольфсоны.

Как справедливо замечает еще один из авторов тома, нынешний «теоретик» скорее выступает как «критик и куратор» (курсив мой. – А. А.) поэтической продукции. Он не столько анализирует ее, сколько «вводит» в пространство литературы – на деле как раз минуя «критика» (то есть ценителя) и вне зависимости от художественных достоинств. Более того, эти достоинства сразу как бы подразумеваются: «литературоведение, обращая внимание на то или иное явление, способно укреплять его ценностный статус», – со знанием дела замечает уже другой автор.

Вот именно.

У стихотворцев, ставших предметом столь лестного внимания, есть повод радоваться. Большинству из них трудновато было б явиться на обозрение публики иначе как под микроскопом «интерпретирования». Полагаю, лишь таким счастливым стечением обстоятельств можно объяснить расход бумаги на сводящую скулы тягомотину:

я подумал о том,

что для того чтобы

что-то произошло

(какое-нибудь переживание, внутреннее

потрясение,

потрескиванье –

какой-нибудь перекос,

душевный спазм,

сбой,

возможно,

адский скачок)

сначала что-то другое

должно произойти… –

и т. д. Кирилла Медведева (впрочем, заботливый куратор полагает, что «сегодняшняя гуманитарная теория» просто не может «проигнорировать такой культурный вызов» его подопечного). Или появление – мало чем отличающегося от предыдущего – образчика «аутогетеросексуальной эротики» Дмитрия Голынко-Вольфсона:

элементарные вещи

много места не занимают

видно, это формула современности

занимать места немного

если место причинное оно

соприкоснется с чем-нибудь посторонним

(вот она, эротика-то! – А. А.)

если место задымлено без огня без причины

ему сподручней с ничем соприкоснуться… –

ну и так далее. Хотя, разумеется, трудно отказать в достоинствах «лирическому опыту» Алексея Денисова:

я пытался любить я кликал

вызывал вызывал все зависло

нет наверное не сохранилось

вот опять не хватило ресурсов…

И уж конечно, только ярким вкладом в «современные поэтические практики» объясняется пристальное внимание столь солидного журнала к опусу Вячеслава Крыжановского:

«Шы мог написать тебе

тут и тепер» так как я прйьык

(прошу корректоров не вмешиваться в творческую ткань произведения! – А. А.)

с букьы большой настучав «Привет»

__-.-^ и о с®6е…

Кстати, последний автор демонстрирует похвальную трезвость и практицизм: «если я поэт то это стихи / то есть наоборот» – ясное дело, раз процитировали – то стихи, а раз стихи – то… сами понимаете.

Шанс застолбить себе местечко в литературе – заманчивая штука. Даже если вызывает в памяти старый анекдот про подсудимого, у которого «брат в Академии» (хотя и в банке со спиртом – поскольку родился уродцем…).

Вообще-то я б на месте поэтов обиделся. Избавившись от критики, подменив ее «актуальным» литературоведением, потеряли тот этап, когда над стихами просто размышляют, когда ими любуются, когда их кто-то любит и учит наизусть – когда они делаются частью живой культуры – до того, как стать «объектом» изучения. Это как если бы тебя из родильного дома, минуя детскую, школу, дружбы и ссоры, вообще всю жизнь, – прямо поволокли б в прозекторскую. Но для того чтобы обидеться, надо хотя бы самому чувствовать за собой иные достоинства, помимо «инновационных».

Что говорить, я этих стихотворцев понимаю. Понимаю и их «кураторов»: сочинять теории, изобретать новые поэтические «практики» – занятие не только вполне безответственное, но и страшно увлекательное. К тому ж льстящее самолюбию: лестно сочинять стихи – а тут сочиняют самих стихотворцев и даже разом целые «школы»! Вот как, без затей, объясняют нам мотивы, двигавшие одним из пионеров этой креативной деятельности, изобретшим «метареализм»: «требовалось максимально быстро и убедительно выдумать антитезу концептуализму, ставшему модным, фешенебельным». Михаил Эпштейн не растерялся, разумеется, и выдумал не хуже.

Стихотворцы на всю эту «паскудную алгебру» (это из лукавого эпиграфа к обозреваемому тому) не обижаются – и правильно делают. Предметом препарирования, за редчайшим исключением, оказываются образцово плоские, скучные, вымученные – попросту сказать, плохие стихи. Больше того, фабрикация именно такого сорта «текстов» поощряется и культивируется нашими «исследователями»: квазилитературоведение требует квазилитературы. И это неслучайно. Живой, объемный, не из пальца высосанный, а рожденный поэтический текст так просто к предметному стеклышку с бирочкой не пришпилишь. Вот тот же Эпштейн попробовал было со «спектром современных поэзий» разобраться и наплодил: концептуализм, постконцептуализм, «нулевой стиль», «шаржированно-гротесковый», неопримитив, собственно «метареализм», континуализм, полистилистку, поэзию «лирического архива» и черт-те что еще, пока не надорвался и не выдохнул с отчаянием: «каждый самобытный автор – это еще одна поэзия». Кто бы мог подумать.

Честно сказать, грех жаловаться и «интерпретаторам»: уровень их изысканий вполне адекватен предмету. Так что налицо самый что ни на есть классический симбиоз.

Особая прелесть этого симбиоза в том, что три четверти участвующих в данной игре теоретиков-интерпретаторов, по крайней мере тех, кто напечатался в томе «НЛО», – сами же и стихотворцы. И собственные их разбитые на строчки тексты, уже в качестве «исследуемых», заботливо разбираются в соседних статьях. Такое вот самообслуживание. (Впрочем, не все так уж безоглядно полагаются на товарищей. Игорь Вишневецкий, например, предусмотрительно не пускает дело на самотек и прямо вставляет свой же опус в собственные изыскания. Оно, конечно, надежней.)

Думаю, в «НЛО» верно уловили тенденцию такого сращения «поэтических» и «филологических» капиталов и сделали на него ставку. При этом, как и положено новаторам, пошли даже дальше, решив привлечь к самоопылению и тех поэтов, кто раньше в нем не был замечен: для этого придумали специальную рубрику «Стереоскопическое зрение». Затея, разумеется, удалась на славу, и только скромности редакции можно приписать нотку якобы имевшегося сомнения в удачном исходе дела: «…нас поразило то, с каким энтузиазмом приглашенные нами авторы написали комментарии к своим стихотворениям», – говорится во врезке к разделу.

В одном ироническом сочинении, теперь уже почти сорокалетней давности, повествуется о путешествии во времени, совершаемом в «виртуальном» пространстве – в будущее, созданное воображением и сочинениями писателей-фантастов. Помнится, там на каждом углу попадались загадочного вида механизмы, возле которых неизменно оказывался их изобретатель-конструктор, пояснявший всем и каждому назначение и устройство своего детища. «НЛО» приспособило к этой роли стихотворцев:

лазарь лазарь

дрожат

мои мертвые руки

дрожат

и

не спят

и

брат

мои мертвые руки

над постелью

над постелью на не

век не на

век не век не

вечно на… –

и так далее. А потом так:

ГОСТЬЕЙ ГНОЙНОЙ НЕЗВАНОЙ ХОЖУ ПО ДОМАМ

ЛИСТЬЯ ГНОЙНЫЕ ШЛЕЙФОМ БЬЮТ ПО НОГАМ

ГНОЙНЫХ ЛИСТЬЕВ КОРОНА СИЯЕТ ВЕНЦОМ

ВЫСОКО НАД БЕСКРОВНЫМ ЛИЦОМ… –

и тому подобное. А еще:

прошу прощения за обилие фрагментов, но я не хотел лишать читателей удовольствия: всего там такого нашинковано на тринадцати страницах. Это из опуса Елизаветы Мнацакановой, почему-то напечатанного не в «Стереоскопическом зрении», а в разделе с еще более выразительным названием «Складки инновации», но также снабженного автокомментарием:

«Этот текст был написан, как говорят, “одним взмахом”, или “одним ударом”, страницы шли – бежали – одна за другой, без единой (почти) остановки, написано было “за один присест” и без единой помарки. Сейчас мне кажется это почти невероятным: такой сложный текст, огромная партитура – и без единой помарки, без единого исправления? Но это было именно так. Первоначальная рукопись до сих пор сохраняется в моем архиве и удивляет меня своей строгой законченностью».

Меня тоже удивляет.

Идеал наших исследователей понятен, да ими и не скрывается – определенного рода ветвь западного литературоведения. Правда, один из них (обозревающий русскую словесность как раз «с равнин близ североамериканского озера Мичиган», откуда «многое видится лучше») уверяет, что «стать частью общезападной дискуссии» должна научиться сама наша поэтическая речь, аж с XVIII века бесплодно добивающаяся «выравнивания… письма по общезападному стандарту» – но имеет-то в виду явно иное. Думаю, радеет он не о поэзии, а скорее о том положении вещей, что сложилось ныне, скажем, в Соединенных Штатах, где отдельные поэты, конечно, есть, но поэзия из органической части живой культуры давно уж превратилась в механическую составляющую университетской системы. На фоне такого упадка главной фигурой закономерно сделался филолог – «куратор» в широком смысле слова. Чего, очевидно, и нам желают. В принципе, надо сказать, схема давно знакомая и сильно отдающая совком: когда «элитой» становится не тот, кто делает, а тот, кто распределяет (в данном случае – «общественное» внимание).

Вообще-то, на это можно бы и наплевать. В конце концов, какое дело, что там сочиняют в «НЛО» или других местах, кто и как друг друга нахваливает. Той же Мнацакановой это вряд ли повредит: случай-то клинический. Но ведь есть и другие.

Помнится, лет шесть-семь назад я очень смеялся, прочитав отчет о вечере одного совсем молодого стихотворца, у которого к тому времени всего-то и было на счету пара-тройка заслуживающих внимания строчек: выступлению был предпослан «доклад» о его творчестве, а потом еще и «содоклад» (не то «контрдоклад»), где особенности, место и значение его творчества трактовались уже под иным углом зрения… Между прочим, автор этот не совсем бесталанен как стихотворец, а когда занимается чужим творчеством, то оказывается, что и неглуп, и наблюдателен, и усидчив. Но стихи его читать вне гарнира из комментариев – как опилки жевать. Да и откуда взяться другим, к чему искать и развиваться, если о тебе, что называется, с приготовительного класса доклады пишут?

Поэзия и без того достаточно жестокий род занятий. Она требует от решившего посвятить себя ей рискованного самопожертвования: целой жизни, причем безо всяких гарантий. Грех на том, кто соблазняет. Кто внедряет мысль, что стихи можно не написать, а построить – если следовать достаточно остроумной «концепции». И жаль соблазненных, целыми табунами переезжающих нынче с фестиваля на «конференцию» и обратно на фестиваль, бубнящих там и тут свои «тексты» и, кажется, всерьез верующих, что они – участники «поэтических практик» в «эпицентре поэтического бума».

Сдается мне, что организаторы всего этого действа куда трезвее участников. Во всяком случае, выражаются во вполне коммерческих терминах, толкуют о «капитале» (хотя и «символическом»), а деятельность «критики» полагают «сопоставимой с механизмом ставки в игре».

В заметке, напечатанной поближе к концу «поэтического» тома, куда, видно, предполагалось, уж никто не доберется, все сказано с предельной откровенностью.

Оказывается, авторы «постнеподцензурной литературы (то есть те, кого и безо всякой цензуры никто печатать не хочет. – А. А.) по сей день обделены вниманием литературной элиты». Не потому, конечно, что плохо пишут, а в связи «с провалом всех предпринятых попыток неподцензурной словесности внедриться в существующие институции, а также с неплодотворностью всех ее проектов обзавестись собственными институциональными плацдармами». Причина же неоправдавшихся «надежд на сотрудничество с толстыми журналами» носит вполне приземленный характер: «нынешняя литературная жизнь подчиняется жестокому закону, согласно которому эстетические реалии не совпадают с экономическими реалиями». Переведя на русский: просто денег не дают.

С последним нельзя не согласиться: на изящную словесность испокон века раскошеливаются туго. Только непонятно, почему «неподцензурники» оказались в худшем положении, чем остальные, и почему это помешало с ними сотрудничать толстым журналам?

Впрочем, сдается, не так уж все обстоит трагично, и наши кураторы нарочно сгущают краски. Вот ведь «НЛО» до чего толст – а сотрудничает! И финансовая поддержка Комитета по культуре города Москвы в рамках Третьего Международного фестиваля «Биеннале поэтов в Москве – 2003», о которой сказано на обложке «поэтического» тома, – чем не «экономическая реалия»? Да и сам этот фестиваль, на две трети, если не на три четверти, заполоненный «неподцензурниками», – чем не «институциональный плацдарм»?

Так что не надо паники.

Печаль в другом. В том, что вся эта бурная деятельность – с точки зрения поэзии – впустую. Это ведь иллюзия, что если плохие стихи хорошо объяснить, они сделаются хорошими. См. эпиграф.

«Арион», 2004, № 1

Поэт без читателя

Ты царь: живи один.

Пушкин

Стихов нынче не читают.

С этого неутешительного факта мне приходится начинать уже третьи заметки. И не последние, боюсь.

Сборнички выходят смешными тиражами, и те не раскупают. С грехом пополам расходятся «избранные» тех, кто еще на слуху (то есть обрел известность лет десять, если не сорок назад). Но по большей части, боюсь, судьба их та же – стоять на полке, только не магазинной, а домашней: берут, чтоб были. А главное, к текущей поэзии они отношения не имеют: ей свойственно являться в новых книгах. Лучшая, на мой взгляд, из таких книг за последние лет десять – «Фифиа» Олега Чухонцева – вышла в 2003-м тиражом 500 экземпляров. И до сих пор не распродана.

Можно сетовать на суетность, легкомыслие и душевную лень разбежавшихся поклонников, но кто сказал, что они должны нас читать? Вот, девять десятых сограждан наших никогда не были на балете (а из тех, кто побывал, три четверти ничего в нем не нашли) – и что? Что-то я не встречал в печати панических всхлипов по этому поводу. Правда, балетных театров – единицы, и они по большей части заполнены. А стихотворцев, выпускающих свою продукцию книгами, как подсчитал старательный Сергей Чупринин, не то четырнадцать, не то пятнадцать тысяч. Проблема, однако, в том, что настоящих поэтов не больше, чем балетных театров. Но и у них «партеры» пустуют.

Вообще-то, удивляться, что у стихов мало читателей, довольно глупо. Стихотворение это не картина, которую можно, купив, повесить на стенку и любоваться мимоходом – или показывать гостям, пришедшим в дом. И не два часа балета, которые, в крайнем случае, можно пересидеть в золоченом бархатном кресле, поглядывая на красивые плечи соседки через ряд или на знакомую по телевизору физиономию олигарха в ложе, да еще и в буфете выпить коньяка или шампанского. Короче, никакого общественного престижа в наше время чтение стихов не обещает, а напротив – требует, как и во все времена, серьезного душевного усилия.

Да и в другие времена их никогда особенно не читали. Поэзия вообще – для немногих. Востребованность ее, сравнительно с другими приманками цивилизации, совсем невелика. И так от веку, недаром Колизей вмещал 55 000 зрителей, а домашний «поэтический театр» Мецената, где оглашали свои творения Гораций с Вергилием, – всего несколько десятков слушателей. И это, думаю, еще весьма лестное соотношение, объясняемое лишь недостаточной поместительностью прославленного амфитеатра.

Читая учебник по истории литературы, еще можно впасть в заблуждение: обилие литературных кружков, соперничающих поэтических групп и школ, разящих манифестов, особенно на пиках развития поэзии, создают иллюзию столь же кипучей читательской реакции. Но не забудем, что судим-то мы главным образом по воспоминаниям и поздним свидетельствам самих героев и участников этих баталий. Если им поверить, то великий наш поэтический Серебряный век и правда отбоя не знал от читателей и почитателей: переполненные залы Тенишевского училища, Политехнического, триумфальные гастроли футуристов с перевернутым роялем над сценой…

Вот только тиражи выходивших тогда сборников рисуют несколько иную картину. Возьмем первые издания. Брюсовский «Urbi et orbi» (1903) и блоковские «Стихи о Прекрасной Даме» (1905) – по 1200 экземпляров. «Громокипящий кубок» «короля поэтов» Северянина (1913) – 1000. «Облако в штанах» вовсю раскрученного Маяковского (1915) – 1050. А «Камень» Мандельштама (1913) и вовсе 300. Как видите, вполне сопоставимо с нынешними.

Так что, скорее, следует задуматься, почему довольно много людей все же стихи читают. И отчего временами их бывало очень много.

Собственно, единственным таким временем повального обращения к написанному стихами был советский период. То же «Облако в штанах» уже в 1925-м вышло 50-тысячным тиражом, а в 60-е годы даже первые сборнички молодых стихотворцев выпускали тысяч по двадцать (например, «Струна» Беллы Ахмадулиной), а знаменитого Евтушенко – по 100 и по 200 тысяч (не говоря, разумеется, о всяких грибачевых-софроновых – и ведь тоже раскупали!).

Об этом-то уникальном, хотя и продолжительном феномене все и вспоминают: «тогда стихи читали и слушали тысячи!»

И действительно – читали и слушали. Почему?

У не переведшихся еще поклонников единственно верного учения ответ, разумеется, готов: все объясняется исключительной духовностью советского общества. Но есть, пожалуй, и другие объяснения.

Начнем с тех, кто слушал. Я сам юнцом – и это одно из ярких воспоминаний моей жизни – протискивался через ряды конной милиции в Лужники. Нас были тысячи. Мы брали переполненный Дворец спорта едва ли не приступом. И все мы искренне верили, что стремились туда, в пестревший несметными рядами зал с микрофоном на пока еще пустующей, но уже вовсю освещенной прожекторами сцене и там же несколькими креслами, которые вот-вот займут наши кумиры… – в общем, что в этот почти античный амфитеатр (вот он, реванш за Колизей!) мы стремились ради поэзии, святой поэзии, и только ее одной.

Я думаю, само описание этого действа должно напомнить поколению нынешнему хорошо им знакомое, а нам неведомое, запретное – рок-концерт.

Но дело, разумеется, не только в пьянящей рок-концертной атмосфере. В сущности, мы шли на эти грандиозные (и гораздо меньшие по масштабу, но не по ажиотажу) поэтические вечера в первую очередь за глотком свободы. Они заменяли нам всё: и настоящие газеты, и политический клуб, и свободный диспут, и молодежную массовую культуру (хотя теперь я совсем не в восторге от молодежной массовой культуры), и много чего еще. Но и поэзия там тоже была – или, по крайней мере, бывала. Это правда.

Однако ведь и помимо поэтических вечеров стихи раскупали и читали. А еще перепечатывали на машинках не только в знаменитых четырех, но и в пяти, и даже в шести копиях, на последних из которых буквы уже выглядели почти что водяными знаками, – и эти блеклые листочки передавали друг дружке хорошо если на день, а то на одну ночь, и именно с них мы впервые прочли стихи и Мандельштама, и Гумилева, и уж совсем нам безвестного до того Ходасевича.

Больше того: для изрядного слоя условно называвшихся «интеллигенцией», а на деле просто более-менее образованных людей, причем отнюдь не только гуманитариев, неприличным было этих стихов не знать. Они были своего рода паролем для входа в круг, в социум. И, думаю, в какой-то мере помогали этому малому социуму выжить в окружавшем его «большом» мире покорения целины, противостояния агрессивному блоку НАТО и охоты на тунеядцев.

И тут я готов согласиться, что такое гипертрофированное (и, в общем, лестное для поэтов) внимание к поэзии, да и не только со стороны общества, но и, по необходимости и вслед за ним, в глазах власть предержащих, – порождение советского режима. В сущности, на поэзии с ее «тайной свободой» (меньше на прозе, отчасти на театре) сосредоточилась культурная жизнь подопытного общества, обеспечивая ему какое-то подобие духовной активности. Потому что степень свободы в хороших стихах, даже если они о бабочке, перелетающей из света в тьму, или про снег, пахнущий яблоками, – невероятно велика. И даже в не очень хороших. Что, кстати сказать, безупречно чуяла власть, растаскивая с помощью дружинников по милицейским участкам не только чтецов, но и слушателей самодельных стихов у памятника Маяковскому.

Собственно, схожая картина наблюдается при всех тоталитарных режимах: поэт неизменно оказывается «больше, чем поэт». Насколько мне известно, стихи активно читали в гитлеровской Германии. Во Франции в годы немецкой оккупации их печатали на листовках. И в Китае вот уже две тысячи лет не перестают чтить, читать и цитировать. Так что если кому нужен рецепт возвращения многотысячных аудиторий, он лежит на поверхности.

Но, по мне, уж лучше вовсе без читателей стихов, чем с генсеком.

Только теперешним поэтам от этого не легче.

Бог с ними, со стадионами и стотысячными тиражами, но нельзя же совсем без читателя. И без минимальной известности – хотя бы в кругу культурных людей. Потому что для поэта известность не просто вопрос суетного честолюбия – чтоб на улице узнавали и пальцем тыкали. Это возможность, опять-таки, быть прочитанным.

Впрочем, нынче не читать стихов и напрочь не знать поэтов не стыдно. Вот, недавно, две самодовольные дамочки из телевизора при имени Олеси Николаевой, ставшей лауреатом национальной премии «Поэт», изобразили удивление: мол, а кто такая?

Положим, дамочки соврамши – этого-то поэта они уж точно знают, просто выбор жюри им не понравился. Но ни они, ни множество других, присвоивших себе право вещать и просвещать, боюсь, и правда дальше Евтушенко-Вознесенский-Ахмадулина ничего не знают и не помнят. А самые продвинутые остановились на Пригове.

Да что там говорить, стихотворцев, заявивших о себе позже начала 90-х, когда журналы еще выписывали, никто за пределами самого узкого литературного круга знать не знает. Журналы-«толстяки», в которых традиционно и происходят встречи новых поэтов с публикой, сами на грани вымирания. А десятки тысяч стихотворений, «вывешенных» в Интернете, только уж совсем наивного новичка введут в заблуждение: сколь-нибудь сносные творения в этих вавилонах – иголки в стогах графомании. Никто их там не найдет.

«Быть знаменитым некрасиво» – хорошо писать, когда ты знаменит. А если безвестен и живешь в Туле или в Астрахани? Да, по совести, и Москва с Петербургом не многим в этом отношении лучше.

И тут возникает соблазн.

Соблазн заявить о себе во что бы то ни стало. Заявить о себе каким угодно способом. Встроиться в «видеоряд». Хоть поплясать на сцене.

Не знаю, как в других городах, а в Москве и Питере всевозможных поэтических действ ежевечерне – тьма. Доходит до смешного: «командный чемпионат по поэзии». И ладно б шутка, ну разок поваляли дурака, а то с расписанием «игр», четвертьфиналов-полуфиналов, что твоя Лига чемпионов!

Вроде бы что плохого: не читают стихи, так хоть пусть послушают. Но «перформанс» не заменяет книгу. Я вот весьма уважаю Чайковского, но по опере «Евгений Онегин» знакомиться с Пушкиным мне в голову не придет. А тут, увы, совсем даже и не Чайковский.

Впрочем, есть и такое мнение, что все это вовсе не эрзац, а именно что другая поэзия. В одной телевизионной говорильне, где мне тоже довелось поучаствовать, Дмитрий Пригов даже подвел базу: дескать, нельзя эту новую поэзию оценивать по критериям той прежней – не судим же мы о музыке в стиле кантри по меркам симфонической.

Я с ним вполне согласен. Вот только не надо делать вид, что в искусстве все жанры равны. Я не предлагаю оценивать частушки по канонам эпоса. Да и частушки люблю – бывают просто чудо. Но если пришлось бы выбирать, на необитаемый остров взял бы все ж не сборник, составленный Старшиновым, а «Илиаду» в переводе Гнедича. Не говоря уже о том, что как-то в голову не придет предположить, что эти веселые народные катрены – новая, а значит, как бы и высшая ступень по сравнению с Гомеровой.

Назойливое, прямое общение с публикой не идет на пользу поэту: «обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих, лишает его воздуха, полета» (Мандельштам). Не идет оно и на пользу публике. Облегченное всегда норовит вытеснить то, что посложней, попросту говоря, портит вкус.

Минувшим летом мне удалось снова посмотреть «Затмение» Антониони. Я фильма не видел сорок с лишним лет. Судя по толпе, ломившейся в кинотеатр, не мне одному он запомнился как один из непревзойденных шедевров. Память не подвела, кино гениальное. Но вот что поразило: время от времени публика в зале… смеялась.

Пусть скажут те, кто хоть однажды видел этот фильм: есть там хотя бы одна реплика, ситуация, кадр, которые могли бы претендовать на смешное?

Думаю, неадекватная эта реакция объясняется очень просто: привычкой. Привычкой к заполонившей экраны киношке, которой ведь без приправы, рассчитанной на смешок, никак не обойтись – все равно что без секса.

Увы, к облегченной поэзии это тоже относится. И результат производит – тот же.

Я помню, как Евгений Рейн после одного из выступлений раздраженно заметил: «Ну чего они во время стихов смеются?» Смех в зале был одобрительный. Но поэт был прав: ничего потешного он им не читал.

Не потеряем ли мы, обретя приветливо хихикающую публику, и последних своих читателей?

Вообще-то, мы их почти уже потеряли – я ведь с этого и начал.

Потеряли, так сказать, просто читателя: не литератора, не преподавателя словесности, не студента, которому завтра сдавать зачет по русской литературе ХХ века. Потеряли традиционно тяготевший к поэзии культурный слой.

Можно сослаться на скверные стихи, что нынче пишут. Так они ведь и Пастернака не читают, не говоря уж о Державине.

Можно предположить, что поэзия, три столетия служившая осью отечественной культуры, просто из этой роли выпала. Но ведь ни проза, ни театр, ни музыка, ни живопись ее не заменили.

Такое впечатление, что в сторону отодвинута вообще культура. И это окажется близко к истине.

Поэзия – всегда квинтэссенция национальной культуры. И если последнюю оттеснила цивилизация, то что плакать по волосам?

Механизм случившегося очевиден. Выйдя из пространства за железным занавесом в разомкнутый мир цивилизации, общество пережило что-то вроде кессонной болезни, да еще и при выходе порядком ободрало бока, до сих пор не зажившие. Масса случайных поклонников поэзии нашла себе кучу других, более привлекательных культурных развлечений – от видака и концертов заезжих звезд до путешествий по всему белу свету. А большей части законных ее читателей просто не до стихов: крутясь на трех работах, отрабатывая гранты, репетиторствуя, к вечеру не только нового сборничка не откроешь, но и в заветного Пастернака-Мандельштама не заглянешь – поваляться часок перед тем же теликом или с дедиком в руках да и спать.

Но настоящая проблема еще глубже.

Потому что оттеснение культуры цивилизацией – тенденция всего Западного мира, с которым мы запоздало, но сближаемся. И, миновав свой «переходный» период, мы никуда от нее не денемся.

Причем вторая первую даже не вытесняет, а поглощает – перерабатывает и превращает в пригодный для массового употребления продукт. И штучному явлению искусства – а оно и ценителей имеет штучных – в этом массовом производстве места нет. Как говорил мне в свое время один из пионеров частного российского книгоиздательства, «я печатаю не книги – я печатаю деньги».

Собственно, пусть не в таких масштабах, это было всегда. Но массовая (тогда это называлось «народная» или погрубей: «простонародная») культура уравновешивалась – аристократической. Причем когда на смену аристократии родовой пришли бароны денежного мешка, они за предшественниками и в этом отношении, пускай с издержками, потянулись.

Вот уже второй век движение западного общества идет по компасу тотального «демократизма», понимаемого главным образом как равенство всех и всего (от которого, кстати сказать, всего полшага до вожделенного «массового спроса»). Не стану говорить о социальной стороне дела с ее навязшей на зубах политкорректностью и стиранием граней между полами до полного их смешения в пределах одной человеческой особи, но в области культуры дело явно зашло слишком далеко.

Потому что культура в принципе не демократична, а, напротив, иерархична. И не только в том смысле, что в искусстве как раз все не равны: ни жанры (не оспаривая Тынянова: в сущности, он говорил о сдвигах внутри жанров), ни творцы (одни явно лучше других), ни «потребители» – способных прочитать беллетристику Довлатова во много раз больше, чем готовых не то что оценить, но хотя бы одолеть Бродского.

И может быть, культуре, которая, как ни крути, определяет лицо любой цивилизации, пора переложить руль, вернувшись к принципу аристократизма (или, если лучше для уха, элитарности) – аристократизма духа, задающего тон, служащего образцом для подражания, маяком, уводящим от пестрой помойки масскульта.

Если честно, я не вижу иного выхода. И если, как я верю, это случится и культ высокого искусства (не подделок вроде поставленного на конвейер «элитарного» псевдоавангарда, сменившего для «эмансипированного обывателя», как окрестила его Лидия Гинзбург, базарных лебедей, умилявших прежнего, неэмансипированного) вернется, поэзия неизбежно окажется пусть и не ходким товаром, но – высокой и оберегаемой ценностью.

Ну а поэтам сам бог велел претендовать на аристократический камзол. Они ведь свой древний род ведут как минимум от Гомера…

Сегодняшний стихотворец, получающий за свои творения (если заплатят) жалкие гроши, сплошь и рядом на свои средства выпускающий книги, которых к тому же не хочет брать магазин, никем не знаемый и, честно сказать, мало кому за пределами цеха нужный, как нельзя дальше отстоит от этой радужной картины.

Но «поэзия есть сознание своей правоты» не только в творчестве, но и в жизни. (Кстати, мне неслучайно в этих заметках приходится чаще других цитировать Мандельштама: он ведь был ровно таким изгоем и в разгул советского многотиражного поэтического праздника.)

Я плохо верю в феномен «непризнанных гениев» – то есть при жизни напрочь отвергнутых всеми – и читателями, и критикой, и собратьями по цеху, – а потом вдруг оказавшихся крупным явлением искусства. Это редчайший случай, я лично знаю только один, да и тот из области живописи: Ван Гог. Но что порою замечательные поэты при жизни ценились сравнительно узким кругом единомышленников и знатоков, а «публикой» – куда ниже своих более счастливых, но после канувших в небытие современников, – это не такая редкая история.

И отчасти даже закономерная. Одиночество, увы, нормальный спутник художника, особенно эволюционирующего в своем творчестве, а значит, живого. Об этом еще в пушкинском наброске о Баратынском: «…поэт мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства изменяются… А читатели те же… Поэт отделяется от них, и мало-помалу уединяется совершенно». Кстати, и сам поздний Пушкин не избежал той же участи: современники полагали, что «исписался».

В определенном смысле к любому настоящему поэту может быть приложено то, что Георгий Адамович писал о поэтах-эмигрантах. В сущности, он – эмигрант и в своей стране: говорит на языке, который мало кто понимает, заботится о ценностях, которые мало кто разделяет. Разница в том, что это – в случае творческой удачи – эмиграция в будущее. В общем, «вечности заложник».

И все же в существовании «более или менее далекого, неизвестного адресата» «поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе» (снова Мандельштам, как известно, не усумнившийся и не ошибшийся). И если поэт устоял, то еще вопрос, кому сочувствовать, а кому завидовать. Ведь в конечном счете 10 тысяч поклонников, собравшихся на стадион, это… скажем так, чтоб не обидеть кого из современников: Надсон. А те же 10 тысяч, но на поколение, зато на протяжении двух веков – как раз Баратынский.

Поэтическая слава – сладкая вещь. Но прижизненная слава это, по сути, плата вперед. И как всякая предоплата – чревата осложнениями при выполнении контракта.

Ведь «славу» во все времена обеспечивает «массовый» читатель. А он так и остался на уровне прежнего Асадова или нынешнего А. Дементьева (между прочим, по статистике книжных магазинов – самого покупаемого из современных поэтов). Банальная поэзия востребованней, но и воспитывает банальность. Причем не только в читателе, и следы этого экстенсивного стихопользования, увы, приметны в позднем творчестве большинства наших кумиров 60-х годов.

Трудно писать разом и для Бога, и для публики.

У публики – по пушкинскому определению, «черни» – к поэзии потребительское отношение: «…А мы послушаем тебя». «Бывали целые эпохи, – процитируем еще разок Осипа Эмильевича, – когда в жертву этому далеко не безобидному требованию приносились прелесть и сущность поэзии». Вот так.

Нам страшно повезло: стихов нынче не читают.

Досадное отсутствие читателей, вынужденное уединение поэзии – предоставило ей редкий шанс.

Перестав быть не только мало-мальски значимой статьей дохода, но и сколь-нибудь существенным общественным фактом – куда уж стихотворцам до шоуменов из телевизора! – поэзия вновь получила возможность сделаться просто искусством. Тем самым чистым искусством, над которым потешалась революционно-демократическая критика и которое единственное остается от всей мировой поэзии. Даже и от пушкинской – право, ну ведь не «Во глубине сибирских руд…» вы станете перечитывать перед сном, если принадлежите к той редкой породе людей, у кого лежит томик Пушкина на прикроватной тумбочке.

Поэту, если он поэт, бывает лучше без читателя. Кстати, самые прозорливые додумались до этого еще в те времена, когда спрос на читающих с эстрады стихотворцев если не превышал, то едва ли не сравнялся с предложением. «…Я всю жизнь хотел жить в тени, в своей нише, оставляя только тексты – я не люблю этого слова, ну, скажем так – сочиняя нечто, что будет жить само по себе, вне воли и имени автора. Это единственное, на что Господь нас сподобил. Все остальное – от лукавого». Это Олег Чухонцев, из его речи при вручении Пушкинской премии 1999 года. Кто знает его творческий путь, знает, что сказанное – не пустые слова.

В наше время, когда полмира посходило с ума на своем праве на самоопределение, заветное самоопределение само свалилось на поэтов: слава Богу, мы им нынче не нужны! Поэты остались в одиночестве, но в неплохом одиночестве: с карандашом и бумагой. Напобывавшись «больше чем поэтами», они могут теперь побыть самими собой. Они – по крайней мере, временно – никому ничего не должны. Работа поэта вообще кончается, как только стихотворение перебелено. В крайнем случае, когда вышла книжка и несколько вещей из нее прочитаны на устроенной издателем презентации.

И вообще, его дело думать о читателе в потомстве, а не о том, который «в поколеньи». И – беседовать с Богом. Или с облаком.

Я написал: поэт одинок, как эмигрант. Но все же не как Робинзон на необитаемом острове. Тот же Олег Чухонцев, который всю жизнь по возможности избегает публичных выступлений, нередко читает или показывает новые стихи друзьям-стихотворцам.

В сущности, если поэт в ком и нуждается в поколенье, то в собратьях по цеху: не во всех разом, быть может, всего в двух-трех, но именно что в собратьях по перу.

И это понятно, потому что поэту нужен не всякий читатель, но тот, кто стихи и любит, и глубоко чувствует, и понимает. А это чаще всего и есть стихотворцы. Это с ними – с теми, которые жили прежде, и с теми, которых он ценит вокруг себя, поэт находится в диалоге.

Действительная аудитория Пушкина была настолько невелика, что мы почти всю ее знаем по именам – это адресаты его переписки: друзья, приятели, царскосельские однокашники.

«Влияние Пушкина как поэта на общество было ничтожно, – пишет знающий современник. И добавляет: – Но влияние его было сильно на поэтов». Это Гоголь.

Кому как не нам знать, что поэты самолюбивы, завистливы, эгоцентричны, пристрастны, несправедливы в оценках… – каждый причастный к цеху может с наслаждением продолжить перечень.

И все же именно они – исконная территория поэзии, ее метрополия.

Порой ее даже можно увидеть воочию – да хоть на тех же участившихся нынче поэтических фестивалях. Даром что лукавые устроители этих сборищ обещают то одному, то другому городу – а главным образом чиновникам, подмахивающим смету, – «большое общекультурное событие». Все прекрасно знают, что никаких «посторонних», за исключением разве торжественного открытия с фуршетом, там не будет. Только свои. И прекрасно, событие все равно большое и не совсем бесполезное.

В этом смысле, кстати, мне очень понравилась прямота одного литовского фестиваля, в Друскининкае, на который вообще никого, кроме поэтов, не зовут. Одних приглашают почитать стихи, другие приезжают послушать, и все вместе – посидеть за кофе, пивом или чем покрепче и поговорить о поэтических делах и проблемах вроде тех, о каких я пишу вот уж которую страницу.

Среди сочиняющих стихи отнюдь не все и впрямь поэты. А профессионалов – отличающихся от графоманов лишь дарованием, а от дилетантов тем, что одной поэзии себя посвятили, и посвятили целиком (она ведь, как верно заметил еще Батюшков, «требует всего человека») – и того меньше. И все равно.

Известные стихи Кушнера

Всё знанье о стихах – в руках пяти-шести,

Быть может, десяти людей на этом свете:

В ладонях берегут, несут его в горсти.

Вот мафия, и я в подпольном комитете

Как будто состою… –

вызывали, я знаю, разную реакцию. От негодования «да кто он такой!» до подозрения в пристрастии к «катакомбному» герметизму.

На самом деле они про то же: о том, что поэты, в сущности, пишут для поэтов, и ценят поэтов – поэты.

Ничего страшного. Вот шахматисты тоже играют в шахматы только между собой. Но за их игрой, бывает, следят многие тысячи – впрочем, тех, кто совсем не умеет играть, среди этих тысяч нет. Зато есть масса любителей.

И число этих любителей только на пользу древней игре. С поэзией, я думаю, похожая картина, так что я никак не могу согласиться с Сергеем Чуприниным, счевшим в своей нашумевшей статье[4] эту армию стихотворцев «культурной катастрофой национального масштаба».

Что делать, поэзия – цеховое дело. Пчела ведь также не опыляет цветы – она собирает мед для своего улья.

Ну а двери поэтических книжек открыты. Заходи и читай. Тебе будут рады. Так что никакого «аутизма».

И все-таки наверняка почти всякий собрат-стихотворец, взявший труд почитать эти мои записки, не может не томиться вопросом: а будет ли у нас читатель? И я вынужден разочаровать: у нас – не будет.

Если бы я не верил, что поэзия будет всегда, я бы вообще за эту тему не брался. Я не думаю, что человечество может обойтись без поэзии, хотя бы потому, что никогда и не пробовало: она ведь старше религии, и самые древние религиозные тексты мы находим внутри поэтических, а не наоборот. Как бы мало людей в то или иное время ни читало стихи, поэзия все равно – через философские или религиозные трактаты, через прозу, через иные искусства, просто через культурную речь – точно через многоступенчатую передачу достигает общества и делает его более человеческим.

Но читать – в широком смысле – будут не нас, а совсем немногих из нас. Можно буквально счесть по пальцам. И это нормально.

Это добротный средний художник всегда будет востребован: не могу ж я повесить у себя в гостиной того же Ван Гога, а репродукции, это, признаем, для альбома, а не для стены. Но зачем мне добротный средний поэт NN, если я в любой момент могу снять с полки хоть Пушкина, хоть Цветаеву, хоть Катулла?

И я никак не могу разделить сетований Сергея Чупринина по поводу того, что читатели «отшатываются» от новых поэтов, предпочитая им то, что «уже отфильтровано временем».

Они и должны читать – отфильтрованное!

А например, квазиотфильтрованное, вроде расплодившихся нынче «современных» антологий, а на деле альманахов, – вовсе даже и не обязаны.

И если у поэта должна быть честолюбивая цель (а она непременно должна быть), то не затиснуться подборкой в очередную такую антологию, состряпанную дружками, но – хоть одним стихотворением в ту, что выйдет через пятьдесят лет после его, увы, смерти.

Почему через пятьдесят? Потому что лишь после того, как уйдет не только поколение знавших его, и вспоминающих, и даже, к примеру, устраивающих вечера памяти в ЦДЛ, но и поколение слышавших о нем из первых уст и попавших под обаяние личности (а поэты ведь, что говорить, яркие личности), – только тогда, когда от поэта останется единственно им написанное, сделается ясно: правда ли это написанное – нужно читателю.

Сам поэт про это никогда не узнает.

Хуже того: из сотен даже талантливых стихотворцев на книжной полке останутся – единицы.

И если взглянуть на предпосланный этим заметкам эпиграф, то следует учесть, что царь-то ты вроде тех древнегреческих, которые и заселяли «список кораблей», отбывших к Трое: у каждого все царство – огород да хорошо если пара быков. А Одиссей – один.

Правда, без них, безымянных, не было б ни «Илиады», ни «Одиссеи».

Такое вот жестокое ремесло.

Не хочешь – не царствуй.

«Арион», 2006, № 3

Кое-что о движении поэзии

Те, кому по роду занятий приходится иметь дело с «потоком» современных стихов – редакторы поэтических отделов в журналах и издательствах, литконсультанты (если где-то еще сохранилась эта должность), просто известные поэты, которым по сложившейся традиции приносят свои опусы молодые стихотворцы, – знают, что хорошие стихи отличаются от посредственных, помимо прочего, тем, что о них почти всегда можно сказать, когда они написаны. Иногда – с точностью до десятилетия.

Причем происходит это не на уровне втянутых в стихи реалий.

Они могут вообще живописать пейзаж, скажем:

Черны опустевшие склоны,

как будто разверзлась земля

и стали видны миллионы

тонн скрытого в недрах угля.

Владимир Салимон

Или отсылать к вечному библейскому сюжету:

Я – твоя Суламифь, мой старый царь Соломон,

Твои мышцы ослабли, но твой проницателен взгляд.

Тайны нет для тебя, но взглянув на зеленый склон,

Ты меня не узнаешь, одетую в платье до пят,

Меж старух, собирающих розовый виноград.

Инна Лиснянская

И тем более не на уровне лексики, учитывая уроки блистательного северянинского дурновкусия с его «бензиновыми ландолетами», «экспрессами» и «буэрами». Это происходит на уровне рождения и сцепления образов, обращения со словом, ритмического рисунка – короче, самого́ поэтического мышления.

Отнюдь не все даже неплохо написанные, а иногда и довольно эффектные сегодняшние стихи современны в том смысле слова, который подразумевает движение поэзии.

Многие из них, в сущности, вполне «вчерашние» и по большому счету – эпигонские, поскольку эксплуатируют поэтику предшественников. Хотя это совсем не обязательно столь явно, чтобы можно было схватить за руку, как недавно еще бесчисленных жертв любви к Бродскому, щеголявших в неизменных анжамбеманах с чужого плеча. Особенно занятен в этом отношении неиссякающий арьергард авангарда, с завидным апломбом тиражирующий открытия столетней давности.

Кстати, бывают и такие далекие заглядывания вперед, что их по этой причине тоже трудно причислить к современной поэзии – в том смысле, что не они определяют свое поэтическое время. На один из подобных случаев обратил внимание, работая с пушкинскими черновиками, известный пушкинист Илья Фейнберг (его труд посмертно был опубликован М. И. Фейнберг):

И в темноте, как призрак безобразный,

Стоит вельблюд, вкушая отдых праздный… –

исследователь не без оснований замечает, что эти строки из черновика крымского стихотворения «Кто видел край, где роскошью природы…», если не знать автора, кажутся «стихами Заболоцкого». А в другом месте приводит наброски эпилога «Бахчисарайского фонтана», напоминающие Хлебникова. И не по причине ли, отчасти, такого несоответствия времени варианты эти остались за пределами беловиков?

Но чаще наоборот: распознаваемое современниками как «современное» оказывается всего лишь расхожей модой – среднестатистическим «созвучием времени», тогда как истинное движение поэзии определяют именно выбивающиеся из этой средней статистики единицы.

Занимаясь в начале 90-х подготовкой программы журнала «Арион», я провел довольно много времени в библиотеках, листая журналы и альманахи Серебряного века. И поразился, насколько заполнявшая их стихопродукция не соответствовала тому представлению об этом времени, которое сложилось у нас впоследствии. Все они были переполнены вполне, видимо, «современными» (поскольку ни до, ни после не плодились в таком изобилии) «поблекшими цветами», «тайными откровениями» и пожеланиями «облететь неувядшим цветком», за которыми совсем не распознать было, скажем, писавшего в те же годы и только изредка попадающегося среди публикаций Блока…

Именно такой расхожей и вполне бутафорской «современностью» представляются мне и обильные нынче плоды поэтической глобализации с ее безликим «среднеамериканским» верлибром, о котором невозможно понять, написали его так по-русски или просто плохо перевели. И многозначительное разглядывание то шнурков на ботинках, то результатов залипшей на клавиатуре клавиши под предлогом «новой искренности». И пересыпанные матерщиной и фекалиями стенания по поводу всего на свете, точно и впрямь это «записки маньячки», как окрестила свои стихи одна из представительниц данной тенденции, – хотя скорее они напоминают стихи Смердякова, написанные словно из зависти к законнорожденным.

В сущности, «современное» в поэзии – это то, что станет ее будущим.

И в том смысле, что в нем останется, а не канет в Лету. И в том, что определяет те черты, которые из завтрашнего дня будут восприниматься как примечательно сегодняшние. И в том, что послужит завтрашней поэзии отправной точкой – даже если это будет точка отталкивания. Иными словами, то, что обозначает некую эстетическую тенденцию.

Но мы-то живем сегодня. И распознать из него будущее можем разве что на глазок, с изрядным шансом на ошибку: достаточно вспыхнуть одному яркому поэтическому имени, чтобы все враз переменилось.

И все же…

Иные яркие тенденции уже подмечены. Одна из них – очевидная «эпизация» лирики: привнесение традиционно эпических черт не только в композицию стихотворения, но и в сам способ выражения лирического автора, как бы прячущего своего лирического героя в декорациях бытия.

Об этом пишут в «Арионе» (2006, № 4) Владимир Козлов («Вышивка эпосом по лирике») и Леонид Костюков («С собой и без себя»). Что примечательно, каждый из этих двух авторов – друг с другом не знакомых и живущих в разных городах, изначально предполагал несколько иной предмет исследования, достаточно далекий один от другого. И тот факт, что в итоге они сошлись в размышлениях о единой проблеме – и пришли к перекликающимся выводам, – убеждает в актуальности явления. Еще прежде («Арион», 2006, № 2) его затронула Анна Кузнецова («Любовный эпос, или Физиологическая лирика»), причем, как понятно из заглавия, применительно к едва ли не самому «лирическому» роду поэзии. Да и в статье Евгения Абдуллаева «Проза в поэзии: в поисках единства?» («Вопросы литературы», 2006, № 5) звучат сходные мотивы.

О механизме этого явления в названных статьях сказано достаточно подробно. Что же касается его генезиса… Рискну предположить, что столь масштабное вторжение эпики на исконно лирические территории не что иное, как реакция, противовес господствовавшему в предыдущую эпоху лирическому произволу – ответ в духе опубликованного не столь давно в «Вестнике Европы» (2005, № 16) признания Чеслава Милоша: «…я отворачиваюсь от субъективирования в лирике, через которую стихотворение сползает до поистине произвольного нагромождения слов».

Когда говорят, что «в искусстве не бывает прогресса» (что случается регресс, все знают), то подразумевают не отсутствие в нем развития: достаточно глянуть, как меняется поэзия не только от века к веку, но и от поколения к поколению, чтоб убедиться в обратном. Подразумевают то, чем оно отличается, скажем, от науки, где последующее открытие так часто отменяет прежние знания, в крайнем случае – включает их как частный случай в картину более широкую. В искусстве ничто подлинное не становится «вчерашним днем» – и стихи Ломоносова сегодня не менее интересно читать, чем Бродского.

Более того, почти ни один «прием», творческий метод, способ выражения, однажды попав в арсенал поэзии, потом из него не выпадает – и со временем может быть снова востребован, хотя и в каком-то ином контексте, для иных задач.

Как, например, в поэтике новых «архаистов» Максима Амелина и Дмитрия Полищука претворяется опыт поэтики XVIII века, о чем в «поэтическом» номере «Вопросов литературы» (2006, № 5) достаточно подробно написала Алина Кадырина в статье «В поисках утраченной целостности». Думаю, и тут не обошлось без весомых психологических резонов – ну хотя бы стремления дистанцироваться от нивелирующей погони за чисто формальной новизной, рассчитанной главным образом на очередных филологов-диссертантов. Да еще и нормальная реакция очнувшейся после культивируемой нищеты культуры: точно так же в дни повальной скудости население бросало на свалку бабушкины шкафы, надеясь приобщиться к цивилизации посредством полированных стенок и кресел на паучьих ножках, а едва освоившись в мире без очередей, принялось те же шкафы скупать, порою за сумасшедшие деньги. К счастью, за антикварный поэтический инструмент не надо платить: хватило бы ума и таланта.

Сложнее обычно бывает судьба более близких по времени художественных идей, от которых не всегда успевает отшелушиться шлейф эпигонов-«продолжателей».

Одним из самых существенных открытий идущей от Хлебникова линии русского авангарда было осознание «самовитости» слова: того факта, что грамматически-фонетическая «оболочка» слова способна отрываться от породившего ее объекта и продуцировать новые смыслы. То есть никакая она не оболочка, а полноценный участник языковой игры.

Нет нужды возвращаться к тому, как чрезвычайно обогативший поэзию прием игры со словами-смыслами трансформировался в руках неумелых и неумных «последователей» во что-то вроде стихопорождающей машины. Порождающей стихи – но не смыслы.

Однако факт и то, что однажды осознанные дополнительные возможности языка остались продуктивным инструментом поэзии. Язык как таковой в поэтике многих наших современников сделался активным и демонстрируемым участником художественного мышления. На этом, в частности, построена «лингвопластика и полисемантика» Владимира Строчкова (несколько более прямолинейно развиваемая также его единомышленником Александром Левиным):

Скрипит на жердочке творец,

топорщится пером,

а под его творешней – смерть –

топорщица, зеро.

А над его творешней жизнь –

притворщица жужжит,

и он средь мировых скорбей

клюет, порхает и кружит,

такой простецкий творобей,

немножко чижик, но скорей

пархатый вечный жид…

Иначе, но те же «самовитые» свойства языка, и уже не только на уровне морфологии, но и грамматики, синтаксиса, использует Вера Павлова, на что в своем эссе «Современный эрос, или Обретение голоса» («Арион», 2005, № 4) обратил внимание Игорь Шайтанов, давший ее поэтике такую характеристику: «языковая метафорика, извлеченная из алфавита, а грамматика любви – из языковой грамматики». В чем, собственно говоря, она и сама признается:

Ради соитья лексем

в ласке русалкой плавала…

На самом деле последний пример демонстрирует и более широкую тенденцию: действующим лицом поэзии все приметней делается не только язык, но и рефлексия по поводу языка. Отчасти, возможно, как следствие теперешней «профессионализации» этого рода литературы – не секрет, что подавляющее число читателей стихов составляют ныне люди, так или иначе к поэзии причастные.

Отвлечемся от словесного и даже, насколько это возможно, от образного слоя. Всякому времени присуща и некая парадигма мотивов.

Одним из самых приметных и повторяющихся давно уже стал мотив религиозный. Стихов, из самых добрых чувств, но явно хуже оригинала перелагающих в разных вариациях псалмы и другие фрагменты Ветхого и Нового Заветов или просто щедро обставляемых в угоду моде образами всех святых – как в 60-е синхрофазотронами, – расплодилось и впрямь великое множество. Но я не о них.

В последние годы появилось немало и других, причем гораздо более интересных. В них образное мышление как бы возвращается к истокам – к полуязыческому народному православию. Их евангельские персонажи сродни персонажам русских сказок или баек, а стоящее за ними Слово произнесено обычным голосом:

Потянуло с обрыва теплом, и упало

голубое перо на ладонь Иоанна.

Савл на днище сидит перевернутой лодки,

заглядевшись, как невод плетут одногодки.

Загорелые шеи, подвижные руки,

под ногами опилки и устриц скорлупки.

Я подумал, вот мы собрались здесь под вечер.

Среди нас доля добрых, достаточно желчных,

большинство никаких, как повсюду, быть может.

И молчун Назарянин. – Мы разные, Боже!

Но когда его видишь сквозь веток сраженье,

словно с неба глядишься в свое отраженье…

Алексей Дьячков

Или даже так:

…А потом за усыпанным цветами кустом,

на широкой аллее, где повсюду фонарики,

мы встречаемся с папиным другом – дядей Христом,

и он мне дарит разноцветные шарики.

А потом мы катаемся на карусели за просто так,

и на колесе обозрения, и на лодках, как водится.

Ведь Царство Небесное – это летний парк,

где даже мороженое раздает бесплатно тетенька Богородица.

Дмитрий Казарин

Мне кажется, эти стихи проникнуты истинной поэзией веры, увы, так легко теряющейся в блеске золоченых риз. И в этом смысле как раз они – современные преемники русской религиозной поэзии от Ломоносова и Державина до Пастернака и Бродского.

В недавно вышедшем интереснейшем двухтомнике Ирины Роднянской «Движение литературы»[5] есть статья «Свободно блуждающее слово», целиком посвященная как раз одной из характеристик современности современной поэзии – правда, понимаемой довольно широко: как вся постсимволистская. «Главным ‹…› признаком новой (господствующей и доселе) русской постсимволистской поэтики» она называет «семантический сдвиг», в качестве определения которого приводит слова Осипа Мандельштама: «…вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела».

Речь идет о широко вошедшем в поэтическую практику использовании «суггестивности» слова, которое заключается в «затушевывании основных значений, в их “отводе на второй план” ‹…› и воскрешении значений побочных. ‹…› Такое расшатывание словарной лунки придает слову в стихотворной строке невиданную прежде поливалентность – сцепления между ожившими побочными значениями могут теперь оказаться самыми непредсказуемыми, неповторимо ситуативными и даже загадочными…»

Все это весьма точные наблюдения, к тому же очень широко и глубоко развернутые в упомянутой статье. Возражение вызывает лишь заключенное в скобки «господствующей и доселе». К Роднянской нет претензий: выступая в данном случае не в качестве критика, а как исследователь-филолог, она совершенно справедливо берет предметом своего исследования лишь очевидно высшие поэтические достижения, последним по времени из которых признается ею Мандельштам. И по отношению к нему все сказанное совершенно справедливо.

Но мы-то в этих заметках говорим о том, что случилось и случается в поэзии значительно позже по времени. И не можем не заметить, что в предложенную схему не укладываются ни поздние Пастернак с Ахматовой, ни Мартынов со Слуцким, ни Вознесенский с Ахмадулиной, ни Холин с Сапгиром, ни изрядная часть стихотворений Бродского, ни Кибиров с Рубинштейном… – короче, огромный массив поэзии, начиная с середины минувшего века.

То есть эксплуатация «суггестивности слова», как и всякий единожды открытый художественный прием, никуда из текущей поэзии не исчезла, но отнюдь не является ее «главным признаком». Более того – как раз отход ее на второй план видится приметной чертой сегодняшней поэтики. Если уподобить суггестию слова размытым краскам, то впечатление, что сейчас все чаще стихи пишут как раз «чистыми» красками. Именно ими написана бо́льшая часть стихотворений Олега Чухонцева, составивших его последнюю книгу «Фифиа»: и «А березова кукушечка…», и «Под тутовым деревом…», и знаменитое «– Кыё!..», и, разумеется, «Вальдшнеп» (хотя, точности ради, надо упомянуть и развивающие «мандельштамовскую» линию «Всё орут на орищах…», «Век-заложник…», «Три наброска»). Не педалируя «суггестию слова» пишут Кушнер, Лиснянская, Олеся Николаева. Зато все более в ходу несколько иной тип семантического сдвига.

Мне кажется, Ирина Роднянская не совсем справедливо вовлекла в свои рассуждения раннего Заболоцкого и, анализируя несколько вещей из его «Столбцов», бессознательно подменяет понятием «суггестивность слова» совсем иное – суггестивность образа. «Младенец, нагладко обструган, / сидит в купели, как султан…» и «Человек, расправив хвост, / перед волнами сидел» (второе – из «Смешанных столбцов») – это тоже семантический сдвиг, но не на уровне слова. Это, если можно так обозначить, также вошедшая в русскую поэзию с постсимволистских времен (прежде всего у футуристов: Маяковский, Хлебников) суггестия (или полисемия) образа, когда «расшатывается» не словарная, а образная «лунка» – и образное значение слова или оборота (причем значение «основное» со словарной точки зрения) не предусматривает однозначной интерпретации. (Вот и попытка Роднянской таковую предложить: «гладкость младенческой кожи переименована в механическую выделку» – заранее была обречена на неуспех, потому что к этой «расшифровке» следует добавить также и «неосмысленность» младенца, наподобие деревянной чурки, и просто факт, что он раздет – «обструган», и еще целый веер возможных значений, которые и не должны быть расчленены.)

Во всем этом приходится разбираться столь подробно, потому что представляется, что именно суггестивность на уровне образа является хотя и не «господствующим», но весьма характерным признаком сегодняшних стихов. Они больше пишутся именно «чистыми» красками – зато сами изображения двоятся и накладываются друг на дружку. И в поэзии тех, кто постарше:

Лес рубят, и щепки летят.

И, лесом груженные, баржи

осеннее небо коптят,

как бронемашины на марше.

Как будто в парадном строю

они вдоль трибуны проходят,

а я рядом с теми стою,

что нами с тобой верховодят.

На плечи ложится снежок.

Но чувствую нервную дрожь я,

когда раздается смешок

в безмолвной толпе у подножья.

(Стихотворение Владимира Салимона приходится приводить целиком, потому что «сдвиг» образа – первого дыхания зимы? военного парада? просто вечера жизни? – завершается лишь на последних строчках). И у, как их называют, «тридцатилетних»:

А вот и моя жена.

У нее две ноги и каждая из них длинна.

Спускаясь по лестнице, держась за перила,

Она иногда взлетает – проверяет силы.

А когда из троллейбуса выходит на тротуар,

За нею катится необъятный шар.

Шуршит сеном, репьями, прошлогодней листвою.

Она спрашивает: «Что это такое?» А что это такое?

Дмитрий Тонконогов

Кстати, последнего автора не случайно, хотя и не вполне адекватно, связывают с развитием поэтических идей обэриутов. Думаю, «точка поэтического зрения» выбрана им совсем иначе: из нее открывается не безысходный абсурд бытия, а его парадоксальная многозначность. Но, что и он, и многие другие поэты сегодня смотрят на мир обэриутскими «голыми глазами» – и потому видят его в нерасплывающихся и даже жестких красках, – это правда.

Но если суггестивный «сдвиг» слова нынче отошел, скорее, на задний план, то «слом» слова – его нарочитое искажение, обрыв флексий, «перелом» на конце строки – как раз становится, похоже, довольно актуальным приемом. Как и всякий очевидный прием, он бывает и простой данью моде, но бывает и вполне органичным, позволяющим «перетряхнуть» семантику слова или фразы, освежить и сделать выпуклым образный ряд.

Вот как возникает в строчках Ирины Ермаковой образ качающегося, летящего, полупотустороннего вагона поезда, мчащего из России в Польшу:

…и пан кондуктор пан качельный пан коверный

округлый пар летящий накось на подносе

снег заоконный бурный черный свинг рессорный

мелькнет костер костеловидный на откосе

удар – хоп-стоп – рывок – мятель

ай пан Варшава пан Варрава пан таможный

шмональный пан оральный пан и всевозможный

и просто Пан и коридорная свирель

метель…

А вот сродно по поэтике переданное и столь же смятенное, но уже внутреннее, душевное пространство:

Я отказываюсь от прав

На рукав и другой рукав.

Я отказываюсь от лев

На сомнение, мнение, гнев.

Я отказываюсь от речь.

Я откалываюсь от плеч,

От лица, пальтеца и бра

Ради должности се – ребра… –

это уже Мария Степанова.

Я нарочно выбрал в качестве примера этих двух (вообще-то, очень разных) авторов, потому что меня озадачили малообоснованные претензии к той и другой, высказанные в напечатанной в «Вопросах литературы» (2006, № 5) статье Елены Невзглядовой «Дочь будетлян». Правда, из Ермаковой в качестве примера «лихого пренебрежения грамматической и стилистической нормой с тем же убогим результатом» Невзглядова приводит другие строчки: «Вытянуть руки вдоль себя…» и «он так меня любил / и эдак тоже / но было все равно на так похоже…» И пусть мне объяснят, чем плох первый фрагмент – речь там всего-навсего о летящей героине:

Вытянуть руки вдоль себя

потянуться к югу

отмахнуться крылышками ладоней

лететь

петь… –

или, по мнению автора, непременно надо было «вдоль тела»? – но тогда ведь и Платонова надо переписывать. И чем вторая, вполне разговорная по стилистике, фраза нарушает нормы, тем более грамматические (ну а что тут написано – как-то даже неловко взрослому человеку объяснять). Но и приведенный мною «железнодорожный» фрагмент, помнится, вызвал в свое время гневную отповедь того же критика на страницах «Литературной газеты».

Что же касается степановской цитаты, то поэтесса, как уверяет нас Невзглядова, «отказывается от речи» (как ни смешно, аргументом служит вот эта самая строчка: «Я отказываюсь от речь»), «на каждом шагу уродует слова» (Хлебникова с Маяковским, значит, надо бы вообще на Соловки) и «привлекает совершенно случайные – для соблюдения ритма и рифмы: лев для гнев и бра для серебра». То есть главную для этого фрагмента игру на омонимах «правый» – «права́», продленную в редуцированном «лев» (как антониме отнюдь не правой стороны, а прав от слова «право») – иными словами, того, что с чем тут зарифмовано, – автор вообще умудрилась не заметить. Ну а насчет разгневавшего ее «бра»… Возможно, это законный элемент триады «лица – пальтеца – бра», то есть человек – его одежда – окружающее (или надо было бра непременно заменить на, скажем, софу?), а может, и правда случайно подвернувшееся слово. Но в том-то и беда, что столь примитивный подход к стихам напрочь лишает доверия всю статью, местами содержащую и не лишенные основательности наблюдения. Можно бы, конечно, объяснить автору, что школьный учебник грамматики не совсем тот инструмент, с которым следует подступать к анализу непростого поэтического текста. Но ограничусь тем, что отошлю к чудесному маленькому эссе Александра Кушнера «Баратынский и грамматика», напечатанному первоначально в «Арионе» (2002, № 1), а затем (только с переменой буквы а на о в имени поэта) включенному в его книгу «Аполлон в траве». Там Кушнер как раз объясняет, зачем поэт «переходит к грамматическим нарушениям нормативной лексики и синтаксиса» и заключает: «Понятно, что при жизни поэта все эти вещи не были оценены, раздражали читателей и критиков. Раздражают они и сегодняшнего читателя, не способного оценить эту способность не только мыслить в стихах ‹…›, но – мыслить в каждом слове…»

Впрочем, чтобы уж быть совсем объективным, признаюсь, что Степанова и для меня поэт хотя интересный, но спорный. Не в том смысле, что спорен ее талант – она несомненно талантлива, – но в том, что временами и правда бывает небрежна в стихах, портя, на мой взгляд, досадными огрехами ярко задуманное и начатое. Но здесь я хотел бы не разбирать ее творчество, а лишь обратить внимание на другую и как раз нашему поэтическому времени свойственную проблему.

Новой поэтической генерации, нынешним «тридцатилетним», а теперь уже и «двадцатилетним», в общем, повезло. Почти все из них вовремя издали по первой книжке (из которой далеко не все войдет в «избранное»), получили за них какие-то премии и приобрели некоторую известность, которая уже обеспечила им внимание и читателей, и критиков. Но именно это-то довольно легко доставшееся признание расставило на их пути и подводные камни: уж больно хочется первые живые ростки принять за зрелое растение. Уж больно велик соблазн отмахнуться от собственных сомнений и, тем более, от всякой критики, норовящей ткнуть в глаза твои огрехи. Но мандельштамовское «сознание своей правоты» не распространяется на недостатки мастерства. Потому что, не осознавая их, трудно учиться и стать мастером.

Нарочно быть современным так же невозможно, как, скажем, сделаться оригинальным.

Печальное подтверждение тому – явленная недавно новейшая поэтическая продукция Алексея Цветкова, в прежнем своем творчестве придерживавшегося, в общем-то, достаточно традиционной стилистики. Видимо, прислушавшись к суждениям кэрролловского Пустика-Дутика (сетовавшего, помнится, что у Алисы «лицо, как у всех»: «Если б у тебя хоть глаза были бы с одного боку или рот над носом, тогда другое дело, а так…»), он перешел к поэтике более актуальной. И буквально заполонил толстые журналы опусами вроде:

он здесь повторно раньше он имел

спецпропуск на какую-то одну

из этих нас но слабо в мелкий шрифт

вчитался и ротвейлер на контроле

вмиг завернул которую привел

тот даже с горя спел по-итальянски

и т. п.

Или так:

ни беды ни гнева давно в организме

сотворенье дней из брения их и кашля

теперь короткий рывок и уйду на отдых

к старости вкус снисходительней если телки

свернута кровь в рулоны сыграны роли

для того ли дала елена и пел гомер

и т. д.

К сожалению, я не могу согласиться с Евгением Абдуллаевым – почти единственным, кто трезво оценил эти новации (см. его рецензию «Бревно в пустыне» в «Арионе» № 2, 2006), предположившим, что это не вполне удачный «промежуточный результат авторских поисков». По зрелым размышлениям, результат вовсе не промежуточный – чего Цветков искал, то и нашел: изобрел механизм, позволяющий безостановочно и без сопротивления материала порождать сколь угодно много стихоподобных конструкций, причем со всеми вторичными признаками и «современности», и «актуальности». Собственно, в этом своем проекте он и эксплуатирует расхожие признаки «актуальности», и неслучайно столь на редкость единодушно принят был на ура что «правой», что «левой» литературной публикой: это было как ожидаемый и вовремя выброшенный на прилавок товар, вроде новой модели мобильников.

Занятно, что рецензия Абдуллаева, в которой он отнюдь не огульно упрекнул стихи Цветкова «в искусственности, распаде поэтического текста, словесной и смысловой ткани», но пришел к этому эпикризу после проделанного на достаточно обширном материале анализа, вызвала всплеск ответной критики – но практически ни слова возражений по существу. Даже новомирский «рецензент рецензии» (2000, № 10) не пожалел две журнальные полосы: пожурил Абдуллаева, что хотя тот приводит «много цитат», но, «как правило, это строфы, вынутые из стихотворения, то есть из контекста» (а что, надо было книжку целиком перепечатать?), поцитировал в качестве контраргумена вряд ли пригодный для серьезной дискуссии стеб Ремонта Приборова, а в итоге скромно указал на «пушкинский завет», что, мол, судить поэта надо «по законам, им самим над собою признанным». Учитывая, что ни одно из утверждений Абдуллаева при этом не было опровергнуто, да и не опровергалось, получается, что в данном случае «законами» следует почитать вот это самое: искусственность и распад словесной и смысловой ткани. С чем мы и можем себя поздравить.

На самом деле опусы Цветкова (между прочим, очень похожие на те, какие в 60-е годы, в пору увлечения кибернетикой, сочиняли ЭВМ) устроены крайне просто. Это почти не связанные друг с дружкой словесные фрагменты, сами по себе довольно изобретательные (в том, что Цветков человек способный, никто не сомневался) да и составленные, по известному рецепту, «из лучших (по крайней мере, в понимании автора) слов». И если заранее убедить себя, что это стихи, то в них, понятное дело, неизбежно да вчитаешь какой-нибудь смысл.

Но в том-то и дело, что стихи – это не лучшие, а единственные слова (и часто как раз совсем не «лучшие»!), и расположенные не «в лучшем», а в единственном порядке – таком, который делает их живым и неповторимым организмом.

Словесные заготовки Цветкова можно запросто переставлять не только внутри любого стихотворения, но и перетаскивать из одного в другое. Каюсь, я пошел на мистификацию: один из выше приведенных фрагментов не подлинный, он примерно за десять минут составлен мною из строчек, выдернутых почти наугад из шести различных стихотворений. Что было нетрудно, учитывая их ритмическое и (прошу прощения за тавтологию) образное однообразие, как и у всякой серийной продукции. А если брать по две, то можно было бы и в рифму. Что-нибудь такое:

голый глаз как светильный газ в слюдяной воде

костяные по стенам жабры и бедный бубен

окажись вполне он и был бы да нет нигде

всем скелетом ввысь так и пел бы весь но не будет

трудный прах и себе никто и другим не друг

полый свет вблизи но отсюда наискось старец

из последних мышц в проницающем ветре рук

существуй вообще бы еще называлось танец

Если вышло не очень складно, приношу извинения: это-то как раз стопроценно подлинный, цветковский текст. Но он и правда производит впечатление свинченного из разнородных кусков на скорую руку.

Проблема не в том, что чуть ли не всякую строчку можно поменять местами с любой другой, а в том, что при этом практически ничего не меняется и все ко всему подходит.

Вот только свинчивать-развинчивать, как детский конструктор, можно лишь детали неживых механизмов.

А мы-то, вроде, говорим о живой поэзии…

«Вопросы литературы», 2007, № 3

Золотая соска

Вопрос, обычно задаваемый разного рода литературными обозревателями «что нового в поэзии?» – сам по себе не глуп. Глупость – ответ, который при этом ожидается.

А ожидают всегда – новое имя. Будто поэты, как воробьи, родятся каждый год.

Движение литературы представляется им чем-то вроде спортивного сезона, где всякий раз вспыхивают и угасают звезды. Ну как во времена моей юности на смену хоккейной тройке Локтев – Альметьев – Александров пришла тройка Фирсова, а потом Харламова – или, если брать теперешний модный теннис, за Кафельниковым вознесся Сафин, а там и Давиденко заблистал.

Поэты рождаются на свет реже хоккеистов, а живут дольше. Действительным событием в поэзии становится новое стихотворение отнюдь не вчера появившегося поэта Ч., или напечатанная в журнале подборка всем известного поэта С., или книга уж вовсе не молодой поэтессы Л. А изредка возникающее новое имя – лишь обещание того же в будущем.

Но спортивный подход, очевидно, возобладал – и среди ограниченно широких читательских масс, тусующихся на разных поэтических «марафонах» и «чемпионатах», и среди подвизающихся на литературной ниве газетчиков, и среди чиновников-спонсоров-меценатов. Все заняты поисками «олимпийского резерва». И если вдруг склоняются поддержать некий поэтический проект, то: «Знаете, пусть это будет что-нибудь… ну, молодые поэты, что ли… новые, знаете ли, имена».

И это не от отсутствия воображения. И не от отеческой беззаветной любви к подрастающим литературным силам. Это – от моды.

От моды, возникшей отнюдь не в литературе, но добравшейся наконец и до нее из совсем, казалось, далеких областей нашей кризисной цивилизации – из тех отраслей бизнеса, которые начинаются с корня «масс».

Любое массовое производство обожает молодежь. Ведь это она готова без оглядки каждый год менять узкие брючки на широкие, гоняться за новой записью срочно возведенной в культ «группы» и слушать, открыв рот, очередного политического оракула – куда до нее джентльмену, двадцать лет не снимающему свой твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, слушающему пластинки с записями чуть ли не довоенной поры и всякий раз голосующему за консерваторов! А чтобы и джентльмена приохотить, надо, чтоб он почувствовал себя молокососом – чтобы захотел почувствовать. Чтоб молодился, напяливал майку с идиотским лозунгом, стыдился отстать от «веяний» и гонялся за очередным томом сказки, вообще-то, рассчитанной на школьников среднего возраста, которых родители не сумели приучить к серьезному чтению…

Оригинал всегда старше тиражируемой имитации, вот его, расчищая место, и записывают в старье. Ничего удивительного, что при таком повороте дела с ног на голову переворачивается и вся система ценностей: не юнец пытается дотянуться до взрослого, а отмеченный сединами и плешью дядя, мечтая об эликсире вечной молодости, заглядывает в рот юнцу. Так и возник тот самый «современный трусливый культ молодежи», о котором о. Александр Шмеман писал еще в начале 70-х.

Применительно к поэзии и вообще искусству моду эту подкрепляют всегда одними и теми же спекуляциями на тему авангарда столетней давности: вот явились молодые с «чертовским голодом» в животах – и разом отменили все старое!

При этом забывают, что, во-первых, авангард сам оказался явлением довольно консервативным и за последующий век если и развивался, то, скорее, неспешно эволюционируя. А во-вторых, что на деле никого «молодые» с парохода современности так и не посбрасывали: не только Пушкин с Блоком уцелели, но и после футуристов были еще и Ходасевич, и Пастернак, и Бродский. В том числе и – «поздние». А вот «взрослого» Маяковского так и не получилось…

Появления новых поэтов сказанное не отменяет. Они приходят. И это им нелегко дается. Вот только трудности не совсем те, что рисует шаблонное мнение: они не организационного характера.

Напомню приведенную Аллой Марченко в прошлом номере «Ариона»[6] цитату из книги Абраама Моля «Социодинамика культуры»: «Новая идея человека, никому не известного, обладает лишь ограниченной ценностью. У начинающего художника, писателя, ученого нет никаких внешних аргументов в пользу его творения, помимо внутренних достоинств последнего», – и с этим невозможно не согласиться. Но вот дальше уже не столь очевидно: «Проблема неизвестного автора остается нерешенной в современном обществе. Нередко начинающему автору приходится долго и настойчиво добиваться того, чтобы системы, регулирующие потребление культуры, соблаговолили принять продукцию, которую он предлагает им по скромной цене».

Проблема творческого дебюта переводится, таким образом, в область социальную: «общество» ее должно «решить». Видимо, посредством «систем, регулирующих потребление культуры», – наподобие пенсионной, здравоохранения и тому подобного соцобеспечения.

При этом на второй план отодвигается тот простой факт, что «проблема неизвестного автора» это, прежде всего, – его творческая проблема. И дело не в том, что он предлагает свою продукцию «по скромной цене», а в том, что первоначально должен доказать, что эта продукция вообще имеет цену, в смысле – ценность.

В искусстве ничто существующее не упраздняется и вообще не пропадает. В отличие от хлебороба, который всегда предлагает новый хлеб – старый-то давно съели, – художник является во вселенную, уже заполненную множеством состоявшихся произведений искусства: запечатленных в материале художественных миров. Дублировать их (чем занимаются эпигоны) бессмысленно. Чтобы войти, надо предъявить свой собственный мир, разом и отличающийся новизной, и состоятельный. Причем добиться новизны много легче, чем убедительности этой новизны.

В сущности, всякий вновь пришедший поэт навязывает себя времени. Поэзии. Читателю. А первым делом – издателю.

Он должен не только явить новую поэтику, но и заставить ее принять. Написать так, чтобы преодолеть любую инерцию восприятия. Чтобы его – нельзя было не напечатать.

Можно, конечно, посетовать на закоснелых редакторов. Ну да, бывает.

Но то дополнительное, на пределе возможностей творческое усилие, которое требуется от молодого стихотворца на «входе», учит его прыгать выше головы – и делает в конце концов новым поэтом. Точно так же, кстати, как отсутствие необходимости что-либо доказывать низводит заматеревшего мэтра в разряд строчкогонов, чему мы также не раз бывали свидетелями.

Похоже, заботами доброхотов как раз в нашем-то современном обществе проблема начинающего автора именно что решена. И это не радость, а беда.

Чуть ли не у каждого из них годам к двадцати с небольшим не только по книге, но и по премии, а то и по несколько: ими нынче кто только не сорит, от организаторов всяческих фестивалей до департаментов культуры всех уровней – так раньше одаривали нищих в церковный праздник. Но милостыня, как известно, никогда еще не искореняла нищеты. В том числе и духовной.

И тут, конечно, не обойти «самую масштабную» (как аттестуют свой конкурс молодых литераторов ее устроители) и самую чудовищную спекуляцию на проблемах молодой литературы, каковой, несомненно, является премия «Дебют».

Начать с того, чем она всего больше гордится, – с «массовости». Как с гордостью рапортуют организаторы, за семь лет существования «Дебюта» на конкурс было прислано в общей сложности около трехсот тысяч рукописей. В том числе, думаю, тысяч двести пятьдесят – поэтических. Больше всего это похоже на поголовный прием в пионеры. И смысл имеет ровно тот же: отрапортовать.

О том, что это лукавство, догадываются многие. А вот о мере лукавства далеко не все. Если вы думаете, что девяносто девять из ста всей этой массы исписанной бумаги – макулатура, то сильно ошибетесь в цифре: насколько мне известно, из десятков тысяч присланных рукописей на суд поэтического жюри представляется всего… 25–30! Это и есть действительный «урожай» «Дебюта».

Не подумайте, что он мал. Поэтический дар – весьма редкая штука. Вот только разыскать эти несколько десятков способных юношей и девушек можно было куда скорее, и притом не вводя в соблазн тысячи начинающих и не плодя из них юных графоманов, – если, конечно, искать целенаправленно. Потому что нет такого хоть сколь-нибудь наделенного даром творчества начинающего стихотворца, который сам, и без всяких приглашений, рано или поздно не добрался бы до старшего коллеги по цеху, или до заинтересованного редактора, или до руководителя лито, наконец, который бы его приметил. Просто искать надо – с умом. Правда, тогда пришлось бы отказаться от широковещательных призывов и рекламы по телевизору.

Честно сказать, оскорбляет еще и сам подход. Слишком индивидуальное, штучное дело поэтический дар, чтобы зазывать всех желающих попытать счастья – наподобие всероссийской викторины. Ну да, спишем эту инвективу на возраст и желчь.

Но главный порок «дебютского» конвейера совсем в ином.

Искусство именно потому так хорошо, что оно внутренне крайне недемократично. Не только не предоставляет всем, кто взялся за перо, «равных прав», но и вообще не обещает каждой новой вступающей в жизнь генерации, что от нее хоть одно имя останется. В отличие от, скажем, того же хоккея, где как бы плохо нынче ни играли, а все равно каждый год окажется чемпион. Стихотворцу приходится «играть» сразу со всеми – от Гомера включительно.

«Дебют» же строится по чисто спортивной модели – и именно потому его ежегодными чемпионами, обладателями призрачной славы, чека на 2000 долларов и изданной книги так часто становятся достойные в лучшем случае скромной подборки под рубрикой «новое имя» в каком-нибудь добродушном журнале.

Нет, конечно, устроители так не считают. В преамбуле к последнему по времени, прошлогоднему сборнику лауреатов и финалистов премии «Дебют» (соответственно – по итогам конкурса 2005 года) нас уверяют, что под обложкой этой отслежены «яркие явления в различных поэтических областях».

Насколько яркие, еще вопрос, но понятно, что самые яркие из попавшихся в сети «Дебюта». Вот такие, например:

москва сжимает кольца эта сырость – жмых

коришь зеркальцем мертвых кормишь живых

открываешься вовнутрь промозгло все снаружи умрет

слишком горячие глотки и будто прорезиненный рот

кафельные вафли начинающая их мигрень

ира где ира эмигрентка моя сука ирэн –

ну и так далее. Или такие:

немой у меня из глаз сыпется пыль

немая я предельно осторожен

меня покой ничейный потревожит

запутанный поспешностью стекла

немой выходит на перрон многоязыкий

его поспешный взгляд не видит снега

немая на балконе ждет винты

подводных лодок тронутся и земли

закружатся славянской каруселью –

и тому подобное. Чтоб не было путаницы: это уже другой автор, хотя я согласен, что столь же яркий. Как и вот этот:

стадии похоти ctrl d, упьешься ручьем абсента, враки,

что я боюсь причуд мировой серости, спрашивают имя,

отвечаю, – изверги, попросите мою жизнь отдаться, она, конечно,

не сахарный эстамп райского быта, но вряд ли бесстыдно

побалует вас как партизан промежность железной дороги,

я не кормил твоего мопса с детства, он вырос важным мао…

Если читатель подумал, что я нарочно выбираю примеры с неудачными формальными экспериментами, то вот, пожалуйста, целиком стихотворение безо всяких фокусов:

Рамки подсознанья узки

Опасаюсь трясогузки

Я в грехах своих покаюсь

Трясогузки опасаюсь –

оно называется «Исповедь». Я знаю, что по условиям «Дебюта» возраст участников ограничен сверху двадцатью пятью годами, но не знал, что он вовсе не ограничен снизу – поскольку этот стишок, похоже, сочинил детсадовец.

Впрочем, меня могут упрекнуть, что это хоть и финалисты, но не самые-самые лауреаты. Лауреатом в тот год стала Алла Горбунова, о которой составитель победительного альманаха пишет, что она, «подчеркивая сакральность слова, оперируя не профанной, но метафизической реальностью, карнавализирует ее, вскрывая все, в том числе “низкие”, уровни мифологической картины мира».

И вот как выглядит эта «картина мира», запечатленная в «сакральных словах»:

…Отрежьте мне мою Камчатку,

там тканей явственный некроз,

и одуряющею ваткой

умело сделайте наркоз.

Пинок под чашечку колена,

поставь меня на общий путь!

Я стану вам не сувереном,

и вы меня ударьте в грудь…

Или:

Когда б я не был так нетрезв,

пошел бы я гулять на май,

когда б я не был так упит,

пошел бы на парад.

Но гроб мой – гроб, и пушек треск,

салютный бум, летящий грай,

а я оглохший и немой,

и взяли фраера…

Или еще:

…Он Змей Горыныч, бог Троян, я юный жрец, он мой отец.

Дракон один – и он недуг, он мой надлом, и поделом.

Ведь ту, которую ищу, я сам привел к нему, подлец,

на его ящерное ложе,

его смертельное стекло.

Дракон один – и он недуг, он лучший друг, он господин,

а та, которую ищу, – из всех начал моя печаль.

Я есть герой, ты есть дракон, и пусть останется один, –

когда бы так мне мочь сказать, держась за рукоять меча.

Напоминаю: эти наивные опыты с претензией на «метафизическую реальность» принадлежат не какому-нибудь там захудалому финалисту – это дебютовский лауреат.

И дело не в том, что столь жалкий улов вряд ли стоил таких трудов (в конце концов, «читчики» разбирали всю эту груду макулатуры не задаром), шумной рекламной кампании и торжественной церемонии вручения с оркестром.

Беда в том, что такая и ей подобные премии не столько поощряют, сколько развращают. Среди лауреатов и финалистов «Дебюта» не все столь очевидно беспомощны, попадались и поспособнее. Вот только ни один из них никакого серьезного развития с тех пор не продемонстрировал, и неслучайно. И даже наоборот: очень сильно начавший в свое время Андрей Нитченко – советую почитать его первую публикацию в «Арионе» (2004, № 1) – ныне переживает очевидный кризис, который, к счастью, сам осознает, – думаю, не только по естественным причинам роста, но и потому, что был захвален, в том числе и премией «Дебют».

Молодым надо помогать. Но только не тем, чтобы прикармливать их, как рыбок в аквариуме. Лауреатство, увы, не всегда проходит безнаказанно и для вполне состоявшихся взрослых поэтов. Что уж говорить о начинающих.

Появление нового поэта – одно из самых фундаментальных событий в поэзии. Но не молодого поэта, а зрелого.

Это на детской олимпиаде иные нормативы, чем на взрослой, – а в литературе они одни.

Чтобы стало понятным, напомню, что в соответствии с регламентом той же премии «Дебют» Диккенс мог бы подать на нее свой «Пиквикский клуб», Гоголь – «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород», Рембо вообще все написанное, а Лермонтов – почти все; Пушкин – «Черную шаль», «Свободы сеятель пустынный…», «Руслана и Людмилу» и «Кавказского пленника» с «Гавриилиадой» впридачу, а Маяковский – «Послушайте!», «Облако в штанах» да и весь первый том (хотел бы я посмотреть на того, кто рискнул бы ему предложить поучаствовать в «конкурсе молодых литераторов» вместе с тремястами тысячами сотоварищей!). Заболоцкий «дебютного» возраста написал уже большую часть «Столбцов», а Тихонов обе свои лучшие книги: «Орду» и «Брагу». И не надо думать, что это только в далеком прошлом. Вознесенский к двадцати пяти написал сделавший ему имя «Пожар в Архитектурном», Ахмадулина и Кушнер – свои первые книги, Чухонцев – «Осажденного» и стихи павловопосадского цикла.

Но ранняя поэтическая зрелость и игра «во взрослых» – вещи не только разные, но противоположные.

Чтобы стать взрослым на деле, а не понарошку, надо – вырасти. А чтобы расти, необходимо осознавать не только направление роста, но и расстояние до цели.

Зрелые поэты вырастают из молодых, больше не из кого. Их надо поддерживать: поэтом и быть-то трудно, а становиться – тем более. Механизм этой поддержки выработан веками: старшие помогают младшим. Мастерство всегда передается из рук в руки. Хотя, конечно, необязательно к мэтру ходить – можно просто книжки читать, а общаться со сверстниками. Хотя лучше и то, и другое, и третье разом. Тут нет общих рецептов.

Стартовой площадкой может оказаться и лито, и форум в Липках, а то и просто заваленный рукописями редакционный кабинетик, вроде того, что был в «Новом мире» во времена Чухонцева, где вечно толклись стихотворцы всех возрастов.

Но вряд ли – залитый софитами подиум с облаченными в платья с разрезами до крестца модельными девицами, подающими несчастным лауреатам коробочки с призами.

Когда рассевшиеся в писательском президиуме румяные старички в запылившихся лавровых веночках просят закрыть двери в зал и детей до сорока лет не впускать, это плохо и грустно.

Но когда на той же сцене вальяжно рассаживаются юнцы в фиговых листках и принимаются сами играть в президиум, это уж совсем смешно. И тоже для литературы не безвредно.

Внедрение «молодежного мифа» – чисто рыночный прием, что в торговле кроссовками, что при тиражировании продукции культурного обихода. Увы, нынешние молодежные проекты отчетливо отдают рынком масскультуры. И как всякая масскультура (хотя и мимикрирующая частенько под «элитарную»), они агрессивны и неизменно играют на понижение – на понижение художественного уровня.

Причина такой тотальной нетребовательности не только в том, что молодым не хватает элементарного мастерства, приходящего обычно с опытом. Она вытекает из самой природы масскультурного бизнеса, где имя всегда создают, а главная роль – за «брендом», за «куратором»; где имя можно и отменить, прекратив его упоминание, вычеркнув из «актуальных» списков. А талант неподатлив, его ни создать, ни отменить невозможно.

Пониженная планка позволяет рекрутировать «новые имена» табунами, как этим на протяжении полутора десятка лет занимался «Вавилон», в своей новой реинкарнации ставший «Воздухом» и продолжающий эксплуатировать все ту же нишу. Массовая продукция всегда предполагает наличие рецепта, по которому эти новые дарования и штампуются. Неудивительно, что выходят они на редкость однообразными, даром что обложку «Воздуха» красят всякий раз иною краской.

Листая очередной выпуск издания со столь красноречивым названием, я был поражен гигантским объемом публикации неизвестного мне стихотворца – пока не обнаружил, что это невразумительная верстка ввела в заблуждение: я с ходу перелистнул пяток подборок разных авторов. Но они и правда были все на одно лицо. Что стилистически – все тот же неряшливый и скучноватый «вавилибр», что эмоционально – эдакий Чухонцев наоборот: не «избыток жизни с привкусом тоски», а «избыток тоски» – даже и без привкуса жизни. Писать такие стихи можно разве что от плохого настроения, зато – в любом количестве.

Впрочем, торговля воздухом и не предполагает наличия реального продукта. Зато, как и всякий требующий продвижения в массы товар, подразумевает ежегодные, если не чаще, «открытия»: «прорывы на переднем крае», как рекламирует их сам поставщик. И тут, увы, тоже хватает соблазненных – в том числе и стихотворцев не без способностей, при более удачном стечении обстоятельств, глядишь, и выросших бы в поэтов. Ни одному из них не удалось стать именем, узнаваемым за пределами все той же, с годами стареющей, но так и не повзрослевшей «молодежной» тусовки. Как не удалось этого и дебютовским поэтическим лауреатам (интонационно, кстати сказать, сплошь и рядом подозрительно смахивающим на «вавилонских»).

Хотя, не станем все валить на тех, кто сознательно разыгрывает молодежную карту, построив на ней свою литературную антрепризу. Испугавшись отстать от моды, дрогнули и «толстяки». И уже не подборки начинающих печатают, а и целые номера. Не учитывая, правда, что для столь обильного поглощения творений начинающих поэтов и прозаиков требуются, пожалуй, и начинающий читатель с юным пищеварением. А он у наших журналов, скорее, – кончающийся…

Одаренные молодые стихотворцы есть, их немало. Некоторых я знаю по стихам, а иных и лично. Кое с кем познакомился на форуме в Липках. А про многих пока не знаю, но неизбежно услышу, если подаваемые ими надежды – оправдаются. И эти заметки не про них.

Действительный талант не нуждается в специальном статусе «молодого» и не эксплуатирует его – как удачливые и красивые женщины обычно бывают равнодушны к «гендерной» проблематике.

Беда тех, про кого здесь написано, не в том, что молоды и еще не стали серьезным литературным явлением, а в том, что пытаются уговорить и себя, и других, будто их первоначальные опусы и есть новая литература, во всем ее величии. А вина – на безответственных взрослых, которые эти подростковые претензии подогревают. Когда по глупости, а когда и небескорыстно.

Как писал в уже цитировавшемся фрагменте о. Александр Шмеман, «раньше спасало мир то, что молодежь хотела стать взрослой. А теперь ей сказали, что она именно как молодежь и есть носительница истины…»

Все это напоминает игру в детскую железную дорогу – есть такая, ездит по кругу между подмосковными Отдыхом и Кратово, и все там, от машиниста до кондуктора, – дети и подростки. Хорошее и полезное дело. Но не стоит убеждать юных железнодорожников, что их узкоколейка и есть завтрашний день транспорта – пришедший на смену Транссибирской магистрали.

«Арион», 2007, № 3

Без промежутков

Медленно отдалите рисунок от лица… и вы увидите объемное изображение.

Инструкция к стереокартинке

Меня так и подмывало вслед за знаменитой тыняновской статьей и одноименной статьей Евгения Рейна, напечатанной пятнадцать с лишним лет назад в самом первом номере «Ариона», озаглавить эти заметки «Промежуток».

Потому как вторичные признаки налицо. Притом – всё те же.

«Школы исчезли, течения прекратились закономерно, как будто по команде» (это Тынянов). «Минимум индивидуальных и цеховых поэтических манифестов» (а это уже Дмитрий Бак о ситуации начала тысячелетия[7]). Заметим наперед, что и в том и в другом случае нам предлагают взглянуть на местность как бы через филологическую лупу (над которой Тынянов откровенно посмеивается): ну как еще приметить движение литературы, если не по череде громогласных заявлений авторов?

«Поэзия отступает», «проза победила», «прозаическая продукция растет» (Тынянов). Достаточно глянуть на сегодняшние лотки, чтоб убедиться в том же. А в больших книжных магазинах (которые в книжном мире – вроде «Перекрестка» или «Пятерочки» в торговле гастрономией) если и обнаружишь поэтическую полку, то главным образом с «классикой», как ее понимает издатель: на букву «А» – Ахматова рядом с Асадовым. Впрочем, и проза – тоже «как ее понимает издатель», с которым автор, сбежав от музы, давно уже вступил в законный брак. И если издательство имеет претензию на элитарность, то и проза попретенциозней, вплоть до полной нечитаемости; а если попроще, то в лучшем случае псевдоисторический детектив, выдаваемый за качественный жанр, а то и прямо дамская попса неглиже. Да поэты уже почти и не считаются писателями – так, недовымершие мастодонты прежнего мира не то новонародившиеся уродцы-чудики.

«Читатель… (журналов. – А. А.) тщательно обходит стихи» (Тынянов). Ну, это и комментировать не надо. Хорошо, в наши дни журналы продаются разрезанными. А то так и стояли б на полках, белея девственными прокладками между повестями и «круглыми столами» на темы ненаучной фантастики… Их даже в редких обзорах периодики почти перестали замечать – а обозреватель-то ведь не по своей воле читает, за деньги, мог бы и полистать.

«Сам стих стал любимой темой поэтов». Это уже давно и, в отличие от прочего, совсем не плохо. Это признак того, что поэзия чувствует себя – на своей территории, а стихотворец – не испытывает потребности быть «больше, чем поэт». Примеров сколько угодно. Вот Вера Павлова только что выпустила целый томик избранного «На том берегу речи» с подзаголовком «Стихи о поэзии» (на самом деле не только о поэзии, но об искусстве вообще, и еще шире: о творчестве). А Олег Чухонцев уже года два пишет изумительный цикл, являющий собой череду аллюзий к русским стихотворцам прошлого: поэтический диалог, перекинутый через век и два.

«Очень уж приелись вечера поэтов» (Тынянов). Еще как приелись. Эти бесконечные публичные читки, «проекты», «чемпионаты». Расписания и приглашения на них приходится выгребать из приходящей почты лопатой – вместе с рекламой средств для удлинения члена и призывами не пропустить сезонную распродажу в магазине спортивной обуви. Да это и похоже на распродажи: уважающий себя поэт вряд ли станет читать на публику чаще, чем раз-два в год (а лучше – раз в два-три года). Занятно, что в числе активных участников замечены и те, кто в 90-е задорней всех смеялся над «эстрадниками» 60-х. А устроителям все мало, и для очередного поэтического сабантуя придумывают уже и вовсе экзотические поводы – то это стихи про крокодилов, то групповое явление поэтов, чьи имена на букву «Ф». Завтра, пожалуй, примутся выдергивать из рядов и собирать в кучки – как когда-то на базаре мелкую подмосковную репку при единственной покрупнее (вместе это походило на желтенькие Юпитер со спутниками) – лысых, рыжих или живущих в квартирах, кончающихся на цифру семь.

Но песок неважная замена овсу: отсутствие внешних «событий», по которым поверхностная критика и окололитературные массовики, опережая филологов с лупой, только и способны судить о поэтической жизнедеятельности, производит на них гнетущее впечатление – даже не промежутка, а пустыни. Культуртрегеры (мне это слово кажется похожим на «штурмбаннфюрер» – и по звучанию, и по смыслу) занервничали. Начались лихорадочные поиски лидера. То это «новый» Цветков (по сильному моему подозрению, первоначально просто решивший спародировать стихотворца-приятеля и слегка контуженный нежданно грянувшим успехом). То спохватятся о Херсонском, который помаленьку печатался почти не замечаемый все эти годы, имея устойчивый круг читателей и уверенно обживая свою боковую, но вполне состоятельную поэтически нишу, – ну за него я только порадуюсь. А то и вовсе свалившийся с заграничных небес, как инопланетянин, новый гений с фамилией галантерейщика и такой же однообразно блескучей продукцией.

Отсутствие «событий» пытаются подстегнуть премиями – их пруд пруди (тоже, наверное, примета «промежутка»), и всякая премиальная команда дает – «своим». Это не значит, что среди премированных нет достойных. Однако припомним сюда и надежно забытую Мирру Лохвицкую, получившую в свое время Пушкинскую премию чуть ли не дважды, притом что Блок – не получал.

Но залатать проплешину «промежутка» все равно не удается. Потому что рекламные усилия литературных импресарио, заимствованные из арсенала масскультуры, способны обеспечить успех, но не творческую удачу: как справедливо заметил Михаил Айзенберг, успех и удачу «часто путают, хотя эти мнимые двойники почти несовместимы». Ну а тут даже не путают, а пытаются подменить.

Ощущение промежутка усугубляется поколенческим пробелом.

С первой поэтической генерацией нового времени, всерьез заявившей о себе в 90-е годы, – «поколением 30-летних» и теми, кто рядом с ними, – явные нелады. Дмитрий Тонконогов за последние два года произвел, кажется, полтора стихотворения. Не сильно многим больше написал (или, по крайней мере, опубликовал, да он и сам говорит, что «хватит писать стихи») Максим Амелин, но главное – он очевидно забуксовал и поэтически находится почти на том же месте, что и десятилетием раньше. Глеб Шульпяков набирает по подборке в год, но последний ощутимый рывок совершил, пожалуй, уж года три, если не пять назад: ему все очевидней недостает на стихи времени, отвлекаемого на всякие другие литературные и квазилитературные занятия. А бывает и наоборот: довольно ярко и обещающе начавшая Мария Степанова пишет не только все больше, но и все чаще без достаточного поэтического повода, а заодно и все неряшливей, так что нарочитая небрежность, претендовавшая на особенности стиля, оборачивается уже просто ученическими огрехами, не поддержанными замыслом. Ну а с теми, кто после них, – еще хуже.

С ними сыграло злую шутку одновременное сочетание сразу двух соблазнов. Отчасти небескорыстно, а отчасти просто по недостатку ума взращиваемый взрослыми дядями и тетями «молодежный» культ, о котором мне уже доводилось подробно высказываться. Плюс иллюзия цеховой самодостаточности Интернета.

«В новой генерации поэтов и прозаиков, – констатирует в уже упомянутом выступлении Дмитрий Бак, – господствует новая, непривычная для тех, кто постарше, “внежурнальная” практика литературного поведения, странным образом объединяющая и графоманов, и тех, кто намерен всерьез посвятить себя литературе» (это я выделил. – А. А.). Под «внежурнальной практикой» он понимает главным образом Интернет, но я бы добавил сюда еще и бесчисленные фестивали, сделавшиеся в молодежной среде чем-то вроде продолжения «онлайна». И проблема тут не столько в вездесущих «графоманах» (хотя, признаться, я не знаю ни одного серьезного поэта без комплексов, кто «вывешивал» бы свои ненапечатанные вещи в Сети, разве что Владимир Строчков – из любви к техническому прогрессу), сколько в тех, кто намерен себя посвятить литературе всерьез, но не испытывает нужды соотнести свое творчество хоть с чем-нибудь в ней существующим и довольствуется интернет-сообществом себе подобных.

«Юноши, обдумывающие житье, – замечает там же Бак, – больше не обивают пороги толстых журналов в надежде пробиться в ряды патентованных литераторов. Редакционный самотек исчез прежде всего потому, что для непризнанных талантов открылись иные пути самореализации: камерная известность в одном из бессчетных литсообществ, “вывешивание” своих произведений в Интернете, наконец, издание книг за собственный счет». Ну, положим, молодые стихотворцы в редакции журналов все ж приходят, а редакционный самотек, на горе поэтическим редакторам, все не иссякает, но тенденция подмечена верно. Даже более того: и эти самые изданные (или не изданные, а отправленные во все ту же «сеть») за свой счет незрелые книжки, и развешанные по Интернету подборки целой генерацией новых стихотворцев – включающей и одаренных, и вполне бездарных, – и воспринимается ими как полноценное Литсообщество. Как тут не припомнить тыняновское: «самоопределение малых поэтических национальностей стало совершаться на пространстве квартиры», – и много ль разницы, что «квартира» – коммунальная и разнесена по компьютерам на просторы всея Руси?

Беда не в Интернете, а в том, что целое поколение им и ограничивается. Да и там, по моему впечатлению, им в голову не приходит почитать, хотя бы и с экрана, Тютчева, Заболоцкого, Мандельштама или Бродского, не говоря о живущих мастерах. В основном читают и обсуждают друг дружку: эдакое провинциальное лито, поразительным образом принимаемое за современную поэзию.

Не буду скрывать: непосредственным поводом к этой части моих заметок послужил опыт общения с молодыми стихотворцами в мастер-классах в Липках да и в других местах, а это, за небольшим исключением, все же люди не вовсе бесталанные. Помнится, как-то за ужином коллега по соседнему семинару, Сергей Чупринин, посетовал, что его подопечные из современной поэзии «ничего не читали», и я решил проверить на сей предмет своих. Оказалось – читали! И – много читали! Вот только – всё друг дружку да сверстников из других городов и весей: не просто ровесников, но ро́вней по пройденному поэтическому пути – если мерить дистанцией Транссибирского пути, то примерно до первого полустанка. Желая проверить впечатление, но не будучи любителем блуждать по Интернету и тем более заглядывать в чужие дневники, пусть даже и выложенные на всеобщее обозрение, я попросил проделать эту скучную работу одного молодого коллегу. Результаты изысканий вполне подтвердили ожидания. Стихотворные опусы сверстников живо кочевали с блога на блог, бурно обсуждались, цитировались и щедро снабжались лестными эпитетами (меня еще в Липках поразила эта легкость превосходных степеней, когда определение «гениально» прилеплялось при взаимных обсуждениях к любому едва наметившемуся поэтическому образу или нерассыпавшейся строке), но ни слова ни об одном из «взрослых» стихотворцев, не говоря уж о тех, кто уже имел неосторожность умереть, – словно они одни на пустыре со своими только что изобретенными велосипедами. Зато обнаружилась прелюбопытная самодельная статья, что-то вроде обзора существующих толстых журналов. Любопытна она тем, что всем «толстякам» оценки выставлялись по одному-единственному предмету: печатает или нет и в каком количестве вот этих самых «двадцати-тридцатилетних» (под вторыми имелись в виду «новые» тридцатилетние – только что подобравшиеся к этой возрастной планке). Ну а поскольку, учитывая невысокий уровень нашего лито, печатают немного, то и оценки все довольно посредственные.

Беда, однако, не только в том, что это общение в отсутствие сколь-нибудь серьезных ориентиров (в предыдущие пару веков молодые стихотворцы все ж старались равняться на великих предшественников, а не на Васю с соседнего сайта) выливается в непрерывную игру на понижение. А в том, что стилистически, лексически, по типу мышления все эти бесчисленные опусы на удивление однолики, и по той же самой причине: подлесок всегда одинаков, это зрелые деревья разнятся и по облику, и по высоте. Когда я однажды обратил внимание своих молодых коллег на это обстоятельство, то в ответ услышал что-то вроде «поэтическая молодежная субкультура». Надо ли объяснять, что «субкультура» так же отличается от культуры, как «субпродукты» – от полноценной провизии?

Впрочем, у этой супкультуры, сваренной до полного неразличения вкуса отдельных ингредиентов, есть и свои теоретики-апологеты. Один провинциальный автор[8] прислал в редакцию целую статью (наверное, тоже где-нибудь в Интернете обретается), где приветствовал эти народившиеся «поэтомассы»: «если до сих пор в поэзии действовали преимущественно личности выдающихся одиночек и, как вешки на столбовой дороге, указывали направление развития поэзии, то сегодня мы стоим на пороге и по сути открываем эпоху поэтических масс, которая создает из суммы талантливых индивидуальностей коллективного автора».

Повторять, что масса, как всякое аморфное вещество, всегда и в полном соответствии с законами физики течет под уклон, не стану. А вот что индивидуальности (даже и с признаками дара) в этой массе приметно нивелируются, продемонстрирую хотя бы несколькими примерами, наугад извлеченными из того же Интернета, редакционной почты и из присланных в этом году на рецензирование подборок потенциальных участников липкинского Форума (причем только тех, в ком лично я углядел следы дара Божьего).

Нога тяжела. Грязь везде, всюду слякоть.

Сюда нам подходит глагол формы «плакать».

Увидеть их вместе обидно до боли.

Из кулинарии: зачем столько соли.

Порядок букв есть зеркало, что отделяет Рим от мира.

Воздушный шарик возвратится пустотой в головке сыра.

И яблоко падёт, и маятник качнётся,

Заблудится зима, закладка пролистнётся.

Это не один – это два разных автора.

Потом он растет, умнеет, изучает устройства чайников и

утюгов. волосы у него темнеют, он ездит в свой Петергоф,

он рослый не по годам, и мать за него горда, и у первого из

одноклассников у него пробивается борода.

говорят, меня в субботу сняли с окна, я кусалась, царапа –

лась, посылала всех матом, плакала, впрочем, я ничего не

помню: была пьяна, и паленая водка лилась в мое горло

патокой.

И это тоже два разных (вернее – две разные).

Легко – осознать себя русским, простите, интеллигентом,

На улице пыльной под серым снегом,

Когда, извините – так получилось, тошнит от пьяного человека,

Который в лужу выронил документы…

Гуляет нос по проспекту из чугуна отлит

Как у него все просвечивает отрывается все болит

Как он дышать не может качается голова

А луна такая огромная что не умещается в слова

И эти. Причем последний фрагмент принадлежит довольно известной в нашем лито Анне Русс. Я помню ее еще до ее первого появления на «Дебюте»: кто-то привез стихи из Казани, и мы их напечатали. Стихи эти обещали, хотя большая часть присланного явно отдавала инородным жанром: мне объяснили, что автор их поет и сочиняет именно как песни, не то бардовские, не то «русский рок». После мне показывали другие ее подборки, но словесная необязательность песенного жанра в них стала уж вовсе преобладать. А потом я услышал, что вроде бы петь перестала и «просто пишет». Так что в прошлом году я с интересом увидел ее в нашем мастер-классе в Липках. Она и правда оказалась умным и чувствующим собеседником. Но стихи, которые привезла, были вот именно такие: молодежно-интернет-среднестатистические. Говорят, она их хорошо читает – я посмотрел одну запись. Ну да, эмоциональным таким речитативом, и ногой притопывает. Но текст в этом представлении играет весьма скромную роль.

В отличие от энтузиастов поэтомасс и молодежной субкультуры, мне это виртуальное лито отчетливо видится болотом. Вязким до чрезвычайности – я буквально вижу, как способные молодые стихотворцы с трудом выдирают из него ноги, то и дело увязая вновь. Одаренному Андрею Егорову понадобилось несколько лет, чтобы выбраться на твердую кочку и вдруг заговорить своим, незаемным и непохожим на интернет-массы голосом – эти его стихи напечатаны в 1-м номере «Ариона» за текущий год[9]. Не знаю, надолго ли хватит ему именно этой интонации, она очевидно исчерпаема, но почти уверен, что в «субкультуру» он уже не вернется. Даже если некоторое время и помолчит.

Так что же у нас на дворе – промежуток?

Но в том-то и соль, что никакого промежутка и при Тынянове не было.

Он ведь и сам писал о том же: «Новый стих – это новое зрение. И рост этих новых явлений происходит только в те промежутки, когда перестает действовать инерция…» И тут же: «по оптическим законам истории» (на деле как раз не истории, а текущего момента – современникам всего трудней следовать инструкции, вынесенной мной в эпиграф) «промежуток… кажется нам тупиком». Хотя до конца Юрий Николаевич, похоже, себе не поверил – или просто оказался в плену очаровательного слова «промежуток» – и в финале, противореча предыдущему, заявил, что из него «нам нужен выход». Выход – из чего?

«Стихов становится все меньше и меньше, и, в сущности, сейчас есть налицо не стихи, а поэты. И это вовсе на так мало, как кажется» – это из самого начала тыняновской статьи.

Стихов и сейчас не так уж мало. Но главное, что на деле всегда и существуют только одиночные поэты, а не школы и направления (очевидно, что без Хлебникова с Маяковским, без Мандельштама и Есенина не останется ни футуризма, ни акмеизма, ни имажинизма: одни только декларации о намерениях). А поэты все на месте. Только это не «новые» поэты, а – старые.

И это тоже не новая история. Вот и совсем не юные Тютчев и Фет творили в «промежуток» – и оценены были лишь на следующем этапе. И Анненский, которого «просмотрели» сходящие на нет символисты. И не эфемерный блеск искусственно зажигаемых поэтических «звезд», а куда чаще подспудная эволюция реальных светил определяет движение поэзии. Так ее действительными событиями в 30-е годы XIX столетия был не шумный выход первой книжки Бенедиктова в 1835-м с растянувшимся на несколько лет всеобщим ликованием, а «Вновь я посетил…» (1835), «Из Пиндемонти» и «Отцы-пустынники…» (оба 1836) Александра Пушкина.

Лицом к лицу лица не увидать, и Тынянов это понимал. «Возможно, что через двадцать лет критик скажет о том, что мы Ходасевича недооценили» – признает он по поводу одного из героев своей статьи. Как выяснилось, не через двадцать, а через все сорок, если не через пятьдесят. Но сам-то он опознал – по единственной, но великой миниатюре – нового, и главного, Ходасевича. И суть уже близкой по времени новой поэтики «скупого» на стихи, но «веского» Мандельштама тоже разглядел. А всего через два года начнутся и «Столбцы» Заболоцкого. Какой уж тут промежуток!

От нашего времени тоже не останется «школ» (которые Тынянов справедливо отождествляет с «инерцией»: накатанным производством по нехитро составленным рецептам). Останется два-три, много – пять сильных поэтов. И все они не вчера начали. Мне думается, что в глазах потомков сегодняшнее поэтическое время предстанет фундаментальным.

Мне хорошо известно снобистское брюзжание по поводу «однообразного» и чуть ли не на поток поставившего стихописание Кушнера. При этом как будто не замечают, что за вычетом «избранных» (которые, если покупают, отчего и не переиздавать?), он выпускает раз в два-три года по тоненькой книжечке, куда меньше, чем, например, Кибиров. Но вовсе не в том дело. Просто он почти единственный, кто имеет немыслимую смелость обнаруживать в окружающем мире гармонию и красоту (я живо представляю себе, как морщится при этих безнадежно устарелых словах физиономия моего оппонента, предпочитающего смаковать фанайловские страшилки). Причем, на беду, – даже в наше ужасное время, чем, может статься, первым об этом времени и запомнится.

А вот и совсем уж «скупой на стихи» Чухонцев. Это о нем один не по возрасту молодящийся медиакритик кричал мне недавно на целый зал: «Мертвый поэт! мертвый!» Боюсь только, сам он не то что мертв, а даже и не родился – как читатель: не читал и не прочел. Кстати, о реальном размере художника – величине, всегда определяемой субъективно, на глазок, – единственной более-менее объективно говорящей приметой служит мера его воздействия на собратьев по цеху (я не об эпигонах, а о тех, кто почувствовал изменившийся состав поэтической атмосферы). Стихи Чухонцева на этот состав давно и ощутимо влияют – но только раннего Чухонцева. А головокружительную поэтику позднего, того, что в «Фифии» и после, в немногих опубликованных, а большей частью еще неопубликованных стихах, боюсь, ожидает та же участь, что и упомянутого выше Иннокентия Анненского.

Плохо замечен, плохо прочитан – несмотря на обилие публикаций и книг – как раз в наше время складывающий из безукоризненных и парадоксальных коротких притч-этюдов свою философско-лирическую панораму Владимир Салимон. О нем мне уже довелось написать, к той статье и отсылаю[10].

Похожий случай с еще меньше замеченным и прочитанным Сергеем Стратановским, примерно на рубеже тысячелетия резко сменившим манеру письма и выработавшим странно-отрывочную, чрезвычайного душевного напряжения и зоркости поэтику, – вот уж действительно подлинно явившееся новое, почти не замеченное любителями новизны.

А многие ли приметили, как радикально изменилась, перешла в иное качество поэзия Веры Павловой? Кажется, только Игорь Шайтанов в своей статье 2005 года[11], позже вошедшей в его книгу «Дело вкуса» (2007). Хотя я и не соглашусь с коллегой, что ее предшествующие стихи были чуть ли не сплошь «проект», но именно он первым разглядел обретенную ею степень лирической – и в филологическом, и в житейском смысле слова – свободы: той невероятной мудрой наивности (последняя, в минувшем году вышедшая, ее книга так и называется «Мудрая дура»), которую невозможно сымитировать и которая позволяет ей называть любовь – словами.

Я тут нарочно обхожусь без цитат: всякий желающий в состоянии найти их сам в журналах, в книгах, да хоть бы и в Интернете. И кстати, обнаружит там и другие не менее интересные поэтические события. Например, появившееся после нескольких лет довольно сумбурных и искусственных опытов своим лирическим голосом написанное стихотворение Тимура Кибирова «Впервые ребеночек…» в 1-м номере «Знамени» за нынешний год[12], не затерявшееся среди других там же им напечатанных «греко- и римско-кафолических» словесных упражнений – я и не переставал верить в этого поэта. А во 2-м номере того же журнала – чудесное стихотворение Алексея Цветкова («Никакого обратно», да еще и «Парадокс Ферми», пожалуй), к счастью, кажется, начинающего остывать к своему уж точно что «проекту».

Причем движение идет не только на «магистральном» направлении. Именно сейчас реальную значимость обрели пролагающие свои боковые, пусть достаточно узкие, но приметные тропы Евгений Карасев и упомянутый уже Борис Херсонский. А впрочем, это лет через тридцать будет видно, где именно пролегла «магистраль».

У меня вообще впечатление, что лучшие современные поэты пишут не для современников-сверстников, а для полусовременников: двадцатилетних – но не теперешних, а тех, какими они станут через 30 лет…

Думаю, Владимир Новиков не ошибся, предсказав все в том же выпуске «L-критики», что «филологический стих» уйдет в землю, сделавшись гумусом для поэзии «дикорастущей, свежей и смелой» нового века. Именно тут-то и обозначился водораздел, за которым поверхностному взгляду может чудиться «промежуток». Именно «филологическая» поэзия, построенная на словесном приеме, который так легко заменяется на иной, создавала иллюзию непрерывного «обновления»: череды «школ» и «поколений». А ведь «ничто так не способствует укреплению снобизма, как частая смена поэтических поколений при одном и том же читателе. Читатель приучается чувствовать себя зрителем в партере; перед ним дефилируют сменяющиеся школы». Это – Мандельштам, и напечатано было в том же 1924-м, что и тыняновский «Промежуток».

Мы теперь свидетели органического, без гидропоники, развития поэзии. Той, что создается реально существующими поэтами. И не только в столицах. Назову хоть всегда писавшего сильно (правда, не всегда ровно), а в последние несколько лет не только доказавшего серьезность своей поэтической позиции, но и приметно расширившего ее территорию волгоградца Сергея Васильева, чьи последние стихи можно прочесть в этом же номере «Ариона». Или давно и приметно присутствующего в поэтическом пространстве «наивного метафизика» туляка Алексея Дьячкова, чья непомерно запоздалая первая книжка вот-вот должна увидеть свет. Или тоже первая, но совершенно зрелая, вся распечатанная по журналам книга еще одного настоящего «тридцатилетнего» – не торопившегося с выходом и ни на кого не похожего костромича Владимира Иванова. Она должна выйти раньше, чем этот номер журнала попадет к читателям. И я ведь упомянул лишь самых очевидных.

Так что никаких промежутков – все та же теснота словесного ряда.

«Арион», 2009, № 3

Куда ж нам плыть?.. Записки о поэтическом замысле

Счастлив, кто падает вниз головой:

Мир для него хоть на миг – а иной.

В. Ходасевич

Всякий школьник знает, что будущая «Боярыня Морозова» явилась художнику Сурикову, когда тот увидел ворону, бившуюся на снегу.

Если путать живопись с исторической иллюстрацией, роль вороны свелась к композиции. Если нет, то – составила художественную идею картины. То есть поводом ее написать стало не совсем то, о чем обычно рассказывают столпившимся вокруг полотна экскурсантам. Не драма страдающих за свою веру раскольников и даже не судьба са́мой житийной страстотерпицы Раскола. А тревожная метафора черного треугольника крыла, воздетого к белесому небу. На холсте она обратилась в знаменитый трагический жест, потянувший за собою, в согласии с обычаями и привычками тогдашней живописи, весь немалый литературный багаж, а заодно и остальное, заполнившее в конечном счете полотно: сани, нищего, месиво лиц, церковные купола на дальнем плане, бегущего за санями мальчика, – впечатляющие, пригодные для разглядывания детали.

В другое время, в других обстоятельствах тот же замысел мог бы воплотиться иначе. И куда рафинированней. К примеру, в каком-нибудь «Черном треугольнике». Только тогда музейным поводырям было бы не о чем повествовать: пересказывать поэтическую идею дело неблагодарное.

Эйнштейн говорил, что если в открытии есть действительный физический смысл, его возможно в доступной форме растолковать шестилетнему ребенку. Он и правда в двух фразах проиллюстрировал своей маленькой внучке суть общей теории относительности. С поэтическим открытием ровно наоборот: если его можно пересказать своими словами, скорее всего, это имитация. Или «открытие» проходит по другому ведомству: публицистики, философии, истории. Потому что в поэзии оно и заключается в некотором соотношении слов, то есть смыслов и звуков одновременно. И менять тут ничего нельзя. Вот, кстати, почему только случаем удаются поэтические переводы.

Поэтическая идея является стихотворцу небывалым прежде соотношением человеков и мироздания, запечатлевшимся в словах.

Возникновение ее – самая таинственная и ненадежная вещь на свете. Как раз тут пролегла граница между искусством и ремеслом: поэтическую идею невозможно сконструировать. Разве что подвести себя к тому состоянию, когда она упадет тебе в голову. Как камень. Или, лучше, как перышко из крыла ангела, – и сделает счастливым. В сущности, это отголосок того самого Слова, с которого начался мир, – а теперь собирается начаться его маленькое подобие: стихотворение.

Поэты отличаются от непоэтов только тем, что у них такие идеи время от времени возникают. Бродский рассказывал, как однажды в юности, стоя у парапета над Невой, вдруг увидел внутренним зрением, что между его распростертыми над рекой ладонями и водой течет в ту же сторону еще другая: воздушная. Образ этих двух рек, насколько знаю, не превратился в стихотворение. Но само осознание единичности этого ви́дения, скрытого от всех остальных, открыло будущему лауреату, что он – поэт.

Известно, что люди, выписавшиеся из больницы после долгой болезни или воевавшие и вернувшиеся с войны в мирную жизнь, видят мир удивительно ярким, как бы промытым. (Кстати, по неизвестной причине краски окружающего кажутся ярче, если смотреть на него вверх ногами, – в этом смысле наш эпиграф из Ходасевича не только метафора.)

Так вот, поэт отличается от других людей тем, что обладает способностью такого обостренного зрения сам по себе – без войны и без больницы.

Хотя иногда ему приходится для этого лететь вниз головой…

Ценность поэтической идеи в глазах того, кому она пришла в голову, очевидна: она позволяет ему писать стихи. Но в ней содержится и общечеловеческий смысл.

Явившаяся в словах комбинация элементов бытия не просто нова. Это-то несложный фокус, измыслить можно что угодно, хоть и на компьютере – есть такие программы.

Она только потому жизнеспособна, что обнаруживает в этой комбинации слов/явлений некую новую, невидимую до того гармонию. Которая и есть содержание искусства.

Гармонию, даже если внешне все стихотворение предстает апофеозом дисгармонии. Потому что чем очевидней нарушение порядка, тем явственней тот Порядок, что так бесстыже попирается. Ну вот хотя бы простенький пример: стихи о смерти на деле всегда – о жизни.

В науке 99 процентов открытий совершаются логически. Новые закономерности выводятся – зачастую просто (хотя и технически сложно) математически – из фундаментальных эвристических озарений нескольких сверхгениев.

Подлинная поэзия эвристична целиком. Нет, конечно, «производных», сиречь вторичных, стихотворений пруд пруди. Они так и тащатся по эпохам, по модам длинными шлейфами за открывателями: бесконечная череда маленьких и средневеликих пушкиных, пастернаков, мандельштамов, бродских. Целые книжные шкафы. И даже внутри собрания одного большого поэта поздние стихи частенько эксплуатируют находки ранних. Но не они составляют соль поэзии.

В основе любого подлинного стихотворения, даже самого незатейливого, лежит озарение. Некоторое приключение души.

Поэт отличается от непоэта тем, что постоянно этих приключений ищет.

Кстати, в колее наших рассуждений, вынесенные в эпиграф строки Ходасевича перекликаются со знаменитым символом веры Фета: «Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик».

Желание написать стихотворение, как известно, само по себе поводом к сочинению стихов не является. Хотя и приводит к появлению неисчислимой стихотворческой продукции, заполняющей все редакционные корзины, а также Интернет.

Поэтические замыслы дело случайное. Они не заменимы умыслами. Это как брак по любви и брак по расчету. Вторые тоже бывают успешными. Но счастье и успех ведь разные вещи. И кому нужно «удачное» стихотворение?

Профессиональный поэт отличается от стихотворца-любителя не только (даже и не всегда) мерой таланта и уж конечно не тем, что живет на счет своих стихов, чего теперь не бывает.

Отличается он тем, что едва ли не 24 часа в сутки, да вообще все время жизни, занимается главным образом сочинением стихов.

Но не в том смысле, что день и ночь напролет складывает готовые катрены – этим заняты графоманы.

Он бормочет, часто беззвучно.

Он шляется, глазеет по сторонам, трогает руками что ни попадя и пробует на вкус, вслушивается в твиканье птиц и даже в чушь из телевизора, болтает с приятелями и переживает любовные приключения – и все, что ни попадает внутрь его посредством этих шести чувств (рецепторы души я уже добавил), переводит в слова. Так шмель целыми днями кружит меж цветов, пробуя то и это.

И без конца перебирает в уме эти словесные слепки, пока один из них вдруг не сложится чудом в ту самую счастливую поэтическую мысль, из которой уже потом – через несколько часов или через несколько месяцев работы – появится стихотворение.

Собственно, «обучение поэзии», насколько оно вообще возможно, – все эти мастер-классы или просто счастливая возможность слушать божественную невнятицу доставшегося в общение небожителя, того или иного калибра, – сводится к тому, чтобы научиться отличать действительные поэтические идеи от симулякров. Ну и уже потом доводить их до ума: до буковок на бумаге, что, вообще-то говоря, дело техники.

Самому главному – искусству эти самые поэтические мысли порождать – научить никто не может, потому что и сам не знает. Это от Бога.

Совсем не всякая, даже удачная на первый взгляд, поэтическая находка и впрямь жизнеспособна. Дилетант или просто небольшой талант с охотой кидаются на первую попавшуюся – и доводят ее до завершения, что, как уже сказано, всего лишь дело техники («мастерства»). Родившееся дитя временами очень похоже на настоящее, вот только – неживое.

Самая частая путаница, преследующая обычно начинающих стихотворцев и дилетантов, та, которую назвал Пушкин (хотя и писал тогда о критике): «смешивают вдохновение с восторгом».

За глубину открывшейся картины принимают силу переживаемых по тому или иному поводу чувств. Разница примерно та же, что между орущим на трибуне болельщиком и футболистом, забившим мяч. У первого даже бывает побольше адреналина.

Более умудренные обманывают себя обходным путем.

О насмерть обманувшем себя Маяковском грустно вспоминать. Но и с ним непросто. Пресловутый «социальный заказ» порожден ведь не только идеологическими заблуждениями. Упрощенное отношение к «деланию стихов» было отчасти предопределено механистическим подходом к поэзии его ранних друзей-формалистов. Он его принял на веру и довел до логического конца, хотя не совсем в ту сторону.

У каждого времени свои любимые обманки. Сейчас в стихах снова полюбили под видом поэтического смысла подсовывать поэтический вымысел, «сюжет». По теперешней моде он частенько фантастический, или «фэнтезийный».

Вымысел – как и умысел – с лирической поэзией плохо уживается. Вопреки расхожему мнению о вольности «поэтического воображения», это проза позволяет авторской мысли отлетать куда угодно: сочинять, моделировать жизненные ситуации, примысливать себя то князем Мышкиным, то Соней Мармеладовой, то госпожой Бовари. Поэзия же прикована к реальному «я» поэта, как каторжник к ядру. Придуманное визжит в ней – или сюсюкает – фальшью.

В лирической поэзии тоже случается «сюжет», но он всегда в кавычках: квазисюжет. Это всего лишь игровой способ оформления поэтических смыслов. Вроде цепочки буйков, помогающей читателю выплыть в нужном направлении. А сам по себе он не имеет ни смысла, ни значения. Ну хотя бы как в есенинском «Черном человеке»: дело не в том, что герой разбил зеркало, а в том – что зеркало.

Занятно, что квазисюжеты обожают люди глуховатые к лирической поэзии, в том числе и критики. Сюжет ведь можно пересказать. Больше того: нередко их выдумывают на пустом месте. Отчаянно грешит этим, к примеру, Дмитрий Быков в своей жэзээловской биографии Пастернака, где всякому лирическому стихотворению он приписывает «сюжет», с которым затем и разбирается, как прозектор с мертвым телом. Взять хотя бы очаровательный и очень светлый образчик пастернаковской пейзажно-философской лирики «Лист смородины груб и матерчат…», превратившийся под пером биографа чуть ли не в аллегорию «советской истории», – да и главка называется соответственно: «Глухая пора». Очень умно. Вот только лирический шедевр остался за калиткой.

Поэтический замысел, однажды явившись стихотворцу, привязывается, как зубная боль. Ворочается в нем и обрастает, на манер кристалла в растворе, образами, звуками, ассоциациями – и проделывает это довольно своенравно. «Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается удивлен тем, что получилось», – Бродский знал, что говорил. Но ведь и о родившемся ребенке трудно сказать, что из него вырастет. И все же мигом, определившим его земное существование, оказывается тот, когда он впервые закричал в родильной палате.

Стихи растут еще непредсказуемей детей. Больше того, поэтические идеи имеют обыкновение ветвиться, обращаться вспять, обрастать придаточными, а то и антитезами: на обнажении этого механизма построен классический сонет.

Но что бы со стихотворением ни случалось, попасть в него может только то, что оказалось в авторе. Авторы – разные. Великие стихи отличаются от просто хороших тем, какой огромный ком бытия они втаскивают в свои – даже как бы ни о чем, даже как бы дырявые – строки.

Возникшая в голове стихотворца поэтическая идея – это разом и первый результат его работы.

В каждом стихотворении следует найти способ говорения, который в этом искусстве и есть инструмент восприятия, обобщения и гармонизации мира. Состоятельный поэтический замысел сразу же этот способ задает. «Поэтическая мысль уже сама находит нужную интонацию» (Кушнер). И не только интонацию. К примеру, стихотворение само выбирает жанр. Множит жанры, если нужного под рукой не оказалось. Меняет их иерархию.

Обратного не бывает (хотя, конечно, можно сочинить на заказ или на спор сносную оду или сонет).

Как-то я застал одного довольно знаменитого поэта за перелистыванием вышедшей в провинциальном издании книжки переводов античных стихов. «Что ты тут смотришь?» – «Ищу размеры и метры», – ответил тот.

Надо ли объяснять, что занятие это совсем пустое. Поэтический замысел всегда облечен в слова и в ритм, он даже в первый миг может и состоять почти из одного ритма (знаменитый блоковский «гул»). Но именно что – тут и в этих словах родившегося.

Заимствованный ритм – та же имитация. (Я не о совпадениях, они случаются, но никогда точные, за исключением входящего в замысел нарочитого диалога с предшественником.)

В основе замысла лежит реальное душевное событие, запечатлевшееся в неком соотношении смыслов-слов. Ритм это соотношение оформляет: «соединение слов посредством ритма».

Вторичная в своей массе советская поэзия, за невозможностью исследовать подлинные смыслы, обожала ритмы сами по себе. Сколько раз доводилось слышать по поводу красиво-бессмысленных стихов: «Какой звук!» И бесполезно объяснять, что «у нее красивые волосы» не говорят о красавицах – только про дурнушек.

Заблуждение это крепко въелось в поэтов советской школы, даже талантливых. Немногие уцелевшие из них склонны и сегодня принимать за свои лучшие стихи – самые гулкие. И заполнять пятистопные ямбы красивыми значительными словами.

Поэт должен иметь чуткое ухо. Но не должен превращаться в тенора. Не случайно у Лорки, предписавшего поэту «быть знатоком пяти основных чувств», слух стоит лишь на третьем месте, после зрения и осязания, – и он настаивал на именно таком порядке.

И этот слух ищет не красивые готовые мелодии, а, скорее, живые необработанные звуки жизни: «шепот, робкое дыханье».

Поэтическая идея чаще возникает из простого и соразмерного, даже из пустякового, чем из грандиозного: «…самая высокая мысль о человеке, душе и природе, предлагаемая вами поэту как величайшая находка, может возбудить в нем только смех, тогда как подравшиеся воробьи могут внушить ему мастерское произведение» (Фет).

Неслучайно «Жизнь Званскую» с ее каталогом милых помещичьих повседневностей и сегодня перечитывают все, кто вообще читает стихи, а величественную «Фелицу» – разве что к экзамену по курсу истории литературы.

Но путаница с «величием замысла», понимаемым как значительность предмета, как обитала в головах, так там и обитает. Вот и молодой и умный В. Козлов, анализируя поэзию нулевых[13], жалуется, что в ней «у условно важных вопросов не оказывается никаких преимуществ перед не важными». Как будто у лирической поэзии бывает «важное» и «не важное»!

Кстати, его претензии к тому, что он назвал современной «антологической миниатюрой» (и, надо сказать, довольно основательно разобрал как поэтическое явление) точь-в-точь повторяют те, что полтораста лет назад предъявляла салонная критика только что заявившим о себе импрессионистам с их «набросками и этюдами»: «эта легкость не в состоянии насытить».

Оно и правда, с точки зрения значительности «условно важных вопросов», затрагиваемых разноцветными стогами сена у Клода Моне, им никак не угнаться за «Плотом “Медузы”». А с точки зрения живописи?

Пожалуй, лирическая поэзия с ее величием и торжеством мимолетности все же ближе к импрессионизму, чем ко вкусам Салона 1860-х годов.

Толчком к появлению лирического стихотворения чаще всего бывает впечатление. Тут и перечень «пяти чувств» у Лорки, и французское слово impression в перекличку с предыдущим. Пушкин и само вдохновение определил как «расположение души к живому принятию впечатлений».

Но правит бал не внешнее впечатление само по себе, а именно что его живое принятие: вызванное им событие внутренней жизни, иногда даже просто на словесном уровне, растормошившее душу.

Без этого глубокого отзвука – нередко уводящего поэта в очень далекие края, скажем, от «хо́лмов Грузии», окутанных ночною мглой, – к воспоминанию о сердечной привязанности прошлых лет, – картинка так и остается картинкой. Заблуждение, что поэт может «набраться впечатлений», очень живуче. С той разницей, что советский стихотворец привозил из своих «творческих командировок» что-то вроде иллюстрированного репортажа, а нынешний – набор туристических открыток с видами курортов и достопримечательностей. Даже и само перемещение из точки в точку породило такой обильный корпус железнодорожных стихов с вечно звякающей в стакане ложечкой, что ими можно выложить всю Транссибирскую магистраль, от Москвы до Владивостока.

Парадокс в том, что и тут мелкие и незначительные детали чаще оказываются более продуктивными, чем откровенная экзотика и чудеса света. Сдается, что слишком яркие впечатления, усиленные внутренним словесным эхом, способны настолько увлечь, что застят собственно поэтические смыслы и порождают их иллюзию.

С этим мы сталкиваемся даже у великих и любимых поэтов. Взять хотя бы два написанных с разницей ровно в год и состоящих один из двенадцати, а другой из тринадцати фрагментов путевых цикла: мандельштамовский армянский («Армения», 1930) и пастернаковский грузинский («Волны», 1931). И тот и другой написаны великим слогом. И все же, боюсь, так и остаются (мандельштамовский – целиком, пастернаковский – на три четверти) великолепными, пусть даже и образцовыми, «картинками».

У первого – бесконечным умножением поразивших его орущих горных камней, «гончарных» равнин, угловатой архитектуры и библейского быта. У второго – столь же бесконечной чередой набегающих на гальчатый берег, как вафли, волн и обрамивших его «заваривших кашу» горных кряжей.

Как раз избыточность и монотонность – пусть, безупречно ярких – эпизодов и оставляет ощущение полуфабриката: выдает отсутствие ведущей строгий отбор поэтической идеи.

Примечательно, что по крайней мере Пастернак о соблазнах сырого потока впечатлений думал и незадолго перед тем декларировал в частном письме новый «тон выраженья», вытекающий теперь «не из восприимчивости лирика, не из преобладанья одного рода реальных впечатлений» (курсивы Б. П.). Но ослепительная реальность, умноженная свежей любовью, пересилила.

Поэтический замысел довольно точно определяет объем произведения. «Затянутое» стихотворение не то, что просто «длинно», а то, чья поэтическая идея не требует такого количества слов. Никому не придет в голову назвать затянутой 89-строчную пушкинскую «Осень», и не потому, что она имеет подзаголовок «Отрывок» и обрывается чередою точек. И в то же время мы видим множество популярных ныне трехстиший, весь поэтический смысл которых – притом что существующий – болтается в этой лаковой коробочке, как лесной орех. Его бы упаковать в тесную скорлупу двустишия, а то и в однострок.

Но частью протяженность стихотворения зависит и от способа реализации замысла – от избранной поэтики. Миниатюра (вроде тех, о которых говорилось чуть ранее: «антологическая»), в сущности, состоит из поэтической идеи почти что в голом виде – ее «развертывание» как бы возложено на читателя. И тут уж во многом от него зависит: пробежать ли глазами целую книжку таких маленьких стихов за чашкой кофе – или заглянуть внутрь и пожить немножко в каждом.

Замыслом – хотя довольно редко – может быть и просто красивая мысль. Но не потому, что она мысль (это скорее для трактатов), а потому, что – красивая, по содержанию или (и) по форме: «Как дай вам Бог любимой быть другим».

Один из самых распространенных соблазнов – извлечь поэтическую идею из уже существующей литературы. У этой методы немало приверженцев, условно объединяемых понятием филологической поэзии или даже «филологической школы».

Этим изрядно грешил – в своих рассуждениях – Лев Лосев (хотя и открещивался от самого «филологического» ярлыка). В «Меандре», в похвалу одному из близких себе авторов, он так и заявляет: «Как и всякий настоящий писатель, он подзаряжался не от так называемой жизни, а от литературы». Мысль эта, видимо, сильно его занимала, потому что в другом месте он еще раз повторяет ее, уже цитатой из Мальро: «Художник рисует дерево не потому, что увидел дерево, а потому, что видел, как другой художник нарисовал дерево». Интересно только: а что видел самый первый художник – и не был ли в таком случае только он – художником?

Наверное, все-таки поближе к истине лосевский современник и бывший земляк, утверждавший, что «поэзия: это… не литература, это жизнь, какой она бывает в лучшие мгновения, неважно – счастливые или трагические…» (Кушнер), не говоря уже о знаменитом верленовском приговоре.

А что искать уже найденный клад не в земле, а в музейной витрине, – куда как проще, понятно всякому.

Другое дело, что любое искусство живет в пространстве культуры, в нашем случае – поэтической. И каждое новое стихотворение просто обязано держать в уме все, что было до него, – от «Песни песней» и Катуллова воробышка до сего дня, а в нашем случае – как минимум три века русской поэзии (на самом деле поболе: начиная с домонгольской). И эти старые золотые нити неизменно вплетаются в свежую ткань.

Бывают и вещи, целиком построенные на литературном материале. Ну, как великое мандельштамовское «Домби и сын», вобравшее в себя целый ворох диккенсовских романов. Вот только не они являются предметом поэтического ви́дения, а оставшийся за кадром их вполне живой и, пожалуй что, простодушный читатель.

Справедливости ради, возвращаясь к Лосеву, заметим, что не только собственные его стихи опровергают его же умозрительную теорию, но и вот это из той же книги взятое суждение: «Когда о ком-то говорят: “У него богатое воображение” – то обычно имеют в виду способность выдумывать, фантазировать. Но воображение писателя – другого рода: писатель во-ображает, то есть превращает в образы впечатления жизни, которой он живет». Значит, все-таки жизни, а не литературы.

Когда поэтическая идея уже родилась и воплотилась в стихотворении, она воспринимается чувствительным и подготовленным читателем сразу, нерасчленимо, на лету. Это как любовь с первого взгляда.

Но у людей ведь есть привычка к определенному типу привлекательности, да и не все люди влюбчивы.

Идея может быть очень нова и необычна и поначалу захватывать только самых чувствительных и самых готовых принять ее – немногих.

Обычно это избранные собратья по цеху и чуткий критик. Но первые больше склонны общаться между собой, зато второй обращает свои суждения urbi et orbi. Потому-то критика такой важный соучастник литературы.

Вообще говоря, это тоже скорее искусство, потому что основывается больше на интуиции, чем на точном знании. Ведь доказать тут ничего нельзя. Поэтическая идея не поддается пересказу. Доказательством служит только само произведение, которое и привлекают в сообщники в цитатах.

В сущности, все, чем делится критик, – это своим впечатлением от прочитанного – которым он в идеале и «заражает» других (ну прямо по Л. Толстому).

Подспорьем ему – в наше время почти всегда – служит филологический аппарат. Который на деле, разумеется, ничего не подтверждает, но, скорее, иллюстрирует – поскольку «доказывает» только то, что самому критику и без того ясно. И обращает внимание на некоторые особенности работы данного автора со словом.

Однако тут легко увлечься. Филологический аппарат нынче так разработан, так внушителен, столь при умелом обращении плодовит…

У меня есть друг-психиатр, ведущий занятия для семейных пар. Тема их – психология семейной жизни. Он жалуется, что три четверти записавшихся на прием бывают разочарованы, потому что ждали от него – про технику секса. Боюсь, что и «филологические» критики всё больше не о любви, а про эту самую технику.

Филология поневоле подходит к произведению не изнутри, где витает неуловимый поэтический замысел, а снаружи. Но в том-то и загвоздка, что словесный облик и прочие одежки всегда объясняются породившей стихотворение поэтической идеей, но никак не наоборот.

Ну разве доказывают хоть что-нибудь убогая рифма «занемог – не мог» из первой строфы «Евгения Онегина» или натужная «на груди – идти» и «больна – тюрьма» из «Столбцов»? Ничего – разве лишь то, что авторам они понадобились. Они доказали бы, что стихи неряшливы, обнаружившись в опусах какого-нибудь NN, – потому что те и без того очевидно плохи.

Особенно пострадали от въедливого литературоведения стихотворцы, уже скончавшиеся: их разбирают по косточкам, как умелый едок – цыпленка на тарелке. Взять хотя бы дебри «реальных» комментариев, из которых литературоведение состоит, как огурец из воды, на девять десятых: как, когда, при каких обстоятельствах в стихах имярека возникло то-то. О бессмысленности этого занятия еще Ходасевич писал: «Но для прямого восприятия поэзии биографический комментарий не нужен и даже вреден, ибо он превращает поэтическое явление в житейское, обращает вспять творческий акт…»

Пушкин лукавил, когда завершил свой великий «отрывок» вынесенным в заголовок этих моих записок вопросом. Он-то уже приплыл. Свершив полный, с захлестом, круговорот по временам деревенского русского года, приплыл туда, куда хотел: к соединившему все письменному столу с чернильницей. И мог уже не грызть перо, а отложить изгрызенное.

Ну а нам, если ничего не приходит в голову, остается маяться и бормотать, с надеждой поглядывая на небо, 17-й стих Пятидесятого псалма…

«Арион», 2014, № 1

Радости верлибра

Тридцать три верлибриста верлибрировали, верлибрировали, да никак выверлибровать не могли…

Новая скороговорка

Сергей Чупринин недавно признался, что он «к верлибрам равнодушен»[14]. Это он мягко так выразился, имел в виду – что не любит. Другие редакторы не признаются, но тоже не любят. Или скажем так: относятся с подозрением. Примерно как москвичи к киргизам-дворникам – попривыкли, да и дворы как-никак подметают, но уж больно они какие-то не такие. И хотя в журналах своих, в силу эстетической широты, эти самые верлибры время от времени печатают (я имею в виду редакторов, а не дворников), сути это не меняет.

Впрочем, я их могу понять.

И дело не в том, что среднестатистический читатель, от кассирши супермаркета до завотделом литературы областной газеты (если где сохранился такой отдел), принимает обычно за поэзию четырехстопный ямб с перекрестной рифмой. Хотя и в этом тоже.

А в том, что поставляемая армией верлибрирующих стихотворцев продукция в массе своей даже не «проза, да и дурная», а вообще незнамо что. Сочинители по наивности принимают за «свободный стих» все написанное не в склад, не в лад и поделенное на строчки. И с энтузиазмом тащат свои творения несчастным редакторам, хотя надо бы как раз дворникам – под метлу.

Вообще-то верлибр это безрифменный стих со свободной ритмической организацией.

Про то, что безрифменный, знают все. Но дальше помнят только, что свободная, при этом напрочь забывая, что организация.

Ритмически неорганизованной поэзии не бывает вовсе. Более того: организация эта – насильственная. То есть не та, что делает мерно текущей речь завзятого говоруна, и даже не та, что плещется умелой волной в хорошей прозе. Ритмическая организация стихотворения не вытекает из фонетических особенностей слов, а привносится в него художественной необходимостью, и уже сама диктует, какие ей понадобятся слова и сколько. И дело тут не только в стиховой паузе, которая останавливает речь в конце каждой строки, порою в неожиданном месте. И вообще не только в звуке.

Стиховые паузы, еще более глубокие межстрофные, а если заглянуть внутрь строки, то и между конгломератами слов и их обрывков (в регулярном стихе их очерчивают стопы и цезуры) делают весь поэтический текст разбитым на фрагменты, копируя фрагментарное по природе образное мышление, которое поэзия и пытается передать в словах. И как раз ритм осмысленно упорядочивает эти фрагменты и превращает поток – в высказывание: «приводит в гармонию слова и звуки», что и есть, по выражению Блока, «назначение поэта».

Увы, свобода свободного стиха расслабляет. И чаще под видом верлибра нам предлагают отнюдь не виртуозно организованную звуковую и образную ткань, а без толку нашинкованные обрывки впечатлений, сведений, суждений и т. п. – не изделие, а фарш. Что-то вроде сумбурного конспекта чувствительной души. Хотя, справедливости ради, бо́льшая часть «традиционных» стихов – тот же фарш, разве что расфасованный по катренам.

Но традиционной поэзии все же легче. За века она наработала множество устойчивых ритмических схем, запечатленных в стихотворных метрах, даже целые готовые формы, вроде сонета. Схемы эти, понятно, не воспроизводятся впрямую, деформируются всякий раз, обращаясь в индивидуальную ритмику стихотворения (об этом когда-то Андрей Белый написал, а после него – многие). Но все же масса «заготовок» у стихотворца под рукой.

Верлибрист также обязан создать свою ритмическую структуру – но без подсказки. Для каждого конкретного стихотворения. Хотя, конечно, поскольку ритм и есть форма поэтического мышления, автору может быть присущ характерный для него тип ритмического рисунка. Часто очень приметный и узнаваемый – достаточно сравнить верлибры Уитмена и, скажем, Аполлинера или наших Хлебникова и Михаила Кузмина.

Бывает, поэт единственно только то и делает, что привносит ритм, обращая тем самым в стихотворение самую обыкновенную прозу, даже и не художественную. Образчики можно обнаружить, к примеру, у Блэза Сандрара, включавшего в стихи едва ли не заметки газетной светской хроники и фрагменты путевого справочника. Порезав на строчки, навязав свой ритм, он их преобразил: паузы перекроили масштаб и задали темп. А то и другое – едва ли не главные выразительные элементы поэзии, да и вообще искусства. Ведь видят-то все, и поэты, и непоэты, одно и то же – весь фокус в том, что приблизить, что отдалить; на чем задержаться, а что проскочить мимоходом. Даже только одна смена скорости в корне меняет дело: попробуйте посмотреть «Гамлета» в убыстренном темпе. Выйдет чаплинская комедия.

Об этом частенько забывают не только стихотворцы, но и переводчики. Оттого так редки удачные переводы верлибров. Раз рифмовать не надо и в размер попадать ни к чему, есть соблазн переводить слово за словом, как оно есть, разве что подбирая самые яркие, выразительные. Но у одних и тех же слов в разных языках и разная протяженность, и другая ритмика. Вот и выходит, что выношенный автором оригинала ритмический рисунок расползается по швам и текст обращается в словесную кашу.

Поскольку сутью поэтической работы обыватели и дилетанты полагают труд по подбору рифмы, им кажется, что писать верлибром проще.

На деле поэзия, как известно со времен Ломоносова, заключается в «сопряжении далековатых понятий», и труд ее начинается с порождения самих этих «далековатых понятий», то бишь образов.

И оказывается, что в определенном смысле писать верлибром сложнее. Традиционный стих служит поэту своего рода ледяной горкой, с которой он, разогнавшись, скатывается в сугроб неведомого. Техническая работа оказывается существенным подспорьем, запуская своего рода «мозговой штурм», где стимулом оказываются размер и рифма: вовлекая в перебор массу вариантов, они «сами» порождают новые образные ходы, «далековатые понятия», которых изначально в голове не было. Думаю, цветаевское «поэта далеко заводит речь» – как раз об этом. Да и Бродский, утверждая, что «поэт – орудие языка», на деле ощущал себя орудием не языка, а силлаботоники.

Правда, заодно те же метр и рифма втягивают в стихи кучу красивого мусора, о чем чуть ниже.

Ну а верлибрист в этом смысле предоставлен самому себе. Поддержки ему ждать не от кого. Кстати поэтому, по моим наблюдениям, верлибры пишутся куда медленнее. Если, конечно, не принимать за них восторженную медитацию над листом бумаги.

На этом трудности не кончаются.

Поскольку поэзия отнюдь не «лучшие слова в лучшем порядке», как обычно переводят у нас сентенцию Кольриджа, а единственные в единственном, одна из главных проблем стихотворца – добраться до этой самой «единственности», до абсолютной точности слова. А слов так много…

Как заметил Торнтон Уайлдер (вложивший эти слова в уста Цезаря), «только поэт более одинок, чем военачальник или глава государства, ибо кто может дать ему совет в том беспрерывном процессе отбора, каковым является стихосложение?»

Похожую мысль я встречал у Пастернака – в письме, кажется, какому-то стихотворцу, приславшему ему рукопись. И тут у верлибриста совсем плачевное положение: в традиционном стихосложении единственным часто оказывается, условно говоря, то, что в рифму, – и как раз потому, что в рифму. В верлибре так легко не отделаешься.

Ну а главная трудность верлибриста та, что всякий раз необходимо доказать, что написанное тобой – вообще поэзия. Хотя она и не четырехстопный ямб с перекрестной рифмой.

Зато верлибр предоставляет абсолютную, какая не снилась, свободу.

Ведь смысл поэтического мастерства – это найти такой состав слов, который, в идеале, позволит читающему воспроизвести в себе то зыблющееся облако ощущений, которое замерцало в тебе и которое ты хотел выразить и передать другому.

Сколь виртуозной ни кажется поэтическая техника того или иного традиционного стихотворца, будь то хоть сам Пушкин, опытный взгляд всегда обнаружит в словесной ткани лишние слова – те, что потребовались для восполнения строки до нужного стихотворного размера. Или те, что навязала рифма. «В стихах всего высказать невозможно: часто говори не то, что хочешь, а что велит мера и рифма», – сетовал Вяземский.

Хуже того: сам метрический строй, задающий ритмические рельсы, частенько калечит подлинный – самородный – ритмический рисунок фрагмента, перестраивая порядок слов и регламентируя их протяженность. А ведь то и другое формирует не только облик, но и суть высказывания. Это как если бы художник вынужден был отказаться от той или иной прочувствованной им краски – в угоду то ли формальному правдоподобию, то ли расхожему пониманию гармонии (следовать предрассудкам, как мы помним, отказались импрессионисты, то-то их честили мазилами!).

Верлибрист от этого насилия свободен. И порожденный им словесный эквивалент образного мышления имеет шанс предстать на бумаге в неискаженном виде – во всей своей первозданной красоте. Как, впрочем, и в неприкрашенном убожестве.

Верлибр освобождает не только от лишних слов, но и от лишних – заемных – чувств и образов. Та самая готовая ритмическая форма, что так пособляет сочинителю ямбов и хореев, увы, тянет за собой и содержание. А именно то, которое некогда эту форму породило, а затем прилипло к ней и тиражировалось вместе с нею несчетное число раз, – общепоэтическое. Дело даже не в отдельных образах и настроениях, а в самом способе поэтического мышления, способе мировидения и мироощущения. И ох как часто эта нахлынувшая из чужих стихов «тьма поэтической ризницы» (если чуток переиначить Пастернака) напрочь заглушает проблески поэтической индивидуальности, особенно у авторов среднего или еще недооформившегося дарования. И как чудесно их порою раскрепощает верлибр.

Мне много раз приходилось обнаруживать в присланной рукописи свежие и ясные, словно другим автором написанные, верлибры – среди невзрачной массы остальных, традиционных по манере, стихов. В тех сочинитель увязал в общепоэтическом сиропе, как оса в варенье. А верлибр его высвободил, стряхнул с него вторичную «поэтичность», сделал стих жестким и честным.

Сказанное относится и к вполне известным и состоявшимся поэтам. Не мной одним замечено, что признанный мастер современного русского верлибра Вячеслав Куприянов оказывается довольно заурядным в силлаботонических стихах. И наоборот. Многими из нас любимый подвижник литературы, тонко чувствовавший и артистично мысливший Лев Озеров практически всю жизнь писал очень искренние и безупречно сделанные, но, признаем это честно, средние по меркам русской поэзии традиционные стихи. А в конце жизни, отказавшись от всех канонов, написал небывалым по своему внутреннему устройству верлибром великолепную книгу «Портреты без рам». И у нее есть шансы остаться в поэтических анналах.

Поэзия – самая краткая, сжатая до предела из доступных человеку форм высказывания, если не считать математических формул. Как известно, одна поэтическая строчка по эмоциональному воздействию бывает эквивалентна нескольким страницам прозаического текста. Освобожденный от любых наполнителей, связок и соединительной ткани верлибр в этом смысле предоставляет абсолютные возможности. Неслучайно именно емкость и лаконичность почитают одним из главных достоинств свободного стиха.

Мертвые

отодвигают ногами

ограды кладбищ –

это целиком стихотворение Владимира Бурича, вобравшее в себя разом и точную «картинку», и непереводимое на язык прозы размышление о жизни и бытии.

Но не стоит думать, что предельная сжатость свободного стиха означает лишь именно вот такой, граничащий с минимализмом, лаконизм. Стихотворение может быть весьма протяженным. Вопрос не в том, какой оно длины, а в том, как устроено и что в себе содержит. Достаточно припомнить «Зверинец» Хлебникова или уитменовские оды. То и другие граничат с эпикой. Но вот пример из чистой лирики:

«Я хочу!» – говорила Анна,

Птицы щебетали за окном: Анна хочет!

Ветер ворошил рябь реки: Анна хочет!

Всей природе был понятен язык женщины, которая хочет,

Жеребец покрывал кобылу,

Кобыла понимала Анну полнее, чем Крейцерова соната.

Так насыщали мы друг друга.

Едва принималась Анна за самую приятную работу

(Едва принимался я за самую приятную работу),

Едва принимались мы, я и Анна, за самую приятную работу –

В мире начинались великие преобразованья,

Рожденье перевешивало смерть,

Учащались цветенья, волненья, стихотворенья,

А когда Анна говорила: «Знаешь, сегодня – особенно хорошо»,

Это пахло победой плоти – и нашей обоюдной гениальностью

(– Это пахло гениально –)…

Это всего лишь небольшой фрагмент из куда более длинного, но совершенно не затянутого, даже стремительного, стихотворения Вениамина Блаженного. Оно, что бы ни подумал Роскомнадзор, о любви.

Беда в том, что уникальные возможности верлибра огромное большинство сочинителей воспринимает ровно наоборот. Не как способ отсечь, по рецепту Микеланджело, все лишнее, а как лицензию вообще ни от чего, что взбредет в голову, не отказываться. И строчить, не будучи ограниченным слогами метра, не отрывая пера (а скорее, пальцев от клавиатуры), «длинные, длинные, длинные», «без романтических затей» рыхлые не то доклады, не то школьные сочинения. Подпуская в них, в зависимости от направления, глубокомыслия, пафоса или сентиментальности по вкусу.

И не то чтобы этим страдали одни только новички. Вот пример, и вовсе не единственный возможный, из автора не только зрелого, но и довольно известного – Шамшада Абдуллаева:

Потом добавляет, мне кажется

(дух-утешитель,

или твой двойник, или все же твой учитель,

до сих пор тебе не встретившийся настолько,

что каждый раз ему-то и веришь одному),

ты произнес уже подобную фразу 20 лет назад,

словно тогда заранее стер свой сегодняшний голос

теми же словами, только что прозвучавшими. Да,

соглашаешься, на миг опережая в пику

сказанному свое «да» двадцатилетней давности. Коль скоро

не на что смотреть, говорит (никаких

воспоминаний, никаких следов

от сандалий, от босых ног в буйной пыли), –

стало быть, наступает час настоящего приключения: вокруг

валяется настырная ветошь

доколониальных сартов среднего возраста –

пиала, наполненная дождевой водой, ничем

не наполненной; наперстянка,

спрятанная в мандрагоре; лучник,

по центру атласного свитка

натягивающий алмазную тетиву на бегу

(будто во весь рост он почиет в порыве и руками

торит к тупику тропу), говорит,

и на его загорелом лице читается зарок зноя в конце мая.

Фрагмент, составляющий примерно половину стихотворения, извлечен из его середины, но предыдущее и последующее в том же духе. И надо ли удивляться, что редакторы «к верлибрам равнодушны»?

Стремление верлибра (и вообще стихов) к предельной сжатости вовсе не означает, что приветствуется скудость. Поэзия – вообще «излишество». И художественные смыслы она образует как раз из, казалось бы, посторонних – «далековатых», однако отнюдь не лишних слов. Все дело в том, чтобы не путать одно с другим: не обряжать стихи в кружева и тюль, но и не превращать в скелеты.

Красноречивый пример пренебрежения этой простой истиной являют опыты покойного Михаила Гаспарова, решившего применить «минимализирующие» возможности верлибра к обыкновенным стихам.

Мне довелось публиковать их в «Арионе» дважды[15], один раз в виде переводов с французского, а другой, как сам Гаспаров определил, «переводов с русского». И в том и в другом случае филолог постарался избавиться от того, что сам обозначил «раздуванием» поэтического высказывания. Признаться, печатая их, я имел в виду продемонстрировать не столько сам эксперимент, сколь сомнительность результатов – от стихов осталось как раз то, что в них почти не имеет смысла: фабула. Но этого, насколько мне известно, так никто и не заметил.

Вот фрагмент из «перевода» М. Гаспарова:

Вечер,

Поля уже в тени,

В багряном блеске лес над зеркалом воды,

С золотых холмов стада бегут к реке,

К дому гребет рыбак,

По неровным бороздам отъезжает пахарь…

А вот соответствующие ему три строфы из подлинника – стихотворения Жуковского «Вечер»:

Как солнца за горой пленителен закат, –

Когда поля в тени, а рощи отдаленны

И в зеркале воды колеблющийся град

Багряным блеском озаренны;

Когда с холмов златых стада бегут к реке

И рева гул гремит звучнее над водами;

И, сети склав, рыбак на легком челноке

Плывет у брега меж кустами;

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,

И веслами струи согласно рассекают;

И, плуги обратив, по глыбистым браздам

С полей оратаи съезжают…

Я не самый большой поклонник творчества Василия Андреевича. И все ж, признаюсь, мне трудно согласиться с Михаилом Леоновичем, что, избавившись от всего «вялого, многословного и надоевшего», ему удалось «сохранить из подлинника» все «художественно живое и выразительное». Как-то эти стихи перестали быть стихами, пусть даже и свободными.

Ну да, это всего лишь лабораторные опыты. Но кому не попадались на глаза свеженаписанные актуальные верлибры, похожие на них до чрезвычайности? С той лишь существенной разницей, что за ними вовсе не стоит живого подлинника, о котором было бы можно пожалеть.

Примеры таких обескровленных «конспектов» (тоже гаспаровское выражение) несуществующих стихов можно обнаружить не только в Сети, но и в журналах. И не только в «Воздухе», но и в «Новом мире».

Поэт мыслит стихами. И верлибр предполагает несколько иной, чем в традиционных стихах, способ поэтического мышления – ориентированный не так на «звук» и мелодику, как на внутреннее взаимоотношение образов, их сцепление или столкновение. Что определяет поэтику и придает ей весьма своеобразное выражение лица.

Это особенно наглядно у поэтов, равно хорошо писавших и силлабо-тонические, и свободные стихи. Например, в творчестве замечательного и напрасно забытого советского поэта Евгения Винокурова – пожалуй, единственного из сверстников, не время от времени, по прихоти замысла, обращавшегося к верлибру, но создавшего в этой поэтической технике полноценный и состоятельный корпус стихов – со своим языком, отличным и от других верлибров, и от стихотворений самого Винокурова, написанных привычным метром.

Но тут, конечно, нет непроходимой границы. Собственно, и современный верлибр вырос из «обыкновенных» стихов, когда оригинальная поэтика автора (например, Аполлинера во Франции или Хлебникова в России) подвела его в своем развитии к тому, чего требует и что может дать верлибр.

Очень интересен в этом отношении случай Мандельштама, оставившего, насколько помню, единственный, но зато ставший классическим образчик свободного стиха: «Нашедший подкову». Не без отсылок к Хлебникову:

Так ребенок отвечает:

«Я дам тебе яблоко» – или: «Я не дам тебе яблоко».

И лицо его – точный слепок с голоса, который произносит эти слова, –

легко узнаваемая интонация «Зверинца», – но в целом вполне оригинальное и подлинно совершенное произведение.

При этом отнюдь не случайно возникшее и не отделенное рвом от других мандельштамовских стихов – «следы», если можно так выразиться, «верлибрического» мышления обнаруживаются в целом ряде других его стихотворений 20-х – начала 30-х годов. Рискну, к примеру, предположить, хотя и без претензий на доказательность, что именно верлибром предполагало изначально стать другое его знаменитое произведение – «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…» На это указывают и система образов, и разностопность строк, и пропадающая местами рифма, и другие приметы вольности. Но привычка к силлаботонике и рифмовке, да сама первая же строчка, уложившаяся в пятистопный дактиль с единственным пропуском слога на цезуре, пустили стихотворную конструкцию по другим рельсам. И получилось то, что получилось, – очень сложно ритмически устроенное замечательное стихотворение с замашками свободного стиха.

Почти двадцать лет назад, в «Арионе» (1995, № 3), предваряя публикацию участников очередного Фестиваля свободного стиха (он был посвящен памяти незадолго до того ушедшего Владимира Бурича), я поместил небольшую заметку под заголовком «Просуществует ли фестиваль верлибра до 2000 года?»

Смысл заголовка объяснялся в самом конце. Вот что я писал: «…вполне представима ситуация, когда верлибр сделается настолько привычен, что читатель не всякий раз будет замечать, написано ли стихотворение свободным стихом или регулярным – как сейчас не обращает внимания, написано оно ямбом или хореем. И тогда нужда в фестивалях верлибра отпадет».

Случилось ли это? Думаю, что нет. Русский верлибр пока что так и не стал равноправной системой стихосложения. При всех несомненных удачах. При наличии пусть небольшого, но пантеона. При том что многие серьезные читатели и правда не разделяют при чтении стихи, написанные хореем, от верлибрических.

Но столь же многие – отличают. И на верлибре – спотыкаются.

И на то есть действительные причины.

Писать верлибры не труднее и не проще, чем тот же ямб, но их очевидно трудней читать.

Читать стихи вообще трудно. Потому что любое стихотворение, прежде всего, надо уметь прочитать ритмически. (Кстати, именно потому столь ужасающе, за исчезающе малым исключением, читают стихи даже хорошие актеры: они этого просто не понимают и относятся к лирическому стихотворению, как к драматическому отрывку. Понимал и прививал поэтическую манеру чтения Юрий Любимов – у него и читали хорошо.)

Ямб, хорей в этом смысле милосерднее к читателю. Они прокладывают ему очевидные ритмические рельсы, неслучайно дети начинают с Агнии Барто: даже эти простенькие стихи, не говоря уж о головокружительном Чуковском, подспудно учат их читать не семантику, а поэтику. Но большинство в своем умении читать дальше Барто так и не продвигаются – а до Чуковского всерьез не дорастают. И полагают, что «Цокотуха» – стихи про самовар, муху и комарика.

Ну а со сложно выстроенной ритмикой свободного стиха не вполне справляются, как мы видим, и многие взрослые дяди, даже из числа редакторов. Да что там – сами авторы. Мне столько раз доводилось засыпать и не ко времени просыпаться под их бубнеж…

Верлибр у нас – довольно молодое явление. В процессе даже, может быть, еще не развития, а становления: освоения пространства. За столетие, если говорить не об отдельных вещах, а о состоявшихся поэтиках, в его биографии лишь считаные взлеты. О перипетиях происхождения русского верлибра, как и кое о чем еще, в этих заметках затронутом, мне уже доводилось высказываться в одной давней публикации[16], к которой и отсылаю любопытствующих.

Думаю, мы вправе ожидать от русского верлибра не только штучных шедевров, но и поэтических величин, сопоставимых с американским Уитменом, с французским Аполлинером. Однако и в будущем я не жду его тотального торжества.

В отличие от покойного Бурича, полагавшего верлибр грядущим поэтическим счастьем всего человечества, призванным сменить и упразднить устаревшую силлаботонику и прочие сонеты: «Не хочу рифмовать!»; «Пошлые парные рифмы (как туфли)» – это его высказывания, – я на такую победу не только не рассчитываю, но ее не желаю. По мне, верлибр прекрасно себя чувствует как раз в соседстве с регулярным стихом – или даже в симбиозе с ним, порождая гетероморфность (с последней основательно разобрался Юрий Орлицкий, можно заглянуть в его статью в «Арионе»[17]).

Целый арсенал простых и сложных метров, виртуозная рифмовка, цельные поэтические формы и прочие аксессуары поэтического ремесла, выработанные веками, не просто украшения. Подчеркивая и выводя наружу внутреннее ритмическое и образное устройство поэтического высказывания, они делают его почти что зримым. И более понятным для читающего. Читатель попроще без этих одежек может стихов и не распознать.

Тут к месту припомнить сценку в Эрмитаже, описанную в одном дореволюционном журнальчике, – две дамы из хорошего общества перед статуей ню:

– Недурна, – заметила одна, – но до чего наивно!

– Да, – машинально прибавила другая, – ужасно смешно без кринолина!

Традиционный стих – более очевидный для восприятия облик поэзии. Верлибр в определенном смысле ее предельная, обнаженная форма. Без кринолина. И восприятие его требует подготовки.

Я с трудом представляю себе юного читателя, начавшего сразу с «Нашедшего подкову» или с Буричевых миниатюр. Все-таки прежде неплохо почитать Державина и Пушкина, Маяковского и Пастернака, Вознесенского и Бродского.

Боюсь, отказавшись от традиционных стихов, мы бы не только не обрели читателей верлибра, но и утратили вообще читателей стихов. За исключением разве аспирантов-филологов, которым они пригодятся для лабораторного препарирования, вроде кольчатых червей.

Впрочем, насколько знаю, в некоторых странах победившего верлибра это уже случилось. И боюсь, не без его участия.

Из серьезных стихотворцев верлибром пишут у нас совсем немногие. Хорошо если один из двадцати или тридцати, по пальцам можно пересчитать. Вероятно, для русской поэзии это сейчас естественная норма.

Но вот что любопытно. Графоманы и дилетанты, всегда поспешающие за веяниями поэзии наподобие привязанной к собачьему хвосту консервной банки, на сей раз даже обогнали, освоив производство верлибров в промышленных масштабах. В редакционных корзинах (не в портфелях) их немногим меньше силлаботоники. И я теряюсь. Или я чего-то не разглядел. Или это они в надежде опередить отечество и наконец-то сравняться с Европой. Их евроверлибры и в самом деле больше смахивают на средненькие переводы, чем на оригинальные тексты (какие мы находим у тех же Хлебникова, Мандельштама, Винокурова, Бурича).

А может быть, им и правда в тягость рифмовать…

Поэзия – высшая свобода из доступных человеку, сравнимая разве с музыкой. Головокружительная. Ну а свободный стих как бы добавляет ей еще одно измерение. Евангельское Слово, скорее всего, прозвучало верлибром.

У нас на земле такой степенью свободы обладают только птицы.

Но чтобы быть птицей, надо уметь летать.

«Арион», 2015, № 3

Отчего рыбы разучились летать. Заметки редактора

За четверть века «Арион» напечатал стихи около тысячи авторов. Одних – по изрядной подборке чуть не каждый год, других – всего лишь раз единственным трехстишием, но и оно присутствует в поэзии по праву. Однако это не значит, что у нас есть тысяча поэтов.

Думаю, действующих поэтов «первого ряда» – не гениев, которые единичны во все времена, да и статус их еще предстоит заверить будущему, а просто пишущих из года в год первоклассные стихи, лучшие из которых ощутимо раздвигают границы поэтического слова, – не больше дюжины. Я назову имен пять, другой – шесть, третий – семь, частично имена совпадут. И получится та самая дюжина.

Еще два-три, ну три с половиной десятка просто хороших, настоящих, профессиональных поэтов. То есть талантливых и самобытных, изо дня в день работающих, отдающих поэзии, по Батюшкову, всего себя и неизменно печатающих всякий год по одной или по несколько примечательных журнальных подборок.

И эти полсотни – всё. Что совсем не мало.

Кто же остальные без малого тыща, а если добавить сюда публикации в других взыскательных «толстяках», то и как бы не полторы-две? Кто авторы всех этих напечатанных, а следовательно, по признанию экспертов, состоявшихся, художественно значимых (иными словами: добавляющих к образу поэзии хотя бы штрих), существующих стихов?

Это верхушка той самой «армии поэтов», на которую сетовал Мандельштам. И напрасно сетовал, хотя его раздражение ой как понятно. Особенно мне, редактору.

Ну да, это неистребимая, но и необходимая армия стихотворцев (хотя по облику, конечно, скорее не армия, а бродячая толпа) – от простодушных любителей до прямых графоманов и от искренних, но обделенных талантом тружеников поэтического цеха до старательных филологов, не разбирающих разницы между анатомированием литературы и написанием живой строки. И все они пишут и пишут, читают со сцены, выпускают самодельные книжечки и заполняют своими творениями безразмерную Сеть. Но время от времени, по счастливому стечению обстоятельств, вдруг, подобно тому, как рыба – обыкновенная, не летучая рыба – порой выпрыгивает из воды, выпрыгивают и они за пределы своих обычных возможностей, расхожих тем и языка – и создают нечто. И эти удачи, как драгоценные находки, поэтические редакторы бережно извлекают из стихотворного потока и по праву предъявляют читающей публике.

Не надо к этой пишущей братии относиться пренебрежительно, как бы назойлива она временами ни была. Без нее не могла бы существовать поэзия. Это ее гумус – отнюдь не синонимичный с презрительным «навоз», а в значении «плодородный слой», лишь на котором могут вырасти и цветы, и усыпанные розами кусты, и вековые деревья. И порождаемые ею время от времени, но в массе – постоянно! – маленькие шедевры непременно должны быть напечатаны: они не просто хороши, в них обнаруживаются подлинные, пусть и не фундаментальные, открытия, которые тоже принадлежат большой поэзии, поэзии как таковой.

Кстати, без этих стихотворцев второго ряда (не в некрасовском, а в обычном смысле слова), и даже третьего, но упорно дерзающих к «стихии чуждой, запредельной», не могли бы существовать и поэтические разделы серьезных толстых журналов – по упомянутым выше чисто арифметическим причинам.

И тут-то намозоленному редакторскому глазу видна обозначившаяся в последние полтора десятка лет, начиная примерно с двухтысячных, проблема.

Ни первая дюжина «высшей лиги», ни следующие за ними три-четыре десятка настоящих поэтов не претерпели за эти годы количественных перемен. Одни, чаще просто за ходом лет, выбыли, другие, набрав силы и высоты полета, заняли их место. Даже возрастной состав этих групп, собственно «Парнаса», остается примерно тот же – в диапазоне от условно сорокалетних до шестидесяти с чем-то-летних, с разовыми заходами ниже и выше этих рубежей: возраст зрелых по нынешним меркам художников.

А вот «подлесок», подпирающий снизу поэтические вершины, приметно поредел. Неожиданных находок в неоскудевающем редакционном потоке рукописей стало ощутимо меньше. И редакционный портфель уже не лопается от жаждущих печатного станка подборок. Поверьте редактору.

Внешне это выглядит, как если дать хорошенько отстояться стакану с простоквашей: все съедобное соберется в неширокий верхний слой, а бо́льшую часть прозрачной посудины заполняет безвкусная мутноватая жидкость.

Или, возвращаясь к нашему образу, как будто рыба вдруг напрочь разучилась летать – плавает себе и плавает, не высовывая головы, в привычной прудовой водице. Притом что самих этих пескарей и ротанов, обитающих на всякого рода стихах.ру, становится не то что меньше, но больше в пугающие разы.

Причин, объясняющих это явление, наверное, несколько. По крайней мере, две главные мне очевидны.

Первая сопряжена с упадком толстожурнальной культуры и связанным с ним (причем даже не скажу, что́ тут первично) разрушением иерархии художественных ценностей. Искусство по природе своей не переносит демократии, пределом которой всякий раз оказывается масскульт. И как раз высоколобые самоуверенные «толстяки» от веку призваны были вести сепарацию: отделять сливки от обрата.

В этом смысле – в идеале, конечно, но так и на деле бывало на протяжении отечественной словесности, – как раз литературные журналы служили инструментом формирования и сбережения «незыблемой ска́лы» словесного искусства. В них печаталось все то, что в состоянии претендовать на профессиональный литературный уровень. Ну да, с погрешностями – всем известно, что Пушкин не в полной мере оценил дар Тютчева. Но все ж напечатал в своем «Современнике» 24 его стихотворения, «присланные из Германии», а полутора десятилетиями позже в том же «Современнике», но уже некрасовском, появилась знаменитая статья, определившая подлинное место поэта.

(Я сразу оставляю за бортом справедливые возражения относительно советских литжурналов, куда множество ярких авторов и текстов не попадало по идеологическим, в том числе и «художественно-идеологическим», причинам – например, из-за того что имели неосторожность писать свободным стихом, что мне не понаслышке знакомо. Но, с другой стороны, именно на их страницах стартовали и все те существенные поэты, чей талант все же протискивался меж соцреалистическими Сциллой и Харибдой. Достаточно припомнить лучший в поэтическом отношении журнал «Юность» конца 50-х – начала 60-х годов.)

Дело, однако, не только в том, что журналы, пусть и с огрехами, держали планку. Само их существование давало пишущему – особенно молодому пишущему – ориентир. Заставляло стремиться к публикации как к знаку признания цехом. Ну да, кого-то – подлаживаясь к вкусам редактора (что тоже всегда бывало и будет), но я не про них. Я про тех, кто, пережив не раз и не два обиду отвергнутой рукописи (а кто ее не переживал?), силился прыгнуть выше головы. Так, чтобы удивиться самому. И не просто взыскательного, но даже и слегка закосневшего на привычном, а порою, что греха таить, просто ленивоватого редактора заставить ахнуть – и поперек предубеждения начертать на рукописи: «в печать». Чтобы навязать себя литературе!

Счастливое безразличие нынешней власти к изящной словесности сделало эту работу журналов абсолютно свободной. Я их не идеализирую. У них разный уровень, свои пристрастия и нет патента на истину в последней инстанции. Но журналов много, и они разные. Если автора не разглядел «Арион», вполне вероятно, что оценит «Знамя», а если ни там, ни там, то можно ведь и в «Воздух» отослать. Я вообще не представляю сейчас сколь-либо состоявшегося стихотворения, которое не нашло бы себе места в том или ином «толстяке». Скорее уж наоборот, журнал увлечется химерой, но это издержки механизма.

И вот тут что-то случилось с самим поэтическим воинством, и ветеранами, и новичками.

Увы. Множество полулюбителей, поэтических середнячков и просто неофитов, чьи удачи не часты и требуют от такого стихотворца сверхъестественных усилий, вовсе перестали пытаться выпрыгнуть из воды и хоть на миг, да полетать – просто потому, что им неохота прыгать.

К чему тащить себя за волосы вверх, если иерархии ценностей больше нет, признанных ценителей тоже нет, и «хорошие» стихи отличаются от посредственных и плохих не мнением авторитетного знатока или знатоков, не местом публикации, не тиражом самопального сборничка, а всего лишь числом лайков, специально для этой цели собранных в кучку и повязанных круговой порукой доброжелателей?

Вот и вторая, а то и главная причина. Окончательную точку поставил всеядный Интернет.

От веку молодой или просто неуверенный в себе стихотворец искал оценки чтимого им мастера. Подкарауливал у входа в Дом литераторов или раздобывал адрес и являлся прямо на порог. И нередко, если сумел своими несовершенными творениями заинтересовать кумира, получал от него толковые советы. Чаще – довольно болезненные.

Выросло вот уже целое поколение сочинителей, которым этого не надо. Вполне достаточно блога в Фейсбуке с компанией равноценных себе френдов: написал, вывесил, получил похвалы, раздал ответные – и плавай себе в этой заводи, пуская пузыри. Можно еще и что-то вроде интернет-издательства на паях устроить, чтобы публиковать и читать самих себя. А если воротиться в офлайн, то и тут на каждом шагу бесконечные конкурсы и фестивали, где надо быть уже вовсе идиотом, чтобы, выступив, не заполучить хоть какого-нибудь диплома. Хотелось и тут написать «лайка», потому что, в сущности, этот офлайн – придаток все той же Сети.

Словом, победила демократия. Сиречь – воинствующий дилетантизм.

И надо ли удивляться, что такая смена вех в итоге приметно опустила поближе к дну средний уровень средней поэзии, а главное – почти извела ту рыбу, чьи прыжки над водной гладью радовали глаз и заполняли журналы?

К счастью, уровень поэзии всегда определяется не средними достижениями средних, а высшими лучших. Эти – поэты от Бога, их в любые времена немного, и все вышесказанное к ним почти не относится: летучая рыба, а уж тем паче редкие в нашем деле птицы, летают сами по себе. Бродского никакие журналы не печатали, да он и не особенно туда ходил. Большому таланту журналы могут пособить, но их отсутствие не в состоянии помешать; он вряд ли станет разбрасываться своими творениями в Сети, но, вероятно, и сетевые восторги его не слишком затронут, потому что его подлинные собеседники не в Интернете, а на книжной полке. Так что наши полсотни поэтов никуда не делись, да и завтра еще, пожалуй, никуда не денутся. И все же.

Я сознательно не привел тут ни одной стихотворной строчки и не назвал ни одного имени. Поэты честолюбивы. И ни один не опознает себя в «середняке», покажи ему его в зеркале, – зато обнаружит целую кучу, оглядевшись по сторонам. Так что непонятно даже, к кому я обращаюсь.

Но я-то к второстепенным поэтам отношусь весьма серьезно. И восхищаюсь теми, кому хватило азарта вопреки силе тяготения выпрыгнуть из воды. Не только потому, что без них и природным летунам будет одиноко в небе, а может, и незачем летать: из толщи воды никто их не увидит.

Без этих счастливых удач, взмывающих то и дело в брызгах, не будет того несмолкающего плеска, в рифму или без, из которого и складывается всеобщая поэтическая речь.

Хотя, конечно, летать трудней, чем просто шевелить плавниками и пускать пузыри на удивление окрестным пескарям.

«Арион,» 2018, № 3

О назначении поэта, или Кому и на фига нужна поэзия? Лекция[18]

I

Мы присутствуем при депрофессионализации литературы.

Очевидней тут обстоит дело не с поэзией, а с прозой. Книги меньше читают. А если читают, то чаще – ворованное в Интернете. Как следствие падают тиражи – и заработки. С трехтысячного тиража (весьма хорошего, по нынешним временам) при роялти 10 процентов автор редко получит больше 50–60 тысяч рублей. Ну, 75 тысяч.

Серьезный роман пишется как минимум год (я не о поставщиках чтива, лепящих свой литературный гамбургер за три недели). При этом прозаик должен сидеть за письменным столом, у него времени нет на отхожий промысел. И должен хотя бы этот год себя прокормить. Пусть не роскошно, пусть на уровне квалифицированной медсестры или хорошего школьного учителя – тысяч пятьдесят в месяц. Умножаем на двенадцать и получаем 600 тысяч. Чего удивляться, что серьезный профессиональный писатель – исчезающий вид?

И кто же приходит ему на смену? Любитель, дилетант. И прямой графоман. Тот, для кого сочинение романов – хобби. Да и строчит он их куда резвее, именно потому, что – дилетант, не ведающий муки слова: они из него сыплются. Ну и литературные ремесленники, эти-то всегда были, а теперь их массово изготовляют на курсах «писательского мастерства».

При сокращении числа мастеров и нашествии дилетантов, которых пруд пруди, а заодно и мастеровитых имитаторов, критерии размываются. Их теперь тоже охотно печатают. Вот и получается то самое «перепроизводство» культурных ценностей, о котором уже заговорили. Но подлинных ценностей ищи-свищи.

В поэзии несколько иначе. Она вообще плохо способна кормить своего создателя (за исключением прикладной: тексты песен, реклама в рифму, в том числе и реклама советской власти, сиречь ее пропаганда, чего мы тоже навидались). Она отчасти кормила статусом поэта – признанного поэта. Платными выступлениями, участием в читательских конференциях, литконсультациями и проч. Вот, на Западе есть пост «поэта при университете» – в Англии, США: прочесть пару «лекций» в год, ну и вообще украшать своей особой титульный список, и получать за то некоторое жалование. Были, не знаю, остались ли, синекуры для поэтов во Франции, когда их назначали, к примеру, «хранителем библиотеки»: не с формулярами возиться, понятно, а приехать раз в год, иногда в другой город, на какое-нибудь библиотечное торжество. Ну а у нас кормились еще журнальными гонорарами.

Но и это все исчезает с тотальным триумфом любительщины, когда уже нет непризнанных – а значит, и признанных тоже нет. На всех синекур не напасешься. А про гонорары уж и мало кто вспоминает, да и что на них – разве пива выпить.

Но я не о гонорарах. Поэты и в прежние времена кормились, в общем-то, чем Бог послал, хотя случались и царицыны табакерки с бриллиантами.

Дело в том, что поэзия, как вообще искусство, иерархична. И притом в кубе иерархична. По большому счету – не с филологической точки зрения систематизации-классификации всего на свете вплоть до микробов, а с точки зрения культуры, – нас интересует только очень небольшой круг действительно крупных мастеров. Иерархий может быть не одна, а, скажем, две (условно «традиционная» и столь же условно «авангардная»), и даже больше: к примеру, «духовная», где окажется на олимпе вполне вторичная Ольга Седакова. Но не сколько угодно, в каждой фейсбучной компании своя. И как раз осознание иерархии, стремление подняться по ней на высокую ступеньку – не в смысле общественного «статуса», а творчески – ведет и дисциплинирует стихотворца в его развитии.

А если этого нет, если все блохи неплохи, то остается «поэзия как образ жизни».

Вообще-то она всегда образ жизни. «Поэзия требует всего человека» (Батюшков), и тот всю жизнь проводит в своих стихах. Но я не об этом случае. А о том, когда вместо служения она становится времяпрепровождением: способом обрести компанию по интересам, покрасоваться на публике, потусоваться на фестивале – в сущности, мало отличаясь от завсегдатаев собачьих выставок или слетов серфингистов. Превращается в род «ролевой игры», как остроумно обозначил в свое время злоязычный Виктор Топоров. А собственно стихи и даже бесчисленные поэтические книжки становятся при этом не главным событием литературы, но лишь поводом и элементом оформления организуемого действа.

Но у поэзии есть более существенная роль в жизни человечества.

Потому я хочу поговорить о назначении поэта. И назначении и месте поэзии.

II

Все уже заметили, что тема эта дословно совпадает со статьей Блока «О назначении поэта», его знаменитой Пушкинской речью, произнесенной в 1921 году в 84-ю годовщину смерти Пушкина. Если сформулировать ее суть, то назначение поэта – внести гармонию в мир.

Что и есть абсолютная истина. Вопрос однако: зачем ее вносить и кому это нужно?

Много лет назад маленький сын соседа по даче, когда мы туда приехали, долго и внимательно разглядывал нашу кошку, а потом, подняв на меня искренние глаза, вопросил: «А зачем она вам?»

С поэзией примерно такой же случай. Так что назвать эти мои размышления надо бы не «О назначении поэта», а «Кому и на фига нужна поэзия?».

Ну, в высоком смысле оно понятно. Вот тот же Блок в 1907 году в статье «О лирике» (я запасся цитатами, они и еще будут) писал: «мыслитель, ученый, общественный деятель питается плодоносными соками лирической стихии – поэзии всех веков и народов».

То есть она питает элиту человеческую. Или питала.

У меня, правда, впечатление, что нынешние властители дум и народов – от законодателей в Думе, чиновников в правительстве (как и их оппонентов, впрочем), владельцев заводов, газет, пароходов до авторов многословных и невнятных газетных статей и убогих сценариев телесериалов – после «ласточка с весною в сени к нам летит» из букваря ни одной стихотворной строчки не прочли. Увы, они страшно близки к народу и по уровню образования, и по развитости вкуса, и по привычкам – и тоже ограничиваются тем, что смотрят ТВ или копаются в Интернете.

Но это другая, хотя и связанная с нашей, проблема. Я о более широком круге читателей.

Место поэзии в разные эпохи не одно и то же. И за полвека, на моих глазах, оно изменилось радикально. Можно сколь угодно потешаться над залихватской формулой «больше, чем поэт», но, вообще-то говоря, несколько раз в нашей культурной истории так и было.

В 60-е годы минувшего века стихи читало огромное большинство образованных людей, отнюдь не только гуманитариев. Это был своего рода язык и пароль интеллигенции. Частенько в беседе звучала строчка из Пастернака, Цветаевой, Гумилева (нередко – из ненапечатанного, из ходившего в машинописи), в ответ ее продолжение, и это означало: «свой». Стихи были инструментом внутренней свободы, способом противостояния ужасающе плоским и скудоумным условиям советской жизни. Глотком такой свободы были и пресловутые стадионные вечера, отчасти замещавшие невозможные тогда митинг или рок-концерт. Нетрудно видеть, что роль поэзии была не столько ее природная – художественная, эстетическая, о которой писал Блок, а более упрощенная, социальная. Но читали едва ли не поголовно.

О том, что поэтический бум шестидесятых был явлением не вполне художественным, свидетельствует и тот факт, что от тех лет уцелели в реальном фонде поэзии не совсем те, кто был тогда королем. Да, что-то из Вознесенского, часть Ахмадулиной. О Евтушенко грустно вспоминать. Рождественского и не знают. Зато остались чуть ли не целиком те, кто не блистал на эстраде, – Чухонцев, Кушнер (не говоря о принципиально андеграундных, например лианозовцах, или «маргинальных», вроде Ксении Некрасовой). Но в 60-е отличить подлинное от блескучего было труднее, как это всегда бывает современникам. Сейчас-то разница очевидна: как масло и вода.

Но это в прошлом. Ныне ситуация в корне иная. То есть не совсем: есть фестивали, слэмы, новая эстрадная поэзия – Всеволод Емелин, Вера Полозкова, Дмитрий Быков. Прямое продолжение той давней эстрады, хотя и с куда менее многолюдными залами и претензиям попроще. Но в наше время их уж только совсем простодушные путают с поэзией как таковой. С поэзией как искусством.

Так вот, я о предназначении поэзии – а не об эстраде и стихах как роде времяпрепровождения. Хотя последнее тоже имеет культурный смысл – занятие не из худших, только не надо путать.

Но кто все же читает высокую лирику помимо самих поэтов и зачем оно ему? Скажем прямо: таких немного. Достаточно сравнить поэтическую полку книжного магазина, где она вообще есть, с площадью остального торгового зала. Да и на той в основном не новые стихи, а классика, как ее книготорговцы понимают.

Ситуация нормальная – аномалией были шестидесятые. Поэзия – сложное и потому достаточно герметичное искусство. Особенно новая поэзия, привносящая новую и потому непривычную гармонию, которая еще не скоро сделается принадлежностью школьных учебников.

Это, повторюсь, нормальное положение вещей. У нас кое-кто из старшего и даже отчасти среднего поколения стихотворцев еще тоскует по шестидесятым. Немало из них в конце восьмидесятых и в девяностых, не признаваясь в том, мечтали стать новыми – ну и конечно, правильными – Евтушенками. Властителями дум.

Ну да, властители дум, но для немногих.

Кстати, тиражи поэтических книг Серебряного века были похожи на нынешние: полторы – три сотни экземпляров, редко пятьсот, и только у откровенно игравшего с вульгарным вкусом Северянина – тысяча. Но роль поэзии не измеряется числом читающих стихи. Ее роль в культуре – роль детонатора, закваски.

В конце девяностых, выступая, кажется, на журфаке, я высказал предположение, что у нас такие плохие газеты и такое чудовищное телевидение отчасти потому, что в семидесятые и восьмидесятые в журналах и в книгах печатались отвратительно скучные и плоские советские стихи.

И это не совсем шутка. Поэзия устанавливает планку. Великая поэзия если не прямо порождает великую прозу, то задает тон, взывает к многомерности и глубине прозы вообще. А высокий уровень художественной прозы повышает критерии уже просто прозы – журнальной, газетной, даже рекламной (мне тут попался на глаза рекламный слоган: «Лучшее средство от геморроя в Европе», эдакое веселое пушкинское хулиганство, если б писавший понимал, что пишет). В конечном счете влияет на качество не только того, что состоит из букв, но вообще мышления.

Однако я снова съехал на «элиту». А я о читателях попроще. Хотя никаких «простых» читателей у поэзии нет, они все – элита. Даже те, кто с умилением читает стихи про березки в сборничке лауреатов районного конкурса «Люблю свой край», – элита. В своем кругу: остальные читают только расписание электричек.

Увы, стихов сейчас даже для обычной, непоэтической, эпохи читают мало. Совсем мало.

Кризис, который мы в этом отношении переживаем, кризис цивилизационный, и, открыв в очередной раз ворота в Европу, мы первым делом приобщились к этому кризису. Тут вспоминается анекдот хрущевских времен про соседние газетные заголовки: «Америка катится в пропасть» и «Догнать и перегнать Америку». Я знаю, что существует и оптимистичная точка зрения: ну и что? Просто сменились культурные ориентиры, теперь литература не в тренде.

Но литература это не моющее средство – раньше мылись куском мыла, а теперь гелем. Нет. Словесность, поэзия – фундаментальные составляющие любой цивилизации, хоть китайской, хоть средиземноморской.

Кризис этот начался не сейчас, «Закат Европы», вообще-то говоря, написан Шпенглером сто лет назад, опубликован в 1918-м. Но звоночки были и раньше. И это совсем не безболезненно. По поводу такой вот «смены тренда» Владимир Соловьев еще в 1884 году писал Страхову: «если кончился период литературный или словесный, то начался период бессловесный». А о последствиях такой бессловесности уже в 1922 году, в статье «О природе слова», предупреждает Мандельштам: «“Онемение” двух-трех поколений могло бы привести Россию к исторической смерти». Боюсь, он не преувеличивал. И опасение относится не только к России.

Отчасти обнадеживает, что и после Соловьева был Серебряный век, и после мандельштамовской статьи много чего, включая самого Мандельштама. И сегодня, я допускаю, у поэзии вновь возникает – или может возникнуть – не просто культурная, но цивилизационная роль. Напомню, что она ее уже играла в далеком прошлом: в Ассирии, в Древнем Египте и позже в Античности она, в сущности, заключала в себе и мировоззрение, и историческую память, и философию, и религию. Она старше религии: самые древние религиозные тексты мы обнаруживаем в корпусе поэтических текстов того времени, а не наоборот.

В нынешних условиях эта роль, разумеется, выглядит иначе, но она в них просматривается. Мы получили в данность удивительный век, где цивилизационные, в значительной мере чисто технические, невиданные новации открыли громадные возможности, но и внесли сумбур и разрушили сколь-нибудь цельную картину мира, без который ни человек, ни общество жить не могут. По крайней мере – счастливо жить. И декларируемые нынче «плюрализм», мультикультурность, многообразие и равенство ценностей, в том числе духовных и этических, это отнюдь не свободный и новый взгляд на мир и будущее – это попытка оправдать свою растерянность.

А действительно преодолеть ее, наметить в хаосе хоть какие-нибудь ориентиры, способно как раз искусство, в том числе – а может, и в первую очередь – поэзия. Сделать то, о чем говорил Блок: внести гармонию в мир.

Многие века первую роль в этой важнейшей для человека сфере бытия играла религия. Поэзия, искусство ей сродни. Да они и по сути своей религиозны. Только религия обращена прямиком к Творцу, а искусство – к Творению, за которым Творец всегда угадывается. В этом смысле подлинная поэзия всегда религиозна, даже если автор считает себя атеистом.

Поэзия, несущая новое видение нового мира, но опирающаяся на колоссальной протяженности традицию, в состоянии внести в хаос некую гармонию, а значит, ясность. По крайней мере, в душу обитающего в этом хаосе человека.

Дело в том, что даже самая новая поэзия не только пуповиной, но целиком кровеносной системой связана со всей культурной и духовной историей человечества. То есть находит новейшему место в апробированной человечеством системе ценностей.

И тут уместно припомнить еще одну статью Мандельштама, «Девятнадцатый век», 1922 года: «В отношении к этому новому веку, огромному и жестоковыйному, мы являемся колонизаторами (в смысле – “возделывателями”. – А. А.). Европеизировать и гуманизировать двадцатое столетие… вот задача потерпевших крушение выходцев из девятнадцатого века, волею судеб заброшенных на новый исторический материк».

Честно сказать, я думаю, что рост внимания к поэзии возможен и в перспективе не столь далек. Люди насмотрятся Интернета, наиграются в безбрежный плюрализм (за которым сквозит опасное равнодушие), насладятся многообразием всего на выбор, сродни многообразию «Икеи», и ощутят потребность в системе ценностей. Культурных. Духовных. Нравственных.

Это будет – как и бывало чаще на протяжении веков – элитарное чтение. Да, с бумажной книжкой в руках, которая уже становится таким же предметом роскоши, как наручные часы с заводом при поголовном наличии мобильников, тоже показывающих время. Желательно, конечно, чтобы это были швейцарские часы. Но возродится и «народное» чтение, которое, кстати, никуда и не пропадало, а только сократилось на фоне других доступных развлечений. Потому что не всё же сериалы и мозаика интернет-новостей, иногда хочется душу отвести.

Не будет бума 60-х (если только авторитарные замашки современного мироустройства не перейдут в злокачественную фазу), но и не будет нынешнего повального равнодушия ко всему, что сложней и многозначней комикса.

Если, конечно, наша цивилизация вообще преодолеет кризис. Во что хотелось бы верить.

III

Но давайте поговорим немножко уже о положении самого поэта в описанных обстоятельствах. Сказанное выше делает его по всем признакам довольно скромным. Что тоже началось не вчера. В 1926 году Ходасевич писал: «…явись сейчас перед этой толпой Софокл, Данте, Шекспир или Гёте – пришлось бы им удовольствоваться скромным успехом в среде “специалистов” и “любителей” да торжественными приемами в академиях». Правда, похоже?

Причина такого положения вещей вычитывается из самого названия упомянутой статьи: «О кинематографе». То есть о первой волне массовой культуры, захлестнувшей цивилизованный мир: массовая культура – это оружие массового поражения.

Мы живем в эпоху масскультуры. Это главная беда современной цивилизации. И беда не только в том, что она увлекает и отвлекает миллионы людей в сторону самых примитивных развлечений. Кстати, она и в этой примитивности прогрессирует, в смысле деградирует. Если сентиментальная киношка 20-х годов, вызвавшая сетования Ходасевича, была рассчитана на мечтающих о замужестве девиц и их ухажеров-приказчиков, то нынешние страшные сказки про монстров и звездные войны – уровень младшей группы пионерлагеря. Ну, когда после отбоя погасят свет и в палате какой-нибудь очкарик пугает товарищей рассказами про белую перчатку или еще какими страшилками собственного сочинения. Я сам был таким очкариком.

Но беда, повторюсь, не только в этом. Масскульт еще и очень агрессивен по отношению к собственно культуре.

Все знают, читали у Тынянова, что высокое искусство от веку пополнялось и обогащалось за счет «периферии», втягивало в себя низкие жанры и обращало их в явления подлинной культуры. Сейчас происходит противоположное: массовая культура активно поглощает, перерабатывает и выхолащивает высокое искусство. Те же телесериалы, мюзиклы «Анна Каренина», «Преступление и наказание» и проч. эксплуатируют и низводят до уровня зрелища литературную классику. А нахлынувший вал так называемого актуального искусства, вполне себе коммерческого или, по крайней мере, приносящего сказочные проценты с крошечного «символического капитала», эксплуатирует высокий авангард столетней давности, а то и прямо мимикрирует под него. В итоге стирается грань между высоким и низким, между масскультом и искусством. И подлинному художнику в этих условиях приходится вдвойне тяжко.

Кстати, о высоком и, условно, «невысоком» искусстве: упрощенном для восприятия, а то и прямо развлекательном. Они всегда сосуществуют и взаимовлияют, вспомним того же Тынянова. И все, заметим, литературе нужны.

В ней всегда присутствуют три уровня, от, условно же говоря, «чтива», через беллетристику, к литературе как искусству. Четких границ нет. Задуманное как эпохальный шедевр частенько оказывается развлекательным, а то и детским чтением (Александр Грин, Вальтер Скотт), а реже наоборот: газетное чтиво О. Генри оказалось бессмертной литературой. (Просто потому, как оно написано. Или «Три мушкетера». Кстати, не уверен, что и «Дон Кихот» не мыслился изначально развлекательным чтением с элементом пародии. А фельетоны Антоши Чехонте?) Взаимосвязаны эти пласты и через эволюцию читателя: по крайней мере, хорошая беллетристика готовит его в принципе к восприятию более серьезных книг. Мы ведь с вами тоже не с Джойса начинали.

Между прочим, от депрофессионализации литературы эти низовые жанры пострадали едва ли не раньше и больше высоколобой. Сопоставьте современный «дамский роман» с Франсуазой Саган. Или Маринину с Эрлом Стенли Гарднером.

В поэзии нижний слой – это прежде всего песни, в том числе и народные. Масскульт, попса пожирают их первыми, потому что обращены к той же аудитории. Оксюморон: есть высокие образцы поэзии низких жанров, та же народная песня. И просто песня: Исаковский («Враги сожгли родную хату…», «Катюша»), Фатьянов («Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…», «Три года ты мне снилась», «В городском саду играет духовой оркестр…»). Сравните их с современными эстрадными текстами.

Вообще, эстетически «упрощенная» поэзия, как правило, – редуцированная, эпигонская, утратившая новизну и низведенная до общего места высокая классика: ну как среднесоветская поэзия вытекала в этом смысле из примитивно понятых Пушкина, Некрасова, с добавкой Есенина. Но и такое эпигонство требует профессиональной руки. Увы. «Наш современник», «Москва», многие провинциальные журналы в своих поэтических разделах плохи литературно (не идеологически) не столько «простотой», сколько качеством. Это очень посредственно написанные тексты.

Но вернемся к высокой поэзии. Если кто-то из молодых стихотворцев хочет стать художником в высоком смысле слова – и такие, на удивление, не перевелись, – а не просто производителем «качественных текстов» (что, впрочем, как уже сказано, хотя и не столь высокая творчески, и мало мне лично интересная, но тоже культурно значимая задача), то он сталкивается с описанной мною реальностью лицом к лицу.

Положение поэтов в этих условиях весьма точно определил тот же Блок, назвав их в статье «Крушение гуманизма» (1919) «живыми катакомбами культуры». Проводя параллель с катакомбной церковью, хранившей христианские идеи в эпоху римских гонений.

А Ходасевич, уже о собственной поэтической судьбе, высказался и вовсе скептически. В «Записной книжке» он предопределил ее перспективы так: «Боюсь, я всегда буду “для немногих”. И то, если меня откопают».

Так что это не только сегодняшнее, это, скорее, обычное положение поэта. О нем еще в 1913 году в статье «О собеседнике» писал Мандельштам, именно тут и проводя грань между «поэзией» и «литературой»: «обращение к конкретному собеседнику» – а именно из таких, напомню, состоит публика, толпа, покупатели стотысячных тиражей, посетители поэтических концертов на стадионах, – так вот: «обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих, лишает его воздуха, полета… Разница между литературой и поэзией следующая: литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи… Поэт связан только с провиденциальным собеседником».

Поэт – странная профессия, но она существует. Она не кормит. Приносит массу житейских неудобств, а временами приводит к трагическому итогу. Она, напомним, требует «всего человека»: в сущности, профессиональный поэт занимается единственным в жизни делом – пишет стихи. Даже когда отвлекается на поиски хлеба насущного или предается семейным радостям. В этом смысле он отличается от тех, кого мы зовем графоманами, лишь мерой таланта. А от любителей тем, что те посвящают сочинительству свободное от житейских забот время, а этот – наоборот. Зато она приносит временами несказанное счастье. И не только самому автору.

Что и говорить. Провиденциальный собеседник не заполнит стадион и не раскупит тираж. Но он все-таки есть. Или приходит со временем. «Произведение искусства оживет… пройдя, как ему всегда полагается, через мертвую полосу нескольких ближайших поколений, которые откажутся его понимать». Это Блок писал в 1920-м.

Просто писать надо только в расчете на этого собеседника – вот он и явится. Ведь «откопали» же Ходасевича. И пусть все в том же узком кругу, но давно и навсегда он – поэт для многих.

«Новая Юность», 2022, № 3

Рецензии, заметки, выступления

Книга как поэтический жанр

О существовании этой изумительной поэтической формы у нас почти позабыли.

Речь не о собранных из стихов последних или разных лет томиках, сделавшихся в минувшую эпоху едва ли не единственной формой самостоятельного бытования поэзии. И не о включаемых в них время от времени озаглавленных «книгами» циклов (хотя порой, при более счастливых обстоятельствах, они могли бы книгами стать). А о тех тоненьких, малотиражных, чуть ли не с литографского камня отпечатанных брошюрках, что попадаются иногда в развалах у букиниста.

То есть о стихотворных книгах, материализованных в книгах и позволяющих поэзии, по природе своей быстрой и краткой, столь же быстро и накоротке увидеться с читателем.

Удобная эта и яркая форма, зародившаяся, пожалуй, во Франции, а у нас распространившаяся в 1900–1910-х годах, требовала легкого общения между поэтом, художником и типографом, и по понятным причинам напрочь извелась в тяжеловесные советские времена. Помимо художественных достоинств она привлекательна дешевизной, и сейчас к ней интуитивно опять подбираются и поэты, и издатели. Едва ли не самую совершенную в смысле чистоты жанра такую серию выпускает петербургский творческий центр «Борей-Art». Но и среди выпущенного им несомненной удачей видится книжка московского поэта Руслана Элинина «Я собрался: Стихи к Лукреции» (1995).

Дело в том, что поэтическая книга, чтобы состояться, изначально должна быть не издательской затеей, но актом самого поэта. Должна быть не собранной, но написанной: в течение дней, месяцев, пусть даже лет, но в потоке единой, то выходящей на поверхность, то вновь ныряющей под землю, как иные реки, поэтической идеи.

Книга Элинина, если верить предуведомлению автора, была написана «в один вечер октября 1992 года». У поэтов случаются такие счастливые вечера.

Вся книжка состоит из семи переложенных графическими листами главок-стихотворений, посвященных то замаскированным инициалами реальным личностям, то поименованным полностью и в данном контексте совершенно ирреальным – вроде Рембо, Мао Цзэдуна, Ницше…

Формально (или генетически) она представляет собой череду внешних и внутренних событий вечера некоего дня, когда некая компания обосновалась на берегу некоего вполне узнаваемого моря и:

был выкроен беззвучный влажный пляж

и женщины забыв про макияж

ногой онегинской могли найти на дне и жемчуг строк

и музыки коралл царил порок –

а может быть, и нескольких вечеров, выпадающих один из другого, как матрешки. Это не имеет значения.

Как и вообще в стихах не имеет значения, что там происходит, важно только, чтобы что-то происходило, появлялось, давало себя на миг ощутить и потрогать – было не зыбкой придуманной, а земною почвой, от которой и совершается толчок. И наш автор вовлечен в какие-то незначительные бытовые действия, пьет вино с соседом, выбирает галстук и тексты, которые собирается почитать в каком-то доме, и что-то там еще, – но разбег очень краток. И на вечер наслаивается ночь, а может, промежуток между днем и вечером, а может, и совсем другое утро – во всяком случае, женщина. Тут бывшая, ночевавшая, а может, еще спящая и сейчас.

Эй поэт

сочини мне пустые слова

про любовь что шумит в небесах… –

и дальше, немного по-элюаровски:

я пытался ее удержать

шевеля осторожно запястьем

и волосы руки и бедра ее проплывали в глазах

прикасаясь мизинцем к столу –

обращенные в одно время и к женщине, и к своей затекшей во сне руке…

Вообще, некий новый сюрреализм – апеллирующий порой, как мы видим, и к сюрреализму «старому» – присущ этой вещи. И этим, возможно, обозначено еще одно, сейчас мало различимое, направление нашей современной поэзии – наряду с мощным, насыщенным фактурой и временны́ми сдвигами течением, идущим от позднего Мандельштама, и мелеющим руслом иронизма.

К несомненным достоинствам поэзии Руслана Элинина – по крайней мере, этой его книги – следует отнести не часто встречающуюся, порожденную ритмом дыхания и потому не поддающуюся имитации легкость стиха. Да, они легки и летучи… как стихи. Что не имеет ничего общего с легковесностью. Позволю себе привести третью главку книги целиком.

Перешагнув еще один порог

я вышел

и под листьями промок

растений неизвестной мне породы

в неведомое время дня и года

и оглянулся

Каменный порог

лежал на всякой из моих дорог

Лишь впереди дорога без границ

из стоптанных словесных половиц

Из шестнадцати коричневатых страниц этой книги только восемь несут на себе текст, включая предуведомление от автора. На остальных расположилась графика давнего элининского соавтора петербургского художника Бориса Констриктора. К счастью, и в этот раз он отнюдь не берется иллюстрировать стихи. Его работы просто живут рядом с текстом и повествуют свою собственную историю. Секрет удачи в том, что эти две истории случились как бы в одной комнате и в тот же самый бесконечный вечер:

и опять я уснул но теперь

бесконечно один и один

Тираж в две сотни экземпляров оказался вполне достаточен для существования книги. О чем мы догадывались, но забыли.

«Знамя», 1996, № 4

Эффект масштаба

Есть поэты книг, поэты отдельных стихотворений и даже поэты строчек, почти в одиночку оправдывающих все остальное ими написанное.

Мне доводилось читать стихи Александра Кушнера в книгах, в журнальных подборках и просто в рукописях. Это всегда были безукоризненные, точные, очень наблюдательные и умные стихи. Иногда – изумительные, но в массе, пожалуй, немного слишком ровные – и потому появление в прошлом году его пятисотстраничного «Избранного», а в сущности – «Собрания», мне показалось чрезмерным, как бы упреждающим ход вещей. До того, как в один прекрасный вечер я открыл его на первой странице и прочитал до конца.

А увидел я совершенно иного поэта – вернее, поэта совершенно иного масштаба, значения и даже поэтики, чем знал прежде. Оброненное, как передают, когда-то Бродским замечание о том, что «в стихах все дело в величии замысла», в данном случае оказалось материализованным буквально: я этот замысел увидел, почувствовал, ощутил. Попробую объяснить.

Поэзия – трудноуловимая материя, и свои соображения о ней проще всего иллюстрировать параллелями с самым наглядным из искусств – живописью. В данном случае это будут голландцы XVII века (кстати, всего более любимые Кушнером). Их называют «малыми» – и действительно, все эти курильщики, гулящие старики, девушки, читающие и пишущие письма, пьяницы, игроки в карты, окорока на серебряных блюдах, сельди в золотой чешуе – все это повседневное, обыденное, анекдотическое столь приватно, так не возвышенно и мало́ в сравнении с действительно великим, эпическим в своем прозрении человека «большим» голландцем Рембрандтом ван Рейном. Но «мало́» – лишь порознь, в совокупности же – это такой же эпос, целый мир со всей его психологией, трагедией, счастьем, но только явленный не в синтезе, а в безукоризненных, точных, умно и наблюдательно подмеченных частностях и деталях. Вот таким же и представляется мне взятое во всем объеме написанного и ненаписанного еще творчество Александра Кушнера.

Последняя фраза не обмолвка. Механизм творчества у разных поэтов неодинаков. Одни пишут стихотворение в едином порыве вдохновения от начала до конца. У других плодотворен начальный миг озарения, когда будущее произведение как бы сразу предстает целиком во всем, еще лишенном деталей, объеме, в особом повороте угла зрения на окружающее и самого себя – иногда он фиксируется в какой-то строчке, наброске – и затем долго, когда – дни, а порой и годы, воплощается, фокусируется в окончательный текст. Но возможен и редкий в поэтическом искусстве случай, когда в таком мгновенном озарении предстает как бы сразу весь мир – и этот удивительный угол зрения определяет не произведение, не книгу стихов, но все будущее творчество поэта. Это и есть случай Кушнера.

Не стану гадать о том, когда сам поэт осознал этот случившийся в нем переворот. Но в том, что он произошел очень рано, еще до первых вошедших в его нынешнюю книгу стихов, для меня, прочитавшего ее как единое целое, нет сомнения.

Увиденная в таком свете поэтика Кушнера мне лично объясняет все. И казавшуюся чрезмерной «ровность» многих его стихов. И вызывающую порою подтрунивание коллег способность писать изо дня в день, чуть ли не ежедневно. И безукоризненность исполнения.

Дело не в том, что он – мастер, а в том, что всю свою жизнь он создает одно единственное, завораживающее масштабом своего замысла и, пожалуй, еще не бывалое в нашей литературе гигантское поэтическое полотно.

Отличие этого полотна от живописного в том, что оно так же беспредельно, как беспредельно многообразие жизни, и потому никогда не может быть завершено окончательно с облегченным и благодарственным «уфф!». Сходство же в том, что каждому стихотворению уготована в нем роль живописного фрагмента, что яркость красок, выразительность линий и самый локальный сюжет всякого такого фрагмента внутренне согласуется с композицией замысла в целом – и только в соотнесении с ним и могут быть верно поняты и оценены.

Именно этот выходящий и за пределы отдельных стихотворений, и за рамки отдельных книг грандиозный замысел – даже не замысел, но ощущение целого – и соединяет все эти разнородные, несоединимые вещи: самые ранние и самые поздние стихи, натюрморты и бытовые сценки, описание бархатных внутренностей школьной готовальни, садовую статую богини Флоры, державинскую солонку, размышления о вводных словах и о начертании букв различных алфавитов, потускневшие зеркала Павловского дворца, шум, треск и обрывки слов в телефонной трубке, мельхиоровый перстень на волосатом пальце ресторанного соседа, крошечную, со скверик, Трою, рыболовов у Тучкова моста, стареющего Вяземского, сдуваемые сентябрьским ветром остовы высохших бабочек и стрекоз, морские камешки в Демосфеновой слюне, соседку, замолвившую за поэта словечко в очереди, бронзовый обол в музейной витрине, лорда Байрона на палубе корабля, наводящие жуть слова «сноха», «золовка», «деверь» – и вообще все, что есть человеческая жизнь и память…

Я знаю, что никого, кто смотрит иначе, чем я, не убедил. Есть такие картинки, правильно вглядевшись в которые, видишь вдруг вместо плоских однообразных волн объемного прыгающего дельфина, а из однообразных пальмовых ветвей и стволов проступает вдруг летящий с распластанными лапами тигр. И невозможно объяснить другому, кто еще не нашел верного положения глаз, что вот же он, вот!..

Я просто хотел поделиться своим открытием. И быть может, подтолкнуть других к тому, чтоб и они попытались найти этот изумительный ракурс, сделали усилие понять и увидеть творчество Александра Кушнера таким, каким его посчастливилось увидеть мне. И тогда, говоря словами самого поэта, они обнаружат «мир этот выпуклый», где «на дне лежит улитка, как оркестровая труба», а надо всем кто-то «так держит мир в узде», что может спокойно спать в своем гнезде птенец…

«Литературная газета», 1998

Простое слово. Вступительная заметка к публикации стихов Зинаиды Быковой

Чтобы осознать прелесть пеших прогулок, человечеству понадобилось засилье автомобилей. Чтобы в поле зрения эстетики попал художественный примитивизм (хотя термин «наив» точней и тоньше), академические формы искусства должны были дойти до той меры усложненности, за которой замаячил тупик – или пустота. В европейской культуре это случилось примерно век назад. Однако само «примитивное» искусство не то что возникло раньше, а существовало, как и пешеходы, всегда.

Художника делает художником способность увидеть мир в небывалой до того гармонии и умение передать ее другим. Именно ради второго, говоря упрощенно, и разрабатывались веками тончайшие приемы мастерства. Но приемы эти могут оставаться и очень простыми, если соответствуют характеру ставимых художником задач. Что и доказывают творения примитивистов – владеющих (либо пользующихся) весьма ограниченным техническим инструментарием и все же создающих шедевры. Такие, как Руссо и Пиросмани – в живописи, а в словесности – фольклор.

В предпоследней фразе обозначились две ветви «наивного» искусства: «искренний», «природный» примитивизм – когда отсутствие академических навыков ограничивает выразительные средства и заставляет пользоваться ими несколько иначе, чем это делает «профессионал» (хотя в подлинном смысле эти художники, поэты, музыканты в такой же мере могут быть профессионалами: знаменитый на всю деревню плясун, знавший цену своему искусству и его воздействие на публику, был, вне сомнения, профессионал, даже если пас коров в «свободное от искусства» время) – и стилистический, к которому прибегают вполне «обученные» художники в эстетических целях (своим выбором как бы подтверждая эстетическую ценность «примитива»).

Сказанное об ограниченности выразительных средств отнюдь не следует понимать как неряшливость или случайность форм и тем более как вообще равнодушие к форме. Равнодушного к форме художника не бывает по определению. Другое дело – ее упрощение по тем или иных причинам.

Кажущаяся легкость такой простоты – иллюзия. У плюсов и минусов этого «безыскусного» искусства одна и та же природа: между творцом и «публикой» нет никакого средостения, никакой искусственно выработанной оболочки приема. Примитивист предстает на обозрение публики еще более обнаженным, чем любой его собрат. И если ему нечего сказать – банальность оказывается выставленной напоказ. Зато когда есть… Прямота и непосредственность высказывания необычайно усиливают художественный эффект.

Наив – это освежающая струя, всегда соседствующая зрелому искусству, напоминающая ему о первородстве. Она несет в себе и опасность – вульгаризировать его, привести к упрощенной эрзац-культуре (в форме ли иронического китча, эстрадных шлягеров или бренчания «походных» бардов – если говорить о стихотворных текстах). Но и приводит к высоким образцам.

Отказ от условностей и ухищрений ремесла, вольное обращение с масштабом, простодушное смещение планов ради ясности высказывания, непритязательность композиции, а с дугой стороны – втаскивание в художественную ткань повседневных, как бы случайных и малозначащих, а на деле много говорящих сердцу деталей – все это приметы «наива». В современной поэзии мы находим следы сознательного использования этой техники у обэриутов, у Николая Глазкова; «природного» – у Ксении Некрасовой.

К такому, «естественному», примитивизму принадлежит и творчество Зинаиды Быковой – живущей в небольшом украинском городе, всю жизнь проработавшей сельской учительницей, с шестнадцати лет пишущей стихи и добившейся не только очевидных, но и признанных результатов. Она печаталась в «Дружбе народов», в «Знамени», в альманахах и тонких журналах, и голос ее не утонул в многоголосом поэтическом хоре. Его доверчивая безыскусность, искренность, целомудренная скупость интонации не только привлекательны, но и должны быть учтены сегодняшней поэзией в ее поисках обновленного языка.

«Арион», 1998, № 4

Роскошный Рейн

Из той немногой роскоши, которая у нас осталась, – поэт Евгений Рейн.

«…Крупный физически и более чем крупный творчески мэтр», как написала о нем газета одного провинциального городка, где ему случилось выступать. Сам Рейн писал (правда, о Москве):

Как нефтяной фонтан, кипел великий город,

как танкер, как линкор, входящий в Гибралтар, –

но это и о нем самом: что входящем в кишащее народом фойе Центрального дома литераторов, что – вплывающем в «Гибралтар» русской литературы. Без его фигуры – и в том и в другом смыслах – поэзию последних десятилетий вообразить нельзя.

В теперь уже давние советские времена у неординарных поэтов, не желавших подлаживаться под вкусы литначальников, был проверенный героический путь в дворницкие и котельные, пребывание в коих нынче почитается чем-то вроде нашивок за ранение. Но были и другие, которые плевать хотели на правила игры и справедливо полагали, что место их все равно именно в печатной и читаемой литературе и рано или поздно там им и быть. К этим последним принадлежала почти целиком теперь уже легендарная ленинградская компания, из которой вышел Рейн.

Впрочем, печататься это мало помогало, а позже, после истории с «Метрополем», Рейну и вовсе перекрыли дорогу к публикациям – первую книжку он сумел выпустить лишь в 49 лет, будучи к тому времени в литературных кругах уже весьма знаменитым поэтом.

Но в те, совсем давние, времена вместо скучной дворницкой он избрал более веселое занятие. Тогда это называлось «стиляга» – Рейн сам показывал мне на Невском проспекте тот отрезок, по которому он с друзьями любил дефилировать в узких брюках и туфлях на толстом каучуковом ходу. С той поры он до седых волос сохранил любовь к шикарным галстукам, твидовым пиджакам и каким-то совершенно сногсшибательным кепочкам, по которым его и сегодня легко узнать, даже не обладай он столь приметной внешностью.

Как и во всяком подлинном мужчине, в нем сохранилось что-то от мальчишки. И когда он идет по улице, сутулясь, будто школьник с невидимым ранцем за спиной, он и кажется большим подростком, тем более что позволяет себе подцепить ногой и гнать вдоль тротуара какой-нибудь камешек или кусок асфальта – за этим занятием я однажды его застукал на Малой Никитской, возле Дома звукозаписи…

Рейн – человек монологический. Конечно, вы ему можете задать вопрос, но в ответ услышите что угодно – от краткого мычания до никак не связанного с тем, о чем спрашивали, пространного повествования, чаще всего из литературной жизни и быта былых времен, от позавчерашнего дня до примерно Гомера. Из этих, отчасти, воспоминаний родились и его поэмы, из них составлена его книжка прозы «Мне скучно без Довлатова», интереснейшее чтение, но изучать по нему историю литературы следует с осторожностью – примерно как географию по Свифту.

Еще Рейн – человек читающий. Он вечно и в невероятных количествах поглощает все попадающиеся ему на глаза стихи, прозу и вообще всё, что напечатано. Однажды, оставив его на пятнадцать минут в фойе провинциальной гостиницы, я застал своего друга безмятежно углубившимся в чтение какой-то самиздатского вида брошюры – оказалось, стянутой, за неимением иного чтива, со стойки администратора инструкции для проживающих. «А знаешь, – поделился он, с сожалением выпуская добычу из рук, – там местами очень интересно ритмически…»

О чем Рейн, рассуждающий всю жизнь главным образом о поэзии и поэтических делах, не говорит практически никогда, это – о своих стихах. Зато он их пишет.

Если отыскивать для него наиболее далекого предтечу в русской поэзии, то им окажется Державин. Это из его «Жизни Званской» прямиком заплыла в одно из самых знаменитых рейновских стихотворений «Елисеевский» та осетрина, что уже

на могучем хвосте не привстанет,

чтобы нам объявить:

«Полкило нарезаю потолще!»

Он вообще обожает расточительность жизни, что в прямом, что в художественном смысле слова (и это-то, думаю, то самое, что побудило нобелевского лауреата назвать Рейна своим учителем), – поэзия его сама расточительна и тем вдвойне притягательна в наше скупое и расчетливое время.

О Рейне-поэте было точно подмечено: «собиратель», да он и в жизни обожает всякие комиссионки и блошиные рынки всех, куда ни занесет, городов и стран. Но прежде всего – собиратель бесчисленных и драгоценных примет улетающего и уносящего нас времени. Вот почему он, быть может, самый важный сейчас для нас поэт – ибо соединил, разом и не прощая и любя, век ушедший и век наступающий не в примитивно календарном, а в более существенном для русского человека понимании. И равно любителям и ненавистникам нового-старого гимна пригодятся рейновские строчки:

…Я слушал репродуктор и грохот ВВС,

я до сих пор придурок, мне невозможно без

раската Левитана, портрета на стене…

Ты все оклеветала, но невозможно мне

без смуглой физкультуры, о Лебедев-Кумач,

и без твоей халтуры про стадион и мяч…

Как и всякому мэтру, Рейну несут и несут стихи. Умение с достоинством выходить из этого щекотливого положения – один из ярких признаков таланта. Кто не знает знаменитого ахматовского: «Это – Ваше!..»? И все же всех гениальней Рейн. Подержав перед глазами листок с творением приятеля-коллеги, он воздевает очи и выдыхает: «Лапка, это – лучшее из всего, что ты написал!» И если ты глуповат, то можешь считать, что тебя похвалили.

«Известия», 2000

К нам приходил поэт

Посмертная книжка Бориса Рыжего «На холодном ветру» (СПб.: Пушкинский фонд, 2001) не оставила сомнений, что на рубеже веков к нам приходил поэт. Нет смысла теперь рядить, чего он недописал, довольно того, что – написал. Сложившись с вышедшей там же годом раньше его первой книгой («И всё такое…»), она засвидетельствовала цельность и завершенность поэтической жизни, прожитой, от первого явления до последней строки, на наших глазах.

Припомним: стихи Рыжего загуляли вдруг по журнальным страницам, как ветер, вырвавшийся из проходного двора. Если отбросить частности, суть ее – привлекательная для одних, раздражающая или настораживающая других (порою и то и то одновременно) – в том, что он вернул поэзии смелость говорить от первого лица и заговорил о вещах самых простых и потому существенных:

Все аттракционы на замке,

никого вокруг,

только слышен где-то вдалеке

репродуктор-друг.

Что поет он, черт его поймет,

что и пел всегда:

что любовь пройдет, и жизнь пройдет,

пролетят года.

Или так:

…твой белый бант плывет на синем фоне.

И сушится на каждом на балконе

то майка, то пальто,

то неизвестно что.

Или, вдруг, так:

И вроде не было войны…

‹…›

И вроде трубы не играли,

не обнимались, не рыдали,

не раздавали ордена,

протезы, звания, медали,

а жизнь, что жив, стыда полна?

Не скажу, что на фоне чуть ли не целой эпохи искусственного авангарда, маловразумительных «метаметафор», холодноватых «концептов» и отдающих кружком «умелые руки» «постконцептов» такое именно возвращение из тропосферы на грешную землю было единственным вариантом. Но оно было предопределено или, во всяком случае, необходимо. И наверное, неслучайно оно пришло из во всех отношениях «срединного» фабрично-городского Свердловска-Екатеринбурга, где, похоже, зарождается целая школа новых поэтов.

Борис Рыжий и среди них был enfant terrible. Но образ – просвечивал, и за его «уе-моё, угу, литература» отчетливо слышится верленовская строчка в пастернаковском переводе. Маска дворового кента сидела на артисте, не только знающем толк в стихосложении, но и не пренебрегающем им по-мальчишески блеснуть:

…Пол-облака висит над головами. Гроб

вытаскивают – блеск – и восстановлен лоб,

что в офисе ему разбили арматурой.

Стою, взволнованный пеоном и цезурой!

(Пеон тут сомнительный, но не в том дело.)

Жизнь Бориса Рыжего была очень коротка, и в ней сплелось ученичество со зрелостью. В иных строчках проступают следы учителей – и хороших учителей, но говорил он своим голосом.

Твердящих о «невозможности поэтического высказывания» можно понять: говорящий от своего лица, своим голосом – уязвим. Но в этом и состоит суть поэзии.

Нам не обойти темы трагического ухода. Он всегда недопустимо много писал о смерти, писал потрясающе:

Рубашка в клеточку, в полоску брючки –

со смертью-одноклассницей под ручку

по улице иду,

целуясь на ходу, –

но это выглядело немного фанфаронством. Я не могу отделаться от закрадывающейся мысли, что, будучи поэтом до мозга костей, он и в ту трагическую ночь решал – и решил – художественную задачу. Разом обеспечив легкомысленные векселя золотым запасом жизненной правды.

«…наступая на брюки и крылья с трудом волоча» – таков, наверное, и есть сегодня образ трагического поэта.

«Арион», 2002, № 2

Областных поэтов не бывает. Вступительная заметка к публикации стихов омских поэтов

Последнее время словечко «провинциальный» все чаще заменяют тактичным «региональный». Оно и правда: в первом отчетливо ощущается уничижительный привкус, тогда как второе всего лишь указывает на место: «вне столиц». Хотя вроде бы откуда и прирастать поэзии (если мы говорим о поэзии), как не из провинций? Если взглянуть на биографии тех, кто составил ей славу в ХХ веке, то обнаружим, наряду с московскими и питерскими, и кутаисских, и астраханских, и рязанских, и омских, и павловопосадских…

Но правда и то, что регионы скорее столиц (у тех – свои заморочки) тяготеют к провинциальности. Суть которой не что иное, как комплекс неверия в себя, а отсюда – в оглядке на «столичных», а отсюда – во вторичности.

Удаленностью (по крайней мере, если речь идет о поэзии), этого не объяснить: журналы, книги, а теперь вот и Интернет доступны повсеместно. Да и мы, столичные жители, хороши бы были, к примеру, в 70-е, ограничься мы «местной» советской книгопродукцией – без Ходасевича, пастернаковских «стихов из романа», Бродского…

Полагаю, в основе провинциализма лежит парадокс: раз те столь недостижимо столичны, то и поваримся в собственном соку, приравниваясь и ревнуя друг к дружке, к NN, к «мужу Марьи Иванны» – из них и из себя и выберем образцы и эталоны.

Но «областных» поэтов и писателей не бывает – ни тульских, ни омских, ни михайловских, ни яснополянских. Бывают лишь поэты и писатели вообще. В едином контексте и общей иерархии. Хуже того: в одном пространстве и с Пушкиным, и с Уитменом, и с Горацием, и с Гомером. Такое вот проклятое ремесло.

Но «региональность» отнюдь не неизбежно синонимична провинциальности. Думаю, тут, как и вообще в искусстве, все дело в личности. Собственно, настоящее искусство и начинается со смелости (наглости!) заявить – себе и другим: «если ревновать – то к Копернику!» И если встраиваться в ряд – то в тот, что начинается с Гомера.

Это может быть и вполне экзотическая личность, как, например, Антон Сорокин в Омске на рубеже 20-х, или как Виталий Кальпиди в 90-х в Перми. Парадокс в том, что, явившись, такой лидер не столько сам делается эталоном (и слава Богу!), сколько придает окружающим смелости не пугаться эталонов вообще.

И когда я размышляю о сегодняшней омской поэзии, то мне кажется, что только такого вот центра кристаллизации ей нынче и не достает. Потому что налицо не только действительно хорошие стихи (на фоне, разумеется, как и повсюду, массы серых), но и голоса чрезвычайно различные по диапазону – достаточно взглянуть на стихи тех девяти омских поэтов, что напечатаны ниже (а кто-то наверняка в поле зрения еще и не попал).

…Рассказывают, что на каком-то своем юбилейном, кажется, вечере старый уже поэт Семен Кирсанов, выйдя для заключительного слова, сказал: «В сущности, дело поэта заключается в том, чтобы заявить: вот центр мира! – и он ткнул пальцем куда-то в дощатую эстраду возле себя. – И твердить это, несмотря ни на что, всю жизнь… Конечно, центр мира от этого не переползет. Но что-то – сдвинется!»

Он ведь прав. Надо только действительно верить в свой поэтический центр мира. Тогда он и окажется в Омске, Перми, Архангельске, Екатеринбурге, Воронеже… – список продолжить и дополнить.

«Арион», 2002, № 3

Сапгир после Сапгира. Вступительная заметка к посмертной публикации Генриха Сапгира

Свою последнюю, до сих пор не изданную книгу «Проверка реальности» Генрих Сапгир писал с весны 98-го по октябрь 99-го: в Москве, в Германии и Франции, в подмосковном Красково, снова в Москве. В ней он воплотил свой последний по времени экспериментальный замысел, о сущности которого сам написал в предисловии к своей последней прижизненной арионовской публикации (1999, № 1). Я помню, как эти заметки дописывались им на крошечной терраске красковской дачи. Там еще алело блюдо с ягодами на краю стола.

Всею своей судьбой, дружбами, пристрастиями; множеством формальных признаков своего письма Сапгир принадлежал к русскому поэтическому авангарду, его последней волне. Но, в сущности, был как раз тем или одним из тех, кто подвел под ним черту. И обнаружил пути возвращения от повисающих в безвоздушном пространстве лабораторных экспериментов к коренным задачам поэзии.

Фундаментальное заблуждение адептов – а теперь это главным образом эпигоны – классического авангарда в оценке его состоит в том, что это – новое искусство, идущее на смену «старому». На деле радикальный авангард всегда, даже и в годы своего наивысшего расцвета, явление по сути маргинальное: яркое, но возможное лишь на фоне («на полях») течений более умеренных и органичнее связанных с традицией. Он порождает порой и правда изумительный инструментарий, но призванный не сменить, а обновить древнее искусство поэзии. К тому же набор этих инструментов невелик, что даже не во втором, а уже и в первом поколении авангардистов сплошь и рядом порождает эпигонов.

Сапгир не был эпигоном. Но не был и продолжателем. Его опыт это опыт не столько развития, сколько выхода из авангарда, заполонившего было всю левую часть поэтического спектра (хотя сам он, видимо, полагал иначе). Опыт возвращения от бесконечной погони за новизной приема, давно уже сделавшейся рутинной, к тому, что и послужило некогда отправной точкой авангардистских поисков: к новизне высказывания. Отчасти именно эту роль Сапгира в современной поэзии имел в виду ныне покойный Виктор Кривулин, назвав его зачинателем «эры поставангарда» в своем послесловии к посмертной публикации сапгировских стихов в «Арионе» (2000, № 1).

Такой взгляд на творчество Сапгира разделят не все. Множество поклонников ценили его именно за прием – почти всегда радикальный и яркий. В иных стихах этот прием и правда присутствует чуть ли не в чистом виде: эмоциональный, увлекающийся художник, с пристрастием и вкусом к языковой игре, Сапгир бывало и заигрывался, и заговаривался – тоже не без артистизма. Но неизменно возвращался из атмосферных языковых полетов на твердую почву чувства, образа и смысла. В его стихах под яркими, порой даже и анилиновыми, одежками слов всегда просвечивала натура: что и отличает подлинную поэзию от штукарства. Именно стремление возможно полней воплотить натуру, передать живое чувство и составляло предмет его исканий; это ради них затевался эксперимент – а не ради словесного инструмента, которым можно полюбоваться.

В нынешнем ноябре Генриху Сапгиру исполнилось бы 75 лет. Его уже четыре года нет с нами. Но стихи его и сейчас представляют не исторический, но актуальный интерес. Ибо в них, перелопативших опыт авангардистов-предшественников, намечен вариант разрешения одной из главных художественных коллизий минувшего века – и возможность движения в новый век с учетом и открытий, и заблуждений предыдущего.

Насколько мне известно, у Сапгира не оказалось эпигонов. И это также говорит за то, что главной пружиной его творчества был не прием, который всего легче поддается копированию, но нечто более глубокое и содержательное – и куда более трудное для воспроизведения.

Авангард с его претензией на всемирное торжество ушел (пока что главным образом – в масскультуру). Сапгир и его стихи, неотделимые от проверяемой реальности, – остались.

«Арион», 2003, № 3

Город женщин?

Года три назад лондонский журнал Modern Poetry in Translation предложил мне принять участие в составлении антологии новой русской поэзии. Я согласился. Но немного спустя английские коллеги сообщили, что денег дали только на «женскую» антологию. От участия в этой затее я отказался и написал почему. Антология вышла, а в ней, к чести составителей, напечатали и перевод моего письма. Мне показалось, что воспроизвести его здесь[19] имеет смысл – хотя бы для того, чтобы коснуться поднятой моей коллегой проблемы и «мужским» голосом…

Не скрою: сама затея составить и перевести на английский антологию русской «женской» поэзии меня удивила.

Мне всегда казалось, что отдельно женскими бывают разве что раздевалки в бассейнах и общественные туалеты – по причине естественной стыдливости. А в поэзии вроде стыдиться нечего.

По крайней мере, в русской поэзии, особенно ХХ века, женщины присутствовали всегда – и нередко на первых ролях (Зинаида Гиппиус, Марина Цветаева, Анна Ахматова, Белла Ахмадулина, перечень еще продолжим). И с точки зрения читательских пристрастий водораздела тоже не провести – нельзя сказать, что читательниц больше привлекают стихи поэтов женского пола или наоборот. Вот творчество нашей молодой современницы Веры Павловой, например, явно выше оценивают мужчины – ну и что?

С другой стороны, и впрямь именно за минувший век женские поэтические голоса из отдельных вкраплений превратились в мощную и неотъемлемую составляющую лирического хора, так что впору говорить о явлении. Но ведь то же случилось и едва ли не во всех прочих областях духовной, материальной и социальной жизни: в голову ж не придет выпустить сборник трудов женщин-математиков.

Поэзия русская сегодня и правда в полном смысле детище гетерогенного брака. Поэты-женщины в ней не просто присутствуют, но и в огромной мере определяют ее лицо, ее темперамент, сами пути ее развития. И неслучайно в редактируемом мною журнале поэзии «Арион» (единственный общероссийский профессиональный поэтический «толстый» журнал, ежеквартально выходит с 1994 года) женских имен не меньше, чем мужских: мы не стремимся к политкорректному паритету – мы просто отбираем и печатаем лучшие стихи.

Русскую поэзию конца ХХ – начала XXI века невозможно представить без стихов Инны Лиснянской, Олеси Николаевой, Татьяны Бек, Елены Ушаковой, Елены Шварц, Светланы Кековой, Ирины Ермаковой. В последние десять лет свои пронзительные, ни с чем и ни с кем не смешиваемые ноты внесли в этот хор голоса Веры Павловой, Елены Фанайловой, Ольги Хвостовой, совсем юной Марии Кильдибековой… Но все же вычленять их из общего текста и контекста в отдельный «женский» номер «Ариона», равно как и в антологию, я бы ни за что не стал.

Во-первых, потому что поэзия – это целое. Вообразите себе постановку оперы, где были б опущены все мужские партии. А во-вторых…

…Лет десять с небольшим назад, живя в Китае, я дружил там с двумя американками, одна помоложе, другая постарше. Первая была увлечена феминизмом и составляла какую-то книгу о положении женщин в КНР. Другая была серьезным журналистом, успела поработать, насколько я помню, от BBC в Панаме и даже посидеть при тамошнем режиме в тюрьме. А теперь собирала материалы для книги о китайских реформах. И вот однажды за чашкой чая в кафе наша молодая подруга с воодушевлением рассказала об открывшемся где-то музее «женского изобразительного искусства». На что другая довольно равнодушно заметила: «Не думаю, чтобы мне понадобился такой музей. Я не считаю себя бездарней, чем мужчины…»

Надо ли говорить, что я с ней солидарен?

Я очень рад за участниц антологии, тому, что с творчеством их наконец познакомятся и англоязычные читатели. Они того достойны. Но мне лично было бы скучновато без женщин – и на необитаемом острове, и в раю, и даже в книжке…

«Арион», 2003, № 4

Документальность лирики. Реплика на круглом столе

Я понимаю, что к разговору про non-fiction меня пригласили как автора «Записок бумажного змея» – стихов и поэтической прозы, основанных на реальном зрении путешественника. Но хотел бы высказать мысль более широкую и, может, парадоксальную, хотя не скороспелую: я об этом размышляю не первый год.

Лирическая поэзия (именно лирическая – эпическая устроена иначе) всегда по сути своей документальна. Проза, вопреки расхожему мнению, позволяет авторской мысли отлетать куда свободней: сочинять, моделировать, подставлять себя в обстоятельства то князя Мышкина, то Сони Мармеладовой. Поэзия же прикована к реальному авторскому «я», как каторжник к ядру: поэт ничего не может «придумать» – только пережить. И если этой подлинности за стихами нет, опытный читатель сразу чует фальшь. Такими придуманными стихами были заполнены бесчисленные тома записных советских стихотворцев, да и теперь их полно: «сочинительством» грешат как раз дилетанты и графоманы.

Я бы даже сказал, что из других искусств лирическая поэзия всего ближе, пожалуй, к художественной фотографии. И там и там в основе художественного образа лежит преломленный взглядом художника, но непременно реальный факт: оптический – в фотографии, факт подлинного впечатления или внутреннего переживания – в поэзии. Далее и тот и другой в своих творениях весьма активно трансформируют действительность – но не могут отлететь от нее бесконечно далеко. И если фотография, отказавшись от объекта съемки, превращается просто в графику, то лирическая поэзия, обратившись к примысленным ощущениям и чувствам, оказывается и вовсе пустышкой.

Так что обычное суждение о «поэтической фантазии», под которой понимается безудержно вольный полет воображения, само и есть фантазия.

Только не надо из сказанного выводить, будто лирическая поэзия – это non-fiction, а то мы так далеко зайдем. Окажется, что и «Война и мир» – non-fiction, ведь война-то с Наполеоном и правда была. Давайте относиться ко всему этому как к очередной игре. Чтобы не получилось: ухватились за модное словцо и ломаем голову, чем бы его заполнить.

Документальность и вымысел всегда присутствуют в литературе в некотором соотношении, и в разные времена оно может меняться. Но не более того.

2005

Стихи после империи

Обильно переводившиеся в советские времена «стихи народов СССР» в целом производили грустное впечатление. И не тем, что за малым исключением были плохи: «массовая» поэтическая продукция всегда посредственна, и оригинальные русские стихи, наводнявшие периодику, были не сильно лучше. Удручало их редкостное однообразие, причем вне зависимости от языка оригинала.

Легче всего заподозрить халтурщиков-переводчиков, стригших всех под одну гребенку. Но вот ведь эпосы или средневековые стихи, даже и не слишком удачно переложенные, все ж оставляли место своеобразию!

Боюсь, просвещая «культурно отсталые» народы (хотя и «продвинутые» прибалты отчасти не избежали той же участи), «старший брат» в этой тонкой, национально окрашенной сфере духовной жизни наломал дров. В сущности, шла русификация, да еще и по образцам тусклого соцреализма. Механизм ее скучно описывать. От Литинститута, учившего «национальных» студентов (как и своих, русских) усредненному советскому ямбо-хорею, до обычной имперской водобоязни, когда все национально самобытное немедленно заподозривалось в «национализме». А разве может поэзия быть не национально своеобычной?

Вот почему, по крайней мере с культурной точки зрения, мне абсолютно не жалко империи. Да и вообще представляется, что общих государств у народов с далекими культурными традициями быть не должно: это противоестественно.

И даже близким, как оказалось, единение не во всем на пользу. Мне вот порой бывает по-обывательски обидно, что братья-украинцы отгородились… Но я не могу не видеть, как там оживает влачивший полуискусственное существование украинский литературный язык и даже не возрождается, а возникает из небытия новая украинская поэзия – а это ведь самый верный показатель самочувствия языка. В конечном-то счете мы как человечество делаемся богаче: у нас на одну языковую культуру больше.

Сразу оговорюсь: верность моих суждений относительна. Я ведь сужу только по переводам. Но впечатление, что и азербайджанская поэзия начинает приходить в себя от последствий советской унификации. Во всяком случае, две недавние публикации поэтов азербайджанской «новой волны» в «Дружбе народов» и в «Арионе» в этом смысле показательны.

Даже если предположить, что замечание публикатора и пропагандиста этих стихов, бакинского поэта и переводчика Ниджата Мамедова, о семи десятилетиях «дремоты» азербайджанской поэзии и о необходимости очищения от засилья штампов не только соцреализма, но и «классической и народной ашугской поэзии» (мне трудно судить, но обычно в классике и народной традиции обнаруживаются вещи, весьма ценные для обновления поэтического языка) – даже если считать эти утверждения отчасти преувеличением энтузиаста, за ними явно стоит некая культурная реальность. Да и представленные им стихи Акшина, Гамида Херисчи, Мурада Кёхнегала Гыпчака и Расима Гараджи действительно хороши и не только «современны», но и вполне национальны по реалиям (что немало). А вот насколько органично они вписались в национальную поэтическую традицию – мне, не знающему азербайджанского, невозможно судить. Но сходные процессы обновления – судя опять же по переводам – наблюдаются и в других языковых культурах. И тут помимо достижений обозначились некоторые подводные камни.

Дело в том, что современная поэзия (я не говорю о классической) у ряда окрестных России народов весьма молода. И тут правда велик соблазн возможно скорее проделать «работу по наверстанию всех упущенных азербайджанской поэзией “измов”» – как пишет об эстетической программе «новой волны» Ниджат Мамедов. В определенном смысле это опять-таки калька, хотя и более продуктивная, с российской литературной истории: русская поэзия последовательно «переваривала» и английский романтизм, и французский символизм, и итальянский футуризм… Вот только занималась она этим целых два столетия, что позволило органично адаптировать и развить в своем русле иноязычные новации. А иные из них – и отвергнуть вовсе. Культура, конечно, не социальная история, но в ней тоже не все этапы можно перескочить (помните советское: «из феодализма в социализм, минуя капитализм»?).

Конечно, в данном случае мои предостережения могут быть излишни. Но на примере целого ряда литератур и частично, увы, новейшей русской я вижу, что сама проблема – существует. Проблема слишком безоглядного увлечения чужими расхожими образцами. Хотя бы вот это повальное распространение среднеарифметического «американизированного» верлибра, которому все равно на каком языке быть написанным. Проблема, разумеется, не в верлибре (следящие за русской словесностью знают, что автор этих строк сам пишет как раз свободным стихом) и не в Америке (там есть чудесные поэты), а в том, что поэзия, будучи высшим выражением национального в любой духовной культуре, требует великой осторожности при заимствовании. Не знаю, как в экономике, а в культуре уж точно – глобализм не лучше империи.

Для журнала «Литературный Азербайджан», 2006

Простое сложное

Стихотворения Владимира Салимона внешне очень просты. Короткие, обычно в 8–12 строк, на первый взгляд они представляют собой абсолютно прозрачные грамматические конструкции. Вот только пересказать ни одно из них, хоть приблизительно, почти невозможно:

Знакомый полумрак –

полуподвальный,

а может быть, и так –

уклад патриархальный.

Провинциальный быт,

похожий

на скрип колес, на стук копыт,

когда в телеге под рогожей

трясешься берегом реки,

воображая,

как нарасхват пойдут мешки

в канун уборки урожая… –

Господи, да о чем все это? При чем тут полуподвал, откуда взялась телега и что нам за дело до дефицита мешков под урожай грядущей осени?

В стихотворении ровным счетом ничего не произошло. Больше того, совершенно очевидно, что и не происходило – не только ожидаемая торговля мешкотарой, но и сама поездка в телеге явно привиделась поэту разве что в воображении. И тем не менее мы получили все: и абсолютно воспроизводимую зрительно панораму среднерусской равнинной местности (похоже, запечатленной поздней, сыроватой, сумрачной весной), и готовый «очерк» провинциальной жизни, и смутную тоску по отчему краю, где каков климат, такова же и жизнь.

И так всякий раз.

Стихи Салимона отнюдь не бессобытийны. Напротив, они все переполнены событиями, мнимыми или настоящими. Но какими-то, для любого серьезного человека, совершенно частными, не стоящими упоминания, ничтожными. То мы узнаём, что «картошка уже зацвела», то автор нам повествует, как «кулич / под Пасху тащит старый хрыч», то про «строительство водонапорной башни», которое «идет к концу», а то, заслышав паровозный гудок со станции, и вовсе отвлекается, чтобы порыться в карманах и обнаружить там «квитанции / из химчистки, билет проездной».

И предметы, равно как и лица, и реалии быта, населяющие эти стихи, тоже все какие-то случайные, необязательные, ерундовые: «скамейка в зале ожидания», «больничная веранда», «престранный народ» «у дверей гастронома», «замшелый ватник на гвозде», допотопный зонтик «старинный, вышедший из моды», «карандашная фабрика», «раскладушка защитного цвета», «красавица / за аппаратом кассовым», «из песни шарик голубой».

И слова, как нетрудно заметить, все самые простые, без люрекса.

Но из этой нелепицы псевдособытий и незначащего бытового мусора стихотворение всякий раз, свершая неуловимый кувырок, выпархивает в плохо доступную пересказу метафизику:

Потому что без тени смущенья

я глядел, как сгущается мгла,

убоявшись в правах пораженья,

молча встала и лампу зажгла.

И разительно переменилось

тотчас соотношение сил –

свет зажегся, а мгла расступилась,

словно враг от Москвы отступил, –

и без семи пядей во лбу, очевидно, что суть высказывания не в запечатленной домашней сценке.

Из обманчивой простоты этих маленьких текстов то проглядывает грустная усмешка абсурдиста, то покачает головой понимающий созерцатель, а то и частушка высунет свой язык без костей:

Но не скоро в телескоп

разглядит астро́ном

то, что вижу я, в сугроб

падая со стоном.

Но если отвлечься от частностей, большинство салимоновских стихов, в сущности, элегии. Особенно если припомнить замечательное определение, в свое время данное этому жанру Ириной Роднянской: «смотр, учиненный собственной жизни перед лицом вечности».

Смотр жизни всегда порождает больше вопросов, чем ответов, и стихи Салимона переполнены неоформленными вопросительными знаками, повисшими в воздухе вопросами к себе и к бытию: о частности человека на исторических просторах, о его уместности в природном порядке вещей, о творчестве, о любви, о смерти и бессмертии, о смысле жизни, в конце концов.

Печальна участь Подмосковья,

как после тяжкого застолья.

Нам остается до конца

не ясен замысел Творца.

Потомки Евы и Адама

за жизнь сражаются упрямо

и борются за урожай,

за отчий дом, родимый край.

Так молодое сердце бьется,

пока вконец не надорвется,

не лопнет.

С мыльным пузырем

в груди не долго мы живем.

Часто взгляд автора печален, ибо печальна своими несоответствиями замыслу и сама жизнь. Но эта печаль не безысходна. За ней всегда просвечивает то, что безыскусно выразил евангельскими словами о. Александр Шмеман в своей прощальной проповеди: «Господи, хорошо нам здесь быть». Не вопреки грустной очевидности, а в согласии с той имеющей всеобщие корни гармонией, ощущение которой дается поэту – изнутри.

Собственно, эта гармония и есть инструмент, которым искусство преодолевает фальшь и разлад посюсторонней жизни. В поэзии следы его всегда видны в самом письме. В случае Салимона – в том предельном артистизме, с каким в два-три штриха набрасывается летучий портрет действительности, а в следующий миг к этому как бы простенькому наброску прививается порой парадоксальная мысль.

Лучшее, что написал и пишет Владимир Салимон, – это чистая поэзия.

Поэзия, как и поэт, бывает и «больше» и меньше себя самой. От умиляющего чтения под торшером или веселящего с эстрады развлечения до листовки. И пусть себе. Но уж больно привлекательно, когда она предстает без маскарадных или митинговых одежд, в обнаженном виде.

В последние годы тому есть замечательные примеры, и мы имеем дело с одним из них.

«В последние годы» – относится и к творческой эволюции нашего автора. Это не значит, что в эти годы он явился в каком-то вовсе новом облике. Действительно, последние его книжки особенно хороши, именно в них он добрался в своем творчестве до небывалой ясности, точности, пронзительности. Но и в его ранних книгах мы обнаруживаем все приметы нынешнего Салимона – только как бы в рассыпанном виде.

Метаморфоза, как мне представляется, свершилась в середине 90-х. В этом смысле примечателен – кстати, очень яркий, бросившийся в глаза, – «переходный» сборник «Красная Москва» 1997 года. Перечитывая его теперь, находишь сегодняшнюю салимоновскую поэтику в почти готовом виде. И все же. Что-то с тех пор неуловимо, но существенно изменилось.

Ушли затесавшиеся кое-где нотки иронизма, не стало чисто словесной игры, стали скупее детали, а главное, напрочь исчезла та самая доступная пересказу фабула. Сами стихотворения сделались короче. Стиль обрел абсолютную законченность.

Нужна большая смелость, чтобы не оставить в своих стихах ни украшения, ни зацепки, ни подсказки будущему читателю: только голую поэзию. Похожий случай был с Тютчевым и Фетом, неприлично краткими и (особенно Фет) «бессодержательными» по тем временам. И неслучайно первого полжизни не замечали, а у второго шестьсот экземпляров сборника раскупали чуть не двадцать лет. И хотя стихи Салимона все же покупают, нет уверенности, что всякий раз, купив и прочитав, понимают, с чем имеют дело. Тут в пору поменять местами части вынесенного в заголовок мнимого оксюморона: сложность прочтения определена кажущейся простотой. Философские миниатюры легко принять за «пейзажики».

Тот, кто следит за стихами Салимона, знает, что он обильно печатается, да еще и публикует из написанного далеко не всё. Вообще-то стихотворцы с большим подозрением относятся к чрезмерной плодовитости собратьев. Полагая – и по большей части небезосновательно, что за таким многописанием стоит набитость руки (по сути означающая самоповтор, эксплуатацию приема) – отсутствие сопротивления материала.

Это – почти правило. И тем интересней понять исключение. Задуматься о порождающем его творческом механизме, а значит, и об «устройстве» этих стихов.

Думаю, тут мы имеем дело с довольно редким не только в русской, но и вообще в поэзии явлением. С индивидуальной устойчивой поэтической формой.

Владимиру Салимону посчастливилось найти такую форму – емкую и абсолютно адекватную своему творческому я. Одновременно и жесткую, и гибкую, позволяющую и почти мгновенно отливать в нее поэтическое впечатление (с чего всегда начинается работа поэта), и варьировать, множить, не повторяясь, при решении конкретной поэтической задачи.

Ближайшее приходящее на ум сопоставление – сонет (тоже форма весьма продуктивная!). Хотя, конечно, в нашем случае мы имеем дело с куда менее строго регламентированным в «арифметическом» смысле строением стихотворения – но почти столь же устойчивым по внутренней архитектонике.

Принципиальное отличие в том, что этим изобретением вряд ли кто еще сумеет воспользоваться: в нем запечатлена не столько структура развертывания образа, сколько непосредственно тембр голоса, его интонация. Та самая, которая «в стихотворении» является «свидетельством душевной деятельности» (Бродский).

В этой форме отразилась личная интонация Салимона. Она не подойдет другому.

Хорошее стихотворение всегда предполагает максимальное количество поэтических событий на минимальном пространстве. Каждая новая строка, каждое слово должны не просто что-то добавлять к предыдущему, но и несколько менять смысл уже сказанного, а концовка – в идеале – перестраивать всю перспективу словесного сооружения.

Стихи Салимона, как правило, начинаются с некой мелочи, непосредственного, часто – чисто зрительного впечатления, почерпнутого в окружающей природе или в повседневной жизни, с детали пейзажа или бытовой сценки – и это непосредственное впечатление сразу обеспечивает подлинность высказывания.

Ветерок ли меня обдувает,

перелетная птица крылом

ненароком в плечо ударяет,

или глупая баба толкает

огромадным и грязным узлом.

Вообще-то, уже тут не обошлось без толики сюрреализма. Ткнувшаяся в плечо перелетная птица, пожалуй, требует от повествователя оказаться в тех высях, где пролегают эти самые воздушные миграционные пути. Правда, баба с узлом возвращает нас на землю. И следующая строка – первая в новой строфе – стирает между ними разницу:

Я большого не вижу отличья.

Однако тут-то и начинаются метаморфозы. Продолжение строфы не только круто меняет обзорную точку повествования, но и заставляет усомниться, относилась ли эта строка-фраза к сказанному прежде – либо к далековатому по смыслу последующему:

В том, что сущность Его без конца –

постоянно меняет обличья,

проявляется воля Творца.

Многообразие Творца чудесным образом переплелось с многообразием мира, где перелетная птица соседствует с какой-то отягощенной поклажей бабой. Причем и та и та уже отпечатались в нашем сознании, образовали некий реалистический антураж, отчего умозрительная вроде бы сентенция также обрела плоть.

Но это пустяки по сравнению со смысловым кувырком, поджидающим в заключительном четверостишии:

Не катящийся без остановок

по пустынным бульварам трамвай –

сотни, тысячи божьих коровок

покидают навек отчий край.

Въехавший как бы невпопад в стихотворение трамвай тут же обращается миграцией насекомых (или человеческих букашек?) и подвешивает тот самый элегический полувопрос-полузаключение о бренности взыскующего вечности мира с его трамваями, бабами с тюками, с его обсыпанными мигрирующими жучками подмосковными садами и наверняка вечными разве что птицей и самим Творцом.

Высказывание завершилось, едва начавшись, но успело вместить все: экспозицию, кульминацию, финал.

Его можно было бы зачислить по разряду поэтического абсурда – если бы не абсолютная внятность чувства, просветляющего все темно́ты. В итоге первоначальный набросок обратился едва ли не в коротенькую притчу. Но даже когда он так и остается зарисовкой, «картинкой», то столь пронзительной, что из нее сквозит вечность.

Для проверки впечатления желающие могут самостоятельно проследить эволюцию других салимоновских стихотворений, ну хоть вот этого:

Что у деда под ватником – дело известное.

А у Бога за пазухой – Царство Небесное.

Но глядят с пониманьем они друг на друга.

Нет, никак не сойти им с привычного круга.

Тут налево Рязань, а направо Калуга.

Здесь Москва за чужими хоронится спинами.

За полями, лесами, дубами, осинами.

На маленьком пространстве течение стиха по несколько раз круто меняет направление и даже русло. И это одна из причин, почему Салимона почти невозможно цитировать фрагментами: весь смысл в этом движении, в этих поворотах, за пределами которых все кажется так просто, что впору заговорить о примитивизме.

А вообще-то это похоже на полет подхваченного потоком воздуха бумажного листка, касающегося, кувыркаясь, то оголенной ветки, то повисшей в небе луны, то пивного ларька – и вдруг ложащегося на землю в каком-то привокзальном скверике, запечатлев на себе разом и то, и другое, и третье: и черную вывихнутую ветку, и мраморный лунный диск со следом скульпторского резца, и самого автора в галошах на босу ногу, гоняющего ледок по замерзшей луже. Да еще и комментарий ко всем этим видениям, написанный невидимыми водяными буквами.

Я и сам сколько раз видел этот листок, этот клочок бумаги, на который, стыдливо отвернувшись от собеседника, Салимон заносит своим немыслимым почерком две-три строки…

«Арион», 2007, № 2

Возможность поэзии

Общеизвестно, что поэзия – невозможна.

И уж совсем немыслима в наступившее время. Слишком очевидна несовместимость этого одинокого занятия, отстаивающего «частность человеческого существования», с эпохой всеобщей нивелировки личности, глобализации, громогласно-безликой масскультуры и слабоумной «политкорректности», норовящей стереть уже последние различия – между глупцом и умницей, лентяем и деятелем, мужчиной и женщиной. Что им ее старомодная непобедимая беззащитность?

В чем держится душа моя,

помимо тела?

В комплекте чистого белья,

белее мела.

Владимир Салимон писал превосходные стихи и в 80-х, и в 90-х. Но именно в двухтысячные – представляется мне – они стали едва ли не самым значительным явлением нашей поэзии.

Я не об их неоспоримом превосходстве над всеми другими. Последние два века в русской поэзии, слава Богу, почти всегда оказывается разом пяток первоклассных стихотворцев, представляющих искусство поэтического слова по самой высокой мерке. Глупо из них выстраивать иерархию: это поэты не разного уровня, а просто разные. Но по ходу времени то один из них, то другой может становиться наиболее важным для самоощущения поэзии.

Стихам Владимира Салимона не грозит повальное увлечение «широкой публики». Их даже среди собратьев по цеху не все понимают. Слишком уж просты на поверхностный взгляд и слишком мудрёны, если вчитаться. Об этом и о том, как хитро устроена поэтика Салимона, я уж написал несколько лет назад в статье «Простое сложное» и не буду повторяться. Стихи Салимона безукоризненны. Но не в этом дело.

Распространенное заблуждение, что поэт «выражает эпоху». Эпоху куда верней выражают газеты, телевидение, обзоры парламентской говорильни и те идиотские рекламные листки, что ежедневно суют в наш почтовый ящик.

Поэт выражает свое восприятие эпохи. Причем такое, что сама-то она, заглянув в это зеркало, иной раз вряд ли б себя узнала. Ей кажется, что она героическая, – а она дурацкая; ей мнится, что она мчит в сверкающем «феррари», а она толкает садовую тачку с рассадой… Потому-то эпохи чаще не любят своих поэтов. Зато в своем отображении она оказывается и соразмерней человеку, и понятней, и даже не лишенной следов божественного замысла, хотя и изрядно замусоренного повседневным глянцем. В ней, отвратительно великой, обнаруживается убежище для человеческого.

Осень как будто уже на исходе,

но временами

что-то еще происходит в природе

рядышком с нами.

Где-то поблизости хрустнула ветка.

Похолодало.

Шаг не сбавляя, мне утром соседка

«здравствуй» сказала.

Беда, однако, в том, что и сама поэзия подвержена агрессивному воздействию извне, если только она не из чистого золота, – а в массе своей она всегда из тех же, что и остальная цивилизация, расхожих, удобных для штамповки материалов вроде алюминия, а то и умеющей разлагаться, чтоб не засорять окружающей среды, пластмассы. Мы это видим.

В такую заигравшуюся, раздрызганную культурную эпоху, когда сделалось слишком много слов (как раз растерянность перед их чрезмерным обилием и отразил не бесследно прошедший постмодернизм, смешавший в один ком и уравнявший, в духе времени, всё и вся: гения и графомана, великий роман и газетную вырезку), – у поэзии единственный выход: вернуться к первородству. К лаконическому слову, к чистой поэзии, оставив ораторские фигуры речи брутальной эстраде, чувствительное самовыражение провинциальным барышням, а педалированную, как у ресторанного тапера, «музыку» – завсегдатаем Малого зала ЦДЛ. Это ее последний шанс.

Именно так пишет Салимон. Как бы с нуля. Как если б русская поэзия возникала прямо сейчас. Из того языка, которым мы все пользуемся, но не догадывались, что он – стихи. В этом обращении к поэтически скупому, отсекшему лишнее, но обеспеченному подлинным впечатлением и чувством высказыванию он не одинок. Отказ от многословия в пользу предельной ясности, почти осязаемости переживания привлекает ныне – при всем различии форм – многих стихотворцев, и это приметно всякому, кто внимательно следит за происходящим в нашем поэтическом хозяйстве. Но он начал раньше и пошел дальше.

Его прикидывающиеся «картинками» (за которые их порой и принимают те, кто туговат на поэтическое ухо) стихи по сути – маленькие притчи, сама концовка которых и та сплошь и рядом остается за пределами текста, но тем острей осознается, достраиваемая мысленно.

Он пишет их с минимумом артефактов, литературного декора и вообще литературы в верленовском смысле слова – разом перебрасывая мостик от мгновенного наблюдения, мелькнувшего чувства, давших импульс творению, – к метафизической метафоре. Мостик без украшений, без классических бронзовых фонарей и лужковской подсветки; если примениться к собственной поэтике Салимона, то это, пожалуй, простой дощатый мостик без перил, вроде тех, что перебрасывают через ручеек в сельской местности. С берега зримой жизни – на брег внутренне зримой.

Все утро поет за окошком пила.

Поет, и поет, и поет.

И можно подумать, что жизнь не прошла,

а только идет и идет.

И люди живут, невзирая на то

что умерли сто лет назад,

выходит, накинув на плечи пальто,

отец покурить в райский сад.

У этой мнимо отрывочной, наблюдательной, умной (не столько бегущей от назойливой цивилизации в сельскую, да хоть подмосковную, глушь, сколько облюбовавшей там удобную точку обзора) поэтики есть, конечно, предшественники. Я думаю, она ведет свою линию от Тютчева, Фета, от позднего Пушкина. А в более близком прошлом (и в более «городской» версии) – от позднего Ходасевича.

Линия прерывистая. И выход ее на поверхность всегда несвоевремен – потому и значителен. Она появляется всякий раз в противоход отчетливым и бесстыдным заботам века. И вопреки ожиданиям той «актуальной» поэзии, что наивно стремится поспеть за ним, угадывая его желания.

Сочиняя, вот уже без малого двадцать лет назад, манифест к первому номеру «Ариона», мне кажется, я нашел довольно верное определение действительной цели поэзии: «соединение человека с жизнью». Но это соединение всякий раз происходит новым способом, и чем переусложненней жизнь, тем проще. Например, вот так:

В ближайшем будущем грачи

вернутся, и скворцы вернутся,

потерянные мной ключи

в кармане пиджака найдутся.

Ключами этими легко

открыть смогу я дверь любую,

пока нет в доме никого, –

сперва одну, потом другую.

Стихи Владимира Салимона доказывают возможность поэзии. Быть может – единственную сейчас возможность поэзии.

«Интерпоэзия», 2012, № 1

Слово о Пьецухе. Выступление на творческом вечере писателя

В одном из своих издевательских текстов, – а они у него, положа руку на сердце, все издевательские, – сочинитель Вячеслав Алексеевич Пьецух, придираясь к Пушкину, высказался в том смысле, что будущий камер-юнкер в «Евгении Онегине» под видом стихов подсовывает нам самую что ни на есть прозу.

Будучи здесь представителем задетого цеха, я вынужден вступиться и дать клеветнику симметричный ответ по типу «сам в очках и в шляпе». И поинтересоваться: а что под видом прозы подсовывает нам сам уважаемый сочинитель? И не залезает ли то и дело на соседний приусадебный участок?

Ну вот хотя бы. Известно всякому, что один из очевидных признаков хорошего поэта – крайняя узнаваемость стиха. Достаточно пары строчек Гомера, или Мандельштама, или, не побоюсь этого слова, Уитмена, чтобы автора распознать.

Разумеется, хорошо узнаваема и всякая настоящая проза, но для этого все ж надо прочесть хотя бы страничку, а лучше две-три. За исключением тех нечистых на руку авторов, которые откровенно косят глазом на соседнюю поэтическую грядку. Ну как Гоголь или, поближе к нашему времени, Катаев времен мовизма.

И что же мы имеем у нашего автора? Достаточно из любой его книжки вырвать клочок бумаги, годящийся, чтоб свернуть цигарку, и пробежать глазами, прежде чем пустить в дело, как поневоле закричишь: ба! да это ж Пьецух!

Но это вторичный признак. А вот и первичный.

Проза, так уж повелось, всегда о чем-то повествует. То есть, читая, мы о чем-то узнаем: ну, про войну 1812 года или про внутренние мучения неврастеника, порешившего старушку.

А с чем мы встречаемся, тратя время на чтение так называемого Пьецуха? Какие-то бессмысленные анекдотцы, байки, а последнее время до того распустился, что и анекдотцев нет – так, переливает из пустого в порожнее по поводу всего, что есть на Руси святого. Прямо как какой-нибудь, простите за выражение, поэт. И что мы имеем в сухом остатке? Вот именно – ничего, кроме лирического героя.

Облик этого героя очевиден. Во-первых, пьет – и, похоже, не какие-нибудь там мартини и курвазье, а самую обыкновенную водку. Во-вторых, злословит. В третьих, чересчур начитан, что читателям обидно, – не все в университетах обучались.

И примиряет с вышеназванным писателем и его героем лишь одно. Всякое настоящее искусство отличается от ненастоящего тем, что происходит от любви. То есть ненастоящее – тоже от любви, но – к деньгам. Герой Пьецуха вряд ли их так уж любит – тогда залудил бы, скорее, дамский детектив. Нет, этот любит, наоборот, самые неподходящие вещи. Россию. Русскую словесность. Несчастных русских людей. И еще – тех, кто, как и он сам, прочел слишком много книг и вечно о чем-то думает.

Вот почему вопреки замыслу этот его лирический герой вышел крайне привлекательным. И хочется сесть с ним и распить бутылочку. Или, в крайнем случае, долго и в охотку потолковать – даже если говорит только он один, а ты читаешь, читаешь, читаешь…

Овальный зал Библиотеки иностранной литературы, 2014

На ходулях между проводами

Сказать, что стихи Сергея Золотарева суггестивны – это еще почти ничего не сказать. Суггестивной поэзии, с легкой руки наивно воспринятого позднего Мандельштама, пруд пруди. И вся она, за редким исключением, никуда не годится. Стихи, собранные в «Книге жалоб и предложений» (М.: Воймега, 2015), – то самое редкое исключение.

Да, это суггестивная поэзия. Она почти неразложима на фрагменты, поодиночке часто не имеющие внятного смысла и формально скрепленные лишь грамматической конструкцией (на деле, конечно, более основательной субстанцией, о чем чуть дальше). Смысл обретает лишь стихотворение целиком:

Ты видишь то, что выхвачено фарами

из темноты, пустой осенней тарою

стоящее в забытой богом местности

в полнейшей неизвестности.

Тогда как содержанье настоящего

давно забито в крашеные ящики,

хранящие надежной упаковкою

молчание неловкое.

У Осипа Эмильевича, от поминания которого нам никуда не деться, развелась нынче тьма подражателей. Это внешне эффектная, привлекательная для воспроизводства поэтика, но очень трудная на деле. Неудивительно, что она мало кому дается. В большинстве подобных опусов образное содержимое так и остается в своей грамматической оболочке бессвязным красивым мусором, и гремит там, как попкорн в бумажном стаканчике. Потому что на самом деле суггестивные стихи скрепляет и делает единым целым не грамматика, а чрезвычайной пронзительности чувство – это благодаря ему поэтические смыслы внутри такого стихотворения не вырастают один из другого, по принципу притяжения либо отталкивания, а рождаются сразу скопом – примерно так, как Господь разом сотворил мир. И смыслом стихотворения оказывается именно само это чувство плюс некое вполне телесное ощущение жизни, которые невозможно вербализовать, пересказать – разве что выразить другой столь же расплывчатой чередой метафор.

Вот и в приведенной небольшой вещи (выбранной не в последнюю очередь за краткость) возникает некий не столько внешний, сколько внутренний пейзаж человеческого бытия, но на фоне вполне угадываемого реального пейзажа и даже намеченной драматической мизансцены. Формально оно могло бы проходить по разделу философской пейзажной лирики.

Вообще, по большей части стихи Золотарева по жанру и правда философская пейзажная лирика. Разве что пейзаж нередко не природный, а городской, как например в его не маленькой, но на удивление состоявшейся поэме «Город», в эту книгу не вошедшей – она печаталась в «Арионе» (2013, № 4). Тот факт, что в этом пейзаже изредка мелькают человеческие фигурки – «обходчики на путях», спешащие «обстучать колеса», «греки с чужими усами», какой-то «…старик, выбирающий невод / лишь для того, чтобы выудить “неуд”», а то и вовсе «архитектор Шухов», – не делает его населенней, подобно тому как крошечная фигурка крестьянина с осликом в углу громадного китайского свитка не отменяет пейзажной сути жанра «горы и воды». Это на редкость безлюдные стихи. Их населяет и оживляет лишь сам автор: его доведенное до предельной меры чувство и пронзительное зрение.

О характере, остроте и парадоксальности пейзажного зрения и чувствования этого поэта (хотя, как было сказано, не о высказывании в целом: «пейзаж» здесь лишь материал для воплощения внутренних событий души) дают представление и выколупленные из стихов кусочки:

…Божий страх, словно в стойло скотину,

загоняет деревья в стволы.

(«В темноте разбрелась по участку…»)

В один присест подкачивает птица

спустившуюся ночь. И купол неба тверд,

как камера мяча, покуда ей свистится,

и воздух не протерт.

(«В один присест подкачивает птица…»)

Как лес сплавляли, так сплавляют воду

по мутной и мелеющей реке.

(«Из всей воды я выбираю “Вереск”…»)

В реке вода не заживает долго.

Порезы от гребных винтов и килей

останутся – с наложенными швами…

(«В реке вода не заживает долго…»)

Ночь обернута во вьюгу,

словно в снежную синюгу.

(«Ночь обернута во вьюгу…»)

Он, кстати, любит такие не вполне обиходные, редкостные или просто «специальные» словечки: синюга, лутц, флип (оба из фигурного катания), алектор (церковнославянский петух, залетевший с греческого), очин (полость в стержне птичьего пера) и временами ими немножко злоупотребляет. Но порой обходится и заурядными современными реалиями:

Поэтому ли, нет, но наши губы снова

сажают поцелуй на двусторонний скотч…

(«В один присест подкачивает птица…»)

Воздух у него ходит между проводами и вышками ЛЭП «на ходулях», несчастливая женщина носит под сердцем свое бедное дитя «девять месяцев, как траур», а «Переход от осени к зиме / должен быть подземным переходом…».

Впрочем, не все стихи пейзажны и суггестивны. Есть совершенно прозрачные по смыслу исключения. Вот как эта милая лирическая миниатюра:

Почему в твоем маленьком сердце

моего нет посольства?

Ну хотя бы торгпредства

или попросту – места под солнцем?

А в моем государстве

день и ночь у посольства республики с маленьким сердцем

раскрываются дверцы, гудят иноверцы,

подают на двойное гражданство.

И все ж в большинстве они куда сложней и в устройстве, и в восприятии – хотя, казалось бы, о том же самом:

И пока я ждал тебя, на город

опустился поднятый когда-то

ворот

приближающейся даты.

За какой-то месяц ожиданья

гениальный архитектор Шухов

дебаркадер выстроил

из слухов.

Наигравшись в камеры слеженья,

голуби себе свернули шеи.

И часы на Киевском вокзале

циферблат до крови расчесали.

Стихи Сергея Золотарева, за которыми я давно слежу и которых знаю куда больше, чем собрано в этой книжке, демонстрируют очевидное и яркое дарование. Что дальше? Поэтика эта не только трудная, но и коварная. Занятно, что лет двадцать назад, когда повсеместным поветрием стало подражание Бродскому, о нем кричали все кому не лень. Потом оно потихоньку сошло, оставшись разве отдельными вспышками, вроде свиного гриппа. Зато без всякой шумихи и возмущенных возгласов, хотя не менее повально, расплодился тот самый «штамм Мандельштама» – безответственная «суггестия», захватывающее производство парадоксальных, эффектных, перетекающих, но ни в чем не укорененных образов, что-то вроде словесной гидропоники. Болезни этой подвержено немало новых стихотворцев, притом что многие из них – с даром, с чувством слова, с тонким мышлением. Золотарев ею тоже переболел, но от рецидивов не застрахован. Лучшие стихи всегда пишутся на краю – и бездны, и трясины. Золотарев ходит по краю.

Он много, трудно и упорно работает. Нередко увязает в словах, к чему этот тип поэтического мышления вообще склоняет, – даже и О. Э., признаем честно, не без греха. Но в эту книгу выбрано правда лучшее, состоявшееся, и даже не все, что могло бы. Впрочем, и читать такие стихи лучше небольшими порциями, а не толстыми томами. Это поздний, но действительно выношенный книжный дебют (об упомянутом на задней обложке самопальном полуюношеском сборничке пятнадцатилетней давности не стоит вспоминать). Поэт – налицо.

Ну и капелька дегтя напоследок. Не знаю, кто его придумал, сам ли автор, издатель ли, но название никак не подходит книге – ни по смыслу, ни по образу поэтического мышления автора. Так, игрушечный «постмодернизм» на потребу публике. А книга-то – настоящая.

«Арион», 2016, № 2

По эту сторону стихов

Излюбленное ленивыми филологами деление литературных текстов на стихи и прозу очень удобно по причине очевидности. Вот только мало о чем говорит.

Принципиален иной водораздел: поэзия и проза. Тут, правда, не так легко расклеить этикетки. Но по сути лишь он имеет смысл. Потому что стихи сами по себе никому не интересны – интересна поэзия.

Другое дело, что поэзия обычно порождает стих. (А не наоборот: именно это заблуждение – источник тьмы литературно бессмысленных стихов, заполоняющих не только альбомы дилетантов, но и журналы, и книги.) Это привычная, природная форма ее существования.

Однако поэзия может и не воплощаться в стихах, довольствоваться «прозаической» оболочкой. Всего наглядней мы с этим сталкиваемся в поэтической прозе.

Чудесный образчик последней – «Золотая блесна» Игоря Шкляревского с подзаголовком: «Книга радостей и утешений», напечатанная в январской книжке «Знамени» за прошлый год[20].

В основе сюжета (или, вернее, «квазисюжета», как это обычно и бывает в поэзии) лежит описание излюбленной Шкляревским северной рыбалки, заменившей ему с течением лет детскую и отроческую рыбалку на Днепре и Соже. Та и другая, обе эти рыбалки и сопровождающие их образы, разделенные полувеком и расстоянием в тысячу километров, перемежающиеся и перетекающие одна в другую, и составляют предметную основу книги.

Семга бьет по блесне! Бьет как дверной пружиной в проходной кроватного завода, где в юности я ненавидел стены…

Она лежит на отмели, хватая воздух жабрами, бессильная сверкающая рыба идеальной формы. Все самолеты – эпигоны семги!..

На мгновение я засыпаю и вижу бельевую веревку, протянутую над заливом. На ней висят рубахи брата и моя, заштопанные на локтях, висит наш могилевский двор…

В глазах текла река, и только поплавок был отрешенной точкой, где я встречал и провожал одновременно каждое мгновение…

Концом удилища здесь я дотягивался до Гомера!..

Без малого два десятилетия назад, представляя Игоря Шкляревского на вручении ему Царскосельской премии в актовом зале того самого Лицея, я определил основной жанр его поэтического творчества как «философскую пейзажную лирику». То же могу сказать и об этой его прозе, которая по сути своей – поэзия:

Бывает, прилетит с туманом что-то щемящее, невыразимое, только душа на вздохе всхлипывает, как расстегнувшийся баян, свисающий с плеча слепого баяниста…

Пережидая зной, я засыпал в тени под ивой. Во сне я чувствовал, что на мое колено села бабочка, и улыбался, это запах скошенного клевера перелетал ко мне через реку…

Ночью прямо за дверью – небо…

Пусть она не всегда пейзажная, но неизменно – лирика, содержанием которой, по определению, становится не предмет изображения, а сам способ видения. Ну, например, юного самого себя, когда он (я) повстречал на деревянном мосту «девочку в нарядных белых гетрах с нотной папкой» и «шел ей навстречу», «ненавидя полное ведро картошки – в одной руке, и десять литров керосина – в другой», – и тут-то, вспышкой, через запятую, глазами автора-взрослого: «но если бы не эти тяжести, я улетел бы в небо».

Вообще-то говоря, о самой рыбалке, хоть язей и головлей на могилевском Днепре, хоть семги на кольской Умбе, вы узна́ете не много. Зато узна́ете другое:

Звук трубы уже проходит сквозь меня, и как в детстве, пронзительно и безутешно я понимаю, что мне предстоит умереть, исчезнуть навсегда, а я не согласен и у меня нет утешения… –

это доносится лосиный рев, «напоминающий протяжные гудки старинных пароходов».

Или вот:

Нет одежды удобнее ватника. Он ничего не весит, в нем тепло, легко… он – вещь почти одушевленная, поэтому местоимение «он» кажется мне уместным, к тому же наши пиджаки, рубахи, висящие на стуле, запечатляют наши настроения… Бывает, рукава висят, как у подранка, встаешь, превозмогая сон, и поправляешь их, чтобы летали!..

Иногда эта лирика прерывается вставною притчей:

Сначала это был какой-то рынок. Я долго выбирался из толпы, уже не видя ни капусты, ни огурцов. Мои ноги цеплялись за ноги людей, я шел в бесконечной толпе, продирался сквозь плотную массу стариков и старух на улицах и в переулках и вырвался из города, но и там было столько людей, что иные сидели на ветках. Какой-то юноша мочился на глазах своей любимой. Я спросил у старухи:

– Почему здесь так много людей?

– Здесь еще ничего.

– А дальше?

– Ты что, с неба свалился? – рассвирепела старуха. – Куда нам деваться, никто ведь не умирает.

– Как не умирает?

– А иди ты…

Под кустом валялась смятая газета. Я поднял ее и прочел заголовок: «Ужас бессмертия».

И возвращается почти что моностихом:

Звук буквой «у» летает в темноте…

Помимо первичных поэтических признаков налицо вторичные. Тот, например, что эти семьдесят журнальных страниц лично я читал полтора месяца. Так читают книгу стихотворений – по стихотворению, по два… Да автор и сам это знает, и объясняет непонятливым: «эта книга – для прерывистого чтения».

Жанр поэтической прозы труден из-за своей двуликости и удается нечасто. Зато при удаче не просто доставляет изысканное удовольствие читателю, но и способен оказать влияние на обе литературные ветви, и поэтическую, и прозаическую.

Кстати, построенные на совсем ином культурном и житейском материале «Ни дня без строчки» Олеши – также по большей части поэзия, и вероятно, именно они подсказали катаевский мовизм, который и сам не вовсе проза. Это вам не «стихи и проза», тут все переплетено и связано.

Повторюсь: обращение в стиховую форму для поэзии естественно. И поэтическую прозу иногда так и подмывает вернуть в ее природное состояние. В книге Шкляревского множество ритмически выстроенных, разве что не зарифмованных строк. Но я не об этом. Возьмем две (кстати, ритмизованные) фразы: «На мокрых валунах блестит Луна, небесный холод колет прямо в мозг. Споласкиваю задубевшую клеенку», – и запишем по-другому:

На мокрых валунах

блестит Луна,

небесный холод колет прямо в мозг.

Споласкиваю

задубевшую клеенку.

Не правда ли, не только пятистрочностью, но самой образной системой немного похоже на японскую танка?

Или вот такой фрагмент: «…видения не номеруют. На облаках не ставят номера. И эта книга начинается с любой страницы, где открываешь, там она и начинается». И попробуем иначе:

видения не номеруют

на облаках не ставят номера

и эта книга начинается с любой страницы

где открываешь

там она и начинается

Написанное стало стихами. Потому что уже было – поэзией.

Только не надо эту книгу читать как прозу.

«Арион», 2017, № 3

Поэт женского рода. Вступительное слово на вечере Веры Павловой в МХАТе

Вера Павлова один из нескольких поэтов нашего времени, которые определяют облик современной русской поэзии.

Присутствие в поэтическом пространстве мужчин и женщин на равных – явление, вообще говоря, сравнительно новое.

В девятнадцатом веке поэты-женщины – вызывающие удивление уникумы (Каролина Павлова, Евдокия Ростопчина). В начале двадцатого века их уже довольно много: не только Цветаева и Ахматова, но и Мирра Лохвицкая и Аделаида Герцык, и София Парнок, и Мария Шкапская – я специально назвал поэтов весьма разного уровня. Но они по-прежнему редкость, обращающая на себя внимание. Что бывало им и на пользу – я не уверен, что Анна Андреевна столь же уверенно включалась бы в списки великих поэтов века, будь она просто мужчиной. И через полвека, в «поэтические» шестидесятые, мало что изменилось. Пара значительных имен: Белла Ахмадулина. Ну, Новелла Матвеева. Для тех, кто следит за поэзией поглубже, – Ксения Некрасова. Замечательные поэты, затесавшиеся среди мужчин.

Все резко изменилось примерно с девяностых. С тех пор – и, я думаю, навсегда – женщины не дополняют нашу поэзию, даже не заполняют ее. Они, на равных с мужчинами, ее формируют: прокладывают и утверждают в ней новые пути, определяют ее планку.

И Вера Павлова явилась одной из первых в их числе. И самых ярких.

Место поэта в поэзии определяется местом его стихов. Их художественной состоятельностью и своеобразием.

Стихи Веры Павловой стопроцентно узнаваемы.

Знаете, несколько лет назад на Урале была предпринята попытка анонимной поэтической антологии. Затея, скажем так, простодушная. Дело в том, что стихи настоящего поэта всегда узнаваемы, их в большинстве случаев можно публиковать без имени. А если стихи безлики, то и цена им невелика. И что кому может дать антология таких посредственных стихотворений?

Не знаю, приняла ли участие в той антологии Вера Павлова, – они тогда всех приглашали, – но если по отзывчивости и дала стихи, то вряд ли кого ввела своим авторством в заблуждение. Разве что сознательно сымитировала чью-то чужую манеру – один мой знакомый поэт именно так посмеялся над составителями.

Узнаваемость – необходимый, но отнюдь не достаточный признак поэта. Вряд ли кто усомнится в узнаваемости творений Алексея Крученыха, но и навряд ли кому придет в голову их читать за пределами академического или другого подобного интереса.

Стихи Веры Павловой не только узнаваемы. Они художественно совершенны. Совершенна уже сама их поэтическая форма.

Внешне это небольшие, иногда и совсем короткие, лирические высказывания, избавленные от лишних слов. Подобный облик стихов сейчас уже привычен, так довольно многие пишут. Но в начале девяностых, когда с ними вышла на публику Вера Павлова, и тем более в конце 80-х, когда она вырабатывала свою поэтику, был несомненным новшеством.

Вообще-то эта тенденция к сокращению и уплотнению лирического произведения в нашей поэзии – достаточно давняя. Со времен Тютчева и Фета уж точно. Хотя отдельные – и блистательные – миниатюры мы находим и у Пушкина, и у Баратынского. Но на фоне куда более протяженных пьес, а не как определяющая поэтику форма.

В двадцатом веке поэтическая краткость стала более распространенным явлением, хотя процесс шел не по прямой: в советское время всякий уважающий себя пиит считал необходимым написать поэму. Расцвет лаконичной формы пришелся на девяностые и двухтысячные. И тут Вера Павлова опять же была одним из пионеров.

Напомню: стихотворение Веры Павловой обычно невелико по размеру, чаще всего восемь строк, бывает и меньше. Дело, однако, не в том, что стихотворение кратко, а в том, что в этой краткости уместилось.

Емкость стихов Павловой поразительным образом достигается в самых простых словах. Ни головокружительных метафор, ни особых лексических игр, которыми она если и баловалась порой, то скорее в ранний период.

Я ограничен в цитировании: сегодня тут много Вериных стихотворений прозвучит, но вовсе без цитат не обойтись.

Письма на соседнюю подушку

не доходят: то ли почтальоны

их впотьмах читают почтальоншам

на ушко, и почтальонши, плача,

к почтальонам льнут под одеялом,

то ли адресат уснул так крепко,

что рожка почтового не слышит,

то ли просто адрес изменился.

Я выбрал это стихотворение почти наугад. Восемь строк, как сказано. Но в них развернулась едва ли не маленькая двойная повесть – и с главной героиней, и с героем, и с местом действия, и с побочными действующими лицами и их судьбой.

А вот совсем уж экономно:

гром картавит

ветер шепелявит

дождь сюсюкает

я говорю чисто

В четырех коротких строках запечатлен обступающий мир. И еще – автор: очевидно, что мир этот запечатлен женщиной. Причем женщиной, помнящей себя девочкой, ребенком.

Павлова честно воплотила свое артистическое кредо:

хорошие стихи уместятся в один выдох…

Вера Павлова пишет о многом. О жизни и смерти, о родителях, о своем ощущении стран, где довелось побывать и жить, о детстве, о поэзии как таковой. Но главное, что с первых стихов определяет ее поэзию, – тема женщины.

Мир Веры Павловой – нарочито женский мир. И отнюдь не только тогда, когда лирической героине доводится (по ее же словам):

…расстегнуться на все пуговки…

Вот женщина в мире Веры Павловой:

Иду по канату.

Для равновесья –

двое детей на руках.

А вот вроде бы так, пейзажная зарисовочка, но очевидная не меньше:

самый первый снег

нетронутое утро

боюсь наследить

«Боюсь наследить» – это слова женщины, только что прибравшей наш мир.

Поэзию Веры Павловой, разумеется, причисляют к гендерной. Ну да: в смысле подчеркивающей род (почему-то, правда, под ним, как правило, понимают только женский). Ну а женским полом у нас, как известно, – что в жизни, что в поэзии – заведует феминизм. И без экскурса в эту тему, видно, не обойтись – не потому, что Павлова имеет к феминизму отношение, а потому, что ее поэзия расхожему феминизму противоположна.

Ну да. Не только поэтический, но и мир вообще веками пребывал несправедливо однополюсным и однополым: это мужской мир. Вот только когда об этом заговорили и закричали – в основном, по понятным причинам, женщины, – девять десятых из них и громче всех кричали и кричат, по сути эту однополюсность признавая и узаконивая. Ибо кричат, требуя допустить их в этот однополюсный мир, дать возможность едва ли не стать мужчиной: перенять его образ мыслей, его образ жизни и социальную роль.

Примерно то же мы частенько видим и в так называемой женской поэзии. От чистосердечного упрека мужчине в том, что он – мужчина, до стихов, написанных от мужского имени. Понять последнее я мог бы у поэтесс, биологически ощущающих себя, так сказать, иного пола, но поветрие куда шире. (Занятно, кстати, что мне не доводилось даже у заблудившихся в своем поле стихотворцев-мужчин встречать лирические стихи с глагольными формами «любила», «страдала» и т. п.) Представить себе лирическое стихотворение Веры Павловой в мужском роде – невозможно.

Потому что истинный мир – двупол. И сделать его на деле таким – а значит, справедливым – можно только максимально выразив и утвердив в нем женское начало: со всеми его непохожестью, не равенством, но равноценностью мужскому. А во многих сторонах жизни и превосходством.

Именно это делает в своих стихах Вера Павлова.

Ее лирическая героиня это именно человек женского рода. И если бы это было не устное выступление, а эссе, я бы так и озаглавил мои заметки о творчестве Веры Павловой: «Поэт женского рода».

Я вовсе не сбрасываю со счетов других женщин-поэтов, ведущих ту же линию, их немало. Просто в этом оркестре у Павловой – сольная партия.

В русской поэзии у Веры Павловой была единственная очевидная предшественница – Мария Шкапская. Тоже писавшая о многом и разном, но запомнившаяся в первую очередь тем, что явила миру стыдливо умалчиваемую до того биологическую природу женщины – с вынашиванием детей, родами, вскармливанием да просто месячной болезнью. И в 20-е годы ее упрекали примерно в том же: в физиологичности ее стихов.

Да, Вера Павлова не стесняется телесности. От смелого образа:

В любовном бутерброде

женщина – хлеб, –

(хотя тут, кстати, не обошлось без метафизики) – до простого озорства:

Людная летняя улица.

Юбка небесной красы.

Ветер интересуется,

есть ли под ней трусы.

Женский мир, по Павловой, это в первую очередь мир любви. Душевной и телесной. Где «низ», одухотворен не меньше, чем «верх». По той простой причине, что тело и душа – не оболочка и сущность человека, а его целое. Собственно, самую точную формулировку своего понимания женщины она дала названием своей первой поэтической книги: «Небесное животное» (1997), где эпатирующее «животное» на деле однокоренное живущему, живому. И не противоречит небесному. С античной откровенностью.

Это бесстрашное единение двух сторон человеческой сущности, совершаемое силой любви, и есть тот переворот, который произвела и продолжает производить Вера Павлова в нашей поэзии – начиная с первой ее, замеченной и ставшей знаменитой публикации в газете «Столица» зимой 1994 года.

Бывают ли у Павловой провалы вкуса? Да. Я знаю их. Но это не совсем авторские, это, скорее, редакторские огрехи.

Потому что когда символ веры поэта – предельная искренность, обнаженность:

Обнажена, и руки-ноги настежь –

ну что еще с себя я не сняла?.. –

декларирует она в раннем стихотворении, из первой книги; когда поэт ведет свою поэзию по грани – он неизбежно время от времени переступает эту зыбкую грань. Тут от лишнего должен уберечь редактор. Ради массы блистательных и безупречных удач.

Я хочу закончить на свойственной Вере Павловой жизнеутверждающей ноте.

Один из самых жизнеутверждающих жанров поэзии, как ни парадоксально, – автоэпитафия. По той простой причине, что когда поэт ее пишет – он, безусловно, жив и стихи у него пишутся. У Павловой целая россыпь таких. Вот та, которая, мне кажется, всего точней характеризует ее поэзию:

Лежит здесь Павлова В. А. –

не проходите мимо! –

незаживающе жива,

права непоправимо.

2020

Эти обрусевшие японцы. Предисловие к книге Михаила Бару «Из акварели в гравюру»[21]

Единственное предназначение поэзии – соединить человека с жизнью. Коротенькие, переполненные любовью ко всему, чего коснется взгляд, стихи Михаила Бару еще как соединяют.

Любовь вообще более трудное чувство, чем, скажем, гнев или сарказм. Отторгнуть мир куда проще, чем уметь принять со всей его неразберихой и спорящими друг с дружкой подробностями вздорного бытия.

Мир Михаила Бару не столь обширен, зато пристально прочувствован и обжит. Он соразмерен человеку и населен тысячами пронзительно запечатленных примет жизни: от вцепившегося в ветер дерева до забытой в доме куклы, от птичьих следов рыбака на льду до ухмыляющихся окон рюмочной и шевельнувшего занавеску вздоха любимой. Он принят с любовью не слепой, но зрячей, умеющей и взгрустнуть, и посмеяться.

Формально стихи Бару это лирические миниатюры. В четыре, пять, две, одну, редко немногим больше строчек. Но в подавляющем своем большинстве – трехстишья. А раз так, неизбежно возникает слово «хайку».

Хайку – величайшее творение японской да и мировой поэзии. Сгущенные до трех строк, в оригинале до семнадцати слогов, картинки мира, вмещающие и пейзаж, и остро схваченные черты житейской ситуации, и чувственное осмысление того и другого, выводящее далеко за их пределы.

За три с лишним века в жанре хайку японскими поэтами созданы бессмертные шедевры. Их творения и сам этот жанр высокой поэзии и сегодня продолжают жить. Но еще он открыл дверцу в пространство словесного творчества множеству хотя и не поэтов, но вдохновенных любителей и энтузиастов. Краткая, достаточно простая и внятная форма позволяет пусть и не наделенному специальным поэтическим даром, но обостренно чувствующему окружающий мир и неравнодушному к слову человеку вложить это свое мироощущение в заветные три строки.

На всех материках, на множестве языков сотни миллионов людей сочиняют стихи. И примерно с середины ХХ века изрядная часть этих стихотворцев сочиняет именно хайку.

Иные из них строго следят за соблюдением формальных правил хайку, начиная с ритмического устройства строк: пять – семь – пять слогов. Другие ими пренебрегают, ограничиваясь лишь объемом в три строки и способом зрения, обнажающего мир. Но все они совершают свой шажок в эстетическом освоении бытия, что делает и их, и его богаче. А время от времени из-под их пера выходят и подлинно ценные художественные произведения.

Но пишут хайку и профессиональные поэты, в том числе и в России. Иные обращаются к ним время от времени, некоторые целиком погружены в этот жанр. К последним принадлежит – и едва ли не самый яркий из них – автор этой книги, поэт Михаил Бару.

Поэты в узком смысле слова всегда пристрастно следят за происходившем и происходящем в окружающей иноязычной поэзии, но никогда не переносят его на свою почву прямиком. Будь то оды, или элегии, или басни, или сонеты – они не продолжают опыты Пиндара, или Овидия и даже Томаса Грея, или Эзопа с Лафонтеном, или Петрарки с Шекспиром – они развивают свою национальную поэзию, в нашем случае русскую. То же и с хайку.

Из мириада «хайку», «танка» и прочих японесок стихи Михаила Бару выделяются не только тем, что хороши, но и своей полной, безнадежной обруселостью. Собственно, потому они и хороши.

Генеалогия этих маленьких творений восходит не только, да и не столько к классическим образчикам Басё и Иссы, но и ко всему нашему отечественному литературному хозяйству, да хоть к «деревенской прозе» – особенно если понимать ее широко, например, с охотничьих баек Ивана Тургенева. Или к «городской» метафорической краткой прозе Олеши и позднего Катаева.

Ну да, это чудесные японские трех- и пятистишья подсказали сугубое внимание к природе и к детали, тонкость чувствования, придали отваги уложить поэтическое высказывание буквально в несколько строк. Но и хватит, можно забыть о системе слогов и прочих условностях, можно шутить, когда взбредет, с «сезонным» словом, можно населить безлюдную заморскую форму отечественными обитателями: японскими очками не скроешь русской физиономии и уж тем более того, на что через эти очки глядишь…

Вот и получилась чудесная русская поэзия. Умная, ироничная, наблюдательная, добрая, лукавая. Крайне необходимая измученному постмодернизмом организму нашей словесности.

Взявшему в руки эту книгу советую читать ее медленно. Отхлебывать мелкими глотками, как горячий чай с липовым настоем, а лучше с доброй порцией рябиновки. И вам непременно полегчает.

2021

Проза поэта. Выступление в Доме Ростовых

Строго говоря, прозы не поэтов не бывает. Практически любой настоящий прозаик в юности начинал со стихов, без этого не обойтись: это такая инициация словом. А иные и всю жизнь их пописывали. В этом смысле вся проза и есть проза поэтов. Проза несостоявшихся поэтов.

Если кого-то смутил эпитет, может почитать стихи молодого Льва Толстого или совсем уж юного Гоголя.

А случаев большой прозы больших поэтов в русской словесности я знаю два с половиной: Пушкин, Лермонтов и половинка – Бунин. Половинка, потому что, хотя и очень люблю стихи Ивана Алексеевича, размах и роль его открытий в прозе не сопоставимы со сделанным в стихах.

Ну а все остальные прозаические опыты состоявшихся поэтов – это либо не совсем состоявшаяся проза, либо, пусть и состоявшаяся, но не совсем проза.

Дело в том, что по способу восприятия и отображения бытия прозаик и поэт – занятия едва ли не противоположные. Если фигурально, то поэт пропускает мир через себя, а прозаик – себя через мир.

Вопреки расхожему мнению о вольностях «поэтического воображения», это проза позволяет авторской мысли отлетать куда свободней – сочинять, моделировать, воображать себя то идиотом князем Мышкиным, то Соней Мармеладовой, а то и вовсе Карамазовым-старшим. Поэзия же прикована к реальному «я», как каторжник к ядру: поэт может написать только то, что реально разглядел, ощутил и пережил – во внешнем мире и в самом себе.

Чтоб было понятней. Флобер, как он сам признавался, работая над романом, чувствовал себя госпожой Бовари. Настолько, что, описывая смерть героини, испытал вместе с ней симптомы отравления. Будь он поэтом, наоборот, сама Эмма оказалась бы Флобером. Быть может, и сочиняла бы стихи подобно доктору Живаго.

Сменить одно зрение на другое почти так же трудно, как переменить пол. Хотя последнее нынче вроде бы запросто делают. Но я не понял, способен ли бык, перелицованный в корову, давать молоко. Поэт в прозе молоко дает либо жидкое, либо наоборот – сгущенку.

Все это относится к «настоящей», «прозаической», повествовательной прозе. Однако немало замечательных поэтов писали и пишут совсем другую прозу. Условно прозу. Прозу поэта.

Она только кажется прозой, но основана на поэтическом, а не прозаическом зрении. В сущности, это продолжение, ипостась стихов. В ней нельзя, как в настоящей прозе, пожить – она не образует нового, искусственно созданного пространства. Но меняет само зрение читающего, «позволяет увидеть вещи такими, какими были они однажды, когда на них глядели с любовью», – если воспользоваться словам Поля Валери, хотя и сказанными о живописи.

Проза эта имеет иную образную систему, по-другому и ритмически, и композиционно устроена. Она и пишется иначе.

«Переписываю ее [рукопись] в четвертый раз, и очень хотелось бы еще и еще вплоть до седьмого, – и долго рассказывать, но метод писания прозы у поэта всегда поэтический, то есть стремление к абсолюту каждого слова…» – объясняла Цветаева причину задержки рукописи в письме Вадиму Рудневу, редактору парижских «Современных записок».

Повторюсь: это не вполне проза. Но сказанное не значит, что она случайная и лишняя в литературе. Просто это не основное блюдо. Это десерт. Оставивший самые яркие краски в нашей культуре, в словесности. Почитайте хотя бы прозу Мандельштама.

Да она и собственно прозе частенько задает новую тональность, открывает глаза. Не надо далеко ходить – весь поздний великолепный Катаев, его мовизм. Если только он не был именно что прозой поэта, поскольку тот всю жизнь писал стихи, хотя и не на том уровне, что прозу.

2023

Горстка слов. О книге Юлия Хоменко «Небо в перьях»[22]

На холмистом поле русской поэзии, что протянулось от многословной барочности до скудного минимализма, почти вплотную к тому краю, за которым начинается просто молчание, вот уже четверть века присутствует Юлий Хоменко.

Стихи его не слишком широко известны. И не только потому, что поэтов нынешних вообще мало кто знает. Творения его еще и невелики по размеру, проще говоря, обычно коротки. И произнесены, запечатлены негромким, хотя внятным голосом. Такие не прокричишь и не пропоешь с эстрады. Да он и выступает крайне редко. Публикует одну-две подборки в год, а раз лет в пять-семь выпускает тонкую книжечку.

Но ценители, причем из разных локаций поэтического спектра, их знают.

Часто это мимолетная, точно схваченная картинка, за которой, однако, выпрастывается уже другая, метафизическая. Ну к примеру, та, что дала название всей книге:

небо в перьях

у ангелов

весенняя линька

Но это может быть и крошечный обрывок драматического монолога, легко восстанавливаемый мысленно до самодостаточных размеров:

то что мы не общаемся

в нашем конкретном случае означает

что кого-то из нас уже нет на свете

и кажется

я догадываюсь кого

а ты?

Вещица озаглавлена «Другу», так что все обстоятельства пьесы налицо.

А порою и просто реплика, почти что mot, как называли в XIX веке остроумную и точную фразочку, – но обретающая эстетический, а значит, художественный смысл за счет безупречного словесного устройства:

ушел

не выдержав собственных нравоучений

из Ясной Поляны

Толстой

Не к чему скрывать, эта скупая часть поэтического ландшафта привлекает меня сейчас больше той, где возводятся целые стихотворные кварталы и даже многоэтажные поэмы – хотя и такие постройки могут быть удачными, вот только мне давненько не попадались.

Такое предпочтение, пожалуй, можно объяснить.

Стихи не только запечатлевают время, но и зависят от него. Как сказал бы автор, чьи бронзовые истуканы не так давно украшали каждую площадь, «жить во времени и быть свободным от времени нельзя».

А облик времени в глазах, как и в жизни, большинства обычных, да и необычных, людей вот уж лет полтораста определяет по преимуществу технический прогресс.

Только если первые лет сто из этого срока главной приметой перемен было ускорение движения – от паровоза, через автомобиль к аэроплану (а еще раньше пароход, вот и Баратынский уплыл от нас на пироскафе, прихватив заодно медлительный старый век), то последние полстолетия любимым продуктом и гордостью цивилизации стал бешеный темп производства и доставки информации, бьющей из всех щелей, как из пожарной трубы. Ее не перекричать. Единственным, что еще можно расслышать в этом сбивчивом многоголосии, оказываются – паузы. Ими и предстают произнесенные тихим голосом короткие стихи.

Кстати, я не одинок в такой оценке. В последнем своем арионовском эссе (2018, № 4), размышляя о поэзии в эпоху «зашкаливающего уровня информационного “шума”», Евгений Абдуллаев называет единственным достойным ответом – тишину: «Мы живем во время, когда именно поэтическая речь, с ее уходом в тишину, почти в немоту, оказывается наиболее адекватной формой высказывания времени о самом себе».

И не только формой высказывания, но и способом уцелеть, не захлебнуться в потоках информации, хлещущей с экранов компов и смартфонов. Остановиться и побыть человеком.

Писать такие стихи трудно, трудней, чем петь заливистым голосом, который сам поддерживает стихотворение на лету. Малый объем, чтоб стать высказыванием, требует насыщенного и кропотливого устройства. Собственно, это даже не высказывание, а отсылающий к нему поэтический жест. И он должен быть безупречно точным.

Такие стихи почти ничего не рассказывают, да вокруг и так слишком уж много болтовни, а показывают. Причем столь яркую и необычную картинку, что она, в случае удачи, меняет само зрение читающего.

Именно к подобным поэтическим жестам тяготеет Юлий Хоменко. Возможно, его внимание к паузам и точным нотам обусловлено мирской профессией: музыкой. Потому что уже лет тридцать Хоменко преподает вокал в консерваториях Вены, последние двадцать – в Венском университете музыки и искусств, крупнейшем в Австрии. Неудивительно, что в стихах то и дело являются музыканты, особенно любимые Бетховен и Шуберт:

некогда служивший

поводырем глухому Бетховену

антикварный рояль

Или:

дом где родился Шуберт

дом где он умер

словно прошел взрослея

от одного к другому

стариться не пришлось

Да и просто музыка. В посвященном ей маленьком цикле у него пианист «ловит клавиши голыми руками» – виртуозный портрет виртуозной музыки!

Ну а все остальное, свободное от музыкальных занятий, время сочинитель, похоже, просто шатается по Вене, задрав голову, – столько в его стихах верхушек деревьев, крыш и облаков. Вот и в том, что дало название книжке. Или вот в этом, где он со своим любимцем на короткой руке:

поймал было облако

а покормить нечем

отпустил

плывет дальше

слегка удивленно

Кстати, и все названия его последних книг так или иначе смотрят вверх: «Воздушные шары» (2003), «Восьмое небо» (2011), «Облако на ладони» (2017), ну и нынешняя. Такое уж зрение.

В стихах Хоменко немало трехстиший. Заприметив которые, а заодно и пятистишия, разве ленивый тут же не закричит: «Хокку! хайку! танка!» Думаю все ж, ни то ни другое. Но от разговора о вошедшей в моду японской форме, видимо, не уйти.

Форма и правда изумительная. Не только своей антологией классических шедевров, но и открываемыми возможностями художественного высказывания. Недаром в старой Японии овладеть ею мечтало множество людей – обучением коих, между прочим, и зарабатывал на жизнь Басё. Краткость и очерченная форма позволяют передать свое эстетическое впечатление порой и не вполне искушенному в поэзии сочинителю.

Хайку пишут по всему миру миллионы людей. Усердно следуя традиционным правилам, скрупулезно следя за чередованием слогов по схеме 5–7–5 или отчасти пренебрегая каноном. Пишут на разных языках, в том числе и по-русски. И есть удачи.

Но влияние этих великих японских жанров на поэзию, по крайности русскую, не ограничивается возникновением отечественных «хайдзинов», как они себя именуют. Еще в Серебряном веке, с появлением первых переводов на русский язык, сделанных Вяч. Ивановым и Брюсовым, они подсказали стихотворцам возможность столь запредельно лаконичного, но полноценного способа выражения, включающего и зрительный образ, и психологическую ситуацию, и пространство понимания. Особенно востребованной форма поэтической миниатюры сделалась, пожалуй, с последней трети прошлого века (кстати, как раз появились и многочисленные переводы Веры Марковой с японского). Краткость оказалось выигрышной чертой в замусоренном стихами мире. Это вовсе не обязательно трехстишия, иногда и шесть, и восемь строк. Но могу предположить, именно у японских мастеров эти стихи переняли смелость поэтического жеста.

Именно такие пишет Юрий Хоменко:

щёлк и остались на фотографии

а время поехало дальше

порожняком

Это совсем не хайку. Кстати, даже и не трехстишие: на деле в нем пять строк. Только две из них, обозначенные пробелами, заполнены той самой тишиной.

Наш сочинитель, как уже сказано, много лет работает и живет в Вене. Но его лирический герой по-прежнему видит ее глазами арбатского москвича:

залитый солнцем

венский бульвар Ландштрассе

солнце оставить

а бульвар заменить на Гоголевский

для полного счастья

И это не воспоминание. Скорее уж Европа – новое впечатление:

серое

в красных кирпичных прожилках

европейское утро

А еще множество стихов навеяно деревенькой на Волге, где автор неизменно проводит всякое лето. Ну, с вынужденным двухлетним перерывом на ковидный карантин:

аист строит гнездо на заброшенной водокачке

даря ее существованию новый смысл взамен погребенного

под развалинами колхоза

Стихи Юлия Хоменко дают удобный материал поговорить о возможностях новой поэтической миниатюры.

При всем лаконизме формы, а значит, и скупости выразительных средств, она удивительным образом позволяет ничуть не хуже более протяженных и привычных стихотворных конструкций охватить любые пласты жизни и высказаться на любые темы.

К примеру, на философские:

не течение времени

а утечка

песочные часы

самые точные часы в мире

Или поразмышлять о собственной жизни, которая, сколько ни живи, держится корнями в детстве:

не допил какао

не доел овсянку

всё так и осталось стыть

где-то в шестидесятых

И о смерти:

запрокинув в небо голову

не издавая ни звука кричу

Витя-а-а-а-а-а

так ему лучше слышно

А то и просто оставить бытовую, подсвеченную человеческим теплом зарисовку:

нашарить тапки и в туалет

сквозь падающие декорации недосмотренного

одноактного сна

Характерная черта этих стихов почти в полном отсутствии метафор. Точнее, метафорой, иносказанием чаще оказывается стихотворение целиком, созданный им и успевший трансформироваться на крошечном пространстве образ:

по утрам

у 2-го подъезда тополь

подкарауливает весну

Кстати, еще привет японцам. Маленькие фрагменты нередко складываются в цепочки, наподобие японских «сцепленных строф», рэнга, позволяя выстроить достаточно широкие, многофигурные размышления-картины. К примеру, приведенная выше картинка с аистом на заброшенной водокачке – это один из восьми фрагментов панорамы, запечатлевшей приволжскую деревню.

Не думаю, что это намеренное стремление Хоменко, но лаконизм его стихов с годами прогрессирует. Он всегда писал немного и немногословно, однако движение к краткости, к минимальной поэтической формуле, жесту нарастает от книги к книге. Когда-то и стихи «Воздушных шаров» казались мне короткими, хотя среди них немало и по четыре, и по пять катренов. Однако чем дальше, тем их меньше. А заодно, вместе с нарастанием лаконизма, все чаще поэт переходит на верлибр, позволяющий уж вовсе освободиться от всяких лишних связок.

Хотя и в нынешней книге встречается силлаботоника:

мне сегодня то же снится

что и сорок лет назад

над панельной башней птицы

струйкой серою летят

и теряются из виду

и проходит много лет

поутру из дома выйду

а над башней серый след

Такие, подобные выдоху, стихи не сочиняют. Они сами родятся из воздуха. И его там на один-два, редко три глотка. Достаточных, чтобы очнуться.

На той стороне поэтического поля, где творит Хоменко, есть и еще голоса. К счастью, они не слипаются в хор, каждый из них по-своему одинок – а в поэзии только одиночки и интересны.

Хоменко из самых интересных и ярких. Ну да, говорящий негромким внятным голосом. А кричать и не надо. Если, конечно, речь о поэзии как искусстве, а не о шоу или поэтическом митинге.

Поводом к нашему разговору стала последняя книжка Юлия Хоменко. Но я бы советовал разыскать и прочитать и три предыдущие. Получите удовольствие.

«Новый мир», 2024, № 1

Интервью

«С точки зрения серьезного читателя»

Вскоре после окончания поэтического фестиваля «Липки-2003» я приехал в редакцию журнала поэзии «Арион», чтобы согласовать с главным редактором этого издания, известным поэтом, критиком и эссеистом Алексеем Алёхиным запись его выступлений по ходу круглого стола «Сетевое будущее русской литературы». Предполагалось, что Алексей Давидович только уточнит свои ответы на затронутые в рамках той дискуссии вопросы об отношении к сетевой литературе, о взаимоотношениях сетевой и офлайновой литературы, а также о возможных дальнейших перспективах развития литературы и поэзии в Сети. Однако вместо этого у нас неожиданно состоялся полуторачасовой разговор о сути и судьбах поэзии, причем не только сетевой. Так возникло это интервью, которое и предлагается вашему вниманию.

Заведующий отделом критики журнала «Сетевая поэзия»

Юрий Ракита

На круглом столе поэтического фестиваля в пансионате «Липки» вокруг сетевой поэзии развернулась бурная дискуссия. Можете ли вы для читателей нашего журнала выразить свое отношение к ней?

Этот вопрос необходимо разделить на два: отношение к сети Интернет, как к одному из мест, где может бытовать поэзия, и отношение к собственно сетевой поэзии как к литературному явлению.

Первый вопрос, как я понимаю, связан с тем, что в искусстве любая форма влияет на содержание?

Безусловно. Форма передачи всегда склонна влиять на восприятие текста, особенно – стихотворного. Стихам не все равно даже на какой бумаге они напечатаны, именно потому оформление и полиграфия журнала «Арион» достаточно изысканны. Прозу можно читать на любой бумаге и чуть ли не в любом виде, хоть в газетном формате: была, например, такая серия «Роман-газета». А вот поэзия любит простор, поля, хороший шрифт, верно выбранный формат: форма тут очень активна.

Знаете, когда появился кинематограф, высказывалась мысль: вот, мы переведем на кинопленку все лучшие спектакли, и театр отомрет. Хороших актеров мало, зачем показывать средних провинциальных, если ведущие режиссеры могут работать с лучшими, а потом тиражировать пленки на весь мир? Оказалось, совсем не так. И театр образуется не только зрительным и звуковым рядом, но и своей атмосферой. И синематограф создал свою, адекватную себе, систему образов, свой мир, совершенно отличный от театрального…

Нечто подобное происходит и со стихами «в телевизоре»: на экране монитора. Ведь не «из вредности» мы в «Арионе» не принимаем поэтические тексты в электронной форме, разве только за редким исключением, по техническим причинам, и только от авторов, которых уже хорошо знаем и не раз печатали. Стихи на экране и выглядят, и воспринимаются иначе, чем на бумаге. Конечно, для первичного просмотра, чтобы отсечь очевидную графоманию, монитор подходит. Но как только нужно всерьез оценить текст, мы все равно вынуждены его распечатать и вчитываться. Причин тут много, и дело не только в привычке. Если говорить не о редакторе, а о «просто» читателе, то даже сама необходимость сидеть перед монитором – то есть на своем рабочем месте – влияет психологически. А тут еще маленький размер экрана: фактически видишь «клочки» стихов, причем случайные, а не расчисленные с умом, как бывает при верстке книги.

Тем не менее вы имеете опыт работы с поэзией, размещенной в Сети.

Я участвовал в некоторых сетевых поэтических конкурсах в качестве члена жюри. И даже находил кое-что интересное для себя, и после печатал стихи в журнале. Но я ведь мысленно их «переводил» в бумагу. А в непосредственном виде, с экрана, оценка смещается. Лучше, по моим наблюдениям, воспринимаются коротенькие, меньше экрана, стихи с заложенным в них каким-то формальным фокусом, с ярко выраженной и, в общем, простенькой мыслью, желательно с парадоксом или шуткой.

То есть для Сети форматны именно короткие стихи: три-четыре четверостишия, не больше?

Лучше – пять-восемь строк. Открыл, глянул, хмыкнул или улыбнулся и пошел дальше. Я допускаю, что со временем на этом пути появится какая-то своя поэтическая школа, и, возможно, она будет по-своему хороша, но никогда не стоит забывать – то, что может быть интересно на экране, может оказаться легковесным на бумаге. Чтение здесь все-таки очень разное.

Пока же все существует в смешении, и хотя кое-какие проблески есть, но серьезная поэзия в Сети чувствует себя неважно. Прежде всего потому, что электронная форма существования ей неудобна.

Технически неудобна или психологически неуютна и непривычна?

Я привык к книге. Допускаю, что в будущем монитор с текстом будет выглядеть, как издание в кожаном переплете, – кладешь на колени, листаешь страницы, делаешь пометки на полях, хотя я лично люблю их делать простым карандашом, а не каким-то там «световым пером».

Вообще, привычку – сиречь традицию – не надо сбрасывать со счетов. Ведь любое искусство в определенном смысле консервативно, ибо опирается на многовековой опыт, а искусство поэзии вообще самое древнее. Так что пока сетевая поэзия – это все-таки некий суррогат. Стихи, размещенные в Сети, относятся к тем, что напечатаны, скажем, в бумажном журнале, как прогноз погоды – к собственно погоде: информируют, но не заменяют…

Тем не менее электронные «тиражи» поэзии в Сети сейчас существенно превышают ее бумажные тиражи в офлайне. Как вы относитесь к массовости этого явления?

Массовость сетевых читателей, разумеется, нельзя не приветствовать, но не стоит и преувеличивать. Во-первых, число их примерно равно числу авторов – так не сами ли себя читают? А во-вторых… На одном только сайте Стихи.ру размещено тридцать семь тысяч авторов[23], и еще несколько тысяч на других подобных сайтах. Очевидно, что никакой поэзии в объеме тридцати семи тысяч поэтов быть не может! Нельзя столько написать, и нельзя прочесть. Любое искусство в принципе иерархично, построено на непрестанном и жестком отборе, а принцип Сети – демократический: эдакая «стена демократии». Поэтому, на мой взгляд, с точки зрения поэзии как искусства существование стихов в Интернете или их отсутствие в нем не имеет вообще никакого значения.

То есть, с вашей точки зрения, поэзия в Сети выполняет какую-то другую культурную функцию?

Да, если рассматривать поэзию как элемент повседневной духовной жизни общества, то наличие этих тысяч значимо и показывает, что поэзия в этой самой духовной жизни народа по-прежнему присутствует, и даже весьма заметно.

Как раз в связи с этим по ходу дискуссии в «Липках» Дмитрий Кузьмин беспокоился, что в Интернете читают совсем не то, что следовало бы, и это способствует дальнейшему ухудшению вкуса читающей и пишущей публики. Мне же кажется, что об этом как раз особо волноваться не стоит. Если кто-то всерьез занимается поэзией и пишет хорошие стихи, то он и будет их писать. И человек, имеющий поэтический вкус, чтением дурных стихов его не испортит. Он просто не станет их читать. А десятки тысяч рядовых интернет-читателей – что ж, они ведь все-таки стихи читают, а не витрины бьют или смотрят по вечерам эти жуткие триллеры. Глядишь, заинтересуются, обратятся и к стихам посерьезней.

То есть, на ваш взгляд, читатели в Сети есть, а поэтов – нет?

В первом я как раз не совсем уверен, а поэты порой и встречаются. Но суть этого феномена мне видится в ином.

Вот существуют в традиционном литературном сообществе так называемые литературные объединения, лито, куда приходят молодые поэты, да и немолодые стихотворцы-любители, – пообщаться, поговорить о поэзии, вынести на суд коллег свои творения. Из этого «питательного бульона», после жестокого отбора и с минимальной количественной отдачей, вышли и сейчас выходят многие серьезные литераторы. В некотором смысле нынешняя сетевая поэзия и есть такое всемирное (за счет широты распространения Интернета) лито русскоязычной поэзии, чьи посетители получают удовольствие как от виртуальных встреч друг с другом, так и от приобщения к поэзии как роду творчества. Они же, по большому счету, и являются читателями собственно сетевой поэзии, которая за редчайшими исключениями не выходит в «бумажную» литературу.

Ну а серьезный читатель в поисках стихов туда не отправится.

Потому что ему там некомфортно (о чем мы говорили выше) или потому что неинтересно?

Видите ли, стихи вообще трудно читать. Не мной сказано, что чтение серьезной литературы – серьезная работа. Стихи же читать вдвойне трудней. И здесь демократичность Сети играет с читателем злую шутку. «Белый шум» массированной графомании заглушает все более или менее ценное. Как известно, избыточность информации равна отсутствию информации. Это как прием в войне противоборствующих разведок: дать утечку слишком большого количества противоречивых сведений – надежный способ верные сведения скрыть. И даже мне, как редактору, не представляется возможным раскопать в этих бесконечных виртуальных завалах рифмованных и нерифмованных текстов что-то стоящее, разве что случайно наткнешься.

Стихов вообще – много. Хороших – мало. И если уж я, читатель, хочу обнаружить что-то стоящее, то предпочитаю, чтобы кто-то сделал за меня хотя бы предварительный отбор. Пусть небезупречно, даже порой и весьма небезупречно, но это делают журналы, составители альманахов, редакторы поэтических книжных серий. Вот там я и стану искать. В крайнем случае – в их электронных версиях. А отправляться самому на эту всемирную поэтическую свалку – увольте.

Что же, на ваш взгляд, следует делать, чтобы как-то исправить эту ситуацию? Какие здесь возможны решения?

Думаю, решения здесь отработаны столетиями литературного процесса: жестокий отсев авторов, создание редакционных коллегий, сетевых альманахов. То есть воспроизведение в Сети того, что уже имеется в «бумажном» мире. Думаю, к тому и придет. Нынешняя же сетевая поэзия предоставляет человеку пишущему широкую возможность «вывесить» свои творения – но читателя только сбивает с толку.

Что ж, позиция сформулирована предельно четко. Но это касается собственно сетевой поэзии. А возможно ли, на ваш взгляд, сейчас или в будущем, какое-либо продуктивное взаимодействие литературы сетевой (виртуальной) и «реальной» (бумажной)?

Пока процесс выглядит односторонне: знак качества на поэтическую продукцию все равно ставят бумажная книга, известный литературный журнал, альманах.

В Сети попадаются хорошие стихи, хотя и нечасто, но я, как профессиональный поэт и литератор, никогда не отдам свои стихи в нынешнюю Сеть до того, как они были напечатаны.

Прежде всего из-за проблем с авторскими правами?

Не только. Поймите: для настоящего поэта это жест отчаяния. Вроде самодельной книжки, предназначенной для раздачи друзьям.

Другое дело, если в Сети появятся высококачественные литературные издания или просто сайты со строгим профессиональным отбором. В них я заинтересован хотя бы как редактор бумажного журнала и просто литератор: это расширило бы возможности знакомства с текущей поэзией. Сейчас же, когда мы взаимодействуем с интернет-проектами, первичный отсев производят их собственные редакторы. Мы уже напечатали в первом номере «Ариона» за этот год подборку произведений авторов сайта Поэзия.ру, подготовленную по материалам, представленным Алексеем Ивантером (и в планах журнала еще несколько публикаций из предложенных им авторов). Сейчас аналогичный опыт мы собираемся повторить с сайтом Стихи.ру, в сотрудничестве с Дмитрием Коломенским.

Алексей Давидович, обсуждая нынешней всплеск читательского интереса к поэзии в Сети, мы все время ссылаемся на «виртуальные стадионы», сравниваем нынешний бум сетевой литературы с прославленным поэтическим бумом шестидесятых. Что можете об этом сказать вы, как человек, заставший и хорошо помнящий оттепель?

Давайте для начала определимся, кто такой «просто» читатель поэзии. Это человек, который любит стихи не потому, что это его профессия или связано с его занятиями. Не студент, не преподаватель, не критик или литератор (хотя могут быть и они), а просто человек, ощущающий потребность хотя бы пару раз в месяц снять с полки или взять со столика у кровати томик стихов и прочесть стихотворение. Неважно чье – Державина, Лермонтова, Пастернака или Тимура Кибирова. Таких настоящих любителей поэзии немного, да их и не может быть много, потому что поэзия – сложный вид искусства, в определенном смысле – элитарный.

Сейчас многие говорят о том, что нынешний вал массового читателя поэзии в Сети почти такой же, как в памятные шестидесятые годы. А я как раз не устаю удивляться не тому, как мало читателей сейчас, а тому, что мы заполняли стадионы – тогда.

Я сам помню, как мы шли сквозь заслоны из конной милиции, и десять тысяч проходило в зал, а еще две тысячи оставались за воротами без билета. И мы все были абсолютно уверены, что идем туда только ради поэзии, ради нее одной. И я тоже так думал.

Конечно, и ради нее тоже. Но в огромной мере это было явлением скорее социальным, или, скажем так, социокультурным. Поэзия в те годы, когда газеты нельзя было читать без слез – гляньте какой-нибудь номер «Правды» шестидесятого года, кошмарное зрелище, – когда радио бубнит про кузькину мать, а телевизор демонстрирует квадратно-гнездовые посевы, – в это время поэзия была почти единственным глотком свободы, а поэтические вечера с их привкусом фронды заменяли собой и газету с телевизором, и политический клуб, и давали упоительное чувство единения. Но в нормальных условиях это все обнаруживается и вне поэзии; она вообще не для того существует, хотя и на это способна.

И все-таки почему фокусом общественного внимания в то время стала именно поэзия?

Потому что поэзия на волне оттепели, на волне конца пятидесятых – начала шестидесятых была самым активным видом искусства, в ней более всего проявлялся дух творческой свободы. Проза проходит цензуру, стихи перед печатью тоже. Но стихи легко распечатать и на машинке, а те, что читаются с эстрады, теоретически тоже цензуровались, но не так тщательно, да и нельзя всего заранее предусмотреть. Нельзя заранее процензуровать вопросы, ответы, интонацию, мимику. Это была отдушина, на тот момент – практически «наше все».

Мне кажется, что теперь от вопроса «почему именно поэзия?» вполне логично перейти и к более фундаментальному вопросу: а что такое вообще поэзия? Возможно, одной темой одного из наших ближайших номеров и станет этот вопрос: «Что такое поэзия?» Ведь, несмотря на то, что до сих пор ведутся жаркие теоретические споры вокруг этого вопроса, в то же время существуют профессионалы, которые утверждают, что «настоящего поэта от графомана отличат по одной строке». Так что же такое поэзия?

Вы имеете в виду, что отличает хорошие стихи от плохих или что отличает стихи от прозы?

И то и другое. Наши читатели, да и многие молодые авторы, часто не задумываются над этим вопросом. Они берут образцы из школьных учебников и думают, что это и есть поэзия. С одной стороны, очевидно, что это по меньшей мере не совсем так, с другой – возникает вечный вопрос о критериях. Где они? И в чем заключаются? И могут ли они вообще быть одинаковы для всех? И в этой связи хотелось бы обсудить ваш прозвучавший в «Липках» тезис о том, что никакой иной позиции, кроме позиции вкуса, в оценке поэзии нет. Согласитесь, в устах профессионала столь высокого ранга это звучит несколько странно и непривычно.

А в искусстве и не может быть никаких объективных критериев. Конечно, если я прочитал какие-то стихи, и вижу, что они слабые, и не хочу их печатать, то могу объяснять автору: здесь у вас размер «подгулял», здесь рифма плоховата, здесь – тавтология… Но прекрасно знаю, что бывают замечательные стихи с хромающим размером, и с весьма условной рифмой, и с тавтологией, да и со множеством иных формальных «огрехов». Кстати, самые трудные для редактора – и страшно расплодившиеся теперь – именно «безгрешные» по форме, порой даже безукоризненные, казалось бы, по слову, но «мертвые» стихи. Что не живые – сразу видишь, но семь раз перечтешь, пока поймешь, в чем штука, чего не хватает. Ведь качество стихов определяется не отсутствием недостатков, а присутствием достоинств.

Когда меня спрашивают, как я отличаю хорошие стихи от плохих, я говорю: так же, как вы отличаете на улице хорошенькую девушку от дурнушки. Заметьте: не красивую от некрасивой, так как красота – это все же некий стандарт, а именно хорошенькую от не очень. В нас заложен эстетический критерий прекрасного. Критерий очень интуитивный, мгновенный и интегральный, позволяющий учитывать сразу массу факторов, минуя детали. (Кстати, видимо, достаточно надежный, раз именно им в первую очередь руководствуются при важнейшем жизненном выборе – своей пары.) Вот только поэтический редактор должен, если продлить пример, отличать именно вообще хорошеньких от вообще дурнушек, а не выделять лишь тех, кто в его личном вкусе, – скажем, полных блондинок…

Как видите, критерий весьма субъективный, но иного нет. И все истинно большие репутации в искусстве – лишь итог огромного числа субъективных мнений. Поэта Пушкина считают гениальным миллионы людей, и хотя девять десятых из них – по причинам, далеким от литературных, по инерции, но дополненные оставшимися десятью процентами, они составляют необходимую сумму мнений.

Лев Толстой в свое время заметил, что мнение дилетантов разнообразно, а мнения профессионалов сходятся. Сходятся, я бы добавил, «кустами» – не к одному центру притяжения, а к нескольким – так как есть приверженцы разных направлений и стилей, но «внутри» них мнения концентрируются достаточно кучно. Бывает, не знающий правил автор принесет одну и ту же подборку сразу в два или три журнала. И я даже поражаюсь, как часто при этом редакции, придерживающиеся весьма далеких эстетических взглядов, выбирают тем не менее для публикации одни и те же стихи. Думаю, это говорит о том, что за субъективностью стоит и какая-то объективность: объективная внутренняя реальность, объективные свойства поэзии. Конечно, никто не может претендовать на непогрешимость, ошибки у всех случаются. Но их не так уж много у настоящих профессионалов – тех, кто не лишен определенного Божьего дара и всю жизнь оттачивает свое искусство отличать гармонию от дисгармонии.

А не может быть так, что профессионал просто научается определять степень сходства предъявляемых текстов с некоторыми заранее известными «хорошими» образцами – и не более того?

Конечно, таких редакторов хватает, но это как раз признак непрофессионализма. Настоящий знаток ценит именно красоту новизны и сразу примечает следы вторичности. Кстати, подавляющее большинство стихов в Сети как раз вторичны, даже если тиражируют «авангард». Что и свидетельствует об их любительском характере.

Мы говорим сейчас о форме или о содержании? Ведь новизна скорее относится к форме.

В искусстве все переплетено. Человек пишет стихи сразу. Стихи не пишутся так, что сначала в голове у поэта есть содержание, а потом уже в результате некоторой работы появляется форма. Так писались только политагитки для советских газет. Поэтому я бы не говорил о «новизне формы» или «новизне содержания». Когда я говорю о новизне в поэзии, для меня, прежде всего, важна новизна взгляда. Потому что, как мне представляется, люди вообще ищут в искусстве именно некой модели миросозерцания, которая помогла бы им ощутить стройную картину мира, куда уложилось бы все: повседневная жизнь, существование в обществе, картины природы, любовь, сны, книги… То есть в искусстве человек ищет некий гармоничный образ мира.

Нас всегда учили, что это функция не поэзии, а философии.

Философия этим занимается на уровне рассудка, а поэзия – чувства. Кстати, философия и поэзия очень близки. Между прочим, питерский исследователь литературы Сергей Завьялов очень интересно показал, что древнегреческая философия на деле – философская поэзия. Поэзия вообще древнейшее из проявлений человеческого сознания. Самые древние религиозные тексты мы находит внутри поэтических, а не поэтические внутри религиозных. И самые древние философские тексты обнаруживаем внутри поэтических, а не поэтические внутри философских.

Это, безусловно, так, если трактовать поэзию расширительно, в самом общем смысле – как Поэзию с большой буквы. Но давайте вернемся ко второй стороне вопроса, к конкретике. Чем поэзия отличается от прозы?

Приятно слышать правильно поставленный вопрос, а то стиховеды, облегчая себе жизнь, всегда спрашивают: «чем отличается стих от прозы» – хотя истинный водораздел, по моему мнению, именно между поэзией и прозой, а не стихами и прозой. Путаница не случайна, потому что стих – наиболее естественная форма существования поэзии, что связано с дискретной, «ритмической» природой образного мышления. Хотя и бывают стихотворения в прозе (Бодлер, Тургенев, ваш покорный слуга).

Человеческое мышление двояко. С одной стороны, мы мыслим понятиями (это особенное свойство человека), которые воплощаются в словах. Когда мы говорим «биссектриса», то это понятие. С другой, мы мыслим образами. Ту же самую биссектрису вы можете представить без всяких слов. В реальности образы переходят в понятия, а понятия в образы. Проза передает, по преимуществу, словесное мышление, а поэзия – это, строго говоря, словесная передача бессловесного – или до-словесного, за-словесного – образа мира. Образное, а значит, и поэтическое, мышление старше понятийного. Думаю, им обладают уже высшие животные. У них нет слов, но есть образы. Образ неба, образ бездны. «Открылась бездна звезд полна…» – это абсолютная поэзия.

То есть получается, что у того же Ломоносова – трактат «О пользе стекла» – это не поэзия, а поэтический пересказ некоторого прозаического содержания?

Деление, о которым мы говорим, не абсолютно. В художественной прозе всегда много поэзии. А в поэзии есть и прозаическая составляющая, «квазисодержание», хотя дело не в нем. Тот же «Граф Нулин» – дело не в сюжете, которого там и нету, а в той чувственной картине, которую поэма передает. А «Василий Теркин», хотя написан стихами, скорее проза (на мой взгляд неплохая). Конечно, «О пользе стекла» писалось изначально не с поэтическим заданием, но Ломоносов – великий поэт, поэтому кроме содержательной части, прозаической, там присутствует и серьезный поэтический слой.

Алексей Давидович, сегодня мы не обсуждали вопросы, связанные с современными течениями литературной и поэтической жизни, но все-таки напоследок хотелось бы услышать ваш комментарий по поводу так называемой новой буржуазности в поэзии, о которой также много говорилось в «Липках».

В идее «буржуазной поэзии» есть вещи, которые мне близки. Поэзия и должна быть буржуазной, если понимать буржуа не как мещанина, а как слой людей, которые обладают достатком, свободным временем и в то же время – образованием и культурой. Не смущает же, что чуть ли не до конца XIX века вся профессиональная поэзия была дворянской! Буржуазность для меня интересна еще и тем, что в свое время поэзия «взбунтовалась», ушла из салонов, пошла в кабаки. Это было революционно – для того времени. Но сейчас я не люблю стихи по кабакам, стилизованным под подвал или «бойлерную». Мне больше нравятся уютные залы, хорошие кресла, опрятно и со вкусом одетые люди. Если хотите, сейчас именно это революционно, поскольку противостоит набившему оскомину хрестоматийному образу «богемно-расхристанного» поэта. Впрочем, это уже тема для совсем другого разговора.

2003

«Поэзия – это любовь в широком смысле слова». Беседу вела Елена Луценко

…Что такое «современная поэзия»? Все стихи, которые написаны? Или те, что напечатаны? Думаю, крупнее: это – совокупность реальных поэтических величин – поэтов. Причем совсем не на равных. В морском уставе есть фраза: «Скорость движения эскадры определяется движением самого тихоходного судна». В поэзии ровно наоборот. Движение поэзии определяется самым лучшим, самым «быстрым», условно говоря, поэтом. Бывает период, когда почти все поэты топчутся на месте, но появляется – взять, предположим, советскую поэзию шестидесятых – начала семидесятых годов – Бродский, – и поэзия как целое совершает громадный рывок…

Алексей Алёхин (отрывок из беседы, не вошедший в интервью)

Алексей Давидович, номер журнала «Вопросы литературы», для которого мы готовим это интервью, откроет 2012 год. Ровно век тому назад Гумилев и Городецкий заявили о новом поэтическом мировоззрении, противопоставив себя так называемым неоромантикам – символистам и футуристам. Так к 1912 году уже сформировались основные течения первой трети XX столетия. Однако, по слову Сергея Сергеевича Аверинцева, был один общий знаменатель, под которым существовала вся культурная и общественная реальность предреволюционной России – некое «утопическое умонастроение», выраженное приставкой «сверх». Маяковский неспроста называл себя «крикогубым Заратустрой». Брюсов ратовал за восприятие стиха как полурелигиозного культа. И наконец, вера в сверхъязык сформировала ощущение некой лексической утопии. С этого момента прошло ровно столетие…

Как известно, история движется циклически. Поэтому я хотела бы начать наш разговор о современной поэзии двумя вопросами: существует ли сходство между ситуацией начала этого и начала минувшего века и есть ли какой-либо общий знаменатель для поэзии постперестроечного времени и поэзии сегодняшней?

Давайте начнем с того, что к тому, что писали Гумилев с Городецким и к декларациям вообще слишком серьезно относиться не стоит. Ходасевич уже достаточно посмеялся над этим. Декларация либо свидетельствует о самоощущении, нередко ошибочном или преувеличенном, либо это рекламный ход. Думаю, обилие деклараций того времени, начиная с символистов, носило характер как раз своего рода рекламной кампании или, помягче, самоутверждения. Собственно говоря, тут мы имеем дело с переходом от предыдущего этапа к модернизму, который изначально произошел не в России, а во Франции, и ярче всего проявился в живописи – в рождении и утверждении импрессионизма. Поначалу новых художников здорово проглядели, а потом спохватились. Причем почти сразу то же случилось вторично, уже с постимпрессионистами – ярче всего пример Ван Гога, который при жизни продал всего одну картину. Это ведь особенно наглядно на примере живописи, потому что она тесно связана с торговлей. Там признание-непризнание очень легко определять: если картины покупаются, значит, они признаны. И вот, дважды попав впросак, филистер, как его называл Энгельс, или «фармацевт», как именовал его Ходасевич, страшно испугался, что упустит что-то новое. И стало возможным использовать этот страх для рекламы новых художественных проектов: главное – не скромничать и делать упор на гениальность. Ничего удивительного, что это было подхвачено в поэзии, но и не только – на театре, к примеру, то же самое происходило. Поэтому, выйдя на сцену с какой-то новой стилистикой, языком, было важно тут же объявить, что мы «сверх», мы гении – именно в расчете, что те самые широкие филистерские и фармацевтические массы признают раньше времени – как когда-то признали с опозданием (и по тем же причинам: чтоб не выбиться из общего ряда). Весь двадцатый век прошел на эксплуатации этого приема.

Но это бы не беда: в конце концов, всякая новая эстетика затруднительна для восприятия, и, если нашелся способ привлечь к ней внимание, чего ж плохого. Беда в том, что за кучкой новых творцов последовала толпа уже чистых коммерсантов, почуявших, что таким образом свой или чужой «художественный продукт» легко продать, в том числе и самым натуральным образом – за деньги. И это стало повальным бедствием. Я уверен, что западноевропейская культура, к которой мы принадлежим, переживает чудовищный кризис – наряду с кризисом государственным, социальным, философским. То, о чем Шпенглер говорил, похоже, хотя и с опозданием, наступило. В области культуры этот кризис проявился в том, что индустрия масскульта поглощает буквально все, стирая все признаки индивидуальности, что личной, что национальной. Это та же самая глобализация, которая возможна только при массовом производстве. Причем особый ее интерес приметно склоняется в сторону формальной и особенно «авангардной» продукции, удачно сочетающей возможность поэксплуатировать эффект «новизны» и легкость тиражирования, поскольку основана не столько на мастерстве, сколько на приеме.

Поэзия находится в этом смысле в несколько лучшем положении, чем другие виды искусства, хотя бы потому, что почти не покупается, а значит, и не продается. Но и наживаемый таким образом «символический капитал», как это довольно откровенно обозначил один из кураторов современного «актуального искусства», не следует вовсе сбрасывать со счетов. Сегодня можно очень приблизительно определить три ветви: та самая «актуальная» поэзия, бесконечно имитирующая новизну; непритязательная поэзия для «широких» (относительно) масс, вроде Всеволода Емелина или Веры Полозковой; и наконец, существующая, как всегда вопреки всему и как всегда тонкая, веточка собственно поэзии – поэзия как искусство.

И все-таки, несмотря на чудовищный разрыв в восприятии культуры, начала двух веков – похожи, скажем, в своем ощущении новизны?

Сегодняшняя ситуация и схожа с началом прошлого века, и не похожа на нее. Несходство заключается в том, что главным обновляющим явлением той поры была радикальная индивидуализация поэтического мировосприятия, внешне проявившаяся в гораздо более вольном – даже своевольном – обращении с формой, а еще поверхностней – в приеме. Тогда это был новый прием, неожиданный, сработавший. За ним стояло реальное обновление поэтического зрения. И символизм, и акмеизм, и футуризм. Если оставить в стороне нынешнюю эксплуатацию приемов столетней давности, выдаваемых за новшество (эдакая попытка «перманентной революции» в искусстве), следует признать, что революция на самом деле свершилась, и поэзия (да и все искусства) давно живет в новых обстоятельствах и изъясняется на новом языке. И развивается в них и в нем. Предыдущий подобный слом случился, видимо, в эпоху Возрождения – и открыл пространство развития на несколько столетий. Так что в ближнем будущем у нас скорее «Высокое Возрождение» (я имею в виду: как цель), чем скорая новая революция. В этом разница.

В чем сходство? Вот я прочел последнюю статью Игоря Шайтанова в «Вопросах литературы»[24], в самом начале которой он говорит, что новый поэтический век наконец начался. Думаю, не так, и ситуация отчасти похожа на то, что происходило в начале двадцатого века. Он ведь также начался не совсем по календарю: если отсчитывать от «старших» символистов, то еще в 1890-е, а если от футуристов и акмеистов, оказавших наибольшее воздействие на всю последующую поэзию, то в 1910-х. Нынешний этап русской поэзии, я об этом еще скажу, тоже начался в девяностые, только двадцатого века, и у меня есть ощущение, что вместе с ним этот век пока еще в поэзии длится, а чего-то специфически нового для двадцать первого в ней пока не появилось. И в подтверждение приведу как раз высказывание Шайтанова в той же статье, с которым я солидаризуюсь: о том, что он не знает поэтических имен моложе пятидесяти лет. Только уточню, снизив возрастную планку: я-то знаю и, условно говоря, сорокалетних, и чуть моложе. Но вот имен до тридцати и впрямь не знаю. То есть реальных новых поэтических величин – речь, разумеется, не о каких-то сверхъестественных талантах, которые непременно войдут в пантеон русской поэзии, но о стихотворцах, вносящих в нее действительно новую и неустранимую краску, ну, как например покойный Борис Рыжий, которого я вовсе не склонен преувеличивать, – за весь этот период после 2000-го не объявилось. То есть все действительно, так или иначе, присутствующие сейчас в поэзии авторы – от Чухонцева до Амелина, от Гандлевского до Тонконогова – сформировались еще в двадцатом веке.

О какой же «смене столетий» можно говорить? Да я и вообще думаю, что такое деление «по векам» уж очень искусственно. Я уже сказал, что на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в искусстве сменился не век, а целая эпоха, и ждать таких же глобальных сломов при каждой цифре с двумя нулями на конце по меньшей мере опрометчиво. Мне кажется, реальнее мерить этапы развития отрезками поменьше и привязанными не к годам и датам, а к событиям и ситуации в жизни искусства. Нынешний период в нашей поэзии, мне думается, начался в девяностые, когда – по причинам не литературного, а социокультурного характера – слились три искусственно разделенные до того ее ветви: та, что вопреки цензурным препонам все же существовала в рамках официозной советской, та, что не печаталась и бытовала в андеграунде, и та, которая существовала за рубежом. Они чудесным образом дополнили и восполнили друг друга, создав совершенно новую атмосферу, в которой и сами расцвели, и дали возможность сформироваться тому самому новому поколению «сорокалетних-тридцатилетних». Этап этот, по моим ощущениям, продолжается – вот и ответ на ваш второй вопрос.

Только не надо думать, что продолжение некоего этапа означает остановку движения: открылся новый путь, он еще не пройден, но движение налицо. В поэзии это означает, прежде всего, появление новых стихов и книг – разумеется, ярких стихов и существенных книг. Меняется и сама поэтика в целом – возможно, мы еще поговорим об этом дальше. Причем в новом ракурсе предстают даже самые старшие по возрасту и, казалось бы, устоявшиеся в творческой манере поэты.

Тут не могу не зацепиться за удивившую меня своим появлением в том же самом номере «Вопросов литературы» статью с довольно косноязычным названием «Рассеивание волшебства», посвященную сегодняшнему творчеству Кушнера; по сути это такая расширенная рецензия на его последнюю книгу «Мелом и углём». Статья довольно сумбурная и не слишком доказательная. Чтоб не быть голословным, придется и открыть журнал, и достать книжку с полки… Начав с дежурных восторгов по поводу «прежнего» Кушнера, ближе к концу автор признаёт, что «в целом поэтические достоинства сборника “Мелом и углём” непросто оспорить» и что и в этой книге «поэзия Александра Кушнера остается в итоге сама собой, наиболее концептуальных своих качеств ‹…› не утрачивая», – то есть вопрос имеем ли мы дело с «рассеиванием» волшебства или не рассеиванием, остается открытым. Собственно «критическая» часть, ради которой все и писалось, сосредоточилась в середине текста. И сводится, если не считать ссылок на других критиков кушнеровской поэзии, к снабженному оговоркой на «субъективное ощущение» признанию, что, мол, при чтении этой книги «не можешь отделаться от мысли, что утрачивается необходимый катарсис, оригинальная хлесткость лирического высказывания» и что кушнеровская «интонация начинает “провисать”». Конкретных претензий, если обобщить, я насчитал всего три, и они подкреплены выхваченными из книжки цитатами. Ну а я выхвачу другие.

Обвинение в «рассудочности» и даже «дидактике». Но кто не знает, что Кушнер как раз из тех очень немногих поэтов, кто (на всех этапах своего творчества) не только использует эту, в общем-то, чуждую поэзии материю, но и умеет придать ей поэтический смысл? Вот пример из той же книжки:

Закат Европы. В данном случае

Закат поэзии и прозы:

Они погасли и наскучили,

Они стоят, как паровозы…

Автор статьи приметил, что «ушла из него (из Кушнера. – А. А.) какая-то нотка умело темперированной лирической дерзости». Да? А вот это:

А бабочка стихи Державина читает

И радуется им: «Я – червь, – твердит, – я Бог!» –

кстати, расцитированное еще до выхода книги?

Ну и вообще налицо «тенденция к прозаизации стиха», в котором нет теперь «той мощи, стихового напора, куража». По мне, так есть:

Шуман, Шуберт, Шопен – эти «ша»

Словно кем-то подобраны были

С тайным умыслом, чтобы душа

Наша в детстве, средь скуки и пыли,

Догадалась, что жизнь хороша

И про нас наверху не забыли.

Не думаю, что эти примеры согласуются с утверждением нашего автора об «утрате былой степени конденсации» «волшебства» «в рамках отдельного стихотворения». Дело в ином, и не в поэте, а в читателе. Могу предположить, что автор, по причине весьма юного возраста, с прежним творчеством поэта знакомился по прошедшим двойной и тройной отбор «избранным» (а то и просто доверился стихам, отложившимся в памяти), а в живой, новой книге, сохраняющей, как это и бывает всегда, и вдох, и выдох, и паузы, и следы еще не остывшей работы, – разобраться просто не мог.

Но я не ради этой инвективы заговорил о Кушнере, а чтобы, иллюстрируя раньше сказанное, обратить внимание на изменения в поэзии даже этого, действительно «консервативного», автора. Суть их не столько в «оптике», сколько в поэтической «сверхзадаче» (совсем необязательно осознаваемой самим поэтом). В последние два десятка лет в творчестве его на место акмеистической (а кушнеровская поэзия несомненно продолжает эту линию) «тоске по мировой культуре» явилось отчетливое ощущение включенности в эту культуру – по разным причинам отсутствовавшее в русской поэзии едва ли не с начала девятнадцатого века, когда несколько русских поэтов впервые почувствовали себя частью исторической Европы. И это может быть важным не только для нашего мироощущения как такового, но и для переживания и – даст Бог! – преодоления того кризиса, о котором говорилось в начале беседы.

Допустим, манифестации, сверхзадачи, «тоска по мировой культуре» – все это нынче не в моде. А есть ли в современной поэзии течения?

«Течения» как направления мысли и творческих пристрастий всегда есть, но как только их пытаются оформить в нечто формально-целостное – исследователи, для простоты и удобства, сами ли участники, на основе дружеских связей или общей литературной политики, – сразу возникает тьма вопросов. «Школа гармонической точности» – это течение или просто появление некоторого количества поэтов (Жуковского, Пушкина, Баратынского), которые вырабатывают свой новый язык и уже тем сходны, что он отличается от прежнего? Вообще, меня всякая групповщина очень пугает. Поэты – настолько штучное явление, что, когда они объединяются, всегда происходит странное. Объединяются, как правило, или в целях самозащиты, или ради популяризации своего творчества, и это нормально.

Давайте возьмем концептуалистов. Кого к ним приписывают? Пригов, Кибиров, Рубинштейн, чуть ли не Гандлевского туда же причисляют. Но эти три первых поэта, они что, одинаковую поэтику используют? Кибиров восьмидесятых годов взахлеб писал свои, в сущности, очень романтические стихи. Пригов начинал как иронист – я, кстати, печатал его в «Арионе» именно как ирониста, – но перешел к своего рода искусству действа, разворачиваемого вокруг якобы стихотворения – не стихотворения, конечно, а симулякра, макета стихотворения, да он и сам про это говорил. То есть это вообще не совсем по разделу изящной словесности. А Рубинштейн – это попытка пограничного жанра, то, скорее, прозы, то поэзии с философским осмыслением действительности. Они между собою что – похожи?

Конечно, действующих лиц широкого поля современной поэзии можно сгруппировать по каким-то формальным или другим признакам, по исповедуемым ими творческим целям и т. п. Собственно, этим отчасти и занимается критика, пытаясь осмыслить происходящее. Но это очень большой и отдельный разговор, который окончательно будет завершен, как это всегда бывает, только постфактум – лет через сорок-пятьдесят, и уже не критиками, а литературоведами. А действующий поэт, за исключением откровенных маргиналов, по-моему, сегодня себя ни к чему не причисляет.

А как мыслит ничего не декларирующий, одиноко стоящий современный поэт? Согласны ли вы с утверждением Игоря Шайтанова, высказанным в его последней статье, что в ситуации постпостмодерна, когда поэтика осознается как исключительно лингвистический феномен, происходит, как бы сказал Томас Стернз Элиот, dissociation of genres – полная утрата жанрового мышления? Какие жанры востребованы современной поэзией, если вообще сегодняшняя поэзия – это жанровое явление?

Думаю, что в том или ином виде, часто скрытом, жанры присутствуют. Искусство на самом деле меняется, но гораздо медленнее, чем думают. И устроено по тому же принципу, что и все живое: растет из предшествующего. Ну, как дерево, ветки которого торчат во все стороны, даже навстречу друг дружке, но все растут одна из другой, а в конечном счете из общего ствола. Поэтому когда заявляют, что вот, мол, у нас совершенно новое искусство, и принимаются сбрасывать предшественников с парохода современности, я этому не верю.

В любом состоявшемся стихотворении в скрытом виде присутствует вся трехвековая (а по мне, так и домонгольская) история русской поэзии. И жанры, которые она разрабатывала и которыми пользовалась, тоже, конечно, не списаны со счетов, хотя и востребованы не всегда и не все разом (ну, басня, например, временно отошла разве что михалковым), и присутствуют не совсем в прежнем качестве. Вот, Владимир Козлов с этим очень интересно разбирается, хотя я не во всем с ним согласен, но это и понятно: он утверждает принципы жанрового мышления во времена, когда о них почти позабыли, когда их не видят, и потому вынужденно несколько преувеличивает. Всё же ныне жанры значат не совсем то же самое, что, скажем, в эпоху классицизма, когда все было регламентировано. Они чаще размыты, даже скрещены между собою и служат ориентиром больше для классифицирующих стихи, чем для самих пишущих. Я бы говорил скорее о «жанровой окраске», чем о жанре в чистом виде.

Какие из них сейчас востребованы? Все-таки элегия по-прежнему остается с давних времен, уже который век подряд, одним из важнейших жанров. Я думаю, что из состоявшихся стихов, написанных в самой разной манере, огромное количество – это именно элегии. Чухонцев пишет элегии, Гандлевский элегичен. Кибиров – последнего, на мой взгляд, плодотворного периода (где-то середины девяностых), когда он уже отходил от своих прославивших его постмодернистских игр. Перед тем как он окончательно стал на распутье, у него было немало замечательных чисто элегических стихов, ну хотя бы сонеты к дочке – «Двадцать сонетов к Саше Запоевой».

Эпическая поэзия? Есть. Я вот думаю, что, например, Евгений Карасев – это лиро-эпическая поэзия. Потому что его многочисленные якобы лирические, немножко странноватые по отдельности стихотворения очевидно складываются в своего рода роман – это еще Татьяна Бек в свое время подметила, когда писала о его первой книге. И лучшие вещи Бориса Херсонского, тот же «Семейный архив», – явная эпика.

Ода существует? Существует. Да еще и в скрещении с сатирой, случается, – например, цикл «Милицанер» у Дмитрия Пригова; он очень неровный, но несколько вещей там чудесные. Это такая сатирическая ода, пародия на оду. Ну а ода в чистом виде… Ода сейчас, все ж, имеет другую эмоциональную окраску, она скорее воспоминание об оде, иногда отталкивание от оды. В серьезной поэзии этот жанр присутствует в минимальном количестве, да и получается чаще скучноватым…

Холодным, как у Амелина?

Ну да. Думаю, сегодня жанровое мышление достаточно факультативно. Не будем к тому же забывать, что подлинный поэт не в состоянии написать по заказу, даже и собственному, вообще ни строчки, не то что заранее выбрать жанр. А когда поэтическая мысль падает ему в голову, то это может с равной вероятностью оказаться и элегия на три страницы, и хайку в три строки. Предопределить, даже предвидеть это нельзя – все равно что полюбить на заказ. Ведь любое стихотворение – это частный случай любви к миру, к человечеству – любви в широком смысле слова… Но в возможной палитре жанров, так сказать, гипотетически, присутствует все, до эпической поэмы включительно, хоть я и не думаю, что она сейчас возможна. Разумеется, я говорю о поэзии в узком смысле слова – написать шуточное послание или, к примеру, заказной фельетон для газеты, как это делает Игорь Иртеньев, который, между прочим, четко отделяет эту работу от собственно стихов, в состоянии с той или иной степенью удачи любой квалифицированный стихотворец.

Вы говорите, жанр возникает спонтанно. А темы? Есть определенный тематизм современной поэзии?

Темы, на самом деле, одни и те же.

Вечные?

Помните, о чем Борис Леонидович предлагал поговорить Иосифу Виссарионовичу?

Вы имеете в виду знаменитый телефонный разговор?

Да. «О жизни и смерти». Потому что ни о чем другом поэзия не пишет. Она пишет или о жизни, или о смерти – то есть или о жизни здесь, или о жизни там. Бывают, конечно, расхожие темы. Сто лет назад это были, к примеру, девушки, поющие в церковном хоре (да простит меня Александр Александрович). А сейчас в особой моде бедствия и гадости российской жизни – эдакая поэзия национальной катастрофы, ну, как бывает же «медицина катастроф». Бомжей и убогих старух в стихах больше, чем на улицах. Дело не в том, что в нашей жизни мало мерзостей, а в том, что налицо эксплуатация темы – вроде того, как в некрасовские времена нельзя было строчки написать, не порыдав над народными бедами. Эдакая промышленная разработка трагической и катастрофической темы, как правило, с социальным оттенком. Вот, Фанайлова просто вся из этого состоит, точно у нее не десять, а двадцать пальцев, и все персты вложены в раны, в раны, в раны. Да, жизнь человека трагична – хотя бы по той причине, что мы все умрем. Но нельзя ж по этому поводу бесконечно слезу выжимать. Из всего Кушнера только и помнят две строчки: «Времена не выбирают, / В них живут и умирают», – и напрочь забывают две следующие: «Больше пошлости на свете / Нет, чем клянчить и пенять».

Если брать поэзию, не бегущую за модой, то темы те же – я и ты, я и жизнь, я и смерть… Детство: это ведь такой архетип, живущий в каждом человеке. Нередко проскакивает тема избыточности, засилья вещей. Их правда стало слишком много. Поначалу это кружило голову: мы ведь жили в очень скудном вещном мире. Но скоро оказалось, что обитаем уже чуть ли не в глянцевом журнале, забитом рекламой, и это искусственное разнообразие весьма агрессивно вторгается в нашу жизнь. А поэзия, припомним нобелевскую лекцию Бродского, всегда отстаивает человеческую частность – в том числе и от таких поползновений.

Неоднозначно выскажусь о переполняющих стихи библейских и евангельских образах. Самый распространенный представитель фауны в современной русской поэзии – это ангел, можете мне поверить, как человеку, читающему центнеры стихов. Но эта библейская символика зачастую переосмыслена именно в поэтическом, а не в религиозном плане. Она выполняет роль слов-знаков с расширенным семантическим полем. Ну, вроде того как античная мифологическая лексика в пушкинские времена – аполлоны, венеры, музы… Как вы понимаете, ни Пушкин, ни его сверстники-поэты не были язычниками, но это был привычный и емкий язык выражения многих понятий. Я думаю, что по разным причинам – и это началось не сегодня и не имеет совсем уж прямого отношения к возвращению веры в Бога, хотя имеет к возвращению интереса к христианству в целом – библейские образы оказались чрезвычайно востребованными, и в этом нет ничего удивительного. Библия – книга с огромным количеством символов и аллюзий, причем понятных очень многим, и они вполне органично входят в язык светской современной поэзии.

Все настоящие стихи либо о жизни, либо о смерти… Если так, то снимается ли этим сегодня разграничение между поэзией духовной и поэзией светской?

Что вы имеете в виду под «духовной» поэзией? Бездуховной поэзии не бывает. Бездуховная поэзия – это марш гитлерюгенда:

Дрожат одряхлевшие кости

Земли перед боем святым,

Сомненья и робость отбросьте,

На приступ, и мы победим… –

или что-то в этом роде (между прочим, очень похоже на «Взвейтесь кострами, синие ночи…»), но это вряд ли вообще поэзия. Думаю, что «духовная поэзия» – понятие достаточно выморочное. Одно из определений поэзии: светская молитва. Как вы себе представляете «духовную светскую молитву»?

Существует поэзия светская и поэзия религиозная. Вторую можно найти, например, в Псалтири. Молитвы (и очень поэтичные) и христианские песнопения слагались, насколько я знаю, не один век, и я допускаю, что они могут быть еще пополнены. Но это, мне думается, совсем иной род духовной деятельности – как иконопись ведь не просто живопись. Не надо их путать. Даже когда стихи, казалось бы, напрямую обращены к Создателю – возьмите хотя бы у Чухонцева: «Щади их, ненастье, храни их в жару / и стужу, Творец…» («Две старых сосны обнялись и скрипят…») – это отнюдь не молитва, это просто поэтическая речь. Другое дело, что все наше мышление, мировосприятие так или иначе окрашено христианством (даже у атеистов!), потому что именно оно лежало в основе цивилизации, к которой мы принадлежим. А в случае русского человека это еще и конкретная ветвь христианства – православие. Кстати, я сам лет до сорока был убежденным атеистом, но и тогда говорил, что в культурном отношении принадлежу именно к христианской православной культуре. Это ведь не выбирают, как и родной язык. Но давайте, повторю, не будем путать. Само по себе упоминание того же ангела в стихах не говорит о том, что пишет верующий христианин, как и упоминание черта, что пишет сатанист.

Под поэзией «духовной» сейчас понимают чрезвычайно расплодившийся пласт стихов, пересыпанных церковно-религиозной атрибутикой либо напрямую имитирующих поэзию Библии. Вот пример – Ольга Седакова. Ну не надо переписывать великого псалмопевца Давида посредственными стихами! И не надо думать, что, уснащая свои сочинения лампадами и распятиями, ты приближаешься к Богу. (Это я уже не про Седакову, а например, про Светлану Кекову, у которой, к счастью, есть и множество действительно замечательных вполне светских – хотя и пронизанных христианским чувством – стихов.) Тем, кто пытается писать такие вот «духовные» стихи, я бы сказал так: следуйте примеру Христа, говорите иносказаниями.

Я спросила о поэзии духовной и светской, потому что нахожусь под впечатлением от статьи-эпопеи Ирины Бенционовны Роднянской «Новое свидетельство» в «Новом мире». Как утверждает Роднянская, духовная поэзия таки существует и ее питает «жанровая память видений». В духовных стихах Игоря Меламеда, Елены Шварц, Светланы Кековой на первом плане – миф. Эта поэзия решает вечный гамлетовский вопрос и живет в состоянии «духовной тревоги», если я правильно понимаю Роднянскую. Среди авторов, к которым обращается Роднянская, – Борис Херсонский, один из поэтов, вокруг которых скрестили копья сегодняшние критики. Что, на ваш взгляд, самое интересное в Херсонском? «Феномен его успеха», как утверждает Игорь Шайтанов, встраивая его в тыняновский эволюционный ряд: Северянин – Евтушенко – Херсонский и иронически называя одесской «адаптацией» Бродского? Или его загадочная религиозность, обращенность к житийным сюжетам и спиричуэлсу, и тогда, по слову Роднянской, ряд иной: Кекова, Николаева, Херсонский?

Ну, с Ириной Бенционовной я полемизировать не стану – вы уже видели, что у меня иной взгляд на эти вещи. О Херсонском. Я считал и считаю, что это очень талантливый, хотя и работающий на довольно узком и боковом направлении поэт. У него есть замечательные стихи, причем, на мой взгляд, по большей части совсем не те, которые так нравятся Роднянской. Это такой разворачивающийся вспять портрет времени – а христианскую образность, кстати, не реже, чем иудаистскую, он просто использует в своей работе. Хороших стихов у него достаточно, но беда в том, что пишет-то он чрезвычайно много, и посредственных и даже просто никудышных стихов больше – в разы. А он все это еще и публикует, выкладывает в Сети! В итоге общее впечатление, мягко говоря, странное и с серьезным привкусом дилетантизма. Ну а дальше обстоятельства не столько литературные, сколько литературной жизни: если б его не перехвалили (та же Роднянская), то, возможно, и переругивать не стали бы. Да, ему бы следовало куда строже относиться к своей работе. Но лучшие его стихи все равно не стали от этого хуже.

Настоящий «лирический стих» сегодня в почете? Востребовано ли это – в начале двадцать первого столетия писать о личных чувствах? Еще в 1924 году Шкловский провозгласил: «Мысль в литературном произведении или такой же материал, как произносительная и звуковая сторона морфемы. Или же инородное тело». Каково соотношение мысли и сюжета в современном лирическом стихе?

Как заметил устами одного из своих героев Пруст, поэт в своих стихах должен не мыслить, а, «подобно природе… наводить на размышления». Что же до «лирического стиха»… А он никуда и не девался. Именно лирику в чистом виде писали и пишут Чухонцев, Кушнер, Лиснянская, Гандлевский, Салимон, Вера Павлова… (Не могу удержаться по поводу последней. Я очень смеялся, когда один из авторов «НЛО» назвал ее недавно «откровенно попсовой “постфеминисткой”». Понимаю, что нью-йоркскому слависту, вероятно, не хватает знания русского языка, чтоб распознать эту экзистенциальную лирику – но мог бы почитать и по-английски, ее много переводили, даже книжка вышла в США.)

Итак, лирика на месте. Другое дело, что с «лиризмом» часто путают прямое «выражение чувств». Вообще-то, этим обычно грешат дилетанты: им ведь только бы выговориться. Ну, на очень ранней стадии развития какой-нибудь национальной поэзии, быть может, это еще и сгодится – за счет того, что сама поэтическая форма нова да и слова хорошие подобраны… Но мы-то это давно прошли. У нас уже и Пушкин был, и Фет, и Тютчев. Мне думается, что не только религиозное, о чем я уже сказал, но и любое чувство в современной поэзии должно выражаться опосредованно – не названо, а вызвано. Взять ту же «тоску по мировой культуре» – Мандельштам ее что, декларировал? Да нет, он просто писал: «Я пью за военные астры…»

За прямым «выражением чувств» обычно стоит пресловутое «самовыражение». Это мало кому интересно. Я вам скажу то же, что не раз повторял молодым стихотворцам, ну, на тех же семинарах в Липках: вы сами по себе ни меня и никого другого в ваших стихах не интересуете. Меня интересует пропущенный через вас и вами претворенный мир. Вы должны вызвать звук в читателе, а не жать, как неумелый пианист, педаль рояля, чтоб грохотало, – помнится, Гекельберри Финн говорил про пианино, что оно «набито сковородками».

Другое дело, что на этом обходном пути лирическое чувство частенько и вовсе теряется. Так называемая новая искренность, вся ушедшая в псевдоправдивые детали, тому пример. Классические давыдовские шнурки, которые развязались… Но это просто вопрос таланта. Вот, и пенсне, и ключи в великом семистишии Ходасевича на месте:

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере- что хочешь –

‹…›

Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

Бог не в детали, а в том, что за ней распахивается мир.

Я заметила, что вы, говоря о современной поэзии, в основном приводите примеры поэтов, которые действительно старше пятидесяти, но при этом вы в самом начале нашей беседы сказали, что не совсем согласны с мнением, будто сегодня «моложе пятидесяти имен нет, есть колебания стиля».

Вопрос имени в текущей поэзии едва ли не самый важный, сложный и спорный. Что под ним понимать? Тех, кто уж точно встанет в будущем на «золотую» книжную полку? А мы этого не знаем.

Мы можем предполагать!

Ну да. И запросто ошибиться. Я вас уверяю, что лет сорок назад казалось, например, что Антокольский – ну уж точно. Вы его много читаете? Или – Луговской? Я ведь упомянул двух настоящих поэтов… Да что там – Мартынова собираются забыть… Впрочем, тут еще посмотрим.

По совести сказать, ни про одного из живущих поэтов с абсолютной гарантией сказать, что они и есть золотой запас, – невозможно. Должно пройти время. Но у каждого из нас есть свой заветный список. Вот я и старался упоминать тех, в ком лично я уверен, причем, как я знаю, в этом мнении не одинок – я ведь привожу имена в качестве примеров, так сказать, «свидетелей» своих мыслей, и хочу, чтоб они были возможно убедительны. Естественно, что у поэтов старших поколений для этого больше оснований. Но я знаю и довольно поэтов сорока-тридцати лет, у которых тоже в будущем неплохой шанс. Не стану перечислять всех, назову нескольких: Тонконогов, Амелин – у меня с его стихами непростые отношения, уж больно много в них умственного рукоделия, но тем не менее; Шульпяков, у которого я, правда, предпочитаю короткие вещи; Алексей Дьячков из Тулы; сравнительно недавно получивший известность костромич Владимир Иванов, который сейчас, по совпадению, живет в Иванове (чтобы не утомлять цитатами, посоветую тем, кто кого-то из упомянутых недостаточно знает, обратиться ну хоть на сайт «Журнального зала»). Могу еще имен пять-семь назвать. За каждым из них стоит не просто некий корпус примечательных стихов, но сложившаяся поэтика. А значит – это поэтические имена. В этом смысле стихотворцы моего поколения могут быть более-менее спокойны, а то в девяностые временами казалось, что за нами уже и нет никого, – знаете, помыслить себя «последним поэтом» очень страшно, и не только Баратынскому. А вот до тридцати… тут и правда проблема. Некоторых я знаю. Кто-то написал удачный, яркий цикл, кто-то – несколько действительно хороших стихотворений. И таких я могу назвать два-три десятка. Но это разовые удачи, пока не получающие продолжения.

Одна из причин, мне кажется, в деградации нашей толстожурнальной культуры, потому что именно «толстяки» создают ту самую цеховую атмосферу взыскательного понимания, без которой плохо литературе и тем паче – молодой. И вот тут я совсем не соглашусь с утверждением Шайтанова, что не надо, мол, молодым уповать на журнальную публикацию, а «настоящий дебют» – книга. Ну, про дебютные книги до журнальных публикаций я даже и спорить не хочу: вся история литературы полна будущих классиков, судорожно скупающих по лавкам и предающих огню свои первые незрелые сборники. А теперь даже и этого не сделать: недавно одна умная молодая собеседница призналась мне, как ей своих двух первых сборников стыдно, а их ведь не сожжешь – помимо бумаги, в Интернете висят… В основе своей неверно опасение Шайтанова, что в журнале, дескать, подборку «искорежат», выхватят пару текстов, обезличат. Что значит – «обезличат»? Представят нехарактерными стихами? Но в том-то и дело, что молодой стихотворец только еще ищет свое – характерное. Попробуйте собрать «нехарактерную» подборку из Кушнера, или из Салимона, или из Гандлевского! Или из совсем молодого, но уже свершившегося Маяковского! На деле в пору становления будущий поэт тычется, пробует те, иные пути. Что-то у него получается – вот это что-то, а часто его и правда бывает всего одна-две вещи, – и выхватывает опытный редактор. И печатает. И для молодого стихотворца это знак: тут я чего-то достиг. Но, разумеется, еще не знак, что свое найдено. Не так давно один относительно молодой автор меня спросил: «Меня время от времени печатает «Арион», а еще… (он назвал другой журнал), но подборки – как из двух разных поэтов. Значит ли, что я еще – несостоявшийся поэт?» Умница, он сам догадался. Я и ответил: «да». Но я надеюсь, что он найдет себя. И каким бы он при этом ни оказался, думаю, найдет и публикатора – журналы-то, к счастью, разные. И публикация в любом из них – важный «барьер», заставляющий прыгнуть выше…

Питает ли личная трагедия поэта?

Может – питать, а может – убить. Но если первое, то это все равно преодоленная трагедия: уже фактом рождения искусства. Любое искусство возможно только на ощущении счастья. Как это у Пастернака: поэзия – это «органическая функция счастья». Только не надо путать счастье с самодовольством, с благодушием.

А как же тогда случай Геннадия Русакова?

Секундочку. Он ведь жив и здоров? Быть может, его великая книга его и спасла. Это и был способ преодоления трагедии: не тем, что сидел писал стихи, а тем, что благодаря стихам вышел из личной трагедии к общечеловеческим истинам.

Да, трагедия может оказаться толчком. Поэту необходимы впечатления, и внешние, и внутренние. Это может быть обостренное счастье, как влюбленность Пастернака, подарившая нам «Сестру мою – жизнь». Но может быть и трагедия. Меня в свое время поразило прозрение Ходасевича по поводу Георгия Иванова. Вот, я найду: «Г. Иванов умеет писать стихи. Но поэтом он станет вряд ли. Разве только если случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, вроде большого и настоящего горя, несчастия. Собственно, только этого и надо ему пожелать». Это написано в 1916-м. Увы, «житейская катастрофа» случилась – большевистский переворот, эмиграция. И поэтом Иванов стал.

И все же ни счастливые, ни трагические встряски не обязательны: жизнь и без того и счастлива, и трагична. Чем отличается поэт от обычного человека? Вы наверняка читали или по своему опыту знаете, что человек, вышедший, к примеру, после болезни из дому, видит все в преувеличенно ярких красках. Как раз об этом у Пастернака:

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,

Где даль пугается, где дом упасть боится,

Где воздух синь, как узелок с бельем

У выписавшегося из больницы…

Так же и люди, вернувшиеся с войны, об этом немало написано. Так вот: поэт видит мир двойной яркости просто по природе зрения, всегда – без больницы и без войны…

Мы говорили о случаях, когда личная трагедия становится источником, ну, пружиной творчества. В конечном счете – оборачивается художественной удачей. Но бывает же и обратное – когда трагедия поэтического неуспеха оказывается трагедией жизненной. Я имею в виду случай Ники Турбиной. Недетские стихи девочки-вундеркинда, которые «кончились» с обретением юности. Неверная стратегия публичности, за которую были ответственны взрослые и которая сломала жизнь…

Послушайте, была ли она поэтом? Очень молоденьких, способных к стихосложению сколько угодно. Но поэзия – совсем иное. Почему я категорически против всяких молодежных премий за стихи, и не только школьникам, но и двадцатилетним. Ну какие литературные свершения в этом возрасте? Кстати, в «Арионе» мы стихи поэтов моложе шестнадцати лет вообще не рассматриваем. Поэзия – взрослое дело.

А Пушкин в пятнадцать лет уже написал: «Где наша роза, друзья мои?».

И кучу милой ерунды. Кстати, и стихи пятнадцатилетнего можно напечатать, но когда он сам повзрослеет и поймет, что это за занятие такое. А говорить о человеке, поэт ли он, думаю, в наше время можно не раньше лет двадцати пяти. Поэта делают две вещи: особые взаимоотношения с миром и особые взаимоотношения со словом, причем непременно обе разом. Так вот первые, все же, формируются с возрастом. Конечно, и у очень юного могут быть отдельные замечательные стихи. Но чтобы говорить о поэте, необходимо, чтобы они сложились в некую систему, за которой прочитывается личность. А ранний публичный успех это скорее такой аванс молодому автору, который может и с толку сбить.

Получается, что мы – люди более длительного и замедленного развития, потому что те же Лермонтов, Маяковский, Есенин и многие другие написали свои лучшие тексты, не перешагнув жизненного рубежа в тридцать лет.

А то и в двадцать, да. В этом плане ситуация очень изменилась. Хотя, конечно, завтра появится такой вот юный Маяковский и опровергнет все наши рассуждения. Но это будет исключение, а общая тенденция все равно налицо. Периоды человеческой жизни сместились. Помните, Пушкин писал о себе: «я – старый человек…», а ему тридцать шесть лет. Кто-то жил долго, как Вяземский, к примеру, но все равно в пятьдесят лет – это уже совсем старик. Вот, Фамусову сколько лет? Ведь он уже почти старик, да? А ему всего-то лет сорок пять! Адуев-старший? Ему те же тридцать шесть, если память не изменяет. Хотя, повторяю, исключения и теперь бывают. Вот Максим Амелин, мне кажется, и в двадцать держался как тридцатилетний, если не старше. Может, оттого, что он так восемнадцатый век любит, много им занимается, – ну и перенял?

А современная поэзия театральна?

В каком смысле?

Ей важно выражать себя через звучащее в аудитории слово? Она ориентирована на перформанс? Во времена Северянина и Маяковского рекламой поэту вполне служили скандальные концерты, во времена Евтушенко и Вознесенского – стадионы и эстрада… Как современный поэт привлекает к себе внимание? Популярно ли сейчас выступать? Может, стоило бы возродить жанр «поэзоконцерта»?

Да их и без того тьма. Это как раз облегченный способ поведения в поэзии. И довольно коварный для самого стихотворца. Вот как тот же Ходасеевич писал об Игоре Северянине, которому, по его словам, публичные читки сослужили «плохую службу»: «…одно дело – читать стихи с эстрады, другое – для эстрады писать их». И дальше: «Слишком изучил Северянин, что вызывает аплодисменты, что нет». Статья, между прочим, называется «Обманутые надежды».

Во всех концах Москвы поэтические чтения проходят ежевечерне. Это стало повальной модой. Ну и чего плохого, спросите вы, люди же стихи слушают? Да – но какие? Количество закономерно перешло в качество, но с обратным знаком. Появилась целая индустрия. Вот группа «Культурная инициатива». Да нет, они честные энтузиасты. Хорошее дело – организовывать чтения. Выходит хорошая книга у хорошего автора – нужно послушать. Или интересный поэт, редко в Москве бывающий, приехал – отчего б не устроить вечер. Но это ведь перманентный проект, та же «Культурная инициатива» просто должна проводить хоть пару вечеров в неделю. Значит, вычтя каникулы, восемьдесят, а то и сто в году. И в большинстве участвует не один автор. Выходит чуть ли не полтораста в год, а может, и все двести. Но у нас просто нет такого количества действительно достойных поэтов – не только двухсот, но и ста, причем по всей стране и за ее пределами. Значит, приходит второй сорт, а там и третий. А там и вовсе графоман послушал-послушал, да и тоже на эстраду – а я чем хуже? Да и правда – не хуже… В общем, полная победа колхозного строя, который, как учил нас товарищ Сталин, победил, когда в колхозы повалил середняк. Я, конечно, утрирую немножко, да и цифры приблизительные, но суть ясна: критерии размыты, а в искусстве это смерть.

А какие поэты сегодня собирают аудиторию?

А это что – показатель?

Это уже иной вопрос.

Какую аудиторию?

Ясно, что совсем не инженерно-техническую, как в советские времена. Вот то маленькое сообщество людей, которые читают сегодня стихи.

А вот тут вы и не правы. Аудитория, которая собирается на сегодняшние поэтические чтения и фестивали, гораздо шире той, которая читает стихи. Девяносто процентов из этих людей стихов не читают. Читать стихи – трудно. А тут ты пришел, сел да еще с кем-то пообщался, стишки тебе почитали. И вроде как приобщился к искусству поэзии… И это в девяноста девяти случаях из ста именно подмена не только настоящей поэзии, но и настоящего общения со стихами – личного восприятия поэтического текста. Времена, когда именно так слушали поэта Ариона с кифарой, ушли. Во всяком случае, то искусство поэзии, которым я занимаюсь, предусматривает общение с написанным текстом. А поэтические чтения… Когда-то это было возможностью услышать живой голос поэта, которого ты уже знаешь, которого ты любишь. Я, например, вообще люблю слушать в авторском исполнении стихи, которые уже читал, а еще лучше, знаю наизусть. Это придает восприятию дополнительную краску. А вот такое слуховое знакомство… Знаете, есть очень верный признак: хорошие стихи при чтении вслух все ж немного теряют, в них уходит отчасти многозначность, что ли. Ну а плохие – наоборот. Потому-то такая масса стихотворцев и тянется к микрофону.

Ахматова любила читать вслух свои стихи… Бродский…

Вопрос – кому читать. Небольшому кругу знатоков или как оркестр играет в ресторане. Бывают, конечно, разные обстоятельства. И все же крупные поэты, в принципе, немного читают на публике. Ну, два-три раза в год, а то и реже. Настоящая поэзия требует настоящей аудитории, а она так же редка, как и поэты. По-настоящему поэту, мне кажется, интересно выступать только перед цехом. А так, на широкую публику… Для нее ведь прочитанные вслух Пушкин и Бенедиктов очень похожи.

Смотря для какой публики.

Именно! Девальвация поэтических чтений девальвирует и аудиторию. Помните из речи Пастернака на Минском пленуме Союза писателей в 1936 году? Он ведь не зря говорил о «разврате эстрадных читок, в балаганном своем развитии доходящем ‹…› до полного дикарства». К сожалению, это и про наше время.

В «Романе с литературой» Владимир Новиков сказал о том, что во второй половине двадцатого столетия были поэты, выполнявшие роль своего рода «скрепы» поколений. Одним из таковых Новиков назвал Булата Окуджаву, связавшего воедино три историко-культурных контекста: поэтов военного поколения, таких, как Слуцкий и Самойлов, шестидесятников (Ахмадулину, Мориц, Евтушенко и других), а также тех, кто занимались авторской песней. Есть ли, на ваш взгляд, такие «поэты-скрепы» в современной поэзии?

Я с уважением отношусь к Булату Шалвовичу, но с отведенной ему Владимиром Новиковым ролью никак не могу согласиться – все это уж совсем формально. Ну да, воевал, к шестидесятникам принадлежал, под гитару пел. И что? Давайте признаем честно: если б Окуджава своих стихов не пел и не создал свой действительно изумительный и уникальный, но все-таки не чисто «поэтический» и как раз потому, в частности, куда более «воспринимабельный» жанр, его известность была бы несравнимо меньше. Шестидесятники с военным поколением были правда связаны, но уж никак не через Окуджаву. А что до авторской песни, то она только с ним и «скреплена» – особых перекличек этого направления ни с шестидесятниками, ни тем более с военным поколением я лично не вижу.

При всякой смене этапов обнаруживаются один или несколько поэтов, как бы «соединяющих» предыдущий с последующим. Ну, как в свое время Блок или Иннокентий Анненский, а в шестидесятые те же военные поэты и, если говорить о перекличке с более далеким периодом, наверное, Леонид Мартынов. И у нашего теперешнего примерно двадцатилетнего этапа такие стихотворцы есть. Самым очевидным мне лично представляется Олег Чухонцев, поэтика которого в девяностые и двухтысячные и разительно отличается от него же прежних десятилетий, и ощутимо продолжает Чухонцева «раннего» и «среднего». Это настолько очевидно, что, мне кажется, даже не требует детальной аргументации.

Нужно ли пропагандировать сегодняшнюю хорошую поэзию?

Нужно популяризировать поэзию как таковую. Нужно приучать людей читать стихи. Человек, читающий стихи, всегда и богаче, и индивидуально независимей, и отзывчивей, и, мне думается, счастливей, потому что он более чутко воспринимает мир. Но кто сказал, что пропагандировать нужно современную поэзию, ту, что рождается сейчас? Язык поэзии и без того сложен, а новая поэзия потому и новая, что вырабатывает новый – а значит, непривычный и потому еще более сложный для восприятия язык. Она требует не просто чуткости, но и немалой подготовки. Потому и распознается в полной мере – если распознается – прежде всего людьми «цеха»: ну да, поэты пишут для поэтов, вот и Пушкин рассчитывал на понимание, лишь доколе «жив будет хоть один пиит». Но проходит время, и поэтическая новизна становится и привычней, и понятней. Становится классикой. Вот ее и надо пропагандировать и читать – ну, скажем, сегодня – до Бродского включительно. А то, что поэзия делает сегодня, – это на будущее. Она созидает, пополняет будущий «золотой запас». Я очень люблю и перечитываю Чухонцева, Кушнера, Салимона, Гандлевского, Павлову и еще немало поэтов-современников. Но если говорить о «широком» читателе, то подождите лет пятьдесят-восемьдесят – потомки сами выберут, что надо, и прочтут. Наша сегодняшняя профессиональная поэзия делается ради наших внуков.

Кстати, не подумайте, что я так уж оригинален в этих взглядах. В сущности, о том же, только не со стороны читателя, а с позиции поэта, мыслил Мандельштам, который очень четко отделял поэзию – от «литературы». Вот, посмотрите, он пишет в статье «О собеседнике»: «Разница между литературой и поэзией следующая: литератор всегда обращается к конкретному слушателю, конкретному представителю эпохи. ‹…› Поэт связан только с провиденциальным собеседником». Неудивительно, что этот собеседник чаще всего оказывается в будущем. Конечно, стихотворцы тоже люди, и не у всех достанет терпения. Но высказанная непосредственно в глаза и обращенная к небу поэзия имеют совершенно разную ценность. Меня интересует только вторая.

Сегодняшняя подлинная поэзия аполитична?

Подлинная поэзия всегда политична и всегда аполитична. Она всегда имеет политический смысл, потому что поэзия – это высшая степень человеческой свободы, а политика – всегда построена на том, чтобы организовать движение умов и масс в определенном направлении, то есть эту свободу если не сковать, то подкорректировать. В этом смысле настоящая поэзия всегда противостоит любой реальной политике. Но сама по себе поэзия, конечно, аполитична, потому что предмет ее не сиюминутные общественные проблемы (не «громкие права», если припомнить Пушкина), а вечные ценности. И если какие-то политические реалии в нее и вовлекаются, то боковым течением, а не руслом.

В сегодняшнем литературном процессе есть поэты, которые очень сильно политически ангажированы. Например, последний проект Быкова «Поэт и гражданин», в частности, на стихи «о русской бабе». Проект грозовой, который, можно сказать, гремел – но очень уж кратко! – на «Эхе Москвы» в исполнении Михаила Ефремова. После его запрета в иронической колонке Игоря Иртеньева Gazeta.ru даже появилось следующее: «И, пережив года ненастья, / Прочтем в грядущем бытие / Мы на обломках самовластья / Заветный вензель Б да Е.»

Как вам кажется, что стоит за этими стихами Быкова? Стремление переложить на современный лад формулу пушкинской поры о том, что нет пророка в своем отечестве лучше, чем поэт? Выразить свою гражданскую свободу, как когда-то это было в случае с Некрасовым?

Ну, слова Иртеньева ведь не без иронии? Давайте перестанем путать: не все, написанное стихами, – поэзия. Бывает и прикладное использование стихотворной речи, вот тот же стихотворный фельетон, как в данном случае. Ну да, эдакий жанр политического фельетона. На мой взгляд, опыт не слишком удачный – уж больно однообразный по форме (впрочем, я всего пару-тройку послушал), хотя местами смешной и не хуже других. Древний как мир. Помнится, я еще в детстве слышал: «С Пал Иванычем вдвоем / Вам куплеты пропоем…» – и дальше про американских агрессоров. С «поэтической», так сказать, точки зрения разве что-нибудь изменилось?

Давайте вернемся от обсуждения литературной ситуации к обсуждению того, как «сделана» поэзия, к ее внутренним вопросам. Одна из ваших любимых поэтических форм, как известно, – верлибр. На протяжении двадцатого века верлибр не только сильно реформировал стих с языковой точки зрения, но и стал знаком раскрепощения общества. В каких условиях существует сегодняшний верлибр?

Когда Михаил Леонович Гаспаров последний раз пришел к нам в редакцию, незадолго до смерти, он мне принес в подарок книгу свою «Очерк истории русского стиха». Ну, я-то ее давным-давно купил и прочел, вот и говорю: у меня, мол, она уже есть, давайте, я в следующий раз принесу в редакцию и вы мне подпишете. Знать бы… Так вот, там есть в конце раздел о бытующих сейчас стиховых формах. Он же, человек со статистическим подходом, и подсчитал, что верлибров в толстых журналах стало реально больше, и больше всего их печатает «Арион». Наверное, так и есть. Но мы ведь их не потому печатаем, что предпочитаем, – просто состоявшихся стихов, написанных верлибром, стало правда больше, а мы в стихах разбираемся.

От момента, когда верлибр был чудовищно новым и привлекал к себе внимание уже тем, что вот он такой необычный, без размера и без рифм, пройден изрядный путь. Времена, когда меня враз отогнали от печатного станка, после того как я с начала семидесятых перешел на верлибр, давно миновали. Свободный стих стал достаточно распространенным, и серьезные читатели его вообще не выделяют на фоне других стихов – ну какая разница, верлибром ли написано, хореем ли? Он теперь присутствует в поэзии на равных с силлаботоникой и, отчасти, силлабикой, тоникой.

Иное дело, что это все ж достаточно новая поэтическая форма, и верлибром у нас написано гораздо меньше заслуживающих внимания и тем паче выдающихся произведений, чем традиционным стихом, – своего Уолта Уитмена в России пока что не было. И критики, да и редакторы старой школы, по моим наблюдениям, еще относятся к нему с некоторой опаской.

Есть у свободного стиха и еще одна проблема. Я уже говорил, что поэзия вообще трудное чтение. Ну а чтение верлибров – вдвойне. Потому что первым делом надо вообще научиться стихи читать. Ведь их отличает от прозы особым образом ритмически организованная речь. Твердый размер, рифма помогают этот ритм поймать – даже ребенку, школьнику. С верлибром несколько сложнее. Обычно тут помогает на первых порах навык чтения «обычных» стихов – да верлибр ведь и возник в новейшей поэзии на фоне регулярного стихосложения. То есть человек уже знает, как читать стихи, и, встретив стихотворение со свободной ритмикой, умеет воспроизвести его стиховую интонацию. Вот почему я бы не советовал начинать знакомство с поэзией с верлибра. Думаю даже, что одной из причин повального охлаждения к поэзии в Западной Европе мог стать ее тотальный переход на верлибр. У нас он в гораздо более органичной ситуации, потому что у нас не собирается умирать метрическая поэзия, она, напротив, динамично развивается (акцентный стих, раешник, та же силлабика). Будучи своего рода более утонченной, рафинированной техникой, верлибр с этими формами благодарно соседствует.

Насколько я знаю, внутри верлибра как поэтической техники есть гибридные формы. Вот, например, «поэзия в столбик» Светланы Василенко.

Это пограничное явление. Есть похожие опыты и у других авторов, например, «большие» верлибры, или «поэмы», Шульпякова, да и у меня грешного. Только она идет к этим стихам в столбик со стороны прозы, потому что в основе у нее прозаическое высказывание, а я, например, со стороны поэзии. Это очень интересный пограничный процесс. Природа бывает трудноопределима. Вот, например, Игорь Шайтанов некоторые мои вещи из книги «Голыми глазами», которые я сам скорее причисляю к прозе, рассматривает как поэзию. Но тут, наверное, не дело автора вмешиваться.

Свободный стих больше провоцирует на грамотную графоманию?

А чем стихи, которые в советские времена мешками присылали в редакции, отличаются от тех, что мешками присылают сейчас? Ерунда, написанная «пушкинским» ямбом, ничуть не лучше нарезанной на строки безрифменной и безразмерной (во всех смыслах) невнятицы, которую частенько шлют теперь. И отнюдь не трудней в изготовлении. Поверьте, писать в рифму и в размер совсем несложно, а уж каким-нибудь белым разностопным ямбом и вовсе пустяк – недаром Васисуалий Лоханкин так запросто на него перешел. Трудно писать хорошие стихи. И верлибром даже чуток труднее: хотя бы потому, что всякий раз надо доказывать, что это стихи, а не проза, да и дурная.

Графоманских верлибров стало ощутимо больше не потому, что так проще, а потому, что графоман, да и вообще дилетант, он же не создает поэзию, а копирует ее – и в этом всегда следует за модой. Вот, в тридцатые годы все графоманы писали маяковской «лесенкой». А теперь узнали, что надо быть современными, а последнее слово техники – верлибр, ну и понеслось. Заодно прилежно путая его с «авангардом». Уверяю вас, что среди поступающих в «Арион» плохих стихов, написанных верлибром и ямбом, – примерно поровну.

Алексей Давидович, я бы хотела закончить нашу беседу как раз важным вопросом об «Арионе». Без малого двадцать лет назад журнал «Арион» начинался подборками Чухонцева, Гандлевского, переводами Гаспарова и стихами Рейна, верлибрами Айги… Куда плывет в молчанье «грузный челн»? Кто сегодняшние постоянные авторы журнала, и в какой мере меняется состав авторов? Открывает ли «Арион» новые имена?

Состав авторов не может не меняться. Рейн в последние годы почти не пишет, насколько я знаю. Гандлевский – по два стихотворения в год, он их в «Знамени» печатает. Айги умер. Гаспаров умер. Чухонцев всегда писал немного, а то, что пишет, печатает, в том числе и в «Арионе».

Практически все, кого я упоминал по ходу нашей беседы, регулярно у нас в журнале печатаются – и «старые» поэты, и, условно, шестидесятилетние, и «тридцатилетние», и более молодые. Изменилось ли поэтическое лицо журнала? Ну конечно! Ведь «Арион» – это такое увеличительное стекло, он только укрупняет картину, выбирая лучшее, но выбирает-то из того, что есть. А поэзия меняется.

Вот, кстати, Шайтанов обратил внимание на наш «минимализм». Ну, скорее не минимализм (под этим термином сейчас обычно понимается вполне конкретная поэтика, довольно редкая, иногда попадаются нам и такие стихи), но определенный лаконизм – да. Поэзия правда стала более краткой. Только это не мы придумали. Вот и Чухонцев написал:

Короче, еще короче!

Четыре, ну восемь строк

от силы и…

«Величие замысла» давно уже не зависит от «формата». Крошечная миниатюра, чуть ли не пустяковина, вроде «Не исчезай!..» («Фифия») того же Чухонцева, может перевесить оду на сотню строк. Тут – но это очень давняя история, далеко за пределами нашего разговора, – произошло то же, что и в живописи без малого полтораста лет назад, когда оказалось, что скромный по размерам «пейзажик» или натюрморт может оказаться куда значительней батального полотна или исторической сцены на полстены. Ну, в том смысле, в каком «Стог сена» Клода Моне для живописи очевидно важней «Последнего дня Помпеи» Карла Брюллова. Действительно, очень многие поэты пишут сегодня по преимуществу коротко: Салимон, Гандлевский, Кушнер, Вера Павлова, да и сам Чухонцев (наряду с длинными) – недавно он напечатал, например, в «Арионе» свой цикл «Осьмерицы», восьмистишия. К тому же последние годы активно развивается жанр поэтических миниатюр, трех- и пятистиший, восходящий к японской традиции, но давно обретший несомненно русский голос. Я даже подумываю заказать статью, посвященную теме «укорачивания» русского стиха (начавшегося, впрочем, с Тютчева и Фета). Однако немало и тех, чья поэтическая мысль развивается в длинных или относительно длинных формах – Олеся Николаева, Ирина Ермакова, Игорь Иртеньев, Владимир Строчков. Попадаются даже венки сонетов – в последние годы мы напечатали два, Инны Лиснянской и Эллы Крыловой. Оба, конечно, не классические, «неправильные», современные.

Чего стало меньше – авангарда. Но не потому, что я его разлюбил. Мне думается, последними крупными явлениями тут были Генрих Сапгир и Игорь Холин, оба – лианозовцы. Они у нас постоянно печатались. Но их давно уж нет. Подавляющая часть того, что нынче под этой этикеткой появляется, к сожалению, перепев классического старого авангарда столетней давности и, признаться, совсем не талантливо. Хотя отдельные удачные вещи все ж встречаются, мы их публикуем.

Насчет «открытий». Ну, среди совсем уж молодых открытия крайне редко случаются, мы с вами уже про это говорили: серьезным открытием может быть только достаточно зрелый поэт, а он, понятное дело, не возникает внезапно. Другое дело, что в свое время именно «Арион» помог выйти к читателю многим известным ныне поэтам – Ирине Ермаковой, Аркадию Штыпелю, Марии Галиной, Глебу Шульпякову; именно здесь состоялись первые журнальные публикации Веры Павловой, Владимира Строчкова. Самым интересным открытием последних лет назову упоминавшегося уже Владимира Иванова. И разумеется, мы печатаем немало молодых стихотворцев со всей России и из других стран. В том объеме, в котором им удается написать действительно хорошие стихи.

Конечно, у журнала есть свое направление. Только оно не связано ни с предпочтением той или иной формы, ни с «тематикой», ни с приверженностью «традиции» или, наоборот, «авангарду». Наше направление – эстетическое. То есть нас интересуют не просто хорошо (а то и очень хорошо) написанные стихи, даже если они выражают очень хорошие чувства и затрагивают самые важные проблемы бытия. Нам важно, чтобы они хоть что-то, иногда – совсем крупицу, привносили в развитие русского поэтического слова как такового: поэзия как искусство. Всегда ли мы в своем выборе правы? Мы живые люди, временами наверняка ошибаемся. Но, думаю, довольно редко. Я уверен, что по оранжевым выпускам «Ариона» можно составить достаточно точное представление о поэзии нашего времени.

«Вопросы литературы», 2012, № 1

«Поэт – человек счастливый». Беседу вела Мария Малиновская

Алексей Давидович, первый вопрос, с места в карьер. Возможно ли в современной поэзии новаторство? Если да, то в чем оно сегодня заключается, что под собой подразумевает?

А что вы понимаете под этим словом: «новаторство»?

Привнесение, создание чего-то качественно нового.

Тогда поэзии без новаторства не бывает. И вообще искусства. Если стихи не привносят нового, то они эпигонские. С этого обычно начинают, со старых лекал: юноша или девушка любят стихи и по их образцу сочиняют сами. Может, если они чувствуют слово, довольно складно получаться. И даже очень «поэтично». Но это еще сочинителя поэтом не делает. Поэтом он становится в тот момент, когда по-новому увидел мир (самая важная новация) и по-новому это видение сформулировал (тоже новация). Так что новаторство не только возможно – оно абсолютно необходимо. Но под этим же словом часто понимают и другое – принципиальный слом поэтики, смену парадигмы художественного языка. Такое тоже случается, но очень редко, всего несколько раз за всю историю русской поэзии, начиная с домонгольской.

То есть прежде всего – это обновленное поэтическое видение мира?

Поэта делают поэтом две вещи: особые отношения с миром и особые отношения со словом. Причем непременно – и то и другое разом. Но первое все-таки основа. Бывают случаи, когда оригинальность поэтического видения искупает некоторую неразвитость языка: это случай художественного примитива, хотя чаще, конечно, дилетанта-любителя. А вот наоборот – никогда. Даже виртуозное владение словом без обновленной картины мира в голове порождает одних лишь графоманов.

Другое дело, повторюсь, что новизна не всегда столь наглядна, как, скажем, в стихах раннего Маяковского. И не потому, что он гений, а потому что совпал с радикальной сменой поэтического мышления, воплотившейся в футуризм. Бродский, по-моему, тоже гений, но своеобразие его поэтики не столь наружу. Именно так чаще и бывает, в том числе в наше время. Вот, например, Олег Чухонцев – несомненный новатор. Но его новации не рассчитаны на то, чтоб бить в глаза.

Значит, сегодня новаторство заключается главным образом в неких скрытых механизмах – это не техника, это не тематика…

Оно, конечно, и в технике, и в тематике, и много в чем еще. Но поскольку люди в большинстве близоруки, они замечают только полную смену декораций. Им что Смоктуновский играет Гамлета, что, в похожем костюме, дежурный трагик. Вроде как и тот и другой – про «бедного Йорика»… Вот Пушкин был настоящим поэтическим революционером, а Бенедиктов – общим местом от поэзии. Но ведь многие, как мы знаем, путались – и в конце пушкинской жизни ставили Бенедиктова выше. А сколько времени понадобилось, чтобы разглядеть маленькие революции Тютчева и Фета?

Получается безостановочный процесс: искусство само обновляется, и бесплодны разговоры о том, что художнику идти уже некуда?

Это как велосипед: он или едет, или валится набок. И если тебе некуда ехать, то ты не велосипедист.

И этому движению не угрожает опасность остановиться, потому что якобы все испробовано, все уже было?

Пока человечество существует – нет.

Тогда, если уж зашла речь – вы коснулись этого немного, – ваше отношение к тому, что сегодня нам преподносится как актуальная поэзия, существующая в привязке к литературоведению, философским обоснованиям?

Ну ведь это имитация. Дело в том, что слову «поэзия», если она настоящая, никаких прилагательных не требуется. А вот когда под вопросом, поэзия ли, можно заявить, что она – «актуальная». Журнал «НЛО», например, этим развлекается. Берут несуществующий – не существующий эстетически, не на бумаге, а как художественное явление, – текст и потом его долго вертят со всех сторон и объясняют: «А вот тут смотрите, как оно ловко устроено…» Да какое мне дело?! Мне, читателю, дела до этого нет! Мне важно, что из этого получилось. Возникло ли во мне после чтения новое ощущение, новый взгляд на мир – сместилось ли чуток мое восприятие окружающего и самого себя. Ощущение мира, вот что мне важно. Если это произошло, произведение состоялось, и читатель это без объяснений почувствует. Вот тогда уже можете расковыривать его сколько угодно и написать хоть сто диссертаций. Есть в этом смысл? Для науки филологии, наверное, да. Для литературы как искусства – немного.

Получается, это хлеб литературоведов?

Частенько именно так: производство замкнутого цикла. До того замкнутого, что само и потребляет продукцию.

Такая надстройка над пустотой?

Тут надо объяснить. Филология – замечательная наука. Я, например, постоянно читаю филологические работы, страшно интересно. И не только потому, что узнаёшь об истории литературы, обстоятельствах жизни поэтов, каких-то редких явлениях, взаимодействии школ и направлений и т. п. Как самостоятельная дисциплина, для которой литература – объект, материал, она делает массу важных открытий в области языка, психологии, порождает даже и философские идеи. Беда начинается, когда она берется объяснять то, чего не может, – саму поэзию. Потому что наука не может объяснить искусства. Тем паче – его оценивать. Ну как биолог, изучающий полет птиц, может разобраться в его механике, но будет глуп, если объявит, скажем, что ласточка летает лучше воробья. Быстрее, дальше, но не лучше: воробей летает так, как ему нужно. Об этом Господь позаботился, биолог ему в советчики не требуется.

Собственно, все началось с того, что филология полезла в текущую литературу. Кстати, не без участия самой этой литературы, искавшей в ней группу поддержки. Понимаете – мне этот пример уже доводилось приводить, – если ты биолог и собираешься тот или иной живой организм изучать, первым делом ты должен быть уверен, что он и правда существует. Что это реальная птица, а не дракон из сказки. Биология драконами не занимается. Ну а в искусстве живым и существующим является состоявшееся произведение. И это не филология решает, не литературоведение. Это решает само искусство и время: квалифицированный читатель, критика, сам цех на протяжении поколений. Критики, кстати, порою тоже норовят подкрепить эстетическую оценку филологическими аргументами. Но ничего этим не доказывают. Известен такой анекдот. Академик Колмогоров, увлекавшийся математическим анализом стихов, делал в ЦДЛ сообщение о своих штудиях и заметил среди прочего, что в ранних стихах Пастернака был такой-то процент дактилических рифм, а у позднего – такой-то, то ли больше, то ли меньше. И некая дамочка в возрасте в первом ряду не выдержала, всплеснула руками: «Ох! Что советская власть с Борисом Леонидовичем сделала!» Да не имеет для искусства значения, сколько там у него дактилических рифм и вообще какие! Не в этом дело. Рифма может быть изящной – замечательно. Может быть, как у раннего Заболоцкого, колченогой – чудесно.

Да и не бывает плохих рифм.

Бывают плохо употребленные.

Да.

Так что пусть филология занимается изучением литературы, но помнит, что это литература для нее важна, а не наоборот. Для понимания стихов она мало что дает. Это как картина художника: она должна быть такой, чтоб я пришел, увидел ее, замер и не мог оторваться. И ушел от нее немножко другим, чем был. Стихотворение должно быть таким же. Это первое и последнее, что от него требуется. А изучать можно как угодно. Вот, исследовали спектр и соотношение красок у Ван Гога, даже графики составили. Я читал, очень любопытно. Но к самому Ван Гогу это ничего не добавляет – я как любил его яркие «Подсолнухи» и тусклых «Едоков картофеля», так и буду любить. А когда меня пытаются уговорить, реакция, скорее, обратная. Случается, творчество иного нынешнего стихотворца, который даже казался интересным, вдруг до того обрастает филологическими обследованиями-объяснениями, что поневоле засомневаешься: а ну как без этих костылей он и ходить не может: убрать их – и упадет?

А должны ли быть в стихотворении приметы времени? Или же, наоборот, по-настоящему хорошее стихотворение вне времени и в этом смысле?

Стихов вне времени так же не бывает, как бесполых. Искусство, по определению, – выражение вечного и общего в частном и сиюминутном. И потому, если без первого – оно плоско и малоинтересно, а без второго – умозрительно и тоже неинтересно. Время и место – непременные свидетели частного случая, каким является поэт. Потому, осмелюсь утверждать, нет ни одного состоявшегося стихотворения, в котором нельзя было бы распознать времени и места. Притом что в нем может и не оказаться никаких явных реалий…

…ни реалий, ни лексики…

…да, ни лексики, ничего. И все ж всегда чувствуешь, когда и где оно написано. Когда и где. Это непременные признаки – ну, как живой человек: у него ведь должна быть узнаваемая физиономия. Бывают люди – таких, говорят, в секретные службы подбирают, – с бесцветными лицами, чтобы их не распознать. А в обычной жизни мы любим людей запоминающихся. Не обязательно красавцев, но с выразительными физиономиями. Время – выразительная вещь. И если время в стихах чужое, это сразу выдает. Вот, бывает, простодушный автор приносит стихи, ну прямо вылитый Тютчев. Ну, похуже, конечно, но похоже. В том-то и беда, что похоже. На Тютчева. Который писал во второй половине позапрошлого века, и век это запечатлелся в его поэтике. А когда поэтика уже создана, понятно, что ее тиражировать довольно легко. Кстати, многие подспудно чуют важность времени и пытаются искусственно его пропечатать, вроде лейбла на рукаве – с помощью новехоньких модных слов. В шестидесятые годы это синхрофазотроны и Братские ГЭС, в наши – всякие чаты, лайки. Пустое. Время запечатлевается в поэтике, а не в специально вставленных словечках.

В одной из своих статей вы говорили, что «каждое новое стихотворение просто обязано держать в уме все, что было до него». Так ли это или, напротив, на данном этапе поэту нужно уже абстрагироваться от всего сказанного прежде, чтобы его не заглушил этот хор голосов?

Знаете, есть такой совет: чтобы написать свое, надо забыть все, что было до тебя. Но вот ведь какой парадокс: чтобы все забыть – надо все это знать! Хотя бы для того, чтобы не повторяться. На самом деле не только. Поэзия непрерывный процесс, и новое в ней вырастает из старого, отталкиваясь от старого. Ведь почему начинающий стихотворец обычно поначалу изобретает велосипед? Потому что даже если мало что читал, оно все равно разлито в воздухе: в беллетристике, в песенном масскульте, просто в языке, даже в газете. И тем распространеннее, чем проще и банальней. Потому опыты «девственных» стихотворцев редко бывают удачными – как правило, они извлекают из окружающего шума и повторяют банальности. А также то, что им показалось эффектным и красивым. Но и начать с чистого листа невозможно – потому что он до тебя уже весь исписан, начиная со «Слова о полку…». Ты лишь свою строчечку пытаешься докарябать. А претензии на полную смену, ну, побросав всех с парохода современности, оказываются задним числом либо несостоятельными, либо, на поверку, продолжением все того же вечного текста.

Выходит, в идеале нужно знать как можно глубже, но на момент написания в определенной мере от этого абстрагироваться?

В момент написания надо жить внутри своего произведения, вот что важно. А все остальное – лишь обступающий тебя фон. Если же ты на него без конца оглядываешься, получается такая филологическая поэзия. Очень культурная, но мало что добавляющая по существу.

А как вы пишете? Возвращаетесь к текстам, дорабатываете? Или они появляются с ходу, за один раз?

Медленно. Случается, одно стихотворение пишешь года два. Коротенькое. Они по-разному пишутся. Есть, конечно, которые довольно быстро написались, даже в течение дня. Таких очень мало. А в основном они как бы постепенно растут, когда поэтическая идея, замысел, уже возник, он в голове сидит и постепенно там растет, как дерево. Вообще-то я об этом писал уже, у меня была в «Арионе» статья о поэтическом замысле.

Да, читала.

Там я этот процесс, понятное дело, со своего опыта списывал. Кстати, очень хорошо описал это дело Гандлевский в «Метафизике поэтической кухни» – одно из лучших, на мой взгляд, сочинений о том, как пишутся стихи. Он там начинает с того, что возникает «обаятельный и многообещающий» «словесный оборот», будущая строчка. Это и есть поэтический замысел. Вот он крутится там в голове. Притягивает к себе другие слова, «далековатые понятия». Только у меня это происходит очень медленно.

Как раз из ваших рассуждений о замысле у меня возник вопрос: как вам удается возвращаться спустя время в «ткань» стихотворения? Не убивает ли длительное написание первоначального импульса?

Мне возвращаться не надо. Оно как заноза в голове. Иногда год сидит. Но это у всех по-разному.

И они для вас не умирают?

Да я их не могу из головы вытащить. Они там живут и мучают – ну, в смысле радуют. Хотя что-то, конечно, выпало и пропало навсегда. Значит, было неживым.

А вы же не сразу пришли к верлибру? Сначала, наверно, как и все, писали силлаботоникой?

Силлаботоникой, тоникой, да. Был даже такой период – раешник очень приглянулся. А в какой-то момент я понял, что мое – верлибр. Это был реальный житейский миг, я описал его в одной давней беседе в «Интерпоэзии».

Я читала, как вы шли и цельную картину увидели…

Да, по Арбату шел зимой, а там мальчишка в сапожной будке сидел и читал «Трех мушкетеров»…

Но это не мгновенно. Наверное, к тому моменту вы уже просто были готовы изменить поэтику.

Конечно. Я перед тем год мучился. Одно стихотворение начал ямбом, а кончил верлибром. Ну, в общем, в какой-то момент понял, что то, что хочу написать, написать можно только верлибром. И с тех пор в основном так пишу. Хотя у меня в каждой книжке одна-две силлабо-тонические вещицы попадаются.

А что сформировало вас как поэта? Говорю, естественно, не только о прочитанном, почерпнутом в литературном мире, так как считаю, что творческую личность не может сформировать только непосредственная сфера деятельности. Это должны быть как минимум другие виды искусства. Или же некие события, встреченные люди, путешествия. Слышала, кстати, что вы любите путешествовать. Как этот опыт преломляется в творчестве?

Какие из искусств повлияли?

Ну, давайте из искусств.

Я почему спросил. Изначально-то, как у всех, – «особое отношение к жизни». Ну, тебе кажется, что оно такое особое… Вот, мальчик первый раз влюбился в девочку, и это нечто совершенно небывалое, и он так остро чувствует жизнь, что лопнет, если не запечатлеет в стихотворении. А помимо (это-то – само собой), и даже раньше… ну, идешь, там, по улице… какой-то свет мерцает через деревья… тени по асфальту ползут… и жизнь кажется огромной, величиной с мироздание… в общем, впечатление, которое хочется выразить.

А из искусств для меня самыми важными, пожалуй, оказались живопись и джаз. Если бы у меня был слух, я б, наверное, захотел стать джазовым музыкантом. А если бы умел рисовать – художником. Хотя я и театр люблю, и балет, и классическую музыку… Но завидую на самом деле вот этим двум. На счастье, поэзия дает возможность приложиться и к тому и к другому отчасти. Знаете, если условно все написанное разделить… У меня такой жанр поэтических путешествий есть, «Записки бумажного змея», не совсем проза, не совсем стихи, так они для меня скорее живопись. А остальные стихи кажутся чем-то ближе к джазу – по возможности перехода от вариации к вариации, когда основную тему держишь в голове… В общем, эдакий мой личный эквивалент несостоявшегося джаза.

Они по духу напоминают джаз.

Ну да, что-то такое. Хотя у меня и стихи о джазе есть. Кажется, у Михаила Бутова есть такой сайт стихов про джаз, и он туда несколько моих вставил.

В общем, музыка и живопись со мной всю жизнь. Меня ведь отец совсем маленьким начал на выставки водить. Поразившим открытием стали импрессионисты, конечно. Симфоническую музыку он дома с пластинок слушал, и я с ним иногда. А классе в седьмом у меня появился джаз – по «Голосу Америки», на пластинках на ребрах, на обычных…

Пластинки… У меня тоже дома проигрыватель, виниловые пластинки. С детства…

Да я сдуру все их выкинул. Вернее, раздал… А сейчас продаются замечательные проигрыватели для этих пластинок, но не вернешь. У меня теперь довольно большая фонотека в цифре. Но я эти диски редко слушаю, разве что когда с женой в машине еду. Понимаете, музыка, она все-таки только в концертном зале живет, несмотря на все чудеса звукозаписи. Вот как и стихи – на бумаге, а не в Интернете. Интернет – полезное подспорье для поэзии, но не место ее существования.

Кстати, я искала в Интернете и не нашла – хотелось что-нибудь прочитать о вашем детстве, о семье, о том, как вы начинали.

Разве это интересно? Ну, я москвич. Родился у Никитских Ворот в особняке, который до революции принадлежал моим предкам по материнской линии. Они были промышленниками. Дом стоял напротив церкви Большого Вознесения, мои дедушка с бабушкой там венчались, не только Пушкин. Но к тому времени, как я родился, понятно, это была уже коммунальная квартира. Правда, наш второй этаж населяли только родственники, близкие и подальше. А отец мой – ученый-технарь, он из Воронежа. Его мать была из интеллигентной еврейской семьи адвокатов, а отец попроще, мастер на какой-то фабричке не то в мастерской Зингера. Оттуда отец сбежал строить Магнитку, приписав себе пару лет в анкете. Юного слесаря заметили, оценили и отправили учиться в Москву. Это был классический интеллигент, доктор наук, великий читатель, немножко мечтатель. Мое, конечно, оттуда. Но и предки матери все были инженеры, не просто промышленники. Обожали искусство, держали ложи в Малом театре, в МХТ, в Консерватории. Близким их другом был Шаляпин – его любимое кресло из бабушкиной гостиной досталось мне, я в нем сижу. По линии деда были и художники. Словом, культурная семья. И вот, значит, я у Никитских Ворот жил, учился в школе, сочинял стихи.

С детства, да?

Сколько помню. Читать я рано выучился. Мой брат, он был на четыре года старше, когда первое полугодие в первом классе кончилось, отдал мне свой букварь, я по нему и выучился. И тогда же примерно стал стихи сочинять. Ну, какие стихи – слова складывать.

Кем вы хотели стать?

Сначала – палеонтологом, динозавров обожал, лет за сорок до «Парка юрского периода». Потом – археологом. А уже всерьез я увлекся астрономией – астрономический кружок, школа при физфаке. У меня не получилось в МГУ поступить и пошел учился на конструктора-оптика, поближе к обсерваториям. Ну а после третьего курса решил все же, что главное – стихи. А поскольку еще со школьных лет печатался в «Комсомолке», занялся журналистикой, довольно свободной профессией, оставлявшей место для литературы. Потом еще журфак МГУ окончил, заочный.

Понятно, что поэта формирует не только то, что ему близко, что он в себя принимает охотно, но и то, что он отторгает, – как бы от противного. Вы же не всеядный человек? Что вам в поэзии или вообще в искусстве не близко, точно не ваше?

Знаете, область искусства – единственная, в которой не только допустим, но и нужен экстремизм. Мне рассказывал мой литературный учитель, что когда был юбилейный вечер Кирсанова, тот в конце вышел, ткнул пальцем в сцену и сказал: «Поэт должен всю жизнь утверждать, например, что вот здесь находится центр мироздания. Центр мира сюда не переместится, но что-то произойдет». То есть в момент, когда пишешь, ты абсолютный экстремист и отвергаешь все, что не укладывается в твое мировидение, в твой способ высказывания. Многие поэты и в остальное время не приемлют ничего непохожего на их собственную манеру и имеют на это право. Или, наоборот, приемлют все, что на них самих похоже, вплоть до эпигонства. Помню, когда «Арион» начинался, первые лет десять, потом этот поток иссяк, мы периодически получали подборки эпигонских стихов под Бродского с приложением копии письма самого Бродского с самыми похвальными отзывами… В общем, поэт в своих оценках может быть экстремистом, потому что это максимальная концентрация на своем способе взаимоотношений с миром и со словом. И в этом смысле ему может чуть ли не все вокруг оказаться чуждым. Но если ты издаешь журнал, то обязан иметь вкус пошире. Поэтому я приемлю очень многое и про каждое напечатанное в журнале за все годы стихотворение могу сказать, почему я его напечатал, что мне в нем показалось интересным, стало эдаким маленьким открытием. Но это совсем не значит, что все эти стихи мне лично как читателю близки.

И все-таки, что вам абсолютно чуждо в современной поэзии? Что вы ни как читатель, ни как редактор не приемлете?

То, что не является поэзией. И особенно то, что является ее имитацией. Помните, у Толстого, художник Михайлов в Италии пишет портрет Анны, и дилетант Вронский тоже, и Михайлову это неприятно, как если бы человек с большой куклой «пришел и сел пред влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит»? Значительная часть того, о чем мы в начале говорили, «актуальная поэзия», такая вот восковая кукла, и она мне не нравится категорически. Ни как читателю, ни как редактору. А с другой стороны, примитивные советско-дилетантские стишки вроде тех, что сочиняет Андрей Дементьев. Такой продукции масса, и для поэзии как искусства она просто оскорбительна. Ее я и в юности на дух не переносил.

А сетевые авторы из числа тех, для кого основная забота – популярность паблика и количество лайков?

Ну, это все самодеятельность. Хотя там порой, очень редко, попадается что-то занятное, но обычно оно не по моему ведомству. Понимаете, это разные вещи. Помню, Вишневский как-то обижался, что я его миниатюры не печатаю. Я говорю: «Володя, у тебя есть замечательные фразы, строчки, афоризмы, я иногда с удовольствием сам читаю, но они не по моей части, это для “Клуба 12 стульев”», – был когда-то в «Литературке» такой юмористический раздел на шестнадцатой полосе, очень остроумный. Так и тут, хотя по иным причинам. За исчезающе малым исключением, стихи в Сети – не по разделу поэзии.

Там механизмы другие.

Совершенно верно. Другие механизмы. Интернет вообще штука очень поверхностная. В том смысле, что предполагает очень поверхностное восприятие. Немножко похоже на публичное выступление – ну, вроде всяких конкурсов поэтических, какие нынче проводят. Там, чтоб победить, важно вызвать немедленную реакцию, ну, смех, например, – это должно быть что-то эффектное, мгновенно воспринимаемое, не предполагающее глубины и дополнительных смыслов. Такие вещи воспринимаются лучше. То же самое Интернет. Это же страничка на экране: посмотрел, ухмыльнулся, поставил лайк и поехал дальше. А настоящее стихотворение так не прочтешь. С ним повозиться надо. Перечитать, а то и вовсе выучить наизусть.

Абсолютно согласна. Кстати, то и другое сейчас часто совмещается: те, кто идет путем «пабликов», к той же аудитории выходят, условно говоря, на перформанс какой-нибудь.

Ну конечно. Кстати, развлечение не самое плохое. Не совсем интеллектуальное, полуинтеллектуальное, но все-таки лучше, чем ничего. Вот только к искусству поэзии отношения не имеет. А вредным становится – когда одно с другим начинают путать.

Некоторые называют «Арион» журналом одного человека, где все определяет вкус одного человека. Так ли это? Вы с этим согласны или все-таки нет?

Ну, и согласен, и не согласен. Согласен в том смысле, что поскольку я главный редактор, то последнее слово всегда за мной. Это понятно. Но я же не один стихи читаю. Вот Дмитрий Тонконогов весь самотек до меня читает. Мы все стихи обсуждаем в редакции. И если я сомневаюсь, а коллеги настаивают, – печатаем. Лучше в эту сторону ошибиться. Кроме того коллеги-стихотворцы нередко присылают что-то попавшее им в руки и показавшееся интересным: вот, посмотри. То есть и их вкус участвует. С их помощью нашли не одного автора, в том числе из провинции. Но в конечном счете решение принимает редактор. А кому еще? У меня достаточно широкие эстетические взгляды – судя хотя бы по тому, что и «слева», и «справа» «Арион» периодически поругивают, – но, конечно, не безграничные. Наверняка что-то достойное за двадцать лет и просмотрели. Ну что поделать.

А вы замечаете, что ваш вкус стал влиять на литературный процесс? В частности, многие пишут миниатюры вовсе не потому, что это черта времени – тяготение к краткости, лаконизму, а «тяготение» к публикации в «Арионе». У меня даже среди знакомых был случай: шесть лет один приятель писал «миниатюры под “Арион”». У него не брали. Но на седьмой год взяли одну. Он позвонил мне на радостях, мол, все, теперь я могу это бросить!

Ну обманул, мог и обмануть. Если это неорганично для него, если он нарочно подделывался – значит, обманул. Мы тоже можем ошибиться и в эту сторону. Хотя, стало быть, что-то там было интересное. Но не мы же эти миниатюры изобрели. Мы просто стараемся следить за тем, что происходит в поэзии. Журнал меняется вслед за ней. Вот на полке стоят журналы за все двадцать с лишним лет – перелистайте. Вы говорите про эти краткие формы. Они в журнале ведь не сразу так активно проявились, а когда это стало очевидным в поэзии. И не «Арион» их «изобрел», а Владимир Салимон и Вера Павлова в Москве, Феликс Чечик в Израиле, Юрий Казарин в Екатеринбурге, Юлий Хоменко в Вене… Это правда, мы, может, из первых стали их много печатать – ну, значит, разглядели. То есть я думаю, что процесс обратный. Кстати, ситуация меняется. Сейчас стали появляться, наоборот, очень длинные вещи, каких, думал, мы уже не увидим. И мы их тоже печатаем. То есть позиция «Ариона» не «насаждать» (хотя у другого журнала, журнала «группы», может быть и такая роль), а собирать в фокус.

Но люди все-таки стали ориентироваться, видно это, видно!

Вообще-то говоря, люди всегда ориентируются на хорошее. А мы стараемся отобрать лучшее. Лично у меня как у редактора предпочтений нет. Я просто люблю хорошие стихи. Они могут быть написаны ямбом, хореем, гекзаметром, верлибром, могут быть лаконичные либо пространные, «традиционные» или «авангардные». Не в этом дело. Но вот еще что учтите. Молодому или просто среднему стихотворцу короткие вещи чаще удаются, чем длинные: просто дыхания не хватает. Неудивительно, что из самотека им легче в журнал попасть.

Вопрос из серии стенаний по читателю. В одной из статей вы так высказались о толстых журналах: «Они обретают свою новую нишу, становясь именно цеховым, почти в гумилевском понимании, инструментом». Имеет ли смысл этому противостоять, пытаясь привлечь массового читателя к качественной современной поэзии? Или это невозможно уже просто с социокультурных позиций?

Что касается поэзии как искусства, для нее совершенно, в общем-то, все равно, у нее сто тысяч почитателей или сто человек, даже иногда второе лучше. А мы как раз занимаемся современной русской поэзией как искусством. С точки зрения общей культуры общества, наверное, неплохо было бы, если б люди побольше читали стихи. Настоящих читателей стихов – тех, кто не по учебе или по работе (потому что он, скажем, преподаватель), а по внутренней потребности хоть раз в две недели снимает с полки книжечку почитать, – вообще не очень много. Я когда-то, когда журнал начинался, прикинув, сказал: «У нас в стране примерно сто пятьдесят тысяч людей, читающих стихи, а поскольку они обычно еще и между собою женятся, значит, у нас семьдесят пять тысяч потенциальных подписчиков». Так вот, никаких семидесяти пяти тысяч тиража мы, конечно, не получили и не могли получить, потому что я ошибся. Даже если у нас сто пятьдесят тысяч любителей поэзии, совсем немногим из них нужна современная поэзия: как правило тем, кто сам пописывает. А остальные предпочитают не современные, а просто стихи.

Просто читать стихи.

Да, просто читать стихи. И конечно, прежде всего классику, условно говоря, от «Слова о полку Игореве» до Бродского, и правильно делают. Вот, я недавно Майкова перечел – с огромным удовольствием. А мы – я имею в виду современных стихотворцев, литературную критику, журналы – нужны вот для чего. У меня дома в кабинете сверху донизу стены заставлены стихами. Но вся русская классика, от того же «Слова» и до середины двадцатого века включительно, в том числе несколько собраний сочинений, – это все занимает всего четыре книжные полки. Так вот, мы работаем для того, чтобы к ним через пятьдесят или сто лет добавилось еще полполки, а если повезет – полочка. Нечто похожее и в прозе, только там полок больше. Этим мы и занимаемся как цеховой журнал. В сущности, все серьезные журналы всегда этим же занимались. Только в периоды, когда литература оказывалась в центре широкого общественного внимания – а случалось это не по литературным, но по общественным, политическим и всяким иным причинам, – внимание это обращалось и на журналы. Они даже становились властителями дум: но именно потому, что литература была властительницей дум. Привлечь же массового читателя насильно невозможно. Этим только испортить дело. Потому что привлекать придется, упрощая, снижая планку, идя на поводу невзыскательного вкуса. У нас, и не только в России, сейчас вот такая, нелитературоцентричная ситуация. Журналам следует это признать и честно играть свою цеховую роль. Поддерживать художественный поиск, привечать и воспитывать молодых, предоставлять место серьезной, аналитической критике, без которой литературная жизнь невозможна. Настоящая, высокая, особенно вновь рождающаяся литература, – она не имеет большого числа читателей. Их немного. Вот их-то и нужно собирать вокруг журнала.

Значит, соединение серьезного литературного журнала с массовым читателем – химера? Это, можно сказать, разные измерения?

Привлекать к чтению публику необходимо, но через те инструменты, которые востребованы этой самой публикой: через телевизор, даже через «глянец», через Интернет, что вы, кстати, как раз и делаете на своем сайте. В этом смысле и вечера, о которых мы уже говорили, имеют смысл, если только подходить к ним серьезно, а не превращать в эдакий свальный поэтический грех. Это все ж вовлечение в культурное пространство. Вот только самим поэтам надо относиться к выступлениям осторожно. Чрезмерный эстрадный успех погубил не одного способного и даже талантливого стихотворца.

Даже хороший поэт подбирает при чтении на аудиторию те стихи, которые легче всего воспримутся…

Совершенно верно. А потом начинает еще и специально такие писать… Поэту лучше выступать редко, и перед узким кругом знатоков.

А важен ли сегодня для поэта надличный миф, биография, или лучше, как сказал Олег Чухонцев, «…жить в тени, в своей нише, оставляя только тексты»?

Ну, мифы вокруг поэтов ведь не всегда были в ходу. Это в эпоху романтизма вошло в моду, у нас и теперь про хромоту, про светские приключения и героическую смерть Байрона слышали даже те, кто не прочел его ни строчки. Потом тот же прием по полной программе использовали футуристы. Довольно продуктивно: их скандалы помогли пробиться к читателю. А потом обратилось уже и вовсе в фарс. Недавно опубликованы дневники Тараса Мачтета, был такой в двадцатые годы полуграфоман, крутился в «Кафе поэтов», в «Стойле Пегаса» и по простоте своей очень достоверно весь этот поэтический быт запечатлел. Препоучительное чтение. Больше всего завидовал имажинистам, раскручивавшим этот самый рекламный миф с шумом и треском, таблички на улицах перевешивали: улица Есенина, улица Мариенгофа… А по поводу Мандельштама и Пастернака, считавшего, что только книга дает поэту подлинное имя, летописец наш недоумевал: «Увы, я не понимаю обоих. Мне ближе Шершеневич с его апломбом, зычным голосом и хулиганскими замашками, подкрепленными приемами апаша. А Пастернак? Его стихи мало меня задевают…»

У Пастернака у самого была судьба. В его случае можно было рассуждать о книгах и уж тем более не задумываться о создании какого-то мифа.

Поэта без судьбы не бывает. А миф – случайность или нарочитая маска. Вот настоящий миф Есенина – трагическая случайность, а про имажинистский и не вспоминают за пределами литературоведения. Пастернаковский, кстати, лишь в конце его жизни появился, в связи с «Живаго». Искусственно раскрученный миф может пособить при вхождении в литературу, но не помогает в ней остаться. Шершеневича того же ведь только по застрявшему в учебнике литературы мифу и помнят, а читать его вообще невозможно. Как и его соратника, более талантливого Мариенгофа. У этого, правда, проза замечательная есть, но главный роман мало кто читал. Понимаете: миф ушел. А Ходасевич, который сидел и кропал в своей парижской каморке безо всякого мифа, остался. И Георгий Иванов.

Но все-таки само время тогда создавало судьбы. Искусственно можно было и не делать ничего.

Это нам отсюда так кажется. Средние тиражи поэтических книг в 1910-е годы – триста экземпляров. Знаменитый мандельштамовский «Камень» вышел тремястами экземплярами. Правда, потом было еще издание тиражом побольше. Это нам сейчас мнится, поскольку мы читаем-то мемуары самих героев, что так все и кипело: кафе поэтов, шествия с морковкой в петлице, диспуты, литературные скандалы. А было не больше, чем тусовок, которые нынче Цветков с Файзовым устраивают. Ну, потом кто-нибудь переживет всех и тоже напишет: «Вечер в “Пирогах”, вечер на “Даче”, фестиваль, парад лауреатов…»

Может, это уже «расширение судьбы», выход из собственно биографического контекста к социокультурному, историко-культурному?

Да выходи сколько угодно. Остается из времени и из судьбы – только то, что осталось в твоих стихах. Проходит время, и остается только текст. Ну какое нам с вами дело, что Соломон Давидович был царь? Нам важно, что он написал великую «Песнь Песней». Так что для дебюта – ну, привлечь внимание аудитории, это можно понять. Беда в том, что прирастает маска. И остается маска, а стихов нет. Поэт должен быть весь сосредоточен на своих стихах. И если мимоходом, заодно, он может, прихрамывая, где-то там повоевать за греков, как Байрон, – то пожалуйста. Но, к сожалению, чаще в этот свисток весь пар-то и уходит.

Продолжает ли в наше время быть актуальным то, что поэта формирует трагедия? Или к современному поэту это уже не имеет отношения?

Ну почему его должна обязательно формировать трагедия? Например, Мандельштама сформировала – человека с трагической судьбой – не трагедия. Он сам трагедию эту вызвал, и гораздо позже. Ему она необходима была, чтоб чувствовать себя человеком в трагическое время. Можно ли считать трагедией Пастернака историю с «Доктором Живаго»? Да ее могло и вовсе не быть, это глупость государственная. К тому же он к этому времени почти все написал. А трагедия Пушкина? Почитать пушкинистов, так главным событием его жизни была эта дуэль. Но у него дуэлей и до того хватало. И не думаю, что он за трагедией гонялся. Вот спросите кого угодно, что случилось в России 14 декабря 1825 года, и вам закричат: «Восстание декабристов!» А по мне другое: в этот день Пушкин «Графа Нулина» у себя в деревне дописал. Ну да, «бывают странные сближенья».

То есть, понимаете, поэт трагичен всегда. Но трагичен не потому, что его непременно должны отправить в лагерь, как Мандельштама, или убить на дуэли, – он трагичен, потому что он особенно остро и особенно глубоко воспринимает мир, а мир очень многообразен, и это трудно вместить в себя. А с другой стороны, разлад с обществом, которому хочется видеть себя таким, каким оно себе нравится, а поэт его рисует таким, каким его видит, – это не я придумал, это когда-то Аркадий Белинков написал. И поэтому поэт редко бывает до конца понят, разве что единицами вокруг себя. И еще одна трагедия поэта заключается в том, что, в отличие, скажем, от артиста (артист должен быть признан сейчас, непременно сейчас, он не может этого отложить на потом), с поэтом все ровно наоборот. Прожив даже до конца жизни своей, он не знает с уверенностью (ну, если он не полный дурак, а среди хороших поэтов дураки не встречаются), создал он что-нибудь вечное или так, мазочек свой маленький оставил. Он может только надеяться на это, и даже прижизненная слава никаких гарантий не дает. Я могу сейчас перечислить имена громких поэтов шестидесятых годов, и уверяю, что стихов половины из них вы никогда не читали. Ну разве что в институте по курсу словесности. Притом что у них были несомненные достоинства. Но для вечности этого мало. Трагедия поэта в том, что он умрет, не зная толком, создал ли нечто такое, чтобы душа потомка «оказалась с его душой в сношенье», по Баратынскому. Знает только, что и «дар убог», и «голос негромок». А побеждает ведь лишь нашедший «читателя в потомстве»! В этом истинная трагедия поэта. И она не обязательно проявляется так театрально, как в случае с Маяковским. Это все расхожее мнение из той же оперы, что и «биографический миф»: «поэт должен быть трагичен». Ну да, вот Ходасевич: родину потерял – правда трагедия, но ее миллионы пережили. А что трудно жил, что жена ушла, – ну такую уж дрянь сам выбрал. Зато была хорошенькая. Это все переживают: и поэты, и не поэты. Это не обязательный атрибут поэта. Заболоцкого посадили в лагерь. Так там ведь миллионы, увы, были. И самое главное он написал до лагеря. И был тогда молодой, красивый, талантливый, осознававший свой талант, а значит – счастливый. Поэт – счастливый человек. Всегда – кстати, всегда. Поэт – всегда счастливый человек. Матисс говорил, это у Эренбурга есть, что поэт, как и художник, если он не в ладах с жизнью, то заставит людей спорить о себе, превозносить себя, но никого не обрадует.

Фредди Меркьюри то же самое говорил: «If I’m happy then it shows in my work»[25].

Да. Искусство вообще существует, чтобы увеличивать количество счастья в жизни. Даже трагическое искусство – оно помогает через катарсис эту трагедию преодолеть. Ну да, личный трагизм поэта в том, что это очень одинокое ремесло. Но он вопреки всему – счастливый человек. Вот, Дмитрий Тонконогов однажды здорово сформулировал. Как-то мы разбирались со стихами одного автора, пытаясь для себя понять, в чем тут дело: вроде бы все на месте, и написано хорошо, но читать – как бумагу жевать. Знаете, это бывает сразу видно, что стихи плохие. Но надо попытаться сформулировать, чтобы проверить себя. И мы ломали голову. А Тонконогов вдруг говорит: «Знаете, когда он писал эти стихи, он ведь не радовался». Всё.

В одной из своих статей вы говорите, что «Бродский – наш последний по времени великий поэт. А предсказать, каким будет следующий великий, – нельзя». А будет ли он вообще, этот следующий великий, – в тех условиях, когда у самого времени на него будто бы нет запроса? Об этом писал Евгений Абдуллаев («Арион», 2009, № 1) в статье «Требуется ли классик?». Собственно, этот же вопрос задаю вам: требуется ли и – вне зависимости от ответа – появится ли?

Требуется и будет обязательно. Что значит время? Если принимать за время то, о чем верещат телевидение, масскульт и Интернет, то ему, может, и не нужен сейчас вообще поэт, не то что классик. Ему, если брать сферу культуры, в лучшем случае нужен популярный диктор, актер или рок-певец. У массового времени нет на поэзию запроса. А у того времени, в котором живет поэзия, он всегда был и есть. Множество поэтов, которые теперь для нас великие, писали во времена, когда не очень-то были и нужны. Вот я вам приведу пример. Вы никогда не бывали в Риме?

Была.

Видели Колизей, были в Колизее?

Да.

Это гладиаторские бои. Вот на них и был запрос: пятьдесят пять тысяч зрителей. А на вилле Мецената в Риме были?

Нет, к сожалению.

Там у него такая аудитория, где поэты стихи читали. Мест на сорок. Вот и всё, вот вам ответ. И тем не менее мы стихи Вергилия и Горация знаем, а про гладиаторов только в учебнике. И пока существует поэзия, у нее всегда будут вершины. Будет и в русской поэзии новый классик, и не один. Да мы имена уже знаем, пусть пока что каждый для себя, – тех, чьи стихи читая, радуемся, без кого нам тут было бы пусто.

В своем вопросе я отталкивалась от распространенного мнения, что сейчас в литпроцессе определяющую роль играют скорее тусовки, чем отдельные фигуры и степени личной одаренности.

Это на взгляд тусовки. Простодушный Мачтет примерно так же думал. А остается то самое одинокое кабинетное письмо, которое представлялось ему смешным. Мандельштам и Пастернак. Кстати, без Маяковского, Хлебникова и Есенина мы бы и про те «тусовки» не знали – про футуристов, имажинистов. Как вы вот вряд ли слышали о презантистах и люминистах.

Несмотря на многообразие имен, не кажется ли вам наше время усредненным в плане поэзии – когда нет безусловных величин, а есть просто ряд достаточно ярких, достаточно талантливых авторов?

Для меня безусловные величины есть, и с очень большим отрывом от «массы». Я не буду перечислять, я редактор журнала, кого-то не назовешь – обидишь. Их, как всегда, немного, но они есть. И они-то войдут в пантеон русской поэзии. Давайте только для окончательного решения подождем лет пятьдесят после их смерти: должны умереть еще и те, кто знал их лично и подпал под обаяние, – то есть и я в том числе, и те, кто их в юности, разинув рот, слушал. И тогда проверим. Но они, эти абсолютные поэты, среди нас.

Замечательно, оптимистический прогноз.

Видите ли, человечество никогда не жило без поэзии. Она как минимум сверстник языка. И ответить на вопрос, может ли жить человечество без поэзии, нельзя, потому что оно никогда не пробовало. Думаю, и не будет пробовать. А поэзия – это поэты. Другое дело, что в какой-то момент стихи – повальное увлечение, а в другой аудитория съеживается до небольшого круга любителей. И в первом случае лучшие поэты знамениты, а в другом известны лишь цеху и немногим ценителям.

А это обратное расширение произойдет в будущем, как вы думаете? Или же поэзия заняла свое место и уже останется на этом элитарном уровне?

Расширение до стадионных размеров в шестидесятых годах, думаю, было противоестественным, и оно вряд ли повторится. Но и нынешнее время пройдет. В культурном смысле оно образцово безмозглое. Очень яркое в повседневной жизни, и оттого голова идет кругом. Интернет, всякие интерактивные фокусы, иллюзия вовлеченности. Слишком много игрушек. И большинство людей, как дети, бросаются на все яркое. Я абсолютно уверен, что настанет другой период, когда все эти очень эффектные и полезные, но достаточно поверхностные по способу восприятия вещи приедятся. И людям опять захочется вернуться к более глубокому способу восприятия, к серьезному искусству. Сейчас под этой маркой мы видим главным образом масскульт. Вы ходите в кино?

В основном в «Иллюзион».

Правильно. Я те же фильмы смотрю на DVD. А как-то зашел в кино и ужаснулся. Это чудовищно. Набивается огромный зал взрослых дядей и тетей с попкорном и смотрит что-то вроде нелепой сказки – даже не для детсада, а для недоразвитых. Но вот что интересно: это уже было. Когда кино появилось – то самое, что, по Ленину, «для нас важнейшее из искусств», – оно было киношкой. Что-то вроде ярмарочной «бородатой женщины». А потом был великий кинематограф. Он и сейчас немножко есть, тот же Иоселиани. Я ходил смотреть – в зале человек семь сидело. Но вот и другое: когда-то у нас на весь СССР было полтора симфонических оркестра. А сейчас в Консерватории, в Зале Чайковского, в Доме музыки каждый вечер концерты – и битком. И молодежь там есть. Так что это пройдет. Может быть, целое поколение утопнет в перформансах, а потом появится следующее.

В театрах тоже битком.

Ну, там-то как раз масскульт возобладал. Хотя частенько под видом авангардных художественных поисков. Театр как раз пошел, к сожалению, по пути завлекательных эффектов. Вот хотя бы нынешний скандал с «Тангейзером». Религиозная цензура омерзительна, и что Минкульт на поводу пошел, вообще оправдать нельзя. Но давайте с художественной точки зрения взглянем. Режиссер, что ли, правда так здорово сюжет перелицевал ради более глубокого раскрытия проблемы «художник и общество»? А вот не верю я: просто Иисус в вертепе (ну, кино-Иисус) куда как «круче» бродячего певца. Запрещать, конечно, тут нечего, не хочешь – не ходи и не смотри, но, по мне, это – дешевка. В отличие от того же Иисуса Христа в «Суперзвезде», которая попам тоже не нравится. Гениальное прочтение евангельской истории.

Согласна. Помню с детства, с родительской видеокассеты.

То есть я хочу сказать, что сейчас торжествует площадной вкус. А ему дела нет до поэзии – разве что до шлягеров и фельетонов. Но когда-то, если, конечно, цивилизация совсем не погибнет, что тоже возможно, вернется и время, когда вот это медленное, трудное чтение настоящей литературы будет снова востребовано достаточным количеством мыслящих людей. И не волнуйтесь: даже если наша цивилизация погибнет, как погибла Античность, после темных веков все лучшее разыщут, и переведут, не знаю на какой язык, и снова будут читать – как мы римских поэтов и древнегреческую драму.

На этой оптимистической ноте… спасибо большое!

Электронный журнал «Лиterraтура», 2015

Сноски

1

Статья писалась по заказу мексиканского поэтического журнала Alforja, печаталась на испанском.

2

Что наглядно подтверждается и описанием тех ее произведений, которые наблюдатель относит к представляющим «особый интерес» именно «с точки зрения литературы»: «…Каждая часть стихотворения ‹…› произносится в другом положении тела – либо за счет попеременного вставания и усаживания, либо за счет поочередного разворачивания головы в разные стороны, – тем самым возникает новый, неожиданный способ внесения в текст дополнительного членения, а значит, возможность, по аналогии с карточками Льва Рубинштейна, новой системы стихосложения» («Литературная жизнь Москвы», № 14). «Система стихосложения», проявляющаяся в «попеременных вставаниях и усаживаниях», согласитесь, звучит все же довольно смело.

3

Один молодой литературовед недавно так и заявил публично, что нечего, мол, стихам ориентироваться на читателя-непрофессионала. Правда, на мой вопрос, нужно ли в таком случае брать читателей на зарплату, не ответил…

4

«Высокая (ли) болезнь». – «Знамя», 2004, № 1.

5

Издательство «Языки славянских культур», 2006.

6

2007, № 2.

7

Д. Бак. Сумерки лирической свободы. – В ежегоднике Академии русской современной словесности «L-критика» (2001). Приводимое выступление Бака, да и многие другие, собранные в этом издании по материалам состоявшейся в предыдущем году в московском Доме Цветаевой конференции АРС’С, теперь, по прошествии некоторого числа лет, представляются очень существенными: они удачно обозначили точку перелома – начало вот этого самого «промежуточного» периода.

8

Владимир Монахов из Братска.

9

2009 г.

10

См. в следующем разделе этой книги «Простое сложное».

11

Современный эрос, или Обретение голоса. – «Арион», 2005, № 4.

12

2009.

13

См. «Арион», 2012, № 2.

14

«Знамя», 2014, № 6.

15

1994, № 1; 2003, № 1.

16

«Интерпоэзия», 2006, № 4.

17

Динамика освобождения (от полиметрии к гетероморфному стиху). – «Арион», 2011, № 4.

18

Прочитана молодым писателям в Иркутске (2017) и в Великом Новгороде (2019).

19

Печаталось в дополнение к статье Анны Кузнецовой «Женский вопрос».

20

2016, № 1.

21

М.: Захаров, 2021.

22

М.: Воймега, 2023.

23

Данные начала 2000-х. С тех пор цифра выросла в десятки раз.

24

Имеется в виду статья И. Шайтанова «И все-таки двадцать первый» («Вопросы литературы», 2011, № 4).

25

Если я счастлив, это видно в моей работе (англ.).

Content

Алексей Алёхин
Цель поэзии

От автора

Статьи

В жанре конспекта. Русская поэзия на переломе веков

Конец эпохи

Штурм и натиск

После бури

На перепутье

Поэзия у себя дома

Границы поэтического текста

Прощание с авангардом

Ян Палах

Резиновая муза

Поэзия как поэзия

Суп из топора

Поэт без читателя

Кое-что о движении поэзии

Золотая соска

Без промежутков

Куда ж нам плыть?.. Записки о поэтическом замысле

Радости верлибра

Отчего рыбы разучились летать. Заметки редактора

О назначении поэта, или Кому и на фига нужна поэзия? Лекция

I

II

III

Рецензии, заметки, выступления

Книга как поэтический жанр

Эффект масштаба

Простое слово. Вступительная заметка к публикации стихов Зинаиды Быковой

Роскошный Рейн

К нам приходил поэт

Областных поэтов не бывает. Вступительная заметка к публикации стихов омских поэтов

Сапгир после Сапгира. Вступительная заметка к посмертной публикации Генриха Сапгира

Город женщин?

Документальность лирики. Реплика на круглом столе

Стихи после империи

Простое сложное

Возможность поэзии

Слово о Пьецухе. Выступление на творческом вечере писателя

На ходулях между проводами

По эту сторону стихов

Поэт женского рода. Вступительное слово на вечере Веры Павловой в МХАТе

Эти обрусевшие японцы. Предисловие к книге Михаила Бару «Из акварели в гравюру»

Проза поэта. Выступление в Доме Ростовых

Горстка слов. О книге Юлия Хоменко «Небо в перьях»

Интервью

«С точки зрения серьезного читателя»

«Поэзия – это любовь в широком смысле слова». Беседу вела Елена Луценко

«Поэт – человек счастливый». Беседу вела Мария Малиновская

Сноски